Школа перевода В. Баканова, 2022

© ООО «Издательство АСТ», 2023

Мы живем в эпоху всеобщего просвещения, а следовательно, и всеобщего скептицизма. Каждый день в жизнь воплощаются пророчества поэтов, мечты философов и ученых: все то, что когда-то считалось сказками, становится частью нашего бытия. Однако, несмотря на чудеса, которые мы ежечасно наблюдаем благодаря своей эрудиции и науке, человечество ко всему относится с недоверием. «Бога нет! – кричит один ученый муж. – А если и есть, мне не получить доказательств Его существования!» «Нет никакого Создателя! – заявляет второй. – Вселенная – лишь поток атомов». «Бессмертие невозможно, – вторит ему третий. – Ибо мы прах и в прах возвратимся». «То, что идеалисты называют душой, – утверждает еще один, – это всего-навсего жизненное начало: оно состоит из тепла и воздуха, а после смерти покидает тело, чтобы вновь смешаться с родной средой. Свеча при горении выделяет пламя: задуй свечу – пламя исчезнет. Куда? Все-таки душа, или жизненное начало человеческого существования, не более чем пламя свечи».

Если вы зададите этим ученым мужам извечный вопрос «Зачем?» – зачем существует мир? зачем существует Вселенная? зачем мы живем? зачем мы думаем и строим планы? зачем мы, в конце концов, погибаем? – они напыщенно ответят: «Из-за Закона всеобщей необходимости». Они не в состоянии ни объяснить этот Закон, ни глубже исследовать его, чтобы найти ответ на еще более важное «Зачем?» – зачем нужен этот самый Закон всеобщей необходимости? Они довольны результатом своих измышлений, если не в полной мере, то хотя бы отчасти, и редко пытаются выходить за пределы великой, необъяснимой, но вездесущей Необходимости, чтобы их ограниченные умишки ненароком не скатились в безумие похуже смерти. Я вижу, что в наш прогрессивный век мыслители всех наций выстраивают все более высокую стену из скептицизма и цинизма против любого проявления Сверхъестественного и Незримого, а потому осознаю, что рассказ мой о событиях, недавно мною пережитых, будет воспринят с большой подозрительностью. Во времена, когда великую империю христианской религии подвергают нападкам, а правительства, известные особы и учителя с холодной вежливостью игнорируют ее, я в полной мере понимаю всю отчаянность любых попыток доказать, пусть даже простым рассказом о случившейся со мной череде странных происшествий, существование вокруг нас Сверхъестественного и воскрешение души, что происходит после краткого оцепенения, в котором погибает тело и которое известно нам как Смерть.

Я не тешу себя надеждой, что все поверят в настоящее повествование, намеренно названное романом, ведь в нем я полагаюсь только на опыт, пережитый мною лично. Знаю, что теперь мужчины и женщины должны сначала получить доказательства или то, что они пожелают воспринять как доказательства, прежде чем убедятся в существовании так называемых сверхъестественных сил – нечто потрясающее, некое чудо выдающегося порядка, которое, согласно пророчеству, они получить недостойны. Немногие признают скрытое влияние и неоспоримую, пусть и загадочную, власть, которыми обладает над их жизнями чей-то высший разум, – невидимый, неизведанный и все же ощутимый. Да! Его осязают даже самые беспечные и циничные: в грозном предчувствии опасности; во внутренних предвестниках будущей вины – моральной и духовной пытке, что терпят те, кто ведет долгую битву за победу добра над злом внутри себя самого; в тысяче неожиданных призывов, обращенных к компасу человеческой жизни, Сознанию; в чудесных и поразительных актах щедрости, храбрости и самопожертвования, что заставляют позабыть о последствиях и ведут нас вперед, к великим и благородным деяниям, слава о которых весь мир превращает в одно громовое эхо победы, деяниям, в которых мы удивляемся себе даже в момент их совершения, актам героизма, когда жизнь ничего не стоит, а главную роль на мгновение занимает Душа, слепо ведомая чем-то родственным и, однако же, более возвышенным в царстве Мысли.

Почему такое случается, непонятно, но сам факт таких моментов бесспорен. Сегодняшние чудеса незаметны и происходят только в сердце и разуме человека. Неверие теперь возведено в крайнюю степень. Даже если посреди большой и людной площади с небес спустится ангел, народ решит, он проделал это с помощью блоков и веревок, и попытается раскрыть его устройство. А если ангел в гневе станет истреблять людей, пронзая пламенем своих крыл и умерщвляя тысячу одним взмахом длани, то выжившие заявят, что произошел взрыв большой бомбы или что площадь была построена на спящем вулкане, который неожиданно пробудился. Все что угодно, только не ангелы: девятнадцатый век протестует против любого свидетельства их существования. Он не видит чуда и не придает значения никаким попыткам найти эти чудеса.

«Дай знак, – говорит он, – докажи, что все сказанное – правда, и я поверю, невзирая на Прогресс и теорию атомов». Ответ на такое требование звучал еще 1800 лет назад и ранее: «Род лукавый и прелюбодейный знамения ищет, и знамение не дастся ему»1.

Могу ли я утверждать, что это знамение дали мне – одной из тысяч тех, кто его требует? Такое смелое с моей стороны утверждение встретит самое рьяное сопротивление у читателей этих страниц: у каждого человека есть собственные представления обо всем на свете, и он, конечно же, считает их самыми разумными, если не единственно верными. Однако же я желаю сказать вот что: в этой книге я не выдвигаю новых теорий в религии или философии и не несу ответственности за мнения, высказанные моими героями. Моя цель – дать фактам говорить за себя. Если они покажутся подозрительными, надуманными и даже невероятными – могу лишь сказать, что предметы невидимого мира всегда являются таковыми тем, чьи мысли и желания сосредоточены исключительно на собственной жизни.

Зимой 188* года меня терзали сразу несколько душевных недугов, вызванных переутомлением и чрезмерной тревожностью. Главным среди них была невыносимая длительная бессонница, сопровождаемая крайним упадком духа и смутностью сознания. Во всем я видела самые мрачные предвестники зла, а мое душевное состояние из-за физического и морального возбуждения оказалось настолько хрупким, что даже самый тихий и спокойный из голосов друзей вызывал во мне лишь недовольство и раздражение. Работать было невозможно: музыка, моя единственная страсть, стала невыносима, книги только наводили на меня тоску и даже короткая прогулка на свежем воздухе приносила такую слабость и изнеможение, что скоро я возненавидела саму мысль выходить из дому. При таком состоянии здоровья без помощи медицины было никак не обойтись, так что многие недели меня наблюдал, однако без особого успеха, доктор Р., специалист опытный и очень любезный, с хорошей репутацией в области лечения психических недугов. Но этот бедняга совершенно не виноват в том, что не смог меня излечить. У него существовал лишь один метод, который с переменным успехом он применял ко всем своим больным. Кто-то умирал, кто-то выздоравливал – это была лотерея, в которой мой ученый друг поставил свою репутацию и выиграл. Об умерших пациентах больше никто никогда не слышал, а те, что выздоровели, везде и всюду пели спасителю дифирамбы, отправляли серебряные подносы с подарками и корзины с вином, чтобы засвидетельствовать ему свою признательность. Его слава была невероятна, мастерство считалось чем-то магическим, а полная неспособность хоть как-то помочь именно мне происходила, насколько я могу судить, из некоего изъяна или скрытого сопротивления моего организма, что стало для эскулапа совершенно новым опытом. Бедный доктор Р.! Вы оказались к такому не готовы. Как много склянок искусно приготовленного вами довольно дорогого снадобья не стала я глотать, слепо веруя в себя и не ведая о преступлениях, что совершаю, отказываясь от лекарств, против принципов той Природы во мне, что, возможно, уже никогда не воспрянет с былой силой. Предоставленная самой себе, она всегда героически борется ради восстановления своего равновесия, то есть моего здоровья, а подвергаясь экспериментам с разными ядами и лекарствами, часто теряет мощь в противоестественной схватке и в изнеможении гибнет.

Сбитый с толку тщетными попытками вылечить мои недуги, доктор Р. наконец прибег к обычному плану всех целителей, который берегут для случаев, когда лекарства не имеют никакого действия. Он рекомендовал мне иной климат, а именно – сменить темный от туманов унылой зимы Лондон на праздность, солнце и розы Ривьеры. Подобная мысль не вызывала у меня неприязни, и я решила воспользоваться советом. Узнав об этом намерении, мои друзья из Америки, полковник Эверард и его очаровательная молодая жена, решили составить мне компанию и разделить со мной путевые траты и отель. Мы покинули Лондон все вместе сырым и туманным вечером, когда холод был настолько пронизывающим, что казалось, плоть раздирают острые зубы какого-то животного, и через два дня пути, во время которых я чувствовала постепенное улучшение, а мои дурные предчувствия развеивались одно за другим, мы прибыли в Канны и поселились в отеле Л. Это было чудесное место с невероятно красивыми видами: сад пестрел цветущими розами, а вдоль улицы росли апельсиновые деревья, что тоже только-только вошли в цвет и наполняли теплый воздух легким ароматом.

Миссис Эверард была в восторге.

– Если ты и здесь не поправишься, – сказала она мне полушутя на второе утро после нашего приезда, – боюсь, твой случай безнадежен. Какое солнце! Какой теплый ветер! Тут и калека отбросит костыли подальше, позабыв о своих увечьях. Тебе так не кажется?

В ответ я лишь улыбнулась и незаметно вздохнула. Какими бы прекрасными ни были здешние пейзажи, воздух и царящая тут атмосфера, от меня самой не укрылось, что мое временное улучшение, вызванное новыми ощущениями и радостью от поездки в Канны, медленно, но верно отступает. Безнадежная апатия, с которой я столько месяцев боролась, вновь овладевала мною с неодолимой силой. Я всей душою пыталась ей противиться: гуляла, каталась на лошадях, смеялась и болтала с миссис Эверард и ее мужем, принуждала себя к общению и с другими постояльцами отеля, выказывающими нам свое дружеское внимание. Я собрала все силы, чтобы дать отпор подкрадывающимся физическим и душевным мукам, угрожавшим лишить меня самого источника жизни, и в некоторых устремлениях даже преуспела. Однако весь ужас моего состояния обрушивался на меня по ночам. Сон не касался моих глаз, тупая пульсирующая боль обвивала голову, словно терновый венец, все тело сотрясал страх, отрывки моих собственных музыкальных сочинений отдавались в ушах с болезненной настойчивостью – отрывки, всегда оставлявшие меня в состоянии невыносимых мук, ведь я никогда не могла вспомнить, чем они оканчиваются, и все терзала и терзала себя нотами, что никак не ложились в приемлемый финал. Шли дни – для полковника Эверарда и его жены они были полны веселья, прогулок и развлечений. Для меня же, внешне разделявшей всеобщую праздность, они были отягощены нарастающим отчаяньем и унынием: я начала терять надежду, что однажды смогу восстановить некогда крепкое здоровье и душевные силы, а что еще хуже – я словно навсегда потеряла возможность творить. Я была совсем молода, и несколько месяцев назад моя судьба представала в самом радужном свете, суля в недалеком будущем блестящую карьеру. И что сталось со мной теперь? Я разбитая жизнью калека – обуза для себя самой и всех остальных – сломленный рангоут, плавающий с другими обломками потерпевшего крушение корабля в великом океане Времени, что однажды унесет меня в забвение. Но помощь уже близко: помощь неожиданная и чудесная, о которой я не могла мечтать даже в своих самых смелых фантазиях.

В одном отеле с нами жил молодой итальянский художник, Рафаэлло Челлини. Его картины привлекали к себе все больше и больше внимания и в Париже, и в Риме – и не столько своей безупречной композицией, сколько изумительными цветами. Оттенки на его полотнах были такими глубокими, теплыми и насыщенными, что другие художники, менее удачливые в передаче своей палитры, утверждали, будто он изобрел особый раствор, который и помог сделать цвета глубже и ярче, впрочем, эффект этот лишь временный, и все картины Челлини лет через восемь-десять выцветут, не оставив после себя ни мазка. Другие же, более великодушные, поздравляли его с раскрытием секрета старых мастеров. Иными словами, им восхищались, его осуждали, ему завидовали и льстили – все зараз, в то время как сам он, будучи человеком необыкновенно невозмутимым и рассудительным, беспрестанно трудился, нисколько не заботясь ни о похвале, ни о порицании нашего мира.

Челлини занимал в отеле Л. роскошные комнаты. Мои друзья, полковник и миссис Эверард, отнеслись к нему очень тепло. Он не замедлил откликнуться на их предложение о дружбе, и так получилось, что его мастерская стала нам чем-то вроде салона, где мы собирались выпить по чашке чаю, поболтать, посмотреть на картины или обсудить планы будущих забав. Как ни странно, эти визиты в мастерскую Челлини производили на мои расстроенные нервы невероятно успокаивающий эффект. Его величественная и элегантная комната была обставлена и украшена с присущим художникам «восхитительным беспорядком» и пестрой роскошью: тяжелыми бархатными портьерами, сияющими белизной мраморными бюстами и полуразрушенными колоннами, яркими и ароматными цветами, растущими в крошечной оранжерее, через которую из мастерской можно было выйти прямо в сад, где мелодично журчал фонтан, – все это радовало меня и возбуждало любопытство, а что еще лучше – вызывало чувство полного покоя. По тем же самым причинам меня притягивал и сам Челлини. В качестве примера вспомню случай, когда я, покинув миссис Эверард, торопилась в самую уединенную часть сада, чтобы прогуляться в одиночестве в попытках унять приступ внезапно охватившего меня нервного возбуждения. Расхаживая по тропке в лихорадочном беспокойстве, я увидела идущего мне навстречу Челлини – он склонил голову, словно в раздумье, и сложил руки за спиной. Приблизившись, он поднял взгляд – ясный и горящий – и с доброй улыбкой посмотрел прямо мне в глаза. Затем с учтивым поклоном, свойственным одним лишь итальянцам, галантно приподнял шляпу и прошел мимо, не сказав при этом ни единого слова. Вот только эффект от его секундного присутствия оказался для меня невероятно примечателен – он был электрическим. Мое возбуждение тут же спало. Спокойная, умиротворенная и почти счастливая, я вернулась к миссис Эверард и нырнула в ее планы на день с таким рвением, что она несказанно удивилась и обрадовалась.

– Такими темпами, – сказала она, – ты уже через месяц будешь полностью здорова.

Я была совершенно не в состоянии объяснить исцеляющее воздействие, оказанное на меня присутствием Рафаэлло Челлини, однако не могла не почувствовать благодарность за подаренную им передышку от моих мучений, так что с того момента визиты в мастерскую художника, ставшие теперь ежедневными, превратились для меня в удовольствие и привилегию, от которой ни в коем случае нельзя было отказываться. Более того, я никогда не уставала смотреть на его картины. Все сюжеты были оригинальны, некоторые даже чудны и фантастичны. Особенно меня привлекало одно большое полотно. Оно называлось «Властители нашей жизни и смерти». В окружении клубящихся облаков, где-то с серебряными гребнями, где-то пронизанных красным пламенем, был изображен Мир в виде шара – одна его половина на свету, вторая – во тьме. Над ним парил чудесный Ангел, на спокойном и благородном лице которого застыло выражение глубокой печали, томительной жалости и бесконечного сожаления. Казалось, на прикрытых ресницах этого прекрасного, хотя и угрюмого существа блестели слезы, а могучая правая рука, державшая обнаженный меч, меч разрушения, всегда указывала вниз, на приговоренный к гибели шар. Под Ангелом и миром, над которым он парил, простиралась тьма – непроницаемая безграничная тьма. Однако облака над Ангелом расступались в стороны, и через прозрачную пелену золотистого тумана проступало лицо неземной красоты – лицо, светившееся молодостью, здоровьем, надеждой, любовью и самозабвенной радостью. Оно было олицетворением Жизни – не той, которую знаем мы, краткую и полную тревог, а Вечной Жизни и Торжества Любви. Все чаще и чаще оказывалась я перед этим шедевром гения Челлини, разглядывая его не только с восхищением, но и с чувством истинного отдохновения. Однажды, сидя в своем любимом креслице напротив картины, я вдруг очнулась от грез, повернулась к художнику ‒ в этот момент он показывал свои акварельные зарисовки миссис Эверард ‒ и спросила:

– Вы сами придумали лицо Ангела Жизни, синьор Челлини, или вам кто-то позировал?

Он посмотрел на меня и улыбнулся.

– У этого относительно неплохого портрета и правда есть оригинал.

– Я полагаю, это женщина? Должно быть, она очень красива!

– У настоящей красоты нет пола, – ответил он и погрузился в молчание. Выражение его лица стало рассеянным и мечтательным, он передал свои работы миссис Эверард с таким видом, что стало ясно: его мысли сейчас совсем не о рисовании.

– А Ангела Смерти вы тоже рисовали с натуры? – продолжила я расспросы.

В этот раз на его лице отразилось облегчение, даже радость.

– Вообще-то нет, – ответил он с готовностью, – это полностью плод моего собственного воображения.

Я хотела было сделать ему комплимент относительно грандиозности и мощи его поэтического воображения, когда Челлини остановил меня легким жестом руки.

– Если картина вам и правда нравится, – сказал он, – умоляю: не произносите этого. Если это истинное произведение искусства, пусть оно говорит с вами только как искусство, и избавьте бедного мастера, создавшего ее, от позора признания в том, что картина не выше человеческой похвалы. Единственно верная критика высокого искусства – молчание, молчание величественное, как сами небеса.

Речь его была страстной, темные глаза сверкали. Эми (миссис Эверард) посмотрела на него с любопытством.

– Вот это да! – воскликнула она, заливисто смеясь. – А вы настоящий чудак, синьор! Словно длинноволосый пророк! В жизни не встречала художников, что не выносят похвалы: обычно я диву даюсь от того, сколько подобной опьяняющей сладости они могут поглотить зараз и не пошатнуться. Но вы, должна заметить, составляете исключение. Поздравляю!

Она шутливо сделала реверанс, Челлини отвесил ей радостный поклон и, повернувшись ко мне, сказал:

– Я хочу попросить вас об услуге, мадемуазель. Не могли бы вы позировать мне для портрета?

– Позировать для портрета? – изумленно воскликнула я. – Синьор Челлини, даже представить не могу, почему бы вам вдруг захотелось так беспечно тратить свое драгоценное время. В моем лице нет ничего достойного и минуты вашего внимания.

– Прошу меня простить, мадемуазель, – серьезно ответил он, – я посмею с вами не согласиться. Мне уже не терпится перенести ваши черты на холст. Знаю, вы сейчас нездоровы, и лицо ваше утратило привычную округлость и цвет. Только я не поклонник красоты пышных молочниц. Во всем я ищу ум, вдумчивость и внутреннюю утонченность – в общем, мадемуазель, у вас лицо человека, снедаемого внутренними терзаниями, а посему могу я еще раз попросить вас уделить мне немного времени? Вы не пожалеете, уверяю.

Последние слова он произнес тихо и очень вкрадчиво. Я поднялась с кресла и посмотрела прямо ему в глаза – он ответил мне не менее уверенным взглядом. Меня вдруг охватил странный трепет, а вслед за ним – непередаваемое ощущение абсолютного спокойствия, которое мне уже довелось испытать. Я улыбнулась, не могла не улыбнуться.

– Я приду завтра.

– Тысяча благодарностей, мадемуазель! Сможете быть у меня в полдень?

Я вопросительно посмотрела на Эми, восторженно хлопающую в ладоши.

– Конечно! В любое подходящее время, синьор. Мы перенесем экскурсии так, что они не будут совпадать с вашими встречами. Как же интересно будет понаблюдать за ежедневным продвижением рисунка! Как вы его назовете, синьор? Как-то причудливо?

– Это зависит от того, что в итоге получится, – ответил он, открывая перед нами двери мастерской и кланяясь со своей привычной учтивостью. – Au revoir, мадам! A demain2, мадемуазель! – И бархатные фиолетовые портьеры мягко сомкнулись, как только мы вышли.

– Есть в этом юноше что-то странное, да? – сказала миссис Эверард, пока мы шли по длинному коридору отеля Л. обратно в свои комнаты. – То ли что-то дьявольское, то ли ангельское, а может, и то и другое.

– Мне кажется, отчаявшись постигнуть поэтические капризы гения, люди называют таких чудаками, – ответила я. – Он определенно незаурядная личность.

– Что ж! – продолжила моя подруга, задумчиво наблюдая свое хорошенькое личико и грациозную фигуру в высоком зеркале, что заманчиво стояло в углу залы, по которой мы как раз проходили. – Скажу только, что свой портрет я бы ни за что не позволила ему рисовать, если бы он вдруг попросил! Я бы до смерти перепугалась. Видимо, находясь в состоянии душевного расстройства, ты его совершенно не боишься.

– А я думала, он тебе нравится, – сказала я.

– Он и нравится. И супругу моему тоже. Челлини всегда до безобразия мил и остроумен – но его высказывания!.. Теперь-то, моя дорогая, ты не можешь не признать, что он слегка чудаковат. Только сумасшедший может заявить, что единственная критика для искусства – молчание! Разве это не полнейшая чушь?

– Единственно верная критика, – осторожно поправила ее я.

– Да все равно. Какая вообще критика может быть в молчании? Судя по его словам, когда что-то очень сильно нравится, надо расхаживать с вытянутыми лицами и кляпами во рту. Это же совершенно невообразимо! А что за ужасы он наговорил тебе?

– Я не совсем тебя понимаю. Не помню, чтобы он говорил что-то ужасное.

– Зато я напомню! – порывисто продолжила Эми. – Возмутительно! Он сказал, у тебя лицо человека, снедаемого внутренними терзаниями. Выглядело это невероятно жутко! И сам он в этот момент выглядел страшно! Интересно, что он имел в виду?

Я промолчала, однако мне показалось, я знаю ответ. Я как можно быстрее сменила тему разговора, и уже скоро моя беспечная американская подруга была поглощена обсуждением платьев и украшений. Тот вечер стал для меня благословением – я освободилась от терзаний и спала, как младенец, а во сне мне улыбался Ангел Жизни и вселял в меня покой.

Ровно в полдень следующего дня, верная своему обещанию, я вошла в мастерскую. Со мной никого не было, поскольку Эми, после некоторых угрызений совести относительно необходимости сопровождения, соблюдения приличий и прочей ереси в духе старой доброй миссис Гранди, уступила моим мольбам и отправилась на прогулку с друзьями. Несмотря на опасения, испытываемые ею по поводу мефистофелевского характера Рафаэлло Челлини, в одном мы с ней оказались единодушны: еще никогда на эту землю не ступала нога более честного и благородного джентльмена, чем он. Под его защитой даже самая прекрасная и самая одинокая женщина в мире была бы в полной безопасности, словно принцесса из сказки, запертая в высокой башне, ключом от которой владел бы лишь неуловимый змий. Когда я вошла, в комнатах не было ни души, если не считать великолепного ньюфаундленда. При виде меня пес тут же встал, содрогаясь всем своим лохматым телом, сел прямо передо мной и протянул огромную лапу, непрестанно виляя хвостом в самой дружелюбной манере. Я тотчас же ответила на такое сердечное приветствие и, гладя его по благородной голове, гадала, откуда этот зверь взялся: хотя мы посещали мастерскую синьора Челлини каждый день, здесь никогда не было ни намека на этого величественного кареглазого компаньона на четырех лапах, ни единого упоминания о нем. Я села, и пес тотчас лег у моих ног, то и дело поглядывая на меня нежным взором и виляя хвостом. Рассматривая знакомую комнату, я заметила, что картина, которой я так восхищалась, прикрыта восточной материей, вышитой золотыми нитями и шелками разных блестящих цветов. На рабочем мольберте стоял большой квадратный холст, уже подготовленный, как я решила, для того, чтобы запечатлеть на нем мои черты. Утро выдалось невероятно теплым, и, хотя окна и стеклянные двери оранжереи широко отворили, воздух мастерской показался мне очень душным. На столе я заметила искусный графин из муранского стекла, в котором соблазнительно поблескивала прозрачная вода. Поднявшись со стула, я взяла с каминной полки старинный серебряный кубок, наполнила его прохладной жидкостью и уже собиралась отпить, как вдруг кубок вырвали у меня из рук, а слух мой поразил голос Челлини – обычно спокойный, он вдруг стал внушительным и властным.

– Не пейте, – сказал он. – Вы не должны! Вы не посмеете! Я запрещаю!

Я смотрела на него в немом изумлении. На его бледном лице от едва сдерживаемого негодования сверкали большие темные глаза. Мало-помалу ко мне возвращалось самообладание, и я спокойно сказала ему:

– Запрещаете, синьор? Очевидно, вы забылись. Что плохого я сделала, просто налив себе стакан воды в вашей мастерской? Обычно вы более радушны к гостям.

Пока я говорила, лицо его переменилось: к щекам прилила кровь, взгляд смягчился – он улыбнулся.

– Мадемуазель, прошу простить меня за резкость. Вы правы – я на мгновение забылся. Однако вы были в опасности, так что я…

– В опасности? – воскликнула я недоверчиво.

– Да, мадемуазель. Это, – он поднес графин из муранского стекла к свету, – не просто вода. Если вы посмотрите на нее на свету, то заметите особенности, которые убедят вас в моей правоте.

Я сделала, как он велел, и, к своему изумлению, увидела, что жидкость ни на секунду не оставалась в покое. Казалось, в самом центре графина происходит какое-то внутреннее бурление, время от времени в жидкости вспыхивали интересные пятнышки и полосы малинового и золотого цветов.

– Что это? – спросила я и добавила, улыбнувшись: – Вы владелец образчика знаменитой аквы-тофаны?

Челлини с осторожностью поставил графин на полку, выбрав для него особое место: солнечные лучи падали перпендикулярно сосуду. Затем, повернувшись ко мне, он ответил:

– Аква-тофана, мадемуазель, – смертельный яд, известный еще древним, а теперь и многим современным ученым-химикам. Это прозрачная и бесцветная жидкость, вот только она совершенно неподвижна – как вода в луже. То, что я сейчас вам показал, не яд, а совсем наоборот. Я немедленно докажу вам это. – И, взяв с приставного столика крошечную рюмку, он наполнил ее странной жидкостью, тут же выпил и аккуратно закрыл графин пробкой.

– Но, синьор Челлини, – не отставала я, – если жидкость так безвредна, почему вы запретили пробовать ее? Почему сказали, что мне грозит опасность, когда я собиралась отпить?

– Потому, мадемуазель, что для вас она опасна. У вас слабое здоровье, душевное состояние хрупкое. А этот эликсир – мощное живительное и тонизирующее средство, с огромной скоростью воздействующее на весь организм и мчащееся по венам со стремительностью электричества. Я к нему привык, я принимаю это лекарство ежедневно. Только пришел к этому медленными и почти незаметными шагами. Одна чайная ложка этой жидкости, мадемуазель, принятая любым, кто не готов к ее употреблению, обратится для него мгновенной смертью, хотя на самом деле она призвана придавать бодрость и укреплять здоровье. Теперь вы понимаете, почему я сказал, что вы в опасности?

– Понимаю, – ответила я, хотя, по правде говоря, была невероятно озадачена и поражена.

– Вы прощаете мне мою грубость?

– Ну конечно! Однако вы возбудили во мне любопытство. Я хочу знать больше о вашем странном лекарстве.

– И узнаете, если вам так хочется, – сказал Челлини: к нему вернулись привычная веселость и хорошее настроение. – Вы обязательно все узнаете, но не сегодня. У нас мало времени. Я даже не начал ваш портрет. Ах да, совсем забыл – вы же хотите пить. Как вы верно заметили, из меня сегодня не самый радушный хозяин. Позвольте мне загладить свою вину.

Учтиво откланявшись, он вышел из комнаты, чтобы почти тотчас вернуться со стаканом, полным какой-то душистой жидкости золотистого цвета, в которой освежающе поблескивали кусочки льда. Поверх этого изысканного напитка были разбросаны лепестки роз.

– Теперь вы можете наслаждаться, ничего не боясь, – сказал он с улыбкой. – Напиток пойдет вам на пользу. Я дал вам восточное вино, неизвестное в продаже, а потому еще не испорченное. Вижу, вы смотрите на лепестки роз, – персидский обычай, мне он очень нравится. Во время питья лепестки ускользают от губ, а потому совершенно не мешают.

Я отпила из стакана, и его содержимое показалось мне восхитительным, мягким и нежным, как лунный свет летней ночью. Пока я пила, большой ньюфаундленд, улегшийся на коврике у камина еще после первого появления Челлини, встал, величественно подошел ко мне и ласково потерся мордой о складки моего платья.

– Вижу, вы с Лео подружились, – сказал Челлини. – Примите это как большой комплимент ‒ пес очень разборчив в выборе друзей и совершенно непоколебим, когда выбор уже сделан. У него характер решительнее, чем у многих государственных мужей.

– Почему же мы не видели его раньше? – поинтересовалась я. – Вы никогда не рассказывали нам о таком славном компаньоне.

– Я ему не хозяин, – ответил художник. – Он лишь время от времени оказывает мне честь визитами. Прибыл он из Парижа вчера вечером и сразу же пришел сюда, уверенный в том, что тут ему будут рады. Он не доверяет мне своих планов, но, полагаю, он вернется домой, как только найдет в этом необходимость. Ему виднее.

Я рассмеялась.

– Какой умный пес! Он путешествует пешком или предпочитает поезд?

– По-моему, он больше благоволит к железным дорогам. Все начальники его знают, он заходит в турный вагон, как к себе домой. Иногда он выходит на близлежащих станциях и остаток пути бредет пешком. Но, если его одолела лень, он даже не пошевелится, пока поезд не достигнет места назначения. Каждые полгода или около того железнодорожные власти посылают хозяину Лео счет за его проезд, и тот сразу же все оплачивает.

– Кто же его хозяин? – отважилась спросить я.

Когда он отвечал, лицо его стало серьезным и сосредоточенным, а глаза – задумчивыми.

– Его хозяин, мадемуазель, и мой господин – самый умный среди всех людей, самый бескорыстный среди учителей, самый беспристрастный среди мыслителей и самый верный среди друзей. Ему я обязан всем – даже жизнью. Никакая жертва ради него, никакая преданность ему не будут чрезмерны, если вдруг я решу выразить ему таким образом свою благодарность. Однако он выше человеческой благодарности и человеческих наград, как солнце выше моря. Не здесь, не сейчас – и все же однажды я осмелюсь сказать ему: «Друг мой, посмотрите, как сильно я вас люблю!» Даже такие слова были бы слишком просты и бессмысленны, но потом – кто знает?.. – Он вдруг осекся и вздохнул. Затем, словно вынуждая себя переменить ход мыслей, продолжил обычным голосом: – Мадемуазель, я трачу ваше время и отказываюсь от благосклонности, которую вы оказали мне сегодня своим присутствием. Сядете вот здесь? – И он поставил резной дубовый диванчик в угол мастерской, напротив мольберта. – Не хочу вас утомлять, – продолжал он. – Желаете что-нибудь почитать?

Я с готовностью согласилась, и он протянул мне томик в кожаном переплете с причудливым тиснением и серебряными застежками. Название на обложке гласило: «Письма умершего музыканта».

– В этой книге вы найдете настоящие жемчужины мысли, страсти и чувств, – сказал Челлини. – И, как музыкант, точно оцените их. Ее написал один из тех гениев, творчество которых мир встречает насмешками и презрением. Нет судьбы более завидной!

Принимая книгу, я посмотрела на художника с нескрываемым удивлением и села, как он велел, а пока он возился за моей спиной с бархатными шторами в качестве драпировок, я спросила:

– Синьор Челлини, вы правда считаете завидным получать насмешки и презрение всего мира?

– Да, правда, – ответил он. – Ведь это неоспоримое доказательство того, что мир тебя не понимает. Достичь чего-то за пределами человеческого понимания – вот истинная благость. Обладать спокойным величием Богочеловека Христа и согласиться быть распятым глумливой толпой, которой суждено впоследствии стать цивилизованной и подчиниться Его учению. Разве не чудесно? Быть гениальным во всем, словно Шекспир, которого в свое время не признавали, но чьи дарования оказались столь разнообразными, что глупые люди до сих пор спорят о самом его существовании и подлинности его пьес, – что может быть почетней? Знать, что собственная душа, если ее укрепить и ободрить силой духа, способна достигнуть высшей точки могущества, – по-вашему, этого недостаточно, чтобы забыть о жалобном блеянии стада заурядных мужчин и женщин, забывших, что когда-то и в них теплилась духовная искра, и тужащихся увидеть свет гения, горящий слишком ярко для их затуманенных землею очей. Они вопят: «Мы ничего не видим, а значит, ничего и нет». Ах, мадемуазель, осознание собственного существования – вот знание, превосходящее все чудеса искусства и науки!

Челлини говорил с воодушевлением, лицо его словно светилось от горячности речи. Я слушала в мечтательном блаженстве: ко мне вернулось ощущение полного покоя, которое я всегда испытывала в присутствии этого человека, и я с интересом наблюдала, как он быстрыми и легкими штрихами переносил мои черты на холст.

Он все больше и больше погружался в работу, время от времени поглядывал на меня, впрочем, ничего не говоря и споро работая карандашом. Я с любопытством перелистывала «Письма умершего музыканта». Некоторые места поразили меня своей новизной и глубиной мысли. Чем больше я читала, тем больше меня ошеломляли абсолютная радость и удовлетворение, которыми, казалось, была пропитана каждая страница. Не было в книге ни причитаний из-за обманутых ожиданий, ни сожалений о прошлом, ни жалоб, ни критики, ни единого слова за или против братьев по искусству – обо всем было написано в выражениях невероятной объективности, за исключением тех случаев, когда писатель говорил о себе – тогда он становился смиреннейшим из смиренных, однако никогда униженным, зато всегда счастливым.

«О Музыка! – писал он. – Музыка, ты Сладчайший Дух из всех, кто подчиняется Богу, чем я заслужил то, что ты так часто посещаешь меня? Нехорошо, о Величественная и Божественная, опускаться так низко, только чтобы утешить самого недостойного из всех своих слуг. Ибо я слишком ничтожен, чтобы рассказать миру, как приятен шелест твоих крыльев, как нежно дыхание на твоих тоскующих губах, как прекрасно дрожание самого тихого твоего шепота! Не покидай своих высот, Избранная Голосом Творца, оставайся в чистых и безоблачных небесах, которых достойна только ты одна. Мое прикосновение осквернит тебя, мой голос тебя испугает. Довольно рабу твоему, о Возлюбленная, мечтать о тебе, пусть он сгинет!»

Дочитав эти строки и встретившись взглядом с Челлини, я спросила:

– А вы знали автора этой книги, синьор?

– Знал, и довольно хорошо. Это была одна из самых нежных душ, когда-либо обитавших в человеческой оболочке. Такой же гениальный в своей музыке, как Джон Китс в поэзии, одно из тех существ, что рождены мечтами и восторгами, что редко посещают нашу планету. Счастливец! А как он умер!

– Как он умер? – переспросила я.

– Он играл на органе в одной из крупнейших церквей Рима в праздник Богородицы. Стройный хор голосов пел «Regina Coeli»3 под аккомпанемент им же сочиненной музыки. Она была волшебной, изумительной, торжественной, постепенно возрастающей к финалу в силе и величии, как вдруг послышался легкий треск – резко смолк орган, смолкли и певцы. Музыкант умер. Он упал вперед, на клавиши инструмента, а когда его подняли, лицо его было покойней лика любой скульптуры ангела – настолько безмятежным было его выражение, настолько восторженной была его улыбка. Никто не мог назвать точной причины смерти – он всегда казался удивительно крепким и здоровым. Все грешили на болезнь сердца – обычная причина, которой ученые мужи оправдывают такие внезапные уходы из мира сего. О его потере сожалели все, кроме меня и еще одного любившего его человека. Мы радовались и до сих пор радуемся его освобождению.

Я пыталась размышлять о значении последних слов художника, но мне больше не хотелось задавать вопросов, и Челлини, вероятно, видя это, продолжил работать над наброском молча. Мои веки тяжелели, слова «Писем умершего музыканта» плясали перед глазами, подобно неугомонным чертятам с болтающимися тонкими ручками и ножками. На меня навалилась странная, однако даже приятная сонливость, сквозь которую я слышала жужжание пчел у открытого окна, пение птиц и голоса людей в саду отеля, но все слилось в один непрерывный далекий рокот. Я видела солнечный свет и тень, величественного Лео, растянувшегося во весь рост у мольберта, и гибкую фигуру Рафаэлло Челлини, четко выделяющуюся на свету, при этом все удивительным образом двигалось и перемешивалось в некое безграничное сияние, в котором не было ничего, кроме разных оттенков цвета. Было ли это лишь плодом моего воображения или я действительно видела, как с моей любимой картины постепенно опускалась занавеска – ровно настолько, чтобы лицо Ангела Жизни улыбалось мне? Я яростно потерла глаза, а при звуке голоса художника вскочила на ноги.

– На сегодня я достаточно испытал ваше терпение, – сказал он, и слова его прозвучали так глухо, словно сквозь толстую пелену. – Теперь, если хотите, можете идти.

Я невольно вытянулась перед ним, все еще сжимая в руке книгу. В нерешительности подняла взгляд на «Властителей нашей жизни и смерти». Картина оказалась тщательно занавешена. Значит, это был лишь обман зрения. Я заставила себя заговорить, улыбнулась – чтобы сдержать переполнявшие меня новые ощущения.

– Кажется… – начала я, и мой голос тоже прозвучал словно издалека. – Кажется, синьор Челлини, ваше восточное вино оказалось для меня слишком крепким. Голова отяжелела, я словно одурманена.

– Скорее, на вас сказались усталость и дневная жара, – тихо ответил он. – Уверен, дурман, как вы его называете, не так силен, чтобы вы пропустили любимую картину, не так ли?

По телу пробежала дрожь. Разве картина не прикрыта? Я оглянулась: занавески не было совсем, а лики двух ангелов сияли с холста ярким блеском! Как ни странно, я не удивилась этому обстоятельству, которое, заметь я его минутой раньше, несомненно, изумило бы и, быть может, даже встревожило меня.

Туман в голове внезапно рассеялся: я все ясно видела, все отчетливо слышала, а когда заговорила, голос звучал настолько же громко и звонко, насколько прежде казался тихим и глухим. Я пристально вгляделась в картину и ответила с легкой улыбкой:

– Я и правда должна быть, как говорится, мертвецки пьяной, чтобы совсем не взглянуть на нее, синьор! Это настоящий шедевр. Почему вы никогда ее не выставляли?

– И об этом спрашиваете меня вы? – сказал он, сделав акцент на последнем слове, и подошел ближе, устремив на меня проницательный взгляд бездонных темных глаз. Вдруг показалось, что какая-то могучая внутренняя сила заставила меня ответить на этот вопрос словами, которых не было в моих мыслях и которые при произнесении не несли особого смысла даже для моих собственных ушей.

– Разумеется, – произнесла я медленно, словно повторяя заученный урок, – вы бы не предали высокого доверия, оказанного вашей милости.

– Отлично сказано! – ответил Челлини. – Однако вы устали, мадемуазель. Au revoir! До завтра! – Распахнув дверь мастерской, он посторонился, пропуская меня. Я посмотрела на него вопросительно.

– Мне прийти завтра в это же время?

– Как пожелаете.

Я растерянно провела рукой по лбу – словно чувствовала, что перед уходом должна сказать что-то еще. Он терпеливо ждал, придерживая портьеру.

– Кажется, я хотела сказать что-то еще на прощание, – произнесла я наконец, открыто встретив его взгляд. – Но, видимо, забыла, что именно. – Челлини угрюмо улыбнулся.

– Не мучайтесь, мадемуазель. Я недостоин усилий с вашей стороны.

На секунду глаза мои затмила яркая вспышка, и я нетерпеливо воскликнула:

– Вспомнила! Dieu vous garde4, синьор!

Он почтительно склонил голову.

– Merci mille fois, mademoiselle! Dieu vous garde – vous aussi. Au revoir5.

Он легко, по-дружески сжал мою руку, а затем закрыл двери. Я оказалась в коридоре одна, и ощущение эйфории и радости, только что владевшее мною, постепенно стало ослабевать. Не могу сказать, что я вдруг впала в уныние, но на меня давило томное чувство усталости, а тело болело так, будто я прошла пешком многие мили. Я тут же направилась в свою комнату. Бросила взгляд на часы – они показывали полвторого, обычно в это время в отеле подавали обед. Миссис Эверард, очевидно, еще не вернулась с прогулки. Мне не хотелось сидеть за столом в одиночестве, а кроме того – у меня совсем не было аппетита. Я опустила шторы, чтоб защитить глаза от яркого южного солнца, и, бросившись на кровать, решила до возвращения Эми спокойно отдохнуть. Из мастерской Челлини я захватила с собой «Письма умершего музыканта» и принялась читать, намереваясь таким образом не уснуть, но поняла, что не могу сосредоточиться на странице и, вообще, неспособна мыслить связно. Постепенно веки мои закрылись, книга выпала из ослабевшей руки, и через несколько минут я погрузилась в глубокий и безмятежный сон.

Розы, розы! Бесконечный венок из царственных цветов, красных и белых, сплетенный светящимися пальчиками маленьких существ с радужными крыльями – воздушных, как лунная дымка, и нежных, как пушок чертополоха! Они толпятся вокруг меня с широкими улыбками и жадными глазами, вкладывают мне в руку кончик своего розового венка и шепчут: «Иди!» Я с радостью повинуюсь и спешу вперед. Следуя за ароматным венком, я прохожу через лабиринт деревьев, пышные ветви которых трепещут от полета и пения птиц. Затем слышу шум воды: бурный необузданный поток отвесно падает со скал высотой в тысячу футов, громогласно восхваляя собственную красоту победоносным венцом серебряных брызг. В них словно двигаются, и сменяют друг друга, и сверкают живые алмазы! Хотела бы я немного задержаться и полюбоваться на все это великолепие, но венок из роз передо мной продолжает разматываться, а голоса фей все зовут и зовут: «Иди!» И я иду. Заросли становятся гуще, пение птиц стихает, свет вокруг меня бледнеет и меркнет. Вдалеке я вижу золотой полумесяц, словно подвешенный на невидимой нити. Это молодой месяц? Нет, ибо, пока я наблюдаю за ним, он распадается на тысячи ярких точек, подобных блуждающим звездам. Они соединяются, пылают огненными буквами. Я напрягаю ослепленные глаза, чтоб уловить их значение. Они образуют лишь одно слово – ГЕЛИОБАС. Я читаю его. Произношу вслух. Розовый венок падает к моим ногам и исчезает. Голоса фей стихают. Наступает полная тишина, кромешная темнота – лишь одно Имя горит золотыми буквами во тьме небес.

Наша маленькая подруга-француженка, мадам Дидье, была не из тех женщин, что делают все только наполовину. Среди парижских дам она являла собой одно из редких исключений – была совершенно счастливой женой, более того – влюбленной в собственного мужа, что при нынешнем состоянии общества как во Франции, так и в Англии делало ее в глазах всех передовых мыслителей почти презренной. Она была пухленькой и веселой, большеглазой и шустрой, как проворная малиновка. Муж ее, человек крупный, кроткий и спокойный – «mon petit mari», как она его называла, – позволял ей всегда поступать по-своему и все, что она делала, считал совершенством. Поэтому, когда она предложила неофициальный прием в отеле Л., он не только не стал возражать, но с воодушевлением принялся за воплощение ее плана и, что гораздо важнее, с готовностью открывал кошелек на каждое заявление жены о необходимости расходов. Так что они не поскупились: прекрасный бальный зал, примыкающий к отелю, был распахнут настежь и щедро украшен цветами, фонтанами и мерцающими огоньками, навес простирался от самых его окон вплоть до аллеи темных остролистов, обвешанных китайскими фонариками, в большой столовой был подан изысканный ужин – все готово для настоящего en fête11. Наши уши ласкали чарующие мелодии венского оркестра, когда полковник Эверард, его жена и я спускались по лестнице к месту веселья и наблюдали порхающие вокруг нас изящные девичьи фигурки в легких, воздушных одеждах, отчего вся обстановка напоминала нам волшебную страну. Полковник Эверард гордо маршировал с характерной для него военной выправкой, время от времени с восхищением посматривая на жену, которая действительно выглядела как никогда прелестно. На ней было платье из тончайшего брюссельского кружева поверх юбки из бледно-розового атласа, на груди и в густых волосах алели бордовые бархатные розы, шею обвивало ожерелье из великолепных рубинов, такие же драгоценные камни сияли на округлых белых руках. Ее глаза светились радостным возбуждением, а нежные щеки покрылись самым красивым румянцем, какой только можно было вообразить.

– Красивая американка – неподражаемая американка, – сказала я. – Ты сегодня будешь звездою вечера, Эми!

– Чепуха! – ответила она, очень довольная моим замечанием. – Не забывай, у меня есть соперница в твоем лице.

Я недоверчиво поежилась.

– Обычно язвительность тебе не свойственна, – сказала я. – Ты прекрасно знаешь, что я похожа на оживший труп.

Полковник резко развернулся и остановил нас перед большим зеркалом.

– Если вы похожи на оживший труп, я брошу в ближайшую лужу сто долларов, – заметил он. – Только взгляните на себя.

Сначала я посмотрела на свое отражение равнодушно, потом пригляделась внимательней. Я увидела маленькую стройную девушку в белом платье со свободно спадающими по плечам золотыми локонами, скрепленными звездой с бриллиантами. На плече девушки было приколото великолепное украшение из ландышей, которое, свободно свисая на грудь, терялось в складках платья. В руках она держала веер из пальмового листа, полностью покрытый ландышами, а талию обвивал пояс из этих же цветов. Ее лицо было одновременно серьезным и довольным, глаза сияющими, но оттого искренними и задумчивыми, а щеки порозовели, будто против них дул свежий западный ветер. Я не заметила в ней ничего ни привлекательного, ни отталкивающего и все же с легкой улыбкой поспешно отвернулась от зеркала.

– Ландыши – самая красивая часть моего туалета, – отметила я.

– Так и есть, – подтвердила Эми. – Лучшие экземпляры, что я когда-либо видела. Было очень любезно со стороны мистера Челлини отправить их сразу в готовом виде, с веером и остальным деталями. Должно быть, ты его любимица!

– Идем дальше, – ответила я несколько резко. – Мы теряем время.

Еще через несколько мгновений мы вошли в бальный зал, где нас тут же встретила и от всей души приветствовала мадам Дидье – в черных кружевах и бриллиантах. Она уставилась на меня с непритворным удивлением.

– Mon dieu! – С нами она всегда разговаривала на смеси французского и ломаного английского: – Я не узнать этот юный леди! Какая она si bonne mine. Вы танцевать, sans doute?

Мы с готовностью согласились, и нам продемонстрировали обычный набор танцоров всех возрастов и размеров, в то время как полковника представили сияющей англичанке лет семнадцати, которую он тут же увлек в веселый лабиринт танцующих, что легко кружили под живую музыку одного из самых волшебных вальсов Штрауса. Вскоре и я закружилась по залу с милым молодым немцем, отшагивающим довольно ловко, если учесть, что он, очевидно, не умел танцевать вальс. Время от времени я замечала задорно мелькавшие мимо меня по залу рубины Эми – она стояла в паре с красивым австрийским гусаром. Зал оказался полон ровно до нужной степени: танцорам не приходилось тесниться, при этом обстановка казалась чрезвычайно праздничной и оживленной. От партнеров не было отбоя, и я с удивлением обнаружила, что всей душой наслаждаюсь вечером и совершенно свободна от обычного состояния тревожности. Я повсюду искала Рафаэлло Челлини, однако тщетно. Присланные им ландыши, что я носила в качестве украшения, казалось, совершенно не трогала ни жара, ни яркий свет газовых ламп: ни один листок не поник, ни один цветок не увял, а их ослепительная белизна и приятный аромат заслужили много восхищенных комплиментов от тех, с кем я беседовала. Было уже поздно, до финального котильона оставалось всего два вальса. Я стояла у большого открытого окна бального зала, разговаривая с одним из моих недавних партнеров, когда внезапно меня с головы до ног объял таинственный трепет. Я невольно обернулась и увидела приближающегося Челлини. Он выглядел удивительно привлекательным, хотя его лицо было бледным и несколько усталым. Художник смеялся и весело болтал с двумя дамами, одной из которых оказалась миссис Эверард, а когда подошел ко мне, учтиво поклонился и произнес:

– Я невероятно польщен добротой мадемуазель, не выбросившей мои бедные цветы.

– Они прекрасны, – ответила я искренне. – Я очень признательна вам, синьор, за то, что вы прислали их мне.

– Как хорошо они сохранились! – сказала Эми, уткнувшись носиком в мой ароматный веер. – А ведь они весь вечер пробыли в жаре этого зала.

– Пока мадемуазель их носит, они не погибнут, – галантно сказал Челлини. – Ее дыхание – вот их жизнь.

– Браво! – воскликнула Эми, хлопая в ладоши. – Красиво сказано, не правда ли?

Я промолчала. Никогда не любила комплиментов. Они редко бывают искренними, а ложь не доставляет мне удовольствия, в какой бы красивой обертке ее ни подали. Казалось, синьор Челлини угадал мои мысли – он тихо сказал:

– Простите, мадемуазель. Вижу, мое замечание вам не понравилось, и все же в нем больше правды, чем вы, возможно, думаете.

– Ах, расскажите же! – встряла в разговор миссис Эверард. – Синьор, я с интересом узнала, что вы обручены! Полагаю, она настоящая красавица?

Горячий румянец залил мне щеки, и я стыдливо и беспокойно закусила губу. Что он ответит? Моей тревоге не суждено было длиться долго. Челлини улыбнулся и словно ничуть не удивился. Он спокойно спросил:

– Мадам, кто вам такое сказал?

– Как это кто? Ну конечно, она! – продолжала подруга, кивнув на меня, несмотря на мои умоляющие взгляды. – Она заявила, что вы невероятно преданы избраннице!

– Мадемуазель совершенно права, – ответил Челлини, одарив их одной из своих редких и милых улыбок. – И вы, мадам, тоже правы: моя невеста – настоящая красавица.

Я испытала невероятное облегчение. Значит, я не повинна во лжи. И все же загадка никуда не девалась: как я все узнала? Пока я ломала голову, в разговор вступила вторая дама, сопровождавшая Челлини. Она была австрийкой с блестящим положением и манерами.

– Вы меня заинтриговали, синьор! – сказала она. – Ваша прекрасная невеста сегодня здесь?

– Нет, мадам. Она в другой стране.

– Какая жалость! – воскликнула Эми. – Я очень хочу ее увидеть. А ты? – спросила она, повернувшись ко мне.

Я подняла взгляд и встретилась с темными и ясными глазами художника, внимательно следившими за мной.

– Да, – произнесла я нерешительно. – Я тоже хотела бы с ней встретиться. Надеюсь, в будущем нам представится такая возможность.

– В этом нет ни малейшего сомнения, – сказал Челлини. – А теперь, мадемуазель, не доставите ли удовольствие потанцевать с вами? Или вы обещали другому кавалеру?

Я не была ангажирована и сразу же приняла протянутую художником руку. Два джентльмена поспешили пригласить Эми и ее австрийскую подругу, и на одно короткое мгновение мы с синьором Челлини остались в сравнительно тихом углу бального зала наедине в ожидании, когда зазвучит музыка. Я открыла рот, чтобы наконец задать ему интересующий вопрос, но легким движением руки он остановил меня.

– Терпение! – сказал он тихо и серьезно. – Совсем скоро у вас появится возможность, которую вы так ищете.

В этот момент оркестр разразился сладостными звуками вальса Гунгля, и мы поплыли в его утонченном и плавном ритме. Я намеренно использую слово «поплыли», потому что никаким другим глаголом нельзя описать восхитительные ощущения, испытанные мною. Челлини был превосходным танцором. Мне казалось, наши ноги едва касались пола: так быстро, так легко и свободно мы стремились вперед. Несколько быстрых поворотов – и я заметила, что мы приближаемся к распахнутым дверям террасы, момент – и вот мы уже прекратили танцевать и спокойно зашагали рядышком по аллее остролистов. Среди темных ветвей мерцали маленькие фонарики, словно красные и зеленые светлячки.

Мы шли молча, пока не достигли самого конца тропы. Перед нами раскинулся сад с широкой зеленой лужайкой, залитой волшебным светом полной луны, что парила в безоблачном небе. Ночь была очень теплая. Несмотря на это, Челлини бережно накинул мне на плечи большой белый шерстяной бурнус, который забрал с кресла, пока мы шли по аллее.

– Я не замерзла, – сказала я, улыбаясь.

– Нет, но, возможно, еще замерзнете. Неразумно идти на бесполезный риск.

Я промолчала. Слабый ветерок шумел в верхушках деревьев прямо над нами, музыка бального зала доносилась до нас лишь слабым далеким эхом, воздух благоухал нежным ароматом роз и мирта, сияние луны смягчало очертания пейзажа, превращая его лишь в призрачный намек на настоящий мир. Неожиданно до нас донеслась длинная и одновременно сладостная жалобная трель, затем чудесный каскад игривых рулад и, наконец, чистая молящая и страстная нота, повторяемая многократно. Это был соловей, он пел так, как могут петь только соловьи юга. Я зачарованно замерла.

задумчиво продекламировал Челлини.

– Вы любите Китса? – пылко спросила я.

– Более, чем любого другого из живших поэтов, – ответил он. – У него была самая божественная и нежная муза, которая когда-либо соглашалась привязать себя к земле. Однако, мадемуазель, вы хотите знать не о моих вкусах в поэзии. У вас есть ко мне другие вопросы, не так ли?

Секунду я колебалась. Потом высказалась откровенно:

– Да, синьор. Что было в вине, которое вы дали мне сегодня утром?

Он встретил мой испытующий взгляд с полной невозмутимостью.

– Лекарство. Замечательное и очень простое средство, приготовленное из сока растений, оно совершенно безвредно.

– Но зачем? – спросила я. – Зачем вы мне его дали? Разве правильно брать на себя такую большую ответственность?

Он улыбнулся.

– Думаю, да. Если вам нехорошо или вы обижены, значит, я был не прав. Если же ваше здоровье и настроение, напротив, хотя бы немного улучшились, а, насколько я вижу, это именно так, то я заслуживаю вашей благодарности, мадемуазель.

Он посмотрел на меня удовлетворенно и выжидающе. Я была озадачена и даже рассержена и, тем не менее, не могла не признаться себе, что впервые за многие месяцы чувствую себя лучше и бодрее. Я взглянула в мудрое, скрытое тенью лицо художника и сказала почти смиренно:

– Благодарю вас, синьор. Только, разумеется, вы расскажете мне о причинах, побудивших вас стать для меня врачом, даже не спросив моего разрешения.

Он рассмеялся, в его глазах светилось дружелюбие.

– Мадемуазель, я принадлежу к тем необычно устроенным существам, что не выносят страданий невинных душ. Неважно, будет ли это червь в пыли, бабочка в воздухе, птица, цветок или дитя человеческое. Как только я вас увидел, то сразу понял: состояние здоровья не позволяет вам наслаждаться жизнью, естественной для вашего пола и возраста. Также я понял, что врачи пытались выяснить причины вашего недуга, но явно потерпели неудачу. Врачи, мадемуазель, очень умные и достойные уважения люди, и лишь немногое им не под силу, однако есть то, что недоступно даже их самым глубинным знаниям. Сюда относится и такая удивительная часть человеческого механизма, как нервная система: это сложная и чувствительная сеть тонких нитей, электрических проводов, по которым передаются мысли, импульсы, чувства и эмоции. Если эти нити, или провода, по какой-то даже самой незначительной причине запутались, то для развязывания вредоносного узла или распутывания болезненного клубка знаний простого врача оказывается недостаточно. Лекарства, обычно принимаемые в таких случаях, по большей части инородны человеческой крови и нашей природе, а посему всегда опасны, часто даже смертоносны. Изучая ваше лицо, мадемуазель, я понял: вы страдаете так же остро, как страдал я лет пять назад. Я осмелился опробовать на вас простую растительную эссенцию только для того, чтобы посмотреть, поможет ли она. Пока эксперимент шел успешно, однако…

Он умолк, его лицо стало серьезнее и задумчивее.

– Однако? – с нетерпением переспросила я.

– Я хотел сказать, – продолжил он, – что эффект лишь временный. В течение сорока восьми часов вы снова вернетесь в прежнее состояние уныния, и я, к сожалению, бессилен этому помешать.

Я устало вздохнула, на меня навалилось тяжелое разочарование. Неужели я должна снова стать жертвой жалкого уныния, боли и оцепенения?

– Вы можете дать мне еще одну порцию этого лекарства?

– Не могу, мадемуазель, – ответил он с сожалением. – Не осмелюсь без дальнейших советов и указаний.

– Чьих? – спросила я.

– Друга, который вылечил от продолжительной и почти безнадежной болезни меня самого. Он один может подсказать, прав ли я в своих теориях относительно вашей натуры и состояния.

– О какой теории идет речь? – спросила я, глубоко заинтересовавшись разговором.

Челлини помолчал с минуту: казалось, он поглощен некой внутренней дискуссией с самим собой. Затем произнес торжественно и серьезно:

– В нашем бренном мире, мадемуазель, не найти двух одинаковых натур, и все же все мы рождаемся с небольшой крупицей Божественности внутри – мы называем ее Душой. Это лишь тлеющая искра в самом сердце обременяющей нас глиняной оболочки, однако она есть. Этот зародыш, это семя, необходимо взрастить, если мы действительно того желаем и будем способствовать его росту. Подобно тому, как интерес ребенка к искусству или учебе превращают в будущие великие способности, так и человеческую Душу можно обратить в столь высшее существо, что никакие критерии простых смертных не смогут отразить ее великолепия. У большей части жителей земного шара искра бессмертия навсегда так и остается зародышем – никогда не прорастающим, угнетенным и отягощенным вялостью, ленью и материалистическими склонностями оболочки, или шелухи, – тела. Мне сто`ит отвлечься от безрадостных перспектив многих людей, в которых Божественной Сущности не больше, чем в собаке или птице, – я должен говорить только о тех, душа которых есть все сущее, о тех, кто, осознавая это, все силы направляет на то, чтобы раздувать свою искру, пока однажды она не станет ослепительным, обжигающим, неугасимым пламенем. Однако представители из числа блаженного Человечества часто совершают ошибку, принося тело в жертву потребностям духа. Найти золотую середину трудно, однако осуществимо, и требования как тела, так и души могут быть удовлетворены без жертв. Я прошу вашего полного внимания, мадемуазель, поскольку то, что я говорю, относится лишь к тем немногим, для кого душа – это все. Если я не ошибся, вы одна из них. Вы настолько рьяно жертвуете своим телом ради духа, что плоть восстает и корчится от страданий. Так не пойдет. Вам предстоит большая работа в нашем мире, только вы не можете исполнять ее, пока не обретете здоровье тела и желанье духа. А все почему? Потому что заключены здесь, на земле, и должны подчиняться законам этой темницы, как бы противны они ни были. Будь вы свободны, как бывали в прежние времена и как будете во времена грядущие, все было бы иначе, а в настоящем вы должны подчиняться приказам своих тюремщиков – Повелителей Жизни и Смерти.

Я слушала художника одновременно в ужасе и в восхищении. Его слова были полны таинственных намеков.

– Откуда вы знаете, что я такова, какой вы меня описываете? – спросила я тихо.

– Я не знаю, мадемуазель. Могу только догадываться. Есть лишь один человек, который, предполагаю, сможет судить о вас правильно, – человек много старше меня, чья жизнь есть наивысшая точка духовного совершенства, чьи знания обширны и беспристрастны. Я должен увидеться с ним и поговорить, прежде чем испытаю на вас другие свои, или, точнее, его, лекарства. Но мы и так задержались здесь достаточно долго. Если вам больше нечего мне сказать, мы вернемся в зал. Иначе вы пропустите котильон. – И он развернулся, чтобы вновь пройти через освещенную аллею.

Меня поразила внезапная мысль, и я решила высказать ее вслух. Положив руку ему на плечо и глядя прямо в лицо, я спросила медленно и отчетливо:

– Друга, о котором вы говорите, зовут ГЕЛИОБАС?

Челлини вздрогнул, кровь прилила к лицу и так же быстро схлынула, отчего он стал бледнее прежнего. Его темные глаза светились от едва сдерживаемого волнения, рука дрожала. Медленно приходя в себя, он пристально посмотрел на меня: его взгляд смягчился, и он с благоговейным почтением склонил голову.

– Мадемуазель, вижу, что вы, должно быть, многое знаете. Это ваша судьба. Вам можно лишь позавидовать. Приходите ко мне завтра, и я расскажу вам все, что должен. После ваша судьба будет только в ваших руках. А сейчас больше ни о чем меня не спрашивайте.

Он без лишних слов проводил меня обратно в бальный зал, где играли веселый котильон. Шепнув по пути миссис Эверард, что я устала и иду спать, я вышла за ним в коридор и там, повернувшись, тихо произнесла:

– Спокойной ночи, синьор. Я приду завтра в полдень.

– Спокойной ночи, мадемуазель! Завтра в полдень буду вас ждать.

С этими словами он учтиво поклонился мне и ушел. Я поспешила в свою комнату, где не могла не заметить поразительной свежести ландышей, что носила на себе весь вечер. Они выглядели так, будто их только сорвали. Я сняла цветы с платья и осторожно поставила в воду, затем, проворно раздевшись, как можно быстрее оказалась в постели. Несколько минут я размышляла о странностях этого дня. Вскоре мысли мои стали туманными и спутанными, а сама я перенеслась в сонное царство, где мой покой не потревожило ни одно видение.

На следующее утро я пришла в мастерскую Челлини в назначенный час и была принята им со свойственной ему невероятной учтивостью. Я уже чувствовала нарастающие слабость и усталость, явные предвестники того, что мне предсказывал художник, – возвращение всех моих прежних страданий. Эми, вымотанная прошедшей ночью танцами, все еще нежилась в постели, как и многие из тех, кто веселился на празднике мадам Дидье, так что в отеле было необыкновенно тихо, словно половина постояльцев за ночь съехали. Утро выдалось чу`дным – солнечным и тихим. Челлини, заметив мою вялость и апатию, поставил мне у окна удобное кресло, чтобы я могла наблюдать один из лучших уголков сада, пестрящий бутонами всех цветов и ароматов. Сам он продолжал стоять, одной рукой опершись на заваленный письмами и газетами стол.

– А где Лео? – спросила я, оглядывая комнату в поисках благородного зверя.

– Лео прошлым вечером отправился в Париж, – ответил Челлини, – унес очень важное для меня послание. Я побоялся доверить его почтовым службам.

– А у Лео оно в безопасности? – полюбопытствовала я, улыбнувшись: смышленость этой собаки одновременно забавляла и поражала меня.

– Еще бы! К ошейнику Лео приделана небольшая металлическая коробка, вмещающая несколько сложенных листов бумаги. Когда он понимает, что во время своего путешествия должен охранять эту коробку, приблизиться к нему попросту невозможно. Он кинется на любого, кто попытается дотронуться до нее, с остервенением голодного тигра, и нет еще такого лакомства, что могло бы совратить его аппетит или хоть на мгновение отвлечь от поручения. Не существует на свете посыльного более надежного и верного.

– Я полагаю, вы отправили его к своему другу, хозяину Лео? – спросила я.

– Да. Он пошел… к Гелиобасу.

Теперь это имя не пробудило во мне ни удивления, ни даже любопытства. Оно звучало знакомо, по-родному. Мой взгляд рассеянно блуждал по раскинувшемуся за окном саду, среди прекрасных бутонов, что склонялись ко мне, словно маленькие головки эльфов в разноцветных колпаках. Я промолчала. Я чувствовала на себе проницательный взгляд Челлини. Чуть погодя он продолжил:

– Поведать вам все сейчас, мадемуазель?

Я резко обернулась к нему:

– Будьте добры.

– Могу задать вам один вопрос?

– Разумеется.

– Где и при каких обстоятельствах вы услышали имя Гелиобаса?

Я посмотрела на него в нерешительности.

– Во сне, синьор, как бы странно это ни звучало, а точнее, в трех снах. Я расскажу вам о них.

И я описала посетившие меня видения, стараясь не упустить ни единой детали, потому что помнила все с удивительной точностью.

Художник слушал меня внимательно и серьезно. Когда я закончила, он сказал:

– Эликсир подействовал сильнее, чем я предполагал. Вы оказались чувствительнее, чем я надеялся. Не утомляйте себя разговорами, мадемуазель. С вашего позволения я сяду напротив и расскажу вам свою историю. А потом вы должны решить, примете ли метод лечения, которому я обязан жизнью и даже более того – разумом.

Он развернул свое кресло ко мне, сел напротив. Несколько минут мы хранили молчание. Меня невероятно тронуло любопытство и сочувствие, мелькнувшие на его серьезном и сосредоточенном лице. Несмотря на то что я чувствовала себя все более уставшей и вялой и понимала, что постепенно погружаюсь в прежнюю Пучину Отчаянья, глубоко в душе я все же ощущала невероятную заинтересованность в том, что он собирался поведать, а потому принуждала себя ловить каждое произнесенное им слово. Челлини начал рассказ тихим, спокойным голосом.

– Вы, должно быть, знаете, мадемуазель, что те, кто использует искусство как средство для заработка, начинают жить совершенно убогой жизнью – словно отягощенные гонкой за состоянием. В покупках и продажах, в занятиях импортом или экспортом для достижения необходимой доли успеха нужны лишь хорошие навыки в вычислениях и достаточное количество здравого смысла. Для занятий более тонкими материями, результатами которых становятся скульптуры, картины, музыка и поэзия, требования предъявляются к воображению, эмоциям и общей духовной восприимчивости человека. Напрягаются самые нежные клетки мозга, в полную боеготовность приводятся все мыслительные механизмы, с каждым днем и часом натура ваша настраивается более тонко, она обнажена и ранима к любому чувственному опыту. Разумеется, среди так называемых творческих личностей есть много обычных жуликов, что получили весьма поверхностное образование в одном или двух видах искусства и машут лениво кистью, беспечно плещутся в глубоких водах литературы или, умыкнув несколько четвертей и восьмушек у других композиторов, небрежно кидают их в одну кучу и называют «оригинальным произведением». Среди таких находятся «эксперты» в живописи и скульптуре, что выставляют для всеобщего восхищения труды творческих рабов как свои собственные, газетные писаки, «сметливые» молодые журналисты и критики с передовиц, малодушные пианисты или виолончелисты, протестующие против любых новшеств и предпочитающие топтаться в безэмоциональной холодно-каноничной манере, которую с удовольствием именуют «классикой», – такие люди существуют и будут существовать, пока добро и зло остаются главными противоборствующими силами этого мира. Они – тля на побегах искусства. А я называю творческими личностями тех мужчин и женщин, что день и ночь трудятся, чтобы хотя бы вскользь дотронуться до совершенства, и не бывают довольны даже самыми лучшими своими попытками. Я был среди них несколько лет назад и до сих пор придерживаюсь того же мнения, только разница между мною прошлым и настоящим в том, что тогда я слепо и отчаянно мучился, а теперь – терпеливо и спокойно тружусь, твердо зная: в назначенный час получу то, чего добиваюсь. Рисовать, мадемуазель, меня научил отец, человек добрый и простодушный, чьи миниатюрные пейзажи казались лоскутками, вырезанными из настоящего поля и леса, – настолько свежими и безупречными они были. Однако я не собирался довольствоваться тем простым путем, которым меня вели. Для удовлетворения моих амбиций одного правильного рисунка или одного правильно выбранного цвета было недостаточно. Меня ослепляла прелестная «Мадонна» Корреджо, я восхищался невероятной синевой ее одежд: они такого глубокого и насыщенного оттенка, что мне казалось, можно соскрести краску с холста до дыр и все равно не исчерпать до дна этот бездонный лазурный цвет. Я изучал теплые оттенки Тициана, я был готов парить в воздухе с чудесным «Ангелом Благовещения» – как со всеми этими мыслями в голове мог я довольствоваться обывательскими стремлениями современных художников? Меня всецело поглощал лишь один предмет – цвет. Я заметил, какими безжизненными и бледными казались сегодняшние краски по сравнению с красками старых мастеров, и глубоко задумался над возникшей передо мной проблемой. В чем секрет Корреджо, Фра Анджелико, Рафаэля? Я ставил разные эксперименты, купил самые дорогие и надежные пигменты. Все напрасно – ибо они были подделаны торговцами! Затем я получил пигменты в необработанном виде, сам измельчил и смешал их – результат оказался несколько лучше, но я обнаружил, что фальшивки присутствуют и в масле, и в лаках, и в растворителях – вообще во всем, что используют в работах художники. Я никуда не мог деться от порочных торговцев, что ради мизерного процента с каждой проданной вещи готовы попасть в ряды самых бесчестных людей этого бесчестного века.

Уверяю вас, мадемуазель: ни одна из картин, которые сейчас пишут для салонов Парижа и Лондона, не сможет провисеть и ста лет. Недавно я посетил музей Южного Кенсингтона, лондонский дворец искусств, и наблюдал там большую фреску сэра Фредерика Лейтона. Как мне сообщили, она только что была завершена. И уже начала выцветать! Через несколько лет от нее останутся лишь размытые очертания. Я сравнил ее состояние с набросками Рафаэля и великолепного Джорджоне, что находятся в том же здании: их цвета были настолько теплыми и яркими, словно работы создали совсем недавно. Лейтон не повинен в том, что его работы обречены исчезнуть с холстов так же бесследно, как если бы он никогда ничего не писал, – ему, как и любому другому художнику девятнадцатого столетия, просто крайне не повезло, что великий институт свободной торговли привел к тому, что все страны и классы с позором стремятся как можно быстрее вытеснить соперников из истории. Однако я уже утомил вас, мадемуазель, простите меня! Возвращаюсь к собственной истории. Как я уже говорил, я не мог думать ни о чем, кроме одного-единственного предмета – цвета: мысли о нем преследовали меня непрестанно. В ночных видениях я наблюдал изысканные формы и лица, которые не терпелось перенести на холст, и все же у меня никогда не выходило. Казалось, моя рука потеряла всякий навык. Примерно в то же время умер отец, и я, не имея других родственников на всем белом свете и не привязанный к дому, жил в полном одиночестве и все чаще и чаще терзал разум вопросом, который сбивал меня с толку и приводил в смятение. Я стал капризным и раздражительным, избегал любого общения и, наконец, перестал даже спать. Затем наступило страшное время лихорадочного волнения, нервного истощения и отчаяния. Иногда я молча сидел, поглощенный мыслями, при виде людей я вскакивал и часами быстро шагал в неизвестном направлении, надеясь унять дикое беспокойство. Тогда я жил в Риме, в мастерской, принадлежавшей отцу. Однажды вечером – как хорошо я все это помню! – со мной случился один из тех яростных приступов, которые не давали мне ни отдыхать, ни думать, ни спать, так что я, как обычно, поспешил на очередную долгую и бесцельную прогулку. У открытой двери парадного входа стояла тучная и добродушная хозяйка дома со своей младшей дочерью, Пиппой, схватившейся за ее юбку. При моем появлении женщина вскрикнула, отшатнулась и, подхватив девочку на руки, быстро перекрестилась. Ошарашенный, я прервал внезапный поход и сказал со всем спокойствием, на которое только был способен: «И что же это значит? Думаете, я могу вас сглазить?»

Кудрявая Пиппа тянула ко мне ручки – я часто баловал малышку, давал ей сладости и игрушки, – только мать удержала ее, сдавленно вскрикнув и пробормотав: «Пресвятая Дева Мария! Пиппа не должна его трогать, он безумен».

«Безумен?» – Я посмотрел на женщину и ее дитя с презрительным изумлением. Затем, не говоря больше ни слова, развернулся и быстро ушел дальше по улице, скрываясь от их взглядов. «Безумный»! Неужто я действительно лишился рассудка? Не в этом ли страшная причина моих бессонных ночей, беспокойных мыслей и странной тревожности? Я яростно вышагивал, не разбирая дороги, пока внезапно не очутился в пустоши на окраине деревни. Надо мной сиял молодой месяц, похожий на тонкий серп, что вонзился в небо, чтобы собрать обильный урожай звезд. Я в нерешительности остановился. Повсюду стояла полная тишина. Все тело вдруг ослабло, голова закружилась, перед глазами плясали странные вспышки света, конечности задрожали, словно у дряхлого старика. Я присел на камень, чтоб отдохнуть и попытаться привести спутанные мысли в некое подобие порядка. «Безумный»! Я сжал разболевшуюся голову руками, стал размышлять о маячащей передо мной жуткой перспективе и, как говорил бедный король Лир, молился про себя: «Только не дай мне сойти с ума, не дай мне сойти с ума, Господи!»

Молитва! Хотя была и другая мысль. Как же я мог молиться? Ведь я был скептиком. Отец взращивал во мне самые свободные материалистические взгляды, он сам, будучи последователем Вольтера, измерял Божественность собственными мерками, как хотелось ему самому. Он был хорошим человеком и умер в совершенном спокойствии и абсолютной уверенности, что состоит только из праха, в который и собирался вернуться. Отец ни капли не верил ни во что, кроме Универсального закона неизбежности, как он сам его называл. Может, именно поэтому всем его картинам не хватало одухотворенности. Я принимал его теории, не особенно задумываясь, и мне удавалось жить вполне прилично без каких-либо религиозных верований. Однако теперь – теперь, когда передо мной восставал ужасный призрак безумия, – крепкие нервы не выдержали. Я пытался, я страстно хотел молиться. Но кому? Чему? Универсальному закону неизбежности? Уж он точно не мог ни услышать человеческих просьб, ни ответить на них. Я размышлял над этим угрюмо и ожесточенно. Кто еще верит в этот Закон неизбежности? Что за жестокий Закон вынуждает нас рождаться, жить, страдать и умирать без вознаграждения или причины? Почему вся наша Вселенная обязательно должна представлять собой непрерывно вращающееся Колесо пыток? Тут я почувствовал новый порыв. Я соскочил с камня, на котором ранее распростерся. Дрожь унялась. Мною овладело странное ощущение бунтарского веселья, да настолько сильное, что я громко расхохотался. И как расхохотался! Сам с содроганием отшатнулся от этого звука, словно от удара. Я услышал смех безумца! Сомнений больше не было – я решился. Исполню мрачную волю Закона неизбежности. Если мое рождение было вызвано Неизбежностью, значит, именно ею будет обоснована и моя смерть. Неизбежность не могла заставить меня жить против воли. Вечное ничто лучше безумия. Медленно и уверенно я вынул из жилета острый кинжал из миланской стали, что всегда носил при себе как средство самообороны, достал его из ножен и посмотрел на тонкое лезвие, холодно сверкавшее в лучах бледной луны. Радостно поцеловал его – он станет моим последним лекарством! Поднял вверх, крепко сжав пальцами, – еще мгновение, и он впился бы глубоко в сердце, но тут кто-то с силой сдавил запястье и чья-то могучая рука, поборов мою, выбила кинжал у меня из рук. В ярости от того, что мои отчаянные намерения были сорваны, я отшатнулся и зло уставился на спасителя. Рядом стоял высокий мужчина в темном пальто, отороченном мехом: он походил на богатого англичанина или американца, путешествующего ради удовольствия. Его черты лица оказались правильными и властными, а когда он хладнокровно встретил мой обиженный взгляд, я заметил в глазах незнакомца легкое пренебрежение. Голос звучал мелодично и раскатисто, однако в нем слышалось откровенное презрение: «Значит, вам опостылела жизнь, молодой человек? Тем больше причин продолжать жить. Умереть может каждый. У убийцы хватает духу глумиться над своим палачом. Сделать последний вздох совсем несложно – тут легко справится ребенок или воин. Один укол куда менее мучительный, чем зубная боль, – и все кончено. Ничего героического в подобном поступке нет, уверяю вас! Это так же обыденно, как лечь спать, даже банально. Жизнь, если позволите, – вот в чем героизм, а смерть – просто прекращение всех дел. А уходить со сцены быстро и по-хамски, до того как суфлер подаст знак, всегда, мягко говоря, некрасиво. Доиграйте роль, какой бы плохой ни была пьеса. Что вы на это скажете?»

Он поигрывал кинжалом, уравновешивая его на одном пальце, будто нож для бумаги, и улыбался так открыто и ласково, что устоять перед ним было невозможно. Я подошел и протянул ему руку.

«Кем бы вы ни были, – сказал я, – это слова настоящего мужчины. Однако вы не ведаете причин, побудивших меня…» И моя речь была прервана судорожным рыданием.

Мужчина сердечно пожал протянутую ему руку и все так же серьезно ответил: «Не бывает причины, мой друг, которая вынуждает нас насильственно уйти из жизни, если только не безумие или трусость».

«А что, если я безумен?» – спросил я пылко.

Он внимательно осмотрел меня и, слегка касаясь пальцами моего запястья, прощупал пульс.

«Чепуха, дорогой сэр! – сказал он. – Вы не безумнее меня. Немного истощены и взволнованы – признаю́. Вас терзает какое-то внутреннее беспокойство. Вы должны обо всем мне рассказать. Я даже не сомневаюсь, что смогу излечить вас всего за несколько дней».

«Излечить меня? – Я посмотрел на него с изумлением и сомнением. – Вы врач?»

Он рассмеялся: «Нет! Мне бы не хотелось принадлежать к этой профессии. Однако в некоторых случаях я прописываю лекарства и даю советы. Я просто действующее вещество – не врач. Впрочем, к чему нам стоять здесь, в унылом месте, что наверняка населено призраками героев былых лет? Идемте со мной. Я направляюсь в отель «Костанца», там мы сможем поговорить. Что же касается этой красивой игрушки, позвольте ее вернуть. Больше она не станет выполнять такую неприятную миссию, как убийство собственного владельца».

С легким поклоном он вернул мне кинжал. Я тут же вложил его в ножны, ощущая себя обиженным ребенком. За мной наблюдал взгляд ясных голубых глаз с насмешливыми искорками.

«Не изволите ли вы, синьор, назвать мне свое имя?» – спросил я, когда мы свернули из деревни в сторону города.

«С большим удовольствием. Меня зовут Гелиобас. Странное имя? О, вовсе нет! Оно халдейское. Моя мать, такая же прекрасная восточная дева, как Мадонна Мурильо, и набожная, словно святая Тереза, нарекла меня еще одним именем – христианского святого Казимира, но Гелиобас pur et simple13 подходит вашему покорному слуге больше, и именно под ним все меня знают».

«Вы халдей?» – спросил я.

«Именно так. Я происхожу напрямую от одного из тех «мудрецов с Востока» (а их, кстати, было больше трех, и не все они были царями), которые, бодрствуя, заметили появившуюся при рождении Христа звезду раньше, чем остальные обитатели мира успели протереть сонные глаза. Халдеи с самых незапамятных времен отличались наблюдательностью. В обмен на мое имя вы назовете свое?»

Я с готовностью сообщил ему имя, и дальше мы пошли вместе. Я чувствовал себя на удивление спокойным и повеселевшим – таким же безмятежным, мадемуазель, как чувствуете вы себя, находясь в моем обществе, я это вижу.

Тут Челлини прервался и посмотрел на меня, словно предвосхищая вопрос. Я предпочла молчать, пока не выслушаю рассказ полностью. Поэтому он продолжил:

– Мы добрались до отеля «Костанца», где Гелиобаса, очевидно, хорошо знали. Официанты величали его графом, хотя он ничего не говорил мне относительно этого титула. У него был превосходный набор комнат, обставленных всеми современными предметами роскоши, а как только мы вошли, подали легкий ужин. Он пригласил меня присоединиться к нему, и в течение получаса я рассказал всю свою историю – об амбициях, о стремлении к совершенству цвета, о разочаровании, унынии, отчаянии и, наконец, о диком страхе перед безумием, который заставил меня покуситься на собственную жизнь. Он слушал терпеливо, не отвлекаясь. Когда я закончил, новый знакомец положил руку мне на плечо и мягко сказал: «Молодой человек, простите мне мои слова, и все-таки до сих пор в своей карьере вы лишь бездеятельно, бесполезно и эгоистично «лезли на рожон», как говорит святой Павел. Вы ставите перед собой благородную задачу – открыть секрет цвета, известный старым мастерам, – и поскольку сталкиваетесь с мелкими трудностями из-за подделки художественных материалов в современной торговле, то считаете, что шансов у вас нет, что все потеряно. Вздор! Думаете, несколько нечестных торговцев способны победить саму Природу? Она и по сей день может в изобилии дать вам те же чистые цвета, что некогда дарила Рафаэлю и Тициану, только не в спешке – не тогда, когда вы грубо хватаетесь за ее подарки в настроении, не терпящем препятствий и задержек. «Ohne hast, ohne rast»14 – вот девиз звезд. Запомните его хорошенько. Вы навредили здоровью своего тела бесполезной раздражительностью и сварливым недовольством, и прежде всего разбираться нам следует именно с этим. Через неделю я сделаю из вас человека здравомыслящего и здорового, а потом научу, как получить те цвета, которых вы так ищете. Да! – добавил он, улыбаясь. – Даже тот самый синий Корреджо».

От радости и благодарности я не мог произнести ни слова – я схватил друга и спасителя за руку. Некоторое время мы так и стояли. Наконец Гелиобас выпрямился во весь свой исполинский рост и устремил на меня спокойные глаза. Мое тело пронзил странный трепет, я все еще держал его за руку.

«Отдыхайте! – сказал он медленно и с ударением. – Тело уставшее и истощенное, прими полный покой! Дух мятежный и глубоко раненный, освободись из тесной темницы! Силой, которую я признаю в себе, в вас и во всех творениях, я приказываю вам: отдыхайте!»

Очарованный, покоренный его действиями, я наблюдал за ним и хотел было заговорить, только язык отказывался выполнять свои функции, голова закружилась, глаза закрылись, ноги подкосились, и я упал без чувств.

Челлини снова умолк и посмотрел на меня. Слушая внимательно каждое слово, я не стала вмешиваться в повествование. Он продолжил рассказ:

– Когда я говорю «без чувств», мадемуазель, то, разумеется, имею в виду свое тело. Но я сам, то есть мой дух, бодрствовал: я жил, двигался, слышал и видел. Однако об этом опыте мне говорить запрещено. Вернувшись к смертной оболочке, я обнаружил себя лежащим на диване в той же комнате, где ужинал с Гелиобасом, а сам Гелиобас сидел рядом со мной и читал. Был уже полдень. Я ощущал восхитительное спокойствие и юношескую бодрость и, не говоря ни слова, вскочил с дивана и коснулся руки спасителя. Тот взглянул на меня.

«Ну что же?» – спросил он, улыбаясь глазами.

Я схватил его руку и пылко прижал ее к своим губам.

«Вы мой лучший друг! – воскликнул я. – Каких чудес я только ни видел, каких только истин ни познал, каких тайн!»

«Об этом ни слова, – произнес Гелиобас. – О них нельзя говорить так просто. И ответы на вопросы, которые вы, естественно, жаждете задать, вы получите лишь в свое время. Случившееся с вами не чудо – на вас просто воздействовали научными средствами. Правда, ваше лечение не окончено. Несколько дней, проведенных со мной, восстановят вас полностью. Вы согласны остаться в моей компании еще ненадолго?»

Я с радостью и великой благодарностью принял его предложение. Следующие десять дней мы провели вместе. Гелиобас давал мне определенные лекарства наружного и внутреннего применения, и они имели чудесный эффект в обновлении и укреплении организма. По истечении этого времени я был полон сил – здравомыслящий и здоровый, как и обещал мой спаситель: разум был свеж и готов к работе, в голове теснилось множество новых великих идей в области искусства. Благодаря Гелиобасу я приобрел два бесценных подарка: полное понимание истины в религии и тайны человеческой судьбы, а еще я завоевал настоящую любовь!

Тут Челлини умолк, и глаза его засияли от восторга. После паузы он продолжил:

– Да, мадемуазель, я обнаружил, что меня любит, наблюдает за мной и ведет за собой существо настолько божественно прекрасное и верное, что язык смертных не в состоянии описать такое совершенство! – Он снова помолчал и продолжил: – Когда Гелиобас признал меня снова совершенно здоровым душой и телом, он показал свое умение смешивать цвета. С этого часа все мои работы стали успешны. Вы знаете, что мои картины с большой охотой раскупают, стоит их только закончить, и что цвет, которого я на них достигаю, для всего мира является загадкой сродни магии. И все же даже среди самых скромных художников нет ни одного, кто при желании не смог бы использовать те же средства, что и я, и получить почти нетленные оттенки, что все еще сияют с полотен Рафаэля. Впрочем, говорить об этом сейчас нет нужды. Я рассказал вам свою историю, мадемуазель, и теперь предстоит применить ее смысл к вам. Вы внимательно меня слушаете?

– Да, – ответила я: действительно, мой интерес в этот момент был так силен, что я почти слышала биение своего обмирающего сердца. Челлини продолжил:

– Как вы знаете, мадемуазель, электричество – настоящий клад для нашего времени. Нет конца чудесам, которые оно способно вершить. Одно из важнейших применений этого великого открытия сейчас по невежеству большей части общества высмеивается: я имею в виду использование человеческого электричества, той силы, которая есть в каждом из нас, – и в вас, и во мне, и в еще большей степени в Гелиобасе. Он развил электричество в своем организме до такой степени, что простое прикосновение его руки, самый мимолетный взгляд несут в себе исцеление или же обратное, в зависимости от того, как он решает проявить силу, хотя смею утверждать, что он всегда несет только положительный эффект, потому как сам преисполнен доброты, сочувствия и жалости ко всему человечеству. Его влияние настолько велико, что он, не говоря ни слова, одним лишь присутствием может передавать мысли другим людям, даже совершенно незнакомым, и побуждать их задумываться над определенными действиями или же осуществлять их в соответствии с его планами. Не верите? Мадемуазель, эта сила есть в каждом из нас, только мы не развиваем ее, потому что наши знания еще слишком несовершенны. Я пока мало продвинулся в обуздании собственной электрической силы, но, чтобы доказать истинность своих слов, тоже повлиял на вас. Вы не можете этого отрицать. Подчиняясь моей мысли, устремленной к вам, вы ясно увидели мою картину, которая на самом деле была занавешена. Силой моей мысли вы правильно ответили на вопрос, который я задал вам по поводу той же картины. Силой моего желания вы передали мне, сами того не осознавая, послание от того, кого я люблю, сказав: «Dieu vous garde!» Вы помните? А эликсир, который я дал вам – одно из простейших средств, открытых Гелиобасом, – заставил вас узнать то, что хотел сказать вам он сам – его имя.

– Он! – воскликнула я. – Но как? Ведь он даже не знает обо мне… Относительно меня у него не может быть никаких намерений!

– Мадемуазель, – серьезно ответил Челлини, – если вспомните последнее из трех ваших видений, то у вас не останется сомнений, что у него есть намерения по отношению к вам. Как я уже говорил, он практик электричества. Под этим подразумевается очень многое. Он подсознательно знает, нужен ли он кому-то сейчас или будет нужен когда-то в дальнейшем. Позвольте мне договорить то, что я должен сказать. Вы больны, мадемуазель, больны из-за переутомления. Вы импровизатор, а значит, гений музыки, вы свободны от правил и совершенно не поняты миром. Вы развиваете свои способности, невзирая на цену, вы страдаете, и страдания будут только сильнее. По мере того как растут ваши способности в музыке, здоровье слабеет. Поезжайте к Гелиобасу: он сделает для вас то же, что сделал однажды для меня. Вы же не будете колебаться? Ни о каком выборе нет и речи, если на одной чаше весов годы слабости и немощи, а на второй – крепкое здоровье, обретенное менее чем за две недели.

Я медленно поднялась со своего места.

– Где этот Гелиобас? – спросила я. – В Париже?

– Да, в Париже. Если решите отправиться туда, прислушайтесь к моему совету и поезжайте одна. Вы легко найдете оправдание для друзей. Я дам адрес женского пансиона, где вам будет хорошо, как дома. Вы позволите?

– Прошу вас, – ответила я.

Он быстро написал карандашом на одной из своих карточек: «МАДАМ ДЕНИЗ, авеню дю Миди, 36, Париж» – и передал ее мне. Я замерла на месте и глубоко задумалась: рассказ Челлини произвел на меня сильное впечатление, даже поразил, однако меня никоим образом не пугала мысль отдать себя в руки практика электричества, как сам Гелиобас себя называл. Я знала множество случаев излечения серьезных болезней с помощью электричества – электрические ванны и электроприборы всех видов уже нашли широкое применение, – я не видела причин удивляться факту существования человека, который развил в себе электрическую силу до такой степени, что смог использовать ее как целительную. Мне казалось, в этом, действительно, нет ничего необыкновенного. Единственной деталью повествования Челлини, которой я не поверила, было якобы испытанное им отделение души от тела: я приписала это чрезмерному возбуждению его воображения во время первой беседы с Гелиобасом. И все же подобную мысль я удержала при себе. Я в любом случае решилась ехать в Париж. Моим самым заветным желанием было совершенное здоровье, и я не собиралась привередничать в средствах для получения бесценного дара. Челлини молча наблюдал, как я безмолвно размышляю.

– Вы поедете? – наконец спросил он.

– Да, поеду, – ответила я. – Может, вы передадите со мной письмо к вашему другу?

– Лео уже унес послание со всеми необходимыми объяснениями, – сказал Челлини, улыбнувшись. – Я знал, что вы поедете. Гелиобас ждет вас послезавтра. Он живет в отеле «Марс» на Елисейских Полях. Вы не сердитесь на меня, мадемуазель? Я не мог не знать, что вы уедете.

Я слабо улыбнулась.

– Опять проделки вашего электричества, я полагаю? Нет, не сержусь. Да и к чему бы? Большое вам спасибо, синьор, буду вам благодарна, если Гелиобас действительно меня вылечит.

– О, в этом нет никаких сомнений, – ответил Челлини. – Вы можете тешить себя этой надеждой сколько хотите, мадемуазель, потому что она не может быть обманута. Прежде чем уйти, вы же взглянете на ваш портрет, не так ли? – И, подойдя к мольберту, он снял с него покрывало.

Я была невероятно удивлена, ведь думала, что он сделал лишь наброски черт лица, тогда как на самом деле полотно было почти готово. Я смотрела на него, словно на портрет незнакомки. Это было задумчивое, печальное и жалостливое лицо, на золотистых волосах покоился венок из ландышей.

– Скоро он будет закончен, – сказал Челлини, снова закрывая мольберт. – Позировать вам больше не придется, что только к счастью, ведь вам так необходимо уехать. А теперь взглянете еще раз на «Жизнь и смерть»?

Я подняла взгляд на эту грандиозную картину, открывшуюся мне в тот день во всей своей красе.

– Лицо Ангела Жизни, – спокойно проговорил Челлини, – слабое подобие Той, которую я люблю. Вы знали, что я обручен, мадемуазель? – Я смутилась и попыталась найти ответ на этот вопрос, а он продолжал: – Не трудитесь объясняться, ведь я-то понимаю, как вы об этом узнали. Но давайте о главном. Вы покинете Канны завтра?

– Да. Утром.

– Тогда прощайте, мадемуазель. Если мы больше никогда не увидимся…

– Никогда не увидимся?! – перебила его я. – Почему? Что вы хотите сказать?

– Я имею в виду не вашу судьбу, а свою, – сказал он ласково. – Мой долг может отозвать меня отсюда раньше, чем вы вернетесь, – и наши пути разойдутся, разные обстоятельства могут воспрепятствовать встрече, так что повторяю: если мы больше никогда не увидимся, надеюсь, в воспоминаниях о нашей дружбе вы будете помнить меня как человека, которому было горько наблюдать ваши страдания и он стал для вас скромным средством достижения здоровья и счастья.

Я протянула ему руку, и мои глаза наполнились слезами. В нем чувствовались нежность и благородность и в то же время теплота и сочувствие. Мне и правда казалось, что я прощаюсь с одним из самых верных друзей, которые у меня когда-либо были.

– Надеюсь, ничто не заставит вас покинуть Канны до моего возвращения, – сказала я с искренней серьезностью. – Хочу, чтобы вы оценили мое восстановившееся здоровье.

– В этом не будет необходимости, – ответил он. – Я узнаю о вашем полном выздоровлении от Гелиобаса.

Он тепло пожал мою руку.

– Я принесла книгу, что вы мне давали. Мне хотелось бы иметь и собственный экземпляр. Можно ли ее где-нибудь достать?

– Гелиобас с удовольствием подарит вам такую же, – ответил Челлини. – Только скажите. Эта книга не продается. Ее напечатали для частного пользования. А теперь, мадемуазель, нам пора расстаться. Поздравляю вас с утешением и радостью, что ожидают вас в Париже. Не забудьте адрес – отель «Марс», Елисейские Поля. Прощайте!

Снова с теплотой пожав мне руку, он встал у двери и смотрел, как я выхожу и начинаю подниматься по лестнице, ведущей в мою комнату. Посреди ступеней я остановилась и, оглянувшись, увидела, что он все так же стоит на месте. Я улыбнулась и помахала ему рукой. В ответ он сделал то же самое, один раз, два – и, резко повернувшись, исчез в дверях.

В тот же день я объяснила полковнику и миссис Эверард, что решила проконсультироваться у известного парижского врача (имени которого, однако, не называла) и должна съездить к нему на несколько дней. Услышав, что я знаю хорошо зарекомендовавший себя дамский пансион, они не стали возражать и согласились остаться в отеле Л. до моего возвращения. Я не сообщала им никаких подробностей насчет своих планов и, конечно же, не упоминала в связи с отъездом имени Рафаэлло Челлини. Возбужденная и ужасно взволнованная за ночь, я более чем когда-либо была настроена испробовать предложенные мне средства лечения. На следующее утро в десять часов я выехала экспрессом из Канн в Париж. Перед самым отъездом я заметила, что ландыши, подаренные мне Челлини для танцев, совсем засохли, несмотря на мои заботы, и даже почернели от гнили – так сильно, что, казалось, были опалены вспышкой молнии.

Было где-то около четырех часов дня, следующего за ночью моего прибытия в Париж, когда я оказалась у дверей отеля «Марс» на Елисейских Полях. До этого я уже успела убедиться, что пансион мадам Дениз соответствует всем моим требованиям. Когда я вручила рекомендательную карточку Рафаэлло Челлини, maitresse de la maison15 приветствовала меня с сердечной радостью, доходящей до исступления.

– Ce cher Cellini! – воскликнула веселая и приятная маленькая женщина, ставя передо мной восхитительно приготовленный завтрак. – Je l’aime tant! Il a si bon coeur! et ses beaux yeux! Mon Dieu, comme un ange! 16

Как только я уладила различные мелочи относительно своей комнаты и прислуги, то тут же сменила дорожную одежду на сдержанный наряд для похода в гости и отправилась в обитель Гелиобаса.

Погода стояла очень холодная: я уехала из каннского лета, чтобы застать царящую в Париже зиму. Дул резкий восточный ветер, а с хмурого неба то и дело валили хлопья снега. Дом, в который я отправилась, располагался на крупном перекрестке, выходящем на Елисейские Поля. Это было величественное здание. Ведущие ко входу широкие ступени с обеих сторон охраняли скульптуры сфинксов, каждый держал в своих массивных каменных лапах по щиту с древнеримским приветствием для странников: «Salve!» Над портиком был начертан свиток. На нем заглавными буквами выгравировано «отель “Марс”» и монограмма «К. Г.».

Я нерешительно поднялась по ступеням и дважды тянула руку к звонку, желая и в то же время боясь его разбудить. Я заметила, что он электрический и его нужно не тянуть, а нажимать. Наконец, после долгих сомнений и тревожных мыслей я очень осторожно приложила пальцы к маленькой кнопке. Едва я это сделала, как огромная дверь тут же без малейшего шума открылась. Я выискивала слугу – но его не было. На мгновение я замерла – дверь оставалась призывно открытой, и сквозь нее я мельком увидела цветы. Решив быть смелее и больше не колебаться, я вошла. Как только я переступила порог, дверь за мной мгновенно закрылась с прежней стремительностью и бесшумностью.

Я оказалась в просторном светлом зале с высокими потолками и беломраморными колоннами с каннелюрами. В центре мелодично журчал фонтан, время от времени выбрасывая высоко вверх струи сверкающих брызг, а вокруг его чаши росли редчайшие папоротники и экзотические растения, источавшие тонкий и нежный аромат. Холод сюда не проникал: воздух был такой же теплый и ароматный, как в весенний день в Южной Италии. Между мраморными колоннами в разных углах стояли легкие индийские стулья из бамбука с шикарными бархатными подушками – я села на один из них, чтобы передохнуть минуту и поразмыслить, что же мне делать дальше и не выйдет ли ко мне хоть кто-то, чтобы узнать о причине визита. Вскоре мои размышления прервало появление совсем юного мальчишки: он пересек зал с левой стороны и подошел ко мне. Это был красивый юноша лет двенадцати или тринадцати, одетый в простой греческий костюм из белого льна, украшенный широким шелковым поясом малинового цвета. На его густых черных кудрях покоилась плоская малиновая шапочка – он грациозно и учтиво приподнял ее и, поприветствовав меня, почтительно сказал:

– Мой господин готов принять вас, мадемуазель.

Я встала, не говоря ни слова, и последовала за ним, стараясь не думать о том, откуда его господин вообще узнал о моем прибытии.

Мы быстро покинули зал – тут юноша остановился перед великолепной портьерой из темно-красного бархата, богато обшитого золотом. Он потянул за висевший рядом витой шнур – тяжелые царственные складки бесшумно разошлись в разные стороны, и я увидела восьмиугольную комнату, столь изысканно обставленную и украшенную, что смотрела на нее, как на редкую и прекрасную картину. В ней никого не было, и мой юный спутник, поставив для меня стул у центрального окна, сообщил, что «месье граф» появится немедленно, после чего удалился.

Оставшись одна, я в замешательстве разглядывала окружавшую меня красоту. Стены и потолок были расписаны фресками. Деталей я рассмотреть не могла, лишь различала лица необыкновенной красоты, улыбающиеся из-за облаков и выглядывающие между звездами и полумесяцами. Мебель, судя по всему, очень древнего арабского образца: каждый стул – настоящий шедевр резьбы по дереву, инкрустированный золотом. Вид малого концертного рояля с откинутой крышкой вернул меня к осознанию, что я все же живу в современности, а не в одном из снов арабских ночей: лежащие на приставном столике парижская газета «Фигаро» и лондонская «Таймс» – оба номера свежие – со всей ясностью говорили, что сейчас девятнадцатый век. Повсюду в доме стояли цветы – в изящных вазах и в помпезных корзинах из ивовых прутьев, – а совсем рядом со мной высился странный покосившийся кувшин в восточном стиле, почти до краев наполненный фиалками. Однако в Париже царила зима, и цветы были редкостью и роскошью.

Оглядевшись, я заметила прекрасный кабинетный портрет Рафаэлло Челлини в старинной посеребренной раме: я поднялась рассмотреть его поближе, ведь это было лицо моего друга. Разглядывая его, я услышала вдалеке звуки органа, тихо воспроизводящего старую и знакомую мелодию церковного песнопения. Прислушалась. Внезапно вспомнились три моих видения, отчего меня обуяли волнение и страх. Гелиобас… Стоило ли мне приезжать ради его совета? А вдруг он обычный шарлатан? Не окажутся ли опыты надо мной бесполезными или даже роковыми? Мне пришла мысль сбежать, пока еще есть время. Да! Во всяком случае, сегодня я его не увижу, напишу ему записку и все объясню. Эти и другие бессвязные мысли все сильнее наполняли голову, и, поддавшись охватившему меня беспричинному порыву страха, я действительно развернулась, чтобы выйти из комнаты, когда увидела, что красная бархатная портьера снова разделилась на два ряда правильных изящных складок, и вошел сам Гелиобас.

Я стояла молча и неподвижно. Я хорошо его знала: это был тот самый человек, что явился мне в третьем, последнем, видении, – те же благородные, наполненные спокойствием черты, та же гордая и уверенная осанка, те же ясные зоркие глаза, обворожительная улыбка. Ничего необычного в облике не было, за исключением величественного стана и красивого лица: одежда – как у любого состоятельного джентльмена наших дней, манеры – без притворной таинственности. Он подошел и учтиво поклонился, а затем, дружелюбно глядя на меня, протянул руку. Я подала свою.

– Значит, вы юная музыкантша? – сказал он теплым мелодичным голосом, который я уже слышала и который так хорошо помнила. – Мой друг Рафаэлло Челлини писал мне о вас. Слышал, вы страдаете от депрессии?

Он говорил так, как мог бы говорить любой врач, интересующийся здоровьем пациента. Это удивило меня и успокоило. Я готовилась к чему-то мистическому и мрачному, почти каббалистическому, вот только ничего необычного в поведении этого приятного и красивого джентльмена не было – он пригласил меня сесть, сам устроился напротив и наблюдал за мной с тем сочувственным и добрым интересом, который счел бы своей обязанностью продемонстрировать любой благовоспитанный врач. Я стала вести себя совершенно непринужденно и ответила на его вопросы полно и со всей откровенностью. Он самым обычным манером пощупал мой пульс и внимательно изучил лицо. Я описала свои симптомы, а Гелиобас с величайшим терпением меня выслушал. Когда я закончила, он откинулся на спинку стула и несколько секунд сидел в глубокой задумчивости. Затем заговорил:

– Вы, конечно же, знаете, что я не врач?

– Знаю, – сказала я. – Синьор Челлини объяснил.

– А! – Гелиобас улыбнулся. – Рафаэлло объяснил все, что мог, и все же не все. Должен вам сказать, у меня есть собственная простая фармакопея – в ней двенадцать лекарств, не более того. На самом деле для человеческого организма больше ничего полезного и нет. Все сделаны из сока растений, шесть из них электрические. Рафаэлло пробовал дать вам одно из них, не так ли?

Когда он задал этот вопрос, я заметила испытующе-проницательный взгляд, которым он за мною следил.

– Да, – откровенно ответила я, – от него я уснула, и мне привиделись вы.

Гелиобас рассмеялся.

– Что ж! Это хорошо. Теперь прежде всего я собираюсь предоставить вам то, что вы, без сомнения, найдете удовлетворительным объяснением. Если вы согласитесь довериться мне, то менее чем через две недели будете в полном здравии, однако вам придется точно следовать всем моим правилам.

Я вскочила со своего места.

– Конечно! – воскликнула я с жаром, забыв весь прежний страх перед ним. – Я сделаю все, что вы скажете, даже если захотите загипнотизировать меня так же, как синьора Челлини!

– Я никогда не гипнотизировал Рафаэлло, – серьезно ответил Гелиобас. – Он был на грани безумия и, чтобы спастись, должен был во что-то поверить. Я просто освободил его на время, зная, что он гений и сам все поймет или же погибнет в своих попытках. Я отпустил его в путешествие, полное открытий, и он вернулся совершенно довольным. Вам его опыт не нужен.

– Откуда вы знаете? – спросила я.

– Вы женщина и хотите быть здоровой и сильной, ведь здоровье означает красоту, вы хотите любить и быть любимой, носить красивые наряды, вызывать восхищение, у вас есть религия, которой вы довольствуетесь и в которую верите без всяких доказательств.

Когда он произносил эти слова, в его голосе прозвучала едва заметная насмешка. Меня охватил бурный порыв чувств. Чистота моих высоких устремлений, врожденное презрение к пошлому и обыденному, искренняя любовь к искусству, желание славы – все переполнило душу и хлынуло через край: во мне восстала и высказалась гордыня, слишком сильная для слез.

– Вы решили, что я такая хрупкая и слабая? – воскликнула я. – Вы заявляете, что знаете секреты электричества, и это все, что вы обо мне поняли? Считаете женщин одинаковыми – все на одном уровне, пригодные, только чтобы быть игрушками или рабынями мужчин? Разве вы не понимаете, что среди нас есть и те, кто презирает бессмысленность повседневной жизни, кого не заботит заведенный порядок общества и чьи сердца полны страстей, которые не может удовлетворить ни обычная любовь, ни жизнь? Даже слабые женщины способны на гениальность, и если иногда мы мечтаем о том, чего не можем воплотить по недостатку физической силы, необходимой для великих свершений, то это не наша вина, а наше несчастье. Мы создавали себя не сами. Мы не просили одарять нас сверхчувствительностью, губительной хрупкостью и возбудимостью женской натуры. Месье Гелиобас, я не сомневаюсь в вашей образованности и проницательности, но вы неверно меня поняли, если судите обо мне как о простой женщине, вполне довольной мелочной обыденностью посредственной жизни. А что до моего вероисповедания, какое вам дело, где я преклоняю колени – в тишине своей спальни или среди великолепия наполненного светом собора, ведь я изливаю душу тому, кто, знаю, точно существует, кем я довольствуюсь и в кого верую, как вы говорите, без всяких доказательств, за исключением тех, что получаю от собственного разума? И пусть, по вашему мнению, мой пол явно свидетельствует против меня, я скорее умру, чем погрязну в жалком ничтожестве таких жизней, какие проживают большинство женщин.

Я умолкла, поглощенная чувствами. Гелиобас улыбнулся.

– Вот как! Вы уязвлены! – сказал он спокойно. – Готовы к бою. Так и должно быть. Садитесь на свое место, мадемуазель, и не сердитесь на меня. Я изучаю вас для вашего же блага. А пока позвольте мне проанализировать ваши слова. Вы молоды и неопытны. Говорите о «сверхчувствительности, губительной хрупкости и возбудимости женской натуры». Моя дорогая, живи вы так же долго, как я, вы бы знали, что это просто избитые фразы, по большей части бессмысленные. Как правило, женщины менее чувствительны, чем мужчины. Многие представительницы вашего пола являют собой не что иное, как комки лимфы и жировой ткани, – инстинктов у таких женщин меньше, чем у бессловесных животных, а жестокости даже больше. Есть и иные – сложите изворотливость обезьяны и павлинье тщеславие, – у этих нет другой цели, кроме осуществления своих замыслов, причем всегда мелочных, пусть не совсем подлых. Есть женщины тучные, чье существование – просто сон между ужином и чаем. Есть женщины с тонкими губами и острыми носами, и живут они только тем, что ссорятся из-за домашних неурядиц и вмешиваются в дела соседей. Есть кровожадные женщины с большими миндалевидными глазами, красивыми белыми руками и страстными красными губами, которые, не найдя кинжала или чаши с ядом, разрушат репутацию любого несколькими лениво брошенными словами, произнесенными с идеальной учтивостью. Есть женщины скупые, что не упустят из вида даже обрезков сыра c огарками и спрячут мыло. Есть женщины злобные, их дыхание – кислота и яд. Есть легкомысленные – их болтовня и бессмысленное хихиканье так же пусты, как стук сухого гороха в барабане. На самом деле хрупкость женщин до крайности переоценена, а за вульгарность им никогда не воздается по заслугам. Я слышал, как они на публике декламировали то, на что не решился бы ни один мужчина, – например, «Рицпу» Теннисона. Я знаю женщину, что спокойно произнесет каждую строчку этого стихотворения со всеми его неоднозначными намеками на глазах у всех и каждого, даже не пытаясь покраснеть. Уверяю вас, мужчины более хрупкие, чем женщины, они гораздо благороднее, гораздо свободнее во взглядах и щедрее в чувствах. Однако я не стану отрицать, что примерно четыре женщины на каждые двести пятьдесят могут быть и, возможно, являются образцами того, каким изначально и должен быть женский пол – они чистые сердцем, самоотверженные, спокойные и искренние, полные нежности и вдохновения. Видит Бог, моя мать была именно такой и даже лучше! А сестра… Впрочем, давайте поговорим о вас. Вы любите музыку и, насколько я понимаю, профессиональный музыкант?

– Была когда-то, – ответила я, – пока состояние здоровья позволяло работать.

Гелиобас посмотрел на меня с дружеским сочувствием.

– Вы импровизировали и снова будете импровизировать, – продолжил он. – Наверное, нелегко заставить публику осознать ваши намерения?

Я улыбнулась, вспомнив о некоторых своих выступлениях.

– Да, – ответила я, посмеиваясь. – По крайней мере, в Англии люди не понимают, что такое импровизация. Они думают, это значит взять какую-то темку и сочинить для нее вариации – проще искусства не придумаешь. Но что значит сесть за рояль и выстроить в голове целую сонату или симфонию, одновременно играя ее, – этого они никогда не понимали и не поймут. Они приходят послушать, удивляются и уходят, а критики называют концерты пустозвонством.

– Именно! – согласился Гелиобас. – Я поздравляю вас с таким вердиктом. В Англии пустозвонством называется все, что люди не могут понять до конца – например, несравненная игра Сарасате на скрипке, мятежное величие Рубинштейна, страстный трепет и стон виолончели Холлмана – это, по мнению лондонской прессы, тоже пустозвонство, в то время как бездушно-правильное исполнение Иоакима и невыразительные интерпретации Чарльза Халле признаны «великолепными» и «яркими». Однако вернемся к вам. Сыграете мне?

– Я не касалась инструмента два месяца. Боюсь, уже потеряла сноровку.

– Тогда сегодня лучше не напрягайтесь, – любезно разрешил Гелиобас. – Я верю, что смогу помочь вам и с этим. Вы сказали, что сочиняете музыку прямо во время исполнения. Вы представляете, как мелодии или созвучия появляются в вашем мозгу?

– Понятия не имею, – ответила я.

– Вам сложно их придумывать? – спросил он.

– Нисколько. Они являются так, словно их за меня придумал кто-то другой.

– Ясно, ясно! Думаю, я определенно смогу быть вам в этом полезным, как и во многом другом. Я прекрасно представляю ваш темперамент. А теперь позвольте дать вам первое лекарство.

Он прошел в угол комнаты и поднял с пола ящичек из черного дерева, причудливо вырезанный и украшенный серебром. Открыл его. В нем было двенадцать хрустальных склянок, закупоренных золотыми пробками и пронумерованных по порядку. Затем выдвинул из ящичка боковое отделение, и я увидела в нем несколько маленьких и тонких стеклянных трубок размером с мундштук, запаянных с одного конца. Он взял две из них, наполнил из двух больших склянок, плотно закупорил и, повернувшись ко мне, сказал:

– Сегодня перед сном примите теплую ванну: вылейте в нее содержимое пробирки с пометкой «№ 1» и погрузитесь в воду примерно на пять минут. После ванны налейте жидкость из второй пробирки, помеченной цифрой два, в стакан со свежей родниковой водой и выпейте ее. А затем сразу идите в постель.

– Мне будут сниться какие-то сны? – спросила я с некоторой тревогой.

– Точно нет, – ответил Гелиобас с улыбкой. – Желаю вам спать крепко, подобно годовалому ребенку. Сегодня снов вам не видать. Сможете прийти ко мне завтра днем, в пять часов? Если у вас получится остаться на ужин, сестра будет счастлива познакомиться с вами. Но, может быть, у вас другие планы?

Я ответила, что планов у меня нет, и объяснила, где снимаю комнаты, добавив, что приехала в Париж только для того, чтобы подвергнуть себя его лечению.

– У вас не будет причин сожалеть об этом путешествии, – серьезно сказал Гелиобас. – Я могу полностью излечить вас и сделаю это. Забыл, кто вы по национальности, – не англичанка?

– Не полностью. Наполовину я итальянка.

– Ах да! Теперь вспомнил. Но вы получили образование в Англии?

– Частично.

– И я этому рад. Если бы вы учились только там, у ваших импровизаций не было бы никаких шансов. Вы бы вообще никогда не импровизировали. Играли бы на фортепиано, словно заведенная Арабелла Годдард, бедняжка. Однако в вас есть некоторый проблеск оригинальности – вам не нужно быть посредственностью, если только вы сами этого не пожелаете.

– А я не пожелаю, – сказала я.

– Вы должны быть готовы к последствиям, а они не такие уж радужные. Женщина, не шагающая в ногу со временем, считается эксцентричной, женщина, предпочитающая чаю и скандалам музыку – нежелательное знакомство, а уж женщина, читающая вместо Остина Добсона Байрона… Никто и никакими средствами не сможет измерить, насколько это невероятно!

Я весело рассмеялась.

– Я приму все последствия так же охотно, как и ваши лекарства, – сказала я, протягивая руку к завернутым в бумагу маленьким сосудам. – Очень благодарна вам, месье. Кстати… – Тут я замялась. Не следует ли нам обсудить его гонорар? Разумеется, за лекарства нужно платить?

Казалось, Гелиобас прочел мои мысли, ибо тут же ответил на невысказанный вопрос:

– Я не принимаю гонораров, мадемуазель. Чтобы избавить вас от всяких мыслей о благодарности мне, скажу сразу: я никогда не обещаю исцеления, пока не увижу, что человек, пришедший ко мне лечиться, имеет со мной определенную связь. Если она существует, я обязан служить ему или ей по установленным законам. Конечно, могу лечить и тех, кто не связан со мной по своей природе, только тогда я должен установить связь сам, а это требует времени. Иногда это такая же трудновыполнимая и грандиозная задача, как прокладка трансатлантического телеграфного кабеля. В вашем случае я действительно обязан сделать для вас все, что в моих силах, так что вы не должны чувствовать себя обязанной мне.

Это были странные слова – первая действительно непостижимая для меня речь, что я услышала из его уст.

– Я связана с вами? – удивленно спросила я. – Как? Каким образом?

– Сейчас объяснять слишком долго, – мягко ответил Гелиобас. – Если хотите, я мигом могу доказать, что связь между вашим внутренним Я и моим внутренним Я действительно существует.

– Очень этого хочу.

– Тогда возьмите мою руку, – продолжил Гелиобас, протягивая мне ладонь, – и пристально смотрите мне в глаза.

Я подчинилась, уже заранее дрожа. Пока я смотрела на него, с моих глаз упала пелена. Меня охватило чувство полной безопасности, спокойствия и абсолютной уверенности, я увидела то, что можно назвать образом другого лица, смотрящим на меня сквозь реальную форму Гелиобаса. То, другое, лицо было его и все же не его, но чем бы оно ни казалось, это были черты моего друга – друга, которого я знала давным-давно, более того – когда-то я любила его, ведь моя душа словно стремилась к той неясной дымке, где улыбался вполне узнаваемый, однако незнакомый мне человек. Это странное ощущение длилось всего несколько секунд, потом Гелиобас вдруг отпустил мою руку. Комната вокруг меня поплыла, стены будто бы закачались. Затем все остановилось и вернулось на свои места, только я была в изумлении и растерянности.

– Что это значит? – прошептала я.

– Самое простое, что может быть в природе, – спокойно ответил Гелиобас, – наши с вами души по какой-то причине находятся в одном и том же электрическом круге. Ни больше и ни меньше. Поэтому мы обязаны служить друг другу. Что бы я для вас ни сделал, в вашей власти отплатить мне за все.

Я встретила пристальный взгляд внимательных глаз, и внутренняя несокрушимая сила вдруг придала мне смелости.

– Решите за меня, как вам будет угодно, – бесстрашно ответила я ему. – Я полностью вам доверяюсь, хотя сама не знаю почему.

– Скоро вы все поймете. Вас не смущает тот факт, что мои прикосновения оказывают на вас влияние?

– Нет, никоим образом.

– Очень хорошо. Остальное я объясню вам, если того пожелаете. И потом, всему свое время. Во власти, которой я обладаю над вами и некоторыми другими людьми, нет ни гипнотизма, ни магнетизма – ничего, кроме чистой науки, которую легко и просто можно доказать и продемонстрировать. Впрочем, мы отложим все обсуждения, пока ваше здоровье полностью не восстановится. А теперь, мадемуазель, позвольте проводить вас до двери. Жду встречи завтра.

Мы вместе покинули прекрасную комнату, где состоялся разговор, и прошли по залу, а когда добрались до выхода, Гелиобас повернулся ко мне и с улыбкой спросил:

– Вас не поразили фокусы моей входной двери?

– Немного, – призналась я.

– Все очень просто. Кнопка, которую вы нажимаете снаружи, подключена к электричеству: она открывает дверь и в то же время звонит в мой кабинет, извещая о посетителе. Когда прибывший перешагивает порог, он, сам того не замечая, наступает на другое приспособление – оно закрывает за ним дверь и звонит в другой звонок, в комнате моего пажа, – и тот немедленно приходит ко мне за указаниями. Видите, как легко? Изнутри все происходит почти таким же образом.

Он коснулся ручки, похожей на ту, что была снаружи, и дверь мгновенно открылась. Гелиобас протянул мне ладонь – ту самую, что несколько минут назад обладала надо мной такой странной властью.

– До свидания, мадемуазель. Теперь вы меня не боитесь?

Рассмеявшись, я ответила:

– Вряд ли я когда-то по-настоящему вас боялась. А если и так, то все уже в прошлом. Вы обещали сделать меня здоровой, и этого достаточно, чтобы придать мне мужества.

– Хорошо, – сказал Гелиобас. – Мужество и надежда сами по себе уже являются предвестниками физической и умственной энергии. Не забудьте: завтра в пять, и не засиживайтесь сегодня допоздна. Я бы посоветовал вам лечь в постель не позднее десяти.

Я согласилась с ним, мы пожали друг другу руки и на этом расстались. Я беспечно направилась обратно на авеню дю Миди, где по прибытии нашла послание от миссис Эверард. Она писала «впопыхах», чтобы сообщить мне имена тех своих друзей, которые, как она узнала из «Американского журнала», остановились в «Гранд-отеле». Эми умоляла зайти к ним и потому приложила два рекомендательных письма. Закончила она послание такими словами:

Я ответила на письмо, а потом провела приятный вечер в пансионе, болтая с мадам Дениз и еще одной маленькой веселой француженкой – дневной гувернанткой, что жила там на пансионе. У нее в запасе было несметное количество забавных историй: эта женщина обладала завидным темпераментом, благодаря которому всегда и во всем видела комическую сторону жизни. Я с упоением наслаждалась ее искрометной болтовней и выразительной жестикуляцией, и мы втроем веселились до самого отправления ко сну. Действуя по совету Гелиобаса, я пораньше удалилась в свою комнату, где по моему приказанию уже была приготовлена теплая ванна. Я откупорила стеклянную трубку «№ 1» и вылила содержащуюся в ней бесцветную жидкость в воду, которая тотчас же тихо запузырилась, словно закипев. Понаблюдав за водой минуту или две и заметив, что это бурлящее движение неуклонно возрастает, я быстро разделась и погрузилась в ванну. Никогда не забуду прекрасного ощущения, которое тогда испытала! Могу описать его только так, как бедная кукольная швея в «Нашем общем друге»17 описывала посетивших ее ангелов, своих «благословенных детей», что приходили, «поднимали ее и заставляли светиться». Если бы мое тело состояло из материи не грубее огня и воздуха, я бы и тогда не почувствовала себя более невесомой, жизнерадостной и бодрой, чем в тот момент, когда по истечении предписанных пяти минут вышла из этой чудесной лечебной ванны! Готовясь ко сну, я заметила, что бурление воды совершенно прекратилось, чему было простое объяснение: если вода, как я предполагала, содержала электричество, то мое тело при соприкосновении поглотило его, что и объясняет прекращение движения. Затем я взяла вторую маленькую трубочку и приготовила ее, как мне велели. На этот раз жидкость была неподвижна. Мне показалось, ее цвет слегка отдавал янтарем. Я выпила абсолютно безвкусное содержимое. Очутившись в постели, я была не в силах раздумывать: веки тут же сомкнулись, и меня с внезапной и непреодолимой силой настиг обещанный Гелиобасом сон годовалого ребенка – больше я ничего не помнила.

Когда я проснулась следующим утром, комнату уже ярко залило солнце. Я была свободна от всех привычных болей, а тело наполняло восхитительное чувство бодрости и упругости. Я тотчас встала и, взглянув на часы, с удивлением обнаружила, что уже полдень! Поспешно накинув халат, позвонила в колокольчик – появилась служанка.

– Сейчас и правда уже двенадцать? – спросила я ее. – Почему ты не разбудила меня?

Девушка виновато улыбнулась.

– Я постучала в дверь мадемуазель, но она не ответила. Госпожа Дениз тоже подошла и заглянула в комнату, однако, увидев, что вы крепко спите, сказала, что тревожить такой сон будет большой ошибкой.

Слова девушки добрая мадам Дениз, из-за полноты и одышки с трудом поднимавшаяся в это время наверх, подтвердила многочисленными кивками головы и немеркнущей улыбкой.

Я поблагодарила ее за заботу и была готова даже расцеловать: такой по-матерински доброй и милой она казалась. А мне было так весело и так хорошо! Они со служанкой удалились приготовить мне кофе, а я занялась туалетом. Расчесывая волосы, я услышала звуки скрипки. Играл кто-то в соседних комнатах. Я прислушалась и узнала знаменитый Концерт Бетховена. Невидимый музыкант играл ярко и в то же время нежно, его манера и тон напомнили прекрасные стихи из недавно прочитанного мною сборника под названием «Любовные письма скрипача», в которых поэт рассказывает о своей «любимой Амати» и говорит: «Я молился своею молитвой. Я в свою песню вплел:

Любовь к музыке вспыхнула в сердце с новой силой: я, месяцами не желавшая прикасаться к фортепиано, теперь жаждала снова попробовать силы на такой знакомой и податливой под моими пальцами клавиатуре. Ибо фортепиано никогда не было для меня просто инструментом – это друг, что отвечает на мои мысли и чьи клавиши встречают мои пальцы с нежной готовностью и послушанием.

Наконец принесли завтрак, и я с большим удовольствием съела все до последней крошки. Затем, чтобы скоротать день, я пошла навестить друзей миссис Эверард, мистера и миссис Чаллонер и их дочерей. Они показались приятными людьми: их отличали открытость, дружелюбие и всякое отсутствие чопорности, чем славятся лучшие из американцев. Узнав из письма миссис Эверард, что я «artiste», они тотчас же пришли к выводу, что мне нужна поддержка и покровительство, и с внезапным великодушием начали планировать, как лучше устроить мой концерт. Это удивило, так как среди английских меценатов я привыкла встречать прямо противоположную отзывчивости реакцию: тем никогда не надоедало ворчать банальности о том, «как много развелось музыкантов», что «значение музыки преувеличено», «импровизацию никто не понимает и никому она не нужна» и так далее и тому подобное.

Но как только эти приятные американцы узнали, что я приехала в Париж не по зову профессии, а только чтобы посоветоваться с врачом по поводу здоровья, они были серьезно огорчены.

– О, мы непременно убедим вас дать как-нибудь сольный концерт! – с улыбкой уговаривала меня прекрасная мать семейства. – Я знаю в Париже многих людей. Мы подготовим для вас город!

Я полушутя возразила, что у меня сейчас и в мыслях ничего подобного не было, но они оставались безнадежно великодушны.

– Чушь! – заявила миссис Чаллонер, с простительной гордостью поправляя кольца с бриллиантами на своей хорошенькой белой ручке. – В нашей стране мозги даром не пропадают. Как только вы поправитесь, мы устроим для вас большой вечер в Париже, соберем здесь всех наших. Только не говорите, что не радуетесь долларам так же, как каждый из нас.

– Доллары, конечно, хорошо, – согласилась я, – только настоящее признание гораздо лучше.

– Что ж, от нас вы получите и то, и другое, – сказала миссис Чаллонер. – Вы же останетесь с нами пообедать?

Я приняла ее приглашение, озвученное с самой дружеской любезностью, и ничуть об этом не пожалела.

– Вы не кажетесь больной, – сказала мне позже старшая из дочерей Чаллонеров. – По-моему, вам вовсе не нужен врач.

– О, теперь мне намного лучше, – ответила я. – Надеюсь, скоро я поправлюсь полностью.

– А кто вас лечит?

Я замялась. Почему-то имя Гелиобаса никак не желало слетать с губ. К счастью, в этот момент миссис Чаллонер отвлекла внимание дочери, объявив, что ту ждет портниха, и в предвкушении такого важного визита никто и не подумал еще раз спросить меня об имени моего врача.

Я покинула «Гранд-отель» как раз вовремя, чтобы подготовиться ко второму визиту к Гелиобасу. Собираясь к нему на ужин, я надела более нарядный туалет, если таковым можно назвать свободное платье черного шелка, украшенное гроздью бледно-розовых роз. На этот раз, доехав до отеля «Марс», я отпустила кучера прежде, чем поднялась по лестнице. Дверь, как раньше, автоматически открылась и закрылась, и первым, кого я увидела в зале, был сам Гелиобас, сидящий в одном из глубоких мягких кресел и читающий томик Платона. Он встал и сердечно поприветствовал меня. Не успела я вымолвить и слова, как он меня опередил:

– Вам необязательно говорить мне, что вы хорошо выспались. Вижу это по вашим глазам и лицу. Вам уже лучше?

Я была настолько ему благодарна, что не представляла, как выразить свои чувства. К глазам подступили слезы, и я попыталась улыбнуться, вот только сказать так ничего и не смогла. Он увидел мое волнение и любезно продолжил:

– Я благодарен начавшемуся лечению не меньше, чем вы, а оно, я вижу, подействовало, и скоро мы увидим его плоды. Моя сестра ждет встречи с вами. Пройдете к ней в комнату?

Мы поднялись по устланной толстым ковром лестнице, по обе стороны которой стояли тропические папоротники и цветы в искусно расписанных фарфоровых горшках и вазах. Где-то вдалеке я слышала пение множества птиц вкупе с журчанием и плеском воды. Мы достигли вершины лестницы, куда через высокое эркерное окно с роскошными витражами лился мягкий свет заходящего солнца. Повернув налево, Гелиобас откинул складки атласных портьер небесно-голубого цвета, негромко позвал: «Зара!» – и пригласил меня войти. Я ступила в просторную комнату с высокими потолками, где свет, казалось, делался мягче и сливался во множество оттенков нежного молочно-матового сияния. Это великолепие в другое время поразило бы и восхитило меня, однако теперь казалось не особо примечательным рядом с хозяйкой комнаты, что была во много раз прелестнее. Никогда больше не увижу я ни лица, ни фигуры столь божественно прекрасной! Она была среднего роста, но ее маленькая изящная головка покоилась на такой тонкой и гордой шее, что девушка казалась выше. Фигура выделялась изящностью и ладной округлостью. Зара пересекла комнату и поприветствовала меня скользящим грациозным движением, словно величавый лебедь, плывущий по тихим, освещенным солнцем водам. Нежнейше-белая с розоватым отливом кожа будто светилась от прозрачности и чистоты. Обрамленные длинными шелковистыми ресницами глаза – большие, блестящие и темные, как сама ночь, – запомнились мне словно

Густые черные волосы она заплела в одну длинную толстую косу, доходящую почти до подола. Гордый стан спрятала в платье из индийского шелка цвета червонного золота – мягкое, как кашемир, стянутое вокруг талии старинным поясом причудливой работы, густо усеянным рубинами и бирюзовыми камнями. На груди ее сиял странный драгоценный камень – я никак не могла определить его цвет и форму. Он и две минуты подряд не был одинаковым и светился сразу множеством различных оттенков – то ярко-малиновым, то пронзительно-голубым, иногда переходя в насыщенно-пурпурный или желтовато-оранжевый. Его яркий блеск почти ослеплял. Прекрасная обладательница камня встретила меня лучезарной улыбкой и несколькими искренними словами. Она потянула меня за руку к низкому диванчику, на котором сама только что сидела, и мы уселись с ней на нем бок о бок. Гелиобас исчез.

– Итак, – произесла Зара, – каким приятным и музыкальным показался ее голос! – Значит, вы пациентка Казимира? Я не могу не думать о том, как вам повезло, потому что осознаю силы брата. Если он говорит, что вылечит вас, можете не сомневаться – так тому и быть. Ведь вам уже лучше, не правда ли?

– Намного лучше, – сказала я, открыто глядя в прекрасные, словно звезды, глаза, смотревшие на меня с таким интересом и дружелюбием. – Сегодня мне и в самом деле так хорошо, что даже представить не могу себя больной.

– Я очень рада, – ответила Зара. – Я знаю, вы занимаетесь музыкой, и думаю, нет более горькой участи для того, кто принадлежит к вашему искусству, чем быть неспособным к избранному ремеслу из-за какого-либо физического недуга. Бедный великий старик Бетховен! Можно ли вообразить что-то более печальное, чем его глухота? И все же как великолепно он это выдержал! И Шопен – его здоровье было настолько хрупким, что очень часто он был несносен даже в своей музыке. Для свершения великих дел нужна сила – сила и тела, и души.

– Вы тоже музыкант? – спросила я.

– Нет. Я страстно люблю музыку и немного играю на органе в нашей часовне, но верна совсем другому искусству. Я всего лишь подражатель благородных форм – я скульптор.

– Вы? – переспросила я, с удивлением глядя на очень маленькую красивую белую ручку, что безжизненно лежала на краю дивана рядом со мной. – Вы делаете статуи из мрамора, как Микеланджело?

– Микеланджело? – пробормотала Зара, почтительно опустив блестящие глаза. – Никто в наши дни не может приблизиться к бессмертному чуду великого мастера. Должно быть, он знал настоящих героев и разговаривал с богами, если имел возможность высечь из скал такое совершенство формы и фигуры, как его «Давид». Увы! Силы моего ума и рук – просто детская игра по сравнению с тем, что уже сделано в скульптуре и что еще будет сделано. Тем не менее я люблю эту работу ради самого процесса и всегда пытаюсь передать сходство с…

Тут она резко умолкла, и густой румянец залил ее щеки. Затем, внезапно подняв взгляд, она со всей страстью взяла мою руку и сжала.

– Будьте мне подругой, – сказала она с ноткой нежности в звучном голосе, – у меня нет друзей моего пола, а я жажду полюбить вас. Брат всегда с недоверием относился к моей дружбе с женщинами. Вы знаете его теории: он всегда утверждал, что сфера мысли, в которой я живу всю жизнь, далека от той, в которой существуют другие женщины, так что из моего союза с кем-то из них не могло выйти ничего хорошего. Вчера, когда он сказал о вашем приезде, я сразу поняла, что он, должно быть, открыл в вашей натуре такое, что не могло быть мне противно, иначе он не привел бы вас сюда. Как думаете, могу ли я вам понравиться? Получится ли у вас когда-нибудь полюбить меня?

Только поистине холодное сердце не откликнулось бы на эту речь, полную жалобной мольбы ласкового дитя. Тем более, я полюбила ее с того самого момента, как коснулась ее руки, а потому была вне себя от радости, услышав, что она желает избрать меня в качестве друга. Вот почему я ответила на эти слова, ласково обняв девушку за талию и запечатлев поцелуй на нежных губах. Моя прекрасная, нежная Зара! Какой невинно-счастливой она выглядела в моих объятиях! И как трогательно сладостные губы новой подруги встретились с моими в сестринском поцелуе! На мгновение она склонила темную головку мне на плечо, и таинственный драгоценный камень на ее груди вспыхнул причудливым красным оттенком, словно закат перед бурей.

– Ну вот, теперь, когда мы составили, подписали и скрепили наш договор о дружбе, – весело прощебетала она, – ты хочешь пойти посмотреть мою мастерскую? Не думаю, что там есть хоть что-то, заслуживающее вечности, однако как с ребенком, что строит из кубиков, нужно набраться терпения, так и ты должна проявить не меньшее терпение со мной. Идем!

Зара провела меня через свою прекрасную комнату, которая, как я теперь заметила, была полна изящных статуй, чудесных картин и изысканной вышивки среди в изобилии расставленных ваз с цветами. Она подняла портьеры в дальнем конце комнаты, и я последовала за ней в мастерскую с высокими потолками и всевозможными инструментами скульпторского искусства. Тут и там возникали призраки, что всегда мерещатся при виде незаконченных гипсовых моделей: в одном месте рука, в другом голова, торс или просто ладонь, что тянется из складок темной драпировки. В самом конце мастерской стояла высокая прямая фигура, очертания которой лишь смутно вырисовывались сквозь льняные покрывала – что бы это ни было, к закрытой скульптуре Зара, казалось, не желала привлекать моего внимания. Она привела меня в уголок и, откинув маленькую занавеску алого бархата, сказала:

– Моя последняя работа из мрамора. Я называю ее «Наступление вечера».

Я замерла перед статуей в немом восхищении. Невозможно было представить, чтобы маленькая хрупкая рука женщины, стоявшей рядом со мной, могла выполнить такую совершенную работу. Она изобразила «Вечер» как прекрасную обнаженную фигуру женщины, шагавшей на цыпочках: ее глаза были полузакрыты, а манящий рот слегка приоткрыт в мечтательно-серьезной улыбке. Указательный палец правой руки касался губ, как бы намекая на тишину, а левая рука сжимала букет маков. Вот и все. Однако же поэзия и сила воплощенной в статуе идеи просто поразительны.

– Нравится? – спросила Зара, робея.

– Нравится! – воскликнула я. – Она прекрасна, чудесна! Достойна попасть в один ряд с лучшими итальянскими шедеврами.

– О нет! – возразила Зара. – Точно нет! Когда жили и работали великие итальянские скульпторы – ах! как говорится в Писании: «В то время были на земле исполины». Исполины, настоящие исполины, а мы, модернисты, – всего лишь пигмеи рядом с ними. Сейчас мы можем видеть Искусство только глазами тех, кто жил до нас. Мы не можем создать ничего нового. Мы смотрим на живопись через Рафаэля, на скульптуру – через Микеланджело, на поэзию – через Шекспира, на философию – через Платона. Все уже создано, а мы лишь подражатели. Мир стареет – как славно было бы жить в те времена, когда он был еще молод! Вот только в наши дни вкус к жизни утратили даже дети.

– А ты?.. Ты не утратила, раз говоришь так с твоей-то гениальностью, когда перед тобой весь мир? – со смехом спросила я, взяв ее за руку. – Давай признавайся!

Зара посмотрела на меня со всей серьезностью.

– Я искренне надеюсь, что передо мной не весь мир, – сказала она. – Будет жаль, если я начну так думать. Иметь перед собою весь мир в общепринятом понимании, значит, жить долго, обменивать свою гениальность на золото, выслушивать бессмысленную грубую лесть невежд, легко извергающих как порицание, так и похвалу, быть источником зависти и наветов тех, кому повезло меньше, чем мне. Да защитят меня Небеса от такой участи!

Она говорила открыто и торжественно, затем, снова накрыв статую бархатом, отвернулась. Я любовалась юной вакханкой, стоявшей на пьедестале рядом, чья голова была увита виноградной лозой, и собиралась спросить Зару, какого героя она выбрала для большой фигуры под покрывалом в дальнем конце мастерской, когда нас прервал приход маленького пажа-грека, которого я видела во время первого визита. Он поклонился нам обеим и обратился к Заре:

– Мадам, господин граф просил передать, что на ужине будет присутствовать князь Иван.

Зара показалось вдруг раздраженной, впрочем, тень досады испарилась с ее прекрасного лица, словно проплывшее облако, и она тихо ответила:

– Передайте господину графу, моему брату, что я буду счастлива принять князя Ивана.

С почтительным поклоном паж удалился. Зара обернулась ко мне, и я заметила, как драгоценный камень на ее груди сверкнул стальным блеском, словно лезвие острого меча.

– Мне князь Иван совсем не нравится, – сказала она, – хотя он необычайно смелый и решительный человек, и у Казимира есть причины допустить его в наше общество. Правда, я очень сомневаюсь, что… – Тут наших ушей достигла музыка, похожая на звуки отдаленного оркестра. Зара взглянула на меня с улыбкой. – Ужин подали! – объявила она. – Не думай, будто мы держим оркестр, что торжественно созывает нас к столу. Это просто музыкальный инструмент, работающий от электричества и имитирующий оркестр, нам с Казимиром он нравится больше, чем гонг!

Она увела меня из мастерской, ласково подхватив под руку. Мы вместе спустились по лестнице в большую столовую, богато украшенную живописью и резным дубом, где нас уже ждал Гелиобас. Рядом с ним стоял еще один господин, его мне представили как князя Ивана Петровского. Это был приятный молодой человек лет тридцати с красивыми чертами лица, высокий и широкоплечий, хотя по сравнению с властным телосложением Гелиобаса фигура гостя выглядела не так выгодно, как могла бы быть на фоне личности менее внушительной. Мне он поклонился легко и грациозно, но в его почтительном поклоне Заре чувствовалось рабское смирение. Она в ответ слегка кивнула и, все еще держа меня под руку, направилась к своему месту в конце стола, тогда как ее брат сел во главе. Мое место было справа от Гелиобаса, у князя Ивана – слева, так что мы оказались лицом к лицу.

Прислуживали нам двое слуг в темных ливреях, выполняющие приказы с бесшумным проворством. Обед оказался невероятно изысканным: в блюдах не было ничего грубого или вульгарного, никаких больших кусков мяса, плавающих в жидкой подливе по-английски, никаких соусниц с неприятным содержимым и неуклюжих графинов, наполненных жгучим хересом или клонящим в сон портвейном. Стол был накрыт с отменным вкусом: тончайшим венецианским стеклом и старинным дрезденским фарфором, в котором среди гроздей темных глянцевых листьев блестели соблазнительные плоды. Везде, где можно, стояли цветы в высоких вазах, а в центре стола бил небольшой фонтан, что каждый раз, когда струя нарастала или опадала, позвякивал, словно слабое эхо волшебного колокольчика. Нам подавали отменные вина. Их вкус, однако, был мне совершенно неизвестен. Особенно мне полюбилось вино бледно-розового цвета, что слегка искрилось, когда его наливали в бокал. На вкус оно казалось мягким, словно нектар богов. Разговор, вначале несколько бессвязный, с течением времени становился все более увлеченным, хотя Зара говорила мало и не раз выглядела погруженной в собственные мысли. Князь, согретый вином и всеобщим хорошим настроением, сделался остроумным и забавным: видимо, это был человек, много повидавший на свете и привыкший ко всему в жизни относиться просто. Он рассказывал нам веселые истории из своей жизни в Петербурге, о розыгрышах, которые устраивал на флорентийском карнавале, о путешествии в американские Штаты и о том, как ему удалось избежать супружеских оков бостонской наследницы.

Гелиобас слушал его снисходительно, но по-доброму, лишь время от времени улыбаясь нелепым каламбурам, настойчиво употребляемым в речи при каждом удобном случае.

– Ты счастливчик, Иван, – наконец сказал он. – Любишь в жизни только хорошее и получаешь все без хлопот. Ты один из тех мужчин, которым абсолютно нечего желать.

Князь Иван нахмурился и с недовольным видом подергал себя за темный ус.

– Я в этом не уверен, – ответил он. – По-моему, в нашем мире довольных нет. Всегда появляется новый предмет желаний, и каждый последующий будет казаться самым необходимым для счастья.

– Истинная философия, – согласился Гелиобас, – состоит не в том, чтобы желать чего-то конкретного, а в том, чтобы принимать все, что тебе дается, и выяснить, для чего оно дано.

– Что значит «для чего оно дано»? – переспросил князь Иван. – Знаешь, Казимир, иногда ты говоришь загадками, не хуже Сократовых.

– Сократовых? Сократ, мой дорогой друг, был прозрачен, как капля утренней росы, – ответил Гелиобас. – И никаких загадок он не задавал. Все его слова были верны и метки и попадали точно в сердце, словно кинжалы, вонзенные по самую рукоятку. Страшная правда в том, что он был слишком понятным, слишком честным, слишком равнодушным к тому, что думают о нем другие. Общество таких людей не любит. Ты спросил, что значит «принимать все, что тебе дается, и выяснить, для чего оно дано»? Именно это и значит. Все происходящее с нами несет особый урок и смысл – и образует звено или часть звена в цепи нашего существования. Тебе кажется ничтожным тот факт, что в определенный час ты идешь по определенной улице, и тем не менее даже самое незначительное твое действие может привести к результату, которого ты совсем не ожидал. «В каждом новом опыте разглядите намек», – говорит американский подражатель Платону Эмерсон. Если следовать этому совету, у всех нас найдутся заботы с самой колыбели и до гробовой доски.

Князь Иван посмотрел на Зару, сидевшую в тихой задумчивости и только изредка поднимавшую блестящие глаза на брата.

– А я говорю, – сказал он с внезапной угрюмостью, – что есть намеки, которые мы не можем принять, и обстоятельства, которым мы не должны поддаваться. Зачем, например, подвергать человека незаслуженному горькому разочарованию?

– Затем, – сказала Зара впервые за весь разговор, – что он, вероятно, возжелал того, чего ему не суждено добиться.

Князь закусил губу и наигранно рассмеялся.

– Знаю, мадам, вы против меня во всех наших спорах, – заметил он с горечью в голосе. – Как говорит Казимир, философ из меня никудышный. Я и не претендую на что-то большее, чем звание обычного человека. К счастью, если вы позволите, остальные люди в мире очень похожи на меня, ведь если бы все достигли тех потрясающих вершин науки и знания, которых достигли вы и ваш брат…

– То человеческая судьба оборвалась бы, а существование рая стало бы непреложным фактом, – рассмеялся Гелиобас. – Вот это да, Иван! Ты истинный эпикуреец. Выпей вина, и хватит с нас пока споров. – Поманив к себе одного из слуг, он велел налить князю еще бокал.

Подали десерт, предложив на наш вкус большое разнообразие сочных фруктов: персики, бананы, плантаны, зеленый инжир, дыни, ананасы и великолепный виноград. Накладывая фрукты в тарелку, я почувствовала, как что-то мягкое и нежное трется о платье. Я посмотрела вниз и увидела благородную голову и темные умные глаза старого знакомого, Лео, которого в последний раз встречала еще в Каннах. Я вскрикнула от радости, и собака, ободренная такой реакцией, встала и ласково положила лапу на мою руку.

– Вы, конечно же, уже знаете Лео, – сказал Гелиобас, повернувшись ко мне. – Он навещал Рафаэлло, пока вы были в Каннах. Чудесное животное, для меня он ценнее мешка золота, равного ему по весу.

Князь Иван, мимолетная хандра которого прошла, словно злой дух, изгнанный силой хорошего вина, тоже от всей души восхвалял четвероногого друга семьи.

– Ведь именно благодаря Лео, – сказал он, – ты решился продолжить эксперименты с человеческим электричеством, не так ли, Казимир?

– Да, – ответил Гелиобас, подзывая пса, тут же подошедшего к нему в ожидании ласки. – Без него я бы никогда не был так сильно воодушевлен исследованиями. Я боялся слишком часто экспериментировать на сестре, она была совсем юна, а женщины всегда очень хрупки, Лео же хотел и был готов стать при возможности жертвой науки. Однако он стал не мучеником, а живым триумфом, да, старина? – продолжал он, поглаживая шелковистую шерсть зверя, который сразу же ответил удовлетворенным низким лаем.

Эти слова возбудили мое любопытство, и я с жаром попросила:

– Не могли бы вы рассказать, чем Лео был вам так полезен? Я очень привязана к собакам и никогда не устаю слушать истории об их удивительной сметливости.

– Обязательно расскажу, – ответил Гелиобас. – Кому-то эта история может показаться невероятной, однако она совершенно правдива и в то же время проста для понимания. Когда я был совсем молодым, моложе князя Ивана, я погрузился в изучение электричества, его чудесной силы и широких возможностей. От рассмотрения электричества в формах, известных цивилизованной Европе, я перешел к изучению истории – той, что по невежеству именуют темными веками, хотя справедливее назвать ее просвещенной молодостью мира. Я обнаружил, что древние хорошо понимали силу электричества – даже лучше, чем ученые наших дней. Слова «МЕНЕ, МЕНЕ, ТЕКЕЛ, УПАРСИН»19, сверкавшие неземным светом на стене во время пира Валтасара, были начертаны электричеством. Халдейские цари и жрецы знали множество тайн и другой формы электрической силы, над которой мир сегодня смеется, почти не обращая на нее внимания, – я имею в виду человеческое электричество: все мы им обладаем и все же не все развиваем. Однажды осознав факт существования электрической силы в человеке, я применил это открытие к себе и не жалел усилий, чтобы взрастить и воспитать любой заложенный во мне зародыш подобной силы. И это удалось мне с большей легкостью и быстротой, чем я мог представить. В то время, когда я проводил исследования, Лео был совсем щенком, игривым и невежественным, подобно всем еще не дрессированным щенкам ньюфаундленда. Как-то раз я увлеченно читал рукопись на санскрите о древних снадобьях и лекарствах, а Лео в своей нескладной манере резвился по комнате, играя со старым башмаком и терзая его зубами. Издаваемый им шум раздражал меня и отвлекал, так что я поднялся со стула и сердито назвал щенка по имени. Он тут же бросил игру и посмотрел вверх – наши глаза встретились. Его голова поникла, он тревожно поежился, заскулил и лег неподвижно. Ни разу Лео не сменил принятую им позу, пока я не дал на то разрешение, – не забывайте: он не был дрессирован. Такое странное поведение побудило меня провести над ним ряд других экспериментов, и все они увенчались успехом. Мало-помалу я довел его до нужного состояния, а именно заставил воспринять мою мысль и действовать в соответствии с ней, насколько позволяли собачьи способности, и он не подвел меня. Мне достаточно всем сердцем пожелать, чтобы Лео совершил определенное действие, и передать команду прямо в его мозг, не произнося ни единого слова, – и он подчинится.

Полагаю, на моем лице отразилось удивление и недоверие, потому что Гелиобас улыбнулся и продолжил:

– Мы докажем вам это в любое время, когда вы только пожелаете. Если хотите, чтобы он принес вам что-нибудь, что физически может принести, напишите название вещи на клочке бумаги, просто для моего сведения, и, обещаю вам, Лео повинуется.

Я посмотрела на Зару – она рассмеялась.

– Тебе это кажется волшебством, да? – спросила она. – Но уверяю: все именно так.

– Должен признаться, – сказал князь Иван, – когда-то я тоже сомневался и в Лео, и в его хозяине. Теперь мои сомнения рассеялись. Вот, мадемуазель, – продолжил он, протягивая мне листок из своего портмоне и карандаш, – напишите все, что пожелаете, только не посылайте пса в Италию: мы же хотим, чтоб он вернулся прежде, чем мы перейдем в гостиную.

Я вспомнила, что оставила на диване в комнате Зары вышитый платок, и записала об этом на клочке бумаги, который затем передала Гелиобасу. Он взглянул на него и разорвал. Лео забавлялся под столом костью, но тут же откликнулся на зов хозяина. Гелиобас взял голову собаки обеими руками и пристально посмотрел в серьезные карие глаза, что ответили ему не менее пристальным взором. Обмен взглядами длился всего несколько секунд. Лео вышел из комнаты уверенной и величавой поступью, а мы ждали его возвращения – Гелиобас и Зара с равнодушием, князь Иван с удовольствием, а я – с интересом и нетерпением. Прошло две-три минуты – и пес вернулся с тем же величественным видом, неся в зубах мой носовой платок. Он подошел прямо ко мне и вложил его в мою руку, затем встряхнулся, завилял хвостом и, приняв вполне человеческое выражение удовлетворения, снова ушел под стол играть с костью. Я была крайне поражена и в то же время полностью поверила в произошедшее. Я не видела собаку с тех пор, как приехала в Париж, и она не могла знать, где найти носовой платок и что он мой, если только не посредством той силы, о которой говорил Гелиобас.

– Вы можете отдавать такие приказы и людям? – спросила я с легкой дрожью.

– Не всем, – тихо ответил Гелиобас. – А точнее, очень немногим. Тех, кто находится в моем собственном круге власти, я, естественно, могу и привлечь, и оттолкнуть, а тех, кто в этот круг не входит, необходимо лечить другими средствами. Бывают случаи, когда кто-то, изначально не принадлежащий к моему кругу, притягивается к нему непреодолимой чужой силой. Иногда, чтобы начать лечение, я устанавливаю связь с совершенно инаковой областью мысли, а это долгий и кропотливый труд. Впрочем, все возможно.

– Если это возможно, – подал голос князь Иван, – отчего же ты не проделаешь подобного со мной?

– Тебя влечет ко мне насильно, я здесь ни при чем, – ответил Гелиобас, не отводя проницательного взгляда. – По какой причине, я сейчас определить не могу – пойму, как только ты коснешься края моего круга. Пока ты от него далек, хотя движешься не по своей воле, Иван.

Князь беспокойно ерзал на стуле и нервно катал по тарелке фрукты.

– Если бы я не знал, насколько ты правдивый и честный человек, Казимир, – сказал он, – я бы подумал, что ты пытаешься меня обдурить. Однако я видел, на что ты способен, а потому не могу тебе не поверить. Тем не менее признаюсь, не разделяю твою теорию с кругами.

– Начнем с того, – ответил Гелиобас, – что Вселенная тоже шар. Все в ней в форме шара, от движения планет до человеческого глаза, бутона цветка или капли росы. Моя так называемая теория с кругами, как ты говоришь, применительно к электрической силе человека очень проста, и все-таки я доказал, что она верна и математически. Каждое человеческое существо и внутренне, и внешне обеспечено определенным запасом электричества, которое так же необходимо для жизни, как кровь для сердца или свежий воздух для легких. Внутреннее электричество – зародыш души, или дух, его либо развивают, либо пренебрегают им в зависимости от воли самого человека. Его не уничтожить, хотя, однако же, если им пренебречь, он навсегда останется лишь зародышем, а после смерти тела, в котором он обитал, отправится в другое место в поисках нового шанса на развитие. Если же, напротив, его рост поддерживается настойчивой и решительной волею, он становится духовным созданием, славным и в высшей степени могущественным, а когда погибнет телесная оболочка, для него начнется новая невероятная и не ограниченная во времени жизнь. Вот что такое внутренняя электрическая сила. Внешняя связывает всех нас установившимися законами, на которые наша воля никак повлиять не может. (Каждый из нас окружен невидимым электрическим кольцом – широким или узким, в зависимости от наших возможностей. Иногда кольца встречаются и образуют одно, как в случае слияния двух симпатизирующих друг другу душ, что трудятся вместе и любят друг друга с искренней преданностью. Иногда кольца сталкиваются, и поднимается буря, например, когда сильная антипатия между людьми заставляет их ненавидеть одно присутствие друг друга.) Все электрические кольца способны притягиваться и отталкиваться. Если мужчина во время ухаживания за женщиной раз или два вдруг почувствовал в ее натуре нечто такое, чего он не ожидал или не желал увидеть, он должен внять этому предупреждению и прервать привязанность, ибо их электрические круги не соединятся, а принуждение к союзу не принесет ничего, кроме несчастья. То же самое я бы сказал и женщине. Если бы моему совету следовали, скольких несчастливых браков можно было бы избежать! Но ты вынудил меня на слишком длинную лекцию, Иван. Вижу, дамам нужен перерыв. Не сходить ли нам ненадолго в курительную комнату, чтобы потом присоединиться к ним в гостиной?

Мы все встали.

– Что ж, – весело сказал князь, готовясь последовать за хозяином, – я понял одну вещь, и она доставляет мне несказанное удовольствие, Казимир. Если меня действительно тянет к твоему электрическому кругу, то, надеюсь, скоро я его достигну, и тогда, полагаю, буду более близок к мадам, вашей сестре.

Блестящие глаза Зары смотрели на него с царственной жалостью и снисходительностью.

– К тому времени, когда вы, князь, достигнете этой цели, – спокойно сказала она, – меня, скорее всего, тут уже не будет.

Приобняв меня за талию, она торжественно поклонилась ему, и мы покинули столовую.

– Хочешь по пути в гостиную посмотреть на нашу часовню? – спросила она, когда мы проходили по залу.

Я с радостью приняла ее предложение и пошла с Зарой вниз по мраморным ступеням, что вели к искусно вырезанной дубовой двери. Осторожно открыв ее, она перекрестилась и опустилась на колени. Я сделала то же самое, а затем с благоговейным изумлением стала любоваться красотой и безмятежностью этого места. Часовня была небольшой, хотя с высокими потолками, а расписную куполообразную крышу поддерживали восемь легких мраморных колонн, увенчанных искусно вырезанными венками из виноградных листьев. Обустроена она была в соответствии с обрядами католической религии, и перед главным алтарем и табернаклем горели семь розовых лампад, подвешенных к потолку тонкими позолоченными цепями. На одной из боковых стен висело большое распятие с печальной и трогательной фигурой Христа, а из углового алтаря, сияющего нежно-голубым и серебряным светом, с того места, где мы стояли на коленях, смутно виднелась изящная статуя Мадонны с Младенцем. Прошло несколько минут, и Зара поднялась. Взглянув в сторону табернакля, она зашевелила губами, словно шепча молитву, а затем, осторожно взяв меня за руку, вывела наружу. Тяжелая дубовая дверь тихо закрылась за нами, когда мы поднимались по ступеням и снова вошли в большой зал.

– Ты же католичка? – спросила меня Зара.

– Да, – ответила я. – Но…

– Но иногда у тебя возникают сомнения, хотела сказать ты! Конечно. Сомнения возникают всегда, когда видишь разногласия, лицемерие, деланую претенциозность и нечестивость среди исповедующих христианство масс. Однако Христос и Его религия – свершившиеся факты, несмотря на самоубийство душ, которые Он с радостью спасет. Ты должна как-нибудь расспросить об этом Казимира – он прояснит тебе все запутанные моменты. Вот мы и в гостиной.

Мы вошли в ту самую комнату, в которой меня приняли в первый день. Зара указала на низкое кресло подле себя.

– Скажи, – сказала Зара, – ты не могла бы переехать сюда и остаться со мной, пока лечишься у Казимира?

Я подумала о мадам Дениз и ее пансионе.

– Я бы с великой радостью, но, боюсь, мои друзья захотят узнать, где я остановилась, и потребуют подробностей, в которые я не склонна вдаваться.

– Отчего же? – спросила подруга тихо. – Ты должна сказать только, что наблюдаешься у доктора Казимира, который пожелал оставить тебя под личным присмотром, а потому ты будешь жить в доме врача под опекой его сестры.

Я посмеялась над мыслью, что Зара будет играть роль моей компаньонки, а вслух сказала, что она слишком молода и красива для такого занятия.

– Ты знаешь, сколько мне лет? – спросила она с легкой улыбкой.

Я дала ей семнадцать – в любом случае не больше двадцати.

– Мне тридцать восемь, – сказала Зара.

Тридцать восемь! Немыслимо! Я бы ни за что не поверила. Это невозможно. Я презрительно рассмеялась над такой нелепостью, взглянув на нее – эталон юношеской красоты и грации, с блестящими глазами и розовым цветом лица.

– Ты можешь мне не верить, если пожелаешь, – сказала она, все еще улыбаясь. – Тем не менее это правда. По мирскому летоисчислению мне тридцать восемь лет. Что я есть по другим стандартам времени, сейчас не имеет значения. Ты видишь: я выгляжу молодо, – более того, я и правда молода. И я наслаждаюсь этим. Слышала, светские женщины в тридцать восемь лет часто истощены и бледны, – жаль, они не понимают первых законов самосохранения! Однако вернемся к тому, о чем я говорила: теперь ты знаешь, я уже достаточно зрелая в глазах всего мира, чтобы стать твоей или чьей-либо еще компаньонкой. Тебе лучше переехать сюда. Казимир попросил меня уладить этот вопрос с тобой.

Пока она говорила, вошли Гелиобас и князь Иван. Последний выглядел раскрасневшимся и взволнованным, Гелиобас был, как всегда, спокоен и величав. Он сразу же обратился ко мне:

– Я приказал своей карете, мадемуазель, отвезти вас сегодня вечером на авеню дю Миди. Если вы поступите так, как велит вам Зара, и объясните друзьям необходимость вашего пребывания под личным наблюдением врача, то увидите, что все устроится само собой. И чем скорее вы переедете сюда, тем лучше. Зара будет ждать вас здесь завтра утром. Я могу на вас положиться?

Он говорил командным тоном, видимо, не ожидая с моей стороны сопротивления. Да и почему я должна сопротивляться? Я уже полюбила Зару и хотела чаще находиться в ее компании, тем более что полное выздоровление, скорее всего, наступит быстрее, если я и правда буду находиться в доме человека, обещавшего меня вылечить. Поэтому я ответила:

– Я сделаю, как вы пожелаете, месье. Отдав себя на ваши поруки, я обязана подчиняться. А в данном случае, – добавила я, глядя на Зару, – послушание очень приятно и мне самой.

Гелиобас довольно улыбнулся. Затем он взял с небольшого столика маленький кубок и вышел. Вернувшись, однако, почти тотчас же с наполненной до краев чашей, он сказал, подав ее мне:

– Выпейте, это ваше лекарство на сегодня, а потом поезжайте в пансион и сразу в постель.

Я выпила все залпом. У напитка был восхитительный вкус – как у выдержанного кьянти.

– У тебя нет успокоительного глотка и для меня? – спросил князь Иван, угрюмо и рассеянно перелистывая альбом с фотографиями.

– Нет, – ответил Гелиобас, бросив на него проницательный взгляд. – Эликсир, подходящий для твоего нынешнего состояния, может успокоить тебя слишком сильно.

Князь посмотрел на Зару, но та молчала. Она взяла из стоявшей рядом корзинки отрез шелковой ткани с вышивкой и принялась за дело. Гелиобас подошел к князю и накрыл его ладонь своею.

– Спой нам, Иван, – сказал он ласково. – Спой одну из ваших диких русских песен – Зара очень их любит, и эта дама перед отъездом тоже хотела бы услышать твой голос.

Князь помедлил, а потом, еще раз взглянув на склоненную головку Зары, подошел к роялю. Играл он блестяще, техника была великолепна и изящна. Его голос, баритон глубокий и мягкий, звонкий и в то же время нежный, поистине очаровывал. Он спел французскую версию славянской песни о любви, которая после моего перевода звучала примерно так:

Закончил он резко и страстно и тут же встал из-за рояля.

Я горячо восхитилась его песней и великолепным голосом, и князь, казалось, был даже благодарен за похвалу, которой мы с Гелиобасом щедро его одарили.

Вошел паж, объявил, что «мадемуазель ждет карета», и я собралась уходить. Зара нежно поцеловала меня, прошептав: «Приезжай завтра пораньше», грациозно поклонилась князю Ивану и тотчас вышла из гостиной.

Гелиобас подал мне руку, чтобы сопроводить к карете. С нами вышел и князь Иван. Когда двери дома открылись обычным бесшумным способом, я увидела элегантную легкую карету, запряженную парой вороных лошадей, что доставляли немало хлопот кучеру тем, как беспокойно и резво били копытами по брусчатке, поднимаясь на дыбы. Прежде чем спуститься по ступеням, я пожала Гелиобасу руку и поблагодарила за приятно проведенный вечер.

– Мы постараемся, чтобы все ваше время с нами прошло так же приятно, – ответил он. – Доброй ночи! Иван, – он заметил князя, облачившегося в пальто и шляпу, – ты тоже уезжаешь?

– Да, я спешу откланяться, – ответил тот с наигранной веселостью. – Сегодня вечером собеседник из меня прескверный, так что не стану тебе навязываться, Казимир. Au revoir! Я провожу мадемуазель до кареты, если она позволит.

Мы вместе спустились по ступеням, Гелиобас наблюдал за нами у открытой двери. Помогая мне сесть в карету, князь прошептал:

– Вы одна из них!

Я посмотрела на него в недоумении.

– «Одна из них»? – повторила я. – Что вы имеете в виду?

– Не обращайте внимания, – нетерпеливо пробормотал он, делая вид, что накрывает меня меховой накидкой, – если еще нет, то обязательно станете, иначе Зара не поцеловала бы вас. Как только вам когда-нибудь представится возможность, попросите ее думать обо мне чуточку лучше. Доброй ночи.

Я была тронута, стало жаль этого мужчину. Я молча протянула ему руку. Он крепко пожал ее и, крикнув кучеру: «Авеню дю Миди, 36», так и остался стоять на тротуаре, стянув шляпу, особенно бледный и серьезный в свете звезд. Карета быстро отъехала, а дверь отеля «Марс» закрылась.

Вот так быстро я стала временным жителем отеля «Марс» и чувствовала себя там совершенно как дома. Я объяснила мадам Дениз причину отъезда из ее уютного пансиона, и она полностью одобрила мое пребывание под личным наблюдением врача ради скорейшего выздоровления, однако, услышав имя этого самого целителя, названного (в соответствии с указаниями Зары) доктором Казимиром, она в смятении всплеснула пухлыми ручками.

– Ах, мадемуазель, – воскликнула она, – неужели вы не боитесь, ведь он ужасный человек? Не его ли кличут жестоким гипнотизером, жертвующим всеми – даже собственной сестрой! – ради медицинских экспериментов? Ах, mon Dieu! Я вся дрожу!

И в подтверждение своих слов она задрожала. Меня это позабавило. Я видела в ней образ простого народа, который скорее поверит в пошлый спиритизм и гипноз, чем примет доказанный наукой факт.

– Вы знаете доктора Казимира и его сестру? – спросила я.

– Я видела их, мадемуазель, примерно раза два или три! Это правда: мадам прекрасна, подобно ангелу, вот только говорят, – тут она с таинственным видом понизила голос, – что она замужем за дьяволом! Правда, мадемуазель, все так говорят. А Сюзанна Мишо, очень респектабельная молодая особа из Отея, служила когда-то у доктора Казимира горничной, и что же она рассказывала? Ах, кровь стынет в жилах!

– Что же она рассказывала? – спросила я с улыбкой.

– А то! – И мадам Дениз подошла ко мне вплотную и приняла заговорщицкий вид. – Сюзанна – уверяю вас, мадемуазель, она очень респектабельная девушка – сказала, что однажды вечером шла по коридору возле будуара мадам Казимир и увидела похожий на пламя свет, пробивавшийся сквозь шторы. Она остановилась и услыхала странную музыку, похожую на звуки арф. Она осмелилась подойти ближе – Сюзанна храбрая девушка, мадемуазель, и в высшей степени добродетельная, – и приподнять портьеру, чтобы можно было заглянуть внутрь. И представьте себе, что она увидела.

– Ну и что же? – нетерпеливо воскликнула я. – Что же она увидела?

– Ах, мадемуазель, вы мне не поверите, – хотя у Сюзанны Мишо очень респектабельные родители и она не стала бы лгать… Так вот, Сюзанна видела госпожу, мадам Казимир, стоящую возле дивана, раскинув обе руки в стороны, словно она обнимает воздух. Вокруг нее – хотите верьте, хотите нет, мадемуазель, – вилось кольцо света, словно красное пламя, которое будто бы становилось все больше и краснее. Вдруг мадам побледнела, а потом и вовсе упала на диван замертво, а красный огонь погас. Сюзанна испугалась и попыталась ее окликнуть, но послушайте, что сталось с девчонкой дальше! Ее столкнул с места как будто бы кто-то сильный, однако она никого не увидела и пошла в свою комнату. Там бедняжка лишилась от испуга чувств. На следующее утро доктор Казимир освободил ее со службы, выплатив полное жалованье и щедрый подарок. Как сказала Сюзанна, он так на нее посмотрел, что она задрожала с головы до пят. Теперь, мадемуазель, судите сами, стоит ли страдающей от нервов ходить в такой странный дом!

Я начала смеяться. Рассказ не произвел на меня ни малейшего впечатления. Я даже решила, что столь «респектабельная и добродетельная» Сюзанна Мишо выпила немного вина своего господина.

– Ваши слова только усиливают желание уйти, мадам Дениз. Кроме того, доктор Казимир уже сделал мне много добра. Вы наверняка слышали о нем не только дурные слухи?

Маленькая женщина серьезно задумалась, а потом с неохотой сказала:

– В квартале бедняков его очень любят, что правда, то правда. У Жана Дюкло – он старьевщик – от брюшного тифа умирало единственное дитя, а тот мог лишь наблюдать, как сын борется за каждый глоток воздуха – ребенок был на грани смерти. Месье граф Казимир, или доктор Казимир, его зовут и так и этак, явился совершенно неожиданно и за полчаса спас малютке жизнь. Я не отрицаю, в нем может быть и что-то хорошее. Он разбирается в медицине, только какой-то он не такой… – И мадам Дениз отчаянно покачала головой.

Ни один из ее аргументов не поколебал моей решимости, и я с радостью переехала в отель «Марс». Зара выделила мне красивую комнату рядом со своей и взяла на себя труд самостоятельно обеспечить ее всем, что соответствовало моим особым предпочтениям, например, книгами, множеством чудесных партитур Шуберта и Вагнера, письменными принадлежностями и небольшим, но полнозвучным фортепиано. Окно моей спальни выходило на небольшой застекленный дворик, что превратили в зимний сад. Спустившись на несколько ступенек, я могла выйти в него и получать удовольствие, собирая розы и ландыши, пока на улице дул восточный ветер, а над Парижем кружились снежинки. Я написала миссис Эверард из своего нового пристанища, а также сообщила Чаллонерам, где они в случае чего могут меня найти. Выполнив эти обязательства, я предалась блаженству. Мы с Зарой стали неразлучны: вместе работали, вместе читали и каждое утро вносили последние штрихи в порядок и обустройство домашнего быта – женскую по своей сути задачу, с которой не смог бы и никогда не сможет справиться ни один мудрейший философ во всем мире. Мы нежно полюбили друг друга, и между нами завязалась та беззаботная, прочувствованная и доверительная дружба, что очень редко встречается между двумя женщинами. Тем временем мое лечение шло достаточно быстро. Каждую ночь перед сном Гелиобас готовил лекарство, о свойствах которого я ничего не знала, однако доверчиво принимала из его рук. По утрам я получала новый пузырек с жидкостью и выливала в ванну. После такого ежедневного ритуала я становилась здоровее, бодрее, сильнее. Ко мне вернулась природная живость моего темперамента, я не страдала ни от боли, ни от тревожности, ни от депрессии, спала крепко, как ребенок, меня не мучили сновидения. Сам факт того, что я жива, стал для меня большой радостью: я была благодарна за все – за зрение, речь, слух, осязание, – потому что мои чувства словно оживились, обострились и приготовились к самому настоящему блаженству. Такое счастливое состояние организма не пришло неожиданно – внезапное излечение означает внезапные рецидивы, – нет, я восстанавливалась постепенно, необратимо и с каждым днем быстрее.

Общество Гелиобаса и его сестры оказалось для меня очень занимательным. Их разговоры были вдумчивы и увлекательны, манеры в меру любезны и доброжелательны, а жизнь, которую они вели, являла собой образец домашнего уюта и гармонии. Никогда и ни в чем не возникало суеты: домашние дела словно катились на хорошо смазанных колесах, еда подавалась с тихим изяществом и размеренностью, слуг на службе состояло немного, тем не менее все они оказались превосходно обучены – мы жили в обстановке абсолютного спокойствия, без единой тени тревоги. Насколько я могла судить, ничего таинственного не происходило.

Гелиобас проводил бо`льшую часть дня в своем кабинете – маленькой, просто обставленной комнате, точной копии той, в которой я наблюдала его в Каннах, когда мне открылись те три видения. Я не могла сказать, сколько пациентов он принимал, и все-таки знала: время от времени к нему обращались за советом ‒ я часто встречала незнакомцев, шествующих по залу от парадной двери и обратно.

Зара всегда выглядела одинаково радостной и невозмутимой. Она стала моим идеалом греческой Психеи – лучезарная, но спокойная, задумчивая, но беззаботная. Ее переполняли чудесные идеи и поэтические фантазии. Она была далека от внешнего мира и его устремлений. Казалось, Зара парит над землей, как нежная бабочка над цветком. Я вряд ли бы удивилась, увидев однажды, как она расправляет пару сияющих крыльев и улетает в другое место. И все же, несмотря на утонченную натуру, она была физически сильнее и крепче, чем любая другая женщина, которую я когда-либо встречала. Веселая и бодрая, она никогда не уставала, не болела и наслаждалась жизнью с таким рвением, какое неведомо усталым толпам, что безнадежно трудятся до самого изнеможения, не понимая, зачем родились. У Зары, по-видимому, не возникало ни сомнений, ни мыслей подобного толка, она выпивала каждую минуту своего существования, будто каплю медовой росы, приготовленную специально по ее вкусу. Я никак не могла поверить, что ее возраст соответствует тому, который она называла. С каждым днем сестра Гелиобаса казалась все моложе, иногда ее взгляд сиял прозрачной невинностью, какая видна лишь в глазах совсем маленького ребенка, а иногда он снова менялся и светился серьезной возвышенной мыслью того, кто прожил годы обучения, исследований и открытий. В первые дни моего пребывания она вообще не работала в мастерской, а, по-видимому, предпочитала читать или разговаривать со мной. Однако как-то днем, когда мы только вернулись с короткой поездки по Булонскому лесу, она нерешительно произнесла:

– Пожалуй, завтра утром я снова примусь за работу, если ты не сочтешь меня замкнутой.

– С чего бы, Зара, дорогая моя! – ответила я. – Конечно, я не буду считать тебя замкнутой. Я бы не стала мешать ни одному из твоих стремлений.

Она посмотрела на меня с задумчивой нежностью и продолжила:

– Но ты должна знать, я люблю работать в одиночестве, и, хотя это может показаться грубым, все же даже ты не должна заходить в мою мастерскую. Я никогда ничего не могу делать при посторонних, это известно даже самому Казимиру – он держится от меня подальше.

– Что ж! – ответила я. – Буду неблагодарной мерзавкой, если откажу тебе в такой маленькой просьбе. Обещаю не беспокоить тебя, Зара, и даже не думай, что я стану скучать. У меня есть книги, фортепиано, цветы – чего еще надо? А захочу – выйду погулять, к тому же мне нужно написать несколько писем, есть и другие дела. Я не начну сердиться и не подойду к тебе, пока ты сама не позовешь.

Зара одарила меня поцелуем.

– Ты моя душенька. Ненавижу казаться негостеприимной, хотя знаю: ты настоящая подруга и вдали будешь любить меня так же сильно, как и рядом со мной. В тебе нет вульгарного любопытства, которому поддаются многие женщины, желая увидеть сокрытое от них. Ведь ты не любопытна, правда?

Я рассмеялась.

– Дела других людей никогда не казались мне настолько интересными, чтобы я так о них беспокоилась. Комната Синей Бороды навсегда осталась бы запертой, будь женой этого достойного человека я.

– Какой прекрасный нравственный урок преподает нам эта старая сказка! – произнесла Зара. – Я всегда думала, что жены Синей Бороды заслужили свою участь за то, что не смогли исполнить его единственной просьбы. А что касается твоих занятий, дорогая, то, пока я работаю в мастерской, ты можешь в любое время пользоваться роялем в гостиной или маленьким в твоей комнате, а также сколько угодно импровизировать на церковном органе.

Я была в восторге от подобной мысли и от всей души поблагодарила ее. Она задумчиво улыбнулась и произнесла:

– Какое, должно быть, счастье – так нежно любить музыку! Она наполняет тебя задором. Раньше мне не нравилось читать биографии музыкантов: все они, казалось, только и делали, что выискивали недостатки друг друга да завидовали за каждую, даже самую скромную похвалу, что срывалась с губ обреченного на смерть мира. Какой же это жалкий абсурд – видеть, как одаренные люди борются друг с другом, грубо расталкивая собратьев по станку локтями – и ради чего? Ради нескольких напыщенных слов одобрения, статьи в газетах или жидких аплодисментов и криков от сборища обычных людей, хлопающих и кричащих только потому, что это, возможно, модно. Что за нелепость. Если музыка, которую творец предлагает публике, действительно великолепна, она будет жить сама по себе и не станет зависеть ни от похвалы, ни от порицания. Хоть Шуберт и умер в нужде и горе, это не мешает жить его творениям. Пусть полчища тех, что мнят себя знатоками музыкального искусства, считают поведение Вагнера недопустимым и диким, его слава бесконечно распространяется и однажды станет такой же великой, как слава Шекспира. Бедный скрипач Иоахим хранит в доме картину, на которой Вагнер изображен в адских муках. Что может быть глупее, если представить, как скоро зазнайка-скрипач, посвятивший жизнь игре чужих произведений, превратится в горстку никому не нужного праха, пока толпы потомков будут выражать свое восхищение «Тристану и Изольде» и «Парсифалю». Да, как я уже сказала, я никогда особо не любила музыкантов, пока не встретила друга моего брата – человека, чья внутренняя жизнь была наполнена совершенной гармонией.

– Я знаю! Он написал «Письма умершего музыканта».

– Да, – сказала Зара. – Полагаю, ты видела его книгу в мастерской Челлини. Ай да Рафаэлло! Еще один щедрый и бескорыстный человек. Однако музыкант, о котором я говорю, в своем смирении и почтении был подобен ребенку. Казимир говорил мне, что еще никогда не слышал настолько идеального звучания. Одно время тот тоже желал признания и похвалы. Казимир видел, что он вот-вот разобьется о роковую скалу обычного честолюбия. Поэтому взял его жизнь в свои руки, показал смысл его творчества и то, зачем такой дар был ему дан, – вот тогда жизнь этого человека стала одной великой сладкой песней. В твоих глазах слезы, милая! Чем я тебя огорчила?

Она нежно погладила меня. Глаза действительно застилали слезы, и прошла минута или две, прежде чем я смогла совладать с ними. Наконец я подняла голову и попыталась улыбнуться.

– Это слезы не от печали, Зара, – сказала я. – Думаю, они появились от сильного желания быть такой, как ты и твой брат, каким, должно быть, был умерший музыкант. Ведь и я когда-то жаждала и все еще жажду славы, богатства, оваций целого мира – всего того, что вы, кажется, считаете мелочным и подлым. Но что делать? Разве слава не сила? Разве деньги не та мощь, что послужит опорой и тебе, и тем, кого любишь? Разве любовь мира не является необходимым средством для достижения этих целей?

Глаза Зары светились нежностью и сочувствием.

– Ты понимаешь, что значит власть? – спросила она. – Всемирная слава? Несметные богатства? Начнешь ли ты наслаждаться жизнью, если получишь все это? Возможно, ты скажешь да. А я отвечу тебе: нет. Лавры славы вянут, золото мира радует лишь какое-то время и быстро надоедает. Предположим, человек достаточно богат, чтобы скупить все сокровища на свете – что тогда? Однажды он все равно умрет, и ничего у него не останется. Допустим, поэт или музыкант настолько знаменит, что его знают и любят все народы: он тоже умрет и попадет туда, где людей больше не существует. Ты бы стала хвататься за пепел и пить горькую чашу до дна, дружок? Музыка, рожденный небом дух чистого звука, учит тебя иному!

Я молчала. Странный драгоценный камень, который Зара никогда не снимала, вспыхнул в моих глазах, подобно молнии, и тотчас стал похож на малиновую звезду. Я мечтательно смотрела на него, завороженная неземным блеском.

– И все же, – сказала я, – ты сама признаешь, что такая слава, как у Шекспира или у Вагнера, для всех становится мемориалом их памяти. Это определенно что-то да значит!

– Не для них, – ответила Зара. – Сами они почти совсем позабыли, что когда-то были заключены в такую тесную клетку, как наш мир. Возможно, они и не хотят об этом помнить, вот только память – часть бессмертия.

– Ах вот как! – порывисто вздохнула я. – Твои мысли выходят за рамки моего сознания, Зара. Я не понимаю подобных теорий.

Она улыбнулась.

– Тогда мы больше не будем их обсуждать. Лучше расскажи об этом Казимиру, он обучит тебя быстрее, чем я.

– Что мне ему сказать? И чему он меня научит?

– Расскажи, как высоко ценишь мир и его мнение, – сказала Зара, – и он научит тебя тому, что, по меркам твоей души, мир не больше пылинки. Это не какая-то банальность – не повторение поэтического утверждения «Разум – вот мерило для человека», а факт. Его можно доказать, как и то, что два плюс два – четыре. Попроси Казимира освободить тебя.

– Освободить? – удивленно переспросила я.

– Да! – Глаза Зары сверкнули. – Брат проверит, достаточно ли ты сильна, чтобы путешествовать! – И, весело кивнув мне, она вышла из комнаты, чтобы подготовиться к приближающемуся обеду.

Я долго размышляла над ее словами и все же так и не пришла ни к какому удовлетворительному заключению относительно их смысла. Я больше не поднимала подобной темы при Заре и не осмелилась поговорить о таком с Гелиобасом. Дни шли своим чередом, плавно перетекая один в другой, и вот с тех пор, как я поселилась в отеле «Марс», прошла неделя. Теперь я чувствовала себя совершенно здоровой и сильной, хотя Гелиобас регулярно продолжал давать мне лекарства на ночь и утром. С новыми силами я приступила к занятиям музыкой: прекрасное фортепиано в гостиной с готовностью отзывалось на все прикосновения, – я провела за ним много чудесных минут, пробуя различные трудные комбинации или придумывая гармонические сочетания. Я любила бывать в маленькой часовне, за органом, меха которого приводились в действие электричеством, отчего он был совершенно прост в управлении и не требовал ни малейших усилий.

Звучание органа было на редкость приятным, особенно богатым и нежным звуком отличался регистр «vox humana». Тишина, тепло и красота часовни при зимнем солнечном свете, льющемся сквозь ее витражи, и никем не нарушаемое одиночество, которым я наслаждалась, – все это придавало фантазии новые силы, и под моими пальцами сама собой, как тканый ковер на станке, сплелась череда торжественных и нежных мелодий.

Однажды днем я, как обычно, сидела за инструментом, и мысли были заняты возвышенной трагедией Голгофы. Все время тихо себе наигрывая, я размышляла о чудесной, непорочной и славной жизни, жестоко и позорно прерванной на кресте, как вдруг, словно темная туча, заполонившая разум, в голове возник навязчивый вопрос: «А правда ли это? Был ли Христос действительно божественен или это все миф, басня, обман?» Я случайно взяла на органе нестройный аккорд – по телу пробежала легкая дрожь, и я прекратила играть. Меня охватило неприятное ощущение, как будто рядом со мной был кто-то невидимый: он приближался тихо, медленно, неотвратимо. Я поспешно встала, опустила крышку органа и кинулась вон из часовни, охваченная странным, необъяснимым ужасом. Благополучно очутившись за дверью, я вздохнула с облечением и тут же бросилась в зал, как будто за мною гнались, однако самым странным было то, что я точно знала: кто бы меня ни преследовал, он делал это из любви, а не из ненависти, и весь мой побег можно считать ошибкой. На мгновение я прислонилась к одной из колонн в зале, пытаясь унять неровное биение сердца, как неожиданно меня заставил вздрогнуть низкий голос:

– Так-так! Вы взволнованы и встревожены! Неверующих испугать несложно!

Я подняла голову и встретила спокойный взгляд Гелиобаса. Он казался выше, статнее и походил на халдейского пророка или царя больше, чем когда-либо раньше. Что-то в его пристальном взгляде заставило меня устыдиться, а когда он снова заговорил, в голосе слышался мягкий упрек.

– Дитя мое, вас сбили с пути противоречивые и суетные убеждения человечества. Вы, как и многие другие в этом мире, любите задавать вопросы, размышлять, взвешивать одно и измерять другое с небольшой пользой для себя и своих ближних или вовсе без нее. Вы только прибыли из страны, где в великом Сенат-Хаусе убогий и бренный комок глины, называющий себя человеком, осмелился встать и с дерзостью отрицать существование Бога, в то время как его не очень смелые товарищи изображают праведный гнев, однако тайно поддерживают его, – слепые черви, отрицающие существование солнца; из страны, где так называемая Религия расколота на сотни сект и собраний, практикующих лицемерие, пустые слова и ложь, где главным объектом поклонения является Я, а не Творец; из страны, что однажды была самой могучей среди наиболее могущественных, а теперь свободно висит на дереве, как переспелая груша в ожидании удара, который заставит ее упасть! В этой стране – не буду ее называть – богатые и сытые служители общества лениво спорят о жизнях лучших, чем они сами, людей ничего не значащими словами, более холодными и жестокими, чем копья невежественных дикарей! Что вам, страстной поклоннице музыки, делать в такой стране, где кумовство и закулисные интриги побеждают даже достоинства какого-нибудь Шуберта? Да будь вы вторым Бетховеном, что вы можете в этой стране без веры и надежды? В стране, подобной разочарованному в жизни скупому старику с дрожащими ногами и почти ослепшими глазами, давно исчерпавшему весь запас наслаждений и уверенному, что ничто не ново под луной. Мир велик – вера еще жива – и учения Христа истинны. «Верь и живи, сомневайся и умри!» Эта пословица тоже верна.

Я слушала его слова молча, но теперь заговорила – страстно и нетерпеливо, помня то, что сказала мне Зара:

– Раз современные убеждения ввели меня в заблуждение, раз я бессознательно усвоила доктрины современного модного атеизма, – приведите меня к истине. Научите тому, что знаете. Я готова учиться. Позвольте узнать смысл собственной жизни. Освободите меня!

Гелиобас смотрел на меня серьезно и торжественно.

– «Освободить»! – пробормотал он тихо. – Знаете ли вы, о чем просите?

– Нет, – ответила я безрассудно и пылко. – Я не догадываюсь, о чем прошу, и тем не менее чувствую, что в ваших силах показать мне незримый мир. Не вы ли в нашей первой беседе говорили, что позволили Рафаэлло Челлини «отправиться в путешествие, полное открытий, и что вернулся он совершенно довольным»? Кроме того, он рассказал мне свою историю. Все, что дает ему покой и утешение, художник получил от вас. Вы обладаете секретами электричества, о которых мир даже не мечтал. Докажите свои силы на мне, я не боюсь.

Гелиобас улыбнулся.

– «Не боюсь»! Вы только что выбежали из часовни, словно вас преследовал сам бес! Вы должны знать, что единственная женщина, над которой я проводил свой величайший эксперимент, – это моя сестра Зара. Она была обучена и подготовлена к нему самым тщательным образом, и все удалось. Теперь, – Гелиобас казался одновременно печальным и торжествующим, – она вышла из-под моей власти, ею повелевает тот, кто больше меня. Однако она не может использовать свою силу на других – только для самозащиты. Поэтому я готов испытать вас, если вы действительно желаете, – проверить, не произойдет ли с вами то же самое, что и с Зарой. А я твердо верю, что так и будет.

Меня охватила легкая дрожь, но я попыталась изобразить безразличие:

– Вы хотите сказать, что надо мной тоже будет властвовать какая-то великая сила?

– Скорее всего, да, – задумчиво ответил Гелиобас. – Ваша натура больше склонна любить, чем командовать. Попробуйте понять, что я пытаюсь объяснить. Знаете ли вы такие строчки Шелли:

– Да, – ответила я. – Хорошо знаю. Раньше я считала их очень сентиментальными и красивыми.

– В них содержится зерно великой истины, – сказал Гелиобас, – как во многих самых странных стихах. Как «образ голоса», упомянутый в Книге Иова, намекал на телефон, а шекспировское «опоясывание вокруг земли» предвещало появление электрического телеграфа, так и строчки вдохновенных голодающих мира сего, известных всем как поэты, намекают на бо́льшие чудеса Вселенной, чем может показаться. Поэты должны быть пророками, иначе их призвание напрасно. Сделайте эту истину критерием для современных рифмоплетов, и где они все окажутся? Английский придворный пиит не провидец – всего лишь рассказчик красивых историй. В Алджерноне Чарлзе Суинберне больше воодушевления и выразительности, вот только он пророчеств не делает: он умело сочетает библейские сравнения с прованской страстью – et voilà tout! Пророки всегда бедны: их удел – горе и покаяние, их тела разлагаются в могилах не меньше ста лет, прежде чем мир поймет, что они имели в виду под своим бредом. А что касается строк Шелли – в них он говорит о парности жизней. «Все существа в союз любви заключены». Он мог бы пойти дальше и сказать, что такие союзы существуют по всей Вселенной. Холод и зной, буря и солнце, добро и зло, радость и печаль – они идут парами. Такая парность жизней распространяется на все сферы и даже выше их. Понимаете?

– Я понимаю, о чем вы говорите, – медленно произнесла я. – И все же не могу представить, как это применить ко мне или к вам.

– Я научу вас в нескольких словах, – продолжал Гелиобас. – Вы верите в существование души?

– Да.

– Очень хорошо. Теперь задумайтесь над тем, что души на земле неполноценны, они половинчаты. Как и все остальное на свете, они парны. Они подобны одной половине пламени, что ищет другую половину и не может ни радоваться, ни успокоиться, пока не достигнет цели. Влюбленные, обманутые ослепляющим светом любви, думают, что стали цельными, как только соединились с возлюбленным. Так вот, в очень, очень редких случаях, может, в одном из тысячи, этот желанный результат и правда достигнут, тем не менее большинство людей довольствуются только союзом тел и мало заботятся или не заботятся вовсе ни о симпатии, ни о привязанности между душами. Однако есть и те, кому не безразлично и кто вообще никогда не найдет свою половинку, родственную душу. А почему? Потому что она заточена не в глине, а в другом месте.

– И где же? – с нетерпением спросила я.

– Кажется, ваши глаза вопрошают, что же все это значит. Покажу на своем примере. Исследуя науку об электричестве, я обнаружил, что моя спутница, моя вторая половина, хотя и не на земле, но рядом со мной, и я могу ею управлять, а она – повиноваться мне. С Зарой произошло иначе. Она не могла приказывать и подчинялась, из двоих она была слабее. С вами, я думаю, будет то же самое. Мужчины жертвуют всем ради амбиций, женщины – ради любви. И это естественно. Вижу, многое из того, что я сказал, вас озадачило, однако над этим бесполезно ломать голову. Вы определенно считаете, что я слишком пылко говорю о двух половинах пламени и родственных душах, живущих в другой сфере. Возможно, вы не верите в существование в окружающем нас воздухе сущностей, невидимых обычному человеческому глазу, а на самом деле связанных с людьми более тесными узами, чем кровные?

Я колебалась. Мое замешательство не укрылось от Гелиобаса: его глаза потемнели от ярости.

– Так вы из тех, кто должен видеть, чтобы поверить? – спросил он сердито. – Откуда, думаете, берется ваша музыка? Или любая музыка, что не является обычным подражанием? Величайшие композиторы мира служили лишь приемниками звука, и чем меньше в них было себялюбия и тщеславия, тем больше рожденной в небесах мелодии. Немец Вагнер – разве он сам не говорил, что ходил взад и вперед по улицам, «пытаясь уловить парящие в воздухе гармонии»? Идемте со мной – вернемся туда, откуда вы пришли, и я посмотрю, сможете ли вы, как Вагнер, поймать парящую в воздухе мелодию.

Он схватил меня за безвольную руку и повел, испуганную и заинтригованную, в маленькую часовню, где велел сесть за орган.

– Не играйте ни единой ноты, – сказал он, – пока вас не заставят.

Стоя рядом со мной, Гелиобас возложил руки мне на голову, потом прижал их к моим ушам и, наконец, коснулся моих рук, бессильно лежащих на клавиатуре.

Затем поднял взгляд и назвал имя, о котором я часто думала, хотя никогда не произносила вслух, – имя, которое он сказал в моем сне.

– Азул! – сказал он тихим проникновенным голосом. – Открой врата Воздуха, чтобы мы могли слышать звук Песни!

Спокойный шум ветра был ответом на его заклинание. За этим последовал взрыв музыки, по-неземному прекрасной и не похожей на ту, что я когда-либо слышала. Звуки, полные утонченной и чарующей нежности, не смог бы воспроизвести ни один инструмент, сделанный человеческими руками; раздавалось пение ясного и бесконечно чистого голоса, на который неспособен ни один человек. Я слушала озадаченно и встревоженно, однако зачарованно. Внезапно в этой чудесной воздушной симфонии выделилась мелодия, подобная цветку, – свежая и совершенная. Я невольно дотронулась до клавишей органа и принялась играть, осознавая, что у меня получается воссоздавать ее нота за нотой. В своем восторге я отбросила страх и отдалась нарастающему экстазу. Однако постепенно необычные звуки начали медленно затихать: они становились все тише и тише, нежнее и дальше и, наконец, смолкли. Только мелодия – тот самый отрывок, что я сумела удержать, – осталась со мной. Я с лихорадочным рвением играла ее снова и снова, чтобы она не ускользнула от меня. Я позабыла о присутствии Гелиобаса, но прикосновение к моему плечу пробудило меня. Подняв глаза, я заметила на себе пристальный взгляд Казимира. По телу пробежала дрожь, я была в недоумении.

– Я ее упустила?

– Что именно? – переспросил он.

– Мелодию, которую слышала, гармонии.

– Нет. По крайней мере, мне так не кажется. Если и да – неважно. Услышите другую. Почему вы расстроены?

– Она прекрасна, – сказала я задумчиво, – вся эта музыка, только она не моя. – И слезы сожаления наполнили глаза. – О, если бы это было только мое сочинение!

Гелиобас улыбнулся.

– Она настолько же ваша, насколько любая вещь принадлежит кому бы то ни было. «Ваша»? Что вы действительно можете назвать своим? Каждый ваш талант, каждый сделанный вдох, каждая капля крови, текущая в венах, даются лишь взаймы – и за них надо платить. А что касается искусства, то быть настолько самонадеянным, чтобы называть произведение своим, – признак плохого поэта, художника и музыканта. Творение никогда не было его и никогда не будет. Оно задумано более высшим разумом, чем разум его создателя – наемного работника, избранного для осуществления замысла, простого мастера, чье хвастовство выглядит так же нелепо и абсурдно, как если бы один из каменщиков, строящий карниз собора, называл себя создателем всего здания. А когда работа, любая работа, завершена, она выходит из-под контроля рабочего и принадлежит эпохе, людям, для которых была сделана, а если заслуживает того, то остается в веках, будущим поколениям. Пока и только пока эта музыка ваша. Но уверены ли вы в этом? Может, все привиделось во сне?

Я встала из-за органа, осторожно закрыла его и, движимая внезапным порывом, протянула обе руки Гелиобасу. Он взял их, по-дружески сжав в своих, и пристально наблюдал за мной, пока я говорила:

– Я верю вам. И прекрасно осознаю, что не спала. Я точно слышала странную музыку и чарующие голоса. Но, признавая вашу власть над чем-то незримым, я должна объяснить, откуда взялось изначально испытанное мною недоверие, которое, как мне кажется, вас раздражало. Я настроилась скептически, побывав однажды на так называемом спиритическом сеансе, где меня пытались убедить в том, что стол вращается сам…

Гелиобас тихо рассмеялся, продолжая держать меня за руки.

– Ваш разум сразу подскажет, что бестелесные существа никогда не опустятся до того, чтобы опрокидывать мебель или стучать по столу. Не станут они и писать писем пером с чернилами и подкладывать их под дверь. Духовные существа исключительно нематериальны: они не могут прикасаться ни к чему человеческому, не говоря уже о таких вульгарных проявлениях, как швыряние стульев и открывание запертых буфетов. Вы правильно сделали, что относились к таким вопросам скептически. Однако вы же не сомневаетесь в том, что я пытался вам доказать, правда?

– Ни капли, – ответила я. – Только прошу продолжить учить меня чудесам, с которыми вы так тесно знакомы. Позвольте узнать все, что я могу, и поскорее! – проговорила я, дрожа от нетерпения.

– Дитя, вы провели в нашем доме всего восемь дней, – сказал Гелиобас, отпуская мои руки и жестом приглашая выйти из часовни вместе с ним. – Я еще не считаю вас достаточно окрепшей для эксперимента, который по вашему желанию должен провести. Даже сейчас вы остаетесь тревожной. Подождите еще неделю, и тогда…

– Что? – нетерпеливо спросила я.

– Вы вознесетесь, – ответил он. – Вознесетесь над этой маленькой пылинкой, именуемой Землей. А пока довольно. Идите к Заре, не давайте разуму отдыхать: учитесь, читайте и молитесь – молитесь много и часто, используя несколько простых слов, и пусть ваше сердце будет настолько бескорыстно, насколько это возможно. Представьте, что вы собираетесь на большой праздник, и подготовьте к нему свою душу. Я не говорю вам: «Обретите веру» – я бы не стал принуждать верить во что-либо против воли. Вы хотите убедиться в жизни после смерти, ищете доказательств – они у вас будут. А пока оставим разговоры на эту тему. Можете доверить свои желания Заре, ее опыт вам пригодится. Сейчас вам лучше присоединиться к ней. Au revoir! – И, любезно откланявшись, он оставил меня.

Я проследила, как его величавая фигура исчезает в тени коридора, ведущего к кабинету, а затем отправилась в комнату Зары. Случившееся в часовне, несомненно, поразило меня: слова Гелиобаса были полны таинственных смыслов, но, как ни странно, маячащая перспектива «вознестись», как выразился мой врач, никоим образом не обеспокоила и не встревожила меня. Я подумала о Рафаэлло Челлини, вспомнила его историю и решила: никакие сомнения или страхи не должны помешать хотя бы попытаться увидеть то, что якобы видел он. Я застала Зару за чтением. Она взглянула на меня, и ее лицо осветила привычная улыбка.

– Как долго ты занималась! – начала она. – Думала, ты никогда не придешь.

Я села рядом и как на духу рассказала все, что произошло со мной в тот день. Зара слушала с большим интересом, почти затаив дыхание.

– Ты твердо настроена позволить Казимиру применить к тебе его силу? – спросила она, когда я закончила.

– Вполне.

– И ты не боишься?

– Того, что только узнала, – нет.

От напряженности мысли глаза Зары стали темнее и бездоннее. Наконец она произнесла:

– Я могу помочь тебе сохранить мужество, сразу сообщив, что именно Казимир с тобой сделает. Дальше этого я пойти не могу. Ты понимаешь, что значит удар электрическим током?

– Да, – ответила я.

– Удары током бывают разные – некоторые исцеляют, некоторые убивают. Есть методы лечения посредством осторожного применения электрической батареи – опять же, от удара молнии люди умирают, это пример воздействия такой силы со смертельным исходом. Однако все это внешнее электричество, а то, что Казимир будет использовать на тебе, – электричество внутреннее.

Я попросила ее объяснить подробнее. Она продолжила:

– Внутри тебя есть определенное количество электричества, которое в последние дни было увеличено лекарствами, что давал тебе Казимир. Сколько бы электричества в тебе ни было, у Казимира все равно больше, и брат приложит свою силу к твоей, бо`льшую к меньшей. Ты испытаешь внутренний электрический удар. Он, как меч, разделит надвое тело и дух. Духовная часть тебя вознесется над материальным миром, а телесная оболочка останется обездвиженной и бесполезной, пока жизнь, которая на самом деле и есть ты, не вернется, чтобы снова привести механизм тела в действие.

– Но вернусь ли я? – с сомнением спросила я.

– Должна, потому что Бог установил пределы твоей жизни на земле. Никакая человеческая сила не может изменить Его указа. По воле Казимира ты очутишься на свободе, правда, только на время. Ты обязательно вернешься, пусть даже тебе этого не захочется. Вечную свободу дает лишь Смерть, а ее не заставить прийти насильно.

– А как же самоубийство?

– У самоубийцы нет души. Он убивает тело и тем самым доказывает, что тот зародыш бессмертного существования, который в нем когда-то был, вырвался из своего недостойного жилища и улетел, как искра, искать шанса вырасти в другом месте. Конечно же, твой разум подсказывает тебе об этом? Даже у животных больше души, чем у человека, совершившего самоубийство. Хищники убивают друг друга от голода или ради защиты. Вот только они никогда не убивают самих себя. Такая жестокость, сопровождаемая деградацией и пьянством, свойственна одному человеку.

Некоторое время я молча размышляла над ее словами.

– При всей порочности и варварстве человечества, – сказала я, – чудо, что на земле вообще осталось хоть какое-то духовное присутствие. Почему Бог должен заботиться о тех немногих душах, которые верят в Него и любят? Должно быть, их всего лишь горстка.

– И все же она для него дороже всего мира, – серьезно ответила Зара. – О, моя дорогая, не говори, что Бог не должен ни о ком заботиться. Тогда зачем ты заботишься о безопасности и счастье тех, кого любишь?

Ее взгляд стал ласковым и нежным, а драгоценный камень на груди замерцал, словно лунный свет на морской глади. Я слегка смутилась и, чтобы сменить тему, сказала:

– Скажи мне, Зара, что за камень ты всегда носишь? Это твой талисман?

– Раньше им владел сам король, по крайней мере, его нашли в королевском гробу. Он принадлежит нашей семье уже несколько поколений. Казимир говорит, что камень электрический – такие и по сей день встречаются в отдаленных уголках моря. Нравится?

– Очень яркий и красивый, – заметила я.

– Когда я умру, – медленно продолжила Зара, – оставлю его тебе.

– Надеюсь, мне придется долго ждать этого момента! – воскликнула я, нежно обнимая ее. – Воистину, буду молиться о том, чтобы никогда его не получить.

– Это неправильная молитва, – сказала Зара, улыбаясь. – Но ты хорошо поняла из моего объяснения, что Казимир проделает с тобой?

– Думаю, поняла.

– И ты не боишься?

– Нисколько. Я почувствую боль?

– Никакой боли. На мгновение закружится голова, и твое тело лишится чувств. Вот и все.

Я ненадолго задумалась, а затем, подняв глаза, заметила на себе рассеянный и нежный взгляд Зары. Я ответила на него с улыбкой и произнесла почти весело:

– L’audace, l’audace, et toujours l’audace!22 Пусть это будет моим девизом, Зара. Теперь у меня есть шанс доказать, как далеко может завести женщину храбрость, и, уверяю тебя, горжусь этой возможностью. Когда я только познакомилась с твоим братом, он произнес несколько весьма резких замечаний по поводу общей несостоятельности женского пола. Защищая нашу честь, я должна следовать по пути, на который вступила. Погружение в мир незримого – безусловно, смелый шаг для женщины, и я полна решимости сделать его со всей своей мужественностью.

– Это хорошо, – сказала Зара. – Не думаю, что ты когда-нибудь пожалеешь о сделанном. Однако поздно. Будем готовиться к ужину?

Я согласилась, и мы разошлись по комнатам. Прежде чем начать одеваться, я открыла рояль, стоявший у моего окна, и попыталась наиграть услышанную в часовне мелодию. К моей радости, пальцы тут же ее нащупали, и я смогла запомнить каждую ноту. Я даже не думала их записать – почему-то во мне была уверенность, что теперь они от меня не ускользнут. Сердце наполнилось чувством глубокой признательности, и, помня совет, данный Гелиобасом, я с трепетом преклонила колени и воздала хвалу Богу за радость и благодать, что дарит музыка. Как только я это сделала, слабое дыхание звука, похожее на отдаленный шепот играющих в унисон арф, пронеслось мимо ушей, а затем словно завертелось все расширяющимися кругами, пока постепенно не стихло. Случившееся привело меня в такой восторг, что я поняла, какой прекрасной и восхитительной должна была быть звездная симфония, сыгранная в ту зимнюю ночь, когда ангелы пели: «Слава в вышних Богу, и на земли мир, в человецех благоволение!»

Князь Иван Петровский был в отеле «Марс» постоянным гостем, и я начала проявлять к нему определенный интерес, однако не лишенный жалости, ибо видела, что он безнадежно влюблен в мою прекрасную подругу Зару. Она же всегда принимала его со всей учтивостью и любезностью. Ее обращение с ним отличалось холодным достоинством, которое, словно ледяная преграда, отталкивало теплоту его восхищения и внимания. Раз или два, помня о просьбе князя, я пыталась поговорить с ней о его преданности, впрочем, она так быстро и решительно меняла тему, что стало ясно: своей настойчивостью я вызову у нее только недовольство. Гелиобас, видимо, был действительно привязан к Ивану, чему я втайне удивлялась: искушенный жизнью легкомысленный молодой дворянин был совершенно иным по темпераменту, чем вдумчивый и мудрый халдейский философ. И все же между ними, очевидно, происходило какое-то таинственное притяжение: князь, казалось, непрестанно интересовался электрическими теориями и опытами, а Гелиобас никогда не уставал излагать их столь внимательному слушателю. Чудесные способности пса Лео также постоянно использовались на радость князю Ивану и, без сомнения, были подобны чуду. Этот зверь под управлением Гелиобаса, или лучше сказать наэлектризованный его мозгом, с помощью способностей хозяина приносил все, что бы ему ни называли, при одном условии: предмет должен быть для него достаточно легким. Он шел в оранжерею и срывал зубами любой редкий или же самый обычный цветок в пределах своей досягаемости, описанный ему силой мысли. Играя с другими или выполняя чужие приказы, он был просто добродушным и умным ньюфаундлендом, но под властью Гелиобаса становился сообразительнее и послушнее человека и мог бы принести целое состояние любому большому цирку или зверинцу.

Лео не переставал интересовать и удивлять меня, а князя особенно: тот сделал его предметом многих запутанных и непростых дискуссий со своим другом Казимиром. Я заметила, что Зара словно сожалела о постоянном общении Ивана Петровского и брата. Тень печали или досады часто пробегала по ее прекрасному лицу, когда она видела их вместе, увлеченных разговором или очередным спором.

Однажды вечером произошло странное событие, поразившее меня до глубины души. Князь Иван ужинал с нами и был в необыкновенно приподнятом настроении – его веселье было почти буйным, лицо сильно раскраснелось, а когда смех становился до неприличного раскатистым, Зара не раз смотрела на гостя с возмущением. Я заметила, что и Гелиобас следил за ним внимательно и даже удивленно, как будто подозревая что-то неладное.

Князь, однако, не обращая внимания на настороженный взгляд хозяина, опустошал бокал за бокалом и без умолку говорил. После ужина, когда мы все собрались в гостиной, он без приглашения сел за рояль и спел несколько песен. Находился ли он под влиянием вина или сильного волнения – на голосе это никак не отразилось. Я никогда не слышала, чтобы он пел так изумительно. Князь казался одержимым не ангелом, но демоном песни. Не слушать было невозможно, а слушая, невозможно было не восхищаться. Даже Зара, обычно равнодушная к музыке Ивана Петровского, в этот вечер казалась очарована. Он заметил это и вдруг обратился к ней с нежностью в голосе, в котором и следа не осталось от прежней крикливости:

– Мадам, сегодня вы оказываете мне великую честь, выслушивая эти жалкие потуги. Такую награду я получаю нечасто!

Зара густо покраснела, а затем сильно побледнела.

– Нет же, князь, – тихо ответила она, – вы ошибаетесь. Я всегда с удовольствием слушаю ваше пение – возможно, сегодня вечером я сильнее обычного настроена к музыке, и поэтому могу показаться вам более внимательной. И все же ваш голос всегда радует меня, как и всех, кто его слышит.

– Пока вы расположены к музыке, – сказал князь Иван, – позвольте спеть вам английскую песенку – одну из лучших среди когда-либо сочиненных. Я сам положил текст на мелодию, потому что такие слова не годятся обычным композиторам или издателям: они слишком искренние и страстные, переполненные настоящей человеческой любви и печали. Песни, что подходят для современных салонов и концертных залов, как правило, полны притворных сантиментов: сильная искренняя душа, чей трепет ясно ощущается в песне, ужасно возбуждает апатичное общество. Слушайте! – И, сыграв мечтательное вступление, журчащее, как ручеек по пещере, он спел «Прощание» Суинберна – несомненно, одно из самых печальных и прекрасных стихотворений на английском языке.

Чтобы передать меланхолическую безнадежность строк, он понизил голос и исполнил их с такой проникновенностью, что трудно было сдержать слезы. Когда он дошел до последнего куплета, тоска от потраченной впустую жизни, казалось, в полную силу проявилась в его тихом, дрожащем от отчаяния голосе:

Невыносимая трагичность музыки и навевающий печаль дрожащий баритон были настолько трогательны, что я почувствовала почти облегчение, когда песня оборвалась. Я смотрела в окно, на фантастические узоры лунного света на садовой дорожке, но тут же повернулась и увидела на лице Зары восхищение. К моему удивлению, она вышла из гостиной. Гелиобас откинулся на спинку кресла, скользя взглядом вверх и вниз по колоннам, а князь так и остался сидеть за роялем, лениво переставляя пальцы по клавишам, однако не извлекая из них звуков. Вошел маленький паж с письмом на серебряном подносе. Оно предназначалось хозяину. Гелиобас быстро прочел его и, встав, сказал:

– Придется покинуть вас на десять минут, чтобы ответить на это послание. Прошу меня извинить. – И с неизменно учтивым поклоном, что был неотъемлемой частью его хороших манер, он вышел из зала.

Я все еще стояла у окна. Князь Иван по-прежнему бездумно двигал пальцами по клавишам. Мы провели несколько минут в полной тишине. Затем он поспешно встал, закрыл крышку рояля и подошел ко мне.

– Вы знаете, где Зара? – спросил он низким, свирепым голосом.

Я взглянула на него с удивлением и легкой тревогой: он говорил, едва сдерживая гнев, а глаза странно сверкали.

– Нет, – честно сказала я. – Не заметила, как она выходила из комнаты.

– А я заметил. Она выскользнула, подобно призраку, или ведьме, или ангелу, пока я пел последний куплет песни на стихи Суинберна. Вы знаете Суинберна, мадемуазель?

– Нет, – призналась я, все больше дивясь его поведению. – Знаю только, что он поэт, как вы и сказали.

– Поэт, сумасшедший, любовник – все три ипостаси по сути одно, – пробормотал князь, сжимая и разжимая пальцы правой руки, на одном из которых, словно звезда, блестел алмаз. – Я часто задавался вопросом, чувствуют ли поэты то, о чем пишут, – например, испытывал ли хоть раз Суинберн тяжесть мертвенного холода вот здесь, – он легко коснулся своей груди, – и понимал ли, что везде должен тащить с собой этот труп непогребенной любви – до самой смерти и даже – Господи Боже! – после нее!

Я нежно коснулась его руки. Мне было жаль князя: таким горьким и неистовым казалось его отчаяние.

– Князь Иван, вы взволнованы и расстроены. Зара не хотела обидеть вас, покинув комнату до окончания песни. Я совершенно в этом уверена. Она сама доброта, добродушие и мягкость в ее натуре. Она не собиралась вас обидеть…

– Обидеть меня! – воскликнул он. – Эта женщина не смогла бы обидеть меня, даже если бы попыталась. Она может наступить на меня, ударить ножом, убить и все равно ни за что не обидит. Я вижу, вы жалеете меня, и я вас благодарю. Целую вашу руку за трогательную жалость, мадемуазель.

И он исполнил обещанное с рыцарской грацией, которая очень ему шла. Мне показалось, его сиюминутный гнев проходит, только я ошиблась. Он вдруг резко отнял мою руку и воскликнул:

– Разрази меня небеса! Я больше не стану ждать. Какой же я дурак, раз сомневаюсь. Можно целый век дожидаться, когда я наконец смогу выудить из Казимира секрет, что позволит сразиться с соперником. Послушайте! – И он грубо схватил меня за плечо. – Оставайтесь здесь! Если вернется Казимир, скажите, я вышел на полчаса прогуляться. Подыграйте мне, займите его, будьте моим другом в этом единственном деле – я вам доверяю. Пусть он не ищет ни Зару, ни меня. Мое отсутствие не будет долгим.

– Стойте! – торопливо прошептала я. – Что вы собираетесь делать? Вы, разумеется, знаете о способностях Гелиобаса. Здесь он высшая сила. Он может узнать все, что хочет. Даже…

Князь Иван пристально взглянул на меня.

– Клянетесь, что правда ничего не знаете?

– Чего не знаю? – спросила я в недоумении.

Он горько и саркастически усмехнулся.

– Вы когда-нибудь слышали строчку из стихотворения, в которой говорится о «той, что оплакивает любовника-демона»? Вот что делает Зара. Только она не плачет и ждет обычно недолго – он быстро приходит.

– О чем вы? – воскликнула я, совершенно озадаченная. – Кто приходит быстро? Вы сами не понимаете, о чем говорите.

– Понимаю, – твердо ответил он. – И собираюсь доказать свою правоту. Не забывайте, о чем я вас попросил. – Не проронив более ни слова, ни взгляда, Иван Петровский распахнул бархатные портьеры и скрылся.

Предоставленная самой себе, я начала очень переживать и беспокоиться. В голову лезли странные фантазии и плясали, точно бесовские огни над болотом. Что имел в виду князь? Он сошел с ума? Или слишком много выпил? Что за странная иллюзия была у него в голове относительно Зары и демона? Внезапно меня осенила мысль, от которой по всему телу пробежала дрожь. Я вспомнила, что Гелиобас сказал о двойном пламени и родственных душах, а еще его слова о том, что над Зарой господствует более могущественная сила, чем его собственная. Тогда я приняла это как само собой разумеющееся – для Зары, существа такого чистого, прекрасного и умного, любая сила должна приносить благо, а не зло.

Я знала и чувствовала, что есть силы светлые и темные. Теперь предположим, что Зарой управляет странное зло, о котором никто не догадывался и которое не снилось никому даже в самом страшном кошмаре? Я поежилась, будто от пронизывающего холода. Этого не может быть. Я решительно отказывалась верить в такое страшное предположение. Ну вот, подумала я с усмешкой, в своем воображении я не лучше, чем добродетельная и всегда респектабельная Сюзанна Мишо, о которой твердила мадам Дениз. Тем не менее ненавистная мысль возвращалась снова и не покидала меня.

Я подошла к своему прежнему месту у окна и выглянула в сад. Лунный свет падал холодными косыми лучами, а с горизонта спешила армия темных туч, причудливыми формами напоминающая валькирий на конях из вагнеровского «Кольца Нибелунга»: они будто бы летят к Валгалле с вынесенными перед ними телами погибших воинов. Поднялся тихий стонущий ветер и начал рыдать вокруг дома, словно банши. Тише! Что это было? Я встрепенулась. Конечно же, кто-то тихо вскрикнул! Я прислушалась. Ничего, кроме шелеста ветра среди скрипучих ветвей.

«Та, что оплакивает любовника-демона».

Эта строчка преследовала меня! Вместе с ней в сознании моем медленно зарождался неотвратимый черный ужас – неясная и жуткая идея, от которой кровь стыла в жилах и голова шла кругом. Предположим, когда я соглашусь на опыты Гелиобаса и душа моя будет вознесена в мир незримого в электрическом трансе, некая злая сила, ужасная и могущественная, должна будет овладеть мной и удерживать в своей власти вовеки веков! У меня перехватило дыхание! О, тем нужнее мне сейчас молитва!

«Молитесь много и часто, и пусть ваше сердце будет настолько бескорыстно, насколько это возможно».

Вот что сказал Гелиобас. Я подумала: если бы все, кто был на грани совершения великого греха или преступления, могли заранее почувствовать то, что ощущала я, столкнувшись с призрачным ужасом неведомого зла, грехов, конечно же, стало бы меньше, а преступлений никто никогда не совершал. Я тихо прошептала: «Не введи нас во искушение, но избави нас от лука– вого».

Одно только звучание этих слов, казалось, успокаивало и ободряло. Когда я снова взглянула в сгущавшиеся на небе тучи, одна яркая звезда, подобно утешающему оку, смотрела на меня, весело сверкая среди окружающего ее мрака.

Прошло более десяти минут с тех пор, как князь Иван вышел из гостиной, а звуков его возвращающихся шагов все не было. И где Зара? Я решила найти ее. Мне позволялось свободно ходить по дому, куда только вздумается, избегая разве что мастерской Зары, когда она в ней работала, однако такого не случалось по вечерам. Я пошла к ней, чтобы услышать слова дружеского сочувствия в ответ на все мои странные мысли и страхи. Пересекла зал, быстро поднялась по лестнице и хотела уже войти в ее будуар, когда вдруг услышала голоса, заставившие меня резко замереть у двери. Говорила Зара. Ее тихий музыкальный голос звучал в воздухе, словно серебряный звон.

– Я говорила вам не раз и не два: это невозможно. Вы тратите свою жизнь на погоню за призраком, ибо я навсегда останусь для вас лишь призраком – мечтой, а не женщиной, которая станет довольствоваться вашей любовью. Вы человек сильный, здоровый, разумный, любите мир и вещи, что его наполняют. А я нет. Вы обещаете сделать меня счастливой. И, несомненно, приложите к этому все усилия: ваше состояние, влияние, привлекательная внешность, открытый и дружелюбный характер осчастливили бы большинство женщин. Вот только какое дело мне до ваших фамильных бриллиантов? до вашего окружения? до ваших устремлений? Я отношусь к светскому обществу с отвращением и предубеждением. Брак, каким его видит мир, унижает и оскорбляет мое достоинство, идея телесного союза без союза душ для меня омерзительна и тошнотворна. Зачем же вы тратите время на поиски любви, которой я не чувствую и никогда не почувствую к вам?

В ответ я услышала глубокий и страстный голос князя Ивана:

– Одно пламя разжигает другое, Зара! Солнечный свет топит снег! Я не могу не верить в то, что долгая и преданная любовь может – нет, должна! – наконец быть вознаграждена. Даже согласно теориям вашего брата чувство любви способно вызывать сильное притяжение. Разве не могу я надеяться, что моя страсть – такая сильная, великая и искренняя, Зара! – будет терпеливо притягивать вас, звезду моей жизни, все ближе и ближе, пока однажды я не назову вас своей?

Я услышала слабый шорох шелкового платья Зары, как будто она отошла от Ивана.

– Ваши речи невежественны, князь. Кажется, занятия с Казимиром принесли вам немного знаний. Притяжение! Как вы можете притянуть то, что вне вашей сферы? Это то же самое, что требовать спутник Юпитера или кольцо Сатурна! Законы притяжения и отталкивания, князь Иван, установлены более могущественной властью, чем ваша, и даже вы бессильны изменить или ослабить их хоть на йоту, как бессилен ребенок отразить набегающие морские волны.

Опять заговорил князь Иван, и голос его дрогнул от еле сдерживаемого гнева.

– Можете говорить, что хотите, прекрасная Зара. Вам никогда меня не переубедить. Я не мечтатель, не спекулянт по неземным выдумкам, не ловкий шарлатан вроде Казимира, который, притянув к себе собаку, стремится к той же власти над людьми и осмеливается рисковать здоровьем, а может быть, и самим рассудком собственной сестры и несчастной юной музыкантши, которую заманил сюда ради подтверждения опасных, почти дьявольских теорий. О да: вижу, вы возмущены, и все же я говорю правду. Я человек простой, и пусть у меня не хватает электрических зародышей, как сказал бы Казимир, зато во мне достаточно здравого смысла. Я хочу спасти вас, Зара. Вы становитесь жертвой болезненных фантазий, ваш здоровый от природы ум полон нелепых представлений об ангелах, демонах и прочей ереси, а вера и энтузиазм в отношении брата – великолепная реклама для него. Позвольте сорвать с ваших глаз пелену доверчивости. Позвольте научить, как здорово жить, любить и смеяться, подобно всем другим людям, а электричество оставьте для телеграфных проводов и фонарных столбов.

Я снова услышала шорох шелкового платья Зары и, движимая сильным любопытством и волнением, приподняла угол нависшей над дверью портьеры, так что смогла отчетливо разглядеть комнату. Князь стоял или, вернее, слонялся у окна, а Зара была напротив: видимо, она отдалилась от него, насколько это было возможно, и держалась гордо и прямо. Ее глаза сверкали необыкновенным блеском, что еще сильнее подчеркивало бледность ее лица.

– Ваши выпады в сторону моего брата, князь, – спокойно проговорила она, – меня не задевают, ведь я хорошо знаю, как низко вы пали в своем упрямом слепом невежестве. Мне вас жаль, а еще – я вас презираю! Вы и вправду человек простой, как говорите, не больше и не меньше. Можете пользоваться гостеприимством этого дома, прикинуться, что дружите с хозяином, и в то же время клеветать у него за спиной и оскорблять его сестру в уединении ее собственной комнаты. Действительно очень по-мужски и полностью соответствует натуре разумного существа, которому нравится жить, любить и смеяться по всем правилами современного общества – марионетка, которую это самое общество дергает за веревочки, чтобы та плясала или умирала по его прихоти. Я объясняла вам, что между нами пропасть, – вы сделали ее еще шире, за что говорю спасибо! Поскольку я не навязываю вам никаких желаний, а потому не могу просить вас выйти из комнаты, то извините: я выйду сама.

И она пошла к двери в свою мастерскую, что оказалась напротив меня, однако князь добрался до нее раньше и заслонил спиной. Лицо его было мертвенно-бледным, а темные глаза сверкали одновременно любовью и гневом.

– Нет, Зара! – воскликнул он громким шепотом. – Если вы надеетесь убежать от меня, то у вас ничего не выйдет. Я пришел к вам опрометчиво, но решительно! Вы будете моей, даже если я за это умру! – Князь попытался схватить объект своих желаний в объятия – она ускользнула и встала на расстоянии: ее губы дрожали, грудь тяжело вздымалась, руки были сжаты в кулаки.

– Предупреждаю вас! – крикнула она. – Из-за глубокого отвращения, что я к вам испытываю, из-за силы, что заставляет мой дух восстать против вас, я заклинаю! Не смейте ко мне прикасаться! Если вам дорога собственная жизнь, оставьте меня, пока еще можно!

Никогда еще она не выглядела до такой степени красивой, невероятно красивой. Я смотрела на нее из своего уголка у двери, очарованная и охваченная благоговейным ужасом. Драгоценный камень на груди подруги пылал зловещим красным сиянием и излучал ослепительно-опаловые лучи, словно это была живая, дышащая звезда. Князь Иван остановился, вероятно, как и я, очарованный неземной красотой. Его лицо вспыхнуло, он издал тихий восхищенный вздох. Затем сделал два быстрых шага вперед и яростно схватил ее в объятия. Его триумф был недолог. Едва сильная рука обхватила Зару за талию – как тут же замерла и обмякла, едва его жадные губы склонились к девичьим губам – как он пошатнулся и тяжело опустился на пол без чувств! Чары, что заставляли меня оставаться лишь молчаливым зрителем этой сцены, рассеялись. Я в ужасе бросилась в комнату с криком:

– Зара, Зара! Что же ты сделала?

Зара спокойно подняла глаза – кроткие и влажные, будто еще недавно наполненные слезами. Жгучее презрение и негодование исчезли с ее лица – она смотрела на распростертое тело поклонника с жалостью.

– Он не умер, – тихо сказала она. – Я позову Казимира.

Я встала на колени рядом с князем и подняла его руку. Она была холодной и тяжелой. Губы посинели, а сомкнутые веки выглядели так, словно, как говорил Гомер, «багровый перст смерти» сомкнул их навсегда. Не было ни дыхания, ни биения сердца. Я испуганно посмотрела на Зару. Она грустно улыбнулась и повторила:

– Он не умер.

– Ты уверена? – пробормотала я. – Что это было, Зара? Отчего он упал? Я стояла у двери – я все видела и слышала.

– Знаю, – мягко сказала Зара. – И рада этому. Я хотела, чтобы ты все увидела и услышала.

– Как думаешь, у него припадок? – снова спросила я, грустно глядя на печальное лицо несчастного Ивана, которое, как мне представилось, уже запечатлело на себе строгую, но добрую улыбку тех, кто навсегда избавился от всех страстей и боли. – О Зара! Ты думаешь, он придет в себя? – И слезы сострадания и сожаления заглушили мой голос.

Зара подошла и поцеловала меня.

– Да, он придет в себя, не волнуйся, дитя мое. Я позвонила в свой личный звонок Казимиру, скоро он будет здесь. Князь испытал потрясение – правда, не смертельное, скоро ты сама убедишься. Кажется, ты в сомнениях – ты боишься меня, милая?

Я всмотрелась в ее лицо. Ясные детские глаза, искренняя улыбка, кроткий и гордый облик – неужели за всем этим кроются злые помыслы? Нет! Я была уверена, что Зара хорошая, ведь она была так прекрасна.

– Я не боюсь тебя, Зара, – серьезно сказала я. – Я слишком сильно тебя люблю. Однако мне жаль бедного князя, и не могу понять…

– Не можешь понять, почему те, кто нарушает установленные законы, должны страдать? – спокойно заметила Зара. – Что ж, когда-нибудь ты поймешь. Ты узнаешь, что так или иначе это и является причиной всех страданий в мире – как физических, так и душевных.

Я больше ничего не сказала, лишь тихо ждала, пока приближающийся звук уверенных шагов не возвестил о прибытии Гелиобаса. Он быстро вошел в комнату – взглянул на неподвижную фигуру князя, потом на меня и, наконец, на сестру.

– Давно он так лежит? – спросил он тихо.

– Меньше пяти минут, – ответила Зара.

Его внимательные глаза наполнились жалостью и нежностью.

– Безрассудный мальчишка! – пробормотал он, склонившись и приложив одну руку к груди Ивана. – Образец неверно направленной человеческой храбрости. Ты была слишком строга с ним, Зара!

Зара вздохнула.

– Он говорил о тебе гадости, – сказала она.

– Ну еще бы, – с улыбкой ответил ей брат. – И это совершенно естественно. Разве я не читал его мысли? Разве не знаю, что он называет меня самозванцем и шарлатаном? Разве я не подшучивал над ним? В этом он ничем не хуже любого представителя своей расы. Каждое великое открытие в науке сначала объявляют невозможным. Иван не виноват в том, что он такой же, как весь мир. Со временем он станет мудрее.

– Он пытался навязать свои желания, – снова начала Зара, и щеки ее негодующе вспыхнули.

– Знаю, – ответил ей брат. – Я предвидел, как это будет, и все же был бессилен остановить его. Он был не прав – но смел! Такая смелость вызывает определенное восхищение. С помощью одной физической силы юноша готов взобраться на звезды, если бы знал, как это сделать.

Я потеряла терпение и прервала их беседу.

– Возможно, он взбирается на звезды прямо сейчас, – сказала я. – Или скоро взберется, когда смерть укажет ему путь.

Гелиобас взглянул на меня по-дружески.

– Вы тоже становитесь смелее, раз начали так резко говорить со своим лечащим врачом, – заметил он тихо. – Смерть пока никак не связана с нашим другом, я вас уверяю. Зара, тебе лучше нас покинуть. Твое лицо не должно стать первым, на чем остановится взгляд Ивана. А вы, – он кивнул на меня, – можете остаться.

Проходя мимо, Зара слегка пожала мне руку и ушла в мастерскую – дверь за ней закрылась, в замке повернулся ключ. Я обратила внимание на действия Гелиобаса. Наклонившись к распростертому князю Ивану, он крепко взял тяжелые безжизненные руки в свои, а затем внимательно вперился в бледные, застывшие черты с выражением самого настойчивого спокойствия и совершенно непоколебимой уверенности. Он не произнес ни слова, лишь застыл, словно статуя: казалось, он едва дышит – не дрогнул ни один мускул. Прошло секунд двадцать-тридцать, и на как будто бы мертвое лицо вернулся румянец, брови дернулись, губы дрогнули и раздвинулись в тяжелом вздохе. Бледные веки стали естественного оттенка – они открылись, и князь посмотрел прямо в принуждавшие к повиновению очи властного Учителя. Сильная дрожь сотрясла тело молодого человека: его прежде безвольные руки с силой и страстью обхватили пальцы Гелиобаса, и, все еще встречая твердый взгляд, который словно пронзал самый центр тела, князь Иван, как некогда Лазарь, встал и выпрямился. Гелиобас в этот момент отвел глаза, опустил руки и улыбнулся.

– Тебе лучше, Иван? – спросил он любезно.

Князь в недоумении огляделся. Он провел рукой по лбу, но не ответил. Потом слегка повернулся и заметил меня в проеме окна, куда я отошла в страхе и изумлении перед дивной силой Гелиобаса, проявленной так открыто и очевидно.

– Скажите мне, – обратился он ко мне, – я сплю?

Я не могла ответить. Я была рада увидеть, как он оживает, хотя все же немного боялась. Гелиобас осторожно пододвинул к князю кресло.

– Садись, Иван, – сказал он тихо.

Тот повиновался и закрыл лицо рукой, словно в глубоком и серьезном раздумье. Я смотрела в молчаливом изумлении. Гелиобас больше не сказал ни слова, и мы вместе наблюдали за задумчивой фигурой в кресле, поглощенной мыслями. Прошло несколько минут. Тихое тиканье часов в зале стало почти невыносимым – настолько громким оно казалось в полной тишине, что окружала нас. Мне не терпелось поговорить, задать вопросы, выразить сочувствие, и все-таки я не осмеливалась даже пошевелиться или произнести хоть слово. Внезапно князь поднялся – его движения были спокойны и величавы, однако словно исполнены странным смирением. Он подошел к Гелиобасу и протянул ему руку.

– Извини меня, Казимир! – сказал он просто.

Гелиобас тут же взялся за протянутую ладонь и посмотрел на молодого человека с почти отеческой нежностью.

– Ни слова больше, Иван, – ответил он, и его звучный голос прозвучал точно так же, как и всегда, мягко и радушно. – Нам всем приходится учиться, прежде чем что-то узнать, и некоторые из уроков суровы и трудны. Что бы ты ни думал обо мне, помни, что я тебя ни в чем не виню. Обижаться на неверующих – значит, показывать, что ты сам не вполне уверен в том знании, которое хочешь донести до остальных.

– Я хочу попросить тебя только об одном, – продолжил князь тихим голосом. – Не позволяй мне остаться и допустить новые ошибки. Научи меня, направь меня, Казимир, я буду самым послушным из твоих учеников. Что касается Зары…

Он умолк, как будто подавленный.

– Пойдем со мной, – сказал Гелиобас, беря его под руку. – Бокал хорошего вина взбодрит тебя. Какое-то время вам лучше не видеться. Позволь, я обо всем позабочусь. А вы, мадемуазель, – обратился он ко мне, – будьте так любезны: передайте Заре, что князь оправился и желает ей спокойной ночи. Этого будет достаточно? – спросил он у Ивана с улыбкой.

Когда я вышла вперед попрощаться с князем, он смотрел на меня с задумчивой серьезностью.

– Обнимите ее, – медленно сказал он, – но без страха. Глаза Зары прольют на вас солнечный свет – они не будут метать молнии. Губы встретятся с вашими, и их прикосновение будет теплым, а не холодным, как острая сталь. Да, пожелайте ей спокойной ночи, скажите, что заблудший человек целует край ее одежды и молит о прощении. Передайте, что я все понимаю, скажите, я видел ее избранника!

Произнеся эти слова громко и отчетливо, он отвернулся. Гелиобас все еще по-дружески поддерживал его под руку, словно оберегая. На мои глаза навернулись слезы. Я тихо ответила:

– Спокойной ночи, князь Иван!

Он оглянулся со слабой улыбкой.

– Спокойной ночи, мадемуазель!

Гелиобас тоже повернулся ко мне, ободряюще кивнул, передавая тем самым сразу несколько посланий: «Не волнуйтесь», «Скоро с ним все будет хорошо» и «Всегда верьте в лучшее». Я проследила за тем, как фигуры исчезли в дверном проеме, а затем, снова чувствуя себя почти весело, постучала в дверь мастерской Зары. Она тут же открыла ее и вышла. Я передала послание князя слово в слово. Она выслушала и глубоко вздохнула.

– Тебе жаль его, Зара? – спросила я.

– Да, – ответила она. – Мне жаль его настолько, насколько это вообще возможно. На самом деле я никогда особо не сетую на обстоятельства, какими бы печальными они ни казались.

Я была удивлена ее признанию.

– Почему, Зара? – снова спросила я. – Я думала, что ты все очень остро переживаешь.

– Переживаю, но только за невежественных страдальцев: за умирающую птицу – она не догадывается, почему ее ждет смерть, за увядающую розу, что не постигает причин увядания. За людей же, которые намеренно закрывают глаза на то, что говорит им собственное чутье, и, несмотря на предупреждения, всякий раз поступают так, как поступать не должны, я не беспокоюсь. Для тех, кто со всей серьезностью изучает причины и результаты своего существования, нет повода для сожалений, ведь они совершенно счастливы, зная, что все происходящее с ними делается для их процветания и оправдания.

– Скажи, – спросила я, немного помешкав, – что имел в виду князь Иван, говоря, что видел твоего избранника, Зара?

– Полагаю, именно то, что сказал, – ответила Зара с внезапной холодностью. – Прости, кажется, ты говорила, что любопытство тебе не свойственно.

Я не могла вынести такой перемены в голосе – я крепко прижала ее к себе и улыбнулась.

– Ты не должна злиться на меня, Зара. Я не позволю обращаться со мной, как с бедным Иваном. Я узнала, какая ты и как опасно тобой восхищаться, и тем не менее я восхищаюсь тобой, я люблю тебя. И не дам сбить себя с ног так же бесцеремонно, как ты поступила с князем. Ты мой прекрасный осколок Молнии!

Зара беспокойно заерзала в моих объятиях, однако я держала ее крепко. При последних словах она побледнела, а глаза своим блеском не уступали драгоценности на груди.

– Что ты поняла? – прошептала она. – Что ты знаешь?

– Не могу сказать, что знаю, – смело продолжила я, все еще обнимая ее, – но, думаю, мое предположение близко к истине. Твой брат заботился о тебе с тех самых пор, как ты была совсем ребенком, и я полагаю, что каким-то способом, известным ему одному, он зарядил тебя электричеством. Да, Зара, – сказала я, потому что тут она вздрогнула и попыталась ослабить мою хватку, – именно оно делает тебя молодой и свежей, подобно шестнадцатилетней девушке, пока другие женщины теряют цвет лица и считают появившиеся морщины. Именно оно дает тебе возможность отталкивать тех, кого ты не любишь, как в случае с князем Иваном. И именно поэтому ты так притягательна для тех, к кому испытываешь некоторую симпатию, например, для меня, вот из-за чего, Зара, при всей силе внутреннего электричества ты не можешь разжать моих рук на своей талии – у тебя нет ко мне отвращения, которое позволило бы тебе это сделать. Мне продолжать?

Зара подала знак согласия: ее выражение лица смягчилось, в уголках рта заиграла улыбка.

– Твой возлюбленный, – продолжила я решительно и с расстановкой, – уроженец какой-нибудь другой сферы – возможно, плод фантазии или (ибо я устала быть недоверчивой) прекрасный и всемогущий ангельский дух. Не стану обсуждать его с тобой. Думаю, когда князь Иван потерял сознание, он увидел, или ему показалось, что он увидел, это безымянное существо. А теперь скажи, – добавила я, наконец разжимая объятья, – угадала ли я?

Зара казалась задумчивой.

– Не знаю, – сказала она, – почему ты воображаешь…

– Хватит! – воскликнула я. – Воображение тут ни при чем. Я все обосновала. Вот книга, что я нашла в библиотеке, об электрических органах, обнаруженных у некоторых рыб. Послушай: «Это возбудимые системы органов, которые по расположению своих частей можно сравнить с вольтовым столбом. Они вырабатывают электричество и дают электрические разряды».

– Вот это да! – сказала Зара.

– Как будто ты не знала! – воскликнула я одновременно сердито и со смехом. – Уверяю тебя: рыбы многое помогли мне понять. Твой брат, должно быть, обнаружил в человеческом теле семя или зачаток электрических органов, подобных описанным, взрастил их в тебе и в себе и довел до совершенства. Он взрастил их в Рафаэлло Челлини и начинает развивать во мне, и я искренне надеюсь, что у него получится. Я считаю теорию Гелиобаса изумительной!

Зара посмотрела на меня со всей серьезностью, ее большие глаза словно потемнели от напряжения мысли.

– Предположим, ты рассуждаешь правильно, – сказала она, – и я не стану отрицать, что ты проделала большую работу, чтобы это понять, но неужели ты не боишься? Ты не считаешь, что в открытии тайны и пестовании в человеке такой смертоносной силы, как электричество, есть и некоторые недостатки?

– Если подобная сила смертоносна, значит, она и живительна, – ответила я. – Лекарства одновременно считаются и ядами. Ты уложила князя к своим ногам, а твой брат снова его поднял. Оба действия были сделаны с помощью электричества. Теперь я все понимаю, я не вижу ни мрака, ни тайны. О, какое великолепное открытие!

Зара улыбнулась.

– А ты поклонница этой мысли! – сказала она. – Только в ней нет ничего нового. Все было хорошо известно еще древним халдеям. Об этом знал Моисей и его последователи, а Христос с учениками даже применял силы тока. Для современного мира данная идея может показаться открытием просто потому, что смысл так называемого прогресса состоит в том, чтобы забыть прошлое. Однако чутье дикого человека необычайно остро – острее, чем у любого животного, – он может безошибочно следовать за запахом, который уловил в воздухе. А еще он способен различать по ветру слабый, далекий звук и с уверенностью и точностью определить его источник. Цивилизованные существа об этом забыли: они не могут ни уловить запаха, ни чуять с настоящей проницательностью. Точно так же они забыли об использовании электрических органов, которыми, несомненно, все в большей или меньшей степени обладают. Как мышцы руки развиваются с тренировкой, так и чудесный электрический аппарат внутри человека может быть укреплен и увеличен при пользовании им. В молодости мир это знал, сейчас же он все забывает, как забывает старик, что с насмешливой улыбкой вспоминает игры детства. Впрочем, хватит об этом на сегодня. Если думаешь, что твои представления обо мне верны…

– Я уверена! – воскликнула я, торжествуя.

Зара протянула ко мне руки.

– И ты уверена, что любишь меня? – спросила она.

Я уютно устроилась в ее объятиях и поцеловала.

– Конечно! Зара, я люблю и уважаю тебя больше, чем других женщин, которых когда-либо встречала или еще встречу. Ты тоже меня любишь – я знаю!

– Как же я могу тебя не любить? Разве ты не одна из нас? Спокойной ночи, дорогая! Добрых снов!

– Доброй ночи! – ответила я. – И помни: князь Иван просил твоего прощения.

– Я помню! – мягко ответила она. – Я уже извинила его и буду за него молиться. – Ее милые черты озарили жалость и снисходительность. Так ангел мог бы взглянуть на раскаявшегося грешника, умоляющего Небеса о прощении.

В ту ночь я уснула не сразу, пытаясь проследить за ходом мыслей, посетивших меня в разговоре с Зарой. Если признать, что электрическая сила, которую практиковал Гелиобас, существует, – а этот факт не мог отрицать ни один разумный человек, – то невозможного больше нет. Мы могли бы получать знания даже о божественных событиях, если бы во Вселенной было что-то подобного толка, а отказываться рассматривать такую вероятность, разумеется, несколько высокомерно и невежественно. Когда-то люди смеялись над безумной идеей о том, что сообщение может в мгновение ока перенестись с одного берега Атлантики на другой по проложенному под морем кабелю, теперь же, когда такие сообщения стали частью нашей действительности, мир к ним привык и перестал считать чудом. Если допускать существование человеческого электричества, почему бы не установить связь, как своего рода духовный трансатлантический кабель, между человеком и существами иных сфер и иных солнечных систем? Чем больше я размышляла об этом, тем больше терялась в смелых догадках о том, другом мире, в который мне предстояло вскоре подняться. В полудреме мне вдруг почудилось, что я вижу бесконечную мерцающую цепь яркого света, состоящую из замкнутых друг в друге кругов и охватывающую все пространство, соединяя солнце, луну и звезды, словно цветы, обвязанные огненной лентой. После своих скромных, но тревожных исследований я обнаружила, что являюсь одним из самых маленьких звеньев в этой великой цепи. Не знаю, обрадовалась я этому открытию или испугалась, ибо сон положил конец моим фантазиям и опустил на видения темную завесу.

На следующее утро я получила два письма: одно от миссис Эверард – она сообщала, что они с полковником решили приехать в Париж.

В неземном сне я как будто бы видела просторный круглый сад. В нем мгновенно появлялись чудесные пейзажи лучшего из миров. Чем дольше я смотрела на него, тем прекраснее он становился, и над ним, словно солнце, зажглась маленькая звездочка. На моих глазах вырастали деревья и цветы, и все тянулись ко мне, как бы для защиты. Над ними летали и пели птицы, некоторые из них пытались подобраться как можно ближе к замеченному ими маленькому солнцу, в тени рощ и на свежей зеленой траве зашевелилась и прочая живность. В этом саду, который, казалось, принадлежал мне, появлялись все чудесные творения Природы, известные в нашем мире. Я наблюдала за всем происходящим с определенным удовлетворением и восторгом. Тогда мне пришла в голову мысль, что это место было бы красивее, если бы тут жили люди или ангелы. Быстрый, словно свет, шепот коснулся моих ушей:

– Твори!

И я подумала во сне, что от одного моего желания, выраженного в волнах электрического тепла от меня к земле, которой я владела, загадочный сад вдруг наполнился мужчинами, женщинами и детьми. Каждый из них обладал небольшой частичкой меня, поскольку именно я заставляла людей двигаться, говорить и заниматься всевозможными развлечениями. Многие преклоняли передо мной колени и молились, вознося благодарности за то, что сотворены, а некоторые из них пошли вместо этого к маленькой звезде, названной солнцем, и благодарили ее и молились ей. Другие срубили в саду деревья, выкопали камни и построили себе небольшие города, где начали жить все вместе, словно стада овец, и ели, и пили, и веселились с тем, что я им дала. Только я подумала и увеличила их интеллект и быстроту восприятия, как они тут же возгордились и забыли обо всем, кроме самих себя. Они больше не помнили, как были сотворены, и больше не возносили хвалу маленькому солнцу, которое через меня давало свет и тепло. Однако в этих людях еще осталось что-то от моей сущности. Они всегда подсознательно стремились поклоняться высшим творениям: удивляясь собственной глупости, создавали из дерева и глины отвратительных болванчиков, ни на что не похожих ни в небе, ни на земле, приносили жертвы и молились безжизненным куклам, а не мне. Тогда я отвела глаза в печали и жалости, но только не в гневе, ибо я не могла гневаться на детей, которых сама же сотворила. В тот же момент, как я отвела взгляд, на некогда прекрасный мир обрушились все виды зла – мор и буря, болезни и пороки. Между мирком и мной закралась темная тень – тень людской злобы. Каждая клеточка моего духовного существа отталкивала зло жаждой чистого света, в котором я безмятежно обитала. Я терпеливо ждала, пока рассеется туман, чтобы снова увидеть красоту сада. Вдруг моего слуха достиг тихий шум, и тонкая полоска света, подобно связующему лучу, устремилась вверх сквозь тьму, скрывавшую меня от людей, которых я создала и полюбила. Я знала этот звук – то была музыка детских молитв. Я почувствовала бесконечную жалость и наслаждение, все мое существо затрепетало от любви и нежности, и, уступая крохам, что молили о защите, я снова обратила взор к саду, построенному для справедливости и удовольствия. Увы! Как же он изменился! Он уже не так свеж и великолепен – люди превратили его в пустыню: разделили на небольшие участки и тем самым обособились в отдельные группы, названные нациями, и яростно сражались друг с другом за разные маленькие цветники или клумбы. Некоторые постоянно торговались, непрерывно рассказывая о том, что у них есть камень, который они называли скалой, другие были заняты тем, что выкапывали из земли крупицы желтого металла, что после извлечения словно сводил с ума своих владельцев, ведь они тотчас же забывали обо всем остальном. Пока я смотрела, тьма между мной и моим творением сгущалась, и наконец ее пронзили только длинные и широкие сияющие лучи, появившиеся от невинных молитв тех, кто помнил меня. Я почувствовала острое сожаление, потому что видела, как мои люди бродят туда-сюда, беспокойные и недовольные, сбитые с толку собственными ошибками и равнодушные к любви, которой я им докучаю. Затем кто-то пошел дальше и начал спрашивать, для чего он был создан, совершенно забыв, что жизнь изначально была задумана мной для счастья, любви и мудрости. Люди начали обвинять меня в существовании зла, отказываясь видеть, что там, где есть свет, есть и тьма, и что тьма – противоборствующая сила Вселенной, откуда безмолвно приходит Безымянное Забвение Душ. Мои своенравные дети не могли видеть, что искали и нашли тьму по собственному желанию, и теперь, когда она сгущалась над ними, как пелена, отказывались верить в свет, где я все еще любила их и куда стремилась привлечь. Однако тьма не казалась полной. Я знала, что ее можно отразить и убрать, если мой народ обратится ко мне. Я ниспослала им многообразные блага – одни они отвергали с гневом, другие хватали и тут же выбрасывали, как что-то ненужное и ничтожное, – ни за что они не испытывали благодарности, и ни одно из них не пожелали сохранить. Тьма продолжала сгущаться, а моя тревожная жалость и любовь возрастали. Ибо как я могла совсем отвернуться от них, когда хотя бы немногие еще помнили обо мне? Некоторые из моих слабых детей так любили и почитали свою создательницу, что вобрали в себя часть моего света и стали героями, поэтами, музыкантами, учителями высокой и благородной мысли, бескорыстными, преданными мучениками из-за уважения, которое они ко мне питали. Были там и чистые милые женщины, что жили так же невинно, подобно лилиям, и обращались за защитой не для себя, а для своих любимых. Заметила я там и маленьких детей. К их молящим голосам, похожим на волны восхитительной музыки, я питала исключительную нежность. И все же они являли собой лишь жалкую горстку людей по сравнению с теми, кто давил и отталкивал в себе каждую искру моей сущности. Пока я размышляла над этим, голос, который я слышала в начале видения, устремился ко мне, подобно сильному ветру, прерываемому громом:

– Разрушай!

Мною овладели великая жалость и любовь. В большом ужасе, впрочем, со всей серьезностью я умоляла этот могучий властный голос:

– Не приказывай уничтожать! Не приказывай обращать детей моего воображения в небытие: некоторые из них еще любят меня и доверяют жизнь. Позволь еще раз постараться вывести их из тьмы к свету, привести к счастью, которое я создала. Не все позабыли меня – дай им больше времени для размышлений и воспоминаний!

Снова громогласный голос сотряс воздух:

– Они любят тьму больше, чем свет, и дорожат бренной землей, частично составляющей их нутро, сильнее, чем семенем бессмертия, что заложено в них с самого начала. Этот сад – лишь каприз твоего разума. Существа, населяющие его, бездушны и недостойны. Они – оскорбление для вечного сияния, одним лучом которого ты являешься. Повторяю: разрушай!

Мои тоска и любовь крепли, и я умоляла с новой силой.

– О, Незримая Благость! – плакала я. – Ты наполнила меня чувством любви и жалости, что пронизывает и поддерживает мое существо, как ты можешь приказать вдруг отомстить моему хрупкому творению? Не по прихоти я его задумала, а от большой любви и жажды красоты. Я все равно исполню свой замысел – пусть заблудшие дети терпеливо вернутся ко мне в свое время. Пока хоть кто-то из них еще складывает руки в молитве или благодарности, я не могу их уничтожить! Прикажи мне самой погрузиться во тьму непроницаемой тени – только позволь спасти немощных детей от гибели!

Голос ответил отказом. Свет, в котором я пребывала, переливался опаловым сиянием, и я увидела Ангела, благородного, возвышенного, величественного, с ликом, что источал сияние бесчисленных летних утр.

– Дух, что сбежал со Скорбящей Звезды, – сказал он ясным и звучным голосом, – неужели ты действительно готов потерять небесную радость и мир, чтобы спасти гибнущее творение?

– Готова! – ответила я. – Если бы я понимала смерть, то умерла бы, лишь бы спасти одного из тех хрупких существ, что стремятся познать меня, но не могут во тьме, которую навлекли на себя.

– Чтобы умереть, – сказал Ангел, – и познать смерть, тебе нужно стать одной из них, обрести их форму – запрятать все то великолепие, из которого сейчас состоишь, в жалкую глиняную оболочку. Однако даже если и получится это сделать, узнают ли тебя твои дети, примут ли?

– Нет, и все же если бы я могла терпеть из-за них позор, – воскликнула я порывисто, – я бы не страдала от греха! Мое существо было бы неспособно на ошибки, я показала бы своим созданиям блаженство чистоты, радость мудрости, восторг света, уверенность в бессмертии, если бы только они последовали за мной. Я готова умереть и доказать им, что смерть легка, что, умирая, они придут ко мне и обретут счастье навеки!

Фигура Ангела сделалась выше и величественней, его глаза, подобные звездам, вспыхнули огнем.

– О, странница с Земли! – сказал он. – Разве ты не понимаешь, что ты не Христос?

Меня охватил благоговейный трепет. Тем временем сад, который я считала миром, свернулся как облачный свиток и исчез. Я поняла, что это было лишь видение, и не более того.

– О, глупый, сомневающийся Дух! – продолжал Ангел. – Ты всего лишь точка живого света в Высшем Сиянии, тем не менее даже ты согласилась бы заточить себя во мраке смертности ради воображаемого творения! Даже ты пошла бы на страдания и смерть, чтобы показать немощным детям своего видения чистый, безгрешный и возвышенный пример! Даже у тебя хватило мужества умолять Великий Голос не разрушать то, что для тебя было всего лишь миражом, парящим в эфире! Даже у тебя хватило любви, прощения и жалости! Даже ты была готова жить среди созданий собственного воображения, в глубине души зная, что твое духовное присутствие таким образом навсегда отметило бы твой маленький мир как священный и нерушимый. Даже ты пожертвовала бы своей благостью, чтобы ответить на детскую молитву, – даже у тебя нашлось бы терпение! И все же ты осмелилась отрицать в Боге те качества, которыми обладаешь сама. Он так велик и огромен – а ты столь мала и ничтожна! Ты чувствуешь любовь во всем своем существе, а Он и есть само начало и совершенство всякой любви. Ты испытываешь жалость, а Он жалеет в десять тысяч раз больше. Ты можешь прощать, однако помни: твоя сила прощения исходит от Него! Ты ничего бы не могла сделать, даже на самой высоте духовного совершенства, чего не мог бы превзойти Он, в миллиарды раз! Не отказывайся верить, что Он также может страдать. Знай, нет ничего ближе Богу, чем искреннее горе. Печаль Создателя из-за ошибок души человеческой глубока, ибо и Сам Он бесконечен. Зачем ты делаешь из Него существо, лишенное лучших эмоций, которыми Он тебя наделил? Ты готова войти в мир грез, жить и умереть в нем, чтобы тем самым заставить одно из своих созданий вернуться к тебе – так неужели ты не примешь Христа?

Я склонила голову, и на меня хлынул поток радости.

– Я верую – верую и люблю! – прошептала я. – Не покидай меня, о лучезарный Ангел! Я чувствую и знаю, что все эти чудеса скоро должны исчезнуть из виду, вот только исчезнешь ли ты?

Ангел улыбнулся и коснулся меня.

– Я твой хранитель, – сказал он, – и всегда буду с тобой. Я никогда не покину тебя, пока твоя душа в поисках духовных ценностей. Во сне и наяву – где ты, там и я. Были времена, когда я предупреждал тебя, а ты не слушала, когда пытался увлечь тебя вперед, а ты не шла. Теперь я больше не боюсь непослушания, ибо твои тревоги в прошлом. Пойдем со мной, тебе позволено издали посмотреть на видение Последнего Круга.

Величественная фигура осторожно подняла меня за руку, и мы плыли все дальше и дальше, выше и выше, мимо маленьких кругов, которые, по словам моего проводника, были солнечными системами, хотя выглядели не чем иным, как тонкими нитями огненных гирлянд – так быстро они вращались и так быстро мы проплывали мимо. Мы продолжали подниматься – даже моему неутомимому духу путь показался длинным. Время от времени рядом проносились прекрасные создания в человеческом облике, но тонкие, как паутинки, – некоторые группами по двое или по трое, некоторые поодиночке, – и чем выше мы оказывались, тем ослепительнее становились эти обитатели воздуха.

– Они рождены Великим Кругом, – объяснил Ангел-хранитель, – им дана сила дарить высокие мысли и вдохновение. Среди них духи Музыки, Поэзии, Пророчеств и других Искусств, когда-либо известных во всех мирах. Успех их учения зависит от того, насколько чиста и бескорыстна душа, которой они шепчут божественные послания – столь же краткие, как телеграммы, что нужно слушать с пристальным вниманием и немедленно действовать, иначе урок будет потерян и может больше никогда не явиться.

В этот момент я увидела приближающегося ко мне Духа прекрасного светловолосого ребенка, который, казалось, тихо играл на странном блестящем инструменте, похожем на клочок облака, пронизанный солнечными лучами. Не думая о последствиях, я схватилась за его туманное одеяние в попытке удержать. Он повиновался прикосновению и обратил глубоко светящиеся глаза сначала на меня, а затем на Ангела.

– Чего ты ищешь? – спросил он голосом, похожим на шелест ветра среди цветов.

– Музыку! – ответила я. – Сыграй свои мелодии – наполни меня недосягаемыми божественными гармониями – и я буду стремиться быть достойной ваших учений!

Юный Дух улыбнулся и приблизился.

– Твое желание исполнено, Сестра! – ответил он. – Жалость, что я буду испытывать к твоей судьбе, когда ты вновь окажешься пленницей глины, научит тебя грустной музыке – ты овладеешь тайной неписаного звука, а я стану петь и утешать тебя. На Земле назови только мое имя – Аэон! – и я тут же предстану перед тобой. Ибо твой тоскующий голос известен Детям Музыки, он часто сотрясал вибрирующий свет, в котором они обитают. Не бойся! Пока ты любишь меня, я твой. – Медленно удаляясь и не переставая улыбаться, милое видение с маленькими светящимися ручками, вечно блуждающими среди звездных струн облачной лиры, уплыло вперед.

Внезапно ясный голос произнес: «Добро пожаловать!» Подняв глаза, я увидела свою первую подругу, Азул. Я радостно улыбнулась и готова была ответить – но нет! Необъятное пламя вспыхнуло вокруг меня, как разноцветная молния, – такое ослепительное и всепоглощающее, что я невольно отпрянула и остановилась, почувствовав, что не могу ступить дальше.

– Здесь, – мягко сказал хранитель, – путешествие оканчивается. О, если бы ты, бедный Дух, мог перейти границу! Только это невозможно – пока. А сейчас созерцай величественную сферу, о которой смертные мечтают, как о Небесах. Внимай и узри прекрасное, нетленное совершенство Мира Божия!

Я смотрела, и тело охватила дрожь – я бы отпрянула еще дальше, однако Азул и Ангел-проводник поддержали меня легкой и все же крепкой хваткой. Сердце подводит меня даже сейчас, когда я пытаюсь описать эту потрясающую, возвышенную сцену, – Центр Вселенной, Суть всего Творения. Как не похожи эти Небеса на те, что мы в невежестве пытались изобразить! Хотя гораздо лучше иметь ошибочное представление, чем не иметь его вовсе. Увиденное мною было огромным кругом – никакие измерения смертных не могли его охватить: широкое Кольцо семи цветов, похожее на радугу, но сверкающее вечным движением и сиянием, словно в него вплетены тысячи миллионов солнц, чтобы наполнять исключительным блеском. Повсюду из этого Кольца вылетали длинные широкие лучи света, некоторые из них тянулись так далеко, что я не видела, где они заканчивались; иногда в чистый эфир выбрасывался бурлящий дождь искрящихся искр. Они тотчас образовывали сферы, маленькие и большие, и с непостижимой быстротой вертелись вокруг огромного огненного пояса, из которого были выброшены. Тем не менее каким бы чудесным ни выглядело Кольцо, оно заключало в себе еще более чудесную и ослепительную сферу – огромный вращающийся шар цвета опала, всегда опоясанный сверкающим, словно драгоценный камень, венком электричества, что сиял и вечно горел. Я не могла смотреть на этот яркий великолепный Мир – настолько большой, что, даже увеличив Солнце в миллиарды раз, нельзя было получить точного представления о его гигантских размерах. И все время, пока оно крутилось, Радужное Кольцо сияло и извергало новые кольца, которые, как я теперь знаю, называются живыми солнечными системами, извергаемыми из этого электрического пояса, подобно огню и лаве из вулкана. Ангел-проводник повел меня смотреть на сторону Кольца, ближе всего расположенную к Земле. Я увидела там лучи нисходящего света, падающие в форме Креста. При этом меня охватили такая печаль, любовь и стыд, что я не знала, куда деваться. Я прошептала:

– Верни меня, дорогой Ангел, Звезде скорби и ошибок! Позволь поскорее искупить там вину за все мои глупости, позволь попытаться научить других тому, что теперь знаю я. Я недостойна быть здесь, рядом с тобой, недостойна смотреть на прекрасный Мир, разреши вернуться, чтобы покаяться в грехах и недостатках, ибо что я такое, чтобы Бог благословлял меня? И, хотя я должна позабыть себя в трудах и страданиях, как я могу надеяться заслужить хотя бы крошечное место в небесной благодати, которую сейчас созерцаю? – Если бы духи могли проливать слезы, я бы заплакала от угрызений совести и печали.

Азул с нежностью в голосе обратилась ко мне:

– Теперь ты уверовала – отныне ты должна любить! Только любовь способна пройти эту пламенную преграду. Она поможет тебе обрести вечное блаженство. Все сотворено в любви и ради нее: Бог любит Свои создания, так пусть они отвечают ему взимностью! Пусть две половинки воссоединятся.

– Послушай! – добавил Ангел-проводник. – Ты зашла не так далеко, чтобы остаться в неведении. То горящее Кольцо, что ты видишь, – результат вечно работающего Разума Творца, из него возникла Вселенная. Оно неисчерпаемо. Его работа бесконечна, это чистый и совершенный Свет. Мельчайшей искры огненной эссенции в смертном теле достаточно, чтобы создать душу или дух, такой, как мой, или дух Азул, или твой, когда ты станешь совершенной. Огромный мир, вращающийся внутри Кольца, – место, где обитает Бог. Не смей сомневаться в Его форме, взгляде, облике! Знай, Он есть Высший Дух, в котором находят отражение вся Красота, все Совершенство, вся Любовь. Его дыхание – огонь Кольца. Его взгляд и радость заставляют миры двигаться. Там, где Он обитает, живут все чистые души и без пресыщения исполняются желания, там вся прелесть, мудрость и удовольствие, известные в любой из сфер. Говори, Азул, расскажи страннице с Земли, что она получит, завоевав себе место на Небесах.

Азул посмотрела на меня ласковым взором.

– Когда ты заснешь кратким сном смерти, когда тебе будет позволено навсегда сбросить одежду из глины и когда неустанной любовью и огромным желанием ты завоюешь право пройти через Великий Круг, ты окажешься в месте, где тебя переполнит радостью одно только великолепие природы – природы, что постоянно превращается в новые чудеса и становится все прекраснее. Ты услышишь музыку, о которой даже не смела мечтать. Найдешь друзей, чья честность и верность за гранью твоей фантазии. Прочтешь и увидишь историю всех планет, созданную для тебя в вечно движущейся панораме. Будешь любить свою родственную душу, и она ответит взимностью. Где бы этот дух ни был сейчас, он должен присоединиться к тебе в дальнейшем. Ты станешь радоваться знаниям, воспоминаниям, разуму, сну, бодрствованию и физическим упражнениям. Не вспомнишь, что такое грех, печаль, боль, болезни и смерть. Сможешь помнить счастье, обладать им и с нетерпением предвкушать его. Ты, поглощенная приятными занятиями, будешь питаться светом и воздухом. Для тебя расцветут редкие и неувядающие цветы, запоют птицы изысканной формы с самыми нежными голосами, ангелы станут твоими спутниками. У тебя появятся новые желания, которые ты сможешь предложить Богу каждой клеточкой своего существования. Он исполнит их, как только ты попросишь, ибо не сможешь просить ничего, что было бы Ему неприятно. Но поскольку желать – это радость, ты будешь желать! И поскольку даровать – тоже радость, то Он будет даровать. В этой огромной сфере не существует недостатка в удовольствиях – ни в больших, ни в маленьких; не хватает только печали, здесь нет места пресыщению и разочарованию. Станешь ли ты искать туда вход или будешь падать в обморок по пути и выбьешься из сил?

Я подняла глаза, полные ликования и благоговения.

– Все мои усилия можно считать ничтожными, – сказала я. – Но, если Любовь способна помочь мне, я буду любить и стремиться к Божьему Миру, пока не умру!

Ангел-хранитель указал на замеченные мною прежде лучи света, что падали вниз к Земле в форме Креста.

– Вот путь, по которому ты должна идти. Хорошенько его запомни! Все паломники Звезды Скорби должны идти этой дорогой. Горе тем, кто отклонится в сторону, чтобы бродить среди сфер, о которых не знают, и потеряется в морях света, откуда невозможно выплыть! Помни мое предупреждение! А теперь, Дух, вверенный моей неусыпной заботе, твоя краткая свобода подошла к концу. Ты вознеслась к внешнему краю Электрического Круга, дальше мы не осмелимся тебя брать. Хочешь ли ты еще о чем-то спросить, перед тем как тебя снова окутает завеса смертности?

Я ответила отрицательно, однако в душе крепло неистовое желание. Электрическое кольцо яростно вспыхнуло в моих широко раскрытых глазах, а я с надеждой и любовью продолжала смотреть на ослепительное сияние.

– Если Любовь и Вера помогут мне, – шептала я, – то я увижу то, что искала.

И не разочаровалась. Огненные волны света разошлись по обе стороны от того места, где мы были. Фигура, величественная, невероятно царственная и прекрасная, двинулась в нашу сторону. В тот же миг из Кольца воспарило множество других лиц и форм – одна показалась мне красивой утонченной женщиной с развевающимися волосами и ясными, серьезными и бездонными глазами. Азул и Ангел с благоговением опустились на колени и склонили лучезарные головы, словно цветы под палящим солнцем. Лишь я одна дерзко, но с невыразимой нежностью, переполнявшей меня, неотрывно следила за быстрым приближением величественной Фигуры, на чьем широком лбу покоилось слабое подобие тернового венца. Голос, вкрадчивый и ласковый, обратился ко мне:

– Смертная со Звезды, что Я спас от гибели, ты возжелала Меня – потому Я пришел! Твое прежнее неверие теперь обратится в веру. Поскольку ты любишь Меня, Я с тобой. Разве Я не знаю тебя лучше, чем могут знать ангелы? Разве Я не жил в твоей оболочке, не страдал от твоих печалей, не плакал твоими слезами, не умер твоей смертью? Единый с Моим Отцом и вместе с тем единый с тобой, Я требую твоей любви, через Меня ты обретешь бессмертие!

Я почувствовала прикосновение, словно раскаленное пламя, – трепет объял все мое существо, – и тогда поняла, что опускаюсь ниже и ниже, дальше и дальше. Я увидела чудесную Фигуру. Она стояла между удаляющимися волнами электрического сияния и безмятежно улыбалась. Я видела, как вращалась огромная внутренняя сфера. Она сверкала, подобно огромному алмазу, окруженному золотом и сапфиром, а потом вдруг стало тускло и облачно, а падение все ускорялось. Азул была рядом со мной, также я различала очертания фигуры Ангела-хранителя, хотя они становились расплывчатыми. Теперь я вспомнила просьбу Гелиобаса и спросила:

– Азул, скажи, какая тень нависла над жизнью того, к кому я сейчас возвращаюсь?

Азул серьезно посмотрела на меня и ответила:

– Ты смелая! Любопытно будущее других? Разве тебе недостаточно услышать голос, что заставляет пение Ангела смолкнуть? Хочешь узнать еще больше?

Я была полна странной, непоколебимой смелости, поэтому бесстрашно сказала:

– Он твой Возлюбленный, Азул, твоя родственная душа. Ты позволишь ему покинуть тебя, когда только одно слово, один знак могут его спасти?

– Раз он мой Возлюбленный, пусть не перестает слышать мой голос, – ответила Азул с оттенком грусти. – Ибо, хотя он добился многого, пока что он только смертный. Ты способна помочь ему, скажи: когда смерть лежит в его руке, словно дар, пусть он откажется от нее и вспомнит обо мне. А теперь, дорогой друг, – прощай!

Я хотела снова заговорить – но не смогла. Меня сдавило со всех сторон, я словно погружалась в пучину непроглядной тьмы. Не хватало места. Я боролась за существование, за движение, за дыхание. Что со мной случилось, возмущенно гадала я. Я стала узником в оковах? Или потеряла способность пользоваться своими воздушными конечностями, которые так быстро несли меня через царства космоса? Что за сокрушительная тяжесть одолела меня? Откуда такая нехватка воздуха и куда исчезла восхитительная легкость? Я судорожно и нетерпеливо вздохнула в той узости тьмы, в которой вдруг очутилась, – раздался глубокий горестный вздох… и я очнулась! То есть я медленно открыла глаза смертного, чтобы снова стать пленницей в тленной оболочке, хотя и сохранила ясные воспоминания и осознание всего, что испытала во время духовных странствий. Передо мной стоял Гелиобас. Он протянул ко мне руки и смотрел со смешанным выражением беспокойства и уверенности, которое сменилось облегчением и радостью, когда я улыбнулась и громко произнесла его имя.

– Долго ли меня не было? – спросила я, выпрямляясь в кресле, в котором лежала.

– Я отправил вас в четверг, в полдень, – ответил Гелиобас. – Сейчас ночь пятницы, через несколько минут будет полночь. Я уже начал волноваться. Еще никогда не видел, чтобы кто-то отсутствовал так долго. К тому же вы сильно сопротивлялись моей силе ‒ я начал опасаться, что вы уже никогда не вернетесь.

– Как бы мне хотелось, чтобы меня вообще не принуждали к возвращению! – сказала я с сожалением.

Он улыбнулся.

– Даже не сомневаюсь. Все на это жалуются. Хотите встать сейчас? Посмотрим, как вы себя чувствуете.

Я повиновалась. Мне до сих пор было тесновато, впрочем, ощущение уже проходило, а в остальном я чувствовала себя особенно сильной, бодрой и энергичной. Я протянула руки в знак невыразимой благодарности тому, чья научная сила позволила мне приобрести недавний опыт.

– Никогда не сумею отблагодарить вас в достаточной мере! – сказала я серьезно. – Осмелюсь предположить, кое-что из виденного мною в этом путешествии вы и так знаете.

– Не все, – ответил он. – Конечно, мне известно, какие миры и системы вы видели, однако что вам говорили и какие особые уроки преподали для ободрения духа, я сказать не могу.

– Пока воспоминания свежи, я все опишу. Чувствую, что должна это сделать, чтобы вы поняли, как я рада и благодарна вам.

Затем я, не упуская ни одной детали, пересказала различные сцены, через которые мне пришлось пройти. Гелиобас слушал с глубоким интересом и вниманием. Когда я закончила, он произнес:

– Ваш опыт был самым чудесным, я бы даже сказал исключительным. Он больше, чем что-либо, доказывает мне всемогущество воли. Почти все, кого я своими средствами помещал в Приподнятое, или Электрическое, состояние бытия, согласились на это просто для удовлетворения чувства любопытства – поэтому немногие вышли за пределы чистого эфира, где, как в море, плавают планеты. Челлини, например, ушел не дальше Венеры. В атмосфере этой планеты он встретил Дух, который правит его судьбой. Зара – она оказалась бесстрашной и достигла внешнего края Великого Круга, и все же даже она никогда хотя бы мельком не видела великую Центральную Сферу. Вы, в отличие от них, начали со смелой цели, которую не теряли из виду, пока не достигли ее. Насколько же верны слова: «Просите, и дано будет вам; ищите, и найдете; стучите, и отворят вам». Не может быть, – тут он вздохнул, – чтобы среди таких чудес вы смогли вспомнить про меня – глупо было с моей стороны ожидать этого.

– Признаюсь, я о вас и не думала, пока снова не приблизилась к Земле, ‒ тут память вовремя подсказала мне, и я не забыла вашей просьбы.

– Что же вы узнали? – с тревогой спросил он.

– Только вот это. Азул просила передать послание: когда смерть лежит в вашей руке, словно дар, откажитесь от нее и вспомните об Азул.

– Как будто я не слушаюсь ее подсказок! – воскликнул Гелиобас с нежной улыбкой.

– Вдруг в этот раз вы забудете.

– Ни за что! – горячо ответил он. – Этому не бывать. Я благодарю вас, дитя мое, за то, что вспомнили обо мне. Принесенное вами сообщение глубоко отпечатается в моем сознании. А теперь, прежде чем вы покинете меня этой ночью, я должен сказать несколько важных слов.

Он сделал паузу и, казалось, крепко задумался на несколько минут. И все-таки наконец заговорил:

– Я отобрал для вас некоторые сочинения. В них вы найдете полные и ясные инструкции относительно того, как развивать и взращивать внутри себя электрическую силу и таким образом продолжать дело, которое я начал. Вместе с ними вы также найдете выписанный рецепт на летучую жидкость. Если принимать ее в небольшом количестве каждый день, она поддержит здоровье, силу и умственные способности, а также сохранит молодость и радость жизни гораздо дольше и лучше, чем обычно бывает у большинства. Послушайте меня внимательно: сама по себе жидкость не может обеспечить вам бодрость; вам нужна человеческая электрическая сила, приложенная к вашей системе, чтобы направлять ее, а так как проводить подобный эксперимент слишком часто опасно – я имею в виду опасно для тела, – будет хорошо, если у вас в жизни останется еще и работа и вы не попытаетесь повторить все снова. Если вы начнете пить эту жидкость каждое утро и в то же время следовать моему письменному руководству относительно развития собственной внутренней силы, которая уже существует в значительной мере, вы получите преимущества перед остальными людьми, что даст вам не только физическую, но и умственную силу.

Он помолчал минуту или две и продолжил:

– Когда вы достигнете определенного уровня владения электричеством, сможете по желанию в любое время ясно видеть населяющих воздух духов, а также тех, кто, спускаясь гораздо ниже Великого Круга, попадает в область действия человеческого электричества или притягивающей материи, что содержится в земной атмосфере. У вас получится разговаривать с ними, а у них – с вами. Также, если пожелаете, будете видеть духов умерших, пока они задерживаются в пределах земного радиуса, что случается редко, ибо они всегда стремятся скорее сбежать отсюда. Иногда их может задержать любовь или раскаяние. Даже тогда они должны уступить высшим стремлениям, овладевающим ими в момент осовбождения. Общаясь со смертными собратьями, вы научитесь быстро и безошибочно различать их намерения – вы сразу обнаружите, где вас любят, а где не любят, и не все знания и логика так называемых философов смогут затуманить ваше чутье. Вы будете более остро ценить хорошие и красивые вещи – невероятное чувство юмора и неизменную жизнерадостность, и за что бы вы ни взялись, если только не совершите ошибку по своему желанию, – это принесет успех. Кроме того, вы получите еще одну привилегию, возможно, более важную, – вы обнаружите, что на всех, с кем вы находитесь в очень тесных отношениях, оказываете благотворное влияние или же прямо противоположное – в зависимости от того, как вы решите проявить силу. Я не думаю, что после увиденного у вас возникнет желание оказать на кого-то пагубное влияние, ведь вы знаете, что ваш Творец есть любовь и всепрощение. Тем не менее так или иначе величайшая сила во Вселенной, электричество, принадлежит вам, то есть она начала зарождаться в вас, и остается только помогать этому росту, подобно тому, как вы развивали бы вкус к музыке или изящным искусствам. Теперь позвольте передать вам записи.

Он отпер ящик стола и вынул из него два маленьких свитка пергамента – один, перевязанный золотой лентой, а другой – спрятанный в нечто вроде футляра с застежкой. Этот последний он поднял перед моими глазами и произнес:

– Здесь содержатся мои личные инструкции для вас. Никогда не разглашайте ни одну из них. Мир не готов к мудрости, и тайны науки можно объяснить лишь немногим. Поэтому храните пергамент под замком и не позволяйте никому, кроме вас самих, читать его содержимое.

Я пообещала, и он передал его мне. Затем, взяв другой свиток, тот, что перевязан лентой, Гелиобас объяснил:

– Здесь описано то, что я называю «Электрическим принципом христианства». Он для вашего собственного изучения и рассмотрения. Однако же, если когда-нибудь захотите объяснить мою теорию другим, не стану вам запрещать. Как я уже говорил, вы никого не сможете заставить в него поверить: золотая рыбка в стеклянной чаше никогда не поверит в существование океана. Радуйтесь, что сами можете идти по найденному компасу, только не огорчайтесь, если не получится вести по нему других. Попробуйте, конечно, но не стоит удивляться неудаче. Вы здесь совершенно ни при чем. Единственная беда, грозящая вам, – это любовь к душе, которой не сумеете внушить известную вам истину. Тогда придется сделать открытие, что всегда воспринимается довольно болезненно, а именно: ваша любовь была подарена недостойному человеку, поскольку избранная вами натура не имеет ничего общего с вашей, а посему вы должны навеки расстаться – если не в этой жизни, то в будущей. Я посоветовал бы остерегаться любви, пока есть риск полюбить не того, однако верю, скоро вы сможете ясно различить душу, которой судьбой суждено дополнить и украсить вашу собственную. А теперь, хотя я знаю, что вы едва ли устали, чтобы уснуть, пожелаю спокойной ночи.

Я взяла у него из рук второй свиток пергамента и, приоткрыв его, увидела, что он исписан мелким почерком. Я спросила:

– Знает ли Зара, как долго меня не было?

– Да, – ответил Гелиобас. – Она, как и я, была удивлена и встревожена. Думаю, сестра давно легла спать, впрочем, вы можете заглянуть в ее комнату и проверить, прежде чем отправиться к себе.

Когда Казимир заговорил о Заре, его глаза стали грустными, а брови нахмурились. Меня охватила внутренняя тревога.

– Она нездорова? – спросила я.

– Совершенно здорова, – ответил он. – А почему должно быть иначе?

– Простите. Мне показалось, вы стали таким несчастным, когда я о ней упомянула.

Гелиобас ничего не ответил. Он подошел к окну и, отодвинув портьеру, подозвал меня к себе.

– Посмотрите туда, – сказал он тихим, серьезным голосом. – На усыпанную звездами синюю пелену, сквозь которую еще совсем недавно мчалась ваша дерзкая душа! Посмотрите, как маленькая Луна висит на небе, словно светильник, затмевая мириады окружающих ее миров, что намного больше и прекраснее! Как легко обмануть человеческий глаз! Почти так же легко, как человеческий разум. Скажите, почему вы в своих недавних странствиях не побывали ни на Луне, ни на Солнце?

Этот вопрос поставил меня в тупик. Действительно странно, что мне это в голову не пришло. Тем не менее, обдумывая его вопрос, я вспомнила: во время своего воздушного путешествия солнца и луны были для меня не больше, чем цветы, рассыпанные по лугу. Теперь я пожалела, что не стремилась ничего узнать об этих двух прекрасных светилах, которые освещают и согревают нашу землю.

Гелиобас, внимательно вглядываясь в мое лицо, продолжил:

– Не догадываетесь о причине такого упущения? А я скажу вам. Ни на Солнце, ни на Луне смотреть решительно нечего. Эти светила были когда-то обитаемы, но жители Солнца давно перешли в Центральную Сферу. Теперь Солнце – лишь пылающий мир, что, несомненно, быстро сгорит и совсем исчезнет, или, скорее, поглотится обратно в электрическую сферу, из которой однажды появилось, чтобы снова извергнуться уже в новой, более величественной форме. И так всегда, до бесконечности, со всеми мирами, солнцами и системами. Сотни тысяч кратких дыханий времени, называемых годами, могут пройти до гибели Солнца, однако его разрушение, вернее, поглощение, происходит уже сейчас – а мы на своей холодной звездочке греемся и радуемся свету пустого пылающего мира!

Я слушала с ужасом и интересом.

– А Луна? – с нетерпением спросила я.

– Луны не существует. То, что мы видим, является отражением, или электрической записью, того, чем она когда-то была. Атмосферное электричество запечатлело на небе эту картинку давно отжившего мира точно так же, как Рафаэль рисовал карикатуры для своих современников.

– А как же влияние Луны на приливы и отливы? – воскликнула я с удивлением. – Или затмения?

– На приливы и отливы действует, несомненно, не Луна, а электрическая фотография некогда живого, но теперь исчезнувшего мира. Море пропитано током. Как Солнце вбирает в себя цвета, так и электричество в море отторгается от изображения Луны на небе или притягивается к нему. Как картина полна красок, так и точный набросок исчезнувшей сферы, нарисованный карандашом из чистого света, полон безграничного тока, и, если продолжить сравнение, подобно тому, что картина состоит из различных темных и светлых оттенков, так и портрет Луны содержит различные по степени электрические силы, которые, вступая в контакт с земной атмосферой, влияют на нас и на природу. Что же касается затмений… Если вы медленно пропустите между собою и пылающим огнем круглый экран, то увидите только огненную кромку. Точно так же электрическое изображение Луны через определенные промежутки времени проходит между Землей и горящим миром Солнца.

– И все же, – возразила я, – телескоп позволил нам увидеть Луну как твердый шар – мы различили на ее поверхности горы и долины. Она регулярно вращается вокруг нас. Объясните эти факты.

– Телескоп, – парировал Гелиобас, – всего лишь вспомогательное средство для человеческого глаза, а, как я уже говорил вам, ничего не может быть проще, чем обмануть наше зрение, даже вместе с разными приспособлениями. Телескоп и стереоскоп просто позволяют увидеть портрет царицы ночи более четко, и все же Луны, как мира, больше нет. Ее подобие, запечатленное электричеством, может просуществовать еще несколько тысяч лет. Оно должно вращаться вокруг нас, потому что все во Вселенной движется по кругу. Кроме того, портрет Луны, созданный из чистого электричества, притягивается к нам и вынужден следовать за Землей из-за непреодолимого влияния энергии Земли. Поэтому, пока картинка не померкнет, она должна сопровождать нашу планету, как навязчивый призрак угасшей радости. Теперь вы можете понять, почему мы никогда не видим того, что, как кажется, является другой стороной Луны. Ее просто нет, там только космос. Космос – холст, Луна – набросок. Как же мы заинтересованы, когда обнаруживаем редкую старинную картину, на которой изображена невероятно красивая женщина! У нее нет названия, может быть, на ней нет и даты, но лицо, что улыбается нам, прелестно – губы, вытянутые для поцелуев, глаза, полные любви! И мы, умиляясь, с трепетом восхищаемся ею, называем «Портретом дамы» и отводим почетное место среди наших художественных коллекций. С каким же благоговением и нежностью должны мы взирать на «Портрет прекрасной затерянной сферы», кружащийся вон там, в заполненной, вечно движущейся галерее чудес, где торопливая толпа зрителей – живые и умирающие миры!

Я слушала его завороженно, однако теперь перебила:

– Умирающих, Гелиобас? Смерти нет.

– Истинно так! – ответил он, нерешительно помедлив. – Есть то, что мы называем смертью, переходом, – и это всегда расставание.

– Лишь ненадолго! – воскликнула я с радостью и рвением своей недавно просвещенной души. – Как миры поглощаются Электрическим Кругом и снова выбрасываются в новых, более славных формах, так и мы поглощаемся и преображаемся в формы совершенной красоты, обладающие достаточно острыми и ясными глазами, чтобы посмотреть в лицо самому Богу. Тело гибнет, только что нам до тела – темницы и места для опытов?! Остается только радоваться, что мы навсегда избавимся от его тяжести!

Гелиобас грустно улыбнулся.

– Вы хорошо усвоили небесный урок. В ваших речах слышатся уверенность и восторг довольного духа. Когда я говорю о смерти, то подразумеваю под этим словом расставание двух любящих друг друга сердец, и хотя такая разлука может быть краткой – это все равно разлука. Предположим… – он помедлил, – что Зара умрет.

– Что ж, скоро вы все равно с ней встретитесь, – ответила я. – Ведь даже если вы проживете после нее много лет, для царства космоса годы всего лишь минуты…

– Минуты, что решают наши судьбы, – торжественно перебил он меня. – Всегда есть возможность поразмыслить: если Зара покинет меня сейчас, как я могу быть уверен, что у меня хватит сил прожить остаток дней достойно и заслужить новую встречу с ней? А если нет, то смерть Зары означала бы вечную, почти безнадежную разлуку – хотя, может статься, я мог бы начать все заново в какой-нибудь иной форме и достичь цели иным образом.

Он говорил так задумчиво и серьезно, что я удивилась, ибо считала его равнодушным к такой глупости, как страх смерти.

– К чему меланхолия, Гелиобас? – спросила я. – Во-первых, Зара сейчас не собирается покидать вас, а во‐вторых, если и так, сами знаете, все ваши усилия будут направлены на карьеру, чтобы никакая тень упрямства или заблуждения не могла сбить вас с пути. Да ведь сама суть веры состоит в силе нашего Желания. Мы всегда можем достигнуть желаемого, особенно если это акт духовного роста.

Гелиобас взял меня за руку и тепло пожал ее.

– Вы только вернулись из высших царств, – сказал он. – Меня согревают и воодушевляют ваши слова ободрения. Пожалуйста, не думайте, что я способен долго поддаваться слабости дурных предчувствий. Несмотря на мои успехи в науке об электричестве, я остаюсь всего лишь человеком, и мне часто мешают слабости смертных. Впрочем, мы затянули разговор дольше, чем я намеревался. Уверяю: вам лучше попытаться уснуть, хотя, насколько я знаю, вы чувствуете себя невероятно бодрой. Позвольте дать вам глоток успокаивающего средства, оно приведет нервы в устойчивое состояние.

Он налил что-то из маленького пузырька в стакан и протянул мне. Я выпила содержимое залпом, послушно и с улыбкой.

– Спокойной ночи, мой Учитель! – сказала я. – Вам не нужно бояться собственного успешного восхождения. Ибо если бы был хоть малейший шанс, что вы совершите роковую ошибку, все те человеческие души, которым вы помогли, трудились бы ради вашего спасения и молились о нем. Теперь я знаю: молитвы достигают Небес, если они бескорыстны. И пусть я всего лишь одна из самых скромных учениц, из чувства глубокой благодарности к вам я буду непрестанно молиться за вас и здесь, и в будущем.

Он опустил голову.

– Благодарю! – сказал он просто. – Молитвой совершается больше дел, чем этот мир мог мечтать! Эти слова – истина. Храни Господь, дитя мое. Доброй ночи!

Он открыл передо мною дверь, и я вышла. Гелиобас легко возложил руку мне на голову в своего рода молчаливом благословении, а затем закрыл дверь, и я оказалась в большом зале одна. Под потолком ярко горела лампа, фонтан журчал гармонично и приглушенно, точно разучивая новую мелодию на утро. Легким нетерпеливым шагом я поспешила по мозаичному полу вверх по лестнице, намереваясь увидеть Зару и сказать ей, как счастлива и довольна чудесным опытом. Я подошла к двери ее спальни – та была приоткрыта. Осторожно отворила ее шире и заглянула внутрь. Один угол комнаты украшала маленькая, но искусно сделанная статуэтка Эроса. Его поднятый факел служил ночником, что слабо мерцал сквозь розовое стекло и заливал комнату нежным сиянием, а особенно – богато украшенную восточной вышивкой кровать, на которой крепко спала Зара. Как красива она была! Почти так же, как любой из сияющих духов, что встречались мне в воздушном путешествии! Густые темные волосы разметались по белым подушкам, длинные шелковистые ресницы покоились на нежных румяных щеках, алые губы цвета распускающихся яблонь ранней весной были слегка приоткрыты, а за ними блестели маленькие белые зубки; ночная рубашка слегка расстегнулась и наполовину обнажала шею и округлую грудь, на которой ярко блестел никогда не снимаемый электрический драгоценный камень, что вздымался и опускался от ровного и тихого дыхания. Изящная ручка лежала на одеяле, а отражение от ночника-Эроса мерцало на украшавшем палец кольце, отчего центральный бриллиант вспыхивал, словно блуждающая звезда.

Я долго с нежностью смотрела на этот идеал Спящей Красавицы, а потом решила подойти ближе и проверить, смогу ли поцеловать ее, не разбудив. Я сделала несколько шагов в комнату – и вдруг меня остановили. Примерно в ярде от кровати нечто воспрепятствовало приближению! Я не могла сделать вперед ни шагу. Я очень старалась – все напрасно! Получилось лишь отступить назад, вот и все. Между мной и Зарой, казалось, пролегла невидимая преграда, прочная и абсолютно неприступная. Со стороны ничего не было видно – ничего, кроме освещенной мягким светом комнаты, вечно улыбающегося Эроса и хрупкой умиротворенной фигуры спящей подруги. Два шага – и я могла бы ее коснуться, однако те два шага мне никак не давали сделать – возникло настолько сильное сопротивление, как будто между ней и мной распростерся глубокий океан. У меня не было желания долго ломать над этим голову: я была уверена, все это имеет какое-то отношение к ее духовной жизни и привязанности. Меня это не тревожило и не смущало. Послав воздушный поцелуй милой подруге, лежавшей так близко ко мне и так незримо и ревниво оберегаемой во время сна, я тихо и покорно удалилась. Добравшись до своей комнаты, я вознамерилась сесть почитать пергаменты, которые дал Гелиобас, но, подумав, решила запереть драгоценные рукописи и отправиться в кровать. Так я и поступила, а перед тем, как лечь, не забыла преклонить колени и с любящим и верящим сердцем воздать честь и хвалу той Высшей Благодати, чьим божественным блеском, пусть кратко, мне было чудесным образом позволено насладиться. И когда я задумчиво и счастливо преклонила колени, услышала, словно тихое эхо, проникающее в тишину комнаты, звук, похожий на далекую музыку, сквозь которую раздались следующие слова: «Заповедь новую даю вам: да любите друг друга; как Я возлюбил вас!»25

На следующее утро Зара сама пришла разбудить меня – она выглядела свежей и прекрасной, как летнее утро. Подруга нежно обняла меня со словами:

– Я больше часа разговаривала с Казимиром. Он все рассказал. Сколько же чудес ты повидала! Разве ты не счастлива, дорогая? Разве не чувствуешь силу и удовлетворение?

– Еще как! – ответила я. – Но Зара! Как жаль, что весь мир не может знать того, что знаем мы!

– Не у всех есть стремления к знаниям, – ответила Зара. – Даже в твоем видении лишь немногие в саду продолжали искать тебя, для них ты сделала бы что угодно; для других твои усилия были напрасны.

– Возможно, они были напрасными не всегда, – произнесла я задумчиво.

– Да, может, и так, – согласилась Зара. – В этом и чудо современного мира. Пока есть жизнь, есть и надежда. И, говоря о нашем мире, позволь напомнить, что ты снова в нем, а потому придется терпеть его утомительные мелочи. Две из них заключаются в следующем: во‐первых, вот только что пришедшее тебе письмо, во‐вторых, через двадцать минут будет готов завтрак!

Я внимательно всмотрелась в улыбающееся лицо подруги. Она была воплощением крепкого здоровья и красоты. Воспоминания о прошлой ночи, о том, как ее охраняла непреодолимая преграда, дело рук точно не смертных, теперь казались сном. Я ничего не спросила об этом и в ответ на ее явную радость тоже улыбнулась.

– Я спущусь ровно по истечении двадцати минут, – сказала я. – Уверяю, Зара, я вполне ощущаю потребности земного существования. Например, очень голодна и с огромным удовольствием позавтракаю, если ты приготовишь мне кофе.

Зара, обладавшая, среди прочих своих достоинств, секретом идеального кофе, со смехом пообещала сварить его особенно хорошо и выпорхнула из комнаты, тихо напевая на ходу отрывок из неаполитанского сторнелло:

Принесенное Зарой письмо было от миссис Эверард: она сообщала, что прибудет в Париж в тот самый день, в воскресенье.

Спустившись к завтраку, я обсудила письмо с Гелиобасом и Зарой и решила этим же утром заехать в «Гранд-отель».

– Вот бы ты пошла со мною, Зара, – мечтательно сказала я.

К моему удивлению, она кивнула.

– Конечно, пойду, если хочешь. Только сначала мы зайдем на торжественную мессу в Нотр-Дам. После этого у нас будет достаточно времени для визита.

Я с радостью согласилась, а Гелиобас с веселым радушием добавил:

– Почему бы вам не пригласить друзей поужинать завтра у нас? Визит Зары – лишь формальность, да и вы с нами достаточно давно, чтобы знать, что здесь рады любому вашему другу. Мы можем устроить небольшую приятную вечеринку, особенно если вы добавите в список мистера и миссис Чаллонер и их дочерей. А я позову Ивана.

Когда прозвучало имя князя, я бросила взгляд на Зару, но она никак не выказала ни обиды, ни равнодушия.

– Вы очень гостеприимны, – сказала я, обращаясь к Гелиобасу. – Однако не вижу причин, по которым вы должны распахивать двери перед моими друзьями, разве только вы действительно желаете доставить мне удовольствие.

– Ну конечно, желаем! – ответил он искренне, а Зара, подняв взгляд, улыбнулась.

– Тогда обязательно попрошу их прийти, – ответила я. – Что мне сказать им о своем выздоровлении, которое, как мне видится, почти равно чуду?

– Скажите, – произнес Гелиобас, – что вас излечило электричество. В наши дни ничего удивительного в таком утверждении нет. Только не говорите о примененной к вам человеческой электрической силе – вам никто не поверит, а попытки убедить недоверчивых – всегда пустая трата времени.

Через час после разговора мы с Зарой были в соборе Парижской Богоматери. Я присутствовала на службе с совершенно иными чувствами, чем те, что испытывала во время таких же церемоний до этого дня. Ранее мой ум отвлекали тревожные сомнения и сложные противоречия, теперь все было исполнено смыслом – высоким, торжественным, сладостным. Как только приступили к воскурению ладана, я подумала о виденных мною лучах света, по которым молитвы распространялись, точно звук по телефонным проводам. А когда в ароматном воздухе трубно загремел большой орган, я вспомнила вечно юных великодушных Духов Музыки, один из которых, Аэон, обещался быть моим другом. Просто чтобы испытать силу своей электрической силы, я прошептала его имя и посмотрела вверх. Там, на падавшем прямо на алтарь широком и косом луче солнца, я увидела памятное мне ангельское лицо! тонкие ручки, держащие в воздухе подобие арфы! Я узрела его всего лишь на мгновение: один краткий вздох – и его улыбка смешалась с солнечными лучами, он исчез. И все же я знала, что меня не забыли, и глубокое удовлетворение моей души излилось в невысказанных хвалах потоку «Sanctus! Sanctus!», только что триумфально прокатившемуся под сводами Нотр-Дама. Зара на протяжении всей мессы была поглощена беззвучной молитвой. Когда мы вышли из собора, подруга стала необыкновенно весела и бодра. Она оживленно беседовала со мной об общественных заслугах и достижениях людей, которых мы собирались навестить, и от быстрой прогулки по морозному воздуху ее глаза загорелись, а щеки покрылись румянцем, так что по прибытии в «Гранд-отель» она, на мой взгляд, выглядела даже красивее, чем обычно.

Миссис Эверард не заставила себя долго ждать в личной гостиной, куда нас проводили. Она спорхнула вниз, одетая в чудесное «шедевральное» платье искусно смешанных терракотовых и бледно-голубых оттенков, и с подчеркнутым пылом принялась обнимать меня. Затем отошла на пару шагов и внимательно меня осмотрела.

– Ты выглядишь просто прекрасно! Ни за что бы не поверила. Цветущая и розовая, как персик. Передо мной существо, которое вечно стенало и дрожало: то у нее сильное сердцебиение, то головные боли, то оцепенение! Твой врач, должно быть, настоящий волшебник. Думаю, и мне следует с ним посоветоваться, ведь я определенно выгляжу не так хорошо, как ты.

Это было правдой. Она показалась мне уставшей и вымотанной, но я бы не сказала этого вслух. Я хорошо знала Эми и прекрасно понимала, что, хотя она во всех отношениях натура очаровательная и утонченная, ее жизнь слишком поглощена пустяками, чтобы когда-либо приносить ей здоровую радость.

Горячо ответив на ласковое приветствие, я сказала:

– Эми, позволь мне представить тебе сестру моего доктора. Мадам Зара Казимир – миссис Эверард.

Зара, из вежливости отошедшая в сторону, чтобы не мешать нашей встрече, теперь повернулась и со своей лучезарной улыбкой и утонченной грацией протянула маленькую руку в перчатке.

– Рада знакомству! – произнесла она нежным проникновенным голосом, похожим на музыку. – Ваша подруга, – тут она указала на меня легким и в то же время ласковым жестом, – стала подругой и мне, хотя я не думаю, что мы будем ее ревновать, ведь правда?

Миссис Эверард попыталась найти подходящий ответ, однако настолько поразилась красотой Зары, что обычное самообладание почти покинуло ее. Зара, в свою очередь, была наделена совершеннейшим тактом, а вместе с тем умением в любом месте чувствовать себя как дома, так что вскоре мы все трое весело и непринужденно болтали. Когда появился полковник, что случилось довольно скоро, он также, как говорится, был «сбит с ног» красотой Зары, – аналогичное впечатление она произвела и на Чаллонеров, которые немного погодя присоединились к нашей компании. Миссис Чаллонер, в частности, казалось, неспособна оторвать взгляд от милого лица моей любимой подруги, и я сияла от гордости и удовольствия, замечая, как сильно ею восхищаются. В одной только мисс Эффи Чаллонер, которую определенный класс молодых людей считал «чертовски хорошенькой и напористой», проснулся дух женского соперничества, и она противопоставила свой набор физических чар чарам Зары. Этот барьер продержался недолго. Притягательность Зары была для нее слишком сильна. Она, как и все присутствующие, добровольно попала в плен соблазнительной мягкости, интеллектуального превосходства и сострадания, выказанных уравновешенным темпераментом и характером красивой женщины, которую я так любила.

После непродолжительной приятной беседы Зара от имени брата и себя самой пригласила полковника, миссис Эверард и семью Чаллонеров на следующий день отужинать в отеле «Марс» – и все с радостью приняли приглашение. Я сразу поняла, что каждый из них стремился узнать о Заре и ее окружении больше – и я не могла осудить их за любопытство. Миссис Эверард пожелала, чтобы я до конца дня осталась с ней, вот только меня охватило предчувствие, что, возможно, вскоре мне придется расстаться с Гелиобасом и Зарой, со всеми чудесами и прелестями их дома, чтобы возобновить свою работу. Я решила осушить чашу теперешних удовольствий до последней капли и отказала Эми в просьбе, сославшись на то, что все еще нахожусь под наблюдением доктора и не могу без его разрешения поддаваться такому волнению, как послеобеденное время в ее обществе. Зара поддержала меня и добавила от моего имени:

– Я, право, думаю, ей будет лучше остаться с нами в тишине и спокойствии еще на день или два. Тогда она полностью излечится и сможет делать все, что ей заблагорассудится.

– Что ж! – сказала миссис Чаллонер. – Должна заметить, она не выглядит так, будто нездорова. Вообще-то я никогда не встречала более довольных и здоровых девушек, чем вы. В чем же секрет вашей эффектности?

– Никакого секрета нет, – смеясь, ответила Зара. – Мы просто следуем точным законам здоровья, этого достаточно.

Полковник Эверард, критически разглядывавший меня и задавший пару вопросов, повернулся к Заре и спросил:

– Вы действительно хотите сказать, мадам Казимир, что ваш брат вылечил нашу подругу электричеством?

– Истинно так! – серьезно ответила она.

– Тогда это самое чудесное выздоровление, которое я когда-либо видел. В Каннах ее глаза совсем запали, она была бледной и худой, как ивовый прутик, а теперь – ну, она и сама знает, как выглядит. Если внутреннее состояние соответствует внешнему, значит, у нее первоклассное лечение!

Я рассмеялась.

– Я действительно бодра, полковник. Жизнь кажется мне летним солнечным светом.

– Brava! – воскликнул мистер Чаллонер – уравновешенный, довольно медлительный уроженец Кентукки, редко открывающий рот. Когда он все же открывал его, то, казалось, делал это ценой тяжелых усилий. – Если есть люди, которых я ненавижу больше других, так это те одержимые, что считают жизнь несоответствующей своим ожиданиям. Никто не просил их появляться на свет – никто не будет скучать, если они решат отсюда уйти. Если ты уже здесь, вряд ли прилично роптать на Бога, пославшего на Землю всех нас. Лично я стараюсь никогда так не поступать.

Мы посмеялись, а глаза миссис Чаллонер хитро блеснули.

– Например, в Англии, да, дорогой? – сказала она, бросив на супруга лукавый взгляд. – В Англии ты никогда не ворчал, ведь правда?

Мистер Чаллонер переменился: его лицо покраснело, он зловеще и с силой сжал огромный кулак.

– Вот почему, Господи, – сказал он еще более неспешно, чем обычно, – в Англии даже самая одухотворенная блоха, когда-либо триумфально кувыркавшаяся в воздухе, обнаруживает свой дух склонным к унынию? Говорю вам, мадам, – продолжал он, обращаясь к Заре, чей веселый смех при его последнем замечании прозвучал, словно перезвон золотых колокольчиков, – что, гуляя по улицам Лондона, я чувствовал себя разбойником преступной шайки. Каждый человек, которого я встречал, смотрел на меня так, будто вселенную вот-вот, уже в следующую минуту уничтожат, а на них возложена непосильная задача немедленно создать другую, да без Божьей помощи!

– Кажется, я с вами согласен, – сказал полковник Эверард. – Англичане относятся к жизни слишком серьезно. В помешательстве на делах им удается полностью забыть об удовольствиях. По-моему, они боятся смеяться и даже подобие улыбки являют на своем лице с должной осторожностью.

– Признаюсь, – добавила его жена, – меня не так-то легко застудить. Тем не менее английский «дом» действует на меня не хуже настоящего охладителя – я регулярно промерзаю до костей!

– Боже праведный! – засмеялась Зара. – Не очень-то хорошо вы отзываетесь о родине Шекспира! Должно быть, там правда невероятно грустно!

– Я думаю, так было не всегда, – продолжал полковник Эверард. – Есть легенды, что описывают ее как Веселую Англию. Осмелюсь сказать, когда-то там было весело, пока страной не управляли лавочники, но теперь, если хочешь наслаждаться жизнью, оттуда лучше убраться. По крайней мере, таково мое мнение. Однако разве вы никогда не были в Англии, мадам Казимир? Ваш английский просто безупречен.

– О, с языками дела у меня обстоят довольно неплохо, – ответила Зара, – благодаря брату. Сама я никогда не пересекала Ла-Манш.

Миссис Чаллонер вежливо удивилась, а на проницательном лице отца их семейства появилось выражение мрачного довольства.

– И не надо, мадам, – решительно заявил он, – если у вас нет особого желания стать несчастной. Хотите знать, как христиане любят друг друга, как стать вялой и зазря отчаяться – проведите в Лондоне воскресенье.

– Я бы не отважилась на такой эксперимент, мистер Чаллонер, – весело ответила Зара. – Жизнь коротка, и я предпочитаю наслаждаться ею.

– Скажите, – перебила миссис Чаллонер, повернувшись в этот момент ко мне, – теперь, когда вы чувствуете себя так хорошо, могу ли я попросить вас сыграть нам свою импровизацию?

Я взглянула на рояль, занимавший угол зала, где мы сидели, и засомневалась. Впрочем, по легкому кивку Зары встала, сняла перчатки и села за инструмент. Легко пробегая пальцами по клавишам, я выдала несколько пассажей, а сама пробормотала краткую просьбу моему воздушному другу Аэону. Едва я сделала это, как поток музыки хлынул в мой разум, из него – сразу к пальцам. Я заиграла, почти не понимая, что играю, полностью поглощенная попытками выразить звуки, мягко ниспадающие на мой внутренний слух подобно каплям летнего дождя на измученную жаждой землю. Я знала только, что пробираюсь по лабиринту минорной тональности и что в результате получаю сеть тонкой и нежной мелодии, напоминающей мне слова Генриха Гейне: «Леди, разве вы не слышали, как поет соловей? Прекрасный нежный голос, паутина счастливых нот, и моя душа запутана в его сетях, задушена и измучена им».

Несколько минут – и внутренний голос, так сладко беседовавший со мной, замер в тишине, в то время как мои пальцы добрались до заключительного аккорда. Словно очнувшись ото сна, я подняла голову. Маленькая компания дружелюбно настроенных слушателей с глубочайшим воодушевлением внимала мне, а когда я закончила, у всех вырвался ропот восхищения, а глаза Зары блестели слезами радости.

– Как это у вас выходит? – спросила миссис Чаллонер, по-доброму изумляясь. – Мне кажется, невозможно сочинять такое, сидя за роялем и не подумав заранее!

– Это сочинила не я. Кажется, музыка пришла ко мне от…

Но тут меня остановил взгляд Зары, которая мягко предупредила не выдавать тайну моего духовного общения с незримыми источниками гармонии так поспешно. Поэтому я улыбнулась и больше ничего не сказала. Внутри все ликовало, ибо я знала, что, как бы хорошо ни играла в прошлые дни, это ничто по сравнению с той силой и легкостью, которые даны мне теперь, – я словно открыла музыкальное хранилище и могу брать на свой выбор любое из всех его несметных сокровищ.

– Мы называем это вдохновением, – сказал мистер Чаллонер, по-дружески сжимая мою руку. – И откуда бы оно ни исходило, оно должно быть большим счастьем и для вас, и для других.

– Это правда, – серьезно ответила я. – Немногие счастливы в музыке так, как я.

Миссис Эверард задумалась.

– Никакое количество практики не поможет мне играть так же, – сказала она. – Тем не менее у меня было два или три учителя с безупречной репутацией. Один из них, немец, хватался за волосы, словно ходячий трагик, каждый раз, когда я играла не ту ноту. Полагаю, свою репутацию он заслужил исключительно этими терзаниями. Сам же ошибался часто, однако не обращал на это никакого внимания. Только за то, что он доводил себя до исступления, когда ошибались другие, все хвалили его и говорили: с таким слухом и такой чувствительностью он непременно должен быть великим музыкантом. Он чуть не до смерти довел меня сборником «Хорошо темперированного клавира» Баха – и все напрасно. Сейчас я не могу сыграть из него ни ноты, а если бы и могла, то не пожелала бы. Я считаю Баха старым занудой, хотя и знаю, что говорить так – ересь. Даже Бетховен бывает иногда прозаичен, только никто не осмелится обвинить его в этом. Люди скорее заснут под классическую музыку, чем признаются, что она им не нравится.

– Шуберт стал бы более великим музыкантом, чем Бетховен, проживи он достаточно долго, – сказала Зара. – Осмелюсь предположить, что очень немногие согласятся со мной в этом утверждении. К несчастью, мое мнение по большинству вопросов расходится со мнением остальных.

– Вы должны сказать «к счастью», мадам, – поправил полковник Эверард, галантно кланяясь. – Поскольку обстоятельства сложились так удачно, что вы стали совершенно оригинальной и совершенно очаровательной.

Зара приняла комплимент с привычной благодарной невозмутимостью, и мы встали, чтобы попрощаться. Уже на выходе Эми Эверард потянула меня назад и сунула в карман моего плаща газету.

– Прочитай, когда будешь одна, – прошептала она, – и узнаешь, что Рафаэлло Челлини сделал с твоим наброском.

Мы расстались, полные искреннего чувства удовлетворения, Зара напомнила им об обещании приехать к ней в гости на следующий день и назначила время ужина на полвосьмого.

Вернувшись в отель «Марс», мы нашли Гелиобаса в гостиной – он увлеченно беседовал с католическим священником, красивым мужчиной с почтенным и благородным лицом. Зара назвала его «отцом Полем» и смиренно склонилась перед ним, чтобы получить благословение, которое тот дал ей с почти родительской нежностью. Судя по их свободному обращению, он казался очень старым другом семьи.

Когда нас представили друг другу, он приветствовал меня с мягкой учтивостью и также дал простое и непринужденное благословение. Мы вместе легко пообедали, после чего Гелиобас и отец Поль удалились. Зара смотрела им вслед с задумчивой грустью в больших глазах, а потом сказала мне, что ей нужно кое-что закончить в своей мастерской, – отпущу ли я ее примерно на час? Я с готовностью согласилась, так как сама хотела провести немного времени в одиночестве, чтобы прочесть рукописи, которые дал Гелиобас. «Ведь если в них есть не вполне ясные мысли для меня, – подумала я, – он все мне объяснит. Лучше воспользоваться его наставлениями, пока есть возможность».

В то время как мы с Зарой поднимались наверх, за нами увязался Лео – весьма необычное обстоятельство, так как по большей части это верное животное сопровождало хозяина. Теперь же его словно что-то тяготило: он держался близко к Заре, а его огромные карие глаза, когда он устремлял взгляд на нее, были полны глубокой грусти. Хвост безнадежно поник, и вся живость натуры, казалось, покинула его.

– Думаю, Лео нездоров, – заметила я, поглаживая красивую шелковистую шерсть пса, на что он ответил тяжелым вздохом и задумчивым взглядом, полным чуть ли не слез. Зара посмотрела на четвероногого друга.

– Бедный Лео! – ласково пробормотала она. – Может, ему одиноко? Хочешь сегодня пойти со своей хозяйкой, старичок? Тогда пойдем. Пойдем, Лео, выше хвост!

Кивнув мне, она прошла в мастерскую, а собака последовала за ней. Я отправилась к себе в спальню и тут же вспомнила о газете, которую миссис Эверард сунула мне в карман. Это было римское издание, и заметка, отмеченная для прочтения, гласила следующее:

«Электрический принцип христианства» был таков.

Утро следующего дня выдалось довольно мрачным. Землю застилал желтоватый туман, а в воздухе ощущались духота и спертость, необычайные для зимнего времени года. Я хорошо выспалась и встала с чувством легкости и свежести, которое испытывала постоянно с тех пор, как начала лечение у Гелиобаса. Те, чье слабое физическое здоровье принуждает их просыпаться от беспокойного сна, отчего чувствуешь себя чуть ли не еще более утомленным, чем до того, как ложился, едва ли могут себе представить, какое это счастье – открывать при утреннем свете отдохнувшие, радостные глаза, ощущать сам воздух словно пищу, опускать расслабленные гибкие члены в ванну с прохладной чистой водой, осознавая, что эта прозрачная жидкость послушно прибавляет к силе совершенного здоровья свою долю, трепетать с головы до ног от теплого потока жизни, бодро бегущего по венам, отчего душа радуется, в голове проясняется, а все силы тела и разума готовы к работе. Это и правда истинное наслаждение. Прибавьте сюда знание о существовании собственного внутреннего Бессмертного Духа – прекрасного зародыша Света, в воспитании которого не бывает напрасного труда, живого, чудесного существа. Ему суждено наблюдать, как, подобно цветам, расцветает и увядает, чтобы снова возродиться, вечность миров, пока само оно, превосходя их все, становится более сильным и сияющим, – в такой атмосфере и с такими перспективами кто скажет, что жизнь не стоит того, чтобы жить?

Дорогая жизнь! благословенный момент! счастливая возможность! краткое путешествие, стоящее любых усилий! мягкое изгнание, стоящее любых мук! Твои горькие печали на самом деле благословения, невыносимые боли причиняем себе мы сами, и даже они превращаются на нашем пути в предупреждения, пока над нами, через нас и вокруг нас светит неизменно ласковая Любовь Всевышнего!

Эти и подобные им мысли, так или иначе способствовавшие жизнерадостности, занимали меня, пока я одевалась. Меланхолия развеялась, иначе я была бы подавлена погодой и непроглядным туманом. Но только я познала простые секреты физического электричества, атмосферные влияния перестали трогать мое душевное равновесие – за что любой благодарности мало, особенно если наблюдать, как многие из моих современников позволяют себе быть зависимыми от перемены ветра, сильной жары, холода или других погодных условий подобного характера.

Я спустилась к завтраку, тихо напевая себе под нос, и обнаружила, что Зара уже сидит во главе стола, пока Гелиобас занят чтением и сортировкой писем, лежавших рядом с его тарелкой. Оба встретили меня с привычными для них теплотой и радушием.

Однако во время трапезы брат и сестра хранили странное молчание. Раз или два мне чудилось, что глаза Зары наполнялись слезами, однако она тут же широко улыбалась, и мне казалось, я ошибаюсь.

Поведение Лео тоже приводило в смятение. Некоторое время он спокойно лежал у ног хозяина, как вдруг встал, сел прямо и, подняв морду, издал протяжный, отчаянный вой. Ничего более душераздирающего и печального я никогда не слышала. Умолкнув, бедное животное словно устыдилось содеянного и, опустив голову и поджав хвост, поцеловало сначала руку хозяина, потом мою и, наконец, Зары. Затем пес отошел в дальний угол и снова лег, как будто собственные чувства были для него слишком сильны.

– Он болен? – с жалостью спросила я.

– Думаю, нет, – ответил Гелиобас. – Погода сегодня особенная – душная, почти предгрозовая, – а собаки очень восприимчивы к таким изменениям.

В этот момент вошел паж с письмом на серебряном подносе.

Гелиобас открыл письмо и прочел.

– Иван сожалеет, что не сможет отужинать с нами сегодня, – сказал он, бросив взгляд на сестру. – Занят другими делами. Однако говорит, что надеется иметь удовольствие заглянуть к нам во второй половине вечера.

Зара слегка преклонила голову и все же ничего не ответила.

Через несколько секунд мы встали из-за стола, и, перехватив мою руку, она произнесла:

– Я хочу поговорить с тобой, пока у нас есть шанс побыть наедине. Идем ко мне в комнату.

Мы рука об руку поднялись наверх в сопровождении мудрого печального Лео, который, казалось, был настроен не выпускать хозяйку из виду. Когда мы вошли в спальню, Зара осторожно подтолкнула меня к креслу, а сама села в кресло напротив.

– Я хочу попросить тебя об услуге, – начала она. – Потому что уверена: ты сделаешь все, чтобы угодить мне или Казимиру. Ведь правда?

Я заверила ее, что она может на меня положиться, – я с искренней верностью отнесусь к любой ее просьбе, маленькой или большой.

Зара поблагодарила меня и продолжила:

– Ты знаешь, некоторое время я работала в мастерской скрытно. Была занята исполнением двух замыслов – один завершен и предназначен в качестве подарка Казимиру. Другой, – она замялась, – не завершен. Это то большое изваяние, что было скрыто материей, когда ты пришла впервые, посмотреть мою маленькую статую «Вечер». Я взялась за непосильную задачу, – в общем, не могу осуществить идею так, как того хочется. А теперь, моя дорогая, выслушай меня внимательно. Кажется, мне придется отправиться в неожиданное путешествие, – обещай: когда я уеду, ты проследишь, чтобы эта незаконченная статуя была полностью разрушена – разбита на мелкие куски.

Минуту или две я не могла вымолвить ни слова – настолько меня удивило ее заявление.

– Ты собираешься в путешествие, Зара? – спросила я. – Что ж, если так, полагаю, скоро ты снова вернешься домой, тогда зачем же в это время разрушать статую? Возможно, у тебя получится довести ее до совершенства.

Зара покачала головой и грустно улыбнулась.

– Я же сказала, что хочу попросить тебя об услуге. А теперь ты не желаешь ее исполнять.

– Это не так, поверь, милая, я сделаю все, чтобы доставить тебе удовольствие. Однако мне кажется странным твое желание уничтожить результат своего труда только потому, что собираешься в путешествие.

– Как ни странно, я очень этого желаю. Тогда… Раз ты не хочешь проследить за исполнением моей просьбы, придется разрушить статую самой, хотя, признаюсь откровенно, мне будет очень больно.

Я ее перебила.

– Больше ничего не говори, Зара! – воскликнула я. – Я сделаю все для тебя. Ты сказала, когда уйдешь…

– Когда я уйду, – твердо повторила подруга, – и до того, как ты сама покинешь наш дом, убедись, что статуя уничтожена. Этим ты окажешь мне большую услугу.

– Что ж, и когда ты снова вернешься? Прежде, чем я покину Париж?

– Надеюсь… Пожалуй… – уклончиво ответила она. – Во всяком случае, скоро мы встретимся вновь.

– Куда ты поедешь?

Она улыбнулась. Какой милой, радостной и торжествующей была эта улыбка!

– Ты узнаешь, куда я направляюсь, еще до того, как закончится сегодняшний день. Так обещаешь?

– Несомненно.

Она поцеловала меня, и в тот же момент перед глазами, почти ослепив меня, полыхнула яркая вспышка. Это был огненный блеск электрического драгоценного камня, который она носила.

День шел своим чередом. Погода, казалось, с каждым часом становилась все мрачнее. Воздух сделался почти знойным, и когда днем я пошла в оранжерею срезать несколько разросшихся в изобилии великолепных роз «Маршал Ниель», жара там стояла невыносимая. Весь день я не видела ни Гелиобаса, ни Зару. Она исчезла вскоре после завтрака. Я не могла найти ее ни в комнатах, ни в мастерской, хотя стучала в дверь несколько раз. Лео тоже пропал. Побыв в одиночестве не меньше часа, я решила сходить в часовню. Однако при попытке осуществить свое намерение обнаружила ее двери запертыми – необычное обстоятельство, которое меня несколько удивило.

Воображая, что слышу за нею звуки голосов, я остановилась – все было тихо. Пройдя в гостиную, наугад взяла с приставного столика небольшой том неизвестных мне стихов под названием «Пигмалион на Кипре» и, усевшись в одно из роскошных восточных кресел у искрящегося серебром фонтана, принялась читать. Книга открылась на «Балладе о поцелуях»:

Эта маленькая жемчужина, которую я с удовольствием читала и перечитывала, была в сборнике лишь одной из многих. Автора, несомненно, можно считать гением. Я с большим интересом изучала его словесные мелодии и с удивлением отмечала, насколько оригинальны и прекрасны многие образы и сравнения. Я говорю, что отметила их с удивлением, так как он был, очевидно, из ныне живущих англичан и все же не походил ни на кого из соратников по своему поприщу. Звали его не Альфред Теннисон, не Эдвин Арнольд, не Мэтью Арнолд, не Остин Добсон и не Мартин Таппер. Он ни плагиатор, ни переводчик, а поистине оригинальный человек. Я не называю здесь имени поэта: считаю, что найти и признать такой талант – долг его собственной страны. Поскольку она гордится своим литературным авторитетом, то, разумеется, рано или поздно сделает это. При первом знакомстве со стихами поэта я быстро погрузилась в строки, снова и снова повторяя про себя строфу, которую помню по сей день:

Тут я очнулась от звука часов, пробивших шесть. Я вспомнила о тех, кто посетит нас на ужин, и решила пойти в комнату переодеться. Вернув книгу «Пигмалион» обратно на стол, я поднялась наверх, по пути думая о Заре и ее странной просьбе и гадая, в какое путешествие она отправляется.

Я не смогла прийти к удовлетворительному заключению, кроме того, меня охватило странное нежелание думать о ее поездке серьезно, хотя разум постоянно возвращался к этой теме. И все же какой-то внутренний наблюдатель словно уверял меня, причем так ясно, как если бы слова его были сказаны прямо на ухо: «Бесполезно думать о причинах и значениях чего бы то ни было. Принимай вещи такими, какие они есть, в правильном порядке: одно обстоятельство объясняет другое, и все всегда к лучшему».

К вечеру я приготовила платье из индийского крепа – то самое, что надевала на прием у мадам Дидье в Каннах, только в этот раз я украсила его не ландышами, а срезанными в оранжерее розами сорта «Маршал Ниель» – прекрасными бутонами с блестящими от влаги бледно-золотыми серединками, образующими совершенные чашечки с восхитительным ароматом. Дополненные хрупкими веточками адриантума, они стали достойным украшением моего простого наряда. Облачившись в платье и посмотрев на свое отражение в длинном зеркале, я улыбнулась с поддельной благодарностью, ибо здоровье, приносящее радость и бодрость, искрилось в глазах, пылало на щеках, подкрашивало губы и округляло формы. Лицо, смотревшее на меня из зеркала, было совершенно счастливым, готовым расплыться от безудержного веселья или заливистого смеха. На нем не осталось ни тени боли или тревог, напоминающих о прошлых страданиях, и я тихо прошептала: «Спасибо, Господи!»

– Аминь! – произнес тихий голос, и, обернувшись, я увидела Зару.

Как мне ее описать? Никакие слова не могут полноценно изобразить неземную красоту, что, словно созданная ею самой атмосфера, окутывала подругу со всех сторон. Ее облегало платье из роскошнейшего, мягчайшего белого атласа, перехваченное на талии поясом из жемчужин, которые, судя по их размеру и чистоте, стоили целое состояние. Ее прекрасные руки были обнажены, а тонкую шею обвивали двенадцать рядов жемчуга, поддерживая в центре электрический камень, сиявший мягким, приглушенным светом молодой луны. Густые темные волосы она уложила привычным манером – они свисали толстой косой с вплетенными в нее мелкими жемчужинками. На груди красовался великолепный букетик живых померанцевых цветов – именно о них, с восхищением разглядывая ее, я и заговорила:

– Ты словно невеста, Зара! В твоем одеянии есть все приметы: белый атлас, жемчуг и померанцевые цветы!

Она улыбнулась.

– Это первые соцветия, распустившиеся в нашей оранжерее, – сказала она. – Я не смогла перед ними устоять. Что касается жемчуга, то он принадлежал матери и стал моим любимым украшением, а белый атлас больше не предназначен исключительно для невест. Какой мягкий и красивый на тебе индийский креп! Твой на– ряд очарователен и подходит тебе идеально. Ты готова?

– Вполне, – ответила я.

Она помедлила и вздохнула. Затем с задумчивой нежностью подняла на меня прекрасные глаза.

– Прежде чем мы спустимся, хочу, чтобы ты поцеловала меня, – сказала она.

Я нежно обняла ее, и наши губы встретились в долгом сестринском поцелуе.

– Ты меня никогда не забудешь, ведь правда? – спросила она почти с тревогой. – Никогда не перестанешь думать обо мне хорошо?

– Какая ты сегодня чудная, дорогая моя Зара! – ответила я. – Будто я могу тебя забыть! Я всегда буду считать тебя самой прекрасной и приятной женщиной на свете.

– А когда я умру – что тогда? – не отставала она.

Вспомнив о ее духовных симпатиях, я тотчас же успокоила ее:

– Тогда ты наверняка превратишься в прекрасного ангела. Вот видишь, Зара, милая, я не перестану любить тебя.

– Надеюсь, так и будет, – сказала она задумчиво. – Ты одна из нас. Но идем же! Я слышу голоса внизу. Кажется, прибыли наши долгожданные гости, и нам пора спуститься, чтобы принять их. Прощай, моя маленькая подруга! – Она снова поцеловала меня.

– Прощай? – повторила я в изумлении. – Почему «прощай»?

– Это слово просто мой каприз, – ответила Зара тихо и уверенно. – Прощай, моя милая подруга!

Я была сбита с толку. Она не дала опомниться: взяла меня за руку и повела за собой вниз по лестнице, а через мгновение мы уже встречали гостей, сыпля любезными глупостями прибывшим вместе Эверардам и Чаллонерам в шикарных вечерних нарядах. Эми Эверард, как мне показалось, выглядела немного усталой и изможденной, хотя на ней был великолепный «туалет» от Уорта из ярко-красного и лососево-розового бархата. Хотя идеальное платье может утешить большинство женщин, бывают случаи, когда не действует даже оно, и тогда Уорт перестает парить перед женским взором в образе полубога, а с легкостью низводится до уровня простого портного, чьи цены просто разорительны. Думаю, именно в таком душевном состоянии в тот вечер и пребывала миссис Эверард, или же она немного завидовала гармоничной грации и красоте Зары. Как бы то ни было, Эми казалась раздражительна и шепотом придиралась ко мне за то, что у меня такое крепкое здоровье.

– Прекратишь осторожничать – станешь слишком румяна, – сказала она почти обиженно, – а сейчас нет ничего более немодного.

– Знаю! – ответила я с должной кротостью. – Быть здоровым теперь – дурной тон, это почти неприлично.

Она посмотрела на меня, и слабая улыбка озарила ее черты. Однако подруга не позволила себе развеселиться и с некоторым нетерпением то складывала, то раскрывала веер из розовых страусиных перьев.

– Откуда это дитя достало столько жемчуга? – спросила она, кивком указав на Зару.

– От матери, – ответила я с улыбкой, зная настоящий возраст Зары и услышав, что ее назвали дитя.

– На самом деле на ней сейчас целое состояние, – продолжила Эми. – Интересно, как брат разрешил ей такое. Девушки никогда не понимают ценности вещей подобного рода. Их следует хранить до поры до времени, пока она не станет достаточно взрослой, чтобы оценить их.

Я ничего не ответила – меня поглотили наблюдения за Гелиобасом, вошедшим в это время в зал в сопровождении отца Поля. Он тепло и с неподдельной сердечностью приветствовал гостей, и все присутствующие, насколько я видела, были немедленно очарованы исходящим от его фигуры достоинством и обаянием. Неискушенный взгляд не заметил бы в нем ничего необычного. Мне же виделась в его лице настораживающая и пугающая перемена. Глубокая тень беспокойства в глазах моего учителя делала их более мрачными и менее проницательными, улыбка выглядела не столько ласковой, сколько строгой, и в самой фигуре проскальзывало нечто неуловимое, но что? Непокорность? Да, непокорность – именно она так странно встревожила меня. Ибо как ему, Гелиобасу, могла прийти сама мысль о непокорности? Ведь вся его мощь происходила не от знания необходимости послушания духовным силам, внутренним и внешним? Со скоростью света в памяти всплыли слова, сказанные о нем Азул: «Раз он мой Возлюбленный, тогда пусть не перестает слышать мой голос». А вдруг он перестанет? У меня возникло предчувствие, что ему грозит такая опасность, и я напрягла силы в твердой решимости – если так, из глубокой благодарности к нему я сделаю все возможное, чтобы вовремя предупредить Казимира. Пока эти мысли одолевали меня, гул веселых разговоров продолжался, и заливистый смех Зары звенел, словно музыка. Отец Поль тоже оказался в весьма праздничном и добродушном настроении: он расположил к себе миссис Чаллонер и ее дочерей и развлекал их с непринужденностью и дружелюбием опытного придворного и светского человека.

Ужин объявили обычным образом – звуком музыки специально предназначенного для этой цели электрического инструмента, что вызвало невероятное восхищение всех гостей. Гелиобас направился в столовую вместе с миссис Эверард, полковник следовал за ним под руку с Зарой и самой старшей мисс Чаллонер, далее шествовали мы с мистером Чаллонером, а отец Поль с миссис Чаллонер и второй ее дочерью, Эффи, замыкали наше шествие. Всеобщий ропот удивления и восторга пронесся по залу, как только в поле зрения попал обеденный стол: его сервировка была действительно триумфом искусства. В центре стояла большая хрустальная чаша, имитирующая озеро, а по ней плавала красивая гондола, управляемая фигурой гондольера, – и то, и другое было искусно изготовлено из тончайшего венецианского стекла. Гондола была доверху заполнена розами, и все-таки чудеснее всего этого оказалось то, что конструкция освещалась электричеством. Электрические искры, подобно каплям росы, сверкали на листьях цветов; гондола от одного края до другого искрилась электрическими звездами, которые своим призматическим блеском отражались в кристалле под ней; длинный шест гондольера блестел словно от капель воды, окрашенных лунным светом. На самом деле это был электрический провод, а на его шляпе горел электрический алмаз. Украшение стола сияло, как чудесное произведение с драгоценными камнями причудливой выделки. Однако это было еще не все. На столе рядом с каждым гостем в продолговатых вазах в форме нильской лилии с длинным стеблем находились розы и папоротники, в которых были спрятаны крошечные электрические звездочки, отчего цветы излучали прозрачный, почти сказочный блеск.

Вокруг стола молча стояли четверо грациозных юношей в армянских национальных костюмах, ожидая, пока присутствующие рассядутся, а затем быстро, ловко и бесшумно приступили к подаче яств. Как только налили суп, языки развязались, и семейство Чаллонеров, смотревшие на все почти с открытым от изумления ртом, начали выражать чувства теплыми словами безоговорочного восхищения, и к ним тут же присоединились полковник и миссис Эверард.

– Я говорю и буду говорить, что ничего восхитительнее в жизни не видела, – сказала добрая миссис Чаллонер, наклоняясь рассмотреть сверкающую вазу с цветами подле своей тарелки. – И это все – настоящий электрический свет? И он совершенно безвреден?

Гелиобас с улыбкой заверил ее в безопасности украшений стола.

– Электричество, – сказал он, – могущественнейший из хозяев, однако же и послушнейший из рабов. Его применяют как для самого малого, так и для самого великого. Оно с одинаковой силой может дать и жизнь и смерть, а в действительности это ключевой компонент творения.

– Это ваша теория, сэр? – спросил полковник Эверард.

– Это не просто моя теория, – ответил Гелиобас, – это истина, неоспоримая и непреложная для всех тех, кто изучает тайны науки об электричестве.

– На этом принципе вы основываете свое лечение? – последовал вопрос от полковника.

– Именно так. Ваша юная подруга, приехавшая ко мне из Канн с таким видом, будто жить ей осталось несколько месяцев, может подтвердить действенность данного метода.

Теперь все глаза были устремлены на меня: я подняла голову и рассмеялась.

– Помнишь, Эми, – обратилась я к миссис Эверард, – в Каннах ты заметила, что я похожа на больную монахиню? Как я выгляжу теперь?

– Так, будто никогда в жизни не болела, – ответила она.

– А я хотел сказать, – произнес мистер Чаллонер в своей нерасторопной манере, – что вы очень напоминаете мне маленькую картину с изображением Дианы, которую я видел на днях в Лувре. Есть в ваших движениях подобная гибкость, у вас такие же сияющие здоровьем глаза.

Я поклонилась, продолжая улыбаться:

– Я и не знала, что вы такой льстец, мистер Чаллонер! Диана благодарит вас!

Беседа теперь пошла на более общие темы, и, среди прочего, мы заговорили о крепнущей репутации Рафаэлло Челлини.

– Больше всего меня удивляют цвета этого молодого человека, – сказал полковник Эверард. – Они просто изумительны. Он был любезен и подарил мне свой небольшой пейзаж. Сила света на нем настолько мощная, что я готов поклясться – из него действительно светит солнце.

Тонкие чувственные губы Гелиобаса изогнулись в саркастической улыбке.

– Это всего лишь трюк, мой дорогой друг, пустозвонство, – сказал он небрежно. – Вот что заявили бы о таких картинах – уж в Англии точно. И, пока Челлини жив, так будут говорить многие пророки – давно уважаемые газеты. После смерти художника – ah! c’est autre chose!36 – его, вероятно, тут же признают величайшим мастером своего времени. Возможно, даже откроют «Школу живописи» имени Челлини, где избранная компания маляров скажет, что знает тайну, которая умерла вместе с ним. Таков наш мир!

На морщинистом лице мистера Чаллонера отразилось удовлетворение, а его проницательные глаза заблестели.

– Вы правы, сэр! – сказал он, поднимая бокал с вином. – Я пью за вас! Я с вами совершенно согласен! По моим подсчетам, по космосу летает немало миров, но более нелепого, скудоумного и противоречивого, чем этот, вряд ли сыщет хоть один архангел!

Гелиобас рассмеялся, кивнул и после небольшой паузы продолжил:

– Меня удивляет, как люди не понимают, насколько бесконечно количество применений, что можно найти небольшому новому изобретению, сделанному ими в отношении той же светящейся краски. В этой простой субстанции есть секрет, который они пока не знают, – чудесная, прекрасная, научная тайна, на открытие которой им понадобится, быть может, несколько сотен лет. Тем временем они ухватились за один конец нити: они умеют делать светящуюся краску, ею можно покрывать маяки и, что гораздо важнее, корабли. Судам посреди океана больше не понадобятся сигналы о тумане и разноцветные фонари – одного слоя будет достаточно, чтобы безопасно осветить их в пути. Даже комнаты можно покрыть ею так, чтобы в них было светло ночью. У моего друга, проживающего в Италии, светящийся бальный зал, где потолок украшен луной и звездами с электрическим светом. Эффект необычайно чудесен, и, хотя люди думают, что на его оформление было потрачено много денег, это, пожалуй, единственный красивый бальный зал в Италии, который обставлен действительно дешево. Но, как я уже говорил, за изобретением светящейся краски скрывается еще одна тайна – ее обнародование произведет революцию во всех художественных школах мира.

– И вы ее знаете? – спросила миссис Чаллонер.

– Да, мадам, прекрасно знаю.

– Тогда почему бы вам не раскрыть ее для всеобщего блага? – спросила Эрне Чаллонер.

– Потому что, моя дорогая юная леди, сделай я это – мне решительно никто не поверит. Время не пришло. Мир должен подождать, пока люди не станут более образованными.

– Более образованными! – воскликнула миссис Эверард. – Ведь теперь только и разговоров, что о воспитании и прогрессе! Даже дети теперь мудрее своих родителей!

– Дети! – воскликнул Гелиобас наполовину вопросительно, наполовину с негодованием. – При таком темпе детей скоро не останется вовсе – они обернутся маленькими изможденными стариками и старухами, не побывав даже подростками. Сами младенцы будут рождаться пожилыми. Многих из них воспитывают без всякой веры в Бога или религии, а в результате лишь плодят пороки и преступность. Подслеповатые философы, ошибочно именуемые мудрецами, что учат детей при свете скудного человеческого разума и уничтожают веру в духовное, навлекают на грядущие поколения нежданное и самое страшное проклятие. Детство – счастливое, невинное, чудесное, беззаботное, почти ангельское время, когда природа хочет, чтобы мы верили в фей и во всяческие эфемерные воздушные фантазии поэтов, на самом деле являющихся единственными истинными мудрецами; детство, говорю я, постепенно затаптывается жестокой железной пятой Эпохи – периода не мудрости, здоровья и красоты, а пьяного бреда. В нем мир лихорадочно мчится, устремив взоры лишь на одного жесткого, блестящего идола с каменными чертами – золото. Образование! Считается ли образованием обучение молодых людей тому, что их шансы на счастье зависят от того, будут ли они богаче соседей? Однако именно к этому все и сводится. Давай! Будь успешным! Пренебрегай другими, продвигайся вперед! Деньги, деньги! Пусть звук монет станет для вас музыкой, пусть их желтое сияние будет милее взглядов любимых или друзей! Пусть из них копятся и копятся горы! На улицах полно нищих – все они самозванцы! Нищета есть почти везде, только зачем стремиться облегчить ее? Зачем уменьшать сверкающие кучи золота хотя бы на одну монету? Копите и преумножайте! Живите так, а потом – умрите! А после – кто знает, что случится после?

Его голос звенел от страсти, но при последних словах стих и задрожал от торжественности и серьезности. Мы все смотрели на него, очарованные, и молчали.

Первым прервал многозначительную паузу мистер Чаллонер.

– Из меня скверный оратор, сэр, – медленно заметил он, – однако я кое-что чувствую; и позвольте сказать, вы все говорите правильно. Я часто хотел выразить то же самое, только не находил нужных слов. Как бы то ни было, у меня сложилось такое впечатление: то, что мы именуем обществом, в последние годы на всех парах катится прямиком к дьяволу, если дамы простят мне такую откровенность. И поскольку в путешествие это отправляются по собственному желанию и доброй воле, я полагаю, никаких препятствий или остановок не предвидится. Это дорожка вниз, и, как ни странно, никаких помех на ней нет.

– Браво, Джон! – воскликнула миссис Чаллонер. – Как же ты раскрылся! Я никогда раньше не слышала, чтобы ты баловался сравнениями.

– Что ж, моя дорогая, – ответил ей довольный муж, – лучше поздно, чем никогда. Сравнение – штука хорошая, если не переусердствовать. Например, сравнения мистера Суинберна иногда слишком громоздки. Есть у него стих, который, при всем моем восхищении им, я так и не смог понять. Именно в нем он искренне желает быть «любого дерева любым листом» или же не прочь стать «как кости в остром море глубоко». Я изо всех сил пытался увидеть в этом смысл и все же не смог.

Мы посмеялись. Зара казалась особенно весела и выглядела прелестнее всех. Она была хорошей хозяйкой и старалась очаровать каждого, что давалось ей с легкостью.

Тень на лице ее брата не исчезала, раз или два я замечала, что отец Поль смотрел на него с ласковой тревогой.

Ужин подходил к концу. На десерт подали роскошные блюда с редкими фруктами – персиками, плантанами, виноградом из теплицы и даже клубникой, а с ними восхитительное, цвета топаза игристое вино «Крула» восточного происхождения, что было разлито по бокалам из венецианского стекла, в которых лежали кубики льда, похожие на алмазы. В тот вечер воздух был настолько душным, что этот напиток показался нам очень освежающим. Когда кубок Зары был наполнен, она с улыбкой подняла его и произнесла:

– Я хочу предложить тост.

– Просим, просим! – утвердительно закивали джентльмены, Гелиобас промолчал.

– За нашу следующую счастливую встречу! – Она поцеловала край кубка и словно сдула поцелуй своему брату.

Гелиобас очнулся от задумчивости, взял кубок и осушил его содержимое до последней капли.

Все искренне откликнулись на тост Зары, а затем полковник Эверард предложил тост за здоровье прекрасной хозяйки, и гости с удовольствием выпили еще по бокалу.

После этого Зара подала сигнал, и дамы встали, чтобы пройти в гостиную. Когда я шла мимо Гелиобаса, он выглядел таким мрачным и даже грозным, что я осмелилась прошептать:

– Не забывайте Азул!

– Это она меня позабыла! – прошептал он.

– Никогда! Ни за что! – сказала я искренне. – Гелиобас! Что с вами происходит?

Он ничего не ответил, а у меня не было возможности продолжить разговор, так как я должна была следовать за Зарой. Мне стало очень тревожно, хотя я и не понимала причин. Я задержалась у двери и оглянулась на него. В этот момент до наших ушей донесся низкий, рокочущий звук, словно где-то вдалеке грохотали колеса огромной колесницы.

– Гром, – тихо заметил мистер Чаллонер. – Думаю, самое время. Весь день было неестественно жарко. Хорошая буря освежит воздух.

Оглядываясь, я заметила, что, когда раздался этот далекий раскат, Гелиобас крайне побледнел. Почему? Он определенно был не из тех, кто боится грозы, – ему чужд любой страх. Я нерешительно вошла в гостиную: проснулось мое чутье, оно начало предостерегать меня, и я тихо прошептала молитву тому сильному, незримому, но величественному духу, который, я знала, должен быть рядом, – Ангелу-хранителю. Мне тотчас же дали ответ – и мое предчувствие переросло в твердую уверенность: Гелиобасу угрожает опасность, и если я хочу быть ему другом, то должна подготовиться к непредвиденному. Восприняв эту мысль, как и подобает воспринимать подобные предчувствия – словно прямое послание, отправленное мне для руководства, – я успокоилась и собрала все силы, чтобы противостоять чему-то, хотя и не знала чему.

Зара показывала гостьям большой альбом итальянских фотографий и, переворачивая страницы, поясняла, что на них. Когда в комнату вошла я, она горячо попросила меня:

– Сыграй нам, дорогая! Что-нибудь нежное и печальное. Ты же знаешь: мы восхищаемся твоей музыкой.

– Вы слышали сейчас раскат грома? – спросила я.

– Это был гром? Я так и думала! – сказала миссис Эверард. – О, надеюсь, бури не будет! Я так боюсь грозы!

– Вы взволнованы? – любезно спросила Зара, отвлекая ее прекрасными видами Венеции.

– Видимо, да, – посмеиваясь, ответила Эми. – Пусть чаще всего я отважна. Все же мне не нравится слушать, как ссорятся друг с другом стихии, – они слишком серьезно к этому относятся, и никто не может их усмирить.

Зара улыбнулась и мягко повторила мне просьбу сыграть – к ней охотно присоединились миссис Чаллонер и ее дочери. Подойдя к роялю, я думала о чудесном стихотворении Эдгара Аллана По:

Только я подняла пальцы над клавишами инструмента, как издалека донесся еще один протяжный, низкий, зловещий раскат грома, отчего комната содрогнулась.

– Играй же, играй, ради всего святого! – воскликнула миссис Эверард. – И тогда нам не придется думать о приближающейся буре!

Я сыграла несколько осторожных вступительных арпеджио, пока Зара усаживалась в кресло у окна, а другие дамы, к своему удовольствию, расположились на диванах и оттоманках. Комната была очень тесной, и аромат расставленных в изобилии цветов был даже слишком сладким и удушающим.

Как преследовали меня эти строки! Они всплывали в голове, и я играла, теряясь в лабиринтах мелодии и гармонично переходя от одной тональности к другой с чувством невероятной радости, известной только тем, кто с легкостью может импровизировать и улавливать неписаную музыку природы, которая сильнее всего взывает к не испорченным связью с миром эмоциям и живо откликается на то, что называется искусством сугубо подсознательным. Вскоре я полностью увлеклась и позабыла о присутствии слушателей. Я снова представляла себя в свете Электрического Кольца – и вновь узрела опаловое сияние Центральной Сферы:

Постепенно я обнаружила, что мои пальцы с нежностью распутывают небольшой клубок мажорной мелодии – такой же ласковой и по-детски простой, как невинный лепет маленького ручейка, что бежит среди папоротников. Я безропотно последовала за легкомысленной мелодией, пока она сама не привела меня к подходящему концу, – и перестала играть. Меня встретил взрыв аплодисментов: подняв взгляд, я увидела, что мужчины вышли из столовой и окружили меня. Величественная фигура Гелиобаса была самой заметной в этой группе – он стоял прямо, положив одну руку на корпус рояля, а его глаза пристально всматривались в мои.

– На вас снизошло вдохновение, – сказал он мне с серьезной улыбкой. – Вы не заметили, как мы вошли.

Я уже собиралась было ответить, как над нами прогремел оглушительный и пугающий раскат грома, словно внезапно рухнуло большое здание. От этого все на мгновение замолчали и с ужасом посмотрели друг другу в лица.

– Хороший раскат, – заметил мистер Чаллонер. – В грохоте чувствуется уверенность. Решение принято.

Зара вдруг соскочила со своего места и отдернула шторы на окне.

– Интересно, идет ли дождь, – сказала она.

Эми Эверард вскрикнула от испуга.

– О, не открывайте окон! Это очень опасно!

Гелиобас взглянул на нее с легкой саркастической улыбкой.

– Если вы переживаете, мадам, садитесь в другом конце комнаты, – сказал он тихо, ставя кресло в предложенное им место, и Эми охотно с ним согласилась.

Мне казалось, предложи он ей – она с радостью спряталась бы и в погребе для угля. В это время Зара, не слышавшая испуганного возгласа миссис Эверард, отдернула одну из штор и молча стояла, глядя в ночь. Мы все, за исключением Эми, невольно присоединились к ней и тоже посмотрели в окно. Небо было очень темным, слабый завывающий ветер трепал вершины голых деревьев, тем не менее дождь не шел. Атмосферу распалял сухой вулканический зной – каждый чувствовал, насколько удушлив воздух. Гелиобас вообще распахнул окно со словами:

– Во время грозы безопаснее держать окна открытыми, кроме того, так мы точно не задохнемся.

Внезапно перед нашим взором мелькнула яркая вспышка. Небо словно разорвалось от края до края, и в самом сердце огромных черных облаков задрожало бескрайнее озеро бледно-голубого огня – все это лишь на секунду. Последовал приближающийся, нарастающий, раскатистый гром, который, казалось, сотрясал землю – и мир снова погрузился во мрак.

– Невероятно! – вскричала миссис Чаллонер, чья семья часто колесила по миру, а потому давно привыкла к ураганам и другим неудобствам, вызванным несговорчивым характером стихий. – Кажется, я никогда в жизни не видела ничего подобного. Джон, милый, даже та буря, что мы застали в Шамони, была ничуть не лучше этой.

– Что ж, – задумчиво ответил ей муж, – видишь ли, там нас окружали заснеженные горы, поэтому эффект получился довольно впечатляющий. Еще там было эхо – и какое! Эффи, что я тогда сказал? Какое место из Иова мне все это напомнило?

– «Столпы небес дрожат и ужасаются от грозы Его. …А гром могущества Его кто может уразуметь?» – с трепетом ответила Эффи Чаллонер.

– Именно! Я полагаю, Иов был прав в своих мыслях, не так ли, уважаемый сэр? – обратился мистер Чаллонер к отцу Полю.

Священник кивнул и предостерегающе поднял палец.

– По-моему, эта дама – миссис Эверард – хочет нам спеть или сыграть, – заметил он. – Не лучше ли нам соблюдать тишину?

Я посмотрела на Эми с удивлением. Я знала, что она очень хорошо поет, но мне казалось, она слишком переживает из-за бури и может лишь тихо сидеть в кресле. Однако вот она уже за фортепиано, и через мгновение ее звонкое и приятное меццо-сопрано мягко разнеслось по комнате в жалобной песне Тости «Прощай!». Мы внимательно слушали. Никто из нас не отошел от открытого окна, у которого все вдыхали свежий воздух и смотрели на опускающееся небо.

пела Эми с жалостливой нежностью.

Зара вдруг подавленно отошла от нас и с непокрытой головой выпорхнула через стеклянную дверь в ночь, на балкон.

– Ты простудишься! – одновременно окликнули ее мы с миссис Чаллонер.

Она лишь покачала головой, улыбнулась нам в ответ и, легко опершись ладонями на каменную балюстраду, наклонилась вперед и посмотрела на облака.

В этот момент голос Эми был особенно волнующим и необычно нежным. При звуках ее пения и от незримого присутствия бури меж нами наступила полная тишина – никто не хотел даже пошевелиться.

Гелиобас вышел к сестре на балкон и что-то сказал – возможно, предостерег от простуды, очень кратко, – и почти сразу вернулся на место. Зара выглядела невероятно мило: свет, льющийся из комнаты, мягко отражался на складках ее атласного платья и жемчужных украшениях, электрический камень на груди слабо светился, словно звезда в дождливый вечер. Прекрасное лицо, обращенное вверх к сердитому небу, было наполовину освещено, наполовину затемнено: на губах играла улыбка, а глаза сияли интересом и ожиданием. Еще одна внезапная вспышка – и тучи снова разверзлись, только теперь резко и быстро, как будто их проткнули обнаженным мечом и тут же его выдернули.

– Неприятная вспышка, – сказал полковник Эверард, пристально вглядываясь в прекрасную, похожую на Джульетту, девушку на балконе. – Мадемуазель, не стоит ли вам войти?

– Да, как только начнется дождь, – сказала она, не меняя положения. – Здесь так хорошо слышно пение. К тому же я очень люблю бури.

Мощный раскат грома, потрясающий своим грохотом и продолжительностью, снова заставил нас с тревогой переглянуться.

Ужас! Что это было? Гибкий и быстрый огненный змей, злобно извивающийся в темных небесах! Зара потянулась руками вверх, посмотрела в небо, улыбнулась и упала без чувств! Все случилось с такой пугающей внезапностью, что едва мы оправились от слепящего ужаса раздвоенной молнии – как она уже лежала ничком на балконе, где еще мгновение назад стояла и улыбалась! С тревожными и отчаянными криками мы подняли ее, внесли в комнату и осторожно уложили на ближайший диван. В это время оглушительный, страшный удар грома – но лишь один – потряс землю под нашими ногами, точно гигантская бомба разорвалась в воздухе. Тут же со свистом и яростью долго сдерживаемого и внезапно прорвавшегося гнева полил дождь.

Голос Эми замер на последнем слове. Задыхаясь, она выскочила из-за рояля с бледным лицом и дрожащими губами.

– Что произошло? В чем дело?

– Ее оглушило вспышкой молнии, – сказала я как можно спокойнее, одновременно расстегивая платье Зары и брызгая ей на лоб одеколоном из флакона, который мне вручила миссис Чаллонер. – Через несколько минут она придет в себя.

Но ноги мои подкашивались, и слезы против воли застилали глаза.

Тем временем Гелиобас с бледным лицом, похожим на мраморную маску, яростно закрыл окно, опустил шторы и задернул тяжелые шелковые портьеры. Затем подошел к бесчувственному телу сестры и, нежно взяв ее за запястье, нащупал пульс. Мы наблюдали за ним в глубочайшей тревоге. Девочки Чаллонеров дрожали от страха и плакали. Миссис Эверард с большим самообладанием окунула носовой платок в холодную воду и приложила к вискам Зары, и все же ни единый слабый вздох не сорвался с сомкнутых, улыбающихся губ – никаких признаков жизни заметно не было. Все это время дождь хлестал бурными потоками и яростно барабанил по оконным стеклам, а ветер уже не стонал – он поднялся до крика, словно в смятении и жаждущем расплаты гневе. Наконец Гелиобас заговорил.

– Я был бы рад присутствию другого доктора, не только себя, – сказал он тихим и сдавленным голосом. – Это может быть долгий обморок.

Мистер Чаллонер сразу же предложил свои услуги.

– Ради вас я поеду куда угодно. Думаю, жене и дочерям лучше отправиться со мной. Наша карета наверняка уже ждет нас. Мадемуазель, когда она очнется, будет нужен полный покой. Гостям стоит удалиться. Вам не о чем беспокоиться, я уверен. По цвету ее лица видно, что она только в обмороке. За каким доктором мне послать?

Гелиобас назвал некоего доктора Морини, живущего на авеню де л’Альма, 10.

– Хорошо! Скоро он будет здесь. Идемте, жена, идемте, девочки! Миссис Эверард, мы отправим нашу карету за вами с полковником. Доброй ночи! Завтра мы обязательно справимся о здоровье мадемуазель.

Гелиобас с благодарностью пожал ему руку, жена и дочери Чаллонера, шепотом простившись, последовали за ним. Остальные так и суетились рядом с Зарой, делая все возможное, чтобы привести в чувство это безжизненное тело.

Некоторые из слуг, прознав о случившемся, скучились у дверей гостиной и с бледными встревоженными лицами глядели на казалось бы мертвую фигуру прекрасной госпожи. Так прошло, должно быть, полчаса или больше: в комнате стояла пугающая тишина, а снаружи лил дождь, и свирепый ветер выл и рвался в окна, словно осадившее дом войско. Внезапно Эми Эверард, что тихо и умело помогала мне растирать руки Зары и делать на лоб примочки, замерла, пошатнулась и упала бы, если бы муж не подхватил ее под руки.

– Мне страшно, – прошептала она. – Я этого не вынесу: она такая неподвижная, и лучше ей не становится – одеревенела, как труп! Ох, а если она умерла! – И подруга спрятала лицо на груди мужа.

В этот момент мы услышали доносившийся с улицы скрип колес по гравию: вернулась карета Чаллонеров. Кучер, доставив хозяина с семьей в «Гранд-отель», несмотря на мокрый снег и дождь, тут же воротился обратно с сообщением, что доктор Морини скоро прибудет.

– Тогда я отвезу Эми домой, – прошептал мне полковник Эверард. – Она глубоко расстроена, не стоит доводить ее до истерики. Завтра я все узнаю вместе с Чаллонером, – и, ободряюще кивнув нам на прощание, он бесшумно вышел из комнаты, почти неся дрожащую супругу на себе, а через пару минут мы услышали, как карета снова уехала.

Наконец оставшись наедине с Гелиобасом и отцом Полем, я, стоя на коленях рядом с любимой Зарой, попыталась найти в их лицах утешение – ничего не вышло. Меня в самое сердце пронзило отчаяние в сухих глазах Гелиобаса, от сострадательного и торжественного выражения лица почтенного священника пробрал ледяной холод. Прекрасная мраморная белизна и неподвижность фигуры перед нами наполнили меня неясным ужасом. Всеми силами стараясь овладеть голосом, я тихо, но отчетливо позвала:

– Зара! Зара!

Никаких признаков жизни – даже слабого взмаха ресниц! Только шум дождя и вой ветра – гром давно уже стих. Внезапно кое-что привлекло мой взгляд: сначала удивило, а потом ужаснуло. Драгоценность – электрический камень на груди Зары – больше не сиял! Он был похож на обычную неотшлифованную гальку. Осознав, что это значит, я, не помня себя, резко вскочила и схватила Гелиобаса за руку.

– Вы… Вы! – быстро зашептала я. – Вы можете привести сестру в чувство! Сделайте то же самое, что с князем Иваном, вы можете… Вы обязаны! Камень, что она носит, – свет в нем померк. Если это означает – а я даже не сомневаюсь! – что жизнь на некоторое время покинула ее, вы способны вернуть ее обратно. Скорее… Скорей! Это в вашей власти!

Он посмотрел на меня горящими печальными глазами, и вздох, почти стон, сорвался с его губ.

– Нет у меня никакой власти, – сказал Гелиобас. – Только не над ней. Я говорил вам, над нею властвует более высокая сила, чем моя. Что я могу? Ничего, хуже, чем ничего, – я совершенно беспомощен.

Я смотрела на него с отчаяньем и ужасом.

– Вы хотите сказать, – медленно произнесла я, – она умерла, правда умерла?

Он уже собирался ответить, когда один из слуг объявил тихим голосом:

– Доктор Морини.

Новоприбывший был маленьким сухощавым итальянцем с зоркими глазками, движения его были резки, решительны и только по делу. Сначала он разогнал небольшую группу слуг и отправил их заниматься своими обязанностями. Далее закрыл двери комнаты от непрошеных гостей. Затем подошел прямо к Гелиобасу и, дружески пожав ему руку, кратко спросил:

– Как и когда все случилось?

Гелиобас был как можно более краток. После этого доктор Морини склонился к безжизненной фигуре Зары и внимательно изучил ее черты. Он приложил специальный прибор к сердцу и прислушался. Наконец посмотрел на тусклый круглый камень, висящий в окружении жемчужин у нее на шее. Он аккуратно сдвинул его в сторону, взглянул под него и кивком позвал нас – чтоб мы взглянули. Точно на том месте, где покоился электрический камень, на нежной белой коже, словно черный шрам, виднелась маленькая круглая отметина – не больше крошечного перстня.

– Гибель от удара электричеством, – сказал доктор Морини тихо. – Должно быть, мгновенная. Вспышка молнии, нисходящий электрический ток, попала вот сюда, где остался след, и прошла прямо в сердце. Совершенно безболезненно, но, разумеется, смертельно. Она умерла на месте.

И передвинув камень на прежнее место, он отступил, бросив многозначительный взгляд на отца Поля. Я смотрела и слушала в состоянии полного оцепенения. Умерла? Моя прекрасная, веселая, сильная Зара мертва? Не может быть! Я опустилась подле нее на колени, я снова и снова взывала к ней ласковыми прозвищами, что приходили на ум, целовала ее красивые губы. Они были холодны, как лед, – кровь стыла в жилах! Словно во сне, я видела, как подошел Гелиобас: он поцеловал сестру в лоб и губы, осторожно снял жемчуг с ее шеи, а вместе с ним и электрический камень. Затем вперед медленно выступил отец Поль и положил на сияющую белизной навсегда замершую грудь распятие – прямо туда, где покоилась когда-то сверкавшая, а теперь бесцветная и лишенная своего пламени драгоценность.

При виде священной реликвии в моем разуме словно лопнула струна, и я в ужасе закричала:

– О нет! Нет! Не надо! Это для мертвых, а Зара жива! Это все ошибка… Ошибка! Скоро она поправится, улыбнется и скажет, какие же вы глупые, раз решили, что она мертва! Умерла? Она не может умереть, это невозможно! Невозможно, и все! – И я захлебнулась от рыданий.

Доктор Морини со всей нежностью и деликатностью отвел меня в сторону и силами дружеского убеждения, в которых чувствовалась немалая доля твердой решимости, препроводил в зал, где заставил выпить бокал вина. Так как я никак не могла унять рыданий, он заговорил со мной суровее:

– Мадемуазель, вы не принесете ничего хорошего, беззаветно отдавшись на волю чувствам. Смерть – событие прекрасное и торжественное. Выказывать в ее присутствии такую неуместную страсть непочтительно. Вы любили подругу – так пусть ее безболезненная гибель служит вам утешением. Возьмите себя в руки, чтобы помочь в последних необходимых ей приготовлениях, и постарайтесь утешить несчастного брата, которому сейчас действительно нужна чья-то поддержка.

Его последние слова привели меня в чувство. Я сдержала слезы и утерла глаза.

– Обязательно, доктор Морини, – сказала я дрожащим голосом. – Мне стыдно за свою слабость. Я знаю, что должна сделать, и сделаю это. Можете мне довериться.

Он посмотрел с одобрением.

– Хорошо. Я здесь больше не нужен, пойду попрощаюсь. Помните: чрезмерная скорбь – проявление эгоизма, смирение – вот истинный героизм.

И он ушел. Я собралась с силами, чтобы взяться за предстоящие хлопоты. Уже через час прекрасная земная оболочка Зары покоилась на катафалке в маленькой часовне: вокруг горели свечи, а над ним в скорбном изобилии раскинулись цветы.

Мы оставили на ней белое атласное платье; букетик померанцевых цветов, что прикрепила она сама, все еще украшал холодную грудь, на которой лежало распятие, но в пряди длинных темных волос вместо жемчужин я вплела цветы ландышей.

Я села на колени у катафалка и погрузилась в мысли. Кое-кто из плачущих слуг сидели тут же небольшими группками. Длинные свечи у алтаря были зажжены, а подле них в траурном облачении беззвучно молился отец Поль. Снаружи все еще бушевали дождь и ветер, створки окон в часовне тряслись и хлопали под натиском неистовой стихии.

Часы где-то вдалеке со звонким лязгом пробили РАЗ! – и эхо пронеслось по всему дому. Я вздрогнула. Еще совсем недавно Зара была жива и здорова – а теперь я никак не могу привыкнуть к мысли, что навсегда потеряла ее. Я сказала «навсегда»? Нет, не навсегда – пока есть любовь, любовь, которая снова сведет нас в высших сферах, где…

Тсс! Что это было? Звуки органа? Я в изумлении огляделась. За инструментом никто не сидел – крышка была опущена. Свечи у алтаря и катафалка горели, не колыхаясь, неподвижная фигура священника замерла у табернакля, вокруг молились слуги – ничего не изменилось. Однако моего слуха точно коснулись звуки музыки – и на мгновение заглушили вой ломящегося в дом ветра.

– Вы слышите звуки органа? – спросила я.

Одна женщина встревоженно посмотрела на меня заплаканными глазами.

– Нет, мадемуазель.

Я замерла, напрягая слух. Музыка становилась громче и громче, лилась вокруг меня волнами мелодии. Очевидно, кроме меня, никто в часовне ее не различал. Я огляделась в поисках Гелиобаса – его не было. Скорее всего, он в своем кабинете, куда удалился погоревать в одиночестве, как только тело Зары перенесли на нынешнее ложе, где не бывает сновидений.

Так, значит, эти звуки только для меня? Я ждала, а музыка начала постепенно стихать, и, когда я снова встала на колени у гроба, наступила полная тишина, нарушаемая только неколебимой яростью бури.

Все мое существо вдруг охватило странное спокойствие. Словно невидимая рука удерживала меня от треволнений и слез. Зара умерла. Теперь я это осознала. Я начала понимать: она, должно быть, догадывалась о своей судьбе заранее. Вот что она имела в виду, сказав, что собирается в путешествие. Чем больше я об этом раздумывала, тем тише становилась: спрятала лицо в ладонях и искренне молилась.

Вдруг я почувствовала чье-то прикосновение – повелительное и жгучее. Воздушное сияние, словно легкое облачко, сквозь которое проглядывали солнечные лучи, разлилось над телом Зары! Я следила за ним, затаив дыхание, и не могла издать ни звука. На меня смотрело лицо – лицо ангельски прекрасное! Я улыбнулась. Я протянула к нему руки и всеми силами пыталась заговорить. У меня получилось лишь прошептать:

– Зара, Зара! Ты вернулась!

Ее голос, такой родной и знакомый, ответил мне:

– К жизни? Нет, ни за что! Я слишком счастлива, чтобы вернуться. Только спаси его, спаси моего брата! Иди к нему, он в опасности, а ты в силах помочь. Спаси его и радуйся за меня, не надо больше горевать!

Лицо исчезло, сияние померкло, и я быстро вскочила на ноги. На секунду взглянула на прекрасное холодное тело любимой подруги – на ее неподвижные уста и безмятежные черты лица – и улыбнулась. Это была не Зара – она жива и счастлива, а это хоть и прекрасная, но оболочка, которой суждено сгинуть, тогда как она будет жить вечно.

«Спаси его, спаси моего брата!» Я больше не мешкала и решилась немедленно разыскать Гелиобаса. Я бесшумно выскользнула из часовни. Как только дверь за мной закрылась, ушей достиг звук, от которого я на мгновение в ужасе замерла, а потом поспешила еще сильнее. Ошибки быть не могло – это был лязг стали!

Я бросилась к двери в кабинет, откинула бархатные шторы и увидела Гелиобаса и князя Ивана Петровского. Оба они стояли с оружием на изготовку, впрочем, при моем неожиданном появлении тут же его опустили, нерешительно замерев.

– Что вы делаете? – вскричала я, обращаясь к Гелиобасу. – Вы не можете сражаться: тело вашей сестры даже не покинуло дома! И вы тоже! – Я с упреком взглянула на князя Ивана. – Вы не должны осквернять святость ее смерти, к тому же… вы любили ее!

Князь не ответил – он лишь крепче сжал эфес шпаги и с неистовством смотрел на противника. В его взгляде читалось безумие, одежда была в беспорядке, волосы взмокли от капель дождя, лицо побелело. По всему его поведению я видела, что он сходит с ума от горя и страсти. Однако ни слова не сорвалось с губ Ивана Петровского. Заговорил Гелиобас – он был совершенно спокоен и держал шпагу в руке так уверенно, словно это игрушка.

– Этот джентльмен, – сказал он с ударением, – встретил доктора Морини, который и сообщил ему о роковой случайности, стоящей моей сестре жизни. Вместо того, чтобы уважить святость моего уединения при таких обстоятельствах, он нагло ворвался в дом и, прежде чем я успел вымолвить хоть слово, с яростью ударил меня по лицу, обвинив в убийстве сестры. Такое поведение заслуживает только одного. Я позволил ему выбрать оружие – он решил в пользу шпаги. Наша битва едва началась, и нам не терпится ее продолжить. Если вы будете так добры, мадемуазель, и удалитесь…

Я не дала ему договорить.

– Разумеется, я никуда не уйду, – произнесла я твердо. – Такое поведение обоих сторон равно безумию. Князь Иван, прошу вас, выслушайте меня. Смерть Зары произошла на глазах многих людей, в том числе моих, – ее брат виновен ровно столько же, сколько мы все.

Я спокойно описала ему все, что случилось тем ненастным роковым вечером. Он внимал с угрюмым видом, водя клинком шпаги по узорам ковра. Когда я закончила рассказ, он взглянул на меня, и его губы перекосила злая усмешка.

– Насколько я вижу, мадемуазель, – проговорил он, – ваше присутствие в этом проклятом доме ничему вас не научило. Я вполне доверяю вашим словам: Зара, несчастная девушка, каковой она и была, умерла от удара молнии. Но скажите мне вот что: из-за кого она оказалась способна притягивать атмосферное электричество? Кто напитал прекрасное хрупкое тело отвратительной электрической смесью, отчего Зара стала подобно живому магниту? Кто вторгся в ее незрелый разум и заставил вообразить, что она связана с духом? Кто, если не он, – он! этот бессовестный негодяй, что ради жалких научных теорий проводил на своей сестре самые опасные эксперименты, не задумываясь о ее здоровье, счастье, жизни! Я заявляю: он убийца – беспощадный убийца и проклятый злодей!

И князь подался вперед, чтобы продолжить битву. Я решительно сделала шаг навстречу, невозмутимо встав между ним и Гелиобасом.

– Довольно! – крикнула я. – Этому не бывать! Сама Зара запрещает вам это!

Князь замер и посмотрел на меня в изумлении.

– Зара запрещает! – пробормотал он. – Что это значит?

– А то, – продолжила я, – что я видела Зару после смерти, говорила с ней. Она сама отправила меня сюда.

Глаза князя Ивана расширились от изумления, а потом раздался его злобный хохот.

– Маленькая глупышка! Значит, он свел с ума и вас! Вы тоже стали его жертвой! Несчастная девчонка! С дороги! Месть, только месть! Пока я сам в своем уме!

Грубо оттолкнув меня в сторону, он отбросил шпагу и завопил Гелиобасу:

– Врукопашную! Хватит махать игрушками! Голыми руками!

Гелиобас немедленно откинул оружие, и, одновременно бросившись вперед, они столкнулись в жестокой схватке. Из них двоих Гелиобас был выше и сильнее, вот только князем Иваном, казалось, овладела сотня чертей. Он кинулся к глотке соперника с беззвучной и смертоносной свирепостью тигра. Сначала Гелиобас только защищался, и все его быстрые и ловкие движения были направлены на то, чтобы отразить и сдержать рьяный натиск противника. Но, наблюдая за схваткой, не в силах ни вскрикнуть, ни сдвинуться, я видела, как исказилось его лицо. Выражение спокойствия и даже равнодушия сменилось полной противоположностью – яростной решимостью, граничащей с истинной жестокостью. Через мгновение я увидела, что затмило его разум. В человеке восстали животные чувства – духовная сила оказалась немедленно позабыта. Начало сказываться возбуждение битвы, желание победы овладело тем, чьи помыслы до этого момента всегда были исполнены терпения, стойкости и безграничного благородства. Они стали биться еще ближе, разгоряченней и свирепее. Вдруг князь покачнулся и упал, а уже через секунду Гелиобас держал его, уверенно прижав коленом к груди. Со своего места я с тревогой заметила, что Иван постепенно оставляет яростные попытки подняться и с невероятным и странным упрямством следит за зловещим лицом соперника. Я подошла ближе. Гелиобас всем весом прижимал распростертое тело юноши к полу, обеими руками удерживая того за плечи и со зловещей многозначительностью заглядывая в его мгновенно побледневшее лицо. Губы Ивана посинели, глаза словно вылезали из орбит, из глотки раздался хрип. Чары, что лишили меня голоса, рассеялись, – разум затмила вспышка света, на меня хлынул поток воспоминаний. Я знала, что Гелиобас использует всю батарею внутренней электрической силы, а примененная ради мести, она непременно приведет к смерти. Наконец я обрела дар речи.

– Гелиобас! – крикнула я. – Вспомните! Вспомните Азул! «Когда смерть лежит в его руке, словно дар, пусть он откажется от нее». Откажитесь! Откажитесь, Гелиобас! Даруйте ему жизнь!

От звука моего голоса он очнулся и посмотрел на меня. Сильная дрожь пробрала все его существо. Очень медленно, очень неохотно он ослабил хватку и убрал колено с груди князя, отпустил его и встал. Иван тут же сделал глубокий вдох и закрыл глаза, очевидно, лишившись чувств.

Постепенно черты лица Гелиобаса разгладились, словно солнце после дождя, к нему вернулось привычное выражение мягкой и серьезной добросердечности. Он повернулся ко мне и почтительно склонил голову.

– Я благодарю и благословляю вас, – выговорил он, – вы вовремя заставили меня одуматься! Еще секунда – и было бы поздно. Вы спасли меня.

– Даруйте ему жизнь, – произнесла я, указав на Ивана.

– Она его, – ответил Гелиобас. – Слава Богу, я не успел ее забрать! Князь Иван рассердил меня, и я сожалею об этом. Надо было быть с ним терпеливее. Скоро он очнется. Оставляю его на ваше попечение. Общаясь с ним, я должен был помнить, что такую страсть, лишенную духовных познаний, нужно встречать жалостью и терпением. Однако он остался жив. Что до меня, то я пойду молить о прощении Зары и моей обиженной Азул.

Произнеся последние слова, Казимир вздрогнул, поднял взгляд и улыбнулся.

– Душа моя! Ты простила меня? Ты все равно будешь любить меня? Ты со мной, Азул, возлюбленная моя? Я не потерял тебя, моя дорогая! Ты поведешь меня? Куда? Нет, неважно куда, я иду!

Бредя, словно во сне, он вышел из кабинета, и я услышала, как его шаги отдаются эхом в коридоре, ведущем к часовне.

Оставленная наедине с князем, я взяла со стола стакан холодной воды и брызнула ему на лоб и руки. Этого было достаточно, чтобы привести его в чувство. Он глубоко вздохнул, открыл глаза и начал быстро оглядываться. Поняв, что в комнате, кроме меня, больше никого нет, он пришел в смятение и спросил:

– Что случилось?

Потом, заметив шпаги, лежащие на полу, где их бросили, князь Иван поднялся на ноги и закричал:

– Где этот трус и убийца?

Я заставила его сесть и терпеливо выслушать меня. Напомнила, что Зара всегда была здоровой и счастливой, а Гелиобас скорее убьет себя, чем сестру. Я прямо сказала, что Зара ожидала смерти и готовилась к ней – она даже попрощалась со мной, хотя тогда я еще не понимала значения ее слов. Я освежила в его памяти день, когда Зара использовала свои силы, чтобы удержать его.

– Вы можете не верить во внутреннюю электрическую силу человека, – сказала я, – однако вы передали ей через меня сообщение – «скажите ей, я видел ее избранника»!

При этих словах по лицу князя пробежала мрачная тень.

– Наверное, – произнес он медленно, – что в тот раз я оказался жертвой галлюцинаций. Однако я опишу вам, что видел. Мне показалось, передо мной появилась и заговорила величественная фигура, похожая и в то же время не похожая на человеческую, хотя гораздо бо`льшая формами. «Зара – моя, – произнесла она, – моя по собственной воле, моя по собственному желанию, до самой смерти и после смерти, моя на всю вечность. У тебя с ней нет ничего общего; твой путь лежит в другом направлении. Следуй своей дорогой и не полагайся больше на терпение ангела». Затем удивительное и величественное существо, чье лицо, насколько я помню, было невероятно прекрасно, а глаза подобны сияющим звездам, исчезло. Ну и что с того? Это был просто сон.

– Не уверена, – сказала я тихо. – Князь Иван, теперь, когда вы успокоились и более способны к смирению, объясните мне, за что так любили Зару?

– За что? – порывисто воскликнул он. – Да ведь ее невозможно было не любить!

– Это не ответ, – возразила ему я. – Подумайте! Вы хорошо умеете обосновывать свою точку зрения – я сама слышала, как вы держитесь в спорах. Что заставило вас полюбить Зару?

Он посмотрел на меня в изумлении, даже возмущении, но заметив, что я совершенно серьезна, с минуту раздумывал над ответом.

– Она была самой хорошенькой из женщин.

– И это все? – презрительно спросила я, отмахнувшись. – За то, что ее тело было прекрасно: сладкие губы для поцелуев, нежная кожа, ладони, подобные белым цветкам, темные пряди волос надо лбом, напоминающие вечернее облако, в котором таился лунный свет, взгляд блестящих глаз, что заставлял дрожать от страсти, а кровь в венах бежать еще быстрее – это и есть причины вашей так называемой любви? Так дайте ей другое, более низменное имя! Ибо скоро плоть, заслужившая вашего восхищения, будут поедать черви: их склизкие липкие тела обовьют круглые белые руки и нежную грудь, уродливые твари станут кишеть среди прядей блестящих волос – и ничто, ничто, кроме праха, не останется от любимого вами образа. Вы содрогаетесь от ужаса, князь Иван, тем не менее я тоже любила Зару – я любила ее, а не бренную оболочку, в которую она, словно, драгоценный камень, была на время заключена. И все еще люблю – а для создания, что я люблю, смерти не существует.

Князь Иван молчал, казалось, я его растрогала. Я говорила от всей души, и на моих глазах выступили слезы.

– Я любил ее так, как обычно любят мужчины, – заговорил он после небольшой паузы. – Нет, сильнее, чем большинство мужчин любит большинство женщин!

– Большинство мужчин слишком часто эгоистичны и в любви, и в ненависти, – парировала я. – Скажите, вас привлекало что-то в душе и разуме Зары? Вы поддерживали ее устремления, восхищались ее вкусом, были ли у вас общие взгляды?

– Нет, признаюсь, что нет, – не раздумывая, ответил он. – Я считал ее жертвой научных экспериментов брата. Думал, сделаю своей женой – вызволю из лап тирана, дам свободу и убежище. С этой целью я узнал от… него все, что хотел, – он с неохотой упомянул Гелиобаса, – и решил, что богатое воображение Зары болезненно возбуждено, тогда как брак и жизнь, которую ведут остальные женщины, укрепят ее разум.

Я улыбнулась, и улыбка моя была не лишена презрения.

– Ваша самонадеянность почти так же велика, как ваша глупость, князь, – сказала я, – раз вы с такими взглядами посмели мечтать о Заре как о своей супруге. Думаете, она смогла бы жить той жизнью, что ведут другие женщины? Легкомысленная праздность, несколько шикарных платьев и драгоценностей, пустая болтовня, светские скандалы, избитые комплименты – думаете, ее бы все это устроило? Стала бы она довольствоваться той любовью, что вы ей предлагали? Идемте! Идемте посмотрим, как ловко она от вас ускользнула!

И я повела его к двери.

– Куда вы меня ведете?

– В часовню. Там лежит тело Зары.

Он содрогнулся.

– Нет, нет! Только не туда! Я не вынесу взгляда на увядающую красоту: наблюдать когда-то живое лицо бледным и неподвижным – смерть в такой форме просто невыносима!

Он закрыл лицо руками, и по его пальцам покатились слезы. Я следила за ним с удивлением и жалостью.

– Все же вы храбрый человек! – сказала я.

Мои слова привели его в чувство. Князь Иван посмотрел на меня таким изможденным от горя взглядом, что сердце сжалось. В чем теперь он найдет утешение? Какой радости ему ждать? Все его счастье заключалось в том, что он был живым – живым для удовольствий этой жизни и радостей, которые мир мог предложить такому сильному, красивому, богатому и состоявшемуся мужчине, – разве мог он воспринимать смерть иначе, чем мерзостью, о которой нельзя думать в пору кипения юношеской крови и расцвета веселья, печальным призраком, в чьих костлявых руках розы любви должны, увянув, опасть! Глубоко сочувствуя ему, я заговорила с большой мягкостью:

– Вы не обязаны смотреть на тело Зары, пока сами не захотите, князь. Для вас тайны потусторонней жизни закрыты – есть что-то в вашей натуре, что не хочет и не будет верить в Бога. Поэтому смерть вызывает в вас отвращение. Я знаю, вы один из тех, для кого существует только настоящее, – вы с легкостью забываете о прошлом и не волнуетесь о будущем. Париж для вас рай, или Санкт-Петербург, или Вена – как вам вздумается; современные доктрины безбожия и морального разложения у вас в крови. Ничто, кроме ниспосланного небесами чуда, не в силах вас изменить, впрочем, для таких материалистов, как вы, чудес не существует. Однако дайте мне сказать кое-что еще, прежде чем вы покинете этот дом. Больше не пытайтесь мстить за разочарование в любви Гелиобасу, ибо мстить вам просто не за что. По вашему собственному признанию, вы любили только тело Зары – тело это всегда было бренным, и от внезапного, но природного явления оно погибло. А с ее душой, как вы заявляете, у вас не было ничего общего, а это и была она сама, и для нас, для тех, кто ее любит, и тех, чьей любви она добивалась, Зара по-прежнему жива. Гелиобас не губил тела сестры, зато помогал взращивать и развивать ее прекрасный Дух, который он и считал истинной сущностью близкого человека, – и за это он заслуживает уважения и одобрения. Князь Иван, обещайте, что больше никогда не приблизитесь к нему с недобрыми намерениями, ведь вы правда должны перед ним извиниться за несправедливые обвинения и даже сказать спасибо: он не лишил вас жизни в недавней стычке.

Во время моей страстной речи князь не спускал с меня глаз, а затем вздохнул и беспокойно зашевелился.

– Ваши слова убедительны, мадемуазель. Вы обладаете надо мной странным влиянием. Я знаю, что прав, считая вас последовательницей Гелиобаса, чью науку признаю, хотя не верю в его теории. Я охотно обещаю вам то, о чем вы просите… я даже сам подам ему руку, если он согласится ее пожать.

Переполненная радостью успеха, я ответила:

– Он в часовне, я приведу его сюда.

По лицу князя пробежала быстрая тень сомнения, перемешанного с ужасом, однако он, казалось, принял решение, пусть оно было ему неприятно. Он усилием воли победил свои чувства и твердо сказал:

– Нет, я пойду к нему сам. И снова взгляну на… на лицо, что я так любил. Еще один страшный удар. Почему бы мне не вынести и его?

Видя, что он настроен решительно, я не стала отговаривать князя и без слов повела в часовню. Я вошла туда с трепетом, он неслышным шагом следовал сразу за мной. Все было так, как при моем уходе, только слуги ушли отдохнуть, прежде чем утреннее солнце призовет их к ежедневным хлопотам по дому. Отец Поль тоже ушел, и Гелиобас в одиночестве стоял на коленях у тела Зары, – его фигура была неподвижна, словно отлитая из бронзы, лицо спрятано в ладонях. Когда мы подошли, он не шевельнулся, не посмотрел на нас, поэтому я тихо подвела князя к противоположной стороне катафалка, чтобы он мог тихо лицезреть лежащую в вечном покое погибшую красоту. Иван задрожал, однако не оторвал взгляда от прекрасной и мирной фигуры, в безмятежных чертах которой застыла улыбка, появившаяся на губах еще в момент смерти, от сложенных рук, увядающих померанцевых цветов, от распятия, что лежало на холодной груди, словно последняя печать на письме жизни. Он порывисто наклонился вперед и с трепетным благоговением прижался губами к бледному лбу, но тотчас же отпрянул, приглушенно воскликнув:

– О Боже! Какая холодная!

При звуке его голоса Гелиобас тут же поднялся, и двое мужчин посмотрели друг другу в лицо, тогда как тело Зары лежало между ними, словно преграда.

Последовала пауза, и я услышала, как бьется мое сердце, – так велико было волнение. Гелиобас выждал несколько мгновений, а затем протянул руку над телом сестры.

– Ради нее давай установим между нами мир, Иван, – сказал он, одновременно мягко и торжественно.

Тронутый до глубины души, князь с охотой ответил на его добрые слова, и они пожали друг другу руки над лежащей между ними тихой и прекрасной фигурой – молчаливым, связывающим их свидетелем перемирия.

– Я должен попросить у тебя прощения, Казимир, – прошептал Иван. – И поблагодарить за то, что остался жив.

– Скажи спасибо другу, что стоит рядом с тобой, – ответил Гелиобас таким же тихим шепотом, легко кивнув на меня. – Она вовремя напомнила мне о долге. Что касается прощения, то я не знаю причин для обид на тебя, кроме совершенно простительной. И больше ни слова об этом – мудрость приходит с годами, а ты пока молод.

Последовала долгая пауза. Мы все с тоской смотрели на тело нашей погибшей любимицы, слишком глубоко погрузившись в мысли, чтобы говорить или плакать. Тут я заметила еще одного скорбящего, скромно разделившего караул. Это был верный Лео. Он лежал на каменном полу в ногах у гроба такой же безмолвный, как мраморная статуя: единственным признаком жизни служили глубокие вздохи, вырывавшиеся время от времени из его преданной груди. Я подошла к нему и нежно погладила косматую голову. Он посмотрел на меня большими карими глазами, полными слез, робко облизал мою руку и снова опустил голову на передние лапы с такой покорностью, что сердце разрывалось.

В окна часовни начали пробиваться слабые лучи рассвета холодного туманного утра. Буря минувшей ночи еще ощущалась в воздухе; дождь, пусть и не сильно, все же продолжал накрапывать. Ветер теперь почти не нарушал тишины. Я сменила цветы, которые украшали тело Зары, убрав те, что утратили свежесть. Померанцевые цветы завяли, однако их я не тронула, оставив ровно там, куда их приколола живая Зара. Совершая этот небольшой ритуал, я размышляла одновременно с тоскою и радостью:

Наконец князь Иван будто очнулся от глубокой печальной задумчивости и мягко произнес, обращаясь к Гелиобасу:

– Больше я тебя не потревожу, Казимир. Прощай! Сегодня вечером я покину Париж.

Вместо ответа Гелиобас поманил его, а затем и меня, прочь из часовни. Как только двери за нами закрылись и мы встали посреди зала, он заговорил с нежной искренностью и серьезностью:

– Иван, чувствую, мы с тобой не увидимся долгие годы, а может, не увидимся вовсе. Поэтому твое «Прощай» звучало для меня с двойным смыслом. Мы друзья – наша дружба благословлена незримым присутствием той, кого мы оба по-своему любили. Думаю, ты благосклонно воспримешь сказанное мной. Ты не можешь закрывать глаза на то, что наука, которой я занимаюсь, таит в себе страшные истины и чудесные открытия, моим теориям ты не веришь, так как являешься почти материалистом. Я говорю почти – не полностью. Из-за этого «почти» я люблю тебя, Иван; я бы спас маленькую яркую искру, мерцающую внутри тебя, и от побега, и от угасания. Только я не могу – по крайней мере, сейчас. Однако, чтобы ты понял, что во мне есть сила, недоступная обычному человеческому разуму, прежде чем ты уедешь, выслушай пророчество относительно твоей карьеры. Мир ждет тебя, Иван, – распахнув объятия и сверкая тысячами пестрых игрушек – он жаждет твоего присутствия, готовый лебезить ради одной улыбки и раболепствовать ради одобрительного кивка. А почему? Потому что тебя ждет наследство – огромное, безграничное. Да, не нужно вздрагивать или смотреть с недоверием – ты получишь его, ровно как я сказал. Твое состояние до сих пор едва доходило до несчастных четырех тысяч в год, и все же уже в этот момент ты становишься обладателем миллионов. Только минувшей ночью один из родственников, чье имя ты едва знаешь, отправился в мир иной, оставив все тайно накопленные богатства тебе. Ты получишь весть еще до окончания дня, на пороге которого мы стоим. А когда получишь – вспомни обо мне и признай, что хотя бы раз я говорил правду. Иди, Иван, широкой дорогой, проложенной пред тобою, – такой широкой, что сможешь пройти не только ты, но и толпа подхалимов и льстецов – они быстро угонятся за тобою и начнут толкаться со всех сторон; будь сильным духом и веселым наружностью! Собирай розы, дави сочный виноград в теплое красное вино, которое, если выпить, заставит кровь в венах танцевать безумным вальсом, а лица очаровательных женщин покажутся прекраснее, чем когда-либо, их объятия еще нежнее, поцелуи – соблазнительнее! Крути мяч общества на ладони, словно игрушку! Я вижу твою жизнь, нитью растянувшуюся передо мной, подобно блестящему эфемерному лучу света! Вот только вдалеке над ним маячит тень – тень, что одной твоей силой не развеять. Вспомни меня, Иван! Когда первый ужасный холод этой тени даст о себе знать, приходи ко мне – я буду еще жив. Приходи, ибо тогда никакое богатство не поможет, никакие приятели не смогут утешить тебя в темный час. Приходи, и – клянусь нашей дружбой, клянусь чистой душой Зары и существованием самого Бога – я не умру, пока не превращу эту тьму над тобой в вечный свет! Прощай!

Он взял руку князя и крепко пожал ее, а потом, без единого слова, взгляда или жеста, развернулся и опять исчез в дверях часовни.

Его слова определенно произвели глубокое впечатление на юного дворянина, следившего за удаляющейся фигурой с трепетом и даже страхом.

В немом прощании я подала ему ладонь. Иван взял ее нежно и с любезной учтивостью запечатлел поцелуй.

– Казимир сказал мне, что ваше вмешательство спасло мне жизнь, мадемуазель, – сказал он. – Примите скромную благодарность. Если его пророческие слова сбудутся…

– Почему вы сомневаетесь? – спросила я нетерпеливо. – Вы можете поверить хоть во что-то?

Князь, все еще удерживающий мою руку, посмотрел на меня в смущении.

– Кажется, вы попали в самую точку, – спокойно заметил он. – Я ставлю под сомнение все, кроме факта собственного существования, а иногда не уверен даже в этом. Но, если, как я уже сказал, пророчество моего друга-халдея, которым не могу не восхищаться всем сердцем, окажется правдой, тогда моя жизнь, уравновешенная наследством, станет для меня как никогда ценной, и я вдвойне отблагодарю вас за то, что вы спасли ее одним лишь словом.

Я осторожно отняла руку.

– Вы считаете, что от наследства ценность вашей жизни увеличится? – спросила я.

– Ну разумеется! Деньги – это сила.

– А как же та тень, что предсказана вам неотделимо от вашей судьбы?

Слабая улыбка коснулась его губ.

– Ох, простите меня! Только к этой части предсказания Казимира я отношусь скептично.

– Но, если вы верите в приятную часть предсказания, почему отрицаете возможность того, что случится и неприятное?

Он пожал плечами:

– В эти свободные времена, мадемуазель, мы верим только тому, что нам нравится и что соответствует нашим желаниям, вкусам и мнениям. Ça va sans dire39. Нас не заставить принять божество вопреки разуму. В этом состоит большое достижение современного образования.

– Так ли это? – Я посмотрела на него с жалостью. – Бедный человеческий разум! Иногда он омрачается из-за сущего пустяка, а слишком большая порция алкоголя вообще способна вывести его из строя – какой же он благородный и всемогущий, этот человеческий разум! Больше не смею вас задерживать. До свиданья, и – как говорили в давние времена – храни вас Бог!

Он слегка склонил голову.

– Я считаю вас хорошей и милой девушкой, – сказал он, – а потому благодарен за благословение. Моя матушка… – тут глаза его затуманились, – бедная душа! Она давно умерла – моя матушка никогда не отпускала меня в постель, не осенив крестом. Однако все в прошлом! Я бы хотел, мадемуазель, – и его голос стал очень тихим, – отправить для… для нее цветов, вы понимаете?

Я все поняла и с готовностью пообещала возложить любые цветы, какие бы он ни выбрал, на святые останки той земной красоты, которую он любил, по собственному признанию, «сильнее, чем большинство мужчин любит большинство женщин».

Князь Иван искренне поблагодарил меня, я видела, как он вздохнул с облегчением и удовлетворением. Бросив взгляд на знакомый ему зал, он послал прощальный воздушный поцелуй в сторону часовни – жестом хоть и простым, но полным нежности и печали. Затем, низко поклонившись, князь оставил меня. Входная дверь открылась и закрылась за ним своим обычным бесшумным образом.

Наступило утро, и в огромном особняке отеля «Марс» все шло привычным чередом, однако в воздухе царило мрачное уныние, которое не могли рассеять мои усилия. Слуги выглядели угрюмыми и уставшими, свою невозмутимость сохраняли только армяне и маленький паж-грек. Приготовления к похоронам Зары шли быстро: они были чрезвычайно просты, а церемония предполагалась исключительно частного характера. Гелиобас отдавал приказы и следил за выполнением самых подробных инструкций в обычной спокойной манере, хотя его взгляд отяжелел, а прекрасное лицо сделалось еще более величественным от смиренной священной скорби, лежавшей на нем, словно глубокая тень. Паж подал ему легкий завтрак прямо в кабинет – он ничего не попробовал. Служанка принесла мне кофе, вот только сама мысль о еде и напитках казалась отталкивающей, и я к нему даже не притронулась. Мой разум был занят осмыслением порученной мне миссии – наблюдать за разрушением огромной статуи Зары, как она сама просила. Обдумав все, я направилась к Гелиобасу и поведала ему о данном мне задании. Он выслушал со всем вниманием.

– Исполните его немедленно, – решительно сказал он. – Возьмите армян: они тактичные, послушные и не задают лишних вопросов – крепкими молотами они быстро разрушат статую. Стойте! Я пойду с вами. – И, посмотрев на меня внимательней, Казимир мягко добавил: – Вы ничего не ели, дитя мое? Не получается? Вас быстро покинут силы – вот, примите. – Он протянул рюмку жидкости, оживляющие свойства которой, как я хорошо знала, гораздо превосходят свойства любой другой пищи. Я послушно выпила ее, а когда возвращала ему пустую рюмку, он вымолвил: – У меня тоже есть указания от Зары. Полагаю, вы знаете, что она подготовилась к смерти?

– Не знала, но, видимо, так и есть, – ответила я.

– Да. Мы оба готовились. Весь день провели в часовне, говоря друг другу прощальные слова. Нам было известно, что ее смерть, точнее освобождение, должна была произойти прошлым вечером, и все же какой именно конец ей уготован, мы не знали. Я не был уверен, пока не услышал первые раскаты грома, – потом уже никаких сомнений во мне не осталось. Вы оказались свидетелем всей последующей сцены. Нет смерти более безболезненной, чем ее. Однако не будем забывать о послании, что она передала для вас. – Гелиобас достал из потайного ящика электрический камень, который Зара носила не снимая. – Этот камень ваш, – произнес он. – Не бойтесь его взять, он не причинит вреда, не принесет несчастья. Видите, что все былое сияние в нем померкло? Наденьте, и в течение нескольких минут он станет как никогда ярким. Жизнь, что пульсирует по вашим венам, согревает заключенное в нем электричество, а с течением крови меняются его оттенки. Он не притягивает к себе электричества – только поглощает и светится. Возьмите его в память о той, которая любила вас и все еще любит.

Я до сих пор не сняла вечернего платья, и моя шея была обнажена. Я надела цепочку, на которой висел камень, и с любопытством стала наблюдать за удивительным украшением. Через несколько мгновений в нем вспыхнула бледная прожилка пламенного топаза, она все ширилась и пылала теплым багрянцем, словно бутон алой розы, а к тому моменту, когда камень совсем нагрелся от тела, он сиял как никогда ярко.

– Стану носить его всегда, – сказала я серьезно. – Уверена, он принесет мне удачу.

– Так и будет, – кратко ответил Гелиобас. – А теперь давайте исполним волю Зары.

Пока мы шли по коридору, нас остановил паж, принесший сообщение от полковника Эверарда и его жены, а также от Чаллонеров, интересующихся здоровьем Зары. Гелиобас торопливо написал карандашом несколько кратких слов, объясняющих роковой исход случившегося, и вернул записку посыльному, приказав заодно опустить на окнах дома все шторы, чтобы посетители поняли, что приема не будет. В сопровождении армян с тяжелыми молотами мы прошли в мастерскую. С трепетом от многочисленных напоминаний о живом присутствии Зары я открыла знакомую дверь. Первой нас встретила искусно выполненная беломраморная статуя самой Зары в полный рост, одетой в привычный для нее изящный восточный наряд. Голова была слегка запрокинута, красивые черты лица озарял радостный взгляд, а в свободно сложенных руках лежал букет роз. На пьедестале были вырезаны слова «Omnia vincit Amor»40 с именем Зары и датами рождения и смерти. У подножия статуи лежала маленькая записка – Гелиобас заметил ее и, прочтя, передал мне. Строки были написаны рукой Зары:

На следующий день от отеля «Марс» до Пер-Лашез двинулась очень скромная и тихая процессия. Гроб Зары везли на открытой повозке, он был застлан покрывалом из роскошного белого бархата, с царственным изобилием усыпанным цветами, а на самом видном месте покоился венок Ивана и великолепный крест из лилий ‒ его прислала добросердечная миссис Чаллонер. Единственное, что казалось немного необычным в процессии, – это две статные белые лошади, которые везли похоронную карету. Гелиобас сказал мне – так просила сделать Зара: она считала, что торжественное шествие унылых вороных коней угнетает прохожих.

«А почему, – пояснила она, – кто-то должен грустить, когда я на самом деле бесконечно счастлива?»

Князь Иван Петровский покинул Париж, однако его карета, запряженная двумя русскими скакунами, следовала за гробом на почтительном расстоянии, как и карета доктора Морини и некоторых других знакомых Гелиобаса. Несколько человек шли пешком – в основном бедняки: кому-то из них помогла Зара своей благотворительной деятельностью, кто-то воспользовался врачебным искусством ее брата. Они узнали о беде по слухам или из колонок «Фигаро», где об этом сообщалось с предельной краткостью. На улице было еще туманней, и, словно сквозь слезы, светило огненное солнце, когда отец Поль с помощниками торжественным, но жизнерадостным голосом проводил поминальную службу по католическому обряду. Одним из главных скорбящих у могилы был верный Лео, который, никого не тревожа, сидел поодаль и, судя по обращенному на хозяина доверчивому взгляду, казалось, вполне понимал, что отныне всю жизнь он должен посвятить только ему. Гроб опустили в землю, прочитали «Вечный покой» – и все закончилось. Присутствующие тихо пожали Гелиобасу руку, поприветствовали друг друга и постепенно испарились. Я села в карету и направилась обратно в отель «Марс», оставив Гелиобаса на кладбище отдавать последние указания по украшению могилы его сестры.

Маленький паж накрыл обед у меня комнате, и к моменту, когда к моему отъезду все было готово, вернулся Гелиобас. Я спустилась в кабинет и застала его задумчиво сидящим в кресле. Он казался таким грустным и одиноким, что сердце сжалось от благодарности и сочувствия к нему. Я села на колени подле него, словно дочь, и с нежностью поцеловала руку Казимира.

Он вздрогнул, будто очнувшись ото сна, увидел меня – и его взгляд смягчился, он печально улыбнулся.

– Вы пришли попрощаться, дитя мое? – спросил он ласково. – Что ж, ваша миссия здесь окончена!

– Если у меня была какая-то миссия, – ответила я, с благодарностью глядя на него, – кроме, разве что, самой эгоистичной, заключенной в естественном желании поправить здоровье.

Гелиобас некоторое время молчал.

– Скажи я вам, – наконец произнес он, – что за таинственная сила и влияние заставили вас приехать сюда, какая удивительная цепь событий познакомила меня с вами задолго до нашей встречи, как я узнал, что вы единственная, кому я мог доверить сестру во времена, когда женское общество было так ей необходимо, как вам было суждено стать для меня маленькой точкой света, что помогла найти дорогу в угрожавшей мне тьме, – так вот, скажи я вам все это, и вы больше не станете сомневаться в крайней необходимости вашего присутствия здесь. Однако этого всего достаточно, чтобы сказать, что вы исполнили все, что от вас ожидалось, превзойдя мои самые смелые надежды, и в ответ на услуги, ценность которых вы не можете себе даже вообразить, я буду оказывать любую помощь ради вашего физического и духовного процветания. Кое-что я уже совершил, но это не много, – сделаю больше. Только прошу в общении со мной оказать мне полное доверие в делах, касающихся вас и вашего окружения, – тогда мне не придется ошибаться во мнениях, которые у меня складываются, или советах, которые даю.

– С готовностью обещаю вам, – радостно ответила я, ибо считала, что мне очень повезло иметь в качестве друга и советчика такого человека, как этот ученик самых высоких наук.

– И еще кое-что, – продолжил он, открывая в столе ящик прямо там, где сидел. – Вот карандаш, которым вы сможете писать мне письма. Его хватит примерно на десять лет, а по истечении срока вы получите новый. Пишите им на любой бумаге, словно обычным карандашом, только написанное немедленно исчезнет. Не переживайте: доверяйте бумаге все, что вам хочется сказать, а когда закончите письмо – исписанные страницы будут казаться пустыми. А потому чужой человек ничего из них не узнает. Однако, когда они попадут в руки мне, я заставлю написанное проявиться на, казалось бы, незапятнанных страницах. Мои письма тоже при получении будут выглядеть пустыми, но стоит вам прижать их минут на десять вот этим, – и он передал мне, казалось бы, обычный бювар, – вы легко сможете их прочесть. У Челлини тоже имеются такие письменные принадлежности: он использует их всякий раз, когда расстояния между нами слишком велики, чтобы мы развлекали друг друга с помощью прозорливого Лео, – вообще-то путешествия верного животного и служили ему обучением.

– Почему, – заговорила я, приняв карандаш и папку из его рук, – не сделать эти письменные принадлежности достоянием всего мира? Они принесли бы неоценимую помощь.

– А почему я должен сколотить состояние для какого-то нуждающегося торговца писчими товарами? – спросил он, улыбнувшись. – Тем более это не новые изобретения. Они были известны еще древним, и многие секретные письма, законы, истории и стихи написаны такими же инструментами. В старой библиотеке, уничтоженной более двух столетий назад, лежала внушительных размеров стопка, казалось бы, чистого пергамента. Живи я в те времена и знай то, что знаю сейчас, мне удалось бы заставить те белые страницы раскрыть свою тайну.

– Она тоже связана с электричеством? – спросила я.

– Конечно, – с так называемым растительным электричеством. Не существует цветка или травы, в крошечных бутонах или широких листьях которых не скрывалось бы чуда, – вы можете в это поверить?

– Охотно! – живо откликнулась я. – Я ни в чем не сомневаюсь!

Гелиобас грустно улыбнулся.

– Правильно делаете! – сказал он. – Сомнения разрушают красоту – это яд в сладкой чаше бытия, проклятие. Человечество навлекло их на себя. Избегайте сомнений как чумы. Верьте во все чудесное и прекрасное. Но даже самая сильная вера с трудом воспримет потрясающую реальность и совершенство всего, что вы видите, желаете или воображаете. Не доверяйте такому непостоянному явлению, как Убеждения Человека: им называют любое мнение, которого мы на данный момент придерживаемся, – оно шатается на троне в приступе ярости или отчаяния, и нет в нем ничего вечного. Положитесь на тонко настроенное Душевное чутье, говорящее вам, что благодаря Богу возможно все, за исключением того, что Он не может уничтожить Себя или уменьшить одной искрой огненный блеск Своего постоянно расширяющегося круга гениального Разума. Только не пытайтесь переделать мир под собственный образ мышления – это пустая трата времени.

– Могу ли я никогда не пробовать учить тому, что здесь написано? – спросила я.

– Можете, но вы поймете – большинство людей как стадо свиней из Евангелия: они одержимы бесами, гонящими их в море. Вы знаете, например, что ангелы и воздушные духи действительно существуют. Если вы объявите о вере в них во всеуслышание, так называемые философы сочтут ваши теории абсурдными, хотя их идея одинокого Бога, который, однако же, есть Любовь, является высшей степенью абсурда. Ибо у Любви должен быть предмет обожания, она должна создавать красоту и счастье вокруг себя и любимых. Однако зачем указывать на такие очевидные факты тем, у кого нет желания видеть? Довольствуйтесь тем, дитя, что вы признаны достойной этих знаний – для вас такая судьба завиднее, чем если бы вас объявили королевой.

Вошел маленький паж и сообщил, что карета ждет меня у входа. Как только он передал послание и исчез, Гелиобас встал из кресла, взял меня за руки и с нежностью сжал их.

– И еще пара слов, мой юный друг, это касается вашей карьеры. Думаю, придет время, когда вы почувствуете, что музыка слишком священна, чтобы раздавать ее за деньги легкомысленной и разношерстной публике. Что бы ни случилось – помните, вряд ли кто-то из мнимых артистов, обслуживающих толпу, имеет право на звание музыканта в лучшем смысле этого слова. Большинство из них ищет не музыку, а денег и славы. Потому искусство, которым они занимаются, равно для них обычной торговле. Играя на публике, вы должны позабыть о существовании людей с глупым тщеславием и еще более глупым мнением. Думайте о том, что видели в путешествии с Азул, – и невероятным усилием воли сможете, если сами того захотите, заставить ваши уши услышать нужные созвучия – отрывки того, что служит для виденных вами Детей Кольца обычным воздухом, – и частично, а может, и полностью, воспроизводить их. Только если однажды вы заметите промелькнувшую в голове тщеславную мысль, небесные звуки тут же умолкнут. И по этому можно судить о том, кто является в земном мире истинным учеником музыки, – те, кто, подобно Шуберту и Шопену, позволяли небесным мелодиям нисходить через себя, словно через простой проводник звука, или те, кто, слабо подражая другим композиторам, с методичной точностью отмеряют четверти и восьмые и наводняют мир бессмысленными и тленными, а потому бесполезными произведениями. А теперь – прощайте.

– Вы остаетесь в Париже? – спросила я.

– Лишь на несколько дней. Я уеду в Египет и в путешествии приучу себя к одиночеству, с которым должен жить теперь, когда Зара покинула меня.

– У вас есть Азул, – рискнула заметить я.

– Да! Но как часто я ее вижу? Только когда моя душа на мгновение освобождается от грубых земных тягот, – и сколь редко у меня это выходит, пока я обременен телом! Однако она рядом, я знаю, верная, как звезда верна компасу моряка!

Говоря это, он высоко поднял голову, глаза засверкали. Еще ни разу я не видела учителя настолько величавым и благородным. Затем вдохновенное сияние его лица превратилось в привычное выражение кротости и учтивости, и он сказал, предлагая мне руку:

– Давайте я провожу вас до кареты. Вы знаете, что мы еще не прощаемся, – я намереваюсь часто с вами встречаться. Например, следующий обмен учтивостями случится в Италии.

Наверное, я выглядела удивленной – по крайней мере, чувствовала именно это, ведь у меня и мысли не было о том, чтобы ехать в Италию.

Гелиобас улыбнулся и сказал почти весело:

– Описать вам, как это будет? Я вижу прекрасный город, глубоко засевший среди холмов и укрытый оливковыми рощами. Над ним раскинулось бескрайнее темно-синее небо, множество нежных колоколов ласкают летний воздух. Вдали парка Кашине на бархатном мху сидит развеселая компания людей, у них мандолины, и от радости души своей они поют песни. Одна из них, светловолосая женщина, наряженная в белое, с красной розой на груди, собирает буйно растущие вокруг себя дикие цветы, составляя из них букетики для спутников. Ее видит незнакомец, медленно идущий по тенистой аллее с книгой в руке, – их глаза встречаются. Она вскакивает, чтобы поприветствовать его, он берет ее за руку. Женщина – это вы сами, а незнакомец – не кто иной, как ваш бедный друг, который сейчас ненадолго прощается с вами!

Он настолько быстро описал картину, что мне показалось, она была внезапным видением в магическом кристалле. Я посмотрела на него со всей серьезностью.

– Значит, наша следующая встреча будет счастливой? – спросила я.

– Конечно. Почему нет? И следующая, и та, что после нее!

От ответа, данного мне так искренне, я почувствовала облегчение и решительно пошла за ним через зал к парадной двери. Тут нас встретил Лео и сообщил о желании попрощаться со мной так просто, как это мог сделать один лишь человек. Я наклонилась, поцеловала его большую голову, ласково потрепала и была вознаграждена за внимание тем, что его похожий на султан хвост медленно закачался взад и вперед, – знак удовольствия, которое бедное животное не выражало с тех пор, как Зара покинула место своего земного заточения.

В дверях милый мальчик-грек протянул мне огромную корзину восхитительных цветов.

– Последние из оранжереи, – сказал Гелиобас. – Мне больше не понадобится эта роскошь.

Когда я села в карету, он поставил корзину рядом со мной и снова взял меня за руку.

– Прощайте, дитя мое! – сказал он искренне и по-доброму. – У меня есть ваш адрес, я буду писать обо всех своих переездах. В любой беде, маленькой и большой, без колебаний пишите мне за советом. Я уже сейчас могу сказать, что предвижу время, когда вы совершенно откажетесь от сомнительной и опостылевшей жизни простого профессионального музыканта. Думаете, никакое другое ремесло для вас невозможно? Посмотрим! Все решат несколько месяцев. Еще раз до свидания, храни вас Бог!

Карета тронулась, а Гелиобас так и остался стоять на ступенях особняка, наблюдая, как она скрывается из виду. Я до последнего смотрела на величественную фигуру, возвышающуюся в свете зимнего солнца, – фигуру, которой отныне суждено занимать видное место в моей жизни и в памяти. Сожаление, испытанное от расставания с ним, в значительной степени смягчила его уверенность в нашей будущей встрече – это обещание уже было исполнено и, вероятно, вскоре будет исполнено снова. Дружба с таким человеком стала для меня благотворной, ведь под его наставничеством я могу верно судить о многих вещах, происходящих в повседневной жизни, – о вещах, что кажутся тривиальными, но являются намеками на грядущие серьезные изменения, которые я таким образом частично могу предвидеть. Есть в этом, конечно, и оборотная сторона: единственная горькая капля в чаше познания состоит в том, что чем больше я расту под руководством Гелиобаса, тем меньше меня обманывает привлекательная внешность. С жестокой внезапностью я вижу истинную натуру каждого встречного. Ни улыбка губ, ни улыбка глаз не заставят меня принять простую поверхностную материю за настоящую глубину, и мне очень больно видеть лицемерие в выражении явной набожной чувственности на лице какой-нибудь ослепительно красивой и популярной женщины: порок под маской добродетели, корысть под личиной дружбы, злобу и ненависть, прорастающие, будто ядовитый подлесок, за словами почтительной лести или изысканного комплимента. Я часто жалею, что не могу окутать такие проявления розовой дымкой иллюзии, и еще больше жалею о том, что ни разу не ошиблась. Увы! роковой перст электрического чутья во мне безошибочно указывает на изъян в каждом человеческом бриллианте и пишет «ПОДДЕЛКА» на многих искусно продуманных имитациях ума и доброты. Однако печаль, которую я при этом испытываю, отчасти уравновешивается радостью, с которой быстро распознаю истинную добродетель, истинное благородство, истинную любовь. Когда качества эти расцветают на человеческих лицах, моя душа согревается, и я знаю, что мне явились сами ангелы. Способность Гелиобаса предсказывать будущие события проявилась в знании судьбы известного английского героя, Гордона, задолго до того, как храбрый воитель встретил погибель. В то время, когда английское правительство отправило его с заданием, ставшим роковым, в письме Гелиобаса ко мне были следующие слова:

[Публикуя данные отрывки из писем, полученных о моем «Романе», я по долгу чести не могу раскрыть имен корреспондентов, и эта необходимая сдержанность, несомненно, побудит самых недоверчивых заявить, что то были не подлинные послания, а плоды моей фантазии. Я готова к клевете подобного толка и в свою защиту не могу не сказать: оригиналы всегда держу под рукой, некоторые из них прочел мой друг, мистер Джордж Бентли. С его одобрения эта книга и была с успехом пущена в море общественной благосклонности. Могу лишь добавить, что все мои корреспонденты – совершенно незнакомые мне люди и ни одного из них я никогда не встречала лично. Правда, некоторые просили меня о разговоре с глазу на глаз, и все же я неизменно отвергала их просьбы, никоим образом не желая строить из себя знатока высоких материй, тогда как я лишь новичок и ученик. – АВТОР.]

Мадам!

Должно быть, Вы получаете так много писем, что даже неловко увеличивать их число, однако не могу противостоять искушению написать, чтобы сказать, как сильно помогла Ваша книга, «Роман о двух мирах». Сначала мне прочла ее моя дорогая подруга мисс Ф. Она, насколько я знаю, не так давно сама писала Вам. Трудно передать словами, какую пустоту в моей жизни заполнил этот труд. Я всегда интересовалась так называемым сверхъестественным, серьезно относясь к человеческой сути, которой так часто пренебрегают, – и к своей собственной, и к сути других людей. <…> Я прочла все книги о теософии, что смогла найти, и, пусть я премного благодарна за сокрытые в них мудрые мысли, однако великое желание объединить знания о сверхъестественном с твердой верой в христианство так и не было удовлетворено. Кажется, Ваша книга дала именно то, чего я хотела, – ОНА ПРЕУМНОЖИЛА И УКРЕПИЛА ВЕРУ В БОГА И ЛЮБОВЬ К НЕМУ И ОТКРЫЛА ДЛЯ МЕНЯ НОВЫЙ ЗАВЕТ. Все, чего я не могла понять ранее, в свете Вашего «Видения» стало ясным как день. Я не успокоюсь, пока не выражу искреннюю признательность. Вот бы эту книгу прочли те, кто готов принять великие истины, которые в ней таятся! С благодарностью, мадам,

искренне Ваша М. С.

Мадам!

Боюсь, Вы посчитаете дерзостью то, что Вам пишет совершенно незнакомый человек, однако не так давно я прочла шедевр «Роман о двух мирах», и он невероятно меня поразил. Книга настолько открыла мой разум новым ощущениям и я так долго искала нечто подобное, что осмелюсь просить о любезности ответить на письмо, чтобы я увереннее могла схватиться за сии высокие материи и, наконец, обрести якорь. Если Вам хватило терпения дочитать до этого места, Вы поймете, насколько серьезны мои намерения, чтобы навязываться подобным образом, но, судя по тону, которым написан роман, Вы не из тех, кто брезгливо отдернет руку там, где можно сотворить столько добра. <…> Я никогда не задумывалась и не читала об электрической силе (или зародыше), что есть в каждом человеке, но после прочтения книги верю в нее – ВЫ СДЕЛАЛИ ТОТ СВЕТ РЕАЛЬНЫМ и помогли не падать духом от разочарований и испытаний этого света. <…> Ваша книга попала ко мне в руки в момент, когда я была погружена в пучину страхов и тревог относительно своего будущего, однако Вы показали, насколько будущее ЭТОЙ жизни незначительно. <…> Не посчитаете ли за труд назвать любые другие книги, способные помочь в новых для меня размышлениях, на которые Вы натолкнули? Прошу прощения за беспокойство, искренне Ваша,

Б. В. Л.

[Я ответила автору вышеизложенного в меру своих сил, а позже получила еще одно письмо следующего содержания:]

Простите, что снова пишу на предмет «Романа», ведь я часто его перечитываю и много о нем думаю. Не могу передать, каким чудесным образом переменилась моя жизнь, и, хотя Вам, вероятнее всего, постоянно говорят, сколько хорошего книга сделала, это не может не быть усладой для Ваших ушей – слышать, что посаженные семена дают такой богатый урожай. <…> После того как книга попала в мои руки, я открыла для себя Библию.

[Следующее донельзя жалостливое послание пришло от служителя англиканской церкви:]

Мадам!

Ваша книга «Роман о двух мирах» остановила меня на грани того, что, несомненно, является преступлением. Однако же в то время я пришел к выводу, что это единственный выход из неминуемого безумия. Я говорю о саморазрушении – о самоубийстве. Пока пишу это слово, я умоляю Вас принять мою благодарность за своевременное спасение моей души. Когда-то я верил в великодушие Господа нашего Бога, но призыв современных ученых атеистов – «Бога НЕТ» – годами звучал в ушах, пока разум не принял одиночество и ничтожность Вселенной. Ни добра, ни надежды, ни радости от чего-либо – лишь земной мир с его насмешками и неудачами, а потом – полное забвение! Мог ли хоть один Бог придумать и сотворить такую жалкую и жестокую шутку? Вот как я размышлял – и отчаянье моих мыслей было сильнее, чем я мог вынести. Я решил положить этому конец. Никто не знал, никто не догадывался о моем намерении, пока однажды воскресным днем один друг не предложил мне Вашу книгу. Я начал читать ее и не смог оторваться, пока не прочел до последней страницы, – вот тогда я понял, что спасен. Жизнь снова окрасилась для меня утешительными красками, поэтому я пишу сообщить: сколько бы добра ни создала Ваша работа, а она, безусловно, творит добро, знайте, Вы спасли жизнь и разум одного благодарного человека. Если Вы в ответ напишете пару строк, я буду благодарен еще больше, ведь чувствую, что Вы в состоянии мне помочь. Кажется, я истолковал миссию Христа неверно, и все же терпение и молитва смогут исправить ошибку. Еще раз спасибо!

С благодарностью, которую я даже выразить не могу,

Л. Э. Ф.

Мф. 12:39. – Здесь и далее примеч. пер.

До завтра (фр.).

«Царица Небесная» (лат.).

Храни вас Бог (фр.).

Большое спасибо, мадемуазель! Храни Бог и вас. До свидания (фр.).

Верую во единого Бога Отца, Вседержителя, Творца неба и земли, всего видимого и невидимого (лат.).

Распятого же за нас, страдавшего и погребенного (лат.).

Первая строчка «Баллад Ганса Брейтмана» Ч. Г. Лиланда, написанных на смеси ломаного немецкого и английского.

Цитата из «Венецианского купца» У. Шекспира. Перевод Т. Щепкиной-Куперник.

Кор.15:40.

Праздник (фр.).

Джон Китс «Ода соловью». Перевод Г. Оболдуева.

Просто-напросто (фр.).

Без спешки, но и без остановок (нем.).

Хозяйка дома (фр.).

Дорогой Челлини! Как же сильно я его люблю! У него такое доброе сердце! И красивые глаза! Боже мой, он словно ангел! (фр.)

Роман Ч. Диккенса.

Перевод Ю. Фокиной.

Ме´не, ме´не, те´кел, упарси`н ‒ слова, чудесно начертанные перстами руки человеческой на стене дворца во время пиршества вавилонского царевича Валтасара. Призванный тогда пророк Даниил объяснил царю смысл означенных слов следующим образом: «Бог исчислил царство твое, оно взвешено на весах и разделено». Известно, что Валтасар был убит в ту же ночь персами, осаждавшими тогда Вавилон, и на вавилонский престол вступил Дарий Мидянин.

Перевод Д. Целовальниковой.

Перевод К. Бальмонта.

Смелость, смелость и еще раз смелость! (фр.)

Перевод Г. Кружкова. «Английская поэзия: от Шекспира до Джойса», издательство «Эксмо», 2021.

«Слава в вышних Богу» (лат.) – древний христианский гимн для богослужений.

Ин. 13:34.

Быт. 1:2–3.

Быт. 1:26.

Деян. 2:2–3.

Лк. 2:49.

Ин. 2:4.

Ин. 2:5.

Лк. 17:24.

Перевод Д. Целовальниковой.

Перевод Д. Целовальниковой.

Другое дело (фр.).

Здесь и далее строки из стихотворения «Израфель» даны в переводе К. Бальмонта.

Перевод К. Бальмонта.

Это и так понятно (фр.).

Любовь побеждает все (лат.).

И все-таки она вертится! (ит.)