За шиворот стекает вода. Противно, холодно становится от того, как она медленно растекается по теплому телу. Но Лида не замечает этого. Она смотрит прямо перед собой. В голове нет ни одной мысли. Пустота.

Пустота в душе, пустота в сердце. Несколько часов назад она была счастлива, а теперь что? Куда делось то самое счастье, которое радовало и давало стимул жизни?

Дождь льёт как из ведра. Одежда и обувь пропитались водой. Но Лида стоит на месте. Она смотрит по сторонам и не понимает, куда идти теперь. Да и вообще зачем куда-то идти? Где она вообще находится? Почему стоит тут? Осмотревшись по сторонам, она осознает, что его больше нет.

Дикий крик продирается сквозь плотно сжатые губы. Он нашёл свободу и летит сквозь пространство, наполненное водой.

Она кричит. Кричит, как безумная. Нет, не “ как”, она обезумела от горя и боли. Только сейчас девушка понимает, что помещение, которое покинула — морг. Судебный медик показывал ей окоченевшее тело, лицо, с посиневшими губами, лежащее на холодном каменном столе под тонкой белой простыней. И это тело принадлежало Грише. Ее любимому, родному, такому теплому и улыбчивому Грише.

Всё было, как во сне. Она зашла. Подала документы, ее проводили в холодную комнату со столами, накрытыми белыми материями, откинули ткань в сторону и там лежал он.

Что-то подписала, что-то говорили, но как-будто не ей. Все было во сне.

Потом она вышла и попала под дождь, который смыл с нее налёт сна и ощущение реальности постепенно возвращалось, пробираясь под кожу, словно червь.

— Нет! Нет! Нет!

Лида развернулась и бросилась обратно в морг.

Она стала барабанить руками, ногами по двери и кричать:

— Нет, это не он. Я обозналась. Это не может быть он. Только не он!

Дверь открыл санитар и девушка бросилась на него, схватила за грудки и, умоляющими глазами посмотрев на него, прокричала:

— Вы меня обманули! Это не он! Не он! Не он!

Санитар молча обнял, прижимая к себе ее руки так, что больше ими размахивать она не могла.

— Тише, тише, — всё время повторял он, раскачиваясь с ней из стороны в сторону.

Стандартная истерика при стандартном опознании. Мага видел их уже не мало. И каждый раз смотреть на боль и слёзы тяжело. Он знал, что сейчас выйдет Сашка- второй санитар, принесет успокоительное, они сделают укол и положат страдающего родственника на кушетку. Потом вызовут скорую и всё.

Боль увезут в другое место.

Судебный медик, Павел Евстратович, говорит, что скоро парень привыкнет и не будет пропускать через себя каждую слезинку. Но, если он перестанет сочувствовать, то останется ли человеком?

Лида лежала на кушетке, чувствуя, что ей становится спокойнее. Она понимает, что Гриши больше нет, что дома ее ждут только кот и хомяк. А Гришу будут ждать девять дней, потом 40, а потом про него все забудут. Только она будет помнить. И его мама.

Мага подошёл к Лиде и спросил:

— Воды принести?

Она отвернулась к стенке в полном молчании и стала ковырять краску на этой самой стене.

Парень развернулся, собираясь уйти, как неожиданно услышал приятный и печальный голос:

— Тебе нравится твоя работа?

Мага пожал плечами.

— Иногда да. Когда мы выясняем, по какой причине ушёл человек и виновный получает наказание, — он вздохнул и продолжил, — но в такие дни, как сегодня, нет. Но кто-то должен это делать.

Лида повернулась к нему и, глядя в глаза, проговорила:

— Спасибо.

На кухонном столе остывшая курица с брокколи в форме для запекания, сыр на которых превратился в противную жирную корку. В салатнице нарезанные овощи, раскисшие в оливковом масле с морской солью.

Дополняют " прекрасную " картину два огарка свечей в ново купленных подсвечниках, искусно закрученные салфетки на белой скатерти и один чистый бокал для вина.

В коридоре у двери, прислонившись спиной к стене, сидела Арина со вторым бокалом вина в руке. Рядом валялись 2 пустые бутылка дорогущего пойла.

— Пол зарплаты на то, чтобы нажраться в одиночестве отвратительной кислятиной.

Ее передёрнуло от очередного глотка красного. Вот знала бы, что это такая гадость, купила бы обычный кагор, а лучше водки и делов. Но нет! Сегодня особенный день. Должен был быть. Артём сказал, что наконец-то переедет к ней!

Она ждала этого момента целых 5 лет!

С Артёмом они познакомились в ночном клубе. Арина не любитель тусовок, но, поддавшись уговорам одногруппниц из Института Культуры, всё же присоединилась к их компании в клубе на Лиговском. Девушка сидела на диванчике в углу зала, созерцала то, что происходило на танцполе и пила не самый дешёвый, приторно сладкий коктейль. Она и не заметила, как рядом с ней на диванчике оказался красивый брюнет. Белая рубаха расстегнута на груди и из-под ткани виднелись впечатляющего размера мышцы. Никогда прежде Ариной не интересовались мальчики без прыщей и очков. А тут мужчина, голубоглазый, стройный, накачанный. Она поперхнулась напитком, тараща на него глаза.

— Привет, красотка. Как дела?

Она откашлялась и, всё так же таращась на незнакомца, запинаясь, ответила:

— Нормально.

Он улыбнулся и придвинулся поближе. От брюнета исходил умопомрачающий аромат дерева и табака. От Арининых кавалеров обычно пахло несвежим бельем и иногда дешёвым мылом. Девушка сидела, смотрела на него и вдыхала этот запах.

— Ты себя нормально чувствуешь? — его вопрос вывел из гипнотического состояния, в которое она сама себя ввела.

— Да. А вы столиком наверное ошиблись, — предположила Арина.

— Нет, я подсел именно туда, куда и хотел. Тебя как зовут?

Студентка смотрела на него, как на чудо, которое свалилось с небес на землю. Понимая, что выглядит очень глупо, кашлянула и уставилась в свой стакан. Может быть, если не смотреть на него, то и говорить сможет тогда нормально?

— Арина. А вас? — не глядя на парня, ответила она.

— Меня Артём. Не тушуйся. Пара коктейлей и всё будет путём.

Артём не соврал. После пары " Секса на пляже" и трёх стопок текилы, они уже предавались быстрой любви в грязном туалете на втором этаже клуба.

Когда Артём понял, что бы первым у нее, то, поначалу немного растерялся и опешил, но потом, застегнув штаны и поправив на девушке изрядно помятую юбку, обнял, поцеловал в макушку и задал неожиданный вопрос:

— Так как тебя, говоришь, зовут?

Так они начали встречаться.

Прошло полгода. Арина закончила институт. На получение диплома любимый преподнес ей две новости. Предложил снять для них квартиру, так как встречаться в машине, отелях с почасовой арендой было не очень удобно. Да и Арина жила с родителями и братом, так что тоже не вариант. К себе он никогда не приглашал. И вот тут Артём ошарашил второй новостью, которая объясняла то, почему они никогда не встречались по выходным, почему она никогда не бывала у возлюбленного дома, не знала ни его друзей, ни родителей, а иногда, когда он все же отвечал на звонок, то на заднем фоне слышался звук льющейся воды. Артем был женат.

Девушка долго не могла переварить эту новость. Но с другой стороны- красавец, обеспеченный, уже за тридцать. Ну как она могла поверить, что поймала золотую рыбку? Конечно же он был женат. Он должен был быть женат. Такие просто так на дороге не валяются.

Арина сразу же выдвинула ультиматум- либо жена, либо она. Тогда Артём поцеловал ее в щёку и, сказав " как хочешь", уехал. Проплакав несколько дней и, поняв, что выбор явно не в ее пользу, сама приползла к нему.

С этого дня начался ее долгий и унизительный пятилетний путь любовницы. За эти годы жена Артёма родила двоих детей, а Арина завела себе кошку.

Да, Артём поддерживал Арину финансово, устроил в хорошую фирму, но не этого она хотела. Не этого.

Она хотела семейного счастья, чтобы вместо кошки в доме появились дети и ей не надо было искать, куда себя деть на выходные и праздники. Когда все подруги проводили с семьями это время, она сидела в съёмной квартире перед телевизором с кошкой на коленях.

Эти годы Арина не тратила впустую. Она регулярно посещала спортзал, научилась ухаживать за собой, даже наняла стилиста, который научил подбирать гардероб. То есть, рядом с Артёмом была уже не наивная замухрышка студенточка, а красивая женщина, на которую обращали внимание мужчины и ей это льстило. Но она делала это не для всех, а только для одного, для своего мужчины. Чтобы он понял, что только она может сделать его по настоящему счастливым. Только она достойна быть рядом.

Год назад, когда Арина в очередной раз приняла решение, что им пора расстаться, Артём так же молча уехал к жене. Не писал неделю, а Арина улетела в Турцию с подругой. Вернувшись, увидела в их квартире букет цветов, дорогое украшение и записку.

" Я не могу без тебя. Прости и давай всё будет как прежде".

Взяв в руки бумажку, в которой ее любимый расписался в своем бессилии перед ней, поняла, что теперь пора идти ва-банк.

День за днём, неделя за неделей, она методично капала Артёму на мозги, что ему пора принять решение, а мужчина всё это время кормил обещаниями. И вот пару дней назад, когда она вышла из душа после их свидания, любимый сообщил, что решение принято и он в определённый день и час придёт с чемоданами в их гнёздышко.

Назначенный час уже давно прошёл, да и день тоже заканчивается. Артёма нет, а значит уже и не будет. Она пыталась ему позвонить, но " абонент временно не доступен".

Вино уже дало в голову, резинки от чулок противно давили на накаченные ляжки, а стринги врезались в самое не могу.

— Ну и на. ть на него.

Арина встала на ноги и оперлась рукой на стену, пытаясь поймать равновесие.

— Стоять могу, я молодец, — сказала сама себе и смахнула слезу с щеки. — Бухлишка больше нет. Завтра суббота! А значит я как всегда буду одна дома. Да, Цезарь? — обратилась она к коту, который обтирался об ее ногу в чулках-сетке.

Накинув на плечи куртку, но в тапках, она вышла из квартиры.

На лестнице было прохладно, хотя стоял ещё август месяц.

— Жизнь говно и погода такая же, — проговорила она, усмехнувшись, шагнув в темноту улицы.

Прохладный ветерок немного остудил лицо, но боль в душе становилась только больше.

Она одна, ночью, идёт пёс знает куда. А любимый человек сейчас сидит дома в окружении семьи. Наверняка уже прочитал сказки детям на ночь и сейчас занимается любовью с женой.

Арине стало до того противно, что ее вырвало в ближайший куст.

— Вот гнида…Ещё из-за него и куртку испачкала.

Вытерев рот листом лопуха, растущего рядом с тем самым кустом, пошла, шатаясь, дальше.

В магазине, взяв две бутылки водки и шоколадку, прошла на кассу.

— Пакет нужен? Карточка нашего магазина у вас есть? — как на записи, прозвучали дежурные вопросы кассира.

— Пакет надо, — ответила и смачно икнула Арина, — карты нет.

Заплатив нужную сумму, она вышла из магазина и посмотрела по сторонам. На улицах города кипела жизнь. Проносились машины, из окон которых лилась задорная музыка, раздавался смех со всех сторон. Люди красивые, нарядные, молодые, счастливые, торопились, кто куда. А она стояла с полиэтиленовым пакетом в котором бились друг о друга бутылки и болталась одинокая шоколадка.

Арина ощутила такую непреодолимую жалость к себе, что, стоя у светофора, начала безудержно рыдать.

Слёзы лились по щекам, стекая темными потоками от туши вниз по подбородку. Только сейчас она поняла, на сколько сильно обманывалась и как использовал ее любимый человек. Ему было наплевать и на жену, и на детей, и на нее, на Арину. Он играл с ними со всеми, теша своё самолюбие.

Девушка почувствовала, как кто-то легонько коснулся ее плеча.

— Вам плохо? — услышала она тихий мужской голос.

Обернулась и с ненавистью бросила:

— А какое вам вообще дело? Вы, мужики, только о своем пенисе и думаете, куда бы его потеплее пристроить. Вам плевать на нас, на наши чувства. Вы все мерзавцы!

Голос сорвался на крик.

Незнакомый парень взял пакет, которым Арина размахивала в разные стороны, произнося всю эту обличительную тираду, подхватил под руку и сказал:

— Пошли, обиженка, до дома провожу. А то не ровен час, влипнешь в историю.

Арина окинула его удивленным взглядом, пытаясь сфокусироваться на незнакомце, грустно икнула и кивнула головой соглашаясь на его предложение.

Пока они шли, Арина громко и с чувством материла всех мужиков, на чём свет стоит. Вспомнила каждый день, который провела в ожидании Артема в одиночестве. Каждый звонок от нее, который он сбросил, проигнорировал или отвечал полушёпотом.

Когда они уже стояли у парадной ее дома, Арина развернулась и влепила пощёчину провожатому, всё так же державшим ее пакет.

Парень схватил ее слегка за волосы и, притянув к себе, тихо сказал:

— Не тому и не так мстишь.

Тогда Арина не долго думая, впилась своими губами в его. Она целовала его страстно и долго, прижимаясь своим бедрами к его. Зачем она это делает? Арина даже не разглядела, как он выглядит. Но это было не важно. Он сказал заветное слово " месть" и план как-то сам собой нарисовался.

Оторвавшись от него на мгновение, прошептала:

— Пошли ко мне.

Я сижу в ванной и ору в подушку, которую прихватила из спальни, убегая и спасаясь от дикого крика, который не прекращается уже несколько недель.

Я убежала от своего ребёнка.

Сидя на холодном кафельном полу, чувствую, как разгорячённое тело понемногу начинает остывать. Но это только тело. А разум всё так же пылает и отказывается принимать действительность.

Орать уже не хочется, да и не помогает это. Крик через пухлое препятствие, воняющее перьями и пылью, не может перекрыть надрывный плач, прорывающийся в мозг сквозь темноту моего убежища.

Я слышу только крики. Только крики, крики, бесконечные крики.

Помню тот момент, когда невыносимая боль потуг сменилась облегчением и мне шмякнули на грудь грязный, сморщенный, синий комочек. Что я чувствовала? Счастье от того, что всё закончилось, счастье, что мы с малышом живы. А потом посмотрела на ребёнка и неимоверной гормональной волной меня накрыла необъятная, безграничная любовь.

Я целовала его маленькие пальчики, гладила крошечный носик. А как он пах…Этот запах. Когда утыкаюсь носом в его макушку, то чувствую тоже, что и тогда. Что отдам душу, тело, всё, ради него.

Потом меня увезли в одну палату, его в другую. Мы виделись, когда приносили кормить, когда я прогуливалась по отделению, где весь замотанный в пеленку лежал мой сынок. И это было самое счастливое время.

Да, было тяжело по началу. Грудь превратилась в одну сплошную мозоль, но я была всё равно счастлива.

Потом выписка. Шарики, цветы, квартира, украшенная праздничными плакатами и эйфория первых дней материнства сменилась адом.

Я слышу этот крик постоянно. Не могу сходить в туалет нормально, в душ. Я слышу только, как он орет и мне раздирает это душу.

Муж придумал, что ему надо работать много, и лучше 24 часа.

— Я же ради вас стараюсь, чтобы у вас всё было.

А если мне не нужно это " всё"? Если мне нужно, что бы мой любимый человек был рядом? Что бы он мог посидеть пару часов с ребёнком, а я одела бы чистую одежду, накрасила глаза и пошла в люди. В обычный продуктовый магазин внизу нашего дома. Что бы спокойно прошлась между стеллажами с хлебобулочными изделиями, консервами и овощами. Что бы ощутила себя частью живого мира, а не предметом мебели или едой.

— Почему ты не прибрала в квартире? И где глаженная рубашка? — спрашивает меня Паша в те редкие минуты, когда все же появляется дома.

Что? Рубашка? А ручки у тебя на что? Я не могу помыться, а ты про рубашку! И никто не спросит, как я себя чувствую. Почему-то всем стало плевать на меня. На меня! На отдельного человека, на личность! Все спрашивают, а как малыш? Сколько поел, сколько срыгнул, покакал, пописал. Почему никто не спросит, как у меня дела? Что чувствую я и нужна ли мне помощь? Я перестала быть собой. И превратилась из красивой, ухоженной женщины в растрёпанную нервную бабку.

— Одевайся теплее. Ешь витамины и правильно питайся.

Нет, это говорит мне мама не потому, что волнуется за меня, а потому, что внук не должен страдать от нехватки витаминов. А если не хватает молока, потому что он вырос, то значит плохо ем, нервничаю или плохая мать, так как не хочу чаще прикладывать к груди.

Я прикладываю. 24 часа в сутки. Если он не есть, то орёт. Если не орёт, то ест.

Я вижу эти постылые стены, потолок, который падает уже на голову и мне больно. Больно даже не от того, что не могу влезть в свои любимые джинсы, или что у меня теперь вместо живота какой-то кожаный мешок беспомощно свисает вниз. Нет, мне больно от того, что всем плевать на меня.

Я не могу больше. Я сижу в темноте, а мой ребёнок всё так же орёт. Я представляю, какой он уже багровый от крика и как у него трясутся маленькие ручки и ножки. Но я устала. Устала укачивать. Устала.

Я хочу спать. Просто в тишине поспать не просыпаясь часов 6 подряд. Хотя можно и 5. Да я уверена, что и 4 часа мне бы тоже хватило! Всего лишь 4 часа. Это то время, которое мой муж тратит на игры в компьютере, когда приходит с работы.

Знаете, у меня появилась мечта. Угадаете? Наверное нет. Это не липосакция или абдоминопластика, нет. Я хочу, чтобы меня сбила машина. Страстно хочу попасть в реанимацию и полежать в тишине. Где никто не орёт, не срыгивает на меня, не обсасывает грудь до крови.

Я хочу тишины и спокойствия. Почему мне все родственники говорили, что это счастье? Что ребёнок будет спать первые три месяца постоянно? Где это написано? Это вранье! Нет такого. А ещё давление общественности. Сначала, что надо, прям вот надо замуж, потом надо ребёнка, да ещё и родить самой, а то если кесарево, то не рожала, значит и не мать, кормить грудью, так как, если не кормишь, то тоже не мать.

Я плачу от бессилия. От усталости и безысходности.

Отбросив подушку в сторону, встаю и иду в спальню, где на кровати лежит орущее существо, появившееся на свет, пытаясь разорвать меня на кусочки.

Открываю окно и сразу же в комнату врываются тысячи снежинок, которые принёс пронизывающий питерский ветер.

Они колючие, холодные, но такие приятные. Горячее лицо с радостью принимает их на себя и они тают, отдавая свои жизни, чтобы спасти меня от того жара, который пышет внутри. Я не могу его потушить сама. Может быть они мне помогут? Такие маленькие, такие беспомощные. Такие же, как мой ребёнок. Но они не орут, а отдают свою жизнь ради меня.

Не могу смотреть на сына. Не могу видеть, как он трясется.

Я смотрю вниз и вижу, что там всё белое, чистое и такое холодное. Мне надо туда! Я знаю, что мне надо туда, потому что там будет тишина. Раз и всё.

Скользкий подоконник. Но не он виноват в том, что не могу залезть. С теми габаритами, что у меня стали, не так просто покорить даже высоту табуретки.

Вот, теперь я сижу у открытого окна, свесив ноги на улицу. Ветер вносит всё так же в комнату снежинки и они тают, оставляя после себя маленькие капельки. Я чувствую, как волосы становятся влажными, лицо прохладным, а в душе растёт спокойствие.

Смотрю перед собой, стараясь понять, зачем я вообще сюда залезла.

Что-то не то. Почему стало так тихо? Спокойствие начинает затягивать паутина страха. Я не слышу криков. Почему? Что случилось?

Резко оборачиваюсь и вижу, что мой малыш лежит с закрытыми глазами. Что с ним?

Резко спрыгиваю с подоконника и оказываюсь рядом с сыночком. Пусть орёт, пусть кричит, но только, что бы был жив! Это я, я виновата, если с ним что-то случилось! Это я!

Быстро трогаю его и он начинает ворочаться и в следующую секунду я слышу пронзительный крик.

Слава Богу! Он плачет! Он плачет, потому что жив. Он просто устал от криков, а может быть ему было так же жарко, как и мне? И эти самые снежинки охладили не только мой разум, но и его измученное криком тело.

— Лёшенька, котёночек, — говорю я, беря на руки своё сокровище. — Малышик мой.

Аккуратно закутав его в одеяло, подхожу к окну и закрываю створки, чтобы не простудилось моё солнышко.

Какая же я дура! Я знаю, что он плачет не потому, что хочет поиграть на моих нервах, а потому что у него что-то болело. А может быть ему не хватало меня.

Мы садимся и я начинаю кормить моего сыночка.

Ну почему мне так одиноко? Почему я не могу просто позвонить подругам или знакомым? Когда они слышат мой голос, то у них сразу тысячи срочных дел. Да, мы теперь играем за разные команды. У них нет детей, они не хотят слушать про подгузники, коляски, новые умелки и так далее. Но я не говорю об этом…Да даже, если и говорю иногда, то почему им меня не послушать 5 минут? Им это ни о чём, а для меня целых 5 минут общения с человеком, которому мне не надо попу подмывать.

Я не понимаю, что со мной. То я вся в счастье и любви, то мне хочется шагнуть в никуда.

Когда говорили со свекровью, то намекнула ей, что может быть у меня послеродовая депрессия. Но она сказала, что это новомодное слово сейчас всегда и все используют, чтобы оправдать безделье и лень.

— В наше время не было такого. Дом, скотина и крутись.

У меня тоже свой дом (точнее квартира), скотина в виде сына свекрови, который приходит пожрать и поспать, и я кручусь. Но, если даже словосочетания " послеродовая депрессия" не было в то время, это не говорит, что не было этого самого состояния.

Я боюсь. Не за себя. За сыночка, что могу что-то сделать. Мне страшно от самой себя. От мыслей и от того, что пару минут назад я сидела на скользком подоконнике и меня тянуло вниз. Если бы я потеряла равновесие, то мой малыш остался бы один до прихода своего отца. Он бы был совсем один и никто не пришёл бы ему на помощь.

Нет, я не могу позволить себе эту депрессию. Не могу и не хочу.

В эту минуту во мне проснулась наконец-то любовь. Та самая, про которую говорят, что она рождается в тот момент, когда рождается ребёнок. Материнский инстинкт и любовь к ребёнку- это же не одно и тоже? Они могут родиться в одно время? Наверное. Но не у всех.

Все мои действия были на автомате. Изо дня в день один и тот же алгоритм, но сейчас я держу малыша на руках, смотрю, как он жадно ест, глажу его бровушки и носик, и чувствую, что начинаю просыпаться. Во мне растёт какое-то странное чувство, разливающееся теплом по сердцу. Может быть это оно? Моё спасение от себя?

Зима. Мороз щиплет нос и щёки. Не мёрзнут только уши, потому что на них надеты огромные наушники, в которых пронзительно затягивает " Дубинушку" Мишка Семёнов из " Декабря". Солнышко греет затылок и настроение отличное! Меня только что уволили с работы.

Точнее не уволили, сама ушла. Сделала то, о чём давно мечтала. Врезала администратору ресторана, в котором подрабатывала официанткой. Дожидаться, пока он начнёт, хлюпая разбитым пятаком, орать, что уволена, не стала.

Этот хмырь считал, что работа в "его ресторане" должна быть только через постель. Некоторые девочки, которым некуда было деваться, ложились под него, кто-то уходил, а я …Я студентка, живу с родителями и всё у меня отлично. Халтурю то там, то тут, чтобы не просить на " хотелки".

Когда Эдуард Петрович, а по простому Эдик, вызвал меня час назад к себе в кабинет, уже знала, что будет дальше, поэтому включила на телефоне видеозапись, спрятала в карман униформы, и смело вошла к нему.

— Присаживайтесь, Маргарита, — томно, как ему казалось, промурчал он и указал на кресло рядом с рабочим столом.

Улыбаясь во все свои винировые зубы, прошёл к двери, чтобы закрыть ее на замок и тогда, воспользовавшись этим, поставила свой сотовый на его стол за кипой бумаг так, чтобы и запись шла, и не видно было.

Я присела и стала ждать, что же будет дальше.

Эдуард Петрович подошёл и расположил свою толстую пятую точку на столе напротив меня.

— Маргарита, вы у нас работаете не так давно.

Я кивнула.

— Мой ресторан высокого уровня. И, помимо достаточно неплохой зарплаты, вы получаете " вкусные" чаевые. Согласны? — он противно улыбнулся.

Я снова кивнула.

— Значит вы понимаете, что желающих попасть на ваше место достаточно много и конкурс в моё заведение такой же высокий, как и его уровень.

— Да, понимаю, — как можно более блеющим голосом проговорила в ответ.

В желудке защекотало в предвкушении чего-то крайне интересного.

— Прекрасно, Риточка, — сказал, облизывая толстые губы, начальник. — Ты же умная девочка. Сделаешь мне приятно и тогда останешься на своём месте.

Он встал со стола и начал расстёгивать ремень на штанах.

Меня замутило от отвращения. Эдик был ростом где-то метр 70 и весом больше 130 килограммов. Что такое спорт, он наверное уже и забыл со времен школы, да и с гигиеной у него было не ахти. Он постоянно потел и вонял. Даже литры дорогущего парфюма не могли скрыть его амбре.

Эдик смотрел на меня сальными маленькими узкими глазками и ждал.

— Риточка, ты же знаешь, что дальше делать? Ты же не девочка?

Нет, не девочка. У меня уже было пара придурков, которые отлично маскировали свою " козлиность" по началу. А потом их личина проявлялась по полной. Один даже пытался меня ударить, за что получил по полной.

Мой чёрный пояс по каратэ- это тайна, которой я особо ни с кем не делюсь. Спасибо, мама, что заставляла ходить на занятия.

Посмотрев на это потное, полулысое существо, которое стоит напротив меня с выпирающими на причинной месте штанами, и, сделав удивленные глаза, спросила:

— Я не очень понимаю, что вы хотите от меня, Эдуард Петрович.

— Риточка, девочка моя, ну что же тут не понятного? Я хочу, чтобы мы с тобой занялись сексом. Прямо здесь и сейчас, — он подошёл ещё ближе, взял мою руку и положил на выпуклость на штанах.

— А если я не хочу?

— Ну тогда мне будет очень жаль с вами расстаться, — говорил он, продолжая массировать моей рукой своё причинное место.

Запись идёт, терпение заканчивается.

— Эдуард Петрович, где мне прилечь?

Он причмокнул и кивнул головой в сторону нового диванчика, который принесли грузчики с неделю назад. Старый, видимо, от активности этого борова пришёл в негодность.

Я встала с кресла и с размаху врезала начальнику в нос. Он застонал и согнулся пополам, заскулил, упал на колени передо мной. Одной рукой зажимал нос, из которого сквозь пальцы сочилась красная жидкость, на вторую он опирался всем своим весом.

— Ну что, Эдик, всё ещё хочешь меня? — наклонившись, спросила его.

Эдик замотал головой.

— Ну так вот слушай, недоделок, эта запись, — я взяла телефон со стола и потрясла перед его узкими и бегающими глазками, — уйдёт главному, а потом я напишу ещё и заявление на тебя. Вроде ты ещё женат? Был… Вот и твоя половинка порадуется, что может смело подавать на развод.

Я встала и направилась к двери, предварительно забрав ключ из кармана пиджака этого ловеласа.

— И ещё, — обернувшись, бросила с улыбкой, — я увольняюсь.

С гордым видом, хлопнув дверью, прошла через зал в раздевалку и, скинув с себя униформу, покинула с лёгкостью на душе, ресторан.

Это самое прелестное видео отправила уже всем, кому хотела. Кроме жены злодея. Ее номера у меня не было, но уверена, что до нее дошли уже новости.

Шла и радовалась тому, что мерзавца наказала хоть таким образом. Заявление напишу конечно, но вряд ли делу дадут ход. Пятно на репутации ресторана не дадут поставить.

Завернув на набережную Фонтанки, шла мимо библиотеки, когда на меня налетел какой-то штымп. Откуда он тут взялся, вообще не поняла.

Упав на задницу, тот подскочил и выхватил нож.

Я вообще не поняла, что за театр абсурда прямо сейчас на гастролях в моем дорогом городе? Да и время ещё детское для грабежа и разбоя. Всего-то 16 часов.

Я медленно сняла и повесила наушники на шею, из которых громыхал всё тот же " Декабрь",и подняла руки вверх. Через секунду услышала крики из-за спины грозящего ножом.

— Слышь, не дури. Ты пока по 228 только идёшь, а тут ещё себе пару статей навешаешь.

Я посмотрела и увидела, как к нам медленно приближаются двое в гражданской одежде, но с оружием. Тот, кто мне угрожает, явно похож на наркошу. Сутулый, тощий, с землистым цветом лица. Его трясло по полной. А те двое…Скорее всего доблестные сотрудники органов. Внутренних.

— Эй, Пипетка, бросай нож и от барышни отойди, — крикнул лысый мужчина в кожанке и чёрных джинсах.

На вид ему было около 40. Не спуская глаз с наркоши, он вытащил свободной рукой удостоверение и показал мне его.

Понятно, что не видно было, что там написано, но по крайней мере удостоверилась, что он и правда полицейский.

Странная мысль пришла мне в голову — как не мерзнет его голова, ведь она вообще без волосяного покрова.

Рядом с лысым был совсем молоденький парень. Чёрная вязанная шапка, короткий синий пуховик, синие джинсы и пронзительно зелёные глаза. Удивительные и необычные. Никогда не видела таких. Парень немного дрожал, держа пистолет, направленный в сторону Пипетки. Не понятно, то ли от холода его потряхивало, то ли от адреналина.

— Слушай, — проговорила я, — тебя же Пипетка зовут? Ну так вот, Пипетка, я вот вообще не планирую стоять тут и мёрзнуть.

— Слышь, курица, я тебя сейчас на ноль помножу, если хавальник не завалишь, — сказал тот, шмыгнув носом, переминаясь с ноги на ногу.

Мне надоело, что сегодня мне то член в лицо пихаю, то нож.

Ногой за секунду вышибла нож у этого придурка из руки и ударом в грудную клетку отправила в сторону оперативников.

Пипетка проскользил по тротуару, задыхаясь. Тот, что постарше, скрутил горе-преступника, а молодой стоял и смотрел на меня в изумлении.

Я хотела снова надеть наушники и продолжить свой путь, как услышала:

— Девушка, погодите, вы заявление будете писать на это чудо? — сказал лысый, — Старший оперуполномоченный уголовного розыска, капитан Мерешко.

— Ээээ…А надо? Я вообще хотела написать, но не на него.

Молодой тут же с поспешностью добавил:

— Тогда тем более вам нужно с нами поехать, — и, немного смутившись от своей бойкости, добавил, — младший лейтенант Иван Петров.

Мерешко окинул его взглядом и, ухмыльнувшись, добавил:

— Молодёжь, бл…

Я смотрела в ведьминского цвета глаза Вани и у меня внутри возникло какое-то странное чувство. Вы знаете, такое, когда кровь начинает стучать в висках и немного плывет перед глазами. Когда, подходя ближе к человеку, ощущаешь, как нарастает напряжение и даже через несколько метров чувствуешь, что через " не могу" тебя тянет канатом к нему. Страшно подходить, страшно чувствовать то, что чувствуешь. Пальцы покалывает, язык липнет к нёбу. Ты чувствуешь, что ещё шаг и как будто бы упадёшь в пропасть!

Ваня стоял и смотрел на меня, забыв убрать волыну. Я видела, как дыхание его участилось, через толстую куртку слышен был стук сердца, когда открывал мне дверь в машину.

Интересно, если бы ко мне не стал приставать начальник и я не врезала бы ему сегодня, на меня бы не налетел Пипетка, мы вообще встретились бы с Ваней? Наверное нет.

В наушниках всё так же надрывается Семёнов, а ко мне пришло осознание значения выражения " Что ни делается, всё к лучшему".

Полина плыла на кораблике " по рекам и каналам Петербурга".

На город опускалась ночь. На темнеющем небе появились первые звёзды и теплым светом отражались в тёмной и холодной глади воды. Обычно небо большого города затянуто либо тучами, либо смогом. А сегодня прямо сказка. Невероятно, как красиво бывает ночное небо.

Девушка сидела на верхней палубе, кутаясь в плед, хотя было всё ещё по летнему тепло. Сентябрьский ветерок трепал ее кучерявую рыжую шевелюру, как будто гладил по голове.

" Как же красиво….И спокойно…Не хочется никуда идти. Так бы и плыла до утра. Подальше отсюда" думала она, улыбаясь. Но осознание того, что всё равно, как бы ей ни было противно, снова придётся идти на работу, стерло улыбку с лица.

— Наша экскурсия закончена. Спасибо за внимание и ждём вас снова, — прозвучало из динамиков и кораблик причалил к берегу.

Обнимающиеся парочки, родители с детьми, пара иностранцев. Все высыпали на причал. Полина сидела до последнего пассажира и после того, как корабль опустел, встала и медленно поплелась к выходу.

Девушка вступила на твёрдую землю и, посмотрев на небо, такое спокойное и красивое, вздохнула. Ощущение, что грядёт что-то новое, что-то, что вытянет ее из той грязи, в которой она копошится, обняло ее ласково и нежно.

Через пол часа она уже стояла перед дверью в квартиру, которую обычные люди называли домом терпимости.

Вы когда-нибудь бывали в пионерском лагере? Если да, то знаете, что это. Если же нет, то в двух словах- это то место, в которое ты влюбляешься и ждёшь лето только для того, что бы поехать туда, либо ненавидишь и после первого раза ни ногой.

Я относился к тем, кто это место полюбил всем сердцем. Ездил туда, пока учился в школе и принимал активное участие в жизни лагеря. Поступив в институт и окончив первый курс, отправился в качестве помощника воспитателя работать на отряде. Меня там все знали и не было вообще никаких проблем получить желанное место.

Я приехал на вторую смену, надеясь, что меня и на третью оставят.

Когда мы выгружались из автобусов, то заметил девушку необычайной красоты. Она стояла рядом с нашей лагерной докторицей и мило улыбалась. Ее темные каштановые волосы растрепал ветер и она пыталась пригладить их рукой. Солнце играло в ее волосах и мне показалось, что у нее над головой светит нимб. Глупо конечно и смешно, но на тот момент я увидел не просто девушку, а ангела. Пристально и так долго смотрел на нее, что она повернулась в мою сторону и улыбнулась. Ямочка на левой щеке и тёмно-карие глаза. Я понял, что ни о ком другом не могу думать. Только о ней.

К вечеру уже знал, что зовут ее Жанна и она новая медсестра. Конечно мне хотелось с ней познакомиться, услышать ее голос, просто побыть рядом, но как? Через пару дней решение нашлось само. Вши. Да-да. Те самые мерзкие маленькие твари, которые живут на голове. В моем отряде кто-то привез этих питомцев из города и почти все мои подопечные заполучили педикулёз.

Когда Жанна обрабатывала пораженных паразитами детей, я придумывал речь и в голове она звучала замечательно, но, когда мы остались с ней вдвоем, то не мог промычать ни слова. Глупо стоял и смотрел на нее, то краснея, то зеленея. Ладошки предательски вспотели, а голос пропал.

— Леша, а ты сам откуда? И где учишься? — спросила медсестра, спасая ситуацию.

— Да я из Ленинграда. Учусь в ЛЭТИ. Только на второй курс перешёл. А ты?

— Я в первом меде учусь. На четвертый перешла.

Так мы с ней и познакомились. Жанна была очень красивой и умной девушкой и за ней бегали и наш физрук, и водитель, и даже охранник дядя Лёва. Но она никого не подпускала близко. Но телефон мне свой оставила, когда я, уже по привычке зеленея и краснея рядом с ней, попросил об этом.

Когда она уехала после смены, то жизнь в лагере стала невыносимо скучной. Засыпал с мыслями о ней, просыпался с ними же. Не мог забыть ее улыбку, голос, смех и эту ямочку на щеке.

Приехав в город после третьей смены, сразу же стал звонить. Услышав ее голос, понял, что это любовь. Моя любовь. Настоящая, первая и такая пронзительная.

Иногда с ней встречались, гуляли, ходили в кино. Но я понимал, что для нее только друг и ничего больше.

Так мы " продружили " несколько лет. Я сох по ней нещадно. Один раз, когда гуляли по Невскому, она натерла ногу. Я нес ее на руках до метро, потом от метро до ее дома. Она была такая маленькая, хрупкая. И мне казалось, что вот сейчас самый подходящий момент признаться в том, что люблю ее. Но не смог. Открыв рот, понял, что у меня стоит комок в горле и дрожат колени.

Но я нес ее на руках. Обнимал и чувствовал ее сердцебиение. Жаннин запах остался на моей кофте и я не стирал ее после этого. Когда становилось невмоготу без нее, то обнимал кофту лежа на кровати.

После окончания института Жанна вышла замуж за офицера и уехала. Я не знал куда себя деть, когда это произошло. Сначала ненавидел ее, потом себя, потом весь мир, но понял, что сам проворонил свое счастье. Я не сделал самого главного- не признался. Может быть, скажи я ей тогда, что чувствую, она бы ответила мне взаимностью. Но я даже не попробовал. Мне было так больно осознавать, что упустил ее.

Случай свел меня с соседкой по лестничной площадке. Она была в разводе и с маленьким ребенком. Пару раз заходил к ней помочь что-то починить, а потом остался жить. Родители мои были против, так как "это же аморально". Но мы жили два года под одной крышей. Лида была тем человеком, с которым можно спать, но замуж не позовут. Вот и я. Позвал замуж другую девушку, потому что она была " приличная", как говорила моя мама.

С Мариной мы были наверное даже счастливы. Но любви не было. Мы поженились, потому что так надо. Все же женятся, а чем мы хуже? В браке у нас родилось двое детей. Но как-то отношения стали умирать. Она начала задерживаться на работе, а я сидел по вечерам с детьми, забирая после работы их из сада.

Когда младшему Егорке было 5, Марина сказала, что хочет развод. У нее ситуация практически такая же, как у меня. Она любила другого, но он ее бросил и поэтому она вышла замуж за меня. А тут пару месяцев назад он нарисовался и предложил сойтись. Я не стал спрашивать, почему вдруг сейчас и о чем он думал, предлагая такое замужней женщине с детьми. Для меня это было…облегчение. Помню в тот вечер, когда она сказала, что уходит к своей первой любви, мы с ней проплакали на кухне и расстались друзьями.

Через пару месяцев я познакомился с Сашей. Прекрасная девушка, чистая и добрая. Не смутило ее и то, что я в разводе и есть дети. Она была внешне очень похожа на Жанну. Поэтому сразу позвал в ЗАГС. В то время было сложно и с работой, и с деньгами у всех. Но мы как-то крутились и выживали. Но в один день, возвращаясь с работы, увидел у нашего дома милицейскую машину. Сашу убил какой-то наркоман прямо на пороге дома. Уже на вскрытии сказали, что она была беременна.

После смерти жены на душе у меня образовалась пустота. Алкоголем ее залить не получилось. Понял, что не решает это проблемы. На время вырывает из реальности, но потом приходит суровое похмелье и злая правда жизни возвращает из алкогольного забытья.

Через год после трагедии познакомился на кладбище с женщиной, которая приходила к мужу на могилу. Смех и грех, как говорится. Мы стали жить вместе сразу же. Может объединила нас боль, а может просто одиночество. Через два года понял, что " веселая вдова" обычная пьянь и потаскуха. Так что ушёл я с радостью.

Прошло не много времени, как мне моя коллега по работе предложила жить вместе. Я не знаю, может создаю впечатление такого надёжного мужчины, что женщины, кого встречаю на своем пути, готовы жить со мной сразу, несмотря на то, что никого из них я не любил. Никто из них не мог сравниться с Жанной. Никто.

Не знаю, может быть я просто идеализировал так свою первую любовь, но в душе понимал, что все эти женщины, готовые ради меня на многое, перевалочные пункты, как бы не звучало это цинично. В каждой из них я искал свою Жанну и что-то находил. В одной то, в другой это, но всё было не то. Они были не она.

Я был одинок, Алевтина тоже. В общем, мы стали жить с моей коллегой вместе, а потом и расписались. Просто проходили мимо ЗАГСа, подали заявление и через три месяца я снова стал мужем. А потом так же через три месяца развелись.

Неделю назад разбирал старые фотографии и наткнулся на клочок бумаги с номером Жанны. Конечно, первые цифры номеров поменялись в городе за эти года, но я нашёл, какие они стали и позвонил. Долгие гудки, а потом знакомый голос сказал " Алло". Я молчал и слушал ее дыхание. Не может быть, что судьба даёт мне второй шанс.

— Жанна, это Леша. Помнишь? Из лагеря. Давай встретимся.

Оказалось, что Жанна развелась уже больше 15 лет назад и все это время жила в Питере. А я бегал и искал ее везде, но только не там, где надо было.

Мы изменились с ней оба. Постарели, помудрели. Когда обнял на прощание после нашей встречи, то вспомнил, как нес на руках через весь Невский. Она пахла так же, как в тот весенний день. И тогда я набрался смелости и поцеловал ее. Я все так же робел и потел, когда находился рядом, но преодолел себя. А самое интересное, она ответила на мой поцелуй!

А сейчас мы едем с ней в метро из театра в нашу квартиру. Жанна положила голову мне на плечо и держит мою руку в своей. Вот оно счастье. Не счет в банке, не золотые слитки в подвале, а рука, которая держит мою и которую никогда больше не выпущу.

Я сижу на полу в кухне и собираю фото, рассыпавшиеся из коробки, выпрыгнувшей на меня с антресоли. Как же больно. Но не от удара по голове, а от того, что держала в руках.

Фотографии. Старые, про которые уже давно позабыла. На них тот, кто разбил мое сердце на такие крохотные осколки, которые не смогла склеить, хотя прошло уже восемь лет после нашего расставания.

В голове сразу всплывает картина. Я стою в переходе у метро Лиговский проспект и рыдаю на плече подруги. Первый раз за долгие-долгие годы я плакала на людях. Плакала, выпуская из слезных каналов все то, что держала, терпела, давила в себе долгое время. Проблема только в том, что красиво плакать я не умела никогда. Губы и нос распухают, глаза, и так не сильно большие, становятся как прорезь на заднице у свиньи копилки и обязательно сопли, текущие из носа прямо в рот. В кино такое точно не покажут, если это не фильм ужасов.

Но я плакала, потому что было до чертиков больно.

Если отмотать время на 12 лет назад, то тогда я была счастлива. Почему? Потому что встретила его — самую большую и единственную любовь моей жизни. По крайней мере пока что. Про то, что эта самая любовь превратится в самую большую боль я тогда не знала, да и не поверила бы, если б кто такое сказал.

Меня пригласил на день рождения парнишка, с которым когда-то сидели за одной партой в школе. Знаю, что он не ровно ко мне дышал и, несмотря на то, что мы учились на тот момент в разных институтах, не оставлял надежды завоевать мой мышечный орган под названием сердце. Парадокс, этот орган в тот день был завоеван, но не им.

Когда я вошла в комнату полную разношерстной публики, то сразу же увидела того, о ком болит мое сердце до сих пор.

Голубоглазый парень со светло-русыми волнистыми волосами, собранными в небрежный хвост. Он стоял в центре комнаты в окружении нескольких девушек и смеялся, рассказывая им скорее всего что-то банально-романтически-смешное. Одно поняла сразу- он любит быть в центре внимания и умеет привлекать его. Со стороны выглядело забавно, так как девушек явно не особо интересовало то, о чем идет речь. Они жеманничали, накручивали на пальчики локоны, которые специально вытаскивали из причесок, облизывали губы и томно смотрели на оратора. Я ухмыльнулась и прошла в комнату, чтобы поздравить Витьку.

Когда мы болтали с бывшим одноклассником, то неожиданно почувствовала, как меня обдало горячей волной. И за моей спиной раздался низкий, немного глухой голос.

— Вить, представишь нас? Кто эта прелестная незнакомка?

Я обернулась и увидела его. Наши взгляды встретились и на секунду у меня закружилась голова и как-то резко подзабылось, как правильно дышать.

— Саша, — сказал он и протянул мне руку.

Я смотрела на него, как завороженная. Какая-то неимоверная сила, энергия или я не знаю, что это вообще такое, исходило от него. В эту же секунду осознала, что, если он мне скажет прыгнуть в горячий котёл, я пойду и сделаю это без колебаний.

— Вика, — медленно ответила, протягивая в ответ руку.

По коже побежали мурашки, а он смотрел всё так же мне в глаза и сжимал мои холодные и дрожащие пальцы. Что это? Он удав, а я кролик?

С этого момента Саша поселился в моей голове. Днями и ночами думать могла только о нем.

Первая позвонила, просто чтобы услышать его голос. Первая пригласила на свидание, первая поцеловала.

Саша позволял себя любить, восхищаться. Он привык ко вниманию, которого у него было с лихвой. Красивый, харизматичный, музыкант. Девушек у него было на любой вкус и фасон, как у дурака фантиков. Но все отношения — одноразовые.

Я бегала за ним, как собачонка. Звонила, приезжала, чтобы убрать в квартире, приготовить еду, сделать уколы, когда он лечился то от одного, то от другого венерического заболевания. Надо же. Мне не было противно делать это. Но одно негласное правило никогда не нарушалось- никогда он не допускал нашей близости. Поцелуи, объятия- да, сколько угодно, но не больше.

— Ну почему? Неужели ты меня не хочешь? Не поверю в это никогда. За мной толпа всегда бегает и только ты отталкиваешь! — прокричала как-то, когда в очередной раз он не захотел зайти за ту невидимую грань, что сам и провел между нами.

Саша подошёл ко мне, обнял, прижал к себе и сказал тихо на ухо:

— Потому что я плохой, а ты хорошая. Не нужен тебе я.

Это была пощёчина. Почему он знает лучше, что нужно именно мне?

Прошло два года после того, как Саша сказал мне эти слова, но наши отношения не продвинулись ни на шаг. Всё так же прислуживала ему и довольствовалась теми крохами, которые кидал мне.

Не знаю, какой переломный момент наступил в его жизни, но однажды это случилось. Неожиданно, страстно, нежно. Так, как себе и представляла.

Я выпорхнула из квартиры самая счастливая, самая радостная и мне казалось, что даже суровые лица людей в метро улыбаются в тот вечер. Тогда началась наша короткая, но яркая история. Мы созванивались по сто раз в день, ходили вместе на его выступления, в гости к друзьям и наслаждались тем счастьем, которое грело нас.

Но прошло пол года и он мне первый раз изменил.

— Это было случайно. Я был пьян. Это большая ошибка. Прости, я так виноват.

Конечно были слёзы и я …простила. Простила и за вторую измену, и за третью, а потом просто перестала считать. Прощала даже тогда, когда он прекратил извиняться за свои похождения.

Первый раз ушла от него, когда он после концерта при мне начал целовать какую-то соску. Не знаю, проглотила бы я это, если бы не видели наши общие знакомые, но всё возможно. Я выбежала на мороз в одной кофте и стояла, дрожа у клуба минут десять, пока за мной не вышел Сашкин барабанщик и не протянул куртку. Мой любимый даже не удосужился выйти.

Было тяжело, но я не велась ни на звонки, ни на подосланных знакомых, которые всеми силами пытались заставить с ним поговорить. Зачем? Он же не обознался тогда в темном клубе, а значит…

Но судьба испытывала меня на прочность и экзамен этот я с треском провалила. Мы с Сашкой оказались на праздновании нового года в одной компании. Совершенно случайно. Я согласилась прийти в последний момент, а он заявился вообще без приглашения.

Когда увидела его, то выпила пол литра водки и завалилась спать на диване в дальней комнате загородного дома, где это всё новогоднее мракобесие творилось. Но, проснувшись от страшного сушняка ночью, обнаружила Сашку, сидящего у моих ног. Он сидел и смотрел на меня.

— Ты такая красивая, — шепотом сказал он и заплакал.

Тогда мы помирились и вроде как всё забылось и пошло своим чередом. Мы съехались. Сашка работал, выступал. Я училась и варила борщи. Как-то летним вечером любимый позвонил и сказал, что ему срочно надо к другу, который страдает от неразделённой любви и что останется ночевать у него. Я поверила. А через час позвонил мой двоюродный брат и сказал, что Сашка в эту самую секунду за стенкой его квартиры жарит какую-то дамочку.

Взяв такси, примчалась и увидела всё своими глазами.

Так мы расстались во второй, но не в последний раз.

Следующие три месяца были адом, которые закончились тем, что позвонила Сашке сама.

— Я не могу без тебя.

— Но ты понимаешь, что я не изменюсь?

— Да, понимаю.

— И ты будешь терпеть?

— Да.

Я плакала в подушку, когда он уходил с ночёвкой то к одной, то к другой. Понимала, что с ними только секс, а со мной "семья". Но хотела ли я тогда такой " семьи"? Нет. Хотела ли я быть с ним? Да. Плата за мою любовь была высокой.

— Брось меня, Вик. Я сам не смогу уйти, — сказал мне как-то Сашка в подпитии.

Мне было больно смотреть на шатающегося парня, которого боготворила. На его пьяные, как-будто плавающие, глазки. Он рушил свою жизнь на моих глазах. А я добровольно летела с ним в пропасть. Что-то в ту секунду переломилось и, сама не ожидая от себя, пошла собирать вещи.

Сашка сидел на диване и смотрел, как я молча складываю свои футболки, трусики, носки, тапочки. Когда вышла с собранной косметичкой из ванной, то увидела, что он спит. Он просто уснул. Обида захлестнула с огромной силой. Я стояла над ним и смотрела на любимое лицо, на губы, которые целовала, на руки, которые обнимали. Слеза скатилась по щеке и упала ему на лоб.

Я стерла ее и накрыла Сашу пледом. Поцеловала в лоб и вышла из квартиры, оставив ключи в почтовом ящике.

Так, восемь лет назад, я обрела свободу с обрезанными крыльями. Физически я была не с ним, но он не уходил из моей головы ни на минуту. Каждый день просыпалась с мыслями о нем, засыпала, думая, что мне так не хватает его объятий, тепла и ласки. Про слезы в подушку не буду упоминать, так как это часть исцеления, через который уверенно стала проходить.

Шли годы и я научилась жить с болью. У меня появился парень. Потом второй, третий…Я осознавала, что веду себя с ними так же, как когда-то Сашка вел себя с девушкам, вел себя со мной. Свидания, кино, букеты, конфеты. А потом, когда уже начиналось близкое общение, то просто блокировала на телефоне или писала, что нам не по пути. Все они были одноразовыми. Не знаю, что искала, но не любви, а его. Сашку.

Одним зимним вечером, когда пришла после очередного свидания, мне позвонил знакомый и стал кричать что-то нечленораздельное в телефон:

— Да не тараторь ты, Дылда. Скажи нормально, что случилось? — резко оборвала его.

Тогда Дылда выдохнул и стал срывающимся голосом говорить:

— Вик, прости, я не знаю, как так вышло. Вик, что делать-то? Сашка отъехал по ходу.

— Что за бред? Ты что принял? — спросила с улыбкой, но в душе начинало подниматься непонятное чувство.

Не тревога. Отчаяние? Безысходность? Я не понимала.

— Да мы с ним вместе, того, приняли. Я не знаю, что делать. Он лежит весь синий и какой-то твёрдый. Что делать-то?

Что делать? Я медик, понимала, что это действительно конец, но душа отказывалась верить.

— Адрес. Я вызову скорую и приеду.

Всё было как во сне. Приехала быстрее скорой и зашла в квартиру. Дылды уже не было внутри, что и понятно, но он оставил открытой дверь. Я зашла тихо, как будто боялась потревожить Сашкин сон. В квартире был какой-то странный, чужой запах. Тогда подумала, что так могут пахнуть отчаяние и одиночество.

Зайдя в нашу бывшую спальню, увидела его на полу. Он лежал такой спокойный, умиротворенный. На руке не снятый жгут, из вены торчал пустой шприц. Голубые глаза смотрели куда-то сквозь время и пространство.

— Сашка, — прошептала и сползла вниз по стенке на пол рядом с ним.

Я держала его холодную руку и смотрела в глаза. Мне надо было их закрыть, но не хватало сил для простого движения. Казалось, что закрой их, то он и вправду умрёт, а так он просто лежит и сочиняет новую песню, как когда-то, когда мы были вместе.

Не знаю, сколько просидела так, но медики, появившиеся в квартире, вывели меня из оцепенения.

Вопросы, вопросы. Потом полиция и снова вопросы, вопросы. Всё сухо и формально. А он лежал под белой простыней. Кто-то сделал это за меня. Закрыл ему веки. На всегда.

Когда проносили его тело мимо, то меня как-будто выключили. Как мне рассказывали потом в скорой, я бросилась к носилкам и стала кричать, что он живой и надо реанимировать. Сорвала простыню и начала делать массаж сердца и искусственное дыхание. Меня оттаскивали от него трое полицейских и только когда врач сделал укол, обмякла и его смогли унести.

Прошло уже несколько лет. Я убрала все вещи, которые напоминали о нем, перестала общаться с теми, кто напоминал о нем, бывать в " наших" местах, прошла терапию, но эта коробка…Я смотрю на наши фото, на которых мы такие счастливые и это рвет меня на части. До сих пор не понимаю, мне хуже без него, чем с ним или наоборот?

Алла с трудом открыла глаза и ощутила, как тошнота подкатила к горлу. Глаза удавалось держать открытыми, прилагая зверские усилия, как казалось на тот момент.

Приглушенный свет в реанимационной палате глаза хоть и не резал, но всё равно казался неимоверно ярким. Голова раскалывалась. Женщина провела сухим языком по таким же сухим губам. Как же хотелось пить. Алла попыталась было позвать кого-то, но поняла, что больше слабого сипения, выдать ничего не получается.

К рукам присобачены капельницы, какие-то проводочки, мерзко пищащий аппарат над кроватью. Где-то должна быть кнопка вызова персонала. Она это точно знала. Свежи ещё воспоминания о том времени, когда бабушка так же лежала в похожей палате. Но где же искать эту кнопку?

Тут Аллу как-будто ударило током. Аппарат над головой стал страшно пищать. Она резко схватилась за живот. Нет, только не это….

Стон вырвался наружу и повис где-то высоко над потолком. Слезы сразу же полились из глаз. Откуда только взялась жидкость в организме на них?

Алла закусила губу, но жуткий рёв всё равно преодолел эту преграду.

Живот пропал. Ее заметный, аккуратный и любимый животик. Она уже чувствовала движения малыша, разговаривала с ним, гладила, представляла их жизнь впятером. Она, муж, двое старших сыновей и этот крошка. Кто это был? Девочка? Мальчик? На последнем узи они решили с мужем не узнавать пол и сделать себе сюрприз. Но сюрприз пропал. Его больше нет.

Буквально через секунду в палату вбежала медсестра.

— Сейчас, сейчас, — говорила она и что-то нажимала на аппарате.

Женщина схватила пухленькую миловидную сестричку за руку. Слова как-будто все пропали, утонули в горе и страхе. Но глаза…Алла держала медсестру и мычала.

— Так надо было, — попыталась медсестра успокоить ее.

Но как успокоить человека, который только что потерял часть сердца? Алла начала рычать, выдрала иглу от капельницы из руки и стала срывать провода.

Медсестра схватила вырывающуюся женщину за руки и придавила к кровати.

— На помощь! Позовите врача! — кричала та, всё сильнее и сильнее вдавливая в кровать Аллу.

Сопротивляться было бесполезно. Силы оказались неравны.

Через несколько секунд в палате уже толпились врач, санитары и ещё какие-то люди в белых халатах.

Алла почувствовала укол в ноге и потом всё стало каким-то тихим, мирным. Боль ушла, ушли злость, ненависть, страдания. Внутри, на месте той пустоты, которая теперь занимала место малыша, появилось безразличие.

Может быть это и не плохо? Лучше так, чем, когда тебе рвёт душу на миллиметровые кусочки медленно и методично боль потери.

— Вот так. Поспать тебе надо. Силы восстановить. А то потеряла два литра крови, — тихо приговаривала медсестра, закрепляя иглу от капельницы пластырем и возвращая отброшенные проводки на место.

Алла смотрела на потолок и чувствовала, что погружается в сон.

Ей снились дети, которые бегали рядом с ней. Кудрявая светловолосая девочка лет двух, рядом с ней сидел мальчик с темными волосами постарше, чуть поодаль две девочки-близняшки приблизительно 10 лет рисовали классики на асфальте, а рядом с ними группа из разновозрастных мальчишек играла в футбол.

Алла стояла среди этих детей и считала. Ровно 12. Какое-то знакомое число. Но что оно означает?

— Девочка, а почему ты одна? Где твоя мама? — спросила она, присаживаясь к малышке.

— Ты моя мама, — ответила та, улыбаясь.

Алла оторопела и увидела, как все остальные дети обернулись в ее сторону.

Все они были чем-то похожи друг на друга. Похожие разрезы глаз, уши, губы. Они все молча смотрели на Аллу и улыбались. Она выпрямилась и открыла от удивления рот.

— Мама, — подошёл к ней самый старший мальчик, которому на вид было лет 13–14,— мы знаем, что ты нас всех помнишь. Ты никого из нас не забывала.

— Как мама? — не поняла Алла.

Две девочки, рисовавшие на асфальте, бросили мелки, подбежали к ней и обняли.

Женщина стояла и рассматривала их макушки на головах, которые крепко вдавливались в ее бока.

— Мамочка, наконец-то мы тебя можем обнять, — хором защебетали они.

Алла некоторое время решала, погладить их или нет. Комичная ситуация, какие-то дети, явно родные братья и сестры, называют ее мамой. Но какое-то странное чувство внутри говорило ей, что она действительно их мать.

Когда она начала гладить девочек по головам, то ощутила неимоверные счастье и радость в душе.

— Мама, я Первый, — проговорил тот самый мальчик, который начал разговор. — Эти две девочки твои пятая и шестая. А вот эта малышка…Она двенадцатая, последняя. Она должна была родится у тебя через пару месяцев. Мы все здесь.

Алла не могла поверить своим ушам и глазам. И начала понимать, что это те самые малыши, которых она потеряла.

Самый первый 14 лет назад. Потом родился старший сын, потом была череда неудачных беременностей, среди которых должны были родится близняшки. Их она доносила до 20 недели, а потом отслойка плаценты и знакомая пустота во чреве. После родился второй сын, и снова и снова потери. Сегодня был ровно двенадцатый малыш.

— Не может быть, — прошептала Алла.

— Мам, спасибо тебе, что ты нас любила и любишь. Спасибо, что ты нас ждала и оплакивала. Мам, мы ждали тебя, но не так скоро. Ты нужна там, Вите и Серёжке, — сказал Первый.

Женщина заплакала. Но плакала не от горя, а от счастья, что видит всех своих деток. Она обнимала, целовала каждого, чувствуя родной запах.

— Мам, нам здесь хорошо, — картавя, сказала самая маленькая. — Мне было хорошо с тобой тоже, честно, но я подожду тебя лучше здесь.

Маленькие ручки обняли за шею. Алла зарылась носом в волосах этого ангелочка, у которого, как и у всех этих деток, не было имени. Был только порядковый номер.

— Мам, до встречи, — прокричали дети, когда ее выдергивали из сна в палате реанимации врачи.

Боль пронзила грудь и Алла открыла глаза.

— Всё, завели, — выдохнув сказал врач, вытирая локтем пот со лба. — С возвращением, Алла Павловна. Напугали же вы нас.

Алла смотрела на врача и улыбалась.

— Я видела их всех. Им там хорошо и они меня ждут, но не сейчас, — она сделала паузу. — Только им надо имена наконец-то дать. Младшую назову Милой.

Врач повернулся и спросил куда-то в сторону:

— Когда вы успели сказать, что плод был женского пола?

Из угла послышался взволнованный голос мужа:

— Я не говорил. Я пришёл только час назад. Она спала, а потом у нее сердце остановилось.

Пухленькая медсестра тоже помотала головой.

Алла не смотрела на них. Она смотрела на потолок. Если убрать несколько этажей и крышу, то можно увидеть огромное синее небо, на котором живут ее солнышки, ее ангелочки. Это теперь их дом. И когда придёт время, то они будут все вместе.

Я сижу за столом на кухне и кручу в трясущихся руках пустой граненый стакан. Над столом лениво светит люстра, в которой горит всего лишь одна лампочка из трех. Надо бы поменять, но когда? Нет ни времени, ни желания, если честно.

Подшился я три года назад и за это время ни разу ни капли в рот не брал. А сейчас сижу и медитирую на стакан. В морозилке томится бутылка водки, которую засунул туда, придя из магазина.

Зачем я это делаю? Для чего? Столько сил потребовалось для того, чтобы избавиться от пагубной привычки. И вот снова собираюсь погрузиться в эту пучину, упасть на дно или как там ещё про таких, как я говорят? В общем, из человека превратиться в морального урода и алкаша.

Я хочу выпить, но боюсь. И правильно делаю. Знаю, что только пригублю, не смогу уже остановиться. Буду бухать и корить себя за это. Но только тогда, когда начну выходить из запоя. В процессе точно не до этого будет.

Почему я сижу здесь с пустым стаканом, вместо того, чтобы читать книгу, готовиться к завтрашним занятиям в школе? Я слаб. Вот и всё. И моя слабость прорезалась вчера, когда увидел ее. Через 5 лет после расставания.

Я сидел в кабинете школы и ждал родителей на собрание. Да, надо проводить его иногда, хоть это и не самое приятное времяпрепровождение. Ни для меня, ни тем более для родителей.

Видел, как в мой класс, где преподаю физику, стали стекаться взрослые люди. Конечно же многие пришли с опозданием, поэтому всегда назначаю собрания на пол часа раньше, чтобы к нужному часу все уже были на местах.

Женщины и мужчины рассаживались по местам. Когда проводил самое первое родительское собрание моего класса, то было интересно играть в игру под названием " угадай, кто чей" и почти всех удалось угадать. Но это собрание было уже третьим или четвертым, так что я сидел, уткнувшись носом в свои записи.

Когда часы показали, что уже прошло двадцать минут, то оторвался от своих неинтересных и ненужных дел, чтобы поздороваться и увидел ее.

Серые грустные глаза смотрели на меня пристально и, как мне показалось, с укором. Всё ещё с укором. Ее, когда-то светло-русые волосы, теперь были рыжими, на губах яркая помада, глаза с нарощенными ресницами. Я застыл и смотрел на нее, пытаясь найти хоть немного от той Анютки, которую когда-то любил. В ней изменилось все, кроме глаз.

— Добрый вечер, дорогие родители, — прокашлявшись и стряхнув с себя пелену воспоминаний, сказал я. — Кто не помнит или мало ли не знает, меня зовут Максим Леонидович. Я классный руководитель ваших детей, а по совместительству ещё и учитель физики, с которой у доброй половины класса сложности. Но обо всем по порядку.

Я стоял и рассказывал о том, что планировал, потом мне задавали вопросы и в самом конце, каждый должен был подойти и сдать по списку деньги на охрану, новые занавески(сотые наверное уже за все мои годы работы в школе) и на елку, которую планировали в этом году.

Родители подходили, называли имена и клали мне купюры, которые пересчитывал и складывал то в один конверт, то в другой.

Когда подошла Анютка, в кабинете кроме нас никого не осталось.

Она протянула мне деньги и сказал:

— За Григорьева Витю.

Я поднял голову и посмотрел в ее глаза.

— Привет. Как дела?

Она улыбнулась только одним уголком губ и ответила достаточно холодно.

— Все прекрасно.

Почему она подошла самая последняя? Ждала, когда все уйдут, чтобы что? Сказать что-то или услышать от меня какие-то слова? Я не знал, поэтому молчал и смотрел в ее глаза.

— Дырку во мне не сделай, — довольно грубо проговорила она, нетерпеливо постукивая пальчиками с нарощенными ногтями, по парте.

— И не планировал.

Она протянула мне деньги. А я не мог перестать смотреть в ее глаза.

— Послушай, Макс, давай без всяких там непоняток. Ты меня бросил, я пережила это и все. На этом точка. Нам с тобой всё равно придётся видеться иногда из-за Вити.

— Ты с его отцом теперь?

Хотел спросить равнодушно, как бы между прочим, но не получилось. Голос предательски дрогнул.

— Да, я теперь Григорьева. Уже два года как. И мать Витиного братика. Так что, показывай, где расписаться и бывай.

Какое-то странное чувство захлестнуло всего меня. Я видел, как когда-то любимая девушка, стояла совсем рядом, но мы были с ней далеко. Расстояние в 20 сантиметров превратилось в километры и года.

Я встал со своего места, подошёл к ней, положил руку на талию и поцеловал. Голова сразу же закружилась от вкуса ее поцелуя. Я вспомнил, как любил целовать ее, ласкать и просыпаться рядом. Как каждое утро, она говорила мне " здаровки", когда заходил на кухню, где она жарила яичницу или варила овсянку. Как же сладки эти воспоминания, как волнительны.

Анютка оттолкнула меня, тяжело дыша, вытерла губы тыльной стороной руки и сплюнула на пол.

— Послушай, может ты чего-то не понял, но я давно тебя вычеркнула из своей жизни. Да, нам придётся несколько лет встречаться в школе на собраниях, явно чаще, чем хотелось бы, но тебя для меня нет. Ты — пустое место. Или тебе напомнить, какой ты урод? Тебе напомнить, как я застукала тебя со своей сестрой в нашей постели? Напомнить, как у меня выкидыш случился после этого и я пролежала в реанимации три дня, потому что была жуткая кровопотеря, а ты в это время бухал со своими дружками? Напомнить, что, когда я вышла из больницы, ты меня избил, после того, как я прогнала твоих собутыльников? Нет? Не надо? Я рада, что твоя память вернулась.

Я смотрел на нее и в горле стоял ком. Глаза Анютки заставили меня забыть о том, что я натворил и кем был. Как же сильно обидел ее тогда. Я смотрел на нее и видел ту боль, которая горела в ней до сих пор, хотя огонь ярости стал значительно меньше. Она не простила. И не простит.

— Если ещё раз ко мне притронешься, расскажу мужу и подниму скандал и тогда тебя вышвырнут отсюда с таким свистом, что тебе и не снилось. Прощай, Ромео недобитый.

Анютка твёрдой походкой направилась к двери и захлопнула ее со всей силой.

Я присел на край парты и воспоминания стали кинолентой пробегать в моей голове.

Я увидел две полоски на ее тесте, который она прятала от меня. В тот вечер Аня хотела сделать мне подарок, а я остался пить у соседа. Пришёл, а на столе, рядом с уже прогоревшими свечами, лежала коробочка и в ней тест. Помню, когда ее рвало, меня это бесило. Бесило, что она говорила о ребенке, как-будто во всем мире теперь только он, а меня нет. Я растворился, как личность, как существо. Тогда, когда она вытирала рот полотенцем в ванной после очередного приступа рвоты, первый раз ее ударил. Нет, не сильно, слегка. Да, разбил губу, но это был не я, а тот алкоголик, который сидел во мне в то время.

А с сестрой вообще получилось случайно. Она пришла забрать что-то из Анютиных вещей, я предложил ей выпить, она согласилась. Потом плохо помню, что было, но вот момент, когда я ритмично двигался на ней и меня чем-то ударили по спине, всплыл в памяти моментально. Это Аня пришла неожиданно рано и застукала нас. Дальше была больница, реанимация, а я сидел дома и пил. Пил, потому, что убил своего ребенка и чуть не убил любимую женщину. Дальше всё, как в тумане. Только помню, что она проклинала меня, когда вытаскивала из квартиры свои чемоданы и пакеты с вещами под чутким надзором старшего брата и отца.

Я пил. И пил по-черному несколько лет, пока не осознал, что жизнь моя не стоит дороже той самой бутылки, что покупаю. Здоровье уже тоже не позволяло больше пить. Я завязал. В тот день, когда вышел из нарколожки, верил, что это навсегда.

Но сегодня у меня в руках стакан, пока ещё пустой, в морозилке водка, воспоминания о прошлом, о счастливых днях вместе в Анюткой и дилемма. Пить или не пить.

Юля сидела на стуле в своей собственной кухня, ютясь, как сиротка на жесткой табуретке. Руки дрожали и стакан воды, который она в очередной раз пыталась поднести к губам, что бы сделать глоток прохладной прозрачной жидкости, стучал по зубам громко и больно.

Вокруг сновали люди, которые час назад зашли к ней домой, сотрясая какой-то бумажкой с печатями, подписями, и прямо в грязной обуви протопали по свежевымытым полам по коридору, разбредаясь по трем комнатам их с мужем квартиры.

Никто ничего не говорил, не объяснял. До Роберта было не дозвониться. "Телефон вне зоны действия сети" — только эту фразу и слышала Юля, набирая номер мужа в сто первый раз.

— Послушайте, мне может кто-то объяснить, что вообще происходит? — не выдержав напряжения, срывающимся на крик голосом, потребовала Юля, вскакивая с табуретки.

— Юлия Семеновна, успокойтесь. Мы вам всё обязательно объясним, когда закончим обыск, — проговорил лысый мужчина в кожаной черной куртке.

Кем он представился? Каким-то оперуполномоченным, но имя его она не запомнила.

Юля обхватила стоявший на столе стакан с водой обеими руками и предприняла очередную попытку сделать глоток. В эту же секунду она услышала громкий мужской голос из дальней комнаты.

— Господа понятые, пройдите сюда. На ваших глазах была обнаружены коробка из-под обуви.

Юля подскочила и побежала туда, куда стали стекаться люди со всей квартиры. Их было так много, что она перестала вообще их различать. Для нее сейчас они слились в одну сплошную серую массу злобных захватчиков.

Женщина попыталась протиснуться в саму комнату, но ей преградили дорогу люди в полицейской форме и вежливо попросили не путаться под ногами.

Кому они это сказали? Юле хотелось кричать, что она- хозяйка этого дома! Что она имеет право делать тут все, что хочет!

— Понятые, подойдите поближе, — продолжал вещать все тот же голос. — В коробке обнаружены детские вещи.

Юля встала на цыпочки и переспросила:

— Какие вещи?

Она почувствовала, как сердце начинает колотиться ещё сильнее. Они жили с мужем душа в душу уже десять лет. Ей было 14, когда они познакомились. Тогда Роберту было 25 и ей казалось, что такого красивого, умного, заботливого молодого человека послали ей небеса. Она — дочь алкоголика и наркоманки, которых лишили родительских прав. Воспитанием с рождения занималась бабушка, которая тоже была не прочь утопить своё горе в водке. По сути Юлю растила улица. К 10 годам она уже курила, иногда выпивала, в 11 ее изнасиловали подростки из соседнего дома, с которыми Юля бегала по заброшкам своего района. Было обидно, больно и очень страшно. Никому ведь не расскажешь. Слезы и боль сменились безразличием и равнодушием к тому, что с ней делают взрослые дяди за пару сотен рублей и шоколадку. То, что себя можно продать и купить за эти деньги еду, красивую одежду, она поняла почти сразу, так как за молчание от своих бывших сотоварищей получила внушительную сумму, как ей тогда казалось.

С Робертом она познакомилась во время своей такой " подработки". Молодой человек работал в крупной строительной фирме отца, так что денег у него хватало на всё и даже больше. Он забрал девчонку с улицы, отмыл, приодел, вылечил и заставил учиться. Когда ей стукнуло 18, то они сразу же расписались.

Юля поступила на педагогический, окончила его только пару месяцев назад. Детей Роберт не хотел категорически, а Юля и не спорила. Она вспоминала свое детство и не хотела, чтобы в этот мир приходил ещё какой-то человечек, который может хлебнуть столько же горя.

В тот момент, когда девушка рассылала резюме в школы, в ее дом вломились эти дикие люди.

— Юлия Семеновна, подойдите поближе, — подозвал тот самый человек, который минуту назад высыпал содержимое коробки на стол.

Люди расступились перед ней. На Юлю смотрели пристально десятки пар глаз. Какие-то с осуждением, какие-то с равнодушием, с холодностью.

Подойдя к столу, она посмотрела на то, что лежало на нем. Две заколки, на которых красовались вишенки, детские трусики, порванные с одной стороны по шву, четыре крестика на цепочках, какие-то бумажки и маленький медвежонок, который пару месяцев назад она обнаружила в кармане куртки мужа, собираясь ее постирать. На вопрос " Откуда?", Роберт со смехом ответил:

— Да на работе у сотрудницы дочка забыла. Кинул в куртку, чтобы не потерялась игрушка. Завтра отдам.

Юля смотрела на это нагромождение детских вещей и не понимала, что всё это значит.

— Откуда это? — спросила она, удивленно глядя в глаза оперативнику.

— Вот вы мне и скажите, Юлия Семеновна. Вам знакомы эти вещи?

— Я только вот эту игрушку видела один раз, но муж сказал, что это на работе оставил ребенок…. — в глазах потемнело и сквозь пелену, прикрывающую звуки, она услышала, что кто-то зовет ее по имени отчеству.

Очнулась Юля на диване. Противный запах аммиака резал нос. Тошнота подкатывала к горлу. Руки и ноги были ватными и холодными. Рядом с ней сидел человек в синем медицинском костюме.

— Врач? — спросила она, тупо уставившись на его огромные часы на запястье.

— Юлия Семеновна, вы как? — спросил лысый опер в кожанке. — Можете отвечать на вопросы?

Юля потрясла головой, садясь на диване.

— Можно мне воды? — попросила слабым голосом.

— Конечно. Сейчас принесут, — ответил тот самый мужчина. — А пока я бы хотел все же задать пару вопросов.

Юля слабо кивнула головой.

— Скажите, где ваш муж был 15 июня этого года?

— Не помню…А это какой день недели?

— Среда.

— По средам он каждую неделю уезжает в баню с друзьями. А что? — Юля ощутила внезапный прилив ярости. — Что происходит? — отчеканила она каждое слово.

— Юлия Семеновна, ваш муж обвиняется в похищении, растлении и убийстве нескольких детей. Маленьких девочек, которых он заманивал шоколадками и газировкой. Пропадали они как правило по средам раз в несколько месяцев. На ваших глазах была вскрыта коробка с " трофеями". Вы будете сотрудничать или пойдете, как соучастница? — совершенно спокойным и равнодушным голосом сказал сотрудник полиции.

— Кто? Каких девочек? Что за бред? Мне надо позвонить мужу. Или его отцу….Или …Я не знаю, но мне нужно позвонить.

Мысли в голове прыгали, как блохи на собаке. Она не могла понять, что делать, куда бежать. Ее Роберт не мог этого сделать. Не мог!

Он всегда помогал детям. Перечислял деньги на лечение, если видел по телевизору, что кто-то нуждался. Никогда ничего плохого не говорил ни о ком. Когда приходили в гости друзья, у которых были детишки, всегда играл с ними.

— Не мог он. Не мог! Нет!!!! — кричала Юля, захлебываясь слезами.

Оперативник спокойно сидел и смотрел на нее холодными глазами. В них не было ни искры сожаления, сочувствия или поддержки. Он молчал и смотрел на то, как Юля беснуется на диване, на котором они лежали по вечерам с мужем, смотря какой-нибудь комедийный сериал, поглощая чипсы или поп-корн.

— Юлия Семеновна, вашего мужа взяли с поличным. Мы успели в этот раз благодаря бдительным соседкам малышки, которую он увел с площадки. Мы успели ее спасти от смерти, а от всего остального к сожалению нет. Ей всего 7 лет. Вы слышите меня, вашего мужа взяли на месте преступления. И мне надо решить прямо сейчас, кем вы будете — свидетелем или соучастницей.

Юля схватилась за голову.

— Я ничего не знаю, правда, — проговорила она глухим и бесцветным голосом. — Я видела только мишку…

Больше она ничего не смогла сказать, так как мир погрузился снова во тьму.

Прошло два года, пока шло следствие и собирали доказательства против ее Роберта. Такой любящий и добрый муж, которого она боготворила, говорил совершенно отвратительные вещи на следственных экспериментах. Юля видела эти самые записи и от них потеряла сон и аппетит. Из красивой девушки превратилась в тень. Измученную, полуживую тень.

Она не могла спать, есть, видеть людей. Юля сидела дома взаперти и смотрела на стену, на которой когда-то висели фотографии из их счастливой семейной жизни.

Когда следствие уже подходило к концу, Юля подала на развод, получила его через месяц. Продала квартиру, собрала вещи и оставила свою прошлую жизнь, в которой не было места ни правде, ни настоящей любви, ни места для нее.

Ян стоял на берегу небольшого озера, окруженного соснами и редкими елочками. Вдыхая свежий, прохладный воздух, задерживал его ненадолго в легких и выпускал.

Пять утра — самое время для рыбалки. На крючке в воде болтается, извиваясь, червяк, в чашке налит горячий черный кофе, за горизонтом начинает просыпаться солнышко. Его теплые и ласковые лучики поглаживали каждый листик, каждую травинку, приветствуя и поздравляя с началом нового прекрасного дня все живое вокруг.

Ян улыбнулся. Как же радостно стоять вот так, на свободе, заниматься любимой рыбалкой. Дома ждут жена, красивая и исполнительная, и двое детей.

Мужчина кашлянул, отгоняя от себя воспоминания о том, что произошло несколько месяцев назад.

Яна называли золотой молодёжью. В 18 он уже гонял на спортивном дорогущем авто, подаренном вместе с правами папой на совершеннолетие. Весь мир лежал у его ног. Красивая девушка из обеспеченной семьи, которую прочили в жены. " Династический брак", как называл его отец Яна — крупный промышленник. Мальчик рос в роскоши и не знал слова нет. За все его не невинные шалости расплачивался папа, доставая огромный кошелек.

— Я могу все и делаю, что хочу, — говорил парень своим " друзьям", которые грелись в денежных лучах безнаказанности маленького барчука.

Каждый раз, называя фамилию папы или крестного, занимавшего высокую должность в полиции, его отпускали даже не пожурив.

Так он и жил. Женился на той самой девочке, которую выбрали родители, завел с ней детей по указке папы. Но любви не было, да и нужна ли она, когда есть деньги и на них купить можно абсолютно все?

Папа открыл сыну фирму, которая ничего не производила, но давала Яну ощущение значимости и силы. Секретарши менялись у него часто, так как ему нравились собеседования. Хочешь работать? Покажи, что ты умеешь на широком диване, стоявшем у стены кабинета. Не понравился диван? Есть огромный ореховый стол. Не хочешь? Дверь за спиной.

Но несколько месяцев назад случилось настоящее горе для Яна.

Он возвращался после ночного клуба домой часов в шесть утра. В кармане трусики со стразами от сговорчивой стриптизерши, между ног зажата початая бутылка виски. Дороги были почти пусты, так что нога сама тянулась к педали газа. Вдавив ее в пол, он выжал все, что можно из своего железного коня.

И вдруг машину занесло, развернуло и через секунду Ян почувствовал сильный удар.

Очнулся от того, что кто-то разрезает машину, чтобы вытащить его. Голова гудела, болел нос, тошнило.

— Что случилось? — спросил Ян, заплетающимся языком.

— Ничего хорошего. Авария, — ответил грубый мужской голос. — Давай поднимай быстрее. И заливайте пеной лучше, а то рванет.

Яна вытащили из машины и он огляделся по сторонам. Его новая иномарка, его детка, была всмятку.

— Моя машина, — прохрипел он, падая на колени перед грудой искареженного металла.

— Вы бы не машину пожалели, а того, кого на тот свет отправили, — проговорил тот же человек в спецовке, бросая взгляд в сторону другой машины, и сплюнул на пол. — Медики, забирайте этого любителя вечеринок. От него разит, как от барной стойки.

Ян посмотрел в ту сторону, куда кивнул головой спасатель.

На дороге лежало прикрытое простыней тело, рядом с ним на коленях стоял какой-то парень с перевязанной головой и держал молча безжизненную руку, торчащую из-под этой самой простыни.

— Молодой человек, вам в больницу надо, — уговаривала того фельдшер со скорой, стоявшей тут же.

— Нет, мне уже ничего не надо, — ответил он, поднося безжизненную руку к губам.

— Так это из-за этих погибла моя ласточка? — роняя пьяные слезы, спросил Ян.

— Это из-за тебя, олень, погибла молодая мать с не рожденным ребенком. Лучше бы на ее месте ты был, — ответил молодой спасатель, убиравший инструмент, которым вскрывали машину.

— Что ты сказал, сопляк? Ты знаешь, кто мой отец? — начал орать Ян.

— А больше нечем бравировать? Нет? — с сарказмом спросил ещё один спасатель, стоявший чуть поодаль.

Мужчины в спецовке прекратили работу и смотрели на пьяного с осуждением и омерзением.

— Да я вас…Вас всех….Да мой отец..

— На вон, сопли подотри, — протянула ему салфетку фельдшер из другой скорой. — Мне осмотреть тебя надо.

— И вас тоже мой отец в порошок сотрет, — бушевал Ян.

Когда он сел в карету скорой и его начал осматривать врач, то к машине подбежал парень с перевязанной головой. Он оттолкнул врача, схватил ничего не понимающего Яна и за шкирку выволок на улицу. Он тащил того по земле, по грязи из пены, воды и крови.

— Смотри, ублюдок, что ты сделал, смотри.

Парень откинул простынь и под ней Ян увидел необыкновенной красоты девушку. Она как-будто заснула. На губах застыла милая улыбка. Каштановые волнистые волосы рассыпались по плечам. Не было ни одной царапины. Она лежала такая спокойная, такая смиренная. Ян окинул взглядом ее тело и увидел огромный животик. Он вспоминал, что похожий по размерам животик жены, он сам поглаживал когда-то и чувствовал пиночки детей, а этот живот застыл, словно был слеплен из воска.

— Смотри, паскуда, смотри…Это была моя семья. Моя! А ты ее отнял! — срываясь на крик, пытался пьяному объяснить безутешный вдовец.

Ян застыл на месте, не смея отвести взгляда. Подбежала полиция и убитого горем мужа и отца скрутили и отвели к машине скорой помощи, которая и увезла его подальше от ужасной картины.

Потом последовало задержание, звонок отцу, разговоры с адвокатами, домашний арест и… свобода!

Отец договорился и здесь. Анализы крови Яна были совершенно случайно утеряны, причиной аварии признали эксперты неисправность машины.

На заседании, на котором выносили вердикт, муж погибшей сказал, проходя мимо Яна, шепотом, от которого у парня волосы на загривке встали дыбом:

— Ты ответишь за жену и за дочку.

Прошла пара дней и Ян успокоился. Жизнь потекла своим чередом. Аналогичная разбитой машина была заказана и ждала доставки, дело прекращено, какие-то копейки ущерба папа согласился выплатить семье погибшей. Так что все прекрасно. Жизнь прекрасна, природа прекрасна, а рыбалка — просто вишенка на торте прекрасной жизни.

Ян стоял, потягивая обжигающий кофе, слушая пение птиц.

За спиной его раздался треск ветки. Он резко оглянулся, но никого не увидел.

— Белки небось бегают, — с нервным смешком сказал он себе тихо под нос.

Продолжив рыбалку, он услышал еще один треск и снова резко обернулся, но и в этот раз никого не увидел. Только ветер шелестел листьями.

Руки у Яна начали дрожать. Какое-то странное чувство возникло внутри. Засосало под ложечкой, закололо в кончиках пальцев, сердце забилось тревожно в груди.

"Что-то мне не хорошо. Надо сворачиваться " подумал он и в ту же секунду почувствовал, что что-то набросили ему на шею и тихий знакомый голос проговорил, обжигая горячим дыханием кожу:

— Я тебе говорил, что ответишь за моих девочек.

Сегодня на удивление вечер теплый и даже не идет дождь. Мне всегда хотелось спросить у умных и ученых людей, почему термин "вечная мерзлота" существует, а "вечная дождота" нет? Для Питера подошло бы.

Темно, но свет фонарей помогает более или менее лавировать между грязью и испражнениями собак, которые, как мины, разбросаны там и тут. Эта постоянная проблема: жить в говне никто не хочет, но убирать за собой " не барское дело".

Зачем я вообще иду к своему бывшему дому? Для чего? Что хочу там увидеть? Узнать? Мне там не рады и не ждут. Да, собственно, почему меня там должен кто-то ждать? Если только дочка…Но помнит ли ещё меня?

Я вижу детскую площадку, являющейся целью моего ночного похода, которая освещается тусклым светом фонарей у подъездов. Темно. Но не страшно. Мне уже ничего не страшно, после того, как решилась на такой отчаянный шаг. Я ушла. Сама. Оставила все и просто сбежала.

Я стою у детской качельки и воспоминания накрывают холодной волной.

Мне семнадцать. Школа только осталась позади, впереди маячило пед училище, в которое идти не хотелось совершенно, но вариантов тоже особо не было. Не было богатых родителей, да и ума не так много, что бы на что-то надеяться.

На улице начало августа. Ночи теплые, в воздухе витает романтика. И так хочется любви. Той первой, заветной, которая разжигает страсть внутри и бьет по щекам, чтобы те стали алыми от страсти и стыда.

Длинные светлые волосы, голубые глаза, точеная фигурка- это все про меня. Ростом немного не вышла конечно, но да я и не стремилась в модели. Как-то не до этого было. Надо было учиться, работать, заботиться о младших братьях, которые появлялись каждый год, как по заказу. Явно не моему.

Мы сидели с подругой у речного вокзала, держа в руках горячительное, и громко, вызывающе смеялись. Не знаю, кого я хотела привлечь этим безумным гоготом, но к нам подошла компания из трех пацанов. Все обычные на вид, с ежиками на головах, в тренниках. Смешные и такие простые в общении. Только один из них был с какой-то грустинкой в глазах и выглядел старше. Его звали Гриша. Он только вернулся из армии и, как сказали его друзья, заново привыкал жить не по уставу.

Мне казалось, что Гриша не особо слушал, о чем мы трещали. Складывалось впечатление, что он где-то в своей вселенной блуждал. Но одно мне стало очевидно — я ему приглянулась. Он смотрел на меня каким-то странным взглядом. В нем не было похоти или вызова. Гриша смотрел, как-будто оценивал меня. Не мою внешность, а именно меня. Ту, которая пряталась за хмельным смехом и пустыми улыбками.

Когда стрелка часов плавно показала полночь, мы стали собираться по домам, а Гриша вызвался меня проводить.

Так мы и стали с ним встречаться. Моя мечта о первой любви сбылась! Это была та самая любовь, про которую читала в книгах, о которой смотрела фильмы.

Я поступила в педагогический и буквально через два месяца узнала, что беременна. Сколько слез я пролила в тот вечер, когда этот проклятый тест показал две полоски. Как сказать маме? Как сказать Грише? Мне всего семнадцать и я хочу жить. Выучиться, найти работу. Выйти замуж в конце концов, что бы родить ребенка в браке.

Когда сказала об этом Грише, то ожидала чего угодно, только не этого.

— Галя, давай распишемся. У меня же есть своя квартира. Переезжай сегодня. Родители давно живут в другой квартире, сестра замужем и живет с мужем у него. Нам втроем места точно хватит.

— Гриша, я хочу жить с тобой. Но не хочу рожать. Сейчас не хочу. Пойми, — пыталась до него донести свои мысли и переживания.

Но он мне твердо сказал, что, если сделаю аборт, то он не посмотрит больше в мою сторону. И я сдалась, потому что любила.

Токсикоз, новая жизнь на новом месте, скорая роспись с пузом под снегопадом. На том, что можно было назвать свадьбой, веселились все, кроме меня. Потому что не выпить, ни потанцевать. Все болело, постоянно мутило. Да и жизнь с Гришей оказалась не такой уж сказочной, как себе рисовала. Его армейские замашки по поводу чистоты полов и горячей свежеприготовленной пищи были для меня рвотным порошком. Не могла я и учиться, и убирать, и стоять за плитой постоянно.

Потом роды. О! Это вообще отдельная тема. Я порвалась так, что еле зашили. После не могла сидеть два месяца вообще. Грудное вскармливание было адом. Грудь болела, ребенок орал, я плакала, потому что Гриша настаивал, что бы кормила грудью Алину. А я не хотела. Она высасывала из меня все соки. Крики по ночам, крики днями, крики, крики, крики.

Я сходила с ума, потому что мне не с кем было поделиться своей болью и проблемами. Все мои подружки как-то самоликвидировались, когда узнали о том, что решила рожать. У нас не стало общих тем. Да и не до пеленок им было. Они учились, веселились. А я сидела, как последняя дура дома и варила борщи, пытаясь впихнуть мозолистую сиську в рот орущему ребенку.

Когда Алине исполнилось пол года, мы ее оставили с родителями Гриши и первый раз вышли в люди. А точнее в клуб. Как же это было круто! Я смогла наконец-то ощутить себя той беззаботной девчонкой, которой была до эпизода с тестом. Вино лилось рекой, музыка, танцы. Это был нереальный кайф.

Потом снова дом и день сурка. Я любила и люблю свою дочь. Правда. Но не люблю, все, что связано с домашними делами и заботой о потомстве. Мне этого хватило с мамой, которая, как кошка, мешками тащила детей от разных мужиков в дом и спихивала на воспитание мне.

Мне срывало крышу. Я хотела опять на свободу. Хотела выйти и просто прогуляться. Без коляски! Одна!

Как-то вечером мы поругались с Гришей и я ушла, хлопнув дверью. В кармане были деньги, в душе раздрай и я отправилась в тот самый клуб, где мы недавно были с ним. Пиво, музыка, а потом клубный туалет с каким-то волосатым музыкантом.

Я почувствовала себя женщиной. Не домработницей, не едой на двух ногах, а женщиной, которая привлекает и соблазняет мужчин.

С этого момента я стала чаще ругаться с мужем, чтобы была веская причина уходить из дома. Он безропотно оставался с ребенком, пока я ходила и занималась втихаря сексом с малознакомыми людьми. В один из таких вечеров познакомилась с Мишей. Красивый парень, высокий, весь в татту и на байке. Знаете, такой плохиш. Он стал регулярно писать и звонить мне, а я и не была против. Он стал моим официальным любовником. Но этого ему было мало. Миша хотел большего. Наши отношения продлились полгода, когда приняла решение уйти от мужа и дочки.

Собрала вещи и оставила свою семью. Думаю, что Гриша уже и так все понял. Да и Алинкой я не особо занималась. Чаще спихивала на свекров и уходила по своим делам, прикрываясь тем, что мне надо в училище по поводу восстановления вопросы решить.

Я ушла к Мише и зажила той счастливой и свободной жизнью, которой хотела и к которой стремилась. У меня было все, но частичка души все же осталась там. С Алиной. С Гришей было все понятно. Он мне не подходил по своим понятиям и образу жизни. Не мой это человек, но дочка…Я не хотела жить в этом всем, вариться снова в четырех стенах с подгузниками, кашками, пюрешками, но меня тянуло к ребенку, как магнитом.

Прошло уже два года, как я ушла. У нас все хорошо с Мишей. С Гришей нас развели. В суде сама попросила оставить Алину с папой. Плачу алименты, но не вижусь с ней часто. Не могу. Мне больно и стыдно от того, что я бросила ее. Я люблю мою малышку, но и не могу вернуться. Не могу и забрать ее.

И сейчас я стою на детской площадке напротив окон квартиры, где живет моя дочка. В окнах горит свет. Я вижу, что это кухня. Потом свет гаснет, и включается ночник в детской. Это Гриша укладывает Алину спать. Наверное она сейчас обнимает своего коричневого одноглазого зайца, который когда-то спал со мной, обсасывает его ушки.

Я сажусь на качель, прислоняюсь головой к ее холодному металлическому каркасу и смотрю на окно, в котором свет ночника тепло и нежно манит. Но не могу, не могу зайти туда.

Меня иногда спрашивает мать, жалею ли я, что так поступила? Нет, не жалею. Хотела бы изменить что-то? Думаю да. Я не стала бы рожать, чтобы не было этой боли и тоски, постоянно скребущей душу, потому что и дочку люблю и хочу быть с ней, обнимать, целовать, читать ей книги перед сном, заплетать косички перед садиком, но и быть с ней не могу. Не могу…

Офис с большими окнами, выходящими на вечно бегущий проспект. Несколько пальм в больших кадках в комнате, в которой трудились люди-муравьи, перебегая от одного стола к другому с бумажками, имеющими невообразимую ценность.

Звук стука по клавишам, телефонные звонки, прерывающиеся усталым " Алло", шуршание бумаги- все это осталось за закрытой дверью кабинета, занимаемого недалеким, но очень амбициозным начальником.

За большим темно-серым столом сидел мужчина приятной наружности лет сорока. Его светло-серый костюм тройка был в одной цветовой гамме с мебелью и стенами кабинета. На носу восседали очки, сдвинутые вперед, за стеклами этих самый очков злобно сверкали серо-зелёные глаза.

— Ты сейчас сказала, что ты что? — тихо, почти шипя по змеиному спросил он хрупкую блондинку, стоявшую напротив стола, дрожащую от того, что она вынуждена вообще говорить о таких вещах.

— Я беременна.

Молчание. Оно било больнее слов. А выражение лица горе-папаши не выражало радости и восторга от новости.

— Таааак…И ты мне зачем пришла это сообщить, Эмилия?

У нее все упало внутри.

— Ну как же. Ты же отец и я…

Егор не дал договорить ей:

— Я отец? Это ты с чего решила?

— Так я же …Мы же…У меня был только ты, Егорушка, — пытаясь выдавить из себя улыбку, сказала девушка.

— Давай так. Я тебе не Егорушка, а Егор Витальевич. А то, что ты тут передо мной своим задом вертела и сама под меня легла, это вообще ничего не значит. Поняла? НИ-ЧЕ-ГО.

Отчеканив последнее слово, он поправил очки на носу и погрузился в документы.

Эмилия стояла и не понимала, что вообще происходит. Да, она знала, что начальник женат, что она просто любовница, но это же все вранье, что он говорит! Задом она крутила? Вот ни разу. Он сам ее затащил в постель. Сначала приглашал на обеды, на ужины, от которых она поначалу пыталась как-то отвертеться, но через какое-то время стала соглашаться. Егор задерживал ее на работе, когда задерживался сам в офисе.

В один из вечеров, предложил подвезти до дома, на что она без задней мысли согласилась, так как верила в то, что возможно просто хорошее и дружеское общение между мужчиной и женщиной. А он без лишних прелюдий и слов навалился на нее в машине, откинув пассажирское сиденье, задрал юбку и сделал то, чего все эти месяцы, как оказалось, добивался. Эмилия поняла, что после этого он точно не даст ей нормально работать и жить, но девушке нужна была эта работа. Нужна была, чтобы содержать родителей-инвалидов, покупать еду в конце концов. Она смирилась со своим положением, тем более, что Егор стал подкидывать ей на салоны красоты и красивое белье каждую неделю круглую сумму, которую она откладывала на черный день Так прошло пол года. Неделю назад Эмилия стала себя чувствовать неважно. Слабость, тошнота по утрам и в течение дня, а когда случилась задержка, то поняла, что пришло время покупать тест на беременность.

Слезы катились по лицу. Она понимала, что осталась один на один со своими проблемами, которые ей сейчас никак не нужны. Маме скоро делать операцию, отцу оплатила реабилитацию. Не время сейчас. Но все же в душе теплилась маленькая надежда, что Егор скажет, что он рад, что поможет и они смогут как-то вместе разделить обязательства.

— Ты все ещё здесь? — прозвучал сердитый голос начальника.

— Я не знаю, что мне делать, — прошептала Эмилия и залилась слезами.

— Ты мне тут не ной. Ну покувыркались и ладно. А с этой проблемой разбирайся сама. Деньги переведу сегодня вечером. Но знай, не избавишься от, — он сморщился от неприязни, — "этого", уволю.

— Но…

— Не задерживаю, — грубо прервал ее любовник.

Эмилия вышла на ватных ногах из кабинета. Ее мутило со страшной силой, трясло, как во время лихорадки.

"Что мне делать?" единственная мысль, которая крутилась в голове.

Любопытные коллеги поглядывали на нее со своих мест. Кто-то злорадно улыбался, кто-то сочувственно вздыхал.

Эмилия зашла в туалет, что бы умыться холодной водой, но от этого стало ещё хуже. Знобило так, что зубы стучали громче трамвая, идущего по путям.

Она смотрела на себя в отражении зеркала и лихорадочно соображала, куда теперь идти и что делать.

День прошел, как в тумане. Она ушла непривычно рано домой. По пути завернула в ближайшую гинекологическую клинику.

Все приветливо улыбались, предлагали воду и чай, а Эмилии хотелось, что бы хоть кто-то просто сел рядом, обнял и поплакал вместе с ней.

Доктор подтвердила беременность и, несмотря на сопротивление Эмилии, включила послушать сердечко. Она никогда не думала, что этот самый звук будет ей безразличен. Столько раз представляла себя носящей малыша под сердцем, рисовала в мечтах, как она говорит любимому, что у них будет ребенок. Но сейчас все рассыпалось, как замок из песка. Подул ветер и ничего нет. "НИ-ЧЕ-ГО".

— Я хочу избавиться от него, — проговорила Эмилия глухим голосом.

— Послушайте, — проговорила врач, — не принимайте так скоро решение. Конечно это ваше тело и вам решать, что с ним делать, но дайте шанс и тому маленькому человечку в вас. Ему уже 8 недель. Хотя бы подумайте недельку. У вас есть время, что бы избавиться от сына или дочки, но дайте вам обоим шанс. Хотя бы просто подумайте.

Эмилия кивнула и вышла из кабинета. Больно, тяжело и грустно. А рядом никого, кто бы взял ее за руку и предложил чашку горячего какао.

Когда была уже дома, увидела, что Егор перевел очень крупную сумму, равную ее содержанию за пол года, на карточку. Вздохнув, подсела к маме на диван, на котором та сидела перед телевизором.

— Мам, я беременна…От кого, не спрашивай. Он плохой и жестокий человек и не хочет малыша.

Мама минуту молчала, а потом улыбнулась и проговорила:

— А ты хочешь?

— Не знаю. Я не понимаю.

— Дочка, мы с папой рады будем стать дедушкой и бабушкой. Но любое твое решение примем. Знаю, ты сделаешь правильный выбор.

Обнимая маму, Эмилия ощутила небывалый прилив любви и нежности. А что ощущает мама, обнимая свою дочь? Или сына? Какие чувства у нее внутри?

Эмилия пришла через неделю к тому же врачу, но уже на плановый осмотр. Ходила на работу, не общаясь с начальником напрямую, а только через кого-то. Да она и рада была, так как боялась встречи после того, как написала ему, что решила " проблему". Но как она это сделала, не стала уточнять.

Первое время она ещё могла скрывать растущий животик под свитерами, жакетами, свободными блузками. Но малыш рос, росли и непонимающие взгляды коллег.

Однажды, когда уже начинался третий триместр, в коридоре ее схватил за руку Егор и втащил в свой кабинет.

— Это так ты решила проблему? — прорычал ей на ухо, ударив кулаком в стену рядом с ее головой.

Эмилия зажмурилась от страха.

— Отвечай! Ты меня что, подставить решила? Выродка своего на меня повесить? Алименты нужны, а? Отвечай, потаскуха!

Эмилия открыла глаза и с вызовом посмотрела на бывшего любовника.

— Я решила твою проблему. Решила. Но кто тебе сказал, что " выродок" от тебя? Это не твой, а мой ребенок. И катись в ж..у.

Она оттолкнула Егора от себя и пошла по направлению к двери.

— Ты ещё пожалеешь, — с вызовом кинул он, не глядя в ее сторону.

— Нет, не пожалею.

Дни шли за днями, больничные сменялись больничными. Не хотелось Эмилии находиться в одном помещении с биологическим отцом ребенка.

Когда настал день декрета, то с радостью вышла с работы с подписанными документами, подарочками для ребенка от коллег, и полетела домой. В памяти прокручивала тот момент, когда начальник вышел поздравить ее от имени фирмы. Его холодные глаза, брезгливо поднятая верхняя губа…Почему-то Эмилии стало не по себе от этого, но все дурные мысли она гнала подальше от себя, так как скоро, совсем скоро она увидит своего малыша.

" Уволить он меня пока что не сможет. Когда малышка пойдёт в сад, тогда уже будет проще новое место найти" думала она, перебегая от одной лужи к другой. Весна, солнышко светит и жизнь кажется такой уютной и счастливой.

Переходя по зебре дорогу, Эмилия почувствовала удар в бок и все вокруг стало черным.

Холод палаты и свет от лампы, издающей жужжащие звуки, разбудили ее. Болели голова, поясница, ноги. Она дотронулась до того места, где был совсем недавно большой и красивый живот.

— Где ребенок? Что случилось? — крики неслись под потолком палаты, боль растекалась по венам жгучей жидкостью.

— Дочка, дочка, все нормально. Малышкой занимаются. С ней все будет хорошо, — подбежала к ней мама, сидевшая на стульчике у стены палаты.

— Мама, мамочка, что случилось? — задыхаясь от волнения, спросила Эмилия.

— Дочка, ты несколько дней была без сознания. Тебе сделали кесарево и с ребеночком все хорошо. Тебя сбил на пешеходном переходе автомобиль и попытался скрыться. Но его задержали мальчишки-гайцы, которые на удачу рядом оказались. Ты даже не представляешь, кто заказал тебя. Твой начальник! Но, пока суть да дело, он успел покинуть страну. Какой мерзавец! Что ты сделала такого? У вас там темные делишки какие-то в фирме? Или это личное?

— Нет, мамочка, все нормально. Я хочу увидеть дочку.

— Увидишь, обнимешь и поцелуешь, но только не сейчас. Тебе надо восстановиться и все будет хорошо.

— Да, теперь будет все хорошо. А он…НИ-ЧЕ-ГО теперь нам не сделает.

Я смотрю своей жене в глаза и прошу, прошу мысленно неизвестно кого, чтобы она прекратила эту пытку. Отвернулась, посмотрела в сторону. Тяжело мне врать ей, потому что в глубине души понимаю, что обо всем она знает и просто делает вид, что все нормально. Лена мудрая и умная женщина, знает меня как облупленного.

Несколько минут назад сказал ей, что мне надо срочно уехать в командировку в соседний город. Жена сложила мне в походный чемоданчик трусы, носки, выглаженные чистые рубашки, брюки и теперь стоит передо мной в коридоре, гладить по груди, смотрит в глаза и говорит, как будет сильно скучать и волноваться.

Да, я мерзавец редкостный. Я изменяю жене.

Мы с Леной уже четверть века вместе. Без нее я никогда бы не добрался до той высоты, на которой стою сейчас. И очень, надо сказать, комфортно и сытно стою.

Когда начинали бизнес, то именно жена была первой скрипкой. То на рынке в мороз постоит, то разгружать машину поможет, то в бухгалтерии "поколдует". Когда мы с ней расписывались, то это был, как говорится в простонародье, брак по залету. У нее пузо уже нос подпирало, когда мы говорили друг другу " да" в окружении Лениных одногруппников. Она же подавала огромные надежды в медицине. Была лучшей студенткой на курсе, всегда во всех научных обществах первая что-то предлагала и делала. А потом появился в ее жизни я. Как говорила ее мама " сбил с нормального пути".

Кем я был? Да никем. Пустым местом. Не знал, чего хочу и как жить. За спиной уже была одна ходка за хулиганку по малолетке. Так что, жених " что надо". Но деваться было ее родителям некуда. " Обрюхатил Леночку и затащил в ЗАГС". Институт жена закончила, когда старшему было полтора года. Спасибо ее родителям, которые сидели с внуком.

А потом она вышла на работу в больницу и после смен помогала в моем деле. Кстати, на него деньги Лена тоже сама нашла. Занимала, отдавала, потом снова занимала. Но все делала так, что бы никто из родственников не узнал, что это ее идея. До сих пор в ее семье думают, что я сам все своими руками построил.

Тяжело было ей. Понимаю это прекрасно. Она разрывалась между мной, работой, детьми и бизнесом. Поэтому карьеру великого хирурга, о которой она так мечтала, построить не смогла.

Когда наш первый магазин строительных товаров стал приносить стабильную прибыль, Лена родила ещё двоих деток. Работу она не оставила, но теперь наш бизнес стал только моим.

Пришлось конечно мне и подучиться, и грамотных людей нанять, да и на всякие " спасибо" в конвертах не скупился. Нужные связи всегда пригодятся.

Лена с годами потеряла ту привлекательность и миловидность, которые меня и привлекли тогда в ней. Фигура стала обмякшей какой-то, неказистой. Мне она по утрам напоминала помятое дрожжевое тесто, вылезающее из кастрюльки. Любви у меня не осталось. Но были и есть огромные благодарность и уважение.

После первого ребенка я ещё держался, как мог, а потом, когда бизнес начал приносить придичный доход, дал себе волю.

Помню первый раз, когда изменил, то очень боялся, что на лбу вылезет бегущая строка, что я подлец. Но нет. Прошли две недели и ничего. Потом я сходил налево ещё раз. И это было немного проще. Хотя совесть все же меня и грызла. А потом все как-то само собой. Вижу красивую женщину, веду в ресторан, дарю букет, предлагаю провести ночь вместе, жене вру, что вызвали в другой город срочно по поводу того или иного магазина и все. Любовниц долго не держал никогда. Они имеют одно отвратительное свойство. Со временем начинают вонять, как протухшее мясо. Пол года, максимум год и до свидания. Эти девки думают, что они имеют какую-то власть надо мной, что я им что-то должен. Все что должен за их услуги, уже заплатил. То цацки какие-то, то поездки на моря, то еще что.

А они воображают, что ещё немного и приберут меня к рукам, стареющего дона Жуана. Нет, зачем мне эти потаскушки, которые за длинный рубль готовы мать родную продать. Я не лучше, понимаю. Но что поделать? Только Лена всегда рядом, только она.

Как-то одна моя любовница решила побольнее ударить. Подстроила встречу и знакомство с моим сыном. Васе тогда уже было двадцать, этой шалаве 22. Девка красивая, ничего не могу сказать. Но глупая, как пробка. Понятно, что не сама додумалась до такого хитроумного плана.

Сын притащил ее даже знакомиться на обед к нам. Любовь, все серьезно. А девка на меня смотрит своими сальными глазками и под столом ногу мою наглаживает. Мерзко как-то стало мне совершенно. Сына она не любит, меня тоже, только деньги да связи мои.

Пришлось подстроить так, что она якобы сыну моему изменила. Договорился с ней встретиться, опоил, подложил ей мужика в постель, хакер взломал ее телефон и компьютер, подчистил все, отправив сообщение Васе, что якобы она ждет его у себя дома. У сына ключ от ее халупы был. Он пришел, а на его невесте мужик какой-то упражняется, да ещё так, что тут точно не скажешь " это не то, что ты думаешь".

Сердце разрывалось, когда сын плакал на груди Лены, в то время как я пил водку, закусывая жутко соленым огурцом, то ли от моих слез по разбитому сердцу сына, то ли он и правда был пересолен.

Та кобылка попыталась со мной увидится после этого, но даже разговаривать не стал. Передал через охранников ей пачку капусты и попросил больше не появляться в этом городе. Что там с ней дальше стало, не интересовался.

Сына отправил учиться заграницу, сам на какое-то время вернулся в лоно семьи. Заметил, что даже жена как-то преобразилась. Стала новые вещи покупать, на спорт записалась, в салоны регулярно захаживать стала. А потом я переспал с ее преподавательницей по йоге и Лена как-будто погасла. Забросила себя окончательно.

Каждый раз, когда уезжаю " по работе", вижу в ее глазах мольбу, лучик надежды, что возьму и останусь. Понимаю, что моя любовь делает ее красивее, спокойнее, счастливее. Она расцветает, а я как злобный тролль. Хожу по полю ее надежд и топчу все, что только можно и нельзя.

И вот сейчас она стоит и смотрит. Смотрит не просто на меня. Она смотрит в мою черную, грязную душу. Мне стыдно за эти десятилетия вранья и обмана. Но я снова и снова, целуя ее в лоб, выхожу за дверь и иду к новой девке, имя которой мне даже не хочется запоминать. Мне проще называть их всех " Котенок", " Малышка", "Рыбка", потому что не надо персонализировать их.

Моей черной душонке нужна только Лена, потому что знаю, только ее любовь, чистая, самоотверженная, даст мне шанс на спасение, когда мы все предстанем перед Ним. Я знаю, что именно она сможет вымолить для меня прощение, поплачет со мной и обнимет.

Я стоял у открытого настежь окна и смотрел в черное небо, на котором не было ни единой звезды.

В окно врывались порывы декабрьского ветра, принося с собой за компанию колючие снежинки. Серая занавеска лупила по стене и окну, как-будто крича мне " глупец". В руках тонкая женская сигарета. Никогда за свои 30 лет не курил. Даже не пробовал и желания у меня такого никогда не возникало. Запах сигаретного дыма вызывал стойкий рвотный рефлекс. Никогда не понимал, почему люди пихают в себя эту отраву.

Сигарета напоминала мне о Еве. О том, что счастье может быть совсем рядом, стоит только руки протянуть и взять. Но страх услышать "нет, прости" бьет по этим самым рукам и ты прячешь их в карманы.

Я отошел от окна и налил себе в стакан горячительную жидкость из литровой бутылки. Не так много в ней и осталось, а я все не могу заплакать. Тяжелая, липкая боль комком сидела во мне уже которую неделю. Я носил ее с собой, лелеял, грел, но она мне как-будто была не нужна. Я хотел бы избавиться от нее, выплакать. Но не получалось. Чувства запечатаны глубоко внутри. А может быть я не хотел на самом деле избавляться от камня, в который оделось мое сердце. Может я боялся, что слезы вымоют из меня воспоминания о той, которая так сильно любима…

Я подошел опять к окну, поднес сигарету к носу и вдохнул сладкий запах бумаги и табака.

Мы познакомились с Евой на очень странной вечеринке, которую устроили мои друзья у нас дома, а точнее в подвале, где мы ютились. Привел ее туда наш барабанщик, коренной житель Питера, а по совместительству ее кузен, Сева.

Нас была компания ребят, приехавших в поисках счастья из одной маленькой, но очень красивой страны, в Питер. Ютились то тут, то там, перебивались случайными заработками, так как все силы и время бросили на музыкальную карьеру.

Смешно сейчас вспоминать. Тогда мы считали себя непризнанными гениями. Людьми, о которых " ещё все заговорят". Но по факту были просто горсткой не особо понимающих жизнь вчерашних подростков с огромным юношеским максимализмом и желанием стать звездами.

Питер конечно сразу указал нам на наше место. В городе, где каждый первый либо актер, либо музыкант, либо модель, либо фотограф, нас не сильно ждали. Но мы не сдавались. Ходили на какие-то прослушивания, договаривались о выступлениях в клубах, продавая самостоятельно среди своих знакомых билеты на собственные концерты, ели бомж-пакеты, чтобы только сэкономить и вложить заработанные гроши в запись песен на самопальных студиях.

Голодный, в грязной одежде, в драных носках, я сидел в подвале. Кто-то бренчал на гитаре, кто-то подпевал. Шумно, весело было, но мне до ужаса хотелось тогда спать. И тут увидел ее. Мне казалось, что она не шла, а плыла по воздуху. Такой она была тоненькой и какой-то невесомой. Темные длинные волосы убраны в хвост, карие глаза, которые окаймляли длинные пушистые ресницы, ямочка на правой щеке. Никогда ни до, ни после не видел такой красивой девушки.

Когда Ева шла, то люди оборачивались и провожали взглядами, полными восхищения. Каждый норовил подойти к этой невероятной девушке, что-то сказать, задержать, чтобы поговорить.

— Привет, Жердь, — подошел ко мне Сева, пожать руку. — Вот кузину привел с собой. Ева, — представил он ее, — а это Паша, но мы зовем его Жердем. Наш скрипач.

— Ева, — проговорила она и протянула руку.

Я смотрел на нее, не веря, что такая девушка вообще могла оказаться в нашей помойке, да ещё и заговорить со мной.

— Жердь, чего застыл? — грубо вывел меня из ступора Сева, хлопнув по спине.

Я стушевался, поняв, что стою и совершенно беззастенчиво пялюсь на Еву. Протянув ей руку в ответ, пожал ее холодную, невесомую ручку.

С этой секунды понял, что влюбился. Я не мог оторвать от нее взгляд. Стоял весь вечер недалеко от нее, чтобы слышать ее голос и смех, напоминавший звон колокольчика. Ева улыбалась всем и каждому.

Сева рассказал мне, что его кузина работает медсестрой в больнице, занимается танцами, иногда снимается для реклам в местечковых журналах. А ещё, что она влюблена в одного типчика, про которого ходила дурная слава. Он был ещё тот ходок по женщинам, выпивал, не гнушался наркотиками. В общем, весь " набор джентельмена".

После этого вечера понял, что мне не важно, будем ли мы вместе с Евой или нет. Я просто хотел быть рядом с ней. Поэтому стал плотнее общаться с Севой, что бы знать про нее все, что только можно, чтобы иметь хотя бы маленький шанс ее лишний раз увидеть.

Так получилось, что у нас почти ни у кого летом не было работы, а из подвала — нашего временного пристанища, попросили в срочном порядке съехать. Деваться было некуда, но Ева нашла выход. На время поселила к себе на дачу. Да и сама перебралась туда на время своего отпуска.

Домик маленький, но двухэтажный, от Питера ехать почти два часа на электричке, зато наше пристанище было в пяти минутах от станции и рядом с погостом. Так что, соседи у нас были тихие, чего нельзя сказать о нас.

И вот, когда в очередной раз мы собирались ужинать под звуки гитары, ко мне подошла Ева и спросила:

— Есть выпить?

Я немного опешил, так как знал, что она вообще не пьет. Но сказал, что сейчас все будет. Сбегал на станцию, купил пузырь и вернулся. В доме уже стоял дым коромыслом. Все галдели, смеялись и только Ева сидела молча у окна веранды.

— Чего случилось-то? — спросил я Басю, который играл на басу у нас и знал все и про всех.

— Да этот ее Димка снова в загул ушёл. Застукала его с какой-то бабой, — проговорил и тяжело вздохнул, — дура.

Я подошёл к Еве и протянул бутылку. Она открыла и стала пить из горла. От такой картины мне стало жутко не по себе. Но не сказал ни слова.

Когда на часах было четыре утра и все в доме спали, мы сидели с Евой на ступеньках дома и разговаривали. В тот самый момент я узнал ее настоящую. Та веселость, что была на показ, прятала глубоко израненную душу. Мне так хотелось забрать часть этой боли себе, что бы увидеть снова ямочку на щеке от улыбки. Единственное, что сделал, обнял и положил ее голову себе на плечо. Так она и уснула. Я сидел и улыбался, ощущая ее теплое дыхание на своей груди. Мне было плевать, что затекло все тело. Я боялся пошевелиться, чтобы не разбудить ее. Ведь такой момент мог быть единственным в моей жизни и мне не хотелось его упустить.

После этого мы стали с ней по настоящему близки. Она подпустила меня к себе, но по началу как друга. Этого мне было более, чем достаточно. Ведь я не мог даже и мечтать об этом. Мы с ней дурачились, ходили на рыбалку, в лес за грибами. Потом границы дружбы слегка размылись и мы с ней целовались несколько раз. Конечно мне не нравилась ее дурная привычка- она курила как паровоз. Но я любил ее. И даже курение меня не отворачивало от нее.

Это время было самым счастливым в моей жизни. Мне так хотелось сказать Еве, как сильно я люблю ее. Как она мне дорога и что я сделаю все для того, чтобы она всегда улыбалась. Но каждый раз, когда хотел произнести эти слова, они застревали в горле.

Закончилось лето, а с ним и дача. Мы нашли квартиры, работы, а Ева вернулась к Диме. Я не мог поверить, что все, что было между нами- пыль. Но она была так счастлива с ним… Мне было очень больно. Очень.

Кто вообще сказал, что мужчины на плачут? Мы плачем. И даже иногда сильнее, чем женщины потому, что мы не хотим этими слезами что-то получить или разжалобить, а потому что хотим смыть воспоминания ими.

Я прекратил всякое общение с любимой, да и Ева про меня как-будто забыла. Через пол года узнал, что Дима опять изменил ей и они расстались. Я тотчас примчался к ее дому и ждал, как верный пес, у подъезда. Она изменилась. Стала более резкой и грубой, но все равно она была той самой Евой, которая жила в моем сердце. Я стал приходить к ней каждый день. Видел, как сердце ее оттаивает. Мы обнимались, целовались, ходили везде вместе. Но опять вмешался Дима.

Они снова сошлись, а я ушёл в себя. Через год познакомился с девушкой. Хорошей, доброй, красивой. Она родила мне дочь, а я не мог забыть Еву. Все сравнивал Юлю с ней, пытаясь понять, что было в той и нет в этой? Мы прожили с матерью моего ребенка вместе 4 года, но расстались. Мудрость Юли и наша дочь помогли нам остаться друзьями.

А Ева…Она все же рассталась с Димой через несколько лет. Уехала в другой город.

С Севой мы уже не играем давно вместе, да и общение практически сошло на нет. Многие из нашей той веселой компании вернулись домой, кто-то уехал дальше путешествовать и искать счастье, кто-то покинул нас, уйдя в иной мир. Но Ева всегда была в моих мыслях.

Я нашел ее в соцсетях и мы начали снова общаться. Ева мне писала, что жила с парнем несколько лет, но он оказался таким же, как Дима. Терпеть она не стала и сразу же его бросила.

Мы переписывались каждый день и мне стало казаться, что не было этих лет разлуки. Она все та же Ева, я все тот же Жердь, играющий каждый раз на скрипке на концерте, дома, на улице только в ее честь.

Месяц назад Ева написала, что собирается домой и попросила ее встретить на вокзале. Я летал от счастья, понимая, что возможно в этот раз мы наконец-то сможем быть счастливы вместе.

Но, увы, на этот раз вмешался не Дима, а кое-что другое. Ева погибла. Она возвращалась после работы домой, ее подкараулили двое, надругались и задушили ее же капроновыми колготками.

Уродов нашли быстро. Два сынка богатых родителей, которые никогда не получат по заслугам. Да и какая уже разница, если Еву не вернуть.

Я не был на похоронах. Не хотел прощаться, не хотел видеть ее истерзанное тело. Не хочу и не могу принять, что она больше никогда не положит голову мне на плечо и не заснет, сидя на ступеньке своей дачи. Что никогда больше не поцелует меня своими прокуренными губами.

Я смотрел на черное небо, держа сигарету у носа и вдыхая ее запах. И тут увидел, что на небе загорелась одна звездочка. Она светила так ярко, что мои глаза стали болеть. Ещё секунда и ощутил, как по моим щекам потекли теплые слезы. Они лились соленой и горькой водой, разбивая каменный панцирь на сердце. Я наконец-то смог заплакать.

Я сидел на полу под подоконником, прижимая к груди эту несчастную сигарету и плакал. Плакал от того, что моя звездочка засветила на черном небе моей жизни только для меня и этого никто и никогда не сможет отобрать.

Ободранный одноглазый Чебурашка сидел на старом потрепанном диване. Он смотрел на Аню, когда она вошла в комнату в старом дачном домике, расположенном недалеко от Гатчины.

Расстегнув длинный темно-серый плащ, она поддела носком лакированной туфли стопку желтых и пыльных газет, лежавших справа от входной двери.

Сколько лет она не была здесь? Сложно сказать. Но больше десяти точно. Девушка смахнула пыль с табуретки, стоявшей посередине комнаты, и села на нее.

Какое все стало "другое". Печка, на которой когда-то красовались ее рисунки, превратилась в развалину с облупившейся побелкой, измазанной сажей и грязью. Сервант покосился, хотя посуда, знакомая с детства, стояла все так же на своих местах. И чашечка с котиком, и тарелка, на которой Курочка Ряба высиживала яичко деду и бабе.

Ане очень не хотелось возвращаться из Карелии ни в квартиру в Питере, которую она ненавидела всем сердцем, ни в этот дачный дом. Но пришлось, потому что надо было хоронить тетку.

Аня помнила тот день, когда ее, восьмилетку, трясущуюся и бледную от испуга, привезли социальные службы тетке Маргарите.

Мама умерла в больнице от туберкулеза, а отца Аня не знала. Она и тетку не знала до того момента, пока не переступила порог ее квартиры. Мама растила дочку в любви и заботе. Аня помнила вечера, когда, обнявшись, они читали книги. Когда мама жарила блины и ставила на стол сметану, смешанную с клубничным вареньем. Девочка никогда не забывала той безграничной любви, в которой купала ее мама. А потом болезнь, приют и смерть любимой мамы.

Тетка была женщиной грубой, пьющей и не умеющей ни сочувствовать, ни жалеть. Зато она понимала, что Аня- это какие-никакие пособия, да и квартира у сиротки для сдачи в аренду была.

Девочка любила школу. Даже не из-за того, что ей нравился сам процесс учебы, а потому что не надо было оставаться дома и видеть пьяную тетку и ее собутыльников. Грязь, тараканы, протухшая еда, если ее вообще можно было найти в доме, крики и поножовщина по ночам.

Аня помнила и эту дачу…Каждые летние каникулы она приезжала сюда. Водка лилась ручьем, стены тряслись от вечеринок.

Однажды, когда пьяная тетка завалилась спать на диван на первом этаже, в комнату Ани на втором зашел очередной малознакомый пьяный мужик. Девочка не понимала, что происходило, но ту боль, которая пронзала ее ритмично на протяжении долгого времени, не стерлась из памяти. Она теряла сознание от толчков пьяного урода, потом от боли приходила в сознание и снова все повторялось. Когда все закончилось и он уснул, противно храпя, Аня выбралась из кровати и тихо по стеночке сошла вниз.

Идти было тяжело и больно. Каждый шаг отдавался во всем теле, будто ее посадили на раскаленный железный штырь. Девочка вышла во двор и потеряла сознание.

На утро, когда солнце ласково погладило ее по лицу, она встала и пошла на речку в окровавленной пижаме. Там она пролежала до обеда. А потом кто-то из соседей увидел ее, вызвал полицию, скорую и ее забрали.

Долгие недели в больнице, психиатры и психолог помогли Ане немного прийти в себя, но клеймо о той ночи невозможно было вытравить ничем.

Детский дом дал теплую и чистую кровать, свежую и вкусную еду, одежду, но…Ощущение ее собственного дома, семьи, их не было.

Прошли годы, Аня не общалась с теткой. Знала, что та отсидела какой-то срок, насильника тоже посадили, но он не вышел. По такой статье не любят долго церемонится на зоне.

Аня отучилась на медсестру, потом на врача, и жила одной работой. Отношения красивая, статная, умная девушка не могла завести. По началу Аня думала, что ей не понравился тот или другой парень, но на самом деле, с годами осознала, что ей противно, когда ее кто-то трогает, обнимает. Без разницы, красивый ли парень или не очень. А когда первый раз ее попытался поцеловать кавалер, от отвращения ее вырвало прямо на него.

Годы шли, Аня простила тетку, но не общалась. И вот несколько месяцев назад ей позвонили и сообщили, что родственница скончалась от инсульта в больнице и теперь Аня единственная наследница тех жутких квартиры и дачи.

Долго не могла она перебороть себя и прийти в те места, где ее маленькую, светлую и чистую жизнь замарали грязью.

Аня сидела на табуретке и смотрела на одноглазого Чебурашку, который наблюдал в ту страшную ночь за ней еще двумя глазами. На страшную лестницу, по которой, скрепя ступенями, поднимался пьяный урод. Она чувствовала, что тошнота подкатывает к горлу и стало тяжело дышать.

Аня резко подскочила и выбежала на улицу.

— Зачем я сюда приехала? Для чего? — шептала она, умывая лицо дождевой водой из бочки, стоявшей рядом с полуразвалившимся крыльцом.

В кармане холодный металл ключей от квартиры и дачи жег через ткань пальто кожу.

— Ноги моей тут больше не будет! — прокричала Аня и выбежала за ограду.

Не прошло и недели, как Аня продала дачу и квартиру тетки. Продала за копейки, чтобы побыстрее убрать от себя эти места боли и слез.

Ночью, сидя на работе, Аня смотрела в окно, за которым злой ветер рвал ветки дерева, а те беспомощно стучали в стекло, как-будто звали " Откройте, спасите, согрейте нас". Она куталась в теплую кофту, накинутую поверх медицинского халата, пытаясь согреться и немного поспать.

В груди вдруг защемило, стало нестерпимо жечь и перехватило дыхание. Кислорода не хватало и Аня пыталась ртом ловить воздух.

— На помощь, — хрипела она, сползая с дивана.

Руки дрожали, тело сводило судорогой. Никто не слышал ее крика, никто не пришел на помощь. В ночные дежурства в ординаторской всегда был ещё кто-то из коллег-врачей, но не сейчас.

Боль и ужас обволакивали Аню. Грудь разрывало от боли, перед глазами прыгали красные круги. Ещё секунда и она провалилась в темноту.

— Анютка, Анютка, ты где? — услышала она до боли знакомый голос.

— Мама? — тихо спросила она.

— Анютка, я здесь. Беги ко мне, дочка.

— Мама! Мамочка! — закричала она и полетела вперед, рассекая темноту.

Впереди она увидела свет, мягкий, нежный, спокойный. В нем не было ни боли, ни зла, ни сожаления. Был только мамин голос, звавший ее.

— Дочка, я здесь, — послышалось из-за спины и Аня ощутила, как что-то теплое и родное обнимает ее.

Я включаю "нашу" песню Оззи и Литы на повтор, закрываю шторы в комнате, включаю ночник, стоящий на журнальном столике и достаю стопку фотографий, заранее выуженных из потрепанных от переезда коробок.

Юлька всегда надо мной смеялась, что я как старик, распечатываю фотографии, складываю их бережно в коробки или альбомы, хотя уже в то время, когда мы поженились, вовсю начинал царствовать цифровой мир.

В бокале вино, ее любимое, красное, сухое. Никогда не понимал, как она могла пить эту кислятину. Но сегодня наш с ней день и я откупорил давно приобретенную по этому случаю бутылку. Разлил в два бокала из чешского хрусталя, которые мы привезли из свадебного путешествия, сел на пол, сделал глоток, поморщился и взял первую фотографию из стопки.

Моя любимая свадебная фотография. Она в бордовом готическом платье с черным корсетом, алой фатой, рядом я, ещё с темной шевелюрой, в каком-то вампирском пиджаке, но счастливый, как кот, который налакался сметаны.

Для меня этот день был вторым самым счастливым в жизни. Первый- день нашей встречи. Тогда, когда увидел ее кошачьи глаза, понял, что готов быть мышкой, с которой бы она играла каждый день. Поначалу я жутко стеснялся того, что мне нечего было ей предложить. Поэтому резко пропал из поля ее зрения. Кто я такой был? Обычный парень, у которого проблемы с алкоголем, на уме одни тусовки, и она- богиня.

За пару месяцев я причесал свою жизнь так, что комар носа не подточит. Завязал с бухлом, устроился на работу, причем не самую высокооплачиваемую, но перспективную, отремонтировал квартиру, которая осталась мне после смерти матушки и пошел на взятие бастилии.

Я пришел к месту ее работы, притащив огромный букет черных роз. Уселся на скамеечке и стал ждать.

Когда уже стемнело, она вышла. Огненно-рыжие волосы, зеленые глаза, губки-бантики. Я увидел ее и у меня задрожали руки.

— Андрей? — спросила она, увидев меня.

Я опешил, так как не думал, что Юлька меня вообще узнает, а тут ещё и по имени назвала.

Я подошел к ней, теряясь, как ученик, которого к директору вызвали, стоял, переминался с ноги на ногу, не понимая, что же мне стоит промычать приличного, чтобы уж совсем дебилом не казаться.

Юлька улыбнулась и взяла меня под руку.

— Цветочки просто шикарные. Мне?

Хорошо, что было темно и мои красные щёки скрыла темнота улицы.

— Да, прости, я забыл. Это да, это тебе.

Что я тогда говорил? Как она не сбежала от меня? Мне было до жути стыдно, что я нес какой-то бред про погоду, природу, когда мы слонялись по ночному Питеру, отмораживая на ноябрьском ветру носы и попы.

Когда на часах уже была полночь, предложил проводить ее до дома.

— До моего или твоего? — спросила она, лукаво прищуриваясь..

— Я …не….знаю, — еле смог выдавить из себя.

Тогда Юлька обняла руками мое лицо, встала на цыпочки и поцеловала в губы. Страстно, сладко, сильно. С этого момента началась наша сказка.

Мы прожили три года вместе и в один день, подав на загранники, проходили мимо ЗАГСа. Зашли, подали заявление, а потом через три месяца расписались.

Было весело, сумасшедше и дико для работников ЗАГСа. Я понимаю, что они повидали уже на тот момент не мало, но наша колоритная регистрация, с такими же колоритными гостями, явно внесла определенную остроту в их пресные будни.

На фото мы такие неземные, немного пьяные, но не от алкоголя, а от счастья. Я пил его огромными, жадными глотками.

Сколько стран мы вместе повидали, не могу вспомнить. На скольких концертах отрывались, тоже.

Когда Юлька появилась в моей жизни, у меня все стало само собой получаться. На работе постоянные повышения, сложные, но интересные проекты, которые мне давали возможность общаться с очень и очень интересными, нужными людьми.

Мы переехали из Питера в Москву и стали жить на два города. В Питере остались друзья, тусовка и ее семья.

Юлька любила шокировать не только публику, но иногда даже и меня.

Однажды был в командировке. Сижу на совещании, а она мне фото присылает с новой тату на всю спину. Я аж подскочил. Оказалось, что она на тату конвенте была и один мастер спросил, кто бы хотел побыть моделью для татуировки. Моя жена и выскочила на сцену.

У нас вся жизнь была полна спонтанных поездок, сюрпризов, ошеломляющих времяпрепровождений.

Я перекладываю из одной стопки в другую фотографии из наших путешествий. Вот Египет и Юлька с облезлым носом. Тут Марокко и я стою с каким-то бедуином на фото. А вот мы в Германии и моя жена умудрилась одолжить мотоцикл у незнакомого байкера, которого мы видели первый раз в жизни, что бы прокатить меня с ветерком. Кстати, с Томасом (его так зовут) мы до сих пор дружим.

Фото с дачи ее мамы. Тут Юлька капусту квасит, а тут на яблоне сидит и швыряет в меня яблоки. Ее смех…Я смотрю на фото и вспоминаю его. Звонкий, яркий. У меня на компьютере есть записи, на которых жена смеется. Я их пересматриваю, когда совсем уже плохо настолько, что хочется выйти в окно.

Так мы с ней прожили в браке десять прекрасных, сумасшедших лет.

А потом она попала в больницу с воспалением легких. Я тогда был в длительной командировке и звонил каждый день. Она смеялась и отшучивалась.

— Андрюха, ну ты что? Я в больнице. Что тут со мной может случиться? Тут даже патанатом есть. На всякий случай.

Она смеялась, а у меня в сердце уже тогда поселился страх, что это может быть последний наш разговор. Юлька была оптимисткой и считала, что, пока мы любим, то не можем умереть. Только в старости и только в один день, держась за руки.

Когда я вернулся из поездки, попробовал прорваться к ней в больницу, но меня не пустили. Юлька выглядела по видео связи какой-то не такой. Огромные синяки под глазами, бледная, с испариной на лбу. Она еле говорила, но все равно смеялась, шутила и подбадривала меня.

На следующий день она уже не отвечала на звонки и сообщения. Я примчался в больницу, устроил скандал, но меня выпроводили с полицией на улицу.

Ночью позвонили и сообщили, что Юльки не стало.

Первая мысль была, что это просто прикол. Жена меня решила разыграть. Я не поверил. Повесил трубку и лег спать. Мне снился сон, что мы с ней сидим в обнимочку на берегу озера. Она меня гладит по спине, улыбается и молчит.

Утром поехал снова пробовать прорваться к любимой. И в этот раз меня пустили. Но в морг.

Я видел, что Юлька лежит под белой простыней. Голая, с разрезом от грудины до паха, с закрытыми глазами. Ее рыжие волосы рассыпались по каменному столу. Я подошел к ней, погладил по голове и прижался лбом к ее холодному, бледному лбу.

Я старался запомнить ее запах, тот, не который на одежде остается, а чистый аромат, который исходил от ее кожи, волос. Я не плакал. Мне было так горячо в сердце от боли, что слезы высыхали, испаряясь ещё внутри меня.

Даже в тот день, когда ее кремировали, мама и сестра Юльки плакали навзрыд, а я стоял и смотрел, как мою жену, мое счастье, мое сумасшествие, увозят в печь, и не проронил ни слезинки.

Плакать я стал уже значительно позже. Когда собирал вещи, чтобы переехать обратно в Питер из Москвы, наткнулся на ее дневник. Юлька писала про день нашего знакомства. Она не просто запомнила мое имя тогда.

" Если он мне позвонит или напишет, что бы пригласить на свидание, значит это судьба. Значит это на всю жизнь, сколько бы мне ни было отмерено. Я сделаю все возможное, что бы Андрей был счастлив со мной".

Она сделала это и я был счастлив.

А сегодня наш с ней день. 20 годовщина свадьбы.

Я встречался пару раз с женщинами через шесть лет после смерти жены. Даже с одной пробовали жить вместе. Но таких, как моя Юлька, больше не делают.

И вот сейчас, в наш день, я сижу на полу с бокалом ее любимого вина и смотрю на наши счастливые, дурацкие рожи на фотографиях. В шкафу до сих пор висит ее свадебное платье, любимые кофточки, юбки, меховая жилетка, которые я таскаю за собой, переезжая с одной квартиры на другую. Я не могу их выкинуть, потому что не хочу. Не хочу я, чтобы Юлька ушла из моей жизни окончательно. Я не готов и не уверен, что буду когда-то готов к этому.

У меня в руках фотография, которая висит на ее могильной плите. Я поднимаю бокал.

— За тебя, любимая.

Она смотрит на меня с фотографии, моя кошка, улыбается и как-будто хочет сказать в ответ:

— Андрюха, нет, за нас.

Аня зашла в кабинет гинеколога, радостно улыбаясь и предвкушая, что сейчас увидит на экране аппарата узи своего сладкого малыша. Пусть она и не поймет особо, где там на экране голова, ножки, ручки, но Аня сможет посмотреть на то, что он есть. Убедиться ещё раз, что она на самом деле скоро станет мамой.

Три года слез, походов по всевозможным храмам, приложение к мощам, а параллельно кучи анализов, дорогостоящие обследования, витамины и прочее, и наконец-то она увидела на тесте заветные две полосочки. Для достоверности поход к врачу, радостный анализ ХГЧ и жизнь заиграла новыми красками.

Мужу сообщила о беременности, заказав специально тортик, на котором были выведены шоколадным кремом заветные слова " Дорогой, ты скоро станешь папой". Сколько радости, счастья увидела она в глазах Вити, когда он открыл коробочку с таким текстом.

Витя не мог сдержать радости и заплакал, обнимая Аню за талию, гладя ее ещё плоский животик.

На учет Аня встала сразу же. Анализы, анализы, анализы. Но она была рада, что начались приятные хлопоты.

— Анна Павловна, добрый день. Как самочувствие? Есть ли жалобы? — сладко-приторным голосом спросила гинеколог Маргарита Николаевна, когда Аня зашла в ее кабинет.

— Да все нормально. Анализы все сдала, сплю хорошо, питаюсь тоже. Витамины принимаю.

— Замечательно! Когда мамочка сознательная, то и ребеночку в животике лучше. Давайте на кушеточку приляжем. Сделаем узи и проведаем вашу кроху.

Сегодня первый скриннинг. Почти тринадцать недель. Это уже можно будет скоро узнать, мальчик или девочка. А тогда уже можно и имя придумывать.

Аня смотрела на экран, пока по животу, смазанному липким гелем, врач водила датчиком узи.

" Может мальчика Витей назвать в честь папы? Или Глебом в честь деда? А если девочка, то Аней…Да нет, какое-то самолюбование. Называть ребенка в честь себя. Как-то смешно даже".

Мысли прервала врач:

— Анна Павловна, вы ничем не болели в начале беременности?

С Аниного лица сразу же сползла улыбка.

— Нет.

Врач пристально посмотрела на Аню. Глаза за стеклами ее очков выглядели пустыми, голос стал очень официальным и холодным.

— Не пьете, не курите? Работали до беременности на вредном производстве?

Аня смотрела молча на врача и только мотала головой.

— Маргарита Николаевна, да что происходит? — с дрожью в голосе спросила она.

— Боюсь, у меня плохие новости. У вашего плода редкая патология — анэнцефалия.

В горле у Ани как-будто появился камень, который запихнули туда быстро и незаметно. Она проглотила слюну, что бы хоть как-то протолкнуть дальше этот отвратительный жесткий ком.

— Это…Это что-то с мозгом связано?

Маргарита Николаевна нервно поправила очки на носу. Она молча посмотрела на стену за спиной Ани и, собравшись с духом, сказала:

— Да, у плода отсутствует мозг. Возможно аппарат ошибается, может быть ошибаюсь я. Сейчас позвоню и сходите этажом ниже к нашему УЗИсту. Пусть он посмотрит, хорошо? Потом придете ко мне. Вытирайтесь и буду вас ждать.

Аня на автопилоте сделала то, что сказала врач. Она встала с кушетки, вытерла живот салфеткой, оделась и пошла в регистратуру, чтобы узнать, где сидит волшебный узист, который может быть скажет, что это все ошибка. Такой дорогущий медицинский центр и держит таких некомпетентных врачей, как Маргарита Николаевна! Как такое вообще возможно? Это же безобразие!

Первое оцепенение прошло и наступила ярость. Такого быть не может и все тут.

Из кабинета узи она выходила на ватных ногах. В трясущихся руках Аня держала заключение врача, что анэнцефалия видна. Но рекомендуется провести дополнительно амниоцентез и МРТ плода.

Весь вечер Аня проплакала, положив голову на колени мужа. За что? Почему это именно с ней? Алкашки и наркоманки детей пачками рожают, а она чем хуже? Почему с ней это все происходит?

Витя сидел молча, вперившись взглядом в никуда, гладил жену по голове и приговаривал " Все наладится". Как наладится? Ребенка нельзя отремонтировать, как машину. Нельзя выбросить из головы просто так. Он не эмбрион, не плод, а ребенок! Маленький человечек, который живет в ней, в маме, в Ане.

Утром Аня обзвонила другие клиники и пошла на приемы туда. Все, как один, подтвердили приговор. Держа мужа за руку, который послушно ходил за ней из кабинета в кабинет, из клиники в клинику, Аня вышла на свежий воздух.

— Витя, это же конец?

Муж сморщился, откашлялся и сказал:

— Анютка, решай, что делать будем. Я приму любое твое решение. Я люблю тебя независимо ни от чего.

Аня уткнулась в его плечо и заплакала. Слезы быстро впитывались в ткань дорогого и красивого пиджака. Их поглощал темный материал, молча и равнодушно.

" Так же мой малыш уйдет в пустоту".

Витя взял отпуск на работе на неделю и пошёл на прием к Маргарите Николаевне на следующий день вместе с Аней.

Сладко-приторный голос врача пропал и только строго-деловой вылетал из ее уст. Она расписывала то, что происходит в организме с плодом, что надо сделать, какие дополнительные исследования провести, что случится на таком и таком сроке, после возможных родов, если до этого все же дойдет.

Аня слушала, поглаживая свой животик, и в один момент остановила врача:

— Маргарита Николаевна, почему вы нашего ребенка называете эмбрионом, плодом, фетусом? Ещё два дня назад он был ребенком и малышом.

Врач с удивлением вскинула брови.

— Я думаю, что так будет легче нам всем. Плод ещё не родился и он по сути не является ребенком. Так что, это просто обычное медицинское определение.

— Но почему такой же " не родился" был пару дней назад, до диагноза, ребенком? Он же так и останется ребенком для меня, для мужа, для бабушек, дедушек, тет, дядь. Он не фетус, а малыш, у которого бьется сердце, который шевелит ножками и ручками. Пускай пока так, что я не замечаю этого, но он же есть и он жив!

Аня поняла, что ее голос срывается на крик. Она кричала, потому что кричало ее сердце, кричала душа. Она не могла остановиться. Слезы сквозь крик потекли сильной рекой. Не становилось от этого легче, но Аня хотела, что бы стало всем вокруг так же плохо, как и ей сейчас. Почему она страдает одна, а эта врач придет домой после работы, позабыв обо всем, что сегодня видела на кушетке, обнимет своих детей и, съев вкусный ужин под тупой сериал, ляжет спать? А Аня уйдёт домой, унося с собой злость, обиду, зависть, ненависть и уже почти мертвого ребенка?

— Анна Павловна, я понимаю ваше горе, — поправив очки на носу проговорила Маргарита Николаевна, — двадцать лет назад я родила такого же ребенка, который умер у меня на руках. Я не хочу, что бы вы прошли через то же самое. Его маленькие ручки, обхватившие мои пальцы, навсегда останутся в памяти. Я его до сих пор вижу во сне. Подумайте о том, что вы будете делать после амниоцентеза и МРТ, которые вы можете сдать уже на днях. Примите то, что с вами сейчас происходит это все не в наказание, а для чего-то большего и важного. Примите то, что вы навсегда останетесь мамой этого малыша, даже, если он не родится. Примите себя и свою боль, проживите это, как прожила я, как проживают другие мамы. Легче со временем не станет, но вы научитесь жить с этой болью. Решите, готовы ли вы носить под сердцем малыша, обреченного на гибель или сделаете другой шаг?

Аня смотрела на врача с широко открытыми глазами. Она прошла через тоже самое и выжила. Даже работает и видит каждый день радостных мам, которые приходят к ней в ожидании здоровых малышей.

Аня обнимала свой животик одной рукой и держала другой руку мужа.

— Любое твое решение- наше решение, — сжав крепко пальцы Ани, сказал Витя.

Через отверстия жалюзи пробивался свет, пытаясь разогнать черные тучи над Аней и ее мужем. Свет был пока что слаб и у него не получалось ничего, но сила внутри слабой женщины поднималась скалой для борьбы с болью и яростью, которые принесут ей предстоящие часы, дни, месяцы, недели, годы..

Я лежу на больничной койке в послеродовом отделении. Восемнадцать часов боли, одиночества, стыда и бесконечной потери сознания позади. А впереди?

Я не знаю. Я смотрю на стенку, окрашенную в какой-то грязно-молочный цвет, обнимая подушку. Слез нет, нет никаких чувств, кроме пустоты.

В моей жизни есть все. Точнее было. Прекрасный муж, просторная квартира в центре Питера, замечательная дача с бассейном и даже унитазом в самом доме, прекрасная работа, уважение коллег, любовь друзей и родственников, ребенок…Да…Ребенок.

Когда я родила его, то плакала от счастья, осознавая, что наконец-то сорок недель ожидания, часы пыток от родовой деятельности позади и я могу его увидеть. Но мне не дали ребенка.

Он плакал. Поджимал ножки, между которых окровавленным синим шнуром болталась пуповина. То есть, он был жив, но я не могла понять, что не так.

Когда меня привезли уже в послеродовое, то акушерка принесла мне этот кулек и положила на руки, со словами:

— Вы не переживайте. Такие детки тоже могут нормально жить, даже работать. Просто им уход нужен немного другой и проверки постоянные. У вашего малыша есть проблемы с сердечком, но не такие серьезные, как обычно встречаются у малышей с таким синдромом.

Я не смогла посмотреть на ребенка, потому что смотрела во все глаза на гонца, принесшего мне дурную весть. Убить ее, как раньше поступали с такими людьми? Но я не могу, сама юрист и понимаю, что срок грозит за это приличный. Хотя. Послеродовое состояние и так далее, возможно и были бы смягчающими. Плюс новорожденный ребенок. Но, улетев в своих мыслях далеко за пределы уголовного кодекса, резко вернулась на больничную койку, к кульку на руках и тупо улыбающейся медицинской работнице.

— Какой диагноз? — задыхаясь спросила, ощущая, что земля начинает шататься.

— У вашего малыша синдром Дауна, — медленно, продолжая все так же скалиться, проворковала эта девица.

— Что?

Новость, от которой у меня защемило в груди и я поняла, что не могу дышать.

— Заберите, заберите …это.. — еле выговорила я, брезгливо протягивая ей шевелящийся кулек.

— Но… — начала было та.

Я положила того, кто буквально раздирал меня изнутри ещё несколько часов назад, пробивая себе путь в жизнь. Какую? Полную насмешек, сложностей и одиночества? Такую?

И за это я платила токсикозом, растяжками, лишним весом, разрывами внутри и снаружи? За это?

Я сказала только одно:

— Унесите.

Ко мне в палату заходили врач, психолог, какие-то ещё люди, которые пытались мне что-то говорить, внушая, что я же мать и должна посмотреть на свое чадо, чтобы какие-то чувства всколыхнулись во мне. Но что они знают и понимают о том, что чувствую я?

Моя жизнь, все мои надежды, прекрасные картинки о том, как я буду учить кататься сына на велосипеде, как муж будет водить его на футбол, рыбалку, все это рассыпалось. Рассыпалось и я не смогу это все снова собрать. Невозможно взять и отменить насмешку природы надо мной.

Я не хочу видеть его. Не хочу брать на руки. Не хочу.

Как я буду смотреть мужу в глаза? Родственникам? Я неполноценная, из-за меня он родился таким. Как? Почему?

Эти мысли жрут меня, травят. Я ненавижу себя, этот роддом, врача из женской консультации, которая мне говорила, что все замечательно и что по узи у меня абсолютно здоровый малыш. Как? Кто мне может ответить на этот вопрос?

На стенке, в которую я уставилась, маленькое пятнышко. Я его пытаюсь отковырять нарощенным аккуратным красивым ногтем. А оно не уходит. Я его ковыряю, а оно все там же на месте и никуда не исчезнет. Как это пятно вообще оказалось на этой чистой стене, которую протирают специальными растворами? Как это пятно появилось в моей жизни?

Одни вопросы и никаких чувств, кроме обиды. Нет злости, нет ненависти. Только брезгливость к себе и ребенку.

За спиной слышу, как открылась дверь и что-то подвезли к моей кровати. Я знаю, что это. А точнее кто. Это тот самый безымянный ребенок, которого я не хочу видеть. Не хочу трогать, не хочу называть тем именем, которое придумала для другого малыша. Тихо привезли и тихо вышли. А это чадо кряхтит в своей кроватке, пытаясь найти меня.

Мое тело тоже ищет ребенка. Грудь набухла и из нее начинает вытекать что-то теплое и немного липкое. Это молоко. Здоровое, которое было предназначено ему и не ему одновременно. Грудь начинает нестерпимо болеть и жечь. Это невыносимо.

Почти сутки ада и теперь ещё это. Я не могу понять, но меня тоже тянет туда, к нему. Я не хочу и хочу его взять на руки. Хочу и не хочу посмотреть на того, кто был связан со мной столько времени, кто рос во мне, набирался сил, бил по мочевому пузырю и ребрам своими маленькими ножками и ручками.

Когда он сидел внутри меня, то иногда казалось, что он трогает мое сердце. Понимаю, что анатомически это невозможно. Плодный пузырь и все дела, но мне казалось, что он гладит его. Тепло от его ладошек передавалось по всему моему телу и мне хотелось, чтобы это длилось вечно.

Но теперь. Что теперь? Его ладошки рядом, а я не могу его взять на руки. Не могу пересчитать пальчики на его ручках и ножках, не могу понюхать его, поцеловать. Не могу. Или не хочу?

Но я хочу! Я хочу поделиться с ним теплом, любовью, заботой. Он один, ему плохо, а я лежу рядом и мне страшно. Я взрослая женщина, боюсь его, маленького и беззащитного малыша, который преодолел такой тяжелый путь, чтобы встретиться со мной, а я его отторгаю, отталкиваю.

Медленно, смахивая слезу, которая выкатилась ленивой соленой каплей по щеке, поворачиваюсь с кроватке и вижу, как маленький щекастый мальчишка смотрит как-будто на меня. Нет, он ещё не может видеть. Еще рано. Но он чувствует, что я рядом. Что мама рядом.

Он смешно сморщивает носик и зевает. Маленький одинокий человечек, который хочет спать.

Медленно сажусь на кровати, дотрагиваюсь до пеленки, в которой он завернут. Она теплая и мягкая. Дотрагиваюсь до его щечки и вижу, как он начинает сопеть, сильнее и сильнее. А потом кряхтит и начинает плакать.

Красное личико, открытый ротик и чувство страха. Его или мое? А может наше общее? Он один. Я тоже одна.

На его крик входит медсестра.

— Ну что ж вы, мамочка, сидите. Берите на руки и давайте прикладывайте. Есть хочет ваш сынишка.

Я не понимаю почему, но слушаюсь ее строгого и немного успокаивающего голоса.

Он на самом деле мой сын, он хочет есть, я его еда. Вроде так правильно.

— Рубашечку открываем, малыша берем на ручки и прикладываем. Я покажу как.

Теплые и умелые руки медсестры делают все правильно и аккуратно. Через секунду чувствую, как тяжесть, из начинающих каменеть грудей, начинает понемногу отпускать. Маленький человечек присосался и вытягивает из меня боль, сомнения и страх.

Я глажу его голову, такую маленькую и теплую, на которой пульсирует родничек. Он сопит и кряхтит.

Какая мне разница, кто и что подумает. Я держу сына на руках. Держу ребенка, которого так ждала, которого так любила и люблю. Будет сложно, будет трудно, будет невыносимо временами, но мы справимся. Справимся с моим Артемом.

Полина сидела за обеденным столом на кухне и лениво ковыряла ложкой в уже остывшем курином супе. На его поверхности давно появилась мерзкая жирная пленка, которая налипала на столовую ложку и, когда девушка погружала ее обратно в тарелку, частично отрывалась от металла столового прибора.

Это еда и значит это калории.

— Ну? И долго ты будешь на суп медитировать? — спросила устало мама.

Полина оторвалась от своего крайне нудного занятия и посмотрела на родительницу.

— Да не хочу я есть, мам. Что ты все время меня заставляешь?

Голос девушки дрогнул и она проглотила слюну. Есть хотелось и даже очень. Но как она может это все съесть, если она такая жирная, страшная. Это же невозможно! После такой тарелки она больше и на улицу выйти не сможет от стыда.

— Поля, встань, пожалуйста, — ласково проговорила мама, подходя к дочке.

— Ну мам, зачем ещё? — посмотрев, сурово хмуря брови, спросила девушка.

— Встань, зайка, и пойдём в комнату.

Полина тяжко вздохнула и с усилием приподнялась со стула. Наверное это было даже правильное решение. Немного пройтись и сжечь ещё чуть-чуть калорий — то, что нужно, да и сидеть на стуле больно. На попе огромные синяки последнее время появляться стали, когда она вот так долго на твердой поверхности сидит.

Полина шла за мамой по коридору. Когда-то ей казалось, что коридор короткий и вообще, что у них не двушка, а домик кума Тыквы из " Чиполлино". Но сейчас…Ей кажется, что это дворец сеньор Вишен и надо идти очень и очень долго от кухни до комнаты.

Мама зашла в спальню дочки и подвела ее к зеркалу.

— Посмотри, — сказала она, положив руки дочери на плечи, — нет, посмотри на себя, — громче повторила она, когда девушка стала отворачиваться.

Полина нехотя подняла глаза и посмотрела на свое отражение.

Ужасное, отвратительное зрелище предстало перед ней. Огромные щеки, жирные руки. Хорошо, что все остальное скрыто одеждой.

— Нет, милая моя. Не так смотри, а вот так, — сказала мама и задрала дочери футболку.

— Мама, ну что ты делаешь? — закричала та в ужасе от того, что родной человек обнажил ее уродство.

Ее складки и жир! Она старается избавиться от этого ужаса уже столько лет, а мама обнажает несовершенства ее тела.

Полина попыталась опустить футболку, но мама была сильнее. Она всегда была сильнее. В детстве, когда тащила мешки с продуктами, купленные за километры от дома, когда несла Полину к врачу в снежный буран из-за того, что скорая отказалась ехать в непогоду на вызов. И даже сейчас, хотя Полине уже двадцать.

— Смотри, Поля, смотри. У тебя ребра можно уже пересчитать! Ты не понимаешь, что с тобой? Ты правда не видишь?

— Мама, какие кости? — завизжала в ответ девушка. — Ты посмотри, сколько жира? Ты вообще о чем?

От возмущения у нее перехватило дыхание. Почему мама издевается над ней? Почему?

— Полина, очнись! Жир? Какой жир? У тебя месячных нет уже сколько месяцев? Ты видела, что ты во всех своих штанах тонешь? Милая, на весы будем вставать?

— Нет, отпусти!

Полина кричала и сопротивлялась, когда мама оторвала дочку от пола и понесла, брыкающуюся, в ванную комнату к весам, которые уже стояли на полу и печально смотрели на происходящее.

Водрузив дочь на источник правды веса, мама сказала:

— Ты посмотреть не хочешь? Не?

Полина, проглотив комок, подступивший к горлу, опустила глаза на электронное табло.

Оно показывало тридцать пять килограмм. А вчера было тридцать четыре с половиной. От ужаса у девушки перехватило дыхание и потемнело на секунду в глазах.

— Поля, очнись! Приди в себя. Тридцать пять килограмм при росте метр семьдесят три! Ты понимаешь, что это и как называется?

Полина молчала и глотала солёные слёзы. Интересно, а сколько калорий в каждой слезинке? Может быть не стоит их вообще проглатывать? А то на спорт сил нет, чтобы сжечь предательские сантименты жира, противной волной опоясывающие ее тело.

— Доооочь, это анорексия. Ты не понимаешь, что это слово означает?

— Мам, я не больна, — попыталась возразить девушка.

— Нет? Интересно. А когда ты последний раз что-то ела? А?

— Я ем, когда на учебе, когда ты на работе. Я же ем.

— Нет, ты просто смотришь на еду и готовишь ее в жутких количествах. Ты ее готовишь кому? Для чего? На свои поминки меню разрабатываешь?

Полина поняла, что она не может больше сдерживать рыдания, потому что на это нужны тоже физические силы, а их нет. Их больше нет.

— Милая, ты тощая, как Кощей. Перестань, я тебя умоляю. Ради меня, ради своего будущего, ради этого мира, который окружает тебя. Пожалуйста. Я очень боюсь, что ты уже не можешь остановиться. Что ты прошла точку невозврата, а я упустила это. Дочка, — мама встала на колени перед Полиной, — умоляю, поешь. Не хочешь суп? Давай я тебе яйца отварю. В них белок, только белок и ни грамма жира. Я тебя прошу…

Она не смогла договорить, потому что рыдания прервали ее речь, вылетая со всей болью, яростью, которые сковывали сердце женщины.

Полина не смогла смотреть на терзания родного и любимого человека. Она встала на колени перед мамой и обняла так крепко, насколько хватило сил.

Я стою у зеркала в ванной комнате и повторяю, как завороженная одно и тоже:

— Уйди, уйди, уйди….Из моей головы уйди, пожалуйста.

Слезы душат, но я не могу позволить себе такую слабость, как заплакать. Внизу за дверью меня ждет такси, которое помчит в аэропорт, а оттуда уже меня унесет железная птица в очередную командировку. В Новосибирск ли, Челябинск, Томск или ещё куда-то. Я не помню, так как командировок стараюсь брать как можно больше и все города и направления смешались в моей голове, как спагетти в тарелке.

Единственное, что для меня понятно, что он не уходит. Он не хочет уйти из моей чертовой головы!

Банальное знакомство в клубе, свидания, цветочки-конфеточки, потом совместная жизнь, которая закончилась так же быстро, как и началась. Не хотела я спать в одной постели с человеком, который не считал мимолетные интрижки чем-то серьезным и вредящим отношениям. Не смогла принять я так же и его "маленькие шалости" в виде запрещёнки. Ушла, а он все не отпускает.

Мне больно от того, что уже прошло пять лет после нашего расставания, а он все ещё сидит в моей голове и рвет душу на кусочки. Каждый раз, когда вспоминаю счастливые моменты с ним, разбиваюсь. Потом начинаю собирать себя-паззл снова. И так день изо дня.

Иногда мысли закрадываются, что было бы, если бы вернулась? Может быть мы смогли жить так, как он хотел? Я бы терпела, иногда плакала, а потом он просил бы прощения и мы снова были бы счастливы. День, два, неделю. Потом снова измена и снова все по кругу.

Я включаю кран с холодной водой и засовываю туда голову. Ничего страшного, таксист подождет, так как это машина компании и ему все равно. Капает копеечка в любом случае.

Холодная вода проникает в мою голову, обволакивая воспаленный мозг лечебной прохладой. Вдох на пять, выдох на восемь. Так надо проделать несколько раз и должно отпустить.

Ужасно, что в мыслях постоянно возвращаюсь к тому, как нам было хорошо вместе. Точнее ужасно не совсем это, а то, что за годы, что мы не общались, забылось все плохое. Только светлый образ принца остался в памяти. Я забыла, как застала его с девушкой у нас в квартире. Причем очень недвусмысленно все было. Забыла, как он мне подкладывал в сумочку свои порошки, чтобы, если примут люди в погонах, то меня, а с него и взятки гладки. Забыла, как он в мой день рождения, когда дом был полон гостей, друзей, ввалился пьяный и успел увидеть только как торт доедали. Я забыла…

Память странная и забавная вещь. Вроде забывает плохое, что бы защитить нас от лишней боли, но почему бы и не помнить, чтобы потом не было сожаления за то, что сделал? Или не сделал…Что бы было напоминание, что ты все сделал правильно.

Зато я очень четко помню его горячие руки на пояснице, мягкие теплые губы, обрамленные трехдневной щетиной, которая и кололась и щекотала одновременно. Я помню его немного глуховатый, низкий голос. Я помню. Это я помню.

Я столько раз представляла себе нашу совместную жизнь, что как-то поймала себя на мысли, что в магазине стояла и выбирала мясо на ужин не для себя, а для него. Как-будто он сидит дома перед телеком и ждет, когда же ему подадут жареное убитое животное.

Несколько раз даже начинала ему писать, но стирала сообщения. Какие чувства были у меня в тот момент? Стыд за свою слабость, вина, что не приняла и не поняла урок от жизни, трепет от того, что увижу его снова. А ещё страх, что напишу и получу в ответ " Привет. А ты кто? Мы знакомы?". Такое тоже могло бы быть.

Несколько дней назад в очередной раз пересматривала фотоальбом с нашими фотографиями. Я такая счастливая на всех тех, где он рядом. Это все ширма и обман. Я вижу улыбку, но понимаю, что на той фотографии он мне уже изменил и я простила первый раз, на другой он был неадекватен и порезал мои джинсы, которые повесила на спинку кровати, на ещё одной я стояла между ним и его другом, которому он меня хотел " подарить " на какой-то праздник.

Ум мой помог сказать " прощай", а вот сердце просит вернуться.

Зачем мы любим плохишей? Может это от того, что у нас у всех сидит внутри такая противная маленькая отличница, которая уверена, что исправит этакого мерзавца. Вот только она и никто другой. Бред и заблуждение. Мы никого не можем исправить. Можем постараться сподвигнуть к исправлению. Но если человек ничего не делает, что бы вас не ранить и не втаптывать в грязь, значит ничего он ради вас делать и не собирается. Ничего и никогда.

Беру махровое полотенце для рук, которое висит рядом с раковиной и начинаю вытирать лицо и волосы. Вода противно стекает за шиворот. Но мне не холодно от этого. Даже ни разу не передернуло.

Ко мне понемногу начинает возвращаться уверенность в себе, почва под ногами.

Я смотрю на себя в зеркало, подмигиваю, пытаюсь натянуть на лицо дежурную улыбку. Размазываю кое-как дневной крем по щекам, лбу, подхватываю походную сумку, выхожу из квартиры и спускаюсь по ступеням вниз.

Свежий летний утренний воздух приятно гладит лицо. Теперь уже улыбка не натянутая и не наигранная. Я искренне счастлива, что у меня моя жизнь, что я не подстраиваюсь под настроение кого бы то ни было, что мне не надо ждать вечера, чтобы понять, в каком состоянии придет мой возлюбленный.

Я много раз проигрывала в голове новости о том, что Олег умер. Ах, если бы я тогда не ушла, он бы был жив. Ах, если бы я была рядом, то все равно вытащила бы его из этой бездны. Ах, я бы родила ему ребенка и все наладилось бы.

А вот нет. Ничего бы этого не было, потому что самое главное отсутствовало в отношениях- уважение.

Иногда ко мне в голову закрадываются страшные мысли. Я радуюсь, что его больше нет. Мне некуда возвращаться. Если бы он был жив, то рано или поздно приползла бы к нему, упала в ноги и просила бы, как собака косточку, немного любви и ласки. Я бы бросила все к его ногам, дала бы себя топтать и унижать лишь бы он был рядом. Обнимал, целовал, периодически говорил "люблю " веря в то, что он действительно чувствует на данный момент времени именно это.

Я не видела его в гробу. Не была ни разу на его могиле. Но меня и не тянет туда. Не хочу осознавать, что его нет, не могу.

Уже год, как он ушёл, а я все не удаляю его номер, не убираю из друзей в соцсетях. Я до сих пор ему пишу " доброе утро" и " спокойной ночи". Недавно поздравляла с днем рождения, который так никогда и не наступит для него больше.

Каждую ночь я болтаю с ним, а утром умоляю уйти из моей головы. Ведь только там мы счастливы. Только там счастлива я.

Эльвира сидела в маленьком уютном кафе на Невском проспекте. За окном было темно, по стеклу большого окна, выходившему прямо на главную артерию города, стекали капли дождя, весело обгонявшие одна другую.

На столике, за которым сидела девушка, стоял полупустой прозрачный чайник жасминового чая, две чашки, наполовину наполненные (а может быть опустошенные) светло-желтым ароматным напитком, маленькая розетка меда, две ложки.

Девушка смотрела на стенку кафе, в котором она так любила бывать в те минуты и дни, когда остро ощущала тоску и боль по своему прошлому.

— Ох, извини, — сказала улыбаясь Тоня, ее близкая подруга, отодвигая стул, чтобы присесть, — в туалете очередь жуткая. А ты чего такая печальная? По мне так сильно соскучилась?

Эльвира улыбнулась. Они дружили с первого курса института. Уже больше 10 лет такие разные девушки были не разлей вода. Эльвира брюнетка с длинной толстой косой, спортивная, кареглазая, всегда рассудительная и Тоня, которую называли " свой парень". Блондинка со стрижкой под мальчишку, заводная, веселая, любившая, когда весь мир крутился вокруг.

— Можно и так сказать, — поднося чашку к губам, проговорила Эльвира.

— Да ладно, знаю я. Опять о нем думаешь.

Тоня знала, что подруга не спроста любила приходить именно в это кафе, садиться именно за этот столик. Но она не понимала одного- зачем Эля это делает?

— Слушай, а давай мы в следующий раз в другое кафе пойдем? Местный ассортимент чая и пирожных мы с тобой за столько лет лучше официантов изучили. Да и они хоть меняют место, а мы с тобой нет.

Эльвира грустно посмотрела на подругу.

— Давай. Но не сегодня.

Тоня вздохнула, крутя чашку, стоявшую на блюдечке, по часовой стрелке. Сколько раз она уже это слышала, а воз и ныне там.

— Да нет, я серьезно, — проговорила Эльвира, — пора попрощаться с этим…местом.

Сложно было это произнести вслух, хотя давно и собиралась это сделать. Немного поколебавшись, добавила.

— Но ты же знаешь, какой сегодня день?

Тоня ухмыльнулась.

— День знакомства, день расставания, день первого поцелуя? Я знаю, что у тебя это место связано только с одним человеком. Его уже нет. И никогда больше не будет. А ты есть, но цепляешься за какие-то стулья, стены и чашки, — она брезгливо отодвинула от себя прозрачную посуду.

— Я понимаю, что тебя уже за столько лет это все достало, но я была не готова попрощаться с …этим местом. А сейчас, мне кажется, готова. Можно я немного поговорю о нем?

Тоня протянула свою руку через стол, что бы положить ее на руку подруги, которая, как она точно была уверена, холодная, как ледышка.

— Ты же знаешь, что не достала. Если тебе станет легче, то конечно говори. Я здесь, я рядом.

Эльвира выдавила из себя улыбку, набрала побольше воздуха в легкие, прикрыла на секунду глаза.

— Ты знаешь, есть уютные места. Твой диван дома, на котором лежат смешные заяц и Чебурашка, моя кофта из кашемира, это место, хотя с этим можешь поспорить, так как вижу, что ты поморщилась. А есть уютные люди. Мой Алек был таким. Для меня. Ты знаешь, когда я прихожу сюда, сажусь именно на это место, то вспоминаю тот самый день, когда мы здесь первый раз оказались. Мы тогда уже некоторое время встречались. На улице было жутко холодно, шел отвратительный снегопад, который мокрыми ошметками забрасывал лицо. А тут было тепло и вкусно. Мы сели за этот самый столик, под которым через несколько минут образовались лужицы от снега с наших ботинок. Я заказала горячий шоколад, а он шоколадный коктейль. Мы сидели, смеялись, болтали и только тогда я поняла, что такое для меня настоящее счастье. Это сидеть вот так с этим голубоглазым, круглолицым парнем, у которого трехдневная щетина на лице. Он тогда любил меня. Да, я это точно знаю. Я чувствовала это. Именно в тот момент, когда нам было тепло, уютно, весело. Ты знаешь, он давал мне настоящий уют. В его объятиях мне казалось, что я дома. Я куталась в них, как в теплый плед. Я грелась в его руках, как в одеяле с подогревом. Мне хотелось раствориться в нем в прямом смысле. Стать частью его тепла.

Эльвира замолчала на минуту, что бы перевести дух. Столько чувств, воспоминаний сразу же нахлынули на нее. Ей было трудно справиться с волнением. Тоня сидела, держа руку подруги в своей и смотрела на нее во все глаза.

— А потом, когда я узнала о его изменах, были боль, унижение, опустошенность, но страх потерять это тепло были сильнее гордости. Первые пол года были самыми сложными, ты помнишь, но я смирилась. Сложнее стало мириться с тем, что он стал через некоторое время употреблять. Его тепло оставалось таким же родным, любимым, но оно стало одновременно темным и тяжелым. Но я держалась. Думала, что моей любви на двоих хватит и я его исправлю, спасу. А потом все становилось хуже и хуже. Ты помнишь, тот день, когда я ушла в первый раз? Киваешь, значит помнишь. А второй раз? Тоже. И третий? Да, это был последний. Последний. Спасибо, что была рядом и вытянула меня из этого болота. Он остался один на один со своими демонами, а я ушла. Нет, пойми правильно, тогда уже понимала, что его не исправит никто, если он сам себе не признается, что у него проблемы. Но я так любила. Так сильно. И ушла, разодрав себе сердце на куски. Мне казалось, что, если бы мне ножом по живому вырезали этот самый орган, то я бы чувствовала точно такую же боль, как когда выдирала Алека из него. Год за годом понемногу привыкала к тому, что его больше нет в моей жизни, но мне так было необходимо чувствовать иногда это его тепло. И тогда я приходила сюда, пила горячий шоколад и мне становилось чуть проще. А потом Алек умер. Умер, — Эльвира проглотила слезу, которая скатилась по щеке, — и больше его не вернуть. Ты знаешь, мне иногда кажется, что это даже хорошо. Он больше не страдает, разрушая себя и все вокруг. Да и я перестала бояться, что однажды он придёт ко мне и я к нему вернусь, забыв обо всем, что было плохого. Я не говорила тебе, но каждую неделю хожу к нему на кладбище. Точнее ходила. Его мама забрала урну с прахом Алека три недели назад и увезла на родину. Он уходил из моей жизни постепенно, как-будто давал возможность привыкнуть к жизни без него. Я чувствую, что готова забыть и это место, которое меня обнимало воспоминаниями, когда перестал обнимать Алек. Думаешь, глупость? Ну не улыбайся так, прошу. Нет, не глупость, а мой способ защитить себя. Я хочу открыть эту дверь, — девушка показала головой в сторону входной двери, — выйти и никогда больше не возвращаться сюда. И сегодня именно тот день, когда я хочу и готова это сделать. Сегодня ровно пять лет, как он ушел из этого мира.

Эльвира закончила говорить и закрыла лицо руками. Тоня чувствовала, что слезы, которые сейчас текут по щекам подруги, очищают ее душу, вымывают остатки той боли, которая жила с ней столько лет. Девушка встала, подошла к подруге и обняла ее.

— Да я знаю, что не глупость. Просто рада, что ты готова оставить мертвым заниматься мертвыми, а живым живыми. Добро пожаловать обратно в жизнь.

Мы всегда думаем, что самое страшное, жуткое и нереальное не может произойти с нами. Мы же так молоды, умны, красивы. Но судьба не устраивает конкурса красоты, ума и доблести. Она играет в русскую рулетку. Только дуло приставляет не к своему, а к нашим вискам.

Лена смотрела на свое отражение в зеркале, сидя в кресле в парикмахерской. И то, что она видела, повергало в ужас. Она хотела кричать, но что-то как-будто мешало и крик не выходил. Было ощущение, что кусок огромного кислого яблока застрял в глотке и не может пройти ни вверх, ни вниз.

Из зеркала на нее смотрела лысая женщина со впалыми щеками. Лену и так тошнило от химии, которую приходилось терпеть, а теперь ещё и это.

Она очень любила свои каштановые длинные волнистые волосы. Гордилась тем, что к тридцати годам ни разу их не красила. Ни одного седого волоска. А теперь нет вообще ни одного. Никакого.

Что теперь? Парик? Какой? Потеет ли под ним голова? Будет ли чесаться? Как его мыть?

Лена встала из кресла:

— Спасибо, — бесцветным голосом проговорила, не глядя на мастера, и направилась к кассе.

Оплатив свою новую прическу в стиле Гоши Куценко, женщина вышла на улицу.

Начало осени. Солнышко ещё приветливо и ласково светило. В пыли у дороги резвились воробьи, которых иногда задевал надоедливый голубь. Машины проезжали мимо, шли люди, смеялись, пробегали мимо дети, у которых, видимо, только что закончились занятия в ближайшей школе.

Жизнь шла так же, как и год назад, и месяц. Ничего не меняется. Меняется только она, Лена. Возможно ещё пару месяцев назад она бы радовалась сегодняшнему дню. Возможно ее бы бесила та пыль, которая вечно оседала на лице, когда она шла по улице. Возможно. Все возможно.

Ещё пол года назад Лена считала себя самой счастливой. Самой прекрасной, независимой и сильной женщиной. Сильной она осталась и до сих пор, а вот с остальными пунктами что-то стало не так.

Диагноз, который она услышала от врача, поверг ее сначала в шок. Она не могла несколько дней ни спать, ни есть. Потом она не хотела верить в то, что у нее третья стадия рака груди. Лена пошла в отрыв. Клубы, ночная жизнь, от которой она уже в двадцать лет отошла. Алкоголь, сомнительные мимолетные связи, но все закончилось.

Пришла злость. Злость на весь мир. На такой здоровый, красивый, который проходит мимо и не хочет остановиться и спросить:

— Как у тебя дела? Как ты себя чувствуешь?

Ненависть ко всему и всем захватила ее. Лена не могла видеть, слышать тех, кто был рядом и пытался поддержать, помочь. Скольких людей она тогда обидела, не могла вспомнить. Но от нее отвернулись почти все. Точнее не они сами, а Лена, своими собственными руками, развернула их на сто восемьдесят градусов.

Далее, как по схеме, которую она видела в кабинете психолога, попав к нему на прием после начала лечения, торг.

" Если бы я больше внимания уделяла себе, а не работе" сокрушалась мысленно женщина.

" Надо покреститься и тогда все пройдет" говорила она родителям.

Лене надо было верить в то, что какими-то ритуалами, мыслями, поступками, она хоть немного может повлиять на то, что с ней происходит. Но нет. Это тоже не помогло и унесло в депрессию.

Буквально на днях, когда она была у психолога, поняла, что она приняла себя и то, что происходит с ней.

Она больна. Скорее всего умрет. Это больно, страшно, но это часть ее жизни.

Дойдя до Невского, она вдруг поняла, что люди на нее смотрят. Кто-то с сочувствием, кто-то с брезгливостью. Но никто не улыбается именно ей. Они, эти самые люди, часть этого радостного мира, боятся улыбаться ей. Они отворачиваются и не смотрят ей в глаза. А она нуждается в том, что бы кто-то был с ней и не напоминал своей кислой миной, что ей скоро конец. Она и так об этом прекрасно знает!

Ей нужен кто-то, кто просто пойдет с ней в кино и поест попкорн во время сеанса. Потом в кафе и будет трепаться о том, что вообще раньше фильмы снимали лучше, трава была зеленее, сахар слаще.

Ей нужен не тот, кто будет сочувствовать и сетовать на судьбу, а тот, кто вытащит хотя бы на пару часов из этой мысленной жвачки, которая и так уже надоела и перестала быть даже горькой.

Лена шла, надеясь, что скоро уже дойдет до машины, которую оставила на парковке торгового центра. Там она сможет укрыться от этих взглядов, которые прячутся, отворачиваются, чтобы только не видеть ее лысый череп.

Когда она уже подходила к торговому центру, увидела, как маленькая девочка лет шести стоит и плачет. В руках она держала коричневого зайку, потрепанного, но все же такого милого.

— Малышка, ты почему плачешь? — спросила Лена, присаживаясь на корточки перед зареванной девочкой.

— Я папу потеряла, — всхлипывая, ответила малышка.

Лена достала из сумочки носовой бумажный платочек и вытерла слезы со щек девочки.

— А где ты видела папу последний раз?

— Вон там, — девочка кивнула в сторону огромного здания, под крышей которого был не только папа малышки, но и тысячи других людей.

— Пойдем со мной, — проговорила Лена, протягивая руку потеряшке.

Та недоверчиво посмотрела и ответила:

— Мне нельзя с незнакомыми людьми общаться…

— Правильно. Тогда давай знакомиться. Я Лена. А тебя как зовут?

— Рита, — все ещё очень недоверчиво пробубнила девочка, переставая плакать.

— Давай зайдем в магазин, подойдем к охране и попросим, чтобы папу твоего позвали.

Рита кивнула и взяла за руку Лену.

Такая маленькая и теплая ладошка, которая доверчиво покоилась в руке взрослой, умирающей женщины.

Дойдя до поста охраны, Лена объяснила ситуацию.

— Подождите здесь. Мы сейчас объявим вашего папу по громкой связи, — ответил молодой охранник в черной униформе.

— Лена, — спросила девочка, — а почему ты лысая?

Лена улыбнулась, глядя в чистые глаза ребенка.

— Я болею. Скорее всего умру.

Рита посмотрела на нее.

— Ты не бойся. Там моя мама. Она на небушке с бабулей и дедой. Папа говорит, что там не больно и не страшно. А чем ты болеешь?

Лена смотрела на малышку, решая рассказать ей или нет о том, что с ней. И не смогла сдержаться. Она сидела и говорила, говорила, плакала, смеялась, а девочка смотрела на нее и гладила по руке.

— Ты поплачь. Мне, когда я болею, хочется тоже плакать. А потом становится лучше. Я обнимаю Зайку и мне не так тяжело.

Через двадцать минут в комнату охраны вбежал раскрасневшийся мужчина. Он тяжело дышал и глаза его были полны страха.

— Вот ты где, — проговорил он, глядя на Риту, — я так испугался.

— Папа! — девочка бросилась к нему на шею.

— Спасибо вам огромное, — сказал папа Риты, пожимая руку Лене.

Женщина улыбнулась в ответ. Она смотрела, как маленькая кудрявая девочка, держа за руку большого папу, вышла за дверь.

Лена начала подниматься со стула, на котором сидела все это время, чтобы дойти наконец-то до машины, сесть в нее и поехать домой, где ее никто не ждал. И, может быть, поплакать немного перед сном.

В ту же секунду, как Лена поднялась, дверь в комнату открылась и в нее влетела Рита.

— Лена, я тебе оставлю своего Зайку на время. Ты его обнимай и тебе станет лучше. Когда поправишься, то вернешь.

— Но это же твой друг.. — начала было Лена, растерявшаяся от происходящего.

— Ничего. Я не болею. Тебе он нужнее сейчас.

Лена обняла малышку.

Сидя в машине, Лена обнимала игрушку, ощущая, что ей стало легко. Ей больше не страшно. Она больше не одна. С ней Зайка и желание выздороветь, что бы потом найти Риту и вернуть ее друга.