Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© Анна Лунёва, Наталия Колмакова, 2024

© Оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2024

Анну Лунёву и Наталию Колмакову впору сравнить с Бабой-ягой, пусть на первый взгляд это вовсе не похоже на комплимент. Однако авторы «Черной избы» одной ногой стоят в мире реальном, а другой – костяной – как раз-таки в потустороннем, и постоянно водят читателя по межпространственной границе. Это и определяет весь текст, колеблющийся между «тут» и «там», но никогда не пересекающий роковую черту до конца. Вся чертовщина, все хтонические элементы постепенно проникают в привычную действительность, однако не замещают ее. Реальное и сказочное здесь уравновешены, оттого «Черная изба» не становится ни сказкой, ни фэнтези, оставаясь в серой зоне магического реализма.

Путь потустороннему, волшебному (хоть и все волшебство тут исключительно мрачное) открывает главная героиня, Катя Чернова, которая оказывается проводницей между мирами – студенчеством со всеми его атрибутами: лекциями, пересдачами, жизнью в общежитии, спонтанной влюбленностью – и деревенской паранормальщиной – с темными лесами, таинственными обрядами и странными местными жителями. Авторы – бабы-яги берут героиню себе в подмастерья, так что роковую роль Катя начинает играть буквально с первых страниц: с того самого момента, как, приехав в Новосибирск поступать в консерваторию и провалив экзамен, садится на тринадцатый трамвай и едет в колледж – поступать уже на ветеринара. Там ее как бы в шутку предупреждают, что подписывать документы не вчитываясь – плохая затея: мало ли чем это может обернуться. Оборачивается это, с одной стороны, совершенно обычной учебой, а с другой – чередой странностей, которые связаны прежде всего с Леночкой, Катиной одногруппницей, приехавшей из глухой деревни Лебяжье. Действительно ли виной тому типовой контракт на «предоставление образовательных услуг» или дело в жутком черном пере, которое Катя подобрала в зимнем лесу, когда с соседкой отвозила болеющей Леночке конспекты? Найти это Лебяжье, кстати, оказалось не так уж просто. Существует ли вообще такая деревня или зря подруги мерзли и стирали ноги в кровь?

Иллюзии, миражи, отражения – авторы пускают синий туман сомнений – он, как известно, похож на обман – и мастерски водят читателя за нос, подтасовывают карты, до последнего не давая понять, где правда, а где выдумка, где бредни персонажей, а где – факты, которые не оспоришь. Каждый из героев «Черной избы» – это своего рода ненадежный рассказчик: поверишь одному так, что не останется сомнений в логичности происходящего, а уже через несколько страниц от другого услышишь совсем другое, мистическое, объяснение – и… тоже поверишь. Здесь приходится во всем сомневаться, ведь чье-то восприятие искажено стрессом, чье-то – внешними факторами, а кто-то, может, просто нагло врет ради собственной выгоды. Да и сама Катя в конце концов перестает понимать, что же творится вокруг. Она – козел отпущения: все сваливают на нее свои проблемы, и под их грузом уже тяжело разобраться и во внутреннем, и во внешнем мире. Оставаясь главной героиней романа, Катя Чернова становится и главной его жертвой.

Жертвенность в «Черной избе» тоже играет немаловажную роль. Авторы выворачивают наизнанку мифологемы священного брака и умирающего и воскресающего бога – оба этих, если угодно – этнических, сюжета традиционно связаны между собой, а уж в рамках «Черной избы» связь между ними только крепнет. Каждый из героев здесь умирает и воскресает – не буквально, конечно, лишь символически, – отбрасывая тяжелый груз прошлого: будь то неудачный ранний брак или травматичные отношения в семье. Студентки колледжа и их знакомые пытаются начать новую жизнь, приносят себя старых в жертву, чтобы возродиться. И только семья Кати не готова пройти этот «ритуал»: мать постепенно скатывается в безумие – вызванное не потусторонними, а вполне бытовыми причинами, – а несовершеннолетний брат чуть не оказывается за решеткой, разве что бабушка, подарившая героине на день рождения белое платье (стоит ли в этом искать символ? решать читателю) вырывается из порочного круга. И так уж происходит, что, распутывая историю таинственных жертвоприношений – которых, может, и не было вовсе, – Катя сама оказывается жертвой, но в «бытовом» смысле. Реальность скалится страшнее иных сказок, а черт может оказаться куда добрее родственников – особенно в мире, где, как верно подмечает Катя, все построено на горе. Так жить она не готова. Для этого ей тоже придется умереть, сбросить шкуру прошлой себя, слишком мягкой, позволяющей чужим управлять ее собственной жизнью. А вот кто поможет осознать это – чудные старухи, черные духи, мерзкие преподаватели или бывшие подруги, – уже не так важно.

Конечно, роман, существующий в тумане междумирья, на грани правды и лжи, собранный из миражей и отражений, нельзя сам не поставить перед зеркалом – только так удастся увидеть, что «Черная изба» напоминает читателю на уровне ощущений. Так уж повелось, что все вокруг соткано сплошь из референсов. В романе чувствуется постепенно нарастающая, гнетущая и сводящая с ума атмосфера Vita Nostra Марины и Сергея Дяченко, проникает сюда ритуальное студенческое безумие «Тайной истории» Донны Тартт, да и не лишним будет сказать, что «Черная изба» – словно одна из книг-страшилок Татьяны Мастрюковой, но для взрослых, а потому этот омут с чертями психологически глубже. Однако дебют Анны Лунёвой и Наталии Колмаковой – ни то, ни другое, ни третье. Это, пусть и полная мрачных чудес, все же очень заземленная в реальности история о социальных трагедиях нестоличных городов и микроскопических деревень и, конечно, о поиске точки опоры в мире, который с каждой минутой все упорнее работает против тебя. Нужна ли для этого помощь потусторонних сил? Каждый решает сам. И платит соответствующую цену.

Телефон противно зудел в кармане расстегнутой ветровки. Катя сидела сгорбившись на мокрой от недавнего дождя скамейке и тщетно пыталась игнорировать вибрацию на бедре. Когда мобильный после короткой паузы опять зажужжал, девушка, вздохнув, аккуратно подцепила его двумя пальцами за края – не принять бы случайно вызов! – и вытянула наружу. Конечно, опять мама… Четвертый раз за утро. Да сколько можно? Ну что она ей должна ответить?

Не поступила.

Да, этого можно было ожидать. Даже в родном Барнауле ее преподавательница по фортепиано, пожилая высохшая тетка, услышав, что Катя собирается покорять Новосибирск, презрительно скривила накрашенный рот.

– Консерватория? Да какая тебе консерватория, ты не с ума ли сошла? Ты что, не в курсе, что надо сначала в музучилище идти? А какое тебе музучилище, когда я тебе раз в минуту говорю не трясти запястьями?

– А я на вокал! – храбрилась Катя. – Там даже без музыкального образования принимают, не то что с дипломом музыкальной школы!

– Ага, конечно, – скептически отозвалась Мария Андреевна. – Всех берут, кто по утрам в душе поет. Кать, ты это брось! Если уж решила выбрать стезю музыканта (услышав такое, Катя еле удержалась от хрюкающего смешка), то подготовься хорошенько, потом сдай выпускной экзамен как следует, а там уже подавай документы в АГМК…

Катя не собиралась идти в АГМК. Серое унылое здание на соседней с домом улице ничем ее не привлекало. К тому же эдак придется еще несколько лет жить в опостылевшей двушке вместе с мамой и братом-девятиклассником, отжавшим себе хоть и проходную, но отдельную комнату. Катя и мама обитали в оставшейся: мама спала на диване, Катя – на раскладном кресле. Кате вечно было душно, маме – холодно. Макс часами занимал сортир, а на кухне было так мало места, что есть приходилось по очереди.

То ли дело консерватория! Даже звучит серьезно, впечатляюще. Екатерина Чернова – студентка консерватории! Катя вертелась перед зеркалом в узкой темной прихожей, так и сяк примеряя к себе этот статус. То убирала длинные каштановые волосы за спину и изгибалась в томной позе, то собирала хвост, перекидывала его на лоб и туманно смотрела на себя из-под импровизированной челки. Настоящую мама ей не разрешала. «Ой, Катюха, настрадаешься потом с этой челкой, девчонки стригут – а потом всю жизнь плачут, отрастить не могут». Катя не верила, но стричь сама не решалась, а денег на парикмахера мама не давала.

Мама и в Новосибирск ее долго не хотела отпускать. Это ж целых сто километров на поезде, а город-то какой большой – миллионник! Мало ли что? Когда стало понятно, что от своей мечты Катя не отступится, мама вздохнула и собралась сама везти ее на экзамены.

Но тут вмешался случай. Мама ушла в аптеку на ночную смену, Катя осталась ночевать у лучшей подруги Иры, с которой они взахлеб обсуждали блестящее будущее после окончания школы (Ира поступала на факультет туризма и была уверена, что теперь уж точно объездит весь свет и выйдет замуж за иностранца). А Макс не придумал ничего лучше, чем позвать одноклассников и закатить дома вечеринку. Курили на балконе, чтобы квартира не пропахла дымом, горящий пепел сыпался вниз, прямо на соседкины веревки с бельем…

Утром маму, только что пришедшую с работы, вызвали в отдел по делам несовершеннолетних. Вернулась она красная и злая, надавала напуганному Максу затрещин и голосом гремучей змеи пообещала, что теперь-то он без присмотра ни на полчасика не останется. Из школы его будет забирать бабушка – на смех всему классу, – и ночевать ему тоже придется у нее, а гулянки в выходные заменит чтение книг по школьной программе и давно задуманный мамой ремонт. В эти грандиозные планы поездка в Новосибирск не вписывалась, и мама скрепя сердце позволила Кате первое в ее жизни самостоятельное путешествие.

До вступительных экзаменов Катю допустили, в общежитие поселили, и сольфеджио она определенно сдала хорошо. Но уже в коридоре, у экзаменационного класса, слушая выступления других абитуриентов, она поняла, что затея с самого начала была провальной. Да, ее голос хвалили мама и бабушка, и Катя, самостоятельно освоившая гитару, даже срывала аплодисменты, исполняя радиохиты в кругу друзей, но… Здесь было нужно совсем другое. Стискивая потные ладошки в кулаки, она пропела любимый бабушкин романс, выполнила требуемые задания и выскочила из класса, даже не запомнив лиц экзаменаторов.

Закрывая за собой дверь, она услышала женский голос:

– Галина Евгеньевна, а справку от фониатра эта Чернова приносила? Где? Дайте-ка посмотрю… Ну какое «годна», что за коновалы там у них в Барнауле сидят? Ну связки же не смыкаются, какой тут может быть вокал? Зачем гоняли девушку за сто верст? Звукоизвлечение…

Наивная надежда на то, что ей все-таки дадут шанс, не оправдалась. Спустя несколько дней, ранним утром, Катя стояла перед вывешенными на двери списками поступивших и не находила своей фамилии. Буквы Ч вообще не было: после Харламовой О. Г. сразу шел Яшкин Л. С. Катя на всякий случай перечитала весь список. Дважды. Трижды. Нет.

Яркое солнце пробивалось сквозь покрытую мелкими капельками листву. На рассвете прошел дождь, и скамейка в парке была все еще мокрой, когда Катя, ватная от какой-то внезапной усталости, приземлилась на нее и ссутулилась, обняв голову руками. Образ студентки консерватории уплывал вдаль, таял в тумане. Оставалась растерянная и несчастная Катька-авантюристка – как дразнится бабушка.

«Авантюристка ты моя, – ласково скажет баба Зоя и взъерошит Катины волосы сухой морщинистой лапкой. – Все-то у тебя не как у людей». Мама только тяжело вздохнет и велит на будущий год поступать в медицинский, как до этого и планировалось. «И будет у нас династия», – невесело думала Катя, вертя в руках замолчавший ненадолго телефон. Фармацевт Екатерина Чернова. Тут стриги челку – не стриги, все равно полжизни проведешь в белом колпаке. Еще и Макса небось навялят – следи теперь за его уроками, друзей из подъезда гоняй, будто других забот нет! Знакомые смеяться будут. Певица из погорелого театра! Все небось поступили в институты, одна она как самая тупая…

Поток невеселых мыслей прервало появление компании подростков. Две девчонки и один парень, все года на два-три помладше Кати. Они уселись на соседнюю лавку, смахнув с нее капли, и синхронно достали сигаретные пачки. Послышались щелчки зажигалок, вонючий дым поплыл в Катину сторону. Она сморщилась и уже собиралась встать и уйти…

– Не поступила?

Катя вздрогнула, обернулась. Парень обращался не к ней.

– Не поступила, – спокойно кивнула одна из девчонок. – Ну, она не особо и надеялась, что поступит. У ней средний балл – четыре и два, а проходной – четыре и шесть.

– И че она?

– Да ниче, пошла в колледж.

– Ветеринарный?

– Ну да. А че?

– Да ниче. Хвосты коровам крутить?

Вторая девчонка рассмеялась. Катя жадно прислушивалась. Она почему-то никогда не думала, что можно стать кем-то, кроме певицы и фармацевта. Вот бабушка еще – она была учительницей, но учителям мало платят, и дети нынче пошли вредные…

– Сам ты корова! Знаешь, сколько сейчас ветеринары получают? И работа у них всегда есть! А ей и стипендию, и общагу дали, комната классная такая, я фотки видела! Там даже экзаменов нет, аттестат принеси, собеседование пройди – и готовый студент! Три года отучится – и иди работай! А в городе вон, все ветеринары на джипах ездят. Как думаешь почему? Да потому что тут народ над своими чихуями и мопсами аж трясется, бешеные деньги отваливают за… ну… за лечение прыщика на морде!

Катя, не в силах больше сдерживаться, придвинулась ближе к ним:

– Скажите, пожалуйста, а где находится этот колледж?

– А? – Все трое повернулись. На лицах было написано непонимание.

– Ну, ветеринарный, – пояснила Катя, немного покраснев. – Мне тоже надо.

– Э-э-э, ну, где-то там… за барахолкой, – неопределенно махнув рукой, пояснила одна из девчонок.

– Далеко?

– Далеко. Ты что, не местная?

– Нет, – призналась Катя.

– Ну, тогда вон… трамвайная остановка, там до барахолки, до конечной. От барахолки идет автобус, номер не скажу, потому что не помню. Там биатлон, потом кладбище… Или наоборот… Ну, короче, тоже конечная. И там эта шарага будет, сразу на пустыре.

– А номер трамвая не подскажете, случайно?

– Да он тут один, – фыркнул пацан. – Тринадцатый, счастливый.

– Спасибо большое!

Катя поднялась со скамейки, чувствуя спиной напряженное молчание. Когда она отошла шагов на пять, тишину снова взорвало гыгыканье. Но Катю это уже не волновало. Ее вообще мало что волновало, когда в голове складывался четкий план.

Путь от скамейки до ветеринарного колледжа занял два с лишним часа. Наверное, Катя могла бы управиться и быстрее, но заблудилась на огромном, размером с целый район, вещевом рынке, который ребята назвали барахолкой. Она просто хотела взглянуть хоть одним глазком на такое интересное и необычное место и не меньше сорока минут проблуждала в тесных проходах между палатками с джинсами и сумками, поддельными духами и горячей самсой, пока какая-то сердобольная тетка не вывела ее на остановку.

Катя несколько минут стояла на крыльце, пытаясь успокоиться и сообразить, что говорить приемной комиссии. Потом взялась за ручку, потянула тяжелую деревянную дверь и оказалась в совершенно пустом на первый взгляд здании.

Нагретую жарким полуденным солнцем улицу сменили холод и сырость. Голубые стены, видимо, были выкрашены совсем недавно: в воздухе еще чувствовался запах масляной краски. Гардероб прямо напротив входа был закрыт. Стул – наверное, предназначавшийся для вахтера – одиноко стоял в углу. Слышно было только жужжание мухи, бившейся в высокое окно где-то под потолком. И куда же идти?

В глаза бросился пришпиленный к закрытому окошку гардероба белый лист бумаги с красной стрелкой. Жирные черные буквы внутри стрелки складывались в надпись: «ПРИЕМНАЯ КОМИССИЯ ВТОРОЙ ЭТАЖ». Сбоку простой синей ручкой было добавлено: «Кабинет 206». Катя на цыпочках, стараясь не шуметь, прокралась к лестнице. Муха ненадолго смолкла, а потом зажужжала еще громче.

На втором этаже было светлее и теплее. Слышались звуки радио и невнятные голоса, ноздри щекотал запах кофе, где-то пискнула микроволновка…

– Девушка, вы к кому?

Катя чуть не подскочила от неожиданности. Из боковой двери внезапно появилась высокая худая блондинка в светлой юбке и накинутом на плечи черном кардигане. В руках она держала растрепанную папку, на картоне черным фломастером толсто написано: «В-21». Катя никогда не видела, чтобы прическа у живого человека была настолько идеальной: ни одна волосинка не торчит, не выбивается из тугого узла на затылке.

– Я… я поступать! – замялась Катя. – А куда мне?

– Кабинет двести шесть. – Голос у женщины был чуть хрипловатый, не вязался с ее идеальной, почти модельной внешностью.

– Да, с-спасибо… А где это?

Блондинка молча приподняла тонкие угольно-черные брови и взглядом указала в ту сторону, куда Катя как раз и направлялась. Чувствуя неловкость, Катя еще раз поблагодарила женщину и быстро пошла по коридору, уже не стараясь приглушать шаги.

Дверь кабинета номер двести шесть была открыта. Катя постучала по косяку и вошла. В просторной угловой комнате было даже жарко – солнце било прямо в незашторенное окно. Возле окна на офисном стуле стоял грузный пожилой мужчина в синей рубашке. Пыхтя и ругаясь себе под нос, он боролся с заевшими жалюзи.

– Здравствуйте, я…

– Сюда, пожалуйста!

Обернувшись на голос, Катя увидела в углу кабинета большой стол, а за ним – женщину чуть старше ее мамы, лет сорока пяти. Два места сбоку от нее были свободны.

– Здравствуйте, – затараторила Катя, – я хочу поступить в ветеринарный колледж!

– Здравствуйте, тут такого нет. – Женщина улыбнулась. В ее черных волосах пробивалась седина, вокруг темных глаз залегли морщинки. В красивом лице было что-то неуловимо чужое: черты тонкие и резкие, как у северной костяной статуэтки. Засмотревшись, Катя не сразу поняла смысл ответа.

– Как нет?

Женщина подняла глаза на лист бумаги над столом. «Новосибирский аграрный колледж. Приемная комиссия», – прочитала Катя, и ее лицо залило краской. Да как же так! Сразу облажалась, даже аттестат не успела достать. Кажется, собеседование провалено не начавшись…

– Садитесь, пожалуйста!

Катя снова посмотрела на женщину, и та внезапно ей подмигнула. Окончательно смутившись, Катя плюхнулась на стул, поставила сумку себе на колени и дрожащими руками принялась копаться в ней в поисках документов.

– На какую специальность собираетесь поступать?

Катя наконец нащупала тощую пластиковую папку с аттестатом, медицинской справкой и прочими важными штуками и потянула ее за корешок. Бесполезно. Судя по всему, папка зацепилась за подкладку – и вот сейчас придется, извиняясь и краснея, вывалить все содержимое сумки прямо на стол перед этой элегантной дамой.

– На ветеринара… ой, то есть на ветеринарного врача, – поправилась Катя, решив, что так будет выглядеть солиднее.

– У нас такого нет.

Катя, решив, что над ней издеваются, подняла глаза на собеседницу. Краешек папки выскользнул из вспотевших пальцев. Лицо женщины было совершенно серьезным, но Кате почему-то казалось, что она посмеивается – не обидно, не зло.

– У нас не готовят врачей-ветеринаров. Только фельдшеров.

«А в чем разница?» – хотела спросить Катя, но устыдилась своего невежества. Вот сейчас точно скажет, что незачем сюда поступать, если даже почитать о колледже и будущей специальности не удосужилась…

– Для ветеринарного врача, – тем временем продолжала женщина, – требуется высшее образование, а для ветеринарного фельдшера – среднее специальное. В городскую клинику с таким дипломом возьмут только медсестрой. Но наши выпускники обычно востребованы в сельской местности. В любой деревне, на любой ферме, в любом большом хозяйстве нужен ветеринар. И там работа фельдшера ничем не отличается от работы ветеринарного врача, только животные другие – не морские свинки, кошки и собаки, а коровы, свиньи, овцы, лошади… К нам и учиться-то приезжают чаще всего по направлению из села. Вы к нам откуда приехали?

– Из Барнаула. – Катя почувствовала себя еще глупее, чем на прослушивании в консерватории. Господи, ну почему все так сложно? Теперь оказалось, что нужно какое-то направление. Свиньи, овцы, лошади…

– Разве в Барнауле не готовят ветеринаров? – удивленно спросила дама.

– Я… я не… Я вообще в консерваторию хотела поступать! – вырвалось у Кати. Скрежет и пыхтение из другого угла стихли – мужчина в синей рубашке снова возник в поле зрения и, протиснувшись за стол, уселся справа от Катиной собеседницы.

– Консерватория? А при чем здесь ветеринары? – Мужчина положил огромные ручищи на столешницу и навалился на нее. Та жалобно скрипнула под его весом. – У нас тут из предметов хирургия, патанатомия, фармакология, – загудел он, перечисляя.

– Я… я просто узнала, что здесь учат на ветеринаров… Я люблю животных…

Катя смущенно опустила глаза. Больше всего на свете ей хотелось вскочить и убежать. Никогда еще она не чувствовала себя такой неуместной и странной. Она кожей ощущала недоумение членов приемной комиссии и вполне понимала его: не знает названия учебного заведения, не отличает врача от фельдшера, зачем-то приперлась на окраину соседнего города, чтобы поступить на специальность, которую наверняка можно получить и в родном Барнауле… Еще и папка эта дурацкая!

– Меня зовут Елена Алексеевна, я директор этого колледжа, – мягко представилась женщина, протягивая руку к Катиной сумке. – Это ваши документы, так? Могу я вам помочь?

Она перегнулась через стол, высвободила кончик папки из вялой Катиной руки и потянула на себя. Папка легко выскользнула из сумки. Катя сидела ни жива ни мертва.

– Екатерина Андреевна, верно?

Катя молча кивнула, глядя, как изящные пальцы с аккуратно подпиленными ненакрашенными ногтями перебирают содержимое папки.

– Диплом музыкальной школы… У нас в актовом зале есть пианино, конечно, мы его даже иногда настраиваем… Справка о здоровье… Сколиоз, ВСД – ну, это у всех, это нестрашно… Аттестат… Средний балл четыре и три – очень неплохо… Иногородних мы, конечно, селим в общежитие, если студент изъявляет такое желание. Оно у нас небольшое, двухэтажное. На первом этаже парни, на втором – девушки, вахта находится у входа на лестницу, разумеется. В комнатах живут по четверо, туалет и душ в конце коридора. В общежитии сухой закон, для курения нужно идти на улицу и отходить от здания не меньше чем на десять метров. В поселке имеется магазин с товарами первой необходимости, нет нужды постоянно выезжать в город, но если это по какой-то причине необходимо, то можно оформить студенческий проездной. Платного отделения у нас в колледже не предусмотрено – все студенты учатся бесплатно. При условии учебы на четыре и пять выплачивается стипендия, если будут одни пятерки – стипендию повысим. У вас, я так понимаю, неполная семья – значит, вам полагается еще и социальная стипендия. Раз в полгода можно писать заявку на материальную помощь, ее рассмотрит деканат. Для учебы потребуется купить белый халат, несколько пар перчаток, шапочку и защитные очки, но если в данный момент нет возможности, то разрешается пользоваться фондом клиники – у нас здесь есть собственная. А потом получите матпомощь – и купите! – весело закончила Елена Алексеевна, наконец подняв глаза от Катиных бумажек.

Катя не понимала.

– Какие-то вопросы? – Мужчина сменил позу, отчего хлипкий офисный стол снова отчаянно заскрипел.

– Н-н-нет… Я что, принята? – тупо спросила Катя у них обоих.

– Ну, если вы передумали… – начала женщина.

– Нет! Я не передумала! – Сердце бешено стучало, мозги отказывались переваривать полученную информацию, но реакция не подвела. – Я готова!

– Тогда берите и подписывайте, – усмехнувшись в курчавую черную бороду, сказал мужчина, протягивая Кате стопку распечаток.

Катя взяла листочки. На первом большими черными буквами было набрано: «Договор о предоставлении образовательных услуг».

– В верхней строчке – фамилия, имя, отчество в именительном падеже, серия и номер паспорта, кем выдан, дата выдачи, код подразделения. Потом на последней странице все то же самое в поле «реквизиты», дата прописью, подпись и расшифровка. Повторить дважды: один экземпляр нам – другой себе.

Катя, не читая, подписала оба экземпляра.

– Отлично! Согласие на передачу всей стипендии в фонд колледжа тоже есть, – ухмыльнулся мужчина, просматривая заверенные Катиной рукой бумаги.

– Что? – Катя побледнела.

– Да ничто! – Мужчина громко захохотал, не очень-то вежливо толкая в бок Елену Алексеевну. Та тоже рассмеялась, заметив Катину растерянность. – Вот вечно подписывают не глядя, ни о чем не задумываются. Вот молодежь, а? А если бы я тебе и правда такой документ подсунул? Читать надо, что подписываешь! Так и квартиру уведут, и деньги, и еще черт знает что! Ладно, молодец, все грамотно подписала. И почерк у тебя красивый, будешь стенгазету готовить!

Катя кивала и моргала. Это собеседование совершенно сбило ее с толку.

– Приказ о зачислении будет готов двадцать пятого августа, но это, конечно, формальность, – снова спокойно заговорила Елена Алексеевна. – Заселение в общежитие – с двадцать девятого. Если хочешь выбрать комнату, советую приехать двадцать девятого с утра, а если решишь задержаться на выходные дома – придется брать что дают. Посуду и постельное белье нужно будет взять с собой. Еще советую взять свои подушку и одеяло, у нас очень старый фонд. Желаю хорошо провести лето и в сентябре благополучно приступить к учебе! Все!

– Все? – Внутри у Кати рос и ширился какой-то необъятный ком.

– Все! Не заблудишься? Выход налево и вниз по лестнице.

Мужчина встал, задев животом стол. Тот покачнулся, бумаги посыпались на пол и с шорохом разлетелись от сквозняка. Он охнул и присел на корточки, пытаясь все собрать.

– Нет-нет, не надо помогать, я сам! Идите, идите! – замахал он свободной рукой на Катю, которая, наклонившись, уже тянулась к документам. – Хорошей дороги!

Катя посмотрела на него, потом на Елену Алексеевну. Директриса сосредоточенно читала что-то с экрана ноутбука, но, почувствовав Катин взгляд, подняла глаза и тепло улыбнулась ей.

– Не беспокойтесь, Игорь Николаевич справится. Счастливого пути и до встречи!

Катя как можно спокойнее вышла из кабинета, но по лестнице бежала так, что чуть не скатилась с нее кубарем, – перепрыгивая через три ступеньки сразу.

С топотом миновав холл, она выскочила на крыльцо и увидела, как на пустыре за воротами колледжа разворачивается автобус. Катя отчаянно замахала руками, сигнализируя водителю. Тот остановился и подождал, пока она, запыхавшаяся и растрепанная, добежит до задней двери и запрыгнет на сиденье. Мотор старенького пазика взревел, и автобус медленно покатил по пыльной деревенской дороге к выезду на трассу, мимо помойки, сельского магазина и козла с семейством, безмятежно ощипывавшего какой-то куст у его входа. Из двери выскочила толстая тетка с веником и с нецензурным криком огрела козла по хребту. Катя засмеялась, не в силах сдержаться, и, даже когда в кармане снова зажужжало, она не перестала хохотать. Смахнув вверх зеленый кружок, поднесла телефон к уху.

– Ма-а-ам, – давясь смехом, начала она. – Да-да, извини, но тут такое было! В общем, я поступила, но не совсем туда, куда думала…

Утром двадцать девятого августа Катя ехала в колледж на задней площадке переполненного автобуса, зажав огромный баул между трясущимися коленками. Сумка вышла не такая уж и тяжелая: одеяло, подушка и немного посуды, но к ней прилагался еще большой рюкзак, набитый одеждой по сезону. Тетради и постельное белье планировалось купить на месте.

«Зимнюю одежду заберешь как-нибудь на выходных, когда навестить приедешь, – как бы невзначай сказала мама, помогая Кате собирать вещи. – Тут недалеко, всего сто километров». Катя хотела спросить, как это за месяц с небольшим расстояние от Барнаула до Новосибирска сократилось от «дура ты набитая, Катька, в такую даль поперлась, это кошмар, немедленно едем забирать документы» до «всего каких-то там сто километров», но промолчала. Она догадывалась, что мама и так чувствует себя виноватой. Билеты на междугородний автобус взяли еще неделю назад, но вечером перед отъездом мама неловким, извиняющимся тоном сообщила, что сдала свой.

«Понимаешь, у меня работа в ночь… Выходной не дали… Я тебе денег на такси переведу! Выйдешь из автобуса – сразу иди на стойку информации, там закажешь машину. К бомбилам не подходи – они тебя облапошат. Поняла? Запомнила? На стойку информации!»

Катя слушала и кивала. Она знала, что дело не в выходном. Макс за лето окончательно отбился от рук. Поначалу матери удавалось держать его в узде угрозами («В сентябре будешь ходить в школу с бабушкой за ручку») и обещаниями («Хорошо закончишь девятый класс – купим тебе новый компьютер»), но уже к августу Максу все надоело. Он хамил маме и Кате, хлопал дверью, возвращался домой за полночь, воняя пивом и табаком. Говорить по телефону уходил на балкон, а за пару дней до Катиного отъезда мама, стирая одежду, нашла в его джинсах тугой сверток денег, перетянутых резинкой. Крик стоял на весь дом. Макс сначала отмазывался, говорил – не его, друзья просили передать, потом вызверился, выхватил деньги у мамы из рук и ушел. Всю ночь мама просидела на кухне с телефоном в руках, рыдая. «Позвонить в полицию, Катьк, – беспомощно спрашивала она, – или не надо? Ну ведь всю жизнь парень себе рушит… Катьк, позвонить?» Кате казалось, что она сходит с ума. В полпятого утра в замке повернулся ключ. Макс вошел, стащил кроссовки и бросился на диван, накрывшись одеялом с головой. Мама облегченно выдохнула и снова заплакала, теперь уже беззвучно. Катя пошла спать, малодушно бросив мать наедине с ее горем. Теперь она еще больше радовалась предстоящему отъезду.

На вокзале стало жалко денег на такси, тем более остановка была совсем недалеко. Самым сложным оказалось протащить разбухшую от ватного одеяла царь-сумку сквозь узкую автобусную дверь. Потом пришлось немножко поругаться с билетершей, яростно доказывая, что баул, хоть и занимает весь проход, на самом деле очень маленький и, если ужать его ногами, прекрасно впишется в параметры бесплатного провоза багажа. После демонстрации сжатия тетка презрительно фыркнула и убралась в начало салона. Катя, довольная победой, воткнула наушники в телефон и откинулась на спинку сиденья.

Почему-то она ожидала, что автобус будет пустым, как в июне. Но на каждой остановке заходили парни и девушки, у многих тоже были рюкзаки и баулы. На барахолке в салон набилось столько народу, что билетерша только беспомощно кричала со своего кресла: «Оплачиваем за проезд, передаем, показываем проездные!» – не имея возможности что-то по-настоящему проверить. Наконец автобус прибыл на конечную. Катя, с трудом разогнув ноги, вылезла последней, кое-как протолкнув в дверь сумку. Отошла от остановки и сбросила ее на пыльную пожухлую траву на обочине. Теперь нужно было закинуть рюкзак на плечи и как-нибудь дотащить все это до общежития – длинного двухэтажного здания слева от колледжа.

– Давай помогу!

Чья-то смуглая рука в россыпи темных родинок проворно скользнула мимо и ухватилась за клетчатую ручку. Катя вздрогнула и, тут же ухватившись за вторую, потянула сумку на себя.

– Да ты чего дергаешься? Не украду, не бойся! – захохотала неожиданная помощница. – Тебе ж тяжело, вон сколько набрала! Меня Вика зовут, а тебя?

– Катя…

Она подняла глаза от сумки. Вика оказалась полненькой невысокой девушкой примерно ее возраста. Гладкие черные волосы были заплетены в две толстые косы, небольшие карие глаза приветливо смотрели на Катю.

– Ну тогда пошли, Катя! Ох, ну и сумка! Что у тебя там?

– Посуда.

– Посуда – это правильно, посуда – это хорошо! Мы посуду на машине довезли, еще час назад приехали с мам-папой. Как раз проводила их, и тут автобус… А ты чего одна? Тебя не провожали?

– Не провожали… – Кате стало неловко, и она пыталась сообразить, как объяснить, почему так вышло, но Вика прервала ее размышления новым вопросом.

– А ты сразу хотела поступить сюда? Или были еще варианты?

– Ну… – Катя старалась звучать беспечно. – Я хотела поступить в консерваторию на вокал. Не поступила, вот и пошла сюда.

– Интересный выбор, – опять хохотнула Вика. – Ты у нас певица, значит? А я вот в нархоз поступала. Но у меня средний балл четыре и два, а там надо…

– …Четыре и шесть, – перебила ее Катя, вспомнив о подростках в парке.

– Точно! Так что я и не расстроилась особо, сразу сюда пошла! У моей тетки тут сын учился на тракториста, ну она мне и посоветовала. Не на тракториста, конечно, ха-ха! Я сначала хотела на бухгалтера, но потом подумала, что на ветеринара будет интереснее! Бухгалтеров вон сколько! А ветеринарам, говорят, платят хорошо! А ты на кого поступила?

– Я тоже на ветеринара. – Даже неплохо, что Катя не знала, что здесь учат еще на кого-то, кроме ветеринаров. А то окончательно запуталась бы в приемной комиссии.

– А ты тоже после одиннадцатого? Ну да, раз в консерваторию, это же вроде как институт для музыкантов. Значит, в одной группе будем!

За этими разговорами они успели дойти до общежития.

– Давай, ищи себя в списке! Вахтерше надо группу назвать, – деловито сообщила Вика, ставя сумку на землю и выпрямляясь.

Катя смотрела на список первокурсников, вывешенный на двери. По позвоночнику пробежал противный холодок. Ее фамилии на листе не было. Но почему? Она же подписала эти документы… Вдруг все-таки нужно было сдавать экзамен, а она чего-то не поняла? Пропустила? И теперь она с этой уродской сумкой поедет домой, в Барнаул. Или она не объяснила, что ей нужно общежитие, и теперь – что? Денег снимать ей квартиру в Новосибирске у мамы нет… Господи, ну как так-то, а?

– Ты чего? – Голос Вики донесся до нее как будто издалека.

– Меня тут нет… – растерянно сказала Катя, пробегая список вновь и вновь. – Не понимаю как…

– Так ты куда смотришь? – снова захохотала Вика. – На первый курс? Ты же после одиннадцатого, так? Значит, надо второй курс смотреть! Второкурсницы мы с тобой! Как твоя фамилия?

– Чернова…

– Чернова Екатерина! Вот она ты, сразу после Хорошиловой Елены! А я – вот, в серединке, Ермоленко Виктория! Кать, ну ты чего? Напугалась? Ну ты чего такая бледная? Вот она ты! Не знала, на какой курс поступила, ну ты даешь!

Катя уставилась на коротенький и толстый Викин палец. Он указывал прямо на ее фамилию. Список с заголовком «В-21» был недлинным.

– Да, в двадцать второй народу побольше. Ну, это те, которые в прошлом году после девятого поступили, не теряли два года в школе, – продолжала Вика, рывком открывая тяжелую деревянную дверь, выкрашенную синей краской. – У нас пятнадцать человек… Кать, ты сумку-то бери, не стой! В общежитии из наших всего десять будут жить, а пять – здешние. Всего пятнадцать, а там аж двадцать три! Ну это даже хорошо, да? Значит, преподаватели станут с нами возиться, будет время что-то спросить, если не поймешь.

– Фамилия, номер группы? – Крошечная седая бабушка в махровом халате с розами выскочила из темного коридора и подбежала к вахте.

– Чернова, вэ-двадцать-один! – Бодро отрапортовала за Катю Вика. – А она у нас еще и поет, представляете?

– Это хорошо, – усмехнулась бабушка, делая пометку в толстом растрепанном журнале, – пусть поет. А ты у нас активистка, Ермоленко? Поди, в старосты метишь? Вот здесь, девушка, распишитесь. За сохранность материальных ценностей, за распорядок и за комнату. – Она ткнула в журнал ярко-красным ногтем.

– Каких материальных ценностей? – догадалась поинтересоваться Катя, вспомнив о выговоре, устроенном ей в приемной комиссии.

– Одеяло, подушка, матрас… Ну что еще там… Что окна бить не будешь и на унитаз ногами вставать. – Бабушка поправила очки и недовольно уставилась на Катю. – Как положено!

– Так я одеяло и подушку с собой привезла! – Катя показала вниз, на многострадальную сумку. Та успела разъехаться по шву, и одеяло торчало из прорехи выцветшим голубым уголком.

– Вот и хорошо! Сначала распишешься, потом отнесешь мне на склад все, что не понадобилось, и снова распишешься – за сдачу имущества. Все понятно?

– Понятно, – пожала плечами Катя, ставя подпись в журнале там, где ноготь суровой бабушки выдавил отметину. Ей было непонятно, к чему такие сложности, но и ругаться в первый же день ни с кем не хотелось.

– Молодец! – Бабушка отошла в сторону, закрыв журнал. – Иди, ищи комнату, пока все хорошие места не заняли! А то вон за тобой уже очередь какая собралась.

Катя оглянулась. Несколько парней и девушек со скучающим видом стояли позади нее, сбросив рюкзаки и сумки на пол и ковыряясь в телефонах.

– Пошли! – Вика снова схватила сумку, и Кате пришлось догонять новоиспеченную подругу, чтобы уцепиться за свою ручку. – Если хочешь, давай вместе жить! Комната правда классная, вид на закат будет! Я там на второй этаж кровати залезла сразу, мама говорила мне на первый ложиться, но я люблю второй, высоко сижу – далеко гляжу, так говорят! Фу-у-ух, наконец-то лестница кончилась, аж запыхалась, не люблю лестницы! Теперь направо. Кать, смотри, в конце коридора душ, а если в туалет – то это налево. Вот хорошо, что у нас направо, меньше будет канализацией вонять, так ведь? О, вот и наша дверь, номер двести восемнадцать!

Комната оказалась именно такой, как Катя себе и представляла. Две двухъярусные кровати по обе стороны от окна. Перед окном письменный стол и два стула, у стены, возле одной из кроватей, еще один стол и два стула. Под каждым столом угадывались по две маленькие тумбочки. Около двери прибита вешалка, напротив – раковина и что-то вроде мини-кухни: небольшой столик с электрическим чайником и настольной двухконфорочной плиткой.

– Снимай обувь, Кать, мама тут все помыла перед уходом. Смотри, как чисто! Мы спрашивали у баб Тани, это Татьяна Федоровна, вахтерша, в общем, плитку и чайник можно, если аккуратно и мы будем все прятать во время проверок. Она будет предупреждать когда. Парням не разрешают, они на кухне готовят. Кухня тут тоже есть, но сама же знаешь, общее – значит, ничье, значит, будет грязно и вечно занято! Скоро шкаф привезут. Кстати, шкаф вот здесь будет – отгораживать кровати от двери, чтобы если кто случайно зайдет… Он тут раньше был, но совсем сломался, а привезут новый. Правда здорово? Тебе какая кровать нравится?

Катя сняла босоножки, поставила их в угол и протопала к кроватям. Поразмыслив пару секунд, решительно закинула ветровку на незанятый верхний ярус.

– Вот эта! Тоже люблю высоко сидеть и далеко глядеть! – Катя радостно улыбнулась. Все страхи покинули ее. Она студентка аж второго курса, ей дали общежитие, скоро начнутся занятия!

Вика ответила на ее улыбку своей, не менее восторженной.

– Я тоже так счастлива, Кать! Ничего лучше не видела! Дома у меня никакой своей комнаты не было, да у меня даже кровати не было, спали с младшей сестрой на раскладном диване, а мама с папой на полу, на матрасе. Он учитель, ему все обещают дать жилье побольше, но что-то никак пока. Вот я уже уехала – теперь им, глядишь, полегче станет. А тут своя кровать, настоящая, без пружин, которые в спину впиваются, да еще и без Людки…

Викин монолог прервала приоткрывшаяся за ее спиной дверь.

– Девочки, тут есть свободные места? – спросили из коридора.

– Конечно! – с готовностью откликнулась Вика, кидаясь к двери и открывая ее пошире. – Кать, ну ты чего вещи-то свои бросила? Вон, человеку пройти негде! Здравствуйте!

Катя метнулась к двери и подхватила свою разваливающуюся сумку. Вошедшая студентка явно была старше их с Викой, светловолосая, в очках, с большой спортивной торбой через плечо.

– Вы ветеринары? Вэ-двадцать-один?

– Да, – подтвердили Катя и Вика хором.

– Хорошо. Я тоже поступила. Меня зовут Надя. Какая кровать свободна?

– Обе нижние. – Катя махнула рукой в сторону кроватей.

Такая взрослая – и поступила?

– Ничего себе, – усмехнулась Надя, стаскивая ногами кроссовки. – Вы, девочки, высоту любите? Это даже хорошо, мне после второго кесарева лазить тяжело стало: голова кружится.

Она подошла к кровати, верхний ярус которой заняла Вика, и аккуратно присела на незаправленный матрас, поставив свою торбу на пол.

– У тебя… у вас есть дети? – удивленно спросила Катя. В ее картину мира это не укладывалось. Как так – дети и вдруг студентка, общежитие… Она что, будет жить с детьми? Но здесь всего две кровати осталось!

– Есть, – улыбнулась Надя. – Васе шесть, Наташе почти четыре. Я в этом колледже училась раньше, но даже второй курс не закончила. Вышла замуж, уехала на севера. А теперь развелась и вернулась. Дети у бабушки с дедушкой, тут, в области. Васька в школу пойдет первый год, Наташу уже в садик пристроили по знакомству. А мне надо доучиться, на ноги встать. Но вы меня не стесняйтесь, я еще не старая кляча. Мне только двадцать пять. Давайте на «ты»?

– Да мы не стесняемся, – бойко вставила Вика, наливая в чайник воду из большой пластиковой бутылки. – Давай на «ты», конечно! Меня Вика зовут, а вот это Катя.

В дверь тихо постучали.

– Войдите! – громко крикнула Вика.

Через несколько секунд дверь открылась. На пороге стояла темноволосая девушка в бледно-розовой майке и джинсовых шортах. Ростом она была с Вику, но из Вики при желании можно было сделать двух таких – худых, нескладных, зажатых. Вырез майки открывал тощие ключицы и угловатые плечи, жидкая косичка была перекинута через плечо и перетянута линялой зеленой резинкой. Большие и круглые голубые глаза растерянно оглядывали комнату, ни на чем особо не задерживаясь. У ног лежала сумка – очевидно, девушка уже какое-то время простояла перед дверью, собираясь с духом.

– Вэ-двадцать-один? – недоверчиво спросила Вика.

– Да! – Голос был на удивление высоким и звонким, и Катя в очередной раз поразилась: она ожидала услышать шепот или невнятное бормотание. А показалось, будто кто-то изо всех сил дернул перетянутую гитарную струну.

– Тогда добро пожаловать! – Вика, уже вжившись в роль хозяйки, гостеприимно пригласила девушку в комнату. – Меня зовут Вика, это Катя, а там Надя сидит. Твоя кровать прямо под Катиной. Устраивайся поудобнее и рассказывай, кто ты, откуда и зачем!

Девушка нерешительно переступила порог и принялась снимать кроссовки. Затем, вдруг спохватившись, выскочила из комнаты в одном носке и вернулась уже с сумкой. Вика и Катя смотрели на новую соседку, ожидая, что та назовет свое имя, но она, кажется, забыла или не поняла вопрос и все возилась с застежкой баула. Наконец она вытащила оттуда поношенные голубые тапочки с мехом и переобулась. Взяла раскрытую сумку и, шлепая по вытертому линолеуму, пошла к последней свободной кровати.

В открытую дверь постучали.

– Ну как, девочки, устроились?

Катя узнала директрису Елену Алексеевну, которая принимала у нее документы, и поздоровалась. То же самое сделали Надя, Вика и худенькая девушка, причем последняя как будто немножко смутилась.

– Ну что, Кузнецова, вернулись? – приветливо обратилась к Наде Елена Алексеевна. – Я очень рада! Вы талантливая студентка, у вас легкая рука. Надеюсь, в этот раз все получится.

– Спасибо, Елена Алексеевна! Только я теперь Савельева. Забыла спросить, вы все так же фармакологию ведете?

– Конечно, куда ж я денусь! – весело ответила директриса. – Теперь еще и руководство колледжем прибавилось, но справляюсь помаленьку. Это чье? – Посуровев, она кивнула в сторону плитки и чайника. Вика густо покраснела.

– Это мое, Елена Алексеевна! Я буду очень аккуратно, мама поговорила уже…

– Ну, раз уж мама поговорила… – усмехнулась директриса. – Ох, Ермоленко, еще поступить не успели, а уже свои порядки наводите! Татьяна Федоровна вас предупредила насчет проверок?

– Да, конечно! – Вика немного смутилась, но позиций не сдала. – Я все буду прятать в сумку, как только мне скажут! Уж очень не хочется на общей кухне возиться…

– Ладно, ладно. Чернова!

– Да? – Катя невольно выпрямилась.

– Я вам в тот раз не дала заявление на общежитие подписать. Забыла. Вы уж простите меня. – Директриса опять улыбнулась и подмигнула. – Я его за вас подписала и сдала. Все правильно сделала?

– Да, конечно! Спасибо. – Катя набралась храбрости и спросила: – А мне точно на второй курс?

– Прав был Игорь Николаич, – засмеялась Елена Алексеевна, – вы действительно не читаете, что подписываете. Да, все выпускники одиннадцатого класса идут сразу на второй курс. Так что не волнуйтесь, все хорошо! Сейчас всей комнатой получите учебники в библиотеке, а потом гуляйте, отдыхайте, можете съездить посмотреть город, кто не видел. А в понедельник приходите на занятия, у вас первой парой как раз моя фармакология. Потом анатомия, латынь и физкультура, у кого освобождение – можно будет сразу сдать преподавателю. Без освобождения девушки имеют право пропустить подряд два занятия в месяц, если кто-то не знает. А теперь быстренько доставайте тапочки, не ходите босиком! Линолеум тонкий, пол под ним бетонный.

Студентки как по команде раскрыли свои сумки. Елена Алексеевна тем временем присела на кровать девушки, которая заселилась в комнату последней.

– Ну как ты, Леночка? – тихо спросила она. – Осваиваешься?

Катя, продолжая копаться в вещах, напрягла слух.

– Все в порядке, – тем же натянутым тонким голосом ответила Леночка, доставая из сумки постельное белье.

– Я понимаю, это не то, о чем ты мечтала, – вздохнула Елена Алексеевна, – но…

– Все нормально, – повторила Леночка еще более напряженно, – это хороший вариант. Мне мама уже сто раз об этом сказала.

Елена Алексеевна грустно вздохнула.

– В любом случае, если у тебя что-то не будет получаться или что-то будет непонятно – сразу иди ко мне. Куратор вашей группы – Светлана Геннадьевна, ты ее знаешь, можешь и к ней обращаться.

Леночка промолчала, только еще ниже склонилась над сумкой.

Елена Алексеевна поднялась и снова заговорила громко:

– Куратор вашей группы – Федорова Светлана Геннадьевна. Она ведет хирургию. Надя Савельева должна ее помнить, вы учились вместе.

– Ничего себе. – Надя отвлеклась от застилания постели и повернулась к директрисе. – Это что же, Светка-крыска теперь тут преподает? Я многое пропустила…

– Прошло восемь лет, – мирно ответила Елена Алексеевна. – Я надеюсь, вы обе уже достаточно взрослые женщины, чтобы не вспоминать старые недоразумения и не портить отношения в коллективе. Все это осталось в далеком прошлом. Светлана Геннадьевна – очень хороший хирург, и для нас большая удача, что она не осталась работать в клинике при университете, а согласилась преподавать у нас, когда Виктор Степаныч вышел на пенсию. Она многому может вас научить. Давайте начнем с чистого листа, ладно?

– Ладно, – с сомнением пробормотала Надя, и Катя вдруг почувствовала, что она и правда не какая-нибудь взрослая тетка, а такая же студентка, как и она.

– Вот и хорошо! – хлопнула в ладоши Елена Алексеевна. Катя заметила, что Леночка, все еще рывшаяся в своей сумке, вздрогнула. Ей казалось, что и в сумке-то Леночка роется для вида – чтобы не продолжать диалог с директрисой. – Как разберете вещи, приходите в библиотеку. Надя вам покажет, где это. Учебники оберните в пленку, чтобы не истрепались. А потом можете ехать в город, погода сегодня отличная!

Она вышла из комнаты и закрыла за собой дверь.

Вика, за время этого разговора успевшая разобрать вещи, кинулась к чайнику.

– О, уже закипел! Девчонки, садитесь за стол! Я пирожки привезла – с капустой, с луком и яйцом, с мясом даже есть, надо их прикончить поскорее, пока не испортились на такой жаре! Кстати, пап-мам мне пообещали купить в комнату холодильник, ну, маленький такой, у нас соседка вроде как продает. Вообще зашибись будет, да? Кать, давай свою кружку, я тебе чаю налью! Ты с малиной будешь? Надя, а ты?

– Да я сама себе налью, не волнуйся. – Надя встала и пошла к столу, держа в руке желтую высокую кружку. Из нее уже свисал на нитке ярлычок от чайного пакетика.

– А ты, Лена?

Леночка наконец подняла подозрительно красные глаза. Она, судя по всему, даже не начала раскладывать вещи – просто перебирала пальцами край старого пододеяльника, такого вылинявшего, что невозможно было различить изначальный узор на ткани.

– Я?

– Ой, Лена, ты почему плачешь? – спросила Вика и присела к ней на край кровати. – Ну ты не плачь, Лен! Ты не здесь хотела учиться, да?

Глаза Леночки опять налились слезами.

– Лен, – панической скороговоркой забормотала Вика, – смотри, я вот хотела в нархоз, но по баллам не прошла, ну почему бы и не сюда? Я даже думала на бухгалтера в колледж, чтобы потом все равно в нархоз, а потом передумала, ветеринаром же интересно быть! А вон Катя, – Вика ткнула в Катю пальцем, – она вообще в консерваторию поступала, представляешь? И не поступила! И тоже сюда пошла! Ну что поделаешь, бывает! Может быть, потом возьмет да и поступит в консерваторию все равно! И ты… Ты куда хотела?

– В художественный институт в Красноярске, – шмыгнув носом, ответила Леночка. Ее голос теперь еще и дрожал, подтверждая сходство с гитарной струной. Машинально она ухватилась пальцами за серую ниточку, висевшую у нее на шее, и вытянула из-за ворота небольшой кусок дерева. Сначала Кате показалось, что это ладанка, вроде той, которую носила на груди ее преподавательница по фортепиано, ревностная католичка. Но потом она поняла, что это просто цельный кусок дерева, причудливо изогнутый и покрытый лаком. Леночка зажала свою странную подвеску в кулаке и продолжила тем же напряженным тоненьким голосом: – Но у моих родителей нет денег, чтобы платить за жизнь в другом городе, а стипендия там небольшая… Еще же нужно краски покупать, холсты, кисточки, этюдник… Община не будет платить за обучение художника, им художник ни к чему. Поэтому мне предложили на выбор – ветеринар или швея. Шить я совсем не люблю, поэтому… вот…

Она теребила свой кулон все отчаяннее, ни на кого не глядя.

– Какая община? – удивленно спросила Вика. – Церковная?

– Церковная? – не менее удивленно отозвалась Леночка, впервые посмотрев на Вику прямо, а не искоса. – Нет, почему ты так решила? Сельская община. У нас три деревни рядом: Лебяжье, Старица и Камень. Вот из них и получается община. Они мне дали сюда направление, заплатили за общежитие, купили все для учебы и будут выделять стипендию на еду и одежду. А я взамен должна буду пять лет отработать там ветеринаром, когда выучусь. Наш ветеринар уже совсем старенький дедушка, скоро на пенсию уйдет.

– А большие деревни-то? – подала голос Надя, сидевшая с кружкой на кровати напротив.

– Да нет, не очень. Примерно дворов пятнадцать каждая.

– И скотины много?

– Не очень… Ну, то есть в каждом дворе есть птица, у кого-то коровы, у кого-то кролики, свиньи… Вот одна женщина держит овец, их стригут и потом шерсть прядут. – Леночка явно не понимала, к чему клонит Надя.

– Получается, работы у тебя будет не очень много, – резюмировала Надя, шумно отхлебывая горячий чай. – В свободное время сможешь подготовиться, отложить денег и через пять лет рвануть в свой художественный институт.

– И мама так говорит, – вздохнула Лена, – но это ж три года здесь, пять лет там… Мне уже двадцать шесть будет.

– Ну и что? Мне вот в феврале тоже двадцать шесть будет. А я снова на втором курсе, как видишь. Двадцать шесть – это не конец жизни, уж поверь старой бабке.

Девочки рассмеялись. Засмеялась и Леночка.

– Так что вытирай слезы и кушай пирожок. – Вика вынула из сумки большую кастрюлю, обмотанную махровым полотенцем. – А я тебе чаю налью. Ты с клубничным вареньем будешь?

В город с ними Леночка не поехала. Вика и Катя, конечно, пытались ее уговорить, но Надя неожиданно их не поддержала.

– Не хочет – и не надо, что вы пристали к человеку? Пусть отдохнет, осмотрится, вещи разберет в тишине и покое. Успеете еще пообщаться.

Сама Надя, получив учебники, собралась ехать в свое Черепаново.

– Дети, – пояснила она. – Я их никогда надолго не оставляла, а теперь, получается, буду только по выходным видеть. Так что субботу-воскресенье буду с ними проводить. Дороговато ездить – ну а как иначе? Хорошо, что мои родители еще не старые, взяли такую обузу – меня с детьми…

Проводив Надю на вокзал, Вика с Катей пошли гулять по городу. Вика была из Болотного и в городе до того бывала нечасто – по пальцам одной руки можно перечесть. Катя тоже не знала ничего, кроме окрестностей автовокзала и консерватории. Поэтому они бесцельно прошатались по улицам до позднего вечера и едва успели на последний автобус до Раздольного.

Когда они вернулись в комнату, то увидели, что Леночка сидит за столом, спиной к двери. Она не то чертила, не то рисовала в большом блокноте на пружине. Когда она услышала, что кто-то зашел, то затравленно обернулась и прикрыла рукой то, чем занималась.

– Ты рисуешь? – спросила Катя, снимая босоножки с гудящих от усталости ног. – Покажешь нам?

– Ну, если хотите. – Леночка заметно напряглась, но руку все же отодвинула.

Катя только восхищенно ахнула. С белого листа на нее глянули совершенно живые глаза. Девочка-подросток, подперев щеку рукой, задумчиво смотрела вдаль и немного вверх. Волосы мягко обрамляли круглое лицо и тоненькую шею. Кого-то она Кате неуловимо напоминала.

– Ух ты!!! – завопила Вика, вглядевшись. – Ничего себе! Это кто?

– Это моя младшая сестра Марина. – Леночка явно была польщена такой восторженной реакцией. – Я ее по памяти рисовала. Хочу повесить у себя над кроватью.

– Ты ее очень любишь, наверное, – протянула Вика, разглядывая рисунок. – Я свою Людку еще бы год не видела, а ты прямо над кроватью хочешь повесить…

– Очень люблю, – серьезно согласилась Леночка, продолжая тщательно заштриховывать локон, спадающий на плечо. – Она мне самая близкая и родная. Жалко, мы не можем учиться вместе. Она сейчас в девятый класс пошла. Я предлагала маме отправить и ее со мной, но мама не согласилась. Два ветеринара нам вроде бы и ни к чему, а бухгалтер из нее никакой: с математикой нелады. Наверное, отправят в пед. Будет учителем младших классов или предметником…

– В пед тоже неплохо! – Катя щелкнула кнопкой чайника. – У меня бабушка учительница. Правда, дети сейчас вредные пошли…

– Да они всегда вредные, – отмахнулась Вика. – Вон Людка моя. Из кого хошь душу вынет, если ей что надо… Лен, а ты нас нарисуешь?

– Нарисую, если хотите. – Леночка отвлеклась от портрета и внимательно посмотрела на Вику. – Только я сама решу, как рисовать. Ну, в какой позе.

– Только не голой! – в притворном ужасе замахала руками Вика. – Я такое никуда выложить не смогу!

– Не голой, – согласилась Леночка. – Я такое не умею, очень сложно. Вот лица я неплохо рисую, это да.

Она сделала еще пару движений карандашом и решительно отложила его. Еще немного порассматривала рисунок, словно оценивая, а затем аккуратно вырвала страницу из блокнота. Достала из своей тумбочки двусторонний скотч и тщательно прикрепила на него портрет к стене у изголовья кровати.

– А откуда ты знаешь Елену Алексеевну? – вдруг поинтересовалась Катя. Она тут же пожалела о вопросе, потому что уши у Леночки моментально покраснели.

– Она из моей деревни, – ответила та, не поворачиваясь и делая вид, что поправляет рисунок на стене. – Ну, сейчас она здесь живет. Но родом оттуда. Они с моим папой в одном классе учились.

– А-а-а, понятно, – протянула Вика, успевшая налить себе чаю и выложить на стол оставшиеся пирожки. – Значит, у тебя тут мохнатая лапа.

– Да какая мохнатая лапа. – Леночка, наконец отцепившись от рисунка, повернулась к ним лицом. Ее голос снова стал тонким и напряженным: – По-твоему, общине нужен плохой ветеринар? Они же меня для себя готовят. С меня и спросу будет больше всех, вот увидите!

– Ну да, и правда, – пожала плечами Вика. – Да ты не дергайся так, я же просто спросила. Тут, наверное, не очень сложно учиться будет, раз даже без экзаменов берут.

– Сложно. – Леночке явно было неловко за свою вспышку. – Хирургия вон одна чего стоит. А я и животных не очень люблю, если честно. Вы знали, что тут есть коровник?

Соседки дружно замотали головами.

– Вот! А он есть. И у нас будут в нем дежурства. Коровы все время гадят. И это нужно убирать. Все воняет, кругом мухи… А когда наступит зима, лепешки будут примерзать к полу! И мы будем лопатами их скрести, и так будет каждый день. А еще есть овцы, их надо стричь – ну, это по весне… И лошадь – она кусается и может дать копытами так, что голову проломит…

– Твои родители не держат скот? – догадалась Вика.

– Нет. Мама у меня как раз учительница начальных классов. Они с отцом познакомились в педе – он на физкультурном факультете учился. Подружились, поженились. Сперва жили в городе, он в футбольном клубе каком-то играл, подавал надежды… Меня родили тоже здесь, в Новосибирске. А потом отец получил травму и больше играть не смог. До сих пор хромает сильно. Мне тогда семь было. В общем, они уехали в деревню, община помогла с жильем, мама стала учительницей в нашей школе, а отец… – Она покраснела и не договорила.

– Пьет? – догадалась Катя.

– Пьет, – с усилием кивнула Леночка. – Бывает вроде терпимо – тогда его нанимают на всякие сезонные работы. Поле пахать, дом кому-то ремонтировать или строить – ну, всякое такое. А бывает совсем плохо – тогда приходится по соседям плакаться. Община своих не бросает, конечно, но так гадко это все! Если бы он не пил, может… может…

«…Может, мне не пришлось бы идти в аграрный колледж», – додумала за нее Катя.

– Ой, да, это проблема, – вклинилась Вика. – Сейчас много мужиков пьет. Особенно в деревнях. У меня отец бросил, закодировался. Он тоже учитель, кстати: труды ведет и физкультуру. А мама работает кассиром на вокзале. У ее сестры муж капец как пьет, все из дома пропил! Даже люстру вынес! Мама ей говорит: «Уходи от него» – а та ни в какую. То фингал у нее, то два, а вот нет же – живут…

Леночка слушала и кивала. Катю после второго пирожка начало клонить в сон. Она тихонько достала из полуразобранной сумки полотенце, халат и косметичку и вышла за дверь.

В коридоре было тихо и темно. Из какой-то комнаты дальше по проходу доносились приглушенные взрывы смеха. Катя мимолетно пожалела о том, что в их комнате все слишком серьезно и уныло.

Шторы повесить еще не успели, и в незанавешенное окно у входа в душевую заглядывала большая желтая луна. Катя присела на подоконник. Как странно было ночевать в таком месте – не у подруги, не на даче, не дома… Теперь это ее новый дом – на три года. Она сама так решила. Она уже взрослая. Ну как… В начале марта будет восемнадцать. И даже можно будет замуж выходить.

Будущая жизнь виделась ей туманной. Ветеринар… Ну ладно. Муж ветеринара. Тракторист? Катя фыркнула, представив рядом с собой мускулистого, измазанного машинным маслом мужика в спецовке и каске. Или трактористы не носят касок? Они же не строители? Ну, может быть, с монтировкой? Кстати, что это такое? Наверное, какая-нибудь железная палка.

«В конце концов, до этого еще очень далеко», – сказала она себе, поднимаясь с подоконника. Как же спать хочется…

Когда она вернулась в комнату, девочки уже погасили свет. Катя забралась на свою кровать, положила полотенце на подушку, чтобы волосы сохли во сне, и закрыла глаза. Надо будет завтра попросить у… как же ее… у вахтерши штору, ну невозможно же спать…

Через секунду она уже мирно сопела.

Катя сразу полюбила анатомию. Ее вел Игорь Николаевич – тот грузный черноволосый мужчина из приемной комиссии, который подшутил над ее заявлением. Изучали названия костей, мышц и связок. Параллельно с анатомией шел курс латыни, который тоже давался Кате легко.

Уже в середине октября они сдавали первый зачет, по памяти называя на латыни части скелетов коровы, овцы и лошади, стоявших у них в аудитории. Скелеты Мишка Великанов заранее крупно подписал простым карандашом. Часть группы уже успела сдать на отлично, когда к доске вышел Дима Истомин. Он был близорук, очков из ложной гордости не носил и все испортил своим прищуром. Игорь Николаевич бушевал, стирая уже вписанные в ведомость оценки. Димка молча кипел, начищая до блеска злополучные скелеты, – это было даже не его рук дело, – но Мишку не сдал. После часа мучений зачет возобновился, но Игорь Николаевич уже устал и не особо лютовал, так что все прошло спокойно.

Катя без труда сдала и то и другое.

На вскрытиях ей сначала не нравился тяжелый приторный запах, нервировала вероятность проколоть перчатку, пораниться и заразиться. Но очень скоро она привыкла и даже хвасталась, когда звонила домой: «Ой, я только что со вскрытия, череп пилили». Впрочем, мама в студенчестве тоже присутствовала на вскрытиях, так что ее это не шокировало. Катя научилась точить скальпель, правильно снимать шкуру, пыталась определить причину смерти по виду внутренних органов. В основном причина была одна и та же – острая сердечная недостаточность. На стол в анатомичке обычно попадали бездомные агрессивные животные, которых усыпляли в соседнем приюте. Изредка попадались травма, опухоль или непроходимость кишечника.

На хирургии было не так интересно. Может, из-за того, что пока они ничего интересного и не проходили. Светлана Геннадьевна оказалась той самой прилизанной блондинкой с хриплым голосом, которая указала ей дорогу в приемную комиссию. Когда они впервые пришли на хирургию (занятия шли в корпусе клиники), она первым делом отчитала всех за мятые халаты. Такого студенты не ожидали.

– На мои занятия вы должны приходить в идеально чистых, белых и выглаженных халатах по размеру. У каждого должна быть нашита бирка с фамилией и номером группы, обязательно – шапочка и перчатки… – Светлана Геннадьевна говорила тихо и быстро, холодным взглядом окидывая переминающихся с ноги на ногу второкурсников. – Если мои требования не будут выполнены, то в журнале появится двойка, а студент прямо с занятия пойдет домой – гладить и стирать форму.

– Но ведь первые занятия мы все равно будем только писать… – заикнулся Мишка, но хирургичка сузила зеленые глаза под выщипанными в ниточку бровями и повысила голос:

– За пререкания буду выгонять с пары вне зависимости от степени выглаженности халата. Ваша фамилия?

– Великанов… – растерянно пробормотал Мишка.

– Я вас запомнила, – бесцветным тоном сообщила Светлана Геннадьевна. – Теперь садитесь.

Зачитывая с кафедры список фамилий, она каждый раз поднимала голову и несколько секунд вглядывалась в лицо студента, запоминая. Когда очередь дошла до Нади, хирургичка уставилась на нее, словно не веря своим глазам.

– Савельева?

– Савельева, – вежливо согласилась Надя, но Катя услышала в ее голосе ехидную усмешку.

– Ладно… – Светлана Геннадьевна опустила голову, сверяясь с записями. Кате показалось, что она старается справиться со своими чувствами. – Хорошилова!

– Здесь! – пискнули из-за Катиной спины.

Светлана Геннадьевна подняла глаза от журнала. Катя на секунду вообразила, что она сейчас скажет что-нибудь эдакое, например ласково назовет ее Леночкой, как Елена Алексеевна в день заселения. Но ничего такого не произошло.

– Чернова!

– Я!

– Слушай, Надь, а что у вас случилось со Светланой Геннадьевной? – решилась спросить Катя, когда они с Викой и Надей в очередной раз вместе шли из клиники в общежитие.

С того занятия прошло немало времени. Стоял конец октября, листья пожелтели и опали, трава пожухла, а пыль под ногами превратилась в жидкую хлюпающую грязь. Студентки сменили босоножки и туфли на резиновые сапоги. Свои Катя купила в городе – пригодились в коровнике, где, как и предупреждала Леночка, они проводили по несколько часов в неделю. Каждый день двое студентов по списку должны были дежурить в клинике. В худшем случае им выпадало чистить коровник, в лучшем – кормить животных, но, так или иначе, домой они возвращались с ноющей спиной и дрожащими руками. Сегодня была очередь Вики и Нади, а Катя пошла просто за компанию, заскучав одна в комнате.

– Да ничего такого, – отмахнулась Надя. И с подозрением посмотрела на Катю: – А тебе зачем?

– Так, просто… – Катя пожала плечами. – Вы друг на друга волком смотрите. Мне она тоже не нравится, вот и интересно. Ты ее еще в первый день крысой обозвала, помнишь?

– Помню, – кисло отозвалась Надя и замолчала. Потом снова заговорила, тщательно подбирая слова: – Знаешь, когда тебе семнадцать, все кажется таким… значительным. Мы поссорились из-за парня. Но это уже неважно. Ну, выводы я тогда сделала, и вряд ли мы с… м-м-м-м… со Светланой Геннадьевной когда-нибудь станем лучшими подругами. Но училась она отлично, так что я верю, что она хороший специалист. Тебе, Кать, от нее ничего не грозит, кроме двойки за мятый халат. Не бери в голову.

– Она у тебя парня увела? – всплеснула руками Вика. – Вот крыска, и правда!

– Не увела, – с некоторой долей самодовольства сказала Надя, – но попыталась, это да. Он на два курса старше учился, мы еще осенью начали встречаться… – Ее лицо внезапно помрачнело. – И что? Стоило оно того? Да лучше бы она его увела. Тогда я доучилась бы и сама сейчас у вас пары вела, а Светка с погодками мыкалась бы по родственникам, алименты по судам выбивала. Ладно, давайте-ка быстренько в общагу, еще надо ужин приготовить и к зачету по английскому подготовиться. Зачем ветеринарам английский, господи ты боже мой…

Английский Кате вообще не доставлял проблем. Многие студенты, особенно те, кто приехал из отдаленных сел, изначально не могли даже составить простенький рассказ о каникулах. Так что на парах и зачетах они в основном читали вслух тексты из учебника, соревнуясь друг с другом в неправильном произношении и пропуске слов или даже целых предложений.

Зато фармакология, которую вела Елена Алексеевна, была Кате совершенно непонятна. У директрисы было много дел, помимо преподавания, и она часто пропускала собственные занятия. Тогда вся группа сидела и конспектировала учебник, главу за главой. А когда Елена Алексеевна все же приходила, то чаще всего вместо предмета они занимались решением всяких насущных вопросов.

– А когда можно будет писать заявление на материальную помощь?

– В декабре напишете.

– У меня в общежитии матрас плохой, воняет! А Татьяна Федоровна говорит: хороший, не воняет! У нее от старости нос не дышит, а я полночи не сплю, духами все брызгаю!

– Хорошо, после занятий зайдите в деканат, сходим к Татьяне Федоровне и вместе понюхаем матрас.

– А можно мне отпроситься с занятий на три дня? Мне на свадьбу нужно!

– Колесникова, вы выходите замуж уже четвертый раз за этот семестр.

– Мне не на свою! У меня брат женится!

– Опять?

– Другой брат, двоюродный!

– Пусть ваши родители позвонят на мой рабочий телефон, и мы решим этот вопрос. Почему вы не обращаетесь к Светлане Геннадьевне?

Елена Алексеевна обвела студентов взглядом.

Первым решился Мишка Великанов:

– Она злая какая-то, Лен Алексевна! Шипит все время, как проколотая шина. Ты хоть сдохни, а если халат неглаженый или, не знаю, учебник забыл, то на помощь можешь не рассчитывать.

– Да, да, – понеслись выкрики со всех сторон, – не слушает! Никогда не поможет! Бешеная какая-то!

– Так, ну-ка хватит! – строго приказала Елена Алексеевна. – Без оскорблений, пожалуйста. Вы у Светланы Геннадьевны первый опыт кураторства, не судите ее слишком строго. Давайте так: я с ней поговорю, попрошу ее быть к вам помягче и повнимательнее. Но и вы, – директриса повысила голос, – не распускайтесь. В общежитии есть прачечная, если вы до сих пор не в курсе, а в прачечной есть гладильная доска и утюг. Мне бы тоже хотелось видеть у себя на занятиях опрятных студентов. А теперь давайте займемся предметом… Пять минут осталось? Хорошо, тогда домашнее задание – законспектировать седьмую главу и ответить на вопросы для самопроверки.

Очень скоро Катя с удивлением обнаружила, что учеба ей нравится. «Знаменитая певица Чернова» в ее воображении уступила место «ветеринару Черновой», строгой, но доброй и чем-то неуловимо напоминающей Елену Алексеевну. Катя даже жалела, что совсем не похожа на директрису внешне. Иногда она старалась перед зеркалом скопировать ее выражение лица, но ничего не получалось: зеленые глаза карими не сделаешь, а Кате почему-то казалось, что без этого никак. Она с усердием конспектировала главу седьмую, восьмую и девятую, надеясь поразить любимую преподавательницу тягой к знаниям. Заголовки подчеркивала зеленой ручкой, подзаголовки отмечала оранжевыми кружочками – но понимания предмета это, увы, не прибавляло.

Рядом с ней сопела над рефератом по физкультуре Вика. Она едва ли не единственная была освобождена от унылых занятий, на которых студенты под руководством отставного военного бегали по кругу, отжимались и качали пресс: девочки – от скамеечки, мальчики – от пола. Катя физкультуру ненавидела: пыхтела, задыхалась, старалась отсидеться в раздевалке и тщетно пыталась выдумать причину, по которой ей должна была достаться заветная справка. Она твердо решила на каникулах пойти к участковой докторице, бухнуться ей в ноги с протяжным воем и не вставать, пока та не смилостивится и не шлепнет печать на бланке.

Надя физкультуру, наоборот, любила. Все свободное время она проводила на стадионе: бегала, подтягивалась, висела на турнике. В комнате очень скоро появились гантели и коврик для йоги.

– Хочу привести себя в форму, – объясняла она. – Вам не понять, вы не рожали. Хочется снова ощутить радость движения, когда все тело тебя слушается…

А вот Леночке в колледже не нравилось ничего. В начале семестра она еще хоть как-то старалась, промежуточные зачеты сдала, но к середине ноября ее усердие сошло на нет. На парах она теперь дремала или задумчиво черкала что-то на последних страницах тетради. Если ее спрашивали, она вздрагивала и выпрямлялась, будто кол проглотила, но чаще всего не понимала, чего от нее хотят, и в журнале появлялась очередная двойка. Катя сначала думала, что Леночку заинтересует что-нибудь из предметов: хирургия, анатомия, ну хотя бы безобидная латынь. Потом надеялась, что хотя бы двойки ее проймут, но соседка, кажется, вообще не интересовалась своими оценками.

Очень скоро их так завалили домашними заданиями, что впору было сутками сидеть над книгами. Но Леночка после уроков обычно уходила гулять в поля за колледжем и возвращалась только к вечеру, иногда – с красными опухшими глазами. При этом она не прекращала рисовать. В ее блокноте были по большей части наброски. Вот Вика жует пирожок, листая учебник. Вот Надя выгибается на коврике для йоги – в плане фигуры Леночка соседке явно польстила, но получилось красиво и вполне похоже. А вот Катя, согнувшись над столом, что-то пишет в толстой тетради. Нарисовано было наскоро, быстрыми скупыми штрихами, но девочки выглядели прямо живыми. Вика даже выпросила листок со своим портретом и отправила маме.

Попадались и пейзажи, они были более подробными. Леночка рисовала карандашом, и ей здорово удавалось штриховкой передавать тени и полутона. Деревенская улица, по которой приезжает автобус из города, вид из окна на сельские домики… А однажды Катя, перелистнув очередную страницу, увидела, что следующий рисунок еще не закончен. На густо заштрихованном фоне выделялось странное черное строение. Больше всего оно напоминало избушку на курьих ножках – был у Кати дома такой сборник сказок с иллюстрациями. Разлапистые толстые «ноги», а на них – дом не дом, какая-то лачуга, похожая на бревенчатый вигвам или чум. Окон не видно, только дверь. На косых бревнах, которые держат крышу, намечена грубая резьба. Ракурс был взят снизу – строение недобро нависало над зрителем всей своей темной массой. Было ясно, что художнице оно совсем не нравится.

– Это не надо смотреть, оно не получилось! – Леночка, неслышно подойдя сбоку, резко выдернула лист из блокнота. Треск сминаемой бумаги слился с удивленным восклицанием Вики.

– Лен, ты чего? Можно же закончить было! Это что за домик такой?

– Никакой это не домик, – отрезала Леночка, комкая листок.

Катя удивленно посмотрела на нее. Никогда прежде она не слышала у соседки такого тона. Леночка отвернулась и пошла к двери. Накинув заношенную розовую куртку, она сунула бумажку в карман, влезла ногами в резиновые сапоги у входа и вышла, хлопнув дверью.

– Чего это с ней? – Катя обескураженно смотрела на блокнот на столе. Дальше были пустые листы. – Ну дорисовала бы потом… Или сказала бы, чтоб не трогали, если ей неприятно, что на незаконченное смотрят. Как там – полработы дуракам не показывают?

– Фиг знает, – пожала плечами Вика. – Она вообще в последнее время странная. Раньше просто нервная была, а теперь еще как будто ее пыльным мешком по голове ударили. На имя-то свое отзывается с четвертого раза.

– Станешь нервной, если тебя на каждой паре ругают, – откликнулась Надя, все это время молча сидевшая на кровати с учебником английского. – Я же с ней за одной партой, ну вы в курсе. Так она вообще на лекциях записывать перестала, только рисует какие-то узорчики в тетради да деревяшку свою на шее теребит. Ох, девки, боюсь, сессию ей не сдать. Поедет обратно в свою Старицу или, как его там, Лебяжье, и навесят ей дома люлей… Поговорила бы ты с ней, Вик, как-никак староста группы.

– Да как же я с ней поговорю? – покраснела Вика. – Она ж на занятия ходит, домашку кое-как делает… Что я ей скажу? Ну если хочет она художницей быть, не выходит из нее ветеринар? Давай лучше ты с ней поговори, Надь. Ты тут самая старшая, может, она тебя послушает.

– Ох, не знаю я, девчонки. Она как будто… – Надя задумалась. – Ну, вроде как ждет чего-то. И от этого дергается.

Когда Леночка вернулась, соседки уже готовились ко сну.

– Лен, выключи там свет, когда разденешься, – сонно попросила Вика. – Мы без тебя не выключали…

– Хорошо, спасибо большое. – Голос Леночки был неживым и безучастным. – Я быстро!

Она и вправду очень быстро разделась, щелкнула выключателем и легла в постель. Скрипнули пружины матраса, зашуршало одеяло. Катя, наполовину вынырнувшая из сна, повернулась на другой бок и зажала край одеяла между коленями. Коленка тут же замерзла. Черт, закроешь форточку – душно, откроешь – леденеешь…

Сон куда-то подевался. Катя лежала и смотрела в потолок, на который из неплотно зашторенного окна ложился рыжий отсвет уличного фонаря. Вика уже давно похрапывала у себя наверху, спала и Надя… Что же такое творится с Леночкой? Может, у нее кто-то заболел? Но почему она тогда молчит, никому ничего не рассказывает?

Леночка вообще говорила немного. Лучше всего она себя чувствовала, когда сидела со своим блокнотом и не издавала никаких звуков, кроме скрипа и шороха карандаша. В такие моменты она расслаблялась и рассказывала что-нибудь будничное: о семье, о деревенской школе. У нее даже голос становился более уверенным и спокойным. Рассказывает-рассказывает – и вдруг хоп, и замолчала, и клещами из нее слова не вытянешь, только «да» и «нет». Ни с кем из группы не сблизилась, гуляет всегда одна, в город с девчонками никогда не ездит и домой вроде бы не звонит… Ну или звонит, когда гуляет, но там, в поле, и связи-то никакой нет. Катя убедилась в этом, когда на дежурстве косила там вместе с ней траву для кроликов. Хотела включить музыку, чтобы было повеселее, но телефон упрямо показывал одну полосочку, даже загрузить приложение не удалось…

Снизу донесся всхлип. Она замерла, прислушиваясь. Всхлип повторился. Леночка плакала на своей кровати, накрывшись одеялом с головой.

Не раздумывая, Катя спрыгнула вниз.

– Лен, Ленок, ты чего? Чего ты плачешь? Что случилось?

– Ничего, Кать, – всхлипывающим шепотом ответила Леночка из-под одеяла. – Это все осень… Осенью мне вечно грустно, не обращай внимания.

– Лен, ну так не пойдет, – горячо зашептала Катя, присев на Леночкину кровать. – Ты и учиться почти перестала, и какая-то нервная все время… У тебя проблемы какие-то? Стряслась беда? Может быть, тебе пойти к Елене Алексе…

– Нет! – горячо вскрикнула Леночка, вынырнув из-под одеяла. – Нет, мне не нужна Елена Алексеевна, Кать, она мне не поможет! Тут… тут только время. Скорее бы Новый год, – вдруг тихо сказала она, и Катя недоуменно посмотрела на нее в темноте.

– Новый год? А что там будет? Дед Мороз? Подарки?

Леночка не засмеялась.

– Декабрь кончится – и все, – прошептала она, – станет легче. А там, в январе, мне уже восемнадцать будет – и можно больше не бояться, понимаешь?

Катя не понимала, но на всякий случай кивнула. Заплаканные глаза соседки блестели в тусклом свете, прорывавшемся в комнату сквозь щель между занавесок. Тонкая рука высвободилась из-под казенного одеяла и мучительно стискивала деревянный кулончик, который Леночка не снимала даже ночью.

– Чего не бояться? – все же решилась спросить Катя. – Чего ты так боишься? Что будет в декабре?

Леночка зажмурилась и замотала головой.

– Кать, не спрашивай. Я не могу сказать. Я и сама толком не понимаю, даже если было бы можно… Этого и так, скорее всего, не случится, я же здесь, а не… Просто не могу перестать об этом думать. Кать, все это сложно так…

– С родителями проблемы? С папой? – внезапно догадалась Катя.

– Нет. – Леночка снова упрямо помотала головой. – Кать, ты не гадай, все равно не угадаешь, а я не отвечу. И не хочу об этом, и нельзя. Не надо беду называть по имени. В январе все закончится, и я об этом забуду. А ты можешь прямо сейчас забыть.

– Но в январе-то сессия, – напомнила Катя, решив не настаивать на ответе. – Ты же не собираешься бросать колледж, а?

– Да нет… – Леночка шевельнула худыми плечами, одеяло сползло ей на грудь. – Конечно, надо подтянуть… Можно я у тебя возьму конспекты по фармакологии?

– Можно, – радостно разрешила Катя. – Если что будет непонятно, спрашивай!

– Спасибо. – Леночка взяла с тумбочки стакан с водой, сделала два глотка и со стуком поставила его обратно. Ее рука заметно дрожала. – Ты настоящий друг…

– Может, все-таки подруга? – облегченно хмыкнула Катя, вползая на свою кровать. – Давай спи, подруга, нам завтра в коровнике лопатами махать. Ох, чует мое сердце, завтра будет минус, все примерзнет – мама не горюй…

В декабре наконец выпал снег. Неумолимо приближалась зачетная неделя, и даже самые отчаянные забивальщики плотно засели за конспекты. Леночка тоже взялась за учебу, отложив в сторону свой блокнот, почти полностью изрисованный за эти три учебных месяца. Она старательно копировала в тетрадь особенности строения половой системы коровы, и получалось так красиво, что Катя и Вика уговорили ее повторить схему на бис, но уже в их тетрадках. С тем, что не касалось рисунков, было сложнее. Латынь ей совсем не давалась, и Катя добровольно решила заниматься с ней по пройденному материалу в ущерб собственным стараниям понять мудреный язык учебника фармакологии. Не лучше обстояли и дела с хирургией.

– Хорошилова, ты мне тут не пищи! – резко прервала Леночку Светлана Геннадьевна в очередной раз, когда та пыталась отвечать. – Ты мне зачет не сдашь, я почти уверена. Мне такие студенты не нужны. В операционной так же будешь мямлить? Вон из кабинета, смотреть на тебя тошно!

Леночка, красная как рак, подбежала к своей парте, под сочувственными взглядами одногруппников как попало побросала в сумку тетради и учебники и выскочила из класса, запнувшись о порог. Больше в тот день на занятиях она не появилась, а вечером взяла у Кати конспект по хирургии и уселась его переписывать. Это затянулось на целую неделю: Светлана Геннадьевна давала материал большими кусками, не делая перерывов на практическую работу. Практика должна была начаться в феврале, после сессии.

– У Федоровой совсем крыша поехала, – пугали друг друга притихшие студенты, – экзамена по ее предмету как бы нет, а как бы и есть. Никаких автоматов, зачет в устной форме: надо будет правильно назвать все хирургические инструменты и объяснить, для чего они нужны. Никаких там тебе «ну, скальпель», «длинные ножницы» – все как в учебнике. А они все одинаковые, блин! Ну как одинаковые – какие-то подлиннее, какие-то покороче, где-то лезвия кривые, где-то широкие. Никогда не сдадим! В учебнике они все мелкие и похожи друг на друга, а к настоящим инструментам наша Крыса не подпускает…

В середине декабря Настя Колесникова, белобрысая любительница свадеб, неожиданно заявила, что больше учиться здесь не будет.

– Я замуж выхожу, – гордо заявила она на перемене Кате, Леночке и Вике. – У меня теперь хлопот полно.

– Ты что, замуж за вдовца с десятью детьми выходишь? Или в Африку уезжаешь? – неожиданно влезла Надя. Обычно она в общие разговоры не вмешивалась, на переменах молча сидела и листала бесконечную ленту новостей в телефоне.

– Нет, с чего бы? Паше двадцать семь, он менеджер по продажам, у него квартира в Новосибирске…

– А почему тогда учебу бросаешь? Время ходить на занятия у тебя, как я понимаю, будет. Тебе что, профессия не нужна? Тебе деньги не нужны? – Надя сердито смотрела на Настю, изумленно распахнувшую густо накрашенные ресницы. – Когда разведешься, как зарабатывать будешь? А если с детьми останешься? Потом ох как тяжело будет ошибки исправлять…

– Да ну тебя, Надежда! – Настя обиженно поджала губы. – Что, по-твоему, всем на свете разводиться, прямо как тебе? Паша не хочет, чтобы я работала, он у меня настоящий мужчина.

Надя не ответила, сделав вид, что снова углубилась в чтение ленты. Ее палец скользил по экрану, но брови были нахмурены, зрачки не двигались. Катя понимала, о чем она думает. Настя, рассерженно фыркнув, пересела от них в самый конец аудитории. На следующий день она действительно забрала документы и даже не пришла попрощаться с группой.

– Ну и дура, – резюмировала позже в общежитии Надя, захлопнув ненавистный учебник по английскому и налив себе чаю. – Я тоже думала, что у меня настоящий мужчина. А когда Васька с Наташкой родились, я у него деньги на прокладки выпрашивала. Своих-то не было. А он мне сказал: «Простынь старую на тряпки порви, кому ты нужна?» Так и ходила с тряпками. – В ее голосе звучала горечь. – Во двор с коляской, на молочную кухню, в поликлинику… Нет их, этих настоящих мужчин, девочки, запомните. Каждая из нас сама за себя.

Катя смотрела в Надино лицо над ярко-желтой чашкой, и оно казалось ей безумно старым, даже древним, выточенным из камня, как у идола с острова Пасхи.

Перед самым началом зачетов, в выходные, вместе решили поехать в город. Вика и Катя – за новогодними подарками для родни и друзей, Надя, конечно, собиралась сесть там на электричку до Черепаново. Неожиданно с ними засобиралась и Леночка.

– Хочу подарок сестре купить, – пояснила она, влезая в розовую куртку.

Теперь, когда температура на улице не поднималась выше минус пятнадцати, она поддевала под нее огромный растянутый свитер с оленями, похоже, принадлежавший еще ее отцу во времена студенчества. Катя догадывалась, что у Леночкиной семьи нет денег на новую одежду для старшей дочери. В пятницу, на фармакологии, Елена Алексеевна подошла к Леночке и положила на парту бланк заявления на материальную помощь.

– Хорошилова, ты почему не зашла в деканат на прошлой неделе? Я всем говорила, что с десятого числа можно будет написать заявление. Пять тысяч точно дадут. Они тебе что, лишние?

– Я… я забыла, – пискнула Леночка.

Катя обернулась и увидела, что она как-то странно перекосилась за партой, словно стараясь оказаться подальше от директрисы. Леночка не смотрела ни на бланк заявления, ни на Елену Алексеевну, уставившись на свои коленки.

Директриса, вздохнув, сказала:

– Ну, забыла так забыла. Давай заполняй, я сразу подпишу. И зайди-ка все же в деканат после пар.

– Кстати, Лен, ты в деканате-то была? – вспомнила Катя, когда Вика и Надя вышли за дверь, уступив подругам место у вешалки. – Ну, как Елена Алексеевна просила?

– Не была. – Леночка боролась с заевшей молнией на кармане куртки.

– А поче… – Катя осеклась, заметив, как Леночка со злостью дернула замочек.

– Да потому! Чего я там не слышала? Опять начнет долбить, что я должна стараться, что они на меня надеются, что мне отдельное жилье будет и хорошая зарплата… Кать, ну почему я живу именно там, в этом дурацком Лебяжьем? Жила бы в городе – не было бы всего этого… Жила бы как все в городе живут, пошла бы учиться на художника… выкрутились бы как-нибудь… А тут… – Она по-детски скривила лицо, и Катю вдруг захлестнула волна неожиданной жалости и нежности к несчастному ребенку, который вдруг проглянул за нескладной затюканной девушкой.

– Леночек, Леночка… – приговаривала она в растерянности, не зная, чем утешить подругу. – Ну ты же знаешь, я вот из города. И не взяли меня в консерваторию. Связки не смыкаются, сказали…

– А у меня все смыкается! – отчаянно выкрикнула Леночка, некрасиво сорвавшись на визг на слове «все». Катя оторопела, увидев, что из ее глаз брызнули злые слезы. – Я ездила… ездила в художественное училище осенью, рисунки свои показывала! Они сказали… сказали, что возьмут меня, если я к ним приду учиться! Что у меня самый настоящий талант, что я просто находка! Кать, понимаешь? А я не приду! У них даже с общежитием проблемы, студенты жилье в городе снимают! И стипендия самая обычная, а там один этюдник – восемь тысяч, Кать!..

Леночка утихла. Ее рука машинально комкала куртку на груди, ища кулон. Она несколько секунд молчала, потом вытерла глаза рукавом и снова заговорила:

– Я даже маму не спрашиваю. Что спрашивать? Она получает пятнадцать на руки, все остальное – едой, коммуналкой… А снять квартиру в Новосибирске – двадцать, и это крошечная однушка, максимум на двоих можно будет поделить. А остальное на что? Проезд, еда, краски, кисточки…

Дверь открылась, и в комнату заглянуло круглое лицо Вики в вязаной желтой шапочке с кошачьими ушками.

– Девчонки, вы там скоро? Автобус по расписанию через восемь минут.

– Скоро, – отозвалась Леночка, нагибаясь, чтобы застегнуть сапог. Шепотом она продолжила: – Ты прости меня, Кать, что я так разоралась, ты-то ни в чем не виновата… Не о чем мне с Еленой Алексеевной разговаривать. Смысла в этом нет. Можно сколько угодно мечтать, что после пяти лет работы ветеринаром в деревне я все брошу и поеду поступать в художку, но мы же все понимаем, да? Есть что-то надо, одеваться, лечиться, матери с отцом помогать, Маринку на ноги ставить… Не хочу, чтобы она, как я, ходила в чужой одежде и на подарки родным с обедов откладывала. А художка… Была у нас одна такая Маша Кочерга, лет на шесть меня постарше. Это фамилия такая, Кать, она среди девчонок самая красивая была, как из журнала… В актрисы метила. У нее родители пасеку держат – в общем, деньги были. Отправили ее поступать в театральное училище – провалилась, но в деревню возвращаться отказалась, сказала, что ей тут все надоело и что будет на следующий год поступать. На курсы там ходила, даже квартиру ей купили… Теперь эта Маша вообще пропала, никто не знает, где она. Ну, родители, наверное, знают, но молчат. А она с тех пор в деревню не приезжает. Говорят, то ли спилась, то ли… Так что у нас в деревне к творческим плохо относятся, Кать. Не будет мне никакой помощи. И от нотаций Елены Алексеевны мне лучше не станет, вот честное слово.

В городе они нашли ближайший к вокзалу крупный торговый центр и долго шатались по этажам, глазея на витрины и пытаясь подыскать что-то по вкусу и по карману. Вика соображала быстро: купила маме, сестре и подружкам по паре дешевых сережек в закутке с бижутерией.

– Всего на восемьсот рублей получилось, девочки! А папе вот, новый кошелек, тоже недорогой! Правда здорово, что мы стипендию получаем?

– Пока что получаем, – кисло отозвалась Катя, вертя в руках довольно уродливые пластмассовые серьги-звездочки. – Вот январь закончится… Завалит всех нас Крыса, выше тройки не получим.

– По хирургии же зачет, там оценки не будет, – беспечно откликнулась Вика, выкладывая на кассу свои находки. – А ты чего не купила маме? А ты, Лен? Вон, смотри, какие у Кати серьги крутейшие. – Она выдернула серьги-звездочки у Кати из рук и дурашливо примерила поверх шапки. – Может, твоей сестре понравятся?

Леночка рассмеялась.

– Нет, Марине такое не пойдет, – с нежностью в голосе сказала она. – Ей лучше бы что-нибудь такое маленькое, блестящее…

– Так они еще как блестят! – хохотала Вика, размахивая серьгами. – А что большие, так это на вырост!

– Девушки, если не собираетесь покупать, то верните, пожалуйста, серьги на место, – скучающим тоном заявила продавщица в белой кружевной блузке, словно из воздуха материализовавшись рядом с подружками. – Вы сначала купите, а потом хоть на пол бросайте. А то продавцов из-за вас штрафуют.

Вика, сконфузившись, повесила серьги обратно на стенд. Катя хмыкнула и тоже отложила расшитую пайетками косметичку, которую уже присмотрела для своей барнаульской Ирки. «Ну ее, – решила она, – куплю в каком-нибудь магазине погостеприимнее». Тем более им все равно нужно было в соседний отдел: Лена хотела, чтобы они помогли ей выбрать для сестры школьный рюкзак.

– Мне мама купила сумку, как я сюда поехала: все-таки студентка. А у Маринки рюкзак совсем развалился, и она мой забрала. Только на нем феи Винкс, а она уже в девятом классе. Это и немодно уже, и по-детски как-то, она стесняется… Может, вон тот рюкзачок, во-о-он там, который с листиком?

– Ты что, Лен? – хохотнула Вика. – Это ж конопля! Ее в школе отругают! Может, вот этот, с цветочками?

Рюкзак для Марины выбирали сообща почти два часа и в итоге вышли из торгового центра только поздним вечером. Лена с затуманившимся взглядом радостно прижимала к груди небольшой коричневый рюкзачок, тонко разрисованный оранжевыми, черными и белыми цветами. На эту красоту ушла вся ее стипендия.

– А маме с папой что? – спросила ее Катя.

– Маме с папой? – растерянно переспросила Лена. – А… это не на Новый год подарок. У Маринки день рождения был семнадцатого, три дня назад. Я после зачетной недели домой поеду, сразу и вручу.

– Ого! – Вика поудобнее перехватила пакет с булочками, купленными в пекарне по вечерней скидке. – А чего ж ты не поехала на сам день рождения? Елена Алексеевна бы тебя точно отпустила: ты в последнее время стараешься учиться и не пропускаешь ничего.

– Дорого ехать… – Лена смутилась, отвела взгляд. – Тут получается или подарок, или лишняя поездка домой. И долго… Там надо на электричке до конечной, это три часа. Потом еще на автобусе два часа, и там ждать, чтобы подвезли до деревни…

– Понятно, – грустно покивала Вика. – Ну зато подарок будет долгожданный и не придется сразу ехать обратно в колледж!

На улицах было светло и по-новогоднему празднично. С черного неба медленно, крупными хлопьями падал снег. Повсюду в витринах сверкали новогодние елки и мигали разноцветные гирлянды, на манекенах были напялены красные колпаки с белой опушкой. Огни витрин отражались в искрящихся белых сугробах, еще не успевших впитать городскую пыль и грязь. Тротуар обледенел и тоже сверкал в огнях уличных фонарей, и Катя, хорошенько подумав, предложила ползти на карачках. Леночка фыркнула и смело пошла по льду, едва заметно балансируя руками.

– У нас в деревне еще и не такое бывает, – смеялась она, глядя на Катю с Викой, еле ползущих по кромке тротуара, где в сугробе была протоптана дорожка. – Я никогда не падаю! Учитесь, пригодится, когда вас по распределению отправят в какой-нибудь колхоз «Стальное Вымя» на краю земли!

Последний автобус ушел прямо у них из-под носа. Девушки бежали к нему, крича и размахивая руками, но водитель их, видимо, не заметил. Они стояли на темной опустевшей остановке, растерянно глядя друг на друга.

– Вот блин! – ахнула Катя. – И что теперь?

– А давайте такси вызовем, – пожала плечами Вика. – Точнее, просто сядем в него. Вон стоит, у киоска с шаурмой. Скинемся… Ну сколько оно тут может стоить? Двести рублей? Триста?

– Шестьсот двадцать, – отчеканил водитель, когда Вика постучала в запотевшее окошко и озвучила адрес.

– Что? Да это грабеж! – ахнула Вика, оглядываясь на подруг.

– Как хотите. – Таксист пожал плечами, выходя из машины и затягиваясь сигареткой. – Автобусов больше не будет. Если вам есть где ночевать…

– Четыреста! – нагло заявила Вика. – Так и быть, накинем полтинник!

– Шестьсот! Двадцатку, так и быть, скину, – ухмыльнулся таксист.

– Ладно, за ваши красивые глаза – четыреста пятьдесят! – высунулась из-за Викиного плеча замерзшая Катя.

Таксист, дядька в годах, захохотал и выронил сигарету в грязный снег.

– И глаза разглядела, мелочь пузатая! Ладно, уговорила, за пятьсот поеду.

Катя еще никогда не ездила на такси. Нет, ездила один раз, когда Макс подвернул ногу на катке и мама поняла, что они с Катей не дотащат его до травмпункта, а скорая все не ехала…

Водитель выбрал другой маршрут, не тот, каким ходил автобус, и она прижалась носом к стеклу, жадно разглядывая ночной город. Высокие, ярко освещенные здания соседствовали с типовыми пятиэтажками, а кое-где врастали в землю самые настоящие бревенчатые домики с покосившимися крышами. Какой большой город, надо же, и какой разный… Таксист покрутил радио, и салон наполнила музыка из колонки за Катиной головой. «У попа была собака, она спасала его от мрака»[1], – пел грустный женский голос, и Катя невольно улыбнулась, несмотря на минорную тональность песни. «Когда доучусь, обязательно заведу собаку, – пообещала себе она. – Большую, белую и пушистую. Чтобы как кот, только собака. Или даже двух…»

Таксист взял пятьсот рублей и, порывшись в бардачке, неожиданно отдал девчонкам две сотни.

– Я ж не знал, что вы иногородние. Со студентов грех лишнее брать, сам таким был!

– Спасибо! – нестройным хором поблагодарили Катя, Вика и Леночка, расплывшись в улыбке, и направились к общежитию.

Вахтерша баба Таня строго посмотрела на девчонок.

– Все гуляете? – недовольно спросила она. – Вообще-то общежитие закрывается в девять, а уже одиннадцатый час.

– Ну не закрылось же. – Вика умоляюще сложила руки, на одной из которых болтался пакет с булками. – А хотите, я вас булочкой угощу? Вам какую – с изюмом или с курагой?

– Ох, Ермоленко, и хитрая же ты лисица! Давай сюда с изюмом, и марш в комнату! – Баба Таня заговорщически подмигнула и протянула руку к пакету с булками.

Зайдя в комнату, Катя сбросила куртку и ботинки и, не переодеваясь, упала лицом вниз на постель.

– Господи, как я устала! – простонала она. – Не пойду зубы чистить!

– Иди, Чернова, иди, – засмеялась Вика, толкая ее в бок, – а то дырки в зубках появятся! Нечем будет грызть гранит науки!

Катя села на кровати, вздохнула и сняла со спинки полотенце.

Леночка уже переоделась, убрала купленный рюкзак в шкаф, взяла из своей тумбочки зубную щетку и мыло.

– Теперь после меня, Катюша! Нечего было валяться! – Она показала Кате язык и, шлепая тапками, выскочила за дверь.

– Развеселилась, – недоуменно заметила Вика, вслушиваясь в удаляющийся топот. – Ты глянь, Катерина, что творится! Это на нее так рюкзак подействовал?

– Она мне как-то сказала, что очень ждет Новый год, – припомнила Катя ночной разговор. – Может, это все праздничная атмосфера?

– Может… – Вика потерла виски. – Ладно, надо спать ложиться.

– Завтра воскресенье… – Катя полезла в тумбочку. – Ой, зубная паста кончилась. Вик, дай свою, а?

– Держи. – Вика бросила в нее тюбиком. – У меня клубничная на этот раз! Всю не съешь!

– Да чего я ее есть-то буду, я же все понимаю, – захохотала Катя. – Оставлю, чтобы на хлеб было что намазать! Вот срежут нам стипендию…

Леночка, вернувшись, красиво расправила полотенце на спинке кровати, убрала умывальные принадлежности в шкаф и, натянув ночнушку, залезла под одеяло.

– Давайте завтра с утра все рано встанем, – предложила она, – и будем готовиться к зачетам! Следующая неделя такая важная, нужно все успеть!

– Лен, тебя что, подменили? – недоверчиво уставилась на нее Вика.

– Нет, просто… просто живем, девчонки! Уже двадцать первое. – Она показала пальцем на календарь, который Надя приклеила над кухонным столом. – И это просто замечательно! Живем!!!

– Двадцатое же, Лен, – мягко заметила Вика, покосившись на Катю. Та пожала плечами, постаравшись сделать это как можно более незаметно.

– Уже двадцать первое, первый час ночи! – с каким-то нездоровым подъемом возразила Леночка. – Все, кончился мой страх! Такого еще никогда не бывало, чтобы… И далеко это, так что… Так что завтра будем гулять! А давайте тортик испечем?

– Погоди. – Катя встревоженно посмотрела на Вику, потом опять на Леночку. – Нам же к зачетам готовиться надо, какой тортик?

– Мне кажется, я теперь все успею, – блаженно пробормотала Леночка, зарываясь головой в подушку. – Все-все: и тортик, и зачеты… Давайте спать, девочки.

– Странная она сегодня какая-то, – пробормотала Вика, когда они с Катей, набросив на шею полотенца и сунув в карманы зубные щетки, топали в душевую. – Как пьяная.

– Все лучше, чем вареная макаронина, – ухмыльнулась Катя. Хорошее настроение Леночки передалось и ей. – Теперь, может, и экзамены нормально сдаст.

Когда они вернулись, соседка уже мирно посапывала. Выключив свет, девочки залезли на свои кровати.

– А хорошо бы и правда испечь тортик, – прошептала в темноте Вика. – Как думаешь, Катюх?

– Может быть, – тоже шепотом откликнулась Катя, – но я бы это отложила до зачета по хирургии. Чтобы отметить как следует.

Шепоты и странные звуки ворвались в сознание, выдернув Катю из вязких глубин сна. Как, уже утро? Такое ощущение, что она проспала всего несколько минут. В комнате было темно, на потолке колыхались тени березовых веток, заслонявших фонарь. Наверное, на улице поднялся ветер. По прогнозу обещали метель…

– Ленок, Леночек! – Женский шепот раздался, казалось, у самого ее уха. – Просыпайся, Ленок! Вставай, деточка, вставай, милая!

Кровать слегка задрожала, как будто кого-то на нижней койке трясли.

– Леночек, девочка! Нужно вставать, солнышко!

С Кати моментально слетел весь сон.

Леночка, сев на постели, испустила сдавленный крик. Будто в нее всадили нож.

– Тише, тише, маленькая, – зашелестел другой женский голос, у письменного стола. – Сейчас напугаешь девочек, всех перебудишь! Вставай, милая, одевайся! Где твои брючки с кофточкой? Нужно ехать, родная…

– Нет! – отчаянно закричала Леночка все тем же страшным, сдавленным голосом. – Нет! Нет! Нет!

– Да ты что кричишь-то, Леночек? Вставай, вставай скорее! Ты же знаешь, так надо, ничего страшного…

– Нет! Нет! Нет! Нет! – На последнем «нет» у Леночки прорезался голос.

Вика тоже подскочила в постели.

– Кто здесь? – громко спросила она. – Катя, ты спишь?

– Не пугайтесь, девочки, – уже не шепотом, но все еще тихо заговорила одна из женщин, выпрямившись в полный рост. – Я Леночкина тетя, а это ее бабушка. Нам надо забрать Леночку ненадолго домой, там есть одно важное дело…

– Нет! Нет! Нет! – твердила Леночка. Схватив одеяло, она оттолкнула бабушку, стоявшую возле кровати, и кинулась к шкафу с одеждой. – Какая еще тетя? Какая бабушка? Уходите! Уходите сейчас же!

Катя, свесившись вниз, включила настольную лампу. Комнату озарил неяркий желтый свет.

– Тише, тише! – Назвавшаяся тетей дородная женщина в обтягивающем платье с фиолетовыми розами и черных колготках на тумбообразных ногах схватила Леночку за плечи, повернула к себе лицом и прижала к необъятной груди. Леночка трепыхалась в ее руках, как вытащенная на берег рыба, и на выдохе испускала какой-то жалкий звук, что-то среднее между «а» и «у». Тетка крепко держала ее и что-то скороговоркой шептала на ухо.

Сухонькая старушка в зеленых мешковатых брюках и сером свитере подошла к Леночке сзади и ловко вытянула одеяло из ее ослабевших рук.

– Вот и хорошо, маленькая, вот и хорошо, – сказала она мягким, успокаивающим тоном. – А теперь давай-ка сорочку снимем, наденем джинсы и кофточку, сядем в машину, я тебе бутербродиков приготовила, там покушаешь…

– Нет! Никуда я с вами не поеду! – Леночка снова начала биться в тетиных руках. – Я не хочу! Я не буду! Вы говорили… Так же не бывает, не бывает! Я уже уехала! Так не бывает! Не бывает! Я не хочу! Не хочу!

Ее лицо перекосило, словно от боли, и она разревелась, продолжая неуклюже вырываться. Катя и Вика, сидя на кроватях, с ужасом и непониманием смотрели на разыгравшуюся внизу сцену.

– Ленусик, маленькая, – ворковала тетя, легко удерживая невысокую тощую Леночку, – тише, тише, ну не веди ты себя как дите! Ты у нас уже взросленькая, все знаешь, все понимаешь…

– Корнеева! – выкрикнула Леночка, наконец вывернувшись из тетиных объятий. Затем отскочила в угол, врезавшись плечом в дверцу шкафа, и вытянула перед собой руки. Шкаф загудел от удара, но Леночка, кажется, ничего не заметила. – Корнеева! Она старше меня, ей будет восемнадцать второго января! Корнеева!

– Корнеева уехала, – жестко отрезала бабушка, заправляя Леночкину кровать. – И больше не вернется, даже если очень захочет. А она захочет, это я тебе точно говорю.

– Масловы! Масловы! – Леночка тряслась, выражение ее лица было совершенно безумным, растрепавшиеся темные пряди перечеркивали его, словно углем.

– Ирина уехала во Владивосток, – снова заговорила тетя мирным, спокойным голосом, – и там очень быстро вышла замуж. Мы думали, они в отпуск поехали, а оно вон как вышло. И не знал никто… Леночка, маленькая, ну не бойся ты так! Чего бояться-то? Ты не первая и не последняя… Вон, Светочка хотя бы, Светочка… И я в свое время, знаешь, милая…

– Нет! – Леночка дико, отчаянно рыдала, сползая по стене. Она все еще протягивала худые руки вперед, точно надеясь защититься от женщин, которые обступили ее. Тетя наклонилась, чтобы поднять ее с пола.

– Что здесь происходит?

Дверь распахнулась, и в комнату вошла Елена Алексеевна. Ее светлая куртка была распахнута, черные волосы беспорядочно лежали на меховом воротнике, как будто она всего несколько минут назад встала с кровати и сразу побежала в общежитие.

– Лен Лексевна! – обретя наконец дар речи, завопила Вика. – Нашу Леночку какие-то злобные тетки осадили! Звоните в полицию скорее! Да что же это такое дела…

– Спокойно, Ермоленко, – оборвала Вику директриса. – Что здесь происходит? – обратилась она к женщинам.

– Известно что. – Бабушка повернулась лицом к Елене Алексеевне, и та изумленно вскинула брови, узнав гостью. – Будто сама не понимаешь, Лен Лексевна.

Леночка тихо всхлипывала в своем углу, закрывая руками лицо.

Директриса неверящим взглядом смотрела на бабушку.

– Но ведь это у нас не принято, – сказала она наконец, крутя в руках телефон. – Обычно…

– Больше некого, – перебила ее толстая женщина, нагибаясь и поправляя задравшийся в схватке с Леночкой подол. – Было четверо, а осталась одна. Ну и ничего страшного, сама же знаешь. Нечего тут рыдать, одна только польза будет ей. Жить будет проще.

Елена Алексеевна прикрыла глаза. Катя с изумлением наблюдала, как меняется лицо ее любимой преподавательницы: от возмущения и негодования через растерянность – в глубокую печаль.

– Ну что ж, Лена… – тихо произнесла она, не открывая глаз. – Тут ничего не поделаешь. Ты же знала, что это может случиться. А теперь послушай меня. Это на самом деле не так уж и страшно. – Она присела на корточки перед сжавшейся в углу Леночкой и погладила ее по голове. – Завтра ты проснешься, и все покажется тебе сном. Через месяц ты и сама не вспомнишь, почему так боялась. Это даже проще, чем зуб вылечить. Все будет хорошо, поверь мне. Я знаю.

Леночка издала длинный, вибрирующий всхлип и как-то обмякла всем телом. Руки опустились, взгляд бессмысленно блуждал по комнате. Катя вдруг поняла, что ее и саму трясет, а пижама вся мокрая от пота.

– Ну вот и хорошо, вот и молодец, – снова заворковала тетя, за подмышки поднимая Леночку из угла. Та не помогала, но и не сопротивлялась больше. – Наталь Степанна, ты одежку нашла?

– Вот вроде, на полочке. – Бабушка вытащила из шкафа Леночкины джинсы и свитер с оленями, в которых она вчера ездила с Катей и Викой в магазин.

– А футболку? Носки?

– Да зачем? Надо это все, Марусь?

– Да может, и не надо. – Тетя усадила безвольную Леночку на кровать и начала натягивать на нее джинсы. – Давай ножку, теперь вторую, вот молодец! Сейчас в куртеху ее засунем и быстренько до машины добежим, а там прямо к дому доставим… Суй ручку в рукав, Леночек! Во-о-от, хорошо-о-о!

Елена Алексеевна молча стояла у шкафа, глядя на суетящихся возле Леночки женщин. Кате казалось, что ее мысли блуждают где-то далеко.

– Подай нам ее сапожки, Лен Лексевна! – скомандовала старушка. – Ты, поди, знаешь, где обувка?

Директриса встрепенулась и недоуменно посмотрела на нее. Но тетя уже закончила одевать Леночку и сама протиснулась мимо нее в прихожую.

– Вот, кажется. У нее ножка маленькая… Ленок, твои?

Не дождавшись от Леночки ответа, она показала сапоги Вике. Та, моргая, кивнула.

– Вот и хорошо, вот и славненько, – подытожила бабушка, снимая с вешалки выцветшую розовую куртку. – Поднимай ее, Марусь. Пойдем, пойдем, моя хорошая… Пойдем в машинку, там чаек, бутербродики, плед с подушечкой, поспишь в дороге…

Когда Леночка снова оказалась в поле Катиного зрения, она двигалась словно сомнамбула, медленно и плавно. Тетя вела ее к двери, поддерживая за плечи. У порога Леночка неожиданно обернулась и посмотрела в комнату. Катя неожиданно поймала ее взгляд и похолодела. Такие безучастные глаза приговоренного к смерти человека она однажды видела в документальном фильме про Вторую мировую войну, который им показывали на уроке истории в десятом классе. Внутри у Кати поднялась волна протеста.

– Елена Алексеевна, – громко сказала она, – а можно узнать, что…

– Нет, нельзя, – четко ответила директриса, не глядя на Катю. – Это семейное дело.

– Она сказала, что они ей не родственники, – подала голос напуганная Вика. – Эти…

– Ермоленко, я все сказала.

Бабушка накинула на Леночку куртку и открыла дверь. Тетя отвернула ее от Кати и вывела в коридор. Директриса, шагнув к столу, щелкнула кнопкой настольной лампы. Комната опять погрузилась в темноту.

– Спите, девочки. С Леной все будет в порядке. Она съездит домой и скоро вернется.

Катя и Вика молчали. Елена Алексеевна поплотнее задернула штору и вышла из комнаты, тихо закрыв за собой дверь.

Через несколько минут на улице раздался шум мотора. Он постепенно удалялся, и скоро стало совсем тихо, а соседки все сидели в своих кроватях, не в силах вымолвить ни слова.

– Кать, она рюкзак забыла! – вдруг вскрикнула Вика. – Рюкзак! Она же хотела его сестре подарить на день рождения!

– Они уже уехали, – тихо отозвалась Катя, мучительно ощущая на теле липкую от пота пижаму. – Вика… что они хотят сделать с Леной?

– Не знаю… Может, зубы лечить?

– Зубы?

– Ну, Лен Лексевна сказала что-то про зубы… Я не очень поняла, если честно.

Катя вдруг обнаружила, что сидит в углу кровати, сжавшись в комок, безотчетно повторяя Леночкину позу. Каждая мышца болела от напряжения.

– Но почему Елена Алексеевна разрешила ее вот так… так уволочь? – наконец высказала она вопрос, который сейчас мучил их обеих сильнее прочих. – Она же тут за всех студентов отвечает.

– Та бабка… – Вика запнулась. – Она так говорила… как будто Лен Лексевна ей вот такая же Леночка.

– В любом случае в понедельник начнется зачетная неделя. – Катя старалась быть рассудительной. – Елена Алексеевна не позволила бы ей уехать, если бы не была уверена, что она вернется к понедельнику и спокойно сдаст зачеты.

– Да, наверное…

Викина кровать заскрипела. Наверное, соседка устала сидеть и снова легла. Катя с отвращением сорвала с себя мокрую пижаму и бросила ее в ноги. Дверь не заперта. Вечно Вика ее открытой оставляет, когда в туалет бегает по ночам.

– Жалко, Нади не было, – произнесла Вика, с минуту помолчав. – Она старше, может, поняла бы что-то… Поговорила с ними…

– Сомневаюсь, – глухо пробормотала Катя, уткнувшись в подушку. – Она же у нас никогда ни во что не вмешивается.

– Кать, – снова позвала Вика, – а Кать? Давай тортик испечем? Ну, к Леночкиному возвращению?

– Давай, – задумчиво согласилась Катя. – И комнату украсим. Шарики там, мишура… Вроде бы ей нравится все это новогоднее.

Что-то блеснуло на полу у шкафа. Катя сбросила одеяло и в одних трусах спрыгнула вниз. На полу валялся пакет с рюкзаком. Наверное, бабка случайно выгребла его из шкафа вместе с одеждой. Катя подняла пакет и аккуратно положила обратно на полку.

– И учебники она с собой не взяла… – растерянно протянула Вика.

Катя подошла к двери и задвинула щеколду.

– А времени-то, Вик, уже семь утра, – сказала она, глянув на телефон, заряжавшийся на столе. Давай, наверное, вставать. Все равно уже не уснем. Может, хоть к хирургии подготовимся…

Леночка не вернулась ни в понедельник, ни во вторник. На хирургию она тоже не приехала. Катя и Вика стояли у двери операционной, в которой Светлана Геннадьевна зачем-то вздумала принимать зачет, и с тревогой прислушивались к доносящимся оттуда невнятным голосам. Сейчас там отвечала Надя.

– Завалит ее, – охала Вика, – ну точно завалит! Власть почуяла… Уж если такая стерва власть почует, то никому несдобровать! Вот сейчас Надю завалит, а потом и нас… Кать, ты хоть что-нибудь разбираешь? Я никак не пойму… Сейчас она говорит или это Надя отвечает? Ох, дверь какая толстая…

– Да за что ее валить-то? – раздраженно оборвала стенания подруги Катя. – Вика, не гоношись! Надя уже один раз сдавала зимнюю сессию на втором курсе – и в этот раз тоже сдаст!

– Ей же не зачли в этот раз! Иначе бы она в феврале пришла учиться!

– Не зачли, потому что много времени прошло! А знания-то остались. Тем более она готовилась…

Дверь скрипнула, и девочки отскочили в сторону. Надя, слегка покрасневшая, но спокойная, помахала им раскрытой зачеткой.

– Есть!

– О-о-о, молодец! – наполовину с восторгом, наполовину с завистью взвыла Катя, вытягивая шею, чтобы увидеть подпись Крысы напротив слова «хирургия». – Не валила тебя?

– Да нет. – Надя фыркнула и продолжила шепотом, отходя от двери подальше: – Она вообще со мной старается не разговаривать. Пока я билет отвечала, она молчала, потом так же молча подписала зачетку – ну и все. По-моему, отлично. Помнит, поди, как я ей хлебало за Сережку подправила…

Девочки в шоке уставились на нее. Надя засмеялась.

– Вы только не ходите пока! Пропустите пару человек вперед, – посоветовала она, придерживая Катю за плечо, – чтобы Крыса малехо успокоилась. А то щас ка-а-ак спустит на вас лайку за меня!

Надя оказалась права. Дима Истомин, выскакивая из кабинета, яростно тер глаза, как будто в них с размаху сыпанули песка. Никому ничего не сказав, он неуклюже пробежал по коридору, натыкаясь на людей и стулья, и выскочил из здания, забыв переобуться.

– Ого… – протянула Вика, зеленея. – Кому-то придется идти на пересдачу. Девки, что-то я боюсь. Ой-ой как боюсь… – Она согнулась, как будто у нее внезапно заболел живот. – Тошнит меня что-то. Может, отравилась? Тот пирожок из столовки, видать, несвежий был! Надь, я, наверное, пойду в общагу. Передайте Крысе, что я приболела…

– Не боись! – Надя, окрыленная успехом, покровительственно обняла Вику и усадила ее на край исцарапанной деревянной скамейки. – Светка зло уже сорвала, сейчас мозги включит. Нельзя ж ей, чтобы целая группа не сдала. Нормально все будет. – Она гладила подругу по спине, приговаривая: – Виктория, дыши, это у тебя не отравление, а паника. Дыши, дыши…

Вика и Катя сдали зачет с первого раза, как Надя им и предрекла. Втроем они шли в деканат, чтобы им поставили допуск к сессии.

– Учеба совсем простая, – ликовала Катя по дороге, – если не считать фармакологии. Ну и хирургии, конечно, но она тоже простая, если учить! А по фармакологии я автомат получила, просто конспекты на проверку сдала, и все!

– Еще бы, – хмыкнула Вика. – Ты же так старательно эти конспекты вырисовывала! А я у тебя списала – и-и-и… тоже автомат! Спасибо тебе, Кать, я бы без тебя точно ничего не сдала! Ты у нас такая молодец! И дальше будь молодцом, чтобы я все зачеты так сдавала!

– Это вам пока везет! – Надя с видом бывалой студентки усмехнулась. – В следующем семестре посложнее будет! Лен Лексевна теперь возьмется за нас, не может же она целый год на занятиях появляться от случая к случаю…

– Ну, это в следующем году… – пожала плечами Вика. – Чего об этом думать? У нас еще вон три экзамена на носу: пятница, понедельник, вторник…

– А в среду – Новый год! – радостно заявила Катя и осеклась.

Они с Викой избегали разговоров о Леночке. Каждое утро они ждали, что она наконец появится, но ее кровать оставалась аккуратно заправленной, а рядом нетронутой лежала ее сумка с учебниками и тетрадями.

Наде они рассказали о воскресных событиях сразу, как та вернулась в общагу.

– Ну… – Надя выглядела растерянной. – Может… Е-мое, не знаю даже. А вдруг они ее замуж выдают? За нелюбимого? Ну, случается же такое во всяких глухих углах.

– Что? – хором спросили девочки.

– Ей восемнадцати-то нет, – возразила, подумав, Катя. – И как ты себе это представляешь? Елена Алексеевна сказала, что Леночка проснется и все забудет и что это – как зуб вырвать. Интересная метафора для свадьбы. Мужа-то не вырвешь, как зуб, – вон он: и в паспорте, и на диване.

– Ну да, – согласилась Надя. – Муж – это скорее как аппендицит. Сначала тошно, трясет, от боли на стенки лезешь, а потом еще месяц ходишь, согнувшись, и гной по трубке течет прямо из пуза.

– Фу-у-у!!! – завопила Вика, скорчив рожу. – Надь, ну ты как скажешь – так хоть стой, хоть падай! Тебя нельзя к молодым девчонкам пускать, они будут бояться замуж выходить!

– И правильно, пусть боятся, – серьезно ответила Надя, пряча смех в уголках глаз. – Выйти замуж не напасть, как бы замужем не пропасть. А что, Вик, ты уже собралась? Вслед за Колесниковой? Тогда надо поторопиться со свадьбой. Если прямо завтра выйдешь, то экзамены можно не сдавать!

В деканате было шумно и людно. Катя и Вика с еще несколькими студентами остановились у входа, потому что внутри яблоку было негде упасть. Высокая светловолосая девушка с третьего курса плакала навзрыд, размазывая по щекам тушь, ее подруга рядом с ней сердито кричала, что-то доказывая сконфуженному Игорю Николаевичу, держащему в руках стопку зачеток.

– Она что, виновата, что у нее халат стиралка зажевала? Ей что, теперь не есть, не пить, новый халат вместо этого покупать? Никак до февраля не подождет? Совсем уже ваша Федорова!..

Громко прозвучало плохое слово, и Катя невольно зажмурилась. Игорь Николаевич крякнул, пытаясь скрыть то ли смущение, то ли смешок.

– Успокойтесь, Самойлова, и Потоцкую успокойте. Поговорю я со Светланой Геннадьевной и во всем разберусь. Конечно, она не имеет права ставить тройку, как вы говорите, только лишь за испорченный халат. Но чтобы исправить оценку, придется готовиться к пересдаче. Выберем время специально для нее, завтра или в понедельник. А я буду лично присутствовать, чтобы все прошло как следует.

– Вот и разберитесь! – уже потише, но все еще с нажимом заявила скандалистка Самойлова. – Пойдем, Юля, надо умыться!

Она обняла все еще всхлипывающую подружку за плечи и вывела ее сквозь толпу студентов.

– Господи, да почему они не уволят эту Федорову! – с внезапным раздражением воскликнула Катя, наблюдая, как Самойлова и Потоцкая быстро идут в сторону туалета. – Одни проблемы от нее в колледже.

– Ну, ты же слышала, – вздохнула Вика, – она типа замечательный специалист… А как по мне, лучше бы она просто в клинике работала. Животным хоть все равно, хамят им или нет…

– Ага, прям-таки все равно, – возразила Катя. – Просто животные ее сразу искусают. А нам терпеть приходится ради учебы. Вот она и выбрала что полегче.

Внезапно Катя заметила в конце коридора Елену Алексеевну, выходящую из аудитории. Ее руки были свободны, и это давало подругам шанс.

– Елена Алексеевна! – Катя подбежала к ней, протягивая зачетку и ручку. – Подпишите допуск, пожалуйста, и мы пойдем! А то тут такая очередь, а нам еще надо к анатомии готовиться…

– А остальным не надо? – возмутилась директриса, но все же взяла ручку и подписала обеим зачетки. – Идите, готовьтесь. На хирургии все хорошо прошло?

– У нас – да! – гордо ответила Вика. – Лен Лексевна, а…

Елена Алексеевна нахмурилась, как будто догадавшись, о чем ее хотят спросить.

– Хорошилова, – брякнула Катя, будто прыгая в холодную воду. – Она на зачет по хирургии не приехала…

– Не приехала, – повторила за Катей Елена Алексеевна, опуская глаза и стряхивая невидимую соринку с рукава. – Я в курсе, девочки. Лена немного приболела, поэтому появится только в понедельник. Допуск к сессии мы ей поставим, она же ни одной пары не пропустила. На экзаменах по анатомии и английскому она точно будет. А латынь сдаст или в тот же день, или уже в следующем семестре. У нее будет справка о болезни, так что на стипендию это не повлияет.

– Я звонила ей, но она трубку не берет, – смущенно призналась Вика. – Так тяжело болеет? И в мессенджере не отвечает…

– Да, ей… трудно разговаривать. – Елена Алексеевна наконец отвлеклась от своего рукава и посмотрела на подруг. В ее глазах читалось беспокойство, меж бровей залегла глубокая морщинка. – Я передам, что вы о ней беспокоитесь. Она очень обрадуется. А теперь бегите в общежитие, и чтобы анатомию сдали на отлично!

– Обидно, что Леночка заболела, да еще перед самым Новым годом. – Вика завалилась на кровать с учебником по анатомии и раскрыла его наугад где-то в середине. – Зато мы теперь знаем, что ничего страшного не случилось.

– Ну да. – Катя пристроилась на стуле, в который раз перелистывая конспект. – Ей даже повезло, что не придется зачет по хирургии сдавать! Слышала: «Допуск к сессии мы ей поставим»?

– Вот Крыса обозлится, – хихикнула Надя, ставя чайник. – Она же хотела нашу Леночку завалить. А вот шиш ей!

– Слушайте, а как она будет экзамены-то сдавать? – спохватилась Катя. – Она ж не самая идеальная ученица, скажем честно, и готовиться собиралась изо всех сил. А учебники и конспекты у нее все здесь остались!

– Ну, может, ей Лен Лексевна привезет? Или там что-нибудь есть? – Вика перегнулась через край кровати, высматривая Леночкину сумку с учебниками.

– Что есть? Конспекты? Да брось! И даже если Елена Алексеевна отвезет ей сумку, то времени-то уже осталось всего ничего. У нее даже еще не все дописано по анатомии, а там половина материала не из учебника…

– Фиг знает. – Вика еще несколько секунд смотрела на притаившуюся между тумбочкой и кроватью Леночкину сумку, а потом решительно уткнулась взглядом в учебник. – Нам-то что теперь, Кать? Нам бы сессию не завалить. Уж Лен Лексевна-то, поди, знает, что говорит… Все, значит, ждем Леночку к понедельнику! Надо комнату украсить, как собирались, и тортик испечь – вот она обрадуется!

В выходные Вика отправилась в город вместе с Надей, которая даже перед важными экзаменами не хотела пропускать поездку к детям. Из города она привезла разноцветную мишуру, елочные шарики и китайскую электрическую гирлянду.

– Ой, нельзя же! – слабо запротестовала Катя, глядя, как Вика тщательно крепит ее на окошко при помощи двустороннего скотча.

– Да ладно, Кать, – отмахнулась Вика, топчась ногами в веселеньких красных носках с санта-клаусами прямо по столу, посреди разбросанных тетрадей. – Новый год же! Все всё понимают! Что, нам и отпраздновать нельзя, если мы в общаге? Снимем через пару-тройку дней, как по домам разъедемся. Давай-ка, помоги мне! Бери скотч и гирлянду и лезь на свою кровать. Надо, чтобы под потолком тоже что-нибудь сверкало и шуршало!

За еловыми ветками отправились в лесок у кладбища. Вернулись с промоченными ногами и отмороженными носами, зато с огромным пучком лапника в черном мусорном пакете. Катя предложила спрятать ветки от прохожих и вахтерши, чтобы не выслушивать за вред природе и беспорядок в комнате. Так и сделали. В комнате они поставили лапник в ведро, в которое обычно выбрасывали мусор, нарядили шариками и мишурой. Получилось очень даже празднично. Дело было за тортом. Катя еще никогда не пекла ничего подобного самостоятельно, Вика тоже.

– Слушай, он какой-то черный, – растерянно сообщила Вика, когда они, выждав положенное количество минут, вынули противень из общажной закопченной духовки.

– Э-э-э… Ну, может, так и надо? – Катя ткнула ножиком в край обугленного коржа. – Ой! Вик, там тесто!!! Как так может быть? Снаружи черный, а внутри жидкий!

– Ну давай поставим его обратно в духовку?

– Чтобы он вообще в уголек превратился? Торт «Полено», березовое.

– Я придумала! – радостно сообщила Вика, выхватывая у Кати нож. – Давай его разрежем пополам!

– И что?

– И ничто! Пополам как бы в высоту! Получится как бы два торта! Они нормально испекутся. Мы между ними сметану намажем – и будет двухслойный торт! Круто я придумала?

– Кажется, ничего не получилось, – заметила Катя, спустя пятнадцать минут вынимая из духовки два противня. – Это вообще не торт, это какой-то асфальт… Нет, ты глянь, он внутри все равно не испекся! Вика, ну как так-то?

– Не знаю, Кать. – Вика заметно приуныла. Неудавшиеся коржи пришлось отскабливать ножом. Когда обугленные кусочки наполнили миску до краев, Вика пошла отмывать противни, а Катя раскрыла окна, чтобы выпустить едкий запах горелого.

– О-о-о, чего это у вас так холодно? – С лестницы раздался топот, и на кухню зашел Мишка Великанов. – Ничего себе! Печенье! Угостите, девчонки?

Он засунул кусок кошмарной лепешки в рот и принялся жевать.

– Вкусно? – с невинным видом спросила Катя.

– Нормально, – невнятно пробормотал Мишка и взял из миски второй кусок, другой рукой показывая Кате большой палец. – Твердые немного, зато сладкие, – добавил он, прожевав. – Это кто готовил?

– Ермоленко Виктория, – захихикала Катя. – Вот поженитесь, она тебе будет каждый день такие печь! Ты макай, макай коржик в сметанку, еще вкуснее будет!

Мишка покраснел и сунул длинный обломок коржика в чашку со сметаной с сахаром.

– Ну тебя, Катя! – не поворачиваясь, буркнула от мойки Вика, тоже с красными ушами. – Скажешь тоже!

Но Кате почему-то показалось, что она не очень-то рассердилась.

Торт они купили в деревенском магазине. Пооблизывавшись на него немного для порядка, поставили в крохотный холодильник, который Вике привезли родители.

– Ну вот, завтра сдадим анатомию и будем праздновать! – весело сказала Надя, бросая чек в мусорный пакет под столом.

– А английский во вторник? – спросила Катя.

– А что английский? – Надя равнодушно пожала плечами. – Если я его не сдам, то мне праздновать уже не захочется. А так хоть порадуюсь.

Анатомию Катя и Надя сдали на отлично. Вике же попался один из последних билетов, который она не успела повторить, – и пришлось перетягивать.

– Ну что ж, четверка тоже отлично! – сказала Катя, заглядывая в ее зачетку.

– Четверка не отлично, а хорошо. – Вика обессиленно привалилась к стене. – Но да, отлично! Теперь английский – и домой!

– А Леночка-то так и не приехала, – выразила наконец Катя мысль, которая тяготила их с самого утра.

Все замолчали.

– Может, она приехала? – осторожно предположила Надя. – Мы же самые первые ходили сдавать, а там еще десять человек. Или сдаст попозже, вместе с двадцать второй группой, у них с двенадцати… Просто сначала пошла в общежитие, а не сразу побежала на экзамен.

– Вот сейчас придем, – приободрилась Вика, – а она там уже весь тортик слопала!

Но в комнате было пусто. Никаких следов того, что Леночка заходила сюда перед экзаменом.

Вика зачем-то нагнулась и открыла дверцу холодильника.

– Проверяешь, на месте ли торт? – шутливо спросила Катя, но на душе стало как-то тоскливо и неуютно.

Когда они звонили, Леночка не брала трубку, а через пару дней вместо гудков и вовсе начал отвечать робот. «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети, – равнодушно твердил женский голос. – Попробуйте перезвонить позднее». Катя пробовала – но результат был таким же. Леночка не отличалась любовью к соцсетям, но чтобы неделю вообще не заряжать телефон? Что-то все-таки случилось…

Они с Викой поначалу делились разными теориями, но никакого внятного объяснения придумать так и не смогли. В итоге они перестали об этом разговаривать, а поскольку эта тема сейчас их занимала сильнее всего, перестали разговаривать вообще. Надя и без того не была любительницей долгой болтовни, к тому же она усердно готовилась к экзамену по английскому.

Вика и Катя мрачно сидели на своих кроватях. Вика переписывалась с кем-то «ВКонтакте» – то и дело слышались щелчки входящих сообщений. Катя просто листала ленту, ни на чем особо не задерживаясь. Внутри у нее нарастала тревога. Огоньки гирлянды, которую Вика повесила на окно, раздражали. Она отвернулась, накрывшись одеялом чуть ли не с головой.

– Слушай, Кать. – Вика зашевелилась. – Я вот тут что подумала… насчет Леночки.

Катя откинула одеяло и повернулась к ней.

– Мы тут с девчонками со школы болтали, ну я и рассказала им об этой ночной истории. И Оксанка тут говорит: а что, если у них в деревне какая-нибудь секта?

– Да мы ведь уже думали о секте, – разочарованно ответила Катя. – Не помнишь? Елена Алексеевна разве отправила бы Леночку на какой-нибудь кровавый языческий обряд? Она же нормальная образованная женщина. Какие бы там ни были нравы в этом Лебяжьем, но в колледже есть правила, а в государстве – законы, и директор колледжа уж точно не будет их нарушать ради каких-то сумасшедших теток. Она же в тюрьму не хочет, если что? Свидетели были…

– Нет, Кать, ты меня не дослушала, – нетерпеливо прервала ее Вика, откладывая в сторону телефон. – Смотри, а если это что-то не опасное, но очень странное и неприятное? Например, неделю сидеть в одиночестве и темноте и при этом не спускать ног на землю. Я о таком читала в книжке про древних славян. Или не про славян… Ну, в общем, что-то в этом роде. Или искупаться в проруби. Или…

– Или поцеловать лягушку, – перебила ее Катя. – Вик, ну а Елене Алексеевне-то это зачем? Сама подумай! Отпускать студентку во время сессии, чтобы она там купалась в проруби и сидела в темноте?

– Да затем, – с ноткой высокомерия в голосе возразила Вика, – что она тоже оттуда! Да, она образованная и всякое такое. Но зачем она будет ссориться со своей родней и односельчанами из-за такой мелочи? Она знает, что ничего страшного в этом нет, просто неприятно. И правда, вот поцелует Леночка лягушку, будет ей противно. Или даже съест ее живьем! А утром проснется – и все уже прошло, все радуются, благодарят за содействие, да еще и зачеты сдавать не надо!

– А может быть, и так… – протянула Катя, задумавшись. Эта версия ей нравилась значительно больше, чем Надина про насильственный брак. – Тогда все ясно. А если она и правда, например, купалась в проруби или ходила босиком по снегу, то понятно, чего она заболела.

– Знаешь, – Вика весело хлопнула в ладоши, – а не слопать ли нам этот торт? У него же срок годности выйдет! Надь, ставь чайник! Кать, слезай! Прошу всех к столу!

Уже за столом, когда они напились чаю и вдоволь посмеялись над своими страхами, Вика грустно сказала:

– А все-таки, наверное, это что-то очень неприятное, Кать. Иначе с чего бы она так скандалила? Жалко Леночку, да?

– Угу. – Катя все еще дожевывала кусок торта, который оказался довольно сухим. «Даже хорошо, что Леночке не достался, – подумала она. – Купим повкуснее к началу семестра…» – Ну, – Катя запила остатки несладким чаем, – жалко, конечно. Но Елена Алексеевна сказала, что Леночка потом и сама не вспомнит, почему боялась.

– А мне не хочется, чтобы она так сразу забыла, – сказала Надя. Катя с Викой удивленно повернулись к ней. – Интересно же все-таки, что там на самом деле случилось.

В ту ночь Кате впервые за всю ее сознательную жизнь приснился кошмар. Она шла по заснеженной дороге сквозь мрачный лес. Ей зачем-то снова нужно было наломать веток для новогодних украшений. В какой-то момент, спохватившись, что вдоль дороги елки не растут, она свернула прямо в чащу – и теперь брела по колено в снегу, проваливаясь в сугробы и переползая через поваленные деревья. Вертела головой по сторонам, искала ту самую елку… Сгущались сумерки. Что, если она не успеет вернуться до темноты? Как найдет дорогу обратно? Она подняла глаза и увидела, что стоит перед почерневшей от времени избой на толстых разлапистых ногах. Изба нависала над ней, заслоняя небо, на бревнах виднелись кривые непонятные знаки, грубо намалеванные чем-то темным и блестящим. Во рту возник солоноватый металлический привкус, стало тяжело дышать. «Кровь, это кровь, здесь везде кровь, мама, мамочка…»

Катя резко подскочила и чуть не упала с кровати. В комнате было темно и тихо, слышалось только сопение Вики на соседней койке. Гирлянду на окне никто не выключил, и она все еще мерцала, плавно меняя цвета. В этом неровном свете Катя увидела на подушке что-то темное. Под носом было мокро. Это и правда кровь! У нее просто пошла кровь из носа, как бывало в детстве, – вот и причина.

Катя зажала переносицу двумя пальцами и принялась дышать ртом. Через пару минут поняла, что можно отпустить. Перевернула подушку чистой стороной и потянулась за бутылкой воды, которую запасливо держала у стенки, под матрасом. Умыться можно и утром, сморкаться – вообще плохая идея, если не хочется опять унимать ручеек. А вот запить противный вкус нужно прямо сейчас, пока не начало тошнить.

Мерцание гирлянды теперь казалось Кате успокаивающим и уютным. Она смотрела на разгорающиеся красно-желтые огоньки, медленно сменяющие угасающие сине-зеленые, и думала о том, что завтра поедет домой. Снова вернется в их общую с мамой спальню, прогуляется по знакомым улицам, а на следующий день будет Новый год, и елка, и подарки, как в детстве. Целый месяц ничегонеделания! Как странно! Она слышала, что экзамены обычно начинаются в январе, сразу после новогодних праздников. Как круто, что руководство колледжа решило управиться со всем до Нового года! Катя с нетерпением предвкушала месяц без домашки, ранних подъемов и очередей в душ. Остался всего-то английский, а на вечер у нее уже куплен билет на поезд…

Вскоре Катя снова задремала, и в эту ночь ей больше ничего не снилось.

– Кать, нет, ну ты представляешь, Кать? А он мне так и говорит! Я тебе, говорит, не осел, нечего мне тут перед носом морковку вешать. Ну, то есть он не говорит «нечего», Кать, он матерится! Через слово, Кать, матерится! Сам, говорит, все себе куплю, что захочу. И купил! Приволок домой компьютер, новый совершенно, все в фирменных коробках… Да не приволок, Кать, он доставку заказал! Представляешь? Пришел мужик из магазина, все ему установил, по имени-отчеству называл… «Максим Иванович» – можешь себе представить? Он теперь ночами играет, в школу то опоздает, то вообще не пойдет и ходит все время с красными глазами от этого компьютера. Оценки у него – с двойки на тройку, Кать, в десятый не возьмут. Теперь ему только в колледж поступать! Я ему говорю: Максюш, ты колледж-то выбрал себе? А он говорит: не нужен мне твой колледж, еще так передразнивает меня – «коох-леж», – не нужен мне он, я себе на жизнь и так заработаю, а если будешь нормально себя вести – и с тобой поделюсь! Это он мне, матери своей, говорит, представляешь? Катя, откуда у него деньги? Мне не говорит, может быть, хоть тебе скажет? Катька, я бою-у-усь! Я ночами не сплю-у-у! Катьк, вот все время жду, когда нас ограбят, или убьют, или… Ой, дочура, да за что же нам такое горе, ну ты подума-ай!..

Не о таких каникулах она мечтала, трясясь в переполненном сидячем вагоне поезда на Барнаул. С тех пор как она сошла на перрон, мама говорила только о Максиме. Конечно, когда его не было дома – то есть почти постоянно. Новый год он с ними не отмечал. Мама без остановки звонила ему, плакала, ругалась, угрожала вызвать полицию, но Макс, похоже, уже понял, что это пустые слова, и просто вешал трубку. На Рождество он наконец появился – принес им обеим в подарок одинаковые золотые серьги. Мама дрожащими руками взяла коробочку, пробормотала: «Спасибо, сынок» – и убежала в туалет заливаться слезами. Макс проводил ее каким-то новым, смущенно-презрительным, взглядом, а потом спросил у сестры:

– Что, так и ревет?

– Ревет, – ответила Катя. – Макс, откуда у тебя деньги?

Брат выматерился. Катя скривилась.

– Материться ты научился, это я поняла. Деньги откуда?

Макс молчал, глядя в пол и сжимая кулаки.

– Макс, мы хотим знать. Если это что-то незаконное, то…

– Да пошла ты! – яростно взвизгнул он, и Катя испуганно отшатнулась. – Почему нельзя просто порадоваться, а? Какого черта ты мне тут устраиваешь допросы? Я тебе, сука, подарок принес! Для вас, сука, стараюсь!

– Я тебе не сука. – Катя с отвращением бросила на стол блестящий подарочный пакетик. – Сдай в магазин, будет тебе на сигареты.

Макс схватил серьги и, подскочив к окну, швырнул их в форточку.

– Пошла ты! Пошла!!! Ты!!! – Он вцепился в подоконник скрюченными пальцами и глубоко, с присвистом задышал. Спина ходила ходуном.

Кате было страшно. Еще год назад они с братом вместе гуляли по магазинам, выбирая маме подарок на сэкономленные карманные. Теперь все это казалось далеким и нереальным, как кадры из детского фильма. Наверное, нужно было еще что-то сказать, но слова не шли на ум. Катя еще немного постояла молча и ушла на кухню наливать чай. Скорее бы каникулы закончились – чтобы можно было вернуться в общежитие, к девчонкам. Она услышала, как Макс вышел из комнаты и снова стал обуваться.

– Сынок, подожди! – Мать выскочила из ванной. Господи, да сколько ж можно! – Подожди, ведь сегодня такой праздник, семейный праздник, Максюша…

Из прихожей донеслись звуки борьбы, мама ахнула и взвизгнула, заскрежетал замок, потом хлопнула железная дверь. На лестнице послышался топот.

Катя встала со стула и подошла к матери. Та сидела на табуретке под вешалкой и растирала запястье.

– Вывернул, Кать, – с каким-то полудетским удивлением сказала она, глядя на руку. – Вон какой большой стал… Эх, Катька, был бы у нас отец…

Это ей, маме, самой нужен отец, вдруг поняла Катя. От этой мысли стало неуютно и тоскливо, будто в открытую форточку ворвался ветер и выстудил всю их маленькую квартирку, пахнущую разогретым супом и ладаном, который мама в последнее время полюбила зажигать перед недавно купленной в церковном киоске иконой «Всех скорбящих Радость». Катя вздохнула и осторожно подняла маму на ноги.

– Пойдем, мам, я там свежий чай заварила…

Мама послушно встала и пошла с ней на кухню. Катя усадила ее, все еще разминающую запястье, за крохотный стол у окна, сняла с полки мамину любимую кружку и достала из холодильника тарелочку с нарезанным лимоном. Никогда еще она не чувствовала себя такой взрослой, и это ощущение ей совсем не нравилось.

Несколько раз за каникулы Катя ездила к бабушке. Бабушка ее любила и совсем не говорила о Максиме. Самое большое – вздохнет: «Беда с парнем». Может, потому что Макс ей не настоящий внук: мама родила его от второго мужа, с которым развелась десять с лишним лет назад. А Катин отец, сын бабы Зои, умер почти сразу после рождения дочери. Мама рассказывала: просто однажды утром не проснулся, врачи объяснили – сердце. Бабушка помогала вдове сына с обоими детьми, но Катю всегда выделяла. Вот и теперь любимая внучка сидела в старом кресле перед выключенным телевизором и выбирала из пары десятков подаренных учениками коробок любимые конфеты – желейные, пралине и фрукты в шоколаде. Бабушка иногда отвлекалась от разгадывания кроссворда и начинала расспрашивать про жизнь в общаге, учебу, подруг, а Катя вспоминала истории, которые могли бы показаться бабушке забавными или интересными. Рассказала и про Леночку.

Пока она говорила, бабушка то хмурилась, то поджимала губы, а в конце сделала какой-то совершенно неожиданный вывод:

– Не водись с этой Леночкой, Катерина. Вот здравствуй и прощай, ничего больше.

– Почему? – Катя выпучила глаза и закашлялась, подавившись шоколадной крошкой.

– Такая дружба до добра не доведет.

Сняв очки, бабушка подняла глаза от журнала и строго посмотрела на растерянную внучку.

– Ты мне не веришь, конечно. Молодежь вечно думает, что старики умом тронулись. Твоя Лена пищит-пищит, а потом себя покажет – отскочить не успеешь. Парня у тебя уведет или директоршу вашу против тебя науськает, раз та с ней уже сюси-пуси. Вот посмотришь, Катерина. А в эти ее странные дела с тетями и бабушками вообще не лезь, не твоего ума это дело! Если там правда какая-то секта, то лучше туда и носа не совать! И поумнее тебя люди квартиры переписывали и в психушку ложились, а то и похуже что-нибудь.

Катя молчала, пораженная такой реакцией. Бабушка, крякнув, поднялась со скрипнувшего стула и подошла к Кате, шаркая войлочными тапочками по вытертому паласу.

– Авантюристка ты моя. – Теплая ладонь легла ей на затылок и едва ощутимо погладила. – Я ж тебе только добра желаю. И ты уж меня не подведи, Катерина. Не связывайся с плохой компанией в этом своем Новосибирске. Учись хорошо, получай диплом, работай честно – и все у тебя будет в порядке. И я о тебе позабочусь как смогу, вот увидишь. Ладно, ладно, ешь конфетки. Ешь, пока рот свеж…

К началу школьных занятий брат все же вернулся домой. Может быть, внял ежедневным материнским уговорам, а может, испугался комиссии по делам несовершеннолетних, которой угрожала классная руководительница. С мамой и сестрой он почти не разговаривал, но суп и котлетки ел с удовольствием. Посуду не мыл, одежду швырял кучей в стиралку, уроки не делал, но ночевал дома, и мама была почти счастлива. Теперь на Катю свалилось вдвое больше домашних забот. Уборка, стирка, готовка, глажка. Она должна была следить за тем, чтобы Макс вовремя вставал в школу, и отзваниваться маме каждый раз, когда он уходил или приходил.

Мама только работала и спала, а если выдавалось свободное время, смотрела по телевизору бесконечные ток-шоу или молилась в их с Катей комнате. Тогда квартиру наполнял приторный тяжелый запах церковных благовоний, а из-за закрытой двери слышался мамин дрожащий голос, выводящий «Отче наш» или «Символ веры». Максим поплотнее втыкал наушники и нырял в комп, а Катя сидела с ногами на стуле у кухонного стола и тянула, тянула бесконечный горячий черный чай, заедая его куском сахара.

Лучшая школьная подружка Ирка сразу после сессии улетела с родителями в Таиланд – в награду за отличную учебу. Они и увидеться толком не успели. Катя считала дни до возвращения в колледж и даже зачеркивала бы их в календаре, висевшем на стене кухни, если бы не чувствовала, что маму это сильно обидит.

Взятая у бабушки старая книжка совершенно не шла: мысли соскальзывали с истории двух капитанов на свое. Каждое предложение приходилось перечитывать раза по три: «Возы с матрацами стоят во дворе». «Матрац», «мат-рац» – какое дурацкое слово, нормальные люди говорят «матрас», хотя так получается похоже на «матрос», почему его вообще так назвали, мат-рас… Из этого тупого оцепенения ее выдергивала мать: возвращалась на кухню, расслабленно улыбаясь и благоухая ладаном, и спрашивала что-нибудь типа: «Ну что ты дергаешь ногой, как припадочная? Кать, ты бы лучше помолилась со мной, вон, про учебу хотя бы» Катя замечала, что ее нога действительно отстукивает в воздухе какой-то бешеный ритм, и садилась на нее, чтобы не раздражать маму.

В последний день перед отъездом мама принесла для Кати подарок – новый пуховик.

– Вижу же, что старый не хочешь забирать, – сказала она, с заговорщическим видом разворачивая хрустящий кулек. – Ну, оно и понятно, новая жизнь, мода… Вот, смотри! Совсем взрослая барышня у меня будешь! Ну как, нравится?

Катя была в восторге. Черный пуховик до колена, хоть и был куплен без примерки, отлично подчеркивал фигуру, а большой капюшон с искусственным мехом можно было натянуть до самых глаз, прячась от холода и снега, или красиво разложить на плечах, распустив поверх волосы.

– Космы только не морозь, – усмехнулась мама, и Катя почувствовала в ее голосе любовь – впервые с тех самых пор, как вернулась домой. Она бросилась маме на шею и крепко ее обняла.

– Спасибо, мамочка, спасибо!

Мама растроганно гладила ее по спине.

– Учись хорошо, Катька, на тебя одна надежда. Умница ты моя, красавица…

Максим презрительно фыркнул и снова уткнулся в комп.

На автовокзале, уже у платформы, мама сунула ей в руку две тысячные бумажки.

– На такси тебе и на конфеты. – Она чмокнула дочь в замерзшую щеку. – Не упади там по дороге, скользко наверняка. Зарплату получу – пришлю деньги, как обычно, а это тебе просто так, на дорожку.

Катя тоже поцеловала маму в щеку и с удивлением почувствовала, какая эта щека стала мягкая и дряблая. Неужели мама за полгода так сильно постарела? Или Катя раньше, еще когда жила дома, не замечала, как она меняется?

Бабушка ее не провожала. Накануне прихватило сердце, вызывали скорую. В больницу Катя уже не успевала, а телефон в палате интенсивной терапии держать не разрешали. Мама пообещала обязательно передать привет, но Кате все равно было обидно, что она не обняла бабушку перед отъездом.

– Звони почаще, – мама махала Кате в окно автобуса, – надевай шапку, не мерзни, учись хорошо!

Катя махала ей в ответ, но на душе было грустно и тревожно. Сейчас она уедет, а мама пойдет домой, где Макс уже начал распускать руки…

Дорога до колледжа показалась короткой. Связи на трассе почти не было, поэтому Катя заранее скачала на телефон побольше музыки. Глядя в окно, она рассеянно наблюдала, как мимо проносятся заснеженные поля и леса, и каждую песню, звучавшую в наушниках, примеряла к себе. Вот она в красивом платье гордо отказывает поклоннику, который не замечал ее, пока она была невзрачным подростком. Вот она горько и отчаянно плачет об умершем женихе, а тут уже бежит за любимым сквозь ледяные поля и будет ему вечно верна, даже если он ни разу не оглянется. Автобус был набит битком, рядом сидел мрачный мужчина лет сорока в огромной оранжевой куртке. Когда он шевелился, Катя стыдливо убавляла звук, но потом, осмелев, снова прибавляла. Она то переживала, что мечтает слишком громко и весь автобус над ней смеется, то раздраженно фыркала: «Да кому какое дело» – и снова прижималась разгоряченным лбом к замерзшему стеклу.

Образ любимого в мечтах был расплывчатым. Катя смутно представляла длинные темные волосы и нежную задумчивую улыбку, как на одном из рисунков, которые Ирка пачками сохраняла в телефоне. Вроде как это был эльф с каким-то мудреным именем, но Катя думала, что он очень-очень человеческий, и именно такой ей бы подошел. Она даже думала попросить Ирку переслать ей эту картинку, чтоб распечатать и повесить над кроватью, но постеснялась.

Она попыталась вызвать в памяти того юношу, но получилось не очень. Подлое воображение дорисовало дивному эльфу волосатый кадык и россыпь багровых прыщей на лбу, как у Мишки Великанова. Хмыкнув, Катя попыталась отогнать неприятный образ, но он тут же дополнился каской, спецовкой и большим гаечным ключом, торчащим из оттопыренного кармана. На фоне фырчал заведенный трактор, густо пахло свежим коровьим навозом… Катя громко хрюкнула и сосед, почти заснувший, резко дернулся и уставился на нее.

– Что? – спросил он сиплым спросонья голосом.

– Ничего, – вежливо ответила Катя. – Вы спите, спите, смех без причины – признак дурачины.

И опять захрюкала, не в силах удержаться. Сосед недовольно заворчал и отвернулся, натянув на уши капюшон куртки.

Когда Катя наконец добралась до общежития, уже смеркалось. В автобусе она то и дело беззвучно хихикала и чуть не взвизгивала от радости. Каникулы закончились! Даже непонятно, чего она так мечтала о них. Ей не терпелось наконец зайти в свою комнату, увидеть соседок, сбросить тяжелый рюкзак и завалиться на высокую кровать.

Она тепло поздоровалась с вахтершей, поднялась по лестнице на второй этаж. Не доставая ключ, наудачу толкнула дверь в комнату – открыто!

– О-о-о, привет! – Вика, еще не снявшая уличной одежды, отвлеклась от сумок и кинулась радостно обнимать подругу. – Какие люди! Катюнь, я так соскучилась, если честно! Так соскучилась! Ну как ты там? С братом не ругались? А мама как?

– Привет-привет, – поздоровалась Надя, сидевшая у себя на кровати с телефоном. – Как каникулы прошли?

– Отлично, – радостно сказала Катя, крепко обнимая Вику. – Ну… то есть нормально. Не сильно ругались… Вика, да дай ты мне рюкзак поставить! А у вас че как?

– У меня тоже нормально. – Надя отложила телефон и потянулась. – С детьми ездили на елку, в театр, в ледяной городок на набережной…

– А мы никуда не ездили. – Вика уже вытаскивала из сумки знакомую кастрюлю. – Зато мама опять пирожков напекла! Налетайте, девчонки! С капустой, с мясом. Вот эти, круглые, с яблоками и корицей. Осторожно, они немножко текут, когда кусаешь, руки подставляйте! Или тарелочки возьмите, а то сразу уделаетесь, а там в прачечной какая-то беда с водой, обещают только к среде все наладить…

– А Леночка что, не приехала?

Кровать под Катиной была пуста. Ничего не изменилось с того момента, как они все вместе покинули комнату, сдав последний экзамен.

– Нет… – немного растерянно сказала Вика. – Вообще это уже странно, да?

– Может, она все-таки бросила колледж? – Надя взяла из Викиной кастрюли пирожок. – Спасибо, Вик, мама у тебя отлично печет. Ну, она же вроде не хотела тут учиться, – продолжила она свою мысль. – И на экзамены не приехала.

– А может, она серьезно болеет? – У Кати в животе медленно сдувался шарик, наполненный радостью. – Давайте спросим завтра у Елены Алексеевны?

– Давайте… – Вика тоже взгрустнула, но тут же встрепенулась: – Но ты пирожок-то ешь! Чай наливай, я согрела. Там, внизу, расписание вывесили – первой парой будет хирургия. Вот так пода-а-арок…

– Кончились праздники, – Катя завела глаза на лоб, – какие уж тут подарки, февраль наступил. Разве что на День святого Валентина! Но завтра только второе.

– Надеешься, что на День святого Валентина Крыса подарит тебе свое увольнение? – хмыкнула Надя, беря из кастрюли второй пирожок.

– Не… – Катя тоже взяла второй и сразу же убедилась, что начинка и правда жидкая. Скользкий кусочек яблока упал на чистые брюки. Вика захихикала и протянула ей полотенце, которым была накрыта кастрюля. – Вдруг она влюбится и станет подобрее, а?

– Сомнева-а-аюсь, – протянула Надя. – Она даже постарше меня, если не ошибаюсь, а у нее до сих пор никого. Сама слышала в деканате, как она говорила, что живет одна с котом и ее все устраивает. Игорь Николаевич что-то там шутил в своем духе, но с Крысой шутки плохи.

Поужинав, соседки принялись за уборку. Вынесли на помойку засохшие еловые ветки, игрушки с них сложили в коробочку и поставили на шкаф. Сняли гирлянду с окна и мишуру со стен, подмели и вымыли пол.

– Не хочется даже, – жаловалась Вика, сматывая гирлянду в клубок, – она так комнату оживляла!

– Сматывай, не жалей. – Катя соскребла ножом с рамы намертво прилипший кусочек скотча. – Иначе к следующему Новому году она смертельно надоест – и никакого праздника не получится.

Засыпая, Катя загадала: если Леночка приедет завтра утром, то вся их комната сдаст летнюю сессию на отлично. Если нет – к концу года все они встретят свою вечную любовь. Она любила загадывать что-нибудь такое, где не было плохих вариантов. Получалась эдакая беспроигрышная лотерея.

Наутро Леночка не приехала.

Хирургия снова началась с перечисления по фамилиям. Крыса не доверяла старостам групп, которые нет-нет да и ставили плюсик напротив фамилии отсутствующего студента, поддавшись жарким уговорам прогульщика.

– Савельева!

– Здесь!

– Хорошилова!

Молчание.

– Хорошилова! – Крыса, недовольная заминкой, подняла голову и цепким взглядом обвела группу.

– Ее нет. – Вика откашлялась. – Наверное, все еще болеет…

– Ах, болеет! – Светлана Геннадьевна повела бровями, и ее лицо приняло еще более презрительное выражение, чем обычно. – Надо же, какая нежная принцесса. Болеет она. Чернова!

– Здесь!

– Ты видела, какую она рожу состроила? – злилась Вика по пути на анатомию. – «Нежная принцесса»! Дура, что ли, совсем? Если заболел человек…

– Вообще, это и правда странно, – спокойно сказала Надя. – Если она простыла, то давно должна была уже выздороветь. А если у нее что-то серьезное, то нужно академ брать. Ладно зачеты, но она ведь и экзамены не сдала. И во втором семестре не появилась. Почему она все еще в списках?

– А тебе что, жалко, что ли? – напустилась на нее Вика. – Ну приедет и сдаст. И вообще, надо Елену Алексеевну спросить, что с Леночкой происходит. Она же наверняка была на каникулах у родителей – значит, видела ее и должна быть, как она выражается, «в курсе».

– Давайте так и сделаем! – решительно подытожила Катя. – В среду у нас фармакология, там ее и поймаем! Ну, это если Леночка до того времени не вернется…

В среду они прождали Елену Алексеевну у кабинета до самого звонка, но та так и не появилась, и пришлось зайти в кабинет ни с чем. Половину пары Вика и Катя нервничали, бестолково листали конспекты и перешептывались. К середине пары директриса наконец почтила группу своим присутствием, но ее тут же захватили в плен другие студенты. Кому-то нужно было пересдать экзамен, кому-то – зачет, кто-то забыл дома ключ от общежития и поругался по этому поводу с бабой Таней… Когда занятие наконец закончилось, подруги, собрав со стола учебники и тетрадки, первыми выскочили из кабинета и поймали уже уходившую Елену Алексеевну.

– Лен Лексевна! – запыхавшись, обратилась к ней Катя. – Мы хотели про Хорошилову спросить…

– Она все еще болеет. – По лицу Елены Алексеевны пробежала еле заметная тень. – Но не волнуйтесь, она уже очень скоро приедет и снова будет учиться с вами.

– Да чем же таким она болеет? – ахнула Вика. – В декабре заболела, а тут февраль начался.

– Это врачебная тайна, – отрезала Елена Алексеевна. – Идите, Ермоленко, на физкультуру.

– У меня освобождение, – пробормотала Вика, и Катя внезапно вспомнила, что же такое она собиралась сделать на каникулах. Сходить к врачу и выпросить освобождение от физкультуры! Конечно, не сходила, совершенно из головы вылетело… Теперь еще полгода этой мороки с отжиманиями и прыжками через козла!

– Тогда идите в общежитие, займитесь домашним заданием. – Директрисе явно не терпелось отделаться от второкурсниц. – С Хорошиловой все будет в порядке. Вы уж потерпите еще немного, и она к вам вернется.

Катя и Вика смотрели, как Елена Алексеевна удаляется от них по коридору.

– Что за чушь? – первой тихо высказалась Катя, когда директриса исчезла за поворотом.

– Не знаю… – Вика повернулась к подруге. На ее лице было написано недоумение. – А ты звонила Леночке?

– Да, несколько раз. – Катя пожала плечами. – Абонент недоступен, бла-бла-бла. Последний раз сегодня утром набирала. Думала, вдруг не придется к Елене Алексеевне приставать.

– А толку-то! – Вика махнула рукой. – Она говорит, что Леночка очень скоро приедет и снова начнет заниматься, но как, если она даже сессию не сдала? Когда она все это будет делать? Сумка-то так и стоит под кроватью, видела?

– Видела, – отозвалась Катя, пытаясь поймать какую-то мысль, промелькнувшую в голове. Сумка…

– Кстати, Лен Лексевна и в декабре это говорила! Сначала «завтра приедет», потом «в понедельник приедет», теперь уже февраль, а у нее все завтра да очень скоро! Фигня какая-то, завтраками нас…

– А давай сами поедем к ней! – перебила ее Катя, и Вика чуть не подавилась от внезапности предложения.

– Кать, да куда ж мы поедем? Мы даже не знаем, где она живет, – пробормотала она растерянно. – Спорим, Елена Алексеевна нам не скажет? Вон она какая недовольная сейчас была. Как будто мы вообще должны сделать вид, что так и было.

– Как это не знаем? – возразила Катя. – Она ж сама говорила! Лебяжье, Старица и Камень. Леночка из Лебяжьего, если я ничего не путаю. Значит, надо найти это место на карте и поехать туда… да хоть в ближайший выходной! В субботу с утра. Ехать туда долго – значит, выехать нужно рано. На первом автобусе.

– А как мы это объясним ее родителям? Ну, когда заявимся туда со странными вопросами? – Вика, похоже, все еще не верила в серьезность намерений подруги.

– Скажем, что привезли ей учебники! Ей же надо к пересдаче готовиться. Я ей свои конспекты как раз отвезу, которые мне пока что не нужны. И сумку для ее Маринки возьмем, а то день рождения был сто лет назад, а подарок так и валяется в шкафу.

– Ну… может быть… – Вика все еще пыталась осознать, на что она подписывается. – Но там же надо еще ждать, пока довезут со станции, помнишь? А нас повезут?

– Повезут, – уверенно сказала Катя. – А чего не повезти, мы ж не убивать и грабить едем. А если не повезут, то пешком дойдем. Главное – выехать пораньше… Господи! Физра!!!

Катя сообразила, что звонок уже отзвенел – только его эхо гуляло по коридору. А физкультура-то в соседнем корпусе, и в форму она не переоделась…

– Прогуляй, – смело сказала Вика. – Раз уж так, то пошли в общагу. Поищем это дурацкое Лебяжье на гугл-картах.

– Пойдем! – Катя взглянула на нее с благодарностью. – Только быстрее, пока нас никто из преподов не засек!

Поиски оказались не такими простыми, как предполагала Катя.

– Кать, а у нас в области этих Лебяжьих три. – Вика развернула экран телефона к подруге. – Нам какое? В Барабинском районе, в Тогучинском или в Искитимском?

– Надо посмотреть! – Катя приблизила карту. – Там рядом должны быть еще Старица и Камень…

Но сел с такими названиями в Новосибирской области не оказалось вообще. Ни одного. Девчонки растерянно таращились в телефон.

– Кать, ну как так-то, а? Может, Леночка что-то напутала?

– В смысле – напутала? По-твоему, она сама не знает, где живет?

– А вдруг это специальные, тайные названия? Ну, если у них там секта. – Вика воодушевленно взмахнула рукой и чуть не сшибла настольную лампу. – Может, на самом деле эта деревня вообще называется по-другому. Какое-нибудь там Яблочное или Синие Дали…

– Да ну, чушь какая-то, – отрезала Катя, блокируя экран. – Зачем тайные-то? Если бы тайные, то Леночка бы не говорила о них при нас. А может быть… – Она задумалась, потом медленно произнесла: – …может быть, эти Старица и Камень – типа районы этой деревни?

– Ну, наверное, так может быть. – Вика поправила лампу на столе. – Это как в Новосибирске есть Нахаловка, но ее как бы и нет, хотя все знают, где она. Мне мама рассказывала.

– Давай-ка по-другому попробуем, – предложила Катя, снова хватаясь за телефон. – Помнишь, она говорила, что до ее деревни надо три часа ехать на электричке? А потом еще два часа на автобусе…

Путем манипуляций с линейкой и с сайтами РЖД и автовокзала они выяснили, что до Лебяжьего Искитимского района ехать на электричке всего полтора часа. Но автобусы туда не ходят, потому что от станции идти всего полчаса. А в Лебяжье Барабинского района, хоть оно и находится в четырех часах езды от Новосибирска, электрички не ходят вообще, только один несчастный автобус раз в сутки.

– Остается только Тогучинское направление. – Катя взволнованно ткнула пальцем в экран. – Вот, Вика, смотри! На электричке два часа сорок минут до конечной. Потом с тамошнего автовокзала автобус номер двести один, конечная остановка «Сергеево». А уже оттуда, получается, можно спокойно дойти до этого Лебяжьего. Смотри, тут прямо, прямо, потом через мост, оттуда еще немного через лес – и вот оно, как бы растянуто вдоль речки, скорее даже ручейка…

– Ну, не прямо так уж вот оно, – усомнилась Вика, разглядывая карту. – Четырнадцать километров – это не «вот оно», это часа три пилить. Человек идет со скоростью пять километров в час, так? Значит, нам придется три часа идти по лесу.

– Да почему? – беззаботно откликнулась Катя, делая скрин карты. – Это, наверное, какая-нибудь старая бабушка тащится с такой скоростью. А мы с тобой можем и быстрее. Например, восемь километров в час. Тогда дойдем за полтора часа. Скорее всего, нам и идти-то даже не придется. Поедет какая-нибудь машина – и мы в нее напросимся.

– А это безопасно? – Вика ерзала на стуле, кусая губы. – Кать, слушай, не зря ли мы все это затеяли, а? В какую-то чужую машину садиться, по лесу в одиночку идти…

– Не в одиночку, а вдвоем! – Катя сердилась: Вика то сама предлагает искать, то отказывается. – Вик, если мы уже решили ехать, то надо ехать. А если нет, то на фига мы все это смотрели, гуглили, планировали? Для общего развития?

– Ты права, наверное. – Вика растерянно крутила телефон в руках. – Просто… ну… я никогда еще вот так никуда не ездила одна, ну то есть без родителей и чтобы даже не знать точного адреса…

– Зато я ездила! – с чувством превосходства сказала Катя. – Я на ветеринара именно так и поступила. Узнала, что есть на свете такой колледж, поехала и поступила. Без мамочки, без провожатых, совершенно одна. И даже из Барнаула в Новосибирск уже несколько раз ездила: три раза туда, два обратно. И ничего, не умерла! А уж с поездкой в гости к Леночке мы как-нибудь справимся. Это же не поход в Скалистые горы и не путешествие на плоту через Тихий океан. Так что хватит трястись на ровном месте! В пятницу купим ей апельсинов и шоколадок, нальем в термос чаю… Ты же привезла термос?

– Привезла, – вздохнула Вика, ковыряя заусенец. – Кать, ну правда…

– Ну, не хочешь – я одна поеду. – Катя встала со стула и поставила телефон на зарядку. – Меня волки в лесу съедят, ты будешь виновата!

– А ты хочешь, чтобы меня сначала съели? – прыснула Вика, не сумев сохранить серьезный тон. – Мне папа в детстве рассказывал про каторжников, которые бежали из колонии и с собой брали «консерву» – какого-нибудь самого вредного и надоедливого сокамерника, которого то ли сами ели, то ли волкам скармливали…

– Тебя даже волки есть не станут, – отмахнулась Катя. – Ты их замучаешь своим «Ой, ну может, не надо, или надо, ешьте сначала руку, или нет, ногу, ну я даже не знаю…» Последний раз спрашиваю: ты со мной?

– Это вы куда собрались, девочки?

В комнату зашла Надя, румяная с мороза, с шуршащим магазинным пакетом. Она разулась и начала выкладывать купленные продукты в холодильник.

– Да так… – неопределенно пробормотала Катя. – Думали прогуляться на выходных.

– Ну, это хорошо, – рассудила Надя. – А то все время сидите в комнате с телефонами. Хоть бы в клуб сходили в городе. Это я уже старая, а вам веселиться надо. Время пролетит – не заметите! Вот уже и дети пойдут, и спина больная, а вы и не отдохнули толком.

– В клуб! – осуждающим шепотом передразнила Вика, покосившись на Катю. – Ладно-ладно, я согласна.

В пятницу вечером они купили в деревенском магазине апельсинов, шоколадку и яблочный сок. Вика, немного подумав, попросила продавщицу дать ей еще пачку печенья и два плавленых сырка.

– Это на случай, если мы по пути проголодаемся, – объяснила она Кате. – Мама всегда мне с собой еду кладет, если ехать далеко. И надо еще бутербродов наделать. Дайте еще, пожалуйста, четыреста граммов колбасы, батон и сыр «Российский»!

– Это ты просто хочешь от волков отделаться, – хихикнула Катя. – Будешь в них колбасой швыряться! Ты тогда режь помельче, чтобы волки подольше провозились!

С вечера приготовили бутерброды и убрали в холодильник. Подарок для Леночкиной сестры Катя убрала в потертый походный рюкзак, с которым приехала в колледж в августе. Сверху сложила Леночкины учебники, конспекты за прошлый семестр и гостинцы.

– Подожди. – Вика вытащила уже упакованный пакет с апельсинами и шоколадом. – Надо еще одежду взять.

– Какую одежду?

– Ну, запасную. Если мы вдруг будем у Леночки в гостях ночевать, то пригодится халат. А если промочим руки-ноги, то теплые носки и варежки. Еще можно взять дополнительные шарфики и, может, теплую водолазку или запасные колготки.

– Ты как на Северный полюс собираешься! – Катя закатила глаза. – Чур, рюкзак несем по очереди!

– Да по очереди, по очереди, – согласилась Вика. – Это даже хорошо, он спину будет греть и от ветра защищать. Мне вот папа рассказывал…

– Историю из жизни? Когда с уголовниками по лесам бежал? – едко ляпнула Катя. Ее почему-то ужасно раздражали эти Викины разговоры про отца. То на лыжах он ее ходить учил, то косички ей плел. Чудо, а не папа. В Катиной реальности таких пап не было. Своего родного отца она не помнила, а избавление от отчима считала праздником. Ей тогда было всего семь лет, но в памяти всплывали их с мамой ночные ссоры на кухне, глухие звуки ударов, истошные крики, рыдания испуганного Макса, тогда еще малыша…

– Чего ты плетешь? – Вика обиженно поджала пухлые губы. – Какие еще уголовники, Кать? Папа просто учитель, он много чего знает. Он в нашей школе с детьми даже в походы ходит! Меня, правда, никогда не брал: мама запрещала.

– Извини, – пробормотала Катя, гася приступ внезапного раздражения. – Ну, клади уже свои колготки.

Вика с недоумением покосилась на нее, вздохнула, но ничего не ответила.

Катя полночи вертелась, пыхтела, никак не могла найти удобное положение. Вика давно храпела на своей кровати, и Катя завидовала ее непоколебимому богатырскому сну. Ей самой никогда не удавалось спокойно поспать, если на следующий день предстояло что-нибудь интересное и необычное. Помучившись еще немного, она достала телефон и начала играть в «Три в ряд». Видимо, ее сморило на середине уровня, потому что проснулась она уже утром – от отчаянного Викиного вопля:

– Кать, проспали!!! Ты чего будильник не поставила?

– Я поставила, – прохрипела Катя, сбрасывая с себя одеяло. Телефон, всю ночь пролежавший у нее на груди, скатился по одеялу в щель между кроватью и стеной. – Черт! Разрядился!

– Отлично. – Заспанная Вика так отчаянно терла голову обеими руками, словно хотела снять себе скальп. – Ну и что, не поедем? Уже восемь пятнадцать…

– Поедем, – твердо сказала Катя. – Не вечера же восемь пятнадцать.

– Так мы там к ночи будем! – Вика ахнула. – Если даже прямо сейчас выскочим, раньше десяти на вокзал не успеем! А мы собирались в семь пятьдесят на электричку садиться!

– Да все нормально будет! – Катя немного растерялась, но сдаваться не хотела. – Вик, ты же сама сказала, что останемся ночевать у Леночки…

– Я такого не говорила! – взбрыкнула Вика. Заметив Катино расстроенное выражение лица, она смягчилась и быстро добавила, спуская ноги с кровати: – Ну да ладно уже, поехали…

Они наскоро позавтракали, оделись и выбежали из общежития навстречу как раз подходившему к остановке автобусу.

На вокзал приехали к самому отправлению электрички. Еле успев купить билет до конечной, впрыгнули в последний вагон и уселись на последние два свободных места. Как назло, они оказались довольно далеко друг от друга: Вика устроилась в середине вагона, возле шумной компании лыжников в разноцветных шапках, а Кате пришлось пройти до самого конца, прежде чем она углядела пустующий кусок свободной укороченной лавочки – возле толстой тетки в очках и потрепанной защитной куртке. Рядом на поводке сидела немецкая овчарка в стальном наморднике.

– Дюша не кусается, – приветливо кивнула тетка, заметив, что Катя поставила свой рюкзак на сиденье.

Собака, услышав свое имя, завиляла хвостом, с размаху стукнув Катю по замерзшей коленке.

– Ну-ка лезь под лавку! – смеясь, скомандовала тетка. – Ишь, обрадовалась она! Да садись ты, – обратилась она уже к Кате, – не бойся!

Катя затолкала свой огромный рюкзак на багажную полку и села. Достала из кармана пауэрбанк, подсоединила к телефону, воткнула наушники в уши и попыталась отвлечься от забот. Но музыка только раздражала ее. Успокоиться не получалось. В общаге путь до Леночкиной деревни казался интересным приключением, а сейчас она впервые подумала, что Вика была права, когда пыталась ее отговорить. Катя скрючилась на неудобной скамейке, поджимая замерзшие ноги. Интернет перестал ловить уже на следующей станции, скачанная музыка надоела и вся слилась в одну бессмысленную какофонию. Катя бездумно тыкала в кнопку «вперед», не задерживаясь ни на одной песне дольше, чем на десять секунд.

Если Леночка не берет трубку, а Елена Алексеевна отказывается разговаривать с ними, то стоит ли ждать, что Леночкины родители поведут себя иначе? А если там и правда какая-то секта, то, может, баба Зоя права, и в ту сторону даже глядеть не надо? В Катином воображении заново раздался Леночкин крик, и ее передернуло. Собака под скамейкой заскулила: видимо, Катя случайно ткнула ее ботинком.

– Извините, – пробормотала она то ли тетке, безучастно смотревшей в окно на проплывающие мимо зимние пейзажи, то ли незаслуженно обиженной собаке и постаралась поставить ноги прямо, чтобы больше никого не задевать.

Заявленные в расписании два часа сорок минут показались Кате вечностью. Когда объявили, что следующая конечная, она была готова расплакаться от счастья. Вика легко пробралась к ней через немногочисленных теперь пассажиров:

– Выходим! А дальше куда, ты знаешь?

– На месте разберемся, – отмахнулась Катя. – Ты рюкзак-то бери, твоя очередь!

– А вам куда, девчонки? – Хозяйка собаки очнулась от оцепенения и с любопытством смотрела на подруг, пытающихся стащить с полки багаж.

– В Сергеево, – хором ответили они.

– Это вам надо от вокзала сразу направо, там автобусы останавливаются, – подумав, сказала тетка. – Дюша, вылазь! Далеко ехать, часа полтора, наверное. До конечной. У вас там друзья, что ли?

– Да! – соврала Катя, не желая вдаваться в подробности.

– Не совсем, – призналась за нее Вика. – Нам вообще-то в Лебяжье.

– В Лебя… Куда?! – Тетка выпучила глаза за толстыми стеклами очков. – Как-то я не слышала, чтобы они гостей принимали. Вы точно не ошиблись, девочки?

– Не ошиблись. – Катя старалась, чтобы ее голос звучал уверенно. Вика за ее спиной притихла. – У нас одногруппница заболела, мы ей конспекты везем, чтобы она не отстала по учебе.

– Ну, если одногруппница… – настороженно повторила тетка, оглядывая Катю с Викой с головы до ног.

– А что? – Снова немножко осмелев, Вика высунулась из-за Катиного плеча.

– Да так… Больные они все в этом Лебяжьем! – с внезапным раздражением сказала тетка, поправляя на собаке ошейник. – Блаженные. А бизнес-то у них идет, конечно, тут ничего не скажешь.

– Какой бизнес? – снова хором спросили девочки.

– Ну какой? – пожала плечами собеседница. – Ягоды там всякие, мед, травяные сборы… Даже косметику делают – вон, «Тайга», слышали? Цех арендовали тут в Тогучине, народ нанимают, технолога из Питера выписали.

– Ого!!! – возбужденно пискнула Вика. – Кать, прикинь?!

Название Кате ничего не говорило. Она помотала головой.

– Ну «Тайга»!!! – не унималась Вика. – По телику еще рекламу крутят: «„Тайга“ – элитная косметика из сердца Сибири!» Не видела? Ну ты что! Помнишь, мы в городе в торговом центре в этом магазине были? Ну, весь такой зеленый, типа малахит, буквы черные латинские. Мы еще сразу оттуда вышли, ну помнишь? Там еще крем для рук три тыщи стоил! Я маме хотела сначала купить, коробочка понравилась, а как цену увидела – чуть не выронила! Хорошо, что не выронила, а то две стипендии пришлось бы отдать!

Катя не помнила ни магазина, ни крема. Они столько магазинов тогда оббежали… На всякий случай она кивнула, а тетка продолжила:

– Ну вот! Обычный человек будет крем для рук за три тыщи покупать? Нет, не будет! Вот ты скажи, а, – обратилась она к Вике, – ты вот купишь себе за три тыщи крем руки мазать?

– Не куплю. – Вика почему-то покраснела.

– Ну и никто не купит, кроме самых богатеев, – распалялась тетка. – Тех, которым деньги девать некуда! Есть же на свете богатые дураки. Да что там крем! Одна банка меда с Лебяжьего стоит как десять таких в магазине! А варенье? – Она презрительно фыркнула. – Да за такую цену они туда бриллианты крошить должны!

– Не очень вкусно получится, наверное, – хихикнула Вика.

Тетка, спохватившись, посмотрела на нее с легким недоверием.

– А?.. Ой, да что я вам это рассказываю! Если у вас там подружка, сами все знаете. Все же удивительно, что они вас в гости пригласили. У них там сплошные коммерческие тайны да секреты фирмы.

– Да мы тетради отдадим – и сразу назад, – попыталась закончить разговор Катя. Поезд подходил к станции.

– Ну, разве что если так… – Тетка вздохнула и позвала Дюшу, которая за время разговора успела опять забраться под скамейку.

Подруги выпрыгнули на перрон последними: долго подгоняли рюкзак под Викины плечи. За городом оказалось ощутимо холоднее – раскрасневшиеся в теплом вагоне щеки обжигал мороз.

– Ну, пошли на автобус. – Катя искала глазами здание вокзала. – Вон остановка!

– Девчонки, подождите! – Тетка с собакой бежала им навстречу и махала рукой.

Она сунула Вике в ладонь сложенную вчетверо бумажку.

– Здесь мои адрес и телефон, – пояснила она. – На всякий случай. Знаю я этих лебяжьевских. Странные они. Если что не так будет – звоните, переночуете у меня. Я только с Дюшей живу, диван в зале свободен. Меня Марина Васильевна зовут.

– Спасибо! – снова хором сказали девочки, ошарашенно наблюдая, как тетка в защитной куртке удаляется от них, ведя собаку на потрепанном брезентовом поводке.

– Как думаешь, – Вика повернулась к Кате, – чего это она? Ну, про Лебяжье…

– Да черт разберет… – Катя не знала, что и думать. – Поехали уже, а то сейчас автобус пропустим – следующего до вечера ждать.

В полупустом автобусе было холодно. Полтора десятка пассажиров, которые сели вместе с ними на вокзале, вышли на промежуточных остановках, и последние полчаса подруги ехали совершенно одни. В салоне негромко играло радио. Периодически веселая музыка и бодрые возгласы ведущего прерывались шипением – тогда водитель отрывал одну руку от руля и щелкал кнопкой на магнитоле, пытаясь поймать канал.

– Кать, а Кать… – шепотом позвала Вика.

Катя в этот момент была занята тем, что пыталась хоть немного согреть оледеневшие пальцы ног. Она сжимала их и разжимала, насколько хватало ширины ботинка, наступала на носок, потом снова на пятку. Господи, скорее бы уже это Сергеево, там ноги от ходьбы согреются…

– Что? – тоже шепотом спросила она, не прекращая своих упражнений.

– Кать… Мне почему-то страшно, – пожаловалась Вика. – Тетка еще эта с собакой…

– Ну а что тебе тетка с собакой? – попыталась успокоить ее Катя. – Завидует она, вот и все. Я, кстати, никогда бы не подумала, что Лебяжье – такое богатое место. Леночка так говорила все время, будто там на всю деревню три покосившихся дома, на заросших грядках колосится конопля, а в кустах валяются пьяницы, которых живьем грызут одичавшие собаки и таежные медведи. А там аж целый бренд люксовой косметики, да еще варенье с бриллиантами в придачу!

Попытка сменить тему удалась. Вика оживленно закивала.

– Во-во! Ну, у нее мама учительница… Может быть, они не делают косметику, вот и живут небогато?

– Да ну! – сказала Катя, немного подумав. – Если ей там мало платят, могла бы продать дом и уехать в город. Или хотя бы в другую деревню. Квартиру в ипотеку взять, все такое.

Вика пожала плечами.

– Не знаю, может, там такой дом, который никто купить не захочет… Развалюха какая-нибудь. Тогда у них денег на первый взнос не будет. Вот у нас до сих пор своего жилья нет как раз поэтому. Денег на первый взнос никак не удается скопить. Знаешь, как в анекдоте: только начнешь откладывать – то трусы порвутся, то сахар закончится. А служебную квартиру папе дали маленькую и плохую, по сути, и не квартира, просто комната в общаге. Уже который год обещают другую дать – и никак. Хоть бы две комнаты, чтобы нам с Людкой не с родителями жить: им же тоже надо одним оставаться…

За этими разговорами они и не заметили, что автобус встал. Как им сначала показалось – посреди чистого поля.

– Конечная, – буркнул водитель.

– Мы выходим, – всполошилась Вика. – Кать, бери рюкзак, твоя очередь!

– Простите, пожалуйста, – Катя подошла к водителю, – а где здесь дорога на Лебяжье?

– А мне почем знать? – Водитель повернул к ней равнодушное испитое лицо. – Я только до Сергеева катаю.

– А Сергеево-то где? – растерянно спросила Катя. – Это же просто заснеженное поле…

– А вон оно! – Водитель неопределенно махнул рукой вперед. – Я туда не заезжаю, они дорогу не расчищают. Зимой у меня маршрут – до предпоследней остановки. Вон дома, налево глянь.

Катя посмотрела налево. Действительно, тропинка уходила сквозь поле к домам на горизонте.

– Ну, выходите? – Водитель смотрел на нее безо всякого выражения. – Или передумали, обратно поедем?

– Да, конечно, выходим. – Катя спрыгнула с подножки прямо в снег. Напротив в сугробе торчал покосившийся знак автобусной остановки.

– Ну, куда теперь?

Автобус с рыком дал задний ход, Вика отскочила и, не удержавшись на ногах, плюхнулась в сугроб.

– В Лебяжье, – мрачно ответила Катя, протягивая ей руку. – Вставай, лучше бы успеть до темноты. Мне кажется, не надо нам в Сергеево: оно в стороне от трассы.

Она вытащила телефон, стянула варежку и начала тыкать в экран замерзшими пальцами.

– Смотри, вот карта. Блин, да работай ты, чего тормозишь! Если б мы в Сергеево заехали, нам пришлось бы назад возвращаться, как раз на эту вот дорогу. Так что мы даже немножко выиграли время, вот как удачно! Теперь не заблудимся. Нужно просто прямо идти, никуда не сворачивать!

– Н-да… – Вика отряхивала джинсы от налипшего снега. – Ладно уж. Прямо так прямо. Только рюкзак, чур, по очереди несем, а то нечестно будет! Ты его только до вокзала тащила, а я плетись по этой снежной пустыне, как верблюд!

По обеим сторонам трассы лежало ровное снежное поле, слева маячила крышами деревня, справа на горизонте чернел лес. К этому лесу вела узкая дорога в одну колею. Точнее, до снегопада это была дорога, а теперь – участок такого же заметенного поля, только пониже. Сугробы по краям местами доходили до пояса, в середине было где по щиколотку, где по колено, а дальше нога все-таки нащупывала укатанный снег – вот и вся разница. Сначала шли болтая, но очень скоро дыхание сбилось, а мех на капюшонах смерзся сосульками вокруг лица, так что теперь они просто топали вперед, разгребая ногами рыхлый снег и пыхтя в воротники.

Вика предложила идти гуськом, кто без рюкзака – впереди, протаптывает дорогу, чтобы с грузом идти было полегче.

– Папа рассказывал, они так из школы ходили в метель, – отдуваясь, пояснила она. – Пока снег не перестанет и не расчистят дорогу. Впереди учительница, а за ней они с ранцами, друг за другом.

На Катин взгляд, это не очень-то работало. Как раз подошла ее очередь тащить рюкзак, и рыхлая каша из-под Викиных ног казалась ей ничуть не приятнее нетронутого снега. Может, если целый класс так идет, то последнему и нормально. Она никогда не думала, что ходить по снегу так тяжело. Конечно, и в Барнауле бывали снегопады, и улицы не всегда к утру успевали почистить, но здесь на каждом шагу как будто кто-то хватал за щиколотки и тащил назад. Да еще эта тяжесть… Плечи уже ныли, и она недобрым словом поминала свой вчерашний оптимизм. Какие там восемь километров в час! Хорошо, если три… Часа через два уже стемнеет, а лес приближается так медленно! И ведь им еще дальше топать.

Когда над головами наконец закачались макушки сосен, Катя со стоном разогнулась и скинула рюкзак в сугроб.

– Все! Не могу больше, твоя очередь!

Спина под курткой взмокла, а вот ноги и руки заледенели. Из носа текло, лоб и щеки горели. У Вики из-под капюшона были видны одни глаза с белыми смерзшимися ресницами.

– Я тоже устала! Кто-то говорил, что тут машины ездят каждые пять минут и нас подвезут! Я замерзла как собака и есть хочу, а еще рюкзак этот…

– А кто в этот рюкзак напихал вещей на месяц? Я, что ли? И ты же сама не хотела в чужую машину! Вот и топай теперь!

– Я вообще сюда ехать не хотела, – буркнула Вика. – Лучше бы и правда в клуб пошли, как Надя предлагала!

Катя собиралась было выпалить что-то укоризненное о больной Леночке и настоящей дружбе, но сама почувствовала, как глупо это прозвучит посреди занесенного снегом незнакомого леса.

– Вик, а Вик, – сказала она примирительно, – слушай, а давай поедим? У нас же термос есть и бутерброды… И рюкзак как раз полегче станет, а?

– Бутерброды! – ахнула Вика, и глаза у нее стали совсем несчастные.

– Забыли? – холодея, догадалась Катя.

– Конечно! – Вика опустилась в снег рядом с рюкзаком и закрыла варежками лицо.

– Вика, Викусь… – Катя не знала, чем еще поднять боевой дух подруги, и отчаянно искала нужные слова. – Вика! У нас сок есть! И апельсины, и шоколад!!!

– Так это же для Леночки, – плаксиво возразила Вика, не отнимая рук от лица.

– Ну, Леночка там не голодная, она же дома, – возразила Катя, расстегивая рюкзак. – Мы ей хотя бы тетрадки довезем и подарок для сестры. А гостинцы… Ну Вик, ну не помирать же нам тут от голода!

Первый глоток яблочного сока сделала Катя. Она и до этого чувствовала себя изрядно замерзшей, а когда холодная жидкость потекла по пищеводу, ей и вовсе показалось, что она превращается в ледяную статую. Одеревеневшими пальцами она взяла протянутую Викой шоколадку и разорвала бумажную обертку. Шоколад на морозе застыл и крошился, практически не отдавая никакого вкуса, – больше похоже на картон, чем на сладость.

– Ты его погрей во рту, станет повкуснее, – посоветовала Вика, жуя.

– Ты сок тоже грей во рту, а то он сейчас похож не на сок, а на жидкий азот, – ответила ей Катя, и обе рассмеялись. Сидеть в сугробе было холодно, и подруги взгромоздились на рюкзак, плюнув на сохранность конспектов.

– Сейчас поедим, потом надо достать из рюкзака всю запасную одежду и натянуть на себя, – придумала Вика спустя несколько минут молчаливого жевания.

– Тоже да. И потеплее будет, и рюкзак полегче. – Катя пыталась расковырять пальцем толстую апельсиновую кожуру. Когда ей это удалось, сок потек по рукам, пачкая рыжим белый снег под ногами. Катя машинально облизнула палец и краешком сознания удивилась, что язык не пристыл, как к железу на морозе.

– Потом мы будем вспоминать это как забавное приключение, – сказала она, засовывая руку обратно в варежку. – Пошли в какой-то непонятный лес на ночь глядя, с апельсинами и шоколадом…

– К черту на кулички! – развеселилась Вика. – Гуляли до утра, а потом вышли обратно на остановку! Вот так хохма будет! Леночке расскажем – она со смеху лопнет!

Она осеклась. Катя поняла, что Вика тоже вспомнила, как они в последний раз видели Леночку. В лесу будто стало темнее. А может, и действительно стало: скоро вечер…

Ветер пронесся по верхушкам сосен. Те заскрипели, застонали, и сверху снова посыпался снег.

– Как думаешь, – тихо начала Вика, глядя на свои ботинки, – а Леночка вообще…

Катя поежилась.

– Конечно, – ответила она на недосказанный вопрос. – Наверняка. Иначе Елена Алексеевна так бы и сказала.

– С чего ты взяла? – возразила Вика. – Может, не хотела нас пугать. Потом вообще скажет, что Леночка уехала в другой город и телефон сменила. Ищи ее тогда.

Катя молчала. Здесь, в лесу, разговаривать о таком было еще страшнее, чем в общаге.

– Давай-ка быстренько переоденемся, – сменила она тему, – и пойдем дальше. Нам еще часа два-три тащиться, хорошо хоть, что по прямой…

Они выгребли из рюкзака запасную одежду. Быстро по очереди поддели свитера и носки, затолкали в варежки еще одни, сухие. Шарфы повязали так, чтобы они закрывали лицо по самые глаза.

– Теперь уж точно дойдем, – храбрилась Вика. – Мне как-то даже потеплело! А тебе?

– Угу, и мне. – Катя чувствовала, что говорить правду сейчас лишнее. – Ну, пошли? Давай еще раз глянем на карту!

Она вытащила из кармана телефон и ругнулась.

– Сел, прикинь?

– Мой давно, – тихо откликнулась Вика, – еще в автобусе… У тебя пауэрбанк есть?

– Так телефон от него и питался, – уныло сказала Катя, закрывая карман на молнию. – Все, теперь даже не знаем, сколько времени и сколько еще идти осталось.

– Ну, это и неважно, – попыталась утешить подругу Вика. – Просто идем вперед, ты же сама говорила. И вдруг машина все-таки поедет. Я согласна в нее сесть, даже если там будет маньяк, честно-пречестно, Кать!

– Ладно уж, так сразу и маньяк! – Катя хмыкнула, закидывая на плечи рюкзак. Была Викина очередь, но ей стало жаль подругу. Эта поездка – только ее идея, ей и мучиться больше всех.

Они шли по лесу, наверное, с час, все так же – друг за другом. Попеременно несли рюкзак. Катя не смотрела по сторонам, ни о чем особо не думала – просто шла. Шаг, шаг… «Еще шаг, еще шаг свою ношу нести»[2], – бессмысленно всплывало в памяти. Откуда эта строчка? Катя не могла вспомнить ни начала, ни конца предполагаемого стихотворения, и строчка ритмично колыхалась у нее в голове в такт ходьбе. Скрип снега, шорох Викиной куртки, ее собственное тяжелое дыхание в толстый вязаный шарф…

– Смотри! – вдруг вскрикнула Вика, которая шла впереди.

Между сосен виднелось светлое пятно.

– Кажется, мы до реки добрались! – Катя была почти счастлива, пока не вспомнила, что от реки до деревни еще часа два, не меньше.

Они подошли к мосту. На нем снега не было – наверное, со скользкого железа его сразу сдувало. Внизу изгибалась река, сейчас больше похожая на заснеженный овраг. Катя с удовольствием первая ступила на твердое – и тут же с размаху поскользнулась. Взвизгнув, она выбросила руку вбок и схватилась за перила, кое-как удержавшись от падения.

– Ты осторожнее! – вскрикнула Вика у нее за плечом. – Сейчас как нырнешь!

– Ага, головой об лед, – с облегчением засмеялась Катя, потирая растянутое плечо. – Держись за перила, тут прямо каток какой-то!

Речка была неширокая, и девочки, даже семеня и хватаясь за перила, перешли мост довольно быстро. Катя окинула взглядом небо.

– Солнце скоро сядет, – сказала она. – Вик, давай постараемся побыстрее!

– Ну давай, – неуверенно кивнула Вика, – только я ногу натерла, кажется…

– Кажется или натерла?

– Да не знаю я. – Голос Вики был таким же неуверенным, и Кате захотелось схватить ее за лямки и как следует встряхнуть. Ну почему у Вики все всегда не вовремя?

– Может быть, носок сморщился? У тебя же там два сразу надето? – Катя старалась звучать спокойно и ободряюще.

– Может быть… – Вика скинула рюкзак и снова уселась на него. – Сейчас поправлю…

Катя осмотрелась. Лес по разные стороны реки тоже был разным. Они вышли из соснового леса, а впереди был еловый, заснеженный и темный. Косые лучи заходящего за рекой солнца освещали неприступную стену деревьев, а дорога ныряла прямо под них и буквально через несколько метров терялась в темноте.

– Ну как? – повернулась она к Вике.

– Вроде нормально, – сказала Вика, поднимаясь. – Давай, бери рюкзак – и пошли!

В ельнике был уже совсем полумрак. С нависающих над дорогой колючих веток на капюшоны и ботинки то и дело съезжали снежные кучки. Зато под ногами стало не так рыхло. Наверное, елки хорошо удерживали снег, как зонтики, и на дорогу попадало меньше. Катя видела: кое-где у стволов сугробов вообще не было – торчала покрытая хвоей земля. Она вертела головой по сторонам, старалась прислушиваться, не едет ли сзади машина. Надо же, как далеко Леночка забралась!

Интересно, каково это – постоянно жить в такой глуши? Там, поди, и интернета толком нет, а может, и связи вообще, вот почему у нее телефон все время недоступен. Зато, наверное, летом красота: грибы, ягоды, купание, живешь как на даче… и пашешь тоже как на даче. Одной рукой траву пропалываешь, другой комаров отгоняешь.

От летних мыслей о ягодах и комарах Кате стало теплее. А может, это от быстрой ходьбы. Она даже скинула капюшон. Хотела и шапку снять, но подумала и удержалась. Все-таки почти двадцать градусов мороза, так и простудиться недолго. Впереди было все так же темно, никакого намека на деревню, зато справа между стволами вдруг мелькнул просвет. Катя резко затормозила, и Вика, которая топала сзади с рюкзаком, чуть в нее не врезалась:

– Кать, ты чего? Тоже ногу стерла?

– Нет, смотри, там вроде что-то…

Деревья справа и правда поредели. И даже что-то вроде тропинки уходило вбок. Катя протопала к краю дороги и вгляделась в серый сумрак. Да, там точно поляна! И темнеет что-то большое!

– Вика, там, кажется, дом! Неужели дошли?

– Да ладно, – скептически скривилась Вика. – Дымом-то не пахнет, и света нет…

– Ну, может, у них газ. И окон нет в эту сторону. – Кате не хотелось расставаться с мыслью о конце изнурительной прогулки. – Тут совсем недалеко, давай дойдем! Хоть дорогу спросим… – Она протиснулась между веток и решительно двинулась в сторону темнеющего на поляне силуэта. Вика поправила рюкзак и уныло поплелась за ней.

Чем ближе они подходили, тем яснее становилось, что Катя ошиблась. В неверном лесном сумраке она неправильно определила расстояние, и поляна оказалось гораздо ближе, чем она сначала подумала. Это был никакой не дом, а обычный гранитный камень с плоской макушкой, выступающий из небольшого холмика. Широкий, но невысокий – Кате примерно по пояс. Вика уже открыла рот, чтоб высказать подруге все, что о ней думает, но вместо этого лишь осуждающе посмотрела и, махнув рукой, устало присела на камень.

– Ну ты даешь, Кать… Господи, да есть ли это Лебяжье вообще? Может, Леночка его выдумала, а мы тут по лесу шаримся, как дуры! Я точно завтра с температурой слягу! Если мы вообще отсюда выберемся, конечно! Темнеет, холодает, и я снега в ботинки набрала. Кать, ну зачем мы это все придумали, Кать…

Катя молчала. Она вдруг почувствовала, как сильно устала. Как болят плечи и спина, как горит обветренный лоб, как гудят натруженные ноги…

– Вик, я немножко полежу, – сказала она и тоже села на камень. Подтянула ноги, забралась на плоскую верхушку и легла, свернувшись калачиком.

Через плоскую верхушку, прямо посередине, змеилась широкая трещина, заполненная снегом. «Странно, что сам камень не засыпан», – отрешенно подумала Катя. Хотя на самом деле ничего странного: вот трещина делит его пополам, и обе половинки немного наклонные – снег и сваливается. Надо же, какая ровная, как будто ее тут нарочно сделали. Катя села, стянула зубами варежку и провела пальцами от одного края до другого. Снег оказался неожиданно рыхлым, ощущение холода было даже приятно. Она зарылась пальцами глубже.

– Кать, почки застудишь, – жалобно сказала Вика, скидывая рюкзак и громоздя его на камень. – Слезай давай!

Катя повернулась к ней и вдруг почувствовала, что палец кольнуло. Она отдернула руку, по ладони проехались какие-то упругие щетинки. Что это? Катя сжала пальцы и поднесла руку к глазам. На ладони лежало большое перо, жесткое и широкое, с толстым стержнем. Края немного загибались кверху. Перо было черным – таким черным, будто Катя сжимала в руке кусочек подступающей зимней ночи.

– Вика, глянь! Глянь, что я нашла!

Вика разглядела находку и скривилась.

– Фу! Я не буду это трогать. И ты брось! Перья подбирать – к несчастью, ты что, не знаешь?

– Да ну прям! – скептически фыркнула Катя. – Ты как бабка деревенская, в приметы веришь! Посмотри, какая красота! Я из него лучше закладку сделаю для анатомии. Интересно, что это за птица такая большая в лесу может быть? Не ворона точно, оно же само как целая ворона…

– Не знаю! – Вика наконец разозлилась. – Кать, хватит фигней страдать! Нам уже не просто идти, а бежать нужно! Ясно уже, что никакая машина здесь сегодня не поедет! Смотри, как стемнело!

Вика была права. Катя уже с трудом могла различить между деревьев дорогу, с которой они свернули к камню. Если бы не их следы у подножия, то она бы даже затруднилась сказать, в какую сторону идти. Она дотянулась до рюкзака и затолкала перо в карман на клапане. Авось не сломается.

– Сейчас солнце окончательно сядет – и что? Будем на камне спать? Кать, вставай, ну че ты расселась? Сама же знаешь, нам еще как минимум час идти! И я почему-то уверена, что на самом деле намного больше! Кать, а если здесь волки водятся?

– Да какие волки?

В сгущающейся лесной темноте это предположение уже не казалось таким нелепым и странным, как недавно в общаге. Катя невольно огляделась, ожидая увидеть за елками светящиеся красные глаза. Или зеленые… Красные – это у лесной нечисти в сказках. Господи, ну зачем она еще и про такое вспомнила?

– Еще какие! – плаксиво бубнила Вика. – Мне папа рассказывал, что, когда он был маленьким…

В голове было пусто и звонко, мысли приходили словно откуда-то со стороны. Да, может быть, они заблудились и им придется ночевать в лесу. Может быть, нужно поворачивать назад… Или к Лебяжьему они уже ближе, чем к Сергеево? Наверное, да, если, конечно, они выбрали нужную дорогу. Осталось четыре апельсина, полшоколадки и неполная коробка сока. Но, даже возьми они термос и бутерброды, это никак не спасло бы от холода и голодных волков, если они тут водятся. Господи, какая же она дура! Авантюристка, и правда. Понесло же их в это Лебяжье. Чем они хотели помочь Леночке? Вот замерзнут насмерть, и никто их до весны не найдет. А может, и потом не найдут. Они же никому не сказали, куда собираются ехать…

Странно, но Катя больше не чувствовала холода. Наоборот, даже согрелась. Даже попе через пуховик было тепло. Она снова стащила варежку и положила руку на камень.

– Вика! Камень теплый, потрогай!

Вика посмотрела на нее с недоверием. Как мама еще в школьные времена, когда подозревала температуру. Помолчала, а потом вцепилась в Катину ногу – и стянула подругу на землю.

– Кать, ты это, по-моему, уже глюки ловишь от усталости, надо идти скорей. Мне папа рассказывал, когда замерзать начинаешь, всегда кажется, что тепло. Давай знаешь что? Будем идти и песню петь, с песней легче. – Она уже тащила Катю за руку в сторону елок, другой рукой волоча по снегу рюкзак. – Давай папину любимую: «А ну-ка песню нам пропой, веселый ветер!..»

– Вика, подожди, да какой ветер? – На Катю вдруг напал беспричинный смех. Она хихикала, спотыкаясь и загребая снег носками ботинок. – Нам только ветра тут не хватало. Вик, мы вообще в ту сторону идем?

Шум мотора они услышали одновременно. Ровное гудение приближалось с той стороны, где был мост, иногда взрыкивая: наверное, машина пробуксовывала в снегу. Подруги выскочили на дорогу и увидели под еловыми сводами огни фар. Спустя мгновение в паре метров от них затормозил большой оранжевый джип. Его широкие бока почти касались веток по обе стороны дороги. Стекло слева опустилось, и из окна высунулась голова в вязаной шапке.

– Девчата, вечер добрый! – прогудела голова. – Вы чьих будете? Не признаю что-то…

– Свои, – прохихикала Катя, чувствуя, что мужик странно на нее смотрит. – Свои, лесные!

– Мы к Леночке… к Лене Хорошиловой, – торопливо объяснила Вика, незаметно пихая Катю локтем. – Знаете такую? Мы ее одногруппницы из колледжа! Она очень много пропустила, и мы везем ей конспекты и учебники…

– И подарок для ее сестры, – все еще задыхаясь от смеха, выдавила Катя. – Мы просто не думали, что она так далеко живет! Еще у нас с собой были апельсины, но мы их съели! Но не все, только половину! Четыре штучки еще остались…

Мужик смотрел на них с недоверием. Потом дверь открылась – за головой показался он весь, здоровенный, как медведь. Кате сразу перестало быть смешно. Такой их одной левой прихлопнет и как звать не спросит.

– Ну вот что, гостьюшки, – произнес мужик, внимательно изучив их взглядом, – полезайте-ка в машину. Кто ж вас надоумил сюда тащиться? Ленка сама, што ль?

– Н-нет… – пробормотала Вика. – Она просто трубку не берет… Ну, директор сказала, она болеет, мы беспокоились…

– Болеет, да, – кивнул мужик. – Не до болтовни ей, ясно? И гостей не принимает. Выздоровеет – приедет учиться, никуда не денется. Давайте, говорю, в машину. Так и быть, подвезу вас до станции.

– Как – до станции? – заикнулась было Катя, но Вика снова пихнула ее локтем под ребра.

– Хорошо, спасибо, – вежливо сказала она, подходя к машине.

Катя последовала за ней. При мысли о том, что они весь день мучились зря, к глазам подступали слезы. Зато мужик явно расслабился, когда они обосновались на пассажирском сиденье.

До самого моста ехали задним ходом. Это было непривычно и даже смешно, но подругам было не до веселья: странное поведение водителя все-таки тревожило. У моста, на открытом месте, джип развернулся и покатил через заснеженный сосняк в сто раз быстрее, чем Вика с Катей ковыляли по нему в ту сторону. Каких-то пятнадцать минут – и машина выкатила на шоссе, оставив позади светящееся окошками Сергеево.

– Автобус-то давно ушел, – не оборачиваясь, пояснил мужик. – Так я до Тогучина вас доброшу, а дальше уж извиняйте. Меня хозяйка к ужину ждет. Не тогучинские вы?

– Нет, – уныло ответила Вика. – Мы с Новосибирска, с общежития.

– Ну, так на вокзале высажу. Авось электричка еще пойдет, должна бы. А вам урок: нечего ехать в такую даль, когда не звали.

Кате очень хотелось надерзить в ответ, но она сдержалась. Еще рассердится, высадит их прямо тут – и топай пешком до Тогучина. А в машине хоть тепло. Да и ноги гудят так, что она, кажется, и десяти метров пройти не сможет.

– А все-таки почему нам нельзя к Леноч… к Лене? – немного погодя спросила Вика. – Мы же ничего плохого не хотели, это же нормально – навестить больную подругу. И тетрадки… Она же сессию не сдала…

– Нельзя – значит нельзя, – буркнул водитель. – Болезнь у нее… того… шибко заразная. Эта, как ее там, ветровка? Не, ветрянка вроде.

– Ветрянка? Так мы ей болели, нам не страшно! Вика, ты же болела? – Катя уставилась на подругу круглыми глазами. Надо же, неужели Леночка так долго болеет какой-то дурацкой детской болезнью?

– Вроде да, ну я маленькая еще была…

– Во! А теперь говорят, взрослый может по новой заразиться, ясно? Даже мрут, говорят, от нее взрослые, слыхали?

– Вообще-то… – начала было Катя, но мужик ее перебил:

– А не слыхали, так в интернете своем почитайте, раз образованные! Вот он, вокзал-то. Давайте высаживайтесь. Отогрелись хоть?

– Да, спасибо, – поблагодарила опять Вика.

Катя молча открыла дверь со своей стороны и выбралась наружу, на пустую привокзальную парковку, слабо освещенную фонарями. После теплого салона щеки горели, кончики пальцев на руках и ногах жгло, в пустом животе кишки водили голодные хороводы. Джип газанул, сдал назад и уехал.

– Ну и морж, – сердито буркнула Катя. – Ты с ним еще так вежливенько: спасибо, пожалуйста – еще бы поцеловала!

– А ты хотела, чтобы я его обматерила? – внезапно вызверилась до того тихая Вика. – Кать, хоть немного башкой поработай, раз уж всю неделю этого не делала! Мы с ним были одни в машине, никто не знает, где мы, телефоны отрубились, место глухое… Если бы он нас выкинул где-нибудь в поле и уехал, мы бы до утра не дотянули. Есть за что благодарить! Тем более мы ему сразу не понравились. Наплел еще какую-то чушь про ветрянку…

– Ну да, спасибо, что не убил. – Катя тоже повысила голос. Проходившая мимо женщина ускорила шаг, нервно оглянувшись, но Катя уже завелась: – Между прочим, это долг любого нормального человека – помочь другому в беде!

– Ну и что, что долг? Если бы он этот твой долг не выполнил, никто бы даже не узнал! Ты нас затащила в эту жопу, а теперь меня виноватой выставляешь!

– Я затащила?! Ты сама согласилась, никто тебя за штаны не тянул!

Резкий гудок электрички прервал их спор. Послышался нарастающий грохот колес. Подруги замолчали и повернулись в сторону железнодорожных путей.

– Надеюсь, это не то, что я думаю, – медленно проговорила Катя.

Вика молча бросилась к дверям вокзала.

– А вы куда, девочки? – На крыльцо вышел старенький седой охранник в форменной куртке и с сигаретой. – Последняя электричка только что ушла, теперь уже завтра приходите!

Вика резко остановилась, как будто налетела на невидимую стену.

Охранник докурил, выбросил окурок в урну и ушел обратно в здание вокзала. Послышался скрежет запираемого замка.

– Это вообще законно? – спросила Катя в пустоту. – Я слышала, что на вокзале можно переночевать…

Вика внезапно расплакалась.

– Что? Что, Вик? – Катя, забыв о незаконченной ссоре, подбежала к подруге и обхватила ее обеими руками. – Вика, ну не плачь, ну ты чего, ну мы сейчас что-нибудь придумаем!

– Нога… – выдавила, всхлипывая, Вика. – Я ее совсем стерла! Больше не могу терпеть! Мне от каждого шага так больно, так больно, как будто гвоздь втыкают! Я больше никуда не пойду, Кать, буду здесь сидеть до утра!

– Где? – Катя обвела рукой заснеженные скамейки на привокзальной площади. Под ними вольготно расположилась собачья стая. И как им не холодно на снегу?

– Да, здесь! – снова громко всхлипнула Вика. – Я все равно не могу больше идти! А такси отсюда наверняка стоит столько, сколько у нас нет, да и не поедет никто ночью…

– Вик, собаки! – обрадованно воскликнула Катя.

– Что – собаки? Вместе с ними под скамейкой ляжем или поедем на них в общагу? – Вика даже перестала плакать и подняла глаза на Катю. – С тобой все в порядке вообще? То камень горячий, то…

– Да нет же! – Язык заплетался от усталости, мысли путались. Катя постаралась собрать их в кучу. – Помнишь ту тетку с собакой? Она мне дала бумажку с адресом! Значит, идем к ней! Это уж точно лучше, чем под скамейкой спать! Давай-ка сюда. – Она стащила с обмякшей Вики рюкзак и влезла в лямки. – А теперь обопрись на меня с той стороны, где нога болит, и постарайся на нее поменьше наступать.

Катя выудила из кармана записку и развернула:

– Улица Вокзальная, дом семьдесят, квартира сорок первая. Тут еще номер телефона, но он нас не спасет, звонить-то не с чего. Давай, Вик, пошли! Мы уже на Вокзальной – значит, идти недалеко.

Когда они наконец дотащились до старого двухэтажного дома, Вика уже даже не плакала, только изредка вскрикивала от боли. Дверь нужного подъезда была открыта, никаких домофонов не наблюдалось. Поднявшись по лестнице, Катя нажала на кнопку звонка слева от железной двери с тусклыми золотыми цифрами 41. Из глубины квартиры послышались собачий лай и шаги.

– Кто там? – спросил женский голос.

– Марина Васильевна, это мы, девочки из электрички, – выпалила Катя заранее приготовленную фразу. – Вы нам дали адрес, и мы…

Дверь с лязгом открылась. Хозяйка Дюши сменила защитную куртку на широкий домашний халат в пестрый цветочек. Дюшина тяжелая голова торчала возле ее коленок и активно принюхивалась.

– Ага, – констатировала Марина Васильевна, разглядывая подруг в тусклом свете подъездной лампочки. – Я вас, собственно, ждала. Проходите, разувайтесь у порога, джинсы тоже сразу снимайте, вон, все мокрые. И бегом в ванну! Потом на кухню проходите, туда, по коридору, я чайник поставлю.

Отогревшись под горячим душем и наевшись магазинных пельменей, Катя с Викой сидели на диване в зале и клевали носами. Хозяйка выдала им полотенца и две длинные футболки. Она без суеты ходила взад-вперед по комнате, доставала из шкафа постельное белье, развешивала по батареям их постиранные джинсы и носки. Собака сначала ходила за ней, потом, шумно вздохнув, улеглась под диваном и положила морду на Катин тапок.

– Завтра мне на работу не нужно, так что выспитесь, спокойно позавтракаете да пойдете на электричку. Ну-ка, встаньте ненадолго, я диван разложу. Это как вы обратно-то добрались? На последнем автобусе?

– Нет, нас какой-то мужик на джипе в лесу встретил, – пробормотала Катя, зевая. – Выслушал и отвез назад. Сказал, что у Леночки ветрянка, ну что за бред…

– Ветрянка, – хмыкнула Марина Васильевна, расправляя простыню. – Я ж вам говорила, эти лебяжьевские – больные люди. И не ветрянкой больные. Я сама сергеевская, ну, там родилась. Так нам, сколько помню, родители запрещали с тамошними детьми якшаться. И выдрать могли, если не послушаешься, только охотников не слушаться было мало. Слухи про них всякие ходили. Взрослые тоже туда не совались и гостей оттуда не принимали. У них и школа своя, и фельдшерский пункт, хотя вроде они и недалеко от Сергеева… Подайте-ка мне, девочки, подушки, я вам наволочки заправлю. Нет-нет, давайте, я сама заправлю, тут сложно, пуговки мелкие.

– Какие слухи? – спросила Вика. Она даже открыла слипающиеся глаза и с интересом уставилась на рассказчицу.

– Всякие, – туманно ответила та. – Знаешь, это, конечно, несовременно звучит, но что с деревенских-то взять. Я и сама тогда… Теперь-то думаю, что они просто свои секреты хранили, за то и не любили их. Вот Сибирь. – Она положила подушку на диван и махнула рукой в сторону окна. – Сама знаешь, какое здесь садоводство и огородничество. То заморозки в июне, то дожди льют, то жара под тридцать градусов, а то мороз под сорок. У наших-то и в теплицах мало что вызревало, и в лесу от случая к случаю… А у этих – ягодка к ягодке, грибочек к грибочку, да крупные, да не червивый ни один. Мед самый сладкий, цветами пахнет. Если травяной сбор делают – тоже всегда отличишь от аптечного, запах – как будто на лугу лежишь. Покупала у них как-то раз, когда бронхит лечила… Так я тебе скажу, что аптечный пьешь чисто для успокоения, а этот лечит не хуже аспирина. А земля-то у них та же, что и в Сергеево! И лес, и климат тот же. И бабушка моя говорила: лет пятнадцать назад там никаких достижений не было, так, помирающая деревенька, три двора с алкашами. А потом приехали эти, с севера…

Она опять неопределенно махнула рукой.

– С какого севера? – удивилась Катя. С нее сон тоже слетел.

– Да не знаю я, – ответила Марина Васильевна, ожесточенно взбивая подушку. – Так говорили у нас про них – с севера. А с какого севера – это я не знаю уже, я тогда маленькая была.

– И что случилось-то? – допытывалась Вика.

– А вот это и случилось, – раздраженно сказала хозяйка, засовывая одеяло в пододеяльник. – Еще несколько лет все по-старому шло, а потом вот началось. Это же еще нулевые были, все деревни умирали, а эти, наоборот, только круче в гору пошли. Сначала пасеки по лужайкам вокруг разбили, ягодами и медом торговали, потом добавилась косметика эта… Машины у них дорогие, дома, говорят, шикарные, за границей отдыхают. Вот что это, как думаешь? – спросила она у Вики.

– Не знаю, – растерянно поморгала та.

– И я не знаю, – вздохнула Марина Васильевна. – А старики говорили… – Она осеклась, затем, фыркнув, продолжила: – …Что с чертом они знаются, вот и вся их удача оттудова. Но черта, девочки, не бывает. И бога не бывает. И справедливости в жизни тоже не бывает. Мы вот пасеку держали – разорились, а у них банка меда… Да что там. Ладно, прыгайте в кроватку. Я свет выключаю.

– Кать, – шепотом позвала Вика, когда Марина Васильевна вышла из комнаты и ее шаги, сопровождаемые цокотом Дюшиных когтей по линолеуму, затихли на кухне. – Кать, как думаешь, бывают черти?

– Не знаю, – тоже шепотом ответила Катя. Она и сама сейчас задавалась этим вопросом.

О поездке Катя с Викой договорились никому не рассказывать. Не очень-то хотелось, чтобы над ними смеялась вся группа. И правда глупо получилось. Молчком поперлись в зимний лес на ночь глядя, без еды и горячего питья, с разряженными телефонами, даже спички с собой не взяли…

– И чем бы нам помогли эти спички? – уныло возразила Катя, заходя в метро. – Я вообще костер ни разу в жизни не разжигала.

– Я тоже, – вздохнула Вика. Она шла за подругой, прихрамывая. Марина Васильевна дала ей пластырь, но стертая до крови нога все еще болела. – Давай лучше соврем, что к моим в гости ездили. Родителям тоже не скажу. Крику будет…

– Девчонки, привет! – Их догнала Надя. – Вы что, тоже с электрички? Где были?

– Да у моих родителей, в Болотном, – широко улыбаясь, выдала Вика только что придуманную легенду. – Решили отдохнуть с Катей!

– Так ты же говорила, у вас там места мало?

– А мама с папой в гости ушли, вот места и хватило. – Вика едва заметно покраснела. Кате тоже показалось, что это звучит странно, но Надя, похоже, не удивилась.

– А чего хромаешь?

– Да ногу стерла, – замялась Вика. – Гуляли много… в клуб ходили!

– Это хорошо! – разулыбалась Надя. – Эх, девчонки, завидую я вам!

Катя с Викой переглянулись и промолчали.

В общаге девочки дождались, пока Надя выйдет в туалет, и быстро-быстро затолкали Леночкину сумку обратно под кровать, а рюкзак ее сестры – на пустую полку шкафа. Походный рюкзак Катя забросила туда же, на самый верх. Вика поставила чайник и вытащила из холодильника пакет с бутербродами.

– Да, подсохли, – констатировала она с огорчением. – Но есть можно! Кать, садись, давай поедим! И апельсины оставшиеся тащи на стол, что уж теперь.

– Слушай, а чего мы конспекты тому моржу-то не отдали? – с запозданием сообразила Катя. – Он бы, поди, Леночке передал…

– Ой, ладно, – с раздражением засопела Вика, – не говори мне про эти конспекты! Вернется – сама будет разбираться с учебой. Надоели мне эти тайны и расследования, сил моих нет! И нога болит, как будто ее пилят.

Они рано легли спать, и Катя опять долго ворочалась. Наверное, потому что хорошо выспалась у Марины Васильевны. Стоило закрыть глаза, на изнанке век как будто начинался фильм – бескрайнее снежное поле, приближающийся лес на горизонте, крошки шоколада на воротнике, заснеженная река под железным мостом, трещина в камне, заполненная искристо-белым снегом… Что-то там было еще, но она никак не могла вспомнить, что именно. Дальше был оранжевый джип, ненавистный усатый мужик, собачья стая под скамейками. Как столько событий вообще могло уместиться в один день? Она откинулась на подушку и позволила мыслям просто течь сквозь измученный мозг в надежде, что поток иссякнет и ей все-таки удастся поспать до будильника.

Вокруг снова был снег, но теперь она не мерзла. Что-то двигалось и толкалось в ее большом тяжелом теле. От этих толчков вокруг волнами расходилось тепло, согревая землю, и она чувствовала, как тоненькие ручейки щекочут под снежной шубой ее шершавые бока. Вода просачивалась в мелкие трещинки, и тепло гнало ее вверх, туда, где в укромной пазухе прячется мягкое, теплое, уязвимое, где рождаются эти странные толчки. Вода встречает там тоненькие жадные белесые корни, они всасывают ее всю, без остатка, и тянутся вниз, чтобы взять еще, ползут через те же трещинки, оплетают их и расширяют, пока не достанут до черной и влажной земли. И тогда уже все ее тело начинает пульсировать темной упругой болью, набухает и проклевывается остренькими побегами. И сами побеги набухают и лопаются с мягким чпоканьем, выпуская наружу зеленое и синее, а ей становится все теплее, и она лежит, раскинувшись всей просыпающейся тяжестью, и чувствует, как от земли к небу и от неба к земле сквозь нее течет и карабкается сильная упрямая жизнь, расцветая в воздухе цветом и песней, и песня звенит все громче, а тело вибрирует в унисон…

– Катя, Катя, у тебя уже третий будильник орет, Катюх, вставай! – Заспанная Вика тормошила ее за плечо. – Вставай! Хирургия первой парой, еще халаты гладить! Я тебе очередь в прачку заняла!

На хирургии начали изучать швы. Шили на туго набитых подушках, и к концу занятия нужно было показать как минимум два вида швов, аккуратных и ровненьких. Получалось не у всех, особенно страдали парни, которых в школе на трудах учили разве что сколачивать табуретку. Мишка Великанов исколол себе все пальцы, перепачкал халат кровью и все равно получил домашнее задание от мстительной Крысы. Она его и правда запомнила и почти на каждой паре старалась как-нибудь уязвить.

– Возьмите подушку с собой и шейте, шейте, Великанов, – безразличным голосом сказала она. – Если не принесете к следующему занятию, то на пару я вас не пущу.

У Кати получалось немногим лучше, но Светлана Геннадьевна, презрительно хмыкнув, все же поставила галочку в своем блокноте. Над Викиной подушкой она одобрительно качнула головой, и Вика, несмотря на их общую неприязнь к хирургичке, аж расцвела. Мимо Нади Крыса всегда пробегала, будто не замечая ее, и их обеих это, судя по всему, устраивало. Во всяком случае, оценки в журнале появлялись сами собой и особых проблем у Нади с хирургией не было.

– Вот стерва! – шепотом сокрушался Мишка, выходя из аудитории. – У меня не хуже других получалось!

– Хочешь, помогу тебе? – сжалилась Вика. – Меня она вроде даже одобрила.

– Да как ты мне поможешь? – тяжело вздохнул Мишка. – Если за меня сделаешь, то она наверняка заметит, что это не я шил, – и тогда мне точно конец.

– Ну, я не буду прямо на твоей подушке шить, – предложила Вика, – я могу тебя поучить, ну, как правильно держать иголку и все такое…

Катя захихикала. Мишка смутился, пробормотал что-то вроде «Потом, спасибо» и ускорил шаг, как будто очень торопился на следующую пару.

– Смешно дураку, что нос на боку, – поджав губы, прошипела Вика.

Катя расхохоталась во весь голос. Ей не нравилось, что подружка ведет себя так глупо и смешно. Всего семнадцать, а уже как будто замуж собралась, посмотрите-ка. Мишкина рожа теперь вызывала у нее всплески неодобрения. Ишь, жених. Катя не хотела даже думать о том, что будет, если Вика и Мишка начнут встречаться. С кем она тогда будет дружить и проводить свободное время? С Надей, которая считает ее чуть ли не детсадовкой?

Елена Алексеевна, как и предсказывала Надя, взялась за них как следует. Но это Кате скорее нравилось. Наконец она начала хоть что-то понимать в предмете. Пригодились и аккуратные, красивые конспекты – с ними теорию и практику было легче связать воедино. Директриса по-прежнему избегала Катю с Викой, но те уже и не пытались у нее ничего выяснить. Подруги поняли, что это и бесполезно, и только портит всем настроение.

– Как думаешь, – спросила как-то Вика Катю за ужином, спустя примерно две недели после их бесславной поездки, – может, мне уже занять нижнюю кровать?

– Да ну, – усомнилась Катя, – Леночка еще в списках, ее не отчислили. И ты же сама выбрала верхнюю койку, еще когда только заехали.

– Всяко или отчислят, или в академ отправят. – Вика потянулась, сидя за столом, и откусила бутерброд. – Ну ты сама подумай, Кать. На зачетах она не была, экзамены не сдавала. Семестр уже три недели как идет, а ее все нет. Она уже ничего не нагонит! Мы уже почти все виды швов сдали Крысе, у Игоря Николаевича очередной зачет прошел, по английскому семинар… Нет, Кать, не вернется она в этом году. В следующем – возможно, и тогда будет учиться в новой вэ-двадцать-первой. А мне уже так надоело на эту верхотуру лазить! Вот сейчас как расселят к нам двести пятнадцатую комнату, там как раз пятеро девчонок! И опять нижнюю займут, а…

В дверь постучали. Вика осеклась и покосилась на вход: кого это принесло на ночь глядя?

– Не заперто, заходите!

Дверь открылась. На пороге появилась Елена Алексеевна. С видом воспитательницы на новогоднем утреннике она заговорщически пропела:

– А кого я вам привела? А?

Она вошла, обтирая сапоги о тряпку у порога, и посторонилась. Вслед за ней порог перешагнула девушка в длинном синем пуховике и серой шерстяной шапке. Катя уже решила, что Вика была права насчет расселения двести пятнадцатой и теперь у них появилась новая соседка. Но тут свет упал на лицо девушки, и Катя изумленно ойкнула.

Рядом ахнула Вика.

Надя привстала с кровати, отложив телефон:

– Лен? Ты? Долго жить будешь, как раз о тебе говорили!

Елена Алексеевна разулась и втянула в комнату небольшой синий чемодан с длинной ручкой. Оставив его у шкафа, она повернулась к Леночке. Как на ребенке, расстегнула на ней пуховик, сняла и повесила на крючок.

– Ну ты чего оробела? Не стесняйся, заходи, – ласково приговаривала она. – Девочки уже заждались, все время спрашивали о тебе. Теперь потихоньку все нагонишь, будешь спокойно учиться, экзамены сдашь… Ой, девочки, как у вас уютно! Ермоленко, занавески – ваша работа? Шикарно! Очень красиво получилось!

– Привет, Ленок! – Катя наконец очнулась и постаралась приветливо улыбнуться. – Как хорошо, что ты выздоровела наконец!

– Да, мы ужасно волновались! Мы даже… – начала Вика, но тут Катя пнула ее под столом, и она, со свистом втянув воздух меж сжатых зубов, произнесла: – Мы даже думали, что ты академ возьмешь!

Леночка наконец сняла сапоги и прошла в комнату, осматриваясь, будто видит ее впервые. Впрочем, соседки таращились на нее точно так же. Леночка вроде бы даже похорошела: округлилась, жидкую косичку сменила стильная короткая стрижка с осветленными прядками. Под пуховиком обнаружились модные джинсы и красная клетчатая рубашка. Поддетая под нее черная футболка с вырезом вырисовывала даже какой-то намек на грудь, которой у Леночки сроду не наблюдалось. Катя прекрасно помнила, как одевалась соседка до каникул. А сейчас складывалось впечатление, будто кто-то ее тщательно прихорашивал, подбирая прическу и одежду, – как дорогой коллекционной куколке. Впечатление портило только лицо. Под глазами набрякли мешки, взгляд был сонным и расфокусированным. Похоже, лицо у Леночки не столько округлилось, сколько отекло.

– Привет, – поздоровалась она наконец. Высокий дрожащий голос сменился каким-то глуховатым и бесцветным, будто натянутую струну ослабили до предела.

– Савельева, помогите, пожалуйста, Хорошиловой разобрать вещи, – сказала Елена Алексеевна. Надя с готовностью встала с кровати. – Спасибо! Вот ее чемодан. Ей пока нельзя наклоняться, голова может закружиться. Леночка, садись, будешь говорить, куда что складывать.

Леночка села на свою кровать и вяло потянула чемодан к себе. Елена Алексеевна повернулась к Кате и Вике.

– Девочки, мне нужно с вами серьезно поговорить, – тихо произнесла она. – Давайте выйдем в коридор.

Катя и Вика послушно встали из-за стола, отставив недоеденный ужин.

– Послушайте меня внимательно, – начала Елена Алексеевна, как только они оказались за дверью. – Лена Хорошилова перенесла очень тяжелую болезнь. Я не буду вдаваться в подробности, но она… – директриса запнулась, – затронула нервную систему. Теперь все хорошо, и Леночка потихоньку идет на поправку. Врачи и учебный совет колледжа решили, что ей нужно продолжать учебу, чтобы восстановление шло быстрее. Академический отпуск ей только навредит. Она и так много времени провела в изоляции. Вы, я знаю, добрые и ответственные девочки. Можно я вас кое о чем попрошу? – Она сделала паузу, как будто ожидая реакции. Подруги, помедлив, кивнули. Елена Алексеевна продолжила: – Леночке сейчас тяжело вспоминать свою болезнь. Поэтому я прошу вас ни в коем случае не донимать ее расспросами. И пожалуйста, не распространяйтесь обо всем этом в группе. Если она захочет, то сама расскажет вам, а если нет – значит, не нужно на нее давить. Ей все еще предписано принимать таблетки, много спать и избегать физических и эмоциональных нагрузок, поэтому до конца учебного года она освобождена от физкультуры и тяжелой работы в клинике. Понимаете?

– Ага, – ответила Катя, хотя, на ее взгляд, все запуталось еще сильнее.

Вика только хмуро кивнула. Вот уж кто явно собирался начать расспросы сразу, как только за Еленой Алексеевной закроется дверь.

– И еще. – Директриса смягчила тон и улыбнулась. – Лена очень много пропустила, и я надеюсь, что вы, Ермоленко, и особенно вы, Чернова, поможете ей нагнать программу. Ничего сверхъестественного не прошу, просто давайте ей ваши конспекты и объясняйте на занятиях, если что-то будет непонятно. Преподавателей я уже предупредила, вас не будут ругать. Конечно, вся помощь – по возможности, не в ущерб вашей собственной учебе. Договорились?

– Не вопрос, – просияла Вика. Ей было приятно, что ее назвали доброй и ответственной. – Мы бы и так помогли!

– Вот и замечательно, – снова улыбнулась Елена Алексеевна. – Мне радостно видеть, что вы такие хорошие подруги! Леночке очень с вами повезло. Вы ее не забрасывайте, зовите гулять, занимайтесь вместе, и она скоро станет прежней.

Катя с трудом удержалась от саркастического смешка. Будто раньше Леночка была образцом физического и душевного здоровья…

В комнате Надя почти закончила разбирать Леночкин чемодан. На столе громоздилась груда отрезанных ярлычков. Похоже, все вещи в чемодане были только что куплены.

– Ой, Лен, какое у тебя теперь все модненькое! – не очень натурально восхитилась Вика, разглядывая содержимое двух полок, которые были отведены для Леночки. – И цвета все твои!

Леночка сидела на кровати, сложив руки на коленках. Услышав, что к ней обращаются, она повернула голову.

– Да, – сказала она без выражения, – очень красиво. Это Елена Алексеевна подбирала.

– А халаты мы твои постирали, – добавила Катя, чувствуя, что тоже должна что-то сказать. – И даже погладили. Вон, в шкафу висят.

– Спасибо, – безучастно поблагодарила Леночка. – Спасибо, это…

Она как будто подбирала нужное слово, но в итоге фраза так и повисла в воздухе.

Катя, немного подождав, снова заговорила:

– Ты ведь завтра пойдешь на пары? Тебе, наверное, надо как-то подготовиться? Давай я тебе скажу, что на завтра задавали, хоть почитаешь немного.

– Да, почитаю немного, – эхом откликнулась Леночка. – Спасибо, Катя. Я завтра… завтра почитаю, а сейчас очень спать хочу.

– Так всего половина восьмого. – Вика озадаченно взглянула на часы. – Но если ты хочешь, можно уже выключить свет…

– Не надо выключать, – подумав, сказала Леночка. – Я так…

Она подтянула к себе уже пустой чемодан, сгребла в него со стола ярлычки от одежды, застегнула и отправила под кровать.

– Спасибо, Надя, что помогла. Голова кружится, – пожаловалась она внезапно.

– Кружится? Позвать Лен Лексевну? – всполошилась Катя.

– Нет, она… она всегда кружится… Ну, теперь. Я лягу, девочки, ладно?

– Конечно, – растерянно сказали хором Вика и Катя.

Надя, вздохнув, встала с кровати.

– Я умываться, – сообщила она. – Так понимаю, чай сегодня пить не будем?

Леночка медленно поднялась, откинула одеяло и залезла в постель как была – в рубашке и джинсах.

– Лен, а раздеться не хочешь? – Вика с недоумением смотрела, как та возится, отворачиваясь к стенке.

– Холодно, – пробормотала Леночка.

Соседки переглянулись.

– Лен, здесь топят, как в аду, – начала Вика, но Катя незаметно наступила ей на ногу, и она замолчала.

– Спокойной ночи, Лен, – доброжелательно сказала Катя. – Мы погасим свет, а потом посветим фонариком, когда будем из ванной возвращаться.

– Хорошо, не беспокойтесь, – донеслось из-под одеяла.

Катя всунула ноги в тапки и первой вышла в коридор.

– Что это с ней такое? – испуганно спросила Вика, когда они отошли достаточно далеко от двери их комнаты. – Кать, она какая-то… странная! И одежда эта вся, и прическа… Чемодан еще… Лен Лексевна ей одежду подбирала, говорит…

– Что ты у меня спрашиваешь? – Катя вздохнула и прислонилась к подоконнику.

Перед глазами стояло расслабленное, полусонное лицо Леночки. Такой контраст с прежней, напряженной, зажатой и готовой защищаться соседкой. Катя не могла сказать, какой вариант ей нравился больше, – напрашивался ответ «никакой». Но в тот день, перед отъездом, она казалась совершенно нормальной девчонкой…

– И как она все нагонит-то? – задала очередной риторический вопрос Вика. – Зачеты, экзамены, почти месяц учебы! Леночка и раньше отличницей не была, ей просто некуда съезжать по учебе. Только в академ, ну серьезно!

– Ну, наверное, Елене Алексеевне виднее, – рассудила Катя. – Кто нас-то спрашивает?

– И правда, – хмыкнула Вика. – Если уж ей Лен Лексевна одежду подбирала, то, поди, и экзамены подберет. Хорошенький ветеринар ожидается в этом ихнем Лебяжьем! – Последнее слово она произнесла, вложив в него все презрение, которое у нее имелось.

Когда они вернулись в комнату, Надя уже лежала в постели и, как обычно, в наушниках смотрела с телефона сериал. Из-под Леночкиного одеяла не доносилось ни звука.

Катя залезла на свою кровать и долго лежала без сна, думая о событиях сегодняшнего дня. Вот Леночка и вернулась, ничего страшного с ней не случилось. Или случилось? Не может же человек ни с того ни с сего вдруг превратиться в какой-то овощ? В ее голове всплыл бабушкин голос: «Если там какая-то секта…» Но про секты в основном рассказывают, что там человека обдирают как липку, не пускают к нормальным людям, а то и вообще убивают. А здесь все наоборот: у Леночки красивая одежда, модная прическа, и вот она приехала в колледж учиться. Елена Алексеевна говорит: Леночка выздоравливает. Никаких физических и эмоциональных нагрузок… Что это еще за заразная болезнь такая, которая затрагивает нервную систему? И как именно она ее затрагивает?

Надя вытащила наушники и сладко потянулась. Положила телефон на подоконник, глотнула воды из стакана на тумбочке и снова легла. Наверное, сериал закончился. Катя завидовала тем, кто умеет смотреть сериалы. У нее самой редко хватало терпения следить за долгим развитием сюжета; если уж смотреть – так комедию или ужасы, чтобы было или смешно, или страшно… Но у Нади дети. Наверное, поэтому у нее целая гора терпения.

Вика, отвернувшись к стенке, опять с кем-то чатилась. Катя грустно подумала, что Ирка теперь писала ей редко, а отвечала на сообщения еще реже. Наверное, новые друзья появились. Может быть, надо самой все время писать? Но разве это будет честно? Какая-то дружба в одни ворота, как сказала бы баба Зоя.

Ее мысли опять перекинулись на Леночку. «Преподавателей я уже предупредила» – ага, особенно Крысу. Светлана Геннадьевна, даром что знает Леночку вне колледжа, уж точно никого не пожалеет: ни самой Леночки, ни тех, кто ей помогает. Придется еще ходить потом в деканат с рыданиями, как те третьекурсницы.

Катя вспомнила про недоеденный бутерброд, оставшийся на столе, и в желудке заурчало. Уснуть без традиционного вечернего чаепития никак не получалось.

Она спустила ноги с кровати и тихонько сползла вниз. Влезла в тапки, взяла кружку с остывшим чаем и тарелку с бутербродом и вышла в коридор, постаравшись не хлопать дверью. Возле ее любимого широкого подоконника в конце коридора, к счастью, было пусто. А то Смирнова и Котейко вечно сосутся там по ночам, когда ж они уже рассорятся…

Катя села на подоконник, поставила рядом тарелку. Остывший чай горчил, и Катя пила его, морщась от неудовольствия. «Хорошие подруги»… «Хорошая подруга, наверное, не стала бы так сокрушаться по поводу испорченного ужина», – со стыдом подумалось ей.

Где-то стукнула дверь, и Катя подняла глаза.

– Не спится? – спросила Надя, подходя. У нее в руках тоже была кружка.

– Ага, – уныло вздохнула Катя. – Непривычно как-то в полдевятого ложиться.

– Я вот что подумала. – Надя прислонилась к стене рядом с подоконником. Катя подвинулась, но та отрицательно покачала головой. – Леночка-то наша на транквилизаторах сидит. Вот и заторможенная.

– На транквилизаторах?

– Да стопудово, – кивнула Надя, барабаня пальцами по подоконнику. – У меня была одна подруга в Норильске – ну как подруга, так, соседка по подъезду. Она цветы на подоконниках разводила, я отросток попросила – вот так и познакомились. У нее шиза была какая-то. Или не шиза, еще какая-то хворь душевная, я не сильно разбираюсь в этом. В общем, между обострениями нормальная тетка, а как накроет ее, так тушите свет. Сначала она веселая становилась. Деньги детям на площадке раздавала, а то выйдет на балкон – и давай на аккордеоне наяривать! Хорошо играла, раньше даже в оркестре каком-то выступала, говорили. Они ж все творческие, шизики-то. А вот потом что начиналось – у-у-у… И в стенки стучала, и стульями в окна швырялась, и шпионов гоняла мочой… Нет, че ты так смотришь, реально мочой, весь подъезд был зассан. Был у нее такой пунктик – японские шпионы. Так вот, как только этот контршпионаж соседей доставал, так по звонку приезжали дяденьки в халатах и забирали ее в больничку. На месяц-два. Приезжала спокойная, мирная, расслабленная… Ну, излишне расслабленная. Вот как Ленка наша. А потом таблетки у нее заканчивались – и опять обычная тетка. До следующего раза. Понимаешь, к чему клоню?

– Э-э-э… – Глаза у Кати расширились. О таком варианте она не думала.

– А тетки эти, – продолжила Надя, – как раз в больничку ее и забрали. Уже знают, поди, когда у нее обострение. Они обычно пару раз в год случаются, в одно и то же время. Поэтому и Лен Лексевна ее не защищала. От чего защищать? От лечения? Помнишь, ты рассказывала, что Ленка вечером была как пьяная: хохотала все время, по льду скакала, деньги тратила, как в последний раз? Вот так все и начинается: сначала душевный подъем, а потом шпионы и инопланетяне в шкафу.

– Может быть, – осторожно согласилась Катя, пытаясь найти в своих воспоминаниях хоть что-нибудь, что опровергало бы стройную Надину версию.

– А больничка эта – место неприятное, мягко сказать. – Надя сочувственно поджала губы. – Туалеты без дверей, в палатах свет даже ночью, пояса и шнурки на входе отбирают. Ходи, придерживай штаны руками. А если будешь буянить – к койке привяжут. Вот Ленка и не хотела. Видать, знала уже, какой там уют. Жалко девку, молодая такая. – Она вздохнула.

– А почему она тогда ждала этого дня? – вдруг вспомнила Катя. – Ждала и боялась.

– Да потому, – терпеливо сказала Надя, – что она и сама знает, что у нее под Новый год обострение. Самая долгая ночь… Вон, из-за недостатка света всякие депрессии бывают, иммунитет падает. И здесь то же самое. – Она помолчала, а потом добавила: – И в художку ее потому, поди, и не пустили. Там бы совсем с катушек съехала, а тут после колледжа будет дома, под присмотром.

– Да, наверное, ты права… Они и разговаривали с ней как с ребенком или как с больной, – наконец убежденно кивнула Катя. Думать о том, что Леночка психически больна, было грустно. Но шизофрения, как ни крути, выглядела намного логичнее, чем какая-то деревенская секта с чертями.

– Только ей не говори ничего, – строго предупредила Надя. – Соседка моя тоже об этом болтать не любила. И весь двор знал, но никто ей никогда ничего не предъявлял. Ни за подъезд обоссанный, ни за стулья на газоне. Она ж потом и газон этот заново сажала, и подъезд облагораживала…

– Конечно, не скажу, – возмутилась Катя. – Елена Алексеевна, кстати, тоже просила никому про это не болтать.

– Ох, сомневаюсь, что Крыса промолчит, – усмехнулась Надя, выливая остатки своего чая в цветочный горшок на подоконнике. – Крыса ее за что-то невзлюбила и случая не упустит, помяни мое слово.

– Ну, вроде бы все логично. – Вика рассеянно наматывала на палец шнурок от капюшона толстовки, поддетой под халат. – Но вообще я никогда не подумала бы, что Леночка…

– Я тоже, – вздохнула Катя. – Но так-то все сходится.

– В класс! – отрывисто приказала Светлана Геннадьевна, проходя мимо них в кабинет.

Уже садясь за парту, Вика внезапно повернулась к Кате и торопливо зашептала:

– Подожди! А помнишь, они какие-то еще фамилии называли? И та толстая баба сказала Лен Лексевне, что больше некому, кроме Леночки? Там у них что, разнарядка в психбольнице? Кать, я…

– Ермоленко! – Светлана Геннадьевна нависла прямо над Викой. – Рот закрыть, глаза на доску!

Вика покраснела и замолчала. Катя опустила голову, чтобы не встретиться взглядом с взбешенной Крысой. А ведь Вика права: что-то здесь нечисто.

Светлана Геннадьевна уже зачитывала фамилии по журналу. Леночка на своем старом месте, рядом с Надей, через проход от них, апатично сложила руки на парте. Ни тетрадь, ни ручку не достала – влетит ей сейчас, когда начнется диктовка.

– Савельева!

– Здесь!

– Чернова!

– Я! – откликнулась Катя, но тут Викина рука взметнулась вверх.

– Светлана Геннадьевна, Хорошилова здесь.

– Хорошилова? – Крыса оторвалась от списка и оглядела класс. – Ну надо же. Выздоровела наконец?

– Я… – неуверенно начала было Леночка. – Да, я…

– Я помню, что вы Хорошилова, – язвительно перебила ее Крыса. – Учтите, что нежничать я с вами не собираюсь. Вы должны мне общий зачет за декабрь, а еще швы, теорию и практику за февраль. Жду вас в течение двух следующих недель, иначе берите академ, отчисляйтесь, заболевайте, мне все равно. Чернова!

– Я, – снова отозвалась Катя с ненавистью в голосе. Вот же Крыса!

Четвертое марта, Катин день рождения, в этом году выпало на четверг. Они с Леночкой возвращались с дежурства по клинике. Днем жарило солнце, с крыш даже не капало, а лило, но к вечеру подморозило – и под ногами образовался настоящий каток. Сегодня, как назло, нужно было чистить коровник, и Катя, помня, что Леночке нельзя напрягаться, выложилась на двести процентов. Спина ныла так, что хотелось плакать, замерзшие пальцы скрючились, как будто до сих пор держали тяжеленную лопату. Господи, а ведь сейчас еще очередной конспект по фармакологии делать…

Леночка шла с отсутствующим видом. В клинике она поначалу пыталась помогать, но скоро отошла и села на скамеечку возле коровника, прислонив лопату к стенке. Так и просидела все полтора часа, не шевелясь. И как только задницу не отсидела? «Нельзя сердиться, – ругала себя Катя. – Она же болеет, скоро ей станет легче…» Хорошая она подруга или нет?

– Лен, – позвала она без особой надежды.

Леночка повернула голову, и Катя опять поразилась спокойному и отстраненному выражению ее лица.

– Лен, ты зачет-то сдавать будешь?

– Зачет? – переспросила Леночка так, будто слышала это слово впервые.

– Да, – терпеливо пояснила Катя, – зачет по хирургии. Ты же слышала, Кры… Светлана Геннадьевна от тебя его ждет. Две недели уже почти прошли.

– Почти прошли… – эхом откликнулась Леночка. – Да… Зачет.

– Возьми мои конспекты, – предложила Катя. Она почему-то чувствовала себя виноватой. Вроде бы они должны помогать Леночке – но как, если она сама ничего не делает? Заставлять? Делать за нее? Не сдаст же она за Леночку зачет по хирургии!

– Это, наверное, таблетки, – внезапно сказала Леночка, и Катя удивленно посмотрела на нее. За эти десять дней Леночка впервые сказала что-то сама, а не просто ответила на вопрос.

– Какие таблетки?

– Ну, мои, – объяснила Леночка. – Елена Алексеевна говорит, что из-за них тяжело думать. Но все равно их нужно было пить. А позавчера я закончила курс – и мне уже скоро должно стать легче. То есть мне от таблеток стало легче, а теперь все станет просто… нормально.

– Ну… наверное. – Катя не знала, что сказать. – Я рада, что ты выздоравливаешь!

– Да, – добавила Леночка, подумав. – Завтра буду готовиться к зачету.

Их окошко на втором этаже светилось огоньками гирлянды. С чего это вдруг Вика решила снова ее распаковать, по Новому году соскучилась? Катя прохлюпала резиновыми сапогами по коридору и первой открыла дверь в комнату. Пахнуло теплом, свежезаваренным чаем и чем-то сдобным, а потом ее оглушил Викин визг:

– Катюха! С днем рождения!!!

Подружка накинулась на нее с обнимашками прямо на пороге, не давая снять сапоги. Кате сначала показалось, что комната набита народом, но она почти сразу сообразила, что это разноцветные воздушные шарики. Блестящие, шелестящие, надутые гелием, они были привязаны к столбикам кроватей, ножкам столов и даже ручкам тумбочек и шкафа. Не меньше пятнадцати штук! В центре обеденного стола красовался самый настоящий торт с криво выведенной коричневым по белому надписью: «Кате 18».

– Не бойся, – захохотала Вика, – я торт в супермаркете купила, когда в город ездила, так что он без сырого теста и угля! А надпись сами сделали! Шоколад растопили, вылили в пакетик и написали! Нравится?

– А вот и подарки! – Надя указала на два ярких пакета на столбике Катиной кровати. Соседка приоделась: вместо привычных треников и длинной футболки была в трикотажном платье в мелкую полосочку и волосы распустила. – Все-таки совершеннолетие, праздник! Не каждый день бывает.

– Нравится? Нравится? – Вика прыгала вокруг, дергая Катю за рукава. – Давайте, девчонки, раздевайтесь скорее, чай стынет! Что вы там копались столько времени?

– Вот именно что копались – в навозе, – хмыкнула Катя. По лицу неудержимо расползалась смущенная улыбка. – Я сейчас, только умоюсь и одежду сменю!

Праздничное настроение подруг передалось и ей, так что после душа она влезла в летний сарафан, наскоро высушила волосы феном и даже накрасила ресницы. Вернувшись в комнату, она застала там Мишку Великанова и порадовалась, что переоделась заранее.

– С днем рождения, Кать! – Он протянул ей три розочки в шуршащем пластиковом пакете и большую шоколадку с орехами. – Расти большой!

– Ой, спасибо! – Катя покраснела, принимая подарок.

– Да это что! – теребила ее Вика. – Ты наши-то подарки посмотри!

Катя сняла со столбика пакеты и заглянула в них. В одном была какая-то ткань. Зеленое, коричневое, золотые брызги… Катя вытянула из пакета длинный широкий шарф, тут же намотала его на шею и подбежала к зеркалу, прикрученному к дверке шкафа.

– Это от меня, – скромно сказала Надя. – Мне кажется, твои цвета!

– Спасибо огромное! – Раскрасневшаяся от такого внимания Катя взяла в руки второй пакет. Маленький, темно-зеленый с черными буквами. – Ого!!! Это кто…

Она невольно посмотрела на Леночкину кровать. Та еще не вернулась из душа.

– Это я, – быстро сказала Вика. – Помнишь, та тетка из электрички, Марина Васильевна, нас тогда спросила, купила бы я этот крем для рук или нет. А я его уже тогда купила, только признаться постеснялась! Я вообще хотела себе, но себе – это как-то слишком, а вот в подарок… Тебе же восемнадцать, Кать! Можно замуж выходить! И ты же жаловалась, что у тебя руки сохнут, вот я и… Кать, ты же мне дашь попробовать, а? Дашь же?

– Конечно! – Катя благоговейно разглядывала плоскую темно-зеленую баночку с черной крышкой. Надо же! – «Приготовлено по запатентованному рецепту с использованием экстракта трав и ягод, собранных в самом сердце Сибири», – прочитала она на этикетке. Отвинтила крышечку, сорвала фольгу… Комнату моментально наполнил густой лесной запах – сильный, резкий, чуть сладковатый, кружащий голову.

– Ого! – Мишка чихнул. – Вот это жесткая штука! Давай, Кать, мажься скорее, все пчелы будут твои!

– Да какие пчелы, март на дворе! – Вика сердито замахала на него руками. – А запах-то какой классный, Кать! Можно одним запахом только намазаться – сразу и руки не будут сохнуть, и лицо, и еще черт знает что!

Катя нерешительно обмакнула палец в густую желтоватую массу. Вика тоже сунула палец в баночку.

– Ах, какой гладенький! – с восторгом пискнула она, размазывая крем по рукам. – Миш, дай я тебе тоже намажу!

– Вик, ты кому купила-то? – засмеялась Надя. – Кать, прячь банку, она сейчас ее по всей общаге размажет, а нет – так снюхает!

Катя внезапно услышала, как дверь за спиной открылась и тут же захлопнулась. Она повернулась, ожидая увидеть на пороге комнаты Леночку, но там было пусто. Показалось, наверное…

– А теперь давайте пить чай! – весело позвала Вика. – И правда, Кать, убирай банку, а то я не удержусь! Кстати, про чай. У нас тут кое-что еще есть, поинтереснее! Тебе ведь уже восемнадцать, можно уже! И мне можно, у меня на каникулах день рождения был! А остальным уже и так давно по восемнадцать.

– Погодите, а как же Лена? – Мишка в недоумении покосился на дверь. – Она же еще не вернулась!

– Ой, – раздраженно отмахнулась Вика. – Она может вообще не вернуться. Или придет через два часа, а потом сразу спать уляжется. Толку ее ждать? Давайте все к столу! Придет – положим ей кусочек, какие проблемы-то?

Они усадили Катю за стол, зажгли на торте большую свечку-фонтан, погасили свет и хором спели «С днем рожденья тебя!». Вика самолично отрезала Кате огромный кусок.

– Только попробуй не съесть весь! – поддразнивала она. – Этот торт заряжен на счастье и удачу!

Катя старательно ковыряла ложкой остатки десерта, когда зазвонил ее телефон, заряжавшийся на письменном столе.

– Мама! – провозгласила Вика, метнувшаяся за телефоном. – Сейчас поздравлять будет!

– Алло, привет, мам! – Катя быстро прожевала бисквит и запила большим глотком чая. – Не, я не плачу, я торт ем!

Чтобы не мешать остальным, она накинула на плечи новый шарф и вышла в коридор.

– С днем рождения, Катюшка! – Мамин голос показался каким-то надтреснутым. – Как отмечаешь?

– Я в общаге тортик ем, – радостно объяснила Катя. – Мне девчонки купили! Представляешь, я даже не ожидала, прихожу с дежурства, а тут…

– Ну хорошо, молодец. – Мама как будто не слушала ее. – А у нас тут с Максюшей новые проблемы. Представляешь, оказывается, он всю третью четверть в школу не ходил! Вот так. Вообрази себе только! Я ему с утра сосисочки варю, яички, бутербродики собираю. А он позавтракает, скотина, и уходит куда-то! На уроках не бывает! Сказал классной, что я заболела и ему надо за мной ухаживать. Она сегодня мне позвонила, говорит: «Алена Викторовна, я все понимаю, но как он будет ОГЭ сдавать, когда на нем весь дом? И готовить ему надо, и убираться, и кур кормить!» Каких кур, Катюш? Ну вот каких кур? Мы живем в многоэтажке! Она у них новая, классная-то, вот он ей и навешал лапши. «Синяки у него под глазами, пожалейте вы ребенка», – говорит. А я его не жалею? Он возвращается – и сразу за эти свои онлайн-бои! Куры у него! Господи, Катька…

Катя стояла в коридоре, прислонившись к своему любимому подоконнику, и думала совсем не о том, что говорила ей мама. Ей вдруг стало скучно и тоскливо, как будто и впрямь нужно сейчас идти в эту ветреную темень за окном, где-то готовить что-то кому-то чужому, убираться у него в доме, кормить кур… Неужели она, Катя, не заслужила от мамы хотя бы десятой части того внимания, которое вечно достается Максу? Она тут же пристыдила себя за эти мысли и постаралась сосредоточиться на маминых словах.

– …Не знаю, говорить ли ему, Кать. Он же злой такой стал, ему слова поперек не скажи! И взгляд у него… Я аж боюсь. Ударит ведь, ударит, Кать! Я уже и бабушку твою помочь просила, а она отказала мне. Представляешь? Отказала! И голова у нее не болит про нас. Вот кому мы нужны? Говорит, с сердцем у нее плохо. А как у нее может быть с сердцем плохо, если ее месяц как из больницы уже выписали? Все у нее хорошо с сердцем, Кать, просто не хочет она в наши проблемы влазить. Макс ведь ей неродной. Тебя она любит, а Максюшу нашего…

– Мам, она ведь и так много с Максом помогала, – запротестовала Катя. Ей не нравилось, когда мама начинала упрекать бабушку.

– Ой, помогала, – отмахнулась мать. – Вот с тобой да, с тобой помогала. Ты и выросла у меня другая – ответственная, досмотренная. Досмотрели за тобой. А за Максюшей недосмотрели – вот и мучается он теперь…

– Это не он мучается! – выпалила Катя, не сдержавшись. Ладони вспотели и дрожали – не выронить бы телефон. – Это мы мучаемся! У меня сегодня день рождения, а ты мне опять про Макса! Весь Новый год, все Рождество про Макса! Мам, я же тоже живая!

На другом конце воцарилось молчание.

Потом мама медленно проговорила:

– Не ожидала от тебя, дочь. Матери поддержка нужна. У кого мне еще ее просить? Андрей мой давно умер, Ванька бросил нас, Зоя твоя Михайловна, вон, тоже отвернулась. Теперь и ты мать предаешь.

– Мам, я никого не предаю, – слабо возразила Катя, холодея от нарастающего ужаса.

– Предательница ты, – горько подытожила мама. – Уехала от нас, а могла бы сейчас семье помогать. Тогда, может… Да что теперь говорить. С днем рождения, Екатерина. Будь счастлива.

– Мам, я…

В трубке послышались короткие гудки. Катя положила телефон на подоконник и прислонилась лбом к стенке. Пальцы рук противно кололо мелкими иголочками, лицо горело, сердце стучало так, будто она только что пробежала стометровку. «С днем рождения, Екатерина».

Катя впервые сильно, по-настоящему поссорилась с мамой. Они ругались и раньше, конечно, но предательницей ее назвали впервые. Больше всего ей сейчас хотелось лечь на кровать и разрыдаться. Но ведь в комнате гости, праздник – ее праздник… Нужно успокоиться, она позже подумает о маме, нельзя в таком состоянии к людям…

Какой-то неожиданный звук выдернул Катю из ее мыслей. Она резко обернулась. Из туалета вышла Леночка. Мокрые пряди волос прилипли ко лбу, по футболке расплывались капли воды.

– Лен, – Катя постаралась, чтобы ее голос звучал ровно и приветливо, – ты умывалась? Пошли в комнату, там уже тортик порезали.

– Я… потом, – уклончиво сказала Леночка, и Катя с удивлением узнала тот напряженный тонкий голос, которого ни разу слышала за эти две недели. – Там запах такой… голова болит…

– Ой, Лен, прости, – встрепенулась Катя, – это мне Вика крем для рук подарила. Мы сейчас все проветрим! Я не думала, что он такой вонючий и что тебе от него плохо станет.

Леночка не ответила. Ее взгляд был направлен куда-то вниз и вбок. Она нервно мяла в руках край футболки, и Катя заметила, что бледно-розовый лак на ногтях некрасиво облез. Похоже, Леночка не собиралась поддерживать новый модный образ, придуманный для нее Еленой Алексеевной, да и просто ухаживать за собой тоже. Волосы в беспорядке свисали на глаза, та же черная футболка, что и две недели назад, теперь была заляпана зубной пастой, джинсы вытянулись на коленках и пропахли навозом. «Она вообще не переодевалась с тех пор, как приехала», – запоздало сообразила Катя. А ведь точно же: она за это время с ними даже ни разу в прачку не сходила!

– Ты подожди здесь, – сказала Катя, забирая с подоконника телефон. – Я сейчас проветрю и тебя позову!

Она зашла в комнату. Вика радостно подскочила ей навстречу.

– Вик, тут Леночке плохо. – Катя придержала дверь ногой, чтобы та не закрылась. – Надо, наверное, сворачиваться. Ей от запаха нехорошо стало, она сейчас ляжет.

Вика закатила глаза.

– Кать, ей все время плохо, – скучающим тоном возразила она, разглядывая лампочку под потолком. – Ну давайте тогда вообще ничего не делать. Давайте все ляжем жопой кверху и будем страдать. Не надо тортиков, шариков. Мыться, кстати, тоже не надо, а то вдруг ей от запаха мыла поплохеет? Ей вот пофиг на то, что нам неприятно, между прочим. Она зубы не чистит, одежду не меняет и в душе, кажется, не была с тех пор, как приехала. Не учится, не прибирается – только ест да спит. А тут, видите ли, кремом запахло – и у нее сердечный приступ. А Надя, между прочим, с ней за одной партой сидит и ароматами наслаждается…

– Вик, – предостерегающе сказала Катя, открывая форточку, – она может услышать.

– А мне пофиг, что она там услышит! – выкрикнула Вика, и лицо у нее стало совсем детским, обиженным и разозленным. – Вот и пусть слышит! Есть правила общежития! Если не хочет их соблюдать – пусть валит обратно в свой свинарник! А если Лен Лексевне все окей, то пусть забирает ее к себе в квартиру! Больная она, не больная… Я не подписывалась жить в каком-то лазарете! Я просто хотела… хотела праздник устроить, а теперь, оказывается, опять все не так сделала! Леночке не угодила!

– Вика, – примиряюще произнес Мишка, поднимая обе руки. – Вика, послушай. Мы можем забрать тортик и пойти на кухню. Или лучше ко мне. У меня только один сосед, двоих отчислили после сессии. А Лена пусть ложится, раз ей плохо. Зачем насиловать человека?

Как ни странно, Вика от этих слов почти сразу успокоилась.

Шмыгнув носом, она сказала:

– Давай, Миш. Все берем свои кружки и идем к Великанову. А то на кухне еще набегут, придется торт на сто частей резать. Миш, захвати там вино из холодильника!

Катя задержалась в комнате, вытирая со стола. Когда шаги Мишки, Вики и Нади затихли на лестнице, она выглянула в коридор и поискала взглядом Леночку. Та все еще стояла возле Катиного подоконника и смотрела в окно. «Что она там видит, кроме своего отражения? – удивилась Катя. – На улице-то совсем стемнело».

– Лен, – позвала она, – заходи уже, ничем не пахнет!

Леночка отлипла от подоконника и неуверенной, шаткой походкой зашла в комнату.

– Мы тебе тортик оставили. – Кате вдруг стало неудержимо стыдно за то, что они бросают Леночку одну. – А сами пойдем, чтобы не мешать.

– Спасибо, – сказала Леночка еле слышно. – Ты иди, я прилягу.

– Свет погасить? – спросила Катя, задержавшись на пороге.

– Нет, не надо, – неожиданно запротестовала Леночка. – Я… я не спать, я так, со светом полежу.

– Ну хорошо, – немного растерявшись, согласилась Катя. – Тогда до встречи.

Леночка не ответила. Катя сгребла со стола свою чашку и блюдце с ложкой, накинула толстовку на голые плечи и потихоньку пошла к двери.

Уже на лестнице в кармане зажужжал телефон. Она с надеждой взглянула на экран, ожидая, что звонит мама, но это была баба Зоя.

– Бабушка, привет! – Если сейчас и бабушка начнет укорять за маму, она не выдержит и разревется прямо здесь.

– Привет, привет, моя хорошая, – ласково сказала бабушка, и Кате остро захотелось прямо сейчас оказаться у нее, в кресле напротив телевизора, с очередной коробкой конфет на коленях. – С днем рождения, авантюристка ты моя! Как празднуешь?

Стоя на лестничной площадке под жидким желтым светом лампочки, Катя проболтала с бабушкой минут десять, пока с первого этажа за ней не поднялась Надя, уже румяная и со стаканом вина в руке. И все это время ей казалось, будто баба Зоя рядом и гладит ее по волосам своей сухой теплой ладонью. Праздника в душе не слишком прибавилось, но и плакать перехотелось.

В Мишкиной комнате не было ни шариков, ни гирлянды и вообще было довольно грязно, зато весело. На оттертый Викой стол поставили тортик, вино, хлеб и две банки шпрот. Сосед Дима достал еще пару бутылок портвейна и гитару, девчонки запели. У Нади оказался приятный хрипловатый голос. Большинство песен были Кате не знакомы, но она подтягивала припевы, а потом даже расхрабрилась и спела кое-что из своего прежнего репертуара. От вина в голове приятно шумело. Разошлись они уже глубокой ночью, когда вахтерша баба Таня строго постучала в дверь.

Леночкин кусок торта так и остался нетронутым. Свет все еще горел, но соседка лежала, отвернувшись лицом к стене, и, кажется, спала.

– Надо же, – презрительно фыркнула Вика, – диету блюдет. Давно пора, а то в джинсы не влезет, вон, растолстела, как корова дойная.

Катя подавила желание съязвить: «Уж кто бы говорил» – и убрала блюдце в холодильник.

– Встанет – доест, – сказала она. – У нее как раз курс таблеток закончился, она говорила, должно теперь лучше стать.

– Да уж хоть бы. – Вика поджала губы. – Ладно, давайте уже свет гасить, пока баба Таня не прибежала орать, что электричество тратим.

Наутро голова болела, глаза слезились. Катя пропустила несколько будильников подряд и поесть уже не успевала. Стоя перед зеркалом, она раздирала щеткой колтун на голове и шепотом ругала день рождения, вино, портвейн и Крысу, на чьи занятия лучше не опаздывать. Кое-как закончив с прической, намотала вокруг шеи новый шарф, напялила халат прямо под пуховик и выскочила из комнаты догонять Вику с Надей. Те решили сначала пойти к мусорным бакам, потихоньку выбросить бутылки, пока баба Таня их не поймала.

– А Леночка-то проснулась? – Надя зевала в кулак. На ней последствия вчерашнего праздника были еще заметнее, но и управилась она с ними профессиональнее. Синяки под глазами замазала тональным кремом, запах изо рта приглушила жевательной резинкой.

– Проснулась, – ответила Катя. – Уже выходит, наверное.

На пары Леночка не опоздала. «Интересно, почему она не моется и не переодевается…» – подумала Катя, заметив, что Надя немного отодвинулась, когда Леночка села на свое обычное место рядом с ней. Надо ли сообщить об этом Елене Алексеевне? Или та рассердится? Назовет их плохими подругами? А вдруг это какое-то проявление ее болезни?

Дойдя по списку до Хорошиловой, Светлана Геннадьевна отложила в сторону ручку. Катя знала, что это плохой знак.

– Хорошилова, – ласково сказала она, – вы готовы сдать зачет?

– Я? – Леночка подняла всклокоченную голову и растерянно посмотрела на Крысу.

– Ну не я же. – Крыса скривила губы. – Выходите-ка сюда, ко мне. Ну!

Леночка встала, уронив с парты тетрадь и учебник. Кто-то засмеялся, кто-то дернулся поднять упавшее, но Крыса рявкнула:

– Сидеть! Хорошилова, вы долго будете копаться? Чем вы там опять заболели, параличом?

Леночка боком выбралась из-за парты и вышла к доске. Светлана Геннадьевна брезгливо оглядела ее.

– Замеча-а-ательно, – протянула она. – Хорошилова, вы когда в последний раз расческу видели?

Леночка молчала, чуть более бледная, чем обычно.

– Сразу снижаю вам балл за внешний вид, – бесцветным голосом сообщила Светлана Геннадьевна. – Я предупреждала, что на моих занятиях нужно выглядеть опрятно. И это не только к халату относится. А теперь для начала расскажите, какие инструменты выложены у меня здесь на столе. Слева направо.

Леночка повернулась к столу. Ее тонкие обветренные губы еле заметно шевелились.

– Хорошилова, вы там что, молитву читаете? – резко окликнула ее Крыса. – Громче!

Леночка молчала.

– Не знаете, – резюмировала Светлана Геннадьевна спустя полминуты. – Как же замечательно. А виды швов вы мне перечислите? Какой самый простой? Как он выглядит?

«Она даже не дала Леночке подушку со швами, – подумала Катя. – Она знает, что Леночка ничего не сдаст, а этот „зачет“ – только повод поглумиться. За что она ее так ненавидит?»

Молчание Леночки затягивалось. Никто из группы не шевелился – кажется, все боялись даже дышать.

– Ясно. – Голос Крысы был все таким же бесцветным. – Вы надеялись, что Елена Алексеевна потихоньку подпишет вам зачетку, и вы будете продолжать попусту занимать место за партой. Зря. Собирайте вещи, и вон из кабинета. Я вас на своих занятиях больше не жду.

Леночка стояла у доски, все еще разглядывая инструменты, будто пыталась вспомнить хотя бы одно название.

– Вы меня слышали? – повысила голос Крыса. – Выйдите из кабинета.

Леночка не отреагировала. Губы у нее совсем побледнели, и Катя даже хотела крикнуть: «Прекратите, зачем вы ее мучаете?» – но промолчала. Трусливо промолчала.

– Вы срываете урок! – Крыса сверлила Леночку взглядом. – Сию же минуту…

Леночка неуклюже сорвалась с места и выбежала за дверь, ударившись бедром об угол первой парты.

– Кто-нибудь, сложите ее вещи в сумку и выставите в коридор. – Светлана Геннадьевна ни на кого не смотрела, но Надя поняла намек и аккуратно сложила тетрадки и учебник. Поднялась, вынесла сумку за дверь – наверное, оставила на скамейке возле кабинета.

– Продолжаем занятие. – Крыса что-то почиркала в своей тетрадке, а затем подняла глаза и обвела взглядом студентов. – Раны и их виды. Лечение ран. Записывайте.

Весь оставшийся день Катя не могла перестать думать о Леночке. Как она там? Собирает чемодан, чтобы ехать домой? Пошла все-таки к Елене Алексеевне?

– Вот ведь Крыса, – ругалась она по дороге в общагу. – За что она так с Леночкой?

– Ну а что? – Вика пожала плечами. – Она, в сущности, права.

– Как права? – Катя даже остановилась и выпучила на Вику глаза. – В смысле – права?

– Ну, – Вика смутилась, но выдержала Катин взгляд, – Леночка же не хочет учиться! Сама не видишь?

– Не может! – разозлилась Катя. – «Не хочет» и «не может» – это две большие разницы!

– Да нет никакой разницы. – Вика повернулась к ней и уперла руки в бока. – Вот ты мне скажи, как она будет сдавать экзамены, если она даже зимнюю сессию не сдала? Она на парах только сидит зевает, а в общаге все время спит или лежит носом к стенке. Если она такая больная, может, нужно все-таки взять академ? Его как раз для таких случаев придумали!

– Елена Алексеевна сказала, что она и так слишком долго сидела дома, – напомнила Катя. Она еще никогда не видела Вику такой рассерженной.

– Мало ли что Елена Алексеевна сказала! – Вика не сдавалась. – Не сидеть дома можно по-разному. Можно пойти в кружок вышивания крестиком, можно с подружками по улице гулять. Но если приехала учиться – надо учиться. Я ей свои конспекты дала, ты тоже вон пыталась, а она их даже не открывала! Так, пролистает пару страниц и отложит. Я ее вообще не видела с учебником! По-твоему, если она заболела, так знания ей должны сами в голову влететь? Мы здесь на ветеринаров учимся, а не в хосписе работаем!

– По-моему, это жестоко – так говорить про Леночку, – тихо сказала Катя.

– А по-моему, жестоко – это тащить больную девчонку в общагу и выставлять ее на посмешище на зачетах и экзаменах. Если у нее с мозгами не в порядке, ей место в больнице, а не в колледже. Хотя бы пока они там ремиссии не добьются.

Вика отвернулась и быстро пошла вперед, давая понять, что разговор окончен. Катя нагнала ее у самого входа в общежитие.

– И все-таки, – сказала она, открывая дверь, – ты хоть при Леночке не болтай такого.

– Не буду, – буркнула Вика. – Но она сама должна понимать, тебе не кажется?

– Ты же только что говорила, что она больна, – рассудила Катя. – Понимать должны те, кто за нее отвечает.

Когда они зашли в комнату, Надя как раз выходила.

– Я домой, к детям, – помахала она им. – Думаю, успею на электричку в шесть.

– Пока! – попрощались девочки.

Катя посмотрела на Леночкину кровать. Леночка лежала, отвернувшись к стене, по самую макушку укрытая одеялом.

Вика пожала плечами и полезла в холодильник. Достала два куска вчерашнего торта, щелкнула кнопочкой чайника.

– Кать, я вот что подумала, – начала она, выуживая с верхней полки шкафчика чайные пакетики. – Может, нам с тобой поехать в город, прогуляться? Ну, завтра. Погоду обещают солнечную…

– А давай! – радостно откликнулась Катя. По правде говоря, ей уже надоело торчать в четырех стенах с молчаливой и замкнутой Леночкой. На попытки ее растормошить она почти не реагировала, и к концу второй недели Кате уже стало казаться, что скоро она и сама ляжет носом к стенке.

– Отлично! – Вика так энергично мешала сахар в стакане, что брызги летели на и без того пятнистую скатерть. – А то твой день рождения мы неплохо отметили, но как-то размаху не хватило. Посидим в кафе, может, в киношку сходим. Там какая-то новая комедия – наверняка дурацкая, но тем веселее!

– Точно, – хихикнула Катя, прихлебывая горячий чай. – Возьмем попкорна, как раз стипендия пришла. Чипсов там… Лен, – позвала она, избегая осуждающего взгляда Вики, – поедешь с нами?

Ответа не последовало.

– Спит, наверное. – Вика положила в рот кусочек торта и принялась старательно жевать. – Фатем ты фаще ее аз-вала?

– Ну как не позвать? – шепотом возразила Катя. – Мы же обещали…

Вика в очередной раз закатила глаза, но ничего больше не сказала.

Утром Катя проснулась в приятном предвкушении. Сходила в душ, тщательно расчесалась и накрасилась, надела самые обтягивающие джинсы и футболку с самым глубоким вырезом. Она спросила Вику, все еще возившуюся с маникюром:

– Ну как тебе?

– Красота! – одобрила Вика. – Но ты в курсе, конечно, что на улице зима и под пуховиком все это будет не очень заметно?

– Ну, технически на улице уже весна, – заметила Катя, – март на дворе. К тому же в кафе и в кино мы будем без курток.

– Если тебя по дороге украдет какой-нибудь принц на белом коне, мне что, одной в кино идти? – Вика изобразила озадаченность.

– Может, их будет сразу два! – беспечно откликнулась Катя, повязывая новый шарф.

– Ага, принц и конь! – Вика гоготнула. – Ну вот, шарфом всю красоту закрыла! Зачем только наряжалась?

Уже выходя из комнаты, Катя мельком посмотрела на Леночкину кровать.

– Лежит, – проследила за ее взглядом Вика. – Интересно, она вообще поняла, что ее выгнали из колледжа?

– Может, еще и не выгнали. – Катя обеспокоенно уставилась на холмик под одеялом. – Елена Алексеевна…

– Ой! – отмахнулась Вика. – Опять ты со своей… Ах, точно же! Лен Лексевна!

– Что? – Катя наконец оторвала взгляд от неподвижно лежащей Леночки.

– Да студенческий я потеряла. – Вика всплеснула руками. – Надо было вчера пойти и новый забрать, а я забыла обо всем на свете с Крысой этой… И что теперь? Получается, мой проездной не работает?

– Ну, вообще Елена Алексеевна по субботам часто в колледже, – поразмыслив, сказала Катя. – Давай сходим к ней, она тебе быстро подпишет и отдаст, раз уже вчера готово было.

– Можно попробовать, – неуверенно согласилась Вика. – По студенческому еще и скидка в кино… Тогда точно идем!

– А потом сразу на автобус! – подхватила Катя.

Елена Алексеевна была на месте. Увидев Катю и Вику, заглядывающих в дверь кабинета, она улыбнулась.

– Что вам, девочки?

– Лен Лексевна, – заторопилась Вика, – помните, я тут студенческий потеряла…

– Прямо тут потеряла? – усмехнулась директриса. – Да, помню, сделала я вам новый. Этот не теряйте, уж будьте любезны, нехорошо как-то. Но придется немного подождать, я ключи от шкафа дома оставила. Игорь Николаевич уже пошел за ними, скоро вернется.

– Хорошо! – разулыбалась Вика. – Я подожду!

Катя удивилась и даже хотела спросить, как это так Игорь Николаевич пойдет за ключами домой к Елене Алексеевне. А потом до нее дошло, и щеки залил румянец. Как она до сих пор не догадалась, что преподаватели… э-э-э… встречаются?

Они с Викой сели на стулья в приемной. Катя машинально полезла в карман за телефоном и поняла, что оставила его в комнате, на зарядке.

– Вик, – смущенно шепнула Катя, – извини, я за телефоном сбегаю. Забыла в общаге.

– Ну беги, только давай быстро! По скидке сеанс в двенадцать ноль-ноль, потом уже за полную стоимость придется билеты покупать.

День и правда выдался теплым и светлым. Стараясь не наступать в слишком уж глубокие лужи, Катя пробралась к общаге и на входе сразу вступила в перепалку с бабой Таней, которая считала, что каждый студент имеет право только раз в день покинуть общежитие и вернуться – не более того.

– Да я на секундочку, мне телефон забрать, – оправдывалась Катя, отступая к лестнице.

– Грязь!!! – вопила баба Таня, размахивая шваброй. – Грязь повсюду! Таскаете туда-сюда! Я вам не уборщица!

– Я вытру ноги! – уже почти кричала Катя. – Дайте мне уже наступить на эту дурацкую тряпку! Вот! – Она старательно вытерла ноги. – Могу еще ботинки снять!

– Вот и сними, – затрясла баба Таня морщинистыми щеками. – В носках сбегаешь! Не развалишься!

– Так ведь носки запачкаются, – попыталась возмутиться Катя.

– Не запачкаются, – ловко парировала баба Таня. – Вы же все говорите, что хорошо ноги вытираете и никакой грязи нет!

Катя покорно сняла ботинки возле вахты и поднялась на второй этаж.

Дверь открылась, не скрипнув. Катя подошла к столу и отцепила телефон от зарядки.

С кровати Леночки послышался то ли вздох, то ли стон. Катя отвлеклась от телефона и внимательно посмотрела на соседку, укрытую одеялом.

– Лена? – тихо позвала ее Катя.

Леночка тяжело перекатилась на спину и посмотрела на Катю. Короткие грязные волосы разметались по подушке, зрачки расширены – настолько, что цвет глаз можно было разве что угадать.

– Катя… Мне плохо, Катя… – одними губами прошелестела она.

– Что такое? – Катя бросила телефон на стол и нагнулась к Леночке.

– Мне… мне нехорошо, – простонала соседка. Тут она, неожиданно повернувшись, свесилась с кровати, и ее вырвало прямо на Катины носки.

Катя, вскрикнув, отскочила. В омерзительной желтой жиже плавали полурастворившиеся белые таблетки: одна, две… пять… Господи, сколько же она их съела?!

– Не бросай меня, Катя, – снова застонала Леночка. – Не бросай меня, мне так холодно… Мама, мамочка, зачем ты меня оставила, почему отдала меня им…

Катя, чуть не визжа от ужаса, снова схватилась за телефон.

– Я здесь. – Она пыталась говорить уверенным, спокойным тоном, но голос дрожал. Параллельно звонила в «ноль три». «Набранный вами номер не существует» – да что за черт? Вторая попытка, третья… – Леночка, милая, я здесь, не бойся, сейчас все будет хорошо…

– Не будет, – выдохнула Леночка и закашлялась.

Новый приступ рвоты согнул ее пополам, она соскользнула с кровати прямо в лужу блевотины и стояла там на коленках, пока ее рвало и рвало желчью вперемешку с полупереваренными таблетками.

Катя в ужасе набирала и набирала заветные цифры, но ничего не менялось: механический голос все так же отвечал, что такого номера нет.

Леночка подняла голову, а потом села прямо в лужу и привалилась к своей кровати. Ее и без того грязные заношенные джинсы пропитались желтым.

Катя распахнула форточку, не в силах выносить густой удушливый запах.

– Катя… – простонала она снова, – Катя… черные, совсем черные… Глаза, Катя… Холодно, мама, так холодно…

– Это от таблеток, Лен… – Катя чуть не плакала.

Внезапно ее озарило. Она лихорадочно смахнула экран набора и выбрала номер из недавних звонков.

– Але, Кать, я уже на остановку иду, – начала было Вика, но Катя прервала ее сдавленным воплем:

– Вика!!! Беги обратно к Елене Алексеевне! Я не могу дозвониться в скорую! Леночка отравилась какими-то таблетками, ее рвет, и она бредит…

– Господи! – ахнула Вика, и Катя услышала скрип мокрого снега под ее ботинками: наверное, пытается срезать через двор, чтобы быстрее. – Я сейчас, Катя, не уходи никуда!

– Я не уйду. – Катя нажала на сброс и кинула телефон на Леночкину кровать. Превозмогая отвращение, опустилась на колени рядом с соседкой и потрясла ее за плечо.

– Лен, Ленок, только не засыпай, слышишь? Тебе нельзя спать!

Леночка медленно, словно бы неохотно открыла глаза. Зрачки по-прежнему были расширены, изо рта ниточкой свисала желтая слюна, которую она даже не пыталась убрать. Катя схватила с кровати подушку, сорвала наволочку и вытерла Леночке губы. Господи, господи, она даже не знает, как оказывать первую помощь при отравлениях… Кажется, промыть желудок, но как это делается?

– Катя, – снова заговорила она, – Катя, не уходи, не оставляй меня… Не отдавай меня, мама, мамочка, я не хочу… Мама, так темно, так холодно, мамочка… Он такой холодный, такой страшный… Мамочка, мамочка, я боюсь, не надо, мама, за что, я больше не буду…

Ее речь становилась все более невнятной и постепенно затихла. Из глаз у Кати брызнули слезы.

Она трясла Леночку за плечи и кричала:

– Лена, Леночка, не засыпай, ну пожалуйста!!! Ну на фига ты это сделала?! Лена!!! Леночка!!! Нельзя спать!!!

Кто-то резко оттолкнул ее в сторону, и, проморгавшись, Катя узнала Елену Алексеевну. За ее спиной стояли взволнованная Вика и баба Таня в своем вечном халате с розочками.

– Вика, мне нужна твоя помощь, – строго сказала Елена Алексеевна. – Игорь Николаевич сейчас придет, а ты дай сюда Леночкины одеяло и покрывало. Нужно ее укутать.

– Скорая… – начала Катя, но Елена Алексеевна ее перебила:

– Скорая не нужна, мы сами справимся. Донесем ее до клиники, там есть все необходимое. Промоем желудок, поставим капельницу. Не болтать об этом! Ермоленко, Чернова, Татьяна Федоровна, все понятно?

Катя обалдело кивнула. Вика тем временем уже заворачивала бессознательную Леночку в одеяло.

Тяжело переводя дух, в комнату вбежал Игорь Николаевич.

– Где больная? – спросил он, скользя диким взглядом по комнате.

– Бери ее и неси в клинику, – приказала Елена Алексеевна, выпрямляясь и указывая на запеленутую Леночку. – Быстро.

Игорь Николаевич нагнулся, с кряхтением поднял Леночку на руки и вынес из комнаты. Елена Алексеевна вышла за ним.

– Беда-то какая! – причитала баба Таня. – Неужто и впрямь таблеток наглоталась? От любви, што ль, несчастной? Ой, дуры вы, девки… Ермоленко, пошли со мной, я тебе тряпку дам, приберетесь тут. Ох, вонища какая стоит!

Катя так и сидела рядом с лужей рвоты, не в силах подняться. «Надо умыться, – как-то отрешенно думала она, – переодеться… Сеанс на двенадцать часов, на двенадцать, скидка по студенческому…»

Какой-то надоедливый звук никак не давал ей сосредоточиться на последней мысли. Это же телефонный звонок!

Подняв руку и пошарив по Леночкиной кровати, Катя нащупала телефон. Звонила мама. Катя сбросила, но телефон тут же ожил вновь.

– Алло? – Катя поднесла мобильный к уху. – Мам, я сейчас…

– Катька!!! – завизжала мать в трубке. – Катька, баба Зоя умерла! Сейчас из больницы звонили: обширный инфаркт, не спасли! Катька, ты слышишь меня? Кать!!!

Мама настояла на отпевании, хотя баба Зоя не была верующей.

В Катиных онемевших пальцах плавилась тоненькая свечка, горячий воск капал на руки. Священник в белой рясе то заунывно читал по маленькой книжечке, то начинал басовито петь, помахивая дымящим кадилом. От тяжелого, приторного запаха ладана у Кати закружилась голова.

Бабушка лежала в гробу какая-то незнакомая, маленькая, усохшая. На ее седых волосах Катя заметила цветную картонную корону: какие-то женщины – наверное, соседки или коллеги бабы Зои – объяснили, что это специальный венчик с портретами святых и что без него отпевать не будут. Бабушкино лицо под этим венчиком было строгим и спокойным, и Катя, глядя на него, тоже как-то успокоилась. Все это, в конце концов, не так уж важно.

Катя не могла поверить, что бабушка на самом деле умерла. Даже здесь и сейчас, в этом обитом черным бархатом зале похоронного дома, глядя на нее в гробу, Катя была уверена, что это просто сон – то ли бабушкин, то ли ее собственный. Сейчас баба Зоя повернется на другой бок или даже проснется, встанет и пойдет на кухню – заваривать свой любимый кофе из жестяной банки… Священник торжественно выводил «Со святыми упокой», кое-кто из собравшихся подпевал ему, а Катя тупо следила за капелькой воска, ползущей по неумолимо укорачивающейся свечке. Еще миллиметр, еще… Оп! Еще одно жгучее пятнышко на коже.

После отпевания сели в черный микроавтобус и поехали на кладбище. На поворотах гроб упирался Кате в коленки, она рассеянно отколупывала воск с рукава платья и в конце концов получила от мамы тычок в бок и недовольное шипение: «Катька, веди себя прилично!» Потом долго шли мимо нарядной голубой церкви, ларьков с венками и надгробиями, по тихим лесным дорожкам, вдоль чьих-то могил и даже целых семейных склепов, к концу кладбища. Двое рабочих быстро выкопали яму и на веревках опустили в нее гроб. Мама, высморкавшись в одноразовый платочек, нагнулась и бросила в яму горсть земли. Катя последовала ее примеру. Потом могилу сноровисто, в две лопаты, засыпали землей. Все? Кате все время казалось, должно быть что-то еще. Рыдания? Клятвы на крови? Нет, а правда – что?

Потом поехали на поминки в бабушкину квартиру. Стол ломился от непривычных кушаний: сладкая рисовая каша с цукатами, блинчики с мясом и рисом, водка в старых хрустальных графинах с отколотыми краями… Пришли какие-то люди, которых Катя вообще не знала. Все они вставали, поднимали бокалы, что-то говорили про бабушку… Катя тоже встала, но не нашла что сказать. Спасла мама: взяла из ее руки бокал и что-то произнесла про «мать, бабушку, хорошую учительницу». Когда гости расходились, Катю поймала за рукав какая-то женщина в строгом черном костюме.

– Ты же Катя Чернова, да? – деловито спросила она. – Ты знаешь, что твоя бабушка оставила тебе наследство?

– Наследство? – Катя повернулась к ней и устало заморгала. Это было какое-то странное слово. Наследство – это что-то из историй о графе Монте-Кристо или бриллиантах короны.

– Ну да, – серьезно сказала женщина. – Меня зовут Людмила, я нотариус. Зоя Михайловна меня учила в свое время. А пару лет назад позвонила и попросила составить завещание и указать тебя наследницей всего ее имущества. Эту квартиру и дачный участок на тебя записала. Других наследников, насколько я знаю, не имеется. Ребенок у Зои Михайловны один был, и ты единственная внучка. Так что пока не уходи, нужно подписать документы.

Она вытащила из сумки какие-то бумаги. Подошла мама, погладила Катю по спине.

– Повезло тебе, Катька, – сказала она грустно. – Сможешь отдельно жить. Молодец Зоя Михайловна, что и говорить.

Катя, повинуясь указаниям Людмилы, проглядела оба листа – бабушкино завещание и заявление от лица Кати, что она вступает в права наследства. Подписала там, где стояла галочка.

– В сентябре получишь документы на квартиру, – скупо улыбнулась женщина. – Сейчас перерыв на шесть месяцев, чтобы другие претенденты на наследство могли узнать о смерти Зои Михайловны и предъявить свои требования. В нашем случае это формальность, конечно, предъявлять некому, так что приедешь, подпишешь – и все дела. Вот моя визитка. – Она вытащила из сумки твердый картонный прямоугольничек. – Зоя Михайловна говорила, ты в Новосибирске учишься. Как приедешь осенью – позвони и приходи ко мне в контору на Северо-Западной, все оформим.

Когда последние гости ушли, попрощавшись и еще раз выразив соболезнования, мама с Катей взялись за уборку. Катя мыла посуду, мама подметала пол и вытирала пыль.

– Мам, а где Макс? – решилась спросить Катя. Она внезапно поняла, что не видела брата уже три дня – с тех пор как вернулась из Новосибирска.

– Да не знаю я, Кать. – Мама повернула к ней серое заплаканное лицо. – Сказал, не любит все эти похороны, пойдет к друзьям. Дозвониться я до него не могу.

– Мам, но… – Катя искала нужные слова. – Но он же несовершеннолетний! Не может же он взять и просто так уйти гулять на неделю? Сейчас ведь даже не каникулы!

– А что ты предлагаешь? – Мама говорила спокойно, но Катя чувствовала, что она напряжена до предела. – В полицию обратиться? Вот ты только подумай, Кать. Ну найдут его. Ну вернут домой. Будет штраф – это мне платить. Будет какой-нибудь суд – это опять мне идти. А он возьмет да снова куда-нибудь уйдет – и что? Все заново?

– Мам, но ведь это ненормально. – Катя пыталась добиться от матери хоть какой-то реакции. – Слушай, а если что-нибудь случится?

– А если его полиция заберет? Поставят на учет? – Мама повысила голос, и Катя внутренне сжалась. – Что тогда? Ты понимаешь, Кать, что тогда ему все пути будут закрыты? Ни в институт нормальный не поступить, ни на работу хорошую устроиться! Даже в армию могут не взять – или возьмут, но в какую-нибудь плохую часть…

– Мам… – У Кати от таких аргументов отвисла челюсть. – Ты думаешь, он сейчас сидит где-то и готовится к экзаменам? В библиотеке, наверное?

– Катька, ничего ты не понимаешь, – устало отмахнулась мама. Катя ждала бури – и эта мамина усталость напугала ее едва ли не сильнее, чем возможный скандал.

– Чего я не понимаю, мам? А если его посадят?

– Да не посадят его, – все таким же усталым голосом ответила мать. Она села в любимое Катино кресло и положила мокрую тряпку на подлокотник. – Перебесится. Ему еще и шестнадцати нет.

– Есть вещи, за которые с четырнадцати сажают, а ему осенью шестнадцать уже будет.

– То осенью. – Голос мамы звучал совсем тихо. – Устала я, Катька. Дай мне сумку, там таблетки мои.

Катя пошарилась в прихожей под зеркалом, нашла мамину сумку и принесла. Мама налила воды из-под крана, зашуршала блистером. Катя снова взялась за тряпку.

– Ну что, будешь в новой квартире ночевать? – спросила мать, когда они закончили с уборкой.

– Она же еще не моя. – Катя пожала плечами. Она не могла себе представить, как это – взять и остаться одной на ночь в бабушкиной квартире, в которой уже нет бабушки. Все есть, даже початая конфетная коробка вон лежит на тумбе у телевизора, а бабушки – нет.

– Ты же слышала, это формальность, других наследников нет.

– Ты хочешь, чтобы я здесь ночевала? – догадалась Катя. – Хочешь побыть одна?

– Не хочу, – подумав, призналась мать. – Катьк, пойдем домой. Лечь хочу. Давай только такси вызовем, ноги не идут.

Мама дремала, укрывшись одеялом с головой. Катя сидела на кухне и пыталась читать – все ту же книжку, взятую у бабушки на зимних каникулах. Чтение опять не шло. Перед глазами всплывало бабушкино лицо с заострившимся носом и закрытыми глазами, в носу стоял запах ладана. Катя отложила книгу и взяла телефон. Написать, что ли, Ирке? Она щелкнула по зеленому ярлычку «Ватсапа».

Привет, я в Барнауле. Не хочешь встретиться?

Ирка была онлайн и отреагировала быстро:

Привет, давай!)) Завтра в нашей пиццерии!

Катя улыбнулась. Она соскучилась по Ирке, по ее живой и веселой манере общения. И по пиццерии тоже соскучилась.

Я буду с Антоном)))

С каким еще Антоном? Ах да, ведь у Ирки теперь отношения…

Катя отстучала:

Ок

Едва улучшившееся настроение поползло вниз. Получается, она придет на чужое свидание? Как мило. Полгода не виделись, можно было и без посторонних обойтись.

Через десять минут на экране всплыло:

Давай в шесть, нормально?)

Ага, договаривалась со своим Антоном.

– Кать! – позвала из комнаты мама. – Ты чего там сидишь? Ложись спать!

– Хорошо, мам! – Катя думала, что мама давно уснула. – Уже иду. Умоюсь только.

– Давай.

Из комнаты послышался щелчок зажигалки. Сейчас будут вечерние молитвы. Это на полчаса как минимум. Мама не заставляла Катю молиться, но любила, чтобы дочь присутствовала при ее ежевечернем бормотании у зажженной лампадки. Может, надеялась, что она тоже захочет поучаствовать.

Катя приняла душ, тщательно почистила зубы, расчесала волосы, подстригла ногти. Больше в ванной делать было нечего. Она запахнулась в старенький махровый халатик, приоткрыла дверь и прислушалась. Из спальни доносилось монотонное: «Вера же вместо дел да вменится мне, Боже мой, не обрящеши бо дел отнюд оправдающих мя…»

«Все-таки можно было еще посидеть», – тоскливо пронеслось в голове у Кати, пока она плелась через комнату Макса. В спальне и так духота, да еще этот запах…

Внезапно мамино внимание отвлек скрежет в замке. Она торопливо поднялась, накрыла лампадку колпачком, открыла форточку. Видимо, Макс от ладана тоже не в восторге.

– Привет, сынок! – Мать выскочила в коридор и уже заботливо снимала с Макса шапку. Его всклокоченные черные кудри прилипли ко лбу, как будто он бежал.

– Привет. – Он высвободился из ее объятий и глянул на Катю, которая стояла за маминым плечом. – Ну, сестрица, как твоя шарага?

– Ну ты и каба-а-ан, – протянула Катя, глядя на брата. Она и подумать не могла, что пухлый коренастый подросток может вот так за несколько месяцев вымахать сантиметров на тридцать.

– Не жалуюсь, – хмыкнул Макс. – Денег-то хватает? Или подкинуть тебе?

– Спать ложись, олигарх! – Катя отвернулась и пошла в комнату. За ее спиной Макс презрительно фыркнул.

Мама нежно ворковала, расшнуровывая ему ботинки:

– Кушать будешь, Максюш? У нас тут супчик в холодильнике, блинчики с мясом…

Катя закрыла дверь и легла, накрыв голову подушкой. Елена Алексеевна дала ей неделю отгула, но, пожалуй, можно вернуться в колледж и пораньше.

Следующий день выдался морозным и хрустким, но все равно по-мартовски солнечным. Ирка в какой-то новой блестящей куртке и без шапки, с сильно отросшими за год волосами махала ей у входа в пиццерию:

– Кать, привет!

Подруга протянула к ней руки и расцеловала в обе щеки. Катя оторопела: раньше между ними такого не водилось. От подружки пахло духами, ресницы были накрашены, стрелки уходили к вискам. Вот те на, а Катя-то и не подумала нарядиться и вообще косметичку оставила в Новосибирске. Да и кому бы из них раньше пришло в голову краситься, чтоб поесть пиццы на углу?

Ирка уже тащила ее за руку куда-то вниз по улице:

– Я тут подумала, может, в другое место сходим? Здесь все такое невкусное стало в последнее время, ужас!

– Пахнет вроде ничего, – растерялась Катя.

– Да ну! – Ирка сморщила нос. – Давай в «Маленькую Италию»? Совсем новое место, там еще не засижено и винная карта обалденная.

– Ну… ладно, веди… – Винная карта? Раньше их вполне устраивала кола с вишневым сиропом. Конечно, теперь они вроде как взрослые. Но если честно, Катя от встречи ждала скорее возвращения в детство. Ладно, Ирка-то в этом не виновата.

В «Маленькой Италии» Кате хватило беглого взгляда на интерьер, чтоб понять: остатков ее стипендии вряд ли хватит даже на один кусочек пиццы. Но говорить об этом теперь уже было неловко. Она оставила пуховик любезной девушке в гардеробе и вслед за Иркой прошла в зал. Другая девушка принесла им меню. Катя открыла свое. Ну, кусок пеперони и стакан апельсинового сока она, кажется, потянет.

– Девушка, нам шеф-пиццу, закуски, сырную тарелку и бутылку того же вина, что и в прошлый раз, – по-хозяйски распорядилась Ирка. – Кать, да не гляди ты на цены! Я угощаю! Все-таки сто лет не виделись.

Катя смутилась. Неудобно было спрашивать, за чей счет банкет. Раньше Ирку, как и ее, карманными деньгами не баловали, да и стипендия в АлтГУ вряд ли высокая.

– У родителей Антона турфирма. – Ирка отложила меню и подняла глаза на оторопевшую Катю. – Они взяли меня на работу парт-тайм! Ну, то есть по вечерам. Получаю небольшую зарплату, могу себе позволить!

– А-а-а, здорово! – Катя улыбнулась. – А что ты там делаешь?

– Ну, документацию всякую на компьютере веду, данные вношу, все такое, – туманно отговорилась Ирка, отвлекшись на телефон. – Пока стажировка, но после третьего курса, если все будет хорошо, возьмут в штат. А у тебя как дела?

– Ну, нормально… – Катя не знала, что рассказать этой новой Ирке. Про Крысу? Про коровник? Про Вику с Надей, которым их старая пиццерия показалась бы вполне приличным кафе? – А где твой Антон? Ты же с ним хотела прийти.

Ирка закатила глаза:

– Да он задерживается, какие-то дела по работе. А я хотела вас познакомить, Кать. Он тебе понравится, такой взрослый уже, серьезный. Это он настоял, чтобы я работала, вникала типа в бизнес.

– Интересно? – вежливо спросила Катя.

– Ну так, пока не очень, – призналась подружка. – Сижу, просматриваю всякие бумажки. Если неправильно где-то заполнено, визу не дадут клиенту. Через час уже в глазах рябит от этих буковок. Но зато мы вон с родителями в Тай слетали чартерным рейсом из Новосибирска – всего сорок тысяч на троих, копейки! Плохо, что ли? – Она налила себе в бокал красного вина из бутылки, которую как раз откупорил и поставил на столик парень в форменном переднике. – Ты давай делай загран, я и тебе подберу какую-нибудь горящую путевку – слетаешь, подзагоришь. А? Или вместе можем как-нибудь!

– Было бы здорово, – вздохнула Катя. Загранпаспорт, чартерные рейсы, сорок тысяч за билеты – это все реалии какого-то другого мира. И попасть в этот мир студентка ветеринарного колледжа Чернова может разве что тем же путем, что и ее недалекий братец, – то есть, скорее всего, криминальным. Она поерзала на стуле, откусила кусочек пиццы.

– Зря ты тогда не согласилась со мной поступать, – продолжала вещать Ирка, макая в мед кусочек мягкого сыра. – Учились бы сейчас вместе. По-моему, ты только время теряешь в своей шараге. Представляю, что там за народ.

– Да нормальный народ. – Катя пожала плечами, тоже наливая себе вина. Господи, что за мода с этим вином, оно и не вкусное вовсе, как пиццу-то запивать? – Веселые, дружелюбные. Ну, не все, конечно, но в целом окей. Представляешь, у меня ж день рождения выпал на дежурство в коровнике, и вечером подружки…

– Что? – Ирка, не дослушав, красиво округлила накрашенные глаза. – Коровник? Кать, ты серьезно?

– Ну да, коровник. – Катя начинала сердиться. – Ир, я тебе не про коровник рассказывала!

– Да, конечно, извини. – Ирка крутила в руках свой бокал. – Просто тебе не кажется, что это… ну… слишком?

– Что – слишком?

– Ну, ты – и коровник! И все эти подружки твои… Ну, наверное, им это привычно, они и так из деревни, у них там коровы, свиньи, туалет на улице. А тебе-то это все зачем? Серьезно, о чем ты там с ними разговариваешь? О коровах? Кать, тебе надо уходить оттуда, это же деградация!

– В каком смысле – деградация? – Катя со стуком поставила бокал на стол. – Где здесь деградация?

– Кать… – Ирка смутилась: наверное, не ожидала такой реакции. – Кать, ты меня неправильно поняла. Я не имею в виду, что ты деградировала, но ведь в такой компании это рано или поздно может случиться. Ну вот какие ты книги прочитала за последнее время? Какие фильмы посмотрела? Что смогла обсудить с этими своими подругами? Я правильно помню, что одна из них какая-то сумасшедшая сектантка, другая – малолетняя мать-одиночка, а третья…

Катя с грохотом отодвинула деревянный стул и встала.

Ирка растерянно захлопала глазами:

– Кать, я не…

– Девочки, привет! – К ним направлялся высокий парень лет двадцати на вид. Одет он был, на Катин взгляд, довольно нелепо: узкие джинсы, тесная рубашка бутылочного цвета с какими-то мелкими узорчиками, клетчатый шарф. Жидкие белесые волосы коротко подстрижены, на носу очки в тонкой оправе. Он приобнял Ирку за талию и чмокнул в щеку. – Вы что, уже расходитесь?

– Привет, Антош! – Иркин голос неожиданно подскочил на октаву и зазвучал как-то по-детски. – Да нет, мы разговариваем… Катя, вот, познакомься, это Антон. А это Катя, мы вместе учились, я тебе рассказывала.

– Очень приятно, – сухо сказала Катя, не обращая внимания на протянутую для пожатия руку.

Антон помедлил секунду, убрал ее и снова обратился к Ирке:

– Ирунь, нам пора, ты забыла? Ребята нас в клубе в восемь ждут, а еще ехать. – Он демонстративно приподнял рукав – блеснул металл часового браслета. – Давай, проси счет, я оплачу.

– Но мы даже поболтать не успели, – надула губы Ирка. – Может… – Она вопросительно посмотрела на парня: наверное, хотела пригласить Катю в клуб к неведомым «ребятам». Тот нахмурил брови, окинул Катю оценивающим взглядом и еле заметно покачал головой. Ясное дело, она для клуба выглядит неподходяще: джинсы, толстовка и косичка, как у школьницы. Кате совсем не хотелось ни в какой клуб, но щеки все равно обожгло обидой.

– Ничего, мне тоже как раз пора, – соврала она. – Мама просила не задерживаться.

Пока они сидели в ресторане, снаружи стемнело и похолодало. Зажглись фонари. Катя не хотела так скоро возвращаться домой, поэтому просто шла и шла по улице, то и дело ненароком зачерпывая невысокими ботинками мокрую подмерзающую снежную кашу. Зачем она вообще пошла на эту дурацкую встречу? Ну, не знала же она, что Ирка так сильно изменилась. Да и изменилась ли вообще? Она и раньше мечтала найти богатого жениха, ходить с ним по клубам, летать на острова. А Катя? О чем она мечтала раньше?

Ноги сами несли ее в сторону бабушкиного дома. Рука в кармане нащупала ключ: вчера Катя сама закрыла дверь, пока мама искала во дворе такси, подъехавшее не к тому дому. У подъезда Катя привычно набрала цифры на домофоне, но после первого же гудка спохватилась, что никто не ответит. Устыдившись своей забывчивости, принялась отчаянно давить на все кнопки сразу, пытаясь отменить вызов. Домофон недовольно пиликнул, щелкнул замок, и навстречу Кате из подъезда вышел мужчина с маленькой собачкой на поводке. Катя прошмыгнула мимо него и взбежала по лестнице на пятый этаж. Сердце стучало, выпрыгивая из груди, на глаза навернулись слезы. Господи, как же все это глупо!

Она зашла в квартиру, закрыла за собой дверь, включила свет. Разом нахлынули знакомые запахи: бабушкины чуть горьковатые духи, пыль с бесчисленных книжных полок в коридоре, въевшийся в стены запах кофе…

Катя села на пол и разревелась. Мама, бабушка, брат, Ирка, их любимая пиццерия, «Маленькая Италия», промокшие и замерзшие ноги, это дурацкое наследство – ну почему все так сложно? Да, она никогда не мечтала кидать навоз в коровнике, не хотела изучать виды швов и отличать мясную породу от молочной. Она мечтала стать певицей, но об этом теперь и вспоминать было стыдно. «Связки не смыкаются», «зачем гоняли за сто верст»… Тогда, в общаге, после бокала вина ей казалось, что она поет неплохо. Но сейчас при воспоминании об этом щеки мучительно горели. Даже Надя пела лучше! Катя теперь и сама слышала, как жалко, тихо и беспомощно звучит ее голос. Что это еще за связки, которые не смыкаются? Как их сомкнуть?

Катя встала с пола, ухватившись за дверную ручку. Бабушка, наверное, ругалась бы: отвалится! «Не отвалилась, – мысленно возразила Катя. – Видишь, я аккуратненько. Было бы из-за чего шум поднимать».

Она прошла на кухню и поставила чайник. Зачем-то достала бабушкину чашку, насыпала в нее две ложечки кофе с горкой, добавила кубик сахара из коробочки. Чайник закипел, Катя налила кипяток в чашку и разбелила молоком. Села на бабушкин стул с мягкой расшитой подушечкой, которой всегда немножко завидовала. Надо же, не так уж и удобно, нечему завидовать было. Катя помешала кофе, положила ложечку на блюдце и поднесла чашку к губам. Фу-у-у-у, горько…

Зазвонил телефон, прервав странный Катин ритуал. Это была Ирка.

– Кать! – Она перекрикивала громкую танцевальную музыку на фоне. – Кать, ты где сейчас? Дома? Мы тут подумали, что тебе развеяться надо! Давай мы за тобой заедем! В этом клубе как-то тухло, мы решили поехать в другой, заодно и тебя подхватим! Давай, переодевайся! Щас потанцуем, выпьем чего-нибудь, поболтаем? А, Кать?

– Спасибо, Ир, – грустно сказала Катя, разглядывая липкую чайную ложку, – но я сегодня не очень хорошо себя чувствую. Может быть, в другой раз.

– Ну… Кать, ты не обиделась? – Иркин голос показался Кате каким-то несчастным. – Я правда не хотела…

– Нет, не обиделась. – Катя постаралась звучать как можно искреннее. – Просто голова болит. В другой раз обязательно, окей?

– Ну хорошо! – снова развеселилась Ирка. – Тогда пиши! И я тебе буду писать! Не закисай там, котик!

– Пока-пока! – Катя повесила трубку и медленно погрузила ложечку обратно в чашку. Пусть стоит. Вдруг бабушка еще где-то здесь? И не может сама сделать себе кофе, но хотя бы запах ее порадует?

Если не ветеринаром, то кем?

Катя вспомнила соседок по комнате. Сумасшедшая сектантка, малолетняя мать-одиночка… Звучит жестоко, но, если подумать, все выглядит именно так. Значит, Ирка права, и она скоро… деградирует? Да ну, чушь какая-то. Вон Елена Алексеевна же не деградировала. Она тоже из деревни и тоже, наверное, училась в этом колледже, а уж для нее даже Ирка со своим дурацким Антоном не нашла бы обидного ярлыка. Катя станет хорошим ветеринаром, ее будут любить животные и их хозяева, она начнет много зарабатывать и полетит в Таиланд вместе с мамой…

«Наших выпускников ждут на фермах, в хозяйствах», – вспомнились ей слова Елены Алексеевны при поступлении. Ну да, звучит не очень-то похоже на Таиланд.

Катя уныло посмотрела на свои руки. Мозоли, цыпки, заусенцы. Хорошо, что она не стала жать руку этому прилизанному Антону, а то у них с Иркой был бы еще один повод пообсуждать ее деградацию.

Она встала, достала с полки еще одну кружку, плеснула туда кипятка, бросила чайный пакетик. Прошлепала мокрыми носками в комнату, плюхнулась в кресло у выключенного телевизора, взяла с тумбочки открытую коробку конфет. Съела одну, вторую… «Прошлого не вернешь…» – уныло подумалось ей. Вот и бабушкины конфеты кончаются, а новые она разве что сама себе купит.

Снова зазвонил телефон.

– Катька, ты где бродишь? – Голос мамы был все таким же надтреснутым и взволнованным. – Максюша там не с тобой?

– Нет, конечно. – Кате почему-то не хотелось говорить, что она в бабушкиной квартире. – Я с Иркой встречалась, сейчас домой пойду.

– Ну хорошо. – Мама вздохнула, и Кате совсем расхотелось возвращаться домой. – Давай скорее, а то я беспокоюсь. Купи там молока по дороге, у тебя денег хватит?

– Хватит.

– Тогда жду. С Богом!

Новая мамина присказка покоробила Катю. Все у нее теперь с Богом – только почему тогда так паршиво?

Она поставила коробку с оставшимися конфетами обратно на тумбочку, поправила покрывало на кресле, вылила недопитый чай в раковину, помыла за собой кружку. Повернулась к бабушкиной чашке… Подумала с минуту – и оставила все как есть. Снова влезла в мокрые ботинки, застегнула пуховик. По привычке хотела попрощаться, но одернула себя. Потом погасила свет в прихожей и закрыла дверь.

В воскресенье на автовокзале выяснилось, что последний автобус до Новосибирска отменили. Катя сунулась в кассу, но билеты на предыдущий уже раскупили. Она готова была ехать стоя в проходе – так не хотелось задерживаться дома. Но водитель наотрез отказался брать лишних пассажиров, и пришлось шлепать по раскисшей снежной каше обратно к маме. Вот черт, а как же пары? Утренний автобус придет в лучшем случае к десяти, а в двенадцать уже хирургия.

Сидя под форточкой в темной кухне, Катя написала Вике, что опоздает на учебу. Подруга ответила почти сразу: наверное, как всегда, лежала на кровати с телефоном.

Привет, Катюха! Конечно, предупрежу. Только ты бы на третью пару не опаздывала, сама знаешь Крысу)) Как ты там?

Да все нормально)

Катя на секунду задумалась, потом добавила:

Как там Леночка?

Она была почти уверена, что с Леночкой все в порядке, – иначе, наверное, Вика написала бы ей сама. Вика долго печатала: видимо, стирала и набирала заново. Наконец на экране высветилось:

Ой, Кать, не трави душу! Тут целая комедия с этой нашей страдалицей. Живая она, на пары ходит. Уже зачеты получила по всем предметам. Я тебе такое расскажу, когда приедешь!

Так расскажи сейчас!

Да ну, писать долго. Лучше приезжай! Я схожу с утра к Е. А., она, может, тебя от Крысы спасет, если опоздаешь. Мы уже спать ложимся, прикинь. Е. А. потребовала обеспечить этой актрисе «здоровый сон» – то есть у нас теперь в девять отбой. Ждем тебя завтра!!!

Катя отложила телефон и с силой потерла лоб. Что за комедия? И как Леночка ухитрилась за неделю сдать все зачеты? А как же Крыса?

– Катюш! – позвала мама из комнаты. – Иди ложиться, вставать завтра рано!

Катя прошла мимо сидящего за компьютером Макса. На круглой курчавой башке огромные наушники, на экране какой-то желтый танк выезжает из кустов. Макс громко матерился и тыкал в мышку, заглушая мамины молитвы.

В комнате Катя прикрыла за собой дверь: мат, щелчки и скрип компьютерного кресла стали глуше. Села на расстеленную кровать и накрыла замерзшие ноги одеялом. Мать, не отрываясь от чтения молитвенника, дотянулась до двери и снова распахнула ее. Катю передернуло. Неужели мама и правда считает, что это убережет брата от неприятностей? Все равно он ничего не слышит за этим треском и пальбой в наушниках, а если и услышит, то не обрадуется. Начнется новый скандал. С хлопаньем дверьми, рыданиями, оскорблениями… Хоть бы эта ночь прошла спокойно, а завтра она уедет в Новосибирск и до середины лета не вернется.

– Опаздываете, Чернова?

– Игорь Николаевич, извините, я…

– Ладно, ладно, проходите. Елена Алексеевна предупредила, что вы задержитесь. – С самого начала было ясно, что препод по анатомии не сердится. Игорь Николаевич вообще редко сердился всерьез. – Как вы? Нормально там у вас все прошло?

Катя кивнула, убирая от лица растрепанные волосы. До трамвая бегом, до автобуса бегом, от автобуса до колледжа тоже бегом. Хоть бы Вика не забыла взять ее сумку, как обещала.

Она оглядела класс и обнаружила, что ее обычное место рядом с Викой занято: теперь там сидела Надя. Значит, ей садиться к Леночке? Или на задние ряды, где свободно? Оттуда не видно доску, да и Леночка, наверное, обидится.

Когда Катя проходила мимо, Вика, чуть покраснев, подала ей сумку.

– Мы думали, ты на анатомию не успеешь, – шепотом извинилась она.

– Да ничего страшного. – Катя села с Леночкой и достала из сумки учебник и тетрадь. – Потом поболтаем!

Всю пару Катя украдкой косилась на соседку. Леночка выглядела обычно, может, чуть более бледная. Одежду она сменила: из-под халата торчали воротник и манжеты темно-синей водолазки. Волосы вымыты и расчесаны, лицо спокойное. На Катю она не смотрела, только кивком поздоровалась, когда та села рядом.

После анатомии все повалили в столовую. Катя присоединилась к Наде и Вике, которые ждали ее, отойдя в сторонку.

– Ну, слушай, Кать, – тихо заговорила Вика, убедившись, что они достаточно оторвались от остальных, – это просто капец какой-то! Значит, когда ты уехала, Лен Лексевна еще раз зашла ко мне. Пригрозила отчислением, если кому-нибудь расскажу, прикинь? Но это уже бесполезно было, слухи-то поползли. Два пацана из тридцать второй группы дежурили на коровнике, когда Леночку притащили в клинику. Отрабатывали долги, а Лен Лексевна не знала, что там кто-то будет в это время. Короче, они все увидели, и уже во вторник весь колледж был в курсе, что Хорошилова отравилась. Леночка в субботу и воскресенье в общаге не ночевала, в понедельник ее на парах не было, в клинике тоже. Я уж подумала, ее все-таки в больницу отвезли, но во вторник после занятий Лен Лексевна ее привела в комнату. Ты расскажи, Надь, я же в магазине была.

– А что рассказывать? – пожала плечами Надя. – Ну, привела ее… Бледную как смерть, но на своих ногах. Помытую, переодетую – и то ладно. Усадила на кровать, велела мне, чтобы я ей чаю налила. Не нравится мне такое вообще-то, я сюда приехала не служанкой работать. Ну, налила. Пока я с чайником возилась, она о чем-то шепталась с Леночкой, потом вышла и меня позвала. Сказала следить за ней, заботиться, если что – сразу ей звонить, ну, Елене Алексеевне то бишь. Мне что, своих детей мало?

Катя с удивлением заметила, что обычно спокойная Надя рассержена. Ноздри раздуваются, губы сжались в линию, даже очки сползли на кончик носа. Она яростно придавила их пальцем к переносице и продолжила:

– Вечером Алексеевна опять пришла. Меня выгнала из комнаты. Кать, ты можешь себе вообразить? Сказала, чтобы я погуляла, а ей надо с Хорошиловой поговорить. Уселась к ней на кровать… Ну, я что могу сделать? Взяла английский, ушла на кухню.

– А я, – перебила ее Вика, – в душе была. Возвращаюсь, смотрю, дверь приоткрыта в нашу комнату и какие-то голоса слышны: вроде не Надя говорит. Ну, Кать, это нехорошо, но я встала за дверью и решила послушать, что там за тайны такие.

– И что? – торопила ее Катя.

– Да чушь какая-то. – Вика закатила глаза. – Короче, я не так много услышала, потому что у Лен Лексевны телефон зазвонил и она пошла к выходу. Мне пришлось та-а-ак прыгнуть, аж до конца коридора, чтобы она меня не запалила! В общем, они тихо говорили…

– Да что говорили-то?! – У Кати кончалось терпение. Мимо прошли несколько студентов, возвращавшихся из столовой, один из них удивленно обернулся на Катин вопль.

– Да не ори ты! – Вика махнула на нее рукой. – В общем, мутно как-то. Я сначала услышала, что Леночка сказала: «Вот и тогда меня вырвало». А Лен Лексевна сказала, что это хорошо, сопротивляемость организма высокая, что-то такое. Но это фигня, вот потом началось интересное! Леночка сказала, что ей все равно здесь не учиться, а Лен Лексевна ей в ответ: ты хотя бы до конца года продержись. Леночка опять такая: типа ничего не хочу, туда-сюда, все мне не мило, все черно, а Лен Лексевна: погоди, осенью, может, по-другому заговоришь. И потом такая: все пережили, и ты переживешь, забудешь, вот хоть на меня посмотри или на Светлану Геннадьевну. Мы забыли и дальше живем. Да, тебе тяжело пришлось, раз отвар не подействовал…

– Что? Какой отвар? – не поняла Катя.

– Вот не знаю. Отвар, говорит, не подействовал, но со временем и ты… И тут у нее телефон зазвонил. Кать, ну и че ты думаешь?

– Э-э-э…

Катя не успела ничего сказать, потому что Вика снова заговорила:

– А! Вот еще что! Я для вида поторчала в коридоре, типа в телефоне ковыряюсь, потом вернулась. Зашла в комнату. Эта сидит на постели, глазами хлопает. Потом встала, в туалет пошла. А я смотрю: у нее из-под подушки торчит уголок зачетки. И тут меня как током дернуло! Я вытащила зачетку, открыла – а там, Кать, все зачеты стоят! И экзамены! С подписями. Даже Крысина подпись, прикинь? Число – девятое марта на всех зачетах, сегодняшнее, ну, тогдашнее. Вот как раз этот день, когда Леночка в общагу вернулась. Ну как тебе, нравится?

Кате это совсем не нравилось.

– Блин, да что это вообще такое? – Она подняла глаза на подруг. – Вам не кажется, что все это странно?

– А что тут странного? – фыркнула Вика, скорчив рожу. – Леночка эта совсем обалдела – вот что. Учиться не хочет, а зачеты получать хочет. Лен Лексевна ей помогает во всем – боится, видать, что в ее колледже какая-то дура с собой покончит. Ну и землячки они – мохнатая лапа, я ж говорила! Даже Крысу уломала ей зачет поставить! И это после того, как Леночка перед всей группой опозорилась! Да они там все заодно! Кстати, ты знала, что Крыса тоже из Лебяжьего? Это Надя вспомнила!

– Да, точно. – Надя заправила за уши вылезшие из хвоста светлые пряди. – Было такое. И да, все видели, как Крыса Леночку выгнала с занятий. А теперь внезапно зачет! Из ниоткуда! Всем же ясно, что она его не сдавала.

– Меня Крыса по всему билету гоняла, – зло сказала Вика. – От первой строчки и до последней. А этой надо было таблеток выпить да тут же и блевануть, чтобы все перепугались и сессию ей закрыли. Какая же Леночка молодец! Я в следующий раз тоже позову толпу народу и начну себе руки резать. Вон, прямо на английском. Давай вместе, Надь! Пусть нам поставят зачет за страдания!

– Ну погодите, – перебила Катя, – Леночка же не знала, что я приду. Мы с тобой ушли в кино, а Надя домой уехала…

– Ой! – отмахнулась Вика. – Она бы точно так же сразу их выблевала, эти таблетки, и сама бы позвонила Лен Лексевне! Или начала бы орать – и баб Таня прибежала бы с вахты. Еще могла красиво на лестнице упасть – тогда бы ей, наверное, сразу диплом с отличием выдали!

– Я с ней сидеть больше не буду, – твердо сказала Надя. – Нанюхалась уже, знаешь ли. И помогать ей не собираюсь. Кать, ты отсядь от нее – хоть вон к Истомину.

Конечно, Надя не хочет сама отсаживаться к Истомину. Димка все время заглядывал в тетрадки к соседям, потому что ничего не видел с доски, и время от времени начинал шепотом просить ему что-нибудь продиктовать или объяснить, мешая слушать. Нет уж, лучше сидеть одной. Но, с другой стороны, почему бы и не с Леночкой? Катя не верила, что Леночка притворялась ради зачетов. Она же сама видела, как ей было плохо. Не могла же она наглотаться таблеток ради какого-то зачета?

На хирургии Надя опять села на Катино место. Вздохнув и пожав плечами, Катя подсела к Леночке. Та искоса глянула на нее и тут же отвела взгляд.

– Я с тобой теперь буду сидеть, – объяснила Катя. – Можно? Вика и Надя хотят вместе…

– Да, конечно, можно, – тихо согласилась Леночка, продолжая смотреть в парту.

Катя чувствовала, что нужно еще что-нибудь сказать.

– Как твое здоровье? – спросила она участливо.

– Хорошо, – так же тихо ответила Леночка. – И… спасибо, Катя. Мне передали, что это ты меня нашла. Я ничего не помню…

– Не за что! – перепугалась Катя. – Я ничего не сделала такого, просто позвонила Вике, чтобы она Елену Алексеевну позвала.

Леночка кивнула и снова замолчала. Началось занятие. Крыса по списку выкликала студентов. Катя с каким-то болезненным нетерпением ждала, когда очередь дойдет до Леночки. Увидев, что Савельева сменила место, Светлана Геннадьевна поморщилась, но промолчала. На фамилии Хорошиловой замерла вся группа, но Крыса бесстрастно черкнула галочку в своем блокноте и перешла к Черновой.

Пара прошла совершенно обычно, не было даже показательного избиения жертв вроде Великанова или той же Леночки.

После уроков Надя сразу пошла в общагу – готовиться к английскому, который до сих пор давался ей тяжело. Леночка тоже куда-то ушла. Вика с Катей решили прогуляться до дальнего магазина: день выдался солнечным и теплым.

– Вик, а чего они говорили про Светлану Геннадьевну? – Катя на ходу разгребала ногами ледышки. В деревне красоваться было не перед кем, и она быстро привыкла носить резиновые сапоги везде, кроме здания колледжа: уж всяко лучше, чем постоянно хлюпать носом из-за промокших ботинок.

– Про Светлану Геннадьевну? Кто? А-а-а… – Вика задумалась. – Я вот сама не поняла, Кать. Подумала, может, у них какая-то традиция: чтобы каждые десять лет одна тетка из их деревни шла учиться на ветеринара. И типа жребий выпал Леночке, а до этого Светлане Геннадьевне, а до этого самой Елене Алексеевне?

– А отвар тут при чем? – усомнилась Катя. – Типа они выпивают таинственный отвар и становятся хорошими ветеринарами? А на Леночку он не подействовал?

– Оно и видно! – загоготала Вика. – В ее случае только на отвар и надежда!

– Ладно тебе. Слышала же, она болеет.

– Ну вот только не надо, – сразу взъерепенилась Вика. – Больные в больнице лежат. А здесь просто дура малахольная. Нет уж, я ей больше помогать не буду! Пусть за нее Лен Лексевна конспекты пишет и экзамены сдает, если ей так хочется, а мне это на фиг не надо!

Апрель и май пролетели быстро. Дни становились длиннее и солнечнее, снег растаял, проклюнулись первые одуванчики – даже просыпаться на занятия было уже не так тяжело. Катя привыкла, что теперь на всех парах сидит с Леночкой. На дежурство в клинику они тоже по-прежнему ходили вместе. Зима кончилась, работать в коровнике стало легче, и Катя уже не ждала помощи от Леночки, смирно сидящей в углу с мобильником. Кстати, телефон тоже был новый – какой-то навороченный «Самсунг» с изогнутым экраном. Катя несколько раз слышала, как Вика и Надя его обсуждают, но сама она в технике разбиралась плохо и поняла только, что это очень дорогая игрушка.

– Интересно, а мобильник ей тоже Лен Лексевна купила? – шепотом возмущалась Вика, когда Леночка выходила в туалет, оставив телефон на зарядке. – Ничего себе матпомощь!

– Обалдеть! – соглашалась Надя. – Такие деньжищи!

С Леночкой Вика и Надя почти не разговаривали, да и сама она не стремилась общаться. Теперь они все больше ходили вдвоем, у них появились какие-то общие темы, общие шутки, которые Катя не всегда успевала уловить. Надя научила Вику краситься, и скоро Викина косметичка раздулась до размеров дохлого кита, а толстые косички превратились в длинное каре с секущимися от постоянных перекрашиваний концами. По выходным их комнатка в общаге превращалась в салон красоты, воняло какими-то лаками, растворителями, осветлителями. Катя убегала в коридор и сидела с кружкой чая на подоконнике, если удавалось отбить его у целующихся парочек. К счастью, потеплело – и влюбленные теперь все больше тусовались под сиренями во дворе.

Иркины слова про деградацию плотно засели у Кати в голове, и она подписалась в «Телеграме» на бот с книжными новинками. Мозг послушно пережевывал творения модных современных писателей, как полезный салат с редькой и кориандром, но после такого чтения она часто даже названий не могла вспомнить, не то что сюжетов. «Деградирую…» – холодело что-то внутри. «Скукотища», – отвечала она себе, досадливо блокируя экран.

– Кать, ну ты чего там все время читаешь? – зазывали ее Вика и Надя. – Иди лучше к нам! Хочешь мелирование? Круто получится!

Катя вообще-то хотела челку, но вид ножниц в Надиных руках ее немного пугал. Поэтому она, помявшись, согласилась на мелирование, и в ее вьющихся каштановых волосах появились блондинистые прядки.

– Мне кажется, – задумчиво проговорила она, когда Надя поднесла зеркало к ее затылку, – выглядит так, будто я очень сильно испугалась…

– Поболтай мне тут! – Вика шутливо замахнулась на нее расческой. – Красота какая, вон как прядки блестят! Челку точно не надумала?

– Пока нет, – быстро сказала Катя, подскакивая со стула. – Спасибо, конечно, но я еще немножко подумаю…

– Думай, думай! – Надя села на освободившееся место и, вытянув правую руку, стала ее рассматривать. – Ну что, Вик, будешь мне узоры на ногтях рисовать?

Леночку они все привыкли не замечать. Она и раньше тихо сидела на кровати, погруженная в какие-нибудь свои дела. Но теперь Катя видела, что она все чаще откладывает блокнот и карандаш в сторону и берется за телефон. Читала она или смотрела что-то, Катя не знала. Эта новая Леночка с ранее не свойственной ей ревностью берегла свои вещи от чужих глаз. Почти не вступала в разговоры с соседками по комнате, не участвовала в косметических марафонах и даже ела отдельно. Никто не отгонял ее от совместно сваренной кастрюли супа, но она совсем перестала участвовать в готовке и, наверное, считала, что не имеет права пользоваться чужими трудами. Чаще всего она жевала у себя на кровати какой-нибудь бутерброд или печенье прямо из пачки, запивая все это водой из бутылки. Она теперь вообще почти постоянно жевала – и к концу мая новые модные джинсы сходились на ней с заметным трудом.

– Слушай, а кобыла-то наша не беременна? – с недовольством спросила как-то раз Вика, когда они втроем с Надей сидели на скамейке у здания клиники после занятий. Послеобеденное солнце пригревало уже совсем по-летнему, и всем хотелось как можно дольше находиться на воздухе. Самые отчаянные даже ездили после занятий на пляж – открывать купальный сезон.

– Да что ты ее все кобылой-то зовешь? – возмутилась Катя, пытаясь сосредоточиться на никак не поддающейся пониманию формуле из учебника по фармакологии. – С чего ты взяла?

– Да вон она какая жирная, – прошипела Вика, взмахнув руками, как рыбак, поймавший «во-о-от такую рыбу». – И жрет еще все время!

– Ну, если все время жрать, то безо всякой беременности разжиреешь, – рассудила Надя. – Здесь она ни с кем не встречается, целыми днями в комнате койку давит. А если бы она с зимы беременная ходила, то у нее уже живот бы торчал, а он так, висит просто. И прокладки я у нее в сумке видела, помнишь, Вик?

– Кать, ну ты как думаешь? – перебила Вика. – Ты же с ней общаешься.

– Я? – Катя искренне удивилась такой постановке вопроса. – Она вообще ни с кем не общается. Сидит со мной за партой и молчит, на дежурствах в клинике тоже молчит. Если спросишь что-нибудь, то отвечает. Иногда.

– Вот овечка. – Вика презрительно поджала губы. – Строит из себя невинную жертву, а у самой, поди, давно уже в зачетке все экзамены проставлены. На пятерки сдала, пока на койке валялась с телефоном. Даже рисовать перестала – заметили, до чего обленилась?

– Обленилась?

– Ну да! – Вика ехидно усмехнулась. – Мы тут с Надей глянули в ее блокнот, пока вы в клинике дежурили. Думаем, че она там рисует? Так вот – ничего! Ничего хорошего! Пыталась, видимо, рисовать нас в комнате – не дорисовала, все зачеркала. Все незаконченное, все кривое какое-то, скучное, даже посмотреть не на что – грязь одна от карандаша с резинкой!

– Вы рылись в Леночкиных вещах? – Катя тупо смотрела на Вику с Надей.

Надя равнодушно пожала плечами. Вика немного смутилась:

– Ну и что? Мы вообще-то зачетку ее искали. Думали, проставила ей Лен Лексевна все зачеты и экзамены автоматом или нет? Если бы да, то…

– То что? – Катя вообще не понимала, что происходит. У нее даже голова немного закружилась. Как так – взять и залезть в чужие вещи?

– А то! – разозлилась Вика. – Достала она со своей мохнатой лапой! Не прибирается, не готовит, даже привет-пока из нее не выдавишь! Всю атмосферу в комнате отравляет! В девять свет гасите, с утра ее будите, всяко помогайте, жопу вытирайте… Я на это не подписывалась, Кать! И ты не подписывалась, так? Вон экзамены на носу, следующая неделя – зачетная! И что, опять за нее конспекты писать? А потом блевотину за ней по полу вытирать и радоваться, что нашей юродивой опять ни за что сессию закрыли. Или что на этот раз она надумает? Вены вскроет? На помойке червяков наестся?

– Вика, ты чего орешь? Тебя в соседнем селе слышно!

Катя не заметила, когда это Мишка успел к ним подойти. Вика тут же смутилась и замолчала – впрочем, ненадолго:

– Ой, Миш… Хорошилова меня бесит. А тебя что, не бесит? Ты знаешь, как она зачеты получает?

– Нет, – растерялся Мишка. – А как?

– А очень просто! – Вика встала и подбоченилась. – Она Лен Лексевну шантажирует! Убью себя, говорит, если зачетов не будет. И вообще, учиться мне тут не надо, не хочу и не буду. Лучше таблеток наглотаюсь. Помнишь, как она в марте отравилась? Лен Лексевна всем тогда сказала, что пирожком на барахолке, ха-ха-ха. Так она это уже не первый раз проделывает, как я слышала. А Лен Лексевна ей раз – и зачетку под подушечку кладет. А в зачетке – все зачеты и экзамены одним числом проставлены! Надь, ну скажи, правду я говорю? Вот! Здорово, Миш? Помнишь, ее Крыса выгнала? Вот она ее пятого выгнала, а девятого зачет поставила, когда Хорошилова еще под капельницей лежала. – На слове «лежала» Вика изобразила пальцами кавычки. – Такие уж у нас, Миш, условия. Все равны, но некоторые равнее! Вот тебя Крыса завалит на экзамене – будешь пересдавать и стипендии лишишься. А она зайдет, постоит молча минуты три – и выйдет с пятеркой в зачетке. Такие дела, Миш.

Мишка обескураженно глядел на нее, сунув руки в карманы. Во время Викиной пламенной речи к скамейке подошли еще ребята из группы: Димка Истомин, Таня Комаровская, Валька Останний. Все они внимательно слушали. Мишка наконец опомнился.

– Да ну, – севшим голосом сказал он. Прокашлялся и повторил: – Да ну! Ну не может быть такого!

– Еще как может, – зло усмехнулась Вика. – Это мне Лен Лексевна рассказывать запретила, вот я и молчала до сегодняшнего дня. Она мне отчислением угрожала. Только я не боюсь! Я против несправедливости! Если Хорошиловой все зачеты за просто так достаются, пусть и остальным так же ставят!

Нестройный гул голосов поддержал последнюю Викину реплику.

– Или пусть ее отчисляют – и тогда все будет по-честному, – распалялась Вика. – Пусть берет академ и заново сдает все сессии. Нас с вами даже на работу никуда не возьмут! Вот увидите! Потому что по такому ветеринару, как Хорошилова, весь наш курс судить будут!

– Я не буду ветеринаром.

Вика замолчала и обернулась. Из клиники вышла Леночка. Прижимая к груди сумку, будто защищаясь от собравшихся, она повторила тонким дрожащим голосом:

– Я не буду ветеринаром. Я забрала документы.

Все уставились на Леночку. Вика, как рыба на суше, открывала и закрывала рот.

Леночка, помолчав, добавила:

– Завтра я съеду из общежития и зачеты уже не буду сдавать. Я поступаю в другое место.

– Куда? – внезапно спросила Катя, и все посмотрели на нее.

– В Новосибирское государственное художественное училище, – тщательно, чуть ли не по слогам выговорила Леночка. – Я буду учиться на художницу, как и хотела! А эту зачетку я оставила здесь, в деканате. Она мне больше не нужна!

Кате почудился в глазах Леночки какой-то нездоровый огонек, как будто она не радовалась, а, наоборот, была в отчаянии. Но это ее фантазии, конечно, – из-за чего же здесь отчаиваться? Сбывается мечта! Наверное, когда сбывается такая большая, всеобъемлющая мечта, человек становится немного похож на сумасшедшего…

– Поздравляю, Лен! – сориентировалась тем временем Надя. – Это же отлично! Сама видишь, ветеринария – не твое.

– Я всегда это знала. – Леночка прикрыла глаза и прислонилась к стенке, будто речь давалась ей с большим трудом. – А теперь и остальные наконец поняли. Община согласилась оплатить мне обучение в НГХУ. Больше я вас не буду беспокоить.

– Да ты что, какое беспокойство! – Вике, похоже, было безумно стыдно за свое выступление, и она пыталась загладить резкие слова примирительной болтовней. – Это же круто, что ты будешь учиться там, где всегда хотела. А как тебе удалось их переубедить? Ты же говорила, художник им не нужен, нужен ветеринар…

– Да какой из меня ветеринар, – вяло улыбнулась Леночка. Ей явно стало легче общаться, как только она решила уйти из колледжа. – Сразу было понятно, что я не справлюсь.

– Может, тогда устроим проводы? – внезапно предложила Вика. – Ну, веселые такие! Ты же по собственной воле отчисляешься, никто тебя не выгнал, поступаешь туда, куда и хотела и где тебя уже ждут… Тортик, шарики?

– Я не возражаю, – пробормотала Леночка сконфуженно. – Если хотите…

– Тогда вперед, за тортиком! – воскликнула Вика. – Давайте скинемся! Миш, сгоняешь на велике? Только не урони!

Шариков с гелием в поселковом магазине не оказалось, так что в ход пошла все та же новогодняя гирлянда. Ее повесили на дверной проем, окна открыли настежь, и в кухне запахло сиренью. По сравнению с обычными запахами – «Фэйри» и подгоревшего масла – это было вполне себе празднично. В кухню набилась почти вся группа, стало тесно. Резали тортик, кто-то принес из комнаты еще один чайник – включали по очереди, чтобы не выбило пробки. Баба Таня пыталась ворчать, но ее никто не слушал, и она в итоге махнула рукой на разгулявшуюся молодежь.

Про виновницу торжества тоже быстро забыли. Катя с подоконника видела, что Леночка сидит, съежившись, в самом темном углу и вяло ковыряет кусок торта. Сначала ей задавали какие-то вопросы, на которые она еле слышно отвечала, но потом общий разговор ушел в сторону. Начали обсуждать новые фильмы, которые Катя не смотрела (ага! деградация!), каких-то блогеров с «Ютуба», стендап…

Стульев не хватало, их тащили из комнат, но все равно в маленькой кухне приходилось моститься кто как может. Рядом с Катей на подоконник плюхнулся Дима Истомин. Он бегал в комнату за гитарой, а когда вернулся, его стул уже кто-то занял.

Откинув со лба отросшую челку, он подмигнул Кате:

– Ну что, Катюх, споешь?

Катю передернуло. Спасибо, без вина она позориться не согласна – да и с вином больше не будет. Она вежливо улыбнулась:

– Давай лучше ты.

– «Мурку» сбацай! – выкрикнул кто-то из парней, и все засмеялись.

– Цоя давай!

– Не, Димон, давай че поактуальнее…

Катя тихонько сползла с подоконника и пошла мыть чашку. У входа, возле одной из двух «общественных» электрических плит, все так же горбилась на стуле Леночка. Вряд ли ей так уж нравится шумная компания – скорее, неудобно уйти с вечеринки в свою честь.

Катя наклонилась к ней:

– Лен, ты себя нехорошо чувствуешь? Может, пойдем в комнату?

– Пойдем, – согласилась Леночка с заметным облегчением. Она встала, отставив чашку и блюдце с недоеденным тортиком, и они вместе пошли по коридору.

В комнате было душно. Катя залезла на стол и распахнула окно.

– Теперь здесь тоже будет сирень! – провозгласила она. – Лен, ты рада, что будешь на художника учиться?

– Да, конечно… Мне дали обходной лист. – Леночка вытащила из кармана маленькую, напечатанную на принтере бумажку. – Тут надо книги сдать в библиотеку, кажется.

– Давай свои учебники, я сбегаю отнесу, – предложила Катя. – Там до шести, а сейчас только пять с небольшим.

– Спасибо!

Леночка нагнулась над своей тумбочкой и принялась вынимать учебники. Из воротника высоко застегнутой, несмотря на жару, клетчатой рубашки выскользнула золотая цепочка. Катя вдруг вспомнила, что давно не видела на соседке деревянную подвеску, которую та раньше носила не снимая. Теперь ее заменила вот эта цепочка, а на ней – какой-то дутый желтый кулон в виде сердца с блескучим белым камушком в уголке. Наверное, тоже золотой. Чем-то он смахивал на серьги, которые брат пытался всучить Кате на Рождество. Наверное, тем, что Макс тоже не особо думал, пойдут ли они ей, просто схватил первые попавшиеся. Этот кулон тоже совсем не шел Леночке, даже та деревянная штука подходила лучше.

– Какая подвеска у тебя! – не удержалась Катя. – Тоже Елена Алексеевна подбирала?

– Это? – Леночка вздрогнула и спешно засунула цепочку обратно за воротник. – Нет, это там, дома… подарили…

– На день рождения? Мама с папой?

– Нет, это они… община… – Леночке явно не хотелось об этом говорить. Что она привязалась, в самом деле? Кулон и кулон.

– Ладно, тогда я сейчас в библиотеку и назад, ага?

– Хорошо, спасибо, Катя…

В корпусе было пусто. Наверное, преподаватели тоже разбежались – наслаждаться теплым деньком. Прижимая к себе пухлую охапку Леночкиных книг, Катя протопала по лестнице на второй этаж. Библиотека располагалась в конце коридора, и она уже жалела, что не взяла сумку или пакет. Дверь в деканат была приоткрыта, оттуда доносились обрывки разговора. Катя узнала ненавистный голос Крысы и уже собиралась пройти мимо, но знакомое название заставило ее навострить уши:

– …из Лебяжьего. Неужели правда расцвел?

– Похоже на то, – обеспокоенно ответила Елена Алексеевна.

Катя замерла и прижалась к стене.

– Эта Зарина, как узнала, – снова заговорила Светлана Геннадьевна, – ломанулась туда как дурная. Выдергивала цветы с корнями, выскребала из трещин, все ногти сорвала. Как будто ее истерика что-то изменит. Камень-то наутро опять был весь в цветах – и до сих пор, уже два месяца. А из подходящих девчонок только ее младшая и осталась, так что все уже ясно.

– Бедная Зарина, – после недолгого молчания произнесла Елена Алексеевна. – Девочка-то еще совсем юная. Что же делать-то теперь?

– Будто вас спросят, – бросила Крыса равнодушно и даже, кажется, со злорадством. – Там знают, что делать. Давно ждали, возможности не упустят, уж будьте уверены.

– Да ведь никто и не верил толком. – Елена Алексеевна запнулась, и в ее голосе Кате послышался страх. – Старшая у нее и так умом тронулась, еле вытянули. А теперь, значит, и младшая…

– Как ехать на все готовое, так не возражала, – сухо отрезала Крыса.

– Так нельзя, – запротестовала Елена Алексеевна. – Света, ну так же нельзя. Второй раз в одну воронку! Это бесчеловечно!

– Бесчеловечно? – переспросила Светлана Геннадьевна, и в ее голосе прозвучало что-то, от чего Кате тоже стало страшно. – Уж двадцать лет как бесчеловечно, а теперь все кончится – вот и радуйтесь!

– Но цена, Света, цена-то…

– А что ж вы сразу о цене не подумали? – визгливым шепотом выкрикнула Крыса. – Других не жалко было, а Хорошиловых вдруг жалко?

За дверью замолчали. Катя боялась дышать.

Потом снова заговорила Елена Алексеевна, голос у нее был сдавленный, как от слез:

– Леночке пока не говорите ничего, хорошо? В любом случае…

– Главное, чтоб ее мамаше хватило ума промолчать, – процедила Светлана Геннадьевна. – Хорошилова все равно больше домой не поедет, ей уже квартиру сняли.

Возле самой двери раздались шаги. Катя одним прыжком преодолела расстояние между деканатом и библиотекой и успела скрыться. Навстречу ей из кресла приподнялась сухонькая бабушка-библиотекарша.

– Девушка, что вы скачете как коза? – неодобрительно пробормотала она. – Что тут у вас?

Катя молча протянула ей обходной лист. Пока библиотекарша проверяла книги по списку, она пыталась воспроизвести в памяти каждое слово, подслушанное в деканате. Дочь тронулась умом – это Леночка? Значит, Зарина, которая выдергивала какие-то цветы, – ее мать? Цветы из камня? Господи, да они все чокнутые в этом Лебяжьем!

– Девушка, вы будете обходной лист забирать? – Библиотекарша с неодобрением глядела на нее из-под седенькой челки.

– А, да… конечно… Спасибо, – поблагодарила Катя.

В дверях она столкнулась с Еленой Алексеевной. Та только кивнула на неловкое Катино приветствие и быстро шагнула внутрь. Показалось – или глаза у нее правда покраснели от слез?

На следующее утро Леночка уезжала из общежития. Туго набитый чемодан стоял в углу, рядом – сумка и не поместившиеся вещи. Пуховик, резиновые сапоги, зонтик… Старую розовую куртку и еще какое-то тряпье Леночка с Катиной помощью еще вчера унесла на помойку.

В приоткрытую дверь заглянула Елена Алексеевна:

– Доброе утро, Катя! Леночка, готова? Игорь Николаевич уже машину завел.

Леночка молча поднялась с кровати и сунула телефон в карман. Катя уставилась на Елену Алексеевну, пытаясь найти в ее лице какие-то перемены. Ночью она плохо спала, все думала, нужно ли передать Леночке услышанное в деканате. Но если сама Елена Алексеевна просит молчать… Катя совсем извелась. Когда же они с Викой окажутся наедине, чтоб она могла поделиться с ней сомнениями? Но Вика вчера поздно вернулась с кухни и сразу же легла спать, а наутро снова куда-то исчезла, даже не позавтракав. Наверное, ей все еще было стыдно за свою вчерашнюю речь.

– Тогда сейчас он поднимется за чемоданом, – деловито сообщила Елена Алексеевна. – Обувайся, прощайся, проверяй, что забыла!

Елена Алексеевна снова исчезла за дверью.

Леночка стояла посреди комнаты, осматриваясь.

– Вроде бы все, – неуверенно улыбаясь, произнесла она. – Спасибо тебе, Катя!

– Да не за что, – смутилась Катя. И правда – за что? Помощь с занятиями оказалась не нужна, гулять и общаться с Леночкой она, честно говоря, не очень-то и старалась.

– Ты хорошо ко мне относилась, – сказала Леночка. – Я понимаю, что это… было непросто. Спасибо.

Они еще немного постояли молча, а потом Леночка пошла к двери. И тут Катя вспомнила, что рюкзак, который соседка хотела подарить сестре, так и лежит засунутый на верхнюю полку шкафа. Она подскочила, распахнула дверцы и вытащила его, все еще упакованный в магазинный блестящий пакет.

– Лен, возьми! Ты забыла рюкзак для Марины!

Леночка остановилась и посмотрела на пакет странно долгим взглядом. Внезапно Катя догадалась, что соседка беззвучно плачет.

– Лен, Леночка, – растерялась Катя. – Ты что?

– Ничего… Ничего. – Она вытерла слезы тыльной стороной ладони и глубоко вздохнула. – Ты оставь его себе.

– Да почему?!

– Ну… Кать, он же тебе нравился? Мама уже купила Марине новую сумку, и я теперь не скоро поеду в Лебяжье…

– Можно же через Елену Алексеевну передать?

– Нет, – твердо сказала Леночка, и Катя удивилась, насколько жестким может быть ее тоненький голос. – Она поможет мне довезти вещи до квартиры, и больше я здесь никого знать не желаю. Оставь рюкзак себе, пожалуйста! Он красивый. Это подарок тебе на день рождения – помнишь, я ведь тогда ничего тебе не подарила, даже шоколадку.

– Ну хорошо… – Катя окончательно растерялась. – Спасибо, Лена!

– Пожалуйста. – Леночка улыбнулась, и Катя вдруг поняла, что она просто заученным движением растягивает губы – сил на настоящую улыбку у нее давно нет. Это была тревожная и даже страшная мысль. Пытаясь ее отогнать, Катя сунула рюкзак обратно в шкаф и пошла к двери.

– Помочь? – Она схватила чемодан за длинную блестящую ручку и выкатила в коридор, по которому им навстречу уже шел Игорь Николаевич. Он принял у Кати чемодан, взвалил его на плечо и понес вниз по лестнице. Катя вслед за Леночкой зачем-то спустилась на крыльцо и увидела, что из припаркованной у бордюра серой «тойоты» им машет Елена Алексеевна.

– Ну, удачи тебе, Лен! – Катя обняла соседку и почувствовала, как та вздрогнула.

– Извини, – невпопад сказала Леночка, отстраняясь. – Да, спасибо, и тебе удачи. Привет Вике и Наде.

Игорь Николаевич затолкал чемодан в багажник. Леночка залезла на заднее сиденье, он закрыл за ней дверь, а сам сел спереди, на пассажирское. Елена Алексеевна завела мотор, и машина медленно вырулила на дорогу.

Катя смотрела им вслед, пока «тойота» не скрылась за поворотом. Потом повернулась и пошла в общежитие.

Вахтерша баба Таня тут же накинулась на нее, как цепная собака:

– В домашних тапках куда бегала?! Курить? Ух, Чернова!

– Нет, я на крыльце постояла. – Катя приготовилась защищаться. – От меня дымом и не пахнет, понюхайте!

– Делать мне больше нечего, нюхать вас тут, – буркнула баба Таня. – Что, уехала ваша Хорошилова?

– Уехала, – подтвердила Катя.

Баба Таня пожала плечами и снова уселась в скрипучее кресло в стеклянной будке.

Катя прошлепала тапочками по лестнице, зашла в комнату и увидела, что Вика, наклонившись, ковыряется в холодильнике.

– О, Катюх! – Она выпрямилась и обернулась. – Давай поедим уже, а то живот с голодухи подвело.

– Ты где пряталась? – удивилась Катя. – Двенадцатый час!

– В комнате у пацанов сидела, – смущенно созналась Вика. И правда, глаза у подруги были накрашены, а от толстовки разило сигаретами. – Не хотела с этой прощаться, – продолжила она. – Вещи ее собирать, чемодан таскать. Уехала – и слава богу! Наконец-то займу нижнюю койку!

Катя промолчала. Она не понимала, за что Вика так взъелась на Леночку. Но, так или иначе, эта история уже закончилась. Или нет?

– Вик, знаешь, я тут вчера ее книги относила в библиотеку…

– С чего это? – перебила соседка, выкладывая на стол сыр, хлеб и колбасу. – Сильно добрая ты, Кать. Пусть бы сама тащила. Даже посидеть вчера не удосужилась с нами, как нормальный человек, и тебе не дала!

– Да я не об этом! – Катя уже догадывалась, что вряд ли встретит понимание, но подслушанный разговор крутился в голове, а поделиться больше было не с кем. Раньше хоть бабушке можно было рассказать. Пусть бы строжилась насчет секты, но хоть выслушала бы. – Представляешь, иду в библиотеку мимо деканата, а там дверь приоткрыта, и Крыса с Лен Лексевной разговаривают про Леночку и про это Лебяжье…

Викино лицо тут же скисло и становилось все кислее, пока Катя пересказывала непонятную беседу. Она еле дослушала.

– Знаешь, мне вот уже вообще не интересно ни Лебяжье это, ни их загоны. Сбагрили эту принцессу, и ладно! Аж в комнате светлее стало. Эта рожа вечно понурая, тайны какие-то! Тошнит, буэ-э-э! – В противовес своим словам Вика шлепнула на батон щедрый ломоть колбасы. – Тебе бутер сделать?

На следующей неделе начались зачеты. Учебы было столько, что Кате стало некогда размышлять о Лебяжьем и тамошних проблемах. Вика переехала на опустевшую кровать, и атмосфера в комнате действительно стала приятнее и спокойнее. Не нужно было больше ходить на цыпочках вокруг спящей Леночки, свет гасили за полночь, а знаменитый «крем за три тыщи» снова достали из тумбочки и втроем смазали буквально за две недели. Катя не могла не отметить, что ее руки, поврежденные тяжелой работой на холоде, отреагировали на крем отлично. Кожа снова стала гладкой и нежной, мозоли и цыпки пропали, даже ногти, казалось, стали более блестящими и крепкими.

– Стоит своих денег, – вздыхала Надя. – Жаль, не зарабатываем мы столько.

– Надо в следующем году купить защитные перчатки, – соглашалась Катя. – Такие резиновые, с подкладом. Чтобы больше не было проблем с кожей.

Экзамены она сдала на отлично. Даже Крыса не нашла к чему придраться, и Катя в восторге выбежала из здания колледжа, размахивая зачеткой.

– Сдала? Сдала? – встретили ее уже отстрелявшиеся соседки.

– Пятерка!!! – завопила Катя, сбегая с крыльца.

Скоро они втроем плюс Мишка уже сидели в автобусе – ехали в город, в кафешку, отмечать. Катю слегка раздражало, что Великанов незаметно стал постоянным участником их посиделок. Но теперь уже ладно, все равно скоро домой. Осталось только вернуть в библиотеку учебники, прибраться в комнате, сдать бдительной баб Тане по списку матрасы и одеяла – и свобода! По пути они зашли на автовокзал, взяли Кате билет на завтра.

– А чего ты не поездом, Катюх? – спросила Надя. – В автобусе укачает, жара…

– Да поезд ночью уходит и приходит слишком рано, – ответила Катя, пересчитывая сдачу. – Кто там меня в четыре утра будет на вокзале встречать с баулами?

Впрочем, и в семь вечера ее никто на вокзале не встретил. Мама не отвечала на звонки, и Катя, тревожась, дождалась трамвая и поехала домой.

Квартира была пуста, окно на кухне открыто. По комнатам гулял сквозняк.

Катя оттащила сумку в спальню и снова принялась звонить маме. Она набирала и набирала номер, то и дело бегая на лестницу: не могла же мать надолго уйти и бросить окно открытым? Длинные гудки в трубке сменились равнодушным «абонент недоступен». Катя поплелась на кухню и там на краешке стола заметила мамин старенький телефон, разрядившийся от непрерывной вибрации. Так вот что все это время так странно жужжало за стеной… Но что же делать? Полицию вызывать?

Она снова вышла на лестницу и постучала в дверь соседки тети Сони. Сначала было тихо, потом раздались шаркающие шаги, щелкнул замок – и соседка высунула нос в слегка приоткрывшуюся щель:

– Кто тут? А-а-а, Кать, ты? Вернулась? На каникулы? – Тетя Соня сняла цепочку.

– Да, здрасьте! – Катя только сейчас обнаружила, что дышит тяжело, как будто долго бежала. – Теть Сонь, вы не знаете, где мама? Я с вокзала приехала, а ее нет. И окно на кухне…

– Мама-то? Так бегает по кварталу, поди, охламона своего выкрикивает, – пожала плечами соседка. – Я ее в окно с час назад видела. Но это ж надо, дочь приехала, а она даже не встретит. Совсем у бабы крыша съехала с этим уголовником малолетним. Ты как с вокзала-то добралась? Надорвалась, поди, с сумками? Ключ-то есть? У меня ж лежит ваш запасной. – Она развернулась и пошла куда-то – наверное, доставать ключ из ящика комода.

– Не надо, теть Сонь, у меня свой! – крикнула ей вслед Катя. – Я тогда пойду, спасибо!

– Ты по дворам пройдись, – посоветовала соседка, возвращаясь, чтобы запереть дверь. – Она дальше проспекта-то не уходит обычно, поди, встретишь где-нибудь.

Кате вовсе не хотелось ходить по дворам. День был жарким, и в автобусе ее действительно укачало. «Вот сейчас выпью чаю и пойду», – договорилась она сама с собой и поставила чайник.

Дверь скрипнула, и в прихожую зашла мама.

– Максюша? Ты здесь? – позвала она слабым голосом.

– Мам, это я. – Катя вышла из кухни, вытирая руки полотенцем. – Ты забыла, что я сегодня приеду?

– Ох, Катька, прости. – Мама обмякла и опустилась на стул в прихожей – совсем как тогда, в январе, когда Макс вывернул ей руку и убежал. – Забыла. Брат твой меня доконал, в могилу меня сведет…

Катя присела возле нее на корточки и взяла мамину безвольную руку в свои.

– Катьк, – простонала мама, сгибаясь пополам, – умираю я, не могу… Опять убежал! Я его уже и полицией пугала, говорю: сдам тебя – и все тут, пусть они тебя проверяют! Так он не верит мне, Катька-а! Кать, он сегодня компьютер свой продал! Пришел какой-то парень и все забрал. Все забрал! Наушники, монитор, мышку эту проклятую! Я говорю: «Максюш, ты же так любишь этот свой компьютер, играешь все время…» А он мрачный такой, не ответил, отпихнул меня и говорит: «Иди к себе в комнату, не лезь!» Я пошла. Он такой сильный стал, Катя…

Катя заметила на мамином запястье большой свежий синяк, и сердце ее застучало как отбойный молоток. Макс бьет маму?

– А когда вышла, – задыхаясь, продолжала мама, – когда вышла, его не было, Кать! Ушел! Куда деньги понес – не знаю! Я боюсь, Катька-а-а!.. Я выбежала за ним, кричала его… Весь квартал обежала и соседние…

– Тетя Соня сказала, что ты часто его вот так ищешь. – Катя перебила мамины стенания. – Мам, это уже бесполезно. Может, нам действительно позвонить в поли…

– Тетя Соня, – от ярости, полыхнувшей в голосе мамы, Кате стало страшно и жарко, – тварь подзаборная! Сука старая, сидит там у себя в норе и все подглядывает, все подслушивает! Все-то она знает, уродина! Я тебе, Катька, запрещаю с ней разговаривать! Ясно тебе? Ты с нами или против нас? Если будешь со всякими любопытными болтать, то ты мне не дочь!

– А что должен сделать Макс, чтобы ты ему сказала: «Ты мне не сын», а? – запальчиво крикнула Катя.

Мама, не раздумывая, отвесила ей тяжеленную пощечину. Катя ахнула, не удержалась на корточках и с размаху плюхнулась на грязный пол, схватившись за щеку. В ухе гудело, в глазах двоилось. Мама, опомнившись, сползла со стула и схватила Катю за руки.

– Прости меня, дочка! Ну прости, я не хотела… Ой, Катька, что делается-то, что делается…

Она тоненько завыла на одной ноте и начала раскачиваться из стороны в сторону, так и не отпуская рук дочери. Левая половина лица у Кати горела, как опущенная в кипяток. Сквозь гул в ушах было слышно, как на площадке стукнула железная дверь. «Соседи подслушивают», – подумала она и принялась успокаивать мать.

– Мама, вставай, замолчи, пожалуйста, ну мама, пойдем на кухню, я тебе чаю заварю, мама…

Ей удалось поднять мать на ноги, но и только.

– Он пропал! – выла мать все громче, заикаясь. – Он не придет, он у-у-умер, Катька-а-а… Он им что-то задолжа-ал, я слышала-а-а, они его на счетчик поставили, Катька-а… Кать, найди его! Найди! Иди найди его!

Катя изумленно смотрела на маму. Даже боль как будто стала послабее.

– Мам, но где же я его найду? – прошептала она. – Мам, я не представляю…

– Не знаю! – выкрикнула мать, и Катя почти увидела, как тетя Соня жадно прижимается ухом к их двери, чтобы не упустить ни единого слова. – Найди! Найди, и тогда, обещаю, я позвоню в полицию! Пусть только живой найдется! Катька! Иди! Пожалуйста, умоляю тебя!

Мама с грохотом рухнула перед Катей на колени.

– На коленях тебя умоляю, Катька! Иди ищи его! Ищи! Приведи его домой! Он же твой брат, Катька, как ты не понимаешь? Как ты можешь быть такой бесчувственной, ты же его сестра!

Бесчувственной… Катя почувствовала, как урчит голодный живот, как устали ноги и спина от сидения в автобусе, как раскалывается голова от материной пощечины…

– Хорошо, – сказала она тихо, – я пойду. Только ветровку из рюкзака достану.

Уже на лестнице, спустившись к двери подъезда, Катя бессильно привалилась к стене. Куда идти? Она не знала, с кем дружит Максим, есть ли у него девушка, где он может тусоваться… Не идти же по квартирам, опрашивать людей: не видели такого-то?

Голова просто раскалывалась. «Для начала, – сказал кто-то спокойный внутри нее, – надо пойти в аптеку и купить что-нибудь от головной боли». Уже девятый час, нужно найти круглосуточную. Катя вытащила телефон. Хорошо, что в автобусе была розетка, хотя бы телефон полностью заряжен. Ближайшая круглосуточная аптека не так уж и далеко. «Пойду туда, – решила она, – а по пути буду заглядывать во все дворы».

В аптеке ей продали ибупрофен и маленькую бутылку воды без газа. Катя с трудом отвинтила тугую крышку, прямо у кассы проглотила сразу две таблетки и запила. Ну что, надо искать Максима. Сейчас, только станет полегче…

Дойдя до бульвара, Катя присела на лавку. Вечерний воздух пах цветущими липами, бензином, разогретым асфальтом. Катя откинула голову на спинку скамейки и закрыла глаза. Спина и ноги противно ныли от усталости: все-таки пришлось в одиночку тащить на себе все, что накопилось за год жизни в общаге. Потихоньку боль отступала – лекарство действовало.

Ну и куда теперь?

Мама и раньше, еще в школе, отправляла Катю искать Макса, когда он допоздна гонял с приятелями на великах по району. У самой Кати велосипеда не было. «Ты же девочка, – говорила мать, – зачем тебе эти накачанные ноги и постоянные синяки? Упадешь еще, голову разобьешь…» Так что она ходила по дворам пешком и орала: «Макси-и-им! Максим Сухов! Макс, мама зовет!» – пока ей не удавалось случайно натолкнуться на брата и его компанию. Иногда он попросту удирал от нее, делая вид, что не слышит ее криков, и тогда Кате приходилось долго сидеть у подъезда, ждать, когда он вернется, чтобы мама не решила, будто Катя ленилась и не искала брата. Потом они вместе заходили домой, и мама выговаривала Кате за позднее возвращение, пока Макс сбрасывал кроссовки и лез в ванну.

А теперь как его искать? Кричать по дворам? Смешно. Он же может быть за несколько километров отсюда, у кого-нибудь в гостях, у него есть деньги… «Мама, – говорила про себя в детстве в такие моменты Катя, – ну за что ты меня так не любишь? Я же тоже твой ребенок!»

– Оп-па! – раздался у нее над ухом хриплый голос. – Здравствуйте, леди!

Катя открыла глаза и попыталась вскочить, но тяжелая рука тут же придавила ее к скамейке. В лицо пахнуло грязным телом, табачным дымом и перегаром.

За спиной захохотали:

– Не нравится кавалер? Ниче, нас тут много, выбор богатый!

– Говорили тебе, Николай, мойся почаще!

Мужик, которого назвали Николаем, нависал над ней неприятно близко. Перед глазами маячила неопределенного цвета рубашка с надетым поверх засаленным серым жилетом. Над ремнем не хватало пуговицы, и в прорехе торчало волосатое брюхо.

Не убирая ладони с Катиного плеча, он осклабился и ущипнул ее другой рукой за щеку.

– У-тю-тю, мамина девочка, чего так поздно гуляем?

Катя пискнула, оттолкнула его и рванулась в сторону, но мужчина цепко ухватил ее за рукав ветровки. Ткань затрещала.

Остальные обступили их и с гоготом подбадривали Николая:

– Молодец, Колян!

– Давай теперь майку, стриптиз посмотрим!

Их лица и голоса казались Кате нереальными, как будто ее окружили чудовища с виденных когда-то в детстве гравюр Гойи. Надо было позвать на помощь, но крик застрял в горле – его, наверное, свело от слезоточивой вони. Стоял теплый вечер, на высоком июньском небе проступали звезды. По той стороне бульвара иногда проходили люди – легко одетые мужчины и женщины, – но никто не обращал внимания на потасовку у скамейки. Катя еще раз дернулась, и ее схватили за воротник футболки – грубая волосатая рука с обломанными грязными ногтями, синий якорь на большом пальце.

– Ладно тебе ломаться, пошли, выпьем по маленькой…

– Отвалите, алкаши! – раздался новый голос, высокий и резкий, как сорочье карканье. Волосатая рука отпустила Катин воротник.

Кто-то ненатурально удивился:

– Гля, Кочерга! Эй, Кочерга, ты че, приревновала никак? Ты не бзди, тебе тоже достанется…

– Я что сказала-то? – повысила голос незнакомка. – Щас Володьку участкового позову, мало не покажется! Отлезли быстро от ребенка, упыри, мать вашу!

Николай резко отпрыгнул, будто кто-то дернул его за шиворот, и Катя увидела свою спасительницу. Если честно, она больше походила на самку богомола, чем на женщину. Высокая, костлявая, какая-то изломанная, она вдобавок стояла на высоченных каблуках. Одежда на ней была черная и обтягивающая. На шее намотана черная шаль, на голове – небрежный пучок. Издалека ее можно было бы принять за молодую модницу, но вблизи впечатление портила страшная худоба и белое, похожее на череп лицо с глубокими тенями под глазами.

– Иди отсюда! – резко скомандовала женщина. – Чего расселась? Мальчики понравились?

Катя вскочила, оттолкнула ближайшего алкаша и бросилась бежать по бульвару в сторону дома. Вслед ей неслись оскорбительные выкрики и смех.

Катя сама не помнила, как оказалась перед своим подъездом. Рука потянулась к домофонной кнопочке, и в голове сразу всплыло: «Не нашла? Иди ищи дальше, без Максима ужинать не сядем!» Она достала из кармана ветровки ключ. Хорошо, не выпал во время потасовки на скамейке. Рукав оторвался по шву, сквозь прореху проглядывало голое плечо.

В подъезде Катя еще несколько минут в отчаянии стояла перед закрытой дверью квартиры. Сейчас мама опять начнет ругаться, рыдать, орать, проклинать всех и вся…

Она как можно тише провернула ключ в замке и толкнула дверь. Ноздри наполнил запах раскаленного масла. Беляши! Катю затошнило от голода, желудок сжался в комок.

– Еще беляшик, Максюш?

Катя разогнулась, не закончив расшнуровывать кроссовок.

– Мам? – позвала она из коридора.

– Вернулась? – Мать выглянула из кухни, в руках у нее была деревянная лопаточка. – Заходи скорее, садись за стол! Молока не купила?

– Мама, ты почему мне не позвонила, что Макс пришел?

– Забыла я, Кать, – отмахнулась мама. – Ты не раздевайся, сходишь за молоком, как беляшиков поешь. А то утром кашу варить не на чем будет.

– Мать, беляши сгорят! – крикнул Макс с кухни незнакомым, грубым и срывающимся, голосом. – Чего ты там копаешься?

Мама повернулась и исчезла в кухне. Катя еще немного постояла, ощущая, как нестерпимо жгут глаза невыплаканные слезы. Потом нагнулась и зашнуровала кроссовки обратно.

– Я сегодня у бабушки переночую, наверное, – сказала она сдавленным голосом.

– Зачем, Кать? И за молоком не сходишь? – Масло на сковородке зашипело громче: наверное, мама жарила новую порцию…

Катя, всхлипнув, дернула ручку и выскочила за дверь.

Эту ночь Катя провела в бабушкиной квартире. Она еще ни разу нигде не ночевала одна и думала включить телевизор, чтобы смотреть его, пока не уснет. Но не тут-то было. Телевизор и широкая низкая тумба куда-то пропали – вместо них у стены стояло Катино старенькое фортепиано. Видимо, мама сослала его сюда, раз Катя все равно не живет дома и не играет.

Мама ей так и не позвонила. Наверное, разозлилась, что она не пошла за молоком. Макса-то послать, конечно, нельзя: вдруг опять убежит. Обида и чувство вины попеременно накрывали Катю, и она долго не могла уснуть, прокручивая в голове все события прошедшего вечера.

Душный тряский автобус, тяжеленные сумки, открытое окно в кухне, мамина пощечина, аптека, алкаши на бульваре… От этого воспоминания Катю затрясло, и она свернулась в комок на бабушкином диване, глубже зарываясь в плед. Ее могли ограбить, убить, изнасиловать – а маме все равно, главное, что Максюша пришел домой целый и невредимый. Она даже разорванный рукав не заметила, а если бы заметила, то еще и отругала бы наверняка: «Я деньги не печатаю, а ты вещи портишь». Наверное, они бы ветровкой не ограничились, если бы не та женщина…

Лицо незнакомки всплыло в памяти, и Катю передернуло. Никогда еще она не видела у живых людей такой бледности и худобы. Как же они ее звали? Каким-то простым, но странным словом. Ах да, Кочергой. Кочерга… Странное прозвище…

«Это фамилия такая, Кать, она среди девчонок самая красивая была, как из журнала», – как наяву, прозвучал в голове спотыкающийся, дрожащий голос Леночки. Они обувались у входа, Вика торопила их на автобус…

Катя вскочила, сбросив плед. Диван жалобно заскрипел. Сердце билось как сумасшедшее.

«Была у нас такая Маша Кочерга, лет на шесть меня постарше…»

Да ну, не может быть.

Леночка что-то рассказывала об этой Кочерге. Вроде как она хотела куда-то поступать в Новосибирске, в художку, что ли… Или в театральный… И не поступила, родители купили ей квартиру. Но не в Барнауле же! В Новосибирске! Не может быть, чтобы та самая Маша Кочерга…

Ну, даже если так, какая разница? Вика права: зачем Кате эти дурацкие тайны? Будто своей жизни нет. Леночка поступит в художественное училище, где ей еще в прошлом году прочили место. Ей сняли квартиру, она больше не вернется в ненавистное Лебяжье…

Но мысли как-то против воли продолжали крутиться в голове.

Мать Леночки рвала какие-то цветы с камня, ногти обломала… Что-то про ее младшую дочь…

«Младшая дочь – это же Марина, – внезапно озарило Катю, – обожаемая сестра Леночки!» С ней тоже что-то должно случиться. Дважды в одну воронку… Если это про сумасшествие, то логично: говорят, шизофрения передается по наследству. Но почему тогда Крыса сказала: «Все кончится – вот и радуйтесь»? Как это может кончиться? И почему Елена Алексеевна плакала?

И при чем тут цветы на камне?

Полная деревня сумасшедших?

Катя заерзала на диване, пружины печально застонали. «Господи, да как неудобно, пружины эти торчат везде, как бабушка только спала на нем?»

Вика что-то говорила тогда про Елену Алексеевну и Светлану Геннадьевну. Что-то связанное с Леночкой. Да, она подслушала разговор Леночки с директрисой, но тогда их интересовала только несправедливо заполненная зачетка, а там было еще что-то важное. Если бы соединить вот это, почти забытое, и то, что она сама услышала в деканате…

Нет, в памяти ничего не всплывало – только возмущение Вики насчет закрытой сессии. Катя схватилась за телефон.

Вик, привет!

Катя отстучала сообщение и тут же задумалась. Ну странно же! Среди ночи лезть к человеку с какими-то идиотскими вопросами. Наверняка подруга уже спит – еще сидеть до утра мучиться, ждать ответа… Но на экране всплыл зеленый пузырик:

Привет, Кать, чего не спишь?

Катя машинально набрала:

А ты чего?

Да тусим с девчонками)) ты чего хотела-то?

Рассказать про Кочергу? Катя печатала, потом стирала написанное и начинала заново. Вике там весело – не то что ей. Может, плюнуть на все, позвонить Ирке, сходить с ней в клуб? Возможно, она даже познакомит с каким-нибудь парнем, который пригласит Катю потанцевать, и у него не будет челочки-штрихкода и лиловых прыщей на щеках, как у большинства однокурсников… Ага, а будет унылая рубашка с узором «огурцы» и зализанные гелем волосы, как у Антона. Бе.

Весело вам!) Да я хотела только спросить, ты еще помнишь, что там Елена Алексеевна с Леночкой в комнате обсуждали, кроме зачетов? Ну, когда ты их после душа подслушала

Вика тоже долго молчала. Маленький карандашик в углу экрана то начинал бегать, то исчезал. Катя забралась на диван с ногами, укуталась в плед. Потом встала, прямо в пледе пошла на кухню, налила воды в чайник, щелкнула кнопкой. В животе сосало. Она ведь так и не поужинала и в магазин не зашла – да и не на что особо. Еды в пустой квартире, конечно, нет. За углом круглосуточный минимаркет, но бродить по ночным улицам после встречи на бульваре совсем не хочется. Или выйти? Хоть булку и йогурт купить.

Катя открыла холодильник – выключен, пуст. Потом залезла во все шкафы по очереди. Кто-то – наверное, мама – все прибрал и протер. Чисто, пусто, пахнет затхлостью. На верхней полке нашла круглую банку с кофе и коробочку рафинада. Под ней – жестяную коробку, в которой бабушка обычно хранила печенье. Печенья в коробке не оказалось. Какая жалость.

На диване булькнул телефон. Катя тут же подскочила к нему и разблокировала экран. Живот снова скрутило – на этот раз от предвкушения чего-то интересного.

Кать, ну тебе явно совсем делать нечего)))

Сердце у Кати упало. Ничего Вика не помнит. Телефон почти тут же булькнул еще раз:

Я точно уже не уверена, но что-то про настойку какую-то. Помнишь, мы еще решили, что Леночку стошнило и поэтому она не может хирургию нормально сдать. И что Крыса вроде ее пила, и сама Елена Алексеевна тоже. Вот бы нам такую настоечку перед хирургией! Ахах

Ахаха, точно! Спасибо, Вик!

Да не за что вроде! Спокойной ночи, Кать))

Катя отложила телефон.

Еще и настойка какая-то или отвар, точно! Об этом она вообще забыла.

Катя чувствовала, как в голове нарастает болезненное нестерпимое любопытство. Если эта женщина на бульваре – та самая Маша Кочерга… Но как же это узнать? Только спросить у нее самой! Может, она все еще где-то там?

Катя вскочила и натянула джинсы. Усталости как не бывало. Накинув рваную ветровку, она вылетела из квартиры, прогрохотала вниз по лестнице и рванула на себя дверь подъезда.

На улице было черно, как в бочке. Похоже, лампочка в подъездном фонаре в очередной раз перегорела, а Катя и не заметила, когда нашаривала в кармане ключи, давясь слезами. С вечера похолодало. Полы расстегнутой куртки трепал ветер, тени дворовых тополей и лип мотались, то открывая, то загораживая пару слабо светящихся окон в доме напротив. Двор из уютного, на сто ладов исхоженного пятачка между двух «хрущоб» вдруг превратился в холодное и темное пространство, заполненное странными шорохами и вздохами. Катя поежилась. Решимость куда-то бежать и искать женщину со странной кличкой Кочерга напрочь выдуло из головы. Кажется, и дождь будет – кто же в такую погоду гуляет по бульварам? Она попятилась, и желудок скрутило голодным спазмом. Раз уж вышла, надо, наверное, сходить в магазин.

Фонари не горели. Значит, уже больше часа ночи. Катя, поминутно оглядываясь, почти бегом добралась до соседнего дома и свернула за угол. Окошки «Марии-Ра» тускло светились, на кассе одиноко зевала продавщица. Охранник, перегнувшись через входной турникет, играл в телефон. Так, йогурт, булка… две булки! Сосиски… нет, на сосиски не хватит. Тогда роллтон. Две упаковки. И чай в пакетиках. Катя так замерзла, пока бежала до магазина, что чувствовала потребность съесть и выпить что-то горячее.

На кассе взгляд упал на шоколадки. Может, все-таки хватит на сникерс? Она достала телефон и проверила баланс карты. Ого! Откуда столько денег? Видимо, летом все-таки дают стипендию, да еще и сразу за два месяца.

Катя вернулась в торговый зал и набила корзинку уже посерьезнее. Любимые конфеты, сосиски, пирожное в пластиковой упаковке, пачка чипсов. Подумав, она достала из корзины роллтон и заменила его дошираком. Ну а что?

– Девушка, выбирайте скорее, мы работаем до двух! – крикнула продавщица с кассы.

Ничего себе, уже два часа ночи? Катя вдруг почувствовала, как сильно устала. Она расплатилась, вышла из магазина и на шатких ногах побрела домой. По пути успела развернуть булку и открыть йогурт и возле двери квартиры уже закончила свой ужин. Теперь почистить зубы и… Ах да, щетка-то осталась дома, в рюкзаке.

Катя сбросила всю одежду в прихожей. Включила холодильник, сунула туда сосиски и пирожное, потом пошла умываться. Ходить по квартире голой было странно и забавно. Она тщательно вымыла руки и лицо, покосилась на ванну, но поняла, что сил на водные процедуры совсем нет. Пошарилась в шкафу, нашла простыню и бросила ее на диван. Можно не заправлять, кому это надо? Выступающие пружины теперь совсем не мешали. И почему еще недавно диван казался ей таким неудобным?

Серый свет еле брезжил сквозь ресницы. Наверное, еще рано. Катя потянулась за телефоном, который ночью оставила на подлокотнике. Почти на нуле, и зарядника-то с собой нет… Ого, уже полтретьего? А мама так и не позвонила.

За окном по небу неслись черно-серые тучи. Пока она лежала, потягиваясь и отходя ото сна, по подоконнику застучал дождь. Голова раскалывалась – как всегда, когда проспишь намного дольше положенного. Нестерпимо хотелось в туалет, в животе опять урчало от голода. Катя еле сползла с дивана и пошла в ванную.

После душа, кое-как промыв волосы остатками бабушкиного аптечного шампуня, она завернулась в простыню и поплелась на кухню. Голова все еще была тяжелая. Катя неспешно завтракала дошираком, сосисками и пирожным, стараясь оттянуть момент, когда нужно будет все-таки позвонить маме. Уж конечно, ее звонку мама не обрадуется и беляши лепить не побежит. Наоборот, начнет ворчать, что дочь не ночевала дома, не сходила в магазин, не впряглась сразу, как приехала, в лямку бесконечного лоскутного ремонта, все-таки затеянного мамой, и возни с Максом. И сегодня опять собирается вечером уйти. Можно было бы вообще не появляться дома, но там вещи. Нельзя же второй день ходить в том, в чем потела вчера. И куртка рваная, а погода испортилась. Может, тут остались какие-нибудь бабушкины иголки и нитки? Хоть не зря мучилась на хирургии со швами – куртку зашить в сто раз легче, чем сдать Крысе зачет.

Интересно, на смене мать сегодня или дома? Все-таки придется звонить. Но сначала поискать нитки.

Катя плотнее завернулась в простыню, бросила в мусорку упаковку от лапши и побрела в комнату. В коридоре нагнулась подобрать с пола ветровку – и услышала, как в замке заскрежетал ключ.

Мама? Но почему не позвонила? Катя схватила в охапку груду одежды, в беспорядке лежавшую в прихожей, и бросила ее на диван. Дверь открылась, и она увидела незнакомого мужчину в черной кожаной куртке, который ошарашенно на нее уставился. За его плечом стояли еще двое, мужчина и женщина. Воры?!

– Добрый день, – поздоровался мужчина. – А вы кто?

– Я… – Катя растерялась. – Это вы кто и откуда у вас ключ? Я хозяйка этой квартиры!

Она обхватила себя руками за голые плечи и выпятила подбородок, чтобы казаться увереннее.

– Я – Андрей, риелтор, – смутившись, сказал мужчина и отступил на шаг. – Должно быть, произошла…

– Нет-нет. – Растолкав незнакомцев, на пороге появилась мама. – Господи, Катерина! Иди оденься, тут люди пришли квартиру смотреть!

– Мам, но это же моя квартира! – Катя тоже была возмущена.

– Твоя, твоя, – устало сказала мама, вздыхая. – Но ты же в Новосибирске живешь, в общежитии, так? И что теперь, квартира два года простаивать должна? Иди, иди, штаны хоть надень, перед людьми неудобно. Проходите, пожалуйста, – обратилась она к риелтору Андрею и его спутникам. – Вот здесь у нас кухня, очень светлая…

Катя сгребла с дивана вещи и закрылась в ванной. Быстро оделась, морщась от необходимости натягивать вчерашнее белье, присела на край ванны и прислушалась.

– Диван можно поменять, – объясняла мама, – он, конечно, старый. Если решите покупать новый, то вычтем его из арендной платы. Окна…

Катя, не в силах этого вынести, выскочила из ванной и начала натягивать кроссовки.

– Кать, дома беляши остались. – Мама вышла в коридор. – Там только тебе. Откуда дырка-то такая на ветровке? Ох, Катерина… Подростки! – Она театрально развела руками, и риелтор Андрей угодливо улыбнулся. Катя почувствовала, что ей не хватает воздуха. Она выскочила в подъезд, когда ее остановил мамин окрик:

– Катя, ключи оставь!

Катя, с трудом сдерживая злые слезы, отцепила бабушкины ключи от связки и сунула в протянутую мамину ладонь.

– Не сердись, Катюш, – примирительно прошептала мама, приобнимая ее за плечо. – Деньги не лишние, я тебе в колледж хоть побольше присылать смогу. И приоденем тебя немного, вон как пообносилась. Катька ты моя, Катеринка, воробышек нахохленный…

Катя, дернув плечом, вырвалась из теплых маминых рук и побежала вниз по лестнице.

Дома она пробыла ровно столько, сколько нужно, чтобы бросить одежду в стирку, натянуть чистое и расчесаться. Беляши горкой лежали на кухонном столе, накрытые полотенцем, но Катя к ним не притронулась. Не хватало еще задержаться до прихода матери и выслушивать, как удачно она сдала квартиру, – а Катя-то думала, что у нее наконец появилось что-то свое, не пополам с мамой, не общее с соседками. Место, где можно выйти голой из душа, включить громко музыку, съесть что захочется, а не то, что приготовила мама или вскладчину сварганили на Викиной электроплитке… Ветровку тоже лучше оставить на потом – ну и что, что дождь, можно и худи надеть, не сахарная.

Она перетряхнула вещи. В карман джинсов телефон не влезет, надо брать сумку. Но в ней конспекты, теперь их даже выложить некуда: стол в их с матерью комнате закидан ожидающей глажки одеждой. Катя вытащила подаренный Леночкой рюкзак, посмотрела на него прищурившись, а потом решительно содрала магазинную упаковку, перекусила пластиковую веревочку ярлыка и сунула внутрь, в шелковистые складки, кошелек и мобильник.

На улице тем временем потеплело. Дождь прибил пыль к земле, тучи разошлись, выглянуло солнце – и над тополиными макушками встала высокая двойная радуга. Катя сняла толстовку, затолкала в рюкзак и закинула его на одно плечо. Ноги сами несли ее вчерашним маршрутом: через дворы, мимо аптеки и за поворот, на бульвар.

На вчерашней скамейке теперь тусовались какие-то ярко одетые молодые люди. Катя издалека услышала бряцание гитары и высокий мужской голос, исполняющий «Машину времени». Мимо шли люди – вечерний пятничный народ: молодые пары с колясками, гуляющие пенсионеры, стайки подростков. От компании на скамейке иногда отделялась невысокая девушка в черном, в дурашливо сидящей на длинных ярко-фиолетовых волосах фетровой шляпе. Она снимала шляпу, переворачивала ее и с невинным лицом протягивала прохожим. Многие отмахивались, но были и такие, кто останавливался и начинал рыться в карманах в поисках мелочи. Катя тоже машинально захлопала себя по бедрам, забыв, что наличные остались в кармане злополучной ветровки, но, когда она поравнялась со скамейкой, девушка со шляпой неожиданно окликнула ее:

– Кать! Чернова, ты, что ли? Не узнаешь?

Катя пригляделась. Из-под волнистых фиолетовых прядей на нее смотрело знакомое круглое лицо Юльки Десяткиной, бывшей одноклассницы. В их одиннадцатом «Б» она была самой мелкой и неприметной, училась через пень-колоду, все время читала под партой какую-то фантастику. Кто бы мог подумать, что цветные волосы и густой макияж могут так изменить человека? Она неуверенно поздоровалась. Кто знает, как говорить с этой новой Юлей? В школе она ее почти не замечала, дружила только с Иркой, а с другими девочками они ходили по параллельным орбитам.

Зато Юля не стеснялась:

– Ты откуда? Спешишь? Давай к нам!

Катя опешила, но бывшая одноклассница уже тащила ее за руку к скамейке.

– Народ, это Катя, из моей школы, она в Новосибе в консерватории учится, прикиньте?

– Круто! – Один из парней окинул Катю уважительным взглядом и поднялся, уступая ей место на скамейке. Высокий, широкоплечий, в кожанке, по плечам рассыпаны светлые длинные волосы. И как теперь рассказать о провале на вступительных и ветеринарном колледже? Катя животом чувствовала, что в этой компании такая история не зайдет.

– Ты такой джентльмен сегодня, Ветер! – съехидничала Юля, мостясь рядом. Певец, другой патлатый парень в черной футболке с замысловатым плетеным орнаментом на пузе, временно смолк, и шляпа была не нужна. Юля нахлобучила ее на голову Ветру, который уселся возле скамейки на бордюр и вытянул длинные ноги в светлых джинсах поперек тротуара.

– Чего на землю сел, жопу простудишь!

– Ничего, я закаленный. – Ветер вдруг поймал Катин взгляд и подмигнул ей. Глаза у него были голубые, а ресницы – густые и темные. – Эй, Коршун, чего заглох? Шоу маст гоу он!

Коршун снова ударил по струнам и нарочито фальшиво проорал припев бессмертного хита «Квинов». Все начали подтягивать, так же фальшиво и вразнобой. Катя неожиданно обнаружила, что тоже подпевает, подставляя лицо вечернему солнышку.

– А дайте-ка инструмент профессионалу! – вдруг воскликнула Юля. Катя сперва не поняла, о чем это она, но тут ей в руки ткнулся гитарный гриф.

– Юль, не могу. – Она покраснела, отталкивая его. – Я… У меня… Я не на гитаре…

– Да ты же еще в школе играла! – удивилась Юлька. – На Восьмое марта, на выпускной…

– Я… я простыла! – почти крикнула Катя, вжимаясь в скамейку. – Горло болит, не могу!

– Ладно, Волчонок, не привязывайся, не видишь, стесняется человек, – добродушно произнес парень по имени Ветер и потянулся к гитаре. – Дайте я теперь.

– Давай, давай! – закричали сразу все. – Давай ту, старую, про последний бой!

Ветер пел по-настоящему красиво. Его чистый и ясный голос хотелось слушать еще и еще, к тому же оказалось, что он знает несколько Катиных любимых песен. Определенно, сегодня на бульваре ей повезло больше, чем вчера. Она самозабвенно подпевала, забыв о якобы больном горле. Откуда-то появилась бутылка пива в бумажном пакете и пошла по кругу. Ветер в перерыве между песнями отхлебнул, вытер горлышко рукавом и протянул бутылку ей, и Катя тоже храбро отпила, невзирая на брезгливость и на то, что пиво она не любит. Ей снова было хорошо, и наплевать, что солнце клонится к закату, а мама, наверное, уже ищет ее по всему городу. Пусть и за нее немного поволнуется. Катя нарочно отключила на телефоне звук и вибрацию, чтоб потом с честными глазами сказать, что не слышала звонка.

Стало прохладнее, из кустов повылезали комары. Катя поежилась и полезла было в рюкзак за кофтой, но тут ей на плечи опустилась тяжелая кожаная куртка. Она вздрогнула, подняла глаза и увидела, что Ветер улыбается, глядя на нее сверху вниз.

– Что-то стало холодать. – Юля тоже куталась в свой черный балахон. – Ветер, может, к тебе уже?

– Давайте, – согласился тот. – Тут недалеко, – пояснил он специально для Кати и снова подмигнул. – Пойдешь с нами?

– Тебя на ночь-то отпускают? – спросила еще одна девчонка, кажется, ее называли Морвен. Катя за этот вечер услышала слишком много странных имен, чтобы успеть запомнить все.

– А чего меня отпускать? – задрав подбородок, ответила Катя. – Мне восемнадцать, где хочу, там и ночую.

Морвен с недовольным видом отошла. Кажется, внимание Ветра к Кате ее не устраивало, но ему это явно было не интересно.

Гитару упаковали в пестрый от значков и нашивок чехол, мусор покидали в урну, и вся компания, гомоня, двинулась вниз по бульвару. Ветер на ходу приобнял Катю за талию, развлекая ее ненавязчивой болтовней. Иногда он прижимал ее чуть крепче, и Катя с удивлением заметила, что ей это приятно. Они свернули во двор девятиэтажки, миновали клумбу, обложенную булыжниками, и подошли к подъезду.

– Вперед, мои храбрые спутники! – шутливо произнес Ветер, прикладывая к домофону магнитный ключ и распахивая дверь. – Ноги не переломайте, в подъезде опять света нет.

Квартира оказалась маленькой, тесной и довольно грязной. Чем-то она напоминала комнату Мишки Великанова в общаге – наверное, скопищем немытых тарелок в раковине и коричневыми кружочками от чашек на кухонном столе. Линолеум на полу был старый и вытертый, почти никто из гостей не разувался, но Катя была воспитана иначе и все-таки сняла в прихожей кроссовки. От такой вежливости подошвы ее светлых носков быстро стали темно-серыми, но здесь до этого никому не было дела.

Компания разместилась в узкой длинной комнате, где вдоль одной стены стояли диван и высокий шкаф, а другую почти полностью занимал стеллаж, набитый книгами и какими-то разноцветными коробками. Кого-то отправили за пивом и загадочными «ништяками», с ними пошла и Юля – единственная, кого Катя более-менее знала. Морвен и еще одна девчонка ушли на кухню и чем-то там гремели. Остальные расположились на диване и вокруг него на полу. Ветер включил компьютер, который стоял на маленьком угловом столе у окна, и в комнате зазвучала музыка. Что-то на немецком, довольно приятное.

– Нравится? – спросил он, глядя на Катю через всю комнату.

– Ничего, – кивнула она, чувствуя, как краснеют уши. Как все странно… В комнате остались одни парни, может, ей тоже нужно пойти на кухню? Но она здесь в первый раз, как-то глупо строить из себя хозяюшку. Она принялась рассматривать плакаты и флаги неведомых государств, почти сплошняком покрывающие стену над диваном. Узкая полоса старых обоев в бледный цветочек над самой спинкой была свободна, и на ней пестрели какие-то каракули, выведенные разноцветными ручками и маркером. Катя наклонила голову, чтобы приглядеться, и почувствовала теплое дыхание на затылке.

– Изучаешь мою стену славы? – промурлыкал Ветер у нее за спиной. – Тебе тоже надо оставить автограф, ты же тут впервые. Ручка есть?

– Н-нет… – В старой сумке была, конечно, но в новом рюкзаке болтался только телефон.

– Ничего, сейчас найдем. – Он повернулся к стеллажу и начал рыться на одной из полок. На пол полетели какая-то настольная игра и пухлый фотоальбом. Катя ахнула и присела на корточки, не зная, за что хвататься. Альбом, падая, раскрылся – и стало понятно, почему он такой пухлый: вместо фоток в прозрачные кармашки были вложены лоскутки, бумажки, ленточки, нитяные браслеты, а еще… Сначала ей показалось, что там сушеные стебли травы или что-то в этом роде, но, приглядевшись, она поняла, что это косички. В каждом пакетике лежала заплетенная в косичку прядь волос. Черные, светлые, рыжие… Как в парикмахерской, в каталоге с разными красками для волос.

Катя нервно икнула и захлопнула альбом. Что еще за магия вуду?

Ветер даже внимания не обратил на то, что что-то упало. Он наконец откопал среди своего хлама ручку и протянул ее Кате:

– Вот, прошу вас, мадемуазель!

«Здравствуйте, леди!» – эхом отдалось в голове у Кати вчерашнее ерничанье местных алкоголиков. Ее передернуло. А вдруг лет через двадцать вот этот парень с красивыми голубыми глазами станет таким же отвратительным синяком? Да нет, не может быть, наверняка он где-то учится или даже работает – вот же, один живет… Она нерешительно поднялась, держась за протянутую ладонь, и взяла ручку. Надо же, гелевая, серебристая. Катя подышала на стержень, оперлась коленом на диван и наклонилась, примериваясь, где бы оставить подпись.

– Красивый вид! – негромко протянул сзади кто-то из парней. А потом она почувствовала на спине чужую руку и вдруг поняла, что замечание про вид относится к ее обтянутой джинсами попе.

Краска бросилась Кате в лицо. Она отшвырнула ручку, выскочила в коридор и принялась нашаривать в потемках свои кроссовки. Следом за ней из комнаты вразвалочку вышел Ветер, и в маленькой прихожей сразу стало тесно.

– Кать, ну что ты, обиделась, что ли? Прости дурака, это же просто шутка, можно сказать, даже комплимент. Хочешь, я его выгоню? – Он подошел к ней вплотную и попытался обнять. Его губы оказались совсем рядом с ее лицом, пахнуло пивом и разогретой кожей. Голова закружилась.

– Тебе-то что? Новую косичку в альбом хочешь? – огрызнулась Катя, стряхивая наваждение. Очарование теплого вечера с песнями развеялось. Ах, если бы они просто и дальше шли по бульвару, болтали, его рука лежала бы у нее на талии, и она наслаждалась бы лестным вниманием симпатичного взрослого парня…

– Ну надо же, какие мы гордые! – насмешливо протянул Ветер, отстраняясь. – Была бы честь предложена.

– Тоже мне, честь! – Катя фыркнула, сунула ноги в кроссовки и выскочила за дверь. Никто ее больше не останавливал, и это было вдвойне обидно.

Лифт был занят: гудел где-то внизу, между третьим и четвертым этажами. А вдруг там Юля и компания возвращаются из магазина? Еще потащат назад… Катя пошла пешком.

Ветер жил на восьмом. Свет горел не на всех этажах, кое-где приходилось спускаться почти наощупь. Катя вздрагивала и озиралась: ей всегда было неуютно в подъездах высотных домов. В их хрущевке на лестнице были большие окна, бабушки разводили цветы на подоконниках, на некоторых площадках даже половички лежали. Не то что здесь: разномастные двери, где железные, где фанерные, стены исписаны, звонки кое-где залеплены жвачкой.

На площадке третьего этажа, у мусоропровода, в темноте кто-то стоял и курил. Катя вскрикнула от неожиданности, слишком поздно разглядев впотьмах высокий тонкий силуэт на ломких ногах. Некто обернулся, огонек сигареты осветил лицо, и Катя тут же узнала вчерашнюю знакомую.

– Кочерга? – вырвалось у нее. – Маша Кочерга? Вы тут живете?

– Ты откуда меня знаешь, малявка? – медленно проговорила женщина после почти полуминутной паузы. Сегодня ее голос звучал не так, как вчера: он был более низким, медленным, она растягивала слова, как будто говорила на чужом языке. Катя вспомнила Леночку на транквилизаторах и поежилась.

– Я не вас, я знаю Леночку, Лену Хорошилову из Лебяжьего, – заторопилась Катя. – Она рассказывала, что вы были самая красивая в деревне и что хотели в художку, но не вышло. Она, Леночка, тоже хотела в художку, а ее заставили на ветеринара… а потом с ней что-то странное случилось прошлой зимой, и она совсем перестала учиться. Я слышала в деканате, какой-то камень, какой-то отвар, потом она таблетками отравилась, мы все так испугались…

– На актерское я хотела, – так же врастяжку произнесла Кочерга. Она ткнула окурком в стену, запахло жженой известкой. – На актерское, да не взяли меня. Фактуры нет, сказали. А Хорошиловых помню. Мелкая такая баба, Зарина, что ли? И две дочки у них.

– Да-да, точно. И муж пьет, – подтвердила Катя.

– Пил, – кивнула женщина. – Наверное, и сейчас пьет. Тоже из бывших, из спортсменов, что ли. Так надо-то тебе что от меня?

– Я спасибо хотела сказать. За вчера, за то, что вы от меня тех пьяниц прогнали. И еще… я думала, может, вы мне расскажете, что там за отвар и что за камень. Мне… мне Леночку очень жалко, понимаете? Я…

– Про камень? – не дослушав, переспросила Кочерга. – Ну смотри, я сегодня добрая. Могу и рассказать. И про отвар, и про камень. Вот только не думаю, что история тебе понравится. А пошли, побеседуем. – Она покачнулась на каблуках, но быстро восстановила равновесие и пошла по лестнице вниз, где темноту рассекала полоска тусклого света из слегка приоткрытой двери.

– Дверь захлопни, – равнодушно сказала Кочерга, сбрасывая туфли.

Ноги у нее были грязные, худые; распухшие суставы длинных пальцев и сильно выпирающая косточка делали их похожими на птичьи лапы. Катя смотрела на остатки бордового лака на ногтях и чувствовала, как внутри поднимается что-то среднее между тошнотой и хтоническим ужасом. Спохватившись, она отвела взгляд и со всех сил хлопнула тяжелой металлической дверью об косяк.

– Маша, ты там с кем? – Слева открылась дверь в комнату, и оттуда высунулся какой-то мужик.

Катя дернулась: вдруг это один из тех, с бульвара? Лиц она тогда не запомнила, а вид у этого тоже был достаточно потасканный. Лет сорок или больше, треники, растянутая спортивная футболка. Кто он этой Кочерге? Муж?

– Иди, иди! – отмахнулась Кочерга. – Гости у меня.

– Что за гости ночью, Маш? Говорили ведь… – Даже голос у мужика был нудный – нет, точно не алкаш. Алкаш бы вряд ли стал возмущаться нарушением режима.

– Племяшка навестила, тебе-то что? Спи себе. Я птица ночная.

Катя забилась в угол, но мужику наконец удалось ее рассмотреть. Видимо, он счел ее безобидной.

– Маша, ну какая племяшка? У тебя родни в Барнауле нет и не было, не врала бы хоть! – Он скривился, как от зубной боли, но все-таки убрался за дверь.

– Туда. – Кочерга показала костлявой рукой куда-то дальше по коридору. – На кухне посидим. Ты куришь?

– Нет, – растерялась Катя, – я…

– Оке-е-ей, – протянула Кочерга. – А то вот Алексан-дер, – она хрипло хихикнула, – запрещает курить в квартире. Иди, иди!

Катя разулась и послушно потопала по темному коридору вперед, мимо двух дверей – наверное, туалета и ванной. Кухня оказалась справа, тоже темная и тесная. Кочерга хлопнула по выключателю. Под потолком зажглась тусклая лампа в фиолетовом плафоне, делая кухню похожей на аквариум, в котором роль декоративных замков и коряг выполнял заставленный посудой кухонный гарнитур и два холодильника – большой и поменьше. Сходства добавляли длинные зеленые шторы по обеим сторонам окна. Ночной сквозняк слегка колыхал их, как водоросли. Темно-красные панели кухонных шкафов нависали над головой. На газовой плите, старой, но дочиста отдраенной, стоял медный чайник со свистком. Катя думала, таких уже не бывает.

Кочерга достала откуда-то длинную зажигалку и включила газ. Тонкие синие язычки тоже смахивали в этом свете на кораллы или актинии. Она махнула рукой, указывая Кате на мягкий угловой диван у стола:

– Садись давай.

Катя села на краешек. Столешница тоже была старая, белесая и какая-то неправдоподобно чистая, как будто ее каждый день оттирали с содой. Кочерга садиться не стала – прислонилась к дверце невысокого холодильника и запрокинула голову так, что была видна только ее белая тощая шея и острый угол подбородка.

– Про камень, значит, тебе рассказать?

– Д-да. – Катя поежилась и обхватила себя руками. Из окна дуло, и она вспомнила о кофте в рюкзаке. – Только можно я оденусь?

Кочерга пожала плечами, отлепилась от холодильника и взяла с сушилки прозрачный стакан. Пока Катя натягивала худи, она налила себе воды из-под крана и теперь мелкими глотками потягивала ее, не отрывая взгляда от гостьи. В светлых глазах гвоздиками сидели зрачки, такие маленькие, как будто кухню заливало яркое солнце.

– Камень, – наконец медленно проговорила она, ополовинив стакан. – Камень…

Катя не могла понять, вспоминает Кочерга или просто уснула на полуслове. Наконец она встрепенулась и снова сделала глоток воды.

– Камень… Камень – это просто камень, – сказала она внезапно, поводя плечами и выгибая спину, словно пыталась почесать лопатки об холодильник. – Лежал себе в лесу камень, лежал, птички на него гадили, собачки его метили. А потом пришли Липатовы.

– Липатовы? – вздрогнула Катя. Где-то она уже слышала эту фамилию.

– Липатовы, да, – послушно согласилась Кочерга. Кате опять показалось, что она смотрит куда-то сквозь нее.

Помолчав еще минуты три, Кочерга продолжила:

– У этих Липатовых был какой-то бизнес в Питере, но потом пришли серьезные люди. Всей семье пришлось бежать через полстраны, туда, где у жены старшего брата было наследство. Сарайка дощатая и десять соток земли. Туда, где их не додумались бы искать. Липатовы. Два брата-акробата, их жены, их дети и старая мать.

Рассказывая, Кочерга как будто немного вышла из своего странного оцепенения. Она переступила с ноги на ногу, плеснула в стакан еще холодной воды и села на табуретку напротив Кати. Чайник приглушенно засвистел, закипая. Кочерга, не глядя, вытянула руку и погасила газ.

– У моих родителей была пасека. Доход небольшой, нестабильный, как говорят. Мать с отцом ездили торговать медом и воском на рынок в Тогучине. Но в Сергееве тоже была пасека – там было побольше и ульев, и пчел, да и мед получался получше. Сергеевские эти там специально сажали всякое, чтобы мед был вкусный. А у нас сажать было некому. Полдеревни на заработках в городе, другая половина спилась. Липатовы эти были вроде как строители, но строить в Лебяжьем было нечего. Они поставили себе дома – кто ж тогда следил за вырубкой леса? А потом предложили помощь моим родителям…

Кочерга опять затихла. Она то и дело машинально подносила ко рту стакан, отпивала и снова ставила его на стол. От этого бесконечного повторения Катю замутило. Да что происходит? Она беспомощно смотрела на автоматические движения Кочерги, не пытаясь прервать ее или о чем-то спросить.

Через некоторое время Кочерга снова ожила:

– Камень, да… Те братья, Липатовы, распахали поле. Посеяли гречиху, еще какую-то дрянь… Получилось хорошо, меда было много, покупатели нахваливали, возмущались, что всем не хватило. На следующий год Липатовы взяли в Сергеево в аренду трактор. Купили какие-то семена, построили новые ульи. А в середине лета ударил мороз. Помню, выглянула в окно, а там сугробы! Хотела санки достать, а мать увидела и отходила меня ручкой от санок. Да так, что я встать не могла. Лежала три дня и ссалась под себя, а мать выла – только не надо мной. Все пчелы погибли, и посевы тоже погибли. В тот год мы повезли на рынок одежду, обувь и книги – все, что можно было обменять на еду.

Кочерга опять замолчала. Катя смотрела на ее спокойное, безучастное лицо и видела черные продолговатые синяки на худенькой детской спине, погнутую алюминиевую ручку санок, засыпанные снегом по самую маковку ульи…

– А вот Липатовы знали, что делать, – продолжила Кочерга, снова наливая воды в стакан. – Мать их, Степановна, она уже тогда была лет семидесяти. И вроде до сих пор жива – каково? Она еще до заморозков нашла в лесу этот камень. Подходящий камень, сечешь? – Она коротко взглянула на Катю, понизив голос на слове «подходящий». Катя непонимающе таращилась на нее в ответ. Подходящий камень – это тот, на котором цветы? – И начала она туда ходить. Сначала одна. А потом, когда снег выпал, пошли и остальные Липатовы. И еще кто-то из деревни с ними пошел. Скоро даже последние алкаши начали собираться у этого камня по определенным дням. Кем определенным? А шут его знает. Эта Наталья Степановна притворялась, будто что-то знает, но ни черта она не знала, конечно. Поговаривали, ее бабка или прабабка шаманила в селе где-то на севере, откуда они приперлись. Но то прабабка… А тут они так, наугад старались. Молоком этот камень поливали, кровью мазали, складывали в трещину жратву, когда самим жрать было нечего. Даже трахались на нем, сечешь?

Она снова откинула голову назад и засмеялась неприятным монотонным смехом. Катю пробил озноб. Трещина в камне, трещина, в которой она нашла перо. Значит, там, где она лежала, когда-то…

Отсмеявшись, Кочерга впилась своими крошечными зрачками в Катю:

– Потом начали поговаривать, что жертва нужна. Ну, чтобы там услышали. Что, страшно, малявка? Вот и всем вменяемым людям было страшно. Перед Новым годом в Старице умер грудной ребенок…

Катя пискнула и вжалась в диван.

– Не визжи! – Кочерга повысила голос и пристукнула почти полным стаканом. Вода расплескалась по столешнице. – Будешь визжать – Александер придет. Оно тебе надо?

Катя замотала головой, до боли сжав кулаки – так, что ногти впились в ладони.

– Умер ребенок, – продолжила Кочерга с того же места, как будто и не прерывалась. – Не помню, мальчик это был или девочка. Мне бабка рассказывала, я сама еще соплей тогда была. Там была семья алкашей, у них каждый год кто-то рождался, кто-то умирал, никого не регистрировали – и вопросов к ним тоже не было. Не знаю, что там случилось. Может, выполз на холод, пока мать валялась пьяной, может, сиськой придушили по нечайности. Черт его разберет. Но старуха Липатова выкупила у этих алкашей трупик и пошла с ним к камню. А может, это был и не трупик: врачей-то в деревне не было, а алкаши эти свою мелкотню вряд ли считали…

Белое худое лицо женщины то приближалось, расплываясь, то отдалялось – как будто Катя смотрела на нее в перевернутый бинокль. Она почти не чувствовала тела, голос Кочерги доносился откуда-то издалека.

– И пришел этот, – сказала Кочерга. Это прозвучало так обыденно, словно она говорила про мужа или соседа. – Забрал жертву. Сказал, что возьмет деревню под свое покровительство. Но с одним условием…

Кочерга вдруг вскочила и быстрыми шагами вышла из кухни. Катя осталась сидеть на месте, тупо моргая. Забрал жертву? Кто забрал? В каком веке все это было? В коридоре, а может в ванной, что-то шуршало и звякало. Скрипнула дверь, и Катя снова услышала раздраженный мужской голос:

– Маша, опять? Мы же договаривались, не больше раза в сутки!

– Отвяжись, – равнодушно огрызнулась где-то в темноте Кочерга. – Я знаю, когда мне надо. Иди спи, чего ты ждешь? Трахаться сегодня не будем.

Дверь комнаты оглушительно бахнула о косяк. В кухне снова появилась Кочерга, на ходу подтягивающая джинсы. Катя успела заметить край кружевного черного белья. Неужели тот мужик еще испытывает какое-то желание к этой полуженщине-полунасекомому?

– Отвар. – Кочерга продолжила рассказ. Катя хотела перебить: кто пришел? с каким условием? – но побоялась, что рассказчицу опять замкнет, и промолчала. – Чаек – так они его называют. Густой, вонючий, приторный. Нужно ме-е-едленно пить, чтобы не сблевать. Я пить не стала. Швырнула этой старой кляче полную кружку прямо в ее лошадиную морду. Зря… – Она снова изогнулась и с усилием повела плечами, как будто что-то изнутри ее гнуло и корежило. – Потом они ведут тебя в баню. Там раздевают, моют, осматривают. Тому, из камня, нужны девственницы. Ну или хотя бы не сильно шлюхи. Я вот сгодилась, хотя и был у меня тогда уже мальчик… Потом, значит, мажут тебя специальным кремом. От него начинаешь вся гореть, как будто все тело у тебя – один сплошной клитор. Сечешь, малявка? Вот только потом трахаться тебе уже не захочется никогда. Все не то, поняла? Ты выгораешь, выгораешь дотла… Так и задумано. А я думала, это все вранье. И мальчик тот, с которым я тогда спала, тоже так считал.

Кочерга надолго замолчала. То ли вспоминала, то ли опять отключилась. Она заметно расслабилась, плечи опустились, босая нога поехала по линолеуму.

Вдруг она вскинула голову и снова заговорила:

– Первыми к нему пошли Липатовы. Внучки Натальи Степановны. – На этот раз Кочерга начала совсем с какого-то другого места. Катя не перебивала. – Это ж ясно, да? С того, кто затеял, первый спрос. Сначала пошла Ленка. На следующий год – Маруся. Каждый год нужно ходить, чтобы договор был в силе. А если никто не придет – опять нужна будет жертва, сечешь? А живая девка все-таки лучше мертвой ляльки, да?

Катя молчала. Ее трясло – пришлось поджать под себя ноги, чтобы ненароком не вскочить.

– И Лебяжье… рас-цве-ло! – Кочерга вскочила и театрально раскинула руки в стороны, как будто собиралась взлететь. – Вокруг снег, а у нас тепло. У всех неурожай, а у нас яблони подпирать приходится. А яблочки-то как и не сибирские вовсе! Мед, травы, ягоды… Как говорят: палку в землю воткнешь – и та цветет. Скоро нас возненавидели все соседские деревни. А нам-то что?

Потом у Липатовых девки закончились. Их и было-то всего три: Ленка, Маруся и Наташка, по бабушке. И тогда в ход пошли подросшие дочки местных алкашей. Их у родителей выкупали. Идет девка – ей приданое. Дом чинят, обучение оплачивают. Они тогда уже могли: деньги появились. Поговаривали, что будут косметику делать…

– Делают, – вставила Катя. – Бренд «Тайга».

– Делают, – усмехнулась Кочерга. – Ну так вот.

Она снова замерла и уставилась застывшими глазами куда-то в окно, чуть повыше Катиной головы.

– А что случилось с теми девчонками? – осмелилась наконец спросить Катя. – Ну, с Ленкой, Марусей…

– Да ничего такого, – не отрывая взгляда от окна, ответила Кочерга. – Ходили в дом и возвращались.

– В какой дом?

Катя чувствовала, что Кочерга теряет интерес к повествованию, уплывает куда-то в свои мысли. В отчаянии она вскочила и распахнула форточку. Поток холодного воздуха ворвался в кухню, и Кочерга вслед за ним вскинула голову и руки, изгибаясь в каком-то жутковатом подобии танца.

– Черный дом на сваях, – прошептала она таинственным голосом, и у Кати по спине пробежали мурашки. – Липатовы построили дом… до-о-ом… избушку… на курьих… НОЖКАХ!!!

Она вскочила с табуретки и проделала несколько танцевальных па, задевая руками люстру. Фиолетовые блики заметались по стенам. В коридоре послышались шаги.

– Пошел вон! – вскрикнула Кочерга и, резко обернувшись, выплеснула стакан с водой прямо в лицо подошедшему мужчине. Тот ахнул, отскочил и, поскользнувшись, еле удержался на ногах.

– Я тебе что говорила? – прошипела она, надвигаясь на него. – Не! Ме! Шать!

– Маша… – забормотал он испуганно, вытирая лицо ладонью, – Маша, тише, соседи придут, ты тут танцуешь опять…

– Хорошо, – внезапно успокоилась Кочерга. – Я не буду танцевать. Не буду. И петь не буду, и читать стихи с табуреточки тоже не буду. Ложись-ка спатеньки, Александер, завтра тебе в офис, надо выспаться…

Ее голос стал почти нежным, тонкая рука легла на лысеющую голову Александра и погладила ее, ероша остатки серо-коричневых волос. Он прижался к ней щекой. Катя заметила, что из уголков глаз у него ползут слезы.

– Маша, – прошептал он, – ты же обещала мне, когда ложилась в клинику…

– Я и сейчас обещаю, – театральным шепотом сказала она. – Ложись, а когда проснешься – все покажется тебе сном. Будет яичница с помидорами и свежесваренный кофе. Ложись. Ш-ш-ш. Ложись.

Она обняла вздрагивающего мужчину за плечи и вывела его из кухни. Катя опять осталась в одиночестве. В голове не было ни единой мысли. Она встала, взяла другой стакан и тоже налила себе попить из-под крана. Глоток холодной воды будто вернул ее в тело, и она ощутила, как сильно замерзла. Из-за стены послышался ритмичный скрип. Катя метнулась назад, на диван. Что делать? Уйти? Ждать, пока Кочерга вернется? Господи, а времени-то сколько? Телефон уже наверняка полностью разрядился, а часов нигде не видно…

Через минуту-полторы скрип утих. В коридоре снова послышались легкие шаги. Кочерга вошла в той же обтягивающей футболке, но уже без штанов – только в черных кружевных трусах. Села на ту же табуретку, расставив ноги, и Катя с ужасом увидела на внутренней стороне левого бедра черную язву с воспаленными, набухшими краями. Кочерга проследила за ее взглядом и сдвинула колени.

– Ну, чего тебе? – сказала она неприязненно.

– Я… – Катя пыталась сориентироваться, выбросить из головы увиденное. – Вы сказали, что думали, будто это все неправда…

– Думала, – согласилась Кочерга.

Она еще помолчала. Катя мысленно молила: ну пожалуйста, продолжай, пожалуйста…

– Мой мальчик согласился посторожить, – продолжила наконец Кочерга, будто смилостивившись. Мы думали, что это все большой-большой театр, сечешь? Тебя ведут в черный дом и там кладут на постель. Одеяла не дают, печки там нет. Мальчик прятался в лесу, недалеко от камня. Я специально не выпила этот их чаек: думала, там дурь какая-то, от нее башка едет и кажется всякое. Мы ждали, что придет кто-нибудь из липатовских мужиков. И тогда я подниму крик – мой мальчик туда вбежит, наваляет этим клоунам…

Кочерга вдруг подняла лицо к лампе и тихонько запела:

Умер он, вот так, – продолжила-пропела она, прервавшись на секунду, но не опуская головы. – Мальчик-то мой умер!

Она с шумом выдохнула через рот, нашла взглядом Катю и неожиданно подмигнула ей.

– Боишься? Не бойся, это давно было! Утром нашли его в сугробе, синего, с переломанными ногами. Заблудился, упал в яму. Всю жизнь в той деревне жил, а тут в трех соснах заблудился… – Кочерга снова откинулась на табуретке так, будто гравитация на нее не действовала. – А я все забыть пытаюсь, – прошептала она в потолок. – Пытаюсь – и не могу. Я так жалею, так сильно жалею, что чаек не выпила… Кто пьет, ничего не помнит. Или почти ничего. А я помню. Помню, помню, помню… – монотонно забормотала она. – Глаза ты можешь закрыть – да и только, надо было раньше думать, Машка-а-а-а… Каждый год новую девку выбирают… А сейчас и выбирать не из кого, потому что оттуда все бегут. Бегут, бросают дома, бросают хозяйство… Мои вот не убежали. Продали меня за мед, за лесное разнотравье… Они квартиру мне купили, а я ее продала, деньги растрынькала! Все хотела забыть, все хотела убежать… Холод… Такой холод… Я до костей промерзла, одни кости остались – погляди вот!

Она сунула руки Кате под нос, качнулась вперед на стуле, не удержалась и упала, ударившись головой об угол стола. Лоб наискось прочертила алая струйка крови. Катя вскрикнула и вскочила с дивана. Хотела поднять Кочергу, но ее оттолкнул ворвавшийся в кухню в одних трусах Александр.

– Маша, очнись! – Он схватил Кочергу за плечи и сильно тряхнул. Кочерга как бы нехотя раскрыла опухшие красные глаза.

– Маша, сколько я тебе говорил: вмазалась – иди спать! – Он легко поднял женщину за подмышки и поставил на ноги. Подвел к кухонной раковине и начал умывать. Кровь потекла в сливное отверстие, темные волосы надо лбом выбились из пучка и намокли. Катя стояла и смотрела.

– Уходите отсюда! – рявкнул мужик через плечо. – Что вам от нее надо?

– Маша мне хотела рассказать… – растерянно начала Катя.

– А вы слушайте побольше, – буркнул Александр, промокая Кочерге лоб зеленым кухонным полотенцем. – Вы совсем маленькая еще, не понимаете? Она наркоманка, героиновая наркоманка, ваша новая подружка! Она вам еще и не то расскажет. Кошелек проверьте, чтобы потом сюда не бегать с полицией. И давайте уже идите, загостились, пожалуй!

– Куда идти? – растерялась Катя.

– У вас что, дома нет? – недовольно спросил мужчина, поднимая полубессознательную Кочергу на руки. – Вот домой и идите. А вашей Маше спать пора.

«Бай-бай да люли…» – вертелось в голове у Кати, пока она шла ночными улицами, прижимая к себе рюкзак и опасливо вертя головой. «Хоть сегодня умри…»

Значит, Кочерга не сумасшедшая, а наркоманка. А есть ли разница между этими двумя состояниями? Можно ли верить этому бреду про камень, которому приносят в жертву девственниц и младенцев? И о какой жертве речь, если девушки возвращаются? Она-то надеялась, что рассказ Кочерги что-то прояснит, но он еще больше все запутал. Может, завтра снова прийти и дорасспросить ее, пока Александр на работе? Эта мысль вызывала у Кати только ужас и отвращение.

Она рассчитывала зайти в супермаркет, но тот оказался закрыт. Значит, уже больше двух часов ночи. Интересно, что об этом думает мама? Будет орать? Мысли у Кати от усталости путались, ноги на автомате несли ее вперед. Она окончательно утратила всякую бдительность и на повороте во двор врезалась в какую-то черную фигуру, уронив от неожиданности рюкзак.

– Катька!

– Мама?

Мама схватила Катю за плечи, вглядываясь ей в лицо.

– Что, Максим опять потерялся? – спросила Катя, поводя плечами.

– Дома спит, – зло сказала мама. – А ты… ты… – Она вдруг разрыдалась, вцепившись в дочь. Катя оторопело стояла, опустив руки.

– Катька, дура ты моя! – рыдала мама. – Ну хочешь, я скажу этим, чтобы не въезжали? Катька, я люблю тебя! Все для тебя сделаю! Хорошая ты моя! Я так испугалась! Ну куда ж ты пошла-то без телефона, без куртки? Куртку я зашила твою. Катька, Катеринка ты моя…

Катя, как ни держалась, тоже зашмыгала носом и обняла маму, крепко прижавшись к ней всем телом.

– Не надо, – выдавила она сквозь слезы. – Я понимаю, деньги нужны… Потом, когда отучусь…

– Катька, пойдем домой! – Мама нагнулась за Катиным рюкзаком и зазвенела ключами в кармане. – Замерзла, ласточка моя! Я тебе сейчас ванну наберу, картошечки с мясом разогрею…

От звуков ласкового маминого голоса Катя совсем размякла. Все это, вчера и сегодня, был просто неприятный, тягомотный сон, черт с ним совсем. Как в детстве, она уцепилась за мамину руку и потерлась щекой о ее плечо. Вместе они зашли в подъезд, и дверь хлопнула за спиной, отсекая наполненные тревогой сутки.

Лето промелькнуло как одна неделя. Мать устроила Катю на временную подработку к подруге в страховую компанию, и там днем она бесконечно вносила в базу данных скучные однотипные исправления, прерываясь только на короткий обед в заставленной коробками кухне, а вечером надевала фартук и перчатки и вместе с приходящей уборщицей отмывала офис. По выходным они с мамой обдирали в комнатах обои, красили стены, белили потолки – и к августу квартира посвежела, даже вездесущий запах ладана выветрился. Правда, икон на обновленной стене стало еще больше.

Да, это были совсем не те сладостно долгие три месяца, что в школьные годы, с бабушкиной дачей, загоранием на крыше и купанием в парной водице обской старицы. На саму реку бабушка не пускала, пугала, что унесет течением, но старицу к июлю затягивало вонючей ряской, и они с Иркой все-таки бегали тайком на Обь… Теперь бабушки не стало, а маме было не до дачи. И Кате тоже. Иногда она с грустью вспоминала ту ленивую свободу, стопки старых книжек на чердаке, запах горячей от солнца спелой малины – но даже съездить глянуть времени не находилось. Хорошо, что соседи обещали присмотреть за участком.

О бабушкиной квартире по молчаливому уговору больше не вспоминали, но по маминым оговоркам Катя поняла, что жильцы все же въехали и платят вовремя. Она и сама замечала, что с деньгами стало получше: в холодильнике чаще появлялось мясо, а в вазочке на микроволновке – фрукты. В августе они с мамой все-таки съездили на дачу и несколько часов по жаре обирали заросшие кусты малины и смородины, а еще через неделю с трудом дотащили от рынка до дома несколько огромных пакетов с перезревшими сливами и персиками. Весь вечер Катя перебирала фрукты, отрезала гнилушки, выбрасывала косточки. Даже ночью ей снились сливы – толстые пузатенькие косточки, ярко-красная мякоть, пятнистая тонкая кожура, только тронь – лопается… Катя уже спала, а мама на кухне всю ночь варила варенье.

Макс домой приходил только ночевать. Маму и это уже устраивало. Она больше не закатывала истерик и не бегала искать его по дворам – лишь бы был дома к одиннадцати. Новый компьютер у него так и не появился, так что дома он только ел, спал и лежал в ванне с телефоном. Брат стал молчалив и серьезен, денег больше не предлагал, подарков не приносил. Катя пыталась поговорить с мамой, но та отмахивалась, сердилась и замыкалась в себе. «Ну что ты пристала, Катька? На работу он устроился – вот и все». Отчаявшись, Катя забросила попытки призвать маму к здравому смыслу, и в итоге эту тему тоже стали обходить стороной.

Они еще пару раз встретились с Иркой, но прежней близости уже не было. Даже посидели в старой пиццерии, но там Ирка все время морщила нос от запаха горячего масла и косилась на часы – такой же металлический браслетик, как у ее Антона, но поизящнее, – и беседа как-то не клеилась. Потом Ирка позвала ее погулять вечером по городу вместе с Антоном и его другом, и эту прогулку Кате даже вспоминать не хотелось. Другу она сразу не понравилась – впрочем, как и он ей. Общение вышло натянутым, и очень скоро Ирка вдруг «вспомнила» о какой-то частной вечеринке, где вход только по приглашениям и куда надо срочно бежать. С тех пор они даже не переписывались. Наверное, Катя со своим ветеринарным факультетом и работой то ли наборщицей, то ли уборщицей совсем не вписывалась в новую Иркину реальность.

Бульвар, на котором встретила Юльку и ее компанию, Катя старалась пробегать побыстрее, но иногда все же окидывала настороженным взглядом памятную скамейку. Наверное, с местными алкашами и неформалами у нее теперь не совпадал график: ей ни разу не довелось увидеть ни парня по кличке Ветер, ни женщину по фамилии Кочерга. Катя даже не знала, огорчаться этому или радоваться. Та ночь осталась в памяти гротескным безумным сном, которому не было места в реальности, и повседневная жизнь мало-помалу убеждала ее в этом.

В конце августа ей выплатили деньги сразу за два месяца. Катя ни разу не держала в руках такой большой суммы.

– Обновим тебе гардероб, – радовалась мама. – Новые сапожки купим, новую сумку…

– Да у меня есть… – Катя везде таскала с собой подаренный Леночкой рюкзак.

– Это несерьезно: вон какие лямки тонкие! Положишь в него учебники – сразу порвется! Купим хороший, практичный рюкзачок.

Катя вспомнила тягучий летний запах крема «за три тыщи» и смиренно вздохнула. Знала же, что мама не даст ей самостоятельно решить, куда пойдет зарплата. Тем более новые сапоги и правда были нужны, да и осенняя куртка пообтрепалась.

Последнюю неделю они потратили на обход магазинов и вещевых рынков. Мама к покупке одежды подходила основательно: все должно было быть добротным, немарким, женственным и удобным. Кате с трудом удалось отстоять право купить вместо высоких черных сапог ботинки со шнуровкой на тракторной подошве: пришлось сослаться на деревенскую грязь.

Перед самым отъездом мама, стесняясь, предложила продать ее гитару.

– У меня коллега просит, сын захотел учиться. Ты же все равно не играешь, Катьк, а? Будут тебе как раз и денежки, поди, всю стипендию на шоколадки продула.

Катя сначала возмущенно вскинулась, а потом как-то сникла и молча кивнула.

– Так продавать? – не поняла мама. – Если не хочешь…

– Продавай, – ответила Катя уже вслух. – Продавай, конечно, зачем она мне?

– Вот и я так думаю, – обрадовалась мать, вытаскивая черный чехол из-за шкафа. – Все лето не притронулась, вот я и… За чехол еще рублей триста попросим, да? Как раз на такси до твоего колледжа! Она мне уже и деньги отдала, кстати, я просто вот у тебя хотела сначала спросить…

Мама даже проводила ее на вокзал, вопреки сложившейся традиции, и долго-долго махала ей с перрона, так что Катя вынуждена была тоже махать и махать, мешая этим старушке-соседке.

– Ну когда ж вы уже напрощаетесь! – раздраженно вздохнула та. – Мне таблетки по расписанию пить, а перед этим надо покушать!

Наконец перрон с мамой скрылся из виду, и Катя залезла на верхнюю полку, так и не извинившись перед старушкой. На душе было как-то погано. Гитара еще эта… Всего какой-то год с небольшим назад она думала, что станет певицей. Представляла себя с гитарой на обложке альбома. А теперь пианино сослано к бабушке, гитара досталась неизвестному сыну маминой коллеги. Может, и он тоже мечтает о несбыточном? На ум пришел другой парень с гитарой, Ветер, и косички в кармашках фотоальбома. Катя вздрогнула от отвращения. А ну ее, эту гитару. Ей, Кате, или петь на лавочке, собирая мелочь в шляпу, или никак. Связки не смыкаются.

Телефон пиликнул и замигал зеленым огоньком.

Катюх, едешь? Я ту же самую комнату заняла, сразу пиши 218 в журнале!

Надо же, как она, оказывается, соскучилась по Вике. Летом они почти не общались, а сейчас, читая сообщение, Катя вдруг растрогалась и даже сморгнула неожиданную слезу. Наверное, Вика сейчас и есть ее самая близкая подруга.

Еду! Часа через три буду, накрывай поляну!

В Новосибирске было ясно и тепло. В этот раз Катя пожалела свою спину больше, чем пятьсот рублей, и такси домчало ее по залитым еще совсем летним солнышком улицам до самого общежития. Она достала из багажника рюкзак и сумку, взвалила их на плечи и, радостно поздоровавшись с вахтершей бабой Таней, взлетела по лестнице на второй этаж и с треском распахнула дверь.

– Девчонки, привет!!!

– Привет, Кать. – Лицо у Вики было таким кислым, что Катя даже испугалась, не сделала ли она что не так. Может, Вика сочла наглостью ее сообщение про поляну? Но тут ее взгляд упал на правую нижнюю кровать.

– Леночка?

– Привет, – нарочито спокойно поздоровалась Леночка, подняв голову от телефона.

– Ты что, снова с нами учишься? – Катя вошла и сгрузила вещи на пол. Ощущение легкости и радости испарилось, как не бывало.

– Ага, на нашем курсе, – влезла Вика. – Представляешь, передумала поступать на художницу, вернулась в колледж, в августе сдала все экзамены – и теперь студентка третьего курса! Даже со стипендией! Небось с повышенной!

В голосе подруги было столько яда, что Катя на месте Леночки уже упала бы на пол и корчилась в предсмертных судорогах. Но Леночка невозмутимо отбросила отросшую челку с глаз.

– Нет, с обычной. Хирургию и латынь на четверки сдала.

Надя помахала рукой со своей кровати.

– Привет, Катерина! Вот все и в сборе!

– И не говори, – процедила Вика. – Кать, пойдем учебники получим?

– Ты посмотри, какая овца! – громко возмущалась Вика. После библиотеки она предложила сходить в магазин за чаем – ясное дело, чтобы свободно излить негодование. – Блеет, дрожит, комедию ломает, а результат – вот он! Уж конечно, никакую хирургию она не сдавала! Наверняка Лен Лексевна своей любимой Леночке все оценки нарисовала, стипендию прописала, академ какой-нибудь задним числом оформила, чтобы пропуски в мае-июне оправдать! Кать, ну ты подумай! Еще и не постеснялась в ту же комнату заехать!

– Ну а куда ей заезжать-то? – хмуро спросила Катя собственные кроссовки. – К первокурсницам? Логично, вернулась на свое место.

Ее тоже не обрадовало возвращение Леночки. Без нее в комнате было так мирно и уютно! Никто не лежал часами лицом к стенке, игнорируя вопросы и предложения, не нужно было никого будить к первой паре, чтобы отрекомендоваться Елене Алексеевне хорошей подругой. А еще после Леночкиного неудавшегося самоубийства Катя все время боялась новой попытки. Даже старалась не возвращаться в комнату одна после занятий, всегда дожидалась Надю и Вику. И вот теперь все заново.

– Ну ты подумай! – Вика злобно пнула пустую бутылку из-под минералки, затаившуюся в кустах. – Все заново! Все эти истерики, самоубийства… Санаторно-курортный режим ей устраивай…

– Читаешь мысли, – вздохнула Катя.

– Давай выгоним ее из комнаты! – с нажимом предложила Вика, поворачиваясь к Кате. Катя опешила.

– Это как? Это же не наша собственная комната, а просто общежитие…

– Устроим ей бойкот!

– Бойкот?

– Ну да, не будем с ней разговаривать!

– Да она и так вроде с нами не разговаривает особо.

Кате мысль про бойкот совсем не понравилась. Да, Леночка не самая приятная соседка, но специально травить кого-то…

– Вик, это как-то уж чересчур, – твердо возразила она. – Мы же не в детском садике. Давай просто оставим Леночку в покое – пусть живет, как знает.

– Кать, да не будет она просто жить! – Вика разозлилась и повысила голос. – Она будет только портить всем настроение и все усложнять! Вот увидишь: не сегодня-завтра придет Лен Лексевна и опять назначит нас няньками! Как там она говорила? Мы ответственны за Леночкины здоровье и оценки, да?

– Да никогда она такого не говорила, Вик, – ошеломленно пыталась остановить ее Катя, но Вика уже разошлась.

– Ага, конечно! Она в прошлый раз заставила Надю вещи своей красули разбирать, чай заваривать, а скоро еще заставит кровать стелить и принцессины носки стирать! Кать, очнись, Леночка у нас – вип-персона! Но прислуживать ей никто не будет, хватит уже! Ей же вроде квартиру сняли – вот пусть и валит туда, в свою квартиру! И пусть ей туда Лен Лексевна гувернантку нанимает, платную! Я ей не служанка!

– Вика, ты преувеличиваешь. – Катя остановилась у двери магазина. – Давай просто посмотрим, что будет дальше. Я уверена: раз Леночка вернулась учиться, она достаточно, ну, выздоровела. И никакая помощь от нас ей не понадобится.

– Да что там смотреть, я уже насмотрелась, – буркнула Вика, открывая дверь и пропуская Катю вперед.

Пока Вика выбирала сладости на вечер, Катя мучительно размышляла: рассказать Вике о Кочерге или нет? Наутро после ночи в кухне-аквариуме она сразу схватила телефон и начала набирать сообщение. Но оказалось, что интернет не оплачен, – и весь более-менее связный рассказ сбросился, пока она искала свою карту, вводила данные и получала эсэмэску. А второй раз печатать все то же самое она почему-то не стала: застеснялась, что ли. Вот больная, подумает Вика, совсем уже на Хорошиловой с ее сектантами помешалась, скоро будет вместе с ней таблеточки по будильнику принимать. «Расскажу вживую, – подумала она тогда, – куда торопиться?» А вживую вот что вышло.

«Потом, – решила Катя наконец, – когда Вика успокоится». Сейчас напоминать о Леночке не стоит: Вика даже сути не поймет, сразу начнет вопить. Катя вздохнула и уставилась на стеллаж с хлебом, печеньем и развесными вафлями в пакетах. Вон, скидка на лимонные… Она потянулась к плечу подружки, чтоб показать ей на желтенький ценник, но тут за спиной хлопнула дверь, по магазину пронесся сквозняк, взъерошив ей волосы, и от входа раздался веселый мужской голос:

– День добрый! Скажите, девушка, а зубная паста есть у вас?

Катя увидела, как продавщица тетя Шура заулыбалась. Девушкой ее давненько никто не называл, на шестом-то десятке.

– Есть, есть, молодой человек, и паста, и щетки, и станки имеются, вон там, справа от входа смотрите, на полочке. – Она выбралась из-за прилавка и, переваливаясь с боку на бок, проворно засеменила к полкам с бытовой химией. – Какую вам? «Колгейт»?

Катя и Вика одновременно поморщились. Жди теперь, пока обслужат этого кавалера!

Потом Вика толкнула Катю локтем в бок:

– Ка-а-ать, а он миленький!

Катя шикнула на нее:

– Ты чего кричишь! Услышит!

Парень был и правда симпатичный. Правда, совсем не похож на мечтательного темноволосого эльфа с Иркиной картинки, но и противного скучающего мажора – приятеля Антона – ничем не напоминал. Высокий, в ладно сидящих на длинных ногах новеньких синих джинсах и в черной футболке-безрукавке, открывающей широкие плечи и крепкие руки. На голове щетинился темный «ежик». Теплые карие глаза, румянец и открытое, добродушное выражение чисто выбритого лица могли очаровать кого угодно – не только тетю Шуру. Катя невольно залюбовалась, наблюдая, как непринужденно парень держится и как легко и свободно двигается. Откуда такой? Местный? Да ну, тогда бы знал, где зубная паста. Может, в гости к кому-то приехал? Взрослый, на вид даже постарше Иркиного Антона…

Парень будто прочитал ее мысли и повернулся. Катя покраснела и воткнулась взглядом в лимонные вафли. Она изучала этикетку так пристально, что пропустила момент, когда объект их с Викой интереса наконец расплатился и вышел. Вика ловко выудила пакет с вафлями у нее из-под носа и понесла к прилавку.

Когда они вернулись в общагу, солнце уже село. Свет в комнате не горел. Надя, как водится, смотрела в кровати сериал, а Леночка вроде бы спала. Вика недовольно зыркнула на нее, но лампу зажигать все-таки не стала.

– Блин, я вещи-то не разобрала! – вспомнила Катя, споткнувшись о рюкзак, который так и валялся посреди комнаты.

– С утра разберешь? – Вика сгрузила на стол учебники, зевнула и сняла со спинки кровати полотенце.

– Не знаю… Надо хотя бы одежду на завтра достать и постель застелить.

Она сунула учебники в тумбочку и, стараясь не шуметь, расстегнула туго набитый походный рюкзак и подтащила его к шкафу. Положила телефон на полку включенным фонариком вниз. Так… Вот, кажется, пакет с футболками. А пакет с нижним бельем где? Точно! Она его почти забыла – мама в последний момент затолкала в крышку рюкзака. Катя расстегнула молнию на крышке и сунула руку в прорезь. Ладонь наткнулась на что-то острое. Катя ойкнула и потащила это что-то наружу вместе с пакетом.

Свет фонарика заиграл на переливающихся черных щетинках. Катя держала в руках то самое перо, найденное прошлой зимой на камне.

Голова тут же закружилась от нахлынувших воспоминаний. Снег, елки, оранжевый джип, трещина, забитая слежавшимся снегом, странное тепло под пальцами… Как это она так забыла о своей находке почти на полгода? Надо завтра спросить Игоря Николаевича, какая птица могла обронить такое здоровенное чернущее перо.

Катя положила пакет с трусами на полку, отошла к тумбочке и засунула перо в учебник по ортопедии. Смешно, конечно, будет, если там правда деревенские приносили в жертву каких-нибудь черных петухов.

Так, теперь достать халат, повесить на плечики, застелить постель – хорошо, что одеяло в пододеяльник мама всунула еще дома, – и в душ, пока Вика еще там плещется.

Утром они, ежась от прохлады, отстояли во дворе перед крыльцом торжественную часть, выслушали речь Елены Алексеевны, обращенную большей частью к первокурсникам, – в этом году среди них почему-то было больше парней, чем девчонок, – и пошли на английский. Вика с утра была мрачная, на Леночку не смотрела, а в кабинете демонстративно уселась рядом с Надей и бросила в лицо подошедшей соседке:

– Занято!

Леночка растерянно огляделась. Кто-то из студентов отвернулся, кто-то смотрел на нее с явной неприязнью. Вике уже и стараться было не нужно: все помнили о том майском разговоре, когда Леночка практически в открытую признала, что зимнюю сессию ей натянули. А теперь, совершенно очевидно, натянули и летнюю, раз она до сих пор в группе.

– Лен, садись ко мне, чего стоишь? – Кате было неловко смотреть, как Леночка мнется в проходе, и она решилась. Вика недовольно на нее зыркнула. Того гляди, тоже ее в предательницы запишет, как мама прошлой зимой.

От одной этой мысли желудок ухнул куда-то вниз, в кончиках пальцев неприятно закололо. Но поддерживать травлю Катя все равно не собиралась. Она еще помнила, как утешала зареванного Макса, которого никак не хотели принимать в новой школе. В итоге даже пришлось перевести его в другой класс. Ну ладно, классов в школе несколько, а Леночка куда пойдет? В области больше нет ветеринарных колледжей.

Леночка, облегченно выдохнув, подсела к ней.

– Спасибо, – тихо сказала она.

Катя постаралась дружелюбно улыбнуться.

– Не за что.

Мария Витальевна, молодая преподавательница английского, уже стучала ручкой по кафедре, призывая группу к тишине.

– Ребята, успокаивайтесь, успокаивайтесь, доставайте тетрадки! Сейчас нам… так, сейчас Чернова нам расскажет по-английски, как у нее прошли летние каникулы, а потом будем выписывать лексику.

Катя вздрогнула и обреченно поднялась, на ходу соображая, как будет по-английски «страховая компания» и «ремонт». Ее лето уж точно было не самым интересным, но остальные вообще трех слов связать не могут. И зачем ветеринару эти монологи из советских учебников?

– Извините за опоздание, можно зайти? – Дверь скрипнула и приоткрылась, и вся группа, отвлекшись от Кати, повернула головы ко входу. В проеме стоял парень в отглаженном халате с серым кантом, и Катя с удивлением узнала в нем вчерашнего покупателя зубной пасты. Он улыбался все той же ясной улыбкой, и голос был таким же приятным и веселым. Англичанка тоже смотрела на него удивленно.

– А вы у нас кто? Какая группа?

– Вэ-тридцать-один, сержант запаса Андрей Глебов! – бодро отрапортовал парень.

По кабинету пробежал удивленный шепоток.

– Ну, раз сержант… – порозовела Мария Витальевна. – Да, вижу такого в списке. Проходите, садитесь, Глебов. Чернова, мы вас слушаем.

Катя еще с минуту не могла собраться с мыслями: смотрела, как новичок проходит через весь кабинет и усаживается на свободную заднюю парту у окна, как вслед ему поворачиваются головы. Вика склонилась к Наде и что-то зашептала ей на ухо, и Катя подавила всплеск ревности. Тщательно подбирая слова, она оттарабанила короткий топик про part-time summer job, получила законную пятерку и села на место. Оставшиеся полчаса до перерыва она аккуратно выписывала в тетрадку новые слова и изредка косилась на задний ряд. Интересно, запомнил ли этот Андрей Глебов двух девчонок из магазина? Лучше бы не запоминал, конечно, уж больно глупо они глазели и хихикали.

После английского двинулись в кабинет анатомии, где Игорь Николаевич теперь должен был читать им ортопедию. Преподаватель еще не пришел, но дверь была открыта, и Катя положила вещи на ту же парту, где сидела с Леночкой в прошлом году: Вика, похоже, твердо решила сидеть с Надей, чего дергаться. Достала тетрадь и пенал с разноцветными ручками, открыла учебник. Вытащила перо и придавила пеналом, чтобы не сдуло.

– Кать, пошли в коридор, поговорим. – У стола материализовалась Вика, ее кислое лицо не сулило ничего приятного. За спиной как раз прошла Леночка и, уже не спрашивая, поставила сумку на Катину парту. Вика скривила губы и отшатнулась, как от зачумленной.

– Ну, пойдем… – Катя с тяжелым сердцем застегнула рюкзак и нашарила под партой крючок, но тут прямо над ухом пронзительно вскрикнула Леночка. Рюкзак глухо грохнулся на пол.

– Это… – Трясущийся палец Леночки указывал на Катину половину парты. – Это…

– Это перо, – язвительно вклинилась Вика. – Такие растут у птичек, Лена. Тебе, конечно, позволительно не знать, ты же у нас на особом положении! У животных растет шерсть, это такие волосы. У рыбок чешуя, а у птичек…

– Вика! – запротестовала Катя, но Леночка, кажется, даже не поняла, что ее пытаются оскорбить. Она вообще не смотрела на Вику, только на парту, и в расширенных зрачках ее тускло-голубых глаз плескался неподдельный страх.

– Откуда… Где…

Катя растерянно таращилась на нее. Что с ней опять? Может, валерьянки? Зато Вика не смолчала.

– В Лебяжьем твоем паршивом! – выпалила она. Название деревни в Викином исполнении прозвучало как ругательство. – Когда конспекты тебе отвозили! Мы же тогда не знали, что ты у нас вип-персона и учеба тебе…

– Вика! – оборвала ее Катя. – Мы же договаривались!

Вика, покраснев, сжала губы и глянула на Катю.

– Мы вчера еще кое о чем договаривались, если забыла!

– Не договаривались, – огрызнулась Катя. Что за детский сад! Еще и этот новенький, Глебов, некстати протиснулся в дверь. Сейчас точно решит, что они неадекватные. – Ты поговорить хотела? Давай в коридоре, зачем при всех ругаться? – Катя выбралась из-за парты и решительно пошла к двери под сердитое сопение подружки.

– Ну и что ты творишь?! – набросилась на нее Вика, стоило им отойти от двери.

– Нет, это ты что творишь?! – Катя остановилась. – Ну да, я тоже не рада, что она вернулась. Но это же не повод…

– А что тогда повод? – крикнула Вика, снова краснея. – Еще два года в компании этой идиотки – повод? То, что она экзамены и зачеты получает за красивые глаза, – повод?

– Все равно нельзя травить человека. – Катя стояла на своем. – Пусть делает, что хочет, и мы будем делать, что хотим. Если будет нам как-то специально мешать – поговорим с Еленой Алексеевной.

– Ага! – Вика презрительно фыркнула. – А она нам скажет, чтобы мы были хорошими подругами и служили этой дуре, чем можем! Плавали, знаем! Кать, ты сама-то себя слышишь? Специально мешать! А свет в девять вечера гасить, когда половина домашки не сделана, – это не специально мешать, например? А на пол блевать? А…

– Вика, звонок! – Катя хотела дотронуться до ее руки, но Вика отодвинулась и сердито дернула плечом.

– Я тебе вот что скажу, Кать, – воинственно выпалила она, – ты либо с Хорошиловой дружишь, либо с нами! Не провыбирайся смотри!

– Девушки, не ссорьтесь, помада у меня! – Игорь Николаевич обошел нахохлившуюся парочку и вошел в кабинет. Катя и Вика, присмирев, последовали за ним.

Леночки за партой не было, как и вообще нигде. Катя надеялась, что она хотя бы не слышала Викиных криков в коридоре. На душе было гадко. Вот зачем нужно разводить этот цирк? Неужели нельзя спокойно жить и учиться?

– Та-а-ак, – гудел тем временем Игорь Николаевич, – дамы и господа, готовим ваши извилины к новой информации. Открываем учебник… О, никак, у нас тут пополнение? Глебов, вы где пропадали?

– В армии, Игорь Николаевич!

– На второй год вас там, что ли, оставили? У нас вроде отличником были.

– Решил по контракту послужить, – широко улыбнулся Андрей, и Катя снова залюбовалась его улыбкой.

– Ну, орел, молодец! Готовы получать знания?

– Всегда готов! – засмеялся парень.

– Отлично! – Игорь Николаевич повернулся к доске. – Итак, товарищи студенты, сегодня мы с вами…

Дверь распахнулась. На пороге стояла Леночка, взъерошенная, с глазами на пол-лица. За ее спиной маячила Светлана Геннадьевна со сжатыми в нитку губами. Вот уж по кому тут точно никто не скучал. Крыса буквально впихнула Леночку в кабинет, крепко сжимая ее руку повыше локтя. В другой руке она держала Катино перо.

– Тридцать первая! Это чье? – Она подняла перо над головой. Группа молчала. – Чья это вещь, я спрашиваю.

– Моя. – Катя встала. – Это моя закладка, откуда она…

– Хорошилова сперла на перемене, – сказала сбоку Надя. Значит, Вика и ее уже успела заразить этим своим бойкотом?

– Вас не спрашивали, Савельева! – с ненавистью в голосе прошипела Крыса. Она подошла к Катиному столу и сунула перо прямо ей под нос. – Точно ваше, Чернова? Где взяли?

– Нашла в лесу. – Катя уже ничего не понимала. – А что случилось?

– Светлана Геннадьевна, зачем вы прерываете лекцию? – Дверь снова приоткрылась, впуская англичанку. – Ее к директору надо, а не сюда! Это безобразие! Она могла пожар устроить! Вы в своем уме, Хорошилова? Это что, нормально, по-вашему, – всякую дрянь в туалете жечь? Я не знаю, что у вас там с одногруппницами за счеты, но вы что, не в курсе, как жженые перья воняют? Этаж сутки проветривать придется!

Леночка стояла, опустив голову. Лицо снова было закрыто отросшими за лето волосами. Крыса по-прежнему держала ее, не спуская с Кати цепкого взгляда, под которым хотелось съежиться и исчезнуть.

– В каком лесу вы его нашли?

– В Тогучинском районе… – пробормотала Катя. Дался им этот лес! – Недалеко от Лебя… от деревни, где Лена живет. Мы хотели отвезти ей тетрадки зимой, когда она болела. Можно его забрать?

Крыса усмехнулась и разжала пальцы. Перо упало на парту.

– Ладно, Чернова, садитесь. – Она повернулась к Леночке: – А вас, Хорошилова, я, пожалуй, и правда отведу к директору.

– Вот именно, пусть Липатова разбирается, – поддакнула Мария Витальевна. – Извините, Игорь Николаевич. Продолжайте, пожалуйста, лекцию.

Перо было мокрое и слегка опалено по краю. Катя вытерла его рукавом – на ткани остался черный след сажи. Липатова! Вот где она слышала эту фамилию, это же фамилия Елены Алексеевны! На всех заявлениях: директору Липатовой Е. А. «Их и было-то всего три: Ленка, Маруся и Наташка, по бабушке…» Да нет, не может быть! Или может? «Все будет хорошо, поверь мне, я знаю…» – так она говорила тогда, в декабре, когда тетки увозили Леночку из общаги? Катя зажмурилась и как наяву увидела: по стенам бегут фиолетовые блики, а напротив, совсем рядом, щурит блеклые глаза Кочерга.

– Товарищи студенты, продолжаем занятие! – громко сказал Игорь Николаевич. – Записываем новую тему!

После лекции Катя специально долго собирала вещи. Ей совсем не хотелось, чтоб Вика снова прилипла к ней со своей агитацией против Леночки, но соседка все равно нашла повод ее поддеть.

– Ну как, нравится дружить с Хорошиловой? – ехидно спросила она, проходя мимо Кати. – А в следующий раз она тебе волосы подожжет!

Из корпуса Катя вышла последней. Да, так себе получился первый день учебы. Она купила в буфете утешительную шоколадку и побрела к общаге. В комнату идти не хотелось. На крылечке, что ли, посидеть… Интересно, теперь Вика с Надей и ей бойкот объявят? Будут гонять от кастрюли с супом и шарахаться, как от прокаженной?

Сидеть на крыльце было холодно и твердо: солнце зашло за здание, и бетон потихоньку остывал. Катя поерзала, стараясь устроиться поудобнее. Или забрать учебники и пойти в библиотеку готовиться к завтрашним парам? Так пока и не задали ничего…

Неожиданно рядом на ступеньку легла чья-то серая, в тон камню, толстовка. Катя подняла голову. На нее сверху вниз смотрел сержант запаса Андрей Глебов.

– Садись, Чернова, попу застудишь! – весело сказал он, кивая на кофту.

Катя хотела было отказаться, но не улыбнуться ему в ответ было совершенно невозможно. Она приподнялась и пересела на мягкое. Парень, не дожидаясь приглашения, примостился рядом.

– Неплохо по-английски болтаешь, – сказал он, по-прежнему улыбаясь. – Меня Андрей зовут, а тебя? Фамилию знаю, а имя не расслышал, виноват.

– Меня Катя. Я в английской школе училась, вот и…

– А-а-а, ну ясно тогда, – уважительно протянул Андрей. – А чего вы со старостой не поделили?

– Да как сказать… – замялась Катя. И вдруг ее словно прорвало: – У нас в комнате девочка живет, ее никто не любит, потому что она какая-то странная, еще и директриса ее выделяет. Ну, ты видел, ее Кры… Светлана Геннадьевна, хирургичка, на ортопедию притащила. Эта девочка в мае ушла поступать в художку, а сейчас она почему-то снова здесь и… ну… Вика хочет объявить ей бойкот, а я не согласна, я вообще не люблю никакие бойкоты.

– Да, это стремно, – согласился Андрей. – Бойкот – не дело. Слушай, ты не переживай так. Утрясется. А если не утрясется – утрясем. И не такое бывает.

Кате хотелось ему верить. На душе стало спокойнее и как-то теплее. Она отломила кусок шоколадки и протянула парню.

– Спасибо. – Он поставил на колени рюкзак и вытащил бутылку минералки. – Будешь?

Катя закончила конспектировать главу учебника и, отложив ручку, с наслаждением потянулась всем телом. Стул под ней жалобно скрипнул. В начале семестра она по привычке еще пыталась заниматься в комнате, но довольно скоро Викина война с Леночкой выкурила ее на общую кухню.

Веселым вечерним чаепитиям, импровизированному салону красоты и совместным страданиям над учебниками пришел конец. В редкие моменты, когда Вика не цепляла Леночку едкими остротами, воздух в комнате все равно искрил от напряжения: она демонстративно игнорировала соседку, да и с Катей общалась уже далеко не так сердечно. Часто пропадала на первом этаже, у Мишки с Димкой, и теперь уже ее отсутствие слегка разряжало обстановку в комнате. Надя с головой ушла в учебу и свои сериалы, совсем как в начале второго курса, когда им всем было еще друг с другом неловко. Леночка вела себя так, будто живет в комнате одна. Ну, хотя бы свет в девять теперь не гасила, просто ходила мимо девочек, как мимо пустого места: на пары, в кухню (от холодильника, плитки и чайника Вика ее, разумеется, отлучила), в душевую и в кровать.

Катя не принимала участия в травле, но и защищать Леночку у нее пропала всякая охота. Еще весной она возмущалась, что соседки рылись в чужой сумке, а теперь Леночка сама ни с того ни с сего схватила ее вещь, да еще и попыталась сжечь. Катя видела, как на нее косились после этого случая, и неудивительно: две взрослые девицы сцепились из-за какого-то мусора. Хорошо хоть, сидеть с ней больше не пришлось. На следующий день после поджога Глебов, новенький, поджидал Катю у выхода из общежития. В аудиторию они вошли болтая, и как-то само собой получилось, что Андрей сел с ней рядом.

Леночка зашла одной из последних, скользнула по ним взглядом и, не задерживаясь, прошла к задним рядам. Катя испытала легкий укол вины и уткнулась в учебник, но тут же с ожесточением подумала: пусть сидит где хочет. Эта перемена даже принесла небольшую пользу: Вика снова начала нормально разговаривать с Катей и сохранила за ней право на долю в общем котле. Получилось, что Андрей и правда, сам того не подозревая, худо-бедно разрулил Катину проблему.

С того дня они на всех занятиях сидели вместе, вместе вечерами занимались на кухне, вместе ходили в магазин: Андрей по-джентльменски таскал Катины пакеты с продуктами. Вика быстро просекла это дело, и теперь за едой на всех ходила исключительно Катя. Она не возражала: ей нравилось проводить время с новым знакомым. С ним было на удивление легко и спокойно. Он всегда находил темы для разговоров, умел рассмешить. Катя никогда раньше не дружила с парнями, но скоро с удивлением обнаружила, что привыкла к Андрею, к его постоянному присутствию, привыкла ощущать себя под его крылом. Это было уютное чувство. Так раньше ей было уютно под ворчливой опекой энергичной Вики.

Жаль, что сегодня он уехал по каким-то делам в город. Одной на общей кухне некомфортно, да и голодный народ уже сползается. Делать нечего, надо сгребаться и топать в комнату: Оля Станюк из «В-32» уже бухнула на ее стол кастрюлю с макаронами по-флотски, недвусмысленно намекая, что пора бы освободить помещение для использования по прямому назначению.

Теперь, когда их дружба с Викой и Надей дала трещину, Катя начала задумываться: может, Ирка была права и ей не место в ветеринарном колледже? Вот соседи ходят по кухне, смеются, болтают о чем-то, а она как будто лишняя. Без Андрея это чувствовалось особенно остро. Может быть, в медицинском, куда ее хотела отправить мама, все было бы иначе? Жила бы дома…

Она принялась запихивать в рюкзак тетради и книги, но в этот момент в коридоре раздались сдавленные всхлипывания. В кухню ввалились несколько Олиных одногруппниц, причем как минимум у трех глаза были заплаканы, а одна, кудрявая светловолосая девчонка, имени которой Катя не помнила, все еще надрывно шмыгала носом. Еще одна девочка поддерживала ее за плечи:

– Ната, Натусь, ну ладно тебе, ну хватит!

В дверях образовался затор. Катя стояла сбоку, терпеливо ожидая, когда можно будет пройти, и пыталась вникнуть в происходящее.

– Что, Натали все еще рыдает? – язвительно спросила Оля, оторвавшись от своей кастрюли.

– Ну не всем же такими деревяшками быть, как ты, – задиристо возразил кто-то из группы поддержки кудрявой. – Ты еще есть можешь после такого.

– Какого такого? – Оля отвернулась к полке с посудой. – Мы этих котят в прошлом году пачками вскрывали, нет?

– То вскрыва-а-а-а-а-а-али, – прохлюпала кудрявая Наташа. – Они же уже мертвые бы-ы-ы-ы-ы-ли-и-и-и… а тут… – Она снова разревелась.

– Ну это же Крыса, Нат! – С легкой Надиной руки прозвище разошлось по всему колледжу. – Она же вообще отбитая! Спорим, она это нарочно сделала? Садистка!

– А что случилось-то? – спросила Катя, уже чувствуя, что ответ ей не понравится.

Наташа, не ответив, продолжала рыдать.

Оля со стуком поставила на стол тарелку и стакан.

– Проходили стадии наркоза. Светлана Геннадьевна на практическом занятии усыпила бездомного котенка. Короче, много шума из ничего.

– Как усыпила? – не поняла Катя. – Совсем усыпила?

– Да-а-а-а, – провыла Наташа, захлебываясь. – Она… она сказала, что нужно по… последовательно показать все ста-а-адии! И аго… агональную!.. О-о-о-ой… Он так лапками де… дергал…

– Ну и что такого? – пожала плечами Оля. Ее спокойствие казалось немного наигранным. – Этот котенок бы и так помер: не в клинике, так на улице от голода и блох. Кому он нужен? Тебе? У тебя дома сфинкс, да? Хочешь ему блох притащить или чумку? Ну чего ты воешь, Наташ, он же просто уснул! Ну, почти. И Федорова права, кстати. Вы же ветеринарами собрались быть, девочки! Думаете, никогда не придется никого усыплять?

– Ужас какой… – выдохнула Катя. Она машинально пыталась застегнуть рюкзак, но застежка все время выскальзывала из вспотевших пальцев. – Я бы не смогла смотреть…

– Придется. – Оля усмехнулась, накладывая макароны в тарелку. – У вас же завтра хирургия первой парой, так? Если вы уже прошли стадии наркоза, то завтра будет практика. Я там видела в клетке еще одного котенка, полосатого, как раз для вашей группы.

К горлу подкатила желчь. Катя, не помня себя, выбралась из душной кухни и прислонилась к холодной стене коридора. Рюкзак с учебниками глухо стукнул об пол.

Такого она даже от Крысы не ожидала. Просто взять и убить маленькое беззащитное существо! Ведь можно было показать три нужные стадии, а потом отпустить котенка к маме! Катю тошнило, хотелось то ли разрыдаться, как Наташка, то ли выскочить из общежития в противный октябрьский дождь и бежать отсюда куда глаза глядят…

– Кать, привет, ты чего тут? – Тусклый свет плафона закрыла высокая тень. Катя подняла голову и увидела Андрея. – Случилось чего?

В горле стоял ком. Хоть бы не разреветься тут.

– Там… понимаешь, Крыса…

– Что? Убила кого? – Андрей говорил с улыбкой: он, конечно, думал, что речь всего лишь о двойке или каком-нибудь унизительном замечании. В другой ситуации Катя бы обиделась, что он считает, будто она может расклеиться от такой мелочи, но сейчас ей хотелось только расплакаться. Сбивчиво и с запинками она изложила Андрею то, что узнала на кухне. Тот слушал, не перебивая, только хмурился и кивал.

– Ясно, – сочувственно сказал он, когда Катя закончила. – Ну, слушай, Ольга права, на практике всякое случается. Всех не спасешь, иногда и усыплять приходится. Стремно, конечно, но надо привыкать…

– Но это был здоровый котенок! – выкрикнула Катя. – Здоровый, которого просто так…

– С чего ты взяла? – Андрей наклонился и заглянул ей в глаза. – Он же уличный. Может, у него были какие-то пороки развития. Федорова, конечно, тот еще кадр, но все-таки не живодерка, не стала бы она…

– Стала бы! Еще как стала! Ты ее не знаешь, она садистка! – Катю трясло, из уголков глаз все-таки брызнули слезы. Она вдруг почувствовала, как Андрей обнимает ее и прижимает к себе. Темная спортивная куртка пахла сыростью и одеколоном.

– Ш-ш-ш, успокойся. – Он гладил ее по голове, прижимая к груди, как маленькую. Ощущение чужих объятий было непривычным и неловким. Катя завозилась.

– Я… я своего кота увезла в клинику на усыпление, но он был смертельно болен и очень сильно мучился, и все равно это было ужасно!

– Еще бы, – согласился Андрей. – Но это ж, блин, Кать, печальная реальность. Придется привыкать, раз выбрали такую профессию. Чаю хочешь? Или давай я тебя до комнаты провожу?

На лестнице снова затопали – кто-то, кого Катя не разглядела из-за широкого плеча Андрея, прошел мимо них и невнятно поздоровался.

Она осторожно высвободилась из рук парня:

– Да я сама дойду, ничего.

– Ты слышала, че Крыса натворила?

Вика и Надя ужинали. Леночка, как обычно, лежала на кровати, уткнувшись в телефон.

Катя кивнула. Обсуждать услышанное на кухне совсем не хотелось, но Вика явно была настроена поболтать.

– Я, наверное, в обморок упаду, девочки, – томно сказала она, откладывая надкусанный бутерброд. – Встану подальше…

– Да ну, – хмыкнула Надя, отжимая в кружку заварочный пакетик. – Раз уж такое дело, то надо все тщательно рассмотреть и законспектировать. Уж, поди, не страшнее, чем когда свинью или курицу режут.

Катю снова затошнило. Не раздеваясь, она наугад достала из тумбочки учебник и залезла к себе, наверх. Строчки расплывались перед глазами, наезжали друг на друга – смысл прочитанного сразу же терялся. Кате мерещилась закрытая на ночь клиника, клетка с двумя мисочками, маленький пушистый комочек, плачущий на белоснежной впитывающей подстилке и зовущий маму.

Ну и какой из нее ветеринар? Да такой же, как и певица. Ирка была права: нечего ей делать в этом колледже. Надя вон спокойна, да и Вика не боится по-настоящему. «Не страшнее, чем когда свинью или курицу режут»! Она слишком городская для такой учебы. Вот и Андрей ее осудил: «Раз выбрали такую профессию…» Да не выбирала она эту дурацкую профессию – просто пошла, куда брали без экзаменов, лишь бы к матери с братом не возвращаться! А тут такое. Настоящий ветеринар сейчас бы о деле думал, а не о том, как там полосатый котенок в клетке плачет, боится и хочет к маме.

Не быть ей ветеринаром. Права была и мама, и Ирка, и Андрей сейчас верно сказал. Зачем только место в общаге занимает?

Вика с Надей наконец закончили чайную церемонию и поплелись в душ.

Леночка завозилась на своей койке. Встала, залезла в шкаф, долго там копалась. Катя повернулась на другой бок и приоткрыла глаза. Внезапно Леночка обернулась, и их взгляды встретились.

– Что? – раздраженно спросила Катя.

– Я… ничего, я просто хотела…

Катя молчала, и Леночка, откашлявшись, продолжила:

– Попросить прощения. За перо. Прости, Катя. Я… Извини.

– Окей. – Катя старалась, чтобы ее голос звучал ровно. – Это просто перо. Могу тебе его насовсем отдать, оно где-то в тумбочке валяется.

– Нет! – перебила ее Леночка. Она шарахнулась от Кати и неуклюже врезалась спиной в соседнюю кровать.

В ту же секунду в комнату вошла Вика.

– Опять у вип-персоны истерика? – брезгливо спросила она, мазнув взглядом по Леночке. – Кать, да не разговаривай ты с ней! А то, не ровен час, у нее психоз обострится. А ты, – она повернулась к Леночке, – пошла вон от моей кровати! И вот только тронь мои вещи! Я тебе не Чернова, мигом патлы вырву!

Леночка молча выбежала из комнаты. Вика презрительно скривилась, глядя ей вслед.

– Че она хотела-то, Кать?

– За перо извинилась. – Кате стало еще гаже, чем было до этого. Она свернулась в клубок и подтянула ноги к подбородку.

– О-о-о, и месяца не прошло, – захихикала Вика. – Нет, вообще-то прошел! Октябрь на дворе! И че ты ей сказала?

– Да ничего. Сказала, что может это перо насовсем забрать, если ей надо.

– И в жопу вставить! – подхватила Вика и громко расхохоталась. – Поджечь и бегать по коридору!

Катя через силу усмехнулась. Ей почему-то было совсем не смешно. Скорее бы уже погасили свет.

– Кать, – голос Вики посерьезнел, – тебе из-за котенка плохо? Да, Кать? Мне тоже плохо. Давай правда встанем подальше и смотреть не будем, а потом спишем у кого-нибудь! Кать, только не плачь, а то я тоже расплачусь, я весь вечер держалась!

Она подошла ближе, нашла Катину руку в складках покрывала и крепко сжала ее.

– Кать, помнишь, как мы перлись в это дурацкое Лебяжье? Просто шли и шли – еще шаг, еще шаг… И тут надо так же. Придем на занятие, постоим там в углу и пойдем домой! Все закончится, и мы потом еще будем над этим смеяться! Нет, наверное, смеяться не будем, Кать. Но… все закончится – и больше не повторится! Слышишь меня? Кать!

Катя все-таки разревелась, вцепившись в Викину руку. Вика стояла возле ее кровати, прислонившись лбом к холодному железу, и тоже плакала. Они еще не успокоились, когда из душа вернулась Надя.

– Мелкие вы еще совсем, девчонки, – вздохнула она, забираясь на свою койку. – Давайте-ка ложитесь спать, утро вечера мудренее.

Утро наступило холодное, просыпаться не хотелось. Из окна дуло, темное стекло заливал бесконечный октябрьский дождь. Но Вика уже сидела на кровати и расчесывала волосы перед карманным зеркальцем.

– Вставай, Катюш, – позвала она. – Давай позавтракаем! Хотя мне кусок в горло не полезет. Но попытаться-то надо, а?

– Угу. – Катя с усилием откинула одеяло и сползла с кровати. – Только умоюсь сначала.

В душевой она обнаружила, что горячую воду в общежитии отключили. От накатившего разочарования хотелось плакать. Пришлось довольствоваться умыванием и чисткой зубов. Катя несколько раз плеснула в лицо холодной водой и замерзла еще сильнее.

Они грустно позавтракали, оделись, собрали сумки. Надя была готова первой и торопила соседок. Катя долго и тщательно застегивала халат, потом полезла в шкаф искать обувь… Дальше тянуть было некуда – она понимала это ясно и отчетливо. Даже копуша Леночка уже минут пять как вышла за дверь.

– Отвернемся, – шепнула ей Вика, когда они спускались по лестнице. – Просто отвернемся, а может, даже уши заткнем.

Катя кивнула. В горле собрался противный комок, который никак не получалось сглотнуть. Он рос и ширился, заставляя хватать сырой холодный воздух открытым ртом. Котенок… Нет, нельзя, нельзя думать! Это все не с ней происходит, это все какой-то сон, фильм, чужой рассказ.

Они уже подходили к зданию клиники, когда их догнал Андрей.

– Кать, а я тебя в общаге ждал! Как ты мимо меня проскочила? Привет, девчонки!

– Привет! – нестройно поздоровались Вика и Надя.

– Кать, поговорить надо. – Андрей взял дрожащую от напряжения Катю под локоть. – Вы идите, мы догоним!

– Опоздаете, – удивилась Вика, но Андрей уже тащил Катю в сторону от клиники.

– Куда ты так бежишь? – Катя не понимала, что происходит.

– Да быстрее же!

Они подбежали к остановке. Автобус как раз стоял там, фырча трубой. Андрей втащил ее в салон за руку.

– Ты что?! – воскликнула Катя, в шоке глядя на него. – Сейчас хирургия начнется!

– Да к черту эту хирургию! – отмахнулся Андрей и плюхнулся на сиденье.

– Как – к черту?

Автобус дернулся и поехал, Катя еле удержалась на ногах.

– Садись давай, упадешь, – засмеялся Андрей. – Иногда и прогулять можно!

Автобус вывернул с деревенской улицы на трассу и поехал быстрее.

– А… а куда мы? – Катя все еще не верила в происходящее.

– В самоволку! – ухмыльнулся Андрей, и на его серьезном открытом лице вдруг проступила рожица десятилетнего мальчишки-хулигана. – Погулять можно было бы, но погода не располагает. В кафе… Нет, в кафе попозже, мы только поели. Ты поела? – Он дождался кивка и продолжил: – Тогда в кино, на утренний сеанс. Сегодня будний день, будет пустой зал для нас двоих. Как тебе?

Катя кивнула, облизав пересохшие губы. Постепенно она наполнялась какой-то шальной радостью и ощущением свободы, надувалась этой свободой, как воздушный шарик, – того и гляди улетит в небо сквозь приоткрытый люк в крыше автобуса!

– Ну, шикарно! – просиял Андрей. – Значит, в кино! Ты что больше любишь: попкорн или чипсы?

По странному совпадению он привел ее в тот же ТРЦ, где прошлой зимой Катя с подругами выбирала новогодние подарки. Смотрели какой-то боевик в гулком кинозале на верхнем этаже, кидались друг в друга попкорном в ожидании молочного коктейля. Купили воздушный шарик, много смеялись без причины, по очереди катались на автосимуляторе, ели пиццу.

Потом Андрей предложил пойти в 5D-кино. Катя никогда не была в таком и с интересом зашла в фанерную комнатку с двумя рядами кресел на высоком помосте, где строгая девушка велела им пристегнуться и выдала пластиковые очки, как для сноуборда. Экран засветился, перед глазами появилась заброшенная шахта, и Катя взвизгнула, когда кресло под ней вдруг вздрогнуло и, трясясь, как настоящая вагонетка на рельсах, повалилось куда-то вниз.

Конечно, она сразу поняла, что это аттракцион и кресло просто ерзает туда-сюда на подставке. Но в сочетании с картинкой в очках все было пугающе реалистично, и Катя все равно визжала и хватала Андрея за руку, когда из пещерной тьмы экрана на них напрыгивало какое-нибудь чудовище или рельсы обрывались в пустоту. Голову то обдувало ветром, то обдавало брызгами, когда вагонетка на экране проносилась через лужи и водопады. Потом она замедлилась, выкатилась на свет – и экран погас.

Катя чувствовала себя так, будто и правда только что совершила головокружительный спуск сквозь шахту: тело обмякло, сердце бешено колотилось. Она пыталась нащупать непослушными пальцами зажим ремня безопасности, когда Андрей вдруг повернулся к ней, бережно взял ее лицо в ладони и поцеловал в губы.

Потом они стояли у лифтов, держась за руки, и смотрели, как играет свет в брызгах искусственного водопада.

– Ну что, Чернова, будешь со мной встречаться? – Всегда уверенный, Андрей теперь как будто немного смущался, и это нравилось Кате.

– Буду, Глебов, – шутливо, в тон ему, ответила она, все еще ощущая на губах его поцелуй. – Только в кино твое ужасное больше не пойду, мне одного раза хватило.

– А я думал, тебе понравилось, – улыбнулся Андрей и снова притянул ее к себе.

– Господи, мне ж еще в коровнике сегодня дежурить! – внезапно спохватилась Катя, упираясь ладонями в его черную футболку. – С Хорошиловой…

– Тогда поехали, – вздохнул Андрей, отпуская ее. – Только давай без Хорошиловой? Пусть в общагу идет, без нее быстрее справимся!

В автобусе было душно и тесно, все сиденья были заняты. Катя почти висела на Андрее, которому удалось дотянуться до верхнего поручня, но не чувствовала никакого неудобства. Второй рукой он обнимал ее за талию, и это было так уютно и хорошо, что она готова была, кажется, простоять так несколько часов подряд. «А так оно, наверное, и получится», – подумала Катя, когда автобус встал в очередной пробке. Как бы на дежурство не опоздать. Леночка там одна не справится, обе получат выговор: прогуляла-то Катя без уважительной причины, надо что-то придумать.

Она прокручивала в мыслях сегодняшний день. Надо же, с утра она думала, что это будет самый страшный и тяжелый день в ее жизни, а оно вот как получилось. Интересно, почему Андрей именно сегодня решил позвать ее на свидание, да еще так внезапно?

И тут до нее дошло, что Андрей не просто так устроил сегодня эту «самоволку». Он же спас ее от того, чего она так боялась! Она не хотела идти на хирургию – и он забрал ее из колледжа, увез кормить пиццей и показывать кино. Этот его спонтанный на первый взгляд поступок был продиктован заботой о ней, о Кате!

Она глянула на Андрея снизу вверх. Он смотрел на нее и улыбался. Она смутилась, опустила глаза и потерлась щекой о его куртку.

Автобус все тащился сквозь пробки и хлещущий дождь, время тянулось медленно, ноги устали. Когда освободилось сиденье рядом с ними, Андрей сел и усадил Катю боком к себе на колени. Было непривычно высоко и не очень устойчиво, какая-то тетка ругалась, что Катя выставила ноги в проход, – пришлось поджать их под себя, пачкая Андрею брюки.

А если он просто думает, что она слишком слабая, чтобы стать ветеринаром?

«Ну и ладно, – ответила она сама себе, – лучше быть слабой, чем превратиться в Крысу». Может, ей и придется на работе усыплять животных, но уж точно не здоровых маленьких котят. А от наблюдения за бессмысленным садизмом Крысы Андрей ее оградил… потому что любит?

Наверное, еще рано для таких признаний. Как это вообще происходит в жизни, а не в фильмах?

Автобус свернул с трассы. Дождь, кажется, усилился. «Уже опоздала на полчаса, – поняла Катя, посмотрев на часы на руке Андрея. – Блин, хоть бы еще никто из преподавателей не пришел принимать дежурство…»

– Давай ты пойдешь сразу в общагу, а я быстренько отдежурю – и вернусь? – предложил Андрей, когда они вышли. Уже стемнело, ледяной дождь и ветер обжигали щеки, и Кате больше всего хотелось ответить согласием, но она выдавила из себя:

– Нет, я пойду с тобой.

Он покачал головой и вздохнул.

– Замерзнешь же!

Катя уже всерьез подумывала над тем, чтобы принять предложение, когда услышала какие-то крики со стороны клиники.

– Блин, это, наверное, меня ругают, – обреченно выдохнула она, ускоряя шаг.

Они завернули за угол и увидели у входа в коровник, под фонарем, какое-то столпотворение. Студенты теснились, из-за темных осенних курток и пальто было не понять, кто есть кто, зато взбудораженный голос Вики Катя сразу узнала.

– Ты считаешь, это слишком, Станюк? Слишком, да? – Вика говорила все громче и громче. – Это ты, Олечка, просто с ней в группе не учишься и в комнате с ней не живешь. И на дежурства тебя с этой принцессой не ставят! Ты вон Надю спроси, как она сегодня в коровнике пахала! За чужой счет все добренькие, а эта овца пользуется! Давно пора ей рыло начистить!

Высокий и плечистый Андрей растолкал толпу в два счета. Катя шла за ним. Господи, это был такой хороший день…

– Так, ребятки, чистить рыло – отставить! Что тут у вас? – Он оглядел собравшихся поверх голов. Катя выглянула из-за его плеча. В жидком свете фонаря на земле неловко, как-то боком сидела взъерошенная Леночка, ее шапка валялась рядом в луже. Над Леночкой, подбоченившись, стояла Вика, в расстегнутой куртке, раскрасневшаяся и сердитая. Рядом переминалась с ноги на ногу Надя, тоже растрепанная и без очков. Вокруг топтались Оля, Валька Останний, Мишка и несколько девчонок из «В-32». Леночка смотрела в землю, ее била крупная дрожь.

Катя пролезла у Андрея под мышкой и протолкалась в круг. Ей хотелось плакать. Почему вечно так? Почему это не может решиться как-то без нее? Опять она вынуждена идти против всех, потому что иначе будет противно смотреть на себя в зеркало.

– Лена, вставай! – Она схватила одногруппницу под руки и попыталась приподнять, но Леночка обмякла. Подошвы зеленых резиновых сапог скользили по грязи.

Катя выпрямилась:

– Девочки, вы что тут устроили? Что она вам сделала?

– Ермоленко нашла об кого кулаки почесать! – буркнула злая на язык Оля Станюк.

– Ой, ну надо же, защитнички явились! – Вика отступила на шаг, запальчиво глядя то на нее, то на Катю. – Кать, а что, с тобой она тоже на лавочке сидит, пока ты навоз тягаешь? Посадила принцессу на шею – и везешь?

– Катя, ты бы не лезла, правда. – Надя отвела со лба волосы. – Хоть сначала разберись! Я понимаю, тебе ее жалко, но не вечно же терпеть!

– Не хочешь терпеть – иди к куратору, а не руки распускай, – не сдавалась Оля. Правда, ею скорее двигала неприязнь к Вике, чем жалость к Леночке. Во всяком случае, она и пальцем не шевельнула, чтоб помочь той встать, да и остальные глазели на ссору больше с интересом, чем с возмущением.

Вика открыла было рот, чтобы возразить, но тут вмешался Андрей. Он подошел к Леночке, легко поставил ее на ноги и прислонил к стенке. Она привалилась к выщербленному кирпичу и скукожилась, занавесив лицо волосами.

– Сама стоять можешь? – спросил ее Андрей. Не получив ответа, он переключился на Надю: – Савельева, рассказывай, что случилось. А ты, горластая, помолчи.

Вика ошарашенно захлопнула рот. Командирский тон от одногруппника был неожиданным. Спорить с Андреем никто не решился, даже спокойная и уверенная обычно Надя смешалась.

– Да что случилось… Черновой не было, вот меня и поставили на коровник вместо нее, с этой вон. – Она мотнула головой в сторону Леночки. Та вздрогнула и переступила с ноги на ногу.

– Ну, а дальше что?

– А дальше Хорошилова отказалась дежурить! – все-таки не выдержала Вика. – Уселась и говорит: «Мне Елена Алексеевна сказала тяжести не таскать!» – Она издевательски передразнила высокий напряженный голос Леночки. – Глебов, вот ты мне скажи: чем она лучше нас? Может, у нее справка есть? Нет у нее справки – вот пусть и работает, как все, а то хорошо устроилась!

– Ермоленко, тихо! – цыкнул на нее Андрей. – Надя, что дальше было?

– А дальше я ей сказала, что одна не собираюсь дежурить. Раз она есть в списках – значит, никаких отмазок быть не может. А она мне в ответ очки разбила!

Собравшиеся возмущенно зашумели. Андрей повернулся к Леночке и посмотрел на нее вопросительно.

– Я не разбивала! – тонко выкрикнула Леночка, вскинув голову. – Она мне в волосы вцепилась, а я вырывалась – ну и смахнула их нечаянно!

– Я вот тебе смахну! – Вика наскочила на нее, как сердитая курица, но поскользнулась – и обе повалились в грязь. Леночка взвизгнула. Катя вцепилась в Викин пуховик, пытаясь оттащить подругу, но та дернулась – и обтянутый красной плащевкой крепкий локоть с разгону врезался Кате в живот. Боль была такая, что дыхание застряло где-то под ложечкой. Катя согнулась, сжалась и откатилась в сторону, держась руками за ушибленное место. В голове гудело, на глазах выступили слезы. Насмешливый Иркин голос в голове пропел: «Деградация» – а потом все как-то сразу закончилось.

– Это еще что? Драка?!

Сильные руки помогли ей подняться. Катя заскулила от боли и обиды и вжалась лицом в шершавую куртку Андрея, чувствуя, как он обнимает ее и поддерживает. При всех обнимает!

– Чего ж ты в драку-то полезла, Катен? Больно? – заботливо спросил Андрей. Катя не успела ответить: рядом разгорался новый скандал.

– Рукоприкладство! – она узнала голос Елены Алексеевны. – Безобразие! Кто зачинщик?

– Хорошилова! – Опять Вика.

Катя выпуталась из рук Андрея и обернулась. Елена Алексеевна поддерживала измазанную Леночку за плечи, не обращая внимания на то, что пачкает свою белую куртку. Ее ноздри гневно раздувались, между четко прорисованных бровей залегла глубокая морщина.

– То есть как – Хорошилова?

– Хорошилова с меня очки сбила, и они сломались. – Надя, покосившись на Вику, выступила вперед.

– Вот так вот на ровном месте взяла и сбила?

Гневный ропот окружавших их студентов заглушил Надин ответ.

– То есть если землячка, то не безобразие? – выкрикнул кто-то во все прибывающей толпе. Елена Алексеевна обернулась, но студентов собралось слишком много, чтобы можно было кого-то опознать.

– Я спрашиваю в третий раз: что здесь произошло? Ермоленко, почему вы напали на Хорошилову и Чернову?

– Я?! – Вика задохнулась от ярости. – Я?! Напала на Чернову? Вы вообще в своем уме?

– Замолчите! – закричала Елена Алексеевна. – Вы сейчас наговорите себе на отчисление! Ермоленко, Савельева, Великанов, ко мне в кабинет, сейчас же! Хорошилова и Чернова, за мной!

Катя неуверенно отлепилась от Андрея и шагнула к директрисе. Господи, ее-то каким боком сюда приплели? За то, что не пришла на дежурство? За то, что участвовала в драке? Елена Алексеевна окинула ее взглядом.

– Глебов, – позвала она, отворачиваясь, – вы мне тоже нужны. Идемте в общежитие.

Андрей держал Катю за руку и иногда украдкой сжимал ее ладонь. Катя отвечала тем же. Леночка плелась рядом, директриса невозмутимо шагала впереди, как полководец, ведущий войско на решающее сражение.

– Тань Федоровна! Вы мне нужны, сейчас же, – требовательно позвала она, поравнявшись с вахтенным закутком.

Вахтерша, кряхтя, вышла из своей каморки, увидела их и ахнула.

– Некогда причитать, давайте ключи от семейной комнаты. – Елена Алексеевна посмотрела на сгорбленную растрепанную Леночку, потом перевела взгляд на Катю с Андреем. – Хорошилова, в медпункт. Чернова, идите с Глебовым в комнату, собирайте вещи – свои и Ленины – и несите на первый этаж.

– Зачем вещи? – не поняла Катя.

– Раз у вас с соседками не сложилось, – Елена Алексеевна достала из кармана упаковку бумажных платочков, вытащила один и принялась счищать грязь со своей куртки, – будете жить вдвоем. В очень хороших условиях, кстати. Собственный туалет и душ, удобные кровати, мини-кухня и гардероб, свежий ремонт. Семейных пар в колледже сейчас нет, так что туда вас и поселим. Устраивает вас такое решение?

Катя растерянно молчала, и Елена Алексеевна приняла это за согласие.

– Вот и хорошо. Насчет Савельевой и Ермоленко не переживайте, я с ними поговорю. Они у меня узнают, как кулаками махать на территории колледжа. Ладно, – она вздохнула и убрала скомканный платок обратно в карман, – собирайте вещи. Лена, пойдем.

Живот все еще ныл, поэтому Катя просто сидела на кровати, пока Андрей выгребал с полок одежду и учебники: Катино – в рюкзак, Леночкино – в чемодан, все тот же, синий. Постельное белье запихали в клетчатую сумку. Над посудной полкой Катя на несколько секунд зависла: в ее кастрюльке еще оставался «общественный» суп, немытая чашка отмокала в раковине.

– Перелей в миску, – Андрей правильно истолковал ее замешательство, – а кастрюлю и чашку давай в пакет, там помоете. Не-не, не надо ничего тащить, хватит с тебя и посуды. – Он ловко взвалил на спину рюкзак, повесил на плечо сумку, в другую руку взял чемодан. Катя вспомнила, как надсаживалась под этим рюкзаком по пути от вокзала до дома, и невольно посмотрела на бывшего сержанта с уважением. Сильный, умный, добрый – и за что ей такое везение? Наверное, компенсация за Леночку.

Надо же, как директриса с ней носится. В медпункт потащила – а про Катю и не вспомнила, отправила носильщицей работать, как будто у нее меньше болит. И зачем только она ввязалась в эту драку? Видимо, ее окончательно определили в няньки к Леночке. Теперь она точно станет изгоем: и в общаге, и в колледже все будут косо на нее смотреть. Вечно что-нибудь паршивое из-за этой Леночки случается, всегда какая-нибудь гадость!

– Я тут протерла быстренько от пыли. – Баба Таня открыла перед ними дверь маленькой угловой комнаты на первом этаже, и Андрей втащил туда вещи. – Глебов, раздвинь койки, они ж не молодожены!

Катя опять глупо покраснела. Ну за что ей все это? Лучше бы она опоздала на эту идиотскую разборку! Андрей тем временем скинул рюкзак на пол, взялся за спинки сдвинутых вместе кроватей и растащил их к стенам. В комнате и правда было уютно: белые стены, плотные шторы, простенькая люстра вместо люминесцентного плафона на потолке. Кухонный и одежный шкаф, плита, холодильник, письменный стол, слева дверь в душевую и туалет. Почти как в настоящей квартире, только наскоро брошенные на пол сумки создавали беспорядок. Взгляд зацепился за детскую кроватку в углу.

– Люльку вынести надо, – спохватилась баба Таня. – Бери-ка ее, Глебов, она легкая, и тащи на склад. Там пока открыто.

Катя сняла куртку и свернула ее грязью внутрь. Если не отстирается, придется нести в химчистку – та еще забота. Хотела сесть на кровать, но вспомнила, что джинсы тоже все в грязи. И надо было так торопиться на это дежурство, раз все равно за нее поставили Надю? Приехали бы вечером, и тогда бы пускай Леночка одна жила в этой дурацкой семейной комнате, а у них с девчонками все бы опять наладилось!

– Извини меня, пожалуйста. – В дверях стояла Леночка. Катя не слышала, как она вошла: наверное, вахтерша не закрыла за собой дверь. Одежда у нее была все так же заляпана, на скуле белела полоска лейкопластыря, под правым глазом наливался лиловый синяк. Господи, неужели и это Викина работа? Катя промолчала, чувствуя, как раздражение затапливает ее до самых бровей. Леночка, не дождавшись ответа, продолжила: – Надя правда схватила меня за волосы, очень больно! Я закричала, прибежала Вика и начала меня колотить по спине. Я отбивалась… Очки правда нечаянно, Кать, ну не могла же я просто так терпеть побои! Катя, прости, я правда не хотела, чтобы вы с Викой и Надей поссорились!

– Да что ты извиняешься… – Кате вдруг стало стыдно за собственные мысли. И правда, чем Леночка перед ней-то провинилась? Тем, что ее побили?

В коридоре послышались шаркающие шаги вахтерши.

– Ты уже тут, Хорошилова? Я прачку открыла, идите стирайтесь. – Баба Таня неодобрительно покосилась на Катины грязные штаны. – А ты, Глебов, чего вернулся? Девкам переодеться надо, вещи разложить. Шуруй давай к себе, кавалер.

Андрей, не обращая внимания на ее трескотню, просунул голову в дверь:

– Кать, ты как? Нормально?

– Нормально. – Кате даже удалось изобразить улыбку. – До завтра?

– Как – до завтра? А ужинать не пойдешь?

– Я… – Катя замялась. После драки и этого эпичного отселения не хватало только идти на общую кухню.

– Ты не скромничай, Кать. – Андрей добродушно улыбнулся. – Напиши, как постираешься, вместе пойдем.

«Да уж, – думала Катя по пути в прачечную. – Теперь и я „блатная“, только у Леночки директриса, а у меня Андрей. Какие-то стадные игры, позорище». Она боялась столкнуться в прачке с кем-нибудь из участников драки, но там было пусто. Баба Таня открыла ее вне графика, и никто в общаге об этом не знал, а Вику с Надей, наверное, все еще песочили в деканате. Катя затолкала куртку в машинку, стянула джинсы и кофту, сунула туда же и запустила быструю стирку. Хорошо, что никого нет. Можно спокойно переодеться в спортивки и расчесаться, пока вещи крутятся в барабане. Еще ведь сумку разбирать.

Завтра на занятиях она снова встретит Вику и Надю, и теперь бойкота точно не миновать. А в чем она виновата? Она никого не била. Что это вообще за манера – лезть с кулаками? Разве это нормально? Ну да, Леночка никому не нравится, и не только потому, что злоупотребляет своими непонятными отношениями с Еленой Алексеевной. Она вообще странная. Наверное, и вправду больная – говорят, люди инстинктивно сторонятся сумасшедших. Но чтобы бить и таскать за волосы… Может, и права была Ирка с этой ее деградацией. Разве в консерватории или в вузе на специальности «туризм» можно себе такое представить? Только в коровнике, где трактористы и доярки или валяются на сеновале, или кулаками машут. И она тоже хороша – полезла в драку. Повезло, хоть ей в лицо не досталось – вот была бы красавица!

Теперь придется жить с Леночкой до самого выпуска, раз уж Елена Алексеевна решила, что им хорошо вдвоем. Тянуть ее по учебе, следить за ее здоровьем. Убираться Катя, видимо, тоже будет за двоих, как в коровнике. А по ночам просыпаться от Леночкиных криков. Какая прекрасная вырисовывается жизнь… «Вот возьму и брошу колледж», – снова подумала она, и на глаза навернулись слезы. Сколько можно? То одно, то другое.

Куртка и джинсы отстирались, пятен не осталось. Это хорошо, не хватало еще звонить маме и просить денег на химчистку или вообще на новую одежду. Катя заталкивала мокрые вещи в пакет, когда у нее за спиной скрипнула дверь.

– Вот ты где прячешься! – радостно сказал Андрей. – Ну что, пойдем ужинать?

Катя опять представила себе кухонный чад и толкотню, и ее замутило.

– Не хочу я на кухню. Может, в комнате поедим? Хотя там ведь Лена…

– Нету ее, я только что заходил. Ни куртки, ни обуви – ушла куда-то. Хочешь, давай в комнате, только я не понимаю, чего тебе прятаться? Ты молодец, герой. Вступилась за подругу.

– Да не подруга она мне, – принялась оправдываться Катя. – Знаешь, я тоже думаю, что она… Ну, пользуется своим положением, и мне это совсем не нравится.

– И все равно вступилась, – кивнул Андрей. – Я же говорю, герой. Я тобой, Катена, прямо горжусь.

От этого смешного и теплого «Катена» у Кати вдруг защипало в глазах. Когда-то давным-давно так ее называла бабушка, еще когда возила ее в детский сад на санках. Андрею она об этом не рассказывала. Может, такие дурацкие нежные имена сами собой приходят в голову тем, кто тебя правда любит?

– Все равно, давай поедим в комнате? – Она шмыгнула носом, стараясь не показывать, что растрогана.

– Окей, сдаюсь. – Андрей шутливо поднял руки вверх. – Тогда топай в комнату, а я за едой схожу.

Пока он ходил, Катя наскоро распихала одежду по полкам и даже накрыла стол чистым кухонным полотенцем. Из-под абажура на стол падал желтый круг света, и в нем две щербатые чашки и тарелка с бутербродами выглядели как-то по-семейному уютно. Андрей вымыл руки и сел напротив, и Кате на секунду показалось, что это с ним она будет тут жить, и это будет очень даже славно. Но тут в замке провернулся ключ, дверь открылась и на пороге возникла Леночка.

Она явно была не в прачке: темно-синяя куртка все еще наполовину покрыта засохшей грязью, на шапке тоже грязное пятно.

– Ой, – тупо сказала она, переводя взгляд с Андрея на Катю и обратно.

– Извини, Лен. – Катя чувствовала, что должна объясниться. – Мы просто думали, что ты ушла…

– Я ушла, но вернулась. – Леночка, нагнувшись, расстегивала сапоги. – И, ребят, вы извините, но я тут переодеться хотела…

– Ладно. – Андрей понял намек и взял со стола свою кружку. – Я тогда на кухню. Прости, что помешал. Кать, точно не хочешь со мной?

– Нет, не могу… – Катя покраснела. – Ты иди, я потом… Спокойной ночи!

Леночка посторонилась, давая ему пройти, а потом заперла дверь на замок, на два оборота. «Боится, что ночью бить придут, что ли» – с новой неприязнью подумала Катя. Она уперлась взглядом в стол, грея руки о чашку с чаем. Леночка возилась у шкафа, а затем подошла к столу и неожиданно положила перед Катей шоколадку в зеленой обертке.

– Катя, это тебе! Спасибо, что защитила меня.

– Э-э-э… – Кате снова стало неловко. – Ну…

– О-о-о, как же тут уютненько! – хлопнув в ладоши, восхитилась Леночка.

Катя оторопела: такой соседку она еще не видела.

Та заталкивала грязную одежду в пакет из супермаркета, продолжая радостно щебетать:

– Очень даже милая комната, да, Катюш? И холодильник, и плитка. А Светлана Геннадьевна даже чайник занесла, чтобы мы с тобой чай по вечерам пили!

– Светлана Геннадьевна? – Катя моргнула.

– Ой, – замялась Леночка. – Ну да, я ее встретила по пути из магазина, ой, то есть в магазин, и у нее был запасной чайник… Ну, там, в колледже, ну, на кухне, где преподы обедают! И… и они купили недавно новый чайник, ну, старый маловат, а старый вот отдали нам. Правда здорово?

– Здорово, – согласилась Катя. – Только чего это она вдруг? Она же тебя, ну, как бы не очень любит.

– Ой, Кать, забудь, – отмахнулась Леночка. – Я же теперь точно тут остаюсь, ну и с ее предметом у меня все в порядке сейчас. Она не такая плохая, как все думают. Нормальная она.

– Офигеть! – Катя растерянно улыбнулась. Этот щебет через два часа после драки выглядел как-то неестественно, даже пугающе. И Крыса-то, Крыса! Допустим, директриса Леночке всегда благоволила, но Светлана Геннадьевна, по Катиным представлениям, скорее бы еще сверху ее припечатала, чем помогла.

– Точно! – хихикнула Леночка. – Давай чай пить с шоколадкой! Я еще взяла темную и с орехами, не знаю, какую ты больше любишь.

– Да одинаково, – пожала плечами Катя. – А ты не голодная?

– Не знаю. – Леночка повторила ее жест. – Наверное, голодная.

– Тогда бери бутерброд. – Катя кивнула на тарелку. – Андрей ушел, а одной мне столько не съесть.

– А вы с ним что, встречаетесь, да?

Катя чуть покраснела и кивнула, уткнувшись в чашку. Ну и денек, столько всего сразу… А Леночка, похоже, не такая уж бука – просто с Викой и Надей ей было плохо, а здесь она нормальная. Ну, почти. Ее веселое оживление все равно плохо сочетается с фингалом под глазом, но, может быть, это у нее такая реакция на стресс. Чего только не бывает. Зато теперь у них свой душ и туалет, это же супер! Не придется стоять в очереди или дожидаться, пока все улягутся спать, чтобы спокойно помыться. Немного жаль любимого подоконника возле душевой, но ведь она сможет ходить туда, если захочет. Ну, когда вся эта история поуляжется.

А Вика и Надя сами виноваты – нечего было устраивать драку, могли бы просто кому-нибудь из преподов пожаловаться. Хотя… Светлана Геннадьевна, хоть и куратор, никогда конфликты не разбирает, скорее наоборот – стравливает студентов между собой. А Елена Алексеевна ясно, на чьей стороне…

– И давно у вас с ним? Он тебе нравится?

Катя вынырнула из своих мыслей и уставилась на Леночку, словно видела ее в первый раз. Раньше та и не думала интересоваться личной жизнью соседок. Ну, правда, на втором курсе и не было никакой личной жизни, одна учеба.

– Нет, недавно. Он сегодня предложил мне встречаться. Ну, мы сегодня не были на занятиях… Котенок, – решила признаться она. – Все из-за этого котенка…

– А-а-а, – разулыбалась Леночка. – А котенок-то жив остался! Сбежал!

– Как сбежал?

– Ну вот так! Светлана Геннадьевна попросила Великанова достать клетку, а он ее взял – и тут же выронил, и дверца как-то открылась, и котенок удрал! Всей группой ловили, но как бы не очень старались, сама понимаешь. Так что Великанова в наказание заставили драить клинику и зачет по сегодняшнему занятию не поставили, но…

– Круто! – выдохнула Катя.

– Круто, – согласилась Леночка. – Я тоже не хотела, чтобы его усыпили. Мне кажется, Великанов это нарочно сделал.

– Почему?

– Ну, на дверце хороший замок, странно, что он от удара сам открылся. – Леночка откинулась на спинку стула и положила недоеденный бутерброд на тарелку. – А у вас с Андреем что-то уже было?

Катя поперхнулась колбасой. Леночка покраснела:

– Я просто… ну, просто…

– Не было, – отрезала Катя, с усилием проглотив застрявший в горле кусок. – Увы, не могу тебе ничего рассказать или посоветовать.

– Ну Кать, ты не сердись, я же просто спросила. – Леночка опять скорчилась над своей чашкой, и Кате стало ее жалко.

– Да я не сержусь, просто… Ну, странный вопрос, Лен. Еще и за едой.

– Ну я не знала, что он странный. Просто мне на секунду показалось, что мы с Маринкой болтаем. У нас друг от друга никаких секретов нет, и у нее есть парень, они уже целуются.

Катя удивленно уставилась на нее. Ведь ее сестре вроде бы… сколько? Тринадцать, четырнадцать? Не рановато ли?

– Что ты на меня так смотришь? – вдруг спросила Леночка, глядя ей прямо в глаза. – Думаешь, моя сестра такая же, как я? Мямля, селедка, блаженненькая?

– Лен, я вообще ни разу… – начала Катя, но соседка ее перебила:

– Да можешь не оправдываться, я прекрасно знаю, что про меня говорят. Так вот, Маринка нормальная. И в жизни у нее все будет нормально. И парень, и замуж она выйдет, и учиться пойдет куда хочет, а не как я! Ясно? – Она почти кричала, лицо покрылось красными пятнами, на лоб упали растрепанные пряди волос.

– Ясно, Лен. Только я никогда про тебя не думала, что ты блаженненькая, или селедка, или как еще там…

– А что думала? – вдруг заинтересовалась Леночка.

– Думала… – Катя зависла, а потом вдруг выдала: – Я все время думала, что с тобой тогда те тетки сделали, Лен. Я, знаешь…

Она уже хотела рассказать, как встретила в Барнауле Кочергу, но тут за дверью опять затопали.

– Хорошилова! – глухо донесся шамкающий голос вахтерши. – Девятый час! Ты стираться будешь или мне прачку закрывать?

Леночка вскочила из-за стола, уронив недоеденный кусок.

– Буду, уже иду! – Она схватила пакет, но у двери вдруг остановилась и взглянула на Катю. В ее лице что-то неуловимо изменилось, как будто она приняла какое-то решение.

– Про теток я расскажу, если хочешь. Только в прачку схожу сначала.

Пока Леночки не было, Катя успела вымыть посуду, прибраться и застелить постель, потом полезла в шкаф – разбирать вещи. Ее трясло, хотелось двигаться, чем-то занять руки. Как она вообще решилась спросить такое у Леночки? Елена Алексеевна же запретила… С другой стороны, как-то же Леночка ухитрилась поинтересоваться, как далеко они с Андреем зашли в отношениях. Почему бы и ей не задать какой-нибудь личный вопрос?

Катя вспомнила ленивое безразличие Кочерги. «Героиновая наркоманка, – сказал тот мужик. – Кошелек проверьте». Но с Кати-то что взять? Хотя кто ее знает – может, ей наркотики уже мозг выели, вот она и решила, что Катя богатая. Но Леночка-то не наркоманка, и выдумывать ей незачем. Или нет? Надя думала, что у нее шизофрения. Но Надя таскала Леночку за волосы за отказ дежурить в клинике! Разве это нормально? Может быть, Надя и тогда сказала про Леночку гадость просто так, из желания подковырнуть, распустить слухи? Насчет шизофрении спрашивать неудобно, но как тогда докопаться до правды?

Да и нужна ли она, эта правда? Бабушка говорила держаться от Леночки и ее секретов подальше, а Катя все лезет и лезет. Бабушка, зачем же ты умерла, у кого теперь просить совета?

Бабушка бы точно знала, как вести себя с Викой и Надей. Подсказала бы, что теперь делать, пожалела бы Катю. Маме звонить бесполезно – мама даже слушать не станет, опять начнет плакаться про Макса и его мутные дела.

Может, сказать, что передумала, и не лезть Леночке в душу? А вдруг она тогда обидится? Уже решилась рассказать что-то для нее тяжелое, а тут Катя ее заткнет. Да и потом, что такого страшного может случиться? Если Леночка начнет ее во что-то втягивать, она заметит.

Дверь скрипнула, прервав поток Катиных мыслей. Леночка вошла, вытерла ноги и снова тщательно заперла замок. Через локоть у нее были перекинуты влажные вещи.

– Кать, я на батарею повешу, ты не против?

– Не против, – торопливо согласилась Катя. – Вешай, конечно. Мои уже почти высохли, на вешалке к утру досохнут.

– Спасибо! Будем ложиться?

– Ну… да, конечно. Ты чемодан будешь разбирать?

– Завтра. – Леночка стояла спиной, пытаясь умостить куртку и джинсы на не слишком длинном радиаторе. – Завтра, а сейчас очень спать хочется. Ты первая в душ?

– Ладно, давай.

Спать? Значит, передумала рассказывать? Может, оно и к лучшему.

До чего приятно оказалось плескаться в отдельном душе! Кафель чистый, не замызганный, по полу не текут мыльные ручьи из соседних кабинок, слив не забит чужими волосами, смеситель не разболтан и исправно регулирует температуру воды. И за стенкой никто не бубнит, поторапливая. Катя блаженно зажмурилась, смывая с себя впечатления этого дня. Даже ноющая боль в животе утихла.

Она замоталась в полотенце, сунула ноги в шлепанцы и вышла наружу, распаренная и довольная. Леночка быстро прошмыгнула мимо нее, звякнула щеколда. Катя не спеша промокнула полотенцем волосы, надела чистую футболку и с удовольствием нырнула под одеяло. Матрас новенький, не продавленный, красота! И потолок перед носом не маячит. Нет, все же совсем неплохо, что пришлось переехать. Леночка без Вики и Нади станет поживее, да и Кате по ним совершенно незачем скучать. Устраивать драку в грязи возле коровника – самая настоящая деградация. А еще у нее теперь есть Андрей, а уж его деградантом никто не назовет! Даже этот Иркин напомаженный Антон… Ну, разве что из зависти. Она дотянулась до телефона, открыла «Ватсап» и написала ему: «Спокойной ночи!» Подумала – и отправила вдогонку смайлик-сердечко.

К моменту, когда скрипнула дверь душевой, она уже успела получить ответ и даже задремать. Щелчок выключателя заставил ее очнуться. Соседка возилась на своей кровати, но не ложилась – темный силуэт резко выделялся на фоне белой стены. Катя вдруг подумала: а ведь Леночка столько спала днем, что ночью наверняка просыпалась и сидела вот так, глядя на них, спящих. От этой мысли стало как-то не по себе.

Леночка повозилась еще немного, а потом вдруг заговорила:

– У нас в Лебяжьем есть одна традиция, что-то вроде договора между деревней и лесом. – Голос с соседней кровати звучал ровно, но Катя вздрогнула. – Уж не знаю, насколько тебе это покажется странным, все-таки двадцать первый век. Но она очень старая, эта традиция. Конечно, в советские времена такого не случалось, потому что… ну, ты понимаешь.

– Понимаю, – откликнулась Катя. У нее аж живот свело от волнения. Неужели сейчас все наконец станет ясно? Так, надо успокоиться, не хватало еще в туалет проситься, как на лекции.

Леночка тем временем продолжала:

– Каждый год выбирают девушку, которая будет, ну, как бы исполнять этот договор. Никто не думал, что меня выберут: обычно берут девчонок не младше шестнадцати, крепких, здоровых, спокойных и лучше всего таких, которые прямо там родились. Это все не про меня, конечно, кроме возраста.

– А почему… – вставила Катя, но Леночка как будто не заметила.

– Ну и вот, а в декабре тетя Ира Маслова забрала дочерей и уехала в отпуск. Но никто не обратил на это внимания, потому что все уже понимали, что в этом году пойдет Аня Корнеева. Ей было почти восемнадцать, самая старшая из подходящих. Она сама тоже понимала. – Леночкин голос был жутковато-спокойным, и Кате мерещилась за ним та зимняя ночь, женский шепот в темноте, тонкие отчаянные крики… – Когда женщины пришли к Корнеевым, Аня им предъявила тест на беременность, положительный. У нее и живот уже начал расти. Как только от родителей скрыть ухитрилась? Оказалось, что еще летом они с парнем из Старицы нарушили запрет…

– Какой еще запрет?

– Ну, у нас не принято девушкам до восемнадцати спать с парнями. И все об этом знают. Потому что на зимний обряд лучше всего подходят девственницы.

«Ну или хотя бы не сильно шлюхи», – всплыло в голове у Кати. Она будто снова оказалась в той тесной кухне, где по стенам скользят фиолетовые блики, длинные зеленые шторы колышутся, как водоросли, и тень Кочерги на стене танцует, изогнувшись, будто ее треплет невидимым течением.

– А Корнеева девственницей уже точно не была, да еще и пузатая. – Леночка говорила отстраненно, как будто с чужого голоса. – Если бы она хотя бы просто с ним переспала, хотя бы не забеременела…

– То что?

– То никаких проблем бы не было. Сходила бы на обряд, а потом с богатым приданым вышла замуж, раз уж так приперло.

– И…

– И ее выгнали.

– Как выгнали?

– Ну а как выгоняют? У нас дома все общинные, земля тоже. Либо девушка уезжает, без вещей, в том, что на ней надето, либо, если семья ее выгонять не хочет, у них все забирают: и дом, и хозяйство – и валите на все четыре стороны с тем, что на себе унесете.

– Как-то жестко.

– Жестко. – В темноте Катя не видела лица соседки, но по голосу чудилось, что она… улыбается? – А как еще?

– А что ее родители?

– Ну а что им оставалось? Отправили ее.

– Но… но как так можно? Это же их дочь! Почему они не подумали, как она будет одна, беременная?

– А у них в семье еще одна дочь и совсем маленький сын. Почему же Аня сама не подумала, как они будут жить после ее поступка? Она же знала правило, просто не захотела соблюдать, а теперь ее родители виноваты. Не уследили за дочкой. Если такая умная, то пусть и едет туда, где корни и традиции ничего не значат. Пусть живет сама, без общины. Этого же она хотела, когда с Семеновым спала?

Леночка не кричала, говорила тихо, но каждое ее слово падало как камень, как железный брусок. Такого тона Катя от нее еще не слышала.

– А парню, значит, ничего?

– Почему ничего? И его выгнали. У его родителей тоже трое младших и хозяйство – почему они должны все бросать из-за того, что Владик писюн в штанах удержать не может?

Катя в ужасе переваривала услышанное. Это было куда страшнее, чем рассказ Кочерги про каких-то замученных младенцев и поливание камня кровью. Он и правда звучал как наркоманские бредни, если подумать, а тут нормальная жизнь, комната в общаге, девчонка, с которой она полгода просидела за одной партой, ровным, спокойным голосом вещает какую-то средневековую дичь.

– Так уж у нас принято. Не нравится – уезжай.

Катя промолчала.

– Им дали времени на сборы до вечера. А потом родители их на вокзал отвезли и там оставили. Уж наверное дали денег и на дорогу, и комнату снять, они же все-таки родители. Но им теперь все равно туго придется, семьям их. Выгнать-то они вроде как выгнали, но все всё понимают. Помнят, как они деревню подвели, прокатились на чужих спинах. Им теперь тоже никто помогать не поторопится, сама понимаешь. – Леночка хмыкнула и сменила позу.

Теперь она сидела, обхватив руками коленки. Катя поежилась и тоже села под одеялом. Ей уже не хотелось, чтобы Леночка продолжала, но она продолжила:

– Стали звонить Масловой, просить срочно вернуться или хотя бы Настю прислать ближайшим самолетом – билеты за счет общины, конечно, и компенсация за испорченный отдых. Она у нас фельдшером была, поэтому отпуск в определенное время и все такое. А она, оказывается, там нашла какого-то военного моряка и замуж за него вышла, возвращаться даже не собиралась. Дом оставила со всеми вещами – ключ, говорит, возьмите под крылечком. Машину продала. Заранее все продумала, наверное, знала уже про Корнееву и поняла, чем пахнет. Испугалась за своих и сбежала, бросила общину. И остались только мы с Маринкой.

Катя затаила дыхание. Слышно было, как шуршит вода в трубах душевой за стенкой и как что-то – может, мышь? – царапается под шкафом.

– Ты помнишь, наверное, как я отбивалась. – Теперь Леночка говорила медленно, будто нехотя, и злая насмешка из ее голоса пропала. – Сейчас уже и не знаю, чего отбивалась? Ну привезли меня в Лебяжье, отвели в этот дом, утром забрали – и всего-то.

– Всего-то?

– Ну да.

– А Кочерга говорила… – брякнула Катя и тут же замолчала. Атмосфера в комнате неуловимо изменилась.

– Какая кочерга?

– Ну эта, Маша, кажется… – Катя уже жалела, что не сдержалась.

Леночка зашевелилась на кровати, зашелестело одеяло.

– Откуда ты ее знаешь?

– Ты же сама мне про нее рассказывала, еще осенью, помнишь?

– Ты так сказала, как будто сама с ней разговаривала. У нас в деревне про нее никто ничего не знает, я думала, она… уехала. Куда-нибудь далеко.

– Она в Барнауле живет, – вздохнула Катя. – И я ее случайно встретила этим летом. Она меня спасла от алкоголиков, которые ко мне привязались.

– И как она? – с какой-то болезненной жадностью спросила Леночка. – Как она живет?

– Она… она наркоманка, Лен, – с сожалением сказала Катя. – Живет с каким-то мужиком в его квартире, и у нее на ногах такие язвы от уколов, и она очень худая и… и страшная. И говорит… ну, всякие странные вещи.

– Странные вещи? – Леночкин голос снова стал тонким и напряженным. – Какие странные вещи?

– Ну… – Катя растерялась. Она не ожидала, что рассказ превратится в допрос. – Она говорила, что тоже ходила на этот зимний обряд… и что-то про мертвого ребенка…

– Мертвый ребенок? – Леночка захихикала в темноте. – Ну надо же!

Кате вдруг стало стыдно. Вот зачем она влезла с этими бреднями?

– Эта Маша вообще-то всегда была странная, – вдруг сказала Леночка. – Я думаю, она и раньше что-то принимала. А еще она очень зла на общину, вот и наговорила тебе всякого. Никто у нас детей не убивает, дети вообще священны! Чем больше детей, тем больше шансов, что наша община будет крепкой, сильной и здоровой.

– Ну а с чего она на вашу общину так разозлилась? – Катя вдруг осмелела, может быть, потому, что Леночка смутилась и сбилась со своего железного тона. – Если и надо-то было всего одну ночь в каком-то доме просидеть?

– А она что-то другое говорила?

Кате стало неловко, как будто своим рассказом она могла как-то навредить Кочерге. Хотя куда уж там хуже?

– Она… ну, она говорила про Липатовых… это ведь Елена Алексеевна – Липатова?

– Ты же сама знаешь, – спокойно ответила Леночка.

– Ну… да. Что они нашли подходящий камень…

– Для чего подходящий?

– Да мне-то откуда знать, Лен! Ты же сама говоришь, она наркоманка, и я тебе так говорю! Она что-то рассказывала про ребенка каких-то алкоголиков, которого на этом камне принесли в жертву. И будто бы из камня кто-то вышел и потребовал себе жену, ну или не жену, я не знаю, вроде бы в обмен на хорошую погоду и все такое…

Леночка засмеялась. Она откинула голову и смеялась долго, как-то раздельно выговаривая свое «ха-ха-ха», будто воздух у нее в легких кончился и смех приходилось буквально выдавливать.

– Кать, ну ты сама себя слышишь? – простонала она, отсмеявшись. – Как вообще в наше время можно взять и принести кого-то в жертву? В большом городе ребенок пропадет – тут же полиция и поисковые отряды на ушах стоят. А в деревне, где все друг друга знают, и вдруг пропал ребенок – думаешь, никто бы внимания не обратил?

– Она говорила, там маргиналы какие-то, алкаши… – промямлила Катя. Леночка, конечно, права, а Кочерга просто лапши ей навешала, попугать хотела любопытную дурочку.

– Нет в Лебяжьем никаких маргиналов, – отрезала Леночка прежним железным тоном. – Пьют некоторые, не без этого. Но еще никто не допивался до того, чтобы рассказывать про людей из камня, которые младенцев едят!

– Она не говорила, что это человек, просто…

– А кто? Черт с рогами? И что же он ее не съел тогда? Побрезговал?

– Лен, ну что ты на меня-то злишься? Не я же это придумала! – Катя сама не заметила, как повысила голос.

– Да тише ты! – шикнула Леночка. – Сейчас баб Таня услышит, вот она нас точно сожрет, не хуже черта.

Катя прыснула. Леночка тоже захихикала в кулак.

– Нет никаких чертей в камне, – назидательно произнесла она после небольшой паузы. – И погода тут тоже ни при чем. Это все сергеевские придумали, потому что завидуют, а работать, как мы, ленятся. Просто так вышло, что вся эта история с камнем совпала с окончанием кризиса, вот и все. Бабушка Наталья хотела себе все заслуги приписать, вот и подгадала. Просто повезло.

– И никакой мистики?

– А ты что, веришь в мистику, что ли? – Леночка взяла с тумбочки стакан с водой и отпила, а затем принялась крутить его в руках.

– Д-да вроде бы и нет, не верю… Лен, ну а перо? Которое я на камне нашла? Почему ты хотела его сжечь? И почему Крыса ко мне с этим пером привязалась?

Леночка молчала и все крутила стакан. Катя слышала, как скрипят по гладкому стеклу подушечки ее пальцев. Мышь под шкафом угомонилась – уснула, наверное.

– Нет никакой мистики, – наконец проговорила Леночка. – Зато есть люди, которые хотят, чтобы все верили, будто она есть.

– Это как?

– Слушай, не перебивай, а? – Леночка сердито поставила стакан назад на тумбочку. – А то у меня все меньше желания рассказывать. Ночь на дворе!

– Ладно, ладно, больше не буду. – Сильнее всего Катя боялась, что Леночка действительно замолчит.

– Они все так обставили, как будто правда что-то есть, – продолжила Леночка. – С утра, как рассветет, старшие женщины общины забирают тебя и ведут к себе. Там поят специальным чаем из трав, он сладенький и густой, как кисель. В это время собираются все женщины, которые уже ходили в черный дом раньше, и начинают неспешно беседовать. Настраивают на хороший лад. Рассказывают, что за подарки община тебе приготовила… Там хорошие подарки, да. Новая квартира с ремонтом, оплата учебы на хорошую профессию, заграничная поездка, всякие мелочи: золотые украшения, красивая одежда, разные приятные штучки. За этими разговорами ведут в баню, там раздевают, купают во всяких травах, парят веником, мажут всякими масками, мазями, притираниями, как в спа-салоне. Я в этом году летала с родителями на море в санаторий, вот там было что-то в этом роде. Это долго, успеешь несколько раз заснуть и проснуться: в тепле клонит в сон, еще эти запахи… В бане ты опять пьешь этот чаек и от него становишься совсем сонная и расслабленная. А потом, как стемнеет, тебя на лодке везут в черный дом…

– Как на лодке? – не удержалась Катя. – В декабре?

– Опять перебиваешь! – Леночка вдруг вызверилась, почти закричала. Катя вздрогнула. Откуда в Леночке столько силы и ярости? Раньше только пищала да вскрикивала…

– Ладно. – Леночка явно старалась взять себя в руки. – Лодка – это тоже какой-то символ, как я понимаю. Там, где раньше жила бабушка Наталья, девушку перевозили на остров в лодке. Я не знаю почему. Может, это не зимой было. А тут просто старый рукав реки, и он зимой замерзает, и лодку от самой бани до черного дома тащат по снегу волоком, на веревках.

– Понятно, – шепнула Катя, боясь опять рассердить Леночку.

– В доме ничего нет: ни окон, ни стола, ни печки. Он вообще не для жизни, он для этого зимнего праздника – и больше ни для чего. Туда и ходят только трижды в год: убраться до обряда, убраться после обряда и на сам обряд. Старшие женщины заводят тебя в дом, укладывают на кровать и уходят. Оставляют одну. В этот дом нельзя вносить огонь ни в каком виде, так что лежишь в темноте и ждешь. Обычно девчонки просто засыпают и утром ничего не помнят – такой уж этот чаек. Но меня стошнило этим чайком, слишком уж много я думала, наверное. Передергалась.

«Я так жалею, так сильно жалею, что чаек не выпила», – прозвучало в Катиной голове.

– Вот поэтому мне и есть чего рассказывать, – эхом ее мыслей откликнулась Леночка. – Когда они ушли, я еще лежала какое-то время… Все тело такое расслабленное, горячее, холода не чувствуешь совершенно. Мысли плывут, голова немножко кружится, а потом…

Катя замерла, не решаясь торопить рассказчицу.

– Потом… потом…

Леночка как будто заблудилась в этих своих «потом», но Катя упорно молчала, боясь ее потревожить.

– Потом пришел какой-то мужчина в маске, – скороговоркой выпалила Леночка. – Ну и все. Кать, этот чаек делает руки-ноги ватными, крыша едет, мысли путаются – какое там сопротивление… Они думают, что в тело этого мужика в эту ночь как бы вселяется дух леса и получается вроде как бы брак между нашей общиной – это девушка – и между нашей землей – это мужчина. Ну и вот… он сделал все и ушел. Я плохо помню, что именно было, поэтому и спросила у тебя сегодня вечером, кстати. Потом я отключилась, а утром меня разбудили и забрали оттуда. Дома уже ждут подарки, все радуются, празднуют так, как будто у тебя день рождения или что-то такое. Но… но, Кать, я все-таки никак не могу отделаться от ощущения, что это ненормально.

– Ненормально! – с жаром подтвердила Катя. Она только что ощутила, как болят пальцы на руках. Это она одеяло стиснула так, что пальцы онемели.

– Ну вот ты мне скажи, Кать, это что вообще? Какого-то мужика в маске посылают переспать с посторонней девушкой – и это называется «зимний обряд»? И взрослые люди думают, что от этого мед польется из улья рекой, а на яблонях вырастут ананасы. Катя, как же я ненавижу это проклятое Лебяжье, Катя-а-а-а… – Леночка раскачивалась на кровати, и в ее голосе было столько горя, столько глухой, беспросветной, отчаянной тоски, что Катя не выдержала, отбросила одеяло и вскочила.

– Лена, милая, бедная моя… – забормотала она, обняв ее вместе с одеялом. – Господи, какой кошмар, и такое случилось с тобой… Это же настоящее изнасилование, Лен! А твои родители?

– А что мои родители, – горько усмехнулась Леночка, не противясь Катиным объятиям, но и не отвечая на них. – У них Маринка. Как я могла их обречь на бездомную жизнь? Им даже продать нечего, чтобы переехать, дом-то общинный, а своего у нас ничего нет. Мама – учительница начальных классов, отец пьет. Куда мы поедем? На одну учительскую зарплату не снять квартиру, не взять ипотеку, не прокормить двоих детей. Я знала, что там будет что-то такое, поэтому так испугалась, когда приехали бабушка Наталья и тетя Маруся. Но я испугалась только потому, что думала, что уже не пойду в тот дом. Обычно, если уехала, назад для этого не зовут, но тут выбора не было. И у меня выбора не было. Утром они снова ведут тебя в баню, купают. Там другой чаек – он успокаивает, и ты несколько дней просто спишь. А потом на судмедэкспертизу уже нечего везти, даже синяков нет: ты ж не сопротивлялась, чаек так хорошо расслабляет…

– Господи… – Катю затошнило.

– Этот… – Леночка споткнулась, – этот… мужик, он… У него маска на все лицо, а в волосах торчат перья. Вот как то, которое ты нашла.

– Лена… – Катя не могла подобрать слова. – Леночка, прости меня, пожалуйста, я же не знала…

– Я понимаю, – кивнула Леночка. – Ты ни в чем не виновата, Кать. Но тогда… это было, как… Знаешь, я думала, что все уже закончилось, и тут это перо… Это глупо, конечно: обычное перо, а я такую истерику закатила. Я вообще слишком нервная оказалась. Я после всего этого заболела. Ничего не могла, даже с кровати встать. Вызвали врача, он сказал, что это депрессия, прописал таблетки. Врачу сказали, что у меня кошка умерла или бабушка, я уже не помню. Вот на этих таблетках я и приехала в колледж. Только на таблетках я как неживая: в голове туман, руки дрожат, тошнит все время. А стоит немножко снизить дозу – начинаются кошмары, и еще бывает, что как будто трясет, воздуха не хватает и сердце останавливается, и так весь день… Я хотела прекратить все это, Кать, но… но один человек… В общем, я поняла, что мне нужно жить. Ради сестры. Я люблю ее! И я должна все это прекратить. Должна!

– Как прекратить-то?

Леночка отстранилась и снова потянулась к тумбочке за стаканом. Только сейчас стало заметно, как она напряжена: зубы стукнули о край стакана, и вода пролилась на одеяло. Катя отсела на самый краешек ее кровати, чтобы не мешать.

– Следующая – Марина, – выдохнула Леночка, когда допила. – Нет у нас больше девчонок подходящего возраста: после нее старшей двенадцать лет. А Марине всего четырнадцать, понимаешь? Четырнадцать! И через полтора месяца ее… – Она шумно сглотнула.

– Может, пойти в полицию? – опять заикнулась Катя, но Леночка смерила ее презрительным взглядом.

– Ага, конечно. Взрослые будут все отрицать, молодежь запугана, доказательств никаких. А потом полиция уедет – и моих родителей из деревни вышвырнут, даже собраться не дадут!

Катя понимала, что она права.

– Я сама все сделаю. Заберу ее, и мы уедем. Может быть, в Санкт-Петербург. Я найду работу, в крайнем случае буду днем на улице рисовать портреты на заказ, а ночью торговать в каком-нибудь магазине. Потом Марина поступит в какой-нибудь колледж на бюджет, ей дадут общежитие… Ой, да зачем загадывать так надолго? Я просто заберу ее перед самым зимним обрядом и увезу. Родителей не посмеют обвинить: наша семья уже однажды исполнила свой долг. Хотя было бы здорово уехать с мамой…

– А папа?

Леночка замолчала. Потом, словно бы с усилием, произнесла:

– Папа. – Еще помолчала. – В тот день, когда меня забрали, мама была на работе. А он куда-то делся тогда. Я думала, его на заработки позвали, и он тоже не в курсе, что происходит. А вот если бы он был там, то остановил бы их. Сказал бы, что не нужен нам этот дом и эти подачки от общины, что он бросает пить и мы уезжаем обратно в город, ведь там у мамы вроде даже какая-то родня. Она с ними поссорилась, потому что за русского вышла, но столько лет прошло, да и мы с Маринкой все-таки им не чужие… А он, Кать, оказывается, все знал.

– Знал?

– Знал. Ему еще с утра дали денег, он поехал в город на машине и там нажрался. Вернулся только дня через три, кажется. Мне потом мама сказала. Я тогда ее обвинила, что папы не было дома, потому что она часто его ругала. А на самом деле он маму любит и мог бы меня отстоять, а им это не надо было – вот они и отправили его бухать!

«Никто не может отправить человека бухать», – хотела сказать Катя, но тут же сама себя заткнула. Леночке важно верить, что папа с мамой не виноваты, что виноват кто-то еще, что семья на самом деле ее любит и никто не собирался ее продавать за свое спокойствие и сытость.

– Ладно, Кать, засиделись мы. – Леночка встала с кровати и нашарила тапки. – Давай, ложись спать. Завтра не выходной.

– Конечно… да…

Катя легла в кровать и долго слушала, как шумит вода за стенкой. Весь этот кошмар в своей первобытной жестокости не укладывался у нее в голове. В современном мире вот так поступать с людьми… Это же и статья, и извращение, и просто дикость! Неужели все это происходит в каких-то ста километрах отсюда?

Леночка наконец вышла из ванной, прошелестела тапками по полу, скрипнула кроватью.

– Лен! – шепотом позвала Катя.

– Что? – откликнулась та тоже шепотом. – Я думала, ты спишь уже.

– Заснешь тут… Слушай, я вот что вспомнила. Ты говоришь, что этот чаек не дает сопротивляться и от него крыша едет?

– Да.

– Но ведь тебя стошнило!

– Ну я выпила чуть-чуть. Сколько-то подействовало. Просто я не забыла все с утра, как другие.

– Но Кочерга…

– Что – Кочерга?

Катя почувствовала, что Леночка опять злится. Но она все равно упрямо сказала:

– Кочерга не пила тот чаек.

– Все пьют.

– Она сказала, что не пила! Что швырнула кружку в лицо этим женщинам.

– Значит, ей налили еще. Все пьют чаек, Кать, без этого обряда не будет. Думаешь, тому мужику хочется по-настоящему насиловать девушку? Гораздо легче, когда она спит и ей снятся красочные сны про брак жизни и смерти…

– Жизни и смерти?

– Кать, я устала, – ледяным тоном произнесла Леночка. – Давай завтра поговорим, если ты не против.

– Да… Извини, пожалуйста. Спокойной ночи!

– Приятных снов.

Леночка отвернулась к стене и накрылась одеялом с головой. Через несколько минут Кате показалось, что она слышит сдавленные всхлипы, но встать и утешить соседку она не решилась.

– Да?

– Катька! Что – да? Ты моих сообщений вообще не читаешь? Что ты за дочь, господи, в кого ты мне такая досталась…

Катю словно холодной водой облили. Завозившись в постели, она села, продолжая слушать мамины крики в трубке.

– Ну так что? Читала?

– Нет, мам, – сказала Катя как можно более бодрым голосом. Мама не любила заставать Катю спящей, и поэтому сейчас она чувствовала себя виноватой, хотя на улице было еще темно и даже будильник еще не звонил.

– Максима полиция ищет! – выпалила мать и замолчала.

– Почему?

– Приходила милиция, тьфу, полиция, и с ними инспектор по делам… По делам несовершеннолетних, Катьк! Они его искали, а у него телефон разряжен! Я им сказала, что в школе должен быть, а они говорят: в семь утра? А на часах и правда семь, я и не сообразила, что им соврать! Кать, ну вот что мне делать? Они уже ушли-и…

– Мам, – растерялась Катя, – я не знаю…

– А кто знает?! – закричала мать. Леночка заворочалась в постели, и Катя, накинув махровый халат и всунув ноги в тапки, вышла в ледяной коридор.

– Ну, – она покрепче затянула пояс, зажав телефон между плечом и ухом, – сходи в полицию. Возьми документы…

– Какие документы?!

– Мама, ну не кричи! Я тебе говорю: документы! Свой паспорт, его паспорт, свидетельство о рождении – чтобы было понятно, что он твой сын. Спроси, что происходит, почему его ищут…

– Так они тогда на меня дело заведут! Он же несовершеннолетний, а я не знаю, где он! Его у меня отберут тогда, Катьк! Ну что ты такая дура у меня, что ты предлагаешь мне всякий идиотизм?

– Мама! – заорала Катя, уже не в силах сдерживаться. – Мама!!! Его у тебя и так нет! И отбирать не надо! Ты еще не заметила?

Короткие гудки прервали треск и шуршание на той стороне линии.

В другом конце коридора показалась баба Таня в цветастом халате.

– Чернова, ты что здесь гавкаешь? – крикнула она издали. – А ну марш в комнату спать! Еще полчаса до подъема!

Катя шмыгнула за дверь. Уснуть уже не удастся, лучше пойти в душ и погреться, пока Леночка не встала.

Мама выводила ее из себя. Было совершенно ясно, что этим закончится. Вряд ли полиция и инспектор по делам несовершеннолетних искали Макса, чтобы похвалить его за переведенную через дорогу старушку. А мама тоже хороша! Давно нужно перестать с ним сюсюкать… но ведь Макс вымахал таким здоровенным, еще и руки распускает – как такого прищучишь? «Никогда не заведу детей», – зло подумала Катя.

И почему ей достался такой дурацкий младший брат? Вон как Леночка на свою Маринку молится – почему же у нее, у Кати, сестра не родилась, а родился этот идиот? То порнуху на уроках смотрит под партой, то соседям балкон сожжет, то теперь… вообще непонятно что.

Авось и пронесет в этот раз. Может, опять какую-нибудь мусорку в парке сломал или в магазине шоколадку спер. Иначе, наверное, маму бы тоже задержали? Как это вообще работает?

Телефон больше не звонил. Катя малодушно надеялась, что Максим найдется, мама успокоится – и ей больше не придется служить грушей для битья. До следующего раза хотя бы.

В ванную постучались.

– Кать, – донесся сквозь шум воды голос Леночки, – ты уже проснулась?

Господи, неужели непонятно? Зачем стучать и спрашивать?

Катя выключила воду, сунула зубную щетку в стакан, замоталась в полотенце и открыла дверь.

– Ой, Кать, а я чайник вскипятила уже, – затараторила Леночка, заметив, что Катя не в духе. – Вот хотела спросить: ты чай будешь? Тебе звонил кто-то с утра, да?

– Мама, – буркнула Катя, проходя мимо соседки к своей кровати. – Извини, не хотела тебя разбудить.

– Да нет, нет, ты что, Кать, все в порядке. – Щебет соседки давил на мозг не хуже, чем ее прежнее унылое молчание. – Сегодня же не выходной, пора в колледж собираться! У нас же английский сегодня первой парой, да?

«Ты же сама знаешь!» – хотелось крикнуть ей прямо в ухо, но Катя только сжала зубы и кивнула.

С тех пор как их поселили вместе, она не отлипала от Кати ни на минуту. Наверное, боялась остаться совсем одна. Андрей сначала благосклонно принимал Леночку в их компанию и даже Катю успокаивал, говорил, что это у соседки так стресс от драки и конфликта с одногруппниками проявляется. Но через пару недель и он начал поскрипывать зубами. Леночка как будто ничего не замечала: постоянно напрашивалась вместе гулять или усаживалась с ними смотреть фильм на ноуте Андрея и грызла свое бесконечное печенье прямо из пачки.

Больше всего Леночке нравилось, когда Катя просто сидела в комнате, неважно – занималась ли, читала или просто тупила в телефон. Тогда Леночка как будто выключалась. Лежала молча, листала в сети какие-то китайские комиксы – Катя случайно подглядела – или дремала. Потом вдруг снова вскакивала, начинала суетиться: то хваталась готовить, то бежала в магазин и устраивала чаепитие с шоколадками и печеньем. Кстати, готовила она вкусно, и Катя постепенно смирилась с тем, что уборка полностью на ней. Грязи от них двоих немного, да и комната маленькая.

За чаем говорили об учебе, о погоде, обсуждали новости в колледже. На личные темы Леночку больше не тянуло, а жаль: у Кати в мозгу все еще зудели слова насчет брака между жизнью и смертью, да и других недомолвок в ее рассказе хватало. Например, почему всех так волнуют цветы на камне? И перо – неужели у них там такие огромные вороны? Но напрямую спрашивать она не решалась, а Леночка об этом больше не заговаривала.

– Кать, ты сегодня что наденешь? Резинки или зимние боты? Я никак решить не могу, вроде бы и мокро, но по утрам-то замерзает…

– Ботинки, – вздохнула Катя, роясь в шкафу. Ну хоть про трусы не спрашивает.

– Ну, тогда я тоже обычные сапоги надену! Кать, как думаешь, сегодня на кормлении опрос будет?

У выхода из общаги Катя хотела дождаться Андрея. До колледжа всего несколько минут ходьбы, но приятно пройти эти несколько минут вместе с ним, обнявшись.

– Ну пойдем уже, пойдем, – жужжала Леночка. – Ты что, Кать, опоздать решила?

– Я хотела Андрея подождать. Еще пятнадцать минут до звонка.

– Кать, опоздаем же! – Она схватила ее за рукав и потащила на улицу. – Дойдет сам твой Андрей, не маленький! У него вон какие ноги длинные! А я медленно хожу, мне не хочется за ним бежать по льду!

«Так не беги, – мысленно ответила ей Катя. – Чего привязалась?» Но промолчала, конечно. Невежливо будет вот так прогнать Леночку – как будто она гордится, что у нее есть парень, и выпячивает это перед несчастной девчонкой. Они даже по вечерам теперь встречались украдкой, прячась от Леночки. Обниматься и целоваться при ней было неудобно, поэтому такое происходило урывками, по дороге в прачку или на дежурство, и Кате каждый раз было неловко, словно они делали что-то неприличное.

Ей очень нравилось ходить с Андреем под руку по заснеженной улице до колледжа и обратно, нравилось сидеть с ним рядом и делать домашку или смотреть фильм. Нравилось, как он забирает у нее тяжелую сумку с книгами, как тихонько, одними губами, подсказывает на опросах. Со дня Катиного переезда они стали гораздо меньше бывать вдвоем: ей больше не нужно было ходить на общую кухню и в душ, а в комнате и на прогулках рядом всегда толклась Леночка, и где-то в глубине души Катю это даже устраивало. Наедине Андрей мог прижать ее крепче, начать целовать в губы, гладить по спине вдруг потяжелевшей рукой, отчего ей становилось не по себе. Вроде бы и глупо, ведь он ее парень и у них… любовь? Но Катя не чувствовала ничего такого, о чем пишут в романах, – только неловкость и растерянность.

Ноябрь подходил к концу, Раздольное вовсю заметало сугробами. Утоптанная старательными студенческими ботинками дорожка от общаги до колледжа неприятно блестела в свете фонарей. Леночка повисла на Катином локте, и она невольно дернула плечом, пытаясь вернуть на место сползающую лямку рюкзака. Настроение хуже некуда: умеет же мама с утра настроить на позитив.

– Ой, Кать, так скользко, это кошмар! Неужели посыпать песком не догадываются?

– Странно, а прошлой зимой, когда мы в магазин ездили, ты прямо по льду скакала!

Наверное, Катя сказала это несколько злее, чем собиралась, потому что Леночка тут же сникла.

– Кать, я… Наверное, это потому, что я растолстела.

Они уже поднимались на крыльцо учебного корпуса, и Леночке пришлось отцепиться от Кати, чтобы не толкаться в толпе студентов.

– О, глядите, это ж наша знаменитая молодая семья! – обрадовалась Вика, догоняя их на входе. – Кать, Лен, ну чего вы стесняетесь? Шли бы и дальше под ручку, скрывать нечего, все свои. Вон даже дирекция колледжа вас признала!

– Вика, может, хватит? – громко сказала Катя, еле сдерживая злость.

– Конечно-конечно, не хотела никого оскорбить! – хихикнула Вика, толкая Леночку так, что та едва не уронила Катю. – Что ты раскорячилась на весь коридор, Хорошилова? Отойди, мне в раздевалку надо!

Вслед за ней мимо девушек, не поздоровавшись, прошла Надя. За прошедшие три недели отношения между бывшими соседками не улучшились – скорее наоборот. Вике и Наде за драку у коровника сделали выговор, и они дружно считали виноватой Леночку, а заодно и Катю, раз уж та выступила на «неправильной» стороне. Что-то в этом роде думали и остальные одногруппники. Если бы не Андрей…

– Вот ты где! – Он как раз подошел сзади и обнял Катю за плечи. – Чего меня не дождалась?

– Я… – замялась Катя. Ей не хотелось, чтобы еще и Андрей злился на Леночку. Хватит с нее бойкотов.

– А ты грустная сегодня. – Он развернул ее лицом к себе и внимательно посмотрел в глаза. – Что-то случилось?

– Ничего особенного… – Рассказать или не стоит? – Просто утром мама звонила. Брат куда-то подевался. Но он все время так делает, если честно. Ты же помнишь, я уже говорила?

– Помню, – спокойно кивнул Андрей. Они вошли в аудиторию и сели.

– А тут еще инспектор по делам несовершеннолетних приходил. Поди, Максим опять что-то натворил и прячется у друзей. – С каждым следующим словом камень в Катиной груди становился немножко легче. – Мама на меня зачем-то наорала. Сказала, что я дура и все такое. Она вечно на меня орет: даже когда Макс накосячит, все равно я оказываюсь виноватой. С самого детства так, вот и сейчас…

Прозвенел звонок, оборвав ее бессвязные жалобы. Впрочем, преподавательница все равно еще не пришла.

– Хреново, – вздохнул Андрей, приобнимая ее. – Слушай, Кать, а давай сегодня в кино пойдем после занятий? На завтра вроде бы ничего сложного не должны задать, время у нас будет.

– Пойдем! – встрепенулась Катя. – Опять в тот торговый центр?

– Как захочешь. Можно и туда. А потом снова покатаемся на том аттракционе? – Он лукаво заглянул ей в глаза.

– Ну уж нет! – Катя рассмеялась и вдруг поймала взгляд вошедшей в класс Леночки – цепкий, пристальный, какой-то недобрый. Да что ж ей так не нравится Андрей? Это же он ее защитил перед всей группой, когда ее били! Чего ей еще надо? Не может же Катя бросить Андрея и ходить везде только с Леночкой!

– Здравствуйте, успокаиваемся! – Следом за Леночкой в аудитории появилась англичанка. – Сегодня у нас новая тема, достаем словари.

– Значит, ты собирайся, я через полчаса зайду?

– Давай!

Катя нехотя высвободилась из объятий Андрея. Леночка, конечно, уже была в комнате: переоделась в домашний халатик и чистила картошку, сидя в углу на табуретке перед кухонным столом.

– Ой, Кать, а я тут супчик решила сварить! Куриный! Тебе как больше нравится: с лапшой или без?

– Не знаю, Лен, как хочешь.

Катя сняла халат, стянула водолазку, открыла шкаф и задумалась. Джинсы или все-таки платье?

У нее было всего одно теплое платье – бабушкин подарок на прошлый Новый год. Шерстяное, белое, с высоким воротником и широкими рукавами, еще ни разу не надевала его. Не слишком ли парадно получится? Как будто не в кино, а… Катя покраснела и решительно влезла в узкую горловину. Что за глупости! А куда такое платье еще носить, если не в кино? Вряд ли ее в ближайшее время пригласят на бал.

– Кать, ты идешь куда-то? – Леночка выглянула из своего угла и удивленно рассматривала Катю. – Такая нарядная…

– Ага, мы с Андреем решили в кино сходить. – Катя расчесала волосы и уложила их в ракушку высоко на затылке. Достала из косметички золотые сережки – еще один бабушкин подарок.

– Ой, я тоже хочу в кино! – Леночка отставила миску с картошкой и вытерла руки кухонным полотенцем. – Можно мне с вами?

– Ну, – растерялась Катя, – это как Андрей скажет.

– Раньше он не был против, чтобы я с вами гуляла. – Леночка чуть повысила голос, и Катя удивленно вскинула брови. Чего это она? – Или это ты не хочешь, чтобы я пошла? Кать, ты что, думаешь, я у тебя твоего Андрея отобью?

– Лен, ну что за чушь. – Катя закатила глаза. Как объяснить ей, что бывает просто дружеская прогулка, а бывает свидание?

– Ну вот! Значит, все в порядке! Тогда я пошла одеваться.

Леночка, в свою очередь, скрылась за дверцей шкафа и зашуршала пакетами. Катя уныло принялась шнуровать ботинки. Хотела накрасить ресницы – но зачем теперь, раз они опять идут втроем?.. Она выпрямилась, накинула куртку и вышла в коридор, где нос к носу столкнулась с Андреем. Он побрился и пах одеколоном сильнее обычного. Кате нравился этот легкий, немного терпкий запах: другие знакомые парни так не пахли – только куревом или несвежей одеждой.

– О, ты уже готова?

– Н-не совсем… То есть да… Слушай, можно с нами пойдет Ле…

– Кать, зачем? – перебил ее Андрей. – Ты что, ей пообещала?

– Ну, вообще-то нет, – призналась Катя. – Я ей сказала, что ты не захочешь, но она ответила…

– Катя. – Андрей чуть отстранился и нахмурился. – Ты разве сама хочешь, чтобы она с нами пошла?

– Нет.

– Ну и почему бы тебе так и не сказать? «Лена, я не хочу, чтобы ты с нами шла. У нас свидание». Ведь у нас свидание, так?

– Но это, – Катя замялась, – невежливо, понимаешь?

– Не понимаю. Чего такого невежливого в желании ходить на свидания без подружки?

– Ну, а если она тоже хочет в кино? Вот так вот прямо сказать «нет»…

– А если она захочет твой телефон забрать?

– У нее свой есть.

– А целоваться она тоже с нами третьей будет? – Теперь уже Андрей закатил глаза. – Кать, нельзя быть такой… такой мягкотелой, серьезно!

– Что?! – Слово «мягкотелая» вызывало у Кати ассоциации с чем-то толстым, лохматым и неопрятным.

– Катя, я…

– Ты меня еще и обзывать теперь будешь?! – Она негодующе повысила голос.

– Катен, я разве тебя как-то обозвал? – теперь растерялся уже Андрей.

– А что, нет? Ты только что… – начала Катя, но ее прервал щелчок открывающейся двери.

– Я уже готова! – Леночка улыбалась, поправляя ремешок от сумки на плече. – Ой, вы что, ссоритесь?

– Нет, – ответила Катя за них обоих.

Андрей молчал, но лицо его стало совсем кислым.

– Ну, тогда пойдем! Автобус уже скоро, следующего долго ждать! Во сколько сеанс, кстати? А на какой фильм мы идем?

Андрей развернулся и быстро зашагал вперед по коридору. Катя почти бежала за ним, проклиная соседку с ее дурацкой навязчивостью. Из-за нее ведь поссорились! Но и Андрей хорош, назвал ее какой-то… толстобрюхой! Ладно, наверное, не надо на него дуться, она ведь тоже виновата. Вон уже и автобус, может быть, вечер еще удастся спасти.

Они с Андреем сели на самое переднее сиденье. Леночка притулилась сбоку возле входа и достала телефон.

– Хочешь музыку послушать? У меня один товарищ тут песню записал. – Андрей отвел у нее от уха завиток волос и аккуратно всунул наушник. – Заценим?

В кино, как назло, пришлось выбирать между очередным блокбастером и семейной комедией. Леночка хотела комедию, но Катя, мстительно на нее глянув, сказала, что всегда мечтала посмотреть схватку супергероев. Андрей кивнул и взял билеты себе и Кате.

– Лен, – примирительно сказала Катя, – ты можешь пойти на комедию, а потом встретимся возле гардероба!

– Ну нет, – пожала плечами Леночка, – супергерои так супергерои. Мы же вместе пришли, зачем разбегаться по разным залам? Заодно будет что обсудить, когда домой поедем!

Фильм показался Кате очень скучным. Единственное, что ее утешало, – что Леночке наверняка так же скучно, как и ей. Андрей казался вполне увлеченным происходящим на экране, но иногда он как будто случайно гладил Катю по коленке или по плечу, и она вспыхивала и счастливо улыбалась. Все равно у них свидание, пусть даже с Леночкой на хвосте.

После фильма они зашли в кофейню на фудкорте. Леночка, пролистав меню, заказала себе латте с ореховым сиропом. Надо же! Еще год назад ей здесь все казалось баснословно дорогим, а сейчас она покупает кофе за четыреста рублей, удивилась про себя Катя. Как так?

«…Золотые украшения, новая одежда, всякие приятные штучки…»

И правда… Интересно, где золотой кулон в виде сердечка, который заменил ту деревяшку у Леночки на шее? Кулона тоже давно не видно. Может, Леночка продала его, и теперь у нее есть деньги на латте с сиропом? Или община дает на карманные расходы? Катю аж передернуло от отвращения, и в ту же минуту она поняла, что к ней обращаются:

– Ты что-нибудь хочешь, Катен?

– Я… – Катя очнулась. Андрей смотрел на нее, держа в руках меню. Леночка с независимым видом пила свой кофе через трубочку.

– Я… ничего не хочу здесь. – Внезапно Кате в голову пришла идея. – Не люблю кофе. Может, Лена сейчас допьет свой – и мы проводим ее на остановку? А сами поищем другое кафе. Как думаешь?

– Отличная идея! – Андрей подмигнул ей, прикрывшись меню. – Можем поискать что-нибудь в центре, а домой вернемся на такси. Согласна, Лен?

Леночка, не выпуская чашки из рук, потянулась за Катиным меню.

– Кать, неужели тебе здесь ничего не хочется? Смотри, тут пирожное с клу… Ой! Ка-а-ать, прости!!!

Катя взвизгнула и подскочила – по белому платью расплывалось огромное коричневое пятно.

– Катя, ну Катя, ну прости меня, я не хотела! – оправдывалась Леночка. – Я просто…

– Господи, Лена, ну как можно быть такой криворукой?! – Катя, с трудом сдерживая сердитые слезы, нашарила на столе салфетку. Бесполезно: пятно моментально впиталось в мягкую шерсть, и все Катины попытки его оттереть делали только хуже.

– Кать, я…

– Катен, – вздохнул Андрей, и Кате стало еще и стыдно. Это же она практически настояла на том, чтобы взять Леночку. А теперь их свидание совершенно испорчено.

– Вызовем такси за мой счет? – Леночка поставила на стол полупустую чашку. – Катя, я тебе химчистку оплачу, хочешь?

– Хочет, конечно, – ответил за Катю Андрей. – А такси я сам вызову, не переживай.

Возвращались в общагу молча. Андрей усадил Леночку на переднее сиденье, а сам устроился рядом с Катей. Он обнимал ее за плечи, гладил по голове, и в какой-то момент Катя уткнулась ему в грудь и тихонько заплакала. Леночка спереди ерзала и шуршала, не давая забыть о себе.

– Тш-ш-ш, да отстирается твое платье, – прошептал Андрей ей на ухо. – А если не отстирается, я тебе новое куплю. Договорились? Только не плачь!

– Это платье, – всхлипывая, прошептала Катя, – мне бабушка подарила, а потом умерла. То есть не сразу, конечно, но это ее последний подарок был…

– Ох, Катена.

Андрей проводил их до комнаты. Катя надеялась, что они хотя бы поцелуются перед расставанием, но Леночка стояла рядом и колупалась в телефоне. Прогонять ее не было никаких сил, а Андрей, похоже, ждал от Кати каких-то решительных действий и молчал. Наконец Катя вздохнула и сказала:

– Лен, ты заходи уже, пожалуйста.

– Хорошо. – Леночка отлепилась от стены, достала ключ и принялась колупаться в замке. – Ой… – Она повернулась к Кате и Андрею. – Тут… тут открыто почему-то, а я точно закрывала, я уверена…

Андрей отодвинул Леночку в сторону и сам открыл дверь. Катя выглянула из-за его плеча и вытаращила глаза.

– Явилась наконец! – сказала мама, поднимаясь с ее кровати. – Тебе телефон для чего?

Звук на телефоне Катя отключила еще перед сеансом. Кто ей мог позвонить вечером буднего дня? Андрей да Леночка – и оба были с ней. Но мама? Здесь, в колледже? Она еще ни разу не приезжала, даже на заселение.

– Катька! – Мама как-то жалко всплеснула руками. – Катька, не бросай меня! Доченька! Пожалуйста, умоляю, съезди ты со мной!

– Мама… – Катя растерянно хлопала глазами. Рядом топтались ничего не понимающие Леночка и Андрей. – Мам, куда съездить? С Максом что-то?

– Домой, доченька, ненадолго, на денечек всего, очень нужно, чтоб ты была. Я уже и с директрисой поговорила, отпросила тебя. Кать, поехали, по дороге объясню, машина внизу стоит ждет! Пироженку тебе купила с клубникой, Кать, только поедем скорее, родная моя, надо торопиться…

– Вы уверены?

Катя не знала, куда смотреть. Взгляд уперся в бейджик на груди собеседницы. Людмила Георгиевна Зотова, нотариус. Черным по белому, на сером офисном пиджаке.

– Вы внимательно прочитали договор? Вы понимаете, что теряете право и на имущество, которое вам завещала ваша бабушка, и на деньги с продажи…

– Да все она понимает, – торопливо перебила мама. – Кать, подписывай, вот здесь и здесь: тут нужно фамилию, имя, отчество, а тут…

– Екатерина Андреевна, – нотариус повысила голос, – я сейчас разговариваю с вами, а не с вашей мамой. Вы понимаете, что делаете?

Мама стиснула руки и опустила голову.

– Я…

Катя услышала свой голос словно бы со стороны, хриплый и чужой. Пришлось прокашляться. В гулкой тишине кабинета кашель прозвучал как-то неуместно и даже непристойно.

– Я… Да, я понимаю. Я согласна.

– Согласны на что, Екатерина Андреевна?

– Согласна… подарить… уступить по договору дарения…

– У меня нет слов. – Нотариус покачала головой и повернулась к маме. – А вы? Вы же ее мать! Что вы делаете? Вы лишаете дочь сразу и квартиры, и участка!

– А что мне делать? – визгливо выкрикнула мать, и Катя невольно зажмурилась. – Что мне делать? У меня сына в тюрьму посадят!

– Не надо, – очень громко сказала Катя, вцепившись пальцами в край стола. – Мама, не кричи. Я подпишу.

– Екатерина Андреевна…

Под укоризненным взглядом Людмилы Георгиевны Катя подписала все лежащие перед ней бумаги, одну за одной. Шелестели страницы, шуршал по столу рукав Катиной куртки, рядом сопела разозленная мать. «Господи, – привычно подумала Катя, – мне же за такое заступничество еще дома достанется…» Откуда-то выплыла мысль: «Можно ведь спрятаться у бабушки» – и тут же Катя с отчетливой ясностью вспомнила, что бабушка умерла еще весной, что это ее квартиру мать отдает за долги Макса и прятаться некуда.

– Все? – спросила мать, с вызовом глядя на Людмилу Георгиевну. – Нам еще в МФЦ надо успеть!

– Пожалуйста. – Нотариус протянула заверенные бумаги матери. Та цепко перехватила их и затолкала в большую папку на молнии. В последний раз яростно глянув на Людмилу Георгиевну, она сгребла со стола свою сумку и выскочила за дверь.

– Спасибо, – пробормотала Катя, поднимаясь со стула.

– Не за что, Екатерина Андреевна, – с горечью ответила нотариус. – Зоя Михайловна меня бы за это не похвалила, но что я могу сделать? Удачи вам!

На улице ждало такси. Пока они ехали, мать молчала, поджав губы. Катя знала эту ее привычку. Чтобы мамины губы разжались, нужно было умолять, извиняться, вслух ненавидеть маминых обидчиков – но сил на это уже не осталось. Мать молчала, Катя молчала.

Когда они сдали бумаги в МФЦ, мама как будто бы немного расслабилась. У выхода из здания она повернулась к Кате, придирчиво оглядела ее, поправила криво надетую шапку.

– Горе ты мое, вечно у тебя все сикось-накось. Ты хоть в зеркало-то смотрела с утра?

Катя молча рассматривала свои ботинки.

– Злишься на мать? – Мамин голос был каким-то усталым и непривычно мягким. – Катька…

Катя пожала плечами. Горло как будто перетянуло невидимой струной.

– Катюш! Ну куплю я тебе квартиру! – Мать схватила ее за плечи и легонько встряхнула. – Куплю! Ипотеку возьму в новостройке, будет хорошая новая квартира, не этот твой бабкин клоповник! Все образуется, Кать, вот увидишь! Ну что ты стоишь, как бревно, на мать не смотришь? Кать! Екатерина! Ответь, когда с тобой мать разговаривает!

Мама начинала сердиться, и Катя обреченно сжалась, но горло по-прежнему не пропускало ни звука. Надо было что-то сказать – но как, если говорить не получается?

– Ну Кать, – мама насильно взяла ее под локоть и потянула за собой, – ты же понимаешь, что уголовник в семье – это беда? Тебя, Кать, ни на какую приличную работу не возьмут с таким родственником, да и меня как бы не поперли из аптеки. Я же фармацевт, таблетки всякие, сама понимаешь, что подумать могут…

Мать пошла на новый круг. За то время, пока они ехали в такси из Новосибирска в Барнаул, она успела озвучить эти доводы не менее десяти раз. У заведующей аптекой сын сидит за наркотики – это неприемлемо. К тому же Максим еще ребенок, куда ему в тюрьму, там же настоящие преступники, а он просто ошибся, хотел заработать денег для семьи, помнишь, сережки тебе подарил. А его же работодатели, наркоманы, уроды, сдали Макса, чтобы самим не сидеть, Кать, ты представляешь, какие суки. За наркотики дают десять лет, Кать, представь, за несколько пакетиков – десять лет. Когда он выйдет, ему уже под тридцать будет, куда он потом такой, без образования, жизни не знающий. Максюшу держат в каком-то изоляторе, там наверняка даже окна нет, туалет прямо возле кровати, и вообще неизвестно, кто там с ним в камере, вдруг какой-нибудь педофил или убийца, нужно срочно его оттуда вытаскивать, Кать, ты же понимаешь. За приличную сумму свои люди в управлении согласны все спустить на тормозах и дать Максу шанс на нормальную жизнь. Разве ты не любишь брата? Разве слезы матери тебя не трогают? Катя еще там, в такси, знала, что все подпишет, – разве можно не подписать? Она сразу на все согласилась, но мама, наверное, заранее подготовила эту речь и не хотела ее вот так бесславно скомкать. И она все говорила, и говорила, и говорила, и дома продолжала говорить, и вечером, и с утра, когда собирались к нотариусу… Кате казалось, что каждое мамино слово ввинчивается под кожу, как саморез. Теперь-то уже все закончилось, Катя сделала все, как она хотела, – ну зачем она опять все это говорит?

Они подошли к остановке. Мать отпустила ее руку и принялась копаться в сумке.

– Сейчас домой приедем, надо будет фотографии договора им отправить, Кать, поможешь мне? Я с этой электронной почтой в телефоне совсем не в ладах, а он мне сказал: как можно быстрее, иначе делу дадут ход и…

– Мам. – Горло неожиданно разжалось, и мать запнулась на полуслове. – Мне на автовокзал.

– Кать… – Она подняла на нее красные, воспаленные глаза и беспомощно моргнула. Катя заметила, что мамино лицо стало каким-то худым, осунувшимся, и заново осознала, что мама стареет. – Кать, я…

– Я поеду, мам. Пока!

Катя развернулась и почти побежала в сторону автовокзала.

– Катя! Ты позвони хоть! – крикнула мать вдогонку.

Катя почувствовала подступающие слезы и побежала быстрее. Она не хотела слышать, что еще кричит ей мать. Скорее купить билет, сесть в автобус, включить музыку, закрыть глаза…

К счастью, остатков стипендии хватило на билет. Свободных мест в автобусе было довольно много. Катя забилась на сиденье у окна и включила телефон. Она выключила его еще на пути в Барнаул, когда поняла, что зарядник остался в общаге: экономила батарею на обратную дорогу. Тут же начали сыпаться пропущенные вызовы и сообщения. Катя быстро ответила Андрею: «Еду в Нск, все хорошо» – и запустила плейлист. Впрочем, музыка тут же прервалась бульканьем «Ватсапа».

Ты на автобусе? Я встречу

Катя невольно улыбнулась и вдруг почувствовала, как закостенело у нее все тело. Как будто все эти часы она провела без движения, скорчившись в одной позе. Сжатые мышцы отозвались болью, и Катя, ахнув, выронила телефон на коленки.

Давай! Прибытие в семь

Она натыкала ответ одним пальцем, другой рукой пытаясь размять каменную, затвердевшую шею. Убрала телефон в карман, откинулась на спинку кресла, закрыла глаза.

Максима выпустят, он возьмется за ум, и мама, наверное, больше не будет называть ее предательницей – ведь Катя теперь ничего себе не оставила, все разделила с мамой и Максом. Да, на каникулах придется снова кантоваться в маминой комнате, но жила же она как-то с ней восемнадцать лет – поживет еще немного. А там мама и правда купит ей квартиру в ипотеку, может даже, они вместе с Катей будут пополам за нее платить, когда Катя начнет работать. Все утрясется, все образуется – и нечего тут рыдать… Рыдать? Она с удивлением обнаружила, что по щекам текут слезы, и тут же закрыла лицо ладонями, чтобы никто случайно не заметил. То улыбается, то рыдает… Господи, что же это с ней происходит-то, неужели истерика? Что делать? Внутри стремительно нарастал какой-то вой, и Катя вжалась в сиденье, подтянула ноги, обхватила коленки руками, до синяков вцепившись пальцами в бедра сквозь толстые зимние джинсы. Нет, нет, нет, только не это, люди обернутся, увидят, будут стыдить, что ты как маленькая, из автобуса высадят сейчас, слышишь, дядя водитель сердится…

Она буквально заталкивала этот вой обратно в грудь, и грудь раздувалась, как шарик. Легкие сдавило – приходилось хватать воздух жадными глубокими вдохами, и стараться делать это тихо, чтобы никто не догадался, что здесь у кого-то истерика, у нее, у Кати, которая уже взрослая и все понимает. Ну, еще немного, еще… Наконец шарик протолкнулся обратно сквозь гортань, и Катя почувствовала себя жабой, сидящей на листе кувшинки. Издав какой-то хрюкающий смешок, она медленно вытянулась на сиденье и выдохнула. Все. Все. За окном проносились заснеженные поля, мотор гудел, водитель негромко слушал радио. Никто ничего не заметил. Хорошо.

Несколько минут отчаянной борьбы с собой не прошли даром, и Катя задремала практически мгновенно, даже не успев расстегнуть куртку и вытащить наушники.

– Кать, Катен, проснись, – кто-то осторожно, но настойчиво тряс ее за плечи, – а то сейчас назад в Барнаул поедешь!

Сон отпускал неохотно. Катя вырвалась из тормошащих рук, потянулась – и вдруг резко выпрямилась. Автобус стоял, в салоне было темно.

– Ну ты и соня! – Лицо Андрея было совсем близко.

Пальцем в замшевой перчатке он вытер уголок ее губ, и Катя поняла, что заснула так крепко, что даже слюну пустила. Господи, позор-то какой!

– Я проснулась! – Она терла заспанные глаза, пытаясь справиться со стыдом и неловкостью.

– Тогда давай на выход! Я, главное, стою, жду – а тебя нет. Водитель уже в кафе ушел, не заметил тебя, поди, – вон, забилась в самый угол, как котенок. – Андрей улыбался, и Катя, осмелев, улыбнулась в ответ. Может, там все-таки была не слюна, а какая-то соринка?

Она встала и огляделась в поисках рюкзака.

– Это ищешь? – Андрей поднял руку с ее поклажей. – Шапку только подбери – и пойдем. Давай я такси вызову, чтоб тебя уставшую по автобусам не таскать.

Во сне голова, наверное, моталась по спинке сиденья – шапка свалилась, а волосы сбились в один огромный ком. Да что же это такое! Катя подняла шапку и кое-как нахлобучила ее на лохматую голову. В общаге причешется, да и душ примет заодно.

Такси подъехало быстро. Андрей назвал водителю адрес и, повернувшись к Кате, уже привычно обнял ее за плечи:

– Ну, что там случилось-то? Телефон зачем выключила?

Катя вздохнула. Вспоминать поездку было неприятно.

– Зарядник забыла, – виновато пробормотала она. – Ой, Андрюш…

– Чего?

– Да столько всего было… Я тебе рассказывала, что мне бабушка оставила квартиру?

– Нет, не рассказывала. Целую квартиру? Ну здорово же, Кать, не надо будет снимать после учебы.

– На самом деле надо… Ну, теперь надо…

– Это как?

– Ну, там долгая история… – Катя старалась говорить спокойно. Колючий ком все еще сидел в груди – не хватало только при Андрее разрыдаться, как последней истеричке. – Максим, мой брат, ну ты помнишь…

– Ну да, и что с ним?

– В общем, – Катя нервно сжимала и разжимала кулак, – он попал в нехорошую историю.

– Это с опекой? А ты-то тут при чем?

– Ну… в общем… в общем, да. Оказывается, он связался с наркодилерами… Ну, не в смысле употреблял, а…

– Закладчик, значит, – жестко перебил ее Андрей. – Пакетики по клумбам закапывал. Еще и сдали наверняка свои же. Ну, а ты-то тут при чем? Тебя как свидетельницу, что ли, дернули?

– Да нет, понимаешь, в полиции… Ну, в полиции маме сказали… Сказали, что можно как бы сделать вид, что ничего не было…

– Очень интересно. То есть…

– Да, попросили… ну, взятку.

Катя говорила почти шепотом, нервно косясь в зеркало над водителем. Ей не хотелось, чтобы кто-то посторонний услышал: а вдруг что-то сорвется, кто-то узнает, Макса не выпустят – и она, Катя, опять будет виновата?

– И что? – В голосе Андрея прорезался металл.

– И… и мама попросила меня…

– Катя.

– Ну а что я могла сделать? – шепотом воскликнула Катя. – Андрюш, ты же понимаешь, уголовник в семье…

– …Не твоя проблема! Ты хочешь сказать, что подарила квартиру какому-то ублюдку в погонах? Ради того, чтобы твой брат-уголовник вышел из изолятора чистеньким и опять взялся за старое?

– Он не возьмется! Он раскаялся! Мама ходила на свидание…

Катя была в отчаянии. Она думала, Андрей будет на ее стороне: утешит, скажет, что все как-нибудь устроится, – скандала и обвинений она уж точно не ждала.

– Кать. – Андрей глубоко вздохнул, явно стараясь успокоиться. – Он может что угодно сейчас наговорить, но такие люди не меняются, у них нутро гнилое, понимаешь? Он и дальше будет бегать за легкими деньгами! Снова попадется – и что еще тогда твоя мать придумает? На панель тебя отправит?

– Не говори со мной так! – Катины губы дрожали, в груди опять что-то угрожающе зашевелилось, но она уже не обращала на это внимания. – Что ей еще было делать?

– Ну даже не зна-а-аю, – саркастически протянул Андрей. – Свою квартиру продать? Это же она такого сына вырастила, нет разве? Ты-то почему должна страдать?

– А самой ей тогда где жить?

– Купила бы на остаток комнату в коммуналке или домик в деревне где-нибудь! Или – еще лучше – оставила бы этого идиота в тюрьме, пусть сам отвечает за свои поступки. А ты думаешь, за такое сажать не надо?

– Андрей! Он еще ребенок!

– Этот ребенок другим детям наркоту толкал! – Андрей повысил голос, и Катя снова сжалась. – Это тебе не дорогу на красный свет перейти, это реальное преступление! А ты…

– Что – я?! Не смей так со мной разговаривать! – завизжала Катя.

Водитель обернулся.

– А ну-ка без драк! – громко сказал он, и Катя, опомнившись, спрятала лицо в ладонях.

– Кать. – Не обращая внимания на водителя, Андрей взял ее руки и отвел их от лица. – Ты ни в чем не виновата, но нужно срочно прекратить себя жалеть. Сейчас приедем в общагу, поедим, переоденемся. Я поговорю с Еленой Алексеевной, попрошу у нее отгул по личным обстоятельствам для нас с тобой. Поедем назад в Барнаул, заберем документы – и вернем тебе твою квартиру.

– Андрей, так нельзя. – Катя тоже старалась быть спокойной. – Я уже обещала…

– Никому ты ничего не обещала. Твоя мать на тебя надавила.

– А сейчас давишь ты!

– Я не давлю! А просто о тебе думаю, в отличие от твоей матери и ее выродка!

– Не смей оскорблять мою семью!

– Я не оскорбляю, а говорю как есть. Я никому не позволю с тобой так поступать, ясно тебе? Твои враги – мои враги.

– Они мне не враги!

– Ну а кто? – Андрей стиснул ее пальцы, и Катя поморщилась от внезапной боли. – Конечно, враги! Твоя мать сыночке потакает, а тебя сплавила в шарагу, еще и наследство отмутила!

– Андрей, мне больно! – пискнула Катя, потому что Андрей в пылу своей речи сжимал ее руки все сильнее и сильнее. Он моргнул, отпустил ее и откинулся на спинку сиденья, переводя дыхание.

– Прости, Катен, я разнервничался. Но это реально нельзя спускать на тормозах! Я тебе помогу, никто тебя не обидит, не бойся!

– Я не боюсь! И не нужны мне эти квартира и дача, я сама на все зарабо…

– Там еще и дача была?!

Андрей сжал кулаки и замолчал. Катя тоже молчала, с испугом глядя на него. Она еще не встречалась с его гневом, и сейчас ей было по-настоящему страшно.

Он резко выдохнул, прикрыл на пару секунд глаза, потом посмотрел в окно.

– Нет, Кать, так не пойдет. Твоя мать тебя только что практически разорила.

– Но ведь бумаги уже ушли в МФЦ, – пыталась образумить его Катя. – Мне их не отдадут!

– Значит, в суд пойдем! – подытожил Андрей. – Скажем, что мать на тебя надавила, что ты была не в адеквате. Ты наверняка была не в адеквате. Она такую истерику в общаге закатила, когда тебя увозила, что сложно было сохранить здравый рассудок. А еще упомянем про брата в тюрьме – и все станет ясно…

– Не пойду я ни в какой суд! – закричала Катя и прикусила язык: машина резко остановилась.

– Приехали, – безразлично сказал водитель.

– Куда? – не понял Андрей. – Только барахолку проехали, тут еще километров пять.

– А мне скандалисты не нужны, – бросил водитель через плечо. – Выходите.

– Ладно, будем молчать, – покладисто согласился Андрей. – Давай двигай. Ну не выгонишь же девчонку снег месить на трассе?

Водитель тяжело вздохнул и снова завел мотор.

У поворота на общагу таксист остановился. Катя вышла из машины и тут же бросилась бежать, но Андрей легко догнал ее и схватил за руку.

– Кать, ты понимаешь, что я прав? Иди умойся, переоденься, а потом нам нужно…

– Ничего мне не нужно! – яростно взвизгнула Катя, вырываясь. – Отпусти меня, идиот!

– Это ты себя ведешь как идиотка! Подо всех прогибаешься, кто захочет прогнуть! Я тебе помочь хочу, а ты…

– Да иди ты! – Катя наконец высвободилась из его хватки и побежала к крыльцу.

Задыхаясь от подступающих к горлу рыданий, она пронеслась по коридору, рванула на себя дверь, влетела в комнату, не разуваясь, и закрыла замок на три оборота. Еще с минуту она тупо смотрела на обитое дерматином полотно, как будто ожидая стука, но в коридоре было тихо. Катя бессильно сползла по стенке на мокрую тряпку, которая служила им ковриком, и разрыдалась, уже не пытаясь себя сдерживать.

Очнулась она от того, что ее тормошила Леночка.

– Катя, что случилось? Кать, тебя обидели? Побили? Это Вика и Надя? – Она бухнулась на колени, пытаясь заглянуть ей в лицо.

Катя плакала и не могла говорить, только отмахивалась от Леночки, но та не уходила.

– Кать, ответь! Позвать баб Таню? Может, Елену Алексеевну? Врача?

– Не надо… не надо никого звать, – с усилием выдавила Катя. – Лен, ничего, уйди, пожалуйста…

– Кать, это Андрей?

От этого имени в глазах у Кати стало совсем черно, и она зарыдала пуще прежнего. Леночка вздохнула где-то над ее головой.

– Он мне сразу не понравился, Кать. Не понимаю, что ты в нем нашла. Давай-ка вставай, вот так, обопрись на меня! Нет, подожди, я тебе сейчас ботинки расстегну, во-о-от, молодец, теперь другую ногу… Курточку снимем…

Катя безвольно подавала Леночке ноги и руки, а судорожные всхлипы все рвались и рвались из ее груди. Убрав верхнюю одежду в шкаф, Леночка подняла Катю с пола и отвела на кровать.

– Давай ложись, я тебе сейчас чаю принесу.

Катя лежала, свернувшись клубочком, и слышала, как Леночка громыхает чайником, включает воду, щелкает выключателем электроплитки. Слезы постепенно стихли, наступило какое-то блаженное отупение и безмыслие.

– Ну вот. – Леночка опустилась рядом. – Садись, Кать, я тебе чай налила, твой любимый, фруктовый. И конфетку нарезала. Когда поплачешь, нужно что-нибудь сладкое съесть и попить обязательно.

Катя с усилием поднялась, привалилась к стене и взяла из рук Леночки горячую кружку. Господи, почему надо обязательно за ней вот так навязчиво ухаживать? Почему не дать ей просто отлежаться, подумать спокойно?

– Тебя Андрей обидел, да? – Леночка влезла на ее кровать с ногами. В другое время Катя, наверное, сделала бы ей замечание, но сейчас на это не было сил.

– Обидел, – выговорила она охрипшим от плача голосом. – Я… я квартиру свою отдала, чтобы брата от тюрьмы спасти. А он…

Леночка молча смотрела на нее. Почему она вообще должна ей что-то докладывать, вдруг подумалось Кате. Они ведь даже не подруги. С другой стороны, Леночка рассказала ей про эти свои деревенские традиции, а это гораздо хуже, чем вся ее история с квартирой. Она, по сути, выеденного яйца не стоит – не было у Кати квартиры и сейчас нет. Одну ночь там всего и хозяйничала…

– Он разозлился?

Катя медленно кивнула.

– Ну конечно, – хмыкнула Леночка, шумно прихлебывая из своей кружки. – Зачем ему девушка без квартиры? Он уже парень взрослый, ему жениться пора, а ты, получается, из себя какую-то бесприданницу сделала.

– Ты что? – Катя вышла из ступора и удивленно уставилась на Леночку. – Он же и не знал об этой квартире до сегодняшнего дня.

– А ты ему не говорила?

– Да нет…

– Почему?

– Да как-то… – Катя не знала. И правда – почему? – Просто к слову не приходилось.

– Значит, чувствовала, что не стоит рассказывать, – как-то по-взрослому усмехнулась Леночка. – Не доверяла.

– Я именно что доверяла! – оскорбилась Катя. – Я ему все рассказала, а он…

– Да, бывают такие люди, – серьезно сказала Леночка, в упор глядя на Катю. – Им плевать на свою семью. Лишь бы самому не пострадать, не ущемиться. За того, кого любишь, можно жизнь отдать – не то что какую-то дурацкую квартиру!

– Ну… – Катя пыталась найти для Андрея хоть какие-то оправдания. – Он хотел мне помочь – ну, по-своему, так, как он понимает помощь. Хотел ехать со мной обратно в Барнаул и выручать квартиру…

– Ага, а брат пусть в тюрьме гниет. – Леночка с силой поставила кружку на тумбочку, так, что чай расплескался. – Ему-то что? Пусть брат за решеткой сидит, не сахарный! А он на тебе женится – и у вас сразу квартира будет, не надо деньги на съем тратить!

«А ведь что-то такое звучало, да», – пронеслось в голове у Кати.

– Он вообще такой… эгоист. Всех подружек твоих разогнал, прилип как банный лист, как будто, кроме него, никого на свете нет. Все ходит с тобой, не отпускает никуда, чуть ли в туалет не провожает. Ну его, Кать. Хорошо, что отвязалась!

Катя растерянно смотрела на Леночку.

– Почему отвязалась? Может, мы еще помиримся, – тихо сказала она, опуская глаза. – Может…

– Может, он простит тебя за то, что ты его квартиры лишила. – В голосе Леночки было столько яда, что Катя даже опешила. – Может, снова будет тебе диктовать, с кем дружить и с кем в кино ходить, счастье-то какое!

Катя поморщилась. Конечно, Андрей повел себя грубо, но уж не настолько. И ведь о квартире он правда не знал! Но… Она снова вспомнила, как оживилось лицо парня, когда она сказала про наследство, и как он разозлился, узнав о Максе.

– …Сама же видишь, – продолжала тем временем Леночка, – он теперь и с семьей тебя хочет поссорить. Это такие люди, Кать, они специально так делают, чтоб девушка разругалась и с друзьями, и с родней и только под их дудку плясала. Кать, это он сейчас хороший и тебя защищает! А потом как сделает тебе ребенка сразу после колледжа – и будешь у него копейки на прокладки клянчить. Помнишь, Надя рассказывала? Наде хоть было куда идти, а тебе? Если с мамой и братом расплюешься, кто за тебя вступится?

Катя молча крутила в руках кружку с остывающим чаем.

– Ему надо, чтобы все было идеально и по его правилам. – Леночка вскочила с кровати, схватила со стола тряпку и принялась энергично вытирать лужу на Катиной тумбочке. – А если человек совершил глупость, то можно его выкинуть. Уничтожить. Да, твой брат оступился, но ведь кто угодно может ошибиться! А если ты что-нибудь сделаешь неправильно?

Катя вздрогнула. Ей вспомнилось злое лицо Андрея, его резкий голос, как он больно сжал ее пальцы… А если бы там не было водителя? Вдруг он ударил бы ее?

– Вот смотри, Кать. Если бы он дорожил отношениями с тобой, то уже давно торчал бы под дверью и просил прощения! Совершенно точно! Он тебя, скорее всего, уже со счетов списал. Ну или ждет, когда ты сама к нему приползешь извиняться. Чтобы поехать с тобой в Барнаул и отправить твоего брата в тюрьму, а маму в больницу с инфарктом.

Больше всего Кате хотелось спрятаться под одеяло и никогда больше не высовываться. Она думала, у нее есть парень, защитник, а оно вон как оказалось на самом деле. И ему, значит, как и маме, нужно, чтобы она его умоляла и просила прощения за то, в чем совершенно не виновата?

– Кать, такие люди – они не как мы с тобой, – вздохнув, подытожила Леночка. – Мы с тобой знаем, что ради семьи, ради родных людей можно сделать все что угодно. Дать взятку, украсть, да хоть вообще убить! А они мать с отцом не пожалеют, не то что жену. Жен вообще может быть много, одну замучил – следующую бери! Ну так и парней тоже много. А брат у тебя один. Да ведь?

– Да, – вздохнула Катя. На нее снова накатила усталость.

– Ну и плюнь на этого Глебова. – Леночка прополоскала тряпку в раковине и теперь деловито расправляла ее на батарее. – Найдешь себе потом другого, нормального. Который не будет тебя с семьей ссорить.

– Может быть, я все-таки правда какая-то… – Катя с трудом припомнила слова Андрея, сказанные вдогонку. – …Какая-то размазня, которая подо всех прогибается.

– Нет, – твердо сказала Леночка. – Ты просто хороший человек, который не бросил маму и младшего брата в беде. Просто у людей, у которых только своя выгода на уме, такое в голове не укладывается. Нам друг друга не понять.

Она подошла к письменному столу, взяла тетрадку и протянула Кате.

– Кстати, сегодня на хирургии писали лекцию, завтра по ней будет опрос. Садись скорее, переписывай. Ты же знаешь, как Светлана Геннадьевна к прогулам относится!

Утром Катя чувствовала себя все так же паршиво. Сон был прерывистым и изматывающим, несколько раз она просыпалась проверить телефон: не написал ли Андрей? Может быть, она просто что-то неправильно поняла? Но телефон молчал, уведомлений не было, и Катя заставляла себя сунуть его под подушку и снова пыталась заснуть. Наверное, Леночка права. Андрей уже списал ее со счетов, как сестру наркомана и мягкотелую дурочку. Теперь прежних отношений уже не будет – ну разве что Катя действительно приползет к нему просить прощения. А если она вдруг это сделает, то он заставит ее ехать в Барнаул и там совершить что-то ужасное. Она представила, как посереет и схватится за сердце мама, как Макс разрыдается в холодной тюремной камере, узнав, что ему теперь сидеть десять лет. И зачем ей тогда нужна эта квартира? И Андрею она все это уже точно не простит.

Леночка все возилась у шкафа, искала какую-то кофточку. Катя покорно ждала у двери, уже обутая. Она все еще позорно и жалко надеялась, что Андрей встретит ее у выхода, чтобы извиниться, но его там не было. «Конечно, – сказала она себе, – станет он меня ждать после вчерашнего скандала…» Может быть, им удастся поговорить в колледже? Все-таки они уже опаздывают, как обычно, – наверное, Андрей просто ушел вперед?

В гардеробе Андрея тоже не оказалось, но на площадке второго этажа Леночка вдруг дернула Катю за рукав:

– Кать, ты глянь! Я же говорила, он тебя со счетов списал? Вон он, красавец, ну надо же, в какой компании!

Катино сердце пропустило удар, а потом забилось как бешеное. Андрей стоял у подоконника с Викой и Надей. Они о чем-то увлеченно болтали, причем Надя – всегда серьезная Надя! – хихикала, а Андрей ей снисходительно улыбался.

В животе у Кати что-то перевернулось. Она прошла мимо Андрея и бывших соседок, стараясь сделать вид, что не заметила их. В спину ей донеслось:

– Катен! Подожди меня, я сейчас!

– Нам не о чем говорить, – не оборачиваясь, бросила Катя.

– Катя!

Катя ускорила шаг и зашла в кабинет. Бросила взгляд на парту, где обычно сидела с Андреем, но Леночка схватила ее за руку и потащила по проходу.

– Садись со мной, Кать! Вот предатель, подумать только! Сразу переметнулся к твоим врагам! А я что говорила? Гнилой это человек, по нему сразу видно!

Когда прозвенел звонок, Катя уже взяла себя в руки. Она смотрела мимо Андрея, излишне старательно перенося в тетрадку схемы, которые чертила на доске Елена Алексеевна. Внутри поселилась грызущая, тянущая пустота.

Несколько дней Катя успешно избегала Андрея. Она выходила из общаги перед самыми занятиями, в колледже проводила все время с Леночкой, а после пар сразу бежала обратно и сидела в комнате. Даже за продуктами ходить перестала. Теперь это делала Леночка. Она старательно таскала из поселкового магазина замороженное мясо, овощи, какие-то нехитрые сладости и каждый вечер старалась приготовить что-нибудь новенькое. Если бы она еще не доставала Катю своими попытками ей угодить…

– Что сегодня на ужин хочешь, Кать? – Соседка деловито наглаживала халат на уголке стола. Утюг у них теперь тоже был свой собственный: Леночка купила.

За окном едва-едва брезжило серенькое утро.

– Да мне все равно. – Катя зевнула, но, поймав Леночкин настороженный взгляд, постаралась смягчить фразу: – Ты очень вкусно готовишь, я на все согласна!

– Ну хорошо, – Леночка немного расслабилась, – сегодня сделаю плов! По маминому рецепту, между прочим, о-очень вкусно! Знаешь, там целая головка чеснока… Ой, Кать, ты ешь чеснок?

– Ем. – Катя натужно улыбнулась в ответ. Вся еда в последнее время казалась ей одинаковой, но приходилось изображать заинтересованность, чтобы не обидеть соседку.

Леночка стала еще более дерганой, чем обычно. Могла посередине какого-то несерьезного разговора вдруг замолчать и начать кусать губы или внезапно отложить домашнее задание и пойти гулять в поля за колледжем. Что она делала там одна, в темноте, оставалось только догадываться. Возвращалась спустя час-полтора, совершенно заледеневшая, и шла отогреваться в душ, а потом как ни в чем не бывало снова садилась за учебники.

Кате было неуютно от такого ее поведения, но она, конечно, ничего Леночке не говорила. Не изменит же она человека своими претензиями. Леночка как будто понимала, что Катя не горит желанием с ней дружить, и от этого еще больше старалась заслужить ее одобрение. Она взяла на себя не только готовку, но и уборку, и даже стирку: три раза в неделю собирала свои и Катины ношеные вещи и уносила их в прачку, потом приходила с тазиком и аккуратно развешивала все по батареям. От этого Кате становилось еще неуютнее, но Леночка не слушала никаких отговорок. Особенно мучительно в последнее время было обсуждать меню на неделю: у Кати совершенно пропал аппетит, а Леночка дулась, если Катя говорила, что не голодна или что ей все равно.

Под щебетание о грядущем плове они дошли до клиники. Катя не слушала, гораздо сильнее ее занимали замерзшие ноги: из-за Леночкиной возни с халатом они опять опаздывали, и она прибегла к уже привычной хитрости – пошла на занятия прямо в сменке, чтобы не переобуваться. Кроссовки сразу же задубели – ничего, в помещении оттают…

– Катен, давай поговорим. Сколько можно бегать? – Андрей внезапно возник сбоку от крыльца, наверное, стоял на углу и ждал их.

Катя подняла глаза. Как она могла его не заметить? Слишком увлеклась своими мыслями. Вот он, стоит в своей черной дутой куртке и черных джинсах, и кажется таким логичным подойти, уткнуться в эту куртку, прижаться, услышать над ухом ласковое «Катена», но…

– Нам не о чем говорить, – выдавила она, берясь за дверную ручку.

– А мне так не кажется. – Андрей мягко перехватил ее ладонь.

– Кать, мы опаздываем, – пискнула Леночка. – Светлана Геннадьевна…

– Да подождет эта стерва! – неожиданно рыкнул Андрей. – Лена, иди на занятия. Ну!

Леночка резко дернула дверь на себя и исчезла.

– Пойдем. – Андрей тянул ее за угол, где под навесом хранилось сено.

– Чего ты от меня хочешь? – Катя старалась выглядеть независимо, но губы почему-то дрожали, а к щекам, наоборот, прилил жар.

– Катен… – Андрей вздохнул и попытался ее приобнять, но Катя высвободилась.

– О чем ты говорить собрался? О том, что тебе нужна девушка с квартирой? Или о том, как ты сразу побежал к моим врагам?

– Кать, что за чушь ты несешь? – Андрей, кажется, даже опешил. – Какие враги? Какая девушка с квартирой?

– Обычная. – Катю и правда понесло. Она даже не думала, что все эти слова уже давно бродят в голове, ожидая только удачного момента. – Ты же взрослый, тебе жениться надо – сдалась тебе нищенка без квартиры? Да, Андрюш?

– Да при чем тут квартира?! – разозлился Андрей. – Кать, ты с ума сошла?

– Это ты с ума сошел, если хочешь, чтобы из-за тебя я поссорилась с семьей! – закричала Катя. – Пускай моего брата посадят, да?

– Да! – внезапно заорал Андрей, и Катя вздрогнула и сжалась. – Пусть посадят! Пусть все эти барыги сядут, ясно тебе? Такие, как он, моего лучшего друга на иглу подсадили! Я видел, как умирают от этой отравы!

Катя зажмурилась, почему-то ожидая удара, но Андрей стоял неподвижно и молчал, тяжело дыша сквозь стиснутые зубы.

– Ты не того защищаешь, – продолжил он уже спокойнее. – Защищать тут надо себя. А что насчет квартиры…

– Нет никакой квартиры! – дрожащим голосом сказала Катя. – Нет и не было. Забудь!

– Хорошо, – согласился Андрей. – Нет квартиры, тут не поспоришь.

– Вот и иди к своим Вике с Надей! – В Кате опять поднималась злость. – Ты же теперь с ними, да? Сразу переметнулся, как только мы поссорились! Что, смеялись, какая я дура – спасаю брата-закладчика?

– Слушай, это какой-то детский сад. – Андрей развел руками. – В каком смысле – переметнулся?

– Ты стоял с ними у подоконника и смеялся надо мной! – Из Катиных глаз брызнули слезы. – Надя еще с тобой кокетничала, а ты был только рад!

– Кать, ты что?

Наверное, Катя ожидала от Андрея чего-то другого. Что он подойдет, обнимет ее, вытрет слезы… Но он просто стоял напротив и больше не предпринимал попыток к сближению.

– Кать, я ждал тебя возле кабинета. Ко мне подошли Ермоленко и Савельева, спросили что-то, я ответил… Кать, я что, по-твоему, должен их был прогнать, раз ты с ними в какой-то глупой ссоре?

– Да!!!

– Серьезно? – Андрей медленно покачал головой. – Я и не думал, что ты такой ребенок, – растерянно сказал он, разглядывая ее. – Вроде совершеннолетняя, а ума…

– Что это у нас тут такое?

Крыса подкралась незаметно, и Катя подпрыгнула, когда ее голос раздался прямо из-за спины.

– Мыльная опера отменяется. – Светлана Геннадьевна шипела, как настоящая змея. – Марш на занятия! Бегом! Раздеваясь на ходу! Будете тормозить – поставлю обоим двойки за теорию и практику. Быстро!

Она развернулась на каблуках и скрылась за углом. Хлопнула входная дверь. Катя выскочила из закутка с сеном, дергая молнию на куртке. В ушах все еще бились жестокие слова, произнесенные Андреем: детский сад, вроде совершеннолетняя, ума, как… Как у кого? Что бы он еще сказал, если бы хирургичка не пришла?

– Катен! – У входа в клинику Андрей все-таки приобнял ее за плечо, но Катя сбросила его руку.

– Пошел ты, Глебов! Иди в жопу! Никогда больше меня не трогай!

Она почему-то думала, что он скажет что-то еще. Но он промолчал. Они вместе зашли в кабинет, Андрей сел на свое привычное место, достал из рюкзака учебники. Катя на секунду замешкалась.

– Чернова! Идите к своей парте! – резко окрикнула ее Крыса.

Катя, стиснув зубы, прошла дальше, туда, где уже больше недели сидела вместе с Леночкой.

– Кошмар, – прошептала соседка. – Кать, я сразу сказала Светлане Геннадьевне, как только она пришла! Он тебе ничего не сделал?

Катю тошнило.

– Ничего, – выдавила она.

Никакой благодарности она не чувствовала. Хотелось лечь и уснуть, глубоко и надолго, так, чтобы проснуться – и все уже закончилось, как-то разрешилось, и они с Андреем снова обнимаются по дороге в колледж, сидят за его ноутом после занятий и смотрят какой-нибудь дурацкий фильм…

– Глаза на доску! – новый окрик Крысы безжалостно ввинтился в ее взбаламученный мозг. – Новая тема!

Дни тянулись, как жвачка, прилипшая к подошве. Декабрь медленно полз к середине, световой день стремительно таял. Солнце теперь Катя видела только в окошко аудитории да по дороге из колледжа до общаги. Пока сделаешь все задания, пока поешь, отдежуришь – за окнами уже плещется чернильная зимняя тьма с редкими кляксами фонарей.

Катя отсиживала бесконечные пары, механически конспектировала лекции, но ее записи уже не отличались точностью и красотой. Ручка то и дело замирала на середине недописанного слова, взгляд упирался в широкую спину Андрея: он снова пересел на вечно пустующую первую парту напротив кафедры. Показалось или он только что покосился в ее сторону? Что, если они встретятся взглядами? Но встречи взглядами никак не случалось, и Катя снова и снова ловила себя на том, что впустую таращится в его стриженый затылок. «Да пошел он!» – обрывала она себя, снова хватаясь за тетрадку, но половина лекции была уже пропущена, а там и звонок – и вечером приходилось переписывать недостающее у Леночки, у которой в конспектах тоже хватало дыр.

Неусвоенный материал давал о себе знать. Предметы пошли сложные, и Катя уже не могла выезжать на прошлогодней репутации прилежной студентки. Нужно было разбираться, часами сидеть над учебниками, работать на лабораторных занятиях. Одногруппники уже вовсю шутили на профессиональные темы, забрасывали преподавателей вопросами, слыша которые Катя холодела: «Господи, я даже вопросов не понимаю, не то что ответов…» Внутри стремительно копилось раздражение, даже ненависть к этим беззаботным умникам.

Нет, похоже, она совсем не годится в ветеринары. Раньше ей вроде нравилось, но тогда все освещала дружба с девчонками, потом отношения с Андреем – недолгое счастье быть кому-то нужной, не одной… А теперь у нее только Леночка, которая раздражает своей навязчивостью и непредсказуемостью. То кричит на нее, то подлизывается, то набивается в подруги, то замыкается в себе и сидит как сыч – почти как на втором курсе, когда ей ничего не было нужно, кроме рисования. Сейчас вон и не рисует уже, только в телефон таращится. А за ней и Катя испортилась, как будто заразилась. Покатилась по наклонной, как бабушка говорила.

– Кать, – тормошила ее Леночка, – ты опять не пишешь?

Катя пересиливала себя и снова пыталась конспектировать лекцию. Господи, да как же зачеты-то сдавать через пару недель? Она сейчас хуже Леночки, худшая студентка во всей группе! Нужно не о своем разбитом сердце думать, а об учебе!

И все равно она постоянно думала не о том.

Она все время ждала, что Андрей подойдет к ней как-нибудь на перемене или в общаге и у них снова случится разговор, но на этот раз все повернется как-нибудь по-другому – и они заново начнут встречаться. Но Андрей, наверное, очень сильно обиделся на нее. «Ну что ж, – думала Катя, холодея и покрываясь мурашками, – сейчас не девятнадцатый век – я и сама могу к нему подойти…»

Удачный случай выдался в пятницу после занятий, когда они с Леночкой возвращались с дежурства в коровнике.

– Кать, у тебя есть что-то в стирку? Сегодня по расписанию третий курс, – зудела Леночка, вися на Катином локте.

По коридору быстро прошел Андрей. В руке у него был пакет: наверное, тоже пошел стираться. У Кати появилась мысль.

– Да, – ответила она, ускоряя шаг.

В комнате Катя, даже не раздевшись, покидала в пакет какое-то барахло с полок и моментально выскочила за дверь.

– Кать, а я? – обиженно крикнула Леночка, копаясь в шкафу.

Катя не остановилась. Добежав до лестницы, она шумно скатилась по ней – и влетела в прачку, чуть не уронив стоявший у двери шкаф с одеялами.

– Андрей, привет! Я…

Катя осеклась. Андрей был не один. Они с Надей тут же отскочили друг от друга. Они что… целовались? Или показалось?

– Привет. – Андрей растерянно смотрел на Катю. – Ты что-то хотела?

Надя молчала, и в ее глазах Кате почудился проблеск презрительного торжества.

– Я… – мямлила Катя, – я… хотела спросить, не дашь ли ты мне тетрадку по… по фармакологии… я… я… ну… кое-что не поняла там, ну, на лекции…

– Конечно, – перебил ее Андрей. – Конечно, бери. Тебе прямо сейчас?

– Н-нет. – Катя чувствовала, как горят уши, – хорошо, что шапку снять не успела.

– Завтра?

– Да! – выпалила Катя. – На парах! Ну, пока!

– А ты не будешь вещи стирать? – Надя наконец соизволила заговорить, и в ее голосе Кате послышалась насмешка.

Катя замялась.

Неожиданно ее карман взорвался радостными птичьими трелями. В другое время она бы сбросила и поговорила уже в комнате, но сейчас Катя была ужасно рада, что мама решила позвонить именно в этот момент.

– Привет, мам! – с преувеличенной веселостью выпалила Катя, вытряхивая грязные вещи из пакета в барабан стиралки.

– Катька, счастье-то какое! Максюшу выпустили! – Мамин голос из динамика гулко отражался от кафельных стен прачечной. Катя спиной чувствовала напряженное молчание Андрея. – Выпустили сыночка моего! Я, как из полиции позвонили, сразу такси взяла! Кать, я его оттуда забрала, переодела еще там, на месте, в чистенькое. Ой, Кать, он исхудал так, лицо такое несчастное! Ну, я его домой отвезла – и сразу в магазин побежала за фаршем, чтобы беляшиков напечь, как он любит…

– Кать, ты порошок забыла в комнате!

Катя, прижимая телефон плечом, обернулась на возглас Леночки. Она успела заметить, как Андрей выходит из комнаты. Господи, и зачем она только ответила на этот чертов звонок?

Надя последовала за Андреем, напоследок окинув Катю многозначительным взглядом поверх очков.

– Ой, Кать, ну все, я тебе перезвоню! Столько дел, Кать, пока!

Мама повесила трубку. Катя, не удержавшись на корточках, села прямо на пол перед стиралкой и закрыла лицо руками.

– Кать, ну ты чего? – Леночка опустилась перед ней и попыталась отвести Катины руки. – Кать, ты из-за Глебова? Ну я же тебе говорила! Не успел тебя бросить, как тут же Савельеву окрутил! Ему лишь бы писюн свой вонючий пристроить! Ой, прости, Кать, ну так и есть же! А она и сама на все готовая – разведенка-то с двумя детьми! Вот увидишь, не закончит она третий курс! Уедет пузатая с ним в его деревню, а через пару годиков опять вернется профессию получать. И будет она уже разведенка с тремя детьми! Да, Кать?

Катя не отвечала. Леночка отцепилась нее и начала запихивать в машинку свою одежду. Насыпала порошок, выставила программу и снова повернулась к Кате.

– Ну и что, долго ты собираешься тут сопли распускать?

Катя, моргнув, убрала руки от лица. До сих пор Леночка не осмеливалась с ней так разговаривать.

– Вставай уже! Тоже мне, трагедия, мыльная опера! Глебов не единственный парень на весь колледж! Да и на колледже жизнь не закончилась: вот доучишься, пойдешь работать, а там…

Внезапно Леночка осеклась, как будто наткнулась на что-то невидимое. Аккуратно поставила пачку порошка на полку и вышла из прачечной. Катя растерянно смотрела ей вслед. Ну, это-то как обычно. Вот и поговорили.

Завалила. Надо же, фармакологию – завалила! А ведь в прошлом году это был Катин любимый предмет. Кто же знал, что на третьем курсе уже недостаточно будет аккуратно конспектировать учебник и выписывать заголовки цветными ручками? Начались занятия в лаборатории – и формулы из учебника превратились в растворы в пробирках. Нужно понимать, что как действует, и уметь рассказать это на зачете. Фар-ма-ко-ки-не-ти-ка – Катя это и выговорить-то не может с первого раза.

Елена Алексеевна не ругалась – наоборот, ободряюще положила ей руку на плечо: «Ничего, Чернова, не переживайте, подготовитесь и придете на пересдачу». Да только что толку? Она не хуже самой Кати понимает, что ветеринар из нее такой же, как из Леночки. Теперь и о ней начнут говорить, что директриса тянет ее из жалости.

Катя отложила учебник и уныло обвела взглядом комнату. Надо встать, подобрать с пола куртку, подтереть мокрые следы у двери. Леночка придет нескоро: она решила сдавать последней. Наверное, опять надеется на протекцию и не хочет, чтобы кто-то слышал, как она отвечает. Хорошо хоть, сама Катя до такого еще не докатилась.

В прошлом году они готовились втроем с Викой и Надей. Вика тогда хвалила Катю: какая она молодец, что благодаря ее аккуратным конспектам у них обеих автомат. В той комнате пахло хвоей от наряженных веток, на окне мигала гирлянда… Здесь они ничего не наряжали. Леночка как будто забыла про грядущий Новый год, а Катя и не напоминала. Может, и ладно: ведь на праздники они все равно разъедутся по домам. При мысли о доме Катя скривилась: проходная комната, сквозняки, мамины молитвы, Макс, уверенный, что теперь-то ему уж точно все сойдет с рук, – и ни Ирки, ни бабушки. Ирка с Антоном неделю назад поженились – Катя видела пост «ВКонтакте», даже послала поздравительную гифку – и после сессии собирались куда-то там в свадебное путешествие. И поговорить не с кем, хоть в форточку кричи…

В дверь постучали. Леночка? Но рано, и у Леночки свои ключи. Баб Таня стучит по-другому – чем-то твердым по ручке, чтобы краску не портить. Может… Катя подскочила на кровати, сердце тревожно забилось. Вдруг это Андрей? Все-таки пришел поговорить с ней? Она кинулась к выходу, задержавшись у зеркала поправить волосы. Господи, а лицо-то как опухло! Под глазами круги, как у панды. Красавица, нечего сказать!

– Катя! – донеслось из-за двери. – Кать, ты дома?

Голос был женский. Катя шмыгнула носом и открыла. На пороге стояла Надя, уже в домашнем – в том же розовом спортивном костюме и в шлепанцах, которые Катя помнила по прошлому году.

– Я тебе конспект по фарме принесла. – Надя протянула через порог руку с пухлой исписанной тетрадью. – Решила, что он тебе пригодится. Я по нему все на отлично сдала.

Катя нерешительно взяла тетрадь. С чего это Надя вдруг сменила гнев на милость?

– Кать, я с тобой поговорить хотела. – Надя сделала шажок навстречу, как будто хотела зайти в комнату.

– Ну… заходи. – Катя посторонилась.

Надя зашла, встала у двери, не разуваясь. Катя закрыла за ней дверь и машинально щелкнула кнопочкой чайника.

– Да я не буду чай пить, – отмахнулась Надя. – Мне надо к завтрашнему английскому готовиться. Сама знаешь, у меня с ним беда.

Чайник шуршал, нагреваясь. Катя вопросительно посмотрела на гостью.

– Я вот что сказать хотела. – Надя поправила очки, убрала волосы за уши. – Ты же не думаешь, что я у тебя Андрея отбила?

Катя смотрела на нее и молчала. Господи, зачем она пришла? Чтобы сделать еще больнее?

– Просто он тебе не подходит, Кать. Он парень взрослый, сама понимаешь, ему надо семью, стабильность какую-то, ну и секс, конечно. А ты ему, уж прости меня, только нервы трепала своими скандалами. Я тебе честно скажу: он мне сразу понравился. И при этом я не лезла, видела, что у вас отношения. Но ты же сама его бросила, так?

– Так. – Катино сердце стучало где-то в горле, ладони вспотели. – Все сказала?

– Не совсем. – Надя вздохнула и прислонилась к стене. – Я тебе совет хотела дать. У тебя тут уютно, конечно: свой санузел, кухонька… Но надо тебе съезжать от этой Хорошиловой. Она тебе жизни не дает, я же вижу. Везде за тобой таскается, вцепилась как клещ!

– Я не знаю, за что ты взъелась на Леночку, – у Кати горели щеки, – но она мне ничего плохого не сделала. Да, такой она человек, сложный…

– Твоя Леночка с Крысой спелась, – перебила ее Надя. – Кать, ну подумай, разве будет нормальный человек с этой гадиной добровольно общаться?

– В каком смысле – с Крысой спелась? – Катя непонимающе смотрела на Надю.

– Я только что их вместе видела, когда за зачеткой ходила. Сидят в деканате на диванчике и болтают. Ну как. Твоя Леночка рыдает, типа хватит, не могу больше, а Крыса ей шипит: «О сестре подумай, заткнись и делай, а я тебе помогу». Помогу, слыхала? Наверняка опять закрытие сессии на халяву нанывает себе!

Катя пожала плечами. Сплетничать о Леночке с Надей она больше не собиралась.

– Жалко мне тебя, Кать, – продолжала Надя. – Ты же нормальной девчонкой была. Училась хорошо, смеялась, песни пела… А теперь что? По учебе съехала, вся осунулась, еле ноги таскаешь. Ты как экзамены-то сдавать собираешься?

– Уж сдам как-нибудь.

– Ага, сдашь, – хмыкнула Надя. – Хорошилова твоя сдаст, это да. У нее все схвачено. Плохая она для тебя компания, Кать. Все соки из тебя выпила. Знаешь, – она запнулась, – мы тут с Викой поговорили… Ты возвращайся, а?

– Что? – Катя неверяще смотрела на Надю. Она серьезно сейчас это сказала?

– Возвращайся к нам в комнату, говорю. – Надя снова поправила очки. – Твоя кровать свободна, никто на тебя никакого зла не держит. Будем вместе учиться, готовиться к экзаменам, отдыхать вместе… Все будет как раньше, а эта, – она покосилась на Леночкину кровать, – пусть живет как знает! Если ты на Вику злишься, то уж прости ее – она резкая, но отходчивая…

– Ой, ну надо же! – Катя театрально вытаращила глаза и прижала Надину тетрадь к груди. – Они меня прощают! Они позволяют мне вернуться!

– Кать, я так не говорила, – попыталась перебить ее Надя. – Я наоборот…

– А как ты говорила? Ах, они не держат на меня зла! Посмотрите-ка, прямо возвращение блудной дочери! – Катю несло, и останавливаться она не собиралась. – Они меня прощают за то, что избили, оскорбляли и издевались, какое счастье! Я сейчас расплачусь!

Неожиданно Катя поняла, что и правда готова расплакаться. Она замолчала и прикусила щеку изнутри, чтобы сдержать слезы.

– Слушай, Кать, – Надя взялась за ручку двери, – я не ругаться с тобой пришла. Не хочешь – как хочешь. Но с Хорошиловой тебя ничего хорошего не ждет! Пока ты с этой шизанутой под ручку ходишь, не будет у тебя ни подруг, ни парня!

– Ага, конечно. – Катя сунула тетрадку обратно Наде в руки. – Не будет подруг типа вас с Ермоленко, какая жалость! С такими подругами и врагов не надо! Знаешь что? Не нужны мне твои советы! И конспекты тоже не нужны!

– Кать, я же ничего плохого… – Надя крутила тетрадку в руках. – Я…

– Ага, ничего плохого! Сначала увела у меня парня, а теперь на мою единственную подругу гонишь! Примут они меня назад – ну надо же, благодеяние какое! Может быть, еще на свадьбу позовешь подружкой невесты? Знаешь что? Иди ты на фиг! И Вику с Андреем прихвати! Жалостливые какие нашлись!

– Ладно, хватит. – Надя открыла дверь. – Я тебе от чистого сердца хотела совет дать, ну не надо – так не надо. А тетрадку все-таки себе оставь, зачет-то сдавать как будешь? По хорошиловским конспектам?

– Не твое дело! – закричала Катя. – Вали отсюда!

Надя вышла, все же оставив тетрадку на столе. Катя яростно схватила ее и запустила вслед бывшей подруге. Тетрадь ударилась об стенку и упала посреди коридора. Надя даже не обернулась.

Катя изо всех сил хлопнула дверью. С потолка посыпалась известка.

Несколько минут Катя пыталась успокоиться. Потом взяла совок и щетку, смела известку, выбросила в мусорное ведро. Открыла дверь. Тетрадка валялась на том же месте. Стоило бы и оставить ее там.

Катя подняла тетрадь, занесла в комнату и аккуратно положила на письменный стол. Глаза начало щипать от подступивших слез. Наверняка все, кроме нее, сдали этот дурацкий зачет! На английском она, конечно, не опозорится, а вот на хирургии…

Дверь открылась, пропуская в комнату Леночку с большим магазинным пакетом.

– Кать, ты чего, плачешь? – Она прищурилась, вглядываясь в Катино лицо. – А чья это тетрадка на столе?

– Ты сдала? – Кате не хотелось отвечать на Леночкины вопросы. Она взяла тетрадку и шлепнула ее на свою тумбочку.

– Сдала. – Леночка смутилась. – Кать, я…

– Ладно, что у нас там сегодня на ужин? – с наигранной веселостью перебила ее Катя. – Плов? Гречка с грибами?

– Мне просто попался билет, который я знала. – Леночка разбирала покупки, не глядя на Катю.

– Угу, – согласилась Катя. Наверное, нужно было промолчать, но она не выдержала: – А со Светланой Геннадьевной тоже уже договорилась?

– В каком смысле? – Леночка поставила банку кукурузы мимо стола, и та с грохотом покатилась по полу.

– Надя Савельева вас видела в деканате. – Катя скривилась, как от зубной боли. Господи, как же это все несправедливо! Леночка останется в колледже, а она, Катя, как оплеванная, поедет домой, к матери с братом.

– Надя? Это ее тетрадка? – Леночка наклонилась, чтобы поднять банку.

– Ну да. Сказала, что ты Крысе жаловалась, а та обещала, что поможет.

– С чем поможет? Что она тебе еще наговорила? – Леночка сидела над банкой, как стервятник над падалью, отросшие лохмы закрывали лицо.

– Ой, Лен, не начинай! – Катя чувствовала, как в ней снова поднимается злость. – Будто я не знаю. Да будто все не знают, в чем дело!

Леночка молчала. Кате стало противно – то ли от Леночки, то ли от самой себя.

– Лен, хватит дурочку играть! Все знают, что ты сдаешь зачеты и экзамены только потому, что Елена Алексеевна тебя, кхм, выделяет из общей массы. Но вот как ты заставила Крысу тебе помогать – ума не приложу! Елена Алексеевна на нее надавила или…

– Это не про учебу, – сказала Леночка, наконец выпрямляясь. Банка осталась лежать на полу у ее ног.

– А про что же тогда? Может, ты ее просила помочь елочку нарядить?

– Это про сестру.

Катя сразу растеряла весь свой гнев.

– Про… сестру?

– Она… – Леночка кашлянула. – Она отвезет меня в Лебяжье двадцать первого декабря, чтобы спасти Маринку. Поможет забрать ее, пока за ней не пришли.

Катя в изумлении смотрела на Леночку.

– И она согласилась тебе помочь? Сама?

– Ну, – Леночка сглотнула, – с ней ведь тоже это сделали, когда она была… была маленькая, ну, когда ей было семнадцать, как мне год назад… Она не хочет, чтобы это продолжалось, понимаешь?

– Понимаю. – Катя залезла на кровать и поджала под себя ноги.

«А теперь все кончится – вот и радуйтесь!» Значит, вот в чем дело? Неужели Крыса уже тогда задумала выкрасть сестру Леночки?

– Ну и вот. – Леночка села на стул возле кухонного стола. – Она… Тогда, когда получилась вся эта белиберда с пером, она поговорила со мной… Она сказала, что… что нужно все это закончить, раз и навсегда. Если… если Маринку заберем, то… то больше некому будет в этом году идти – и тогда он уйдет…

– Кто – он?

– Ну… – Леночка запустила руки в и без того растрепанные волосы. – Он – ну, как бы дух леса…

– Мужик в перьях?

– Катя! – вскрикнула Леночка. – Нет. То есть да. Ну… понимаешь, наши верят, что в этого мужика в перьях вселяется дух нашей земли! А если зимнего обряда не будет, то он как будто бы обидится и уйдет, понимаешь? И тогда нет смысла проводить обряд.

– А…

«Живая девка все-таки лучше мертвой ляльки, да?»

– Кочерга… – Катя осеклась, увидев, как полыхнули яростью бледно-голубые глаза соседки.

– Что – Кочерга? – обманчиво спокойно спросила она.

– Лен, ну ты не сердись… – Катя вытерла потные ладошки о штаны. – Кочерга просто сказала тогда, что, ну… если девушка не пойдет, то придется ребенка в жертву…

– Катя, ты дура?

– Лен, я…

– Сколько можно эту чушь повторять? – Леночка зажмурилась и вцепилась бледными худыми пальцами в край стола, мотая головой. Сейчас она и правда была похожа на сумасшедшую.

– Прости, Лен… – Кате одновременно хотелось и дотронуться до ее скрюченной руки, и выскочить из комнаты, попроситься все-таки назад, в двести восемнадцатую.

– Мне все равно, что будет дальше, плевать мне на них! – скороговоркой выпалила Леночка, не разжимая век. – Главное – Маринку вытащить, а они пусть делают что хотят, понятно?

– Э-э, понятно… Ну… а родители?

– Что – родители? – Лицо соседки расслабилось, она перестала мотать головой, открыла глаза и тупо уставилась на Катю.

– Ну, твоей сестре же еще нет восемнадцати. Получается, ты не можешь с ней просто так уехать. Они ведь могут подать в розыск и привезти Марину назад, так?

– Нет. – Казалось, Леночка растерялась. – Мы спрячемся.

– А где вы собираетесь жить? Ведь посреди года вы ни в какое общежитие попасть не сможете, это же поступать надо. Да и на заселение в общежитие тоже нужно согласие родителей. Получается, они сразу узнают, где вы.

– Мы снимем квартиру. – Леночка сглотнула и облизала губы. – Какую-нибудь такую, где не нужно согласие родителей.

– Но ведь на это нужны деньги, Лен.

– У меня есть деньги!

– Хорошо, но… если ты хочешь, чтобы Марина училась, ей все равно нужно будет поступать в колледж. Нельзя же до восемнадцати лет прятаться по квартирам?

– Она сначала устроится на работу.

– Но ей же только-только пятнадцать исполнится! Куда она устроится? И как? У вас же даже прописки, получается, не…

– Все! Хватит! Знаешь что?! – Соседка заорала так пронзительно, что задребезжало стекло в приоткрытой форточке. Катя съежилась на кровати, прижав ладони к ушам. Это было почти как та пощечина от мамы. Леночка в последнее время, бывало, повышала на нее голос, но чтоб так кричать? В голове звенело, и Катя не сразу заметила, что к этому звону добавился еще какой-то лязгающий звук.

– Девочки, третий курс! Проверка, готовьтесь, чайники-кипятильники прячьте! – послышалась из-за двери надтреснутая скороговорка баб Тани. – Десять минут у вас! – Вахтерша еще раз, для надежности, постучала ключом по металлической ручке их двери и зашаркала дальше по коридору.

Леночка еще пару секунд сверлила Катю взглядом, потом подскочила со стула и выдернула чайник из розетки. Горячая вода плеснула на стол – она схватилась за тряпку.

– Кать, давай, не сиди. – После крика голос соседки звучал странно спокойно, как неживой. – Надо торопиться, сейчас придут, давай убирай утюг.

Зачет по английскому Катя сдала без труда, как и предполагала. А вот Леночка с треском провалилась. Англичанка ее невзлюбила еще после того случая с подожженным пером и мстительно выдала ей самый сложный вариант теста. Но Леночка, казалось, совершенно не расстроилась.

– Лен, давай я тебя к пересдаче подготовлю. – Кате хотелось хоть как-то помочь соседке. Та сидела у кухонного стола и листала что-то в телефоне.

– К какой пересдаче? – равнодушно уронила Леночка, откусывая бутерброд.

– Ну, по английскому, пересдача вроде на вторник назначена. Давай хоть темы повторим?

– Во вторник меня уже здесь не будет, – сказала Леночка, не поднимая головы. – Зачем мне твой английский, Катя?

– Ну… – Катя зябко поежилась, кутаясь в плед. – Да, наверное, не нужен.

Леночка молчала и все водила пальцем по экрану.

Катя тихонько вздохнула и перевернула страницу Надиного конспекта. «Везет Леночке», – с неожиданной завистью подумала она. Завтра уже двадцать первое число. Завтра она заберет любимую сестренку от поехавших сектантов и начнет новую жизнь. А она, Катя, еще неизвестно, удержится ли в колледже. Может быть, вылетит – и тогда уж точно поедет в Барнаул, мыть полы в маминой аптеке.

Катя внезапно поняла, что уже завтра останется одна в этой комнате. Конечно, ей приходилось несколько раз ночевать одной, но не в общежитии… Наверное, Елена Алексеевна сразу выселит ее из семейной комнаты. Может, еще и отругает за то, что она плохо следила за Леночкой, позволила ей уехать. И что тогда? Возвращаться в двести восемнадцатую? Или проситься куда-нибудь еще? Интересно, есть ли где-нибудь свободные места у девчонок?

Вика действительно больше не доставала их с Леночкой. С тех пор как Надя пересела к Андрею, ее место за Викиной партой тут же занял Мишка Великанов. Теперь в жизни Вики появились другие, более захватывающие вещи, чем говорить гадости о бывшей подруге, и Катя уже не вздрагивала, слыша ее голос поблизости. Но снова жить вместе? После той драки у коровника? После того, как Вика пару десятков раз ее незаслуженно оскорбила – только за то, что она отказалась поддержать этот тупой детский бойкот?

– Кать, – вдруг позвала Леночка, и Катя вздрогнула, смяв лист тетрадки под рукой.

– Что?

– Прости меня, пожалуйста.

– За что? – Катя удивленно посмотрела на соседку.

Леночка сидела за столом, телефон по-прежнему лежал рядом, но экран уже погас. Сколько времени она так таращилась на нее, пока Катя была в своих мыслях?

– Ну… я плохая соседка, Кать, я понимаю. Тебе было бы лучше с девчонками. С Викой, с Надей…

– Да прям! – Кате стало стыдно, словно Леночка услышала ее размышления. – Чем лучше-то? Надя у меня парня увела, Вика…

– Да какая уже разница? – Леночка потерла лоб ладонью, как будто у нее болела голова. – Все равно мы больше не увидимся. Поэтому прости меня, пожалуйста, за все. Давай вместе чаю попьем напоследок?

– Давай. – Катя выпуталась из пледа и пересела к столу.

Леночка налила обеим чаю, потом достала из шкафа шоколадку и старательно разломала ее на кусочки.

– А почему ты думаешь, что мы больше не увидимся? – Кате не хотелось сладкого, но она все же закинула в рот кусок шоколадки, не желая обидеть соседку. – Жизнь длинная, не всегда тебе придется скрываться. Да, наверное, какое-то время нельзя будет сидеть в соцсетях, особенно добавлять в друзья кого-то из прежних знакомых, но…

Леночка молчала. Похоже, шоколадка ее тоже не привлекала. Она снова взяла со стола телефон и принялась листать ленту новостей. «Зачем только позвала к столу, если даже разговаривать не собирается?» – подумала Катя с привычным раздражением. Она тоже достала из кармана телефон. Новых сообщений нет, писать тоже особо некому.

– Я спать, наверное, – сказала Катя спустя пятнадцать минут игры в шарики. – Спасибо за чай.

– Пожалуйста. – Леночка встала, завернула почти нетронутую шоколадку в фольгу и убрала обратно на полку. – Я еще посижу, ладно?

– Конечно. – Катя пожала плечами. – Я в душ.

Когда она вышла из ванной, в комнате было пусто. Куда это Леночка отправилась на ночь глядя? Неужели опять гулять? Десять вечера, на улице темно, хоть глаз выколи… Но куртки на вешалке не было, и сапоги тоже пропали.

Кате вдруг невыносимо захотелось одеться и побежать ее искать. «Куда? – отговаривала она сама себя. – В поля? С фонариком?» Леночка уже взрослая – раз решила прогуляться, значит, ей так нужно. Зачем навязываться? И без того уже устала от этой дружбы.

Она расстелила постель, вымыла чашки, протерла стол. Потом выключила свет и забралась в кровать. Приоткрыла штору: на улице было безветренно, шел снег, сугробы розово мерцали в свете фонаря. Красиво и холодно.

Завтра, решила Катя, она купит и повесит гирлянду. В самую долгую ночь в году нужно как можно больше света. А еще наломает еловых веток, поставит в ведро, намотает мишуры, парой-тройкой шариков украсит… Пусть она и останется одна, ничего. У нее все равно будет нормальный Новый год. И к экзаменам она подготовится, и зачеты сдаст. Все будет хорошо.

Она заснула с этими мыслями, так и не дождавшись возвращения Леночки.

– Катя! Катя, просыпайся!

Кто-то тряс Катю за плечо. Она с трудом открыла глаза. Как и не спала! В комнате темно – который час? Между шторами с вечера осталась щель, и в окно сочился все тот же розовато-желтый свет уличного фонаря. В его лучах лицо Леночки было совсем белым, а глаза казались почти черными и смотрели куда-то мимо Кати, на подушку, где лежал ее мобильник на зарядке. Катя покосилась туда же. Половина седьмого.

– Лена? – Горло после сна заложило, пришлось прокашляться. – Ты чего? Рано же еще совсем…

– Катя, надо вставать. Все пропало, Кать, я не могу ехать!

– Куда ехать?.. Как пропало, почему? – Катя села на кровати, пытаясь вытряхнуть из головы остатки сна. Голые плечи обдало холодом, из окна сквозило. Леночка собиралась ехать в Лебяжье с Крысой, спасать сестру. Но при чем тут она? Попрощаться? Проводить?

– Елена Алексеевна… – Леночка отодвинулась от нее и вцепилась в воротник своей темной водолазки, той же самой, в которой сидела вчера. Она что, не ложилась? И постель не расстелена. Катя смотрела, как соседка комкает воротник у горла, и никак не могла понять, что той от нее надо.

– Что – Елена Алексеевна?

– Она откуда-то обо всем узнала! – шепотом закричала Леночка. – Она не уезжала на ночь из колледжа, она за мной следит! Если увидит, что меня нет на занятиях, сразу позвонит в Лебяжье – и тогда все пропало! Они спрячут Маринку, и мы не сможем ее забрать!

Леночка вдруг бухнулась на колени возле кровати – Катя почти услышала глухой стук костей о линолеум.

– Катя, пожалуйста, прошу тебя, съезди ты! Светлана Геннадьевна тебе все объяснит, а я не могу, не могу! Катя, ты поедешь? Ты сможешь?

– Лена, но у меня же зачеты, я…

– Кать, всего один день! Это ничего не значит для зачетов, уже вечером все кончится! Пожалуйста, умоляю!

– Но… но, Лен, ведь твоя сестра меня даже ни разу не видела! А если она мне не поверит? Разве Кры… Светлана Геннадьевна не может сама…

– Она поверит! Я ей напишу! Пришлю твою фотку! Катя, понимаешь, Светлана Геннадьевна будет отвлекать взрослых, ну, этих женщин, а ты пойдешь к Маринке. Это даже хорошо, что тебя там никто не знает, – никто ничего не заподозрит! Она уже будет готова, быстро оденется, выйдет к тебе, и вы спрячетесь в машине. Кать, ну что мне для тебя сделать? Денег дать?

– Лена! Что ты болтаешь?! – От слов о деньгах Кате стало противно. – Какие деньги? Ты что, думаешь, я у тебя вымогаю что-то?

Леночка уткнулась лбом в спинку кровати и разрыдалась.

– Прости, пожалуйста, я не хотела тебя обидеть, прости! Я уже просто не знаю, что мне делать, правда не знаю… – тихо доносилось из-под завесы жидких темных волос. Кате стало еще тошнее. Она дотянулась до ночника на тумбочке, щелкнула кнопкой, подобрала под себя ноги, стараясь не коснуться Леночки, и спустила их на пол.

– Я попробую, Лен. Хорошо, ладно, я попробую.

Леночка перестала рыдать и подняла голову. Глаза опухли, на щеках и шее проступили красные пятна.

– К-катя, я… – прерывисто выдохнула она и тут же подскочила. – Тебе одеться нужно! Вот твои джинсы, вот футболка…

Она уже копошилась на Катиной полке в шкафу, вытаскивая оттуда одежду.

– Лен, не надо, – громко сказала Катя. Ей было неприятно, что Леночка шарится в ее вещах. – Я сама оденусь. Умыться-то можно, есть еще время?

Леночка дернулась и затолкала уже вытащенные вещи комком в шкаф.

– У-умыться? Да, есть, она зайдет примерно в семь. Светлана Геннадьевна.

– Отлично… – Катя сгребла со спинки кровати полотенце, нашарила ногами шлепанцы и пошла в душ.

«Никто ничего не заподозрит. Ага, конечно, – думала она, чистя зубы и разглядывая в зеркале свое заспанное лицо. – То-то тот мужик сразу понял, что мы не местные, даже в деревню не пустил». Ну ладно, допустим, сейчас ее привезет Светлана Геннадьевна и к дому Леночкиных родителей она проберется как-нибудь огородами. Сразу представилось их дачное общество зимой: фанерные домики, заваленные снегом по самые крыши, торчащие из сугробов макушки яблонь. Нет, ведь это деревня, там постоянно живут. Уж снег-то, поди, расчищают… Проберется огородами и так же огородами уведет Марину. Надо надеть лыжные штаны, в которых она дежурит в коровнике, и заправить в ботинки, чтобы снега не начерпать. И шерстяные носки не забыть.

Когда Катя вышла из ванной, Леночки в комнате не было. Катя в одном полотенце подбежала к шкафу – и обернулась на скрип двери.

– Вы что, еще даже не одеты? – Светлана Геннадьевна в розовом пуховике и шапке со стразами стояла в дверном проеме. – А Хорошилова где?

– Я… я не знаю. – Катя замерла, кутаясь в полотенце. – Она была здесь… Она попросила, чтобы я с вами поехала…

– А вы не собирались? – Крыса подняла тонко выщипанные брови. – Ладно, некогда рассусоливать, одевайтесь быстрее.

Похоже, она не планировала выходить из комнаты, чтобы дать Кате спокойно одеться. Пришлось прятаться за дверкой шкафа, впопыхах натягивая колготки и носки.

– Быстрее, быстрее! – торопила Крыса. – Что вы нарядились, как на Северный полюс? В машине печка! Ну, быстрее же!

Катя все же натянула лыжные штаны и толстый свитер. Под цепким взглядом хирургички сунула ноги в ботинки, застегнула куртку. Вдруг вспомнила про телефон и метнулась к кровати, чтобы снять его с зарядки. Крыса, уже успевшая выйти в коридор, громко вздохнула и цокнула языком:

– Чернова, давайте бегом, у нас нет времени! – Она развернулась и направилась к выходу из общежития.

В коридоре было тихо, даже всевидящая баба Таня еще спала. Над головой дребезжала люминесцентная лампа. Крыса шла впереди, быстро и почти бесшумно. Катя, спотыкаясь о незавязанные шнурки, едва поспевала за ней. Они прошли через двор – тоже пустой, только где-то вдалеке шкрябала лопата дворника – и завернули за угол. У забора стояла белая машина – что-то вроде джипа, но совсем маленькая, как будто игрушечная. Катя не раз видела ее на парковке у колледжа, но не знала, кому она принадлежит. Двигатель тихо фырчал, выхлопная труба откашливалась серым дымом. Светлана Геннадьевна открыла заднюю дверь.

– Садитесь.

– Лена сказала, что вы…

– Обойдемся без нее, – нетерпеливо бросила Крыса, перебирая ключи на связке.

Пока Катя забиралась в салон, Крыса смотрела поверх машины, куда-то в сторону автобусной остановки. Потом вдруг напряглась:

– Чернова, пригнитесь.

– Что?

– На пол, быстро. И сидите тихо, не вздумайте высунуться.

Катя растерянно повиновалась. Между задним и водительским сиденьем было совсем мало места, воротник свитера ужасно щекотал нос – хотелось чихать и зевать одновременно.

– Света, доброе утро! – донеслось снаружи. – Я думала, у вас сегодня отгул.

Елена Алексеевна? Которая вроде как ночевала в колледже?

– Доброе, – отрывисто поздоровалась Крыса. – Да мама приболела – нужно было кое-что взять из клиники. Я все оформила как полагается, не беспокойтесь.

– Так вы домой? Вас кто-то подменит завтра на зачете? – Голос Елены Алексеевны стал строже.

– К зачету я вернусь, – отрезала хирургичка. – Сделаю укол, оставлю инструкции – и назад поеду.

– Ну, хорошо, если вы уверены, что успеете… Здоровья маме.

Под сапогами Елены Алексеевны заскрипел снег. Катя извернулась и увидела в окно край ее белого капюшона. Светлана Геннадьевна проводила директрису взглядом, села на водительское сиденье и коротко пристукнула дверью.

– Не высовывайтесь пока, – велела она, не оборачиваясь. – Выедем из Раздольного – можно будет сесть нормально.

Машина заурчала, дернулась на укатанном снегу, развернулась и покатилась в сторону трассы. В салоне правда было натоплено. Катя вся взмокла, корчась на полу в лыжных штанах, пуховике и свитере. Ничего, зато в лесу будет тепло, а не так, как когда они с Викой там в прошлый раз дубенели. Вдруг Марина выйдет не сразу, придется ждать?

Скоро за окнами замелькали деревья и ребристые железные ограждения, которые в последние годы начали строить вдоль федеральных трасс. Так и не дождавшись разрешения, Катя зашевелилась, разогнулась и вползла на сиденье. Наклонилась, чтобы наконец завязать шнурки на ботинках.

– Пристегнитесь, – так же не оборачиваясь, бросила Крыса. – Встречи с ГИБДД нам не нужны.

Катя нашарила ремень безопасности, поразмыслила и скинула куртку перед тем, как пристегнуться. До Лебяжьего часа четыре ехать, глупо будет все это время потеть в зимней одежде.

Крыса вела машину молча, даже музыку не включила. Равномерный шум мотора убаюкивал. Катя то дремала, то выныривала из сна, а за окном были все те же снежные поля, редкие синие стрелки-указатели и голые черные деревья.

В одно из таких пробуждений ей ужасно захотелось в туалет. В машине стало еще жарче, по спине ручьем тек пот. Катя думала, что они заедут на какую-нибудь заправку, но Крыса, судя по всему, не собиралась останавливаться до самого Лебяжьего. Придется попроситься.

– Светлана Геннадьевна…

Крыса молчала.

– Извините, пожалуйста…

– Что? – Хрипловатый голос Крысы звучал раздраженно – впрочем, как и всегда.

– Я… – Катя прокашлялась. Не начинать же так сразу про туалет, как маленькой. – Я не совсем понимаю, что мне нужно будет делать…

– На месте поймете.

– Но…

– Я сказала, объясню на месте.

Катя замолчала. В туалет захотелось еще сильнее, но боязнь нарваться на гнев Крысы пересилила.

Они проехали еще несколько километров. Наконец Катя не выдержала:

– Светлана Геннадьевна, остановитесь, пожалуйста, где-нибудь на заправке.

– Бензина достаточно, – отрывисто бросила Крыса.

– Я в туалет хочу! – возмущенно вскрикнула Катя.

Крыса промолчала. Катя уже не знала, что и думать, но тут машина начала притормаживать, съехала к обочине и встала.

– Ну! – рявкнула Крыса, не заглушая мотор. – Идите, Чернова!

– Куда? – ошалело спросила Катя.

– В туалет.

– Но…

– Присядете здесь, за машиной, с трассы не будет видно. У меня нет времени заезжать на заправку. Потом вам понадобится кофе, потом булочка…

Кате хотелось плакать от унижения. «Все в порядке», – уговаривала она себя, стаскивая штаны в закутке между машиной и грязным железным ограждением. Кожу обожгло холодом, на глазах выступили слезы. Это всего лишь один день. Уже вечером она вернется в колледж…

Чтобы что?

Катя снова забралась на заднее сиденье и пристегнулась, не дожидаясь нового окрика Крысы. Та вывернула руль, выезжая на трассу.

Вернется в колледж, чтобы провалить зачеты? Даже если она и сумеет их каким-то чудом сдать, что ее ждет дальше? Ясно что. Возвращение в двести восемнадцатую комнату, к Вике и Наде. Надя будет у нее на глазах миловаться с Андреем – ну а чего такого, Катя же сама его бросила. Вика будет срывать на ней злобу, раз уж Леночки больше не окажется под рукой. Крыса будет унижать ее на занятиях, Елена Алексеевна будет недовольно отворачиваться… Учеба с каждым днем все сложнее, все непонятнее, и помощи ждать неоткуда.

А если уйти из колледжа? На зарплату уборщицы или продавщицы квартиру в городе не снимешь. Придется снова поступать, но куда?

«Наигралась в ветеринара», – горько подумала она какую-то не свою мысль. Пора и домой возвращаться: становиться нянькой великовозрастному брату, отдавать зарплату матери, учиться на фармацевта, устраиваться в аптеку возле дома, чтобы пуховик в транспорте не обтирать. Тогда на три сезона хватит…

Печальные Катины размышления прервала мелодия звонка. Крыса подскочила на сиденье.

– Выключите телефон! – прошипела она. – Дайте сюда!

– Не дам, – запротестовала Катя. – Это мама!

Она нажала «ответить» и услышала мамин голос, прерываемый помехами. Наверное, они уже довольно далеко уехали: связь была плохая.

– Катюш, – позвала в трубке мать, – ну как ты? Зачеты сдаешь?

– Привет, мам, сдаю! – отрапортовала Катя, стараясь звучать как можно бодрее. Не хотелось, чтобы мама начала расспрашивать ее о деталях. – Вот только вчера английский сдала, все в порядке.

– Ну, хорошо. – Голос у матери был усталым и умиротворенным. – И у нас все хорошо. Мы с Максюшей решили, что в школу ему возвращаться не надо. Там все уже знают, что его… про всю эту историю, Катюш. Решили, что полгодика дома посидит, подготовится, а осенью будет поступать.

– На кого поступать? – Знала бы мама, что у Кати сейчас те же мысли, только на свой счет. Что бы она сказала тогда?

– Он хочет на программиста. – В голосе мамы слышалась гордость. – А программисты, знаешь, сколько сейчас получают?

– Мам, – Катя обескураженно моргнула, – а он потянет? У него ж одни двойки по математике были.

– А чего ж не потянуть? Он эти игры компьютерные вон как любит! Все карманные деньги на них тратит. Вот пусть эти игры и делает, пусть ему такие же дурачки за это платят!

– Мам, но ведь делать игры и играть в них – это разные вещи!

– Ой, Катька, ты меня за дуру-то не держи! И так понятно, что разные! Вот он и пойдет учиться. Есть очень хороший колледж для программистов в Новосибирске…

– Слушай, мам, но ведь это мощный компьютер нужен, да? – забеспокоилась Катя. – А ты сама говоришь, он его продал.

– Купила я ему новый, – вздохнула мать. Катя почувствовала, что ей не хватает воздуха, и вцепилась свободной рукой в воротник свитера.

– Катюш, ну ты что, завидуешь? Ребенку учиться надо. – Мамин тон изменился: она как будто и нападала, и оправдывалась одновременно. – Зато выучится – будет зарабатывать, вот и купит тебе квартиру. Ты же ему помогла – вот и он тебе поможет, как на ноги встанет.

– А общежитие-то есть у этого колледжа? – вдруг спросила Катя, вспомнив про Леночку и ее художественное училище. – Я слышала, что в Новосибирске с этим у многих проблемы.

Мама замолчала. Катя даже отняла телефон от уха, чтобы проверить, не пропала ли связь.

– Купила я ему… в ипотеку… – наконец отозвалась мама. Кате показалось, что воротник свитера сжался вокруг горла, не пропуская ни одной молекулы кислорода. – Там новостройки в том же районе, Кать. Квартирки маленькие, но недорогие совсем. Ну ведь не все наши деньги эти упыри забрали. Как раз на первый взнос и компьютер осталось, ну там сумма-то небольшая в итоге, лет через десять уже и выплатим. Я про общежитие даже не думала, Кать! – Мама частила, будто боясь не успеть. – Чтобы он опять в плохую компанию попал? Нет уж, пусть живет один – чтобы никакого влияния улицы в этих общагах…

Катя трясущимися руками нажала на сброс. Через секунду телефон замигал новым вызовом.

– Ну-ка дайте мне сюда.

Крыса опять сбросила скорость, прижалась к обочине и совсем остановилась. Перегнувшись через сиденье, она выхватила у Кати из рук телефон и выключила его.

– Мне тут ваши истерики не нужны, – буркнула она. – Потом заберете.

Она бросила мобильник в бардачок и снова взялась за руль, выжидая, пока колонна грузовиков проедет мимо и можно будет вернуться на полосу.

Душно, господи, как же душно!

Катя почувствовала, что ее сейчас вырвет, если она не сделает хотя бы глоток свежего воздуха. Почти на ощупь она нашла кнопку, опускающую стекло, и принялась изо всех сил на нее давить. Стекло не реагировало.

– Что вы там возитесь? – недовольно оглянулась Светлана Геннадьевна. – Окна заблокированы, нечего грязь по трассе собирать.

– Мне… мне… – забормотала Катя, – душно…

– Да что вы там мекаете, Чернова?

Катя глубоко дышала, стараясь поймать последние крохи воздуха.

Светлана Геннадьевна тяжело вздохнула и заглушила мотор. Открыла бардачок, пошарила там, чем-то зашуршала, забулькала. Вышла из машины и рывком открыла Катину дверь.

– Вылезайте! Ну!

Катя вылезла. Холодный воздух, смешанный с бензиновым выхлопом, тут же ударил в голову, и она зашаталась, как пьяная.

– Вы что, не завтракали?

– Н-нет, я… Я не успела, просто Леночка… Лена, она…

– Тошнит? – деловито прервала ее Крыса. – Или перестало?

– Вроде… вроде перестало. – Катя дико оглядывалась по сторонам. Грузовики проехали, и стало немного тише.

– Тогда пейте. – Крыса сунула в руку Кате бутылку с водой и маленькую белую таблетку.

– Что это?

– Успокоительное.

– Зачем?

– Чтобы вы мне свои сопли на сиденье не мазали! – Крыса закатила глаза. – У нас есть дело, которое надо делать. Пейте.

Катя послушно положила таблетку на язык и запила минералкой.

– В туалет не надо? – сварливо осведомилась Крыса, заталкивая ее обратно на сиденье и пристегивая ремнем. – Я чувствую себя нянечкой в детском саду. Все потребности закрыли, Чернова?

– Д-да. – Язык все еще заплетался, и для внятности Катя закивала.

Светлана Геннадьевна закрыла Катину дверь, села в машину и повернула ключ зажигания. Мотор завелся, и они снова выехали на дорогу.

– Что там у вас случилось? – внезапно спросила она.

– Н-н… мама, – так же внезапно вырвалось у Кати.

– Что – мама?

– Она… Мне бабушка оставила квартиру, – начала сбивчиво объяснять Катя, – а брат угодил в тюрьму: попался… на нехорошем. И…

– Все ясно, – усмехнулась Крыса, не поворачивая головы. В зеркало Катя видела ее прищуренные внимательные глаза в обрамлении густо накрашенных черным ресниц. – Старшую дочь принесли в жертву интересам семьи.

– Да я не… Я… Ладно, пусть, но… Оказывается, там остались какие-то деньги и…

– И?

– И мама купила… купила квартиру…

– …Брату, – закончила за нее Крыса. – Ну что ж, логично. Она надеется, что вы выйдете замуж и квартира вам не понадобится.

Катя не ответила. На нее накатило тупое непробиваемое спокойствие, снова потянуло в сон.

– Надо было вам так и сделать, – вдруг снова заговорила Крыса. Мотор гудел, машина набирала скорость, она не оборачивалась, но Катя хорошо ее слышала. – Какой из вас врач? Вы что, думаете, для ветеринара главное – быть добреньким и убогих жалеть? Врач должен быть разумным, ответственным, уметь принимать решения. Решения принимать, Чернова, а не идти у других на поводу. Вы куда там собирались, в консерваторию? Не поступили и пошли туда, куда без экзаменов брали. Прекрасно! Нормальный человек вернулся бы домой, подготовился получше и на следующий год поступил, куда собирался. Но это нормальный, у которого воля есть. А безвольные, вроде вас с Хорошиловой, только болтаются, как говно в проруби. Куда толкнут, туда их и несет. Неудивительно, что вы сдулись на третьем курсе, – жизнь вообще не для вас. Надо было сразу после школы выходить замуж и сидеть на кухне. Пеленки гладить! – Последние слова она прямо-таки выплюнула, вцепившись в руль.

Катя могла бы сказать, что, при всем своем безволии, это именно она едет сейчас с Крысой спасать неизвестную ей девчонку от сектантов, но у нее не было ни сил, ни желания спорить. Она привалилась к дверце, прижалась лбом к стеклу и наблюдала, как грязно-белые поля за окном сменяются околками царапающих небо голых берез. Крыса права: всю жизнь она живет по указке других. Попробовала дернуться один раз с этой консерваторией – и вот что вышло. «Наверное, и помру так, – мрачно хихикнула она про себя, – когда скажут». Почему-то эта мысль очень ее развеселила, она мелко затряслась и сжала губы, стараясь подавить неуместный смех. Крыса покосилась на нее в водительское зеркало, но почему-то промолчала.

Трасса повернула, пошла под уклон. Машина вильнула на развязке, прогрохотала по железнодорожному переезду, и по сторонам замелькали дома. Несколько панельных девятиэтажек, хрущевки, частный сектор, снова поля и лес вдалеке. Теперь Катя узнавала дорогу, по которой тряский автобус вез их с Викой в Сергеево. Крыса вела уверенно, быстро, плотный снежный покров сглаживал ямы на дороге, ровное покачивание и гудение убаюкивало – а может, это действовала таблетка.

Потом машина свернула на проселок, как и в тот раз, засыпанный рыхлым снегом. Скорость резко упала, мотор загудел громче. Светлана Геннадьевна сжала зубы и стиснула руль. Катя видела в зеркало, как углубилась складка между ее бровей, из гладкой прически выбилась прядь и прилипла к потному лбу. Самое время было бы спросить, что надо будет делать, когда они доберутся, но лезть к Крысе в таком состоянии себе дороже. В конце концов, что сложного? Она ее высадит, покажет нужный дом. Леночка говорила, там их всего пятнадцать или двадцать – заблудиться вроде бы и негде.

Катя вяло пошевелилась, когда под колесами загремело железо моста.

– Что? Опять тошнит? – обернулась Крыса.

– Нет.

– И на том спасибо. Уже недалеко.

– Все-таки что мне нужно будет… – рискнула Катя.

– Увидите, когда приедем.

За окнами потемнело: машина вкатилась в ельник, запереваливалась по корням. Катя прилипла к окну: ей почему-то ужасно захотелось увидеть тот камень. Это ведь он якобы расцвел? Хотя на дворе декабрь, какие цветы? Ей даже показалось, что она различает между деревьями знакомое темное пятно, но они проехали мимо, не притормозив.

Минут через пять елки кончились, и Катя увидела впереди деревенскую улицу – широкую, расчищенную от снега, даже с фонарями, которые, правда, сейчас не горели. По обеим сторонам стояли дома. Довольно большие – по крайней мере, больше дачных домиков в бабушкином СНТ, – крепкие, на высоких фундаментах, и все какие-то похожие, как будто построенные одним человеком. Из некоторых труб в серое небо с голубыми проплешинами поднимались дымки, другие дома стояли тихо. Катя завертела головой. Интересно, который Леночкин? И они что, так и поедут по главной улице, у всех на виду?

Крыса как будто подслушала ее мысли:

– Пригнитесь, Чернова. Не надо, чтобы вас тут видели.

Катя послушно сползла по сиденью. Надо собраться, ведь сейчас от нее потребуются решительные действия. Хорошо бы Крыса хоть дорогу ей показала, прежде чем идти отвлекать этих теток.

Улица завернула и вдруг кончилась, неожиданно, как обрубленная. За околицей темной стеной стоял лес.

– Приехали, – уронила Крыса. – Подъем.

Машина стояла у высокого забора, из-за которого виднелась только красная жестяная крыша. Катя щелкнула замком ремня, потянулась, разминая затекшие ноги. По икрам забегали колючие мурашки.

– Чернова! Что вы там возитесь? – Крыса уже стояла у калитки, нетерпеливо на нее поглядывая. Что-то было не так. Разве Катя не должна сейчас огородами красться к дому Леночки? Или это он и есть? В таком случае не очень-то тайно они подъехали.

Катя выбралась из машины, на ходу застегивая куртку. В тот самый момент, когда она захлопнула пассажирскую дверь, за забором лязгнуло – и калитка отворилась, выпуская невысокую сухонькую фигуру, замотанную в пеструю шаль.

– Ну здравствуй, Катерина! – сказала старуха, цепко беря Катю за руку повыше локтя. – Мы тебя ждали, пирогов напекли. Голодная, поди, с дороги-то? Пойдем, пойдем, чайку выпьем.

Не то чтобы Катя совсем не сопротивлялась. Она уперлась ногами в землю, попыталась выдернуть руку из старушечьих пальцев – и это ей, возможно, даже удалось бы, если бы за другое плечо ее тут же не схватила Светлана Геннадьевна.

– Так, Чернова, шум не поднимаем, – прошипела она Кате в ухо. – Вы сюда ехали человека спасать или истерики устраивать?

Катя еще немного поотбивалась, но голова была ватной, а тело слушалось плохо и как будто затекло. Движения выходили вялыми и замедленными. Из калитки вышла еще женщина, та толстая тетка с ногами-тумбами, которая вместе с бабкой приезжала тогда за Леночкой. Она и Крыса буквально занесли Катю в калитку – та только вяло перебирала ногами по утоптанному снегу и дернулась, когда за спиной грохнул засов.

Двор она особо не разглядела. Пространство от калитки до крыльца было отгорожено от остального участка какими-то сараями или заборами, где-то гулко бухала собака. Крыльцо высокое, с перилами и козырьком, стены обшиты сайдингом, небольшие окна смотрят на двор пластиковыми стеклопакетами. По лестнице Катя шла уже сама. Две массивные двери, железная и деревянная, темная прихожая между ними – «Сымай ботиночки, Катерина, сымай, в доме полы намыты!», – а потом совершенно обычный коридор, как в городской квартире. Обои с павлинами, гарнитур из ДСП, чахлый фикус в углу на подставке. Здесь с Кати стащили куртку и шапку. Потом кухня, неожиданно просторная и хорошо обставленная, со встроенной техникой и подсветкой. В кухне было два окна: одно выходило на забор, за которым молчаливо стояли сосны, другое – на двор с хозяйственными постройками.

Катю усадили в угол мягкого дивана, поставили на низкий журнальный столик блюдо с пирожками. Толстая тетка принесла чайник, налила чай в чашку с блюдцем. Желудок зверски урчал, от сытного запаха сдобы мутило.

– Кушай, кушай, Катерина! – Наталья Степановна уселась напротив в низком деревянном кресле, не снимая шали. – Пирожки свеженькие, не бойся. Ты что квелая-то такая? Свет, ты, никак, уже дала ей чего?

– Что надо, то и дала, – буркнула Крыса. Она сидела на диване слева от Кати, выпрямив спину и по-ученически сложив руки на коленях, и казалась сейчас не стервой-хирургичкой, грозой всего колледжа, а вздорным недорослем, который исподтишка огрызается на старших.

– Ну дала и дала, так оно даже и лучше, да? Зачем нам эти нервы? Молодежь сейчас такая нежная пошла, пальцем тронь – закачается…

Катя, как во сне, взяла пирожок и откусила кусочек. Рот тут же наполнился вязкой слюной, к горлу подкатил ком.

– Глотайте, Чернова, – хрипло приказала Крыса, внимательно за ней наблюдая. – Если вас стошнит на диван, убирать будете сами.

Катя с усилием проглотила кусок. Потом еще один. Буря в желудке постепенно улеглась, даже в голове как будто немного прояснилось.

– Во-от, другое дело, – удовлетворенно кивнула Наталья Степановна. – Чайком запивай, так оно мягче пойдет!

Катя вздрогнула и покосилась на чашку.

– Ну чего ты дичишься-то, Кать? – вступила в разговор толстая тетка. Как же ее звали? Маруся, кажется? – Мы тебя ведь не обижаем? И ты нас не обижай, кушай, когда угощают!

– Я… – Катя понимала, что нужно защищаться, нужно что-то говорить, но мысли были тяжелыми и неповоротливыми, как и язык. – Я не пойду…

– Куда не пойдешь? – Маруся удивленно огляделась вокруг. – Тебя ж никто и не гонит! Сидим, чаек пьем.

Она растянула губы в приторной улыбке. Наталья Степановна, откинувшись на спинку кресла, тоже внимательно наблюдала за Катей.

– Я не буду пить ваш чаек! Он… – Катя судорожно искала слово. – Он… он… он успокаивающий!

– Господь с тобой, Катерина! – всплеснула руками Наталья Степановна. – Конечно, успокаивающий! Ромашка и мята, летошний сбор. Ну, хочешь, я из твоей чашки отопью?

Она наклонилась, дотянулась до Катиной чашки, ухватила ее морщинистой рукой, похожей на птичью лапу, и поднесла к губам. Катя смотрела, как старуха делает глоток и ставит чашку обратно на блюдце.

– Ну что? Убедилась, что никто тебя травить не собирается? – поинтересовалась Маруся. – Ох, какие мы подозрительные, спасу нет!

– Да это она не сама, – Наталья Степановна тоже взяла с блюда пирожок, повертела его перед глазами и откусила, – это ее запугал кто-то. Да, Катерина? Давай рассказывай!

– Она с Кочергой пообщалась, – брезгливо вставила Крыса.

– Матушки мои! – Старуха прижала руку к укутанной в шаль груди. – С наркоманкой-то?

– Ну и зачем ты с такими людьми общаешься? – Маруся села на диван справа от Кати и тоже налила себе чаю. – Тебе что, одногруппниц мало? Нашла с кем дружбу водить!

– Теперь все ясно, – вздохнула Наталья Степановна. – Марусь, налей-ка и мне чайку, разговор долгий будет.

Катя тоже потянулась за чашкой. Понюхала прозрачную янтарную жидкость – и правда, пахнет мятой и ромашкой. Никакой приторной сладости, о которой она слышала от Кочерги и Леночки. Наталья Степановна уютно щурилась в кресле напротив и лицом неуловимо напоминала Кате Елену Алексеевну – то ли разрезом глаз, то ли узором морщин вокруг них. Ах да, они ведь родственницы: Елена Алексеевна ей… внучка, так ведь?

– А можно мне воды?

– Можно. – Старуха поджала губы, сразу растеряв весь приятный вид. – Мне воды не жалко. Но чай-то вкуснее. Ничего в нем такого нет, чего ты себе навоображала.

Крошечная пожилая женщина в кресле напротив совсем не походила на коварную отравительницу. Кате стало неловко и стыдно. Она взяла чашку и, зажмурившись, сделала глоток.

У чая был вкус лета, нагретого солнцем цветочного поля, беззаботных школьных каникул на бабушкиной даче… Катя почувствовала, как узел, будто затянутый у нее на шее, немного ослаб, и она в один миг ощутила и мягкость дивана под собой, и тонкий фарфор чашечки в руках, и даже вкус пирожка. Он оказался с картошкой и грибами, а она даже не заметила, пока жевала, надо же.

– Ну все? Успокоилась? – хмыкнула Маруся, заставив Катю дернуться.

– Отлезь! – цыкнула на нее Наталья Степановна. – Ну что, Катерина, теперь расскажешь, чего напугалась? Чего тебе там Машка наврала?

Теперь Катя чувствовала себя довольно глупо.

– Ну, в общем, – начала она, облизнув пересохшие губы. – Она сказала, что вы… заставляете девушек…

– Кого заставляем? Никого не заставляем, – перебила ее Маруся. – Веревками не вяжем, ружьем не грозим!

– Маруся, ты помолчала бы! – Голос Натальи Степановны стал строгим. Маруся закатила глаза и впилась зубами в пирожок.

– Давай я лучше сама тебе расскажу, что тут у нас как, – мягко предложила Наталья Степановна. – А ты потом у меня спросишь, если что непонятно тебе будет. Лады?

Катя кивнула. На нее накатило какое-то обреченное спокойствие. «Говорила мне бабушка, – подумала она, – втянет меня Леночка в беду». Похоже, она сказала это вслух, потому что Наталья Степановна опять всплеснула руками.

– В какую беду, Катерина? Ты меня послушай сначала, а потом уж причитать начинай, если захочется!

– Да я… – Голова опять закружилась, и Катя откинулась на спинку дивана. Стало легче. Наталья Степановна с одобрением проследила за ее движениями.

– Ты уж поняла, наверно, что мы здесь на земле живем и от земли зависим. – Голос старухи окреп, и она заговорила медленнее – видимо, приноравливаясь к тому, что придется говорить долго. Хотя ее окающая речь была плавной, даже напевной, сразу стало ясно: эта женщина привыкла, что ее слушают и не перебивают. – У всех, кто от земли кормится, свои традиции, обычаи, – продолжала Наталья Степановна. – И у всех они разные. У нас такие обычаи тоже есть. Их немного, конечно. Не так, как было два века назад. Тем не менее они строго и тщательно соблюдаются. Один из таких обычаев связан с плодородием. Да ты бери еще пирожок, не стесняйся.

Катя взяла пирожок и снова начала жевать, уже спокойно запивая его чаем. Рассказ Натальи Степановны напоминал ей школьный урок истории.

– В старину у людей были разные обряды плодородия. Приносили богам в жертву часть урожая, например. Так было везде, и мы тоже так делаем. Но чтобы было что принести, нужно что-то посеять, а потом вырастить и собрать. Для посевной были свои обряды: люди ходили парами в поля и миловались, как бы оплодотворяли землю, понимаешь?

Катя кивнула, заслужив улыбку и одобрительный ответный кивок.

– У нас обычай чем-то похожий. Каждый год мы выбираем от общины парня и девушку. Они встречаются в самую длинную ночь года, чтобы поделиться своей любовью с нашей землей, зарядить ее плодородием. Для этого праздника, зимнего обряда, мы построили в лесу специальный дом…

«Липатовы построили дом…»

Шепот Кочерги прорвался сквозь пелену Катиного умиротворения, и тонкие волоски на руках зашевелились.

– Что, Катюша? – старуха ласково улыбалась ей, но глаза цепко щурились.

«Избушку… на курьих… ножках!!!»

Катя ойкнула и дернулась, пытаясь встать. В голове опять помутилось – и она плюхнулась обратно на диван, чуть не выронив чашку.

– Да что такое, Катерина? – воскликнула Наталья Степановна. – Света, помоги!

Крыса тут же выхватила у Кати чашку и поставила ее на стол.

– Чернова, что с вами? В туалет нужно?

– Марусь, проводи, – засуетилась Наталья Степановна. – Ох, Светлана, все твои таблетки! На травках-то оно спокойнее, мягчее…

Почему-то Катя ожидала, что ее поведут в дощатую будочку во дворе – деревня же. Но Маруся, поддерживая под руку, провела ее через коридор и открыла дверь обыкновенного городского санузла: чугунная ванна на ножках, унитаз, сбоку держатель для туалетной бумаги, над раковиной – круглое зеркало с полочками. Дверь закрылась, Катя осталась одна. Ногам было тепло через носки, как будто кафель что-то подогревало снизу, а может, так оно и было. Она закончила свои дела, вымыла руки. Голову все еще вело, Катя вцепилась в раковину и уткнулась взглядом в собственное отражение. Оно немного двоилось – то ли стекло было с дефектом, то ли Крысино лекарство как-то действовало на зрение: вон зрачки как расширены, аж цвет глаз не разберешь. Что-то это Кате напоминало, что-то неприятное, но она никак не могла вспомнить что.

– Катя, ты там живая? – Маруся, устав ждать, постучала в дверь. – Тебе там не плохо? Давай я зайду!

– Не надо, я выхожу! – отозвалась Катя слабым голосом.

Маруся довела ее до самого дивана и усадила, подоткнув под спину подушку. Крыса вручила кружку с новым чаем взамен остывшего. Катя уже без возражений отхлебнула – глоток распустился в желудке теплым цветком, наполняя тело покоем.

– Так о чем это я тебе толкую-то? – Наталья Степановна ни словом не упрекнула Катю за отлучку, только уселась в кресле поудобнее и велела Марусе принести подушку под спину и ей. – Ах да. Молодая пара идет в дом, где для них уже готова постель. Всю ночь они согревают своей любовью нашу землю, наш маленький мир. И земля в благодарность платит нам сторицей.

– Но это же… – Катя осеклась.

– Что?

– Ну… странно… – Катя осмелела, поняв, что никто не ругает ее за высказанное недоумение. – Ведь земля – это неодушевленное…

– Господь с тобой, Катерина! – полушутливо-полусерьезно ахнула Наталья Степановна. – Как это – неодушевленное? Может быть, в городе так и думают. Где земля в асфальт укатана, а морковка на прилавке в магазине растет.

Маруся захохотала. Катя тоже захихикала, представив себе растущую на прилавке морковку, и хихикала еще с полминуты после того, как все успокоились.

– Ну так вот. – Старуха дождалась тишины и продолжила: – Конечно, земле нужна помощь. Наша живая сила, наша любовь и радость. И мы даем ей все это. И конечно, для этой важной задачи подойдет не каждый. – Она вздохнула и глотнула еще чаю. – Каждый год мы выбираем из нашей общины парня и девушку. Самых здоровых, разумных, сильных и красивых. Тех, кому есть чем поделиться с землей. Но в прошлом году все пошло не так. Девушка, которую мы выбрали, успела забеременеть от своего парня. Теперь ей силы понадобились на своего младенчика. Чем ей с землей делиться?

– И вы выгнали их без вещей и денег!

Наталья Степановна снова ахнула.

– Да мы что же, звери? Катюша, тебе не стыдно такое воображать?

– Это не я, это… – вяло запротестовала Катя. Она забыла, кто именно сказал ей такое.

– Никто никого не выгонял, – строго возразила Наталья Степановна. – Их отправили в город, сняли там им квартиру. Анну поставили на учет в женскую консультацию. У нас, Катюша, нет роддома, только фельдшер. У общины нет возможности отвечать за подростковую беременность. Если что-то пойдет не так, то в городе девочке помогут, увезут в больницу. А здесь ты сама видела: до райцентра два часа по тряской дороге, если ее не занесло и не размыло.

Катя не могла не признать, что это звучит логичнее, чем «отправили без копейки первой же электричкой». Она кивнула.

– Ну вот, первый твой страх развеяли. Что там дальше-то? – Карие глаза в узоре морщин смеялись напротив. Все выходило гладко, но какая-то противная мысль вертелась у Кати в голове. Она попыталась придать ей смысл, звучание, но что-то все время ускользало.

– А вот… вы говорите, несовершеннолетние…

Наталья Степановна кивнула.

– А… а как же несовершеннолетнюю… ну, заниматься… сексом…

Маруся звонко рассмеялась.

– Ну ты чего? Она уже беременная была! Ты что, думаешь, ветром надуло?

Катя сконфузилась. И правда, глупый вопрос.

– Аня и Владик должны были пойти на зимний обряд, – объясняла Наталья Степановна как ни в чем не бывало, – но понятно, что не пошли. Тогда и пришлось вызвать из города Леночку Хорошилову. Конечно, мы никогда всерьез не рассматривали ее кандидатуру и были правы… – Она нахмурилась, и морщины на ее лице обозначились резче. – Леночка с детства была хрупкой и болезненной. Но все же она окончила школу, поступила в колледж, кое-как там училась. Мы приняли решение отправить на зимний обряд ее. Теперь-то мы знаем, что это было ошибкой. Но тогда все выглядело нормально. К тому же у Леночки очень бедная семья, а у нас есть традиция помогать девушкам и парням, участвующим в обряде. В том числе материально, конечно же. У нас есть фонд общины. Из него можно оплатить учебу, купить жилье, сделать ремонт. И мы все это сделали, несмотря на то что Леночка чуть не сорвала обряд. Мы понимаем, она не виновата, у нее проблемы с психикой…

– У кого угодно будут проблемы с психикой! – Катя внезапно поняла, что не так в этой гладкой истории. – Если кого-то внезапно вытаскивают, ну… прямо из кровати и заставляют… заставляют…

От такой длинной речи после долгого молчания Катя закашлялась, и Крыса тут же сунула ей чашку с чаем.

– Пейте, Чернова!

Катя снова отхлебнула и немного успокоилась. В голове становилось все яснее.

– Если кого-то заставляют спать с каким-то мужиком в перьях!

Наталья Степановна снова поджала губы.

– Значит, вот какого мнения о нас Леночка Хорошилова. За все наши старания…

– Неудивительно, что у нее крыша поехала, – выплюнула Маруся. Лицо у нее перекосилось, как будто она съела целый лимон.

– Маруся, не надо, – осадила ее Наталья Степановна. – Катя, послушай меня. Что еще за мужик в перьях?

– Бразильский карнавал! – хмыкнула Маруся. Бабка наградила ее еще одним строгим взглядом.

– Не было там никакого мужика в перьях, Катерина, – сказала она твердо. – А был там Ваня из Старицы, восемнадцати лет от роду. Они с Леночкой давно друг другу нравились, и его родители были не против, хоть у Леночки ни приданого, ни перспектив, а у будущего тестя еще и проблемы с алкоголем. Но после обряда все пошло не так. Второй раз за все годы…

– А что же тогда там случилось? – Катя никак не могла совместить в своей голове Ваню из Старицы и Леночкины неподдельные горе и ужас.

– Не знаю, что тебе Лена рассказывала, но вышло вот что. Перед обрядом мы даем и девушке, и парню специальный напиток. Чаек такой, из трав. Ты поэтому чашки испугалась? – засмеялась вдруг Наталья Степановна.

Катя покраснела.

– Нет, там совсем другой чаек. Он нужен, чтоб тело разогреть, чтобы в нетопленом доме нашей парочке было не холодно. По традиции в этот дом нельзя вносить огонь. Так и получается, что сначала молодых ведут в баню попариться – делают что-то вроде этих, как их сейчас по моде называют, спа-процедур. Масла разные, массаж… А чаек сохраняет тепло внутри, не дает замерзнуть.

– Леночка говорила, что он не дает сопротивляться…

– А еще что тебе Леночка наговорила? – Наталья Степановна картинно подперла ладонью щеку.

– Или это Кочерга была, я не помню… – засомневалась Катя.

– Катюш, Кочергу вообще слушать не надо. Она нам в свой год как раз праздник и сорвала. – Дряблые щеки старушки негодующе затряслись. – Она да парень ее. Накурились какой-то дури прямо перед обрядом. И когда успели только? Ужас вышел, Катюш. Наша Маша, актриса погорелого театра, вообразила, что перед ней какое-то лесное чудище, да как давай орать! Полдеревни перепугала! А этот дурак тоже накуренный был, выскочил из дома голый, побежал куда глаза глядят да в овраге шею и сломал. Нашли его утром… Машка в город потом подалась, уж не знаю, где теперь обитает. Но штрафы за нарушение общественного порядка к нам регулярно приходят, значит, жива еще, дурында. Мы ее раза два находили, лечить пытались, в больницу отправляли за счет общины. Сбежала, пакость такая! Родители до сих пор убиваются, мать все глаза выплакала…

– Она живет с мужчиной в Барнауле, – вставила Катя.

– И пусть живет. – Наталья Степановна вздохнула. – Жива – и ладно. Спасибо, Катюш, я ее родителям весточку передам. Скажешь потом адрес?

– Угу…

– Про Леночку я тебе недорассказала, – спохватилась Наталья Степановна. – Она ж городская у нас, мать ее в Новосибирске родила. А там экология какая? Да никакая! Вот и рождаются хилые да слабые: то аллергия у них, то неврастения! – Она помолчала, покачивая в руках чашку. Катю завораживали ее руки – смуглые, маленькие, сморщенные, с проворными короткими пальцами и аккуратно подпиленными ноготками. – От темноты да от травок начались у нее, Катюш, галлюцинации. Если бы ее мама сразу нам все рассказала! У Леночки то ли дед, то ли бабка по матери – шизофреник со справкой. Вот и Леночка наша расклеилась…

«А ведь Надя так и говорила», – пронеслось у Кати в голове.

– Конечно, Зарину можно понять, – продолжала старушка, кивая, словно соглашалась сама с собой. – Сергей у нее алкаш, из бывших спортсменов. Руки у него из задницы растут, ты уж прости меня, Катюш. У них в доме ремонта отродясь не было: как дали им десять лет назад жилье, так оно только ветшало. Ни крышу переложить, ни туалет обустроить. Зарина, поди, думала, если промолчит, то дело-то и выгорит, а тут ей община и денег подкинет в благодарность. Можно будет и домишко подшаманить, и одежды какой-никакой прикупить, а то все благотворительность у них, все от добрых людей… Не выгорело дело-то, Катюш. У Леночки случился этот, как его…

– Дебют шизофрении, – подсказала Светлана Геннадьевна, все это время молчавшая. Катя вздрогнула. Лицо Крысы было непроницаемым: она откинулась на спинку дивана и прикрыла глаза.

– Точно, – согласилась Наталья Степановна, и Катя снова повернулась к ней. – Родители парня как узнали об этом, так сразу передумали насчет свадьбы. Да и парень уже перехотел. Успели они с обрядом формально, а потом он ее полночи пытался в себя привести. Как сам не поседел – непонятно. Но Леночка, как опомнилась, разозлилась на него страшно. Дескать, бросил, не захотел с ней быть в болезни. А кто бы захотел, Катюш? Допустим, будет она всю жизнь таблетки пить. Ладно. Но как с ней детей-то рожать, если дети такие же больные пойдут?

Катя вздохнула.

– Вот от злости и наговорила тебе про мужика в перьях. Тьфу, пропасть! – сплюнула старушка. Маруся тихо захихикала. – А может, ей и правда какой-то мужик мерещился, там уж не разобрать. Доктор приезжал, прописал ей сильные таблетки, вроде выздоравливать начала – и тут здравствуйте, чуть руки на себя не наложила! Это же ты, Катюша, ее нашла?

Катя, краснея, кивнула. Невелик был подвиг найти Леночку и позвонить Вике.

– Ты молодец, Катерина. – Наталья Степановна выпрямилась в кресле. – Спасла девку. Ее мать тебе очень благодарна! Она наверняка зайдет тебе это лично сказать. Ты очень хорошая девушка. Сильная, смелая! Как раз такая, как нам нужна.

Катя тоже выпрямилась и настороженно уставилась на нее.

– Я понимаю, Катюш, ты не из нашей общины и наши проблемы тебя не волнуют. – Голос старушки задрожал. – Но мы тебя хотим попросить о помощи.

Катя молчала. Происходящее снова перестало укладываться у нее в голове.

– У нас в последнее время в общине сложилась такая ситуация неприятная… – Наталья Степановна набрала в грудь воздуха, как перед прыжком в воду, а затем выговорила четко и ясно: – Девчонок у нас не осталось. Парней много, хороших, сильных, умных-разумных. А девчонок нет, и все тут! Двоих мать в Приморье увезла: у нее там новая любовь, моряк какой-то. А самая старшая у нас осталась Марина Хорошилова, младшая сестра твоей Леночки.

– Ей пятнадцать всего на днях исполнилось, – подхватила Маруся. Пирожков на блюде перед ней заметно поубавилось. – У ней даже цикл не установился еще, мать говорила.

– Да. – Наталья Степановна затрясла головой в знак согласия. – Но и это не такая уж беда. Есть у нее любимый мальчик здесь, в деревне… Хороший мальчик, славный, ее возраста. Можно было бы их послать, раз уж выбора нет. Но, Катюш, про Леночку-то помним. А Мариночка – ее ближайшая родня. И наследственность у нее та же. Что, если она тоже напугается? Да еще возраст такой нежный… Что мы тогда делать будем?

– Да мы б и не подумали кого-то на стороне искать, если б не камень, – снова вступила в разговор Маруся.

Катя вздрогнула.

– Камень? Который зацвел?

– Ты и об этом знаешь? – Брови старушки медленно поползли вверх. – Леночка рассказала?

– Н-нет. – Катя запнулась: было неловко признаваться, что она подслушала разговор в деканате. – Я… я просто… не помню, где услышала.

– Кочерга наболтала, ясное дело, – процедила сбоку Крыса. – Мозги-то уже все выссала, вот и нагородила с три короба.

– Н-нет, – растерянно сказала Катя, – только про цветы…

– Ну что ж. – Наталья Степановна потерла лоб, потом зачем-то спрятала руку под шаль. – Камень зацвел, это верно. Он, Катюша, каждую весну цветет – такой у нас символ плодородия. Там горячий ключ выходит, землю греет, поэтому и цвести все вокруг него начинает раньше, чем везде. Мы уж решили, в этом году не зацветет, ведь подходящей пары нет. А он зацвел. Мы сначала на Марину и подумали, хоть и мала она еще, и наследственность эта клятая…

– Но тут Хорошилова мне рассказала про ваше перо, – безо всякого выражения сказала Крыса. Ее глаза были по-прежнему закрыты. – Не хотела говорить, выжимать пришлось.

– А как выяснили, откуда оно взялось, перо-то, тут все знаки и сошлись, – по-доброму улыбнулась старушка. – Значит, не зря ты тогда сюда добралась, значит, судьба твоя связана с нашей землей, с нашим лесом.

– Но подождите… – Катя похолодела. Кажется, она только сейчас начала понимать, к чему они клонят. – Я здесь не живу, я тут даже не знаю никого!

– Катюш, ты не волнуйся так. – Наталья Степановна примирительно подняла обе руки. – Никто тебя ни к чему не принуждает. Но ты сначала выслушай меня, а потом уж кричи.

Катя замолчала. Внутри у нее все напряглось, несмотря на слабость и легкое головокружение.

– Мы знаем, что у тебя проблемы в семье. – Голос Натальи Степановны был мягким и успокаивающим, прямо как ромашковый чай. – Знаем, что тебе пришлось пожертвовать бабушкиным наследством, чтобы спасти брата от тюрьмы. И что с учебой у тебя не сложилось. Ты мечтала на сцене петь, а в итоге коровник чистишь. Нет у тебя желания ветеринаром становиться. Ну и зачем тогда мучиться? Мы тебе другое предлагаем.

– Не надо… – возразила было Катя, но Наталья Степановна немного повысила голос, и она опять замолчала.

– Катюш, послушай взрослого человека! Всем нам в жизни иногда приходится трудно. И нет ничего постыдного в том, чтобы принять помощь. Мы можем тебе эту помощь оказать. Ты ведь нам уже не чужая девочка, Кать. Ты нашу Лену тянула, защищала, жизнь ей спасла, считай. А выручишь нас – совсем породнимся. Ты же не хочешь возвращаться в Барнаул, так? У тебя там ничего своего нет, с родными напряженные отношения. А мы тебе с квартирой поможем – будет у тебя жилье в городе. Собственное. И еще Леночка говорила, что у тебя с консерваторией не вышло, правильно?

Катя кивнула, умирая от стыда и унижения. Будто вся ее жизнь оказалась на ладони перед этой старой женщиной, и та перебирала ее пальцами, как крупу, вытаскивая на свет все Катины неудачи и неполадки.

– Община за все заплатит: связки тебе починят, – сказала Наталья Степановна, как-то просто и по-доброму глядя на нее. – Поступишь в свою консерваторию, будешь учиться на певицу. Ты на какое отделение-то хотела, Катюш? На эстрадное?

– На эстрадное, – выдавила Катя, мучительно краснея.

– Ну и будет тебе эстрадное!

– Я… – Катя закрыла лицо руками. – Я… я не продаюсь!

– Катерина! – сердито сказала Маруся, потянув ее за локоть. – Ты чушь-то не пори! Кто тебя продает?

– Я не буду… не буду спать с кем попало! – пискнула Катя, отворачиваясь.

– Катюш, – голос Натальи Степановны зазвучал устало, – ты меня не дослушала. Убери руки от лица.

Катя послушалась и положила руки на колени. Глаза щипало, силуэт старушки в кресле то приближался, то отдалялся.

– Я знаю, что у тебя был парень, – тихо сказала она. – Я знаю, что он тебя бросил, когда ты осталась без квартиры.

Катя старалась дышать глубоко, чтобы не разрыдаться.

– Я создала немало хороших пар, – продолжала Наталья Степановна, – можно считать меня в каком-то смысле удачливой свахой. Многие из тех, кто встретился на обряде, до сих пор счастливо женаты. Есть у меня и для тебя такой жених. – Она помолчала, как будто наслаждаясь Катиной реакцией: шок, недоверие, растерянность. А потом сказала: – Он хороший парень, чуть постарше тебя. Тоже музыкант, кстати. У нас никто. Никого. Ни к чему. Не принуждает. Но если – я говорю «если», Катюш, – если он тебе понравится, то вы будете жить вместе долго и счастливо. Увидишь, там у вас дело сладится! А если не сладится – ну скажешь ему, что не хочешь, да и все. Не будет же он тебя силой принуждать. Силой разве подаришь земле любовь?

Катя молчала, пытаясь переварить услышанное.

– Ну, Катюш?

– Нет. – Катя зажмурилась и для верности несколько раз мотнула головой. – Извините, но я так не могу.

Она услышала, как сбоку раздраженно цокнула языком Светлана Геннадьевна.

– Да почему не можешь-то? – воскликнула Маруся, хлопнув себя руками по объемистым коленкам. – Можешь, да еще как! Тебе счастье предлагают, а ты кобенишься! Совесть у тебя есть, а?

– Марусь!

– Что – Марусь? – задиристо спросила та. – Вы, бабушка, перед ней тут битый час турусы на колесах разводите. Чего и ехать было тогда, если… – Что-то звякнуло, потом в воздухе проплыла переливчатая электрическая трель. Маруся осеклась на полуслове: – Ох ты, в калитку звонят. Кого ж там принесло-то не вовремя?

– Вовремя или не вовремя – это мы поглядим. – Наталья Степановна строго глянула на тетку. – Ты не охай, а поди открой, не мне же кости морозить.

Катя откинулась на спинку дивана. Этот разговор вытянул из нее столько сил, что поездка с Крысой казалась теперь увеселительной прогулкой.

Было тихо, потом повеяло сквозняком и кто-то неразборчиво забубнил в прихожей. Хлопнула дверь – и над головой у Кати раздался Марусин голос:

– Там Зарина Хорошилова пришла, бабушка. Просит разрешить ей с девочкой поговорить.

– Зови, – велела Наталья Степановна.

– Не надо, – вяло запротестовала Катя. Она твердо решила стоять на своем, но как это делать, глядя в глаза маме Леночки и Марины?

Маруся снова затопала в коридоре, зашуршала верхняя одежда. Катя выпрямилась, собираясь с духом.

Вошедшей вслед за Марусей женщине на вид можно было бы дать лет сорок – невысокая, кругленькая, блестящие темные глаза, – если бы не смертельно усталое выражение лица. Одета она была просто: во что-то вроде спортивного костюма, только без принтов и лампасов, на голове – зеленый платок, плотно обмотанный вокруг шеи, из-под которого выбилась пара черных прядей с проседью. Никакого сходства с Леночкой Катя в ней не видела. Женщина тяжело дышала, как будто бежала сюда бегом. Она поздоровалась с Натальей Степановной и теперь стояла на пороге, ожидая позволения войти.

– Здравствуй, Зарина, – степенно кивнула Наталья Степановна. – Заходи, заходи. Мы тут сидим как раз, беседуем, пытаемся вот объяснить Катерине, что ничего страшного ей не грозит. Сама видишь, девушка она взрослая, крепкая, храбрая, не то что твои былиночки, а не соглашается!

– Зачем тогда и ехала в такую даль? – подхватила Маруся, подбоченившись. – Только зря мать обнадежила, чужое время потратила! Бессовестная девка!

Бабка снова цыкнула на нее. Зарина впервые взглянула на Катю прямо – до того скользила по ней глазами, как по мебели, как будто не хотела разглядывать, – и вдруг низко, в пояс поклонилась ей.

– Спасибо вам, Катя. – По-русски она говорила очень правильно, но выговор был непривычный, певучий. – Спасибо вам большое, что потратили это время ради моей дочки. И за Лену вам спасибо, уж такое спасибо, что не знаю, как и выразить.

Катя молчала. В горле стоял комок. Снова ее хвалят за что-то, чего она, считай, и не делала.

– Наталья Степановна, – Зарина повернулась к креслу и опять будто бы слегка поклонилась, – вы не разрешите мне наедине с Катей поговорить?

– Почему не разрешим? – после паузы медленно проговорила Наталья Степановна. – Мы-то разрешим, главное – чтоб она сама согласилась. Она у нас девица с гонором, может и не захотеть. Матери подруги в глаза смотреть – это не перед посторонней бабкой выкаблучиваться.

Стыд обжег Кате щеки. «Выкаблучиваться» – вот как, оказывается, это называется. Да почему она должна соглашаться на участие в этом мракобесии – даже ради всех подруг на свете?

Зарина снова повернулась к ней, и Кате на секунду показалось, что она сейчас бухнется на колени, прямо как Леночка в общаге.

– Катя, я вас очень прошу. Позвольте мне с вами просто поговорить. Не давить, не просить ничего. Просто поговорить пять минут. Катя, пожалуйста.

Ее темные глаза были обведены синеватыми кругами, сухие, без слез, но воспаленные, как будто она много ночей не спала и плакала. Катя всем телом ощутила презрение, исходящее от сидящей рядом Крысы.

«Эта Зарина, как узнала, ломанулась туда… Выскребала цветы из трещин… Все ногти сорвала…»

Катин взгляд невольно метнулся к рукам женщины, но ногтей не было видно: она нервно стиснула пальцы одной руки в другой.

– Ладно, – неожиданно для себя самой услышала Катя собственный голос. – Если пять минут, то я согласна.

– Вот и славно, вот и хорошо. – Наталья Степановна мягко прихлопнула одной ладошкой о другую. – Проводи их, Марусь, в Наташкину комнату, пускай там пообщаются.

Комната оказалась в другой половине дома. Маленькая, темноватая, вся заставленная какими-то безделушками. Единственное небольшое окно было закрыто тюлем, круглое зеркало на столе почему-то завешено черной тканью. Катя сначала не обратила на это внимания, но мать Леночки суеверно покосилась туда и сделала неуловимый знак рукой. Кажется, была какая-то дурная примета, связанная с занавешенным зеркалом… Из мебели в комнате, кроме шкафа-горки с фарфоровыми фигурками, была только узкая кровать, стол с ящиками и стул. Маруся закрыла за ними дверь, в коридоре раздались ее тяжелые шаги.

– Простите меня, но я… – начала Катя, присев на кровать. Зарина оборвала ее нетерпеливым взмахом руки.

– Катя, – она заговорила быстро и очень тихо, – вы согласились помочь моей дочке, а я помогу вам. Послушайте меня. Когда пойдете в баню…

– Я не пойду ни в какую баню!

– Конечно, пойдете, – отрезала Зарина. – Вы не понимаете?

– Чего не понимаю? – Катя растерялась.

– Что они вас убьют. – Зарина стояла вполоборота к двери, прислушиваясь к происходящему в коридоре. – Катя, прошу вас, не спорьте, у нас мало времени.

– Убьют?..

Катя сначала подумала, что женщина шутит. Она даже нерешительно улыбнулась.

– Они хотят, чтобы я пошла на этот странный обряд вместо вашей Марины, – попыталась объяснить она. – Даже обещали квартиру и… – Катя неловко хохотнула, – жениха из местных. Но, понимаете, я…

– Нет, нет, Катя! – Зарина быстро шагнула к ней и легонько встряхнула за плечи. – Они вам врут: не будет квартиры, не будет жениха. Совсем ничего не будет, если вы сейчас не опомнитесь и не начнете думать. Светлана вас увезла рано утром, никто не видел, так? Мама ваша знает, где вы?

– Н-нет… она… Светлана Геннадьевна у меня телефон забрала.

– Видите? Вы попроситесь у них позвонить домой. Они не дадут. Никто не знает, куда вы уехали, и здесь вас никто, кроме Липатовых, не видел. Все! Вы пропали, ушли из общежития, и никто не знает, куда делись! Концы в воду!

– Но зачем? Зачем им меня убивать и кто это будет делать? Наталья Степановна? Ваня из Старицы? – Катя сдавленно хихикнула, чувствуя, как по спине бегут колючие мурашки.

– Какой Ваня? – Зарина вытаращила на нее глаза. – Катя, да вы поймите, они вам врут, врут во всем! В Старице только один Ваня – Иван Кочерга, пасечник, ему шестьдесят лет!

Вот теперь она очень напоминала Леночку – ту Леночку, которая ночью рассказывала ей про зимний обряд. Ее ужас передался Кате. По телу прокатилась тяжелая ледяная волна страха.

– Ляйсан я не спасла. – Губы Зарины дрожали, но голос был твердым. – Они мне ничего не сказали, сами поехали, сами забрали ее. Утром принесли домой, а она себе все лицо изодрала ногтями и все кричала, кричала, так кричала, что потеряла голос, и потом без голоса кричала! Они ее к кровати привязали, врач приехал, делал капельницы. Она месяц лежала, Катя, а потом встала одна оболочка от моей дочери!

Катя слушала, не замечая, что ее тоже бьет крупная дрожь. Ляйсан – это Леночка, поняла она запоздало. У нее, значит, татарское имя, а Лена – это чтобы здешним проще выговаривать.

– П-послушайте, но если я откажусь…

Зарина резко выдохнула и мотнула головой:

– Ай, Катя, вы не понимаете! Камень зацвел – ему нужна жертва, жизнь нужна! Чтобы дорогу открыть, Липатова ребенка убила. Потом каждый год девчонки ходили, ни одна после этого хорошо не жила, ни одна! А кто в этом году пойдет – не вернется. Они вам врут, чтобы по-хорошему, без шума, а откажетесь – Светлана вам просто что-нибудь уколет, и тогда вы уже ничего не сделаете. Нам этого допустить никак нельзя, поэтому слушайте меня внимательно. Слушаете?

– Д-да… – Слова Зарины по-прежнему звучали как полный бред, но где-то глубоко внутри у Кати нарастало ощущение, что она права. «А теперь все кончится – вот и радуйтесь», – прозвучал в голове приглушенный полуоткрытой дверью деканата голос Крысы.

– Вас поведут в баню. – Женщина выпрямилась и снова подошла к двери, прислушиваясь. – Я с вами пойду, помогать, им третья нужна. Наташка повесилась на той неделе, Светлана в город уедет, у нее работа, а других посторонних они звать не станут, свидетелей лишних им не надо.

– Кто повесился? – хрипло спросила Катя. Ее рассудок хватался за все подряд, лишь бы не фокусироваться на главном.

– Младшая внучка Липатовой. – Мать Леночки бросила быстрый взгляд на занавешенное зеркало. – Ей было под сорок уже, а все Наташка да Наташка. Тоже в свой год ходила, а пришла совсем без ума, так и прожила дите дитем.

– Господи… – выдохнула Катя, прижав руки ко рту. Все это какая-то дичь, абсурд! Разве такое бывает по-настоящему? Фух, жарко как! Она стащила через голову свитер, вытерла им пот со лба и положила на колени.

– Катя, соберитесь! Плакать будете потом, сейчас спасаться надо. Слушайте! В бане они дадут вам чаек, его горячим пьют. Вы для виду в рот наберите, закашляйтесь и кружку выроните, как будто обожглись или что. Постарайтесь облиться, чтобы везде был запах. Я кружку заберу и налью туда из своего термоса просто чай сладкий – этот пейте, не бойтесь. Их чаек очень сильно расслабляет, поэтому вам тоже надо для виду расслабиться, закрыть глаза, ни на что не реагировать…

Расслабиться – отличная мысль! Каким образом, если уже сейчас все тело трясет мелкой дрожью, а сердце проламывает ребра?

– Катя, надо постараться! Если догадаются, они меня прогонят, а вас силком напоят и отвезут в тот дом, и все! Больше вас никто не увидит!

– Да что там происходит-то, в этом доме?!

– Там черт, шайтан! – Зарина снова сделала этот неуловимый жест рукой, как будто сбрасывала с себя что-то. – Он вас высосет, как мою Ляйсан, только полностью, а тело Липатовы приберут.

Она вдруг замолчала, и в наступившей тишине Катя отчетливо услышала шаги в коридоре. В дверь стукнули, резкий голос Маруси произнес:

– Кать, все хорошо там у вас? Долго вы что-то!

– Ответьте ей! – шепотом приказала Зарина. – Еще пять минут!

– Еще пять минут, – послушно повторила Катя дрожащими губами. – Все хорошо.

– Ну давайте, давайте, время-то идет!

Зарина снова прижалась ухом к двери.

– Ушла. Значит, дальше. После бани…

– Подождите, – взмолилась Катя, – ну какой шайтан, в самом деле? Мы же современные люди! Они со мной про учебу говорили, адрес Кочерги спрашивали – родителям передать!

– Это все для вида, Катя! Вы что, думаете, Машины родители не знают, где дочь? Да мать к ней каждый год мотается, в клинику ее укладывает, с врачами договаривается. Иначе она бы скололась давно, а все от того же! Вы понаблюдайте за ними! Они же чуть не пол моют за вами, чтобы следов не осталось. Наобещали вам с три короба, потому что знают, что выполнять не придется. Вы мне можете не верить, но, пожалуйста, делайте, как я скажу, потому что в том доме смерть! – Она помолчала. Обеими руками убрала с лица выбившиеся пряди, заправила под платок. – После бани вас завернут в шкуру, уложат на сани и повезут в дом. Он тут недалеко, в лесу, за деревьями. Там положат раздетую на кровать и уйдут. Не мешкайте ни секунды, как только услышите, что шаги затихли, – выходите. Быстро.

– Что, голой выходить? – спросила Катя. Все это напоминало сюжет компьютерной игры или плохого фильма, но никак не могло происходить с ней, Катей, маминой дочкой, бабушкиной внучкой, студенткой третьего курса ветеринарного колледжа. Вот сейчас откроется дверь, войдет оператор с камерой, кто-нибудь захлопает в ладоши, скажет: «Спасибо, снято!»

– Там высокое крыльцо, я под ним в снегу спрятала пакет с одеждой, сразу у левого столба. В нем чуни и длинная куртка – быстро накидывайте на голое тело и бегите.

Нет, наверное, оператор появится тогда, когда она будет голая рыться в сугробе. И чуни, господи! Чуни были у бабушки – такие толстые войлочные тапки, чтобы ноги зимой не мерзли от сквозняков. Катя почувствовала, как к горлу снова подступает нервное хихиканье.

– А если они не уйдут, а будут следить, чтобы я не убежала?

– Они уйдут так быстро, как только смогут унести свои поганые ноги, – сердито оборвала ее Зарина. – Они не больше вас хотят с ним встречаться! Вы одевайтесь, поворачивайтесь налево от крыльца, бегите и не оглядывайтесь. Я для вида вернусь с ними в деревню, потом сделаю круг по лесу и пойду вам навстречу с фонарем. Марьям, как стемнеет, выведет машину и будет нас ждать на дороге. Мы сядем и уедем отсюда навсегда. Вы меня поняли?

– Да, – шепотом сказала Катя, глядя в пол. Господи, господи…

– Главное – не задерживайтесь и не оглядывайтесь! Если увидите его хоть одним глазом – все! Вы поняли?

В коридоре снова раздались шаги.

– Спокойно, – быстро прошептала Зарина. – Сначала скажете, что согласны, потом спросите у них про телефон, потом притворитесь, что поверили. – Выражение ее лица менялось на глазах: брови поднялись домиком, щеки обмякли, рот растянулся в растроганной гримасе. Она шагнула к Кате и крепко обняла ее, поднимая с кровати. – Спасибо, спасибо вам, Катя! Я верила, что вы хорошая девушка! – запела она громко, одновременно больно щипая Катю за спину. – Сделайте нормальное лицо, ну! – Это было сказано уже шепотом, прямо Кате в ухо.

Дверь без стука открылась, и вошла Маруся.

Катя глубоко вдохнула, высвобождаясь из Зарининых рук.

– Да, – сказала она громко, – я согласна.

Наталья Степановна все сидела в своем кресле, только теперь ноги у нее были укрыты пледом, а в руках она держала планшет и что-то в нем проворно печатала. Крыса расположилась у кухонного стола со стаканом воды в холеной белой руке. В окна лился холодный зимний свет. Откуда-то припахивало дымом, как будто на дворе горел костер.

– Ну что, Катерина? – Старуха подняла глаза от экрана, когда Катя переступила порог.

– Да, – только и смогла выдавить из себя Катя.

– Согласилась! – победно объявила Маруся, отодвигая ее и проталкиваясь в кухню. – Это ж надо, сколько уговаривать пришлось! Да потом сама над собой посмеешься, что отказывалась!

– Вот и умница, – ласково улыбнулась Наталья Степановна. – Так ведь оно и работает: ты нам поможешь – мы тебе. Ну, ладушки. – Она отложила планшет и встала, плед соскользнул на пол, и Маруся быстро нагнулась и подобрала его. – Теперь можно и в баньку, отдохнуть, попариться. Внук уже затопил, все приготовил там.

– А… – Катя сглотнула, в горле внезапно пересохло. – А… можно я маме позвоню? Она волнуется… Ну, будет волноваться, если… Я каждый день ей звоню, понимаете?

– Так у нас здесь связи нет, Катюша. – По лицу Натальи Степановны пронеслась тень беспокойства. Если бы Катя не наблюдала за ней так внимательно, то и не заметила бы этой тени. – Звонить-то мы за мост ездим, в Сергеево. Сейчас уж некогда: гляди, скоро темнеть начнет.

– Ну… – Катя стремительно соображала, что делать. – Может, я все-таки попробую? У моего телефона хорошая антенна…

– Да какая антенна! – прервала ее Маруся. – Завтра с утра позвонишь – скажешь, заучилась. Забыла телефон зарядить.

– Но…

– А вот Света как раз уезжает. Света, ты, как до Сергеева доедешь, позвони Катиной маме, скажи, что ты ее преподавательница, что Катерина на практику в село уехала и завтра вернется. Да, Катюш? Так пойдет?

Катя побледнела. Реальность происходящего лавиной обрушилась на нее, сминая все ее хрупкие логические построения, как бумажный домик. Она нашла взглядом Зарину. Та прикрыла глаза и едва заметно кивнула.

– Да, – выговорила Катя одними губами. – Пойдет.

– Вот и хорошо – значит, договорились. – Наталья Степановна оглядела Катю с головы до ног и прищурилась. – А ты вроде в кофточке была, Катюш?

– Вот она, кофта-то, она ее в комнате бросила, – недовольно буркнула Маруся. Катя даже не заметила, когда она успела выйти и снова зайти с ее свитером в руках. – Больше ничего не снимала? Носки, еще что?

– Н-нет вроде бы… – Катин взгляд в панике метался по кухне, но натыкался только на непроницаемое лицо Крысы и на цепкий, настороженный взгляд Натальи Степановны.

– Я проверю, – уронила Крыса, поставила стакан на стол и вышла.

– Ну пойдем, Катерина, обуваться. – Наталья Степановна обошла ее, мимоходом потрепав по плечу, отчего Катя вздрогнула и съежилась. – Ты не волнуйся, не дрейфь, моя хорошая. Банька у нас добрая, уютная, сейчас тебя в травках искупаем, кремами намажем. Ты и без того красавица, а так вообще королевишной станешь! Еще с собой дадим, у нас крема ой хоро-о-ошие. Будешь себя холить – все парни будут твои. Пойдем, пойдем! – Она прошла куда-то дальше по коридору, и Маруся подтолкнула Катю в сторону прихожей.

– Я… – Катя отчаянно искала предлог задержаться. – Я Светлане Геннадьевне мамин номер не дала!

– Да разберется она! – отмахнулась Маруся. – Приедет в колледж – там в документах посмотрит.

– Нет, – запаниковала Катя, – пожалуйста, это же еще не скоро! Мама рано спать ложится!

– Тьфу ты, пропасть! Ну, говори номер, я ей передам!

– Она забудет! Дайте я запишу! – Катины мысли путались, она отчаянно шарила взглядом по комнате. Вот лежит планшет, может быть, схватить его и попытаться выйти в интернет? Нет, а если правда нет связи? И ведь их тут трое, а она одна, Зарина ей в драке помогать не будет.

– Да не забудет она. – Маруся схватила ее за руку и попыталась вывести из кухни. Силы у нее было с избытком, но открыто бороться с Катей она, видимо, пока опасалась. Катя вцепилась в дверной косяк.

– Нет, пожалуйста, запишите! Нужно обязательно позвонить маме! – Она готова была расплакаться, как ребенок, который всеми правдами и неправдами пытается отвертеться от визита к зубному.

Маруся с досадливым вздохом отпустила ее руку и утопала куда-то по коридору. Навстречу ей из полумрака вышла Крыса, и Катя со странным облегчением впилась взглядом в знакомое лицо, еще из той жизни, где не было никаких чертей и убийств. На лице было обычное полубрезгливое выражение – как всегда, когда она смотрела на Катю.

– Вы еще здесь, Чернова? Еще что-то забыли?

– Н-нет. – Катя изо всех сил впилась ногтями в ладони. – То есть да, мой телефон. Можно мне его назад?

– Он в машине, – пожала плечами Светлана Геннадьевна. – Я отдам Марусе, заберете утром.

– А можно сейчас? – спросила Катя, уже ни на что не надеясь.

– Зачем вам телефон в бане? – Крыса прошла в прихожую, и Катя, как на веревочке, потянулась за ней. Та сняла с вешалки пуховик, надела, достала из кармана шапку.

– Светуль, может, останешься? – Маруся тоже вынырнула из коридора с клетчатым тетрадным листком в руке. – Мало ли, помочь…

Та покачала головой:

– У меня работа, завтра зачет с утра. А еще нужно к родителям забежать отметиться.

– Зачет! – отчаянно вскрикнула Катя. – Светлана Геннадьевна, я же тогда завтра на зачет не успею, а у меня уже по фармакологии пересдача!

– Я вам зачту автоматом. – Крыса повернулась и толкнула дверь в сени, где стояла обувь. Катя замерла. Вот когда она со всей ясностью поняла, что Зарина права. Квартира, жених – это все какие-то эфемерные материи, а вот зачет по хирургии автоматом… Если бы она хотя бы сказала, что договорится о пересдаче…

– Пиши давай. – Маруся сунула ей в руки листок и карандаш. – Не слышишь, торопится человек.

Катя чувствовала, как в уголках век закипают слезы. Она взяла листок, приложила к стене и коряво нацарапала на ней одиннадцать цифр маминого номера, прорвав в паре мест бумагу. Цифры расплывались перед глазами.

– Возьми, Света, возьми. – Откуда-то из коридора снова возникла Наталья Степановна, уже в домашнем платье и длинной распахнутой шубе поверх. Она взяла из Катиной руки бумажку и сунула ее Крысе в карман. – Позвонить не забудь!

– Угу, – буркнула та, выходя в сени. За ней протолкнулась Маруся. Наталья Степановна вышла за ними, потом вернулась с Катиными ботинками.

– Давай, Катюша, обувайся. Тут недалеко, через двор, можно в кофточке дойти, а вот ботиночки надо надеть, не в носках же по снегу шлепать, правильно? Обувайся прямо здесь, не переживай, Маруся потом подотрет.

«Они же чуть не пол моют за вами», – вспомнила Катя. Час назад она бы просто подумала, что старуха Липатова помешана на чистоте, но теперь у нее возникли сомнения. Зарина, которую все это время не замечали, как раз вышла из кухни и перехватила ее взгляд.

– Ты, Зарина, никак, помогать взялась? – Старуха, кряхтя, нагнулась и поставила ботинки перед Катей. Она начала неловко пихать в них ноги.

– Да, Наталья Степановна, – опять чуть поклонилась Зарина. – Нужно ведь, чтобы все хорошо прошло.

Баня была сложена из толстых круглых бревен, кое-где на них выступали янтарные слезинки смолы. Узкие окошечки под самой крышей дышали паром, из трубы поднимался синий сосновый дымок. Катя в хлябающих, незашнурованных ботинках дошлепала до входа и остановилась в нерешительности. Наталья Степановна отпустила ее локоть, дернула на себя крашеную дощатую дверь. Изнутри пахнуло теплом и травами.

– Заходи, Катерина, заходи. Там сбоку лавочка, раздевайся сразу. И ты, Зарина, входи, не стесняйся. Сейчас девочку нашу в парную отправим, а я тебе как раз расскажу, что делать, пока она греется.

За дверью оказался тесный предбанник. Женщины разулись на пороге, Наталья Степановна скинула шубу на руки Зарине, и та пристроила ее на вешалку. Свою длинную темную куртку она не снимала. Боковой карман что-то оттягивало. «Термос», – догадалась Катя. Откуда, интересно, Зарина знает про чаек? Леночка, наверное, рассказала. А Леночка понимала, для чего мать выспрашивает? Или думала, что для Марины? Кате вдруг ужасно захотелось поверить, что Леночка и ее мать действовали сообща, что Леночка не врала соседке, отправляя на смерть, а знала заранее, что мама собирается ее спасти. Потом Катя вспомнила, как та ночью просила прощения неведомо за что, а утром рыдала у ее кровати, как удивилась Крыса, обнаружив, что Леночки нет в комнате. Нет, если она с кем заранее и сговаривалась, то как раз с Крысой, и Катино спасение в их планы явно не входило.

Катя скинула ботинки, задвинула их ногой под лавку. Стащила свитер. Зарина и старуха Липатова уже прошли дальше – их голоса доносились из соседнего помещения. Они ведь не ждут, что она прямо догола будет здесь раздеваться? Наверное, надо снять еще штаны… В одних колготках, футболке и носках она нерешительно прошла вдоль стены, мимо приоткрытой двери, за которой виднелась маленькая каморка с унитазом и раковиной, и заглянула в следующую дверь.

Большую часть светлой и довольно просторной для бани комнаты занимали угловой диван, два кресла и низкий стол. На бревенчатых стенах причудливыми гирляндами висели веники и пучки сухих трав, а одну из стен заменяло большое панорамное окно с видом на заснеженный лес. Катя даже залюбовалась, забыв, зачем ее сюда привели: так это было красиво. Площадка перед окном была расчищена, по бокам лежали высокие пушистые сугробы, в которые, наверное, так здорово прыгать из парной. Ближе к лесу расчищенное сужалось в тропинку, которая убегала под своды сосен, и там, почти у самой опушки, стоял какой-то большой темный предмет, похожий на лодку на полозьях.

«Потом, как стемнеет, тебя на лодке везут в черный дом…»

От осознания, что сейчас она находится прямо внутри страшного Леночкиного рассказа, Катю передернуло. Вон, в этом прекрасном панорамном окне есть дверь вроде балконной. Три шага, нажать на ручку – и бегом по тропинке! Нет, сначала тихо вернуться в прихожую, обуться, влезть в штаны, накинуть куртку… Она даже начала пятиться, но тут за спиной скрипнула дверь.

– Разделась, Катерина? Умничка, – ласково протянула Наталья Степановна. – Давай проходи в мойку, у нас тут уже все готово. Сейчас умоем тебя, расчешем…

Катя не могла оторвать взгляд от окна, пока старуха снова не взяла ее за локоть. Прикосновение сухих пальцев к голой коже отрезвило.

– Пойдем, пойдем, Катюша. Время не ждет. – Бабка потянула ее за собой.

Мойка была тоже довольно большой, в две трети комнаты с диванами. Там был деревянный решетчатый пол, в углу – душ и полочка с шампунями, напротив – низкая дверь, наверное, вход в парную. Вдоль одной стены тянулась длинная лавка, над ней, на крючках, – мочалки и шайки. Посередине, торцом к стенке, стояла странная скамья из деревянных планок, застеленная чистой белой простыней. Больше всего она походила на пляжный лежак, но с плавными изгибами под спину, поясницу и шею, удобными даже на вид. В изголовье у стены поднимался стеллаж, уставленный плоскими баночками и бутылками из темного стекла, а на самом верху металлически поблескивал широкий термос-кружка.

– Давай, раздевайся, Катерина. Не смущайся, в бане, говорят, генералов нет.

Сама Наталья Степановна уже была в одном тонком платье, похожем на ночную рубашку. Из-под длинного подола торчали только темные ступни в резиновых шлепанцах. Зарина, тоже в ночнушке, возилась в углу с грудой своей одежды. У нее ночнушка была короткая и открывала пухлые коленки, усыпанные маленькими родинками. В моечной было тепло, даже жарко от близости печки, и Катя чувствовала, как ноги в шерстяных колготках потяжелели и зачесались, но раздеваться при посторонних было неловко.

– А… а можно вы выйдете, пока я разденусь? – спросила она почти без надежды.

– Можно. – Наталья Степановна нахмурилась, но почти сразу снова заулыбалась. – Только чего стесняться-то? Все свои, все бабы. Пойдем, Зарина, ты заодно одежку свою в предбаннике повесь, здесь еще намокнет.

Оставшись одна, Катя стащила колготки, сняла футболку, расстегнула лифчик. Сложила все на лавку, нерешительно взялась за резинку трусов.

Когда-то давно, лет в шесть, у нее на животе непонятно откуда появился шарик, небольшой и мягкий, который смешно катался между пальцами. Доктор покачал головой и сказал, что нужна операция, и мама, отвернувшись от Кати, зашлась в сухих коротких рыданиях под его недовольным взглядом. Дальше была детская больница с крашенными в синий стенами, злая торопливая медсестра, помогавшая ей, голой и напуганной, забраться на каталку и накрыться дырявой простынкой, – «Быстрее, быстрее, у меня там таких еще две палаты, что ты корячишься, как бабка старая», – страшная комната ожидания, где ее для экономии места уложили валетом на одну каталку с только что вывезенным из операционной маленьким смуглым мальчиком. Мальчик лежал очень тихо, глаза его были закрыты, а по своду стопы вилась засохшая струйка крови, и Катя как-то сразу и окончательно поняла, что сейчас умрет.

Больше всего она в тот момент жалела о том, что уже никогда не увидит маму, да еще стыдно было своей наготы среди полностью одетых в белое женщин и мужчин. Слезы текли сами, сколько она ни пыталась их сдерживать, и медсестра, уже другая, толстая и ласковая, подошла к ней и протянула раскрытую упаковку со стерильным бинтом. Катя громко и некрасиво сморкалась, стараясь не высунуться слишком сильно из-под спасительной простынки, которая отделяла ее от холодной, пахнущей спиртом и озоном смерти, а слезы все лились и лились, и нос все закладывало и закладывало, и доброй медсестре надоело ее жалеть, и она ушла, оставив Катю наедине с этой огромной стерильной комнатой и засохшей кровью на чужой ноге. Все обошлось, конечно, липому удалили, но Катя запомнила это ощущение беспомощной наготы, беззащитности и близкой смерти. Раздевание при посторонних всегда отбрасывало ее назад, в те детские чувства. Но истерика тут ничем не поможет. Зарина велела быть спокойной, слушаться, притвориться, что расслабилась.

Катя подошла к двери в парную, потянула ее на себя. Дверь открылась неожиданно легко, и оттуда вышло ароматное облако горячего пара. В полумраке виднелась сетка с камнями и два яруса струганых деревянных полков, тоже застеленных белыми простынями. Пахло в парной так, как пах чай, которым ее поили в доме, – ромашкой и мятой. Катя решилась, стянула трусы и быстро юркнула в пар, захлопнув за собой дверь.

Почти сразу, как будто стояла снаружи и ждала, в парную вошла Наталья Степановна с большой деревянной кружкой. Вслед за ней в узкую дверь просочилась Зарина.

– Ох, Катерина, какая же ты у нас красавица! – Старуха восхищенно оглядела Катю. – Стройная, гладенькая, все при ней! Правда, Зарина? Только глазки какие напуганные, нехорошо! Ну-ка, давай согреемся чуток!

Она сунула ей в руки кружку. Внутри колыхалось что-то черное, похожее то ли на черничное желе, то ли на мазут. Тяжелый приторный запах коснулся Катиных ноздрей, и сердце пустилось вскачь, как вспугнутый заяц.

– Пей, Катюша. – Наталья Степановна внимательно смотрела Кате в лицо. В полутьме ее морщины сгладились, сделав старуху очень похожей на Елену Алексеевну. Только у той Катя никогда не видела такого алчного, жесткого взгляда.

«Соберись», – сказала себе Катя, медленно поднося кружку к губам. Жидкость качнулась, запах усилился, вызывая желание швырнуть отраву подальше в угол. Но так не пойдет, нет, надо, чтобы все выглядело естественно. Ну же, всего один глоток…

Подавиться этой дрянью оказалось легче легкого, а вот проглотить наверняка было бы задачей посложнее. Неужели хоть кто-то справлялся? Как только рот наполнился тягучей плотной жидкостью, рвотный рефлекс сразу дал о себе знать, и Катя согнулась пополам, пачкая себя, чистые белые простыни, решетчатый деревянный пол. Кружка выпала и покатилась к двери, разливая содержимое по полу. Нестерпимая вонь усилилась до предела, запахло горелым – наверное, несколько капель попало на камни.

– Ай, Катерина, какая же ты неуклюжая! – услышала Катя у себя над головой недовольный голос бабки. – Все засвинячила, ты полюбуйся только! Зарина, неси нам новые простыни! В моечной посмотри, там в шкафу на нижней полке!

– Давайте я еще налью. – Катя увидела, как пухлая рука в родинках подняла кружку. – Там термос на шкафу, да, Наталья Степановна?

– Налей, налей, – сварливо отозвалась та, – нам тут истерики ни к чему. Слышишь, Катерина? Ну-ка, глотни-ка воды из ковшика, умойся! Садись давай на полок, сейчас тебя парить будем березовым веничком! Да чего там эта чурка возится так долго?

Она заставила Катю выпрямиться и под руку довела до полка. Стащила с него грязную простыню и усадила девушку прямо на голые доски.

Стукнула толстая деревянная дверь.

– Вот, Наталья Степановна, я принесла. Давайте я ее сама попою, – предложила Зарина, подходя к Кате с кружкой в руках.

– А простыни что, не нашла? – Бабка сердито цыкнула. – Давай, да следи, чтоб опять не выплюнула, у меня там не цистерна сварена!

Обод деревянной кружки ткнулся в Катины губы. Кружка по-прежнему воняла той гадостью, но цвет был не такой насыщенный, и жидкость уже не напоминала желе.

– Пейте, Катя. – Зарина наклонила кружку, и в горло Кате полился обычный сладкий черный чай. Она глотала, вытирая обеими руками выступившие на глазах слезы.

– Что, допила?

– Допила, Наталья Степановна. – Зарина продемонстрировала пустую кружку.

Бабка открыла дверь парной и поманила Зарину за собой.

– Ну пойдем тогда, а девочка пусть отдыхает, прогревается. Да простыни грязные прихвати, а то дух-то какой тяжелый от них поднялся.

Дверь за ними закрылась, и Катя вдруг почувствовала, что ей не хватает воздуха. Она вдохнула глубже – слизистую ожгло разогретым паром, голову повело. Так и угореть можно! Может быть, лечь? Она вытянулась на полке, устроилась поудобнее и закрыла глаза, стараясь дышать спокойно и медленно. Нужно сделать вид, что эта дрянь подействовала, а то, чего доброго, заставят пить еще.

Под веками плавали красные круги, переплетались, сливались, образовывали причудливые фигуры. Кате вдруг почудилось, что доски под ней качаются и расползаются, что она вот-вот упадет. Она подскочила и с размаху приложилась рукой о каменку – пальцы обожгло. Это все еще Крысина таблетка или она просто сомлела от жара? Дышать становилось все труднее. Катя ощупью нашла дверь, толкнула ее и вывалилась в моечную, но и там все пропиталось отвратительным запахом. Катя не могла думать ни о чем, кроме воздуха, даже на то, что она голая, было уже наплевать. Дышать! Она толкнула дверь, ведущую из моечной в комнату с диванами.

Там все было залито золотым закатным светом. Наталья Степановна в кресле, спиной к Кате, что-то неторопливо выговаривала Зарине, а сбоку, у жерла печки, на низкой скамеечке сидела Маруся в длинном платье и шуровала кочергой. Катя пригляделась и заметила, что у ног женщины грудой свалена ее одежда. Вот Маруся разогнулась, взяла из кучи Катин свитер… и затолкала его в огонь!

– Вы что делаете?! – в ужасе закричала Катя, и три головы повернулись к ней.

– Ты куда выскочила? – ахнула Маруся, вскакивая. – Ну-ка брысь назад!

– Катюш, не кричи. – Наталья Степановна, охнув, поднялась из кресла и пошла к Кате. – Так надо, не волнуйся, Катюш. Мы тебе другую одежду купим, зачем тебе эти обноски…

– Это не обноски! – Катя поймала тревожный взгляд Зарины и осеклась.

– Катюш, так надо. – Старуха опять вцепилась ей в локоть и повела обратно в парную. – Это же обновление, очищение, понимаешь? Ты выспишься, отлежишься – и поедем с тобой в город, по магазинам, купим, что понравится. Ленка моя, знаешь, какая талантливая до этого дела? И одежку подберем, и обувку – все подружки обзавидуются! Зарина, – крикнула она через плечо, – неси простынку и чаек! Не прогрелась девочка, не расслабилась, надо еще посидеть…

Зарина застелила полок свежей простыней, усадила Катю и снова сунула ей кружку со сладким чаем. Катя медленно пила, закрыв глаза и твердя про себя: «Спокойно, спокойно, спокойно…» На изнанке век вертелись золотые и красные круги, звуки то отдалялись, то приближались. Неужели всего одна капля этой дряни может сотворить такое? А что было бы от целой кружки? Господи, там не одного черта увидишь, а целую тысячу! А был ли вообще тот черт, мужик в перьях, Ваня из Старицы, или девчонки просто сходили с ума, лежа нагишом в стылом темном доме и галлюцинируя от мерзкого бабкиного варева?

– Допила? Ну теперь ложись, давай веничком пройдемся. Марусь! – Бабка приоткрыла дверь и повысила голос. – Поди сюда, я-то стара уже веником махать!

– Давайте я, – тихо предложила Зарина, забирая у Кати кружку и помогая ей улечься на верхнем полке.

– А ты умеешь? – засомневалась Наталья Степановна. – Тут с понятием надо подходить, а у вас, нерусей, наверное, и бани-то нет.

– Умею, – кивнула Зарина.

Катя услышала плеск, потом зашипели камни, по бане поплыл горячий березовый пар и на время разогнал кумар разлитого по полу омерзительного зелья. Потом на живот легла горячая мокрая тяжесть. Воздух становился все жарче, и Катя не могла не думать о том, что в печке сейчас сгорает ее одежда. Удобные лыжные штаны, уютный свитер, черный пуховик, который в прошлом году подарила мама. В уголках глаз снова стало мокро – хорошо, что в пару и поту этого все равно никто не видит. Наверное, глупо расстраиваться из-за шмоток, когда на кону жизнь, но ведь это тоже часть ее жизни, которую у нее хотят отобрать! И эту часть ей уже никто не вернет.

Зарина сначала гладила ее распаренную кожу душистыми мокрыми ветками, потом начала ритмично похлопывать. От каждого движения веника расходились волны свежего терпкого запаха. Наталья Степановна уселась на нижней скамейке и заговорила что-то в такт хлопкам – Катя разбирала только свое повторяющееся имя и какие-то ласковые слова. В голове нарастал мерный гул, как будто в черепушке плескалось море. Слова сливались с этим гулом, плавно качали Катю на тяжелых волнах, погружали в бездумное, безмысленное состояние. Внезапно она почувствовала резкую острую боль в плече и открыла глаза. Зарина нагнулась к ней, будто бы поправить волосы, и шепнула:

– Не слушайте ее, не надо эти слова поганые слушать!

Легко сказать – не слушать! Навязчивый ритм змеей вползал в сознание, убаюкивал, отключал. В отчаянии Катя начала вспоминать стихотворения, которые учила в школе. Как хорошо, что это у нее никогда не получалось легко. Вспоминалось с усилием, над некоторыми словами приходилось думать, и эти размышления помогали Кате балансировать на поверхности вязкой трясины, куда ее затягивали старухины приговорки.

«Плакала Саша, как лес вырубали…» Повинуясь крепким Зарининым рукам, она перевернулась лицом вниз, и веник начал гулять по спине. «Ей и теперь его жалко до слез. Сколько тут было кудрявых берез!..» Что же там дальше? И почему такое слезливое вспоминается, как нарочно? «Не ветер бушует над бором, не с гор побежали ручьи – мороз-воевода дозором обходит владенья свои…» Блин, еще хуже. Строчки цеплялись за крючок ритма бабкиных наговоров и тянулись за ним, как шерстяные нитки, укладываясь в узор. Катя сжала зубы. Нужно что-то другое, не такое гладкое.

«Лошадь! Не надо! Лошадь! Слушайте! Чего вы думаете, что вы их плоше? Деточка! Все мы! Немножко лошади! Каждый из нас! По-своему! Лошадь!» Теперь стихи звучали в голове, как отчаянные выкрики, как выстрелы сигнальных ракет. Она заметила, что Зарина тоже слегка сбивает ритм движений, совсем немного, чтобы не поняла бабка. Потом женщина отложила веник, отошла куда-то – и вдруг окатила ее из шайки ледяной водой. Катя аж вскрикнула, а Наталья Степановна подпрыгнула, как молодая: наверное, на нее попали брызги.

– Ах бесстыжая, ты что ж делаешь? – Бабка поджала губы и затрясла подолом. – Ты ж всю работу портишь!

– Так всегда ведь после веника окатывают. – Зарина опустила глаза. – Меня и муж так учил…

– Муж! – сердито буркнула Наталья Степановна. – Понимать надо, мы девку расслабить хотим, успокоить, а не инфаркт ей сделать! Давай, дура, поднимай ее, веди в моечную, там уж все сделаем. Маруся! – крикнула она, приоткрывая дверь, – Маруся, иди, пора!

В моечной все так же тяжело пахло разлитой отравой: наверное, грязные простыни валялись где-то прямо там, в углу. Зарина вывела Катю под руки. Голова кружилась, ноги заплетались и подгибались, от запаха стало еще хуже. Навстречу уже топала Маруся – она подхватила Катю с другого боку, и вместе с Зариной они уложили ее на ту самую изгибистую деревянную лежанку. Наталья Степановна командовала младшими женщинами и, уже совершенно не стесняясь Кати, говорила о ней как о породистом животном, которое готовят не то к выставке, не то к забою.

– Давай, Марусь, неси травки. А ты еще чайку ей спои, осталось там?

– Осталось… – Зарина говорила тихо и виновато.

– Куда все-то вылила, дурында? Надо было еще на дорожку оставить… Во-о-от, хорошо-о-о, уже и не давимся, да, Катюш? – Она одобрительно наблюдала, как Катя медленными глотками выпивает еще полкружки крепкого сладкого чая.

После холодного обливания в мозгах прояснилось. Катя осознала, что к этому моменту должна была уже отключиться, перестать воспринимать речь и позволять делать с собой что угодно. Пожалуй, это было недалеко от истины: тело и так почти не слушалось, руки и ноги были горячими и вялыми. Она откинула голову на плавно изогнутый подголовник лежанки – голова тяжело мотнулась вбок. Для убедительности Катя приоткрыла рот, и из него тут же потянулась вниз ниточка слюны. Фу, это от чая ее так много?

– Глянь, слюнку пустила, – гыгыкнула Маруся, вытирая ей лицо мягкой губкой, смоченной какой-то ароматной жидкостью.

– Оно и хорошо, хорошо – значит, расслабилась наконец наша девочка. Вот сейчас мы ее травками обмоем, частым гребешком расчешем… Да не дергай ты волосы, чурка бестолковая, нежнее давай, нежнее! Марусь, подай ей бадейку с отваром! Эх, Наташка, Наташка, подвела меня, уж такая была послушная, ласковая, во всем на нее положиться можно было, не то что ты, грубиянка! – Бабка сердито глянула на Марусю, которая подставила к изножью лежанки тазик и макала в него губку, чтобы снова начать обтирать Катю.

К запаху противного зелья и банному пару добавились еще какие-то пряно-сладковатые ароматы. Катя вспомнила крем «за три тыщи»: все мечтала купить еще – и вот как оно обернулось. Ей было жарко и томно, будто она в знойный день задремала на цветущем лугу. Губка в жестких, но ловких Марусиных руках скользила по телу: от лица вниз, к шее, груди и дальше, не пропуская ни одного местечка, ни одной складочки – и это было так бесцеремонно и унизительно, словно Катя была уже мертвая и ее обмывали для похорон.

– Вот так, вот так, хорошо-о-о, искупаем нашу девочку, – ворковала Наталья Степановна. Она держала в руках баночку из темного стекла, вынимала оттуда небольшой лопаточкой то ли мазь, то ли крем и постукивающими, разглаживающими движениями втирала его Кате в кожу там, где Маруся уже прошлась губкой. – Уж такая она у нас красавица, да беленькая, да чистенькая, ни пятнышка, ни прыщика, волосики длинные, пушистые, ножки ровненькие, грудки налитые, вся-то спелая на загляденье…

Катю затошнило. Старуха продолжала ее мазать и нахваливать, и это было и противно, и противоестественно приятно, как слишком сладкое и жирное пирожное. Дома она к такому не привыкла. Мама ее внешность не хвалила, разве что отмечала мимоходом: «Косматая, как ведьма, расчешись, не позорься» или «Опять прыщи на морде полезли, кончай конфеты лопать». Бабушка вздыхала и говорила, что не в красоте счастье, главное – учиться хорошо. Катя хотела услышать от других, что она красивая, но не так же! Наталья Степановна хвалила ее, как хвалят капусту или мясо на прилавке, пока покупатель выбирает кусок для супа посочнее.

– Уж и повезло нам с Катенькой, здоровенькой да крепенькой, красавицей да умницей! Вот мы тебя умоем, вот мы тебя расчешем, в травушках искупаем, маслицем напитаем – станешь ты гладкая да пушистая, сладкая да душистая, нежная, распаренная, медовая! Завернем тебя в меха пышные, повезем по снежку глубокому, возведем по высокой лесенке, уложим на простынку шелкову…

Зарина разложила по изголовью лежанки Катины волосы и поливала их теплым травяным настоем из ковшика, одновременно расчесывая. Время от времени она незаметно цепляла расческой то одну прядь, то другую, и это раздражало Катю, выдергивало из блаженного забытья в унизительную реальность.

– Мы тебя привечали, потчевали-угощали, сытенько кормили, сладенько поили, – все тянула нараспев бабка, – теперь и ты нас порадуй, послужи, поди от нас во тьму, приведи нам солнышко, принеси дождика, подари тепло-вёдро, чтобы земля к нам была добра, чтобы все росло-колосилось…

От мази, которую она втирала, кожа начинала гореть, но не больно, а так, будто светилась изнутри. Катя чувствовала, что сходит с ума от хаоса ощущений, в которые погрузилось ее тело. Чужие руки повсюду, мягкие прикосновения губки, гладкая и жирная текстура мази, запахи, голоса…

– Станут твои косточки крепкими веточками, тело белое – щедрой землей, грудки крепкие – наливными яблочками, глазки ясные – спелыми ягодками, сладость девичья – душистым медком…

Зарина намотала прядь ее волос на палец и потянула так сильно, что Катя чуть не вскрикнула от боли. Господи, какая жесть! Она же и правда поплыла под эти людоедские потешки! Не слушать, нет, нет, бороться, не засыпать… Какие стихи она еще знает? Какие еще бывают стихи? Ну же! «Белеет парус одинокий…» Нет, не то, не то! Жуткий речитатив Натальи Степановны одолевал, давил, утягивал на глубину, откуда уже не будет возврата. Может быть, это и есть Катина судьба? Не зря ведь Крыса сказала: жизнь вообще не для нее. И Андрей что-то такое говорил: безвольная, прогибаешься подо всех… Здесь она нужна, она принесет хоть какую-то пользу – станет веточками, яблочками, ягодками. А так – ни таланта, ни ума, ни воли…

…Не обрящеши бо дел отнюд оправдающих мя.

Как будто огонек зажегся в зыбкой темноте – Катя и не заметила, что уже давно закрыла глаза. Ее мысль отчаянно потянулась за этим огоньком.

…Вера моя да довлеет вместо всех…

Одна строчка тянула за собой другую, следующую, еще одну… Неритмичный, сложный рисунок перекрывал старухины завывания, нелепые странные слова заставляли вслушиваться и вдумываться. Катя даже не думала, что мамино бормотание перед иконами так крепко засело у нее в голове.

Да не убо похитит мя сатана и похвалится…

С контролем над мыслями возвращался контроль над телом. Катя снова почувствовала, что у нее есть ноги и руки, ощутила спиной влажную простыню. Она поняла, что теперь сможет открыть глаза, но вместо этого продолжала твердить уже легко приходящие на ум строчки.

…Или хощу, спаси мя, или не хощу…

Рука дернулась, и Зарина – Катя узнала ее по мягкому прикосновению пухлой ладошки – придержала ее на лежанке. Незачем бабке знать, что Катя еще не превратилась в безвольно колышущуюся водоросль.

…Во вся дни живота моего, ныне и присно, и во веки веков.

– Ну вот. – Склянка звякнула о полку, страшная колыбельная смолкла, и Катя помимо воли глубоко вздохнула освобожденной грудью. – Готова наша девочка, готова ягодка. Давайте теперь ее поднимать, пора уже, пора, стемнело почти.

Маруся присела, закинула Катины руки себе на плечи и с хэканьем взвалила ее на себя. Зарина подбежала сзади и придержала Катину голову – вовремя, потому что та не успела сообразить расслабить шею. К счастью, Маруся ничего не заметила. Вдвоем они, пыхтя, протащили обмякшую девушку через дверной проем.

Солнце уже опустилось за лес, и в комнате с диванами стоял полумрак. В печке, за прозрачной дверцей, плясало пламя, бросая отсветы на бревенчатые стены. Здесь было куда прохладнее, чем в моечной, но Катя ощущала это только носом, на вдохе: разогретое тело стало совсем нечувствительным к холоду. Женщины дотащили ее до глубокого кресла, повернутого спинкой к печи. На кресле была расстелена огромная темно-бурая шкура мехом наружу, края которой свисали с подлокотников и сиденья до самого пола.

Катю сгрузили в кресло – мех ласково обнял обнаженную кожу. Пока Маруся заворачивала ее в шкуру и подтыкала края, Зарина выпростала из-под ее спины мокрые волосы и перекинула через спинку кресла. Катя почувствовала, как их зашевелило потоком теплого воздуха из печи. Огонь уютно гудел и потрескивал, как будто и не сожрал недавно все, что она принесла сюда с собой. Вот оно, самое надежное доказательство Зарининой правоты. Из уголка глаза по щеке скатилась слезинка. Катя сглотнула и задержала дыхание, чтобы не шмыгнуть носом.

– Гляди, плачет, – раздался у нее над головой приглушенный голос Маруси. – Как знает, что с жизнью прощается, скажи?

– Кто ж ей виноват.

Бабка подошла к креслу сзади и начала размеренно расчесывать Катины волосы, перетряхивая прядки, чтобы быстрее сохли.

– Сама пошла, куда не звали, сама взяла, чего не просили. Не совала бы нос в чужие дела, так и сидела бы сейчас, готовилась Светке зачет сдавать.

«Это они про перо», – поняла Катя. Если бы Леночка не заметила перо, если бы Крыса не поймала ее с ним… «Выжимать пришлось», – кажется, так она сказала. Все-таки Леночка не хотела ее убивать, пыталась защитить от своей страшной сказки. Но куда там…

– Жалко девочку… – шепотом сказала Зарина.

– А свою не жалко? – Руки Натальи Степановны ни разу не сбились, она продолжала равнодушно расчесывать Катю, как будто весь этот разговор ее совсем не волновал. Да, наверное, и не волновал. Сколько девчонок она вот так бросила в пасть этому своему черту из дома в лесу?

Зарина промолчала.

– То-то и оно. Своя рубашка ближе к телу, так ведь? Сказано же тогда было: как камень зацветет – так не вернется девка из дома, повенчается жизнь со смертью. Поди, не хочешь свою Маринку в гроб укладывать?

– В какой гроб-то? – вступила Маруся. – Степановых ляльку он с собой забрал, ты ж говорила…

Вот теперь рука у старухи дрогнула, и гребень рванул Катю за волосы. Она еле удержалась, чтобы не ойкнуть.

– Не поминай! – злобно зашипела Наталья Степановна. – Совсем дура? Сегодня, да еще под ночь! Или соскучилась?

– По чем скучать-то, – лениво отгавкнулась Маруся. – Я и не запомнила ничего. Было да было – уже как и не было.

– Еще бы ты запомнила, я тебя потом из-под кого только не вытаскивала. Спасибо хоть, пустоцветом тебя оставил, а то бы точно в подоле приволокла!

Катя затылком ощутила, как сзади сгущается, собирается в комок застарелая ненависть, даже в глазах потемнело. Лоб чем-то защекотало, будто по нему пробежало насекомое, и лицо обдало несвежим старческим дыханием:

– Что, Катерина? Думала, хитрая, обманула бабку? А глазами-то дергаешь!

Катя обмерла. В этот момент она отчетливо поняла, что чувствует суслик, застывший в свете фар посреди дороги за секунду до того, как его собьют. Не будь она так распарена, ее прошиб бы холодный пот. Она лежала неподвижно и старалась даже не дышать под пристальным взглядом Натальи Степановны.

– Какими глазами, бабусь? Ты сама уже травок своих нанюхалась, – буркнула Маруся, оттирая старуху от кресла. – Она на мне мешком висела, тяжелая, зараза. Не знаю, как ее в санки поволоку, вон какую жопу отъела.

– Да уж не больше твоей, – хмыкнула Наталья Степановна, отходя. Катя услышала стук двери и шорохи – наверное, старуха снимала с крючка свою длинную шубу. – Разболталась тут. Одевайся давай и дуй за санками, по темноте-то в лесу не такая смелая будешь.

Господи, бабка просто пыталась взять ее на испуг, с опозданием поняла Катя. Какие там движения глаз она могла разглядеть в полумраке? Чаек и мазь в итоге сослужили хорошую службу. Пошевелись она – тут-то бы ей и конец. Крыса со своими уколами уехала, конечно, но никто не помешал бы Марусе просто придушить Катю и силком влить ей в горло еще какую-нибудь отраву.

На какое-то время ее оставили в покое. Она прислушивалась, пытаясь понять, что происходит, но за гулом огня в печи разбирала только шаги и обрывки фраз. Потом щелкнула дверь, по комнате прошел сквозняк, Кате на лицо упало несколько снежинок, захолодив пылающие щеки. Маруся сгребла ее за плечи, Зарина подхватила за ноги. Катя обвисла насколько могла безвольно, молясь про себя, чтоб не уронили: вряд ли ей хватит силы воли не заорать, если она приземлится копчиком на кафель.

– Ишь как ее разобрало-то, – пропыхтела Маруся, протаскивая Катю в дверь. Скрипнули петли, и Катя вдохнула лесной морозный воздух с легкой примесью дыма. – Вообще лыка не вяжет, ты погляди. Обычно как отлежатся, так хоть идут сами.

– Так она в парной все чайком залила, на камни попала, аж у меня у самой голову повело, – отозвалась сзади Наталья Степановна. – Надышалась еще вдобавок к тому, что выпила. Оно и хорошо, хорошо. Сейчас по холодку прокатим ее, слегка оклемается, а больше и не надо, чтоб не дергалась. Давайте, укладывайте ее в санки, ягодку нашу. Да поосторожнее, дура, куда ты спиной на борт?

– А зачем ей та спина? – грубо хохотнула Маруся, нагибаясь. Катя едва не схватилась за ее толстую потную шею – так страшно было опрокидываться с закрытыми глазами. Зарина снова придержала ей голову, и вот уже Катя лежала навзничь на чем-то твердом. Ноги задрались, шкура распахнулась, открывая голое тело. Она приготовилась терпеть холод, но холода не было, ветерок только приятно гладил кожу. – Полежать и на сломанной можно, а ходить ей уже никуда не надо.

– Ноги ей закинь. – Бабка одернула шкуру, запахнув ее на Катиной груди.

– Может, еще подержать? Сам не управится? – опять гыгыкнула Маруся, сталкивая Катины ноги с бортов лодки внутрь, в меховую груду.

– Дура, – досадливо сказала бабка. Санки дернулись. – На кого я деревню оставлю, как помирать-то? Ленка к нам носа не кажет. Думала тебя научить, так ты же дура, только ложку в ухо не несешь. Рот свой поганый закрой и тяни санки, чтоб потом плакать не пришлось!

Заскрипел снег. Маруся обошла лодку и, наверное, взялась за веревку, потому что сани снова резко дернулись и поехали.

– Хорошо в итоге вышло. – Наталья Степановна шла рядом, и Катя не решалась открыть глаза, чтобы посмотреть, в какую сторону они едут. – Ты гляди, как все гладенько легло! Ленка-то со Светкой все переживали, пугали, что народ из деревень бежит. Камень у них зацвел, ну надо же. А мы вот возьмем, да и чужую девку сунем ему – и ничего, никто не побежит, еще и новые приедут. Наши-то все возвращались, никто не помер!

Перед Катиным внутренним взглядом пронеслись черная язва на бедре у Кочерги, одутловатое равнодушное лицо Маруси, Леночкины пустые глаза с расширенными зрачками. Ну, не померли, да, тут не поспоришь.

Снег скрипел под ногами трех женщин, потом добавился шорох о борта лодки. Наверное, добрались до опушки, где тропа стала уже. Вдруг шаги замерли, санки по инерции немного проехали вперед и тоже остановились.

– Зарина, – услышала Катя голос Натальи Степановны, – ты домой иди, отдыхай. Завтра с утра придешь ко мне, пойдете с Марусей в доме приберете.

– А как же сани тащить? – Зарина говорила спокойно, но Катя слышала в ее голосе скрытое напряжение. – Там ведь в горку потом.

– Маруська сдюжит, – усмехнулась Наталья Степановна. – Она выносливая, да и похудеть ей не помешает. А то как боров, хоть режь на праздник!

Маруся промолчала, только сани дернулись и снова поехали, кажется, даже быстрее, чем до того.

– Тогда пойду, – сказала Зарина. – До завтра, Наталья Степановна!

Шаги проскрипели совсем рядом, потом звук начал отдаляться. Вот теперь она осталась совсем одна с этими страшными бабами. Что, если они сейчас просто завезут ее в лес и убьют? Ведь так они поступили с этой Степановых лялькой? «Господи, господи, помоги мне…»

Катя попыталась вспомнить строчки маминой молитвы, но они как будто сделали свое дело и стерлись из памяти. Голова была совершенно пуста – только стайкой стрижей метались в ней разрозненные мысли, звонко ударяясь о стенки черепа. Зарина ушла выводить машину. Или нет, это Марина, то есть Марьям. Но ей же всего пятнадцать, хотя, наверное, в такой глуши с детства садятся за руль, а потом уже быстро сдают экзамены в автошколе. Леночка еще говорила, что у них есть отец-алкоголик, куда они его дели?

– Девочку ей жалко, – прервал ее мысли скрипучий голос старухи. – Жалостливая нашлась! Устроила бы там комедию, времени и без того мало осталось. Может, и сгодится вместо Наташки, но еще воспитывать надо.

Маруся промолчала, только прибавила шагу. Скрипел снег под ногами впереди и позади лодки, визжали полозья. Катя вдыхала холодный хвойный воздух, из головы постепенно уходил тяжелый туман. Впереди сопела Маруся. Дорога пошла под уклон, и Катя с трудом подавила желание вцепиться в борта руками. Что-то такое Леночка говорила про старый рукав реки, который зимой замерзает… Старуха вроде бы приотстала, и Катя рискнула чуть приподнять ресницы.

Прямо над головой стояло высокое зимнее небо, еще синеватое, не налитое зрелой декабрьской тьмой, и с него смотрели яркие колючие звезды. Наверное, было около шести вечера – а Кате казалось, что она не меньше суток провела в бане и перед тем еще сутки из нее вытягивали жилы уговорами. Судя по пару, поднимающемуся от лица, и заиндевелым волосам, мороз был неслабый, но Катя по-прежнему не чувствовала холода. Кожа горела от бабкиной мази, в груди, в пояснице и внизу живота как будто зажглись маленькие солнышки, от которых по телу разливалось шипучее тепло. Все тело стало мягким, податливым и чувствительным, она ощущала каждую ворсинку шкуры, в которую была завернута, каждую неровность на дне лодки, улавливала малейшие оттенки запахов: хвоя, сосновая кора, дым оставшейся позади бани, сырой запах пота взмокшей от натуги Маруси, терпкие травяные ароматы собственных волос.

Лодка мягко скатилась вниз, немного проехала по ровному, потом рывками пошла наверх. На подъеме бабка наконец догнала внучку, и Катя снова зажмурилась, но по тому, как резко стало темнее, поняла, что они вошли под глухой полог ельника. Маруся сбавила шаг: наверное, запыхалась вытягивать санки из оврага. Теперь они снова шли плавно, шурша бортами о сугробы по бокам тропинки. Катя слышала, как глухо бухается снег с потревоженных шагами еловых лап. Сзади откашлялась Наталья Степановна.

– Ну здравствуй, хозяин, здравствуй, щедрый! – завела она тем же напевным речитативом, каким бормотала в бане про косточки и веточки. – Вот и солнце пропало, время твое настало, темное время, холодное время. Ночь ворота отворила, зима снега расстелила, пора и свадьбу играть, договор исполнять. Выйди из смертной тени к честной постели, везем тебе невестушку, везем красавицу. Возьми свое, не журись, а нам наше дай, не скупись. Ночку с ней погуляй, а после… – Она осеклась, а потом тихо и торопливо проговорила: – …Насовсем забирай, да и сгинь, пропадай. Слово мое крепко!

Последнюю фразу она выкрикнула таким звонким голосом, какой сложно было заподозрить в ее престарелом горле. И столько в этом крике было живого, неподдельного ужаса, отчаянного желания хотя бы себя убедить, что слово действительно крепко и вообще хоть что-то значит, что Катя сразу и безоговорочно поняла: Зарина и здесь не соврала – в доме действительно что-то есть, и это что-то до дрожи пугает саму бабку, а не только служит пугалом для деревни.

Лодка дернулась, развернулась и остановилась так резко, что Катя от неожиданности открыла глаза. Правда, эта оплошность уже не могла ей повредить: было так темно, что она с трудом различала силуэты обеих женщин по бокам. Вокруг сутулились темные высокие ели, а слева, очень близко, нависал дом, тот самый, с Леночкиного рисунка. Катя втянула носом воздух и ощутила в нем металлические нотки крови. Кто-то у нее в голове сказал: «Все». Все, приехали.

– Приехали, – зашептала Маруся прямо Кате в лицо, та едва успела закрыть глаза. – Приехали, слышь? Вставай!

– Поднимай ее, что ты там возишься! – тоже шепотом распоряжалась Наталья Степановна.

– Да как я ее подниму-то. – Маруся принялась трясти Катю за плечи. – Эй ты, невестушка, мать твою, вставай! Вставай! Вот надо было Зарину домой отправлять?

Она взяла Катю сзади за подмышки и потащила вверх. Катя не понимала, что делать, – получается, в это время девушки уже вставали и откликались на речь? Или нужно и дальше лежать мешком и ни на что не реагировать?

– Катерина! – Бабка схватила ее за подбородок. – Катерина, давай-ка просыпайся, пора. Вставай на ножки.

Катя поняла, что нужно послушаться. Она завозилась, подогнула под себя ноги, начала вставать. Маруся подперла ее плечом, помогая обрести шаткое равновесие на дне лодки.

– Во-о-от, умничка какая! – Бабка взяла Катю за локоть с другой стороны. – Пойдем, пойдем, поднимай ножку.

При поддержке Маруси Катя сумела переступить борт и вышагнуть из лодки сперва одной, потом и второй ногой. Снег не обжигал, а радовал, как будто она в жаркий полдень окунула ступни в прохладный ручеек. Маруся закинула ее руку себе на плечо, и Катя тяжело налегла на нее всем телом. Шкура висела на плечах и волочилась следом за ней по сугробам, потом свалилась.

– Давай, давай, пошла, моя хорошая… – Бабка говорила с ней как с коровой, которую выводят из стойла, чтоб почистить копыта от гнили. Катя сделала шаг на шатких ногах, еще один. Ощутила под пятками обледенелое дерево. – Та-ак, тут ступенечки у нас, давай, милая, пойдем, немножко осталось…

Лестница была высокой – Катя насчитала около пятнадцати ступенек. Она перебирала ногами и одновременно пыталась соображать. Так, Зарина спрятала пакет с одеждой у левого столба. Он левый, если стоять к дому лицом или спиной? И как не свалиться с этой лестницы и не свернуть шею, если тело все еще с трудом слушается? Вот, кажется, тут есть перила, нужно будет держаться.

Ступеньки кончились неожиданно. Она занесла ногу, чтоб поставить на следующую, а нога провалилась вниз, не найдя опоры, и Катя упала бы, если бы женщины не держали ее с двух сторон. Прямо перед ней поднималась черная стена, чернее сгустившейся вокруг ночи. Потом зажегся тусклый фонарик. Сухая старушечья рука нашарила на стене какой-то выступ, скрипнуло – и в черной стене открылся еще более черный проем. Теперь и бабка, и внучка молчали, движения их стали четкими и слаженными. Взаимную ненависть подмял под себя страх. Вдвоем они перетащили Катю через порог, провели через тесные сени. На полу что-то загремело, перекатываясь. Маруся шепотом выматерилась и сама себе заткнула рот свободной рукой.

За низким проемом сеней открылась другая пустота, попросторнее. Под ногами пели шершавые доски, бледный луч фонарика выхватывал из темноты то стену, то угол. Через несколько шагов Катя уперлась коленками во что-то твердое и почувствовала, как Маруся выскальзывает из-под ее руки и давит ей на плечо, разворачивая к твердому спиной. Наталья Степановна выпустила Катин локоть и чем-то зашуршала внизу. Ноздрей коснулся знакомый запах чистого сена – так пахло под навесом у клиники, где хранились корма.

Повинуясь Марусиным рукам, Катя согнула колени и села, потом легла и утонула в мягком, колючем и душистом. Поверх сена лежала какая-то ткань, но вот насчет шелковой простыни бабка точно наврала. Кто бы ни был непонятный «он», с ним явно поступали по принципу «возьми, боже, что нам негоже», и эта мысль вдруг ужасно рассмешила Катю. Смех поднимался пузырьками из глубины живота, и Катя, как ни старалась, не могла его сдержать.

– Тихо ты! – в четверть голоса зашипела Маруся, подтягивая ее за подмышки на середину кровати или что это там было. – Накличешь раньше времени!

– Сама-то помолчи, – шикнула на нее бабка. Она быстро огладила Катю с головы до ног сухой шершавой рукой. – Пускай смеется, он, поди, любит, когда ему рады. Готово? Все, пошли отсюда. Слышишь? – Она повысила голос: – Уходим к своему огню, твое тебе оставляем!

Доски снова запели в такт торопливым шагам, в сенях брякнуло, и фонарик погас, оставляя Катю в полной темноте. С глухим похоронным звуком захлопнулась дверь. Еще с полминуты Катя лежала, хихикая, а потом резко села на постели.

«Не мешкайте ни секунды, как только услышите, что шаги затихли, – выходите!»

Затихли шаги или еще нет? Она прислушалась. За стенами что-то поскрипывало, шуршало. Сейчас? Или рано? Вдруг они услышат, что она встала, и вернутся? Катя вспомнила, как бабка чуть не поймала ее на притворстве, и по спине побежали мурашки. Вот этот скрип – это шаги или просто рассохшиеся доски переговариваются?

«Не задерживайтесь и не оглядывайтесь! Если увидите его хоть одним глазом – все!»

Наверное, нужно все-таки немного выждать. Ей ведь еще рыться в снегу, пакет искать, одеваться. Что, если кто-то из них обернется и увидит? Старуха ходит медленно, санки тяжелые, вряд ли они успели уйти достаточно далеко. Катя напрягала слух, но ее городское ухо не могло различить, где шаги и скрип полозьев, а где просто лесные ночные звуки. Еще никогда она не чувствовала себя такой беспомощной. Ночью, посреди чужого леса, голая, полупьяная, вымазанная в какой-то дряни… Это слишком, просто слишком, это, наверное, какой-то длинный кошмарный сон. Сейчас зазвонит будильник и Леночка начнет тормошить ее и кричать, что они опаздывают на зачет по хирургии…

Она не сразу заметила, что стало тихо. Не то что шагов – вообще ничего теперь не было слышно, как будто за стенами ни леса, ни сугробов, а только темная молчаливая пустота. В этой тишине Катино дыхание оглушало, как шум прибоя, пульс бился в висках отбойным молотком.

Теперь точно пора.

Она спустила ноги на пол, встала, почти не шатаясь. Сделала шаг в ту сторону, где, по ее представлениям, должна быть дверь, и почувствовала, как по ногам потянуло холодом. Не той приятной прохладой, которой ласкал ее пятки пушистый декабрьский снежок, а настоящим стылым холодом, пробирающим до костей. Неужели мазь перестала действовать так быстро?

Катя сделала еще три шага – и услышала, как совсем рядом с ней дверь скрипнула, а потом почти неслышно стукнула о косяк.

– Я тебя вижу.

Темнота прыгала перед глазами, мелькали стволы и ветки. Катя ни разу не пригнулась и не свернула, только спотыкалась в сугробах, то и дело теряя обувь. Заринины чуни были ей, пожалуй, даже маловаты, но все равно постоянно застревали в снегу – приходилось останавливаться, нашаривать босой ногой войлочный тапок, вытряхивать из него холодные мокрые комья и снова бежать.

– Почему ты прячешься?

Показалось или там просвет? Кровь оглушительно стучала в ушах, в боку кололо. Катя вся взмокла, волосы слиплись потным комом и забились за воротник. Что-то двигалось впереди, в густой предрассветной темноте, ворочалось рывками, пыхтело и всхлипывало. Конечно, это мог быть и медведь или волк, например, но Катя совершенно не чувствовала страха, зная, что нужно бежать прямо и не сворачивать. Она миновала большую корявую ель, проскочила в просвет между двумя чахлыми сосенками и с разбега налетела прямо на Зарину, едва не сбив ее с ног.

– Катя! Ты? – Женщина схватила ее за плечи, близоруко вгляделась и рывком прижала к себе. – Катя, доченька! Выбралась все-таки! А я-то, дура, как тебя подвела, ведь полжизни тут прожила – и заблуди-и-илась!

Она всхлипнула, отпустила Катю, обтерла лицо рукавом – и вдруг напряглась.

– Дочку мою, твою однокурсницу, как зовут?

– Л-леночка? – Катя оторопело таращилась на нее. – А, Ляйсан!

– Точно, – выдохнула Зарина. – Значит, точно ты. Как же ты столько времени в лесу, полураздетая?.. Аллах, как будем выходить! Закружило меня, я и дороги не знаю!

– Я знаю. – Катя в очередной раз поправила сползающий тапок и махнула рукой, указывая Зарине за спину. – Туда. Там дорога.

Они прошли шагов двадцать-тридцать по нетронутому снегу – и деревья расступились, открывая колею грунтовки. Сбоку от дороги, на расчищенном пятачке между соснами, приткнулся потрепанный серый минивэн, выхлопная труба фырчала, плюясь дымом.

Зарина ахнула:

– Так это я все время возле машины ходила! Аллах, Аллах!

Она бросилась туда. Катя поспешила за ней, стараясь не растерять чуни. Зарина рывком отодвинула дверь салона, и оттуда выглянула растрепанная заспанная девочка, знакомая Кате по Леночкиным рисункам.

– Марьям, доченька! – Зарина разрыдалась, держась за дверь.

Марьям всунула ноги в ботинки, выскочила из машины и обняла мать.

– Все хорошо? Это та девушка? – спрашивала она, беспокойно косясь на Катю.

– Да, да, – всхлипывала Зарина. Ее руки беспорядочно елозили по спине дочери, сминая скользкую ткань пуховика. – Садись, садись, Марьям, ехать пора, надо Ляйсан забрать скорее…

– Чего ты боишься?

– Катя, садись назад! – Зарина уже пришла в себя и сама застегнула дочери ремень безопасности. – Не надо, чтобы тебя видели, если кто-то навстречу поедет. Ты лучше ложись, а как на трассу выедем, там сядешь, пристегнешься тоже. Скоро рассвет, иншалла, доберемся до города затемно… Дочка, да бензина-то почти не осталось! Ты машину грела, да? Нужно на заправку заехать, сколько ж у меня денег-то в кошельке? Катя, переодевайся, я тебе там одеться взяла, ты уж прости, оно тебе все короткое будет…

Под ее неумолчную нервную болтовню Катя влезла в минивэн и задвинула за собой дверь. Места в салоне хватало: за водительским местом был установлен только один ряд кресел. По железному полу перекатывались клочки полиэтилена. За сиденьями стояла большая клетчатая сумка, и в ней на каких-то еще мешках была аккуратно сложена одежда.

Катя расстегнула куртку, скинула мокрую обувь. Стыдливость она потеряла еще вчера в бане – или в лесу, когда ее голую вели по ступенькам в черный дом, – и теперь спокойно подтащила к себе сумку, натянула застиранные черные лосины и тунику до колен, темно-зеленую, бархатистую, с вытертой золотой вышивкой по вороту, подолу и кромке длинных узких рукавов, спрятала мокрые замерзшие ноги в грязно-белые вязаные носки. Ей сразу стало теплее и спокойнее, она свернулась калачиком на сиденьях и затолкала под голову ту же синюю куртку, в которой выбиралась из леса.

– Я так долго ждал тебя.

Горло стиснуто ужасом, тело сжато в тугой комок на полу, колени и локти немеют. Кажется или в последний раз голос прозвучал чуть сбоку, не от самой двери?

Зарина пристегнулась, привычным движением переключила передачу и выехала на дорогу. Она сняла капюшон и платок, и Кате показалось, что в ее уложенной узлом на затылке косе заметно прибавилось седых волос.

– Мам, что же вы так долго, – жаловалась Марьям, гладя Зарину по плечу тонкими смуглыми пальцами. Она была гораздо больше похожа на мать, чем Леночка, и в ней легко можно было угадать примесь восточной крови. – Я чуть с ума не сошла, мам. Ты сказала: час-полтора…

– Заблудились мы немного, доченька. Но теперь все хорошо, теперь все будет хорошо. – Зарина успокаивала дочь, одновременно следя за колеей и время от времени бросая настороженный взгляд в зеркало заднего вида. Дорога была пуста.

– Мам, а папа…

– Не говори мне про него. – Катя по голосу угадала, что женщина поджала губы и сердито свела брови над переносицей. – С того дня, как Ляйсан забрали, он вам не отец! Скажи спасибо, что хоть нас за бутылку не продал.

Марьям замолчала, теребя ремень безопасности. Потом снова нерешительно подала голос:

– Мам, я пить хочу…

– В бардачке бутерброды и термос.

Катю передернуло. Зарина внимательно глянула на нее в зеркало.

– Сейчас не трогай, сначала за мост выедем, а лучше Сергеево проедем – там возьмешь. И Кате дай. Она тебя от страшной смерти спасла и сама еле вырвалась. Сестрой ее назови.

Катя лежала тихо, но сердце колотилось как сумасшедшее. Скорее бы, скорее, пожалуйста…

Да! Теперь он точно звучит ближе – ближе и левее. Она закусывает губу так сильно, что чувствует соленый привкус во рту. Всего два прыжка: один – на кровать, другой – к двери, а там вниз по лестнице – и в лес. Черт с ней, с одеждой!

Ее подводят ноги, все еще вялые после бани. Она падает поперек кровати, барахтается, пробует вскочить…

Темнота стискивает жестким холодным обручем. Катя дергается раз и другой, бьется, хватая воздух ртом, еще немного – и у нее лопнут ребра.

И тогда темнота начинает петь.

Когда мост остался позади, Катя наконец выдохнула, осознав, как напряжена была все это время. Марьям, видимо, очень проголодалась, потому что тут же щелкнула крышка бардачка, раздалось шуршание и звяканье.

– Катя, сестра, возьми. – Марьям обернулась и протянула ей бутерброд с сыром. Она говорила почти как Леночка, но если у старшей сестры голос звенел, как перетянутая струна, то у младшей скорее журчал ручейком. – Поешь, пожалуйста, ты же проголодалась…

Катя с удивлением поняла, что девочка права. Пустой со вчерашнего утра желудок отозвался ноющей болью и легкой тошнотой.

– Садись, Катя, не бойся, – сказала Зарина, не отрываясь от дороги. – Тут уже никто тебя не увидит, снег расчистили, мы быстро поедем.

Пожилой фургончик подбрасывало на ухабах. Катя облила платье, пока собиралась с духом, чтоб сделать глоток: ей все время казалось, что ее сразу стошнит. Но в термосе оказался не чай, а какой-то другой горячий напиток из сухофруктов, имбиря и пряностей – вот почему в машине с самого начала так странно пахло. Как Зарина во всем этом кошмаре успела подумать о том, что Катя, наверное, еще долго не сможет пить обычный сладкий черный чай?

– Спасибо, – проговорила она сквозь недожеванный бутерброд. – Спасибо вам большое, Зарина!

– Зарема, – поправила ее женщина. – Говори мне «ты», дочка. Зариной меня только в Лебяжьем звали, бывший муж, тьфу на него три раза, так захотел, чтобы по-русски звучало.

– Зарема, – повторила Катя, – спасибо тебе большое.

Это странная песня. Ее не могло бы воспроизвести человеческое горло, а может, и никакое горло, потому что звук рождается в теле, в осязаемом, но невидимом теле тьмы.

Она прижата к этому телу так плотно, что чувствует, как оно вибрирует и гудит, как вибрация откликается в ее груди и волной идет по мышцам и костям, заполняет ее целиком, превращая в выгнутый и искореженный ужасом резонатор, как подчиняет себе ее дыхание и кровоток, заставляя сведенные мышцы разжаться, а сердце биться спокойнее…

На въезде в Тогучин они неожиданно попали в пробку. Длинный хвост машин стоял у железнодорожного переезда. Поезд уже прошел, шлагбаум подняли, но на семафоре продолжал гореть красный. Мать Леночки нервно постукивала пальцами по рулю, косясь на мигающий индикатор уровня бензина, когда завыли сирены и по встречной полосе пронеслось несколько алых пожарных машин.

Марьям возбужденно заерзала на сиденье:

– Мам, где-то пожар?

– Не знаю, – отмахнулась Зарема. – Может быть, лес горит.

Семафор замигал зеленым, машины тронулись. В городе они почти сразу свернули на заправку, Катя снова напялила чуни и куртку и выскочила в туалет. Проходя мимо прилавков с едой, она не могла отвести глаз от пестрых рядов шоколадок, булок и пакетов с чипсами – не верилось, что она правда вышла из этого леса в нормальный мир и прямо сейчас может все это купить…

Вообще-то не может. Карточка и наличные сгорели вместе с курткой.

В туалете она долго плескала в лицо водой, потом вытерлась бумажными полотенцами и впилась взглядом в свое отражение в зеркале над раковиной. Зрачки снова были обычными, и глаза были обычными, и все лицо, в общем-то, выглядело как совершенно обычное Катино лицо. Даже кругов под глазами не было после слез и бессонной ночи – наверное, нужно сказать спасибо бабкиным мазям на травках. Хотя нет, спасибо говорить не хотелось.

– Ты такая красивая, моя нареченная.

Она вздрагивает. Тень прошлого ужаса снова накрывает сознание. Она поднимает голову в попытке рассмотреть хоть что-то, но видит только непроглядную темноту.

Небо уже светлело по краю. Зарема заплатила за бензин и вырулила от колонки на свободную площадку у выезда.

Когда Катя подошла к машине, Марьям застенчиво спросила:

– Сестра, ты не хочешь вперед сесть? Я бы тогда полежала еще…

– Марьям, – одернула ее мать, но Катя кивнула и залезла на переднее сиденье. Почему бы и нет?

Тогучин быстро остался позади, и под колеса легло гладкое полотно трассы. Они ехали назад той же дорогой, которой вчера утром Крыса везла Катю в Лебяжье. Марьям уснула на заднем сиденье, Зарема вела машину молча и очень быстро, как будто боялась куда-то опоздать. Катя бездумно смотрела вперед, на бесконечную черную ленту дороги, зажатую между белых полей.

Холодные пальцы гладят ее разгоряченный лоб, перебирают волосы. Сено колет бока и спину сквозь ткань, непривычный запах щекочет нос, она чихает – и кожу на виске царапает что-то острое.

– Что это?! – Голос срывается на писк, рука беспорядочно шарит у лица, и на ее кисть ложится другая, очень холодная. Узкая, легкая ладонь, длинные жесткие пальцы, выпуклые суставы – и острые загнутые когти на концах.

– Катя, хочешь позвонить маме? – Мягкая ладонь легла ей на плечо, заставляя вздрогнуть и открыть глаза. Машина стояла на светофоре. Зарема усталым, уже знакомым жестом убрала со лба выбившиеся из прически волосы.

– Маме? Ну… – Катя замялась. – Нет, наверное.

– Не хочешь, чтобы волновалась. – Женщина понимающе кивнула. – Но ведь ты вчера не звонила – она, наверное, и так беспокоится.

Катя вздохнула. Стоит ли объяснять Зареме, что про ежедневные звонки она наврала, а мама сейчас вряд ли беспокоится о чем-то, кроме предстоящего Максу поступления?

– Я… я номера не помню, – выдавила она. – Она недавно сменила, он у меня только в телефоне и был…

– Телефон свой уже не найдешь, – вздохнула Зарема. – Светлана его где-нибудь в канаву выбросила, чтобы полиция не нашла.

– Ну… Заработаю, наверное, летом… Или матпомощь…

Катя вдруг с оглушительной ясностью поняла, что вот прямо сейчас ей некуда возвращаться. Ехать обратно в колледж, к Елене Алексеевне и Крысе, которая бросила ее телефон в канаву?

Знала ли директриса о планах своей бабки? Ох, вряд ли. Если бы знала, Крыса не стала бы прятать ее в машине. Господи, что ей стоило тогда просто высунуться, поздороваться, и все пошло бы иначе… И тогда Марьям не спала бы сейчас на заднем сиденье, а лежала бы на соломе в черном доме, тихая и холодная?

– Ты… ты не человек?

– Я дух, человек и птица. Разве ты не знаешь меня?

– Нет! Откуда мне знать, я ведь не отсюда!

– В других местах есть другие.

– У нас нету. – Она решительно мотает головой, и ухо щекочет что-то мягкое – то ли мех, то ли… перья? – У нас не отдают людей на съедение чудовищам!

Катю дернуло вперед на ремне: минивэн резко затормозил, проскользив по обледенелой дороге. Она открыла глаза и тревожно посмотрела на Зарему.

– Ничего, спи, – успокаивающе кивнула та. – Авария впереди, гололед. Гаишники по очереди пропускают. Сейчас объедем – и дальше побежим. Я разбужу, как будем подъезжать.

«Она ведь тоже не спала всю ночь», – подумала Катя. Не спала и блуждала по лесу на морозе. Что, интересно, держит ее на плаву? То, что она спасла одну дочь и торопится забрать вторую? Но Леночке в колледже ничего не угрожает. При всей зловредности Липатовых вряд ли они будут подсылать к ней наемных убийц, тогда почему Зарема так гонит? Что она будет делать в Новосибирске одна с детьми? Вроде бы Леночка упоминала, что у них там какая-то родня, или это со стороны отца… В любом случае ей, Кате, лучше озаботиться собственной судьбой. Если не в колледж, значит – домой? К матери, которая отобрала у нее бабушкино наследство и отдала его Максу?

– Мама, смотри, опять пожарные!

– Вижу, дочка. Да когда уже проедут! Здесь стоим, там стоим! – Зарема потерла виски, глотнула компота из термоса, предложила девочкам. Катя взяла, а Марьям мотнула головой и завертела ручку стеклоподъемника. В салон ворвался морозный воздух и бензиновая вонь, по ушам ударил вой сирен, синие отблески мигалок расцветили слежавшийся снег по сторонам дороги. Марьям высунула голову из окна, провожая взглядом колонну.

– Раз, два, три… шесть… семь! Почему так много? Что-то взорвали?

– Что ты глупости говоришь, – сердито оборвала ее мать. – Что там взрывать? Лес да поле? Просто где-то пожар – элеватор, склад, может быть.

– А вдруг наш лес горит?

– Да и пусть горит этот лес вместе с их поганой деревней. Насмотрелись на него за десять лет! Закрой окно, Марьям. Холодно, слышишь?

В доме холодно, очень холодно, воздух сгустился и звенит, как ледяные колокольчики. Катя – самое горячее, что есть в этом лесу этой ночью. Она видит, как смутно светлеет в чернильной тьме ее кожа, будто даже немного светится изнутри.

Она говорит, все говорит и говорит, вкладывая в свою речь весь этот жар, а темнота молчит и слушает. Катя сбивается, что-то повторяет по несколько раз, что-то забывает добавить и вставляет потом, совсем не к месту. Но она чувствует, что ее поймут.

– …Разве это хорошо, что всех этих девушек заставили сюда прийти?

– Нехорошо.

– Тогда почему ты это не прекратишь?

– Я не могу прекратить то, что делаете вы.

– Ты можешь не приходить.

– Не могу. Это моя суть – связывать между собой ваш мир и мой.

Катя вспоминает ночные слова Леночки и шепотом уточняет:

– Жизнь и смерть?

– Жизнь и жизнь.

– Десять лет жизни, Катя. Нет, одиннадцать. И почти все это время – в страхе.

В окне промелькнул синий указатель, но на такой большой скорости Катя не успела прочитать название. Сколько еще ехать?

– Это муж меня уговорил к своим перебраться, я не хотела, мне нравилось в городе жить. Но там кризис этот пришел, зарплаты нет, продукты дорожают, дети маленькие совсем… А они подъемные пообещали, и работу в школе, и домик бесплатно. Уж как он мне расписывал: и лес там, и речка, и грибы-ягоды, и банька, и воздух чистый. Ну что, поехала я, Катя. Я так себя ненавижу, так ненавижу за то, что согласилась, что сразу не сбежала, как все поняла. Все думала – Аллах убережет. Я не очень-то религиозная, Кать, ты не подумай, но когда вот так столкнешься…

Зарема говорила и говорила, ровным, монотонным голосом, почти без пауз, не отрывая глаз от убегающего под капот полотна дороги. Катя слушала, откинувшись на спинку сиденья и периодически проваливаясь в свои мысли. Ей было неловко каждый раз вскидываться и осознавать, что пропустила часть рассказа, но Зареме, кажется, было все равно, слушает она или нет.

– Сергей и в городе пил, а тут совсем спился. Меня они в сельскую школу работать взяли – это да, хоть какие-то деньги у нас появились. Платили исправно, но не больше, чем в городе, даже поменьше. Зато и парник был, и огородик – хоть дети не голодные. И одежды меньше нужно: кто там смотрит, в чем на грядке возишься? В школу хорошее наденешь, а так… Так и жили. Добра большого не нажили, конечно. Домик-то община нам дала, вот если бы и Сергей работал… Но он лентяй оказался, слабый человек. Когда из спорта ушел, больше не стал работать. Иногда шабашил, на стройке помогал, еду возил из города, технику, если кто покупал. Для этого большую машину брали. Ну, когда покупали, думали, будет много детей, семья большая. А тут уж я поняла, что нельзя нам много детей, этих-то едва содержим. Помогали нам, конечно, но сколько этой помощи? У него родители умерли почти сразу, а сестре брат-алкаш зачем? Не нужен такой…

– Но почему нужна именно я?

– Ты была здесь прошлой зимой. Ты тронула мое сердце. Я это помню.

– Твое сердце?

– Камень.

– Точно подмечено! – В ней поднимается волна злости. – Тогда понятно, как ты можешь так поступать с девушками! Тебе-то что – встаешь и уходишь, а они потом…

– Я не ухожу. Я умираю.

Она осекается, запал гаснет.

– Как – умираешь?

– Каждый год на рассвете я утекаю в землю, становлюсь землей – до самой верхушки лета.

Она молчит, не зная, что сказать. Мысли теснятся в голове, отталкивают друг друга, но первым вылетает странное:

– Это больно?

– Тоскливо. Раз за разом все то же, и никакой надежды.

– Липатовы, – фамилию Зарема произнесла, как выплюнула, – еще до нашего приезда там все в свои руки взяли. Выкупили землю… Домики там у всех были ветхие, они и предложили: мы их у вас покупаем, строим новые, можете и дальше жить по договору соцаренды. Все согласились. А чего не согласиться? Эти лачуги уже совсем ничего не стоили, а так – и деньги какие-никакие, и жилье нормальное. Кто был поумнее – в городе этими деньгами в строительство вложился, кто поглупее – на одежду и ремонт потратили. А потом уже и ехать было некуда, и продавать нечего.

– Все равно это дикость. Если бы те женщины не затащили меня сюда, они бы тебе отдали девочку, которой пятнадцати нет!

– Я бы не взял ее, и они это знают.

– И что бы тогда было?

– То, что есть сейчас. Ты должна была прийти – и пришла.

– Я не собиралась приходить!

– Ты пришла.

– Они, конечно, это все так обставили, что как будто одна польза всем вокруг. Девчонка пару дней поплачет и забудет, это ж девкам как коленку поранить. А утешение какое хорошее: и деньги, и цацки, и жилье отдельное! Говорят, сначала чуть ли не очередь в этот черный дом выстроилась. Ну, из тех, кто попроще на жизнь смотрит. Да там никто толком и не понимал ничего. Даже когда эти девчонки начали с моста прыгать да на иглу садиться, не всполошились. Блажь ведь – и деньги есть, и в жизни пристроены, чего им не хватало? Даже думали – с жиру бесятся. Тогда и придумали вместо денег отправлять девчонок на учебу. Кто в дом не ходил – или не учится, или учится на нужную общине специальность. А той, что ходила, можно выбирать. Одна девочка выбрала актерское…

– Они все страдают, ты это знаешь? У них нет детей. Они пьют, ко… принимают наркотики. Девушка, которая была здесь в прошлом году, бросила рисовать и пыталась отравиться таблетками!

– Каждый сам выбирает, что отдавать.

– Они не выбирают! Они вообще не понимают, что происходит!

– Тогда почему они не говорят со мной так, как говоришь ты? Я могу помочь.

– Они не понимают! И если бы понимали… если бы понимали, то все равно больше ни за что не пришли бы в этот дом.

– Когда рассветет, мы уйдем вместе, и этот дом будет не нужен.

– Почему?

– Потому что никому не нужно будет приходить сюда на перелом зимы, а тебе не нужно будет выбирать, какой кусок себя отдавать земле.

– Ничего не хочу отдавать этой дурацкой земле! Никаких веточек, никаких яблочек! Не хочу, чтобы у них было все хорошо!

– Теперь это тебе решать.

– Как это – мне?

– Если уйдешь со мной – станешь хозяйкой этой земли, станешь ее душой.

– До сих пор не все поняли. Кто-то думает, старуха их поит своим чайком и потом в доме делает сихр – колдовство. А кто-то говорит, что их мужики, липатовские, только так и могут с девкой побыть. Ведь прокляты они, Катя, прокляты всем родом. Старших сыновей жены давно умерли, а больше никто не хочет с ними хороводиться. А младшие совсем бобылями остались: старшему за тридцать, младшему под тридцать. В деревне их все сторонятся, а из соседних деревень – тем более. По всей округе уже слух прошел, что в Лебяжьем что-то нечисто. Никто туда носа не сует, а Липатовым это только на руку. Наши уже давно никуда не выезжают, сидят, варятся в своем котле, а придет время – и в дом пойдут, чтоб у Липатовых все росло-колосилось, ягодки-яблочки, душистый медок!

Зарема передразнила Наталью Степановну так точно, что Катю замутило. Она сделала глубокий вдох, чтобы прогнать тошноту.

Как это – стать хозяйкой земли? Это значит, что у нее отрастут когти и о ней начнут говорить суеверным шепотом, оглядываясь через плечо? Это значит, что ее тело остынет, как у мертвой?

– Это значит, что ты больше не будешь одна, потому что я буду любить тебя и беречь. Это значит, что больше никто не будет решать за тебя, потому что ты возьмешь свою силу в свои руки.

– Я не понимаю… – Она дрожит, но не от холода, а от напряжения. Что-то туго натянуто у нее внутри, так туго, что уже давно должно бы лопнуть, но никак не может. Это чувство сродни тому, с каким смотришь на волну, которая сейчас тебя захлестнет, на снежную лавину, от которой не убежать.

Холодная рука ложится ей на горло, и она вздрагивает от неожиданности, но не отстраняется.

– Что-то застряло у тебя вот здесь, – говорит темнота, и кончик когтя бережно, невесомо очерчивает ее яремную впадину. – Расскажи мне, что это.

– Но люди все-таки не такие дураки, стали замечать. Увидели, что эти девчонки не беременеют: кто замуж выскочил – ни одна не родила. Которые одни остались, тоже бездетные. Да и умирать они начали – какая сама, какая от болезни, а они ведь еще молодые все, жить да жить… Тогда и поняли, что неладно в этом доме, и побежали кто куда. Кто сумел тогда деньги правильно вложить – в городские квартиры, кто поднакопил – в комнаты на окраинах, в другие деревни, не в нашем районе. Бежали семьи с девочками, и я бежать хотела, но Сергей отговорил. Говорил, Ляйсан слабенькая, а Липатовы выбирают сильных и крепких. Сами себя утешали, успокаивали. Липатовы-то уже года три не выбирают, а только берут тех, кто остался. Кому бежать некуда, как нам.

– Да ничего у меня… – начинает она и вдруг чувствует, как в груди и в горле вскипает раскаленная лава. Почти против воли она начинает говорить, как будто разматывает беспорядочно смотанный клубок скотча, раскатывает грязный и мокрый снежный ком. Она смотрит прямо перед собой в слепую тьму – и видит Марусю, лениво пихающую ее одежду в огонь, Наталью Степановну, отчитывающую за разлитый чаек, Крысу, вырывающую из рук телефон и брезгливо швыряющую его в бардачок. Видит, как мать жадно смотрит на ее руку, выводящую подпись под договором дарения. Как Надя с кривой улыбочкой объясняет, что Андрей ей не подходит. Как Вика шипит: «Решай, с кем дружить, да не провыбирайся». Как Леночка, не спрашивая, снимает фартук и одевается, чтобы идти с ней и Андреем в кино. Как Андрей бросает ей в лицо: «Мягкотелая, размазня, дура малолетняя, подо всех прогибаешься». Как Макс кричит: «Сука, могла бы радоваться!» То-то он теперь, поди, радуется, когда мать ему скроила из ее будущего новую жизнь.

…больше никто не будет решать за тебя…

Всю ее короткую жизнь окружающие только и делали, что решали за нее: что ей делать, с кем дружить, за что бороться, чему радоваться, что должно ей принадлежать, а что нет.

…потому что ты возьмешь свою силу в свои руки.

Она открывает рот – и кипящая лава выплескивается наружу слезами и криком. Сначала она просто говорит, бессвязно, спотыкаясь, а потом начинает кашлять – и из горла выкашливается что-то мокрое, склизкое, оставляющее во рту железистый привкус крови.

– Я, когда в колледж ее отправила, думала, все. Обошлось, думала. Считай, хотела чужой жизнью откупиться, как старуха Липатова, и за это Аллах меня проклял, Катя. Я даже не поверила сначала, что дочь забрали, все говорила: нет, нет, она в колледже, у нее зачеты… Я тогда беду не почуяла, а сейчас уже и не пойму, что чую, что не чую, потому что беда здесь, давно уже здесь, я в этой беде живу, дышу этой бедой, Катя…

Ей страшно. Больно и страшно. Что это, почему так трудно дышать, откуда у нее внутри столько черного, горького, кровавого? Она же в нем задохнется, утонет… Катя кашляет, выгибается и снова кашляет, а потом чувствует, как холодные ладони обнимают ее горло.

– Отдай мне его, – шепчет темнота. – Скажи.

Что сказать, если она не может, не может говорить, если эта горькая слизь склеила ей гортань, а под ней что-то снова разгорается и жжет так больно? Темнота водит пальцами по груди и шее, сминает и разглаживает, как будто скручивает, сворачивает боль в тугой клубок – и вот Катя выкашливает его наружу, проталкивая сквозь обожженное горло:

– Ненавижу! Ненавижу их всех! Этих бабок, эту деревню, эти порядки, когда жизнь строят на чужом горе! Ненавижу мир, в котором все так устроено! Гори оно все, гори синим пламенем!

И оно горит. Горит и мечется сине-оранжевым огненным клубком в клетке черных когтистых рук – огонь, который по традиции нельзя вносить в этот дом.

Огонь, который она принесла в себе.

Красноватые блики ложатся на стены. Катя утирает рот, размазывая кровь и слизь по лицу, а потом поднимает глаза – и видит.

Мотор старенького минивэна даже не рычал, а выл. Зарема так сжала руль побелевшими пальцами, что было непонятно, как он до сих пор цел. Вот промелькнуло занесенное снегом кладбище – кресты, венки, киоск с ритуальными принадлежностями, – вот проехали свалку, и Катя вдруг поняла, что колеса уже не гремят по промерзшему асфальту трассы, а шипят, буравя колеи по нечищеной сельской улице. Это уже Раздольное, они приехали. Сейчас остановка, потом магазин, потом вторая остановка, а за ней уже общага, забор, корпуса колледжа. Что это за синие отблески на облаках, неужели и тут пожар?

«Если увидите его хоть одним глазом – все!»

– Я не могу! – отчаянно вскрикивает она, почему-то вполголоса, как будто боится, что полный голос раскатает дом по бревнышку. – Не могу сейчас! У меня… – Что? Зачет по хирургии? Сессия? Мама? Как смешно все это теперь звучит по сравнению с тем, что происходит здесь. – Мне надо увидеть Леночку! Чтобы она знала, чтобы она не мучилась! Я вернусь, – добавляет она тише. И еще тише: – Я обещаю.

– Я буду ждать, – говорит тот, кто был в темноте. – А сейчас иди, да смотри не оглядывайся.

Последнее, что она делает, уже сунув ноги в чуни, уже прищемив кожу на горле молнией чужой, мешком повисшей на плечах куртки, уже подхватывая на бегу пригоршню снега – стереть с лица остатки кровавых соплей, – это все же оглядывается украдкой.

Он весь из узлов и лохмотьев. Он чернее декабрьской ночи. Даже там, где нет перьев, кожа испещрена мелкими черными не то письменами, не то узорами. Он поднимает узкую суставчатую кисть – в ней пляшет пламя – и медленно кладет ее на просмоленную черную стену.

У ворот колледжа Зарема ударила по тормозам так, что Катю бросило вперед, а Марьям сзади свалилась с сиденья на пол.

– Мама? Что случилось? Мам? Мы врезались? – Девочка сонно ворочалась в полутьме, моргая и потирая ушибленные места. Зарема не реагировала. Она застыла, вглядываясь во что-то впереди. Ворота были распахнуты настежь, и Катя видела толпу во внутреннем дворе, полицейский автомобиль с мигалкой, бело-красный фургон скорой.

– Мама, что там? – тревожно вскрикнула Марьям.

Зарема рванула ремень безопасности, дернула на себя ручку и выпрыгнула прямо в сугроб, который с октября намело у забора. Упала на колени, вскочила и опрометью бросилась в ворота.

Катя дернула дверь со своей стороны. Заблокирована. Она отстегнулась и выбралась наружу через водительское сиденье, оставив за спиной ничего не понимающую Марьям. Действие мази, похоже, уже кончилось: холодный ветер тут же влез под одежду, обжигая кожу, снег набился в дурацкую войлочную обувь и начал таять, просачиваясь сквозь носки.

Во дворе снег был утоптанный, разъезженный, бурый от песка и соли. Катя еще проталкивалась сквозь толпу, когда услышала утробный нечеловеческий вой, и не сразу сообразила, что это кричит Зарема.

– Господи, да как она туда влезла-то? – переговаривались вокруг. – Женщина, женщина, успокойтесь! Ну сделайте ей уже успокоительное, вы же врачи, что вы стоите столбами?

– Откуда у девки ключ от чердака? Директор будет отвечать…

– Да не чердак, вон лестница пожарная, под ней и лежит. От несчастной любви, поди, спрыгнула, дурында!

– Тихо ты, при матери… Может, не сама, может, столкнул кто! Разбираться надо…

– Кому надо-то толкать ее? Время щас такое, темное, – вон, говорят, в самую длинную ночь процент самоубийств…

Леночка лежала на спине. Открытые глаза неподвижно смотрели в сереющее небо, под головой и шеей блестела замерзающая лужица крови. Вокруг суетились парамедики с носилками, переминался с ноги на ногу полицейский в форменной куртке. Катя развернулась и побежала обратно, раздвигая локтями все прибывающую толпу.

Через двор, из ворот, мимо общаги, скорее, скорее! Он поможет. Он связывает жизнь со смертью, он сможет все отмотать назад! Надо на вокзал, на электричку, там как-нибудь…

Утренний автобус лениво пыхтел у обочины. Водитель, тщедушный мужичок лет пятидесяти, курил рядом, вытягивая шею в тщетной попытке разглядеть, что происходит у стен колледжа, и Катя чуть не сшибла его с ног.

– Елки-моталки, барышня! Тебя куда несет-то? Что там у вас?

– Пожалуйста, пожалуйста, едьте на вокзал, пожалуйста, скорее!

– Я тебе что, такси? – огрызнулся водитель. – У меня рейс в восемь десять. Там что, убили кого?

– Пожалуйста… – Катя схватилась за грязный бок автобуса, сгибаясь пополам от колющей боли в боку. – Пожалуйста, скорее…

– Ну вот только не надо комедии. – Затушив сигарету, водитель брезгливо посторонился. – Задницу отряхни – и лезь в салон. Билет, я так понимаю, покупать не будем?

Он внезапно присмотрелся и уже серьезно спросил:

– Там что-то с твоими случилось?

– Да, – прошептала Катя. – Мне очень надо на вокзал, пожалуйста…

От площади Ленина до вокзала она бежала. Над широкой улицей за облаками вставало солнце, светлело, люди странно косились на девушку в распахнутой куртке с чужого плеча, домашнем платье и войлочных тапках. Даже там, в Лебяжьем, через лес она не ломилась так отчаянно. Нужно вернуться, просто вернуться, как обещала, и пусть он все отмотает назад. Она не того хотела, когда кричала, чтоб досталось всем, кто в этом замешан! Зарема не виновата, и Леночка не виновата тоже, Леночку просто сломали, заставили…

Красный свет на светофоре наконец сменился зеленым, машины встали, и Катя понеслась через дорогу к пригородному вокзалу. На верхней ступеньке, почти в дверях, она врезалась во встречный поток выходящих людей – и вдруг крепкие руки поймали ее за плечи.

– Екатерина, ты? Ты почему в таком виде?

Катя вскинула голову. Защитная куртка, толстые запотевшие очки, из-под пушистой ушанки торчит заиндевелый кончик тощей косицы. Внизу, у коленок, кто-то шумно вздохнул, и ей в руку ткнулся мокрый собачий нос.

– Дюша… – вспомнила Катя. Люди, ругаясь, обтекали их с двух сторон, торопились на свои работы и учебы. – Марина Васильевна! Пожалуйста, Марина Васильевна, вы не могли бы мне одолжить денег на билет, мне срочно нужно доехать до Лебяжьего, очень нужно, очень, я боюсь опоздать на электричку, Марина Василь…

– Катя, Катя! – Женщина тряхнула ее за плечи. – Опомнись! Кончилось ваше Лебяжье, нечего там делать!

– Мне очень надо, – Катя поперхнулась слюной и хватанула ртом холодный воздух, – в Лебя…

– Я тебе говорю, нет уже никакого Лебяжьего! – Марина Васильевна встряхнула ее еще раз, посильнее. Дюша беспокойно тявкнула и затопталась на месте. – Все сгорело ночью! Лес загорелся, на дома перешло. Три пожарных расчета тушили – не помогло, горели как спички. Вся деревня дотла, ничего не осталось!

Катя медленно осела на ступеньки у ее ног.

– Катя…

Катя вздохнула, переворачиваясь на спину, приоткрыла глаза.

Кто-то ее окликнул или показалось?

Ночь, в комнате темно. Тикают часы на стене у входной двери, соседка мерно всхрапывает во сне, шуршит в клетке крыса Анфиса. Нога высунулась из-под одеяла и совсем заледенела. Нужно закрыть форточку, а то вся комната выстынет, и утром будет так неприятно вставать на учебу…

Катя села на кровати, нашаривая на холодном полу тапки, и тут увидела ее.

Совсем такая же, какой Катя видела ее в последний раз. На ресницах иней, волосы смерзлись, куртка распахнута на груди.

– Ну привет, – сказала Леночка, глядя на нее немигающими, заледеневшими серыми радужками глаз.

Этого не может быть, этого нет, этого всего нет, это сон, вот и Лидка рядом спит, и часы тикают, этого не может, не может…

– Молчишь? – Леночка повела плечами, руки бескостно мотнулись вдоль туловища. Катя резко вдохнула сгустившийся холодный воздух.

– Я пришла прощения просить. – Голос Леночки был равнодушным, стылым и как будто доносился издалека. – Он так велел.

– Он? – шепотом переспросила Катя, как ей показалось, еле заметно шевельнув губами. Леночка уловила это движение.

– Ты знаешь кто, – сказала она утвердительно. – Он за смерть. Ты за жизнь. Без тебя мы не можем родиться. Это очень мучительно, Катя. Почему ты нас оставила? Ты нас так наказываешь и поэтому не возвращаешься?

– Я… – Катя сглотнула, пытаясь подавить панику. – Я никого нигде не оставляла…

– Врешь, – безразлично проговорила Леночка. – Ты обещала – и не пришла. Он ждет. И мы ждем.

– Да, мы ждем. – Другой голос. Из-за Леночки медленно вышла Маруся: неестественное ярко-розовое лицо, всклокоченные волосы, необъятная фиолетовая ночнушка до пят.

Это сон, поняла Катя, это точно сон, такое не может происходить! Она ущипнула себя раз-другой, пытаясь прогнать видение, но ничего не менялось.

– Мы о тебе заботились, – тускло сказала Маруся, глядя на нее черными провалами глаз. – Сладко поили, сытно кормили, в баньке попарили…

– Нет, их-то – понятно, – еще одна фигура шагнула из темноты, прижимая к груди неопрятный обгоревший сверток, – а нас-то за что? Смотри, что ты с моим ребенком сделала! Не хочешь? Не хочешь смотреть? Прячешь глаза?

– А что, тебя не за что? – лениво спросила Маруся. – Ты что, не наша, не липатовская? Ляльку от братца прижила, денежки наши кушала, что, думала, обойдется? Или не знала, откуда денежки?

– Катя, – снова сказала Леночка, и Катя, уже давно сидевшая зажмурившись, нервно дернула головой. – Там очень страшно быть, там, где мы. И мне все время очень больно. Я знаю, что сама виновата, но, пожалуйста, прости нас, Катя, вернись к нему, как обещала, дай нам снова жить хоть бы на той стороне…

– Кать, без десяти шесть! Ты на пары едешь?

Катя вздрогнула и тут же, потеряв равновесие, свалилась с кровати на холодный пол.

– Ну ты даешь! Вы там что, богема, совсем не просыхаете? – Над ней возвышалась Лидка, соседка по квартире, с пакетом молока в одной руке и телефоном в другой. С кухни несло подгорелым омлетом и кофе. – Поднимайся давай. – Она отставила пакет на подоконник и нагнулась, протягивая Кате руку. – Ушиблась?

Автобус надолго застрял на переезде. Товарный поезд никак не мог решить, в какую сторону ехать: подался вперед, потом почему-то дернулся и потащился назад. Катя слушала музыку, поглядывала на часы. Пока не опаздывает. Хорошо, что вышли пораньше, еще есть минут пятнадцать в запасе. В салоне было душно и холодно одновременно, пахло бензином и хвоей: какая-то бабка везла елку, запакованную в рваный пластиковый пакет. «Надо бы и нам купить елку в свой пенальчик», – отстраненно подумала Катя. Игрушки повесить, гирлянду на окошко…

Ровно год прошел. Вот и сон приснился, ничего удивительного. Говорят, психика все помнит, даже то, что очень хочешь забыть, вот и подсовывает – под памятные даты. Двадцать первое декабря, самый короткий день в году.

Тогда на вокзале Марина Васильевна отвела ее в сторону, поймала такси, быстро и напористо поругалась с водителем насчет собаки и буквально отконвоировала Катю назад в общагу. Там всем было не до нее. Занятия отменили, всюду бегали переполошенные преподаватели, поэтому Катя просто забилась в свою комнату и заперлась на ключ. Отсидеться не удалось: через пару часов явилась тетка-следовательница с помощником, они рылись в Леночкиных вещах, спрашивали, не вела ли погибшая себя странно в последнее время. Правда, стоило Кате заикнуться про весеннее отравление – и тетка сразу утратила интерес к делу. «Депрессия, – буркнула она, выходя из комнаты. – Навоображают себе проблем, потом с крыш прыгают. У меня три висяка, а я тут с духовно богатыми время теряю». Дверь за ними закрылась, и Катя снова впала в тупое оцепенение.

В этом оцепенении она провела три дня. Не спала, не ела, раскачивалась на кровати, глухо мычала сквозь сомкнутые губы, шла в душ и долго стояла под ним, ловя ртом струи воды, потом, не вытираясь, падала назад в кровать. Утром четвертого дня – кажется, это был понедельник – комнату открыли запасным ключом, и вошла Зарема. На плече у нее висела сумка с продуктами. Катя села на кровати и смотрела, моргая, как она суетится: греет чайник, выбрасывает из холодильника тухлятину, достает из сумки какие-то пироги и помидоры. Лицо у нее было тусклое, закрытое, губы плотно сжаты, но руки сновали проворно. Зарема накормила Катю (от пирога с голодухи еще долго крутило живот), напоила горячим чаем с малиной. Потом молча залезла в шкаф, начала выгребать оттуда Леночкины вещи без разбора – одежду, тетради – и скидывать в принесенный с собой черный мусорный мешок. Когда закончила, поставила мешок у двери, села на аккуратно застеленную бывшую Леночкину кровать и сказала, глядя в пол:

– Вот так и похоронила я Ляйсан, Катя. Если по-честному сказать, еще той зимой похоронила. Ну, а ты как? Я тебя искала там, не нашла, а надо было с Марьям к своим ехать, дела делать. Все равно душа болела за тебя. Сдала зачеты?

И Катя неожиданно выложила ей все. Про то, что ей некуда идти: в колледже – Крыса и бойкот, дома – мать и брат, а в городе она без жилья и денег никому не нужна. После долгого молчания слова лились легко и приятно, почти без эмоций, как будто поток холодной воды тек через гортань наружу, совершенно не мешая дышать.

Зарема слушала, цокала языком, а потом поднялась с кровати:

– Ну пойдем.

– Куда?

– Забирать документы.

Она помогла Кате собраться, за руку отвела ее в деканат, заставила растерянного Игоря Николаевича принять и подписать обходной лист, и через полчаса справка об отчислении и документы были у них на руках. Вместе они отнесли Леночкины вещи на помойку, Катины – в машину, уже другую, какую-то новую, черную легковую, а потом долго ехали на другой конец города, на выселки, и в конце концов въехали во двор трехэтажного коттеджа за высоким кирпичным забором.

– Здесь живет семья моего отца, будешь звать его дедушка Азамат, – сказала Зарема, вынимая Катин рюкзак из багажника. – Маму зови бабушка Гульнара. Будешь с Марьям в комнате спать, там две кровати поставили. Было у меня две дочки, теперь снова две дочки.

Так и вышло, что прошлый Новый год она встретила в этом доме. Там не праздновали, даже елку для детей не нарядили. Зарема объяснила, что мусульмане считают это чуть ли не грехом, но утром первого января Катя все-таки нашла под подушкой перевязанный ленточкой яркий пакетик с красивым зеленым шарфом. Все взрослые женщины в этом доме покрывали голову, и Зарема тоже стала носить такие разноцветные шарфики.

Конечно, от Кати никто этого не требовал напрямую. Разве что мать Заремы подсаживалась к девочкам за стол, пока они чистили картошку или резали овощи на суп, и начинала как бы невзначай рассказывать: мол, в платке ходить и красиво, и удобно, и мальчики сразу поймут, что перед ними не какие-нибудь вертихвостки, а порядочные девушки, которых не стыдно замуж взять. «Это и христианкам не зазорно, – говорила она, кидая на Катю острый взгляд. – Ты же христианка, внучка?» Катя заверила, что нет, не христианка, так, атеистка, и вот это бабушке Гульнаре совсем не понравилось. Теперь еще и ее подруги зачастили на чай, как бы между прочим показывали фотографии внуков, Катиных ровесников, намекали, что платок надеть – невелика сложность: «У тебя же есть платок, вон, Зарема какой красивый подарила, почему не носишь, не нравится, наверное?»

Марьям тоже не носила платок. Она ходила в школу, слушала современную музыку, готовилась поступать в колледж текстильной промышленности на дизайнера одежды. Леночка была права: сестра на нее оказалась совсем не похожа. Марьям единственная в доме вслух вспоминала Леночку – со странной смесью любви, горечи и злости. Они с Катей иногда болтали, по ночам или если оставались вдвоем на кухне, и Марьям рассказывала, какая удивительная была у нее сестра, какая талантливая, как она рисовала, как умела в любой коряге увидеть и выпустить наружу живую красоту. Катя припомнила деревянный кулончик, и Марьям подтвердила: да, Леночка сделала его сама, очень любила, носила как оберег, а после той ночи сняла и зашвырнула куда-то. Она очень злилась на Леночку за слабость. Катя не пыталась ее переубедить, просто слушала.

После таких разговоров Катя неприкаянно слонялась по дому, особенно остро чувствуя, что занимает чужое место. Это не для нее здесь готовили кровать с вышитым покрывалом, не для нее были все эти платки и фотографии женихов в телефонах соседок. Ее одевали, кормили, вполне искренне называли дочкой, внучкой, сестрой, но она все равно чувствовала себя чужой девочкой, неумело вмонтированной в семейную фотографию. Это чувство то обострялось, то стихало, но она все яснее понимала: здесь не ее место, нужно искать свое.

Однажды весенним днем Марьям мыла посуду, а Катя вытирала и расставляла по полкам красивые расписные тарелки. Из колонки на шкафу играло интернет-радио, Марьям подпевала, то и дело убирая мокрыми руками за уши выбивающиеся из косы волосы. Неожиданно для себя Катя тоже начала подпевать, сначала тихонько, потом громче, в полный голос, и вдруг заметила восхищенный взгляд названой сестры.

– А ты как хорошо поешь, сестренка! – выдохнула та. – Тебе на сцене петь надо! Бабушка, мама, послушайте!

Потом были и бабушка, и Зарема, и еще какая-то женщина, про которую сказали, что она пела в Новосибирском оперном театре. Все они говорили Кате много хороших слов, но она и сама чувствовала: внутри что-то разжалось, сошлось как надо, и голос теперь звучит по-настоящему, вовсе не так, как в школе, когда она старательно и пискляво подпевала своей старенькой гитаре. В июне Зарема отнесла ее документы в консерваторию, а в июле Катя сдала вступительные – без сучка без задоринки, под всеобщие аплодисменты.

Автобус наконец дополз до площади Маркса. Катю и Лиду вынесло наружу толпой, и они распрощались: Лида побежала на трамвай, а Катя спустилась в метро. Ей предстояло ехать на правый берег, а потом еще бежать через сквер по обледенелым дорожкам. Она достала карту студента, приложила к турникету – тот пискнул и замигал зеленым. Время поджимало. Первой парой стояла история русской музыки, где преподаватель не пускал опаздывающих в аудиторию.

Дорога занимала больше полутора часов в один конец, но это было лучше, чем жить на чужие деньги и постоянно ощущать себя заменой кому-то другому. С местом в общаге до сих пор ничего не решилось. Катя еще летом устроилась ночной продавщицей в цветочный ларек в одном из новых микрорайонов на окраине – зарплаты как раз хватило на съем крошечной студии в том же доме. В группе «ВКонтакте» Катя нашла себе соседку и вот уже четвертый месяц жила вместе с Лидой, студенткой третьего курса экономического факультета НГТУ. Подружиться они не подружились, но жили мирно. Днем Катя училась, а каждую третью ночь сидела в стекляшке ларька и вертела букеты для понурых мужчин с виноватыми лицами. Зарема приезжала по выходным, не слушая отговорок, забивала холодильник едой, так что жить было можно, и даже не впроголодь.

Когда она сбежала по широкой лестнице на перрон, поезд как раз ушел. Катя чертыхнулась – каждая минута уже была на счету – и сгрузила на скамейку тяжелую сумку с нотами и книгами. Подошел встречный поезд, из него высыпал народ, и Катин взгляд автоматически зацепился в толпе за знакомое яркое пятно. Она пригляделась и с удивлением узнала Вику Ермоленко – ее красную куртку и желтую шапку с ушками. Вика тоже смотрела на нее. Катя попыталась накинуть капюшон, но не успела.

– Катя? Катюш, ты, что ли? – недоверчиво и вроде бы даже радостно воскликнула бывшая одногруппница. – Ты, что ли, не в Барнауле?

– Нет, я здесь. – Катя натянула на лицо приветливую улыбку. – Учусь, работаю…

– А мы думали, ты домой уехала, ты куда-то так быстро подевалась, когда Хорошилова, ну, это самое, – частила Вика, разглядывая Катю. – Ты что, челку все-таки выстригла? Очень хорошо смотрится, Кать! А где учишься?

– В… в консерватории, – решилась Катя. – Подучилась и поступила.

– Ох, ничего себе! – ахнула Вика. – Ну поздравляю тебя, подруга! А где…

– А у вас как дела? – перебила ее Катя, не желая больше ничего рассказывать о себе. – Как там, ну, все?

– Ой, да ты и не знаешь ничего! У нас директор сменился, теперь Игорь Николаевич не зам, а просто директор, а зам у нас теперь вообще другой, хирург, ты его не знаешь. Елена Алексеевна умерла, представляешь?

Катино сердце на секунду замерло и тут же пустилось вскачь, как с горки.

– Умерла? – выговорила она непослушными губами. – Как?

– Да как умерла, – сварливо сказала Вика, – разве ж нам расскажут, как умерла? С Хорошиловой вот все понятно было, и то несчастный случай, вроде как нельзя студентам про самовыпил говорить, а то все тут же побегут с крыши прыгать. А Лен Лексевну вроде нашли у нее в кабинете. Сердечный приступ, сказали, а нам кажется – таблеток наглоталась, она же врач, что ж она, с сердечным приступом не справилась бы? Говорят, сидела в кресле и стакан пустой на полу валялся, но я не видела, Кать, врать не буду. Это весной было… или зимой, нет, не помню, ну, кажется, снег еще лежал. А Крыса уволилась, представляешь?

– Уволилась? – снова повторила Катя, как попугай.

– Ага, – с жаром закивала Вика. – Мы ж ей тогда готовились зачет сдавать, а там все перенесли из-за Хорошиловой, все отменили, и в итоге зачета так и не было, представляешь? Вроде как она заявление по собственному написала. Кать, ну ведь все же знали, что она травила Хорошилову! Она, может, решила, что ее теперь за это засудят или уволят по статье, вот и решила сама уволиться, логично?

Судя по всему, Вика уже успела забыть, что сама принимала в травле Леночки непосредственное участие, и теперь яростно обличала бывшую преподавательницу, не чувствуя никаких угрызений совести. Хотя что там Катя может знать про ее совесть?

– А я за подарком еду, – вдруг перебила Вика саму себя. – Андрей с Надей женятся, помнишь Андрея? Хотя помнишь, конечно!

Катя торопливо закивала, чувствуя только досаду. Господи, не могла Вика приехать на пять минут позже!

– Надя забеременела, – продолжала Вика, – срок еще небольшой, они взяли справку из консультации, и у них свадьба на этих выходных. Вроде как им даже семейную комнату выделят, ну, где вы… где ты раньше жила. Андрей теперь уламывает Надю, чтобы она закончила учебу хоть как-нибудь и дома села с детьми, ведь это не дело, когда дети по бабушкам, а мамка по университетам прыгает, так, Кать? А Надя говорит, что будет учиться, вышку получать, а за ребенком ее мама присмотрит, как и за теми смотрит. Ну не дело же, Кать? Ругаются они от этого сильно. Но женятся все равно. А летом… – тут ее взгляд потеплел и как-то расплылся, – летом и мы с Мишкой поженимся. Как только дипломы получим. Кать, приедешь на свадьбу?

– Обязательно, – соврала Катя.

– У нас будет все по уму, не как у Нади. У меня уже задумка есть: в общем, там будет гангстерская свадьба, дресс-код – черное и белое, и музыка, ну, такая, как гангстеры слушали. О, может, ты у нас на свадьбе споешь, а, Кать?

– Мой поезд! – выкрикнула Катя, услышав шум в тоннеле. – Вик, не могу, опаздываю! Пока-пока!

– Пока! – Вика потянулась было ее обнять, но Катя уже отвернулась и протискивалась сквозь толпу к подходящему поезду. – У тебя телефон-то мой есть? – кричала Вика ей вслед.

– Ага! – крикнула Катя, не оборачиваясь. Двери переполненного поезда закрылись с трудом, механический голос произнес название следующей станции, и Катя помотала головой, пытаясь стряхнуть ворох информации, вываленный на нее Викой. Психика-то все помнит, это да, но эту встречу как объяснить? Наверное, если бы не сегодняшний ночной кошмар, Катя бы и не заметила Вику в этой толпе, не узнала бы дурацкую ушастую шапку…

В консерватории у нее друзей пока что не завелось. Общажные тусовки и ночные бдения проходили мимо: после занятий Катя сразу мчалась или на работу, или домой – отсыпаться. Одногруппники ее невзлюбили: то ли из-за того, что преподаватели не уставали превозносить ее за природные данные, то ли из-за того, что она ухитрилась поступить, минуя почти обязательный музыкальный колледж. В группе все были старше, намного больше знали и умели, из-за чего считали Катю выскочкой, а особое отношение преподавателей к ней – незаслуженным. В итоге Катя снова переживала это ужасное, тянущее чувство одиночества среди людей.

В ветеринарном колледже ей казалось, что все вокруг слишком просто устроены, а здесь она уже сама была как будто ниже остальных, глупее, приземленнее. Никто из ее одногруппников не возился по ночам в холодной воде, сортируя чахлые герберы и лысые астры. Максимум пели в ресторанах, а то и записывали какие-то песни за деньги в качестве приглашенных вокалистов. А она еще осенью сдуру рассказала о своей учебе на ветеринара и заработала у новых знакомых прозвище Дульсинея – изящная импровизация местной заводилы Тамары Кобалия на тему Дуньки из коровника. Катя с трудом отсиживала общие предметы, стараясь не слушать шепотки и пересмеивания за спиной. Гораздо лучше она себя чувствовала на индивидуальных уроках.

«Какой потрясающий голос! – качая головой, говорила ее преподавательница по вокалу после каждого занятия. – Просто невероятно, что вас не заметили раньше! Где вы, говорите, учились? Барнаул? Неужели в Барнауле сидят какие-то пеньки с глазами, раз пропустили такой талант?! Вам и учиться не надо, вы сами интуитивно все знаете, чувствуете! Немного огранить – и готовый бриллиант! В будущем году выйдете на сцену в оперном, я вам обещаю!»

Эта женщина явно не помнила, как два года назад еле дослушала выступление «бриллианта» на экзамене, торопясь вычеркнуть ее из списка абитуриентов. Впрочем, Катя уже ничем не напоминала ту застенчивую провинциалку с каштановой косичкой. Съехав от Заремы, она первым делом пошла в парикмахерскую и попросила сделать ей каре с челкой, о которой мечтала со школы. С каждой срезанной прядью она как будто сбрасывала с себя что-то, плечи выпрямлялись, становилось легче дышать.

Выйдя из парикмахерской, она отправила матери селфи. Та спустя полчаса ответила: «Дура ты, Катька». Кажется, это был их последний обмен сообщениями и вообще разговор. Тогда зимой Катя никак не могла заставить себя позвонить домой: боялась, что трубку поднимет кто-то чужой и чужим, казенным голосом скажет, что квартира сгорела, а мать и брат мертвы. Под Новый год наконец решилась и позвонила, еле удерживая новый, подаренный Заремой телефон потной дрожащей ладонью. Мать оказалась жива и вполне довольна, пожурила Катю за то, что она не хочет ехать к ним на праздники, разливалась о грандиозных планах Макса на жизнь. Мимоходом спросила, как у Кати идут занятия и не нашла ли она себе парня. Катя сказала: «Все хорошо». Соврала, что устроилась на работу, сменила карточку и денег ей больше высылать не надо. Она больше не испытывала никакого желания что-то получать от матери, как будто связывавшая их болезненная пульсирующая пуповина наконец порвалась и на другом конце оказалась совершенно чужая женщина.

После занятий Катя проделала утренний путь в обратном направлении, торопясь на ночную смену. Долго стояла на остановке, кутаясь в шарф, потом тряслась в промерзшем автобусе, скорчившись на жестком кожаном сиденье и воткнув наушники поглубже. На нужной остановке выскочила, с тоской глянула на свой балкон – свет горит, значит, Лидка уже вернулась, занимается – и побежала обходить дом, чтобы успеть к концу смены дневной продавщицы.

У своего подъезда она вдруг ощутила странный зуд между лопатками, как будто кто-то пристально смотрел ей в спину. Сердце запрыгало, Катя резко обернулась – никого. Она прибавила шагу, сжимая в кармане ключи. Не бежать, только не бежать. Ощущение давящего взгляда пропало так же быстро, как и появилось. «Может быть, кто-нибудь с балкона смотрел», – успокоила себя Катя. Вон уже и магазин видно, а там тревожная кнопка, все об этом знают, даже на двери предупреждение для самых ретивых, никто грабить не рискнет!

Стекляшка магазинчика выдавалась из цокольного этажа наружу эркером. В нем были выставлены два дежурных букета в белых вазах, а между ними сидел огромный плюшевый медведь. За дверью, тоже стеклянной, был виден согбенный силуэт пожилой сменщицы. Кажется, она домывала пол. Катя потянула ручку на себя, звякнул колокольчик. Они обменялись усталыми приветствиями, потом сменщица переобулась, набросила пальто и заторопилась домой. Катя переобуваться не стала, просто тщательно вытерла ботинки о тряпку у порога. Задвинула сумку под стол, включила чайник, вытащила из кармана бумажный сверток с купленной на остановке шаурмой. Если повезет и никого не принесет в ближайшие пару часов, можно будет спокойно поесть и почитать конспекты: на следующей неделе начнутся зачеты по теории, там не удастся выехать на природных данных.

Как назло, посетители пошли толпой, как только Катя дожевала шаурму. Она вертела и вертела букеты, составила даже один свадебный для глубоко беременной невесты и ее строгой недовольной матери: «Девушка, нам не нужны лилии, какая уж тут невинность». Когда дверь за этой парочкой наконец закрылась, Катя беззвучно выдохнула и уткнулась лицом в стол. Еще только одиннадцать вечера, а так хочется спать…

Она глотнула остывший чай, сморщилась и полезла под стол за конспектами. Хочется не хочется, а готовиться придется.

Новое недоброе предчувствие накатило, когда она рылась в сумке. Колокольчик не звонил, но она кожей ощущала чей-то взгляд через стекло. Она резко выпрямилась и посмотрела прямо в окно, но, конечно, ничего не увидела: лампа в магазине была гораздо ярче, чем фонарь снаружи.

Кто-то медленно потянул на себя дверь – колокольчик надсадно забрякал. Катя сунула руку под стол и нащупала тревожную кнопку в углублении столешницы.

В магазин протиснулось существо, которое некогда определенно родилось женщиной. Огромное черное бесформенное пальто с капюшоном было расстегнуто, под ним виднелась еще одна куртка, грязно-розовая. Из-под куртки торчали худые кривые ноги в потертых рейтузах, рейтузы на несколько сантиметров не доходили до голенищ давно не чищеных сапог, в промежутке торчала голая синеватая кожа. Катя как-то сразу поняла, что это пришло не за букетом. Посетительница откинула капюшон и уставилась на нее немигающими бледными глазами.

Катя отпрянула:

– Крыса?!

Светлана Геннадьевна усмехнулась, делая еще шаг по направлению к Катиному столу. Ее когда-то идеально уложенные волосы теперь висели спутанными лохмами, грязно-желтыми ниже плеч, а выше, от корней, – серыми и тусклыми. Брови топорщились такими же тускло-серыми волосками, под которыми проглядывали расплывшиеся ниточки татуажа.

– Я вызову полицию, – сипло предупредила Катя. Палец скользил по тревожной кнопке. Она только что вспомнила, что хозяйка не перезаключила вовремя договор с охранной организацией и кнопка до понедельника бесполезна.

– Зачем? – спросила Крыса. Вот голос у нее не изменился, остался таким же хриплым и резким.

Катя замешкалась с ответом.

– От него не спрячешься. – Крыса снова улыбнулась, и Катя поняла, что она безумна, совсем безумна, даже безумнее, чем была Леночка в то последнее утро. – Вы даже от меня не сумели спрятаться, Чернова. Навертели тут, – она обвела рукой в толстой драной варежке Катин магазин, – цветочки, рюшечки, квартирка, музычка! Мы же с вами знаем, что будет.

Катя молчала. Она хотела вскочить, выбежать на улицу, но ноги стали неподъемными, точно вся кровь из тела собралась в них. Из неплотно прикрытой двери цветочного холодильника потянуло стылым холодом.

– Я была там. – Крыса, не мигая, смотрела в побелевшее Катино лицо. – Я говорила с ним. Он ждет, Чернова. Думаете, всех обманули со своей чуркой? Его не обманешь!

– Выйдите отсюда. – У Кати наконец прорезался голос. – Немедленно покиньте магазин, иначе я вызову полицию!

– Я-то уйду, – хрипло прошептала Крыса, вглядываясь ей в лицо. – Я уйду, Чернова. А он придет. Вы думали, ему нужен черный дом? Вы думали, его сдержит река? Нет, Чернова, вы ведь пообещали вернуться. Вы ему обещались, жалкая вы дура!

– Пошла вон!!! – заорала Катя, подскакивая и швыряя в Крысу кружкой. Недопитый чай расплескался по беленым стенам, кружка ударилась о стеллаж с подарочной упаковкой, упала и покатилась по линолеуму под ноги Светлане Геннадьевне. – Пошла отсюда, тварь, паскуда! Никуда я не вернусь, ясно вам? Я буду жить своей нормальной жизнью, без ваших потусторонних штучек! Пошла вон, говорю!!!

– А кто вам сказал, что это ваша жизнь? – Крыса даже не шевельнулась, как будто ни пролетевшая в сантиметре от ее плеча кружка, ни Катины крики ее ничуть не побеспокоили. – Ваша жизнь закончилась год назад. Вы обманом выторговали себе год, наслаждались авансами, а теперь пора вспомнить, что, кроме прав, существуют и обязанности. Ваш дивный, неподражаемый голос, – она передразнила Катину преподавательницу по вокалу, и Катя с ужасом поняла, что Крыса уже давно за ней следит, – вам дан не для песен под гитару. Вы еще не догадались? Это вы, вы – потусторонняя штучка! Единственная потусторонняя штучка по эту сторону.

Ее голос стал еще тише. Катя не могла отвести глаз от ее грязного искаженного лица.

– Но это ненадолго. – Крыса снова тихонько усмехнулась. – Вы еще попрыгайте, подергайтесь, если хотите. Позвоните в полицию, в скорую помощь, соседке своей позвоните, попрощайтесь. Или кассу посчитайте, пусть вас запомнят хорошей работницей, честной продавщицей. Это же так важно – всем нравиться, быть хорошей, да, Чернова?

– Пошла вон!!!

Крыса молча развернулась и вышла из магазина. После нее на полу осталась грязная лужа. Кружка лежала рядом, на стенах подсыхали темные потеки чая. Не отрывая взгляда от двери, Катя сняла с батареи тряпку, бросила в лужу и начала возить по ней ногой.

«Хрен вам, – бормотала она про себя. – Хватит!» Достаточно она слушала мать, бабушку, Андрея, Леночку, Крысу, Зарему – да кого угодно! Теперь она будет жить той жизнью, которую выбрала сама. Не только выбрала, но и выстрадала, завоевала через боль, холод и ужас. И звонить никуда не надо, все это бред. Крыса просто помешалась после самоубийства Леночки, и ее тоже накрывает под Новый год.

Тряпка насквозь пропиталась грязной водой, но лужа не становилась меньше. Кате до ужаса не хотелось лезть в нее руками, и она все гоняла по полу слякоть из одного угла в другой. Если Крыса заявится снова, Катя просто вытолкает ее на улицу взашей и вызовет санитаров.

Фонарь за окном мигнул и погас, и теперь улицу освещало только сияние витрины да редкие горящие окна десятиэтажки напротив. Катю пробрал озноб. Она выпрямилась и ногой затолкала мокрую тряпку под стеллаж. Все правильно, в полночь уличное освещение гасят – экономят электричество. Она не сдастся. Она никому ничего не обещала, мало ли что там себе надумала Крыса.

Нарочито спокойным шагом она подошла к выходу и прижалась лбом к стеклянной двери, всматриваясь в темноту снаружи.

– Уходи. – Она старалась говорить медленно, твердо и уверенно. – Я ничего тебе не должна. Забирай ее! И этих, остальных, тоже забирай! Нечего меня пугать!

«Слово мое крепко!» – вспомнилось ей. Ох, наверное, и ее «твердая и уверенная речь» прозвучала так же отчаянно и жалко. Легко думать, что сумела взять свою силу в свои руки, пока не останешься один на один с темнотой.

Из-под двери потянуло холодом. Катя шарахнулась к стене.

– Я ничего не делала! Я только сказала! Это ты их сжег, ты! – Скорее жалобный, чем яростный, этот крик вырвался у нее помимо воли. – Не надо никаких авансов! Забирай все обратно, пусть все это просто закончится! Я не пойду, я боюсь, я не хочу!

«Я буду любить тебя и беречь», – эхом прозвучало в ее голове. Катя всхлипнула, вытянула дрожащую руку и дважды повернула металлический засов.

Дверь вздрогнула, сквозняк из-под порога стал как будто сильнее. В светящейся стекляшке витрины Катя была как на ладони. Она заставила себя отвернуться от тьмы за стеклами и медленно пошла по ступенькам вверх, к столу, к желтому чайнику и конспектам по истории музыки.

Это просто ветер крепчает – по прогнозу обещали метель.

Когда нам рассказали, что наша книга выйдет в серии «Читаем Россию», то заодно спросили, как возникла идея поместить героинь именно в Сибирь и что за культ лежит в основе сюжета. Это на самом деле довольно простые вопросы.

Действие происходит в Новосибирске, потому что это город нашего детства и со многими локациями у нас связаны личные истории – хотя в книге, конечно, все персонажи вымышлены, а совпадения случайны. Мы не планировали писать книгу именно про Новосибирск, просто фоном для сюжета логично было взять что-то хорошо знакомое. Но мы рады, если этот факт греет сердца других новосибирцев (а также барнаульцев и тогучинцев)!

Что до культа, то мы его выдумали. Не так чтобы напрямую из головы – в детстве мы читали много народных сказок, и они оставили глубокий след в наших неокрепших душах. Но книжка-то на самом деле не о культе. Она об отношениях родителей и взрослеющих детей, о том, что бывает, когда в современной жизни неосознанно воспроизводятся архаические практики вроде принесения отдельного человека в жертву благополучию семьи и общества. Правда, в процессе мы об этом особо не думали – нам просто было очень интересно следить за судьбой Кати, за тем, куда ее заведут любопытство и привычка слушаться старших. Надеемся, что и вам было интересно.

Ну и поскольку в конце принято писать благодарности, то мы, прямо как настоящие писательницы, благодарим:

• Романа Колмакова – за подаренную возможность иногда забывать про детей и работу и с головой нырять в творчество;

• Викторию Кавецкую – за то, что убедила нас, что мы способны писать не только фанфики;

• Алину Облакову, Юлию Тетюцкую и Елену Гладкову – за бета-ридерство и полезные советы;

• Марью Лисицу и Евгению Авдееву – за слова о том, что это хорошая история и ее нужно издавать, – сами бы мы до этого никогда не дошли (без шуток);

• Юлию Кручинину – за то, что она выложила в соцсетях первую (и очень лестную!) рецензию на книжку задолго до ее издания;

• всех подруг, которые самоотверженно читали по главам черновик, хвалили и просили продолжения;

• двух северных шаманов: Пекку Кайнулайнена – за бесконечное тепло, принятие и поддержку, и Томи Йоутсена – за вдохновение и убедительный прообраз духа-проводника;

• нашего золотого редактора Ольгу Мигутину и всю команду «МИФ.Проза» – за то, что тоже поверили в эту историю.

Не будь всех этих прекрасных людей – и книжки бы никакой не было. Спасибо!

http://www.mann-ivanov-ferber.ru/qr-kod/cernaia-izba/

Руководитель редакционной группы Анна Неплюева

Шеф-редактор Павла Стрепет

Ответственный редактор Ольга Мигутина

Литературный редактор Анна Журавлёва

Креативный директор Яна Паламарчук

Арт-директор Анастасия Новик

Художник Наталья Матушкина

Цветокорректор Кирилл Матвеев

Корректоры Дарья Ращупкина, Елена Сухова

В оформлении макета использованы изображения по лицензии Shutterstock.com.

ООО «Манн, Иванов и Фербер»

mann-ivanov-ferber.ru

Строка из песни Ольги Арефьевой «У попа была собака».

Немного искаженная цитата из романа Маргарет Митчелл «Унесенные ветром» (пер. Т. Озерской).