Юра протягивает мне руку. Я без особого смущения пожимаю её и сажусь напротив него за стол. Если его это и удивляет, то он явно не подаёт виду.

А удивиться есть чему.

Вряд ли меня таким образом в гости каждый день приглашают. Нормальный человек бы в этом случае рассердился, испугался, возмущаться бы начал. А я как ни в чём не бывало присаживаюсь и жду.

Но Юра относится к тому типу людей, которых смутить в принципе невозможно. Он молча наливает в оба бокала коньяк и салютует своим.

— Ну что, за знакомство!

Коньяк хороший. Не то чтобы я был специалистом того уровня, чтобы на вкус отличать, предположим, крымские сорта от грузинских, а те от армянских. Но, уж хороший коньяк от плохого отличить, я точно могу.

Так что с удовольствием смакую благородный напиток, ставлю бокал на стол и небрежно закусываю виноградинкой, оторвав её от большой грозди, лежащей в большом металлическом блюде.

Юра с улыбкой наблюдает за мной. Всё это напоминает встречу двух шахматных гроссмейстеров, которые ещё до игры прощупывают друг друга. Вот только доски между нами нет.

Есть кое-что более интересное. Жестом фокусника он извлекает из кармана колоду, небрежно тасует её.

— Сыграем?

У Юры большие ладони с толстыми, грубоватыми пальцами. Он явно привык к тяжёлой работе и не похож на пианиста, как обычно описывают руки шулеров.

Сам Юра рассказывал, что он работал и биндюжником, и моряком, и строителем. Причём каждый раз версии его прошлого менялись и не совпадали друг с другом.

Улыбчивое, открытое лицо, внимательные тёмные глаза. Удивительного обаяния человек. Причём оно у него исключительно профессиональное. Как говорил герой известного фильма, вежливость — главное оружие вора. В этом отношении обаяние точно так же необходимо всем мошенникам.

— Сыграем? — предлагает Юра, выводя меня из задумчивости.

— Вынужден отказаться, — вежливо улыбаюсь.

— Отчего же? — приподнимает он брови.

— Денег нет, — простодушно отвечаю.

— Можно без них.

Теперь уже мой черёд удивляться.

— Без денег игры не будет. Кто же играет без интереса?

Юра смеётся, словно я чрезвычайно удачно пошутил.

— Так можно в долг.

— В долг не играю, — категорически говорю я. — А вот коньяку бы ещё выпил. Вкусный коньяк!

Юра складывает колоду стопкой, кладёт на стол и поднимает глаза на человека, который меня привёз. Тот всё это время стоит за моим плечом, не издавая ни звука.

— Видал? — весело спрашивает Юра.

Он радуется так, словно я только что удачно ответил на экзамене или прошёл какое-то серьёзное собеседование.

— Подходит, — басит молчаливый.

— Вот и я думаю, что подходит. Проспорил ты мне, Грицко. Червонец с тебя.

Юра снова оборачивается ко мне и поясняет:

— Ребята давно тебя приметили. Только думали, что ты на этом деле «сидишь».

Видя мой непонимающий вид, продолжает:

— Что игроман ты. Иначе зачем человеку твоего положения в карты играть? Поначалу решили, что ты гастролёр залётный. А потом проверили, и правда писатель, — это слово он тянет на распев. Получается у него «писа-а-ате-е-ель». А после этого ещё и хмыкает, удивляясь такому невероятному обстоятельству. — Потом решили, что ты отказаться от игры неспособен. Таких ведь пруд пруди. И адмиралы есть, и директора, и депутаты, и даже прокуроры. Сегодня он при погонах сидит, а завтра в катране последнее просаживают. И ведь не дёрнется никуда. Свои же с должности снимут и из партии погонят, если всплывёт. Да ты же ведь, наверное, знаешь всё, чего я рассказываю.

— Знаю, — киваю я. — И то, что я не из таких, тоже верно.

— Вот поэтому, мил человек, есть у меня к тебе предложение.

Юра склоняется над столом, и становится понятно, что именно сейчас начинается тот разговор, ради которого меня сюда привезли. Всё, что было до этого, — обыкновенная проверка.

— Присмотрелся я к тебе, — говорит Юра. — Крепко присмотрелся. И то, что я увидел, мне понравилось. Так что сейчас расскажу я тебе один секрет. Если ты думаешь, что я грозить тебе буду, мол, «никому этот секрет не выдавай», то ошибаешься. Кроме нас с тобой, он и даром никому не нужен. Ты можешь согласиться после моих слов, а можешь встать и уйти, и никто тебе слова не скажет. Но только сдаётся мне, что ты не уйдёшь. Не той ты породы. Наш ты. Игрок!

— Ты, — говорю, — не тяни кота за яйца, а то время позднее. А меня в ресторане люди ждут.

Юра чуть заметно морщится. Задел я его всё-таки, раздосадовал. Но моментально берёт себя в руки.

— Собирается к нам в город человечек один, — говорит он. — Большой человечек, денежный. С такими деньгами, Фёдор, что тебе и не снилось. Те ребята в Приморской, которых ты обчистил, по сравнению с ним, что детвора в песочнице.

— Ну так и что вам мешает человечка этого в оборот взять? — говорю я. — Только не рассказывай мне, что у тебя своих умельцев не хватает.

— Хватает, — вздыхает Юра. — Вот только знает он их всех наперечёт, осторожный. И сам по рождению местный, ялтинский. Бывает он здесь каждый год и приезжает играть. Но играет только с фраерами. Уже несколько лет подряд к себе ни одного «шпилевого» не подпустил.

Догадываюсь, к чему Юра ведёт. Я здесь, мало того, что человек новый, у меня ещё и легенда идеальная. Проверяй меня, не проверяй — окажусь тем, кто есть: член Союза писателей. Здесь в командировке, играю для интереса. Не бывает таких катал. Слишком всё гладко.

— Ты, Фёдор, не сомневайся, — Юра истолковывает мою задумчивость по-своему. — Мы тебя к этому человечку сами подведём. Подадим его, можно сказать, тебе к столу готовеньким. Вышел, обчистил, ушёл.

— Так, а мой в чём интерес? — спрашиваю.

— Половина всего, что возьмёшь, твоё, — говорит он. — И поверь мне, Фёдор Михайлович, ты таких денег даже представить себе не сможешь. И детям твоим, и даже внукам хватит.

Я смотрю на Юру и понимаю, что он не врёт. Причём не врёт ни в едином слове. И суммы проигрываются огромные. Не десятки, даже не сотни тысяч.

Где-то у людей по домам, по сараям, по чердакам, в потёртых чемоданах, в патефонных коробках, даже в мешках лежат миллионы. И эти миллионы нельзя потратить никаким образом.

Можно гульнуть в ресторане, можно через третьи руки купить себе приличный автомобиль или даже кооперативную квартиру. И всё. Можно заказать себе перстень с печаткой и купить жене или девушке норковую шубу, обвесить её золотыми цепочками. И это потолок.

Как показал подпольный миллионер Корейко, а потом принявший у него эстафетную палочку Остап Ибрагимович Бендер — невозможно быть миллионером в Советском Союзе.

Не радость это, а скорее обуза. Так что я со спокойной совестью допиваю коньяк, встаю из-за стола и вновь протягиваю руку.

— Спасибо, Юра, за приятную беседу. Но я, пожалуй, пойду.

— Я на тебя не давлю, — говорит Юра. — Время есть. Неделя, может, больше. Так что у тебя всегда есть возможность передумать.

— Лучше на меня не рассчитывайте, — говорю. — Поищите другой вариант.

Возвращают меня в точности в то же место, откуда и забрали — к крыльцу Арианды. На этот раз я еду спокойно на заднем сиденье, правда, по-прежнему в полном молчании.

Водитель — молодой, белобрысый парень. Даже не оборачивается в мою сторону и никак не реагирует, когда я желаю ему доброй ночи перед тем, как захлопнуть дверь.

Внутри ресторана ещё слышны звуки праздничного банкета, но мне туда уже не хочется. Кажется, что какая-то очень важная страница в моей жизни сегодня перевернулась и больше уже никогда не будет открыта.

Не спеша, я иду по набережной, смешавшись с весёлой толпой отдыхающих. Жадно ловлю звуки музыки с открытых веранд кафе и ресторанов, которые перебивают друг друга.

Вдыхаю свежий морской воздух и слушаю плеск волн.

Повинуясь минутному порыву, я подхожу к самому парапету. Туда, где вода плещется прямо подо мной. Достаю из кармана колоду карт. Правильную колоду, без шестёрок.

И по одной, плоско, точно блинчики, запускаю их в тёмную воду Чёрного моря, надеясь, больше к ним никогда не прикасаться.

Бросив последнюю, я отряхиваю руки и оборачиваюсь.

— Евстигнеев Фёдор Михайлович? — окликают меня.

Я оборачиваюсь на зов и вижу мужчину непримечательной внешности, который стоит возле серой 21-ой Волги. Автомобиль на Набережной — сам по себе нонсенс.

Сюда в пешеходную зону просто так не пустят. Да и мужчина на вид, прямо скажем, специфический. Некоторые профессии накладывают на внешность неизгладимый отпечаток. Это я вижу и как писатель, и как игрок.

— Он самый, — не вижу смысла отпираться. — Чем обязан?

— Позвольте с вами побеседовать, — говорит мужчина.

— О чём?

— О том самом, чем вы только что загрязняли акваторию Черноморского побережья, — усмехается он. — О картах.

— Витя, там тебя Егоров вызывает, — голос недавно переведённого из Киева коллеги отвлёк следователя ялтинской прокуратуры Виктора Сергеевича Болотина от достаточно тяжких дум.

А всё дело было в деле, вот уж неловкий каламбур на грани тавтологии, которое Виктор Сергеевич тащил уже несколько дней. А именно об убийстве залётных шулеров.

То, что орудует целая банда, стало понятно практически сразу, одиночке такого просто не совершить, плюс экспертиза показала, что убивали жертв минимум двое и эти двое точно знают, как браться за оружие. Раны на телах жертв даже не говорили, а буквально кричали об этом.

В связи с этим Болотину было даже как-то не по себе от того нелепого наезда на московского писателя, как там его? Евстигнеева, да. Это только на первый взгляд он производил подозрительное впечатление, а на самом деле ну никак не мог ни в чём подобном участвовать.

Но не это было главное. Главным было какое-то звериное чутьё, которое, как у хорошего следака, было у Болотина. Виктор Сергеевич нутром чувствовал, что убийство это не последнее.

Вот только сделать ничего было нельзя. Вся местная криминальная или около того шушера выглядела как будто парализованной. Все как воды в рот набрали и осведомители, которые и являются главным активом в подобных делах, ничем помочь не могли.

Конечно, Болотин не сомневался, что рано или поздно распутает эту ниточку, по-другому и быть не могло, но всё равно.

Чувство, что из-за него и его нерасторопности могут погибнуть люди, на шулеров и тому подобную гнусь ему было плевать, притом люди случайные, вызывало самое настоящее отчаяние.

— Иду, ответил Виктор Сергеевич и поправив форменный мундир, его начальник, советник юстиции первого класса Кулёмин был практически педантом, отправился в кабинет.

Пройдя пяток гулких коридоров и, поймав на ранних залысинах парочку солнечных зайчиков из окон, Болотин остановился возле обитой дерматином двери.

Ещё раз поправил мундир и постучав вошёл в кабинет.

— Вызывали, Павел Фёдорович? — спросил Болотин у своего начальника.

— Да, Витя, вызывал, — ответил тот.

Егоров был не один в кабинете. В кресле напротив необъятного стола сидел уже пожилой мужчина в ничем не примечательном коричневом костюме. Незнакомец вот вообще ничего из себя не представлял, но Болотин был слишком хорошим следователем, пусть и слишком долго задержавшимся в Ялте чтобы не понять то, что перед ним его коллега. И судя по тому, как с незнакомцем держался Егоров, очень важный коллега, может быть даже особо важный.

Егоров между тем продолжил:

— Витя, познакомься с Олегом Петровичем Фёдоровым, государственным советником юстиции второго класса и следователем по особо важным делам Генеральной прокуратуры.

— Приятно познакомиться, Виктор Сергеевич, — сказал Фёдоров и встав протянул Болотину руку, рукопожатие получилось крепким, при этом Виктор ещё и успел заметить, что на правой руке у важняка отсутствовал мизинец, а вся ладонь была покрыта паутиной застарелых шрамов.

— Где это вас, товарищ Фёдоров? — спросил Болотин, имея в виду руку.

— Воевал, — последовал короткий ответ.

Затем Фёдоров сделал несколько шагов по кабинету Егорова, посмотрел в окно и перешёл к главному.

— Я забираю вас в свою группу товарищ Болотин. Догадаетесь, чем будем заниматься?

— Убийцами шулеров? — гадать тут было нечего, всё и так понятно.

— Верно. Вот смотрите.

С этими словами Фёдоров достал из своего портфеля увесистую папку с документами и фотографиями.

— Всего за последние семь лет было восемь подобных случаев. Ваш девятый. Везде почерк очень похожий, поэтому всё это и объединено в одно дело.

Эпизоды номер один и два. Батуми 1965 год, между эпизодами две недели.

Перед Болотиным были фотографии и показания. Из них следовало, что семнадцатого июля 1965 года в своём дачном домике был зарезан известный грузинский шулер Ираклий Тодуа со своим «вторым номером» и его младшая сестра, девушка семнадцати лет. Спустя две недели в окрестностях того же города — ещё одно убийство. И снова катала, на сей раз один.

— По показаниям окружения жертв убийцы завладели семнадцатью тысячами рублей и золотом на общую сумму ещё в сорок тысяч, — добавил Фёдоров.

Болотин на это только кивнул, ну да, Грузинская ССР очень небедная. Логично, что тамошние каталы могли и золото иметь.

— Дальше, тысяча девятьсот шестьдесят девятый. Клайпеда, Литовская ССР.

И снова взгляд Болотина упёрся в две стопки фотографий. И снова жертвами стали каталы плюс женщина, на сей раз официантка подпольного катрана, который держал один из погибших.

— А здесь какая сумма? — спросил Виктор Сергеевич.

— Удалось установить только приблизительно. Убийцы вынесли всю кассу «заведения», в котором произошло первое убийство, скорее всего, там было тысяч пятьдесят. И ещё примерно десять тысяч во время второго.

Под номерами пять, шесть, семь и восемь значились зверские расправы с шулерами в Кисловодске, и год назад в Туапсе. Общее количество жертв составило аж десять человек.

И вот теперь девятый эпизод. Ялта 1972 года.

— Я так понимаю, что скоро будет и десятый эпизод, — сказал Болотин, когда Фёдоров закончил, — тут не надо быть Шерлоком Холмсом, чтобы понимать логику и видеть, что местом преступления всегда являются курорты и все случаи парные. Может быть, есть ещё что-то, что связывает эти убийства?

— Вы задаёте правильные вопросы, товарищ Болотин. Часть жертв была, как говорится, залётными. Приехавшими на курорт срубить денег у отдыхающих.

— Понятно, Олег Петрович. Скажу сразу, мы отработали по местным, все как воды в рот набрали, молчат. Никто ничего не знает, не слышал, не видел.

— Это понятно, Виктор Сергеевич, всё как всегда. Если бы было не так, то я бы сейчас с вами не разговаривал.

Болотин хотел ещё что-то сказать, но осёкся на полуслове. Достал из внутреннего кармана сигареты и уже было собрался прикурить, как вспомнил, где находится.

— Разрешите? — спросил он у Егорова. Начальник молча кивнул и достал пепельницу.

Болотин молча курил, стряхивал пепел от своего «Казбека» в поданный хрусталь и смотрел, как струйка дыма под напором воздуха из кондиционера разносится по всему кабинету.

Затем он со скрипом затушил окурок и сказал.

— Вы знаете, товарищи. Я уверен, что нам нужен живец. Кто-то неместный, но при этом успевший сделать себе имя и при этом готовый на сотрудничество. Притом не по принуждению, а добровольно.

— Витя, ты так уверенно говоришь, что складывается впечатление, что твоя речь о конкретном человеке, — констатировал Егоров.

— Всё верно, Павел Фёдорович, ты на сто процентов прав. У меня есть такой человек на примете. Помнишь, я прорабатывал писателя?

— Ну, допустим, — уклончиво ответил начальник.

— Я тут немного изучил, что он за человек, благо что Евстигнеев успел достаточно наследить и в Ялте, и по дороге сюда. И,судя по тому, что на него есть он тот, кто нам нужен. По дороге сюда он вместе с товарищем Бубуном, депутатом Верховного Совета, хочу заметить, вывел на чистую воду двух поездных катал. Потом по приезду сюда отыграл карточный долг случайной знакомой, при этом он ещё и выиграл шесть тысяч рублей, к ним мы ещё вернёмся.

— Это перспективно, — сказал Фёдоров.

— Более чем, но я ещё не закончил. На этом «подвиги» писателя, а он самый настоящий член Союза писателей, я делал запрос, отыгрывает ещё один карточный долг, на сей раз некоего Владимира Мухина, своего московского знакомого, поэта, который проиграл местным каталам квартиру. Но знаете, что самое интересное?

Собеседники Болотина кивнули, поощряя того, чтобы тот продолжил. Виктор Сергеевич выбил из пепельницы новую гильзу «Казбека», закурил и ответил:

— Помните, я говорил, что он выиграл шесть тысяч. Сразу после выигрыша он куда-то отравил эту сумму почтовым переводом. Я сделал запрос и буквально вчера узнал куда. У меня в столе лежит папка с номером дела, Павел Фёдорович, может, пошлёшь дежурного за ней.

Начальник Болотина кивнул и через пару минут искомая папка лежала у него на столе.

Виктор Сергеевич открыл её, достал справку и сказал:

— Евстигнеев перечислил весь свой выигрыш на счёт детского дома, в котором он был воспитанником. И именно последнее говорит мне о том, что он именно тот человек, который нам нужен.

Следователь по особо важным делам молча подвинул к себе всю папку по Евстигнееву, быстро, но при этом внимательно, Болотин видел, как двигаются его глаза, прочитал всё, что в ней было, и сказал:

— А вы правы. Он именно тот, кто нам нужен.

— Вы знаете, что-то мне совсем не хочется с вами разговаривать, тем более о картах, — отвечаю я.

— А придётся, молодой человек, — из внутреннего кармана пиджака появляется удостоверение. Корочка раскрывается и закрывается так быстро, что создаётся впечатление, что этому трюку товарищ обучался специально.

— Федор Михайлович, — слышу я знакомый голос, а потом и вижу, как ко мне подходит уже знакомый мент, Болотин, кажется, его фамилия, — не ломайте комедию и садитесь в машину. Нам нужно с вами поговорить.

Делать нечего, это приглашение от которого трудно отказаться, поэтому я тушу сигарету и ныряю в салон двадцать первой волги.

— И о чём же хочет поговорить со мной наша доблестная милиция, — спрашиваю я, когда машина тронулась. Никаких грешков за мной не нет и чувствую я себя спокойно.

— Давайте мы лучше приедем на место и поговорим в более спокойной обстановке, — отвечает первый, как его зовут я, кстати, так пока и не знаю, фокус с ксивой не дал толком прочитать её содержимое.

— Воля ваша.

Дорога по ночной ялте занимает у нас не очень много времени, минут десять. Ялтинская прокуратура. Всё страньше и страньше, как говорила, Алиса.

— Виктор Сергеевич, любезный, будь другом и сделай нам кофе, — говорит тот, который пригласил меня, — время нынче позднее, а разговор с товарищем Евстигнеевым нам предстоит долгий.

— Да, конечно, Олег Петрович, сейчас.

Очевидно, это был кабинет Болотина, никто другой так спокойно и со знанием дела не мог орудовать в нём. Следователь подошёл к несгораемому шкафу, достал оттуда жестянку с днепропетровским растворимым кофе, к открытию завода по его производству я написал небольшую повесть и хорошо знал как внешний вид упаковки так и вкус продукта. Пока что он был неплохим. Вслед за банкой Кофе на свет божий появились стаканы в подстаканниках, электрический чайник и сахарница внутри которой, ожидаемо оказался кусковой сахар. Не фальшиво белые кубики, а простой советский, желтоватого цвета и который ещё вручную надо от большой головешки. Лет через тридцать это будет уже экстримом, но вкус этого сахара я помнил. Он был очень хорош.

— Давайте знакомиться еще раз, — сказал незнакомец, пока Болотин возился к кофе, — Меня зовут Олег Петрович Федоров, следователь по особо важным делам Генеральной прокуратуры СССР, — снова достал свои документы и я их изучил более подробно, — кто вы такой я уже знаю.

— И кто же я по вашему?

— Писатель, талантливый карточный игрок и правильный советский человек.

— Как-то второе с третьим не сочетается, вы не находите, Олег Фёдорович?

— Нет, ничуть. Всё зависит от того из-за чего, и для чего вы брали в руки карты. Первый раз когда вы попались в поле зрения крымской милиции вы помогли разоблачить банду карточных шулеров, если бы им попались не вы с товарищем Бубуном, то скорее всего какой-то простой советский человек, который поехал в Крым отдыхать, приехал бы в Симферополь без штанов. Плюс ещё и наших продажных коллег вывели на чистую воду с вашей помощью. Второй раз вы играли с шулерами, чтобы выручить попавшую в беду девушку, а третий раз, чтобы помочь своему приятелю. Ну и как вишенка на торте, ваш денежный перевод детскому дому. Так что я уверен, что вы правильный человек и правильно воспримете мою просьбу.

— Вот как? Что ж, слушаю очень вас очень внимательно, — отвечаю я.

В это время как раз подоспел кофе. Я дую на обжигающе горячий напиток, отказываюсь от сахара и, видя, что на столе стоит пепельница, достаю сигареты.

— Можно? — спрашиваю у Болотина и тот кивает.

— Конечно, курите.

— Давайте мы вам сначала покажем кое-что, — говорит Федоров и смотрит на Болотина.

Тот снова кивает, достаёт из сейфа несколько толстых папок и передо мной один за другим появляются снимки.

Которые сопровождаются монотонными объяснениями Федорова от которых становится жутко.

Жутко не от того, что какие-то ублюдки охотятся на катал, вовсе нет. Это как раз можно понять. Карточный мир в его советском варианте это всегда яркий ночной фонарь, на который слетаются далеко не мирные мотыльки а самые настоящие кровососы.

Жутко мне стало от того, с каким хладнокровием убийцы расправлялись с совершенно случайными людьми, вся вина которых заключалась только в том, что они оказались не в том месте и не в то время.

Этой жестокостью они мне напомнили легендарную чёрную кошку братьев Вайнеров. Те тоже резали и стреляли людей почём зря.

Рассказ Фёдорова закончился, и мы втроём пили уже подостывший кофе и в полной тишине курили.

Сигарета в руке следователя по особо важным делам обожгла ему пальцы, он скурил её до фильтра, и Федоров снова заговорил, теперь уже обращаясь ко мне.

— Как видите, Федор Михайлович, это звери, а не люди. И нам нужна ваша помощь. Помощь советского человека и мужчины. Мы с уверенностью можем сказать, что это банда всё еще в Ялте, они слишком мало, по сравнению с предыдущими случаями, взяли. Так что обязательно попробуют ещё раз.

— Подождите, товарищ Фёдоров, — догадываюсь я, — вы хотите их ловить на живца. И им буду я?

— Верно. Вы очень точно охарактеризовали свою роль. Именно что ловить на живца.

— Вы знаете, товарищ Фёдоров, я, конечно, очень ценю вашу откровенность и ценю то, как вы меня охарактеризовали. Но это для меня слишком. Я простой советский писатель. Наверное, небесталанный и даже в какой-то степени смелый. Но то что вы предлагаете это чересчур. Очень сильно чересчур. Я не готов к подобному и мне просто страшно. А страх в подобном деле самый хреновый помощник.

— А ты, Федя, — внезапно Фёдоров переходит на ты, — думаешь, нам во время войны страшно не было? Ты думаешь это у меня откуда? — он машет перед моим лицом своей искалеченной рукой. — Я, же в разведке служил начиная с финской и заканчивая Квантуном. Меня и финны под Выборгом резали и немцы под Могилёвом из огнемёта жгли. Как ты думаешь, мне в июне сорок четвёртого было страшно, когда я с простреленными ногами и сожжённой рукой оберштурмфюрера СС к нашим тащил? Из моей группы тогда трое остались. Я, Вася Филинов и Сашка Птицын, два совсем молодых пацана, младше тебя. Думаешь, им не было страшно? Думаешь, у Васи руки не тряслись и губы не белели, когда я ему приказал остаться и задержать чуть ли не пехотное отделение. Одному задержать этих сук и дать нам время. Было ему страшно, ещё как было. Вася знал, да и я тоже, что на смерть он идёт. Однако он только попросил гранаты ему оставить и запасные магазины к Шмайсеру. И, думаешь, мне уже после войны не было страшно ехать к его матери, которая на войне четырёх сыновей потеряла и говорить, что это я приказал ему умереть?

Голос Фёдорова сорвался, и Болотин подал ему воды. Я молча смотрел, как движется кадык этого уже немолодого мужчины.

— И ты сейчас, умный, молодой и здоровый мужик рассказываешь мне о страхе? О страхе перед кем? Перед кучкой нелюдей, перед выродками, которые убивают тех, кто должен, просто обязан ещё жить и жить. Жить, любить, детей растить! Да этих сук давить надо. Давить так, чтобы их гнилые кишки лезли через их поганые рты. Давить так, чтобы другим неповадно было даже думать о том чтобы поднять на наших, советских людей руку!

Ох, а ведь этот Фёдоров — настоящий фанатик. И он всё ещё воюет. Только враги у него теперь другие. Враги другие а отношение к ним всё тоже.

И пускай слова он говорит правильные, и внутри я с ними полностью согласен, всё равно, такое чувство сейчас, что меня вербуют.

Вот все эти разговоры о «страхе», похожи на детскую разводку «на слабо». Как в этой ситуации отказаться? Но за всю свою долгую и непростую жизнь я убедился. Если чувствуешь, что на тебя давят, тобой манипулируют, то первым делом надо уйти из-под этого давления.

Принимать решения надо с холодной головой. Особенно такие, когда той самой головой рискуешь.

— Хрррр…

— Фёдор, ты вообще меня слушаешь?! — возмущается «важняк».

— Простите, — резко вздёргиваю голову, словно ненароком задремал, — слушаю конечно. Выродки, давить надо. Вы меня простите пожалуйста, Олег Петрович. Я понимаю, что дело важное и безотлагательное. Но я двое суток не спал почти, помогал товарищу Бубуну к регате подготовиться. После на банкете выпил немного. Голова сейчас пустая, как свисток. Я не отказываюсь ни в коем случае, но позвольте мне выспаться сначала, а затем мы бы с вами этот разговор продолжили. Сейчас из меня всё равно ничего разумного не добьётесь. Хоть даже в камеру помещайте, только отдохнуть позвольте.

— Зачем в камеру, — хмурится Фёдоров, — что вы такое наговариваете, товарищ писатель. Сейчас вас в гостиницу доставят, отдыхайте сколько угодно. А после мы продолжим беседу.

После моего эффектного задержания, мне пришлось сменить скромный, но уютный флигель на гостиничный номер. Молчаливый водитель довёз меня к подъезду, а вид чёрной волги отбил у дежурной желание отчитать меня за нарушение режима. Ведь приличный советский человек должен возвращаться в гостиницу до 23.00 и никак иначе!

Уже утром, приняв душ, и тщательно побрившись, я выхожу на улицу, шагаю к кафетерию с открытой верандой под зонтиками и заказываю кофе.

Крымский кофе — это отдельный разговор. Если на всей остальной территории необъятной страны этот напиток — дань чуждой, подозрительно похожей на буржуазную, моде. То в Крыму он автохтонный, сохранившийся ещё со времён турецкого владычества, бесстыдно ароматный и бескомпромиссно крепкий.

Когда первый глоток прогоняет из моей головы лёгкий похмельный туман, я начинаю рассуждать.

Если раньше я не верил ни в какую мистику или упругость мироздания, которая раз за разом возвращает меня на путь игрока, то сейчас самое время задуматься об этом всерьёз.

Ведь меньше чем за сутки я получаю сразу два предложения, которые не дают мне порвать со своим опасным увлечением. И если первое со стороны Юры-одессита я отверг легко, практически не задумываясь, то второе зацепило меня куда серьёзнее. И дело даже не в долге каждого советского гражданина помогать правоохранительным органам.

Они же мне ещё и фотографии показали. Остальных я не знал, а вот адмирала, его помощников, спортсмена и фальшивого баритона, а также длинноносую Жанну узнал сразу. Они явно не были хорошими людьми, но они не заслужили такой смерти.

Тут действуют, говоря языком современности, полные отморозки. Те, для кого жизнь — копейка. Остановить их — благое дело не только с точки зрения закона, но и совести.

Так почему же я не ответил согласием сразу? Неужели испугался? Я что, трус?

Никто не смеет называть Марти Макфлая трусом!

Стоп. Это из истории о другом попаданце.

Хотя, как ни крути, характерами мы похожи.

Получается, что я покупаю себе спокойную жизнь ценой жизни других людей. Никогда не мог просто отстояться в стороне, когда кто-то другой рядом подвергает себя опасности. Так что товарищи из прокуратуры меня верно просчитали. Настолько, что аж противно.

И всё же, что меня в этом случае смущает? Да только то, пожалуй, что план это их, а не мой собственный.

Сколько раз в фильмах обыгрывается одна и та же ситуация: герою, который выступает в роли подсадной утки, все обещают наперебой о том, что его жизнь будет находиться в полной безопасности и все вокруг приглядывают за каждым его шагом.

Потом героя убивают, и все вокруг размахивают руками и говорят: «Ах, ах, ах, как же так, как же мы облажались».

Только мне потом на их запоздалые муки совести будет наплевать. Мне нужен живой Федя Евстигнеев здесь и сейчас. Так что весь их план «внедрения в среду» может гореть синим пламенем.

Пускай они профессионалы, а я дилетант, но мне моя личная дилетантская рубашка ближе к телу. И о собственной безопасности, я уверен, что смогу позаботиться больше, чем товарищи в погонах. Тем более что путь внедрения у меня есть и значительно лучше, чем у официальных каналов.

Вариант сильный, можно сказать, идеальный. Я почти уверен, что та самая «игра века», поучаствовать в которой Юра меня уламывал, с гарантией привлечёт убийц.

Я для них стану не просто подсадной уткой, а целым рождественским гусем, фаршированным денежными купюрами.

Вот только эту дверку я сам за собой закрыл. Моё «нет» прозвучало весьма серьёзно и аргументированно.

А вот «да», сказанное на следующее утро, прозвучит, мягко говоря, легковесно.

Они ведь могут и по новой меня начать проверять. Выяснять, что же за обстоятельства такие появились в моей жизни, что я мнение поменял на 180 градусов. А мне такое пристальное внимание к своей персоне, после знакомства со следователем-важняком, совсем ни к чему.

Так что может повлиять на моё решение? Что-то такое, что покажется ялтинскому шулеру Юре достойной причиной.

Другими словами, зачем простому советскому человеку нужны деньги? Внезапная болезнь и необходимость операции для кого-нибудь из родственников?

Так сирота я, а сам здоров как бык. И нет в моём окружении никого, ради здоровья которого я был бы готов в лепёшку расшибиться.

Тем более, что медицина сейчас бесплатная. Разве что лекарства могут понадобиться импортные. Но тут опять же проверить легче лёгкого.

Квартира у меня в столице имеется, на зависть многим. Жилищные проблемы решать не надо.

Автомобиль какой-нибудь? Новый автозавод в Тольятти буквально в позапрошлом году начал выпуск русифицированного «Фиата — 124» под гордым названием «Жигули». На непривычно комфортную машину по-прежнему смотрят, как на диковинку. На средний советский регион таких приходится всего пара-тройка десятков.

Жигули — это показатель полного жизненного успеха, причём личного, а не служебного. Там по-прежнему свою нишу держат «Волги».

Но автомобиль так просто и скоропостижно не купишь. Надо в очереди отстаивать, и этот процесс рискует растянуться на годы. Или какие-то хитрые схемы мутить через комиссионные магазины.

Да и опять же, с чего мне в командировке вдруг вынь да положь, может понадобиться новый автомобиль? Это я в столице могу переживать по этому поводу. А в командировке, на отдыхе, зачем? Нестыковка выходит.

Шуба, меха, бриллианты? Это уже ближе к теме. Парень я молодой, впечатлительный. Отчего бы мне не влюбиться в местную красавицу, так чтобы без памяти?

А моей избраннице при этом не оказаться меркантильной особой, которая не чужда мирских благ и которая будет с перспективного парня деньги тянуть. А мне, соответственно, эти самые деньги понадобятся в больших количествах.

Так-так, я чувствую, что в своих размышлениях нахожусь на верном пути.

Я решительно встаю и направляюсь на Пушкинский рынок. Место это прекрасно сразу несколькими обстоятельствами.

Во-первых, отсюда близко практически до всех ключевых точек города. И до Набережной, и до автовокзала и Приморского парка, в двухтысячные безжалостно застроенного высотками с панорамными апартаментами, а сейчас просторного и цветущего.

Во-вторых, тут сходятся маршруты практически всех городских автобусов. Если куда-то нужно уехать, проще всего это сделать отсюда.

В-третьих, он не слишком известен приезжим, зато его обожают местные жители. Ялтинцы именуют его не иначе, как «Спартак», по находящемуся поблизости кинотеатру.

Если вам нужно приобрести свежих помидоров, душистой зелени, медово-сладких абрикосов, починить ботинки или укоротить штанины брюк, — ваш путь лежит на «Спартак».

За цветы приходится отвалить целых 10 рублей. Зато за эту сумму я становлюсь обладателем семи прекрасных тёмно-бордовых роз.

— Нэ один дэвушка не устоит, — комментирует мою покупку горбоносый продавец.

В здании филармонии мой букет срабатывает лучше любого пропуска.

Внутри пахнет пылью, побелкой и старым деревом. Почему-то именно такой запах всегда стоит в театрах, Дворцах культуры и Домах пионеров. В детстве мне казалось, что именно так пахнет искусство.

В коридорах филармонии полно детворы. Очевидно, закончился какой-то утренний спектакль. Хотя нет, не закончился, выходить никто не собирается. Вероятно, антракт.

Без всякого почтения я открываю дверь с табличкой: «Не входить! Для персонала!», и шагаю за кулисы.

Пришёл я, откровенно говоря, наудачу. Считаю, что отрицательный результат — это тоже результат. Меня с букетом увидят, к расспросам прислушаются, а после пойдут гулять слухи, которые мне только на руку.

Но мне везёт.

Между сценой и гримёрками, как оголтелые, носятся барышни в жёлтых трико и такого же цвета жёстких юбках, похожих на балетные пачки, с кокетливыми красными косынками на голове.

Проявив немного фантазии, я признаю в них цыплят.

Мужчина с тонкими усиками, в тирольской шляпе и костюме с преобладанием рыжих тонов, курит возле закрытого занавеса, украдкой выдувая дым за кулису.

— Не подскажете, Бельскую как найти? — подхожу я к нему.

Он с любопытством поглядывает в мой букет и молча тычет в сторону гримёрки.

Захожу туда.

Аллочка сидит в одном из кресел, на которых цыплятам, словно на конвейере, поправляют кучерявые белые парички.

— Евстигнеев, — удивляется Аллочка, — ты что, обалдел? Мне через две минуты на сцену!

— Алла, — говорю я, становясь на одно колено.

Шум в гримёрке волшебным образом затихает. Абсолютно все взгляды устремляются на нас.

Пухлая женщина, вероятно костюмерша, то ли с испугу, то ли от нетерпения щёлкает ножницами.

На неё сердито шикают.

— Алла, — говорю я в наступившей тишине. — Я прошу твоей руки и сердца, будь моей женой.

— Евстигнеев, ты что, пьян? — обалдевает она.

Я склоняюсь к девушке, целую её в щёку и, наклоняясь к уху, шепчу:

— Радуйся, дура. Это всё по плану.

— Федя, мне здесь ничего не нравится, сделай что-нибудь, — Аллочка надувает губки, всем своим видом показывая, что она очень недовольна, — это же не настоящие камни я вижу. А ты обещал мне рубины. Сделай с этим что-нибудь Федя.

— Милая, может быть, ты всё-таки выберешь себе что-нибудь? Нет. — я вскидываю руки в защитном жесте, — если тебе не нравятся кольца, и серёжки то к свадьбе мы найдём то, что тебе подойдёт, но может быть браслет или подвеску с цепочкой? Выбери себе что-нибудь, а я пока поговорю с товарищем заведующим.

Мы так громко и старательно изображаем богатых молодых бездельников, а их есть и в Союзе, что все посетители ювелирного магазина, куда мы с Аллой зашли в курсе того, что у меня денег куры не клюют, а Алле нужны украшения не как у всех.

А мажоров нигде не любят, а таких тем более.

Вон та молодая парочка, парень у которого на лице написан тяжёлый рабочий день за рычагами трактора, ну не только на лице, конечно, в основном об этом говорят руки, и его невеста фигуристая, но при этом простовато одетая девушка, нас уже тихо ненавидит. Я вполне могу представить сценку двадцатилетней давности, мы в роли стиляг, а они народных дружинников. Вот буквально вижу я нечто подобное.

Завмагом, очень подвижный человечек с характерными именем и фамилией Яков Соломонович тоже кое-что видит. Он уже двадцать минут неслышной тенью нарезает круги по магазину, ожидая, что со вкусом одетый молодой человек, я то есть, прекратит заниматься ерундой и приступит к делу.

Что ж, наверное, пора. Мы уже достаточно пустили пыли в глаза. Пора делать следующий шаг.

— Ну что, молодой человек, выбрали что-нибудь? — голос у этого повелителя ювелирного дефицита чарующий и приятный. Как и внешний вид. Весь он такой располагающий и, безусловно, заслуживающий доверия.

В общем, хороший человек. Такой хороший что нужно, ну просто необходимо прямо сейчас просто так дать ему рублей двадцать. А лучше пятьдесят, а лучше сто. Что мелочиться, для такого хорошего человека ничего не жалко, тем более какой-то там ассигнации государственного банка СССР. Как не дать когда перед тобой такой хороший человек?

— Да вот, товарищ заведующий, никак не можем выбрать обручальное кольцо для Аллочки, — вздыхаю я. Девушка чуть ли не шипит на меня и я тут же добавляю. На самом деле проблема не только с обручальным кольцом. Аллочка у меня настоящая русская красавица, сказочная царевна, — это, кстати, чистая правда, девка она что надо. Там, где нужно у неё много, а где не нужно совсем ничего, — но во всём Крыму мы не нашли ничего что было бы достойно украсить её платье на нашей свадьбе. ВЫ же нам поможете? — говорю я кладу на прилавок свёрнутую сотню. Кладу как бы невзначай, случайным движением руки.

Надо отдать должное Якову Соломоновичу, с реакцией у него всё в порядке. Раз и всё, было ваше, стало наше.

— Конечно, Фёдор, — его губы расплываются в улыбке, — как вас по батюшке?

— Фёдор Михайлович, — говорю я.

— Да, Фёдор Михайлович, вы обратились к тому, кто вам нужен. Дайте мне секунду, — говорит этот прохиндей и тут же буквально кричит.

— Лариса! Лариииса! Покажи, пожалуйста, девушке товар из нашего последнего поступления.

— Иду-иду, Яков Соломонович, — так же практически кричит Лариса, которая ещё секунду назад показывала обручальные кольца из классического советского золота, жёлтого и на вид устаревшего лет этак сорок назад невесте тракториста, — если что-то подошло, то оплачивайте на кассе и с чеком подойдёте ко мне, — сказала она, убрала украшения и подскочила к Алле.

— Пойдёмте, девушка, я вам всё покажу, — надо же, эта мымра с монументальной причёской умеет улыбаться, правда смотрится это скорее отталкивающе, — у нас есть замечательные подвески с рубинами и браслеты с этими же камнями. Вам очень подойдёт.

Видно, что Аллочка в хороших руках а, я влекомый Яковом Соломоновичем иду в служебные помещения ювелирного магазина. В кабинет заведующего, если быть точным.

— Итак, Федор Михайлович, — начинает завмаг, когда мы оказались в его кабинете, — я так понимаю, что вы хотите по-царски одарить свою невесту?

— Вы очень точно охарактеризовали мою проблему, Яков Соломонович. Да хочу.

— Похвальное желание. Ваша невеста действительно очень эффектная девушка. Такой красавице действительно нужно самое лучшее.

— И у вас оно есть? Самое лучшее?

— Да, да и ещё раз да! Тысячу раз да, молодой человек! Вот смотрите.

Яков Соломонович подходит к стене своего кабинета, отодвигает в сторону репродукцию Репина, за которой обнаруживается сейф. Пара секунд и вот уже я смотрю на горку камней, которых ни с чем не спутаешь.

— Вот, якутские алмазы с рудника «Удача», лучшие в стране. И не подумайте ничего дурного. Всё официально. У меня все бумаги на эти камешки имеются. Уверен, что ваша избранница вполне достойна этих камней.

— Я тоже так думаю, Яков Соломонович. А что насчёт металла? Я знаете ли считаю наше обычное золото слишком вульгарным и кричащим. Вы уж простите, но ассортимент вашего магазина больше подойдёт артистам театра Ромэн чем моей невесте.

— И здесь я с вами согласен, Федор Михайлович. Сразу видно, что вы специалист в ювелирном деле. Конечно, к этим камням нужно белое золото, как иначе.

— Да, я думаю белое золото это то, что нам нужно.

— Тогда давайте сделаем так. Прямо сейчас составим договор на, — мой собеседник задумывается и спустя секунду продолжает, — на два обручальных кольца, вашей невесте с бриллиантом, а вам, допустим, с инкрустацией, будет очень сдержанно и солидно, устроит?

— Вполне, — отвечаю я и хлопаю себя по карманам пиджака. Завмаг всё правильно понимает и через секунду передо мной хрустальная пепельница, запечатанная пачка Мальборо и бензиновая зажигалка. Мы оба закуриваем и пока отдаём должное американскому табаку он продолжает.

— Отлично, к кольцам я бы посоветовал серьги с такими же камнями браслет и колье. Конечно, внешний вид изделий мы с вами ещё обсудим, так что ваша невеста точно останется довольной. Как вам? Устраивает такой вариант?

— Вполне, — снова и чувствуя себя попугаем, отвечаю я, — сколько это будет стоить? Хотя бы ориентировочно?

— Так, давайте посчитаем, — Яков Соломонович возводит очи горе и начинает в уме считать, беззвучно шевеля губами, — на круг выходит десять с половиной тысяч.

— Это, — делаю паузу, — хорошая сумма, даже очень. ЗА эту деньги Волгу можно купить.

— Ну так и камни какие, Фёдор Михайлович. Лучшие! Не то что на полуострове, во всей республике вы лучше камней не отыщете. Пол года назад Зыкина концерт давала в Ялте и ей поклонники преподнесли колье из братьев наших с вами красавцев.

А вот это очень серьёзная рекомендация. Людмила Георгиевна сейчас на своём карьерном пике и, что не секрет, любит драгоценности до потери сознания.

— Ни слова больше. Меня всё устраивает. Могу я оставить задаток?

— Конечно, конечно, Фёдор Михаилович. Сейчас составим договор, сами понимаете камни и золото это товары строгой отчётности и я вас отпущу. Сколько вы готовы внести прямо сейчас?

— Тысячи будет достаточно или будет лучше, если я заплачу больше?

— Нет, нет. Что вы! Этого более чем достаточно… Ну вот и всё, — говорит он чрез десять минут. Всё готово. Пойдёмте в кассу.

Яков Соломонович воровато оглядывается, а потом достаёт из ящика плоскую бутылку Курвуазье и что-то завёрнутое в фольгу. Через мгновенье кабинет заполнил запах совершенно шикарного балыка. Хоп, а вот и коньячные стопки дополнили натюрморт.

— Давайте по маленькой. За такие камни и ваше будущее семейное счастье грех не выпить.

— Полностью с вами согласен Яков Соломонович.

Вот только дураки говорят что Курвуазье пахнет клопами. Он пахнет так, как и должен пахнуть напиток, носящий гордое имя коньяк. И вдвойне дураки те, кто считают, что этот благородный напиток нужно закусывать шоколадом или не дай бог николашками. Записывайте, если под рукой нет ручки и бумаги, то запоминайте. Мясо и только мясо. Лучше горячее, но и хороший продукт горячего или холодного копчения тоже подойдёт.

Этот балык был именно такой.

Одной мы не ограничились, и я спрашиваю у моего нового знакомого.

— А может быть, вы поможете и с гардеробом на свадьбу? Наверняка у вас есть нужные люди, — и ещё пара червонцем меняет своего владельца.

— Ни слова больше, Фёдор Михайлович. Я всё понял и всё сделаю.

Яков Соломонович снова наливает, чокаемся, а потом выпиваем. Он цепляет вилкой ломтик буженины и, пока набирает номер, отправляет его в рот.

— Нелли, это ты золотце? Да, ты меня узнала, солнце моё. Сделай мне приятно, сейчас к тебе приедут два совершенно замечательных человека. Мой добрый приятель Фёдор и его невеста, Аллочка. Ты бы её видела. Девочка конечно не так хороша как ты, но она прекрасна. Вот как себе для них всё сделай, хорошо?… Ты ж моя хорошая. Всё, обнимаю.

Потом он снова крутит диск телефона и снова говорит. Вот только совершенно другим тоном.

— Дава, ты мне нужен через десять минут у магазина… Что значит, ты не можешь? Слушай сюда и делай, что тебе говорят. Я сказал, что ты мне нужен. Это значит, что ты бросаешь все свои дела и едешь сюда. Не заставляй меня звонить твоей матери… Вот, хороший мальчик. Жду.

Завмаг кладёт трубку и говорит:

— Сейчас мы тут закончим, а потом мой племянник отвезёт вас в салон для новобрачных. У него совершенно шикарная машина. Белая Волга-кабриолет. И давайте так, Давид после того, как вы отстреляетесь у Нелли покатает вас по городу, а вы потом позовёте моего племянника шофёром на свадьбу. Договорились?

— Делаете свой маленький гешефт, Яков Соломонович, — улыбаясь говорю я.

— Ну а как иначе, Фёдор Михайлович, как иначе, — фальшиво вздыхает он, — хочешь жить, умей вертеться.

Мы выходим в торговый зал, помимо залога на побрякушки с камнями я плачу ещё и за покупки Аллы, еше пятьсот рублей как корова языком слизала и под взгляды, полные яда мы выходим из магазина, садимся в кабриолет и едем в магазин для новобрачных.

Там мой кошелёк похудел ещё на двести рублей, и на этом наш парад мещанства заканчивается.

Наш транспорт, пафосный до оскомины даже для Ялты, гордо подкатывает к ресторану «Южный». Такой оригинальный способ прибытия чудесным образом позволяет мне сэкономить пятёрку на входе.

Швейцар, увидев нас, от удивления вытягивается во весь рост и едва не отдаёт честь, дёрнувшись было пальцами к форменной фуражке.

Совсем скоро, все лавры «окна в Европу» заберёт себе отель «Ялта-Интурист», в самом названии которого присутствует чарующее и запретное «заграничное» содержание. Но это случится только через пять лет. Сейчас громадина недостроенного гостиничного комплекса нависает над городом словно больной зуб.

Пока иностранцев размещают в разных гостиницах. И в пафосной «Ореанде», и в чопорной «Тавриде», и в загородной «Украине».

Но самое близкое место к гостям из зарубежья, это гостиница «Южная» прямо возле порта.

Ялта — это не только курортный город, но и морской порт. Здесь часто бывают иностранные моряки и зарубежные специалисты, которые, несмотря на своё идеологически чуждое происхождение, пользуются заметными привилегиями по сравнению с местными гражданами.

С одной стороны, для них нужно показать все достижения социализма в лучшем свете. Они должны или проникнуться нашими идеалами, или по меньшей мере, страдать от чёрной зависти, чтобы потом рассказать всему миру о том, как хорошо жить в СССР.

С другой стороны, как заботливые хозяева, мы должны создать для приезжих иностранцев благоприятные условия. Ведь, вероятно, без импортной музыки, алкоголя и некоторых других «радостей» жизни, они не проживут и недели.

И, конечно же, нашей стране нужна иностранная валюта, как на государственном уровне, так и для отдельных представителей, далеко не всегда чистых на руку.

Именно поэтому вокруг этих гостей, словно стая пёстрых тропических рыбок, некоторые из которых вполне зубастые, кружат различные представители мелкого курортного криминалитета.

Конечно, особо опасных элементов сюда не пустят. Жизнь и здоровье иностранных гостей так же защищены, как и жизнь членов Политбюро.

Но фарцовщики, валютчики и девушки с пониженной социальной ответственностью чувствуют себя здесь вольготно. Почему их деятельность никто не пресекает? Этот «секрет Полишинеля» известен всем современникам, а вот чуткие души потомков могут его и не перенести, поэтому я лучше промолчу.

Уже от входа я замечаю две компании девушек, внешностью неуловимо напоминающих Аллу.

Они также ревниво оценивают мою спутницу, но успокаиваются, услышав из моих уст русскую речь. На их добычу никто не посягает, а соотечественников они милостиво предоставляют другим.

Далее я вижу пару мужчин в блестящих нейлоновых полосатых рубашках, с хитрыми взглядами.

А в глубине заведения замечаю большую и, кажется, уже несколько пьяную компанию в дорогих импортных костюмах, несмотря на тёплую погоду, а одного, даже в кожаном пиджаке с водолазкой под горло.

— А ты мне, случайно, не оставишь это колечко? — с надеждой в глазах спрашивает Алла, добавляя: — Или это тоже часть нашей конспирации?

— Это, конечно, для конспирации, — отвечаю я, — но его я, конечно, тебе оставлю.

Алла порывисто и бурно обнимает меня, и, не сдержавшись, целует в губы.

Девушки за соседним столиком, видя такую картину окончательно успокаиваются и перестают шептаться на наш счёт.

— У вас, случайно, нет хереса производства совхоза имени Ковпака? — решительно спрашиваю у официанта.

— Нет, но у нас есть очень качественный, Массандровский, — немного смущаясь, отвечает он.

— Что за халтура? — недовольно замечаю я. — А что у вас вообще есть из вин совхоза имени Ковпака!?

Официант ещё больше смущается:

— На самом деле, у нас ничего оттуда не имеется, но…

— Это просто безобразие! — возмущаюсь, делая своему новому крымскому знакомому рекламу. — Я слышал, что весь командный состав Черноморского флота предпочитает исключительно «Ковпаковский» херес. Ну ладно, принесите тогда Массандру.

За хересом следует любимое Аллочкой «Новосветское» шампанское и коньяк для меня. Мы ведём себя шумно, много пьём и мало закусываем. В общем, действуем по уже отработанной схеме.

Когда зал заполняется и начинаются танцы, моя спутница приступает к «стрельбе глазами» в сторону мужчин в полосатых рубашках.

Но те, ловя призывные намёки, скромно опускают глаза. Их бизнес, скорее всего, не предполагает шума, а тем более знакомства с барышнями в присутствии их нетрезвых кавалеров.

Валютчики, скорее всего. А, возможно фарцовщики, скупающие у моряков презервативы или дамские колготки.

Тогда она переключается на мужчин в элегантных костюмах и, тогда её «охота» становится гораздо успешнее. Выйдя покурить минут на десять, я вижу её танцующей с «кожаным пиджаком».

Подхожу к ним и с чувством глубокого удовлетворения прописываю ему по физиономии. Только в последний момент успеваю подумать, что компания из четверых человек для потасовки, это всё же многовато.

К счастью, милиция прибывает так быстро, словно наряд дежурил прямо за входными дверями. Не удивлюсь, если так оно и было.

— Ваши фамилия, имя, отчество, — спрашивает у меня усталый лейтенант.

Ночка у него сегодня бурная, КПЗ полным полна. А ведь при его работе надо не просто пьяниц и дебоширов фиксировать, но и проявлять дипломатичность.

Мало ли кого по курортным ресторанам наловят. Тут в вытрезвителях и армейские чины случаются, и народные артисты. Так что вести службу надо с пониманием момента, а то останешься в лейтенантах до пенсии, но уже в местах с худшим климатом.

— Евстигнеев Фёдор Михайлович, — говорю. — Передайте своему руководству, что я прошу встречи со следователем Виктором Сергеевичем Болотиным.

— Знакомствами козыряете, гражданин Евстигнеев? — хмыкает лейтенант.

— Пожалуйста, пригласите Виктора Сергеевича…

От всех дальнейших вопросов я отказываюсь и твержу эту фразу с монотонностью провалившегося резидента, повторяющего: «Требую консула».

Лейтенант даже решается на меня немного повысить голос, но потом расписывается в собственном бессилии, и меня снова помещают в камеру, постепенно пустеющую.

Болотин появляется только утром. Очевидно, раньше его будить не решились, поставили в известность только по появлении на рабочем месте. В отличие от меня, который всю ночь ворочался на узкой деревянной шконке.

— Ты на себя смотрел? — хмуро интересуется он.

— Что, совсем плохо? — спрашиваю.

Утром физиономия и вправду начинает болеть. Двинули мне всего пару раз, зато успешно. Кто-то из компании оказался боксёром, так что сейчас у меня распухла губа и я слегка шепелявил, а левый глаз плохо открывался.

Ерунда, зубы на месте, а остальное зарастёт.

— Да уж, видок — так себе, — кивает следователь, и тут же начинает меня отчитывать. — Что же ты, Фёдор Михайлович, меня перед старшими товарищами позоришь. Член Союза писателей, москвич. Я о тебе, как о человеке высоких моральных правил, рассказываю. А ты… — он открывает протокол и зачитывает, — «устроил пьяный дебош… приставал к девушкам… ударил по лицу гражданина Твардлидзе…».

— Как-как? — переспрашиваю? — Твардлидзе? И как вы его без запинки то выговорили? И вообще, это враньё. Девушка моя была, а он приставал… И не девушка даже, а невеста…

— Какая, к чёрту, невеста?! Откуда она у тебя взялась?! Не разочаровывай меня, Евстигнеев! — начинает сердится Болотин. — Ты что за цирк устроил?! Ждёшь теперь, что я тебя выгораживать буду?

Люди часто сердятся, когда чего-то не понимают.

— Это вы меня не разочаровываете, Виктор Сергеевич, — отвечаю, — неужели, правда до сих пор не сообразили?

— Успокоились? — говорю. — Выпустили, так сказать, гнев наружу? А теперь, гражданин начальник, сами подумайте, как бы ещё я мог с вами встретиться, не привлекая к своей персоне постороннего внимания. Взял бы такой, пошёл в прокуратуру и давай у всех спрашивать, где же здесь Виктор Сергеевич Болотин сидит.

— Так ты это всё учудил, лишь бы со мной встретиться? — недоумевает Болотин. — Тебе не кажется, что это перебор?

— Не кажется, Виктор Сергеевич, совсем не кажется. При всём уважении к вашему профессионализму, который я нисколько не умаляю, вы всё-таки привыкли работать с другими людьми.

— Только самодеятельности не нужно, — снова сердится Болотин. — Я своим делом занимаюсь больше, чем ты на свете живёшь.

— Знаю, знаю, — я примирительно поднимаю ладони. — Вы сейчас думаете о том, что каждый дилетант мнит себя Шерлоком Холмсом или, как, минимум, Штирлицем, и уверен, что сделает всё лучше, чем специалисты. Вот только я не дилетант, и мне с разными людьми приходилось садиться за стол играть. Если вы меня в их среду внедрить собрались, то вряд ли у вас получится. Это люди, которые народных артистов обыгрывают и академиков. Некоторые из них сами могли бы книжки писать или кинорежиссёрами стать. Вот только они никогда в это дело не сунутся, потому что там денег больших нет.

— Значит, ты согласен? — вычленяет из моей речи главное Болотин.

— Согласен, — говорю. — Я сразу согласился, только раздумывал, как к этому лучше поступиться.

— И всё равно зря ты так, — говорит мне старший следователь. — Понятное дело, писатель, творческая натура, для тебя это видится сейчас приключением, словно ты сам живёшь на страницах книжки. Вот только иллюстрации к этой книжке я тебе уже показывал. И самоуверенность твоя может очень и очень плохо закончиться.

— Понимаю, Виктор Сергеевич, — отвечаю я, и от серьёзности его тона мне становится не по себе.

Ведь прав он, чёрт возьми. Для меня всё равно в большей степени это сейчас интересная логическая комбинация, интеллектуальная игра. Вот только мы не на щелбаны играем, даже не на деньги. Болотин это осознаёт, ему по роду деятельности со смертью чаще сталкиваться приходится. А вот я, видимо, ещё не до конца.

— Всё же я привык сам отвечать за свои действия, а не быть марионеткой в чужих руках, пусть даже и в самых профессиональных, — говорю ему. — Пускай потом и винить кроме себя некого будет.

— Ну смотри, — говорит он, — все важные действия обговариваешь с нами. Держишь нас в курсе о каждом своём шаге. Только так мы сможем тебя прикрыть. А без нашего прикрытия, сам понимаешь…

— Понимаю, конечно. Против нескольких вооружённых бандитов, уже привыкших убивать, я в одиночку ломаного гроша не стою.

Так что дальше мы договариваемся о явках и паролях. И только после этого хмурый сержант выводит меня на крыльцо.

Воздух утренней Ялты свеж и прохладен. Переговариваются в ветвях деревьев птицы. Отдельные, самые упорные отдыхающие уже спешат к пляжу, чтобы занять лучшие места у воды.

Я же, наоборот, шагаю в гостиницу. Спать.

— Не положено, — заявляет мне очень строгая девушка за стойкой администратора.

— Что не положено? — удивляюсь я.

— Ключи выдавать в это время. Это нарушение режима. Ключи выдаются до часа ночи и с семи утра.

— А вы зачем тут стоите? — не понимаю.

— Дежурю, — отвечает она.

— А ключ отдать от моего номера, в котором я живу, не можете?

— Не положено.

— Девушка, милая, — я поднимаю на лоб тёмные очки, которые нацепил, дабы не пугать прохожих на улице. — Хулиганы вчера к моей девушке пристали. Я от них насилу отбился. А потом ещё в милиции показания давал полночи. Дайте мне уже, ради бога, выспаться.

— Ох! — она тут же меняется в лице. — Может, вам доктора вызвать?

— Не надо доктора. Ключ дайте.

Поднимаюсь к себе в номер. Выпиваю на сон грядущий две таблетки аспирина, ожидая будущего похмелья, и проваливаюсь в сон.

Я просыпаюсь, когда солнышко уже перевалило за полдень и начинает клониться к горизонту.

Над гардеробом долго не раздумываю, всё равно большая его часть будет лежать на прибрежной гальке.

Так что, одевшись в серые брюки и рубашку-бобочку, я шагаю на Массандровский пляж, заглянув по пути в киоск «Союзпечати» и приобретя колоду карт.

На пляже к этому времени становится чуть свободнее. Самые ответственные отдыхающие уже набрали полезного утреннего загара и сейчас переходят к экскурсиям и посещению достопримечательностей. Кто-то ушёл на обед, а кого-то просто прогнал знойный полдень.

Так что я без особого труда нахожу себе свободное место и, переодевшись, усаживаюсь на расстеленное в горячую гальку полотенце. На голову я водружаю панаму, свёрнутую из газеты. На нос подсовываю под очки свёрнутую уголком бумажку, чтобы он не обгорел на солнце. Рядом с собой водружаю открытую бутылку Симферопольского пива и принимаюсь раскладывать пасьянс.

Со стороны выгляжу как совершенно точная иллюстрация к определению: «Фраер отдыхающий, обыкновенный».

Клюёт почти сразу, но первые поклёвки оказываются бесполезными.

Сначала я с трудом отбиваюсь от продавца чурчхелы. Потом, от двух подошедших по очереди дородных дам, предлагающих вприглядку очень недорого частное жильё.

Потом от энергичной длинноносой девицы, которая настойчиво требует, чтобы я передвинул ей зонтик. Судя по её жестикуляции, зонтик находится на другом конце пляжа, но я в её глазах выгляжу единственным мужчиной, способным на такой подвиг.

И наконец, худой парень с бегающими глазами предлагает мне купить турецкий свитер. Более странной покупки в тридцатиградусную жару даже невозможно себе вообразить.

И наконец, я замечаю его. Худой мужчина за пятьдесят, в очках с тяжёлой оправой, за которыми подслеповато щурятся большие добрые глаза. Нелепые шорты, больше похожие на семейные трусы. Фотоаппарат «Зоркий» на шее. Как и я, он изрядно переигрывает, но никто вокруг этого не замечает.

— Жарко, — выдаёт он сакраментальное, останавливаясь рядом со мной и с интересом смотря на карты.

— Угу, — подхватываю я охотно. — Завтра обещали тридцать два.

— Да надо же! — качает он головой с досадой. — Ну что ты будешь делать? Дамочку вон туда направо снесите, там местечко освободилось.

— Какой вы внимательный, — говорю. — Интересуетесь картами?

— Да разве что с внуками иногда, — смущается он. — В дурачка перекинуться от нечего делать. Кстати, не желаете?

— Я буду играть только с Юрой, — поднимаю голову и с улыбкой смотрю на него.

— С каким Юрой? — изумляется он.

— С тем самым, — продолжаю я всё с той же улыбкой.

— Не знаю я никакого Юры, — очкарик возмущённо топчется возле меня, но не уходит. — Что за чушь… розыгрыш какой-то.

— И всё же я предположу, что знаете, — я возвращаю свой взгляд к картам и продолжаю раскладывать пасьянс. — Если вдруг вспомните, кто такой Юра, передайте ему, что играть я буду только с ним.

Мой посетитель удаляется, что-то возмущённо бормоча себе под нос.

Больше меня чудесным образом никто не беспокоит. А примерно через полчаса ко мне подруливает пара шкетов среднего школьного возраста. Оба в серых кепках очень серьёзного вида.

— Ты, что ли, писатель? — говорит один из них.

— Допустим, — отвечаю.

— С тобой поговорить хотят.

— Кто? — переспрашиваю.

— Кто надо, — важно басит второй.

— Где?

— В беседке, — первый дёргает подбородком, указывая направление.

— Скажите, что я через десять минут подойду.

— Ты не понял, тебя сейчас хотят видеть, — цыкает зубом второй.

— А то что? — открыто ухмыляюсь я. — А ну, валите отсюда, шпана малолетняя. И передайте серьёзным людям, что я сказал.

Недомерки переглядываются и молча уходят.

Я, не спеша, одеваюсь, укладываю полотенце и, насвистывая под нос, направляюсь в сторону беседки.

Беседку окружает толпа зрителей, человек пятнадцать, не меньше. Увидев меня, они с любопытством расступаются. Внутри сидит только один человек. Естественно, это Юра.

— Вот уж встреча! — театрально радуется он. — Вот не ждал, не гадал…

— Это гора с горой не сходятся, — подхватываю я его тон.

— Тут мне птичка нащебетала, что ты сыграть хотел?

Под одобрительное гудение он достаёт колоду.

— Хотел, — говорю, — во что предложишь?

— А давай в дэбчик!

Играть с Одесситом в деберц, да ещё и его колодой, это такой изысканный способ финансового самоубийства. Всё равно что купить акции «МММ», только прогоришь быстрей и надёжней.

Но мы же тут, вроде как, несерьёзно играем. Мы же больше разговариваем.

— Давай, — говорю я.

Одессит лихо тасует и предлагает мне сдвинуть колоду. После, той же рукой ловко возвращает сдвинутое на место.

За первые десять минут я лишаюсь двухсот рублей. Зрители разочарованно перешёптываются. Некоторые начинают хихикать. Никто не может понять, почему сам Юра снизошёл до этого фраера-курортника. И чего ради он тратит на него своё драгоценное время.

— Знатный у тебя фингал, — говорит Юра, ни на секунду не прерывая движение своих рук, — по ночам заместо фонаря светить может. Что, девчонку не поделили?

Это он так осведомлённость о моей личной жизни демонстрирует. Ненавязчиво.

— Их, между прочим, четверо было, — говорю. — Если б там в зале рефери оказался, то по очкам я бы выиграл.

Свои Рей-Бены я, разумеется, перед игрой снял и отправил в карман. Очки, особенно тёмные, это идеальное зеркало, которое демонстрирует твои карты сопернику.

— Ялтинские девчонки, они такие… знойные… — цокает языком Юра. — С ними свяжешься и вовсе покой забудешь.

Подначивает он меня. С мысли сбивает. Вроде как, и без того выигрывает. Но это уже привычка, из тех, что стала второй натурой. Милое же дело, соперника из равновесия выбить и на эмоцию вывести. Тогда он и на руки меньше смотрит, да и в карты себе тоже. А злость норовит в глупых ставках выместить.

— Моя не такая, — бурчу я. — У нас серьёзно всё.

— Серьёзно… серьёзно… — соглашается Юра. — Так ты что же, осесть в наших краях решил?

— Почему нет? — говорю ему, вроде как с вызовом. — Мне вот домик твой понравился. Я себе такой же хочу.

Народ, прислушиваясь к нашему разговору, похохатывает. С моими результатами не то, что на домик рассчитывать. Хорошо бы в своих штанах из-за стола уйти.

Юра, судя по всему, приходит к такому же выводу.

— И триста сверху! — выкладывает он на стол червовый марьяж, — итого пять сотен. Хватит с тебя на сегодня. Не думаю, что с домиком у тебя что-то получится. Откровенно говоря, разочаровал ты меня. Мне про тебя другое рассказывали. Мол подмётки на ходу режешь… А тут…

— Так это ж не моя игра, — развожу руками, — я же преферанс предпочитаю.

— Да? — удивлённо щурится Юра. — А это тогда зачем?

Он кивает на колоду.

— Уважение проявить, — говорю, — ну и опять же, тебе ведь понравилось.

— Преферанс, дело долгое… — я чувствую, как его охватывает любопытство.

Не смутил меня проигрыш, для него это удивительно.

— А мы что, куда-то спешим? — отвечаю ему. — Деберц — твоя игра. Преферанс — моя…

Фразу можно не договаривать. И так все вокруг понимают суть брошенного вызова.

— Садись за третьего, — командует Юра кому-то из зрителей.

Я без удивления узнаю Виктора из катрана, с которым я играл за Аллочкины драгоценности. Он держится так, словно видит меня в первый раз.

— Ленинградка, по десять копеек за вист.

— Да хоть по рублю, — безмятежно заявляю я.

— Ну, давай по рублю.

Юрины глаза блестят азартом. Зацепил я его. Таких людей не на деньги ловят. Те им уже не слишком интересны. Их ведёт любопытство.

Первый раз я удивляю Юру, когда на восьмерной, он внезапно не добирает две взятки. Рука у него верная, и неспроста. Ведь раздаёт её третий участник, сидящий с нами «за болвана». То есть за игрока, сугубо подчинённого интересам Юры и самостоятельной игры не ведущего.

Но «болван», он болван и есть. Выложив нужную комбинацию Юре, о нас двоих он особо не думает.

А уж вистовать против своего «босса» тем более не решается.

Так что он, естественно, пасует. А я вистую в открытую, разделывая Одессита, как бог черепаху.

Он только удивлённо приподнимает брови, записывая себе шестнадцать в гору.

Затем следуют три круга беспощадных распасовок, которые начинаю я, и продолжают двое остальных игроков, уже беспощадно «выкладывая» колоду и стараясь посадить соперника.

Выныриваю из распасов тоже я, сыграв девятерную без козырей, против которой мои оппоненты даже не рискуют вистовать.

Юра становится серьёзным и играет крайне осторожно, я бы сказал «жлобски», безбожно занижая заявленную руку, словно знаменитый «начальник станции Жмеринка», и надеясь поймать меня на вистах.

Пользуясь этой осторожностью, я спокойно перебиваю его в торговле, и сыграв одну за другой три семерные, спокойно закрываю пулю.

А на следующем круге Одесситу приходит мизер. Приходит с моей раздачи, и тот недоверчиво смотрит в свои карты, потом на меня, и после снова в карты.

Мизер коварный, с одним окошком. То есть, закроет его Юра или нет, зависит от того, как распределились остальные карты у нас на руках, и в первую очередь, от прикупа. Он буравит глазами лежащие на столе две перевёрнутых карты, а затем машет рукой в духе «сгорел сарай, гори и хата».

Юре слишком хочется узнать, сможет ли он сыграть этот мизер, или нет. Выигрыш тут не так важен. Важно «досмотреть» розыгрыш до финала.

— Мизер, — заявляет он.

Прикуп затыкает подозрительную дыру в раскладе, и теперь на руках у Юры абсолютно не берущаяся комбинация. Мы безуспешно стараемся поймать его, давая насладиться торжеством. Ведь это, чёрт возьми, один из самых приятных моментов во всей игре. Когда твоя «рука» ложится, как по нотам, словно недостающие детали пазла, становясь частичкой всеобщей мировой гармонии.

В несколько раздач мы добиваем пулю и принимаемся за подсчёты.

— С вас пятьсот два рубля, — будьте любезны рассчитаться.

Только сейчас до Одессита доходит весь комизм ситуации. Пять сотенных бумажек, которые я проиграл ему в деберц, снова меняют хозяина.

— Ты хочешь сказать, что всё это просчитал?! — тычет он пальцем в пулю.

— Нет, конечно, — показательно удивляюсь я, — это ведь невозможно. Просто мне повезло.

— Наш человек! — Юра одобрительно хлопает меня по плечу, и народ вокруг отвечает дружным гулом. — А пойдём-ка мы пивка с тобой выпьем, — предлагает он, — не побрезгуешь?

— Категорически «за», — говорю.

Мы выходим из беседки и идём по Набережной. Никто из собравшихся не оборачивается нам вслед, словно мы вдруг растворились в воздухе. Юра ныряет в узкую улочку, мы проходим несколько домов до перекрёстка и упираемся в пивной ларёк с длиннющей очередью.

— Подожди, я сейчас, — кивает он на круглый уличный столик, рассчитанный на стоячего человека.

Насчёт «сейчас» я сильно сомневаюсь. Но Юре действительно это удаётся. Очередь уважительно расступается, а на двух случайно затесавшихся курортников сурово шикают, чтобы те не возмущались.

Главный картёжник Массандровского пляжа и окрестностей возвращается ко мне, сияя широкой, мальчишеской улыбкой, неся в одной руке две запотевшие пивные кружки, а в другой кулёк из газеты с солёной рыбной мелочью.

Мы, не спеша, делаем по первому глотку, и молча наслаждаемся чувством благости и расслабления, с которым прокатывается по организму свежайшее ледяное пиво.

— Решился, всё-таки? — спрашивает Юра.

— Решился, — киваю я.

— Ну, тогда за партнёрство, — он легонько стукается своей кружкой о мою.

— А когда игра? — спрашиваю я у него.

— Э-э… не спеши, — он щурится словно фокусник, готовый представить публике не только «чёрную магию», но и всё её «последующее разоблачение». — Надо сначала тебя к нему подвести. Точнее, сделать так, чтобы он сам к тебе подошёл. Репутацию тебе создать. Играешь ты хорошо… Красиво… Сегодня на людей правильное впечатление произвёл. Но чтобы слух о тебе пошёл дальше, надо не со «шпилевыми» играть, и не с фраерами пляжными. Нужно тебя выводить в «высшую лигу».

— Это как? — тут уже действительно удивляюсь я.

— Да намечается здесь человечек один, — Юра снова щурится, любуясь бликами солнца на своей кружке. — Такой человечек, что если ты с ним сыграешь, то вся Ялта будет мечтать с тобой за один стол сесть. Да что Ялта… Всё Черноморское побережье!

— Что же за человечек такой? — любопытствую.

Юра достаёт из кармана газету, разворачивает её и кладёт на стол.

Я смотрю на фотографию, и глаза у меня без преувеличения лезут на лоб.

— Да ладно?! — говорю, — Не может быть! Ты же сейчас не всерьёз?!

В газете, которую показывает мне Юра, сразу в глаза бросается заметка:

В составе съёмочной группы, которой написан через запятую, моё внимание привлекает только одна фамилия. Человек, которого без преувеличения знает весь Советский Союз, от генсека до последнего сопливого пацана — Владимир Высоцкий.

В это время Высоцкий находится в довольно странном положении. Официально он в опале. После того как 4 года назад советская пресса проехалась дорожным катком по его песням дворового и блатного содержания, Высоцкому не дают выступать с концертами, не издают его стихов, а самому явлению «бардовщины» или «менестрельщины» этакий хлёсткий ярлык вешают на всех романтиков с гитарами, после вольницы шестидесятых в стране активно перекрывают кислород.

В то же время Высоцкий — подлинно народный кумир. Его записи есть в каждой семье, его песни знают наизусть, им восхищаются, буквально носят на руках.

Он рок-звезда Советского Союза. Благодаря друзьям и поклонникам своего таланта, Высоцкий продолжает играть в театре и сниматься в кино, скорее вопреки, чем благодаря своей популярности.

И вот с этим человеком, судя по всему, Юра предлагает мне раскинуть картишки.

Да уж, действительно, ярче фигуры для рекламы молодого восходящего таланта Ялтинского преферанса не найти.

— Что заробел? — по-своему истолковывает моё молчание Юра, — не боись. Все мы люди, все мы по одной земле ходим и одним воздухом дышим. Артисты — они самые жирные фраера. Натуры творческие, увлекающиеся, денег у них, как у дурака фантиков, а спустить всё могут за одну ночь.

Что-то при этих его словах щёлкает у меня в голове. Какой-то факт укладывается в копилку сознания, но общей картинки пока не выдаёт.

Никакого смущения я не испытываю. Мне с разными людьми приходилось общаться, в какие только компании не заносили меня писательские знакомства. Хотя с Высоцким сталкиваться не приходилось. Я видел его только из зрительного зала, на спектакле «Пугачов» в роли Хлопуши театра на Таганке.

— «Проведите… проведите меня к нему! Я хочу видеть этого человека…»

Вся Москва говорила об актёре, беснующемся на сцене в кандалах, о его таланте, и я тоже был впечатлён. Но обыграть его за карточным столом — это, можно сказать, забавно.

— Как я с ним познакомлюсь? — спрашиваю.

— За это не беспокойся.

Юра прикладывается к пивной кружке, запрокидывая голову, его кадык дергается. Он с наслаждением пьёт.

— В Ялте он даст концерт, — поясняет Юра выдохнув. — Вход по сотне, но только для своих, для узкого круга. Мне кое-кто из этого узкого круга должен, — он ухмыляется — Так туда и за тысячу рублей не попасть. — Так что заодно и послушаешь. Видишь, как повезло тебе. После концерта его к тебе подведут, познакомят. Тут главное, самому не сплоховать, сделать так, чтобы он заинтересовался.

— Он что, в карты играет? — спрашиваю напоследок.

— Все играют, — кивает Юра. — А что ещё здесь делать?

— Да ты охренел? — кричит Болотин.

В состоянии чрезвычайного возбуждения он вскакивает из-за стола и начинает ходить по кабинету. Учитывая достаточно скромные размеры помещения, получается у него не очень хорошо.

Встречаемся мы в лучших традициях шпионских боевиков, всё в том же отделении милиции, в которое меня не так давно забирали.

До этого я позвонил с телефона-автомата по условленному номеру, сказал кодовую фразу, и спустя час ко мне прямо к ступенькам гостиницы подъехал личный транспорт в виде милицейской «буханки».

Моя репутация в глазах девушки-администратора, при виде бравых милиционеров рухнула окончательно, и я начинаю опасаться, как бы меня второй раз ни выселили из-за предполагаемого конфликта с законом.

Болотин останавливается, экспрессивно взмахивая руками:

— Да ты хоть знаешь, кто это?!

— Актёр, — говорю, — певец. Да, знаменитый, конечно, но что их, но не единственный же в Советском Союзе.

— Да ладно, это… — морщится он от моей непонятливости. — Он спит с Мариной Влади! Да что ты ржёшь-то?!

— Простите, говорю, не могу удержаться, — говорю. — Вот уж не думал, что вы настолько её поклонник…

— Да я не в этом смысле! — психует Болотин. — Ты хоть понимаешь, что она за личность. Она лицо советско-французской дружбы, член компартии Франции. Ей сам Брежнев ручки целует и комплименты отвешивает. Вокруг неё комитетчики пасутся, так что ни вздохнуть, ни пукнуть. И ты собираешься в это влезть.

— Простите, говорю Виктор Сергеевич, но её компания вместе с Владимиром Семёнычем кажется мне всё-таки безопасней, чем те упыри, которых вы мне сосватали, как и вся эта операция, в которой я участвую исключительно по вашей инициативе. Вы сами говорили, нужно создать вокруг себя шум… Вот он шум, лучше не придумаешь. Такой шум даже глухой услышит. А если ваши бандиты такие все крученные, да осторожные, то они тоже риски прекрасно понимают и на рожон не сунутся. Сами смотрите, есть ли среди ваших жертв люди, известные?

— Нет, — бурчит Болотин.

Снова щелчок, и недостающая часть головоломки становится на место.

— А среди тех, с кем до этого играли ваши жмурики, встречались такие? — спрашиваю, — надо материалы дел поднять и проверить…

— Не надо, — останавливает меня следователь, — я эти дела столько раз перечитывал, что такое наизусть помню. Ираклий Тодуа играл с Гайдаем.

— Тем, что Кавказскую пленницу снял? — поражаюсь.

— Да, — кивает Болотин, — вот только «Кавказскую пленницу» снимали у нас в Крыму. Но в Грузии тоже много чего снималось. Причём играли несколько раз.

Я тоже слышал, что режиссёр знаменитых советских комедий был завзятым игроком. Я бы даже сказал «запойным».

— А по другим случаям? — я увлечённо склоняюсь к нему.

— Навскидку не скажу, — следователь качает головой, — надо запрашивать, поднимать связи…

— Шулеры ведь не те люди, которые находятся на виду, — развиваю я свою мысль. — Те, кто по поездам и по паркам шустрит, это мелкая сошка. Да и их жертвы тоже не горят желанием своими деньгами светить. А так, крупные игроки вынуждены показать себя.

Ведь актёры, режиссёры и певцы — это, пожалуй, немногие, легальные советские богачи. Они шулеров притягивают, как лампочка мотыльков.

— Связь, конечно, очень поверхностная, — Болотин пододвигает к себе пепельницу, хлопает по карманам, ищет сигареты, выбивает себе из пачки одну и задумчиво закуривает. — Можно сказать, взятая с потолка.

— Но до этого времени у вас не было и такой, правда?

Мою идею он принимает влёт и разыгрывает на ходу, как забивающий игрок подачу.

— В съёмочных группах или среди тех, кто занимается концертами всегда масса всякого разного народа — ассистенты, осветители, люди, которые занимаются реквизитом. Думаешь, один из них может быть наводчиком?

— Предполагаю, Виктор Сергеевич, — отвечаю, — более того, актёры с режиссёрами меняются, а этот состав так и катается с одного фильма на другой. Сидит такой тихий неприметный человечек в тени, как паучок, и смотрит, что за публика слетается на звёзд. Засветился рядом с ними шулер, его взяли на заметочку и пасут до тех пор, пока он не возьмёт большой куш. Ну а дальше сами знаете.

— Занятная теория, — задумчиво произносит Болотин.

— Если она верна, — говорю, — то это как минимум даёт нам фору по времени, а вам возможность осмотреться в моём окружении. Вдруг этот человек как-то выдаст себя.

— То есть, твоя игра с Высоцким — дело решённое? — хмуриться он.

— Я бы и без вашего задания от такого не отказался бы, — отвечаю ему.

— Автограф возьмёшь, игрок? — хмурясь от смущения, спрашивает Болотин.

— Если выиграю, попрошу на бубновом тузе расписаться.

К дому, где в Крыму будет выступать Высоцкий, мы с Юрой подъезжаем в начале пятого. Сразу видно, что здесь планируется, вернее, даже происходит нечто значительное, машин на обеих сторонах достаточно узкой улицы как бы не за два десятка. И машины всё ну очень непростые. Никаких видавших виды запорожцев или довоенного антиквариата, а если МОсквич то как минимум 408, а то и 412.

Но основную. массу припаркованных машин составляют Волги, их тут как бы не половина. И посредине этого разгула, мысли сами начинают складываться в слова песен Высоцкого как белый слон — машина самого Владимир Семеныча, белый Renault 16TS. Помню когда узнал, что помимо мерсов и бэх, у него имелась ещё и такая диковинка, то очень удивился.

— Да тут уже все в сборе, — обрадованно говорит Юра, ища место для своей машины, он не хуже других, поэтому Волга, да ещё и белая, да ещё и кабриолет. Умеют люди в Крыму жить, ничего не скажешь.

Калитка была открыта, а вот в дверь пришлось звонить. Через секунду нам открыли.

— Федя, а ты здесь какими судьбами? — с порога спросила меня Майя Кармен и я сразу же понимаю, к какому другу Высоцкого мы с Юрой приехали.

С Василием Аксёновым и его любовницей Майей Кармен, чей супруг Роман Кармен сейчас на вершине славы, я познакомился ещё пару лет назад. Как никак мы с Аксёновым состоим в одном союзе. Сейчас, после конца оттепели, звезда Аксёнова светит уже не так ярко, но всё равно он пользуется всеми преимуществами обладателя заветной корочки.

И ни он ни его любовница Майя, невероятно красивая женщина не скрывают своих связей на стороне. Оба, будучи в браке, отдыхают вместе и их вторые половины знают об этом. Это уже даже не измена, а нечто совершенно другое.

Вот такая вот «семья — ячейка общества» в исполнении одного из самых талантливых шестидесятников и дочки партийных работников.

Тут как с коммунизмом, если у большинства вопрос хлеба насущного стоит достаточно остро то некоторые уже давно живут, получая по потребностям и отдавая по способностям. Ну или в этом случае творческие люди отринули пережитки прошлого и живут, руководствуясь новой моралью. Как по мне, это пошло, но не судимы и не судимы будете.

— Привет, Майя, — прекрасно выглядишь, — Да вот, зашёл с другом в гости.

В это время откуда-то сзади послышался голос и самого Аксенова а потом показался и он.

— Юра, рад тебя видеть, Фёдор Михалыч, здравствуй, — мы пожали друг другу руки, а потом Василий обратился к моему спутнику, — вот я дурак, не сопоставил факты. Юр, ты же мне говорил, что придёшь с приятелем из Москвы, который мой коллега. А у нас в союзе лучше всех играет как раз-таки Фёдор Михалыч. Знал бы что ты этого изверга привёдешь послал бы тебя далеко и надолго, — улыбаясь добавляет он.

— Василий Палыч, я же вас предупреждал в прошлый раз, что всё может плохо кончиться, — на моём лице тоже играет улыбка, — Евтушенко-то хоть здесь нет?

Мы с Аксёновым смеемся, и он поясняет Юре и Майе.

Смешная на самом деле ситуация, этот молодой щегол со своим другом Мухиным попал как-то на творческий вечер Жени Евтушенко. А потом, когда уже остались только свои, два поэта о чём-то там заспорили, и я сам не понял как, но мы четверо уже за карточным столом и расписываем пулю. Михалыч, сколько ты тогда у нас с Женей выиграл?

— Немного, всего три с половиной тысячи.

— Ладно, нечего вам в прихожей стоять, проходите. У нас самообслуживание, так что сами разберётесь, что к чему. Давайте, я вас с Володей и Мариной познакомлю, а то он уже хочет начать.

И без Аксёнова с Высоцким тут были и другие представители советского бомонда. Ещё один приятель Высоцкого Золотухин, Иван Бортник, которого позже вся страна узнает как Промокашку из «Место встречи изменить нельзя», ещё с десяток актёров как театра на Таганке, так и кино.

Ну и конечно, Марина Влади, в этот момент находящаяся на пике своей славы и красоты.

С самим Высоцким и его женой нас знакомит Аксёнов, Владимир Семёнович в это время уже поддат, но держится молодцом.

Мы перекидываемся буквально парой фраз, а потом Влади подаёт Высоцкому гитару и шумный, курящий, закусывающий и выпивающий задний двор двора где, происходит этот певчески-актерско-писательский загул сам по себе затихает.

Гости Аксёнова не сговариваясь садятся кто куда, часть облюбовала мебель, а некоторые уселись прямо на траву.

Высоцкий берёт гитару, садится на специально поданный ему стул и начинает петь.

Большое количество знаковых для всего Союза и того, что пришло ему на смену, вещей он ещё не написал, но и без них этот концерт проходит на ура.

Вернее, это даже не концерт. Это спектакль, самый настоящий спектакль одного актёра. В котором песни, живо переплетаются с общением со зрителями.

Вживую, кстати, Высоцкого именно как певца слушать не так комфортно, как в записи, особенно если говорить про пластинку, записанную в Париже, там и записано всё отменно и сведено на высшем уровне. Здесь же слышно, что как исполнитель Владимир Семёнович слабоват. Впрочем, все недостатки перекрываются харизмой, которой у него на десятерых.

Да и не может быть по-другому у этого человека, который при всех своих недостатках, которых у Высоцкого вагон и маленькая тележка был, хотя почему был, пока ещё есть, самой настоящей глыбой в нашем искусстве.

А ещё я замечаю интересную вещь, задний двор, который снимает Аксёнов, и где происходит этот домашний концерт огорожен достаточно высоким забором, понятное дело, «звёзды» тоже хотят пожить как обычные люди. И вот над этим трёхметровым забором я вижу сразу несколько магнитофонов, на которые соседи записывают концерт. Интересно, как быстро он разойдётся по всей стране.

Последним номером, «в честь Миши Таля, он как раз сейчас лечится в Крыму и Бори Спасского, который скоро будет играть с Фишером», Высоцкий исполнил свою знаменитую «Честь шахматной короны», ту в которой «мы сыграли с Талем десять партий, в преферанс, в очко и на бильярде».

Ну а потом концерт закончился и возобновился фуршет.

— Володя, кстати, насчёт преферанса, сказал Аксёнов, обращаясь к Высоцкому, тот после своего без малого двухчасового выступления, как выжатый лимон, видно, что оно отняло у него много сил. Но при этом актёр заметно протрезвел и взгляд уже не гуляет, впрочем, это ненадолго, виски и коньяка с водкой тут столько, что хватит на всех с головой, — а ведь про этого парня я тебе рассказывал, а Юра его взял и привёл. Ну помнишь, это тот Евстигнеев, который меня и Женю обул.

— Вась, это потому что ты в карты играешь примерно, как я канкан танцую. То есть очень хреново, и лучше этим заниматься, пока никто не видит. Тебя только лопух не обыграет.

— Ну почему сразу лопух, — дипломатично отвечаю я, — Василий Палыч играет в принципе неплохо, но очень авантюрно и слишком уж надеется на удачу.

— Без удачи в картах никуда, — отвечает Высоцкий.

— Как и в любви, да. Но преферанс это всё-таки немного другая игра. В нём расчёт тоже важен.

— Вот ты сейчас как Миша Таль говоришь. Тот тоже всё больше про расчёт говорит.

— Таль очень хорошо играет, — поддакивает Аксёнов, — было бы интересно посмотреть кто кого.

— А знаете что, — оживился Высоцкий, — а ведь это и правда интересно. Васю обыграть невелика наука. Как вам такое предложение, едем к Талю и играем, вчетвером, допустим. Вась, я не про тебя, а про твоего друга. Про Юру Одессита я, в отличии от писателя Евстигнеева, знаю.

— Ты хочешь прямо сейчас всё бросить и поехать играть в карты? — вмешивается в разговор Влади, по-русски она говорит с лёгким акцентом, но он её только украшает.

— Да нет. У Миши сейчас скучно, Нарзан и стол номер 7. А тут у нас мясо и выпивка. Выбор очевиден. Но вот, допустим, завтра можно и поехать к Талю. Как вам такое?

— Я не против, — улыбаясь говорит Юра, — это будет интересно.

— Я тоже не против, — соглашаюсь я, — чемпионов мира по шахматам и звёзд советского театра и кино я ещё не обыгрывал. Надо будет, как закончим, сделать вашу с Талем фотографию. Повешу у себя в кабинете как охотничий трофей.

— А ты наглец, Достоевский, — смеётся Высоцкий и хлопает меня по плечу, — мне нравится. Вот только я готов поспорить, что это Миша у себя над столом повесит твою голову, а не ты его.

— Пари дело благородное, — тут же подхватываю я, — на что бы нам поспорить?

— Давай так. Если выиграет Миша, то ты должен мне его выигрыш.

— А если я то вы мне?

— Да что ты выкаешь? Давай на ты. И да, если ты обыграешь Мишу, то с меня твой выигрыш.

— А это Василий Палычу говорил и тебе скажу. Ох, зря ты это делаешь. У меня же теперь ещё одна цель появилась, выиграть так чтобы принца датского без штанов оставить.

Мы снова смеёмся и жмём друг другу руки. Дело сделано.

Утром следующего дня Юра заезжает за мной в гостиницу, и мы отправляемся за Высоцким.

Сегодня у моего наставника в шулерских делах уже другая машина. Не Волга в кузове кабриолет, а Жигули первой модели, которую позже в народе прозовут «Копейкой». Машина скромнее и классом попроще.

Хотя скромной она, наверное, кажется только мне. Для всех вокруг это диковинка. Да и Юра катит на ней с невероятной гордостью.

Ещё бы, учитывая те очереди, которые надо было отстоять простому советскому человеку, чтобы приобрести автомобиль, гордым владельцем «Копейки» сейчас может стать разве представители партийно-хозяйственного актива страны, такие как сотрудники министерств, первые секретари обкомов или директора заводов.

Злые языки позже будут отказывать этому автомобилю в уникальности, говоря, что «наши купили „Фиат-124“» и назвали по-своему. В первых автомобилях, сошедших с конвейера и правда немало «отвёрточной сборки». Практически иномарка, да ещё какая. Автомобиль года — 1966.

Фиат — 124 и ВАЗ — 2101. Сёстры близняшки

Специалисты могут говорить про двигатели и тормоза, но с виду — не отличишь! Да и скорость. По сравнению со слабосильными «Москвичами» и тяжеловесными «Волгами» новенький ВАЗ играючи выжимал 140 километров в час.

За что его исключительно полюбили высокопоставленные лихачи. Один из таких делился потом, что в начале 70-х ГАИ-шники на патрульных «Москвичах» даже не пытались преследовать таких за превышение скорости. Всё равно не догонишь, а радаров и фото-фиксаций в те времена, понятное дело, не существовало.

У Юры автомобиль тем более непростой. Сиденья обтянуты красной кожей. Под приборной панелью установлен радиоприёмник. Руль в цветной оплётке, рычаг переключения скоростей венчает рукоятка из янтаря. Не удивлюсь, если настоящего. Эдакий «полный фарш» образца 1972 года.

По крайней мере, на стоянке у Ореанды именно наш автомобиль, а не имеющиеся здесь в достатке Волги и Чайки, облепляют любопытные пацаны, которые, присев на корточки, любуются своим отражением в хромированных колпаках.

Юра прикуривает от встроенной зажигалки и, приспустив стекло до середины, выпускает в него колечки ароматного дыма.

Я от сигареты отказываюсь, терпеть не могу курить в автомобиле, да и запах прокуренного салона тоже недолюбливаю, но тут уж, как говорится, хозяин барин.

— Дядь Юр, погуди! — набравшись храбрости, просит один из пацанов.

Благодушно улыбаясь, Юра нажимает на круглый диск сигнала.

Тру-ля-лю-лю! — к восторгу пацанов над автостоянкой раздаётся заливистая трель.

Ждать нам приходится больше получаса.

Вышедший из подъезда гостиницы Высоцкий выглядит хмурым и помятым, словно не спал всю ночь, из-за чего кажется даже ниже ростом.

За ним выпархивает Марина Влади. Улыбка её выглядит слегка натянутой, словно она уступает капризу неких великовозрастных детей, соглашаясь играть с ними в их мальчишеские игры. Вообще, она девочка серьёзная, взрослая, и делает всем этим нам большое одолжение.

Они оба в джинсах и тонких летних водолазках, похожи на иностранцев. Хотя я, даже пытаясь анализировать, не могу понять, в чём разница. Просто наши люди, имея даже деньги и возможности, так не одеваются и не выглядят.

Высоцкий буркает что-то приветственное, но неразборчивое, жмёт нам руки и лезет в автомобиль.

— Работал всю ночь, — слегка виновато поясняет Марина, — писал.

За руль, кстати, садится она.

Следуя за серым Рено, наш автомобиль выезжает со стоянки у гостиницы и направляется в горы.

* * *

Михаил Таль, экс-обладатель шахматной короны, один из самых знаменитых людей Советского Союза, лечится сейчас в Крыму, недалеко от Ялты, в санатории «Украина».

Спорт в Советском Союзе всегда занимал особое место, причём не только массовый, дворовый, но и в особенности так называемый спорт высоких достижений.

Ведь каждая такая победа — это возможность поднять престиж страны на международной арене. А самих спортсменов, сумевших надрать задницу иностранцам, чествуют не меньше, чем космонавтов.

Каждая медаль, олимпийская ли, мирового первенства или престижного международного турнира, всегда на счету.

И, конечно, особое место в этом занимают те виды спорта, в которых мы традиционно сильны. Это хоккей, фигурное катание, гимнастика, ну и, конечно, шахматы.

Советская шахматная школа, без сомнения, десятилетиями лидирует на планете. В тех редких случаях, когда шахматная корона достаётся кому-либо из зарубежных гроссмейстеров, миллионы болельщиков падают в уныние, но ненадолго. Очередной шахматный гений возвращает её в Союз.

Но Михаил Таль выделяется и в этом исключительном кругу. Его любят не только за победы, но и за дерзкую эмоциональную манеру игры. Он вдребезги разбил легенду о шахматистах, как о холодных бездушных людях с арифмометрами вместо мозга. Не зря его прозвали «Флибустьером шахматной доски», «Романтиком» и «Волшебником из Риги».

Он играл пылко, порой интуитивно, из-за чего, к сожалению, нестабильно, показывая то высочайшие результаты, то настоящие провалы на ровном месте.

И жил так же бурно, как и играл. Был отчаянным гулякой и дамским угодником. Это несмотря на слабое здоровье, из-за которого половину времени он проводил в больницах и санаториях.

Я мысленно прокручиваю всё это перед игрой. Пускай преферанс — это не шахматы. Там бы против Таля у меня не было ни единого шанса. Но и здесь стоит понимать, что мне предстоит играть с гениальным стратегом и человеком с идеальной, да ещё и тренированной памятью, что в значительной степени снижает возможность финтов, которые я могу против него применить.

Самого Высоцкого я в расчёт, как игрока, практически не беру. Мне кажется, что основной поединок развернётся между мной и гроссмейстером.

— О чём задумался? — спрашивает меня Юра.

— О том, как их обыгрывать буду, — отвечаю.

— Как, как, — смеётся он, делая транзистор потише. — Весело и подчистую.

— Зачем? — спрашиваю. — Может быть, стоит наоборот проиграть? Пусть убедятся, что я честный игрок, не «шпилевой». Это ведь не стыдно и вполне естественно проиграть экс-чемпиону мира.

— Эх ты, Достоевский! — усмехается Юра. — Руки у тебя золотые, а вот мозги фраерские.

— Как так? — удивляюсь я.

Мне в этой ситуации от Юриных слов ничуть не обидно. Пускай в технике игры я его превосхожу, но вот уникальным навыкам, с которыми игрок может втереться в доверие к кому угодно, начиная с неподкупного прокурора и заканчивая безутешной вдовой, этому мне ещё учиться и учиться.

Не зря в криминальном мире даже существует такая специальность — «вор на доверии». Этих людей жертвы сами пускают в квартиры и, можно сказать, отдают им деньги в руки. Без всяких умных книжек, коучей и курсов по психологии такие специалисты могут стать лучшими друзьями моментально для кого угодно.

Как? А как сапожным ножом вырезают печати, неотличимые от оригинала? Как без всяких ксероксов рисуют купюры, которые пропускают даже кассиры с многолетним стажем? Криминальный мир богат талантами, и сейчас со мной в одной машине сидит один из них. Так почему бы мне не поучиться?

— Так почему бы мне не проиграть? — повторяю я вопрос.

— Зачем? — посмеивается Юра. — Ты хочешь их разочаровать?

— Чем разочаровать? — искренне не понимаю. — Они же деньги получат.

— У них этих денег и без тебя, как у дурака фантиков, — смеётся он. — Они не знают, на что их потратить. Ну, купил ты квартиру кооперативную, ну машину. Бабу свою рыжьём и стекляшками обвешал. И что? И всё! Вон тому же Высоцкому, зачем ему деньги? У него куртка из Парижа, джинсы из Милана. Машину ему жена подарила. Да его в любом кабаке до конца жизни будут поить и кормить бесплатно. Он — Высоцкий! Зачем ему эти бумажки?

— Хочешь сказать, что они ему руки жгут? — доходит до меня.

— Именно, — кивает Одессит. — Ведь чувствовать, что у тебя что-то есть, можно только тогда, когда ты это тратишь. Они к нам за эмоциями идут, за адреналином. Ведь разом много денег проиграть, это всё равно что с парашютом прыгнуть. Или в бочке с водопада спуститься. Там за бугром есть такое местечко — Монте-Карло — специальное созданное для таких людей. Думаешь, туда нищие едут, чтобы разбогатеть? Так нет. Там как раз собираются те, у кого этих денег куры не клюют. Они туда проигрывать ездят. Это вроде как кровопускание такое. В Советском Союзе Монте-Карло нет, зато есть мы.

— То есть получается, — говорю, — они хотят, чтобы я их обыграл?

— Конечно, — Юра радуется, что я его понял. — И не просто обыграл, а разбил в пух и прах. Без штанов оставил. Ведь только тогда они будут об этой игре вспоминать и знакомым рассказывать. О том, что они с настоящим ялтинским шулером играли. Это, ну не знаю, можно сказать, как с медведем бороться и после этого живым остаться. На всю жизнь впечатление. Ты понял меня, Фёдор Михайлович?

— Кажется, понял, — киваю.

— Ну тогда иди и покажи им класс.

Наш автомобиль, вслед за звёздной парой заруливает на стоянку. Приехали.

* * *

С тех пор как профессор Боткин ввёл моду на оздоровление в Крыму, это место стало невероятно популярным у столичного бомонда.

Боткин разработал свою собственную уникальную методику, в которую входило лечение с помощью крымского вина и оздоровительного сна на морском побережье. Неудивительно, что у него отбоя не было от пациентов.

Ну а по моему личному ощущению после промозглого и зимой и летом Санкт-Петербурга солнечная Ялта во всех своих составляющих была универсальной панацеей.

Неслучайно знать Российской империи, да и сама императорская семья, строили здесь свои летние дворцы, сейчас по всем заветам социальной справедливости переделанные в музеи санатории для трудящихся.

Санаторий «Украина» на фоне того же Ливадийского дворца был абсолютным новоделом, однако своей роскошью ничуть не уступал бывшей царской резиденции.

Помпезное здание в античном стиле, с целым каскадом лестниц и аллей, увенчанное статуями. Оно должно было наглядно показывать всем, что вот здесь в отдельно взятом месте Советского Союза коммунизм уже наступил.

Если Высоцкого и Влади пускают внутрь без всяких сомнений, то ко мне на воротах долго присматриваются, и даже мой членский билет Союза писателей не играет особой роли на чаше весов.

Только личное и довольно решительное вмешательство Марины Влади, поднаторевшей в последние годы в борьбе советской бюрократии, решает вопрос. Ссориться с ней не решается даже седоусый вахтёр, и я понимаю, что за этой женщиной, Владимир Высоцкий долгие годы находился как за каменной стеной.

Именно в ней чувствуется какой-то несгибаемый стержень. Высоцкий же в этой паре — чистый хаос, притянутый к своей противоположности философскими законами всемирной диалектики.

Юра пройти даже не пытается и без особых возражений разводит руками, обещая ждать меня столько, сколько понадобится. Напоследок он ободрительно подмигивает, словно напоминая о нашем разговоре. «Оставь их без штанов, Федя».

Мы идём к лечебному корпусу по идеально ровной кипарисовой аллее. Отсутствие даже малейшей мусоринки, да что там, косо растущей травинки, вызывает какое-то нереальное ощущение, словно ты оказался в научно-фантастическом фильме про «прекрасное далёко».

К нам навстречу идут чинно прогуливающиеся отдыхающие передовики производств, лауреаты Государственных премий, академики.

На Высоцкого смотрят с интересом, даже оглядываются. Очевидно узнают, но никто не лезет с вопросами или попыткой взять автограф. С парой человек он даже оказывается знаком и походя здоровается.

— Я не могу вас пустить, — нам решительно заступает дорогу невысокая и круглолицая медработница с едва заметными веснушками на щеках. — У Михаила Нехемьевича сегодня процедуры. У него вчера был рецидив, ему нельзя беспокоиться. Доктор запретил любые посещения.

Весь медперсонал тоже словно сошёл с киноэкрана. Седовласые улыбчивые доктора, молодые симпатичные сёстры и санитарки в строгих, но элегантных, выбеленных до хруста халатах и туфельках на низком каблуке. Идеальное сочетание эстетики, приветливости и профессионализма.

— Барышня, ну это же мой друг, он же нас ждёт, — с обаятельной хрипотцой в голосе говорит Высоцкий. — Вы представляете, при нашем графике вот так просто увидится — какая это редкость! Тут же такое дело… честь шахматной короны на кону!

— Ничего не знаю, у него режим, — настаивает она, заправляя под форменный колпак белокурую прядь.

— Светочка, ну что ты здесь людей пугаешь? — доносится голос со стороны лестницы. — Они же натуры впечатлительные, решат, что я при смерти волноваться начнут. Я здоров как бык, и также силён.

В холле появляется подвижная фигура знаменитого шахматного короля. Он одет в довольно обычный для пациента лечебницы синий спортивный костюм, который в моём сознании, привыкшем к официальным фотографиям с турниров, совсем не вяжется с привычным образом гроссмейстера.

Брови Таля сурово нахмурены, а тёмные пронзительные глаза смотрят исподлобья. Медработница от неожиданности охает, словно этот взгляд поражает её в самое сердце.

Таль бесцеремонно приобнимает девушку, звонко чмокая её в щёку, таким образом полностью лишая воли к сопротивлению. В этом жесте куда больше жизнелюбия и широты души, нежели фривольности.

После того как три живые легенды — две советских и одна французская — поприветствуют друг друга, доходит очередь и до меня.

— Вот Миша, — говорит Высоцкий, — молодой человек грозится обнести тебя в пух и прах.

— В шахматы? — тот вскидывает голову в каком-то удалом бретёрском жесте. — Для начала дам ему в фору коня, но думаю, даже с этим он не потянет.

«Мы сыграли с Талем десять партий…»

— В преферанс! — Высоцкий щурится, словно придумал какую-то очень забавную шутку.

— Если хотите, я дам вам фору, — говорю. — Коней у меня в колоде нет, так что как насчёт бубнового туза?

— Нагл, самоуверен, азартен, — оглядывает меня Таль. — Прямо как я в юности. Что же… это может быть любопытно. Не будем терять время.

Мы идём вслед за ним по длинному коридору, проходим огромную рекреацию с зимним садом и оказываемся в небольшом, но уютном зале.

Мода на шахматы коснулась и этого места, поскольку оно представляет самую настоящую шахматную гостиную. Судя по количеству досок, здесь можно проводить не меньше десяти партий одновременно. На стене висят большие магнитные демонстрационные доски, на которых может отображаться ход самых важных партий.

Но это всё ближе к стенам, а по центру сама комната превращена в поле для шахматной баталии. Паркет выложен двумя цветами: светло-белым и тёмно-коричневым, и составляет огромные клетки.

Рисунок представляет собой шахматную доску, на которой стоят большие фигуры размером как минимум мне по пояс. Ради любопытства, поднатужившись, приподнимаю одну из них двумя руками.

Таль ведёт нас к небольшому столику со столешницей, на которой изображены уже набившие мне оскомину чёрные и белые клетки. Мы садимся в удобные низкие кресла.

— Здесь нас не потревожат, — говорит Таль. — Здесь я разбираю комбинации, провожу время в размышления, и меня запрещено беспокоить.

Он подмигивает и жестом фокусника извлекает из-за большой кадушки с фикусом фляжку армянского коньяка.

Высоцкий заметно оживляется.

— У вас хотя бы стаканы есть? — вздыхает Влади.

— А мы чаю попросим, — потирает руки Высоцкий, — в подстаканниках.

— Колоду принесли? — спрашиваю я. — пока мы не удалились от темы и не забыли, зачем пришли.

Марина щёлкает замочком маленькой чёрной сумочки и извлекает оттуда запечатанную колоду.

— В «Союзпечати» купили?

— В фойе отеля, в «Сувенирах».

— Пойдёт, — киваю.

— Вот что за выкрутасы? — лениво бурчит Высоцкий. — Мы тебе на слово верим.

— Это пока, — говорю.

Таль хмыкает, наклоняясь вперёд. Кажется, теперь ему и вправду интересно.

Я откладываю шестёрки и тасую колоду.

Ну что, поехали?

Таль очень хорош, он собран, сосредоточен и не допускает ошибок. В принципе это понятно, голова у бывшего чемпиона мира по шахматам как Дом Советов, а преферанс намного более простая игра по сравнению с его профильным видом деятельности.

Вот только он авантюрист. Это проявляется в шахматах, стиль Таля уникален, и тем более заметно здесь.

Если бы я был на его месте, то зная с кем играю, вообще бы не рисковал. Играл бы только то, что уже на руках и исключал бы любой риск. Но Таль не такой и это, вкупе с моей ловкостью рук, сказывается.

Играем мы до двадцати с кругом распасов вначале, можно было бы ещё после закрытия пули устроить эту лотерею, но она ни к чему. Пока ни к чему.

Потому что уже сейчас, когда до конца игры остаётся всего несколько раздач становится понятно, что и Высоцкий, и Таль проигрывают.

И если Таль в итоге лишится максимум тысячи, при пяти рублях за вист это не очень много, на самом деле. То Владимир Семёнычу очень сильно не везёт. Он летит уже порядка червонца.

Что вкупе с его же обещанием удвоить проигрыш Таля даёт мне около двенадцати тысяч рублей, которые я выигрываю за один, пусть и достаточно длинный вечер.

В помещении шахматного клуба кроме нас четверых никого нет.

Несмотря на то, что мы в санатории, тут уже накурено хоть топор вешай. Поэтому Марине даже приходится выйти ненадолго и прийти не одной, а с работником санатория. Высокий седой мужик что-то там подхимичил и о чудо! Кондиционер, который тут, вообще-то, есть, но не работал всё это время, начинает выполнять свои обязанности.

Дым, не брильянтовый как у Ильфа и Петрова, но тоже очень даже денежный потихоньку рассеивается, а вместе с ним таят и шансы советских звёзд на хоть сколько-нибудь удачный итог вечера.

Высоцкий снова без двух на семерной, потом Таль рискует и играет семерную, понадеявшись на расклад, и тут вот он шанс их утопить ещё сильнее!

— Пас, — звучит голос Высоцкого.

— Аналогично, — вторит ему Таль.

Я могу и сыграть, на самом деле. У меня длинная масть в бубях и перехваты в остальных мастях. Шесть уж точно будет, я же сдавал и понимаю, что к чему.

Но если я, наоборот, спасую, то списав с горы единичку, суммарно нарисую десятку моим противникам.

Такой шанс упускать нельзя.

Правда, выход из распасов прогрессирующий, на следующей раздаче нужно играть минимум семь, а через одну вообще восемь, что, учитывая тот факт, что сдавать буду не я довольно опасно.

Вернее было бы опасно, если бы не моя память и, в очередной раз выручающая меня советская полиграфия. Вернее её качество.

Я за эти три часа уже успел выучить все дефекты рисунка рубашки и теперь читаю как по писаному.

Это уменьшает риск до приемлемого, и я, докурив очередной Кемел, говорю:

— Пас.

— Интересно, — говорит Таль, в последние полчаса он практически не разговаривает, только торгуется и отделывается односложными комментариями, — учитывая ситуацию это хороший шанс хоть что-то поправить.

— Увидим, — односложно отвечаю я и Миша вскрывает первую карту несостоявшегося прикупа.

Валет бубей. У Таля бланковая дама, он морщится, но Высоцкий в ещё более худшем положении, у него вообще король.

Я отдаю десятку, и Таль снова вскрывает карту из прикупа. На сей раз это пиковый король и теперь уже знаменитый шахматист забирает тузом.

Моих тут нет вообще, поэтому можно немного расслабиться и понаблюдать как за соперниками, так и за Мариной Влади.

Судя по всему, она действительно любит своего мужа. Какая женщина, особенно если она звезда мирового кино и вообще красавица, согласится пробыть четыре часа статистом и просто смотреть, как три мужика играют в не очень зрелищную карточную игру.

Преферанс же это не покер, и игру не показывают по телевизору с комментатором и компьютерной графикой и аналитикой. Поэтому стороннему человеку, к тому же не разбирающемуся в игре скучно.

Но Влади это не волнует. Она сидит на диване рядом со своим мужем и обнимает его сзади. Практически семейная идиллия.

После того как Таль взял три взятки, а Высоцкий семь распасы чуть было не заканчиваются. У Миши на руках аж пять червей с тузом и два марьяжа. Хороший шанс для того чтобы взять семь. Он пытается это сделать, заказывает игру, козырь, естественно, черви.

— Вист, — говорю я.

— Интересно, — бурчит себе под нос Высоцкий и тоже говорит «Вист». Я его понимаю. У него то два туза, практически стопроцентная вероятность.

Но штука в том, что у меня, благодаря знанию расклада тоже всё в порядке. Я вижу, как нужно сыграть правильно.

А я могу и делаю это. Итогом становится очередные 4 в горе у чемпиона мира по шахматам и продолжение распасов.

Таль не сыграл, и мы продолжаем распасы. Итогом круга становится то что я ещё сильнее оторвался.

А потом закрыл пулю эффектным мизером.

Он у меня был дырявый, но прикуп и расклад всё поправили.

И вот он итог. Десять с половиной тысяч чистого выигрыша и ещё полторы штуки от Высоцкого бонусом.

Это не мелочь и это очень приятно.

— Да уж, — смеётся Высоцкий, но очень уж натужно, — вот уж не ожидал, что меня так разденут, какие-то четыре часа, а обобрал ты меня Фёдор Михалыч ну просто как липку.

— Да, это было очень эффектно, — отвечает ему Таль. И я ведь смотрел за руками нашего молодого товарища. Профессиональное, знаете ли. Мы шахматисты умеем концентрироваться в важные моменты.

— И что? — тут же оживляется Высоцкий.

— А ничего, Фёдор Михайлович просто очень хороший и, что немаловажно, везучий игрок. Если бы он, мухлевал я бы это заметил.

Миша раскуривает сигарету, мы чокаемся очередным коньяком, и он продолжает.

— Карты мы купили прямо перед игрой и они не краплёные, я бы это тоже заметил. Так что Володя, проиграли мы с тобой. Я просто много, а ты неприлично много.

— Да, это верно. Но знаете что. Я бы не против отыграться. Как играет Фёдор мне, да и тебе Миш, уже понятно. А два раза в одну воронку снаряд не падает. Так что мне нужен матч реванш.

— Мне тоже интересно ещё раз сыграть с Фёдором, не из-за желания отыграться, — как-то даже меланхолично добавляет Таль, — хочется ещё раз посмотреть как именно вы, Фёдор Михайлович играете. Испытать эстетическое удовольствие, знаете ли.

Прав, тысячу раз прав Юра, когда говорит, что такие люди как Таль или Высоцкий, настоящие советские звёзды и селебрити, играют в карты с такими как, мы не ради выигрыша. Тот же Таль просто обязан понимать, что шансов выиграть не очень много. Они играют как раз для того, чтобы их обыграли, но обыграли красиво. Так, чтобы потом можно было бы за стопкой или бокалом рассказать историю. Вернее даже не так, Историю!

Что ж, я не против. Тем более что это полностью входит в мои планы. Результат этой игры очень быстро разнесётся по всей округе, и кто нужно о нём услышит. И значит, что моя бесконечно далёкая от личного обогащения цель станет чуть более выполнимой.

— Если вы не против, то можно и сыграть. Вот только, есть одно маленькое «но», — отвечаю я.

— И какое же? — сразу же реагирует Высоцкий.

— Я в долг не играю. Ни с кем и никогда. И даже с вами я этого делать не буду. Так что, если конечно, у вас в карманах нет ещё пятнадцати тысяч, то давайте перенесём это дело.

— Да что переносить? — кипятиться Высоцкий, раз решили, значит решили. Деньги — брызги.

Таль в этот момент вежливо просит его извинить и куда-то уходит. Через десять минут, которые заняты сигаретами, он возвращается и демонстративно показывает солидно выглядящую пачку.

— Здесь три тысяч рублей. Это за предыдущую игру, — Половина меняет своего хозяина и занимает место во внутреннем кармане моего пиджака, — а это на следующую.

У Высоцкого деньги тоже имеются. Он со мной рассчитывается, а потом чуть замешкавшись достаёт из кармана своей пижонской куртки и кладёт на стол ключи с щёгольским ромбом на брелке.

— Вот, играем на мою машину. Если что Фёдор её забирает в счёт долга. С тобой Миш мы договоримся, если что, правильно?

Таль кивает, а я же смотрю на Влади. Как-никак машина — это её подарок Высоцкому. Даже интересно, как она отреагирует на такое сумасбродство мужа.

Но смотри ж ты. Красавица француженка только возводит очи горе и ничего не говорит. Видно не врали, те кто говорил и писал, что у них действительно была большая любовь, и что она ему с одной стороны прощала очень многое, а с другой стороны держала в рамках, как минимум, если говорить о наркотиках. Ну или старалась держать.

— Хорошо, — отвечаю я, — сувенирный магазин ещё работает? Нужна свежая колода.

Через пару минут требуемое уже у меня в руках, Таль чертит новую пулю, а заботливая Марина куда-то вышла и вскоре на соседнем с нашим столе появляется ужин, вернее, скорее закуска. Я практически не пью, а вот Владимир Семёнович хорошо так напирает на коньячок, да и Миша нет-нет да и составляет ему компанию. Талю это не мешает играть, а Высоцкому всё равно. Он что трезвый что пьяный нам не соперник.

Сценарий следующей игры, более длительной, до сорока, но по тем же ставкам червонец за вист немного отличается от того что, я изобразил несколькими часами ранее.

Если в первой игре я давил бульдозером сразу, не оставляя ни малейшего шанса обоим оппонентам, то сейчас позволил себе намеренно отдать несколько розыгрышей. Правда максимум что я недобирал это одна взятка.

Причина, по которой я намеренно показывал, что проигрываю очень простая — всё те же слова Юры о том, что надо сделать хорошее шоу.

А камбек посреди проигранной игры и последующий разгром — это лучший сценарий. Адреналина надпочечники моих соперников накачают им по самую макушку.

Первый час я проигрывал примерно рублей семьсот, это на вскидку, лень было считать точнее, а потом, когда Высоцкий заметно повеселел, решил — хватит.

Как раз Владимир Семёнович сдал мне две длинные масти без тузов, которые ждут меня в прикупе.

Мы бьёмся за игру с Талем, у того семь старших пик, и на моих восемь первых он сдаётся.

Я эффектно переворачиваю прикуп, а потом беру его, сбрасываю две малки в крестях, семь и восемь и объявляю игру.

— Девять бубей, — козырный туз сдаёт мне Высоцкий.

— На девятерной вистуют только пьяницы и студенты, пас. — голос очередного солнца русской поэзии изрядно противоречит его словам, но дело сделано. Два паса и я показываю расклад. Действительно, девять взяток.

С этого момента начинается мой ренессанс. И для того чтобы начать выигрывать, и выигрывать крупно я не сдаю себе выигрышные расклады. Я набираю своё на первом слове, а свою раздачу использую выборочно. То сдаю почти-почти для одного, то для другого, то себе маленькую, но верную игру.

Правда, пару раз всё-таки пришлось сдать себе и большую игру, Мизер и десятерную.

С мизером вообще смешно получилось, сначала его сдал мне Высоцкий, а потом я сам.

— Мизеры ходят парами, — философски отмечает Таль, — он всё так же внимательно изучает, как я играю и как я сдаю, но всё чисто, я не даю ни малейшего шанса в себе усомнится.

В итоге ещё через шесть часов, санаторий Украина в это время уже погрузился в вечерний мрак, я заканчиваю. Пуля закрыта и пора считать, что и у кого получилось.

Минусую гору, раскидываю висты, сокращаю их и вот он результат.

— В этот раз получилось меньше, — говорю я Талю. Он тоже всё видит и кивает.

— Да, я сменил стратегию, играл более осмотрительно, но мне снова это не помогло. Моё почтение, Фёдор. У вас редкий талант, — в это время он отсчитывает мне восемь сотенных купюр, которые занимают почётное место рядом со своими товарками.

Правда, одна из них, со счастливыми серией и номером задерживаются на столе, и я с улыбкой подаю ручку и купюру Талю.

— Может, распишетесь? — Вставлю в рамочку и повешу у себя над письменным столом. Будет очень ценный сувенир.

Это не пустая бравада и бездумное отношение к деньгам, вовсе нет. Это точно такая же игра как и всё что я делал до этого. И буду делать очень скоро, буквально через несколько минут, когда очередь дойдёт до Высоцкого.

У того дела не столь радужны, если можно так сказать про человека, который проиграл восемьсот рублей, шесть месячных зарплат. И это только что, не будем забывать про предыдущие полторы тысячи.

Владимир Семёныч же остался без круглой суммы в двадцать пять тысяч. Обычный советский гражданин столько не увидит никогда в жизни, разово, конечно. Это примерно зарплата врача за двенадцать лет.

И большая часть этой суммы это Renault 16, которую Высоцкий оценил в тринадцать тысяч.

Правда, на самом деле вообще без разницы, сколько на самом деле может стоить этот автомобиль в Советском Союзе. Если мне не изменяет память, то Влади купила его за три тысячи марок. По нынешнему курсу, а газеты регулярно публикуют эту совершенно ненужную для простых советских граждан информацию это 1200 рублей. Но с учётом того, чья это машина, то цена будет намного выше даже той, что озвучивает мне Высоцкий.

И без разницы мне, потому что я беру ключи, любуюсь на заграничный брелок, а потом с улыбкой подаю его Марине.

— Вы знаете Марина, я ведь ваш большой поклонник. Куприна я считаю своим учителем и то как, вы сыграли в фильме по его повести было великолепно. Поэтому позвольте мне преподнести вам этот скромный презент. Говорю сразу, отказа я не приму.

Вот так вот господа и дамы, шахматисты и поэты с артистами и актрисами. Шикарный жест, которым я подвожу итог этого вечера.

Этим я убиваю даже не двух зайцев, а целую стаю. И не беру машину у подвыпившего и немного потерявшего контроль над собой человека, я же не сволочь, и возвращаю подарок, который всё тому же человеку сделала его любимая женщина и, что самое главное, делаю иррационально широкий жест, который точно меня выделит из целого ряда катал всех мастей. А Высоцкий знаком со многими из них, это наверняка.

Лучшего пропуска в мир большой игры, о которой говорил Юра, и быть не может.

Плюс, что тоже немаловажно, хотя на самом деле это главное, о том что я обыграл Высоцкого на очень много денег и не взял его машину, наверняка узнают интересующие меня фигуранты. И в голове этих ублюдков должна сложиться очень простая, но при этом логичная, цепочка.

«Раз этот московский фраер не взял машину, которая стоит как новая Волга, а то и больше, то наверняка денег он на Высоцком сделал ну просто неприлично много».

Это будет означать, что совсем скоро мной заинтересуются.

Ну а пока Влади принимает мой подарок, на Таля и Высоцкого, особенно на Высоцкого, это тоже производит нужное впечатление.

И вот мы уже, правда без Миши, едем в Тавриду, продолжать так удачно сложившийся для меня вечер.

Уже знакомый мне швейцар мигом входит в положение, всего то двадцать пять рублей, сущие мелочи. И вот мы уже в ресторане и сидим в достаточно приватной обстановке. Она нужна, чтобы один из самых популярных людей в стране мог отдохнуть и не поднимать бесконечные тосты и не принимать подарочный коньяк и водку в товарных количествах.

Правда о том, что Высоцкий и Влади в ресторане всё равно узнало достаточно много народу, хорошо хоть они все были их знакомыми. Поэтому мой кошелёк, а проставлялся победитель, изрядно похудел. На фоне выигрыша это было не очень много, но в любом случае три месячных зарплаты я в ресторане оставил.

Посидели мы очень хорошо, и связи как и репутация у меня теперь ну просто отменные. Ещё бы, я же и Таля обыграл дважды, и у Высоцкого сначала машину выиграл, а потом её не взял, прям богемная легенда.

Жалко только что вечер пришлось завершать не самым приятным образом. Я вызвал такси до гостиницы и когда вышел из него, то меня уже второй раз окликнул товарищ следователь.

— Фёдор Михайлович, прошу в машину, расскажите о своих приключениях.

— Это уже становится традицией, — говорю я следователю, когда сажусь в его машину. Волга мягко трогается и плавно набирая ход буквально скользит по ночным улицам Ялты.

В свете фонарей мелькают ночные прохожие, Целые компании, влюблённые парочки и просто одиночки. Приморский курортный город готовится отходить ко сну даже не зная, что существует его изнанка. На которой живут чудовища.

— Что поделать, Фёдор Михайлович, — отвечает мне Федоров, — вы слишком своевольный кадр, чтобы пускать дело на самотёк. Я так понимаю, ваша затея с Талем и Высоцким удалась?

— Более чем, — открываю окно машины и закуриваю, — думаю я оставил достаточно хлебных крошек для интересующих нас людей.

— Простите что? — непонимающе переспрашивает Фёдоров.

— Хлебных крошек. Есть такая сказка про брата и сестру, Гензеля и Гретель. Не читали? Братья Гримм у нас в Союзе очень популярны.

— Нет, не припоминаю, — сухо отвечает Фёдоров.

Следующие пять минут мы едем в тишине и наконец останавливаемся возле уже знакомого мне здания прокуратуры.

Спустя ещё пару минут я в уже знакомом кабинете. Тут всё так же накурено, а вместе с Болотиным меня и Фёдорова ждёт ещё один, не побоюсь этого слова, типчик.

Низенький с сальными волосами мужик в чёрном похоронном костюме, кстати, не очень хорошо сшитом да ещё и плохо сидящем.

Весь его облик говорит о том, что это крайне неприятный человек, вот такой прям до отвращения неприятный.

— Знакомьтесь, Фёдор Михайлович, — Юрий Дмитриевич Белогорский, со вчерашнего дня ещё один член нашей следственной группы из Москвы.

— Рукопожатие Белогорского было под стать его внешности, безжизненное и холодное, как будто с трупом поручкаться пришлось, честное слово.

— Наслышан о вас и о ваших талантах, товарищ Евстигнеев, — а вот голос резко контрастирует, говорит Белогорский хорошо поставленным баритоном. Ему бы актёром озвучки быть честное слово, а не в органах работать.

— Надеюсь, вы слышали только хорошее, — усмехаюсь я.

Болотин между тем снова готовит кофе, а Фёдоров делает приглашающий жест рукой.

— Прошу садиться товарищи и Фёдор Михайлович, мы ждём вашего доклада.

— А докладывать пока особо нечего, товарищ Фёдоров. Время я провёл, прямо скажем продуктивно, но это всё не более чем подготовка, — пересказываю, как прошли последние два дня и чего мне удалось достичь. Все трое слушают внимательно. Болотин и Фёдоров с видимым одобрением, а вот новенький с какой-то нарочитой брезгливостью.

— Ваша продуктивность чувствуется по запаху, — Белогорский демонстративно втянул воздух носом, — развлеклись за казённый счёт и называете это продуктивностью?

— Да, более чем. Я не развлекался, как вы выразились, Юрий Дмитриевич, а работал.

— И сколько же вы заработали, если можно так выразиться? — тон у него такой, что хочется в морду дать.

— Достаточно, товарищ Белогорский, достаточно. Или вам финансовый отчёт нужен? Так несите бумаги, сейчас отчитаюсь.

— Олег Петрович, — обращается этот московский хрен к Фёдорову, — я уже говорил вам, что привлечение Евстигнеева, Фёдора Михайловича к нашему делу это очень плохая идея. И сейчас, пообщавшись всего пару минут с этим кадром, товарищем у меня язык не поворачивается его назвать, я могу с уверенностью сказать, что только укрепился в своём мнении.

— Позвольте спросить, не товарищ Белогорский, раз я вам не товарищ то и вы мне тоже. И что же вас не устраивает в моей кандидатуре?

— Буквально всё! И ваш моральный облик и самое главное ваше предложение. Мы с товарищами Фёдоровым и Болотиным не в бирюльки играем, а расследуем серию особо тяжких преступлений. И ваше предложение, вмешаться в личную жизнь лучших людей нашей страны, её гордости, поэтов, настоящих писателей, а не бумагомарателей как вы, спортсменов, шахматистов и певцов совершенно неуместно. Вы этими гнусными выходками с товарищами Высоцким и Талем совершенно себя дискредитировали и я настаиваю, товарищ Фёдоров, настаивая на том, чтобы любое сотрудничество с этим гражданином прекратить и, более того, привлечь его по всей строгости закона! За незаконное обогащение. Сегодня он ограбил товарища Таля, а это самый настоящий грабёж, а завтра что? Он же уже втёрся в доверие и к товарищу Высоцкому и товарищу Талю. Знаю я эту породу. Они всё делают, чтобы вот так вот очаровать человека, стать своим. Потом Евстигнеев вернётся в Москву, будет вхож в высокие круги, к сожалению, среди ответственных товарищей нет-нет да и встречаются любители пощекотать себе нервы.

Баритон Белогорского подводит его, и он пьёт воду. Я с отвращением смотрю, как движется кадык на его цыплячьей шее. Вот он ставит стакан на стол и продолжает свой обличительный монолог.

— И в результате этот человек обманом и подлостью выудит у добропорядочного, но слабого советского человека, нужного государству человека, тысячи, а может быть и десятки тысяч. И человеку может сломаться или испугаться осуждения в семье и что дальше? А я вам отвечу. Полезет в петлю! А нам с вами отвечать. Потому что мы всё знали, а мер не приняли!

— Знаете что, гражданин Белогорский, — Я нарочито медленно встаю из-за стола и отодвигаю стул, — идите вы в задницу. Тоже мне нашёлся поборник высокой советской морали.

Достаю из внутренних карманов выигранные деньги и кидаю их на стол. Потом к этим пачкам прибавляется чек из ресторана.

— Вот, сдаю под отчёт. Выпитое и съеденное извините, прямо сейчас вернуть не смогу, но вы не стесняйтесь, подождите пару часов, и всё будет, правда в виде продукции глубокой переработки. Но тут уж извините, физиология — это наука. И я умываю руки. Работать с клиническими идиотами я не желаю и не буду.

— Ты что себе позволяешь, щенок! — кричит этот козёл и тоже вскакивает из-за стола, — Да я тебя!

— Что ты меня? Посадишь? Давай, сажай! Только за что? Состава преступления нет, как и заявления от потерпевших. Сейчас уже не то время. Совсем не то. Так что максимум что ты можешь это впаять мне 15 суток за хулиганство. Максимум. Так что, вот деньги. А я пошёл.

Сцена получается ну чисто «Ревизор». После моей отповеди этот придурок сидит открыв рот а два других следователя молча смотрят на меня даже не пытаясь помешать или влезть в разговор.

Уже возле двери я оборачиваюсь и говорю Фёдорову:

— Олег Петрович, я своего мнения не менял и не менять не собираюсь. Помимо всего прочего, вам нужно обратить внимание на окружение тех состоятельных людей, которые, как выразился ваш коллега, добропорядочные, но слабые и любят играть. Большие выигрыши всегда оставляют следы. Кто-то кому-то рассказал, пожаловался, кто-то как те же шоферы или кухарки, услышал и передал кому следует. Раз уж вы не хотите ловить на живца, что проще и быстрее, то идите по этому пути. И зря вы связались с этим Белогорским. Он просто дурак. И что хуже всего дурак идейный и почти наверняка инициативный. Был бы он бабой, я бы решил что свою должность через постель получил. Потому что мне совершенно не верится, что такие вот пустоголовые могут и вправду заниматься хоть чем-то кроме взимания платы за общественный туалет.

— Спасибо, товарищ Евстигнеев, — отвечает Фёдоров безэмоциональным голосом, — я подумаю.

— Всего доброго, — прощаюсь я и выхожу на улицу.

Выйдя из прокуратуры, я первое время просто шагаю по ночной улице, давая остыть бурлящим внутри эмоциям. Воспетая ещё Чеховым дурь «унтеров Пришибеевых», найдёт себе место во все эпохи, и может проявиться в самый неудобный момент.

В голову приходит крамольная мысль, уж ни здесь ли Антон Павлович подглядел столь яркий характер? Может, дальние предки товарища Белогорского уже тогда изумляли местный люд?

Домик-то чеховский тут недалеко. Я сейчас на улице Кирова, самой длинной в Ялте, по которой туристы и отправляются в паломничество к жилищу великого насмешника над россейскими чудачествами.

Но мне сейчас совсем в другую сторону. Транспорт, после такой насыщенной беседы мне, конечно же, предоставить не удосужились. Добирайся, Евстигнеев, как хочешь. А то, что мы на тебя убийц-рецидивистов навели, это уже не наши проблемы.

Однако всё, что во мне кипело ещё полчаса назад, сейчас больше напоминает стариковское бурчание. Вскоре и оно тает под очарованием тёплой ялтинской ночи.

Время на часах половина третьего. В эту пору все запоздалые гуляки вернулись по домам, а даже самые трудолюбивые пчёлы дремлют в своих постелях. В воздухе висит запах сирени. Она свешивается пышными соцветиями из-за каждого забора. Белая, разлапистая «Гусевская», тёмно-бордовая «Огни Москвы» и ещё десятки разных сортов, которым я не знаю названия.

Тишина вокруг стоит невероятная. Мои шаги разносятся по пустым переулкам, так словно их слышно на весь город. От этого становится даже неудобно, словно закашлялся в оперном театре, поэтому я стараюсь меньше шаркать ногами и ступаю почти бесшумно.

Наверно поэтому мне и удаётся услышать тихий звук, словно где-то в переулке мяучит котёнок. Тихо так. Жалобно.

Стоял бы сейчас день, с его троллейбусами, толпой и шумом — ни за что бы не услышал.

Мяучит он и мяучит. Нет бы пройти мимо. В любом случае брать к себе я его не собираюсь. Меня с котёнком элементарно в гостиницу не пустят. Молока, там, или сосисок, или чем там полагается задабривать грустных котят, тоже при себе не имеется. Так что искать его в темноте крымской ночи нет совершенно никакого смысла.

С этими мыслями я останавливаюсь и сворачиваю в переулок в поисках источника звука. И совсем скоро нахожу.

На истёртых ступеньках аптеки, построенной, наверное, лет сто назад, сидит девушка. Тоненькая, темноволосая, совсем юная. Обхватила руками коленки и всхлипывает.

Одета в тонкое летнее платье, больше похожее на домашний халатик. А, может, халатик и есть. Только странно, что она в нём по улицам разгуливает.

— Доброй ночи, — говорю первое, что приходит в голову. Ведь хуже выныривающих из темноты незнакомцев могут быть такие же незнакомцы, только ещё и молчаливые. — Заблудились?

— Из дома сбежала, — она решительно шмыгает носом.

— А что так? — удивляюсь.

— Потому что Васька приехал, — объясняет она.

Есть у писателей одна скверная черта. Любопытство. Сколько поговорок про это придумал народ, начиная с Варвары и её носа. Но уйти, не выслушав историю этой девушки, которая в одном халатике плачет в темноте, это выше моих сил. Это, можно сказать, профессиональный риск.

— Кто такой Васька? — спрашиваю, присаживаясь рядом с ней на ступеньку.

— Жених мой, — выпаливает она возмущённо, — точнее, это он считает, что жених!

— А зовут тебя как? — спрашиваю.

— Меня Настя, — говорит она чуть с опаской, словно до неё только что доходит, что она откровенничает с совершенно посторонним человеком.

— А меня Федя! — широко улыбаюсь ей, показывая, что я добрый и дружелюбный, — И как же так вышло, что он себя считает женихом, а ты его — нет?

— Они с Серёгой дружат, с братом моим. — рассказывает Настя, с той откровенностью, с какой делятся обычно своими жизненными невзгодами с людьми, которых никогда больше не увидишь, например, с попутчиками в поезде. — Они с пятого класса не разлей вода. Брат старше на три года, и Васька тоже. Он с детства твердил «женюсь, да женюсь». Я думала, он шутит, а он серьёзно. С армии пришёл и мне предложение сделал. А я сдуру посмеялась тогда, мол «хорош жених, ни кола, ни двора». Да не хотела я замуж! Учиться хотела, в институт поступать! А он психанул и на Север уехал… На свадьбу зарабатывать…

— А теперь вернулся? — догадываюсь я.

— Угу, — девушка всхлипывает, — говорит, что на работе его ценят, и квартиру дают, а если женится, то сразу двушку!

— Ну а ты не хочешь? — продолжаю играть в угадайку.

— Не хочу, — Настя упрямо мотает головой, — я море люблю и тепло. Тут подружки мои, однокурсницы. Не хочу никуда переводиться. Да и не люблю я его… Нравилось просто раньше, что такой большой и сильный рядом со мной ходит. Его все пацаны побаивались. А так, чтоб замуж…

— Так что может быть проще, — советую, — так и скажи, что не любишь.

— Говорила! — снова вспыхивать Настя, — не верит! Считает, что я молодая и глупая, а там «стерпится слюбится»! И родители туда же… Ээээхх… Вот пойду и утоплюсь! Пусть ему потом стыдно будет!

— Не надо топиться, — всерьёз озадачиваюсь решительностью моей случайной знакомой. — Ты скажи ему, что у тебя уже есть жених. Мол, другого любишь. Если этот Василий к тебе и правда трепетно относится, то не пойдёт против твоего выбора.

— Думаете? — с надеждой переспрашивает девушка. — Врать же нехорошо.

— Уверен, — киваю, — это правильная ложь. Во спасение и ради справедливости.

В этот момент ночную тишину разрывает шум мотора. Машина катит вниз по улице Кирова, ослепляя нас светом фар. Визжат тормоза, хлопают двери.

В первую минуту я думаю, что это товарищ Белогорский решил применить ко мне непротокольные методы убеждения. Но вместо бравых молодцов в форме, из машины, которая оказывается обычным такси, выскакивают два молодых парня.

Один широкий в плечах, как два меня с соломенной чёлкой раскачивается, как сошедший на берег моряк. По налитой багрянцем физиономии и остекленевшему взгляду заметно, что он изрядно пьян.

Второй, худощавый и темноволосый тоже подшофе, но держится куда увереннее. Оба в белых рубашках, словно их выдернули из за праздничного стола.

— Настюха, ты сдурела?! — кидается он к моей собеседнице, — а ну, быстро домой! Мать волнуется, в милицию звонить собирается.

— Не пойду, — упрямо заявляет Настя. — Хоть волоком меня тащи!

Между этими двоими очень хорошо заметно сходство. Так что, по-видимому, это и есть брат Серёга. А второй — тот самый Васька «с северов».

— Нааасть! Ну ты чего, а? — сопит Васька, — Что не так-то? Ну, хочешь, я на колени встану?! — заявляет он с пьяной решительностью.

— Не хочу! — вскакивает со ступеньки девушка, — и не поеду я с тобой! У меня, между прочим, жених есть!

— Врёшь! — Василий топчется перед крыльцом, как молодой бычок перед закрытыми воротами, — ты это прям сейчас выдумала! Нет у тебя никакого жениха!

— Есть! — Настя от возмущения топает каблучком, — вот он, жених мой! Фёдор!

Слыхал я в жизни про «кармические бумеранги», но впервые вижу, чтобы тот прилетал настолько быстро. Научил, на свою голову.

— Какой это жених?! — таращится на меня Васька, — это ж курортник какой-то. Накрутил мозги, да? Лапши понавешал?! Поматросить и бросить?!

Брату моя кандидатура в родственники тоже не слишком нравится, так что он, невзначай смещается вправо, перекрывая мне путь к отступлению.

Эх, блефовать, так по полной! Весь невероятный сегодняшний день придаёт мне какой-то весёлой удали.

— Вот такой жених, — говорю, вытаскивая из кармана пиджака коробочку с кольцом из «Ювелирного».

Не в номере же его хранить, честное слово. Сейфов и банковских ячеек нет. Вот и приходится «всё своё носить с собой». Я же планировал в приличное место отправиться, а не бродить по ночным улицам.

Василий, увидев кольцо, как-то вдруг разом потухает.

— Совет, да любовь! — бурчит он.

Затем Васька молча шагает обратно к такси, словно боясь передумать, хлопает дверцей, и автомобиль уносится вдаль.

— Фёдор, значит? — брат девушки окидывает меня взглядом.

— А ты, очевидно, Сергей? — протягиваю ему руку.

Он задерживает рукопожатие, словно не собирается меня отпускать.

— Ну, пошли, Фёдор, — говорит он.

— Куда? — удивляюсь.

— С родителями знакомиться! — заявляет Сергей. — Стол накрыт, водка греется. Не пропадать же добру!

— Вы грибочки покушайте, — говорит мне Дмитрий Фомич, — хорошие грибочки, вкусные… Мария Семёновна сама солила прошлой осенью… Мы в зиму уже поели всё, а одну баночку оставили для особого случая.

Он смотрит на свою супругу с гордостью и нежностью. Та скромно отнекивается, но видно, насколько ей приятно. Супруги Прохоровы женаты уже двадцать пять лет.

Дмитрий Фомич в юности служил на миноносцах. На стене висит его фотография в лихой бескозырке.

После войны ходил на сухогрузах. Теперь перешёл на спокойную работу в порту, к радости Марии Семёновны.

Та учит русскому языку и литературе ялтинских оболтусов. Моя, в каком-то смысле, коллега. Самая обычная семья. Со старым тканевым абажуром-зонтиком, домашними солениями и фотоальбомами. Для моего образа жизни в последнее время — редкостная экзотика.

Глава семейства высокий, чуть нескладный жилистый мужчина с роскошными, начинающими седеть усами. Он протянул мне руку аккуратно, чтобы нечаянно не раздавить мою ладонь и очень удивился ответному крепкому рукопожатию.

Настина мама хрупкая, воздушная и слегка восторженная, что свойственно учительницам литературы, имеющим за спиной крепкий тыл. Учитывая, что с годами восторженность не прошла, тыл действительно крепкий. Глядя на неё, легко представить, какой будет Настя через девятнадцать лет.

Красивой.

— А вот поглядите, Фёдор, тут Настенька в садик пошла. — с гордостью показывает Мария Семёновна, — маленькая, ну такая была хорошенькая…

Альбом тяжёлый, с толстыми картонными страницами. Фото любительские, с чуть поплывшей местами резкостью. Наверное, Дмитрий Фомич в юности увлекался. Краешки фотографий обрезаны узорчатым резаком. Наверняка на обороте каждая подписана аккуратным учительским почерком. «Мы на пляже. Ялта 1956».

— Ну мааам… — возмущённо заявляет Настя, — Фёдору это неинтересно!

— Очень интересно, — говорю мстительно, — а здесь ей сколько?

— Три! — улыбается родительница, — Видите, губы надула? Крабов увидела и испугалась… В жизни, говорит, не зайду в это ваше море! Там всякая гадость ползает!

— Мам!

— Что «мам»? Представляете, потом этих крабов наловила и домой принесла! Они по всей ванной разбежались… А после то котят вечно находила, то щенят… Сердце доброе… вечно в дом всякое тащила… Ой… Я не про вас, Фёдор! Как неудобно получилось…

— Мы лучше с Фёдором водочки выпьем, — перехватывает инициативу Дмитрий Фомич, спасая от дальнейшего изучения фотоальбомов, и разливает ледяную «Пшеничную» по стопочкам. — За знакомство!

К неожиданной рокировке семья Насти отнеслась стойко. Хотя, понятное дело, удивились. Ушли с одним женихом, а вернулись с другим. Однако моё умение заговаривать людям зубы и располагать к себе сработало и здесь. А корочка «Союза Писателей СССР» и вовсе растопила лёд.

В эту благословенную пору недостаточно было накатать пару книжонок, чтобы считать себя «писателем». Если тебя действительно признали в этом высоком статусе, значит, не просто бумагу мараешь, а твоё творчество приносит пользу всему советскому обществу. А не какой-нибудь там «тунеядец».

— Вот, холодечиком закусите… Мария Семёновна варила… золотые руки… А вы с Настенькой как познакомились?

— Да я на встречу с читателями приходил… — говорю, — в институт в её…

— Надо же, — всплёскивает руками Мария Семёновна, — в медицинский?!

— Да не в наш же… — Настя толкает меня под столом коленкой, — в педагогический, на филфак. Меня туда Лидка притащила, она Федину книжку читала оказывается.

— А про что книга? — интересуется Дмитрий Фомич.

— Про Московский Дом моделей, — говорю. — Производственный роман.

Это да… Роман у меня там выдался на славу… Такой, что все столичные рестораны гудели.

— Как интересно, — чуть кривит губы Настина мама. — А сейчас что-то пишете?

Видимо, тема, с её точки зрения, не дотягивает до стандартов высокой литературы.

— Пишу, — говорю, — про Крымское виноделие. Историю и настоящий день.

— Прекрасная тема! — одобряет Дмитрий Фомич, — за это надо выпить!

— Димочка, — напоминает Мария Семёновна, — не забывай, у тебя сердце…

— Помню, милая… мы по последней, — подмигивает он мне.

— Так вы что же, местный? — удивляется Настина мама, — не слышала о вас. А мы, между прочим, классные часы проводим по творчеству писателей-земляков…

— Да!

— Нет… — вырывается у нас с Настей одновременно.

— Я из Москвы, — говорю, видя, как Настины родители напрягаются.

Опасаются, что увезу их кровиночку в столицу. Может, пускай напрягаются? Я ведь жениться-то не собираюсь. Скорее всего, этих замечательных людей вижу в первый и последний раз в своей жизни. Может быть, отсоветуют они своей дочери связывать судьбу со столичным жителем? Тогда вся эта невероятная и неудобная ситуация разрешится сама собой.

— Но Федя решил остаться в Ялте! — рубит на корню мою попытку Настя. — А что, многие писатели переезжали в Ялту! Чехов… Куприн… Горький…

Теперь уже я пихаю её коленкой под столом, на что она отвечает мне невинным взглядом.

— Дело хорошее, но как-то у вас всё неожиданно случилось, — сетует Мария Семёновна, — Дима за мной год ухаживал… Я всё присматривалась… Да и учиться надо было…

— Я в знак серьёзности намерений, — поясняю про уже купленное кольцо, про которое старший брат Насти, Сергей уже успел рассказать родителям.

Он тоже сидит за столом, но, рассказав историю нашего знакомства и отъезда друга Володи «на Севера», молчит, бросая на меня быстрые оценивающие взгляды. Не знаю, что у него на уме, но на скандал он не нарывается.

Не удивлюсь, если после посиделок он захочет со мной поговорить «по-мужски». И хрен его знает, что ему отвечать.

Эта семья настолько непохожа на всю ту публику, с которой мне приходится крутиться в последнее время, на всех этих шулеров, валютчиков, признанных и непризнанных гениев и шалавистых актрис и манекенщиц, что попав за стол к нормальным людям, я чувствую головокружение и лёгкую дезориентацию, как человек всю жизнь вдыхавший отравленные выхлопы мегаполиса и вдруг ощутивший запах лугового разнотравья.

Неожиданно, я проникаюсь к ним какой-то родственной симпатией. Будто мы и правда не чужие люди. Будто я не случайный ночной гость, самозванец, проникший в их дом, по большому счёту, обманом, а действительно могу стать частью этой семьи.

От этой мысли вдруг становится особенно грустно. А, может, это всё усталость и алкоголь. Пора уже и честь знать… Время на часах — уже скоро пять часов. За окном уже светло и чирикают первые птахи.

Причиной застолья в столь неурочный час оказались, как раз тот самый несостоявшийся жених Васька. Перед своим отъездом он нагрянул к Прохоровым просить Настиной руки и сердца. Все были в курсе, кроме самой виновницы торжества. Решили ей сюрприз сделать, думали, обрадуется, а она от неожиданности просто сбежала.

Ну а продолжение истории я не просто знаю, но и был его живейшим участником.

— Ну куда же вы пойдёте?! — охает Мария Семёновна, — Дима, вызови такси Фёдору.

— Да мне тут рядом… — оправдываюсь.

— Куда же?

— На Пушкинскую, — называю жилой район, максимально близкий от моей гостиницы.

— Какое там «рядом»… — возмущается она. — Не выдумывайте.

Такси приезжает неожиданно быстро. Настя вызывается меня проводить до машины, и никто ей не препятствует, наоборот, улыбаются понятливо. Брата Серёгу, который предсказуемо собирался выскользнуть за нами, наоборот, придерживают.

Мол, дай людям пообщаться. Дело молодое…

В подъезде Настя молчит и только перед самым выходом на улицу берёт меня за руку. У самой машины она, приподнимаясь на носочки, целует меня в щёку.

— Наблюдают за нами, — шепчет она, приблизив лицо к моему уху, — нет… нет… не смотрите, пожалуйста!

Серое раннее утро, беспощадное в своей обыденности, похоже на внезапное протрезвление после шумной вечеринки. Мы с Настей выглядим как актёры, застигнутые на сцене, в тот момент, когда в зале включили верхний свет. Глупо и немного стыдно.

— Как мы из всего этого выбираться будем? — спрашиваю её также негромко.

Со стороны кажется, что мы шепчем друг другу всякие свои секретики.

— Не знаю, — говорит она, почти прижавшись ко мне, — И спасибо вам, что не выдали и… Простите меня, пожалуйста.

— Зато ужином накормили, — смеюсь, — или завтраком, тут уж как поглядеть.

— Кто же с водкой завтракает? — хихикает она, — а вы родителям понравились…

Она смотрит на меня с удивлением, словно до этого их придирчивому вкусу никто не мог угодить.

— Они мне тоже, — отвечаю, — поэтому не хочу их расстраивать. Давай завтра встретимся с тобой где-нибудь в городе и обговорим, как нам из этой ситуации выпутываться.

— Давайте, — Настя смотрит на меня доверчиво, словно я как раз тот человек, который сможет выпутаться откуда угодно, — только завтра я не могу. К экзамену буду готовиться, и послезавтра тоже… Сдавать поеду, я же в Симферополе учусь… Давайте в пятницу? В два?

— Договорились! А где?

— Под есенинским платаном. Знаете, где это?

Платан на Набережной, под которым согласно городской легенде Есенин встречался с Айседорой Дункан. По другой версии, несчастная балерина бродила там одна, когда легкомысленный гений её бросил. Символично, однако.

Хотя вряд ли Настя вкладывает в это место какой-то глубокий смысл.

Дождавшись моего кивка, Настя с неожиданной силой сжимает мою ладонь, а затем молча разворачивается и идёт к подъезду.

Неожиданно для себя, любуюсь её хрупкой и изящной фигурой.

— Ехать будем? — опустив стекло бурчит водитель.

Такси везёт меня через просыпающийся город, и всё произошедшее за этот бесконечный день кажется мне сумбурным фильмом какого-то итальянского модерниста. Выигрыш у Высоцкого, картинный жест с ключами от автомобиля Марины Влади, скандал в прокуратуре…

Самое неприятное во всей этой ситуации, что я с подводной лодки уже никуда не денусь. Пошумел я достаточно, чтобы привлечь к себе внимание со всех сторон. И для того плана, что придумал Юра Одессит, и для неприятных личностей, которые готовы прийти ко мне, чтобы вытрясти добытые нетрудовым путём материальные ценности.

Операцию уже нельзя остановить. Так же, как нельзя остановить спуск с горы в деревянной бочке, когда её уже пнули ногой. Надеюсь, что товарищ Болотин со своим московским коллегой это понимают.

Потому как в противном случае, они меня подставили и сами умыли руки. И что в этом случае делать? Что-то придётся.

Но я буду думать об этом завтра, когда высплюсь.

Девушка за стойкой администратора красноречиво тянет носом, но ключ выдаёт, воздержавшись от комментариев.

Спать.

Наступило утро. 18.23. Именно таким оказывается моё пробуждение.

Просыпаюсь я относительно свежим, вот только в голове шумит. На этот случай я припас на прикроватной тумбочке пару таблеток аспирина.

После припадаю к бутылке минералки и пью, как раненый лось. Контрастный дущ окончательно приводит меня в норму. Ещё бы кофе выпить, и желательно на свежем воздухе. Однако в мои возвышенные планы грубо вмешивается суровая реальность.

— Здоров же ты дрыхнуть! — встречает меня Юра.

Небрежно развалившись в кресле, он листает «Вечернюю Ялту», с таким видом, словно ничего интереснее не читал.

— Давно ждёшь? — спрашиваю без особого смущения.

Мы о встрече не договаривались, и гостей я не ждал. Так что мой режим дня, это моё личное дело.

— Да порядком, — он смотрит на часы, но в подробности не углубляется, — какие мегеры тут работают… Ни подняться, ни в номер позвонить…

В первый раз я чувствую признательность к строгим гостиничным порядкам.

— Я тут собирался кофе выпить…

— Что за буржуйские замашки? — Юра пружинисто вскакивает с кресла, — Понахватался там в столице… Пойдём лечиться.

В уютном пивбаре, где понятливая барменша наливает нам две полулитровые кружки свежайшего «Крымского», я понимаю, что зря сопротивлялся. И правда, ну какой кофе… Подобное лечат подобным.

— Ну что, гроссмейстер? — Юра стукается своей кружкой о мою. — За твою фортуну! Это ж надо, у целого чемпиона мира выиграл!

— Так не в шахматы же, — скромничаю, но мне приятно, не скрою.

— А преферанс чем хуже? — вроде как обижается Юра за своё ремесло, — это тебе не «двадцать одно» или «сека», где чистая ловкость рук. Тут башкой думать надо. По нему чемпионаты проводить нужно, а не щемить почём зря… Все играют, и гроссмейстеры, и акадэмики, и народные артисты! Вот только шахматистов по телевизору показывают, а мы по беседкам да катранам прячемся!

Юра аж раскраснелся, выдавая эту тираду. Задела его профессиональная гордость! Как будто бы я смог Таля на одном только расчёте обыграть. Опыт у меня больше, тут вопросов нет, но память у чемпиона колоссальная. Так что несколько раз приходилось раздать нужное.

Но тут уж, как говорится, «кто на что учился». Они с Владимиром Семёновичем за острыми ощущениями гнались, их и получили в полной мере. Каждый свою роль сыграл, и все довольны остались. А насчёт чемпионатов Юра удивил. Прямо пророк.

— Может, и будут ещё проводить, — хмыкаю.

— Не при нашей жизни, — машет рукой Юра, прикладываясь к кружке, — да и без надобности они. И так земля слухами полнится. Про вашу игру всё черноморское побережье гудит. Кто говорит, Высоцкий квартиру в Москве проиграл, кто, что машину, и домой пешком пошёл, а кто, — он переходит на шёпот, — что саму Марину Влади на кон поставил. Правда за такие слова сразу морду бьют!

Ну что же, значит, целей своих мы этой игрой добились. Пошумели изрядно, и теперь каждая собака знает, что денег у меня, как у дурака фантиков. Прямо-таки идеальная подсадная утка. Сижу у всех на виду и покрякиваю. Вот только охотники мои покурить ушли.

Остаётся только надеяться, что душегубы эти сразу ко мне не полезут. Если верить тем бумагам, что мне Болотин показывал, эти мерзавцы не спешат. Подождут, когда я жирком обрасту, и только после этого тряхнут. Чтобы у них, так сказать, КПД выше был. Больше денег с одного трупа.

— Насчёт машины, не так уж и врут, — говорю, — Высоцкий действительно свой «Рено» проиграл. Но я его обратно Влади подарил.

— Молоток! — Юра хлопает меня по плечу, — Герой! Рыцарь! С такими людьми приятно работать. Не то, что крохоборы какие-нибудь! В нашем деле ценят щедрость и кураж. Деньги что? Тьфу! Бумага! А репутация с тобой навсегда.

На его хитрой физиономии я не вижу ни капли удивления. До меня доходит, что весь ход нашей игры, Юра, скорее всего, знает в подробностях. Наверняка у него есть свой человечек в санатории. А, возможно, и не один.

— Сколько поднял, если не секрет? — щурится Одессит.

— Двадцать две тысячи пятьсот с Высоцкого и чуть меньше двух у Таля, — отвечаю честно.

Не удивлюсь, если вопрос с подвохом, и точные суммы Юре также успели доложить.

— Молоток, — повторяет Юра небрежно, словно речь идёт о паре червонцев, — но вы ведь понимаешь, что это только разминка? Впереди тебя ждёт сумма в десять, а то и в двадцать раз больше?

— Догадываюсь, — киваю в ответ.

Что же за фраер играть со мной будет? Это кто? Министр? Внешторговец, продавший родину за «грязные зелёные бумажки»? Подпольный миллионер Корейко, сумевший за прошедшее время стать миллиардером?

Откуда такие деньги в советской реальности, когда средняя зарплата едва переваливает за сотню рублей? И что можно купить за такие деньги? «Волгу»? Десять «Волг»? Сто?

Но Юра совершенно точно не шутит, разве что раскраснелся слегка.

— Тогда ещё один вопрос, — также небрежно продолжает Юра, — я к тебе в карман не лезу, деньги не пересчитываю. Верю на слово. И предупреждаю, что общественность ждёт от тебя посильный взнос на общее дело.

— В общак, что ли? — изумляюсь я.

— Фу, зачем так грубо, — поправляет Юра, — мы же не уголовники какие-нибудь. Ты, конечно, красавец и орёл, что фраеров размотал. Но мы не поодиночке работаем. Люди тебе и билеты нашли, и к человеку подвели. Присматривали в санатории, чтобы не помешал никто вашему уединению. А люди деньги любят, такие вот они меркантильные сволочи. Поэтому и требуются совсем небольшие и посильные взносы. Считай их профсоюзными.

— И в каком же размере? — интересуюсь.

— Мы обычно по десять процентов от выигрыша отдаём, — уточняет Юра, — мелочиться не будем, так что в твоём случае это две с половиной тысячи. Копейки.

Учитывая обозначенные раньше суммы, и вправду мелочь. Если б не одна деталь. Весь мой выигрыш остался на столе в кабинете следователя Болотина в Ялтинской прокуратуре.

И добраться до него теперь так же невероятно, как, к примеру, до Луны.

«Закройте вашу книжку… Допейте вашу чашку… Дожуйте свой дежурный бутерброд…» — напеваю я, шагая по набережной.

Огорчили меня слова Юры о добровольно-принудительных взносах? Да нисколько. Скорее, я посмеялся над очередным виражом судьбы. Только попытаюсь изображать из себя высокоморальную личность, как мне сразу обратно и прилетает этаким нежданчиком.

А так, Юра не давил и не настаивал. Даже версию с тем, что «мне надо пару дней, ибо выигрыш спрятан в надёжном и тайном месте» принял без особого удивления. Хотя что за место я умудрился отыскать за одну ночь?

Сказать, что деньги забрали во время допроса в Прокуратуре? Это означает — поставить крест на дальнейшем сотрудничестве. Юре в его схеме «большой игры» даром не нужен человек, который находится под пристальным вниманием правоохранительных органов. Подальше надо держаться от таких людей, — решит он и будет сто раз прав.

Так что пришлось врать и не слишком убедительно. Однако Одессит к моей частной жизни отнёсся на удивление бережно и сказал, что «не горит, как будет возможность — отдашь».

Логика в его словах, безусловно, есть. При грамотной постановке дела, на шулеров работает солидное количество людей. Официанты, горничные, проводники и администраторы, готовые сдать денежных клиентов. Продавцы киосков, продающие «заряженные колоды». Общительные девушки, готовые затянуть своих новых знакомых в игру «по мелочи».

Таксисты, сажающие «правильных» попутчиков, а потом вовремя останавливающиеся поменять колесо, покуда их пассажира «обчищают» прямо на заднем сиденьи по дороге с аэропорта.

Много людей, при правильной постановке дела. А в способностях Юры я не сомневаюсь. Так что от «профсоюзных взносов» я не отказался и пиво мы допили в тёплой и дружественной обстановке, обмениваясь шутками про фиаско Таля, о котором не сообщают в газетах и гадая о том, напишет ли «советский бард» про наш поединок новую песню.

А после я принялся обдумывать третий извечный вопрос русских классиков. Если первые два: «Кто виноват?» и «Что делать?», то третий гласит: «Где взять денег?».

Достоевский, помнится, в такой ситуации книжку написал. «Игрок» называется. А ещё говорят, что за месяц нельзя шедевр создать, и текст отлежаться должен. Фёдор Михайлович с такими болтунами категорически бы не согласился. Вот у кого надо брать пример продуктивности.

Вот только месяца у меня нет, и играю я значительно лучше своего полного тёзки. Следовательно, деньги я могу выиграть.

Делать это прямо под носом у Юры не хочется. Удивится, а то и оскорбится моей излишней самостоятельности. Мы, мол, ему крупную рыбу на блюдечке подносим, а он десятки с курортников сшибает. Странно это и подозрительно.

Следовательно — «гастроль». Сослаться на срочную служебную необходимость по линии Союза Писателей и двинуться на вольные хлеба. На одной Ялте Черноморское побережье не заканчивается. Есть и Алушта, и Судак, и Феодосия… И всюду можно добраться, хоть на автобусе, хоть по морю буквально за несколько часов.

А дальше мысли мои приобретают свойственные творческому человеку смелость и размах.

«Снимите и продайте последнюю рубашку… И купите билет… На пароход!»

Морские круизы на теплоходах Черноморского морского пароходства были одним из самых востребованных и желанных видов отдыха у жителей Советского Союза.

Белоснежные красавцы лайнеры заходили в порты дружественной Болгарии и экзотической Турции, а порой даже Греции и Италии, давая возможность увидеть хотя бы на несколько часов запретную, и оттого ещё более желанную заграницу.

Существовал и «вариант лайт», который ограничивался портами Советского Союза, но при этом не требовал заполнения анкет, получения характеристик с работы и бесед с неулыбчивыми людьми в серых костюмах.

Такой вариант сулит мне сразу несколько преимуществ.

На теплоходе я окажусь вдали от навязчивого внимания крымской прокуратуры. Конечно, при желании они смогут достать меня где угодно. Но того самого желания я в нашу последнюю встречу с их стороны как раз и не наблюдал.

Вот и сделаем, так сказать, «паузу в отношениях», как любят говорить в дамских романах. Аривидерчи, товарищ Болотин. «Ты на суше, я на море. Мы не встретимся никак».

От предполагаемых душегубов я тоже таким образом избавлюсь. Вряд ли они захотят провернуть со мной свою проверенную схему с пытками и смертоубийством в открытом море.

Куда им после этого деваться? Разыгрывать детектив в духе Агаты Кристи с поисками убийцы в герметичном пространстве или бежать на шлюпке в нейтральные воды?

И то и другое звучит нелепо и кинематографично. А эти ребята — суровые практики. Иначе бы так долго не могли скрываться от правосудия. У них эффективность на первом месте. Так что на период круиза я могу не оглядываться поминутно себе за спину и спать спокойно.

Перспективно идея морского путешествия выглядит и с точки зрения улучшения благосостояния. Народ на судне будет разный.

Кто-то, как легендарный Семён Семёнович Горбунков, получил путёвку за трудовые заслуги. Но найдутся и те, кто воспользовался благами по блату или благодаря денежному вознаграждению ответственных лиц, квалифицируемому законом как «взятка». Люди денежные, скучающие и азартные.

Идеальные попутчики.

Теплоходы Крымско-Кавказской линии курсировали по замкнутому в кольцо маршруту: Одесса — Севастополь — Ялта — Новороссийск — Сочи — Сухуми — Батуми — Одесса.

Причём билеты можно было купить как на полный круг, так и просто из одного города в другой. Мне, естественно, требовалось вернуться обратно в Ялту. Такое путешествие занимало ровно неделю, что меня полностью устраивало.

Однако в кассах Черноморского Морского Пароходства разводят руками. Хорошо, что пальцем у виска не крутят.

Послезавтра в Ялту заходит теплоход Грузия, следующий далее в Новороссийск, однако билетов на него нет и не предвидится. Мои попытки встретиться с кем-то из руководства результатов не приносят. Кордон из секретарей и вахтёров действует безупречно.

Это вам не провинция, где моя писательская корочка открывает любые двери. Тут люди закалённые общением с самыми «сливками» советского общества и привыкшие, что через парадный вход серьёзные вопросы не решаются.

На меня поглядывают с сочувственной усмешкой. Наконец, одна из кассирш, чью суровость удаётся смягчить шоколадкой, сообщает.

— Это вам, молодой человек, только в Интурист обращаться, — вздыхает она. — К такому времени свободным только первый класс остаётся и люксы. А они все через Интурист распространяются.

В переводе на обычный язык это означает «никак». Интурист — это практически параллельная вселенная. Свои гостиницы, магазины «Берёзка». Даже деньги другие — чеки «Внешторга». Целая система, которая позволяет зарабатывать стране валюту.

Тогда мне приходится подключать тяжёлую артиллерию.

— Приключений захотелось? — посмеивается надо мной Бубун.

Руководитель совхоза имени Ковпака сияет, как свежеотчеканенный червонец. Его предприятию удалось заключить договор с Черноморским флотом, а это не только позволило перевыполнить план по продукции, но и принесло винам и коньякам совхоза заслуженную известность. То есть, «бодаться» теперь с Магарачем и Инкерманом по выставкам и дегустациям на равных, а не как бедные родственники.

А ведь в этом счастливом обстоятельстве есть и мой вклад, и мы оба это прекрасно знаем.

Не отыщи я вовремя команду яхтсменок и не познакомь их с виноделом, не было бы никакого триумфа на регате, который оказал такое неизгладимое впечатление на адмирала Горшкова и всех его подчинённых.

— Впечатления нужны, Сергей Геннадьевич! — объясняю, — Ты ж пойми… Аргонавты, Колхида… Золотое руно… Тысячелетние традиции… Я же человек творческий, мне это всё на себе ощутить надо… проникнуться.

— Интурист, говоришь… — хмыкает Бубун. — Погоди, а ты по-англицки как?

— Спикаю, — говорю, — вери велл.

Он набирает короткий номер на одном из телефонов.

— Маргарита Захаровна? Бубун беспокоит. Помнится, ты жаловалась, что тебе буклет о морских круизах министерство поручило делать, и под это дело человек требуется? — он слушает торопливый женский голос в трубке и расплывается в улыбке. — Конечно, не зря спрашиваю. Прямо передо мной сидит, член Союза Писателей из Москвы. В творческой командировке здесь, на английском, как на родном… Путёвку?.. Только первый класс?

Бубун вопросительно смотрит на меня.

— Оплачу! — киваю, — в полном объёме!

— Оплатит, — подтверждает он, — Сегодня? До конца рабочего дня успеть?

Будет, а куда он денется…

— Сергей Геннадьевич, золотой ты человек! — говорю, когда Бубун торжествующе кладёт трубку.

— Пулей к ним! — говорит он в ответ, — пока там не передумали или не поменялось что-то. У них всё переменчиво, как погода в мае. Знаешь, где ялтинский Интурист базируется?

— Без понятия, — отвечаю.

— В Ореанде на первом этаже, спроси, тебе подскажут, — Бубун смотрит на часы. — Сорок минут осталось. Машину дать?

— Не откажусь!

— Тогда счастливого плаванья! — пожимает мне руку директор совхоза.

На сотрудниц Интуриста я обрушиваюсь как снег на голову за десять минут до завершения рабочего дня.

Маргарита Захаровна, оказавшаяся миниатюрной женщиной лет пятидесяти с мелкой завивкой и пулемётной по скорости манерой говорить, успевает сообщить, что им поручено изготовить буклет о Черноморских круизах, что предназначен он для распространения в странах Соц. Лагеря. «Вы же понимаете, какая это ответственность», — говорит она, испуганно округляя глаза.

Со мной в рейс отправятся одна из сотрудниц Интуриста и их штатный фотограф, а я должен провести «профессиональные консультации». Я заверяю, что всё будет в лучшем виде и, наконец, получаю на руки вожделенную путёвку на круиз по Чёрному морю первым классом, за которую отдаю 152 рубля 44 копейки.

Утром следующего дня я предупреждаю о своём отъезде Юру Одессита и Аллу. Юра воспринимает спокойно, только уточняет, когда я вернусь. Моё недельное отсутствие вполне укладывается в его планы.

— Бери каюту ближе к носу, — советует он, — меньше укачивает.

На этой заботливой ноте мы и прощаемся.

Аллочка интересуется, нет ли возможность взять два билета, а когда слышит «нет», явно обижается.

Перед отплытием у меня остаётся только одно незаконченное дело. Я обещал одной девушке свидание под платаном на Набережной, на которое я появиться не смогу. Не то, чтобы я чувствую себя сильно перед ней обязанным.

Но слово надо держать. Если обманывать романтичных юных девушек они превращаются в циничных стерв. А я не хочу своими действиями множить в мире зло.

Вчера она должна была готовиться к зачёту, а сегодня его сдаёт. Следовательно, поймать её можно в Академии. Так что прикинув эти нехитрые обстоятельства я сажусь на троллейбус до Симферополя.

Крымский медицинский институт славного города Симферополь, как и полагается правильному советскому учебному заведению в период перед началом сессии, встретил меня целыми толпами студентов и студенток.

Первые были все как один целеустремлённы и мужественны, а последние прекрасны и беззаботны.

Шутка. Конечно же нет. Насчёт того, что девушки прекрасны, это верно, но никакой беззаботности ни у кого не было. До сессии всего ничего и студентам нужно подтянуть хвосты, чтобы быть допущенным к экзаменам.

Этим они и занимались.

Мне же среди этого людского водоворота нужно было найти одну единственную девушку Настю.

О которой я знал только то, что она студентка первого курса, и всё.

Задача не тривиальная, прямо скажем. Но и не очень сложная на самом деле.

Никакого постсоветского идиотизма с вахтёрами, охранниками и пропускным режимом в этом симпатичном здании с неоклассическими колоннами не было и близко, и я никем не задержанный вошёл внутрь.

Поднялся по монументальной лестнице в просторный холл и окликнул целую компанию парней и девчонок, которые внимательно изучали что-то в двух толстых общих тетрадях. Всё происходящее живо напоминало мне сцену из Операции Ы и других приключений Шурика, не хватало только парня с биноклем.

— Молодые люди, — отвлёк я их, — не подскажите где здесь деканат первого курса.

И как и в фильме, студенты чуть было не зашипели на меня от возмущения. Очень сильно я им, видать, мешал.

Впрочем, одна из студенток, прелестная девчушка с двумя косичками и очаровательными щёчками в веснушках всё же отвлеклась и помогла мне:

— Вам по коридору, потом налево и на второй этаж. Там подскажут.

— Спасибо большое, — с улыбкой ответил я, — если не секрет, к чему вы так тщательно готовитесь?

— К коллоквиуму по диалектическому материализму. Профессор Васильев лично принимать будет. Те, кто не сдаст, не будут допущены к экзамену.

— Понятно, дело серьёзное да, удачи.

К общественным наукам в советских вузах особый подход. Их не просто много, а очень много… Если взять, к примеру, медицину, а раз я в стенах этого института то правильно говорить о ней то с первого и до шестого курса сплошным потоком идут истмат, диамат, история партии, научный атеизм и прочее, прочее. Вплоть до шестого курса, где располагается верхушка айсберга. Его Величество научный коммунизм, по которому студенты сдают гос. экзамен.

И отношение к этим, безусловно, важным для советского врача такое, что только научный атеизм сдают в форме зачёта. Всё остальное или экзамен, или диф. зачёт, не очень-то отличающийся от экзамена. Это онкологию на шестом курсе или глазные болезни на пятом сдавали зачётом. Она же не диамат, какой-нибудь. Понимать надо!

Скажем так, по долгу службы, ну и в силу обстоятельств с врачами я общался достаточно плотно и примерно знал их внутреннюю кухню. Поэтому ничего удивительного в том, что эти студенты так нервничают из-за диамата не было. Ещё бы им не нервничать!

Но в любом случае я узнал, что хотел и бодрой походкой отправился в путешествие по коридорам Симферопольского мединститута.

— Да, да, три ложки сахара и дольку лимона, всё верно, — Валентина Алексеевна кивнула, принимая из рук своей подруги, Ольги Фёдоровны, заместителя декана первого курса по учебно-воспитательной работе чашку чая и продолжила разговор. — Помнишь, я тебе рассказывала, что у меня останавливался доктор Евстигнеев из Москвы.

— Конечно помню, Валечка, — ответила Ольга Фёдоровна.

Это была пухлая женщина в самом расцвете сил. Сидячий образ жизни и муж заведующий одним из Симферопольских универмагов привели к тому, что овал лица у неё уже поплыл, но она всё равно считала себя роковой красоткой. Французская помада, духи красная Москва и импортные юбка с жакетом только утверждали её в этом мнении.

— Ну так вот, пару дней назад я поселила на веранду семью Москвичей. И смотри, что у них было!

Валентина Алексеевна достала из сумочки сложенную вчетверо газету и протянула её своей подруге.

— Третья страница, — сказала она.

Та надела очки и погрузилась в чтение статьи о героическом московском враче, который сумел предотвратить человеческие жертвы во время пожара на железной дороге.

— Видишь, он оказывается герой. Запугал меня своими выходками до потери сознания, а потом вот что отчебучил.

— Ты знаешь, а я не удивлена, — ответила Ольга Фёдоровна, она была тайным поклонником зарубежной психологии и считала, что хорошо разбирается в людях, — это такой тип людей, способных на поступок, на безумство. Человек-оркестр, одним словом.

— Ты права, моя дорогая. Но представь, если бы я его тогда не выгнала, то он не попал бы на этот поезд! Вот ведь судьба!

— Да, это точно. Ещё чаю?

Ответить Валентина Алексеевна не успела. В дверь деканата постучались и, после того как Ольга Фёдоровна крикнула «войдите», появился тот, кого она меньше всего ожидала здесь увидеть.

— Валентина Алексеевна! — Воскликнул я удивлённо, — вот уж кого не ожидал здесь увидеть. Как поживаете? А я вот зашёл к коллегам по делу.

— Здравствуйте, доктор, — чуть ли не пропела моя бывшая квартирная хозяйка, — очень рада вас видеть.

Её напарница по чаепитию, а то что женщины пили чай, было видно, заулыбалась при виде меня и, встав с кресла, протянула руку для рукопожатия.

— Доктор, мне Валя столько о вас рассказала, — интересно, что эта знойная женщина, мечта поэта имеет в виду, — вы самый настоящий герой! Да и в газете о вас написано. Вернулись из Москвы в Крым?

— Да вот, дела, — ответил я, — Валентина Алексеевна, вы нас не представите?

После того как я узнал ФИО этой дамы, она как раз то, что нужно. Я взял газету и прочитал статью «обо мне».

Интересная штука жизнь, это же тот мой однофамилец, затюканный женой. Мне он не показался смелым человеком, а вон оно как повернулось. В тихом омуте, как говорится. Пассажиры того поезда должны спасибо сказать его чертям. Неизвестно как без этого Евстигнеева всё сложилось.

Но его геройство и то, что меня опять с ним спутали мне только на руку. Ольга Фёдоровна явно очарована таким героическим доктором, и точно поможет.

— Видите ли, я ищу одну девушку, её Анастасия зовут и она студентка первого курса вашего института, то есть ваша подопечная. Мне очень нужно с ней поговорить.

— Конечно-конечно, доктор, — сказала заместитель декана, — только давайте услуга за услугу. Я вам найду эту студентку, а вы расскажете нашим первокурсникам о вашем подвиге и о том, как вы действовали в той ситуации. Им это будет очень полезно. Живой пример смелых и инициативных действий советского врача в критической ситуации. Это отличное наглядное пособие.

— Вы знаете, я очень спешу, — вот ещё мне не хватало выступать перед студентами.

— Доктор, я соберу в аудитории весь наш первый курс. Ваша студентка точно там будет.

— Ну хорошо, уговорили.

Конечно, мне нечего сказать студентам касательно медицины, но за мной опыт, которого нет ни у кого сейчас. И вполне можно посвятить эту лекцию мотивации. А уж в чём в чём, а в этом я большой специалист.

Без мотивации мне, в прошлом инвалиду-колясочнику дорога была одна- на дно жизни, ну или в петлю. Так что да. Мне есть что сказать этим юношам и девушкам.

Через полчаса аудитория была полна, и я, прочистив горло, начал:

— Здравствуйте, товарищи студенты. Меня зовут Евстигнеев Фёдор Михайлович, ваш деканат попросил меня поговорить с вами об одной очень важной теме. О том, что двигает человеком, что заставляет его совершать поступки с большой буквы «П» и что, на самом деле отличает советского человека, человека будущего, от тех, кто так и не преодолел в себе косность, трусость, мещанство и другие пороки…

Настя сидела на самом верху аудитории и с лёгкой долей ревности смотрела на своих подруг студенток. Которые были очарованы её внезапным знакомым. Да и сама она тоже попала под действие его чар. То, как и что говорил этот уверенный в себе мужчина действительно завораживало.

— Насть, ну какой мужик, — услышала она голос соседки, — ты только посмотри на него! Какой мужик! И кольца на пальце вроде нет. Нет, надо с ним познакомиться. Вот как закончит, сразу подойду и всё сделаю.

— Дура ты Машка, на кой чёрт ты ему сдалась, — вступила в разговор ещё одна подруга Насти, — а вот я другое дело! Даже не пытайся меня опередить.

Это ещё сильнее заставило Настю ревновать, и она твёрдо решила что, нет уж девочки, я сама. Тем более что Фёдор представился её семье как её же жених. А раз так, то подвиньтесь!

— Я планирую посвятить себя науке, — говорит мне бойкая блондинка, невзначай подхватывая под руку. — Вы очень верно сказали, доктор, надо ставить перед собой глобальные цели! Может, я изобрету лекарство от рака и спасу тысячи жизней! Это ведь лучше, чем всю жизнь возиться с сопливыми носами!

У блондинки очаровательные локоны, подхваченные атласной голубой лентой, чуть вздёрнутый носик и решительные взгляды на жизнь. Зовут её Мария, если я правильно запомнил.

— А вот я детей люблю, — атакует меня с другого фланга жгучая брюнетка Ирина, — педиатрия, это самая благородная специальность! И в семейной жизни это полезнее, чем вечные симпозиумы и конференции. А вы как считаете, доктор?

Девушки взяли меня в оборот, едва я успеваю сойти с кафедры. Вот оно — бремя славы. Напор студенток-медичек едва не сбивает меня с ног, да и вырываться из такого приятного плена не слишком-то хочется.

— Вообще-то, я кое-кого ищу, милые дамы, — пытаюсь я перевести разговор в конструктивное русло, — вы не знаете случайно…

— Вообще-то, он ищет меня, — слышу я, — Ириша… Мариша… познакомьтесь с моим женихом! Фёдор, ну куда же ты пропал? Я ведь тебя жду.

— Женихооом? — разочарованно тянет брюнетка.

— И ты молчала! — упрекает её блондинка.

— Вы бы всё равно не поверили, — заявляет Настя, — решили бы, что я хвастаюсь.

Она небрежно чмокает меня в щёку, словно делала уже это десятки раз, и занимает место рядом со мной, невзначай оттесняя соперниц.

Невооружённым взглядом заметно, как их интерес к звезде столичной медицины испаряется на глазах.

— На этот раз я тебя спасаю, — шепчет мне Настя, склонившись к моему уху.

— Не думаю, что моей жизни угрожает опасность, — я оглядываюсь на её подруг.

— О, ты зря так считаешь, — улыбается она, — они весь год потенциальных женихов обсуждают. Так что проглотили бы тебя и даже косточек не оставили.

Про себя я всё же сомневаюсь в способностях хищниц с первого курса. Встречались на моём пути и сердцеедки позубастее. Но мне не хочется разочаровывать Настю, уж больно гордой она выглядит.

— Ты уже сдала зачёт? — уточняю.

— Да, всё отлично! — она помахивает зачёткой, — свободна, как ветер! Пока девчонки, до понедельника!

— Приятно было познакомиться, — добавляю я, и мы покидаем Медицинскую академию, оставив Иришу и Маришу за спиной.

— Фёдор, скажите, — спрашивает Настя, сразу же переходя на «вы», едва мы остаёмся одни, — так вы писатель или доктор? А то я, если честно, запуталась.

Мы шагаем по улицам Симферополя, который, к моему удивлению, я совершенно не знаю, хотя бывал тут десятки раз. Такова судьба транзитного пункта на пути к южному отдыху, в котором люди массово сгружаются с поездов только чтобы пересесть на автобусы или троллейбусы и отправиться к конечному пункту назначения.

Всё что остаётся в памяти, это вокзал с колоннами, фонтан с голубями и шумная площадь перед ними.

— На самом деле писатель, — отвечаю, — тут вот какая история вышла…

Неожиданно для себя я рассказываю Насте про то, как спас на Набережной едва не утонувшую студентку и как меня перепутали со столичным доктором. Девушка сначала слушает с недоверием, но потом всё сильнее проникается историей.

Услышав про путаницу в газете, она заливается хохотом.

— Вам бы комедии снимать, Фёдор… или книжки писать… ой! — она округляет глаза, понимая, что сглупила.

— Настя, давай на «ты», — предлагаю, видя её смущение, — мы тут уже, можно сказать, всему свету о нашей помолвке объявили, так к чему этот официоз? Мы с тобой на брудершафт, конечно, не пили, но можем хотя бы мороженое съесть…

— Не надо мороженое, давайте… — поправляется Настя, — давай лучше купим трубочки с кремом? Здесь в Симферополе продаются самые лучшие трубочки с кремом во всей вселенной!

— Не возражаю, — отвечаю я.

Из сквера мы сворачиваем на Пушкинскую, где приходится отстоять небольшую очередь. Очевидно, Настя не преувеличивает, и трубочки действительно пользуются заслуженной популярностью.

Но это действительно того стоит. Взяв сразу четыре штуки, мы на время прекращаем разговор, наслаждаясь этим шедевром кулинарии.

— Ну как? — спрашивает Настя с таким гордым видом, словно лично испекла их.

— Вкусно, — подтверждаю я. — В жизни не пробовал ничего вкуснее.

И действительно эти трубочки на скамейке под цветущим каштаном в компании Насти кажутся мне вкуснее любых деликатесов из Ореанды. Такое вот удивительное состояние у меня сейчас.

— Не понимаю, — удивляется Настя, — если ты не доктор, то почему же нам лекцию читал? Как ты вообще в нашей Академии оказался?

Я рассказываю ей вторую часть истории своего перевоплощения в доктора, связанную с ялтинской квартирной хозяйкой.

Эти подробности уже не так обязательны для понимания ситуации, но если честно, мне просто нравится смотреть, как Настя смеётся.

— Я и предположить не мог, что встречу Валентину Алексеевну в кабинете у вашего проректора, — завершаю я рассказ. — Деваться мне было некуда, пришлось произнести вдохновляющую речь. К счастью, мне по писательским делам удалось пообщаться со многими медработниками, так что, надеюсь, не ударил в грязь лицом.

— Машку с Ириной ты точно вдохновил, — хохочет Настя. — Погоди, так ты специально ради меня приезжал?

— Получается, что так, — киваю. — Мы с тобой договорились встретиться в пятницу, но меня в Ялте не будет. Вот и приехал обсудить всё заранее, чтобы мы с тобой не разминулись.

— Вот оно что, — в голосе Насти слышатся нотки огорчения. — А где ты будешь?

— В круиз отправляюсь, — поясняю, — по заданию Интуриста буду оказывать помощь в подготовке брошюры для иностранных гостей.

Почему-то я жду удивления, даже зависти. Успеваю даже пожалеть, что выложил так сразу информацию про своё плаванье. Ведь мог придумать и любую другую причину, менее экзотическую. Но Настя спрашивает совсем о другом.

— Надолго?

— Всего на неделю.

— Так это же ерунда! — машет она ладонью, — у меня всё равно сессия. Вот через неделю и увидимся.

— Нужно ли? — спрашиваю. — Мы ведь решили определиться, как сообщим твоим родителям о том, что мы с тобой не вместе. Может быть, это как раз удачный повод? Скажешь, что я отбыл в командировку, когда вернусь — неизвестно.

— Получается, что или ты меня бросил, или я тебя не дождалась, — резонно замечает Настя, — обоих это как-то не красит…

— А как быть? — пожимаю плечами. — Всё равно сказать придётся и чем дольше тянуть, тем сложнее решится. Если что, вали всё на меня…

— Не хочу на тебя валить, — Настя упрямо закусывает губу.

— Почему это?

— Потому ты хороший! — заявляет она с изумительной логикой, — ну сам посуди! От Васьки меня спас… перед родителями прикрыл… — загибает она пальчики, — даже в Академию ко мне приехал, чтобы предупредить! Нет, даже не спорь со мной! Не могу я тебя в дурном свете перед родителями выставить!

— Давай, я им сам всё скажу? — предлагаю.

— И не вздумай даже, — вскакивает она, волнуясь, — батя тебя пришибёт! У него кулак знаешь какой! Он в ладони яблоко раздавить может! Ещё не хватало, чтобы ты из-за меня пострадал! Надо как-то иначе придумать!

— Как? — улыбаюсь, глядя на неё.

Настин испуг выглядит удивительно мило. Она раскраснелась, из причёски выбилась прядь. Внутри становится приятно, что она так за меня волнуется.

— Как-нибудь по-другому! Давай, ты во время круиза об этом подумаешь, а я здесь, во время сессии? Договорились? — радуется она пришедшему в голову решению.

— Давай, — соглашаюсь, не переставая улыбаться.

— Значит, встретимся после твоего возвращения, — предлагает она, — там же, но только спустя неделю. Не в эту пятницу, а в следующую.

Я трясу протянутую ладошку, закрепляя уговор.

Настя провожает меня до троллейбусной остановки, а сама уходит по каким-то своим студенческим делам. Завтра у неё ещё один зачёт, и ехать в Ялту нет никакого смысла. Ночевать она остаётся в общежитии.

Получается, сегодня я приезжал в Симферополь зря, но никаких сожалений по этому поводу не чувствую. Этот день для меня стал для меня глотком свежего воздуха, и я даже рад, что нам с Настей предстоит встретиться снова.

Теплоход «Грузия» причаливший в ялтинском порту, выглядел величественно, хотя и немного старомодно. Этот белоснежный лайнер с единственной массивной трубой и тонкими мачтами напоминал очертаниями корпуса трансатлантические лайнеры эпохи Титаника.

Не зря именно его взяли на роль «старорежимного» парохода Глория в финальной части приключений Неуловимых мстителей, «Короне Российской Империи».

Как многие советские теплоходы, построена «Грузия» была не в СССР. Её изготовили на британских верфях, и до войны она даже успела какое-то время поплавать под польским флагом, на регулярных рейсах из Гдыни в Нью-Йорк.

Потом служила военным транспортом, возила британскую морскую пехоту, пока на очередном вираже своего непростого жизненного маршрута не оказалась в Советском Союзе.

В его угловатом и основательном силуэте, так явно отличавшемся от стремительных линий современных мне лайнеров, было что-то жюль-верновское. Что-то из эпохи победы человечества над стихией, в которой пароходы были плавучими дворцами, а морское путешествие чудом и праздником.

Всего через три года «Грузию» отправят на слом. Сейчас её лебединая песня, это один из самых «пожилых», но при этом роскошных судов Крымско-Кавказской линии.

Ещё я помню, то на этом теплоходе провёл свой медовый месяц мой недавний знакомец, Владимир Высоцкий с Мариной Влади. Это кажется мне добрым знаком.

Как и все люди, причастные к миру азарта, я верю в приметы. Но, исключительно, в добрые.

Пароход стоит в порту целый день. Сначала с него сходят толпой шумные, озирающиеся по сторонам пассажиры.

Я присматриваюсь к ним с ленивым любопытством хищника, наблюдающего за зебрами у водопоя. Эта чересчур жирна, эта жилиста… А вон та в самый раз, так ещё и прихрамывает… Здравствуй, ужин.

Примерно с тем же настроением я разглядываю беззаботных отдыхающих. Часть из них с первого, даже мимолётного взгляда определяются, как иностранцы. Просто «наши люди так не выглядят». Эти ведут себя чуть свободнее и одеты немного ярче. Нет сейчас в советских магазинах ни такой обуви, ни нейлоновых рубашек, ни джинсов.

«Наших», одетых также легко вычислить по лёгкому хвастовству, с которым носятся импортные вещи. Они стараются подражать образцу, но, как плохие актёры, слегка перебарщивают с эмоциями.

Впрочем, и те и другие меня не интересуют. К иностранцам лучше не приближаться, не зря в их пёстрой толпе мелькают серые пиджаки сопровождающих.

Вторые чаще всего кормятся вокруг первых и слишком заняты, чтобы проигрывать в преферанс.

Куда интереснее для меня другие пассажиры. Мужчины средних лет в приличных летних костюмах, протирающие платочками очки или ранние лысины и послушно семенящие за увлечёнными достопримечательностями жёнами.

Персональные пенсионеры с газетами в пиджачном кармане и носами, раскрасневшимися от дорогого коньяка… Застёгнутые на все пуговицы руководящие работники… Вальяжные деятели культуры и искусства…

Чуть шальные от того чувства свободы, которое возникает исключительно в дороге, у людей, оторванных от привычных мест и обязательств.

Далеко идущих выводов я не делаю, но уже понимаю, что мне есть где порезвиться.

Экскурсоводы, словно опытные овчарки разбивают толпу на три группы, каждую уводя в свою сторону. Впереди у них знакомство с городом.

Затем по трапу с чемоданами спускаются те, чьё путешествие завершается в Ялте. Этих встречают радостно, некоторых даже с цветами.

Одного пожилого мужчину в скромной клетчатой рубашке ожидает торжественный строй пионеров в пилотках и галстуках. Ему по очереди выкрикивают какое-то рифмованное приветствие, а тот украдкой смахивает слезу с уголка глаза.

Наконец, очередь доходит до нас. Трап перегораживают цепочкой, а возле неё встаёт круглолицый и седой как лунь старикан с роскошными белыми усами.

Солидно и неспешно он принимается за проверку билетов, подолгу вчитываясь в написанные в путёвках фамилии. То, что надписи делались от руки, процесс не ускоряет. Пассажиры, согнувшись под тяжестью багажа, терпеливо ждут.

— Не ставь на землю, здесь же грязно! — причитает одна женщина, колготясь возле мужа, — ты же потом в каюту грязи натащишь!

Беднягу, невысокого и кругленького, далёкого от богатырского телосложения тянут к земле огромный чемодан, размером и формой похожий на те, в которых факиры распиливают пополам своих ассистенток, с обитыми металлом уголками в одной руке, и саквояж из коричневой кожи в другой.

Лет мужику явно за пятьдесят, но светлые волосы и почти бесцветные брови придают его лицу какую-то мальчишескую непоседливость. Сейчас он страдает, светлая рубаха промокла и прилипла к спине, тяжёлые капли скатываются вниз по вискам.

Его спутница выглядит почти вдвое моложе, её лицо и фигура ещё сохранили свежесть, но уже несут на себе следы сытой и беззаботной жизни. Ткань модной юбки натягивается на попышневших бёдрах, а щёчки приобрели самодовольную округлость.

Преподаватель и студентка, учёный и лаборантка, инженер и практикантка… Вариантам нет числа. Обрёл мужик вторую молодость на свою голову. Вот теперь и отдувается.

Остальные сочувственно оглядываются на пыхтящего мужчину, но молчат. Его лицо покрывается багровыми пятнами и чувствуется, что вес он тащит на чистом упрямстве и нежелании портить отплытие руганью с супругой.

У той в руках только сумочка и круглая шляпная коробка. Громоздкая, но вряд ли тяжёлая.

— Помочь? — протягиваю я руку к саквояжу.

— Нет!

— Спасибо!

Два голоса, женский и мужской звучат почти одновременно. Дама окидывает меня подозрительным взглядом, мол много тут вас таких. Схватишь чемодан и бегом, а потом ищи ветра в поле…

— Я попутчик ваш, — поясняю, показывая свой билет. — Придержу только, дух перевести. Умаялись, вижу. Я-то налегке…

У меня всего из багажа лёгкая спортивная сумка через плечо, в которой лежат пара сменных рубашек, одни брюки, несколько пар носков и плавки.

— Уу-ф-ф-ф! — мужик с наслаждением опускает свой чемодан на мостовую и промакивает лоб носовым платком. — Премного благодарен Вам, молодой человек!

— Николенька! — вскрикивает женщина, — в грязь же!

— Натуся, а мы по твоему, по воздуху летаем? — не выдерживает он, — или на пороге каюты разуваться будем и внутри босиком ходить как японцы? Позвольте отрекомендоваться! — обращается мужчина ко мне без всякой паузы, — Николай Викентьевич Великанов, доктор наук, профессор… это супруга моя Наталья Андреевна… находимся с ней на отдыхе…

— Евстигнеев Фёдор, — киваю в ответ, — писатель. В творческой командировке.

— О чём пишете? — тут же заглатывает наживку мужчина, хлопая светлыми, почти белёсыми ресницами.

— О крымском виноделии.

— Повторяете путь из Таврии в Колхиду? — блистает он эрудицией.

Супруга едва заметно морщится. Манера общения выдаёт в профессоре любителя побалагурить, тогда как ей на высокие материи до лампочки.

Мы неспешно продвигаемся в очереди, пока не упираемся в усатого морского волка.

Вот тут и случается катастрофа.

— Где же билеты? — волнуется профессор Великанов, хлопая себя по карманам. — Я точно помню, что взял их с собой? Натуся, ты не забирала билеты?!

Натуся закатывает глаза, готовая растерзать мужа, как только они окажутся наедине.

— Вот же они, — протягиваю я бумажки, — Николай Викентьевич, вы обронили, наверное.

Ловкость рук, и никакого мошенничества…

— Молодой человек, вас нам, наверное, сама судьба послала! — восклицает Великанов, — Натуся, ну ты погляди! Фёдор, с меня сегодня причитается! Непременно угощу вас коньяком! Должен ведь здесь быть коньяк?!

— Великановы, второй класс, проходите! — басит моряк, проверяя билеты, — Евстигнеев, первый класс… Ты что, интурист?

— А похож? — отвечаю.

Не люблю, когда мне «тыкают» незнакомые люди. Могу вспылить.

— Почему тогда путёвка «интуристовская»? — продолжает он допрос.

— Работаю я там, — поясняю, — мои коллеги, девушка и фотограф уже на борту?

Моряк хмурится размышляя, после чего его лоб проясняется.

— Так ты с ними? — выдаёт он, — а чего же сразу не сказал?! Проходи, тогда!

Заступая за ограждение я ловлю заинтересованный взгляд Натуси. «Работник Интуриста» звучит для неё куда перспективнее, чем писатель. С таким можно и дружить.

— Фёдор, вы нас запутали! — не замолкает Великанов, — кем же вы работаете?

— Это долгая история, — отвечаю, — давайте, я расскажу вам её сегодня вечером за коньяком…

Мы идём вверх по слегка покачивающемуся трапу, привыкая к зыбкости и неустойчивости морской стихии, которой доверяем свои души на ближайшую неделю.

— Белогорская, второй класс. Проходите!

Фамилия кажется мне знакомой. Где же я мог её слышать?

Мысль всплывает и тут же тонет в сознании, сметённая потоком новых впечатлений. Главное из них — восторг.

Совсем скоро мы выйдем в море. Ялтинский порт с высоты палубы кажется маленьким и игрушечным.

Теплоход, это вам не парусная яхта.

Чёрт, какой же он огромный!

Всё-таки жизнь — штука сложная и полна открытий. Одно из которых я сделал сейчас на борту Грузии.

За давностью лет я уже и забыл, что в Союзе, оказывается, умели обслуживать.

В массовом сознании как-то само собой закрепился образ хамоватой официантки, сошедшей с экрана кинокартины «Дайте жалобную книгу» с неподражаемым Олегом Борисовым, или вечно недовольной буфетчицы из «Королевы бензоколонки» или просто продавщицы Маньки отдела галантереи гастронома номер 4 что углу Ленина и проспекта Мира.

В каждом советском городе был и проспект мира и улица Ленина и гастроном с этим типичным работником торговли. Вернее, практически все магазины были заполнены вот такими вот работниками.

Понятное дело, что сейчас самое начало семидесятых, а развернуться во всю ширину своих плеч украшенных ситцевыми фартуками, они сильно позднее, когда полки советских магазинов подопустеют и на первый план выйдет заветное умение что-либо доставать.

Но и сейчас эта порода делает всё, чтобы стать самой запоминающейся.

К счастью, к команде теплохода Грузия это всё не относилось. Наоборот, стюарды, официанты, повара и прочие моряки были само воплощение вежливости и профессионализма.

Скорее всего, дело было в том, что на Грузии всегда было много интуристов, как из стран народных демократий, типа граждан братской Болгарии так и самых настоящих, западноевропейских или даже американских.

И, само собой, профессионализм команды был огромной заслугой капитана теплохода Анатолия Григорьевича Гарагули, который командовал этим славным теплоходом весь его советский период, с момента покупки в 1950 году до продажи на слом в 1975.

Анатолий Григорьевич, благодаря статусу Грузии широко известная фигура в узких кругах советской богемы и около культуры. Он водит дружбу с Высоцким, Аксёновым и многими другими. Даже в «Неуловимые мстители» и то сей славный капитан успел заскочить.

Я познакомился с ним на второй день круиза, как и подобает хорошему капитану хорошего туристического лайнера, Анатолий Григорьевич достаточно много времени проводит среди гостей своего корабля. Его коренастую фигуру в форменном кителе можно постоянно заметить как на палубе корабля, где он придирчиво инспектирует работу своих людей и общается с отдыхающими так и в баре, ресторане и в других местах.

Я подобно герою Андрея Миронова лежу в шезлонге и, как самый настоящий заграничный франт, потягиваю коктейль, — парадоксально хорошую для Советского юга Маргариту, в которой всё на своём месте. Профессор Великанов и его Натуся составляют мне компанию.

Ещё вчера я не собирался тратить на них своё время, как никак на судне полно молодых и очень хорошеньких девушек, а также потенциальных объектов для того, чтобы расписать пульку. Но Николай Степанович оказался очень хорошим рассказчиком и просто умным и эрудированным человеком. С ним очень приятно дискутировать на самые различные темы. Настолько приятно, что девушки-красавицы и дела подождут.

Правда, его Натуся тоже тут. Лежит в шезлонге и жеманно опахивает себя декоративным китайским веером. Профессор в бытность ещё молодым и перспективным доктором технических наук долгое время проработал в Китае, ещё тогда когда русский с китайцем были братьями навек, помогал поднимать тяжёлую промышленность восточного соседа.

В шестидесятом году Великанов, как и остальные советские специалисты, был отозван из Китая, устроился на работу в Московский государственный институт стали и сплавов и вскоре женился на своей студентке, как раз на Наталье.

Та в молодости была девушкой исключительной практичности. В это, совершенно неподходящее место для молодой девушки она почти наверняка пошла для того, чтобы захомутать там молодого и перспективного мужа, который после института поедет в какой-нибудь Лениногорск Восточно-Казахстанской области, там получит должность сначала обычного, а потом и главного инженера на горно-обогатительном или ещё каком-то комбинате, приятным дополнением к должности пойдёт новенькая квартира, статус, деньги и спецснабжение. Всё по уму, надёжно и основательно.

Ну а получилось у Натусика ещё лучше, чем она планировала. Вместо будущего инженера ей в сети попался аж целый лауреат Ленинской премии и профессор. Ну чем не исполнение желаний.

Правда, приз оказался с дефектиком, Николай Степанович ну очень охоч до женского пола, настолько, что Натусик просто боится его оставлять одного.

Все эти интимные подробности семейной жизни четы Великановых они мне вывалили буквально в первый же день. Часть в ходе обычного светского разговора за рюмкой, а часть в виде концерта, который закатила профессорская жена своему ненаглядному.

Но это было вчера, а сегодня мы с профессором просто лежим в шезлонгах и поправляем здоровье. Я коктейлем, а он жигулевским в запотевшей кружке.

— А вы, значит, тот самый товарищ Евстигнеев, — раздаётся надо мной низкий мужской голос.

Повернув голову, я вижу капитана нашего славного теплохода. Он стоит и улыбается.

Делать нечего, приходится встать и протянуть руку для приветствия.

— Здравствуйте, товарищ капитан, — улыбаясь отвечаю я, — почему это я тот самый?

— Ну а какой? Самый что ни на есть тот самый. Мне о вас много всего интересного рассказали, пока Грузия в Ялте стояла, не сочтите за наглость, но я хочу с вами поговорить в приватной обстановке.

— Конечно, товарищ капитан, — отвечаю я и натягиваю штаны с футболкой. Не идти же мне за ним, сверкая кубиками пресса.

Капитан Грузии и я вслед за ним прохожу на мостик, а оттуда в свой кабинет, который был смежным помещением с его же каютой.

Попросив вестового принести две кружки чая он садися за свой стол, по-хозяйски развалился в видавшем виды, но, судя по всему, очень удобном кресле и приглашает меня сесть.

Я следую его примеру и тоже с удобством устраиваюсь в массивном кожаном кресле.

— Чем обязан товарищ капитан? — спрашиваю я.

— Видите ли, Фёдор Михайлович, — начинает он, — у меня есть правило, я лично просматриваю списки пассажиров моего теплохода. Завёл себе такую привычку ещё бог знает когда. И что характерно, она меня много раз выручала.

— Это очень предусмотрительно, но, я-то тут причём.

— А при том, что сейчас в Крыму курортный сезон и в Ялте и её окрестностях отдыхают очень многие люди, с которыми у меня, можно сказать, приятельские отношения. С парой таких вот своих добрых знакомых я общался, пока теплоход стоял под загрузкой.

— Я рад, что у вас много друзей, но всё еще не понимаю в чём дело.

— Я не закончил, Федор МИхайлович, — пеняет он мне, — Общался я с Василием Аксёновым и Владимиром Высоцким. И они, не сговариваясь, рассказали мне очень интересную историю, которая недавно произошла в Крыму. Про то, как молодой и вроде как талантливый писатель проявил себя ну очень разносторонней личностью, и буквально оставил без штанов как Высоцкого, так и ещё одного моего знакомого, гроссмейстера Михаила Таля. И вы можете представить себе такое совпадение. Очень знакомые фамилию, имя и отчество я увидел в списке моих пассажиров. Я послал запрос в Ялту и, да. всё подтвердилось, это действительно вы. И у меня резонный вопрос. Что вам нужно на моём корабле?

— Очень интересно. Вы так говорите, как будто я как минимум Джеймс Бонд, или ещё какой шпион из западной бульварной литературы.

— О нет, вы никакой не агент 007, — проявляет капитан широту кругозора, романы Яна Флеминга в СССР не печатались — хотя вас с ним кое-что роднит. Вы тоже успешный карточный игрок. И что-то мне подсказывает, что на борт Грузии вы поднялись именно за этим. Сорвать куш.

— А то что я просто хочу приятно провести время, и вдобавок собрать материал для своей книги вы не допускаете? Например, ваше появление прервало очень интересную беседу с профессором Великановым. А он настоящий кладезь. Там столько материала, что на пять романов хватит.

— Как не допускаю? — в этот момент он прерывается, давешний матрос принёс две кружки крепчайшего чёрного чая и вазочку печенья курабье. И то и то оказалось очень вкусным. Печенье свежим, а чай — не чета пыли с военно-грузинской дороги, которую зачастую продавали в советских магазинах под видом любимого всеми моими соотечественниками продукта, — допускаю. Такая вероятность есть, но не очень высокая. Скорее я поверю в то, что вы решили продолжить свою серию побед за карточным столом.

Он встаёт из-за своего стола заложил руки за спину и делает несколько шагов по кабинету. Я невозмутимо пью чай и жду окончания обвинительной речи.

В то, что она именно такая я не сомневаюсь.

И капитан меня не подводит.

— А этого я допустить никак не могу. У меня на борту почти полторы сотни интуристов. В том числе группы из США, Великобритании и Японии. А это такая публика, своеобразная. Им мало того, что предоставляет им мой теплоход. Так что человеку вашего круга и склада ума не составит труда свести с ними знакомство, а потом уже и облегчить карманы за карточным столом. У иностранных туристов полно валюты и они готовы ей сорить. Вот от этого я и хочу нас всех оградить.

— Анатолий Григорьевич, вы правда думаете, что я круглый идиот? Да вокруг ваших обожаемых интуристов наверняка столько бойцов невидимого фронта что стоит мне только косо посмотреть на одного из них, как у меня тут же образуются очень большие неприятности. Ну уж нет.

— Хорошо, но и без интуристов тут полно состоятельных советских граждан. Профессоры, шахтеры, стахановцы и прочие. Мне бы не хотелось, чтобы кто-то из них стал жертвой вашей ловкости рук и соображалки.

— Можете не переживать. Я здесь именно что для того чтобы отдохнуть, да и вообще. То, что вам рассказали Высоцкий с Аксёновым не более чем занятный факт моей биографии, а не моя, профессия что ли. Я не катала, не шулер и не вор. Я честный гражданин и простой советский писатель. Могу вас заверить, никаких профессоров или рабочих стахановцев я в карты без штанов не оставлял и делать этого не собираюсь.

Хорошо, Фёдор Михайлович, Я вас услышал. Что ж, надеюсь что всё сказанное вами правда. Но не обессудьте, команда будет за вами приглядывать. Помехой вашему отдыху это ни в коем случае не станет, но так мне будет спокойнее.

— Да, пожалуйста, Анатолий Григорьевич, сколько угодно. На этом всё?

— Да, я вас больше не задерживаю.

Вот ведь козлы! По-другому не скажешь. Творческие люди, богема, чтоб её. Что Аксёнов, что Высоцкий!

Ну что им стоило держать язык за зубами и не болтать направо и налево о том, что произошло у нас с Талем!

Как вернусь из круиза, надо им обоим высказать. А то интересно получается, хотел спокойно отдохнуть и проветрить голову, как меня чуть-ли не обвиняют в том, что я собрался весь теплоход обчистить и финальным аккордом — сбежать с валютой в Турцию.

И что особенно обидно, я ведь и правда собирался тут играть. Само собой не с иностранцами, тут и без них полно туго набитых кошельков и желающих пощекотать себе нервы и скоротать вечер другой, расписывая пулю.

В общем, надо выкинуть весь этот разговор из головы и просто отдыхать.

Правда, сделать мне это не удаётс]. Буквально на следующий день меня снова выдергивают к капитану. И вот это было по-настоящему обидно.

Потому что меня очень вежливо пригласили в самый неподходящий момент. Я переключился, и решил что хватит обходить вниманием девушек, которых тут было в достатке и познакомился с совершенно очаровательной брюнеткой, обладательницей жгуче чёрных волос, высокой груди и редкого для наших широт имени Роксана.

С этой красоткой у меня уже практически наступило полное взаимопонимание и обоюдное желание посмотреть на звёзды, послушать шум ночного моря и всё прочее, намного более приятное.

Но облом-с, я снова в кабинете капитана Грузии.

В этот момент во мне плескается уже почти триста грамм коньяка, что вместе с разочарованием делает меня излишне говорливым.

— Анатолий Григорьевич, — я беру за рога сразу после того, как дверь закрылась и мы оказались наедине, — ну что ещё? Вы теперь и о моём облике беспокоитесь? Боитесь что я не только в карты тут всех обыграю, но и перелюблю всех девушек, до которых смогу дотянуться? Заранее говорю, иностранки меня в амурном плане не интересуют. Вдруг там все шпионки с крепким телом, — на ходу вспоминаю ещё не написанные строчки приятеля нашего славного капитана — Высоцкого.

— Вам не говорили, что вы хам, Фёдор Михайлович? — холодно осведомляется капитан, — очень невоспитанный молодой хам. Я вам в отцы гожусь, а вы тут такие скабрезности говорите.

Тон у него был спокойный и при этом серьёзный, что меня немного охладило.

Я примирительно поднимаю руки вверх и говорю:

— Да, вы правы, я погорячился, прошу меня извинить. Очень уж момент неподходящий.

— Прекрасно вас понимаю. Ладно, извинения принимаются. Вы как, способны рассуждать логически или лучше перенести этот разговор на завтра?

— Нет уж, давайте, выкладывайте что там у вас.

— У меня к вам просьба, Фёдор Михайлович, достаточно интимного плана, поэтому я попрошу вас оставить этот разговор между нами.

— Между нами так между нами. Надеюсь, ничего неприличного вы мне предлагать не собираетесь.

— Упаси Боже, конечно нет. Мне нужна ваша помощь.

— И какая же?

— Дело в том, что к сожалению на Грузии не только вы умеете ловко обращаться с картами. И что хуже всего ещё один такой умелец пользуется определённым покровительством одного из, как вы выразились, бойца невидимого фронта. Пару часов назад ко мне обратился один из наших гидов, вернее даже их руководитель. Одного достаточно высокопоставленного гостя из Франции достаточно крупно обыграли в карты на борту моего теплохода. Настолько крупно, что у гостя могут быть семейные проблемы. Он проиграл то, что не должен, драгоценности жены. Нашлась тут такая Femme Fatale, роковая женщина, которая втянула нашего гостя в безнадёжную для него игру. Угадаете, с какой просьбой я хочу к вам обратиться?

— Даже не представляю. Ну, проиграл какой-то интурист брюлики своей мымры, я-то тут причём? — отвечаю нарочно резко, чтобы посмотреть реакцию капитана.

Если он действительно в отчаяном положении, то проглотит мою дерзость. Так и случается.

— Это может иметь достаточно неприятные последствия, как для меня лично, так и для очень многих. Поэтому я прошу у вас отыграть эти драгоценности назад. Я вас познакомлю с этой незадачливой жертвой, а он уже сведёт вас с теми, кто его обыграл.

— Анатолий Григорьевич, да тут у вас целый шпионский роман на борту. А может быть не стоит городить огород и просто обратиться к товарищам в штатском? Они-то уж точно обязаны хранить покой заграничных гостей.

— К сожалению нет, не проще. Как это ни печально, так мы решить вопрос не можем.

— Интересно девки пляшут, прошу за каламбур, еще вчера вы меня чуть ли не в открытую назвали жуликом и пообещали круглосуточную слежку, а сегодня просите, чтобы я занялся именно тем, что сутки назад хотели предотвратить. Зачем мне это?

— НУ допустим, я вам заплачу, — предлагает капитан, — тысяча рублей вас устроит? Всё, что вы выиграете сверх тех драгоценностей тоже ваше, естественно. Играть вы будет на мои. Ну что, устраивает?

— Да как-то не очень, знаете ли. Мне нужно подумать, — подумать и отказать, само собой, — кстати, у меня к вам вопрос. Вот вы говорите, что просматриваете списки пассажиров вашего корабля. Значит, знаете кто, обыграл этого интуриста. Верно?

— Да, верно.

— И кто это?

— Некий Георгий Сомхидзе, уроженец грузинской ССР. По документам он начальник заготконторы в Хакасии, что само по себе странно. Где Грузия, а где заготовительные конторы под Абаканом. А роковой женщиной выступила Алла Вячеславовна Белогорская. О ней я тоже навёл справки, и с этой дамой ещё интересней. Она жена командированного в Ялту московского следователя.

Следователь Белогорский? Ну надо же, как тесен мир! И какая ирония, у этого козла жена выступает в роли классической медовой ловушки для заезжих обладателей пухлых кошельков. Да ещё и работающая в связке с каким-то лихим грузином заготовителем.

Это всё в корне меняет!

— Знаете Анатолий Григорьевич, а я, пожалуй, соглашусь вам помочь. И даже денег сверху не возьму. Негоже, если на вашу славную «Грузию» и на всю советскую туристическую индустрию бросят такую тень.

— Товарищ Евстигнеев, мы говорили с вами почти сутки назад, и с тех пор я не вижу вообще ничего. Вы только загораете в шезлонге, улыбаетесь самым скабрёзным видом женщинам да пьёте в баре, — голос капитана Грузии буквально звенел от возмущения, — Между прочим, с момента нашего прошлого разговора, пьёте ислючительно за счёт заведения, сказав, что это необходимо вам для работы! Потрудитесь объясниться.

— Я наблюдаю, — следует мой короткий ответ.

— И за кем же вы наблюдаете?

— За мадам Белогорской, за кем же ещё. Наблюдаю, анализирую, делаю выводы. Скажем так, составляю психологический портрет.

— И как, составили?

— Составил. Знойная женщина, мечта поэта. Даже жаль, что я не поэт, а прозаик. Такую женщину не в карты обыгрывать надо. Такую надо в поэме изображать. А лучше отлить в бронзе и с каким-нибудь веслом или лучше с багром и поставить у ворот рыбколхоза, работающего в условиях резко континентального климата.

— Евстигнеев, — капитан начинал закипать на глазах, — прекратите паясничать!

— А вы прекратите по пустякам меня отвлекать и задавать глупые вопросы. Я сказал, что помогу, значит, помогу. Не нужно за мной отправлять матросов. Таким Макаром вы мне всю игру сломаете.

— Ну смотри, прозаик. Я тебя предупредил. Имей в виду, если что-то пойдёт не так я тебе не то что заек, я тебе таких волков устрою, притом за полярным кругом, что мало не покажется.

— Товарищ капитан. Угрозы скромному советскому писателю никак не подходят вашим сединам и погонам. Я всё сделаю.

— Ладно, извини. Может, ты и прав, — пошёл на попятную капитан, и тут же совсем другим тоном пожаловался, — вот тут у меня уже эти интуристы сидят. СИл моих больше нет.

— Товарищ капитан, у вас в баре парадоксально хорошие коктейли делают, сам слышал, как об этом ваши интуристы говорили. Может, вам лучше спуститься в этот самый бар и накатить пару тройку Лонг-Айлендов? Расслабитесь, потанцуете с какой-нибудь симпатичной туристочкой из страны с более гибкой моралью? Наутро кофе в постель из заботливых капиталистических рук с красивым маникюром. Всё как рукой снимет.

— Вон отсюда!

Может, и не стоило, конечно, издеваться над капитаном, но гиперопека со стороны капитана Гарагули меня несколько напрягает. И без неё сложно.

Мадам Белогорская оказалась самой настоящей примадонной подпольного игорного бизнеса. По ней видно, что руки у неё ну очень ловкие, а методами отвлечения внимания от карт она наверняка владеет превосходно.

Знающий человек, ну или просто очень внимательный и умеющий подмечать детали и делать выводы это увидит.

А ещё она по советским меркам очень богата. Жена советского прокурора не может так выглядеть по определению. Это наводит на вполне определённые и очень неприятные выводы. У мадам Белогорской очень хорошая крыша.

Плюс она не одна работает. Про этого грузина тоже не надо забывать.

В общем, задал мне задачку капитан. Задачку повышенной сложности.

Но решать её надо и чем быстрее, тем лучше, желательно до прибытия «Грузии» в Сухуми. А ну как этот горный орёл не просто так отирается рядом с Белогорской и в Грузии драгоценности покинут борт теплохода и всё, ищи ветра в поле, вернее, в нашем случае в горах Кавказа.

И всё-таки не зря я опасался этого Багратиона недоделанного. В тот же вечер я собирался угостить Белогорскую чем-нибудь алкогольным и потом, уже разговорив, вывести на карты.

А там уже дело техники, уверенность в том, что мне удастся её развести на игру по небольшим ставкам, у меня была стопроцентая. А перейти от рубля к десяти или даже сотни — это дело техники.

Но облом-с. Товарищ Сомхидзе как будто учуял, что я направляюсь к Белогорской, и перехватил меня сразу, как только я с двумя бокалами отошёл от бара.

— Слушай сюда, — сразу переходит он к делу, — пей своё пойло и проваливай отсюда, нечего тебе тут делать. Понял?

За спиной у Сомхидзе маячат две ну очень характерные рожи, не обезображенные интеллектом. Связываться с такими означало сразу и навсегда обрубить себе любую возможность раскрутить Белогорскую на игру. Откуда у таких людей путёвки? Разве что это передовики производства…

— Жорж, дорогой, — а вот и сама мадам подошла к нам, — что происходит?

— Ничего, радость моя, повстречал знакомого, вот решили с ним выпить по коктейлю — Сомхидзе наглости не занимать, берёт из моих рук бокал и делает хороший глоток.

Я же решаю использовать его промашку.

— Жорик, дорогой. Может быть познакомишь меня со своей спутницей? Я её раньше не видел, — и тут же оборачиваюсь к Белогорской, — Федор Михайлович Евстигнеев, разрешите вами восхищаться.

Прокурорская супруга оборачивается ко мне, и окатывает взглядом, полным ледяного презрения. Осознав это, я моментально меняю тактику.

— Жаль, что мне уже пора, — продолжаю я фразу. — Жорик, бывай. Ещё увидимся.

Что ж, будем действовать тоньше.

Мой приятель Володя Лотарев часто повторял: «Никогда не бегай за женщиной. У неё включается инстинкт, и она начинает убегать просто из принципа, из вредности. Привлеки её сам. Женщины — существа любопытные».

Лотарев был женат три раза, и каждый раз удачно. Обе бывшие супруги время от времени делали попытки вернуть себе прежний статус, но третья отстаивала семейный очаг с яростью львицы. При этом сам Лотарев, кажется, ничего для этого не делал.

Он любил хемингуэевские свитера, сплав по горным рекам и водку. Женщин вокруг себя он, похоже, просто терпел как зло шумное, но неизбежное.

В него влюблялись проводницы и народные артистки. В любой столовой накладывали самую большую порцию. Однажды кондукторша троллейбуса сошла с маршрута, чтобы довести пьяного Лотарева до дома.

Хорошо, что это был не трамвай.

В общем, что касается женщин, Лотарев знал, что говорит.

Так что повторять подход к Белогорской я не стал. Ещё запишет меня в тайные воздыхатели, который может помешать осуществлению деловых интересов, и прятаться начнёт.

Чем можно заинтересовать мадам прокурорскую жену? Изобразите из себя лопоухого лоха, которого захочется обыграть?

А зачем я ей? Никто не станет размениваться на мелочёвку, имея на руках большой куш.

Тем более что по мелочам парочка не работает. Перед ней есть куда более привлекательные варианты: интуристы с их валютой.

Белогорская в этом плане похожа на типичного хищника. В программе «В мире животных» Дроздов рассказывал, что хищники просто не видят тех, кто не подпадает под категорию добычи. Такие объекты для них в реальном смысле пустое место.

В точности, как и я для Белогорской. Надо, чтобы она стала различать меня на общем фоне.

И такая возможность вскоре возникает, причём с совершенно неожиданной стороны. Я в одних плавках и солнечных очках поджариваюсь в шезлонге, когда ласковое черноморское солнышко вдруг загораживает женская фигура.

Весьма симпатичная, между прочим, хотя и застывшая в гневной обличающей позе, другими словами, с руками, упёртыми в бока.

— Вы Евстигнеев? — сердито вопрошает девушка.

— Каюсь, грешен, — складываю руки на груди.

— Не паясничайте Евстигнеев, — хмурит лобик чудное видение, — у нас ответственное задание, а я вас два дня не могу найти.

— Так нашли же. — увещевания решительной особы никак не могут пробить броню моего хорошего настроения. — Думаю, это событие стоит отпраздновать. Присаживайтесь рядом, возьмите «маргариту», она отлично расслабляет.

— Некогда мне расслабляться, — фыркает она.

Но в шезлонг всё-таки усаживается, правда, на самый край, готовая вскочить, как пружина, в любую минуту.

Девушку зовут Татьяна. Она свежая и крепкая, словно гриб сыроежка. У Татьяны простое круглое лицо с едва заметными веснушками и огромные васильковые глаза со светлыми ресницами, которые выглядят одновременно наивными и наглыми.

Фигура её похожа на участниц парадов физкультурниц. Для идеальных пропорций, на мой взгляд, широковаты плечи и лодыжки, зато ноги, особенно та часть, которая не скрыта короткими шортами, выглядят превосходно.

Татьяна, оказывается, той самой сотрудницей «Интуриста», которой поручили подготовку буклета для забугорных путешественников.

К заданию она относится очень ответственно и планирует припахать меня по полной программе. Я уже морщусь от её организаторской активности и готовлюсь соскочить с вопроса, выдав какую-нибудь сборную солянку из рекламных слоганов будущих времён, как вдруг меня осеняет идея.

— Вы ведь будете делать иллюстрированный буклет? — спрашиваю я. — Мне говорили про фотографа, где он? Можем ли мы вместе обсудить будущие съёмки?

— Он в каюте, — вздыхает Татьяна. — Болеет, плохо переносит качку, морская болезнь у него.

Морскую болезнь у Григория, так зовут фотографа, удаётся излечить бутылкой «Крымского» пива. Он оказывается худым и черноволосым.

Кудрявая, непокорная причёска торчит у него на макушке, как венчик. Одной бутылки пива для пробуждения в Григории творческого начала оказывается мало, поэтому мы перемещаемся в бар.

Даже на меня, имеющего опыт посещения самых разных питейных заведений, бар на «Грузии» производит самое благоприятное впечатление. Обилие хрома и кожи, сделало бы честь любому подобному месту от Манхэттена до Сан-Франциско.

«Интуристовская» Таня даже слегка робеет от подобного интерьера, хотя, казалось бы, должна быть привычна к таким местам.

А вот Григорий оказывается практиком и больше интересуется прейскурантом алкоголя, а не внешним антуражем.

— За успех нашего предприятия! — поднимаю я коктейль.

Татьяна поддаётся уговорам и берёт бокал «маргариты» для храбрости. Храбрость ей, оказывается, нужна для второго и третьего бокала. Гриша глушит виски с профессиональной суровостью.

Я потихоньку начинаю пропускать тосты, чтобы направить энергию нашего разогнавшегося трио в нужное русло.

— Давайте танцевать, Фёдор, — невпопад предлагает Таня. — Вы знаете, вы мне поначалу не понравились… думала, вы сухарь, а вы совсем нет… Почему никто не танцует?

Она начинает приплясывать на месте, время от времени дёргая меня за рукав.

В баре действительно играет какая-то джазовая импровизация, способствующая созданию настроения общей беззаботности. Но для танцев ещё слишком рано, поэтому порывы Татьяны выглядят преждевременными.

— Фёдор наш человек, — одобрительно говорит Гриша. — Я бы с таким на любые съёмки поехал.

— Не неси ерунды, — перебивает его Таня, — мы уже на съёмках… Фёдор, а у вас есть идеи? Какая вкусная эта розовая штука… Как она называется… Можно мне ещё одну?

— Маргарита, — говорю. — Можно, Танечка, для тебя что угодно. В плане идей, конечно, они есть. Давайте размышлять, буклет, для кого делается?

— Для интуристов, — Таня поражается моей недогадливости.

— Значит, и фотографировать на него мы должны интуристов, — поясняю я. — Так, читатели сразу поймут, что такие же, как они — Джон, Пол или Фред — отлично отдыхают на советском теплоходе. Тогда этому Фреду захочется отправиться в плавание.

— А какая разница, интуристы или нет? — удивляется Таня. — Разве это заметно?

— А ты посмотри, — предлагаю я.

— У них пуз нету, — нетрезвым голосом заявляет Гриша, — физкультурники, что ли, все?

Вопреки советским плакатам, изображающим представителей западного мира толстенькими коротышками, большинство интуристов на борту действительно худые стройные и поджарые. Причём в основной массе — мужчины.

Вероятно, для жителей Запада поездка в СССР воспринимается всё ещё с долей авантюрности, и решаются на неё не любители семейного отдыха, а искатели свежих приключений.

Со стороны кажется, что наша компания пошла в разнос и никакого толку от моей идеи сегодня точно не будет. В лучшем случае — завтра, и то, если хорошо проспимся.

Ну так может предположить только тот, кто мало знаком с творчеством. Как раз в такие минуты порыва и душевного бурления рождаются шедевры.

— Пошли, после очередного тоста я хватаю Татьяну за руку и веду за собой.

— Танцевать? — спрашивает она.

— Буклет готовить.

Мы останавливаемся возле высоченного парня, прямо такого хрестоматийного ковбоя в широкополой шляпе, которую он не снимает даже загорая, просто кладёт, прикрывая физиономию.

— Знаешь, парень, люди делятся на две категории… — произношу я по-английски, изображая тягучий акцент.

— Одни загорают, а другие приходят им мешать, — отвечает он.

— Сразу видно настоящего ковбоя, — говорю. — Ты из Техаса или северной Дакоты?

На самом деле я из Милана, Анжело Пирелли, — он смеётся и протягивает руку. — Но это секретная информация. Вот для тех красоток я — Дикий Билл.

— Могила, друг, — отвечаю. — Я Фёдор. Хочешь познакомиться с ещё большим количеством красавец? С самыми красивыми девушками на этом лайнере?

— Ни слова больше! — вскакивает он. — Что надо делать? Веди меня, к водопою, шериф!

Анжело, оказывается, потомственным работягой, а также фанатичным поклонником спагетти-вестернов. Этот отдельный вид киноискусства расцвёл в Италии в прошлом десятилетии и продолжает пышным цветом благоухать и сейчас.

Несмотря на ироничное название, в итальянских фильмах о Диком Западе сделал свою звёздную карьеру Клинт Иствуд.

А лучший вестерн всех времён и народов на мой, разумеется, вкус, «Хороший, плохой, злой», снят отнюдь не в Голливуде, а на итальянской студии Чинечитта и в испанских пустошах.

Отец Анжело был профсоюзным активистом и был знаком с самим Тольятти, так что истории про ковбоев переплетались в детстве маленького Анжела с рассказами о самом справедливом государстве на свете.

Так что, не накопив на поездку в Техас, Анжело воспользовался вторым направлением.

— Это потрясающее дружище, Советский союз, и правда воплощённая мечта, — восхищается он.

Конечно, если судить по теплоходу «Грузия», то коммунизм давно уже наступил.

Побродив по палубе, мы находим ещё троих участников будущей фотосессии. Ими становятся белобрысые и улыбчивые восточные немцы, оказавшиеся пловцами из Лейпцига. Один из них немного говорит по-английски, второй сносно объясняется по-итальянски, а третий просто лучезарно улыбается.

Всех троих мы завербовали без проблем. Видно, морские путешествия усиливают в людях дух авантюризма.

Впереди нас ожидает самая интересная часть фотосъёмки — кастинг участниц. И тут мы сталкиваемся с неожиданной преградой — повальной всеобщей застенчивостью.

Даже моя черноокая знакомая Роксана и профессорская супруга Ирочка отказываются позировать с интуристами.

Обычные советские люди боятся иностранцев, как огня, вероятно, срабатывает некий инстинкт самосохранения. Перспектива бесед в угрюмых зданиях «сталинской» постройки, графа в анкете «есть ли родственники за границей?», осуждение и сплетни…

То, что позволено избранным, недоступно простым гражданам, поэтому на пару Высоцкого и Влади смотрит с таким изумлением. Это вписывается в образ истинного бунтаря, даже здесь, идущего против течения.

Кажется, наши усилия заходят в тупик.

Татьяна, под влиянием окружающих перейдя на вискарь, готова жертвовать собой, как Жанна Д’Арк, и даже раздеться до купальника.

Но она одна в окружении четырёх улыбчивых иностранцев будет смотреться двусмысленно, даже на мой прогрессивный взгляд.

Опять же, что покажут такие фотографии? У нас что, в Союзе красавицы в дефиците?

Можно говорить про нехватку колбасы, автомобилей или нейлоновых плащей, но уж красивые девушки всегда были визитной карточкой страны Советов и поводом для восторгов и зависти загнивающего Запада.

Я решаю обратиться к профессионалам.

Нет, совсем не к тем, что вы подумали. Девушек низкой социальной ответственности к лайнеру не подпускают и на пушечный выстрел.

Я про горничных, официанток и прочих представительниц обслуживающего персонала, чьи в биографии проверены, личные дела согласованы, а моральный дух крепок, как скала.

С этой идеей мы вваливаемся к капитану Гарагуле.

Естественно, не на капитанский мостик — туда бы нас никто не пустил, а в уютную кают-компанию, где он развлекает интеллектуальной беседой кого-то из титулованных гостей круиза.

Наше появление заставляет его нахмуриться, но мы нарисовались так, что, как говорится, не сотрёшь.

Присутствие Татьяны придаёт нашей компании некую легитимность. Представляю, если бы к нему просто заявилась группа пьяных мужиков, один из которых в плавках и ковбойской шляпе, и потребовала бы себе девушек.

Я бы на его месте, в лучшем случае, послал нас на хер, а скорее подкрепил эту команду, усадив дебоширов куда-нибудь на гауптвахту, пока они не протрезвеют.

— Съёмки? — хмурит он густые брови. — Да, меня предупредили по линии туриста, а почему не пришли сразу ко мне?

— Экспромт, — прихожу на помощь Татьяне, — внезапное озарение. Сила творческих людей, Анатолий Григорьевич, в импровизации, тогда в обычном песке можно отыскать настоящие драгоценности.

Татьяна оборачивается на меня, хлопая глазами. Ей мой монолог, кажется, полным бредом.

Но не капитану «Грузии». Тот смотрит на меня вопросительно, и я киваю в ответ.

Красавец находится столько, что у нас глаза разбегаются. Других в круиз собственно, и не берут. Здесь, как в случае со стюардессами, внешность, оказывается, одной из главных характеристик профпригодности.

Но в этот момент наш фотограф Гриша, выходит из алкогольного транса, и без ошибок отбирает троих победительниц нашего неформального конкурса красоты «Мисс теплоход „Грузия“» среди экипажа.

Нашими моделями становятся две подружки, Оля и Вика, одна — подвижная блондинка с модным каре, другая — изящная брюнетка с длинными прямыми волосами. Они обе работают на кухне: одна официанткой, другая — посудомойкой.

Третья девушка, высокая фигуристая Надя с шикарной русой косой, оказывается медсестрой.

Вокруг неё так и вьётся Анжело, расточая цветистые комплименты на итальянском. Та принимает их слегка флегматично, отчего страсть средиземноморского ковбоя разгорается ещё жарче.

Место четвёртой модели решительно занимает Татьяна, и я не вижу никаких оснований её останавливать. Если человек так горит за своё дело, то, как говорится, и карты в руки.

Наша компания постепенно перемещается по лайнеру: бар с дубовой стойкой, шезлонги на палубе, где пловцы предаются интеллектуальному досугу, играя в шахматы, а девушки подсказывают им комбинации выглядывая из-за спин.

Кают-компания с резной мебелью, чеканными панно на стенах и гобеленами и обеденный зал ресторана в стиле «советский шик».

Оля с одним из пловцов разыгрывает семейную пару и осваивает каюту первого класса с точки зрения бытовых удобств.

Используя смелую идею Татьяны, которая к тому моменту совсем уже разгулялась в творческом порыве, запечатлеваем её даже в сауне с двумя белобрысыми германцами.

Естественно, в купальнике и полотенце. Всё полностью прилично.

Уж не знаю, пропустит ли этот снимок Интуристовская цензура, но мы, по крайней мере, попробовали.

Напоследок по моему предложению, Анжело и Надя воссоздают на носу теплохода знаменитую сцену из «Титаника» за несколько десятилетий до выхода оскароносного фильма.

Наконец, фотосессия заканчивается, и все участники, усталые, но довольные расходятся по своим делам. На месте остаются только я, медсестра Надя и Анжело Пирелли.

Анджело не уходит из-за Нади, а та сидит из-за меня. Ей капитан Гарагуля дал чёткое указание, выполнять все мои распоряжения, даже если они покажутся ей идиотскими.

Так и высказался слово в слово. Ну и где после этого человеческая благодарность? Я тут, можно сказать, его выручаю. С выгодой для себя, разумеется. Но он-то не в курсе!

Мы сидим за столиком в баре, который постепенно наполняется людьми. Приходит профессор Великанов с супругой.

Он поначалу направляется к нашему столику, но жена Натуся, моментально оценив внешность нашей спутницы и помня про любвеобильность мужа, резко меняет курс, уводя его подальше.

Итальянский ковбой едва из джинсов не выпрыгивает, пытаясь произвести впечатление на медработницу, но она держится приветливо и сдержанно, как и полагается скромной советской девушке.

В какой-то момент за столом повисает неловкая пауза.

— Дружище, — говорю я, разряжая обстановку, — ты ведь умеешь играть в покер? Я видел его только в кино, всегда мечтал научиться.

— Да, — расцветает улыбкой Надя, которую перед этим я легонько наступаю на ногу, — это очень интересно! Я бы тоже хотела!

— Конечно, — охотно соглашается Анжело, — вот только найдётся ли здесь подходящая колода?

Он вертит головой в поисках официанта.

Колода находится с ошеломляющей быстротой.

В помещении бара я замечаю и самого капитана. Не знаю, движет ли им любопытство или недоверие к моим способностям, но любые вопросы в присутствии капитана решаются молниеносно.

Так что нам приносят колоду, причём, «правильную» на пятьдесят четыре карты.

Играем мы, конечно, не в техасский холдем, а в классический покер на пять карт с джокером, тот самый, в который играл герой Челентано в фильме «Блеф».

Итальянец радостно учит Надю, та мило смущается. В общем, всё идёт как надо.

Анжело совершенно не умеет скрывать эмоций, так что я даже без всяких манипуляций быстро проигрываю ему почти тысячу рублей.

— А ещё говорят, что новичкам везёт, — сокрушается он, когда Надя удаляется «припудрить носик». — Фред, дружище, давай я верну тебе твои деньги. Мне стыдно, что я сначала научил тебя, а потом обыграл.

— Карточный долг — долг чести, — высокопарно не соглашаюсь я нетрезвым тоном. — Угости нас на эти деньги, если они жгут тебе карман!

— Вот это дело! — радуется Анджело.

— Лучше я в ответ попрошу тебя об услуге, — склоняюсь я к нему с самым заговорщическим видом.

— Всё что угодно, дружище, — хлопает меня по плечу Анжело.

Музыка в баре становится громче и ритмичнее, некоторые пары выходят танцевать ближе к сцене. Анжело уже мечтательно поглядывает на них, представляя себя покачивающимися в танце с Надей.

Прости, ковбой, сегодня у тебя другая миссия. Впрочем, в накладе ты точно не останешься, это я тебе обещаю.

— Видишь вон ту девушку? — показываю я ему на Белогорскую. — Вон ту!

— Фемина фантастико! — причмокивает впечатлительный итальянец. — У тебя хороший вкус, Фред.

— Я признаюсь тебе, что недавно видел, как она играет в покер. — говорю, — Хотел с ней познакомиться, но я не знал правил игры, и она отшила меня.

— Так вот почему ты хотела научиться, — смеётся Анжело, — да ты хитрец!

— Чего не сделаешь ради любви, — отвечаю я.

Итальянцы — натуры романтичные и впечатлительные. Это свойственно многим южным народам. Солнце на них, что ли, так действует.

Любовные порывы считаются у них вполне достойным аргументом, а чувствительность — уважаемой чертой даже для мужчины.

— Мой проигрыш не покроет благодарности за то, что ты научил меня играть, — высокопарно заявляю я, — а если поможешь нашему знакомству, то моей признательности не будет границ.

— Пустяки, дружище, Анджело умеет разговаривать с сеньоритами, — итальянец встаёт из-за стола и шагает по направлению к Белогорской.

Очень уверенно, хотя и слегка покачиваясь.

Из-за громкой музыки я не слышу, что у них там происходит, но в стиле немого кино сценка выходит занятная.

Горячий кавказский парень пытается взбрыкнуть, но Белогорская моментально приземляет его буквально одним взглядом.

Теперь у меня пропадают последние сомнения в том, кто в этой парочке главный.

Для супруги прокурора парень в ковбойской шляпе, кажется, куда привлекательнее, чем я вчера. Вряд ли она верит его техасскому происхождению, но зато этот тот самый персонаж, который точно засекается её радарами хищницы.

Ну, лиры в этой ситуации не хуже долларов. Тем более что обычно добычу приходится выслеживать, а тут рыбка сама прыгает тебе в лапки.

Белогорская благосклонно кивает в ответ на слова Анжело, а затем переводит взгляд на меня.

Я усиленно изображаю влюблённого идиота. К счастью, свет в зале неяркий, и моя гримаса прокатывает за правду.

Наконец, парочка срывается с насиженного места и идёт к нам. На Белогорской кремовое приталенное платье, а блеском драгоценностей она способна затмить лампы над танцполом.

Интересно, это те самые, что она выиграла у интуриста, или же те она хранит в безопасном месте? Если те — то это большая наглость. С другой стороны, такую ценность лучше держать при себе, а не в каюте. В этом тоже есть определённый резон.

— Фред, — представляет меня Анжело, — лучший игрок в покер, которого я встречал.

Этот оболтус подмигивает мне, мол, видел, как я загнул.

— Алла, — представляется Белогорская. — А с Жоржем вы, кажется, знакомы?

Она небрежно протягивает мне руку и явно не для рукопожатия.

— С Жориком? — переспрашиваю я, галантно целуя Белогорской запястье. — Да мы с ним корефаны!

Её кавалер в ответ фыркает, как всплывший гиппопотам, не произнеся ни слова.

— Что ж, зачем тянуть? — говорит Белогорская, легко переходя на английский, — let’s start the game!

Часто говорят, что недостатки человека являются продолжением его достоинств. К карточным играм это тоже применимо в полной мере.

Многие не любят преферанс за его монотонность и предсказуемость и отдают предпочтение покеру. Который одновременно и ценят и не любят за постоянные игры разума. Блеф и покер это почти синонимы.

Я, хоть и специализируюсь на преферансе, но отдаю должное покеру. Он приятно щекочет нервы и при хорошо развитых навыках позволяет выиграть много, а иногда неприлично много.

Вот такое вот «неприлично много» мне и нужно выиграть сегодня.

Задача сложная и я разделил её на два этапа. Сначала Анджело, а потом уже Белогорская. На своём новом знакомом я должен поднять достаточно, чтобы прокурорская жена расчехлила свою сокровищницу и поставила на кон так необходимые мне драгоценности.

У мадам Белогорской на моего нового приятеля тоже наверняка большие планы. Заметно, что деньги у него есть, а то как он себя ведёт, показывает, то что он не против с ними расстаться.

Так что мы с Белогорской сейчас как два матёрых хищника конкурируем за одного и того же оленя и кому он в итоге достанется пока неизвестно.

Правда, сама Алла меня за соперника не считает по ней это видно. Да и покер такая игра, где, хочешь не хочешь, но прокачаешь свои математические навыки и умения прогнозиста.

А допустить, что на одном и том же теплоходе окажутся два специалиста высокого уровня очень и очень сложно. Так что для неё я не волк-одиночка в самом расцвете своей силы, а так, забежавший на чужую территорию шакалёнок.

Ещё и я старательно убеждаю Белогорскую, что слова Анджело насчёт того, что я самый лучший игрок из всех, кого он встречал просто бравада подвыпившего иностранца.

Поначалу я играл аккуратно и не рисковал. Отчасти для того чтобы запутать Белогорскую, а отчасти для того, чтобы изучить как её манеру игры. Плюс мне нужно было понять, что из себя представляет дилер в роли которого был один из матросов Грузии.

Он и в прошлой игре Белогорской раздавал карты и, несмотря на уверения доблестного капитана Гарагули, в том что он точно не замешан в том, что тот интурист остался без штанов, мне самому это нужно проверить.

Узнал я про то, что матрос Степанищев был дилером у Белогорской сегодня утром и естественно сразу пошёл к капитану.

Мне очень удивил этот факт, если не сказать больше. Азартные игры-то в лучшем в мире государстве рабочих и крестьян официально запрещены, а тут чуть-ли не плавучее казино получается!

Осталось только набрать грудастых танцовщиц с высоким уровнем внутренней свободы и своеобразным пониманием социальной ответственности да поставить рулетку с однорукими бандитами.

И всё, можно смело переименовывать Грузию в Лас-Вегас.

Но капитан Гарагуля был практически готов поклясться на кодексе строителей коммунизма, что для простых советских граждан, как и для гостей из стран народной демократии, а также всяческих дружеских нам Вьетнамов и Ангол, ничего подобного не доступно и столь редкие для советского моряка умения матрос Степанищев демонстрирует очень и очень редко и исключительно для граждан стран Загнивающего Запада.

Это навело меня на мысль, что вполне возможно кто-то из прекрасной половины команды Грузии, а девочки на теплоходе и правда высший класс, тоже может предоставлять особые услуги интуристам.

Но, самом собой, что подобные, безусловно, порочащие как меня лично, так и весь советский пассажирский морской флот, мысли лучше оставлять при себе. Само собой, что я не прав и только наговариваю на наших прекрасных комсомолок и членов коммунистической партии.

Но вроде бы со Степанищевым всё в порядке. Он немногословно делает свою работу и ничем не помогает Белогорской обчищать несчастного Анжело.

А он, мало того что уже набрался, так ещё и femme fatal использует свою привлекательность, а она и правда очень качественная женщина, для того чтобы у бедной жертвы кровь отлила от мозга существенно ниже.

Медработница Надя воспринимает это с облегчением и, ссылаясь на усталость, покидает нашу компанию. Увлечённый игрой Анжело, похоже, на это даже не обращает внимания.

Я тоже по мере сил изображаю из себя восторженного поклонника, но стараюсь делать это в меру. Нужно держать в голове Жорика и его дружков.

Это интуристу они ничего не сделают даже несмотря на явную КГБшную крышу этой парочки. Простому советскому писателю Фёдору Евстигнееву они запросто могут как минимум устроить свидание с травматологом или даже хирургом. Так что нужен баланс.

После полутора часов игры и четырёх порций виски сауэр Анжело уже практически готов. Фишек перед ним ещё на пару сотен и пора бы и остановиться, но как это сделать когда против тебя такая искусительница?

Белогорская к этому моменту подняла на моём новом приятеле полторы тысячи долларов, мне же досталось в половину меньше. Я, разобравшись как играет Белогорская, стал более агрессивен и начал активно поднимать свой банк.

Этого всё равно мало, чтобы по-настоящему заинтересовать мою жертву, а я сейчас не об Анджело, но у меня для этого достаточно возможностей.

Например сейчас. Судя по всему, у Белогорской что-то есть, скорее всего, две пары, не больше.

Анжело надувает щёки в отлично видимом блефе, а у меня стрит.

Через несколько секунд мы вскрываемся и да, мой стрит бьёт две пары Белогорской и мой банк вырастает сразу вдвое. Отлично!

Потом я ещё раз выигрываю раздачу благодаря паре тузов и Анжело идёт ва-банк.

Это он зря, у меня на руках ничего, а вот Белогорская поддерживает и в результате забирает банк. Мои соперники собрали два флэша вот только у Анджело он с королём, а у Белогорской с тузом.

Вот ведь пьяная рожа! Своим ва-банком он мне испортил весь план. Я банально не успел выиграть достаточно. Теперь Белогорская вряд ли захочет продолжить.

— Вы хорошо играли, — говорит Алла итальянцу и, скосив глаза на Жоржа, улыбается Анжело настолько двусмысленно, что у того пар из ушей идёт, — жалко, что вам немного не повезло. Я получила большое удовольствие и была бы непротив, если бы игра продолжилась несколько подольше, но увы…

— О, подождите! — отвечает итальянец, — для меня ещё не всё потеряно!

Он снимает с руки часы и кладёт их на стол.

Причина этого стриптиза становится понятна через пару секунд:

— Вот, — думаю этого более чем достаточно, чтобы продолжить.

У Белогорской моментально вспыхивают глаза и что ещё важнее, при виде часов делает стойку и Жорж. И я его прекрасно понимаю. В покинутом времени такой Breguet стоит миллионов десять, рублей естественно. То, что он сейчас поставил на кон вполне уравновесит драгоценности, которые мне нужно выиграть у Белогорской.

— Идёт, — говорит Алла, а потом обращается ко мне. По-русски, чтобы Анжело не понял.

— Фёдор, думаю ты понимаешь, что дальше без тебя. В долг я не играю.

— Да-да, дружище, — вторит ей Жорж, — думаю тебе достаточно.

Э нет, ребята. Я с вами ещё не закончил.

— Анжело, — обращаюсь я к итальянцу, — думаю, перед следующей игрой нам нужно сделать паузу. Да и мне нужно отлучиться в свою каюту. Тут, — показываю на стол, — лежит больше чем у меня с собой. Так что я скоро вернусь с деньгами.

— О, Фред, конечно. Мы без тебя не начнём.

Одариваю Белогорскую своей самой обворожительной улыбкой, говорю Жоржу, чтобы тот принёс коньяк и быстро иду к капитану…

— Сколько-сколько? — буквально кричит Анатолий Григорьевич, — сто тысяч рублей? ТЫ хоть понимаешь насколько это большие деньги?

— Понимаю, но столько мне нужно, чтобы продолжить участвовать в игре и выиграть ваши драгоценности. Не переживайте товарищ капитан. Никуда ваши деньги не денутся.

— Если они у меня есть, — добавляет Гарагуля.

— Уверен что есть. Есть у меня такое чувство.

— Ну, смотри у меня Евстигнеев, не дай бог, что случится, я тебя из-под земли достану. И вот ещё что, насчёт этого итальянца.

— Можете не переживать, Анатолий Григорьевич, — перебиваю я капитана, — ничего с ним не случится, я верну Анжело его побрякушки.

— И деньги! — добавляет капитан.

— Я подумаю над вашими словами, — отвечаю я капитану и уже с деньгами возвращаюсь к Анжело и Белогорской.

Там картина не изменилась, только итальянец добавил ещё немного промилле алкоголя в кровь.

— Ну что ж, у меня всё готово. — говорю я и достаю несколько пачек с сотенными купюрами, — продолжаем?

— А вы полны сюрпризов, Фёдор, — говорит Белогорская и поворачивается к своему Жоржу. Несколько секунд они играют в гляделки, грузин кивает и мадам шулер обращается к Степанищеву, — новую колоду, пожалуйста.

Я сажусь за стол, Анжело старательно надирается, он уже превратился в карикатурного макаронника, но при этом не понимает, что его сейчас оберут до нитки. Что ж, мешать я ему не собираюсь. Да и так будет лучше для него самого. Играть-то мы будем с Белогорской до победного, и всё, что проиграет Анжело, в итоге достанется мне.

Степанищев между тем достал новую колоду и распечатал её. И карты заставили меня удивиться. Это не продукция нашей родной полиграфии, а импорт. И при этом очень хорошего качества. Советские карты мне помогали и будут помогать выигрывать из-за не очень высокого качества печати рубашки, отличия я вижу. А тут всё одно к одному, идеальное безличие. Что ж, так будет даже интереснее.

К моему удивлению, Анжело не стал сразу ставить свой Брегет. Видимо, в моё отсутствие он не только приговорил ещё парочку шотов, но и о чём-то договорился с Жоржем и Белогорской и те ссудили ему денег под залог часов.

Всё-таки странный этот итальянец, одолжил денег у тех же людей, которые его обули без зазрения совести.

Впрочем, мне это выгодно. Не сомневаюсь, что поставь он свои часы, сразу же то тут же их лишился. А так у меня будет ещё немного времени изучить мадам Белогорскую.

Спустя ещё час гость из солнечной Италии наконец-то выбыл. И учитывая мои планы вернуть его проигрыш, он в итоге ещё и в плюсе останется. Анжело не успел проиграть всё, что ему ссудил Жорж и просто-напросто отключился.

Степанищев с ещё одним матросом перенесли Анжело в соседнюю комнату, положили на диван и укрыли того удачно подвернувшимся пледом. Пусть отдыхает, пробуждение у него в любом случае будет очень и очень трудным.

ИСчезновение из-за стола пьяного итальянца уже не так важно. Я переключил на себя внимание Белогорской, и игра идёт уже между нами.

— Отдаю вам должное, коллега, — говорит она, мне пока наш дилер тасует карты, — я сразу и не поняла кто вы. Подумала, что очередной ухажёр распушает перья. Вот только я не пойму одну вещь. ВЫ определённо очень умны, иначе бы не играли так хорошо. Но при этом не понимаете, что играть со мной просто опасно. Вам же наверняка понятны функции вашего приятеля Жоржа.

— Конечно, — отвечаю я и закуриваю, — как и его задушевных друзей.

— И при этом вы всё равно играете. Не боитесь? Завтра пароход прибывает в Сухуми. Или вы не планируете сходить на берег?

— Отчего же? Планирую, конечно. Обожаю Абхазию, — интересная она женщина, на самом деле. Прямо говорит о том, что мне угрожает опасность. Притом еще и при посторонних. Надо будет обсудить это с Гарагулей. То, что Белогорская так спокойно угрожает мне при Степанищеве очень плохой знак. Матрос явно не так, прост как хочет казаться.

Белогорская прерывает мои размышления и продолжает:

— Понимаете, но при этом хотите продолжить, интересно. Ладно, воля ваша. Продолжаем.

— Если хотите, я могу объяснить, — отвечаю я и, не дожидаясь согласия Жоржа и Белогорской, продолжаю, — всё на самом деле просто. Круиз — это моя последняя холостяцкая гастроль. Когда Грузия вернётся в Ялту, то я женюсь. А у моей невесты очень большие запросы, плюс я обещал, что закончу с картами. А заканчивать нужно на самом пике. Поэтому я готов рискнуть.

— А вы романтик, Фёдор, — улыбается мой оппонент, — а это очень плохо в нашем деле. Ладно, думаю, надо продолжить…

Первые три раздачи после возобновления игры я отдал. Карта к Белогорской пришла и она этим воспользовалась. При этом в двух розыгрышах я видел, что она блефует и всем своим видом показывает то, что комбинация у неё в руках есть, но слабая. Мне Степанищев оба раза сдал две пары и я, не мешкая, поставил по десятке каждый раз. Стрит и флэш увеличили банк госпожи Белогорской на двадцать тысяч. Потом я намеренно показал наличие у себя мощной комбинации, Степанищев сдал мне каре, когда в руке у Белогорской не было вообще ничего. А потом еще раз. И ещё.

Как она играет и как реагирует на карты мне уже было понятно, и теперь передо мной стояла другая задача. Запутать оппонентов и не дать им ни шанса в самый ответственный момент.

Игра шла уже много часов, если бы не вентиляция то дым бы тут стоял такой, что хоть топор вешай. Хотя и без этого вещи нужно будет отдавать в химчистку, запах от них и от волос наверняка такой, как будто я в окурках проспал неделю. А я этого не люблю, хоть и сам курю.

Белогорская, железная женщина на самом деле, даже не подаёт признаков усталости, а вот Жорик оказался слаб в коленках. Гость из солнечной Грузии спит на соседнем с Анжело диванчике, не надо было баловаться коньячком, на самом деле.

Я же пью уже не помню какую по счёту чашку кофе. На Грузии этот напиток просто отменный. Вкусный, ароматный и очень крепкий. То, что нужно сейчас.

Игра же приближается к своей развязке. Я прекратил отыгрывать лоха и потихоньку, по чуть-чуть начал выгрызать у Белогорской то, что она выиграла у незадачливого итальянца. Наличка, как та, что была у Анжело в самом начале, так и то, что он получил за часы, уже перекочевала ко мне и Белогорская делает следующую ставку. Сейчас у меня на руках сумасшедшая для простого советского гражданина сумма, вместе с деньгами, что дал мне Гарагуля за двести тысяч, вместе с часами, конечно. Степанищев раздает и я чуть приподняв карты вижу, что мне повезло.

Два туза.

Мой оппонент тоже доволен, я это вижу.

Три карты на столе и к пиковому и крестовому тузу добавляются их коллеги. Неплохо, неплохо, вернее даже хорошо.

А ещё лучше то, что Белогорская повышает ставку. Я старательно показываю то, что у меня есть на руках комбинация, но не очень сильная. Сейчас она должна видеть сомнения и азарт. Борьбу осторожности и алчности.

Это её убеждает и на столе появляется тёрн, четвёртая карта.

Играем мы с самого появления Белогорской не в покер «на пяти листах» а в техасский холдем. Поэтому нам и понадобился раздающий. Иначе, как говорится, «своя рука — владыка».

Белогорская тут же поднимает ставку, и то, как она делает, даёт мне понять, что у неё хорошая комбинация, но точно не лучше моей. Скорее всего, учитывая двух тузов у неё в самом начале была пара. То, как уверенно она подняла ставку говорит мне о том, что она уверена в том, что прочитала меня. Это хорошо. У неё две пары, я почти уверен.

Я принял ставку и Степанищев сдал последнюю карту, ривер.

Мне она уже ничего не даёт, а вот Белогорская готова идти до конца. По ней видно, что этот король стоит очень и очень много. Если у неё на руках не фулл-хаус то я ничего не понимаю ни в картах, ни в жизни.

Подтверждением моей догадки служит то что, она мало того что ставит всё, что у неё есть так ещё и будит Жоржа. С двумя парами так не рискуют. Уверена мадам в своей победе! Как есть уверена!

— Мне нужны камни, — говорит она сонному грузину. Тот непонимающе хлопает глазами и Белогорская резким движением берёт со стола стакан воды и плещет ему в лицо, — соберись и принеси мне камни!

То, что Жорж безропотно вытерся и вышел, никак не сочетается с его амплуа крутого мачо и только укрепляет меня во мнении кто тут главный.

Через пять минут грузин возвращается и да, это то что нужно, драгоценности француза появляются на столе.

— Ва-Банк, — говорит Белогорская и пододвигает к центру стола как деньги, что есть у неё так и драгоценности.

— Принимаю, — эхом откликаюсь я и повторяю жест Белогорской.

Время вскрываться.

— Это был хороший блеф, Фёдор, — в голосе моего оппонента звучит ликование, — я почти поверила. Но это вы зря.

Рисуясь, она переворачивает карты одну за другой. Король червей, король бубей и король пикей на столе. Так и есть. У неё фулл-хаус.

Красиво, нечего сказать. Но мало.

— Я вам тоже поверил, — отвечаю я, — и не зря.

Мне щёгольские жесты ни к чему, поэтому я просто переворачиваю карты.

— Каре, — говорю я, — думаю, на этом мы закончили.

Что Белогорская, что Жорж хлопают глазами глядя на мои карты, а потом смотрят друг на друга.

— Белогорский, где ты шляешься? Тебя задержанная дожидается!

Младший следователь Белогорский виновато отряхнул крошки с красивого прокурорского мундира.

В перерыв нормально пообедать ему не удалось: ездил оформлять разбойное нападение. Так что перекусывал он на бегу выпечкой из соседнего буфета, и как всегда в таком случае, по закону подлости, все крошки и сахарная пудра оказывались на нём.

— Что за задержанная? — удивился Белогорский. — Я сегодня не вызывал никого.

— Соседи к нам переправили, — подмигнул усатый следак Звонарёв. — Говорят, дружинники задержали, когда она так к иностранцам приставала. Кому-то в голову пришло покрутить её на предмет валюты, вот к нам и отправили.

— Валютная, — вздохнул Белогорский. — Всё ясно.

Потому и ждёт задержанная. Пошутить решили коллеги над молодым работником.

Белогорский при своей худобе, скромном росте и круглой, наивной физиономии был похож на школьника, надевшего отцовский мундир, а при общении с девушками забавно краснел.

Кто же, при таком раскладе, откажется от возможности поржать?

Представительницы древнейшей профессии, особенно та их часть, что общалась с иностранцами, отличались совершенно убойным для его психики сочетанием выдающейся внешности и исключительной наглости.

Так что в свой собственный кабинет Белогорский шёл как на голгофу.

Выражение «свой» было смелым обобщением. Кроме него в кабинете обитал Звонарев, который тут же занял своё место за столом у окна, и досиживающий последние месяцы до пенсии ветеран юстиции Ухов.

Иначе кто бы эту самую особу запустил в пустой прокурорский кабинет?

Оба сотрудника, кстати, с виду были ничем не заняты и дожидались Белогорского, чем только утвердили его в мрачных подозрениях.

Помещение заполнял запах духов — сладких, импортных и очень дорогих.

Белогорский шагнул внутрь и обомлел. Перед его столом на потёртом казённом стуле сидел ангел.

Невысокая блондинка с пышной причёской «бабетта», вошедшей в моду благодаря Бриджит Бардо, в вызывающем узком красном платье до середины бедра и красных босоножках.

Таких девушек Белогорский видел только в импортных фильмах про красивую жизнь. Представить себе, что они существуют в действительности, в природной, так сказать, среде обитания, прокурор никак не мог. Поэтому вид задержанной был для него словно удар грома.

— Ой, это мой, что ли? — произнёс ангел. — Его мы тут все дожидаемся? А нормального прокурора для меня не нашлось?

— Я вас чем-то не устраиваю? — Белогорский стоически сел на своё место под перекрёстными взглядами коллег.

Щёки его были пунцовыми.

— Ну с виду ты не прокурор, а какой-то… прокурёнок, — веселилась девушка. — Нет, прокурорыш.

Со стороны окна донёсся восторженный стон. Белогорский понял, что прозвище «прокурорыш» ему теперь обеспечено.

Злость к развлекающимся коллегам помогла ему взять себя в руки.

Белогорский уткнулся носом в лежащую на столе папку и воспрянул духом.

Раз на задержанную существует какое-никакое дело, следовательно, девушка здесь не впервые, что давало надежду ее прижать.

А прижать блондинку Белогорскому очень хотелось. От одной этой мысли он испытывал невероятное, причём совсем не профессиональное, возбуждение.

— Алла Вячеславовна Мазейкина, — прочитал прокурор. — Где работаете?

— Учусь, — высокомерно бросила девушка.

— Где?

— На инязе.

— А по моим данным, вас отчислили.

— Восстанавливаюсь, — она широко распахнула наглые глаза с невероятно длинными ресницами. — Болела, теперь выздоровела, дальше учиться буду.

— А на какие средства существуете?

— Родители помогают.

— Тракторист и доярка в совхозе «Красный луч» Рязанской области? — уточнил Белогорский.

— Корову продали, чтобы дочка выучилась, — девушка равнодушно пожала плечами.

Одни ее серьги, которые игриво качнулись при этом жесте, стоили как пять коров каждая.

Белогорский разрывался между двумя противоположными чувствами. Одна половина его души вопила, что подобных девушек он уже никогда больше в жизни не встретит. Так что надо немедленно упасть перед ней на колени, просить руки и сердца и, закинув её на плечо, тащить в ЗАГС.

Вторая требовала одержать над наглой девицей верх, сломать её, унизить и непременно посадить в тюрьму.

И тот, и другой порывы изрядно пугали спокойного Белогорского своей необузданностью. Он снова перевёл дух и решил действовать профессионально.

Занятие проституцией доказать в те времена было практически невозможно. Само по себе это явление было для советского общества чуждым и не имело социальных корней.

Материализм и алчность ещё не захватили власть во взаимоотношениях полов, поэтому профессионалок заменяли любительницы, а вместо товарно-денежных отношений царила обстановка щедрости и взаимовыручки.

Зато существовали другие прегрешения, за которые эту расфуфыренную мадмуазель можно было привлечь к ответственности.

Можно было прихватить за жабры за незаконные валютные операции, торговлю драгоценными металлами, тунеядство, наконец.

Был бы человек, а статья найдётся.

Щёлк!

Девушка пододвинула к себе стоящую на столе пепельницу и прикурила сигарету.

Мальборо, естественно.

Белогорский понял, что попытка ей помешать будет выглядеть нелепо, ведь в пепельнице уже лежало несколько раздавленных окурков.

Чтобы скрыть неловкость, он снова уткнулся в дело. При задержании при ней было обнаружено 120 долларов США, 40 немецких марок, а также чеки «Внешторга» на 300 инвалютных рублей.

«Зачем ты это делаешь»? — хотелось спросить ему, — «зачем тратишь свою молодость и красоту на эту грязь и пошлость»?

— Откуда у вас валюта? — вместо этого произнёс Белогорский.

— Подбросили, — снова пожала плечами девушка. — Или сумки перепутали, случайно в мою положили…

— Свидетели говорят, что вы приставали к иностранцам.

— Они у меня просто дорогу спросили! Не забыли, что я на инязе учусь?

— А чеки «Внешторга»?

— Так, они у меня дорогу до «Берёзки» спрашивали. Я как сознательная гражданка вызвалась их довести, — невозмутимо пояснила девушка. — Они попросили меня чеки положить в сумочку, чтобы у них из карманов не выпали.

Издевается, окончательно понял Белогорский.

И только он открыл рот, чтобы приземлить зарвавшуюся особу, как дверь распахнулась, и в неё вбежал старший прокурор Петрищев, непосредственный начальник всех троих, сидящих в кабинете.

Он находился в состоянии нервного оживления, отчего двигался очень резво и время от времени невпопад подмигивал.

В общем, был сам на себя не похож.

— Алла Вячеславовна, — подмигнул он, — вас с нетерпением ожидают в моём кабинете.

— Но мы только начали, — не понял Белогорский.

— С тобой будет отдельный разговор, — Петрищев снова подмигнул, но уже сурово.

Бог ведает, как у него это получилось. Но смотрелось так, словно вся вина за задержание гражданки Мазейкиной лежит исключительно на Белогорском. И ответит он за это прискорбное событие самым строгим образом.

— Чао, мальчики, — «чудное видение» с королевским величием поднялось со стула и прошествовало к входу. — Пока, прокурорыш.

— «Комитетские» за ней приехали, — прокомментировал Звонарев.

Весь кабинет прилип к окну, наблюдая, как мужчина в сером костюме распахивает перед недавней задержанной заднюю дверь чёрной «Волги».

— Зачем? — удивился Белогорский.

— «Боец невидимого фронта» — усмехнулся ветеран Ухов.

— Ты что, не слышал о «медовых ловушках»? — удивился Звонарев. — Подкладывают такую вот принцессу иностранному дипломату или военному атташе. А потом говорят: либо твоя супруга и руководство узнают о глубине твоего морального падения, либо живи, радуйся и наслаждайся «комиссарским телом». Но будь любезен, помогай Стране Советов.

Он добавил пару подробностей, от которых у впечатлительного Белогорского покраснели уши.

Его девушка ранила в самое сердце.

Она не такая, не может быть такой, — думал прокурор. Все эти гадости сочиняют пошлые люди.

А то, что она работает на КГБ, даже к лучшему. Значит, она не проститутка, не валютчица, а настоящая комсомолка и патриотка.

Жаль, что они никогда не встретятся больше.

И тут Белогорского, словно поразила молния. На столе всё ещё оставалось её дело, а там был записан домашний адрес.

Ирина к ухаживаниям прокурора Белогорского отнеслась равнодушно, никак не поощряя его, но и не отталкивая.

Она как-то сразу перешла на такую ступень знакомства, словно они общаются тысячу лет и успели друг другу немного надоесть.

Увидев прокурора у своего подъезда в первый раз, она не произнесла ни слова, лишь изумлённо подняла бровь.

Белогорский, который для солидности пришёл в форме и с увесистой кожаной папкой, пролепетал что-то насчёт бумаг, которые «забыли подписать».

— Не здесь же мы их подписывать будем, — усмехнулась Ирина.

У неё получалось говорить без интонации, но таким тоном, что у прокурора мурашки бежали по спине. Словно в каждом её слове содержался бесстыдный двойной подтекст.

— Можно и здесь где-нибудь… — Белогорский покосился на свежепокрашенную лавочку. — Или отойдём? Как вам удобнее…

Он беспомощно оглянулся, натыкаясь на любопытные взгляды бабок у соседнего подъезда, автолюбителей, собравшихся у старенького «Запорожца» и даже двух пацанов на остановившихся качелях.

Визит прокурора, да ещё и к «соседке-шалаве»… Что может быть любопытнее? Событие месяца, если не года.

Ирина в приталенном нейлоновом плаще и кожаных сапожках выглядела, словно только что сошла с обложки модного журнала.

«Блестят обложками журналы… на них с восторгом смотришь ты… Ты в журналах увидала, королеву красоты!» — звучало в голове у Белогорского.

Прокурор «поплыл»…

— Мне удобнее у меня дома, желательно в кровати, — зевнула Ирина. — Не спала всю ночь, — пояснила она тут же. — Пойдёмте, я хотя бы кофе сварю.

Девушка, не оглядываясь, зашла в подъезд, словно ни капли не сомневаясь, что Белогорский последует за ней. Тот действительно пошёл, потея от мыслей о том, чем же таким «валютная» Ирина была занята всю прошлую ночь.

Ирина жила в просторной, светлой и очень дорого обставленной двухкомнатной квартире. Прокурор опытным взглядом подмечал туркменский ковёр на стене, ГДР-овскую стенку, которая ломилась от хрусталя, сверкающую полированными боками радиолу «Ригонда» и прочие предметы роскоши, мало сочетавшиеся со статусом отчисленной за неуспеваемость студентки.

По долгу службы неплохо разбираясь в ценах, Белогорский понимал, что на содержимое этой двушки он не заработает даже до пенсии.

Девушка оставила его на кухне, а сама пошла переодеваться.

В голове у Белогорского то и дело всплывала сцена из только что вышедшей на экран «Бриллиантовой руки», с соблазнительным танцем Светланы Светличной, перекрываемые картинками, из одного немецкого журнала, который пошляк Звонарёв как-то изъял у погоревших на валюте морячков. До того, как журнал приобщили к делу, его засмотрели до дыр.

Но всё оказалось прилично: домашний халат Ирины хоть был и с перламутровыми пуговицами, но выглядел даже строже, чем её уличный наряд.

Белогорский ожидал растворимый, но Ирина старательно смолола на ручной кофемолке душистые зёрна арабики, а затем сварила очень вкусный кофе в большой медной турке.

Разлила его в крохотные фарфоровые чашечки с изображением Мадонны и села рядом за стол.

Она пила его маленькими глоточками, щурилась и молча смотрела на прокурора.

Ирина совершенно не удивилась отсутствию бумаг, которые надо было якобы подписать, а после неуклюжему приглашению в ресторан.

Как и ни разу не удивлялась позже ужинам в Праге, огромным букетам роз, украшениям, билетам на театральные премьеры. Никогда не отказывала, но принимала ухаживания снисходительно, как должное.

Она была на два года моложе Белогорского, но рядом с Ириной он чувствовал себя несмышлёным мальчишкой.

О её занятиях они не говорили.

Всего однажды прокурор спросил её о работе, на что та сказала, что устроилась переводчицей. Он ухватился за этот обман, хотя понимал, что такая работа никак не могла обеспечить Ирине текущий уровень жизни.

Белогорский знал об этом не понаслышке. Ирина была дорогой девушкой, слишком дорогой для прокурорской зарплаты. Сначала он назанимал денег у всего отдела, потом заложил в ломбарде подаренные родителями на защиту диплома часы «Восток».

А затем в курилке его поймал прокурор Зудин. Красавец Зудин, брюнет, похожий на киноактёра, любимец женщин всех возрастов, дождался, пока они останутся наедине, а после предложил Белогорскому решить разом все финансовые проблемы.

Надо было, чтобы одни документы в деле о хищении исчезли, а другие появились.

Фигуранты получали два года вместо пятнадцати, а Белогорский — свои «нетрудовые» пять тысяч рублей.

Зудин держался уверенно, говорил с улыбкой, ездил на новеньком «Москвиче» и располагал всем своим видом.

Белогорский доверился ему, впервые преступил закон и… Ничего не случилось. Кроме денег, которые моментально были потрачены на Ирину.

Зато в определённых кругах прошёл слушок, что Белогорский «берёт на лапу». Так что денежный ручеёк скоро превратился в стабильный поток.

Прокурор обзаводился связями, полезными знакомствами, потихоньку рос по карьерной лестнице.

Надеясь пробить ледяную невозмутимость девушки, он делал всё более дорогие подарки. После убийства московского ювелира старинный перстень из его коллекции во время обыска отправился не в пакет с вещественными доказательствами, а в карман Белогорского.

«Мёртвому он уже не нужен», — успокаивал себя прокурор. Успокоить было не сложно, закон он давно воспринимал как что-то, что лично к нему не относится.

Глядя на перстень, Ирина хмыкнула и впервые оставила Белогорского у себя на ночь.

По давним заветам академика Павлова, «собачка» должна была закрепить условный рефлекс. За правильное и полезное поведение положена награда.

Но даже это Ирина проделала с обычным равнодушием.

— Только побыстрее, — сказала она, — мне завтра рано вставать, надо выспаться.

Ирина стала для Белогорского наркотиком. Если бы она хоть раз оттолкнула прокурора, нагрубила или даже просто возразила бы ему в чём-нибудь, возможно, у него проснулся бы инстинкт самосохранения.

А так, она была миражом, близким, но недостижимым. Даже обнимая спящую Ирину по ночам и вглядываясь в её безмятежное лицо, Белогорский понимал, что эта женщина ему не принадлежит.

Просто терпит его, готовая уйти в любой момент просто из прихоти, из каприза.

Она, как кошка, только позволяла любить себя, потому что ей было удобно, сытно и тепло.

Но теперь Белогорский знал, что делать. Регулярно он оставлял на кухне рыжие сотенные купюры «на хозяйство», надеясь, что достаток превратит Ирину в «приличную девушку».

«Если у неё будет достаточно денег, то не будет нужды зарабатывать их как-то ещё», — наивно размышлял он.

Как именно «зарабатывать», прокурор не решался произнести даже про себя. Несколько раз он видел у подъезда знакомую чёрную «Волгу», но отворачиваясь проходил мимо.

Ему казалось, что люди внутри обсуждают его и посмеиваются над ним.

Но со временем такие ситуации возникали всё реже. Спустя два года знакомства, Белогорский сделал Ирине предложение, и она неожиданно согласилась.

Этому он удивился намного больше, чем возможному отказу. Для банкета сняли ресторан, бывший свидетелем Звонарёв подрался с каким-то грузином, затем напился и уснул в салате, а Ирина в белом платье выглядела как принцесса.

Её родственников на свадьбе не было.

Но семейное счастье было недолгим, ровно до того момента, как за Ириной приехала уже знакомая Белогорскому чёрная «Волга».

— Это служба, милый, — произнесла новобрачная, натягивая чулки с кружевными резинками и нанося по капельке французских духов за ушами. — К чему истерики? Ты же знал, кого берёшь замуж.

Ну, я считал, что это всё закончилось, — растерянно произнёс прокурор. — Зачем же ты тогда согласилась?!

— Зачем… — на миг задумалась Ирина, — и правда зачем? Наверное, ради фамилии. Белогорская звучит намного лучше, чем Мазейкина.

— Каре, — как-то зачарованно произнёс Жорж, рассматривая мои карты, — Ира, у него каре. Каре, каре! — «князюшку» как будто закоротило, он всё повторял и повторял одно слово, как будто не веря своим глазам.

Белогорская же была куда как спокойней. Держать удар эта дамочка явно умела и умела хорошо.

— Забирайте деньги с драгоценностями и проваливайте, — практически прошипела она на меня.

Хороший совет, пусть и сказанный в хамской манере. Грех ему не последовать.

Опускаться до уровня дешёвых фраеров и прощаться со словами вроде, «спасибо за игру, было интересно», я не стал.

Вместо этого собрал деньги выигрыш в тот же портфель, в котором принёс капитанские сто тысяч и растолкал Анжело.

Итальянец посмотрел на меня хмельными глазами и снова захрапел. Тащить эту обутую в ковбойские сапоги тушу, мне не хотелось и пришлось прибегнуть к помощи Степанищева. Матрос парень здоровый и раз уж со слов капитана Гарагули он периодически выполняет нестандартные функции, то пусть уж отрабатывает до конца.

Степанищев не посрамил гордое звание советского моряка, пусть даже и ходящего на пассажирском лайнере, а не на каком-нибудь тяжёлом ракетном крейсере и, подхватив Анжело, поволок итальянца в его каюту.

Я же вышел на палубу Грузии и остановился, дыша свежим воздухом.

Сказать, что голова трещала от боли это ничего не сказать. Табачная вонь, кофе в лошадиных количествах сделали своё дело. После этого марафона мне хотелось три вещи. Спать, спать и снова спать. Не отрывать голову от подушки до тех пор, пока головная боль от этой покерной партии не сменится на другую, теперь уже от пересыпа.

Но сначала душ, а только потом койка!

Правда, планам моим не суждено было сбыться. Воистину если хочешь рассмешить Бога, то расскажи ему о своих планах.

Меня самым паскудным образом разбудили. Нащупав на тумбочке часы, я посмотрел на их циферблат. Тот кто сейчас размеренно стучит в дверь моей каюты самый настоящий нелюдь! Мне дали поспать каких-то жалких три часа! Ну уж нет, я так просто не дамся!

Накрыв голову подушкой, я снова закрыл глаза. Сейчас этот дятел, а как ещё назвать того, кто стучит в мою дверь, угомонится и свалит. А дальше я уже спокойно засну.

И да, это сработало! Стук прекратился и можно спокойно спать дальше, красота…

— Товарищ Евстигнеев! Товарищ Евстигнеев, — да вашу мать! К стуку, который возобновился через какие-то четверть часа, добавился ещё и настойчивый мужской голос.

И самое паскудное что это голос не кого-нибудь, а славного капитана не менее славного теплохода. Товарищ Гарагуля лично решил нарушить мой покой.

Пришлось вставать, открывать и становится участником очень паскудной немой сцены. Гарагуля был не один. Вместе с товарищем капитаном в мою каюту зашёл ещё один хмырь, чей вид не то что кричал, трубил в иерихонские трубы. И трубил три очень опасные для меня сейчас буквы: К. Г. Б. Характерная корочка с гербом и расшифровкой этих весёлых букв подтвердила моё опасение.

— Товарищ Евстигнеев, — тоном не выражающим вот совсем ничего начал спутник Гарагули, — французские драгоценности у вас?

Я кивнул и добавил:

— Да, всё в целостности и сохранности. Можете посмотреть.

«Вот молодец ты Фёдор Михайлович,» — мысленно похвалил я себя. Не поленился перед сном отделить, скажем так зерна от плевел. Всё, что проиграл Анжело, деньги и часы лежали отдельно, готовыми к возврату импульсивному итальянцу, драгоценности лягушатника-дипломата тоже, деньги Гарагули, само собой, я подготовил к передаче капитану, а лично мой выигрыш, то что помимо драгоценностей и денег Анжело, мне удалось снять с Белогорской, убрал.

Этого вполне хватит на то, чтобы расплатиться с Юрой и даже более того.

Комитетчик сразу же сунулся к французским драгоценностям, серьгам, колье, паре браслетов и кольцам.

— Да, товарищ капитан, всё здесь, — сказал он. — только вот это колечко лишнее, его у француза не было.

— Да, — удивился я, — его Белогорская тоже поставила, как по мне оно очень похоже. Такое же золото, такие же синие камни, очевидно сапфиры. ну значит его мы минусуем из того что я должен вам передать, товарищ капитан.

Я подхожу к драгоценностям и ничтоже сумняшеся забираю кольцо и кладу его к себе в карман.

Комитетчик как будто не обратил внимания на эту наглость, забрал все остальные драгоценности и никому ничего не говоря вышел, оставив меня с Гарагулей наедине.

— Вот ваши деньги, товарищ капитан, — говорю я ему и возвращаю портфель. — Сто тысяч, как и забирал. Пересчитывать будете?

— За кого ты меня принимаешь, Евстигнеев, — отвечает Гарагуля, но всё равно открывает портфель и окидывает взглядом его содержимое. Брови его против воли ползут наверх, но усилием воли, капитан возвращает их на место.

Потом захлопывает и продолжает:

— А где то, что проиграл итальянец?

— Всё у меня, вы уж извините, но я хочу сам отдать часы и деньги Анжело, когда он проспится. По моим подсчётам, учитывая сколько он вчера выпил, это будет, — смотрю на часы, — не раньше чем через часа три, а то и четыре. Я вообще и сам собирался поспать. Пока возвращал эти ваши безделушки, то изрядно устал.

— Ничего страшного, в гробу отоспитесь, — говорит вновь появившийся комитетчик. То, как он по-хозяйски себя вёл мне очень и очень не понравилось.

Он садится в кресло, достаёт сигареты и закуривает. Моя бедная голова которая, только только отошла от боли, тут же реагирует на этот запах очередным болезненным пульсированием в затылке. Я так в итоге и курить брошу!

— Вы нас очень сильно выручили товарищ Евстигнеев, — говорит комитетчик, — большое вам спасибо.

— Да, пожалуйста, — пожимаю я плечами, рад помочь нашим доблестным органам. Вы как, грамоту почётную выпишете, или премию дадите? Давайте лучше деньгами, Я безмерно уважаю Владимира Ильича и его профиль. Особенно если их, профилей, много и они на светло-бежевом.

— Товарищ Евстигнеев. Дорогой мой, — сотрудник органов встаёт и внимательно смотрит мне в глаза. То, что он ниже на полголовы и глядит на меня снизу вверх, его нисколько не смущает, — Анатолий Григорьевич успел мне рассказать о том, что что вы, мягко скажем наглец. Я же со своей стороны хочу вам напомнить, что статью о незаконном обогащении у нас никто не отменял, и я прямо сейчас могу изьять у вас не только материальные ценности, например, кольцо, которое вы очень ловко у меня умыкнули, но и деньги. А денег этих вы прошлой ночью выиграли много. Вам же не нужно напоминать о том что за один доллар у нас дают 75 копеек, а за сто вышку?

— Причём тут доллары, товарищ, не знаю вашего имени-отчества-звания? Я никаких долларов и в руках-то не держал. Кроме тех, которыми так безрассудно распоряжался наш итальянский гость. Их вы можете ему вернуть самостоятельно. Так уж и быть, я не обижусь.

— Прекратите ломать комедию, Евстигнеев. Вы сейчас не в том положении. Я с полным на то правом сейчас конфискую у вас всё, что вы выиграли у этой дуры Белогорской, а потом передам вам сотрудникам транспортной милиции. И поедете вы, дорогой мой, заниматься трудотерапией в условиях резко-континентального климата лет этак на десять-пятнадцать. И честное слово мне очень хочется это сделать. Надоел ты мне Евстигнеев, — внезапно сменяет он тон, — хуже горькой редьки. Так что заткнись и слушай.

Гарагуля в это время берёт портфель с деньгами и выходит. Перед дверью он поворачивается и смотрит на меня. В его взгляде я читаю «Извини писатель, что втянул тебя во всё это».

— Я вас внимательно слушаю. — говорю я комитетчику, когда дверь закрылась.

— То что внимательно это хорошо, — отвечает тот, — я хочу, чтобы ты понял. У тебя из этой каюты теперь только два выхода: или в тюрьму, или на Лубянку. Нам такие ловкие ребята очень нужны. Притом нужны здесь и сейчас, на борту «Грузии» и дальше в Абхазии.

За всю мою недолгую, но вполне успешную литературную карьеру меня пытались вербовать трижды.

Первый раз случился, когда для нас совсем ещё юных и желторотых литераторов организовали встречу с писателями из солнечной Кубы.

Колоритные «барбудос» показали себя отличными ребятами и большими мастерами поглощения русской водки. После чего все языковые барьеры оказались сломлены.

Мы почувствовали себя истинными «гильерос», решительным штурмом взяли ресторан дома Литераторов, где продолжили встречу, как выражались в те времена, в тёплой и дружественной обстановке.

На следующее хмурое похмельное московское утро меня разбудил звонком редактор Костя Синицын и срочно потребовал моего присутствия «по вопросу, не терпящему отлагательств».

Нервный голос редактора поселил у меня в душе смутную тревогу. Я медленно собирался и долго шёл, предчувствуя недоброе.

— Тобой «товарищ из органов» интересуется, — сообщил мне Костя, едва ли не шёпотом, встретив у самого входа.

В его взгляде читались страх и сочувствие. Позже я осознал его храбрость. Не решившись предупредить по телефону, он нашёл способ сообщить информацию заранее.

Интересно, на что он тогда рассчитывал? Что я выпрыгну в окно и направлюсь переходить на лыжах финскую границу?

Впрочем, не всегда мы совершаем осмысленные поступки. Главное — порыв, а его я оценил.

«Товарищ из органов» выглядел колоритно для своего рода занятий и начисто опровергал сложившиеся стереотипы.

В кожаном пиджаке, смуглый и чернявый, с горящими чёрными глазами, он напоминал Гришку-Цыгана из «Неуловимых мстителей».

Манера общения была подстать образу. Яркими и широкими словесными мазками, он изобразил передо мной картину проникновения вражеского шпиона в дружественную делегацию.

Не знаю, была ли это правда. Мне Рауль, Хосе, Маноло и остальные кубинские ребята показались абсолютно одинаковыми, честными и преданными делу революции, о чём я, собственно, и сообщил товарищу.

Надо сказать, что в тот момент я ему поверил, настолько он был искренним и убедительным.

Внимательно выслушав, «цыган» попытался с ходу меня завербовать, да ещё так ловко, что я даже не сразу сообразил.

— Какой ты наблюдательный, — похвалил он, а после предложил без паузы: — Нам такие люди нужны! Подпиши бумагу, и будут у тебя иностранные делегации и зарубежные поездки. Ну что, решайся, Евстигнеев!

И так всё это выглядело просто и лихо, что я вдруг обнаружил себя протянувшим пальцы за редакторской перьевой ручкой.

К счастью, в последний момент мне хватило ума застыть на месте.

С трудом сформулировав ответ, я пояснил, что планирую и дальше служить Отечеству на писательском поприще, а борьбу со шпионами хочу предоставить кому-то более к этому приспособленному.

Моим словам он нисколько не обиделся. Привыкший, видимо, к быстрым победам, он подмигнул мне, мол «попробовать, всё равно стоило». На этом мы и распрощались.

Чудесным образом этот эпизод послужил мне чем-то вроде психологической прививки. Своеобразной вакцины, полученной в малых дозах, которая обеспечила в дальнейшем мой моральный иммунитет.

Поэтому, когда в дом Литераторов нагрянул очередной сотрудник органов, провести, скорее всего, плановую беседу, я оказался к этому готов.

Коллеги по цеху, поэты и прозаики толпились у занятого комитетчиком кабинета, не глядя в глаза друг другу.

Внутри же всё в этот раз происходило рутинно и скучно. Комитетчик задавал вопросы не отрывая глаз от бумажек, сулил в случае сотрудничества невнятные преференции и пугал столь же невнятными угрозами при отказе, тем самым напоминая усталую ярмарочную гадалку.

Тогда я не знал, насколько этот приём действенный и разрушительный, особенно для психики людей внушаемых.

Поэт Лев Рубахин с тех пор, к примеру, совершенно потерял веру в собственные силы. Все свои успехи он приписывал исключительно постороннему вмешательству.

Когда у него принимали в печать сборник или публиковали хвалебную рецензию, он видел в этом руку всемогущего Комитета.

Самого себя, Рубахина, с тех пор считал человеком никчёмным, а когда напивался, то каялся, что пишет доносы, но «пишет них только хорошее».

Меня же сотрудник, мягко говоря, не впечатлил, он не обладал ни напором, ни харизмой своего предшественника, так что и отказался я легко.

Так что, когда это случается в третий раз, то мне, со всем моим опытом дальнейшей жизни, скрюченной в инвалидном кресле, становится и вовсе смешно.

— Вас как звать-то, товарищ? — спрашиваю я.

— Майор Потапов, — хмурится гэбист.

Моя реакция кажется ему странной. Привык, должно быть, что его боятся. Что поделать, выгляжу я молодо, можно сказать, легкомысленно.

— За что ж тебя, Потапов, в няньки к интуристам определили? — спрашиваю, — за какие такие провинности?

Лицо майора наливается дурниной:

— Да я тебя…! — растопыривает он пальцы в каком-то дурацком мелкоуголовном жесте.

— Что «ты меня»? — спрашиваю. — Нужна валюта?! Забирай! — На стол выкладываю перед ним выигранные доллары: — Я хотел сам Анджело отдать, но теперь, спасибо! Сами разбирайтесь со своими интуристами!

Припечатываю горку денег дорогими часами и демонстративно складываю руки на груди.

— А остальное? — хлопает глазами майор.

— А остальное в советских рублях, — демонстрирую я купюры. — Я чту Уголовный Кодекс!

Собственно, что мне делать с долларами в стране Советов? От этой «грязной зелёной бумажки» одни проблемы.

Поэтому всю выигранную валюту я определяю в капитанский чемодан, по единственно справедливому курсу: 1 доллар за 75 копеек.

Никакого возражения в глазах капитана я не увидел, так что пускай разбирается сам, он человек опытный.

А мне хватит, я не фраер, чтобы от жадности гибнуть.

— Ты же советский человек, Евстигнеев, — моментально меняет тональность комитетчик, — должен помочь своей стране…

— Вижу я, чем эта помощь заканчивается, — говорю. — Спасибо, поищите себе других тимуровцев! А я — спать.

Демонстративно ложусь на койку и отворачиваюсь к стене. Только после этого слышу, как майор покидает мою каюту.

Наутро лайнер прибывает в Сухуми, жемчужину черноморского побережья Кавказа.

Я на берег не собираюсь поэтому, взяв в баре ледяного пива, провожу утро в блаженном безделье.

Выигрыш позволит мне не только внести «профсоюзный взнос» в кассу, но и чувствовать себя вполне комфортно в плане финансов вплоть до самой «большой игры».

Если честно, о приближающемся событии я практически не вспоминаю. Зато неожиданно часто обращаюсь мыслями к студентке Наде, с которой так внезапно познакомился и после провёл целый день в Симферополе.

Вот и сейчас, пригревшись под тёплым солнцем и потягивая ледяное пиво, я настолько погружаюсь в воспоминания, что даже моя черноокая знакомая Роксана, посидев с полчаса в соседнем шезлонге, фыркает и удаляется.

А вскоре на палубе теплохода и вовсе становится пусто. Грузия замирает у сухумского причала, народ высыпает в город, теплоход здесь стоит целые сутки.

Отдыхающие жаждут ркацетели, сулугуни, чурчхелы, и долмы, а также множества других гортанных названий, обозначающих приятные вещи.

Я бы и сам с удовольствием окунулся сейчас в беззаботную атмосферу горского гостеприимства. Побродил по ботаническому саду и поел бы чебуреков с пылу с жару.

Но учитывая национальность Жоржика и его смутные, но красочные угрозы я решаю эту стоянку пропустить и немного поскучать на борту.

С сожалением гляжу на пустой бокал в своей руке.

Поскольку пассажиров совсем мало, стюарды решили дать себе поблажку, так что придётся заняться самообслуживанием.

Иду в бар, щурясь после яркого солнца. Но только успеваю свернуть в лабиринт корабельных коридоров, как что-то увесистое прилетает мне прямо по затылку.

Хлоп!

Темнота.

Тремя неделями ранее. Гурзуф.

— Ладно Гошенька, выпили, закусили. Теперь пора и о делах наших скорбных побалакать.

Несмотря на гордый профиль, рост и широкие плечи Георгий Сомхидзе был достаточно трусливым человеком. Лев с душой овцы, так точнее всего характеризуют подобных мужчин.

Вот и сейчас товарищ Сомхидзе буквально скукожился, стоило ему услышать эти слова.

И, что характерно, если Жоржа можно смело назвать красавцем-мужчиной, то его собеседник ну никак не тянул даже на среднюю оценку. Так, какая-то моль. Низенький, плюгавенький, в очках каких-то вечно перемотанных изолентой.

Из достоинств только ФИО звучное. Пётр Иванович Багратион, полный тёзка того самого Багратиона, князя и героя войны двенадцатого года.

Вот только знающие люди были хорошо осведомлены, кто такой этот Багратион. И они, знающие люди, предпочитали с Багратионом не связываться.

Потому что был он самым настоящим вором в законе. И не просто вором в законе, а очень влиятельным. Половина абхазских цеховиков платили Петру Ивановичу отступные.

И не платить они не могли. Потому что если этого не делать, то откроется другая сторона Петра Ивановича. Невиданная по любым меркам жестокость.

— Я всё отдам Петр Иванович, отдам! — побледнев заверещал Жорж.

— Конечно, отдашь, Гошенька, куда денешься, голубь мой сизокрылый, куда ж ты денешься. Все пятьдесят тысяч отдашь, которые ты у меня, Гошенька занял. И не просто отдашь, а ещё и сверху добавишь. Так ведь?

— Да, Пётр Иванович, всё верно, — мелко-мелко закивал головой Жорж.

— Вот и молодец. И когда мне ждать мои деньги?

— Пётр Иванович, через две недели Грузия отплывает в очередной свой круиз. У меня есть очень хорошая наводка на одного интуриста.

— На бабу свою надеешься, — тоном знатока спросил Багратион, — что она этого иностранца без штанов оставит?

— Да, Пётр Иванович. Ирина очень хорошо играет в покер, и она точно обыграет этого француза.

— Гошенька, ты всё таки позор собственного рода. Я смотрю на тебя и вместо взрослого мужчины вижу насекомое. Чтобы сказали твои покойные родители, если бы узнали, что ты, их сын прячется под юбкой у какой-то замужней бабы. Тьфу на тебя, Гога. Уйди с глаз моих долой!

— Да, Пётр Иванович, извините, залебезил Жорж.

— И смотри у меня. Я завтра возвращаюсь в Сухум. Так что встречу тебя там. И лучше бы тебе быть с деньгами.

— Да, да, конечно, Пётр Иванович!

Пробуждение, вернее даже момент прихода в себя, было очень поганым.

Как будто я ещё секунду назад беззаботно шёл себе в бар на борту теплохода, а сейчас я сижу примотанный верёвкой к какой-то табуретке с кляпом во рту.

Да ещё и голова раскалывается. Видать, меня чем-то очень хорошо приложили.

И, учитывая, что над собой я вижу физиономию этого чёртового грузина, как его… Жоржа, становится понятно, как я оказался в такой недвусмысленной ситуации.

Если бы рот был свободен, то я бы засмеялся. И это действительно очень большая ирония.

Я всеми силами старался не оказаться в подобном положении. Как говорится: плавали, знаем.

Но в результате всё равно: вот оно дежавю во всей своей ублюдочной красе.

Табуретка к которой меня примотали? Есть.

Кляп во рту? Имеется.

Пара амбалов самого криминального мира надо мной? Тоже в наличии.

Вся разница в том, что в моём прошлом амбалы были самой что ни на есть славянской наружности, а эти дети гор. Но в моём положении это сущий пустяк.

Тут поневоле задумаешься о высоких материях. О судьбе и неисповедимых путях господних. Как там ещё говорят? Кому суждено быть повешенным, тот не утонет? По-моему так.

Вот только времени думать о всякой мистики у меня нет совершенно.

Жорж вынимает у меня изо рта кляп и спрашивает.

— Где мои деньги, гнида? Ты выиграл у Ирины целое состояние. Деньги, драгоценности, валюта. Где они? Мы обшарили всю твою каюту и нашли только это.

Мне под ноги летит мой же чемодан с деньгами. Жорж какое-то даже исступлённо пинает его и склонившись к моему лицу буквально орёт. И орёт так, что слюни летят.

— Здесь даже не четверть из того, что ты выиграл, ублюдок! Где остальное? Отвечай или я тебе прямо сейчас яйца отрежу!

Угроза, конечно, серьёзная, нечего сказать. Не знаю, правда, насколько она реальна. Всё-таки одно дело сказать, а другое дело сделать. Хотя, может быть, он неточно выражается, и для такой работы у Жоржа есть специально обученные люди? Я ничего не удивлюсь.

— Слюни подотри, смотреть противно, — отвечаю я Жоржу, а потом говорю, — подумай сам, придурок, — оскорблять его сейчас это, конечно, не лучшая идея, но наглость второе счастье и мне нужно что есть силы блефовать, — подумай и вспомни, как дело было.

Он явно не это ожидал услышать, и его реакция на «придурка» вполне ожидаема.

Жорж, что есть силы, бьёт меня, целясь в солнечное сплетение. Ну не сука? Больно.

Хотя нет. В принципе терпимо. Удар у него не поставлен. Бить он не умеет. Потом он правда решает предоставить дело специалистам и уступает место одному из своих подручных амбалов.

Тот подходит. Разминает пальцы… а потом достаёт кастет. Твою мать! Это очень плохо. Но нет, пронесло. Кастет отправляется обратно в карман, и амбал бьёт меня голым кулаком.

И вот у него с техникой всё в порядке. Меня буквально отбрасывает назад после его удара. Хорошо хоть падая я не впечатался ни во что затылком.

— Ну что, урод, и кто тут придурок? — спрашивает меня Жорж.

— По-прежнему ты, конечно. Вернее, даже не придурок. Ты просто идиот, клинический. Тебе лечиться надо. Хотя от идиотизма вроде не лечат.

Амбал снова бьёт меня, и я снова лечу вместе с табуреткой на пол. Снова меня возвращают в первоначальное положение, и Жорж продолжает.

— Ещё раз рот раскроешь не по делу, и следующий удар будет по яйцам. Где мои деньги?

— А ты подумай, Жорж. Подумай. И вспомни, как я обыграл твою Ирину. Тут её нет, кстати? — кручу головой как бы в поисках.

— Мужские дела для мужчин, — высокопарно отвечает мне грузин.

— Вот как? А когда она выигрывала драгоценности у сотрудника французского посольства это, значит, были женские дела? — Мой вопрос явно застал его врасплох и на меня уставились два глаза навыкате.

Есть контакт. Надо добивать.

— ЧТо ты на меня уставился? Да, я знаю, что тот француз, дипломат. И знаю, что помимо тебя у Белогорской есть ещё и крыша в КГБ. Кто её куратор я тебе конечно не скажу. Но задам тебе вопрос. Вспомни, как дело было. Я, перед тем как Ирина стала играть с итальянцем по большим ставкам, отлучился. Так?

— Так, — зачарованно отвечает мне Жорж.

— И вернулся я с сумкой, в которой было сто кусков. Так?

— Так, — давай-давай, поддакивай мне.

— Итак. С карточным шулером работающим под прикрытием КГБ садится играть ещё один шулер. У которого совершенно случайно находятся аж сто тысяч рублей. Вот так вот, они у меня в багаже лежали, ага. И этот шулер, то есть я, знает о том что его оппонент только что обыграл в покер французского дипломата и знает что сделал он это с молчаливого согласия ребят из КГБ. Так?

— Так.

— И у меня снова к тебе вопрос, Жорж. Кто ты если не придурок? Мне деньги для игры с твоей Ириной передал товарищ с точно такой же причёской как у её куратора. Ботинки и костюм у него тоже точно такой же. И ты понимаешь, что с тобой сделают уже мои кураторы? Или тебе надо во всех подробностях рассказать, что они тебе сначала отрежут, а что потом?

Ай да я! Ай да Фёдор Михалыч, ай да сукин сын! На Жоржа любо дорого глядеть! Поплыл он, как есть поплыл. Его амбалов можно не считать, они сейчас мебель. В этой скрытой сумраком комнате мы вдвоём. И именно я хозяин положения. Даже несмотря на то, что всё ещё сижу на этой убогой табуретке связанной.

— Ну что, Жорж? Так и будем играть в партизана на допросе? — учитывая, что связан именно я этот вопрос звучит потрясающе убедительно в своём абсурде, — или будем разговаривать?

— Будем, — раздался откуда-то новый голос, — только не с ним, а со мной.

Новый участник моего дежавю невысок ростом и даже горбат. Чем-то он похож горбатого из бессмертной классики Говорухина и братьев Вайнеров. Только плечи у него куда уже и голова не седая.

Но голос, голос очень похож на тот, которым наградил своего героя, вернее, наградит, гениальный Джигарханян. Такой же глубокий, чуть надтреснутый и угрожающий. И судя по тому как дернулся Жорж и как занервничали его амбалы именно горбун тут главный и Жорж его очень сильно боится. Буквально до колик.

Да твою мать! В животе у моего грузинского пленителя предательски заурчало, а потом он издал ещё более позорный звук.

— Жоржик, — хоть это и опасно, но я не мог проигнорировать такое поведение Жоржа, — ты чего? Держи себя в руках и даже не думай тут обделаться! Вам-то что? Взяли и вышли. А мне сиди тут потом да наслаждайся букетом ароматов твоего кишечника.

— Георгий, выйди, не позорь себя окончательно, — сказал горбатый.

Бледный как смерть Жорж бочком пробрался мимо него и выскочил за дверь, — а вам что? Особое предложение нужно? — Это уже к амбалам моего похитителя, — вон! Все вон!

Пять секунд и вот уже в комнате я наедине с горбатым. Ну и, само собой, отголосок последней трапезы Жоржа. Но горбатый с ним справился очень просто. Подошёл к дальней стене и что-то включил. Тут же откуда-то сбоку потянуло свежим воздухом. Неплохо живут грузинские урки, кондиционер у них тут.

Хотя учитывая то, какая коррупция опутывала в советские времена Закавказье и то, что производство этого буржуазного излишества налаживается на Бакинском заводе то ничего удивительного. На холмах Грузии уважаемые люди всегда умели жить.

Горбатый меж тем взял стул, поставил его передо мной спинкой вперёд и сел, облокотившись на неё.

— Значит, это у тебя деньги, которые должен мне Георгий, — сказал, именно сказал, а не спросил он, — сам отдашь или сначала на ремни тебя порезать? Смотри, москвич, если будешь кочевряжиться, то смерть тебя ждёт страшная, лютая.

— Что-то вы с Жоржем, уважаемый товарищ, плохо свои роли отрепетировали. Он был плохим полицейским, а вы, стало быть, хороший. Но что-то я не вижу этого. Всё те же угрозы. И я, пожалуй, повторю вопрос, вернее, его суть, который задал Жоржу. Вы хоть понимаете, с кем связались? Вы понимаете, что с вами будет, если со мной что-то случится?

— Да ладно тебе москвич, хватит комедию ломать. Никакой ты не КГБшник и ты не работаешь на комитет. Если бы ты работал на КГБ, то знал бы кто я такой. Все, кто работает на Чёрном море, знают, кто такой Пётр Багратион. Абсолютно все. Но не ты. Так что можешь прекращать свою бутафорию и отвечать на вопрос. Где мои деньги?

— Я так думаю, что они в сберегательной кассе, — ответил я, — ну не все, конечно, но часть точно там. Насчёт остального не уверен. Наверняка что-то вы храните у себя под кроватью, что-то в сливном бачке унитаза или, мы же в Грузии, в подвале вашего наверняка большого дома. Я буквально вижу эту картину, сырой каменный подвал, покрытые благородной плесенью бутылки вина, разлитого ещё во времена отца народов, а может быть и раньше и совершенно обычные, наши советские трёхлитровые банки. В которых закатаны материальные ценности. Драгоценности, камешки, валюта и родные советские рубли. У какого-нибудь калужского колхозника в погребе огурцы с помидорами, а у тёзки, у вас отчество случаем не Иванович, золото. Думаю так.

Опасно так разговаривать с этим бандитом? То, что передо мной бандит я не сомневался.

Конечно, опасно! Ещё как! Смертельно опасно.

Но раз уж он вот так вот на раз два понял, что я Жоржу вешаю лапшу на уши, то что делать? Как говорится в одном известном анекдоте, который очень в тему учитывая недавние ароматы, концепция изменилась.

И да, это работает, хотя бы временно.

Горбун рассмеялся и полез во внутренний карман своей неказистой жилетки. Достал оттуда пачку Казбека, а что ещё ему курить и, вынув папиросу, спросил:

— Куришь?

— Со связанными руками я, пожалуй, воздержусь, иначе очень уж сцена будет похожа на что-то из дешёвого шпионского фильма. Последняя сигарета перед казнью.

— Перед казнью, говоришь? — усмехнулся горбатый, — пожалуй, что так. Если ты мне не отдашь МОИ, — с нажимом произнёс он, — деньги, то я её тебе устрою.

Потом он правда встаёт со стула и в руках появляется нож. Горбун обходит меня и вжик! Мои руки свободны. А потом он и вовсе кладёт нож передо мной.

— Ноги сам себе освободишь, кто ты такой, чтобы я перед тобой кланялся.

Я с наслаждением разминаю напрочь затёкшие руки и спрашиваю:

— А не боитесь, что я вас этим же ножом, того, — провожу для наглядности пальцем по горлу.

— Ты? Меня? — усмехнулся он, — не боюсь. За дверью десяток таких архаровцев, которым голыми руками оторвать тебя яйца всё равно что высморкаться. Плюс у меня есть вот это.

Ну да, звук взведённого ТТ появившегося в руках горбуна действует отрезвляюще. Между нами метра три. Если кинусь, то он точно меня застрелит. А чтобы с одной попытки удачно бросить нож надо быть майором Прониным, как минимум. Поэтому я перерезаю остальные верёвки и демонстративно толкаю нож под ноги горбатому.

— Так что вы говорили насчёт курева, — тот усмехается и бросает мне пачку и коробку спичек. Вкус Казбека и его крепость живо напомнили мне французский Житан. То, что нужно в подобной ситуации.

Пару минут мы молча курили, а потом я сказал:

— Не знаю, что вам про меня наговорил ваш подручный Жорж, но никаких ваших денег у меня и никогда не было.

— А какие были? — тут же спросил меня мой собеседник.

— Разные. Но вас же наверняка интересуют последние события. Я и правда выиграл у Белогорской большую сумму денег и драгоценности. Вы, кстати, знали, что муж у неё прокурор? — судя по тому, как округлились глаза этого Багратиона, он не знал, — видимо нет. Наш с вами общий знакомый решил не рассказывать такие интимные подробности из жизни своей протеже. Интересно.

— Вот же сын шакала и обезьяны — буквально прошипел горбун, — Нет, я не знал.

— Что-то мне подсказывает, что вы многого не знаете. Как и то, что Белогорская без штанов оставила французского дипломата и это очень не понравилось нескольким милым людям из КГБ. Вы правы, я не работаю в комитете и не работаю на комитет на постоянной основе. Но в данном случае меня попросили об одной услуге. Которую я не мог не оказать. И это даже не комитетчики сделали, но наверняка по их просьбе. Капитан Гарагуля, знаете такого? — горбатый машинально кивнул, — попросил один единственный раз сыграть с Белогорской и выиграть у неё одну-единственную вещь. Драгоценности, которые она увела у француза. Всё, больше ничего. И то, что Белогорская ставила на кон что-то ещё помимо этих драгоценностей это, как вы понимаете не моя проблема. Само собой, что сначала надо выиграть деньги. И денег этих у меня нет. Сразу же, как только я их выиграл, я всё под отчёт сдал Анатолию Григорьевичу, так что можете меня хоть живьём закопать, толку от этого никакого не будет.

— Георгий не говорил, что его женщина проиграла то, что он должен мне, — задумчиво сказал горбатый, — он просто сказал, что привёзет ко мне человека, у которого мои деньги.

В ответ я только пожал плечами и сказал:

— А к чему мне что-то придумывать? Нет, врать не стану, когда Жорж был на вашем месте, я вешал ему лапшу на уши. Не знаю, кем он вам приходится, но всё равно скажу. Как человек он дрянь. И за бабой прячется и вообще, труслив, не умён и жаден. Я хотел наплести ему с три короба и запугать. Но если, как вы говорите вас знают все, то узнать, что на самом деле произошло на борту Грузии, вам будет не просто, а очень просто. Теплоход же наверняка еще стоит в Сухуми. Узнайте, мне спешить некуда, так что я вполне могу немного насладиться знаменитым грузинским гостеприимством.

— Дато, — крикнул горбун, повернувшись к двери. Через секунду в комнате появился совсем молодой мужчина. Багратион что-то сказал ему на грузинском, тот ответил на том же языке, и горбун повернулся ко мне.

— Я послал своего племянника в Сухум. Он узнает, что там у вас с Георгием произошло на самом деле. А ты, москвич, пока посидишь тут.

Сказав это, он вышел, и я услышал, как повернулся ключ в замочной скважине. Что ж, мне остаётся только ждать.

Ожидание было долгим. Часы с меня сняли, но по моим прикидкам прошло часа четыре, не меньше. Но наконец дверь распахнулась, и на пороге снова появился Горбун.

— Выходи, Фёдор Михайлович, — сказал он мне, — Дато всё рассказали нужные люди. Ты не соврал насчёт Гарагули и его просьбы. И ты прав насчёт Георгия. Я с ним поговорил и так как он совсем забыл про честь и требовал с тебя то, что ты честно выиграл то разговор этот ему очень не понравился. Можешь считать, что я перед тобой извиняюсь за него. И вот ещё что, ты, я знаю, пишешь книгу про крымских виноделов? Так?

— Так.

— Настоящее вино в Союзе делают только в Грузии. И я тебе хочу это доказать.

— Какой-то очень резкий переход из пленника в чуть ли не гостя, вы не находите?

— Почему чуть ли не гостя? Ты сейчас и есть мой гость. Ты помог моему старому товарищу. Кто ты как не гость? А что было, то было. Как там говорится? Кто старое помянет тому и глаз вон.

Нет счёта звёздам на небе, воде в океане и горскому гостеприимству. Из-за стола меня не выпускали несколько часов, пока я не перепробовал весь стандартный набор блюд, от лобио, до чахохбили, мой живот не разулся словно дирижабль, а мозг не утонул в сладком тумане домашнего коньяка.

На «Грузию», я, естественно, опоздал.

Но никого из присутствующих это не смутило, меня, почему-то тоже.

У Багратиона нашлась родственница на аэровокзале, причём в немалой должности. Один телефонный звонок, и вопрос с моим отлётом в Симферополь решился.

В аэропорт меня привезли словно дипломата или члена правительства. Чёрная «волга» с номером 88−88, вырулила прямо на лётное поле и остановилась у трапа.

— Пётр Иванович, нам взлетать пора, — волнуется молоденькая стюардесса.

— Э-э-э, пагади, — отмахивается от неё Багратион.

Он всё никак не может меня отпустить, нахваливая грузинское виноделие и подчёркивая его явное превосходство перед крымским.

— Слушай, следующую книгу у нас пиши! — горячится он, — про Саперави, про Киндзмараули, про Хванчкару! Крым, ха! — выражает он высшую степень презрения.

— Обязательно напишу, — уверяю я, — вот направит Союз Писателей к вам, и напишу.

В умиротворённом порцией коньяка после серьёзной адреналиновой встряски эта ситуация ничуть не кажется мне невероятной.

— Союз Писателей, ха! — чуть с сомнением, отвечает Багратион.

На его ясное чело набегает задумчивая морщинка, очевидно, он всерьёз раздумывает, как найти подходы к этой организацией.

— Пётр Иванович! — умоляет стюардесса.

— Уважаемый, и правда пора! — воспользовавшись заминкой, я вырываюсь из плена и разворачиваюсь к трапу.

— Вот! — Багратион суёт мне в руку бутылку двенадцатилетнего коньяка Энисели, — угости там своих «виноделов», и если они скажут хоть одно плохое слово, я лично…

— Не скажут, — заверяю я, поднимаясь по трапу, — иначе пусть отсохнет их подлый язык!

— Ай, молодец! — качает головой Багратион, — бедниери гза!

«Счастливой дороги», то есть.

Хорошо бы. Надеюсь, я весь запас неприятностей уже израсходовал. Сейчас бы просто сесть рядом с иллюминатором, развернуть карамельку «Взлётная», и любоваться проплывающими снизу волнами и облаками.

Багаж мой, кстати, никто и не думает досматривать. Не принято это. Нет всех этих унизительных фильтраций, в ходе которых заставляют раздеться до трусов. Не зря рядом с лайнером стоит автобус с надписью «Аэроэкспресс».

Такие привозили пассажиров прямо с аэровокзала в центре города к самому вылету.

Едва я захожу в салон, как за моей спиной поднимают трап.

Як-40, труженик внутренних авиалиний не нуждается ни в терминальном «рукаве» ни даже в обычном механизированном трапе.

Всё своё вожу с собой, как говорится. Этот удивительно практичный самолёт больше напоминает мне рейсовый автобус с крыльями.

К полосе нетребователен, собственный трап откидывается позади салона. Внутри два ряда кресел, совсем как в обычном «Икарусе» или «ЛиАЗе» на два с половиной десятка пассажиров.

Такие вот самолёты сделали перемещение между городами Союза настолько доступным, что процветающим западным демократиям даже не снилось.

Керосина, правда, они жрали немерено. Но кто в те времена об этом думал?

Улыбчивая стюардесса раздаёт карамельки. Питание нам не положено, в воздухе нам быть чуть более часа.

— Девушка, девушка! — пытается привлечь её внимание какой-то остряк, — а вы «Посадочные» карамельки раздавать будете?

Девушка в кокетливой розовой униформе дежурно улыбается. Даже самые ярые критики советского сервиса не могут и слова дурного сказать про «Аэрофлот».

Даже на внутренние рейсы брали лучших из лучших, умниц и красавиц, прошедших строгий отбор. Форму для них шил Московский дом Моды.

Конкурс был огромным, привлекала и романтика профессии, и возможность повидать страну, а если повезёт, и весь мир.

Я беру из предложенной горки пару карамелек и прячу их в карман.… угощу при встрече. «Взлётную» можно получить только в самолёте, отчего эти конфетки считаются жуткой редкостью, а девушкам нравится всё необычное.

Вновь я ловлю себя на том, что думаю о студентке из симферопольского МЕДа. Странно это и непривычно для человека, чьи отношения с девушками были скорее поверхностными.

Даже в манекенщице Алёне меня привлекала внешность и зависть окружающих, когда нас видели вместе, а вовсе не богатый внутренний мир. А здесь, надо же…

— А правда, что мы сейчас к Турции ближе, чем к Советскому Союзу? — сбивает меня с мысли вопрос соседа по креслу.

— Неправда, — отвечаю ему, — с чего бы вдруг?

— Но мы ведь уже над нейтральными водами, — не успокаивается он. — Чисто технически, за пределами родной державы. В небе ведь нет границ.

Только после этих слов приглядываюсь к моему соседу внимательнее. Самый обычный мужчина. Поношенный пиджак, под ним клетчатая рубашка, полинявшая от многочисленных стирок. Лысина на половину головы, с несколькими, отчаянно цепляющимися за кожу волосками в середине.

Навскидку ему лет сорок с небольшим, но чувствуется, что многого от жизни человек уже не ждёт. Вот только глаза за толстыми стёклами очков выглядят не то испуганными, не то изумлёнными.

В руках он отчаянно сжимает потёртый чемодан-дипломат. Так, что даже пальцы побелели. Самый обычный, в таких и документы носят и перекусы на работу. Что угодно можно в такой положить. И в аэропорту его не досматривали, как и меня.

— Я бы всё-таки предпочёл Крым, — говорю ему уклончиво.

— Почему же? — отвечает он мне с каким-то отчаянным вызовом. — Вам так нравится жить в клетке, где душат свободу?

Угоны самолётов в СССР отнюдь не были редкостью. Какие-то случаи широко освещались в СМИ в назидание тем, кому в голову придёт подобная мысль.

Другие, особенно успешные, замалчивались.

Совсем недавно в семидесятом, здесь же в акватории Чёрного моря угнали… отец и сын Бразаускасы. Застрелили стюардессу и, угрожая оружием, приказали лететь в Турцию.

Они до сих пор ещё сидят в турецкой тюрьме. Много позже, уже освободившись и переехав в США, отец пристрелит сына в бытовой ссоре. Как по мне, собаке — собачья смерть.

Запретный плод сладок, и учитывая сложность выезда за рубеж, идея покинуть пределы Страны Советов на угнанном самолёте приходила во многие лихие головы. Заканчивалось это, чаще всего, плохо. В том числе и гибелью самолёта вместе с пассажирами.

Так что хрен его знает, что там в чемоданчике у моего соседа.

Предположим худшее. Тогда он сейчас, как маятник в точке равновесия. Малейшее влияние может качнуть его в любую сторону. Если бы мой сосед твёрдо решил устроить угон самолёта, то не лез бы ко мне с дурацкими вопросами.

А так, не исключено, что просто боится. Поэтому сам себя накручивает, чтобы решиться.

— А вы бывали в Турции? — спрашиваю равнодушным тоном, — неужели понравилось?

— Нет, а вы? — ведётся странный пассажир.

— В командировку ездил, — отвечаю. — И доложу я вам, таким как мы там точно ничего хорошего не светит.

— Это почему? — он даже хватку ослабляет от удивления.

— Мир капитала, — отвечаю, — волчьи законы. А женщины?! Им подавай миллионеров с виллами и мерседесами. На простых тружеников вроде нас с вами они даже не глянут.

— А у нас, думаете, по-другому!? — вспыхивает мой собеседник. — Я пятнадцать лет учителем химии проработал. Да, гвоздиками не торговал, деньги домой чемоданами не носил. Зато честным трудом! А она…

Химии, значит. Час от часу не легче. Не зря шутили, что в советское время можно было из набора «Юный химик» ракетное топливо сделать. Прикладная наука сейчас на очень достойном уровне.

— Что, она? — поддерживаю разговор.

На щеках у собеседника хотя бы румянец появился. Уже добрый знак. Надеюсь, у меня получится уболтать его и отвлечь от разных нехороших мыслей.

Вполне возможно, что я сейчас на воду дую, и нет у него в дипломате ничего, кроме бутерброда с колбасой да пары сменных плавок.

Но, как говорится, лучше перебдеть, чем лететь к земле вместе с горящими обломками.

— Развелась, и за боксёра замуж вышла! — чуть ли не выкрикивает он. — Сказала, что я мямля. А я не такой… я настоящий… Скоро все обо мне заговорят, и тогда она поймёт, каким я был!

— Скорее всего, — произношу я, аккуратно подбирая слова, — если с нами в воздухе что-то случится, то уже никто ничего про нас не поймёт.

— Это ещё почему? — мужчина с вызовом вскидывает подбородок.

Он впивается в меня взглядом, словно хочет удостовериться, не вру ли я.

— Так, мы над морем сейчас летим, — поясняю, — обломки после даже водолазы не найдут. Пропадёт точка с радаров, и всё. А ваша супруга, уж простите, ничего, кроме облегчения, не почувствует. Вы ей, можно сказать, освободите дорогу к дальнейшему личному счастью.

— Да как же так-то? — на лице у моего соседа борются сразу несколько эмоций, главная из которых какая-то детская обида.

— Вот так, — припечатываю я, — с глаз долой, из сердца вон.

Не давая ему времени на раздумье, я достаю из кармана подаренный Багратионом коньяк и решительно сворачиваю винтовую пробку.

— Вот, хлебните.

Мужчина опасливо оглядывается, как троечник на экзамене. Только что угрожал нас к Нептуну в гости отправить, а сейчас стюардессу застеснялся. Но та занята чем-то в буфетном отделении за шторкой. На рейсе она всего одна, самолёт небольшой, справляется.

Так что он принимает бутылку и делает глоток. Чуть поразмыслив, повторяет процедуру и замирает, уставившись в пространство. На его бледные щёки потихоньку возвращается румянец.

«А жизнь-то налаживается», — вспоминаю я старый анекдот.

Словно опомнившись, сосед передаёт бутылку мне.

— И как же быть? — спрашивает он, словно ждёт от случайного попутчика каких-то серьёзных жизненных откровений.

И я его, разумеется, не разочаровываю.

— Жить, — говорю я, — вы уже развелись?

— Вчера! — он зачем-то лезет в карман, видимо, за паспортом, но я останавливаю его, возвращая коньяк.

— Это надо отметить! — провозглашаю я, — Так вот она, настоящая свобода. Прилетишь в Крым, там девчонки, как на подбор, умные, красивые! Самый лучший способ отомстить своим бывшим знаешь какой?

— Какой? — мой сосед внимает мне, словно гуру.

— Быть счастливым!

Слыша стук каблучков стюардессы, я быстро прячу бутылку, в которой осталось едва ли половина.

Наш самолёт идёт на посадку, мы пристёгиваем ремни, и становится не до разговоров.

В Симферопольском аэропорту мужчина, едва кивнув мне на прощание, исчезает в потоке пассажиров вместе со своим странным чемоданчиком.

Была ли у него там действительно бомба, или электробритва «Харьков» да пара сменных носков, я так никогда и не узнаю. Но я искренне желаю ему, как пишут в пошлых поздравительных открытках «простого человеческого счастья».

А вот меня физиономия в толпе встречающих совсем не радует. Точнее, с одной стороны, приятно, конечно, что о тебе беспокоятся и ждут с нетерпением.

С другой — понимаешь, что строится эта забота целиком на меркантильном интересе.

— Уф-ф-ф! — Юра демонстративно отмахивается от крепкого коньячного духа. — По тебе, Фёдор, сразу видно, что ты отдохнул и полон сил.

Ну да, я, что называется, «с корабля на бал», точнее, в обратном направлении. Из-за стола на самолёт, да ещё по пути добавил. Молодой организм крепок и держит удар, но поспать бы мне часок-другой совсем не помешало.

— Я тоже очень рад тебя видеть, — жму руку Юре Одесситу, неведомо как узнавшему, что я прибываю в Симферополь этим рейсом.

Даже я несколько часов назад об этом не догадывался. Но в том, что рад, ни капли не соврал. По крайней мере, до Ялты довезёт, а в машине и поговорить можно.

Но Одессит не выдерживает раньше. Вон как его любопытство гложет, оказывается.

— Про твоё знакомство с Багратионом наслышан, — говорит он, — и поражаюсь твоей везучести. Такой человек… не простой. Прикопал бы тебя где-нибудь на склонах Кавказа, никто бы даже косточки твоей не нашёл. А у нас игра на носу, если ты не забыл.

Высказывает мне это всё Юра, вроде как с укоризной. А у самого глаза светятся любопытством, мол, как же ты, мил человек, это всё провернуть умудрился.

Я из вредности только неопределённо пожимаю плечами. Мол, так уж вышло. Само.

— Багратиону ты можешь вешать на уши какой угодно лапши, — не унимается Юра, — но я тебя знаю. Куда ты деньги дел, Евстигнеев?

Продолжая дурачиться, я обшариваю карманы, находя чудом уцелевшую трёшку. Именно её я прихватил с собой, когда собирался в бар за пивом на «Грузии». И вроде только недавно это было, а словно в другой жизни.

— Вот…

— Не густо, — усмехается Юра.

Он заводит двигатель своей пижонской «Волги» и мы выруливаем со стоянки.

— Я тебя не тороплю, — поясняет он, — мы, знаешь ли, и без тебя не обеднеем. Поехали в Ялту. Выспишься, придёшь в себя, там и потолкуем.

Такой подход мне нравится. Честное слово, начни Юра сейчас на меня давить и что-то требовать, послал бы его на три буквы вместе с «большой игрой» и прочими совместными перспективами.

Алкоголя во мне сейчас плескалось в самый раз для категоричных решений. Но мысль о том, что в общем-то чужой для меня человек, более того, весь из себя насквозь кручёный-верчёный карточный шулер приехал за мной в другой город просто так, чтобы отвезти до гостиницы, греет сердце.

Поэтому я склоняюсь к Одесситу и шепчу ему на ухо несколько слов.

— Что? — не понимает он.

— Деньги там, — поясняю я.

— Ну ты даёшь! — не выдерживает Юра, — стране угля, мелкого, но до х…!

Молча киваю со скромной улыбкой. Я как тот колобок. От Белогорской ушёл, от комитетчика ушёл, от Баргатиона ушёл…

— Поможешь на «Грузию» пробраться? — уточняю.

— Обижаешь, — скалится Юра. — Ялтинский порт, мой дом родной.

Да, чемодан с выигранными деньгами и перстеньком от «Картье» покоился в одной из спасательных шлюпок на борту теплохода, накрытый брезентом.

Думаю, туда никто не сунется до самого конца плаванья, если вдруг «Грузия» не столкнётся в Чёрном море с айсбергом. Но шансы на это крайне малы.

Через неделю теплоход, прямо как пони, на котором детишки катаются в парке, совершит полный круг и вернётся в Ялту. Вот тогда мы с ним и встретимся.

— Стой! Погоди! — внезапно на светофоре я замечаю знакомый силуэт. — Останови здесь.

— Уверен? — Юра задаёт вопрос, а сам резко подаёт к обочине, вызывая своим манёвром волну недовольных гудков. — Тебе бы выспаться сначала.

— Абсолютно уверен.

— Тогда завтра с утра заскочу к тебе в гостиницу, — усмехается он, — беги, Ромео!

На переходе стоит Настя в компании подруг. Взгляды девушек уставились на пижонскую белую «Волгу» — кабриолет. Юра весело машет им и тут же даёт по газам.

— Привет! Ты откуда? — Настя окидывает меня взглядом.

Видок у меня не очень. За последние сутки меня много били, таскали, словно мешок с картошкой, кроме того, я благоухаю коньяком, как человек, неделю проживший в винном погребе.

Но в глазах Насти я не вижу удивления. Похоже, она привыкла, что я появляюсь в самых неожиданных местах, спонтанно, как чёрт из табакерки.

— Из аэропорта, — говорю, — только что прилетел. Пришлось вернуться из круиза чуть раньше…

— Надеюсь, ты там не набедокурил? — в её голосе слышится строгость и забота.

— Да как тебе сказать? — задумываюсь я, — в целом всё прошло хорошо.

К остановке подходит троллейбус, и мы прерываем разговор, загружаясь в салон вместе с шумной толпой.

Девушки, стоявшие рядом с Настей на остановке, проходят вперёд, давая нам возможность поговорить. Может, и не подружки вовсе, просто попутчицы были.

— Вот, это тебе! — сунув руку в карман, вытаскиваю две карамельки «Взлётная». — Специально сберёг.

— Ух ты! — радуется она, — правда, значит, с аэропорта.

— Я тебе что, врать буду? — возмущаюсь.

— Да кто тебя знает… — Настя задумчиво разворачивает карамельку, — ты у нас известный мистификатор.

— Я?! А кто меня в женихи записал?! Даже мнения не спросив?

— Кстати, — Настя, как ни в чём не бывало, меняет тему. — Ты не думал, что моим сказать?

— Нет, — качаю головой, — как-то всё не до того было.

— А то тут такое дело, — она опускает глаза, крутя в руках фантик, — в, общем, отец тебя на дачу приглашает. Подсобить по хозяйству… Я сказала, что ты в командировке, но раз вернулся… — она фыркает от смеха, — раз вернулся, то сам виноват!

Дача? До возвращения «Грузии» я, как Винни-Пух, совершенно свободен. Собственно, а почему бы и «да»?

Дача, о дача! В золотые застойные времена эти четыре буквы приобрели особенное значение. Для кого-то шесть соток в дачном кооперативе были возможностью ухватить недостающие калории и витамины и, соответственно, местом, где советские рабочие, чиновники, служащие, врачи, учителя и прочие инженеры и милиционеры проводили тёплые месяцы, не разгибая спины. Копали, сажали, удобряли, пропалывали, подрезали и на финишной прямой собирали урожай.

Дачи у этой категории советских граждан были практически как под копирку. Да, домики отличались. У кого-то они были модные, сделанные по чертежам из Приусадебного хозяйства и с использованием покупных строй материалов, а кто-то лепил кто во что горазд, но чаще всего крохотный домик был с дощатым каркасом и фанерными стенами, внутри которых в качестве утеплителя лежали опилки или даже сухой торф.

Но что у тех, что у других в наличии всегда имелись панцирные кровати, инструменты, часть из которых хранилась в подсобке, а часть в домике, самовар, летний душ и, обязательно, вот прям всегда в домиках были вязанки прошлогоднего лука. Может быть, это выверт моего сознания, но лук я помнил всегда и везде.

Но были и другие дачи. Ответственные работники, видные учёные и прочая элита имела уже не шесть соток, а все пятнадцать, а вместо домика четыре на четыре с удобствами «туалет типа сортир» на улице, на участке был самый настоящий загородный дом. Примерно такой, какой был показан в бессмертных Джентльменах удачи.

Но в любом случае, что первая, куда более многочисленная категория советских граждан, что вторая, по меркам тех, кто дач не имел, считались самыми настоящими счастливчиками.

Потому что её, дачу, хотели все жители советских городов.

По Насте и её семье было не очень понятно, к какой категории владельцев дач они относятся. Но я так думаю, что ближе к первым. На советскую элиту эти, в сущности простые люди, не тянули.

И это сразу настраивало на определённый лад. Меня явно пригласили не на посиделки на свежем воздухе с шашлыками и песнями под гитару. Нет, возможно, что что-то подобное и будет, но потом. Сначала нужно, аки изгнанные из рая Адам и Ева, в поте лица добыть свой хлеб насущный.

Впрочем, я не возражал. Мне, человеку, который еще недавно был прикован к инвалидному креслу, до сих пор любая физическая активность доставляет наслаждение. Копать, сажать, брёвна таскать, да без разницы.

После полувекового сидения в кресле ощущение боли в спине от простой физической работы представляется чистым кайфом.

Плюс, к чему лукавить? Настя мне нравилась. Очень сильно нравилась. Рядом с ней я чувствовал самый настоящий душевный подъём, если говорить языком высокой советской литературы. Другие подъёмы я тоже чувствовал, но тут, как говорится: Гусары, молчать!

Участок у родителей Насти находился в дачном кооперативе «Мелиоратор», построенном на берегу созданного несколько лет назад Партизанского водохранилища.

Пока мы ехали на такси до места назначения, Настя мне всё рассказала про дачу родителей.

С её слов этот Мелиоратор был новым дачным кооперативом, появившимся уже после того, как вырыли водохранилище.

— Ты, Фёдор многого от нашей дачки не ожидай, — сказала мне Настя, — хоть родители на ней буквально помешались, но там еще работать и работать.

— Родители? — переспросил я, — а ты сама? Что-то я не слышу энтузиазма в твоём голосе.

— А как ты его услышишь, если его нет? Вот зачем она мне нужна эта дача? Мы же в Крыму! Тут и зимы практически нет. Фрукты и овощи можно купить практически круглый год. Чем горбатиться на этих пятнадцати сотках, я бы лучше дополнительно занималась. Ту же анатомию или терапию бы подтянула. У меня, Фёдор, есть план. Стать не просто врачом, а врачом с мировым именем. Профессором или даже академиком! А академики грядки не копают.

— Планы у тебя, конечно, грандиозные, — усмехнулся я, — за тебя можно только порадоваться, что ты себе такие цели ставишь. А насчёт академиков… Так, они разные бывают. Ты же наверняка знаешь, что лучший отдых, это смена рода деятельности. Я вот, например, писатель. И я с удовольствием помогу твоим родителям сегодня. Физический труд облагораживает, знаешь ли.

— Фёдор, — Настя сморщила губки в мимолётном недовольстве, — ты сейчас говоришь как старый дед! Тебе бы ещё сейчас пенсне и древний пиджак с заплатками на локтях. Был бы вылитый Яков Соломонович, наш преподаватель пропедевтики детских болезней. Тот тоже любит повторять, что труд сделал из человека обезьяну, — услышав это что я, что таксист который нет-нет, да прислушивался к нашему разговору, рассмеялись, — ой. Я оговорилась! Из обезьяны человека, конечно же! Фёдор, хватит смеяться! Прекрати, а то обижусь!

— Хорошо, хорошо. Твоя взяла, — ответил я. А насчёт твоего Якова Соломоновича я могу сказать, что сразу видно, что он умный человек. Оба его высказывания очень точны. Ой! — Настя не удержалась и ткнула меня локтем в бок, — ладно, ладно. Я пошутил. Долго ещё?

— Нет, почти приехали. За воротами сразу налево, а потом второй поворот направо и до конца, — объяснила девушка водителю.

То, что кооператив новый, было понятно практически сразу. Далеко не все участки могли похвастаться наличием домиков или даже заборов, но это не главное. Плодовые деревья, вот что говорило о молодости этого Мелиоратора. Ни одной по-настоящему высокой и раскидистой яблони я не видел.

Зато инфраструктура имелась вся. Издалека виднелась водонапорная башня, наверняка воду качают из водохранилища, и повсюду стояли электрические столбы.

Участок Настиных родителей был не исключение. Да, он достаточно большой, но домик, как говорится, в процессе сборки. Как я понял, это будет стандартное деревянно фанерное строение, но зато двухэтажное. Пока что из строений на участке был только хозблок, совмещённый с летней кухней. Так это назвала моя спутница.

Мама Насти вместе с еще парочкой незнакомых мне женщин занимались грядками, а буквально через десять минут после того как таксист скрылся за поворотом, появился и отец девушки.

И появился очень величественно. За рулём не чего-то а аж целого студебеккера.

— Ага, дочка, приехала! И своего писателя привезла. — обрадовался он, — я вот решил вспомнить молодость и сам сел за руль «Студера». Давай, прозаик, скидывай свою югославскую куртку и помогай разгружать. Круглое, само понимаешь, надо нести, а квадратное катить.

— Может, вам ещё и траву в зелёный цвет покрасить? — усмехнулся я.

— О, — Настин отец хлопнул меня по плечу и воскликнул, — сразу видно знающего человека! Уважаю! Но это покамест ни к чему. Давай мы с тобой покурим, а потом и за дело! Делу, как говорится, время, а потехе час. Разгрузим «Студер», а потом поужинаем и чайку попьём. А у меня, прозаик, такой чаёк есть! Чабрец, липа, зверобой! Лютый зверь, а не чаёк!

Ну как после такого не воспылать любовью к простому физическому труду?

Вот я и им и пылал почти два часа. Мешки с цементом, какие-то балки, листы фанеры, стекла для окон, метизы и прочее, прочее прочее.

На закуску мы разгружали большие стальные листы, окрашенные радикально чёрной краской. И о них все Настины родственники говорили с придыханием. Это будет бак для воды. Вернее, нет, да не так. Это будет БАК!

И вот этот вот бак меня и добил. Когда последний лист покинул кузов грузовика, и я разогнулся, то понял, что всё. Спина, фигурально выражаясь, заорала на меня: «Ну что, прозаик, наигрался в пролетария? Вот теперь страдай, сорвал ты меня, сорвал!»

— Эх, Фёдор Михалыч, вот жеж тебя угораздило — Дмитрий Фомич мне вроде бы и сочувствует мне, но как-то ехидно, — сразу видно, что ты интеллигент, в жизни ничего тяжелее х… — Настина мама бьёт мужа локтем в бок, и он тут же исправляется, — тяжелее ручки в руках не держал. Но это ничего, есть у меня одна настоечка, буквально один раз вечером помажешь спину, и всё как рукой снимет, обещаю!

— Ирод, отстань от человека, — Настина мама тут же вступает в разговор, — спасу уже нет от твоих настоек. И я же тебе говорила, чтобы ты грузчиков нашёл. Но нет! Сам, всё сам. Вы уж, Фёдор Михайлович, извините нас, — это уже мне, — Это моему мужу вся эта тяжесть, что слону дробина. Он, лось здоровый, мешки по десять пудов одной рукой таскает.

— А что ты извиняешься? — Дмитрий Фомич искренне удивился, — надо же было посмотреть, какого себе Настя, наша дочь между прочим, мужика нашла. А то знаю я этих интеллигентов. Ни гвоздь забить, ни дерево посадить.

— Папа! — возмущённо закричала НАстя.

В это время я полулежу на самом настоящем персидском ковре, который безо всякого пиетета к нему постелен прямо на крымскую травку.

Прямо передо мной уже кипит самовар, Настя с матерью раскладывают нехитрую снедь, а Дмитрий Фомич возится со своими травками. Не жизнь — малина!

Запахи малинового варенья, свежезаваренного чая с травками и ароматного душистого хлеба такие, что злости на старого хрыча, устроившего мне проверку, нет совершенно. Скорее наоборот. Это забавно. И обязательно нужно будет использовать этот эпизод в книге.

Которую, вообще-то, уже пора и писать. Да, писатель — птица вольная, вон некоторые из моих коллег по писательскому ремеслу годами пишут одну-единственную нетленку, то вдохновения нет, то солнце не так встало утром. Но что позволено Юпитеру, не позволено быку.

Для того чтобы с возвышенным видом сидеть на даче в Переделкино или Серебряном бору и под сенью елей месяцами обдумывать ключевой диалог романа, нужно сначала стать большим и важным. А не подающим надежды молодым дарованием, как сейчас.

Аванс с меня, конечно, никто не потребует, но всё равно. Уже пора и работу делать.

Так что, надо заканчивать тут чаи гонять, пусть даже и такие приятсвенные и возвращаться в Ялту.

Грузия прибудет только через три дня, и до её возвращения нужно хоть немного поработать. А то у меня, вот же стыд какой, даже общей идеи нет для книги. Одни намётки да отрывочные сцены с эпизодами. Там подсмотренная сценка, тут подслушанный эпизод или запоминающийся характер. Тришкин кафтан, а не черновик романа, в общем.

Решено. Пока буду ждать лайнер, сделаю синопсис романа. И, возможно, даже поглавный. Не помню, чтобы я так раньше работал, но почему бы и нет?

— О чём задумался, писатель? — прервал мои размышления Дмитрий Фомич.

— Да так. О работе. Чай у вас и правда вкусный.

— А то! У себя в Москве ты такого и не попробуешь. А если с вареньем его пить, так это вообще будет чудо, а не чай. Мать, надо будет Фёдор Михалычу в дорогу собрать кой-чего.

— Без тебя разберёмся, старый хрыч, — уже с улыбкой ответила Настина мама.

В общем, незапланированный выезд на дачу в целом получился удачным.

Мы расстались с Настей в Симферополе и договорились созвониться. Я оставил ей номер телефона моей гостиницы, а она свой. Её отец, помимо того, что он садовод-огородник любитель был ещё и военным пенсионером, вышедшим в отставку несколько лет назад и до этого получившим от государства квартиру в новеньком многоквартирном доме в Симферополе.

Интересные они, конечно. Этакое сочетание несочетаемого. Старшее поколение хорошо помнит не только войну, но и тридцатые с двадцатыми. Это люди той, великой и страшной эпохи, которые всё для фронта, всё для победы и всё на благо общества и коллектива.

А вот дочка у них уже совсем другая. Она, как и многие её сверстники, восторженная комсомолка, науку хочет двигать. Но при этом ещё и любит красиво одеваться и думает уже об откровенно буржуазных излишествах, типа того же загородного дома, практически виллы. Но, как я понимаю, советская наука для неё всё-таки первична. Она, наука, не превратилась в пошлый инструмент добывания материальных благ.

Приехав в Ялту, я как и обещал самому себе, засел за работу. Благо, что впечатлений уже много и можно из них построить хорошую канву сюжета.

Я даже из номера не выходил толком. Только спускался вниз, чтобы пообедать и поужинать.

Только сидел на балконе своего номера, пил кофе, курил и писал.

Хотя нет, не только. Ещё я нет-нет да и поглядывал на море. Номер у меня хороший, видовой. С балкона прекрасно видны суда, которые туда-сюда снуют в акватории Ялты.

И Грузию я увидел именно так. С Балкона собственного номера. Что ж, пора и долги отдавать.

И едва я это подумал, как в номере раздался звонок. Если это Настя, то мне даже неловко. У меня дело на носу, так что встретится с девушкой я не смогу.

Но нет. Когда я снял трубку, то услышал совсем другой голос. Это был Юра.

— Ну что, писатель, — и этот туда же, как бы это ни стало моим прозвищем в определённых кругах, — Грузия встала на якорь. Я жду мои деньги.

— И ты их получишь, можешь не переживать. Ты же уже продумал, как мне помочь.

— Не по телефону. Давай встретимся через полчасика. Допустим, в ботаническом саду.

— Хорошо, — легко согласился я.

— Я буду ждать тебя возле беседки в нижнем саду.

— Договорились, — сказал я и мой собеседник повесил трубку.

Быстро переоделся и уже через пять минут оказался на улице, где поймал такси и поехал в Ботанический сад.

Выбор места встречи оказался парадоксально удачным. Не знаю почему, но именно сегодня это знаковое для Ялты место было практически пустым. Нет, посетителей сада всё равно хватало, но, по сравнению с тем что тут творится обычно, можно сказать, что здесь ни души.

Когда я, приехал Юра меня уже ждал. Мы поздоровались, а потом пошли по тропинкам сада, выбирая те, где меньше всего народа.

— Итак, Федор Михайлович, — начал Юра, — напомни, где ты оставил деньги? У меня есть несколько вариантов, и нужно подобрать лучший.

— На Грузии, Юр, на Грузии, я же говорил тебе.

— Да понятно, что на Грузии. Где конкретно.

— Юра, сейчас даже обидно было, — я улыбнулся, а потом закурил, — ты правда думал, что меня можно поймать на такой дешёвый приёмчик.

— Ну а почему нет? — мой собеседник тоже улыбнулся. Он вытянул у меня из пачки сигарету и прикурил, — знаешь, как говорят. На всякого мудреца довольно простоты. Вполне могло и сработать.

— Но не сработало. Так что давай уже ближе к телу.

— Ну к телу, так к телу. Через два часа Грузию будут разгружать. Ты попадёшь на судно под видом работника портовой прачечной. Такой вариант устроит?

— Более чем. Он просто идеальный.

— Я тоже так подумал.

Из ботанического сада мы сразу поехали в порт. Там Юра познакомил меня с очередным своим знакомым, начальником бригады, которой нужно было сгрузить с теплохода абсолютно всё грязное постельное бельё, полотенца, скатерти и прочее, что нуждалось в стирке.

Так-то и на борту теплохода была прачечная, но в сезон она не справлялась, и в конце каждого рейса приходилось заниматься этой грязной работой.

В итоге через час я таки попал на теплоход, одетый в униформу работника порта.

И тут меня ждал неприятный сюрприз.

Нет, достать деньги из моей каюты, а я спрятал сумку в душевой, оказалось просто. Никаких захватывающих приключений и внезапных препятствий у меня не было.

Зато меня ждали огромные тюки с тяжёлым бельём. Если бы дело было четыре дня назад, то это не стало проблемой.

Но чёртов Дмитрий Фомич с его баком для воды! Спина-то у меня сорвана.

В итоге я, конечно, справился. Но матерился при этом как самый последний сапожник. Ну или портовый грузчик.

Впрочем, учитывая, что я именно портового грузчика изображал, это было даже неплохо. Получилось очень даже органично. И в любом случае главное, что деньги я достал.

Даже после того, как я рассчитываюсь с Одесситом, сумма у меня в руках оказывается немалая. На такую, пожалуй, можно даже осуществить Настину мечту о собственном домике за городом. Я даже представил себе, как она, качаясь в гамаке, готовится к зачёту, а я на веранде строчу на пишущей машинке очередной шедевр.

Идиллия, да и только. Вот только как на появление таких денег посмотрит её строгий батя? Хотя можно всё гонорарами объяснить. Писательскую кухню немногие знают, мало ли какие нам доходы творчество приносит.

Надо срочно становиться знаменитым, тогда подобные суммы не будут вызывать удивления.

Размышляя над всеми этими, безусловно, приятными вещами, я разглядываю себя в зеркало и остаюсь увиденным вполне доволен.

Одет я, что называется, с пошлой роскошью. На ногах американские джинсы, на плечах ГДРовская рубаха, на лбу неизменные «счастливые» очки Рэй-бены.

Хоть бери да песочь на комсомольском собрании за моральный облик и низкопоклонство перед Западом.

Но туда, куда я сегодня собираюсь, комсомольцев не предвидится, по крайней мере, я на это надеюсь.

Юра уже ждёт меня внизу у входа в своей машине, на этот раз не один, а со спутницей. На переднем сидении располагается улыбчивая и фигуристая брюнетка по имени Галя.

По дороге заезжаем за Аллочкой. Она выплывает к нам на волнах аромата «Вечерней Москвы». Её короткое красное платье выглядит эффектно и легкомысленно, а крупные серьги-кольца — дорого и безвкусно.

Наряд ей подбирал я сам, причём оплачивал из собственного кармана. Впрочем, это можно считать инвестицией. Мы готовимся к самой большой игре в истории южного берега Крыма.

Сегодня мы должны побывать впервые на месте будущего поединка и оставить о себе нужное впечатление. Такое, чтобы местная публика нас хорошенько запомнила и составила своё представление.

Юрин автомобиль выезжает из города и забирается по серпантину всё выше в горы.

Здесь, среди садов, прячется неприметный, но весьма вместительный загородный дом. От посторонних взглядов он закрыт высоким забором и тяжёлыми металлическими воротами, окрашенными в весёленький зелёный оттенок.

Юра выходит из машины и некоторое время беседует с кем-то через маленькое окошко. Посторонних здесь явно не привечают.

Юру здесь явно знают, он обменивается шутками с невидимым мне охранником, а затем ворота наконец распахиваются, и мы заезжаем внутрь.

Даже стоянка показывает, что народ собрался не рядовой. Солидные Волги, дефицитные Жигули, одна-единственная сияющая хромом Чайка. Приткнулось даже пара иномарок, невесть откуда здесь взявшихся.

Мы поднимаемся по короткой лестнице. Алла, волнуясь, берёт меня под руку. Ей в таких местах раньше бывать не приходилось.

Внутри негромко играет музыка. У фортепьяно сидит парень в белой рубашке, который наяривает бодрые джазовые импровизации.

Солидная барная стойка из лакированного дерева, за которой видна кавалькада разноцветных бутылок. Основательные, обтянутые зелёным сукном столы, вокруг которых расположены удобные стулья и низкие диванчики.

В зале стоит обстановка азарта и беззаботности. Слышны сдержанные голоса, изредка прерывающиеся вскриками восторга или огорчения, а порой и аплодисментами при особенно удачном розыгрыше.

Между столами снуют молчаливые официантки в аккуратной и скромной униформе. Ни пьяных, ни весёлых девиц. Всё чинно и благородно, словно этот игорный клуб находится где-нибудь в Монако, а не в стране победившего социализма.

«Катраны» — это подпольные игорные дома, которые располагались по всей стране, причём их существование никто особо не скрывал.

Конечно, простой работяга или инженер туда попасть не мог, да и нечего ему там было делать. Обычной месячной зарплаты там хватило бы едва ли на один вечер.

Зато представители, что называется, советской элиты: труженики творческих профессий, руководящие работники, и даже сотрудники правоохранительных органов в немалых чинах чувствовали себя здесь вполне уверенно.

— Вот погляди… заместитель прокурора из Симферополя, — украдкой показывает мне Юра на строгую, представительную женщину. — Неплохо играет, осторожно, но стабильно. Предпочитает пулю…

Бармен интересуется, что мы будем пить. Юра заказывает два виски, очевидно, с целью выпендриться. Как по мне, пить в сердце виноделия британскую самогонку — это пощёчина всякому чувству вкуса. Однако не спорю и беру свой стакан, перекатывая в нём льдинки.

— А вот того бородатого видишь? — продолжает Юра экскурс. — Директор филармонии, азартный, любит покер, проигрывает явно больше, чем зарабатывает.

Всё ясно, значит бородач — клиент опасный. Того и гляди, влетит за расхищение народного добра, так что от него лучше держаться подальше, чтобы прицепом не загреметь.

При этом на территории «катранов» действует какое-то своеобразное негласное «водяное перемирие». Служители закона могут сидеть за одним столом с цеховиками или валютчиками, даже не пытаясь вывести их на чистую воду, и не интересуются их источниками доходов.

Но характерно, что нет ни откровенных уголовников, ни весёлых девиц. Публика исключительно солидная.

Ходили слухи, что все «катраны» курировал КГБ, и покровительство этой могущественной организации позволяло подпольным игорным домам сохранять свой нейтральный статус, поскольку чекисты собирали информацию везде, где имели место людские пороки, чтобы использовать её потом в нужный момент.

Не удивлюсь, если из подобного «катрана» выплыла в своё время и Белогорская. В столице в такие места частенько приглашали состоятельных иностранцев. Там она вполне могла отточить свои навыки как в картах, так и в сфере окучивания лохов.

К моему удивлению, игра в заведении ведётся не на деньги, а как в настоящем казино — на фишки, которые можно обменять у бармена.

Аллочка уже получила от меня несколько штук и умчалась к столу для покера. Играть она умела — не зря же ялтинские шулера использовали иногда провинциальную актрису в качестве подсадной.

Но звёзд с неба она не хватала, да это от неё и не требовалось. Алла блистала другими своими достоинствами — напропалую кокетничала и купалась в комплиментах, щедро раздаваемых партнёрами по игре.

Юра с любопытством следил за ней, явно подмечая, что подобное поведение спутницы, это какая-то хитрая тактика с моей стороны. Его брюнетка, напротив, от него не отлипает, следуя за спутником, словно тень.

— Фёдор Михайлович, какая нечаянная радость! — слышу я внезапно.

Источник голоса находится чуть ниже уровня моего взгляда, поэтому я его не сразу замечаю. В моём собеседнике от силы метр шестьдесят, несмотря на сшитые явно на заказ ботинки на толстой подошве и каблуках.

На нём пижонский кожаный пиджак, на мизинце поблёскивает перстень-печатка, а на запястье виднеются золотые часы. Не то настоящий «Ролекс», не то почти неотличимые от него на расстоянии часы «Ракета», которые носил сам Брежнев.

— Добрый вечер, — пожимаю я мягкую, пухлую, словно плюшевую, ладонь, — с кем имею честь?

— Юра-Юра, — качает головой мой собеседник. — Неужели ты не представишь меня нашему гостю?

— Золотов Артур Вадимович, прошу любить и жаловать, — переходит также на высокопарный слог Одессит, — хозяин этого скромного заведения. И сам человек скромный, до невероятности.

— Ну, хватит уже, — отвечает слегка скрипучим голосом Золотов, — засмущал.

— А откуда, Артур Вадимович, вы меня знаете? — интересуюсь я.

— Ну как же, — укоризненно качает он головой, — юное, уж простите меня, старика, за такие слова, дарование. Обыграть Владимира Высоцкого, это, знаете ли, не мелочь по карманам тырить.

Лет Золотову от силы сорок. Однако манера выражаться изрядно прибавляет вальяжности.

— Там ещё Таль был, — скромно добавляю я, — гроссмейстер.

— Так а я о чём говорю! — расплывается в улыбке Золотов, — вы в определённых кругах настоящая знаменитость. Многие, фигурально выражаясь, мечтают скрестить с вами шпаги. Не откажите, молю. Милости прошу вас за стол!

Гостеприимным жестом Артур Вадимович приглашает меня к небольшому квадратному столику, расположенному чуть в глубине зала.

Место для игры мне сразу приходится по вкусу. Сразу видно, что организовано оно людьми знающими и любящими комфорт. Столешница обтянута зелёным сукном, так что и карты не скользят, и риск засветить их о полированную поверхность равны нулю.

Поблизости нет никаких естественных зеркал, да и вариант с наблюдателями маловероятен. Вряд ли кто-то устроил себе наблюдательный пункт за портьерой, подглядывая в крохотное отверстие.

Так что все наивные и лежащие на поверхности трюки исключены. Тут любят честную игру? Не думаю, просто я ещё не во всём разобрался.

Золотов садится по правую руку от меня. Место напротив занимает элегантная дама лет сорока с короткой блондинистой причёской, в строгом платье.

Она производит впечатление аскета, если бы не одна деталь. Ожерелье из крупных камней тёмно-бордового цвета. Судя по всему, рубинов. Если камни настоящие, а сомневаться в этом нет никаких оснований, то каждый из них тянет по стоимости примерно на автомобиль.

Четвёртое место занимает давешний растрёпанный бородач.

— Митяй, — представляется он, — Коновалов.

— Дмитрий Леонидович, прекратите паясничать, — кривит губы дама, — Зинаида Михайловна, — обращается она уже ко мне, чуть склонив голову.

— Фёдор Михайлович, — отвечаю ей в том же тоне.

Относительно блондинки Юра меня тоже успел просветить. Зинаида Райх возглавляет республиканский ВТЭК, то есть без её подписи ни один безногий в Крыму не будет считаться инвалидом. А вдруг у неё ноги отрастут по второму разу?

И судя по камушкам, должность у неё хлебная.

— Наслышаны, как же, — кивает она, — самого «великого барда» до нитки раздели.

— Халтурщик он, — надувается Лёха. — И голоса у него нет.

Всё верно рассчитал Юра Одессит. Теперь я не просто писатель из столицы, с которым интересно сесть за один стол. Я местная знаменитость. Ещё бы, самого Высоцкого обыграл.

И человек, садящийся со мной за стол сам, оказывается причастным к этому необычайному событию. Ведь потом можно рассказывать, как расписывал пулю с «тем самым Евстигнеевым, который…». Да и поражения от такого игрока кажутся не такими обидными, ведь за развлечения надо платить.

— Может быть, уже приступим? — подаёт голос Золотов. — Предлагаю для начала по десяти копеек за вист для разогрева.

Нам для расчёта фишки не нужны, пулю расписывает сам Золотов. Он же ловко распечатывает колоду, даёт сдвинуть даме и ловко раскидывает первую раздачу.

Мы играем «Ленинградку» по маленькой ставке, и карты выглядят как антураж для светской беседы. Но не стоит обольщаться.

Соперники собрались не самые слабые и скрывая за разговорами эмоции аккуратно прощупывают друг друга.

Точнее, все трое — меня. Между собой они и так знакомы. Набор участников кажется мне немного необычным. Золотова мне отрекомендовали как держателя «катрана». То ли владельца, то ли управляющего заведением, таких деталей не знал даже Юра.

Он, совершенно точно, попробует меня «на зуб». Для него это вопрос престижа, быть самой крупной жабой в своём болоте. Может быть не сразу, или даже не сегодня. Вполне возможно, что мне дадут показательно выиграть, чтобы оставить приятное впечатление и заставить вернуться вновь. Но рано или поздно нам придётся с ним схватиться за первенство.

Блондинка утоляет любопытство. Для неё игра — не источник дохода, а средство получения адреналина в размеренной и налаженной жизни. Понятно, что она использовала своё влияние на Золотова, чтобы очутиться за одним столом с «победителем Высоцкого и Таля».

А вот что здесь делает Митяй? Иначе этого типа мне воспринимать сложно. Физиономия у него красная, борода и шевелюра всклокочены. Играет размашисто, невнимательно. Уже умудрился «сесть» на шести пиках, записав себе штраф в гору.

— Правда, что вы у Высоцкого автомобиль выиграли? — спрашивает блондинка.

— Было такое, — подтверждаю.

— И не взяли, — продолжает она, — почему?

— У меня прав нет, — отшучиваюсь.

— Скажи честно, что к Марине подкатывал, — хихикает Коновалов, — не дрейфь, я б тоже отдал на твоём месте.

— Вряд ли бы твой «Москвич» заинтересовал Марину Влади, — вставляет Зинаида Михайловна. — Пас.

После двух кругов распасовок игра возвращается к Золотову. Он немного лидирует, впрочем, вполне в рамках обычной погрешности. Никакого подвоха я пока не наблюдаю.

Карта не идёт, причём не только мне, но и всем сразу. Такое тоже случается, оттого игра получается медленная. Лишь ближе к финалу блондинка разыгрывается и берёт сначала восьмерную на червях, а затем мизер.

Слегка рисковый, однако я в розыгрыше не участвую, будучи в этом круге раздающим, а Золотов с Митяем со своей задачей не справляются. Возможно, владелец «катрана» ей слегка подыгрывает.

После она быстро помогает нам закрыть пулю. Мы сдержанно аплодируем и передаём выигрыш. Купюры у Золотова разложены по номиналу и выглядят так, словно их утюгом прогладили. Митяй, напротив, вытаскивает из кармана смятые, словно жёваные купюры.

Следующий круг играем уже по рублю. Мои соперники становятся сосредоточенными, хотя мне, после схваток за квартиру Мухи и игру на Грузии всё ещё вполне вольготно.

— Мне интереснее, как вы у Таля выиграли? — спрашивает Золотов.

— Ну так не шахматы же, — отвечаю.

Зинаида Михайловна усмехается:

— Тогда бы вы не здесь сидели, а на чемпионате мира.

— И всё же, — не унимается держатель «катрана», — я сам в шахматы не очень хорошо играю, но ведь есть же мнение, что преферанс им сродни. Что это не азартная игра, а что ни на есть спортивная! А, значит, логические способности в ней имеют первостепенное значение!

— Угу, а также ловкость рук и никакого мошенничества! — чуть более пьяным, чем раньше голосом произносит Митяй, — так ведь, Золотник! Не знали его прозвища, Фёдор? Мал Золотник, да дорог!

Золотов только усмехается, слушая Митяя, кивнув мне на его стакан. Мол, чего спьяну не сболтнёшь, не будем судить его строго.

Пока я, позвякивая льдинками, едва допиваю первую порцию виски, Митяй успел приговорить уже целых три. Его ёмкость постоянно «обновляется» тихой и незаметной официанткой.

— Логика у Таля, возможно, и на высоте, — отвечаю я Золотову, — но в памяти у него шахматные комбинации, а не карточные. А я из всех шахмат помню только «ходи лошадью», поэтому и преуспел.

Тот с сомнением покачивает головой, но мой ответ принимает.

— Кстати, Фёдор! — спрашивает блондинка, — не вы ли около месяца назад в поезде двух шулеров задержали? На пару с депутатом, товарищем Бубуном?

— Да какие они шулера! — отмахиваюсь я, — мошенники обыкновенные. Проигрались, так пошли в отказ, а после и вовсе нас ограбить попытались!

— Смотри, Золотник, выведут тебя на чистую воду! — тычет в Золотова пальцем Митяй.

После этой глупой и бесцеремонной выходки мне вдруг становится кристально ясной ситуация за столом.

Никакие бюджетные средства своей несчастной филармонии Митяй никогда в жизни не проиграет. А всё потому, что кормится он с руки у Золотова. Словно те несчастные хостес в Лас-Вегасе, что ради антуража и привлечения клиентов сутками проигрывают казино его же деньги.

Митяй собачится с Золотовым напоказ, иначе бы давно вылетел из этого места и забыл бы сюда дорогу. Его держат тут за невезучего вспыльчивого шута. А он просто отрабатывает свою зарплату.

Когда загадка оказывается решена, дальше уже несложно вычислить остальное. Эта парочка, разыгрывая между собой конфликт, на деле сигналит друг другу. На пьяные гримасы Митяя никто не обращает внимания, а аккуратист Золотов то и дело поправляет что-то в своей одежде.

Стоит сопоставить их «семафорную азбуку» с раскладами на руках, и я начинаю играть как Ржевский в том анекдоте, где ему полагалось «верить на слово».

Под конец Золотов спохватывается, но даже раздав Митяю мизер ситуацию выправить уже не в состоянии. Его подручный избегает сокрушительного поражения, оставшись «при своих», зато сам распорядитель «катрана» выкладывает мне восемьсот целковых.

Не больно, но обидно.

Зинаида Михайловна остаётся в небольшом плюсе, а если смотреть по итогу двух партий, то и в приличном, так что улыбка не покидает её лица.

— Выиграл?! — теребит меня Аллочка, когда я возвращаюсь к стойке, — Ну, конечно, выиграл!

Свои фишки она давно профукала, так что ожидая меня изрядно заскучала.

— У вашего кавалера настоящий талант, — сообщает ей подошедший вместе со мной Золотов.

Вот что называется, держать «хорошую мину при плохой игре». Моя репутация в этом месте подросла ещё немного, и для будущей «большой игры» это очень полезно.

— Это мой будущий муж! — гордо подхватывает меня под руку Аллочка, — так что же мы ждём? Давайте праздновать победу! У вас есть шампанское?!

Голова. Она есть у всех, но она у всех разная. Кто-то в неё только ест, а кто-то ей ещё и думает. У кого-то ветер в голове, а у кого-то голова как дом советов.

Но знаете, что объединяет практически всех взрослых мужчин не то что на одной шестой части суши, в нашем с вами социалистическом отечестве, но и на всей третьей планете от Солнца?

Практически любой, кто вчера как следует переберёт, будет этой самой головой страдать. И чем лучше тебе было вчера, тем хуже сегодня.

Нет, практически у каждого есть друг или знакомый, который говорит, что может выпить сколько угодно, а наутро будет как огурчик.

По моему глубокому убеждению все эти товарищи врут. Всё дело в дозе. Ну а если и правда найдётся такой уникум, то нам, товарищи, совсем не товарищ!

Вот и я сейчас, как добропорядочный советский гражданин, лежу с закрытыми глазами и понимаю, что их, глаза, лучше не открывать. Если уж сама мысль об этом движении, а веки-то движутся, впивается в истерзанный вчерашними воспоминаниями мозг, как косяк пираний, то что будет, когда я глаза всё-таки открою… Страшно и подумать.

Ну и, само собой, я буквально чувствую кровоток, особенно в висках. Бум, бум, бум! Бедная моя головушка. Твой хозяин вчера форменным образом нажрался. Как самая последняя свинья, нажрался.

И что самое интересное, вот чёрт, надо думать тише и медленнее, как бы глупо это ни звучало, я не понимаю, с чего я так нажрался.

Помню игру, моих партнёров, Золотова, особенно когда я начал его оставлять «без штанов», то «Золотник» моментально вспотел от напряжения.

Зинаида Павловну помню и её парфюм. Красная Москву, вечную советскую классику ни с чем не перепутаешь.

Аллочку я помню тоже. Она так замечательно сыграла свою роль, что мне оставалось только взять то, что нам вынесли на блюдечке.

Хвастливую реплику моей ассистентки я тоже помню. Как и холодный брют, которым мы начали отмечать выигрыш.

А вот дальше пустота, наполненная только какими-то отрывками. Такси, ресторан, ещё бы вспомнить какой. потом другой, третий. Ясно я помню только то, что я отдал Юре мой выигрыш, «на сохранение». Весь за исключением пятисот рублей. Их-то я, наверное, и прокутил. Но с чего? Я же никогда так не пил!

Да твою мать! Видать, это слишком сложная мысль для меня сейчас. В голове как будто маленькая бомба взорвалась.

Стону от боли и понимаю, что очень хочется пить. Мало того что во рту как будто кошки нас… справили свои физиологические потребности, так он ещё чисто пустыня. Сахара или наши родные Кара-кумы.

Да ещё и прямо над ухом, не иначе палач какой-то громко громыхнул дверью. Ну нельзя потише? Тут человеку плохо.

— Дорогой, — раздался смутно знакомый голос, — я тебе аспирина принесла и минералочку. Выпей, тебе полегчает.

— Слышишь, Васька, «дорогой», — раздаётся ещё один голос, чуть приглушённый, как будто его владелец говорит через толстое одеяло или, может быть, пачку картона, — о как! Никогда не слышал, чтобы Алка кого-то дорогим называла!

— Петь, да я их всю ночь слушал, — отвечает кто-то третий, голос у него грубый, резкий, как будто водят стеклорезом по стеклу. Но при этом он тоже чуть приглушён, — этот Фёдор ничего. Алку хорошо так обработал. Я ни разу не слышал, чтобы она так стонала.

— Это да, Вась. Вот сразу видно, что Алка актриса, пусть и несостоявшаяся. Стонала она очень натурально.

— А ну, заткнитесь, козлы! — хозяйка первого голоса, которая предложила мне таблетки и минералку, буквально закричала. Лучше бы она этого не делала! Голова, о моя бедная голова!

— А вообще, Вась, — невидимых двоих этот окрик ничуть не смутил, — Я завидую этому Фёдору. Алка баба-то огонь. Прикинь, как ему повезло. Сначала гульнул на всю ивановскую, помнишь, как они в комнату заходили? А Алка вместо того чтобы угостить шваброй промеж лопаток, устроила ему небо в алмазах, а наутро ещё и минералку с аспирином предлагает! Меня бы моя выгнала ко всем чертям!

— Петя, родной. Так, она тебя и выгнала, — отвечает голос стеклорез, — за разврат его, за пьянство, за дебош! это про тебя, родной. А Алкин хахаль, видать, особо качественный, раз уж она так над ним трясётся.

Я всё ещё лежу непонятно где с закрытыми глазами, и в этот театр абсурда врывается новый звук. Очень характерный. Именно он сопровождает открывание любой бутылки с газированным напитком. Тсс… а потом ещё и звук упавшей на пол крышки.

— Вот, — звучит женский голос, — минералка и таблетки.

В одну ладонь тычется бутылка, а на другую кладут сразу две таблетки.

— Спасибо, — отвечаю я пересохшими губами, с трудом закидываю в рот таблетки и делаю добрый глоток минералки.

Ох уж эта спасительная влага. Она буквально действует, как живая вода.

Особенно в сочетании с таблетками. Я разом выхлёбываю всю бутылку и через пару минут чувствую, что хаоса в моей голове уже меньше и можно попробовать открыть глаза. Что я и делаю.

И первое, что я вижу, это Алла…

Сколько же я выпил вчера, если не узнал её голос? И где я?!

С трудом оглядываюсь и понимаю, что нахожусь в очень маленькой комнате. Скорее даже комнатёнке, ну или комнатушке.

Она очень тесная и, как бы это сказать покультурнее… эклектичная. О, вот нужное слово!

И ведь не сказать, что по метражу тут всё плохо. Вовсе нет. Вполне солидные двенадцать метров, наверное.

Но проблема в том, что это не нормальная комната три на четыре, а пенал. Длиной метров в шесть и шириной в два. На бумаге солидные двенадцать метров, а в реальности попробуй поживи в такой комнате.

Но это ещё не всё. Стены! О, Господи, из чего тут сделаны стены!

На них нет ни единого живого места. Каждый сантиметр заклеен афишами. Вместе со мной и Аллой её квадратные метры делят Жан Маре, Марина Влади, Андрей Миронов и прочие звёзды отечественного и мирового кинематографа.

И ладно бы только афиши с плакатами! На входе, рядом с дверью почётное место занимает шикарная ширма, вся такая разноцветная и переливающаяся, возле фиолетового комода красуется огромный фикус Бенджамина, он тут явно главный, из скромного обитателя подоконников растение разрослось в настоящую пальму. Рядом с кроватью, на которой я лежу, стоит трюмо с зеркалами, и довершает этот парад безумия самый натуральный диско-шар!

Вот кем надо быть, чтобы жить в такой комнате?

Хотя вопрос риторический. Очевидно, что Аллой. Той самой Аллой, которая помогла мне выиграть очень много денег.

И к которой у меня очень много вопросов.

— Ещё раз спасибо, Алла, — говорю я, но мне не дают продолжить всё те же голоса.

— О, Петь! Алкин хахаль голос подал! Надо будет пойти на него посмотреть. Как думаешь?

— Вась, ну не сейчас же! пусть он сначала в себя придёт. Ал, ты что мужику эту дрянь суёшь, минералку. У меня пиво есть. Холодное. Могу пожертвовать на благое дело и из-за мужской солидарности!

Да, твою мать! Стены тут картонные. Эти двое самым натуральным образом переговариваются через комнату Аллы. И они, судя по разговору, слышали то, что тут происходило ночью.

Но вот что они слышали?

— Алла, нам нужно поговорить, — заявляю я.

— Да, конечно, дорогой, — отвечает мне Алла таким приторным голосом, что аж противно становится.

— Извини за вопрос, но что вчера произошло? — спрашиваю я, чувствуя что краснею буквально с головы до пяток.

Вопрос, учитывая то, что я лежу в её постели в одной майке и трусах, звучит и правда глупо и даже бестактно. Но я и правда не помню, что произошло вчера!

— Как что? — на её лице живо отражается непонимание, — ты что, ничего не помнишь?

— Зато мы помним, — с каким-то гоготанием даже звучит голос из-за стены справа, — ты, Федя, хорошо вчера постарался. Даже очень хорошо.

— Ага, — вторит сосед слева, — я даже Алку на магнитофон записать.

— Зачем? — тут же реагирует левая стена.

— Как зачем? Чтобы Ирке потом включить. А то она на меня вечно обижается, когда я говорю, что она как бревно лежит. Хотел показать, как оно бывает.

— Тоже мне, нашёл учебно-методическое пособие! А может, дело не в Ирке, а в тебе? Может быть, ты сам как тот арбуз?

— При чём тут арбуз?

— Ну как при чём? — Как же они достали! Не просто не дают спокойно поговорить, так еще и вот эта манера, постоянно отвечать вопросом на вопрос. Ненавижу! — Знаешь, как говорят про арбуз: живот растёт, а хвостик вянет.

— Это у кого вянет? У меня? А н, у присылай свою Маринку. И пусть она ещё и сестру с собой захватит. Покажу им, у кого что вянет.

— Слушай, тут нам совсем не дадут поговорить, — Алле эти двое тоже надоели, — давай сходим куда-нибудь, пообедаем. Да и Петька прав. Кружечка, а лучше сразу две пива тебе точно не повредят.

— Эй, эй, вы куда собрались. Вы чего это такое удумали? Какое кафе? А мы? Это получается, что мы, для того чтобы узнать, чем у вас дело кончиться, тоже должны куда-то идти? Алка, так не пойдёт. Мне в ночную же!

Этот возмущённый вопль правой стены решает всё за меня. Хватит, достаточно!

— Идём, — коротко отвечаю я Алле.

Встаю с кровати. Алла даже не собирается отворачиваться или ещё что-то. В принципе это понятно. Кто-то же с меня брюки снимал ночью, и, возможно, что не только брюки. Твою мать, Фёдор, ты чем думал?

Одеваюсь и понимаю, что рубашки-то нет. Как и носок. Мне что, по образу и подобию Остапа обуться прямо так, на босу ногу? Идея интересная, конечно, но нет. Я бы хотел выглядеть как человек.

Пропажа обнаружилась в платяном шкафе. Чистые, возможно, даже выглажены носки и рубашка. Которая тоже свежая и идеально выглаженная. Она что, ночью постирала мою одежду и, встав, погладила её, пока я спал.

Вкупе со скабрёзными намёками невидимых соседей Аллы эта её внезапно взявшаяся хозяйственность меня немного напрягла. С чего бы ей так меня обхаживать? Так делают только в одном случае.

Но об этом стоит поговорить не здесь, а в кафе. Которое точно обеспечит нас большей приватностью. Звучит как оксюморон, но это так. Любое людное место лучше, чем эта странная комната.

Мы вышли в коридор, и, проходя мимо одной из дверей, Алла что есть силы ударила по ней кулаком.

Выйдя из коммуналки, а это была именно она, и спустившись по достаточно неопрятной лестнице на улицу, я сказал:

— Странные у тебя соседи, и коммуналка странная.

— Какая есть. Это общежитие художественного техникума, где я учусь.

— Вот как, — мы пропустили канареечного цвета Волгу и перешли дорогу, — не знал, что ты студентка.

— Да, студентка! — отвечает она с каким-то вызовом, — и хочу быть актрисой! Не собираюсь до пенсии в филармонии цыплят играть на детских утренниках!

— Дело хорошее. — соглашаюсь я. Цыпленок с такой фактурой, я сейчас про филейную и грудную часть Аллочки и правда несколько чрезмерен.

Мы ловим такси, и уже через четверть часа официант в Русалке принимает у нас заказ.

Незримые молоточки всё ещё выстукивают в моей голове неприятную мелодию, и я решаю последовать совету так и оставшегося только голосом Петьки.

— Для начала принесите пива, и закуски какой-нибудь лёгкой.

— А мне шампанского, — добавляет Алла.

— Могу порекомендовать вам салат с креветками, — говорит официант, — в меню он недавно, и посетители довольны.

— Креветки? — кривится Алла, — Фёдор, ты уверен?

— Да, — довольно отвечаю я, — креветки, это то что нужно, и, пожалуйста, нам ещё жюльен с грибами. Жигулёвское пиво, шампанское, салаты и жюльены.

Официант кивает и уходит, а Алла кричит ему вслед.

— Только бутылки не открывать! Мы сами, — потом она оборачивается ко мне и объясняет, — знаю я их. Тебе нальют пива в кружку, а сверху воды плеснут. Да и с вином такая же история.

— Понятно, — отвечаю я и закуриваю.

Интересное сейчас время, всё-таки. Время меньшей свободы, но большей независимости. Никто не смотрит на меня косо из-за сигарет, не пытается выставить за дверь и не спрашивает документы. В самолёт в Сухуми меня тоже посадили без проблем. Я предъявил билет и спокойно поднялся на борт. Правда, всё это могло кончиться очередным угоном, так что тут ещё бабка надвое сказала.

Но в любом случае контраст с покинутым мною временем разительный.

И, к сожалению, точно такой же контраст, но уже не в пользу советского сервиса, я наблюдаю и сейчас. Вроде бы и культовое место, с большой проходимостью, но всё равно. Официант вернулся к нам ну очень не скоро. Ему всего-то нужно было взять одну бутылку пива, шампанское, фужер и кружку. Ну что в этом сложного? Две-три минуты же!

Но нет, он появился, дай бог, через десять.

Хорошо хоть напитки были холодными, а посуда чистой. Открываю пиво, наливаю его в кружку, а потом с лёгким хлопком из бутылки вылетает пробка из-под шампанского.

Делаю пару глотков и понимаю, что жизнь налаживается.

— Итак, я слушаю, — обращаюсь я к Алле, — у тебя, кстати, странный выбор, — киваю я на шампанское.

— НУ почему, — лукаво улыбается она, — у меня есть повод. И кстати, нам бы второй фужер.

— Алла, хватить говорить загадками. Ты уже битых два часа ходишь вокруг да около. Что ночью случилось?

— Ну, скажем так, теперь ты, как порядочный человек, должен на мне жениться, — отвечает она, — и, кстати, ты сам мне это говорил вчера. Должна сказать, что ты наверняка хороший писатель. Таких проникновенных слов я давно не слышала. Когда мы поженимся и ты переедешь сюда, в Крым, надо будет обязательно познакомить тебя с Андреем Андреевичем Подшиваловым. Это художественный руководитель театра Имени Чехова, — объясняет она, — ты будешь писать для театра пьесы, в которых я буду блистать. Вот увидишь, мы ещё в Москву, а то и в Чехословакию с Болгарией на гастроли поедем. А потом кино! Одесская киностудия, или даже Ленфильм с Мосфильмом. Тем более что ты уже, считай, свой. С Высоцким вон знакомства водишь. Плюс, когда мы будем рутиться в этих кругах то будет проще объяснять наши с тобой доходы от основной деятельности, — улыбается она, — там лишними деньгами никого не удивишь.

От этих перспектив я чуть было не подавился пивом. Какая у меня шустрая помощница, однако. Или, скорее, уже не совсем помощница.

— Тихо, тихо, — отвечаю я, — горшочек не вари, — какой театр с кино и гастролями, Алла. Ты о чём. Ты так старательно увиливаешь от прямого ответа, что я спрошу в лоб. Мы с тобой переспали вчера?

— Да! — с вызовом говорит она, — и, между прочим, по твоей инициативе. Сама я до свадьбы ни-ни, хотела сохранить себя до брака, но ты был такой настойчивый! Неужели ничего не помнишь? Или только притворяешься теперь и решил в отказ пойти? А я-то думала, ты порядочный!

— А ты… предохранялась? — отвечаю я вопросом на вопрос и открываю ещё одну бутылку Жигулёвского.

— Ты что такое говоришь, я девушка порядочная! А ты думаешь, что возможно?! — хлопает она глазами, изображая наивность. — Тогда скажу сразу. Я не хочу выходить замуж с животом. Так что пока ещё мне впору платье, которое мне нравится, нужно уже думать о свадьбе. Я бы хотела сфотографироваться с тобой в Ласточкиной гнезде. Представь, какая мы будем пара!

— Так, что-то мне расхотелось есть, — говорю я и, достаю бумажник и кладу на стол деньги, — ты обедай, а я пойду прогуляюсь. Всё слишком быстро произошло. Мне надо переварить то что ты сказала. Мой номер у тебя есть, позвони мне завтра в гостиницу, будем решать, что нам делать дальше. А пока мне и правда нужно побыть одному.

А ещё почистить зубы, принять душ и переодеться. Рубашка-то, может, и чистая, а вот от пиджака пахнет так, как будто я всю ночь в окурках спал.

Так что, да, приведу себя в порядок, а потом уже подумаю, что мне теперь делать.

Выхожу из кафе, креветки в другой раз попробую, и ловлю машину. Очередная Волга как будто бы ждала меня, и через каких-то 10 минут я поднимаюсь на мой этаж в гостинице.

Подхожу к двери и понимаю, что она открыта

В этом, впрочем, нет ничего удивительного, это ведь не частная квартира, а гостиница. Может быть, горничная внутри полы подметает и постельное бельё меняет. В общем, сей факт меня нисколько не настораживает, тем более на фоне недавних душевных терзаний.

Только заглянув внутрь, я обнаруживаю не хрупкую девушку в кокетливой униформе, а какого-то смурного мужика. Миролюбивое сознание всё ещё пытается подкинуть мне объяснение. К примеру, вдруг это сантехник зашёл в отсутствие постояльца трубы починить или электрик розетки проверяет.

Но упрямые факты подсказывают, что сантехник не станет копаться в шкафу, выбрасывать на пол содержимое тумбочек и создавать прочий беспорядок. Другими словами, меня прямо сейчас самым наглым образом обворовывают.

Дверь скрипит, и мужик оборачивается, позволяя мне разглядеть себя лучше. Низкорослый, тщедушный, в серой потёртой куртке и блатном кепарике. Мелкие глазки, плоский нос с раздутыми ноздрями, во рту, раскрытым от удивления, блестит золотой зуб.

— Попался, — говорю, — ты какого хрена тут делаешь?!

Я почти на две головы выше его и шире в плечах, и это видимое физическое превосходство играет со мной дурную шутку. Я этого типа не боюсь. Кажется, что я могу его поднять за шиворот и встряхнуть, как провинившегося щенка.

Вместо того чтобы испугаться, вор кидается ко мне. Блеснувшее лезвие ножа я замечаю в последний момент. Направляется оно прямо мне в бок, вероятно, в печень. Я не настолько хорошо знаю анатомию, чтобы с абсолютной точностью об этом судить.

Всё, что я успеваю сделать, это подставить на пути удара левую руку. В рукаве пиджака становится мокро и горячо.

Что было сил отбрасываю от себя нападающего. Он отлетает в сторону и спотыкается о журнальный столик, но нож из рук не выпускает.

Со странной чёткостью вижу его оружие — какая-то самодельная финка с наборной рукоятью. Судя по всему, вор умеет ей пользоваться.

Его замешательство даёт мне несколько секунд, но я трачу их совершенно бестолково.

Никаким единоборствам вроде бокса или какого-нибудь карате я не обучен. Мало того что все они не слишком полезны для ловкости пальцев, у меня ещё просто не было на это времени.

В прошлой жизни, проведённой в инвалидном кресле, я в принципе был лишён этой возможности.

А здесь до этого руки не доходили. Все проблемы, которые появлялись у меня после завершения периода подростковых драк на танцах, решались исключительно цивилизованным путём.

И сегодня, пожалуй, первый случай, когда я об этом пожалел.

Встав на ноги, вор снова кидается на меня. Мне приходит в голову дурацкий киношный штамп, что, раз я увидел его лицо, меня теперь непременно придётся убить.

То есть я стою возле входной двери — единственному в этом случае его пути к свободе, как-то выпадает из моего поля зрения.

На этот раз я не даю к себе приблизиться. Схватив висевший на стене у входа радиоприёмник проводного радио, я швыряю его в голову нападавшему.

Бросок оказывается удачный — вор не только теряет кепарик, но и хватается за физиономию, размазывая по лицу кровь из рассечённой брови.

Развивая успех, я бросаюсь вперёд, толкаю его плечом, он летит кувырком. Сказывается разница весовых категорий, а я едва не спотыкаюсь об него.

Даже лежащий преступник кажется мне крайне опасным. Чтобы не рисковать, я хватаю стул и опускаю его на голову своего противника. Он сразу теряет наступательный порыв и только поскуливает, суча ногами.

Отбросив ногой финку в сторону, я выдёргиваю из своих брюк тонкий кожаный ремень и стягиваю вору руки за спиной.

Только теперь я чувствую себя в относительной безопасности. Так что поднимаюсь в полный рост и набираю на телефоне три цифры вызова администратора.

Дозвонившись, я прошу вызвать в номер гостиницы наряд милиции. Дежурная озадачивает меня, сообщив, что милиция уже приехала, и сейчас поднимается ко мне.

Не проходит и минуты, как у моей двери появляются двое затянутых в портупеи лейтенантов, а за их спинами маячит испуганная администраторша.

Несмотря на бледный, как творог, цвет лица, она помогает стражам порядка выяснить, кто законный жилец, а кто проник со взломом с целью похитить имущество и денежные средства.

— Лихо вы его, товарищ писатель, — говорит один из лейтенантов, рывком поднимая вора на ноги.

На физиономии у того расплывается фингал винного цвета в пол-лица. Это я его удачно радиоприёмником приложил.

— Да вы весь в крови, — сообщает перепуганная дежурная, глядя на меня.

— Надо первую помощь оказать, — распоряжается второй лейтенант, — вас аптечка есть?

— Ой, да, внизу, — спохватывается она, — я сейчас принесу.

Только сейчас замечаю, что весь левый рукав промок от крови, и она крупными и густыми каплями капает на пол. Боли или какого-то дискомфорта при этом не чувствую совершенно, только голова слегка кружится, но я списываю это на отходняк после драки. Поэтому всё-таки присаживаюсь на стул.

— Да пустяки, — отмахиваюсь я. — Вы карманы этого гаврика проверьте, не спёр ли он чего.

— В отделении проверим, — поправляет меня первый лейтенант, — это теперь вещественные доказательства. А вы с нами поедете тоже, показания дадите.

Киваю, соглашаясь. Лишнее внимание к моей персоне, конечно, ни к чему, но теперь куда от него денешься, тем более ситуация кажется ясной и простой, как мычание.

Пока в моём номере появляется новое действующее лицо.

— Прокурор Белогорский, — представляется пришедший милицейскому патрулю, и те сразу же вытягиваются по струнке.

Супруг КГБ-шной валютной аферистки окидывает мой номер хозяйским взглядом, замечает меня и кривит физиономию, словно сожрал лимон.

— А почему у вас тут подозреваемый расселся? — интересуется он.

— Какой подозреваемый? — лупят на него глаза лейтенанты.

— А вот этот, — тычет он в меня.

— Так это здешний постоялец, — поясняют они, — его ограбить хотели.

— Откуда такая уверенность? Вы что, следователи? — вызверяется прокурор. — Ваше дело задержать, разбираться другие будут!

— Администратор подтвердила, — удивляются милиционеры. — живёт он тут.

— Даже если живёт, — прокурор развивает мысль, не глядя на меня и полностью игнорируя факт нашего знакомства, — может, они собутыльники? Хулиганство, дебош, нанесение телесных повреждений…

— Ой, да что вы такое несёте?! — возмущается прибывшая с аптечкой дежурная, — у нас приличная гостиница, какой дебош? А товарищ Евстигнеев только пять минут назад в номер вернулся, я ему ключи выдавала. Его вон порезали, бедолагу. Чем орать, помогли бы лучше.

Белогорский, естественно, помогать не спешит.

Вместо этого откликается один из лейтенантов, и с его участием мне удаётся стянуть с плеча прилипший к телу пиджак, а затем и рубашку. Предплечье рассекает длинный и обильно кровоточащий порез.

— Вам в больницу надо, — говорит один из милиционеров.

— А вы что делаете, товарищ прокурор? — интересуюсь я тем временем у Белогорского.

Воспользовавшись тем, что всё внимание приковано ко мне. Тот вовсю шарит по полкам шкафа.

— Осматриваю место происшествия, — отвечает он.

— А ордер есть у вас? — спрашиваю я. — Это мои личные вещи, а я не подозреваемый и не задержанный, и вы никакого права не имеете в них копаться.

— Прав он, товарищ прокурор, — виновато говорит один из лейтенантов, — извините.

— Да и вообще, откуда вы тут взялись так быстро? — доходит до меня.

Если почти молниеносное появление милиции можно списать на случайность. Может, мимо гостиницы патруль проходил. Или их по-другому, по какому поводу вызвали, а тут меня грабят.

То Белогорский откуда нарисовался? Отслеживал информацию, и как только на меня напали, сразу выехал? Возможно, но уж больно много совпадений.

Но додумать мысль у меня не получается. Головокружение вдруг становится сильнее, пол кренится, а ноги подгибаются.

— Падает! Держи! — слышу я словно издалека. — Звони в скорую!

— Куда же вы торопитесь, голубчик? — вопрошает доктор Колокольцев. — К барышням? Так, никуда от вас не денутся эти барышни. Они, знаете ли, обожают героев, так что не переживайте.

Именно что «вопрошает», а не спрашивает. Во всём облике доктора есть что-то старорежимное: круглые блестящие очки в металлической оправе, аккуратная профессорская бородка, выбивающиеся из-под шапочки совершенно седые волосы.

Ко всем пациентам доктор обращается одинаковым журчащим, благодушным тоном, словно к нашкодившим, но любимым детям. Со всеми он во время обязательного обхода говорит заботливо, но твёрдо, неизменно называя нас «голубчиками». Но переспорить его совершенно невозможно.

— Да, я здоров уже, — не оставляю надежды. — Сколько же можно меня здесь держать?

— Сколько надо, столько и будем, — всё с той же вежливой улыбкой сообщает он, — Посмотрим, понаблюдаем… Вы к нам с такой помпой заехали, что я так быстро отпустить вас не могу.

В больнице я уже 3 дня. Про то, как я сюда попал, знаю только с чужих слов. Не знаю, что случилось в гостинице. Может, дежурная не дозвонилась до «Скорой», или патрульные решили, что без неё будет быстрее.

Но в больницу меня доставили на милицейской «буханке», да ещё и с мигалками.

Так что в первое время по палате считали меня опасным преступником, пока их заблуждение не развеяла улыбчивая медсестра Танечка. Она сообщила, что я не преступник, а вовсе наоборот, герой, который преступника задержал.

Сама она всего этого не видела, но известие о моём триумфальном появлении быстро разнеслось по больнице.

Я же благодаря этому удостоился сомнительной радости получать уколы от Танечки без очереди.

Она так и говорила скопившимся у процедурного кабинета пациентам: «Ей, расступитесь, герой идёт! Снимай портки, герой!». Стоит отметить, что рука у неё была лёгкая.

Сам я последствия ранения не чувствовал. Только некоторое неудобство, оттого что перевязана рука. Если бы не был дураком и попросил перевязать сразу, то ничего подобного не случилось бы. А так, на эмоциях даже не заметил, что кровь течёт.

Больница, в которой я очутился, своим видом больше напоминала санаторий. Старинное здание с лепниной, легкомысленные балкончики, на которые нам выходить не разрешалось.

Напротив окон размещался сад с аккуратно подстриженными кустами, дорожками и лавочками, но нас и туда не пускали. В больнице был установлен карантин по ОРВИ, объяснили мне соседи.

По этой же причине были запрещены любые посещения. Это тяготило меня больше всего. Больница словно вырвала меня из бурного потока жизни и поместила в информационный вакуум.

Для меня до сих пор оставалась непонятной ситуация с Аллой. В момент пробуждения и свойственного похмельному синдрому чувству вины я ей безоговорочно поверил.

Но теперь, имея более чем достаточно времени на раздумья, я снова и снова прокручивал в голове злополучный вечер, и у меня появлялось к нему всё больше вопросов.

К примеру, с чего я вообще напился? Имея для своего возраста достаточно богатое писательское прошлое, а именно опыт банкетов, дружеских посиделок, сабантуев, юбилеев, командировок, награждений, поминок и даже запоев, я мог совершенно точно сказать, что умею держать удар.

То есть пьянею не быстро, а выпив, сохраняю рассудок.

Да и не планировал я в этот вечер ничего отмечать. И вообще, игру с возлияниями никогда не смешивал. А тут накидался до бессознательного состояния буквально за час в компании посторонних, по сути людей, да ещё и будучи при деньгах. Можно, конечно, вспомнить, как моё бесчувственное тело загрузили в поезд и отправили в Крым, но там я и правда был в полной отключке.

А здесь, по словам Аллочки и её соседей, наоборот, вполне функционировал, да ещё и весьма активно.

Да и тон моей помощницы, сладкий до приторности, при этом торжествующий прямо намекал на то, что она этому исходу рада.

А если так, то не была ли она тому причиной? Чисто теоретически, могла же она подкинуть мне в стакан что-нибудь вроде клофелина?

Запросто. Я её не в церковном хоре нашёл, а в качестве «подсадной» у жуликов и аферистов. Так что подобные фокусы могут быть ей вполне знакомы. Доказательств, конечно, нет. Но и списывать такой вариант до конца нельзя. В её поруганную мной невинность я уж точно не верю.

Переживал я также из-за Насти. После дачи мы договорились о встрече, но попасть на неё я теперь не мог.

Настя знала, в какой гостинице я живу. Если она будет искать меня там, то представляю, какую историю ей расскажут. Что лежу я в реанимации, между жизнью и смертью.

А я ей даже ничего сообщить не могу. У неё дома телефона нет, а на улицу меня не выпускают.

— Эй, Михаил, — выдёргивает меня из раздумий голос, — опять твоя пришла, может, выглянешь?

— Не пойду, — отвечает Михаил, мой сосед по палате, — ни к чему это.

Михаилу слегка за сорок. Он невысокого росточка, зато с пышными усами, как у Бармалея из мультфильма.

Голова у Михаила замотана бинтом, так что наружу торчат только глаза, нос и усы. «Бытовая травма», — уклончиво поясняет он.

Михаил весельчак и балагур. Работает водителем, развозит хлеб по магазинам и кажется абсолютно счастливым человеком.

Меланхолия накатывает на него только во время визитов супруги. Это высокая, статная женщина в красном импортном плаще. Каждый день около пяти часов вечера она появляется около больничной ограды и не меньше часа смотрит на наши окна, надеясь, очевидно, увидеть своего супруга.

Всего нас в палате четверо.

Ещё присутствует седоусый старик Василий Петрович, которого все зовут не иначе как «Дед». Дед пострадал по пьяному делу. Выпивал с соседом, полез в погреб за продолжением и подвернул на лестнице ногу.

В больнице он лежал давно и прославился на всё отделение своими попытками стырить из процедурного кабинета медицинский спирт.

В своей ограниченной подвижности, ему это до сих пор не удалось.

Так что он подбивал на это дело четвёртого пациента — рыжеволосого студента-второкурсника Женьку.

Женька со своими приятелями определённо опередил время. В будущем он мог стать спортсменом-экстремалом, но сейчас был обыкновенным оболтусом.

В компании таких же оболтусов, как он сам. Женька планировал спуститься с горы Аюдаг внутри винной бочки.

По счастью, для экспериментов они выбрали не вершину, а относительно пологий склон. Пробные запуски бочка выдержала. Первый заезд с пилотом на борту по жребию достался Женьке.

Он красочно рассказывал нам, как забрался внутрь, надев на голову строительную каску, «чтобы башку не разбить», и как внутри бочки пахло коньяком.

На этих словах Дед неизменно шмыгал носом.

Башка у Женьки уцелела. Когда бочка рассыпалась на полпути, он всего-то сломал ключицу. Женька сетовал, что бочка им досталась ветхая, и планировал непременно повторить свой подвиг, когда им удастся достать более прочный транспорт.

На третий день моего пребывания в больнице коварный план Деда достиг цели. Он считался «неходячим», поэтому уколы получал прямо в палате. Но на этот раз Дед попёрся к процедурной, с трудом переставляя костыли.

Далее всё было разыграно как по нотам. Как только Женька получил строго отмеренную дозу лекарства себе в пятую точку, он чуть замешкался внутри кабинета.

И в этот момент снаружи раздался грохот. Дед, жертвуя собой, картинно рухнул на пол, разбросав костыли по всему коридору.

Медсестра, естественно, выскочила наружу, а Женька, дурея от собственной наглости, положил в карман флакон спирта и, пользуясь общей неразберихой, вернулся в палату.

Дальнейшее священнодействие занимает несколько часов. Дед, в одному ему ведомых пропорциях, разводит спирт водой, бормоча про заветы Менделеева, которому, известное дело, Нобелевскую премию дали за формулу водки, а не за никому не нужную таблицу.

Затем неведомо откуда добытую литровую банку рыжий студент контрабандой проносит в туалет, где она остывает до нужной кондиции в одном из смывных бачков.

До самого отбоя дед сидит, как на иголках, опасаясь, что кто-нибудь из посетителей туалета чутьём догадается, какое сокровище скрывается рядом с ним.

Наконец, священный Грааль оказывается в палате. Мужики садятся в круг. На газете раскладывают запасённые с ужина куски хлеба и котлеты, а банка с разведённым спиртом идёт по рукам.

— Писатель, будешь? — спрашивает дед таким тоном, что становится понятно, отказывать ему сейчас, значит плюнуть в душу.

Так что я касаюсь губами края банки и делаю крохотный глоток. Внутри тут же вспыхивает огонь. Формула Деда, в отличие от Менделеева, явно подразумевает не сорокоградусная крепость.

Отламываю корку хлеба, вдыхаю её ржаной запах и кидаю в рот под одобрительное хмыканье местного аксакала.

Студент, когда очередь доходит до него, с непривычки пучит глаза и пытается ухватить котлету, за что получает по рукам:

— Хватит жрать закуску!

Подвыпивший Михаил решается, наконец, рассказать нам историю своей «бытовой травмы». Оказывается, он полез на приставную лестницу вешать картину на стену. Жена предложила помочь, но мужчина отказался.

А тут лестница возьми да и соскользни. Михаил вместе с ней грохнулся прямо на новенький телевизор.

— Об телевизор башку разбил? — спрашивает студент.

— Нет, — поясняет Михаил, — телевизор я просто так разбил. Но тут жена с кухни на шум прибежала, а у неё в руках как раз сковородка была…

— Тебе ещё повезло, — говорит Дед под общий хохот, — я б тебя, идиота, вообще убил.

А на четвёртый день ко мне неожиданно приходит посетитель.

— Олег Петрович, — в голос я постарался вложить всё своё радушие, — здравствуйте! Какими судьбами? Чем простой советский писатель заслужил честь посещения таким важным человеком?

— Евстигнеев, прекратите кривляться, — важняк буквально скривился, когда услышал моё приветствие.

Потом он обвёл взглядом палату и обратился к моим собратьям по несчастью:

— Товарищи, мне нужно поговорить с Фёдором Михайловичем с глазу на глазу. Очень вас прошу, — слова эти Фёдоров сопроводил корочкой, так что все остальные бедолаги, покряхтывая, медленно встают со своих скрипучих кроватей и с сочувствующими взглядами выходят в коридор.

Оттуда тут же раздаётся голос Деда.

— Мишка, Захар Силыч ещё не слышал, как ты своей головой дурной телевизор угробил! Давай, рассказывай моему фронтовому другу… — что там ответил Михаил, я не услышал так как Фёдоров закрыл дверь.

— От лица органов внутренних дел приношу вам благодарность, Фёдор Михайлович, — сказал Фёдоров.

— Вот как! — удивился я и уточнил, — и в честь чего благодарность. Притом не от вас лично, а аж от лица всех органов?

— Благодаря вашей помощи мы задержали возможного подозреваемого.

— Это как? — не понимающе спросил я, — не помню за собой такого.

— Ну как же, Фёдор Михайлович. Задержанный в вашем номере и ранее судимый Голубев Иван Владимирович, тысяча девятьсот тридцать пятого рождения. Судя по всему, Голубев знал, к кому в номер он лез. Если говорить начистоту, то вы, Фёдор Михайлович, в Ялте, да и вообще в Крыму намного больше известны, как раз таки как очень ловкий и успешный карточный игрок, а не как писатель. А учитывая ваши же слова, которые вполне могут быть правдой, — заметив мой непонимающий взгляд, он пояснил, — я про то, что следить нужно не за самими жертвами, а за, скажем так окружением и обслуживающим персоналом. Сейчас мы как раз ищем наводчика из числа работников гостиницы, где вы остановились.

— Не обижайтесь Иван Владимирович, но туфта всё это, — устало проговорил я. — Этот, как там его, Голубев, совершенно не произвёл впечатление человека, который способен совершить убийство. Вы же сами говорили, что предыдущие жертвы были застрелены с близкого расстояния. И, если я правильно помню фотографии, то все застрелены выстрелами в голову. Там работали профессионалы, а тут простой воришка.

— Когда товарищ Белогорский выдвинул это предположение, то и у меня, и у Болотина были те же сомнения. Но вот что интересно, — Фёдоров подошёл к окну, настежь открыл его и, воровато оглядевшись, достал сигареты.

Ай-ай-ай, ну как не стыдно, товарищ Следователь по особо важным делам!

Впрочем, я тут же присоединился к нему, уютно рассевшись на широком подоконнике.

Выпустив сизую струю дыма, Фёдоров продолжил.

— Вот что интересно, Фёдор Михайлович, за месяц до вашего заселения в эту гостиницу в неё устроилась работать некто Голубева Лариса Викторовна. Угадаете, чья она родственница?

— Да что тут гадать? Жена?

— Сестра, сводная. Сегодня её смена, но придя на работу утром, она несколько часов назад вышла из гостиницы и больше на рабочем месте не появлялась. И последний раз её видели, как раз когда она заканчивала убирать этот этаж. Не находите, что это уж слишком большое совпадение.

— Вы хотите сказать, что эта Лариса сообщила своему брату, где находится мой номер, и проверила, что он пустой?

— Да, — коротко ответил Фёдоров.

— А потом она сделала ноги?

— Можно сказать и так.

— И всё равно я уверен, что это совпадение. Голубев — простой воришка. Неужели вы, с вашим опытом не видите, что тут всё шито белыми нитками?

— Вы знаете, Фёдор Михайлович, в моей практике было уже достаточно случаев, когда вот такое, очень кровавое и сложное дело в результате распутывалось буквально за пять минут. Преступники тоже люди, не стоит считать каждого из них криминальным гением, по типу профессора Мориарти. Все совершают ошибки. Тем более что Голубев пока что подозреваемый. Следователь Белогорский поехал осматривать его жилище, а потом проведёт допрос в больнице.

— И там, и там Белогорский? — удивился я, — а как же ваш третий, Болотин?

— Очень не вовремя слёг с отравлением, — вздохнул Фёдоров, — так что приходится товарищу Белогорскому одному отдуваться.

— Домой к Голубеву он хоть с ордером поехал? — спросил я.

— Конечно. А с чем ваш вопрос связан? — Фёдоров выглядел удивлённым.

— Да ваш коллега, когда оказался в моём номере, пытался чуть ли не обыск учинить. Без ордера.

— Не думаю, что всё было так, как вы рассказываете, Фёдор Михайлович, — товарищ Белогорский опытный следователь и знает все процедуры.

— Не буду спорить. А где сейчас этот Голубев?

— Он под охраной в больнице. Вы здорово его приголубили, так что у Голубева закрытая черепно-мозговая травма и перелом основания черепа.

— Да уж, я действительно перестарался. Но это была самооборона. Он залез ко мне в номер и напал на меня.

— Фёдор Михайлович, — укоризненно начал Фёдоров, — ну что вы как, право слово! Вас никто ни в чём не обвиняет. Наоборот! Вы поступили очень мужественно. Я в любом случае буду ходатайствовать о вашем награждении. Как минимум почётную грамоту вы уже заработали, а если всё подтвердится и Голубев действительно окажется тем, кто нам нужен, то и медаль.

В это время в коридоре раздался какой-то шум, и в палату буквально вбежал милиционер, судя по погонам, лейтенант.

— Товарищ подполковник, — ага, вот, значит, в каком звании мой собеседник, — у нас ЧП.

Лейтенант выразительно посмотрел на меня, но Фёдоров сказал:

— Докладывайте, Семёнов, товарищ Евстигнеев в курсе расследования.

— Подозреваемый, Голубев, умер. Остановка сердца.

— Как умер? Когда? — ахнул Фёдоров.

— Товарищ Белогорский приехал его допрашивать, а тот буквально через минуту захрипел и потерял сознание. И всё.

— А Белогорский что, успел уже провести обыск у Голубева?

— Да, товарищ подполковник. И он просил передать, что он нашёл там улики. Не просто важные, а железобетонные.

— Вот видите, Фёдор Михайлович, — обратился ко мне Фёдоров, — же вам говорил. Я к вам ещё зайду, а сейчас, простите, дела… Семёнов, поехали. Заключение о смерти Голубева уже сделали?

Последние слова до меня донеслись уже из коридора.

Ну и дела! Вот только я всё равно не верю, что этот теперь уже мёртвый воришка и есть убийца шулеров. Нет, тут что-то не то!

— Бездарь! Ничтожество! Слюнтяй!

Белогорская мерила шагами гостиничный номер, осыпая мужа ругательствами, словно пощёчинами.

Двухкомнатный полулюкс был одним из лучших в ведомственной гостинице, но Ирину он не устраивал. За последние годы она привыкла к другим стандартам, за которыми прокурор устал тянуться.

Так и этот номер, ради которого пришлось дополнительно «отблагодарить» гостиничное руководство, ничуть не смущавшееся прокурорских погон, был очередной причиной для постоянных упрёков.

Но сейчас супругу вывело из себя не это.

Юрий Белогорский сидел на диване, привычно принимая слова жены молча, и только болезненно морщился, когда особо хлёсткая фраза достигала цели.

— Я всё осмотрел, — процедил он сквозь зубы. — Ты уверена, что это именно Евстигнеев у тебя перстень выиграл?

— Чего? — Ирина замерла и прищурилась, уставившись на мужа.

— Да он беден, как церковная мышь! — ответил прокурор, — у него в номере в заначке двести рублей лежало. Двести! Будет удачливый игрок такую сумму прятать? Если тебе верить, он там весь лайнер обыграл. Ну и где его миллионы?

Каждое слово давалось Белогорскому всё легче и легче. Внутри у него росло раздражение. Прокурор знал, что эта командировка будет трудной, и изо всех сил пытался не брать с собой жену.

Но за две недели до отъезда Ирина выела ему мозг чайной ложечкой.

Узнав, что муж едет в Крым, она чередовала лесть и истерики, пока не добилась своего. Последней каплей стало отключение горячей воды в московской квартире.

Юрий был назван бессердечной скотиной, который заставляет женщину страдать и позорно капитулировал.

Но регулярные скандалы были не единственной причиной, по которой прокурор не хотел брать с собой жену. Он знал про пагубное увлечение Ирины азартными играми.

Все московские катраны находились в ту пору под крылом у всемогущего Комитета. Там проводили время не только подпольные воротилы и «цеховики», но и заскучавшие в «правильной» советской действительности иностранные дипломаты и специалисты, которых вербовали лихие контрразведчики.

Кто-то мог погореть на растрате казённых денег, которые за карточными столами улетали, как листья при первых заморозках. Другие попадались на адюльтере с роковыми русскими красавицами. Специалисты госбезопасности ко всем могли подобрать ключик.

В минуты близости Ирина уверяла мужа, что никогда не переходила грани морали и исключительно «морочила голову» своим подопечным, оставаясь призом желанным, но недостижимым.

«Когда мужчина получает то, что хочет, женщина ему уже неинтересна», — бесстыдно откровенничала она, заставляя Юрия мучительно стискивать зубы от злости. Он всё равно не верил ни единому её слову.

Потому прокурор Белогорский и ненавидел картёжников. В каждом игроке, шулере, катале, он видел тех, в чьём обществе пропадает его жена по ночам, после чего возвращается, пропахшая алкоголем и табачным дымом.

Приехав в Крым, он тут же отправил жену в круиз, чтобы она не путалась под ногами и не мешала расследованию. Но она даже там умудрилась вляпаться в неприятности.

Мало того что впутала этого Евстигнеева, человека мутного, со столичными связями. Она ещё и проиграла, просрала… пролюбила бесценный перстень от Картье, дореволюционной работы.

Его первый подарок, с которым Юрий когда-то просил у Ирины руки и сердца.

— Что значит «если верить»? — моментально вызверилась на него жена. — Хочешь сказать, я брешу? Ты меня сейчас сукой назвал?

Белогорский снова поморщился. Голос Ирины, который он когда-то обожал, звучал скрипуче, словно старый ставень на ветру.

Он вдруг с каким-то странным облегчением почувствовал, что эта женщина, по-прежнему превосходно выглядящая, изящно одетая и вкусно пахнущая, не значит для него абсолютно ничего. Совершенное пустое место.

От этой удивительной свободы у него вдруг даже немного закружилась голова.

— А ты у грузина своего спрашивала? — переспросил он сухо, никак не реагируя на всплеск эмоций.

— У какого ещё?! — вылупилась Ирина, ещё не чувствуя в муже этой перемены. — Что ты там навыдумывал?!

— Того, который Жоржик. Подельник твой, напарник или ёбырь, — зло выплюнул Белогорский. — Думаешь, мне не докладывают о твоих похождениях? В лицах и в красках.

— Он просто знакомый! — супруга так возмущённо захлопала глазами, что прокурор понял — переигрывает.

— Твоего знакомого нашли под Батуми в оросительном канале, — с удовольствием проговорил Белогорский, — по частям.

Он всмотрелся в лицо Ирины, привычно, словно на допросе, изучая, что за эмоции на нём промелькнут. Почему-то с болезненным любопытством он ожидал, что Ирина расстроится.

Но увидел в ней только страх. Ужас человека, которого миновала смерть, забрав кого-то рядом. Боязнь за собственную шкуру, прожжённой до мозга костей эгоистки.

— Его убили, да?! — спросила Белогорская.

— Думаешь, он сам отрубил себе обе руки, перед тем как утопиться? — поинтересовался прокурор. — Как он оказался на берегу? Почему Евстигнеев прилетел в Крым до окончания круиза? Что у вас там, чёрт возьми, произошло?!

— Юра, ты только не кричи, — Белогорская села на стул, сложив руки на коленях, и заговорила вдруг быстро и сбивчиво — Я тебе сейчас всё расскажу… Это Жорж… Всё он придумал. Я тебя не обманываю, мы просто знакомые. Лет пять не виделись или больше… Там французы плыли… Целая делегация. И один для жены украшения вёз, к моему перстню был бы полный гарнитур! Жорж знал, что сам не вытянет игру…

— А Евстигнеев, твою мать, там откуда взялся?!

— Да как чёрт из табакерки, — закивала для убедительности Ирина. — Но играет он как бог, я то уж специалистов повидала. И денег у него много, в этом я тоже разбираюсь. Он на кон сто тысяч поставил и не моргнул даже. Другие нервничают, потеют… глаза у них дёргаются или пульс учащается. А этот как неживой. Он выигрыш сгрёб и спать пошёл… А Жорж разозлился…

— Погоди, — произнёс Белогорский, холодея внутри от собственной догадки, — ты натравила этого кретина, чтобы он ограбил Евстигнеева?

— А что, надо было позволить ему вот так просто уйти?! — в голосе Ирины прорезались прежние истеричные нотки, — с моими деньгами уйти?!

Шлёп!

Тело Белогорского сработало быстрее, чем сознание. Наотмашь он отвесил супруге пощёчину. Удар получился не сильным, но звонким и хлёстким, таким, что Ирина от неожиданности взвизгнула и, схватившись за горящую щёку, в ужасе присела.

— И-ди-отка! — по слогам проговорил прокурор. — Какая же ты идиотка! Твой Жоржик крутился с грузинскими ворами в законе. А если этот Евстигнеев откупился от них своим выигрышем? Ты хотя бы понимаешь, что теперь этот перстень может всплыть где угодно. Да его могут завтра Галине Брежневой предложить! Ты же знаешь, она скупает всё, как сорока!

— Юра, а у тебя он откуда? — прошептала Белогорская, впервые задавшись подобным вопросом.

Откуда у скромного прокурора антикварные украшения. Деньги на кооперативную квартиру и новые «Жигули». Импортные шмотки.

Ирина, благодаря роду своей деятельности, крутясь всё время среди нетрудовой роскоши, принимала всё это как должное. И только сейчас она задумалась, откуда это всё.

— Не твоё дело, — пробурчал Белогорский, выпустив пар.

Не будет же он объяснять этой дуре, как положил этот перстень в карман во время обыска. Уголовный розыск брал банду, промышлявшую грабежами у ювелиров. Живых свидетелей они не оставляли, так что сопротивлялись отчаянно и во время захвата полегли все.

Так что претензий ни у кого не будет, решил Белогорский. И жертвы, и их убийцы отправились в землю. А двумя неделями позже, когда счастливый прокурор уже сделал предложение своей избраннице, он увидел описание перстенька в материалах уголовного дела.

Кто-то из родственников вспомнил о пропавшем имуществе. Так что попади эта побрякушка в руки коллег Белогорского, и начнутся неприятные вопросы, которые неминуемо приведут к семейной чете. А дальше стоит потянуть за верёвочку…

— Не ной, — бросил прокурор своей совершенно расклеившейся супруге, — сиди и не рыпайся. Я всё решу.

— А ну-ка, Михалыч, раздавай! — Как-то даже лихо сказал дядя Митя, старый сморчок, который годится мне не то что в отцы, в деды, когда приковылял в палату после перевязки в процедурном кабинете.

Не знаю, зачем такому как он больницы, битый, ломаный, шитый, перешитый старикан, казалось, лечился святым духом, сигаретным дымом и сорокоградусной, ну как без неё.

Во всяком случае, такое у меня сложилось впечатление, когда его только привезли в больницу, после того как при разгрузке старенького «Студера» на этого вредного старикана свалился не что-нибудь, а целая свиноматка весом далеко за два центнера. В колхоз, где этот старый хрыч работал свинопасом и разнорабочим, привезли свиней совершенно нехарактерной для Украинской ССР породы — эстонская беконная.

Свиноматка от столкновения с украинской реальностью в лице дяди Мити не пострадала и заняла своё законное место на свинокомплексе, а вот послуживший своеобразной подушкой безопасности для парнокопытной живности свинопас угодил в больницу с парой сломанных рёбер.

И когда он только появился в палате, то на дядю Митю было больно смотреть, настолько его подкосил запрет курить и перспектива пропустить юбилей какого задушевного друга.

Зато когда внучка, знойная, ну прям кровь с молоком, красавица с классическим для этих широт Оксана тайком принесла дедуле его любимые «Родопи» и бутылку перцовки, он расцвёл.

Я, вместе с ещё одним соратником по несчастью, Валерий Николаевичем, самотлорским нефтяником, который вместо отпуска на море угодил в ялтинскую больницу, после того как самым натуральным образом попал под лошадь, к подобному нарушению режима отнеслись снисходительно.

Кто мы, в конце концов, такие, чтобы делать замечания деду, который в партию вступил на колчаковских фронтах, потом штурмовал Перекоп, а в огненном сорок первом снова взял в руки винтовку и добровольцем пошёл на фронт в уже солидном возрасте. Сейчас ему восемьдесят, и значит, что тогда было под шестьдесят. Прям самый настоящий «Отец Солдата» в реальной жизни.

Оксаночка, кстати, показала себя очень любящей внучкой. Заходит к деду каждый день. Правда, что-то мне подсказывает, что причина не в дяде Мите, а в некоем молодом писателе, который лежит с ним в одной палате.

Хотя, может быть, я слишком высокого о себе мнения.

— Да, Фёдор Михайлович, чего тянуть кота за все подробности, — поддакнул Валерий Николаич, — распишем до двадцати, для пользы дела, и чтобы время скоротать.

— Ну как хотите, — улыбнувшись, ответил я, — но я тебя, дядь Мить, не понимаю. Ладно у нашего сибирского гостя от червонцев карманы пухнут и кошелёк с отпускными так ляжки жжёт, что впору в ожоговое переводить. Но ты-то чего? Неужели у тебя какой-то особенный колхоз, в котором платят не как у всех, а десятерной ставке? Денег не жалко?

— А ты мои деньги не считай, Михалыч! — с вызовом ответил старик, — лучше раздавай. Играем также, по рублику за вистик.

Вот же азартный старый хрыч. Он же не дурак, знает, что я и его, и Валеру обыграю. Но всё равно хочет продолжать.

Хотя, учитывая то, что я, скажем так, придерживаю руку, и играю так, чтобы не обидеть моих товарищей по несчастью, то выигрыши по моим меркам, символические.

Валера не дурак, он понимает что к чему, но только посмеивается в свои роскошные усищи, ну а дедок, видать, так и хочет проучить наглого москвича. Ну-ну.

Но увы, не в этот раз. В нашу трёхместную палату ворвалась одна из местных служительниц Парацельса и Эскулапа, старшая сестра этого богоугодного заведения, необъятная и несокрушимая женщина с такими чертами лица, что впору позировать для Церетели и классическим именем отчеством: Марь Ванна.

— Старый хрен, опять ты за своё? — отчего-то старшая медсестра во всех бедах всегда винила именно дядю Митю. Вот сразу как только тот появился в отделении, она его назначила виновным во всех грехах, оптом и в розницу, — убирай свои карты и не приставай с ними к другим больным. Валерий Николаич, — а вот на нефтяника она явно положила глаз, — прошу извинить этого старого дуралея.

Потом она повернулась ко мне, и моё мнение, насчёт того что она положила глаз на Валеру, несколько померкло. Улыбка и сверкание глазами, которыми меня одарила эта валькирия от медицины, буквально кричали о всяком-разном, приличном и не очень.

— Фёдор Михайлович, — к вам невеста пришла.

Вот как? Интересно, кто бы это мог быть? Я вроде бы не собираюсь связывать себя узами брака.

Хотя учитывая двусмысленную ситуацию с Аллой, это вполне может быть как раз она. Не зря же её соседи говорили, что я теперь, как порядочный человек, должен жениться.

Да, скорее всего, это Аллочка, больше некому. Когда я сюда попал, то одной из моих мыслей была: «ну хоть будет время, чтобы спокойно разобраться в себе и всё обдумать». Ха, святая простота! Не та Алла женщина, чтобы дать своей цели время на какие-то обдумывания. «Куй железо не отходя от кассы!» пожалуй, что эти бессмертные слова Анатолия Папанова могут быть жизненным девизом моей недавней ассистентки, а теперь уже непонятно кого.

Впрочем, может быть это даже и хорошо. Поговорю с ней сейчас и всё выясню. Расставлю, скажем так, точки над всеми возможными буквами.

Марь Ванна удалилась, и я взял трость дядя Митя.

Который совершенно не по-стариковски буквально выбежал из палаты, а потом тем же аллюром вернулся обратно.

— Ну и гад ты, Михалыч, — внезапно сказал он, пока я ковылял к выходу.

— А что так? — спросил Валера.

— А ты посмотри на него, Валер, посмотри! В картах эта сволочь московская, — улыбка показывала, что мой сосед по палате шутит, — нас с тобой кроет, как бык овцу, так ещё и бабы какие по нему сохнут! Что моя внучка, что эта его невеста. Посмотрел я, кто стоит на сестренском посте, посмотрел. Хороша девка, ох, хороша!

Ну точно, это Алла. Типаж у неё очень похож на внучку дяди Мити.

Но нет. Когда я вышел из палаты, то увидел Настю.

Она тоже меня заметила и, что-то сказав на сестренском посту, прошла ко мне.

— Я так испугалась, когда узнала, что ты попал в больницу, — сказала она, — подумала, что это из-за отца с его проверкой.

— Да ну, ну что ты, — ответил я ей, — он тут не при чем. И мне интересно, как ты вообще узнала?

— Очень просто, тут в отделении работает сестра моей одногруппницы. Она и сказала, что к ним попал писатель, тёзка Достоевского. А с логикой у меня всё в порядке, — ответила она.

— Понятно, — только и смог сказать я.

И то, что Настя пришла ко мне, и то что назвалась моей невестой, было очень приятно. Так приятно, как никогда до этого. Меня к ней тянуло, это точно. И её ко мне, как выяснилось, тоже.

— Ты как, ходить можешь или пока что лежачий больной?

— Могу, только медленно, — улыбка не сходила у меня с лица.

— Тогда давай немного прогуляемся, а тот тут слишком много народа, — предложила девушка.

— Давай, легко согласился я.

Настя взяла меня под руку, очень аккуратно, и мы вместе направились к выходу из отделения.

И уже на выходе я услышал очень знакомый голос.

— Ой, девушка, а вы не подскажете, где тут травматология? У меня там жених лежит. Может, знаете, Фёдор Михайлович Евстигнев. Он в больницу попал, а я узнала, что беременна. Вот хочу вместе с передачкой ещё и новость сообщить!

Да твою мать! Алла, чтоб тебя!

Настя, когда это услышала, буквально вырвала свою руку и, повернувшись ко мне, сказала со слезами на глазах.

— Так значит? А я-то, дура себе напридумывала. Желаю счастья, Фёдор Михайлович!

Из-за поворота показалась Алла, и Настя плача пробежала мимо неё.

— Привет милый, — с улыбкой сказала Аллочка, когда подошла ближе, — а я как раз к тебе. Не знаешь, что у этой девицы случилось?

Я не ответил и так быстро, как только смог, устремился вслед за плачущей девушкой.

— Настя, подожди, нам нужно поговорить!