Доктор Людвиг Корнивальд в творческом кризисе. Нельзя сказать, что он обычный критик, например, суровый литературный, модный арт- или дерзкий кинообозреватель. Доктор Корнивальд работает в Канцелярии Всего Сущего, каталогизирующей жизнь во всех её проявлениях — и пишет рецензии на живых существ, погодные явления, болезни, человеческие эмоции и черти что еще.
Доктор Людвиг Корнивальд в творческом кризисе.
Нельзя сказать, что он обычный критик, например, суровый литературный, модный арт- или дерзкий кинообозреватель. Доктор Корнивальд работает в Канцелярии Всего Сущего, каталогизирующей жизнь во всех ее проявлениях — и пишет рецензии на живых существ, погодные явления, болезни, человеческие эмоции и черти что еще.
На дворе двадцать первый век, но в Канцелярии время остановилось пару столетий назад. Организация была создана на заре расцвета тайных обществ — и с тех пор строгие порядки не подвергались пересмотру. Именно поэтому в эпоху смарт кэжуала, электронных библиотек, гаджетов и «облаков», в ходу у ее немногочисленных сотрудников и сегодня сюртуки, парики, перья и чернила, ну и обязательные красные сургучные печати для деловой корреспонденции и особо важных документов.
Смысл деятельности Канцелярии ведом лишь управляющим, а Людвиг, по сути, обычный менеджер низшего звена. Да, он знает, что работает на тайное общество. Знает, что ему несколько сотен лет. Знает, что пишет рецензии на самые разные явления и предметы по запросу сверху — и ему за это хорошо платят. А больше ему знать не положено. В миру он — Доктор физических наук в известном австрийском институте, одном из лучших провинциальных. Но пару раз в неделю он приходит в малоприметный дом на Виртшафт-штрассе, показывает нетипичной для демократичной Австрии вооруженной охране пропуск, спускается на лифте в раздевалку, облачается в одежды девятнадцатого века — и входит в письменный зал Канцелярии Всего Сущего.
Письменный зал — основное рабочее пространство Канцелярии. Он напоминает лучшие венские библиотеки конца серебряного века — с высокими потолками, мраморными лестницами, украшенными богатыми коврами, и ярусами с бесконечными стеллажами с изобилием книг и документов, обрамленных резными деревянными перилами. И все это — в паре десятков метров под землей. Людвиг нередко думал как тяжело это было построить столетия назад — и пришел к выводу, что без вольных каменщиков тут не обошлось.
В зале царит тишина, нарушаемая лишь скрипом движений перьев по бумаге, да редким шепотом коллег-критиков. Всего тут трудится порядка тридцати человек, у каждого свой рабочий стол с зеленой лампадкой, на котором, к моменту прихода сотрудника уже лежит конверт с красной печатью. Внутри — приказ на написание очередной рецензии. На одну рецензию длиной до семисот слов дается неделя (можно быстрее), не успел — еще два дня, но со штрафом в зарплате, при втором срыве сроков увольняют. Платят тут очень хорошо и все держатся за места — за те пять лет, что Доктор Корнивальд работает в Канцелярии не было ни одного увольнения.
Да и у него все было безоблачно — ненапряжная стабильная «подработка», более прибыльная, чем основная профессия. Люди с техническим складом ума редко умеют красиво складывать слова, но только не Людвиг. Благодаря матери-искусствоведу и отцу-журналисту, он рано научился писать, а уже в начальных классах школы поражал учителей своими рецензиями на германскую классику. Обладая высшими баллами по литературе, немецкому, математике и физике, он выбрал стезю точных наук. Но даже свои публикации в профильных журналах он умудрялся завернуть в сложные литературные формы — так, что гипотезы и теории превращались в увлекательные рассказы, разгромные рецензии или любовные поэмы, чем приобрел определенную славу «физика-литератора» в научных кругах. В общем, когда Канцелярия его нашла, он даже не удивился и с легкостью согласился на чудаковатую, но простую и денежную работу.
Все было безоблачно — до тех пор пока в очередном конверте на сложенном вдвое листе он не прочел слова «летучая рыба». Теперь он пишет рецензию восьмой день, уже два раза отменил занятия в институте — и все равно не может выдавить из себя ни слова.
Людвиг определенно в творческом кризисе.
Минимум одна рецензия в неделю, тридцать человек, сорок восемь недель в год, почти двести лет. За время существования Канцелярии написано никак не меньше трехста тысяч рецензий. Его предшественники рецензировали кольца Юпитера, смерть, любовь, вулкан Эйяфьядлайекудль, картины Гитлера, тигров, львов и медведей. За годы работы он и сам написал несколько сотен отзывов — от последнего альбома Боуи до шведского минимализма. Но такой дурацкий заказ пришел впервые. Рыба и рыба, что с нее возьмешь? Идиотская, бесполезная рыбина, которая вроде бы пытается стать птицей. Похабная шутка эволюции или пьяного Творца. И вот теперь эта рыба грозит ему увольнением, один дедлайн уже просрочен, до второго, после которого его прибыльной подработке можно сказать «пока», остается часов тридцать. У него по-прежнему написан лишь заголовок: «Зачем рыбе крылья?»
Работа из дома не возбраняется, но текст надо все равно сдавать в Канцелярии, написанный пером и чернилами, на фирменной желтоватой бумаге. Вечером Людвиг сидит в гостиной своей просторной квартиры на Фише-штрассе, вокруг — творческий беспорядок. Он закрывает энциклопедии по подводному миру, что скупил в трех соседних книжных, хлопает крышкой последней модели «макбука», с открытой Википедией, Ютубом и зоологическим форумом, и пытается понять как отрецензировать летучую рыбу. Используя прием, к которому прибегал сотни раз занимаясь физикой, он пытается визуализировать изучаемое явление.
Доктор Корнивальд представляет себе фантасмагоричную картину: в Канцелярии он поставил на летучую рыбу капкан и рассыпал розы в качестве приманки. Сам встал поодаль, облокотясь на многочисленные тома с работами его коллег-критиков, а перед собой заготовил чернила и бумагу, чтобы писать как только мысли придут в голову, как это делают литераторы сразу после сна. Фантазия дорисовывает ему над головой нимб (он же страдает из-за чертовой рыбы!). Людвиг долго ждет, но никто не появляется. Возбужденный мозг подрисовывает на плечи двух попугаев и критик понимает, что полет фантазии стоит унять. Впрочем, возможно это плод его раздражения — ведь, в отличие от чертовой рыбы, зачем попугаям крылья понятно каждому.
Время замедляется и еле ползет пока, наконец-то, из под пола не всплывает огромная
В отчаянии он начинает судорожно набрасывать интересные факты о летучей рыбе, которые узнал за последние дни. Может из этого хоть что-то родится?
1) Летучие рыбы могут пролететь пятьдесят метров на своих крыльях, но, используя потоки воздуха, способны растянуть полет до четырехста;
2) Именно их икра, «тобико», используется в суши;
3) Летают они хреново и врезаются в проходящие корабли;
4) «Крылья» — на самом деле длинные брюшные или грудные плавники;
5) …
6) …
7) …
8) Меня уволят из-за сраной рыбы. Подпись, сургучная красная печать, критик Канцелярии второго ранга Доктор физических наук Людвиг Корнивальд.
Людвиг проводит остаток дня шляясь по улочкам любимого города. Снуют трамваи и велосипедисты, легкий ветер колышет многолетние вязы, щадящее солнце бежит по крышам особняков, переживших не один десяток войн. Проходят стайки студентов, от которых ощутимо пахнет травкой, усатые грузчики восседают с кружками пива в складской забегаловке со столами в бело-красную клетку, а из овощного здороваются редкие здесь мигранты, которые всегда опрятны и приветливы. Под вечер, проголодавшись, и так ничего и не придумав, он в расстройстве идет в облюбованное местечко близ центрального парка. В биргартене херра Беккера как всегда многолюдно, шумно и накурено. Кивнув улыбчивой официантке-блондинке, Людвиг берет 0,5 Эггера, венский шницель и немного шнапса. После третьей рюмки приходят воспоминания — его первые нелегкие шаги в физике. Которая далась ему намного сложнее словесности, в первый год он нередко приносил домой тройки и двойки, а родители, ничего не понимавшие в точных науках, пытались отговорить сына от бесплодных усердий и предлагали заняться тем, к чему действительно есть предрасположенность. Литературой.
Рюмка шнапса застывает на полпути ко рту. Озарение.
За полчаса до окончания рабочего дня Людвиг вбегает в зал Канцелярии, хватает перо, проливает полбанки чернил и размашисто пишет:
«Зачем рыбе крылья?
Странно признавать, что летучая рыба вызвала во мне бурю эмоций. Прозвучит смешно, но в своих стремлениях Parexocoetus brachypterus походит на Homo Sapiens. Созданная, чтобы просто существовать, быть частью пищевой цепи и размножаться, она, как человек, то и дело выходит из зоны комфорта, пытаясь сделать что-то для себя нехарактерное, вспарить к небесам, когда сама природа и сила гравитации тянет ее к поверхности. Как братья Райт, стремившиеся к небу, как физики, бьющиеся над загадками вселенной, как писатели, испытывающие муки творчества, столкнувшись с задачей создать нехарактерный для себя текст, летучая рыба раз за разом прыгает из воды и бьет о воздух плавниками, ведь она все время хочет большего и летит за мечтой»…
Где-то на другом конце Земли, на островах Полинезии, полночь. Вирему и десятки других рыбаков идут к лодкам, покачивающимся на воде, неся на плечах тяжелые рыболовные сети. Вирему знает, что где-то севернее удильщики выходят в океан с утра, с первыми лучами солнца, но здесь у них уже сотни лет другие порядки. Несмотря на мощный прилив он отводит лодку от берега метров на триста в полной темноте — смог бы сделать это и с завязанными глазами. Вдали то и дело слышатся всплески воды и едва различимые в шуме волн колебания воздуха. Вирему разворачивается к корме, поправляет сеть и включает направленный на черную гладь фонарь. Рядом зажигаются другие огоньки, и километры океана освещаются линиями покачивающихся всполохов.
И вдалеке, обгоняя друг друга, и то и дело выпрыгивая над водой, появляются косяки летучих рыб.