Двадцать пять иллюстраций Сарры Шор Вступительная статья и комментарии ,_с Б. Тихомирова

БИБЛИОТЕКА МИРОВОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

Ф. М. Достоевский (1821-1881) Портрет работы Сарры Шор. 1970

Федор Михайлович Достоевский

БЕСЫ

Иллюстрации С. М. Шор

Вступительная статья и примечания Б.Тихомирова

Алькор

Совместный проект издательства СЗКЭО

и переплётной Компании ООО «(ТВорчесКое объединение „АльКор"»

Санкт-Петер бург СЗКЭО

УДК 821.161.1 ББК 84(2Рос-Рус)1 Д70

Первые 100 пронумерованных экземпляров от общего тиража данного издания переплетены мастерами ручного переплета ООО «Творческое объединение „Алькор"»

Классический европейский переплет выполнен из натуральной кожи особой выделки растительного дубления. Инкрустация кожаной вставкой с полноцветной печатью. Тиснение блинтовое, золотой и цветной фольгой. 6 бинтов на корешке ручной обработки. Использовано шелковое ляссе, золоченый каптал из натуральной кожи, форзац и нахзац выполнены из дизайнерской бумаги Malmero с тиснением орнамента золотой фольгой. Обработка блока с трех сторон методом механического торшонирования с нанесением золотой матовой полиграфической фольги горячим способом. Оформление обложки пронумерованных экземпляров разработано в ООО «Творческое объединение „Алькор"»

Иллюстрации Сарры Шор предоставлены Санкт-Петербургским государственным бюджетным учреждением «Литературно-мемориальный музей Ф. М. Достоевского»

Издательство выражает благодарность Борису Николаевичу Тихомирову за помощь в работе над текстом при подготовке издания.

Д70 Достоевский Ф. М. Бесы: роман в трех частях/вступ. ст., подгот. тек­ста и коммент. Б. Н. Тихомирова; ил. С. М. Шор. — Санкт-Петербург: СЗКЭО, 2022. — 784 с., ил.

Роман «Бесы» (1871-1872) является одним из важнейших в творческом наследии Ф. М. Достоевского. Толчком к его созданию послужило первое в истории революционного движения в России политическое убийство, совершенное группой революционеров- террористов во главе с Сергеем Нечаевым. Глубина философско-религиозной проблематики, острота постановки социальных и нравственных вопросов обусловили горячие споры, которые ведутся вокруг этого произведения со времени его выхода в свет. Сложную жанровую природу, сущность авторского пафоса «Бесов» традиционно определяют в терминах «роман-трагедия» и «роман-предупреждение». Издание сопровождено обширными комментариями. Вступительная статья «Репетиция русского апокалипсиса» помогает лучше разобраться в авторской художественной концепции романа.

© СПБГБУК Литературно-мемориальный музей Ф. М. Достоевского; © Б. Н. Тихомиров: вступительная статья, подготовка текста, комментарии, 2022 © СЗКЭО, 2022

ISBN 978-5-9603-0735-2 (7БЦ)

ISBN 978-5-9603-0736-9 (кожаный переплет)

РЕПЕТИЦИЯ РУССКОГО АПОКАЛИПСИСА

Своей классической работе «Миросозерцание Достоевского», написан­ной без малого сто лет назад, Николай Бердяев предпослал эпиграф из Еван­гелия от Иоанна: «И свет во тьме светит, и тьма не объяла его» (Ин. 1: 5). В известном смысле эти слова евангелиста могут быть взяты эпиграфом и ко всему творчеству Достоевского в целом, особенно к его романам из так назы­ваемого «великого пятикнижия» — «Преступление и наказание», «Иди­от», «Бесы», «Подросток», «Братья Карамазовы». Пожалуй, никто и ни­когда в мировой литературе не впускал в такой мере в свое творчество тьму, хаос, распад, дух трагедии, победно утверждающиеся как в мировой истории, так и в душе человеческой, и одновременно не был так осознанно и творчески устремлен из глубины тьмы, «сгущенной до последней мучительности»[1], к свету, гармонии, идеалу, как Достоевский.

Эту кардинальную особенность творческих созданий писателя выражают и два эпиграфа, предпосланных Достоевским роману «Бесы», — из Пушкина и из еванге­листа Луки. Сохраняя каждый хотя бы отчасти свою самостоятельность, они одновре­менно вступают во взаимодействие, образуют новое, созданное писателем единство, будучи связанными динамически развивающимся мотивом бесовства — его шабаша, торжества (в пушкинском эпиграфе) и его одоления, победы над ним (в эпиграфе еван­гельском). Соотношение двух этих эпиграфов крайне выразительно, рельефно «моде­лирует» глубинную архитектонику романа Достоевского, обнаруживает природу тра­гедийного накала «Бесов», демонстрирует художническую смелость, отвагу писателя.

В своеобразном «сюжете», возникающем при соположении пушкинского и евангельского текстов, раскрывается та же в принципе универсальная кол­лизия противоборства тьмы и света, что и в приведенных выше словах еван­гелиста Иоанна. Но — по-своему, существенно иначе. В первом эпиграфе, из стихотворения Пушкина «Бесы», исключительно и только — всевластие тьмы, разгул бесовской стихии, атмосфера трагической обреченности челове­ка. Нет и намека на грядущее торжество света, спасение от наваждения, обре­тение пути. Острота переживания лирическим героем своей беспомощности делает лишь ощутительнее господствующий здесь дух трагедии.

Во втором эпиграфе, из Евангелия от Луки, напротив, — ослепительный свет. Он воспринимается тем ярче и победнее, чем гуще была тьма и безна­дежнее отчаяние в эпиграфе первом. Источник этого света — евангельский Христос. Он изгоняет бесов и исцеляет бесноватого. Он — «путь и исти­на и жизнь» (Ин. 14: 6). «Если б не указано было человеку в этом его со­стоянии цели — мне кажется, он бы с ума сошел всем человечеством. Указан Христос»[2], — записал Достоевский еще в 1864 году в наброске к неосуществ­ленному публицистическому замыслу с значимым названием «Социализм и христианство». Эти слова, как представляется, лучше всего выражают тот символический смысл, который воплощен в двуедином пушкинско-евангель- ском эпиграфе к роману «Бесы».

Однако если в публицистическом высказывании эта истина, которая яв­ляется одним из выражений христианской веры писателя, открыто и прямо, даже, может быть, отчасти прямолинейно, прокламируется, то в художест­венном произведении, в романе, воплощение ее мыслится существенно ина­че. Достоевский-художник зорко и цепко внимателен в окружающей дейст­вительности ко всему, что противоречит его вере, препятствует достижению идеала, вселяет сомнение и тревогу за будущее России, будущее человечест­ва. Названную сторону современной жизни он изображает осязательно, круп­но, бесстрашно. Однако на этом отнюдь не останавливается. Свою художни­ческую сверхзадачу Достоевский видит в том, чтобы одновременно, «при полном реализме» (Т. 27. С. 65), то есть при остром и ясном видении и по­нимании всей силы зла, его глубокой укорененности в общественном бытии и в душе человеческой, преодолеть сомнения и отчаяние, указать спасительный путь, найти в современности залоги, обещающие грядущую победу над торже­ствующим сегодня в мире бесовством — злом, ложью, безобразием. Этот век­тор художнических устремлений писателя также вполне определенно выража­ет предпосланный роману двуединый эпиграф.

Являясь одним из наиболее значительных художественных созданий пи­сателя, органично входя в состав знаменитого «великого пятикнижия», «Бесы» в то же время целым рядом особенностей резко отличаются от дру­гих романов Достоевского 1860-1870-х годов. В первую очередь здесь должно быть указано значимое присутствие в архитектонике «Бесов» пространных исторических экскурсов, столь не характерных в целом для романного творче­ства писателя. Причем эти исторические экскурсы, предваряющие современ­ную хронику, посвященную недавним событиям, потрясшим провинциаль­ную жизнь безымянного губернского города, не просто знакомят читателей с «некоторыми биографическими подробностями» из прошлого «много­чтимого Степана Трофимовича Верховенского» (с. 64, 65)[3], но вводят в по­вествование выразительные и крайне важные для художественной концепции произведения картины русской жизни 1840-х и рубежа 1850-1860-х годов.

Хроникер Антон Лаврентьевич Г-в, от лица которого ведется повествова­ние, оговаривается в первых же строках романа, что он лишь «по неумению» начинает свой рассказ «несколько издалека» (с. 64). Однако это не более чем ироническая усмешка Достоевского, заостряющего таким образом внимание читателя на том, что для авторского замысла эти исторические экскурсы кон­цептуально необходимы. Хроникер как будто нацелен прежде всего на под­робнейшее изображение нескольких недель городской жизни, вместивших в себя целую серию роковых событий. Автор романа вполне определенно ста­вит задачу осмыслить их в ретроспективе развития исторической жизни Рос­сии. Знаменательно, что в одном из писем, комментируя замысел «Бесов», Достоевский охарактеризовал свой роман как «почти исторический этюд» (Т. 29, кн. 1. С. 260)[4].

Хорошо известно, что важнейшим событием современной действитель­ности, отразившимся в сюжете «Бесов», явилось убийство в Москве тер­рористической группой Сергея Нечаева одного из участников подпольной организации «Народная расправа» Ивана Иванова, выступившего с кри­тикой авантюристических методов Нечаева и намеревавшегося выйти из ор­ганизации. В то же время содержание романа Достоевского ни в коей мере не сводится, как это иногда пытаются представить, к изображению «нечаев- ского дела». В придачу убийство Шатова «пятеркой» Петра Верховенско- го составляет лишь одно из многих сюжетных положений в этом перенасы­щенном драматическими событиями произведении. «Спешу оговориться, — писал Достоевский осенью 1870 года редактору журнала „Русский вестник"

М. Н. Каткову, посылая из Дрездена для публикации начало своего рома­на, — ни Нечаева, ни Иванова, ни обстоятельств того убийства я не знал и совсем не знаю, кроме как из газет. Да если б и знал, то не стал бы копировать. Я только беру совершившийся факт» (Т. 29, кн. 1. С. 141). И уже по заверше­нии «Бесов» в «Дневнике писателя» 1873 года он повторил: «До известно­го Нечаева и жертвы его, Иванова, в романе моем лично я не касаюсь. Лицо моего Нечаева, конечно, не похоже на лицо настоящего Нечаева. Я хотел по­ставить вопрос и, сколько возможно яснее, в форме романа дать на него ответ: каким образом в нашем переходном и удивительном современном обществе возможны — не Нечаев, а Нечаевы, и каким образом может случиться, что эти Нечаевы набирают себе под конец нечаевцев?» (Т. 21. С. 125). Решение этого вопроса и продиктовало необходимость для Достоевского включить в «Бесах» изображение острозлободневной современности в движение оте­чественной исторической жизни. По заключению одного из исследователей, в авторской художественной концепции романа «сороковые годы нравствен­но ответственны за шестидесятые»[5].

Впрочем, автор «Бесов» решает и более масштабную задачу: ставит вопрос не об одних лишь истоках появления «Нечаевых» и «нечаевцев», но шире — о причинах того глубочайшего национального кризиса, в котором пребывает на современном историческом этапе русская жизнь. В своем предсмертном монологе герой Достоевского — Степан Трофимович Верховенский, толкуя то самое место из Евангелия от Луки, которое вынесено в эпиграф к роману, говорит: «...это точь-в-точь как наша Россия. Эти бесы, выходящие из больного и входящие в свиней, — это все язвы, все миазмы, вся нечистота, все бесы и все бесенята, накопившиеся в великом и милом нашем больном, в нашей России, за века, за века!» (с. 720). В этих словах, в которых прослушивается голос самого Достоевского, исторический горизонт романа расширяется уже не на десятилетия, а на столетия.

Вторая особенность, определяющая своеобразие «Бесов», — уникальная повествовательная структура этого романа. Рассказчик, от лица которого ведется повествование, называет себя хроникером, а свое «описание недавних и столь странных событий», произошедших в их «доселе ничем не отличавшемся городе» (с. 64), — хроникой. Он — один из городских обывателей, участник кружка Степана Трофимовича Верховенского, еще молодой человек с классическим образованием. Его имя — Антон Лаврентьевич Г-в. В своей хронике рассказчик по прошествии нескольких месяцев излагает события, в которых сам принимал участие, которым был очевидец, свидетель, а также пользуется для полноты картины сведениями, полученными от других, городской молвой, слухами, сплетнями и т. п.

Повествовательный кругозор хроникера достаточно широк, но, как у любого реального лица, естественно ограничен. Хроникер далеко не везде успел побывать или не всегда смог получить информацию из первых уст от лиц, участвовавших в событиях, многих из которых, замечу, к тому времени, когда он взялся за свои записки, уже просто не было в живых. (Мартиролог героев «Бесов», умерших насильственной смертью, насчитывает более десятка человек, что, по подсчетам некоторых исследователей, составляет около трети всех персонажей романа, упомянутых в тексте по именам.) Поэтому степень достоверности излагаемых хроникером событий — величина переменная: одно дело, когда он повествует о том, что видел собственными глазами, и другое — когда передает слухи, предположения, догадки, описывая совершавшееся тайно, за закрытыми дверями, наедине между двумя людьми и т. п.

К примеру, читатель так и не узнаёт с полной уверенностью, кто же был сообщником Федьки Каторжного, вместе с которым тот ограбил церковный образ Пресвятой Богородицы; кто пустил мышь за разбитое стекло иконы. Городская молва, на которую ссылается хроникер, единогласно указывала на Лямшина. Но сам Федька упрекал в этом кощунстве Петрушу Верховенского. И этот пример далеко не единственный.

Однако образ хроникера, Антона Лаврентьевича Г-ва, персонажа среди других персонажей романа, определенного лица с присущими ему чертами характера, представлениями, симпатиями и антипатиями, — это лишь одна ипостась повествователя или, точнее, один полюс повествовательной струк­туры «Бесов». Ибо есть в романе и другой повествователь, которого невоз­можно отождествить с хроникером, который как бы появляется из-за его спи­ны, властно отодвигает хроникера в сторону и ведет повествование как все­ведущий автор[6]. Этот всеведущий автор — другой полюс повествовательной структуры «Бесов». И многие важнейшие события романа изложены имен­но с такой повествовательной точки зрения. Назову здесь прежде всего ноч­ные встречи-разговоры Ставрогина в первых главах второй части с Шатовым, Кирилловым, Федькой Каторжным (на мосту), законной, венчаной его женой Марьей Тимофеевной и ее братом Лебядкиным, а из последней части выделю общение Шатова с приехавшей к нему рожать Marie и предсмертный диалог Верховенского с Кирилловым в сцене самоубийства последнего.

Все эти встречи героев происходят наедине, разговоры, имеющие колос­сальную важность для раскрытия глубинной проблематики романа, соверша­ются тет-а-тет; хроникер не только не присутствует в этих эпизодах, но во­обще участие в них любого третьего лица совершенно исключено. Здесь царит атмосфера творческого всевластия всеведущего автора.

Конечно же, это противоречие в повествовательной структуре «Бесов» возникло под пером Достоевского не случайно и проникло в роман не без­отчетно: в процессе работы над «Бесами» писатель размышлял над ним и даже предполагал ввести в текст произведения соответствующее разъясне­ние для читателей, данное, кстати, от лица хроникера. Среди набросков к роману сохранилась такая заготовка: «Я сидел у Гр<ановско>го (будущего Степана Трофимовича. — Б. Т.) третьим и слушал его азартный разговор с Ш<атовым>. Вообще, если я описываю разговоры даже сам-друг — не обра­щайте внимания: или я имею твердые данные, или, пожалуй, сочиняю сам — но знайте, что всё верно» (Т. 11. С. 92). Характерно, однако, что от введения этого пассажа в роман, а главное — от передачи хроникеру авторских функ­ций творческого вымысла, решительно меняющих его «статус» в произведе­нии как лица, лишь скрупулезно и по возможности объективно восстанавли­вающего в форме хроники реальные события, Достоевский в конечном счете отказался. Названные выше эпизоды, где герои общаются «сам-друг», — из числа наиболее художественно совершенных, наиболее вдохновенно напи­санных автором «Бесов». Это бесспорные психологические и религиозно- философские вершины, высшие проявления творческого гения писателя. И «передавать» их авторство заурядному губернскому хроникеру, условно го­воря, было бы «не по чину».

Тем не менее в романе в целом от образа хроникера и «системы хрони­ки» (Там же) Достоевский не отказался, даже несмотря на то что многое, причем зачастую наиболее существенное, в эту повествовательную форму не вмещалось. Значит, для его художественного замысла избранная форма хро­ники также была крайне важна. Не углубляясь здесь в специальный вопрос поэтики, обозначу лишь суть ситуации: если в одном отношении — для рас­крытия глубинной проблематики «Бесов» — Достоевскому требовалась по­зиция всеведущего автора, то в другом отношении — при выстраивании пове­ствовательной стратегии романа — ему равно было необходимо и неведение хроникера.

Проиллюстрирую этот тезис одним примером. Николай Ставрогин, бес­спорно, «один из самых загадочных образов не только Достоевского, но и всей мировой литературы»[7]. Поставить в романе образ Ставрогина как за­гадку было творческой установкой Достоевского. Суть этой загадки в вопию­щем противоречии между Ставрогиным в прошлом и Ставрогиным в настоя­щем. Он — один из важнейших композиционных центров романа. «От него идут все линии. Все живут тем, что было некогда внутренней жизнью Ставро- гина. Все бесконечно ему обязаны, все чувствуют свое происхождение от него, все от него ждут великого и безмерного — и в идеях, и в любви. Все влюблены в Ставрогина, мужчины и женщины.»⁸. И в то же время в непосредственном изображении Николай Всеволодович предстает перед читателями как «чело­век потухший, мертвенный, бессильный творить и жить, совершенно импо­тентный в чувствах, ничего уже не желающий достаточно сильно, неспособ­ный совершить выбор между полюсами добра и зла, света и тьмы, неспособ­ный любить женщину, равнодушный ко всем идеям»[8]. Он — живой мертвец. Фигурально выражаясь, сюжетное действие в романе «начинается после смер­ти Ставрогина. Подлинная жизнь его была в прошлом, до начала „Бесов"»[9]. По остроумному и выразительному сравнению Федора Степуна, герой при­сутствует в романе, «как только что опустившееся за горизонт солнце»[10].

Но что нам известно о прошлом Ставрогина, о том, что с ним произош­ло? Хроникер старательно собирает все доступные ему сведения — слухи, до­мыслы, сплетни. Но ни в какую определенную картину они под его пером не складываются. Информационная ограниченность кругозора повествовате­ля имеет здесь принципиальное значение: именно благодаря ей в романе во многом и возникает загадка Ставрогина, рождается заинтересованность чи­тателя, стремление эту загадку разгадать. В эпизодах же, в которых хроникера сменяет всеведущий автор, где Ставрогин и Шатов, Ставрогин и Кириллов, Ставрогин и Верховенский, Ставрогин и Лиза общаются как «два сущест­ва», сошедшиеся «в беспредельности. в последний раз в мире» (с. 316), где через надрыв, истерику, отчаяние, бред нам впервые открывается (или при­открывается) суть их взаимоотношений, мы жадно ловим признания, свиде­тельства, даже отдельные слова, в которых воскресают черты прошлого Став­рогина. И этот загадочный образ становится нам хотя бы отчасти понятнее.

Так хроника губернского обывателя и гениальные откровения всеведуще­го автора, взаимодействуя в повествовательной структуре «Бесов» и взаимно дополняя друг друга, создают важнейшее художественное напряжение рома­на, обусловливающее его гипнотическое воздействие на поколения читателей.

Располагаясь в проблемно-композиционном центре архитектоники «Бес­ов», Ставрогин, однако, далеко не сразу занял это место в творческой исто­рии романа, так же как далеко не сразу определился жанровый строй произ­ведения как романа-трагедии. Первоначально, приступая в феврале 1870 года к разработке замысла будущих «Бесов», Достоевский мыслил свое произ­ведение как роман-памфлет. «На вещь, которую я теперь пишу в „Русский вестник", — сообщал он в письме Н. Н. Страхову от 24 марта / 5 апреля 1870 года, — я сильно надеюсь, но не с художественной, а с тенденциозной стороны; хочется высказать несколько мыслей, хотя бы погибла при этом моя художественность. Но меня увлекает накопившееся в уме и в сердце; пусть выйдет хоть памфлет, но я выскажусь» (Т. 29, кн. 1. С. 111-112). «То, что я пишу, вещь тенденциозная, — повторял Достоевский на следующий день в письме А. Н. Майкову, — хочется высказаться погорячее. (Вот завопят-то про меня нигилисты и западники, что ретроград!) Да черт с ними, а я до последне­го слова выскажусь» (Там же. С. 116).

Важнейшим импульсом к возникновению этого памфлетного замысла, как уже упоминалось, явились газетные сообщения об убийстве студента Ивана Иванова, появившиеся в декабре 1869 года. Членам «Народной рас­правы» Иванов был облыжно представлен Нечаевым как предатель, гото­вивший донос. Убийство И. Иванова явилось первым в истории революци­онного движения в России политическим убийством. Этим обстоятельст­вом было обусловлено то потрясение, которое нечаевское дело вызвало в русском обществе.

Был крайне потрясен обстоятельствами злодейского убийства Иванова и Достоевский. Он, острый аналитик общественных тенденций в развитии сов­ременного русского общества, воспринял это экстраординарное для тех лет происшествие во всей его неслучайности. Для него нечаевское дело явилось закономерным выражением тех общих негативных явлений, которые десяти­летиями накапливались в отечественной истории. Возникшую ситуацию пи­сатель воспринял как социальный вызов, требующий от него профессиональ­ной реакции, острого и страстного ответа. «Нигилисты и западники требуют окончательной плети» (Там же. С. 113), — писал он в уже процитированном письме Николаю Страхову.

Нигилисты и западники «сошлись» в этом гневном высказывании До­стоевского не случайно. В этой «связке» двух разнохарактерных обществен­ных явлений, не только не тождественных, но и не вполне близких в идеоло­гическом спектре современной русской жизни, содержалось концептуальное «зерно» замысла его романа-памфлета. Характеризуя много позднее дан­ную сторону проблематики «Бесов», Достоевский утверждал, что «нечаев- ское преступление» (отразившееся в романе в убийстве Шатова) — «прямое последствие вековой оторванности всего просвещения русского от родных и самобытных начал...». Настаивая на прямой ответственности идеологов за­падничества за то «чудовищное явление», каким явилась нечаевская исто­рия, он писал: «Наши Белинские и Грановские не поверили бы, если б им сказали, что они прямые отцы Нечаева. Вот эту родственность и преемствен­ность мысли, развившейся от отцов к детям, я и хотел выразить в произведе­нии моем» (Там же. С. 260).

Конечно же, художественная концепция романа «Бесы» гораздо сложнее, богаче, глубже так прямолинейно-публицистически выраженной «идеи». Больше того, указанный памфлетный пласт в общей архитектонике произве­дения занимает вполне вспомогательное, подчиненное место по отношению к религиозно-философской, экзистенциальной проблематике. И всё же тема «отцов и детей», как кровных, так и идейных, тема связи и конфликта по­колений значимо присутствует в композиционном строе «Бесов». В первую очередь разработка этой темы связана с фигурой Степана Трофимовича Вер- ховенского.

Образ Степана Трофимовича в «Бесах» весьма неоднозначен. Есть из­вестные основания полагать, что отношение автора к этому герою менялось в процессе работы над романом. Меняется и сам Степан Трофимович в ходе романного действия. Или, лучше сказать, к финалу в нем высвобождаются, проявляются в полной мере те идеальные стороны его личности, которые в первой половине романа представлены приглушенно, лишь слегка, отдельны­ми черточками проглядывая из-под густого слоя авторской иронии (в кото­рой не устает упражняться и хроникер, молодой друг и «конфидент» Степа­на Трофимовича).

В уже процитированном выше письме 1873 года, говоря о «наших Бе­линских и Грановских» как «прямых отцах Нечаева», Достоевский тут же замечает, что эти «главнейшие проповедники нашей национальной несамо­бытности с ужасом и первые отвернулись бы от нечаевского дела» (Т. 29, кн. 1. С. 260). В известном смысле в этом утверждении, высказанном здесь в сослагательном наклонении применительно к реальным историческим де­ятелям — представителям западничества 1840-х годов, очень точно обозна­чена суть сюжетной линии Верховенского-старшего в «Бесах». Представля­ющий в романе поколение «отцов», идейно и морально ответственных, по замыслу Достоевского, за «беснование» молодого поколения, Степан Тро­фимович, столкнувшись с разгулом бесовской стихии в городе, не только «с ужасом и первый» «отворачивается», отшатывается от крайних проявлений воинствующего нигилизма, но и — в своей речи на празднике в пользу гу­вернанток — бросает вызов «духу времени», выступая, под свист и смех, со страстной речью в защиту вечного значения красоты. А затем, по-евангельски «отрясши прах от ног своих», произнеся проклятье, навсегда покидает го­род. И его «уход», когда оставивший «свое двадцатилетнее нагретое место»

Степан Трофимович выходит «на большую дорогу» (с. 697), приобретает в «Бесах» не только сюжетное, но и идейно-символическое значение.

Впрочем, справедливости ради необходимо отметить, что черты комиз­ма присутствуют в образе героя вплоть до последних страниц романа. Од­нако в финале качество авторской иронии иное, нежели в начале произведе­ния. Теперь это уже не сатира и сарказм, но большей частью светлый юмор, вносящий в обрисовку обстоятельств кончины Степана Трофимовича ще­мящую ноту.

В образе Верховенского-старшего часто видят карикатуру на одного из либеральных деятелей 1840-1850-х годов, историка Тимофея Николаевича Грановского (1813-1855). Возможно, применительно к тому раннему этапу разработки замысла, когда «Бесы» мыслились Достоевским как роман-пам­флет, это так и было. Немаловажно отметить, что длительное время в черно­вых подготовительных набросках будущий Степан Трофимович прямо и от­крыто именуется «Грановским». Приступая к работе над «Бесами» в начале 1870 года, писатель просил Н. Страхова прислать ему в Дрезден биографию Грановского, из которой он позаимствовал ряд свидетельств, использованных в обрисовке фигуры Верховенского-старшего. Грановский по праву числится среди прототипов Степана Трофимовича. И тем не менее образ этого персо­нажа «Бесов» неверно рассматривать как карикатуру на знаменитого исто­рика.

Излагая на первых страницах романа биографию «многочтимого Степа­на Трофимовича Верховенского», хроникер в самом начале сообщает, что тот, действительно, «некоторое время принадлежал к знаменитой плеяде иных прославленных деятелей нашего прошедшего поколения», но тут же огова­ривается, отмечая, что «одно время, — впрочем, всего только одну самую маленькую минуточку, — его имя многими тогдашними торопившимися людьми произносилось чуть не наряду с именами Чаадаева, Белинского, Гра­новского...» (с. 66). Уже в этой характеристике между Грановским и Верхо- венским проведена важная черта, обозначена иерархическая дистанция как между личностями разного исторического масштаба: первый представляет эпоху и поколение 1840-х годов, второму в этой эпохе принадлежит «одна са­мая маленькая минуточка».

Еще более определенно принципиальное отличие Степана Трофимовича от Грановского, характер отношений литературного персонажа и его истори­ческого прототипа выражены на одной из следующих страниц, где, характери­зуя своего старшего друга как «либерала-идеалиста», хроникер применяет к нему несколько измененные строки из лирической комедии Н. А. Некрасова «Медвежья охота», которые в оригинале звучат так:

Ты стоял перед отчизною, Честен мыслью, сердцем чист, Воплощенной укоризною, Либерал-идеалист!

А затем продолжает: «Но то лицо, о котором выразился народный поэт, мо­жет быть, и имело право всю жизнь позировать в этом смысле, если бы того за­хотело <...>. Наш же Степан Трофимович, по правде, был только подражате­лем сравнительно с подобными лицами, да и стоять уставал и частенько по­леживал на боку» (с. 76).

Наблюдавший своего старшего друга не в его звездную «минуточку», на трибуне и за кафедрой, а уже отошедшего от дел, в быту, домашним образом, в «розовой ватной фуфайке», хроникер, возможно, характеризует его здесь чрезмерно жестко и категорично. Тем не менее слово сказано: Степан Трофи­мович Верховенский — не Тимофей Николаевич Грановский, но лишь «под­ражатель» знаменитых деятелей 1840-х годов.

В чем же в таком случае смысл множественных аллюзий на биографию Гра­новского, густо присутствующих в повествовании о жизни Степана Трофимо­вича? Можно предположить, что Достоевский-художник поставил перед со­бой задачу собрать в образе Верховенского-старшего, как в фокусе, все комиче­ские черты, которые он находил, считая их «довольно свойственными этому типу» (Т. 23. С. 64), в деятельности и личной жизни западников 1840-х годов, и гипертрофированно, в сатирическом ключе представить их в романе. Подоб­ная задача определилась на этапе, когда замысел «Бесов» еще имел по преи­муществу памфлетный характер. Присланная Страховым Достоевскому по его просьбе биография Грановского давала в этом отношении цепкому и зоркому глазу писателя богатый материал.

Несколько иначе обстоит дело с преломлением в образе Верховенского- старшего «исторических грехов» либеральных деятелей его поколения. Ча­сто пишут, что Степан Трофимович в романе не случайно кровный отец одно­го «беса» — Петруши Верховенского и воспитатель другого — Ставрогина; что в таком художественном решении выражена идея Достоевского о духов­ной ответственности поколения «отцов» за идейный и моральный облик по­коления «детей». Это, конечно же, очен сильное огрубление действительной картины взаимоотношений в «Бесах» героев разных поколений.

Достаточно указать, что в романе Степан Трофимович лишь третий раз в жизни видит своего «Петрушу» и при первом появлении в доме Ставро- гиных даже не сразу его узнаёт. Впервые отец видел сына, «когда тот родил­ся»; Петрушу еще в грудном возрасте родители «переслали в Россию, где он и воспитывался всё время на руках каких-то отдаленных теток, где-то в глу­ши» (с. 73). Второй же раз — девять или десять лет назад[11], когда Петруша в Петербурге заканчивал гимназию и готовился к поступлению в универси­тет. В то время еще ничто не предвещало в Верховенском-младшем тех ради­кальных перемен, которые произойдут с ним в ближайшем будущем, превра­тив его в революционного «монстра». По характеристике отца, когда они виделись в Петербурге, Петруша был «нервным, очень чувствительным и. боязливым» мальчиком: «Ложась спать, клал земные поклоны и крестил подушку, чтобы ночью не умереть.» (с. 165). Таким оставил отец сына при последней встрече, и вменять ему ответственность за идейный и моральный облик Петра Степановича, каким тот появляется на страницах романа, воз­можно только в самом общем виде — как нерадивому отцу, оставившему сына без родительского попечения, на воспитание чужих лиц. Но отнюдь не в качестве идеолога западничества 1840-х годов.

Сложнее обстоит дело со Степаном Трофимовичем — воспитателем Ставрогина. Действительно, в течение семи лет он был единственным настав­ником и педагогом подростка. Характер воздействия на юного Николая Все­володовича его воспитателя, которому всецело было передано «дело его обу­чения и нравственного развития», представлен хроникером лаконично, но по-своему выразительно. Главный педагогический принцип Степана Трофи­мовича — полная открытость и искренность в отношениях учителя и учени­ка, отсутствие между ними «малейшего расстояния». Ночные излияния-от­кровения педагога десяти- или одиннадцатилетнему мальчику, после которых они «бросались друг другу в объятия и плакали», представлены хроникером с сильной долей иронии. Однако вредные последствия такой «методы» не­посредственно проявились лишь в том, что ко времени поступления пятнад­цатилетнего Николая Всеволодовича в лицей, когда их общение со Степаном Трофимовичем прервалось, «педагог несколько расстроил нервы своего вос­питанника» (с. 114), то есть развил в нем повышенную восприимчивость и чувствительность. И только!

О том же свидетельствует, кстати, и воспитание Степаном Трофимови­чем Лизы, о чем можно судить по ее воспоминаниям. «А помните ваши рас­сказы, — говорит она своему бывшему наставнику, — о том, как Колумб от­крывал Америку и как все закричали: „Земля, земля!" Няня Алена Фроловна говорит, что я после того ночью бредила и во сне кричала: „Земля, земля!"» (с. 178-179).

Важнейший же результат воздействия Верховенского-педагога на юного Ставрогина хроникер передает без тени иронии.

РОМАНЪ Эедора Достоевскаго.

въ трш частяхъ

петь ими

С.-Петербуцгь.

К, Кол. t< 3J,

1873.

Титульный лист первого отдельного издания «Бесов»

1873

«Степан Трофимович сумел дотронуться в сердце своего друга до глубо­чайших струн и вызвать в нем первое, еще неопределенное ощущение той ве­ковечной, священной тоски, которую иная избранная душа, раз вкусив и по­знав, уже не променяет потом никогда на дешевое удовлетворение» (с. 114). Педагогический результат этого — формирование юного мечтателя и роман- тика[12]. Достоевский хорошо представлял себе возможные негативные послед­ствия подобного беспредметного мечтательства, но позднейшие срывы и экс­цессы Ставрогина, как представляется, напрямую подобной системой воспи­тания обусловлены и объяснены никак быть не могут.

Таким образом, приходится констатировать, что в изображении Достоев­ским педагогической деятельности Степана Трофимовича (который, надо на­помнить, был воспитателем не только Ставрогина и Лизы, но также и Шатова и его сестры Даши) трудно усмотреть прямое утверждение вины «отцов» за состояние душ молодого поколения. Для сравнения: «учительство» самого Ставрогина, его мощное, подчиняющее себе индивидуальность «учеников» воздействие на умы, прежде всего Кириллова и Шатова, представлено в «Бес­ах» гораздо более определенно и впечатляюще.

И тем не менее если взять образ Степана Трофимовича не исключитель­но в аспекте его педагогической деятельности, а во всей полноте, как этот ге­рой предстает перед читателями в романе, особенно в первых, «суммарных» характеристиках хроникера, то историческая вина этого представителя по­коления «отцов» за состояние умов в современном русском обществе пред­стает несравненно более ощутительно. Не случайно, кстати, почти все члены кружка Степана Трофимовича — Липутин, Лямшин, Виргинский — легко и быстро оказались «рекрутированными» в подпольную организацию Пет­ра Верховенского. Атмосфера, царившая в кружке Верховенского-старшего, тому, бесспорно, немало способствовала. И причинно-следственные связи тут устанавливаются гораздо более непосредственно, нежели при ретроспектив­ной характеристике Степана Трофимовича как педагога.

Впрочем, стоит отметить, что те качества героя, которые рельефно обри­сованы хроникером при ознакомлении читателей с духом, царившим в круж­ке Степана Трофимовича, конечно же, проявились в Верховенском-старшем далеко не в самое последнее время. Большею частью они присутствовали в нем изначально. Кое-что раскрывается и при описании поездки Степана Тро­фимовича с Варварой Петровной в Петербург, имевшей место в предысто­рии романа. Так что, хотя Достоевский и не акцентирует этих качеств героя, описывая его как наставника Ставрогина и других молодых персонажей «Бе­сов», читатели имеют возможность экстраполировать известное им о Верхо- венском-старшем с других страниц романа также и на его былую педагогиче­скую деятельность.

Достоевский тщательно собрал в образе Степана Трофимовича практи­чески все исторические грехи, которые он традиционно инкриминировал за­падничеству. И прежде всего это оторванность от «почвы», незнание народа, отрицание русской национальной самобытности. «Все они (Белинский и его круг. — Б. Т.), и вы вместе с ними, — гневно упрекает Шатов своего бывшего учителя, — просмотрели русский народ сквозь пальцы <...>. Вы мало того что просмотрели народ, — вы с омерзительным презрением к нему относились, уж по тому одному, что под народом вы воображали себе один только фран­цузский народ, да и то одних парижан, и стыдились, что русский народ не та­ков» (с. 112). В подготовительных материалах к «Бесам» есть заготовка ре­плики Степана Трофимовича, который в идейном споре с сыном, обличая его и других молодых нигилистов, фактически соглашается с этим упреком Шато­ва, тем самым публицистически обнаженно формулируя авторскую идею ро­мана. «.Вы продукт нашего <...> оторванного от почвы поколения», — го­ворит он Петруше (Т. 11. С. 76).

«Знайте наверно, что все те, которые перестают понимать свой народ и те­ряют с ним свои связи, тотчас же, по мере того, теряют и веру отеческую, ста­новятся или атеистами, или равнодушными», — продолжает свои инвективы Шатов и специально прибавляет: «И вы тоже, Степан Трофимович, я вас ни­сколько не исключаю, даже на ваш счет и говорил, знайте это!» (с. 112). Вслед за космополитизмом атеизм — это второй важнейший грех, инкриминируе­мый Достоевским в «Бесах» поколению «отцов».

Конечно же, эмоциональный строй этих обличений, их накал принадле­жат герою, Ивану Шатову, но в существе высказанных оценок автор с ним, бесспорно, солидарен[13]. Строго говоря, Верховенского-старшего нельзя од­нозначно назвать атеистом. Его религиозная позиция скорее тяготеет к фи­лософскому пантеизму. «.Я в Бога верую <...> как в существо, себя лишь во мне сознающее», — говорит он. Но с православием, действительно, все свя­зи у него давно порваны. «Не могу же я веровать, как моя Настасья (служан­ка).» — высокомерно прибавляет тут же Степан Трофимович (с. 110).

Космополитизм и безбожие — два важнейших, взаимосвязанных, по До­стоевскому, греха, во власти которых находится значительная часть русского образованного общества. Все другие многочисленные грехи, как плевелы, дав­шие бурный рост в современной России, всходят, по убеждению писателя, на поле, разрыхленном первыми двумя.

В качестве носителя главных исторических грехов западничества Степан Трофимович Верховенский изображен в романе резко саркастически. Но, как уже было отмечено, в целом образ его далеко не однозначен. Еще только при­ступая в подготовительных материалах к разработке этого персонажа, Досто­евский записал: «Портрет чистого и идеального западника со всеми красота­ми» (Т. 11. С. 65). Характеристика эта звучит вполне амбивалентно.

О «красотах», которые писатель находил в исторических западниках и которыми в изобилии наделил своего героя, для краткой статьи сказано уже достаточно. Теперь необходимо взглянуть на Степана Трофимовича с другой стороны, которая в приведенном черновом наброске определена словами: «чистый и идеальный».

Конечно же, идеальные черты в образе Верховенского-старшего раскры­ваются в романе прежде всего в эпизоде на празднике в пользу гувернанток и в предсмертном монологе героя, то есть уже в заключительной части произве­дения. Но при ретроспективном взгляде их можно различить начиная с пер­вых страниц «Бесов», где они сложно сочетаются с превалирующими в пове­ствовании иронией и сарказмом. «Поражает искусство, с которым в Степане Трофимовиче сплетены воедино чистота, возвышенный, искренний идеализм и самые мелкие чувства, помыслы, стремления»[14], — замечает в этой связи Ф. И. Евнин.

Еще в рассказе о былой педагогической деятельности Степана Трофимо­вича хроникер замечает: «.удивительно, как к нему привязывались дети!» Поясняя затем: «Весь секрет его заключался в том, что он и сам был ребе­нок» (с. 144, 114). И еще раз, говоря уже о Степане Трофимовиче в старо­сти, вновь аттестует его как «невиннейшего из всех пятидесятилетних мла­денцев» (с. 78). Эта «детскость» героя — одна из важнейших черт в его ха­рактеристике, сочетающая в себе одновременно и его инфантильность, и его непосредственность, чистоту. Именно «детскость» во многом «амортизиру­ет» в художественном изображении авторскую иронию, позволяя органично соединить в образе Верховенского-старшего комическое и идеальное.

Значимо также, что, затрагивая сферу научных интересов героя, хроникер в ряду прочего упоминает статью «о причинах необычайного нравственно­го благородства каких-то рыцарей в какую-то эпоху» (с. 68). Интерес Сте­пана Трофимовича к подобной тематике, конечно же, не случаен: он и сам в известном смысле такой же «рыцарь», беззаветно служащий своему идеалу. Недаром Н. М. Чирков разглядел в этом герое черты, роднящие его с Дон Ки­хотом: «Образ Степана Трофимовича — новое своеобразное воплощение у Достоевского темы и типа Дон Кихота, к каковому писатель имел такое глу­бокое тяготение. <...> Степан Трофимович смешон, как Дон Кихот, но сквозь это смешное мы видим его жажду идеала, олицетворяемого в образе Сикстин­ской Мадонны»[15].

Именно как тип чистого идеалиста 1840-х годов Степан Трофимович ис­поведует культ красоты. В эпизоде поездки героя в начале 1860-х годов в Пе­тербург сообщается, что, уступая духу времени, он «бесспорно согласился в бесполезности и комичности слова „отечество"; согласился и с мыслию о вре­де религии, но громко и твердо заявил, что сапоги ниже Пушкина, и даже гораздо. Его безжалостно освистали, так что он тут же, публично, не сой­дя с эстрады, расплакался» (с. 90-91). И вот, имея в прошлом этот печаль­ный опыт, Степан Трофимович тем не менее принимает решение выступить на празднике в пользу гувернанток с речью о вечном значении красоты, гово­рить «об этой царице цариц, об этом идеале человечества, Мадонне Сикстин­ской», вновь вернуться к вопросу о «том, что прекраснее: Шекспир или сапо­ги, Рафаэль или петролей?» (с. 416, 562).

«Петролей», то есть керосин, возникает здесь как антитеза Шекспиру и Рафаэлю не случайно: это метонимия недавних исторических событий, потрясших Францию, — пожара королевского дворца Тюильри в дни Па­рижской коммуны, во время которого погибли многие шедевры мирово­го искусства. «Петролейщиками» европейская и русская пресса окрестила коммунаров, приписывая им поджог Тюильри. Формулируя дилемму: «Ра­фаэль или петролей?», Степан Трофимович тем самым поднимает вопрос не только о вечном значении, но и о грозящей гибели красоты. Он намере­вается говорить «о том подлом рабе, о том вонючем и развратном лакее, который первый взмостится на лестницу с ножницами в руках и раздерет божественный лик великого идеала, во имя равенства, зависти и. пищева­рения» (с. 417).

Эти слова идеалиста 1840-х годов, единственного в романе защитника красоты, зловеще рифмуются с «шигалевщиной», проповедуемой его сыном, Петром Верховенским: «Первым делом понижается уровень образования, наук и талантов. Высокий уровень наук и талантов доступен только высшим способностям, не надо высших способностей! <...> Цицерону отрезывается язык, Копернику выкалывают глаза, Шекспир побивается каменьями — вот шигалевщина!» (с. 494).

Современному нигилизму и утилитаризму, принижающему и отрицающе­му значение красоты, и грядущему революционному тоталитаризму, угрожаю­щему самому ее существованию, бросает вызов, отстаивая свой идеал, верный рыцарь «прекрасной дамы» — Рафаэлевой Мадонны — Степан Трофимович Верховенский. «Я прочту о Мадонне, но подыму бурю, которая или раздавит их всех, или поразит одного меня!» (с. 417) — заявляет он накануне праздни­ка Варваре Петровне. И не случайно сопровождает в этом эпизоде свои сло­ва декламацией пушкинских строк о «рыцаре бедном»: «Полон чистою лю­бовью, / Верен сладостной мечте...» (с. 418).

Как известно, выступление Степана Трофимовича закончилось фиаско — скандалом, осмеянием героя. Но одновременно явилось его духовной побе­дой. «В опустившемся и расслабленном эстете загорается негодование, гра­жданское чувство и отвага»[16], — описывает Верховенского-старшего в мо­мент его выступления К. В. Мочульский. Утверждая непреложное значение созданий Шекспира и Рафаэля, поскольку «они уже плод, настоящий плод всего человечества и, может быть, высший плод, какой только может быть» — «форма красоты уже достигнутая», без достижения которой человек, воз­можно, и жить не согласится, Степан Трофимович провозглашает, что «Шек­спир и Рафаэль — выше освобождения крестьян, выше народности, выше со­циализма, выше юного поколения, выше химии», ибо «без англичанина еще можно прожить человечеству, без Германии можно, без русского человека слишком возможно, без науки можно, без хлеба можно, без одной только кра­соты невозможно, ибо совсем нечего будет делать на свете». «Вся тайна тут, вся история тут!» — завершает он свое выступление (с. 563).

Аудитория встречает речь Верховенского смехом и свистом. Автор же, напротив, «прощает своему герою все падения и грехи за рыцарскую вер­ность идее вечной красоты, за проникнутость „высшей мыслью"», заключает К. В. Мочульский, перебрасывая в последних словах «мостик» от «трагико­мической речи „идеалиста"» к его предсмертному монологу, в котором мысль Степана Трофимовича, высказанная на празднике в пользу гувернанток, по­лучает развитие и углубление, заключая в себе, по проницательному указанию исследователя, «главную идею романа и священнейшее упование автора»[17].

Впрочем, чтобы стать вполне истинным, это суждение К. В. Мочульско- го нуждается в важном коррективе. Исследователь подразумевает следующие слова Степана Трофимовича: «Весь закон бытия человеческого лишь в том, чтобы человек всегда мог преклониться пред безмерно великим. Если лишить людей безмерно великого, то не станут они жить и умрут в отчаянии. Безмер­ное и бесконечное так же необходимо человеку, как и та малая планета, на ко­торой он обитает. Друзья мои, все, все: да здравствует Великая Мысль! Веч­ная, безмерная Мысль! Всякому человеку, кто бы он ни был, необходимо пре­клониться пред тем, что есть Великая Мысль.» (с. 727-728).

Приведенные слова, действительно, «священнейшее упование» Достоев­ского, одна из главных идей не только романа «Бесы», но и всего творчест­ва писателя в целом. Но — в данном конкретном случае — высказанная как бы на «чужом языке», положенная, говоря в современных терминах, на «ди­скурс» его героя — либерала-идеалиста 1840-х годов Степана Трофимовича Верховенского, который, по его собственной аттестации в начале романа, «не христианин», а «скорее древний язычник, как великий Гете или как древний грек» (с. 110). Христианин Достоевский в прямом высказывании «от себя», несомненно, высказал бы эту мысль иными словами.

В пору работы над романом «Братья Карамазовы» писатель в одном из писем так определил свое отношение к поучениям старца Зосимы: «Само со­бою, что многие из поучений моего старца Зосимы (или, лучше сказать, спо­соб их выражения) принадлежат лицу его, то есть художественному изобра­жению его. Я же хоть и вполне тех же мыслей, какие и он выражает, но если б лично от себя выражал их, то выразил бы их в другой форме и другим язы­ком. Он же не мог ни другим языком, ни в другом духе выразиться, как в том, который я придал ему. Иначе не создалось бы художественного лица» (Т. 30, кн. 1. С. 102). Бесспорно, к предсмертному монологу Степана Трофимовича, который на место единственно возможного для Достоевского в данном кон­тексте слова Бог подставляет его обмирщенные субституты — «безмерное и бесконечное», «вечная, безмерная Мысль», «Великая Мысль», — процити­рованные слова о поучениях старца Зосимы относятся, может быть, еще бо­лее точно.

Представший в начале произведения как в значительной степени коми­ческая фигура — либерал-западник замеса 1840-х годов, фразер, трусишка и приживальщик, — в последней части романа Степан Трофимович Верхо- венский раскрывается как трагическое лицо. Его донкихотский, отчаянный монолог на празднике, прозвучавший как глас вопиющего в пустыне, отказ от участия в общем бесновании, уход в никуда (а фактически приобщение к неведомой ему народной жизни) и, наконец, обретение истины в последние минуты перед кончиной «на большой дороге» превращают Верховенско- го-старшего из смешного персонажа романа-памфлета в одного из важней­ших героев романа-трагедии. Значимость в едином замысле «Бесов» этой фигуры подчеркнута тем обстоятельством, что с подробного жизнеописа­ния Степана Трофимовича начинается роман и его «последним путешест­вием» и грустно-патетической картиной смерти он, по существу, заканчива­ется (последняя глава «Бесов», названная «Заключение», во многом име­ет характер эпилога).

По связи с целым романа, по месту, занимаемому им в архитектонике «Бесов», Достоевский назвал Степана Трофимовича «краеугольным кам­нем» всей постройки произведения, но одновременно подчеркнул, что этот герой далеко не главный в его замысле (см.: Т. 29, кн. 1. С. 184). Главными в «Бесах», бесспорно, являются Ставрогин и Верховенский-младший. Причем в творческой истории романа между этими героями развернулась своеобраз­ная «конкуренция» за первенство в произведении.

Достаточно длительное время, около полугода работы над романом, в цен­тре произведения для писателя безусловно стоял Петр Верховенский (именуе­мый в черновых материалах по имени своего реального прототипа Нечаевым) и основным сюжетным событием являлось убийство нечаевской революци­онной «пятеркой» Шатова (в ранних набросках названного Шапошнико­вым). Однако в конце лета 1870 года первоначальный замысел радикально из­менился. Сообщая Н. Н. Страхову о ходе работы над «Бесами», Достоев­ский так описывает суть совершившегося перелома: когда им было написано уже около пятнадцати авторских листов, вдруг «выступило еще новое лицо, с претензией на настоящего героя романа, так что прежний герой (лицо лю­бопытное, но действительно не стоящее имени героя) стал на второй план» (Там же. С. 148). «Настоящий герой романа», образ которого «пленил» пи­сателя, — это Николай Ставрогин. Прежний герой, отступивший «на второй план», — Петр Верховенский.

Ранее, в письме М. Н. Каткову от 8/20 октября 1870 года, характеризуя свое изменившееся в ходе создания романа отношение к фигуре Нечаева-Вер- ховенского, Достоевский писал: «Без сомнения, небесполезно выставить та­кого человека; но он один не соблазнил бы меня. По-моему, эти жалкие урод­ства не стоят литературы. К собственному моему удивлению, это лицо наполо­вину выходит у меня лицом комическим. И потому, несмотря на то что всё это происшествие (убийство Шатова. — Б. Т.) занимает один из первых планов романа, оно, тем не менее, — только аксессуар и обстановка действий друго­го лица, которое действительно могло бы назваться главным лицом романа» (Там же. С. 141-142).

Кроме свидетельства о произошедшей в творческой истории «Бесов» композиционной «рокировке» Петруши Верховенского и Николая Став- рогина, в этом письме исключительно значимо признание о том, что писате­ля уже не вдохновляет замысел романа-памфлета («эти жалкие уродства не стоят литературы»). Теперь жанр произведения мыслится им как роман-тра­гедия. «Это другое лицо (Николай Ставрогин) — тоже мрачное лицо, тоже злодей, — продолжает Достоевский в письме Каткову. — Но мне кажется, что это лицо — трагическое <...> Я из сердца взял его» (Там же. С. 142).

Отныне мрачная и трагическая фигура Ставрогина становится в центре проблематики «Бесов». Однако оригинальность постройки романа заключа­ется в том, что «потухший, мертвенный, бессильный творить и жить, совер­шенно импотентный в чувствах, ничего уже не желающий достаточно силь­но» и т. д. (напомню еще раз характеристику, данную Бердяевым) этот герой принципиально не способен стать движущим началом сюжетного развития, собрать в композиционно-тематическое единство художественный мир про­изведения. В общей архитектонике «Бесов» названные функции главным образом выполняет Петр Степанович Верховенский. «Он всех сводит, всё путает, подо всё подбрасывает свою сеть и надо всеми простирает свои демон­ские планы»[18], — отмечает Аким Волынский.

Романный образ Петра Верховенского нередко оценивают по степени сходства героя Достоевского с его реальным прототипом — Сергеем Нечае­вым. И случается, что такое сравнение оказывается не в пользу литературного персонажа. Достоевского упрекают (в той или иной форме), что действитель­ный руководитель подпольной организации «Народная расправа» — фигу­ра более серьезная, масштабная, более зловещая, чем его карикатурный, сует­ливый, сыплющий словами, как горохом, Петруша Верховенский. Объясняют эту «неудачу» писателя тем, что «Бесы» были задуманы и первая половина романа писалась тогда, когда большая часть материалов нечаевского дела еще не была обнародована, и Достоевский просто не обладал к тому времени цель­ным представлением о личности и деятельности Сергея Нечаева.

Конечно же, такой подход, которым грешат преимущественно историки, а не литературоведы, нельзя посчитать правомочным. Но сопоставление ли­тературного персонажа и его прототипа, Петра Верховенского и Сергея Не­чаева, обнаружение их сходства и различия, тем не менее нужно признать пло­дотворным, позволяющим лучше уяснить своеобразие, даже уникальность ге­роя Достоевского.

Начну с внешней, событийной стороны содержания «Бесов». Сообще­ния в газетной хронике о нечаевской истории, вызвавшие сильное душевное потрясение Достоевского, дали мощный импульс творческой фантазии писа­теля. Но он вовсе не намеревался создавать фотографически точное изобра­жение реальных событий. «Ни Нечаева, ни Иванова, ни обстоятельств того убийства я не знал и совсем не знаю, кроме как из газет. Да если б и знал, то не стал бы копировать» — повторю еще раз признание романиста М. Н. Катко­ву. Поэтому упреки критиков-современников, заявлявших, что Достоевский в «Бесах» «переписывает судебную хронику, путая и перевирая факты»[19], совершенно несостоятельны.

Больше того, можно утверждать, что если бы писатель действительно стро­ил сюжет своего романа «вслед за судебной хроникой», дотошно «рекон­струируя» нечаевскую историю по протоколам судебных заседаний, то фак­тология этого политического эксцесса сама по себе отнюдь не дала бы ему, даже внешним образом, необходимого материала для грандиозной художествен­ной постройки «Бесов».

Сергей Нечаев создал тайную, подпольную организацию «Народная рас­права», члены которой занимались революционной агитацией и пропаган­дой, вербуя в свои ряды новых сторонников. Единственное деяние «Народ­ной расправы» — это убийство непокорного, вступившего в конфликт с Не­чаевым студента Иванова. И вплоть до обнаружения этого преступления никаких ощутимых проявлений деятельности нечаевской организации нигде замечено не было. Кроме, пожалуй, разбрасываемых прокламаций (деталь, от­разившаяся и в сюжете «Бесов»).

В романе Достоевского результат деятельности Петра Верховенского — это вздыбленная, взвихренная, поставленная вверх дном жизнь целого гу­бернского города. Здесь и святотатство и кощунство в городской церкви, и громкий общественный скандал на празднике в доме предводителя дворянст­ва, и пожар Заречья, и «бунт» рабочих шпигулинской фабрики, а также чере­да кровавых убийств, ряд порушенных репутаций, безумие и отставка губер­натора фон Лембке...

На вопрос Кармазинова о сроках грядущей революции Верховенский от­вечает: «К началу будущего мая начнется.» (с. 448). В этом пункте он близок Нечаеву, который был убежден, что революционный взрыв в России произой­дет в феврале 1870 г. Только герой «Бесов» предпочитает говорить не о рево­люции, а о «смуте». «Слушайте, мы сделаем смуту, — говорит он, как в горя­чечном бреду, Ставрогину. — Вы не верите, что мы сделаем смуту? Мы сдела­ем такую смуту, что всё поедет с основ. <...> Мы провозгласим разрушение. <...> Мы пустим пожары. Мы пустим легенды. <.> Ну-с, и начнется смута! Раскачка такая пойдет, какой еще мир не видал. Затуманится Русь, заплачет земля по старым богам. <.> Нам ведь только на раз рычаг, чтобы землю под­нять. Всё подымется!» (с. 494, 500).

«Пламенным восторгом горит его полубезумная речь о смуте, — замеча­ет К. В. Мочульский, — <.> эта лирика разрушения захватывает дыхание»[20]. Петр Верховенский — поэт смуты. Он энтузиаст и гениальный устроитель смуты. И все его деяния в романе — это репетиция грядущей общероссий­ской смуты, «лишь первая проба такого систематического беспорядка» (с. 732). Так Верховенский проверяет и отрабатывает «технологии», заод­но проверяя и качество человеческого «материала», возможности и спосо­бы манипулирования «людишками» (его любимое словцо) самого разного социального положения.

Сергей Нечаев тоже был виртуозом манипулирования человеческим «ста­дом». Ложь, интриги, клевета, духовная провокация, предательство — лите­ратурный персонаж и его реальный прототип использовали в принципе один и тот же арсенал приемов. Но Нечаев решал ближайшие конкретные органи­зационные задачи, а Верховенский «моделировал» в масштабе отдельно взя­того города будущую всероссийскую «раскачку».

Впрочем, организатор «Народной расправы» был не только практи­ком — создателем подпольных «пятерок», но и теоретиком революционной деятельности, автором знаменитого «Катехизиса революционера». В «Бес­ах» Петр Верховенский, увлеченный «шигалевщиной», страстно излагает Ставрогину теоретические принципы будущего, послереволюционного соци­ального устройства, но свои сегодняшние шаги он как будто не считает необ­ходимым теоретически обосновывать. Однако при ближайшем рассмотрении обнаруживается, что действует он в романе так, как будто последовательно, пункт за пунктом, реализует положения нечаевского «Катехизиса.».

Здесь, конечно, не место для всестороннего рассмотрения «Катехизиса революционера». Но хотя бы кратко его структуру и основные идеи необхо­димо охарактеризовать. Композиционно «Катехизис.» делится на четыре раздела: 1) «Отношение революционера к самому себе»; 2) «Отношение ре­волюционера к товарищам по революции»; 3) «Отношение революционера к обществу»; 4) «Отношение товарищества к народу». Для уяснения исто­ков образа Петра Верховенского важны все перечисленные разделы, но два последних позволяют увидеть, что не только морально-психологический об­лик героя «Бесов» как будто «скалькирован» с «Катехизиса революционе­ра», но и сам сюжетно-композиционный остов романа в значительной степе­ни обусловлен положениями этого документа[21].

Так, в третьем разделе, характеризующем «отношение революционе­ра к обществу», сформулировано базовое положение, согласно которому «с целью беспощадного разрушения революционер может и даже часто должен жить в обществе, притворяясь совсем не тем, что он есть. Революционер дол­жен проникнуть всюду, во все высшие и средние классы, в купеческую лавку, в церковь, в барский дом, в мир бюрократический, военный, в литературу.»[22]. Многоликий и вездесущий Петр Верховенский абсолютно соответствует этому требованию «Катехизиса.».

Далее в документе дана сложная градация различных категорий, на кото­рые «должно быть раздроблено» «это поганое общество». Среди них не­обходимо особо выделить разряд «высокопоставленных скотов или лично­стей, не отличающихся ни особенным умом, ни энергией, но пользующихся по положению богатством, связями, влиянием, силой. Надо их эксплуатиро­вать возможными путями; опутать их, сбить с толку и, по возможности, овла­дев их грязными тайнами, сделать их своими рабами». Нетрудно увидеть, что в «Бесах» в соответствии с этим пунктом выстроена сюжетная линия «Петр Верховенский — губернатор фон Лембке».

В отдельную категорию «Катехизис.» выделяет женщин, которых необ­ходимо использовать так же, как охарактеризованную выше категорию высо­копоставленных мужчин. В романе это, бесспорно, губернаторша Юлия Ми­хайловна и отчасти генеральша Варвара Петровна Ставрогина.

Находится в «Катехизисе.» место и для «либералов с разными оттенка­ми», в отношениях с которыми необходимо «делать вид, что слепо следуешь за ними, а между тем прибрать их к рукам, овладев их тайнами, скомпромети­ровать их донельзя.». Поскольку революционер в том числе «должен про­никнуть» и «в литературу», этой установке в «Бесах» соответствует сюжет­ная линия «Петр Верховенский — „великий писатель" Кармазинов».

В разделе, характеризующем отношение к народу, можно прочи­тать: «.сближаясь с народом, мы прежде всего должны соединиться с теми элементами народной жизни, которые со времени основания Московского го­сударства не переставали протестовать не на словах, а на деле против всего, что прямо или косвенно связано с Государством <...>. Соединимся с лихим раз­бойничьим миром: этим истинным и единственным революционером в Рос­сии». Читая эти строки, нельзя не вспомнить колоритной фигуры Федьки Ка­торжного и видов, которые имел на него Верховенский.

Впрочем, «соединиться» с разбойником Федькой, образ которого в «Бесах» весьма неоднозначен, у Петра Степановича получилось не впол­не. Как не получилось у него использовать и волнения рабочих на шпигулин- ской фабрике. Однако действовал Верховенский и здесь в точном соответст­вии с «Катехизисом революционера», который предписывал «всеми силами и средствами <...> способствовать развитию и разобщению тех бед и тех зол, которые должны вывести, наконец, народ из терпения и побудить его к пого­ловному восстанию». С одной стороны, им организованы распространение на фабрике прокламаций и подговор фабричных «к социальному бунту», а с другой — он же, руководствуясь своим излюбленным принципом «чем хуже, тем лучше», предлагает губернатору фон Лембке «перепороть их сплошь, и дело с концом» (с. 427), рассчитывая, что если не прокламации, то розги под­нимут революционный дух рабочих.

Конечно же, нельзя понимать дело так, что Достоевский, выстраивая те­матическую композицию «Бесов», непосредственно отправлялся от текста «Катехизиса революционера», но он, безусловно, знал этот программный до­кумент Нечаева, глубоко его проанализировал и, продолжая работу над рома­ном (создавая части вторую и третью), многое из него припомнил и позаимст­вовал. Мне же сейчас важно подчеркнуть, что нечаевская история сама по себе (убийство «пятеркой» Сергея Нечаева студента Иванова) не давала Достоев­скому достаточного материала для разработки в «Бесах» ряда важных сюжет­ных линий, связанных с образом Петруши Верховенского. И писатель не про­сто восполнил дефицит материала работой творческой фантазии, а гениально «развернул» в произведении в действиях своего героя ряд принципиальных установок, которые были лишь теоретически намечены автором «Катехизи­са...», но не получили реализации в его практической деятельности. В этом от­ношении в фигуре Петра Верховенского в «Бесах» отразился не только облик реального Сергея Нечаева, но и та программа «идеального революционера», которая была столь рельефно очерчена в разработанном им документе.

Для понимания художественной специфики образа Верховенского в ро­мане исключительно важно одно из положений первого раздела нечаевско- го «Катехизиса. »: «Революционер презирает всякое доктринерство и от­казывается от мирской науки, предоставляя ее будущим поколениям. Он зна­ет только одну науку — науку разрушения. <...> Для этого изучает он денно и нощно живую науку — людей, характеров, положений и все условия настоя­щего общественного строя во всех возможных слоях. Цель же одна — наиско­рейшее и наивернейшее разрушение этого поганого строя».

Трудно сказать определенно, насколько преуспел в освоении этой «живой науки» реальный Сергей Нечаев (есть основания полагать, что это была его сильная сторона). Но своего героя, Петра Верховенского, Достоевский в пол­ной мере наделил проницательностью в понимании слабостей человеческой души, тех отрицательных ее сторон, которые облегчают вовлечение «люди­шек» в дело всеобщего разрушения. Петруша, например, отлично понимает, какой подчиняющей современного человека силой является страх прослыть в обществе недостаточно либеральным, «стыд собственного мнения» — «це­мент, всё связующий» (с. 459)[23]. Организуя свои «пятерки», Верховенский использует и другую силу, которая «ужасно действует», — это «мундир». «Нет ничего сильнее мундира, — поясняет он Ставрогину. — Я нарочно вы­думываю чины и должности: у меня секретари, тайные соглядатаи, казначеи, председатели, регистраторы, их товарищи — очень нравится и отлично при­нялось» (Там же).

Особенно чуток Петр Верховенский к уязвимым сторонам национально­го менталитета. Он по достоинству оценивает замечание Кармазинова о том, что «откровенным правом на бесчестье всего легче русского человека за со­бой увлечь можно» (с. 462), и с восторгом излагает этот постулат Ставроги- ну как один из краеугольных камней своей «живой науки». Он не упускает и важности высказывания Шатова (сделанного, видимо, еще до произошедше­го в его мировоззрении переворота): «.если в России бунт начинать, то что­бы непременно начать с атеизма» (с. 297) — и т. п.

Петр Степанович у Достоевского также замечательный социальный диаг­ност. Он, конечно, смешон, когда назначает грядущую всероссийскую «рас­качку» на май следующего года. Но обоснование им своей уверенности в бли­зости революционных потрясений далеко не смешно. Верховенский мог бы убежденно повторить слова Кармазинова о том, что «Россия есть теперь по преимущество то место в целом мире, где всё что угодно может произойти без малейшего отпору» (с. 446). И у него для таких заявлений гораздо больше оснований, чем у «великого писателя», наблюдающего русскую жизнь из не­мецкого города Карлсруэ.

Достоевский во многом передоверил Петру Степановичу свою собствен­ную социальную диагностику (которую позднее он широко развернет на стра­ницах «Дневника писателя»). Но только то, что вселяло в писателя тревогу за судьбы России, за ее национальную будущность, Верховенский, напротив, рассматривает как залоги успеха в деле «наискорейшего и наивернейшего разрушения этого поганого строя», как свидетельства своей силы. «Знаете ли, что мы уж и теперь ужасно сильны? — говорит он Ставрогину. — Наши не те только, которые режут и жгут да делают классические выстрелы <.>. Слу­шайте, я их всех сосчитал: учитель, смеющийся с детьми над их Богом и над их колыбелью, уже наш. Адвокат, защищающий образованного убийцу тем, что он развитее своих жертв и, чтобы денег добыть, не мог не убить, уже наш. Школьники, убивающие мужика, чтоб испытать ощущение, наши. Присяж­ные, оправдывающие преступников сплошь, наши. Прокурор, трепещущий в суде, что он недостаточно либерален, наш, наш. Администраторы, литерато­ры, о, наших много, ужасно много, и сами того не знают!» (с. 497-498).

«Но это лишь ягодки, — азартно продолжает он. — Русский бог уже спа­совал пред „дешевкой". Народ пьян, матери пьяны, дети пьяны, церкви пусты, а на судах: „двести розог или тащи ведро"» и т. д. (с. 498-499). Вот «живая на­ука» Петра Верховенского, результаты изучения им «денно и нощно» «лю­дей, характеров, положений и всех условий настоящего общественного строя во всех возможных слоях». И вполне прав оказывается С. Н. Булгаков, про­ницательно заметивший, что «Бесы» допускают рассмотрение как роман не только «о русской революции», но и «о болезни русской души»[24]. Два этих аспекта связаны у Достоевского глубинной органической связью.

И в материалах процесса по делу нечаевцев, и в освещавших процесс га­зетных публикациях неоднократно Сергея Нечаева сравнивали с гоголевским Хлестаковым. Характерно, что и у Достоевского в подготовительных матери­алах к «Бесам» параллель «Верховенский — Хлестаков» возникает не од­нажды. См., например, в августовских набросках 1870 года: «Между тем в городе, вроде Хлестакова, сын Ст<епана> Тр<офимовича> »; «хлестаков- ское появление Нечаева» (Т. 11. С. 202) и т. п. В примечаниях академиче­ского ПСС было сделано предположение, что известный адвокат В. Д. Спа- сович, выступая на процессе, сравнил в своей речи Нечаева с Хлестаковым, «возможно, не без влияния первой части „Бесов"», которая к тому времени уже была опубликована (Т. 12. С. 203). Такое допущение представляется сом­нительным. Хлестаковские черты в образе Петруши Верховенского в первой части (эпизод в гостиной Варвары Петровны) не выступают сколько-нибудь рельефно. Они проявятся более ощутимо во второй и третьей частях. И если бы не свидетельства ранних набросков к «Бесам», можно было бы, наоборот, скорее предположить влияние в этом пункте газетных публикаций на творче­ский процесс Достоевского. Хронология, однако, свидетельствует, что ассо­циации с Хлестаковым при разработке писателем образа Петра Верховенско­го, с одной стороны, и принадлежащее адвокату Спасовичу сравнение Сергея Нечаева с гоголевским героем, с другой — вполне независимы друг от друга. Данное наблюдение подтверждает, что организатору «Народной расправы» действительно в сильной степени была свойственна хлестаковщина, и это по­чувствовал не один Достоевский.

Сергей Нечаев и начал свою политическую карьеру с того, что распростра­нил в среде соратников вымышленные сведения o своем аресте после студен­ческих волнений в Петербурге, о заключении и затем побеге из Петропав­ловской крепости. С этой легендой он весной 1869 года появился в Женеве, введя в заблуждение М. Бакунина и Н. Огарева, которым аттестовал себя как представителя разветвленной революционной организации в России. Из Же­невы осенью того же года, снабженный фиктивным «мандатом», подписан­ным Бакуниным, он вновь вернулся в Россию, где начал вербовать членов под­польной организации, представляясь полномочным представителем мифиче­ского заграничного Центрального комитета, и т. п.

Петруша Верховенский действует аналогичным образом. «Дураки попре­кают, что я всех здесь надул центральным комитетом и „бесчисленными развет­влениями" (подпольной организации. — Б. Т.), — говорит он Ставрогину. — Вы сами раз этим меня корили, а какое тут надувание: центральный комитет — я да вы, а разветвлений будет сколько угодно» (с. 460). «Я ведь мошенник, а не социалист, ха-ха!» — доверительно признается он тому же Ставрогину в другом эпизоде (с. 497). Вполне хлестаковской чертой является и распростра­нение Петром Степановичем прокламации со стихотворением «Светлая лич­ность», сопровождаемое уверениями, что этот поэтический текст ему «сам Герцен в альбом написал» (с. 455)[25]. Примеры можно приводить еще и еще.

Отличие в этом пункте Верховенского от Нечаева можно усмотреть в том, что вездесущий Петр Степанович, являясь в различных городских сообщест­вах, в зависимости от ситуации меняет надеваемые «маски». Если для членов тайной организации он полномочный представитель могущественного загра­ничного ЦК, то в отношениях с губернатором фон Лембке предстает если и не агентом III Отделения, то покаявшимся где-то в высоких петербургских ка­бинетах бывшим революционером, прибывшим в город с неким тайным зада­нием. Именно под этой личиной, разыгрывая с недалеким фон Лембке много­ходовую комбинацию, он «сдает» тому порвавшего с организацией Шатова, и здесь уже в облике гоголевского Хлестакова явственно проступают чер­ты будущего Евно Азефа — провокатора-виртуоза, одновременно готовив­шего покушения на высших чиновников Российской империи и выдававше­го охранному отделению членов ЦК партии эсеров. В образе Петра Верховен- ского, как отметил в 1914 г. С. Н. Булгаков, «Достоевским уже наперед была дана, так сказать, художественная теория Азефа и азефовщины, поставлена ее проблема»[26].

В примечаниях академического ПСС было высказано суждение, что бла­годаря чертам хлестаковщины образ Петра Степановича «резко снижается, предстает в пародийном плане» (Т. 12. С. 174). С этим трудно согласиться. Хлестаковское в Верховенском переосмыслено в «Бесах» и ассоциируется не столько с «приглуповатым» и «без царя в голове» персонажем Гоголя, сколь­ко с хлестаковскими чертами революционного мистификатора Сергея Неча­ева и далее — с зловещим обликом Евно Азефа. Не случайно в исследователь­ской литературе применительно к описанным в романе «Бесы» событиям получило распространение выражение «кровавая хлестаковщина»[27].

Удивляясь присущему Сергею Нечаеву таланту политического мистифи­катора, упомянутый выше адвокат В. Д. Спасович отмечал, что тот «возымел еще в январе 1869 года мысль гениальную, он задумал (живой человек) создать самому для себя легенду, сделаться мучеником и прослыть таковым на всю землю русскую.»[28]. Петр Верховенский в романе «Бесы» провозглашает не­обходимость легенды (и не только о самом себе) в качестве важнейшего «ры­чага», с помощью которого вожди революции смогут «землю поднять» — привлечь к себе и увлечь за собой народные массы. Понимание воздействия легенды на психологию народа — еще один результат «живой науки» Петра Степановича.

Исследователями не однажды указывалось, что в облике Петра Верхо- венского предвосхищены черты Великого инквизитора из романа «Братья Карамазовы»[29]. Демонстрируя «неразрешимые исторические противоре­чия человеческой природы», заглавный герой поэмы Ивана Карамазова го­ворит, в частности, о «всеобщей и вековечной тоске человеческой как еди­ноличного существа, так и целого человечества вместе — это: „пред кем пре­клониться?"». «И так будет до скончания мира, даже и тогда, когда исчезнут в мире и боги: всё равно падут пред идолами», — утверждает он (Т. 14. С. 230, 231-232). Это тоже вывод «живой науки», используемый Великим инквизи­тором как мощное орудие утверждения им своей абсолютной власти в сози­даемом авторитарном государстве. Знает эту тайну человеческой природы и Петр Верховенский.

Грядущая всероссийская «раскачка» мыслится и планируется им как «управляемый хаос»: «Ну-с, и начнется смута! Раскачка такая пойдет, ка­кой еще мир не видал. Затуманится Русь, заплачет земля по старым богам.» (эти слова Верховенского уже приводились выше). И далее: «Мы пустим ле­генду получше, чем у скопцов. <.> О, какую легенду можно пустить! А глав­ное — новая сила идет. А ее-то и надо, по ней-то и плачут. Ну что в социализ­ме: старые силы разрушил, а новых не внес. А тут сила, да еще какая, неслы­ханная!» (с. 500). В чем суть замысла Верховенского? В центре скопческой легенды, которую он здесь упоминает, миф о сошедшем на землю боге Сава­офе, воплотившемся в основателе секты скопцов Даниле Филипповиче. Петр Степанович предлагает нечто «получше»:

«Ну-с, тут-то мы и пустим. Кого? — обращается он к Ставрогину.

Кого? — переспрашивает тот.

Ивана-Царевича.

Кого-о?

Ивана-Царевича; вас, вас!

Ставрогин подумал с минуту.

Самозванца? — вдруг спросил он, в глубоком удивлении смотря на ис­ступленного. — Э! так вот наконец ваш план» (Там же).

Всеобщая «раскачка», «какой еще мир не видал», должна же ведь когда- то закончиться, на чем-то остановиться. «Они ниспровергнут храмы и зальют кровью землю. Но догадаются наконец глупые дети[30], что хоть они и бунтов­щики, но бунтовщики слабосильные, собственного бунта своего не выдержи­вающие», — рисует картину подобной же «раскачки» Великий инквизитор, уверенно предсказывая, что тогда-то слабосильные «людишки» и приползут к их ногам и возопиют: «.спасите нас от себя самих» (Т. 14. С. 233, 235). Ибо «нет заботы беспрерывнее и мучительнее для человека, — убежден он, — как, оставшись свободным, сыскать поскорее того, пред кем преклониться» (Там же. С. 231). Подобным «идолом», кумиром для всеобщего преклонения и должен стать в планах Верховенского Николай Ставрогин.

Петр Степанович — гений смуты, идеолог «раскачки». Но в роли «идо­ла», кумира толпы он себя не мыслит. Почему и необходим ему загадочный красавец Ставрогин. Без него в полном объеме план Верховенского неосуще­ствим. «Мне вы, вы надобны, без вас я нуль. Без вас я муха, идея в стклянке, Колумб без Америки» (с. 496), — истерически кричит он Ставрогину. «Вы ужасный аристократ. Аристократ, когда идет в демократию, обаятелен! Вам ничего не значит пожертвовать жизнью, и своею и чужою. Вы именно таков, какого надо. Мне, мне именно такого надо, как вы. Я никого, кроме вас, не знаю. Вы предводитель, вы солнце, а я ваш червяк.» (Там же).

Можно отчасти согласиться, что в этом пункте Петр Верховенский макси­мально отдаляется от своего реального прототипа, Сергея Нечаева, который ни с кем и никогда делиться властью не стал бы. Однако и признания Петра Сте­пановича в рассматриваемом эпизоде далеко не так однозначны. О «двусмыс­ленности» отношений Верховенского к своему «идолу» проницательно писал К. В. Мочульский, заметивший, что Петруша «влюблен в него и целует у него руку», но в то же время «смертельно ненавидит Ставрогина»[31]. Это действи­тельно так. Смертельно ненавидит прежде всего потому, что вынужден усту­пить ему власть, но и влюблен по той же причине: ведь сам же Верховенский и «выдумал» Ставрогина — Ивана-Царевича. Это его заветная мечта, осущест­вление и завершение его собственной идеи. «Я вас с заграницы выдумал; выду­мал, на вас же глядя, — заявляет он Николаю Всеволодовичу. — Если бы не гля­дел я на вас из угла, не пришло бы мне ничего в голову!.. » (с. 502). И в отказе (или, с другой стороны, в неспособности) Ставрогина играть ту роль, которую Петр Степанович планирует для него и которой соблазняет его, некоторые ис­следователи даже находят черты «личной трагедии» Верховенского[32].

Фольклорный Иван-Царевич или упоминаемый в близком контексте исторический и одновременно песенный Стенька Разин — это, конечно же, стилистические знаки «легенды», предназначенной для народных масс. Но под легендарным слоем в замысле Верховенского просматривается иной, бо­лее глубокий и важный.

В исследовательской литературе не однажды указывалось на апокалипсиче­ские ассоциации, возникающие при чтении «Бесов». «Эта книга великого гне­ва написана в апокалипсических красках. <.> Апокалипсис стоял перед гла­зами художника, когда он писал свой роман»[33], — отмечает Аким Волынский. Апокалипсис толкуют по ночам Кириллов с Федькой Каторжным. На апока­липсические пророчества ссылается Шатов. Строки из этой последней книги Священного Писания читает умирающему Степану Трофимовичу книгоноша Софья Матвеевна (а в опущенной главе «У Тихона» по просьбе Ставрогина тот же фрагмент на память произносит архиерей Тихон). Сам Достоевский позднее, в публицистике «Дневника писателя», не однажды будет обращать­ся к Откровению св. Иоанна Богослова, интерпретируя многие явления совре­менной жизни как признаки наступления апокалипсических времен. Подоб­ное переживание современности, бесспорно, присутствует и в романе «Бесы», который зачастую даже рассматривают как «написанный в некоторых отноше­ниях по прообразу Апокалипсиса»[34]. В таком контексте тема самозванства в «Бесах» вполне может быть интерпретирована как тема антихриста. Это и есть подлинная роль, предназначенная для Ставрогина Петром Степановичем, меч­тающим видеть его, по выражению Р. Гуардини, в качестве «мессии своей бо­лее чем сомнительной эсхатологии»[35]. «Верховенский влечется к Ставрогину как к своему Ивану-Царевичу, потому что он чувствует в нем все те дары Анти­христа, в которых он нуждается и которых у него самого нет»[36], — справедливо указывает С. И. Гессен. Так открывается мифопоэтический план романа, и скан­дальная губернская хроника прочитывается как репетиция не просто грядущей общероссийской смуты, но — грядущего русского апокалипсиса.

В этом мифопоэтическом плане открываются специфические черты и в самом Петре Степановиче. Характерна уже первая портретная зарисовка ге­роя, данная при его появлении в романе: «Никто не скажет, что он дурен со­бой, но лицо его никому не нравится. Голова его удлинена к затылку и как бы сплюснута с боков, так что лицо его кажется вострым. <...> Выговор у него удивительно ясен; слова его сыплются, как ровные, крупные зернушки, все­гда подобранные и всегда готовые к вашим услугам. Сначала это вам и нравит­ся, но потом станет противно <...>. Вам как-то начинает представляться, что язык у него во рту, должно быть, какой-нибудь особенной формы, какой-ни­будь необыкновенно длинный и тонкий, ужасно красный и с чрезвычайно во­стрым, беспрерывно и невольно вертящимся кончиком» (с. 253-254). «Пе­ред нами настоящий черт, напоминающий черта, который пригрезился Ивану Карамазову»[37], — комментирует эту портретную характеристику героя Аким Волынский.

Специалистами также отмечались неоднократные аллюзии в «Бесах» на трагедию Гете «Фауст»[38]. В этом интертекстуальном контексте Ставрогин предстает как «отрицательный русский Фауст», «роль Мефистофеля играет Петр Верховенский, во все важные мгновения возникающий за Ставрогиным с ужимками своего прототипа»[39]. Так в художественном образе Петра Степа­новича ощутимо обнаруживаются два полюса, к которым он попеременно тя­готеет: на одном из полюсов герой сближается со своим реальным прототи­пом, Сергеем Нечаевым; на другом — он черт, Мефистофель, «зверь из зем­ли, неправедный агнец Апокалипсиса»[40].

Как уже было сказано выше, Петр Верховенский, бывший первоначаль­но главным героем в разработке романа-памфлета, во второй половине лета 1870 года отходит в замыслах Достоевского на второй план, уступая цен­тральное место в произведении Николаю Ставрогину. В исследовательской литературе неоднократно указывалось, что возрастание масштаба личности Ставрогина, значимости роли этого героя в проблематике «Бесов» в нема­лой степени было обусловлено тем, что на каком-то этапе обдумывания рома­на Достоевский принял решение передать ему многие черты заглавного героя «Жития великого грешника» — грандиозного неосуществленного замысла рубежа 1860-1870-х годов, задуманного писателем в качестве «последнего слова» в его «литературной карьере» (Т. 29, кн. 1. С. 151).

Достоевский начал разрабатывать планы «Жития великого грешника» в конце 1869 года. Затем отложил этот замысел, приступив к созданию «Бесов».

До лета 1870-го «Бесы» и «Житие.» существовали в его сознании парал­лельно, как вполне самостоятельные творческие проекты. Писатель рассчи­тывал достаточно быстро завершить роман-памфлет и все силы отдать работе над главным своим произведением, в сравнении с которым всё, что он писал прежде, будет «только дрянь и введение» (Т. 29, кн. 1. С. 44). Однако на ка­ком-то этапе писание «Бесов» стало «пробуксовывать», тенденциозный ро­ман, по признанию самого Достоевского, ему «опротивел» (Там же. С. 132­133). Требовались новые творческие идеи, новый герой, способный внести в произведение масштабную проблематику романа-трагедии. В творческом ар­сенале писателя таким героем являлся Великий грешник, образ которого вла­дел воображением Достоевского-художника всё последнее время. И он, по выражению Вяч. Полонского, «переплеснул» в новый роман ряд сюжетных положений, некоторых персонажей (Хромоножка, архиерей Тихон) из отло­женного на время «Жития.». А главное — придал одному из первоначально второстепенных героев, Князю (будущему Ставрогину), типологические чер­ты Великого грешника, колоссально укрупнившие его фигуру. Это был настоя­щий «прорыв» в работе писателя над «Бесами». «Гениальная интуиция До­стоевского не изменила ему, Ставрогин „спасал" роман.»[41].

Герой «Жития.» задумывался писателем «как тип из коренника, бессоз­нательно беспокоимый собственною типическою своею силою, совершенно непосредственною и не знающею, на чем основаться. <.> Это необычайная, для них самих (людей такого типа. — Б. Т.) тяжелая непосредственная сила, требующая и ищущая, на чем устояться и что взять в руководство, требующая до страдания спокою от бурь и не могущая не буревать. <.> Необъятная сила непосредственная, ищущая спокою, волнующаяся до страдания и с радостью бросающаяся — во время исканий и странствий — в чудовищные уклонения и эксперименты.» (Т. 9. С. 128)[42]. Великому грешнику были присущи непо­мерная гордыня, бурные страсти, безверие. Он совершал моральные и уголов­ные преступления. В нем также намечались богоборческие черты: «В отклоне­ниях фантазии мечты бесконечные, до ниспровержения Бога и постановления себя на место его» (Там же. С. 130) и т. п. Многие из этих качеств и наследовал Ставрогин в «Бесах». В августовских (1870 года) набросках к роману Досто­евским сделана характерная запись: «Ставрогин всё» (Т. 11. С. 207).

Однако нельзя понимать дело так, что теперь в работе над «Бесами» пи­сатель обратился к решению тех творческих задач, которые вдохновляли его в замысле «Жития великого грешника». При существенной типологической близости центральных героев «Бесы» и «Житие.» мыслились Достоев­ским как произведения в чем-то даже противоположные. В «Житии вели­кого грешника» акцентированная в названии житийная жанровая форма во­площала ключевую художественную идею произведения. К «Бесам» же такое жанровое определение оказывается абсолютно неприложимым.

Герой «Жития.», наделенный «необъятною силою непосредственной», хотя и бросался «во время исканий и странствий в чудовищные уклонения и эксперименты», но лишь «до тех пор пока не установится на такой сильной идее <.> которая до того сильна, что может наконец организовать эту силу и успокоить ее до елейной тишины». Хотя вся его жизнь — «буря и беспоря­док», но он «уставляется наконец на Христе» (Т. 9. С. 128). В финале произ­ведения — духовный переворот, подвиг, просветление. «Бесы» же справед­ливо рассматриваются как «мистерия гибели великого грешника»[43]. И фи­нал Ставрогина — окончательное духовное истощение, крах всех его усилий воскресения, самоубийство.

Радикально различны и внешние формы воплощения судеб героев. «Жи­тие великого грешника» задумывалось как серия из пяти больших романов, в которых должны были подробно изображаться сменяющие друг друга этапы духовной эволюции заглавного персонажа. В «Бесах» же сюжет охватывает лишь последние недели жизни Николая Ставрогина, представляет печальный итог его духовных скитаний и борений, которые в своей значительной части отнесены в предысторию романа и намечены автором прикровенно, неопре­деленно, двусмысленно.

Уникальность постановки в романе образа его главного героя точно ука­зана А. С. Долининым: «Достоевский рисует Ставрогина способом осо­бым, — пишет исследователь, — нигде, кажется, больше в такой исключитель­ности у него не встречающимся; Ставрогин дан опосредованно, не в собствен­ном становлении духа, а в его „эманациях", главным образом в отражениях его на других, — в тех, которые, сформировавшись когда-то под его влиянием, те­перь действуют как будто самостоятельно, на самом же деле осуществляют его

45

волю, его идеи, целиком покорившие их волю и сознание»[44].

Необходимо, впрочем, отметить, что в этом справедливом описании из­бранного автором художественного принципа опосредованного представле­ния героя одновременно содержится и важнейшая абсолютная характери­стика Ставрогина — его колоссальное, гипнотическое воздействие на людей, которые в прошлом так или иначе соприкасались с ним на своих жизненных путях. Среди них такие разные, в чем-то даже противоположные персонажи «Бесов», как Шатов, Кириллов, Петр Верховенский, Марья Тимофеевна Ле- бядкина, Лиза, Даша.

«Вспомните, что вы значили в моей жизни, Ставрогин» , — говорит Ки­риллов. «.Вы так много значили в моей жизни», — буквально вторит Кирил­лову, обращаясь к Ставрогину, Шатов. «Пусть меня тогда называли вашим Фальстафом из Шекспира, но вы значили столько в судьбе моей!» — воскли­цает Лебядкин. «Мне, мне именно такого надо, как вы. Я никого, кроме вас, не знаю», — признается Ставрогину Верховенский (с. 309, 311, 326, 496). А Хромоножка, встретившись со своим венчаным мужем после четырехлетнего заключения в монастыре, пытается молитвенно встать перед ним на колени.

Важно, однако, что всё это относится к прежнему Ставрогину. Ныне же, в актуальном сюжете романа, все названные герои переживают разочарование в своем былом кумире, оказавшемся «не тем», кем он виделся им прежде, обма­нувшем их надежды, мечты, грезы. Причем и в сфере идей, и в области чувств, в любви, и в целом как личность, как духовный авторитет. Шатов, публично ударивший Ставрогина по лицу, так объясняет ему свой поступок: «Я за ваше падение. за ложь» (с. 311). Петр Верховенский, мечтавший видеть Ставро- гина фольклорно-песенным Стенькой Разиным, на волжской ладье с кленовы­ми веселками, в раздражении бросает ему при последней встрече: «Какая вы „ладья", старая вы, дырявая дровяная барка на слом!..» (с. 609). И прозрев­шая Хромоножка «с визгом и хохотом» кричит уходящему от нее в ночную тьму Ставрогину: «Прочь, самозванец! <.> Гришка От-репь-ев а-на-фе-ма!» (с. 353-354). Этот поразительный контраст между прежним всеобщим пре­клонением, поставлением Ставрогина на пьедестал и сегодняшним разочаро­ванием героев, обнаруживающих несостоятельность, «фиктивность» их ку­мира, еще больше усугубляет загадку его прошлого.

Предыстория Ставрогина в романе дана настолько пунктирно и туман­но, что даже серьезные исследователи, случалось, делали грубые ошибки, ин­терпретируя роль и значение фигуры центрального героя «Бесов». Так, на­пример, Л. П. Гроссман, увлеченно отстаивая тезис, согласно которому про­тотипом Ставрогина послужил знаменитый революционер-анархист Михаил Бакунин, исходил из представления, что именно Николай Всеволодович по­ставлен Достоевским в романе «в самый центр революционного движения», находится «в фокусе целой системы политических заговоров как их глава и руководитель»[45]. По утверждению исследователя, «за границей начинается для Николая Всеволодовича новый и важнейший этап его существования — приобщение к международной революции и блистательная пропаганда своих политико-философских убеждений, властно подчиняющих ему разнообразных адептов в лице Шатова, Кириллова, Петра Верховенского и др.»; «в прошлом Ставрогин и Верховенский прочно связаны общей революционной работой в Швейцарии»[46] и т. п.

Однако при внимательном чтении текста романа под заданным углом зре­ния вся аргументация Л. П. Гроссмана рассыпается в прах. В главе «Иван-Царе­вич» для Ставрогина, выслушивающего революционные прожекты Петра Сте­пановича, все его откровения — полная неожиданность и новость. «Ну, Верхо­венский, я в первый раз слушаю вас и слушаю с изумлением.» — говорит он Петруше. А затем, пораженный планами собеседника на свою роль в их движе­нии, переспрашивает: «Так это вы серьезно на меня рассчитывали?» (с. 500). Трудно, читая данный эпизод, согласиться, что в романе два этих героя «свя­заны общей революционной работой». О том же, между прочим, свидетельст­вует Ставрогин и в своем предсмертном письме Даше, замечая, что «смотрел даже на отрицающих наших (то есть революционеров-нигилистов. — Б. Т.) со злобой, от зависти к их надеждам»: «.я не мог быть тут товарищем, ибо не разделял ничего. А для смеху, со злобы, тоже не мог <...> потому, что все-таки имею привычки порядочного человека, и мне мерзило» (с. 737)[47].

Несостоятельным оказывается при ближайшем рассмотрении и тезис Л. П. Гроссмана о «блистательной пропаганде» за границей Николаем Все­володовичем своих идей, если трактовать эти идеи в революционном духе. Напротив, Шатов, например, страстно принявший проповедь Ставрогина и признававшийся ему: «.вы насаждали в моем сердце Бога и родину», имен­но под воздействием речей «учителя, вещавшего огромные слова» (с. 318, 317), принимает решение выйти из тайного общества. И если не делает это­го сразу же после общения со Ставрогиным, то лишь потому, как он сам это объясняет, что «не мог тотчас же оторваться с кровью от того, к чему прирос с детства». «Но семя осталось и возросло» (с. 317) — и нет в романе более решительного и последовательного противника Верховенского и всей его ор­ганизации, нежели Шатов.

Ставрогин, правда, сам упоминает в разговоре, к величайшему изумлению Шатова, о некоторой своей причастности к тайной организации, но тут же поясняет: «.в строгом смысле я к этому обществу совсем не принадлежу, не принадлежал и прежде и гораздо более вас имею права их оставить, потому что и не поступал. Напротив, с самого начала заявил, что я им не товарищ, а если и помогал случайно, то только так, как праздный человек. Я отчасти уча­ствовал в переорганизации общества по новому плану, и только. Но они те­перь одумались и решили про себя, что и меня отпустить опасно, и, кажется, я тоже приговорен» (с. 313).

Таким образом, Ставрогин в «Бесах», конечно же, не вождь и не руково­дитель революционного движения, на чем настаивал Л. П. Гроссман. Его при­косновенность к тайному обществу — не сущностная характеристика героя, а в большей степени «причуда», обусловленная праздностью и скукой, экс­цесс в ряду других эксцессов уже вовсе не политического характера, которых так много в его биографии. И вполне прав Ф. И. Евнин, подчеркивавший, что Ставрогин в «Бесах» — «фигура не столько политического, сколько этико- философского плана» и его внутренняя сущность «раскрывается до конца не в перипетиях нигилистического заговора, а в сфере более глубокой, по Досто-

49

евскому, — религиозно-нравственной»[48].

Н. М. Чирков определил Ставрогина как «человека-универса», имея в виду свойственную также и ряду других героев Достоевского крайнюю «ши­рокость» его натуры, совмещение в его духовном и душевном мире проти­воположных, полярных качеств[49]. Действительно, Ставрогин представляет собой особую разновидность той категории персонажей писателя, которые (воспользуюсь формулировками из «Братьев Карамазовых») способны одно­временно вмещать в себе две бездны — «бездны веры и неверия», «бездну над нами, бездну высших идеалов, и бездну под нами, бездну самого низше­го и зловонного падения» (Т. 15. С. 80, 129). В нем трагически совмещаются жажда религиозного подвига и «необыкновенная способность к преступле­нию»; неимоверная гордыня и самопрезрение, чреватое желанием «смести себя с земли как подлое насекомое» (с. 737); беспредельная сила и патологи­ческое безволие, утрата высших целей, способных вдохновить на применение этой силы. «Трагическая расколотость, безысходные душевные борения — его удел»[50], — констатирует Ф. И. Евнин. К этому необходимо добавить: и истощение души, прогрессирующая «болезнь равнодушия» (Т. 11. С. 15) как последний результат этих безысходных борений. «.Трагедия его, — заключа­ет К. В. Мочульский, — есть агония сверхчеловека»[51].

Приблизиться к уяснению сути религиозной трагедии Николая Ставро- гина в наибольшей степени позволяет рассмотрение взаимоотношений цен­трального героя «Бесов» с двумя другими персонажами, оказывающимися ключевыми для проблематики романа-трагедии Достоевского, — Шатовым и Кирилловым. Нужно вполне определенно сказать, что изъятие из произведе­ния этих фигур, точнее — развиваемых этими героями религиозно-философ­ских концепций, совершенно закрывает для читателей возможность постиже­ния также и загадки Ставрогина.

Шатов и Кириллов, оба, — ученики Ставрогина. Часто в исследователь­ской литературе его роль в их судьбе рассматривается как роль «духовного провокатора», который в одно и то же время (в их общей предыстории это происходит где-то за два года до начала сюжетного действия «Бесов») демо­нически насаждает в их умах и душах диаметрально противоположные экзи­стенциальные идеи и жизненные устремления. Так, кстати, понимает дело и Шатов, бросающий Ставрогину упрек: «.в то же самое время, когда вы наса­ждали в моем сердце Бога и родину, — в то же самое время, даже, может быть, в те же самые дни, вы отравили сердце этого несчастного, этого маньяка, Ки­риллова, ядом. Вы утверждали в нем ложь и клевету и довели разум его до ис­ступления.» (с. 318).

Однако в действительности суть ситуации здесь не в демонизме, не в дья­вольской игре Ставрогина с душами своих адептов, а в уже названной трагиче­ской расколотости самого главного героя «Бесов». «.Убеждая вас, я, может, еще больше хлопотал о себе, чем о вас» (Там же), — прямо заявляет он Ша- тову в этом эпизоде. И Ставрогин совершенно искренен в своем признании.

Мучительно раздваиваясь, разрываясь между верой и неверием, Ставро- гин не способен обрести твердую, незыблемую почву под ногами ни на одном из этих полюсов. Он вполне мог бы повторить откровенное признание автора «Бесов», некогда писавшего в знаменитом письме Н. Д. Фонвизиной: «Ка­ких страшных мучений стоила и стоит мне теперь эта жажда верить, которая тем сильнее в душе моей, чем более во мне доводов противных» (Т. 28, кн. 1. С. 176)[52]. И далеко не случайно Шатов напоминает Ставрогину его слова, ко­торые представляют собой почти буквальную цитату из этого же, только что процитированного письма Достоевского: «.не вы ли говорили мне, что если бы математически доказали вам, что истина вне Христа, то вы бы согласились лучше остаться со Христом, нежели с истиной?» (с. 319)[53].

Это исключительно важное свидетельство для понимания подлинной тра­гедии Ставрогина. Его, безусловно, как и автора романа, неодолимо влечет к себе красота «сияющей личности Христа» (Т. 21. С. 10). Но в нем разру­шена вера в этот божественный образ. Однако Ставрогин «жаждет верить» и предпринимает попытки «силой воротить свою потерянную веру»[54]. Пропо­ведь его, так увлекшая Шатова, определившая духовный переворот в мировоз­зрении этого героя, была одной из таких попыток. И «хлопотал» главный ге­рой «Бесов» при этом не столько о Шатове, сколько о том, чтобы преодолеть, победить гнездившиеся в его собственной душе «доводы противные» вере[55]. Страстная «жажда верить» сделала его проповедь вдохновенной, и слушав­ший ее ученик, сам переживавший мертвящий холод неверия, называет себя «воскресшим из мертвых» (с. 317). Парадокс, однако, заключается в том, что пламенная речь Ставрогина, судя по которой Шатов заключил, что призвание его учителя — это апостольский подвиг, была речью тайного атеиста, который, воскресив ученика (или обнадежив его иллюзией воскресения), одновременно потерпел фиаско в личном плане — остался при своих «доводах противных».

Проповедь Кириллову, о которой читатель, к сожалению, может судить только косвенно, очевидно, была другой попыткой в том же роде. Но — при­званной разрешить противоречие между верой и неверием Ставрогина в принципиально иной плоскости. Общая точка в столь противоположных, ка­залось бы, всецело расходящихся религиозно-философских концепциях Ша­това и Кириллова — это убеждение в невозможности человеческого сущест­вования без Бога, в чем, несомненно, сказался трагический опыт их учителя. Но, в отличие от шатовского богоискательства, на путях которого тот прихо­дит к идее обоготворения совокупной народной личности — «народа-бого­носца», Кириллов исходит из последовательно атеистической предпосылки. Однако его позиция должна быть квалифицирована как трагический атеизм.

Определяющим в исходной позиции Кириллова является противоречие двух непримиримых убеждений. «Бог необходим, а потому должен быть, — утверждает герой. — <.> Но я знаю, что его нет и не может быть». И резю­мирует: «.человеку с такими двумя мыслями нельзя оставаться в живых» (с. 682). Трагически переживая тот факт, что «местоположение Бога оказалось пустым»[56], Кириллов утверждается в мысли, что в обезбоженном мире чело­век обязан стать Богом («вакантное место занять»). Как? Победить «боль страха смерти», связывающую и подчиняющую себе волю человека. «Кому будет всё равно, жить или не жить, тот будет новый человек. Кто победит боль и страх, тот сам Бог будет» (с. 186-187), — учит он. Достижение абсолют­ной свободы и осуществление полной воли человека — вот путь от человека к Богу, утверждение в бытии человекобога, чей главный атрибут, по Кирилло­ву, — «своеволие». Чтобы стать Богом, человек обязан «заявить своеволие». Но «высший пункт» своеволия, убежден Кириллов, — «это убить себя само­му» (с. 683-684). Поэтому завершающий вывод из его идеи человекобожест- ва — необходимость самоубийства.

«Если Бог есть, то вся воля Его, и из воли Его я не могу, — косноязычно формулирует свои базовые положения герой. — Если нет, то вся воля моя, и я обязан заявить своеволие» (с. 685). Евангельский Христос, по Кириллову, не смог выполнить Свою миссию уже потому, что, обращаясь к несуществую­щему Отцу Небесному со словами: «.да будет воля Твоя», в ответственный момент принятия решения отказывался от Своей воли: «.впрочем, не как Я хочу, но как Ты» (Мф. 26: 42, 39).

Более сильный и сосредоточенный ум, нежели восторженный Шатов, Ки­риллов, бесспорно, внес существенный личный вклад в разработку теории че- ловекобожества[57]. Но исходная посылка о преодолении трагического атеиз­ма на путях учения о человекобоге, несомненно, была воспринята им от Став- рогина. Можно также предположить, что от него же Кириллов унаследовал и противоречивое отношение к евангельскому Христу. Утверждая, что Тот не выполнил Своей миссии, так как поставил Себя в ложные отношения к несу­ществующему Богу и в силу этого вынужден был «жить среди лжи и умереть за ложь» (Там же), он, тем не менее, любит Христа и преклоняется перед Его «сияющей личностью». Тут вновь обнаруживается общая точка в столь раз­личных позициях Шатова и Кириллова.

Таким образом, будучи неспособным в пределах своей трагически раско­лотой личности освободиться от мучительного бремени «созерцания двух бездн», Ставрогин пытается в других личностях — Шатове и Кириллове — осуществить чаемый им идеал целостности, проецируя в их сознание — по отдельности — свой тезис и свой антитезис, веру и безверие. «.Широк че­ловек, слишком даже широк, я бы сузил» (Т. 14. С. 100), — в отчаянии вос­клицает в последнем романе Достоевского Митя Карамазов. Безуспешно стремясь освободиться от собственной «широкости», Ставрогин предпри­нимает фантастическую попытку «сузить себя» в других, как бы наделяя су­веренным существованием «половинки» своего полярно заряженного миро­воззрения. В конечном счете именно это и имеют в виду исследователи, когда традиционно именуют Шатова и Кириллова «двойниками» Ставрогина.

Двойственность Ставрогина, обусловленная трагической расколотостью его личности, проникает и в морально-эмоциональную сферу героя. Митя Карамазов, рассуждая о человеческой «широкости», прежде всего имеет в виду именно эту область душевной жизни, приводя в пример тех, кто одно­временно лелеет в своем сердце «идеал Мадонны» и «идеал содомский» (Т. 14. С. 100). «Правда ли, будто вы уверяли, что не знаете различия в кра­соте между какою-нибудь сладострастною, зверскою штукой и каким угодно подвигом, хотя бы даже жертвой жизнию для человечества? — гневно кри­чит Николаю Всеволодовичу Шатов. — Правда ли, что вы в обоих полю­сах нашли совпадение красоты, одинаковость наслаждения?» (с. 326). Став- рогин оставляет вопрос собеседника без ответа. Но в предсмертном пись­ме Даше свидетельствует, что Шатов был недалек от истины. «Я всё так же, как и всегда прежде, могу пожелать сделать доброе дело и ощущаю от того удовольствие; рядом желаю и злого и тоже чувствую удовольствие, — пи­шет он. И тут же добавляет: — Но и то и другое чувство по-прежнему все­гда слишком мелко, а очень никогда не бывает. Мои желания слишком не­сильны; руководить не могут. На бревне можно переплыть реку, а на щепке нет» (с. 736). Две половины этого признания органически связаны между собою и равно важны для постижения сущности Ставрогина. Причем долж­ны быть отнесены не столько к характерологии, сколько к онтологии образа главного героя «Бесов», вновь возвращая читателей к религиозной пробле­матике, к вопросу о вере.

Действительно, если для человека не существует данных в откровениях веры надличностных абсолютов, если единственным абсолютом для него ста­новится собственное Я, а его личность, лишенная связи с Богом, оборачива­ется самостью, то для него в мире оказывается «всё позволено» и «всё рав­но». ВСЁ равно — означает, что безразлично приравнены добро и зло, кра­сота и безобразие, истина и ложь, жертва жизнью ради человечества и самое мрачное злодейство. «Всё равно» и «всё позволено» — это дьявольский со­блазн многих героев Достоевского и одновременно дьявольская же насмешка и проклятие. В Ставрогине автор «Бесов» разоблачает тайну «всё равно», обнаруживая в образе своего героя, страдающего хронической «болезнью равнодушия», что последним пределом «всё равно» является тождество противоположностей «всё возможно» и «всё невозможно». Ибо достиже­ние абсолютного состояния «всё равно», упраздняя по определению вся­кую иерархию ценностей, рядополагая в единой горизонтальной плоскости все ценности и антиценности, тем самым лишает человека и «источников жизни», парализует все стимулы его жизненной активности. В этом состоит одно из важнейших художественных откровений гения Достоевского в рома­не «Бесы».

В таких же тупиках оказывается Ставрогин и в чувственной сфере. До по­следнего момента он еще питал иллюзорную, слабую надежду на возможность обновления и воскресения в любви к Лизе. «.Я имел надежду. давно уже. последнюю. — говорит он ей наутро после проведенной вместе ночи. — Я не мог устоять против света, озарившего мое сердце, когда ты вчера вошла ко мне, сама, одна, первая. Я вдруг поверил.» (с. 602). Но подняться выше стра­сти, причем, возможно, болезненной[58], герой оказывается не в состоянии. Да и какое может быть «воскресение», надежда на которое оплачена преступле­нием?! «Знаешь ли ты, чего она стоила мне, эта новая надежда? Я жизнью за нее заплатил», — угрюмо говорит он во время объяснения с Лизой, зная, что этой ночью должна была быть убита его жена, Марья Тимофеевна. «Своею или чужой?» (с. 598) — переспрашивает ничего не ведающая героиня. В принци­пиальном плане любой ответ на этот вопрос катастрофичен.

Здесь уместно будет также отметить, что и сама Лиза не свободна от обще­го в романе беснования. «Я вам должна признаться, — говорит она Ставро- гину, — у меня <.> с самой Швейцарии укрепилась мысль, что у вас что-то есть на душе ужасное, грязное и кровавое и. и в то же время такое, что ставит вас в ужасно смешном виде.» И еще: «Мне всегда казалось, что вы заведе­те меня в какое-нибудь место, где живет огромный злой паук в человеческий рост, и мы там всю жизнь будем на него глядеть и его бояться. В том и пройдет наша взаимная любовь» (с. 602). Значит, не только после совместной ночи, но изначально Лиза если и не отдавала себе отчета, то предчувствовала «инфер- нальность» личности Ставрогина и характера его отношения к ней. И тем не менее ее неодолимо, гипнотически влечет к такому герою.

«Если ехать, то в Москву, и там делать визиты и самим принимать — вот мой идеал, вы знаете; я от вас не скрыла, еще в Швейцарии, какова я собою» (с. 598), — говорит она Ставрогину. И вот такую барышню с первой же встре­чи увлек «ставрогинский вихрь», сорвал со всех якорей, привел к осознан­ному саморазрушению, падению и гибели[59]. Это, возможно, одно из наибо­лее ярких свидетельств того, насколько зыбким, лишившимся твердых опор предстает в романе Достоевского общее состояние русской жизни, какой под истончившейся оболочкой внешних этикетных форм «хаос шевелится».

Архитектоника «Бесов» весьма сложно организована, сочетая в художе­ственном единстве романа реально-исторический, мифопоэтический, мета­физический планы. Соотношение этих планов подвижно и принимает раз­личные композиционные формы. Большей частью эмпирическая реальность, воплощенная в скандальной губернской хронике, плотно заполняет собою весь первый план повествования, однако нередко она утончается, позволяя различить в своей глубине иные, символические смыслы, иногда же, касаясь «последних метафизических тайн», Достоевский-художник прямо «говорит языком мифа»[60]. Особенно чуткими к этой мифопоэтической составляющей романа были представители религиозно-философской критики начала XX в., акцентировавшие ее значимость в произведении Достоевского характеристи­кой «Бесов» как «символической трагедии»[61].

Взаимоотношение реального и мифопоэтического планов романа весьма выразительно выступает в сюжетной линии Ставрогина и Марьи Тимофеев­ны Лебядкиной, Хромоножки. Хромоножка — одно из наиболее поэтичных и художественно совершенных созданий Достоевского. Образ этой юроди­вой дурочки, тайной жены Ставрогина, физически ущербной и наделенной вещим ясновидением, предстающий в романе в ореоле фольклорных ассоциа­ций, наиболее обнаженно наделен у Достоевского символическим звучанием.

В плане реально-эмпирическом романная интрига отношений Ставроги­на и Хромоножки имеет достаточно несложный характер. Четыре с полови­ной года назад, выйдя в отставку, Николай Всеволодович в Петербурге пор­вал с высшим светом и жил где-то в трущобах, заведя сношения «с каким-то отребьем петербургского населения». В это время Ставрогин тайно, но офи­циально, венчавшись, неожиданно вступил в брак с полупомешанной калекой

Марьей Тимофеевной Лебядкиной, прислуживавшей в углах, где он квартиро­вал. Свидетелями на их свадьбе были Кириллов и Петр Верховенский. Позд­нее в разговоре с капитаном Лебядкиным Ставрогин так представил мотивы своего поступка: «Женился же я тогда на вашей сестре <...> после пьяного обеда, из-за пари на вино.» (с. 342).

Однако в главе «У Тихона», исключенной из романа по требованию ре­дакции журнала «Русский вестник», где печатались «Бесы», герой в своей «исповеди» объясняет ситуацию иначе: «Мне и вообще тогда очень скуч­но было жить, до одури. <.> В это же время, но вовсе не почему-нибудь, при­шла мне идея искалечить как-нибудь жизнь, но только как можно противнее. Я уже с год назад помышлял застрелиться; представилось нечто получше». Зная, что Хромоножка тайно влюблена в него, герой «решился вдруг на ней жениться». «Мысль о браке Ставрогина с таким последним существом, — продолжает он, — шевелила мои нервы. Безобразнее нельзя было вообразить ничего» (с. 758).

В приведенной версии брак с «восторженной идиоткой, без ума влюб­ленной» в него, — очередной эксцесс Ставрогина, уже тогда нуждавшегося в искусственных средствах для поддержания «жизненного тонуса» (мысль «шевелила <.> нервы»), — симптом совершившейся к этому времени утра­ты героем «источников жизни». Обнаруживается здесь и столь значимая для образа героя живущая в нем тяга к саморазрушению[62].

Вскоре после венчания Марья Тимофеевна была помещена по настоянию Ставрогина в какой-то отдаленный монастырь, а сам он, проведя около полу­года в городе у матери, на несколько лет отправился за границу.

Как можно восстановить по разрозненным упоминаниям и намекам даль­нейшие события, Петр Верховенский, намереваясь шантажировать Ставро- гина, распорядился, чтобы капитан Лебядкин забрал сестру из монастыря и привез ее в город к приезду Николая Всеволодовича. В Швейцарии, пережив страстное увлечение Лизой, герой готов был совершить преступление двое­женства, но под влиянием Даши стал сопротивляться этому соблазну. Он при­ехал в город с намерением обнародовать свой брак с Лебядкиной, чтобы «свя­зать себя этим браком, сковать свою свободу по отношению к женщинам» (как объясняет это Аким Волынский)[63], а также чтобы избежать шантажа Вер­ховенского. Кроме того, публичное объявление о браке с Хромоножкой яви­лось бы еще одним эксцессом, к которым так склонен Ставрогин.

Однако, когда мать задала ему по приезде прямой вопрос, у Ставрогина не хватило духа подтвердить, что Марья Тимофеевна — его жена. Этим и вос­пользовался Верховенский-Мефистофель, умело использовав сложность по­ложения Ставрогина, противоречия в его чувствах[64]. Употребив в качестве орудия Федьку Каторжного, расшевелив темные инстинкты в подсознании Ставрогина, он организует убийство Лебядкиных (одновременно привезя в Скворешники Лизу) как осуществление тайного желания самого Николая Всеволодовича.

Но так изложенный сюжет лишь внешняя оболочка, за которой скрыва­ется иной, мифопоэтический, символический план произведения. Поэтому в изложении здесь нельзя ставить точку, заключая: «Таков весь этот несложный роман Ставрогина с Лебядкиной»[65].

Ставрогин в сюжете романа встречается с Марьей Тимофеевной дважды. Первый раз — в гостиной в доме матери, второй — во время ночного посеще­ния Лебядкиных. Эта последняя сцена играет исключительно важную роль в композиции «Бесов», раскрывая смысл прошлого и предсказывая будущее.

Цель прихода Николая Всеволодовича — подтвердить Марье Тимофеевне свою готовность завтра-послезавтра объявить в городе об их браке и сделать ей предложение поехать с ним в Швейцарию, поселиться вместе в горном кан­тоне Ури. Однако чуть ли не с порога Хромоножка перехватывает инициати­ву разговора, определяя его характер и тональность. Реакция ее на появление Николая Всеволодовича по внешнему рисунку демонстрирует острое психи­ческое расстройство: героиня смешивает явь и сон, реальность и вымысел; фи­гура Ставрогина в ее восприятии шизофренически двоится (даже, может быть, троится) и т. п. С одной стороны, она называет своего собеседника «князем», выражая этим наименованием фантасмагорическое представление о своем истинном супруге. С другой — тут же начинает сомневаться, он ли это («Ведь это вы тогда вошли, а?»), и, обращаясь к Ставрогину, ведет речь о нем же в тре­тьем лице, как в разговоре с другим человеком. Так грамматически проявляется подозрение Хромоножки, что сейчас перед ней кто-то иной, отнюдь не тот, пе­ред кем она готова была опуститься на колени в гостиной Варвары Петровны. Причем оказывается не вполне ясным, который из двух, тот или этот, ее истин­ный супруг, а который — его «двойник». Чтобы свериться с образом, живу­щим в ее памяти, она просит Ставрогина встать и снова войти в комнату: «Я все пять лет только и представляла, как он войдет», — говорит Хромоножка.

По ходу разговора она всё более и более склоняется к убеждению, что «двойник» — тот, кто сейчас сидит перед нею: «Нет, не может того быть, что­бы сокол филином стал. Не таков мой князь!» А когда Ставрогин сообщает ей, что он, действительно, не князь и никогда им не был, Хромоножка уже ни­сколько не сомневается, что перед нею не ее супруг, а самозванец-. «Похож-то ты очень похож, может, и родственник ему будешь <.>, — бросает она в лицо собеседнику. — Только мой — ясный сокол и князь, а ты сыч и купчишка!»

Кульминации эта линия их разговора достигает, когда Лебядкина задается вопросом, где же ее «князь», ее истинный супруг. «Жив ли он? — вскричала она в исступлении, надвигаясь на Николая Всеволодовича. — Убил ты его или нет, признавайся!» А затем изгоняет и проклинает своего гостя: «Прочь, са­мозванец! <.> Гришка От-репь-ев а-на-фе-ма!» (с. 354).

В чем символика этой поразительной сцены? Нет сомнений, что в ней в драматической форме, через вещий бред Хромоножки, нашло выражение представление о «трагической расколотости» Ставрогина, о внутренней не­примиримой борьбе в нем противоположных начал, о чем уже говорилось выше. А также о трагическом исходе этой борьбы, о том, что сегодня Став- рогин — это «живой мертвец», о гибели, об уничтожении героем тех сто­рон своей личности, которые, к примеру, питали надежды Шатова на «подвиг Николая Ставрогина» и т. п.

Но вещий бред «новой Пифии»[66] позволяет также раскрыть и будущее. Прогоняя своего гостя, Марья Тимофеевна прибавляет: «Я моего князя жена, не боюсь твоего ножа! <.> Ты думал, я спала, а я видела: ты как вошел давеча, нож вынимал!» (с. 353). Она действительно спала, когда пришел Ставрогин, и в ужасе проснулась, заплакав, «как испугавшийся ребенок». На вопрос же ге­роя о ее «дурных снах» ответила:«А вы почему узнали, что я про это сон ви­дела?..» (с. 347). Так говорит она в начале их разговора. В конце же, после «ра­зоблачения самозванца», свой сон «про это» Хромоножка уже склонна при­нимать за реальность. И он действительно пророчески отражает реальность, причем не столько реальность Федьки Каторжного, с которым Николай Все­володович, идя к Лебядкиным, не пожелал иметь дела, сколько реальность подсознания героя. В тот момент, когда в безумии своем Марья Тимофеев­на разглядела в нем самозванца, погубившего ее «князя», Ставрогин внутри себя перестал сопротивляться тайной мысли о ее убийстве.[67] А в сцене на мо­сту, когда он с хохотом швыряет готовому к услугам убийце пачку денег, Нико­лай Всеволодович уже вполне во власти своего «демона», хотя еще и не знает окончательно, пойдет ли он «к Федьке в лавочку» (с. 369).

Таков символический смысл эпизода ночного посещения Ставрогиным Хромоножки. Однако символика его имеет еще чисто художественный харак­тер. Ключ к мифопоэтическому аспекту образа Марьи Тимофеевны, а также отношений героини с ее тайным супругом дан в другом, более раннем эпизо­де, рисующем посещение Лебядкиной Шатовым и хроникером.

В этом эпизоде, являющемся одной из самых вдохновенных страниц До­стоевского, раскрывается таинственная связь образа Хромоножки с землей, представленная автором «Бесов» в свете народных религиозно-поэтических воззрений. Монолог героини о ее жизни в монастыре, в котором «юроди­вая духовидица» «разоблачает перед нами, своим детским языком, в симво­лах своего ясновидения, неизреченные правды»[68], привлек особое внимание представителей религиозно-философской критики (Вяч. Иванов, С. Н. Булга­ков и др.). Его интерпретация в значительной степени предопределила общее истолкование ими художественной концепции «Бесов».

Содержащийся в монологе Хромоножки «миф о матери-земле — глубо­чайшее прозрение Достоевского»[69], — пишет К. В. Мочульский. «Мало най­дется во всей мировой литературе огненосных слов, которые созвучны были бы этой нездешней музыкой обвеянной речи»[70], — экстатически восклицает С. Н. Булгаков.

Тема земли — одна из сквозных в позднем творчестве Достоевского. С од­ной стороны, она формируется в недрах «почвеннической» философии писате­ля и глубочайшим образом связана с темой народа, народной России. С другой — получает художественную разработку как тема религиозная. «Кто почвы под со­бой не имеет, тот и Бога не имеет» (Т. 8. С. 452), — говорит в «Идиоте» князь Мышкин, утверждая сакральное значение родной земли. Богоборцы Достоев­ского «всегда виновны в оскорблении этой святыни»[71], — указывает К. В. Мо- чульский, напоминая слова Сони Мармеладовой Раскольникову: «Поди сейчас, сию же минуту, стань на перекрестке, поклонись, поцелуй <.> землю, которую ты осквернил.» (Т. 6. С. 322). Здесь же указан и путь искупления греха. «Чтоб из низости душою / Мог подняться человек, / С древней матерью-землею / Он вступи в союз навек» (Т. 14. С. 99), — скандирует Митя Карамазов шиллеров- ские строки. Всё это очень близко тому, что мы находим в романе «Бесы».

Исключительное значение в этом отношении приобретает рассказ Хро­моножки, «этой возлюбленной дочери Матери Земли»[72], по характеристике С. Н. Булгакова, об откровении, полученном ею в монастыре от одной «ста­рицы»: «.шепни мне, из церкви выходя, одна наша старица, на покаянии у нас жила за пророчество: „Богородица что есть, как мнишь?" — „Великая Мать, отвечаю, упование рода человеческого". — „Так, говорит, Богороди­ца — великая мать сыра земля есть, и великая в том для человека заключает­ся радость. И всякая тоска земная и всякая слеза земная — радость нам есть; а как напоишь слезами своими под собой землю на пол-аршина в глубину, то тотчас же о всем и возрадуешься. И никакой, никакой, говорит, горести твоей больше не будет, таково, говорит, есть пророчество". Запало мне тогда это сло­во. Стала я с тех пор на молитве, творя земной поклон, каждый раз землю це­ловать, сама целую и плачу» (с. 217-218).

«Земля <.> связуется с Богородицей, т. к. Приснодева Мария „центр твар- ной жизни, точка соприкосновения земли с небом"»[73], — комментирует про­цитированный текст Р. В. Плетнев. Детальная разработка этой специальной проблематики сейчас не входит в мою задачу[74], однако прежде чем двигаться дальше, подчеркну, что в приведенных словах Хромоножки не только выраже­но определенное восприятие земли, близкие аналоги которому можно найти, например, в духовных стихах — важнейшем жанре народной религиозной поэ­зии, но также дано свидетельство о ежедневной молитвенной практике героини, которая «становится своеобразной мистико-экстатической привычкой»[75] Ма­рьи Тимофеевны. Сторонникам подхода к «Бесам» как к «символической тра­гедии» эти и подобные наблюдения над образом героини дают основание сде­лать принципиальный вывод, согласно которому в мифопоэтическом аспекте содержания романа сама Хромоножка есть «символ Матери-Земли», «пред­ставляет в мифе Душу Земли в специальном аспекте Земли русской»[76].

Далеко не всё в интерпретациях адептов такого подхода органично для на­стоящей статьи, но взгляд сквозь призму подобных представлений на взаимоот­ношения Ставрогина и Марьи Тимофеевны Лебядкиной представляется продук­тивным. Трагедия главного героя трактуется в «Бесах» как трагедия неверия. Но само неверие у Достоевского обусловлено разрывом с народной жизнью, утратой «почвы». «Ваш брат говорил мне, — пишет Ставрогин в предсмертном письме Дарье Шатовой, — что тот, кто теряет связи с своею землей, тот теряет и богов своих.» (с. 737). В измене героя своей жене Хромоножке, являющейся симво­лом Матери-Земли, отступничестве от нее, а затем и попустительстве ее убийцам при мифопоэтическом подходе традиционно видят художественную манифеста­цию отпадения Ставрогина от народной России, утраты связи с родной землей[77], пассивное согласие на надругательство над нею революционных бесов.

Под таким углом плодотворно взглянуть и на брак Ставрогина и Хромо­ножки, выявляя глубинные стимулы этого странного поступка героя. «Под­ходя к вопросу о женитьбе Ставрогина с этой точки зрения, — пишет, напри­мер, Ф. Степун, — трудно не видеть, что обостряющее фабулу романа зага­дочное венчание Ставрогина с Хромоножкой таит в себе веру Достоевского в то, что исцелиться от всех своих духовных недугов опустошенная безверием революционная интеллигенция может, только соприкоснувшись с народом и матерью-землей, веру в которую исповедует Хромоножка»[78]. То, что в пла­не прагматического сюжета выглядело как безобразие и эксцесс, при мифопо- этическом подходе открывается как путь возможного спасения героя и даже как его «высочайший подвиг»[79] (точнее — обетование грядущего подвига). В этой своей ипостаси Ставрогин — князь и ясный сокол из вещего бреда Хромоножки. В измене же ей, своей тайной жене, в отступничестве от нее — его измена своему предназначению, своей призванности, отказ от так и не со­стоявшегося «подвига».[80] В этой ипостаси он — «сыч и купчишка», которо­му героиня кричит вслед: «Гришка От-репь-ев а-на-фе-ма».

Кстати, именно в мифопоэтической плоскости открываются уже отмечен­ные выше параллели «Бесов» с трагедией Гете «Фауст»: «Хромоножка, — указывает Вяч. Иванов, — заняла место Гретхен, которая, по разоблачениям второй части трагедии, тожественна, как образ Вечной Женственности, и с Еленою, и с Матерью-Землей», а «Николай Ставрогин — отрицательный русский Фауст, — отрицательный потому, что в нем угасла любовь и с нею угасло то неустанное, эротическое в платоновом смысле, стремление, которое спасает Фауста.»[81].

Тема любви в положительном аспекте связана в «Бесах» с образом Шатова и достигает своей кульминации в эпизоде возвращения к нему его бывшей жены Marie, беременной от Ставрогина. «Хромоножка страстно жаждет ребенка. Но ей не суждено иметь его. Ребенок ее мужа рождается от другой женщины»[82], — проницательно указывает Н. М. Чирков место главы «Путешественница» в общей композиционной связи романа. Шатов восторженно, религиозно-бла­гоговейно переживает рождение ребенка, безоговорочно принимая сына Marie как своего собственного: «Было двое, и вдруг третий человек, новый дух, цель­ный, законченный, как не бывает от рук человеческих; новая мысль и новая лю­бовь, даже страшно. И нет ничего выше на свете!» (с. 662).

Глава «Путешественница», бесспорный художественный шедевр Досто­евского, — одна из лучших иллюстраций, подтверждающих справедливость отнесения к творчеству писателя слов из Евангелия от Иоанна: «И свет во тьме светит, и тьма не объяла его». «Светозарная молния разрезает тьму, — пишет о впечатлении от этой главы С. Н. Булгаков, — в душе Шатова звенит гимн любви, радости, всепрощения — он исцелен»[83]. Жаждавший веры, к ко­торой он был устремлен всем своим существом, но которая мировоззренче­ски была ему еще недоступна, герой «в любви к жене и в тайне рождения но­вого существа <.> находит веру и воскресает»[84]. Один из интерпретаторов, характеризуя происходящее в этой главе с Шатовым, применяет к нему слова из евангельского эпиграфа к «Бесам»: «.он судорожно припал к „ногам Ии­сусовым", и его коснулась исцеляющая рука: он выпрямляется и вырастает на глазах.»[85].

И в эту торжественную, высшую в жизни Шатова минуту к нему приходит посланец Петра Верховенского Эркель, который ведет его на место, где Ша- това уже поджидают заговорщики и где он будет злодейски убит. «Переход от рождения к смерти, от света воскресения к мраку гибели потрясает мистиче­ским ужасом»[86], - пишет К. В. Мочульский. Непосредственно предшествую­щее убийству чудо воскресения Шатова в любви и прощении делает его геро­ем высокой трагедии.

Гимн любви как абсолютной ценности бытия звучит в финале романа так­же в предсмертных словах Степана Трофимовича Верховенского: «Мое бес­смертие уже потому необходимо, что Бог не захочет сделать неправды и пога­сить совсем огонь раз возгоревшейся к Нему любви в моем сердце. И что до­роже любви? Любовь выше бытия, любовь венец бытия, и как же возможно, чтобы бытие было ей неподклонно? Если я полюбил Его и обрадовался люб­ви моей - возможно ли, чтоб Он погасил и меня и радость мою и обратил нас в нуль? Если есть Бог, то и я бессмертен! Voila ma profession de foi» (с. 727). Любовь человеческая и любовь к Богу неразличимо сливаются в приведенном гимне Степана Трофимовича, органично переходят друг в друга.

В этом религиозном откровении умирающего героя, которому Достоев­ский, бесспорно, передал и свое собственное убеждение, подлинный финал романа. Финал, однако, не единственный. Контрастной параллелью изобра­жению просветленной кончины Степана Трофимовича является мрачная кар­тина самоубийства Николая Ставрогина, завершающая скандальную губерн­скую хронику. Погасивший в своей душе и любовь к людям, и любовь к Богу, утративший вместе с этим и все «источники жизни», герой «Бесов» прихо­дит к закономерному концу: «Гражданин кантона Ури висел тут же за двер­цей. На столике лежал клочок бумаги со словами карандашом: „Никого не ви­нить, я сам". Тут же на столике лежал и молоток, кусок мыла и большой гвоздь, очевидно припасенный про запас» (с. 738).

Акцентировать такой двуединый финал крайне важно для уяснения худо­жественной концепции «Бесов». В мире романа, в мире творчества Достоев­ского в целом совершается вековечная борьба: «Тут дьявол с Богом борется, а поле битвы — сердца людей» (Т. 14. С. 100). И исход этой борьбы зависит от личного выбора, от душевных, духовных усилий каждого отдельного человека.

Ну а как же быть с евангельским эпиграфом к роману? Сбывается ли в сю­жете «Бесов» заключенное в нем обетование? Далеко не все полагают, что Достоевский сумел осуществить «программу», закодированную в двуеди­ном эпиграфе переходом от пушкинских строк к фрагменту из рассказа еван­гелиста Луки. «В целом роман пророчит России совсем иную судьбу, нежели та, что видится идеалисту Степану Трофимовичу, вдохновенно толкующему строки, взятые в эпиграф», - пишет, например, А. Б. Криницын, продолжая: «По своей мрачности роман далеко превзошел даже предпосланные ему пуш­кинские строки. Евангельские же вообще кажутся утопической мечтой при сравнении со своим сюжетным воплощением.»[87]. Это противоречие, по заключению исследователя, «выявляет разницу между Достоевским-худож­ником и публицистом»[88].

Однако такое суждение представляется чересчур поспешным. Во-пер­вых, необходимо различать авторскую художественную концепцию романа, как она в общем виде намечена в двухчастном эпиграфе к «Бесам», и толко­вание одним из персонажей произведения рассказа евангелиста Луки - пусть и буквально совпадающего со вторым эпиграфом - об исцелении гадаринско- го бесноватого. Даже если согласиться с тем, что Степан Трофимович провоз­глашает «убеждение самого Достоевского»[89], это вовсе не означает, что в его словах заключен смысловой итог романа. Их роль иная: в аллегорическом про­чтении Верховенским-старшим евангельской притчи[90] выражена вера Досто­евского в Россию, в ее грядущее исцеление. И не случайно грамматически по­чти все глаголы употреблены в этом пророческом по сути монологе героя в бу­дущем времени: «.бесы, выходящие из больного и входящие в свиней - это все язвы, все миазмы, вся нечистота, все бесы и все бесенята, накопившиеся в ве­ликом и милом нашем больном, в нашей России, за века, за века! <.> Но ве­ликая мысль и великая воля осенят ее свыше, как и того безумного бесновато­го, и выйдут все эти бесы, вся нечистота, вся эта мерзость, загноившаяся на по­верхности. и сами будут проситься войти в свиней». А «больной исцелится и „сядет у ног Иисусовых"» (с. 720). Больше того: было бы, напротив, более чем странно, если бы это аллегорическое пророчество об исцелении писатель относил к современной ему России, как она изображена в его романе-трагедии. Нет, в сюжете Достоевского запечатлен, говоря на языке евангельской при­тчи, лишь начавшийся процесс того, как «бесы вошли в стадо свиней» («то есть в Нечаевых, Серно-Соловьевичей и проч.», комментирует это иносказа­ние сам писатель[91]). Их неизбежная окончательная гибель и, главное, исцеле­ние «одержимого» мыслится автором «Бесов» в будущем России. И именно это обстоятельство делает роман Достоевского не просто «историческим этю­дом», повествующим о событиях полуторавековой давности, но в высшей сте­пени актуальным и для современной жизни произведением.

Сказанное относится к толкованию новозаветного рассказа Степаном Трофимовичем Верховенским. Что же касается второй части пушкинско- евангельского эпиграфа, то ее функция в художественной структуре «Бесов» иная. «В ужасе беснования и смертей исчезает чудо исцеления»[92], - формули­рует свое итоговое восприятие романа А. Б. Криницын, фактически дезавуи­руя тем самым значимость рассказа евангелиста Луки, предпосланного хрони­кером своему повествованию. И тут вновь, уже во-вторых, необходимо оспо­рить исследователя. Выше я привел слова тонкого и глубокого интерпретатора «Бесов» С. Н. Булгакова, который увидел, что новозаветный образ исцелен­ного бесноватого, сидящего у ног Иисусовых, просвечивает в сюжете «раз­дирающей душу повести о возвращении жены, рождении ребенка и смерти Шатова»[93]. Это же можно сказать и об эпизоде перед кончиной Степана Тро­фимовича, когда тот пламенно говорит о чаемом им бессмертии, о Боге и об огне «возгоревшейся к Нему любви», которую чувствует в своем сердце. Ду­ховное исцеление в финале двух этих таких разных героев, обретающих перед смертью истину, бесспорно, с необходимостью присутствует в художествен­ной концепции романа Достоевского, уравновешивая собою мрачное впечат­ление от итога жизненного пути Николая Ставрогина. И именно это творче­ское решение Достоевского предвосхищает двухчастный эпиграф к грандиоз­ной художественной постройке романа «Бесы».

Свет во тьме светит, и тьма не объяла его!

Борис Тихомиров

БЕСЫ

роман в трех частях

Хоть убей, следа не видно; Сбились мы. Что делать нам! В поле бес нас водит, видно, Да кружит по сторонам.

Сколько их! Куда их гонят? Что так жалобно поют? Домового ли хоронят, Ведьму ль замуж выдают?

А. Пушкин[94]

Тут на горе паслось большое стадо свиней, и они про­сили Его, чтобы позволил им войти в них. Он позволил им. Бесы, вышедши из человека, вошли в свиней; и бро­силось стадо с крутизны в озеро и потонуло. Пастухи, увидя случившееся, побежали и рассказали в городе и по деревням. И вышли жители смотреть случившееся и, пришедши к Иисусу, нашли человека, из которого выш­ли бесы, сидящего у ног Иисусовых, одетого и в здравом уме, и ужаснулись. Видевшие же рассказали им, как ис­целился бесновавшийся.

Евангелие от Луки. Глава VIII, 32-36[95]

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава первая

ВМЕСТО ВВЕДЕНИЯ: НЕСКОЛЬКО ПОДРОБНОСТЕЙ ИЗ БИОГРАФИИ МНОГОЧТИМОГО СТЕПАНА ТРОФИМОВИЧА ВЕРХОВЕНСКОГО

I

Приступая к описанию недавних и столь странных событий, происшед­ших в нашем, доселе ничем не отличавшемся городе[96], я принужден, по неу­мению моему, начать несколько издалека, а именно некоторыми биографиче­скими подробностями о талантливом и многочтимом Степане Трофимовиче Верховенском. Пусть эти подробности послужат лишь введением к предлага­емой хронике, а самая история, которую я намерен описывать, еще впереди.

Скажу прямо: Степан Трофимович постоянно играл между нами неко­торую особую и, так сказать, гражданскую роль и любил эту роль до стра­сти, — так даже, что, мне кажется, без нее и прожить не мог. Не то чтоб уж я его приравнивал к актеру на театре: сохрани Боже, тем более что сам его ува­жаю. Тут всё могло быть делом привычки, или, лучше сказать, беспрерывной и благородной склонности, с детских лет, к приятной мечте о красивой гра­жданской своей постановке. Он, например, чрезвычайно любил свое поло­жение «гонимого» и, так сказать, «ссыльного». В этих обоих словечках есть своего рода классический блеск, соблазнивший его раз навсегда, и, возвышая его потом постепенно в собственном мнении, в продолжение столь многих лет, довел его наконец до некоторого весьма высокого и приятного для само­любия пьедестала. В одном сатирическом английском романе прошлого сто­летия некто Гулливер[97], возвратясь из страны лилипутов, где люди были все­го в какие-нибудь два вершка росту[98], до того приучился считать себя между ними великаном, что, и ходя по улицам Лондона, невольно кричал прохожим и экипажам, чтоб они пред ним сворачивали и остерегались, чтоб он как-ни­будь их не раздавил, воображая, что он всё еще великан, а они маленькие. За это смеялись над ним и бранили его, а грубые кучера даже стегали великана кнутьями[99]; но справедливо ли? Чего не может сделать привычка?[100] Привычка привела почти к тому же и Степана Трофимовича, но еще в более невинном и безобидном виде, если можно так выразиться, потому что прекраснейший был человек.

Я даже так думаю, что под конец его все и везде позабыли; но уже никак ведь нельзя сказать, что и прежде совсем не знали. Бесспорно, что и он неко­торое время принадлежал к знаменитой плеяде иных прославленных деяте­лей нашего прошедшего поколения, и одно время, — впрочем, всего только одну самую маленькую минуточку, — его имя многими тогдашними торопив­шимися людьми произносилось чуть не наряду с именами Чаадаева, Белин­ского, Грановского и только что начинавшего тогда за границей Герцена[101]. Но деятельность Степана Трофимовича окончилась почти в ту же минуту, как и началась, — так сказать, от «вихря сошедшихся обстоятельств»[102]. И что же? Не только «вихря», но даже и «обстоятельств» совсем потом не оказалось, по крайней мере в этом случае. Я только теперь, на днях, узнал, к величайше­му моему удивлению, но зато уже в совершенной достоверности, что Степан Трофимович проживал между нами, в нашей губернии, не только не в ссылке, как принято было у нас думать, но даже и под присмотром никогда не нахо­дился. Какова же после этого сила собственного воображения! Он искренно сам верил всю свою жизнь, что в некоторых сферах его постоянно опасаются, что шаги его беспрерывно известны и сочтены и что каждый из трех сменив­шихся у нас в последние двадцать лет губернаторов, въезжая править губер­нией, уже привозил с собою некоторую особую и хлопотливую о нем мысль, внушенную ему свыше и прежде всего, при сдаче губернии. Уверь кто-нибудь тогда честнейшего Степана Трофимовича неопровержимыми доказательства­ми, что ему вовсе нечего опасаться, и он бы непременно обиделся. А между тем это был ведь человек умнейший и даровитейший, человек, так сказать, даже науки, хотя, впрочем, в науке, ну, одним словом, в науке он сделал не так мно­го и, кажется, совсем ничего. Но ведь с людьми науки у нас на Руси это сплошь да рядом случается.

Он воротился из-за границы и блеснул в виде лектора на кафедре универ­ситета уже в самом конце сороковых годов. Успел же прочесть всего только не­сколько лекций, и, кажется, об аравитянах[103]; успел тоже защитить блестящую диссертацию о возникавшем было гражданском и ганзеатическом значении немецкого городка Ганау, в эпоху между 1413 и 1428 годами, а вместе с тем и о тех особенных и неясных причинах, почему значение это вовсе не состоялось[104]. Диссертация эта ловко и больно уколола тогдашних славянофилов и разом до­ставила ему между ними многочисленных и разъяренных врагов[105]. Потом — впрочем, уже после потери кафедры — он успел напечатать (так сказать, в виде отместки и чтоб указать, кого они потеряли) в ежемесячном и прогрессивном журнале, переводившем из Диккенса и проповедовавшем Жорж-Занда[106], нача­ло одного глубочайшего исследования — кажется, о причинах необычайного нравственного благородства каких-то рыцарей в какую-то эпоху[107] или что-то в этом роде. По крайней мере проводилась какая-то высшая и необыкновенно благородная мысль. Говорили потом, что продолжение исследования было по­спешно запрещено и что даже прогрессивный журнал пострадал за напечатан­ную первую половину. Очень могло это быть, потому что чего тогда не было? Но в данном случае вероятнее, что ничего не было и что автор сам поленился докончить исследование. Прекратил же он свои лекции об аравитянах потому, что перехвачено было как-то и кем-то (очевидно, из ретроградных врагов его) письмо к кому-то с изложением каких-то «обстоятельств»[108], вследствие чего кто-то потребовал от него каких-то объяснений[109]. Не знаю, верно ли, но утвер­ждали еще, что в Петербурге было отыскано в то же самое время какое-то гро­мадное, противоестественное и противогосударственное общество, человек в тринадцать, и чуть не потрясшее здание[110]. Говорили, что будто бы они соби­рались переводить самого Фурье[111]. Как нарочно, в то же самое время в Москве схвачена была и поэма Степана Трофимовича, написанная им еще лет шесть до сего, в Берлине, в самой первой его молодости, и ходившая по рукам, в спи­сках, между двумя любителями и у одного студента. Эта поэма лежит теперь и у меня в столе; я получил ее, не далее как прошлого года, в собственноруч­ном, весьма недавнем списке, от самого Степана Трофимовича, с его надписью и в великолепном красном сафьянном переплете. Впрочем, она не без поэзии и даже не без некоторого таланта; странная, но тогда (то есть, вернее, в трид­цатых годах) в этом роде часто пописывали[112]. Рассказать же сюжет затрудня­юсь, ибо, по правде, ничего в нем не понимаю. Это какая-то аллегория, в ли­рико-драматической форме и напоминающая вторую часть «Фауста»[113]. Сце­на открывается хором женщин, потом хором мужчин, потом каких-то сил, и в конце всего хором душ, еще не живших, но которым очень бы хотелось по­жить. Все эти хоры поют о чем-то очень неопределенном, большею частию о чьем-то проклятии, но с оттенком высшего юмора. Но сцена вдруг переменя­ется, и наступает какой-то «Праздник жизни», на котором поют даже насеко­мые, является черепаха с какими-то латинскими сакраментальными словами, и даже, если припомню, пропел о чем-то один минерал, то есть предмет уже вовсе неодушевленный. Вообще же все поют беспрерывно, а если разговарива­ют, то как-то неопределенно бранятся, но опять-таки с оттенком высшего зна­чения. Наконец, сцена опять переменяется, и является дикое место, а между утесами бродит один цивилизованный молодой человек, который срывает и сосет какие-то травы, и на вопрос феи: зачем он сосет эти травы? — ответству­ет, что он, чувствуя в себе избыток жизни, ищет забвения и находит его в соке этих трав; но что главное желание его — поскорее потерять ум (желание, мо­жет быть, и излишнее). Затем вдруг въезжает неописанной красоты юноша на черном коне, и за ним следует ужасное множество всех народов. Юноша изо­бражает собою смерть[114], а все народы ее жаждут[115]. И, наконец, уже в самой по­следней сцене вдруг появляется Вавилонская башня, и какие-то атлеты ее на­конец достраивают[116] с песней новой надежды, и когда уже достраивают до са­мого верху, то обладатель, положим хоть Олимпа, убегает в комическом виде, а догадавшееся человечество, завладев его местом, тотчас же начинает новую жизнь с новым проникновением вещей[117]. Ну, вот эту-то поэму и нашли тогда опасною. Я в прошлом году предлагал Степану Трофимовичу ее напечатать, за совершенною ее, в наше время, невинностью, но он отклонил предложение с видимым неудовольствием. Мнение о совершенной невинности ему не пон­равилось, и я даже приписываю тому некоторую холодность его со мной, про­должавшуюся целых два месяца. И что же? Вдруг, и почти тогда же, как я пред­лагал напечатать здесь, — печатают нашу поэму там, то есть за границей, в одном из революционных сборников[118], и совершенно без ведома Степана Тро­фимовича. Он был сначала испуган, бросился к губернатору и написал благо­роднейшее оправдательное письмо в Петербург, читал мне его два раза, но не отправил, не зная, кому адресовать. Одним словом, волновался целый месяц; но я убежден, что в таинственных изгибах своего сердца был польщен необык­новенно. Он чуть не спал с экземпляром доставленного ему сборника, а днем прятал его под тюфяк и даже не пускал женщину перестилать постель, и хоть ждал каждый день откуда-то какой-то телеграммы, но смотрел свысока. Теле­граммы никакой не пришло. Тогда же он и со мной примирился, что и свиде­тельствует о чрезвычайной доброте его тихого и незлопамятного сердца.

II

Я ведь не утверждаю, что он совсем нисколько не пострадал; я лишь убе­дился теперь вполне, что он мог бы продолжать о своих аравитянах сколь­ко ему угодно, дав только нужные объяснения. Но он тогда самбициозни- чал и с особенною поспешностью распорядился уверить себя раз навсегда, что карьера его разбита на всю его жизнь «вихрем обстоятельств». А если говорить всю правду, то настоящею причиной перемены карьеры было еще прежнее и снова возобновившееся деликатнейшее предложение ему от Вар­вары Петровны Ставрогиной, супруги генерал-лейтенанта и значительной богачки, принять на себя воспитание и всё умственное развитие ее единст­венного сына, в качестве высшего педагога и друга, не говоря уже о блиста­тельном вознаграждении. Предложение это было сделано ему в первый раз еще в Берлине, и именно в то самое время, когда он в первый раз овдовел. Первою супругой его была одна легкомысленная девица из нашей губер­нии, на которой он женился в самой первой и еще безрассудной своей мо­лодости, и, кажется, вынес с этою, привлекательною впрочем, особой много горя, за недостатком средств к ее содержанию и, сверх того, по другим, от­части уже деликатным причинам. Она скончалась в Париже, быв с ним по­следние три года в разлуке и оставив ему пятилетнего сына, «плод первой, радостной и еще не омраченной любви», как вырвалось раз при мне у гру­стившего Степана Трофимовича. Птенца еще с самого начала переслали в Россию, где он и воспитывался всё время на руках каких-то отдаленных те­ток, где-то в глуши. Степан Трофимович отклонил тогдашнее предложение Варвары Петровны и быстро женился опять, даже раньше году, на одной неразговорчивой берлинской немочке и, главное, без всякой особенной на­добности. Но, кроме этой, оказались и другие причины отказа от места вос­питателя: его соблазняла гремевшая в то время слава одного незабвенного профессора, и он, в свою очередь, полетел на кафедру, к которой готовил­ся, чтобы испробовать и свои орлиные крылья. И вот теперь, уже с опален­ными крыльями, он, естественно, вспомнил о предложении, которое еще и прежде колебало его решение. Внезапная же смерть и второй супруги, не прожившей с ним и году, устроила всё окончательно. Скажу прямо: всё раз­решилось пламенным участием и драгоценною, так сказать классическою, дружбой к нему Варвары Петровны, если только так можно о дружбе выра­зиться. Он бросился в объятия этой дружбы, и дело закрепилось с лишком на двадцать лет. Я употребил выражение «бросился в объятия», но сохра­ни Бог кого-нибудь подумать о чем-нибудь лишнем и праздном; эти объя­тия надо разуметь в одном лишь самом высоконравственном смысле. Самая тонкая и самая деликатнейшая связь соединила эти два столь замечатель­ные существа навеки.

Место воспитателя было принято еще и потому, что и именьице, остав­шееся после первой супруги Степана Трофимовича, — очень маленькое, — приходилось совершенно рядом со Скворешниками, великолепным подго­родным имением Ставрогиных в нашей губернии. К тому же всегда возмож­но было, в тиши кабинета и уже не отвлекаясь огромностью университетских занятий, посвятить себя делу науки и обогатить отечественную словесность глубочайшими исследованиями. Исследований не оказалось; но зато оказа­лось возможным простоять всю остальную жизнь, более двадцати лет, так сказать, «воплощенной укоризной» пред отчизной, по выражению народ­ного поэта:

Воплощенной укоризною

Ты стоял перед отчизною,

Либерал-идеалист[119].

Карты!Я сажусь с вами в ералаш! Разве это совместно? Кто ж от­вечает за это? Кто разбил мою деятельность и обратил ее в ералаш?

Но то лицо, о котором выразился народный поэт, может быть, и имело право всю жизнь позировать в этом смысле, если бы того захотело, хотя это и скучно. Наш же Степан Трофимович, по правде, был только подражате­лем сравнительно с подобными лицами, да и стоять уставал и частенько по­леживал на боку. Но хотя и на боку, а воплощенность укоризны сохранялась и в лежачем положении[120], — надо отдать справедливость, тем более что для губернии было и того достаточно. Посмотрели бы вы на него у нас в клубе, когда он садился за карты. Весь вид его говорил: «Карты! Я сажусь с вами в ералаш! Разве это совместно? Кто ж отвечает за это? Кто разбил мою дея­тельность и обратил ее в ералаш? Э, погибай Россия!» — и он осанисто ко­зырял с червей.

А по правде, ужасно любил сразиться в карточки, за что, и особенно в по­следнее время, имел частые и неприятные стычки с Варварой Петровной, тем более что постоянно проигрывал. Но об этом после. Замечу лишь, что это был человек даже совестливый (то есть иногда), а потому часто грустил. В продол­жение всей двадцатилетней дружбы с Варварой Петровной он раза по три и по четыре в год регулярно впадал в так называемую между нами «гражданскую скорбь»[121], то есть просто в хандру, но словечко это нравилось многоуважаемой

Варваре Петровне. Впоследствии, кроме гражданской скорби, он стал впадать и в шампанское; но чуткая Варвара Петровна всю жизнь охраняла его от всех тривиальных наклонностей. Да он и нуждался в няньке, потому что становил­ся иногда очень странен: в средине самой возвышенной скорби он вдруг за­чинал смеяться самым простонароднейшим образом. Находили минуты, что даже о самом себе начинал выражаться в юмористическом смысле. Но ниче­го так не боялась Варвара Петровна, как юмористического смысла. Это была женщина-классик, женщина-меценатка, действовавшая в видах одних лишь высших соображений. Капитально было двадцатилетнее влияние этой выс­шей дамы на ее бедного друга. О ней надо бы поговорить особенно, что я и сделаю.

III

Есть дружбы странные: оба друга один другого почти съесть хотят, всю жизнь так живут, а между тем расстаться не могут. Расстаться даже никак нель­зя: раскапризившийся и разорвавший связь друг первый же заболеет и, пожа­луй, умрет, если это случится. Я положительно знаю, что Степан Трофимович несколько раз, и иногда после самых интимных излияний глаз на глаз с Варва­рой Петровной, по уходе ее вдруг вскакивал с дивана и начинал колотить ку­лаками в стену.

Происходило это без малейшей аллегории, так даже, что однажды отбил от стены штукатурку. Может быть, спросят: как мог я узнать такую тонкую подробность? А что, если я сам бывал свидетелем? Что, если сам Степан Тро­фимович неоднократно рыдал на моем плече, в ярких красках рисуя предо мной всю свою подноготную? (И уж чего-чего при этом не говорил!) Но вот что случалось почти всегда после этих рыданий: назавтра он уже готов был распять самого себя за неблагодарность; поспешно призывал меня к себе или прибегал ко мне сам, единственно чтобы возвестить мне, что Варвара Петров­на «ангел чести и деликатности, а он совершенно противоположное». Он не только ко мне прибегал, но неоднократно описывал всё это ей самой в красно- речивейших письмах и признавался ей, за своею полною подписью, что не да­лее как, например, вчера он рассказывал постороннему лицу, что она держит его из тщеславия, завидует его учености и талантам; ненавидит его и боится только выказать свою ненависть явно, в страхе, чтоб он не ушел от нее и тем не повредил ее литературной репутации; что вследствие этого он себя презирает и решился погибнуть насильственною смертью, а от нее ждет последнего сло­ва, которое всё решит, и пр., и пр., всё в этом роде. Можно представить после этого, до какой истерики доходили иногда нервные взрывы этого невинней­шего из всех пятидесятилетних младенцев! Я сам однажды читал одно из та­ковых его писем, после какой-то между ними ссоры, из-за ничтожной причи­ны, но ядовитой по выполнению. Я ужаснулся и умолял не посылать письма.

— Нельзя. честнее. долг. я умру, если не признаюсь ей во всем, во всем! — отвечал он чуть не в горячке и послал-таки письмо.

В том-то и была разница между ними, что Варвара Петровна никогда бы не послала такого письма. Правда, он писать любил без памяти, писал к ней, даже живя в одном с нею доме, а в истерических случаях и по два письма в день[122]. Я знаю наверное, что она всегда внимательнейшим образом эти пись­ма прочитывала, даже в случае и двух писем в день, и, прочитав, складывала в особый ящичек, помеченные и рассортированные; кроме того, слагала их в сердце своем[123]. Затем, выдержав своего друга весь день без ответа, встречалась с ним как ни в чем не бывало, будто ровно ничего вчера особенного не случи­лось. Мало-помалу она так его вымуштровала, что он уже и сам не смел напо­минать о вчерашнем, а только заглядывал ей некоторое время в глаза. Но она ничего не забывала, а он забывал иногда слишком уж скоро и, ободренный ее же спокойствием, нередко в тот же день смеялся и школьничал за шампан­ским, если приходили приятели. С каким, должно быть, ядом она смотрела на него в те минуты, а он ничего-то не примечал! Разве через неделю, через ме­сяц, или даже через полгода, в какую-нибудь особую минуту, нечаянно вспом­нив какое-нибудь выражение из такого письма, а затем и всё письмо, со всеми обстоятельствами, он вдруг сгорал от стыда и до того, бывало, мучился, что за­болевал своими припадками холерины. Эти особенные с ним припадки, вро­де холерины, бывали в некоторых случаях обыкновенным исходом его нерв­ных потрясений и представляли собою некоторый любопытный в своем роде курьез в его телосложении[124].

Действительно, Варвара Петровна наверно и весьма часто его ненавиде­ла; но он одного только в ней не приметил до самого конца, того, что стал на­конец для нее ее сыном, ее созданием, даже, можно сказать, ее изобретением, стал плотью от плоти ее[125], и что она держит и содержит его вовсе не из одной только «зависти к его талантам». И как, должно быть, она была оскорбляе­ма такими предположениями! В ней таилась какая-то нестерпимая любовь к нему, среди беспрерывной ненависти, ревности и презрения. Она охраняла его от каждой пылинки, нянчилась с ним двадцать два года, не спала бы целых ночей от заботы, если бы дело коснулось до его репутации поэта, ученого, гра­жданского деятеля. Она его выдумала и в свою выдумку сама же первая и уве­ровала. Он был нечто вроде какой-то ее мечты. Но она требовала от него за это действительно многого, иногда даже рабства. Злопамятна же была до неве­роятности. Кстати уж расскажу два анекдота.

IV

Однажды, еще при первых слухах об освобождении крестьян, когда вся Россия вдруг взликовала и готовилась вся возродиться, посетил Варвару Пет­ровну один проезжий петербургский барон, человек с самыми высокими свя­зями и стоявший весьма близко у дела. Варвара Петровна чрезвычайно цени­ла подобные посещения, потому что связи ее в обществе высшем, по смерти ее супруга, всё более и более ослабевали, под конец и совсем прекратились. Ба­рон просидел у нее час и кушал чай. Никого других не было, но Степана Тро­фимовича Варвара Петровна пригласила и выставила. Барон о нем кое-что даже слышал и прежде или сделал вид, что слышал, но за чаем мало к нему обращался. Разумеется, Степан Трофимович в грязь себя ударить не мог, да и манеры его были самые изящные. Хотя происхождения он был, кажется, не­высокого, но случилось так, что воспитан был с самого малолетства в одном знатном доме в Москве и, стало быть, прилично; по-французски говорил, как парижанин. Таким образом, барон с первого взгляда должен был понять, ка­кими людьми Варвара Петровна окружает себя, хотя бы и в губернском уеди­нении. Вышло, однако, не так. Когда барон подтвердил положительно совер­шенную достоверность только что разнесшихся тогда первых слухов о вели­кой реформе, Степан Трофимович вдруг не вытерпел и крикнул ура! и даже сделал рукой какой-то жест, изображавший восторг. Крикнул он негромко и даже изящно; даже, может быть, восторг был преднамеренный, а жест нароч­но заучен пред зеркалом, за полчаса пред чаем; но, должно быть, у него что- нибудь тут не вышло, так что барон позволил себе чуть-чуть улыбнуться, хотя тотчас же необыкновенно вежливо ввернул фразу о всеобщем и надлежащем умилении всех русских сердец ввиду великого события. Затем скоро уехал и, уезжая, не забыл протянуть и Степану Трофимовичу два пальца. Возвратясь в гостиную, Варвара Петровна сначала молчала минуты три, что-то как бы оты­скивая на столе; но вдруг обернулась к Степану Трофимовичу и, бледная, со сверкающими глазами, процедила шепотом:

— Я вам этого никогда не забуду!

На другой день она встретилась со своим другом как ни в чем не бывало; о случившемся никогда не поминала. Но тринадцать лет спустя, в одну траги­ческую минуту, припомнила и попрекнула его, и так же точно побледнела, как и тринадцать лет назад, когда в первый раз попрекала. Только два раза во всю свою жизнь сказала она ему: «Я вам этого никогда не забуду!» Случай с баро­ном был уже второй случай; но и первый случай в свою очередь так характе­рен и, кажется, так много означал в судьбе Степана Трофимовича, что я реша­юсь и о нем упомянуть.

Это было в пятьдесят пятом году, весной, в мае месяце, именно после того как в Скворешниках получилось известие о кончине генерал-лейтенан­та Ставрогина, старца легкомысленного, скончавшегося от расстройства в же­лудке, по дороге в Крым, куда он спешил по назначению в действующую ар­мию[126]. Варвара Петровна осталась вдовой и облеклась в полный траур. Прав­да, не могла она горевать очень много, ибо в последние четыре года жила с мужем в совершенной разлуке, по несходству характеров, и производила ему пенсион. (У самого генерал-лейтенанта было всего только полтораста душ и жалованье, кроме того знатность и связи; а всё богатство и Скворешники принадлежали Варваре Петровне, единственной дочери одного очень богато­го откупщика.) Тем не менее она была потрясена неожиданностию известия и удалилась в полное уединение. Разумеется, Степан Трофимович находился при ней безотлучно.

Май был в полном расцвете; вечера стояли удивительные. Зацвела чере­муха. Оба друга сходились каждый вечер в саду и просиживали до ночи в бе­седке, изливая друг пред другом свои чувства и мысли. Минуты бывали поэ­тические. Варвара Петровна под впечатлением перемены в судьбе своей гово­рила больше обыкновенного. Она как бы льнула к сердцу своего друга, и так продолжалось несколько вечеров. Одна странная мысль вдруг осенила Сте­пана Трофимовича: «Не рассчитывает ли неутешная вдова на него и не ждет ли, в конце траурного года, предложения с его стороны?» Мысль циническая; но ведь возвышенность организации даже иногда способствует наклонности к циническим мыслям[127], уже по одной только многосторонности развития. Он стал вникать и нашел, что походило на то. Он задумался: «Состояние огром­ное, правда, но.» Действительно, Варвара Петровна не совсем походила на красавицу: это была высокая, желтая, костлявая женщина, с чрезмерно длин­ным лицом, напоминавшим что-то лошадиное[128]. Всё более и более колебался Степан Трофимович, мучился сомнениями, даже всплакнул раза два от нере­шимости (плакал он довольно часто). По вечерам же, то есть в беседке, лицо его как-то невольно стало выражать нечто капризное и насмешливое, нечто кокетливое и в то же время высокомерное. Это как-то нечаянно, невольно де­лается, и даже чем благороднее человек, тем оно и заметнее. Бог знает как тут судить, но вероятнее, что ничего и не начиналось в сердце Варвары Петровны такого, что могло бы оправдать вполне подозрения Степана Трофимовича. Да и не променяла бы она своего имени Ставрогиной на его имя, хотя бы и столь славное. Может быть, была всего только одна лишь женственная игра с ее сто­роны, проявление бессознательной женской потребности, столь натуральной в иных чрезвычайных женских случаях. Впрочем, не поручусь; неисследима глубина женского сердца даже и до сегодня! Но продолжаю.

Надо думать, что она скоро про себя разгадала странное выражение лица своего друга; она была чутка и приглядчива, он же слишком иногда невинен. Но вечера шли по-прежнему, и разговоры были так же поэтичны и интерес­ны. И вот однажды, с наступлением ночи, после самого оживленного и поэти­ческого разговора, они дружески расстались, горячо пожав друг другу руки у крыльца флигеля, в котором квартировал Степан Трофимович. Каждое лето он перебирался в этот флигелек, стоявший почти в саду, из огромного бар­ского дома Скворешников. Только что он вошел к себе и, в хлопотливом раз­думье, взяв сигару и еще не успев ее закурить, остановился, усталый, непо­движно пред раскрытым окном, приглядываясь к легким, как пух, белым об­лачкам, скользившим вокруг ясного месяца, как вдруг легкий шорох заставил его вздрогнуть и обернуться. Пред ним опять стояла Варвара Петровна, ко­торую он оставил всего только четыре минуты назад. Желтое лицо ее почти посинело, губы были сжаты и вздрагивали по краям. Секунд десять полных смотрела она ему в глаза молча, твердым, неумолимым взглядом и вдруг про­шептала скороговоркой:

— Я никогда вам этого не забуду!

Когда Степан Трофимович, уже десять лет спустя, передавал мне эту груст­ную повесть шепотом, заперев сначала двери, то клялся мне, что он до того ос­толбенел тогда на месте, что не слышал и не видел, как Варвара Петровна ис­чезла. Так как она никогда ни разу потом не намекала ему на происшедшее и всё пошло как ни в чем не бывало, то он всю жизнь наклонен был к мысли, что всё это была одна галлюцинация пред болезнию, тем более что в ту же ночь он и вправду заболел на целых две недели, что, кстати, прекратило и свидания в беседке.

Но, несмотря на мечту о галлюцинации, он каждый день, всю свою жизнь, как бы ждал продолжения и, так сказать, развязки этого события. Он не верил, что оно так и кончилось! А если так, то странно же он должен был иногда по­глядывать на своего друга.

V

Она сама сочинила ему даже костюм, в котором он и проходил всю свою жизнь. Костюм был изящен и характерен: длиннополый черный сюртук, по­чти доверху застегнутый, но щегольски сидевший; мягкая шляпа (летом соло­менная) с широкими полями; галстук белый, батистовый, с большим узлом и висячими концами; трость с серебряным набалдашником, при этом волосы до плеч. Он был темно-рус, и волосы его только в последнее время начали не­много седеть. Усы и бороду он брил. Говорят, в молодости он был чрезвычай­но красив собой. Но, по-моему, и в старости был необыкновенно внушителен. Да и какая же старость в пятьдесят три года? Но, по некоторому гражданско­му кокетству, он не только не молодился, но как бы и щеголял солидностию лет своих, и в костюме своем, высокий, сухощавый, с волосами до плеч, похо­дил как бы на патриарха или, еще вернее, на портрет поэта Кукольника, лито­графированный в тридцатых годах при каком-то издании[129], особенно когда си­дел летом в саду, на лавке, под кустом расцветшей сирени, опершись обеими руками на трость, с раскрытою книгой подле и поэтически задумавшись над закатом солнца. Насчет книг замечу, что под конец он стал как-то удаляться от чтения. Впрочем, это уж под самый конец. Газеты и журналы, выписываемые Варварой Петровной во множестве, он читал постоянно. Успехами русской литературы тоже постоянно интересовался, хотя и нисколько не теряя своего достоинства. Увлекся было когда-то изучением высшей современной полити­ки наших внутренних и внешних дел, но вскоре, махнув рукой, оставил пред­приятие. Бывало и то: возьмет с собою в сад Токевиля[130], а в кармашке несет спрятанного Поль де Кока[131]. Но, впрочем, это пустяки.

Замечу в скобках и о портрете Кукольника: попалась эта картинка Варва­ре Петровне в первый раз, когда она находилась, еще девочкой, в благородном пансионе в Москве. Она тотчас же влюбилась в портрет, по обыкновению всех девочек в пансионах, влюбляющихся во что ни попало, а вместе и в своих учи­телей, преимущественно чистописания и рисования. Но любопытны в этом не свойства девочки, а то, что даже и в пятьдесят лет Варвара Петровна сохра­няла эту картинку в числе самых интимных своих драгоценностей, так что и Степану Трофимовичу, может быть, только поэтому сочинила несколько по­хожий на изображенный на картинке костюм. Но и это, конечно, мелочь.

В первые годы, или, точнее, в первую половину пребывания у Варвары Петровны, Степан Трофимович всё еще помышлял о каком-то сочинении и каждый день серьезно собирался его писать. Но во вторую половину он, дол­жно быть, и зады позабыл¹. Всё чаще и чаще он говаривал нам: «Кажется, го­тов к труду, материалы собраны, и вот не работается! Ничего не делается!» — и опускал голову в унынии. Без сомнения, это-то и должно было придать ему еще больше величия в наших глазах, как страдальцу науки; но самому ему хо­телось чего-то другого. «Забыли меня, никому я не нужен!» — вырывалось у него не раз. Эта усиленная хандра особенно овладела им в самом конце пя­тидесятых годов. Варвара Петровна поняла наконец, что дело серьезное. Да и не могла она перенести мысли о том, что друг ее забыт и не нужен. Чтобы раз­влечь его, а вместе для подновления славы, она свозила его тогда в Москву, где у ней было несколько изящных литературных и ученых знакомств; но оказа­лось, что и Москва неудовлетворительна.

Тогда было время особенное; наступило что-то новое, очень уж непохожее на прежнюю тишину, и что-то очень уж странное, но везде ощущаемое, даже в Скворешниках. Доходили разные слухи. Факты были вообще известны бо­лее или менее, но очевидно было, что кроме фактов явились и какие-то сопро­вождавшие их идеи, и, главное, в чрезмерном количестве. А это-то и смущало: никак невозможно было примениться и в точности узнать, что именно означа­ли эти идеи? Варвара Петровна, вследствие женского устройства натуры сво­ей, непременно хотела подразумевать в них секрет. Она принялась было сама читать газеты и журналы, заграничные запрещенные издания и даже начавши­еся тогда прокламации (всё это ей доставлялось); но у ней только голова закру­жилась. Принялась она писать письма: отвечали ей мало, и чем далее, тем непо­нятнее. Степан Трофимович торжественно приглашен был объяснить ей «все эти идеи» раз навсегда; но объяснениями его она осталась положительно не­довольна. Взгляд Степана Трофимовича на всеобщее движение был в высшей степени высокомерный; у него всё сводилось на то, что он сам забыт и нико­му не нужен. Наконец и о нем вспомянули, сначала в заграничных изданиях, как о ссыльном страдальце, и потом тотчас же в Петербурге, как о бывшей зве­зде в известном созвездии; даже сравнивали его почему-то с Радищевым[132]. За­тем кто-то напечатал, что он уже умер, и обещал его некролог[133]. Степан Трофи­мович мигом воскрес и сильно приосанился. Всё высокомерие его взгляда на современников разом соскочило, и в нем загорелась мечта: примкнуть к дви­жению и показать свои силы. Варвара Петровна тотчас же вновь и во всё уве­ровала и ужасно засуетилась. Решено было ехать в Петербург без малейшего от­лагательства, разузнать всё на деле, вникнуть лично и, если возможно, войти в новую деятельность всецело и нераздельно. Между прочим, она объявила, что готова основать свой журнал и посвятить ему отныне всю свою жизнь. Увидав, что дошло даже до этого, Степан Трофимович стал еще высокомернее, в дороге же начал относиться к Варваре Петровне почти покровительственно, что она тотчас же сложила в сердце своем. Впрочем, у ней была и другая весьма важная причина к поездке, именно возобновление высших связей. Надо было по воз­можности напомнить о себе в свете, по крайней мере попытаться. Гласным же предлогом к путешествию было свидание с единственным сыном, оканчивав­шим тогда курс наук в петербургском лицее[134].

VI

Они съездили и прожили в Петербурге почти весь зимний сезон. Всё, од­нако, к Великому посту лопнуло, как радужный мыльный пузырь. Мечты раз­летелись, а сумбур не только не выяснился, но стал еще отвратительнее. Во- первых, высшие связи почти не удались, разве в самом микроскопическом виде и с унизительными натяжками. Оскорбленная Варвара Петровна броси­лась было всецело в «новые идеи» и открыла у себя вечера. Она позвала лите­раторов, и к ней их тотчас же привели во множестве. Потом уже приходили и сами, без приглашения; один приводил другого. Никогда еще она не видывала таких литераторов. Они были тщеславны до невозможности, но совершенно открыто, как бы тем исполняя обязанность. Иные (хотя и далеко не все) явля­лись даже пьяные, но как бы сознавая в этом особенную, вчера только откры­тую красоту. Все они чем-то гордились до странности. На всех лицах было на­писано, что они сейчас только открыли какой-то чрезвычайно важный секрет. Они бранились, вменяя себе это в честь. Довольно трудно было узнать, что именно они написали; но тут были критики, романисты, драматурги, сатири­ки, обличители. Степан Трофимович проник даже в самый высший их круг, туда, откуда управляли движением. До управляющих было до невероятности высоко, но его они встретили радушно, хотя, конечно, никто из них ничего о нем не знал и не слыхивал кроме того, что он «представляет идею». Он до того маневрировал около них, что и их зазвал раза два в салон Варвары Пет­ровны, несмотря на всё их олимпийство. Эти были очень серьезны и очень вежливы; держали себя хорошо; остальные видимо их боялись; но очевидно было, что им некогда. Явились и две-три прежние литературные знаменито­сти, случившиеся тогда в Петербурге и с которыми Варвара Петровна давно уже поддерживала самые изящные отношения. Но, к удивлению ее, эти дейст­вительные и уже несомненные знаменитости были тише воды, ниже травы, а иные из них просто льнули ко всему этому новому сброду и позорно у него за­искивали. Сначала Степану Трофимовичу повезло; за него ухватились и стали его выставлять на публичных литературных собраниях. Когда он вышел в пер­вый раз на эстраду, в одном из публичных литературных чтений, в числе читав­ших, раздались неистовые рукоплескания, не умолкавшие минут пять[135]. Он со слезами вспоминал об этом девять лет спустя, — впрочем, скорее по художе­ственности своей натуры, чем из благодарности. «Клянусь же вам и пари дер­жу, — говорил он мне сам (но только мне и по секрету), — что никто-то изо всей этой публики знать не знал о мне ровнешенько ничего!» Признание за­мечательное: стало быть, был же в нем острый ум, если он тогда же, на эстраде, мог так ясно понять свое положение, несмотря на всё свое упоение; и, стало быть, не было в нем острого ума, если он даже девять лет спустя не мог вспом­нить о том без ощущения обиды. Его заставили подписаться под двумя или тремя коллективными протестами (против чего — он и сам не знал); он под­писался. Варвару Петровну тоже заставили подписаться под каким-то «без­образным поступком»[136], и та подписалась. Впрочем, большинство этих новых людей хоть и посещали Варвару Петровну, но считали себя почему-то обя­занными смотреть на нее с презрением и с нескрываемою насмешкой. Степан Трофимович намекал мне потом, в горькие минуты, что она с тех-то пор ему и позавидовала. Она, конечно, понимала, что ей нельзя водиться с этими людь­ми, но все-таки принимала их с жадностию, со всем женским истерическим нетерпением и, главное, всё чего-то ждала. На вечерах она говорила мало, хотя и могла бы говорить; но она больше вслушивалась. Говорили об уничтожении цензуры[137] и буквы ъ, о заменении русских букв латинскими[138], о вчерашней ссыл­ке такого-то, о каком-то скандале в Пассаже[139], о полезности раздробления Рос­сии по народностям с вольною федеративною связью, об уничтожении армии и флота, о восстановлении Польши по Днепр, о крестьянской реформе и про­кламациях, об уничтожении наследства, семейства, детей и священников, о правах женщины[140], о доме Краевского, которого никто и никогда не мог про­стить господину Краевскому[141], и пр., и пр. Ясно было, что в этом сброде новых людей много мошенников, но несомненно было, что много и честных, весьма даже привлекательных лиц, несмотря на некоторые все-таки удивительные от­тенки. Честные были гораздо непонятнее бесчестных и грубых; но неизвестно было, кто у кого в руках. Когда Варвара Петровна объявила свою мысль об из­дании журнала, то к ней хлынуло еще больше народу, но тотчас же посыпались в глаза обвинения, что она капиталистка и эксплуатирует труд. Бесцеремон­ность обвинений равнялась только их неожиданности. Престарелый генерал Иван Иванович Дроздов, прежний друг и сослуживец покойного генерала Ставрогина, человек достойнейший (но в своем роде) и которого все мы здесь знаем, до крайности строптивый и раздражительный, ужасно много евший и ужасно боявшийся атеизма, заспорил на одном из вечеров Варвары Петров­ны с одним знаменитым юношей. Тот ему первым словом: «Вы, стало быть, генерал, если так говорите», то есть в том смысле, что уже хуже генерала он и брани не мог найти. Иван Иванович вспылил чрезвычайно: «Да, сударь, я ге­нерал, и генерал-лейтенант, и служил государю моему, а ты, сударь, мальчишка и безбожник!» Произошел скандал непозволительный. На другой день слу­чай был обличен в печати, и начала собираться коллективная подписка про­тив «безобразного поступка» Варвары Петровны, не захотевшей тотчас же прогнать генерала. В иллюстрированном журнале явилась карикатура, в кото­рой язвительно скопировали Варвару Петровну, генерала и Степана Трофи­мовича на одной картинке, в виде трех ретроградных друзей; к картинке при­ложены были и стихи, написанные народным поэтом единственно для этого случая. Замечу от себя, что действительно у многих особ в генеральских чинах есть привычка смешно говорить: «Я служил государю моему.», то есть точно у них не тот же государь, как и у нас, простых государевых подданных, а осо­бенный, ихний.

Оставаться долее в Петербурге было, разумеется, невозможно, тем более что и Степана Трофимовича постигло окончательное fiasco[142]. Он не выдер­жал и стал заявлять о правах искусства, а над ним стали еще громче смеять­ся. На последнем чтении своем он задумал подействовать гражданским крас­норечием, воображая тронуть сердца и рассчитывая на почтение к своему «изгнанию». Он бесспорно согласился в бесполезности и комичности сло­ва «отечество»[143]; согласился и с мыслию о вреде религии, но громко и твердо заявил, что сапоги ниже Пушкина, и даже гораздо[144]. Его безжалостно освиста­ли, так что он тут же, публично, не сойдя с эстрады, расплакался. Варвара Пет­ровна привезла его домой едва живого. «On m'a traite comme un vieux bonnet de coton!»[145] — лепетал он бессмысленно. Она ходила за ним всю ночь, давала ему лавровишневых капель и до рассвета повторяла ему: «Вы еще полезны; вы еще явитесь; вас оценят. в другом месте».

На другой же день, рано утром, явились к Варваре Петровне пять лите­раторов, из них трое совсем незнакомых, которых она никогда и не видыва­ла. Со строгим видом они объявили ей, что рассмотрели дело о ее журнале и принесли по этому делу решение. Варвара Петровна решительно никогда и никому не поручала рассматривать и решать что-нибудь о ее журнале. Ре­шение состояло в том, чтоб она, основав журнал, тотчас же передала его им вместе с капиталами, на правах свободной ассоциации; сама же чтоб уезжа­ла в Скворешники, не забыв захватить с собою Степана Трофимовича, «ко­торый устарел». Из деликатности они соглашались признавать за нею пра­ва собственности и высылать ей ежегодно одну шестую чистого барыша. Все­го трогательнее было то, что из этих пяти человек наверное четверо не имели при этом никакой стяжательной цели, а хлопотали только во имя «общего дела»[146].

«Мы выехали как одурелые, — рассказывал Степан Трофимович, — я ни­чего не мог сообразить и, помню, все лепетал под стук вагона: Век и Век и Лев Камбек[147], Лев Камбек и Век и Век.

и черт знает что еще такое, вплоть до самой Москвы. Только в Москве опом­нился — как будто и в самом деле что-нибудь другое в ней мог найти? О дру­зья мои! — иногда восклицал он нам во вдохновении, — вы представить не можете, какая грусть и злость охватывает всю вашу душу, когда великую идею, вами давно уже и свято чтимую, подхватят неумелые и вытащат к таким же ду­ракам, как и сами, на улицу, и вы вдруг встречаете ее уже на толкучем, неузна­ваемую, в грязи, поставленную нелепо, углом, без пропорции, без гармонии, игрушкой у глупых ребят! Нет! В наше время было не так, и мы не к тому стре­мились. Нет, нет, совсем не к тому. Я не узнаю ничего. Наше время настанет опять и опять направит на твердый путь всё шатающееся, теперешнее. Иначе что же будет?.. »

VII

Тотчас же по возвращении из Петербурга Варвара Петровна отправила дру­га своего за границу: «отдохнуть»; да и надо было им расстаться на время, она это чувствовала. Степан Трофимович поехал с восторгом. «Там я воскресну! — восклицал он. — Там наконец примусь за науку!» Но с первых же писем из Бер­лина он затянул свою всегдашнюю ноту. «Сердце разбито, — писал он Варваре Петровне, — не могу забыть ничего! Здесь, в Берлине, всё напомнило мне мое старое, прошлое, первые восторги и первые муки. Где она? Где теперь они обе? Где вы, два ангела, которых я никогда не стоил? Где сын мой, возлюбленный сын мой? Где, наконец, я, я сам, прежний я, стальной по силе и непоколебимый, как утес, когда теперь какой-нибудь Andrejeff, un православный шут с бородой, peut briser mon existence en deux»[148] и т. д., и т. д. Что касается до сына Степана Тро­фимовича, то он видел его всего два раза в своей жизни, в первый раз, когда тот родился, и во второй — недавно в Петербурге, где молодой человек готовился поступить в университет. Всю же свою жизнь мальчик, как уже и сказано было, воспитывался у теток в О—ской губернии (на иждивении Варвары Петровны), за семьсот верст от Скворешников. Что же касается до Andrejeff, то есть Андре­ева, то это был просто-запросто наш здешний купец, лавочник, большой чудак, археолог-самоучка, страстный собиратель русских древностей, иногда пикиро­вавшийся со Степаном Трофимовичем познаниями, а главное, в направлении. Этот почтенный купец, с седою бородой и в больших серебряных очках, не до­платил Степану Трофимовичу четырехсот рублей за купленные в его именьице (рядом со Скворешниками) несколько десятин лесу на сруб. Хотя Варвара Пет­ровна и роскошно наделила своего друга средствами, отправляя его в Берлин, но на эти четыреста рублей Степан Трофимович, пред поездкой, особо рассчи­тывал, вероятно на секретные свои расходы, и чуть не заплакал, когда Andrejeff попросил повременить один месяц, имея, впрочем, и право на такую отсрочку, ибо первые взносы денег произвел все вперед чуть не за полгода, по особенной тогдашней нужде Степана Трофимовича. Варвара Петровна с жадностию про­чла это первое письмо и, подчеркнув карандашом восклицание: «Где вы обе?», пометила числом и заперла в шкатулку. Он, конечно, вспоминал о своих обеих покойницах женах. Во втором полученном из Берлина письме песня варьиро­валась: «Работаю по двенадцати часов в сутки („хоть бы по одиннадцати", — проворчала Варвара Петровна), роюсь в библиотеках, сверяюсь, выписываю, бегаю; был у профессоров. Возобновил знакомство с превосходным семейст­вом Дундасовых. Какая прелесть Надежда Николаевна даже до сих пор! Вам кланяется. Молодой ее муж и все три племянника в Берлине. По вечерам с мо­лодежью беседуем до рассвета, и у нас чуть не афинские вечера, но единственно по тонкости и изяществу[149]; всё благородное: много музыки, испанские мотивы, мечты всечеловеческого обновления, идея вечной красоты, Сикстинская Ма­донна[150] свет с прорезами тьмы, но и в солнце пятна! О друг мой, благородный, верный друг! Я сердцем с вами и ваш, с одной всегда, en tout pays[151] и хотя бы даже dans le pays de Makar et de ses veaux[152], о котором, помните, так часто мы, трепеща, говорили в Петербурге пред отъездом. Вспоминаю с улыбкой. Переехав грани­цу, ощутил себя безопасным, ощущение странное, новое, впервые после столь долгих лет.» и т. д., и т. д.

«Ну, всё вздор! — решила Варвара Петровна, складывая и это письмо. — Коль до рассвета афинские вечера, так не сидит же по двенадцати часов за кни­гами. Спьяну, что ль, написал? Эта Дундасова как смеет мне посылать покло­ны? Впрочем, пусть его погуляет.»

Фраза «dans le pays de Makar et de ses veaux» означала: «куда Макар те­лят не гонял». Степан Трофимович нарочно глупейшим образом переводил иногда русские пословицы и коренные поговорки на французский язык, без сомнения умея и понять и перевести лучше; но это он делывал из особого рода шику и находил его остроумным.

Но погулял он немного, четырех месяцев не выдержал и примчался в Скворешники. Последние письма его состояли из одних лишь излияний са­мой чувствительной любви к своему отсутствующему другу и буквально были смочены слезами разлуки. Есть натуры, чрезвычайно приживающиеся к дому, точно комнатные собачки. Свидание друзей было восторженное. Через два дня всё пошло по-старому и даже скучнее старого. «Друг мой, — говорил мне Степан Трофимович через две недели, под величайшим секретом, — друг мой, я открыл ужасную для меня. новость: je suis un простой приживальщик, et rien de plus! Mais r-r-rien de plus!»[153].

VIII

Затем у нас наступило затишье и тянулось почти сплошь все эти девять лет. Истерические взрывы и рыдания на моем плече, продолжавшиеся регулярно, нисколько не мешали нашему благоденствию. Удивляюсь, как Степан Трофи­мович не растолстел за это время. Покраснел лишь немного его нос и приба­вилось благодушия. Мало-помалу около него утвердился кружок приятелей, впрочем постоянно небольшой. Варвара Петровна хоть и мало касалась круж­ка, но все мы признавали ее нашею патронессой. После петербургского уро­ка она поселилась в нашем городе окончательно; зимой жила в городском сво­ем доме, а летом в подгородном своем имении. Никогда она не имела столько значения и влияния, как в последние семь лет, в нашем губернском обществе, то есть вплоть до назначения к нам нашего теперешнего губернатора. Преж­ний губернатор наш, незабвенный и мягкий Иван Осипович, приходился ей близким родственником и был когда-то ею облагодетельствован. Супруга его трепетала при одной мысли не угодить Варваре Петровне, а поклонение гу­бернского общества дошло до того, что напоминало даже нечто греховное. Было, стало быть, хорошо и Степану Трофимовичу. Он был членом клуба, оса­нисто проигрывал и заслужил почет, хотя многие смотрели на него только как на «ученого». Впоследствии, когда Варвара Петровна позволила ему жить в другом доме, нам стало еще свободнее. Мы собирались у него раза по два в не­делю; бывало весело, особенно когда он не жалел шампанского. Вино забира­лось в лавке того же Андреева. Расплачивалась по счету Варвара Петровна ка­ждые полгода, и день расплаты почти всегда бывал днем холерины.

Стариннейшим членом кружка был Липутин, губернский чиновник, че­ловек уже немолодой, большой либерал и в городе слывший атеистом. Женат он был во второй раз на молоденькой и хорошенькой, взял за ней приданое и, кроме того, имел трех подросших дочерей. Всю семью держал в страхе Божи- ем и взаперти, был чрезмерно скуп и службой скопил себе домик и капитал. Человек был беспокойный, притом в маленьком чине; в городе его мало ува­жали, а в высшем круге не принимали. К тому же он был явный и не раз уже наказанный сплетник, и наказанный больно, раз одним офицером, а в другой раз почтенным отцом семейства, помещиком. Но мы любили его острый ум, любознательность, его особенную злую веселость. Варвара Петровна не люби­ла его, но он всегда как-то умел к ней подделаться.

Не любила она и Шатова, всего только в последний год ставшего членом кружка. Шатов был прежде студентом и был исключен после одной студентской истории из университета; в детстве же был учеником Степана Трофимовича, а родился крепостным Варвары Петровны, от покойного камердинера ее Павла Федорова, и был ею облагодетельствован. Не любила она его за гордость и не­благодарность и никак не могла простить ему, что он по изгнании из универси­тета не приехал к ней тотчас же; напротив, даже на тогдашнее нарочное письмо ее к нему ничего не ответил и предпочел закабалиться к какому-то цивилизо­ванному купцу учить детей. Вместе с семьей этого купца он выехал за границу, скорее в качестве дядьки, чем гувернера; но уж очень хотелось ему тогда за гра­ницу. При детях находилась еще и гувернантка, бойкая русская барышня, по­ступившая в дом тоже пред самым выездом и принятая более за дешевизну. Ме­сяца через два купец ее выгнал «за вольные мысли». Поплелся за нею и Шатов и вскорости обвенчался с нею в Женеве. Прожили они вдвоем недели с три, а потом расстались, как вольные и ничем не связанные люди; конечно, тоже и по бедности. Долго потом скитался он один по Европе, жил Бог знает чем; гово­рят, чистил на улицах сапоги и в каком-то порте был носильщиком. Наконец, с год тому назад вернулся к нам в родное гнез до и поселился со старухой теткой, которую и схоронил через месяц. С сестрой своею Дашей, тоже воспитанницей Варвары Петровны, жившею у ней фавориткой на самой благородной ноге, он имел самые редкие и отдаленные сношения. Между нами был постоянно угрюм и неразговорчив; но изредка, когда затрогивали его убеждения, раздражался болезненно и был очень невоздержан на язык. «Шатова надо сначала связать, а потом уж с ним рассуждать», — шутил иногда Степан Трофимович; но он лю­бил его. За границей Шатов радикально изменил некоторые из прежних соци­алистических своих убеждений и перескочил в противоположную крайность. Это было одно из тех идеальных русских существ, которых вдруг поразит ка­кая-нибудь сильная идея и тут же разом точно придавит их собою, иногда даже навеки. Справиться с нею они никогда не в силах, а уверуют страстно, и вот вся жизнь их проходит потом как бы в последних корчах под свалившимся на них и наполовину совсем уже раздавившим их камнем[154]. Наружностью Шатов впол­не соответствовал своим убеждениям: он был неуклюж, белокур, космат, низко­го роста, с широкими плечами, толстыми губами, с очень густыми, нависшими белобрысыми бровями, с нахмуренным лбом, с неприветливым, упорно поту­пленным и как бы чего-то стыдящимся взглядом. На волосах его вечно оставал­ся один такой вихор, который ни за что не хотел пригладиться и стоял торчком. Лет ему было двадцать семь или двадцать восемь. «Я не удивляюсь более, что жена от него сбежала», — отнеслась Варвара Петровна однажды, пристально к нему приглядевшись. Старался он одеваться чистенько, несмотря на чрезвы­чайную свою бедность. К Варваре Петровне опять не обратился за помощию, а пробивался чем Бог пошлет; занимался и у купцов. Раз сидел в лавке, потом со­всем было уехал на пароходе с товаром, приказчичьим помощником, но заболел пред самою отправкой. Трудно представить себе, какую нищету способен он был переносить, даже и не думая о ней вовсе. Варвара Петровна после его бо­лезни переслала ему секретно и анонимно сто рублей. Он разузнал, однако же, секрет, подумал, деньги принял и пришел к Варваре Петровне поблагодарить. Та с жаром приняла его, но он и тут постыдно обманул ее ожидания: просидел всего пять минут, молча, тупо уставившись в землю и глупо улыбаясь, и вдруг, не дослушав ее и на самом интересном месте разговора, встал, поклонился как-то боком, косолапо, застыдился в прах, кстати уж задел и грохнул об пол ее доро­гой наборный рабочий столик, разбил его и вышел, едва живой от позора. Ли- путин очень укорял его потом за то, что он не отвергнул тогда с презрением эти сто рублей, как от бывшей его деспотки помещицы, и не только принял, а еще благодарить потащился. Жил он уединенно, на краю города, и не любил, если кто-нибудь даже из нас заходил к нему. На вечера к Степану Трофимовичу яв­лялся постоянно и брал у него читать газеты и книги.

Являлся на вечера и еще один молодой человек, некто Виргинский, здеш­ний чиновник, имевший некоторое сходство с Шатовым, хотя, по-видимому, и совершенно противоположный ему во всех отношениях; но это тоже был «семьянин». Жалкий и чрезвычайно тихий молодой человек, впрочем лет уже тридцати, с значительным образованием, но больше самоучка. Он был бе­ден, женат, служил и содержал тетку и сестру своей жены. Супруга его да и все дамы были самых последних убеждений, но всё это выходило у них несколь­ко грубовато, именно — тут была «идея, попавшая на улицу», как выразил­ся когда-то Степан Трофимович по другому поводу. Они всё брали из книжек и, по первому даже слуху из столичных прогрессивных уголков наших, готовы были выбросить за окно всё что угодно, лишь бы только советовали выбрасы­вать. Madame Виргинская занималась у нас в городе повивальною професси­ей; в девицах она долго жила в Петербурге. Сам Виргинский был человек ред­кой чистоты сердца, и редко я встречал более честный душевный огонь. «Я никогда, никогда не отстану от этих светлых надежд», — говаривал он мне с сияющими глазами. О «светлых надеждах» он говорил всегда тихо, с сладо- стию, полушепотом, как бы секретно. Он был довольно высокого роста, но чрезвычайно тонок и узок в плечах, с необыкновенно жиденькими, рыжевато­го оттенка волосиками. Все высокомерные насмешки Степана Трофимовича над некоторыми из его мнений он принимал кротко, возражал же ему иногда очень серьезно и во многом ставил его в тупик. Степан Трофимович обращал­ся с ним ласково, да и вообще ко всем нам относился отечески.

Все вы из «недосиженных»[155], — шутливо замечал он Виргинскому, — все подобные вам, хотя в вас, Виргинский, я и не замечал той огра-ни-чен-но- сти, какую встречал в Петербурге chez ces seminaristes[156], но все-таки вы «недо- сиженные». Шатову очень хотелось бы высидеться, но и он недосиженный.

А я? — спрашивал Липутин.

А вы просто золотая средина[157], которая везде уживется. по-своему.

Липутин обижался.

Рассказывали про Виргинского, и, к сожалению, весьма достоверно, что супруга его, не пробыв с ним и году в законном браке, вдруг объявила ему, что он отставлен и что она предпочитает Лебядкина. Этот Лебядкин, какой-то за­езжий, оказался потом лицом весьма подозрительным и вовсе даже не был отставным штабс-капитаном, как сам титуловал себя[158]. Он только умел кру­тить усы, пить и болтать самый неловкий вздор, какой только можно вообра­зить себе. Этот человек пренеделикатно тотчас же к ним переехал, обрадовав­шись чужому хлебу, ел и спал у них и стал, наконец, третировать хозяина свы­сока. Уверяли, что Виргинский, при объявлении ему женой отставки, сказал ей: «Друг мой, до сих пор я только любил тебя, теперь уважаю»[159], но вряд ли в самом деле произнесено было такое древнеримское изречение; напротив, говорят, навзрыд плакал. Однажды, недели две после отставки, все они, всем «семейством», отправились за город, в рощу, кушать чай вместе с знакомы­ми. Виргинский был как-то лихорадочно-весело настроен и участвовал в тан- цах[160]; но вдруг и без всякой предварительной ссоры схватил гиганта Лебядки- на, канканировавшего соло[161], обеими руками за волосы, нагнул и начал таскать его с визгами, криками и слезами. Гигант до того струсил, что даже не защи­щался и всё время, как его таскали, почти не прерывал молчания; но после та­ски обиделся со всем пылом благородного человека. Виргинский всю ночь на коленях умолял жену о прощении; но прощения не вымолил, потому что все- таки не согласился пойти извиниться пред Лебядкиным; кроме того, был об­личен в скудости убеждений и в глупости; последнее потому, что, объясняясь с женщиной, стоял на коленях. Штабс-капитан вскоре скрылся и явился опять в нашем городе только в самое последнее время, с своею сестрой и с новыми целями; но о нем впереди. Не мудрено, что бедный «семьянин» отводил у нас душу и нуждался в нашем обществе. О домашних делах своих он никогда, впрочем, у нас не высказывался. Однажды только, возвращаясь со мною от Степана Трофимовича, заговорил было отдаленно о своем положении, но тут же, схватив меня за руку, пламенно воскликнул:

— Это ничего; это только частный случай; это нисколько, нисколько не помешает «общему делу»!

Являлись к нам в кружок и случайные гости; ходил жидок Лямшин, ходил капитан Картузов[162]. Бывал некоторое время один любознательный старичок, но помер. Привел было Липутин ссыльного ксендза Слоньцевского, и некото­рое время его принимали по принципу, но потом и принимать не стали.

IX

Одно время в городе передавали о нас, что кружок наш рассадник вольно­думства, разврата и безбожия; да и всегда крепился этот слух. А между тем у нас была одна самая невинная, милая, вполне русская веселенькая либеральная болтовня. «Высший либерализм» и «высший либерал», то есть либерал без всякой цели, возможны только в одной России. Степану Трофимовичу, как и всякому остроумному человеку, необходим был слушатель, и, кроме того, необ­ходимо было сознание о том, что он исполняет высший долг пропаганды идей. А наконец, надобно же было с кем-нибудь выпить шампанского и обменяться за вином известного сорта веселенькими мыслями о России и «русском духе», о Боге вообще и о «русском Боге» в особенности[163]; повторить в сотый раз всем известные и всеми натверженные русские скандалезные анекдотцы. Не прочь мы были и от городских сплетень, причем доходили иногда до строгих высо­конравственных приговоров. Впадали и в общечеловеческое, строго рассужда­ли о будущей судьбе Европы и человечества; докторально предсказывали, что Франция после цезаризма разом ниспадет на степень второстепенного госу­дарства¹, и совершенно были уверены, что это ужасно скоро и легко может сде­латься. Папе давным-давно предсказали мы роль простого митрополита в объ­единенной Италии² и были совершенно убеждены, что весь этот тысячелетний вопрос, в наш век гуманности, промышленности и железных дорог, одно толь­ко плевое дело. Но ведь «высший русский либерализм» иначе и не относится к делу. Степан Трофимович говаривал иногда об искусстве, и весьма хорошо, но несколько отвлеченно. Вспоминал иногда о друзьях своей молодости, — всё о лицах, намеченных в истории нашего развития, — вспоминал с умилением и благоговением, но несколько как бы с завистью. Если уж очень становилось скучно, то жидок Лямшин (маленький почтамтский чиновник), мастер на фор­тепиано, садился играть, а в антрактах представлял свинью, грозу, роды с пер­вым криком ребенка и пр., и пр.; для того только и приглашался. Если уж очень подпивали, — а это случалось, хотя и не часто, — то приходили в восторг, и даже раз хором, под аккомпанемент Лямшина, пропели «Марсельезу»[164], толь­ко не знаю, хорошо ли вышло. Великий день девятнадцатого февраля[165] мы встретили восторженно и задолго еще начали осушать в честь его тосты. Это было еще давно-давно, тогда еще не было ни Шатова, ни Виргинского, и Сте­пан Трофимович еще жил в одном доме с Варварой Петровной. За несколько времени до великого дня Степан Трофимович повадился было бормотать про себя известные, хотя несколько неестественные стихи, должно быть сочинен­ные каким-нибудь прежним либеральным помещиком:

Идут мужики и несут топоры,

Что-то страшное будет.[166]

Кажется, что-то в этом роде, буквально не помню. Варвара Петровна раз подслушала и крикнула ему: «Вздор, вздор!» — и вышла во гневе. Липутин, при этом случившийся, язвительно заметил Степану Трофимовичу:

А жаль, если господам помещикам бывшие их крепостные и в самом деле нанесут на радостях некоторую неприятность.

И он черкнул указательным пальцем вокруг своей шеи.

Cher ami,[167] — благодушно заметил ему Степан Трофимович, — поверьте, что это (он повторил жест вокруг шеи) нисколько не принесет пользы ни на­шим помещикам, ни всем нам вообще. Мы и без голов ничего не сумеем устро­ить, несмотря на то что наши головы всего более и мешают нам понимать.

Замечу, что у нас многие полагали, что в день манифеста будет нечто нео­бычайное, в том роде, как предсказывал Липутин, и всё ведь так называемые знатоки народа и государства. Кажется, и Степан Трофимович разделял эти мысли, и до того даже, что почти накануне великого дня стал вдруг проситься у Варвары Петровны за границу; одним словом, стал беспокоиться[168]. Но про­шел великий день, прошло и еще некоторое время, и высокомерная улыбка появилась опять на устах Степана Трофимовича. Он высказал пред нами не­сколько замечательных мыслей о характере русского человека вообще и рус­ского мужичка в особенности[169].

— Мы, как торопливые люди, слишком поспешили с нашими мужичка­ми, — заключил он свой ряд замечательных мыслей, — мы их ввели в моду, и целый отдел литературы, несколько лет сряду, носился с ними как с ново­открытою драгоценностью. Мы надевали лавровые венки на вшивые головы. Русская деревня, за всю тысячу лет, дала нам лишь одного Комаринского[170]. За­мечательный русский поэт, не лишенный притом остроумия, увидев в первый раз на сцене великую Рашель, воскликнул в восторге: «Не променяю Рашель на мужика!»[171] Я готов пойти дальше: я и всех русских мужичков отдам в обмен за одну Рашель[172]. Пора взглянуть трезвее и не смешивать нашего родного сиво­лапого дегтя с bouquet de l'imperatrice[173].

Липутин тотчас же согласился, но заметил, что покривить душой и похва­лить мужичков все-таки было тогда необходимо для направления; что даже дамы высшего общества заливались слезами, читая «Антона Горемыку»[174], а некоторые из них так даже из Парижа написали в Россию своим управляю­щим, чтоб от сей поры обращаться с крестьянами как можно гуманнее.

Случилось, и как нарочно сейчас после слухов об Антоне Петрове[175], что и в нашей губернии, и всего-то в пятнадцати верстах от Скворешников, прои­зошло некоторое недоразумение, так что сгоряча послали команду. В этот раз Степан Трофимович до того взволновался, что даже и нас напугал. Он кри­чал в клубе, что войска надо больше, чтобы призвали из другого уезда по теле­графу; бегал к губернатору и уверял его, что он тут ни при чем; просил, чтобы не замешали его как-нибудь, по старой памяти, в дело, и предлагал немедлен­но написать о его заявлении в Петербург, кому следует. Хорошо, что всё это скоро прошло и разрешилось ничем; но только я подивился тогда на Степана Трофимовича.

Года через три, как известно, заговорили о национальности и зародилось «общественное мнение»[176]. Степан Трофимович очень смеялся.

— Друзья мои, — учил он нас, — наша национальность, если и в самом деле «зародилась», как они там теперь уверяют в газетах, — то сидит еще в школе, в немецкой какой-нибудь петершуле[177], за немецкою книжкой и твер­дит свой вечный немецкий урок, а немец-учитель ставит ее на колени, когда понадобится. За учителя-немца хвалю; но вероятнее всего, что ничего не слу­чилось и ничего такого не зародилось, а идет всё как прежде шло, то есть под покровительством Божиим. По-моему, и довольно бы для России, pour notre sainte Russie[178]. Притом же все эти всеславянства и национальности — всё это слишком старо, чтобы быть новым. Национальность, если хотите, никогда и не являлась у нас иначе как в виде клубной барской затеи, и вдобавок еще мо­сковской. Я, разумеется, не про Игорево время говорю[179]. И, наконец, всё от праздности. У нас всё от праздности, и доброе и хорошее. Всё от нашей бар­ской, милой, образованной, прихотливой праздности! Я тридцать тысяч лет про это твержу. Мы своим трудом жить не умеем. И что они там развозили­сь теперь с каким-то «зародившимся» у нас общественным мнением, — так вдруг, ни с того ни с сего, с неба соскочило? Неужто не понимают, что для при­обретения мнения первее всего надобен труд, собственный труд, собственный почин в деле, собственная практика! Даром никогда ничего не достанется. Бу­дем трудиться, будем и свое мнение иметь. А так как мы никогда не будем тру­диться, то и мнение иметь за нас будут те, кто вместо нас до сих пор работал, то есть всё та же Европа, всё те же немцы — двухсотлетние учителя наши. К тому же Россия есть слишком великое недоразумение, чтобы нам одним его разре­шить, без немцев и без труда. Вот уже двадцать лет, как я бью в набат и зову к труду! Я отдал жизнь на этот призыв и, безумец, веровал! Теперь уже не верую, но звоню и буду звонить до конца, до могилы; буду дергать веревку, пока не за­звонят к моей панихиде!

Увы! мы только поддакивали. Мы аплодировали учителю нашему, да с ка­ким еще жаром! А что, господа, не раздается ли и теперь, подчас сплошь да рядом, такого же «милого», «умного», «либерального» старого русского вздора? В Бога учитель наш веровал. «Не понимаю, почему меня все здесь выставляют безбожником? — говаривал он иногда, — я в Бога верую, mais distinguons[180], я верую, как в существо, себя лишь во мне сознающее[181]. Не могу же я веровать, как моя Настасья (служанка) или как какой-нибудь барин, ве­рующий „на всякий случай", — или как наш милый Шатов, — впрочем, нет, Шатов не в счет, Шатов верует насильно, как московский славянофил. Что же касается до христианства, то, при всем моем искреннем к нему уважении, я — не христианин. Я скорее древний язычник, как великий Гете или как древний грек[182]. И одно уже то, что христианство не поняло женщину, — что так велико­лепно развила Жорж-Занд в одном из своих гениальных романов[183]. Насчет же поклонений, постов и всего прочего, то не понимаю, кому какое до меня дело? Как бы ни хлопотали здесь наши доносчики, а иезуитом я быть не желаю. В сорок седьмом году Белинский, будучи за границей, послал к Гоголю извест­ное свое письмо и в нем горячо укорял того, что тот верует „в какого-то Бога"[184]. Entre nous soit dit[185], ничего не могу вообразить себе комичнее того мгновения, когда Гоголь (тогдашний Гоголь!) прочел это выражение и. всё письмо! Но, откинув смешное, и так как я все-таки с сущностию дела согласен, то скажу и укажу: вот были люди! Сумели же они любить свой народ, сумели же постра­дать за него, сумели же пожертвовать для него всем и сумели же в то же вре­мя не сходиться с ним, когда надо, не потворствовать ему в известных поняти­ях. Не мог же в самом деле Белинский искать спасения в постном масле или в редьке с горохом!..»

Но тут вступался Шатов.

Никогда эти ваши люди не любили народа, не страдали за него и ничем для него не пожертвовали, как бы ни воображали это сами, себе в утеху! — уг­рюмо проворчал он, потупившись и нетерпеливо повернувшись на стуле.

Это они-то не любили народа! — завопил Степан Трофимович. — О, как они любили Россию!

Ни России, ни народа! — завопил и Шатов, сверкая глазами. — Нель­зя любить то, чего не знаешь, а они ничего в русском народе не смыслили! Все они, и вы вместе с ними, просмотрели русский народ сквозь пальцы[186], а Белин­ский особенно; уж из того самого письма его к Гоголю это видно. Белинский, точь-в-точь как Крылова Любопытный, не приметил слона в кунсткамере, а всё внимание свое устремил на французских социальных букашек[187]; так и по­кончил на них. А ведь он еще, пожалуй, всех вас умнее был! Вы мало того что просмотрели народ, — вы с омерзительным презрением к нему относились, уж по тому одному, что под народом вы воображали себе один только фран­цузский народ, да и то одних парижан, и стыдились, что русский народ не та­ков. И это голая правда! А у кого нет народа, у того нет и Бога![188] Знайте навер­но, что все те, которые перестают понимать свой народ и теряют с ним свои связи, тотчас же, по мере того, теряют и веру отеческую, становятся или ате­истами, или равнодушными. Верно говорю! Это факт, который оправдается. Вот почему и вы все и мы все теперь — или гнусные атеисты, или равнодуш­ная, развратная дрянь, и ничего больше! И вы тоже, Степан Трофимович, я вас нисколько не исключаю, даже на ваш счет и говорил, знайте это!

Обыкновенно, проговорив подобный монолог (а с ним это часто случа­лось), Шатов схватывал свой картуз и бросался к дверям, в полной уверенно­сти, что уж теперь всё кончено и что он совершенно и навеки порвал свои дру­жеские отношения к Степану Трофимовичу. Но тот всегда успевал остановить его вовремя.

— А не помириться ль нам, Шатов, после всех этих милых словечек? — го­варивал он, благодушно протягивая ему с кресел руку.

Неуклюжий, но стыдливый Шатов нежностей не любил. Снаружи человек был грубый, но про себя, кажется, деликатнейший. Хоть и терял часто меру, но первый страдал от того сам. Проворчав что-нибудь под нос на призывные слова Степана Трофимовича и потоптавшись, как медведь, на месте, он вдруг неожиданно ухмылялся, откладывал свой картуз и садился на прежний стул, упорно смотря в землю. Разумеется, приносилось вино, и Степан Трофимо­вич провозглашал какой-нибудь подходящий тост, например хоть в память которого-нибудь из прошедших деятелей.

Глава вторая

ПРИНЦ ГАРРИ. СВАТОВСТВО

I

На земле существовало еще одно лицо, к которому Варвара Петровна была привязана не менее как к Степану Трофимовичу, — единственный сын ее, Нико­лай Всеволодович Ставрогин. Для него-то и приглашен был Степан Трофимо­вич в воспитатели. Мальчику было тогда лет восемь, а легкомысленный генерал Ставрогин, отец его, жил в то время уже в разлуке с его мамашей, так что ребенок возрос под одним только ее попечением. Надо отдать справедливость Степану Трофимовичу, он умел привязать к себе своего воспитанника. Весь секрет его за­ключался в том, что он и сам был ребенок. Меня тогда еще не было, а в истинном друге он постоянно нуждался. Он не задумался сделать своим другом такое ма­ленькое существо, едва лишь оно капельку подросло. Как-то так естественно со­шлось, что между ними не оказалось ни малейшего расстояния. Он не раз про­буждал своего десяти- или одиннадцатилетнего друга ночью, единственно чтоб излить пред ним в слезах свои оскорбленные чувства или открыть ему какой- нибудь домашний секрет, не замечая, что это совсем уже непозволительно. Они бросались друг другу в объятия и плакали. Мальчик знал про свою мать, что она его очень любит, но вряд ли очень любил ее сам. Она мало с ним говорила, редко в чем его очень стесняла, но пристально следящий за ним ее взгляд он всегда как- то болезненно ощущал на себе. Впрочем, во всем деле обучения и нравственного развития мать вполне доверяла Степану Трофимовичу. Тогда еще она вполне в него веровала. Надо думать, что педагог несколько расстроил нервы своего вос­питанника. Когда его, по шестнадцатому году, повезли в лицей, то он был тще­душен и бледен, странно тих и задумчив. (Впоследствии он отличался чрезвы­чайною физическою силой.) Надо полагать тоже, что друзья плакали, бросаясь ночью взаимно в объятия, не всё об одних каких-нибудь домашних анекдотцах. Степан Трофимович сумел дотронуться в сердце своего друга до глубочайших струн и вызвать в нем первое, еще неопределенное ощущение той вековечной, священной тоски, которую иная избранная душа, раз вкусив и познав, уже не променяет потом никогда на дешевое удовлетворение. (Есть и такие любители, которые тоской этой дорожат более самого радикального удовлетворения, если б даже таковое и было возможно.) Но во всяком случае хорошо было, что птенца и наставника, хоть и поздно, а развели в разные стороны.

Из лицея молодой человек в первые два года приезжал на вакацию. Во вре­мя поездки в Петербург Варвары Петровны и Степана Трофимовича он при­сутствовал иногда на литературных вечерах, бывавших у мамаши, слушал и наблюдал. Говорил мало и всё по-прежнему был тих и застенчив. К Степану Трофимовичу относился с прежним нежным вниманием, но уже как-то сдер­жаннее: о высоких предметах и о воспоминаниях прошлого видимо удалялся с ним заговаривать. Кончив курс, он, по желанию мамаши, поступил в военную службу и вскоре был зачислен в один из самых видных гвардейских кавалерий­ских полков. Показаться мамаше в мундире он не приехал и редко стал писать из Петербурга. Денег Варвара Петровна посылала ему не жалея, несмотря на то что после реформы доход с ее имений упал до того, что в первое время она и половины прежнего дохода не получала. У ней, впрочем, накоплен был дол­гою экономией некоторый, не совсем маленький капитал. Ее очень интересо­вали успехи сына в высшем петербургском обществе. Что не удалось ей, то уда­лось молодому офицеру, богатому и с надеждами. Он возобновил такие зна­комства, о которых она и мечтать уже не могла, и везде был принят с большим удовольствием. Но очень скоро начали доходить к Варваре Петровне довольно странные слухи: молодой человек как-то безумно и вдруг закутил. Не то чтоб он играл или очень пил; рассказывали только о какой-то дикой разнузданно­сти, о задавленных рысаками людях[189], о зверском поступке с одною дамой хо­рошего общества, с которою он был в связи, а потом оскорбил ее публично. Что-то даже слишком уж откровенно грязное было в этом деле. Прибавляли сверх того, что он какой-то бретер[190], привязывается и оскорбляет из удоволь­ствия оскорбить. Варвара Петровна волновалась и тосковала. Степан Трофи­мович уверял ее, что это только первые, буйные порывы слишком богатой ор­ганизации, что море уляжется и что всё это похоже на юность принца Гарри, кутившего с Фальстафом, Пойнсом и мистрис Квикли, описанную у Шекспи­ра[191]. Варвара Петровна на этот раз не крикнула: «Вздор, вздор!», как повади­лась в последнее время покрикивать очень часто на Степана Трофимовича, а, напротив, очень прислушалась, велела растолковать себе подробнее, сама взя­ла Шекспира и с чрезвычайным вниманием прочла бессмертную хронику. Но хроника ее не успокоила, да и сходства она не так много нашла. Она лихорадоч­но ждала ответов на несколько своих писем. Ответы не замедлили; скоро было получено роковое известие, что принц Гарри имел почти разом две дуэли, кру­гом был виноват в обеих, убил одного из своих противников наповал, а друго­го искалечил и вследствие таковых деяний был отдан под суд. Дело кончилось разжалованием в солдаты, с лишением прав и ссылкой на службу в один из пе­хотных армейских полков, да и то еще по особенной милости.

В шестьдесят третьем году ему как-то удалось отличиться; ему дали кре­стик и произвели в унтер-офицеры[192], а затем как-то уж скоро и в офицеры. Во всё это время Варвара Петровна отправила, может быть, до сотни писем в сто­лицу с просьбами и мольбами. Она позволила себе несколько унизиться в та­ком необычайном случае. После производства молодой человек вдруг вышел в отставку, в Скворешники опять не приехал, а к матери совсем уже перестал писать. Узнали наконец, посторонними путями, что он опять в Петербурге, но что в прежнем обществе его уже не встречали вовсе; он куда-то как бы спря­тался. Доискались, что он живет в какой-то странной компании, связался с каким-то отребьем петербургского населения, с какими-то бессапожными чи­новниками, отставными военными, благородно просящими милостыню, пья­ницами, посещает их грязные семейства, дни и ночи проводит в темных тру­щобах и Бог знает в каких закоулках, опустился, оборвался и что, стало быть, это ему нравится. Денег у матери он не просил; у него было свое именьице — бывшая деревенька генерала Ставрогина, которое хоть что-нибудь да давало же доходу и которое, по слухам, он сдал в аренду одному саксонскому немцу. Наконец мать умолила его к ней приехать, и принц Гарри появился в нашем городе. Тут-то я в первый раз и разглядел его, а дотоле никогда не видывал.

Это был очень красивый молодой человек, лет двадцати пяти, и, призна­юсь, поразил меня. Я ждал встретить какого-нибудь грязного оборванца, ис­питого от разврата и отдающего водкой. Напротив, это был самый изящный джентльмен из всех, которых мне когда-либо приходилось видеть, чрезвычай­но хорошо одетый, державший себя так, как мог держать себя только госпо­дин, привыкший к самому утонченному благообразию. Не я один был удив­лен: удивлялся и весь город, которому, конечно, была уже известна вся биогра­фия господина Ставрогина, и даже с такими подробностями, что невозможно было представить, откуда они могли получиться, и, что всего удивительнее, из которых половина оказалась верною. Все наши дамы были без ума от ново­го гостя. Они резко разделились на две стороны — в одной обожали его, а в другой ненавидели до кровомщения; но без ума были и те и другие. Одних особенно прельщало, что на душе его есть, может быть, какая-нибудь роковая тайна; другим положительно нравилось, что он убийца. Оказалось тоже, что он был весьма порядочно образован; даже с некоторыми познаниями. Позна­ний, конечно, не много требовалось, чтобы нас удивить; но он мог судить и о насущных, весьма интересных темах, и, что всего драгоценнее, с замечатель­ною рассудительностию. Упомяну как странность: все у нас, чуть не с перво­го дня, нашли его чрезвычайно рассудительным человеком. Он был не очень разговорчив, изящен без изысканности, удивительно скромен и в то же время смел и самоуверен, как у нас никто. Наши франты смотрели на него с завистью и совершенно пред ним стушевывались. Поразило меня тоже его лицо: воло­сы его были что-то уж очень черны, светлые глаза его что-то уж очень спокой­ны и ясны, цвет лица что-то уж очень нежен и бел, румянец что-то уж слиш­ком ярок и чист, зубы как жемчужины, губы как коралловые, — казалось бы, писаный красавец, а в то же время как будто и отвратителен. Говорили, что лицо его напоминает маску[193]; впрочем, многое говорили, между прочим, и о чрезвычайной телесной его силе. Росту он был почти высокого. Варвара Пет­ровна смотрела на него с гордостию, но постоянно с беспокойством. Он про­жил у нас с полгода — вяло, тихо, довольно угрюмо; являлся в обществе и с не­уклонным вниманием исполнял весь наш губернский этикет. Губернатору, по отцу, он был сродни и в доме его принят как близкий родственник. Но прош­ло несколько месяцев, и вдруг зверь показал свои когти.

Кстати замечу в скобках, что милый, мягкий наш Иван Осипович, бывший наш губернатор, был несколько похож на бабу, но хорошей фамилии и со свя­зями, — чем и объясняется то, что он просидел у нас столько лет, постоянно отмахиваясь руками от всякого дела. По хлебосольству его и гостеприимст­ву ему бы следовало быть предводителем дворянства старого доброго време­ни, а не губернатором в такое хлопотливое время, как наше. В городе посто- ян но говорили, что управляет губернией не он, а Варвара Петровна. Конеч­но, это было едко сказано, но, однако же, — решительная ложь. Да и мало ли было на этот счет потрачено у нас остроумия. Напротив, Варвара Петровна, в последние годы, особенно и сознательно устранила себя от всякого высшего назначения, несмотря на чрезвычайное уважение к ней всего общества, и до­бровольно заключилась в строгие пределы, ею самою себе поставленные. Вме­сто высших назначений она вдруг начала заниматься хозяйством и в два-три года подняла доходность своего имения чуть не на прежнюю степень. Вме­сто прежних поэтических порывов (поездки в Петербург, намерения издавать журнал и пр.) она стала копить и скупиться. Даже Степана Трофимовича отда­лила от себя, позволив ему нанимать квартиру в другом доме (о чем тот давно уже приставал к ней сам под разными предлогами). Мало-помалу Степан Тро­фимович стал называть ее прозаическою женщиной или еще шутливее: «сво­им прозаическим другом». Разумеется, эти шутки он позволял себе не иначе как в чрезвычайно почтительном виде и долго выбирая удобную минуту.

Все мы, близкие, понимали, — а Степан Трофимович чувствительнее всех нас, — что сын явился пред нею теперь как бы в виде новой надежды и даже в виде какой-то новой мечты. Страсть ее к сыну началась со времени удач его в петербургском обществе и особенно усилилась с той минуты, когда получено было известие о разжаловании его в солдаты. А между тем она очевидно боя­лась его и казалась пред ним словно рабой. Заметно было, что она боялась че­го-то неопределенного, таинственного, чего и сама не могла бы высказать, и много раз неприметно и пристально приглядывалась к Nicolas, что-то сообра­жая и разгадывая, и вот — зверь вдруг выпустил свои когти.

II

Наш принц вдруг, ни с того ни с сего, сделал две-три невозможные дерзо­сти разным лицам, то есть главное именно в том состояло, что дерзости эти совсем неслыханные, совершенно ни на что не похожие, совсем не такие, ка­кие в обыкновенном употреблении, совсем дрянные и мальчишнические, и черт знает для чего, совершенно без всякого повода. Один из почтеннейших старшин нашего клуба, Павел Павлович Гаганов, человек пожилой и даже за­служенный, взял невинную привычку ко всякому слову с азартом приговари­вать: «Нет-с, меня не проведут за нос!» Оно и пусть бы. Но однажды в клубе, когда он, по какому-то горячему поводу, проговорил этот афоризм собравшей­ся около него кучке клубных посетителей (и всё людей не последних), Нико­лай Всеволодович, стоявший в стороне один и к которому никто и не обра­щался, вдруг подошел к Павлу Павловичу, неожиданно, но крепко ухватил его за нос двумя пальцами и успел протянуть за собою по зале два-три шага[194]. Зло­бы он не мог иметь никакой на господина Гаганова. Можно было подумать, что это чистое школьничество, разумеется непростительнейшее; и, однако же, рассказывали потом, что он в самое мгновение операции был почти задумчив, «точно как бы с ума сошел»; но это уже долго спустя припомнили и сообра­зили. Сгоряча все сначала запомнили только второе мгновение, когда он уже наверно всё понимал в настоящем виде и не только не смутился, но, напротив, улыбался злобно и весело, «без малейшего раскаяния». Шум поднялся ужас­нейший; его окружили. Николай Всеволодович повертывался и посматривал кругом, не отвечая никому и с любопытством приглядываясь к восклицавшим лицам. Наконец, вдруг как будто задумался опять, — так по крайней мере пе­редавали, — нахмурился, твердо подошел к оскорбленному Павлу Павловичу и скороговоркой, с видимою досадой, пробормотал:

— Вы, конечно, извините. Я, право, не знаю, как мне вдруг захотелось. глупость.

Небрежность извинения равнялась новому оскорблению. Крик поднялся еще пуще. Николай Всеволодович пожал плечами и вышел.

Всё это было очень глупо, не говоря уже о безобразии — безобразии рас­считанном и умышленном, как казалось с первого взгляда, а стало быть, состав­лявшем умышленное, до последней степени наглое оскорбление всему нашему обществу. Так и было это всеми понято. Начали с того, что немедленно и еди­нодушно исключили господина Ставрогина из числа членов клуба; затем поре­шили от лица всего клуба обратиться к губернатору и просить его немедленно (не дожидаясь, пока дело начнется формально судом) обуздать вредного буяна, столичного «бретера, вверенною ему административною властию, и тем огра­дить спокойствие всего порядочного круга нашего города от вредных посягно­вений». С злобною невинностию прибавляли при этом, что, «может быть, и на господина Ставрогина найдется какой-нибудь закон». Именно эту фразу при­готовляли губернатору, чтоб уколоть его за Варвару Петровну. Размазывали с наслаждением. Губернатора, как нарочно, не случилось тогда в городе; он уехал неподалеку крестить ребенка у одной интересной и недавней вдовы[195], оставшей­ся после мужа в интересном положении; но знали, что он скоро воротится. В ожидании же устроили почтенному и обиженному Павлу Павловичу целую ова­цию: обнимали и целовали его; весь город перебывал у него с визитом. Про­ектировали даже в честь его по подписке обед, и только по усиленной его же просьбе оставили эту мысль, — может быть, смекнув наконец, что человека все- таки протащили за нос и что, стало быть, очень-то уж торжествовать нечего.

И, однако, как же это случилось? Как могло это случиться? Замечательно именно то обстоятельство, что никто у нас, в целом городе, не приписал этого дикого поступка сумасшествию. Значит, от Николая Всеволодовича, и от ум­ного, наклонны были ожидать таких же поступков. С своей стороны, я даже до сих пор не знаю, как объяснить, несмотря даже на вскоре последовавшее событие, казалось бы всё объяснившее и всех, по-видимому, умиротворившее. Прибавлю тоже, что четыре года спустя Николай Всеволодович на мой осто­рожный вопрос насчет этого прошедшего случая в клубе ответил нахмурив­шись: «Да, я был тогда не совсем здоров». Но забегать вперед нечего.

Любопытен был для меня и тот взрыв всеобщей ненависти, с которою все у нас накинулись тогда на «буяна и столичного бретера». Непременно хотели ви­деть наглый умысел и рассчитанное намерение разом оскорбить всё общество. Подлинно не угодил человек никому и, напротив, всех вооружил, — а чем бы, кажется? До последнего случая он ни разу ни с кем не поссорился и никого не оскорбил, а уж вежлив был так, как кавалер с модной картинки, если бы только тот мог заговорить. Полагаю, что за гордость его ненавидели. Даже наши дамы, начавшие обожанием, вопили теперь против него еще пуще мужчин.

Варвара Петровна была ужасно поражена. Она призналась потом Степа­ну Трофимовичу, что всё это она давно предугадывала, все эти полгода каж­дый день, и даже именно в «этом самом роде» — признание замечательное со стороны родной матери. «Началось!» — подумала она содрогаясь. На дру­гое утро после рокового вечера в клубе она приступила, осторожно, но реши­тельно, к объяснению с сыном, а между тем вся так и трепетала, бедная, не­смотря на решимость. Она всю ночь не спала и даже ходила рано утром со­вещаться к Степану Трофимовичу и у него заплакала, чего никогда еще с нею при людях не случалось. Ей хотелось, чтобы Nicolas по крайней мере хоть что- нибудь ей сказал, хоть объясниться бы удостоил. Nicolas, всегда столь вежли­вый и почтительный с матерью, слушал ее некоторое время насупившись, но очень серьезно; вдруг встал, не ответив ни слова, поцеловал у ней ручку и вы­шел. А в тот же день, вечером, как нарочно, подоспел и другой скандал, хотя и гораздо послабее и пообыкновеннее первого, но тем не менее, благодаря все­общему настроению, весьма усиливший городские вопли.

Именно подвернулся наш приятель Липутин. Он явился к Николаю Все­володовичу тотчас после объяснения того с мамашей и убедительно просил его сделать честь пожаловать к нему в тот же день на вечеринку по поводу дня рождения его жены. Варвара Петровна уже давно с содроганием смотрела на такое низкое направление знакомств Николая Всеволодовича, но заметить ему ничего не смела на этот счет. Он уже и кроме того завел несколько зна­комств в этом третьестепенном слое нашего общества и даже еще ниже, — но уж такую имел наклонность. У Липутина же в доме до сих пор еще не был, хотя с ним самим и встречался. Он угадал, что Липутин зовет его теперь вследствие вчерашнего скандала в клубе и что он, как местный либерал, от этого сканда­ла в восторге, искренно думает, что так и надо поступать с клубными старши­нами и что это очень хорошо. Николай Всеволодович рассмеялся и обещал приехать.

Гостей набралось множество; народ был неказистый, но разбитной. Само­любивый и завистливый Липутин всего только два раза в год созывал гостей, но уж в эти разы не скупился. Самый почетнейший гость, Степан Трофимо­вич, по болезни не приехал. Подавали чай, стояла обильная закуска и водка; играли на трех столах, а молодежь в ожидании ужина затеяла под фортепиано танцы. Николай Всеволодович поднял мадам Липутину — чрезвычайно хоро­шенькую дамочку, ужасно пред ним робевшую, — сделал с нею два тура, усел­ся подле, разговорил, рассмешил ее. Заметив наконец, какая она хорошень­кая, когда смеется, он вдруг, при всех гостях, обхватил ее за талию и поцеловал в губы, раза три сряду, в полную сласть. Испуганная бедная женщина упала в обморок. Николай Всеволодович взял шляпу, подошел к оторопевшему среди всеобщего смятения супругу, глядя на него сконфузился и сам и, пробормотав ему наскоро: «Не сердитесь», вышел. Липутин побежал за ним в переднюю, собственноручно подал ему шубу и с поклонами проводил с лестницы. Но завтра же как раз подоспело довольно забавное прибавление к этой, в сущно­сти невинной, истории, говоря сравнительно, — прибавление, доставившее с тех пор Липутину некоторый даже почет, которым он и сумел воспользовать­ся в полную свою выгоду.

Часов в десять утра в доме госпожи Ставрогиной явилась работница Ли- путина, Агафья, развязная, бойкая и румяная бабенка, лет тридцати, послан­ная им с поручением к Николаю Всеволодовичу и непременно желавшая «по­видать их самих-с». У него очень болела голова, но он вышел. Варваре Пет­ровне удалось присутствовать при передаче поручения.

Сергей Васильич (то есть Липутин), — бойко затараторила Агафья, — перво-наперво приказали вам очень кланяться и о здоровье спросить-с, как после вчерашнего изволили почивать и как изволите теперь себя чувствовать, после вчерашнего-c?

Николай Всеволодович усмехнулся.

Кланяйся и благодари, да скажи ты своему барину от меня, Агафья, что он самый умный человек во всем городе.

А они против этого приказали вам отвечать-с, — еще бойчее подхвати­ла Агафья, — что они и без вас про то знают и вам того же желают.

Вот! да как он мог узнать про то, что я тебе скажу?

Уж не знаю, каким это манером узнали-с, а когда я вышла и уж весь про­улок прошла, слышу, они меня догоняют без картуза-с: «Ты, говорят, Агафь- юшка, если, по отчаянии, прикажут тебе: „Скажи, дескать, своему барину, что он умней во всем городе", так ты им тотчас на то не забудь: „Сами очинно хо­рошо про то знаем-с и вам того же самого желаем-с..."»

III

Наконец произошло объяснение и с губернатором. Милый, мягкий наш Иван Осипович только что воротился и только что успел выслушать горячую клубную жалобу. Без сомнения, надо было что-нибудь сделать, но он смутил­ся. Гостеприимный наш старичок тоже как будто побаивался своего молодо­го родственника. Он решился, однако, склонить его извиниться пред клубом и пред обиженным, но в удовлетворительном виде, и если потребуется, то и письменно; а затем мягко уговорить его нас оставить, уехав, например, для лю­бознательности в Италию и вообще куда-нибудь за границу. В зале, куда вы­шел он принять на этот раз Николая Всеволодовича (в другие разы прогули­вавшегося, на правах родственника, по всему дому невозбранно), воспитан­ный Алеша Телятников, чиновник, а вместе с тем и домашний у губернатора человек, распечатывал в углу у стола пакеты; а в следующей комнате, у ближай­шего к дверям залы окна, поместился один заезжий, толстый и здоровый пол­ковник, друг и бывший сослуживец Ивана Осиповича, и читал «Голос»[196], ра­зумеется не обращая никакого внимания на то, что происходило в зале; даже и сидел спиной. Иван Осипович заговорил отдаленно, почти шепотом, но всё несколько путался. Nicolas смотрел очень нелюбезно, совсем не по-родствен­ному, был бледен, сидел потупившись и слушал сдвинув брови, как будто пре­одолевая сильную боль.

Сердце у вас доброе, Nicolas, и благородное, — включил, между про­чим, старичок, — человек вы образованнейший, вращались в кругу высшем, да и здесь доселе держали себя образцом и тем успокоили сердце дорогой нам всем матушки вашей. И вот теперь всё опять является в таком загадочном и опасном для всех колорите! Говорю как друг вашего дома, как искренно любя­щий вас пожилой и вам родной человек, от которого нельзя обижаться. Ска­жите, что побуждает вас к таким необузданным поступкам, вне всяких приня­тых условий и мер? Что могут означать такие выходки, подобно как в бреду?

Nicolas слушал с досадой и с нетерпением. Вдруг как бы что-то хитрое и насмешливое промелькнуло в его взгляде.

Я вам, пожалуй, скажу, что побуждает, — угрюмо проговорил он и, оглядевшись, наклонился к уху Ивана Осиповича. Воспитанный Алеша Те­лятников отдалился еще шага на три к окну, а полковник кашлянул за «Го­лосом». Бедный Иван Осипович поспешно и доверчиво протянул свое ухо; он до крайности был любопытен. И вот тут-то и произошло нечто совершен­но невозможное, а с другой стороны, и слишком ясное в одном отношении. Старичок вдруг почувствовал, что Nicolas, вместо того чтобы прошептать ему какой-нибудь интересный секрет, вдруг прихватил зубами и довольно крепко стиснул в них верхнюю часть его уха[197]. Он задрожал, и дух его прервался.

Nicolas, что за шутки! — простонал он машинально, не своим го­лосом.

Алеша и полковник еще не успели ничего понять, да им и не видно было и до конца казалось, что те шепчутся; а между тем отчаянное лицо старика их тревожило. Они смотрели выпуча глаза друг на друга, не зная, броситься ли им на помощь, как было условлено, или еще подождать. Nicolas заметил, мо­жет быть, это и притиснул ухо побольнее.

Nicolas, Nicolas! — простонала опять жертва, — ну. пошутил и до­вольно.

Еще мгновение, и, конечно, бедный умер бы от испуга; но изверг помило­вал и выпустил ухо. Весь этот смертный страх продолжался с полную мину­ту, и со стариком после того приключился какой-то припадок. Но через пол­часа Nicolas был арестован и отведен, покамест, на гауптвахту, где и заперт в особую каморку, с особым часовым у дверей. Решение было резкое, но наш мягкий начальник до того рассердился, что решился взять на себя ответствен­ность даже пред самой Варварой Петровной. Ко всеобщему изумлению, этой даме, поспешно и в раздражении прибывшей к губернатору для немедленных объяснений, было отказано у крыльца в приеме; с тем она и отправилась, не выходя из кареты, обратно домой, не веря самой себе.

И наконец-то всё объяснилось! В два часа пополуночи арестант, дото­ле удивительно спокойный и даже заснувший, вдруг зашумел, стал неистово бить кулаками в дверь, с неестественною силой оторвал от оконца в дверях железную решетку, разбил стекло и изрезал себе руки. Когда караульный офи­цер прибежал с командой и ключами и велел отпереть каземат, чтобы бросить­ся на взбесившегося и связать его, то оказалось, что тот был в сильнейшей бе­лой горячке[198]; его перевезли домой к мамаше. Всё разом объяснилось. Все три наши доктора дали мнение, что и за три дня пред сим больной мог уже быть как в бреду и хотя и владел, по-видимому, сознанием и хитростию, но уже не здравым рассудком и волей, что, впрочем, подтверждалось и фактами. Выхо­дило таким образом, что Липутин раньше всех догадался. Иван Осипович, че­ловек деликатный и чувствительный, очень сконфузился; но любопытно, что и он считал, стало быть, Николая Всеволодовича способным на всякий сума­сшедший поступок в полном рассудке. В клубе тоже устыдились и недоумева­ли, как это они все слона не приметили[199] и упустили единственное возможное объяснение всем чудесам. Явились, разумеется, и скептики, но продержались не долго.

Nicolas пролежал с лишком два месяца. Из Москвы был выписан извест­ный врач для консилиума; весь город посетил Варвару Петровну. Она про­стила. Когда, к весне, Nicolas совсем уже выздоровел и, без всякого возра­жения, согласился на предложение мамаши съездить в Италию, то она же и упросила его сделать всем у нас прощальные визиты и при этом, сколь­ко возможно и где надо, извиниться. Nicolas согласился с большою охотой. В клубе известно было, что он имел с Павлом Павловичем Гагановым дели­катнейшее объяснение у того в доме, которым тот остался совершенно до­волен. Разъезжая по визитам, Nicolas был очень серьезен и несколько даже мрачен. Все приняли его, по-видимому, с полным участием, но все почему- то конфузились и рады были тому, что он уезжает в Италию. Иван Осипо­вич даже прослезился, но почему-то не решился обнять его даже и при по­следнем прощании. Право, некоторые у нас так и остались в уверенности, что негодяй просто насмеялся над всеми, а болезнь — это что-нибудь так. Заехал он и к Липутину.

Скажите, — спросил он его, — каким образом вы могли заране угадать то, что я скажу о вашем уме, и снабдить Агафью ответом?

А таким образом, — засмеялся Липутин, — что ведь и я вас за умного человека почитаю, а потому и ответ ваш заране мог предузнать.

Все-таки замечательное совпадение. Но, однако, позвольте: вы, стало быть, за умного же человека меня почитали, когда присылали Агафью, а не за сумасшедшего?

За умнейшего и за рассудительнейшего, а только вид такой подал, будто верю про то, что вы не в рассудке. Да и сами вы о моих мыслях немедленно тогда догадались и мне, чрез Агафью, патент на остроумие выслали.

Ну, тут вы немного ошибаетесь; я в самом деле. был нездоров. — про­бормотал Николай Всеволодович нахмурившись. — Ба! — вскричал он, — да неужели вы и в самом деле думаете, что я способен бросаться на людей в пол­ном рассудке? Да для чего же бы это?

Липутин скрючился и не сумел ответить. Nicolas несколько побледнел или так только показалось Липутину.

Во всяком случае, у вас очень забавное настроение мыслей, — продол­жал Nicolas, — а про Агафью я, разумеется, понимаю, что вы ее обругать меня присылали.

Не на дуэль же было вас вызывать-с?

Ах да, бишь! Я ведь слышал что-то, что вы дуэли не любите.

Что с французского-то переводить! — опять скрючился Липутин.

Народности придерживаетесь?

Липутин еще более скрючился.

Ба, ба! что я вижу! — вскричал Nicolas, вдруг заметив на самом видном месте, на столе, том Консидерана. — Да уж не фурьерист ли вы?[200] Ведь чего доброго! Так разве это не тот же перевод с французского? — засмеялся он, сту­ча пальцами в книгу.

Нет, это не с французского перевод! — с какою-то даже злобой при­вскочил Липутин, — это со всемирно-человеческого языка будет перевод-с, а не с одного только французского! С языка всемирно-человеческой социаль­ной республики и гармонии, вот что-с! А не с французского одного!..

Фу, черт, да такого и языка совсем нет! — продолжал смеяться Nicolas.

Иногда даже мелочь поражает исключительно и надолго внимание. О го­сподине Ставрогине вся главная речь впереди; но теперь отмечу, ради курье­за, что из всех впечатлений его, за всё время, проведенное им в нашем городе, всего резче отпечаталась в его памяти невзрачная и чуть не подленькая фигур­ка губернского чиновничишка, ревнивца и семейного грубого деспота, скряги и процентщика, запиравшего остатки от обеда и огарки на ключ, и в то же вре­мя яростного сектатора Бог знает какой будущей «социальной гармонии»[201], упивавшегося по ночам восторгами пред фантастическими картинами буду­щей фаланстеры, в ближайшее осуществление которой в России и в нашей гу­бернии он верил как в свое собственное существование[202]. И это там, где сам же он скопил себе «домишко», где во второй раз женился и взял за женой день­жонки, где, может быть, на сто верст кругом не было ни одного человека, на­чиная с него первого, хоть бы с виду только похожего на будущего члена «все­мирно-общечеловеческой социальной республики и гармонии».

«Бог знает как эти люди делаются!» — думал Nicolas в недоумении, при­поминая иногда неожиданного фурьериста.

IV

Наш принц путешествовал три года с лишком, так что в городе почти о нем позабыли. Нам же известно было чрез Степана Трофимовича, что он изъ­ездил всю Европу, был даже в Египте и заезжал в Иерусалим[203]; потом прима­зался где-то к какой-то ученой экспедиции в Исландию и действительно по­бывал в Исландии[204]. Передавали тоже, что он одну зиму слушал лекции в од­ном немецком университете. Он мало писал к матери — раз в полгода и даже реже; но Варвара Петровна не сердилась и не обижалась. Раз установившиеся отношения с сыном она приняла безропотно и с покорностию, но, уж конеч­но, каждый день во все эти три года беспокоилась, тосковала и мечтала о сво­ем Nicolas непрерывно. Ни мечтаний, ни жалоб своих не сообщала никому. Даже от Степана Трофимовича, по-видимому, несколько отдалилась. Она со­здавала какие-то планы про себя и, кажется, сделалась еще скупее, чем прежде, и еще пуще стала копить и сердиться за карточные проигрыши Степана Тро­фимовича.

Наконец в апреле нынешнего года она получила письмо из Парижа, от ге­неральши Прасковьи Ивановны Дроздовой, подруги своего детства. В пись­ме своем Прасковья Ивановна, — с которою Варвара Петровна не видалась и не переписывалась лет уже восемь, — уведомляла ее, что Николай Всеволодо­вич коротко сошелся с их домом и подружился с Лизой (единственною ее до­черью) и намерен сопровождать их летом в Швейцарию, в Vernex-Montreux[205], несмотря на то что в семействе графа К. (весьма влиятельного в Петербурге лица), пребывающего теперь в Париже[206], принят как родной сын, так что по­чти живет у графа. Письмо было краткое и обнаруживало ясно свою цель, хотя кроме вышеозначенных фактов никаких выводов не заключало. Варвара Пет­ровна долго не думала, мигом решилась и собралась, захватила с собою свою воспитанницу Дашу (сестру Шатова) и в половине апреля покатила в Париж и потом в Швейцарию. Воротилась она в июле одна, оставив Дашу у Дроздо­вых; сами же Дроздовы, по привезенному ею известию, обещали явиться к нам в конце августа.

Дроздовы были тоже помещики нашей губернии, но служба генерала Ива­на Ивановича (бывшего приятеля Варвары Петровны и сослуживца ее мужа) постоянно мешала им навестить когда-нибудь их великолепное поместье. По смерти же генерала, приключившейся в прошлом году, неутешная Прасковья Ивановна отправилась с дочерью за границу, между прочим и с намерением употребить виноградное лечение, которое и располагала совершить в Vernex- Montreux во вторую половину лета. По возвращении же в отечество намерева­лась поселиться в нашей губернии навсегда. В городе у нее был большой дом, много уже лет стоявший пустым, с заколоченными окнами. Люди были бога­тые. Прасковья Ивановна, в первом супружестве госпожа Тушина, была, как и пансионская подруга ее Варвара Петровна, тоже дочерью откупщика прошед­шего времени[207] и тоже вышла замуж с большим приданым. Отставной штаб- ротмистр Тушин и сам был человек со средствами и с некоторыми способно­стями. Умирая, он завещал своей семилетней и единственной дочери Лизе хо­роший капитал. Теперь, когда Лизавете Николаевне было уже около двадцати двух лет, за нею смело можно было считать до двухсот тысяч рублей одних ее собственных денег, не говоря уже о состоянии, которое должно было ей до­статься со временем после матери, не имевшей детей во втором супружестве. Варвара Петровна была, по-видимому, весьма довольна своею поездкой. По ее мнению, она успела сговориться с Прасковьей Ивановной удовлетворительно и тотчас же по приезде сообщила всё Степану Трофимовичу; даже была с ним весьма экспансивна, что давно уже с нею не случалось.

— Ура! — вскричал Степан Трофимович и прищелкнул пальцами.

Он был в полном восторге, тем более что все время разлуки с своим дру­гом провел в крайнем унынии. Уезжая за границу, она даже с ним не прости­лась как следует и ничего не сообщила из своих планов «этой бабе», опасаясь, может быть, чтоб он чего не разболтал. Она сердилась на него тогда за значи­тельный карточный проигрыш, внезапно обнаружившийся. Но еще в Швей­царии почувствовала сердцем своим, что брошенного друга надо по возвра­щении вознаградить, тем более что давно уже сурово с ним обходилась. Бы­страя и таинственная разлука поразила и истерзала робкое сердце Степана Трофимовича, и, как нарочно, разом подошли и другие недоумения. Его му­чило одно весьма значительное и давнишнее денежное обязательство, которое без помощи Варвары Петровны никак не могло быть удовлетворено. Кроме того, в мае нынешнего года окончилось наконец губернаторствование нашего доброго, мягкого Ивана Осиповича; его сменили, и даже с неприятностями. Затем, в отсутствие Варвары Петровны, произошел и въезд нашего нового на­чальника, Андрея Антоновича фон Лембке; вместе с тем тотчас же началось и заметное изменение в отношениях почти всего нашего губернского общест­ва к Варваре Петровне, а стало быть, и к Степану Трофимовичу. По крайней мере он уже успел собрать несколько неприятных, хотя и драгоценных наблю­дений и, кажется, очень оробел один без Варвары Петровны. Он с волнением подозревал, что о нем уже донесли новому губернатору, как о человеке опас­ном. Он узнал положительно, что некоторые из наших дам намеревались пре­кратить к Варваре Петровне визиты. О будущей губернаторше (которую жда­ли у нас только к осени) повторяли, что она хотя, слышно, и гордячка, но зато уже настоящая аристократка, а не то что «какая-нибудь наша несчастная Вар­вара Петровна». Всем откудова-то было достоверно известно с подробностя­ми, что новая губернаторша и Варвара Петровна уже встречались некогда в свете и расстались враждебно, так что одно уже напоминание о госпоже фон Лембке производит будто бы на Варвару Петровну впечатление болезненное. Бодрый и победоносный вид Варвары Петровны, презрительное равнодушие, с которым она выслушала о мнениях наших дам и о волнении общества, вос­кресили упавший дух робевшего Степана Трофимовича и мигом развеселили его. С особенным, радостно-угодливым юмором стал было он ей расписывать про въезд нового губернатора.

Вам, excellente amie[208], без всякого сомнения известно, — говорил он, ко­кетничая и щегольски растягивая слова, — что такое значит русский админис­тратор, говоря вообще, и что значит русский администратор внове, то есть но- вовыпеченный, новопоставленный... Ces interminables mots russes!..[209]. Но вряд ли могли вы узнать практически, что такое значит административный вос- торг[210] и какая именно это штука?

Административный восторг? Не знаю, что такое.

То есть. Vous savez, chez nous. En un mot[211], поставьте какую-нибудь са­мую последнюю ничтожность у продажи каких-нибудь дрянных билетов на железную дорогу, и эта ничтожность тотчас же сочтет себя вправе смотреть на вас Юпитером, когда вы пойдете взять билет, pour vous montrer son pouvoir[212]. «Дай-ка, дескать, я покажу над тобою мою власть.» И это в них до админис­тративного восторга доходит. En un mot, я вот прочел, что какой-то дьячок в

V V • > \ • 6

одной из наших заграничных церквей, — mais c est tres curieux[213], — выгнал, то есть выгнал буквально, из церкви одно замечательное английское семейство, les dames charmantes[214], пред самым началом великопостного богослужения, — vous savez ces chants et le livre de Job.[215] — единственно под тем предлогом, что «шататься иностранцам по русским церквам есть непорядок и чтобы прихо­дили в показанное время.», и довел до обморока. Этот дьячок был в при­падке административного восторга, et il a montre son pouvoir.[216]

Сократите, если можете, Степан Трофимович.

Господин фон Лембке поехал теперь по губернии. En un mot, этот Андрей Антонович, хотя и русский немец православного исповедания и даже — уступлю ему это — замечательно красивый мужчина, из сорока­летних.

С чего вы взяли, что красивый мужчина? У него бараньи глаза[217].

В высшей степени. Но уж я уступаю, так и быть, мнению наших дам.

Перейдемте, Степан Трофимович, прошу вас! Кстати, вы носите крас­ные галстуки, давно ли?

Это я. я только сегодня.

А делаете ли вы ваш моцион? Ходите ли ежедневно по шести верст про­гуливаться, как вам предписано доктором?

Не. не всегда.

Так я и знала! Я в Швейцарии еще это предчувствовала! — раздражи­тельно вскричала она. — Теперь вы будете не по шести, а по десяти верст хо­дить! Вы ужасно опустились, ужасно, уж-жасно! Вы не то что постарели, вы одряхлели. вы поразили меня, когда я вас увидела давеча, несмотря на ваш красный галстук. quelle idee rouge![218] Продолжайте о фон Лембке, если в са­мом деле есть что сказать, и кончите когда-нибудь, прошу вас; я устала.

En un mot, я только ведь хотел сказать, что это один из тех начинающих в сорок лет администраторов, которые до сорока лет прозябают в ничтожест­ве и потом вдруг выходят в люди посредством внезапно приобретенной су­пруги или каким-нибудь другим, не менее отчаянным средством. То есть он теперь уехал. то есть я хочу сказать, что про меня тотчас же нашептали в оба уха, что я развратитель молодежи и рассадник губернского атеизма. Он тот­час же начал справляться.

Да правда ли?

Я даже меры принял. Когда про вас «до-ло-жили», что вы «управля­ли губернией», vous savez[219], — он позволил себе выразиться, что «подобного более не будет».

Так и сказал?

Что «подобного более не будет», и avec cette morgue.[220] Супругу, Юлию Михайловну, мы узрим здесь в конце августа, прямо из Петербурга.

Из-за границы. Мы там встретились.

Vraiment ?[221]

В Париже и в Швейцарии. Она Дроздовым родня.

Родня? Какое замечательное совпадение! Говорят, честолюбива и. с большими будто бы связями?

Вздор, связишки! До сорока пяти лет просидела в девках без копейки, а теперь выскочила за своего фон Лембке, и, конечно, вся ее цель теперь его в люди вытащить. Оба интриганы.

И, говорят, двумя годами старше его?

Пятью. Мать ее в Москве хвост обшлепала у меня на пороге[222]; на балы ко мне, при Всеволоде Николаевиче, как из милости напрашивалась. А эта, быва­ло, всю ночь одна в углу сидит без танцев, со своею бирюзовою мухой на лбу[223], так что я уж в третьем часу, только из жалости, ей первого кавалера посылаю. Ей тогда двадцать пять лет уже было, а ее всё как девчонку в коротеньком пла­тьице вывозили[224]. Их пускать к себе стало неприлично.

Эту муху я точно вижу.

Я вам говорю, я приехала и прямо на интригу наткнулась, Вы ведь чита­ли сейчас письмо Дроздовой, что могло быть яснее? Что же застаю? Сама же эта дура Дроздова, — она всегда только дурой была, — вдруг смотрит вопро­сительно: зачем, дескать, я приехала? Можете представить, как я была удив­лена! Гляжу, а тут финтит эта Лембке и при ней этот кузен, старика Дроздо­ва племянник, — всё ясно! Разумеется, я мигом всё переделала и Прасковья опять на моей стороне, но интрига, интрига!

Которую вы, однако же, победили. О, вы Бисмарк![225]

Не будучи Бисмарком, я способна, однако же, рассмотреть фальшь и глупость, где встречу. Лембке — это фальшь, а Прасковья — глупость. Редко я встречала более раскисшую женщину, и вдобавок ноги распухли, и вдобавок добра. Что может быть глупее глупого добряка?

Злой дурак, ma bonne amie[226], злой дурак еще глупее, — благородно оппо­нировал Степан Трофимович.

Вы, может быть, и правы, вы ведь Лизу помните?

Charmante enfant![227]

Но теперь уже не enfant, а женщина, и женщина с характером. Благород­ная и пылкая, и люблю в ней, что матери не спускает, доверчивой дуре. Тут из- за этого кузена чуть не вышла история.

Ба, да ведь и в самом деле он Лизавете Николаевне совсем не родня. Виды, что ли, имеет?

Видите, это молодой офицер, очень неразговорчивый, даже скромный. Я всегда желаю быть справедливою. Мне кажется, он сам против всей этой ин­триги и ничего не желает, а финтила только Лембке. Очень уважал Nicolas. Вы понимаете, всё дело зависит от Лизы, но я ее в превосходных отношениях к Nicolas оставила, и он сам обещался мне непременно приехать к нам в ноябре. Стало быть, интригует тут одна Лембке, а Прасковья только слепая женщина. Вдруг говорит мне, что все мои подозрения — фантазия; я в глаза ей отвечаю, что она дура. Я на Страшном суде готова подтвердить. И если бы не просьбы Nicolas, чтоб я оставила до времени, то я бы не уехала оттуда, не обнаружив эту фальшивую женщину. Она у графа К. чрез Nicolas заискивала, она сына с матерью хотела разделить. Но Лиза на нашей стороне, а с Прасковьей я сгово­рилась. Вы знаете, ей Кармазинов родственник?

Как? Родственник мадам фон Лембке?

Ну да, ей. Дальний.

Кармазинов, нувеллист?[228]

Ну да, писатель, чего вы удивляетесь? Конечно, он сам себя почитает ве­ликим. Надутая тварь! Она с ним вместе приедет, а теперь там с ним носится. Она намерена что-то завести здесь, литературные собрания какие-то. Он на месяц приедет, последнее имение продавать здесь хочет. Я чуть было не встре­тилась с ним в Швейцарии и очень того не желала. Впрочем, надеюсь, что ме­ня-то он удостоит узнать. В старину ко мне письма писал, в доме бывал. Я бы желала, чтобы вы получше одевались, Степан Трофимович; вы с каждым днем становитесь так неряшливы. О, как вы меня мучаете! Что вы теперь читаете?

Я. я.

Понимаю. По-прежнему приятели, по-прежнему попойки, клуб и кар­ты, и репутация атеиста. Мне эта репутация не нравится, Степан Трофимо­вич. Я бы не желала, чтобы вас называли атеистом, особенно теперь не желала бы. Я и прежде не желала, потому что ведь всё это одна только пустая болтов­ня. Надо же наконец сказать.

Mais, ma chere.[229]

Слушайте, Степан Трофимович, во всем ученом я, конечно, пред вами невежда, но я ехала сюда и много о вас думала. Я пришла к одному убеждению.

К какому же?

К такому, что не мы одни с вами умнее всех на свете, а есть и умнее нас.

И остроумно и метко. Есть умнее, значит, есть и правее нас, стало быть, и мы можем ошибаться, не так ли? Mais, ma bonne amie, положим, я ошибусь, но ведь имею же я мое всечеловеческое, всегдашнее, верховное право свобод­ной совести? Имею же я право не быть ханжой и изувером, если того хочу, а за это, естественно, буду разными господами ненавидим до скончания века. Et puis, comme on trouve toujours plus de moines que de raison¹, и так как я совер­шенно с этим согласен.

Как, как вы сказали?

Я сказал: on trouve toujours plus de moines que de raison, и так как я с этим.

Это, верно, не ваше; вы, верно, откудова-нибудь взяли?

Это Паскаль сказал².

Так я и думала. что не вы! Почему вы сами никогда так не скажете, так коротко и метко, а всегда так длинно тянете? Это гораздо лучше, чем давеча про административный восторг.

Ma foi, chere.³ почему? Во-первых, потому, вероятно, что я все-таки не Паскаль, et puis.⁴ во-вторых, мы, русские, ничего не умеем на своем языке сказать. По крайней мере до сих пор ничего еще не сказали.

Гм! Это, может быть, и неправда. По крайней мере вы бы записывали и запоминали такие слова, знаете, в случае разговора. Ах, Степан Трофимович, я с вами серьезно, серьезно ехала говорить!

Chere, chere amie!⁵

Теперь, когда все эти Лембки, все эти Кармазиновы. О Боже, как вы опустились! О, как вы меня мучаете!.. Я бы желала, чтоб эти люди чувствова­ли к вам уважение, потому что они пальца вашего, вашего мизинца не стоят, а вы как себя держите? Что они увидят? Что я им покажу? Вместо того чтобы благородно стоять свидетельством, продолжать собою пример, вы окружаете

И затем, так как монахов всегда встречаешь чаще, чем здравый смысл (фр.).

Степан Трофимович вольно цитирует «Письма к провинциалу» французского мысли­теля Блеза Паскаля (Pascal, 1623-1662). В Письме третьем от 9 февраля 1656 г. Паскаль пе­ресказывает свою беседу с одним «весьма сведущим человеком», который объяснил ему, по­чему иезуиты в вопросах веры отдают предпочтение цензуре перед дискуссиями: «.потому что им легче найти монахов, чем аргументы» («.parce qu'il leur est bien plus aise de trouver des moines que des raisons») (см.: Lettres ecrites a un provincial par Blaise Pascal. Paris, 1869. P. 34; ср.: Паскаль Б. Письма к провинциалу. Киев, 1997. С. 80). Степан Трофимович, заменяя мно­жественное число («des raisons») на единственное («de raison»), генерирует новый смысл: «.монахов встречаешь чаще, чем здравый смысл».

Право же, дорогая. (фр.)

И затем (фр.).

Милый, милый друг! (фр.) себя какою-то сволочью, вы приобрели какие-то невозможные привычки, вы одряхлели, вы не можете обойтись без вина и без карт, вы читаете одного толь­ко Поль де Кока и ничего не пишете, тогда как все они там пишут; всё ваше время уходит на болтовню. Можно ли, позволительно ли дружиться с такою сволочью, как ваш неразлучный Липутин?

Почему же он мой и неразлучный?. — робко протестовал Степан Тро­фимович.

Где он теперь? — строго и резко продолжала Варвара Петровна.

Он. он вас беспредельно уважает и уехал в С—к, после матери полу­чить наследство.

Он, кажется, только и делает, что деньги получает. Что Шатов? Всё то

же?

Irascible, mais bon[230].

Терпеть не могу вашего Шатова; и зол, и о себе много думает!

Как здоровье Дарьи Павловны?

Вы это про Дашу? Что это вам вздумалось? — любопытно поглядела на него Варвара Петровна. — Здорова, у Дроздовых оставила. Я в Швейцарии что-то про вашего сына слышала, дурное, а не хорошее.

Oh, c'est une histoire bien bete! Je vous attendais, ma bonne amie, pour vous raconter.[231]

Довольно, Степан Трофимович, дайте покой; измучилась. Успеем на­говориться, особенно про дурное. Вы начинаете брызгаться, когда засмеетесь, это уже дряхлость какая-то! И как странно вы теперь стали смеяться. Боже, сколько у вас накопилось дурных привычек! Кармазинов к вам не поедет! А тут и без того всему рады. Вы всего себя теперь обнаружили. Ну довольно, довольно, устала! Можно же, наконец, пощадить человека!

Степан Трофимович «пощадил человека», но удалился в смущении.

V

Дурных привычек действительно завелось у нашего друга немало, особен­но в самое последнее время. Он видимо и быстро опустился, и это правда, что он стал неряшлив. Пил больше, стал слезливее и слабее нервами; стал уж слишком чуток к изящному. Лицо его получило странную способность изме­няться необыкновенно быстро, с самого, например, торжественного выраже­ния на самое смешное и даже глупое. Не выносил одиночества и беспрерывно жаждал, чтоб его поскорее развлекли. Надо было непременно рассказать ему какую-нибудь сплетню, городской анекдот, и притом ежедневно новое. Если же долго никто не приходил, то он тоскливо бродил по комнатам, подходил к окну, в задумчивости жевал губами, вздыхал глубоко, а под конец чуть не хны­кал. Он всё что-то предчувствовал, боялся чего-то, неожиданного, неминуе­мого; стал пуглив; стал большое внимание обращать на сны.

Весь день этот и вечер провел он чрезвычайно грустно, послал за мной, очень волновался, долго говорил, долго рассказывал, но всё довольно бессвяз­но. Варвара Петровна давно уже знала, что он от меня ничего не скрывает. Мне показалось наконец, что его заботит что-то особенное и такое, чего, пожалуй, он и сам не может представить себе. Обыкновенно прежде, когда мы сходились наедине и он начинал мне жаловаться, то всегда почти, после некоторого вре­мени, приносилась бутылочка и становилось гораздо утешнее. В этот раз вина не было, и он видимо подавлял в себе неоднократное желание послать за ним.

И чего она всё сердится! — жаловался он поминутно, как ребенок. — Tous les hommes de genie et de progres en Russie etaient, sont et seront toujours des картежники et des пьяницы, qui boivent en zapoi.[232] а я еще вовсе не такой картежник и не такой пьяница. Укоряет, зачем я ничего не пишу? Стран­ная мысль!.. Зачем я лежу? Вы, говорит, должны стоять «примером и укориз­ной». Mais, entre nous soit dit[233], что же и делать человеку, которому предназна­чено стоять «укоризной», как не лежать, — знает ли она это?

И наконец разъяснилась мне та главная, особенная тоска, которая так не­отвязчиво в этот раз его мучила. Много раз в этот вечер подходил он к зеркалу и подолгу пред ним останавливался. Наконец повернулся от зеркала ко мне и с каким-то странным отчаянием проговорил:

Mon cher, je suis un[234] опустившийся человек!

Да, действительно, до сих пор, до самого этого дня, он в одном только оставался постоянно уверенным, несмотря на все «новые взгляды» и на все «перемены идей» Варвары Петровны, именно в том, что он всё еще обво­рожителен для ее женского сердца, то есть не только как изгнанник или как славный ученый, но и как красивый мужчина. Двадцать лет коренилось в нем это льстивое и успокоительное убеждение, и, может быть, из всех его убеждений ему всего тяжелее было бы расстаться с этим. Предчувствовал ли он в тот вечер, какое колоссальное испытание готовилось ему в таком близ­ком будущем?

VI

Приступлю теперь к описанию того отчасти забавного случая, с которого, по-настоящему, и начинается моя хроника.

В самом конце августа возвратились наконец и Дроздовы. Появление их немногим предшествовало приезду давно ожидаемой всем городом родствен­ницы их, нашей новой губернаторши, и вообще произвело замечательное впе­чатление в обществе. Но обо всех этих любопытных событиях скажу после; теперь же ограничусь лишь тем, что Прасковья Ивановна привезла так нетер­пеливо ожидавшей ее Варваре Петровне одну самую хлопотливую загадку: Nicolas расстался с ними еще в июле и, встретив на Рейне графа К., отправился с ним и с семейством его в Петербург. (NB. У графа все три дочери невесты.)

От Лизаветы, по гордости и по строптивости ее, я ничего не доби­лась, — заключила Прасковья Ивановна, — но видела своими глазами, что у ней с Николаем Всеволодовичем что-то произошло. Не знаю причин, но, ка­жется, придется вам, друг мой Варвара Петровна, спросить о причинах вашу Дарью Павловну. По-моему, так Лиза была обижена. Рада-радешенька, что привезла вам наконец вашу фаворитку и сдаю с рук на руки: с плеч долой.

Произнесены были эти ядовитые слова с замечательным раздражением. Видно было, что «раскисшая женщина» заранее их приготовила и вперед на­слаждалась их эффектом. Но не Варвару Петровну можно было озадачивать сен­тиментальными эффектами и загадками. Она строго потребовала самых точных и удовлетворительных объяснений. Прасковья Ивановна немедленно понизила тон и даже кончила тем, что расплакалась и пустилась в самые дружеские изли­яния. Эта раздражительная, но сентиментальная дама, тоже как и Степан Тро­фимович, беспрерывно нуждалась в истинной дружбе, и главнейшая ее жалоба на дочь ее, Лизавету Николаевну, состояла именно в том, что «дочь ей не друг».

Но из всех ее объяснений и излияний оказалось точным лишь одно то, что действительно между Лизой и Nicolas произошла какая-то размолвка, но какого рода была эта размолвка, — о том Прасковья Ивановна, очевидно, не сумела составить себе определенного понятия. От обвинений же, взводимых на Дарью Павловну, она не только совсем под конец отказалась, но даже осо­бенно просила не давать давешним словам ее никакого значения, потому что сказала она их «в раздражении». Одним словом, всё выходило очень неясно, даже подозрительно. По рассказам ее, размолвка началась от «строптивого и насмешливого» характера Лизы; «гордый же Николай Всеволодович, хоть и сильно был влюблен, но не мог насмешек перенести и сам стал насмешлив».

Вскоре затем познакомились мы с одним молодым человеком, кажется, вашего «профессора» племянник, да и фамилия та же.

Сын, а не племянник, — поправила Варвара Петровна. Прасковья Ива­новна и прежде никогда не могла упомнить фамилии Степана Трофимовича и всегда называла его «профессором».

Ну, сын так сын, тем лучше, а мне ведь и всё равно. Обыкновенный мо­лодой человек, очень живой и свободный, но ничего такого в нем нет. Ну, тут уж сама Лиза поступила нехорошо, молодого человека к себе приблизила из видов, чтобы в Николае Всеволодовиче ревность возбудить. Не осуждаю я это­го очень-то: дело девичье, обыкновенное, даже милое. Только Николай Всево­лодович, вместо того чтобы приревновать, напротив, сам с молодым челове­ком подружился, точно и не видит ничего, али как будто ему всё равно. Лизу- то это и взорвало. Молодой человек вскорости уехал (спешил очень куда-то), а Лиза стала при всяком удобном случае к Николаю Всеволодовичу придирать­ся. Заметила она, что тот с Дашей иногда говорит, ну и стала беситься, тут уж и мне, матушка, житья не стало. Раздражаться мне доктора запретили, и так это хваленое озеро ихнее мне надоело, только зубы от него разболелись, такой ревматизм получила. Печатают даже про то, что от Женевского озера зубы бо­лят: свойство такое[235]. А тут Николай Всеволодович вдруг от графини письмо получил и тотчас же от нас и уехал, в один день собрался. Простились-то они по-дружески, да и Лиза, провожая его, стала очень весела и легкомысленна и много хохотала. Только напускное всё это. Уехал он, — стала очень задумчива, да и поминать о нем совсем перестала и мне не давала. Да и вам бы я советова­ла, милая Варвара Петровна, ничего теперь с Лизой насчет этого предмета не начинать, только делу повредите. А будете молчать, она первая сама с вами за­говорит; тогда более узнаете. По-моему, опять сойдутся, если только Николай Всеволодович не замедлит приехать, как обещал.

Напишу ему тотчас же. Коли всё было так, то пустая размолвка; всё вздор! Да и Дарью я слишком знаю; вздор.

Про Дашеньку я, покаюсь, — согрешила. Одни только обыкновенные были разговоры, да и то вслух. Да уж очень меня, матушка, всё это тогда рас­строило. Да и Лиза, видела я, сама же с нею опять сошлась с прежнею лаской.

Варвара Петровна в тот же день написала к Nicolas и умоляла его хоть од­ним месяцем приехать раньше положенного им срока. Но все-таки остава­лось тут для нее нечто неясное и неизвестное. Она продумала весь вечер и всю ночь. Мнение «Прасковьи» казалось ей слишком невинным и сентименталь­ным. «Прасковья всю жизнь была слишком чувствительна, с самого еще пан­сиона, — думала она, — не таков Nicolas, чтоб убежать из-за насмешек дев­чонки. Тут другая причина, если точно размолвка была. Офицер этот, однако, здесь, с собой привезли, и в доме у них как родственник поселился. Да и на­счет Дарьи Прасковья слишком уж скоро повинилась: верно, что-нибудь про себя оставила, чего не хотела сказать.»

К утру у Варвары Петровны созрел проект разом покончить по крайней мере хоть с одним недоумением — проект замечательный по своей неожиданно­сти. Что было в сердце ее, когда она создала его? — трудно решить, да и не возь­мусь я растолковывать заранее все противоречия, из которых он состоял. Как хроникер, я ограничиваюсь лишь тем, что представляю события в точном виде, точно так, как они произошли, и не виноват, если они покажутся невероятны­ми. Но, однако, должен еще раз засвидетельствовать, что подозрений на Дашу у ней к утру никаких не осталось, а по правде, никогда и не начиналось; слишком она была в ней уверена. Да и мысли она не могла допустить, чтоб ее Nicolas мог увлечься ее. «Дарьей». Утром, когда Дарья Павловна за чайным столиком раз­ливала чай, Варвара Петровна долго и пристально в нее всматривалась и, может быть в двадцатый раз со вчерашнего дня, с уверенностию произнесла про себя:

Всё вздор!

Заметила только, что у Даши какой-то усталый вид и что она еще тише прежнего, еще апатичнее. После чаю, по заведенному раз навсегда обычаю, обе сели за рукоделье. Варвара Петровна велела ей дать себе полный отчет о ее заграничных впечатлениях, преимущественно о природе, жителях, городах, обычаях, их искусстве, промышленности, — обо всем, что успела заметить. Ни одного вопроса о Дроздовых и о жизни с Дроздовыми. Даша, сидевшая подле нее за рабочим столиком и помогавшая ей вышивать, рассказывала уже с полчаса своим ровным, однообразным, но несколько слабым голосом.

Дарья, — прервала ее вдруг Варвара Петровна, — ничего у тебя нет та­кого особенного, о чем хотела бы ты сообщить?

Нет, ничего, — капельку подумала Даша и взглянула на Варвару Пет­ровну своими светлыми глазами.

На душе, на сердце, на совести?

Ничего, — тихо, но с какою-то угрюмою твердостию повторила Даша.

Так я и знала! Знай, Дарья, что я никогда не усомнюсь в тебе. Теперь сиди и слушай. Перейди на этот стул, садись напротив, я хочу всю тебя видеть. Вот так. Слушай, — хочешь замуж?

Даша отвечала вопросительным длинным взглядом, не слишком, впрочем, удивленным.

Стой, молчи. Во-первых, есть разница в летах, большая очень; но ведь ты лучше всех знаешь, какой это вздор. Ты рассудительна, и в твоей жизни не должно быть ошибок. Впрочем, он еще красивый мужчина. Одним словом, Степан Трофимович, которого ты всегда уважала. Ну?

Даша посмотрела еще вопросительнее и на этот раз не только с удивлени­ем, но и заметно покраснела.

Стой, молчи; не спеши! Хоть у тебя и есть деньги, по моему завещанию, но умри я, что с тобой будет, хотя бы и с деньгами? Тебя обманут и деньги от­нимут, ну и погибла. А за ним ты жена известного человека. Смотри теперь с другой стороны: умри я сейчас, — хоть я и обеспечу его, — что с ним будет? А на тебя-то уж я понадеюсь. Стой, я не договорила: он легкомыслен, мямля, же­сток, эгоист, низкие привычки, но ты его цени, во-первых, уж потому, что есть и гораздо хуже. Ведь не за мерзавца же какого я тебя сбыть с рук хочу, ты уж не подумала ли чего? А главное, потому что я прошу, потому и будешь ценить, — оборвала она вдруг раздражительно, — слышишь? Что же ты уперлась?

Даша всё молчала и слушала.

Стой, подожди еще. Он баба — но ведь тебе же лучше. Жалкая, впро­чем, баба; его совсем не стоило бы любить женщине. Но его стоит за беззащит­ность его любить, и ты люби его за беззащитность. Ты ведь меня понимаешь? Понимаешь?

Даша кивнула головой утвердительно.

Я так и знала, меньше не ждала от тебя. Он тебя любить будет, потому что должен, должен; он обожать тебя должен! — как-то особенно раздражи­тельно взвизгнула Варвара Петровна. — А впрочем, он и без долгу в тебя влю­бится, я ведь знаю его. К тому же я сама буду тут. Не беспокойся, я всегда буду тут. Он станет на тебя жаловаться, он клеветать на тебя начнет, шептаться бу­дет о тебе с первым встречным, будет ныть, вечно ныть; письма тебе будет пи­сать из одной комнаты в другую, в день по два письма, но без тебя все-таки не проживет, а в этом и главное. Заставь слушаться; не сумеешь заставить — дура будешь. Повеситься захочет, грозить будет — не верь; один только вздор! Не верь, а все-таки держи ухо востро, неровен час и повесится: с этакими-то и бы­вает; не от силы, а от слабости вешаются; а потому никогда не доводи до по­следней черты, — и это первое правило в супружестве. Помни тоже, что он поэт. Слушай, Дарья: нет выше счастья, как собою пожертвовать. И к тому же ты мне сделаешь большое удовольствие, а это главное. Ты не думай, что я по глупости сейчас сбрендила[236]; я понимаю, что говорю. Я эгоистка, будь и ты эго­исткой. Я ведь не неволю; всё в твоей воле, как скажешь, так и будет. Ну, что ж уселась, говори что-нибудь!

Мне ведь всё равно, Варвара Петровна, если уж непременно надобно замуж выйти, — твердо проговорила Даша.

Непременно? Ты на что это намекаешь? — строго и пристально посмо­трела на нее Варвара Петровна.

Даша молчала, ковыряя в пяльцах иголкой[237].

Ты хоть и умна, но ты сбрендила. Это хоть и правда, что я непремен­но теперь тебя вздумала замуж выдать, но это не по необходимости, а потому только, что мне так придумалось, и за одного только Степана Трофимовича. Не будь Степана Трофимовича, я бы и не подумала тебя сейчас выдавать, хоть тебе уж и двадцать лет. Ну?

Я как вам угодно, Варвара Петровна.

Значит, согласна! Стой, молчи, куда торопишься, я не договорила: по за­вещанию тебе от меня пятнадцать тысяч рублей положено. Я их теперь же тебе выдам, после венца. Из них восемь тысяч ты ему отдашь, то есть не ему, а мне. У него есть долг в восемь тысяч; я и уплачу, но надо, чтоб он знал, что твоими деньгами. Семь тысяч останутся у тебя в руках, отнюдь ему не давай ни рубля никогда. Долгов его не плати никогда. Раз заплатишь — потом не оберешься. Впрочем, я всегда буду тут. Вы будете получать от меня ежегодно по тысяче две­сти рублей содержания, а с экстренными тысячу пятьсот, кроме квартиры и стола, которые тоже от меня будут, точно так, как и теперь он пользуется. При­слугу только свою заведите. Годовые деньги я тебе буду все разом выдавать, пря­мо тебе на руки. Но будь и добра: иногда выдай и ему что-нибудь, и приятелям ходить позволяй, раз в неделю, а если чаще, то гони. Но я сама буду тут. А коли умру, пенсион ваш не прекратится до самой его смерти, слышишь, до его только смерти, потому что это его пенсион, а не твой. А тебе, кроме теперешних семи тысяч, которые у тебя останутся в целости, если не будешь сама глупа, еще во­семь тысяч в завещании оставлю. И больше тебе от меня ничего не будет; надо, чтобы ты знала. Ну, согласна, что ли? Скажешь ли, наконец, что-нибудь?

Я уже сказала, Варвара Петровна.

Вспомни, что твоя полная воля, как захочешь, так и будет.

Только позвольте, Варвара Петровна, разве Степан Трофимович вам уже говорил что-нибудь?

Нет, он ничего не говорил и не знает, но. он сейчас заговорит!

Она мигом вскочила и набросила на себя свою черную шаль. Даша опять немного покраснела и вопросительным взглядом следила за нею. Варвара Пет­ровна вдруг обернулась к ней с пылающим от гнева лицом.

— Дура ты! — накинулась она на нее, как ястреб, — дура неблагодарная! Что у тебя на уме? Неужто ты думаешь, что я скомпрометирую тебя хоть чем-нибудь, хоть на столько вот! Да он сам на коленках будет ползать просить, он должен от счастья умереть, вот как это будет устроено! Ты ведь знаешь же, что я тебя в оби­ду не дам! Или ты думаешь, что он тебя за эти восемь тысяч возьмет, а я бегу те­перь тебя продавать? Дура, дура, все вы дуры неблагодарные! Подай зонтик!

И она полетела пешком по мокрым кирпичным тротуарам и по деревян­ным мосткам к Степану Трофимовичу.

VII

Это правда, что «Дарью» она не дала бы в обиду; напротив, теперь-то и считала себя ее благодетельницей. Самое благородное и безупречное него­дование загорелось в душе ее, когда, надевая шаль, она поймала на себе сму­щенный и недоверчивый взгляд своей воспитанницы. Она искренно любила ее с самого ее детства. Прасковья Ивановна справедливо назвала Дарью Пав­ловну ее фавориткой. Давно уже Варвара Петровна решила раз навсегда, что «Дарьин характер не похож на братнин» (то есть на характер брата ее, Ива­на Шатова), что она тиха и кротка, способна к большому самопожертвова­нию, отличается преданностию, необыкновенною скромностию, редкою рас- судительностию и, главное, благодарностию. До сих пор, по-видимому, Даша оправдывала все ее ожидания. «В этой жизни не будет ошибок», — сказала Варвара Петровна, когда девочке было еще двенадцать лет, и так как она име­ла свойство привязываться упрямо и страстно к каждой пленившей ее меч­те, к каждому своему новому предначертанию, к каждой мысли своей, пока­завшейся ей светлою, то тотчас же и решила воспитывать Дашу как родную дочь. Она немедленно отложила ей капитал и пригласила в дом гувернантку, мисс Кригс, которая и прожила у них до шестнадцатилетнего возраста вос­питанницы, но ей вдруг почему-то было отказано. Ходили учителя из гим­назии, между ними один настоящий француз, который и обучил Дашу по- французски. Этому тоже было отказано вдруг, точно прогнали. Одна бедная заезжая дама, вдова из благородных, обучала на фортепиано. Но главным пе­дагогом был все-таки Степан Трофимович. По-настоящему, он первый и от­крыл Дашу: он стал обучать тихого ребенка еще тогда, когда Варвара Пет­ровна о ней и не думала. Опять повторю: удивительно, как к нему привязы­вались дети! Лизавета Николаевна Тушина училась у него с восьми лет до одиннадцати (разумеется, Степан Трофимович учил ее без вознаграждения и ни за что бы не взял его от Дроздовых). Но он сам влюбился в прелестно­го ребенка и рассказывал ей какие-то поэмы об устройстве мира, земли, об истории человечества. Лекции о первобытных народах и о первобытном че­ловеке были занимательнее арабских сказок. Лиза, которая млела за этими рассказами, чрезвычайно смешно передразнивала у себя дома Степана Тро­фимовича. Тот узнал про это и раз подглядел ее врасплох. Сконфуженная Лиза бросилась к нему в объятия и заплакала. Степан Трофимович тоже, от восторга. Но Лиза скоро уехала, и осталась одна Даша. Когда к Даше стали ходить учителя, то Степан Трофимович оставил с нею свои занятия и мало- помалу совсем перестал обращать на нее внимание. Так продолжалось долгое время. Раз, когда уже ей было семнадцать лет, он был вдруг поражен ее мило- видностию. Это случилось за столом у Варвары Петровны. Он заговорил с молодою девушкой, был очень доволен ее ответами и кончил предложением прочесть ей серьезный и обширный курс истории русской литературы. Вар­вара Петровна похвалила и поблагодарила его за прекрасную мысль, а Даша была в восторге. Степан Трофимович стал особенно приготовляться к лек­циям, и наконец они наступили. Начали с древнейшего периода; первая лек­ция прошла увлекательно; Варвара Петровна присутствовала. Когда Степан Трофимович кончил и, уходя, объявил ученице, что в следующий раз присту­пит к разбору «Слова о полку Игореве»[238], Варвара Петровна вдруг встала и объявила, что лекций больше не будет. Степан Трофимович покоробился, но смолчал, Даша вспыхнула; тем и кончилась, однако же, затея. Произошло это ровно за три года до теперешней неожиданной фантазии Варвары Петровны.

Бедный Степан Трофимович сидел один и ничего не предчувствовал. В грустном раздумье давно уже поглядывал он в окно, не подойдет ли кто из зна­комых. Но никто не хотел подходить. На дворе моросило, становилось холод­но; надо было протопить печку; он вздохнул. Вдруг страшное видение пред­стало его очам: Варвара Петровна в такую погоду и в такой неурочный час к нему! И пешком! Он до того был поражен, что забыл переменить костюм и принял ее как был, в своей всегдашней розовой ватной фуфайке.

Ma bonne amie!..[239] — слабо крикнул он ей навстречу.

Вы одни, я рада: терпеть не могу ваших друзей! Как вы всегда накурите; Господи, что за воздух! Вы и чай не допили, а на дворе двенадцатый час! Ваше блаженство — беспорядок! Ваше наслаждение — сор! Что это за разорванные бумажки на полу? Настасья, Настасья! Что делает ваша Настасья? Отвори, ма­тушка, окна, форточки, двери, всё настежь. А мы в залу пойдемте; я к вам за де­лом. Да подмети ты хоть раз в жизни, матушка!

Сорят-с! — раздражительно-жалобным голоском пропищала Настасья.

А ты мети, пятнадцать раз в день мети! Дрянная у вас зала (когда вышли в залу). Затворите крепче двери, она станет подслушивать. Непременно надо обои переменить. Я ведь вам присылала обойщика с образчиками, что же вы не выбрали? Садитесь и слушайте. Садитесь же, наконец, прошу вас. Куда же вы? Куда же вы? Куда же вы!

Я. сейчас, — крикнул из другой комнаты Степан Трофимович, — вот я и опять!

А, вы переменили костюм! — насмешливо оглядела она его. (Он наки­нул сюртук сверх фуфайки.) — Этак действительно будет более подходить. к нашей речи. Садитесь же, наконец, прошу вас.

Она объяснила ему всё сразу, резко и убедительно. Намекнула и о восьми тысячах, которые были ему дозарезу нужны. Подробно рассказала о прида­ном. Степан Трофимович таращил глаза и трепетал. Слышал всё, но ясно не мог сообразить. Хотел заговорить, но всё обрывался голос. Знал только, что всё так и будет, как она говорит, что возражать и не соглашаться дело пустое, а он женатый человек безвозвратно.

Mais, ma bonne amie , в третий раз и в моих летах. и с таким ребен­ком! — проговорил он наконец. — Mais c'est une enfant![240].

Ребенок, которому двадцать лет, слава Богу! Не вертите, пожалуйста, зрачками, прошу вас, вы не на театре. Вы очень умны и учены, но ничего не понимаете в жизни, за вами постоянно должна нянька ходить. Я умру, и что с вами будет? А она будет вам хорошею нянькой; это девушка скромная, твер­дая, рассудительная; к тому же я сама буду тут, не сейчас же умру. Она домосед­ка, она ангел кротости. Эта счастливая мысль мне еще в Швейцарии приходи­ла. Понимаете ли вы, если я сама вам говорю, что она ангел кротости! — вдруг яростно вскричала она. — У вас сор, она заведет чистоту, порядок, все будет как зеркало. Э, да неужто же вы мечтаете, что я еще кланяться вам должна с таким сокровищем, исчислять все выгоды, сватать! Да вы должны бы на коле­нях. О, пустой, пустой, малодушный человек!

Но. я уже старик!

Что значат ваши пятьдесят три года! Пятьдесят лет не конец, а половина жизни. Вы красивый мужчина, и сами это знаете. Вы знаете тоже, как она вас уважает. Умри я, что с нею будет? А за вами она спокойна, и я спокойна. У вас значение, имя, любящее сердце; вы получаете пенсион, который я считаю сво­ею обязанностию. Вы, может быть, спасете ее, спасете! Во всяком случае, честь доставите. Вы сформируете ее к жизни, разовьете ее сердце, направите мысли. Нынче сколько погибают оттого, что дурно направлены мысли! К тому време­ни поспеет ваше сочинение, и вы разом о себе напомните.

Я именно, — пробормотал он, уже польщенный ловкою лестью Варва­ры Петровны, — я именно собираюсь теперь присесть за мои «Рассказы из испанской истории».[241]

Ну, вот видите, как раз и сошлось.

Но. она? Вы ей говорили?

О ней не беспокойтесь, да и нечего вам любопытствовать. Конечно, вы должны ее сами просить, умолять сделать вам честь, понимаете? Но не беспо­койтесь, я сама буду тут. К тому же вы ее любите.

У Степана Трофимовича закружилась голова; стены пошли кругом. Тут была одна страшная идея, с которою он никак не мог сладить.

Excellente amie! — задрожал вдруг его голос, — я. я никогда не мог во­образить, что вы решитесь выдать меня. за другую. женщину!

Вы не девица, Степан Трофимович; только девиц выдают, а вы сами же­нитесь, — ядовито прошипела Варвара Петровна.

Oui, j'ai pris un mot pour un autre. Mais. c'est egal[242], — уставился он на нее с потерянным видом.

Вижу, что c'est egal, — презрительно процедила она, — Господи! да с ним обморок! Настасья, Настасья! воды!

Но до воды не дошло. Он очнулся. Варвара Петровна взяла свой зонтик.

Я вижу, что с вами теперь нечего говорить.

Oui, oui, je suis incapable[243].

— Но к завтраму вы отдохнете и обдумаете. Сидите дома, если что случит­ся, дайте знать, хотя бы ночью. Писем не пишите, и читать не буду. Завтра же в это время приду сама, одна, за окончательным ответом, и надеюсь, что он будет удовлетворителен. Постарайтесь, чтобы никого не было и чтобы сору не было, а это на что похоже? Настасья, Настасья!

Разумеется, назавтра он согласился; да и не мог не согласиться. Тут было одно особое обстоятельство.

VIII

Так называемое у нас имение Степана Трофимовича (душ пятьдесят по ста­ринному счету, и смежное со Скворешниками) было вовсе не его, а принадле­жало первой его супруге, а стало быть, теперь их сыну, Петру Степановичу Вер- ховенскому. Степан Трофимович только опекунствовал, а потому, когда птенец оперился, действовал по формальной от него доверенности на управление име­нием. Сделка для молодого человека была выгодная: он получал с отца в год до тысячи рублей в виде дохода с имения, тогда как оно при новых порядках не да­вало и пятисот (а может быть, и того менее). Бог знает как установились подоб­ные отношения. Впрочем, всю эту тысячу целиком высылала Варвара Петров­на, а Степан Трофимович ни единым рублем в ней не участвовал. Напротив, весь доход с землицы оставлял у себя в кармане и, кроме того, разорил ее вконец, сдав ее в аренду какому-то промышленнику и, тихонько от Варвары Петровны, продав на сруб рощу, то есть главную ее ценность. Эту рощицу он уже давно продавал урывками. Вся она стоила по крайней мере тысяч восемь, а он взял за нее только пять. Но он иногда слишком много проигрывал в клубе, а просить у Варвары Петровны боялся. Она скрежетала зубами, когда наконец обо всем узнала. И вдруг теперь сынок извещал, что приедет сам продать свои владения во что бы ни стало, а отцу поручал неотлагательно позаботиться о продаже. Яс­ное дело, что при благородстве и бескорыстии Степана Трофимовича ему ста­ло совестно пред се cher enfant[244] (которого он в последний раз видел целых де­вять лет тому назад, в Петербурге, студентом). Первоначально все имение могло стоить тысяч тринадцать или четырнадцать, теперь вряд ли кто бы дал за него и пять. Без сомнения, Степан Трофимович имел полное право, по смыслу фор­мальной доверенности, продать лес и, поставив в счет тысячерублевый невоз­можный ежегодный доход, столько лет высылавшийся аккуратно, сильно огра­дить себя при расчете. Но Степан Трофимович был благороден, со стремлени­ями высшими. В голове его мелькнула одна удивительно красивая мысль: когда приедет Петруша, вдруг благородно выложить на стол самый высший maximum цены, то есть даже пятнадцать тысяч, без малейшего намека на высылавшиеся до сих пор суммы, и крепко-крепко, со слезами, прижать к груди се cher fils[245], чем и покончить все счеты. Отдаленно и осторожно начал он развертывать эту кар­тинку пред Варварой Петровной. Он намекал, что это даже придаст какой-то особый, благородный оттенок их дружеской связи. их «идее». Это выставило бы в таком бескорыстном и великодушном виде прежних отцов и вообще преж­них людей сравнительно с новою легкомысленною и социальною молодежью. Много еще он говорил, но Варвара Петровна всё отмалчивалась. Наконец сухо объявила ему, что согласна купить их землю и даст за нее maximum цены, то есть тысяч шесть, семь (и за четыре можно было купить). Об остальных же восьми тысячах, улетевших с рощей, не сказала ни слова.

Это случилось за месяц до сватовства. Степан Трофимович был поражен и начал задумываться. Прежде еще могла быть надежда, что сынок, пожалуй, и совсем не приедет, — то есть надежда, судя со стороны, по мнению кого- нибудь постороннего. Степан же Трофимович, как отец, с негодованием от­верг бы самую мысль о подобной надежде. Как бы там ни было, но до сих пор о Петруше доходили к нам всё такие странные слухи. Сначала, кончив курс в университете, лет шесть тому назад, он слонялся в Петербурге без дела. Вдруг получилось у нас известие, что он участвовал в составлении какой-то подмет­ной прокламации и притянут к делу. Потом, что он очутился вдруг за грани­цей, в Швейцарии, в Женеве, — бежал, чего доброго[246].

— Удивительно мне это, — проповедовал нам тогда Степан Трофимович, сильно сконфузившийся, — Петруша c'est une si pauvre tete![247] Он добр, благо­роден, очень чувствителен, и я так тогда, в Петербурге, порадовался, сравнив его с современною молодежью, но c'est un pauvre sire tout de meme.[248] И, знаете, всё от той же недосиженности, сентиментальности! Их пленяет не реализм, а чувствительная, идеальная сторона социализма, так сказать, религиозный от­тенок его, поэзия его. с чужого голоса, разумеется. И, однако, мне-то, мне ка­ково! У меня здесь столько врагов, там еще более, припишут влиянию отца. Боже! Петруша двигателем! В какие времена мы живем!

Петруша выслал, впрочем, очень скоро свой точный адрес из Швейцарии для обычной ему высылки денег: стало быть, не совсем же был эмигрантом. И вот теперь, пробыв за границей года четыре, вдруг появляется опять в своем отечестве и извещает о скором своем прибытии: стало быть, ни в чем не обви­нен. Мало того, даже как будто кто-то принимал в нем участие и покровитель­ствовал ему. Он писал теперь с юга России, где находился по чьему-то частно­му, но важному поручению и об чем-то там хлопотал. Всё это было прекрасно, но, однако, где же взять остальные семь-восемь тысяч, чтобы составить при­личный maximum цены за имение? А что, если подымется крик и вместо вели­чественной картины дойдет до процесса? Что-то говорило Степану Трофимо­вичу, что чувствительный Петруша не отступится от своих интересов. «По­чему это, я заметил, — шепнул мне раз тогда Степан Трофимович, — почему это все эти отчаянные социалисты и коммунисты в то же время и такие неимо­верные скряги, приобретатели, собственники, и даже так, что чем больше он социалист, чем дальше пошел, тем сильнее и собственник. почему это? Не­ужели тоже от сентиментальности?» Я не знаю, есть ли правда в этом замеча­нии Степана Трофимовича; я знаю только, что Петруша имел некоторые све­дения о продаже рощи и о прочем, а Степан Трофимович знал, что тот имеет эти сведения. Мне случалось тоже читать и Петрушины письма к отцу; писал он до крайности редко, раз в год и еще реже. Только в последнее время, уве­домляя о близком своем приезде, прислал два письма, почти одно за другим. Все письма его были коротенькие, сухие, состояли из одних лишь распоряже­ний, и так как отец с сыном еще с самого Петербурга были, по-модному, на ты, то и письма Петруши решительно имели вид тех старинных предписа­ний прежних помещиков из столиц их дворовым людям, поставленным ими в управляющие их имений. И вдруг теперь эти восемь тысяч, разрешающие дело, вылетают из предложения Варвары Петровны, и при этом она дает ясно почувствовать, что они ниоткуда более и не могут вылететь. Разумеется, Сте­пан Трофимович согласился.

Он тотчас же по ее уходе прислал за мной, а от всех других заперся на весь день. Конечно, поплакал, много и хорошо говорил, много и сильно сбивался, сказал случайно каламбур и остался им доволен, потом была легкая холери­на, — одним словом, всё произошло в порядке. После чего он вытащил порт­рет своей уже двадцать лет тому назад скончавшейся немочки и жалобно на­чал взывать: «Простишь ли ты меня?» Вообще он был как-то сбит с толку. С горя мы немножко и выпили. Впрочем, он скоро и сладко заснул. Наутро мас­терски повязал себе галстук, тщательно оделся и часто подходил смотреться в зеркало. Платок спрыснул духами, впрочем лишь чуть-чуть, и, только завидел Варвару Петровну в окно, поскорей взял другой платок, а надушенный спря­тал под подушку.

И прекрасно! — похвалила Варвара Петровна, выслушав его согла­сие. — Во-первых, благородная решимость, а во-вторых, вы вняли голосу рассудка, которому вы так редко внимаете в ваших частных делах. Спешить, впрочем, нечего, — прибавила она, разглядывая узел его белого галстука, — покамест молчите, и я буду молчать. Скоро день вашего рождения; я буду у вас вместе с нею. Сделайте вечерний чай и, пожалуйста, без вина и без закусок; впрочем, я сама всё устрою. Пригласите ваших друзей, — впрочем, мы вместе сделаем выбор. Накануне вы с нею переговорите, если надо будет; а на вашем вечере мы не то что объявим или там сговор какой-нибудь сделаем, а только так намекнем или дадим знать, безо всякой торжественности. А там недели че­рез две и свадьба, по возможности без всякого шума. Даже обоим вам мож­но бы и уехать на время, тотчас из-под венца, хоть в Москву например. Я тоже, может быть, с вами поеду. А главное, до тех пор молчите.

Степан Трофимович был удивлен. Он заикнулся было, что невозможно же ему так, что надо же переговорить с невестой, но Варвара Петровна раздражи­тельно на него накинулась:

Это зачем? Во-первых, ничего еще, может быть, и не будет.

Как не будет! — пробормотал жених, совсем уже ошеломленный.

Так. Я еще посмотрю. А впрочем, всё так будет, как я сказала, и не бес­покойтесь, я сама ее приготовлю. Вам совсем незачем. Всё нужное будет сказа­но и сделано, а вам туда незачем. Для чего? Для какой роли? И сами не ходите и писем не пишите. И ни слуху ни духу, прошу вас. Я тоже буду молчать.

Она решительно не хотела объясняться и ушла видимо расстроенная. Ка­жется, чрезмерная готовность Степана Трофимовича поразила ее. Увы, он ре­шительно не понимал своего положения, и вопрос еще не представился ему с некоторых других точек зрения. Напротив, явился какой-то новый тон, что- то победоносное и легкомысленное. Он куражился.

Это мне нравится! — восклицал он, останавливаясь предо мной и раз­водя руками. — Вы слышали? Она хочет довести до того, чтоб я, наконец, не захотел. Ведь я тоже могу терпение потерять и. не захотеть! «Сидите, и нече­го вам туда ходить», но почему я, наконец, непременно должен жениться? По­тому только, что у ней явилась смешная фантазия? Но я человек серьезный и могу не захотеть подчиняться праздным фантазиям взбалмошной женщины!

У меня есть обязанности к моему сыну и. и к самому себе! Я жертву прино­шу — понимает ли она это? Я, может быть, потому согласился, что мне наску­чила жизнь и мне всё равно. Но она может меня раздражить, и тогда мне бу­дет уже не всё равно; я обижусь и откажусь. Et enfin, le ridicule...[249] Что скажут в клубе? Что скажет. Липутин? «Может, ничего еще и не будет» — каково! Но ведь это верх! Это уж. это что же такое? — Je suis un format, un Badinguet[250], припертый к стене человек!..

И в то же время какое-то капризное самодовольствие, что-то легкомы­сленно-игривое проглядывало среди всех этих жалобных восклицаний. Вече­ром мы опять выпили.

Глава третья

ЧУЖИЕ ГРЕХИ I

Прошло с неделю, и дело начало несколько раздвигаться.

Замечу вскользь, что в эту несчастную неделю я вынес много тоски, остава­ясь почти безотлучно подле бедного сосватанного друга моего в качестве бли­жайшего его конфидента[251]. Тяготил его, главное, стыд, хотя мы в эту неделю ни­кого не видали и всё сидели одни; но он стыдился даже и меня, и до того, что чем более сам открывал мне, тем более и досадовал на меня за это. По мни­тельности же подозревал, что всё уже всем известно, всему городу, и не толь­ко в клубе, но даже в своем кружке боялся показаться. Даже гулять выходил, для необходимого моциону, только в полные сумерки, когда уже совершенно темнело.

Прошла неделя, а он всё еще не знал, жених он или нет, и никак не мог узнать об этом наверно, как ни бился. С невестой он еще не видался, даже не знал, невеста ли она ему; даже не знал, есть ли тут во всем этом хоть что- нибудь серьезное! К себе почему-то Варвара Петровна решительно не хо­тела его допустить. На одно из первоначальных писем его (а он написал их к ней множество) она прямо ответила ему просьбой избавить ее на время от всяких с ним сношений, потому что она занята, а имея и сама сообщить ему много очень важного, нарочно ждет для этого более свободной, чем те­перь, минуты, и сама даст ему со временем знать, когда к ней можно будет прийти. Письма же обещала присылать обратно нераспечатанными, пото­му что это «одно только баловство». Эту записку я сам читал; он же мне и показывал.

И, однако, все эти грубости и неопределенности, всё это было ничто в сравнении с главною его заботой. Эта забота мучила его чрезвычайно, неот­ступно; от нее он худел и падал духом. Это было нечто такое, чего он уже бо­лее всего стыдился и о чем никак не хотел заговорить даже со мной; напротив, при случае лгал и вилял предо мной, как маленький мальчик; а между тем сам же посылал за мною ежедневно, двух часов без меня пробыть не мог, нуждаясь во мне, как в воде или в воздухе.

Такое поведение оскорбляло несколько мое самолюбие. Само собою разу­меется, что я давно уже угадал про себя эту главную тайну его и видел всё на­сквозь. По глубочайшему тогдашнему моему убеждению, обнаружение этой тайны, этой главной заботы Степана Трофимовича, не прибавило бы ему че­сти, и потому я, как человек еще молодой, несколько негодовал на грубость чувств его и на некрасивость некоторых его подозрений. Сгоряча — и, при­знаюсь, от скуки быть конфидентом — я, может быть, слишком обвинял его. По жестокости моей я добивался его собственного признания предо мною во всем, хотя, впрочем, и допускал, что признаваться в иных вещах, пожалуй, и затруднительно. Он тоже меня насквозь понимал, то есть ясно видел, что я понимаю его насквозь и даже злюсь на него, и сам злился на меня за то, что я злюсь на него и понимаю его насквозь. Пожалуй, раздражение мое было мелко и глупо; но взаимное уединение чрезвычайно иногда вредит истинной друж­бе. С известной точки он верно понимал некоторые стороны своего положе­ния и даже весьма тонко определял его в тех пунктах, в которых таиться не на­ходил нужным.

О, такова ли она была тогда! — проговаривался он иногда мне о Варва­ре Петровне. — Такова ли она была прежде, когда мы с нею говорили. Знаете ли вы, что тогда она умела еще говорить? Можете ли вы поверить, что у нее тогда были мысли, свои мысли. Теперь всё переменилось! Она говорит, что всё это одна только старинная болтовня! Она презирает прежнее. Теперь она ка­кой-то приказчик, эконом, ожесточенный человек, и всё сердится.

За что же ей теперь сердиться, когда вы исполнили ее требование? — возразил я ему.

Он тонко посмотрел на меня.

Cher ami, если б я не согласился, она бы рассердилась ужасно, ужа-а-сно! но все-таки менее, чем теперь, когда я согласился.

Этим словечком своим он остался доволен, и мы роспили в тот вечер бу­тылочку. Но это было только мгновение; на другой день он был ужаснее и уг­рюмее, чем когда-либо.

Но всего более досадовал я на него за то, что он не решался даже пойти сделать необходимый визит приехавшим Дроздовым, для возобновления зна­комства, чего, как слышно, они и сами желали, так как спрашивали уже о нем, о чем и он тосковал каждодневно. О Лизавете Николаевне он говорил с ка­ким-то непонятным для меня восторгом. Без сомнения, он вспоминал в ней ребенка, которого так когда-то любил; но, кроме того, он, неизвестно поче­му, воображал, что тотчас же найдет подле нее облегчение всем своим насто­ящим мукам и даже разрешит свои важнейшие сомнения. В Лизавете Нико­лаевне он предполагал встретить какое-то необычайное существо. И все-таки к ней не шел, хотя и каждый день собирался. Главное было в том, что мне са­мому ужасно хотелось тогда быть ей представленным и отрекомендованным, в чем мог я рассчитывать единственно на одного лишь Степана Трофимовича. Чрезвычайное впечатление производили на меня тогда частые встречи мои с нею, разумеется на улице, — когда она выезжала прогуливаться верхом, в ама- зонке[252] и на прекрасном коне, в сопровождении так называемого родственни­ка ее, красивого офицера, племянника покойного генерала Дроздова. Осле­пление мое продолжалось одно лишь мгновение, и я сам очень скоро потом сознал всю невозможность моей мечты, — но хоть мгновение, а оно существо­вало действительно, а потому можно себе представить, как негодовал я иногда в то время на бедного друга моего за его упорное затворничество.

Все наши еще с самого начала были официально предуведомлены о том, что Степан Трофимович некоторое время принимать не будет и просит оста­вить его в совершенном покое. Он настоял на циркулярном предуведомлении, хотя я и отсоветовал. Я же и обошел всех, по его просьбе, и всем наговорил, что Варвара Петровна поручила нашему «старику» (так все мы между собою звали Степана Трофимовича) какую-то экстренную работу, привести в поря­док какую-то переписку за несколько лет; что он заперся, а я ему помогаю, и пр., и пр. К одному только Липутину я не успел зайти и всё откладывал, — а вернее сказать, я боялся зайти. Я знал вперед, что он ни одному слову моему не поверит, непременно вообразит себе, что тут секрет, который, собственно, от него одного хотят скрыть, и только что я выйду от него, тотчас же пустится по всему городу разузнавать и сплетничать. Пока я всё это себе представлял, слу­чилось так, что я нечаянно столкнулся с ним на улице. Оказалось, что он уже обо всем узнал от наших, мною только что предуведомленных. Но, странное дело, он не только не любопытствовал и не расспрашивал о Степане Трофи­мовиче, а, напротив, сам еще прервал меня, когда я стал было извиняться, что не зашел к нему раньше, и тотчас же перескочил на другой предмет. Правда, у него накопилось, что рассказать; он был в чрезвычайно возбужденном состоя­нии духа и обрадовался тому, что поймал во мне слушателя. Он стал говорить о городских новостях, о приезде губернаторши «с новыми разговорами», об образовавшейся уже в клубе оппозиции, о том, что все кричат о новых идеях и как это ко всем пристало, и пр., и пр. Он проговорил с четверть часа, и так забавно, что я не мог оторваться. Хотя я терпеть его не мог, но сознаюсь, что у него был дар заставить себя слушать, и особенно когда он очень на что-нибудь злился. Человек этот, по-моему, был настоящий и прирожденный шпион. Он знал во всякую минуту все самые последние новости и всю подноготную на­шего города, преимущественно по части мерзостей, и дивиться надо было, до какой степени он принимал к сердцу вещи, иногда совершенно до него не касавшиеся. Мне всегда казалось, что главною чертой его характера была за­висть. Когда я, в тот же вечер, передал Степану Трофимовичу о встрече утром с Липутиным и о нашем разговоре, — тот, к удивлению моему, чрезвычайно взволновался и задал мне дикий вопрос: «Знает Липутин или нет?» Я стал ему доказывать, что возможности не было узнать так скоро, да и не от кого; но Степан Трофимович стоял на своем.

— Вот верьте или нет, — заключил он под конец неожиданно, — а я убе­жден, что ему не только уже известно всё со всеми подробностями о нашем по­ложении, но что он и еще что-нибудь сверх того знает, что-нибудь такое, чего ни вы, ни я еще не знаем, а может быть, никогда и не узнаем, или узнаем, когда уже будет поздно, когда уже нет возврата!..

Я промолчал, но слова эти на многое намекали. После того целых пять дней мы ни слова не упоминали о Липутине; мне ясно было, что Степан Тро­фимович очень жалел о том, что обнаружил предо мною такие подозрения и проговорился.

II

Однажды поутру, — то есть на седьмой или восьмой день после того как Степан Трофимович согласился стать женихом, — часов около одиннадцати, когда я спешил, по обыкновению, к моему скорбному другу, дорогой прои­зошло со мной приключение.

Я встретил Кармазинова, «великого писателя», как величал его Липутин. Кармазинова я читал с детства. Его повести и рассказы известны всему прош­лому и даже нашему поколению; я же упивался ими; они были наслаждением моего отрочества и моей молодости. Потом я несколько охладел к его перу; повести с направлением, которые он всё писал в последнее время, мне уже не так понравились, как первые, первоначальные его создания, в которых было столько непосредственной поэзии; а самые последние сочинения его так даже вовсе мне не нравились[253].

Вообще говоря, если осмелюсь выразить и мое мнение в таком щекотли­вом деле, все эти наши господа таланты средней руки, принимаемые, по обык­новению, при жизни их чуть не за гениев, — не только исчезают чуть не бес­следно и как-то вдруг из памяти людей, когда умирают, но случается, что даже и при жизни их, чуть лишь подрастет новое поколение, сменяющее то, при котором они действовали, — забываются и пренебрегаются всеми непости­жимо скоро. Как-то это вдруг у нас происходит, точно перемена декорации на театре. О, тут совсем не то, что с Пушкиными, Гоголями, Мольерами, Воль­терами, со всеми этими деятелями, приходившими сказать свое новое слово![254]Правда и то, что и сами эти господа таланты средней руки, на склоне почтен­ных лет своих, обыкновенно самым жалким образом у нас исписываются, со­всем даже и не замечая того. Нередко оказывается, что писатель, которому долго приписывали чрезвычайную глубину идей и от которого ждали чрезвы­чайного и серьезного влияния на движение общества, обнаруживает под ко­нец такую жидкость и такую крохотность своей основной идейки, что никто даже и не жалеет о том, что он так скоро умел исписаться. Но седые старички не замечают того и сердятся. Самолюбие их, именно под конец их поприща, принимает иногда размеры, достойные удивления. Бог знает за кого они начи­нают принимать себя, — по крайней мере за богов. Про Кармазинова расска­зывали, что он дорожит связями своими с сильными людьми и с обществом высшим чуть не больше души своей. Рассказывали, что он вас встретит, обла­скает, прельстит, обворожит своим простодушием, особенно если вы ему по­чему-нибудь нужны и, уж разумеется, если вы предварительно были ему заре­комендованы. Но при первом князе, при первой графине, при первом челове­ке, которого он боится, он почтет священнейшим долгом забыть вас с самым оскорбительным пренебрежением, как щепку, как муху, тут же, когда вы еще не успели от него выйти; он серьезно считает это самым высоким и прекрас­ным тоном. Несмотря на полную выдержку и совершенное знание хороших манер, он до того, говорят, самолюбив, до такой истерики, что никак не может скрыть своей авторской раздражительности даже и в тех кругах общества, где мало интересуются литературой. Если же случайно кто-нибудь озадачивал его своим равнодушием, то он обижался болезненно и старался отмстить.

С год тому назад я читал в журнале статью его, написанную с страшною претензией на самую наивную поэзию, и при этом на психологию. Он опи­сывал гибель одного парохода где-то у английского берега, чему сам был сви­детелем, и видел, как спасали погибавших и вытаскивали утопленников. Вся статья эта, довольно длинная и многоречивая, написана была единственно с целию выставить себя самого. Так и читалось между строками: «Интере­суйтесь мною, смотрите, каков я был в эти минуты. Зачем вам это море, буря, скалы, разбитые щепки корабля? Я ведь достаточно описал вам всё это моим могучим пером. Чего вы смотрите на эту утопленницу с мертвым ребенком в мертвых руках? Смотрите лучше на меня, как я не вынес этого зрелища и от него отвернулся. Вот я стал спиной; вот я в ужасе и не в силах оглянуть­ся назад; я жмурю глаза[255] — не правда ли, как это интересно?»[256]. Когда я пе­редал мое мнение о статье Кармазинова Степану Трофимовичу, он со мной согласился.

Когда пошли у нас недавние слухи, что приедет Кармазинов, я, разумеется, ужасно пожелал его увидать и, если возможно, с ним познакомиться. Я знал, что мог бы это сделать чрез Степана Трофимовича; они когда-то были друзь­ями. И вот вдруг я встречаюсь с ним на перекрестке. Я тотчас узнал его; мне уже его показали дня три тому назад, когда он проезжал в коляске с губерна­торшей.

Это был очень невысокий, чопорный старичок, лет, впрочем, не более пя­тидесяти пяти, с довольно румяным личиком, с густыми седенькими локончи- ками, выбившимися из-под круглой цилиндрической шляпы и завивавшими­ся около чистеньких, розовеньких, маленьких ушков его. Чистенькое личико его было не совсем красиво, с тонкими, длинными, хитро сложенными губа­ми, с несколько мясистым носом и с востренькими, умными, маленькими глаз­ками. Он был одет как-то ветхо, в каком-то плаще внакидку, какой, например, носили бы в этот сезон где-нибудь в Швейцарии или в Северной Италии. Но по крайней мере все мелкие вещицы его костюма: запоночки, воротнички, пу­говки, черепаховый лорнет на черной тоненькой ленточке, перстенек непре­менно были такие же, как и у людей безукоризненно хорошего тона. Я уверен, что летом он ходит непременно в каких-нибудь цветных плюнелевых боти- ночках¹ с перламутровыми пуговками сбоку. Когда мы столкнулись, он при­остановился на повороте улицы и осматривался со вниманием. Заметив, что я любопытно смотрю на него, он медовым, хотя несколько крикливым голо­ском спросил меня:

Позвольте узнать, как мне ближе выйти на Быкову улицу?

На Быкову улицу? Да это здесь, сейчас же, — вскричал я в необыкновен­ном волнении. — Всё прямо по этой улице и потом второй поворот налево.

Очень вам благодарен.

Проклятие на эту минуту: я, кажется, оробел и смотрел подобострастно! Он мигом всё это заметил и, конечно, тотчас же всё узнал, то есть узнал, что мне уже известно, кто он такой, что я его читал и благоговел пред ним с само­го детства, что я теперь оробел и смотрю подобострастно. Он улыбнулся, кив­нул еще раз головой и пошел прямо, как я указал ему. Не знаю, для чего я по­воротил за ним назад; не знаю, для чего я пробежал подле него десять шагов. Он вдруг опять остановился.

А не могли бы вы мне указать, где здесь всего ближе стоят извозчики? — прокричал он мне опять.

Скверный крик; скверный голос!

Извозчики? извозчики всего ближе отсюда. у собора стоят, там всегда стоят, — и вот я чуть было не повернулся бежать за извозчиком. Я подозре­ваю, что он именно этого и ждал от меня. Разумеется, я тотчас же опомнился и остановился, но движение мое он заметил очень хорошо и следил за мною всё с тою же скверною улыбкой. Тут случилось то, чего я никогда не забуду.

Он вдруг уронил крошечный сак, который держал в своей левой руке. Впрочем, это был не сак, а какая-то коробочка, или, вернее, какой-то порт­фельчик, или, еще лучше, ридикюльчик, вроде старинных дамских ридикю- лей[257], впрочем не знаю, что это было, но знаю только, что я, кажется, бросился его поднимать.

Я совершенно убежден, что я его не поднял, но первое движение, сделан­ное мною, было неоспоримо; скрыть его я уже не мог и покраснел как дурак. Хитрец тотчас же извлек из обстоятельства всё, что ему можно было извлечь.

Не беспокойтесь, я сам, — очаровательно проговорил он, то есть когда уже вполне заметил, что я не подниму ему ридикюль, поднял его, как будто предупреждая меня, кивнул еще раз головой и отправился своею дорогой, оставив меня в дураках. Было всё равно, как бы я сам поднял. Минут с пять я считал себя вполне и навеки опозоренным; но, подойдя к дому Степана Тро­фимовича, вдруг расхохотался. Встреча показалась мне так забавною, что я не­медленно решил потешить рассказом Степана Трофимовича и изобразить ему всю сцену даже в лицах.

III

Но на этот раз, к удивлению моему, я застал его в чрезвычайной перемене. Он, правда, с какой-то жадностию набросился на меня, только что я вошел, и стал меня слушать, но с таким растерянным видом, что сначала, видимо, не по­нимал моих слов. Но только что я произнес имя Кармазинова, он совершен­но вдруг вышел из себя.

— Не говорите мне, не произносите! — воскликнул он чуть не в бешенст­ве, — вот, вот смотрите, читайте! читайте!

Он выдвинул ящик и выбросил на стол три небольшие клочка бумаги, пи­санные наскоро карандашом, все от Варвары Петровны. Первая записка была от третьего дня, вторая от вчерашнего, а последняя пришла сегодня, всего час назад; содержания самого пустого, все о Кармазинове, и обличали суетное и честолюбивое волнение Варвары Петровны от страха, что Кармазинов забу­дет ей сделать визит. Вот первая, от третьего дня (вероятно, была и от четвер­того дня, а может быть, и от пятого):

«Если он наконец удостоит вас сегодня, то обо мне, прошу, ни слова. Ни малейшего намека. Не заговаривайте и не напоминайте.

В. С.»

Вчерашняя:

«Если он решится наконец сегодня утром вам сделать визит, всего благо­роднее, я думаю, совсем не принять его. Так по-моему, не знаю, как по-вашему.

В. С.»

Сегодняшняя, последняя:

«Я убеждена, что у вас сору целый воз и дым столбом от табаку. Я вам при­шлю Марью и Фомушку; они в полчаса приберут. А вы не мешайте и посиди­те в кухне, пока прибирают. Посылаю бухарский ковер и две китайские вазы: давно собиралась вам подарить, и сверх того моего Теньера (на время). Вазы можно поставить на окошко, а Теньера повесьте справа над портретом Гете[258], там виднее и по утрам всегда свет. Если он наконец появится, примите утон­ченно вежливо, но постарайтесь говорить о пустяках, об чем-нибудь ученом, и с таким видом, как будто вы вчера только расстались. Обо мне ни слова. Мо­жет быть, зайду взглянуть у вас вечером.

В. С.

P. S. Если и сегодня не приедет, то совсем не приедет».

Я прочел и удивился, что он в таком волнении от таких пустяков. Взгля­нув на него вопросительно, я вдруг заметил, что он, пока я читал, успел пере­менить свой всегдашний белый галстук на красный. Шляпа и палка его лежа­ли на столе. Сам же был бледен, и даже руки его дрожали.

— Я знать не хочу ее волнений! — исступленно вскричал он, отвечая на мой вопросительный взгляд. — Je m'en fiche![259] Она имеет дух волновать­ся о Кармазинове, а мне на мои письма не отвечает! Вот, вот нераспечатан­ное письмо мое, которое она вчера воротила мне, вот тут на столе, под кни­гой, под «L'homme qui rit»[260]. Какое мне дело, что она убивается о Ни-ко-лень- ке! Je m'en fiche et je proclame ma liberte. Au diable le Karmazinoff! Au diable la Lembke![261] Я вазы спрятал в переднюю, а Теньера в комод, а от нее потребовал, чтоб она сейчас же приняла меня. Слышите: потребовал! Я послал ей такой же клочок бумаги, карандашом, незапечатанный, с Настасьей, и жду. Я хочу, чтобы Дарья Павловна сама объявила мне из своих уст и пред лицом неба, или по крайней мере пред вами. Vous me seconderez, n'est се pas, comme ami et temoin[262]. Я не хочу краснеть, я не хочу лгать, я не хочу тайн, я не допущу тайн в этом деле! Пусть мне во всем признаются, откровенно, простодушно, благо­родно, и тогда. тогда я, может быть, удивлю всё поколение великодушием!.. Подлец я или нет, милостивый государь? — заключил он вдруг, грозно смотря на меня, как будто я-то и считал его подлецом.

Я попросил его выпить воды; я еще не видал его в таком виде. Всё время, пока говорил, он бегал из угла в угол по комнате, но вдруг остановился предо мной в какой-то необычайной позе.

Неужели вы думаете, — начал он опять с болезненным высокомерием, оглядывая меня с ног до головы, — неужели вы можете предположить, что я, Степан Верховенский, не найду в себе столько нравственной силы, чтобы, взяв мою коробку, — нищенскую коробку мою! — и взвалив ее на слабые плечи, выйти за ворота и исчезнуть отсюда навеки, когда того потребует честь и вели­кий принцип независимости? Степану Верховенскому не в первый раз отра­жать деспотизм великодушием, хотя бы и деспотизм сумасшедшей женщины, то есть самый обидный и жестокий деспотизм, какой только может осущест­виться на свете, несмотря на то что вы сейчас, кажется, позволили себе усмех­нуться словам моим, милостивый государь мой! О, вы не верите, что я смогу найти в себе столько великодушия, чтобы суметь кончить жизнь у купца гу­вернером или умереть с голоду под забором! Отвечайте, отвечайте немедлен­но: верите вы или не верите?

Но я смолчал нарочно. Я даже сделал вид, что не решаюсь обидеть его от­ветом отрицательным, но не могу отвечать утвердительно. Во всем этом раз­дражении было нечто такое, что решительно обижало меня, и не лично, о нет! Но. я потом объяснюсь. Он даже побледнел.

Может быть, вам скучно со мной, Г-в (это моя фамилия), и вы бы желали. не приходить ко мне вовсе? — проговорил он тем тоном бледно­го спокойствия, который обыкновенно предшествует какому-нибудь не­обычайному взрыву. Я вскочил в испуге; в то же мгновение вошла Наста­сья и молча протянула Степану Трофимовичу бумажку, на которой напи­сано было что-то карандашом. Он взглянул и перебросил мне. На бумажке рукой Варвары Петровны написаны были всего только два слова: «Сиди­те дома».

Степан Трофимович молча схватил шляпу и палку и быстро пошел из ком­наты; я машинально за ним. Вдруг голоса и шум чьих-то скорых шагов послы­шались в коридоре. Он остановился как пораженный громом.

Это Липутин, и я пропал! — прошептал он, схватив меня за руку.

В ту же минуту в комнату вошел Липутин.

IV

Почему бы он пропал от Липутина, я не знал, да и цены не придавал сло­ву; я всё приписывал нервам. Но все-таки испуг его был необычайный, и я ре­шился пристально наблюдать.

Уж один вид входившего Липутина заявлял, что на этот раз он имеет осо­бенное право войти, несмотря на все запрещения. Он вел за собою одного неизвестного господина, должно быть приезжего. В ответ на бессмыслен­ный взгляд остолбеневшего Степана Трофимовича он тотчас же и громко во­скликнул:

Гостя веду, и особенного! Осмеливаюсь нарушить уединение. Господин Кириллов, замечательнейший инженер-строитель. А главное, сынка вашего знают, многоуважаемого Петра Степановича; очень коротко-с; и поручение от них имеют. Вот только что пожаловали.

О поручении вы прибавили, — резко заметил гость, — поручения со­всем не бывало, а Верховенского я, вправде, знаю. Оставил в X—ской губер­нии, десять дней пред нами.

Степан Трофимович машинально подал руку и указал садиться; посмот­рел на меня, посмотрел на Липутина и вдруг, как бы опомнившись, поскорее сел сам, но всё еще держа в руке шляпу и палку и не замечая того.

Ба, да вы сами на выходе! А мне-то ведь сказали, что вы совсем прихвор­нули от занятий.

Да, я болен, и вот теперь хотел гулять, я. — Степан Трофимович оста­новился, быстро откинул на диван шляпу и палку и — покраснел.

Я между тем наскоро рассматривал гостя. Это был еще молодой человек, лет около двадцати семи, прилично одетый, стройный и сухощавый брюнет, с бледным, несколько грязноватого оттенка лицом и с черными глазами без блеску. Он казался несколько задумчивым и рассеянным, говорил отрывисто и как-то не грамматически, как-то странно переставлял слова и путался, если приходилось составить фразу подлиннее. Липутин совершенно заметил чрез­вычайный испуг Степана Трофимовича и видимо был доволен. Он уселся на плетеном стуле, который вытащил чуть не на средину комнаты, чтобы нахо­диться в одинаковом расстоянии между хозяином и гостем, разместившими­ся один против другого на двух противоположных диванах. Вострые глаза его с любопытством шныряли по всем углам.

Я. давно уже не видал Петрушу. Вы за границей встретились? — про­бормотал кое-как Степан Трофимович гостю.

И здесь и за границей.

Алексей Нилыч сами только что из-за границы, после четырехлетнего отсутствия, — подхватил Липутин, — ездили для усовершенствования себя в своей специальности, и к нам прибыли, имея основание надеяться получить место при постройке нашего железнодорожного моста, и теперь ответа ожи­дают. Они с господами Дроздовыми, с Лизаветой Николаевной знакомы чрез Петра Степановича.

Инженер сидел, как будто нахохлившись, и прислушивался с неловким не­терпением. Мне показалось, что он был на что-то сердит.

Они и с Николаем Всеволодовичем знакомы-с.

Знаете и Николая Всеволодовича? — осведомился Степан Трофимович.

Знаю и этого.

Я. я чрезвычайно давно уже не видал Петрушу и. так мало нахожу себя вправе называться отцом. c'est le mot[263]; я. как же вы его оставили?

Да так и оставил. он сам приедет, — опять поспешил отделаться госпо­дин Кириллов. Решительно, он сердился.

Приедет! Наконец-то я. видите ли, я слишком давно уже не видал Пет­рушу! — завяз на этой фразе Степан Трофимович. — Жду теперь моего бед­ного мальчика, пред которым. о, пред которым я так виноват! То есть я, соб­ственно, хочу сказать, что, оставляя его тогда в Петербурге, я. одним словом, я считал его за ничто, quelque chose dans ce genre[264]. Мальчик, знаете, нервный, очень чувствительный и. боязливый. Ложась спать, клал земные поклоны и крестил подушку, чтобы ночью не умереть. je m'en souviens. Enfin[265], чувства изящного никакого, то есть чего-нибудь высшего, основного, какого-нибудь зародыша будущей идеи. c'etait comme un petit idiot[266]. Впрочем, я сам, кажет­ся, спутался, извините, я. вы меня застали.

Вы серьезно, что он подушку крестил? — с каким-то особенным любо­пытством вдруг осведомился инженер.

Да, крестил.

Нет, я так; продолжайте.

Степан Трофимович вопросительно поглядел на Липутина.

Я очень вам благодарен за ваше посещение, но, признаюсь, я теперь. не в состоянии. Позвольте, однако, узнать, где квартируете?

В Богоявленской улице, в доме Филиппова.¹

Ах, это там же, где Шатов живет, — заметил я невольно.

Именно, в том же самом доме, — воскликнул Липутин, — только Ша- тов наверху стоит, в мезонине, а они внизу поместились, у капитана Лебядки- на. Они и Шатова знают, и супругу Шатова знают. Очень близко с нею за гра­ницей встречались.

Comment!² Так неужели вы что-нибудь знаете об этом несчастном су­пружестве de се pauvre ami³ и эту женщину? — воскликнул Степан Трофи­мович, вдруг увлекшись чувством. — Вас первого человека встречаю, лично знающего; и если только.

Какой вздор! — отрезал инженер, весь вспыхнув. — Как вы, Липутин, прибавляете! Никак я не видал жену Шатова; раз только издали, а вовсе не близко. Шатова знаю. Зачем же вы прибавляете разные вещи?

Он круто повернулся на диване, захватил свою шляпу, потом опять отло­жил и, снова усевшись по-прежнему, с каким-то вызовом уставился своими черными вспыхнувшими глазами на Степана Трофимовича. Я никак не мог понять такой странной раздражительности.

Извините меня, — внушительно заметил Степан Трофимович, — я по­нимаю, что это дело может быть деликатнейшим.

Никакого тут деликатнейшего дела нет, и даже это стыдно, а я не вам кри­чал, что «вздор», а Липутину, зачем он прибавляет. Извините меня, если на свое имя приняли. Я Шатова знаю, а жену его совсем не знаю. совсем не знаю!

Я понял, понял, и если настаивал, то потому лишь, что очень люблю на­шего бедного друга, notre irascible ami⁴, и всегда интересовался. Человек этот слишком круто изменил, на мой взгляд, свои прежние, может быть слишком молодые, но все-таки правильные мысли. И до того кричит теперь об notre sainte Russie разные вещи, что я давно уже приписываю этот перелом в его ор-

Название улицы символично и, видимо, не случайно при первом упоминании связывается с именем Кириллова (хотя в одном с ним доме живут Шатов и Лебядкины). Идеолог человеко- божества Кириллов трагически переживает, что «местоположение Бога оказалось пустым», и утверждается в мысли, что в обезбоженном мире человек обязан стать Богом, «вакантное место занять», как он говорит в черновом автографе (Т. 12. С. 80). Высший смысл своего самоубийст­ва Кириллов видит в том, чтобы явить этим актом миру человекобога и тем указать путь и спасти всё человечество. Другими словами, разочаровавшись в евангельском Христе, герой Достоевско­го пытается сотворить «новое богоявление» (подробнее см.: Тихомиров. 2014. С. 81-83).

Как! (фр.)

Этого бедного друга (фр.).

Нашего раздражительного друга (фр.).

ганизме — иначе назвать не хочу — какому-нибудь сильному семейному по­трясению и именно неудачной его женитьбе. Я, который изучил мою бедную Россию как два мои пальца[267], а русскому народу отдал всю мою жизнь, я могу вас заверить, что он русского народа не знает, и вдобавок.

Я тоже совсем не знаю русского народа и. вовсе нет времени изу­чать! — отрезал опять инженер и опять круто повернулся на диване. Степан Трофимович осекся на половине речи.

Они изучают, изучают, — подхватил Липутин, — они уже начали изучение и составляют любопытнейшую статью о причинах участившихся случаев самоу­бийства в России и вообще о причинах, учащающих или задерживающих распро­странение самоубийства в обществе. Дошли до удивительных результатов.

Инженер страшно взволновался.

Это вы вовсе не имеете права, — гневно забормотал он, — я вовсе не статью. Я не стану глупостей. Я вас конфиденциально спросил, совсем нечаян­но. Тут не статья вовсе; я не публикую, а вы не имеете права.

Липутин видимо наслаждался.

Виноват-с, может быть и ошибся, называя ваш литературный труд стать­ей. Они только наблюдения собирают, а до сущности вопроса или, так сказать, до нравственной его стороны совсем не прикасаются, и даже самую нравственность совсем отвергают, а держатся новейшего принципа всеобщего разрушения для до­брых окончательных целей. Они уже больше чем сто миллионов голов требуют для водворения здравого рассудка в Европе, гораздо больше, чем на последнем конгрессе мира потребовали[268]. В этом смысле Алексей Нилыч дальше всех пошли.

Инженер слушал с презрительною и бледною улыбкой. С полминуты все помолчали.

Всё это глупо, Липутин, — проговорил наконец господин Кириллов с некоторым достоинством. — Если я нечаянно сказал вам несколько пунктов, а вы подхватили, то как хотите. Но вы не имеете права, потому что я никогда никому не говорю. Я презираю чтобы говорить. Если есть убеждения, то для меня ясно. а это вы глупо сделали. Я не рассуждаю об тех пунктах, где совсем кончено. Я терпеть не могу рассуждать. Я никогда не хочу рассуждать.

И, может быть, прекрасно делаете, — не утерпел Степан Трофимович.

Я вам извиняюсь, но я здесь ни на кого не сержусь, — продолжал гость горячею скороговоркой, — я четыре года видел мало людей. Я мало четы­ре года разговаривал и старался не встречать, для моих целей, до которых нет дела, четыре года. Липутин это нашел и смеется. Я понимаю и не смотрю. Я не обидлив, а только досадно на его свободу. А если я с вами не излагаю мы­слей, — заключил он неожиданно и обводя всех нас твердым взглядом, — то вовсе не с тем, что боюсь от вас доноса правительству; это нет; пожалуйста, не подумайте пустяков в этом смысле.

На эти слова уже никто ничего не ответил, а только переглянулись. Даже сам Липутин позабыл хихикнуть.

Господа, мне очень жаль, — с решимостью поднялся с дивана Степан Трофимович, — но я чувствую себя нездоровым и расстроенным. Извините.

Ах, это чтоб уходить, — спохватился господин Кириллов, схватывая картуз, — это хорошо, что сказали, а то я забывчив.

Он встал и с простодушным видом подошел с протянутою рукой к Степа­ну Трофимовичу.

Жаль, что вы нездоровы, а я пришел.

Желаю вам всякого у нас успеха, — ответил Степан Трофимович, добро­желательно и неторопливо пожимая его руку. — Понимаю, что если вы, по ва­шим словам, так долго прожили за границей, чуждаясь для своих целей людей, и — забыли Россию, то, конечно, вы на нас, коренных русаков, поневоле долж­ны смотреть с удивлением, а мы равномерно на вас. Mais cela passera[269]. В одном только я затрудняюсь: вы хотите строить наш мост и в то же время объявляете, что стоите за принцип всеобщего разрушения. Не дадут вам строить наш мост!

Как? Как это вы сказали. ах черт! — воскликнул пораженный Кирил­лов и вдруг рассмеялся самым веселым и ясным смехом. На мгновение лицо его приняло самое детское выражение и, мне показалось, очень к нему идущее. Липутин потирал руки в восторге от удачного словца Степана Трофимовича. А я все дивился про себя: чего Степан Трофимович так испугался Липутина и почему вскричал «я пропал», услыхав его.

V

Мы все стояли на пороге в дверях. Был тот миг, когда хозяева и гости обме­ниваются наскоро последними и самыми любезными словечками, а затем бла­гополучно расходятся.

Это всё оттого они так угрюмы сегодня, — ввернул вдруг Липутин, со­всем уже выходя из комнаты и, так сказать, налету, — оттого, что с капитаном Лебядкиным шум у них давеча вышел из-за сестрицы. Капитан Лебядкин еже­дневно свою прекрасную сестрицу, помешанную, нагайкой стегает, настоящей казацкой-с, по утрам и по вечерам. Так Алексей Нилыч в том же доме флигель даже заняли, чтобы не участвовать. Ну-с, до свиданья.

Сестру? Больную? Нагайкой? — так и вскрикнул Степан Трофимо­вич, — точно его самого вдруг охлестнули нагайкой. — Какую сестру? Какой Лебядкин?

Давешний испуг воротился в одно мгновение.

Лебядкин? А, это отставной капитан; прежде он только штабс-капита­ном себя называл.

Э, какое мне дело до чина! Какую сестру? Боже мой. вы говорите: Ле­бядкин? Но ведь у нас был Лебядкин.

Тот самый и есть, наш Лебядкин, вот, помните, у Виргинского?

Но ведь тот с фальшивыми бумажками попался?

А вот и воротился, уж почти три недели и при самых особенных обсто­ятельствах.

Да ведь это негодяй!

Точно у нас и не может быть негодяя? — осклабился вдруг Липутин, как бы ощупывая своими вороватенькими глазками Степана Трофимовича.

Ах, Боже мой, я совсем не про то. хотя, впрочем, о негодяе с вами со­вершенно согласен, именно с вами. Но что ж дальше, дальше? Что вы хотели этим сказать?.. Ведь вы непременно что-то хотите этим сказать!

Да всё это такие пустяки-с. то есть этот капитан, по всем видимостям, уез­жал от нас тогда не для фальшивых бумажек, а единственно затем только, чтоб эту сестрицу свою разыскать, а та будто бы от него пряталась в неизвестном месте; ну а теперь привез, вот и вся история. Чего вы точно испугались, Степан Трофимо­вич? Впрочем, я всё с его же пьяной болтовни говорю, а трезвый он и сам об этом прималчивает. Человек раздражительный и, как бы так сказать, военно-эстетиче­ский, но дурного только вкуса. А сестрица эта не только сумасшедшая, но даже хромоногая. Была будто бы кем-то обольщена в своей чести, и за это вот госпо­дин Лебядкин, уже многие годы, будто бы с обольстителя ежегодную дань берет, в вознаграждение благородной обиды, так по крайней мере из его болтовни вы­ходит — а по-моему, пьяные только слова-с. Просто хвастается. Да и делается это гораздо дешевле. А что суммы у него есть, так это совершенно уж верно; полто­ры недели назад на босу ногу ходил, а теперь, сам видел, сотни в руках. У сестри­цы припадки какие-то ежедневные, визжит она, а он-то ее «в порядок приводит» нагайкой. В женщину, говорит, надо вселять уважение. Вот не пойму, как еще Ша­тов над ними уживается. Алексей Нилыч только три денька и простояли с ними, еще с Петербурга были знакомы, а теперь флигелек от беспокойства занимают.

Это всё правда? — обратился Степан Трофимович к инженеру.

Вы очень болтаете, Липутин, — пробормотал тот гневно.

Тайны, секреты! Откуда у нас вдруг столько тайн и секретов явилось! — не сдерживая себя, восклицал Степан Трофимович.

Инженер нахмурился, покраснел, вскинул плечами и пошел было из комнаты.

Алексей Нилыч даже нагайку вырвали-с, изломали и в окошко выбро­сили, и очень поссорились, — прибавил Липутин.

Зачем вы болтаете, Липутин, это глупо, зачем? — мигом повернулся опять Алексей Нилыч.

Зачем же скрывать, из скромности, благороднейшие движения своей души, то есть вашей души-с, я не про свою говорю.

Как это глупо. и совсем не нужно. Лебядкин глуп и совершенно пу­стой — и для действия бесполезный и. совершенно вредный. Зачем вы бол­таете разные вещи? Я ухожу.

Ах, как жаль! — воскликнул Липутин с ясною улыбкой. — А то бы я вас, Степан Трофимович, еще одним анекдотцем насмешил-с. Даже и шел с тем намерением, чтобы сообщить, хотя вы, впрочем, наверно уж и сами слышали. Ну, да уж в другой раз, Алексей Нилыч так торопятся. До свиданья-с. С Вар­варой Петровной анекдотик-то вышел, насмешила она меня третьего дня, на­рочно за мной посылала, просто умора. До свиданья-с.

Но уж тут Степан Трофимович так и вцепился в него: он схватил его за пле­чи, круто повернул назад в комнату и посадил на стул. Липутин даже струсил.

Да как же-с? — начал он сам, осторожно смотря на Степана Трофимо­вича с своего стула. — Вдруг призвали меня и спрашивают «конфиденциаль­но», как я думаю в собственном мнении: помешан ли Николай Всеволодович или в своем уме? Как же не удивительно?

Вы с ума сошли! — пробормотал Степан Трофимович и вдруг точно вы­шел из себя: — Липутин, вы слишком хорошо знаете, что только затем и пришли, чтобы сообщить какую-нибудь мерзость в этом роде и. еще что-нибудь хуже!

В один миг припомнилась мне его догадка о том, что Липутин знает в на­шем деле не только больше нашего, но и еще что-нибудь, чего мы сами нико­гда не узнаем.

Помилуйте, Степан Трофимович! — бормотал Липутин будто бы в ужасном испуге, — помилуйте.

Молчите и начинайте! Я вас очень прошу, господин Кириллов, тоже во­ротиться и присутствовать, очень прошу! Садитесь. А вы, Липутин, начинай­те прямо, просто. и без малейших отговорок!

Знал бы только, что это вас так фраппирует[270], так я бы совсем и не начал- с. А я-то ведь думал, что вам уже всё известно от самой Варвары Петровны!

Совсем вы этого не думали! Начинайте, начинайте же, говорят вам!

Только сделайте одолжение, присядьте уж и сами, а то что же я буду си­деть, а вы в таком волнении будете передо мною. бегать. Нескладно выйдет-с.

Степан Трофимович сдержал себя и внушительно опустился в кресло. Ин­женер пасмурно наставился в землю. Липутин с неистовым наслаждением смотрел на них.

Да что же начинать. так сконфузили.

VI

Вдруг третьего дня присылают ко мне своего человека: просят, дескать, побывать вас завтра в двенадцать часов. Можете представить? Я дело бросил и вчера ровнешенько в полдень звоню. Вводят меня прямо в гостиную; подождал с минутку — вышли; посадили, сами напротив сели. Сижу и верить отказыва­юсь; сами знаете, как она меня всегда третировала! Начинают прямо без изво­ротов, по их всегдашней манере: «Вы помните, говорит, что четыре года назад Николай Всеволодович, будучи в болезни, сделал несколько странных поступ­ков, так что недоумевал весь город, пока всё объяснилось. Один из этих поступ­ков касался вас лично. Николай Всеволодович тогда к вам заезжал по выздоров­лении и по моей просьбе. Мне известно тоже, что он и прежде несколько раз с вами разговаривал. Скажите откровенно и прямодушно, как вы. (тут замялись немного) — как вы находили тогда Николая Всеволодовича. Как вы смотре­ли на него вообще. какое мнение о нем могли составить и. теперь имеете?..»

Тут уж совершенно замялись, так что даже переждали полную минутку, и вдруг покраснели. Я перепугался. Начинают опять не то чтобы трогательным, к ним это нейдет, а таким внушительным очень тоном:

«Я желаю, говорит, чтобы вы меня хорошо и безошибочно, говорит, поня­ли. Я послала теперь за вами, потому что считаю вас прозорливым и остроум­ным человеком, способным составить верное наблюдение (каковы комплимен­ты!). Вы, говорит, поймете, конечно, и то, что с вами говорит мать. Николай Всеволодович испытал в жизни некоторые несчастия и многие перевороты. Всё это, говорит, могло повлиять на настроение ума его. Разумеется, говорит, я не говорю про помешательство, этого никогда быть не может! (твердо и с гордо- стию высказано). Но могло быть нечто странное, особенное, некоторый оборот мыслей, наклонность к некоторому особому воззрению (всё это точные слова их, и я подивился, Степан Трофимович, с какою точностию Варвара Петровна умеет объяснить дело. Высокого ума дама!). По крайней мере, говорит, я сама заметила в нем некоторое постоянное беспокойство и стремление к особенным наклонностям. Но я мать, а вы человек посторонний, значит, способны, при ва­шем уме, составить более независимое мнение. Умоляю вас, наконец (так и было выговорено: умоляю), сказать мне всю правду, безо всяких ужимок, и если вы при этом дадите мне обещание не забыть потом никогда, что я говорила с вами конфиденциально, то можете ожидать моей совершенной и впредь всегдашней готовности отблагодарить вас при всякой возможности». Ну-с, каково-с!

Вы. вы так фраппировали меня. — пролепетал Степан Трофимо­вич, — что я вам не верю.

Нет, заметьте, заметьте, — подхватил Липутин, как бы и не слыхав Сте­пана Трофимовича, — каково же должно быть волнение и беспокойство, когда с таким вопросом обращаются с такой высоты к такому человеку, как я, да еще снисходят до того, что сами просят секрета. Это что же-с? Уж не получили ли известий каких-нибудь о Николае Всеволодовиче неожиданных?

Я не знаю. известий никаких. я несколько дней не видался, но. но замечу вам. — лепетал Степан Трофимович, видимо едва справляясь со своими мыслями, — но замечу вам, Липутин, что если вам передано конфи­денциально, а вы теперь при всех.

Совершенно конфиденциально! Да разрази меня Бог, если я. А коли здесь. так ведь что же-с? Разве мы чужие, взять даже хоть бы и Алексея Нилыча?

Я такого воззрения не разделяю; без сомнения, мы здесь трое сохраним секрет, но вас, четвертого, я боюсь и не верю вам ни в чем!

Да что вы это-с? Да я пуще всех заинтересован, ведь мне вечная благо­дарность обещана! А вот я именно хотел, по сему же поводу, на чрезвычайно странный случай один указать, более, так сказать, психологический, чем про­сто странный. Вчера вечером, под влиянием разговора у Варвары Петровны (сами можете представить, какое впечатление на меня произвело), обратил­ся я к Алексею Нилычу с отдаленным вопросом: вы, говорю, и за границей и в Петербурге еще прежде знали Николая Всеволодовича; как вы, говорю, его находите относительно ума и способностей? Они и отвечают этак лакониче­ски, по их манере, что, дескать, тонкого ума и со здравым суждением, говорят, человек. А не заметили ли вы в течение лет, говорю, некоторого, говорю, как бы уклонения идей, или особенного оборота мыслей, или некоторого, гово­рю, как бы, так сказать, помешательства? Одним словом, повторяю вопрос са­мой Варвары Петровны. Представьте же себе: Алексей Нилыч вдруг задума­лись и сморщились вот точно так, как теперь: «Да, говорят, мне иногда каза­лось нечто странное». Заметьте при этом, что если уж Алексею Нилычу могло показаться нечто странное, то что же на самом-то деле может оказаться, а?

Правда это? — обратился Степан Трофимович к Алексею Нилычу.

Я желал бы не говорить об этом, — отвечал Алексей Нилыч, вдруг по­дымая голову и сверкая глазами, — я хочу оспорить ваше право, Липутин. Вы никакого не имеете права на этот случай про меня. Я вовсе не говорил моего всего мнения. Я хоть и знаком был в Петербурге, но это давно, а теперь хоть и встретил, но мало очень знаю Николая Ставрогина. Прошу вас меня устра­нить и. и всё это похоже на сплетню.

Липутин развел руками в виде угнетенной невинности.

Сплетник! Да уж не шпион ли? Хорошо вам, Алексей Нилыч, критико­вать, когда вы во всем себя устраняете. А вы вот не поверите, Степан Трофимо­вич, чего уж, кажется-с, капитан Лебядкин, ведь уж, кажется, глуп как. то есть стыдно только сказать, как глуп; есть такое одно русское сравнение, означающее степень[271]; а ведь и он себя от Николая Всеволодовича обиженным почитает, хотя и преклоняется пред его остроумием: «Поражен, говорит, этим человеком: пре­мудрый змий» (собственные слова)[272]. А я ему (всё под тем же вчерашним влия­нием и уже после разговора с Алексеем Нилычем): а что, говорю, капитан, как вы полагаете с своей стороны, помешан ваш премудрый змий или нет? Так, вери­те ли, точно я его вдруг сзади кнутом схлестнул, без его позволения; просто при­вскочил с места: «Да, говорит. да, говорит, только это, говорит, не может повли­ять.»; на что повлиять — не досказал; да так потом горестно задумался, так за­думался, что и хмель соскочил. Мы в Филипповом трактире сидели-с. И только через полчаса разве ударил вдруг кулаком по столу: «Да, говорит, пожалуй, и по­мешан, только это не может повлиять.» — и опять не досказал, на что повлиять. Я вам, разумеется, только экстракт разговора передаю, но ведь мысль-то понят­на; кого ни спроси, всем одна мысль приходит, хотя бы прежде никому и в голо­ву не входила: «Да, говорят, помешан; очень умен, но, может быть, и помешан».

Степан Трофимович сидел в задумчивости и усиленно соображал.

А почему Лебядкин знает?

А об этом не угодно ли у Алексея Нилыча справиться, который меня сейчас здесь шпионом обозвал. Я шпион и — не знаю, а Алексей Нилыч зна­ют всю подноготную и молчат-с.

Я ничего не знаю, или мало, — с тем же раздражением отвечал инже­нер, — вы Лебядкина пьяным поите, чтоб узнавать. Вы и меня сюда привели, чтоб узнать и чтоб я сказал. Стало быть, вы шпион!

Я еще его не поил-с, да и денег таких он не стоит, со всеми его тайнами, вот что они для меня значат, не знаю, как для вас. Напротив, это он деньгами сыплет, тогда как двенадцать дней назад ко мне приходил пятнадцать копеек выпрашивать, и это он меня шампанским поит, а не я его. Но вы мне мысль подаете, и коли надо будет, то и я его напою, и именно чтобы разузнать, и мо­жет, и разузнаю-с. секретики все ваши-с, — злобно отгрызнулся Липутин.

Степан Трофимович в недоумении смотрел на обоих спорщиков. Оба сами себя выдавали и, главное, не церемонились. Мне подумалось, что Липу- тин привел к нам этого Алексея Нилыча именно с целью втянуть его в нужный разговор чрез третье лицо, любимый его маневр.

Алексей Нилыч слишком хорошо знают Николая Всеволодовича, — раздражительно продолжал он, — но только скрывают-с. А что вы спраши­ваете про капитана Лебядкина, то тот раньше всех нас с ним познакомился, в Петербурге, лет пять или шесть тому, в ту малоизвестную, если можно так вы­разиться, эпоху жизни Николая Всеволодовича, когда еще он и не думал нас здесь приездом своим осчастливить. Наш принц, надо заключить, довольно странный тогда выбор знакомства в Петербурге около себя завел. Тогда вот и с Алексеем Нилычем, кажется, познакомились.

Берегитесь, Липутин, предупреждаю вас, что Николай Всеволодович скоро сам сюда хотел быть, а он умеет за себя постоять.

Так меня-то за что же-с? Я первый кричу, что тончайшего и изящней­шего ума человек, и Варвару Петровну вчера в этом смысле совсем успокоил. «Вот в характере его, говорю ей, не могу поручиться». Лебядкин тоже в одно слово вчера: «От характера его, говорит, пострадал». Эх, Степан Трофимо­вич, хорошо вам кричать, что сплетни да шпионство, и заметьте, когда уже сами от меня всё выпытали, да еще с таким чрезмерным любопытством. А вот Варвара Петровна, так та прямо вчера в самую точку: «Вы, говорит, лично за­интересованы были в деле, потому к вам и обращаюсь». Да еще же бы нет-с! Какие уж тут цели, когда я личную обиду при всем обществе от его превосхо­дительства скушал! Кажется, имею причины и не для одних сплетень поинте­ресоваться. Сегодня жмет вам руку, а завтра ни с того ни с сего, за хлеб-соль вашу, вас же бьет по щекам при всем честном обществе, как только ему полю­бится. С жиру-с! А главное у них женский пол: мотыльки и храбрые петушки! Помещики с крылушками, как у древних амуров[273], Печорины-сердцееды![274] Вам хорошо, Степан Трофимович, холостяку завзятому, так говорить и за его пре­восходительство меня сплетником называть. А вот женились бы, так как вы и теперь еще такой молодец из себя, на хорошенькой да на молоденькой, так, по­жалуй, от нашего принца двери крючком заложите да баррикады в своем же доме выстроите! Да чего уж тут: вот только будь эта mademoiselle Лебядкина, которую секут кнутьями, не сумасшедшая и не кривоногая, так, ей-Богу, поду­мал бы, что она-то и есть жертва страстей нашего генерала и что от этого само­го и пострадал капитан Лебядкин «в своем фамильном достоинстве», как он сам выражается. Только разве вкусу их изящному противоречит, да для них и то не беда. Всякая ягодка в ход идет, только чтобы попалась под известное их настроение. Вы вот про сплетни, а разве я это кричу, когда уж весь город сту­чит, а я только слушаю да поддакиваю; поддакивать-то не запрещено-с.

Город кричит? Об чем же кричит город?

То есть это капитан Лебядкин кричит в пьяном виде на весь город, ну, а ведь это не всё ли равно, что вся площадь кричит? Чем же я виноват? Я инте­ресуюсь только между друзей-с, потому что я все-таки здесь считаю себя меж­ду друзей-с, — с невинным видом обвел он нас глазами. — Тут случай вышел- с, сообразите-ка: выходит, что его превосходительство будто бы выслали еще из Швейцарии с одною наиблагороднейшею девицей и, так сказать, скромною сиротой, которую я имею честь знать, триста рублей для передачи капитану Лебядкину. А Лебядкин немного спустя получил точнейшее известие, от кого не скажу, но тоже от наиблагороднейшего лица, а стало быть достовернейше- го, что не триста рублей, а тысяча была выслана!.. Стало быть, кричит Лебяд­кин, девица семьсот рублей у меня утащила, и вытребовать хочет чуть не поли­цейским порядком, по крайней мере угрожает и на весь город стучит.

Это подло, подло от вас! — вскочил вдруг инженер со стула.

Да ведь вы сами же и есть это наиблагороднейшее лицо, которое под­твердило Лебядкину от имени Николая Всеволодовича, что не триста, а тыся­ча рублей были высланы. Ведь мне сам капитан сообщил в пьяном виде.

Это. это несчастное недоумение[275]. Кто-нибудь ошибся и вышло. Это вздор, а вы подло!..

Да и я хочу верить, что вздор, и с прискорбием слушаю, потому что, как хотите, наиблагороднейшая девушка замешана, во-первых, в семистах рублях, а во-вторых, в очевидных интимностях с Николаем Всеволодовичем. Да ведь его превосходительству что стоит девушку благороднейшую осрамить или чу­жую жену обесславить, подобно тому как тогда со мной казус вышел-с? Под­вернется им полный великодушия человек, они и заставят его прикрыть сво­им честным именем чужие грехи. Так точно и я ведь вынес-с; я про себя гово- рю-с.

Берегитесь, Липутин! — привстал с кресел Степан Трофимович и по­бледнел.

Не верьте, не верьте! Кто-нибудь ошибся, а Лебядкин пьян. — вос­клицал инженер в невыразимом волнении, — всё объяснится, а я больше не могу. и считаю низостью. и довольно, довольно!

Он выбежал из комнаты.

Так что же вы? Да ведь и я с вами! — всполохнулся Липутин, вскочил и побежал вслед за Алексеем Нилычем.

VII

Степан Трофимович постоял с минуту в раздумье, как-то не глядя посмот­рел на меня, взял свою шляпу, палку и тихо пошел из комнаты. Я опять за ним, как и давеча. Выходя из ворот, он, заметив, что я провожаю его, сказал:

Ах да, вы можете служить свидетелем. de l'accident. Vous m'accompa- gnerez, n'est-ce pas?[276]

Степан Трофимович, неужели вы опять туда? Подумайте, что может выйти?

С жалкою и потерянною улыбкой, — улыбкой стыда и совершенного от­чаяния, и в то же время какого-то странного восторга, прошептал он мне, на миг приостанавливаясь:

Не могу же я жениться на «чужих грехах»!

Я только и ждал этого слова. Наконец-то это заветное, скрываемое от меня словцо было произнесено после целой недели виляний и ужимок. Я реши­тельно вышел из себя:

И такая грязная, такая. низкая мысль могла появиться у вас, у Степана Верховенского, в вашем светлом уме, в вашем добром сердце и. еще до Липутина!

Он посмотрел на меня, не ответил и пошел тою же дорогой. Я не хотел от­ставать. Я хотел свидетельствовать пред Варварой Петровной. Я бы простил ему, если б он поверил только Липутину, по бабьему малодушию своему, но теперь уже ясно было, что он сам всё выдумал еще гораздо прежде Липутина, а Липутин только теперь подтвердил его подозрения и подлил масла в огонь.

Он не задумался заподозрить девушку с самого первого дня; еще не имея ни­каких оснований, даже липутинских. Деспотические действия Варвары Пет­ровны он объяснил себе только отчаянным желанием ее поскорее замазать свадьбой с почтенным человеком дворянские грешки ее бесценного Nicolas! Мне непременно хотелось, чтоб он был наказан за это.

О! Dieu qui est si grand et si bon![277] О, кто меня успокоит! — воскликнул он, пройдя еще шагов сотню и вдруг остановившись.

Пойдемте сейчас домой, и я вам всё объясню! — вскричал я, силой по­ворачивая его к дому.

Это он! Степан Трофимович, это вы? Вы? — раздался свежий, резвый, юный голос, как какая-то музыка подле нас.

Мы ничего не видали, а подле нас вдруг появилась наездница, Лизавета Николаевна, со своим всегдашним провожатым. Она остановила коня.

Идите, идите же скорее! — звала она громко и весело. — Я двенадцать лет не видала его и узнала, а он. Неужто не узнаете меня?

Степан Трофимович схватил ее руку, протянутую к нему, и благоговейно поцеловал ее. Он глядел на нее как бы с молитвой и не мог выговорить слова.

Узнал и рад! Маврикий Николаевич, он в восторге, что видит меня! Что же вы не шли все две недели? Тетя убеждала, что вы больны и что вас нельзя потревожить; но ведь я знаю, тетя лжет. Я всё топала ногами и вас бранила, но я непременно, непременно хотела, чтобы вы сами первый пришли, потому и не посылала. Боже, да он нисколько не переменился! — рассматривала она его, наклоняясь с седла, — он до смешного не переменился! Ах нет, есть мор­щинки, много морщинок у глаз и на щеках, и седые волосы есть, но глаза те же! А я переменилась? Переменилась? Но что же вы всё молчите?

Мне вспомнился в это мгновение рассказ о том, что она была чуть не боль­на, когда ее увезли одиннадцати лет в Петербург; в болезни будто бы плакала и спрашивала Степана Трофимовича.

Вы. я. — лепетал он теперь обрывавшимся от радости голосом, — я сейчас вскричал: «Кто успокоит меня!» — и раздался ваш голос. Я считаю это чудом et je commence a croire[278].

En Dieu? En Dieu, qui est la-haut et qui est si grand et si bon?[279] Видите, я все ваши лекции наизусть помню. Маврикий Николаевич, какую он мне тогда веру преподавал en Dieu, qui est si grand et si bon! А помните ваши расска­зы о том, как Колумб открывал Америку и как все закричали: «Земля, зем­ля!» Няня Алена Фроловна[280] говорит, что я после того ночью бредила и во сне кричала: «Земля, земля!» А помните, как вы мне историю принца Гамле­та рассказывали?[281] А помните, как вы мне описывали, как из Европы в Амери­ку бедных эмигрантов перевозят? И всё-то неправда, я потом всё узнала, как перевозят, но как он мне хорошо лгал тогда, Маврикий Николаевич, почти лучше правды! Чего вы так смотрите на Маврикия Николаевича? Это самый лучший и самый верный человек на всем земном шаре, и вы его непременно должны полюбить, как меня! Il fait tout ce que je veux³. Но, голубчик Степан Трофимович, стало быть, вы опять несчастны, коли среди улицы кричите о том, кто вас успокоит ? Несчастны, ведь так? Так?

Теперь счастлив.

Тетя обижает? — продолжала она не слушая, — всё та же злая, неспра­ведливая и вечно нам бесценная тетя! А помните, как вы бросались ко мне в объятия в саду, а я вас утешала и плакала, — да не бойтесь же Маврикия Нико­лаевича; он про вас всё, всё знает, давно, вы можете плакать на его плече сколь­ко угодно, и он сколько угодно будет стоять!.. Приподнимите шляпу, сними­те совсем на минутку, протяните голову, станьте на цыпочки, я вас сейчас по­целую в лоб, как в последний раз поцеловала, когда мы прощались. Видите, та барышня из окна на нас любуется. Ну, ближе, ближе. Боже, как он поседел!

И она, принагнувшись в седле, поцеловала его в лоб.

Ну, теперь к вам домой! Я знаю, где вы живете. Я сейчас, сию минуту буду у вас. Я вам, упрямцу, сделаю первый визит и потом на целый день вас к себе затащу. Ступайте же, приготовьтесь встречать меня.

И она ускакала с своим кавалером. Мы воротились. Степан Трофимович сел на диван и заплакал.

Dieu! Dieu![282] — восклицал он, — enfin une minute de bonheur![283]

He более как через десять минут она явилась по обещанию, в сопровожде­нии своего Маврикия Николаевича.

Vous et le bonheur, vous arrivez en meme temps![284] — поднялся он ей на­встречу.

Вот вам букет; сейчас ездила к madame Шевалье, у ней всю зиму для именинниц букеты будут. Вот вам и Маврикий Николаевич, прошу познако­миться. Я хотела было пирог вместо букета, но Маврикий Николаевич уверя­ет, что это не в русском духе.

Этот Маврикий Николаевич был артиллерийский капитан, лет тридцати трех, высокого росту господин, красивой и безукоризненно порядочной на­ружности, с внушительною и на первый взгляд даже строгою физиономией, несмотря на его удивительную и деликатнейшую доброту, о которой всякий получал понятие чуть не с первой минуты своего с ним знакомства. Он, впро­чем, был молчалив, казался очень хладнокровен и на дружбу не напрашивался. Говорили потом у нас многие, что он недалек; это было не совсем справедливо.

Я не стану описывать красоту Лизаветы Николаевны. Весь город уже кри­чал об ее красоте, хотя некоторые наши дамы и девицы с негодованием не со­глашались с кричавшими. Были из них и такие, которые уже возненавидели Лизавету Николаевну, и, во-первых, за гордость: Дроздовы почти еще не на­чинали делать визитов, что оскорбляло, хотя виной задержки действительно было болезненное состояние Прасковьи Ивановны. Во-вторых, ненавидели ее за то, что она родственница губернаторши; в-третьих, за то, что она ежедневно прогуливается верхом. У нас до сих пор никогда еще не бывало амазонок; ес­тественно, что появление Лизаветы Николаевны, прогуливавшейся верхом и еще не сделавшей визитов, должно было оскорблять общество. Впрочем, все уже знали, что она ездит верхом по приказанию докторов, и при этом едко го­ворили об ее болезненности. Она действительно была больна. Что выдавалось в ней с первого взгляда — это ее болезненное, нервное, беспрерывное беспо­койство. Увы! бедняжка очень страдала, и всё объяснилось впоследствии. Те­перь, вспоминая прошедшее, я уже не скажу, что она была красавица, какою казалась мне тогда. Может быть, она была даже и совсем нехороша собой. Вы­сокая, тоненькая, но гибкая и сильная, она даже поражала неправильностью линий своего лица. Глаза ее были поставлены как-то по-калмыцки, криво; была бледна, скулиста, смугла и худа лицом; но было же нечто в этом лице побеждаю­щее и привлекающее! Какое-то могущество сказывалось в горящем взгляде ее темных глаз; она являлась «как победительница и чтобы победить». Она ка­залась гордою, а иногда даже дерзкою; не знаю, удавалось ли ей быть доброю; но я знаю, что она ужасно хотела и мучилась тем, чтобы заставить себя быть несколько доброю. В этой натуре, конечно, было много прекрасных стремле­ний и самых справедливых начинаний; но всё в ней как бы вечно искало своего уровня и не находило его, всё было в хаосе, в волнении, в беспокойстве. Может быть, она уже со слишком строгими требованиями относилась к себе, никогда не находя в себе силы удовлетворить этим требованиям.

Она села на диван и оглядывала комнату.

Почему мне в эдакие минуты всегда становится грустно, разгадайте, ученый человек? Я всю жизнь думала, что и Бог знает как буду рада, когда вас увижу, и всё припомню, и вот совсем как будто не рада, несмотря на то что вас люблю. Ах, Боже, у него висит мой портрет! Дайте сюда, я его помню, помню!

Превосходный миниатюрный портрет акварелью двенадцатилетней Лизы был выслан Дроздовыми Степану Трофимовичу из Петербурга еще лет девять назад. С тех пор он постоянно висел у него на стене.

Неужто я была таким хорошеньким ребенком? Неужто это мое лицо?

Она встала и с портретом в руках посмотрелась в зеркало.

Поскорей возьмите! — воскликнула она, отдавая портрет. — Не вешай­те теперь, после, не хочу и смотреть на него. — Она села опять на диван. — Одна жизнь прошла, началась другая, потом другая прошла — началась тре­тья, и всё без конца. Все концы, точно как ножницами, обрезывает. Видите, ка­кие я старые вещи рассказываю, а ведь сколько правды!

Она, усмехнувшись, посмотрела на меня; уже несколько раз она на меня взглядывала, но Степан Трофимович в своем волнении и забыл, что обещал меня представить.

А зачем мой портрет висит у вас под кинжалами? И зачем у вас столько кинжалов и сабель?

У него действительно висели на стене, не знаю для чего, два ятагана на- крест[285], а над ними настоящая черкесская шашка. Спрашивая, она так прямо на меня посмотрела, что я хотел было что-то ответить, но осекся. Степан Тро­фимович догадался наконец и меня представил.

Знаю, знаю, — сказала она, — я очень рада. Мама об вас тоже много слыша­ла. Познакомьтесь и с Маврикием Николаевичем, это прекрасный человек. Я об вас уже составила смешное понятие: ведь вы конфидент Степана Трофимовича?

Я покраснел.

Ах, простите, пожалуйста, я совсем не то слово сказала; вовсе не смеш­ное, а так. (Она покраснела и сконфузилась.) Впрочем, что же стыдиться того, что вы прекрасный человек? Ну, пора нам, Маврикий Николаевич! Сте­пан Трофимович, через полчаса чтобы вы у нас были. Боже, сколько мы будем говорить! Теперь уж я ваш конфидент, и обо всем, обо всем, понимаете?

Степан Трофимович тотчас же испугался.

О, Маврикий Николаевич всё знает, его не конфузьтесь!

Что же знает?

Да чего вы! — вскричала она в изумлении. — Ба, да ведь и правда, что они скрывают! Я верить не хотела. Дашу тоже скрывают. Тетя давеча меня не пустила к Даше, говорит, что у ней голова болит.

Но. но как вы узнали?

Ах, Боже, так же, как и все. Эка мудрость!

Да разве все?..

Ну да как же? Мамаша, правда, сначала узнала через Алену Фроловну, мою няню; ей ваша Настасья прибежала сказать. Ведь вы говорили же Настасье? Она говорит, что вы ей сами говорили.

Я. я говорил однажды. — пролепетал Степан Трофимович, весь по­краснев, — но. я лишь намекнул. j'etais si nerveux et malade et puis...[286]

Она захохотала.

А конфидента под рукой не случилось, а Настасья подвернулась, — ну и довольно! А у той целый город кумушек! Ну да полноте, ведь это всё равно; ну пусть знают, даже лучше. Скорее же приходите, мы обедаем рано. Да, за­была, — уселась она опять, — слушайте, что такое Шатов?

Шатов? Это брат Дарьи Павловны.

Знаю, что брат, какой вы, право! — перебила она в нетерпении. — Я хочу знать, что он такое, какой человек?

C'est un pense-creux d'ici. C'est le meilleur et le plus irascible homme du monde.[287]

Я сама слышала, что он какой-то странный. Впрочем, не о том. Я слыша­ла, что он знает три языка, и английский, и может литературною работой зани­маться. В таком случае у меня для него много работы; мне нужен помощник, и чем скорее, тем лучше. Возьмет он работу или нет? Мне его рекомендовали.

О, непременно, et vous fairez un bienfait...[288]

Я вовсе не для bienfait, мне самой нужен помощник.

Я довольно хорошо знаю Шатова, — сказал я, — и если вы мне поручи­те передать ему, то я сию минуту схожу.

Передайте ему, чтоб он завтра утром пришел в двенадцать часов. Чудес­но! Благодарю вас. Маврикий Николаевич, готовы?

Они уехали. Я, разумеется, тотчас же побежал к Шатову.

Mon ami![289] — догнал меня на крыльце Степан Трофимович, — непремен­но будьте у меня в десять или в одиннадцать часов, когда я вернусь. О, я слиш­ком, слишком виноват пред вами и. пред всеми, пред всеми.

VIII

Шатова я не застал дома; забежал через два часа — опять нет. Наконец, уже в восьмом часу я направился к нему, чтоб или застать его, или оставить за­писку; опять не застал. Квартира его была заперта, а он жил один, безо всякой прислуги. Мне было подумалось, не толкнуться ли вниз, к капитану Лебядки- ну, чтобы спросить о Шатове; но тут было тоже заперто, и ни слуху, ни свету оттуда, точно пустое место. Я с любопытством прошел мимо дверей Лебяд- кина, под влиянием давешних рассказов. В конце концов я решил зайти зав­тра пораньше. Да и на записку, правда, я не очень надеялся; Шатов мог прене­бречь, он был такой упрямый, застенчивый. Проклиная неудачу и уже выходя из ворот, я вдруг наткнулся на господина Кириллова; он входил в дом и пер­вый узнал меня. Так как он сам начал расспрашивать, то я и рассказал ему всё в главных чертах и что у меня есть записка.

Пойдемте, — сказал он, — я всё сделаю.

Я вспомнил, что он, по словам Липутина, занял с утра деревянный фли­гель на дворе. В этом флигеле, слишком для него просторном, квартировала с ним вместе какая-то старая глухая баба, которая ему и прислуживала. Хозя­ин дома в другом новом доме своем и в другой улице содержал трактир, а эта старуха, кажется родственница его, осталась смотреть за всем старым домом. Комнаты во флигеле были довольно чисты, но обои грязны. В той, куда мы во­шли, мебель была сборная, разнокалиберная и совершенный брак: два лом­берных стола, комод ольхового дерева, большой тесовый стол из какой-нибудь избы или кухни, стулья и диван с решетчатыми спинками и с твердыми кожа­ными подушками. В углу помещался старинный образ, пред которым баба еще до нас затеплила лампадку, а на стенах висели два больших тусклых масляных портрета: один покойного императора Николая Павловича, снятый, судя по виду, еще в двадцатых годах столетия; другой изображал какого-то архиерея.

Господин Кириллов, войдя, засветил свечу и из своего чемодана, стоявше­го в углу и еще не разобранного, достал конверт, сургуч и хрустальную печатку.

Запечатайте вашу записку и надпишите конверт.

Я было возразил, что не надо, но он настоял. Надписав конверт, я взял фуражку.

А я думал, вы чаю, — сказал он, — я чай купил. Хотите?

Я не отказался. Баба скоро внесла чай, то есть большущий чайник горячей воды, маленький чайник с обильно заваренным чаем, две большие каменные, грубо разрисованные чашки[290], калач и целую глубокую тарелку колотого сахару.

Я чай люблю, — сказал он, — ночью; много, хожу и пью; до рассвета. За границей чай ночью неудобно.

Вы ложитесь на рассвете?

Всегда; давно. Я мало ем; всё чай. Липутин хитер, но нетерпелив.

Меня удивило, что он хотел разговаривать; я решился воспользоваться ми­нутой.

Давеча вышли неприятные недоразумения, — заметил я. Он очень на­хмурился.

Это глупость; это большие пустяки. Тут всё пустяки, потому что Ле- бядкин пьян. Я Липутину не говорил, а только объяснил пустяки; потому что тот переврал. У Липутина много фантазии, вместо пустяков горы выстроил. Я вчера Липутину верил.

А сегодня мне? — засмеялся я.

Да ведь вы уже про всё знаете давеча. Липутин или слаб, или нетерпе­лив, или вреден, или. завидует.

Последнее словцо меня поразило.

Впрочем, вы столько категорий наставили, не мудрено, что под кото­рую-нибудь и подойдет.

Или ко всем вместе.

Да, и это правда. Липутин — это хаос! Правда, он врал давеча, что вы хотите какое-то сочинение писать?

Почему же врал? — нахмурился он опять, уставившись в землю.

Я извинился и стал уверять, что не выпытываю. Он покраснел.

Он правду говорил; я пишу. Только это всё равно.

С минуту помолчали; он вдруг улыбнулся давешнею детскою улыбкой.

Он это про головы сам выдумал, из книги, и сам сначала мне говорил, и понимает худо, а я только ищу причины, почему люди не смеют убить себя; вот и всё. И это всё равно.

Как не смеют? Разве мало самоубийств?

Очень мало.

Неужели вы так находите?

Он не ответил, встал и в задумчивости начал ходить взад и вперед.

Что же удерживает людей, по-вашему, от самоубийства? — спросил я.

Он рассеянно посмотрел, как бы припоминая, об чем мы говорили.

Я. я еще мало знаю. два предрассудка удерживают, две вещи; только две; одна очень маленькая, другая очень большая, Но и маленькая тоже очень большая.

Какая же маленькая-то?

Боль.

Боль? Неужто это так важно. в этом случае?

Самое первое. Есть два рода: те, которые убивают себя или с большой грусти, или со злости, или сумасшедшие, или там всё равно. те вдруг. Те мало о боли думают, а вдруг. А которые с рассудка — те много думают.

Да разве есть такие, что с рассудка?

Очень много. Если б предрассудка не было, было бы больше; очень мно­го; все.

Ну уж и все?

Он промолчал.

Да разве нет способов умирать без боли?

Представьте, — остановился он предо мною, — представьте камень та­кой величины, как с большой дом; он висит, а вы под ним; если он упадет на вас, на голову — будет вам больно?

Камень с дом? Конечно, страшно.

Я не про страх; будет больно?

Камень с гору, миллион пудов? Разумеется, ничего не больно.

А станьте вправду, и пока висит, вы будете очень бояться, что больно. Всякий первый ученый, первый доктор, все, все будут очень бояться. Всякий будет знать, что не больно, и всякий будет очень бояться, что больно.

Ну, а вторая причина, большая-то?

Тот свет.[291]

То есть наказание?

Это всё равно. Тот свет; один тот свет.

Разве нет таких атеистов, что совсем не верят в тот свет?

Опять он промолчал.

Вы, может быть, по себе судите?

Всякий не может судить как по себе, — проговорил он покраснев. — Вся свобода будет тогда, когда будет всё равно, жить или не жить. Вот всему цель.

Цель? Да тогда никто, может, и не захочет жить?

Никто, — произнес он решительно.

Человек смерти боится, потому что жизнь любит, вот как я понимаю, — заметил я, — и так природа велела.

Это подло, и тут весь обман! — глаза его засверкали. — Жизнь есть боль, жизнь есть страх, и человек несчастен. Теперь всё боль и страх. Теперь человек жизнь любит, потому что боль и страх любит. И так сделали. Жизнь дается теперь за боль и страх, и тут весь обман. Теперь человек еще не тот че­ловек. Будет новый человек, счастливый и гордый. Кому будет всё равно, жить

..Умереть — уснуть — Не боле; сном всегдашним прекратить Все скорби сердца, тысячи мучений, Наследье праха — вот конец, достойный Желаний жарких! Умереть — уснуть! Уснуть? — Но сновиденья? — Вот препона: Какие будут в смертном сне мечты, Когда мятежную мы свергнем бренность, О том помыслить должно. Вот источник Столь долгой жизни бедствий и печалей! И кто б снес бич и поношенье света, Обиды гордых, притесненья сильных, Законов слабость, знатных своевольство, Осмеянной любови муки, злое Презренных душ презрение к заслугам, Когда кинжала лишь один удар — И он свободен? Кто в ярме ходил бы, Стенал под игом жизни и томился, Когда бы страх грядущего по смерти — Неведомой страны, из коей нет Сюда возврата, — не тревожил воли, Не заставлял скорей сносить зло жизни, Чем убегать от ней к бедам безвестным?

(ШекспирУ Гамлет в русских переводах XIX-XX веков. М., 1994. С. 653. Перевод М. Врон- ченко, 1828). В этом контексте более убедительным выглядит и предположение Ю. Д. Леви­на о том, что сказанные здесь же Кирилловым слова: «Вся свобода будет тогда, когда будет всё равно, жить или не жить. <.> Кому будет всё равно, жить или не жить, тот будет но­вый человек» — содержат аллюзию на заглавную строчку этого монолога Гамлета (см.: Аевин. С. 222; также см.: Криницын. 1998. С. 167).

или не жить, тот будет новый человек. Кто победит боль и страх, тот сам Бог будет. А тот Бог не будет.

Стало быть, тот Бог есть же, по-вашему?

Его нет, но он есть. В камне боли нет, но в страхе от камня есть боль. Бог есть боль страха смерти. Кто победит боль и страх, тот сам станет Бог. Тогда новая жизнь, тогда новый человек, всё новое. Тогда историю будут делить на две части: от гориллы до уничтожения Бога и от уничтожения Бога до.

До гориллы?

.До перемены земли и человека физически. Будет Богом человек и пе­ременится физически. И мир переменится, и дела переменятся, и мысли, и все чувства. Как вы думаете, переменится тогда человек физически?

Если будет всё равно, жить или не жить, то все убьют себя, и вот в чем, может быть, перемена будет.

Это всё равно. Обман убьют. Всякий, кто хочет главной свободы, тот должен сметь убить себя. Кто смеет убить себя, тот тайну обмана узнал. Даль­ше нет свободы; тут всё, а дальше нет ничего. Кто смеет убить себя, тот бог. Те­перь всякий может сделать, что Бога не будет и ничего не будет. Но никто еще ни разу не сделал.

Самоубийц миллионы были.

Но всё не затем, всё со страхом и не для того. Не для того, чтобы страх убить. Кто убьет себя только для того, чтобы страх убить, тот тотчас бог ста­— Не успеет, может быть, — заметил я.

Это всё равно, — ответил он тихо, с покойною гордостью, чуть не с презрением. — Мне жаль, что вы как будто смеетесь, — прибавил он через полминуты.

А мне странно, что вы давеча были так раздражительны, а теперь так спокойны, хотя и горячо говорите.

Давеча? Давеча было смешно, — ответил он с улыбкой, — я не люблю бранить и никогда не смеюсь, — прибавил он грустно.

Да, невесело вы проводите ваши ночи за чаем. — Я встал и взял фуражку.

Вы думаете? — улыбнулся он с некоторым удивлением. — Почему же? Нет, я. я не знаю, — смешался он вдруг, — не знаю, как у других, и я так чувствую, что не могу, как всякий. Всякий думает и потом сейчас о другом думает. Я не могу о другом, я всю жизнь об одном. Меня Бог всю жизнь му- чил[292], — заключил он вдруг с удивительною экспансивностью.

А скажите, если позволите, почему вы не так правильно по-русски гово­рите? Неужели за границей в пять лет разучились?

Разве я неправильно? Не знаю. Нет, не потому, что за границей. Я так всю жизнь говорил. мне всё равно.

Еще вопрос более деликатный: я совершенно вам верю, что вы не склон­ны встречаться с людьми и мало с людьми говорите. Почему вы со мной те­перь разговорились?

С вами? Вы давеча хорошо сидели и вы. впрочем, всё равно. вы на моего брата очень похожи, много, чрезвычайно, — проговорил он покрас­нев, — он семь лет умер; старший[293], очень, очень много.

Должно быть, имел большое влияние на ваш образ мыслей.

Н-нет, он мало говорил; он ничего не говорил. Я вашу записку отдам.

Он проводил меня с фонарем до ворот, чтобы запереть за мной. «Разуме­ется, помешанный», — решил я про себя. В воротах произошла новая встреча.

IX

Только что я занес ногу за высокий порог калитки, вдруг чья-то сильная рука схватила меня за грудь.

Кто сей? — взревел чей-то голос, — друг или недруг? Кайся!

Это наш, наш! — завизжал подле голосок Липутина, — это господин Г-в, классического воспитания и в связях с самым высшим обществом моло­дой человек.

Люблю, коли с обществом, кла-сси-чес. значит, о-бра-зо-о-ванней- ший. отставной капитан Игнат Лебядкин, к услугам мира и друзей. если верны, если верны, подлецы!

Капитан Лебядкин, вершков десяти росту[294], толстый, мясистый, курчавый, красный и чрезвычайно пьяный, едва стоял предо мной и с трудом выговари­вал слова. Я, впрочем, его и прежде видал издали.

Капитан Лебядкин, вершков десяти росту, толстый, мясистый, курчавый, красный и чрезвычайно пьяный, едва стоял предо мной и с трудом выговаривал слова.

А, и этот! — взревел он опять, заметив Кириллова, который всё еще не уходил с своим фонарем; он поднял было кулак, но тотчас опустил его.

Прощаю за ученость! Игнат Лебядкин — обра-зо-о-ваннейший.

Любви пылающей граната Лопнула в груди Игната. И вновь заплакал горькой мукой По Севастополю безрукий.

Хоть в Севастополе не был и даже не безрукий[295], но каковы же риф­мы! — лез он ко мне с своею пьяною рожей.

Им некогда, некогда, они домой пойдут, — уговаривал Липутин, — они завтра Лизавете Николаевне перескажут.

Лизавете!.. — завопил он опять, — стой-нейди! Варьянт:

И порхает звезда на коне В хороводе других амазонок; Улыбается с лошади мне Ари-сто-кратический ребенок.

«Звезде-амазонке».

Да ведь это же гимн! Это гимн, если ты не осел! Бездельники не пони­мают! Стой! — уцепился он за мое пальто, хотя я рвался изо всех сил в калит­ку. — Передай, что я рыцарь чести, а Дашка. Дашку я двумя пальцами. кре­постная раба и не смеет.

Тут он упал, потому что я с силой вырвался у него из рук и побежал по ули­це. Липутин увязался за мной.

Его Алексей Нилыч подымут. Знаете ли, что я сейчас от него узнал? — болтал он впопыхах. — Стишки-то слышали? Ну, вот он эти самые стихи к «Звезде-амазонке» запечатал и завтра посылает к Лизавете Николаевне за своею полною подписью. Каков!

Бьюсь об заклад, что вы его сами подговорили.

Проиграете! — захохотал Липутин. — Влюблен, влюблен как кошка[296], а знаете ли, что началось ведь с ненависти. Он до того сперва возненавидел Ли- завету Николаевну за то, что она ездит верхом, что чуть не ругал ее вслух на улице; да и ругал же! Еще третьего дня выругал, когда она проезжала, — к сча­стью, не расслышала, и вдруг сегодня стихи! Знаете ли, что он хочет рискнуть предложение? Серьезно, серьезно!

Я вам удивляюсь, Липутин, везде-то вы вот, где только этакая дрянь за­ведется, везде-то вы тут руководите! — проговорил я в ярости.

Однако же вы далеко заходите, господин Г-в; не сердчишко ли у нас ек­нуло, испугавшись соперника¹, — а?

Что-о-о? — закричал я, останавливаясь.

А вот же вам в наказание и ничего не скажу дальше! А ведь как бы вам хо­телось услышать? Уж одно то, что этот дуралей теперь не простой капитан, а по­мещик нашей губернии, да еще довольно значительный, потому что Николай Всеволодович ему всё свое поместье, бывшие свои двести душ, на днях продали, и вот же вам Бог, не лгу! сейчас узнал, но зато из наивернейшего источника. Ну, а теперь дощупывайтесь-ка сами; больше ничего не скажу; до свиданья-с!

X

Степан Трофимович ждал меня в истерическом нетерпении. Уже с час как он воротился. Я застал его как бы пьяного; первые пять минут по крайней мере я думал, что он пьян. Увы, визит к Дроздовым сбил его с последнего толку.

Mon ami, я совсем потерял мою нитку. Lise. я люблю и уважаю этого ангела по-прежнему; именно по-прежнему; но, мне кажется, они ждали меня обе, единственно чтобы кое-что выведать, то есть попросту вытянуть из меня, а там и ступай себе с Богом. Это так.

Как вам не стыдно! — вскричал я, не вытерпев.

Друг мой, я теперь совершенно один. Enfin, c'est ridicule[297]. Представьте, что и там всё это напичкано тайнами. Так на меня и накинулись об этих но­сах и ушах и еще о каких-то петербургских тайнах¹. Они ведь обе только здесь в первый раз проведали об этих здешних историях с Nicolas четыре года на­зад: «Вы тут были, вы видели, правда ли, что он сумасшедший?» И откуда эта идея вышла, не понимаю. Почему Прасковье непременно так хочется, чтобы Nicolas оказался сумасшедшим? Хочется этой женщине, хочется! Се Maurice², или, как его, Маврикий Николаевич, brave homme tout de meme³, но неужели в его пользу, и после того как сама же первая писала из Парижа к cette pauvre amie.[298] Enfin, эта Прасковья, как называет ее cette chere amie[299], это тип, это бес­смертной памяти Гоголева Коробочка[300], но только злая Коробочка, задорная Коробочка и в бесконечно увеличенном виде.

Да ведь это сундук выйдет; уж и в увеличенном?

Ну, в уменьшенном, всё равно, только не перебивайте, потому что у меня всё это вертится. Там они совсем расплевались; кроме Lise; та всё еще: «Тетя, тетя», но Lise хитра, и тут еще что-то есть. Тайны. Но со старухой рас­сорились. Cette pauvre⁷ тетя, правда, всех деспотирует. а тут и губернатор­ша, и непочтительность общества, и «непочтительность» Кармазинова; а тут вдруг эта мысль о помешательстве, се Lipoutine, ce que je ne comprends pas[301], и-и, говорят, голову уксусом обмочила, а тут и мы с вами, с нашими жалобами и с нашими письмами. О, как я мучил ее, и в такое время! Je suis un ingrat!⁹ Вообразите, возвращаюсь и нахожу от нее письмо; читайте, читайте! О, как неблагородно было с моей стороны.

Он подал мне только что полученное письмо от Варвары Петровны. Она, кажется, раскаялась в утрешнем своем: «Сидите дома». Письмецо было веж­ливое, но все-таки решительное и немногословное. Послезавтра, в воскресе­нье, она просила к себе Степана Трофимовича ровно в двенадцать часов и со­ветовала привести с собой кого-нибудь из друзей своих (в скобках стояло мое имя). С своей стороны, обещалась позвать Шатова, как брата Дарьи Павлов­ны. «Вы можете получить от нее окончательный ответ, довольно ли с вас бу­дет? Этой ли формальности вы так добивались?»

Заметьте эту раздражительную фразу в конце о формальности. Бедная, бедная, друг всей моей жизни! Признаюсь, это внезапное решение судьбы меня точно придавило. Я, признаюсь, всё еще надеялся, а теперь tout est dit¹, я уж знаю, что кончено; c'est terrible². О, кабы не было совсем этого воскресенья, а всё по-старому: вы бы ходили, а я бы тут.

Вас сбили с толку все эти давешние липутинские мерзости, сплетни.

Друг мой, вы сейчас попали в другое больное место, вашим дружеским пальцем. Эти дружеские пальцы вообще безжалостны, а иногда бестолковы, pardon³, но, вот верите ли, а я почти забыл обо всем этом, о мерзостях-то, то есть я вовсе не забыл, но я, по глупости моей, всё время, пока был у Lise, ста­рался быть счастливым и уверял себя, что я счастлив. Но теперь. о, теперь я про эту великодушную, гуманную, терпеливую к моим подлым недостаткам женщину, — то есть хоть и не совсем терпеливую, но ведь и сам-то я каков, с моим пустым, скверным характером! Ведь я блажной ребенок, со всем эго­измом ребенка, но без его невинности. Она двадцать лет ходила за мной, как нянька, cette pauvre тетя, как грациозно называет ее Lise. И вдруг, после двад­цати лет, ребенок захотел жениться, жени да жени, письмо за письмом, а у ней голова в уксусе и. и вот и достиг, в воскресенье женатый человек, шутка ска­зать. И чего сам настаивал, ну зачем я письма писал? Да, забыл: Lise богот­ворит Дарью Павловну, говорит по крайней мере; говорит про нее: «C'est un ange⁴, но только несколько скрытный». Обе советовали, даже Прасковья. впрочем, Прасковья не советовала. О, сколько яду заперто в этой Коробоч­ке! Да и Lise, собственно, не советовала: «К чему вам жениться; довольно с вас и ученых наслаждений». Хохочет. Я ей простил ее хохот, потому что у ней у самой скребет на сердце. Вам, однако, говорят они, без женщины невозмож­но. Приближаются ваши немощи, а она вас укроет, или как там. Ma foi⁵, я и сам, всё это время с вами сидя, думал про себя, что Провидение посылает ее на склоне бурных дней моих и что она меня укроет, или как там. enfin⁶, понадо­бится в хозяйстве. Вон у меня такой сор, вон, смотрите, всё это валяется, да-

Всё решено (фр.).

Это ужасно (фр.)

Простите (фр.).

Это ангел (фр.).

Право (фр.).

Наконец (фр.).

веча велел прибрать, и книга на полу. La pauvre amie всё сердилась, что у меня сор. О, теперь уж не будет раздаваться голос ее! Vingt ans![302] И-и у них, кажет­ся, анонимные письма, вообразите, Nicolas продал будто бы Лебядкину име­ние. C'est un monstre; et enfin[303], кто такой Лебядкин? Lise слушает, слушает, ух как она слушает! Я простил ей ее хохот, я видел, с каким лицом она слушала, и се Maurice. я бы не желал быть в его теперешней роли, brave homme tout de meme, но несколько застенчив; впрочем, Бог с ним.

Он замолчал; он устал и сбился и сидел, понурив голову, смотря непо­движно в пол усталыми глазами. Я воспользовался промежутком и рассказал о моем посещении дома Филиппова, причем резко и сухо выразил мое мне­ние, что действительно сестра Лебядкина (которую я не видал) могла быть когда-то какой-нибудь жертвой Nicolas, в загадочную пору его жизни, как вы­ражался Липутин, и что очень может быть, что Лебядкин почему-нибудь по­лучает с Nicolas деньги, но вот и всё. Насчет же сплетень о Дарье Павловне, то всё это вздор, всё это натяжки мерзавца Липутина, и что так по крайней мере с жаром утверждает Алексей Нилыч, которому нет оснований не верить. Сте­пан Трофимович прослушал мои уверения с рассеянным видом, как будто до него не касалось. Я кстати упомянул и о разговоре моем с Кирилловым и при­бавил, что Кириллов, может быть, сумасшедший.

Он не сумасшедший, но это люди с коротенькими мыслями, — вяло и как бы нехотя промямлил он. — Ces gens-la supposent la nature et la societe humaine autres que Dieu ne les a faites et qu'elles ne sont reelement[304]. С ними заиг­рывают, но по крайней мере не Степан Верховенский. Я видел их тогда в Пе­тербурге, avec cette chere amie (о, как я тогда оскорблял ее!), и не только их руга­тельств, — я даже их похвал не испугался. Не испугаюсь и теперь, mais parlons d'autre chose.[305] я, кажется, ужасных вещей наделал; вообразите, я отослал Да­рье Павловне вчера письмо и. как я кляну себя за это!

О чем же вы писали?

О друг мой, поверьте, что всё это с таким благородством. Я уведомил ее, что я написал к Nicolas, еще дней пять назад, и тоже с благородством..

Понимаю теперь! — вскричал я с жаром. — И какое право имели вы их так сопоставить?

Но, mon cher, не давите же меня окончательно, не кричите на меня; я и то весь раздавлен, как. как таракан, и, наконец, я думаю, что всё это так благо­родно. Предположите, что там что-нибудь действительно было. en Suisse.[306]или начиналось. Должен же я спросить сердца их предварительно, чтобы. enfin, чтобы не помешать сердцам и не стать столбом на их дороге. Я единст­венно из благородства.

О Боже, как вы глупо сделали! — невольно сорвалось у меня.

Глупо, глупо! — подхватил он даже с жадностию. — Никогда ничего не сказали вы умнее, c'etait bete, mais que faire, tout est dit[307]. Всё равно женюсь, хоть и на «чужих грехах», так к чему же было и писать? Не правда ли?

Вы опять за то же!

О, теперь меня не испугаете вашим криком, теперь пред вами уже не тот Степан Верховенский; тот похоронен; enfin, tout est dit[308]. Да и чего кричи­те вы? Единственно потому, что не сами женитесь и не вам придется носить известное головное украшение. Опять вас коробит? Бедный друг мой, вы не знаете женщину, а я только и делал, что изучал ее. «Если хочешь победить весь мир, победи себя»[309], — единственно, что удалось хорошо указать другому та­кому же, как и вы, романтику, Шатову, братцу супруги моей. Охотно у него заимствую его изречение. Ну, вот и я готов победить себя, и женюсь, а между тем что завоюю вместо целого-то мира? О друг мой, брак — это нравственная смерть всякой гордой души, всякой независимости. Брачная жизнь развратит меня, отнимет энергию, мужество в служении делу, пойдут дети, еще, пожалуй, не мои, то есть разумеется, не мои; мудрый не боится заглянуть в лицо исти­не. Липутин предлагал давеча спастись от Nicolas баррикадами; он глуп, Ли­путин. Женщина обманет само всевидящее око[310]. Le bon Dieu[311], создавая жен­щину, уж конечно, знал, чему подвергался, но я уверен, что она сама помешала ему и сама заставила себя создать в таком виде[312] и. с такими атрибутами; иначе кто же захотел наживать себе такие хлопоты даром? Настасья, я знаю, может, и рассердится на меня за вольнодумство, но. Enfin, tout est dit.

Он не был бы сам собою, если бы обошелся без дешевенького, каламбур­ного вольнодумства, так процветавшего в его время, по крайней мере теперь утешил себя каламбурчиком, но ненадолго.

О, почему бы совсем не быть этому послезавтра, этому воскресенью! — воскликнул он вдруг, но уже в совершенном отчаянии, — почему бы не быть хоть одной этой неделе без воскресенья — si le miracle existe?[313] Ну что бы стоило Провидению вычеркнуть из календаря хоть одно воскресенье, ну хоть для того, чтобы доказать атеисту свое могущество, et que tout soit dit![314] О, как я любил ee! двадцать лет, все двадцать лет, и никогда-то она не понимала меня!

Но про кого вы говорите; и я вас не понимаю! — спросил я с удивле­нием.

Vingt ans! И ни разу не поняла меня, о, это жестоко! И неужели она ду­мает, что я женюсь из страха, из нужды? О позор! тетя, тетя, я для тебя!.. О, пусть узнает она, эта тетя, что она единственная женщина, которую я обожал двадцать лет! Она должна узнать это, иначе не будет, иначе только силой пота­щат меня под этот се qu'on appelle le[315] венец!

Я в первый раз слышал это признание и так энергически высказанное. Не скрою, что мне ужасно хотелось засмеяться. Я был не прав.

Один, один он мне остался теперь, одна надежда моя! — всплеснул он вдруг руками, как бы внезапно пораженный новою мыслию, — теперь один только он, мой бедный мальчик, спасет меня и — о, что же он не едет! О сын мой, о мой Петруша. и хоть я недостоин названия отца, а скорее тигра, но. laissez-moi, mon ami[316], я немножко полежу, чтобы собраться с мыслями. Я так устал, так устал, да и вам, я думаю, пора спать, voyez-vous[317], двенадцать часов.

Глава четвертая

ХРОМОНОЖКА I

Шатов не заупрямился и, по записке моей, явился в полдень к Лизавете Николаевне. Мы вошли почти вместе; я тоже явился сделать мой первый ви­зит. Они все, то есть Лиза, мама и Маврикий Николаевич, сидели в большой зале и спорили. Мама требовала, чтобы Лиза сыграла ей какой-то вальс на фортепиано, и когда та начала требуемый вальс, то стала уверять, что вальс не тот. Маврикий Николаевич, по простоте своей, заступился за Лизу и стал уве­рять, что вальс тот самый; старуха со злости расплакалась. Она была больна и с трудом даже ходила. У ней распухли ноги, и вот уже несколько дней только и делала, что капризничала и ко всем придиралась, несмотря на то что Лизу все­гда побаивалась. Приходу нашему обрадовались. Лиза покраснела от удоволь­ствия и, проговорив мне merci, конечно за Шатова, пошла к нему, любопытно его рассматривая.

Шатов неуклюже остановился в дверях. Поблагодарив его за приход, она подвела его к мама.

Это господин Шатов, про которого я вам говорила, а это вот господин Г-в, большой друг мне и Степану Трофимовичу. Маврикий Николаевич вче­ра тоже познакомился.

А который профессор?

А профессора вовсе и нет, мама.

Нет, есть, ты сама говорила, что будет профессор; верно, вот этот, — она брезгливо указала на Шатова.

Вовсе никогда я вам не говорила, что будет профессор. Господин Г-в служит, а господин Шатов — бывший студент.

Студент, профессор, всё одно из университета. Тебе только бы спорить. А швейцарский был в усах и с бородкой.

Это мама сына Степана Трофимовича всё профессором называет, — сказала Лиза и увела Шатова на другой конец залы на диван.

Когда у ней ноги распухнут, она всегда такая, вы понимаете, больная, — шепнула она Шатову, продолжая рассматривать его всё с тем же чрезвычай­ным любопытством и особенно его вихор на голове.

Вы военный? — обратилась ко мне старуха, с которою меня так безжа­лостно бросила Лиза.

Нет-с, я служу.

Господин Г-в большой друг Степана Трофимовича, — отозвалась тот­час же Лиза.

Служите у Степана Трофимовича? Да ведь и он профессор?

Ах, мама, вам, верно, и ночью снятся профессора, — с досадой крикну­ла Лиза.

Слишком довольно и наяву. А ты вечно чтобы матери противоречить. Вы здесь, когда Николай Всеволодович приезжал, были, четыре года назад?

Я отвечал, что был.

А англичанин тут был какой-нибудь вместе с вами?

Нет, не был.

Лиза засмеялась.

А, видишь, что и не было совсем англичанина, стало быть, враки. И Вар­вара Петровна и Степан Трофимович оба врут. Да и все врут.

Это тетя и вчера Степан Трофимович нашли будто бы сходство у Нико­лая Всеволодовича с принцем Гарри, у Шекспира в «Генрихе IV», и мама на это говорит, что не было англичанина, — объяснила нам Лиза.

Коли Гарри не было, так и англичанина не было. Один Николай Всево­лодович куролесил.

Уверяю вас, что это мама нарочно, — нашла нужным объяснить Шатову Лиза, — она очень хорошо про Шекспира знает. Я ей сама первый акт «Отел- ло» читала; но она теперь очень страдает. Мама, слышите, двенадцать часов бьет, вам лекарство принимать пора.

Доктор приехал, — появилась в дверях горничная.

Старуха привстала и начала звать собачку: «Земирка, Земирка¹, пойдем хоть ты со мной».

Скверная, старая, маленькая собачонка Земирка не слушалась и залезла под диван, где сидела Лиза.

Не хочешь? Так и я тебя не хочу. Прощайте, батюшка, не знаю вашего имени-отчества, — обратилась она ко мне.

Антон Лаврентьевич.

Ну всё равно, у меня в одно ухо вошло, в другое вышло. Не провожайте меня, Маврикий Николаевич, я только Земирку звала. Слава Богу, еще и сама хожу, а завтра гулять поеду.

Она сердито вышла из залы.

— Антон Лаврентьевич, вы тем временем поговорите с Маврикием Нико­лаевичем, уверяю вас, что вы оба выиграете, если поближе познакомитесь, — сказала Лиза и дружески усмехнулась Маврикию Николаевичу, который так весь и просиял от ее взгляда. Я, нечего делать, остался говорить с Маврикием Николаевичем.

II

Дело у Лизаветы Николаевны до Шатова, к удивлению моему, оказалось в самом деле только литературным. Не знаю почему, но мне всё думалось, что она звала его за чем-то другим. Мы, то есть я с Маврикием Николаевичем, видя, что от нас не таятся и говорят очень громко, стали прислушиваться; по­том и нас пригласили в совет. Всё состояло в том, что Лизавета Николаевна давно уже задумала издание одной полезной, по ее мнению, книги, но по со­вершенной неопытности нуждалась в сотруднике. Серьезность, с которою она принялась объяснять Шатову свой план, даже меня изумила. «Должно быть, из новых, — подумал я, — недаром в Швейцарии побывала». Шатов слушал со вниманием, уткнув глаза в землю и без малейшего удивления тому, что светская рассеянная барышня берется за такие, казалось бы, неподходя­щие ей дела.

Литературное предприятие было такого рода. Издается в России мно­жество столичных и провинциальных газет и других журналов, и в них еже­дневно сообщается о множестве происшествий. Год отходит, газеты повсе­местно складываются в шкапы или сорятся, рвутся, идут на обертки и кол­паки. Многие опубликованные факты производят впечатление и остаются в памяти публики, но потом с годами забываются. Многие желали бы потом справиться, но какой же труд разыскивать в этом море листов, часто не зная ни дня, ни места, ни даже года случившегося происшествия? А между тем, если бы совокупить все эти факты за целый год в одну книгу, по известному плану и по известной мысли, с оглавлениями, указаниями, с разрядом по месяцам и числам, то такая совокупность в одно целое могла бы обрисовать всю характе­ристику русской жизни за весь год, несмотря даже на то, что фактов публику­ется чрезвычайно малая доля в сравнении со всем случившимся[318].

Вместо множества листов выйдет несколько толстых книг, вот и всё, — заметил Шатов.

Но Лизавета Николаевна горячо отстаивала свой замысел, несмотря на трудность и неумелость высказаться. Книга должна быть одна, даже не очень толстая, — уверяла она. Но, положим, хоть и толстая, но ясная, потому что главное в плане и в характере представления фактов. Конечно, не всё соби­рать и перепечатывать. Указы, действия правительства, местные распоряже­ния, законы, всё это хоть и слишком важные факты, но в предполагаемом из­дании этого рода факты можно совсем выпустить. Можно многое выпустить и ограничиться лишь выбором происшествий, более или менее выражающих нравственную личную жизнь народа, личность русского народа в данный мо­мент. Конечно, всё может войти: курьезы, пожары, пожертвования, всякие добрые и дурные дела, всякие слова и речи, пожалуй, даже известия о разли­вах рек, пожалуй, даже и некоторые указы правительства, но изо всего выби­рать только то, что рисует эпоху; всё войдет с известным взглядом, с указани­ем, с намерением, с мыслию, освещающею всё целое, всю совокупность. И на­конец, книга должна быть любопытна даже для легкого чтения, не говоря уже о том, что необходима для справок! Это была бы, так сказать, картина духов­ной, нравственной, внутренней русской жизни за целый год. «Нужно, что­бы все покупали, нужно, чтобы книга обратилась в настольную, — утвержда­ла Лиза, — я понимаю, что всё дело в плане, а потому к вам и обращаюсь», — заключила она. Она очень разгорячилась, и, несмотря на то что объяснялась темно и неполно, Шатов стал понимать.

Значит, выйдет нечто с направлением, подбор фактов под известное на­правление, — пробормотал он, все еще не поднимая головы.

Отнюдь нет, не надо подбирать под направление, и никакого направле­ния не надо. Одно беспристрастие — вот направление.

Да направление и не беда, — зашевелился Шатов, — да и нельзя его из­бежать, чуть лишь обнаружится хоть какой-нибудь подбор. В подборе фактов и будет указание, как их понимать. Ваша идея недурна.

Так возможна, стало быть, такая книга? — обрадовалась Лиза.

Надо посмотреть и сообразить. Дело это — огромное. Сразу ничего не выдумаешь. Опыт нужен. Да и когда издадим книгу, вряд ли еще научимся, как ее издавать. Разве после многих опытов; но мысль наклевывается. Мысль по­лезная.

Он поднял наконец глаза, и они даже засияли от удовольствия, так он был заинтересован.

Это вы сами выдумали? — ласково и как бы стыдливо спросил он у Лизы.

Да ведь выдумать не беда, план беда, — улыбалась Лиза, — я мало пони­маю, и не очень умна, и преследую только то, что мне самой ясно.

Преследуете?

Вероятно, не то слово? — быстро осведомилась Лиза.

Можно и это слово; я ничего.

Мне показалось еще за границей, что можно и мне быть чем-ни­будь полезною. Деньги у меня свои и даром лежат, почему же и мне не по­работать для общего дела? К тому же мысль как-то сама собой вдруг при­шла; я нисколько ее не выдумывала и очень ей обрадовалась; но сейчас увидала, что нельзя без сотрудника, потому что ничего сама не умею. Со­трудник, разумеется, станет и соиздателем книги. Мы пополам: ваш план и работа, моя первоначальная мысль и средства к изданию. Ведь окупит­ся книга?

Если откопаем верный план, то книга пойдет.

Предупреждаю вас, что я не для барышей, но очень желаю расходу кни­ги и буду горда барышами.

Ну, а я тут при чем?

Да ведь я же вас и зову в сотрудники. пополам. Вы план выдумаете.

Почем же вы знаете, что я в состоянии план выдумать?

Мне о вас говорили, и здесь я слышала. я знаю, что вы очень умны и. занимаетесь делом и. думаете много; мне о вас Петр Степанович Верховен­ский в Швейцарии говорил, — торопливо прибавила она. — Он очень умный человек, не правда ли?

Шатов мгновенным, едва скользнувшим взглядом посмотрел на нее, но тотчас же опустил глаза.

Мне и Николай Всеволодович о вас тоже много говорил.

Шатов вдруг покраснел.

Впрочем, вот газеты, — торопливо схватила Лиза со стула приготовлен­ную и перевязанную пачку газет, — я здесь попробовала на выбор отметить факты, подбор сделать и нумера поставила. вы увидите.

Шатов взял сверток.

Возьмите домой, посмотрите, вы ведь где живете?

В Богоявленской улице, в доме Филиппова.

Я знаю. Там тоже, говорят, кажется какой-то капитан живет подле вас, господин Лебядкин? — всё по-прежнему торопилась Лиза.

Шатов с пачкой в руке, на отлете, как взял, так и просидел целую минуту без ответа, смотря в землю.

На эти дела вы бы выбрали другого, а я вам вовсе не годен буду, — про­говорил он наконец, как-то ужасно странно понизив голос, почти шепотом.

Лиза вспыхнула.

Про какие дела вы говорите? Маврикий Николаевич! — крикнула она, — пожалуйте сюда давешнее письмо.

Я тоже за Маврикием Николаевичем подошел к столу.

Посмотрите это, — обратилась она вдруг ко мне, в большом волнении развертывая письмо. — Видали ли вы когда что-нибудь похожее? Пожалуйста, прочтите вслух; мне надо, чтоб и господин Шатов слышал.

С немалым изумлением прочел я вслух следующее послание:

« Совершенству девицы Тушиной.

Милостивая государыня,

Елизавета Николаевна!

О, как мила она, Елизавета Тушина,

Когда с родственником на дамском седле летает,

А локон ее с ветрами играет,

Или когда с матерью в церкви падает ниц,

И зрится румянец благоговейных лиц!

Тогда брачных и законных наслаждений желаю

И вслед ей, вместе с матерью, слезу посылаю.

Составил неученый за спором.

Милостивая государыня!

Всех более жалею себя, что в Севастополе не лишился руки для славы, не быв там вовсе, а служил всю кампанию по сдаче подлого провианта, считая низостью. Вы богиня в древности, а я ничто и догадался о беспредельности[319].

Смотрите как на стихи, но не более, ибо стихи все-таки вздор и оправдыва­ют то, что в прозе считается дерзостью. Может ли солнце рассердиться на ин­фузорию, если та сочинит ему из капли воды[320], где их множество, если в ми­кроскоп? Даже самый клуб человеколюбия к крупным скотам в Петербурге при высшем обществе[321], сострадая по праву собаке и лошади, презирает крат­кую инфузорию, не упоминая о ней вовсе, потому что не доросла. Не дорос и я. Мысль о браке показалась бы уморительною; но скоро буду иметь бывшие двести душ чрез человеконенавистника, которого презирайте. Могу многое сообщить и вызываюсь по документам даже в Сибирь. Не презирайте предло­жения. Письмо от инфузории разуметь в стихах.

Капитан Лебядкин, покорнейший друг и имеет досуг».

Это писал человек в пьяном виде и негодяй! — вскричал я в негодова­нии. — Я его знаю!

Это письмо я получила вчера, — покраснев и торопясь стала объяснять нам Лиза, — я тотчас же и сама поняла, что от какого-нибудь глупца; и до сих пор еще не показала maman, чтобы не расстроить ее еще более. Но если он бу­дет опять продолжать, то я не знаю, как сделать. Маврикий Николаевич хочет сходить запретить ему. Так как я на вас смотрела как на сотрудника, — обрати­лась она к Шатову, — и так как вы там живете, то я и хотела вас расспросить, чтобы судить, чего еще от него ожидать можно.

Пьяный человек и негодяй, — пробормотал как бы нехотя Шатов.

Что ж, он всё такой глупый?

И нет, он не глупый совсем, когда не пьяный.

Я знал одного генерала, который писал точь-в-точь такие стихи, — за­метил я смеясь.

Даже и по этому письму видно, что себе на уме, — неожиданно ввернул молчаливый Маврикий Николаевич.

Он, говорят, с какой-то сестрой? — спросила Лиза.

Да, с сестрой.

Он, говорят, ее тиранит, правда это?

Шатов опять поглядел на Лизу, насупился и, проворчав: «Какое мне дело!» — подвинулся к дверям.

Ах, постойте, — тревожно вскричала Лиза, — куда же вы? Нам так мно­го еще остается переговорить.

О чем же говорить? Я завтра дам знать.

Да о самом главном, о типографии! Поверьте же, что я не в шутку, а серьезно хочу дело делать, — уверяла Лиза всё в возрастающей тревоге. — Если решим издавать, то где же печатать? Ведь это самый важный вопрос, по­тому что в Москву мы для этого не поедем, а в здешней типографии невозмож­но для такого издания. Я давно решилась завести свою типографию, на ваше хоть имя, и мама, я знаю, позволит, если только на ваше имя.

Почему же вы знаете, что я могу быть типографщиком? — угрюмо спро­сил Шатов.

Да мне еще Петр Степанович в Швейцарии именно на вас указал, что вы можете вести типографию и знакомы с делом. Даже записку хотел от себя к вам дать, да я забыла.

Шатов, как припоминаю теперь, изменился в лице. Он постоял еще не­сколько секунд и вдруг вышел из комнаты.

Лиза рассердилась.

Он всегда так выходит? — повернулась она ко мне.

Я пожал было плечами, но Шатов вдруг воротился, прямо подошел к столу и положил взятый им сверток газет:

Я не буду сотрудником, не имею времени.

Почему же, почему же? Вы, кажется, рассердились? — огорченным и умоляющим голосом спрашивала Лиза.

Звук ее голоса как будто поразил его; несколько мгновений он пристально в нее всматривался, точно желая проникнуть в самую ее душу.

Всё равно, — пробормотал он тихо, — я не хочу.

И ушел совсем. Лиза была совершенно поражена, даже как-то совсем и не в меру; так показалось мне.

Удивительно странный человек! — громко заметил Маврикий Нико­лаевич.

III

Конечно, «странный», но во всем этом было чрезвычайно много не­ясного. Тут что-то подразумевалось. Я решительно не верил этому изда­нию; потом это глупое письмо, но в котором слишком ясно предлагался какой-то донос «по документам» и о чем все они промолчали, а говори­ли совсем о другом; наконец, эта типография и внезапный уход Шато­ва именно потому, что заговорили о типографии. Всё это навело меня на мысль, что тут еще прежде меня что-то произошло и о чем я не знаю; что, стало быть, я лишний и что всё это не мое дело. Да и пора было уходить, довольно было для первого визита. Я подошел откланяться Лизавете Ни­колаевне.

Она, кажется, и забыла, что я в комнате, и стояла всё на том же месте у сто­ла, очень задумавшись, склонив голову и неподвижно смотря в одну выбран­ную на ковре точку.

Ах и вы, до свидания, — пролепетала она привычно-ласковым то­ном. — Передайте мой поклон Степану Трофимовичу и уговорите его прийти ко мне поскорей. Маврикий Николаевич, Антон Лаврентьевич уходит. Изви­ните, мама не может выйти с вами проститься.

Я вышел и даже сошел уже с лестницы, как вдруг лакей догнал меня на крыльце:

Барыня очень просили воротиться.

Барыня или Лизавета Николаевна?

Оне-с.

Я нашел Лизу уже не в той большой зале, где мы сидели, а в ближайшей приемной комнате. В ту залу, в которой остался теперь Маврикий Николае­вич один, дверь была притворена наглухо.

Лиза улыбнулась мне, но была бледна. Она стояла посреди комнаты в ви­димой нерешимости, в видимой борьбе; но вдруг взяла меня за руку и молча, быстро подвела к окну.

Я немедленно хочу ее видеть, — прошептала она, устремив на меня го­рячий, сильный, нетерпеливый взгляд, не допускающий и тени противоре­чия, — я должна ее видеть собственными глазами и прошу вашей помощи.

Она была в совершенном исступлении и — в отчаянии.

Кого вы желаете видеть, Лизавета Николаевна? — осведомился я в ис­пуге.

Эту Лебядкину, эту хромую. Правда, что она хромая?

Я был поражен.

Я никогда не видал ее, но я слышал, что она хромая, вчера еще слы­шал, — лепетал я с торопливою готовностию и тоже шепотом.

Я должна ее видеть непременно. Могли бы вы это устроить сегодня же?

Мне стало ужасно ее жалко.

Это невозможно, и к тому же я совершенно не понимал бы, как это сде­лать, — начал было я уговаривать, — я пойду к Шатову.

Если вы не устроите к завтраму, то я сама к ней пойду, одна, потому что Маврикий Николаевич отказался. Я надеюсь только на вас, и больше у меня нет никого; я глупо говорила с Шатовым. Я уверена, что вы совершенно чест­ный и, может быть, преданный мне человек, только устройте.

У меня явилось страстное желание помочь ей во всем.

Вот что я сделаю, — подумал я капельку, — я пойду сам и сегодня навер­но, наверно ее увижу! Я так сделаю, что увижу, даю вам честное слово; но толь­ко — позвольте мне ввериться Шатову.

Скажите ему, что у меня такое желание и что я больше ждать не могу, но что я его сейчас не обманывала. Он, может быть, ушел потому, что он очень честный и ему не понравилось, что я как будто обманывала. Я не обманывала; я в самом деле хочу издавать и основать типографию.

Он честный, честный, — подтверждал я с жаром.

Впрочем, если к завтраму не устроится, то я сама пойду, что бы ни выш­ло и хотя бы все узнали.

Я раньше как к трем часам не могу у вас завтра быть, — заметил я, не­сколько опомнившись.

Стало быть, в три часа. Стало быть, правду я предположила вчера у Сте­пана Трофимовича, что вы — несколько преданный мне человек? — улыбну­лась она, торопливо пожимая мне на прощанье руку и спеша к оставленному Маврикию Николаевичу.

Я вышел, подавленный моим обещанием, и не понимал, что такое прои­зошло. Я видел женщину в настоящем отчаянии, не побоявшуюся скомпро­метировать себя доверенностию почти к незнакомому ей человеку. Ее женст­венная улыбка в такую трудную для нее минуту и намек, что она уже заметила вчера мои чувства, точно резнул меня по сердцу; но мне было жалко, жалко, — вот и всё! Секреты ее стали для меня вдруг чем-то священным, и если бы даже мне стали открывать их теперь, то я бы, кажется, заткнул уши и не захотел слу­шать ничего дальше. Я только нечто предчувствовал. И, однако ж, я совер­шенно не понимал, каким образом я что-нибудь тут устрою. Мало того, я все- таки и теперь не знал, что именно надо устроить: свиданье, но какое свиданье? Да и как их свести? Вся надежда была на Шатова, хотя я и мог знать заранее, что он ни в чем не поможет. Но я все-таки бросился к нему.

IV

Только вечером, уже в восьмом часу, я застал его дома. К удивлению мое­му, у него сидели гости — Алексей Нилыч и еще один полузнакомый мне гос­подин, некто Шигалев, родной брат жены Виргинского.

Этот Шигалев, должно быть, уже месяца два как гостил у нас в городе; не знаю, откуда приехал; я слышал про него только, что он напечатал в одном прогрессивном петербургском журнале какую-то статью. Виргинский позна­комил меня с ним случайно, на улице. В жизнь мою я не видал в лице чело­века такой мрачности, нахмуренности и пасмурности. Он смотрел так, как будто ждал разрушения мира, и не то чтобы когда-нибудь, по пророчествам, которые могли бы и не состояться, а совершенно определенно, так-этак по­слезавтра утром, ровно в двадцать пять минут одиннадцатого. Мы, впрочем, тогда почти ни слова и не сказали, а только пожали друг другу руки с видом двух заговорщиков. Всего более поразили меня его уши неестественной вели­чины, длинные, широкие и толстые, как-то особенно врозь торчавшие. Дви­жения его были неуклюжи и медленны. Если Липутин и мечтал когда-нибудь, что фаланстера могла бы осуществиться в нашей губернии, то этот наверное знал день и час, когда это сбудется. Он произвел на меня впечатление злове­щее: встретив же его у Шатова теперь, я подивился, тем более что Шатов и во­обще был до гостей не охотник.

Еще с лестницы слышно было, что они разговаривают очень громко, все трое разом, и, кажется, спорят; но только что я появился, все замолчали. Они спорили стоя, а теперь вдруг все сели, так что и я должен был сесть. Глупое мол­чание не нарушалось минуты три полных. Шигалев хотя и узнал меня, но сде­лал вид, что не знает, и наверно не по вражде, а так. С Алексеем Нилычем мы слегка раскланялись, но молча и почему-то не пожали друг другу руки. Шига- лев начал, наконец, смотреть на меня строго и нахмуренно, с самою наивною уверенностию, что я вдруг встану и уйду. Наконец Шатов привстал со стула, и все тоже вдруг вскочили. Они вышли не прощаясь, только Шигалев уже в две­рях сказал провожавшему Шатову:

Помните, что вы обязаны отчетом.

Наплевать на ваши отчеты, и никакому черту я не обязан, — проводил его Шатов и запер дверь на крюк.

Кулики! — сказал он[322], поглядев на меня и как-то криво усмехнувшись.

Лицо у него было сердитое, и странно мне было, что он сам заговорил.

Обыкновенно случалось прежде, всегда, когда я заходил к нему (впрочем, очень редко), что он нахмуренно садился в угол, сердито отвечал и только после долгого времени совершенно оживлялся и начинал говорить с удоволь­ствием. Зато, прощаясь, опять, всякий раз, непременно нахмуривался и выпу­скал вас, точно выживал от себя своего личного неприятеля.

Я у этого Алексея Нилыча вчера чай пил, — заметил я, — он, кажется, помешан на атеизме.

Русский атеизм никогда дальше каламбура не заходил, — проворчал Шатов, вставляя новую свечу вместо прежнего огарка.

Нет, этот, мне показалось, не каламбурщик; он и просто говорить, ка­жется, не умеет, не то что каламбурить.

Люди из бумажки; от лакейства мысли всё это[323], — спокойно заметил Шатов, присев в углу на стуле и упершись обеими ладонями в колени.

Ненависть тоже тут есть, — произнес он, помолчав с минуту, — они первые были бы страшно несчастливы, если бы Россия как-нибудь вдруг пере­строилась, хотя бы даже на их лад, и как-нибудь вдруг стала безмерно богата и счастлива. Некого было бы им тогда ненавидеть, не на кого плевать, не над чем издеваться! Тут одна только животная, бесконечная ненависть к России[324], в ор­ганизм въевшаяся. И никаких невидимых миру слез из-под видимого смеха тут нету! Никогда еще не было сказано на Руси более фальшивого слова, как про эти незримые слезы![325] — вскричал он почти с яростью.

Ну уж это вы Бог знает что! — засмеялся я.

А вы — «умеренный либерал», — усмехнулся и Шатов. — Знаете, — подхватил он вдруг, — я, может, и сморозил про «лакейство мысли»; вы, верно, мне тотчас же скажете: «Это ты родился от лакея, а я не лакей».

Вовсе я не хотел сказать. что вы!

Да вы не извиняйтесь, я вас не боюсь. Тогда я только от лакея родился, а теперь и сам стал лакеем, таким же, как и вы. Наш русский либерал прежде всего лакей и только и смотрит, как бы кому-нибудь сапоги вычистить.

Какие сапоги? Что за аллегория?

Какая тут аллегория! Вы, я вижу, смеетесь. Степан Трофимович прав­ду сказал, что я под камнем лежу, раздавлен, да не задавлен, и только корчусь; это он хорошо сравнил.

Степан Трофимович уверяет, что вы помешались на немцах, — смеялся я, — мы с немцев всё же что-нибудь да стащили себе в карман.

Двугривенный взяли, а сто рублей своих отдали.

С минуту мы помолчали.

А это он в Америке себе належал.

Кто? Что належал?

Я про Кириллова. Мы с ним там четыре месяца в избе на полу пролежали.

Да разве вы ездили в Америку? — удивился я. — Вы никогда не гово­рили.

Чего рассказывать. Третьего года мы отправились втроем на эмигрант­ском пароходе в Американские Штаты на последние деньжишки, «чтобы ис­пробовать на себе жизнь американского рабочего и таким образом личным опытом проверить на себе состояние человека в самом тяжелом его общест­венном положении[326]». Вот с какою целию мы отправились.

Господи! — засмеялся я. — Да вы бы лучше для этого куда-нибудь в губернию нашу отправились в страдную пору, «чтоб испытать личным опы­том», а то понесло в Америку!

Мы там нанялись в работники к одному эксплуататору; всех нас, рус­ских, собралось у него человек шесть — студенты, даже помещики из своих поместий, даже офицеры были, и всё с тою же величественною целью. Ну и ра­ботали, мокли, мучились, уставали, наконец я и Кириллов ушли — заболели, не выдержали. Эксплуататор-хозяин нас при расчете обсчитал, вместо трид­цати долларов по условию заплатил мне восемь, а ему пятнадцать; тоже и би­вали нас там не раз. Ну тут-то без работы мы и пролежали с Кирилловым в го­родишке на полу четыре месяца рядом; он об одном думал, а я о другом.

Неужто хозяин вас бил, это в Америке-то? Ну как, должно быть, вы ру­гали его!

Ничуть. Мы, напротив, тотчас решили с Кирилловым, что «мы, рус­ские, пред американцами маленькие ребятишки и нужно родиться в Америке или по крайней мере сжиться долгими годами с американцами, чтобы стать с ними в уровень». Да что: когда с нас за копеечную вещь спрашивали по дол­лару, то мы платили не только с удовольствием, но даже с увлечением. Мы всё хвалили: спиритизм, закон Линча, револьверы, бродяг¹. Раз мы едем, а чело­век полез в мой карман, вынул мою головную щетку и стал причесываться; мы только переглянулись с Кирилловым и решили, что это хорошо и что это нам очень нравится.[327]

Странно, что это у нас не только заходит в голову, но и исполняется, — заметил я.

Люди из бумажки, — повторил Шатов.

Но, однако ж, переплывать океан на эмигрантском пароходе, в неизвест­ную землю, хотя бы и с целью «узнать личным опытом» и т. д. — в этом, ей-Богу, есть как будто какая-то великодушная твердость. Да как же вы оттуда выбрались?

Я к одному человеку в Европу написал, и он мне прислал сто рублей.

Шатов, разговаривая, всё время по обычаю своему упорно смотрел в зем­лю, даже когда и горячился. Тут же вдруг поднял голову:

А хотите знать имя человека?

Кто же таков?

Николай Ставрогин.

Он вдруг встал, повернулся к своему липовому письменному столу и начал на нем что-то шарить. У нас ходил неясный, но достоверный слух, что жена его некоторое время находилась в связи с Николаем Ставрогиным в Париже и именно года два тому назад, значит, когда Шатов был в Америке, — правда, уже давно после того, как оставила его в Женеве. «Если так, то зачем же его дернуло теперь с именем вызваться и размазывать?» — подумалось мне.

Я еще ему до сих пор не отдал, — оборотился он ко мне вдруг опять и, поглядев на меня пристально, уселся на прежнее место в углу и отрывисто спросил совсем уже другим голосом:

Вы, конечно, зачем-то пришли; что вам надо?

Я тотчас же рассказал всё, в точном историческом порядке, и прибавил, что хоть я теперь и успел одуматься после давешней горячки, но еще более спу­тался: понял, что тут что-то очень важное для Лизаветы Николаевны, крепко желал бы помочь, но вся беда в том, что не только не знаю, как сдержать дан­ное ей обещание, но даже не понимаю теперь, что именно ей обещал. Затем внушительно подтвердил ему еще раз, что она не хотела и не думала его обма­нывать, что тут вышло какое-то недоразумение и что она очень огорчена его необыкновенным давешним уходом.

Он очень внимательно выслушал.

Может быть, я, по моему обыкновению, действительно давеча глупость сделал. Ну, если она сама не поняла, отчего я так ушел, так. ей же лучше.

Он встал, подошел к двери, приотворил ее и стал слушать на лестницу.

Вы желаете эту особу сами увидеть?

Этого-то и надо, да как это сделать? — вскочил я обрадовавшись.

А просто пойдемте, пока одна сидит. Он придет, так изобьет ее, коли уз­нает, что мы приходили. Я часто хожу потихоньку. Я его давеча прибил, когда он опять ее бить начал.

Что вы это?

Именно; за волосы от нее отволок; он было хотел меня за это отколо­тить, да я испугал его, тем и кончилось. Боюсь, пьяный воротится, припом­нит — крепко ее за то исколотит.

Мы тотчас же сошли вниз.

V

Дверь к Лебядкиным была только притворена, а не заперта, и мы вошли свободно. Всё помещение их состояло из двух гаденьких небольших комна­ток, с закоптелыми стенами, на которых буквально висели клочьями гряз­ные обои. Тут когда-то несколько лет содержалась харчевня, пока хозяин Филиппов не перенес ее в новый дом. Остальные, бывшие под харчевней, комнаты были теперь заперты, а эти две достались Лебядкину. Мебель со­стояла из простых лавок и тесовых столов, кроме одного лишь старого кре­сла без ручки. Во второй комнате в углу стояла кровать под ситцевым одея­лом, принадлежавшая mademoiselle Лебядкиной, сам же капитан, ложась на ночь, валился каждый раз на пол, нередко в чем был. Везде было накроше­но, насорено, намочено; большая, толстая, вся мокрая тряпка лежала в пер­вой комнате посреди пола и тут же, в той же луже, старый истоптанный баш­мак. Видно было, что тут никто ничем не занимается; печи не топятся, ку­шанье не готовится; самовара даже у них не было, как подробнее рассказал Шатов. Капитан приехал с сестрой совершенно нищим и, как говорил Ли- путин, действительно сначала ходил по иным домам побираться; но, полу­чив неожиданно деньги, тотчас же запил и совсем ошалел от вина, так что ему было уже не до хозяйства.

Mademoiselle Лебядкина, которую я так желал видеть, смирно и неслышно сидела во второй комнате в углу, за тесовым кухонным столом, на лавке. Она нас не окликнула, когда мы отворяли дверь, не двинулась даже с места. Ша- тов говорил, что у них и дверь не запирается, а однажды так настежь в сени всю ночь и простояла. При свете тусклой тоненькой свечки в железном под­свечнике я разглядел женщину лет, может быть, тридцати, болезненно-худо­щавую, одетую в темное старенькое ситцевое платье, с ничем не прикрытою длинною шеей и с жиденькими темными волосами, свернутыми на затылке в узелок, толщиной в кулачок двухлетнего ребенка. Она посмотрела на нас до­вольно весело; кроме подсвечника, пред нею на столе находилось маленькое деревенское зеркальце, старая колода карт, истрепанная книжка какого-то пе­сенника и немецкая белая булочка, от которой было уже раз или два откуше­но. Заметно было, что mademoiselle Лебядкина белится и румянится и губы чем-то мажет. Сурмит тоже брови[328], и без того длинные, тонкие и темные. На узком и высоком лбу ее, несмотря на белила, довольно резко обозначались три длинные морщинки. Я уже знал, что она хромая, но в этот раз при нас она не вставала и не ходила. Когда-нибудь, в первой молодости, это исхудавшее лицо могло быть и недурным; но тихие, ласковые, серые глаза ее были и теперь еще замечательны; что-то мечтательное и искреннее светилось в ее тихом, почти радостном взгляде. Эта тихая, спокойная радость, выражавшаяся и в улыбке ее, удивила меня после всего, что я слышал о казацкой нагайке и о всех бес­чинствах братца. Странно, что вместо тяжелого и даже боязливого отвраще­ния, ощущаемого обыкновенно в присутствии всех подобных, наказанных Богом существ, мне стало почти приятно смотреть на нее с первой же мину­ты, и только разве жалость, но отнюдь не отвращение, овладела мною потом.

Вот так и сидит, и буквально по целым дням одна-одинешенька, и не двинется, гадает или в зеркальце смотрится, — указал мне на нее с порога Ша­тов, — он ведь ее и не кормит. Старуха из флигеля принесет иной раз чего-ни­будь Христа ради; как это со свечой ее одну оставляют!

К удивлению моему, Шатов говорил громко, точно бы ее и не было в комнате.

Здравствуй, Шатушка! — приветливо проговорила mademoiselle Ле- бядкина.

Я тебе, Марья Тимофеевна, гостя привел, — сказал Шатов.

Ну, гостю честь и будет. Не знаю, кого ты привел, что-то не помню эта­кого, — поглядела она на меня пристально из-за свечки и тотчас же опять обратилась к Шатову (а мною уже больше совсем не занималась во всё время разговора, точно бы меня и не было подле нее).

Соскучилось, что ли, одному по светелке шагать? — засмеялась она, причем открылись два ряда превосходных зубов ее.

И соскучилось, и тебя навестить захотелось.

Шатов подвинул к столу скамейку, сел и меня посадил с собой рядом.

Разговору я всегда рада, только все-таки смешон ты мне, Шатушка, точ­но ты монах. Когда ты чесался-то? Дай я тебя еще причешу, — вынула она из кармана гребешок, — небось с того раза, как я причесала, и не притронулся?

Да у меня и гребенки-то нет, — засмеялся Шатов.

Вправду? Так я тебе свою подарю, не эту, а другую, только напомни.

С самым серьезным видом принялась она его причесывать, провела даже сбоку пробор, откинулась немножко назад, поглядела, хорошо ли, и положила гребенку опять в карман.

Знаешь что, Шатушка, — покачала она головой, — человек ты, пожа­луй, и рассудительный, а скучаешь. Странно мне на всех вас смотреть; не по­нимаю я, как это люди скучают. Тоска не скука. Мне весело.

И с братцем весело?

Это ты про Лебядкина? Он мой лакей. И совсем мне всё равно, тут он или нет. Я ему крикну: «Лебядкин, принеси воды, Лебядкин, подавай башма­ки», — он и бежит; иной раз согрешишь, смешно на него станет.

И это точь-в-точь так, — опять громко и без церемонии обратился ко мне Шатов, — она его третирует совсем как лакея; сам я слышал, как она кри­чала ему: «Лебядкин, подай воды», и при этом хохотала; в том только раз­ница, что он не бежит за водой, а бьет ее за это; но она нисколько его не бо­ится. У ней какие-то припадки нервные, чуть не ежедневные, и ей память от­бивают, так что она после них всё забывает, что сейчас было, и всегда время перепутывает. Вы думаете, она помнит, как мы вошли; может, и помнит, но уж наверно переделала всё по-своему и нас принимает теперь за каких-нибудь иных, чем мы есть, хоть и помнит, что я Шатушка. Это ничего, что я громко говорю; тех, которые не с нею говорят, она тотчас же перестает слушать и тот­час же бросается мечтать про себя; именно бросается. Мечтательница чрез­вычайная; по восьми часов, по целому дню сидит на месте. Вот булка лежит, она ее, может, с утра только раз закусила, а докончит завтра. Вот в карты те­перь гадать начала.

Гадаю-то я гадаю, Шатушка, да не то как-то выходит, — подхватила вдруг Марья Тимофеевна, расслышав последнее словцо, и, не глядя, протяну­ла левую руку к булке (тоже, вероятно, расслышав и про булку). Булочку она наконец захватила, но, продержав несколько времени в левой руке и увлек­шись возникшим вновь разговором, положила, не примечая, опять на стол, не откусив ни разу. — Всё одно выходит: дорога, злой человек, чье-то коварство, смертная постеля, откудова-то письмо, нечаянное известие — враки всё это, я думаю, Шатушка, как по-твоему? Коли люди врут, почему картам не врать? — смешала она вдруг карты. — Это самое я матери Прасковье раз говорю, по­чтенная она женщина, забегала ко мне всё в келью в карты погадать, потихонь­ку от мать-игуменьи. Да и не одна она забегала. Ахают они, качают головами, судят-рядят, а я-то смеюсь: «Ну где вам, говорю, мать Прасковья, письмо по­лучить, коли двенадцать лет оно не приходило?» Дочь у ней куда-то в Турцию муж завез, и двенадцать лет ни слуху ни духу. Только сижу я это назавтра вече­ром за чаем у мать-игуменьи (княжеского рода она у нас), сидит у ней какая-то тоже барыня заезжая, большая мечтательница, и сидит один захожий монашек афонский, довольно смешной человек, по моему мнению. Что ж ты думаешь, Шатушка, этот самый монашек в то самое утро матери Прасковье из Турции от дочери письмо принес, — вот тебе и валет бубновый — нечаянное-то изве­стие! Пьем мы это чай, а монашек афонский и говорит мать-игуменье: «Всего более, благословенная мать-игуменья, благословил Господь вашу обитель тем, что такое драгоценное, говорит, сокровище сохраняете в недрах ее». — «Ка­кое это сокровище?» — спрашивает мать-игуменья. «А мать Лизавету бла­женную». А Лизавета эта блаженная в ограде у нас вделана в стену, в клетку в сажень длины и в два аршина высоты, и сидит она там за железною решеткой семнадцатый год, зиму и лето в одной посконной рубахе и всё аль соломинкой, али прутиком каким ни на есть в рубашку свою, в холстину тычет, и ничего не говорит, и не чешется, и не моется семнадцать лет. Зимой тулупчик просунут ей да каждый день корочку хлебца и кружку воды. Богомольцы смотрят, аха­ют, воздыхают, деньги кладут. «Вот нашли сокровище, — отвечает мать-игу­менья (рассердилась; страх не любила Лизавету), — Лизавета с одной толь­ко злобы сидит, из одного своего упрямства, и всё одно притворство[329]». Не понравилось мне это; сама я хотела тогда затвориться: «А по-моему, говорю, Бог и природа есть всё одно». Они мне все в один голос: «Вот на!» Игуме­нья рассмеялась, зашепталась о чем-то с барыней, подозвала меня, приласкала, а барыня мне бантик розовый подарила, хочешь, покажу? Ну, а монашек стал мне тут же говорить поучение, да так это ласково и смиренно говорил и с та­ким, надо быть, умом; сижу я и слушаю. «Поняла ли?» — спрашивает. «Нет, говорю, ничего я не поняла, и оставьте, говорю, меня в полном покое». Вот с тех пор они меня одну в полном покое оставили, Шатушка. А тем временем и шепни мне, из церкви выходя, одна наша старица, на покаянии у нас жила за пророчество: «Богородица что есть, как мнишь?» — «Великая Мать, отве­чаю, упование рода человеческого[330]». — «Так, говорит, Богородица — вели­кая мать сыра земля есть[331], и великая в том для человека заключается радость. И всякая тоска земная и всякая слеза земная — радость нам есть; а как напо­ишь слезами своими под собой землю на пол-аршина в глубину, то тотчас же о всем и возрадуешься. И никакой, никакой, говорит, горести твоей больше не будет, таково, говорит, есть пророчество». Запало мне тогда это слово. Ста­ла я с тех пор на молитве, творя земной поклон, каждый раз землю целовать, сама целую и плачу. И вот я тебе скажу, Шатушка: ничего-то нет в этих сле­зах дурного; и хотя бы и горя у тебя никакого не было, всё равно слезы твои от одной радости побегут. Сами слезы бегут, это верно. Уйду я, бывало, на бе­рег к озеру: с одной стороны наш монастырь, а с другой — наша Острая гора, так и зовут ее горой Острою. Взойду я на эту гору, обращусь я лицом к восто­ку, припаду к земле, плачу, плачу и не помню, сколько времени плачу, и не по­мню я тогда и не знаю я тогда ничего. Встану потом, обращусь назад, а солнце заходит, да такое большое, да пышное, да славное, — любишь ты на солнце смотреть, Шатушка? Хорошо, да грустно. Повернусь я опять назад к восто­ку, а тень-то, тень-то от нашей горы далеко по озеру, как стрела, бежит, узкая, длинная-длинная и на версту дальше, до самого на озере острова, и тот камен­ный остров совсем как есть пополам его перережет, и как перережет пополам, тут и солнце совсем зайдет, и всё вдруг погаснет[332]. Тут и я начну совсем тоско­вать, тут вдруг и память придет, боюсь сумраку, Шатушка. И всё больше о сво­ем ребеночке плачу.

А разве был? — подтолкнул меня локтем Шатов, всё время чрезвычай­но прилежно слушавший.

А как же: маленький, розовенький, с крошечными такими ноготочка­ми, и только вся моя тоска в том, что не помню я, мальчик аль девочка. То мальчик вспомнится, то девочка. И как родила я тогда его, прямо в батист да в кружево завернула, розовыми его ленточками обвязала, цветочками обсыпа­ла, снарядила, молитву над ним сотворила, некрещеного понесла, и несу это я его через лес, и боюсь я лесу, и страшно мне, и всего больше я плачу о том, что родила я его, а мужа не знаю.

А может, и был? — осторожно спросил Шатов.

Смешон ты мне, Шатушка, с своим рассуждением. Был-то, может, и был, да что в том, что был, коли его всё равно что и не было? Вот тебе и загад­ка нетрудная, отгадай-ка! — усмехнулась она.

Куда же ребенка-то снесла?

В пруд снесла[333], — вздохнула она.

Шатов опять подтолкнул меня локтем.

А что, коли и ребенка у тебя совсем не было и всё это один только бред, а?

Трудный ты вопрос задаешь мне, Шатушка, — раздумчиво и безо вся­кого удивления такому вопросу ответила она, — на этот счет я тебе ничего не скажу, может, и не было; по-моему, одно только твое любопытство; я ведь всё равно о нем плакать не перестану, не во сне же я видела? — И крупные слезы засветились в ее глазах. — Шатушка, Шатушка, а правда, что жена от тебя сбе­жала? — положила она ему вдруг обе руки на плечи и жалостливо посмотрела на него. — Да ты не сердись, мне ведь и самой тошно. Знаешь, Шатушка, я сон какой видела: приходит он опять ко мне, манит меня, выкликает: «Кошечка, говорит, моя, кошечка, выйди ко мне!» Вот я «кошечке»-то пуще всего и об­радовалась: любит, думаю.

Может, и наяву придет, — вполголоса пробормотал Шатов.

Нет, Шатушка, это уж сон. не прийти ему наяву. Знаешь песню:

Мне не надобен нов-высок терем, Я останусь в этой келейке. Уж я стану жить-спасатися, За тебя Богу молитися[334].

Ох, Шатушка, Шатушка, дорогой ты мой, что ты никогда меня ни о чем не спросишь?

Да ведь не скажешь, оттого и не спрашиваю.

Не скажу, не скажу, хоть зарежь меня, не скажу, — быстро подхватила она, — жги меня, не скажу. И сколько бы я ни терпела, ничего не скажу, не уз­нают люди!

Ну вот видишь, всякому, значит, свое, — еще тише проговорил Шатов, всё больше и больше наклоняя голову.

А попросил бы, может, и сказала бы; может, и сказала бы! — востор­женно повторила она. — Почему не попросишь? Попроси, попроси меня хо­рошенько, Шатушка, может, я тебе и скажу; умоли меня, Шатушка, так чтоб я сама согласилась. Шатушка, Шатушка!

Но Шатушка молчал; с минуту продолжалось общее молчание. Слезы тихо текли по ее набеленным щекам; она сидела, забыв свои обе руки на плечах Ша- това, но уже не смотря на него.

Э, что мне до тебя, да и грех, — поднялся вдруг со скамьи Шатов. — Привстаньте-ка! — сердито дернул он из-под меня скамью и, взяв, поставил ее на прежнее место.

Придет, так чтоб не догадался; а нам пора.

Ах, ты всё про лакея моего! — засмеялась вдруг Марья Тимофеевна. — Боишься! Ну, прощайте, добрые гости; а послушай одну минутку, что я скажу. Давеча пришел это сюда этот Нилыч с Филипповым, с хозяином, рыжая боро­дища, а мой-то на ту пору на меня налетел. Как хозяин-то схватит его, как дер­нет по комнате, а мой-то кричит: «Не виноват, за чужую вину терплю!» Так, веришь ли, все мы как были, так и покатились со смеху.

Эх, Тимофевна, да ведь это я был заместо рыжей-то бороды, ведь это я его давеча за волосы от тебя отволок; а хозяин к вам третьего дня приходил браниться с вами, ты и смешала.

Постой, ведь и в самом деле смешала, может, и ты. Ну, чего спорить о пустяках; не всё ли ему равно, кто его оттаскает, — засмеялась она.

Пойдемте, — вдруг дернул меня Шатов, — ворота заскрипели; заста­нет нас, изобьет ее.

И не успели мы еще взбежать на лестницу, как раздался в воротах пьяный крик и посыпались ругательства. Шатов, впустив меня к себе, запер дверь на замок.

Посидеть вам придется с минуту, если не хотите истории. Вишь, кричит как поросенок, должно быть, опять за порог зацепился; каждый-то раз растя­нется.

Без истории, однако, не обошлось.

VI

Шатов стоял у запертой своей двери и прислушивался на лестницу; вдруг отскочил.

Сюда идет, я так и знал! — яростно прошептал он. — Пожалуй, до пол­ночи теперь не отвяжется.

Раздалось несколько сильных ударов кулаком в двери.

Шатов, Шатов, отопри! — завопил капитан, — Шатов, друг!..

Я пришел к тебе с приветом,

Р-рассказать, что солнце встало,

Что оно гор-р-рьячим светом

По. лесам. затр-р-репетало.

Рассказать тебе, что я проснулся, черт тебя дери,

Весь пр-р-роснулся под. ветвями.

Точно под розгами, ха-ха!

Каждая птичка. просит жажды. Рассказать, что пить я буду, Пить. не знаю, пить что буду[335].

Ну, да и черт побери с глупым любопытством! Шатов, понимаешь ли ты, как хорошо жить на свете!

Не отвечайте, — шепнул мне опять Шатов.

Отвори же! Понимаешь ли ты, что есть нечто высшее, чем драка. меж­ду человечеством; есть минуты блага-а-родного лица. Шатов, я добр; я про­щу тебя. Шатов, к черту прокламации, а?

Молчание.

Понимаешь ли ты, осел, что я влюблен, я фрак купил, посмотри, фрак любви, пятнадцать целковых; капитанская любовь требует светских прили­чий. Отвори! — дико заревел он вдруг и неистово застучал опять кулаками.

Убирайся к черту! — заревел вдруг и Шатов.

Р-р-раб! Раб крепостной, и сестра твоя раба и рабыня. вор-ровка!

А ты свою сестру продал.

Врешь! Терплю напраслину, когда могу одним объяснением. понима­ешь ли, кто она такова?

Кто? — с любопытством подошел вдруг к дверям Шатов.

Да ты понимаешь ли?

Да уж пойму, ты скажи, кто?

Я смею сказать! Я всегда всё смею в публике сказать!..

Ну, навряд смеешь, — поддразнил Шатов и кивнул мне головой, чтоб я слушал.

Не смею?

По-моему, не смеешь.

Не смею?

Да ты говори, если барских розог не боишься. Ты ведь трус, а еще ка­питан!

Я. я. она. она есть. — залепетал капитан дрожащим, взволнован­ным голосом.

Ну? — подставил ухо Шатов.

Наступило молчание по крайней мере на полминуты.

Па-а-адлец! — раздалось наконец за дверью, и капитан быстро отрети­ровался вниз, пыхтя как самовар, с шумом оступаясь на каждой ступени.

Нет, он хитер, и пьяный не проговорится, — отошел от двери Шатов.

Что же это такое? — спросил я.

Шатов махнул рукой, отпер дверь и стал опять слушать на лестницу; долго слушал, даже сошел вниз потихоньку несколько ступеней. Наконец воротился.

Не слыхать ничего, не дрался; значит, прямо повалился дрыхнуть. Вам пора идти.

Послушайте, Шатов, что же мне теперь заключить изо всего этого?

Э, заключайте что хотите! — ответил он усталым и брезгливым голосом и сел за свой письменный стол.

Я ушел. Одна невероятная мысль всё более и более укреплялась в моем во­ображении. С тоской думал я о завтрашнем дне.

VII

Этот «завтрашний день», то есть то самое воскресенье, в которое должна была уже безвозвратно решиться участь Степана Трофимовича, был одним из знаменательнейших дней в моей хронике. Это был день неожиданностей, день развязок прежнего и завязок нового, резких разъяснений и еще пущей пута­ницы. Утром, как уже известно читателю, я обязан был сопровождать моего друга к Варваре Петровне, по ее собственному назначению, а в три часа попо­лудни я уже должен был быть у Лизаветы Николаевны, чтобы рассказать ей — я сам не знал о чем, и способствовать ей — сам не знал в чем. И между тем всё разрешилось так, как никто бы не предположил. Одним словом, это был день удивительно сошедшихся случайностей.

Началось с того, что мы со Степаном Трофимовичем, явившись к Варваре Петровне ровно в двенадцать часов, как она назначила, не застали ее дома; она еще не возвращалась от обедни. Бедный друг мой был так настроен, или, лучше сказать, так расстроен, что это обстоятельство тотчас же сразило его: почти в бес­силии опустился он на кресло в гостиной. Я предложил ему стакан воды; но, не­смотря на бледность свою и даже на дрожь в руках, он с достоинством отказал­ся. Кстати, костюм его отличался на этот раз необыкновенною изысканностию: почти бальное, батистовое с вышивкой белье, белый галстух, новая шляпа в ру­ках, свежие соломенного цвета перчатки и даже, чуть-чуть, духи. Только что мы уселись, вошел Шатов, введенный камердинером, ясное дело, тоже по официаль­ному приглашению. Степан Трофимович привстал было протянуть ему руку, но Шатов, посмотрев на нас обоих внимательно, поворотил в угол, уселся там и даже не кивнул нам головой. Степан Трофимович опять испуганно поглядел на меня.

Так просидели мы еще несколько минут в совершенном молчании. Степан Трофимович начал было вдруг мне что-то очень скоро шептать, но я не рас­слушал; да и сам он от волнения не докончил и бросил. Вошел еще раз камер­динер поправить что-то на столе; а вернее — поглядеть на нас. Шатов вдруг обратился к нему с громким вопросом:

Алексей Егорыч, не знаете, Дарья Павловна с ней отправилась?

Варвара Петровна изволили поехать в собор одне-с, а Дарья Павловна изволили остаться у себя наверху, и не так здоровы-с, — назидательно и чин­но доложил Алексей Егорыч.

Бедный друг мой опять бегло и тревожно со мной переглянулся, так что я, наконец, стал от него отворачиваться. Вдруг у подъезда прогремела карета, и некоторое отдаленное движение в доме возвестило нам, что хозяйка воро­тилась. Все мы привскочили с кресел, но опять неожиданность: послышался шум многих шагов, значило, что хозяйка возвратилась не одна, а это действи­тельно было уже несколько странно, так как сама она назначила нам этот час. Послышалось наконец, что кто-то входил до странности скоро, точно бежал, а так не могла входить Варвара Петровна. И вдруг она почти влетела в комна­ту, запыхавшись и в чрезвычайном волнении. За нею, несколько приотстав и гораздо тише, вошла Лизавета Николаевна, а с Лизаветой Николаевной рука в руку — Марья Тимофеевна Лебядкина! Если б я увидел это во сне, то и тогда бы не поверил.

Чтоб объяснить эту совершенную неожиданность, необходимо взять ча­сом назад и рассказать подробнее о необыкновенном приключении, проис­шедшем с Варварой Петровной в соборе.

Во-первых, к обедне собрался почти весь город, то есть разумея высший слой нашего общества. Знали, что пожалует губернаторша, в первый раз после своего к нам прибытия. Замечу, что у нас уже пошли слухи о том, что она воль­нодумна и «новых правил». Всем дамам известно было тоже, что она велико­лепно и с необыкновенным изяществом будет одета; а потому наряды наших дам отличались на этот раз изысканностью и пышностью. Одна лишь Варвара Петровна была скромно и по-всегдашнему одета во всё черное; так бессменно одевалась она в продолжение последних четырех лет. Прибыв в собор, она по­местилась на обычном своем месте, налево, в первом ряду, и ливрейный лакей положил пред нею бархатную подушку для коленопреклонений, одним сло­вом, всё по-обыкновенному. Но заметили тоже, что на этот раз она во всё про­должение службы как-то чрезвычайно усердно молилась; уверяли даже потом, когда всё припомнили, что даже слезы стояли в глазах ее. Кончилась наконец обедня, и наш протоиерей, отец Павел, вышел сказать торжественную пропо­ведь. У нас любили его проповеди и ценили их высоко; уговаривали его даже напечатать, но он всё не решался. На этот раз проповедь вышла как-то особен­но длинна.

И вот во время уже проповеди подкатила к собору одна дама на легковых извозчичьих дрожках прежнего фасона, то есть на которых дамы могли сидеть только сбоку[336], придерживаясь за кушак извозчика и колыхаясь от толчков эки­пажа, как полевая былинка от ветра. Эти ваньки в нашем городе до сих пор еще разъезжают. Остановясь у угла собора, — ибо у врат стояло множество экипажей и даже жандармы, — дама соскочила с дрожек и подала ваньке че­тыре копейки серебром.

Что ж, мало разве, Ваня! — вскрикнула она, увидав его гримасу. — У меня всё, что есть, — прибавила она жалобно.

Ну, да Бог с тобой, не рядясь садил, — махнул рукой ванька и поглядел на нее, как бы думая: «Да и грех тебя обижать-то»; затем, сунув за пазуху ко­жаный кошель, тронул лошадь и укатил, напутствуемый насмешками близ сто­явших извозчиков. Насмешки и даже удивление сопровождали и даму всё вре­мя, пока она пробиралась к соборным вратам между экипажами и ожидавшим скорого выхода господ лакейством. Да и действительно было что-то необык­новенное и неожиданное для всех в появлении такой особы вдруг откуда-то на улице средь народа. Она была болезненно худа и прихрамывала, крепко на­белена и нарумянена, с совершенно оголенною длинною шеей, без платка, без бурнуса, в одном только стареньком темном платье, несмотря на холодный и ветреный, хотя и ясный сентябрьский день; с совершенно открытою головой, с волосами, подвязанными в крошечный узелок на затылке, в которые с пра­вого боку воткнута была одна только искусственная роза, из таких, которыми украшают вербных херувимов. Такого вербного херувима в венке из бумаж­ных роз я именно заметил вчера в углу, под образами, когда сидел у Марьи Ти­мофеевны. К довершению всего дама шла хоть и скромно опустив глаза, но в то же время весело и лукаво улыбаясь. Если б она еще капельку промедлила, то ее бы, может быть, и не пропустили в собор. Но она успела проскользнуть, а войдя во храм, протиснулась незаметно вперед.

Хотя проповедь была на половине и вся сплошная толпа, наполнявшая храм, слушала ее с полным и беззвучным вниманием, но все-таки несколько глаз с любопытством и недоумением покосились на вошедшую. Она упала на церковный помост, склонив на него свое набеленное лицо, лежала долго и, по- видимому, плакала; но, подняв опять голову и привстав с колен, очень скоро оправилась и развлеклась. Весело, с видимым чрезвычайным удовольствием, стала скользить она глазами по лицам, по стенам собора; с особенным любо­пытством вглядывалась в иных дам, приподымаясь для этого даже на цыпоч­ки, и даже раза два засмеялась, как-то странно при этом хихикая. Но пропо­ведь кончилась, и вынесли крест[337]. Губернаторша пошла к кресту первая, но, не дойдя двух шагов, приостановилась, видимо желая уступить дорогу Вар­варе Петровне, с своей стороны подходившей слишком уж прямо и как бы не замечая никого впереди себя. Необычайная учтивость губернаторши, без сомнения, заключала в себе явную и остроумную в своем роде колкость; так все поняли; так поняла, должно быть, и Варвара Петровна; но по-прежнему никого не замечая и с самым непоколебимым видом достоинства приложи­лась она ко кресту и тотчас же направилась к выходу. Ливрейный лакей расчи­щал пред ней дорогу, хотя и без того все расступались. Но у самого выхода, на паперти, тесно сбившаяся кучка людей на мгновение загородила путь. Варва­ра Петровна приостановилась, и вдруг странное, необыкновенное существо, женщина с бумажной розой на голове, протиснувшись между людей, опусти­лась пред нею на колени. Варвара Петровна, которую трудно было чем-нибудь озадачить, особенно в публике, поглядела важно и строго.

Поспешу заметить здесь, по возможности вкратце, что Варвара Петровна хотя и стала в последние годы излишне, как говорили, расчетлива и даже ску­пенька, но иногда не жалела денег собственно на благотворительность. Она со­стояла членом одного благотворительного общества в столице. В недавний го­лодный год она отослала в Петербург, в главный комитет для приема пособий потерпевшим, пятьсот рублей[338], и об этом у нас говорили. Наконец, в самое по­следнее время, пред назначением нового губернатора, она было совсем уже осно­вала местный дамский комитет для пособия самым беднейшим родильницам в городе и в губернии. У нас сильно упрекали ее в честолюбии; но известная стре­мительность характера Варвары Петровны и в то же время настойчивость чуть не восторжествовали над препятствиями; общество почти уже устроилось, а первоначальная мысль всё шире и шире развивалась в восхищенном уме осно­вательницы: она уже мечтала об основании такого же комитета в Москве, о по­степенном распространении его действий по всем губерниям. И вот, с внезап­ною переменой губернатора, всё приостановилось; а новая губернаторша, го­ворят, уже успела высказать в обществе несколько колких и, главное, метких и дельных возражений насчет будто бы непрактичности основной мысли подоб­ного комитета, что, разумеется с прикрасами, было уже передано Варваре Пет­ровне. Один Бог знает глубину сердец, но полагаю, что Варвара Петровна даже с некоторым удовольствием приостановилась теперь в самых соборных вратах, зная, что мимо должна сейчас же пройти губернаторша, а затем и все, и «пусть сама увидит, как мне всё равно, что бы она там ни подумала и что бы ни состри­ла еще насчет тщеславия моей благотворительности. Вот же вам всем!»

Что вы, милая, о чем вы просите? — внимательнее всмотрелась Варва­ра Петровна в коленопреклоненную пред нею просительницу. Та глядела на нее ужасно оробевшим, застыдившимся, но почти благоговейным взглядом и вдруг усмехнулась с тем же странным хихиканьем.

Что она? Кто она? — Варвара Петровна обвела кругом присутствую­щих повелительным и вопросительным взглядом. Все молчали.

Вы несчастны? Вы нуждаетесь в вспоможении?

Я нуждаюсь. я приехала. — лепетала «несчастная» прерывавшим­ся от волнения голосом. — Я приехала только, чтобы вашу ручку поцело­вать. — и опять хихикнула. С самым детским взглядом, с каким дети ласка­ются, что-нибудь выпрашивая, потянулась она схватить ручку Варвары Пет­ровны, но, как бы испугавшись, вдруг отдернула свои руки назад.

Только за этим и прибыли? — улыбнулась Варвара Петровна с состра­дательною улыбкой, но тотчас же быстро вынула из кармана свой перламутро­вый портмоне, а из него десятирублевую бумажку и подала незнакомке. Та взяла. Варвара Петровна была очень заинтересована и, видимо, не считала не­знакомку какою-нибудь простонародною просительницей.

Вишь, десять рублей дала, — проговорил кто-то в толпе.

Ручку-то пожалуйте, — лепетала «несчастная», крепко прихватив пальцами левой руки за уголок полученную десятирублевую бумажку, кото­рую свивало ветром. Варвара Петровна почему-то немного нахмурилась и с серьезным, почти строгим видом протянула руку; та с благоговением поцело­вала ее. Благодарный взгляд ее заблистал каким-то даже восторгом. Вот в это- то самое время подошла губернаторша и прихлынула целая толпа наших дам и старших сановников. Губернаторша поневоле должна была на минутку при­остановиться в тесноте; многие остановились.

Вы дрожите, вам холодно? — заметила вдруг Варвара Петровна и, сбро­сив с себя свой бурнус, на лету подхваченный лакеем, сняла с плеч свою чер­ную (очень не дешевую) шаль и собственными руками окутала обнаженную шею всё еще стоявшей на коленях просительницы.

Да встаньте же, встаньте с колен, прошу вас! — Та встала.

Где вы живете? Неужели никто, наконец, не знает, где она живет? — снова нетерпеливо оглянулась кругом Варвара Петровна. Но прежней куч­ки уже не было; виднелись всё знакомые, светские лица, разглядывавшие сцену, одни с строгим удивлением, другие с лукавым любопытством и в то же время с невинною жаждой скандальчика, а третьи начинали даже посме­иваться.

Кажется, это Лебядкиных-с, — выискался наконец один добрый чело­век с ответом на запрос Варвары Петровны, наш почтенный и многими ува­жаемый купец Андреев, в очках, с седою бородой, в русском платье и с кру­глою цилиндрическою шляпой, которую держал теперь в руках, — они у Фи­липповых в доме проживают, в Богоявленской улице.

Лебядкин? Дом Филиппова? Я что-то слышала. благодарю вас, Никон Семеныч, но кто этот Лебядкин?

Капитаном прозывается, человек, надо бы так сказать, неосторожный. А это, уж заверное, их сестрица[339]. Она, полагать надо, из-под надзору теперь ушла, — сбавив голос, проговорил Никон Семеныч и значительно взглянул на Варвару Петровну.

Понимаю вас; благодарю, Никон Семеныч. Вы, милая моя, госпожа Ле- бядкина?

Нет, я не Лебядкина.

Так, может быть, ваш брат Лебядкин?

Брат мой Лебядкин.

Вот что я сделаю, я вас теперь, моя милая, с собой возьму, а от меня вас уже отвезут к вашему семейству; хотите ехать со мной?

Ах, хочу! — сплеснула ладошками госпожа Лебядкина.

Тетя, тетя? Возьмите и меня с собой к вам! — раздался голос Лизаве- ты Николаевны. Замечу, что Лизавета Николаевна прибыла к обедне вместе с губернаторшей, а Прасковья Ивановна, по предписанию доктора, поехала тем временем покататься в карете, а для развлечения увезла с собой и Маври­кия Николаевича. Лиза вдруг оставила губернаторшу и подскочила к Варва­ре Петровне.

Милая моя, ты знаешь, я всегда тебе рада, но что скажет твоя мать? — начала было осанисто Варвара Петровна, но вдруг смутилась, заметив необы­чайное волнение Лизы.

Тетя, тетя, непременно теперь с вами, — умоляла Лиза, целуя Варвару Петровну.

Mais qu'avez-vous done, Lise![340] — с выразительным удивлением прогово­рила губернаторша.

Ах, простите, голубчик, chere cousine, я к тете, — на лету повернулась Лиза к неприятно удивленной своей chere cousine[341] и поцеловала ее два раза.

И maman тоже скажите, чтобы сейчас же приезжала за мной к тете; maman непременно, непременно хотела заехать, она давеча сама говорила, я забыла вас предуведомить, — трещала Лиза, — виновата, не сердитесь, Julie. chere cousine. тетя, я готова!

Если вы, тетя, меня не возьмете, то я за вашею каретой побегу и закри­чу, — быстро и отчаянно прошептала она совсем на ухо Варваре Петровне; хо­рошо еще, что никто не слыхал. Варвара Петровна даже на шаг отшатнулась и пронзительным взглядом посмотрела на сумасшедшую девушку. Этот взгляд всё решил: она непременно положила взять с собой Лизу!

Этому надо положить конец, — вырвалось у ней. — Хорошо, я с удо­вольствием беру тебя, Лиза, — тотчас же громко прибавила она, — разуме­ется, если Юлия Михайловна согласится тебя отпустить, — с открытым ви­дом и с прямодушным достоинством повернулась она прямо к губернаторше.

О, без сомнения я не захочу лишить ее этого удовольствия, тем более что я сама. — с удивительною любезностью залепетала вдруг Юлия Михай-

Ручку-то пожалуйте, — лепетала «несчастная», крепко прихватив пальцами левой руки за уголок полученную десятирублевую бумажку, кото­рую свивало ветром.

ловна, — я сама. хорошо знаю, какая на наших плечиках фантастическая всевластная головка (Юлия Михайловна очаровательно улыбнулась).

Благодарю вас чрезвычайно, — отблагодарила вежливым и осанистым поклоном Варвара Петровна.

И мне тем более приятно, — почти уже с восторгом продолжала свой лепет Юлия Михайловна, даже вся покраснев от приятного волнения, — что, кроме удовольствия быть у вас, Лизу увлекает теперь такое прекрасное, такое, могу сказать, высокое чувство. сострадание. (она взглянула на «несчаст­ную»). и. на самой паперти храма.

Такой взгляд делает вам честь, — великолепно одобрила Варвара Пет­ровна. Юлия Михайловна стремительно протянула свою руку, и Варвара Пет­ровна с полною готовностью дотронулась до нее своими пальцами. Всеобщее впечатление было прекрасное, лица некоторых присутствовавших просияли удовольствием, показалось несколько сладких и заискивающих улыбок.

Одним словом, всему городу вдруг ясно открылось, что это не Юлия Ми­хайловна пренебрегала до сих пор Варварой Петровной и не сделала ей визи­та, а сама Варвара Петровна, напротив, «держала в границах Юлию Михай­ловну, тогда как та пешком бы, может, побежала к ней с визитом, если бы толь­ко была уверена, что Варвара Петровна ее не прогонит». Авторитет Варвары Петровны поднялся до чрезвычайности.

Садитесь же, милая, — указала Варвара Петровна mademoiselle Лебяд- киной на подъехавшую карету; «несчастная» радостно побежала к дверцам, у которых подхватил ее лакей.

Как! Вы хромаете! — вскричала Варвара Петровна совершенно как в испуге и побледнела. (Все тогда это заметили, но не поняли.)

Карета покатилась. Дом Варвары Петровны находился очень близко от со­бора. Лиза сказывала мне потом, что Лебядкина смеялась истерически все эти три минуты переезда, а Варвара Петровна сидела «как будто в каком-то маг­нетическом сне», собственное выражение Лизы.

Глава пятая

ПРЕМУДРЫЙ ЗМИЙ I

Варвара Петровна позвонила в колокольчик и бросилась в кресла у окна.

Сядьте здесь, моя милая, — указала она Марье Тимофеевне место, по­среди комнаты, у большого круглого стола. — Степан Трофимович, что это та­кое? Вот, вот, смотрите на эту женщину, что это такое?

Я. я. — залепетал было Степан Трофимович.

Но явился лакей.

Чашку кофею, сейчас, особенно и как можно скорее! Карету не откла­дывать.

Mais, chere et excellente amie, dans quelle inquietude[342]... — замирающим голосом воскликнул Степан Трофимович.

Ах! по-французски, по-французски! Сейчас видно, что высший свет! — хлопнула в ладоши Марья Тимофеевна, в упоении приготовляясь послушать разговор по-французски. Варвара Петровна уставилась на нее почти в испуге.

Все мы молчали и ждали какой-нибудь развязки. Шатов не поднимал голо­вы, а Степан Трофимович был в смятении, как будто во всем виноватый; пот выступил на его висках. Я взглянул на Лизу (она сидела в углу, почти рядом с Шатовым). Ее глаза зорко перебегали от Варвары Петровны к хромой женщи­не и обратно; на губах ее кривилась улыбка, но нехорошая. Варвара Петров­на видела эту улыбку. А между тем Марья Тимофеевна увлеклась совершенно: она с наслаждением и нимало не конфузясь рассматривала прекрасную гости­ную Варвары Петровны — меблировку, ковры, картины на стенах, старинный расписной потолок, большое бронзовое распятие в углу, фарфоровую лампу, альбомы, вещицы на столе.

Так и ты тут, Шатушка! — воскликнула она вдруг, — представь, я дав­но тебя вижу, да думаю: не он! Как он сюда проедет! — и весело рассмеялась.

Вы знаете эту женщину? — тотчас обернулась к нему Варвара Петровна.

Знаю-с, — пробормотал Шатов, тронулся было на стуле, но остался сидеть.

Что же вы знаете? Пожалуйста, поскорей!

Да что. — ухмыльнулся он ненужной улыбкой и запнулся, — сами ви­дите.

Что вижу? Да ну же, говорите что-нибудь!

Живет в том доме, где я. с братом. офицер один.

Ну?

Шатов запнулся опять.

Говорить не стоит. — промычал он и решительно смолк. Даже покрас­нел от своей решимости.

Конечно, от вас нечего больше ждать! — с негодованием оборвала Вар­вара Петровна. Ей ясно было теперь, что все что-то знают и между тем все че­го-то трусят и уклоняются пред ее вопросами, хотят что-то скрыть от нее.

Вошел лакей и поднес ей на маленьком серебряном подносе заказанную особо чашку кофе, но тотчас же, по ее мановению, направился к Марье Тимо­феевне.

Вы, моя милая, очень озябли давеча, выпейте поскорей и согрейтесь.

Merci, — взяла чашку Марья Тимофеевна и вдруг прыснула со смеху над тем, что сказала лакею merci. Но, встретив грозный взгляд Варвары Петров­ны, оробела и поставила чашку на стол.

Тетя, да уж вы не сердитесь ли? — пролепетала она с какою-то легкомы­сленною игривостью.

Что-о-о? — вспрянула и выпрямилась в креслах Варвара Петровна. — Какая я вам тетя? Что вы подразумевали?

Марья Тимофеевна, не ожидавшая такого гнева, так и задрожала вся мелкою конвульсивною дрожью, точно в припадке, и отшатнулась на спинку кресел.

Я. я думала, так надо, — пролепетала она, смотря во все глаза на Варва­ру Петровну, — так вас Лиза звала.

Какая еще Лиза?

А вот эта барышня, — указала пальчиком Марья Тимофеевна.

Так вам она уже Лизой стала?

Вы так сами ее давеча звали, — ободрилась несколько Марья Тимофе­евна. — А во сне я точно такую же красавицу видела, — усмехнулась она как бы нечаянно.

Варвара Петровна сообразила и несколько успокоилась; даже чуть-чуть улыбнулась последнему словцу Марьи Тимофеевны. Та, поймав улыбку, встала с кресел и, хромая, робко подошла к ней.

Возьмите, забыла отдать, не сердитесь за неучтивость, — сняла она вдруг с плеч своих черную шаль, надетую на нее давеча Варварой Петровной.

Наденьте ее сейчас же опять и оставьте навсегда при себе. Ступайте и сядьте, пейте ваш кофе и, пожалуйста, не бойтесь меня, моя милая, успокой­тесь. Я начинаю вас понимать.

Chere amie. — позволил было себе опять Степан Трофимович.

Ах, Степан Трофимович, тут и без вас всякий толк потеряешь, пощади­те хоть вы. Пожалуйста, позвоните вот в этот звонок, подле вас, в девичью.

Наступило молчание. Взгляд ее подозрительно и раздражительно сколь­зил по всем нашим лицам. Явилась Агаша, любимая ее горничная.

Клетчатый мне платок, который я в Женеве купила. Что делает Дарья Павловна?

Оне-с не совсем здоровы-с.

Сходи и попроси сюда. Прибавь, что очень прошу, хотя бы и нездорова.

В это мгновение из соседних комнат опять послышался какой-то необыч­ный шум шагов и голосов, подобный давешнему, и вдруг на пороге показалась запыхавшаяся и «расстроенная» Прасковья Ивановна. Маврикий Николае­вич поддерживал ее под руку.

Ох, батюшки, насилу доплелась; Лиза, что ты, сумасшедшая, с матерью делаешь! — взвизгнула она, кладя в этот взвизг, по обыкновению всех слабых, но очень раздражительных особ, всё, что накопилось раздражения.

Матушка, Варвара Петровна, я к вам за дочерью!

Варвара Петровна взглянула на нее исподлобья, полупривстала навстречу и, едва скрывая досаду, проговорила:

Здравствуй, Прасковья Ивановна, сделай одолжение, садись. Я так и знала ведь, что приедешь.

II

Для Прасковьи Ивановны в таком приеме не могло заключаться ничего не­ожиданного. Варвара Петровна и всегда, с самого детства, третировала свою бывшую пансионскую подругу деспотически и, под видом дружбы, чуть не с презрением. Но в настоящем случае и положение дел было особенное. В по­следние дни между обоими домами пошло на совершенный разрыв, о чем уже и было мною вскользь упомянуто. Причины начинающегося разрыва покамест были еще для Варвары Петровны таинственны, а стало быть, еще пуще обид­ны; но главное в том, что Прасковья Ивановна успела принять пред нею какое- то необычайно высокомерное положение. Варвара Петровна, разумеется, была уязвлена, а между тем и до нее уже стали доходить некоторые странные слухи, тоже чрезмерно ее раздражавшие, и именно своею неопределенностью. Харак­тер Варвары Петровны был прямой и гордо открытый, с наскоком, если так позволительно выразиться. Пуще всего она не могла выносить тайных, прячу­щихся обвинений и всегда предпочитала войну открытую. Как бы то ни было, но вот уже пять дней как обе дамы не виделись. Последний визит был со сто­роны Варвары Петровны, которая и уехала «от Дроздихи» обиженная и сму­щенная. Я без ошибки могу сказать, что Прасковья Ивановна вошла теперь в наивном убеждении, что Варвара Петровна почему-то должна пред нею стру­сить; это видно было уже по выражению лица ее. Но, видно, тогда-то и овладе­вал Варварой Петровной бес самой заносчивой гордости, когда она чуть-чуть лишь могла заподозрить, что ее почему-либо считают униженною. Прасковья же Ивановна, как и многие слабые особы, сами долго позволяющие себя оби­жать без протеста, отличалась необыкновенным азартом нападения при пер­вом выгодном для себя обороте дела. Правда, теперь она была нездорова, а в болезни становилась всегда раздражительнее. Прибавлю, наконец, что все мы, находившиеся в гостиной, не могли особенно стеснить нашим присутствием обеих подруг детства, если бы между ними возгорелась ссора; мы считались людьми своими и чуть не подчиненными. Я не без страха сообразил это тогда же. Степан Трофимович, не садившийся с самого прибытия Варвары Петров­ны, в изнеможении опустился на стул, услыхав взвизг Прасковьи Ивановны, и с отчаянием стал ловить мой взгляд. Шатов круто повернулся на стуле и что- то даже промычал про себя. Мне кажется, он хотел встать и уйти. Лиза чуть- чуть было привстала, но тотчас же опять опустилась на место, даже не обратив должного внимания на взвизг своей матери, но не от «строптивости характе­ра», а потому что, очевидно, вся была под властью какого-то другого могучего впечатления. Она смотрела теперь куда-то в воздух, почти рассеянно, и даже на Марью Тимофеевну перестала обращать прежнее внимание.

III

Ох, сюда! — указала Прасковья Ивановна на кресло у стола и тяжело в него опустилась с помощию Маврикия Николаевича. — Не села б у вас, ма­тушка, если бы не ноги! — прибавила она надрывным голосом.

Варвара Петровна приподняла немного голову, с болезненным видом при­жимая пальцы правой руки к правому виску и видимо ощущая в нем сильную боль (tic douloureux)[343].

Что так, Прасковья Ивановна, почему бы тебе и не сесть у меня? Я от покойного мужа твоего всю жизнь искреннею приязнию пользовалась, а мы с тобой еще девчонками вместе в куклы в пансионе играли.

Прасковья Ивановна замахала руками.

Уж так и знала! Вечно про пансион начнете, когда попрекать собирае­тесь, — уловка ваша. А по-моему, одно красноречие. Терпеть не могу этого ва­шего пансиона.

Ты, кажется, слишком уж в дурном расположении приехала; что твои ноги? Вот тебе кофе несут, милости просим, кушай и не сердись.

Матушка, Варвара Петровна, вы со мной точно с маленькою девочкой. Не хочу я кофею, вот!

И она задирчиво махнула рукой подносившему ей кофей слуге. (От кофею, впрочем, и другие отказались, кроме меня и Маврикия Николаевича. Степан Трофимович взял было, но отставил чашку на стол. Марье Тимофеевне хоть и очень хотелось взять другую чашку, она уж и руку протянула, но одумалась и чинно отказалась, видимо довольная за это собой.)

Варвара Петровна криво улыбнулась.

Знаешь что, друг мой Прасковья Ивановна, ты, верно, опять что-нибудь вообразила себе, с тем вошла сюда. Ты всю жизнь одним воображением жила. Ты вот про пансион разозлилась; а помнишь, как ты приехала и весь класс уве­рила, что за тебя гусар Шаблыкин посватался, и как madame Lefebure тебя тут же изобличила во лжи. А ведь ты и не лгала, просто навоображала себе для утехи. Ну, говори: с чем ты теперь? Что еще вообразила, чем недовольна?

А вы в пансионе в попа влюбились, что закон Божий преподавал, — вот вам, коли до сих пор в вас такая злопамятность, — ха-ха-ха!

Она желчно расхохоталась и раскашлялась.

А-а, ты не забыла про попа. — ненавистно глянула на нее Варвара Пет­ровна.

Лицо ее позеленело. Прасковья Ивановна вдруг приосанилась.

Мне, матушка, теперь не до смеху; зачем вы мою дочь при всем городе в ваш скандал замешали, вот зачем я приехала!

В мой скандал? — грозно выпрямилась вдруг Варвара Петровна.

Мама, я вас тоже очень прошу быть умереннее, — проговорила вдруг Лизавета Николаевна.

Как ты сказала? — приготовилась было опять взвизгнуть мамаша, но вдруг осела пред засверкавшим взглядом дочки.

Как вы могли, мама, сказать про скандал? — вспыхнула Лиза. — Я по­ехала сама, с позволения Юлии Михайловны, потому что хотела узнать исто­рию этой несчастной, чтобы быть ей полезною.

«Историю этой несчастной»! — со злобным смехом протянула Прас­ковья Ивановна. — Да стать ли тебе мешаться в такие «истории»? Ох, ма­тушка! Довольно нам вашего деспотизма! — бешено повернулась она к Варва­ре Петровне. — Говорят, правда ли, нет ли, весь город здешний замуштрова- ли, да, видно, пришла и на вас пора!

Варвара Петровна сидела выпрямившись, как стрела, готовая выскочить из лука. Секунд десять строго и неподвижно смотрела она на Прасковью Ивановну.

Ну, моли Бога, Прасковья, что все здесь свои, — выговорила она нако­нец с зловещим спокойствием, — много ты сказала лишнего.

А я, мать моя, светского мнения не так боюсь, как иные; это вы, под ви­дом гордости, пред мнением света трепещете. А что тут свои люди, так для вас же лучше, чем если бы чужие слышали.

Поумнела ты, что ль, в эту неделю?

Не поумнела я в эту неделю, а, видно, правда наружу вышла в эту неделю.

Какая правда наружу вышла в эту неделю? Слушай, Прасковья Иванов­на, не раздражай ты меня, объяснись сию минуту, прошу тебя честью: какая правда наружу вышла и что ты под этим подразумеваешь?

Да вот она, вся-то правда сидит! — указала вдруг Прасковья Ивановна пальцем на Марью Тимофеевну, с тою отчаянною решимостию, которая уже не заботится о последствиях, только чтобы теперь поразить. Марья Тимофе­евна, всё время смотревшая на нее с веселым любопытством, радостно засме­ялась при виде устремленного на нее пальца гневливой гостьи и весело заше­велилась в креслах.

Господи Иисусе Христе, рехнулись они все, что ли! — воскликнула Вар­вара Петровна и, побледнев, откинулась на спинку кресла.

Она так побледнела, что произошло даже смятение. Степан Трофимович бросился к ней первый; я тоже приблизился; даже Лиза встала с места, хотя и осталась у своего кресла; но всех более испугалась сама Прасковья Иванов­на: она вскрикнула, как могла приподнялась и почти завопила плачевным го­лосом:

Матушка, Варвара Петровна, простите вы мою злобную дурость! Да во­ды-то хоть подайте ей кто-нибудь!

Не хнычь, пожалуйста, Прасковья Ивановна, прошу тебя, и отстрани­тесь, господа, сделайте одолжение, не надо воды! — твердо, хоть и негромко выговорила побледневшими губами Варвара Петровна.

Матушка! — продолжала Прасковья Ивановна, капельку успокоив­шись, — друг вы мой, Варвара Петровна, я хоть и виновата в неосторожных словах, да уж раздражили меня пуще всего безыменные письма эти, которыми меня какие-то людишки бомбардируют; ну и писали бы к вам, коли про вас же пишут, а у меня, матушка, дочь!

Варвара Петровна безмолвно смотрела на нее широко открытыми глаза­ми и слушала с удивлением. В это мгновение неслышно отворилась в углу бо­ковая дверь, и появилась Дарья Павловна. Она приостановилась и огляделась кругом; ее поразило наше смятение. Должно быть, она не сейчас различила и Марью Тимофеевну, о которой никто ее не предуведомил. Степан Трофимо­вич первый заметил ее, сделал быстрое движение, покраснел и громко для че­го-то возгласил: «Дарья Павловна!», так что все глаза разом обратились на вошедшую.

Как, так это-то ваша Дарья Павловна! — воскликнула Марья Тимофе­евна. — Ну, Шатушка, не похожа на тебя твоя сестрица! Как же мой-то этакую прелесть крепостною девкой Дашкой зовет!

Дарья Павловна меж тем приблизилась уже к Варваре Петровне; но, по­раженная восклицанием Марьи Тимофеевны, быстро обернулась и так и осталась пред своим стулом, смотря на юродивую длинным, приковавшим­ся взглядом.

Садись, Даша, — проговорила Варвара Петровна с ужасающим спо­койствием, — ближе, вот так; ты можешь и сидя видеть эту женщину. Знаешь ты ее?

Я никогда ее не видала, — тихо ответила Даша и, помолчав, тотчас при­бавила: — должно быть, это больная сестра одного господина Лебядкина.

И я вас, душа моя, в первый только раз теперь увидала, хотя давно уже с любопытством желала познакомиться, потому что в каждом жесте вашем вижу воспитание, — с увлечением прокричала Марья Тимофеевна. — А что мой лакей бранится, так ведь возможно ли, чтобы вы у него деньги взяли, та­кая воспитанная и милая? Потому что вы милая, милая, милая, это я вам от себя говорю! — с восторгом заключила она, махая пред собою своею ручкой.

Понимаешь ты что-нибудь? — с гордым достоинством спросила Варва­ра Петровна.

Я всё понимаю-с.

Про деньги слышала?

Это, верно, те самые деньги, которые я, по просьбе Николая Всеволо­довича, еще в Швейцарии, взялась передать этому господину Лебядкину, ее брату.

Последовало молчание.

Тебя Николай Всеволодович сам просил передать?

Ему очень хотелось переслать эти деньги, всего триста рублей, господи­ну Лебядкину. А так как он не знал его адреса, а знал лишь, что он прибудет к нам в город, то и поручил мне передать, на случай, если господин Лебядкин приедет.

Какие же деньги. пропали? Про что эта женщина сейчас говорила?

Этого уж я не знаю-с; до меня тоже доходило, что господин Лебядкин говорил про меня вслух, будто я не всё ему доставила; но я этих слов не пони­маю. Было триста рублей, я и переслала триста рублей.

Дарья Павловна почти совсем уже успокоилась. И вообще замечу, труд­но было чем-нибудь надолго изумить эту девушку и сбить ее с толку, — что бы она там про себя ни чувствовала. Проговорила она теперь все свои ответы не торопясь, тотчас же отвечая на каждый вопрос с точностию, тихо, ровно, безо всякого следа первоначального внезапного своего волнения и без малейшего смущения, которое могло бы свидетельствовать о сознании хотя бы какой-ни­будь за собою вины. Взгляд Варвары Петровны не отрывался от нее всё время, пока она говорила. С минуту Варвара Петровна подумала.

Если, — произнесла она наконец с твердостию и видимо к зрителям, хотя и глядела на одну Дашу, — если Николай Всеволодович не обратился со своим поручением даже ко мне, а просил тебя, то, конечно, имел свои при­чины так поступить. Не считаю себя вправе о них любопытствовать, если из них делают для меня секрет. Но уже одно твое участие в этом деле совершен­но меня за них успокоивает, знай это, Дарья, прежде всего. Но видишь ли, друг мой, ты и с чистою совестью могла, по незнанию света, сделать какую-ни­будь неосторожность; и сделала ее, приняв на себя сношения с каким-то мер­завцем. Слухи, распущенные этим негодяем, подтверждают твою ошибку. Но я разузнаю о нем, и так как защитница твоя я, то сумею за тебя заступиться. А теперь это всё надо кончить.

Лучше всего, когда он к вам придет, — подхватила вдруг Марья Тимо­феевна, высовываясь из своего кресла, — то пошлите его в лакейскую. Пусть он там на залавке в свои козыри с ними поиграет[344], а мы будем здесь сидеть ко­фей пить. Чашку-то кофею еще можно ему послать, но я глубоко его презираю.

И она выразительно мотнула головой.

Это надо кончить, — повторила Варвара Петровна, тщательно выслу­шав Марью Тимофеевну, — прошу вас, позвоните, Степан Трофимович.

Степан Трофимович позвонил и вдруг выступил вперед, весь в волне­нии.

Если. если я. — залепетал он в жару, краснея, обрываясь и заика­ясь, — если я тоже слышал самую отвратительную повесть или, лучше ска­зать, клевету, то. в совершенном негодовании. enfin, c'est un homme perdu et quelque chose comme un format evade[345]...

Он оборвал и не докончил; Варвара Петровна, прищурившись, оглядела его с ног до головы. Вошел чинный Алексей Егорович.

Карету, — приказала Варвара Петровна, — а ты, Алексей Егорыч, при­готовься отвезти госпожу Лебядкину домой, куда она тебе сама укажет.

Господин Лебядкин некоторое время сами их внизу ожидают-с и очень просили о себе доложить-с.

Это невозможно, Варвара Петровна, — с беспокойством выступил вдруг всё время невозмутимо молчавший Маврикий Николаевич, — если по­зволите, это не такой человек, который может войти в общество, это. это. это невозможный человек, Варвара Петровна.

Повременить, — обратилась Варвара Петровна к Алексею Егорычу, и тот скрылся.

C'est un homme malhonnete et je crois meme que c'est un format evade ou quelque chose dans ce genre¹, — пробормотал опять Степан Трофимович, опять покраснел и опять оборвался.

Лиза, ехать пора, — брезгливо возгласила Прасковья Ивановна и при­поднялась с места. Ей, кажется, жаль уже стало, что она давеча, в испуге, сама себя обозвала дурой. Когда говорила Дарья Павловна, она уже слушала с высо­комерною складкой на губах. Но всего более поразил меня вид Лизаветы Ни­колаевны с тех пор, как вошла Дарья Павловна: в ее глазах засверкали нена­висть и презрение, слишком уж нескрываемые.

Повремени одну минутку, Прасковья Ивановна, прошу тебя, — оста­новила Варвара Петровна, всё с тем же чрезмерным спокойствием, — сделай одолжение, присядь, я намерена все высказать, а у тебя ноги болят. Вот так, благодарю тебя. Давеча я вышла из себя и сказала тебе несколько нетерпели­вых слов. Сделай одолжение, прости меня; я сделала глупо и первая каюсь, потому что во всем люблю справедливость. Конечно, тоже из себя выйдя, ты упомянула о каком-то анониме. Всякий анонимный извет достоин презрения уже потому, что он не подписан. Если ты понимаешь иначе, я тебе не завидую. Во всяком случае, я бы не полезла на твоем месте за такою дрянью в карман, я не стала бы мараться. А ты вымаралась. Но так как ты уже начала сама, то ска­жу тебе, что и я получила дней шесть тому назад тоже анонимное, шутовское письмо. В нем какой-то негодяй уверяет меня, что Николай Всеволодович со­шел с ума и что мне надо бояться какой-то хромой женщины, которая «будет играть в судьбе моей чрезвычайную роль», я запомнила выражение. Сообра­зив и зная, что у Николая Всеволодовича чрезвычайно много врагов, я тот­час же послала за одним здесь человеком, за одним тайным и самым мститель­ным и презренным из всех врагов его, и из разговоров с ним мигом убедилась в презренном происхождении анонима. Если и тебя, моя бедная Прасковья Ивановна, беспокоили из-за меня такими же презренными письмами и, как

¹ Это человек бесчестный, и я полагаю даже, что он беглый каторжник или что-то в этом роде (фр.).

ты выразилась, «бомбардировали», то, конечно, первая жалею, что послужи­ла невинною причиной. Вот и всё, что я хотела тебе сказать в объяснение. С сожалением вижу, что ты так устала и теперь вне себя. К тому же я непремен­но решилась впустить сейчас этого подозрительного человека, про которо­го Маврикий Николаевич выразился не совсем идущим словом: что его не­возможно принять. Особенно Лизе тут нечего будет делать. Подойди ко мне, Лиза, друг мой, и дай мне еще раз поцеловать тебя.

Лиза перешла комнату и молча остановилась пред Варварой Петровной. Та поцеловала ее, взяла за руки, отдалила немного от себя, с чувством на нее посмотрела, потом перекрестила и опять поцеловала ее.

Ну, прощай, Лиза (в голосе Варвары Петровны послышались почти слезы), — верь, что не перестану любить тебя, что бы ни сулила тебе судьба от­ныне. Бог с тобою. Я всегда благословляла святую десницу Его.

Она что-то хотела еще прибавить, но скрепила себя и смолкла. Лиза пошла было к своему месту, всё в том же молчании и как бы в задумчивости, но вдруг остановилась пред мамашей.

Я, мама, еще не поеду, а останусь на время у тети, — проговорила она тихим голосом, но в этих тихих словах прозвучала железная решимость.

Бог ты мой, что такое! — возопила Прасковья Ивановна, бессильно сплеснув руками. Но Лиза не ответила и как бы даже не слышала; она села в прежний угол и опять стала смотреть куда-то в воздух.

Что-то победоносное и гордое засветилось в лице Варвары Петровны.

Маврикий Николаевич, я к вам с чрезвычайною просьбой, сделайте мне одолжение, сходите взглянуть на этого человека внизу, и если есть хоть какая- нибудь возможность его впустить, то приведите его сюда.

Маврикий Николаевич поклонился и вышел. Через минуту он привел гос­подина Лебядкина.

IV

Я как-то говорил о наружности этого господина: высокий, курчавый, плотный парень, лет сорока, с багровым, несколько опухшим и обрюзглым ли­цом, со вздрагивающими при каждом движении головы щеками, с маленьки­ми, кровяными, иногда довольно хитрыми глазками, в усах, в бакенбардах и с зарождающимся мясистым кадыком, довольно неприятного вида. Но все­го более поражало в нем то, что он явился теперь во фраке и в чистом белье. «Есть люди, которым чистое белье даже неприлично-с», как возразил раз когда-то Липутин на шутливый упрек ему Степана Трофимовича в неряшест­ве. У капитана были и перчатки черные, из которых правую, еще не надеван­ную, он держал в руке, а левая, туго напяленная и не застегнувшаяся, до поло­вины прикрывала его мясистую левую лапу, в которой он держал совершенно новую, глянцевитую и, наверно, в первый еще раз служившую круглую шляпу. Выходило, стало быть, что вчерашний «фрак любви», о котором он кричал Шатову, существовал действительно. Всё это, то есть и фрак и белье, было при­пасено (как узнал я после) по совету Липутина, для каких-то таинственных целей. Сомнения не было, что и приехал он теперь (в извозчичьей карете) не­пременно тоже по постороннему наущению и с чьею-нибудь помощью; один он не успел бы догадаться, а равно одеться, собраться и решиться в какие-ни­будь три четверти часа, предполагая даже, что сцена на соборной паперти ста­ла ему тотчас известною. Он был не пьян, но в том тяжелом, грузном, дымном состоянии человека, вдруг проснувшегося после многочисленных дней запоя. Кажется, стоило бы только покачнуть его раза два рукой за плечо, и он тотчас бы опять охмелел.

Он было разлетелся в гостиную, но вдруг споткнулся в дверях о ковер. Ма­рья Тимофеевна так и померла со смеху. Он зверски поглядел на нее и вдруг сделал несколько быстрых шагов к Варваре Петровне.

Я приехал, сударыня. — прогремел было он как в трубу.

Сделайте мне одолжение, милостивый государь, — выпрямилась Вар­вара Петровна, — возьмите место вот там, на том стуле. Я вас услышу и отту­да, а мне отсюда виднее будет на вас смотреть.

Капитан остановился, тупо глядя пред собой, но, однако, повернулся и сел на указанное место, у самых дверей. Сильная в себе неуверенность, а вместе с тем наглость и какая-то беспрерывная раздражительность сказывались в выра­жении его физиономии. Он трусил ужасно, это было видно, но страдало и его самолюбие, и можно было угадать, что из раздраженного самолюбия он может решиться, несмотря на трусость, даже на всякую наглость, при случае. Он ви­димо боялся за каждое движение своего неуклюжего тела. Известно, что самое главное страдание всех подобных господ, когда они каким-нибудь чудным слу­чаем появляются в обществе, составляют их собственные руки и ежеминутно сознаваемая невозможность куда-нибудь прилично деваться с ними. Капитан замер на стуле с своею шляпой и перчатками в руках и не сводя бессмысленно­го взгляда своего со строгого лица Варвары Петровны. Ему, может быть, и хоте­лось бы внимательнее осмотреться кругом, но он пока еще не решался. Марья Тимофеевна, вероятно найдя фигуру его опять ужасно смешною, захохотала снова, но он не шевельнулся. Варвара Петровна безжалостно долго, целую ми­нуту выдержала его в таком положении, беспощадно его разглядывая.

Сначала позвольте узнать ваше имя от вас самих? — мерно и вырази­тельно произнесла она.

Капитан Лебядкин, — прогремел капитан, — я приехал, сударыня. — шевельнулся было он опять.

Позвольте! — опять остановила Варвара Петровна. — Эта жалкая осо­ба, которая так заинтересовала меня, действительно ваша сестра?

Сестра, сударыня, ускользнувшая из-под надзора, ибо она в таком по­ложении.

Он вдруг запнулся и побагровел.

Не примите превратно, сударыня, — сбился он ужасно, — родной брат не станет марать. в таком положении — это значит не в таком положении. в смысле, пятнающем репутацию. на последних порах.

Он вдруг оборвал.

Милостивый государь! — подняла голову Варвара Петровна.

Вот в каком положении! — внезапно заключил он, ткнув себя пальцем в средину лба. Последовало некоторое молчание.

И давно она этим страдает? — протянула несколько Варвара Петровна.

Сударыня, я приехал отблагодарить за выказанное на паперти велико­душие по-русски, по-братски.

По-братски?

То есть не по-братски, а единственно в том смысле, что я брат моей се­стре, сударыня, и поверьте, сударыня, — зачастил он, опять побагровев, — что я не так необразован, как могу показаться с первого взгляда в вашей гостиной. Мы с сестрой ничто, сударыня, сравнительно с пышностию, ко­торую здесь замечаем. Имея к тому же клеветников. Но до репутации Ле­бядкин горд, сударыня, и. и. я приехал отблагодарить. Вот деньги, суда­рыня!

Тут он выхватил из кармана бумажник, рванул из него пачку кредиток и стал перебирать их дрожащими пальцами в неистовом припадке нетерпения. Видно было, что ему хотелось поскорее что-то разъяснить, да и очень надо было; но, вероятно чувствуя сам, что возня с деньгами придает ему еще более глупый вид, он потерял последнее самообладание: деньги никак не хотели сос­читаться, пальцы путались, и, к довершению срама, одна зеленая депозитка[346], выскользнув из бумажника, полетела зигзагами на ковер.

Двадцать рублей, сударыня, — вскочил он вдруг с пачкой в руках и со вспотевшим от страдания лицом; заметив на полу вылетевшую бумажку, он нагнулся было поднять ее, но, почему-то устыдившись, махнул рукой.

Вашим людям, сударыня, лакею, который подберет; пусть помнит Ле- бядкину!

Я этого никак не могу позволить, — торопливо и с некоторым испугом проговорила Варвара Петровна.

В таком случае.

Он нагнулся, поднял, побагровел и, вдруг приблизясь к Варваре Петровне, протянул ей отсчитанные деньги.

Что это? — совсем уже, наконец, испугалась она и даже попятилась в креслах. Маврикий Николаевич, я и Степан Трофимович шагнули каждый вперед.

Успокойтесь, успокойтесь, я не сумасшедший, ей-Богу, не сумасшед­ший! — в волнении уверял капитан на все стороны.

Нет, милостивый государь, вы с ума сошли.

Сударыня, это вовсе не то, что вы думаете! Я, конечно, ничтожное зве­но.[347] О, сударыня, богаты чертоги ваши, но бедны они у Марии Неизвестной, сестры моей, урожденной Лебядкиной, но которую назовем пока Марией Не­известной, пока, сударыня, только пока, ибо навечно не допустит сам Бог! Су­дарыня, вы дали ей десять рублей, и она приняла, но потому, что от вас, суда­рыня! Слышите, сударыня! ни от кого в мире не возьмет эта Неизвестная Ма­рия, иначе содрогнется во гробе штаб-офицер ее дед, убитый на Кавказе, на глазах самого Ермолова[348], но от вас, сударыня, от вас всё возьмет. Но одною ру­кой возьмет, а другою протянет вам уже двадцать рублей, в виде пожертвова­ния в один из столичных комитетов благотворительности, где вы, сударыня, состоите членом. так как и сами вы, сударыня, публиковались в «Москов­ских ведомостях», что у вас состоит здешняя, по нашему городу, книга благот­ворительного общества, в которую всякий может подписываться.

Капитан вдруг оборвал; он дышал тяжело, как после какого-то трудного подвига. Всё это насчет комитета благотворительности, вероятно, было зара­нее подготовлено, может быть также под редакцией Липутина. Он еще пуще вспотел; буквально капли пота выступали у него на висках. Варвара Петровна пронзительно в него всматривалась.

Эта книга, — строго проговорила она, — находится всегда внизу у швейцара моего дома, там вы можете подписать ваше пожертвование, если за­хотите. А потому прошу вас спрятать теперь ваши деньги и не махать ими по воздуху. Вот так. Прошу вас тоже занять ваше прежнее место. Вот так. Очень жалею, милостивый государь, что я ошиблась насчет вашей сестры и подала ей на бедность, когда она так богата. Не понимаю одного только, почему от меня одной она может взять, а от других ни за что не захочет. Вы так на этом наста­ивали, что я желаю совершенно точного объяснения.

Сударыня, это тайна, которая может быть похоронена лишь во гро­бе! — отвечал капитан.

Почему же? — как-то не так уже твердо спросила Варвара Петровна.

Сударыня, сударыня!..

Он мрачно примолк, смотря в землю и приложив правую руку к сердцу. Варвара Петровна ждала, не сводя с него глаз.

Сударыня! — взревел он вдруг, — позволите ли сделать вам один во­прос, только один, но открыто, прямо, по-русски, от души?

Сделайте одолжение.

Страдали вы, сударыня, в жизни?

Вы просто хотите сказать, что от кого-нибудь страдали или страдаете.

Сударыня, сударыня! — вскочил он вдруг опять, вероятно и не замечая того и ударяя себя в грудь, — здесь, в этом сердце, накипело столько, столько, что удивится сам Бог, когда обнаружится на Страшном суде!

Гм, сильно сказано.

Сударыня, я, может быть, говорю языком раздражительным.

Не беспокойтесь, я сама знаю, когда вас надо будет остановить.

Могу ли предложить вам еще вопрос, сударыня?

Предложите еще вопрос.

Можно ли умереть единственно от благородства своей души?[349]

Не знаю, не задавала себе такого вопроса.

Не знаете! Не задавали себе такого вопроса!! — прокричал он с патети­ческою иронией. — А коли так, коли так:

Молчи, безнадежное сердце![350] — и он неистово стукнул себя в грудь.

Он уже опять заходил по комнате. Признак этих людей — совершенное бес­силие сдержать в себе свои желания; напротив, неудержимое стремление тотчас же их обнаружить, со всею даже неопрятностью, чуть только они зародятся. По­пав не в свое общество, такой господин обыкновенно начинает робко, но усту­пите ему на волосок, и он тотчас же перескочит на дерзости. Капитан уже горя­чился, ходил, махал руками, не слушал вопросов, говорил о себе шибко, шибко, так что язык его иногда подвертывался, и, не договорив, он перескакивал на дру­гую фразу. Правда, едва ли он был совсем трезв; тут сидела тоже Лизавета Ни­колаевна, на которую он не взглянул ни разу, но присутствие которой, кажется, страшно кружило его. Впрочем, это только уже предположение. Существовала же, стало быть, причина, по которой Варвара Петровна, преодолевая отвраще­ние, решилась выслушивать такого человека. Прасковья Ивановна просто тря­слась от страха, правда не совсем, кажется, понимая, в чем дело. Степан Тро­фимович дрожал тоже, но, напротив, потому что наклонен был всегда понимать с излишком. Маврикий Николаевич стоял в позе всеобщего оберегателя. Лиза была бледненькая и, не отрываясь, смотрела широко раскрытыми глазами на ди­кого капитана. Шатов сидел в прежней позе; но что страннее всего, Марья Тимо­феевна не только перестала смеяться, но сделалась ужасно грустна. Она облоко­тилась правою рукой на стол и длинным грустным взглядом следила за деклами­ровавшим братцем своим. Одна лишь Дарья Павловна казалась мне спокойною.

Всё это вздорные аллегории, — рассердилась наконец Варвара Пет­ровна, — вы не ответили на мой вопрос: «Почему?» Я настоятельно жду ответа.

Не ответил «почему»? Ждете ответа на «почему»? — переговорил ка­питан подмигивая. — Это маленькое словечко «почему» разлито во всей все­ленной с самого первого дня миросоздания, сударыня, и вся природа ежеми­нутно кричит своему Творцу: «Почему?» — и вот уже семь тысяч лет не по­лучает ответа[351]. Неужто отвечать одному капитану Лебядкину, и справедливо ли выйдет, сударыня?

Это всё вздор и не то! — гневалась и теряла терпение Варвара Петров­на, — это аллегории; кроме того, вы слишком пышно изволите говорить, ми­лостивый государь, что я считаю дерзостью.

Сударыня, — не слушал капитан, — я, может быть, желал бы называть­ся Эрнестом, а между тем принужден носить грубое имя Игната, — почему это, как вы думаете? Я желал бы называться князем де Монбаром[352], а между тем я только Лебядкин, от лебедя, — почему это? Я поэт, сударыня, поэт в душе, и мог бы получать тысячу рублей от издателя, а между тем принужден жить в лохани, почему, почему? Сударыня! По-моему, Россия есть игра при­роды, не более!

Вы решительно ничего не можете сказать определеннее?

Я могу вам прочесть пиесу «Таракан», сударыня!

Что-о-о?

Сударыня, я еще не помешан! Я буду помешан, буду, наверно, но я еще не помешан! Сударыня, один мой приятель — бла-го-роднейшее лицо — на­писал одну басню Крылова, под названием «Таракан», — могу я прочесть ее?

Вы хотите прочесть какую-то басню Крылова?

Нет, не басню Крылова хочу я прочесть, а мою басню, собственную, мое сочинение! Поверьте же, сударыня, без обиды себе, что я не до такой степени уже необразован и развращен, чтобы не понимать, что Россия обладает вели­ким баснописцем Крыловым, которому министром просвещения воздвигнут

памятник в Летнем саду, для игры в детском возрасте[353]. Вы вот спрашиваете, сударыня: «Почему?» Ответ на дне этой басни, огненными литерами!

— Прочтите вашу басню.

Жил на свете таракан[354],

Таракан от детства, И потом попал в стакан, Полный мухоедства.[355]

Господи, что такое? — воскликнула Варвара Петровна.

То есть когда летом, — заторопился капитан, ужасно махая руками, с раздражительным нетерпением автора, которому мешают читать, — когда

летом в стакан налезут мухи, то происходит мухоедство, всякий дурак пой­мет, не перебивайте, не перебивайте, вы увидите, вы увидите. (Он всё ма­хал руками.)

Место занял таракан, Мухи возроптали. «Полон очень наш стакан», — К Юпитеру закричали.

Но пока у них шел крик, Подошел Никифор, Бла-го-роднейший старик.

Тут у меня еще не докончено, но всё равно, словами! — трещал капитан. — Никифор берет стакан и, несмотря на крик, выплескивает в лохань всю коме­дию, и мух и таракана, что давно надо было сделать. Но заметьте, заметьте, су­дарыня, таракан не ропщет! Вот ответ на ваш вопрос: «Почему?» — вскри­чал он торжествуя: — «Та-ра-кан не ропщет!» Что же касается до Никифора, то он изображает природу, — прибавил он скороговоркой и самодовольно за­ходил по комнате.

Варвара Петровна рассердилась ужасно.

А в каких деньгах, позвольте вас спросить, полученных будто бы от Ни­колая Всеволодовича и будто бы вам недоданных, вы осмелились обвинить одно лицо, принадлежащее к моему дому?

Клевета! — взревел Лебядкин, трагически подняв правую руку.

Нет, не клевета.

Сударыня, есть обстоятельства, заставляющие сносить скорее фамильный позор, чем провозгласить громко истину. Не проговорится Лебядкин, сударыня!

Он точно ослеп; он был во вдохновении; он чувствовал свою значитель­ность; ему наверно что-то такое представлялось. Ему уже хотелось обидеть, как-нибудь нагадить, показать свою власть.

Позвоните, пожалуйста, Степан Трофимович, — попросила Варвара Петровна.

Лебядкин хитер, сударыня! — подмигнул он со скверною улыбкой, — хитер, но есть и у него препона, есть и у него преддверие страстей! И это пред­дверие — старая боевая гусарская бутылка, воспетая Денисом Давыдовым[356]. Вот когда он в этом преддверии, сударыня, тут и случается, что он отправит письмо в стихах, ве-ли-колепнейшее, но которое желал бы потом возвратить обратно слезами всей своей жизни, ибо нарушается чувство прекрасного. Но вылетела птичка, не поймаешь за хвост![357] Вот в этом-то преддверии, сударыня, Лебядкин мог проговорить насчет и благородной девицы, в виде благородно­го негодования возмущенной обидами души, чем и воспользовались клевет­ники его. Но хитер Лебядкин, сударыня! И напрасно сидит над ним зловещий волк, ежеминутно подливая и ожидая конца: не проговорится Лебядкин, и на дне бутылки вместо ожидаемого оказывается каждый раз — Хитрость Ле- бядкина! Но довольно, о, довольно! Сударыня, ваши великолепные чертоги могли бы принадлежать благороднейшему из лиц, но таракан не ропщет! За­метьте же, заметьте наконец, что не ропщет, и познайте великий дух!

В это мгновение снизу из швейцарской раздался звонок, и почти тотчас же появился несколько замешкавший на звон Степана Трофимовича Алексей Егорыч. Старый чинный слуга был в каком-то необыкновенно возбужденном состоянии.

Николай Всеволодович изволили сию минуту прибыть и идут сюда-с, — произнес он в ответ на вопросительный взгляд Варвары Петровны.

Я особенно припоминаю ее в то мгновение: сперва она побледнела, но вдруг глаза ее засверкали. Она выпрямилась в креслах с видом необычной ре­шимости. Да и все были поражены. Совершенно неожиданный приезд Нико­лая Всеволодовича, которого ждали у нас разве что через месяц, был странен не одною своею неожиданностью, а именно роковым каким-то совпадением с настоящею минутой. Даже капитан остановился как столб среди комнаты, разинув рот и с ужасно глупым видом смотря на дверь.

И вот из соседней залы, длинной и большой комнаты, раздались скорые приближающиеся шаги, маленькие шаги, чрезвычайно частые; кто-то как буд­то катился, и вдруг влетел в гостиную — совсем не Николай Всеволодович, а совершенно не знакомый никому молодой человек[358].

V

Позволю себе приостановиться и хотя несколько беглыми штрихами очер­тить это внезапно появляющееся лицо.

Это был молодой человек лет двадцати семи или около, немного повы­ше среднего роста, с жидкими белокурыми, довольно длинными волосами и с клочковатыми, едва обозначавшимися усами и бородкой. Одетый чисто и даже по моде, но не щегольски; как будто с первого взгляда сутуловатый и мешковатый, но, однако ж, совсем не сутуловатый и даже развязный. Как буд­то какой-то чудак, и, однако же, все у нас находили потом его манеры весьма приличными, а разговор всегда идущим к делу.

Никто не скажет, что он дурен собой, но лицо его никому не нравится. Голова его удлинена к затылку и как бы сплюснута с боков, так что лицо его кажется вострым. Лоб его высок и узок, но черты лица мелки; глаз вострый, носик маленький и востренький, губы длинные и тонкие. Выражение лица словно болезненное, но это только кажется. У него какая-то сухая складка на щеках и около скул, что придает ему вид как бы выздоравливающего после тяжкой болезни. И, однако же, он совершенно здоров, силен и даже никогда не был болен.

Он ходит и движется очень торопливо, но никуда не торопится. Кажется, ничто не может привести его в смущение; при всяких обстоятельствах и в ка­ком угодно обществе он останется тот же. В нем большое самодовольство, но сам он его в себе не примечает нисколько.

Говорит он скоро, торопливо, но в то же время самоуверенно, и не лезет за словом в карман. Его мысли спокойны, несмотря на торопливый вид, отчетли­вы и окончательны, — и это особенно выдается. Выговор у него удивительно ясен; слова его сыплются, как ровные, крупные зернушки, всегда подобранные и всегда готовые к вашим услугам. Сначала это вам и нравится, но потом ста­нет противно, и именно от этого слишком уже ясного выговора, от этого бисе­ра вечно готовых слов. Вам как-то начинает представляться, что язык у него во рту, должно быть, какой-нибудь особенной формы, какой-нибудь необыкно­венно длинный и тонкий, ужасно красный и с чрезвычайно вострым, беспре­рывно и невольно вертящимся кончиком.

Ну вот этот-то молодой человек и влетел теперь в гостиную, и, право, мне до сих пор кажется, что он заговорил еще из соседней залы и так и вошел го­воря. Он мигом очутился пред Варварой Петровной.

.Представьте же, Варвара Петровна, — сыпал он как бисером, — я вхо­жу и думаю застать его здесь уже с четверть часа; он полтора часа как приехал; мы сошлись у Кириллова; он отправился, полчаса тому, прямо сюда и велел мне тоже сюда приходить через четверть часа.

Да кто? Кто велел вам сюда приходить? — допрашивала Варвара Пет­ровна.

Да Николай же Всеволодович! Так неужели вы в самом деле только сию минуту узнаете? Но багаж же его по крайней мере должен давно прибыть, как же вам не сказали? Стало быть, я первый и возвещаю. За ним можно было бы, од­нако, послать куда-нибудь, а впрочем, наверно он сам сейчас явится, и, кажется, именно в то самое время, которое как раз ответствует некоторым его ожидани­ям и, сколько я по крайней мере могу судить, его некоторым расчетам. — Тут он обвел глазами комнату и особенно внимательно остановил их на капитане. — Ах, Лизавета Николаевна, как я рад, что встречаю вас с первого же шагу, очень рад пожать вашу руку, — быстро подлетел он к ней, чтобы подхватить протя­нувшуюся к нему ручку весело улыбнувшейся Лизы, — и, сколько замечаю, мно­гоуважаемая Прасковья Ивановна тоже не забыла, кажется, своего «профес­сора» и даже на него не сердится, как всегда сердилась в Швейцарии. Но как, однако ж, здесь ваши ноги, Прасковья Ивановна, и справедливо ли пригово­рил вам швейцарский консилиум климат родины?.. как-с? примочки? это очень, должно быть, полезно. Но как я жалел, Варвара Петровна (быстро повернулся он опять), что не успел вас застать тогда за границей и засвидетельствовать вам лично мое уважение, притом же так много имел сообщить. Я уведомлял сюда моего старика, но он, по своему обыкновению, кажется.

Петруша! — вскричал Степан Трофимович, мгновенно выходя из оце­пенения; он сплеснул руками и бросился к сыну. — Pierre, mon enfant[359], а ведь я не узнал тебя! — сжал он его в объятиях, и слезы покатились из глаз его.

Ну, не шали, не шали, без жестов, ну и довольно, довольно, прошу тебя, — торопливо бормотал Петруша, стараясь освободиться из объятий.

Я всегда, всегда был виноват пред тобой!

Ну и довольно; об этом мы после. Так ведь и знал, что зашалишь. Ну будь же немного потрезвее, прошу тебя.

Но ведь я не видал тебя десять лет!

Тем менее причин к излияниям.

Mon enfant!

Ну верю, верю, что любишь, убери свои руки. Ведь ты мешаешь дру­гим. Ах, вот и Николай Всеволодович, да не шали же, прошу тебя, наконец!

Николай Всеволодович действительно был уже в комнате; он вошел очень тихо и на мгновение остановился в дверях, тихим взглядом окидывая собра­ние.

Как и четыре года назад, когда в первый раз я увидал его, так точно и те­перь я был поражен с первого на него взгляда. Я нимало не забыл его; но, ка­жется, есть такие физиономии, которые всегда, каждый раз, когда появляются, как бы приносят с собой нечто новое, еще не примеченное в них вами, хотя бы вы сто раз прежде встречались. По-видимому, он был всё тот же, как и четы­ре года назад: так же изящен, так же важен, так же важно входил, как и тогда, даже почти так же молод. Легкая улыбка его была так же официально ласко­ва и так же самодовольна; взгляд так же строг, вдумчив и как бы рассеян. Од­ним словом, казалось, мы вчера только расстались. Но одно поразило меня: прежде хоть и считали его красавцем, но лицо его действительно «походи­ло на маску», как выражались некоторые из злоязычных дам нашего общест­ва. Теперь же, — теперь же, не знаю почему, он с первого же взгляда показал­ся мне решительным, неоспоримым красавцем, так что уже никак нельзя было сказать, что лицо его походит на маску. Не оттого ли, что он стал чуть-чуть бледнее, чем прежде, и, кажется, несколько похудел? Или, может быть, какая- нибудь новая мысль светилась теперь в его взгляде?

Николай Всеволодович! — вскричала, вся выпрямившись и не сходя с кресел, Варвара Петровна, останавливая его повелительным жестом, — оста­новись на одну минуту!

Но чтоб объяснить тот ужасный вопрос, который вдруг последовал за этим жестом и восклицанием, — вопрос, возможности которого я даже и в самой Варваре Петровне не мог бы предположить, — я попрошу читателя вспом­нить, что такое был характер Варвары Петровны во всю ее жизнь и необыкно­венную стремительность его в иные чрезвычайные минуты. Прошу тоже со­образить, что, несмотря на необыкновенную твердость души и на значитель­ную долю рассудка и практического, так сказать даже хозяйственного, такта, которыми она обладала, все-таки в ее жизни не переводились такие мгнове­ния, которым она отдавалась вдруг вся, всецело и, если позволительно так вы­разиться, совершенно без удержу. Прошу взять, наконец, во внимание, что на­стоящая минута действительно могла быть для нее из таких, в которых вдруг, как в фокусе, сосредоточивается вся сущность жизни, — всего прожитого, все­го настоящего и, пожалуй, будущего. Напомню еще вскользь и о полученном ею анонимном письме, о котором она давеча так раздражительно проговори­лась Прасковье Ивановне, причем, кажется, умолчала о дальнейшем содержа­нии письма; а в нем-то, может быть, и заключалась разгадка возможности того ужасного вопроса, с которым она вдруг обратилась к сыну.

Николай Всеволодович, — повторила она, отчеканивая слова твердым голосом, в котором зазвучал грозный вызов, — прошу вас, скажите сейчас же, не сходя с этого места: правда ли, что эта несчастная, хромая женщина, — вот она, вон там, смотрите на нее! — правда ли, что она. законная жена ваша?

Я слишком помню это мгновение; он не смигнул даже глазом и присталь­но смотрел на мать; ни малейшего изменения в лице его не последовало. На­конец он медленно улыбнулся какой-то снисходящей улыбкой и, не ответив ни слова, тихо подошел к мамаше, взял ее руку, почтительно поднес к губам и поцеловал. И до того было сильно всегдашнее, неодолимое влияние его на мать, что она и тут не посмела отдернуть руки. Она только смотрела на него, вся обратясь в вопрос, и весь вид ее говорил, что еще один миг, и она не выне­сет неизвестности.

Но он продолжал молчать. Поцеловав руку, он еще раз окинул взглядом всю комнату и, по-прежнему не спеша, направился прямо к Марье Тимофе­евне. Очень трудно описывать физиономии людей в некоторые мгновения. Мне, например, запомнилось, что Марья Тимофеевна, вся замирая от испуга, поднялась к нему навстречу и сложила, как бы умоляя его, пред собою руки; а вместе с тем вспоминается и восторг в ее взгляде, какой-то безумный вос­торг, почти исказивший ее черты, — восторг, который трудно людьми выно­сится. Может, было и то и другое, и испуг и восторг; но помню, что я быстро к ней придвинулся (я стоял почти подле), мне показалось, что она сейчас упа­дет в обморок.

Вам нельзя быть здесь, — проговорил ей Николай Всеволодович ласко­вым, мелодическим голосом, и в глазах его засветилась необыкновенная неж­ность. Он стоял пред нею в самой почтительной позе, и в каждом движении его сказывалось самое искреннее уважение. Бедняжка стремительным полу­шепотом, задыхаясь, пролепетала ему:

А мне можно. сейчас. стать пред вами на колени?

Нет, этого никак нельзя, — великолепно улыбнулся он ей, так что и она вдруг радостно усмехнулась. Тем же мелодическим голосом и нежно уговари­вая ее, точно ребенка, он с важностию прибавил:

Николай Всеволодович! — вскричала, вся выпрямившись и не сходя с кресел, Варвара Петровна, останавливая его повелительным жестом, — остановись на одну минуту!

Подумайте о том, что вы девушка, а я хоть и самый преданный друг ваш, но всё же вам посторонний человек, не муж, не отец, не жених. Дайте же руку вашу и пойдемте; я провожу вас до кареты и, если позволите, сам отвезу вас в ваш дом.

Она выслушала и как бы в раздумье склонила голову.

Пойдемте, — сказала она, вздохнув и подавая ему руку.

Но тут с нею случилось маленькое несчастие. Должно быть, она неосто­рожно как-нибудь повернулась и ступила на свою больную, короткую ногу, — словом, она упала всем боком на кресло и, не будь этих кресел, полетела бы на пол. Он мигом подхватил ее и поддержал, крепко взял под руку и с участием, осторожно повел к дверям. Она видимо была огорчена своим падением, сму­тилась, покраснела и ужасно застыдилась. Молча смотря в землю, глубоко при­храмывая, она заковыляла за ним, почти повиснув на его руке. Так они и выш­ли. Лиза, я видел, для чего-то вдруг привскочила с кресла, пока они выходили, и неподвижным взглядом проследила их до самых дверей. Потом молча села опять, но в лице ее было какое-то судорожное движение, как будто она дотро­нулась до какого-то гада.

Пока шла вся эта сцена между Николаем Всеволодовичем и Марьей Тимо­феевной, все молчали в изумлении; муху бы можно услышать; но только что они вышли, все вдруг заговорили.

VI

Говорили, впрочем, мало, а более восклицали. Я немножко забыл теперь, как это всё происходило тогда по порядку, потому что вышла сумятица. Воскликнул что-то Степан Трофимович по-французски и сплеснул руками, но Варваре Пет­ровне было не до него. Даже пробормотал что-то отрывисто и скоро Маврикий Николаевич. Но всех более горячился Петр Степанович; он в чем-то отчаянно убеждал Варвару Петровну, с большими жестами, но я долго не мог понять. Об­ращался и к Прасковье Ивановне и к Лизавете Николаевне, даже мельком сго­ряча крикнул что-то отцу, — одним словом, очень вертелся по комнате. Варва­ра Петровна, вся раскрасневшись, вскочила было с места и крикнула Праско­вье Ивановне: «Слышала, слышала ты, что он здесь ей сейчас говорил?» Но та уж и отвечать не могла, а только пробормотала что-то, махнув рукой. У бедной была своя забота: она поминутно поворачивала голову к Лизе и смотрела на нее в безотчетном страхе, а встать и уехать и думать уже не смела, пока не подымется дочь. Тем временем капитан, наверно, хотел улизнуть, это я подметил. Он был в сильном и несомненном испуге, с самого того мгновения, как появился Нико­лай Всеволодович; но Петр Степанович схватил его за руку и не дал уйти.

Это необходимо, необходимо, — сыпал он своим бисером Варваре Пет­ровне, всё продолжая ее убеждать. Он стоял пред нею, а она уже опять сидела в креслах и, помню, с жадностию его слушала; он таки добился того и завла­дел ее вниманием.

Это необходимо. Вы сами видите, Варвара Петровна, что тут недоразуме­ние, и на вид много чудного, а между тем дело ясное, как свечка, и простое, как палец. Я слишком понимаю, что никем не уполномочен рассказывать и имею, пожалуй, смешной вид, сам напрашиваясь. Но, во-первых, сам Николай Всево­лодович не придает этому делу никакого значения, и, наконец, всё же есть слу­чаи, в которых трудно человеку решиться на личное объяснение самому, а надо непременно, чтобы взялось за это третье лицо, которому легче высказать неко­торые деликатные вещи. Поверьте, Варвара Петровна, что Николай Всеволодо­вич нисколько не виноват, не ответив на ваш давешний вопрос тотчас же, ради­кальным объяснением, несмотря на то что дело плевое; я знаю его еще с Петер­бурга. К тому же весь анекдот делает только честь Николаю Всеволодовичу, если уж непременно надо употребить это неопределенное слово «честь».

Вы хотите сказать, что вы были свидетелем какого-то случая, от которо­го произошло. это недоумение? — спросила Варвара Петровна.

Свидетелем и участником, — поспешно подтвердил Петр Степанович.

Если вы дадите мне слово, что это не обидит деликатности Николая Всеволодовича, в известных мне чувствах его ко мне, от которой он ни-че-го не скрывает. и если вы так притом уверены, что этим даже сделаете ему удо­вольствие.

Непременно удовольствие, потому-то и сам вменяю себе в особенное удовольствие. Я убежден, что он сам бы меня просил.

Довольно странно было и вне обыкновенных приемов это навязчивое же­лание этого вдруг упавшего с неба господина рассказывать чужие анекдоты. Но он поймал Варвару Петровну на удочку, дотронувшись до слишком набо­левшего места. Я еще не знал тогда характера этого человека вполне, а уж тем более его намерений.

Вас слушают, — сдержанно и осторожно возвестила Варвара Петровна, несколько страдая от своего снисхождения.

Вещь короткая; даже, если хотите, по-настоящему это и не анекдот, — посыпался бисер. — Впрочем, романист от безделья мог бы испечь роман. Довольно интересная вещица, Прасковья Ивановна, и я уверен, что Лиза- вета Николаевна с любопытством выслушает, потому что тут много если не чудных, то причудливых вещей. Лет пять тому, в Петербурге, Николай Все­володович узнал этого господина, — вот этого самого господина Лебядки- на, который стоит разиня рот и, кажется, собирался сейчас улизнуть. Изви­ните, Варвара Петровна. Я вам, впрочем, не советую улепетывать, господин отставной чиновник бывшего провиантского ведомства[360] (видите, я отлич­но вас помню). И мне и Николаю Всеволодовичу слишком известны ваши здешние проделки, в которых, не забудьте это, вы должны будете дать отчет. Еще раз прошу извинения, Варвара Петровна. Николай Всеволодович назы­вал тогда этого господина своим Фальстафом[361]; это, должно быть (пояснил он вдруг), какой-нибудь бывший характер, burlesque[362], над которым все смеются и который сам позволяет над собою всем смеяться, лишь бы платили деньги. Николай Всеволодович вел тогда в Петербурге жизнь, так сказать, насмеш­ливую, — другим словом не могу определить ее, потому что в разочарование этот человек не впадет, а делом он и сам тогда пренебрегал заниматься. Я го­ворю про одно лишь тогдашнее время, Варвара Петровна. У Лебядкина это­го была сестра, — вот эта самая, что сейчас здесь сидела. Братец и сестрица не имели своего угла и скитались по чужим. Он бродил под арками Гостиного двора, непременно в бывшем мундире, и останавливал прохожих с виду по­чище, а что наберет — пропивал[363]. Сестрица же кормилась как птица небес­ная[364]. Она там в углах помогала и за нужду прислуживала. Содом был ужас- нейший[365]; я миную картину этой угловой жизни, — жизни, которой из чуда­чества предавался тогда и Николай Всеволодович. Я только про тогдашнее время, Варвара Петровна; а что касается до «чудачества», то это его собст­венное выражение. Он многое от меня не скрывает. Mademoiselle Лебядкина, которой одно время слишком часто пришлось встречать Николая Всеволо­довича, была поражена его наружностью. Это был, так сказать, бриллиант на грязном фоне ее жизни. Я плохой описатель чувств, а потому пройду мимо; но ее тотчас же подняли дрянные людишки на смех, и она загрустила. Там во­обще над нею смеялись, но прежде она вовсе не замечала того. Голова ее уже и тогда была не в порядке, но тогда все-таки не так, как теперь. Есть основа­ние предположить, что в детстве, через какую-то благодетельницу, она чуть было не получила воспитания. Николай Всеволодович никогда не обращал на нее ни малейшего внимания и играл больше в старые замасленные карты по четверть копейки в преферанс с чиновниками. Но раз, когда ее обижали, он (не спрашивая причины) схватил одного чиновника за шиворот и спустил изо второго этажа в окно. Никаких рыцарских негодований в пользу оскор­бленной невинности тут не было; вся операция произошла при общем сме­хе, и смеялся всех больше Николай Всеволодович сам; когда же всё кончилось благополучно, то помирились и стали пить пунш. Но угнетенная невинность сама про то не забыла. Разумеется, кончилось окончательным сотрясением ее умственных способностей. Повторяю, я плохой описатель чувств, но тут глав­ное мечта. А Николай Всеволодович, как нарочно, еще более раздражал меч­ту: вместо того чтобы рассмеяться, он вдруг стал обращаться к mademoiselle Лебядкиной с неожиданным уважением. Кириллов, тут бывший (чрезвычай­ный оригинал, Варвара Петровна, и чрезвычайно отрывистый человек; вы, может быть, когда-нибудь его увидите, он теперь здесь), ну так вот, этот Ки­риллов, который, по обыкновению, всё молчит, а тут вдруг разгорячился, за­метил, я помню, Николаю Всеволодовичу, что тот третирует эту госпожу как маркизу и тем окончательно ее добивает. Прибавлю, что Николай Всеволодо­вич несколько уважал этого Кириллова. Что же, вы думаете, он ему ответил: «Вы полагаете, господин Кириллов, что я смеюсь над нею; разуверьтесь, я в самом деле ее уважаю, потому что она всех нас лучше». И, знаете, таким серь­езным тоном сказал. Между тем в эти два-три месяца он, кроме «здравствуй­те» да «прощайте», в сущности, не проговорил с ней ни слова. Я, тут быв­ший, наверно помню, что она до того уже, наконец, дошла, что считала его чем-то вроде жениха своего, не смеющего ее «похитить» единственно пото­му, что у него много врагов и семейных препятствий или что-то в этом роде. Много тут было смеху! Кончилось тем, что когда Николаю Всеволодовичу пришлось тогда отправляться сюда, он, уезжая, распорядился о ее содержа­нии и, кажется, довольно значительном ежегодном пенсионе, рублей в триста по крайней мере, если не более. Одним словом, положим, всё это с его сторо­ны баловство, фантазия преждевременно уставшего человека, — пусть даже, наконец, как говорил Кириллов, это был новый этюд пресыщенного челове­ка с целью узнать, до чего можно довести сумасшедшую калеку. «Вы, говорит, нарочно выбрали самое последнее существо, калеку, покрытую вечным позо­ром и побоями, — и вдобавок зная, что это существо умирает к вам от коми­ческой любви своей, — и вдруг вы нарочно принимаетесь ее морочить, един­ственно для того, чтобы посмотреть, что из этого выйдет!» Чем, наконец, так особенно виноват человек в фантазиях сумасшедшей женщины, с которой, заметьте, он вряд ли две фразы во всё время выговорил! Есть вещи, Варвара Петровна, о которых не только нельзя умно говорить, но о которых и начи­нать-то говорить неумно. Ну пусть, наконец, чудачество — но ведь более-то уж ничего нельзя сказать; а между тем теперь вот из этого сделали историю. Мне отчасти известно, Варвара Петровна, о том, что здесь происходит. Рас­сказчик вдруг оборвал и повернулся было к Лебядкину, но Варвара Петровна остановила его; она была в сильнейшей экзальтации.

Вы кончили? — спросила она.

Нет еще; для полноты мне надо бы, если позволите, допросить тут кое в чем вот этого господина. Вы сейчас увидите, в чем дело, Варвара Петровна.

Довольно, после, остановитесь на минуту, прошу вас. О, как я хорошо сделала, что допустила вас говорить!

И заметьте, Варвара Петровна, — встрепенулся Петр Степанович, — ну мог ли Николай Всеволодович сам объяснить вам это всё давеча, в ответ на ваш вопрос, — может быть, слишком уж категорический?

О да, слишком!

И не прав ли я был, говоря, что в некоторых случаях третьему человеку гораздо легче объяснить, чем самому заинтересованному!

Да, да. Но в одном вы ошиблись и, с сожалением вижу, продолжаете ошибаться.

Неужели? В чем это?

Видите. А впрочем, если бы вы сели, Петр Степанович.

О, как вам угодно, я и сам устал, благодарю вас.

Он мигом выдвинул кресло и повернул его так, что очутился между Варва­рой Петровной с одной стороны, Прасковьей Ивановной у стола с другой, и лицом к господину Лебядкину, с которого он ни на минутку не спускал сво­их глаз.

Вы ошибаетесь в том, что называете это «чудачеством».

О, если только это.

Нет, нет, нет, подождите, — остановила Варвара Петровна, очевидно приготовляясь много и с упоением говорить. Петр Степанович, лишь только заметил это, весь обратился во внимание.

Нет, это было нечто высшее чудачества и, уверяю вас, нечто даже свя­тое! Человек гордый и рано оскорбленный, дошедший до той «насмешливо­сти», о которой вы так метко упомянули, — одним словом, принц Гарри, как великолепно сравнил тогда Степан Трофимович и что было бы совершенно верно, если б он не походил еще более на Гамлета[366], по крайней мере по моему взгляду.

Et vous avez raison[367], — с чувством и веско отозвался Степан Трофимович.

Благодарю вас, Степан Трофимович, вас я особенно благодарю и имен­но за вашу всегдашнюю веру в Nicolas, в высокость его души и призвания. Эту веру вы даже во мне подкрепляли, когда я падала духом.

Chere, chere. — Степан Трофимович шагнул было уже вперед, но при­остановился, рассудив, что прерывать опасно.

И если бы всегда подле Nicolas (отчасти пела уже Варвара Петровна) находился тихий, великий в смирении своем Горацио[368], — другое прекрас­ное выражение ваше, Степан Трофимович, — то, может быть, он давно уже был бы спасен от грустного и «внезапного демона иронии», который всю жизнь терзал его. (О демоне иронии опять удивительное выражение ваше, Степан Трофимович.) Но у Nicolas никогда не было ни Горацио, ни Офелии. У него была лишь одна его мать, но что же может сделать мать одна и в та­ких обстоятельствах? Знаете, Петр Степанович, мне становится даже чрез­вычайно понятным, что такое существо, как Nicolas, мог являться даже и в таких грязных трущобах, про которые вы рассказывали. Мне так ясно пред­ставляется теперь эта «насмешливость» жизни (удивительно меткое выра­жение ваше!)[369], эта ненасытимая жажда контраста, этот мрачный фон карти­ны, на котором он является как бриллиант, по вашему же опять сравнению, Петр Степанович. И вот он встречает там всеми обиженное существо, кале­ку и полупомешанную, и в то же время, может быть, с благороднейшими чув­ствами!

Гм, да, положим.

И вам после этого непонятно, что он не смеется над нею, как все! О люди! Вам непонятно, что он защищает ее от обидчиков, окружает ее ува­жением, «как маркизу» (этот Кириллов, должно быть, необыкновенно глу­боко понимает людей, хотя и он не понял Nicolas!). Если хотите, тут имен­но через этот контраст и вышла беда; если бы несчастная была в другой об­становке, то, может быть, и не дошла бы до такой умоисступленной мечты. Женщина, женщина только может понять это, Петр Степанович, и как жаль, что вы. то есть не то, что вы не женщина, а по крайней мере на этот раз, что­бы понять!

То есть в том смысле, что чем хуже, тем лучше[370], я понимаю, понимаю, Варвара Петровна. Это вроде как в религии: чем хуже человеку жить или чем забитее или беднее весь народ, тем упрямее мечтает он о вознаграждении в раю, а если при этом хлопочет еще сто тысяч священников, разжигая мечту и на ней спекулируя, то. я понимаю вас, Варвара Петровна, будьте покойны.

Это, положим, не совсем так, но скажите, неужели Nicolas, чтобы пога­сить эту мечту в этом несчастном организме (для чего Варвара Петровна тут употребила слово «организм», я не мог понять), неужели он должен был сам над нею смеяться и с нею обращаться, как другие чиновники? Неужели вы от­вергаете то высокое сострадание, ту благородную дрожь всего организма, с ко­торою Nicolas вдруг строго отвечает Кириллову: «Я не смеюсь над нею». Вы­сокий, святой ответ!

Sublime[371], — пробормотал Степан Трофимович.

И заметьте, он вовсе не так богат, как вы думаете; богата я, а не он, а он у меня тогда почти вовсе не брал.

Я понимаю, понимаю всё это, Варвара Петровна, — несколько уже не­терпеливо шевелился Петр Степанович.

О, это мой характер! Я узнаю себя в Nicolas. Я узнаю эту молодость, эту возможность бурных, грозных порывов. И если мы когда-нибудь сблизимся с вами, Петр Степанович, чего я с моей стороны желаю так искренно, тем бо­лее что вам уже так обязана, то вы, может быть, поймете тогда.

О, поверьте, я желаю, с моей стороны, — отрывисто пробормотал Петр Степанович.

Вы поймете тогда тот порыв, по которому в этой слепоте благородства вдруг берут человека даже недостойного себя во всех отношениях, человека, глубоко не понимающего вас, готового вас измучить при всякой первой воз­можности, и такого-то человека, наперекор всему, воплощают вдруг в какой-то идеал, в свою мечту, совокупляют на нем все надежды свои, преклоняются пред ним, любят его всю жизнь, совершенно не зная за что, — может быть, именно за то, что он недостоин того. О, как я страдала всю жизнь, Петр Степанович!

Степан Трофимович с болезненным видом стал ловить мой взгляд; но я вовремя увернулся.

.И еще недавно, недавно — о, как я виновата пред Nicolas!.. Вы не по­верите, они измучили меня со всех сторон, все, все, и враги, и людишки, и дру­зья; друзья, может быть, больше врагов. Когда мне прислали первое презрен­ное анонимное письмо, Петр Степанович, то, вы не поверите этому, у меня не­достало, наконец, презрения, в ответ на всю эту злость. Никогда, никогда не прощу себе моего малодушия!

Я уже слышал кое-что вообще о здешних анонимных письмах, — ожи­вился вдруг Петр Степанович, — и я вам их разыщу, будьте покойны.

Но вы не можете вообразить, какие здесь начались интриги! — они из­мучили даже нашу бедную Прасковью Ивановну — а ее-то уж по какой при­чине? Я, может быть, слишком виновата пред тобой сегодня, моя милая Прас­ковья Ивановна, — прибавила она в великодушном порыве умиления, но не без некоторой победоносной иронии.

Полноте, матушка, — пробормотала та нехотя, — а по-моему, это бы всё надо кончить; слишком говорено. — и она опять робко поглядела на Лизу, но та смотрела на Петра Степановича.

А это бедное, это несчастное существо, эту безумную, утратившую всё и сохранившую одно сердце, я намерена теперь сама усыновить, — вдруг вос­кликнула Варвара Петровна, — это долг, который я намерена свято испол­нить. С этого же дня беру ее под мою защиту!

И это даже будет очень хорошо-с в некотором смысле, — совершен­но оживился Петр Степанович. — Извините, я давеча не докончил. Я имен­но о покровительстве. Можете представить, что когда уехал тогда Николай Всеволодович (я начинаю с того именно места, где остановился, Варвара Петровна), этот господин, вот этот самый господин Лебядкин, мигом во­образил себя вправе распорядиться пенсионом, назначенным его сестри­це, без остатка; и распорядился. Я не знаю в точности, как это было тогда устроено Николаем Всеволодовичем, но через год, уж из-за границы, он, уз­нав о происходившем, принужден был распорядиться иначе. Опять не знаю подробностей, он их сам расскажет, но знаю только, что интересную особу поместили где-то в отдаленном монастыре, весьма даже комфортно, но под дружеским присмотром — понимаете? На что же, вы думаете, решается гос­подин Лебядкин? Он употребляет сперва все усилия, чтобы разыскать, где скрывают от него оброчную статью, то есть сестрицу, недавно только дости­гает цели, берет ее из монастыря, предъявив какое-то на нее право, и при­возит ее прямо сюда. Здесь он ее не кормит, бьет, тиранит, наконец получа­ет каким-то путем от Николая Всеволодовича значительную сумму, тотчас же пускается пьянствовать, а вместо благодарности кончает дерзким вызо­вом Николаю Всеволодовичу, бессмысленными требованиями, угрожая, в случае неплатежа пенсиона впредь ему прямо в руки, судом. Таким образом, добровольный дар Николая Всеволодовича он принимает за дань, — може­те себе представить? Господин Лебядкин, правда ли всё то, что я здесь сей­час говорил?

Капитан, до сих пор стоявший молча и потупив глаза, быстро шагнул два шага вперед и весь побагровел.

Петр Степанович, вы жестоко со мной поступили, — проговорил он, точно оборвал.

Как это жестоко и почему-с? Но позвольте, мы о жестокости или о мяг­кости после, а теперь я прошу вас только ответить на первый вопрос: правда ли всё то, что я говорил, или нет? Если вы находите, что неправда, то вы може­те немедленно сделать свое заявление.

Я. вы сами знаете, Петр Степанович. — пробормотал капитан, осек­ся и замолчал. Надо заметить, что Петр Степанович сидел в креслах, заложив ногу на ногу, а капитан стоял пред ним в самой почтительной позе.

Колебания господина Лебядкина, кажется, очень не понравились Петру Степановичу; лицо его передернулось какой-то злобной судорогой.

Да вы уже в самом деле не хотите ли что-нибудь заявить? — тонко по­глядел он на капитана. — В таком случае сделайте одолжение, вас ждут.

Вы знаете сами, Петр Степанович, что я не могу ничего заявлять.

Нет, я этого не знаю, в первый раз даже слышу; почему так вы не може­те заявлять?

Капитан молчал, опустив глаза в землю.

Позвольте мне уйти, Петр Степанович, — проговорил он решительно.

Но не ранее того, как вы дадите какой-нибудь ответ на мой первый во­прос: правда всё, что я говорил?

Правда-с, — глухо проговорил Лебядкин и вскинул глазами на мучите­ля. Даже пот выступил на висках его.

Всё правда?

Всё правда-с.

Не найдете ли вы что-нибудь прибавить, заметить? Если чувствуете, что мы несправедливы, то заявите это; протестуйте, заявляйте вслух ваше неудо­вольствие.

Нет, ничего не нахожу.

Угрожали вы недавно Николаю Всеволодовичу?

Это. это, тут было больше вино, Петр Степанович. (Он поднял вдруг голову.) Петр Степанович! Если фамильная честь и не заслуженный сердцем позор возопиют меж людей, то тогда, неужели и тогда виноват человек? — взревел он, вдруг забывшись по-давешнему.

А вы теперь трезвы, господин Лебядкин? — пронзительно поглядел на него Петр Степанович.

Я. трезв.

Что это такое значит фамильная честь и не заслуженный сердцем позор?

Это я про никого, я никого не хотел. Я про себя. — провалился опять капитан.

Вы, кажется, очень обиделись моими выражениями про вас и ваше поведение? Вы очень раздражительны, господин Лебядкин. Но позвольте, я ведь еще ничего не начинал про ваше поведение, в его настоящем виде. Я начну говорить про ваше поведение, в его настоящем виде. Я начну го­ворить, это очень может случиться, но я ведь еще не начинал в настоящем виде.

Лебядкин вздрогнул и дико уставился на Петра Степановича.

Петр Степанович, я теперь лишь начинаю просыпаться!

Гм. И это я вас разбудил?

Да, это вы меня разбудили, Петр Степанович, а я спал четыре года под висевшей тучей. Могу я, наконец, удалиться, Петр Степанович?

Теперь можете, если только сама Варвара Петровна не найдет необхо­димым.

Но та замахала руками.

Капитан поклонился, шагнул два шага к дверям, вдруг остановился, при­ложил руку к сердцу, хотел было что-то сказать, не сказал и быстро побежал вон. Но в дверях как раз столкнулся с Николаем Всеволодовичем; тот посто­ронился; капитан как-то весь вдруг съежился пред ним и так и замер на месте, не отрывая от него глаз, как кролик от удава. Подождав немного, Николай Всеволодович слегка отстранил его рукой и вошел в гостиную.

VII

Он был весел и спокоен. Может, что-нибудь с ним случилось сейчас очень хо­рошее, еще нам неизвестное; но он, казалось, был даже чем-то особенно доволен.

Простишь ли ты меня, Nicolas? — не утерпела Варвара Петровна и по­спешно встала ему навстречу.

Но Nicolas решительно рассмеялся.

Так и есть! — воскликнул он добродушно и шутливо. — Вижу, что вам уже всё известно. А я, как вышел отсюда, и задумался в карете: «По край­ней мере надо было хоть анекдот рассказать, а то кто же так уходит?» Но как вспомнил, что у вас остается Петр Степанович, то и забота соскочила.

Говоря, он бегло осматривался кругом.

Петр Степанович рассказал нам одну древнюю петербургскую исто­рию из жизни одного причудника, — восторженно подхватила Варвара Пет­ровна, — одного капризного и сумасшедшего человека, но всегда высокого в своих чувствах, всегда рыцарски благородного.

Рыцарски? Неужто у вас до того дошло? — смеялся Nicolas. — Впрочем, я очень благодарен Петру Степановичу на этот раз за его торопливость (тут он обменялся с ним мгновенным взглядом). Надобно вам узнать, maman, что Петр Степанович — всеобщий примиритель; это его роль, болезнь, конек, и я особенно рекомендую его вам с этой точки. Догадываюсь, о чем он вам тут на­строчил. Он именно строчит, когда рассказывает; в голове у него канцелярия. Заметьте, что в качестве реалиста он не может солгать и что истина ему дороже успеха. разумеется, кроме тех особенных случаев, когда успех дороже истины. (Говоря это, он всё осматривался.) Таким образом, вы видите ясно, maman, что не вам у меня прощения просить и что если есть тут где-нибудь сумасшествие, то, конечно, прежде всего с моей стороны, и, значит, в конце концов я все-таки помешанный, — надо же поддержать свою здешнюю репутацию.

Тут он нежно обнял мать.

Во всяком случае, дело это теперь кончено и рассказано, а стало быть, можно и перестать о нем, — прибавил он, и какая-то сухая, твердая нотка про­звучала в его голосе. Варвара Петровна поняла эту нотку; но экзальтация ее не проходила, даже напротив.

Я никак не ждала тебя раньше как через месяц, Nicolas!

Я, разумеется, вам всё объясню, maman, а теперь.

И он направился к Прасковье Ивановне.

Но та едва повернула к нему голову, несмотря на то что с полчаса назад была ошеломлена при первом его появлении. Теперь же у ней были новые хлопоты: с самого того мгновения, как вышел капитан и столкнулся в дверях с Никола­ем Всеволодовичем, Лиза вдруг принялась смеяться, — сначала тихо, порыви­сто, но смех разрастался всё более и более, громче и явственнее. Она раскрасне­лась. Контраст с ее недавним мрачным видом был чрезвычайный. Пока Нико­лай Всеволодович разговаривал с Варварой Петровной, она раза два поманила к себе Маврикия Николаевича, будто желая ему что-то шепнуть; но лишь толь­ко тот наклонялся к ней, мигом заливалась смехом; можно было заключить, что она именно над бедным Маврикием Николаевичем и смеется. Она, впрочем, ви­димо старалась скрепиться и прикладывала платок к губам. Николай Всеволодо­вич с самым невинным и простодушным видом обратился к ней с приветствием.

Вы, пожалуйста, извините меня, — ответила она скороговоркой, — вы. вы, конечно, видели Маврикия Николаевича. Боже, как вы непозволи­тельно высоки ростом, Маврикий Николаевич!

И опять смех. Маврикий Николаевич был роста высокого, но вовсе не так уж непозволительно.

Вы. давно приехали? — пробормотала она, опять сдерживаясь, даже конфузясь, но со сверкающими глазами.

Часа два с лишком, — ответил Nicolas, пристально к ней присматрива­ясь. Замечу, что он был необыкновенно сдержан и вежлив, но, откинув вежли­вость, имел совершенно равнодушный вид, даже вялый.

А где будете жить?

Здесь.

Варвара Петровна тоже следила за Лизой, но ее вдруг поразила одна мысль.

Где ж ты был, Nicolas, до сих пор, все эти два часа с лишком? — подошла она. — Поезд приходит в десять часов.

Я сначала завез Петра Степановича к Кириллову. А Петра Степановича я встретил в Матвееве (за три станции), в одном вагоне и доехали.

Я с рассвета в Матвееве ждал, — подхватил Петр Степанович, — у нас задние вагоны соскочили ночью с рельсов, чуть ног не поломали.

Ноги сломали! — вскричала Лиза. — Мама, мама, а мы с вами хотели ехать на прошлой неделе в Матвеево, вот бы тоже ноги сломали!

Господи помилуй! — перекрестилась Прасковья Ивановна.

Мама, мама, милая ма, вы не пугайтесь, если я в самом деле обе ноги сломаю; со мной это так может случиться, сами же говорите, что я каждый день скачу верхом сломя голову[372]. Маврикий Николаевич, будете меня водить хромую? — захохотала она опять. — Если это случится, я никому не дам себя водить, кроме вас, смело рассчитывайте. Ну, положим, что я только одну ногу сломаю. Ну будьте же любезны, скажите, что почтете за счастье.

Что уж за счастье с одною ногой? — серьезно нахмурился Маврикий Николаевич.

Зато вы будете водить, один вы, никому больше!

Вы и тогда меня водить будете, Лизавета Николаевна, — еще серьезнее проворчал Маврикий Николаевич.

Боже, да ведь он хотел сказать каламбур! — почти в ужасе воскликну­ла Лиза. — Маврикий Николаевич, не смейте никогда пускаться на этот путь! Но только до какой же степени вы эгоист! Я убеждена, к чести вашей, что вы сами на себя теперь клевещете; напротив; вы с утра до ночи будете меня тогда уверять, что я стала без ноги интереснее![373] Одно непоправимо — вы безмерно высоки ростом, а без ноги я стану премаленькая, как же вы меня поведете под руку, мы будем не пара!

И она болезненно рассмеялась. Остроты и намеки были плоски, но ей, очевидно, было не до славы.

— Истерика! — шепнул мне Петр Степанович. — Поскорее бы воды стакан.

Он угадал; через минуту все суетились, принесли воды. Лиза обнимала свою мама, горячо целовала ее, плакала на ее плече и тут же, опять откинув­шись и засматривая ей в лицо, принималась хохотать. Захныкала, наконец, и мама. Варвара Петровна увела их обеих поскорее к себе, в ту самую дверь, из которой вышла к нам давеча Дарья Павловна. Но пробыли они там недолго, минуты четыре, не более.

Я стараюсь припомнить теперь каждую черту этих последних мгновений этого достопамятного утра. Помню, что когда мы остались одни, без дам (кро­ме одной Дарьи Павловны, не тронувшейся с места), Николай Всеволодович обошел нас и перездоровался с каждым, кроме Шатова, продолжавшего сидеть в своем углу и еще больше, чем давеча, наклонившегося в землю. Степан Тро­фимович начал было с Николаем Всеволодовичем о чем-то чрезвычайно остро­умном, но тот поспешно направился к Дарье Павловне. Но на дороге почти силой перехватил его Петр Степанович и утащил к окну, где и начал о чем-то быстро шептать ему, по-видимому об очень важном, судя по выражению лица и по жестам, сопровождавшим шепот. Николай же Всеволодович слушал очень лениво и рассеянно, с своей официальною усмешкой, а под конец даже и не­терпеливо, и всё как бы порывался уйти. Он ушел от окна, именно когда во­ротились наши дамы; Лизу Варвара Петровна усадила на прежнее место, уве­ряя, что им минут хоть десять надо непременно повременить и отдохнуть и что свежий воздух вряд ли будет сейчас полезен на больные нервы. Очень уж она ухаживала за Лизой и сама села с ней рядом. К ним немедленно подскочил освободившийся Петр Степанович и начал быстрый и веселый разговор. Вот тут-то Николай Всеволодович и подошел наконец к Дарье Павловне неспеш­ною походкой своей; Даша так и заколыхалась на месте при его приближении и быстро привскочила в видимом смущении и с румянцем во всё лицо.

Вас, кажется, можно поздравить. или еще нет? — проговорил он с ка­кой-то особенною складкой в лице.

Даша что-то ему ответила, но трудно было расслышать.

Простите за нескромность, — возвысил он голос, — но ведь вы знаете, я был нарочно извещен. Знаете вы об этом?

Да, я знаю, что вы были нарочно извещены.

Надеюсь, однако, что я не помешал ничему моим поздравлением, — за­смеялся он, — и если Степан Трофимович.

С чем, с чем поздравить? — подскочил вдруг Петр Степанович, — с чем вас поздравить, Дарья Павловна? Ба! Да уж не с тем ли самым? Краска ваша свидетель­ствует, что я угадал. В самом деле, с чем же и поздравлять наших прекрасных и бла­гонравных девиц и от каких поздравлений они всего больше краснеют ? Ну-с, при­мите и от меня, если я угадал, и заплатите пари: помните, в Швейцарии бились об заклад, что никогда не выйдете замуж. Ах да, по поводу Швейцарии — что ж это я? Представьте, наполовину затем и ехал, а чуть не забыл: скажи ты мне, — быстро повернулся он к Степану Трофимовичу, — ты-то когда же в Швейцарию?

Я. в Швейцарию? — удивился и смутился Степан Трофимович.

Как? разве не едешь? Да ведь ты тоже женишься. ты писал?

Pierre! — воскликнул Степан Трофимович.

Да что Pierre. Видишь, если тебе это приятно, то я летел заявить тебе, что я вовсе не против, так как ты непременно желал моего мнения как можно ско­рее; если же (сыпал он) тебя надо «спасать», как ты тут же пишешь и умоляешь, в том же самом письме, то опять-таки я к твоим услугам. Правда, что он женит­ся, Варвара Петровна? — быстро повернулся он к ней. — Надеюсь, что я не не­скромничаю; сам же пишет, что весь город знает и все поздравляют, так что он, чтоб избежать, выходит лишь по ночам. Письмо у меня в кармане. Но повери­те ли, Варвара Петровна, что я ничего в нем не понимаю! Ты мне только одно скажи, Степан Трофимович, поздравлять тебя надо или «спасать»? Вы не по­верите, рядом с самыми счастливыми строками у него отчаяннейшие. Во-пер­вых, просит у меня прощения; ну, положим, это в их нравах. А впрочем, нельзя не сказать: вообразите, человек в жизни видел меня два раза, да и то нечаянно, и вдруг теперь, вступая в третий брак, воображает, что нарушает этим ко мне ка­кие-то родительские обязанности, умоляет меня за тысячу верст, чтоб я не сер­дился и разрешил ему! Ты, пожалуйста, не обижайся, Степан Трофимович, чер­та времени, я широко смотрю и не осуждаю, и это, положим, тебе делает честь и т. д., и т. д., но опять-таки главное в том, что главного-то не понимаю. Тут что- то о каких-то «грехах в Швейцарии». Женюсь, дескать, по грехам, или из-за чу­жих грехов, или как у него там, — одним словом, «грехи». «Девушка, говорит, перл и алмаз», ну и, разумеется, «он недостоин» — их слог; но из-за каких-то там грехов или обстоятельств «принужден идти к венцу и ехать в Швейцарию», а потому «бросай всё и лети спасать». Понимаете ли вы что-нибудь после этого? А впрочем. а впрочем, я по выражению лиц замечаю (повертывался он с пись­мом в руках, с невинною улыбкой всматриваясь в лица), что, по моему обыкно­вению, я, кажется, в чем-то дал маху. по глупой моей откровенности или, как Николай Всеволодович говорит, торопливости. Я ведь думал, что мы тут свои, то есть твои свои, Степан Трофимович, твои свои, а я-то, в сущности, чужой, и вижу. и вижу, что все что-то знают, а я-то вот именно чего-то и не знаю.

Он всё продолжал осматриваться.

Степан Трофимович так и написал вам, что женится на «чужих грехах, совершенных в Швейцарии», и чтобы вы летели «спасать его», этими самы­ми выражениями? — подошла вдруг Варвара Петровна, вся желтая, с искри­вившимся лицом, со вздрагивающими губами.

То есть, видите ли-с, если тут чего-нибудь я не понял, — как бы испугал­ся и еще пуще заторопился Петр Степанович, — то виноват, разумеется, он, что так пишет. Вот письмо. Знаете, Варвара Петровна, письма бесконечные и бес­прерывные, а в последние два-три месяца просто письмо за письмом, и, призна­юсь, я, наконец, иногда не дочитывал. Ты меня прости, Степан Трофимович, за мое глупое признание, но ведь согласись, пожалуйста, что хоть ты и ко мне адре­совал, а писал ведь более для потомства, так что тебе ведь и всё равно. Ну, ну, не обижайся; мы-то с тобой все-таки свои! Но это письмо, Варвара Петровна, это письмо я дочитал. Эти «грехи»-с — эти «чужие грехи» — это, наверно, какие-нибудь наши собственные грешки и, об заклад бьюсь, самые невинней­шие, но из-за которых вдруг нам вздумалось поднять ужасную историю с благо­родным оттенком — именно ради благородного оттенка и подняли. Тут, види­те ли, что-нибудь по счетной части у нас прихрамывает — надо же, наконец, со­знаться. Мы, знаете, в карточки очень повадливы. а впрочем, это лишнее, это совсем уже лишнее, виноват, я слишком болтлив, но, ей-Богу, Варвара Петров­на, он меня напугал, и я действительно приготовился отчасти «спасать» его. Мне, наконец, и самому совестно. Что я, с ножом к горлу, что ли, лезу к нему? Кредитор неумолимый я, что ли? Он что-то пишет тут о приданом. А впро­чем, уж женишься ли ты, полно, Степан Трофимович? Ведь и это станется, ведь мы наговорим, наговорим, а более для слога. Ах, Варвара Петровна, я ведь вот уверен, что вы, пожалуй, осуждаете меня теперь, и именно тоже за слог-с.

Напротив, напротив, я вижу, что вы выведены из терпения, и, уж конеч­но, имели на то причины, — злобно подхватила Варвара Петровна.

Она со злобным наслаждением выслушала все «правдивые» словоиз­вержения Петра Степановича, очевидно игравшего роль (какую — не знал я тогда, но роль была очевидная, даже слишком уж грубовато сыгранная).

Напротив, — продолжала она, — я вам слишком благодарна, что вы за­говорили; без вас я бы так и не узнала. В первый раз в двадцать лет я раскры­ваю глаза. Николай Всеволодович, вы сказали сейчас, что и вы были нарочно извещены: уж не писал ли и к вам Степан Трофимович в этом же роде?

Я получил от него невиннейшее и. и. очень благородное письмо.

Вы затрудняетесь, ищете слов — довольно! Степан Трофимович, я ожи­даю от вас чрезвычайного одолжения, — вдруг обратилась она к нему с засвер­кавшими глазами, — сделайте мне милость, оставьте нас сейчас же, а впредь не переступайте через порог моего дома.

Прошу припомнить недавнюю «экзальтацию», еще и теперь не прошед­шую. Правда, и виноват же был Степан Трофимович! Но вот что решительно изумило меня тогда: то, что он с удивительным достоинством выстоял и под «обличениями» Петруши, не думая прерывать их, и под «проклятием» Вар­вары Петровны. Откудова взялось у него столько духа? Я узнал только одно, что он несомненно и глубоко оскорблен был давешнею первою встречей с Петру- шей, именно давешними объятиями. Это было глубокое и настоящее уже горе, по крайней мере на его глаза, его сердцу. Было у него и другое горе в ту минуту, а именно язвительное собственное сознание в том, что он сподличал; в этом он мне сам потом признавался со всею откровенностью. А ведь настоящее, несом­ненное горе даже феноменально легкомысленного человека способно иногда сделать солидным и стойким, ну хоть на малое время; мало того, от истинного, настоящего горя даже дураки иногда умнели, тоже, разумеется, на время; это уж свойство такое горя. А если так, то что же могло произойти с таким человеком, как Степан Трофимович? Целый переворот — конечно, тоже на время.

Он с достоинством поклонился Варваре Петровне и не вымолвил слова (правда, ему ничего и не оставалось более). Он так и хотел было совсем уже выйти, но не утерпел и подошел к Дарье Павловне. Та, кажется, это предчув­ствовала, потому что тотчас же сама, вся в испуге, начала говорить, как бы спе­ша предупредить его:

Пожалуйста, Степан Трофимович, ради Бога, ничего не говорите, — начала она горячею скороговоркой, с болезненным выражением лица и по­спешно протягивая ему руку, — будьте уверены, что я вас всё так же уважаю. и всё так же ценю и. думайте обо мне тоже хорошо, Степан Трофимович, и я буду очень, очень это ценить.

Степан Трофимович низко, низко ей поклонился.

Воля твоя, Дарья Павловна, ты знаешь, что во всем этом деле твоя пол­ная воля! Была и есть, и теперь и впредь, — веско заключила Варвара Петровна.

Ба, да и я теперь всё понимаю! — ударил себя по лбу Петр Степано­вич. — Но. но в какое же положение я был поставлен после этого? Дарья

Павловна, пожалуйста, извините меня!.. Что ты наделал со мной после этого, а? — обратился он к отцу.

Pierre, ты бы мог со мной выражаться иначе, не правда ли, друг мой? — совсем даже тихо промолвил Степан Трофимович.

Не кричи, пожалуйста, — замахал Pierre руками, — поверь, что всё это старые, больные нервы, и кричать ни к чему не послужит. Скажи ты мне луч­ше, ведь ты мог бы предположить, что я с первого шага заговорю: как же было не предуведомить.

Степан Трофимович проницательно посмотрел на него:

Pierre, ты, который так много знаешь из того, что здесь происходит, не­ужели ты и вправду об этом деле так-таки ничего не знал, ничего не слыхал?

Что-о-о? Вот люди! Так мы мало того, что старые дети, мы еще злые дети? Варвара Петровна, вы слышали, что он говорит?

Поднялся шум; но тут разразилось вдруг такое приключение, которого уж никто не мог ожидать.

VIII

Прежде всего упомяну, что в последние две-три минуты Лизаветой Никола­евной овладело какое-то новое движение; она быстро шепталась о чем-то с мама и с наклонившимся к ней Маврикием Николаевичем. Лицо ее было тревожно, но в то же время выражало решимость. Наконец встала с места, видимо торо­пясь уехать и торопя мама, которую начал приподымать с кресел Маврикий Ни­колаевич. Но, видно, не суждено им было уехать, не досмотрев всего до конца.

Шатов, совершенно всеми забытый в своем углу (неподалеку от Лизаветы Николаевны) и, по-видимому, сам не знавший, для чего он сидел и не уходил, вдруг поднялся со стула и через всю комнату, неспешным, но твердым шагом направился к Николаю Всеволодовичу, прямо смотря ему в лицо. Тот еще из­дали заметил его приближение и чуть-чуть усмехнулся; но когда Шатов подо­шел к нему вплоть, то перестал усмехаться.

Когда Шатов молча пред ним остановился, не спуская с него глаз, все вдруг это заметили и затихли, позже всех Петр Степанович; Лиза и мама остановились посреди комнаты. Так прошло секунд пять; выражение дерзкого недоумения сме­нилось в лице Николая Всеволодовича гневом, он нахмурил брови, и вдруг.

И вдруг Шатов размахнулся своею длинною, тяжелою рукою и изо всей силы ударил его по щеке. Николай Всеволодович сильно качнулся на месте.

Шатов и ударил-то по-особенному, вовсе не так, как обыкновенно принято давать пощечины (если только можно так выразиться), не ладонью, а всем кула­ком, а кулак у него был большой, веский, костлявый, с рыжим пухом и с веснушка­ми. Если б удар пришелся по носу, то раздробил бы нос. Но пришелся он по щеке, задев левый край губы и верхних зубов, из которых тотчас же потекла кровь.

Кажется, раздался мгновенный крик, может быть, вскрикнула Варвара Петровна — этого не припомню, потому что всё тотчас же опять как бы замер­ло. Впрочем, вся сцена продолжалась не более каких-нибудь десяти секунд.

Тем не менее в эти десять секунд произошло ужасно много.

Напомню опять читателю, что Николай Всеволодович принадлежал к тем натурам, которые страха не ведают. На дуэли он мог стоять под выстрелом противника хладнокровно, сам целить и убивать до зверства спокойно. Если бы кто ударил его по щеке, то, как мне кажется, он бы и на дуэль не вызвал, а тут же, тотчас же убил бы обидчика; он именно был из таких, и убил бы с полным сознанием, а вовсе не вне себя. Мне кажется даже, что он никогда и не знал тех ослепляющих порывов гнева, при которых уже нельзя рассуждать. При бесконечной злобе, овладевавшей им иногда, он все-таки всегда мог со­хранять полную власть над собой, а стало быть, и понимать, что за убийство не на дуэли его непременно сошлют в каторгу; тем не менее он все-таки убил бы обидчика, и без малейшего колебания.

Николая Всеволодовича я изучал всё последнее время и, по особым обсто­ятельствам, знаю о нем теперь, когда пишу это, очень много фактов. Я, пожа­луй, сравнил бы его с иными прошедшими господами, о которых уцелели те­перь в нашем обществе некоторые легендарные воспоминания. Рассказывали, например, про декабриста Л—на, что он всю жизнь нарочно искал опасности, упивался ощущением ее, обратил его в потребность своей природы; в моло­дости выходил на дуэль ни за что; в Сибири с одним ножом ходил на медведя, любил встречаться в сибирских лесах с беглыми каторжниками, которые, за­мечу мимоходом, страшнее медведя. Сомнения нет, что эти легендарные гос­пода способны были ощущать, и даже, может быть, в сильной степени, чувство страха, — иначе были бы гораздо спокойнее и ощущение опасности не обра­тили бы в потребность своей природы. Но побеждать в себе трусость — вот что, разумеется, их прельщало. Беспрерывное упоение победой и сознание, что нет над тобой победителя, — вот что их увлекало. Этот Л—н еще прежде ссылки некоторое время боролся с голодом и тяжким трудом добывал себе хлеб единственно из-за того, что ни за что не хотел подчиниться требованиям своего богатого отца, которые находил несправедливыми. Стало быть, много­сторонне понимал борьбу; не с медведями только и не на одних дуэлях ценил в себе стойкость и силу характера[374].

Но все-таки с тех пор прошло много лет, и нервозная, измученная и раз­двоившаяся природа людей нашего времени даже и вовсе не допускает теперь потребности тех непосредственных и цельных ощущений, которых так иска­ли тогда иные, беспокойные в своей деятельности, господа доброго старого времени. Николай Всеволодович, может быть, отнесся бы к Л—ну свысока, даже назвал бы его вечно храбрящимся трусом, петушком, — правда, не стал бы высказываться вслух. Он бы и на дуэли застрелил противника, и на медве­дя сходил бы, если бы только надо было, и от разбойника отбился бы в лесу — так же успешно и так же бесстрашно, как и Л—н, но зато уж безо всякого ощу­щения наслаждения, а единственно по неприятной необходимости, вяло, ле­ниво, даже со скукой. В злобе, разумеется, выходил прогресс против Л—на, даже против Лермонтова[375]. Злобы в Николае Всеволодовиче было, может быть, больше, чем в тех обоих вместе, но злоба эта была холодная, спокойная и, если можно так выразиться, разумная, стало быть, самая отвратительная и самая страшная, какая может быть. Еще раз повторяю: я и тогда считал его и теперь считаю (когда уже всё кончено) именно таким человеком, который, если бы получил удар в лицо или подобную равносильную обиду, то немедленно убил бы своего противника, тотчас же, тут же на месте и без вызова на дуэль.

И однако же, в настоящем случае произошло нечто иное и чудное.

Едва только он выпрямился после того, как так позорно качнулся на бок, чуть не на целую половину роста, от полученной пощечины, и не затих еще, казалось, в комнате подлый, как бы мокрый какой-то звук от удара кулака по лицу, как тотчас же он схватил Шатова обеими руками за плечи; но тотчас же, в тот же почти миг, отдернул свои обе руки назад и скрестил их у себя за спи­ной. Он молчал, смотрел на Шатова и бледнел как рубашка. Но странно, взор его как бы погасал. Через десять секунд глаза его смотрели холодно и — я убе­жден, что не лгу, — спокойно. Только бледен он был ужасно. Разумеется, я не знаю, что было внутри человека, я видел снаружи. Мне кажется, если бы был такой человек, который схватил бы, например, раскаленную докрасна желез­ную полосу и зажал в руке, с целию измерить свою твердость, и затем, в про­должение десяти секунд, побеждал бы нестерпимую боль и кончил тем, что ее победил, то человек этот, кажется мне, вынес бы нечто похожее на то, что ис­пытал теперь, в эти десять секунд, Николай Всеволодович.

Первый из них опустил глаза Шатов и, видимо, потому, что принужден был опустить. Затем медленно повернулся и пошел из комнаты, но вовсе уж не тою походкой, которою подходил давеча. Он уходил тихо, как-то особенно не­уклюже приподняв сзади плечи, понурив голову и как бы рассуждая о чем-то сам с собой. Кажется, он что-то шептал. До двери дошел осторожно, ни за что не зацепив и ничего не опрокинув, дверь же приотворил на маленькую щелоч­ку, так что пролез в отверстие почти боком. Когда пролезал, то вихор его во­лос, стоявший торчком на затылке, был особенно заметен.

Затем, прежде всех криков, раздался один страшный крик. Я видел, как Лизавета Николаевна схватила было свою мама за плечо, а Маврикия Никола­евича за руку и раза два-три рванула их за собой, увлекая из комнаты, но вдруг вскрикнула и со всего росту упала на пол в обмороке. До сих пор я как будто еще слышу, как стукнулась она о ковер затылком.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава первая НОЧЬ

I

Прошло восемь дней. Теперь, когда уже всё прошло и я пишу хронику, мы уже знаем, в чем дело; но тогда мы еще ничего не знали, и естественно, что нам представлялись странными разные вещи. По крайней мере мы со Степаном Трофимовичем в первое время заперлись и с испугом наблюдали издали. Я-то кой-куда еще выходил и по-прежнему приносил ему разные вести, без чего он и пробыть не мог.

Нечего и говорить, что по городу пошли самые разнообразные слухи, то есть насчет пощечины, обморока Лизаветы Николаевны и прочего случивше­гося в то воскресенье. Но удивительно нам было то: через кого это всё могло так скоро и точно выйти наружу? Ни одно из присутствовавших тогда лиц не име­ло бы, кажется, ни нужды, ни выгоды нарушить секрет происшедшего. Прислу­ги тогда не было; один Лебядкин мог бы что-нибудь разболтать, не столько по злобе, потому что вышел тогда в крайнем испуге (а страх к врагу уничтожает и злобу к нему), а единственно по невоздержанности. Но Лебядкин, вместе с се­стрицей, на другой же день пропал без вести; в доме Филиппова его не оказа­лось, он переехал неизвестно куда и точно сгинул. Шатов, у которого я хотел было справиться о Марье Тимофеевне, заперся и, кажется, все эти восемь дней просидел у себя на квартире, даже прервав свои занятия в городе. Меня он не принял. Я было зашел к нему во вторник и стукнул в дверь. Ответа не получил, но уверенный, по несомненным данным, что он дома, постучался в другой раз. Тогда он, соскочив, по-видимому, с постели, подошел крупными шагами к две­рям и крикнул мне во весь голос: «Шатова дома нет». Я с тем и ушел.

Мы со Степаном Трофимовичем, не без страха за смелость предположе­ния, но обоюдно ободряя друг друга, остановились наконец на одной мыс­ли: мы решили, что виновником разошедшихся слухов мог быть один толь­ко Петр Степанович, хотя сам он некоторое время спустя, в разговоре с от­цом, уверял, что застал уже историю во всех устах, преимущественно в клубе, и совершенно известною до мельчайших подробностей губернаторше и ее су­пругу. Вот что еще замечательно: на второй же день, в понедельник ввечеру, я встретил Липутина, и он уже знал всё до последнего слова, стало быть, несом­ненно, узнал из первых.

Многие из дам (и из самых светских) любопытствовали и о «загадочной хромоножке» — так называли Марью Тимофеевну. Нашлись даже пожелав­шие непременно увидать ее лично и познакомиться, так что господа, поспе­шившие припрятать Лебядкиных, очевидно, поступили и кстати. Но на первом плане все-таки стоял обморок Лизаветы Николаевны, и этим интересовался «весь свет», уже по тому одному, что дело прямо касалось Юлии Михайловны, как родственницы Лизаветы Николаевны и ее покровительницы. И чего-чего не болтали! Болтовне способствовала и таинственность обстановки; оба дома были заперты наглухо; Лизавета Николаевна, как рассказывали, лежала в бе­лой горячке[376]; то же утверждали и о Николае Всеволодовиче, с отвратительны­ми подробностями о выбитом будто бы зубе и о распухшей от флюса щеке его.

Говорили даже по уголкам, что у нас, может быть, будет убийство, что Ставро- гин не таков, чтобы снести такую обиду, и убьет Шатова, но таинственно, как в корсиканской вендетте[377]. Мысль эта нравилась; но большинство нашей свет­ской молодежи выслушивало всё это с презрением и с видом самого пренебре­жительного равнодушия, разумеется напускного. Вообще древняя враждеб­ность нашего общества к Николаю Всеволодовичу обозначилась ярко. Даже солидные люди стремились обвинить его, хотя и сами не знали в чем. Шепо­том рассказывали, что будто бы он погубил честь Лизаветы Николаевны и что между ними была интрига в Швейцарии. Конечно, осторожные люди сдержи­вались, но все, однако же, слушали с аппетитом. Были и другие разговоры, но не общие, а частные, редкие и почти закрытые, чрезвычайно странные и о су­ществовании которых я упоминаю лишь для предупреждения читателей, един­ственно ввиду дальнейших событий моего рассказа. Именно: говорили иные, хмуря брови и Бог знает на каком основании, что Николай Всеволодович име­ет какое-то особенное дело в нашей губернии, что он чрез графа К. вошел в Пе­тербурге в какие-то высшие отношения, что он даже, может быть, служит и чуть ли не снабжен от кого-то какими-то поручениями. Когда очень уж солидные и сдержанные люди на этот слух улыбались, благоразумно замечая, что человек, живущий скандалами и начинающий у нас с флюса, не похож на чиновника, то им шепотом замечали, что служит он не то чтоб официально, а, так сказать, конфиденциально и что в таком случае самою службой требуется, чтобы слу­жащий как можно менее походил на чиновника. Такое замечание производи­ло эффект; у нас известно было, что на земство нашей губернии смотрят в сто­лице с некоторым особым вниманием[378]. Повторю, эти слухи только мелькнули и исчезли бесследно, до времени, при первом появлении Николая Всеволодо­вича; но замечу, что причиной многих слухов было отчасти несколько кратких, но злобных слов, неясно и отрывисто произнесенных в клубе недавно возвра­тившимся из Петербурга отставным капитаном гвардии Артемием Павлови­чем Гагановым, весьма крупным помещиком нашей губернии и уезда, столич­ным светским человеком и сыном покойного Павла Павловича Гаганова, того самого почтенного старшины, с которым Николай Всеволодович имел, четы­ре с лишком года тому назад, то необычайное по своей грубости и внезапно­сти столкновение, о котором я уже упоминал прежде, в начале моего рассказа.

Всем тотчас же стало известно, что Юлия Михайловна сделала Варваре Петровне чрезвычайный визит и что у крыльца дома ей объявили, что «по не­здоровью не могут принять». Также и то, что дня через два после своего ви­зита Юлия Михайловна посылала узнать о здоровье Варвары Петровны на­рочного. Наконец, принялась везде «защищать» Варвару Петровну, конечно лишь в самом высшем смысле, то есть, по возможности, в самом неопределен­ном. Все же первоначальные торопливые намеки о воскресной истории вы­слушала строго и холодно, так что в последующие дни, в ее присутствии, они уже не возобновлялись. Таким образом и укрепилась везде мысль, что Юлии Михайловне известна не только вся эта таинственная история, но и весь ее та­инственный смысл до мельчайших подробностей, и не как посторонней, а как соучастнице. Замечу кстати, что она начала уже приобретать у нас, помалень­ку, то высшее влияние, которого так несомненно добивалась и жаждала, и уже начинала видеть себя «окруженною». Часть общества признала за нею пра­ктический ум и такт. но об этом после. Ее же покровительством объяснялись отчасти и весьма быстрые успехи Петра Степановича в нашем обществе, — успехи, особенно поразившие тогда Степана Трофимовича.

Мы с ним, может быть, и преувеличивали. Во-первых, Петр Степано­вич перезнакомился почти мгновенно со всем городом, в первые же четыре дня после своего появления. Появился он в воскресенье, а во вторник я уже встретил его в коляске с Артемием Павловичем Гагановым, человеком гор­дым, раздражительным и заносчивым, несмотря на всю его светскость, и с ко­торым, по характеру его, довольно трудно было ужиться. У губернатора Петр Степанович был тоже принят прекрасно, до того, что тотчас же стал в поло­жение близкого или, так сказать, обласканного молодого человека; обедал у Юлии Михайловны почти ежедневно. Познакомился он с нею еще в Швей­царии, но в быстром успехе его в доме его превосходительства действительно заключалось нечто любопытное. Все-таки он слыл же когда-то заграничным революционером, правда ли, нет ли, участвовал в каких-то заграничных из­даниях и конгрессах, «что можно даже из газет доказать[379]», как злобно выра­зился мне при встрече Алеша Телятников, теперь, увы, отставной чиновни­чек, а прежде тоже обласканный молодой человек в доме старого губернато­ра. Но тут стоял, однако же, факт: бывший революционер явился в любезном отечестве не только без всякого беспокойства, но чуть ли не с поощрениями; стало быть, ничего, может, и не было. Липутин шепнул мне раз, что, по слу­хам, Петр Степанович будто бы где-то принес покаяние и получил отпуще­ние, назвав несколько прочих имен, и таким образом, может, и успел уже за­служить вину, обещая и впредь быть полезным отечеству. Я передал эту ядо­витую фразу Степану Трофимовичу, и тот, несмотря на то что был почти не в состоянии соображать, сильно задумался. Впоследствии обнаружилось, что Петр Степанович приехал к нам с чрезвычайно почтенными рекомендатель­ными письмами, по крайней мере привез одно к губернаторше от одной чрез­вычайно важной петербургской старушки, муж которой был одним из самых значительных петербургских старичков. Эта старушка, крестная мать Юлии Михайловны, упоминала в письме своем, что и граф К. хорошо знает Петра Степановича, чрез Николая Всеволодовича, обласкал его и находит «достой­ным молодым человеком, несмотря на бывшие заблуждения». Юлия Михай­ловна до крайности ценила свои скудные и с таким трудом поддерживаемые связи с «высшим миром» и, уж конечно, была рада письму важной старуш­ки; но все-таки оставалось тут нечто как бы и особенное. Даже супруга своего поставила к Петру Степановичу в отношения почти фамильярные, так что господин фон Лембке жаловался. но об этом тоже после. Замечу тоже для памяти, что и великий писатель весьма благосклонно отнесся к Петру Степа­новичу и тотчас же пригласил его к себе. Такая поспешность такого надуто­го собою человека кольнула Степана Трофимовича больнее всего; но я объяс­нил себе иначе: зазывая к себе нигилиста, господин Кармазинов, уж конечно, имел в виду сношения его с прогрессивными юношами обеих столиц. Вели­кий писатель болезненно трепетал пред новейшею революционною молоде­жью и, воображая, по незнанию дела, что в руках ее ключи русской будущно­сти, унизительно к ним подлизывался, главное потому, что они не обращали на него никакого внимания.

II

Петр Степанович забежал раза два и к родителю, и, к несчастию моему, оба раза в мое отсутствие. В первый раз посетил его в среду, то есть на чет­вертый лишь день после той первой встречи, да и то по делу. Кстати, расчет по имению окончился у них как-то неслышно и невидно. Варвара Петровна взяла всё на себя и всё выплатила, разумеется приобретя землицу, а Степана

Трофимовича только уведомила о том, что всё кончено, и уполномоченный Варвары Петровны, камердинер ее Алексей Егорович, поднес ему что-то под­писать, что он и исполнил молча и с чрезвычайным достоинством. Замечу по поводу достоинства, что я почти не узнавал нашего прежнего старичка в эти дни. Он держал себя как никогда прежде, стал удивительно молчалив, даже не написал ни одного письма Варваре Петровне с самого воскресенья, что я счел бы чудом, а главное, стал спокоен. Он укрепился на какой-то окончательной и чрезвычайной идее, придававшей ему спокойствие, это было видно. Он на­шел эту идею, сидел и чего-то ждал. Сначала, впрочем, был болен, особенно в понедельник; была холерина. Тоже и без вестей пробыть не мог во всё время; но лишь только я, оставляя факты, переходил к сути дела и высказывал какие- нибудь предположения, то он тотчас же начинал махать на меня руками, чтоб я перестал. Но оба свидания с сынком все-таки болезненно на него подейство­вали, хотя и не поколебали. В оба эти дня, после свиданий, он лежал на дива­не, обмотав голову платком, намоченным в уксусе; но в высшем смысле про­должал оставаться спокойным.

Иногда, впрочем, он и не махал на меня руками. Иногда тоже казалось мне, что принятая таинственная решимость как бы оставляла его и что он начинал бороться с каким-то новым соблазнительным наплывом идей. Это было мгновениями, но я отмечаю их. Я подозревал, что ему очень бы хоте­лось опять заявить себя, выйдя из уединения, предложить борьбу, задать по­следнюю битву.

Cher, я бы их разгромил! — вырвалось у него в четверг вечером, после второго свидания с Петром Степановичем, когда он лежал, протянувшись на диване, с головой, обернутою полотенцем.

До этой минуты он во весь день еще ни слова не сказал со мной.

«Fils, fils cheri»[380] и так далее, я согласен, что все эти выражения вздор, кухарочный словарь, да и пусть их, я сам теперь вижу. Я его не кормил и не поил, я отослал его из Берлина в —скую губернию, грудного ребенка, по по­чте, ну и так далее, я согласен. «Ты, говорит, меня не поил и по почте выслал, да еще здесь ограбил». Но, несчастный, кричу ему, ведь болел же я за тебя сер­дцем всю мою жизнь, хотя и по почте! Il rit[381]. Но я согласен, согласен. пусть по почте, — закончил он как в бреду.

Passons[382], — начал он опять через пять минут. — Я не понимаю Тур­генева. У него Базаров это какое-то фиктивное лицо, не существующее во­все[383]; они же первые и отвергли его тогда, как ни на что не похожее[384]. Этот Базаров это какая-то неясная смесь Ноздрева с Байроном, c'est le mot[385]. По­смотрите на них внимательно: они кувыркаются и визжат от радости, как щенки на солнце, они счастливы, они победители! Какой тут Байрон!.. И притом какие будни! Какая кухарочная раздражительность самолюбия, ка­кая пошленькая жаждишка faire du bruit autour de son nom[386], не замечая, что son nom. О карикатура! Помилуй, кричу ему, да неужто ты себя такого, как есть, людям взамен Христа предложить желаешь? Il rit. Il rit beaucoup, il rit trop[387]. У него какая-то странная улыбка. У его матери не было такой улыбки. Il rit toujours[388].

Опять наступило молчание.

— Они хитры; в воскресенье они сговорились. — брякнул он вдруг.

О, без сомнения, — вскричал я, навострив уши, — всё это стачка и сши­то белыми нитками, и так дурно разыграно.

Я не про то. Знаете ли, что всё это было нарочно сшито белыми нитка­ми, чтобы заметили те. кому надо. Понимаете это?

Нет, не понимаю.

Tant mieux. Passons[389]. Я очень раздражен сегодня.

Да зачем же вы с ним спорили, Степан Трофимович? — проговорил я укоризненно.

Je voulais convertir[390]. Конечно, смейтесь. Cette pauvre тетя, elle entendra de belles choses![391]. О друг мой, поверите ли, что я давеча ощутил себя патриотом! Впрочем, я всегда сознавал себя русским. да настоящий русский и не может быть иначе, как мы с вами. Il у a la dedans quelque chose d'aveugle et de louche[392].

Непременно, — ответил я.

Друг мой, настоящая правда всегда неправдоподобна, знаете ли вы это? Чтобы сделать правду правдоподобнее, нужно непременно подмешать к ней лжи. Люди всегда так и поступали. Может быть, тут есть, чего мы не понима­ем. Как вы думаете, есть тут, чего мы не понимаем, в этом победоносном виз­ге? Я бы желал, чтобы было. Я бы желал.

Я промолчал. Он тоже очень долго молчал.

Говорят, французский ум. — залепетал он вдруг точно в жару, — это ложь, это всегда так и было. Зачем клеветать на французский ум? Тут просто русская лень, наше унизительное бессилие произвести идею, наше отврати­тельное паразитство в ряду народов. Ils sont tout simplement des paresseux[393], а не французский ум. О, русские должны бы быть истреблены для блага человече­ства, как вредные паразиты! Мы вовсе, вовсе не к тому стремились; я ничего не понимаю. Я перестал понимать! Да понимаешь ли, кричу ему, понимаешь ли, что если у вас гильотина на первом плане и с таким восторгом, то это един­ственно потому, что рубить головы всего легче, а иметь идею всего труднее![394]Vous etes des paresseux! Votre drapeau est une guenille, une impuissance[395]. Эти те­леги, или как там: «стук телег, подвозящих хлеб человечеству», полезнее Сик­стинской Мадонны[396], или как у них там. une betise dans се genre[397]. Но понима­ешь ли, кричу ему, понимаешь ли ты, что человеку кроме счастья, так же точно и совершенно во столько же, необходимо и несчастие! Il rit. Ты, говорит, здесь бонмо отпускаешь[398], «нежа свои члены (он пакостнее выразился) на бархат­ном диване.» И заметьте, эта наша привычка на ты отца с сыном: хорошо, когда оба согласны, ну, а если ругаются?

С минуту опять помолчали.

Cher, — заключил он вдруг, быстро приподнявшись, — знаете ли, что это непременно чем-нибудь кончится?

Уж конечно, — сказал я.

Vous ne comprenez pas. Passons[399]. Но. обыкновенно на свете кончается ничем, но здесь будет конец, непременно, непременно!

Он встал, прошелся по комнате в сильнейшем волнении и, дойдя опять до дивана, бессильно повалился на него.

В пятницу утром Петр Степанович уехал куда-то в уезд и пробыл до поне­дельника. Об отъезде его я узнал от Липутина, и тут же, как-то к разговору, уз­нал от него, что Лебядкины, братец и сестрица, оба где-то за рекой, в Горшеч­ной слободке. «Я же и перевозил», — прибавил Липутин и, прервав о Лебяд- киных, вдруг возвестил мне, что Лизавета Николаевна выходит за Маврикия Николаевича, и хоть это и не объявлено, но помолвка была и дело покончено. Назавтра я встретил Лизавету Николаевну верхом в сопровождении Маври­кия Николаевича, выехавшую в первый раз после болезни. Она сверкнула на меня издали глазами, засмеялась и очень дружески кивнула головой. Всё это я передал Степану Трофимовичу; он обратил некоторое внимание лишь на из­вестие о Лебядкиных.

А теперь, описав наше загадочное положение в продолжение этих восьми дней, когда мы еще ничего не знали, приступлю к описанию последующих со­бытий моей хроники и уже, так сказать, с знанием дела, в том виде, как всё это открылось и объяснилось теперь. Начну именно с восьмого дня после того воскресенья, то есть с понедельника вечером, потому что, в сущности, с этого вечера и началась «новая история».

III

Было семь часов вечера, Николай Всеволодович сидел один в своем каби­нете — комнате, им еще прежде излюбленной, высокой, устланной коврами, уставленной несколько тяжелою, старинного фасона мебелью. Он сидел в углу на диване, одетый как бы для выхода, но, казалось, никуда не собирался. На сто­ле пред ним стояла лампа с абажуром. Бока и углы большой комнаты оставались в тени. Взгляд его был задумчив и сосредоточен, не совсем спокоен; лицо уста­лое и несколько похудевшее. Болен он был действительно флюсом; но слух о вы­битом зубе был преувеличен. Зуб только шатался, но теперь снова окреп; была тоже рассечена изнутри верхняя губа, но и это зажило. Флюс же не проходил всю неделю лишь потому, что больной не хотел принять доктора и вовремя дать разрезать опухоль, а ждал, пока нарыв сам прорвется. Он не только доктора, но и мать едва допускал к себе, и то на минуту, один раз на дню и непременно в су­мерки, когда уже становилось темно, а огня еще не подавали. Не принимал он тоже и Петра Степановича, который, однако же, по два и по три раза в день за­бегал к Варваре Петровне, пока оставался в городе. И вот наконец в понедель­ник, возвратясь поутру после своей трехдневной отлучки, обегав весь город и отобедав у Юлии Михайловны, Петр Степанович к вечеру явился наконец к не­терпеливо ожидавшей его Варваре Петровне. Запрет был снят, Николай Всево­лодович принимал. Варвара Петровна сама подвела гостя к дверям кабинета; она давно желала их свиданья, а Петр Степанович дал ей слово забежать к ней от Nicolas и пересказать. Робко постучалась она к Николаю Всеволодовичу и, не получая ответа, осмелилась приотворить дверь вершка на два.

Nicolas, могу я ввести к тебе Петра Степановича? — тихо и сдержанно спросила она, стараясь разглядеть Николая Всеволодовича из-за лампы.

Можно, можно, конечно можно! — громко и весело крикнул сам Петр Степанович, отворил дверь своею рукой и вошел.

Николай Всеволодович не слыхал стука в дверь, а расслышал лишь только робкий вопрос мамаши, но не успел на него ответить. Пред ним в эту минуту лежало только что прочитанное им письмо, над которым он сильно задумал­ся. Он вздрогнул, заслышав внезапный окрик Петра Степановича, и поскорее накрыл письмо попавшимся под руку пресс-папье, но не совсем удалось: угол письма и почти весь конверт выглядывали наружу.

Я нарочно крикнул изо всей силы, чтобы вы успели приготовиться, — торопливо, с удивительною наивностью прошептал Петр Степанович, подбе­гая к столу, и мигом уставился на пресс-папье и на угол письма.

И, конечно, успели подглядеть, как я прятал от вас под пресс-папье только что полученное мною письмо, — спокойно проговорил Николай Все­володович, не трогаясь с места.

Письмо? Бог с вами и с вашим письмом, мне что! — воскликнул гость, — но. главное, — зашептал он опять, обертываясь к двери, уже запертой, и ки­вая в ту сторону головой.

Она никогда не подслушивает, — холодно заметил Николай Всеволо­дович.

То есть если б и подслушивала! — мигом подхватил, весело возвышая голос и усаживаясь в кресло, Петр Степанович. — Я ничего против этого, я только теперь бежал поговорить наедине. Ну, наконец-то я к вам добился! Прежде всего, как здоровье? Вижу, что прекрасно, и завтра, может быть, вы явитесь, — а?

Может быть.

Разрешите их наконец, разрешите меня! — неистово зажестикулировал он с шутливым и приятным видом. — Если б вы знали, что я должен был им наболтать. А впрочем, вы знаете. — Он засмеялся.

Всего не знаю. Я слышал только от матери, что вы очень. двигались.

То есть я ведь ничего определенного, — вскинулся вдруг Петр Степано­вич, как бы защищаясь от ужасного нападения, — знаете, я пустил в ход жену Шатова, то есть слухи о ваших связях в Париже, чем и объяснялся, конечно, тот случай в воскресенье. вы не сердитесь?

Убежден, что вы очень старались.

Ну, я только этого и боялся. А впрочем, что ж это значит: «очень ста­рались»? Это ведь упрек. Впрочем, вы прямо ставите, я всего больше боялся, идя сюда, что вы не захотите прямо поставить.

Я ничего и не хочу прямо ставить, — проговорил Николай Всеволодо­вич с некоторым раздражением, но тотчас же усмехнулся.

Я не про то; не про то, не ошибитесь, не про то! — замахал руками Петр Степанович, сыпля словами как горохом и тотчас же обрадовавшись раздра­жительности хозяина. — Я не стану вас раздражать нашим делом, особенно в вашем теперешнем положении. Я прибежал только о воскресном случае, и то в самую необходимую меру, потому нельзя же ведь. Я с самыми открытыми объ­яснениями, в которых нуждаюсь, главное, я, а не вы, — это для вашего само­любия, но в то же время это и правда. Я пришел, чтобы быть с этих пор всегда откровенным.

Стало быть, прежде были неоткровенны?

И вы это знаете сами. Я хитрил много раз. вы улыбнулись, очень рад улыбке, как предлогу для разъяснения; я ведь нарочно вызвал улыбку хвастли­вым словом «хитрил», для того чтобы вы тотчас же и рассердились: как это я смел подумать, что могу хитрить, а мне чтобы сейчас же объясниться. Видите, видите, как я стал теперь откровенен! Ну-с, угодно вам выслушать?

В выражении лица Николая Всеволодовича, презрительно спокойном и даже насмешливом, несмотря на всё очевидное желание гостя раздражить хо­зяина нахальностию своих заранее наготовленных и с намерением грубых на- ивностей, выразилось наконец несколько тревожное любопытство.

Слушайте же, — завертелся Петр Степанович пуще прежнего. — От­правляясь сюда, то есть вообще сюда, в этот город, десять дней назад, я, конеч­но, решился взять роль. Самое бы лучшее совсем без роли, свое собственное лицо, не так ли? Ничего нет хитрее, как собственное лицо, потому что никто не поверит. Я, признаться, хотел было взять дурачка, потому что дурачок легче, чем собственное лицо; но так как дурачок все-таки крайность, а крайность возбу­ждает любопытство, то я и остановился на собственном лице окончательно. Ну- с, какое же мое собственное лицо? Золотая средина: ни глуп, ни умен, довольно бездарен и с луны соскочил, как говорят здесь благоразумные люди, не так ли?

Что ж, может быть и так, — чуть-чуть улыбнулся Николай Всеволодович.

А, вы согласны — очень рад; я знал вперед, что это ваши собственные мысли. Не беспокойтесь, не беспокойтесь, я не сержусь и вовсе не для того определил себя в таком виде, чтобы вызвать ваши обратные похвалы: «Нет, дескать, вы не бездарны, нет, дескать, вы умны». А, вы опять улыбаетесь!.. Я опять попался. Вы не сказали бы: «вы умны», ну и положим; я всё допускаю. Passons, как говорит папаша, и, в скобках, не сердитесь на мое многословие. Кстати, вот и пример: я всегда говорю много, то есть много слов, и тороплюсь, и у меня всегда не выходит. А почему я говорю много слов и у меня не выходит? Потому что говорить не умею. Те, которые умеют хорошо говорить, те коротко говорят. Вот, стало быть, у меня и бездарность, — не правда ли? Но так как этот дар бездарности у меня уже есть натуральный, так почему мне им не воспользо­ваться искусственно? Я и пользуюсь. Правда, собираясь сюда, я было подумал сначала молчать; но ведь молчать — большой талант, и, стало быть, мне непри­лично, а во-вторых, молчать все-таки ведь опасно; ну, я и решил окончатель­но, что лучше всего говорить, но именно по-бездарному, то есть много, много, много, очень торопиться доказывать и под конец всегда спутаться в своих соб­ственных доказательствах, так чтобы слушатель отошел от вас без конца, разве­дя руки, а всего бы лучше плюнув. Выйдет, во-первых, что вы уверили в своем простодушии, очень надоели и были непоняты — все три выгоды разом! По­милуйте, кто после этого станет вас подозревать в таинственных замыслах? Да всякий из них лично обидится на того, кто скажет, что я с тайными замысла­ми. А я к тому же иногда рассмешу — а это уж драгоценно. Да они мне теперь всё простят уже за то одно, что мудрец, издававший там прокламации, оказался здесь глупее их самих, не так ли? По вашей улыбке вижу, что одобряете.

Николай Всеволодович вовсе, впрочем, не улыбался, а, напротив, слушал нахмуренно и несколько нетерпеливо.

А? Что? Вы, кажется, сказали «всё равно»? — затрещал Петр Степано­вич (Николай Всеволодович вовсе ничего не говорил). — Конечно, конечно; уверяю вас, что я вовсе не для того, чтобы вас товариществом компрометиро­вать. А знаете, вы ужасно сегодня вскидчивы[400]; я к вам прибежал с открытою и веселою душой, а вы каждое мое словцо в лыко ставите[401]; уверяю же вас, что се­годня ни о чем щекотливом не заговорю, слово даю, и на все ваши условия за­ранее согласен!

Николай Всеволодович упорно молчал.

А? Что? Вы что-то сказали? Вижу, вижу, что я опять, кажется, сморозил; вы не предлагали условий, да и не предложите, верю, верю, ну успокойтесь; я и сам ведь знаю, что мне не стоит их предлагать, так ли? Я за вас вперед отве­чаю и — уж конечно, от бездарности; бездарность и бездарность. Вы смее­тесь? А? Что?

Ничего, — усмехнулся наконец Николай Всеволодович, — я припом­нил сейчас, что действительно обозвал вас как-то бездарным, но вас тогда не было, значит, вам передали. Я бы вас просил поскорее к делу.

Да я ведь у дела и есть, я именно по поводу воскресенья! — залепетал Петр Степанович. — Ну чем, чем я был в воскресенье, как по-вашему? Имен­но торопливою срединною бездарностию, и я самым бездарнейшим образом овладел разговором силой. Но мне всё простили, потому что я, во-первых, с луны[402], это, кажется, здесь теперь у всех решено; а во-вторых, потому, что ми­лую историйку рассказал и всех вас выручил, так ли, так ли?

То есть именно так рассказали, чтобы оставить сомнение и выказать нашу стачку и подтасовку, тогда как стачки не было, и я вас ровно ни о чем не просил.

Именно, именно! — как бы в восторге подхватил Петр Степанович. — Я именно так и делал, чтобы вы всю пружину эту заметили; я ведь для вас, главное, и ломался, потому что вас ловил и хотел компрометировать. Я, глав­ное, хотел узнать, в какой степени вы боитесь.

Любопытно, почему вы так теперь откровенны?

Не сердитесь, не сердитесь, не сверкайте глазами. Впрочем, вы не свер­каете. Вам любопытно, почему я так откровенен? Да именно потому, что всё теперь переменилось, кончено, прошло и песком заросло[403]. Я вдруг переменил об вас свои мысли. Старый путь кончен совсем; теперь я уже никогда не стану вас компрометировать старым путем, теперь новым путем.

Переменили тактику?

Тактики нет. Теперь во всем ваша полная воля, то есть хотите сказать да, а хотите — скажете нет. Вот моя новая тактика. А о нашем деле не заикнусь до тех самых пор, пока сами не прикажете. Вы смеетесь? На здоровье; я и сам сме­юсь. Но я теперь серьезно, серьезно, серьезно, хотя тот, кто так торопится, ко­нечно, бездарен, не правда ли? Всё равно, пусть бездарен, а я серьезно, серьезно.

Он действительно проговорил серьезно, совсем другим тоном и в каком- то особенном волнении, так что Николай Всеволодович поглядел на него с любопытством.

Вы говорите, что обо мне мысли переменили? — спросил он.

Я переменил об вас мысли в ту минуту, как вы после Шатова взяли руки назад, и довольно, довольно, пожалуйста, без вопросов, больше ничего теперь не скажу.

Он было вскочил, махая руками, точно отмахиваясь от вопросов; но так как вопросов не было, а уходить было незачем, то он и опустился опять в кре­сла, несколько успокоившись.

Кстати, в скобках, — затараторил он тотчас же, — здесь одни болтают, будто вы его убьете, и пари держат, так что Лембке думал даже тронуть поли­цию, но Юлия Михайловна запретила. Довольно, довольно об этом, я толь­ко, чтоб известить. Кстати опять: я Лебядкиных в тот же день переправил, вы знаете; получили мою записку с их адресом?

Получил тогда же.

Это уж я не по «бездарности», это я искренно, от готовности. Если вышло бездарно, то зато было искренно.

Да, ничего, может, так и надо. — раздумчиво промолвил Николай Все­володович. — Только записок больше ко мне не пишите, прошу вас.

Невозможно было, всего одну.

Так Липутин знает ?

Невозможно было; но Липутин, сами знаете, не смеет. Кстати, надо бы к нашим сходить, то есть к ним, а не к нашим, а то вы опять лыко в стро­ку. Да не беспокойтесь, не сейчас, а когда-нибудь. Сейчас дождь идет. Я им дам знать, они соберутся, и мы вечером. Они так и ждут, разиня рты, как гал- чаты в гнезде, какого мы им привезли гостинцу? Горячий народ. Книжки вы­нули, спорить собираются. Виргинский — общечеловек[404], Липутин — фурье­рист, при большой наклонности к полицейским делам; человек, я вам скажу, дорогой в одном отношении, но требующий во всех других строгости; и, на­конец, тот, с длинными ушами, тот свою собственную систему прочитает. И, знаете, они обижены, что я к ним небрежно и водой их окачиваю, хе-хе! А схо­дить надо непременно.

Вы там каким-нибудь шефом меня представили? — как можно небрежнее выпустил Николай Всеволодович. Петр Степанович быстро посмотрел на него.

Кстати, — подхватил он, как бы не расслышав и поскорей заминая, — я ведь по два, по три раза являлся к многоуважаемой Варваре Петровне и тоже много принужден был говорить.

Воображаю.

Нет, не воображайте, я просто говорил, что вы не убьете, ну и там про­чие сладкие вещи. И вообразите: она на другой день уже знала, что я Марью Тимофеевну за реку переправил; это вы ей сказали?

Не думал.

Так и знал, что не вы. Кто ж бы мог, кроме вас? Интересно.

Липутин, разумеется.

Н-нет, не Липутин, — пробормотал, нахмурясь, Петр Степанович, — это я знаю, кто. Тут похоже на Шатова. Впрочем, вздор, оставим это! Это, впрочем, ужасно важно. Кстати, я всё ждал, что ваша матушка так вдруг и брякнет мне главный вопрос. Ах да, все дни сначала она была страшно угрю­ма, а вдруг сегодня приезжаю — вся так и сияет. Это что же?

Это она потому, что я сегодня ей слово дал через пять дней к Лизавете Николаевне посвататься, — проговорил вдруг Николай Всеволодович с нео­жиданною откровенностию.

А, ну. да, конечно, — пролепетал Петр Степанович, как бы замяв­шись, — там слухи о помолвке, вы знаете? Верно, однако. Но вы правы, она из- под венца прибежит, стоит вам только кликнуть[405]. Вы не сердитесь, что я так?

Нет, не сержусь.

Я замечаю, что вас сегодня ужасно трудно рассердить, и начинаю вас бояться. Мне ужасно любопытно, как вы завтра явитесь. Вы, наверно, много штук приготовили. Вы не сердитесь на меня, что я так?

Николай Всеволодович совсем не ответил, что совсем уже раздражило Петра Степановича.

Кстати, это вы серьезно мамаше насчет Лизаветы Николаевны? — спро­сил он.

Николай Всеволодович пристально и холодно посмотрел на него.

А, понимаю, чтобы только успокоить, ну да.

А если бы серьезно? — твердо спросил Николай Всеволодович.

Что ж, и с Богом, как в этих случаях говорится, делу не повредит (види­те, я не сказал: нашему делу, вы словцо наше не любите), а я. а я что ж, я к ва­шим услугам, сами знаете.

Вы думаете?

Я ничего, ничего не думаю, — заторопился, смеясь, Петр Степано­вич, — потому что знаю, вы о своих делах сами наперед обдумали и что у вас всё придумано. Я только про то, что я серьезно к вашим услугам, всегда и везде и во всяком случае, то есть во всяком, понимаете это?

Николай Всеволодович зевнул.

Надоел я вам, — вскочил вдруг Петр Степанович, схватывая свою кру­глую, совсем новую шляпу и как бы уходя, а между тем всё еще оставаясь и про­должая говорить беспрерывно, хотя и стоя, иногда шагая по комнате и в оду­шевленных местах разговора ударяя себя шляпой по коленке.

Я думал еще повеселить вас Лембками, — весело вскричал он.

Нет уж, после бы. Как, однако, здоровье Юлии Михайловны?

Какой это у вас у всех, однако, светский прием: вам до ее здоровья всё равно, что до здоровья серой кошки, а между тем спрашиваете. Я это хвалю. Здорова и вас уважает до суеверия, до суеверия многого от вас ожидает. О вос­кресном случае молчит и уверена, что вы всё сами победите одним появлением. Ей-Богу, она воображает, что вы уж Бог знает что можете. Впрочем, вы теперь загадочное и романическое лицо, пуще чем когда-нибудь — чрезвычайно вы­годное положение. Все вас ждут до невероятности. Я вот уехал — было горячо, а теперь еще пуще. Кстати, спасибо еще раз за письмо. Они все графа К. боятся. Знаете, они считают вас, кажется, за шпиона? Я поддакиваю, вы не сердитесь?

Ничего.

Это ничего; это в дальнейшем необходимо. У них здесь свои поряд­ки. Я, конечно, поощряю; Юлия Михайловна во главе, Гаганов тоже. Вы сме­етесь? Да ведь я с тактикой: я вру, вру, а вдруг и умное слово скажу, именно тогда, когда они все его ищут. Они окружат меня, а я опять начну врать. На меня уже все махнули; «со способностями, говорят, но с луны соскочил». Лембке меня в службу зовет, чтоб я выправился. Знаете, я его ужасно трети­рую, то есть компрометирую, так и лупит глаза. Юлия Михайловна поощряет. Да, кстати, Гаганов на вас ужасно сердится. Вчера в Духове говорил мне о вас прескверно. Я ему тотчас же всю правду, то есть, разумеется, не всю правду. Я у него целый день в Духове прожил. Славное имение, хороший дом.

Так он разве и теперь в Духове? — вдруг вскинулся Николай Всеволодо­вич, почти вскочив и сделав сильное движение вперед.

Нет, меня же и привез сюда давеча утром, мы вместе воротились, — проговорил Петр Степанович, как бы совсем не заметив мгновенного волне­ния Николая Всеволодовича. — Что это, я книгу уронил, — нагнулся он под­нять задетый им кипсек[406]. — «Женщины Бальзака», с картинками,[407] — развер­нул он вдруг, — не читал. Лембке тоже романы пишет.

Да? — спросил Николай Всеволодович, как бы заинтересовавшись.

На русском языке, потихоньку разумеется. Юлия Михайловна знает и позволяет. Колпак[408]; впрочем, с приемами; у них это выработано. Экая стро­гость форм, экая выдержанность! Вот бы нам что-нибудь в этом роде.

Вы хвалите администрацию?

Да еще же бы нет! Единственно, что в России есть натурального и до­стигнутого. не буду, не буду, — вскинулся он вдруг, — я не про то, о деликат­ном ни слова. Однако прощайте, вы какой-то зеленый.

Лихорадка у меня.

Можно поверить, ложитесь-ка. Кстати: здесь скопцы есть в уезде, любо­пытный народ.[409] Впрочем, потом. А впрочем, вот еще анекдотик: тут по уезду пехотный полк. В пятницу вечером я в Б—цах с офицерами пил. Там ведь у нас три приятеля, vous comprenez?[410] Об атеизме говорили и, уж разумеется, Бога раскассировали[411]. Рады, визжат. Кстати, Шатов уверяет, что если в России бунт начинать, то чтобы непременно начать с атеизма[412]. Может, и правда. Один седой бурбон капитан[413] сидел, сидел, всё молчал, ни слова не говорил, вдруг становит­ся среди комнаты и, знаете, громко так, как бы сам с собой: «Если Бога нет, то какой же я после того капитан?» Взял фуражку, развел руки и вышел.

Довольно цельную мысль выразил, — зевнул в третий раз Николай Все­володович.

Да? Я не понял; вас хотел спросить. Ну, что бы вам еще: интересная фа­брика Шпигулиных; тут, как вы знаете, пятьсот рабочих, рассадник холеры, не чистят пятнадцать лет и фабричных усчитывают; купцы-миллионеры. Уверяю вас, что между рабочими иные об Internationale имеют понятие[414]. Что, вы улыб­нулись? Сами увидите, дайте мне только самый, самый маленький срок! Я уже просил у вас срока, а теперь еще прошу, и тогда. а впрочем, виноват, не буду, не буду, я не про то, не морщитесь. Однако прощайте. Что ж я? — воротился он вдруг с дороги, — совсем забыл, самое главное: мне сейчас говорили, что наш ящик из Петербурга пришел.

То есть? — посмотрел Николай Всеволодович, не понимая.

То есть ваш ящик, ваши вещи, с фраками, панталонами и бельем; при­шел? Правда?

Да, мне что-то давеча говорили.

Ах, так нельзя ли сейчас!..

Спросите у Алексея.

Ну завтра, завтра? Там ведь с вашими вещами и мой пиджак, фрак и трое панталон, от Шармера[415], по вашей рекомендации, помните?

Я слышал, что вы здесь, говорят, джентльменничаете? — усмехнул­ся Николай Всеволодович. — Правда, что вы у берейтора верхом хотите учиться?[416]

Петр Степанович улыбнулся искривленною улыбкой.

Знаете, — заторопился он вдруг чрезмерно, каким-то вздрагивающим и пресекающимся голосом, — знаете, Николай Всеволодович, мы оставим на­счет личностей, не так ли, раз навсегда? Вы, разумеется, можете меня прези­рать сколько угодно, если вам так смешно, но все-таки бы лучше без личностей несколько времени, так ли?

Хорошо, я больше не буду, — промолвил Николай Всеволодович. Петр Степанович усмехнулся, стукнул по коленке шляпой, ступил с одной ноги на другую и принял прежний вид.

Здесь иные считают меня даже вашим соперником у Лизаветы Никола­евны, как же мне о наружности не заботиться? — засмеялся он. — Это кто же, однако, вам доносит ? Гм. Ровно восемь часов; ну, я в путь; я к Варваре Петров­не обещал зайти, но спасую[417], а вы ложитесь и завтра будете бодрее. На дворе дождь и темень, у меня, впрочем, извозчик, потому что на улицах здесь по но­чам неспокойно. Ах, как кстати: здесь в городе и около бродит теперь один Федька Каторжный, беглый из Сибири, представьте, мой бывший дворовый человек, которого папаша лет пятнадцать тому в солдаты упек и деньги взял. Очень замечательная личность.

Вы. с ним говорили? — вскинул глазами Николай Всеволодович.

Говорил. От меня не прячется. На всё готовая личность, на всё; за деньги разумеется, но есть и убеждения, в своем роде конечно. Ах да, вот и опять кста­ти: если вы давеча серьезно о том замысле, помните, насчет Лизаветы Никола­евны, то возобновляю вам еще раз, что и я тоже на всё готовая личность, во всех родах, каких угодно, и совершенно к вашим услугам. Что это, вы за палку хвата­етесь? Ах нет, вы не за палку. Представьте, мне показалось, что вы палку ищете?

Николай Всеволодович ничего не искал и ничего не говорил, но действи­тельно он привстал как-то вдруг, с каким-то странным движением в лице.

Если вам тоже понадобится что-нибудь насчет господина Гаганова, — брякнул вдруг Петр Степанович, уж прямехонько кивая на пресс-папье, — то, разумеется, я могу всё устроить и убежден, что вы меня не обойдете.

Он вдруг вышел, не дожидаясь ответа, но высунул еще раз голову из-за двери.

Я потому так, — прокричал он скороговоркой, — что ведь Шатов, на­пример, тоже не имел права рисковать тогда жизнью в воскресенье, когда к вам подошел, так ли? Я бы желал, чтобы вы это заметили.

Он исчез опять, не дожидаясь ответа.

IV

Может быть, он думал, исчезая, что Николай Всеволодович, оставшись один, начнет колотить кулаками в стену, и, уж конечно бы, рад был подсмот­реть, если б это было возможно. Но он очень бы обманулся: Николай Всево­лодович оставался спокоен. Минуты две он простоял у стола в том же положе­нии, по-видимому очень задумавшись; но вскоре вялая, холодная улыбка вы­давилась на его губах. Он медленно уселся на диван, на свое прежнее место в углу, и закрыл глаза, как бы от усталости. Уголок письма по-прежнему выгля­дывал из-под пресс-папье, но он и не пошевелился поправить.

Скоро он забылся совсем. Варвара Петровна, измучившая себя в эти дни заботами, не вытерпела и по уходе Петра Степановича, обещавшего к ней зайти и не сдержавшего обещания, рискнула сама навестить Nicolas, несмотря на неуказанное время. Ей всё мерещилось: не скажет ли он наконец чего-ни­будь окончательно? Тихо, как и давеча, постучалась она в дверь и, опять не по­лучая ответа, отворила сама. Увидав, что Nicolas сидит что-то слишком уж не­подвижно, она с бьющимся сердцем осторожно приблизилась сама к дивану. Ее как бы поразило, что он так скоро заснул и что может так спать, так пря­мо сидя и так неподвижно; даже дыхания почти нельзя было заметить. Лицо было бледное и суровое, но совсем как бы застывшее, недвижимое; брови не­много сдвинуты и нахмурены; решительно, он походил на бездушную воско­вую фигуру. Она простояла над ним минуты три, едва переводя дыхание, и вдруг ее обнял страх; она вышла на цыпочках, приостановилась в дверях, на­скоро перекрестила его и удалилась незамеченная, с новым тяжелым ощуще­нием и с новою тоской.

Проспал он долго, более часу, и всё в таком же оцепенении; ни один мус­кул лица его не двинулся, ни малейшего движения во всем теле не выказалось; брови были всё так же сурово сдвинуты. Если бы Варвара Петровна осталась еще на три минуты, то, наверно бы, не вынесла подавляющего ощущения этой летаргической неподвижности и разбудила его. Но он вдруг сам открыл гла­за и, по-прежнему не шевелясь, просидел еще минут десять, как бы упорно и любопытно всматриваясь в какой-то поразивший его предмет в углу комнаты, хотя там ничего не было[418] ни нового, ни особенного.

Наконец раздался тихий, густой звук больших стенных часов, пробивших один раз. С некоторым беспокойством повернул он голову взглянуть на ци­ферблат, но почти в ту же минуту отворилась задняя дверь, выходившая в ко­ридор, и показался камердинер Алексей Егорович. Он нес в одной руке теп­лое пальто, шарф и шляпу, а в другой серебряную тарелочку, на которой лежа­ла записка.

Половина десятого, — возгласил он тихим голосом и, сложив прине­сенное платье в углу на стуле, поднес на тарелке записку, маленькую бумажку, незапечатанную, с двумя строчками карандашом. Пробежав эти строки, Ни­колай Всеволодович тоже взял со стола карандаш, черкнул в конце записки два слова и положил обратно на тарелку.

Передать тотчас же, как я выйду, и одеваться, — сказал он, вставая с ди­вана.

Заметив, что на нем легкий бархатный пиджак, он подумал и велел подать себе другой, суконный сюртук, употреблявшийся для более церемонных ве­черних визитов. Наконец, одевшись совсем и надев шляпу, он запер дверь, в которую входила к нему Варвара Петровна, и, вынув из-под пресс-папье спря­танное письмо, молча вышел в коридор в сопровождении Алексея Егорови­ча. Из коридора вышли на узкую каменную заднюю лестницу и спустились в сени, выходившие прямо в сад. В углу в сенях стояли припасенные фонарик и большой зонтик.

По чрезвычайному дождю грязь по здешним улицам нестерпимая, — доложил Алексей Егорович, в виде отдаленной попытки в последний раз от­клонить барина от путешествия. Но барин, развернув зонтик, молча вышел в темный, как погреб, отсырелый и мокрый старый сад. Ветер шумел и качал вершинами полуобнаженных деревьев, узенькие песочные дорожки были топ­ки и скользки. Алексей Егорович шел как был, во фраке и без шляпы, освещая путь шага на три вперед фонариком.

Не заметно ли будет? — спросил вдруг Николай Всеволодович.

Из окошек заметно не будет, окромя того, что заранее всё предусмотре­но, — тихо и размеренно ответил слуга.

Матушка почивает ?

Заперлись, по обыкновению последних дней, ровно в девять часов и узнать теперь для них ничего невозможно. В каком часу вас прикажете ожи­дать? — прибавил он, осмеливаясь сделать вопрос.

В час, в половине второго, не позже двух.

Слушаю-с.

Обойдя извилистыми дорожками весь сад, который оба знали наизусть, они дошли до каменной садовой ограды и тут, в самом углу стены, отыскали маленькую дверцу, выводившую в тесный и глухой переулок, почти всегда за­пертую, но ключ от которой оказался теперь в руках Алексея Егоровича.

Не заскрипела бы дверь? — осведомился опять Николай Всеволодович.

Но Алексей Егорович доложил, что вчера еще смазана маслом, «равно и

сегодня». Он весь уже успел измокнуть. Отперев дверцу, он подал ключ Ни­колаю Всеволодовичу.

Если изволили предпринять путь отдаленный, то докладываю, будучи неуверен в здешнем народишке, в особенности по глухим переулкам, а паче всего за рекой, — не утерпел он еще раз. Это был старый слуга, бывший дядь­ка Николая Всеволодовича, когда-то нянчивший его на руках, человек серьез­ный и строгий, любивший послушать и почитать от божественного.

Не беспокойся, Алексей Егорыч.

Благослови вас Бог, сударь, но при начинании лишь добрых дел.

Как? — остановился Николай Всеволодович, уже перешагнув в переулок.

Алексей Егорович твердо повторил свое желание; никогда прежде он не

решился бы его выразить в таких словах вслух пред своим господином.

Николай Всеволодович запер дверь, положил ключ в карман и пошел по проулку, увязая с каждым шагом вершка на три в грязь. Он вышел наконец в длинную и пустынную улицу на мостовую. Город был известен ему как пять пальцев; но Богоявленская улица была всё еще далеко. Было более десяти ча­сов, когда он остановился наконец пред запертыми воротами темного ста­рого дома Филипповых. Нижний этаж теперь, с выездом Лебядкиных, сто­ял совсем пустой, с заколоченными окнами, но в мезонине у Шатова светился огонь. Так как не было колокольчика, то он начал бить в ворота рукой. Отво­рилось оконце, и Шатов выглянул на улицу; темень была страшная, и разгля­деть было мудрено; Шатов разглядывал долго, с минуту.

Это вы? — спросил он вдруг.

Я, — ответил незваный гость.

Шатов захлопнул окно, сошел вниз и отпер ворота. Николай Всеволодо­вич переступил через высокий порог и, не сказав ни слова, прошел мимо, пря­мо во флигель к Кириллову.

V

Тут всё было отперто и даже не притворено. Сени и первые две комнаты были темны, но в последней, в которой Кириллов жил и пил чай, сиял свет и слышался смех и какие-то странные вскрикивания. Николай Всеволодович пошел на свет, но, не входя, остановился на пороге. Чай был на столе. Сре­ди комнаты стояла старуха, хозяйская родственница, простоволосая, в одной юбке, в башмаках на босу ногу и в заячьей куцавейке. На руках у ней был по- луторагодовой ребенок, в одной рубашонке, с голыми ножками, с разгорев­шимися щечками, с белыми всклоченными волосками, только что из колыбе­ли. Он, должно быть, недавно расплакался; слезки стояли еще под глазами; но в эту минуту тянулся ручонками, хлопал в ладошки и хохотал, как хохочут ма­ленькие дети, с захлипом. Пред ним Кириллов бросал о пол большой резино­вый красный мяч; мяч отпрыгивал до потолка, падал опять, ребенок кричал: «Мя, мя!» Кириллов ловил «мя» и подавал ему, тот бросал уже сам своими неловкими ручонками, а Кириллов бежал опять подымать. Наконец «мя» за­катился под шкаф. «Мя, мя!» — кричал ребенок. Кириллов припал к полу и протянулся, стараясь из-под шкафа достать «мя» рукой. Николай Всеволодо­вич вошел в комнату; ребенок, увидев его, припал к старухе и закатился дол­гим детским плачем; та тотчас же его вынесла.

Ставрогин? — сказал Кириллов, приподымаясь с полу с мячом в руках, без малейшего удивления к неожиданному визиту. — Хотите чаю?

Он приподнялся совсем.

Очень, не откажусь, если теплый, — сказал Николай Всеволодович, — я весь промок.

Теплый, горячий даже, — с удовольствием подтвердил Кириллов, — са­дитесь: вы грязны, ничего; пол я потом мокрою тряпкой.

Николай Всеволодович уселся и почти залпом выпил налитую чашку.

Еще? — спросил Кириллов.

Благодарю.

Кириллов, до сих пор не садившийся, тотчас же сел напротив и спросил:

Вы что пришли?

По делу. Вот прочтите это письмо, от Гаганова; помните, я вам говорил в Петербурге.

Кириллов взял письмо, прочел, положил на стол и смотрел в ожидании.

Этого Гаганова, — начал объяснять Николай Всеволодович, — как вы знаете, я встретил месяц тому, в Петербурге, в первый раз в жизни. Мы столк­нулись раза три в людях. Не знакомясь со мной и не заговаривая, он нашел-та­ки возможность быть очень дерзким. Я вам тогда говорил; но вот чего вы не знаете: уезжая тогда из Петербурга раньше меня, он вдруг прислал мне пись­мо, хотя и не такое, как это, но, однако, неприличное в высшей степени и уже тем странное, что в нем совсем не объяснено было повода, по которому оно писано. Я ответил ему тотчас же, тоже письмом, и совершенно откровенно вы­сказал, что, вероятно, он на меня сердится за происшествие с его отцом, четы­ре года назад, здесь в клубе, и что я с моей стороны готов принести ему всевоз­можные извинения на том основании, что поступок мой был неумышленный и произошел в болезни. Я просил его взять мои извинения в соображение. Он не ответил и уехал; но вот теперь я застаю его здесь уже совсем в бешенст­ве. Мне передали несколько публичных отзывов его обо мне, совершенно ру­гательных и с удивительными обвинениями. Наконец, сегодня приходит это письмо, какого, верно, никто никогда не получал, с ругательствами и с выра­жениями: «ваша битая рожа». Я пришел, надеясь, что вы не откажетесь в се­кунданты.

Вы сказали, письма никто не получал, — заметил Кириллов, — в бе­шенстве можно; пишут не раз. Пушкин Геккерну написал[419]. Хорошо, пойду. Говорите: как?

Николай Всеволодович объяснил, что желает завтра же и чтобы непременно начать с возобновления извинений и даже с обещания вторичного письма с из­винениями, но с тем, однако, что и Гаганов, с своей стороны, обещал бы не пи­сать более писем. Полученное же письмо будет считаться как не бывшее вовсе.

Слишком много уступок, не согласится, — проговорил Кириллов.

Я прежде всего пришел узнать, согласитесь ли вы понести туда такие условия?

Я понесу. Ваше дело. Но он не согласится.

Знаю, что не согласится.

Он драться хочет. Говорите, как драться.

В том и дело, что я хотел бы завтра непременно всё кончить. Часов в де­вять утра вы у него. Он выслушает и не согласится, но сведет вас с своим се­кундантом, — положим, часов около одиннадцати. Вы с тем порешите, и затем в час или в два чтобы быть всем на месте. Пожалуйста, постарайтесь так сде­лать. Оружие, конечно, пистолеты, и особенно вас прошу устроить так: опре­делить барьер в десять шагов; затем вы ставите нас каждого в десяти шагах от барьера, и по данному знаку мы сходимся. Каждый должен непременно дойти до своего барьера, но выстрелить может и раньше, на ходу. Вот и всё, я думаю.

Десять шагов между барьерами близко, — заметил Кириллов.

Ну двенадцать, только не больше, вы понимаете, что он хочет драться серьезно. Умеете вы зарядить пистолет?

Умею. У меня есть пистолеты; я дам слово, что вы из них не стреляли. Его секундант тоже слово про свои; две пары, и мы сделаем чет и нечет, его или нашу?

Прекрасно.

Хотите посмотреть пистолеты?

Пожалуй.

Кириллов присел на корточки пред своим чемоданом в углу, всё еще не ра­зобранным, но из которого вытаскивались вещи по мере надобности. Он вы­тащил со дна ящик пальмового дерева, внутри отделанный красным бархатом, и из него вынул пару щегольских, чрезвычайно дорогих пистолетов.

Есть всё: порох, пули, патроны. У меня еще револьвер; постойте.

Он полез опять в чемодан и вытащил другой ящик с шестиствольным аме­риканским револьвером.

У вас довольно оружия, и очень дорогого.

Очень. Чрезвычайно.

Бедный, почти нищий, Кириллов, никогда, впрочем, и не замечавший сво­ей нищеты, видимо с похвальбой показывал теперь свои оружейные драго­ценности, без сомнения приобретенные с чрезвычайными пожертвованиями.

Вы всё еще в тех же мыслях? — спросил Ставрогин после минутного молчания и с некоторою осторожностию.

В тех же, — коротко ответил Кириллов, тотчас же по голосу угадав, о чем спрашивают, и стал убирать со стола оружие.

Когда же? — еще осторожнее спросил Николай Всеволодович, опять после некоторого молчания.

Кириллов между тем уложил оба ящика в чемодан и уселся на прежнее место.

Это не от меня, как знаете; когда скажут, — пробормотал он, как бы не­сколько тяготясь вопросом, но в то же время с видимою готовностию отвечать на все другие вопросы. На Ставрогина он смотрел, не отрываясь, своими черными глазами без блеску, с каким-то спокойным, но добрым и приветливым чувством.

Я, конечно, понимаю застрелиться, — начал опять, несколько нахму­рившись, Николай Всеволодович, после долгого, трехминутного задумчиво­го молчания, — я иногда сам представлял, и тут всегда какая-то новая мысль: если бы сделать злодейство или, главное, стыд, то есть позор, только очень подлый и. смешной, так что запомнят люди на тысячу лет и плевать будут ты­сячу лет, и вдруг мысль: «Один удар в висок, и ничего не будет». Какое дело тогда до людей и что они будут плевать тысячу лет, не так ли?

Вы называете, что это новая мысль? — проговорил Кириллов подумав.

Я. не называю. когда я подумал однажды, то почувствовал совсем но­вую мысль.

«Мысль почувствовали»? — переговорил Кириллов. — Это хорошо. Есть много мыслей, которые всегда и которые вдруг станут новые. Это верно. Я много теперь как в первый раз вижу.[420]

Положим, вы жили на луне, — перебил Ставрогин, не слушая и продол­жая свою мысль, — вы там, положим, сделали все эти смешные пакости. Вы знаете наверно отсюда, что там будут смеяться и плевать на ваше имя тысячу лет, вечно, во всю луну. Но теперь вы здесь и смотрите на луну отсюда: какое вам дело здесь до всего того, что вы там наделали и что тамошние будут пле­вать на вас тысячу лет, не правда ли?[421]

Не знаю, — ответил Кириллов, — я на луне не был, — прибавил он без всякой иронии, единственно для обозначения факта.

Чей это давеча ребенок?

Старухина свекровь приехала; нет, сноха. всё равно. Три дня. Лежит больная, с ребенком; по ночам кричит очень, живот. Мать спит, а старуха при­носит; я мячом. Мяч из Гамбурга. Я в Гамбурге купил, чтобы бросать и ловить: укрепляет спину. Девочка.

Вы любите детей?

Люблю, — отозвался Кириллов довольно, впрочем, равнодушно.

Стало быть, и жизнь любите?

Да, люблю и жизнь, а что?

Если решились застрелиться.

Что же? Почему вместе? Жизнь особо, а то особо. Жизнь есть, а смер­ти нет совсем.

Вы стали веровать в будущую вечную жизнь?

Нет, не в будущую вечную, а в здешнюю вечную. Есть минуты, вы дохо­дите до минут, и время вдруг останавливается и будет вечно.

Вы надеетесь дойти до такой минуты?

Да.

Это вряд ли в наше время возможно, — тоже без всякой иронии ото­звался Николай Всеволодович, медленно и как бы задумчиво. — В Апокалип­сисе ангел клянется, что времени больше не будет[422].

Знаю. Это очень там верно; отчетливо и точно. Когда весь человек счастья достигнет, то времени больше не будет, потому что не надо. Очень верная мысль.

Куда ж его спрячут?

Никуда не спрячут. Время не предмет, а идея. Погаснет в уме[423].

Старые философские места, одни и те же с начала веков, — с каким-то брезгливым сожалением пробормотал Ставрогин.

Одни и те же! Одни и те же с начала веков, и никаких других никогда! — подхватил Кириллов с сверкающим взглядом, как будто в этой идее заключа­лась чуть не победа.

Вы, кажется, очень счастливы, Кириллов?

Да, очень счастлив, — ответил тот, как бы давая самый обыкновенный ответ.

Но вы так недавно еще огорчались, сердились на Липутина?

Гм. я теперь не браню. Я еще не знал тогда, что был счастлив. Видали вы лист, с дерева лист?

Видал.

Я видел недавно желтый, немного зеленого, с краев подгнил. Ветром носило. Когда мне было десять лет, я зимой закрывал глаза нарочно и пред­ставлял лист — зеленый, яркий с жилками, и солнце блестит. Я открывал глаза и не верил, потому что очень хорошо, и опять закрывал.

Это что же, аллегория?

Н-нет. зачем? Я не аллегорию, я просто лист, один лист. Лист хорош. Всё хорошо.

Всё?

Всё. Человек несчастлив потому, что не знает, что он счастлив; только потому. Это всё, всё! Кто узнает, тотчас сейчас станет счастлив, сию минуту. Эта свекровь умрет, а девочка останется — всё хорошо. Я вдруг открыл.

А кто с голоду умрет, а кто обидит и обесчестит девочку — это хорошо?

Хорошо. И кто размозжит голову за ребенка, и то хорошо; и кто не раз­мозжит, и то хорошо. Всё хорошо, всё. Всем тем хорошо, кто знает, что всё хо­рошо. Если б они знали, что им хорошо, то им было бы хорошо, но пока они не знают, что им хорошо, то им будет нехорошо. Вот вся мысль, вся, больше нет никакой!

Когда же вы узнали, что вы так счастливы?

На прошлой неделе во вторник, нет, в среду, потому что уже была сре­да, ночью.

По какому же поводу?

Не помню, так; ходил по комнате. всё равно. Я часы остановил, было тридцать семь минут третьего.

В эмблему того, что время должно остановиться?

Кириллов промолчал.

Они нехороши, — начал он вдруг опять, — потому что не знают, что они хороши. Когда узнают, то не будут насиловать девочку. Надо им узнать, что они хороши, и все тотчас же станут хороши, все до единого.

Вот вы узнали же, стало быть, вы хороши?

Я хорош.

С этим я, впрочем, согласен, — нахмуренно пробормотал Ставрогин.

Кто научит, что все хороши, тот мир закончит.

Кто учил, того распяли.

Он придет, и имя ему человекобог[424].

Богочеловек?

Человекобог, в этом разница.

Уж не вы ли и лампадку зажигаете?

Да, это я зажег.

Уверовали?

Старуха любит, чтобы лампадку. а ей сегодня некогда, — пробормо­тал Кириллов.

А сами еще не молитесь?

Я всему молюсь. Видите, паук ползет по стене, я смотрю и благодарен ему за то, что ползет.

Глаза его опять загорелись. Он всё смотрел прямо на Ставрогина, взглядом твердым и неуклонным. Ставрогин нахмуренно и брезгливо следил за ним, но насмешки в его взгляде не было.

Бьюсь об заклад, что когда я опять приду, то вы уж и в Бога уверуете, — проговорил он, вставая и захватывая шляпу.

Почему? — привстал и Кириллов.

Если бы вы узнали, что вы в Бога веруете, то вы бы и веровали; но так как вы еще не знаете, что вы в Бога веруете, то вы и не веруете, — усмехнулся Николай Всеволодович.

Это не то, — обдумал Кириллов, — перевернули мысль. Светская шут­ка. Вспомните, что вы значили в моей жизни, Ставрогин.

Прощайте, Кириллов.

Приходите ночью; когда?

Да уж вы не забыли ли про завтрашнее?

Ах, забыл, будьте покойны, не просплю; в девять часов. Я умею просы­паться, когда хочу. Я ложусь и говорю: в семь часов, и проснусь в семь часов; в десять часов — и проснусь в десять часов.

Замечательные у вас свойства, — поглядел на его бледное лицо Нико­лай Всеволодович.

Я пойду отопру ворота.

Не беспокойтесь, мне отопрет Шатов.

А, Шатов. Хорошо, прощайте.

VI

Крыльцо пустого дома, в котором квартировал Шатов, было не заперто; но, взобравшись в сени, Ставрогин очутился в совершенном мраке и стал ис­кать рукой лестницу в мезонин. Вдруг сверху отворилась дверь и показался свет; Шатов сам не вышел, а только свою дверь отворил. Когда Николай Все­володович стал на пороге его комнаты, то разглядел его в углу у стола, стоя­щего в ожидании.

Вы примете меня по делу? — спросил он с порога.

Войдите и садитесь, — отвечал Шатов, — заприте дверь, постойте, я сам.

Он запер дверь на ключ, воротился к столу и сел напротив Николая Всево­лодовича. В эту неделю он похудел, а теперь, казалось, был в жару.

Вы меня измучили, — проговорил он потупясь, тихим полушепотом, — зачем вы не приходили?

Вы так уверены были, что я приду?

Да, постойте, я бредил. может, и теперь брежу. Постойте.

Он привстал и на верхней из своих трех полок с книгами, с краю, захватил какую-то вещь. Это был револьвер.

В одну ночь я бредил, что вы придете меня убивать, и утром рано у без­дельника Лямшина купил револьвер на последние деньги; я не хотел вам да­ваться. Потом я пришел в себя. У меня ни пороху, ни пуль; с тех пор так и ле­жит на полке. Постойте.

Он привстал и отворил было форточку.

Не выкидывайте, зачем? — остановил Николай Всеволодович. — Он денег стоит, а завтра люди начнут говорить, что у Шатова под окном валяются револьверы. Положите опять, вот так, садитесь. Скажите, зачем вы точно кае­тесь предо мной в вашей мысли, что я приду вас убить? Я и теперь не мириться пришел, а говорить о необходимом. Разъясните мне, во-первых, вы меня уда­рили не за связь мою с вашею женой?

Вы сами знаете, что нет, — опять потупился Шатов.

И не потому, что поверили глупой сплетне насчет Дарьи Павловны?

Нет, нет, конечно, нет! Глупость! Сестра мне с самого начала сказа­ла. — с нетерпением и резко проговорил Шатов, чуть-чуть даже топнув но­гой.

Стало быть, и я угадал, и вы угадали, — спокойным тоном продолжал Ставрогин, — вы правы: Марья Тимофеевна Лебядкина — моя законная, об­венчанная со мною жена, в Петербурге, года четыре с половиной назад. Ведь вы меня за нее ударили?

Шатов, совсем пораженный, слушал и молчал.

Я угадал и не верил, — пробормотал он наконец, странно смотря на Ставрогина.

И ударили?

Шатов вспыхнул и забормотал почти без связи:

Я за ваше падение. за ложь. Я не для того подходил, чтобы вас нака­зать; когда я подходил, я не знал, что ударю. Я за то, что вы так много значи­ли в моей жизни. Я.

Понимаю, понимаю, берегите слова. Мне жаль, что вы в жару; у меня са­мое необходимое дело.

Я слишком долго вас ждал, — как-то весь чуть не затрясся Шатов и при­встал было с места, — говорите ваше дело, я тоже скажу. потом.

Он сел.

Это дело не из той категории, — начал Николай Всеволодович, пригля­дываясь к нему с любопытством, — по некоторым обстоятельствам я прину­жден был сегодня же выбрать такой час и идти к вам предупредить, что, может быть, вас убьют.

Шатов дико смотрел на него.

Я знаю, что мне могла бы угрожать опасность, — проговорил он разме­ренно, — но вам, вам-то почему это может быть известно?

Потому что я тоже принадлежу к ним, как и вы, и такой же член их об­щества, как и вы.

Вы. вы член общества?

Я по глазам вашим вижу, что вы всего от меня ожидали, только не это­го, — чуть-чуть усмехнулся Николай Всеволодович, — но позвольте, стало быть, вы уже знали, что на вас покушаются?

И не думал. И теперь не думаю, несмотря на ваши слова, хотя. хотя кто ж тут с этими дураками может в чем-нибудь заручиться! — вдруг вскричал он в бешенстве, ударив кулаком по столу. — Я их не боюсь! Я с ними разорвал. Этот забегал ко мне четыре раза и говорил, что можно. но, — посмотрел он на Ставрогина, — что ж, собственно, вам тут известно?

Не беспокойтесь, я вас не обманываю, — довольно холодно продолжал Ставрогин, с видом человека, исполняющего только обязанность. — Вы экза­менуете, что мне известно? Мне известно, что вы вступили в это общество за границей, два года тому назад, и еще при старой его организации, как раз пред вашею поездкой в Америку и, кажется, тотчас же после нашего последнего разговора, о котором вы так много написали мне из Америки в вашем письме. Кстати, извините, что я не ответил вам тоже письмом, а ограничился.

Высылкой денег; подождите, — остановил Шатов, поспешно выдви­нул из стола ящик и вынул из-под бумаг радужный кредитный билет[425], — вот, возьмите, сто рублей, которые вы мне выслали; без вас я бы там погиб. Я долго бы не отдал, если бы не ваша матушка: эти сто рублей подарила она мне девять месяцев назад на бедность, после моей болезни. Но продолжай­те, пожалуйста.

Он задыхался.

В Америке вы переменили ваши мысли и, возвратясь в Швейцарию, хо­тели отказаться. Они вам ничего не ответили, но поручили принять здесь, в России, от кого-то какую-то типографию и хранить ее до сдачи лицу, которое к вам от них явится. Я не знаю всего в полной точности, но ведь в главном, ка­жется, так? Вы же, в надежде или под условием, что это будет последним их требованием и что вас после того отпустят совсем, взялись. Всё это, так ли, нет ли, узнал я не от них, а совсем случайно. Но вот чего вы, кажется, до сих пор не знаете: эти господа вовсе не намерены с вами расстаться.

Это нелепость! — завопил Шатов. — Я объявил честно, что я расхо­жусь с ними во всем! Это мое право, право совести и мысли. Я не потерплю! Нет силы, которая бы могла.

Знаете, вы не кричите, — очень серьезно остановил его Николай Всево­лодович, — этот Верховенский такой человечек, что, может быть, нас теперь подслушивает, своим или чужим ухом, в ваших же сенях, пожалуй. Даже пья­ница Лебядкин чуть ли не обязан был за вами следить, а вы, может быть, за ним, не так ли? Скажите лучше: согласился теперь Верховенский на ваши ар­гументы или нет?

Он согласился; он сказал, что можно и что я имею право.

Ну, так он вас обманывает. Я знаю, что даже Кириллов, который к ним почти вовсе не принадлежит, доставил об вас сведения; а агентов у них мно­го, даже таких, которые и не знают, что служат обществу. За вами всегда над­сматривали. Петр Верховенский, между прочим, приехал сюда за тем, что­бы порешить ваше дело совсем, и имеет на то полномочие, а именно: истре­бить вас в удобную минуту, как слишком много знающего и могущего донести.

Повторяю вам, что это наверно; и позвольте прибавить, что они почему-то со­вершенно убеждены, что вы шпион и если еще не донесли, то донесете. Прав­да это?

Шатов скривил рот, услыхав такой вопрос, высказанный таким обыкно­венным тоном.

Если б я и был шпион, то кому доносить? — злобно проговорил он, не отвечая прямо. — Нет, оставьте меня, к черту меня! — вскричал он, вдруг схватываясь за первоначальную, слишком потрясшую его мысль, по всем при­знакам несравненно сильнее, чем известие о собственной опасности. — Вы, вы, Ставрогин, как могли вы затереть себя в такую бесстыдную, бездарную ла­кейскую нелепость! Вы член их общества! Это ли подвиг Николая Ставроги- на! — вскричал он чуть не в отчаянии.

Он даже сплеснул руками, точно ничего не могло быть для него горше и безотраднее такого открытия.

Извините, — действительно удивился Николай Всеволодович, — но вы, кажется, смотрите на меня как на какое-то солнце, а на себя как на какую- то букашку сравнительно со мной. Я заметил это даже по вашему письму из Америки.

Вы. вы знаете. Ах, бросим лучше обо мне совсем, совсем! — оборвал вдруг Шатов. — Если можете что-нибудь объяснить о себе, то объясните. На мой вопрос! — повторял он в жару.

С удовольствием. Вы спрашиваете: как мог я затереться в такую трущо­бу? После моего сообщения я вам даже обязан некоторою откровенностию по этому делу. Видите, в строгом смысле я к этому обществу совсем не принад­лежу, не принадлежал и прежде и гораздо более вас имею права их оставить, потому что и не поступал. Напротив, с самого начала заявил, что я им не то­варищ, а если и помогал случайно, то только так, как праздный человек. Я от­части участвовал в переорганизации общества по новому плану, и только. Но они теперь одумались и решили про себя, что и меня отпустить опасно, и, ка­жется, я тоже приговорен.

О, у них всё смертная казнь и всё на предписаниях, на бумагах с печа­тями, три с половиной человека подписывают. И вы верите, что они в состоя­нии!

Тут отчасти вы правы, отчасти нет, — продолжал с прежним равноду­шием, даже вяло Ставрогин. — Сомнения нет, что много фантазии, как и все­гда в этих случаях: кучка преувеличивает свой рост и значение. Если хотите, то, по-моему, их всего и есть один Петр Верховенский, и уж он слишком добр, что почитает себя только агентом своего общества. Впрочем, основная идея не глупее других в этом роде. У них связи с Internationale; они сумели завести агентов в России, даже наткнулись на довольно оригинальный прием.[426] но, ра­зумеется, только теоретически. Что же касается до их здешних намерений, то ведь движение нашей русской организации такое дело темное и почти всегда такое неожиданное, что действительно у нас всё можно попробовать. Заметь­те, что Верховенский человек упорный.

Этот клоп, невежда, дуралей, не понимающий ничего в России! — злоб­но вскричал Шатов.

Вы его мало знаете. Это правда, что вообще все они мало понимают в России, но ведь разве только немножко меньше, чем мы с вами; и притом Вер­ховенский энтузиаст.

Верховенский энтузиаст ?

О да. Есть такая точка, где он перестает быть шутом и обращается в. полупомешанного. Попрошу вас припомнить одно собственное выражение ваше: «Знаете ли, как может быть силен один человек?» Пожалуйста, не смей­тесь, он очень в состоянии спустить курок. Они уверены, что я тоже шпион. Все они, от неуменья вести дело, ужасно любят обвинять в шпионстве.

Но ведь вы не боитесь?

Н-нет. Я не очень боюсь. Но ваше дело совсем другое. Я вас предупре­дил, чтобы вы все-таки имели в виду. По-моему, тут уж нечего обижаться, что опасность грозит от дураков; дело не в их уме: и не на таких, как мы с вами, у них подымалась рука. А впрочем, четверть двенадцатого, — посмотрел он на часы и встал со стула, — мне хотелось бы сделать вам один совсем посторонний вопрос.

Ради Бога! — воскликнул Шатов, стремительно вскакивая с места.

То есть? — вопросительно посмотрел Николай Всеволодович.

Делайте, делайте ваш вопрос, ради Бога, — в невыразимом волнении повторял Шатов, — но с тем, что и я вам сделаю вопрос. Я умоляю, что вы по­зволите. я не могу. делайте ваш вопрос!

Ставрогин подождал немного и начал:

Я слышал, что вы имели здесь некоторое влияние на Марью Тимофеев­ну и что она любила вас видеть и слушать. Так ли это?

Да. слушала. — смутился несколько Шатов.

Я имею намерение на этих днях публично объявить здесь в городе о браке моем с нею.

Разве это возможно? — прошептал чуть не в ужасе Шатов.

То есть в каком же смысле? Тут нет никаких затруднений; свидетели брака здесь. Всё это произошло тогда в Петербурге совершенно законным и спокойным образом, а если не обнаруживалось до сих пор, то потому только, что двое единственных свидетелей брака, Кириллов и Петр Верховенский, и, наконец, сам Лебядкин (которого я имею удовольствие считать теперь моим родственником) дали тогда слово молчать.

Я не про то. Вы говорите так спокойно. но продолжайте! Послушай­те, вас ведь не силой принудили к этому браку, ведь нет?

Нет, меня никто не принуждал силой, — улыбнулся Николай Всеволо­дович на задорную поспешность Шатова.

А что она там про ребенка своего толкует ? — торопился в горячке и без связи Шатов.

Про ребенка своего толкует? Ба! Я не знал, в первый раз слышу. У ней не было ребенка и быть не могло: Марья Тимофеевна девица.

А! Так я и думал! Слушайте!

Что с вами, Шатов?

Шатов закрыл лицо руками, повернулся, но вдруг крепко схватил за пле­чо Ставрогина.

Знаете ли, знаете ли вы по крайней мере, — прокричал он, — для чего вы всё это наделали и для чего решаетесь на такую кару теперь?

Ваш вопрос умен и язвителен, но я вас тоже намерен удивить: да, я по­чти знаю, для чего я тогда женился и для чего решаюсь на такую «кару» те­перь, как вы выразились.

Оставим это. об этом после, подождите говорить; будем о главном, о главном: я вас ждал два года.

Да?

Я вас слишком давно ждал, я беспрерывно думал о вас. Вы единый чело­век, который бы мог. Я еще из Америки вам писал об этом.

Я очень помню ваше длинное письмо.

Длинное, чтобы быть прочитанным? Согласен; шесть почтовых листов. Молчите, молчите! Скажите: можете вы уделить мне еще десять минут, но те­перь же, сейчас же. Я слишком долго вас ждал!

Извольте, уделю полчаса, но только не более, если это для вас возможно.

И с тем, однако, — подхватил яростно Шатов, — чтобы вы переменили ваш тон. Слышите, я требую, тогда как должен молить. Понимаете ли вы, что значит требовать, тогда как должно молить?

Понимаю, что таким образом вы возноситесь над всем обыкновенным для более высших целей, — чуть-чуть усмехнулся Николай Всеволодович, — я с прискорбием тоже вижу, что вы в лихорадке.

Я уважения прошу к себе, требую! — кричал Шатов, — не к моей лич­ности, — к черту ее, — а к другому, на это только время, для нескольких слов. Мы два существа и сошлись в беспредельности. в последний раз в мире. Оставьте ваш тон и возьмите человеческий! Заговорите хоть раз в жизни го­лосом человеческим. Я не для себя, а для вас. Понимаете ли, что вы должны простить мне этот удар по лицу уже по тому одному, что я дал вам случай по­знать при этом вашу беспредельную силу. Опять вы улыбаетесь вашею брез­гливою светскою улыбкой. О, когда вы поймете меня! Прочь барича! Пойми­те же, что я этого требую, требую, иначе не хочу говорить, не стану ни за что!

Исступление его доходило до бреду; Николай Всеволодович нахмурился и как бы стал осторожнее.

Если я уж остался на полчаса, — внушительно и серьезно промолвил он, — тогда как мне время так дорого, то поверьте, что намерен слушать вас по крайней мере с интересом и. и убежден, что услышу от вас много нового.

Он сел на стул.

Садитесь! — крикнул Шатов и как-то вдруг сел и сам.

Позвольте, однако, напомнить, — спохватился еще раз Ставрогин, — что я начал было целую к вам просьбу насчет Марьи Тимофеевны, для нее по крайней мере очень важную.

Ну? — нахмурился вдруг Шатов с видом человека, которого вдруг пере­били на самом важном месте и который хоть и глядит на вас, но не успел еще понять вашего вопроса.

И вы мне не дали докончить, — договорил с улыбкой Николай Всево­лодович.

Э, ну вздор, потом! — брезгливо отмахнулся рукой Шатов, осмыслив наконец претензию, и прямо перешел к своей главной теме.

VII

Знаете ли вы, — начал он почти грозно, принагнувшись вперед на сту­ле, сверкая взглядом и подняв перст правой руки вверх пред собою (очевид­но, не примечая этого сам), — знаете ли вы, кто теперь на всей земле единст­венный народ-«богоносец», грядущий обновить и спасти мир именем ново­го бога и кому единому даны ключи жизни и нового слова. Знаете ли вы, кто этот народ и как ему имя?

По вашему приему я необходимо должен заключить, и, кажется, как можно скорее, что это народ русский.

И вы уже смеетесь, о племя! — рванулся было Шатов.

Успокойтесь, прошу вас; напротив, я именно ждал чего-нибудь в этом роде.

Ждали в этом роде? А самому вам незнакомы эти слова?

Очень знакомы; я слишком предвижу, к чему вы клоните. Вся ваша фра­за и даже выражение народ-«богоносец» есть только заключение нашего с вами разговора, происходившего с лишком два года назад, за границей, неза­долго пред вашим отъездом в Америку. По крайней мере сколько я могу те­перь припомнить.

Это ваша фраза целиком, а не моя. Ваша собственная, а не одно только заключение нашего разговора. «Нашего» разговора совсем и не было: был учитель, вещавший огромные слова, и был ученик, воскресший из мертвых. Я тот ученик, а вы учитель.

Но если припомнить, вы именно после слов моих как раз и вошли в то общество и только потом уехали в Америку.

Да, и я вам писал о том из Америки; я вам обо всем писал. Да, я не мог тотчас же оторваться с кровью от того, к чему прирос с детства, на что пошли все восторги моих надежд и все слезы моей ненависти. Трудно менять богов. Я не поверил вам тогда, потому что не хотел верить, и уцепился в последний раз за этот помойный клоак. Но семя осталось и возросло.[427] Серьезно, ска­жите серьезно, не дочитали письма моего из Америки? Может быть, не чита­ли вовсе?

Я прочел из него три страницы, две первые и последнюю, и, кроме того, бегло переглядел средину[428]. Впрочем, я всё собирался.

Э, всё равно, бросьте, к черту! — махнул рукой Шатов. — Если вы от­ступились теперь от тогдашних слов про народ, то как могли вы их тогда выго­ворить?.. Вот что давит меня теперь.

Не шутил же я с вами и тогда; убеждая вас, я, может, еще больше хлопо­тал о себе, чем о вас, — загадочно произнес Ставрогин.

Не шутили! В Америке я лежал три месяца на соломе, рядом с одним. несчастным, и узнал от него, что в то же самое время, когда вы насаждали в моем сердце Бога и родину, — в то же самое время, даже, может быть, в те же самые дни, вы отравили сердце этого несчастного, этого маньяка, Кириллова, ядом. Вы утверждали в нем ложь и клевету и довели разум его до исступления. По­дите взгляните на него теперь, это ваше создание. Впрочем, вы видели.

Во-первых, замечу вам, что сам Кириллов сейчас только сказал мне, что он счастлив и что он прекрасен. Ваше предположение о том, что всё это прои­зошло в одно и то же время, почти верно; ну, и что же из всего этого? Повто­ряю, я вас, ни того, ни другого, не обманывал.

Вы атеист ? Теперь атеист ?

Да.

А тогда?

Точно так же, как и тогда.

Я не к себе просил у вас уважения, начиная разговор; с вашим умом вы бы могли понять это, — в негодовании пробормотал Шатов.

Я не встал с первого вашего слова, не закрыл разговора, не ушел от вас, а сижу до сих пор и смирно отвечаю на ваши вопросы и. крики, стало быть, не нарушил еще к вам уважения.

Шатов прервал, махнув рукой:

Вы помните выражение ваше: «Атеист не может быть русским, атеист тотчас же перестает быть русским», помните это?

Да? — как бы переспросил Николай Всеволодович.

Вы спрашиваете? Вы забыли? А между тем это одно из самых точней­ших указаний на одну из главнейших особенностей русского духа, вами уга­данную. Не могли вы этого забыть? Я напомню вам больше, — вы сказали тогда же: «Не православный не может быть русским».

Я полагаю, что это славянофильская мысль.

Нет; нынешние славянофилы от нее откажутся. Нынче народ поумнел. Но вы еще дальше шли: вы веровали, что римский католицизм уже не есть христианство; вы утверждали, что Рим провозгласил Христа, поддавшегося на третье дьяволово искушение[429], и что, возвестив всему свету, что Христос без царства земного на земле устоять не может, католичество тем самым провоз­гласило антихриста и тем погубило весь западный мир[430]. Вы именно указыва­ли, что если мучается Франция, то единственно по вине католичества, ибо от­вергла смрадного бога римского, а нового не сыскала. Вот что вы тогда могли говорить! Я помню наши разговоры.

Если б я веровал, то, без сомнения, повторил бы это и теперь; я не лгал, говоря как верующий, — очень серьезно произнес Николай Всеволодович. — Но уверяю вас, что на меня производит слишком неприятное впечатление это повторение прошлых мыслей моих. Не можете ли вы перестать?

Если бы веровали? — вскричал Шатов, не обратив ни малейшего вни­мания на просьбу. — Но не вы ли говорили мне, что если бы математически доказали вам, что истина вне Христа, то вы бы согласились лучше остаться со Христом, нежели с истиной?[431] Говорили вы это? Говорили?

Но позвольте же и мне, наконец, спросить, — возвысил голос Ставро- гин, — к чему ведет весь этот нетерпеливый и. злобный экзамен?

Этот экзамен пройдет навеки и никогда больше не напомнится вам.

Вы всё настаиваете, что мы вне пространства и времени.

Молчите! — вдруг крикнул Шатов. — Я глуп и неловок, но погибай мое имя в смешном! Дозволите ли вы мне повторить пред вами всю главную вашу тогдашнюю мысль. О, только десять строк, одно заключение.

Повторите, если только одно заключение.

Ставрогин сделал было движение взглянуть на часы, но удержался и не взглянул.

Шатов принагнулся опять на стуле и на мгновение даже опять было под­нял палец.

Ни один народ, — начал он, как бы читая по строкам и в то же время продолжая грозно смотреть на Ставрогина, — ни один народ еще не устраи­вался на началах науки и разума; не было ни разу такого примера, разве на одну минуту, по глупости. Социализм по существу своему уже должен быть атеиз­мом, ибо именно провозгласил, с самой первой строки, что он установление атеистическое и намерен устроиться на началах науки и разума исключитель­но. Разум и наука в жизни народов всегда, теперь и с начала веков, исполня­ли лишь должность второстепенную и служебную; так и будут исполнять до конца веков. Народы слагаются и движутся силой иною, повелевающею и го­сподствующею, но происхождение которой неизвестно и необъяснимо. Эта сила есть сила неутолимого желания дойти до конца и в то же время конец от­рицающая. Это есть сила беспрерывного и неустанного подтверждения сво­его бытия и отрицания смерти. Дух жизни, как говорит Писание, «реки воды живой», иссякновением которых так угрожает Апокалипсис[432]. Начало эсте­тическое, как говорят философы, начало нравственное, как отождествляют они же. «Искание Бога» — как называю я всего проще[433]. Цель всего движе­ния народного, во всяком народе и во всякий период его бытия, есть един­ственно лишь искание Бога, Бога своего, непременно собственного, и вера в него как в единого истинного. Бог есть синтетическая личность всего народа, взятого с начала его и до конца. Никогда еще не было, чтоб у всех или у мно­гих народов был один общий Бог, но всегда и у каждого был особый. Признак уничтожения народностей, когда боги начинают становиться общими. Когда боги становятся общими, то умирают боги и вера в них вместе с самими наро­дами. Чем сильнее народ, тем особливее его бог. Никогда не было еще народа без религии, то есть без понятия о зле и добре. У всякого народа свое собст­венное понятие о зле и добре и свое собственное зло и добро. Когда начина­ют у многих народов становиться общими понятия о зле и добре, тогда выми­рают народы и тогда самое различие между злом и добром начинает стирать­ся и исчезать. Никогда разум не в силах был определить зло и добро или даже отделить зло от добра, хотя приблизительно; напротив, всегда позорно и жал­ко смешивал; наука же давала разрешения кулачные. В особенности этим от­личалась полунаука, самый страшный бич человечества, хуже мора, голода и войны, неизвестный до нынешнего столетия. Полунаука — это деспот, каких еще не приходило до сих пор никогда. Деспот, имеющий своих жрецов и ра­бов, деспот, пред которым всё преклонилось с любовью и с суеверием, до сих пор немыслимым, пред которым трепещет даже сама наука и постыдно пота­кает ему. Всё это ваши собственные слова, Ставрогин, кроме только слов о по­лунауке; эти мои, потому что я сам только полунаука, а стало быть, особенно ненавижу ее. В ваших же мыслях и даже в самых словах я не изменил ничего, ни единого слова.

Не думаю, чтобы не изменили, — осторожно заметил Ставрогин, — вы пламенно приняли и пламенно переиначили, не замечая того. Уж одно то, что вы Бога низводите до простого атрибута народности.

Он с усиленным и особливым вниманием начал вдруг следить за Шато- вым, и не столько за словами его, сколько за ним самим.

Низвожу Бога до атрибута народности? — вскричал Шатов. — Напро­тив, народ возношу до Бога. Да и было ли когда-нибудь иначе? Народ — это тело Божие. Всякий народ до тех только пор и народ, пока имеет своего бога особого, а всех остальных на свете богов исключает безо всякого примирения; пока верует в то, что своим богом победит и изгонит из мира всех остальных богов. Так веровали все с начала веков, все великие народы по крайней мере, все сколько-нибудь отмеченные, все стоявшие во главе человечества. Против факта идти нельзя. Евреи жили лишь для того, чтобы дождаться Бога истинно­го, и оставили миру Бога истинного[434]. Греки боготворили природу и завещали миру свою религию, то есть философию и искусство. Рим обоготворил народ в государстве и завещал народам государство[435]. Франция в продолжение всей своей длинной истории была одним лишь воплощением и развитием идеи римского бога, и если сбросила наконец в бездну своего римского бога и уда­рилась в атеизм, который называется у них покамест социализмом, то един­ственно потому лишь, что атеизм все-таки здоровее римского католичества. Если великий народ не верует, что в нем одном истина (именно в одном и именно исключительно), если не верует, что он один способен и призван всех воскресить и спасти своею истиной, то он тотчас же перестает быть великим народом и тотчас же обращается в этнографический материал, а не в великий народ. Истинный великий народ никогда не может примириться со второсте­пенною ролью в человечестве или даже с первостепенною, а непременно и ис­ключительно с первою. Кто теряет эту веру, тот уже не народ. Но истина одна, а стало быть, только единый из народов и может иметь Бога истинного, хотя бы остальные народы и имели своих особых и великих богов. Единый народ- «богоносец» — это русский народ, и. и. и неужели, неужели вы меня по­читаете за такого дурака, Ставрогин, — неистово возопил он вдруг, — кото­рый уж и различить не умеет, что слова его в эту минуту или старая, дряхлая дребедень, перемолотая на всех московских славянофильских мельницах, или совершенно новое слово, последнее слово, единственное слово обновления и воскресения, и. и какое мне дело до вашего смеха в эту минуту! Какое мне дело до того, что вы не понимаете меня совершенно, совершенно, ни слова, ни звука!.. О, как я презираю ваш гордый смех и взгляд в эту минуту!

Он вскочил с места; даже пена показалась на губах его.

— Напротив, Шатов, напротив, — необыкновенно серьезно и сдержанно проговорил Ставрогин, не подымаясь с места, — напротив, вы горячими сло­вами вашими воскресили во мне много чрезвычайно сильных воспоминаний. В ваших словах я признаю мое собственное настроение два года назад и те­перь уже я не скажу вам, как давеча, что вы мои тогдашние мысли преувеличи­ли. Мне кажется даже, что они были еще исключительнее, еще самовластнее, и уверяю вас в третий раз, что я очень желал бы подтвердить всё, что вы теперь говорили, даже до последнего слова, но.

Но вам надо зайца?

Что-о?

Ваше же подлое выражение, — злобно засмеялся Шатов, усаживаясь опять, — «чтобы сделать соус из зайца, надо зайца, чтобы уверовать в Бога, надо Бога»[436], это вы в Петербурге, говорят, приговаривали, как Ноздрев, кото­рый хотел поймать зайца за задние ноги.

Нет, тот именно хвалился, что уж поймал его². Кстати, позвольте, одна­ко же, и вас обеспокоить вопросом, тем более что я, мне кажется, имею на него теперь полное право. Скажите мне: ваш-то заяц пойман ли аль еще бегает?

Не смейте меня спрашивать такими словами, спрашивайте другими, другими! — весь вдруг задрожал Шатов.

Извольте, другими, — сурово посмотрел на него Николай Всеволодо­вич, — я хотел лишь узнать: веруете вы сами в Бога или нет?

Я верую в Россию, я верую в ее православие. Я верую в тело Христово[437]. Я верую, что новое пришествие совершится в России. Я верую. — залепе­тал в исступлении Шатов.

А в Бога? В Бога?

Я. я буду веровать в Бога.

Ни один мускул не двинулся в лице Ставрогина. Шатов пламенно, с вызо­вом смотрел на него, точно сжечь хотел его своим взглядом.

Я ведь не сказал же вам, что я не верую вовсе! — вскричал он нако­нец, — я только лишь знать даю, что я несчастная, скучная книга и более ниче­го покамест, покамест. Но погибай мое имя! Дело в вас, а не во мне. Я чело­век без таланта и могу только отдать свою кровь и ничего больше, как всякий человек без таланта. Погибай же и моя кровь! Я об вас говорю, я вас два года здесь ожидал. Я для вас теперь полчаса пляшу нагишом. Вы, вы одни могли бы поднять это знамя!..

Он не договорил и как бы в отчаянии, облокотившись на стол, подпер обе­ими руками голову.

Я вам только кстати замечу, как странность, — перебил вдруг Ставро- гин, — почему это мне все навязывают какое-то знамя? Петр Верховенский тоже убежден, что я мог бы «поднять у них знамя», по крайней мере мне пе­редавали его слова. Он задался мыслию, что я мог бы сыграть для них роль Стеньки Разина «по необыкновенной способности к преступлению», — тоже его слова.

Как? — спросил Шатов, — «по необыкновенной способности к пре­ступлению» ?

Именно.

Гм. А правда ли, что вы, — злобно ухмыльнулся он, — правда ли, что вы принадлежали в Петербурге к скотскому сладострастному секретному обще­ству? Правда ли, что маркиз де Сад мог бы у вас поучиться?¹ Правда ли, что вы заманивали и развращали детей? Говорите, не смейте лгать, — вскричал он, совсем выходя из себя, — Николай Ставрогин не может лгать пред Шато- вым, бившим его по лицу! Говорите всё, и если правда, я вас тотчас же, сейчас же убью, тут же на месте!

Я эти слова говорил, но детей не я обижал, — произнес Ставрогин, но только после слишком долгого молчания. Он побледнел, и глаза его вспых­нули.

Но вы говорили! — властно продолжал Шатов, не сводя с него сверка­ющих глаз. — Правда ли, будто вы уверяли, что не знаете различия в красоте между какою-нибудь сладострастною, зверскою штукой и каким угодно по­двигом, хотя бы даже жертвой жизнию для человечества? Правда ли, что вы в обоих полюсах нашли совпадение красоты, одинаковость наслаждения?

Так отвечать невозможно. я не хочу отвечать, — пробормотал Ставро- гин, который очень бы мог встать и уйти, но не вставал и не уходил.

Я тоже не знаю, почему зло скверно, а добро прекрасно, но я знаю, по­чему ощущение этого различия стирается и теряется у таких господ, как Став- рогины, — не отставал весь дрожавший Шатов, — знаете ли, почему вы тогда женились, так позорно и подло? Именно потому, что тут позор и бессмысли­ца доходили до гениальности! О, вы не бродите с краю, а смело летите вниз головой. Вы женились по страсти к мучительству, по страсти к угрызениям совести, по сладострастию нравственному. Тут был нервный надрыв. Вызов здравому смыслу был уж слишком прельстителен! Ставрогин и плюгавая, ску­доумная, нищая хромоножка! Когда вы прикусили ухо губернатору, чувство­вали вы сладострастие? Чувствовали? Праздный, шатающийся барчонок, чув­ствовали?

Вы психолог, — бледнел всё больше и больше Ставрогин, — хотя в при­чинах моего брака вы отчасти ошиблись. Кто бы, впрочем, мог вам доставить все эти сведения, — усмехнулся он через силу, — неужто Кириллов? Но он не участвовал.

Вы бледнеете?

Чего, однако же, вы хотите? — возвысил наконец голос Николай Всево­лодович. — Я полчаса просидел под вашим кнутом, и по крайней мере вы бы могли отпустить меня вежливо. если в самом деле не имеете никакой разум­ной цели поступать со мной таким образом.

Разумной цели?

Без сомнения. В вашей обязанности по крайней мере было объявить мне, наконец, вашу цель. Я всё ждал, что вы это сделаете, но нашел одну толь­ко исступленную злость. Прошу вас, отворите мне ворота.

Он встал со стула. Шатов неистово бросился вслед за ним.

Целуйте землю, облейте слезами, просите прощения![438] — вскричал он, схватывая его за плечо.

Я, однако, вас не убил. в то утро. а взял обе руки назад. — почти с болью проговорил Ставрогин, потупив глаза.

Договаривайте, договаривайте! вы пришли предупредить меня об опас­ности, вы допустили меня говорить, вы завтра хотите объявить о вашем бра­ке публично!.. Разве я не вижу по лицу вашему, что вас борет какая-то гроз­ная новая мысль. Ставрогин, для чего я осужден в вас верить во веки веков? Разве мог бы я так говорить с другим? Я целомудрие имею, но я не побоял­ся моего нагиша, потому что со Ставрогиным говорил. Я не боялся окарика­турить великую мысль прикосновением моим, потому что Ставрогин слушал меня. Разве я не буду целовать следов ваших ног, когда вы уйдете? Я не могу вас вырвать из моего сердца, Николай Ставрогин!

Мне жаль, что я не могу вас любить, Шатов, — холодно проговорил Николай Всеволодович.

Знаю, что не можете, и знаю, что не лжете. Слушайте, я всё поправить могу: я достану вам зайца!

Ставрогин молчал.

Вы атеист, потому что вы барич, последний барич. Вы потеряли разли­чие зла и добра, потому что перестали свой народ узнавать. Идет новое поко­ление, прямо из сердца народного, и не узнаете его вовсе ни вы, ни Верховен- ские, сын и отец, ни я, потому что я тоже барич, я, сын вашего крепостного ла­кея Пашки. Слушайте, добудьте Бога трудом; вся суть в этом, или исчезнете, как подлая плесень; трудом добудьте.

Бога трудом? Каким трудом?

Мужицким. Идите, бросьте ваши богатства. А! вы смеетесь, вы бои­тесь, что выйдет кунштик?¹

Но Ставрогин не смеялся.

Вы полагаете, что Бога можно добыть трудом, и именно мужицким? — переговорил он, подумав, как будто действительно встретил что-то новое и се­рьезное, что стоило обдумать. — Кстати, — перешел он вдруг к новой мыс­ли, — вы мне сейчас напомнили: знаете ли, что я вовсе не богат, так что нечего и бросать? Я почти не в состоянии обеспечить даже будущность Марьи Тимо­феевны. Вот что еще: я пришел было вас просить, если можно вам, не оста­вить и впредь Марью Тимофеевну, так как вы одни могли бы иметь некоторое влияние на ее бедный ум. Я на всякий случай говорю.

Хорошо, хорошо, вы про Марью Тимофеевну, — замахал рукой Ша­тов, держа в другой свечу, — хорошо, потом само собой. Слушайте, сходи­те к Тихону.

К кому?

К Тихону. Тихон, бывший архиерей, по болезни живет на покое, здесь в городе, в черте города, в нашем Ефимьевском Богородском монастыре[439].

Это что же такое?

Ничего. К нему ездят и ходят. Сходите; чего вам? Ну чего вам?

В первый раз слышу и. никогда еще не видывал этого сорта людей. Бла­годарю вас, схожу[440].

Сюда, — светил Шатов по лестнице, — ступайте, — распахнул он ка­литку на улицу.

Я к вам больше не приду, Шатов, — тихо проговорил Ставрогин, ша­гая чрез калитку.

Темень и дождь продолжались по-прежнему.

Глава вторая

НОЧЬ (ПРОДОЛЖЕНИЕ) I

Он прошел всю Богоявленскую улицу; наконец пошло под гору, ноги еха­ли в грязи, и вдруг открылось широкое, туманное, как бы пустое пространст­во — река. Дома обратились в лачужки, улица пропала во множестве беспоря­дочных закоулков. Николай Всеволодович долго пробирался около заборов, не отдаляясь от берега, но твердо находя свою дорогу и даже вряд ли много о ней думая. Он занят был совсем другим и с удивлением осмотрелся, когда вдруг, очнувшись от глубокого раздумья, увидал себя чуть не на средине на­шего длинного, мокрого плашкотного моста[441]. Ни души кругом, так что стран­но показалось ему, когда внезапно, почти под самым локтем у него, раздался вежливо-фамильярный, довольно, впрочем, приятный голос, с тем услащен- но-скандированным акцентом, которым щеголяют у нас слишком цивилизо­ванные мещане или молодые кудрявые приказчики из Гостиного ряда.

Не позволите ли, милостивый господин, зонтиком вашим заодно поза- имствоваться?

В самом деле, какая-то фигура пролезла, или хотела показать только вид, что пролезла, под его зонтик. Бродяга шел с ним рядом, почти «чувствуя его локтем», — как выражаются солдатики. Убавив шагу, Николай Всеволодович принагнулся рассмотреть, насколько это возможно было в темноте: человек росту невысокого и вроде как бы загулявшего мещанинишки; одет не тепло и неприглядно; на лохматой, курчавой голове торчал суконный мокрый картуз с полуоторванным козырьком. Казалось, это был сильный брюнет, сухощавый и смуглый; глаза были большие, непременно черные, с сильным блеском и с жел­тым отливом, как у цыган; это и в темноте угадывалось. Лет, должно быть, со­рока, и не пьян.

Ты меня знаешь? — спросил Николай Всеволодович.

Господин Ставрогин, Николай Всеволодович; мне вас на станции, едва лишь машина остановилась, в запрошлое воскресенье показывали. Окромя того, что прежде были наслышаны.

От Петра Степановича? Ты. ты Федька Каторжный?

Крестили Федором Федоровичем; доселе природную родительницу нашу имеем в здешних краях-с, старушку Божию, к земле растет[442], за нас еже­дневно день и нощь Бога молит, чтобы таким образом своего старушечьего времени даром на печи не терять.

Ты беглый с каторги?

Переменил участь. Сдал книги и колокола и церковные дела, потому я был решен вдоль по каторге-с, так оченно долго уж сроку приходилось дожи- даться[443].

Что здесь делаешь?

Да вот день да ночь — сутки прочь[444]. Дяденька тоже наш на прошлой не­деле в остроге здешнем по фальшивым деньгам скончались, так я, по нем по­минки справляя, два десятка камней собакам раскидал[445], — вот только и дела нашего было пока. Окромя того, Петр Степанович паспортом по всей Расее, чтобы примерно купеческим, облагонадеживают, так тоже вот ожидаю их ми­лости. Потому, говорят, папаша тебя в клубе аглицком в карты тогда проиграл; так я, говорят, несправедливым сие бесчеловечие нахожу. Вы бы мне, сударь, согреться, на чаек, три целковых соблаговолили?

Значит, ты меня здесь стерег; я этого не люблю. По чьему приказанию?

Чтобы по приказанию, то этого не было-с ничьего, а я единственно че­ловеколюбие ваше знамши, всему свету известное. Наши доходишки, сами знаете, либо сена клок, либо вилы в бок[446]. Я вон в пятницу натрескался пирога, как Мартын мыла, да с тех пор день не ел, другой погодил, а на третий опять не ел. Воды в реке сколько хошь, в брюхе карасей развел.[447] Так вот не будет ли вашей милости от щедрот; а у меня тут как раз неподалеку кума поджидает, только к ней без рублей не являйся.

Тебе что же Петр Степанович от меня обещал?

Они не то чтобы пообещали-с, а говорили на словах-с, что могу, пожа­луй, вашей милости пригодиться, если полоса такая, примерно, выйдет, но в чем, собственно, того не объяснили, чтобы в точности, потому Петр Степа­нович меня, примером, в терпении казацком испытывают и доверенности ко мне никакой не питают.

Почему же?

Петр Степаныч — астролом и все Божии планиды узнал[448], а и он крити­ке подвержен. Я пред вами, сударь, как пред Истинным[449], потому об вас мно­гим наслышаны. Петр Степанович — одно, а вы, сударь, пожалуй что и дру­гое. У того коли сказано про человека: подлец, так уж кроме подлеца он про него ничего и не ведает. Али сказано — дурак, так уж кроме дурака у него тому человеку и звания нет. А я, может, по вторникам да по средам только дурак, а в четверг и умнее его. Вот он знает теперь про меня, что я очинно паспортом скучаю, — потому в Расее никак нельзя без документа, — так уж и думает, что он мою душу заполонил. Петру Степановичу, я вам скажу, сударь, очинно лег­ко жить на свете, потому он человека сам представит себе да с таким и живет. Окромя того больно скуп. Они в том мнении, что я помимо их не посмею вас беспокоить, а я пред вами, сударь, как пред Истинным, — вот уже четвертую ночь вашей милости на сем мосту поджидаю, в том предмете, что и кроме них могу тихими стопами свой собственный путь найти[450]. Лучше, думаю, я уж са­погу поклонюсь, а не лаптю⁴.

А кто тебе сказал, что я ночью по мосту пойду?

А уж это, признаться, стороной вышло, больше по глупости капитана Лебядкина, потому они никак чтоб удержать в себе не умеют. Так три-то цел­ковых с вашей милости, примером, за три дня и три ночи, за скуку придутся. А что одежи промокло, так мы уж, из обиды одной, молчим.

Мне налево, тебе направо; мост кончен. Слушай, Федор, я люблю, что­бы мое слово понимали раз навсегда: не дам тебе ни копейки, вперед мне ни на мосту и нигде не встречайся, нужды в тебе не имею и не буду иметь, а если ты не послушаешься — свяжу и в полицию. Марш!

Эхма, за компанию по крайности набросьте, веселее было идти-с.

Пошел!

Да вы дорогу-то здешнюю знаете ли-с? Ведь тут такие проулки пойдут. я бы мог руководствовать, потому здешний город — это всё равно, что черт в корзине нес, да растрес[451].

Эй, свяжу! — грозно обернулся Николай Всеволодович.

Рассудите, может быть, сударь; сироту долго ли изобидеть.

Нет, ты, видно, уверен в себе!

Я, сударь, в вас уверен, а не то чтоб очинно в себе.

Не нужен ты мне совсем, я сказал!

Да вы-то мне нужны, сударь, вот что-с. Подожду вас на обратном пути, так уж и быть.

Честное слово даю: коли встречу — свяжу.

Так я уж и кушачок приготовлю-с. Счастливого пути, сударь, всё под зонтиком сироту обогрели, на одном этом по гроб жизни благодарны будем.

Он отстал. Николай Всеволодович дошел до места озабоченный. Этот с неба упавший человек совершенно был убежден в своей для него необходи­мости и слишком нагло спешил заявить об этом. Вообще с ним не церемони­лись. Но могло быть и то, что бродяга не всё лгал и напрашивался на службу в самом деле только от себя, и именно потихоньку от Петра Степановича; а уж это было всего любопытнее.

II

Дом, до которого дошел Николай Всеволодович, стоял в пустынном за­коулке между заборами, за которыми тянулись огороды, буквально на самом краю города. Это был совсем уединенный небольшой деревянный домик, только что отстроенный и еще не обшитый тесом. В одном из окошек ставни были нарочно не заперты и на подоконнике стояла свеча — видимо, с целью служить маяком ожидаемому на сегодня позднему гостю. Шагов еще за трид­цать Николай Всеволодович отличил стоявшую на крылечке фигуру высокого ростом человека, вероятно хозяина помещения, вышедшего в нетерпении по­смотреть на дорогу. Послышался и голос его, нетерпеливый и как бы робкий:

Это вы-с? Вы-с?

Я, — отозвался Николай Всеволодович, не раньше как совсем дойдя до крыльца и свертывая зонтик.

Наконец-то-с! — затоптался и засуетился капитан Лебядкин, — это был он, — пожалуйте зонтичек; очень мокро-с; я его разверну здесь на полу в уголку, милости просим, милости просим.

Дверь из сеней в освещенную двумя свечами комнату была отворена настежь.

Если бы только не ваше слово о несомненном прибытии, то перестал бы верить.

Три четверти первого, — посмотрел на часы Николай Всеволодович, вступая в комнату.

И при этом дождь и такое интересное расстояние. Часов у меня нет, а из окна одни огороды, так что. отстаешь от событий. но, собственно, не в ропот, потому и не смею, не смею, а единственно лишь от нетерпения, снедае­мого всю неделю, чтобы наконец. разрешиться.

Как?

Судьбу свою услыхать, Николай Всеволодович. Милости просим.

Он склонился, указывая на место у столика пред диваном.

Николай Всеволодович осмотрелся; комната была крошечная, низенькая; мебель самая необходимая, стулья и диван деревянные, тоже совсем новой по­делки, без обивки и без подушек, два липовые столика, один у дивана, а другой в углу, накрытый скатертью, чем-то весь заставленный и прикрытый сверху чи­стейшею салфеткой. Да и вся комната содержалась, по-видимому, в большой чистоте. Капитан Лебядкин дней уже восемь не был пьян; лицо его как-то от­екло и пожелтело, взгляд был беспокойный, любопытный и очевидно недоу­мевающий; слишком заметно было, что он еще сам не знает, каким тоном ему можно заговорить и в какой всего выгоднее было бы прямо попасть.

Вот-с, — указал он кругом, — живу Зосимой[452]. Трезвость, уединение и нищета — обет древних рыцарей[453].

Вы полагаете, что древние рыцари давали такие обеты?

Может быть, сбился? Увы, мне нет развития! Всё погубил! Верите ли, Николай Всеволодович, здесь впервые очнулся от постыдных пристра­стий — ни рюмки, ни капли! Имею угол и шесть дней ощущаю благоденст­вие совести. Даже стены пахнут смолой, напоминая природу. А что я был, чем я был?

Ночью дую без ночлега, Днем же, высунув язык, —

по гениальному выражению поэта![454] Но. вы так обмокли. Не угодно ли бу­дет чаю?

Не беспокойтесь.

Самовар кипел с восьмого часу, но. потух. как и всё в мире. И солнце, говорят, потухнет в свою очередь.[455] Впрочем, если надо, я сочиню. Агафья не спит.

Скажите, Марья Тимофеевна.

Здесь, здесь, — тотчас же подхватил Лебядкин шепотом, — угодно бу­дет взглянуть? — указал он на припертую дверь в другую комнату.

Не спит?

О нет, нет, возможно ли? Напротив, еще с самого вечера ожидает и, как только узнала давеча, тотчас же сделала туалет, — скривил было он рот в шут­ливую улыбочку, но мигом осекся.

Как она вообще? — нахмурясь, спросил Николай Всеволодович.

Вообще? Сами изволите знать (он сожалительно вскинул плечами), а те­перь. теперь сидит в карты гадает.

Хорошо, потом; сначала надо кончить с вами.

Николай Всеволодович уселся на стул.

Капитан не посмел уже сесть на диване, а тотчас же придвинул себе другой стул и в трепетном ожидании принагнулся слушать.

Это что ж у вас там в углу под скатертью? — вдруг обратил внимание Николай Всеволодович.

Это-с? — повернулся тоже и Лебядкин. — Это от ваших же щедрот, в виде, так сказать, новоселья, взяв тоже во внимание дальнейший путь и есте­ственную усталость, — умилительно подхихикнул он, затем встал с места и на цыпочках, почтительно и осторожно снял со столика в углу скатерть. Под нею оказалась приготовленная закуска: ветчина, телятина, сардины, сыр, малень­кий зеленоватый графинчик и длинная бутылка бордо; всё было улажено чи­сто, с знанием дела и почти щегольски.

Это вы хлопотали?

Я-с. Еще со вчерашнего дня, и всё, что мог, чтобы сделать честь. Марья же Тимофеевна на этот счет, сами знаете, равнодушна. А главное, от ваших щедрот, ваше собственное, так как вы здесь хозяин, а не я, а я, так сказать, в виде только вашего приказчика, ибо все-таки, все-таки, Николай Всеволодо­вич, все-таки духом я независим! Не отнимите же вы это последнее достояние мое! — докончил он умилительно.

Гм!.. вы бы сели опять.

Блага-а-дарен, благодарен и независим! (Он сел.) Ах, Николай Всеволо­дович, в этом сердце накипело столько, что я не знал, как вас и дождаться! Вот вы теперь разрешите судьбу мою и. той несчастной, а там. там, как бывало прежде, в старину, изолью пред вами всё, как четыре года назад! Удостоивали же вы меня тогда слушать, читали строфы. Пусть меня тогда называли вашим Фальстафом из Шекспира, но вы значили столько в судьбе моей!.. Я же имею теперь великие страхи, и от вас одного только и жду и совета и света. Петр Степанович ужасно поступает со мной!

Николай Всеволодович любопытно слушал и пристально вглядывался. Очевидно, капитан Лебядкин хоть и перестал пьянствовать, но все-таки на­ходился далеко не в гармоническом состоянии. В подобных многолетних пья­ницах утверждается под конец навсегда нечто нескладное, чадное, что-то как бы поврежденное и безумное, хотя, впрочем, они надувают, хитрят и плутуют почти не хуже других, если надо.

Я вижу, что вы вовсе не переменились, капитан, в эти с лишком четы­ре года, — проговорил как бы несколько ласковее Николай Всеволодович. — Видно, правда, что вся вторая половина человеческой жизни составляется обыкновенно из одних только накопленных в первую половину привычек.

Высокие слова! Вы разрешаете загадку жизни![456] — вскричал капитан, на­половину плутуя, а наполовину действительно в неподдельном восторге, по­тому что был большой любитель словечек. — Из всех ваших слов, Николай Всеволодович, я запомнил одно по преимуществу, вы еще в Петербурге его высказали: «Нужно быть действительно великим человеком, чтобы суметь устоять даже против здравого смысла». Вот-с!

Ну, равно и дураком.

Так-с, пусть и дураком, но вы всю жизнь вашу сыпали остроумием, а они? Пусть Липутин, пусть Петр Степанович хоть что-нибудь подобное изре­кут! О, как жестоко поступал со мной Петр Степанович!..

Но ведь и вы, однако же, капитан, как сами-то вы вели себя?

Пьяный вид и к тому же бездна врагов моих! Но теперь всё, всё прое­хало, и я обновляюсь, как змей. Николай Всеволодович, знаете ли, что я пишу мое завещание и что я уже написал его?

Любопытно. Что же вы оставляете и кому?

Отечеству, человечеству и студентам. Николай Всеволодович, я прочел в газетах биографию об одном американце. Он оставил всё свое огромное со­стояние на фабрики и на положительные науки, свой скелет студентам, в тамош­нюю академию[457], а свою кожу на барабан, с тем чтобы денно и нощно выбивать на нем американский национальный гимн². Увы, мы пигмеи сравнительно с по­летом мысли Северо-Американских Штатов; Россия есть игра природы, но не ума. Попробуй я завещать мою кожу на барабан, примерно в Акмолинский пе­хотный полк, в котором имел честь начать службу, с тем чтобы каждый день вы­бивать на нем пред полком русский национальный гимн, сочтут за либерализм, запретят мою кожу. и потому ограничился одними студентами. Хочу завещать мой скелет в академию, но с тем, с тем, однако, чтобы на лбу его был наклеен на веки веков ярлык со словами: «Раскаявшийся вольнодумец». Вот-с!

Капитан говорил горячо и уже, разумеется, верил в красоту американского завещания, но он был и плут, и ему очень хотелось тоже рассмешить Николая Всеволодовича, у которого он прежде долгое время состоял в качестве шута. Но тот и не усмехнулся, а, напротив, как-то подозрительно спросил:

Вы, стало быть, намерены опубликовать ваше завещание при жизни и получить за него награду?

А хоть бы и так, Николай Всеволодович, хоть бы и так? — осторожно вгляделся Лебядкин. — Ведь судьба-то моя какова! Даже стихи перестал пи­сать, а когда-то и вы забавлялись моими стишками, Николай Всеволодович, помните, за бутылкой? Но конец перу. Написал только одно стихотворение, как Гоголь «Последнюю повесть», помните, еще он возвещал России, что она «выпелась» из груди его[458]. Так и я, пропел, и баста.

Какое же стихотворение?

«В случае, если б она сломала ногу»!

Что-о?

Того только и ждал капитан. Стихотворения свои он уважал и ценил без­мерно, но тоже, по некоторой плутовской двойственности души[459], ему нрави­лось и то, что Николай Всеволодович всегда, бывало, веселился его стишка­ми и хохотал над ними, иногда схватясь за бока. Таким образом достигались две цели — и поэтическая и служебная; но теперь была и третья, особенная и весьма щекотливая цель: капитан, выдвигая на сцену стихи, думал оправдать себя в одном пункте, которого почему-то всего более для себя опасался и в ко­тором всего более ощущал себя провинившимся.

«В случае, если б она сломала ногу», то есть в случае верховой езды. Фантазия, Николай Всеволодович, бред, но бред поэта: однажды был пора­жен, проходя, при встрече с наездницей и задал материальный вопрос: «Что бы тогда было?» — то есть в случае. Дело ясное: все искатели на попятный, все женихи прочь, морген фри, нос утри¹, один поэт остался бы верен с раздавлен­ным в груди сердцем. Николай Всеволодович, даже вошь, и та могла бы быть влюблена, и той не запрещено законами. И, однако же, особа была обижена и письмом, и стихами. Даже вы, говорят, рассердились, так ли-с; это скорбно; не хотел даже верить. Ну, кому бы я мог повредить одним воображением? К тому же, честью клянусь, тут Липутин: «Пошли да пошли, всякий человек достоин права переписки», — я и послал.

Вы, кажется, предлагали себя в женихи?

Враги, враги и враги!

Скажите стихи, — сурово перебил Николай Всеволодович.

Бред, бред прежде всего.

Однако же он выпрямился, протянул руку и начал:

Краса красот сломала член И интересней вдвое стала, И вдвое сделался влюблен Влюбленный уж немало[460].

Ну, довольно, — махнул рукой Николай Всеволодович.

Мечтаю о Питере, — перескочил поскорее Лебядкин, как будто и не было никогда стихов, — мечтаю о возрождении. Благодетель! Могу ли рас­считывать, что не откажете в средствах к поездке? Я как солнца ожидал вас всю неделю.

Ну нет, уж извините, у меня совсем почти не осталось средств, да и за­чем мне вам деньги давать?..

Николай Всеволодович как будто вдруг рассердился. Сухо и кратко пере­числил он все преступления капитана: пьянство, вранье, трату денег, назна­чавшихся Марье Тимофеевне, то, что ее взяли из монастыря, дерзкие письма с угрозами опубликовать тайну, поступок с Дарьей Павловной и пр., и пр. Ка­питан колыхался, жестикулировал, начинал возражать, но Николай Всеволо­дович каждый раз повелительно его останавливал.

И позвольте, — заметил он наконец, — вы всё пишете о «фамильном позоре». Какой же позор для вас в том, что ваша сестра в законном браке со Ставрогиным?

Но брак под спудом, Николай Всеволодович, брак под спудом, роковая тайна. Я получаю от вас деньги, и вдруг мне задают вопрос: за что эти деньги? Я связан и не могу отвечать, во вред сестре, во вред фамильному достоинству.

Капитан повысил тон: он любил эту тему и крепко на нее рассчитывал. Увы, он и не предчувствовал, как его огорошат¹. Спокойно и точно, как будто дело шло о самом обыденном домашнем распоряжении, Николай Всеволодо­вич сообщил ему, что на днях, может быть даже завтра или послезавтра, он на­мерен свой брак сделать повсеместно известным, «как полиции, так и обще­ству», а стало быть, кончится сам собою и вопрос о фамильном достоинстве, а вместе с тем и вопрос о субсидиях. Капитан вытаращил глаза; он даже и не понял; надо было растолковать ему.

Но ведь она. полоумная?

Я сделаю такие распоряжения.

Но. как же ваша родительница?

Ну, уж это как хочет.

Но ведь вы введете же вашу супругу в ваш дом?

Может быть и да. Впрочем, это в полном смысле не ваше дело и до вас совсем не относится.

Как не относится! — вскричал капитан. — А я-то как же?

Ну, разумеется, вы не войдете в дом.

Да ведь я же родственник.

От таких родственников бегут. Зачем мне давать вам тогда деньги, рас­судите сами?

Николай Всеволодович, Николай Всеволодович, этого быть не может, вы, может быть, еще рассудите, вы не захотите наложить руки.[461] что подума­ют, что скажут в свете?

Очень я боюсь вашего света. Женился же я тогда на вашей сестре, когда захотел, после пьяного обеда, из-за пари на вино, а теперь вслух опубликую об этом. если это меня теперь тешит?

Он произнес это как-то особенно раздражительно, так что Лебядкин с ужасом начал верить.

Но ведь я, я-то как, главное ведь тут я!.. Вы, может быть, шутите-с, Ни­колай Всеволодович?

Нет, не шучу.

Воля ваша, Николай Всеволодович, а я вам не верю. тогда я просьбу подам.

Вы ужасно глупы, капитан.

Пусть, но ведь это всё, что мне остается! — сбился совсем капитан. — Прежде за ее службу там в углах по крайней мере нам квартиру давали, а те­перь что же будет, если вы меня совсем бросите?

Ведь хотите же вы ехать в Петербург переменять карьеру. Кстати, прав­да, я слышал, что вы намерены ехать с доносом, в надежде получить прощение, объявив всех других?

Капитан разинул рот, выпучил глаза и не отвечал.

Слушайте, капитан, — чрезвычайно серьезно заговорил вдруг Ставро­гин, принагнувшись к столу. До сих пор он говорил как-то двусмысленно, так что Лебядкин, искусившийся в роли шута, до последнего мгновения все-таки был капельку неуверен: сердится ли его барин в самом деле или только подшу­чивает, имеет ли в самом деле дикую мысль объявить о браке или только игра­ет? Теперь же необыкновенно строгий вид Николая Всеволодовича до того был убедителен, что даже озноб пробежал по спине капитана. — Слушайте и гово­рите правду, Лебядкин: донесли вы о чем-нибудь или еще нет? Успели вы что- нибудь в самом деле сделать? Не послали ли какого-нибудь письма по глупости?

Нет-с, ничего не успел и. не думал, — неподвижно смотрел капитан.

Ну, вы лжете, что не думали. Вы в Петербург для того и проситесь. Если не писали, то не сболтнули ли чего-нибудь кому-нибудь здесь? Говорите прав­ду, я кое-что слышал.

В пьяном виде Липутину. Липутин изменник. Я открыл ему сердце, — прошептал бедный капитан.

Сердце сердцем, но не надо же быть и дуралеем. Если у вас была мысль, то держали бы про себя; нынче умные люди молчат, а не разговаривают.

Николай Всеволодович! — задрожал капитан, — ведь вы сами ни в чем не участвовали, ведь я не на вас.

Да уж на дойную свою корову вы бы не посмели доносить.

Николай Всеволодович, посудите, посудите!.. — и в отчаянии, в слезах капитан начал торопливо излагать свою повесть за все четыре года. Это была глупейшая повесть о дураке, втянувшемся не в свое дело и почти не понимав­шем его важности до самой последней минуты, за пьянством и за гульбой. Он рассказал, что еще в Петербурге «увлекся спервоначалу, просто по дружбе, как верный студент, хотя и не будучи студентом», и, не зная ничего, «ни в чем не повинный», разбрасывал разные бумажки на лестницах, оставлял десятка­ми у дверей, у звонков, засовывал вместо газет, в театр проносил, в шляпы со­вал, в карманы пропускал.[462] А потом и деньги стал от них получать, «потому что средства-то, средства-то мои каковы-с!». В двух губерниях по уездам раз­брасывал «всякую дрянь». — О, Николай Всеволодович, — восклицал он, — всего более возмущало меня, что это совершенно противно гражданским и преимущественно отечественным законам! Напечатано вдруг, чтобы выходи­ли с вилами и чтобы помнили, что кто выйдет поутру бедным, может вечером воротиться домой богатым, — подумайте-с! Самого содрогание берет, а раз­брасываю. Или вдруг пять-шесть строк ко всей России, ни с того ни с сего: «Запирайте скорее церкви, уничтожайте Бога, нарушайте браки, уничтожай­те права наследства, берите ножи», и только, и черт знает что дальше. Вот с этою бумажкой, с пятистрочною-то, я чуть не попался, в полку офицеры поко­лотили, да, дай Бог здоровья, выпустили. А там прошлого года чуть не захва­тили, как я пятидесятирублевые французской подделки Короваеву передал[463]; да, слава Богу, Короваев как раз пьяный в пруду утонул к тому времени, и меня не успели изобличить. Здесь у Виргинского провозглашал свободу социаль­ной жены. В июне месяце опять в —ском уезде разбрасывал. Говорят, еще за­ставят. Петр Степанович вдруг дает знать, что я должен слушаться; давно уже угрожает. Ведь как он в воскресенье тогда поступил со мной! Николай Всево­лодович, я раб, я червь, но не Бог, тем только и отличаюсь от Державина². Но ведь средства-то, средства-то мои каковы!

Николай Всеволодович прослушал всё любопытно.

Многого я вовсе не знал, — сказал он, — разумеется, с вами всё мог­ло случиться. Слушайте, — сказал он, подумав, — если хотите, скажите им, ну, там кому знаете, что Липутин соврал и что вы только меня попугать доно­сом собирались, полагая, что я тоже скомпрометирован, и чтобы с меня таким образом больше денег взыскать. Понимаете?

Николай Всеволодович, голубчик, неужто же мне угрожает такая опас­ность? Я только вас и ждал, чтобы вас спросить.

Николай Всеволодович усмехнулся.

В Петербург вас, конечно, не пустят, хотя б я вам и дал денег на поезд­ку. а впрочем, к Марье Тимофеевне пора, — и он встал со стула.

Николай Всеволодович, а как же с Марьей-то Тимофеевной?

Да так, как я сказывал.

Неужто и это правда?

Вы всё не верите?

Неужели вы меня так и сбросите, как старый изношенный сапог?

Я посмотрю, — засмеялся Николай Всеволодович, — ну, пустите.

Не прикажете ли, я на крылечке постою-с. чтобы как-нибудь невзна­чай чего не подслушать. потому что комнатки крошечные.

Это дело; постойте на крыльце. Возьмите зонтик.

Зонтик ваш. стоит ли для меня-с? — пересластил капитан.

Зонтика всякий стоит.

Разом определяете minimum прав человеческих.

Но он уже лепетал машинально; он слишком был подавлен известиями и сбился с последнего толку. И, однако же, почти тотчас же, как вышел на крыль­цо и распустил над собой зонтик, стала наклевываться в легкомысленной и плутоватой голове его опять всегдашняя успокоительная мысль, что с ним хи­трят и ему лгут, а коли так, то не ему бояться, а его боятся.

«Если лгут и хитрят, то в чем тут именно штука?» — скреблось в его голо­ве. Провозглашение брака ему казалось нелепостью: «Правда, с таким чудот­ворцем всё сдеется; для зла людям живет. Ну, а если сам боится, с воскресно­го-то афронта[464], да еще так, как никогда? Вот и прибежал уверять, что сам про­возгласит, от страха, чтоб я не провозгласил. Эй, не промахнись, Лебядкин! И к чему приходить ночью, крадучись, когда сам желает огласки? А если боится, то, значит, теперь боится, именно сейчас, именно за эти несколько дней. Эй, не свернись, Лебядкин!..

Пугает Петром Степановичем. Ой, жутко, ой, жутко; нет, вот тут так жут­ко! И дернуло меня сболтнуть Липутину. Черт знает что затевают эти черти, никогда не мог разобрать. Опять заворочались, как пять лет назад. Правда, кому бы я донес? „Не написали ли кому по глупости?" Гм. Стало быть, можно написать, под видом как бы глупости? Уж не совет ли дает? „Вы в Петербург затем едете". Мошенник, мне только приснилось, а уж он и сон отгадал! Точ­но сам подталкивает ехать. Тут две штуки наверно, одна аль другая: или опять- таки сам боится, потому что накуролесил¹, или. или ничего не боится сам, а только подталкивает, чтоб я на них всех донес! Ох, жутко, Лебядкин, ох, как бы не промахнуться!..»

Он до того задумался, что позабыл и подслушивать. Впрочем, подслушать было трудно; дверь была толстая, одностворчатая, а говорили очень негром­ко; доносились какие-то неясные звуки. Капитан даже плюнул и вышел опять, в задумчивости, посвистать на крыльцо.

III

Комната Марьи Тимофеевны была вдвое более той, которую занимал ка­питан, и меблирована такою же топорною мебелью; но стол пред диваном был накрыт цветною нарядною скатертью; на нем горела лампа; по всему полу был разостлан прекрасный ковер; кровать была отделена длинною, во всю комна­ту, зеленою занавесью, и, кроме того, у стола находилось одно большое мяг­кое кресло, в которое, однако, Марья Тимофеевна не садилась. В углу, как и в прежней квартире, помещался образ, с зажженною пред ним лампадкой, а на столе разложены были всё те же необходимые вещицы: колода карт, зер­кальце, песенник, даже сдобная булочка. Сверх того, явились две книжки с раскрашенными картинками, одна — выдержки из одного популярного путе­шествия, приспособленные для отроческого возраста[465], другая — сборник ле­гоньких нравоучительных и большею частию рыцарских рассказов, предназ­наченный для елок и институтов. Был еще альбом разных фотографий. Марья

Тимофеевна, конечно, ждала гостя, как и предварил капитан; но когда Нико­лай Всеволодович к ней вошел, она спала, полулежа на диване, склонившись на гарусную подушку. Гость неслышно притворил за собою дверь и, не сходя с места, стал рассматривать спящую.

Капитан прилгнул, сообщая о том, что она сделала туалет. Она была в том же темненьком платье, как и в воскресенье у Варвары Петровны. Точно так же были завязаны ее волосы в крошечный узелок на затылке; точно так же обнаже­на длинная и сухая шея. Подаренная Варварой Петровной черная шаль лежа­ла, бережно сложенная, на диване. По-прежнему была она грубо набелена и на­румянена. Николай Всеволодович не простоял и минуты, она вдруг проснулась, точно почувствовав его взгляд над собою, открыла глаза и быстро выпрямилась. Но, должно быть, что-то странное произошло и с гостем: он продолжал стоять на том же месте у дверей; неподвижно и пронзительным взглядом, безмолвно и упорно всматривался в ее лицо. Может быть, этот взгляд был излишне суров, может быть, в нем выразилось отвращение, даже злорадное наслаждение ее ис­пугом — если только не померещилось так со сна Марье Тимофеевне; но только вдруг, после минутного почти выжидания, в лице бедной женщины выразился совершенный ужас; по нем пробежали судороги, она подняла, сотрясая их, руки и вдруг заплакала, точь-в-точь как испугавшийся ребенок; еще мгновение, и она бы закричала. Но гость опомнился; в один миг изменилось его лицо, и он подо­шел к столу с самою приветливою и ласковою улыбкой.

Виноват, напугал я вас, Марья Тимофеевна, нечаянным приходом, со сна, — проговорил он, протягивая ей руку.

Звуки ласковых слов произвели свое действие, испуг исчез, хотя всё еще она смотрела с боязнию, видимо усиливаясь что-то понять. Боязливо протя­нула и руку. Наконец улыбка робко шевельнулась на ее губах.

Здравствуйте, князь, — прошептала она, как-то странно в него вгляды­ваясь.

Должно быть, сон дурной видели? — продолжал он всё приветливее и ласковее улыбаться.

А вы почему узнали, что я про это сон видела?..

И вдруг она опять задрожала и отшатнулась назад, подымая пред собой, как бы в защиту, руку и приготовляясь опять заплакать.

Оправьтесь, полноте, чего бояться, неужто вы меня не узнали? — угова­ривал Николай Всеволодович, но на этот раз долго не мог уговорить; она мол­ча смотрела на него, всё с тем же мучительным недоумением, с тяжелою мы- слию в своей бедной голове и всё так же усиливаясь до чего-то додуматься. То потупляла глаза, то вдруг окидывала его быстрым, обхватывающим взглядом. Наконец не то что успокоилась, а как бы решилась.

Садитесь, прошу вас, подле меня, чтобы можно было мне потом вас разглядеть, — произнесла она довольно твердо, с явною и какою-то новою целью. — А теперь не беспокойтесь, я и сама не буду глядеть на вас, а буду вниз смотреть. Не глядите и вы на меня до тех пор, пока я вас сама не попрошу. Са­дитесь же, — прибавила она даже с нетерпением.

Новое ощущение видимо овладевало ею всё более и более.

Николай Всеволодович уселся и ждал; наступило довольно долгое молча­ние.

Гм! Странно мне это всё, — пробормотала она вдруг чуть не брезгли­во, — меня, конечно, дурные сны одолели; только вы-то зачем в этом самом виде приснились?

Ну, оставим сны, — нетерпеливо проговорил он, поворачиваясь к ней, несмотря на запрещение, и, может быть, опять давешнее выражение мелькну­ло в его глазах. Он видел, что ей несколько раз хотелось, и очень бы, взглянуть на него, но что она упорно крепилась и смотрела вниз.

Слушайте, князь, — возвысила она вдруг голос, — слушайте, князь.

Зачем вы отвернулись, зачем на меня не смотрите, к чему эта коме­дия? — вскричал он, не утерпев.

Но она как бы и не слыхала вовсе.

Слушайте, князь, — повторила она в третий раз твердым голосом, с неприятною, хлопотливою миной в лице. — Как сказали вы мне тогда в ка­рете, что брак будет объявлен, я тогда же испугалась, что тайна кончится. Теперь уж и не знаю; всё думала и ясно вижу, что совсем не гожусь. Наря­диться сумею, принять тоже, пожалуй, могу: эка беда на чашку чая пригла­сить, особенно коли есть лакеи. Но ведь все-таки как посмотрят со сторо­ны. Я тогда, в воскресенье, многое в том доме утром разглядела. Эта барыш­ня хорошенькая на меня всё время глядела, особенно когда вы вошли. Ведь это вы тогда вошли, а? Мать ее просто смешная светская старушонка. Мой Лебядкин тоже отличился; я, чтобы не рассмеяться, всё в потолок смотрела, хорошо там потолок расписан. Матери его игуменьей бы только быть; боюсь я ее, хоть и подарила черную шаль. Должно быть, все они аттестовали тогда меня с неожиданной стороны; я не сержусь, только сижу я тогда и думаю: какая я им родня? Конечно, с графини требуются только душевные качест­ва, — потому что для хозяйственных у ней много лакеев, — да еще какое- нибудь светское кокетство, чтоб уметь принять иностранных путешествен­ников. Но все-таки тогда в воскресенье они смотрели на меня с безнадежно­стью. Одна Даша ангел. Очень я боюсь, чтоб они не огорчили его как-нибудь неосторожным отзывом на мой счет.

Не бойтесь и не тревожьтесь, — скривил рот Николай Всеволодович.

...но только вдруг, после минутного почти выжидания, в лице бедной женщины выразился совершенный ужас; по нем пробежали судороги, она подняла, сотрясая их, руки и вдруг заплакала, точь-в-точь как испугав­шийся ребенок...

Впрочем, ничего мне это не составит, если ему и стыдно за меня будет немножко, потому тут всегда больше жалости, чем стыда, судя по человеку ко­нечно. Ведь он знает, что скорей мне их жалеть, а не им меня.

Вы, кажется, очень обиделись на них, Марья Тимофеевна?

Кто, я? нет, — простодушно усмехнулась она. — Совсем-таки нет. По­смотрела я на вас всех тогда: все-то вы сердитесь, все-то вы перессорились; сойдутся и посмеяться по душе не умеют. Столько богатства и так мало весе­лья — гнусно мне это всё. Мне, впрочем, теперь никого не жалко, кроме себя самой.

Я слышал, вам с братом худо было жить без меня?

Это кто вам сказал? Вздор; теперь хуже гораздо; теперь сны нехороши, а сны нехороши стали потому, что вы приехали. Вы-то, спрашивается, зачем появились, скажите, пожалуйста?

А не хотите ли опять в монастырь?

Ну, я так и предчувствовала, что они опять монастырь предложат! Эка невидаль мне ваш монастырь! Да и зачем я в него пойду, с чем теперь войду? Теперь уж одна-одинешенька! Поздно мне третью жизнь начинать.

Вы за что-то очень сердитесь, уж не боитесь ли, что я вас разлюбил?

Об вас я и совсем не забочусь. Я сама боюсь, чтобы кого очень не раз­любить.

Она презрительно усмехнулась.

Виновата я, должно быть, пред ним в чем-нибудь очень большом, — прибавила она вдруг как бы про себя, — вот не знаю только, в чем виновата, вся в этом беда моя ввек. Всегда-то, всегда, все эти пять лет, я боялась день и ночь, что пред ним в чем-то я виновата. Молюсь я, бывало, молюсь и всё думаю про вину мою великую пред ним. Ан вот и вышло, что правда была.

Да что вышло-то?

Боюсь только, нет ли тут чего с его стороны, — продолжала она, не отве­чая на вопрос, даже вовсе его не расслышав. — Опять-таки не мог же он сой­тись с такими людишками. Графиня съесть меня рада, хоть и в карету с собой посадила. Все в заговоре — неужто и он? Неужто и он изменил? (Подбородок и губы ее задрожали.) Слушайте вы: читали вы про Гришку Отрепьева, что на семи соборах был проклят?[466]

Николай Всеволодович промолчал.

А впрочем, я теперь поворочусь к вам и буду на вас смотреть, — как бы решилась она вдруг, — поворотитесь и вы ко мне и поглядите на меня, только пристальнее. Я в последний раз хочу удостовериться.

Я смотрю на вас уже давно.

Гм, — проговорила Марья Тимофеевна, сильно всматриваясь, — потол­стели вы очень.

Она хотела было еще что-то сказать, но вдруг опять, в третий раз, давеш­ний испуг мгновенно исказил лицо ее, и опять она отшатнулась, подымая пред собою руку.

Да что с вами? — вскричал Николай Всеволодович почти в бешенстве.

Но испуг продолжался только одно мгновение; лицо ее перекосилось ка­кою-то странною улыбкой, подозрительною, неприятною.

Я прошу вас, князь, встаньте и войдите, — произнесла она вдруг твер­дым и настойчивым голосом.

Как войдите?. Куда я войду?

Я все пять лет только и представляла себе, как он войдет. Встаньте сей­час и уйдите за дверь, в ту комнату. Я буду сидеть, как будто ничего не ожидая, и возьму в руки книжку, и вдруг вы войдите после пяти лет путешествия. Я хочу посмотреть, как это будет.

Николай Всеволодович проскрежетал про себя зубами и проворчал что- то неразборчивое.

Довольно, — сказал он, ударяя ладонью по столу. — Прошу вас, Ма­рья Тимофеевна, меня выслушать. Сделайте одолжение, соберите, если може­те, всё ваше внимание. Не совсем же ведь вы сумасшедшая! — прорвался он в нетерпении. — Завтра я объявляю наш брак. Вы никогда не будете жить в па­латах, разуверьтесь. Хотите жить со мною всю жизнь, но только очень отсюда далеко? Это в горах, в Швейцарии, там есть одно место. Не беспокойтесь, я никогда вас не брошу и в сумасшедший дом не отдам. Денег у меня достанет, чтобы жить не прося. У вас будет служанка; вы не будете исполнять никакой работы. Всё, что пожелаете из возможного, будет вам доставлено. Вы будете молиться, ходить куда угодно и делать что вам угодно. Я вас не трону. Я тоже с моего места всю жизнь никуда не сойду. Хотите, всю жизнь не буду говорить с вами, хотите, рассказывайте мне каждый вечер, как тогда в Петербурге в углах, ваши повести. Буду вам книги читать, если пожелаете. Но зато так всю жизнь, на одном месте, а место это угрюмое. Хотите? решаетесь? Не будете раскаи­ваться, терзать меня слезами, проклятиями?

Она прослушала с чрезвычайным любопытством и долго молчала и ду­мала.

Невероятно мне это всё, — проговорила она наконец насмешливо и брезгливо. — Этак я, пожалуй, сорок лет проживу в тех горах. — Она рассмея­лась.

Что ж, и сорок лет проживем, — очень нахмурился Николай Всеволо­дович.

Гм. Ни за что не поеду.

Даже и со мной?

А вы что такое, чтоб я с вами ехала? Сорок лет сряду с ним на горе сиди — ишь подъехал. И какие, право, люди нынче терпеливые начались! Нет, не может того быть, чтобы сокол филином стал[467]. Не таков мой князь! — гордо и торжественно подняла она голову.

Его будто осенило.

С чего вы меня князем зовете и. за кого принимаете? — быстро спро­сил он.

Как? разве вы не князь?

Никогда им и не был.

Так вы сами, сами, так-таки прямо в лицо, признаётесь, что вы не князь!

Говорю, никогда не был.

Господи! — всплеснула она руками, — всего от врагов его ожидала, но такой дерзости — никогда! Жив ли он? — вскричала она в исступлении, на­двигаясь на Николая Всеволодовича. — Убил ты его или нет, признавайся!

За кого ты меня принимаешь? — вскочил он с места с исказившимся ли­цом; но ее уже было трудно испугать, она торжествовала:

А кто тебя знает, кто ты таков и откуда ты выскочил! Только сердце мое, сердце чуяло, все пять лет, всю интригу! А я-то сижу, дивлюсь: что за сова сле­пая подъехала? Нет, голубчик, плохой ты актер, хуже даже Лебядкина. Покло­нись от меня графине пониже да скажи, чтобы присылала почище тебя. Наня­ла она тебя, говори? У ней при милости на кухне состоишь? Весь ваш обман насквозь вижу, всех вас, до одного, понимаю!

Он схватил ее крепко, выше локтя, за руку; она хохотала ему в лицо:

Похож-то ты очень похож, может, и родственник ему будешь, — хитрый народ! Только мой — ясный сокол и князь, а ты — сыч и купчишка! Мой-то и Богу, захочет, поклонится, а захочет, и нет, а тебя Шатушка (милый он, роди­мый, голубчик мой!) по щекам отхлестал, мой Лебядкин рассказывал. И чего ты тогда струсил, вошел-то? Кто тебя тогда напугал? Как увидала я твое низкое лицо, когда упала, а ты меня подхватил, — точно червь ко мне в сердце заполз: не он, думаю, не он! Не постыдился бы сокол мой меня никогда пред светской барышней! О Господи! да я уж тем только была счастлива, все пять лет, что со­кол мой где-то там, за горами, живет и летает, на солнце взирает. Говори, са­мозванец, много ли взял? За большие ли деньги согласился? Я бы гроша тебе не дала. Ха-ха-ха! ха-ха-ха!..

У, идиотка! — проскрежетал Николай Всеволодович, всё еще крепко держа ее за руку.

Прочь, самозванец! — повелительно вскричала она. — Я моего князя жена, не боюсь твоего ножа!

Ножа!

Да, ножа! у тебя нож в кармане. Ты думал, я спала, а я видела: ты как во­шел давеча, нож вынимал!

Что ты сказала, несчастная, какие сны тебе снятся! — возопил он и изо всей силы оттолкнул ее от себя, так что она даже больно ударилась плечами и головой о диван. Он бросился бежать; но она тотчас же вскочила за ним, хро­мая и прискакивая, вдогонку, и уже с крыльца, удерживаемая изо всех сил пе­репугавшимся Лебядкиным, успела ему еще прокричать, с визгом и с хохотом, вослед в темноту:

Гришка От-репь-ев а-на-фе-ма![468]

IV

«Нож, нож!» — повторял он в неутолимой злобе, широко шагая по гря­зи и лужам, не разбирая дороги. Правда, минутами ему ужасно хотелось за­хохотать, громко, бешено; но он почему-то крепился и сдерживал смех. Он опомнился лишь на мосту, как раз на самом том месте, где давеча ему встре­тился Федька; тот же самый Федька ждал его тут и теперь и, завидев его, снял фуражку, весело оскалил зубы и тотчас же начал о чем-то бойко и весело рас­табарывать. Николай Всеволодович сначала прошел не останавливаясь, неко­торое время даже совсем и не слушал опять увязавшегося за ним бродягу. Его вдруг поразила мысль, что он совершенно забыл про него, и забыл именно в то время, когда сам ежеминутно повторял про себя: «Нож, нож». Он схватил бродягу за шиворот и, со всею накопившеюся злобой, из всей силы ударил его об мост. Одно мгновение тот думал было бороться, но, почти тотчас же дога­давшись, что он пред своим противником, напавшим к тому же нечаянно, — нечто вроде соломинки, затих и примолк, даже нисколько не сопротивляясь. Стоя на коленях, придавленный к земле, с вывернутыми на спину локтями, хитрый бродяга спокойно ожидал развязки, совершенно, кажется, не веря в опасность.

Он не ошибся. Николай Всеволодович уже снял было с себя, левою ру­кой, теплый шарф, чтобы скрутить своему пленнику руки; но вдруг почему- то бросил его и оттолкнул от себя. Тот мигом вскочил на ноги, обернулся, и короткий широкий сапожный нож, мгновенно откуда-то взявшийся, блеснул в его руке.

Долой нож, спрячь, спрячь сейчас! — приказал с нетерпеливым жестом Николай Всеволодович, и нож исчез так же мгновенно, как появился.

Николай Всеволодович опять молча и не оборачиваясь пошел своею до­рогой; но упрямый негодяй все-таки не отстал от него, правда теперь уже не растабарывая и даже почтительно наблюдая дистанцию на целый шаг позади. Оба прошли таким образом мост и вышли на берег, на этот раз повернув на­лево, тоже в длинный и глухой переулок, но которым короче было пройти в центр города, чем давешним путем по Богоявленской улице.

Правда, говорят, ты церковь где-то здесь в уезде на днях обокрал? — спросил вдруг Николай Всеволодович.

Я, то есть собственно, помолиться спервоначалу зашел-с, — степенно и учтиво, как будто ничего и не произошло, отвечал бродяга; даже не то что сте­пенно, а почти с достоинством. Давешней «дружеской» фамильярности не было и в помине. Видно было человека делового и серьезного, правда напрас­но обиженного, но умеющего забывать и обиды.

Да как завел меня туда Господь, — продолжал он, — эх, благодать небес­ная, думаю! По сиротству моему произошло это дело, так как в нашей судьбе совсем нельзя без вспомоществования. И вот, верьте Богу, сударь, себе в убы­ток, наказал Господь за грехи: за махальницу, да за хлопотницу, да за дьяконов чересседельник всего только двенадцать рублев приобрел. Николая Угодника подбородник, чистый серебряный, задаром пошел¹: симилёровый, говорят[469].

Сторожа зарезал?

То есть мы вместе и прибирали-с с тем сторожем, да уж потом, под утро, у речки, у нас взаимный спор вышел, кому мешок нести. Согрешил, облегчил его маненечко.

Режь еще, обокради еще.

То же самое и Петр Степаныч, как есть в одно слово с вами, советуют- с, потому что они чрезвычайно скупой и жестокосердый насчет вспомощест­вования человек-с. Окромя того, что уже в Творца Небесного, нас из персти земной создавшего[470], ни на грош не веруют-с, а говорят, что всё одна природа устроила, даже до последнего будто бы зверя, они и не понимают, сверх того, что по нашей судьбе нам, чтобы без благодетельного вспомоществования, со­вершенно никак нельзя-с. Станешь ему толковать, смотрит как баран на воду[471], дивишься на него только. Вон, поверите ли-с, у капитана Лебядкина-с, где сей­час изволили посещать-с, когда еще они до вас проживали у Филиппова-с, так иной раз дверь всю ночь настежь не запертая стоит-с, сам спит пьян мертвец­ки, а деньги у него изо всех карманов на пол сыплются. Своими глазами на­блюдать приходилось, потому по нашему обороту, чтобы без вспомощество­вания, этого никак нельзя-с.

Как своими глазами? Заходил, что ли, ночью?

Может, и заходил, только это никому неизвестно.

Что ж не зарезал?

Прикинув на счетах, остепенил себя-с[472]. Потому, раз узнамши допод­линно, что сотни полторы рублев всегда могу вынуть, как же мне пускаться на то, когда и все полторы тысячи могу вынуть, если только пообождав? Потому капитан Лебядкин (своими ушами слышал-с) всегда на вас очинна надеялись в пьяном виде-с, и нет здесь такого трактирного заведения, даже последнего кабака, где бы они не объявляли о том в сем самом виде-с. Так что, слышамши про то из многих уст, я тоже на ваше сиятельство всю мою надежду стал воз­лагать. Я, сударь, вам как отцу али родному брату, потому Петр Степаныч ни­когда того от меня не узнают и даже ни единая душа. Так три-то рублика, ваше сиятельство, соблаговолите аль нет-с? Развязали бы вы меня, сударь, чтоб я то есть знал правду истинную, потому нам, чтобы без вспомоществования, ни­как нельзя-с.

Николай Всеволодович громко захохотал и, вынув из кармана портмоне, в котором было рублей до пятидесяти мелкими кредитками, выбросил ему одну бумажку из пачки, затем другую, третью, четвертую. Федька подхватывал на лету, кидался, бумажки сыпались в грязь, Федька ловил и прикрикивал: «Эх, эх!» Николай Всеволодович кинул в него наконец всею пачкой и, продолжая хохотать, пустился по переулку на этот раз уже один. Бродяга остался искать, ерзая на коленках в грязи, разлетевшиеся по ветру и потонувшие в лужах кре­дитки, и целый час еще можно было слышать в темноте его отрывистые вскри­кивания: «Эх, эх!»

Николай Всеволодович кинул в него наконец всею пачкой и, продолжая хохотать, пустился по переулку на этот раз уже один.

Глава третья

ПОЕДИНОК I

На другой день, в два часа пополудни, предположенная дуэль состоялась. Быстрому исходу дела способствовало неукротимое желание Артемия Пав­ловича Гаганова драться во что бы ни стало. Он не понимал поведения своего противника и был в бешенстве. Целый уже месяц он оскорблял его безнака­занно и всё еще не мог вывести из терпения. Вызов ему был необходим со сто­роны самого Николая Всеволодовича, так как сам он не имел прямого пред­лога к вызову. В тайных же побуждениях своих, то есть просто в болезненной ненависти к Ставрогину за фамильное оскорбление четыре года назад, он по­чему-то совестился сознаться. Да и сам считал такой предлог невозможным, особенно ввиду смиренных извинений, уже два раза предложенных Никола­ем Всеволодовичем. Он положил про себя, что тот бесстыдный трус; понять не мог, как тот мог снести пощечину от Шатова; таким образом и решился на­конец послать то необычайное по грубости своей письмо, которое побудило наконец самого Николая Всеволодовича предложить встречу. Отправив на­кануне это письмо и в лихорадочном нетерпении ожидая вызова, болезнен­но рассчитывая шансы к тому, то надеясь, то отчаиваясь, он на всякий случай еще с вечера припас себе секунданта, а именно Маврикия Николаевича Дроз­дова, своего приятеля, школьного товарища и особенно уважаемого им чело­века. Таким образом, Кириллов, явившийся на другой день поутру в девять часов с своим поручением, нашел уже почву совсем готовую. Все извинения и неслыханные уступки Николая Всеволодовича были тотчас же с первого сло­ва и с необыкновенным азартом отвергнуты. Маврикий Николаевич, накану­не лишь узнавший о ходе дела, при таких неслыханных предложениях открыл было рот от удивления и хотел тут же настаивать на примирении, но, заметив, что Артемий Павлович, предугадавший его намерения, почти затресся на сво­ем стуле, смолчал и не произнес ничего. Если бы не слово, данное товарищу, он ушел бы немедленно; остался же в единственной надежде помочь хоть чем- нибудь при самом исходе дела. Кириллов передал вызов; все условия встречи, обозначенные Ставрогиным, были приняты тотчас же буквально, без малей­шего возражения. Сделана была только одна прибавка, впрочем очень жесто­кая, именно: если с первых выстрелов не произойдет ничего решительного, то сходиться в другой раз; если не кончится ничем и в другой, сходиться в третий. Кириллов нахмурился, поторговался насчет третьего раза, но, не вы­торговав ничего, согласился, с тем, однако ж, что «три раза можно, а четыре никак нельзя». В этом уступили. Таким образом, в два часа пополудни и со­стоялась встреча в Брыкове, то есть в подгородной маленькой рощице¹ между Скворешниками с одной стороны и фабрикой Шпигулиных — с другой. Вче­рашний дождь перестал совсем, но было мокро, сыро и ветрено. Низкие мут­ные разорванные облака быстро неслись по холодному небу; деревья густо и перекатно шумели вершинами и скрипели на корнях своих; очень было груст­ное утро.

Гаганов с Маврикием Николаевичем прибыли на место в щегольском ша­рабане парой[473], которым правил Артемий Павлович; при них находился слу­га. Почти в ту же минуту явились и Николай Всеволодович с Кирилловым, но не в экипаже, а верхами, и тоже в сопровождении верхового слуги. Кириллов, никогда не садившийся на коня, держался в седле смело и прямо, прихватывая правою рукой тяжелый ящик с пистолетами, который не хотел доверить слуге, а левою, по неуменью, беспрерывно крутя и дергая поводья, отчего лошадь мо­тала головой и обнаруживала желание стать на дыбы, что, впрочем, нисколько не пугало всадника. Мнительный, быстро и глубоко оскорблявшийся Гаганов почел прибытие верховых за новое себе оскорбление, в том смысле, что враги слишком, стало быть, надеялись на успех, коли не предполагали даже нужды в экипаже на случай отвоза раненого. Он вышел из своего шарабана весь жел­тый от злости и почувствовал, что у него дрожат руки, о чем и сообщил Мав­рикию Николаевичу. На поклон Николая Всеволодовича не ответил совсем и отвернулся. Секунданты бросили жребий: вышло пистолетам Кириллова. Ба­рьер отмерили, противников расставили, экипаж и лошадей с лакеями ото­слали шагов на триста назад. Оружие было заряжено и вручено противникам.

Жаль, что надо вести рассказ быстрее и некогда описывать; но нельзя и совсем без отметок. Маврикий Николаевич был грустен и озабочен. Зато Ки­риллов был совершенно спокоен и безразличен, очень точен в подробностях принятой на себя обязанности, но без малейшей суетливости и почти без лю­бопытства к роковому и столь близкому исходу дела. Николай Всеволодович был бледнее обыкновенного, одет довольно легко, в пальто и белой пуховой шляпе. Он казался очень усталым, изредка хмурился и нисколько не находил нужным скрывать свое неприятное расположение духа. Но Артемий Павло­вич был в сию минуту всех замечательнее, так что никак нельзя не сказать об нем нескольких слов совсем особенно.

II

Нам не случилось до сих пор упомянуть о его наружности. Это был чело­век большого роста, белый, сытый, как говорит простонародье, почти жир­ный, с белокурыми жидкими волосами, лет тридцати трех и, пожалуй, даже с красивыми чертами лица. Он вышел в отставку полковником, и если бы до­служился до генерала, то в генеральском чине был бы еще внушительнее и очень может быть, что вышел бы хорошим боевым генералом.

Нельзя пропустить, для характеристики лица, что главным поводом к его отставке послужила столь долго и мучительно преследовавшая его мысль о сра­ме фамилии, после обиды, нанесенной отцу его, в клубе, четыре года тому назад, Николаем Ставрогиным. Он считал по совести бесчестным продолжать службу и уверен был про себя, что марает собою полк и товарищей, хотя никто из них и не знал о происшествии. Правда, он и прежде хотел выйти однажды из служ­бы, давно уже, задолго до обиды и совсем по другому поводу, но до сих пор ко­лебался. Как ни странно написать, но этот первоначальный повод или, лучше сказать, позыв к выходу в отставку был манифес. 19 февраля об освобождении крестьян. Артемий Павлович, богатейший помещик нашей губернии, даже не так много и потерявший после манифеста, мало того, сам способный убедиться в гуманности меры и почти понять экономические выгоды реформы, вдруг по­чувствовал себя, с появления манифеста, как бы лично обиженным. Это было что-то бессознательное, вроде какого-то чувства, но тем сильнее, чем безотчет- нее. До смерти отца своего он, впрочем, не решался предпринять что-нибудь решительное; но в Петербурге стал известен «благородным» образом своих мыслей многим замечательным лицам, с которыми усердно поддерживал связи. Это был человек, уходящий в себя, закрывающийся. Еще черта: он принадле­жал к тем странным, но еще уцелевшим на Руси дворянам, которые чрезвычай­но дорожат древностью и чистотой своего дворянского рода и слишком серь­езно этим интересуются. Вместе с этим он терпеть не мог русской истории, да и вообще весь русский обычай считал отчасти свинством. Еще в детстве его, в той специальной военной школе для более знатных и богатых воспитанни- ков[474], в которой он имел честь начать и кончить свое образование, укоренились в нем некоторые поэтические воззрения: ему понравились замки, средневеко­вая жизнь, вся оперная часть ее, рыцарство; он чуть не плакал уже тогда от сты­да, что русского боярина времен Московского царства царь мог наказывать те­лесно[475], и краснел от сравнений. Этот тугой, чрезвычайно строгий человек, за­мечательно хорошо знавший свою службу и исполнявший свои обязанности, в душе своей был мечтателем. Утверждали, что он мог бы говорить в собраниях и что имеет дар слова; но, однако, он все свои тридцать три года промолчал про себя. Даже в той важной петербургской среде, в которой он вращался в послед­нее время, держал себя необыкновенно надменно. Встреча в Петербурге с во­ротившимся из-за границы Николаем Всеволодовичем чуть не свела его с ума. В настоящий момент, стоя на барьере, он находился в страшном беспокойстве. Ему всё казалось, что еще как-нибудь не состоится дело, малейшее промедление бросало его в трепет. Болезненное впечатление выразилось в его лице, когда Ки­риллов, вместо того чтобы подать знак для битвы, начал вдруг говорить, правда для проформы, о чем сам заявил во всеуслышание:

Я только для проформы; теперь, когда уже пистолеты в руках и надо ко­мандовать, не угодно ли в последний раз помириться? Обязанность секунданта.

Как нарочно, Маврикий Николаевич, до сих пор молчавший, но с само­го вчерашнего дня страдавший про себя за свою уступчивость и потворство, вдруг подхватил мысль Кириллова и тоже заговорил:

Я совершенно присоединяюсь к словам господина Кириллова. эта мысль, что нельзя мириться на барьере, есть предрассудок, годный для французов.[476] Да я и не понимаю обиды, воля ваша, я давно хотел сказать. потому что ведь пред­лагаются всякие извинения, не так ли?

Он весь покраснел. Редко случалось ему говорить так много и с таким вол­нением.

Я опять подтверждаю мое предложение представить всевозможные из­винения, — с чрезвычайною поспешностию подхватил Николай Всеволодович.

Разве это возможно? — неистово вскричал Гаганов, обращаясь к Мав­рикию Николаевичу и в исступлении топнув ногой. — Объясните вы этому человеку, если вы секундант, а не враг мой, Маврикий Николаевич (он ткнул пистолетом в сторону Николая Всеволодовича), — что такие уступки только усиление обиды! Он не находит возможным от меня обидеться!.. Он позора не находит уйти от меня с барьера! За кого же он принимает меня после этого, в ваших глазах. а вы еще мой секундант! Вы только меня раздражаете, чтоб я не попал. — Он топнул опять ногой, слюня брызгала с его губ.

Переговоры кончены. Прошу слушать команду! — изо всей силы вскри­чал Кириллов. — Раз! Два! Три!

Со словом три противники направились друг на друга. Гаганов тотчас же поднял пистолет и на пятом или шестом шаге выстрелил. На секунду приос­тановился и, уверившись, что дал промах, быстро подошел к барьеру. Подо­шел и Николай Всеволодович, поднял пистолет, но как-то очень высоко, и вы­стрелил совсем почти не целясь. Затем вынул платок и замотал в него мизинец правой руки. Тут только увидели, что Артемий Павлович не совсем промах­нулся, но пуля его только скользнула по пальцу, по суставной мякоти, не тро­нув кости; вышла ничтожная царапина. Кириллов тотчас же заявил, что дуэль, если противники не удовлетворены, продолжается.

Я заявляю, — прохрипел Гаганов (у него пересохло горло), опять обра­щаясь к Маврикию Николаевичу, — что этот человек (он ткнул опять в сторо­ну Ставрогина) выстрелил нарочно на воздух. умышленно. Это опять оби­да! Он хочет сделать дуэль невозможною!

Я имею право стрелять как хочу, лишь бы происходило по правилам, — твердо заявил Николай Всеволодович.

Нет, не имеет! Растолкуйте ему, растолкуйте! — кричал Гаганов.

Я совершенно присоединяюсь к мнению Николая Всеволодовича, — возгласил Кириллов.

Для чего он щадит меня? — бесновался Гаганов, не слушая. — Я прези­раю его пощаду. Я плюю. Я.

Даю слово, что я вовсе не хотел вас оскорблять, — с нетерпением про­говорил Николай Всеволодович, — я выстрелил вверх потому, что не хочу бо­лее никого убивать, вас ли, другого ли, лично до вас не касается. Правда, себя я не считаю обиженным, и мне жаль, что вас это сердит. Но не позволю нико­му вмешиваться в мое право.

Если он так боится крови, то спросите, зачем меня вызывал? — вопил Гаганов, всё обращаясь к Маврикию Николаевичу.

Как же вас было не вызвать? — ввязался Кириллов. — Вы ничего не хо­тели слушать, как же от вас отвязаться!

Замечу только одно, — произнес Маврикий Николаевич, с усилием и со страданием обсуждавший дело, — если противник заранее объявляет, что стрелять будет вверх, то поединок действительно продолжаться не может. по причинам деликатным и. ясным.

Я вовсе не объявлял, что каждый раз буду вверх стрелять! — вскричал Ставрогин, уже совсем теряя терпение. — Вы вовсе не знаете, что у меня на уме и как я опять сейчас выстрелю. я ничем не стесняю дуэли.

Коли так, встреча может продолжаться, — обратился Маврикий Нико­лаевич к Гаганову.

Господа, займите ваши места! — скомандовал Кириллов.

Опять сошлись, опять промах у Гаганова и опять выстрел вверх у Ставро­гина. Про эти выстрелы вверх можно было бы и поспорить: Николай Всево­лодович мог прямо утверждать, что он стреляет как следует, если бы сам не со­знался в умышленном промахе. Он наводил пистолет не прямо в небо или в дерево, а все-таки как бы метил в противника, хотя, впрочем, брал на аршин поверх его шляпы. В этот второй раз прицел был даже еще ниже, еще правдо­подобнее; но уже Гаганова нельзя было разуверить.

Опять! — проскрежетал он зубами. — Всё равно! Я вызван и пользуюсь правом. Я хочу стрелять в третий раз. во что бы ни стало.

Имеете полное право, — отрубил Кириллов. Маврикий Николаевич не сказал ничего. Расставили в третий раз, скомандовали; в этот раз Гаганов до­шел до самого барьера и с барьера, с двенадцати шагов, стал прицеливаться. Руки его слишком дрожали для правильного выстрела. Ставрогин стоял с пи­столетом, опущенным вниз, и неподвижно ожидал его выстрела.

Слишком долго, слишком долго прицел! — стремительно прокричал Кириллов. — Стреляйте! стре-ляй-те! — Но выстрел раздался, и на этот раз белая пуховая шляпа слетела с Николая Всеволодовича. Выстрел был доволь­но меток, тулья шляпы была пробита очень низко; четверть вершка ниже, и всё бы было кончено. Кириллов подхватил и подал шляпу Николаю Всеволо­довичу.

Стреляйте, не держите противника! — прокричал в чрезвычайном вол­нении Маврикий Николаевич, видя, что Ставрогин как бы забыл о выстреле, рассматривая с Кирилловым шляпу. Ставрогин вздрогнул, поглядел на Гагано­ва, отвернулся и уже безо всякой на этот раз деликатности выстрелил в сторо­ну, в рощу[477]. Дуэль кончилась. Гаганов стоял как придавленный. Маврикий Ни­колаевич подошел к нему и стал что-то говорить, но тот как будто не понимал. Кириллов, уходя, снял шляпу и кивнул Маврикию Николаевичу головой; но Ставрогин забыл прежнюю вежливость; сделав выстрел в рощу, он даже и не повернулся к барьеру, сунул свой пистолет Кириллову и поспешно направил­ся к лошадям. Лицо его выражало злобу, он молчал. Молчал и Кириллов. Сели на лошадей и поскакали в галоп.

III

Что вы молчите? — нетерпеливо окликнул он Кириллова уже непода­леку от дома.

Что вам надо? — ответил тот, чуть не съерзнув с лошади, вскочившей на дыбы.

Ставрогин сдержал себя.

Он наводил пистолет не прямо в небо или в дерево, а все-таки как бы метил в противника, хотя, впрочем, брал на аршин поверх его шляпы.

Я не хотел обидеть этого. дурака, а обидел опять, — проговорил он тихо.

Да, вы обидели опять, — отрубил Кириллов, — и притом он не дурак.

Я сделал, однако, всё, что мог.

Нет.

Что же надо было сделать?

Не вызывать.

Еще снести битье по лицу?

Да, снести и битье.

Я начинаю ничего не понимать! — злобно проговорил Ставрогин. — Почему все ждут от меня чего-то, чего от других не ждут? К чему мне перено­сить то, чего никто не переносит, и напрашиваться на бремена, которых никто не может снести?[478]

Я думал, вы сами ищете бремени.

Я ищу бремени?

Да.

Вы. это видели?

Да.

Это так заметно?

Да.

Помолчали с минуту. Ставрогин имел очень озабоченный вид, был почти поражен.

Я потому не стрелял, что не хотел убивать, и больше ничего не было, уверяю вас, — сказал он торопливо и тревожно, как бы оправдываясь.

Не надо было обижать.

Как же надо было сделать?

Надо было убить.

Вам жаль, что я его не убил?

Мне ничего не жаль. Я думал, вы хотели убить в самом деле. Не знаете, чего ищете.

Ищу бремени, — засмеялся Ставрогин.

Не хотели сами крови, зачем ему давали убивать?

Если б я не вызвал его, он бы убил меня так, без дуэли.

Не ваше дело. Может, и не убил бы.

А только прибил?

Не ваше дело. Несите бремя. А то нет заслуги.

Наплевать на вашу заслугу, я ни у кого не ищу ее!

Я думал, ищете, — ужасно хладнокровно заключил Кириллов.

Въехали во двор дома.

Хотите ко мне? — предложил Николай Всеволодович.

Нет, я дома, прощайте. — Он встал с лошади и взял свой ящик под мышку.

По крайней мере вы-то на меня не сердитесь? — протянул ему руку Ставрогин.

Нисколько! — воротился Кириллов, чтобы пожать руку. — Если мне легко бремя, потому что от природы, то, может быть, вам труднее бремя, пото­му что такая природа. Очень нечего стыдиться, а только немного.

Я знаю, что я ничтожный характер, но я не лезу и в сильные.

И не лезьте; вы не сильный человек. Приходите пить чай.

Николай Всеволодович вошел к себе сильно смущенный.

IV

Он тотчас же узнал от Алексея Егоровича, что Варвара Петровна, весьма довольная выездом Николая Всеволодовича — первым выездом после вось­ми дней болезни — верхом на прогулку, велела заложить карету и отправи­лась одна, «по примеру прежних дней, подышать чистым воздухом, ибо во­семь дней, как уже забыли, что означает дышать чистым воздухом».

Одна поехала или с Дарьей Павловной? — быстрым вопросом пере­бил старика Николай Всеволодович и крепко нахмурился, услышав, что Да­рья Павловна «отказались по нездоровью сопутствовать и находятся теперь в своих комнатах».

Слушай, старик, — проговорил он, как бы вдруг решаясь, — стереги ее сегодня весь день и, если заметишь, что она идет ко мне, тотчас же останови и передай ей, что несколько дней по крайней мере я ее принять не могу. что я так ее сам прошу. а когда придет время, сам позову, — слышишь?

Передам-с, — проговорил Алексей Егорович с тоской в голосе, опустив глаза вниз.

Не раньше, однако же, как если ясно увидишь, что она ко мне идет сама.

Не извольте беспокоиться, ошибки не будет. Через меня до сих пор и происходили посещения; всегда к содействию моему обращались.

Знаю. Однако же не раньше, как если сама пойдет. Принеси мне чаю, если можешь скорее.

Только что старик вышел, как почти в ту же минуту отворилась та же дверь и на пороге показалась Дарья Павловна. Взгляд ее был спокоен, но лицо бледное.

Откуда вы? — воскликнул Ставрогин.

Я стояла тут же и ждала, когда он выйдет, чтобы к вам войти. Я слыша­ла, о чем вы ему наказывали, а когда он сейчас вышел, я спряталась направо за выступ, и он меня не заметил.

Я давно хотел прервать с вами, Даша. пока. это время. Я вас не мог принять нынче ночью, несмотря на вашу записку. Я хотел вам сам написать, но я писать не умею, — прибавил он с досадой, даже как будто с гадливостью.

Я сама думала, что надо прервать. Варвара Петровна слишком подозре­вает о наших сношениях.

Ну и пусть ее.

Не надо, чтоб она беспокоилась. Итак, теперь до конца?

Вы всё еще непременно ждете конца?

Да, я уверена.

На свете ничего не кончается.

Тут будет конец. Тогда кликните меня, я приду. Теперь прощайте.

А какой будет конец? — усмехнулся Николай Всеволодович.

Вы не ранены и. не пролили крови? — спросила она, не отвечая на во­прос о конце.

Было глупо; я не убил никого, не беспокойтесь. Впрочем, вы обо всем услышите сегодня же ото всех. Я нездоров немного.

Я уйду. Объявления о браке сегодня не будет? — прибавила она с нере­шимостью.

Сегодня не будет; завтра не будет; послезавтра, не знаю, может быть, все помрем, и тем лучше. Оставьте меня, оставьте меня наконец.

Вы не погубите другую. безумную?

Безумных не погублю, ни той, ни другой, но разумную, кажется, погу­блю: я так подл и гадок, Даша, что, кажется, вас в самом деле кликну «в по­следний конец», как вы говорите, а вы, несмотря на ваш разум, придете. За­чем вы сами себя губите?

Я знаю, что в конце концов с вами останусь одна я, и. жду того.

А если я в конце концов вас не кликну и убегу от вас?

Этого быть не может, вы кликнете.

Тут много ко мне презрения.

Вы знаете, что не одного презрения.

Стало быть, презренье все-таки есть?

Я не так выразилась. Бог свидетель, я чрезвычайно желала бы, чтобы вы никогда во мне не нуждались.

Одна фраза стоит другой. Я тоже желал бы вас не губить.

Никогда, ничем вы меня не можете погубить, и сами это знаете луч­ше всех, — быстро и с твердостью проговорила Дарья Павловна. — Если не к вам, то я пойду в сестры милосердия, в сиделки, ходить за больными, или в книгоноши, Евангелие продавать. Я так решила. Я не могу быть ничьею же­ной; я не могу жить и в таких домах, как этот. Я не того хочу. Вы всё знаете.

Нет, я никогда не мог узнать, чего вы хотите; мне кажется, что вы инте­ресуетесь мною, как иные устарелые сиделки интересуются почему-либо од­ним каким-нибудь больным сравнительно пред прочими, или, еще лучше, как иные богомольные старушонки, шатающиеся по похоронам, предпочитают иные трупики непригляднее пред другими. Что вы на меня так странно смо­трите?

Вы очень больны? — с участием спросила она, как-то особенно в него вглядываясь. — Боже! И этот человек хочет обойтись без меня!

Слушайте, Даша, я теперь всё вижу привидения. Один бесенок предла­гал мне вчера на мосту зарезать Лебядкина и Марью Тимофеевну, чтобы поре­шить с моим законным браком, и концы чтобы в воду. Задатку просил три цел­ковых, но дал ясно знать, что вся операция стоить будет не меньше как полто­ры тысячи. Вот это так расчетливый бес! Бухгалтер! Ха-ха!

Но вы твердо уверены, что это было привидение?

О нет, совсем уж не привидение! Это просто был Федька Каторжный, разбойник, бежавший из каторги. Но дело не в том; как вы думаете, что я сде­лал? Я отдал ему все мои деньги из портмоне, и он теперь совершенно уверен, что я ему выдал задаток!

Вы встретили его ночью, и он сделал вам такое предложение? Да неуж­то вы не видите, что вы кругом оплетены их сетью!

Ну пусть их. А знаете, у вас вертится один вопрос, я по глазам вашим вижу, — прибавил он с злобною и раздражительною улыбкой.

Даша испугалась.

Вопроса вовсе нет и сомнений вовсе нет никаких, молчите лучше! — вскричала она тревожно, как бы отмахиваясь от вопроса.

То есть вы уверены, что я не пойду к Федьке в лавочку?

О Боже! — всплеснула она руками, — за что вы меня так мучаете?

Ну, простите мне мою глупую шутку, должно быть, я перенимаю от них дурные манеры. Знаете, мне со вчерашней ночи ужасно хочется смеяться, всё смеяться, беспрерывно, долго, много. Я точно заряжен смехом. Чу! Мать при­ехала; я узнаю по стуку, когда карета ее останавливается у крыльца.

Даша схватила его руку.

Да сохранит вас Бог от вашего демона и. позовите, позовите меня скорей!

О, какой мой демон! Это просто маленький, гаденький, золотушный бесенок с насморком, из неудавшихся. А ведь вы, Даша, опять не смеете гово­рить чего-то?

Она поглядела на него с болью и укором и повернулась к дверям.

Слушайте! — вскричал он ей вслед, с злобною, искривленною улыб­кой. — Если. ну там, одним словом, если... понимаете, ну, если бы даже и в ла­вочку, и потом я бы вас кликнул, — пришли бы вы после-то лавочки?

Она вышла не оборачиваясь и не отвечая, закрыв руками лицо.

Придет и после лавочки! — прошептал он подумав, и брезгливое пре­зрение выразилось в лице его: — Сиделка! Гм!.. А впрочем, мне, может, того- то и надо.

Глава четвертая

ВСЕ В ОЖИДАНИИ I

Впечатление, произведенное во всем нашем обществе быстро огласивше­юся историей поединка, было особенно замечательно тем единодушием, с которым все поспешили заявить себя безусловно за Николая Всеволодови­ча. Многие из бывших врагов его решительно объявили себя его друзьями. Главною причиной такого неожиданного переворота в общественном мне­нии было несколько слов, необыкновенно метко высказанных вслух одною особой, доселе не высказывавшеюся, и разом придавших событию значение, чрезвычайно заинтересовавшее наше крупное большинство. Случилось это так: как раз на другой же день после события у супруги предводителя дво­рянства нашей губернии, в тот день именинницы, собрался весь город. При­сутствовала или, вернее, первенствовала и Юлия Михайловна, прибывшая с Лизаветой Николаевной, сиявшею красотой и особенною веселостью, что многим из наших дам на этот раз тотчас же показалось особенно подозри­тельным. Кстати сказать: в помолвке ее с Маврикием Николаевичем не мог­ло уже быть никакого сомнения. На шутливый вопрос одного отставного, но важного генерала, о котором речь ниже, Лизавета Николаевна сама прямо в тот вечер ответила, что она невеста. И что же? Ни одна решительно из на­ших дам этой помолвке не хотела верить. Все упорно продолжали предпо­лагать какой-то роман, какую-то роковую семейную тайну, совершившую­ся в Швейцарии, и почему-то с непременным участием Юлии Михайловны. Трудно сказать, почему так упорно держались все эти слухи или, так сказать, даже мечты и почему именно так непременно приплетали тут Юлию Михай­ловну. Только что она вошла, все обратились к ней со странными взглядами, преисполненными ожиданий. Надо заметить, что по недавности события и по некоторым обстоятельствам, сопровождавшим его, на вечере о нем гово­рили еще с некоторою осторожностию, не вслух. К тому же ничего еще не знали о распоряжениях власти. Оба дуэлиста, сколько известно, обеспокое­ны не были. Все знали, например, что Артемий Павлович рано утром отпра­вился к себе в Духово, без всякой помехи. Между тем все, разумеется, жажда­ли, чтобы кто-нибудь заговорил вслух первый и тем отворил бы дверь обще­ственному нетерпению. Именно надеялись на вышеупомянутого генерала, и не ошиблись.

Этот генерал, один из самых осанистых членов нашего клуба, помещик не очень богатый, но с бесподобнейшим образом мыслей, старомодный волоки­та за барышнями, чрезвычайно любил, между прочим, в больших собраниях заговаривать вслух, с генеральскою вескостью, именно о том, о чем все еще го­ворили осторожным шепотом. В этом состояла его как бы, так сказать, спе­циальная роль в нашем обществе. При этом он особенно растягивал и сладко выговаривал слова, вероятно заимствовав эту привычку у путешествующих за границей русских или у тех прежде богатых русских помещиков, которые наи­более разорились после крестьянской реформы. Степан Трофимович даже за­метил однажды, что чем более помещик разорился, тем слаще он подсюсюки­вает и растягивает слова. Он и сам, впрочем, сладко растягивал и подсюсюки­вал, но не замечал этого за собой.

Генерал заговорил как человек компетентный. Кроме того, что с Артеми­ем Павловичем он состоял как-то в дальней родне, хотя в ссоре и даже в тяж­бе, он, сверх того, когда-то сам имел два поединка и даже за один из них сослан был на Кавказ в рядовые. Кто-то упомянул о Варваре Петровне, начавшей уже второй день выезжать «после болезни», и не собственно о ней, а о превосход­ном подборе ее каретной серой четверни, собственного ставрогинского заво­да. Генерал вдруг заметил, что он встретил сегодня «молодого Ставрогина» верхом. Все тотчас смолкли. Генерал почмокал губами и вдруг провозгласил, вертя между пальцами золотую, жалованную табакерку:

Сожалею, что меня не было тут несколько лет назад. то есть я был в Карлсбаде.[479] Гм. Меня очень интересует этот молодой человек, о котором я так много застал тогда всяких слухов. Гм. А что, правда, что он помешан? Тогда кто-то говорил. Вдруг слышу, что его оскорбляет здесь какой-то студент, в присутствии кузин, и он полез от него под стол; а вчера слышу от Степана Высоцкого, что Ставрогин дрался с этим. Гагановым. И единственно с га­лантною целью подставить свой лоб человеку взбесившемуся; чтобы только от него отвязаться. Гм. Это в нравах гвардии двадцатых годов. Бывает он здесь у кого-нибудь?

Генерал замолчал, как бы ожидая ответа. Дверь общественному нетерпе­нию была отперта.

Чего же проще? — возвысила вдруг голос Юлия Михайловна, раздражен­ная тем, что все вдруг точно по команде обратили на нее свои взгляды. — Разве возможно удивление, что Ставрогин дрался с Гагановым и не отвечал студенту? Не мог же он вызвать на поединок бывшего крепостного своего человека!

Слова знаменательные! Простая и ясная мысль, но никому, однако, не приходившая до сих пор в голову. Слова, имевшие необыкновенные послед­ствия. Всё скандальное и сплетническое, всё мелкое и анекдотическое разом отодвинуто было на задний план; выдвигалось другое значение. Объявлялось лицо новое, в котором все ошиблись, лицо почти с идеальною строгостью по­нятий. Оскорбленный насмерть студентом, то есть человеком образованным и уже не крепостным, он презирает обиду, потому что оскорбитель — быв­ший крепостной его человек. В обществе шум и сплетни; легкомысленное об­щество с презрением смотрит на человека, битого по лицу; он презирает мне­нием общества, не доросшего до настоящих понятий, а между тем о них тол­кующего.

А между тем мы с вами, Иван Александрович, сидим и толкуем о правых понятиях-с, — с благородным азартом самообличения замечает один клубный старичок другому.

Да-с, Петр Михайлович, да-с, — с наслаждением поддакивает дру­гой, — вот и говорите про молодежь.

Тут не молодежь, Иван Александрович, — замечает подвернувшийся третий, — тут не о молодежи вопрос; тут звезда-с, а не какой-нибудь один из молодежи; вот как понимать это надо.

А нам того и надобно; оскудели в людях.

Тут главное состояло в том, что «новый человек», кроме того что оказал­ся «несомненным дворянином», был вдобавок и богатейшим землевладель­цем губернии, а стало быть, не мог не явиться подмогой и деятелем. Я, впро­чем, упоминал и прежде вскользь о настроении наших землевладельцев.

Входили даже в азарт:

Он мало того что не вызвал студента, он взял руки назад, заметьте это особенно, ваше превосходительство, — выставлял один.

И в новый суд его не потащил-с, — подбавлял другой.

Несмотря на то что в новом суде ему за дворянскую личную обиду пят­надцать рублей присудили бы-с, хе-хе-хе!

Нет, это я вам скажу тайну новых судов, — приходил в исступление тре­тий. — Если кто своровал или смошенничал, явно пойман и уличен — беги скорей домой, пока время, и убей свою мать. Мигом во всем оправдают[480], и дамы с эстрады будут махать батистовыми платочками; несомненная истина!

— Истина, истина!

Нельзя было и без анекдотов. Вспомнили о связях Николая Всеволодо­вича с графом К. Строгие, уединенные мнения графа К. насчет последних ре­форм были известны. Известна была и его замечательная деятельность, не­сколько приостановленная в самое последнее время. И вот вдруг стало всем несомненно, что Николай Всеволодович помолвлен с одною из дочерей гра­фа К., хотя ничто не подавало точного повода к такому слуху. А что касается до каких-то чудесных швейцарских приключений и Лизаветы Николаевны, то даже дамы перестали о них упоминать. Упомянем кстати, что Дроздовы как раз к этому времени успели сделать все доселе упущенные ими визиты. Лиза- вету Николаевну уже несомненно все нашли самою обыкновенною девушкой, «франтящею» своими больными нервами. Обморок ее в день приезда Нико­лая Всеволодовича объяснили теперь просто испугом при безобразном по­ступке студента. Даже усиливали прозаичность того самого, чему прежде так стремились придать какой-то фантастический колорит; а об какой-то хромо­ножке забыли окончательно; стыдились и помнить. «Да хоть бы и сто хромо­ножек, — кто молод не был!» Ставили на вид почтительность Николая Все­володовича к матери, подыскивали ему разные добродетели, с благодушием говорили об его учености, приобретенной в четыре года по немецким универ­ситетам. Поступок Артемия Павловича окончательно объявили бестактным: «своя своих не познаша»[481]; за Юлией же Михайловной окончательно призна­ли высшую проницательность.

Таким образом, когда наконец появился сам Николай Всеволодович, все встретили его с самою наивною серьезностью, во всех глазах, на него устрем­ленных, читались самые нетерпеливые ожидания. Николай Всеволодович тот­час же заключился в самое строгое молчание, чем, разумеется, удовлетворил всех гораздо более, чем если бы наговорил с три короба. Одним словом, всё ему удавалось, он был в моде. В обществе в губернском если кто раз появился, то уж спрятаться никак нельзя. Николай Всеволодович стал по-прежнему ис­полнять все губернские порядки до утонченности. Веселым его не находи­ли: «Человек претерпел, человек не то, что другие; есть о чем и задуматься». Даже гордость и та брезгливая неприступность, за которую так ненавидели его у нас четыре года назад, теперь уважались и нравились.

Всех более торжествовала Варвара Петровна. Не могу сказать, очень ли ту­жила она о разрушившихся мечтах насчет Лизаветы Николаевны. Тут помо­гла, конечно, и фамильная гордость. Странно одно: Варвара Петровна в выс­шей степени вдруг уверовала, что Nicolas действительно «выбрал» у графа К., но, и что страннее всего, уверовала по слухам, пришедшим к ней, как и ко всем, по ветру; сама же боялась прямо спросить Николая Всеволодовича. Раза два-три, однако, не утерпела и весело исподтишка попрекнула его, что он с нею не так откровенен; Николай Всеволодович улыбался и продолжал мол­чать. Молчание принимаемо было за знак согласия. И что же: при всем этом она никогда не забывала о хромоножке. Мысль о ней лежала на ее сердце кам­нем, кошмаром, мучила ее странными привидениями и гаданиями, и всё это совместно и одновременно с мечтами о дочерях графа К. Но об этом еще речь впереди. Разумеется, в обществе к Варваре Петровне стали вновь относиться с чрезвычайным и предупредительным почтением, но она мало им пользова­лась и выезжала чрезвычайно редко.

Она сделала, однако, торжественный визит губернаторше. Разумеется, ни­кто более ее не был пленен и очарован вышеприведенными знаменательны­ми словами Юлии Михайловны на вечере у предводительши: они много сня­ли тоски с ее сердца и разом разрешили многое из того, что так мучило ее с того несчастного воскресенья. «Я не понимала эту женщину!» — изрекла она и прямо, с свойственною ей стремительностью, объявила Юлии Михайловне, что приехала ее благодарить. Юлия Михайловна была польщена, но выдержа­ла себя независимо. Она в ту пору уже очень начала себе чувствовать цену, даже, может быть, немного и слишком. Она объявила, например, среди разговора, что никогда ничего не слыхивала о деятельности и учености Степана Трофимовича.

— Я, конечно, принимаю и ласкаю молодого Верховенского. Он безрассу­ден, но он еще молод; впрочем, с солидными знаниями. Но всё же это не ка­кой-нибудь отставной бывший критик.

Варвара Петровна тотчас же поспешила заметить, что Степан Трофимо­вич вовсе никогда не был критиком, а, напротив, всю жизнь прожил в ее доме.

Знаменит же обстоятельствами первоначальной своей карьеры, «слишком из­вестными всему свету», а в самое последнее время — своими трудами по ис­панской истории; хочет тоже писать о положении теперешних немецких уни­верситетов и, кажется, еще что-то о Дрезденской Мадонне. Одним словом, Варвара Петровна не захотела уступить Юлии Михайловне Степана Трофи­мовича.

О Дрезденской Мадонне? Это о Сикстинской? Chere Варвара Петров­на, я просидела два часа пред этою картиной и ушла разочарованная. Я ничего не поняла и была в большом удивлении. Кармазинов тоже говорит, что труд­но понять. Теперь все ничего не находят, и русские и англичане. Всю эту славу старики прокричали.

Новая мода, значит ?

А я так думаю, что не надо пренебрегать и нашею молодежью. Кричат, что они коммунисты, а по-моему, надо щадить их и дорожить ими. Я читаю теперь всё — все газеты, коммуны, естественные науки, — всё получаю, по­тому что надо же наконец знать, где живешь и с кем имеешь дело. Нельзя же всю жизнь прожить на верхах своей фантазии. Я сделала вывод и приняла за правило ласкать молодежь и тем самым удерживать ее на краю. Поверьте, Вар­вара Петровна, что только мы, общество, благотворным влиянием и именно лаской можем удержать их у бездны, в которую толкает их нетерпимость всех этих старикашек. Впрочем, я рада, что узнала от вас о Степане Трофимовиче. Вы подаете мне мысль: он может быть полезен на нашем литературном чте­нии. Я, знаете, устраиваю целый день увеселений, по подписке, в пользу бед­ных гувернанток из нашей губернии. Они рассеяны по России; их насчитыва­ют до шести из одного нашего уезда; кроме того, две телеграфистки, две учат­ся в академии[482], остальные желали бы, но не имеют средств. Жребий русской женщины ужасен, Варвара Петровна! Из этого делают теперь университет­ский вопрос, и даже было заседание государственного совета. В нашей стран­ной России можно делать всё, что угодно. А потому опять-таки лишь одною лаской и непосредственным теплым участием всего общества мы могли бы на­править это великое общее дело на истинный путь. О Боже, много ли у нас светлых личностей! Конечно, есть, но они рассеяны. Сомкнемтесь же и будем сильнее. Одним словом, у меня будет сначала литературное утро, потом лег­кий завтрак, потом перерыв и в тот же день вечером бал. Мы хотели начать вечер живыми картинами, но, кажется, много издержек, и потому для публи­ки будут одна или две кадрили в масках и характерных костюмах, изображаю­щих известные литературные направления. Эту шутливую мысль предложил Кармазинов; он много мне помогает. Знаете, он прочтет у нас свою послед­нюю вещь, еще никому не известную. Он бросает перо и более писать не бу­дет; эта последняя статья есть его прощание с публикой. Прелестная вещица под названием: «Merci»[483]. Название французское, но он находит это шутли­вее и даже тоньше. Я тоже, даже я и присоветовала. Я думаю, Степан Трофи­мович мог бы тоже прочесть, если покороче и. не так чтоб очень ученое. Ка­жется, Петр Степанович и еще кто-то что-то такое прочтут. Петр Степанович к вам забежит и сообщит программу; или, лучше, позвольте мне самой завез­ти к вам.

А вы позвольте и мне подписаться на вашем листе. Я передам Степану Трофимовичу и сама буду просить его.

Варвара Петровна воротилась домой окончательно привороженная; она стояла горой за Юлию Михайловну и почему-то уже совсем рассердилась на Степана Трофимовича; а тот, бедный, и не знал ничего, сидя дома.

Я влюблена в нее, я не понимаю, как я могла так ошибаться в этой жен­щине, — говорила она Николаю Всеволодовичу и забежавшему к вечеру Пет­ру Степановичу.

А все-таки вам надо помириться со стариком, — доложил Петр Степа­нович, — он в отчаянии. Вы его совсем сослали на кухню. Вчера он встретил вашу коляску, поклонился, а вы отвернулись. Знаете, мы его выдвинем; у меня на него кой-какие расчеты, и он еще может быть полезен.

О, он будет читать.

Я не про одно это. А я и сам хотел к нему сегодня забежать. Так сооб­щить ему?

Если хотите. Не знаю, впрочем, как вы это устроите, — проговорила она в нерешимости. — Я была намерена сама объясниться с ним и хотела на­значить день и место. — Она сильно нахмурилась.

Ну, уж назначать день не стоит. Я просто передам.

Пожалуй, передайте. Впрочем, прибавьте, что я непременно назначу ему день. Непременно прибавьте.

Петр Степанович побежал, ухмыляясь. Вообще, сколько припомню, он в это время был как-то особенно зол и даже позволял себе чрезвычайно нетер­пеливые выходки чуть не со всеми. Странно, что ему как-то все прощали. Во­обще установилось мнение, что смотреть на него надо как-то особенно. За­мечу, что он с чрезвычайною злобой отнесся к поединку Николая Всеволо­довича. Его это застало врасплох; он даже позеленел, когда ему рассказали. Тут, может быть, страдало его самолюбие: он узнал на другой лишь день, когда всем было известно.

А ведь вы не имели права драться, — шепнул он Ставрогину на пятый уже день, случайно встретясь с ним в клубе. Замечательно, что в эти пять дней они нигде не встречались, хотя к Варваре Петровне Петр Степанович забегал почти ежедневно.

Николай Всеволодович молча поглядел на него с рассеянным видом, как бы не понимая, в чем дело, и прошел не останавливаясь. Он проходил чрез большую залу клуба в буфет.

Вы и к Шатову заходили. вы Марью Тимофеевну хотите опублико­вать, — бежал он за ним и как-то в рассеянности ухватился за его плечо.

Николай Всеволодович вдруг стряс с себя его руку и быстро к нему обо­ротился, грозно нахмурившись. Петр Степанович поглядел на него, улыбаясь странною, длинною улыбкой. Всё продолжалось одно мгновение. Николай Всеволодович прошел далее.

II

К старику он забежал тотчас же от Варвары Петровны, и если так поспе­шил, то единственно из злобы, чтоб отмстить за одну прежнюю обиду, о кото­рой я доселе не имел понятия. Дело в том, что в последнее их свидание, имен­но на прошлой неделе в четверг, Степан Трофимович, сам, впрочем, начав­ший спор, кончил тем, что выгнал Петра Степановича палкой. Факт этот он от меня тогда утаил; но теперь, только что вбежал Петр Степанович, с своею всегдашнею усмешкой, столь наивно высокомерною, и с неприятно любопыт­ным, шныряющим по углам взглядом, как тотчас же Степан Трофимович сде­лал мне тайный знак, чтоб я не оставлял комнату. Таким образом и обнаружи­лись предо мною их настоящие отношения, ибо на этот раз прослушал весь разговор.

Степан Трофимович сидел, протянувшись на кушетке. С того четверга он похудел и пожелтел. Петр Степанович с самым фамильярным видом усел­ся подле него, бесцеремонно поджав под себя ноги, и занял на кушетке го­раздо более места, чем сколько требовало уважение к отцу. Степан Трофимо­вич молча и с достоинством посторонился.

На столе лежала раскрытая книга. Это был роман «Что делать?»[484]. Увы, я должен признаться в одном странном малодушии нашего друга: мечта о том, что ему следует выйти из уединения и задать последнюю битву, всё более и бо­лее одерживала верх в его соблазненном воображении. Я догадался, что он до­стал и изучает роман единственно с тою целью, чтобы в случае несомненного столкновения с «визжавшими» знать заранее их приемы и аргументы по са­мому их «катехизису»[485] и, таким образом приготовившись, торжественно их всех опровергнуть в ее глазах. О, как мучила его эта книга! Он бросал иногда ее в отчаянии и, вскочив с места, шагал по комнате почти в исступлении.

— Я согласен, что основная идея автора верна, — говорил он мне в лихо­радке, — но ведь тем ужаснее! Та же наша идея, именно наша; мы, мы первые насадили ее, возрастили, приготовили, — да и что бы они могли сказать сами нового, после нас! Но, Боже, как всё это выражено, искажено, исковеркано! — восклицал он, стуча пальцами по книге. — К таким ли выводам мы устремля­лись? Кто может узнать тут первоначальную мысль?

Просвещаешься? — ухмыльнулся Петр Степанович, взяв книгу со стола и прочтя заглавие. — Давно пора. Я тебе и получше принесу, если хо­чешь.

Степан Трофимович снова и с достоинством промолчал. Я сидел в углу на диване.

Петр Степанович быстро объяснил причину своего прибытия. Разуме­ется, Степан Трофимович был поражен не в меру и слушал в испуге, смешан­ном с чрезвычайным негодованием.

И эта Юлия Михайловна рассчитывает, что я приду к ней читать!

То есть они ведь вовсе в тебе не так нуждаются. Напротив, это чтобы тебя обласкать и тем подлизаться к Варваре Петровне. Но, уж само собою, ты не посмеешь отказаться читать. Да и самому-то, я думаю, хочется, — ухмыль­нулся он, — у вас у всех, у старичья, адская амбиция. Но послушай, однако, надо, чтобы не так скучно. У тебя там что, испанская история, что ли? Ты мне дня за три дай просмотреть, а то ведь усыпишь, пожалуй.

Торопливая и слишком обнаженная грубость этих колкостей была явно преднамеренная. Делался вид, что со Степаном Трофимовичем как будто и нельзя говорить другим, более тонким языком и понятиями. Степан Трофи­мович твердо продолжал не замечать оскорблений. Но сообщаемые события производили на него всё более и более потрясающее впечатление.

И она сама, сама велела передать это мне через. вас ? — спросил он бледнея.

То есть, видишь ли, она хочет назначить тебе день и место для взаим­ного объяснения; остатки вашего сентиментальничанья. Ты с нею двадцать лет кокетничал и приучил ее к самым смешным приемам. Но не беспокойся, теперь уж совсем не то; она сама поминутно говорит, что теперь только нача­ла «презирать». Я ей прямо растолковал, что вся эта ваша дружба есть одно только взаимное излияние помой. Она мне много, брат, рассказала; фу, какую лакейскую должность исполнял ты всё время. Даже я краснел за тебя.

Я исполнял лакейскую должность? — не выдержал Степан Трофимович.

Хуже, ты был приживальщиком, то есть лакеем добровольным. Лень трудиться, а на денежки-то у нас аппетит. Всё это и она теперь понимает; по крайней мере ужас, что про тебя рассказала. Ну, брат, как я хохотал над твои­ми письмами к ней; совестно и гадко. Но ведь вы так развращены, так развра­щены! В милостыне есть нечто навсегда развращающее¹ — ты явный пример!

Она тебе показывала мои письма!

Все. То есть, конечно, где же их прочитать? Фу, сколько ты исписал бу­маги, я думаю, там более двух тысяч писем. А знаешь, старик, я думаю, у вас было одно мгновение, когда она готова была бы за тебя выйти? Глупейшим ты образом упустил! Я, конечно, говорю с твоей точки зрения, но все-таки ж луч­ше, чем теперь, когда чуть не сосватали на «чужих грехах», как шута для по­техи, за деньги.

За деньги! Она, она говорит, что за деньги! — болезненно возопил Сте­пан Трофимович.

А то как же? Да что ты, я же тебя и защищал. Ведь это единственный твой путь оправдания. Она сама поняла, что тебе денег надо было, как и вся­кому, и что ты с этой точки, пожалуй, и прав. Я ей доказал, как дважды два, что вы жили на взаимных выгодах: она капиталисткой, а ты при ней сенти­ментальным шутом. Впрочем, за деньги она не сердится, хоть ты ее и доил, как козу. Ее только злоба берет, что она тебе двадцать лет верила, что ты ее так об­лапошил на благородстве и заставил так долго лгать. В том, что сама лгала, она никогда не сознается, но за это-то тебе и достанется вдвое. Не понимаю, как ты не догадался, что тебе придется когда-нибудь рассчитаться. Ведь был же у тебя хоть какой-нибудь ум. Я вчера посоветовал ей отдать тебя в богадельню, успокойся, в приличную, обидно не будет; она, кажется, так и сделает. Пом­нишь последнее письмо твое ко мне в X-скую губернию, три недели назад?

Неужели ты ей показал? — в ужасе вскочил Степан Трофимович.

Ну еще же бы нет! Первым делом. То самое, в котором ты уведомлял, что она тебя эксплуатирует, завидуя твоему таланту, ну и там об «чужих гре­хах». Ну, брат, кстати, какое, однако, у тебя самолюбие! Я так хохотал. Вооб­ще твои письма прескучные; у тебя ужасный слог. Я их часто совсем не читал, а одно так и теперь валяется у меня нераспечатанным; я тебе завтра пришлю.

Но это, это последнее твое письмо — это верх совершенства! Как я хохотал, как хохотал!

Изверг, изверг! — возопил Степан Трофимович.

Фу, черт, да с тобой нельзя разговаривать. Послушай, ты опять обижа­ешься, как в прошлый четверг?

Степан Трофимович грозно выпрямился:

Как ты смеешь говорить со мной таким языком?

Каким это языком? Простым и ясным?

Но скажи же мне наконец, изверг, сын ли ты мой или нет ?

Об этом тебе лучше знать. Конечно, всякий отец склонен в этом случае к ослеплению.

Молчи, молчи! — весь затрясся Степан Трофимович.

Видишь ли, ты кричишь и бранишься, как и в прошлый четверг, ты свою палку хотел поднять, а ведь я документ-то тогда отыскал. Из любопытства весь вечер в чемодане прошарил. Правда, ничего нет точного, можешь утешиться. Это только записка моей матери к тому полячку. Но, судя по ее характеру.

Еще слово, и я надаю тебе пощечин.

Вот люди! — обратился вдруг ко мне Петр Степанович. — Видите, это здесь у нас уже с прошлого четверга. Я рад, что нынче по крайней мере вы здесь и рассудите. Сначала факт: он упрекает, что я говорю так о матери, но не он ли меня натолкнул на то же самое? В Петербурге, когда я был еще гимнази­стом, не он ли будил меня по два раза в ночь, обнимал меня и плакал, как баба, и как вы думаете, что рассказывал мне по ночам-то? Вот те же скоромные анек­доты про мою мать! От него я от первого и услыхал.

О, я тогда это в высшем смысле! О, ты не понял меня. Ничего, ничего ты не понял.

Но все-таки у тебя подлее, чем у меня, ведь подлее, признайся. Ведь ви­дишь ли, если хочешь, мне всё равно. Я с твоей точки. С моей точки зрения, не беспокойся: я мать не виню; ты так ты, поляк так поляк, мне всё равно. Я не виноват, что у вас в Берлине вышло так глупо. Да и могло ли у вас выйти что-нибудь умней. Ну не смешные ли вы люди после всего! И не всё ли тебе равно, твой ли я сын или нет? Послушайте, — обратился он ко мне опять, — он рубля на меня не истратил всю жизнь, до шестнадцати лет меня не знал со­всем, потом здесь ограбил, а теперь кричит, что болел обо мне сердцем всю жизнь, и ломается предо мной, как актер. Да ведь я же не Варвара Петровна, помилуй!

Он встал и взял шляпу.

Проклинаю тебя отсель моим именем! — протянул над ним руку Сте­пан Трофимович, весь бледный как смерть.

— Эк ведь в какую глупость человек въедет! — даже удивился Петр Сте­панович. — Ну прощай, старина, никогда не приду к тебе больше. Статью до­ставь раньше, не забудь, и постарайся, если можешь, без вздоров: факты, фак­ты и факты, а главное, короче. Прощай.

III

Впрочем, тут влияли и посторонние поводы. У Петра Степановича дей­ствительно были некоторые замыслы на родителя. По-моему, он рассчиты­вал довести старика до отчаяния и тем натолкнуть его на какой-нибудь явный скандал, в известном роде. Это нужно было ему для целей дальнейших, посто­ронних, о которых еще речь впереди. Подобных разных расчетов и предна­чертаний в ту пору накопилось у него чрезвычайное множество, — конечно, почти всё фантастических. Был у него в виду и другой мученик, кроме Степа­на Трофимовича. Вообще мучеников было у него немало, как и оказалось впо­следствии; но на этого он особенно рассчитывал, и это был сам господин фон Лембке.

Андрей Антонович фон Лембке принадлежал к тому фаворизованному (природой) племени, которого в России числится по календарю несколько сот тысяч¹ и которое, может, и само не знает, что составляет в ней всею своею мас­сой один строго организованный союз. И, уж разумеется, союз не предумыш­ленный и не выдуманный, а существующий в целом племени сам по себе, без слов и без договору, как нечто нравственно обязательное, и состоящий во вза­имной поддержке всех членов этого племени одного другим всегда, везде и при каких бы то ни было обстоятельствах. Андрей Антонович имел честь воспиты­ваться в одном из тех высших русских учебных заведений, которые наполня­ются юношеством из более одаренных связями или богатством семейств[486]. Вос­питанники этого заведения почти тотчас же по окончании курса назначались к занятию довольно значительных должностей по одному отделу государствен­ной службы. Андрей Антонович имел одного дядю инженер-подполковника, а другого булочника; но в высшую школу протерся и встретил в ней довольно подобных соплеменников. Был он товарищ веселый; учился довольно тупо, но его все полюбили. И когда, уже в высших классах, многие из юношей, преиму­щественно русских, научились толковать о весьма высоких современных во­просах, и с таким видом, что вот только дождаться выпуска, и они порешат все дела, — Андрей Антонович всё еще продолжал заниматься самыми невинны­ми школьничествами. Он всех смешил, правда выходками весьма нехитрыми, разве лишь циническими, но поставил это себе целью. То как-нибудь удиви­тельно высморкается, когда преподаватель на лекции обратится к нему с вопро­сом, — чем рассмешит и товарищей, и преподавателя; то в дортуаре[487] изобразит из себя какую-нибудь циническую живую картину, при всеобщих рукоплеска­ниях; то сыграет, единственно на своем носу (и довольно искусно), увертюру из «Фра-Диаволо»[488]. Отличался тоже умышленным неряшеством, находя это почему-то остроумным. В самый последний год он стал пописывать русские стишки. Свой собственный племенной язык знал он весьма неграмматически, как и многие в России этого племени. Эта наклонность к стишкам свела его с одним мрачным и как бы забитым чем-то товарищем, сыном какого-то бедно­го генерала, из русских, и который считался в заведении великим будущим ли- тератором[489]. Тот отнесся к нему покровительственно. Но случилось так, что по выходе из заведения, уже года три спустя, этот мрачный товарищ, бросивший свое служебное поприще для русской литературы и вследствие того уже щего­лявший в разорванных сапогах и стучавший зубами от холода, в летнем паль­то в глубокую осень, встретил вдруг случайно у Аничкова моста своего бывше­го protege[490] «Лембку», как все, впрочем, называли того в училище. И что же? Он даже не узнал его с первого взгляда и остановился в удивлении. Пред ним стоял безукоризненно одетый молодой человек, с удивительно отделанными бакенбардами рыжеватого отлива, с пенсне, в лакированных сапогах, в самых свежих перчатках, в широком шармеровском пальто и с портфелем под мыш­кой. Лембке обласкал товарища, сказал ему адрес и позвал к себе когда-нибудь вечерком. Оказалось тоже, что он уже не «Лембка», а фон Лембке. Товарищ к нему, однако, отправился, может быть, единственно из злобы. На лестнице, до­вольно некрасивой и совсем уже не парадной, но устланной красным сукном, его встретил и опросил швейцар. Звонко прозвенел наверх колокол. Но вместо богатств, которые посетитель ожидал встретить, он нашел своего «Лембку» в боковой очень маленькой комнатке, имевшей темный и ветхий вид, разго­роженной надвое большою темно-зеленою занавесью, меблированной хоть и мягкою, но очень ветхою темно-зеленою мебелью, с темно-зелеными сторами на узких и высоких окнах. Фон Лембке помещался у какого-то очень дальнего родственника, протежировавшего его генерала. Он встретил гостя приветли­во, был серьезен и изящно вежлив. Поговорили и о литературе, но в прилич­ных пределах. Лакей в белом галстуке принес жидковатого чаю, с маленьким, кругленьким сухим печеньем. Товарищ из злобы попросил зельтерской воды[491]. Ему подали, но с некоторыми задержками, причем Лембке как бы сконфузил­ся, призывая лишний раз лакея и ему приказывая. Впрочем, сам предложил, не хочет ли гость чего закусить, и видимо был доволен, когда тот отказался и на­конец ушел. Просто-запросто Лембке начинал свою карьеру, а у единоплемен­ного, но важного генерала приживал.

Он в то время вздыхал по пятой дочке генерала, и ему, кажется, отвеча­ли взаимностью. Но Амалию все-таки выдали, когда пришло время, за одного старого заводчика-немца, старого товарища старому генералу. Андрей Анто­нович не очень плакал, а склеил из бумаги театр. Поднимался занавес, выходи­ли актеры, делали жесты руками; в ложах сидела публика, оркестр по машин­ке водил смычками по скрипкам, капельмейстер махал палочкой, а в партере кавалеры и офицеры хлопали в ладоши. Всё было сделано из бумаги, всё выду­мано и сработано самим фон Лембке; он просидел над театром полгода. Гене­рал устроил нарочно интимный вечерок, театр вынесли напоказ, все пять ге­неральских дочек с новобрачною Амалией, ее заводчик и многие барышни и барыни со своими немцами внимательно рассматривали и хвалили театр; за­тем танцевали. Лембке был очень доволен и скоро утешился.

Прошли годы, и карьера его устроилась. Он всё служил по видным местам, и всё под начальством единоплеменников, и дослужился наконец до весьма значительного, сравнительно с его летами, чина. Давно уже он желал женить­ся и давно уже осторожно высматривал. Втихомолку от начальства послал было повесть в редакцию одного журнала, но ее не напечатали. Зато склеил целый поезд железной дороги, и опять вышла преудачная вещица: публика выходила из вокзала, с чемоданами и саками, с детьми и собачками, и входила в вагоны. Кондукторы и служителя расхаживали, звенел колокольчик, давал­ся сигнал, и поезд трогался в путь. Над этою хитрою штукой он просидел це­лый год. Но все-таки надо было жениться. Круг знакомств его был довольно обширен, всё больше в немецком мире; но он вращался и в русских сферах, разумеется по начальству. Наконец, когда уже стукнуло ему тридцать восемь лет, он получил и наследство. Умер его дядя, булочник, и оставил ему три­надцать тысяч по завещанию. Дело стало за местом. Господин фон Лембке, несмотря на довольно высокий пошиб своей служебной сферы, был человек очень скромный. Он очень бы удовольствовался каким-нибудь самостоятель­ным казенным местечком, с зависящим от его распоряжений приемом казен­ных дров, или чем-нибудь сладеньким в этом роде, и так бы на всю жизнь. Но тут, вместо какой-нибудь ожидаемой Минны или Эрнестины, подверну­лась вдруг Юлия Михайловна. Карьера его разом поднялась степенью виднее. Скромный и аккуратный фон Лембке почувствовал, что и он может быть са­молюбивым.

У Юлии Михайловны, по старому счету, было двести душ[492], и, кроме того, с ней являлась большая протекция. С другой стороны, фон Лембке был красив, а ей уже за сорок. Замечательно, что он мало-помалу влюбился в нее и в самом деле, по мере того как всё более и более ощущал себя женихом. В день свадьбы утром послал ей стихи. Ей всё это очень нравилось, даже стихи: сорок лет не шутка. Вскорости он получил известный чин и известный орден, а затем на­значен был в нашу губернию.

Собираясь к нам, Юлия Михайловна старательно поработала над супру­гом. По ее мнению, он был не без способностей, умел войти и показаться, умел глубокомысленно выслушать и промолчать, схватил несколько весьма прилич­ных осанок, даже мог сказать речь, даже имел некоторые обрывки и кончи­ки мыслей, схватил лоск новейшего необходимого либерализма. Но все-таки ее беспокоило, что он как-то уж очень мало восприимчив и, после долгого, вечного искания карьеры, решительно начинал ощущать потребность покоя. Ей хотелось перелить в него свое честолюбие, а он вдруг начал клеить кирку: пастор выходил говорить проповедь, молящиеся слушали, набожно сложив пред собою руки, одна дама утирала платочком слезы, один старичок смор­кался; под конец звенел органчик, который нарочно был заказан и уже выпи­сан из Швейцарии, несмотря на издержки. Юлия Михайловна даже с каким- то испугом отобрала всю работу, только лишь узнала о ней, и заперла к себе в ящик; взамен того позволила ему писать роман, но потихоньку. С тех пор пря­мо стала рассчитывать только на одну себя. Беда в том, что тут было порядоч­ное легкомыслие и мало мерки. Судьба слишком уже долго продержала ее в старых девах. Идея за идеей замелькали теперь в ее честолюбивом и несколь­ко раздраженном уме. Она питала замыслы, она решительно хотела управлять губернией, мечтала быть сейчас же окруженною, выбрала направление. Фон Лембке даже несколько испугался, хотя скоро догадался, с своим чиновничь­им тактом, что собственно губернаторства пугаться ему вовсе нечего. Первые два, три месяца протекли даже весьма удовлетворительно. Но тут подвернул­ся Петр Степанович, и стало происходить нечто странное.

Дело в том, что молодой Верховенский с первого шагу обнаружил реши­тельную непочтительность к Андрею Антоновичу и взял над ним какие-то странные права, а Юлия Михайловна, всегда столь ревнивая к значению сво­его супруга, вовсе не хотела этого замечать; по крайней мере не придавала важности. Молодой человек стал ее фаворитом, ел, пил и почти спал в доме. Фон Лембке стал защищаться, называл его при людях «молодым человеком», покровительственно трепал по плечу, но этим ничего не внушил: Петр Сте­панович всё как будто смеялся ему в глаза, даже разговаривая, по-видимому, серьезно, а при людях говорил ему самые неожиданные вещи. Однажды, воз- вратясь домой, он нашел молодого человека у себя в кабинете, спящим на ди­ване без приглашения. Тот объяснил, что зашел, но, не застав дома, «кстати выспался». Фон Лембке был обижен и снова пожаловался супруге; осмеяв его раздражительность, та колко заметила, что он сам, видно, не умеет стать на на­стоящую ногу; по крайней мере с ней «этот мальчик» никогда не позволяет себе фамильярностей, а впрочем, «он наивен и свеж, хотя и вне рамок обще­ства». Фон Лембке надулся. В тот раз она их помирила. Петр Степанович не то чтобы попросил извинения, а отделался какою-то грубою шуткой, кото­рую в другой раз можно было бы принять за новое оскорбление, но в настоя­щем случае приняли за раскаяние. Слабое место состояло в том, что Андрей Антонович дал маху с самого начала, а именно сообщил ему свой роман. Воо­бразив в нем пылкого молодого человека с поэзией и давно уже мечтая о слу­шателе, он еще в первые дни знакомства прочел ему однажды вечером две гла­вы. Тот выслушал, не скрывая скуки, невежливо зевал, ни разу не похвалил, но, уходя, выпросил себе рукопись, чтобы дома на досуге составить мнение, а Ан­дрей Антонович отдал. С тех пор он рукописи не возвращал, хотя и забегал ежедневно, а на вопрос отвечал только смехом; под конец объявил, что поте­рял ее тогда же на улице. Узнав о том, Юлия Михайловна рассердилась на сво­его супруга ужасно.

Уж не сообщил ли ты ему и о кирке? — всполохнулась она чуть не в ис­пуге.

Фон Лембке решительно начал задумываться, а задумываться ему было вредно и запрещено докторами. Кроме того, что оказывалось много хлопот по губернии, о чем скажем ниже, — тут была особая материя, даже страдало сердце, а не то что одно начальническое самолюбие. Вступая в брак, Андрей Антонович ни за что бы не предположил возможности семейных раздоров и столкновений в будущем. Так всю жизнь воображал он, мечтая о Минне и Эр- нестине. Он почувствовал, что не в состоянии переносить семейных громов. Юлия Михайловна объяснилась с ним наконец откровенно.

Сердиться ты на это не можешь, — сказала она, — уже потому, что ты втрое его рассудительнее и неизмеримо выше на общественной лестнице. В этом мальчике еще много остатков прежних вольнодумных замашек, а по-мо­ему, просто шалость; но вдруг нельзя, а надо постепенно. Надо дорожить на­шею молодежью; я действую лаской и удерживаю их на краю.

Но он черт знает что говорит, — возражал фон Лембке. — Я не могу от­носиться толерантно, когда он при людях и в моем присутствии утверждает, что правительство нарочно опаивает народ водкой, чтоб его абрютировать и тем удержать от восстания[493]. Представь мою роль, когда я принужден при всех это слушать.

Говоря это, фон Лембке припомнил недавний разговор свой с Петром Степановичем. С невинною целию обезоружить его либерализмом, он по­казал ему свою собственную интимную коллекцию всевозможных проклама­ций, русских и из-за границы, которую он тщательно собирал с пятьдесят де­вятого года, не то что как любитель, а просто из полезного любопытства. Петр

Степанович, угадав его цель, грубо выразился, что в одной строчке иных про­кламаций более смысла, чем в целой какой-нибудь канцелярии, «не исключая, пожалуй, и вашей».

Лембке покоробило.

Но это у нас рано, слишком рано, — произнес он почти просительно, указывая на прокламации.

Нет, не рано; вот вы же боитесь, стало быть, не рано.

Но, однако же, тут, например, приглашение к разрушению церквей.

Отчего же и нет? Ведь вы же умный человек и, конечно, сами не веруе­те, а слишком хорошо понимаете, что вера вам нужна, чтобы народ абрютиро- вать. Правда честнее лжи.

Согласен, согласен, я с вами совершенно согласен, но это у нас рано, рано. — морщился фон Лембке.

Так какой же вы после этого чиновник правительства, если сами соглас­ны ломать церкви и идти с дрекольем на Петербург[494], а всю разницу ставите только в сроке?

Так грубо пойманный, Лембке был сильно пикирован[495].

Это не то, не то, — увлекался он, всё более и более раздражаясь в своем самолюбии, — вы, как молодой человек и, главное, незнакомый с нашими це­лями, заблуждаетесь. Видите, милейший Петр Степанович, вы называете нас чиновниками от правительства? Так. Самостоятельными чиновниками? Так. Но позвольте, как мы действуем? На нас ответственность, а в результате мы так же служим общему делу, как и вы. Мы только сдерживаем то, что вы рас­шатываете, и то, что без нас расползлось бы в разные стороны. Мы вам не вра­ги, отнюдь нет, мы вам говорим: идите вперед, прогрессируйте, даже расша­тывайте, то есть всё старое, подлежащее переделке; но мы вас, когда надо, и сдержим в необходимых пределах и тем вас же спасем от самих себя, потому что без нас вы бы только расколыхали Россию, лишив ее приличного вида, а наша задача в том и состоит, чтобы заботиться о приличном виде. Проник­нитесь, что мы и вы взаимно друг другу необходимы. В Англии виги и тории[496] тоже взаимно друг другу необходимы. Что же: мы тории, а вы виги, я именно так понимаю.

Андрей Антонович вошел даже в пафос. Он любил поговорить умно и ли­берально еще с самого Петербурга, а тут, главное, никто не подслушивал. Петр Степанович молчал и держал себя как-то не по-обычному серьезно. Это еще более подзадорило оратора.

Знаете ли, что я, «хозяин губернии», — продолжал он, расхаживая по кабинету, — знаете ли, что я по множеству обязанностей не могу исполнить ни одной, а с другой стороны, могу так же верно сказать, что мне здесь нечего де­лать. Вся тайна в том, что тут всё зависит от взглядов правительства. Пусть пра­вительство основывает там хоть республику, ну там из политики или для усми­рения страстей, а с другой стороны, параллельно, пусть усилит губернаторскую власть, и мы, губернаторы, поглотим республику; да что республику: всё, что хотите, поглотим; я по крайней мере чувствую, что готов. Одним словом, пусть правительство провозгласит мне по телеграфу activite devorante[497], и я даю activite devorante. Я здесь прямо в глаза сказал: «Милостивые государи, для уравнове­шения и процветания всех губернских учреждений необходимо одно: усиление губернаторской власти»[498]. Видите, надо, чтобы все эти учреждения — земские ли, судебные ли — жили, так сказать, двойственною жизнью, то есть надобно, чтоб они были (я согласен, что это необходимо), ну, а с другой стороны, надо, чтоб их и не было. Всё судя по взгляду правительства. Выйдет такой стих, что вдруг учреждения окажутся необходимыми, и они тотчас же у меня явятся на­лицо. Пройдет необходимость, и их никто у меня не отыщет. Вот как я пони­маю activite devorante, а ее не будет без усиления губернаторской власти. Мы с вами глаз на глаз говорим. Я, знаете, уже заявил в Петербурге о необходимости особого часового у дверей губернаторского дома. Жду ответа.

Вам надо двух, — проговорил Петр Степанович.

Для чего двух? — остановился пред ним фон Лембке.

Пожалуй, одного-то мало, чтобы вас уважали. Вам надо непременно двух.

Андрей Антонович скривил лицо.

Вы. вы Бог знает что позволяете себе, Петр Степанович. Пользу­ясь моей добротой, вы говорите колкости и разыгрываете какого-то bourru bienfaisant...[499]

Ну это как хотите, — пробормотал Петр Степанович, — а все-таки вы нам прокладываете дорогу и приготовляете наш успех.

То есть кому же нам и какой успех? — в удивлении уставился на него фон Лембке, но ответа не получил.

Юлия Михайловна, выслушав отчет о разговоре, была очень недовольна.

Но не могу же я, — защищался фон Лембке, — третировать начальни­чески твоего фаворита, да еще когда глаз на глаз. Я мог проговориться. от доброго сердца.

От слишком уж доброго. Я не знала, что у тебя коллекция проклама­ций, сделай одолжение, покажи.

Но. но он их выпросил к себе на один день.

И вы опять дали! — рассердилась Юлия Михайловна. — Что за бес­тактность!

Я сейчас пошлю к нему взять.

Он не отдаст.

Я потребую! — вскипел фон Лембке и вскочил даже с места. — Кто он, чтобы так его опасаться, и кто я, чтобы не сметь ничего сделать?

Садитесь и успокойтесь, — остановила Юлия Михайловна, — я отвечу на ваш первый вопрос: он отлично мне зарекомендован, он со способностями и говорит иногда чрезвычайно умные вещи. Кармазинов уверял меня, что он имеет связи почти везде и чрезвычайное влияние на столичную молодежь. А если я через него привлеку их всех и сгруппирую около себя, то я отвлеку их от погибели, указав новую дорогу их честолюбию. Он предан мне всем сердцем и во всем меня слушается.

Но ведь пока их ласкать, они могут. черт знает что сделать. Конечно, это идея. — смутно защищался фон Лембке, — но. но вот, я слышу, в — ском уезде появились какие-то прокламации.

Но ведь этот слух был еще летом, — прокламации, фальшивые ассигна­ции, мало ли что, однако до сих пор не доставили ни одной. Кто вам сказал?

Я от фон Блюма слышал[500].

Ах, избавьте меня от вашего Блюма и никогда не смейте о нем упоминать!

Юлия Михайловна вскипела и даже с минуту не могла говорить. Фон Блюм

был чиновником при губернаторской канцелярии, которого она особенно не­навидела. Об этом ниже.

Пожалуйста, не беспокойся о Верховенском, — заключила она разго­вор, — если б он участвовал в каких-нибудь шалостях, то не стал бы так гово­рить, как он с тобою и со всеми здесь говорит. Фразеры не опасны, и даже, я так скажу, случись что-нибудь, я же первая чрез него и узнаю. Он фанатически, фанатически предан мне.

Замечу, предупреждая события, что если бы не самомнение и честолюбие Юлии Михайловны, то, пожалуй, и не было бы всего того, что успели натво­рить у нас эти дурные людишки. Тут она во многом ответственна!

Глава пятая

ПРЕД ПРАЗДНИКОМ I

День праздника, задуманного Юлией Михайловной по подписке в пользу гувернанток нашей губернии, уже несколько раз назначали вперед и отклады­вали. Около нее вертелись бессменно Петр Степанович, состоявший на побе­гушках маленький чиновник Лямшин, в оно время посещавший Степана Тро­фимовича и вдруг попавший в милость в губернаторском доме за игру на фор­тепиано; отчасти Липутин, которого Юлия Михайловна прочила в редакторы будущей независимой губернской газеты; несколько дам и девиц и, наконец, даже Кармазинов, который хоть и не вертелся, но вслух и с довольным видом объявил, что приятно изумит всех, когда начнется кадриль литературы. Под­писчиков и жертвователей объявилось чрезвычайное множество, всё избран­ное городское общество; но допускались и самые неизбранные, если только являлись с деньгами. Юлия Михайловна заметила, что иногда даже должно допустить смешение сословий, «иначе кто ж их просветит?». Образовался негласный домашний комитет, на котором порешено было, что праздник бу­дет демократический. Чрезмерная подписка манила на расходы; хотели сде­лать что-то чудесное — вот почему и откладывалось. Всё еще не решались, где устроить вечерний бал: в огромном ли доме предводительши, который та уступала для этого дня, или у Варвары Петровны в Скворешниках? В Скво- решники было бы далеконько, но многие из комитета настаивали, что там бу­дет «вольнее». Самой Варваре Петровне слишком хотелось бы, чтобы назна­чили у нее. Трудно решить, почему эта гордая женщина почти заискивала у Юлии Михайловны. Ей, вероятно, нравилось, что та, в свою очередь, почти принижается пред Николаем Всеволодовичем и любезничает с ним, как ни с кем. Повторю еще раз: Петр Степанович всё время и постоянно, шепотом, продолжал укоренять в губернаторском доме одну пущенную еще прежде идею, что Николай Всеволодович человек, имеющий самые таинственные свя­зи в самом таинственном мире, и что наверно здесь с каким-нибудь поручени­ем.

Странное было тогда настроение умов. Особенно в дамском обществе обо­значилось какое-то легкомыслие, и нельзя сказать, чтобы мало-помалу. Как бы по ветру было пущено несколько чрезвычайно развязных понятий. Наступи­ло что-то развеселое, легкое, не скажу чтобы всегда приятное. В моде был не­который беспорядок умов. Потом, когда всё кончилось, обвиняли Юлию Ми­хайловну, ее круг и влияние; но вряд ли всё произошло от одной только Юлии Михайловны. Напротив, очень многие сначала взапуски хвалили новую гу­бернаторшу за то, что умеет соединить общество и что стало вдруг веселее. Произошло даже несколько скандальных случаев, в которых вовсе уж была не виновата Юлия Михайловна; но все тогда только хохотали и тешились, а останавливать было некому. Устояла, правда, в стороне довольно значитель­ная кучка лиц, с своим особенным взглядом на течение тогдашних дел; но и эти еще тогда не ворчали; даже улыбались.

Я помню, образовался тогда как-то сам собою довольно обширный кружок, центр которого, пожалуй, и вправду что находился в гостиной Юлии Михай­ловны. В этом интимном кружке, толпившемся около нее, конечно между мо­лодежью, позволялось и даже вошло в правило делать разные шалости — дей­ствительно иногда довольно развязные. В кружке было несколько даже очень милых дам. Молодежь устраивала пикники, вечеринки, иногда разъезжали по городу целою кавалькадой, в экипажах и верхами. Искали приключений, даже нарочно подсочиняли и составляли их сами, единственно для веселого анек­дота. Город наш третировали они как какой-нибудь город Глупов[501]. Их звали насмешниками или надсмешниками, потому что они мало чем брезгали. Слу­чилось, например, что жена одного местного поручика, очень еще молодень­кая брюнеточка, хотя и испитая от дурного содержания у мужа, на одной ве­черинке, по легкомыслию, села играть в ералаш по большой[502], в на-дежде вы­играть себе на мантилью, и вместо выигрыша проиграла пятнадцать рублей. Боясь мужа и не имея чем заплатить, она, припомнив прежнюю смелость, ре­шилась потихоньку попросить взаймы, тут же на вечеринке, у сына нашего го­родского головы, прескверного мальчишки, истаскавшегося не по летам. Тот не только ей отказал, но еще пошел, хохоча вслух, сказать мужу. Поручик, дей­ствительно бедовавший на одном только жалованье, приведя домой супругу, натешился над нею досыта, несмотря на вопли, крики и просьбы на коленях о прощении. Эта возмутительная история возбудила везде в городе только смех, и хотя бедная поручица и не принадлежала к тому обществу, которое окружало Юлию Михайловну, но одна из дам этой «кавалькады», эксцентричная и бой­кая личность, знавшая как-то поручицу, заехала к ней и просто-запросто увез­ла ее к себе в гости. Тут ее тотчас же захватили наши шалуны, заласкали, зада­рили и продержали дня четыре, не возвращая мужу. Она жила у бойкой дамы и по целым дням разъезжала с нею и со всем разрезвившимся обществом в про­гулках по городу, участвовала в увеселениях, в танцах. Ее всё подбивали тащить мужа в суд, завести историю. Уверяли, что все поддержат ее, пойдут свидетель­ствовать. Муж молчал, не осмеливаясь бороться. Бедняжка смекнула наконец, что закопалась в беду, и еле живая от страха убежала на четвертый день в су­мерки от своих покровителей к своему поручику. Неизвестно в точности, что произошло между супругами; но две ставни низенького деревянного домика, в котором поручик нанимал квартиру, не отпирались две недели. Юлия Михай­ловна посердилась на шалунов, когда обо всем узнала, и была очень недовольна поступком бойкой дамы, хотя та представляла ей же поручицу в первый день ее похищения. Впрочем, об этом скоро забыли.

В другой раз, у одного мелкого чиновника, почтенного с виду семьяни­на, заезжий из другого уезда молодой человек, тоже мелкий чиновник, высва­тал дочку, семнадцатилетнюю девочку, красотку, известную в городе всем. Но вдруг узнали, что в первую ночь брака молодой супруг поступил с красоткой весьма невежливо, мстя ей за свою поруганную честь. Лямшин, почти бывший свидетелем дела, потому что на свадьбе запьянствовал и остался в доме ноче­вать, чуть свет утром обежал всех с веселым известием. Мигом образовалась компания человек в десять, все до одного верхами, иные на наемных казацких лошадях, как, например, Петр Степанович и Липутин, который, несмотря на свою седину, участвовал тогда почти во всех скандальных похождениях нашей ветреной молодежи. Когда молодые показались на улице, на дрожках парой, делая визиты, узаконенные нашим обычаем непременно на другой же день после венца, несмотря ни на какие случайности, — вся эта кавалькада окружи­ла дрожки с веселым смехом и сопровождала их целое утро по городу. Правда, в дома не входили, а ждали на конях у ворот; от особенных оскорблений же­ниху и невесте удержались, но все-таки произвели скандал. Весь город загово­рил. Разумеется, все хохотали. Но тут рассердился фон Лембке и имел с Юли­ей Михайловной опять оживленную сцену. Та тоже рассердилась чрезвычайно и вознамерилась было отказать шалунам от дому. Но на другой же день всем простила, вследствие увещаний Петра Степановича и нескольких слов Карма­зинова. Тот нашел «шутку» довольно остроумною.

— Это в здешних нравах, — сказал он, — по крайней мере характерно и. смело; и, смотрите, все смеются, а негодуете одна вы.

Но были шалости уже нестерпимые, с известным оттенком.

В городе появилась книгоноша, продававшая Евангелие, почтенная жен­щина, хотя и из мещанского звания. О ней заговорили, потому что о книгоно­шах только что появились любопытные отзывы в столичных газетах[503]. Опять тот же плут Лямшин, с помощью одного семинариста, праздношатавшегося в ожидании учительского места в школе, подложил потихоньку книгоноше в мешок, будто бы покупая у нее книги, целую пачку соблазнительных мерзких фотографий из-за границы, нарочно пожертвованных для сего случая, как уз­нали потом, одним весьма почтенным старичком, фамилию которого опускаю, с важным орденом на шее и любившим, по его выражению, «здоровый смех и веселую шутку». Когда бедная женщина стала вынимать святые книги у нас в Гостином ряду, то посыпались и фотографии. Поднялся смех, ропот; толпа стеснилась, стали ругаться, дошло бы и до побоев, если бы не подоспела по­лиция. Книгоношу заперли в каталажку, и только вечером, стараниями Мав­рикия Николаевича, с негодованием узнавшего интимные подробности этой гадкой истории, освободили и выпроводили из города. Тут уж Юлия Михай­ловна решительно прогнала было Лямшина, но в тот же вечер наши целою компанией привели его к ней, с известием, что он выдумал новую особенную штучку на фортепьяно, и уговорили ее лишь выслушать. Штучка в самом деле оказалась забавною, под смешным названием «Франко-прусская война»[504]. Начиналась она грозными звуками «Марсельезы»:

Qu'un sang impur abreuve nos sillons![505]

Слышался напыщенный вызов, упоение будущими победами. Но вдруг, вместе с мастерски варьированными тактами гимна, где-то сбоку, внизу, в угол­ку, но очень близко, послышались гаденькие звуки «Mein lieber Augustin»[506]. «Марсельеза» не замечает их, «Марсельеза» на высшей точке упоения сво­им величием; но «Augustin» укрепляется, «Augustin» всё нахальнее, и вот такты «Augustin» как-то неожиданно начинают совпадать с тактами «Марсе­льезы». Та начинает как бы сердиться; она замечает наконец «Augustin», она хочет сбросить ее, отогнать как навязчивую ничтожную муху, но «Mein lieber Augustin» уцепилась крепко; она весела и самоуверенна; она радостна и на­хальна; и «Марсельеза» как-то вдруг ужасно глупеет: она уже не скрывает, что раздражена и обижена; это вопли негодования, это слезы и клятвы с простер­тыми к Провидению руками:

Pas un pouce de notre terrain, pas une pierre de nos forteresses![507]

Ho уже она принуждена петь с «Mein lieber Augustin»[508] в один такт. Ее зву­ки как-то глупейшим образом переходят в «Augustin», она склоняется, пога­сает. Изредка лишь, прорывом, послышится опять «qu'un sang impur.», но тотчас же преобидно перескочит в гаденький вальс. Она смиряется совершен­но: это Жюль Фавр, рыдающий на груди Бисмарка и отдающий всё, всё.[509] Но тут уже свирепеет и «Augustin»: слышатся сиплые звуки, чувствуется безмер­но выпитое пиво, бешенство самохвальства, требования миллиардов, тонких сигар, шампанского и заложников; «Augustin» переходит в неистовый рев. Франко-прусская война оканчивается[510]. Наши аплодируют, Юлия Михайлов­на улыбается и говорит: «Ну как его прогнать?» Мир заключен. У мерзав­ца действительно был талантик. Степан Трофимович уверял меня однажды, что самые высокие художественные таланты могут быть ужаснейшими мер­завцами и что одно другому не мешает. Был потом слух, что Лямшин украл эту пиеску у одного талантливого и скромного молодого человека, знакомо­го ему проезжего, который так и остался в неизвестности; но это в сторону. Этот негодяй, который несколько лет вертелся пред Степаном Трофимови­чем, представляя на его вечеринках, по востребованию, разных жидков, ис­поведь глухой бабы или родины ребенка, теперь уморительно карикатурил иногда у Юлии Михайловны, между прочим, и самого Степана Трофимовича, под названием «Либерал сороковых годов». Все покатывались со смеху, так что под конец его решительно нельзя было прогнать: слишком нужным стал человеком. К тому же он раболепно заискивал у Петра Степановича, который в свою очередь приобрел к тому времени уже до странности сильное влияние на Юлию Михайловну.

Я не заговорил бы об этом мерзавце особливо, и не стоил бы он того, что­бы на нем останавливаться; но тут произошла одна возмущающая история, в которой он, как уверяют, тоже участвовал, а истории этой я никак не могу обойти в моей хронике.

В одно утро пронеслась по всему городу весть об одном безобразном и возмутительном кощунстве. При входе на нашу огромную рыночную площадь находится ветхая церковь Рождества Богородицы, составляющая замечатель­ную древность в нашем древнем городе¹. У врат ограды издавна помещалась большая икона Богоматери, вделанная за решеткой в стену. И вот икона была в одну ночь ограблена, стекло киота выбито, решетка изломана и из венца и ризы было вынуто несколько камней и жемчужин, не знаю, очень ли драго­ценных. Но главное в том, что кроме кражи совершено было бессмысленное, глумительное кощунство: за разбитым стеклом иконы нашли, говорят, утром живую мышь. Положительно известно теперь, четыре месяца спустя, что пре­ступление совершено было каторжным Федькой, но почему-то прибавляют тут и участие Лямшина. Тогда никто не говорил о Лямшине и совсем не подо­зревали его, а теперь все утверждают, что это он впустил тогда мышь. Помню, всё наше начальство немного потерялось. Народ толпился у места преступле­ния с утра. Постоянно стояла толпа, хоть не Бог знает какая, но все-таки чело­век во сто. Одни приходили, другие уходили. Подходившие крестились, при­кладывались к иконе; стали подавать, и явилось церковное блюдо, а у блюда монах, и только к трем часам пополудни начальство догадалось, что можно на­роду приказать и не останавливаться толпой, а, помолившись, приложившись и пожертвовав, проходить мимо. На фон Лембке этот несчастный случай про­извел самое мрачное впечатление. Юлия Михайловна, как передавали мне, вы­разилась потом, что с этого зловещего утра она стала замечать в своем супру­ге то странное уныние, которое не прекращалось у него потом вплоть до са­мого выезда, два месяца тому назад, по болезни, из нашего города и, кажется, сопровождает его теперь и в Швейцарии, где он продолжает отдыхать после краткого своего поприща в нашей губернии.

Помню, в первом часу пополудни я зашел тогда на площадь; толпа была молчалива и лица важно-угрюмые. Подъехал на дрожках купец, жирный и желтый, вылез из экипажа, отдал земной поклон, приложился, пожертвовал рубль, охая взобрался на дрожки и опять уехал. Подъехала и коляска с двумя нашими дамами в сопровождении двух наших шалунов. Молодые люди (из коих один был уже не совсем молодой) вышли тоже из экипажа и протесни­лись к иконе, довольно небрежно отстраняя народ. Оба шляп не скинули, а один надвинул на нос пенсне. В народе зароптали, правда глухо, но непривет­ливо. Молодец в пенсне вынул из портмоне, туго набитого кредитками, мед­ную копейку и бросил на блюдо[511]; оба, смеясь и громко говоря, повернулись к коляске. В эту минуту вдруг подскакала, в сопровождении Маврикия Никола­евича, Лизавета Николаевна. Она соскочила с лошади, бросила повод своему спутнику, оставшемуся по ее приказанию на коне, и подошла к образу именно в то время, когда брошена была копейка. Румянец негодования залил ее щеки; она сняла свою круглую шляпу, перчатки, упала на колени пред образом, пря­мо на грязный тротуар, и благоговейно положила три земных поклона. Затем вынула свой портмоне, но так как в нем оказалось только несколько гривенни­ков, то мигом сняла свои бриллиантовые серьги и положила на блюдо.

Можно, можно? На украшение ризы? — вся в волнении спросила она монаха.

Позволительно, — отвечал тот, — всякое даяние благо[512].

Народ молчал, не выказывая ни порицания, ни одобрения; Лизавета Ни­колаевна села на коня в загрязненном своем платье и ускакала.

II

Два дня спустя после сейчас описанного случая я встретил ее в многочис­ленной компании, отправлявшейся куда-то в трех колясках, окруженных вер­ховыми. Она поманила меня рукой, остановила коляску и настоятельно по­требовала, чтоб я присоединился к их обществу. В коляске нашлось мне ме­сто, и она отрекомендовала меня, смеясь, своим спутницам, пышным дамам, а мне пояснила, что все отправляются в чрезвычайно интересную экспедицию. Она хохотала и казалась что-то уж не в меру счастливою. В самое последнее время она стала весела как-то до резвости. Действительно, предприятие было эксцентрическое: все отправлялись за реку, в дом купца Севостьянова, у ко­торого во флигеле, вот уж лет с десять, проживал на покое, в довольстве и в холе, известный не только у нас, но и по окрестным губерниям и даже в сто­лицах Семен Яковлевич, наш блаженный и пророчествующий[513]. Его все посе­щали, особенно заезжие, добиваясь юродивого слова, поклоняясь и жертвуя. Пожертвования, иногда значительные, если не распоряжался ими тут же сам Семен Яковлевич, были набожно отправляемы в храм Божий, и по преиму­ществу в наш Богородский монастырь; от монастыря с этою целью постоянно дежурил при Семене Яковлевиче монах. Все ожидали большого веселия. Ни­кто из этого общества еще не видал Семена Яковлевича. Один Лямшин был у него когда-то прежде и уверял теперь, что тот велел его прогнать метлой и пу­стил ему вслед собственною рукой двумя большими вареными картофелина- ми[514]. Между верховыми я заметил и Петра Степановича, опять на наемной ка­зацкой лошади, на которой он весьма скверно держался, и Николая Всеволо­довича, тоже верхом. Этот не уклонялся иногда от всеобщих увеселений и в таких случаях всегда имел прилично веселую мину, хотя по-прежнему говорил мало и редко. Когда экспедиция поравнялась, спускаясь к мосту, с городскою гостиницей, кто-то вдруг объявил, что в гостинице, в нумере, сейчас только нашли застрелившегося проезжего и ждут полицию. Тотчас же явилась мысль посмотреть на самоубийцу. Мысль поддержали: наши дамы никогда не вида­ли самоубийц. Помню, одна из них сказала тут же вслух, что «всё так уж при­скучило, что нечего церемониться с развлечениями, было бы занимательно». Только немногие остались ждать у крыльца; остальные же гурьбой вошли в грязный коридор, и между прочими я, к удивлению, увидал и Лизавету Нико­лаевну. Нумер застрелившегося был отперт, и, разумеется, нас не посмели не пропустить. Это был еще молоденький мальчик, лет девятнадцати, никак не более, очень, должно быть, хорошенький собой, с густыми белокурыми воло­сами, с правильным овальным обликом, с чистым прекрасным лбом. Он уже окоченел, и беленькое личико его казалось как будто из мрамора. На столе ле­жала записка, его рукой, чтобы не винили никого в его смерти и что он застре­лился потому, что «прокутил» четыреста рублей. Слово «прокутил» так и стояло в записке: в четырех ее строчках нашлось три грамматических ошиб­ки. Тут особенно охал над ним какой-то, по-видимому, сосед его, толстый по­мещик, стоявший в другом нумере по своим делам. Из слов того оказалось,

Затем вынула свой портмоне, но так как в нем оказалось только несколько гривенников, то мигом сняла свои бриллиантовые серьги и положила на блюдо. — Можно, можно? На украшение ризы? — вся в волнении спросила она монаха.

что мальчик отправлен был семейством, вдовою матерью, сестрами и тетка­ми, из деревни их в город, чтобы, под руководством проживавшей в городе родственницы, сделать разные покупки для приданого старшей сестры, вы­ходившей замуж, и доставить их домой. Ему вверили эти четыреста рублей, накопленные десятилетиями, охая от страха и напутствуя его бесконечными назиданиями, молитвами и крестами. Мальчик доселе был скромен и благо­надежен. Приехав три дня тому назад в город, он к родственнице не явился, остановился в гостинице и пошел прямо в клуб — в надежде отыскать где-ни­будь в задней комнате какого-нибудь заезжего банкомета или по крайней мере стуколку¹. Но стуколки в тот вечер не было, банкомета тоже. Возвратясь в ну­мер уже около полуночи, он потребовал шампанского, гаванских сигар и за­казал ужин из шести или семи блюд. Но от шампанского опьянел, от сигары его стошнило, так что до внесенных кушаний и не притронулся, а улегся спать чуть не без памяти. Проснувшись назавтра, свежий как яблоко, тотчас же от­правился в цыганский табор, помещавшийся за рекой в слободке, о котором услыхал вчера в клубе, и в гостиницу не являлся два дня. Наконец, вчера, ча­сам к пяти пополудни, прибыл хмельной, тотчас лег спать и проспал до десяти часов вечера. Проснувшись, спросил котлетку, бутылку шато-д'икему и виног­раду, бумаги, чернил и счет[515]. Никто не заметил в нем ничего особенного; он был спокоен, тих и ласков. Должно быть, он застрелился еще около полуночи, хотя странно, что никто не слыхал выстрела, а хватились только сегодня в час пополудни и, не достучавшись, выломали дверь. Бутылка шато-д'икему была наполовину опорожнена, винограду оставалось тоже с полтарелки. Выстрел был сделан из трехствольного маленького револьвера прямо в сердце. Крови вытекло очень мало; револьвер выпал из рук на ковер. Сам юноша полулежал в углу на диване. Смерть, должно быть, произошла мгновенно; никакого смерт­ного мучения не замечалось в лице; выражение было спокойное, почти счаст­ливое, только бы жить. Все наши рассматривали с жадным любопытством. Во­обще в каждом несчастии ближнего есть всегда нечто веселящее посторонний глаз[516] — и даже кто бы вы ни были. Наши дамы рассматривали молча, спутни­ки же отличались остротой ума и высшим присутствием духа. Один заметил, что это наилучший исход и что умнее мальчик и не мог ничего выдумать; дру­гой заключил, что хоть миг, да хорошо пожил. Третий вдруг брякнул: почему у нас так часто стали вешаться и застреливаться, — точно с корней соскочи­ли, точно пол из-под ног у всех выскользнул? На резонера неприветливо по­смотрели. Зато Лямшин, ставивший себе за честь роль шута, стянул с тарелки кисточку винограду, за ним, смеясь, другой, а третий протянул было руку и к шато-д'икему. Но остановил прибывший полицеймейстер, и даже попросил «очистить комнату». Так как все уже нагляделись, то тотчас же без спору и вышли, хотя Лямшин и пристал было с чем-то к полицеймейстеру. Всеобщее веселье, смех и резвый говор в остальную половину дороги почти вдвое ожи­вились.

Прибыли к Семену Яковлевичу ровно в час пополудни. Ворота доволь­но большого купеческого дома стояли настежь, и доступ во флигель был от­крыт. Тотчас же узнали, что Семен Яковлевич изволит обедать, но прини­мает. Вся наша толпа вошла разом. Комната, в которой принимал и обедал блаженный, была довольно просторная, в три окна, и разгорожена поперек на две равные части деревянною решеткой от стены до стены, по пояс высо­той. Обыкновенные посетители оставались за решеткой, а счастливцы до­пускались, по указанию блаженного, чрез дверцы решетки в его половину, и он сажал их, если хотел, на свои старые кожаные кресла и на диван; сам же заседал неизменно в старинных истертых вольтеровских креслах. Это был довольно большой, одутловатый, желтый лицом человек, лет пятидеся­ти пяти, белокурый и лысый, с жидкими волосами, бривший бороду, с раз­дутою правою щекой и как бы несколько перекосившимся ртом, с большою бородавкой близ левой ноздри, с узенькими глазками и с спокойным, солид­ным, заспанным выражением лица. Одет был по-немецки, в черный сюртук, но без жилета и без галстука. Из-под сюртука выглядывала довольно тол­стая, но белая рубашка; ноги, кажется больные, держал в туфлях. Я слышал, что когда-то он был чиновником и имеет чин. Он только что откушал уху из легкой рыбки¹ и принялся за второе свое кушанье — картофель в мундире, с солью. Другого ничего и никогда не вкушал; пил только много чаю, кото­рого был любителем. Около него сновало человека три прислуги, содержав­шейся от купца; один из слуг был во фраке, другой похож на артельщика, третий на причетника[517]. Был еще и мальчишка лет шестнадцати, весьма рез­вый. Кроме прислуги присутствовал и почтенный седой монах с кружкой, немного слишком полный. На одном из столов кипел огромнейший само­вар и стоял поднос чуть не с двумя дюжинами стаканов. На другом столе, противоположном, помещались приношения: несколько голов и фунтиков сахару, фунта два чаю, пара вышитых туфлей, фуляровый платок, отрезок сукна, штука холста и пр. Денежные пожертвования почти все поступали в кружку монаха. В комнате было людно — человек до дюжины одних по­сетителей, из коих двое сидели у Семена Яковлевича за решеткой; то были седенький старичок, богомолец, из «простых», и один маленький, сухень­кий захожий монашек, сидевший чинно и потупив очи. Прочие посетители все стояли по сю сторону решетки, всё тоже больше из простых, кроме од­ного толстого купца, приезжего из уездного города, бородача, одетого по- русски, но которого знали за стотысячника; одной пожилой и убогой дво­рянки и одного помещика. Все ждали своего счастия, не осмеливаясь заго­ворить сами. Человека четыре стояли на коленях, но всех более обращал на себя внимание помещик, человек толстый, лет сорока пяти, стоявший на ко­ленях у самой решетки, ближе всех на виду, и с благоговением ожидавший благосклонного взгляда или слова Семена Яковлевича. Стоял он уже около часу, а тот всё не замечал.

Наши дамы стеснились у самой решетки, весело и смешливо шушукая. Стоявших на коленях и всех других посетителей оттеснили или заслонили, кроме помещика, который упорно остался на виду, ухватясь даже руками за решетку. Веселые и жадно-любопытные взгляды устремились на Семена Яковлевича, равно как лорнеты, пенсне и даже бинокли; Лямшин по крайней мере рассматривал в бинокль. Семен Яковлевич спокойно и лениво окинул всех своими маленькими глазками.

Миловзоры! миловзоры! — изволил он выговорить сиплым баском и с легким восклицанием.

Все наши засмеялись: «Что значит миловзоры?» Но Семен Яковлевич по­грузился в молчание и доедал свой картофель. Наконец утерся салфеткой, и ему подали чаю.

Кушал он чай обыкновенно не один, а наливал и посетителям, но далеко не всякому, обыкновенно указывая сам, кого из них осчастливить. Распоряже­ния эти всегда поражали своею неожиданностью. Минуя богачей и сановни­ков, приказывал иногда подавать мужику или какой-нибудь ветхой старушон­ке; другой раз, минуя нищую братию, подавал какому-нибудь одному жирно­му купцу-богачу. Наливалось тоже разно, одним внакладку, другим вприкуску, а третьим и вовсе без сахара[518]. На этот раз осчастливлены были захожий мона­шек стаканом внакладку и старичок богомолец, которому дали совсем без са­хара. Толстому же монаху с кружкой из монастыря почему-то не поднесли во­все, хотя тот до сих пор каждый день получал свой стакан.

Семен Яковлевич, скажите мне что-нибудь, я так давно желала с вами познакомиться, — пропела с улыбкой и прищуриваясь та пышная дама из на­шей коляски, которая заметила давеча, что с развлечениями нечего церемо­ниться, было бы занимательно. Семен Яковлевич даже не поглядел на нее. По­мещик, стоявший на коленях, звучно и глубоко вздохнул, точно приподняли и опустили большие мехи.

Внакладку! — указал вдруг Семен Яковлевич на купца-стотысячника; тот выдвинулся вперед и стал рядом с помещиком.

Еще ему сахару! — приказал Семен Яковлевич, когда уже налили ста­кан; положили еще порцию. — Еще, еще ему! — Положили еще в третий раз и, наконец, в четвертый. Купец беспрекословно стал пить свой сироп.

Господи! — зашептал и закрестился народ. Помещик опять звучно и глубоко вздохнул.

Батюшка! Семен Яковлевич! — раздался вдруг горестный, но резкий до того, что трудно было и ожидать, голос убогой дамы, которую наши оттер­ли к стене. — Целый час, родной, благодати ожидаю. Изреки ты мне, рассуди меня, сироту.

Спроси, — указал Семен Яковлевич слуге-причетнику. Тот подошел к решетке.

Исполнили ли то, что приказал в прошлый раз Семен Яковлевич? — спросил он вдову тихим и размеренным голосом.

Какое, батюшка Семен Яковлевич, исполнила, исполнишь с ними! — завопила вдова, — людоеды, просьбу на меня в окружной подают, в Сенат гро­зят[519]; это на родную-то мать!..

Дай ей!.. — указал Семен Яковлевич на голову сахару. Мальчишка под­скочил, схватил голову и потащил ко вдове.

Ох, батюшка, велика твоя милость. И куда мне столько? — завопила было вдовица.

Еще, еще! — награждал Семен Яковлевич.

Притащили еще голову. «Еще, еще», — приказывал блаженный; при­несли третью и, наконец, четвертую. Вдовицу обставили сахаром со всех сто­рон. Монах от монастыря вздохнул; всё это бы сегодня же могло попасть в мо­настырь, по прежним примерам.

Да куда мне столько? — приниженно охала вдовица. — Стошнит одну- то!.. Да уж не пророчество ли какое, батюшка?

Так и есть, пророчество, — проговорил кто-то в толпе.

Еще ей фунт, еще! — не унимался Семен Яковлевич.

На столе оставалась еще целая голова, но Семен Яковлевич указал подать фунт, и вдове подали фунт.

Господи, Господи! — вздыхал и крестился народ. — Видимое пророчество.

Усладите вперед сердце ваше добротой и милостию и потом уже прихо­дите жаловаться на родных детей, кость от костей своих, вот что, должно по­лагать, означает эмблема сия, — тихо, но самодовольно проговорил толстый, но обнесенный чаем монах от монастыря, в припадке раздраженного самолю­бия взяв на себя толкование.

Да что ты, батюшка, — озлилась вдруг вдовица, — да они меня на арка­не в огонь тащили, когда у Верхишиных загорелось. Они мне мертву кошку в укладку заперли, то есть всякое-то бесчинство готовы.

Гони, гони! — вдруг замахал руками Семен Яковлевич.

Причетник и мальчишка вырвались за решетку. Причетник взял вдову под

руку, и она, присмирев, потащилась к дверям, озираясь на дареные сахарные головы, которые за нею поволок мальчишка.

Одну отнять, отними! — приказал Семен Яковлевич остававшемуся при нем артельщику. Тот бросился за уходившими, и все трое слуг воротились через несколько времени, неся обратно раз подаренную и теперь отнятую у вдовицы одну голову сахару; она унесла, однако же, три.

Семен Яковлевич, — раздался чей-то голос сзади у самых дверей, — видел я во сне птицу, галку, вылетела из воды и полетела в огонь. Что сей сон значит?[520]

К морозу, — произнес Семен Яковлевич.

Семен Яковлевич, что же вы мне-то ничего не ответили, я так давно вами интересуюсь, — начала было опять наша дама.

Спроси! — указал вдруг, не слушая ее, Семен Яковлевич на помещика, стоявшего на коленях.

Монах от монастыря, которому указано было спросить, степенно подошел к помещику.

Чем согрешили? И не велено ль было чего исполнить?

Не драться, рукам воли не давать, — сипло отвечал помещик.

Исполнили? — спросил монах.

Не могу выполнить, собственная сила одолевает.

Гони, гони! Метлой его, метлой! — замахал руками Семен Яковлевич. Помещик, не дожидаясь исполнения кары, вскочил и бросился вон из комнаты.

На месте златницу оставили, — провозгласил монах, подымая с полу полуимпериал[521].

Вот кому! — ткнул пальцем на стотысячника купца Семен Яковлевич. Стотысячник не посмел отказаться и взял[522].

Злато к злату, — не утерпел монах от монастыря.

А этому внакладку, — указал вдруг Семен Яковлевич на Маврикия Ни­колаевича. Слуга налил чаю и поднес было ошибкой франту в пенсне.

Длинному, длинному, — поправил Семен Яковлевич.

Маврикий Николаевич взял стакан, отдал военный полупоклон и начал пить. Не знаю почему, все наши так и покатились со смеху.

Маврикий Николаевич! — обратилась к нему вдруг Лиза, — тот госпо­дин на коленях ушел, станьте на его место на колени.

Маврикий Николаевич в недоумении посмотрел на нее.

Прошу вас, вы сделаете мне большое удовольствие. Слушайте, Маври­кий Николаевич, — начала она вдруг настойчивою, упрямою, горячею ско­роговоркой, — непременно станьте, я хочу непременно видеть, как вы буде­те стоять. Если не станете — и не приходите ко мне. Непременно хочу, непре­менно хочу!..

Я не знаю, что она хотела этим сказать; но она требовала настойчиво, не­умолимо, точно была в припадке. Маврикий Николаевич растолковывал, как увидим ниже, такие капризные порывы ее, особенно частые в последнее вре­мя, вспышками слепой к нему ненависти, и не то чтоб от злости, — напротив, она чтила, любила и уважала его, и он сам это знал, — а от какой-то особен­ной бессознательной ненависти, с которою она никак не могла справиться ми­нутами.

Он молча передал чашку какой-то сзади него стоявшей старушонке, от­ворил дверцу решетки, без приглашения шагнул в интимную половину Се­мена Яковлевича и стал среди комнаты на колени, на виду у всех. Думаю, что он слишком был потрясен в деликатной и простой душе своей грубою, глуми- тельною выходкой Лизы, в виду всего общества. Может быть, ему подумалось, что ей станет стыдно за себя, видя его унижение, на котором она так настаи­вала. Конечно, никто не решился бы исправлять таким наивным и рискован­ным способом женщину, кроме него. Он стоял на коленях с своею невозму­тимою важностью в лице, длинный, нескладный, смешной. Но наши не сме­ялись; неожиданность поступка произвела болезненный эффект. Все глядели на Лизу.

Елей, елей! — пробормотал Семен Яковлевич.

Лиза вдруг побледнела, вскрикнула, ахнула и бросилась за решетку. Тут произошла быстрая, истерическая сцена: она изо всех сил стала подымать Маврикия Николаевича с колен, дергая его обеими руками за локоть.

Вставайте, вставайте! — вскрикивала она как без памяти, — встаньте сейчас, сейчас! Как вы смели стать!

Маврикий Николаевич приподнялся с колен. Она стиснула своими рука­ми его руки выше локтей и пристально смотрела ему в лицо. Страх был в ее взгляде.

Миловзоры, миловзоры! — повторил еще раз Семен Яковлевич.

Она втащила наконец Маврикия Николаевича обратно за решетку; во всей нашей толпе произошло сильное движение. Дама из нашей коляски, ве­роятно желая перебить впечатление, в третий раз звонко и визгливо вопроси­ла Семена Яковлевича, по-прежнему с жеманною улыбкой:

Что же, Семен Яковлевич, неужто не «изречете» и мне чего-нибудь? А я так много на вас рассчитывала.

В. тебя, в. тебя!.. — произнес вдруг, обращаясь к ней, Семен Яков­левич крайне нецензурное словцо. Слова сказаны были свирепо и с ужасаю­щею отчетливостью. Наши дамы взвизгнули и бросились стремглав бегом вон, кавалеры гомерически захохотали. Тем и кончилась наша поездка к Семену Яковлевичу.

И, однако же, тут, говорят, произошел еще один чрезвычайно загадочный случай, и, признаюсь, для него-то более я и упомянул так подробно об этой поездке.

Говорят, что когда все гурьбой бросились вон, то Лиза, поддерживаемая Маврикием Николаевичем, вдруг столкнулась в дверях, в тесноте, с Никола­ем Всеволодовичем. Надо сказать, со времени воскресного утра и обморока они оба хоть и встречались не раз, но друг к другу не подходили и ничего меж­ду собою не сказали. Я видел, как они столкнулись в дверях: мне показалось, что они оба на мгновение приостановились и как-то странно друг на друга по­глядели. Но я мог худо видеть в толпе. Уверяли, напротив, и совершенно серь­езно, что Лиза, взглянув на Николая Всеволодовича, быстро подняла руку, так-таки вровень с его лицом, и наверно бы ударила, если бы тот не успел от­страниться. Может быть, ей не понравилось выражение лица его или какая- нибудь усмешка его, особенно сейчас, после такого эпизода с Маврикием Ни­колаевичем. Признаюсь, я сам не видел ничего, но зато все уверяли, что виде­ли, хотя все-то уж никак не могли этого увидеть за суматохой, а разве иные. Только я этому тогда не поверил. Помню, однако, что Николай Всеволодович во всю обратную дорогу был несколько бледен.

III

Почти в то же время и именно в этот же самый день состоялось наконец и свидание Степана Трофимовича с Варварой Петровной, которое та давно держала в уме и давно уже возвестила о нем своему бывшему другу, но поче­му-то до сих пор всё откладывала. Оно произошло в Скворешниках. Варвара Петровна прибыла в свой загородный дом вся в хлопотах: накануне определе­но было окончательно, что предстоящий праздник будет дан у предводитель­ши. Но Варвара Петровна тотчас же смекнула в своем быстром уме, что после праздника никто не помешает ей дать свой особый праздник, уже в Сквореш- никах, и снова созвать весь город. Тогда все могли бы убедиться на деле, чей дом лучше и где умеют лучше принять и с большим вкусом дать бал. Вообще ее узнать нельзя было. Казалось, она точно переродилась и из прежней недо­ступной «высшей дамы» (выражение Степана Трофимовича) обратилась в самую обыкновенную взбалмошную светскую женщину. Впрочем, это только могло казаться.

Прибыв в пустой дом, она обошла комнаты в сопровождении верного и старинного Алексея Егоровича и Фомушки, человека, видавшего виды и спе­циалиста по декоративному делу. Начались советы и соображения: что из ме­бели перенести из городского дома; какие вещи, картины; где их расставить; как всего удобнее распорядиться оранжереей и цветами; где сделать новые дра­при[523], где устроить буфет, и один или два? и пр., и пр. И вот, среди самых горя­чих хлопот, ей вдруг вздумалось послать карету за Степаном Трофимовичем.

Тот был уже давно извещен и готов и каждый день ожидал именно такого внезапного приглашения. Садясь в карету, он перекрестился; решалась судьба его. Он застал своего друга в большой зале, на маленьком диванчике в нише, пред маленьким мраморным столиком, с карандашом и бумагой в руках: Фо- мушка вымеривал аршином высоту хор и окон, а Варвара Петровна сама запи­сывала цифры и делала на полях отметки. Не отрываясь от дела, она кивнула головой в сторону Степана Трофимовича и, когда тот пробормотал какое-то приветствие, подала ему наскоро руку и указала, не глядя, подле себя место.

«Я сидел и ждал минут пять, „сдавив мое сердце", — рассказывал он мне потом. — Я видел не ту женщину, которую знал двадцать лет. Полнейшее убе­ждение, что всему конец, придало мне силы, изумившие даже ее. Клянусь, она была удивлена моею стойкостью в этот последний час».

Варвара Петровна вдруг положила карандаш на столик и быстро поверну­лась к Степану Трофимовичу.

Степан Трофимович, нам надо говорить о деле. Я уверена, что вы при­готовили все ваши пышные слова и разные словечки, но лучше бы к делу пря­мо, не так ли?

Его передернуло. Она слишком спешила заявить свой тон, что же могло быть далее?

Подождите, молчите, дайте мне сказать, потом вы, хотя, право, не знаю, что бы вы могли мне ответить? — продолжала она быстрою скороговоркой. — Тысячу двести рублей вашего пенсиона я считаю моею священною обязанно­стью до конца вашей жизни; то есть зачем священною обязанностью, просто договором, это будет гораздо реальнее, не так ли? Если хотите, мы напишем. На случай моей смерти сделаны особые распоряжения. Но вы получаете от меня теперь, сверх того, квартиру и прислугу и всё содержание. Переведем это на деньги, будет тысяча пятьсот рублей, не так ли? Кладу еще экстренных три­ста рублей, итого полных три тысячи. Довольно с вас в год? Кажется, не мало? В самых экстренных случаях я, впрочем, буду набавлять. Итак, возьмите день­ги, пришлите мне моих людей и живите сами по себе, где хотите, в Петербур­ге, в Москве, за границей или здесь, только не у меня. Слышите?

Недавно так же настойчиво и так же быстро передано было мне из тех же уст другое требование, — медленно и с грустною отчетливостью прогово­рил Степан Трофимович. — Я смирился и. плясал казачка вам в угоду. Oui, la comparaison peut etre permise. C'etait comme un petit cozak du Don, qui sautait sur sa propre tombe¹. Теперь.

Остановитесь, Степан Трофимович. Вы ужасно многоречивы. Вы не плясали, а вы вышли ко мне в новом галстуке, белье, в перчатках, напомажен­ный и раздушенный. Уверяю вас, что вам очень хотелось самому жениться; это было на вашем лице написано, и поверьте, выражение самое неизящное. Если я не заметила вам тогда же, то единственно из деликатности. Но вы желали, вы желали жениться, несмотря на мерзости, которые вы писали интимно обо мне и о вашей невесте. Теперь вовсе не то. И к чему тут cozak du Don над какою-то вашею могилой? Не понимаю, что за сравнение. Напротив, не умирайте, а жи­вите; живите как можно больше, я очень буду рада.

В богадельне?

В богадельне? В богадельню нейдут с тремя тысячами дохода. Ах, при­поминаю, — усмехнулась она, — в самом деле, Петр Степанович как-то рас­шутился раз о богадельне. Ба, это действительно особенная богадельня, о ко­торой стоит подумать. Это для самых почтенных особ, там есть полковни­ки, туда даже теперь хочет один генерал. Если вы поступите со всеми вашими

¹ Да, такое сравнение допустимо. Как донской казачок, пляшущий на собственной моги­^ле ⁽фр.⁾.

деньгами, то найдете покой, довольство, служителей. Вы там будете занимать­ся науками и всегда можете составить партию в преферанс.

Passons[524].

Passons? — покоробило Варвару Петровну. — Но в таком случае всё; вы извещены, мы живем с этих пор совершенно порознь.

И всё? Всё, что осталось от двадцати лет? Последнее прощание наше?

Вы ужасно любите восклицать, Степан Трофимович. Нынче это совсем не в моде. Они говорят грубо, но просто. Дались вам наши двадцать лет! Двад­цать лет обоюдного самолюбия, и больше ничего. Каждое письмо ваше ко мне писано не ко мне, а для потомства. Вы стилист, а не друг, а дружба — это толь­ко прославленное слово, в сущности: взаимное излияние помой.

Боже, сколько чужих слов! Затверженные уроки! И на вас уже надели они свой мундир! Вы тоже в радости, вы тоже на солнце; chere, chere, за какое чечевичное варево продали вы им вашу свободу![525]

Я не попугай, чтобы повторять чужие слова, — вскипела Варвара Пет­ровна. — Будьте уверены, что у меня свои слова накопились. Что сделали вы для меня в эти двадцать лет? Вы отказывали мне даже в книгах, которые я для вас выписывала и которые, если бы не переплетчик, остались бы неразрезанными. Что давали вы мне читать, когда я, в первые годы, просила вас руководить меня? Всё Капфиг да Капфиг[526]. Вы ревновали даже к моему развитию и брали меры. А между тем над вами же все смеются. Признаюсь, я всегда вас считала только за критика; вы литературный критик, и ничего более. Когда дорогой в Петербург я вам объявила, что намерена издавать журнал и посвятить ему всю мою жизнь, вы тотчас же поглядели на меня иронически и стали вдруг ужасно высокомерны.

Это было не то, не то. мы тогда боялись преследований.

Это было то самое, а преследований в Петербурге вы уж никак не могли бояться. Помните, потом в феврале, когда пронеслась весть, вы вдруг прибежа­ли ко мне перепуганный и стали требовать, чтоб я тотчас же дала вам удосто­верение, в виде письма, что затеваемый журнал до вас совсем не касается, что молодые люди ходят ко мне, а не к вам, а что вы только домашний учитель, ко­торый живет в доме потому, что ему еще недодано жалование, не так ли? Пом­ните это вы? Вы отменно отличались всю вашу жизнь, Степан Трофимович.

Это была только одна минута малодушия, минута глаз на глаз, — горест­но воскликнул он, — но неужели, неужели же всё порвать из-за таких мелких впечатлений? Неужели же ничего более не уцелело между нами за столь дол­гие годы?

Вы ужасно расчетливы; вы всё хотите так сделать, чтоб я еще оставалась в долгу. Когда вы воротились из-за границы, вы смотрели предо мною свы­сока и не давали мне выговорить слова, а когда я сама поехала и заговорила с вами потом о впечатлении после Мадонны, вы не дослушали и высокомер­но стали улыбаться в свой галстук, точно я уж не могла иметь таких же точно чувств, как и вы.

Это было не то, вероятно не то. J'ai oublie¹.

Нет, это было то самое, да и хвалиться-то было нечем предо мною, по­тому что всё это вздор и одна только ваша выдумка. Нынче никто, никто уж Мадонной не восхищается и не теряет на это времени, кроме закоренелых ста­риков. Это доказано.

Уж и доказано?

Она совершенно ни к чему не служит. Эта кружка полезна, потому что в нее можно влить воды; этот карандаш полезен, потому что им можно всё запи­сать, а тут женское лицо хуже всех других лиц в натуре. Попробуйте нарисо­вать яблоко и положите тут же рядом настоящее яблоко — которое вы возьме­те? Небось не ошибетесь². Вот к чему сводятся теперь все ваши теории, только что озарил их первый луч свободного исследования.

Я забыл (фр.).

Ср. в фельетоне Достоевского «Господин Щедрин, или Раскол в нигилистах» (1864): «.итак внушите себе за правило, что яблоко натуральное лучше яблока нарисованного, тем более что яблоко натуральное можно съесть, а яблоко нарисованное нельзя съесть. Следст­венно, искусство вздор, роскошь и может служить только для забавы детей» (Т. 20. С. 108). Здесь же писатель указывает, что «знаменитый пункт — „о яблоке натуральном и яблоке на­рисованном"» составляет «почти всю сущность нигилистического воззрения на искусст­во» (Там же. С. 125). В этих словах содержится иронический отклик Достоевского на поло­жения, сформулированные Н. Г. Чернышевским в его диссертации «Эстетические отноше­ния искусства к действительности» (1855): «Мнение, будто бы рисованный пейзаж может быть величественнее, грандиознее или в каком бы то ни было отношении лучше действи­тельной природы, отчасти обязано своим происхождением предрассудку <.> что приро-

Так, так.

Вы усмехаетесь иронически. А что, например, говорили вы мне о мило­стыне? А между тем наслаждение от милостыни есть наслаждение надменное и безнравственное, наслаждение богача своим богатством, властию и сравне­нием своего значения с значением нищего. Милостыня развращает и подаю­щего и берущего и, сверх того, не достигает цели, потому что только усиливает нищенство. Лентяи, не желающие работать, толпятся около дающих, как иг­роки у игорного стола, надеясь выиграть. А меж тем жалких грошей, которые им бросают, недостает и на сотую долю. Много ль вы роздали в вашу жизнь? Гривен восемь, не более, припомните-ка. Постарайтесь вспомнить, когда вы подавали в последний раз; года два назад, а пожалуй, четыре будет. Вы кричи­те и только делу мешаете. Милостыня и в теперешнем обществе должна быть законом запрещена. В новом устройстве совсем не будет бедных.

О, какое извержение чужих слов! Так уж и до нового устройства дошло? Несчастная, помоги вам Бог!

Да, дошло, Степан Трофимович; вы тщательно скрывали от меня все новые идеи, теперь всем уже известные, и делали это единственно из ревно­сти, чтоб иметь надо мною власть. Теперь даже эта Юлия на сто верст впереди меня. Но теперь и я прозрела. Я защищала вас, Степан Трофимович, сколько могла; вас решительно все обвиняют.

Довольно! — поднялся было он с места, — довольно! И что еще поже­лаю вам, неужто раскаяния?

Сядьте на минуту, Степан Трофимович, мне надо еще вас спросить. Вам передано было приглашение читать на литературном утре; это чрез меня устроилось. Скажите, что именно вы прочтете?

А вот именно об этой царице цариц, об этом идеале человечества, Ма­донне Сикстинской[527], которая не стоит, по-вашему, стакана или карандаша.

Так вы не из истории? — горестно изумилась Варвара Петровна. — Но вас слушать не будут. Далась же вам эта Мадонна! Ну что за охота, если вы всех усыпите? Будьте уверены, Степан Трофимович, что я единственно в ва­шем интересе говорю. То ли дело, если бы вы взяли какую-нибудь коротень­кую, но занимательную средневековую придворную историйку, из испанской истории, или, лучше сказать, один анекдот, и наполнили бы его еще анекдота­ми и острыми словечками от себя. Там были пышные дворы, там были такие дамы, отравления. Кармазинов говорит, что странно будет, если уж и из испан­ской истории не прочесть чего-нибудь занимательного.

Кармазинов, этот исписавшийся глупец, ищет для меня темы!

Кармазинов, этот почти государственный ум! Вы слишком дерзки на язык, Степан Трофимович.

Ваш Кармазинов — это старая, исписавшаяся, обозленная баба! Chere, chere, давно ли вы так поработились ими, о Боже!

Я и теперь его терпеть не могу за важничание, но я отдаю справедли­вость его уму. Повторяю, я защищала вас изо всех сил, сколько могла. И к чему непременно заявлять себя смешным и скучным? Напротив, выйдите на эстра­ду с почтенною улыбкой, как представитель прошедшего века, и расскажите три анекдота, со всем вашим остроумием, так, как вы только умеете иногда рассказать. Пусть вы старик, пусть вы отжившего века, пусть, наконец, отста­ли от них; но вы сами с улыбкой в этом сознаетесь в предисловии, и все увидят, что вы милый, добрый, остроумный обломок. Одним словом, человек старой соли[528] и настолько передовой, что сам способен оценить во что следует всё без­образие иных понятий, которым до сих пор он следовал. Ну сделайте мне удо­вольствие, я вас прошу.

Chere, довольно! Не просите, не могу. Я прочту о Мадонне, но подыму бурю, которая или раздавит их всех, или поразит одного меня!

Наверно, одного вас, Степан Трофимович.

Таков мой жребий. Я расскажу о том подлом рабе, о том вонючем и раз­вратном лакее, который первый взмостится на лестницу с ножницами в руках и раздерет божественный лик великого идеала, во имя равенства, зависти и. пищеварения[529]. Пусть прогремит мое проклятие, и тогда, тогда.

В сумасшедший дом?

Может быть. Но во всяком случае, останусь ли я побежденным, или по­бедителем, я в тот же вечер возьму мою суму, нищенскую суму мою, оставлю все мои пожитки, все подарки ваши, все пенсионы и обещания будущих благ и уйду пешком, чтобы кончить жизнь у купца гувернером либо умереть где-ни­будь с голоду под забором. Я сказал[530]. Alea jacta est![531]

Он приподнялся снова.

Я была уверена, — поднялась, засверкав глазами, Варвара Петровна, — уверена уже годы, что вы именно на то только и живете, чтобы под конец опо­зорить меня и мой дом клеветой! Что вы хотите сказать вашим гувернерством у купца или смертью под забором? Злость, клевета, и ничего больше!

Вы всегда презирали меня; но я кончу как рыцарь, верный моей даме, ибо ваше мнение было мне всегда дороже всего. С этой минуты не принимаю ничего, а чту бескорыстно.

Как это глупо!

Вы всегда не уважали меня. Я мог иметь бездну слабостей. Да, я вас объ­едал; я говорю языком нигилизма; но объедать никогда не было высшим прин­ципом моих поступков. Это случилось так, само собою, я не знаю как. Я все­гда думал, что между нами остается нечто высшее еды, и — никогда, никогда не был я подлецом! Итак, в путь, чтобы поправить дело! В поздний путь, на дворе поздняя осень, туман лежит над полями, мерзлый, старческий иней по­крывает будущую дорогу мою, а ветер завывает о близкой могиле. Но в путь, в путь, в новый путь:

Полон чистою любовью, Верен сладостной мечте.[532]

О, прощайте, мечты мои! Двадцать лет! Alea jacta est.

Лицо его было обрызгано прорвавшимися вдруг слезами; он взял свою шляпу.

Я ничего не понимаю по-латыни, — проговорила Варвара Петровна, изо всех сил скрепляя себя.

Кто знает, может быть, ей тоже хотелось заплакать, но негодование и ка­приз еще раз взяли верх.

Я знаю только одно, именно, что всё это шалости. Никогда вы не в со­стоянии исполнить ваших угроз, полных эгоизма. Никуда вы не пойдете, ни к какому купцу, а преспокойно кончите у меня на руках, получая пенсион и со­бирая ваших ни на что не похожих друзей по вторникам. Прощайте, Степан Трофимович.

Alea jacta est! — глубоко поклонился он ей и воротился домой еле жи­вой от волнения.

Глава шестая

ПЕТР СТЕПАНОВИЧ В ХЛОПОТАХ I

День праздника был назначен окончательно, а фон Лембке становился всё грустнее и задумчивее. Он был полон странных и зловещих предчувствий, и это сильно беспокоило Юлию Михайловну. Правда, не всё обстояло благо­получно. Прежний мягкий губернатор наш оставил управление не совсем в порядке; в настоящую минуту надвигалась холера; в иных местах объявился сильный скотский падеж; всё лето свирепствовали по городам и селам пожа­ры, а в народе всё сильнее и сильнее укоренялся глупый ропот о поджогах. Грабительство возросло вдвое против прежних размеров. Но всё бы это, ра­зумеется, было более чем обыкновенно, если бы при этом не было других бо­лее веских причин, нарушавших спокойствие доселе счастливого Андрея Ан­тоновича.

Всего более поражало Юлию Михайловну, что он с каждым днем стано­вился молчаливее и, странное дело, скрытнее. И чего бы, кажется, ему было скрывать? Правда, он редко ей возражал и большею частию совершенно по­виновался. По ее настоянию были, например, проведены две или три меры, чрезвычайно рискованные и чуть ли не противозаконные, в видах усиления губернаторской власти. Было сделано несколько зловещих потворств с тою же целию; люди, например, достойные суда и Сибири, единственно по ее насто­янию были представлены к награде. На некоторые жалобы и запросы поло­жено было систематически не отвечать. Всё это обнаружилось впоследствии. Лембке не только всё подписывал, но даже и не обсуждал вопроса о мере уча­стия своей супруги в исполнении его собственных обязанностей. Зато вдруг начинал временами дыбиться из-за «совершенных пустяков» и удивлял Юлию Михайловну. Конечно, за дни послушания он чувствовал потребность вознаградить себя маленькими минутами бунта. К сожалению, Юлия Михай­ловна, несмотря на всю свою проницательность, не могла понять этой благо­родной тонкости в благородном характере. Увы! ей было не до того, и от этого произошло много недоумений.

Мне не стать, да и не сумею я, рассказывать об иных вещах. Об админист­ративных ошибках рассуждать тоже не мое дело, да и всю эту административ­ную сторону я устраняю совсем. Начав хронику, я задался другими задачами. Кроме того, многое обнаружится назначенным теперь в нашу губернию след­ствием, стоит только немножко подождать. Однако все-таки нельзя миновать иных разъяснений.

Но продолжаю о Юлии Михайловне. Бедная дама (я очень сожалею о ней) могла достигнуть всего, что так влекло и манило ее (славы и прочего), вовсе без таких сильных и эксцентрических движений, какими она задалась у нас с самого первого шага. Но, от избытка ли поэзии, от долгих ли грустных неудач первой молодости, она вдруг, с переменой судьбы, почувствовала себя как-то слишком уж особенно призванною, чуть ли не помазанною, «над коей вспых­нул сей язык»[533], а в языке-то этом и заключалась беда; все-таки ведь он не шинь­он, который может накрыть каждую женскую голову. Но в этой истине всего труднее уверить женщину; напротив, кто захочет поддакивать, тот и успеет, а поддакивали ей взапуски. Бедняжка разом очутилась игралищем самых раз­личных влияний, в то же время вполне воображая себя оригинальною. Многие мастера погрели около нее руки и воспользовались ее простодушием в крат­кий срок ее губернаторства. И что за каша выходила тут под видом самостоя­тельности! Ей нравились и крупное землевладение, и аристократический эле­мент, и усиление губернаторской власти, и демократический элемент, и новые учреждения, и порядок, и вольнодумство, и социальные идейки, и строгий тон аристократического салона, и развязность чуть не трактирная окружавшей ее молодежи. Она мечтала дать счастье и примирить непримиримое, вернее же соединить всех и всё в обожании собственной ее особы. Были у ней и любим­цы; Петр Степанович, действуя, между прочим, грубейшею лестью, ей очень нравился. Но он нравился ей и по другой причине, самой диковинной и самой характерно рисующей бедную даму: она всё надеялась, что он укажет ей це­лый государственный заговор! Как ни трудно это представить, а это было так. Ей почему-то казалось, что в губернии непременно укрывается государствен­ный заговор. Петр Степанович своим молчанием в одних случаях и намеками в других способствовал укоренению ее странной идеи. Она же воображала его в связях со всем, что есть в России революционного, но в то же время ей предан­ным до обожания. Открытие заговора, благодарность из Петербурга, карьера впереди, воздействие «лаской» на молодежь для удержания ее на краю — всё это вполне уживалось в фантастической ее голове. Ведь спасла же она, покори­ла же она Петра Степановича (в этом она была почему-то неотразимо уверена), спасет и других. Никто, никто из них не погибнет, она спасет их всех; она их рассортирует; она так о них доложит; она поступит в видах высшей справедли­вости, и даже, может быть, история и весь русский либерализм благословят ее имя; а заговор все-таки будет открыт. Все выгоды разом.

Но все-таки требовалось, чтобы хоть к празднику Андрей Антонович стал посветлее. Надо было непременно его развеселить и успокоить. С этою це- лию она командировала к нему Петра Степановича, в надежде повлиять на его уныние каким-нибудь ему известным успокоительным способом. Может быть, даже какими-нибудь сообщениями, так сказать, прямо из первых уст. На его ловкость она вполне надеялась. Петр Степанович уже давно не был в каби­нете господина фон Лембке. Он разлетелся к нему именно в ту самую минуту, когда пациент находился в особенно тугом настроении.

II

Произошла одна комбинация, которую господин фон Лембке никак не мог разрешить. В уезде (в том самом, в котором пировал недавно Петр Степа­нович) один подпоручик подвергся словесному выговору своего ближайшего командира. Случилось это пред всею ротой. Подпоручик был еще молодой че­ловек, недавно из Петербурга, всегда молчаливый и угрюмый, важный с виду, хотя в то же время маленький, толстый и краснощекий. Он не вынес выгово­ра и вдруг бросился на командира с каким-то неожиданным взвизгом, удивив­шим всю роту, как-то дико наклонив голову; ударил и изо всей силы укусил его в плечо; насилу могли оттащить. Сомнения не было, что сошел с ума, по край­ней мере обнаружилось, что в последнее время он замечен был в самых невоз­можных странностях. Выбросил, например, из квартиры своей два хозяйские образа и один из них изрубил топором; в своей же комнате разложил на под­ставках, в виде трех налоев, сочинения Фохта, Молешотта и Бюхнера[534] и пред каждым налоем зажигал восковые церковные свечки. По количеству найден­ных у него книг можно было заключить, что человек он начитанный. Если б у него было пятьдесят тысяч франков, то он уплыл бы, может быть, на Маркиз­ские острова, как тот «кадет», о котором упоминает с таким веселым юмором господин Герцен в одном из своих сочинений[535]. Когда его взяли, то в карманах его и в квартире нашли целую пачку самых отчаянных прокламаций.

Прокламации сами по себе тоже дело пустое и, по-моему, вовсе не хлопотли­вое. Мало ли мы их видали. Притом же это были и не новые прокламации: такие же точно, как говорили потом, были недавно рассыпаны в X—ской губернии, а Липу­тин, ездивший месяца полтора назад в уезд и в соседнюю губернию, уверял, что уже тогда видел там такие же точно листки. Но поразило Андрея Антоновича, главное, то, что управляющий на Шпигулинской фабрике доставил как раз в то же время в полицию две или три пачки совершенно таких же точно листочков, как и у подпо­ручика, подкинутых ночью на фабрике. Пачки были еще и не распакованы, и ни­кто из рабочих не успел прочесть ни одной. Факт был глупенький, но Андрей Ан­тонович усиленно задумался. Дело представлялось ему в неприятно сложном виде.

В этой фабрике Шпигулиных только что началась тогда та самая «шпигу- линская история», о которой так много у нас прокричали и которая с такими вариантами перешла и в столичные газеты¹. Недели с три назад заболел там и умер один рабочий азиатскою холерой; потом заболело еще несколько чело­век. Все в городе струсили, потому что холера надвигалась из соседней губер­нии. Замечу, что у нас были приняты по возможности удовлетворительные са­нитарные меры для встречи непрошеной гостьи. Но фабрику Шпигулиных, миллионеров и людей со связями, как-то просмотрели. И вот вдруг все ста­ли вопить, что в ней-то и таится корень и рассадник болезни, что на самой фа­брике и особенно в помещениях рабочих такая закоренелая нечистота, что если б и не было совсем холеры, то она должна была бы там сама зародить­ся. Меры, разумеется, были тотчас же приняты, и Андрей Антонович энерги­чески настоял на немедленном их исполнении. Фабрику очистили недели в три, но Шпигулины неизвестно почему ее закрыли. Один брат Шпигулин по­стоянно проживал в Петербурге, а другой, после распоряжения начальства об очистке, уехал в Москву. Управляющий приступил к расчету работников и, как теперь оказывается, нагло мошенничал. Работники стали роптать, хотели расчета справедливого, по глупости ходили в полицию, впрочем без большо­го крика и вовсе уж не так волновались. Вот в это-то время и доставлены были Андрею Антоновичу прокламации от управляющего.

Петр Степанович влетел в кабинет не доложившись, как добрый друг и свой человек, да и к тому же с поручением от Юлии Михайловны. Увидев его, фон Лембке угрюмо нахмурился и неприветливо остановился у стола. До это­го он расхаживал по кабинету и толковал о чем-то глаз на глаз с чиновником своей канцелярии Блюмом, чрезвычайно неуклюжим и угрюмым немцем, ко­торого привез с собой из Петербурга, несмотря на сильнейшую оппозицию Юлии Михайловны. Чиновник при входе Петра Степановича отступил к две­рям, но не вышел. Петру Степановичу даже показалось, что он как-то знаме­нательно переглянулся с своим начальником.

Ого, поймал-таки вас, скрытный градоначальник! — возопил, смеясь, Петр Степанович и накрыл ладонью лежавшую на столе прокламацию. — Это умножит вашу коллекцию, а?

Андрей Антонович вспыхнул. Что-то вдруг как бы перекосилось в его лице.

Оставьте, оставьте сейчас! — вскричал он, вздрогнув от гнева, — и не смейте. сударь.

Чего вы так? Вы, кажется, сердитесь?

Позвольте вам заметить, милостивый государь, что я вовсе не намерен отселе терпеть вашего sans fa^on[536] и прошу вас припомнить.

Фу, черт, да ведь он и в самом деле!

Молчите же, молчите! — затопал по ковру ногами фон Лембке, — и не смейте.

Бог знает до чего бы дошло. Увы, тут было еще одно обстоятельство по­мимо всего, совсем неизвестное ни Петру Степановичу, ни даже самой Юлии Михайловне. Несчастный Андрей Антонович дошел до такого расстройства, что в последние дни про себя стал ревновать свою супругу к Петру Степано­вичу. В уединении, особенно по ночам, он выносил неприятнейшие минуты.

А я думал, если человек два дня сряду за полночь читает вам наедине свой роман и хочет вашего мнения, то уж сам по крайней мере вышел из этих официальностей. Меня Юлия Михайловна принимает на короткой ноге; как вас тут распознаешь? — с некоторым даже достоинством произнес Петр Сте­панович. — Вот вам кстати и ваш роман, — положил он на стол большую, ве­скую, свернутую в трубку тетрадь, наглухо обернутую синею бумагой.

Лембке покраснел и замялся.

Где же вы отыскали? — осторожно спросил он с приливом радости, ко­торую сдержать не мог, но сдерживал, однако ж, изо всех сил.

Вообразите, как была в трубке, так и скатилась за комод. Я, должно быть, как вошел, бросил ее тогда неловко на комод. Только третьего дня оты­скали, полы мыли, задали же вы мне, однако, работу!

Лембке строго опустил глаза.

Две ночи сряду не спал по вашей милости. Третьего дня еще отыска­ли, а я удержал, всё читал, днем-то некогда, так я по ночам. Ну-с, и — недово­лен: мысль не моя. Да наплевать, однако, критиком никогда не бывал, но — оторваться, батюшка, не мог, хоть и недоволен! Четвертая и пятая главы это. это. это. черт знает что такое! И сколько юмору у вас напихано, хохотал. Как вы, однако ж, умеете поднять на смех sans que cela paraisse![537]. Ну, там в девятой, десятой, это всё про любовь, не мое дело; эффектно, однако; за письмом Иг­ренева чуть не занюнил, хотя вы его так тонко выставили. Знаете, оно чувст­вительно, а в то же время вы его как бы фальшивым боком хотите выставить, ведь так? Угадал я или нет? Ну, а за конец просто избил бы вас. Ведь вы что проводите? Ведь это то же прежнее обоготворение семейного счастия, приум­ножения детей, капиталов, стали жить-поживать да добра наживать, помилуй­те! Читателя очаруете, потому что даже я оторваться не мог, да ведь тем сквер­нее. Читатель глуп по-прежнему, следовало бы его умным людям расталкивать, а вы. Ну да довольно, однако, прощайте. Не сердитесь в другой раз; я пришел было вам два словечка нужных сказать; да вы какой-то такой.

Андрей Антонович между тем взял свой роман и запер на ключ в дубовый книжный шкаф, успев, между прочим, мигнуть Блюму, чтобы тот стушевался. Тот исчез с вытянутым и грустным лицом.

Я не какой-то такой, а я просто. всё неприятности, — пробормотал он нахмурясь, но уже без гнева и подсаживаясь к столу, — садитесь и скажите ваши два слова. Я вас давно не видал, Петр Степанович, и только не влетайте вы вперед с вашею манерой. иногда при делах оно.

Манеры у меня одни.

Знаю-с и верю, что вы без намерения, но иной раз находишься в хлопо­тах. Садитесь же.

Петр Степанович разлегся на диване и мигом поджал под себя ноги.

III

Это в каких же вы хлопотах; неужто эти пустяки? — кивнул он на про­кламацию. — Я вам таких листков сколько угодно натаскаю, еще в X-ской гу­бернии познакомился.

То есть в то время, как вы там проживали?

Ну, разумеется, не в мое отсутствие. Еще она с виньеткой, топор навер­ху нарисован[538]. Позвольте (он взял прокламацию); ну да, топор и тут; та самая, точнехонько.

Да, топор. Видите — топор.

Что ж, топора испугались?

Я не топора-с. и не испугался-с, но дело это. дело такое, тут обстоя­тельства.

Какие? Что с фабрики-то принесли? Хе-хе. А знаете, у вас на этой фа­брике сами рабочие скоро будут писать прокламации.

Как это? — строго уставился фон Лембке.

Да так. Вы и смотрите на них. Слишком вы мягкий человек, Андрей Антонович; романы пишете. А тут надо бы по-старинному.

Что такое по-старинному, что за советы? Фабрику вычистили; я велел, и вычистили.

А между рабочими бунт. Перепороть их сплошь, и дело с концом.

Бунт? Вздор это; я велел, и вычистили.

Эх, Андрей Антонович, мягкий вы человек!

Я, во-первых, вовсе не такой уж мягкий, а во-вторых. — укололся было опять фон Лембке. Он разговаривал с молодым человеком через силу, из лю­бопытства, не скажет ли тот чего новенького.

А-а, опять старая знакомая! — перебил Петр Степанович, нацелив­шись на другую бумажку под пресс-папье, тоже вроде прокламации, очевидно заграничной печати, но в стихах. — Ну, эту я наизусть знаю: «Светлая лич­ность»! Посмотрим; ну так, «Светлая личность» и есть. Знаком с этой лич­ностью еще с заграницы. Где откопали?

Вы говорите, что видели за границей? — встрепенулся фон Лембке.

Еще бы, четыре месяца назад или даже пять.

Как много вы, однако, за границей видели, — тонко посмотрел фон Лембке. Петр Степанович, не слушая, развернул бумажку и прочел вслух сти­хотворение:

СВЕТЛАЯ ЛИЧНОСТЬ

Он незнатной был породы, Он возрос среди народа. Но, гонимый местью царской, Злобной завистью боярской, Он обрек себя страданью, Казням, пыткам, истязанью И пошел вещать народу Братство, равенство, свободу.

И, восстанье начиная, Он бежал в чужие краи Из царева каземата, От кнута, щипцов и ката[539]. А народ, восстать готовый Из-под участи суровой, От Смоленска до Ташкента С нетерпеньем ждал студента.

Ждал его он поголовно, Чтоб идти беспрекословно Порешить вконец боярство, Порешить совсем и царство,[540]Сделать общими именья И предать навеки мщенью Церкви, браки и семейство — Мира старого злодейство![541]

Должно быть, у того офицера взяли, а? — спросил Петр Степанович.

А вы и того офицера изволите знать?

Еще бы. Я там с ними два дня пировал. Ему так и надо было сойти с ума.

Он, может быть, и не сходил с ума.

Не потому ли, что кусаться начал?

Но, позвольте, если вы видели эти стихи за границей и потом, оказыва­ется, здесь, у того офицера.

Что? замысловато! Вы, Андрей Антонович, меня, как вижу, экзаме­нуете? Видите-с, — начал он вдруг с необыкновенною важностью, — о том, что я видел за границей, я, возвратясь, уже кой-кому объяснил, и объяснения мои найдены удовлетворительными, иначе я не осчастливил бы моим присут­ствием здешнего города. Считаю, что дела мои в этом смысле покончены, и никому не обязан отчетом. И не потому покончены, что я доносчик, а пото­му, что не мог иначе поступить. Те, которые писали Юлии Михайловне, зная дело, писали обо мне как о человеке честном. Ну, это всё, однако же, к чер­ту, а я вам пришел сказать одну серьезную вещь, и хорошо, что вы этого трубо­чиста вашего выслали. Дело для меня важное, Андрей Антонович; будет одна моя чрезвычайная просьба к вам.

Просьба? Гм, сделайте одолжение, я жду, и, признаюсь, с любопытст­вом. И вообще прибавлю, вы меня довольно удивляете, Петр Степанович.

Фон Лембке был в некотором волнении. Петр Степанович закинул ногу за ногу.

В Петербурге, — начал он, — я насчет многого был откровенен, но насчет чего-нибудь или вот этого, например (он стукнул пальцем по «Светлой лично­сти»), я умолчал, во-первых, потому, что не стоило говорить, а во-вторых, пото­му, что объявлял только о том, о чем спрашивали. Не люблю в этом смысле сам вперед забегать; в этом и вижу разницу между подлецом и честным человеком, которого просто-запросто накрыли обстоятельства. Ну, одним словом, это в сторону. Ну-с, а теперь. теперь, когда эти дураки. ну, когда это вышло наружу и уже у вас в руках и от вас, я вижу, не укроется — потому что вы человек с глаза­ми и вас вперед не распознаешь, а эти глупцы между тем продолжают, я. я. ну да, я, одним словом, пришел вас просить спасти одного человека, одного тоже глупца, пожалуй сумасшедшего, во имя его молодости, несчастий, во имя вашей гуманности. Не в романах же одних собственного изделия вы так гуманны! — с грубым сарказмом и в нетерпении оборвал он вдруг речь.

Одним словом, было видно человека прямого, но неловкого и неполитич­ного, от избытка гуманных чувств и излишней, может быть, щекотливости, главное, человека недалекого, как тотчас же с чрезвычайною тонкостью оце­нил фон Лембке и как давно уже об нем полагал, особенно когда в последнюю неделю, один в кабинете, по ночам особенно, ругал его изо всех сил про себя за необъяснимые успехи у Юлии Михайловны.

За кого же вы просите и что же это всё означает? — сановито осведо­мился он, стараясь скрыть свое любопытство.

Это. это. черт. Я не виноват ведь, что в вас верю! Чем же я виноват, что почитаю вас за благороднейшего человека и, главное, толкового. способ­ного то есть понять. черт.

Бедняжка, очевидно, не умел с собой справиться.

Вы, наконец, поймите, — продолжал он, — поймите, что, называя вам его имя, я вам его ведь предаю; ведь предаю, не так ли? Не так ли?

Но как же, однако, я могу угадать, если вы не решаетесь высказаться?

То-то вот и есть, вы всегда подкосите вот этою вашею логикой, черт. ну, черт. эта «светлая личность», этот «студент» — это Шатов. вот вам и всё!

Шатов? То есть как это Шатов?

Шатов, это «студент», вот про которого здесь упоминается. Он здесь живет; бывший крепостной человек, ну, вот пощечину дал.

Знаю, знаю! — прищурился Лембке. — Но, позвольте, в чем же, собст­венно, он обвиняется и о чем вы-то, главнейше, ходатайствуете?

Да спасти же его прошу, понимаете! Ведь я его восемь лет тому еще знал, ведь я ему другом, может быть, был, — выходил из себя Петр Степано­вич. — Ну, да я вам не обязан отчетами в прежней жизни, — махнул он ру­кой, — всё это ничтожно, всё это три с половиной человека, а с заграничны­ми и десяти не наберется, а главное — я понадеялся на вашу гуманность, на ум. Вы поймете и сами покажете дело в настоящем виде, а не как Бог знает что, как глупую мечту сумасбродного человека. от несчастий, заметьте, от долгих несчастий, а не как черт знает там какой небывалый государствен­ный заговор!..

Он почти задыхался.

Гм. Вижу, что он виновен в прокламациях с топором, — почти величаво заключил Лембке, — позвольте, однако же, если б один, то как мог он их раз­бросать и здесь, и в провинциях, и даже в X—й губернии и. и, наконец, глав­нейшее, где взял?

Да говорю же вам, что их, очевидно, всего-на-всё пять человек, ну, де­сять, почему я знаю?

Вы не знаете?

Да почему мне знать, черт возьми?

Но вот знали же, однако, что Шатов один из сообщников?

Эх! — махнул рукой Петр Степанович, как бы отбиваясь от подавляю­щей прозорливости вопрошателя, — ну, слушайте, я вам всю правду скажу: о прокламациях ничего не знаю, то есть ровнешенько ничего, черт возьми, по­нимаете, что значит ничего?.. Ну, конечно, тот подпоручик, да еще кто-нибудь, да еще кто-нибудь здесь. ну и, может, Шатов, ну и еще кто-нибудь, ну вот и все, дрянь и мизер.[542] но я за Шатова пришел просить, его спасти надо, пото­му что это стихотворение — его, его собственное сочинение и за границей че­рез него отпечатано; вот что я знаю наверно, а о прокламациях ровно ничего не знаю.

Если стихи — его, то, наверно, и прокламации. Какие же, однако, дан­ные заставляют вас подозревать господина Шатова?

Петр Степанович, с видом окончательно выведенного из терпения челове­ка, выхватил из кармана бумажник, а из него записку.

Вот данные! — крикнул он, бросив ее на стол. Лембке развернул; ока­залось, что записка писана, с полгода назад, отсюда куда-то за границу, коро­тенькая, в двух словах:

«„Светлую личность" отпечатать здесь не могу, да и ничего не могу; печа­тайте за границей.

Ив. Шатов».

Лембке пристально уставился на Петра Степановича. Варвара Петровна правду отнеслась, что у него был несколько бараний взгляд, иногда особенно.

То есть это вот что, — рванулся Петр Степанович, — значит, что он на­писал здесь, полгода назад, эти стихи, но здесь не мог отпечатать, ну, в тайной типографии какой-нибудь — и потому просит напечатать за границей. Ка­жется, ясно?

Да-с, ясно, но кого же он просит? — вот это еще не ясно, — с хитрей­шею иронией заметил Лембке.

Да Кириллова же, наконец; записка писана к Кириллову за границу. Не знали, что ли? Ведь что досадно, что вы, может быть, предо мною только прикидываетесь, а давным-давно уже сами знаете про эти стихи, и всё! Как же очутились они у вас на столе? Сумели очутиться! За что же вы меня истязуе- те, если так?

Он судорожно утер платком пот со лба.

Мне, может, и известно нечто. — ловко уклонился Лембке, — но кто же этот Кириллов?

Ну да вот инженер приезжий, был секундантом у Ставрогина, маньяк, сумасшедший; подпоручик ваш действительно только, может, в белой горяч­ке, ну, а этот уж совсем сумасшедший, — совсем, в этом гарантирую. Эх, Анд­рей Антонович, если бы знало правительство, какие это сплошь люди, так на них бы рука не поднялась. Всех как есть целиком на седьмую версту[543]; я еще в Швейцарии да на конгрессах нагляделся[544].

Там, откуда управляют здешним движением?

Да кто управляет-то? три человека с полчеловеком. Ведь, на них глядя, только скука возьмет. И каким это здешним движением? Прокламациями, что ли? Да и кто навербован-то, подпоручики в белой горячке да два-три студен­та! Вы умный человек, вот вам вопрос: отчего не вербуются к ним люди значи­тельнее, отчего всё студенты да недоросли двадцати двух лет?[545] Да и много ли? Небось миллион собак ищет, а много ль всего отыскали? Семь человек. Гово­рю вам, скука возьмет.

Лембке выслушал со вниманием, но с выражением, говорившим: «Соло­вья баснями не накормишь»[546].

Позвольте, однако же, вот вы изволите утверждать, что записка адресо­вана была за границу; но здесь адреса нет; почему же вам стало известно, что записка адресована к господину Кириллову и, наконец, за границу и. и. что писана она действительно господином Шатовым?

Так достаньте сейчас руку Шатова да и сверьте. У вас в канцелярии не­пременно должна отыскаться какая-нибудь его подпись. А что к Кириллову, так мне сам Кириллов тогда же и показал.

Вы, стало быть, сами.

Ну да, конечно, стало быть, сам. Мало ли что мне там показывали. А что эти вот стихи, так это будто покойный Герцен написал их Шатову, когда еще тот за границей скитался, будто бы на память встречи, в похвалу, в рекоменда­цию, ну, черт. а Шатов и распространяет в молодежи. Самого, дескать, Герце­на обо мне мнение.

Те-те-те, — догадался наконец совсем Лембке, — то-то я думаю: про­кламация — это понятно, а стихи зачем?

Да как уж вам не понять. И черт знает для чего я вам разболтал! Слу­шайте, мне Шатова отдайте, а там черт дери их всех остальных, даже с Кирил­ловым, который заперся теперь в доме Филиппова, где и Шатов, и таится. Они меня не любят, потому что я воротился. но обещайте мне Шатова, и я вам их всех на одной тарелке подам. Пригожусь, Андрей Антонович! Я эту всю жал­кую кучку полагаю человек в девять — в десять. Я сам за ними слежу, от себя-с. Нам уж трое известны: Шатов, Кириллов и тот подпоручик. Остальных я еще только разглядываю... впрочем, не совсем близорук. Это как в X-й губернии; там схвачено с прокламациями два студента, один гимназист, два двадцатилет­них дворянина, один учитель и один отставной майор, лет шестидесяти, оду­ревший от пьянства, вот и всё, и уж поверьте, что всё; даже удивились, что тут и всё. Но надо шесть дней. Я уже смекнул на счетах; шесть дней, и не раньше. Если хотите какого-нибудь результата — не шевелите их еще шесть дней, и я вам их в один узел свяжу; а пошевелите раньше — гнездо разлетится. Но дай­те Шатова. Я за Шатова. А всего бы лучше призвать его секретно и дружески, хоть сюда в кабинет, и проэкзаменовать, поднявши пред ним завесу. Да он, наверно, сам вам в ноги бросится и заплачет! Это человек нервный, несчаст­ный; у него жена гуляет со Ставрогиным. Приголубьте его, и он всё сам откро­ет, но надо шесть дней. А главное, главное — ни полсловечка Юлии Михай­ловне. Секрет. Можете секрет?

Как? — вытаращил глаза Лембке, — да разве вы Юлии Михайловне ни­чего не. открывали?

Ей? Да сохрани меня и помилуй! Э-эх, Андрей Антонович! Видите-с: я слишком ценю ее дружбу и высоко уважаю. ну и там всё это. но я не про­махнусь. Я ей не противоречу, потому что ей противоречить, сами знаете, опасно. Я ей, может, и закинул словечко, потому что она это любит, но чтоб я выдал ей, как вам теперь, имена или там что-нибудь, э-эх, батюшка! Ведь я почему обращаюсь теперь к вам? Потому что вы все-таки мужчина, человек серьезный, с старинною твердою служебною опытностью. Вы видали виды. Вам каждый шаг в таких делах, я думаю, наизусть известен еще с петербург­ских примеров. А скажи я ей эти два имени, например, и она бы так забара­банила. Ведь она отсюда хочет Петербург удивить. Нет-с, горяча слишком, вот что-с.

Да, в ней есть несколько этой фуги[547], — не без удовольствия пробормо­тал Андрей Антонович, в то же время ужасно жалея, что этот неуч осмелива­ется, кажется, выражаться об Юлии Михайловне немного уж вольно. Петру же Степановичу, вероятно, казалось, что этого еще мало и что надо еще под­дать пару, чтобы польстить и совсем уж покорить «Лембку».

Именно фуги, — поддакнул он, — пусть она женщина, может быть, ге­ниальная, литературная, но — воробьев она распугает. Шести часов не выдер­жит, не то что шести дней. Э-эх, Андрей Антонович, не налагайте на женщи­ну срока в шесть дней! Ведь признаете же вы за мною некоторую опытность, то есть в этих делах; ведь знаю же я кое-что, и вы сами знаете, что я могу знать кое-что. Я у вас не для баловства шести дней прошу, а для дела.

Я слышал. — не решался высказать мысль свою Лембке, — я слышал, что вы, возвратясь из-за границы, где следует изъявили. вроде раскаяния?

Ну, там что бы ни было.

Да и я, разумеется, не желаю входить. но мне всё казалось, вы здесь до сих пор говорили совсем в ином стиле, о христианской вере, например, об об­щественных установлениях и, наконец, о правительстве.

Мало ли что я говорил. Я и теперь то же говорю, только не так эти мыс­ли следует проводить, как те дураки, вот в чем дело. А то что в том, что укусил в плечо? Сами же вы соглашались со мной, только говорили, что рано.

Я не про то, собственно, соглашался и говорил, что рано.

Однако же у вас каждое слово на крюк привешено, хе-хе! осторожный человек! — весело заметил вдруг Петр Степанович. — Слушайте, отец род­ной, надо же было с вами познакомиться, ну вот потому я в моем стиле и го­ворил. Я не с одним с вами, а со многими так знакомлюсь. Мне, может, ваш ха­рактер надо было распознать.

Для чего бы вам мой характер?

Ну почем я знаю, для чего (он опять рассмеялся). Видите ли, дорогой и многоуважаемый Андрей Антонович, вы хитры, но до этого еще не дошло и, наверно, не дойдет, понимаете? Может быть, и понимаете? Я хоть и дал, где следует, объяснения, возвратясь из-за границы, и, право, не знаю, почему бы человек известных убеждений не мог действовать в пользу искренних своих убеждений. но мне никто еще там не заказывал вашего характера, и никаких подобных заказов оттуда я еще не брал на себя. Вникните сами: ведь мог бы я не вам открыть первому два-то имени, а прямо туда махнуть, то есть туда, где первоначальные объяснения давал; и уж если б я старался из-за финансов али там из-за выгоды, то, уж конечно, вышел бы с моей стороны нерасчет, потому что благодарны-то будут теперь вам, а не мне. Я единственно за Шатова, — с благородством прибавил Петр Степанович, — за одного Шатова, по прежней дружбе. ну, а там, пожалуй, когда возьмете перо, чтобы туда отписать, ну по­хвалите меня, если хотите. противоречить не стану, хе-хе! Adieu, однако же, засиделся, и не надо бы столько болтать! — прибавил он не без приятности и встал с дивана.

Напротив, я очень рад, что дело, так сказать, определяется, — встал и фон Лембке, тоже с любезным видом, видимо под влиянием последних слов. — Я с признательностию принимаю ваши услуги и, будьте уверены, всё, что можно с моей стороны насчет отзыва о вашем усердии.

Шесть дней, главное, шесть дней сроку, и чтобы в эти дни вы не шеве­лились, вот что мне надо!

Пусть.

Разумеется, я вам рук не связываю, да и не смею. Не можете же вы не следить; только не пугайте гнезда раньше времени, вот в чем я надеюсь на ваш ум и на опытность. А довольно у вас, должно быть, своих-то гончих припасено и всяких там ищеек, хе-хе! — весело и легкомысленно (как молодой человек) брякнул Петр Степанович.

Не совсем это так, — приятно уклонился Лембке. — Это — предрас­судок молодости, что слишком много припасено. Но кстати, позвольте одно словцо: ведь если этот Кириллов был секундантом у Ставрогина, то и госпо­дин Ставрогин в таком случае.

Что Ставрогин?

То есть если они такие друзья?

Э, нет, нет, нет! Вот тут маху дали, хоть вы и хитры. И даже меня удивля­ете. Я ведь думал, что вы насчет этого не без сведений. Гм, Ставрогин — это совершенно противоположное, то есть совершенно. Avis au lecteur[548].

Неужели! и может ли быть? — с недоверчивостию произнес Лембке. — Мне Юлия Михайловна сообщила, что, по ее сведениям из Петербурга, он че­ловек с некоторыми, так сказать, наставлениями.

Я ничего не знаю, ничего не знаю, совсем ничего. Adieu. Avis au lecteur! — вдруг и явно уклонился Петр Степанович.

Он полетел к дверям.

Позвольте, Петр Степанович, позвольте, — крикнул Лембке, — еще одно крошечное дельце, и я вас не задержу.

Он вынул из столового ящика конверт.

Вот-с один экземплярчик, по той же категории, и я вам тем самым доказываю, что вам в высшей степени доверяю. Вот-с, и каково ваше мне­ние?

В конверте лежало письмо, — письмо странное, анонимное, адресованное к Лембке и вчера только им полученное. Петр Степанович, к крайней досаде своей, прочел следующее:

«Ваше превосходительство!

Ибо по чину вы так. Сим объявляю в покушении на жизнь генеральских особ и отечества; ибо прямо ведет к тому. Сам разбрасывал непрерывно мно­жество лет. Тоже и безбожие. Приготовляется бунт, а прокламаций несколь­ко тысяч, и за каждой побежит сто человек, высуня язык, если заранее не ото­брать начальством, ибо множество обещано в награду, а простой народ глуп, да и водка. Народ, почитая виновника, разоряет того и другого, и, боясь обеих сторон, раскаялся, в чем не участвовал, ибо обстоятельства мои таковы. Если хотите, чтобы донос для спасения отечества, а также церквей и икон, то я один только могу. Но с тем, чтобы мне прощение из Третьего отделения по телегра­фу немедленно[549] одному из всех, а другие пусть отвечают. На окошке у швейца­ра для сигнала в семь часов ставьте каждый вечер свечу. Увидав, поверю и при­ду облобызать милосердную длань из столицы, но с тем, чтобы пенсион, ибо чем же я буду жить? Вы же не раскаетесь, потому что вам выйдет звезда. Надо потихоньку, а не то свернут голову.

Вашего превосходительства отчаянный человек.

Припадает к стопам

раскаявшийся вольнодумец Incognito».

Фон Лембке объяснил, что письмо очутилось вчера в швейцарской, когда там никого не было.

Так вы как же думаете? — спросил чуть не грубо Петр Степанович.

Я бы предположил, что это анонимный пашквиль, в насмешку.

Вероятнее всего, что так и есть. Вас не надуешь.

Я главное потому, что так глупо.

А вы получали здесь еще какие-нибудь пашквили?

Получал раза два, анонимные.

Ну, уж разумеется, не подпишут. Разным слогом? Разных рук?

Разным слогом и разных рук.

И шутовские были, как это?

Да, шутовские, и знаете. очень гадкие.

Ну, коли уж были, так, наверно, и теперь то же самое.

А главное потому, что так глупо. Потому что те люди образованные и, наверно, так глупо не напишут.

Ну да, ну да.

А что, если это и в самом деле кто-нибудь хочет действительно донести?

Невероятно, — сухо отрезал Петр Степанович. — Что значит телеграм­ма из Третьего отделения и пенсион? Пашквиль очевидный.

Да, да, — устыдился Лембке.

Знаете что, оставьте-ка это у меня. Я вам наверно разыщу. Раньше, чем тех, разыщу.

Возьмите, — согласился фон Лембке, с некоторым, впрочем, колеба­нием.

Вы кому-нибудь показывали?

Нет, как можно, никому.

То есть Юлии Михайловне?

Ах, Боже сохрани, и ради Бога не показывайте ей сами! — вскричал Лембке в испуге. — Она будет так потрясена. и рассердится на меня ужасно.

Да, вам же первому и достанется, скажет, что сами заслужили, коли вам так пишут. Знаем мы женскую логику. Ну, прощайте. Я вам, может, даже дня через три этого сочинителя представлю. Главное, уговор!

IV

Петр Степанович был человек, может быть, и неглупый, но Федька Ка­торжный верно выразился о нем, что он «человека сам сочинит да с ним и живет». Ушел он от фон Лембке вполне уверенный, что по крайней мере на шесть дней того успокоил, а срок этот был ему до крайности нужен. Но идея была ложная, и всё основано было только на том, что он сочинил себе Андрея Антоновича, с самого начала и раз навсегда, совершеннейшим простачком.

Как и каждый страдальчески мнительный человек, Андрей Антонович всяческий раз бывал чрезвычайно и радостно доверчив в первую минуту вы­хода из неизвестности. Новый оборот вещей представился ему сначала в до­вольно приятном виде, несмотря на некоторые вновь наступавшие хлопотли­вые сложности. По крайней мере старые сомнения падали в прах. К тому же он так устал за последние дни, чувствовал себя таким измученным и беспо­мощным, что душа его поневоле жаждала покоя. Но увы, он уже опять был не­спокоен. Долгое житье в Петербурге оставило в душе его следы неизгладимые. Официальная и даже секретная история «нового поколения» ему была до­вольно известна, — человек был любопытный и прокламации собирал, — но никогда не понимал он в ней самого первого слова. Теперь же был как в лесу: он всеми инстинктами своими предчувствовал, что в словах Петра Степано­вича заключалось нечто совершенно несообразное, вне всяких форм и усло­вий, — «хотя ведь черт знает что может случиться в этом „новом поколении" и черт знает как это у них там совершается!» — раздумывал он, теряясь в со­ображениях.

А тут как нарочно снова просунул к нему голову Блюм. Всё время по­сещения Петра Степановича он выжидал недалеко. Блюм этот приходился даже родственником Андрею Антоновичу, дальним, но всю жизнь тщатель­но и боязливо скрываемым. Прошу прощения у читателя в том, что этому ничтожному лицу отделю здесь хоть несколько слов. Блюм был из странно­го рода «несчастных» немцев — и вовсе не по крайней своей бездарности, а именно неизвестно почему. «Несчастные» немцы не миф, а действительно существуют, даже в России, и имеют свой собственный тип. Андрей Антоно­вич всю жизнь питал к нему самое трогательное сочувствие и везде, где толь­ко мог, по мере собственных своих успехов по службе, выдвигал его на под­чиненное, подведомственное ему местечко; но тому нигде не везло. То место оставлялось за штатом, то переменялось начальство, то чуть не упекли его однажды с другими под суд. Был он аккуратен, но как-то слишком, без нуж­ды и во вред себе, мрачен; рыжий, высокий, сгорбленный, унылый, даже чув­ствительный и, при всей своей приниженности, упрямый и настойчивый, как вол, хотя всегда невпопад. К Андрею Антоновичу питал он с женой и с многочисленными детьми многолетнюю и благоговейную привязанность. Кроме Андрея Антоновича, никто никогда не любил его. Юлия Михайлов­на сразу его забраковала, но одолеть упорство своего супруга не могла. Это была их первая супружеская ссора, и случилась она тотчас после свадьбы, в самые первые медовые дни, когда вдруг обнаружился пред нею Блюм, до тех пор тщательно от нее припрятанный, с обидною тайной своего к ней род­ства. Андрей Антонович умолял сложа руки, чувствительно рассказал всю историю Блюма и их дружбы с самого детства, но Юлия Михайловна счи­тала себя опозоренною навеки и даже пустила в ход обмороки. Фон Лембке не уступил ей ни шагу и объявил, что не покинет Блюма ни за что на свете и не отдалит от себя, так что она наконец удивилась и принуждена была позво­лить Блюма. Решено было только, что родство будет скрываемо еще тщатель­нее, чем до сих пор, если только это возможно, и что даже имя и отчество Блюма будут изменены, потому что его тоже почему-то звали Андреем Ан­тоновичем. Блюм у нас ни с кем не познакомился, кроме одного только нем­ца-аптекаря, никому не сделал визитов и, по обычаю своему, зажил скупо и уединенно. Ему давно уже были известны и литературные грешки Андрея Антоновича. Он преимущественно призывался выслушивать его роман в се­кретных чтениях наедине, просиживал по шести часов сряду столбом; потел, напрягал все свои силы, чтобы не заснуть и улыбаться; придя домой, стенал вместе с длинноногою и сухопарою женой о несчастной слабости их благо­детеля к русской литературе.

Андрей Антонович со страданием посмотрел на вошедшего Блюма.

Я прошу тебя, Блюм, оставить меня в покое, — начал он тревожною скороговоркой, очевидно желая отклонить возобновление давешнего разго­вора, прерванного приходом Петра Степановича.

И однако ж, это может быть устроено деликатнейше, совершенно не­гласно; вы же имеете все полномочия, — почтительно, но упорно настаивал на чем-то Блюм, сгорбив спину и придвигаясь всё ближе и ближе мелкими ша­гами к Андрею Антоновичу.

Блюм, ты до такой степени предан мне и услужлив, что я всякий раз смотрю на тебя вне себя от страха.

Вы всегда говорите острые вещи и в удовольствии от сказанного засы­паете спокойно, но тем самым себе повреждаете.

Блюм, я сейчас убедился, что это вовсе не то, вовсе не то.

Не из слов ли этого фальшивого, порочного молодого человека, кото­рого вы сами подозреваете? Он вас победил льстивыми похвалами вашему та­ланту в литературе.

Блюм, ты не смыслишь ничего; твой проект нелепость, говорю тебе. Мы не найдем ничего, а крик подымется страшный, затем смех, а затем Юлия Ми­хайловна.

Мы несомненно найдем всё, чего ищем, — твердо шагнул к нему Блюм, приставляя к сердцу правую руку, — мы сделаем осмотр внезапно, рано по­утру, соблюдая всю деликатность к лицу и всю предписанную строгость форм закона. Молодые люди, Лямшин и Телятников, слишком уверяют, что мы най­дем всё желаемое. Они посещали там многократно. К господину Верховенско- му никто внимательно не расположен. Генеральша Ставрогина явно отказала ему в своих благодеяниях, и всякий честный человек, если только есть таковой в этом грубом городе, убежден, что там всегда укрывался источник безверия и социального учения. У него хранятся все запрещенные книги, «Думы» Рыле- ева[550], все сочинения Герцена. Я на всякий случай имею приблизительный ка­талог.

О Боже, эти книги есть у всякого; как ты прост, мой бедный Блюм!

И многие прокламации, — продолжал Блюм, не слушая замечаний. — Мы кончим тем, что непременно нападем на след настоящих здешних прокла­маций. Этот молодой Верховенский мне весьма и весьма подозрителен.

Но ты смешиваешь отца с сыном. Они не в ладах; сын смеется над от­цом явно.

Это одна только маска.

Блюм, ты поклялся меня замучить! Подумай, он лицо все-таки здесь за­метное. Он был профессором, он человек известный, он раскричится, и тот­час же пойдут насмешки по городу, ну и всё манкируем.[551] и подумай, что будет с Юлией Михайловной!

Блюм лез вперед и не слушал.

Он был лишь доцентом, всего лишь доцентом[552], и по чину всего только коллежский асессор при отставке, — ударял он себя рукой в грудь, — знаков отличия не имеет, уволен из службы по подозрению в замыслах против пра­вительства. Он состоял под тайным надзором и, несомненно, еще состоит.

И ввиду обнаружившихся теперь беспорядков вы, несомненно, обязаны дол­гом. Вы же, наоборот, упускаете ваше отличие, потворствуя настоящему ви­новнику.

Юлия Михайловна! Убир-райся, Блюм! — вскричал вдруг фон Лембке, заслышавший голос своей супруги в соседней комнате.

Блюм вздрогнул, но не сдался.

Дозвольте же, дозвольте, — приступал он, еще крепче прижимая обе руки к груди.

Убир-райся! — проскрежетал Андрей Антонович. — Делай, что хо­чешь. после. О, Боже мой!

Поднялась портьера, и появилась Юлия Михайловна. Она величествен­но остановилась при виде Блюма, высокомерно и обидчиво окинула его взгля­дом, как будто одно присутствие этого человека здесь было ей оскорблением. Блюм молча и почтительно отдал ей глубокий поклон и, согбенный от почте­ния, направился к дверям на цыпочках, расставив несколько врозь свои руки.

Оттого ли, что он и в самом деле понял последнее истерическое восклица­ние Андрея Антоновича за прямое дозволение поступить так, как он спрашивал, или покривил душой в этом случае для прямой пользы своего благодетеля, слиш­ком уверенный, что конец увенчает дело, — но, как увидим ниже, из этого раз­говора начальника с своим подчиненным произошла одна самая неожиданная вещь, насмешившая многих, получившая огласку, возбудившая жестокий гнев Юлии Михайловны и всем этим сбившая окончательно с толку Андрея Антоно­вича, ввергнув его, в самое горячее время, в самую плачевную нерешительность.

V

День для Петра Степановича выдался хлопотливый. От фон Лембке он поскорее побежал в Богоявленскую улицу, но, проходя по Быковой улице, мимо дома, в котором квартировал Кармазинов, он вдруг приостановился, ус­мехнулся и вошел в дом. Ему ответили: «Ожидают-с», что очень заинтересо­вало его, потому что он вовсе не предупреждал о своем прибытии.

Но великий писатель действительно его ожидал, и даже еще вчера и треть­его дня. Четвертого дня он вручил ему свою рукопись «Merci» (которую хо­тел прочесть на литературном утре в день праздника Юлии Михайловны) и сделал это из любезности, вполне уверенный, что приятно польстит самолю­бию человека, дав ему узнать великую вещь заранее. Петр Степанович давно уже примечал, что этот тщеславный, избалованный и оскорбительно-недо­ступный для неизбранных господин, этот «почти государственный ум» про­сто-запросто в нем заискивает, и даже с жадностию. Мне кажется, молодой человек наконец догадался, что тот если и не считал его коноводом всего тай­но-революционного в целой России, то по крайней мере одним из самых по­священных в секреты русской революции и имеющим неоспоримое влияние на молодежь. Настроение мыслей «умнейшего в России человека» интересо­вало Петра Степановича, но доселе он, по некоторым причинам, уклонялся от разъяснений.

Великий писатель квартировал в доме своей сестры, жены камергера и по­мещицы; оба они, и муж и жена, благоговели пред знаменитым родственни­ком, но в настоящий приезд его находились оба в Москве, к великому их со­жалению, так что принять его имела честь старушка, очень дальняя и бедная родственница камергера, проживавшая в доме и давно уже заведовавшая всем домашним хозяйством. Весь дом заходил на цыпочках с приездом господина Кармазинова. Старушка извещала в Москву чуть не каждый день о том, как он почивал и что изволил скушать, а однажды отправила телеграмму с известием, что он, после званого обеда у градского головы, принужден был принять лож­ку одного лекарства. В комнату к нему она осмеливалась входить редко, хотя он обращался с нею вежливо, впрочем сухо, и говорил с нею только по какой- нибудь надобности. Когда вошел Петр Степанович, он кушал утреннюю свою котлетку с полстаканом красного вина. Петр Степанович уже и прежде бывал у него и всегда заставал его за этою утреннею котлеткой, которую тот и съедал в его присутствии, но ни разу его самого не попотчевал. После котлетки пода­валась еще маленькая чашечка кофе. Лакей, внесший кушанье, был во фраке, в мягких неслышных сапогах и в перчатках.

А-а! — приподнялся Кармазинов с дивана, утираясь салфеткой, и с ви­дом чистейшей радости полез лобызаться — характерная привычка русских людей, если они слишком уж знамениты. Но Петр Степанович помнил по бывшему уже опыту, что он лобызаться-то лезет, а сам подставляет щеку[553], и потому сделал на сей раз то же самое; обе щеки встретились. Кармазинов, не показывая виду, что заметил это, уселся на диван и с приятностию указал Пет­ру Степановичу на кресло против себя, в котором тот и развалился.

Вы ведь не. Не желаете ли завтракать? — спросил хозяин, на этот раз изменяя привычке, но с таким, разумеется, видом, которым ясно подсказы­вался вежливый отрицательный ответ. Петр Степанович тотчас же пожелал завтракать. Тень обидчивого изумления омрачила лицо хозяина, но на один только миг; он нервно позвонил слугу и, несмотря на всё свое воспитание, брезгливо возвысил голос, приказывая подать другой завтрак.

Вам чего, котлетку или кофею? — осведомился он еще раз.

И котлетку, и кофею, и вина прикажите еще прибавить, я проголодал­ся, — отвечал Петр Степанович, с спокойным вниманием рассматривая кос­тюм хозяина. Господин Кармазинов был в какой-то домашней куцавеечке на вате, вроде как бы жакеточки, с перламутровыми пуговками, но слишком уж коротенькой, что вовсе и не шло к его довольно сытенькому брюшку и к плот­но округленным частям начала его ног; но вкусы бывают различны. На ко­ленях его был развернут до полу шерстяной клетчатый плэд, хотя в комнате было тепло.

Больны, что ли? — заметил Петр Степанович.

Нет, не болен, но боюсь стать больным в этом климате, — ответил пи­сатель своим крикливым голосом, впрочем нежно скандируя каждое слово и приятно, по-барски, шепелявя, — я вас ждал еще вчера.

Почему же? я ведь не обещал.

Да, но у вас моя рукопись. Вы. прочли?

Рукопись? какая?

Кармазинов удивился ужасно.

Но вы, однако, принесли ее с собою? — встревожился он вдруг до того, что оставил даже кушать и смотрел на Петра Степановича с испуганным ви­дом.

Ах, это про эту «Bonjour», что ли.

«Merci».

Ну пусть. Совсем забыл и не читал, некогда. Право, не знаю, в карманах нет. должно быть, у меня на столе. Не беспокойтесь, отыщется.

Нет, уж я лучше сейчас к вам пошлю. Она может пропасть, и, наконец, украсть могут.

Ну, кому надо! Да чего вы так испугались, ведь у вас, Юлия Михайловна говорила, заготовляется всегда по нескольку списков, один за границей у нота­риуса, другой в Петербурге, третий в Москве, потом в банк, что ли, отсылаете.

Но ведь и Москва сгореть может, а с ней моя рукопись. Нет, я лучше сейчас пошлю.

Стойте, вот она! — вынул Петр Степанович из заднего кармана пачку почтовых листиков. — Измялась немножко. Вообразите, как взял тогда у вас, так и пролежала всё время в заднем кармане с носовым платком; забыл.

Кармазинов с жадностию схватил рукопись, бережно осмотрел ее, сосчи­тал листки и с уважением положил покамест подле себя, на особый столик, но так, чтоб иметь ее каждый миг на виду.

Вы, кажется, не так много читаете? — прошипел он, не вытерпев.

Нет, не так много.

А уж по части русской беллетристики — ничего?

По части русской беллетристики? Позвольте, я что-то читал. «По пути». или «В путь». или «На перепутье», что ли¹, не помню. Давно чи­тал, лет пять. Некогда.

Последовало некоторое молчание.

Я, как приехал, уверил их всех, что вы чрезвычайно умный человек, и те­перь, кажется, все здесь от вас без ума.

Благодарю вас, — спокойно отозвался Петр Степанович.

Принесли завтрак. Петр Степанович с чрезвычайным аппетитом набро­сился на котлетку, мигом съел ее, выпил вино и выхлебнул кофе.

«Этот неуч, — в раздумье оглядывал его искоса Кармазинов, доедая по­следний кусочек и выпивая последний глоточек, — этот неуч, вероятно, по­нял сейчас всю колкость моей фразы. да и рукопись, конечно, прочитал с жадностию, а только лжет из видов. Но может быть и то, что не лжет, а совер­шенно искренно глуп. Гениального человека я люблю несколько глупым. Уж не гений ли он какой у них в самом деле, черт его, впрочем, дери».

Он встал с дивана и начал прохаживаться по комнате из угла в угол, для моциону, что исполнял каждый раз после завтрака.

Скоро отсюда? — спросил Петр Степанович с кресел, закурив папиро­ску.

Я, собственно, приехал продать имение и завишу теперь от моего управ­ляющего.

Вы ведь, кажется, приехали потому, что там эпидемии после войны ожидали?

Н-нет, не совсем потому, — продолжал господин Кармазинов, бла­годушно скандируя свои фразы и при каждом обороте из угла в другой угол бодро дрыгая правою ножкой, впрочем чуть-чуть. — Я действительно, — ус­мехнулся он не без яду, — намереваюсь прожить как можно дольше. В русском барстве есть нечто чрезвычайно быстро изнашивающееся, во всех отношени­ях. Но я хочу износиться как можно позже и теперь перебираюсь за границу совсем; там и климат лучше, и строение каменное, и всё крепче. На мой век Европы хватит, я думаю. Как вы думаете?

Я почем знаю.

Гм. Если там действительно рухнет Вавилон и падение его будет вели- кое[554] (в чем я совершенно с вами согласен, хотя и думаю, что на мой век его хватит), то у нас в России и рушиться нечему, сравнительно говоря. Упадут у нас не камни, а всё расплывется в грязь. Святая Русь менее всего на свете мо­жет дать отпору чему-нибудь. Простой народ еще держится кое-как русским Богом; но русский Бог, по последним сведениям, весьма неблагонадежен и даже против крестьянской реформы едва устоял, по крайней мере сильно покачнулся. А тут железные дороги, а тут вы. уж в русского-то Бога я со­всем не верую.

А в европейского?

Я ни в какого не верую. Меня оклеветали пред русскою молодежью. Я всегда сочувствовал каждому движению ее. Мне показывали эти здешние про­кламации. На них смотрят с недоумением, потому что всех пугает форма, но все, однако, уверены в их могуществе, хотя бы и не сознавая того. Все давно падают, и все давно знают, что не за что ухватиться. Я уже потому убежден в успехе этой таинственной пропаганды, что Россия есть теперь по преимуще­ству то место в целом мире, где всё что угодно может произойти без малей­шего отпору. Я понимаю слишком хорошо, почему русские с состоянием все хлынули за границу, и с каждым годом больше и больше. Тут просто инстинкт. Если кораблю потонуть, то крысы первые из него выселяются. Святая Русь — страна деревянная, нищая и. опасная, страна тщеславных нищих в высших слоях своих, а в огромном большинстве живет в избушках на курьих ножках. Она обрадуется всякому выходу, стоит только растолковать. Одно правитель­ство еще хочет сопротивляться, но машет дубиной в темноте и бьет по своим. Тут всё обречено и приговорено. Россия, как она есть, не имеет будущности. Я сделался немцем и вменяю это себе в честь[555].

Нет, вы вот начали о прокламациях; скажите всё, как вы на них смо­трите?

Их все боятся, стало быть, они могущественны. Они открыто облича­ют обман и доказывают, что у нас не за что ухватиться и не на что опереться.

Они говорят громко, когда все молчат. В них всего победительнее (несмотря на форму) эта неслыханная до сих пор смелость засматривать прямо в лицо истине. Эта способность смотреть истине прямо в лицо принадлежит одному только русскому поколению. Нет, в Европе еще не так смелы: там царство ка­менное, там еще есть на чем опереться. Сколько я вижу и сколько судить могу, вся суть русской революционной идеи заключается в отрицании чести. Мне нравится, что это так смело и безбоязненно выражено. Нет, в Европе еще это­го не поймут, а у нас именно на это-то и набросятся. Русскому человеку честь одно только лишнее бремя. Да и всегда было бременем, во всю его историю. Открытым «правом на бесчестье» его скорей всего увлечь можно[556]. Я поколе­ния старого и, признаюсь, еще стою за честь, но ведь только по привычке. Мне лишь нравятся старые формы, положим по малодушию; нужно же как-нибудь дожить век.

Он вдруг приостановился.

«Однако я говорю-говорю, — подумал он, — а он всё молчит и высматри­вает. Он пришел затем, чтоб я задал ему прямой вопрос. А я и задам».

Юлия Михайловна просила меня как-нибудь обманом у вас выпытать, какой это сюрприз вы готовите к балу послезавтра? — вдруг спросил Петр Степанович.

Да, это действительно будет сюрприз, и я действительно изумлю. — приосанился Кармазинов, — но я не скажу вам, в чем секрет.

Петр Степанович не настаивал.

Здесь есть какой-то Шатов, — осведомился великий писатель, — и, во­образите, я его не видал.

Очень хорошая личность. А что?

Так, он про что-то там говорит. Ведь это он по щеке ударил Ставрогина?

Он.

А о Ставрогине как вы полагаете?

Не знаю; волокита какой-то.

Кармазинов возненавидел Ставрогина, потому что тот взял привычку не замечать его вовсе.

Этого волокиту, — сказал он, хихикая, — если у нас осуществится ког­да-нибудь то, о чем проповедуют в прокламациях, вероятно, вздернут перво­го на сук.

Может, и раньше, — вдруг сказал Петр Степанович.

Так и следует, — уже не смеясь и как-то слишком серьезно поддакнул Кармазинов.

А вы уж это раз говорили, и, знаете, я ему передал.

Как, неужто передали? — рассмеялся опять Кармазинов.

Он сказал, что если его на сук, то вас довольно и высечь, но только не из чести, а больно, как мужика секут.

Петр Степанович взял шляпу и встал с места. Кармазинов протянул ему на прощание обе руки.

А что, — пропищал он вдруг медовым голоском и с какою-то особен­ною интонацией, всё еще придерживая его руки в своих, — что, если назначе­но осуществиться всему тому. о чем замышляют, то. когда это могло бы про­изойти?

Почем я знаю, — несколько грубо ответил Петр Степанович. Оба при­стально смотрели друг другу в глаза.

Примерно? приблизительно? — еще слаще пропищал Кармазинов.

Продать имение успеете и убраться тоже успеете, — еще грубее пробор­мотал Петр Степанович. Оба еще пристальнее смотрели друг на друга.

Произошла минута молчания.

К началу будущего мая начнется, а к Покрову всё кончится[557], — вдруг проговорил Петр Степанович.

Благодарю вас искренно, — проникнутым голосом произнес Кармази­нов, сжав ему руки.

«Успеешь, крыса, выселиться из корабля! — думал Петр Степанович, выходя на улицу. — Ну, коли уж этот „почти государственный ум" так уверенно осведом­ляется о дне и часе и так почтительно благодарит за полученное сведение, то уж нам-то в себе нельзя после того сомневаться. (Он усмехнулся.) Гм. А он в самом деле у них не глуп и. всего только переселяющаяся крыса; такая не донесет!»

Он побежал в Богоявленскую улицу, в дом Филиппова.

VI

Петр Степанович прошел сперва к Кириллову. Тот был, по обыкновению, один и в этот раз проделывал среди комнаты гимнастику, то есть, расставив ноги, вертел каким-то особенным образом над собою руками. На полу лежал мяч. На столе стоял неприбранный утренний чай, уже холодный. Петр Степа­нович постоял с минуту на пороге.

Вы, однако ж, о здоровье своем сильно заботитесь, — проговорил он громко и весело, входя в комнату, — какой славный, однако же, мяч, фу, как отскакивает; он тоже для гимнастики?

Кириллов надел сертук.

Да, тоже для здоровья, — пробормотал он сухо, — садитесь.

Я на минуту. А впрочем, сяду. Здоровье здоровьем, но я пришел напом­нить об уговоре. Приближается «в некотором смысле» наш срок-с, — заклю­чил он с неловким вывертом.

Какой уговор?

Как какой уговор? — всполохнулся Петр Степанович, даже испугался.

Это не уговор и не обязанность, я ничем не вязал себя, с вашей сторо­ны ошибка.

Послушайте, что же вы это делаете? — вскочил уж совсем Петр Степа­нович.

Свою волю.

Какую?

Прежнюю.

То есть как же это понять? Значит ли, что вы в прежних мыслях?

Значит. Только уговору нет и не было, и я ничем не вязал. Была одна моя воля и теперь одна моя воля.

Кириллов объяснялся резко и брезгливо.

Я согласен, согласен, пусть воля, лишь бы эта воля не изменилась, — уселся опять с удовлетворенным видом Петр Степанович. — Вы сердитесь за слова. Вы что-то очень стали последнее время сердиты; я потому избегал по­сещать. Впрочем, был совершенно уверен, что не измените.

Я вас очень не люблю; но совершенно уверены можете быть. Хоть и не признаю измены и неизмены.

Однако знаете, — всполохнулся опять Петр Степанович, — надо бы опять поговорить толком, чтобы не сбиться. Дело требует точности, а вы меня ужасно как горошите. Позволяете поговорить?

Говорите, — отрезал Кириллов, смотря в угол.

Вы давно уже положили лишить себя жизни. то есть у вас такая была идея. Так, что ли, я выразился? Нет ли какой ошибки?

У меня и теперь такая же идея.

Прекрасно. Заметьте при этом, что вас никто не принуждал к тому.

Еще бы; как вы говорите глупо.

Пусть, пусть; я очень глупо выразился. Без сомнения, было бы очень глупо к тому принуждать; я продолжаю: вы были членом Общества еще при старой организации и открылись тогда же одному из членов Общества.

Я не открывался, а просто сказал.

Пусть. И смешно бы было в этом «открываться», что за исповедь? Вы просто сказали, и прекрасно.

Нет, не прекрасно, потому что вы очень мямлите. Я вам не обязан ника­ким отчетом, и мыслей моих вы не можете понимать. Я хочу лишить себя жиз­ни потому, что такая у меня мысль, потому что я не хочу страха смерти, пото­му. потому что вам нечего тут знать. Чего вы? Чай хотите пить? Холодный. Дайте я вам другой стакан принесу.

Петр Степанович действительно схватился было за чайник и искал по­рожней посудины. Кириллов сходил в шкаф и принес чистый стакан.

Я сейчас у Кармазинова завтракал, — заметил гость, — потом слушал, как он говорил, и вспотел, а сюда бежал — тоже вспотел, смерть хочется пить.

Пейте. Чай холодный хорошо.

Кириллов опять уселся на стул и опять уперся глазами в угол.

В Обществе произошла мысль, — продолжал он тем же голосом, — что я могу быть тем полезен, если убью себя, и что когда вы что-нибудь тут накути- те и будут виновных искать, то я вдруг застрелюсь и оставлю письмо, что это я всё сделал, так что вас целый год подозревать не могут.

Хоть несколько дней; и день один дорог.

Хорошо. В этом смысле мне сказали, чтоб я, если хочу, подождал. Я ска­зал, что подожду, пока скажут срок от Общества, потому что мне всё равно.

Да, но вспомните, что вы обязались, когда будете сочинять предсмерт­ное письмо, то не иначе как вместе со мной, и, прибыв в Россию, будете в моем. ну, одним словом, в моем распоряжении, то есть на один только этот случай, разумеется, а во всех других вы, конечно, свободны, — почти с любез- ностию прибавил Петр Степанович.

Я не обязался, а согласился, потому что мне всё равно.

И прекрасно, прекрасно, я нисколько не имею намерения стеснять ваше самолюбие, но.

Тут не самолюбие.

Но вспомните, что вам собрали сто двадцать талеров на дорогу, стало быть, вы брали деньги.

Совсем нет, — вспыхнул Кириллов, — деньги не с тем. За это не берут.

Берут иногда.

Врете вы. Я заявил письмом из Петербурга, а в Петербурге заплатил вам сто двадцать талеров, вам в руки. и они туда отосланы, если только вы не задержали у себя.

Хорошо, хорошо, я ни в чем не спорю, отосланы. Главное, что вы в тех же мыслях, как прежде.

В тех самых. Когда вы придете и скажете «пора», я всё исполню. Что, очень скоро?

Не так много дней. Но помните, записку мы сочиняем вместе, в ту же ночь.

Хоть и днем. Вы сказали, надо взять на себя прокламации?

И кое-что еще.

Я не всё возьму на себя.

Чего же не возьмете? — всполохнулся опять Петр Степанович.

Чего не захочу; довольно. Я не хочу больше о том говорить.

Петр Степанович скрепился и переменил разговор.

Я о другом, — предупредил он, — будете вы сегодня вечером у наших? Виргинский именинник, под тем предлогом и соберутся.

Не хочу.

Сделайте одолжение, будьте. Надо. Надо внушить и числом и лицом. У вас лицо. ну, одним словом, у вас лицо фатальное.

Вы находите? — рассмеялся Кириллов. — Хорошо, приду; только не для лица. Когда?

О, пораньше, в половине седьмого. И знаете, вы можете войти, сесть и ни с кем не говорить, сколько бы там их ни было. Только, знаете, не забудьте захватить с собою бумагу и карандаш.

Это зачем?

Ведь вам всё равно; а это моя особенная просьба. Вы только будете си­деть, ни с кем ровно не говоря, слушать и изредка делать как бы отметки; ну хоть рисуйте что-нибудь.

Какой вздор, зачем?

Ну коли вам всё равно; ведь вы всё говорите, что вам всё равно.

Нет, зачем?

А вот затем, что тот член от Общества, ревизор, засел в Москве, а я там кой-кому объявил, что, может быть, посетит ревизор; и они будут думать, что вы-то и есть ревизор, а так как вы уже здесь три недели, то еще больше удивят­ся.

Фокусы. Никакого ревизора у вас нет в Москве.

Ну пусть нет, черт его и дери, вам-то какое дело и чем это вас затруднит ? Сами же член Общества.

Скажите им, что я ревизор; я буду сидеть и молчать, а бумагу и каран­даш не хочу.

Да почему?

Не хочу.

Петр Степанович разозлился, даже позеленел, но опять скрепил себя, встал и взял шляпу.

Этот у вас? — произнес он вдруг вполголоса.

У меня.

Это хорошо. Я скоро его выведу, не беспокойтесь.

Я не беспокоюсь. Он только ночует. Старуха в больнице, сноха помер­ла; я два дня один. Я ему показал место в заборе, где доска вынимается; он пролезет, никто не видит.

Я его скоро возьму.

Он говорит, что у него много мест ночевать.

Он врет, его ищут, а здесь пока незаметно. Разве вы с ним пускаетесь в разговоры?

Да, всю ночь. Он вас очень ругает. Я ему ночью Апокалипсис читал, и чай. Очень слушал; даже очень, всю ночь.

А, черт, да вы его в христианскую веру обратите!

Он и то христианской веры. Не беспокойтесь, зарежет[558]. Кого вы хоти­те зарезать?

Нет, он не для того у меня; он для другого. А Шатов про Федьку знает ?

Я с Шатовым ничего не говорю и не вижу.

Злится, что ли?

Нет, не злимся, а только отворачиваемся. Слишком долго вместе в Аме­рике пролежали.

Я сейчас к нему зайду.

Как хотите.

Мы со Ставрогиным к вам тоже, может, зайдем оттуда, этак часов в де­сять.

Приходите.

Мне с ним надо поговорить о важном. Знаете, подарите-ка мне ваш мяч; к чему вам теперь? Я тоже для гимнастики. Я вам, пожалуй, заплачу день­ги.

Возьмите так.

Петр Степанович положил мяч в задний карман.

А я вам не дам ничего против Ставрогина, — пробормотал вслед Ки­риллов, выпуская гостя. Тот с удивлением посмотрел на него, но не ответил.

Последние слова Кириллова смутили Петра Степановича чрезвычайно; он еще не успел их осмыслить, но еще на лестнице к Шатову постарался пере­делать свой недовольный вид в ласковую физиономию. Шатов был дома и не­много болен. Он лежал на постели, впрочем одетый.

Вот неудача! — вскричал Петр Степанович с порога. — Серьезно боль-

Ласковое выражение его лица вдруг исчезло; что-то злобное засверкало в глазах.

Нисколько, — нервно привскочил Шатов, — я вовсе не болен, немного голова.

Он даже потерялся; внезапное появление такого гостя решительно испу­гало его.

Я именно по такому делу, что хворать не следует, — начал Петр Сте­панович быстро и как бы властно, — позвольте сесть (он сел), а вы садитесь опять на вашу койку, вот так. Сегодня под видом дня рождения Виргинского соберутся у него из наших; другого, впрочем, оттенка не будет вовсе, приняты меры. Я приду с Николаем Ставрогиным. Вас бы я, конечно, не потащил туда, зная ваш теперешний образ мыслей. то есть в том смысле, чтобы вас там не мучить, а не из того, что мы думаем, что вы донесете. Но вышло так, что вам придется идти. Вы там встретите тех самых, с которыми окончательно и поре­шим, каким образом вам оставить Общество и кому сдать, что у вас находит­ся. Сделаем неприметно; я вас отведу куда-нибудь в угол; народу много, а всем незачем знать. Признаться, мне пришлось-таки из-за вас язык поточить; но те­перь, кажется, и они согласны, с тем, разумеется, чтобы вы сдали типографию и все бумаги. Тогда ступайте себе на все четыре стороны.

Шатов выслушал нахмуренно и злобно. Нервный недавний испуг оставил его совсем.

Я не признаю никакой обязанности давать черт знает кому отчет, — проговорил он наотрез, — никто меня не может отпускать на волю.

Не совсем. Вам многое было доверено. Вы не имели права прямо раз­рывать. И, наконец, вы никогда не заявляли о том ясно, так что вводили их в двусмысленное положение.

Я, как приехал сюда, заявил ясно письмом.

Нет, не ясно, — спокойно оспаривал Петр Степанович, — я вам при­слал, например, «Светлую личность», чтобы здесь напечатать и экземпляры сложить до востребования где-нибудь тут у вас; тоже две прокламации. Вы во­ротили с письмом двусмысленным, ничего не обозначающим.

Я прямо отказался печатать.

Да, но не прямо. Вы написали: «Не могу», но не объяснили, по ка­кой причине. «Не могу» не значит «не хочу». Можно было подумать, что вы просто от материальных причин не можете. Так это и поняли и сочли, что вы все-таки согласны продолжать связь с Обществом, а стало быть, могли опять вам что-нибудь доверить, следовательно, себя компрометировать. Здесь они говорят, что вы просто хотели обмануть, с тем чтобы, получив какое-нибудь важное сообщение, донести. Я вас защищал изо всех сил и показал ваш пись­менный ответ в две строки, как документ в вашу пользу. Но и сам должен был сознаться, перечитав теперь, что эти две строчки неясны и вводят в обман.

А у вас так тщательно сохранилось это письмо?

Это ничего, что оно у меня сохранилось; оно и теперь у меня.

Ну и пускай, черт!.. — яростно вскричал Шатов. — Пускай ваши дура­ки считают, что я донес, какое мне дело! Я бы желал посмотреть, что вы мне можете сделать?

Вас бы отметили и при первом успехе революции повесили.

Это когда вы захватите верховную власть и покорите Россию?

Вы не смейтесь. Повторяю, я вас отстаивал. Так ли, эдак, а все-таки я вам явиться сегодня советую. К чему напрасные слова из-за какой-то фальши­вой гордости? Не лучше ли расстаться дружелюбно? Ведь уж во всяком слу­чае вам придется сдавать станок и буквы и старые бумажки, вот о том и пого­ворим.

Приду, — проворчал Шатов, в раздумье понурив голову. Петр Степано­вич искоса рассматривал его с своего места.

Ставрогин будет? — спросил вдруг Шатов, подымая голову.

Будет непременно.

Хе-хе!

Опять с минуту помолчали. Шатов брезгливо и раздражительно ухмы­лялся.

А эта ваша подлая «Светлая личность», которую я не хотел здесь печа­тать, напечатана?

Напечатана.

Гимназистов уверять, что вам сам Герцен в альбом написал?

Сам Герцен.

Опять помолчали минуты с три. Шатов встал наконец с постели.

Ступайте вон от меня, я не хочу сидеть вместе с вами.

Иду, — даже как-то весело проговорил Петр Степанович, немедленно подымаясь, — одно только слово: Кириллов, кажется, один-одинешенек те­перь во флигеле, без служанки?

Один-одинешенек. Ступайте, я не могу оставаться в одной с вами ком­нате.

«Ну, хорош же ты теперь! — весело обдумывал Петр Степанович, выходя на улицу, — хорош будешь и вечером, а мне именно такого тебя теперь надо, и лучше желать нельзя, лучше желать нельзя! Сам русский Бог помогает!»

VII

Вероятно, он очень много хлопотал в этот день по разным побегушкам — и, должно быть, успешно, — что и отозвалось в самодовольном выражении его физиономии, когда вечером, ровно в шесть часов, он явился к Николаю Всеволодовичу. Но к тому его не сейчас допустили; с Николаем Всеволодо­вичем только что заперся в кабинете Маврикий Николаевич. Это известие мигом его озаботило. Он уселся у самых дверей кабинета, с тем чтобы ждать выхода гостя. Разговор был слышен, но слов нельзя было уловить. Визит про­должался недолго; вскоре послышался шум, раздался чрезвычайно громкий и резкий голос, вслед за тем отворилась дверь и вышел Маврикий Николаевич с совершенно бледным лицом. Он не заметил Петра Степановича и быстро прошел мимо. Петр Степанович тотчас же вбежал в кабинет.

Не могу обойти подробного отчета об этом, чрезвычайно кратком свида­нии двух «соперников», — свидании, по-видимому невозможном при сло­жившихся обстоятельствах, но, однако же, состоявшемся.

Произошло это так: Николай Всеволодович дремал в своем кабинете после обеда на кушетке, когда Алексей Егорович доложил о приходе неожи­данного гостя. Услышав возвещенное имя, он вскочил даже с места и не хотел верить. Но вскоре улыбка сверкнула на губах его, — улыбка высокомерного торжества и в то же время какого-то тупого недоверчивого изумления. Вошед­ший Маврикий Николаевич, кажется, был поражен выражением этой улыбки, по крайней мере вдруг приостановился среди комнаты, как бы не решаясь: идти ли дальше или воротиться? Хозяин тотчас же успел изменить свое лицо и с видом серьезного недоумения шагнул ему навстречу. Тот не взял протяну­той ему руки, неловко придвинул стул и, не сказав ни слова, сел еще прежде хо­зяина, не дождавшись приглашения. Николай Всеволодович уселся наискось на кушетке и, всматриваясь в Маврикия Николаевича, молчал и ждал.

Если можете, то женитесь на Лизавете Николаевне, — подарил вдруг Маврикий Николаевич, и, что было всего любопытнее, никак нельзя было узнать по интонации голоса, что это такое: просьба, рекомендация, уступка или приказание.

Николай Всеволодович продолжал молчать; но гость, очевидно, сказал уже всё, для чего пришел, и глядел в упор, ожидая ответа.

Если не ошибаюсь (впрочем, это слишком верно), Лизавета Николаев­на уже обручена с вами, — проговорил наконец Ставрогин.

Помолвлена и обручилась, — твердо и ясно подтвердил Маврикий Ни­колаевич.

Вы. поссорились?.. Извините меня, Маврикий Николаевич.

Нет, она меня «любит и уважает», ее слова. Ее слова драгоценнее всего.

В этом нет сомнения.

Но знайте, что если она будет стоять у самого налоя под венцом, а вы ее кликнете, то она бросит меня и всех и пойдет к вам.

Из-под венца?

И после венца.

Не ошибаетесь ли?

Нет. Из-под беспрерывной к вам ненависти, искренней и самой пол­ной, каждое мгновение сверкает любовь и. безумие. самая искренняя и без­мерная любовь и — безумие! Напротив, из-за любви, которую она ко мне чув­ствует, тоже искренно, каждое мгновение сверкает ненависть, — самая вели­кая! Я бы никогда не мог вообразить прежде все эти. метаморфозы.

Но я удивляюсь, как могли вы, однако, прийти и располагать рукой Ли- заветы Николаевны? Имеете ли вы на то право? Или она вас уполномочила?

Маврикий Николаевич нахмурился и на минуту потупил голову.

Ведь это только одни слова с вашей стороны, — проговорил он вдруг, — мстительные и торжествующие слова: я уверен, вы понимаете недосказанное в строках, и неужели есть тут место мелкому тщеславию? Мало вам удовлетво­рения? Неужели надо размазывать, ставить точки над i. Извольте, я постав­лю точки, если вам так нужно мое унижение: права я не имею, полномочие невозможно; Лизавета Николаевна ни о чем не знает, а жених ее потерял по­следний ум и достоин сумасшедшего дома, и в довершение сам приходит вам об этом рапортовать. На всем свете только вы одни можете сделать ее счастли­вою, и только я один — несчастною. Вы ее оспариваете, вы ее преследуете, но, не знаю почему, не женитесь. Если это любовная ссора, бывшая за границей, и, чтобы пресечь ее, надо принести меня в жертву, — приносите. Она слишком несчастна, и я не могу того вынести. Мои слова не позволение, не предписа­ние, а потому и самолюбию вашему нет оскорбления. Если бы вы хотели взять мое место у налоя, то могли это сделать безо всякого позволения с моей сторо­ны, и мне, конечно, нечего было приходить к вам с безумием. Тем более что и свадьба наша после теперешнего моего шага уже никак невозможна. Не могу же я вести ее к алтарю подлецом? То, что я делаю здесь, и то, что я предаю ее вам, может быть, непримиримейшему ее врагу, на мой взгляд, такая подлость, которую я, разумеется, не перенесу никогда.

Застрелитесь, когда нас будут венчать?

Нет, позже гораздо. К чему марать моею кровью ее брачную одежду. Мо­жет, я и совсем не застрелюсь, ни теперь, ни позже.

Говоря так, желаете, вероятно, меня успокоить?

Вас? Один лишний брызг крови что для вас может значить?

Он побледнел, и глаза его засверкали. Последовало минутное молчание.

Извините меня за предложенные вам вопросы, — начал вновь Ставро­гин, — некоторые из них я не имел никакого права вам предлагать, но на один из них я имею, кажется, полное право: скажите мне, какие данные заставили вас заключить о моих чувствах к Лизавете Николаевне? Я разумею о той сте­пени этих чувств, уверенность в которой позволила вам прийти ко мне и. рискнуть таким предложением.

Как? — даже вздрогнул немного Маврикий Николаевич, — разве вы не домогались? Не домогаетесь и не хотите домогаться?

Вообще о чувствах моих к той или другой женщине я не могу гово­рить вслух третьему лицу, да и кому бы то ни было, кроме той одной женщи­ны. Извините, такова уж странность организма. Но взамен того я скажу вам всю остальную правду: я женат, и жениться или «домогаться» мне уже не­возможно.

Маврикий Николаевич был до того изумлен, что отшатнулся на спинку кресла и некоторое время смотрел неподвижно на лицо Ставрогина.

Представьте, я никак этого не подумал, — пробормотал он, — вы сказа­ли тогда, в то утро, что не женаты. я так и поверил, что не женаты.

Он ужасно бледнел; вдруг он ударил изо всей силы кулаком по столу.

Если вы после такого признания не оставите Лизавету Николаевну и сделаете ее несчастною сами, то я убью вас палкой, как собаку под забо­ром!

Он вскочил и быстро вышел из комнаты. Вбежавший Петр Степанович за­стал хозяина в самом неожиданном расположении духа.

А, это вы! — громко захохотал Ставрогин; хохотал он, казалось, одной только фигуре Петра Степановича, вбежавшего с таким стремительным лю­бопытством.

Вы у дверей подслушивали? Постойте, с чем это вы прибыли? Ведь я что-то вам обещал. А, ба! Помню: к «нашим»! Идем, очень рад, и ничего вы не могли придумать теперь более кстати.

Он схватил шляпу, и оба немедля вышли из дому.

Вы заранее смеетесь, что увидите «наших»? — весело юлил Петр Сте­панович, то стараясь шагать рядом с своим спутником по узкому кирпичному тротуару, то сбегая даже на улицу, в самую грязь, потому что спутник совер­шенно не замечал, что идет один по самой средине тротуара, а стало быть, за­нимает его весь одною своею особой[559].

Нисколько не смеюсь, — громко и весело отвечал Ставрогин, — напро­тив, убежден, что у вас там самый серьезный народ.

«Угрюмые тупицы», как вы изволили раз выразиться[560].

Ничего нет веселее иной угрюмой тупицы.

А, это вы про Маврикия Николаевича! Я убежден, что он вам сейчас не­весту приходил уступать, а? Это я его подуськал косвенно, можете себе пред­ставить. А не уступит, так мы у него сами возьмем — а?

Петр Степанович, конечно, знал, что рискует, пускаясь в такие выверты, но уж когда он сам бывал возбужден, то лучше желал рисковать хоть на всё, чем оставлять себя в неизвестности. Николай Всеволодович только рассмеялся.

А вы всё еще рассчитываете мне помогать? — спросил он.

Если кликнете. Но знаете что, есть один самый лучший путь.

Знаю ваш путь.

Ну нет, это покамест секрет. Только помните, что секрет денег стоит.

Знаю, сколько и стоит, — проворчал про себя Ставрогин, но удержал­ся и замолчал.

Сколько? что вы сказали? — встрепенулся Петр Степанович.

Я сказал: ну вас к черту и с секретом! Скажите мне лучше, кто у вас там? Я знаю, что мы на именины идем, но кто там именно?

О, в высшей степени всякая всячина! Даже Кириллов будет.

Всё члены кружков?

Черт возьми, как вы торопитесь! Тут и одного кружка еще не состоялось.

Как же вы разбросали столько прокламаций?

Там, куда мы идем, членов кружка всего четверо. Остальные, в ожида­нии, шпионят друг за другом взапуски и мне переносят. Народ благонадеж­ный. Всё это материал, который надо организовать, да и убираться. Впрочем, вы сами устав писали, вам нечего объяснять.

Что ж, трудно, что ли, идет? Заколодило?[561]

Идет? Как не надо легче. Я вас посмешу: первое, что ужасно действу­ет, — это мундир. Нет ничего сильнее мундира. Я нарочно выдумываю чины и должности: у меня секретари, тайные соглядатаи, казначеи, председатели, регистраторы, их товарищи — очень нравится и отлично принялось. Затем следующая сила, разумеется, сентиментальность. Знаете, социализм у нас рас­пространяется преимущественно из сентиментальности. Но тут беда, вот эти кусающиеся подпоручики; нет-нет да и нарвешься. Затем следуют чистые мо­шенники; ну эти, пожалуй, хороший народ, иной раз выгодны очень, но на них много времени идет, неусыпный надзор требуется. Ну и наконец, самая главная сила — цемент, всё связующий, — это стыд собственного мнения. Вот это так сила! И кто это работал, кто этот «миленький» трудился[562], что ни од­ной-то собственной идеи не осталось ни у кого в голове! За стыд почитают.

А коли так, из чего вы хлопочете?

А коли лежит просто, рот разевает на всех, так как же его не стибрить! Будто серьезно не верите, что возможен успех? Эх, вера-то есть, да надо хоте­нья. Да, именно с этакими и возможен успех. Я вам говорю, он у меня в огонь пойдет, стоит только прикрикнуть на него, что недостаточно либерален. Дура­ки попрекают, что я всех здесь надул центральным комитетом и «бесчислен­ными разветвлениями». Вы сами раз этим меня корили, а какое тут надува­ние: центральный комитет — я да вы, а разветвлений будет сколько угодно.

И всё этакая-то сволочь!

Материал. Пригодятся и эти.

А вы на меня всё еще рассчитываете?

Вы начальник, вы сила; я у вас только сбоку буду, секретарем. Мы, знаете, сядем в ладью, веселки кленовые, паруса шелковые, на корме сидит красна де­вица, свет Лизавета Николаевна. или как там у них, черт, поется в этой пес­не.[563]

Запнулся! — захохотал Ставрогин. — Нет, я вам скажу лучше присказ­ку. Вы вот высчитываете по пальцам, из каких сил кружки составляются? Всё это чиновничество и сентиментальность — всё это клейстер хороший, но есть одна штука еще получше: подговорите четырех членов кружка укокошить пя­того, под видом того, что тот донесет, и тотчас же вы их всех пролитою кровью, как одним узлом, свяжете. Рабами вашими станут, не посмеют бунтовать и от­четов спрашивать. Ха-ха-ха!

«Однако же ты. однако же ты мне эти слова должен выкупить, — подумал про себя Петр Степанович, — и даже сегодня же вечером. Слишком ты мно­го уж позволяешь себе».

Так или почти так должен был задуматься Петр Степанович. Впрочем, уж подходили к дому Виргинского.

Вы, конечно, меня там выставили каким-нибудь членом из-за границы, в связях с Internationale, ревизором? — спросил вдруг Ставрогин.

Нет, не ревизором; ревизором будете не вы; но вы член-учредитель из- за границы, которому известны важнейшие тайны, — вот ваша роль. Вы, ко­нечно, станете говорить?

Это с чего вы взяли?

Теперь обязаны говорить.

Ставрогин даже остановился в удивлении среди улицы, недалеко от фо­наря. Петр Степанович дерзко и спокойно выдержал его взгляд. Ставрогин плюнул и пошел далее.

А вы будете говорить? — вдруг спросил он Петра Степановича.

Нет, уж я вас послушаю.

Черт вас возьми! Вы мне в самом деле даете идею!

Какую? — выскочил Петр Степанович.

Там-то я, пожалуй, поговорю, но зато потом вас отколочу и, знаете, хо­рошо отколочу.

Кстати, я давеча сказал про вас Кармазинову, что будто вы говорили про него, что его надо высечь, да и не просто из чести, а как мужика секут, больно.

Да я этого никогда не говорил, ха-ха!

Ничего. Se non e vero[564]...[565]

Ну спасибо, искренно благодарю.

Знаете еще, что говорит Кармазинов: что в сущности наше учение есть отрицание чести и что откровенным правом на бесчестье всего легче русского человека за собой увлечь можно.

Превосходные слова! Золотые слова! — вскричал Ставрогин. — Пря­мо в точку попал! Право на бесчестье — да это все к нам прибегут, ни одно­го там не останется! А слушайте, Верховенский, вы не из высшей полиции[566], а?

Да ведь кто держит в уме такие вопросы, тот их не выговаривает.

Понимаю, да ведь мы у себя.

Нет, покамест не из высшей полиции. Довольно, пришли. Сочините-ка вашу физиономию, Ставрогин; я всегда сочиняю, когда к ним вхожу. Поболь­ше мрачности, и только, больше ничего не надо; очень нехитрая вещь.

Глава седьмая

У НАШИХ I

Виргинский жил в собственном доме, то есть в доме своей жены, в Мура­вьиной улице. Дом был деревянный, одноэтажный, и посторонних жильцов в нем не было. Под видом дня рождения хозяина собралось гостей человек до пятнадцати; но вечеринка совсем не походила на обыкновенную провинциаль­ную именинную вечеринку. Еще с самого начала своего сожития супруги Вир­гинские положили взаимно, раз навсегда, что собирать гостей в именины со­вершенно глупо, да и «нечему вовсе радоваться». В несколько лет они как-то успели совсем отдалить себя от общества. Он, хотя и человек со способностями и вовсе не «какой-нибудь бедный», казался всем почему-то чудаком, полюбив­шим уединение и сверх того говорившим «надменно». Сама же madame Вир­гинская, занимавшаяся повивальною профессией, уже тем одним стояла ниже всех на общественной лестнице; даже ниже попадьи, несмотря на офицерский чин мужа. Соответственного же ее званию смирения не примечалось в ней во­все. А после глупейшей и непростительно откровенной связи ее, из принци­па, с каким-то мошенником, капитаном Лебядкиным, даже самые снисходи­тельные из наших дам отвернулись от нее с замечательным пренебрежением. Но madame Виргинская приняла всё так, как будто ей того и надо было. Заме­чательно, что те же самые строгие дамы, в случаях интересного своего поло­жения, обращались по возможности к Арине Прохоровне (то есть к Виргин­ской), минуя остальных трех акушерок нашего города. Присылали за нею даже из уезда к помещицам — до того все веровали в ее знание, счастье и ловкость в решительных случаях. Кончилось тем, что она стала практиковать единст­венно только в самых богатых домах; деньги же любила до жадности. Ощутив вполне свою силу, она под конец уже нисколько не стесняла себя в характере. Может быть, даже нарочно на практике в самых знатных домах пугала слабо­нервных родильниц каким-нибудь неслыханным нигилистическим забвением приличий или, наконец, насмешками над «всем священным», и именно в те минуты, когда «священное» наиболее могло бы пригодиться. Наш штаб-ле­карь Розанов, он же и акушер, положительно засвидетельствовал, что однажды, когда родильница в муках вопила и призывала всемогущее имя Божие, именно одно из таких вольнодумств Арины Прохоровны, внезапных, «вроде выстрела из ружья», подействовав на больную испугом, способствовало быстрейшему ее разрешению от бремени. Но хоть и нигилистка, а в нужных случаях Арина Прохоровна вовсе не брезгала не только светскими, но и стародавними, самы­ми предрассудочными обычаями, если таковые могли принести ей пользу. Ни за что не пропустила бы она, например, крестин повитого ею младенца, при­чем являлась в зеленом шелковом платье со шлейфом, а шиньон расчесывала в локоны и в букли, тогда как во всякое другое время доходила до самоуслажде­ния в своем неряшестве. И хотя во время совершения таинства сохраняла все­гда «самый наглый вид», так что конфузила причет, но по совершении обря­да шампанское непременно выносила сама (для того и являлась, и рядилась), и попробовали бы вы, взяв бокал, не положить ей «на кашу»[567].

Собравшиеся на этот раз к Виргинскому гости (почти все мужчины) име­ли какой-то случайный и экстренный вид. Не было ни закуски, ни карт. По­среди большой гостиной комнаты, оклеенной отменно старыми голубыми обоями, сдвинуты были два стола и покрыты большою скатертью, не совсем, впрочем, чистою, а на них кипели два самовара. Огромный поднос с двадца­тью пятью стаканами и корзина с обыкновенным французским белым хле­бом, изрезанным на множество ломтей, вроде как в благородных мужских и женских пансионах для воспитанников, занимали конец стола. Чай разливала тридцатилетняя дева, сестра хозяйки, безбровая и белобрысая, существо мол­чаливое и ядовитое, но разделявшее новые взгляды, и которой ужасно боялся сам Виргинский в домашнем быту. Всех дам в комнате было три: сама хозяйка, безбровая ее сестрица и родная сестра Виргинского, девица Виргинская, как раз только что прикатившая из Петербурга. Арина Прохоровна, видная дама лет двадцати семи, собою недурная, несколько растрепанная, в шерстяном не­праздничном платье зеленоватого оттенка, сидела, обводя смелыми очами го­стей и как бы спеша проговорить своим взглядом: «Видите, как я совсем ни­чего не боюсь». Прибывшая девица Виргинская, тоже недурная собой, сту­дентка и нигилистка, сытенькая и плотненькая, как шарик, с очень красными щеками и низенького роста, поместилась подле Арины Прохоровны, еще по­чти в дорожном своем костюме, с каким-то свертком бумаг в руке, и разгляды­вала гостей нетерпеливыми прыгающими глазами. Сам Виргинский в этот ве­чер был несколько нездоров, однако же вышел посидеть в креслах за чайным столом. Все гости тоже сидели, и в этом чинном размещении на стульях вокруг стола предчувствовалось заседание. Видимо, все чего-то ждали, а в ожидании вели хотя и громкие, но как бы посторонние речи. Когда появились Ставро- гин и Верховенский, всё вдруг затихло.

Под видом дня рождения хозяина собралось гостей человек до пятнад­цати; но вечеринка совсем не походила на обыкновенную провинциальную именинную вечеринку.

Но позволю себе сделать некоторое пояснение для определенности.

Я думаю, что все эти господа действительно собрались тогда в приятной надежде услышать что-нибудь особенно любопытное, и собрались предуве­домленные. Они представляли собою цвет самого ярко-красного либерализ­ма в нашем древнем городе и были весьма тщательно подобраны Виргинским для этого «заседания». Замечу еще, что некоторые из них (впрочем, очень немногие) прежде совсем не посещали его. Конечно, большинство гостей не имело ясного понятия, для чего их предуведомляли. Правда, все они прини­мали тогда Петра Степановича за приехавшего заграничного эмиссара, име­ющего полномочия; эта идея как-то сразу укоренилась и, натурально, льсти­ла. А между тем в этой собравшейся кучке граждан, под видом празднования именин, уже находились некоторые, которым были сделаны и определен­ные предложения. Петр Верховенский успел слепить у нас «пятерку», напо­добие той, которая уже была у него заведена в Москве[568] и еще, как оказалось теперь, в нашем уезде между офицерами. Говорят, тоже была одна у него и в X—ской губернии. Эти пятеро избранных сидели теперь за общим столом и весьма искусно умели придать себе вид самых обыкновенных людей, так что никто их не мог узнать. То были, — так как теперь это не тайна, — во-первых, Липутин, затем сам Виргинский, длинноухий Шигалев — брат госпожи Вир­гинской, Лямшин и, наконец, некто Толкаченко — странная личность, чело­век уже лет сорока и славившийся огромным изучением народа, преимуще­ственно мошенников и разбойников, ходивший нарочно по кабакам[569] (впро­чем, не для одного изучения народного) и щеголявший между нами дурным платьем, смазными сапогами, прищуренно-хитрым видом и народными фра­зами с завитком. Раз или два еще прежде Лямшин приводил его к Степану Трофимовичу на вечера, где, впрочем, он особенного эффекта не произвел. В городе появлялся он временами, преимущественно когда бывал без места, а служил по железным дорогам[570]. Все эти пятеро деятелей составили свою пер­вую кучку с теплою верой, что она лишь единица между сотнями и тысяча­ми таких же пятерок, как и ихняя, разбросанных по России, и что все зависят от какого-то центрального, огромного, но тайного места, которое в свою оче­редь связано органически с европейскою всемирною революцией. Но, к со­жалению, я должен признаться, что между ними даже и в то уже время начал обнаруживаться разлад. Дело в том, что они хоть и ждали еще с весны Петра Верховенского, возвещенного им сперва Толкаченкой, а потом приехавшим Шигалевым, хоть и ждали от него чрезвычайных чудес и хоть и пошли тотчас же все, без малейшей критики и по первому его зову, в кружок, но только что составили пятерку, все как бы тотчас же и обиделись, и именно, я полагаю, за быстроту своего согласия. Пошли они, разумеется, из великодушного стыда, чтобы не сказали потом, что они не посмели пойти; но все-таки Петр Верхо- венский должен бы был оценить их благородный подвиг и по крайней мере рассказать им в награждение какой-нибудь самый главный анекдот. Но Верхо- венский вовсе не хотел удовлетворить их законного любопытства и лишнего ничего не рассказывал; вообще третировал их с замечательною строгостью и даже небрежностью. Это решительно раздражило, и член Шигалев уже подби­вал остальных «потребовать отчета», но, разумеется, не теперь у Виргинско­го, где собралось столько посторонних.

По поводу посторонних у меня тоже есть одна мысль, что вышеозначен­ные члены первой пятерки наклонны были подозревать в этот вечер в числе гостей Виргинского еще членов каких-нибудь им неизвестных групп, тоже заведенных в городе, по той же тайной организации и тем же самым Верхо- венским, так что в конце концов все собравшиеся подозревали друг друга и один пред другим принимали разные осанки, что и придавало всему со­бранию весьма сбивчивый и даже отчасти романический вид. Впрочем, тут были люди и вне всякого подозрения. Так, например, один служащий май­ор, близкий родственник Виргинского, совершенно невинный человек, ко­торого и не приглашали, но который сам пришел к имениннику, так что ни­как нельзя было его не принять. Но именинник все-таки был спокоен, пото­му что майор «никак не мог донести»; ибо, несмотря на всю свою глупость, всю жизнь любил сновать по всем местам, где водятся крайние либералы; сам не сочувствовал, но послушать очень любил. Мало того, был даже ком­прометирован: случилось так, что чрез его руки, в молодости, прошли целые склады «Колокола»[571] и прокламаций, и хоть он их даже развернуть боялся, но отказаться распространять их почел бы за совершенную подлость — и таковы иные русские люди даже и до сего дня. Остальные гости или пред­ставляли собою тип придавленного до желчи благородного самолюбия, или тип первого благороднейшего порыва пылкой молодости. То были два или три учителя, из которых один хромой, лет уже сорока пяти, преподаватель в гимназии, очень ядовитый и замечательно тщеславный человек, и два или три офицера. Из последних один очень молодой артиллерист, всего только на днях приехавший из одного учебного военного заведения, мальчик мол­чаливый и еще не успевший составить знакомства, вдруг очутился теперь у Виргинского с карандашом в руках и, почти не участвуя в разговоре, поми­нутно отмечал что-то в своей записной книжке[572]. Все это видели, но все поче­му-то старались делать вид, что не примечают. Был еще тут праздношатаю­щийся семинарист, который с Лямшиным подсунул книгоноше мерзостные фотографии, крупный парень с развязною, но в то же время недоверчивою манерой, с бессменно обличительною улыбкой, а вместе с тем и со спокой­ным видом торжествующего совершенства, заключенного в нем самом. Был, не знаю для чего, и сын нашего городского головы, тот самый скверный мальчишка, истаскавшийся не по летам и о котором я уже упоминал, рас­сказывая историю маленькой поручицы. Этот весь вечер молчал. И, нако­нец, в заключение, один гимназист, очень горячий и взъерошенный маль­чик лет восемнадцати, сидевший с мрачным видом оскорбленного в своем достоинстве молодого человека и видимо страдая за свои восемнадцать лет. Этот крошка был уже начальником самостоятельной кучки заговорщиков, образовавшейся в высшем классе гимназии, что и обнаружилось, ко всеоб­щему удивлению, впоследствии. Я не упомянул о Шатове: он расположился тут же в заднем углу стола, несколько выдвинув из ряду свой стул, смотрел в землю, мрачно молчал, от чаю и хлеба отказался и всё время не выпускал из рук свой картуз, как бы желая тем заявить, что он не гость, а пришел по делу, и когда захочет, встанет и уйдет. Недалеко от него поместился и Кириллов, тоже очень молчаливый, но в землю не смотрел, а, напротив, в упор рассмат­ривал каждого говорившего своим неподвижным взглядом без блеску и вы­слушивал всё без малейшего волнения или удивления. Некоторые из гостей, никогда не видавшие его прежде, разглядывали его задумчиво и украдкой. Неизвестно, знала ли что-нибудь сама madame Виргинская о существовав­шей пятерке? Полагаю, что знала всё, и именно от супруга. Студентка же, ко­нечно, ни в чем не участвовала, но у ней была своя забота; она намеревалась прогостить всего только день или два, а затем отправиться дальше и дальше, по всем университетским городам, чтобы «принять участие в страданиях бедных студентов и возбудить их к протесту». Она везла с собою несколько сот экземпляров литографированного воззвания и, кажется, собственного сочинения[573]. Замечательно, что гимназист возненавидел ее с первого взгляда почти до кровомщения, хотя и видел ее в первый раз в жизни, а она равно­мерно его. Майор приходился ей родным дядей и встретил ее сегодня в пер­вый раз после десяти лет. Когда вошли Ставрогин и Верховенский, щеки ее были красны, как клюква: она только что разбранилась с дядей за убеждения по женскому вопросу.

II

Верховенский замечательно небрежно развалился на стуле в верхнем углу стола, почти ни с кем не поздоровавшись. Вид его был брезгливый и даже над­менный. Ставрогин раскланялся вежливо, но, несмотря на то что все только их и ждали, все как по команде сделали вид, что их почти не примечают. Хо­зяйка строго обратилась к Ставрогину, только что он уселся.

Ставрогин, хотите чаю?

Дайте, — ответил тот.

Ставрогину чаю, — скомандовала она разливательнице, — а вы хотите? (Это уж к Верховенскому.)

Давайте, конечно, кто ж про это гостей спрашивает? Да дайте и сли­вок, у вас всегда такую мерзость дают вместо чаю; а еще в доме именинник.

Как, и вы признаете именины? — засмеялась вдруг студентка. — Сей­час о том говорили.

Старо, — проворчал гимназист с другого конца стола.

Что такое старо? Забывать предрассудки не старо, хотя бы самые невин­ные, а, напротив, к общему стыду, до сих пор еще ново, — мигом заявила сту­дентка, так и дернувшись вперед со стула. — К тому же нет невинных предрас­судков, — прибавила она с ожесточением.

Я только хотел заявить, — заволновался гимназист ужасно, — что пред­рассудки хотя, конечно, старая вещь и надо истреблять, но насчет именин все уже знают, что глупости и очень старо, чтобы терять драгоценное время, и без того уже всем светом потерянное, так что можно бы употребить свое остроу­мие на предмет более нуждающийся.

Слишком долго тянете, ничего не поймешь, — прокричала студен­тка.

Мне кажется, что всякий имеет право голоса наравне с другим, и если я желаю заявить мое мнение, как и всякий другой, то.

У вас никто не отнимает права вашего голоса, — резко оборвала уже сама хозяйка, — вас только приглашают не мямлить, потому что вас никто не может понять.

Однако же позвольте заметить, что вы меня не уважаете; если я и не мог докончить мысль, то это не оттого, что у меня нет мыслей, а скорее от избытка мыслей. — чуть не в отчаянии пробормотал гимназист и окончательно спу­тался.

Если не умеете говорить, то молчите, — хлопнула студентка.

Гимназист даже привскочил со стула.

Я только хотел заявить, — прокричал он, весь горя от стыда и боясь ос­мотреться вокруг, — что вам только хотелось выскочить с вашим умом пото­му, что вошел господин Ставрогин, — вот что!

Ваша мысль грязна и безнравственна и означает всё ничтожество ваше­го развития. Прошу более ко мне не относиться, — протрещала студентка.

Ставрогин, — начала хозяйка, — до вас тут кричали сейчас о правах се­мейства, — вот этот офицер (она кивнула на родственника своего, майора). И, уж конечно, не я стану вас беспокоить таким старым вздором, давно порешен­ным. Но откуда, однако, могли взяться права и обязанности семейства в смы­сле того предрассудка, в котором теперь представляются? Вот вопрос. Ваше мнение?

Как откуда могли взяться? — переспросил Ставрогин.

То есть мы знаем, например, что предрассудок о Боге произошел от гро­ма и молнии, — вдруг рванулась опять студентка, чуть не вскакивая глазами на Ставрогина, — слишком известно, что первоначальное человечество, пу­гаясь грома и молнии, обоготворило невидимого врага, чувствуя пред ним свою слабость. Но откуда произошел предрассудок о семействе? Откуда могло взяться само семейство?

Это не совсем то же самое. — хотела было остановить хозяйка.

Я полагаю, что ответ на такой вопрос нескромен, — отвечал Ставрогин.

Как так? — дернулась вперед студентка.

Но в учительской группе послышалось хихиканье, которому тотчас же отозвались с другого конца Лямшин и гимназист, а за ними сиплым хохотом и родственник майор.

Вам бы писать водевили, — заметила хозяйка Ставрогину.

Слишком не к чести вашей относится, не знаю, как вас зовут, — отреза­ла в решительном негодовании студентка.

А ты не выскакивай! — брякнул майор. — Ты барышня, тебе должно скромно держать себя, а ты ровно на иголку села.

Извольте молчать и не смейте обращаться ко мне фамильярно с ваши­ми пакостными сравнениями. Я вас в первый раз вижу и знать вашего родст­ва не хочу.

Да ведь я ж тебе дядя; я тебя на руках еще грудного ребенка таскал!

Какое мне дело, что бы вы там ни таскали. Я вас тогда не просила та­скать, значит, вам, господин неучтивый офицер, самому тогда доставляло удо­вольствие. И позвольте мне заметить, что вы не смеете говорить мне ты, если не от гражданства, и я вам раз навсегда запрещаю.

Вот все они так! — стукнул майор кулаком по столу, обращаясь к сидев­шему напротив Ставрогину. — Нет-с, позвольте, я либерализм и современ­ность люблю и люблю послушать умные разговоры, но, предупреждаю, — от мужчин. Но от женщин, но вот от современных этих разлетаек[574] — нет-с, это боль моя! Ты не вертись! — крикнул он студентке, которая порывалась со сту­ла. — Нет, я тоже слова прошу, я обижен-с.

Вы только мешаете другим, а сами ничего не умеете сказать, — с негодо­ванием проворчала хозяйка.

Нет, уж я выскажу, — горячился майор, обращаясь к Ставрогину. — Я на вас, господин Ставрогин, как на нового вошедшего человека рассчитываю, хотя и не имею чести вас знать. Без мужчин они пропадут, как мухи, — вот мое мне­ние. Весь их женский вопрос — это один только недостаток оригинальности. Уверяю же вас, что женский этот весь вопрос выдумали им мужчины, сдуру, сами на свою шею, — слава только Богу, что я не женат! Ни малейшего разнообразия- с, узора простого не выдумают; и узоры за них мужчины выдумывают![575] Вот-с, я ее на руках носил, с ней, десятилетней, мазурку танцевал, сегодня она приехала, натурально лечу обнять, а она мне со второго слова объявляет, что Бога нет. Да хоть бы с третьего, а не со второго слова, а то спешит! Ну, положим, умные люди не веруют, так ведь это от ума, а ты-то, говорю, пузырь, ты что в Боге понимаешь? Ведь тебя студент научил, а научил бы лампадки зажигать, ты бы и зажигала.

Вы всё лжете, вы очень злой человек, а я давеча доказательно выразила вам вашу несостоятельность, — ответила студентка с пренебрежением и как бы презирая много объясняться с таким человеком. — Я вам именно говорила давеча, что нас всех учили по катехизису: «Если будешь почитать своего отца и своих родителей, то будешь долголетним и тебе дано будет богатство». Это в десяти заповедях[576]. Если Бог нашел необходимым за любовь предлагать награ­ду, стало быть, ваш Бог безнравствен. Вот в каких словах я вам давеча доказа­ла, и не со второго слова, а потому что вы заявили права свои. Кто ж виноват, что вы тупы и до сих пор не понимаете. Вам обидно и вы злитесь — вот вся разгадка вашего поколения.

Дурында! — проговорил майор.

А вы дурак.

Ругайся!

Но позвольте, Капитон Максимович, ведь вы сами же говорили мне, что в Бога не веруете, — пропищал с конца стола Липутин.

Что ж, что я говорил, я другое дело! я, может, и верую, но только не со­всем. Я хоть и не верую вполне, но все-таки не скажу, что Бога расстрелять надо. Я, еще в гусарах служа, насчет Бога задумывался. Во всех стихах принято, что гусар пьет и кутит; так-с, я, может, и пил, но, верите ли, вскочишь ночью с постели в одних носках и давай кресты крестить пред образом, чтобы Бог веру послал, потому что я и тогда не мог быть спокойным: есть Бог или нет? До того оно мне солоно доставалось! Утром, конечно, развлечешься, и опять вера как будто пропадет, да и вообще я заметил, что днем всегда вера несколь­ко пропадает.

А не будет ли у вас карт? — зевнул во весь рот Верховенский, обраща­ясь к хозяйке.

Я слишком, слишком сочувствую вашему вопросу! — рванулась студен­тка, рдея в негодовании от слов майора.

Теряется золотое время, слушая глупые разговоры, — отрезала хозяйка и взыскательно посмотрела на мужа.

Студентка подобралась:

Я хотела заявить собранию о страдании и о протесте студентов[577], а так как время тратится в безнравственных разговорах.

Ничего нет ни нравственного, ни безнравственного! — тотчас же не вытерпел гимназист, как только начала студентка.

Это я знала, господин гимназист, гораздо прежде, чем вас тому научили.

А я утверждаю, — остервенился тот, — что вы — приехавший из Пе­тербурга ребенок, с тем чтобы нас всех просветить, тогда как мы и сами зна­ем. О заповеди: «Чти отца твоего и матерь твою», которую вы не умели про­честь, и что она безнравственна, — уже с Белинского всем в России известно[578].

Кончится ли это когда-нибудь? — решительно проговорила madame Виргинская мужу. Как хозяйка, она краснела за ничтожество разговоров, осо­бенно заметив несколько улыбок и даже недоумение между новопозванными гостями.

Господа, — возвысил вдруг голос Виргинский, — если бы кто пожелал начать о чем-нибудь более идущем к делу или имеет что заявить, то я предла­гаю приступить, не теряя времени.

Осмелюсь сделать один вопрос, — мягко проговорил доселе молчав­ший и особенно чинно сидевший хромой учитель, — я желал бы знать, со­ставляем ли мы здесь, теперь, какое-нибудь заседание или просто мы собрание обыкновенных смертных, пришедших в гости? Спрашиваю более для поряд­ку и чтобы не находиться в неведении.

«Хитрый» вопрос произвел впечатление; все переглянулись, каждый как бы ожидая один от другого ответа, и вдруг все как по команде обратили взгля­ды на Верховенского и Ставрогина.

Я просто предлагаю вотировать ответ на вопрос[579]: «Заседание мы или нет?» — проговорила madame Виргинская.

Совершенно присоединяюсь к предложению, — отозвался Липу- тин, — хотя оно и несколько неопределенно.

И я присоединяюсь, и я, — послышались голоса.

И мне кажется, действительно будет более порядку, — скрепил Виргин­ский.

Итак, на голоса! — объявила хозяйка. — Лямшин, прошу вас, сядьте за фортепьяно: вы и оттуда можете подать ваш голос, когда начнут вотировать.

Опять! — крикнул Лямшин. — Довольно я вам барабанил.

Я вас прошу настойчиво, сядьте играть; вы не хотите быть полезным делу?

Да уверяю же вас, Арина Прохоровна, что никто не подслушивает. Одна ваша фантазия. Да и окна высоки, да и кто тут поймет что-нибудь, если б и подслушивал.

Мы и сами-то не понимаем, в чем дело, — проворчал чей-то голос.

А я вам говорю, что предосторожность всегда необходима. Я на случай, если бы шпионы, — обратилась она с толкованием к Верховенскому, — пусть услышат с улицы, что у нас именины и музыка.

Э, черт! — выругался Лямшин, сел за фортепьяно и начал барабанить вальс, зря и чуть не кулаками стуча по клавишам.

Тем, кто желает, чтобы было заседание, я предлагаю поднять правую руку вверх, — предложила madame Виргинская.

Одни подняли, другие нет. Были и такие, что подняли и опять взяли назад. Взяли назад и опять подняли.

Фу, черт! я ничего не понял, — крикнул один офицер.

И я не понимаю, — крикнул другой.

Нет, я понимаю, — крикнул третий, — если да, то руку вверх.

Да что да-то значит ?

Значит, заседание.

Нет, не заседание.

Я вотировал заседание, — крикнул гимназист, обращаясь к madame Виргинской.

Так зачем же вы руку не подняли?

Я всё на вас смотрел, вы не подняли, так и я не поднял.

Как глупо, я потому, что я предлагала, потому и не подняла. Господа, предлагаю вновь обратно: кто хочет заседание, пусть сидит и не подымает руки, а кто не хочет, тот пусть подымет правую руку.

Кто не хочет? — переспросил гимназист.

Да вы это нарочно, что ли? — крикнула в гневе madame Виргинская.

Нет-с, позвольте, кто хочет или кто не хочет, потому что это надо точ­нее определить? — раздались два-три голоса.

Кто не хочет, не хочет.

Ну да, но что надо делать, подымать или не подымать, если не хочет? — крикнул офицер.

Эх, к конституции-то мы еще не привыкли! — заметил майор.

Господин Лямшин, сделайте одолжение, вы так стучите, никто не мо­жет расслышать, — заметил хромой учитель.

Да ей-Богу же, Арина Прохоровна, никто не подслушивает, — вскочил Лямшин. — Да не хочу же играть! Я к вам в гости пришел, а не барабанить!

Господа, — предложил Виргинский, — отвечайте все голосом: заседа­ние мы или нет?

Заседание, заседание! — раздалось со всех сторон.

А если так, то нечего и вотировать, довольно. Довольны ли вы, господа, надо ли еще вотировать?

Не надо, не надо, поняли!

Может быть, кто не хочет заседания?

Нет, нет, все хотим.

Да что такое заседание? — крикнул голос. Ему не ответили.

Надо выбрать президента, — крикнули с разных сторон.

Хозяина, разумеется хозяина!

Господа, коли так, — начал выбранный Виргинский, — то я предла­гаю давешнее первоначальное мое предложение: если бы кто пожелал начать о чем-нибудь более идущем к делу или имеет что заявить, то пусть приступит, не теряя времени.

Общее молчание. Взгляды всех вновь обратились на Ставрогина и Верхо- венского.

Верховенский, вы не имеете ничего заявить? — прямо спросила хозяйка.

Длинноухий Шигалев с мрачным и угрюмым видом медленно под­нялся с своего места и меланхолически положил толстую и чрезвычайно мелко исписанную тетрадь на стол.

Ровно ничего, — потянулся он, зевая, на стуле. — Я, впрочем, желал бы рюмку коньяку.

Ставрогин, вы не желаете?

Благодарю, я не пью.

Я говорю, желаете вы говорить или нет, а не про коньяк.

Говорить, об чем? Нет, не желаю.

Вам принесут коньяку, — ответила она Верховенскому.

Поднялась студентка. Она уже несколько раз подвскакивала.

Я приехала заявить о страданиях несчастных студентов и о возбужде­нии их повсеместно к протесту.

Но она осеклась; на другом конце стола явился уже другой конкурент, и все взоры обратились к нему. Длинноухий Шигалев с мрачным и угрюмым видом медленно поднялся с своего места и меланхолически положил толстую и чрезвычайно мелко исписанную тетрадь на стол. Он не садился и молчал. Многие с замешательством смотрели на тетрадь, но Липутин, Виргинский и хромой учитель были, казалось, чем-то довольны.

Прошу слова, — угрюмо, но твердо заявил Шигалев.

Имеете, — разрешил Виргинский.

Оратор сел, помолчал с полминуты и произнес важным голосом:

Господа.

Вот коньяк! — брезгливо и презрительно отрубила родственница, раз­ливавшая чай, уходившая за коньяком, и ставя его теперь пред Верховенским вместе с рюмкой, которую принесла в пальцах, без подноса и без тарелки.

Прерванный оратор с достоинством приостановился.

Ничего, продолжайте, я не слушаю, — крикнул Верховенский, наливая себе рюмку.

Господа, обращаясь к вашему вниманию, — начал вновь Шигалев, — и, как увидите ниже, испрашивая вашей помощи в пункте первостепенной важ­ности, я должен произнести предисловие.

Арина Прохоровна, нет у вас ножниц? — спросил вдруг Петр Степа­нович.

Зачем вам ножниц? — выпучила та на него глаза.

Забыл ногти обстричь, три дня собираюсь, — промолвил он, безмятеж­но рассматривая свои длинные и нечистые ногти.

Арина Прохоровна вспыхнула, но девице Виргинской как бы что-то пон­равилось.

Кажется, я их здесь на окне давеча видела, — встала она из-за стола, пошла, отыскала ножницы и тотчас же принесла с собой. Петр Степанович даже не посмотрел на нее, взял ножницы и начал возиться с ними. Арина Про­хоровна поняла, что это реальный прием, и устыдилась своей обидчивости. Собрание переглядывалось молча. Хромой учитель злобно и завистливо на­блюдал Верховенского. Шигалев стал продолжать:

— Посвятив мою энергию на изучение вопроса о социальном устройст­ве будущего общества, которым заменится настоящее, я пришел к убеждению, что все созидатели социальных систем, с древнейших времен до нашего 187. года[580], были мечтатели, сказочники, глупцы, противоречившие себе, ничего ровно не понимавшие в естественной науке и в том странном животном, ко­торое называется человеком. Платон, Руссо, Фурье, колонны из алюминия[581] — всё это годится разве для воробьев, а не для общества человеческого. Но так как будущая общественная форма необходима именно теперь, когда все мы на­конец собираемся действовать, чтоб уже более не задумываться, то я и пред­лагаю собственную мою систему устройства мира. Вот она! — стукнул он по тетради. — Я хотел изложить собранию мою книгу по возможности в сокра­щенном виде; но вижу, что потребуется еще прибавить множество изустных разъяснений, а потому всё изложение потребует по крайней мере десяти вече­ров, по числу глав моей книги. (Послышался смех.) Кроме того, объявляю за­ранее, что система моя не окончена. (Смех опять.) Я запутался в собственных данных, и мое заключение в прямом противоречии с первоначальной идеей, из которой я выхожу. Выходя из безграничной свободы, я заключаю безгра­ничным деспотизмом[582]. Прибавлю, однако ж, что, кроме моего разрешения об­щественной формулы, не может быть никакого.

Смех разрастался сильней и сильней, но смеялись более молодые и, так сказать, мало посвященные гости. На лицах хозяйки, Липутина и хромого учителя выразилась некоторая досада.

Если вы сами не сумели слепить свою систему и пришли к отчаянию, то нам-то тут чего делать? — осторожно заметил один офицер.

Вы правы, господин служащий офицер, — резко оборотился к нему Шигалев, — и всего более тем, что употребили слово «отчаяние». Да, я при­ходил к отчаянию; тем не менее всё, что изложено в моей книге, — незамени­мо, и другого выхода нет; никто ничего не выдумает. И потому спешу, не те­ряя времени, пригласить всё общество, по выслушании моей книги в продол­жение десяти вечеров, заявить свое мнение. Если же члены не захотят меня слушать, то разойдемся в самом начале, — мужчины чтобы заняться государ­ственною службой, женщины в свои кухни, потому что, отвергнув книгу мою, другого выхода они не найдут. Ни-ка-кого! Упустив же время, повредят себе, так как потом неминуемо к тому же воротятся.

Началось движение: «Что он, помешанный, что ли?» — раздались го­лоса.

Значит, всё дело в отчаянии Шигалева, — заключил Лямшин, — а на­сущный вопрос в том: быть или не быть ему в отчаянии?

Близость Шигалева к отчаянию есть вопрос личный, — заявил гимна­зист.

Я предлагаю вотировать, насколько отчаяние Шигалева касается об­щего дела, а с тем вместе, стоит ли слушать его, или нет? — весело решил офицер.

Тут не то-с, — ввязался, наконец, хромой. Вообще он говорил с некото­рой как бы насмешливою улыбкой, так что, пожалуй, трудно было и разобрать, искренно он говорит или шутит. — Тут, господа, не то-с. Господин Шигалев слишком серьезно предан своей задаче и притом слишком скромен. Мне кни­га его известна. Он предлагает, в виде конечного разрешения вопроса, — раз­деление человечества на две неравные части. Одна десятая доля получает сво­боду личности и безграничное право над остальными девятью десятыми[583]. Те же должны потерять личность и обратиться вроде как в стадо и при безгра­ничном повиновении достигнуть рядом перерождений первобытной невин­ности, вроде как бы первобытного рая, хотя, впрочем, и будут работать. Меры, предлагаемые автором для отнятия у девяти десятых человечества воли и пе­ределки его в стадо, посредством перевоспитания целых поколений, — весьма замечательны, основаны на естественных данных и очень логичны. Можно не согласиться с иными выводами, но в уме и в знаниях автора усумниться труд­но. Жаль, что условие десяти вечеров совершенно несовместимо с обстоя­тельствами, а то бы мы могли услышать много любопытного.

Неужели вы серьезно? — обратилась к хромому madame Виргинская, в некоторой даже тревоге. — Если этот человек, не зная, куда деваться с людь­ми, обращает их девять десятых в рабство? Я давно подозревала его.

То есть вы про вашего братца? — спросил хромой.

Родство? Вы смеетесь надо мною или нет?

И, кроме того, работать на аристократов и повиноваться им, как бо­гам, — это подлость! — яростно заметила студентка.

Я предлагаю не подлость, а рай, земной рай, и другого на земле быть не может, — властно заключил Шигалев.

А я бы вместо рая, — вскричал Лямшин, — взял бы этих девять десятых человечества, если уж некуда с ними деваться, и взорвал их на воздух, а оста­вил бы только кучку людей образованных, которые и начали бы жить-пожи­вать по-ученому.

Так может говорить только шут! — вспыхнула студентка.

Он шут, но полезен, — шепнула ей madame Виргинская.

И, может быть, это было бы самым лучшим разрешением задачи! — го­рячо оборотился Шигалев к Лямшину. — Вы, конечно, и не знаете, какую глу­бокую вещь удалось вам сказать, господин веселый человек. Но так как ваша идея почти невыполнима, то и надо ограничиться земным раем, если уж так это назвали.

Однако порядочный вздор! — как бы вырвалось у Верховенского. Впрочем, он, совершенно равнодушно и не подымая глаз, продолжал обстри­гать свои ногти.

Почему же вздор-с? — тотчас же подхватил хромой, как будто так и ждал от него первого слова, чтобы вцепиться. — Почему же именно вздор? Господин Шигалев отчасти фанатик человеколюбия; но вспомните, что у Фурье, у Кабе- та особенно и даже у самого Прудона есть множество самых деспотических и самых фантастических предрешений вопроса[584]. Господин Шигалев даже, может быть, гораздо трезвее их разрешает дело. Уверяю вас, что, прочитав книгу его, почти невозможно не согласиться с иными вещами. Он, может быть, менее всех удалился от реализма, и его земной рай есть почти настоящий, тот самый, о по­тере которого вздыхает человечество, если только он когда-нибудь существовал.

Ну, я так и знал, что нарвусь, — пробормотал опять Верховенский.

Позвольте-с, — вскипал всё более и более хромой, — разговоры и су­ждения о будущем социальном устройстве — почти настоятельная необходи­мость всех мыслящих современных людей. Герцен всю жизнь только о том и заботился. Белинский, как мне достоверно известно, проводил целые вечера с своими друзьями, дебатируя и предрешая заранее даже самые мелкие, так ска­зать кухонные, подробности в будущем социальном устройстве[585].

Даже с ума сходят иные, — вдруг заметил майор.

Все-таки хоть до чего-нибудь договориться можно, чем сидеть и мол­чать в виде диктаторов, — прошипел Липутин, как бы осмеливаясь наконец начать нападение.

Я не про Шигалева сказал, что вздор, — промямлил Верховенский. — Видите, господа, — приподнял он капельку глаза, — по-моему, все эти кни­ги, Фурье, Кабеты, все эти «права на работу», шигалевщина — всё это вро­де романов, которых можно написать сто тысяч. Эстетическое препровожде­ние времени. Я понимаю, что вам здесь в городишке скучно, вы и бросаетесь на писаную бумагу.

Позвольте-с, — задергался на стуле хромой, — мы хоть и провинциа­лы и, уж конечно, достойны тем сожаления, но, однако же, знаем, что на свете покамест ничего такого нового не случилось, о чем бы нам плакать, что про­глядели. Нам вот предлагают, чрез разные подкидные листки иностранной фактуры, сомкнуться и завести кучки с единственною целию всеобщего раз­рушения, под тем предлогом, что как мир ни лечи, всё не вылечишь, а сре­зав радикально сто миллионов голов и тем облегчив себя, можно вернее пере­скочить через канавку[586]. Мысль прекрасная, без сомнения, но по крайней мере столь же несовместимая с действительностию, как и «шигалевщина», о кото­рой вы сейчас отнеслись так презрительно.

Ну, да я не для рассуждений приехал, — промахнулся значительным словцом Верховенский и, как бы вовсе не замечая своего промаха, подвинул к себе свечу, чтобы было светлее.

Жаль-с, очень жаль, что не для рассуждений приехали, и очень жаль, что вы так теперь заняты своим туалетом.

А чего вам мой туалет?

Сто миллионов голов так же трудно осуществить, как и переделать мир пропагандой. Даже, может быть, и труднее, особенно если в России, — риск­нул опять Липутин.

На Россию-то теперь и надеются, — проговорил офицер.

Слышали мы и о том, что надеются, — подхватил хромой. — Нам из­вестно, что на наше прекрасное отечество обращен таинственный index[587] как на страну, наиболее способную к исполнению великой задачи. Только вот что-с: в случае постепенного разрешения задачи пропагандой я хоть что-ни­будь лично выигрываю, ну хоть приятно поболтаю, а от начальства так и чин получу за услуги социальному делу. А во втором, в быстром-то разрешении, посредством ста миллионов голов, мне-то, собственно, какая будет награда? Начнешь пропагандировать, так еще, пожалуй, язык отрежут.

Вам непременно отрежут[588], — сказал Верховенский.

Видите-с. А так как при самых благоприятных обстоятельствах раньше пятидесяти лет, ну тридцати, такую резню не докончишь, потому что ведь не бараны же те-то, пожалуй, и не дадут себя резать, — то не лучше ли, собравши свой скарб, переселиться куда-нибудь за тихие моря на тихие острова[589] и закрыть там свои глаза безмятежно? Поверьте-с, — постучал он значительно пальцем по столу, — вы только эмиграцию такою пропагандой вызовете, а более ничего-с!

Он закончил, видимо торжествуя. Это была сильная губернская голова. Липутин коварно улыбался, Виргинский слушал несколько уныло, остальные все с чрезвычайным вниманием следили за спором, особенно дамы и офице­ры. Все понимали, что агента ста миллионов голов приперли к стене, и ждали, что из этого выйдет.

Это вы, впрочем, хорошо сказали, — еще равнодушнее, чем прежде, даже как бы со скукой промямлил Верховенский. — Эмигрировать — мысль хорошая. Но все-таки если, несмотря на все явные невыгоды, которые вы предчувствуете, солдат на общее дело является всё больше и больше с каждым днем, то и без вас обойдется. Тут, батюшка, новая религия идет взамен старой, оттого так много солдат и является, и дело это крупное. А вы эмигрируйте! И знаете, я вам советую в Дрезден, а не на тихие острова. Во-первых, это го­род, никогда не видавший никакой эпидемии, а так как вы человек развитый, то, наверно, смерти боитесь; во-вторых, близко от русской границы, так что можно скорее получать из любезного отечества доходы; в-третьих, заключа­ет в себе так называемые сокровища искусств, а вы человек эстетический, быв­ший учитель словесности, кажется; ну и наконец, заключает в себе свою соб­ственную карманную Швейцарию — это уж для поэтических вдохновений, потому, наверно, стишки пописываете. Одним словом, клад в табатерке![590]

Произошло движение; особенно офицеры зашевелились. Еще мгновение, и все бы разом заговорили. Но хромой раздражительно накинулся на приманку:

Нет-с, мы еще, может быть, и не уедем от общего дела! Это надо пони- мать-с.

Как так, вы разве пошли бы в пятерку, если б я вам предложил? — бряк­нул вдруг Верховенский и положил ножницы на стол.

Все как бы вздрогнули. Загадочный человек слишком вдруг раскрылся. Даже прямо про «пятерку» заговорил.

Всякий чувствует себя честным человеком и не уклонится от общего дела, — закривился хромой, — но.

Нет-с, тут уж дело не в но, — властно и резко перебил Верховенский. — Я объявляю, господа, что мне нужен прямой ответ. Я слишком понимаю, что я, прибыв сюда и собрав вас сам вместе, обязан вам объяснениями (опять нео­жиданное раскрытие), но я не могу дать никаких, прежде чем не узнаю, какого образа мыслей вы держитесь. Минуя разговоры — потому что не тридцать же лет опять болтать, как болтали до сих пор тридцать лет, — я вас спрашиваю, что вам милее: медленный ли путь, состоящий в сочинении социальных романов и в канцелярском предрешении судеб человеческих на тысячи лет вперед на бума­ге, тогда как деспотизм тем временем будет глотать жареные куски, которые вам сами в рот летят и которые вы мимо рта пропускаете, или вы держитесь решения скорого, в чем бы оно ни состояло, но которое наконец развяжет руки и даст че­ловечеству на просторе самому социально устроиться, и уже на деле, а не на бу­маге? Кричат: «Сто миллионов голов», — это, может быть, еще и метафора, но чего их бояться, если при медленных бумажных мечтаниях деспотизм в какие- нибудь во сто лет съест не сто, а пятьсот миллионов голов? Заметьте еще, что не­излечимый больной всё равно не вылечится, какие бы ни прописывали ему на бумаге рецепты, а, напротив, если промедлить, до того загниет, что и нас зара­зит, перепортит все свежие силы, на которые теперь еще можно рассчитывать, так что мы все наконец провалимся. Я согласен совершенно, что либерально и красноречиво болтать чрезвычайно приятно, а действовать — немного кусает­ся. Ну, да впрочем, я говорить не умею; я прибыл сюда с сообщениями, а пото­му прошу всю почтенную компанию не то что вотировать, а прямо и просто зая­вить, что вам веселее: черепаший ли ход в болоте или на всех парах через болото?

Я положительно за ход на парах! — крикнул в восторге гимназист.

Я тоже, — отозвался Лямшин.

В выборе, разумеется, нет сомнения, — пробормотал один офицер, за ним другой, за ним еще кто-то. Главное, всех поразило, что Верховенский с «сообщениями» и сам обещал сейчас говорить.

Господа, я вижу, что почти все решают в духе прокламаций, — прогово­рил он, озирая общество.

Все, все, — раздалось большинство голосов.

Я, признаюсь, более принадлежу к решению гуманному, — проговорил майор, — но так как уж все, то и я со всеми.

Выходит, стало быть, что и вы не противоречите? — обратился Верхо­венский к хромому.

Я не то чтобы. — покраснел было несколько тот, — но я если и согла­сен теперь со всеми, то единственно, чтобы не нарушить.

Вот вы все таковы! Полгода спорить готов для либерального красно­речия, а кончит ведь тем, что вотирует со всеми! Господа, рассудите, однако, правда ли, что вы все готовы? (К чему готовы? — вопрос неопределенный, но ужасно заманчивый.)

Конечно, все. — раздались заявления. Все, впрочем, поглядывали друг на друга.

А, может, потом и обидитесь, что скоро согласились? Ведь это почти всегда так у вас бывает.

Заволновались в различном смысле, очень заволновались. Хромой нале­тел на Верховенского.

Позвольте вам, однако, заметить, что ответы на подобные вопросы обу­словливаются. Если мы и дали решение, то заметьте, что все-таки вопрос, за­данный таким странным образом.

Каким странным образом?

Таким, что подобные вопросы не так задаются.

Научите, пожалуйста. А знаете, я так ведь и уверен был, что вы первый обидитесь.

Вы из нас вытянули ответ на готовность к немедленному действию, а ка­кие, однако же, права вы имели так поступать? Какие полномочия, чтобы за­давать такие вопросы?

Так вы об этом раньше бы догадались спросить! Зачем же вы отвечали? Согласились, да и спохватились.

А по-моему, легкомысленная откровенность вашего главного вопроса дает мне мысль, что вы вовсе не имеете ни полномочий, ни прав, а лишь от себя любопытствовали.

Да вы про что, про что? — вскричал Верховенский, как бы начиная очень тревожиться.

А про то, что аффилиации, какие бы ни были, делаются по крайней мере глаз на глаз[591] а не в незнакомом обществе двадцати человек! — брякнул хромой. Он высказался весь, но уже слишком был раздражен. Верховенский быстро обо­ротился к обществу с отлично подделанным встревоженным видом.

Господа, считаю долгом всем объявить, что всё это глупости и разговор наш далеко зашел. Я еще ровно никого не аффильировал, и никто про меня не имеет права сказать, что я аффильирую, а мы просто говорили о мнениях. Так ли? Но так или этак, а вы меня очень тревожите, — повернулся он опять к хро­мому, — я никак не думал, что здесь о таких почти невинных вещах надо гово­рить глаз на глаз. Или вы боитесь доноса? Неужели между нами может заклю­чаться теперь доносчик?

Волнение началось чрезвычайное; все заговорили.

Господа, если бы так, — продолжал Верховенский, — то ведь всех более компрометировал себя я, а потому предложу ответить на один вопрос, разу­меется, если захотите. Вся ваша полная воля.

Какой вопрос? какой вопрос? — загалдели все.

А такой вопрос, что после него станет ясно: оставаться нам вместе или молча разобрать наши шапки и разойтись в свои стороны.

Вопрос, вопрос?

Если бы каждый из нас знал о замышленном политическом убийстве, то пошел ли бы он донести, предвидя все последствия, или остался бы дома, ожидая событий?[592] Тут взгляды могут быть разные. Ответ на вопрос скажет ясно — разойтись нам или оставаться вместе, и уже далеко не на один этот ве­чер. Позвольте обратиться к вам первому, — обернулся он к хромому.

Почему же ко мне первому?

Потому что вы всё и начали. Сделайте одолжение, не уклоняйтесь, лов­кость тут не поможет. Но, впрочем, как хотите; ваша полная воля.

Извините, но подобный вопрос даже обиден.

Нет уж, нельзя ли поточнее.

Агентом тайной полиции никогда не бывал-с, — скривился тот еще более.

Сделайте одолжение, точнее, не задерживайте.

Хромой до того озлился, что даже перестал отвечать. Молча, злобным взглядом из-под очков в упор смотрел он на истязателя.

Да или нет? Донесли бы или не донесли? — крикнул Верховенский.

Разумеется, не донесу! — крикнул вдвое сильнее хромой.

И никто не донесет, разумеется, не донесет, — послышались многие го­лоса.

Позвольте обратиться к вам, господин майор, донесли бы вы или не до­несли? — продолжал Верховенский. — И заметьте, я нарочно к вам обраща­юсь.

Не донесу-с.

Ну, а если бы вы знали, что кто-нибудь хочет убить и ограбить другого, обыкновенного смертного, ведь вы бы донесли, предуведомили?

Конечно-с, но ведь это гражданский случай, а тут донос политический. Агентом тайной полиции не бывал-с.

Да и никто здесь не бывал, — послышались опять голоса. — Напрас­ный вопрос. У всех один ответ. Здесь не доносчики!

Отчего встает этот господин? — крикнула студентка.

Это Шатов. Отчего вы встали, Шатов? — крикнула хозяйка.

Шатов встал действительно; он держал свою шапку в руке и смотрел на Верховенского. Казалось, он хотел ему что-то сказать, но колебался. Лицо его было бледно и злобно, но он выдержал, не проговорил ни слова и молча по­шел вон из комнаты.

Шатов, ведь это для вас же невыгодно! — загадочно крикнул ему вслед Верховенский.

Зато тебе выгодно, как шпиону и подлецу! — прокричал ему в дверях Шатов и вышел совсем.

Опять крики и восклицания.

Вот она, проба-то! — крикнул голос.

Пригодилась! — крикнул другой.

Не поздно ли пригодилась-то? — заметил третий.

Кто его приглашал? — Кто принял? — Кто таков? — Кто такой Ша- тов? — Донесет или не донесет? — сыпались вопросы.

Если бы доносчик, он бы прикинулся, а то он наплевал да и вышел, — заметил кто-то.

Вот и Ставрогин встает, Ставрогин тоже не отвечал на вопрос, — крик­нула студентка.

Ставрогин действительно встал, а с ним вместе с другого конца стола под­нялся и Кириллов.

Позвольте, господин Ставрогин, — резко обратилась к нему хозяй­ка, — мы все здесь ответили на вопрос, между тем как вы молча уходите?

Я не вижу надобности отвечать на вопрос, который вас интересует, — пробормотал Ставрогин.

Но мы себя компрометировали, а вы нет, — закричало несколько голо­сов.

А мне какое дело, что вы себя компрометировали? — засмеялся Став- рогин, но глаза его сверкали.

Как какое дело? Как какое дело? — раздались восклицания. Многие вскочили со стульев.

Позвольте, господа, позвольте, — кричал хромой, — ведь и господин Верховенский не отвечал на вопрос, а только его задавал.

Замечание произвело эффект поразительный. Все переглянулись. Ставро- гин громко засмеялся в глаза хромому и вышел, а за ним Кириллов. Верховен- ский выбежал вслед за ними в переднюю.

Что вы со мной делаете? — пролепетал он, схватив Ставрогина за руку и изо всей силы стиснув ее в своей. Тот молча вырвал руку.

Будьте сейчас у Кириллова, я приду. Мне необходимо, необходимо!

Мне нет необходимости, — отрезал Ставрогин.

Ставрогин будет, — покончил Кириллов. — Ставрогин, вам есть необ­ходимость. Я вам там покажу.

Они вышли.

Глава восьмая ИВАН-ЦАРЕВИЧ

Они вышли. Петр Степанович бросился было в «заседание», чтоб унять хаос, но, вероятно, рассудив, что не стоит возиться, оставил всё и через две ми­нуты уже летел по дороге вслед за ушедшими. На бегу ему припомнился пере­улок, которым можно было еще ближе пройти к дому Филиппова; увязая по колена в грязи, он пустился по переулку и в самом деле прибежал в ту самую минуту, когда Ставрогин и Кириллов проходили в ворота.

Вы уже здесь? — заметил Кириллов. — Это хорошо. Входите.

Как же вы говорили, что живете один? — спросил Ставрогин, проходя в сенях мимо наставленного и уже закипавшего самовара.

Сейчас увидите, с кем я живу, — пробормотал Кириллов, — входите.

Едва вошли, Верховенский тотчас же вынул из кармана давешнее аноним­ное письмо, взятое у Лембке, и положил пред Ставрогиным. Все трое сели. Ставрогин молча прочел письмо.

Ну? — спросил он.

Этот негодяй сделает как по писаному, — пояснил Верховенский. — Так как он в вашем распоряжении, то научите, как поступить. Уверяю вас, что он, может быть, завтра же пойдет к Лембке.

Ну и пусть идет.

Как пусть? Особенно если можно обойтись.

Вы ошибаетесь, он от меня не зависит. Да и мне всё равно; мне он ничем не угрожает, а угрожает лишь вам.

И вам.

Не думаю.

Но вас могут другие не пощадить, неужто не понимаете? Слушайте, Ставрогин, это только игра на словах. Неужто вам денег жалко?

А надо разве денег?

Непременно, тысячи две или minimum полторы. Дайте мне завтра или даже сегодня, и завтра к вечеру я спроважу его вам в Петербург, того-то ему и хочется. Если хотите, с Марьей Тимофеевной — это заметьте.

Было в нем что-то совершенно сбившееся, говорил он как-то неосторож­но, вырывались слова необдуманные. Ставрогин присматривался к нему с удивлением.

Мне незачем отсылать Марью Тимофеевну.

Может быть, даже и не хотите? — иронически улыбнулся Петр Степанович.

Может быть, и не хочу.

Одним словом, будут или не будут деньги? — в злобном нетерпении и как бы властно крикнул он на Ставрогина. Тот оглядел его серьезно.

Денег не будет.

Эй, Ставрогин! Вы что-нибудь знаете или что-нибудь уже сделали? Вы — кутите!

Лицо его искривилось, концы губ вздрогнули, и он вдруг рассмеялся ка­ким-то совсем беспредметным, ни к чему не идущим смехом.

Ведь вы от отца вашего получили же деньги за имение, — спокойно за­метил Николай Всеволодович. — Maman выдала вам тысяч шесть или восемь за Степана Трофимовича. Вот и заплатите полторы тысячи из своих. Я не хочу, наконец, платить за чужих, я и так много роздал, мне это обидно. — усмех­нулся он сам на свои слова.

А, вы шутить начинаете.

Ставрогин встал со стула, мигом вскочил и Верховенский и машиналь­но стал спиной к дверям, как бы загораживая выход. Николай Всеволодо­вич уже сделал жест, чтоб оттолкнуть его от двери и выйти, но вдруг оста­новился.

Я вам Шатова не уступлю, — сказал он. Петр Степанович вздрогнул; оба глядели друг на друга.

Я вам давеча сказал, для чего вам Шатова кровь нужна, — засверкал глазами Ставрогин. — Вы этою мазью ваши кучки слепить хотите[593]. Сейчас вы отлично выгнали Шатова: вы слишком знали, что он не сказал бы: «не до­несу», а солгать пред вами почел бы низостью. Но я-то, я-то для чего вам те­перь понадобился? Вы ко мне пристаете почти что с заграницы. То, чем вы это объясняли мне до сих пор, один только бред. Меж тем вы клоните, чтоб я, от­дав полторы тысячи Лебядкину, дал тем случай Федьке его зарезать. Я знаю, у вас мысль, что мне хочется зарезать заодно и жену. Связав меня преступлени­ем, вы, конечно, думаете получить надо мною власть, ведь так? Для чего вам власть? На кой черт я вам понадобился? Раз навсегда рассмотрите ближе: ваш ли я человек, и оставьте меня в покое.

К вам Федька сам приходил? — одышливо проговорил Верховенский.

Да, он приходил; его цена тоже полторы тысячи. Да вот он сам под­твердит, вон стоит. — протянул руку Ставрогин.

Петр Степанович быстро обернулся. На пороге, из темноты, выступила новая фигура — Федька, в полушубке, но без шапки, как дома. Он стоял и посмеивался, скаля свои ровные белые зубы. Черные с желтым отливом гла­за его осторожно шмыгали по комнате, наблюдая господ. Он чего-то не по­нимал; его, очевидно, сейчас привел Кириллов, и к нему-то обращался его во­просительный взгляд; стоял он на пороге, но переходить в комнату не хотел.

Он здесь у вас припасен, вероятно, чтобы слышать наш торг или видеть даже деньги в руках, ведь так? — спросил Ставрогин и, не дожидаясь ответа, пошел вон из дому. Верховенский нагнал его у ворот почти в сумасшествии.

Стой! Ни шагу! — крикнул он, хватая его за локоть. Ставрогин рванул руку, но не вырвал. Бешенство овладело им: схватив Верховенского за волосы левою рукой, он бросил его изо всей силы обземь и вышел в ворота. Но он не прошел еще тридцати шагов, как тот опять нагнал его.

Помиримтесь, помиримтесь, — прошептал он ему судорожным шепо­том.

Николай Всеволодович вскинул плечами, но не остановился и не оборо­тился.

Слушайте, я вам завтра же приведу Лизавету Николаевну, хотите? Нет? Что же вы не отвечаете? Скажите, чего вы хотите, я сделаю. Слушайте: я вам отдам Шатова, хотите?

Стало быть, правда, что вы его убить положили? — вскричал Николай Всеволодович.

Ну зачем вам Шатов? Зачем? — задыхающейся скороговоркой продол­жал исступленный, поминутно забегая вперед и хватаясь за локоть Ставроги- на, вероятно и не замечая того. — Слушайте: я вам отдам его, помиримтесь. Ваш счет велик, но. помиримтесь!

Ставрогин взглянул на него наконец и был поражен. Это был не тот взгляд, не тот голос, как всегда или как сейчас там в комнате; он видел почти дру­гое лицо. Интонация голоса была не та: Верховенский молил, упрашивал. Это был еще не опомнившийся человек, у которого отнимают или уже отняли са­мую драгоценную вещь.

Да что с вами? — вскричал Ставрогин. Тот не ответил, но бежал за ним и глядел на него прежним умоляющим, но в то же время и непреклонным взглядом.

Помиримтесь! — прошептал он еще раз. — Слушайте, у меня в сапоге, как у Федьки, нож припасен, но я с вами помирюсь.

Да на что я вам, наконец, черт! — вскричал в решительном гневе и изум­лении Ставрогин. — Тайна, что ль, тут какая? Что я вам за талисман достался?

Слушайте, мы сделаем смуту, — бормотал тот быстро и почти как в бре­ду. — Вы не верите, что мы сделаем смуту? Мы сделаем такую смуту, что всё поедет с основ. Кармазинов прав, что не за что ухватиться. Кармазинов очень умен. Всего только десять таких же кучек по России, и я неуловим.

Это таких же всё дураков, — нехотя вырвалось у Ставрогина.

О, будьте поглупее, Ставрогин, будьте поглупее сами! Знаете, вы вовсе ведь не так и умны, чтобы вам этого желать: вы боитесь, вы не верите, вас пу­гают размеры. И почему они дураки? Они не такие дураки; нынче у всякого ум не свой. Нынче ужасно мало особливых умов. Виргинский — это человек чистейший, чище таких, как мы, в десять раз; ну и пусть его, впрочем. Липу­тин мошенник, но я у него одну точку знаю. Нет мошенника, у которого бы не было своей точки. Один Лямшин безо всякой точки, зато у меня в руках. Еще несколько таких кучек, и у меня повсеместно паспорты и деньги, хотя бы это? Хотя бы это одно? И сохранные места, и пусть ищут. Одну кучку вырвут, а на другой сядут. Мы пустим смуту. Неужто вы не верите, что нас двоих совер­шенно достаточно?

Возьмите Шигалева, а меня бросьте в покое.

Шигалев гениальный человек! Знаете ли, что это гений вроде Фурье; но смелее Фурье, но сильнее Фурье; я им займусь. Он выдумал «равенство»!

«С ним лихорадка, и он бредит; с ним что-то случилось очень особен­ное», — посмотрел на него еще раз Ставрогин. Оба шли, не останавливаясь.

У него хорошо в тетради, — продолжал Верховенский, — у него шпи­онство. У него каждый член общества смотрит один за другим и обязан доно­сом. Каждый принадлежит всем, а все каждому. Все рабы и в рабстве равны. В крайних случаях клевета и убийство, а главное — равенство. Первым делом понижается уровень образования, наук и талантов. Высокий уровень наук и талантов доступен только высшим способностям, не надо высших способно­стей! Высшие способности всегда захватывали власть и были деспотами. Выс­шие способности не могут не быть деспотами и всегда развращали более, чем приносили пользы; их изгоняют или казнят. Цицерону отрезывается язык, Копернику выкалывают глаза, Шекспир побивается каменьями — вот шига- левщина! Рабы должны быть равны: без деспотизма еще не бывало ни свобо­ды, ни равенства, но в стаде должно быть равенство, и вот шигалевщина! Ха- ха-ха, вам странно? Я за шигалевщину!

Ставрогин старался ускорить шаг и добраться поскорее домой. «Если этот человек пьян, то где же он успел напиться, — приходило ему на ум. — Не­ужели коньяк?»

Слушайте, Ставрогин: горы сравнять — хорошая мысль, не смешная. Я за Шигалева! Не надо образования, довольно науки! И без науки хватит мате­риалу на тысячу лет, но надо устроиться послушанию. В мире одного только не­достает: послушания. Жажда образования есть уже жажда аристократическая. Чуть-чуть семейство или любовь, вот уже и желание собственности. Мы умо­рим желание: мы пустим пьянство, сплетни, донос; мы пустим неслыханный разврат; мы всякого гения потушим в младенчестве. Всё к одному знаменателю, полное равенство.[594] «Мы научились ремеслу, и мы честные люди, нам не надо ничего другого» — вот недавний ответ английских рабочих. Необходимо лишь необходимое — вот девиз земного шара отселе. Но нужна и судорога; об этом позаботимся мы, правители. У рабов должны быть правители. Полное послу­шание, полная безличность, но раз в тридцать лет Шигалев пускает и судоро­гу, и все вдруг начинают поедать друг друга, до известной черты, единственно чтобы не было скучно. Скука есть ощущение аристократическое; в шигалевщи- не не будет желаний. Желание и страдание для нас, а для рабов шигалевщина.

Себя вы исключаете? — сорвалось опять у Ставрогина.

И вас. Знаете ли, я думал отдать мир Папе. Пусть он выйдет пеш и бос и покажется черни: «Вот, дескать, до чего меня довели!» — и всё повалит за ним, даже войско. Папа вверху, мы кругом[595], а под нами шигалевщина. Надо только, чтобы с папой Internationale согласилась; так и будет. А старикашка со­гласится мигом. Да другого ему и выхода нет, вот помяните мое слово, ха-ха-ха, глупо? Говорите, глупо или нет?

Довольно, — пробормотал Ставрогин с досадой.

Довольно! Слушайте, я бросил Папу! К черту шигалевщину! К черту Папу! Нужно злобу дня, а не шигалевщину, потому что шигалевщина ювелир- ская вещь. Это идеал, это в будущем[596]. Шигалев ювелир и глуп, как всякий фи­лантроп. Нужна черная работа, а Шигалев презирает черную работу. Слушай­те: Папа будет на Западе, а у нас, у нас будете вы!

Отстаньте от меня, пьяный человек! — пробормотал Ставрогин и уско­рил шаг.

Ставрогин, вы красавец! — вскричал Петр Степанович почти в упое­нии. — Знаете ли, что вы красавец! В вас всего дороже то, что вы иногда про это не знаете. О, я вас изучил! Я на вас часто сбоку, из угла гляжу! В вас даже есть простодушие и наивность, знаете ли вы это? Еще есть, есть! Вы, должно быть, страдаете, и страдаете искренно, от того простодушия. Я люблю красоту. Я нигилист, но люблю красоту. Разве нигилисты красоту не любят? Они толь­ко идолов не любят, ну а я люблю идола! Вы мой идол! Вы никого не оскорб­ляете, и вас все ненавидят; вы смотрите всем ровней, и вас все боятся, это хо­рошо. К вам никто не подойдет вас потрепать по плечу. Вы ужасный аристо­крат. Аристократ, когда идет в демократию, обаятелен! Вам ничего не значит пожертвовать жизнью, и своею и чужою. Вы именно таков, какого надо. Мне, мне именно такого надо, как вы. Я никого, кроме вас, не знаю. Вы предводи­тель, вы солнце, а я ваш червяк.

Он вдруг поцеловал у него руку. Холод прошел по спине Ставрогина, и он в испуге вырвал свою руку. Они остановились.

Помешанный! — прошептал Ставрогин.

Может, и брежу, может, и брежу! — подхватил тот скороговоркой, — но я выдумал первый шаг. Никогда Шигалеву не выдумать первый шаг. Мно­го Шигалевых! Но один, один только человек в России изобрел первый шаг и знает, как его сделать. Этот человек я. Что вы глядите на меня? Мне вы, вы на­добны, без вас я нуль. Без вас я муха, идея в стклянке, Колумб без Америки[597].

Ставрогин стоял и пристально глядел в его безумные глаза.

— Слушайте, мы сначала пустим смуту, — торопился ужасно Верховен­ский, поминутно схватывая Ставрогина за левый рукав. — Я уже вам говорил: мы проникнем в самый народ. Знаете ли, что мы уж и теперь ужасно сильны? Наши не те только, которые режут и жгут да делают классические выстрелы или кусаются. Такие только мешают. Я без дисциплины ничего не понимаю. Я ведь мошенник, а не социалист, ха-ха! Слушайте, я их всех сосчитал: учитель, смеющийся с детьми над их Богом и над их колыбелью, уже наш. Адвокат, за­щищающий образованного убийцу тем, что он развитее своих жертв и, что­бы денег добыть, не мог не убить, уже наш[598]. Школьники, убивающие мужика, чтоб испытать ощущение, наши. Присяжные, оправдывающие преступников сплошь, наши[599]. Прокурор, трепещущий в суде, что он недостаточно либера­лен, наш, наш. Администраторы, литераторы, о, наших много, ужасно много, и сами того не знают! С другой стороны, послушание школьников и дурачков достигло высшей черты; у наставников раздавлен пузырь с желчью; везде тще­славие размеров непомерных, аппетит зверский, неслыханный. Знаете ли, знаете ли, сколько мы одними готовыми идейками возьмем? Я поехал — сви­репствовал тезис Littre, что преступление есть помешательство[600]; приезжаю — и уже преступление не помешательство, а именно здравый-то смысл и есть, почти долг, по крайней мере благородный протест[601]. «Ну как развитому убий­це не убить, если ему денег надо!» Но это лишь ягодки. Русский Бог уже спа­совал пред «дешевкой». Народ пьян, матери пьяны, дети пьяны, церкви пу­сты, а на судах: «двести розог или тащи ведро»[602]. О, дайте взрасти поколению! Жаль только, что некогда ждать, а то пусть бы они еще попьянее стали! Ах, как жаль, что нет пролетариев![603] Но будут, будут, к этому идет.

Жаль тоже, что мы поглупели, — пробормотал Ставрогин и двинулся прежнею дорогой.

Слушайте, я сам видел ребенка шести лет, который вел домой пьяную мать, а та его ругала скверными словами. Вы думаете, я этому рад? Когда в наши руки попадет, мы, пожалуй, и вылечим. если потребуется, мы на сорок лет в пустыню выгоним.[604] Но одно или два поколения разврата теперь необ­ходимо; разврата неслыханного, подленького, когда человек обращается в гад­кую, трусливую, жестокую, себялюбивую мразь, — вот чего надо! А тут еще «свеженькой кровушки», чтоб попривык. Чего вы смеетесь? Я себе не проти­воречу. Я только филантропам и шигалевщине противоречу, а не себе. Я мо­шенник, а не социалист. Ха-ха-ха! Жаль только, что времени мало. Я Кармази- нову обещал в мае начать, а к Покрову кончить. Скоро? Ха-ха! Знаете ли, что я вам скажу, Ставрогин: в русском народе до сих пор не было цинизма, хоть он и ругался скверными словами. Знаете ли, что этот раб крепостной больше себя уважал, чем Кармазинов себя? Его драли, а он своих богов отстоял, а Кар­мазинов не отстоял.

Ну, Верховенский, я в первый раз слушаю вас, и слушаю с изумлени­ем, — промолвил Николай Всеволодович, — вы, стало быть, и впрямь не со­циалист, а какой-нибудь политический. честолюбец?

Мошенник, мошенник. Вас заботит, кто я такой? Я вам скажу сейчас, кто я такой, к тому и веду. Недаром же я у вас руку поцеловал. Но надо, чтоб и народ уверовал, что мы знаем, чего хотим, а что те только «машут дубиной и бьют по своим». Эх, кабы время! Одна беда — времени нет. Мы провозгла­сим разрушение. почему, почему, опять-таки, эта идейка так обаятельна! Но надо, надо косточки поразмять. Мы пустим пожары. Мы пустим легенды. Тут каждая шелудивая «кучка» пригодится. Я вам в этих же самых кучках та­ких охотников отыщу, что на всякий выстрел пойдут да еще за честь благодар­ны останутся. Ну-с, и начнется смута! Раскачка такая пойдет, какой еще мир не видал. Затуманится Русь, заплачет земля по старым богам. Ну-с, тут-то мы и пустим. Кого?

Кого?

Ивана-Царевича.

Кого-о?

Ивана-Царевича; вас, вас!

Ставрогин подумал с минуту.

Самозванца? — вдруг спросил он, в глубоком удивлении смотря на ис­ступленного. — Э! так вот наконец ваш план.

Мы скажем, что он «скрывается», — тихо, каким-то любовным шепо­том проговорил Верховенский, в самом деле как будто пьяный. — Знаете ли вы, что значит это словцо: «Он скрывается»? Но он явится, явится. Мы пу­стим легенду получше, чем у скопцов. Он есть, но никто не видал его. О, какую легенду можно пустить! А главное — новая сила идет. А ее-то и надо, по ней- то и плачут. Ну что в социализме: старые силы разрушил, а новых не внес. А тут сила, да еще какая, неслыханная! Нам ведь только на раз рычаг, чтобы зем­лю поднять[605]. Всё подымется!

Так это вы серьезно на меня рассчитывали? — усмехнулся злобно Став- рогин.

Чего вы смеетесь, и так злобно? Не пугайте меня. Я теперь как ребенок, меня можно до смерти испугать одною вот такою улыбкой. Слушайте, я вас никому не покажу, никому: так надо. Он есть, но никто не видал его, он скры- вается[606]. А знаете, что можно даже и показать из ста тысяч одному, например.

И пойдет по всей земле: «Видели, видели». И Ивана Филипповича бога-сава­офа видели, как он в колеснице на небо вознесся пред людьми[607], «собственны­ми» глазами видели. А вы не Иван Филиппович; вы красавец, гордый, как бог, ничего для себя не ищущий, с ореолом жертвы, «скрывающийся». Главное, легенду! Вы их победите, взглянете и победите. Новую правду несет и «скры­вается». А тут мы два-три соломоновских приговора пустим[608]. Кучки-то, пя­терки-то — газет не надо! Если из десяти тысяч одну только просьбу удовле­творить, то все пойдут с просьбами. В каждой волости каждый мужик будет знать, что есть, дескать, где-то такое дупло, куда просьбы опускать указано. И застонет стоном земля: «Новый правый закон идет», и взволнуется море, и рухнет балаган, и тогда подумаем, как бы поставить строение каменное. В пер­вый раз! Строить мы будем, мы, одни мы!

Неистовство! — проговорил Ставрогин.

Почему, почему вы не хотите? Боитесь? Ведь я потому и схватился за вас, что вы ничего не боитесь. Неразумно, что ли? Да ведь я пока еще Колумб без Америки; разве Колумб без Америки разумен?

Ставрогин молчал. Меж тем пришли к самому дому и остановились у подъезда.

Слушайте, — наклонился к его уху Верховенский, — я вам без денег; я кончу завтра с Марьей Тимофеевной. без денег, и завтра же приведу к вам Лизу. Хотите Лизу, завтра же?

«Что он, вправду помешался?» — улыбнулся Ставрогин. Двери крыльца отворились.

Ставрогин, наша Америка? — схватил в последний раз его за руку Вер­ховенский.

Зачем? — серьезно и строго проговорил Николай Всеволодович.

Охоты нет, так я и знал! — вскричал тот в порыве неистовой злобы. — Врете вы, дрянной, блудливый, изломанный барчонок, не верю, аппетит у вас волчий!.. Поймите же, что ваш счет теперь слишком велик, и не могу же я от вас отказаться! Нет на земле иного, как вы! Я вас с заграницы выдумал; выду­мал, на вас же глядя. Если бы не глядел я на вас из угла, не пришло бы мне ни­чего в голову!..

Ставрогин, не отвечая, пошел вверх по лестнице.

Ставрогин! — крикнул ему вслед Верховенский, — даю вам день. ну два. ну три; больше трех не могу, а там — ваш ответ!

Глава девятая

СТЕПАНА ТРОФИМОВИЧА ОПИСАЛИ

Между тем произошло у нас приключение, меня удивившее, а Степана Трофимовича потрясшее. Утром в восемь часов прибежала от него ко мне Настасья, с известием, что барина «описали». Я сначала ничего не мог по­нять: добился только, что «описали» чиновники, пришли и взяли бумаги, а солдат завязал в узел и «отвез в тачке». Известие было дикое. Я тотчас же по­спешал к Степану Трофимовичу.

Я застал его в состоянии удивительном: расстроенного и в большом вол­нении, но в то же время с несомненно торжествующим видом. На столе, сре­ди комнаты, кипел самовар и стоял налитый, но не тронутый и забытый ста­кан чаю. Степан Трофимович слонялся около стола и заходил во все углы ком­наты, не давая себе отчета в своих движениях. Он был в своей обыкновенной красной фуфайке, но, увидев меня, поспешил надеть свой жилет и сюртук, чего прежде никогда не делал, когда кто из близких заставал его в этой фуфай­ке. Он тотчас же и горячо схватил меня за руку.

Enfin un ami![609] (Он вздохнул полною грудью.) Cher, я к вам к одному по­слал, и никто ничего не знает. Надо велеть Настасье запереть двери и не впу­скать никого, кроме, разумеется, тех... Vous comprenez?[610]

Он с беспокойством смотрел на меня, как бы ожидая ответа. Разумеется, я бросился расспрашивать и кое-как из несвязной речи, с перерывами и ненуж­ными вставками, узнал, что в семь часов утра к нему «вдруг» пришел губер­наторский чиновник.

Pardon, j'ai oublie son nom. Il n'est pas du pays[611], но, кажется, его при­вез Лембке, quelque chose de bete et d'allemand dans la physionomie. Il s'appelle Rosenthal[612].

He Блюм ли?

Блюм. Именно он так и назвался. Vous le connaissez? Quelque chose d'hebete et de tres content dans la figure, pourtant tres severe, roide et serieux[613]. Фигура из полиции, из повинующихся, je m'y connais[614]. Я спал еще, и, вообра­зите, он попросил меня «взглянуть» на мои книги и рукописи, oui, je m'en souviens, il a employe ce mot[615]. Он меня не арестовал, а только книги. Il se tenait a distance[616] и когда начал мне объяснять о приходе, то имел вид, что я. enfin, il avait l'air de croire que je tomberai sur lui immediatement et que je commencerai a le battre comme platre. Tous ces gens du bas etage sont comme 9a[617], когда име­ют дело с порядочным человеком. Само собою, я тотчас всё понял. Voila vingt ans que je m'y prepare[618]. Я ему отпер все ящики и передал все ключи; сам и по­дал, я ему всё подал. J'etais digne et calme[619]. Из книг он взял заграничные из­дания Герцена, переплетенный экземпляр «Колокола»[620], четыре списка моей поэмы, et, enfin, tout 9а[621]. Затем бумаги и письма et quelques une de mes ebauches historiques, critiques et politiques[622]. Всё это они понесли. Настасья говорит, что солдат в тачке свез и фартуком накрыли; oui, c'est cela[623], фартуком.

Это был бред. Кто мог что-нибудь тут понять? Я вновь забросал его вопро­сами: один ли Блюм приходил или нет? от чьего имени? по какому праву? как он смел? чем объяснил?

— Il etait seul, bien seul[624], впрочем, и еще кто-то был dans l'antichambre, oui, je m'en souviens, et puis.[625]. Впрочем, и еще кто-то, кажется, был, а в сенях сто­ял сторож. Надо спросить у Настасьи; она всё это лучше знает. J'etais surexcite, voyez-vous. Il parlait, il parlait. un tas de choses[626]; впрочем, он очень мало го­ворил, а это всё я говорил. Я рассказал мою жизнь, разумеется, с одной этой точки зрения. J'etais surexcite, mais digne, je vous l'assure[627]. Боюсь, впрочем, что я, кажется, заплакал. Тачку они взяли у лавочника, рядом.

О Боже, как могло всё это сделаться! Но ради Бога, говорите точнее, Степан Трофимович, ведь это сон, что вы рассказываете!

Cher, я и сам как во сне. Savez-vous, il a prononce le nom de Teliatnikoff[628], и я думаю, что вот этот-то и прятался в сенях. Да, вспомнил, он предлагал про­курора и, кажется, Дмитрия Митрича. qui me doit encore quinze roubles de ералаш soit dit en passant. Enfin, je n'ai pas trop compris[629]. Но я их перехитрил, и какое мне дело до Дмитрия Митрича. Я, кажется, очень стал просить его скрыть, очень просил, очень, боюсь даже, что унизился, comment croyez-vous? Enfin il a consenti[630]. Да, вспомнил, это он сам просил, что будет лучше, чтобы скрыть, потому что он пришел только «взглянуть», et rien de plus[631], и больше ничего, ничего. и что если ничего не найдут, то и ничего не будет. Так что мы и кончили всё en amis, je suis tout-a-fait content[632].

Помилуйте, да ведь он предлагал вам известный в таких случаях поря­док и гарантии, а вы же сами и отклонили! — вскричал я в дружеском негодо­вании.

Нет, этак лучше, без гарантии. И к чему скандал? Пускай до поры до времени en amis.[633] Вы знаете, в нашем городе, если узнают. mes ennemis. et puis a quoi bon ce procureur, ce cochon de notre procureur, qui deux fois m'a manque de politesse et qu'on a rosse a plaisir l'autre annee chez cette charmante et belle Наталья Павловна, quand il se cacha dans son boudoir. Et puis, mon ami[634], не возражайте мне и не обескураживайте, прошу вас, потому что нет ничего нес­носнее, когда человек несчастен, а ему тут-то и указывают сто друзей, как он сглупил. Садитесь, однако, и пейте чай, и признаюсь, я очень устал. не при­лечь ли мне и не приложить ли уксусу к голове, как вы думаете?

Непременно, — вскричал я, — и даже бы льду. Вы очень расстроены. Вы бледны, и руки трясутся. Лягте, отдохните и подождите рассказывать. Я посижу подле и подожду.

Он не решался лечь, но я настоял. Настасья принесла в чашке уксусу, я на­мочил полотенце и приложил к его голове. Затем Настасья стала на стул и по­лезла зажигать в углу лампадку пред образом. Я с удивлением это заметил; да и лампадки прежде никогда не бывало, а теперь вдруг явилась.

Это я давеча распорядился, только что те ушли, — пробормотал Степан Тро­фимович, хитро посмотрев на меня, — quand on a de ces choses-la dans sa chambre

> Л 1

et qu on vient vous arreter[635], то это внушает, и должны же они доложить, что видели.

Кончив с лампадкой, Настасья стала в дверях, приложила правую ладонь к щеке и начала смотреть на него с плачевным видом.

Eloignez-la[636] под каким-нибудь предлогом, — кивнул он мне с дивана, — терпеть я не могу этой русской жалости, et puis 9a m'embete[637].

Но она ушла сама. Я заметил, что он всё озирался к дверям и прислуши­вался в переднюю.

Il faut etre pret, voyez-vous[638], — значительно взглянул он на меня, — chaque moment.[639] придут, возьмут, и фью — исчез человек!

Господи! Кто придет? Кто вас возьмет?

Voyez-vous, mon cher[640], я прямо спросил его, когда он уходил: что со мной теперь сделают?

Вы бы уж лучше спросили, куда сошлют! — вскричал я в том же него­довании.

Я это и подразумевал, задавая вопрос, но он ушел и ничего не отве­тил. Voyez-vous: насчет белья, платья, теплого платья особенно, это уж как они сами хотят, велят взять — так, а то так и в солдатской шинели отправят. Но я тридцать пять рублей (понизил он вдруг голос, озираясь на дверь, в которую вышла Настасья) тихонько просунул в прореху в жилетном кармане, вот тут, пощупайте. Я думаю, жилета они снимать не станут, а для виду в портмоне оставил семь рублей, «всё, дескать, что имею». Знаете, тут мелочь и сдача мед­ными на столе, так что они не догадаются, что я деньги спрятал, а подумают, что тут всё. Ведь Бог знает где сегодня придется ночевать.

Я поник головой при таком безумии. Очевидно, ни арестовать, ни обы­скивать так нельзя было, как он передавал, и, уж конечно, он сбивался. Прав­да, всё это случилось тогда, еще до теперешних последних законов. Правда и то, что ему предлагали (по его же словам) более правильную процедуру, но он перехитрил и отказался. Конечно, прежде, то есть еще так недавно, губерна­тор и мог в крайних случаях. Но какой же опять тут мог быть такой крайний случай? Вот что сбивало меня с толку.

Тут, наверно, телеграмма из Петербурга была, — сказал вдруг Степан Трофимович.

Телеграмма! Про вас? Это за сочинения-то Герцена да за вашу поэму, с ума вы сошли, да за что тут арестовать?

Я просто озлился. Он сделал гримасу и видимо обиделся — не за окрик мой, а за мысль, что не за что было арестовать.

Кто может знать в наше время, за что его могут арестовать? — загадочно пробормотал он. Дикая, нелепейшая идея мелькнула у меня в уме.

Степан Трофимович, скажите мне как другу, — вскричал я, — как истинному другу, я вас не выдам: принадлежите вы к какому-нибудь тайному обществу или нет?

И вот, к удивлению моему, он и тут был не уверен: участвует он или нет в каком-нибудь тайном обществе.

Ведь как это считать, voyez-vous.

Как «как считать»?

Когда принадлежишь всем сердцем прогрессу и. кто может заручить­ся: думаешь, что не принадлежишь, ан, смотришь, окажется, что к чему-нибудь и принадлежишь.

Как это можно, тут да или нет ?

Cela date de Petersbourg[641], когда мы с нею хотели там основать журнал. Вот где корень. Мы тогда ускользнули, и они нас забыли, а теперь вспомнили. Cher, cher, разве вы не знаете! — воскликнул он болезненно. — У нас возьмут, посадят в кибитку, и марш в Сибирь на весь век, или забудут в каземате.

И он вдруг заплакал, горячими, горячими слезами. Слезы так и хлынули. Он закрыл глаза своим красным фуляром и рыдал, рыдал минут пять, конвуль­сивно. Меня всего передернуло. Этот человек, двадцать лет нам пророчество­вавший, наш проповедник, наставник, патриарх, Кукольник, так высоко и вели­чественно державший себя над всеми нами, пред которым мы так от души пре­клонялись, считая за честь, — и вдруг он теперь рыдал, рыдал, как крошечный, нашаливший мальчик в ожидании розги, за которою отправился учитель. Мне ужасно стало жаль его. В «кибитку» он, очевидно, верил, как в то, что я сидел подле него, и ждал ее именно в это утро, сейчас, сию минуту, и всё это за сочи­нения Герцена да за какую-то свою поэму! Такое полнейшее, совершеннейшее незнание обыденной действительности было и умилительно и как-то противно.

Он наконец плакать перестал, встал с дивана и начал опять ходить по ком­нате, продолжая со мною разговор, но поминутно поглядывая в окошко и прислушиваясь в переднюю. Разговор наш продолжался бессвязно. Все уве­рения мои и успокоения отскакивали как от стены горох. Он мало слушал, но все-таки ему ужасно нужно было, чтоб я его успокоивал и без умолку говорил в этом смысле. Я видел, что он не мог теперь без меня обойтись и ни за что бы не отпустил от себя. Я остался, и мы просидели часа два с лишком. В разговоре он вспомнил, что Блюм захватил с собою две найденные у него прокламации.

Как прокламации! — испугался я сдуру. — Разве вы.

Э, мне подкинули десять штук, — ответил он досадливо (он со мною го­ворил то досадливо и высокомерно, то ужасно жалобно и приниженно), но я с восьмью уже распорядился, а Блюм захватил только две.

И он вдруг покраснел от негодования.

Vous me mettez avec ces gens-la![642] Неужто вы полагаете, что я могу быть с этими подлецами, с подметчиками, с моим сынком Петром Степановичем, avec ces esprits-forts de la lachete![643] О Боже!

Ба, да не смешали ли вас как-нибудь. Впрочем, вздор, быть не мо­жет! — заметил я.

Savez-vous[644], — вырвалось у него вдруг, — я чувствую минутами, que je ferai la-bas quelque esclandre[645]. О, не уходите, не оставляйте меня одного! Ma carriere est finie aujourd'hui, je le sens[646]. Я, знаете, я, может быть, брошусь и уку­шу там кого-нибудь, как тот подпоручик.

Он посмотрел на меня странным взглядом — испуганным и в то же вре­мя как бы и желающим испугать. Он действительно всё более и более раздра­жался на кого-то и на что-то, по мере того как проходило время и не являлись «кибитки»; даже злился. Вдруг Настасья, зашедшая зачем-то из кухни в пе­реднюю, задела и уронила там вешалку. Степан Трофимович задрожал и по­мертвел на месте; но когда дело обозначилось, он чуть не завизжал на Наста­сью и, топоча ногами, прогнал ее обратно на кухню. Минуту спустя он прого­ворил, смотря на меня в отчаянии:

Я погиб! Cher, — сел он вдруг подле меня и жалко-жалко посмотрел мне пристально в глаза, — cher, я не Сибири боюсь, клянусь вам, о, je vous jure[647](даже слезы проступили в глазах его), я другого боюсь.

Я догадался уже по виду его, что он хочет сообщить мне наконец что-то чрезвычайное, но что до сих пор он, стало быть, удерживался сообщить.

Я позора боюсь, — прошептал он таинственно.

Какого позора? да ведь напротив! Поверьте, Степан Трофимович, что всё это сегодня же объяснится и кончится в вашу пользу.

Вы так уверены, что меня простят?

Да что такое «простят»! Какие слова! Что вы сделали такого? Уверяю же вас, что вы ничего не сделали!

Quen savez-vous[648]; вся моя жизнь была. cher. Они всё припомнят. а если ничего и не найдут, так тем хуже, — прибавил он вдруг неожиданно.

Как тем хуже?

Хуже.

Не понимаю.

Друг мой, друг мой, ну пусть в Сибирь, в Архангельск, лишение прав, — погибать так погибать! Но. я другого боюсь (опять шепот, испуганный вид и таинственность).

Да чего, чего?

Высекут, — произнес он и с потерянным видом посмотрел на меня.

Кто вас высечет? Где? Почему? — вскричал я, испугавшись, не сходит ли он с ума.

Где? Ну, там. где это делается.

Да где это делается?

Э, cher, — зашептал он почти на ухо, — под вами вдруг раздвигается пол, вы опускаетесь до половины.[649] Это всем известно.

Басни! — вскричал я, догадавшись, — старые басни, да неужто вы вери­ли до сих пор? — Я расхохотался.

Басни! С чего-нибудь да взялись же эти басни; сеченый не расскажет. Я десять тысяч раз представлял себе в воображении!

Да вас-то, вас-то за что? Ведь вы ничего не сделали?

Тем хуже, увидят, что ничего не сделал, и высекут.

И вы уверены, что вас за тем в Петербург повезут!

Друг мой, я сказал уже, что мне ничего не жаль, ma carriere est finie[650]. С того часа в Скворешниках, как она простилась со мною, мне не жаль моей жизни. но позор, позор, que dira-t-elle[651], если узнает?

Он с отчаянием взглянул на меня и, бедный, весь покраснел. Я тоже опу­стил глаза.

Ничего она не узнает, потому что ничего с вами не будет. Я с вами точ­но в первый раз в жизни говорю, Степан Трофимович, до того вы меня удиви­ли в это утро.

Друг мой, да ведь это не страх. Но пусть даже меня простят, пусть опять сюда привезут и ничего не сделают — и вот тут-то я и погиб. Elle me soupgonnera toute sa vie.[652] меня, меня, поэта, мыслителя, человека, которому она поклонялась двадцать два года!

Ей и в голову не придет.

Придет, — прошептал он с глубоким убеждением. — Мы с ней несколько раз о том говорили в Петербурге, в Великий Пост, пред выездом, когда оба бо­ялись. Elle me soupgonnera toute sa vie. и как разуверить? Выйдет невероятно. Да и кто здесь в городишке поверит, c'est invraisemblable. Et puis les femmes...[653]Она обрадуется. Она будет очень огорчена, очень, искренно, как истинный друг, но втайне — обрадуется. Я дам ей оружие против меня на всю жизнь. О, поги­бла моя жизнь! Двадцать лет такого полного счастия с нею. и вот!

Он закрыл лицо руками.

Степан Трофимович, не дать ли вам знать сейчас же Варваре Петровне о происшедшем? — предложил я.

Боже меня упаси! — вздрогнул он и вскочил с места. — Ни за что, нико­гда, после того, что было сказано при прощанье в Скворешниках, ни-ког-да!

Глаза его засверкали.

Мы просидели, я думаю, еще час или более, всё чего-то ожидая, — уж такая задалась идея. Он прилег опять, даже закрыл глаза и минут двадцать пролежал, не говоря ни слова, так что я подумал даже, что он заснул или в забытьи. Вдруг он стремительно приподнялся, сорвал с головы полотенце, вскочил с дивана, бросился к зеркалу, дрожащими руками повязал галстук и громовым голосом крикнул Настасью, приказывая подать себе пальто, новую шляпу и палку.

Я не могу терпеть более, — проговорил он обрывающимся голосом, — не могу, не могу!.. Иду сам.

Куда? — вскочил я тоже.

К Лембке. Cher, я должен, я обязан. Это долг. Я гражданин и человек[654], а не щепка, я имею права, я хочу моих прав. Я двадцать лет не требовал моих прав, я всю жизнь преступно забывал о них. но теперь я их потребую. Он должен мне всё сказать, всё. Он получил телеграмму. Он не смеет меня мучить, не то арестуй, арестуй, арестуй!

Он восклицал с какими-то взвизгами и топал ногами.

Я вас одобряю, — сказал я нарочно как можно спокойнее, хотя очень за него боялся, — право, это лучше, чем сидеть в такой тоске, но я не одобряю ва­шего настроения; посмотрите, на кого вы похожи и как вы пойдете туда. Il faut etre digne et calme avec Lembke[655]. Действительно, вы можете теперь броситься и кого-нибудь там укусить.

Я предаю себя сам. Я иду прямо в львиную пасть.

Да и я пойду с вами.

Я ожидал от вас не менее, принимаю вашу жертву, жертву истинного друга, но до дому, только до дому: вы не должны, вы не вправе компрометиро­вать себя далее моим сообществом. О, croyez-moi, je serai calme![656] Я сознаю себя в эту минуту a la hauteur de tout се qu'il у a de plus sacre.[657]

Я, может быть, и в дом с вами войду, — прервал я его. — Вчера меня из­вестили из их глупого комитета, чрез Высоцкого, что на меня рассчитывают и приглашают на этот завтрашний праздник в число распорядителей, или как их. в число тех шести молодых людей, которые назначены смотреть за под­носами, ухаживать за дамами, отводить гостям место и носить бант из белых с пунсовыми лент на левом плече. Я хотел отказаться, но теперь почему мне не войти в дом под предлогом объясниться с самой Юлией Михайловной. Вот так мы и войдем с вами вместе.

Он слушал, кивая головой, но ничего, кажется, не понял. Мы стояли на по­роге.

— Cher, — протянул он руку в угол к лампадке, — cher, я никогда этому не верил, но. пусть, пусть! (Он перекрестился.) Allons![658]

«Ну, так-то лучше, — подумал я, выходя с ним на крыльцо, — дорогой поможет свежий воздух, и мы поутихнем, воротимся домой и ляжем почи­вать.»

Но я рассчитывал без хозяина[659]. Дорогой именно как раз случилось при­ключение, еще более потрясшее и окончательно направившее Степана Трофи­мовича. так что я, признаюсь, даже и не ожидал от нашего друга такой прыти, какую он вдруг в это утро выказал. Бедный друг, добрый друг!

Глава десятая

ФЛИБУСТЬЕРЫ. РОКОВОЕ УТРО I

Происшествие, случившееся с нами дорогой, было тоже из удивительных. Но надо рассказать всё в порядке. Часом раньше того, как мы со Степаном Трофимовичем вышли на улицу, по городу проходила и была многими с лю­бопытством замечена толпа людей, рабочих с Шпигулинской фабрики, че­ловек в семьдесят, может и более. Она проходила чинно, почти молча, в на­рочном порядке. Потом утверждали, что эти семьдесят были выборные от всех фабричных, которых было у Шпигулиных до девятисот, с тем чтоб идти к губернатору и, за отсутствием хозяев, искать у него управы на хозяйского управляющего, который, закрывая фабрику и отпуская рабочих, нагло обсчи­тал их всех, — факт, не подверженный теперь никакому сомнению. Другие до сих пор у нас отвергают выбор, утверждая, что семидесяти человек слиш­ком было бы много для выборных, а что просто эта толпа состояла из наибо­лее обиженных и приходили они просить лишь сами за себя, так что общего фабричного «бунта», о котором потом так прогремели, совсем никакого не было. Третьи с азартом уверяют, что семьдесят эти человек были не простые бунтовщики, а решительно политические, то есть, будучи из самых буйных, были возбуждены, сверх того, не иначе как подметными грамотами. Одним словом, было ли тут чье влияние или подговор — до сих пор в точности неиз­вестно. Мое же личное мнение, это — что подметных грамот рабочие совсем не читали, а если б и прочли, так не поняли бы из них ни слова, уже по тому одному, что пишущие их, при всей обнаженности их стиля, пишут крайне не­ясно. Но так как фабричным приходилось в самом деле туго, — а полиция, к которой они обращались, не хотела войти в их обиду, — то что же естествен­нее было их мысли идти скопом к «самому генералу», если можно, то даже с бумагой на голове[660], выстроиться чинно перед его крыльцом и, только что он покажется, броситься всем на колени и возопить как бы к самому Провиде­нию? По-моему, тут не надо ни бунта, ни даже выборных, ибо это средство старое, историческое; русский народ искони любил разговор с «самим гене­ралом», собственно из одного уж удовольствия и даже чем бы сей разговор ни оканчивался.

И потому я совершенно убежден, что хотя Петр Степанович, Липутин, может, и еще кто-нибудь, даже, пожалуй, и Федька, и шмыгали предваритель­но между фабричными (так как на это обстоятельство действительно сущест­вуют довольно твердые указания) и говорили с ними, но наверно не более как с двумя, с тремя, ну с пятью, лишь для пробы, и что из этого разговора ничего не вышло. Что же касается до бунта, то если и поняли что-нибудь из их про­паганды фабричные, то наверно тотчас же перестали и слушать, как о деле глу­пом и вовсе не подходящем. Другое дело Федька: этому, кажется, посчастли­вилось более, чем Петру Степановичу. В последовавшем три дня спустя город­ском пожаре, как несомненно теперь обнаружилось, действительно вместе с Федькой участвовали двое фабричных, и потом, спустя месяц, схвачены были еще трое бывших фабричных в уезде, тоже с поджогом и грабежом. Но если Федька и успел их переманить к прямой, непосредственной деятельности, то опять-таки единственно сих пятерых, ибо о других ничего не слышно было подобного.

Как бы там ни было, но рабочие пришли наконец всею толпою на пло­щадку пред губернаторским домом и выстроились чинно и молча. Затем ра­зинули рты на крыльцо и начали ждать. Говорили мне, что они будто бы, едва стали, тотчас же и сняли шапки, то есть, может, за полчаса до появления хозя­ина губернии, которого, как нарочно, не случилось в ту минуту дома. Поли­ция тотчас же показалась, сначала в отдельных явлениях, а потом и в возмож­ном комплекте; начала, разумеется, грозно, повелевая разойтись. Но рабочие стали в упор, как стадо баранов, дошедшее до забора, и отвечали лакониче­ски, что они к «самому енералу»; видна была твердая решимость. Неестест­венные окрики прекратились; их быстро сменила задумчивость, таинствен­ная распорядительность шепотом и суровая хлопотливая забота, сморщив­шая брови начальства. Полицеймейстер предпочел выждать прибытия самого фон Лембке. Это вздор, что он прилетел на тройке во весь опор и еще с дро­жек будто бы начал драться. Он у нас действительно летал и любил летать в своих дрожках с желтым задком, и по мере того как «до разврата доведенные пристяжные»[661] сходили всё больше и больше с ума, приводя в восторг всех купцов из Гостиного ряда, он подымался на дрожках, становился во весь рост, придерживаясь за нарочно приделанный сбоку ремень, и, простирая правую руку в пространство, как на монументах, обозревал таким образом город. Но в настоящем случае он не дрался, и хотя не мог же он, слетая с дрожек, обой­тись без крепкого словца, но сделал это, единственно чтобы не потерять попу­лярности. Еще более вздор, что приведены были солдаты со штыками и что по телеграфу дано было знать куда-то о присылке артиллерии и казаков: это сказ­ки, которым не верят теперь сами изобретатели. Вздор тоже, что привезены были пожарные бочки с водой, из которых обливали народ. Просто-запросто Илья Ильич крикнул, разгорячившись, что ни один у него сух из воды не вый­дет; вероятно, из этого и сделали бочки, которые и перешли таким образом в корреспонденции столичных газет.[662] Самый верный вариант, надо полагать, состоял в том, что толпу оцепили на первый раз всеми случившимися под ру­кой полицейскими, а к Лембке послали нарочного, пристава первой части, ко­торый и полетел на полицеймейстерских дрожках по дороге в Скворешники, зная, что туда, назад тому полчаса, отправился фон Лембке в своей коляске.

Но, признаюсь, для меня все-таки остается нерешенный вопрос: каким образом пустую, то есть обыкновенную, толпу просителей — правда, в семь­десят человек — так-таки с первого приема, с первого шагу обратили в бунт, угрожавший потрясением основ?[663] Почему сам Лембке накинулся на эту идею, когда явился через двадцать минут вслед за нарочным? Я бы так предположил (но опять-таки личным мнением), что Илье Ильичу, покумившемуся с управ­ляющим, было даже выгодно представить фон Лембке эту толпу в этом свете, и именно чтоб не доводить его до настоящего разбирательства дела; а надоу­мил его к тому сам же Лембке. В последние два дня он имел с ним два таин­ственных и экстренных разговора, весьма, впрочем, сбивчивых, но из кото­рых Илья Ильич все-таки усмотрел, что начальство крепко уперлось на идее о прокламациях и о подговоре шпигулинских кем-то к социальному бунту, и до того уперлось, что, пожалуй, само пожалело бы, если бы подговор оказал­ся вздором. «Как-нибудь отличиться в Петербурге хотят, — подумал наш хи­трый Илья Ильич, выходя от фон Лембке, — ну что ж, нам и на руку».

Но я убежден, что бедный Андрей Антонович не пожелал бы бунта даже для собственного отличия. Это был чиновник крайне исполнительный, до са­мой своей женитьбы пребывавший в невинности. Да и он ли был виноват, что вместо невинных казенных дров и столь же невинной Минхен сорокалетняя княжна вознесла его до себя? Я почти положительно знаю, что вот с этого-то рокового утра и начались первые явные следы того состояния, которое и при­вело, говорят, бедного Андрея Антоновича в то известное особое заведение в Швейцарии, где он будто бы теперь собирается с новыми силами[664]. Но если только допустить, что именно с этого утра обнаружились явные факты чего- нибудь, то возможно, по-моему, допустить, что и накануне уже могли случить­ся проявления подобных же фактов, хотя бы и не так явные. Мне известно, по слухам самым интимнейшим (ну предположите, что сама Юлия Михайловна впоследствии, и уже не в торжестве, а почти раскаиваясь, — ибо женщина ни­когда вполне не раскается — сообщила мне частичку этой истории), — извест­но мне, что Андрей Антонович пришел к своей супруге накануне, уже глубо­кою ночью, в третьем часу утра, разбудил ее и потребовал выслушать «свой ультиматум». Требование было до того настойчивое, что она принуждена была встать с своего ложа, в негодовании и в папильотках, и, усевшись на ку­шетке, хотя и с саркастическим презрением, а все-таки выслушать. Тут только в первый раз поняла она, как далеко хватил ее Андрей Антонович, и про себя ужаснулась. Ей бы следовало наконец опомниться и смягчиться, но она скры­ла свой ужас и уперлась еще упорнее прежнего. У нее (как и у всякой, кажется, супруги) была своя манера с Андреем Антоновичем, уже не однажды испы­танная и не раз доводившая его до исступления. Манера Юлии Михайловны состояла в презрительном молчании, на час, на два, на сутки, и чуть ли не на трое суток, — в молчании во что бы ни стало, что бы он там ни говорил, что бы ни делал, даже если бы полез в окошко броситься из третьего этажа, — ма­нера нестерпимая для чувствительного человека! Наказывала ли Юлия Ми­хайловна своего супруга за его промахи в последние дни и за ревнивую за­висть его как градоначальника к ее административным способностям; негодо­вала ли на его критику ее поведения с молодежью и со всем нашим обществом, без понимания ее тонких и дальновидных политических целей; сердилась ли за тупую и бессмысленную ревность его к Петру Степановичу, — как бы там ни было, но она решилась и теперь не смягчаться, даже несмотря на три часа ночи и еще невиданное ею волнение Андрея Антоновича. Расхаживая вне себя взад и вперед и во все стороны по коврам ее будуара, он изложил ей всё, всё, правда, безо всякой связи, но зато всё накипевшее, ибо — «перешло за пределы». Он начал с того, что над ним все смеются и его «водят за нос». «Наплевать на выражение! — привзвизгнул он тотчас же, подхватив ее улыб­ку, — пусть „за нос", но ведь это правда!..» «Нет, сударыня, настала минута; знайте, что теперь не до смеху и не до приемов женского кокетства. Мы не в будуаре жеманной дамы, а как бы два отвлеченные существа на воздушном шаре, встретившиеся, чтобы высказать правду». (Он, конечно, сбивался и не находил правильных форм для своих, впрочем, верных мыслей.) «Это вы, вы, сударыня, вывели меня из прежнего состояния, я принял это место лишь для вас, для вашего честолюбия. Вы улыбаетесь саркастически? Не торжествуйте, не торопитесь. Знайте, сударыня, знайте, что я бы мог, что я бы сумел спра­виться с этим местом, и не то что с одним этим местом, а с десятью такими местами, потому что имею способности; но с вами, сударыня, но при вас — нельзя справиться; ибо я при вас не имею способностей. Два центра сущест­вовать не могут, а вы их устроили два — один у меня, а другой у себя в будуа­ре, — два центра власти, сударыня, но я того не позволю, не позволю!! В служ­бе, как и в супружестве, один центр, а два невозможны. Чем отплатили вы мне? — восклицал он далее. — Наше супружество состояло лишь в том, что вы все время, ежечасно доказывали мне, что я ничтожен, глуп и даже подл, а я всё время, ежечасно и унизительно принужден был доказывать вам, что я не ничтожен, совсем не глуп и поражаю всех своим благородством, — ну не уни­зительно ли это с обеих сторон?» Тут он начал скоро и часто топотать по ков­ру обеими ногами, так что Юлия Михайловна принуждена была приподнять­ся с суровым достоинством. Он быстро стих, но зато перешел в чувствитель­ность и начал рыдать (да, рыдать), ударяя себя в грудь, почти целые пять минут, всё более и более вне себя от глубочайшего молчания Юлии Михайловны. На­конец, окончательно дал маху и проговорился, что ревнует ее к Петру Степа­новичу. Догадавшись, что сглупил свыше меры, — рассвирепел до ярости и за­кричал, что «не позволит отвергать Бога»; что он разгонит ее «беспардон­ный салон без веры»; что градоначальник даже обязан верить в Бога, «а стало быть, и жена его»; что молодых людей он не потерпит; что «вам, вам, судары­ня, следовало бы из собственного достоинства позаботиться о муже и стоять за его ум, даже если б он был и с плохими способностями (а я вовсе не с плохи­ми способностями!), а между тем вы-то и есть причина, что все меня здесь пре­зирают, вы-то их всех и настроили!..» Он кричал, что женский вопрос унич­тожит, что душок этот выкурит, что нелепый праздник по подписке для гувер­нанток (черт их дери!) он завтра же запретит и разгонит; что первую встретившуюся гувернантку он завтра же утром выгонит из губернии «с каза- ком-с!». «Нарочно, нарочно!» — привзвизгивал он. «Знаете ли, знаете ли, — кричал он, — что на фабрике подговаривают людей ваши негодяи и что мне это известно? Знаете ли, что разбрасывают нарочно прокламации, на-роч- но-с! Знаете ли, что мне известны имена четырех негодяев и что я схожу с ума, схожу окончательно, окончательно!!!..» Но тут Юлия Михайловна вдруг пре­рвала молчание и строго объявила, что она давно сама знает о преступных за­мыслах и что всё это глупость, что он слишком серьезно принял, и что касает­ся до шалунов, то она не только тех четверых знает, но и всех (она солгала); но что от этого совсем не намерена сходить с ума, а, напротив, еще более верует в свой ум и надеется всё привести к гармоническому окончанию: ободрить мо­лодежь, образумить ее, вдруг и неожиданно доказать им, что их замыслы из­вестны, и затем указать им на новые цели для разумной и более светлой дея­тельности. О, что сталось в ту минуту с Андреем Антоновичем! Узнав, что Петр Степанович опять надул его и так грубо над ним насмеялся, что ей он от­крыл гораздо больше и прежде, чем ему, и что, наконец, может быть, сам-то Петр Степанович и есть главный зачинщик всех преступных замыслов, — он пришел в исступление. «Знай, бестолковая, но ядовитая женщина, — вос­кликнул он, разом порывая все цепи, — знай, что я недостойного твоего лю­бовника сейчас же арестую, закую в кандалы и препровожу в равелин[665] или — или выпрыгну сам сейчас в твоих глазах из окошка!» На эту тираду Юлия Ми­хайловна, позеленев от злобы, разразилась немедленно хохотом, долгим, звонким, с переливом и перекатами, точь-в-точь как на французском театре, когда парижская актриса, выписанная за сто тысяч и играющая кокеток, сме­ется в глаза над мужем, осмелившимся приревновать ее. Фон Лембке бросился было к окну, но вдруг остановился как вкопанный, сложил на груди руки и, бледный как мертвец, зловещим взглядом посмотрел на смеющуюся. «Знаешь ли, знаешь ли, Юля — проговорил он задыхаясь, умоляющим голосом, — зна­ешь ли, что и я могу что-нибудь сделать?» Но при новом, еще сильнейшем взрыве хохота, последовавшем за его последними словами, он стиснул зубы, застонал и вдруг бросился — не в окно — а на свою супругу, занеся над нею кулак! Он не опустил его, — нет, трижды нет; но зато пропал тут же на месте. Не слыша под собою ног, добежал он к себе в кабинет, как был, одетый, бро­сился ничком на постланную ему постель, судорожно закутался весь с головой в простыню и так пролежал часа два, — без сна, без размышлений, с камнем на сердце и с тупым, неподвижным отчаянием в душе. Изредка вздрагивал он всем телом мучительною лихорадочною дрожью. Вспоминались ему какие-то несвязные вещи, ни к чему не подходящие: то он думал, например, о старых стенных часах, которые были у него лет пятнадцать назад в Петербурге и от которых отвалилась минутная стрелка; то о развеселом чиновнике Мильбуа и как они с ним в Александровском парке поймали раз воробья[666], а поймав, вспомнили, смеясь на весь парк, что один из них уже коллежский асессор. Я думаю, он заснул часов в семь утра, не заметив того, спал с наслаждением, с прелестными снами. Проснувшись около десяти часов, он вдруг дико вскочил с постели, разом вспомнил всё и плотно ударил себя ладонью по лбу: ни за­втрака, ни Блюма, ни полицеймейстера, ни чиновника, явившегося напом­нить, что члены —ского собрания ждут его председательства в это утро, он не принял, он ничего не слышал и не хотел понимать, а побежал как шальной на половину Юлии Михайловны. Там Софья Антроповна, старушка из благород­ных, давно уже проживавшая у Юлии Михайловны, растолковала ему, что та еще в десять часов изволила отправиться в большой компании, в трех экипа­жах, к Варваре Петровне Ставрогиной в Скворешники, чтоб осмотреть та­мошнее место для будущего, уже второго, замышляемого праздника, через две недели, и что так еще три дня тому было условлено с самою Варварой Петров­ной. Пораженный известием, Андрей Антонович возвратился в кабинет и стремительно приказал лошадей. Даже едва мог дождаться. Душа его жаждала Юлии Михайловны — взглянуть только на нее, побыть около нее пять минут; может быть, она на него взглянет, заметит его, улыбнется по-прежнему, про­стит — о-о! «Да что же лошади?» Машинально развернул он лежавшую на столе толстую книгу (иногда он загадывал так по книге, развертывая наудачу и читая на правой странице, сверху, три строки[667]). Вышло: «Tout est pour le mieux dans le meilleur des mondes possibles». Voltaire, «Candide[668]»[669]. Он плюнул и побежал садиться: «В Скворешники!» Кучер рассказывал, что барин пого­нял всю дорогу, но только что стали подъезжать к господскому дому, он вдруг велел повернуть и везти опять в город: «Поскорей, пожалуйста, поскорей». Не доезжая городского валу, «они мне велели снова остановить, вышли из экипажа и прошли через дорогу в поле; думал, что по какой ни есть слабости, а они стали и начали цветочки рассматривать и так время стояли, чудно, пра­во, совсем уже я усумнился». Так показывал кучер. Я припоминаю в то утро погоду: был холодный и ясный, но ветреный сентябрьский день; пред зашед­шим за дорогу Андреем Антоновичем расстилался суровый пейзаж обнажен­ного поля с давно уже убранным хлебом; завывавший ветер колыхал какие- нибудь жалкие остатки умиравших желтых цветочков. Хотелось ли ему срав­нить себя и судьбу свою с чахлыми и побитыми осенью и морозом цветочками?[670]Не думаю. Даже думаю наверно, что нет и что он вовсе и не помнил ничего про цветочки, несмотря на показания кучера и подъехавшего в ту минуту на полицеймейстерских дрожках пристава первой части, утверждавшего потом, что он действительно застал начальство с пучком желтых цветов в руке. Этот пристав — восторженно-административная личность, Василий Иванович Флибустьеров, был еще недавним гостем в нашем городе, но уже отличился и прогремел своею непомерною ревностью, своим каким-то наскоком во всех приемах по исполнительной части и прирожденным нетрезвым состоянием. Соскочив с дрожек и не усумнившись нимало при виде занятий начальства, с сумасшедшим, но убежденным видом, он залпом доложил, что «в городе не­спокойно».

А? что? — обернулся к нему Андрей Антонович, с лицом строгим, но без малейшего удивления или какого-нибудь воспоминания о коляске и куче­ре, как будто у себя в кабинете.

Пристав первой части Флибустьеров, ваше превосходительство. В го­роде бунт.

Флибустьеры?[671] — переговорил Андрей Антонович в задумчивости.

Точно так, ваше превосходительство. Бунтуют шпигулинские.

Шпигулинские!..

Что-то как бы напомнилось ему при имени «шпигулинские». Он даже вздрогнул и поднял палец ко лбу: «шпигулинские!» Молча, но всё еще в за­думчивости, пошел он, не торопясь, к коляске, сел и велел в город. Пристав на дрожках за ним.

Я воображаю, что ему смутно представлялись дорогою многие весьма ин­тересные вещи, на многие темы, но вряд ли он имел какую-нибудь твердую идею или какое-нибудь определенное намерение при въезде на площадь пред губернаторским домом. Но только лишь завидел он выстроившуюся и твер­до стоявшую толпу «бунтовщиков», цепь городовых, бессильного (а может быть, и нарочно бессильного) полицеймейстера и общее устремленное к нему ожидание, как вся кровь прилила к его сердцу. Бледный, он вышел из коляски.

Шапки долой! — проговорил он едва слышно и задыхаясь. — На коле­ни! — взвизгнул он неожиданно, неожиданно для самого себя, и вот в этой-то неожиданности и заключалась, может быть, вся последовавшая развязка дела. Это как на горах на масленице; ну можно ли, чтобы санки, слетевшие сверху, остановились посредине горы? Как назло себе, Андрей Антонович всю жизнь отличался ясностью характера и ни на кого никогда не кричал и не топал нога­ми; а с таковыми опаснее, если раз случится, что их санки почему-нибудь вдруг сорвутся с горы. Всё пред ним закружилось.

Флибустьеры! — провопил он еще визгливее и нелепее, и голос его пре­секся. Он стал, еще не зная, что он будет делать, но зная и ощущая всем суще­ством своим, что непременно сейчас что-то сделает.

«Господи!» — послышалось из толпы. Какой-то парень начал крестить­ся; три, четыре человека действительно хотели было стать на колени, но дру­гие подвинулись всею громадой шага на три вперед и вдруг все разом загалде­ли: «Ваше превосходительство. рядили по сороку. управляющий. ты не моги говорить» и т. д., и т. д. Ничего нельзя было разобрать.

Увы! Андрей Антонович не мог разбирать: цветочки еще были в руках его. Бунт ему был очевиден, как давеча кибитки Степану Трофимовичу. А меж­ду толпою выпучивших на него глаза «бунтовщиков» так и сновал пред ним «возбуждавший» их Петр Степанович, не покидавший его ни на один мо­мент со вчерашнего дня, — Петр Степанович, ненавидимый им Петр Степа­нович.

Розог! — крикнул он еще неожиданнее.

Наступило мертвое молчание.

Вот как произошло это в самом начале, судя по точнейшим сведениям и по моим догадкам. Но далее сведения становятся не так точны, равно как и мои догадки. Имеются, впрочем, некоторые факты.

Но только лишь завидел он выстроившуюся и твердо стоявшую толпу «бунтовщиков», цепь городовых, бессильного (а может быть, и нарочно бессильного) полицеймейстера и общее устремленное к нему ожидание, как вся кровь прилила к его сердцу.

Во-первых, розги явились как-то уж слишком поспешно; очевидно, были в ожидании припасены догадливым полицеймейстером. Наказаны, впрочем, были всего двое, не думаю, чтобы даже трое; на этом настаиваю. Сущая выдумка, что наказаны были все или по крайней мере половина людей. Вздор тоже, что будто бы какая-то проходившая мимо бедная, но благородная дама была схвачена и не­медленно для чего-то высечена; между тем я сам читал об этой даме спустя в кор­респонденции одной из петербургских газет. Многие говорили у нас о какой-то кладбищенской богаделенке, Авдотье Петровне Тарапыгиной, что будто бы она, возвращаясь из гостей назад в свою богадельню и проходя по площади, протес­нилась между зрителями, из естественного любопытства, и, видя происходящее, воскликнула: «Экой страм!» — и плюнула. За это ее будто бы подхватили и тоже «отрапортовали». Об этом случае не только напечатали, но даже устроили у нас в городе сгоряча ей подписку. Я сам подписал двадцать копеек. И что же? Ока­зывается теперь, что никакой такой богаделенки Тарапыгиной совсем у нас и не было! Я сам ходил справляться в их богадельню на кладбище: ни о какой Тарапы­гиной там и не слыхивали; мало того, очень обиделись, когда я рассказал им хо­дивший слух. Я же потому, собственно, упоминаю об этой несуществовавшей Ав­дотье Петровне, что со Степаном Трофимовичем чуть-чуть не случилось того же, что и с нею (в случае, если б та существовала в действительности); даже, может быть, с него-то как-нибудь и взялся весь этот нелепый слух о Тарапыгиной, то есть просто в дальнейшем развитии сплетни взяли да и переделали его в какую-то Та- рапыгину. Главное, не понимаю, каким образом он от меня ускользнул, только что мы с ним вышли на площадь. Предчувствуя что-то очень недоброе, я хотел было обвести его кругом площади прямо к губернаторскому крыльцу, но залюбопыт- ствовался сам и остановился лишь на одну минуту расспросить какого-то перво­го встречного, и вдруг смотрю, Степана Трофимовича уж нет подле меня. По ин­стинкту тотчас же бросился я искать его в самом опасном месте; мне почему-то предчувствовалось, что и у него санки полетели с горы. И действительно, он оты­скался уже в самом центре события. Помню, я схватил его за руку; но он тихо и гордо посмотрел на меня с непомерным авторитетом:

Cher, — произнес он голосом, в котором задрожала какая-то надорван­ная струна. — Если уж все они тут, на площади, при нас так бесцеремонно рас­поряжаются, то чего же ждать хоть от этого... если случится ему действовать самостоятельно.

И он, дрожа от негодования и с непомерным желанием вызова, перевел свой грозный обличительный перст на стоявшего в двух шагах и выпучивше­го на нас глаза Флибустьерова.

Этого! — воскликнул тот, невзвидя света. — Какого этого? А ты кто? — подступил он, сжав кулак. — Ты кто? — проревел он бешено, болезненно и от­чаянно (замечу, что он отлично знал в лицо Степана Трофимовича). Еще мгно­вение, и, конечно, он схватил бы его за шиворот; но, к счастию, Лембке повер­нул на крик голову. С недоумением, но пристально посмотрел он на Степана Трофимовича, как бы что-то соображая, и вдруг нетерпеливо замахал рукой. Флибустьеров осекся. Я потащил Степана Трофимовича из толпы. Впрочем, может быть, он уже и сам желал отступить.

Домой, домой, — настаивал я, — если нас не прибили, то, конечно, бла­годаря Лембке.

Идите, друг мой, я виновен, что вас подвергаю. У вас будущность и ка­рьера своего рода, а я — mon heure a sonne[672].

Он твердо ступил на крыльцо губернаторского дома. Швейцар меня знал; я объявил, что мы оба к Юлии Михайловне. В приемной зале мы уселись и стали ждать. Я не хотел оставлять моего друга, но лишним находил еще что- нибудь ему говорить. Он имел вид человека, обрекшего себя вроде как бы на верную смерть за отечество. Расселись мы не рядом, а по разным углам, я бли­же ко входным дверям, он далеко напротив, задумчиво склонив голову и обе­ими руками слегка опираясь на трость. Широкополую шляпу свою он придер­живал в левой руке. Мы просидели так минут десять.

II

Лембке вдруг вошел быстрыми шагами, в сопровождении полицеймейсте­ра, рассеянно поглядел на нас и, не обратив внимания, прошел было направо в кабинет, но Степан Трофимович стал пред ним и заслонил дорогу. Высокая, совсем непохожая на других фигура Степана Трофимовича произвела впечат­ление; Лембке остановился.

Кто это? — пробормотал он в недоумении, как бы с вопросом к поли­цеймейстеру, нимало, впрочем, не повернув к нему головы и всё продолжая осматривать Степана Трофимовича.

Отставной коллежский асессор Степан Трофимов Верховенский, ваше пре­восходительство, — ответил Степан Трофимович, осанисто наклоняя голову. Его превосходительство продолжал всматриваться, впрочем весьма тупым взглядом.

О чем? — и он с начальническим лаконизмом, брезгливо и нетерпеливо повернул к Степану Трофимовичу ухо, приняв его наконец за обыкновенного просителя с какою-нибудь письменною просьбой.

Был сегодня подвергнут домашнему обыску чиновником, действовав­шим от имени вашего превосходительства; потому желал бы.

Имя? имя? — нетерпеливо спросил Лембке, как бы вдруг о чем-то дога­давшись. Степан Трофимович еще осанистее повторил свое имя.

А-а-а! Это. это тот рассадник. Милостивый государь, вы заявили себя с такой точки. Вы профессор? Профессор?

Когда-то имел честь прочесть несколько лекций юношеству -ского уни­верситета.

Ю-но-шеству! — как бы вздрогнул Лембке, хотя, бьюсь об заклад, еще мало понимал, о чем идет дело и даже, может быть, с кем говорит. — Я, мило­стивый государь мой, этого не допущу-с, — рассердился он вдруг ужасно. — Я юношества не допускаю. Это всё прокламации. Это наскок на общество, мило­стивый государь, морской наскок, флибустьерство. О чем изволите просить?

Напротив, ваша супруга просила меня читать завтра на ее празднике. Я же не прошу, а пришел искать прав моих.

На празднике? Праздника не будет. Я вашего праздника не допущу-с! Лекций? лекций? — вскричал он бешено.

Я бы очень желал, чтобы вы говорили со мной повежливее, ваше пре­восходительство, не топали ногами и не кричали на меня, как на мальчика.

Вы, может быть, понимаете, с кем говорите? — покраснел Лембке.

Совершенно, ваше превосходительство.

Я ограждаю собою общество, а вы его разрушаете. Разрушаете! Вы. Я, впрочем, об вас припоминаю: это вы состояли гувернером в доме генеральши Ставрогиной?

Да, я состоял. гувернером. в доме генеральши Ставрогиной.

И в продолжение двадцати лет составляли рассадник всего, что теперь накопилось. все плоды. Кажется, я вас сейчас видел на площади. Бойтесь, однако, милостивый государь, бойтесь; ваше направление мыслей известно. Будьте уверены, что я имею в виду. Я, милостивый государь, лекций ваших не могу допустить, не могу-с. С такими просьбами обращайтесь не ко мне.

Он опять хотел было пройти.

Повторяю, что вы изволите ошибаться, ваше превосходительство: это ваша супруга просила меня прочесть — не лекцию, а что-нибудь литератур­ное на завтрашнем празднике. Но я и сам теперь от чтения отказываюсь. По­корнейшая просьба моя объяснить мне, если возможно: каким образом, за что и почему я подвергнут был сегодняшнему обыску? У меня взяли некото­рые книги, бумаги, частные, дорогие для меня письма и повезли по городу в тачке.

Кто обыскивал? — встрепенулся и опомнился совершенно Лембке и вдруг весь покраснел. Он быстро обернулся к полицеймейстеру. В сию минуту в дверях показалась согбенная, длинная, неуклюжая фигура Блюма.

А вот этот самый чиновник, — указал на него Степан Трофимович. Блюм выступил вперед с виноватым, но вовсе не сдающимся видом.

Vous ne faites que des betises[673], — с досадой и злобой бросил ему Лембке и вдруг как бы весь преобразился и разом пришел в себя. — Извините. — про­лепетал он с чрезвычайным замешательством и краснея как только можно, — это всё. всё это была одна лишь, вероятно, неловкость, недоразумение. одно лишь недоразумение.

Ваше превосходительство, — заметил Степан Трофимович, — в моло­дости я был свидетелем одного характерного случая. Раз в театре, в коридоре, некто быстро приблизился к кому-то и дал тому при всей публике звонкую пощечину. Разглядев тотчас же, что пострадавшее лицо было вовсе не то, ко­торому назначалась его пощечина, а совершенно другое, лишь несколько на то похожее, он, со злобой и торопясь, как человек, которому некогда терять золо­того времени, произнес точь-в-точь как теперь ваше превосходительство: «Я ошибся. извините, это недоразумение, одно лишь недоразумение». И когда обиженный человек все-таки продолжал обижаться и закричал, то с чрезвы­чайною досадой заметил ему: «Ведь говорю же вам, что это недоразумение, чего же вы еще кричите!»

Это. это, конечно, очень смешно. — криво улыбнулся Лембке, — но. но неужели вы не видите, как я сам несчастен?

Он почти вскрикнул и. и, кажется, хотел закрыть лицо руками.

Это неожиданное болезненное восклицание, чуть не рыдание, было не­стерпимо. Это, вероятно, была минута первого полного, со вчерашнего дня, яркого сознания всего происшедшего — и тотчас же затем отчаяния, полного, унизительного, предающегося; кто знает, — еще мгновение, и он, может быть, зарыдал бы на всю залу. Степан Трофимович сначала дико посмотрел на него, потом вдруг склонил голову и глубоко проникнутым голосом произнес:

Ваше превосходительство, не беспокойте себя более моею сварливою жалобой и велите только возвратить мне мои книги и письма.

Его прервали. В это самое мгновение с шумом возвратилась Юлия Михай­ловна со всею сопровождавшею ее компанией. Но тут мне хотелось бы опи­сать как можно подробнее.

III

Во-первых, все разом, из всех трех колясок, толпой вступили в приемную. Вход в покои Юлии Михайловны был особый, прямо с крыльца, налево; но на сей раз все направились через залу — и, я полагаю, именно потому, что тут на­ходился Степан Трофимович и что всё с ним случившееся, равно как и всё о шпигулинских, уже было возвещено Юлии Михайловне при въезде в город. Успел возвестить Лямшин, за какую-то провинность оставленный дома и не участвовавший в поездке и таким образом раньше всех всё узнавший. С злоб­ною радостью бросился он на наемной казачьей клячонке по дороге в Скво- решники, навстречу возвращавшейся кавалькаде, с веселыми известиями. Я ду­маю, Юлия Михайловна, несмотря на всю свою высшую решимость, все-таки немного сконфузилась, услыхав такие удивительные новости; впрочем, вероят­но, на одно только мгновение. Политическая, например, сторона вопроса не могла ее озаботить: Петр Степанович уже раза четыре внушал ей, что шпигу­линских буянов надо бы всех пересечь, а Петр Степанович, с некоторого вре­мени, действительно стал для нее чрезвычайным авторитетом. «Но. все-таки он мне за это заплатит», — наверно, подумала она про себя, причем он, конеч­но, относилось к супругу. Мельком замечу, что Петр Степанович на этот раз в общей поездке тоже, как нарочно, не участвовал, и с самого утра его никто ни­где не видал. Упомяну еще, кстати, что Варвара Петровна, приняв у себя гостей, возвратилась вместе с ними в город (в одной коляске с Юлией Михайловной), с целью участвовать непременно в последнем заседании комитета о завтрашнем празднике. Ее, конечно, должны были тоже заинтересовать известия, сообщен­ные Лямшиным о Степане Трофимовиче, а может быть, даже и взволновать.

Расплата с Андреем Антоновичем началась немедленно. Увы, он почувст­вовал это с первого взгляда на свою прекрасную супругу. С открытым видом, с обворожительною улыбкой, быстро приблизилась она к Степану Трофи­мовичу, протянула ему прелестно гантированную ручку и засыпала его самы­ми лестными приветствиями, — как будто у ней только и заботы было во всё это утро, что поскорей подбежать и обласкать Степана Трофимовича за то, что видит его наконец в своем доме. Ни одного намека об утрешнем обыске; точно как будто она еще ничего не знала. Ни одного слова мужу, ни одного взгляда в его сторону, — как будто того и не было в зале. Мало того, Степана Трофимовича тотчас же властно конфисковала и увела в гостиную, — точ­но и не было у него никаких объяснений с Лембке, да и не стоило их про­должать, если б и были. Опять повторяю: мне кажется, что, несмотря на весь свой высокий тон, Юлия Михайловна в сем случае дала еще раз большого маху. Особенно помог ей тут Кармазинов (участвовавший в поездке по осо­бой просьбе Юлии Михайловны и таким образом, хотя косвенно, сделавший наконец визит Варваре Петровне, чем та, по малодушию своему, была совер­шенно восхищена). Еще из дверей (он вошел позже других) закричал он, за­видев Степана Трофимовича, и полез к нему с объятиями, перебивая даже Юлию Михайловну.

Сколько лет, сколько зим! Наконец-то. Excellent ami[674].

Он стал целоваться и, разумеется, подставил щеку. Потерявшийся Степан Трофимович принужден был облобызать ее.

Cher, — говорил он мне уже вечером, припоминая всё о тогдашнем дне, — я подумал в ту минуту: кто из нас подлее? Он ли, обнимающий меня с тем, чтобы тут же унизить, я ли, презирающий его и его щеку и тут же ее лобы­зающий, хотя и мог отвернуться. тьфу!

Ну расскажите же, расскажите всё, — мямлил и сюсюкал Кармазинов, как будто так и можно было взять и рассказать ему всю жизнь за двадцать пять лет. Но это глупенькое легкомыслие было в «высшем» тоне.

Вспомните, что мы виделись с вами в последний раз в Москве, на обе­де в честь Грановского, и что с тех пор прошло двадцать четыре года.[675] — на­чал было очень резонно (а стало быть, очень не в высшем тоне) Степан Тро­фимович.

Се cher homme[676], — крикливо и фамильярно перебил Кармазинов, слишком уж дружески сжимая рукой его плечо, — да отведите же нас поско­рее к себе, Юлия Михайловна, он там сядет и всё расскажет.

А между тем я с этою раздражительною бабой никогда и близок-то не был, — трясясь от злобы, всё тогда же вечером, продолжал мне жаловаться Степан Трофимович. — Мы были почти еще юношами, и уже тогда я начинал его ненавидеть. равно как и он меня, разумеется.

Салон Юлии Михайловны быстро наполнился. Варвара Петровна была в особенно возбужденном состоянии, хотя и старалась казаться равнодушною, но я уловил ее два-три ненавистных взгляда на Кармазинова и гневных на Сте­пана Трофимовича, — гневных заранее, гневных из ревности, из любви: если бы Степан Трофимович на этот раз как-нибудь оплошал и дал себя срезать при всех Кармазинову, то, мне кажется, она тотчас бы вскочила и прибила его.

Я забыл сказать, что тут же находилась и Лиза, и никогда еще я не видал ее бо­лее радостною, беспечно веселою и счастливою. Разумеется, был и Маврикий Николаевич. Затем в толпе молодых дам и полураспущенных молодых лю­дей, составлявших обычную свиту Юлии Михайловны и между которыми эта распущенность принималась за веселость, а грошовый цинизм за ум, я заме­тил два-три новых лица: какого-то заезжего, очень юлившего поляка, какого- то немца-доктора, здорового старика, громко и с наслаждением смеявшегося поминутно собственным своим вицам[677], и, наконец, какого-то очень молодого князька из Петербурга, автоматической фигуры, с осанкой государственного человека и в ужасно длинных воротничках. Но видно было, что Юлия Михай­ловна очень ценила этого гостя и даже беспокоилась за свой салон.

Cher monsieur Karmazinoff[678], — заговорил Степан Трофимович, картин­но усевшись на диване и начав вдруг сюсюкать не хуже Кармазинова, — cher monsieur Karmazinoff, жизнь человека нашего прежнего времени и известных убеждений, хотя бы и в двадцатипятилетний промежуток, должна представ­ляться однообразною.

Немец громко и отрывисто захохотал, точно заржал, очевидно полагая, что Степан Трофимович сказал что-то ужасно смешное. Тот с выделанным из­умлением посмотрел на него, не произведя, впрочем, на того никакого эффек­та. Посмотрел и князь, повернувшись к немцу всеми своими воротничками и наставив пенсне, хотя и без малейшего любопытства.

.Должна представляться однообразною, — нарочно повторил Степан Трофимович, как можно длиннее и бесцеремоннее растягивая каждое сло­во. — Такова была и моя жизнь за всю эту четверть столетия, et comme on trouve partout plus de moines que de raison[679], и так как я с этим совершенно со­гласен, то и вышло, что я во всю эту четверть столетия.

C'est charmant, les moines[680], — прошептала Юлия Михайловна, повер­нувшись к сидевшей подле Варваре Петровне.

Варвара Петровна ответила гордым взглядом. Но Кармазинов не вынес успе­ха французской фразы и быстро и крикливо перебил Степана Трофимовича.

Что до меня, то я на этот счет успокоен и сижу вот уже седьмой год в Карльсруэ[681]. И когда прошлого года городским советом положено было про­ложить новую водосточную трубу, то я почувствовал в своем сердце, что этот карльсруйский водосточный вопрос милее и дороже для меня всех вопросов моего милого отечества. за всё время так называемых здешних реформ.

Принужден сочувствовать, хотя бы и против сердца, — вздохнул Сте­пан Трофимович, многозначительно наклоняя голову.

Юлия Михайловна торжествовала: разговор становился и глубоким, и с направлением.

Труба для стока нечистот? — громко осведомился доктор.

Водосточная, доктор, водосточная, и я даже тогда помогал им писать проект.

Доктор с треском захохотал. За ним многие, и уже на этот раз в глаза до­ктору, который этого не приметил и ужасно был доволен, что все смеются.

Позвольте не согласиться с вами, Кармазинов, — поспешила вставить Юлия Михайловна. — Карльсруэ своим чередом, но вы любите мистифиро- вать, и мы на этот раз вам не поверим. Кто из русских людей, из писателей, вы­ставил столько самых современных типов, угадал столько самых современных вопросов, указал именно на те главные современные пункты, из которых со­ставляется тип современного деятеля? Вы, один вы, и никто другой. Уверяйте после того в вашем равнодушии к родине и в страшном интересе к карльсруй- ской водосточной трубе! Ха-ха!

Да, я, конечно, — засюсюкал Кармазинов, — выставил в типе Погоже- ва все недостатки славянофилов, а в типе Никодимова все недостатки запад­ников.[682]

Уж будто и все, — прошептал тихонько Лямшин.

Но я делаю это вскользь, лишь бы как-нибудь убить неотвязчивое вре­мя и. удовлетворить всяким этим неотвязчивым требованиям соотечествен­ников.

Вам, вероятно, известно, Степан Трофимович, — восторженно продол­жала Юлия Михайловна, — что завтра мы будем иметь наслаждение услышать прелестные строки. одно из самых последних изящнейших беллетристиче­ских вдохновений Семена Егоровича, оно называется «Merci». Он объявля­ет в этой пиесе, что писать более не будет, не станет ни за что на свете, если бы даже ангел с неба или, лучше сказать, всё высшее общество его упрашивало из­менить решение. Одним словом, кладет перо на всю жизнь, и это грациозное «Merci» обращено к публике в благодарность за тот постоянный восторг, ко­торым она сопровождала столько лет его постоянное служение честной рус­ской мысли.

Юлия Михайловна была на верху блаженства.

Да, я распрощаюсь; скажу свое «Merci» и уеду, и там. в Карльсруэ. закрою глаза свои, — начал мало-помалу раскисать Кармазинов.

Как многие из наших великих писателей (а у нас очень много великих пи­сателей), он не выдерживал похвал и тотчас же начинал слабеть, несмотря на свое остроумие. Но я думаю, что это простительно. Говорят, один из наших Шекспиров прямо так и брякнул в частном разговоре, что, «дескать, нам, ве­ликим людям, иначе и нельзя» и т. д.[683], да еще и не заметил того.

Там, в Карльсруэ, я закрою глаза свои. Нам, великим людям, остается, сделав свое дело, поскорее закрывать глаза, не ища награды. Сделаю так и я.

Дайте адрес, и я приеду к вам в Карльсруэ на вашу могилу, — безмерно расхохотался немец.

Теперь мертвых и по железным дорогам пересылают, — неожиданно проговорил кто-то из незначительных молодых людей.

Лямшин так и завизжал от восторга. Юлия Михайловна нахмурилась. Во­шел Николай Ставрогин.

А мне сказали, что вас взяли в часть? — громко проговорил он, обраща­ясь прежде всех к Степану Трофимовичу.

Нет, это был всего только частный случай, — скаламбурил Степан Тро­фимович.

Но надеюсь, что он не будет иметь ни малейшего влияния на мою прось­бу, — опять подхватила Юлия Михайловна, — я надеюсь, что вы, невзирая на эту несчастную неприятность, о которой я не имею до сих пор понятия, не об­манете наших лучших ожиданий и не лишите нас наслаждения услышать ваше чтение на литературном утре.

Я не знаю, я. теперь.

Право, я так несчастна, Варвара Петровна. и представьте, именно когда я так жаждала поскорее узнать лично одного из самых замечательных и независимых русских умов, и вот вдруг Степан Трофимович изъявляет наме­рение от нас удалиться.

Похвала произнесена так громко, что я, конечно, должен был бы не рас­слышать, — отчеканил Степан Трофимович, — но не верю, чтобы моя бед­ная личность была так необходима завтра для вашего праздника. Впрочем, я.

Да вы его избалуете! — прокричал Петр Степанович, быстро вбегая в комнату. — Я только лишь взял его в руки, и вдруг в одно утро — обыск, арест, полицейский хватает его за шиворот, а вот теперь его убаюкивают дамы в сало­не градоправителя! Да у него каждая косточка ноет теперь от восторга; ему и во сне не снился такой бенефис. То-то начнет теперь на социалистов доносить!

Быть не может, Петр Степанович. Социализм слишком великая мысль, чтобы Степан Трофимович не сознавал того, — с энергией заступилась Юлия Михайловна.

Мысль великая, но исповедующие не всегда великаны, et brisons-la, mon cher[684], — заключил Степан Трофимович, обращаясь к сыну и красиво припо­дымаясь с места.

Но тут случилось самое неожиданное обстоятельство. Фон Лембке уже не­сколько времени находился в салоне, но как бы никем не примеченный, хотя все видели, как он вошел. Настроенная на прежнюю идею, Юлия Михайлов­на продолжала его игнорировать. Он поместился около дверей и мрачно, с строгим видом прислушивался к разговорам. Заслышав намеки об утренних происшествиях, он стал как-то беспокойно повертываться, уставился было на князя, видимо пораженный его торчащими вперед, густо накрахмаленными воротничками; потом вдруг точно вздрогнул, заслышав голос и завидев вбе­жавшего Петра Степановича, и, только что Степан Трофимович успел прого­ворить свою сентенцию о социалистах, вдруг подошел к нему, толкнув по до­роге Лямшина, который тотчас же отскочил с выделанным жестом и изумле­нием, потирая плечо и представляясь, что его ужасно больно ушибли.

— Довольно! — проговорил фон Лембке, энергически схватив испуганно­го Степана Трофимовича за руку и изо всех сил сжимая ее в своей. — Доволь­но, флибустьеры нашего времени определены. Ни слова более. Меры приняты.

Он проговорил громко, на всю комнату, заключил энергически. Произве­денное впечатление было болезненное. Все почувствовали нечто неблагополуч­ное. Я видел, как Юлия Михайловна побледнела. Эффект завершился глупою случайностью. Объявив, что меры приняты, Лембке круто повернулся и быстро пошел из комнаты, но с двух шагов запнулся за ковер, клюнулся носом вперед и чуть было не упал. На мгновение он остановился, поглядел на то место, о кото­рое запнулся, и, вслух проговорив: «Переменить», — вышел в дверь. Юлия Ми­хайловна побежала вслед за ним. С ее выходом поднялся шум, в котором труд­но было что-нибудь разобрать. Говорили, что «расстроен», другие, что «под­вержен». Третьи показывали пальцем около лба; Лямшин в уголку наставил два пальца выше лба. Намекали на какие-то домашние происшествия, всё шепотом разумеется. Никто не брался за шляпу, а все ожидали. Я не знаю, что успела сде­лать Юлия Михайловна, но минут через пять она воротилась, стараясь изо всех сил казаться спокойною. Она отвечала уклончиво, что Андрей Антонович не­много в волнении, но что это ничего, что с ним это еще с детства, что она знает «гораздо лучше» и что завтрашний праздник, конечно, развеселит его. Затем еще несколько лестных, но единственно для приличия, слов Степану Трофимо­вичу и громкое приглашение членам комитета теперь же, сейчас, открыть заседа­ние. Тут только стали было не участвовавшие в комитете собираться домой; но болезненные приключения этого рокового дня еще не окончились.

Еще в самую ту минуту, как вошел Николай Всеволодович, я заметил, что Лиза быстро и пристально на него поглядела и долго потом не отводила от него глаз, — до того долго, что под конец это возбудило внимание. Я видел, что Мав­рикий Николаевич нагнулся к ней сзади и, кажется, хотел было что-то ей пошеп­тать, но, видно, переменил намерение и быстро выпрямился, оглядывая всех как виноватый. Возбудил любопытство и Николай Всеволодович: лицо его было бледнее обыкновенного, а взгляд необычайно рассеян. Бросив свой вопрос Сте­пану Трофимовичу при входе, он как бы забыл о нем тотчас же, и, право, мне ка­жется, так и забыл подойти к хозяйке. На Лизу не взглянул ни разу, — не потому, что не хотел, а потому, утверждаю это, что и ее тоже вовсе не замечал. И вдруг, после некоторого молчания, последовавшего за приглашением Юлии Михай­ловны открыть, не теряя времени, последнее заседание, — вдруг раздался звон­кий, намеренно громкий голос Лизы. Она позвала Николая Всеволодовича.

Николай Всеволодович, мне какой-то капитан, называющий себя ва­шим родственником, братом вашей жены, по фамилии Лебядкин, всё пишет неприличные письма и в них жалуется на вас, предлагая мне открыть какие-то про вас тайны. Если он в самом деле ваш родственник, то запретите ему меня обижать и избавьте от неприятностей.

Страшный вызов послышался в этих словах, все это поняли. Обвинение было явное, хотя, может быть, и для нее самой внезапное. Похоже было на то, когда человек, зажмуря глаза, бросается с крыши.

Но ответ Николая Ставрогина был еще изумительнее.

Во-первых, уже то было странно, что он вовсе не удивился и выслушал Лизу с самым спокойным вниманием. Ни смущения, ни гнева не отразилось в лице его. Просто, твердо, даже с видом полной готовности ответил он на ро­ковой вопрос:

Да, я имею несчастие состоять родственником этого человека. Я муж его сестры, урожденной Лебядкиной, вот уже скоро пять лет. Будьте уверены, что я передам ему ваши требования в самом скорейшем времени, и отвечаю, что более он не будет вас беспокоить.

Никогда не забуду ужаса, изобразившегося в лице Варвары Петровны. С безумным видом привстала она со стула, приподняв пред собою, как бы за­щищаясь, правую руку. Николай Всеволодович посмотрел на нее, на Лизу, на зрителей и вдруг улыбнулся с беспредельным высокомерием; не торопясь вы­шел он из комнаты. Все видели, как Лиза вскочила с дивана, только лишь по­вернулся Николай Всеволодович уходить, и явно сделала движение бежать за ним, но опомнилась и не побежала, а тихо вышла, тоже не сказав никому ни слова и ни на кого не взглянув, разумеется, в сопровождении бросившегося за нею Маврикия Николаевича.

О шуме и речах в городе в этот вечер не упоминаю. Варвара Петровна за­перлась в своем городском доме, а Николай Всеволодович, говорили, прямо проехал в Скворешники, не видавшись с матерью. Степан Трофимович по­сылал меня вечером к «cette chere amie» вымолить ему разрешение явиться к ней, но меня не приняли. Он был поражен ужасно, плакал. «Такой брак! Та­кой брак! Такой ужас в семействе», — повторял он поминутно. Однако вспо­минал и про Кармазинова и ужасно бранил его. Энергически приготовлялся и к завтрашнему чтению и — художественная натура! — приготовлялся пред зеркалом и припоминал все свои острые словца и каламбурчики за всю жизнь, записанные отдельно в тетрадку, чтобы вставить в завтрашнее чтение.

Друг мой, я это для великой идеи, — говорил он мне, очевидно оправ­дываясь. — Cher ami, я двинулся с двадцатипятилетнего места и вдруг поехал, куда — не знаю, но я поехал.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава первая

ПРАЗДНИК. ОТДЕЛ ПЕРВЫЙ I

Праздник состоялся, несмотря ни на какие недоумения прошедшего «шпигулинского» дня. Я думаю, что если бы даже Лембке умер в ту самую ночь, то праздник все-таки бы состоялся наутро, — до того много соединя­ла с ним какого-то особенного значения Юлия Михайловна. Увы, она до по­следней минуты находилась в ослеплении и не понимала настроения общест­ва. Никто под конец не верил, что торжественный день пройдет без какого- нибудь колоссального приключения, без «развязки», как выражались иные, заранее потирая руки. Многие, правда, старались принять самый нахмурен­ный и политический вид; но, вообще говоря, непомерно веселит русского че­ловека всякая общественная скандальная суматоха. Правда, было у нас нечто и весьма посерьезнее одной лишь жажды скандала: было всеобщее раздраже­ние, что-то неутолимо злобное; казалось, всем всё надоело ужасно. Воцарил­ся какой-то всеобщий сбивчивый цинизм, цинизм через силу, как бы с нату­ги. Только дамы не сбивались, и то в одном только пункте: в беспощадной не­нависти к Юлии Михайловне. В этом сошлись все дамские направления. А та, бедная, и не подозревала; она до последнего часу всё еще была уверена, что «окружена» и что ей всё еще «преданы фанатически».

Я уже намекал о том, что у нас появились разные людишки. В смутное время колебания или перехода всегда и везде появляются разные людишки. Я не про тех так называемых «передовых» говорю, которые всегда спешат прежде всех (главная забота) и хотя очень часто с глупейшею, но всё же с определенною более или менее целью. Нет, я говорю лишь про сволочь. Во всякое переходное время подымается эта сволочь, которая есть в каждом об­ществе, и уже не только безо всякой цели, но даже не имея и признака мыс­ли, а лишь выражая собою изо всех сил беспокойство и нетерпение[685]. Между тем эта сволочь, сама не зная того, почти всегда подпадает под команду той малой кучки «передовых», которые действуют с определенною целью, и та направляет весь этот сор куда ей угодно, если только сама не состоит из со­вершенных идиотов, что, впрочем, тоже случается. У нас вот говорят теперь, когда уже всё прошло, что Петром Степановичем управляла Интернацио- налка[686], а Петр Степанович Юлией Михайловной, а та уже регулировала по его команде всякую сволочь. Солиднейшие из наших умов дивятся теперь на себя: как это они тогда вдруг оплошали? В чем состояло наше смутное время и от чего к чему был у нас переход — я не знаю, да и никто, я думаю, не зна­ет — разве вот некоторые посторонние гости. А между тем дряннейшие лю­дишки получили вдруг перевес, стали громко критиковать всё священное, тогда как прежде и рта не смели раскрыть, а первейшие люди, до тех пор так благополучно державшие верх, стали вдруг их слушать, а сами молчать; а иные так позорнейшим образом подхихикивать. Какие-то Лямшины, Те- лятниковы, помещики Тентетниковы[687], доморощенные сопляки Радищевы[688], скорбно, но надменно улыбающиеся жидишки, хохотуны заезжие путешест­венники, поэты с направлением из столицы, поэты взамен направления и та­ланта в поддевках и смазных сапогах, майоры и полковники, смеющиеся над бессмысленностию своего звания и за лишний рубль готовые тотчас же снять свою шпагу и улизнуть в писаря на железную дорогу; генералы, перебежав­шие в адвокаты; развитые посредники, развивающиеся купчики, бесчислен­ные семинаристы, женщины, изображающие собою женский вопрос, — всё это вдруг у нас взяло полный верх, и над кем же? Над клубом, над почтенны­ми сановниками, над генералами на деревянных ногах, над строжайшим и неприступнейшим нашим дамским обществом. Уж если Варвара Петровна, до самой катастрофы с ее сынком, состояла чуть не на посылках у всей этой сволочи, то другим из наших Минерв[689] отчасти и простительна их тогдашняя одурь. Теперь всё приписывают, как я уже и сказал, Интернационалке. Идея эта до того укрепилась, что в этом смысле доносят даже наехавшим посто­ронним. Еще недавно советник Кубриков, шестидесяти двух лет и со Ста­ниславом на шее[690], пришел безо всякого зову и проникнутым голосом объя­вил, что в продолжение целых трех месяцев несомненно состоял под влия­нием Интернационалки. Когда же, со всем уважением к его летам и заслугам, пригласили его объясниться удовлетворительнее, то он хотя и не мог пред­ставить никаких документов, кроме того, что «ощущал всеми своими чувст­вами», но тем не менее твердо остался при своем заявлении, так что его уже более не допрашивали.

Повторю еще раз. Сохранилась и у нас маленькая кучка особ осторожных, уединившихся в самом начале и даже затворившихся на замок. Но какой за­мок устоит пред законом естественным? В самых осторожнейших семействах так же точно растут девицы, которым необходимо потанцевать. И вот все эти особы тоже кончили тем, что подписались на гувернанток. Бал же предпола­гался такой блистательный, непомерный; рассказывали чудеса; ходили слухи о заезжих князьях с лорнетами, о десяти распорядителях, всё молодых кава­лерах, с бантами на левом плече; о петербургских каких-то двигателях; о том, что Кармазинов, для приумножения сбору, согласился прочесть «Merci» в костюме гувернантки нашей губернии; о том, что будет «кадриль литерату­ры», тоже вся в костюмах, и каждый костюм будет изображать собою какое- нибудь направление. Наконец, в костюме же пропляшет и какая-то «честная русская мысль», — что уже само собою представляло совершенную новость. Как же было не подписаться? Все подписались.

II

Праздничный день по программе был разделен на две части: на литератур­ное утро, с полудня до четырех, и потом на бал, с девяти часов во всю ночь. Но в самом этом распоряжении уже таились зародыши беспорядка. Во-первых, с самого начала в публике укрепился слух о завтраке, сейчас после литератур­ного утра или даже во время оного, при нарочно устроенном для того пере­рыве, — о завтраке, разумеется, даровом, входящем в программу, и с шампан­ским. Огромная цена билета (три рубля) способствовала укоренению слуха. «А то стал бы я по-пустому подписываться? Праздник предполагается сут­ки, ну и корми. Народ проголодается», — вот как у нас рассуждали. Я дол­жен признаться, что сама же Юлия Михайловна и укоренила этот пагубный слух чрез свое легкомыслие. С месяц назад, еще под первым обаянием вели­кого замысла, она лепетала о своем празднике первому встречному, а о том, что у нее будут провозглашены тосты, послала даже в одну из столичных га­зет. Ее, главное, прельщали тогда эти тосты: она сама хотела провозгласить их и в ожидании всё сочиняла их. Они должны были разъяснить наше глав­ное знамя (какое? бьюсь об заклад, бедняжка так ничего и не сочинила), пе­рейти в виде корреспонденции в столичные газеты, умилить и очаровать выс­шее начальство, а затем разлететься по всем губерниям, возбуждая удивление и подражание. Но для тостов необходимо шампанское, а так как шампанское нельзя же пить натощак, то, само собою, необходим стал и завтрак. Потом, когда уже ее усилиями устроился комитет и приступили к делу серьезнее, то ей тотчас же и ясно было доказано, что если мечтать о пирах, то на гувернан­ток очень мало останется, даже и при богатейшем сборе. Вопрос представил таким образом два исхода: вальтасаровский пир и тосты[691], и рублей девяносто на гувернанток, или — осуществление значительного сбора при празднике, так сказать, только для формы. Комитет, впрочем, только хотел задать страху, сам же, конечно, придумал третье решение, примиряющее и благоразумное, то есть весьма порядочный праздник во всех отношениях, только без шам­панского, и таким образом в остатке сумма весьма приличная, гораздо боль­ше девяноста рублей. Но Юлия Михайловна не согласилась; ее характер пре­зирал мещанскую средину. Она тут же положила, что если первая мысль не­осуществима, то немедленно и всецело броситься в обратную крайность, то есть осуществить колоссальный сбор на зависть всем губерниям. «Должна же наконец понять публика, — заключила она свою пламенную комитетскую речь, — что достижение общечеловеческих целей несравненно возвышеннее минутных наслаждений телесных, что праздник в сущности есть только про­возглашение великой идеи, а потому должно удовольствоваться самым эконо­мическим, немецким балком, единственно для аллегории и если уж совсем без этого несносного бала обойтись невозможно!» — до того она вдруг вознена­видела его. Но ее наконец успокоили. Тогда-то, например, выдумали и пред­ложили «кадриль литературы» и прочие эстетические вещи, для замещения ими наслаждений телесных. Тогда же и Кармазинов окончательно согласился прочесть «Merci» (а до тех пор только томил и мямлил) и тем истребить даже самую идею еды в умах нашей невоздержной публики. Таким образом опять- таки бал становился великолепнейшим торжеством, хотя и не в том уже роде. А чтобы не уходить совсем в облака, решили, что в начале бала можно будет подать чаю с лимоном и кругленьким печением, потом оршад и лимонад, а под конец даже и мороженое, но и только. Для тех же, которые непременно все­гда и везде ощущают голод и, главное, жажду, — можно открыть в конце анфи­лады комнат особый буфет, которым и займется Прохорыч (главный клубный повар), и — впрочем, под строжайшим надзором комитета — будет подавать что угодно, но за особую плату, а для того нарочно объявить в дверях залы надписью, что буфет — вне программы. Но утром положили совсем не откры­вать буфета, чтобы не помешать чтению, несмотря на то что буфет назначал­ся за пять комнат до белой залы, в которой Кармазинов согласился прочесть «Merci». Любопытно, что этому событию, то есть чтению «Merci», кажется, придали в комитете слишком уже колоссальное значение, и даже самые пра­ктические люди. Что же до людей поэтических, то предводительша, например, объявила Кармазинову, что она после чтения велит тотчас же вделать в стену своей белой залы мраморную доску с золотою надписью, что такого-то числа и года, здесь, на сем месте, великий русский и европейский писатель, кладя перо, прочел «Merci» и таким образом в первый раз простился с русскою пу­бликой в лице представителей нашего города, и что эту надпись все уже про­чтут на бале, то есть всего только пять часов спустя после того, как будет про­читано «Merci». Я наверно знаю, что Кармазинов-то, главное, и потребовал, чтобы буфета утром не было, пока он будет читать, ни под каким видом, не­смотря на замечания иных комитетских, что это не совсем в наших нравах.

В таком положении были дела, когда в городе всё еще продолжали верить в вальтасаровский пир, то есть в буфет от комитета; верили до последнего часа. Даже барышни мечтали о множестве конфет и варенья и еще чего-то неслы­ханного. Все знали, что сбор осуществился богатейший, что ломится весь го­род, что едут из уездов и недостает билетов. Известно было тоже, что сверх по­ложенной цены состоялись и значительные пожертвования: Варвара Петров­на, например, заплатила за свой билет триста рублей и отдала на украшение залы все цветы из своей оранжереи. Предводительша (член комитета) дала дом и освещение; клуб — музыку и прислугу и на весь день уступил Прохо- рыча. Были и еще пожертвования, хотя и не столь крупные, так что даже при­ходила мысль сбавить первоначальную цену билета с трех рублей на два. Ко­митет действительно сперва опасался, что по три рубля не поедут барышни, и предлагал устроить как-нибудь билеты посемейные, а именно, чтобы каждое семейство платило за одну лишь барышню, а все остальные барышни, принад­лежащие к этой фамилии, хотя бы в числе десяти экземпляров, входили даром. Но все опасения оказались напрасными: напротив, барышни-то и явились. Даже самые беднейшие чиновники привезли своих девиц, и слишком ясно, не будь у них девиц, им самим и в мысль не пришло бы подписаться. Один ни­чтожнейший секретарь привез всех своих семерых дочерей, не считая, разуме­ется, супруги, и еще племянницу, и каждая из этих особ держала в руке вход­ной трехрублевый билет. Можно, однако, представить, какая была в городе ре­волюция! Взять уже то, что так как праздник был разделен на два отделения, то и костюмов дамских потребовалось по два на каждую — утренний для чте­ния и бальный для танцев. Многие из среднего класса, как оказалось потом, заложили к этому дню всё, даже семейное белье, даже простыни и чуть ли не тюфяки нашим жидам, которых, как нарочно, вот уже два года ужасно много укрепилось в нашем городе и наезжает чем дальше, тем больше. Почти все чи­новники забрали вперед жалованье, а иные помещики продали необходимый скот, и всё только чтобы привезти маркизами своих барышень и быть никого не хуже. Великолепие костюмов на сей раз было по нашему месту неслыхан­ное. Город еще за две недели был начинен семейными анекдотами, которые все тотчас же переносились ко двору Юлии Михайловны нашими зубоскала­ми. Стали ходить семейные карикатуры. Я сам видел в альбоме Юлии Михай­ловны несколько в этом роде рисунков. Обо всем этом стало слишком хорошо известно там, откуда выходили анекдоты; вот почему, мне кажется, и наросла такая ненависть в семействах к Юлии Михайловне в самое последнее время. Теперь все бранятся и, вспоминая, скрежещут зубами. Но ясно было еще за­ране, что не угоди тогда в чем-нибудь комитет, оплошай в чем-нибудь бал, и взрыв негодования будет неслыханный. Вот почему всяк про себя и ожидал скандала; а если уж так его ожидали, то как мог он не осуществиться?

Ровно в полдень загремел оркестр. Будучи в числе распорядителей, то есть в числе двенадцати «молодых людей с бантом», я сам своими глазами видел, как начался этот позорной памяти день. Началось с непомерной давки у вхо­да. Как это случилось, что всё оплошало с самого первого шагу, начиная с по­лиции? Я настоящую публику не виню: отцы семейств не только не теснились и никого не теснили, несмотря на чины свои, но, напротив, говорят, сконфу­зились еще на улице, видя необычайный по нашему городу напор толпы, ко­торая осаждала подъезд и рвалась на приступ, а не просто входила. Меж тем экипажи всё подъезжали и наконец запрудили улицу. Теперь, когда пишу, я имею твердые данные утверждать, что некоторые из мерзейшей сволочи на­шего города были просто проведены Лямшиным и Липутиным без билетов, а может быть, и еще кое-кем, состоявшими в распорядителях, как и я. По край­ней мере явились даже совсем неизвестные личности, съехавшиеся из уездов и еще откуда-то. Эти дикари, только лишь вступали в залу, тотчас же в одно слово (точно их подучили) осведомлялись, где буфет, и, узнав, что нет буфета, безо всякой политики и с необычною до сего времени у нас дерзостию начи­нали браниться. Правда, иные из них пришли пьяные. Некоторые были пора­жены, как дикие, великолепием залы предводительши, так как ничего подоб­ного никогда не видывали, и, входя, на минуту затихали и осматривались ра­зиня рот. Эта большая Белая зала, хотя и ветхой уже постройки, была в самом деле великолепна: огромных размеров, в два света, с расписанным по-старин­ному и отделанным под золото потолком, с хорами, с зеркальными простен­ками, с красною по белому драпировкою, с мраморными статуями (какими ни на есть, но всё же статуями), с старинною, тяжелою, наполеоновского времени мебелью, белою с золотом и обитою красным бархатом. В описываемый мо­мент в конце залы возвышалась высокая эстрада для имеющих читать литера­торов, а вся зала сплошь была уставлена, как партер театра, стульями с широ­кими проходами для публики. Но после первых минут удивления начинались самые бессмысленные вопросы и заявления. «Мы, может быть, еще и не хо­тим чтения. Мы деньги заплатили. Публика нагло обманута. Мы хозяева, а не Лембки!..» Одним словом, точно их для этого и впустили. Особенно вспо­минаю одно столкновение, в котором отличился вчерашний заезжий князек, бывший вчера утром у Юлии Михайловны, в стоячих воротничках и с видом деревянной куклы. Он тоже, по неотступной ее просьбе, согласился пришпи­лить к своему левому плечу бант и стать нашим товарищем-распорядителем. Оказалось, что эта немая восковая фигура на пружинах умела если не гово­рить, то в своем роде действовать. Когда к нему пристал один рябой колос­сальный отставной капитан, опираясь на целую кучку всякой толпившейся за ним сволочи: куда пройти в буфет? — он мигнул квартальному. Указание было немедленно выполнено: несмотря на брань пьяного капитана, его вытащили из залы. Меж тем начала наконец появляться и «настоящая» публика и тре­мя длинными нитями потянулась по трем проходам между стульями. Беспоря­дочный элемент стал утихать, но у публики, даже у самой «чистой», был недо­вольный и изумленный вид; иные же из дам просто были испуганы.

Наконец разместились; утихла и музыка. Стали сморкаться, осматривать­ся. Ожидали с слишком уже торжественным видом — что уже само по себе всегда дурной признак. Но «Лембок» еще не было. Шелки, бархаты, брилли­анты сияли и горели со всех сторон; по воздуху разнеслось благовоние. Муж­чины были при всех орденах, а старички так даже в мундирах. Явилась нако­нец и предводительша, вместе с Лизой. Никогда еще Лиза не была так ослепи­тельно прелестна, как в это утро и в таком пышном туалете. Волосы ее были убраны в локонах, глаза сверкали, на лице сияла улыбка. Она видимо произ­вела эффект; ее осматривали, про нее шептались. Говорили, что она ищет гла­зами Ставрогина, но ни Ставрогина, ни Варвары Петровны не было. Я не по­нял тогда выражения ее лица: почему столько счастья, радости, энергии, силы было в этом лице? Я припоминал вчерашний случай и становился в тупик. Но «Лембков», однако, всё еще не было. Это была уже ошибка. Я после узнал, что Юлия Михайловна до последней минуты ожидала Петра Степановича, без ко­торого в последнее время и ступить не могла, несмотря на то что никогда себе в этом не сознавалась. Замечу в скобках, что Петр Степанович накануне, в по­следнем комитетском заседании, отказался от распорядительского банта, чем очень ее огорчил, даже до слез. К удивлению, а потом и к чрезвычайному ее смущению (о чем объявляю вперед), он исчез на всё утро и на литературное чтение совсем не явился, так что до самого вечера его никто не встречал. Нако­нец публика начала обнаруживать явное нетерпение. На эстраде тоже никто не показывался. В задних рядах начали аплодировать, как в театре. Старики и ба­рыни хмурились: «Лембки», очевидно, уже слишком важничали. Даже в луч­шей части публики начался нелепый шепот о том, что праздника, пожалуй, и в самом деле не будет, что сам Лембке, пожалуй, и в самом деле так нездоров, и пр., и пр. Но, слава Богу, Лембке наконец явились: он вел ее под руку; я, при­знаюсь, и сам ужасно опасался за их появление. Но басни, стало быть, падали, и правда брала свое. Публика как будто отдохнула. Сам Лембке, казалось, был в полном здоровье, как, помню, заключили и все, потому что можно предста­вить, сколько на него обратилось взглядов. Замечу для характеристики, что и вообще очень мало было таких из нашего высшего общества, которые пред­полагали, что Лембке чем-нибудь таким нездоров; деяния же его находили со­вершенно нормальными и даже так, что вчерашнюю утрешнюю историю на площади приняли с одобрением. «Так-то бы и сначала, — говорили сановни­ки. — А то приедут филантропами, а кончат всё тем же, не замечая, что оно для самой филантропии необходимо», — так по крайней мере рассудили в клубе. Осуждали только, что он при этом погорячился. «Это надо бы хладнокров­нее, ну да человек внове», — говорили знатоки. С такою же жадностью все взоры обратились и к Юлии Михайловне. Конечно, никто не вправе требовать от меня как от рассказчика слишком точных подробностей касательно одно­го пункта: тут тайна, тут женщина; но я знаю только одно: ввечеру вчерашнего дня она вошла в кабинет Андрея Антоновича и пробыла с ним гораздо позже полуночи. Андрей Антонович был прощен и утешен. Супруги согласились во всем, всё было забыто, и когда, в конце объяснения, фон Лембке все-таки стал на колени, с ужасом вспоминая о главном заключительном эпизоде запрош­лой ночи, то прелестная ручка, а за нею и уста супруги заградили пламенные излияния покаянных речей рыцарски деликатного, но ослабленного умилени­ем человека. Все видели на лице ее счастье. Она шла с открытым видом и в ве­ликолепном костюме. Казалось, она была на верху желаний; праздник — цель и венец ее политики — был осуществлен. Проходя до своих мест, пред самою эстрадой, оба Лембке раскланивались и отвечали на поклоны. Они тотчас же были окружены. Предводительница встала им навстречу. Но тут случилось одно скверное недоразумение: оркестр ни с того ни с сего грянул туш, — не ка­кой-нибудь марш, а просто столовый туш, как у нас в клубе за столом, когда на официальном обеде пьют чье-нибудь здоровье. Я теперь знаю, что об этом по­старался Лямшин в своем качестве распорядителя, будто бы в честь входящих «Лембок». Конечно, он мог всегда отговориться тем, что сделал по глупости или по чрезмерной ревности. Увы, я еще не знал тогда, что они об отговор­ках уже не заботились и с сегодняшним днем всё заканчивали. Но тушем не кончилось: вместе с досадным недоумением и улыбками публики вдруг в кон­це залы и на хорах раздалось ура, тоже как бы в честь Лембке. Голосов было не­много, но, признаюсь, они продолжались некоторое время. Юлия Михайловна вспыхнула, глаза ее засверкали. Лембке остановился у своего места и, обернув­шись в сторону кричавших, величественно и строго оглядывал залу. Его по­скорее посадили. Я опять со страхом приметил на его лице ту опасную улыбку, с которою он стоял вчера поутру в гостиной своей супруги и смотрел на Сте­пана Трофимовича, прежде чем к нему подошел. Мне показалось, что и теперь в его лице какое-то зловещее выражение и, что хуже всего, несколько комиче­ское, — выражение существа, приносящего, так и быть, себя в жертву, чтобы только угодить высшим целям своей супруги. Юлия Михайловна наскоро по­манила меня к себе и прошептала, чтоб я бежал к Кармазинову и умолял его начинать. И вот, только что я успел повернуться, произошла другая мерзость, но только гораздо сквернее первой. На эстраде, на пустой эстраде, куда до сей минуты обращались все взоры и все ожидания и где только и видели неболь­шой стол, пред ним стул, а на столе стакан воды на серебряном подносике, — на пустой эстраде вдруг мелькнула колоссальная фигура капитана Лебядкина во фраке и в белом галстуке. Я так был поражен, что не поверил глазам сво­им. Капитан, казалось, сконфузился и приостановился в углублении эстрады. Вдруг в публике послышался крик: «Лебядкин! ты?» Глупая красная рожа ка­питана (он был совершенно пьян) при этом оклике раздвинулась широкою ту­пою улыбкой. Он поднял руку, потер ею лоб, тряхнул своею мохнатою головой и, как будто решившись на всё, шагнул два шага вперед и — вдруг фыркнул сме­хом, не громким, но заливчатым, длинным, счастливым, от которого заколыха­лась вся его дебелая масса и съежились глазки. При этом виде чуть не полови­на публики засмеялась, двадцать человек зааплодировали. Публика серьезная мрачно переглядывалась; всё, однако, продолжалось не более полуминуты. На эстраду вдруг взбежали Липутин с своим распорядительским бантом и двое слуг; они осторожно подхватили капитана под руки, а Липутин что-то пошеп­тал ему. Капитан нахмурился, пробормотал: «А ну, коли так», махнул рукой, повернул к публике свою огромную спину и скрылся с провожатыми. Но мгно­вение спустя Липутин опять вскочил на эстраду. На губах его была самая слад­чайшая из всегдашних его улыбок, обыкновенно напоминающих уксус с саха­ром, а в руках листок почтовой бумаги. Мелкими, но частыми шагами подошел он к переднему краю эстрады.

— Господа, — обратился он к публике, — по недосмотру произошло ко­мическое недоразумение, которое и устранено; но я с надеждою взял на себя поручение и глубокую, самую почтительную просьбу одного из местных здеш­них наших стихотворцев. Проникнутый гуманною и высокою целью. не­смотря на свой вид. тою самою целью, которая соединила нас всех. отереть слезы бедных образованных девушек нашей губернии. этот господин, то есть я хочу сказать этот здешний поэт. при желании сохранить инкогнито. очень желал бы видеть свое стихотворение прочитанным пред началом бала. то есть я хотел сказать — чтения. Хотя это стихотворение не в программе и не входит. потому что полчаса, как доставлено. но нам (кому нам? Я слово в слово привожу эту отрывистую и сбивчивую речь) показалось, что по замеча­тельной наивности чувства, соединенного с замечательною тоже веселостью, стихотворение могло бы быть прочитано, то есть не как нечто серьезное, а как нечто подходящее к торжеству. Одним словом, к идее. Тем более что не­сколько строк. и хотел просить разрешения благосклоннейшей публики.

Читайте! — рявкнул голос в конце залы.

Так читать-с?

Читайте, читайте! — раздалось много голосов.

Я прочту-с, с позволения публики, — покривился опять Липутин всё с тою же сахарною улыбкой. Он все-таки как бы не решался, и мне даже пока­залось, что он в волнении. При всей дерзости этих людей все-таки иногда они спотыкаются. Впрочем, семинарист не споткнулся бы, а Липутин всё же при­надлежал к обществу прежнему.

Я предупреждаю, то есть имею честь предупредить, что это все-таки не то чтоб ода, как писались прежде на праздники, а это почти, так сказать, шут­ка, но при несомненном чувстве, соединенном с игривою веселостью и, так сказать, при самореальнейшей правде.

Читай, читай!

Он развернул бумажку. Разумеется, его никто не успел остановить. К тому же он являлся с своим распорядительским бантом. Звонким голосом он про­декламировал:

Отечественной гувернантке здешних мест от поэта с праздника.

Здравствуй, здравствуй, гувернантка! Веселись и торжествуй, Ретроградка иль жорж-зандка[692], Всё равно теперь ликуй!

Да это Лебядкина! Лебядкина и есть! — отозвалось несколько голосов. Раздался смех и даже аплодисмент, хотя и немногочисленный.

Учишь ты детей сопливых По-французски букварю И подмигивать готова, Чтобы взял, хоть понмарю!² — Ура! ура!

Но в наш век реформ великих Не возьмет и пономарь: Надо, барышня, «толиких», Или снова за букварь[693].

— Именно, именно, вот это реализм, без «толиких» ни шагу!

Но теперь, когда, пируя, Мы собрали капитал, И приданое, танцуя, Шлем тебе из этих зал, —

Ретроградка иль жорж-зандка, Всё равно теперь ликуй! Ты с приданым, гувернантка, Плюй на всё и торжествуй!

Признаюсь, я не верил ушам своим. Тут была такая явная наглость, что возможности не было извинить Липутина даже глупостью. А Липутин уж как был не глуп. Намерение было ясное, для меня по крайней мере: как будто то­ропились беспорядком. Некоторые стихи этого идиотского стихотворения, например самый последний, были такого рода, что никакая глупость не могла бы его допустить. Липутин, кажется, и сам почувствовал, что слишком много взял на себя: совершив свой подвиг, он так опешил от собственной дерзости, что даже не уходил с эстрады и стоял, как будто желая что-то еще прибавить. Он, верно, предполагал, что выйдет как-нибудь в другом роде; но даже кучка безобразников, аплодировавшая во время выходки, вдруг замолкла, тоже как бы опешившая. Глупее всего, что многие из них приняли всю выходку пате­тически, то есть вовсе не за пасквиль, а действительно за реальную правду на­счет гувернантки, за стишки с направлением. Но излишняя развязность сти­хов поразила наконец и их. Что же до всей публики, то вся зала не только была скандализована, но видимо обиделась. Я не ошибаюсь, передавая впечатле­ние. Юлия Михайловна говорила потом, что еще мгновение, и она бы упала в обморок. Один из самых наипочтеннейших старичков поднял свою старушку, и оба вышли из залы под провожавшими их тревожными взглядами публики. Кто знает, может быть, пример увлек бы и еще некоторых, если бы в ту мину­ту не явился на эстраду сам Кармазинов, во фраке и в белом галстуке и с тетра­дью в руке. Юлия Михайловна обратила на него восторженный взгляд, как на избавителя. Но я уже был за кулисами; мне надо было Липутина.

Это вы нарочно! — проговорил я, хватая его в негодовании за руку.

Я, ей-Богу, никак не думал, — скорчился он, тотчас же начиная лгать и прикидываться несчастным, — стишки только что сейчас принесли, я и поду­мал, что как веселая шутка.

Вовсе вы этого не подумали. Неужто вы находите эту бездарную дрянь веселою шуткой?

Да-с, нахожу-с.

Вы просто лжете, и вовсе вам не сейчас принесли. Вы сами это сочини­ли с Лебядкиным вместе, может быть еще вчера, для скандалу. Последний стих непременно ваш, про пономаря тоже. Почему он вышел во фраке? Значит, вы его и читать готовили, если б он не напился пьян?

Липутин холодно и язвительно посмотрел на меня.

Вам-то что за дело? — спросил он вдруг с странным спокойствием.

Как что? Вы тоже носите этот бант. Где Петр Степанович?

Не знаю; здесь где-нибудь; а что?

А то, что я теперь вижу насквозь. Это просто заговор против Юлии Ми­хайловны, чтоб оскандалить день.

Липутин опять искоса посмотрел на меня.

Да вам-то что? — ухмыльнулся он, пожал плечами и отошел в сторону.

Меня как бы обдало. Все мои подозрения оправдывались. А я-то еще наде­ялся, что ошибаюсь! Что мне было делать? Я было думал посоветоваться со Сте­паном Трофимовичем, но тот стоял пред зеркалом, примеривал разные улыб­ки и беспрерывно справлялся с бумажкой, на которой у него были сделаны от­метки. Ему сейчас после Кармазинова следовало выходить, и разговаривать со мною он уже был не в состоянии. Бежать к Юлии Михайловне? Но к той было рано: той надо было гораздо покрепче урок, чтоб исцелить ее от убеждения в «окруженности» и во всеобщей к ней «фанатической преданности». Она бы мне не поверила и сочла духовидцем[694]. Да и чем она могла помочь? «Э, — по­думал я, — да ведь и в самом деле мне-то что за дело, сниму бант и уйду домой, когда начнется». Я так и произнес «когда начнется», я это помню.

Но надо было идти слушать Кармазинова. Оглянувшись в последний раз за кулисами, я заметил, что тут шныряет-таки довольно постороннего народа и даже женщин, выходят и уходят. Эти «за кулисы» было довольно узкое про­странство, отгороженное от публики наглухо занавесью и сообщавшееся сза­ди через коридор с другими комнатами. Тут наши читавшие ожидали своей очереди. Но меня особенно поразил в это мгновение следующий после Степа­на Трофимовича лектор. Это был тоже какой-то вроде профессора (я и теперь не знаю в точности, кто он такой), удалившийся добровольно из какого-то за­ведения после какой-то студенческой истории[695] и заехавший зачем-то в наш го­род всего только несколько дней назад. Его тоже рекомендовали Юлии Ми­хайловне, и она приняла его с благоговением. Я знаю теперь, что он был у ней всего только на одном вечере до чтения, весь тот вечер промолчал, двусмыс­ленно улыбался шуткам и тону компании, окружавшей Юлию Михайловну, и на всех произвел впечатление неприятное надменным и в то же время до пу­гливости обидчивым своим видом. Это сама Юлия Михайловна его завербо­вала читать. Теперь он ходил из угла в угол и тоже, как и Степан Трофимович, шептал про себя, но смотрел в землю, а не в зеркало. Улыбок не примерял, хотя часто и плотоядно улыбался. Ясно, что и с ним тоже нельзя было говорить. Ро­стом он был мал, лет сорока на вид, лысый и плешивый, с седоватою бородкой, одет прилично. Но всего интереснее было, что он с каждым поворотом поды­мал вверх свой правый кулак, мотал им в воздухе над головою и вдруг опускал его вниз, как будто разбивая в прах какого-то сопротивника. Этот фокус про­делывал он поминутно. Мне стало жутко. Поскорее побежал я слушать Кар- мазинова.

III

В зале опять носилось что-то неладное. Объявляю заранее: я преклоня­юсь пред величием гения; но к чему же эти господа наши гении в конце своих славных лет поступают иногда совершенно как маленькие мальчики? Ну что же в том, что он Кармазинов и вышел с осанкою пятерых камергеров? Разве можно продержать на одной статье такую публику, как наша, целый час? Вооб­ще я сделал замечание, что будь разгений, но в публичном легком литератур­ном чтении нельзя занимать собою публику более двадцати минут безнаказан­но. Правда, выход великого гения встречен был до крайности почтительно. Даже самые строгие старички изъявили одобрение и любопытство, а дамы так даже некоторый восторг. Аплодисмент, однако, был коротенький, и как-то не­дружный, сбившийся. Зато в задних рядах ни единой выходки, до самого того мгновения, когда господин Кармазинов заговорил, да и тут почти ничего не вышло особенно дурного, а так, как будто недоразумение. Я уже прежде упо­минал, что у него был слишком крикливый голос, несколько даже женствен- ный[696], и притом с настоящим благородным дворянским присюсюкиванием. Только лишь произнес он несколько слов, вдруг кто-то громко позволил себе засмеяться, — вероятно, какой-нибудь неопытный дурачок, не видавший еще ничего светского, и притом при врожденной смешливости. Но демонстрации не было ни малейшей; напротив, дураку же и зашикали, и он уничтожился. Но вот господин Кармазинов, жеманясь и тонируя, объявляет, что он «снача­ла ни за что не соглашался читать» (очень надо было объявлять!). «Есть, де­скать, такие строки, которые до того выпеваются из сердца, что и сказать нель­зя[697], так что этакую святыню никак нельзя нести в публику»[698] (ну так зачем же понес?); «но так как его упросили, то он и понес, и так как, сверх того, он кла­дет перо навеки[699] и поклялся более ни за что не писать, то уж так и быть, напи­сал эту последнюю вещь; и так как он поклялся ни за что и ничего никогда не читать в публике, то уж так и быть, прочтет эту последнюю статью публике» и т. д., и т. д. — всё в этом роде.

Но всё бы это ничего, и кто не знает авторских предисловий? Хотя замечу, при малой образованности нашей публики и при раздражительности задних

Правда, выход великого гения встречен был до крайности почти­тельно. Даже самые строгие старички изъявили одобрение и любопыт­ство, а дамы так даже некоторый восторг.

рядов это всё могло повлиять. Ну не лучше ли было бы прочитать маленькую повесть, крошечный рассказик в том роде, как он прежде писывал, — то есть хоть обточенно и жеманно, но иногда с остроумием? Этим было бы всё спасено. Нет-с, не тут-то было! Началась рацея! Боже, чего тут не было! Положительно скажу, что даже столичная публика доведена была бы до столбняка, не только наша. Представьте себе почти два печатных листа самой жеманной и бесполез­ной болтовни; этот господин вдобавок читал еще как-то свысока, пригорюнясь, точно из милости, так что выходило даже с обидой для нашей публики. Тема. Но кто ее мог разобрать, эту тему?[700] Это был какой-то отчет о каких-то впечат­лениях, о каких-то воспоминаниях[701]. Но чего? Но об чем? Как ни хмурились наши губернские лбы целую половину чтения, ничего не могли одолеть, так что вторую половину прослушали лишь из учтивости. Правда, много говорилось о любви, о любви гения к какой-то особе, но, признаюсь, это вышло несколько не­ловко. К небольшой толстенькой фигурке гениального писателя как-то не шло бы рассказывать, на мой взгляд, о своем первом поцелуе.[702] И, что опять-таки обидно, эти поцелуи происходили как-то не так, как у всего человечества. Тут непременно кругом растет дрок (непременно дрок или какая-нибудь такая тра­ва, о которой надобно справляться в ботанике). При этом на небе непременно какой-то фиолетовый оттенок, которого, конечно, никто никогда не примечал из смертных, то есть и все видели, но не умели приметить, а «вот, дескать, я по­глядел и описываю вам, дуракам, как самую обыкновенную вещь». Дерево, под которым уселась интересная пара, непременно какого-нибудь оранжевого цве­та. Сидят они где-то в Германии. Вдруг они видят Помпея или Кассия накануне сражения[703], и обоих пронизывает холод восторга. Какая-то русалка запищала в кустах. Глюк заиграл в тростнике на скрипке. Пиеса, которую он играл, названа en toutes lettres[704], но никому не известна, так что об ней надо справляться в му­зыкальном словаре. Меж тем заклубился туман, так заклубился, так заклубился, что более похож был на миллион подушек, чем на туман. И вдруг всё исчезает, и великий гений переправляется зимой в оттепель через Волгу. Две с полови­ною страницы переправы[705], но все-таки попадает в прорубь. Гений тонет, — вы думаете, утонул? И не думал; это всё для того, что когда он уже совсем утопал и захлебывался, то пред ним мелькнула льдинка, крошечная льдинка с горошин­ку, но чистая и прозрачная, «как замороженная слеза», и в этой льдинке от­разилась Германия или, лучше сказать, небо Германии, и радужною игрой сво­ею отражение напомнило ему ту самую слезу, которая, «помнишь, скатилась из глаз твоих, когда мы сидели под изумрудным деревом и ты воскликнула ра­достно: „Нет преступления!" „Да, — сказал я сквозь слезы, — но коли так, то ведь нет и праведников"[706]. Мы зарыдали и расстались навеки». — Она куда-то на берег моря, он в какие-то пещеры; и вот он спускается, спускается, три года спускается в Москве под Сухаревою башней, и вдруг в самых недрах земли, в пещере находит лампадку, а пред лампадкой схимника. Схимник молится. Ге­ний приникает к крошечному решетчатому оконцу[707] и вдруг слышит вздох. Вы думаете, это схимник вздохнул? Очень ему надо вашего схимника! Нет-с, про­сто-запросто этот вздох «напомнил ему ее первый вздох, тридцать семь лет на­зад», когда, «помнишь, в Германии, мы сидели под агатовым деревом, и ты ска­зала мне: „К чему любить? Смотри, кругом растет вохра, и я люблю, но переста­нет расти вохра, и я разлюблю"». Тут опять заклубился туман, явился Гофман[708], просвистала из Шопена русалка[709], и вдруг из тумана, в лавровом венке, над кров­лями Рима появился Анк Марций[710]. «Озноб восторга охватил наши спины, и мы расстались навеки» и т. д., и т. д. Одним словом, я, может, и не так передаю и передать не умею, но смысл болтовни был именно в этом роде. И наконец, что за позорная страсть у наших великих умов к каламбурам в высшем смысле! Ве­ликий европейский философ, великий ученый, изобретатель, труженик, муче­ник — все эти труждающиеся и обремененные[711] для нашего русского великого гения решительно вроде поваров у него на кухне. Он барин, а они являются к нему с колпаками в руках и ждут приказаний. Правда, он надменно усмехается и над Россией, и ничего нет приятнее ему, как объявить банкротство России во всех отношениях пред великими умами Европы, но что касается его самого, — нет-с, он уже над этими великими умами Европы возвысился; все они лишь ма­териал для его каламбуров. Он берет чужую идею, приплетает к ней ее антитез, и каламбур готов. Есть преступление, нет преступления; правды нет, праведни­ков нет; атеизм, дарвинизм, московские колокола. Но увы, он уже не верит в московские колокола; Рим, лавры. но он даже не верит в лавры. Тут казенный припадок байроновской тоски, гримаса из Гейне, что-нибудь из Печорина, — и пошла, и пошла, засвистала машина. «А впрочем, похвалите, похвалите, я ведь это ужасно люблю; я ведь это только так говорю, что кладу перо; подожди­те, я еще вам триста раз надоем, читать устанете.»

Разумеется, кончилось не так ладно; но то худо, что с него-то и началось. Давно уже началось шарканье, сморканье, кашель и всё то, что бывает, когда на литературном чтении литератор, кто бы он ни был, держит публику более двад­цати минут. Но гениальный писатель ничего этого не замечал. Он продолжал сюсюкать и мямлить, знать не зная публики, так что все стали приходить в не­доумение. Как вдруг в задних рядах послышался одинокий, но громкий голос:

Господи, какой вздор!

Это выскочило невольно и, я уверен, безо всякой демонстрации. Просто устал человек. Но господин Кармазинов приостановился, насмешливо погля­дел на публику и вдруг просюсюкал с осанкою уязвленного камергера:

Я, кажется, вам, господа, надоел порядочно?

Вот в том-то и вина его, что он первый заговорил; ибо, вызывая таким образом на ответ, тем самым дал возможность всякой сволочи тоже загово­рить и, так сказать, даже законно, тогда как если б удержался, то посморка­лись-посморкались бы, и сошло бы как-нибудь. Может быть, он ждал апло- дисмента в ответ на свой вопрос; но аплодисмента не раздалось; напротив, все как будто испугались, съежились и притихли.

Вы вовсе никогда не видали Анк Марция, это всё слог, — раздался вдруг один раздраженный, даже как бы наболевший голос.

Именно, — подхватил сейчас же другой голос, — нынче нет привиде­ний, а естественные науки. Справьтесь с естественными науками.

Господа, я менее всего ожидал таких возражений, — ужасно удивился Кармазинов. Великий гений совсем отвык в Карлсруэ от отечества.

В наш век стыдно читать, что мир стоит на трех рыбах[712], — протреща­ла вдруг одна девица. — Вы, Кармазинов, не могли спускаться в пещеры к пу­стыннику. Да и кто говорит теперь про пустынников?

Господа, всего более удивляет меня, что это так серьезно. Впрочем. впро­чем, вы совершенно правы. Никто более меня не уважает реальную правду.

Он хоть и улыбался иронически, но сильно был поражен. Лицо его так и выражало: «Я ведь не такой, как вы думаете, я ведь за вас, только хвалите меня, хвалите больше, как можно больше, я это ужасно люблю.»

Господа, — прокричал он наконец, уже совсем уязвленный, — я вижу, что моя бедная поэмка не туда попала. Да и сам я, кажется, не туда попал.

Метил в ворону, а попал в корову[713], — крикнул во всё горло какой-то ду­рак, должно быть пьяный, и на него, уж конечно, не надо бы обращать внима­ния. Правда, раздался непочтительный смех.

В корову, говорите вы? — тотчас же подхватил Кармазинов. Голос его становился всё крикливее. — Насчет ворон и коров я позволю себе, господа, удержаться. Я слишком уважаю даже всякую публику, чтобы позволить себе сравнения, хотя бы и невинные; но я думал.

Однако вы, милостивый государь, не очень бы. — прокричал кто-то из задних рядов.

Но я полагал, что, кладя перо и прощаясь с читателем, буду выслушан.

Нет, нет, мы желаем слушать, желаем, — раздалось несколько осмелив­шихся наконец голосов из первого ряда.

Читайте, читайте! — подхватило несколько восторженных дамских го­лосов, и наконец-то прорвался аплодисмент, правда мелкий, жиденький. Кар­мазинов криво улыбнулся и привстал с места.

Поверьте, Кармазинов, что все считают даже за честь. — не удержа­лась даже сама предводительша.

Господин Кармазинов, — раздался вдруг один свежий юный голос из глубины залы. Это был голос очень молоденького учителя уездного училища, прекрасного молодого человека, тихого и благородного, у нас недавнего еще гостя. Он даже привстал с места. — Господин Кармазинов, если б я имел сча­стие так полюбить, как вы нам описали, то, право, я не поместил бы про мою любовь в статью, назначенную для публичного чтения.

Он даже весь покраснел.

Господа, — прокричал Кармазинов, — я кончил. Я опускаю конец и удаляюсь. Но позвольте мне прочесть только шесть заключительных строк.

«Да, друг читатель, прощай! — начал он тотчас же по рукописи и уже не садясь в кресла. — Прощай, читатель; даже не очень настаиваю на том, что­бы мы расстались друзьями: к чему в самом деле тебя беспокоить? Даже бра­ни, о, брани меня, сколько хочешь, если тебе это доставит какое-нибудь удо­вольствие. Но лучше всего, если бы мы забыли друг друга навеки. И если бы все вы, читатели, стали вдруг настолько добры, что, стоя на коленях, начали упрашивать со слезами: „Пиши, о, пиши для нас, Кармазинов, — для отече­ства, для потомства, для лавровых венков", то и тогда бы я вам ответил, разу­меется поблагодарив со всею учтивостью: „Нет уж, довольно мы повозились друг с другом, милые соотечественники, merci! Пора нам в разные стороны! Merci, merci, merci"»[714].

Кармазинов церемонно поклонился и весь красный, как будто его свари­ли, отправился за кулисы.

И вовсе никто не будет стоять на коленях; дикая фантазия.

Экое ведь самолюбие!

Это только юмор, — поправил было кто-то потолковее.

Нет, уж избавьте от вашего юмора.

Однако ведь это дерзость, господа.

По крайней мере теперь-то хоть кончил.

Эк скуки натащили!

Но все эти невежественные возгласы задних рядов (не одних, впрочем, задних) были заглушены аплодисментом другой части публики. Вызывали Кармазинова. Несколько дам, имея во главе Юлию Михайловну и предводи­тельшу, столпились у эстрады. В руках Юлии Михайловны явился роскошный лавровый венок, на белой бархатной подушке, в другом венке из живых роз.

Лавры! — произнес Кармазинов с тонкою и несколько язвительною ус­мешкой. — Я, конечно, тронут и принимаю этот заготовленный заранее, но еще не успевший увянуть венок с живым чувством; но уверяю вас, mesdames, я настолько вдруг сделался реалистом, что считаю в наш век лавры гораздо уместнее в руках искусного повара, чем в моих.

Да повара-то полезнее, — прокричал тот самый семинарист[715], который был в «заседании» у Виргинского. Порядок несколько нарушился. Из мно­гих рядов повскочили, чтобы видеть церемонию с лавровым венком.

Я за повара теперь еще три целковых придам, — громко подхватил дру­гой голос, слишком даже громко, громко с настойчивостью.

И я.

И я.

Да неужели здесь нет буфета?

Господа, это просто обман.

Впрочем, надо признаться, что все эти разнузданные господа еще сильно боялись наших сановников, да и пристава, бывшего в зале. Кое-как, минут в десять, все опять разместились, но прежнего порядка уже не восстановлялось. И вот в этот-то начинающийся хаос и попал бедный Степан Трофимович.

IV

Я, однако, сбегал к нему еще раз за кулисы и успел предупредить, вне себя, что, по моему мнению, всё лопнуло и что лучше ему вовсе не выходить, а сей­час же уехать домой, отговорившись хоть холериной, а я бы тоже скинул бант и с ним отправился. Он в это мгновение проходил уже на эстраду, вдруг остано­вился, оглядел меня высокомерно с головы до ног и торжественно произнес:

Почему же вы считаете меня, милостивый государь, способным на по­добную низость?

Я отступил. Я убежден был как дважды два, что без катастрофы он отту­да не выйдет. Между тем как я стоял в полном унынии, предо мною мелькнула опять фигура приезжего профессора, которому очередь была выходить после Степана Трофимовича и который давеча всё поднимал вверх и опускал со все­го размаху кулак. Он всё еще так же расхаживал взад и вперед, углубившись в себя и бормоча что-то себе под нос с ехидною, но торжествующею улыбкой. Я как-то почти без намерения (дернуло же меня и тут) подошел и к нему.

Знаете, — сказал я, — по многим примерам, если читающий держит публику более двадцати минут, то она уже не слушает. Полчаса никакая даже знаменитость не продержится.

Он вдруг остановился и даже как бы весь затрясся от обиды. Необъятное высокомерие выразилось в его лице.

Не беспокойтесь, — пробормотал он презрительно и прошел мимо. В эту минуту раздался в зале голос Степана Трофимовича.

«Э, чтобы вас всех!» — подумал я и побежал в залу.

Степан Трофимович уселся в кресла, еще среди остававшегося беспорядка. В передних рядах его, видимо, встретили нерасположенные взгляды. (В клубе его в последнее время как-то перестали любить и гораздо меньше прежнего уважали.) Впрочем, и то уж было хорошо, что не шикали. Странная была у меня идея еще со вчерашнего дня: мне всё казалось, что его тотчас же освищут, лишь только он покажется. А между тем его не сейчас даже и приметили за некоторым оставав­шимся беспорядком. И на что мог надеяться этот человек, если уж с Кармазино­вым так поступили? Он был бледен; десять лет не являлся он пред публикой. По волнению и по всему, слишком мне в нем знакомому, для меня ясно было, что и сам он смотрит на теперешнее появление свое на эстраде как на решение судь­бы своей или вроде того. Вот этого-то я и боялся. Дорог мне был этот человек. И что же сталось со мной, когда он отверз уста и я услышал его первую фразу!

Господа! — произнес он вдруг, как бы решившись на всё и в то же вре­мя почти срывавшимся голосом. — Господа! Еще сегодня утром лежала предо мною одна из недавно разбросанных здесь беззаконных бумажек, и я в сотый раз задавал себе вопрос: «В чем ее тайна?»

Вся зала разом притихла, все взгляды обратились к нему, иные с испугом. Нечего сказать, умел заинтересовать с первого слова. Даже из-за кулис выста­вились головы; Липутин и Лямшин с жадностию прислушивались. Юлия Ми­хайловна опять замахала мне рукой:

Остановите, во что бы ни стало остановите! — прошептала она в тре­воге. Я только пожал плечами; разве можно было остановить человека решив­шегося?. Увы, я понял Степана Трофимовича.

Эге, о прокламациях! — зашептали в публике; вся зала шевельнулась.

Господа, я разрешил всю тайну. Вся тайна их эффекта — в их глупости! (Глаза его засверкали.) — Да, господа, будь это глупость умышленная, подде­ланная из расчета, — о, это было бы даже гениально! Но надо отдать им пол­ную справедливость: они ничего не подделали. Это самая обнаженная, самая простодушная, самая коротенькая глупость, — c'est la betise dans son essence la plus pure, quelque chose comme un simple chimique[716]. Будь это хоть каплю ум­нее высказано, и всяк увидал бы тотчас всю нищету этой коротенькой глупо­сти. Но теперь все останавливаются в недоумении: никто не верит, чтоб это было так первоначально глупо. «Не может быть, чтоб тут ничего больше не было», — говорит себе всякий и ищет секрета, видит тайну, хочет прочесть между строчками — эффект достигнут! О, никогда еще глупость не получала такой торжественной награды, несмотря на то что так часто ее заслуживала. Ибо, en parenthese[717], глупость, как и высочайший гений, одинаково полезны в судьбах человечества.

Каламбуры сороковых годов! — послышался чей-то, весьма, впрочем, скромный, голос, но вслед за ним всё точно сорвалось; зашумели и загалдели.

Господа, ура! Я предлагаю тост за глупость! — прокричал Степан Тро­фимович, уже в совершенном исступлении, бравируя залу.

Я подбежал к нему как бы под предлогом налить ему воды.

Степан Трофимович, бросьте, Юлия Михайловна умоляет.

Нет, бросьте вы меня, праздный молодой человек! — накинулся он на меня во весь голос. Я убежал. — Messieurs![718] — продолжал он, — к чему волне­ние, к чему крики негодования, которые слышу? Я пришел с оливною ветвию[719]. Я принес последнее слово, ибо в этом деле обладаю последним словом, — и мы помиримся.

Долой! — кричали одни.

Тише, дайте сказать, дайте высказаться, — вопила другая часть. Осо­бенно волновался юный учитель, который, раз осмелившись заговорить, как будто уже не мог остановиться.

Messieurs, последнее слово этого дела — есть всепрощение. Я, отжив­ший старик, я объявляю торжественно, что дух жизни веет по-прежнему и жи­вая сила не иссякла в молодом поколении. Энтузиазм современной юности так же чист и светел, как и наших времен. Произошло лишь одно: перемеще­ние целей, замещение одной красоты другою! Все недоумение лишь в том, что прекраснее: Шекспир или сапоги[720], Рафаэль или петролей?⁴

Это донос? — ворчали одни.

Компрометирующие вопросы!

Agent-provocateur![721]

А я объявляю, — в последней степени азарта провизжал Степан Тро­фимович, — а я объявляю, что Шекспир и Рафаэль — выше освобождения крестьян, выше народности, выше социализма, выше юного поколения, выше химии, выше почти всего человечества, ибо они уже плод, настоящий плод всего человечества и, может быть, высший плод, какой только может быть![722]Форма красоты уже достигнутая, без достижения которой я, может, и жить- то не соглашусь. О Боже! — всплеснул он руками, — десять лет назад я точ­но так же кричал в Петербурге, с эстрады, точно то же и теми словами, и точно так же они не понимали ничего, смеялись и шикали, как теперь; коротенькие люди, чего вам недостает, чтобы понять? Да знаете ли, знаете ли вы, что без англичанина еще можно прожить человечеству, без Германии можно, без рус­ского человека слишком возможно, без науки можно, без хлеба можно, без од­ной только красоты невозможно, ибо совсем нечего будет делать на свете! Вся тайна тут, вся история тут! Сама наука не простоит минуты без красоты, — знаете ли вы про это, смеющиеся, — обратится в хамство, гвоздя не выдума­ете!.. Не уступлю! — нелепо прокричал он в заключение и стукнул изо всей силы по столу кулаком.

Но покамест он визжал без толку и без порядку, нарушался порядок и в зале. Многие повскочили с мест, иные хлынули вперед, ближе к эстраде. Вооб­ще всё это произошло гораздо быстрее, чем я описываю, и мер не успели при­нять. Может, тоже и не хотели.

Хорошо вам на всем на готовом, баловники! — проревел у самой эстра­ды тот же семинарист, с удовольствием скаля зубы на Степана Трофимовича. Тот заметил и подскочил к самому краю:

Не я ли, не я ли сейчас объявил, что энтузиазм в молодом поколении так же чист и светел, как был, и что оно погибает, ошибаясь лишь в формах прекрасного! Мало вам? И если взять, что провозгласил это убитый, оскор­бленный отец, то неужели, — о коротенькие, — неужели можно стать выше в беспристрастии и спокойствии взгляда?.. Неблагодарные. несправедливые. для чего, для чего вы не хотите мириться!..

И он вдруг зарыдал истерически. Он утирал пальцами текущие слезы. Плечи и грудь его сотрясались от рыданий. Он забыл всё на свете.

Решительный испуг охватил публику, почти все встали с мест. Быстро вскочила и Юлия Михайловна, схватив под руку супруга и подымая его с кре­сел. Скандал выходил непомерный.

Степан Трофимович! — радостно проревел семинарист. — Здесь в го­роде и в окрестностях бродит теперь Федька Каторжный, беглый с каторги. Он грабит и недавно еще совершил новое убийство. Позвольте спросить; если б вы его пятнадцать лет назад не отдали в рекруты в уплату за карточный долг, то есть попросту не проиграли в картишки, скажите, попал бы он в каторгу? резал бы людей, как теперь, в борьбе за существование?[723] Что скажете, господин эстетик?

Я отказываюсь описывать последовавшую сцену. Во-первых, раздался не­истовый аплодисмент. Аплодировали не все, какая-нибудь пятая доля залы, но аплодировали неистово. Вся остальная публика хлынула к выходу, но так как аплодировавшая часть публики всё теснилась вперед к эстраде, то и про­изошло всеобщее замешательство. Дамы вскрикивали, некоторые девицы за­плакали и просились домой. Лембке, стоя у своего места, дико и часто ози­рался кругом. Юлия Михайловна совсем потерялась — в первый раз во время своего у нас поприща. Что же до Степана Трофимовича, то в первое мгно­вение он, казалось, буквально был раздавлен словами семинариста; но вдруг поднял обе руки, как бы распростирая их над публикой, и завопил:

Отрясаю прах ног моих и проклинаю.[724] Конец. конец.

И, повернувшись, он побежал за кулисы, махая и грозя руками.

Он оскорбил общество!.. Верховенского! — заревели неистовые. Хоте­ли даже броситься за ним в погоню. Унять было невозможно, по крайней мере в ту минуту, и — вдруг окончательная катастрофа как бомба разразилась над собранием и треснула среди его: третий чтец, тот маньяк, который всё махал кулаком за кулисами, вдруг выбежал на сцену.

Вид его был совсем сумасшедший. С широкою, торжествующею улыбкой, полной безмерной самоуверенности, осматривал он взволнованную залу и, казалось, сам был рад беспорядку. Его нимало не смущало, что ему придется читать в такой суматохе, напротив, видимо радовало. Это было так очевидно, что сразу обратило на себя внимание.

Это еще что? — раздались вопросы, — это еще кто? Тс! что он хочет сказать?

Господа! — закричал изо всей силы маньяк, стоя у самого края эстра­ды и почти таким же визгливо-женственным голосом, как и Кармазинов, но только без дворянского присюсюкивания. — Господа! Двадцать лет назад, на­кануне войны с пол-Европой, Россия стояла идеалом в глазах всех статских и тайных советников. Литература служила в цензуре[725]; в университетах препода­валась шагистика; войско обратилось в балет[726], а народ платил подати и мол­чал под кнутом крепостного права. Патриотизм обратился в дранье взяток с живого и с мертвого. Не бравшие взяток считались бунтовщиками, ибо нару­шали гармонию. Березовые рощи истреблялись на помощь порядку[727]. Европа трепетала. Но никогда Россия, во всю бестолковую тысячу лет своей жизни, не доходила до такого позора.[728]

Он поднял кулак, восторженно и грозно махая им над головой, и вдруг яростно опустил его вниз, как бы разбивая в прах противника. Неистовый вопль раздался со всех сторон, грянул оглушительный аплодисман. Аплодиро­вала уже чуть не половина залы; увлекались невиннейше: бесчестилась Россия всенародно, публично, и разве можно было не реветь от восторга?

Вот это дело! Вот так дело! Ура! Нет, это уж не эстетика!

Маньяк продолжал в восторге:

С тех пор прошло двадцать лет. Университеты открыты и приумноже­ны. Шагистика обратилась в легенду; офицеров недостает до комплекта тыся­чами. Железные дороги поели все капиталы и облегли Россию как паутиной, так что лет через пятнадцать, пожалуй, можно будет куда-нибудь и съездить. Мосты горят только изредка, а города сгорают правильно, в установленном порядке по очереди, в пожарный сезон. На судах соломоновские пригово- ры[729], а присяжные берут взятки единственно лишь в борьбе за существование, когда приходится умирать им с голоду. Крепостные на воле и лупят друг друга розгачами вместо прежних помещиков[730]. Моря и океаны водки испиваются на помощь бюджету, а в Новгороде, напротив древней и бесполезной Софии, — торжественно воздвигнут бронзовый колоссальный шар на память тысячеле­тию уже минувшего беспорядка и бестолковщины[731]. Европа хмурится и вновь начинает беспокоиться. Пятнадцать лет реформ! А между тем никогда Рос­сия, даже в самые карикатурные эпохи своей бестолковщины, не доходила.

Последних слов даже нельзя было и расслышать за ревом толпы[732]. Видно было, как он опять поднял руку и победоносно еще раз опустил ее. Восторг перешел все пределы: вопили, хлопали в ладоши, даже иные из дам крича­ли: «Довольно! Лучше ничего не скажете!» Были как пьяные. Оратор обво­дил всех глазами и как бы таял в собственном торжестве. Я видел мельком, что

Лембке в невыразимом волнении кому-то что-то указывал. Юлия Михайлов­на, вся бледная, торопливо говорила о чем-то подбежавшему к ней князю. Но в эту минуту целая толпа, человек в шесть, лиц более или менее официальных, ринулась из-за кулис на эстраду, подхватила оратора и повлекла за кулисы. Не понимаю, как мог он от них вырваться, но он вырвался, вновь подскочил к са­мому краю и успел еще прокричать что было мочи, махая своим кулаком:

Но никогда Россия еще не доходила.

Но уже его тащили вновь. Я видел, как человек пятнадцать, может быть, ринулись его освобождать за кулисы, но не через эстраду, а сбоку, разбивая легкую загородку, так что та наконец и упала. Я видел потом, не веря глазам своим, что на эстраду вдруг откуда-то вскочила студентка (родственница Вир­гинского), с тем же своим свертком под мышкой, так же одетая, такая же крас­ная, такая же сытенькая, окруженная двумя-тремя женщинами, двумя-тремя мужчинами, в сопровождении смертельного врага своего гимназиста. Я успел даже расслышать фразу:

Господа, я приехала, чтоб заявить о страданиях несчастных студентов и возбудить их повсеместно к протесту.

Но я бежал. Свой бант я спрятал в карман и задними ходами, мне извест­ными, выбрался из дому на улицу. Прежде всего, конечно, к Степану Трофи­мовичу.

Глава вторая ОКОНЧАНИЕ ПРАЗДНИКА

I

Он меня не принял. Он заперся и писал. На мой повторительный стук и зов отвечал сквозь двери:

Друг мой, я всё покончил, кто может требовать от меня более?

Вы ничего не кончили, а только способствовали, что всё провалилось. Ради Бога без каламбуров, Степан Трофимович; отворяйте. Надо принять меры; к вам еще могут прийти и вас оскорбить.

Я считал себя вправе быть особенно строгим и даже взыскательным. Я бо­ялся, чтоб он не предпринял чего-нибудь еще безумнее. Но, к удивлению мое­му, встретил необыкновенную твердость:

Не оскорбляйте же меня первый. Благодарю вас за всё прежнее, но по­вторяю, что я всё покончил с людьми, с добрыми и злыми. Я пишу письмо к Дарье Павловне, которую так непростительно забывал до сих пор. Завтра сне­сите его, если хотите, а теперь «merci».

Степан Трофимович, уверяю вас, что дело серьезнее, чем вы думаете. Вы думаете, что вы там кого-нибудь раздробили? Никого вы не раздробили, а сами разбились, как пустая стклянка (о, я был груб и невежлив; вспоминаю с огорче­нием!). К Дарье Павловне вам решительно писать незачем. и куда вы теперь без меня денетесь? Что смыслите вы на практике? Вы, верно, еще что-нибудь за­мышляете? Вы только еще раз пропадете, если опять что-нибудь замышляете.

Он встал и подошел к самым дверям.

Вы пробыли с ними недолго, а заразились их языком и тоном, Dieu vous pardonne, mon ami, et Dieu vous garde[733]. Ho я всегда замечал в вас зачатки по­рядочности, и вы, может быть, еще одумаетесь, — apres le temps[734] разумеется, как и все мы, русские люди. Насчет замечания вашего о моей непрактично­сти напомню вам одну мою давнишнюю мысль: что у нас в России целая без­дна людей тем и занимаются, что всего яростнее и с особенным надоедани­ем, как мухи летом, нападают на чужую непрактичность, обвиняя в ней всех и каждого, кроме только себя. Cher, вспомните, что я в волнении, и не мучь­те меня. Еще раз вам merci за всё, и расстанемся друг с другом, как Кармази­нов с публикой, то есть забудем друг друга как можно великодушнее. Это он схитрил, что так слишком уж упрашивал о забвении своих бывших читателей; quant a moi¹, я не так самолюбив и более всего надеюсь на молодость вашего неискушенного сердца: где вам долго помнить бесполезного старика? «Жи­вите больше», мой друг, как пожелала мне в прошлые именины Настасья (ces pauvres gens ont quelquefois des mots charmants et pleins de philosophie²). He же­лаю вам много счастия — наскучит; не желаю и беды; а вслед за народною фи­лософией повторю просто: «Живите больше»³ и постарайтесь как-нибудь не очень скучать; это тщетное пожелание прибавлю уже от себя. Ну, прощайте и прощайте серьезно. Да не стойте у моих дверей, я не отопру.

Он отошел, и я более ничего не добился. Несмотря на «волнение», он го­ворил плавно, неспешно, с весом и видимо стараясь внушить. Конечно, он на меня несколько досадовал и косвенно мстил мне, ну, может, еще за вчераш­ние «кибитки» и «раздвигающиеся половицы». Публичные же слезы сего утра, несмотря на некоторого рода победу, ставили его, он знал это, в несколь­ко комическое положение, а не было человека, столь заботящегося о красоте и о строгости форм в сношениях с друзьями, как Степан Трофимович. О, я не виню его! Но эта-то щепетильность и саркастичность, удержавшиеся в нем, несмотря на все потрясения, меня тогда и успокоили: человек, так мало, по- видимому, изменившийся против всегдашнего, уж конечно, не расположен в ту минуту к чему-нибудь трагическому или необычайному. Так я тогда рассу­дил и, Боже мой, как ошибся! Слишком многое я упустил из виду.

Предупреждая события, приведу несколько первых строк этого письма к Дарье Павловне, которое та действительно назавтра же получила.

«Mon enfant⁴, рука моя дрожит, но я всё закончил. Вас не было в послед­ней схватке моей с людьми; вы не приехали на это „чтение" и хорошо сдела­ли. Но вам расскажут, что в нашей обнищавшей характерами России встал один бодрый человек и, несмотря на смертные угрозы, сыпавшиеся со всех сторон, сказал этим дурачкам их правду, то есть что они дурачки. О, се sont des pauvres petits vauriens et rien de plus, des petits дурачки — voila le mot!⁵ Жре­бий брошен; я ухожу из этого города навеки и не знаю куда. Все, кого любил, от меня отвернулись. Но вы, вы, создание чистое и наивное, вы, кроткая, ко­торой судьба едва не соединилась с моею, по воле одного капризного и самов-

Что касается меня (фр.).

У этих бедных людей бывают иногда прелестные выражения, полные философского смы­сла (фр.).

Ср. с записью в Сибирской тетради № 83: «Живите больше, Анкудим Трофимыч».

Дитя мое (фр.).

Это жалкие мелкие негодяи и больше ничего, жалкие дурачки — именно так! (фр.) ластного сердца, вы, может быть, с презрением смотревшая, когда я проливал мои малодушные слезы накануне несостоявшегося нашего брака; вы, которая не можете, кто бы вы ни были, смотреть на меня иначе как на лицо комиче­ское, о, вам, вам последний крик моего сердца, вам последний мой долг, вам одной! Не могу же оставить вас навеки с мыслию обо мне как о неблагодарном глупце, невеже и эгоисте, как, вероятно, и утверждает вам обо мне ежедневно одно неблагодарное и жестокое сердце, которое, увы, не могу забыть.»

И так далее, и так далее, всего четыре страницы большого формата.

Стукнув в ответ на его «не отопру» три раза в дверь кулаком и прокричав ему вслед, что он сегодня же три раза пришлет за мной Настасью, но я уже сам не пойду, я бросил его и побежал к Юлии Михайловне.

II

Здесь я очутился свидетелем сцены возмутительной: бедную женщину об­манывали в глаза, а я ничего не мог сделать. В самом деле, что мог я сказать ей? Я уже успел несколько опомниться и рассудить, что у меня всего лишь ка­кие-то ощущения, подозрительные предчувствия, а более ведь ничего. Я за­стал ее в слезах, почти в истерике, за одеколонными примочками, за стаканом воды. Перед нею стоял Петр Степанович, говоривший без умолку, и князь, молчавший, как будто его заперли на замок. Она со слезами и вскрикиваниями укоряла Петра Степановича за «отступничество». Меня сразу поразило, что всю неудачу, весь позор этого утра, одним словом всё, она приписывала одно­му лишь отсутствию Петра Степановича.

В нем же я заметил одну важную перемену: он был как будто чем-то слишком уж озабочен, почти серьезен. Обыкновенно он никогда не казался серьезным, всегда смеялся, даже когда злился, а злился он часто. О, он и теперь был зол, го­ворил грубо, небрежно, с досадой и нетерпением. Он уверял, что заболел голов­ною болью и рвотой на квартире у Гаганова, к которому забежал случайно ран­ним утром. Увы, бедной женщине так хотелось быть еще обманутою! Главный вопрос, который я застал на столе, состоял в том: быть или не быть балу, то есть всей второй половине праздника? Юлия Михайловна ни за что не соглашалась явиться на бал после «давешних оскорблений», другими словами, всеми силами желала быть к тому принужденною, и непременно им, Петром Степановичем. Она глядела на него как на оракула, и, кажется, если б он сейчас ушел, то слегла бы в постель. Но он и не хотел уходить: ему самому надо было изо всех сил, что­бы бал состоялся сегодня и чтоб Юлия Михайловна непременно была на нем.

— Ну, чего плакать! Вам непременно надо сцену? На ком-нибудь злобу со­рвать? Ну и рвите на мне, только скорее, потому что время идет, а надо решить­ся. Напортили чтением, скрасим балом. Вот и князь того же мнения. Да-с, не будь князя, чем бы у вас там кончилось?

Князь был вначале против бала (то есть против появления Юлии Михай­ловны на бале, бал же во всяком случае должен был состояться), но после двух- трех таких ссылок на его мнение он стал мало-помалу мычать в знак согласия.

Удивила меня тоже уж слишком необыкновенная невежливость тона Пет­ра Степановича. О, я с негодованием отвергаю низкую сплетню, распростра­нившуюся уже потом, о каких-то будто бы связях Юлии Михайловны с Пет­ром Степановичем. Ничего подобного не было и быть не могло. Взял он над нею лишь тем, что поддакивал ей изо всех сил с самого начала в ее мечтах вли­ять на общество и на министерство, вошел в ее планы, сам сочинял их ей, дей­ствовал грубейшею лестью, опутал ее с головы до ног и стал ей необходим, как воздух.

Увидев меня, она вскричала, сверкая глазами:

Вот спросите его, он тоже всё время не отходил от меня, как и князь. Скажите, не явно ли, что всё это заговор, низкий, хитрый заговор, чтобы сде­лать всё, что только можно злого, мне и Андрею Антоновичу? О, они уговори­лись! У них был план. Это партия, целая партия!

Далеко махнули, как и всегда. Вечно в голове поэма. Я, впрочем, рад го­сподину. (он сделал вид, что забыл мое имя), он нам скажет свое мнение.

Мое мнение, — поторопился я, — во всем согласно с мнением Юлии Михайловны. Заговор слишком явный. Я принес вам эти ленты, Юлия Ми­хайловна. Состоится или не состоится бал, — это, конечно, не мое дело, пото­му что не моя власть; но роль моя как распорядителя кончена. Простите мою горячность, но я не могу действовать в ущерб здравому смыслу и убеждению.

Слышите, слышите! — всплеснула она руками.

Слышу-с и вот что скажу вам, — обратился он ко мне, — я полагаю, что все вы чего-то такого съели, от чего все в бреду. По-моему, ничего не про­изошло, ровно ничего такого, чего не было прежде и чего не могло быть всегда в здешнем городе. Какой заговор? Вышло некрасиво, глупо до позора, но где же заговор? Это против Юлии-то Михайловны, против ихней-то баловницы, покровительницы, прощавшей им без пути все их школьничества? Юлия Ми­хайловна! О чем я вам долбил весь месяц без умолку? О чем предупреждал? Ну на что, на что вам был весь этот народ? Надо было связаться с людишка­ми! Зачем, для чего? Соединять общество? Да разве они соединятся, помило­сердуйте!

Когда же вы предупреждали меня? Напротив, вы одобряли, вы даже требовали. Я, признаюсь, до того удивлена. Вы сами ко мне приводили мно­гих странных людей.

Напротив, я спорил с вами, а не одобрял, а водить — это точно водил, но когда уже они сами налезли дюжинами, и то только в последнее время, что­бы составить «кадриль литературы», а без этих хамов не обойдешься. Но только бьюсь об заклад, сегодня десяток-другой таких же других хамов без би­летов провели!

Непременно, — подтвердил я.

Вот видите, вы уже соглашаетесь. Вспомните, какой был в последнее вре­мя здесь тон, то есть во всем городишке? Ведь это обратилось в одно только на­хальство, бесстыдство; ведь это был скандал с трезвоном без перерыву. А кто поощрял? Кто авторитетом своим прикрывал? Кто всех с толку сбил? Кто всю мелюзгу разозлил? Ведь у вас в альбоме все здешние семейные тайны воспроиз­ведены. Не вы ли гладили по головке ваших поэтов и рисовальщиков? Не вы ли давали целовать ручку Лямшину? Не в вашем ли присутствии семинарист дей­ствительного статского советника обругал, а его дочери дегтярными сапожища­ми платье испортил? Чего ж вы удивляетесь, что публика против вас настроена?

Но ведь это всё вы, вы же сами! О Боже мой!

Нет-с, я вас предостерегал, мы ссорились, слышите ли, мы ссорились!

Да вы в глаза лжете.

Ну да уж конечно, вам это ничего не стоит сказать. Вам теперь надо жертву, на ком-нибудь злобу сорвать; ну и рвите на мне, я сказал. Я лучше к вам обращусь, господин. (Он всё не мог вспомнить моего имени.) Сочтем по пальцам: я утверждаю, что, кроме Липутина, никакого заговора не было, ни- ка-кого! Я докажу, но анализируем сначала Липутина. Он вышел со стихами дурака Лебядкина — что ж это, по-вашему, заговор? Да знаете ли, что Липу- тину это просто остроумным могло показаться? Серьезно, серьезно, остроум­ным. Он просто вышел с целию всех насмешить и развеселить, а покровитель­ницу Юлию Михайловну первую, вот и всё. Не верите? Ну не в тоне ли это все­го того, что было здесь целый месяц? И, хотите, всё скажу: ей-Богу, при других обстоятельствах, пожалуй бы, и прошло! Шутка грубая, ну там сальная, что ли, а ведь смешная, ведь смешная?

Как! Вы считаете поступок Липутина остроумным? — в страшном не­годовании вскричала Юлия Михайловна. — Этакую глупость, этакую бестакт­ность, эту низость, подлость, этот умысел, о, вы это нарочно! Вы сами с ними после этого в заговоре!

Непременно, сзади сидел, спрятался, всю машинку двигал! Да ведь если б я участвовал в заговоре, — вы хоть это поймите! — так не кончилось бы од­ним Липутиным! Стало быть, я, по-вашему, сговорился и с папенькой, чтоб он нарочно такой скандал произвел? Ну-с, кто виноват, что папашу допустили читать? Кто вас вчера останавливал, еще вчера, вчера?

Oh, hier il avait tant d'esprit[735], я так рассчитывала, и притом у него мане­ры: я думала, он и Кармазинов. и вот!

Да-с, и вот. Но, несмотря на весь tant d'esprit, папенька подгадил, а если б я сам знал вперед, что он так подгадит, то, принадлежа к несомненному загово­ру против вашего праздника, я бы уж, без сомнения, вас не стал вчера уговари­вать не пускать козла в огород, так ли-с? А между тем я вас вчера отговаривал, — отговаривал потому, что предчувствовал. Всё предусмотреть, разумеется, воз­можности не было: он, наверно, и сам не знал, еще за минуту, чем выпалит. Эти нервные старички разве похожи на людей! Но еще можно спасти: пошлите к нему завтра же, для удовлетворения публики, административным порядком и со всеми онёрами[736], двух докторов, узнать о здоровье, даже сегодня бы можно, и прямо в больницу, на холодные примочки. По крайней мере все рассмеют­ся и увидят, что обижаться нечем. Я об этом еще сегодня же на бале возвещу, так как я сын. Другое дело Кармазинов, тот вышел зеленым ослом и протащил свою статью целый час, — вот уж этот, без сомнения, со мной в заговоре! Дай, дескать, уж и я нагажу, чтобы повредить Юлии Михайловне!

О, Кармазинов, quelle honte![737] Я сгорела, сгорела со стыда за нашу пуб­лику!

Ну-с, я бы не сгорел, а его самого изжарил. Публика-то ведь права. А кто опять виноват в Кармазинове? Навязывал я вам его или нет? Участвовал в его обожании или нет? Ну да черт с ним, а вот третий маньяк, политический, ну это другая статья. Тут уж все дали маху, а не мой один заговор.

Ах, не говорите, это ужасно, ужасно! В этом я, я одна виновата!

Конечно-с, но уж тут я вас оправдаю. Э, кто за ними усмотрит, за от­кровенными! От них и в Петербурге не уберегутся. Ведь он вам был рекомен­дован; да еще как! Так согласитесь, что вы теперь даже обязаны появиться на бале. Ведь это штука важная, ведь вы его сами на кафедру взвели. Вы именно должны теперь публично заявить, что вы с этим не солидарны, что молодец уже в руках полиции, а что вы были необъяснимым образом обмануты. Вы должны объявить с негодованием, что вы были жертвою сумасшедшего чело­века. Потому что ведь это сумасшедший, и больше ничего. О нем так и доло­жить надо. Я этих кусающихся терпеть не могу. Я, пожалуй, сам еще пуще гово­рю, но ведь не с кафедры же. А они теперь как раз кричат про сенатора.

Про какого сенатора? Кто кричит?

Видите ли, я сам ничего не понимаю. Вам, Юлия Михайловна, ничего не известно про какого-нибудь сенатора?

Сенатора?

Видите ли, они убеждены, что сюда назначен сенатор, а что вас сменяют из Петербурга. Я от многих слышал.

И я слышал, — подтвердил я.

Кто это говорил? — вся вспыхнула Юлия Михайловна.

То есть кто заговорил первый? Почем я знаю. А так, говорят. Масса го­ворит. Вчера особенно говорили. Все как-то уж очень серьезны, хоть ничего не разберешь. Конечно, кто поумнее и покомпетентнее — не говорят, но и из тех иные прислушиваются.

Какая низость! И. какая глупость!

Ну так вот именно вам теперь и явиться, чтобы показать этим дуракам.

Признаюсь, я сама чувствую, что я даже обязана, но. что, если ждет другой позор? Что, если не соберутся? Ведь никто не приедет, никто, никто!

Экой пламень! Это они-то не приедут? А платья нашитые, а костюмы де­виц? Да я от вас после этого как от женщины отрекаюсь. Вот человекознание!

Предводительша не будет, не будет!

Да что тут, наконец, случилось! Почему не приедут? — вскричал он на­конец в злобном нетерпении.

Бесславие, позор — вот что случилось. Было я не знаю что, но такое, после чего мне войти невозможно.

Почему? Да вы-то, наконец, чем виноваты? С чего вы берете вину на себя? Не виновата ли скорее публика, ваши старцы, ваши отцы семейств? Они должны были негодяев и шелопаев сдержать, — потому что тут ведь одни ше- лопаи да негодяи, и ничего серьезного. Ни в каком обществе и нигде одною полицией не управишься. У нас каждый требует, входя, чтоб за ним особо­го кварташку отрядили его оберегать[738]. Не понимают, что общество оберегает само себя. А что у нас делают отцы семейств, сановники, жены, девы в подоб­ных обстоятельствах? Молчат и дуются. Даже настолько, чтобы шалунов сдер­жать, общественной инициативы недостает.

Ах, это золотая правда! Молчат, дуются и. озираются.

А коли правда, вам тут ее и высказать, вслух, гордо, строго. Именно по­казать, что вы не разбиты. Именно этим старичкам и матерям. О, вы сумеете, у вас есть дар, когда голова ясна. Вы их сгруппируете — и вслух, и вслух. А по­том корреспонденцию в «Голос» и в «Биржевые»[739]. Постойте, я сам за дело возьмусь, я вам всё устрою. Разумеется, побольше внимания, наблюдать буфет; просить князя, просить господина. Не можете же вы нас оставить, monsieur, когда именно надо всё вновь начинать. Ну и, наконец, вы под руку с Андреем Антоновичем. Как здоровье Андрея Антоновича?

О, как несправедливо, как неверно, как обидно судили вы всегда об этом ангельском человеке! — вдруг, с неожиданным порывом и чуть не со сле­зами, вскричала Юлия Михайловна, поднося платок к глазам. Петр Степано­вич в первое мгновение даже осекся:

Помилуйте, я. да я что же. я всегда.

Вы никогда, никогда! Никогда вы не отдавали ему справедливости!

Никогда не поймешь женщину! — проворчал Петр Степанович с кри­вою усмешкой.

Это самый правдивый, самый деликатный, самый ангельский человек! Самый добрый человек!

Помилуйте, да я что ж насчет доброты. я всегда отдавал насчет доброты.

Никогда! Но оставим. Я слишком неловко вступилась. Давеча этот ие­зуит предводительша закинула тоже несколько саркастических намеков о вче­рашнем.

О, ей теперь не до намеков о вчерашнем, у ней нынешнее. И чего вы так беспокоитесь, что она на бал не приедет? Конечно, не приедет, коли въехала в такой скандал. Может, она и не виновата, а все-таки репутация; ручки грязны.

Что такое, я не пойму: почему руки грязны? — с недоумением посмо­трела Юлия Михайловна.

То есть я ведь не утверждаю, но в городе уже звонят, что она-то и сво­дила.

Что такое? Кого сводила?

Э, да вы разве еще не знаете? — вскричал он с удивлением, отлично под­деланным, — да Ставрогина и Лизавету Николаевну!

Как? Что? — вскричали мы все.

Да неужто же не знаете? Фью! Да ведь тут трагироманы произошли: Лизавета Николаевна прямо из кареты предводительши изволила пересесть в карету Ставрогина и улизнула с «сим последним» в Скворешники среди бела дня. Всего час назад, часу нет.

Мы остолбенели. Разумеется, кинулись расспрашивать далее, но, к удив­лению, он хоть и был сам, «нечаянно», свидетелем, ничего, однако же, не мог рассказать обстоятельно. Дело происходило будто бы так: когда предводи­тельша подвезла Лизу и Маврикия Николаевича, с «чтения», к дому Лизи- ной матери (всё больной ногами), то недалеко от подъезда, шагах в двадца­ти пяти, в сторонке, ожидала чья-то карета. Когда Лиза выпрыгнула на подъ­езд, то прямо побежала к этой карете; дверца отворилась, захлопнулась; Лиза крикнула Маврикию Николаевичу: «Пощадите меня!» — и карета во всю прыть понеслась в Скворешники. На торопливые вопросы наши: «Было ли тут условие? Кто сидел в карете?» — Петр Степанович отвечал, что ничего не знает; что, уж конечно, было условие, но что самого Ставрогина в карете не разглядел; могло быть, что сидел камердинер, старичок Алексей Егорыч. На вопрос: «Как же вы тут очутились? И почему наверно знаете, что поехала в Скворешники?» — он ответил, что случился тут потому, что проходил мимо, а увидав Лизу, даже подбежал к карете (и все-таки не разглядел, кто в карете, при его-то любопытстве!), а что Маврикий Николаевич не только не пустил­ся в погоню, но даже не попробовал остановить Лизу, даже своею рукой при­держал кричавшую во весь голос предводительшу: «Она к Ставрогину, она к Ставрогину!» Тут я вдруг вышел из терпения и в бешенстве закричал Петру Степановичу:

— Это ты, негодяй, всё устроил! Ты на это и утро убил. Ты Ставрогину по­могал, ты приехал в карете, ты посадил. ты, ты, ты! Юлия Михайловна, это враг ваш, он погубит и вас! Берегитесь!

И я опрометью выбежал из дому.

Я до сих пор не понимаю и сам дивлюсь, как это я тогда ему крикнул. Но я совершенно угадал: всё почти так и произошло, как я ему высказал, что и ока­залось впоследствии. Главное, слишком заметен был тот очевидно фальшивый прием, с которым он сообщил известие. Он не сейчас рассказал, придя в дом, как первую и чрезвычайную новость, а сделал вид, что мы будто уж знаем и без него, — что невозможно было в такой короткий срок. А если бы и знали, всё равно не могли бы молчать о том, пока он заговорит. Не мог он тоже слышать, что в городе уже «звонят» про предводительшу, опять-таки по краткости сро­ка. Кроме того, рассказывая, он раза два как-то подло и ветрено улыбнулся, веро­ятно считая нас уже за вполне обманутых дураков. Но мне было уже не до него; главному факту я верил и выбежал от Юлии Михайловны вне себя. Катастрофа поразила меня в самое сердце. Мне было больно почти до слез; да, может быть, я и плакал. Я совсем не знал, что предпринять. Бросился к Степану Трофимови­чу, но досадный человек опять не отпер. Настасья уверяла меня с благоговейным шепотом, что лег почивать, но я не поверил. В доме Лизы мне удалось расспро­сить слуг; они подтвердили о бегстве, но ничего не знали сами. В доме происхо­дила тревога; с больною барыней начались обмороки; а при ней находился Мав­рикий Николаевич. Мне показалось невозможным вызвать Маврикия Никола­евича. О Петре Степановиче, на расспросы мои, подтвердили, что он шнырял в доме все последние дни, иногда по два раза на день. Слуги были грустны и гово­рили о Лизе с какою-то особенною почтительностию; ее любили. Что она по­гибла, погибла совсем, — в этом я не сомневался, но психологической стороны дела я решительно не понимал, особенно после вчерашней сцены ее с Ставроги- ным. Бегать по городу и справляться в знакомых, злорадных домах, где уже весть, конечно, теперь разнеслась, казалось мне противным, да и для Лизы унизитель­ным. Но странно, что я забежал к Дарье Павловне, где, впрочем, меня не при­няли (в ставрогинском доме никого не принимали со вчерашнего дня); не знаю, что бы мог я сказать ей и для чего забегал? От нее направился к ее брату. Шатов выслушал угрюмо и молча. Замечу, что я застал его еще в небывалом мрачном на­строении; он был ужасно задумчив и выслушал меня как бы через силу. Он по­чти ничего не сказал и стал ходить взад и вперед, из угла в угол, по своей камор­ке, больше обыкновенного топая сапогами. Когда же я сходил уже с лестницы, крикнул мне вслед, чтоб я зашел к Липутину: «Там всё узнаете». Но к Липути- ну я не зашел, а воротился уже далеко с дороги опять к Шатову и, полураство­рив дверь, не входя, предложил ему лаконически и безо всяких объяснений: не сходит ли он сегодня к Марье Тимофеевне? На это Шатов выбранился, и я ушел. Записываю, чтобы не забыть, что в тот же вечер он нарочно ходил на край горо­да к Марье Тимофеевне, которую давненько не видал. Он нашел ее в возможно добром здоровье и расположении, а Лебядкина мертвецки пьяным, спавшим на диване в первой комнате. Было это ровно в девять часов. Так сам он мне переда­вал уже назавтра, встретясь со мной впопыхах на улице. Я же в десятом часу ве­чера решился сходить на бал, но уже не в качестве «молодого человека распоря­дителя» (да и бант мой остался у Юлии Михайловны), а из непреодолимого лю­бопытства прислушаться (не расспрашивая): как говорят у нас в городе обо всех этих событиях вообще? Да и на Юлию Михайловну хотелось мне поглядеть, хотя бы издали. Я очень упрекал себя, что так выбежал от нее давеча.

III

Вся эта ночь с своими почти нелепыми событиями и с страшною «развяз­кой» наутро мерещится мне до сих пор как безобразный, кошмарный сон и со­ставляет — для меня по крайней мере — самую тяжелую часть моей хроники. Я хотя и опоздал на бал, но все-таки приехал к его концу, — так быстро сужде­но было ему окончиться. Был уже одиннадцатый час, когда я достиг подъезда дома предводительши, где та же давешняя Белая зала, в которой происходило чтение, уже была, несмотря на малый срок, прибрана и приготовлена служить главною танцевальною залой, как предполагалось, для всего города. Но как ни был я худо настроен в пользу бала еще давеча утром, — всё же я не предчувст­вовал полной истины: ни единого семейства из высшего круга не явилось; даже чиновники чуть-чуть позначительнее манкировали, — а уж это была чрезвы­чайно сильная черта. Что до дам и девиц, то давешние расчеты Петра Степано­вича (теперь уже очевидно коварные) оказались в высшей степени неправиль­ными: съехалось чрезвычайно мало; на четырех мужчин вряд ли приходилась одна дама, да и какие дамы! «Какие-то» жены полковых обер-офицеров, раз­ная почтамтская и чиновничья мелюзга, три лекарши с дочерьми, две-три поме­щицы из бедненьких, семь дочерей и одна племянница того секретаря, о кото­ром я как-то упоминал выше, купчихи, — того ли ожидала Юлия Михайловна? Даже купцы наполовину не съехались. Что до мужчин, то, несмотря на компакт­ное отсутствие всей нашей знати, масса их все-таки была густа, но производи­ла двусмысленное и подозрительное впечатление. Конечно, тут было несколько весьма тихих и почтительных офицеров со своими женами, несколько самых по­слушных отцов семейств, как всё тот же, например, секретарь, отец своих семи дочерей. Весь этот смирный мелкотравчатый люд явился, так сказать, «по не­избежности», как выразился один из этих господ. Но, с другой стороны, масса бойких особ и, кроме того, масса таких лиц, которых я и Петр Степанович за­подозрили давеча как впущенных без билетов, казалось, еще увеличилась про­тив давешнего. Все они пока сидели в буфете и, являясь, так и проходили прямо в буфет, как в заранее условленное место. Так по крайней мере мне показалось. Буфет помещался в конце анфилады комнат, в просторной зале, где водворился Прохорыч со всеми обольщениями клубной кухни и с заманчивою выставкой закусок и выпивок. Я заметил тут несколько личностей чуть не в прорванных сюртуках, в самых сомнительных, слишком не в бальных костюмах, очевидно вытрезвленных с непомерным трудом и на малое время, и Бог знает откуда взя­тых, каких-то иногородных. Мне, конечно, было известно, что по идее Юлии Михайловны предположено было устроить бал самый демократический, «не отказывая даже и мещанам, если бы случилось, что кто-нибудь из таковых вне­сет за билет». Эти слова она смело могла выговорить в своем комитете, в пол­ной уверенности, что никому из мещан нашего города, сплошь нищих, не при­дет в голову взять билет. Но все-таки я усумнился, чтоб этих мрачных и почти оборванных сертучников можно было впустить, несмотря на весь демократизм комитета. Но кто же их впустил и с какою целью? Липутин и Лямшин были уже лишены своих распорядительских бантов (хотя и присутствовали на бале, уча­ствуя в «кадрили литературы»); но место Липутина занял, к удивлению мое­му, тот давешний семинарист, который всего более оскандалил «утро» схват­кой со Степаном Трофимовичем, а место Лямшина — сам Петр Степанович;

чего же можно было ожидать в таком случае? Я старался прислушаться к разго­ворам. Иные мнения поражали своею дикостью. Утверждали, например, в од­ной кучке, что всю историю Ставрогина с Лизой обделала Юлия Михайловна и за это взяла со Ставрогина деньги. Называли даже сумму. Утверждали, что даже и праздник устроила она с этою целью; потому-то-де половина города и не яви­лась, узнав, в чем дело, а сам Лембке был так фраппирован, что «расстроился в рассудке», и она теперь его «водит» помешанного. Тут много было и хохоту, сиплого, дикого и себе на уме. Все страшно тоже критиковали бал, а Юлию Ми­хайловну ругали безо всякой церемонии. Вообще болтовня была беспорядоч­ная, отрывистая, хмельная и беспокойная, так что трудно было сообразиться и что-нибудь вывести. Тут же в буфете приютился и просто веселый люд, даже было несколько дам из таких, которых уже ничем не удивишь и не испугаешь, прелюбезных и развеселых, большею частию всё офицерских жен, с своими му­жьями. Они устроились на отдельных столиках компаниями и чрезвычайно ве­село пили чай. Буфет обратился в теплое пристанище чуть не для половины съе­хавшейся публики. И однако, через несколько времени вся эта масса должна была нахлынуть в залу; страшно было и подумать.

А пока в Белой зале с участием князя образовались три жиденькие ка- дрильки. Барышни танцевали, а родители на них радовались. Но и тут многие из этих почтенных особ уже начинали обдумывать, как бы им, повеселив своих девиц, убраться посвоевременнее, а не тогда, «когда начнется». Решительно все уверены были, что непременно начнется. Трудно было бы мне изобразить душевное состояние самой Юлии Михайловны. Я с нею не заговаривал, хотя и подходил довольно близко. На мой поклон при входе она не ответила, не заме­тив меня (действительно не заметив). Лицо ее было болезненное, взгляд през­рительный и высокомерный, но блуждающий и тревожный. Она с видимым мучением преодолевала себя, — для чего и для кого? Ей следовало непременно уехать и, главное, увезти супруга, а она оставалась! Уже по лицу ее можно было заметить, что глаза ее «совершенно открылись» и что ей нечего больше ждать. Она даже не подзывала к себе и Петра Степановича (тот, кажется, и сам ее из­бегал; я видел его в буфете, он был чрезмерно весел). Но она все-таки остава­лась на бале и ни на миг не отпускала от себя Андрея Антоновича. О, она до са­мого последнего мгновения с самым искренним негодованием отвергла бы вся­кий намек на его здоровье, даже давеча утром. Но теперь глаза ее и на этот счет должны были открыться. Что до меня, то мне с первого взгляда показалось, что Андрей Антонович смотрит хуже, чем давеча утром. Казалось, он был в каком- то забвении и не совсем сознавал, где находится. Иногда вдруг оглядывался с неожиданною строгостью, например раза два на меня. Один раз попробовал о чем-то заговорить, начал вслух и громко, и не докончил, произведя почти ис­пуг в одном смиренном старичке чиновнике, случившемся подле него. Но даже и эта смиренная половина публики, присутствовавшая в Белой зале, мрачно и боязливо сторонилась от Юлии Михайловны, бросая в то же время чрезвычай­но странные взгляды на ее супруга, взгляды, слишком не гармонировавшие, по своей пристальности и откровенности, с напуганностью этих людей. «Вот эта- то черта меня и пронзила, и я вдруг начала догадываться об Андрее Антонови­че», — признавалась потом мне самому Юлия Михайловна.

Да, она опять была виновата! Вероятно, давеча, когда после моего бегства порешено было с Петром Степановичем быть балу и быть на бале, — вероят­но, она опять ходила в кабинет уже окончательно «потрясенного» на «чте­нии» Андрея Антоновича, опять употребила все свои обольщения и привле­кла его с собой. Но как мучилась, должно быть, теперь! И все-таки не уезжала! Гордость ли ее мучила или просто она потерялась — не знаю. Она с унижени­ем и с улыбками, при всем своем высокомерии, пробовала заговорить с иными дамами, но те тотчас терялись, отделывались односложными, недоверчивыми «да-с» и «нет-с» и видимо ее избегали.

Из бесспорных сановников нашего города очутился тут на бале лишь один — тот самый важный отставной генерал, которого я уже раз описывал и который у предводительши после дуэли Ставрогина с Гагановым «отворил дверь общественному нетерпению». Он важно расхаживал по залам, присма­тривался и прислушивался и старался показать вид, что приехал более для на­блюдения нравов, чем для несомненного удовольствия. Он кончил тем, что со­всем пристроился к Юлии Михайловне и не отходил от нее ни шагу, видимо стараясь ее ободрить и успокоить. Без сомнения, это был человек добрейший, очень сановитый и до того уже старый, что от него можно было вынести даже и сожаление. Но сознаться себе самой, что этот старый болтун осмеливается ее сожалеть и почти протежировать, понимая, что делает ей честь своим при­сутствием, было очень досадно. А генерал не отставал и все болтал без умолку.

— Город, говорят, не стоит без семи праведников.[740] семи, кажется, не по­мню по-ло-жен-ного числа. Не знаю, сколько из этих семи. несомненных пра­ведников нашего города. имели честь посетить ваш бал, но, несмотря на их присутствие, я начинаю чувствовать себя не безопасным. Vous me pardonnerez, charmante dame, n'est-ce pas?¹ Говорю ал-ле-го-ри-чески, но сходил в буфет и рад, что цел вернулся. Наш бесценный Прохорыч там не на месте, и, кажет­ся, к утру его палатку снесут. Впрочем, смеюсь. Я только жду, какая это будет «кадриль ли-те-ратуры», а там в постель. Простите старого подагрика, я ло­жусь рано, да и вам бы советовал ехать «спатиньки», как говорят aux enfants². А я ведь приехал для юных красавиц. которых, конечно, нигде не могу встре­тить в таком богатом комплекте, кроме здешнего места. Все из-за реки, а я туда не езжу. Жена одного офицера. кажется, егерского. очень даже недур­на, очень и. и сама это знает. Я с плутовочкой разговаривал; бойка и. ну и де­вочки тоже свежи; но и только; кроме свежести, ничего. Впрочем, я с удоволь­ствием. Есть бутончики; только губы толсты. Вообще в русской красоте жен­ских лиц мало той правильности и. и несколько на блин сводится. Vous me pardonnerez, n'est-ce pas.³ при хороших, впрочем, глазках. смеющихся глаз­ках. Эти бутончики года по два своей юности о-ча-ро-вательны, даже по три. ну а там расплываются навеки. производя в своих мужьях тот печальный ин- диф-фе-рентизм, который столь способствует развитию женского вопроса. если только я правильно понимаю этот вопрос. Гм. Зала хороша; комнаты убраны недурно. Могло быть хуже. Музыка могла быть гораздо хуже. не гово­рю — должна быть. Дурной эффект, что мало дам вообще. О нарядах не у-по- ми-наю. Дурно, что этот в серых брюках так откровенно позволяет себе кан- ка-ни-ровать. Я прощу, если он с радости и так как он здешний аптекарь. но в одиннадцатом часу все-таки рано и для аптекаря. Там в буфете двое подра­лись и не были выведены. В одиннадцатом часу еще должно выводить драчу­нов, каковы бы ни были нравы публики. не говорю в третьем часу, тут уже не­обходима уступка общественному мнению, — и если только этот бал доживет до третьего часу. Варвара Петровна слова, однако, не сдержала и не дала цве-

вет: <...> Может быть, до пятидесяти праведников не достанет пяти, неужели за недостатком пяти Ты истребишь весь город? Он сказал: не истреблю, если найду там сорок пять» (Быт. 18: 20, 23-24, 26-28). В дальнейшем разговоре, который строился по той же схеме, число правед­ников снижалось до сорока, тридцати, двадцати. В завершение «Авраам сказал: да не прогне­вается Владыка, что я скажу еще однажды: может быть, найдется там десять? Он сказал: не ис­треблю ради десяти. И пошел Господь, перестав говорить с Авраамом.» (Быт. 18: 31-33). Но в городе не нашлось и десяти праведных, «и пролил Господь на Содом и Гоморру дождем серу и огонь от Господа с неба» (Быт. 19: 24). Таким образом, библейское число праведников опреде­лено как десять, однако, войдя в поговорочное выражение, оно, по законам фольклорного жан­ра, трансформировалось в речевом бытовании в сакральное число семь.

Вы меня простите, прелестнейшая, не правда ли? (фр.)

Детям (фр.).

Вы меня простите, не правда ли. (фр.)

тов. Гм, ей не до цветов, pauvre mere![741] А бедная Лиза, вы слышали? Говорят, та­инственная история и. и опять на арене Ставрогин. Гм. Я бы спать поехал. совсем клюю носом. А когда же эта «кадриль ли-те-ра-туры»?

Наконец началась и «кадриль литературы». В городе в последнее время, чуть только начинался где-нибудь разговор о предстоящем бале, непременно сейчас же сводили на эту «кадриль литературы», и так как никто не мог пред­ставить, что это такое, то и возбуждала она непомерное любопытство. Опас­нее ничего не могло быть для успеха, и — каково же было разочарование!

Отворились боковые двери Белой залы, до тех пор запертые, и вдруг по­явилось несколько масок. Публика с жадностью их обступила. Весь буфет до последнего человека разом ввалился в залу. Маски расположились танцевать. Мне удалось протесниться на первый план, и я пристроился как раз сзади Юлии Михайловны, фон Лембке и генерала. Тут подскочил к Юлии Михай­ловне пропадавший до сих пор Петр Степанович.

Я всё в буфете и наблюдаю, — прошептал он с видом виноватого школь­ника, впрочем нарочно подделанным, чтобы еще более ее раздразнить. Та вспыхнула от гнева.

Хоть бы теперь-то вы меня не обманывали, наглый человек! — вырва­лось у ней почти громко, так что в публике услышали. Петр Степанович от­скочил, чрезвычайно довольный собой.

Трудно было бы представить более жалкую, более пошлую, более бездар­ную и пресную аллегорию, как эта «кадриль литературы»[742]. Ничего нельзя было придумать менее подходящего к нашей публике; а между тем придумы­вал ее, говорят, Кармазинов. Правда, устраивал Липутин, советуясь с тем са­мым хромым учителем, который был на вечере у Виргинского. Но Кармази­нов все-таки давал идею и даже сам, говорят, хотел нарядиться и взять какую- то особую и самостоятельную роль. Кадриль состояла из шести пар жалких масок, — даже почти и не масок, потому что они были в таких же платьях, как и все. Так, например, один пожилой господин, невысокого роста, во фраке, — одним словом, так, как все одеваются, — с почтенною седою бородой (подвя­занною, и в этом состоял весь костюм), танцуя, толокся на одном месте с со­лидным выражением в лице, часто и мелко семеня ногами и почти не сдвига­ясь с места. Он издавал какие-то звуки умеренным, но охрипшим баском, и вот эта-то охриплость голоса и должна была означать одну из известных га- зет¹. Напротив этой маски танцевали два какие-то гиганта X и Z, и эти буквы были у них пришпилены на фраках, но что означали эти X и Z, так и осталось неразъясненным. «Честная русская мысль» изображалась в виде господина средних лет, в очках, во фраке, в перчатках и — в кандалах (в настоящих кан­далах). Под мышкой этой мысли был портфель с каким-то «делом»[743]. Из кар­мана выглядывало распечатанное письмо из-за границы, заключавшее в себе удостоверение, для всех сомневающихся, в честности «честной русской мыс­ли». Всё это досказывалось распорядителями уже изустно, потому что тор­чавшее из кармана письмо нельзя же было прочесть. В приподнятой правой руке «честная русская мысль» держала бокал, как будто желая провозгласить тост. По обе стороны ее и с нею рядом семенили две стриженые нигилистки, a vis-a-vis[744] танцевал какой-то тоже пожилой господин, во фраке, но с тяжелою дубиной в руке и будто бы изображал собою непетербургское, но грозное из­дание: «Прихлопну — мокренько будет»[745]. Но, несмотря на свою дубину, он никак не мог снести пристально устремленных на него очков «честной рус­ской мысли» и старался глядеть по сторонам, а когда делал pas de deux[746], то из­гибался, вертелся и не знал, куда деваться[747], — до того, вероятно, мучила его совесть. Впрочем, не упомню всех этих тупеньких выдумок; всё было в таком же роде, так что, наконец, мне стало мучительно стыдно. И вот именно то же самое впечатление как бы стыда отразилось и на всей публике, даже на самых угрюмых физиономиях, явившихся из буфета. Некоторое время все молчали и смотрели в сердитом недоумении. Человек в стыде обыкновенно начинает сердиться и наклонен к цинизму. Мало-помалу загудела наша публика:

Это что ж такое? — пробормотал в одной кучке один буфетник.

Глупость какая-то.

Какая-то литература. «Голос» критикуют.

Да мне-то что.

Из другой кучки:

Ослы!

Нет, они не ослы, а ослы-то мы.

Почему ты осел?

Да я не осел.

А коль уж ты не осел, так я и подавно.

Из третьей кучки:

Надавать бы всем киселей[748], да и к черту!

Растрясти весь зал!

Из четвертой:

Как не совестно Лембкам смотреть?

Почему им совестно? Ведь тебе не совестно?

Да и мне совестно, а он губернатор.

А ты свинья.

В жизнь мою не видывала такого самого обыкновенного бала, — ядови­то проговорила подле самой Юлии Михайловны одна дама, очевидно с жела­нием быть услышанною. Эта дама была лет сорока, плотная и нарумяненная, в ярком шелковом платье; в городе ее почти все знали, но никто не принимал. Была она вдова статского советника, оставившего ей деревянный дом и скуд­ный пенсион, но жила хорошо и держала лошадей. Юлии Михайловне, меся­ца два назад, сделала визит первая, но та не приняла ее.

Так точно и предвидеть было возможно-с, — прибавила она, нагло за­глядывая в глаза Юлии Михайловне.

А если могли предвидеть, то зачем же пожаловали? — не стерпела Юлия Михайловна.

Да по наивности-с, — мигом отрезала бойкая дама и вся так и всполох­нулась (ужасно желая сцепиться); но генерал стал между ними:

Chere dame[749], — наклонился он к Юлии Михайловне, — право бы уехать. Мы их только стесняем, а без нас они отлично повеселятся. Вы всё исполнили, открыли им бал, ну и оставьте их в покое. Да и Андрей Антонович не совсем, кажется, чувствует себя у-до-вле-тво-рительно. Чтобы не случилось беды?

Но уже было поздно.

Андрей Антонович всё время кадрили смотрел на танцующих с каким-то гневливым недоумением, а когда начались отзывы в публике, начал беспокойно озираться кругом. Тут в первый раз бросились ему в глаза некоторые буфетные личности; взгляд его выразил чрезвычайное удивление. Вдруг раздался громкий смех над одною проделкой в кадрили: издатель «грозного непетербургского из­дания», танцевавший с дубиной в руках, почувствовав окончательно, что не мо­жет вынести на себе очков «честной русской мысли», и не зная, куда от нее де­ваться, вдруг, в последней фигуре, пошел навстречу очкам вверх ногами, что, кста­ти, и должно было обозначать постоянное извращение вверх ногами здравого смысла в «грозном непетербургском издании». Так как один Лямшин умел хо­дить вверх ногами, то он и взялся представлять издателя с дубиной. Юлия Михай­ловна решительно не знала, что будут ходить вверх ногами. «От меня это утаили, утаили», — повторяла она мне потом в отчаянии и негодовании. Хохот толпы приветствовал, конечно, не аллегорию, до которой никому не было дела, а просто хождение вверх ногами во фраке с фалдочками. Лембке вскипел и затрясся.

Негодяй! — крикнул он, указывая на Лямшина. — Схватить мерзавца, обернуть. обернуть его ногами. головой. чтоб голова вверху. вверху!

Лямшин вскочил на ноги. Хохот усиливался.

Выгнать всех мерзавцев, которые смеются! — предписал вдруг Лембке. Толпа загудела и загрохотала.

Этак нельзя, ваше превосходительство.

Публику нельзя ругать-с.

Сам дурак! — раздался голос откуда-то из угла.

Флибустьеры! — крикнул кто-то из другого конца.

Лембке быстро обернулся на крик и весь побледнел. Тупая улыбка показа­лась на его губах, — как будто он что-то вдруг понял и вспомнил.

Господа, — обратилась Юлия Михайловна к надвигавшейся толпе, в то же время увлекая за собою мужа, — господа, извините Андрея Антоновича, Андрей Антонович нездоров. извините. простите его, господа!

Я именно слышал, как она сказала: «простите». Сцена была очень быст­ра. Но я решительно помню, что часть публики уже в это самое время устре­милась вон из зала, как бы в испуге, именно после этих слов Юлии Михайлов­ны. Я даже запоминаю один истерический женский крик сквозь слезы:

Ах, опять как давеча!

И вдруг в эту уже начавшуюся почти давку опять ударила бомба, именно «опять как давеча»:

Пожар! Всё Заречье горит!

Не помню только, где впервые раздался этот ужасный крик: в залах ли, или, кажется, кто-то вбежал с лестницы из передней, но вслед за тем наступи­ла такая тревога, что и рассказать не возьмусь. Больше половины собравшей­ся на бал публики были из Заречья — владетели тамошних деревянных домов или их обитатели. Бросились к окнам, мигом раздвинули гардины, сорвали шторы. Заречье пылало. Правда, пожар только еще начался, но пылало в трех совершенно разных местах, — это-то и испугало.

Поджог! Шпигулинские! — вопили в толпе[750].

Я упомнил несколько весьма характерных восклицаний:

Так и предчувствовало мое сердце, что подожгут, все эти дни оно чув­ствовало!

Шпигулинские, шпигулинские, некому больше!

Нас и собрали тут нарочно, чтобы там поджечь!

Этот последний, самый удивительный крик был женский, неумышленный, невольный крик погоревшей Коробочки. Всё хлынуло к выходу. Не стану опи­сывать давки в передней при разборе шуб, платков и салопов, визга испуган­ных женщин, плача барышень. Вряд ли было какое воровство, но не удиви­тельно, что при таком беспорядке некоторые так и уехали без теплой одежды, не отыскав своего, о чем долго потом рассказывалось в городе с легендами и прикрасами. Лембке и Юлия Михайловна были почти сдавлены толпою в две­рях.

Всех остановить! Не выпускать ни одного! — вопил Лембке, грозно простирая руку навстречу теснившимся. — Всем поголовно строжайший обыск, немедленно!

Из залы посыпались крепкие ругательства.

Андрей Антонович! Андрей Антонович! — восклицала Юлия Михай­ловна в совершенном отчаянии.

Арестовать первую! — крикнул тот, грозно наводя на нее свой перст. — Обыскать первую! Бал устроен с целью поджога.

Она вскрикнула и упала в обморок (о, уж конечно, в настоящий обморок). Я, князь и генерал бросились на помощь; были и другие, которые нам помогли в эту трудную минуту, даже из дам. Мы вынесли несчастную из этого ада в ка­рету; но она очнулась, лишь подъезжая к дому, и первый крик ее был опять об Андрее Антоновиче. С разрушением всех ее фантазий пред нею остался один только Андрей Антонович. Послали за доктором. Я прождал у нее целый час, князь тоже; генерал в припадке великодушия (хотя и очень перепугался сам)

Негодяй! — крикнул он, указывая на Лямшина. — Схватить мер­завца, обернуть... обернуть его ногами... головой... чтоб голова вверху... вверху!

хотел не отходить всю ночь от «постели несчастной», но через десять минут заснул в зале, еще в ожидании доктора, в креслах, где мы его так и оставили.

Полицеймейстер, поспешивший с бала на пожар, успел вывести вслед за нами Андрея Антоновича и хотел было усадить его в карету к Юлии Михайлов­не, убеждая изо всех сил его превосходительство «взять покой». Но, не пони­маю почему, не настоял. Конечно, Андрей Антонович не хотел и слышать о по­кое и рвался на пожар; но это был не резон. Кончилось тем, что он же и повез его на пожар в своих дрожках. Потом рассказывал, что Лембке всю дорогу же­стикулировал и «такие идеи выкрикивали, что по необычайности невозможно было исполнить-с». Впоследствии так и доложено было, что его превосходи­тельство в те минуты уже состояли от «внезапности испуга» в белой горячке.

Нечего рассказывать, как кончился бал. Несколько десятков гуляк, а с ними даже несколько дам осталось в залах. Полиции никакой. Музыку не от­пустили и уходивших музыкантов избили. К утру всю «палатку Прохорыча» снесли, пили без памяти, плясали Комаринского без цензуры[751], комнаты изга­дили, и только на рассвете часть этой ватаги, совсем пьяная, подоспела на до­горавшее пожарище на новые беспорядки. Другая же половина так и зано­чевала в залах, в мертвопьяном состоянии, со всеми последствиями, на бар­хатных диванах и на полу. Поутру, при первой возможности, их вытащили за ноги на улицу. Тем и кончилось празднество в пользу гувернанток нашей гу­бернии.

IV

Пожар испугал нашу заречную публику именно тем, что поджог был оче­видный. Замечательно, что при первом крике «горим» сейчас же раздался и крик, что «поджигают шпигулинские». Теперь уже слишком хорошо из­вестно, что и в самом деле трое шпигулинских участвовали в поджоге, но — и только; все остальные с фабрики совершенно оправданы и общим мнением и официально. Кроме тех трех негодяев (из коих один пойман и сознался, а двое по сю пору в бегах), несомненно участвовал в поджоге и Федька Каторжный. Вот и всё, что покамест известно в точности о происхождении пожара; совсем другое дело догадки. Чем руководствовались эти три негодяя, были или нет кем направлены? На всё это очень трудно ответить даже теперь.

Огонь, благодаря сильному ветру, почти сплошь деревянным постройкам Заречья и, наконец, поджогу с трех концов, распространился быстро и охва­тил целый участок с неимоверною силой (впрочем, поджог надо считать ско­рее с двух концов: третий был захвачен и потушен почти в ту же минуту, как вспыхнуло, о чем ниже). Но в столичных корреспонденциях все-таки преуве­личили нашу беду: сгорело не более (а может, и менее) одной четвертой доли всего Заречья, говоря примерно. Наша пожарная команда, хотя и слабая срав­нительно с пространством и населением города, действовала, однако, весьма аккуратно и самоотверженно. Но немного бы она сделала, даже и при друж­ном содействии обывателей, если бы не переменившийся к утру ветер, вдруг упавший пред самым рассветом. Когда я, всего час спустя после бегства с бала, пробрался в Заречье, огонь был уже в полной силе. Целая улица, параллель­ная реке, пылала. Было светло как днем. Не стану описывать в подробности картину пожара: кто ее на Руси не знает? В ближайших проулках от пылавшей улицы суета и теснота стояли непомерные. Тут огня ждали наверно, и жители вытаскивали имущество, но всё еще не отходили от своих жилищ, а в ожида­нии сидели на вытащенных сундуках и перинах, каждый под своими окнами. Часть мужского населения была в тяжкой работе, безжалостно рубила заборы и даже сносила целые лачуги, стоявшие ближе к огню и под ветром. Плакали лишь проснувшиеся ребятишки да выли, причитывая, женщины, уже успев­шие вытащить свою рухлядь. Неуспевшие пока молча и энергически вытаски­вались. Искры и гальки разлетались далеко; их тушили по возможности. На самом пожаре теснились зрители, сбежавшиеся со всех концов города. Иные помогали тушить, другие глазели как любители. Большой огонь по ночам все­гда производит впечатление раздражающее и веселящее; на этом основаны фейерверки; но там огни располагаются по изящным, правильным очертани­ям и, при полной своей безопасности, производят впечатление игривое и лег­кое, как после бокала шампанского. Другое дело настоящий пожар: тут ужас и всё же как бы некоторое чувство личной опасности, при известном весе­лящем впечатлении ночного огня, производят в зрителе (разумеется, не в са­мом погоревшем обывателе) некоторое сотрясение мозга и как бы вызов к его собственным разрушительным инстинктам, которые, увы! таятся во всякой душе, даже в душе самого смиренного и семейного титулярного советника. Это мрачное ощущение почти всегда упоительно. «Я, право, не знаю, можно ли смотреть на пожар без некоторого удовольствия?» Это, слово в слово, ска­зал мне Степан Трофимович, возвратясь однажды с одного ночного пожара, на который попал случайно, и под первым впечатлением зрелища. Разумеется, тот же любитель ночного огня бросится и сам в огонь спасать погоревшего ре­бенка или старуху; но ведь это уже совсем другая статья.

Теснясь вслед за любопытною толпой, я без расспрашиваний добрел до главнейшего и опаснейшего пункта, где и увидел наконец Лембке, которого отыскивал по поручению самой Юлии Михайловны. Положение его было уди­вительное и чрезвычайное. Он стоял на обломках забора; налево от него, шагах в тридцати, высился черный скелет уже совсем почти догоревшего двухэтажно­го деревянного дома, с дырьями вместо окон в обоих этажах, с провалившею­ся крышей и с пламенем, всё еще змеившимся кое-где по обугленным бревнам. В глубине двора, шагах в двадцати от погоревшего дома, начинал пылать фли­гель, тоже двухэтажный, и над ним изо всех сил старались пожарные. Направо пожарные и народ отстаивали довольно большое деревянное строение, еще не загоревшееся, но уже несколько раз загоравшееся, и которому неминуемо су­ждено было сгореть. Лембке кричал и жестикулировал лицом к флигелю и от­давал приказания, которых никто не исполнял. Я было подумал, что его так тут и бросили и совсем от него отступились. По крайней мере густая и чрез­вычайно разнородная толпа, его окружавшая, в которой вместе со всяким лю­дом были и господа и даже соборный протопоп, хотя и слушали его с любопыт­ством и удивлением, но никто из них с ним не заговаривал и не пробовал его отвести. Лембке, бледный, с сверкающими глазами, произносил самые удиви­тельные вещи; к довершению был без шляпы и уже давно потерял ее.

— Всё поджог! Это нигилизм! Если что пылает, то это нигилизм! — услы­шал я чуть не с ужасом, и хотя удивляться было уже нечему, но наглядная дей­ствительность всегда имеет в себе нечто потрясающее.

Ваше превосходительство, — очутился подле него квартальный, — если бы вы соизволили испробовать домашний покой-с. А то здесь даже и стоять опасно для вашего превосходительства.

Этот квартальный, как я узнал потом, нарочно был оставлен при Андрее Антоновиче полицеймейстером, с тем чтобы за ним наблюдать и изо всех сил стараться увезти его домой, а в случае опасности так даже подействовать си­лой, — поручение, очевидно, свыше сил исполнителя.

Слезы погоревших утрут, но город сожгут. Это всё четыре мерзавца, че­тыре с половиной. Арестовать мерзавца! Он тут один, а четыре с половиной им оклеветаны. Он втирается в честь семейств. Для зажигания домов употре­били гувернанток. Это подло, подло! Ай, что он делает! — крикнул он, заме­тив вдруг на кровле пылавшего флигеля пожарного, под которым уже прого­рела крыша и кругом вспыхивал огонь. — Стащить его, стащить, он провалит­ся, он загорится, тушите его. Что он там делает?

Тушит, ваше превосходительство.

Невероятно. Пожар в умах, а не на крышах домов. Стащить его и бро­сить всё! Лучше бросить, лучше бросить! Пусть уж само как-нибудь! Ай, кто еще плачет? Старуха! Кричит старуха, зачем забыли старуху?

Действительно, в нижнем этаже пылавшего флигеля кричала забытая ста­руха, восьмидесятилетняя родственница купца, хозяина горевшего дома. Но ее не забыли, а она сама воротилась в горевший дом, пока было можно, с без­умною целью вытащить из угловой каморки, еще уцелевшей, свою перину. За­дыхаясь в дыму и крича от жару, потому что загорелась и каморка, она все-таки изо всех сил старалась просунуть сквозь выбитое в раме стекло дряхлыми ру­ками свою перину. Лембке бросился к ней на помощь. Все видели, как он под­бежал к окну, ухватился за угол перины и изо всех сил стал дергать ее из окна. Как на грех с крыши слетела в этот самый момент выломанная доска и удари­ла в несчастного. Она не убила его, задев лишь на лету концом по шее, но по­прище Андрея Антоновича кончилось, по крайней мере у нас; удар сбил его с ног, и он упал без памяти.

Наступил наконец угрюмый, мрачный рассвет. Пожар уменьшился; после ветра настала вдруг тишина, а потом пошел мелкий медленный дождь, как сквозь сито. Я уже был в другой части Заречья, далеко от того места, где упал Лембке, и тут в толпе услышал очень странные разговоры. Обнаружился один странный факт: совсем на краю квартала, на пустыре, за огородами, не менее как в пятидесяти шагах от других строений, стоял один только что отстроен­ный небольшой деревянный дом, и этот-то уединенный дом загорелся чуть не прежде всех, при самом начале пожара. Если б и сгорел, то за расстояни­ем не мог бы передать огня ни одному из городских строений, и обратно — если бы сгорело всё Заречье, то один этот дом мог бы уцелеть, даже при каком бы то ни было ветре. Выходило, что он запылал отдельно и самостоятельно и, стало быть, неспроста. Но главное состояло в том, что сгореть он не успел и внутри его, к рассвету, обнаружены были удивительные дела. Хозяин этого но­вого дома, мещанин, живший в ближайшей слободке, только что увидел пожар в своем новом доме, бросился к нему и успел его отстоять, раскидав с помо­щью соседей зажженные дрова, сложенные у боковой стены. Но в доме жили жильцы — известный в городе капитан с сестрицей и при них пожилая работ­ница, и вот эти-то жильцы, капитан, сестра его и работница, все трое были в эту ночь зарезаны и, очевидно, ограблены. (Вот сюда-то и отлучался полицей­мейстер с пожара, когда Лембке спасал перину.) К утру известие распростра­нилось, и огромная масса всякого люда и даже погоревшие из Заречья хлыну­ли на пустырь к новому дому. Трудно было и пройти, до того столпились. Мне тотчас рассказали, что капитана нашли с перерезанным горлом, на лавке, оде­того, и что зарезали его, вероятно, мертвецки пьяного, так что он и не услы­шал, а крови из него вышло «как из быка»; что сестра его Марья Тимофеевна вся «истыкана» ножом, а лежала на полу в дверях, так что, верно, билась и бо­ролась с убийцей уже наяву. У служанки, тоже, верно, проснувшейся, пробита была совсем голова. По рассказам хозяина, капитан еще накануне утром захо­дил к нему нетрезвый, похвалялся и показывал много денег, рублей до двухсот. Старый истрепанный зеленый капитанский бумажник найден на полу пустой; но сундук Марьи Тимофеевны не тронут, и риза серебряная на образе тоже не тронута[752]; из капитанского платья тоже всё оказалось цело. Видно было, что вор торопился и человек был, капитанские дела знавший, приходил за одними деньгами и знал, где они лежат. Если бы не прибежал в ту же минуту хозяин, то дрова, разгоревшись, наверно бы сожгли дом, «а по обгоревшим трупам труд­но было бы правду узнать».

Так передавалось дело. Прибавлялось и еще сведение: что квартиру эту снял для капитана и сестры его сам господин Ставрогин, Николай Всеволодо­вич, сынок генеральши Ставрогиной, сам и нанимать приходил, очень угова­ривал, потому что хозяин отдавать не хотел и дом назначал для кабака, но Ни­колай Всеволодович за ценой не постояли и за полгода вперед выдали.

— Горели неспроста, — слышалось в толпе.

Но большинство молчало. Лица были мрачны, но раздражения большого, видимого, я не заметил. Кругом, однако же, продолжались истории о Николае Всеволодовиче и о том, что убитая — его жена, что вчера он из первого здеш­него дома, у генеральши Дроздовой, сманил к себе девицу, дочь, «нечестным порядком», и что жаловаться на него будут в Петербург, а что жена зарезана, то это, видно, для того, чтоб на Дроздовой ему жениться. Скворешники были не более как в двух с половиною верстах, и, помню, мне подумалось: не дать ли туда знать? Впрочем, я не заметил, чтоб особенно кто-нибудь поджигал толпу, не хочу грешить, хотя и мелькнули предо мной две-три рожи из «буфетных», очутившиеся к утру на пожаре и которых я тотчас узнал. Но особенно при­поминаю одного худощавого, высокого парня, из мещан, испитого, курчаво­го, точно сажей вымазанного, слесаря, как узнал я после. Он был не пьян, но, в противоположность мрачно стоявшей толпе, был как бы вне себя. Он всё обращался к народу, хотя и не помню слов его. Всё, что он говорил связного, было не длиннее, как: «Братцы, что ж это? Да неужто так и будет?» — и при этом размахивал руками.

Глава третья

ЗАКОНЧЕННЫЙ РОМАН I

Из большой залы в Скворешниках (той самой, в которой состоялось по­следнее свидание Варвары Петровны и Степана Трофимовича) пожар был как на ладони. На рассвете, часу в шестом утра, у крайнего окна справа стояла Лиза и пристально глядела на потухавшее зарево. Она была одна в комнате. Платье было на ней вчерашнее, праздничное, в котором она явилась на «чтении», — светло-зеленое, пышное, всё в кружевах, но уже измятое, надетое наскоро и небрежно. Заметив вдруг неплотно застегнутую грудь, она покраснела, тороп­ливо оправила платье, схватила с кресел еще вчера брошенный ею при входе красный платок и накинула на шею. Пышные волосы в разбившихся локонах выбились из-под платка на правое плечо. Лицо ее было усталое, озабоченное, но глаза горели из-под нахмуренных бровей. Она вновь подошла к окну и при­слонилась горячим лбом к холодному стеклу. Отворилась дверь, и вошел Ни­колай Всеволодович.

Я отправил нарочного верхом[753], — сказал он, — через десять минут всё узнаем, а пока люди говорят, что сгорела часть Заречья, ближе к набережной, по правую сторону моста. Загорелось еще в двенадцатом часу; теперь утихает.

Он не подошел к окну, а остановился сзади нее в трех шагах; но она к нему не повернулась.

По календарю еще час тому должно светать[754], а почти как ночь, — про­говорила она с досадой.

Всё врут календари[755], — заметил было он с любезною усмешкой, но, устыдившись, поспешил прибавить: — по календарю жить скучно, Лиза.

И замолчал окончательно, досадуя на новую сказанную пошлость; Лиза криво улыбнулась.

Вы в таком грустном настроении, что даже слов со мной не находите. Но успокойтесь, вы сказали кстати: я всегда живу по календарю, каждый мой шаг рассчитан по календарю. Вы удивляетесь?

Она быстро повернулась от окна и села в кресла.

Садитесь и вы, пожалуйста. Нам недолго быть вместе, и я хочу говорить всё, что мне угодно. Почему бы и вам не говорить всё, что вам угодно?

Николай Всеволодович сел рядом с нею и тихо, почти боязливо взял ее за руку.

Что значит этот язык, Лиза? Откуда он вдруг? Что значит «нам немного быть вместе»? Вот уже вторая фраза загадочная в полчаса, как ты проснулась.

Вы принимаетесь считать мои загадочные фразы? — засмеялась она. — А помните, я вчера, входя, мертвецом отрекомендовалась? Вот это вы нашли нужным забыть. Забыть или не приметить.

Не помню, Лиза. Зачем мертвецом? Надо жить.

И замолчали? У вас совсем пропало красноречие. Я прожила мой час на свете, и довольно. Помните вы Христофора Ивановича?

Нет, не помню, — нахмурился он.

Христофора Ивановича, в Лозанне? Он вам ужасно надоел. Он отворял дверь и всегда говорил: «Я на минутку», а просидит весь день. Я не хочу похо­дить на Христофора Ивановича и сидеть весь день.

Болезненное впечатление отразилось в лице его.

Лиза, мне больно за этот надломанный язык. Эта гримаса вам дорого стоит самой. К чему она? Для чего?

Глаза его загорелись.

Лиза, — воскликнул он, — клянусь, я теперь больше люблю тебя, чем вчера, когда ты вошла ко мне!

Какое странное признание! Зачем тут вчера и сегодня, и обе мерки?

Ты не оставишь меня, — продолжал он почти с отчаянием, — мы уедем вместе, сегодня же, так ли? Так ли?

Ай, не жмите руку так больно! Куда нам ехать вместе сегодня же? Ку­да-нибудь опять «воскресать»? Нет, уж довольно проб. да и медленно для меня; да и неспособна я; слишком для меня высоко. Если ехать, то в Москву, и там делать визиты и самим принимать — вот мой идеал, вы знаете; я от вас не скрыла, еще в Швейцарии, какова я собою. Так как нам невозможно ехать в Москву и делать визиты, потому что вы женаты, так и нечего о том говорить.

Лиза! Что же такое было вчера?

Было то, что было.

Это невозможно! Это жестоко!

Так что ж, что жестоко, и снесите, коли жестоко.

Вы мстите мне за вчерашнюю фантазию. — пробормотал он, злобно усмехнувшись. Лиза вспыхнула.

Какая низкая мысль!

Так зачем же вы дарили мне. «столько счастья»? Имею я право узнать?

Нет, уж обойдитесь как-нибудь без прав; не завершайте низость вашего предположения глупостью. Вам сегодня не удается. Кстати, уж не боитесь ли вы и светского мнения и что вас за это «столько счастья» осудят? О, коли так, ради Бога не тревожьте себя. Вы ни в чем тут не причина и никому не в отве­те. Когда я отворяла вчера вашу дверь, вы даже не знали, кто это входит. Тут именно одна моя фантазия, как вы сейчас выразились, и более ничего. Вы мо­жете всем смело и победоносно смотреть в глаза.

Твои слова, этот смех, вот уже час, насылают на меня холод ужаса. Это «счастье», о котором ты так неистово говоришь, стоит мне. всего. Разве я могу теперь потерять тебя? Клянусь, я любил тебя вчера меньше. Зачем же ты у меня всё отнимаешь сегодня? Знаешь ли ты, чего она стоила мне, эта новая надежда? Я жизнью за нее заплатил.

Своею или чужой?

Он быстро приподнялся.

Что это значит? — проговорил он, неподвижно смотря на нее.

Своею или моею жизнью заплатили, вот что я хотела спросить. Или вы совсем теперь понимать перестали? — вспыхнула Лиза. — Чего вы так вдруг вскочили? Зачем на меня глядите с таким видом? Вы меня пугаете. Чего вы всё боитесь? Я уж давно заметила, что вы боитесь, именно теперь, именно сейчас. Господи, как вы бледнеете!

Если ты что-нибудь знаешь, Лиза, то клянусь, я не знаю. и вовсе не о том сейчас говорил, говоря, что жизнью заплатил.

Я вас совсем не понимаю, — проговорила она, боязливо запинаясь.

Наконец медленная, задумчивая усмешка показалась на его губах. Он тихо

сел, положил локти на колени и закрыл руками лицо.

Дурной сон и бред. Мы говорили о двух разных вещах.

Я совсем не знаю, о чем вы говорили. Неужели вчера вы не знали, что я сегодня от вас уйду, знали иль нет? Не лгите, знали или нет?

Знал. — тихо вымолвил он.

Ну так чего же вам: знали и оставили «мгновение» за собой¹. Какие же тут счеты?

¹ Ср. далее, на с. 602: Да, «я оставил мгновение за собой». — По предположению А. Л. Бема (см.: Бем. С. 241-242), здесь присутствует аллюзия на трагедию И. В. Гете «Фауст» — слова, которые заглавный герой произносит дважды: в сцене договора с Мефистофелем (часть пер­вая) и в последний миг своей жизни (часть вторая). Для ситуации Ставрогина и Лизы более значим первый эпизод, в котором Фауст предлагает Мефистофелю такое условие: когда он ис­пытает полное удовлетворение жизнью, дьявол может забрать его душу:

Фауст Что держишь ли заклад?

Мефистофель

Держу!

Фауст

Давай же! и когда мгновенью я скажу: «Не улетай, ты так прекрасно!» Я сам тогда погибнуть буду рад; Тогда влеки меня в свой ад, И там владей мной самовластно! Тогда пусть для меня пробьет Година смертно-роковая; Пусть станет стрелка часовая И кончит время свой полет!

(Фауст, трагедия. Соч. Гете. Перевод первой и изложение второй части М. Вронченко. СПб., 1841. С. 76-77). В черновом автографе третьей части «Бесов» это же место из «Фауста» вспоминает перед смертью Степан Трофимович Верховенский: «Сказать: мгновение остано­вись. — О ложь; нет, нет, о нет, есть высшее, есть дальше, есть великая мысль» (Т. 12. С. 103). Этот вариант в качестве источника скорее предполагает перевод «Фауста», выполненный Э. Губером; ср.:

Фауст Я по рукам готов сей час. И если я скажу мгновенью: Тебе я рад! остановись!

Я отдаюсь уничтоженью И ты над жертвой веселись!

(Фауст. Сочинение Гете. Перевод Эдуарда Губера. СПб., 1838. С. 74). Впрочем, читая с юно­сти по-немецки, Достоевский, естественно, мог отталкиваться и от оригинального текста тра­гедии Гете: «Werd ich zum Augenblicke sagen: / Verweile doch! du bist so schon!» Другие аллю­зии в этой главе на трагедию «Фауст» см. примеч. на с. 603.

Возможность предположить здесь другую аллюзию дает наблюдение А. Б. Криницына, по­ставившего слова Ставрогина и Лизы в параллель со строчками из стихотворения И. С. Тур­генева «Цветок» (1843), взятыми Достоевским в качестве эпиграфа к его ранней повести «Белые ночи» (см.: Криницын. 2017. С. 264). Необходимо, однако, указать, что в контекс­те «Белых ночей» вынесенные в эпиграф повести строки радикально меняют свой изначаль-

Скажи мне всю правду, — вскричал он с глубоким страданием, — когда вчера ты отворила мою дверь, знала ты сама, что отворяешь ее на один толь­ко час?

Она ненавистно на него поглядела:

Правда, что самый серьезный человек может задавать самые удивитель­ные вопросы. И чего вы так беспокоитесь? Неужто из самолюбия, что вас жен­щина первая бросила, а не вы ее? Знаете, Николай Всеволодович, я, пока у вас, убедилась, между прочим, что вы ужасно ко мне великодушны, а я вот этого- то и не могу у вас выносить.

Он встал с места и прошел несколько шагов по комнате.

Хорошо, пусть так должно кончиться. Но как могло это всё случиться?

Вот забота! И главное, что вы это сами знаете как по пальцам и пони­маете лучше всех на свете и сами рассчитывали. Я барышня, мое сердце в опе­ре воспитывалось, вот с чего и началось, вся разгадка.

Нет.

Тут нет ничего, что может растерзать ваше самолюбие, и всё совершен­ная правда. Началось с красивого мгновения, которого я не вынесла. Третьего дня, когда я вас всенародно «обидела», а вы мне ответили таким рыцарем, я приехала домой и тотчас догадалась, что вы потому от меня бегали, что жена­ты, а вовсе не из презрения ко мне, чего я в качестве светской барышни всего более опасалась. Я поняла, что меня же вы, безрассудную, берегли, убегая. Ви-

ный смысл, присущий им в тексте Тургенева (см.: Тихомиров Б. Н. Два слова об эпиграфе к повести Достоевского «Белые ночи» // Достоевский и мировая культура. СПб., 2013. № 30, ч. 2. С. 161-172). Применительно же к разговору героев «Бесов» актуальным оказывает­ся именно авторский, тургеневский смысл. Лирический герой стихотворения так определяет свое отношение к цветку, ароматом которого он насладился: И ты срываешь стебель зыбкий. В петлицу бережной рукой Вдеваешь, с медленной улыбкой, Цветок, погубленный тобой. <.>

Он вырастал в тени спокойной, Питался утренним дождем И был заеден пылью знойной, Спален полуденным лучом.

Так что ж? напрасно сожаленье! Знать, он был создан для того, Чтобы побыть одно мгновенье В соседстве сердца твоего.

(Тургенев. Соч. Т. 1. С. 21). Общая ситуация героев «Бесов» в главе «Законченный роман» и слова Лизы о том, что Ставрогин «оставил „мгновение" за собой», абсолютно точно корре­лируют с авторским пафосом финальных строк этого стихотворения.

дите, как я ценю ваше великодушие. Тут подскочил Петр Степанович и тот­час же мне всё объяснил. Он мне открыл, что вас колеблет великая мысль, пред которою мы оба с ним совершенно ничто, но что я все-таки у вас поперек до­роги. Он и себя тут причел; он непременно хотел втроем и говорил префанта- стические вещи, про ладью и про кленовые весла из какой-то русской песни[756]. Я его похвалила, сказала ему, что он поэт, и он принял за самую неразменную монету. А так как я и без того давно знала, что меня всего на один миг толь­ко хватит, то взяла и решилась. Ну вот и всё, и довольно, и, пожалуйста, боль­ше без объяснений. Пожалуй, еще поссоримся. Никого не бойтесь, я всё на себя беру. Я дурная, капризная, я оперною ладьей соблазнилась, я барышня. А знаете, я все-таки думала, что вы ужасно как меня любите. Не презирайте дуру и не смейтесь за эту слезинку, что сейчас упала. Я ужасно люблю плакать «себя жалеючи». Ну, довольно, довольно. Я ни на что не способна, и вы ни на что не способны; два щелчка с обеих сторон, тем и утешимся. По крайней мере самолюбие не страдает.

Сон и бред! — вскричал Николай Всеволодович, ломая руки и шагая по комнате. — Лиза, бедная, что ты сделала над собою?

Обожглась на свечке и больше ничего. Уж не плачете ли и вы? Будьте приличнее, будьте бесчувственнее.

Зачем, зачем ты пришла ко мне?

Но вы не понимаете, наконец, в какое комическое положение ставите сами себя пред светским мнением такими вопросами?

Зачем ты себя погубила, так уродливо и так глупо, и что теперь делать?

И это Ставрогин, «кровопийца Ставрогин», как называет вас здесь одна дама, которая в вас влюблена! Слушайте, я ведь вам уже сказала: я разочла мою жизнь на один только час и спокойна. Разочтите и вы так свою. впрочем, вам не для чего; у вас так еще много будет разных «часов» и «мгновений».

Столько же, сколько у тебя; даю тебе великое слово мое, ни часу более, как у тебя!

Он всё ходил и не видал ее быстрого, пронзительного взгляда, вдруг как бы озарившегося надеждой. Но луч света погас в ту же минуту.

Если бы ты знала цену моей теперешней невозможной искренности, Лиза, если б я только мог открыть тебе.

Открыть? Вы хотите мне что-то открыть? Сохрани меня Боже от ваших открытий! — прервала она почти с испугом.

Он остановился и ждал с беспокойством.

Я вам должна признаться, у меня тогда, еще с самой Швейцарии, укре­пилась мысль, что у вас что-то есть на душе ужасное, грязное и кровавое, и. и в то же время такое, что ставит вас в ужасно смешном виде. Берегитесь мне от­крывать, если правда: я вас засмею. Я буду хохотать над вами всю вашу жизнь. Ай, вы опять бледнеете? Не буду, не буду, я сейчас уйду, — вскочила она со сту­ла с брезгливым и презрительным движением.

Мучь меня, казни меня, срывай на мне злобу, — вскричал он в отчая­нии. — Ты имеешь полное право! Я знал, что я не люблю тебя, и погубил тебя. Да, «я оставил мгновение за собой»; я имел надежду. давно уже. послед­нюю. Я не мог устоять против света, озарившего мое сердце, когда ты вчера вошла ко мне, сама, одна, первая. Я вдруг поверил. Я, может быть, верую еще и теперь.

За такую благородную откровенность отплачу вам тем же: не хочу я быть вашею сердобольною сестрой. Пусть я, может быть, и в самом деле в си­делки пойду, если не сумею умереть кстати сегодня же; но хоть пойду, да не к вам, хотя и вы, конечно, всякого безногого и безрукого стоите. Мне всегда ка­залось, что вы заведете меня в какое-нибудь место, где живет огромный злой паук в человеческий рост, и мы там всю жизнь будем на него глядеть и его бо­яться. В том и пройдет наша взаимная любовь. Обратитесь к Дашеньке; та с вами поедет куда хотите.

А вы ее и тут не могли не вспомнить?

Бедная собачка! Кланяйтесь ей. Знает она, что вы еще в Швейцарии ее себе под старость определили? Какая заботливость! Какая предусмотритель­ность! Ай, кто это?

В глубине залы чуть-чуть отворилась дверь; чья-то голова просунулась и торопливо спряталась.

Это ты, Алексей Егорыч? — спросил Ставрогин.

Нет, это всего только я, — высунулся опять до половины Петр Сте­панович. — Здравствуйте, Лизавета Николаевна; во всяком случае с добрым утром. Так и знал, что найду вас обоих в этой зале. Я совершенно на одно мгно­вение, Николай Всеволодович, — во что бы то ни стало спешил на пару слов. необходимейших. всего только парочку!

Ставрогин пошел, но с трех шагов воротился к Лизе.

Если сейчас что-нибудь услышишь, Лиза, то знай: я виновен.

Она вздрогнула и пугливо посмотрела на него; но он поспешно вышел.

II

Комната, из которой выглянул Петр Степанович[757], была большая овальная прихожая. Тут до него сидел Алексей Егорыч, но он его выслал. Николай Все­володович притворил за собою дверь в залу и остановился в ожидании. Петр Степанович быстро и пытливо оглядел его.

Ну?

То есть если вы уже знаете, — заторопился Петр Степанович, казалось, желая вскочить глазами в душу[758], — то, разумеется, никто из нас ни в чем не виноват, и прежде всех вы, потому что это такое стечение. совпадение случа­ев. одним словом, юридически до вас не может коснуться, и я летел предуве­домить.

Сгорели? Зарезаны?

Зарезаны, но не сгорели, это-то и скверно, но я вам даю честное слово, что я и тут не виновен, как бы вы ни подозревали меня, — потому что, может быть, подозреваете, а? Хотите всю правду: видите, у меня действительно мель­кала мысль, — сами же вы ее мне подсказали, не серьезно, а дразня меня (по­тому что не стали же бы вы серьезно подсказывать), — но я не решался, и не решился бы ни за что, ни за сто рублей, — да тут и выгод-то никаких, то есть для меня, для меня. (Он ужасно спешил и говорил как трещотка.) Но вот ка­кое совпадение обстоятельств: я из своих (слышите, из своих, ваших не было ни рубля, и, главное, вы это сами знаете) дал этому пьяному дурачине Лебяд- кину двести тридцать рублей, третьего дня, еще с вечера, — слышите, третьего дня, а не вчера после «чтения», заметьте это: это весьма важное совпадение, потому что я ведь ничего не знал тогда наверно, поедет или нет к вам Лизаве- та Николаевна; дал же собственные деньги единственно потому, что вы треть­его дня отличились, вздумали всем объявить вашу тайну. Ну, там я не вхожу. ваше дело. рыцарь. но, признаюсь, удивился, как дубиной по лбу. Но так как мне эти трагедии наскучили вельми, — и заметьте, я говорю серьезно, хоть и употребляю славянские выражения, — так как всё это вредит, наконец, моим планам, то я и дал себе слово спровадить Лебядкиных во что бы ни стало и без вашего ведома в Петербург, тем более что и сам он туда порывался. Одна ошибка: дал деньги от вашего имени; ошибка или нет? Может, и не ошибка, а? Слушайте же теперь, слушайте, как это всё обернулось. — В горячке речи он приблизился к Ставрогину вплоть и стал было хватать его за лацкан сюр­тука (ей-Богу, может быть, нарочно). Ставрогин сильным движением ударил его по руке.

— Ну чего ж вы. полноте. этак руку сломаете. тут главное в том, как это обернулось, — затрещал он вновь, нимало даже не удивившись удару. — Я с вечера выдаю деньги, с тем чтоб он и сестрица завтра чем свет отправля­лись; поручаю это дельце подлецу Липутину, чтобы сам посадил и отправил. Но мерзавцу Липутину понадобилось сошкольничать с публикой — может быть, слышали? На «чтении»? Слушайте же, слушайте: оба пьют, сочиня­ют стихи, из которых половина липутинских; тот его одевает во фрак, меня между тем уверяет, что уже отправил с утра, а его бережет где-то в задней ка­морке, чтобы выпихнуть на эстраду. Но тот быстро и неожиданно напива­ется. Затем известный скандал, затем его доставляют домой полумертвого, а Липутин у него вынимает тихонько двести рублей, оставляя мелочь. Но, к несчастью, оказывается, что тот уже утром эти двести рублей тоже из кар­мана вынимал, хвастался и показывал где не следует. А так как Федька того и ждал, а у Кириллова кое-что слышал (помните, ваш намек?), то и решил­ся воспользоваться. Вот и вся правда. Я рад по крайней мере, что Федька де­нег не нашел, а ведь на тысячу подлец рассчитывал! Торопился и пожара, ка­жется, сам испугался. Верите, мне этот пожар как поленом по голове. Нет, это черт знает что такое! Это такое самовластие. Вот видите, я пред вами, столького от вас ожидая, ничего не потаю: ну да, у меня уже давно эта идей­ка об огне созревала, так как она столь народна и популярна; но ведь я берег ее на критический час, на то драгоценное мгновение, когда мы все встанем и. А они вдруг вздумали своевластно и без приказу теперь, в такое мгнове­ние, когда именно надо бы притаиться да в кулак дышать! Нет, это такое са­мовластие!.. одним словом, я еще ничего не знаю, тут говорят про двух шпи- гулинских. но если тут есть и наши, если хоть один из них тут погрел свои руки — горе тому! Вот видите, что значит хоть капельку распустить! Нет, эта демократическая сволочь с своими пятерками — плохая опора; тут нужна одна великолепная, кумирная, деспотическая воля, опирающаяся на нечто не случайное и вне стоящее. Тогда и пятерки подожмут хвосты повинове­ния и с подобострастием пригодятся при случае. Но во всяком случае, хоть там теперь и кричат во все трубы, что Ставрогину надо было жену сжечь, для того и город сгорел, но.

А уж кричат во все трубы?

То есть еще вовсе нет, и, признаюсь, я ровно ничего не слыхал, но ведь с народом что поделаешь, особенно с погорелыми: Vox populi vox dei[759]. Долго ли глупейший слух по ветру пустить?.. Но ведь, в сущности, вам ровно нече­го опасаться. Юридически вы совершенно правы, по совести тоже, — ведь вы не хотели же? Не хотели? Улик никаких, одно совпадение. Разве вот Федька припомнит ваши тогдашние неосторожные слова у Кириллова (и зачем вы их тогда сказали?), но ведь это вовсе ничего не доказывает, а Федьку мы сократим. Я сегодня же его сокращаю.

А трупы совсем не сгорели?

Нимало; эта каналья ничего не сумела устроить как следует. Но я рад по крайней мере, что вы так спокойны. потому что хоть вы и ничем тут не ви­новаты, ни даже мыслью, но ведь все-таки. И притом согласитесь, что всё это отлично обертывает ваши дела: вы вдруг свободный вдовец и можете сию ми­нуту жениться на прекрасной девице с огромными деньгами, которая, вдоба­вок, уже в ваших руках. Вот что может сделать простое, грубое совпадение об­стоятельств — а?

Вы угрожаете мне, глупая голова?

Ну полноте, полноте, уж сейчас и глупая голова, и что за тон? Чем бы радоваться, а вы. Я нарочно летел, чтобы скорей предуведомить. Да и чем мне вам угрожать? Очень мне вас надо из-за угроз-то! Мне надо вашу добрую волю, а не из страху. Вы свет и солнце. Это я вас изо всей силы боюсь, а не вы меня! Я ведь не Маврикий Николаевич. И представьте, я лечу сюда на бего­вых дрожках, а Маврикий Николаевич здесь у садовой вашей решетки, на зад­нем углу сада. в шинели, весь промок, должно быть всю ночь сидел![760] Чудеса! до чего могут люди с ума сходить!

Маврикий Николаевич? Правда?

Правда, правда. Сидит у садовой решетки. Отсюда, — отсюда в шагах трехстах, я думаю. Я поскорее мимо него, но он меня видел. Вы не знали? В та­ком случае очень рад, что не забыл передать. Вот этакой-то всего опаснее на случай, если с ним револьвер, и, наконец, ночь, слякоть, естественная раздра­жительность, — потому что ведь каковы же его обстоятельства-то, ха-ха! Как вы думаете, зачем он сидит?

Лизавету Николаевну, разумеется, ждет.

Во-от! Да с чего она к нему выйдет? И. в такой дождь. вот дурак-то!

Она сейчас к нему выйдет.

Эге! Вот известие! Стало быть. Но послушайте, ведь теперь совершен­но изменились ее дела: к чему теперь ей Маврикий? Ведь вы свободный вдо­вец и можете завтра же на ней жениться? Она еще не знает, — предоставьте мне, и я вам тотчас же всё обделаю. Где она, надо и ее обрадовать.

Обрадовать?

Еще бы, идем.

А вы думаете, она про эти трупы не догадается? — как-то особенно при­щурился Ставрогин.

Конечно, не догадается, — решительным дурачком подхватил Петр Степанович, — потому что ведь юридически. Эх, вы! Да хоть бы и догада­лась! У женщин всё это так отлично стушевывается, вы еще не знаете женщин! Кроме того, что ей теперь вся выгода за вас выйти, потому что ведь все-та­ки она себя оскандалила, кроме того, я ей про «ладью» наговорил: я имен­но увидел, что «ладьей»-то на нее и подействуешь, стало быть, вот какого она калибра девица. Не беспокойтесь, она так через эти трупики перешагнет, что лю-ли![761] — тем более что вы совершенно, совершенно невинны, не правда ли? Она только прибережет эти трупики, чтобы вас потом уколоть, этак на второй годик супружества. Всякая женщина, идя к венцу, в этом роде чем-нибудь за­пасается из мужнина старого, но ведь тогда. что через год-то будет? Ха-ха-ха!

Если вы на беговых дрожках, то довезите ее сейчас до Маврикия Нико­лаевича. Она сейчас сказала, что терпеть меня не может и от меня уйдет, и, ко­нечно, не возьмет от меня экипажа.

Во-от! Да неужто вправду уезжает? Отчего бы это могло произойти? — глуповато посмотрел Петр Степанович.

Догадалась как-нибудь, в эту ночь, что я вовсе ее не люблю. о чем, ко­нечно, всегда знала.

Да разве вы ее не любите? — подхватил Петр Степанович с видом бес­предельного удивления. — А коли так, зачем же вы ее вчера, как вошла, у себя оставили и как благородный человек не уведомили прямо, что не любите? Это ужасно подло с вашей стороны; да и в каком же подлом виде вы меня пред нею поставили?

Ставрогин вдруг рассмеялся.

Я на обезьяну мою смеюсь, — пояснил он тотчас же.

А! догадались, что я распаясничался, — ужасно весело рассмеялся и Петр Степанович, — я чтобы вас рассмешить! Представьте, я ведь тотчас же, как вы вышли ко мне, по лицу догадался, что у вас «несчастье». Даже, может быть, полная неудача, а? Ну, бьюсь же об заклад, — вскричал он, почти захле­бываясь от восторга, — что вы всю ночь просидели в зале рядышком на сту­льях и о каком-нибудь высочайшем благородстве проспорили всё драгоцен­ное время. Ну простите, простите; мне что: я ведь еще вчера знал наверно, что у вас глупостью кончится. Я вам привез ее единственно, чтобы вас позаба­вить и чтобы доказать, что со мною вам скучно не будет; триста раз пригожусь в этом роде; я вообще люблю быть приятен людям. Если же теперь она вам не нужна, на что я и рассчитывал, с тем и ехал, то.

Так это вы для одной моей забавы ее привезли?

А то зачем же?

А не затем, чтобы заставить меня жену убить?

Во-от, да разве вы убили? Что за трагический человек!

Всё равно, вы убили.

Да разве я убил? Говорю же вам, я тут ни при капле. Однако вы начина­ете меня беспокоить.

Продолжайте, вы сказали: «Если теперь она вам не нужна, то.»

То предоставьте мне, разумеется! Я отлично ее выдам за Маврикия Ни­колаевича, которого, между прочим, вовсе не я у саду посадил, не возьмите еще этого в голову. Я ведь его боюсь теперь. Вот вы говорите: на беговых дрож­ках, а я так-таки мимо пролепетнул. право, если с ним револьвер?.. Хорошо, что я свой захватил. Вот он (он вынул из кармана револьвер, показал и тотчас же опять спрятал) — захватил за дальностью пути. Впрочем, я вам это мигом слажу: у ней именно теперь сердчишко по Маврикию ноет. должно по край­ней мере ныть. и знаете — ей-Богу, мне ее даже несколько жалко! Сведу с Маврикием, и она тотчас про вас начнет вспоминать, — ему вас хвалить, а его в глаза бранить, — сердце женщины! Ну вот вы опять смеетесь? Я ужасно рад, что вы так развеселились. Ну что ж, идем. Я прямо с Маврикия и начну, а про тех. про убитых. знаете, не промолчать ли теперь? Всё равно потом узнает.

Об чем узнает? Кто убит? Что вы сказали про Маврикия Николаеви­ча? — отворила вдруг дверь Лиза.

А! вы подслушивали?

Что вы сказали сейчас про Маврикия Николаевича? Он убит?

А! стало быть, вы не расслышали! Успокойтесь, Маврикий Николаевич жив и здоров, в чем можете мигом удостовериться, потому что он здесь у до­роги, у садовой решетки. и, кажется, всю ночь просидел; промок, в шинели. Я ехал, он меня видел.

Это неправда. Вы сказали «убит». Кто убит? — настаивала она с му­чительною недоверчивостью.

Убита только моя жена, ее брат Лебядкин и их служанка, — твердо зая­вил Ставрогин.

Лиза вздрогнула и ужасно побледнела.

Зверский, странный случай, Лизавета Николаевна, глупейший случай гра­бежа, — тотчас затрещал Петр Степанович, — одного грабежа, пользуясь пожа­ром; дело разбойника Федьки Каторжного и дурака Лебядкина, который всем показывал свои деньги. я с тем и летел. как камнем по лбу. Ставрогин едва устоял, когда я сообщил. Мы здесь советовались: сообщить вам сейчас или нет?

Николай Всеволодович, правду он говорит? — едва вымолвила Лиза.

Нет, неправду.

Как неправду! — вздрогнул Петр Степанович. — Это еще что!

Господи, я с ума сойду! — вскричала Лиза.

Да поймите же по крайней мере, что он сумасшедший теперь чело­век! — кричал изо всей силы Петр Степанович. — Ведь все-таки жена его уби­та. Видите, как он бледен. Ведь он с вами же всю ночь пробыл, ни на минуту не отходил, как же его подозревать?

Николай Всеволодович, скажите как пред Богом, виноваты вы или нет, а я, клянусь, вашему слову поверю, как Божьему, и на край света за вами пойду, о, пойду! Пойду как собачка.

Из-за чего же вы терзаете ее, фантастическая вы голова! — остервенил­ся Петр Степанович. — Лизавета Николаевна, ей-ей, столките меня в ступе, он невинен, напротив, сам убит и бредит, вы видите. Ни в чем, ни в чем, даже мыслью неповинен!.. Всё только дело разбойников, которых, наверно, через неделю разыщут и накажут плетьми. Тут Федька Каторжный и шпигулин- ские, об этом весь город трещит, потому и я.

Так ли? Так ли? — вся трепеща ждала последнего себе приговора Лиза.

Я не убивал и был против, но я знал, что они будут убиты, и не остано­вил убийц. Ступайте от меня, Лиза, — вымолвил Ставрогин и пошел в залу.

Лиза закрыла лицо руками и пошла из дому. Петр Степанович бросился было за нею, но тотчас воротился в залу.

Так вы так-то? Так вы так-то? Так вы ничего не боитесь? — накинулся он на Ставрогина в совершенном бешенстве, бормоча несвязно, почти слов не находя, с пеною у рта.

Ставрогин стоял среди залы и не отвечал ни слова. Он захватил левою ру­кой слегка клок своих волос и потерянно улыбался. Петр Степанович сильно дернул его за рукав.

Пропали вы, что ли? Так вы вот за что принялись? На всех донесете, а сами в монастырь уйдете или к черту. Но ведь я вас всё равно укокошу, хоть бы вы и не боялись меня!

А, это вы трещите? — разглядел его наконец Ставрогин. — Бегите, — очнулся он вдруг, — бегите за нею, велите карету, не покидайте ее. Бегите, бегите же! Проводите до дому, чтобы никто не знал и чтоб она туда не ходи­ла. на тела. на тела. в карету силой посадите. Алексей Егорыч! Алексей Егорыч!

Стойте, не кричите! Она уж теперь в объятиях у Маврикия. Не сядет Маврикий в вашу карету. Стойте же! Тут дороже кареты!

Он выхватил опять револьвер; Ставрогин серьезно посмотрел на него.

А что ж, убейте, — проговорил он тихо, почти примирительно.

Фу, черт, какую ложь натащит на себя человек! — так и затрясся Петр Степанович. — Ей-Богу бы убить! Подлинно она плюнуть на вас должна была!.. Какая вы «ладья», старая вы, дырявая дровяная барка на слом!.. Ну хоть из злобы, хоть из злобы теперь вам очнуться! Э-эх! Ведь уж всё бы вам равно, коли сами себе пулю в лоб просите?

Ставрогин странно усмехнулся.

Если бы вы не такой шут, я бы, может, и сказал теперь: да. Если бы только хоть каплю умнее.

Я-то шут, но не хочу, чтобы вы, главная половина моя, были шутом! По­нимаете вы меня?

Ставрогин понимал, один только он, может быть. Был же изумлен Шатов, когда Ставрогин сказал ему, что в Петре Степановиче есть энтузиазм.

Ступайте от меня теперь к черту, а к завтраму я что-нибудь выдавлю из себя. Приходите завтра.

Да? Да?

Почем я знаю!.. К черту, к черту!

И ушел вон из залы.

А пожалуй, еще к лучшему, — пробормотал про себя Петр Степанович, пряча револьвер.

III

Он бросился догонять Лизавету Николаевну. Та еще недалеко отошла, все­го несколько шагов от дому. Ее задержал было Алексей Егорович, следовав­ший за нею и теперь, на шаг позади, во фраке, почтительно преклонившись и без шляпы. Он неотступно умолял ее дождаться экипажа; старик был испуган и почти плакал.

Ступай, барин чаю просит, некому подать, — оттолкнул его Петр Сте­панович и прямо взял под руку Лизавету Николаевну.

Та не вырвала руки, но, кажется, была не при всем рассудке, еще не опом­нилась.

Во-первых, вы не туда, — залепетал Петр Степанович, — нам надо сюда, а не мимо сада; а во-вторых, во всяком случае пешком невозможно, до вас три версты, а у вас и одежи нет. Если бы вы капельку подождали. Я ведь на беговых, лошадь тут на дворе, мигом подам, посажу и доставлю, так что никто не увидит.

Какой вы добрый. — ласково проговорила Лиза.

Помилуйте, в подобном случае всякий гуманный человек на моем месте также.

Лиза поглядела на него и удивилась.

Ах, Боже мой, а я думала, что тут всё еще тот старик!

Послушайте, я ужасно рад, что вы это так принимаете, потому что всё это предрассудок ужаснейший, и если уж на то пошло, то не лучше ли я этому старику сейчас велю обработать карету, всего десять минут, а мы воротимся и под крыльцом подождем, а?

Я прежде хочу. где эти убитые?

А, ну вот еще фантазия! Я так и боялся. Нет, мы уж эту дрянь лучше оставим в стороне; да и нечего вам смотреть.

Я знаю, где они, я этот дом знаю.

Ну что ж, что знаете! Помилуйте, дождь, туман (вот, однако ж, обязан­ность священную натащил!). Слушайте, Лизавета Николаевна, одно из двух: или вы со мной на дрожках, тогда подождите и ни шагу вперед, потому что если еще шагов двадцать, то нас непременно заметит Маврикий Николаевич.

Маврикий Николаевич! Где? Где?

Ну, а если вы с ним хотите, то я, пожалуй, вас еще немного проведу и ука­жу его, где сидит, а сам уж слуга покорный; я к нему не хочу теперь подходить.

Он ждет меня, Боже! — вдруг остановилась она, и краска разлилась по ее лицу.

Но помилуйте, если он человек без предрассудков! Знаете, Лизавета Николаевна, это всё не мое дело; я совершенно тут в стороне, и вы это сами знаете; но я ведь вам все-таки желаю добра. Если не удалась наша «ладья», если оказалось, что это всего только старый, гнилой баркас, годный на слом.

Ах, чудесно! — вскричала Лиза.

Чудесно, а у самой слезы текут. Тут нужно мужество. Надо ни в чем не уступать мужчине. В наш век, когда женщина. фу, черт (едва не отплевался Петр Степанович)! А главное, и жалеть не о чем: может, оно и отлично обер­нется. Маврикий Николаевич человек. одним словом, человек чувствитель­ный, хотя и неразговорчивый, что, впрочем, тоже хорошо, конечно при усло­вии, если он без предрассудков.

Чудесно, чудесно! — истерически рассмеялась Лиза.

А, ну, черт. Лизавета Николаевна, — опикировался вдруг Петр Сте­панович, — я ведь, собственно, тут для вас же. мне ведь что. Я вам услужил вчера, когда вы сами того захотели, а сегодня. Ну, вот отсюда видно Маври­кия Николаевича, вон он сидит, нас не видит. Знаете, Лизавета Николаевна, читали вы «Полиньку Сакс»?

Что такое?

Есть такая повесть, «Полинька Сакс». Я еще студентом читал. Там какой-то чиновник, Сакс, с большим состоянием, арестовал на даче жену за неверность.[762] А, ну, черт, наплевать! Вот увидите, что Маврикий Николаевич еще до дому сделает вам предложение. Он нас еще не видит.

Ах, пусть не видит! — вскричала вдруг Лиза как безумная. — Уйдемте, уйдемте! В лес, в поле!

И она побежала назад.

Лизавета Николаевна, это уж такое малодушие! — бежал за нею Петр Степанович. — И к чему вы не хотите, чтоб он вас видел? Напротив, посмо­трите ему прямо и гордо в глаза. Если вы что-нибудь насчет того... девичье­го. то ведь это такой предрассудок, такая отсталость. Да куда же вы, куда же вы? Эх, бежит! Воротимтесь уж лучше к Ставрогину, возьмем мои дрожки. Да куда же вы? Там поле. ну, упала!..

Он остановился. Лиза летела как птица, не зная куда, и Петр Степанович уже шагов на пятьдесят отстал от нее. Она упала, споткнувшись о кочку. В ту же минуту сзади, в стороне, раздался ужасный крик, крик Маврикия Никола­евича, который видел ее бегство и падение и бежал к ней чрез поле. Петр Сте­панович в один миг отретировался в ворота ставрогинского дома, чтобы по­скорее сесть на свои дрожки.

А Маврикий Николаевич, в страшном испуге, уже стоял подле подняв­шейся Лизы, склонясь над нею и держа ее руку в своих руках. Вся невероятная обстановка этой встречи потрясла его разум, и слезы текли по его лицу. Он видел ту, пред которою столь благоговел, безумно бегущею чрез поле, в такой час, в такую погоду, в одном платье, в этом пышном вчерашнем платье, теперь измятом, загрязненном от падения. Он не мог сказать слова, снял свою ши­нель и дрожавшими руками стал укрывать ее плечи. Вдруг он вскрикнул, по­чувствовав, что она прикоснулась губами к его руке.

Лиза! — вскричал он, — я ничего не умею, но не отгоняйте меня от себя!

О да, пойдемте скорей отсюда, не оставляйте меня! — и, сама схватив его за руку, она повлекла его за собой. — Маврикий Николаевич, — испуган­но понизила она вдруг голос, — я там всё храбрилась, а здесь смерти боюсь. Я умру, очень скоро умру, но я боюсь, боюсь умирать. — шептала она, крепко сжимая его руку.

О, хоть бы кто-нибудь! — в отчаянии оглядывался он кругом, — хоть бы какой проезжий! Вы промочите ноги, вы. потеряете рассудок!

В ту же минуту сзади, в стороне, раздался ужасный крик, крик Маврикия Николаевича, который видел ее бегство и падение и бежал к ней чрез поле.

Ничего, ничего, — ободряла она его, — вот так, при вас я меньше бо­юсь, держите меня за руку, ведите меня. Куда мы теперь, домой? Нет, я хочу сначала видеть убитых. Они, говорят, зарезали его жену, а он говорит, что он сам зарезал; ведь это неправда, неправда? Я хочу видеть сама зарезанных. за меня. из-за них он в эту ночь разлюбил меня. Я увижу и всё узнаю. Ско­рей, скорей, я знаю этот дом. там пожар. Маврикий Николаевич, друг мой, не прощайте меня, бесчестную! Зачем меня прощать? Чего вы плачете? Дайте мне пощечину и убейте здесь в поле, как собаку!

Никто вам теперь не судья, — твердо произнес Маврикий Николае­вич, — прости вам Бог, а я ваш судья меньше всех!

Но странно было бы описывать их разговор. А между тем оба шли рука в руку, скоро, спеша, словно полоумные. Они направлялись прямо на пожар. Маврикий Николаевич всё еще не терял надежды встретить хоть какую-ни­будь телегу, но никто не попадался. Мелкий, тонкий дождь проницал всю окрестность, поглощая всякий отблеск и всякий оттенок и обращая всё в одну дымную, свинцовую, безразличную массу. Давно уже был день, а казалось, всё еще не рассвело. И вдруг из этой дымной, холодной мглы вырезалась фигура, странная и нелепая, шедшая им навстречу. Воображая теперь, думаю, что я бы не поверил глазам, если б даже был на месте Лизаветы Николаевны; а между тем она радостно вскрикнула и тотчас узнала подходившего человека. Это был Степан Трофимович. Как он ушел, каким образом могла осуществиться без­умная, головная идея его бегства — о том впереди. Упомяну лишь, что в это утро он был уже в лихорадке, но и болезнь не остановила его: он твердо шагал по мокрой земле; видно было, что обдумал предприятие, как только мог это сделать лучше, один при всей своей кабинетной неопытности. Одет был «по­дорожному», то есть шинель в рукава, а подпоясан широким кожаным лаки­рованным поясом с пряжкой, при этом высокие новые сапоги и панталоны в голенищах. Вероятно, он так давно уже воображал себе дорожного человека, а пояс и высокие сапоги с блестящими гусарскими голенищами, в которых он не умел ходить, припас еще несколько дней назад. Шляпа с широкими поля­ми, гарусный шарф, плотно обматывавший шею, палка в правой руке, а в ле­вой чрезвычайно маленький, но чрезмерно туго набитый саквояж довершали костюм. Вдобавок, в той же правой руке распущенный зонтик. Эти три пред­мета — зонтик, палку и саквояж — было очень неловко нести всю первую вер­сту, а со второй и тяжело.

Неужто это в самом деле вы? — вскричала Лиза, оглядывая его в скорб­ном удивлении, сменившем первый порыв ее бессознательной радости.

Lise! — вскричал и Степан Трофимович, бросаясь к ней тоже почти в бреду. — Chere, chere, неужто и вы. в таком тумане? Видите: зарево! Vous etes malheureuse, n'est-ce pas?[763] Вижу, вижу, не рассказывайте, но не расспра­шивайте и меня. Nous sommes tous malheureux, mais il faut les pardonner tous. Pardonnons, Lise[764], и будем свободны навеки. Чтобы разделаться с миром и стать свободным вполне — il faut pardonner, pardonner et pardonner!³

Но зачем вы становитесь на колени?

Затем, что, прощаясь с миром, хочу, в вашем образе, проститься и со всем моим прошлым! — Он заплакал и поднес обе ее руки к своим заплакан­ным глазам. — Становлюсь на колена пред всем, что было прекрасно в моей жизни, лобызаю и благодарю! Теперь я разбил себя пополам: там — безумец, мечтавший взлететь на небо, vingt deux ans![765] Здесь — убитый и озябший ста­рик-гувернер. chez се marchand, s'il existe pourtant ce marchand...⁵ Но как вы измокли, Lise! — вскричал он, вскакивая на ноги, почувствовав, что промо­кли и его колени на мокрой земле, — и как это можно, вы в таком платье?.. и пешком, и в таком поле. Вы плачете? Vous etes malheureuse ?[766] Ба, я что-то слы­шал. Но откуда же вы теперь? — с боязливым видом ускорял он вопросы, в глубоком недоумении посматривая на Маврикия Николаевича, — mais savez- vous l'heure qu'il est!⁷

Степан Трофимович, слышали вы что-нибудь там про убитых людей. Это правда? Правда?

Эти люди! Я видел зарево их деяний всю ночь. Они не могли кончить иначе. (Глаза его вновь засверкали.) Бегу из бреду, горячечного сна, бегу ис­кать Россию, existe-t-elle la Russie? Bah, c'est vous, cher capitaine!⁸ Никогда не сомневался, что встречу вас где-нибудь при высоком подвиге. Но возьмите мой зонтик и — почему же непременно пешком? Ради Бога возьмите хоть зон­тик, а я всё равно где-нибудь найму экипаж. Ведь я потому пешком, что Stasie (то есть Настасья) раскричалась бы на всю улицу, если б узнала, что я уезжаю; я и ускользнул сколь возможно incognito. Я не знаю, там в «Голосе» пишут про повсеместные разбои, но ведь не может же, я думаю, быть, что сейчас, как вы­шел на дорогу, тут и разбойник? Chere Lise[767], вы, кажется, сказали, что кто-то кого-то убил? О mon Dieu¹⁰, с вами дурно!

— Идем, идем! — вскричала как в истерике Лиза, опять увлекая за собою Маврикия Николаевича. — Постойте, Степан Трофимович, — воротилась она вдруг к нему, — постойте, бедняжка, дайте я вас перекрещу. Может быть, вас бы лучше связать, но я уж лучше вас перекрещу. Помолитесь и вы за «бед­ную» Лизу[768] — так, немножко, не утруждайте себя очень. Маврикий Никола­евич, отдайте этому ребенку его зонтик, отдайте непременно. Вот так. Пой­демте же! Пойдемте же!

Прибытие их к роковому дому произошло именно в то самое мгновение, когда сбившаяся пред домом густая толпа уже довольно наслушалась о Став- рогине и о том, как выгодно было ему зарезать жену. Но все-таки, повторяю, огромное большинство продолжало слушать молча и неподвижно. Выходи­ли из себя лишь пьяные горланы да люди «срывающиеся», вроде как тот махавший руками мещанин. Его все знали как человека даже тихого, но он вдруг как бы срывался и куда-то летел, если что-нибудь известным образом поражало его. Я не видел, как прибыли Лиза и Маврикий Николаевич. Впер­вой я заметил Лизу, остолбенев от изумления, уже далеко от меня в толпе, а Маврикия Николаевича даже сначала и не разглядел. Кажется, был такой миг, что он от нее отстал шага на два за теснотой или его оттерли. Лиза, про­рывавшаяся сквозь толпу, не видя и не замечая ничего кругом себя, слов­но горячечная, словно убежавшая из больницы, разумеется, слишком скоро обратила на себя внимание: громко заговорили и вдруг завопили. Тут кто- то крикнул: «Это ставрогинская!» И с другой стороны: «Мало что убьют, глядеть придут!» Вдруг я увидел, что над ее головой, сзади, поднялась и опу­стилась чья-то рука; Лиза упала. Раздался ужасный крик Маврикия Никола­евича, рванувшегося на помощь и ударившего изо всех сил заслонявшего от него Лизу человека. Но в тот же самый миг обхватил его сзади обеими ру­ками тот мещанин. Несколько времени нельзя было ничего разглядеть в на­чавшейся свалке. Кажется, Лиза поднялась, но опять упала от другого удара. Вдруг толпа расступилась, и образовался небольшой пустой круг около ле­жавшей Лизы, а окровавленный, обезумевший Маврикий Николаевич стоял над нею, крича, плача и ломая руки. Не помню в полной точности, как про­исходило дальше; помню только, что Лизу вдруг понесли. Я бежал за нею; она была еще жива и, может быть, еще в памяти. Из толпы схватили меща­нина и еще трех человек. Эти трое до сих пор отрицают всякое свое участие в злодеянии, упорно уверяя, что их захватили ошибкой; может, они и пра­вы. Мещанин, хоть и явно уличенный, но, как человек без толку, до сих пор еще не может разъяснить обстоятельно происшедшего. Я тоже, как очеви­дец, хотя и отдаленный, должен был дать на следствии мое показание: я за­явил, что всё произошло в высшей степени случайно, через людей, хотя, мо­жет быть, и настроенных, но мало сознававших, пьяных и уже потерявших нитку. Такого мнения держусь и теперь.

Глава четвертая

ПОСЛЕДНЕЕ РЕШЕНИЕ I

В это утро Петра Степановича многие видели; видевшие упомнили, что он был в чрезвычайно возбужденном состоянии. В два часа пополудни он за­бегал к Гаганову, всего за день прибывшему из деревни и у которого собрал­ся полон дом посетителей, много и горячо говоривших о только что проис­шедших событиях. Петр Степанович говорил больше всех и заставил себя слу­шать. Его всегда считали у нас за «болтливого студента с дырой в голове», но теперь он говорил об Юлии Михайловне, а при всеобщей суматохе тема была захватывающая. Он сообщил о ней, в качестве ее недавнего и интимнейшего конфидента, много весьма новых и неожиданных подробностей; нечаянно (и, конечно, неосторожно) сообщил несколько ее личных отзывов о всем извест­ных в городе лицах, чем тут же кольнул самолюбия. Выходило у него неясно и сбивчиво, как у человека не хитрого, но который поставлен, как честный чело­век, в мучительную необходимость разъяснить разом целую гору недоумений и который, в простодушной своей неловкости, сам не знает, с чего начать и чем кончить. Довольно тоже неосторожно проскользнуло у него, что Юлии Ми­хайловне была известна вся тайна Ставрогина и что она-то и вела всю интри­гу. Она-де и его, Петра Степановича, подвела, потому что он сам был влюблен в эту несчастную Лизу, а между тем его так «подвернули», что он же почти проводил ее в карете к Ставрогину. «Да, да, хорошо вам, господа, смеяться, а если б я только знал, если б знал, чем это кончится!» — заключил он. На раз­ные тревожные вопросы о Ставрогине он прямо заявил, что катастрофа с Ле- бядкиным, по его мнению, чистый случай и виновен во всем сам Лебядкин, показывавший деньги. Он это особенно хорошо разъяснил. Один из слуша­телей как-то заметил ему, что он напрасно «представляется»; что он ел, пил, чуть не спал в доме Юлии Михайловны, а теперь первый же ее и чернит, и что это вовсе не так красиво, как он полагает. Но Петр Степанович тотчас же за­щитил себя: «Я ел и пил не потому, что у меня не было денег, и не виноват, что меня туда приглашали. Позвольте мне самому судить, насколько мне быть за то благодарным».

Вообще впечатление осталось в его пользу: «Пусть он малый нелепый и, конечно, пустой, но ведь чем же он виноват в глупостях Юлии Михайловны? Напротив, выходит, что он же ее останавливал.»

Около двух часов разнеслось вдруг известие, что Ставрогин, о котором было столько речей, уехал внезапно с полуденным поездом в Петербург. Это очень заинтересовало; многие нахмурились. Петр Степанович был до того по­ражен, что, рассказывают, даже переменился в лице и странно вскричал: «Да кто же мог его выпустить?» Он тотчас убежал от Гаганова. Однако же его ви­дели еще в двух или трех домах.

Около сумерок он нашел возможность проникнуть и к Юлии Михайловне, хотя и с величайшим трудом, потому что та решительно не хотела принять его. Только три недели спустя узнал я об этом обстоятельстве от нее же самой, пред выездом ее в Петербург. Она не сообщила подробностей, но заметила с содрога­нием, что он «изумил ее тогда вне всякой меры». Полагаю, что он просто напу­гал ее угрозой сообщничества, в случае если б ей вздумалось «говорить». Необ­ходимость же попугать тесно связывалась с его тогдашними замыслами, ей, разу­меется, неизвестными, и только потом, дней пять спустя, догадалась она, почему он так сомневался в ее молчании и так опасался новых взрывов ее негодования.

В восьмом часу вечера, когда уже совсем стемнело, на краю города, в Фоми­ном переулке, в маленьком покривившемся домике, в квартире прапорщика Эр- келя, собрались наши в полном комплекте, впятером. Общее собрание назначе­но было тут самим Петром Степановичем; но он непростительно опоздал, и чле­ны ждали его уже час. Этот прапорщик Эркель был тот самый заезжий офицерик, который на вечере у Виргинского просидел всё время с карандашом в руках и с записною книжкой пред собою. В город он прибыл недавно, нанимал уединенно в глухом переулке у двух сестер, старух мещанок, и скоро должен был уехать; со­браться у него было всего неприметнее. Этот странный мальчик отличался нео­быкновенною молчаливостью; он мог просидеть десять вечеров сряду в шумной компании и при самых необыкновенных разговорах, сам не говоря ни слова, а на­против, с чрезвычайным вниманием следя своими детскими глазами за говорив­шими и слушая. Лицо у него было прехорошенькое и даже как бы умное. К пятер­ке он не принадлежал; наши предполагали, что он имел какие-то и откуда-то осо­бые поручения, чисто по исполнительной части. Теперь известно, что у него не было никаких поручений, да и вряд ли сам он понимал свое положение. Он толь­ко преклонился пред Петром Степановичем, встретив его незадолго. Если б он встретился с каким-нибудь преждевременно развращенным монстром и тот под каким-нибудь социально-романическим предлогом подбил его основать разбой­ничью шайку и для пробы велел убить и ограбить первого встречного мужика, то он непременно бы пошел и послушался. У него была где-то больная мать, которой он отсылал половину своего скудного жалованья, — и как, должно быть, она це­ловала эту бедную белокурую головку, как дрожала за нее, как молилась о ней! Я потому так много о нем распространяюсь, что мне его очень жаль.

Наши были возбуждены. Происшествия прошлой ночи их поразили, и, кажется, они перетрусили. Простой, хотя и систематический скандал, в кото­ром они так усердно до сих пор принимали участие, развязался для них неожи­данно. Ночной пожар, убийство Лебядкиных, буйство толпы над Лизой — всё это были такие сюрпризы, которых они не предполагали в своей программе. Они с жаром обвиняли двигавшую их руку в деспотизме и неоткровенности. Одним словом, пока подали Петра Степановича, они так настроили себя вза­имно, что опять решились окончательно спросить у него категорического объ­яснения, а если он еще раз, как это уже и было, уклонится, то разорвать даже и пятерку, но с тем, чтобы вместо нее основать новое тайное общество «пропа­ганды идей», и уже от себя, на началах равноправных и демократических. Липу­тин, Шигалев и знаток народа особенно поддерживали эту мысль; Лямшин по­малчивал, хотя и с согласным видом. Виргинский колебался и желал выслушать сначала Петра Степановича. Положили выслушать Петра Степановича; но тот всё еще не приходил; такая небрежность еще больше подлила яду. Эркель совер­шенно молчал и распорядился лишь подать чаю, который принес от хозяек соб­ственноручно в стаканах на подносе, не внося самовара и не впуская служанки.

Петр Степанович явился только в половине девятого. Быстрыми шагами подошел он к круглому столу пред диваном, за которым разместилась компа­ния; шапку оставил в руках и от чаю отказался. Вид имел злой, строгий и вы­сокомерный. Должно быть, тотчас же заметил по лицам, что «бунтуют».

Прежде чем раскрою рот, выкладывайте свое, вы что-то подобра­лись, — заметил он, с злобною усмешкой обводя глазами физиономии.

Липутин начал «от лица всех» и вздрагивавшим от обиды голосом зая­вил, «что если так продолжать, то можно самому разбить лоб-с». О, они вовсе не боятся разбивать свои лбы и даже готовы, но единственно лишь для общего дела. (Общее шевеление и одобрение.) А потому пусть будут и с ними откро­венны, чтоб им всегда знать заранее, «а то что ж будет?». (Опять шевеление, несколько гортанных звуков.) Так действовать унизительно и опасно. Мы во­все не потому, что боимся, а если действует один, а остальные только пешки, то один наврет, и все попадутся. (Восклицания: да, да! Общая поддержка.)

Черт возьми, чего же вам надо?

А какое отношение с общим делом, — закипел Липутин, — имеют ин­трижки господина Ставрогина? Пусть он там принадлежит каким-то таинст­венным образом к центру, если только в самом деле существует этот фанта­стический центр, да мы-то этого знать не хотим-с. А между тем совершилось убийство, возбуждена полиция; по нитке и до клубка дойдут.

Попадетесь вы со Ставрогиным, и мы попадемся, — прибавил знаток народа.

И совсем бесполезно для общего дела, — уныло закончил Виргинский.

Что за вздор! Убийство — дело случая, сделано Федькой для грабежа.

Гм. Странное, однако же, совпадение-с, — скорчился Липутин.

А если хотите, произошло чрез вас же.

Это как через нас?

Во-первых, вы, Липутин, сами в этой интриге участвовали, а во-вторых и главное, вам приказано было отправить Лебядкина и выданы деньги, а вы что сделали? Если б отправили, так ничего бы и не было.

Да не вы ли сами дали идею, что хорошо бы было выпустить его читать стихи?

Идея не приказание. Приказание было отправить.

Приказание. Довольно странное слово. Напротив, вы именно прика­зали остановить отправку.

Вы ошиблись и выказали глупость и своеволие. А убийство — дело Федьки, и действовал он один, из грабежа. Вы слышали, что звонят, и пове­рили. Вы струсили. Ставрогин не так глуп, а доказательство — он уехал в две­надцать часов дня, после свидания с вице-губернатором; если бы что-нибудь было, его бы не выпустили в Петербург среди бела дня.

Да ведь мы вовсе не утверждаем, что господин Ставрогин сам уби­вал, — ядовито и не стесняясь подхватил Липутин, — он мог даже и не знать- с, равно как и я; а вам самим слишком хорошо известно, что я ничего не знал- с, хотя тут же влез как баран в котел.

Кого же вы обвиняете? — мрачно посмотрел Петр Степанович.

А тех самых, кому надобно города сжигать-с.

Хуже всего то, что вы вывертываетесь. Впрочем, не угодно ли прочесть и показать другим; это только для сведения.

Он вынул из кармана анонимное письмо Лебядкина к Лембке и передал Липутину. Тот прочел, видимо удивился и задумчиво передал соседу; письмо быстро обошло круг.

Действительно ли это рука Лебядкина? — заметил Шигалев.

Его рука, — заявили Липутин и Толкаченко (то есть знаток народа).

Я только для сведения и зная, что вы так расчувствовались о Лебядки- не, — повторил Петр Степанович, принимая назад письмо, — таким образом, господа, какой-нибудь Федька совершенно случайно избавляет нас от опасно­го человека. Вот что иногда значит случай! Не правда ли, поучительно?

Члены быстро переглянулись.

А теперь, господа, пришел и мой черед спрашивать, — приосанился Петр Степанович. — Позвольте узнать, с какой стати вы изволили зажечь го­род без позволения?

Это что! Мы, мы город зажгли? Вот уж с больной-то головы! — разда­лись восклицания.

Я понимаю, что вы уж слишком заигрались, — упорно продолжал Петр Степанович, — но ведь это не скандальчики с Юлией Михайловной. Я собрал вас сюда, господа, чтобы разъяснить вам ту степень опасности, которую вы так глупо на себя натащили и которая слишком многому и кроме вас угрожает.

Позвольте, мы, напротив, вам же намерены были сейчас заявить о той степени деспотизма и неравенства, с которыми принята была, помимо членов, такая серьезная и вместе с тем странная мера, — почти с негодованием заявил молчавший до сих пор Виргинский.

Итак, вы отрицаетесь? А я утверждаю, что сожгли вы, вы одни и никто другой. Господа, не лгите, у меня точные сведения. Своеволием вашим вы под­вергли опасности даже общее дело. Вы всего лишь один узел бесконечной сети узлов и обязаны слепым послушанием центру. Между тем трое из вас подго­варивали к пожару шпигулинских, не имея на то ни малейших инструкций, и пожар состоялся.

Кто трое? Кто трое из нас?

Третьего дня в четвертом часу ночи вы, Толкаченко, подговаривали Фомку Завьялова в «Незабудке».

Помилуйте, — привскочил тот, — я едва одно слово сказал, да и то без намерения, а так, потому что его утром секли, и тотчас бросил, вижу — слиш­ком пьян. Если бы вы не напомнили, я бы совсем и не вспомнил. От слова не могло загореться.

Вы похожи на того, который бы удивился, что от крошечной искры взлетел на воздух весь пороховой завод.

Я говорил шепотом и в углу, ему на ухо, как могли вы узнать? — сообра­зил вдруг Толкаченко.

Я там сидел под столом. Не беспокойтесь, господа, я все ваши шаги знаю. Вы ехидно улыбаетесь, господин Липутин? А я знаю, например, что вы четвер­того дня исщипали вашу супругу, в полночь, в вашей спальне, ложась спать.

Липутин разинул рот и побледнел.

(Потом стало известно, что он о подвиге Липутина узнал от Агафьи, ли- путинской служанки, которой с самого начала платил деньги за шпионство[769], о чем только после разъяснилось.)

Могу ли я констатировать факт ? — поднялся вдруг Шигалев.

Констатируйте.

Шигалев сел и подобрался:

Сколько я понял, да и нельзя не понять, вы сами, вначале и потом еще раз, весьма красноречиво, — хотя и слишком теоретически, — развивали кар­тину России, покрытой бесконечною сетью узлов. С своей стороны, каждая из действующих кучек, делая прозелитов и распространяясь боковыми отделе- ниями[770] в бесконечность, имеет в задаче систематическою обличительною про­пагандой беспрерывно ронять значение местной власти, произвести в селе­ниях недоумение, зародить цинизм и скандалы, полное безверие во что бы то ни было, жажду лучшего и, наконец, действуя пожарами, как средством народ­ным по преимуществу, ввергнуть страну, в предписанный момент, если надо, даже в отчаяние. Ваши ли это слова, которые я старался припомнить букваль­но? Ваша ли это программа действий, сообщенная вами в качестве уполно­моченного из центрального, но совершенно неизвестного до сих пор и почти фантастического для нас комитета?

Верно, только вы очень тянете.

Всякий имеет право своего слова. Давая нам угадывать, что отдельных узлов всеобщей сети, уже покрывшей Россию, состоит теперь до нескольких сотен, и развивая предположение, что если каждый сделает свое дело успеш­но, то вся Россия, к данному сроку, по сигналу.

Ах, черт возьми, и без вас много дела! — повернулся в креслах Петр Степанович.

Извольте, я сокращу и кончу лишь вопросом: мы уже видели сканда­лы, видели недовольство населений, присутствовали и участвовали в падении здешней администрации и, наконец, своими глазами увидели пожар. Чем же вы недовольны? Не ваша ли это программа? В чем можете вы нас обвинять?

В своеволии! — яростно крикнул Петр Степанович. — Пока я здесь, вы не смели действовать без моего позволения. Довольно. Готов донос, и, мо­жет быть, завтра же или сегодня в ночь вас перехватают. Вот вам. Известие верное.

Тут уже все разинули рты.

Перехватают не только как подстрекателей в поджоге, но и как пятерку. Доносчику известна вся тайна сети. Вот что вы напрокудили![771]

Наверно, Ставрогин! — крикнул Липутин.

Как. почему Ставрогин? — как бы осекся вдруг Петр Степанович. — Э, черт, — спохватился он тотчас же, — это Шатов! Вам, кажется, всем уже те­перь известно, что Шатов в свое время принадлежал делу. Я должен открыть, что, следя за ним чрез лиц, которых он не подозревает, я, к удивлению, узнал, что для него не тайна и устройство сети, и. одним словом, всё. Чтобы спасти себя от обвинения в прежнем участии, он донесет на всех. До сих пор он всё еще колебался, и я щадил его. Теперь вы этим пожаром его развязали: он по­трясен и уже не колеблется. Завтра же мы будем арестованы, как поджигатели и политические преступники.

Верно ли? Почему Шатов знает?

Волнение было неописанное.

Всё совершенно верно. Я не вправе вам объявить пути мои[772] и как от­крывал, но вот что покамест я могу для вас сделать: чрез одно лицо я могу по­действовать на Шатова, так что он, совершенно не подозревая, задержит до­нос, — но не более как на сутки. Дальше суток не могу. Итак, вы можете счи­тать себя обеспеченными до послезавтраго утра.

Все молчали.

Да отправить же его наконец к черту! — первый крикнул Толкаченко.

И давно бы надо сделать! — злобно ввернул Лямшин, стукнув кулаком по столу.

Но как сделать? — пробормотал Липутин.

Петр Степанович тотчас же подхватил вопрос и изложил свой план. Он состоял в том, чтобы завлечь Шатова, для сдачи находившейся у него тайной типографии, в то уединенное место, где она закопана[773], завтра, в начале ночи, и — «уж там и распорядиться». Он вошел во многие нужные подробности, которые мы теперь опускаем, и разъяснил обстоятельно те настоящие двусмы­сленные отношения Шатова к центральному обществу, о которых уже извест­но читателю.

Всё так, — нетвердо заметил Липутин, — но так как опять. новое при­ключение в том же роде. то слишком уж поразит умы.

Без сомнения, — подтвердил Петр Степанович, — но и это предусмо­трено. Есть средство вполне отклонить подозрение.

И он с прежнею точностью рассказал о Кириллове, о его намерении за­стрелиться и о том, как он обещал ждать сигнала, а умирая, оставить записку и принять на себя всё, что ему продиктуют. (Одним словом, всё, что уже извест­но читателю.)

Твердое его намерение лишить себя жизни — философское, а по-мо­ему, сумасшедшее — стало известно там (продолжал разъяснять Петр Сте­панович). Там не теряют ни волоска, ни пылинки, всё идет в пользу общего дела. Предвидя пользу и убедившись, что намерение его совершенно серьез­ное, ему предложили средства доехать до России (он для чего-то непременно хотел умереть в России), дали поручение, которое он обязался исполнить (и исполнил), и, сверх того, обязали его уже известным вам обещанием кончить с собою лишь тогда, когда ему скажут. Он всё обещал. Заметьте, что он при­надлежит делу на особых основаниях и желает быть полезным; больше я вам открыть не могу. Завтра, после Шатова, я продиктую ему записку, что причи­на смерти Шатова он. Это будет очень вероятно: они были друзьями и вме­сте ездили в Америку, там поссорились, и всё это будет в записке объяснено. и. и даже, судя по обстоятельствам, можно будет и еще кое-что продиктовать Кириллову, например о прокламациях и, пожалуй, отчасти пожар. Об этом, впрочем, я подумаю. Не беспокойтесь, он без предрассудков; всё подпишет.

Раздались сомнения. Повесть показалась фантастическою. О Кириллове, впрочем, все более или менее несколько слышали; Липутин же более всех.

Вдруг он раздумает и не захочет, — сказал Шигалев, — так или этак, а все-таки он сумасшедший, стало быть, надежда неточная.

Не беспокойтесь, господа, он захочет, — отрезал Петр Степанович. — По уговору, я обязан предупредить его накануне, значит, сегодня же. Я пригла­шаю Липутина идти сейчас со мною к нему и удостовериться, а он вам, господа, возвратясь, сообщит, если надо сегодня же, правду ли я вам говорил или нет. Впрочем, — оборвал он вдруг с непомерным раздражением, как будто вдруг почувствовал, что слишком много чести так убеждать и так возиться с таки­ми людишками, — впрочем, действуйте как вам угодно. Если вы не решитесь, то союз расторгнут, — но единственно по факту вашего непослушания и из­мены. Таким образом, мы с этой минуты все врозь. Но знайте, что в таком слу­чае вы, кроме неприятности шатовского доноса и последствий его, навлекаете на себя и еще одну маленькую неприятность, о которой было твердо заявлено при образовании союза. Что до меня касается, то я, господа, не очень-то вас бо­юсь. Не подумайте, что я уж так с вами связан. Впрочем, это всё равно.

Нет, мы решаемся, — заявил Лямшин.

Другого выхода нет, — пробормотал Толкаченко, — и если только Ли­путин подтвердит про Кириллова, то.

Я против; я всеми силами души моей протестую против такого крова­вого решения! — встал с места Виргинский.

Но? — спросил Петр Степанович.

Что но?

Вы сказали но... и я жду.

Я, кажется, не сказал но... Я только хотел сказать, что если решаются,

То?

Виргинский замолчал.

Я думаю, можно пренебрегать собственною безопасностью жизни, — отворил вдруг рот Эркель, — но если может пострадать общее дело, то, я ду­маю, нельзя сметь пренебрегать собственною безопасностью жизни.

Он сбился и покраснел. Как ни были все заняты каждый своим, но все по­сматривали на него с удивлением, до такой степени было неожиданно, что он тоже мог заговорить.

Я за общее дело, — произнес вдруг Виргинский.

Все поднялись с мест. Порешено было завтра в полдень еще раз сообщить­ся вестями, хотя и не сходясь всем вместе, и уже окончательно условиться. Объявлено было место, где зарыта типография, розданы роли и обязанности. Липутин и Петр Степанович немедленно отправились вместе к Кириллову.

II

В то, что Шатов донесет, наши все поверили; но в то, что Петр Степано­вич играет ими как пешками, — тоже верили. А затем все знали, что завтра все-таки явятся в комплекте на место, и судьба Шатова решена. Чувствовали, что вдруг как мухи попали в паутину к огромному пауку; злились, но тряслись от страху.

Петр Степанович несомненно был виноват пред ними: всё бы могло обой­тись гораздо согласнее и легче, если б он позаботился хоть на капельку скра­сить действительность. Вместо того чтобы представить факт в приличном свете, чем-нибудь римско-гражданским или вроде того, он только выставил грубый страх и угрозу собственной шкуре, что было уже просто невежливо. Конечно, во всем борьба за существование, и другого принципа нет, это всем известно, но ведь все-таки.

Но Петру Степановичу некогда было шевелить римлян; он сам был выбит из рельсов. Бегство Ставрогина ошеломило и придавило его. Он солгал, что Ставрогин виделся с вице-губернатором; то-то и есть, что тот уехал, не видав­шись ни с кем, даже с матерью, — и уж действительно было странно, что его даже не беспокоили. (Впоследствии начальство принуждено было дать на это особый ответ.) Петр Степанович разузнавал целый день, но покамест ничего не узнал, и никогда он так не тревожился. Да и мог ли, мог ли он так, разом, от­казаться от Ставрогина! Вот почему он и не мог быть слишком нежным с на­шими. К тому же они ему руки связывали: у него уже решено было немедленно скакать за Ставрогиным, а между тем задерживал Шатов, надо было оконча­тельно скрепить пятерку, на всякий случай. «Не бросать же ее даром, пожалуй и пригодится». Так, я полагаю, он рассуждал.

А что до Шатова, то он совершенно был уверен, что тот донесет. Он всё налгал, что говорил нашим о доносе: никогда он не видал этого доноса и не слыхал о нем, но был уверен в нем как дважды два. Ему именно казалось, что Шатов ни за что не перенесет настоящей минуты — смерти Лизы, смерти Ма­рьи Тимофеевны, — и именно теперь наконец решится. Кто знает, может, он и имел какие-нибудь данные так полагать. Известно тоже, что он ненавидел Шатова лично; между ними была когда-то ссора, а Петр Степанович никогда не прощал обиды. Я даже убежден, что это-то и было главнейшею причиной.

Тротуары у нас узенькие, кирпичные, а то так и мостки. Петр Степанович шагал посредине тротуара, занимая его весь и не обращая ни малейшего вни­мания на Липутина, которому не оставалось рядом места, так что тот должен был поспевать или на шаг позади, или, чтоб идти разговаривая рядом, сбежать на улицу в грязь. Петр Степанович вдруг вспомнил, как он еще недавно семе­нил точно так же по грязи, чтобы поспеть за Ставрогиным, который, как и он теперь, шагал посредине, занимая весь тротуар. Он припомнил всю эту сцену, и бешенство захватило ему дух.

Но и Липутину захватывало дух от обиды. Пусть Петр Степанович обра­щается с нашими как угодно, но с ним? Ведь он более всех наших знает, бли­же всех стоит к делу, интимнее всех приобщен к нему и до сих пор хоть косвен­но, но беспрерывно участвовал в нем. О, он знал, что Петр Степанович даже и теперь мог его погубить в крайнем случае. Но Петра Степановича он уже воз­ненавидел давно, и не за опасность, а за высокомерие его обращения. Теперь, когда приходилось решаться на такое дело, он злился более всех наших, вме­сте взятых. Увы, он знал, что непременно «как раб» будет завтра же первым на месте, да еще всех остальных приведет, и если бы мог теперь, до завтра, как- нибудь убить Петра Степановича, не погубив себя, разумеется, то непремен­но бы убил.

Погруженный в свои ощущения, он молчал и трусил за своим мучителем. Тот, казалось, забыл о нем; изредка только неосторожно и невежливо толкал его локтем. Вдруг Петр Степанович на самой видной из наших улиц остано­вился и вошел в трактир.

Это куда же? — вскипел Липутин, — да ведь это трактир.

Я хочу съесть бифштекс.

Помилуйте, это всегда полно народу.

Ну и пусть.

Но. мы опоздаем. Уж десять часов.

Туда нельзя опоздать.

Да ведь я опоздаю! Они меня ждут обратно.

Ну и пусть; только глупо вам к ним являться. Я с вашею возней сегодня не обедал. А к Кириллову чем позднее, тем вернее.

Петр Степанович взял особую комнату. Липутин гневливо и обидчи­во уселся в кресла в сторонке и смотрел, как он ест. Прошло полчаса и более. Петр Степанович не торопился, ел со вкусом, звонил, требовал другой горчи­цы, потом пива, и всё не говорил ни слова. Он был в глубокой задумчивости. Он мог делать два дела — есть со вкусом и быть в глубокой задумчивости. Ли­путин до того наконец возненавидел его, что не в силах был от него оторвать­ся. Это было нечто вроде нервного припадка. Он считал каждый кусок биф­штекса, который тот отправлял в свой рот, ненавидел его за то, как он разевает его, как он жует, как он, смакуя, обсасывает кусок пожирнее, ненавидел самый бифштекс. Наконец, стало как бы мешаться в его глазах; голова слегка начала кружиться; жар поочередно с морозом пробегал по спине.

Вы ничего не делаете, прочтите, — перебросил ему вдруг бумажку Петр Степанович. Липутин приблизился к свечке. Бумажка была мелко исписана, скверным почерком и с помарками на каждой строке. Когда он осилил ее, Петр Степанович уже расплатился и уходил. На тротуаре Липутин протянул ему бумажку обратно.

Оставьте у себя; после скажу. А впрочем, что вы скажете?

Липутин весь вздрогнул.

По моему мнению. подобная прокламация. одна лишь смешная не­лепость.

Злоба прорвалась; он почувствовал, что как будто его подхватили и понесли.

Если мы решимся, — дрожал он весь мелкою дрожью, — распростра­нять подобные прокламации, то нашею глупостью и непониманием дела за­ставим себя презирать-с.

Гм. Я думаю иначе, — твердо шагал Петр Степанович.

А я иначе; неужели вы это сами сочинили?

Это не ваше дело.

Я думаю тоже, что и стишонки «Светлая личность», самые дрянней- шие стишонки, какие только могут быть, и никогда не могли быть сочинены Герценом.

Вы врете; стихи хороши.

Я удивляюсь, например, и тому, — всё несся, скача и играя духом, Липу- тин, — что нам предлагают действовать так, чтобы всё провалилось. Это в Ев­ропе натурально желать, чтобы всё провалилось, потому что там пролетариат, а мы здесь только любители и, по-моему, только пылим-с.

Я думал, вы фурьерист.

У Фурье не то, совсем не то-с.

Знаю, что вздор.

Нет, у Фурье не вздор. Извините меня, никак не могу поверить, чтобы в мае месяце было восстание.

Липутин даже расстегнулся, до того ему было жарко.

Ну довольно, а теперь, чтобы не забыть, — ужасно хладнокровно пере­скочил Петр Степанович, — этот листок вы должны будете собственноручно набрать и напечатать. Шатова типографию мы выроем, и ее завтра же приме­те вы. В возможно скором времени вы наберете и оттиснете сколько можно более экземпляров, и затем всю зиму разбрасывать. Средства будут указаны. Надо как можно более экземпляров, потому что у вас потребуют из других мест.

Нет-с, уж извините, я не могу взять на себя такую. Отказываюсь.

И однако же, возьмете. Я действую по инструкции центрального коми­тета, а вы должны повиноваться.

А я считаю, что заграничные наши центры забыли русскую действи­тельность и нарушили всякую связь, а потому только бредят. Я даже думаю, что вместо многих сотен пятерок в России мы только одна и есть, а сети ника­кой совсем нет, — задохнулся наконец Липутин.

Тем презреннее для вас, что вы, не веря делу, побежали за ним. и бежи­те теперь за мной, как подлая собачонка.

Нет-с, не бегу. Мы имеем полное право отстать и образовать новое об­щество.

Дур-рак! — грозно прогремел вдруг Петр Степанович, засверкав гла­зами.

Оба стояли некоторое время друг против друга. Петр Степанович повер­нулся и самоуверенно направился прежнею дорогой.

В уме Липутина пронеслось, как молния: «Повернусь и пойду назад: если теперь не повернусь, никогда не пойду назад». Так думал он ровно десять ша­гов, но на одиннадцатом одна новая и отчаянная мысль загорелась в его уме: он не повернулся и не пошел назад.

Пришли к дому Филиппова, но, еще не доходя, взяли проулком, или, луч­ше сказать, неприметною тропинкой вдоль забора, так что некоторое время пришлось пробираться по крутому откосу канавки, на котором нельзя было ноги сдержать и надо было хвататься за забор. В самом темном углу покривив­шегося забора Петр Степанович вынул доску; образовалось отверстие, в ко­торое он тотчас же и пролез. Липутин удивился, но пролез в свою очередь; за­тем доску вставили по-прежнему. Это был тот самый тайный ход, которым ла­зил к Кириллову Федька.

Шатов не должен знать, что мы здесь, — строго прошептал Петр Сте­панович Липутину.

III

Кириллов, как всегда в этот час, сидел на своем кожаном диване за чаем. Он не привстал навстречу, но как-то весь вскинулся и тревожно поглядел на входивших.

Вы не ошиблись, — сказал Петр Степанович, — я за тем самым.

Сегодня?

Нет, нет, завтра. около этого времени.

И он поспешно подсел к столу, с некоторым беспокойством приглядыва­ясь ко встревожившемуся Кириллову. Тот, впрочем, уже успокоился и смот­рел по-всегдашнему.

Вот эти всё не верят. Вы не сердитесь, что я привел Липутина?

Сегодня не сержусь, а завтра хочу один.

Но не раньше, как я приду, а потому при мне.

Я бы хотел не при вас.

Вы помните, что обещали написать и подписать всё, что я продиктую.

Мне всё равно. А теперь долго будете?

Мне надо видеться с одним человеком и остается с полчаса, так уж как хотите, а эти полчаса я просижу.

Кириллов промолчал. Липутин поместился между тем в сторонке, под портретом архиерея. Давешняя отчаянная мысль всё более и более овладева­ла его умом. Кириллов почти не замечал его. Липутин знал теорию Кирилло­ва еще прежде и смеялся над ним всегда; но теперь молчал и мрачно глядел во­круг себя.

А я бы не прочь и чаю, — подвинулся Петр Степанович, — сейчас ел бифштекс и так и рассчитывал у вас чай застать.

Пейте, пожалуй.

Прежде вы сами потчевали, — кисловато заметил Петр Степанович.

Это всё равно. Пусть и Липутин пьет.

Нет-с, я. не могу.

Не хочу или не могу? — быстро обернулся Петр Степанович.

Я у них не стану-с, — с выражением отказался Липутин. Петр Степано­вич нахмурил брови.

Пахнет мистицизмом; черт вас знает, что вы все за люди!

Никто ему не ответил; молчали целую минуту.

Но я знаю одно, — резко прибавил он вдруг, — что никакие предрас­судки не остановят каждого из нас исполнить свою обязанность.

Ставрогин уехал? — спросил Кириллов.

Уехал.

Это он хорошо сделал.

Петр Степанович сверкнул было глазами, но придержался.

Мне всё равно, как вы думаете, лишь бы каждый сдержал свое слово.

Я сдержу свое слово.

Впрочем, я и всегда был уверен, что вы исполните ваш долг, как незави­симый и прогрессивный человек.

А вы смешны.

Это пусть, я очень рад рассмешить. Я всегда рад, если могу угодить.

Вам очень хочется, чтоб я застрелил себя, и боитесь, если вдруг нет?

То есть, видите ли, вы сами соединили ваш план с нашими действиями. Рассчитывая на ваш план, мы уже кое-что предприняли, так что вы уж никак не могли бы отказаться, потому что нас подвели.

Права никакого.

Понимаю, понимаю, ваша полная воля, а мы ничто, но только чтоб эта полная ваша воля совершилась.

И я должен буду взять на себя все ваши мерзости?

Послушайте, Кириллов, вы не трусите ли? Если хотите отказаться, объя­вите сейчас же.

Я не трушу.

Я потому, что вы очень уж много спрашиваете.

Скоро вы уйдете?

Опять спрашиваете?

Кириллов презрительно оглядел его.

Вот, видите ли, — продолжал Петр Степанович, всё более и более сер­дясь и беспокоясь и не находя надлежащего тона, — вы хотите, чтоб я ушел, для уединения, чтобы сосредоточиться; но всё это опасные признаки для вас же, для вас же первого. Вы хотите много думать. По-моему, лучше бы не ду­мать, а так. И вы, право, меня беспокоите.

Мне только одно очень скверно, что в ту минуту будет подле меня гади­на, как вы.

Ну, это-то всё равно. Я, пожалуй, в то время выйду и постою на крыль­це. Если вы умираете и так неравнодушны, то. всё это очень опасно. Я выйду на крыльцо, и предположите, что я ничего не понимаю и что я безмерно ниже вас человек.

Нет, вы не безмерно; вы со способностями, но очень много не пони­маете, потому что вы низкий человек.

Очень рад, очень рад. Я уже сказал, что очень рад доставить развлече­ние. в такую минуту.

Вы ничего не понимаете.

То есть я. во всяком случае я слушаю с уважением.

Вы ничего не можете; вы даже теперь мелкой злобы спрятать не може­те, хоть вам и невыгодно показывать. Вы меня разозлите, и я вдруг захочу еще полгода.

Петр Степанович посмотрел на часы.

Я ничего никогда не понимал в вашей теории, но знаю, что вы не для нас ее выдумали, стало быть, и без нас исполните. Знаю тоже, что не вы съели идею, а вас съела идея, стало быть, и не отложите.

Как? Меня съела идея?

Да.

А не я съел идею? Это хорошо. У вас есть маленький ум. Только вы драз­ните, а я горжусь.

И прекрасно, и прекрасно. Это именно так и надо, чтобы вы гордились.

Довольно; вы допили, уходите.

Черт возьми, придется, — привстал Петр Степанович. — Однако все- таки рано. Послушайте, Кириллов, у Мясничихи застану я того человека, по­нимаете? Или и она наврала?

Не застанете, потому что он здесь, а не там.

Как здесь, черт возьми, где?

Сидит в кухне, ест и пьет.

Да как он смел? — гневно покраснел Петр Степанович. — Он обязан был ждать. вздор! У него ни паспорта, ни денег!

Не знаю. Он пришел проститься; одет и готов. Уходит и не воротится. Он говорил, что вы подлец, и не хочет ждать ваших денег.

А-а! Он боится, что я. ну, да я и теперь могу его, если. Где он, в кухне?

Кириллов отворил боковую дверь в крошечную темную комнату; из этой

комнаты тремя ступенями вниз сходили в кухню, прямо в ту отгороженную каморку, в которой обыкновенно помещалась кухаркина кровать. Здесь-то в углу, под образами, и сидел теперь Федька за тесовым непокрытым столом. На столе пред ним помещался полуштоф, на тарелке хлеб и на глиняной посуди­не холодный кусок говядины с картофелем. Он закусывал с прохладой и был уже вполпьяна, но сидел в тулупе и, очевидно, совсем готовый в поход. За пе­регородкой закипал самовар, но не для Федьки, а сам Федька обязательно раз­дувал и наставлял его, вот уже с неделю или более, каждую ночь для «Алек­сея Нилыча-с, ибо оченно привыкли, чтобы чай по ночам-с». Я сильно думаю, что говядину с картофелем, за неимением кухарки, зажарил для Федьки еще с утра сам Кириллов.

Это что ты выдумал? — вкатился вниз Петр Степанович. — Почему не ждал, где приказано?

И он с розмаху стукнул по столу кулаком.

Федька приосанился.

Ты постой, Петр Степанович, постой, — щеголевато отчеканивая каж­дое слово, заговорил он, — ты первым долгом здесь должен понимать, что ты на благородном визите у господина Кириллова, Алексея Нилыча, у которого всегда сапоги чистить можешь, потому он пред тобой образованный ум, а ты всего только — тьфу!

И он щеголевато отплевался в сторону сухим плевком. Видна была над­менность, решимость и некоторое весьма опасное напускное спокойное резо­нерство до первого взрыва. Но Петру Степановичу уже некогда было замечать опасности, да и не сходилось с его взглядом на вещи. Происшествия и неуда­чи дня совсем его закружили. Липутин с любопытством выглядывал вниз, с трех ступеней, из темной каморки.

Хочешь или не хочешь иметь верный паспорт и хорошие деньги на про­езд куда сказано? Да или нет?

Видишь, Петр Степанович, ты меня с самого первоначалу зачал обма­нывать, потому как ты выходишь передо мною настоящий подлец. Всё равно как поганая человечья вошь, — вот я тебя за кого почитаю. Ты мне за непо­винную кровь большие деньги сулил и за господина Ставрогина клятву давал, несмотря на то что выходит одно лишь твое неучтивство. Я как есть ни од­ной каплей не участвовал, не то что полторы тысячи, а господин Ставрогин тебя давеча по щекам отхлестали, что уже и нам известно. Теперь ты мне сыз­нова угрожаешь и деньги сулишь, на какое дело — молчишь. А я сумлеваюсь в уме, что в Петербург меня шлешь, чтоб господину Ставрогину, Николаю Все­володовичу, чем ни на есть по злобе своей отомстить, надеясь на мое легкове­рие. И из этого ты выходишь первый убивец. И знаешь ли ты, чего стал дос­тоин уже тем одним пунктом, что в самого Бога, Творца истинного, перестал по разврату своему веровать? Всё одно что идолопоклонник, и на одной ли­нии с татарином или мордвой состоишь. Алексей Нилыч, будучи философом, тебе истинного Бога, Творца Создателя, многократно объяснял и о сотворе­нии мира, равно и будущих судеб и преображения всякой твари и всякого зве­ря из книги Апокалипсиса[774]. Но ты, как бестолковый идол, в глухоте и немоте упорствуешь[775] и прапорщика Эркелева к тому же самому привел, как тот самый злодей-соблазнитель, называемый атеист.

Ах ты, пьяная харя! Сам образа обдирает, да еще Бога проповедует!

Я, видишь, Петр Степанович, говорю тебе это верно, что обдирал; но я только зеньчуг поснимал, и почем ты знаешь, может, и моя слеза пред гор­нилом Всевышнего в ту самую минуту преобразилась[776], за некую обиду мою, так как есть точь-в-точь самый сей сирота, не имея насущного даже пристани­ща. Ты знаешь ли по книгам, что некогда в древние времена некоторый купец, точь-в-точь с таким же слезным воздыханием и молитвой, у Пресвятой Бого­родицы с сияния перл похитил и потом всенародно с коленопреклонением всю сумму к самому подножию возвратил, и Матерь Заступница пред всеми людьми его пеленой осенила[777], так что по этому предмету даже в ту пору чудо вышло и в государственные книги всё точь-в-точь через начальство велено за­писать. А ты пустил мышь, значит, надругался над самым Божиим перстом[778]. И не будь ты природный мой господин, которого я, еще отроком бывши, на ру­ках наших нашивал, то как есть тебя теперича порешил бы, даже с места сего не сходя!

Петр Степанович вошел в чрезмерный гнев:

Говори, виделся ты сегодня со Ставрогиным?

Это ты никогда не смеешь меня чтобы допрашивать. Господин Ставро­гин как есть в удивлении пред тобою стоит и ниже пожеланием своим участво­вал, не только распоряжением каким али деньгами. Ты меня дерзнул[779].

Деньги ты получишь, и две тысячи тоже получишь, в Петербурге, на месте, все целиком, и еще получишь.

Ты, любезнейший, врешь, и смешно мне тебя даже видеть, какой ты есть легковерный ум. Господин Ставрогин пред тобою как на лествице состоит, а ты на них снизу, как глупая собачонка, тявкаешь, тогда как они на тебя сверху и плюнуть-то за большую честь почитают.

А знаешь ли ты, — остервенился Петр Степанович, — что я тебя, мер­завца, ни шагу отсюда не выпущу и прямо в полицию передам?

Федька вскочил на ноги и яростно сверкнул глазами. Петр Степанович выхватил револьвер. Тут произошла быстрая и отвратительная сцена: прежде чем Петр Степанович мог направить револьвер, Федька мгновенно извернул­ся и изо всей силы ударил его по щеке. В тот же миг послышался другой ужас­ный удар, затем третий, четвертый, всё по щеке. Петр Степанович ошалел, вы­пучил глаза, что-то пробормотал и вдруг грохнулся со всего росту на пол.

Вот вам, берите его! — с победоносным вывертом крикнул Федька; ми­гом схватил картуз, из-под лавки узелок и был таков. Петр Степанович хрипел в беспамятстве. Липутин даже подумал, что совершилось убийство. Кириллов опрометью сбежал в кухню.

Водой его! — вскрикнул он и, зачерпнув железным ковшом в ведре, вы­лил ему на голову. Петр Степанович пошевелился, приподнял голову, сел и бессмысленно смотрел пред собою.

Ну, каково? — спросил Кириллов.

Тот, пристально и всё еще не узнавая, глядел на него; но, увидев выставив­шегося из кухни Липутина, улыбнулся своею гадкою улыбкой и вдруг вскочил, захватив с полу револьвер.

Если вы вздумаете завтра убежать, как подлец Ставрогин, — исступлен­но накинулся он на Кириллова, весь бледный, заикаясь и неточно выговари­вая слова, — то я вас на другом конце шара. повешу как муху. раздавлю. понимаете!

И он наставил Кириллову револьвер прямо в лоб; но почти в ту же минуту, опомнившись наконец совершенно, отдернул руку, сунул револьвер в карман и, не сказав более ни слова, побежал из дому. Липутин за ним. Вылезли в преж­нюю лазейку и опять прошли откосом, придерживаясь за забор. Петр Степа­нович быстро зашагал по переулку, так что Липутин едва поспевал. У первого перекрестка вдруг остановился.

Ну? — с вызовом повернулся он к Липутину.

Липутин помнил револьвер и еще весь трепетал от бывшей сцены; но от­вет как-то сам вдруг и неудержимо соскочил с его языка:

Я думаю. я думаю, что «от Смоленска до Ташкента вовсе уж не с таким нетерпением ждут студента».

А видели, что пил Федька на кухне?

Что пил? Водку пил.

Ну так знайте, что он в последний раз в жизни пил водку. Рекомендую запомнить для дальнейших соображений. А теперь убирайтесь к черту, вы до завтра не нужны. Но смотрите у меня: не глупить!

Липутин бросился сломя голову домой.

IV

У него давно уже был припасен паспорт на чужое имя. Дико даже поду­мать, что этот аккуратный человечек, мелкий тиран семьи, во всяком случае чиновник (хотя и фурьерист) и, наконец, прежде всего капиталист и процен­тщик, — давным-давно уже возымел про себя фантастическую мысль припа­сти на всякий случай этот паспорт, чтобы с помощью его улизнуть за границу, если... допускал же он возможность этого если! хотя, конечно, он и сам никогда не мог формулировать, что именно могло бы обозначать это если...

Но теперь оно вдруг само формулировалось, и в самом неожиданном роде. Та отчаянная идея, с которою он вошел к Кириллову, после «дурака», выслу­шанного от Петра Степановича на тротуаре, состояла в том, чтобы завтра же чем свет бросить всё и экспатрироваться за границу![780] Кто не поверит, что та­кие фантастические вещи случаются в нашей обыденной действительности и теперь, тот пусть справится с биографией всех русских настоящих эмигран­тов за границей. Ни один не убежал умнее и реальнее. Всё то же необузданное царство призраков и более ничего.

Прибежав домой, он начал с того, что заперся, достал сак и судорожно на­чал укладываться. Главная забота его состояла о деньгах и о том, сколько и как он их успеет спасти. Именно спасти, ибо, по понятиям его, медлить нельзя было уже ни часу и чем свет надо было находиться на большой дороге. Не знал он тоже, как он сядет в вагон; он смутно решился сесть где-нибудь на второй или на третьей большой станции от города, до нее же добраться хоть и пеш­ком. Таким образом, инстинктивно и машинально, с целым вихрем мыслей в голове, возился он над саком и — вдруг остановился, бросил всё и с глубоким стоном протянулся на диване.

Он ясно почувствовал и вдруг сознал, что бежит-то он, пожалуй, бежит, но что разрешить вопрос: до или после Шатова ему придется бежать? — он уже со­вершенно теперь не в силах; что теперь он только грубое, бесчувственное тело, инерционная масса, но что им движет посторонняя ужасная сила и что хоть у него и есть паспорт за границу, хоть бы и мог он убежать от Шатова (а иначе для чего бы было так торопиться?), но что бежит он не до Шатова, не от Ша­това, а именно после Шатова, и что уже так это решено, подписано и запечата­но. В нестерпимой тоске, ежеминутно трепеща и удивляясь на самого себя, сте­ная и замирая попеременно, дожил он кое-как, запершись и лежа на диване, до одиннадцати часов утра следующего дня, и вот тут-то вдруг и последовал ожи­даемый толчок, вдруг направивший его решимость. В одиннадцать часов, толь­ко что он отперся и вышел к домашним, он вдруг от них же узнал, что разбой­ник, беглый каторжный Федька, наводивший на всех ужас, грабитель церквей, недавний убийца и поджигатель, за которым следила и которого всё не могла схватить наша полиция, найден чем свет утром убитым, в семи верстах от го­рода, на повороте с большой дороги на проселок, к Захарьину, и что о том го­ворит уже весь город. Тотчас же сломя голову бросился он из дому узнавать подробности и узнал, во-первых, что Федька, найденный с проломленною го­ловой, был по всем признакам ограблен и, во-вторых, что полиция уже имела сильные подозрения и даже некоторые твердые данные заключить, что убий­цей его был шпигулинский Фомка, тот самый, с которым он несомненно ре­зал и зажег у Лебядкиных, и что ссора между ними произошла уже дорогой из-за утаенных будто бы Федькой больших денег, похищенных у Лебядкина. Липутин пробежал и в квартиру Петра Степановича и успел узнать с заднего крыльца, потаенно, что Петр Степанович хоть и воротился домой вчера, этак уже около часу пополуночи, но всю ночь преспокойно изволил почивать у себя дома вплоть до восьми часов утра. Разумеется, не могло быть сомнения, что в смерти разбойника Федьки ровно ничего не было необыкновенного и что та­ковые развязки именно всего чаще случаются в подобных карьерах, но совпа­дение роковых слов: «что Федька в последний раз в этот вечер пил водку», с немедленным оправданием пророчества было до того знаменательно, что Ли- путин вдруг перестал колебаться. Толчок был дан; точно камень упал на него и придавил навсегда. Воротясь домой, он молча ткнул свой сак ногой под кро­вать, а вечером в назначенный час первым из всех явился на условленное место для встречи Шатова, правда всё еще с своим паспортом в кармане.

Глава пятая

ПУТЕШЕСТВЕННИЦА I

Катастрофа с Лизой и смерть Марьи Тимофеевны произвели подавля­ющее впечатление на Шатова. Я уже упоминал, что в то утро я его мельком встретил, он показался мне как бы не в своем уме. Между прочим, сообщил, что накануне вечером, часов в девять (значит, часа за три до пожара), был у Марьи Тимофеевны. Он ходил поутру взглянуть на трупы, но, сколько знаю, в то утро показаний не давал нигде никаких. Между тем к концу дня в душе его поднялась целая буря и. и, кажется, могу сказать утвердительно, был та­кой момент в сумерки, что он хотел встать, пойти и — объявить всё. Что такое было это всё — про то он сам знал. Разумеется, ничего бы не достиг, а предал бы просто себя. У него не было никаких доказательств, чтоб изобличить толь­ко что совершившееся злодеяние, да и сам он имел об нем лишь смутные до­гадки, только для него одного равнявшиеся полному убеждению. Но он готов был погубить себя, лишь бы только «раздавить мерзавцев», — собственные его слова. Петр Степанович отчасти верно предугадал в нем этот порыв и сам знал, что сильно рискует, откладывая исполнение своего нового ужасного за­мысла до завтра. С его стороны тут было, по обыкновению, много самонаде­янности и презрения ко всем этим «людишкам», а к Шатову в особенности. Он презирал Шатова уже давно за его «плаксивое идиотство», как выражал­ся он о нем еще за границей, и твердо надеялся справиться с таким нехитрым человеком, то есть не выпускать его из виду во весь этот день и пресечь ему путь при первой опасности. И однако спасло «мерзавцев» еще на малое вре­мя лишь одно совершенно неожиданное, а ими совсем не предвиденное об­стоятельство.

Часу в восьмом вечера (это именно в то самое время, когда наши собра­лись у Эркеля, ждали Петра Степановича, негодовали и волновались) Шатов, с головною болью и в легком ознобе, лежал, протянувшись, на своей крова­ти, в темноте, без свечи; мучился недоумением, злился, решался, никак не мог решиться окончательно и с проклятием предчувствовал, что всё это, однако, ни к чему не поведет. Мало-помалу он забылся на миг легким сном и видел во сне что-то похожее на кошмар; ему приснилось, что он опутан на своей кро­вати веревками, весь связан и не может шевельнуться, а между тем раздаются по всему дому страшные удары в забор, в ворота, в его дверь, во флигеле у Ки­риллова, так что весь дом дрожит, и какой-то отдаленный, знакомый, но мучи­тельный для него голос жалобно призывает его. Он вдруг очнулся и припод­нялся на постели. К удивлению, удары в ворота продолжались, и хоть далеко не так сильные, как представлялось во сне, но частые и упорные, а странный и «мучительный» голос, хотя вовсе не жалобно, а напротив, нетерпеливо и раз­дражительно, всё слышался внизу у ворот вперемежку с чьим-то другим, более воздержным и обыкновенным голосом. Он вскочил, отворил форточку и вы­сунул голову.

Кто там? — окликнул он, буквально коченея от испуга.

Если вы Шатов, — резко и твердо ответили ему снизу, — то, пожалуй­ста, благоволите объявить прямо и честно, согласны ли вы впустить меня или нет?

Так и есть; он узнал этот голос!

Marie!.. Это ты?

Я, я, Марья Шатова, и уверяю вас, что ни одной минуты более не могу задерживать извозчика.

Сейчас. я только свечу. — слабо прокричал Шатов. Затем бросился искать спичек. Спички, как обыкновенно в таких случаях, не отыскивались. Уронил подсвечник со свечой на пол, и только что снизу опять послышался нетерпеливый голос, бросил всё и сломя голову полетел вниз по своей крутой лестнице отворять калитку.

Сделайте одолжение, подержите сак, пока я разделаюсь с этим болва­ном, — встретила его внизу госпожа Марья Шатова и сунула ему в руки до­вольно легонький, дешевый ручной сак из парусины, с бронзовыми гвоздика­ми, дрезденской работы. Сама же раздражительно накинулась на извозчика:

Смею вас уверить, что вы берете лишнее. Если вы протаскали меня це­лый лишний час по здешним грязным улицам, то виноваты вы же, потому что сами, стало быть, не знали, где эта глупая улица и этот дурацкий дом. Изволь­те принять ваши тридцать копеек и убедиться, что ничего больше не получи­те.

Эх, барынька, сама ж тыкала на Вознесенску улицу, а эта Богоявленска: Вознесенской-то проулок эвона где отселева. Только мерина запарили.

Вознесенская, Богоявленская — все эти глупые названия вам больше моего должны быть известны, так как вы здешний обыватель, и к тому же вы несправедливы: я вам прежде всего заявила про дом Филиппова, а вы именно подтвердили, что его знаете. Во всяком случае можете искать на мне завтра в мировом суде, а теперь прошу вас оставить меня в покое.

Вот, вот еще пять копеек! — стремительно выхватил Шатов из кармана свой пятак и подал извозчику.

Сделайте одолжение, прошу вас, не смейте этого делать! — вскипела было madame Шатова, но извозчик тронул «мерина», а Шатов, схватив ее за руку, повлек в ворота.

Скорей, Marie, скорей. это всё пустяки и — как ты измокла! Тише, тут подыматься, — как жаль, что нет огня, — лестница крутая, держись крепче, крепче, ну вот и моя каморка. Извини, я без огня. Сейчас!

Он поднял подсвечник, но спички еще долго не отыскивались. Госпожа Шатова стояла в ожидании посреди комнаты молча и не шевелясь.

Слава Богу, наконец-то! — радостно вскричал он, осветив каморку. Ма­рья Шатова бегло обозрела помещение.

Мне говорили, что вы скверно живете, но все-таки я думала не так, — брезгливо произнесла она и направилась к кровати.

Ох, устала! — присела она с бессильным видом на жесткую постель. — Пожалуйста, поставьте сак и сядьте сами на стул. Впрочем, как хотите, вы тор­чите на глазах. Я у вас на время, пока приищу работу, потому что ничего здесь не знаю и денег не имею. Но если вас стесняю, сделайте одолжение, опять про­шу, заявите сейчас же, как и обязаны сделать, если вы честный человек. Я все- таки могу что-нибудь завтра продать и заплатить в гостинице, а уж в гости­ницу извольте меня проводить сами. Ох, только я устала!

Шатов весь так и затрясся.

Не нужно, Marie, не нужно гостиницу! Какая гостиница? Зачем, зачем?

Он, умоляя, сложил руки.

Ну, если можно обойтись без гостиницы, то все-таки необходимо разъ­яснить дело. Вспомните, Шатов, что мы прожили с вами брачно в Женеве две недели и несколько дней, вот уже три года как разошлись, без особенной, впрочем, ссоры. Но не подумайте, чтоб я воротилась что-нибудь возобнов­лять из прежних глупостей. Я воротилась искать работы, и если прямо в этот город, то потому, что мне всё равно. Я не приехала в чем-нибудь раскаиваться; сделайте одолжение, не подумайте еще этой глупости.

О Marie! Это напрасно, совсем напрасно! — неясно бормотал Ша-

А коли так, коли вы настолько развиты, что можете и это понять, то по­зволю себе прибавить, что если теперь обратилась прямо к вам и пришла в вашу квартиру, то отчасти и потому, что всегда считала вас далеко не подле­цом, а, может быть, гораздо лучше других. мерзавцев!..

Глаза ее засверкали. Должно быть, она много перенесла кое-чего от каких- нибудь «мерзавцев».

И, пожалуйста, будьте уверены, я над вами вовсе не смеялась сейчас, за­являя вам, что вы добры. Я говорила прямо, без красноречия, да и терпеть не могу. Однако всё это вздор. Я всегда надеялась, что у вас хватит ума не надое­дать. Ох, довольно, устала!

И она поглядела на него длинным, измученным, усталым взглядом. Ша- тов стоял пред ней, через комнату, в пяти шагах, и робко, но как-то обновлен- но, с каким-то небывалым сиянием в лице ее слушал. Этот сильный и шерша­вый человек, постоянно шерстью вверх, вдруг весь смягчился и просветлел. В душе его задрожало что-то необычайное, совсем неожиданное. Три года раз­луки, три года расторгнутого брака не вытеснили из сердца его ничего. И, мо­жет быть, каждый день в эти три года он мечтал о ней, о дорогом существе, когда-то ему сказавшем: «люблю». Зная Шатова, наверно скажу, что нико­гда бы он не мог допустить в себе даже мечты, чтобы какая-нибудь женщина могла сказать ему: «люблю». Он был целомудрен и стыдлив до дикости, счи­тал себя страшным уродом, ненавидел свое лицо и свой характер, приравни­вал себя к какому-то монстру, которого можно возить и показывать лишь на ярмарках. Вследствие всего этого выше всего считал честность, а убеждени­ям своим предавался до фанатизма, был мрачен, горд, гневлив и несловоохот­лив. Но вот это единственное существо, две недели его любившее (он всегда, всегда тому верил!), — существо, которое он всегда считал неизмеримо выше себя, несмотря на совершенно трезвое понимание ее заблуждений; сущест­во, которому он совершенно всё, всё мог простить (о том и вопроса быть не могло, а было даже нечто обратное, так что выходило по его, что он сам пред нею во всем виноват), эта женщина, эта Марья Шатова вдруг опять в его доме, опять пред ним. этого почти невозможно было понять! Он так был пора­жен, в этом событии заключалось для него столько чего-то страшного и вме­сте с тем столько счастия, что, конечно, он не мог, а может быть, не желал, бо­ялся опомниться. Это был сон. Но когда она поглядела на него этим изму­ченным взглядом, вдруг он понял, что это столь любимое существо страдает, может быть, обижено. Сердце его замерло. Он с болью вгляделся в ее черты: давно уже исчез с этого усталого лица блеск первой молодости. Правда, она всё еще была хороша собой — в его глазах, как и прежде, красавица. (На са­мом деле это была женщина лет двадцати пяти, довольно сильного сложения, росту выше среднего (выше Шатова), с темно-русыми пышными волосами, с бледным овальным лицом, большими темными глазами, теперь сверкавши­ми лихорадочным блеском.) Но легкомысленная, наивная и простодушная прежняя энергия, столь ему знакомая, сменилась в ней угрюмою раздражи- тельностию, разочарованием, как бы цинизмом, к которому она еще не при­выкла и которым сама тяготилась. Но главное, она была больна, это разглядел он ясно. Несмотря на весь свой страх пред нею, он вдруг подошел и схватил ее за обе руки:

Marie. знаешь. ты, может быть, очень устала, ради Бога, не сердись. Если бы ты согласилась, например, хоть чаю, а? Чай очень подкрепляет, а? Если бы ты согласилась!..

Чего тут согласилась, разумеется соглашусь, какой вы по-прежнему ре­бенок. Если можете, дайте. Как у вас тесно! Как у вас холодно!

О, я сейчас дров, дров. дрова у меня есть! — весь заходил Шатов, — дрова. то есть, но. впрочем, и чаю сейчас, — махнул он рукой, как бы с отча­янною решимостию, и схватил фуражку.

Куда ж вы? Стало быть, нет дома чаю?

Будет, будет, будет, сейчас будет всё. я. — Он схватил с полки револь­вер.

Я продам сейчас этот револьвер. или заложу.

Что за глупости и как это долго будет! Возьмите, вот мои деньги, коли у вас нет ничего, тут восемь гривен, кажется; всё. У вас точно в помешанном доме.

Не надо, не надо твоих денег, я сейчас, в один миг, я и без револьвера.

И он бросился прямо к Кириллову. Это было, вероятно, еще часа за два

до посещения Кириллова Петром Степановичем и Липутиным. Шатов и Ки­риллов, жившие на одном дворе, почти не видались друг с другом, а встреча­ясь, не кланялись и не говорили: слишком долго уж они «пролежали» вместе в Америке.

Кириллов, у вас всегда чай; есть у вас чай и самовар?

Кириллов, ходивший по комнате (по обыкновению своему, всю ночь из угла в угол), вдруг остановился и пристально посмотрел на вбежавшего, впро­чем без особого удивления.

Чай есть, сахар есть и самовар есть. Но самовара не надо, чай горячий. Садитесь и пейте просто.

Кириллов, мы вместе лежали в Америке. Ко мне пришла жена. Я. Давайте чаю. Надо самовар.

Если жена, то надо самовар. Но самовар после. У меня два. А теперь бе­рите со стола чайник. Горячий, самый горячий. Берите всё; берите сахар; весь. Хлеб. Хлеба много; весь. Есть телятина. Денег рубль.

Давай, друг, отдам завтра! Ах, Кириллов!

Это та жена, которая в Швейцарии? Это хорошо. И то, что вы так вбе­жали, тоже хорошо.

Кириллов! — вскричал Шатов, захватывая под локоть чайник, а в обе руки сахар и хлеб, — Кириллов! Если б. если б вы могли отказаться от ваших ужасных фантазий и бросить ваш атеистический бред. о, какой бы вы были человек, Кириллов!

Видно, что вы любите жену после Швейцарии. Это хорошо, если после Швейцарии. Когда надо чаю, приходите опять. Приходите всю ночь, я не сплю совсем. Самовар будет. Берите рубль, вот. Ступайте к жене, я останусь и буду думать о вас и о вашей жене.

Марья Шатова была видимо довольна поспешностию и почти с жадно- стию принялась за чай, но за самоваром бежать не понадобилось: она выпила всего полчашки и проглотила лишь крошечный кусочек хлебца. От телятины брезгливо и раздражительно отказалась.

Ты больна, Marie, всё это так в тебе болезненно. — робко заметил Ша- тов, робко около нее ухаживая.

Конечно, больна, пожалуйста, сядьте. Где вы взяли чай, если не было?

Шатов рассказал про Кириллова, слегка, вкратце. Она кое-что про него

слышала.

Знаю, что сумасшедший; пожалуйста, довольно; мало, что ли, дураков? Так вы были в Америке? Слышала, вы писали.

Да, я. в Париж писал.

Довольно, и пожалуйста, о чем-нибудь другом. Вы по убеждениям сла­вянофил?

Я. я не то что. За невозможностию быть русским стал славянофи­лом, — криво усмехнулся он, с натугой человека, сострившего некстати и че­рез силу.

А вы не русский?

Нет, не русский.

Ну, всё это глупости. Сядьте, прошу вас, наконец. Что вы всё туда-сю­да? Вы думаете, я в бреду? Может, и буду в бреду. Вы говорите, вас только двое в доме?

Двое. внизу.

И всё таких умных. Что внизу? Вы сказали внизу?

Нет, ничего.

Что ничего? Я хочу знать.

Я только хотел сказать, что мы тут теперь двое во дворе, а внизу прежде жили Лебядкины.

Это та, которую сегодня ночью зарезали? — вскинулась она вдруг. — Слышала. Только что приехала, слышала. У вас был пожар?

Да, Marie, да, и, может быть, я делаю страшную подлость в сию минуту, что прощаю подлецов. — встал он вдруг и зашагал по комнате, подняв вверх руки как бы в исступлении.

Но Marie не совсем поняла его. Она слушала ответы рассеянно; она спра­шивала, а не слушала.

Славные дела у вас делаются. Ох, как всё подло! Какие все подлецы! Да сядьте же, прошу вас, наконец, о, как вы меня раздражаете! — и в изнеможе­нии она опустилась головой на подушку.

Marie, я не буду. Ты, может быть, прилегла бы, Marie?

Она не ответила и в бессилии закрыла глаза. Бледное ее лицо стало точно у мертвой. Она заснула почти мгновенно. Шатов посмотрел кругом, поправил свечу, посмотрел еще раз в беспокойстве на ее лицо, крепко сжал пред собой руки и на цыпочках вышел из комнаты в сени. На верху лестницы он уперся лицом в угол и простоял так минут десять, безмолвно и недвижимо. Просто­ял бы и дольше, но вдруг внизу послышались тихие, осторожные шаги. Кто-то подымался вверх. Шатов вспомнил, что забыл запереть калитку.

Кто тут? — спросил он шепотом.

Незнакомый посетитель подымался не спеша и не отвечая. Взойдя наверх, остановился; рассмотреть его было в темноте невозможно; вдруг послышался его осторожный вопрос:

Иван Шатов?

Шатов назвал себя, но немедленно протянул руку, чтоб остановить его; но тот сам схватил его за руку и — Шатов вздрогнул, как бы прикоснувшись к ка­кому-то страшному гаду.

Стойте здесь, — быстро прошептал он, — не входите, я не могу вас те­перь принять. Ко мне воротилась жена. Я вынесу свечу.

Когда он воротился со свечкой, стоял какой-то молоденький офицерик; имени его он не знал, но где-то видел.

Эркель, — отрекомендовался тот. — Видели меня у Виргинского.

Помню; вы сидели и писали. Слушайте, — вскипел вдруг Шатов, иссту­пленно подступая к нему, но говоря по-прежнему шепотом, — вы сейчас мне сделали знак рукой, когда схватили мою руку. Но знайте, я могу наплевать на все эти знаки! Я не признаю. не хочу. Я могу вас спустить сейчас с лестни­цы, знаете вы это?

Нет, я этого ничего не знаю и совсем не знаю, за что вы так рассерди­лись, — незлобиво и почти простодушно ответил гость. — Я имею только пе­редать вам нечто и за тем пришел, главное не желая терять времени. У вас ста­нок, вам не принадлежащий и в котором вы обязаны отчетом, как знаете сами. Мне велено потребовать от вас передать его завтра же, ровно в семь часов по­полудни, Липутину. Кроме того, велено сообщить, что более от вас ничего ни­когда не потребуется.

Ничего?

Совершенно ничего. Ваша просьба исполняется, и вы навсегда устране­ны. Это положительно мне велено вам сообщить.

Кто велел сообщить?

Те, которые передали мне знак.

Вы из-за границы?

Это. это, я думаю, для вас безразлично.

Э, черт! А почему вы раньше не приходили, если вам велено?

Я следовал некоторым инструкциям и был не один.

Понимаю, понимаю, что были не один. Э. черт! А зачем Липутин сам не пришел?

Итак, я явлюсь за вами завтра ровно в шесть часов вечера, и пойдем туда пешком. Кроме нас троих, никого не будет.

Верховенский будет ?

Нет, его не будет. Верховенский уезжает завтра поутру из города, в одиннадцать часов.

Так я и думал, — бешено прошептал Шатов и стукнул себя кулаком по бедру, — бежал, каналья!

Он взволнованно задумался. Эркель пристально смотрел на на него, мол­чал и ждал.

Как же вы возьмете? Ведь это нельзя зараз взять в руки и унести.

Да и не нужно будет. Вы только укажете место, а мы только удостове­римся, что действительно тут зарыто. Мы ведь знаем только, где это место, са­мого места не знаем. А вы разве указывали еще кому-нибудь место?

Шатов посмотрел на него.

Вы-то, вы-то, такой мальчишка, — такой глупенький мальчишка, — вы тоже туда влезли с головой, как баран? Э, да им и надо этакого соку! Ну, сту­пайте! Э-эх! Тот подлец вас всех надул и бежал.

Эркель смотрел ясно и спокойно, но как будто не понимал.

Верховенский бежал, Верховенский! — яростно проскрежетал Шатов.

Да ведь он еще здесь, не уехал. Он только завтра уедет, — мягко и убеди­тельно заметил Эркель. — Я его особенно приглашал присутствовать в качест­ве свидетеля; к нему моя вся инструкция была (соткровенничал он как моло­денький неопытный мальчик). Но он, к сожалению, не согласился, под пред­логом отъезда; да и в самом деле что-то спешит.

Шатов еще раз сожалительно вскинул глазами на простачка, но вдруг мах­нул рукой, как бы подумав: «Стоит жалеть-то».

Хорошо, приду, — оборвал он вдруг, — а теперь убирайтесь, марш!

Итак, я ровно в шесть часов, — вежливо поклонился Эркель и не спе­ша пошел с лестницы.

Дурачок! — не утерпел крикнуть ему вслед с верху лестницы Шатов.

Что-с? — отозвался тот уже снизу.

Ничего, ступайте.

Я думал, вы что-то сказали.

II

Эркель был такой «дурачок», у которого только главного толку не было в голове, царя в голове; но маленького, подчиненного толку у него было доволь­но, даже до хитрости. Фанатически, младенчески преданный «общему делу», а в сущности Петру Верховенскому, он действовал по его инструкции, данной ему в то время, когда в заседании у наших условились и распределили роли на завтра. Петр Степанович, назначая ему роль посланника, успел поговорить с ним минут десять в сторонке. Исполнительная часть была потребностью этой мелкой, малорассудочной, вечно жаждущей подчинения чужой воле нату­ры — о, конечно не иначе как ради «общего» или «великого» дела. Но и это было всё равно, ибо маленькие фанатики, подобные Эркелю, никак не могут понять служения идее, иначе как слив ее с самим лицом, по их понятию выра­жающим эту идею. Чувствительный, ласковый и добрый Эркель, быть может, был самым бесчувственным из убийц, собравшихся на Шатова, и безо всякой личной ненависти, не смигнув глазом, присутствовал бы при его убиении. Ему велено было, например, хорошенько, между прочим, высмотреть обстановку Шатова, во время исполнения своего поручения, и когда Шатов, приняв его на лестнице, сболтнул в жару, всего вероятнее не заметив того, что к нему во­ротилась жена, — у Эркеля тотчас же достало инстинктивной хитрости не вы­казать ни малейшего дальнейшего любопытства, несмотря на блеснувшую в уме догадку, что факт воротившейся жены имеет большое значение в успехе их предприятия.

Так в сущности и было: один только этот факт и спас «мерзавцев» от на­мерения Шатова, а вместе с тем и помог им от него «избавиться». Во-пер­вых, он взволновал Шатова, выбил его из колеи, отнял от него обычную про­зорливость и осторожность. Какая-нибудь идея о своей собственной безопас­ности менее всего могла прийти теперь в его голову, занятую совсем другим. Напротив, он с увлечением поверил, что Петр Верховенский завтра бежит: это так совпадало с его подозрениями! Возвратясь в комнату, он опять уселся в угол, уперся локтями в колена и закрыл руками лицо. Горькие мысли его му­чили.

И вот он снова подымал голову, вставал на цыпочки и шел на нее погля­деть: «Господи! Да у нее завтра же разовьется горячка, к утру, пожалуй уже теперь началась! Конечно, простудилась. Она не привыкла к этому ужасному климату, а тут вагон, третий класс, кругом вихрь, дождь, а у нее такой холод­ный бурнусик, совсем никакой одежонки. И тут-то ее оставить, бросить без помощи! Сак-то, сак-то какой крошечный, легкий, сморщенный, десять фун­тов! Бедная, как она изнурена, сколько вынесла! Она горда, оттого и не жалу­ется. Но раздражена, раздражена! Это болезнь: и ангел в болезни станет раз­дражителен. Какой сухой, горячий, должно быть, лоб, как темно под глазами и. и как, однако, прекрасен этот овал лица и эти пышные волосы, как.»

И он поскорее отводил глаза, поскорей отходил, как бы пугаясь одной идеи видеть в ней что-нибудь другое, чем несчастное, измученное существо, которому надо помочь, — «какие уж тут надежды! О, как низок, как подл че­ловек!» — и он шел опять в свой угол, садился, закрывал лицо руками и опять мечтал, опять припоминал. и опять мерещились ему надежды.

«„Ох, устала, ох, устала!" — припоминал он ее восклицания, ее слабый, надорванный голос. Господи! Бросить ее теперь, а у ней восемь гривен; про­тянула свой портмоне, старенький, крошечный! Приехала места искать — ну что она понимает в местах, что они понимают в России? Ведь это как блажные дети, всё у них собственные фантазии, ими же созданные; и сердится, бедная, зачем не похожа Россия на их иностранные мечтаньица! О несчастные, о не­винные!.. И однако, в самом деле здесь холодно.»

Он вспомнил, что она жаловалась, что он обещался затопить печь. «Дрова тут, можно принести, не разбудить бы только. Впрочем, можно. А как решить насчет телятины? Встанет, может быть, захочет кушать. Ну, это после; Ки­риллов всю ночь не спит. Чем бы ее накрыть, она так крепко спит, но ей, вер­но, холодно, ах, холодно!»

И он еще раз подошел на нее посмотреть; платье немного завернулось, и половина правой ноги открылась до колена. Он вдруг отвернулся, почти в ис­пуге, снял с себя теплое пальто и, оставшись в стареньком сюртучишке, на­крыл, стараясь не смотреть, обнаженное место.

Зажигание дров, хождение на цыпочках, осматривание спящей, мечты в углу, потом опять осматривание спящей взяли много времени. Прошло два- три часа. И вот в это-то время у Кириллова успели побывать Верховенский и Липутин. Наконец и он задремал в углу. Раздался ее стон; она пробудилась, она звала его; он вскочил как преступник.

Marie! Я было заснул. Ах, какой я подлец, Marie!

Она привстала, озираясь с удивлением, как бы не узнавая, где находится, и вдруг вся всполошилась в негодовании, в гневе:

Я заняла вашу постель, я заснула вне себя от усталости; как смели вы не разбудить меня? Как осмелились подумать, что я намерена быть вам в тя­гость?

Как мог я разбудить тебя, Marie ?

Могли; должны были! Для вас тут нет другой постели, а я заняла вашу. Вы не должны были ставить меня в фальшивое положение. Или вы думаете, я приехала пользоваться вашими благодеяниями? Сейчас извольте занять вашу постель, а я лягу в углу на стульях.

Marie, столько нет стульев, да и нечего постлать.

Ну так просто на полу. Ведь вам же самому придется спать на полу. Я хочу на полу, сейчас, сейчас!

Она встала, хотела шагнуть, но вдруг как бы сильнейшая судорожная боль раз­ом отняла у ней все силы и всю решимость, и она с громким стоном опять упала на постель. Шатов подбежал, но Marie, спрятав лицо в подушки, захватила его руку и изо всей силы стала сжимать и ломать ее в своей руке. Так продолжалось с минуту.

Marie, голубчик, если надо, тут есть доктор Френцель, мне знакомый, очень. Я бы сбегал к нему.

Вздор!

Как вздор? Скажи, Marie, что у тебя болит? А то бы можно припарки. на живот например. Это я и без доктора могу. А то горчичники.

Что ж это? — странно спросила она, подымая голову и испуганно смо­тря на него.

То есть что именно, Marie? — не понимал Шатов, — про что ты спра­шиваешь? О Боже, я совсем теряюсь, Marie, извини, что ничего не понимаю.

Эх, отстаньте, не ваше дело понимать. Да и было бы очень смешно. — горько усмехнулась она. — Говорите мне про что-нибудь. Ходите по комнате и говорите. Не стойте подле меня и не глядите на меня, об этом особенно про­шу вас в пятисотый раз!

Шатов стал ходить по комнате, смотря в пол и изо всех сил стараясь не взглянуть на нее.

Тут — не рассердись, Marie, умоляю тебя, — тут есть телятина, недале­ко, и чай. Ты так мало давеча скушала.

Она брезгливо и злобно замахала рукой. Шатов в отчаянии прикусил язык.

Слушайте, я намерена здесь открыть переплетную, на разумных нача­лах ассоциации[781]. Так как вы здесь живете, то как вы думаете: удастся или нет?

Эх, Marie, у нас и книг-то не читают, да и нет их совсем. Да и станет он книгу переплетать?

Кто он?

Здешний читатель и здешний житель вообще, Marie.

Ну так и говорите яснее, а то: он, а кто он — неизвестно. Грамматики не знаете.

Это в духе языка, Marie, — пробормотал Шатов.

Ах, подите вы с вашим духом, надоели. Почему здешний житель или чи­татель не станет переплетать?

Потому что читать книгу и ее переплетать — это целых два периода раз­вития, и огромных. Сначала он помаленьку читать приучается, веками разуме­ется, но треплет книгу и валяет ее, считая за несерьезную вещь. Переплет же означает уже и уважение к книге, означает, что он не только читать полюбил, но и за дело признал. До этого периода еще вся Россия не дожила. Европа дав­но переплетает.

Это хоть и по-педантски, но по крайней мере неглупо сказано и напо­минает мне три года назад; вы иногда были довольно остроумны три года на­зад.

Она это высказала так же брезгливо, как и все прежние капризные свои фразы.

Marie, Marie, — в умилении обратился к ней Шатов, — о Marie! Если б ты знала, сколько в эти три года прошло и проехало! Я слышал потом, что ты будто бы презирала меня за перемену убеждений. Кого ж я бросил? Врагов жи­вой жизни; устарелых либералишек, боящихся собственной независимости; лакеев мысли, врагов личности и свободы, дряхлых проповедников мертве­чины и тухлятины! Что у них: старчество, золотая средина, самая мещанская, подлая бездарность, завистливое равенство, равенство без собственного дос­тоинства, равенство, как сознает его лакей или как сознавал француз девяно­сто третьего года.[782] А главное, везде мерзавцы, мерзавцы и мерзавцы!

Да, мерзавцев много, — отрывисто и болезненно проговорила она. Она лежала протянувшись, недвижимо и как бы боясь пошевелиться, отки­нувшись головой на подушку, несколько вбок, смотря в потолок утомленным, но горячим взглядом. Лицо ее было бледно, губы высохли и запеклись.

Ты сознаешь, Marie, сознаешь! — воскликнул Шатов. Она хотела было сделать отрицательный знак головой, и вдруг с нею сделалась прежняя судоро­га. Опять она спрятала лицо в подушку и опять изо всей силы целую минуту сжимала до боли руку подбежавшего и обезумевшего от ужаса Шатова.

Marie, Marie! Но ведь это, может быть, очень серьезно, Marie!

Молчите. Я не хочу, не хочу, — восклицала она почти в ярости, повер­тываясь опять вверх лицом, — не смейте глядеть на меня, с вашим сострадани­ем! Ходите по комнате, говорите что-нибудь, говорите.

Шатов как потерянный начал было снова что-то бормотать.

Вы чем здесь занимаетесь? — спросила она, с брезгливым нетерпением перебивая его.

На контору к купцу одному хожу. Я, Marie, если б особенно захотел, мог бы и здесь хорошие деньги доставать.

Тем для вас лучше.

Ах, не подумай чего, Marie, я так сказал.

А еще что делаете? Что проповедуете? Ведь вы не можете не проповедо­вать; таков характер!

Бога проповедую, Marie.

В которого сами не верите. Этой идеи я никогда не могла понять.

Оставим, Marie, это потом.

Что такое была здесь эта Марья Тимофеевна?

Это тоже мы потом, Marie.

Не смейте мне делать такие замечания! Правда ли, что смерть эту мож­но отнести к злодейству. этих людей?

Непременно так, — проскрежетал Шатов.

Marie вдруг подняла голову и болезненно прокричала:

Не смейте мне больше говорить об этом, никогда не смейте, никогда не смейте!

И она опять упала на постель в припадке той же судорожной боли; это уже в третий раз, но на этот раз стоны стали громче, обратились в крики.

О, несносный человек! О, нестерпимый человек! — металась она, уже не жалея себя, отталкивая стоявшего над нею Шатова.

Marie, я буду что хочешь. я буду ходить, говорить.

Да неужто вы не видите, что началось?

Что началось, Marie?

А почем я знаю? Я разве тут знаю что-нибудь. О, проклятая! О, будь проклято всё заране!

Marie, если б ты сказала, что начинается. а то я. что я пойму, если так?

Вы отвлеченный, бесполезный болтун. О, будь проклято всё на свете!

Marie! Marie!

Он серьезно подумал, что с ней начинается помешательство.

Да неужели вы, наконец, не видите, что я мучаюсь родами, — припод­нялась она, смотря на него со страшною, болезненною, исказившею всё лицо ее злобой. — Будь он заране проклят, этот ребенок!

Marie, — воскликнул Шатов, догадавшись наконец, в чем дело, — Marie. Но что же ты не сказала заране? — спохватился он вдруг и с энергиче­скою решимостью схватил свою фуражку.

А я почем знала, входя сюда? Неужто пришла бы к вам? Мне сказали, еще через десять дней! Куда же вы, куда же вы, не смейте.

За повивальною бабкой! я продам револьвер; прежде всего теперь деньги!

Не смейте ничего, не смейте повивальную бабку, просто бабу, старуху, у меня в портмоне восемь гривен. Родят же деревенские бабы без бабок. А околею, так тем лучше.

И бабка будет, и старуха будет. Только как я, как я оставлю тебя одну, Marie!

Но, сообразив, что лучше теперь оставить ее одну, несмотря на всё ее исступление, чем потом оставить без помощи, он, не слушая ее стонов, ни гневливых восклицаний и надеясь на свои ноги, пустился сломя голову с лестницы.

III

Прежде всего к Кириллову. Было уже около часу пополуночи. Кириллов стоял посреди комнаты.

Кириллов, жена родит!

То есть как?

Родит, ребенка родит!

Вы. не ошибаетесь?

О нет, нет, у ней судороги!.. Надо бабу, старуху какую-нибудь, непре­менно сейчас. Можно теперь достать? У вас было много старух.

Очень жаль, что я родить не умею, — задумчиво отвечал Кириллов, — то есть не я родить не умею, а сделать так, чтобы родить, не умею. или. Нет, это я не умею сказать.

То есть вы не можете сами помочь в родах; но я не про то; старуху, ста­руху, я прошу бабу, сиделку, служанку!

Старуха будет, только, может быть, не сейчас. Если хотите, я вместо.

О, невозможно; я теперь к Виргинской, к бабке.

Мерзавка!

О да, Кириллов, да, но она лучше всех! О да, всё это будет без благогове­ния, без радости, брезгливо, с бранью, с богохульством — при такой великой тайне, появлении нового существа!.. О, она уж теперь проклинает его!..

Если хотите, я.

Нет, нет, а пока я буду бегать (о, я притащу Виргинскую!), вы иногда подходите к моей лестнице и тихонько прислушивайтесь, но не смейте вхо­дить, вы ее испугаете, ни за что не входите, вы только слушайте. на всякий ужасный случай. Ну, если что крайнее случится, тогда войдите.

Понимаю. Денег еще рубль. Вот. Я хотел завтра курицу, теперь не хочу. Бегите скорей, бегите изо всей силы. Самовар всю ночь.

Кириллов ничего не знал о намерениях насчет Шатова, да и прежде никогда не знал о всей степени опасности, ему угрожающей. Знал только, что у него ка­кие-то старые счеты с «теми людьми», и хотя сам был в это дело отчасти заме­шан сообщенными ему из-за границы инструкциями (впрочем, весьма поверх­ностными, ибо близко он ни в чем не участвовал), но в последнее время он всё бросил, все поручения, совершенно устранил себя от всяких дел, прежде же все­го от «общего дела», и предался жизни созерцательной. Петр Верховенский в заседании хотя и позвал Липутина к Кириллову, чтоб удостовериться, что тот примет в данный момент «дело Шатова» на себя, но, однако, в объяснениях с Кирилловым ни слова не сказал про Шатова, даже не намекнул, — вероятно считая неполитичным, а Кириллова даже и неблагонадежным, и оставив до зав­тра, когда уже всё будет сделано, а Кириллову, стало быть, будет уже «всё рав­но»; по крайней мере так рассуждал о Кириллове Петр Степанович. Липутин тоже очень заметил, что о Шатове, несмотря на обещание, ни слова не было упо­мянуто, но Липутин был слишком взволнован, чтобы протестовать.

Как вихрь бежал Шатов в Муравьиную улицу, проклиная расстояние и не видя ему конца.

Надо было долго стучать у Виргинского: все давно уже спали. Но Шатов изо всей силы и безо всякой церемонии заколотил в ставню. Цепная собака на дворе рвалась и заливалась злобным лаем. Собаки всей улицы подхватили; поднялся собачий гам.

Что вы стучите и чего вам угодно? — раздался наконец у окна мягкий и несоответственный «оскорблению» голос самого Виргинского. Ставня при­отворилась, открылась и форточка.

Кто там, какой подлец? — злобно провизжал уже совершенно соответст­венный оскорблению женский голос старой девы, родственницы Виргинского.

Я, Шатов, ко мне воротилась жена и теперь сейчас родит.

Ну пусть и родит, убирайтесь!

Я за Ариной Прохоровной, я не уйду без Арины Прохоровны!

Не может она ко всякому ходить. По ночам особая практика. Убирай­тесь к Макшеевой и не смейте шуметь! — трещал обозленный женский голос. Слышно было, как Виргинский останавливал; но старая дева его отталкива­ла и не уступала.

Я не уйду! — прокричал опять Шатов.

Подождите, подождите же! — прикрикнул наконец Виргинский, оси­лив деву. — Прошу вас, Шатов, подождать пять минут, я разбужу Арину Про­хоровну, и, пожалуйста, не стучите и не кричите. О, как всё это ужасно!

Через пять бесконечных минут явилась Арина Прохоровна.

К вам жена приехала? — послышался из форточки ее голос и, к удивле­нию Шатова, вовсе не злой, а так только по-обыкновенному повелительный; но Арина Прохоровна иначе и не могла говорить.

Да, жена, и родит.

Марья Игнатьевна?

Да, Марья Игнатьевна. Разумеется, Марья Игнатьевна!

Наступило молчание. Шатов ждал. В доме перешептывались.

Она давно приехала? — спросила опять madame Виргинская.

Сегодня вечером, в восемь часов. Пожалуйста, поскорей.

Опять пошептались, опять как будто посоветовались.

Слушайте, вы не ошибаетесь? Она сама вас послала за мной?

Нет, она не посылала за вами, она хочет бабу, простую бабу, чтобы меня не обременять расходами, но не беспокойтесь, я заплачу.

Хорошо, приду, заплатите или нет. Я всегда ценила независимые чувст­ва Марьи Игнатьевны, хотя она, может быть, не помнит меня. Есть у вас самые необходимые вещи?

Ничего нет, но всё будет, будет, будет.

«Есть же и в этих людях великодушие! — думал Шатов, направляясь к Лямшину. — Убеждения и человек — это, кажется, две вещи во многом раз­личные. Я, может быть, много виноват пред ними!.. Все виноваты, все винова­ты и. если бы в этом все убедились!..»

У Лямшина пришлось стучать недолго; к удивлению, он мигом отворил форточку, вскочив с постели босой и в белье, рискуя насморком; а он очень был мнителен и постоянно заботился о своем здоровье. Но была особая при­чина такой чуткости и поспешности: Лямшин трепетал весь вечер и до сих пор еще не мог заснуть от волнения вследствие заседания у наших; ему всё ме­рещилось посещение некоторых незваных и уже совсем нежеланных гостей.

Известие о доносе Шатова больше всего его мучило. И вот вдруг, как нароч­но, так ужасно громко застучали в окошко!..

Он до того струсил, увидав Шатова, что тотчас же захлопнул форточку и убежал на кровать. Шатов стал неистово стучать и кричать.

Как вы смеете так стучать среди ночи? — грозно, но замирая от стра­ху, крикнул Лямшин, по крайней мере минуты через две решившись отворить снова форточку и убедившись, наконец, что Шатов пришел один.

Вот вам револьвер; берите обратно, давайте пятнадцать рублей.

Что это, вы пьяны? Это разбой; я только простужусь. Постойте, я сей­час плед накину.

Сейчас давайте пятнадцать рублей. Если не дадите, буду стучать и кри­чать до зари; я у вас раму выбью.

А я закричу караул, и вас в каталажку возьмут.

А я немой, что ли? Я не закричу караул? Кому бояться караула, вам или мне?

И вы можете питать такие подлые убеждения. Я знаю, на что вы на­мекаете. Стойте, стойте, ради Бога, не стучите! Помилуйте, у кого деньги ночью? Ну зачем вам деньги, если вы не пьяны?

Ко мне жена воротилась. Я вам десять рублей скинул, я ни разу не стре­лял; берите револьвер, берите сию минуту.

Лямшин машинально протянул из форточки руку и принял револьвер; по­дождал и вдруг, быстро выскочив головой из форточки, пролепетал, как бы не помня себя и с ознобом в спине:

Вы врете, к вам совсем не пришла жена. Это. это вы просто хотите ку­да-нибудь убежать.

Дурак вы, куда мне бежать? Это ваш Петр Верховенский пусть бежит, а не я. Я был сейчас у бабки Виргинской, и она тотчас согласилась ко мне прийти. Справьтесь. Жена мучается; нужны деньги; давайте денег!

Целый фейерверк идей блеснул в изворотливом уме Лямшина. Всё вдруг приняло другой оборот, но всё еще страх не давал рассудить.

Да как же. ведь вы не живете с женой?

А я вам голову пробью за такие вопросы.

Ах, Бог мой, простите, понимаю, меня только ошеломило. Но я пони­маю, понимаю. Но. но — неужели Арина Прохоровна придет? Вы сказали сейчас, что она пошла? Знаете, ведь это неправда. Видите, видите, видите, как вы говорите неправду на каждом шагу.

Она, наверно, теперь у жены сидит, не задерживайте, я не виноват, что вы глупы.

Неправда, я не глуп. Извините меня, никак не могу.

И он, совсем уже потерявшись, в третий раз стал опять запирать, но Ша- тов так завопил, что он мигом опять выставился.

Но это совершенное посягновение на личность! Чего вы от меня тре­буете, ну чего, чего? — формулируйте! И заметьте, заметьте себе, среди такой ночи!

Пятнадцать рублей требую, баранья голова!

Но я, может, вовсе не хочу брать назад револьвер. Вы не имеете права. Вы купили вещь — и всё кончено, и не имеете права. Я такую сумму ночью ни за что не могу. Где я достану такую сумму?

У тебя всегда деньги есть; я тебе сбавил десять рублей, но ты известный жиденок.

Приходите послезавтра, — слышите, послезавтра утром, ровно в две­надцать часов, и я всё отдам, всё, не правда ли?

Шатов в третий раз неистово застучал в раму:

Давай десять рублей, а завтра чем свет утром пять.

Нет, послезавтра утром пять, а завтра, ей-Богу, не будет. Лучше и не приходите, лучше не приходите.

Давай десять; о, подлец!

За что же вы так ругаетесь? Подождите, надобно засветить; вы вот сте­кло выбили. Кто по ночам так ругается? Вот! — протянул он из окна бумаж­ку.

Шатов схватил — бумажка была пятирублевая.

Ей-Богу, не могу, хоть зарежьте, не могу, послезавтра всё могу, а теперь ничего не могу.

Не уйду! — заревел Шатов.

Ну вот берите, вот еще, видите еще, а больше не дам. Ну хоть орите во всё горло, не дам, ну хоть что бы там ни было, не дам; не дам и не дам!

Он был в исступлении, в отчаянии, в поту. Две кредитки, которые он еще выдал, были рублевые. Всего скопилось у Шатова семь рублей.

Ну черт с тобой, завтра приду. Изобью тебя, Лямшин, если не пригото­вишь восьми рублей.

«А дома-то меня не будет, дурак!» — быстро подумал про себя Лямшин.

Стойте, стойте! — неистово закричал он вслед Шатову, который уже побежал. — Стойте, воротитесь. Скажите, пожалуйста, это правду вы сказа­ли, что к вам воротилась жена?

Дурак! — плюнул Шатов и побежал что было мочи домой.

IV

Замечу, что Арина Прохоровна ничего не знала о вчерашних намерениях, принятых в заседании. Виргинский, возвратясь домой, пораженный и осла­бевший, не осмелился сообщить ей принятое решение; но все-таки не утерпел и открыл половину, — то есть всё известие, сообщенное Верховенским о не­пременном намерении Шатова донести; но тут же заявил, что не совсем дове­ряет известию. Арина Прохоровна испугалась ужасно. Вот почему, когда при­бежал за нею Шатов, она, несмотря на то что была утомлена, промаявшись с одною родильницей всю прошлую ночь, немедленно решилась пойти. Она всегда была уверена, что «такая дрянь, как Шатов, способен на гражданскую подлость»; но прибытие Марьи Игнатьевны подводило дело под новую точ­ку зрения. Испуг Шатова, отчаянный тон его просьб, мольбы о помощи обо­значали переворот в чувствах предателя: человек, решившийся даже предать себя, чтобы только погубить других, кажется, имел бы другой вид и тон, чем представлялось в действительности. Одним словом, Арина Прохоровна ре­шилась рассмотреть всё сама, своими глазами. Виргинский остался очень до­волен ее решимостью — как будто пять пудов с него сняли! У него даже роди­лась надежда: вид Шатова показался ему в высшей степени несоответствен­ным предположению Верховенского.

Шатов не ошибся; возвратясь, он уже застал Арину Прохоровну у Marie. Она только что приехала, с презрением прогнала Кириллова, торчавшего в низу лестницы; наскоро познакомилась с Marie, которая за прежнюю знако­мую ее не признала; нашла ее в «сквернейшем положении», то есть злобною, расстроенною и в «самом малодушном отчаянии», и — в каких-нибудь пять минут одержала решительный верх над всеми ее возражениями.

Чего вы наладили, что не хотите дорогой акушерки? — говорила она в ту самую минуту, как входил Шатов. — Совершенный вздор, фальшивые мысли от ненормальности вашего положения. С помощью простой какой-нибудь стару­хи, простонародной бабки, вам пятьдесят шансов кончить худо; а уж тут хлопот и расходов будет больше, чем с дорогою акушеркой. Почему вы знаете, что я до­рогая акушерка? Заплатите после, я с вас лишнего не возьму, а за успех поручусь; со мной не умрете, не таких видывала. Да и ребенка хоть завтра же вам отправ­лю в приют, а потом в деревню на воспитание, тем и дело с концом. А там вы вы­здоравливаете, принимаетесь за разумный труд и в очень короткий срок возна­граждаете Шатова за помещение и расходы, которые вовсе будут не так велики.

Я не то. Я не вправе обременять.

Рациональные и гражданские чувства, но поверьте, что Шатов ниче­го почти не истратит, если захочет из фантастического господина обратить­ся хоть капельку в человека верных идей. Стоит только не делать глупостей, не бить в барабан, не бегать высуня язык по городу. Не держать его за руки, так он к утру подымет, пожалуй, всех здешних докторов; поднял же всех собак у меня на улице. Докторов не надо, я уже сказала, что ручаюсь за всё. Старуху, пожалуй, еще можно нанять для прислуги, это ничего не стоит. Впрочем, он и сам может на что-нибудь пригодиться, не на одни только глупости. Руки есть, ноги есть, в аптеку сбегает, без всякого оскорбления ваших чувств благодеяни­ем. Какое черт благодеяние! Разве не он вас привел к этому положению? Разве не он поссорил вас с тем семейством, где вы были в гувернантках, с эгоистиче­скою целью на вас жениться? Ведь мы слышали. Впрочем, он сам сейчас при­бежал как ошалелый и накричал на всю улицу. Я ни к кому не навязываюсь и пришла единственно для вас, из принципа, что все наши обязаны солидарно­стью; я ему заявила это, еще не выходя из дому. Если я, по-вашему, лишняя, то прощайте; только не вышло бы беды, которую так легко устранить.

И она даже поднялась со стула.

Marie была так беспомощна, до того страдала и, надо правду сказать, до того пугалась предстоящего, что не посмела ее отпустить. Но эта женщина стала ей вдруг ненавистна: совсем не о том она говорила, совсем не то было в душе Marie! Но пророчество о возможной смерти в руках неопытной повиту­хи победило отвращение. Зато к Шатову она стала с этой минуты еще требова­тельнее, еще беспощаднее. Дошло наконец до того, что запретила ему не толь­ко смотреть на себя, но и стоять к себе лицом. Мучения становились сильнее. Проклятия, даже брань становились всё неистовее.

Э, да мы его вышлем, — отрезала Арина Прохоровна, — на нем лица нет, он только вас пугает; побледнел как мертвец! Вам-то чего, скажите пожа­луйста, смешной чудак? Вот комедия!

Шатов не отвечал; он решился ничего не отвечать.

Видала я глупых отцов в таких случаях, тоже с ума сходят. Но ведь те по крайней мере.

Перестаньте или бросьте меня, чтоб я околела! Чтобы ни слова не гово­рили! Не хочу, не хочу! — раскричалась Marie.

Ни слова не говорить нельзя, если вы сами не лишились рассудка; так я и понимаю об вас в этом положении. По крайней мере надо о деле: скажите, заготовлено у вас что-нибудь? Отвечайте вы, Шатов, ей не до того.

Скажите, что именно надобно?

Значит, ничего не заготовлено.

Она высчитала всё необходимо нужное и, надо отдать ей справедливость, ограничилась самым крайне необходимым, до нищенства. Кое-что нашлось у Шатова. Marie вынула ключ и протянула ему, чтоб он поискал в ее саквояже.

Так как у него дрожали руки, то он и прокопался несколько дольше, чем сле­довало, отпирая незнакомый замок. Marie вышла из себя, но когда подскочи­ла Арина Прохоровна, чтоб отнять у него ключ, то ни за что не позволила ей заглянуть в свой сак и с блажным криком и плачем настояла, чтобы сак отпи­рал один Шатов.

За иными вещами приходилось сбегать к Кириллову. Чуть только Ша- тов повернулся идти, она тотчас стала неистово звать его назад и успокоилась лишь тогда, когда опрометью воротившийся с лестницы Шатов разъяснил ей, что уходит лишь на минуту, за самым необходимым, и тотчас опять воротится.

Ну, на вас трудно, барыня, угодить, — рассмеялась Арина Прохоров­на, — то стой лицом к стене и не смей на вас посмотреть, то не смей даже и на минутку отлучиться, заплачете. Ведь он этак что-нибудь, пожалуй, подумает. Ну, ну, не блажите, не кукситесь, я ведь смеюсь.

Он не смеет ничего подумать.

Та-та-та, если бы не был в вас влюблен как баран, не бегал бы по улицам высуня язык и не поднял бы по городу всех собак. Он у меня раму выбил.

V

Шатов застал Кириллова, всё еще ходившего из угла в угол по комнате, до того рассеянным, что тот даже забыл о приезде жены, слушал и не понимал.

Ах да, — вспомнил он вдруг, как бы отрываясь с усилием и только на миг от какой-то увлекавшей его идеи, — да. старуха. Жена или старуха? По­стойте: и жена, и старуха, так? Помню; ходил; старуха придет, только не сей­час. Берите подушку. Еще что? Да. Постойте, бывают с вами, Шатов, минуты вечной гармонии?

Знаете, Кириллов, вам нельзя больше не спать по ночам.

Кириллов очнулся и — странно — заговорил гораздо складнее, чем даже

всегда говорил; видно было, что он давно уже всё это формулировал и, может быть, записал:

Есть секунды, их всего зараз приходит пять или шесть, и вы вдруг чув­ствуете присутствие вечной гармонии, совершенно достигнутой. Это не зем­ное; я не про то, что оно небесное, а про то, что человек в земном виде не мо­жет перенести. Надо перемениться физически или умереть. Это чувство ясное и неоспоримое[783]. Как будто вдруг ощущаете всю природу и вдруг говорите: да, это правда. Бог, когда мир создавал, то в конце каждого дня создания говорил: «Да, это правда, это хорошо»[784]. Это. это не умиление, а только так, радость. Вы не прощаете ничего, потому что прощать уже нечего. Вы не то что люби­те, о — тут выше любви! Всего страшнее, что так ужасно ясно и такая радость. Если более пяти секунд — то душа не выдержит и должна исчезнуть. В эти пять секунд я проживаю жизнь и за них отдам всю мою жизнь, потому что сто­ит. Чтобы выдержать десять секунд, надо перемениться физически. Я думаю, человек должен перестать родить. К чему дети, к чему развитие, коли цель до­стигнута? В Евангелии сказано, что в воскресении не будут родить, а будут как ангелы Божии[785]. Намек. Ваша жена родит?

Кириллов, это часто приходит ?

В три дня раз, в неделю раз.

У вас нет падучей?

Нет.

Значит, будет. Берегитесь, Кириллов, я слышал, что именно так паду­чая начинается. Мне один эпилептик подробно описывал это предваритель­ное ощущение пред припадком, точь-в-точь как вы; пять секунд и он назначал и говорил, что более нельзя вынести. Вспомните Магометов кувшин, не успев­ший пролиться, пока он облетел на коне своем рай[786]. Кувшин — это те же пять секунд; слишком напоминает вашу гармонию, а Магомет был эпилептик[787]. Бе­регитесь, Кириллов, падучая!

— Не успеет, — тихо усмехнулся Кириллов.

VI

Ночь проходила. Шатова посылали, бранили, призывали, Marie дошла до последней степени страха за свою жизнь. Она кричала, что хочет жить «не­пременно, непременно!» и боится умереть. «Не надо, не надо!» — повторя­ла она. Если бы не Арина Прохоровна, то было бы очень плохо. Мало-пома­лу она совершенно овладела пациенткой. Та стала слушаться каждого слова ее, каждого окрика, как ребенок. Арина Прохоровна брала строгостью, а не лас­кой, зато работала мастерски. Стало рассветать. Арина Прохоровна вдруг вы­думала, что Шатов сейчас выбегал на лестницу и Богу молился, и стала сме­яться. Marie тоже засмеялась злобно, язвительно, точно ей легче было от это­го смеха. Наконец Шатова выгнали совсем. Наступило сырое, холодное утро. Он приник лицом к стене, в углу, точь-в-точь как накануне, когда входил Эр- кель. Он дрожал как лист, боялся думать, но ум его цеплялся мыслию за всё представлявшееся, как бывает во сне. Мечты беспрерывно увлекали его и бес­прерывно обрывались, как гнилые нитки. Из комнаты раздались наконец уже не стоны, а ужасные, чисто животные крики, невыносимые, невозможные. Он хотел было заткнуть уши, но не мог и упал на колена, бессознательно по­вторяя: «Marie, Marie!» И вот наконец раздался крик, новый крик, от кото­рого Шатов вздрогнул и вскочил с колен, крик младенца, слабый, надтресну­тый. Он перекрестился и бросился в комнату[788]. В руках у Арины Прохоровны кричало и копошилось крошечными ручками и ножками маленькое, красное, сморщенное существо, беспомощное до ужаса и зависящее, как пылинка, от первого дуновения ветра, но кричавшее и заявлявшее о себе, как будто тоже имело какое-то самое полное право на жизнь. Marie лежала как без чувств, но через минуту открыла глаза и странно, странно поглядела на Шатова: совсем какой-то новый был этот взгляд, какой именно, он еще понять был не в силах, но никогда прежде он не знал и не помнил у ней такого взгляда.

Мальчик? Мальчик? — болезненным голосом спросила она Арину Про­хоровну.

Мальчишка! — крикнула та в ответ, увертывая ребенка.

На мгновение, когда она уже увертела его и собиралась положить поперек кровати, между двумя подушками, она передала его подержать Шатову. Marie, как-то исподтишка и как будто боясь Арины Прохоровны, кивнула ему. Тот сейчас понял и поднес показать ей младенца.

Какой. хорошенький. — слабо прошептала она с улыбкой.

Фу, как он смотрит! — весело рассмеялась торжествующая Арина Про­хоровна, заглянув в лицо Шатову. — Экое ведь у него лицо!

Веселитесь, Арина Прохоровна. Это великая радость. — с идиотски блаженным видом пролепетал Шатов, просиявший после двух слов Marie о ребенке.

Какая такая у вас там великая радость? — веселилась Арина Прохоров­на, суетясь, прибираясь и работая как каторжная.

Тайна появления нового существа, великая тайна и необъяснимая, Ари­на Прохоровна, и как жаль, что вы этого не понимаете!

Шатов бормотал бессвязно, чадно и восторженно. Как будто что-то шата­лось в его голове и само собою, без воли его, выливалось из души.

Было двое, и вдруг третий человек, новый дух, цельный, законченный, как не бывает от рук человеческих; новая мысль и новая любовь, даже страш­но. И нет ничего выше на свете!

Эк напорол! Просто дальнейшее развитие организма, и ничего тут нет, никакой тайны, — искренно и весело хохотала Арина Прохоровна. — Этак

Marie, как-то исподтишка и как будто боясь Арины Прохоров­ны, кивнула ему. Тот сейчас понял и поднес показать ей младенца.

всякая муха тайна. Но вот что: лишним людям не надо бы родиться. Сначала перекуйте так всё, чтоб они не были лишние, а потом и родите их. А то вот его в приют послезавтра тащить. Впрочем, это так и надо.

Никогда он не пойдет от меня в приют! — уставившись в пол, твердо произнес Шатов.

Усыновляете?

Он и есть мой сын.

Конечно, он Шатов, по закону Шатов, и нечего вам выставляться благо­детелем-то рода человеческого. Не могут без фраз. Ну, ну, хорошо, только вот что, господа, — кончила она наконец прибираться, — мне идти пора. Я еще поутру приду и вечером приду, если надо, а теперь, так как всё слишком благо­получно сошло, то надо и к другим сбегать, давно ожидают. Там у вас, Шатов, старуха где-то сидит; старуха-то старухой, но не оставляйте и вы, муженек; по­сидите подле, авось пригодитесь; Марья-то Игнатьевна, кажется, вас не про­гонит. ну, ну, ведь я смеюсь.

У ворот, куда проводил ее Шатов, она прибавила уже ему одному:

Насмешили вы меня на всю жизнь; денег с вас не возьму; во сне рассме­юсь. Смешнее, как вы в эту ночь, ничего не видывала.

Она ушла совершенно довольная. По виду Шатова и по разговору его ока­залось ясно как день, что этот человек «в отцы собирается и тряпка послед­ней руки». Она нарочно забежала домой, хотя прямее и ближе было пройти к другой пациентке, чтобы сообщить об этом Виргинскому.

Marie, она велела тебе погодить спать некоторое время, хотя это, я вижу, ужасно трудно. — робко начал Шатов. — Я тут у окна посижу и постерегу тебя, а?

И он уселся у окна сзади дивана, так что ей никак нельзя было его видеть. Но не прошло и минуты, она подозвала его и брезгливо попросила поправить подушку. Он стал оправлять. Она сердито смотрела в стену.

Не так, ох, не так. Что за руки!

Шатов поправил еще.

Нагнитесь ко мне, — вдруг дико проговорила она, как можно стараясь не глядеть на него.

Он вздрогнул, но нагнулся.

Еще. не так. ближе, — и вдруг левая рука ее стремительно обхватила его шею, и на лбу своем он почувствовал крепкий, влажный ее поцелуй.

Marie!

Губы ее дрожали, она крепилась, но вдруг приподнялась и, засверкав гла­зами, проговорила:

Николай Ставрогин подлец!

И бессильно, как подрезанная, упала лицом в подушку, истерически зары­дав и крепко сжимая в своей руке руку Шатова.

С этой минуты она уже не отпускала его более от себя, она потребовала, чтоб он сел у ее изголовья. Говорить она могла мало, но всё смотрела на него и улыбалась ему как блаженная. Она вдруг точно обратилась в какую-то дуроч­ку. Всё как будто переродилось. Шатов то плакал, как маленький мальчик, то говорил Бог знает что, дико, чадно, вдохновенно; целовал у ней руки; она слу­шала с упоением, может быть и не понимая, но ласково перебирала ослабев­шею рукой его волосы, приглаживала их, любовалась ими. Он говорил ей о Кириллове, о том, как теперь они жить начнут, «вновь и навсегда», о сущест­вовании Бога, о том, что все хороши. В восторге опять вынули ребеночка по­смотреть.

Marie, — вскричал он, держа на руках ребенка, — кончено с старым бре­дом, с позором и мертвечиной! Давай трудиться и на новую дорогу втроем, да, да!.. Ах, да: как же мы его назовем, Marie?

Его? Как назовем? — переговорила она с удивлением, и вдруг в лице ее изобразилась страшная горесть.

Она сплеснула руками, укоризненно посмотрела на Шатова и бросилась лицом в подушку.

Marie, что с тобой? — вскричал он с горестным испугом.

И вы могли, могли. О, неблагодарный!

Marie, прости, Marie. Я только спросил, как назвать. Я не знаю.

Иваном, Иваном, — подняла она разгоревшееся и омоченное слезами лицо, — неужели вы могли предположить, что каким-нибудь другим, ужас­ным именем?

Marie, успокойся, о, как ты расстроена!

Новая грубость; что вы расстройству приписываете? Бьюсь об заклад, что если б я сказала назвать его. тем ужасным именем, так вы бы тотчас же со­гласились, даже бы не заметили! О, неблагодарные, низкие, все, все!

Через минуту, разумеется, помирились. Шатов уговорил ее заснуть. Она заснула, но, всё еще не выпуская его руки из своей, просыпалась часто, взгля­дывала на него, точно боясь, что он уйдет, и опять засыпала.

Кириллов прислал старуху «поздравить» и, кроме того, горячего чаю, только что зажаренных котлет и бульону с белым хлебом для «Марьи Игна­тьевны». Больная выпила бульон с жадностью, старуха перепеленала ребенка, Marie заставила и Шатова съесть котлет.

Время проходило. Шатов в бессилии заснул и сам на стуле, головой на по­душке Marie. Так застала их сдержавшая слово Арина Прохоровна, весело их разбудила, поговорила о чем надо с Marie, осмотрела ребенка и опять не велела Шатову отходить. Затем, сострив над «супругами» с некоторым от­тенком презрения и высокомерия, ушла так же довольная, как и давеча.

Было уже совсем темно, когда проснулся Шатов. Он поскорее зажег свечу и побежал за старухой; но едва ступил с лестницы, как чьи-то тихие, неспеш­ные шаги поднимавшегося навстречу ему человека поразили его. Вошел Эр- кель.

Не входите! — прошептал Шатов и, стремительно схватив его за руку, потащил назад к воротам. — Ждите здесь, сейчас выйду, я совсем, совсем по­забыл о вас! О, как вы о себе напомнили!

Он так заспешил, что даже не забежал к Кириллову, а вызвал только ста­руху. Marie пришла в отчаяние и негодование, что он «мог только подумать оставить ее одну».

Но, — вскричал он восторженно, — это уже самый последний шаг! А там новый путь, и никогда, никогда не вспомянем о старом ужасе!

Кое-как он уговорил ее и обещал вернуться ровно в девять часов; крепко поцеловал ее, поцеловал ребенка и быстро сбежал к Эркелю.

Оба отправлялись в ставрогинский парк в Скворешниках, где года пол­тора назад, в уединенном месте, на самом краю парка, там, где уже начинался сосновый лес, была зарыта им доверенная ему типография. Место было дикое и пустынное, совсем незаметное, от скворешниковского дома довольно отда­ленное. От дома Филиппова приходилось идти версты три с половиной, мо­жет и четыре.

Неужели всё пешком? Я возьму извозчика.

Очень прошу вас не брать, — возразил Эркель, — они именно на этом настаивали. Извозчик тоже свидетель.

Ну. черт! Всё равно, только бы кончить, кончить!

Пошли очень скоро.

Эркель, мальчик вы маленький! — вскричал Шатов, — бывали вы ког­да-нибудь счастливы?

А вы, кажется, очень теперь счастливы, — с любопытством заметил Эр- кель.

Глава шестая

МНОГОТРУДНАЯ НОЧЬ I

Виргинский в продолжение дня употребил часа два, чтоб обежать всех на­ших и возвестить им, что Шатов наверно не донесет, потому что к нему во­ротилась жена и родился ребенок, и, «зная сердце человеческое», предполо­жить нельзя, что он может быть в эту минуту опасен. Но, к смущению своему, почти никого не застал дома, кроме Эркеля и Лямшина. Эркель выслушал это молча и ясно смотря ему в глаза; на прямой же вопрос: «Пойдет ли он в шесть часов или нет?» — отвечал с самою ясною улыбкой, что, «разумеется, пой­дет».

Лямшин лежал, по-видимому весьма серьезно больной, укутавшись голо­вой в одеяло. Вошедшего Виргинского испугался, и только что тот заговорил, вдруг замахал из-под одеяла руками, умоляя оставить его в покое. Однако о Шатове всё выслушал; а известием, что никого нет дома, был чрезвычайно по­чему-то поражен. Оказалось тоже, что он уже знал (через Липутина) о смер­ти Федьки и сам рассказал об этом поспешно и бессвязно Виргинскому, чем в свою очередь поразил того. На прямой же вопрос Виргинского: «Надо идти или нет?» — опять вдруг начал умолять, махая руками, что он «сторона, ни­чего не знает и чтоб оставили его в покое».

Виргинский воротился домой удрученный и сильно встревоженный; тя­жело ему было и то, что он должен был скрывать от семейства; он всё привык открывать жене, и если б не загорелась в воспаленном мозгу его в ту минуту одна новая мысль, некоторый новый, примиряющий план дальнейших дейст­вий, то, может быть, он слег бы в постель, как и Лямшин. Но новая мысль его подкрепила, и, мало того, он даже с нетерпением стал ожидать срока и даже ранее, чем надо, двинулся на сборное место.

Это было очень мрачное место, в конце огромного ставрогинского парка. Я потом нарочно ходил туда посмотреть; как, должно быть, казалось оно уг­рюмым в тот суровый осенний вечер. Тут начинался старый заказной лес; ог­ромные вековые сосны мрачными и неясными пятнами обозначались во мра­ке. Мрак был такой, что в двух шагах почти нельзя было рассмотреть друг дру­га, но Петр Степанович, Липутин, а потом Эркель принесли с собою фонари. Неизвестно для чего и когда, в незапамятное время, устроен был тут из диких нетесаных камней какой-то довольно смешной грот. Стол, скамейки внутри грота давно уже сгнили и рассыпались. Шагах в двухстах вправо оканчивал­ся третий пруд парка[789]. Эти три пруда, начинаясь от самого дома, шли, один за другим, с лишком на версту, до самого конца парка. Трудно было предпо­ложить, чтобы какой-нибудь шум, крик или даже выстрел мог дойти до об­итателей покинутого ставрогинского дома. Со вчерашним выездом Николая Всеволодовича и с отбытием Алексея Егорыча во всем доме осталось не более пяти или шести человек обитателей, характера, так сказать, инвалидного. Во всяком случае почти с полною вероятностью можно было предположить, что если б и услышаны были кем-нибудь из этих уединившихся обитателей вопли или крики о помощи, то возбудили бы лишь страх, но ни один из них не поше­велился бы на помощь с теплых печей и нагретых лежанок.

В двадцать минут седьмого почти уже все, кроме Эркеля, командирован­ного за Шатовым, оказались в сборе. Петр Степанович на этот раз не промед­лил; он пришел с Толкаченкой. Толкаченко был нахмурен и озабочен; вся на­пускная и нахально-хвастливая решимость его исчезла. Он почти не отходил от Петра Степановича и, казалось, вдруг стал неограниченно ему предан; ча­сто и суетливо лез с ним перешептываться; но тот почти не отвечал ему или досадливо бормотал что-нибудь, чтоб отвязаться.

Шигалев и Виргинский явились даже несколько раньше Петра Степано­вича и при появлении его тотчас же отошли несколько в сторону, в глубоком и явно преднамеренном молчании. Петр Степанович поднял фонарь и осмот­рел их с бесцеремонною и оскорбительною внимательностью. «Хотят гово­рить», — мелькнуло в его голове.

Лямшина нет? — спросил он Виргинского. — Кто сказал, что он болен?

Я здесь, — откликнулся Лямшин, вдруг выходя из-за дерева. Он был в теплом пальто и плотно укутан в плед, так что трудно было рассмотреть его физиономию даже и с фонарем.

Стало быть, только Липутина нет ?

И Липутин молча вышел из грота. Петр Степанович опять поднял фонарь.

Зачем вы туда забились, почему не выходили?

Я полагаю, что мы все сохраняем право свободы. наших движений, — за­бормотал Липутин, впрочем вероятно не совсем понимая, что хотел выразить.

Господа, — возвысил голос Петр Степанович, в первый раз нарушая полушепот, что произвело эффект, — вы, я думаю, хорошо понимаете, что нам нечего теперь размазывать. Вчера всё было сказано и пережевано, прямо и определенно. Но, может быть, как я вижу по физиономиям, кто-нибудь хо­чет что-нибудь заявить; в таком случае прошу поскорее. Черт возьми, времени мало, а Эркель может сейчас привести его.

Он непременно приведет его, — для чего-то ввернул Толкаченко.

Если не ошибаюсь, сначала произойдет передача типографии? — осве­домился Липутин, опять как бы не понимая, для чего задает вопрос.

Ну разумеется, не терять же вещи, — поднял к его лицу фонарь Петр Степанович. — Но ведь вчера все условились, что взаправду принимать не надо. Пусть он укажет только вам точку, где у него тут зарыто; потом сами вы­роем. Я знаю, что это где-то в десяти шагах от какого-то угла этого грота. Но черт возьми, как же вы это забыли, Липутин? Условлено, что вы встретите его один, а уже потом выйдем мы. Странно, что вы спрашиваете, или вы только так?

Липутин мрачно промолчал. Все замолчали. Ветер колыхал верхушки со­сен.

Я надеюсь, однако, господа, что всякий исполнит свой долг, — нетерпе­ливо оборвал Петр Степанович.

Я знаю, что к Шатову пришла жена и родила ребенка, — вдруг заго­ворил Виргинский, волнуясь, торопясь, едва выговаривая слова и жестикули­руя. — Зная сердце человеческое. можно быть уверенным, что теперь он не донесет. потому что он в счастии. Так что я давеча был у всех и никого не за­стал. так что, может быть, теперь совсем ничего и не надо.

Он остановился: у него пресеклось дыхание.

Если бы вы, господин Виргинский, стали вдруг счастливы, — шаг­нул к нему Петр Степанович, — то отложили бы вы — не донос, о том речи нет, а какой-нибудь рискованный гражданский подвиг, который бы замысли­ли прежде счастья и который бы считали своим долгом и обязанностью, не­смотря на риск и потерю счастья?

Нет, не отложил бы! Ни за что бы не отложил! — с каким-то ужасно не­лепым жаром проговорил, весь задвигавшись, Виргинский.

Вы скорее бы захотели стать опять несчастным, чем подлецом?

Да, да. Я даже совершенно напротив. захотел бы быть совершенным подлецом. то есть нет. хотя вовсе не подлецом, а, напротив, совершенно не­счастным, чем подлецом.

Ну так знайте, что Шатов считает этот донос своим гражданским по­двигом, самым высшим своим убеждением, а доказательство, — что сам же он отчасти рискует пред правительством, хотя, конечно, ему много простят за донос. Этакой уже ни за что не откажется. Никакое счастье не победит; че­рез день опомнится, укоряя себя, пойдет и исполнит. К тому же я не вижу ни­какого счастья в том, что жена, после трех лет, пришла к нему родить ставро- гинского ребенка.

Но ведь никто не видал доноса, — вдруг и настоятельно произнес Ши- галев.

Донос видел я, — крикнул Петр Степанович, — он есть, и всё это ужас­но глупо, господа!

А я, — вдруг вскипел Виргинский, — я протестую. я протестую изо всех сил. Я хочу. Я вот что хочу: я хочу, когда он придет, все мы выйдем и все его спросим: если правда, то с него взять раскаяние, и если честное слово, то отпустить. Во всяком случае — суд; по суду. А не то чтобы всем спрятаться, а потом кидаться.

На честное слово рисковать общим делом — это верх глупости! Черт возьми, как это глупо, господа, теперь! И какую вы принимаете на себя роль в минуту опасности?

Я протестую, я протестую, — заладил Виргинский.

По крайней мере не орите, сигнала не услышим, Шатов, господа. (Черт возьми, как это глупо теперь!) Я уже вам говорил, что Шатов славянофил, то есть один из самых глупых людей. А впрочем, черт, это всё равно и наплевать! Вы меня только сбиваете с толку!.. Шатов, господа, был озлобленный человек и так как все-таки принадлежал к обществу, хотел или не хотел, то я до послед­ней минуты надеялся, что им можно воспользоваться для общего дела и упо­требить как озлобленного человека. Я его берег и щадил, несмотря на точней­шие предписания. Я его щадил в сто раз более, чем он стоил! Но он кончил тем, что донес; ну, да черт, наплевать!.. А вот попробуйте кто-нибудь улизнуть теперь! Ни один из вас не имеет права оставить дело! Вы можете с ним хоть целоваться, если хотите, но предать на честное слово общее дело не имеете права! Так поступают свиньи и подкупленные правительством!

Кто же здесь подкупленные правительством? — профильтровал опять Липутин.

Вы, может быть. Вы бы уж лучше молчали, Липутин, вы только так го­ворите, по привычке. Подкупленные, господа, все те, которые трусят в мину­ту опасности. Из страха всегда найдется дурак, который в последнюю минуту побежит и закричит: «Ай, простите меня, а я всех продам!» Но знайте, гос­пода, что вас уже теперь ни за какой донос не простят. Если и спустят две сте­пени юридически, то все-таки Сибирь каждому, и, кроме того, не уйдете и от другого меча. А другой меч повострее правительственного.

Петр Степанович был в бешенстве и наговорил лишнего. Шигалев твердо шагнул к нему три шага.

Со вчерашнего вечера я обдумал дело, — начал он уверенно и мето­дически, по-всегдашнему (и мне кажется, если бы под ним провалилась зем­ля, то он и тут не усилил бы интонации и не изменил бы ни одной йоты в методичности своего изложения[790]), — обдумав дело, я решил, что замышля­емое убийство есть не только потеря драгоценного времени, которое могло бы быть употреблено более существенным и ближайшим образом, но сверх того представляет собою то пагубное уклонение от нормальной дороги, кото­рое всегда наиболее вредило делу и на десятки лет отклоняло успехи его, под­чиняясь влиянию людей легкомысленных и по преимуществу политических, вместо чистых социалистов. Я явился сюда, единственно чтобы протестовать против замышляемого предприятия, для общего назидания, а затем — устра­нить себя от настоящей минуты, которую вы, не знаю почему, называете ми­нутой вашей опасности. Я ухожу — не из страху этой опасности и не из чув­ствительности к Шатову, с которым вовсе не хочу целоваться, а единственно потому, что всё это дело, с начала и до конца, буквально противоречит моей программе. Насчет же доноса и подкупа от правительства с моей стороны мо­жете быть совершенно спокойны: доноса не будет.

Он обернулся и пошел.

Черт возьми, он встретится с ними и предупредит Шатова! — вскричал Петр Степанович и выхватил револьвер. Раздался щелчок взведенного курка.

Можете быть уверены, — повернулся опять Шигалев, — что, встретив Шатова на дороге, я еще, может быть, с ним раскланяюсь, но предупреждать не стану.

А знаете ли, что вы можете поплатиться за это, господин Фурье?

Прошу вас заметить, что я не Фурье. Смешивая меня с этою сладкою, отвлеченною мямлей, вы только доказываете, что рукопись моя хотя и была в руках ваших, но совершенно вам неизвестна. Насчет же вашего мщения скажу вам, что вы напрасно взвели курок; в сию минуту это совершенно для вас не­выгодно. Если же вы грозите мне на завтра или на послезавтра, то, кроме лиш­них хлопот, опять-таки ничего себе не выиграете, застрелив меня: меня убье­те, а рано или поздно все-таки придете к моей системе. Прощайте.

В это мгновение шагах в двухстах, из парка, со стороны пруда, раздался свисток. Липутин тотчас же ответил, еще по вчерашнему уговору, тоже свист­ком (для этого он, не надеясь на свой довольно беззубый рот, еще утром ку­пил на базаре за копейку глиняную детскую свистульку). Эркель успел доро­гой предупредить Шатова, что будут свистки, так что у того не зародилось ни­какого сомнения.

Не беспокойтесь, я пройду от них в стороне, и они вовсе меня не заме­тят, — внушительным шепотом предупредил Шигалев и затем, не спеша и не прибавляя шагу, окончательно направился домой через темный парк.

Теперь совершенно известно до малейших подробностей, как произошло это ужасное происшествие. Сначала Липутин встретил Эркеля и Шатова у са­мого грота; Шатов с ним не раскланялся и не подал руки, но тотчас же тороп­ливо и громко произнес:

Ну, где же у вас тут заступ и нет ли еще другого фонаря? Да не бой­тесь, тут ровно нет никого, и в Скворешниках теперь, хотя из пушек отсюдова пали, не услышат. Это вот здесь, вот тут, на самом этом месте.

И он стукнул ногой действительно в десяти шагах от заднего угла грота, в стороне леса. В эту самую минуту бросился сзади на него из-за дерева Тол­каченко, а Эркель схватил его сзади же за локти. Липутин накинулся спереди. Все трое тотчас же сбили его с ног и придавили к земле. Тут подскочил Петр Спепанович с своим револьвером. Рассказывают, что Шатов успел повернуть к нему голову и еще мог разглядеть и узнать его. Три фонаря освещали сце­ну. Шатов вдруг прокричал кратким и отчаянным криком; но ему кричать не дали: Петр Степанович аккуратно и твердо наставил ему револьвер прямо в лоб, крепко в упор и — спустил курок. Выстрел, кажется, был не очень гро­мок, по крайней мере в Скворешниках ничего не слыхали. Слышал, разуме­ется, Шигалев, вряд ли успевший отойти шагов триста, — слышал и крик, и выстрел, но, по его собственному потом свидетельству, не повернулся и даже не остановился. Смерть произошла почти мгновенно. Полную распоряди­тельность — не думаю, чтоб и хладнокровие, — сохранил в себе один только Петр Степанович. Присев на корточки, он поспешно, но твердою рукой обы­скал в карманах убитого. Денег не оказалось (портмоне остался под подуш­кой у Марьи Игнатьевны). Нашлись две-три бумажки, пустые: одна контор­ская записка, заглавие какой-то книги и один старый заграничный трактир­ный счет, Бог знает почему уцелевший два года в его кармане. Бумажки Петр Степанович переложил в свой карман и, заметив вдруг, что все столпились, смотрят на труп и ничего не делают, начал злостно и невежливо браниться и понукать. Толкаченко и Эркель, опомнившись, побежали и мигом принесли из грота еще с утра запасенные ими там два камня, каждый фунтов по двадца­ти весу, уже приготовленные, то есть крепко и прочно обвязанные веревками. Так как труп предназначено было снести в ближайший (третий) пруд и в нем погрузить его, то и стали привязывать к нему эти камни, к ногам и к шее. При­вязывал Петр Степанович, а Толкаченко и Эркель только держали и подавали по очереди. Эркель подал первый, и пока Петр Степанович, ворча и бранясь, связывал веревкой ноги трупа и привязывал к ним этот первый камень, Тол- каченко всё это довольно долгое время продержал свой камень в руках на от­весе, сильно и как бы почтительно наклонившись всем корпусом вперед, что­бы подать без замедления при первом спросе, и ни разу не подумал опустить свою ношу пока на землю. Когда наконец оба камня были привязаны и Петр Степанович поднялся с земли всмотреться в физиономии присутствующих, тогда вдруг случилась одна странность, совершенно неожиданная и почти всех удивившая.

Как уже сказано, почти все стояли и ничего не делали, кроме отчасти Тол- каченки и Эркеля. Виргинский хотя и бросился, когда все бросились, к Шато­ву, но за Шатова не схватился и держать его не помогал. Лямшин же очутил­ся в кучке уже после выстрела. Затем все они в продолжение всей этой, может быть десятиминутной, возни с трупом как бы потеряли часть своего сознания. Они сгруппировались кругом и, прежде всякого беспокойства и тревоги, ощу­щали как бы лишь одно удивление, Липутин стоял впереди, у самого трупа. Виргинский — сзади его, выглядывая из-за его плеча с каким-то особенным и как бы посторонним любопытством, даже приподнимаясь на цыпочки, что­бы лучше разглядеть. Лямшин же спрятался за Виргинского и только изредка и опасливо из-за него выглядывал и тотчас же опять прятался. Когда же кам­ни были подвязаны, а Петр Степанович приподнялся, Виргинский вдруг за­дрожал весь мелкою дрожью, сплеснул руками и горестно воскликнул во весь голос:

— Это не то, не то! Нет, это совсем не то!

Он бы, может быть, и еще что-нибудь прибавил к своему столь позднему восклицанию, но Лямшин ему не дал докончить: вдруг и изо всей силы об­хватил он и сжал его сзади и завизжал каким-то невероятным визгом. Бывают сильные моменты испуга, например когда человек вдруг закричит не своим го­лосом, а каким-то таким, какого и предположить в нем нельзя было раньше, и это бывает иногда даже очень страшно. Лямшин закричал не человеческим, а каким-то звериным голосом. Всё крепче и крепче, с судорожным порывом, сжимая сзади руками Виргинского, он визжал без умолку и без перерыва, вы­пучив на всех глаза и чрезвычайно раскрыв свой рот, а ногами мелко топотал по земле, точно выбивая по ней барабанную дробь. Виргинский до того ис­пугался, что сам закричал, как безумный, и в каком-то остервенении, до того злобном, что от Виргинского и предположить нельзя было, начал дергаться из рук Лямшина, царапая и колотя его сколько мог достать сзади руками. Эркель помог ему наконец отдернуть Лямшина. Но когда Виргинский отскочил в ис­пуге шагов на десять в сторону, то Лямшин вдруг, увидев Петра Степановича, завопил опять и бросился уже к нему. Запнувшись о труп, он упал через труп на Петра Степановича и уже так крепко обхватил его в своих объятиях, при­жимаясь к его груди своею головой, что ни Петр Степанович, ни Толкаченко, ни Липутин в первое мгновение почти ничего не могли сделать. Петр Степа­нович кричал, ругался, бил его по голове кулаками; наконец, кое-как вырвав­шись, выхватил револьвер и наставил его прямо в раскрытый рот всё еще во­пившего Лямшина, которого уже крепко схватили за руки Толкаченко, Эр­кель и Липутин; но Лямшин продолжал визжать, несмотря и на револьвер. Наконец Эркель, скомкав кое-как свой фуляровый платок, ловко вбил его ему в рот, и крик таким образом прекратился. Толкаченко между тем связал ему руки оставшимся концом веревки.

Это очень странно, — проговорил Петр Степанович, в тревожном удивлении рассматривая сумасшедшего.

Он видимо был поражен.

Я думал про него совсем другое, — прибавил он в задумчивости.

Пока оставили при нем Эркеля. Надо было спешить с мертвецом: было

столько крику, что могли где-нибудь и услышать. Толкаченко и Петр Степа­нович подняли фонари, подхватили труп под голову; Липутин и Виргинский взялись за ноги и понесли. С двумя камнями ноша была тяжела, а расстояние более двухсот шагов. Сильнее всех был Толкаченко. Он было подал совет идти в ногу, но ему никто не ответил, и пошли как пришлось. Петр Степанович шел справа и, совсем нагнувшись, нес на своем плече голову мертвеца, левою рукой снизу поддерживая камень. Так как Толкаченко целую половину пути не дога­дался помочь придержать камень, то Петр Степанович наконец с ругательст­вом закричал на него. Крик был внезапный и одинокий; все продолжали не­сти молча, и только уже у самого пруда Виргинский, нагибаясь под ношей и как бы утомясь от ее тяжести, вдруг воскликнул опять точно таким же гром­ким и плачущим голосом:

Это не то, нет, нет, это совсем не то!

Место, где оканчивался этот третий, довольно большой скворешников- ский пруд и к которому донесли убитого, было одним из самых пустынных и непосещаемых мест парка, особенно в такое позднее время года. Пруд в этом конце, у берега, зарос травой. Поставили фонарь, раскачали труп и бросили в воду. Раздался глухой и долгий звук. Петр Степанович поднял фонарь, за ним выставились и все, с любопытством высматривая, как погрузился мертвец; но ничего уже не было видно: тело с двумя камнями тотчас же потонуло. Круп­ные струи, пошедшие по поверхности воды, быстро замирали. Дело было кон­чено.

— Господа, — обратился ко всем Петр Степанович, — теперь мы разой­демся. Без сомнения, вы должны ощущать ту свободную гордость, которая сопряжена с исполнением свободного долга. Если же теперь, к сожалению, встревожены для подобных чувств, то, без сомнения, будете ощущать это зав­тра, когда уже стыдно будет не ощущать. На слишком постыдное волнение Лямшина я соглашаюсь смотреть как на бред, тем более что он вправду, гово­рят, еще с утра болен. А вам, Виргинский, один миг свободного размышления покажет, что ввиду интересов общего дела нельзя было действовать на честное слово, а надо именно так, как мы сделали. Последствия вам укажут, что был донос. Я согласен забыть ваши восклицания. Что до опасности, то никакой не предвидится. Никому и в голову не придет подозревать из нас кого-нибудь, особенно если вы сами сумеете повести себя; так что главное дело все-таки за­висит от вас же и от полного убеждения, в котором, надеюсь, вы утвердитесь завтра же. Для того, между прочим, вы и сплотились в отдельную организацию свободного собрания единомыслящих, чтобы в общем деле разделить друг с другом, в данный момент, энергию и, если надо, наблюдать и замечать друг за другом. Каждый из вас обязан высшим отчетом. Вы призваны обновить дрях­лое и завонявшее от застоя дело; имейте всегда это пред глазами для бодрости. Весь ваш шаг пока в том, чтобы всё рушилось: и государство, и его нравствен­ность. Останемся только мы, заранее предназначившие себя для приема влас­ти: умных приобщим к себе, а на глупцах поедем верхом. Этого вы не должны конфузиться. Надо перевоспитать поколение, чтобы сделать достойным сво­боды. Еще много тысяч предстоит Шатовых. Мы организуемся, чтобы захва­тить направление; что праздно лежит и само на нас рот пялит, того стыдно не взять рукой. Сейчас я отправлюсь к Кириллову, и к утру получится тот доку­мент, в котором он, умирая, в виде объяснения с правительством, примет всё на себя. Ничего не может быть вероятнее такой комбинации. Во-первых, он враждовал с Шатовым; они жили вместе в Америке, стало быть, имели время поссориться. Известно, что Шатов изменил убеждения; значит, у них вражда из-за убеждений и боязни доноса, — то есть самая непрощающая. Всё это так и будет написано. Наконец, упомянется, что у него, в доме Филиппова, квар­тировал Федька. Таким образом, всё это совершенно отдалит от вас всякое по­дозрение, потому что собьет все эти бараньи головы с толку. Завтра, господа, мы уже не увидимся; я на самый короткий срок отлучусь в уезд. Но послезав­тра вы получите мои сообщения. Я бы советовал вам собственно завтрашний день просидеть по домам. Теперь мы отправимся все по двое разными доро­гами. Вас, Толкаченко, я прошу заняться Лямшиным и отвести его домой. Вы можете на него подействовать и, главное, растолковать, до какой степени он первый себе повредит своим малодушием. В вашем родственнике Шигалеве, господин Виргинский, я, равно как и в вас, не хочу сомневаться: он не донесет. Остается сожалеть о его поступке; но, однако, он еще не заявил, что оставляет общество, а потому хоронить его еще рано. Ну — скорее же, господа; там хоть и бараньи головы, но осторожность все-таки не мешает.

Виргинский отправился с Эркелем. Эркель, сдавая Лямшина Толкаченке, успел подвести его к Петру Степановичу и заявить, что тот опомнился, рас­каивается и просит прощения и даже не помнит, что с ним такое было. Петр Степанович отправился один, взяв обходом по ту сторону прудов мимо парка. Эта дорога была самая длинная. К его удивлению, чуть не на половине пути нагнал его Липутин.

Петр Степанович, а ведь Лямшин донесет!

Нет, он опомнится и догадается, что первый пойдет в Сибирь, если до­несет. Теперь никто не донесет. И вы не донесете.

А вы?

Без сомнения, упрячу вас всех, только что шевельнетесь, чтоб изменить, и вы это знаете. Но вы не измените. Это вы за этим-то бежали за мной две версты?

Петр Степанович, Петр Степанович, ведь мы, может, никогда не уви­димся!

Это с чего вы взяли?

Скажите мне только одно.

Ну что? Я, впрочем, желаю, чтоб вы убирались.

Один ответ, но чтобы верный: одна ли мы пятерка на свете или правда, что есть несколько сотен пятерок? Я в высшем смысле спрашиваю, Петр Сте­панович.

Вижу по вашему исступлению. А знаете ли, что вы опаснее Лямшина, Липутин?

Знаю, знаю, но — ответ, ваш ответ!

Глупый вы человек! Ведь уж теперь-то, кажется, вам всё бы равно[791] — одна пятерка или тысяча.

Значит, одна! Так я и знал! — вскричал Липутин. — Я всё время знал, что одна, до самых этих пор.

И, не дождавшись другого ответа, он повернул и быстро исчез в темноте.

Петр Степанович немного задумался.

Нет, никто не донесет, — проговорил он решительно, — но — кучка должна остаться кучкой и слушаться, или я их. Экая дрянь народ, однако!

II

Он сначала зашел к себе и аккуратно, не торопясь, уложил свой чемодан. Утром в шесть часов отправлялся экстренный поезд. Этот ранний экстрен­ный поезд приходился лишь раз в неделю и установлен был очень недавно, пока лишь в виде пробы. Петр Степанович хотя и предупредил наших, что на время удаляется будто бы в уезд, но, как оказалось впоследствии, намере­ния его были совсем другие. Кончив с чемоданом, он рассчитался с хозяйкой, предуведомленною им заранее, и переехал на извозчике к Эркелю, жившему близко от вокзала. А затем уже, примерно в исходе первого часа ночи, напра­вился к Кириллову, к которому проникнул опять через потаенный Федькин ход.

Настроение духа Петра Степановича было ужасное. Кроме других чрез­вычайно важных для него неудовольствий (он всё еще ничего не мог узнать о Ставрогине), он, как кажется — ибо не могу утверждать наверно, — полу­чил в течение дня откуда-то (вероятнее всего из Петербурга) одно секретное уведомление о некоторой опасности, в скором времени его ожидающей. Ко­нечно, об этом времени у нас в городе ходит теперь очень много легенд; но если и известно что-нибудь наверное, то разве тем, кому о том знать надлежит. Я же лишь полагаю в собственном моем мнении, что у Петра Степановича могли быть где-нибудь дела и кроме нашего города, так что он действительно мог получать уведомления. Я даже убежден, вопреки циническому и отчаян­ному сомнению Липутина, что пятерок у него могло быть действительно две- три и кроме нашей, например в столицах; а если не пятерки, то связи и сно­шения — и, может быть, даже очень курьезные. Не более как три дня спустя по его отъезде у нас в городе получено было из столицы приказание немед­ленно заарестовать его — за какие собственно дела, наши или другие, — не знаю. Этот приказ подоспел тогда как раз, чтоб усилить то потрясающее впе­чатление страха, почти мистического, вдруг овладевшего нашим начальством и упорно дотоле легкомысленным обществом, по обнаружении таинственно­го и многознаменательного убийства студента Шатова, — убийства, воспол­нившего меру наших нелепостей, — и чрезвычайно загадочных сопровождав­ших этот случай обстоятельств. Но приказ опоздал: Петр Степанович нахо­дился уже тогда в Петербурге, под чужим именем, где, пронюхав, в чем дело, мигом проскользнул за границу. Впрочем, я ужасно ушел вперед.

Он вошел к Кириллову, имея вид злобный и задорный. Ему как буд­то хотелось, кроме главного дела, что-то еще лично сорвать с Кириллова, что-то выместить на нем. Кириллов как бы обрадовался его приходу; вид­но было, что он ужасно долго и с болезненным нетерпением его ожидал. Лицо его было бледнее обыкновенного, взгляд черных глаз тяжелый и не­подвижный.

Я думал, не придете, — тяжело проговорил он из угла дивана, отку­да, впрочем, не шевельнулся навстречу. Петр Степанович стал пред ним и, прежде всякого слова, пристально вгляделся в его лицо.

Значит, всё в порядке, и мы от нашего намерения не отступим, моло­дец! — улыбнулся он обидно-покровительственною улыбкой. — Ну так что ж, — прибавил он со скверною шутливостью, — если и опоздал, не вам жало­ваться: вам же три часа подарил.

Я не хочу от вас лишних часов в подарок, и ты не можешь дарить мне. дурак!

Как? — вздрогнул было Петр Степанович, но мигом овладел собой, — вот обидчивость! Э, да мы в ярости? — отчеканил он всё с тем же видом обид­ного высокомерия. — В такой момент нужно бы скорее спокойствие. Лучше всего считать теперь себя за Колумба, а на меня смотреть как на мышь и мной не обижаться. Я это вчера рекомендовал.

Я не хочу смотреть на тебя как на мышь.

Это что же, комплимент? А впрочем, и чай холодный, — значит, всё вверх дном. Нет, тут происходит нечто неблагонадежное. Ба! Да я что-то при­мечаю там на окне, на тарелке (он подошел к окну). Ого, вареная с рисом ку­рица!.. Но почему ж до сих пор не початая? Стало быть, мы находились в та­ком настроении духа, что даже и курицу.

Я ел, и не ваше дело; молчите!

О, конечно, и притом всё равно. Но для меня-то оно теперь не равно: вообразите, совсем почти не обедал и потому, если теперь эта курица, как по­лагаю, уже не нужна. а?

Ешьте, если можете.

Вот благодарю, а потом и чаю.

Он мигом устроился за столом на другом конце дивана и с чрезвычайною жадностью накинулся на кушанье; но в то же время каждый миг наблюдал свою жертву. Кириллов с злобным отвращением глядел на него неподвижно, словно не в силах оторваться.

Однако, — вскинулся вдруг Петр Степанович, продолжая есть, — одна­ко о деле-то? Так мы не отступим, а? А бумажка?

Я определил в эту ночь, что мне всё равно. Напишу. О прокламациях?

Да, и о прокламациях. Я, впрочем, продиктую. Вам ведь всё равно. Не­ужели вас могло бы беспокоить содержание в такую минуту?

Не твое дело.

Не мое, конечно. Впрочем, всего только несколько строк: что вы с Ша- товым разбрасывали прокламации, между прочим с помощью Федьки, скры­вавшегося в вашей квартире. Этот последний пункт о Федьке и о квартире весьма важный, самый даже важный. Видите, я совершенно с вами открове­нен.

Шатова? Зачем Шатова? Ни за что про Шатова.

Вот еще, вам-то что? Повредить ему уже не можете.

К нему жена пришла. Она проснулась и присылала у меня: где он?

Она к вам присылала справиться, где он? Гм, это неладно. Пожалуй, опять пришлет; никто не должен знать, что я тут.

Петр Степанович забеспокоился.

Она не узнает, спит опять; у ней бабка, Арина Виргинская.

То-то и. не услышит, я думаю? Знаете, запереть бы крыльцо.

Ничего не услышит. А Шатов если придет, я вас спрячу в ту комнату.

Шатов не придет; и вы напишете, что вы поссорились за предательство и донос. нынче вечером. и причиной его смерти.

Он умер! — вскричал Кириллов, вскакивая с дивана.

Сегодня в восьмом часу вечера или, лучше, вчера в восьмом часу вечера, а теперь уже первый час.

Это ты убил его!.. И я это вчера предвидел!

Еще бы не предвидеть! Вот из этого револьвера (он вынул револьвер, по-видимому показать, но уже не спрятал его более, а продолжал держать в правой руке, как бы наготове). — Странный вы, однако, человек, Кирил­лов, ведь вы сами знали, что этим должно было кончиться с этим глупым человеком. Чего же тут еще предвидеть? Я вам в рот разжевывал несколь­ко раз. Шатов готовил донос: я следил; оставить никак нельзя было. Да и вам дана была инструкция следить; вы же сами сообщали мне недели три тому.

Молчи! Это ты его за то, что он тебе в Женеве плюнул в лицо!

И за то и еще за другое. За многое другое; впрочем, без всякой злобы. Чего же вскакивать? Чего же фигуры-то строить? Ого! Да мы вот как!..

Он вскочил и поднял пред собою револьвер. Дело в том, что Кириллов вдруг захватил с окна свой револьвер, еще с утра заготовленный и заряжен­ный. Петр Степанович стал в позицию и навел свое оружие на Кириллова. Тот злобно рассмеялся.

Признайся, подлец, что ты взял револьвер потому, что я застрелю тебя. Но я тебя не застрелю. хотя. хотя.

И он опять навел свой револьвер на Петра Степановича, как бы приме­риваясь, как бы не в силах отказаться от наслаждения представить себе, как бы он застрелил его. Петр Степанович, всё в позиции, выжидал, выжидал до последнего мгновения, не спуская курка, рискуя сам прежде получить пулю в лоб: от «маньяка» могло статься. Но «маньяк» наконец опустил руку, зады­хаясь и дрожа и не в силах будучи говорить.

Поиграли и довольно, — опустил оружие и Петр Степанович. — Я так и знал, что вы играете; только, знаете, вы рисковали: я мог спустить.

И он довольно спокойно уселся на диван и налил себе чаю, несколько тре­петавшею, впрочем, рукой. Кириллов положил револьвер на стол и стал хо­дить взад и вперед.

Я не напишу, что убил Шатова и. ничего теперь не напишу. Не будет бумаги!

Не будет ?

Не будет.

Что за подлость и что за глупость! — позеленел от злости Петр Степа­нович. — Я, впрочем, это предчувствовал. Знайте, что вы меня не берете вра­сплох. Как хотите, однако. Если б я мог вас заставить силой, то я бы заставил. Вы, впрочем, подлец, — всё больше и больше не мог вытерпеть Петр Степано­вич. — Вы тогда у нас денег просили и наобещали три короба. Только я все- таки не выйду без результата, увижу по крайней мере, как вы сами-то себе лоб раскроите.

Я хочу, чтобы ты вышел сейчас, — твердо остановился против него Ки­риллов.

Нет, уж это никак-с, — схватился опять за револьвер Петр Степано­вич, — теперь, пожалуй, вам со злобы и с трусости вздумается всё отложить и завтра пойти донести, чтоб опять деньжонок добыть; за это ведь заплатят. Черт вас возьми, таких людишек, как вы, на всё хватит! Только не беспокойтесь, я всё предвидел: я не уйду, не раскроив вам черепа из этого револьвера, как подлецу Шатову, если вы сами струсите и намерение отложите, черт вас дери!

Тебе хочется непременно видеть и мою кровь?

Я не по злобе, поймите; мне всё равно. Я потому, чтобы быть спокойным за наше дело. На человека положиться нельзя, сами видите. Я ничего не пони­маю, в чем у вас там фантазия себя умертвить. Не я это вам выдумал, а вы сами еще прежде меня и заявили об этом первоначально не мне, а членам за грани­цей. И заметьте, никто из них у вас не выпытывал, никто из них вас и не знал со­всем, а сами вы пришли откровенничать, из чувствительности. Ну что ж делать, если на этом был тогда же основан, с вашего же согласия и предложения (за­метьте это себе: предложения!), некоторый план здешних действий, которого теперь изменить уже никак нельзя. Вы так себя теперь поставили, что уже слиш­ком много знаете лишнего. Если сбрендите и завтра доносить отправитесь[792], так ведь это, пожалуй, нам и невыгодно будет, как вы об этом думаете? Нет-с; вы обязались, вы слово дали, деньги взяли. Этого вы никак не можете отрицать.

Петр Степанович сильно разгорячился, но Кириллов давно уж не слушал. Он опять в задумчивости шагал по комнате.

Мне жаль Шатова, — сказал он, снова останавливаясь пред Петром Степановичем.

Да ведь и мне жаль, пожалуй, и неужто.

Молчи, подлец! — заревел Кириллов, сделав страшное и недвусмыслен­ное движение, — убью!

Ну, ну, ну, солгал, согласен, вовсе не жаль; ну довольно же, довольно! — опасливо привскочил, выставив вперед руку, Петр Степанович.

Кириллов вдруг утих и опять зашагал.

Я не отложу; я именно теперь хочу умертвить себя: все подлецы!

Ну вот это идея; конечно, все подлецы, и так как на свете порядочному человеку мерзко, то.

Дурак, я тоже такой подлец, как ты, как все, а не порядочный. Порядоч­ного нигде не было.

Наконец-то догадался. Неужели вы до сих пор не понимали, Кириллов, с вашим умом, что все одни и те же, что нет ни лучше, ни хуже, а только умнее и глупее, и что если все подлецы (что, впрочем, вздор), то, стало быть, и не дол­жно быть неподлеца?

А! Да ты в самом деле не смеешься? — с некоторым удивлением посмот­рел Кириллов. — Ты с жаром и просто. Неужто у таких, как ты, убеждения?

Кириллов, я никогда не мог понять, за что вы хотите убить себя. Я знаю только, что из убеждения. из твердого. Но если вы чувствуете потребность, так сказать, излить себя, я к вашим услугам. Только надо иметь в виду время.

Который час?

Ого, ровно два, — посмотрел на часы Петр Степанович и закурил па­пиросу.

«Кажется, еще можно сговориться», — подумал он про себя.

Мне нечего тебе говорить, — пробормотал Кириллов.

Я помню, что тут что-то о Боге. ведь вы раз мне объясняли; даже два раза. Если вы застрелитесь, то вы станете богом, кажется так?

Да, я стану богом.

Петр Степанович даже не улыбнулся; он ждал; Кириллов тонко посмот­рел на него.

Вы политический обманщик и интриган, вы хотите свести меня на фи­лософию и на восторг и произвести примирение, чтобы разогнать гнев, и, когда помирюсь, упросить записку, что я убил Шатова.

Петр Степанович ответил почти с натуральным простодушием:

Ну, пусть я такой подлец, только в последние минуты не всё ли вам это равно, Кириллов? Ну за что мы ссоримся, скажите, пожалуйста: вы такой че­ловек, а я такой человек, что ж из этого? И оба вдобавок.

Подлецы.

Да, пожалуй и подлецы. Ведь вы знаете, что это только слова.

Я всю жизнь не хотел, чтоб это только слова. Я потому и жил, что всё не хотел. Я и теперь каждый день хочу, чтобы не слова.

Что ж, каждый ищет где лучше. Рыба. то есть каждый ищет своего рода комфорта; вот и всё. Чрезвычайно давно известно.

Комфорта, говоришь ты?

Ну, стоит из-за слов спорить.

Нет, ты хорошо сказал; пусть комфорта. Бог необходим, а потому дол­жен быть.

Ну, и прекрасно.

Но я знаю, что его нет и не может быть.

Это вернее.

Неужели ты не понимаешь, что человеку с такими двумя мыслями нель­зя оставаться в живых?

Застрелиться, что ли?

Неужели ты не понимаешь, что из-за этого только одного можно за­стрелить себя? Ты не понимаешь, что может быть такой человек, один человек из тысячи ваших миллионов, один, который не захочет и не перенесет.

Я понимаю только, что вы, кажется, колеблетесь. Это очень скверно.

Ставрогина тоже съела идея, — не заметил замечания Кириллов, угрю­мо шагая по комнате.

Как? — навострил уши Петр Степанович, — какая идея? Он вам сам что-нибудь говорил?

Нет, я сам угадал: Ставрогин если верует, то не верует, что он верует. Если же не верует, то не верует, что он не верует.

Ну, у Ставрогина есть и другое, поумнее этого. — сварливо пробормо­тал Петр Степанович, с беспокойством следя за оборотом разговора и за блед­ным Кирилловым.

«Черт возьми, не застрелится, — думал он, — всегда предчувствовал; моз­говой выверт и больше ничего; экая шваль народ!»

Ты последний, который со мной: я бы не хотел с тобой расстаться дур­но, — подарил вдруг Кириллов.

Петр Степанович не сейчас ответил. «Черт возьми, это что ж опять?» — подумал он снова.

Поверьте, Кириллов, что я ничего не имею против вас, как человека лично, и всегда.

Ты подлец и ты ложный ум. Но я такой же, как и ты, и застрелю себя, а ты останешься жив.

То есть вы хотите сказать, что я так низок, что захочу остаться в живых.

Он еще не мог разрешить, выгодно или невыгодно продолжать в такую ми­нуту такой разговор, и решился «предаться обстоятельствам». Но тон пре­восходства и нескрываемого всегдашнего к нему презрения Кириллова всегда и прежде раздражал его, а теперь почему-то еще больше прежнего. Потому, мо­жет быть, что Кириллов, которому через час какой-нибудь предстояло умереть (все-таки Петр Степанович это имел в виду), казался ему чем-то вроде уже полу­человека, чем-то таким, что ему уже никак нельзя было позволить высокомерия.

Вы, кажется, хвастаетесь предо мной, что застрелитесь?

Я всегда был удивлен, что все остаются в живых, — не слыхал его заме­чания Кириллов.

Гм, положим, это идея, но.

Обезьяна, ты поддакиваешь, чтобы меня покорить. Молчи, ты не пой­мешь ничего. Если нет Бога, то я бог.

Вот я никогда не мог понять у вас этого пункта: почему вы-то бог?

Если Бог есть, то вся воля Его, и из воли Его я не могу. Если нет, то вся воля моя, и я обязан заявить своеволие.

Своеволие? А почему обязаны?

Потому что вся воля стала моя. Неужели никто на всей планете, кончив Бога и уверовав в своеволие, не осмелится заявить своеволие, в самом полном пункте? Это так, как бедный получил наследство и испугался и не смеет по­дойти к мешку, почитая себя малосильным владеть. Я хочу заявить своеволие. Пусть один, но сделаю.

И делайте.

Я обязан себя застрелить, потому что самый полный пункт моего свое­волия — это убить себя самому.

Да ведь не один же вы себя убиваете; много самоубийц.

С причиною. Но безо всякой причины, а только для своеволия — один я.

«Не застрелится», — мелькнуло опять у Петра Степановича.

Знаете что, — заметил он раздражительно, — я бы на вашем месте, что­бы показать своеволие, убил кого-нибудь другого, а не себя. Полезным могли бы стать. Я укажу кого, если не испугаетесь. Тогда, пожалуй, и не стреляйтесь сегодня. Можно сговориться.

Убить другого будет самым низким пунктом моего своеволия, и в этом весь ты. Я не ты: я хочу высший пункт и себя убью.

«Своим умом дошел», — злобно проворчал Петр Степанович.

Я обязан неверие заявить, — шагал по комнате Кириллов. — Для меня нет выше идеи, что Бога нет. За меня человеческая история. Человек только и делал, что выдумывал Бога, чтобы жить, не убивая себя; в этом вся всемирная история до сих пор. Я один во всемирной истории не захотел первый раз вы­думывать Бога. Пусть узнают раз навсегда.

«Не застрелится», — тревожился Петр Степанович.

Кому узнавать-то? — поджигал он. — Тут я да вы; Липутину, что ли?

Всем узнавать; все узнают. Ничего нет тайного, что бы не сделалось яв­ным. Вот Он сказал[793].

И он с лихорадочным восторгом указал на образ Спасителя, пред кото­рым горела лампада. Петр Степанович совсем озлился.

В Него-то, стало быть, всё еще веруете и лампадку зажгли; уж не на «вся­кий ли случай»?

Тот промолчал.

Знаете что, по-моему, вы веруете, пожалуй, еще больше попа.

В кого? В Него?. Слушай, — остановился Кириллов, неподвижным, ис­ступленным взглядом смотря пред собой. — Слушай большую идею: был на земле один день, и в средине земли стояли три креста. Один на кресте до того веровал, что сказал другому: «Будешь сегодня со мною в раю»[794]. Кончился день, оба померли, пошли и не нашли ни рая, ни воскресения[795]. Не оправдыва­лось сказанное. Слушай: этот человек был высший на всей земле, составлял то, для чего ей жить. Вся планета, со всем, что на ней, без этого человека — одно сумасшествие. Не было ни прежде, ни после Ему такого же, и никогда, даже до чуда. В том и чудо, что не было и не будет такого же никогда. А если так, если законы природы не пожалели и Этого, даже чудо свое же не пожалели, а за­ставили и Его жить среди лжи и умереть за ложь, то, стало быть, вся планета есть ложь и стоит на лжи и глупой насмешке. Стало быть, самые законы пла­неты ложь и диаволов водевиль. Для чего же жить, отвечай, если ты человек?

Это другой оборот дела. Мне кажется, у вас тут две разные причины смешались; а это очень неблагонадежно. Но позвольте, ну, а если вы бог? Если кончилась ложь и вы догадались, что вся ложь оттого, что был прежний Бог?

Наконец-то ты понял! — вскричал Кириллов восторженно. — Стало быть, можно же понять, если даже такой, как ты, понял! Понимаешь теперь, что всё спасение для всех — всем доказать эту мысль. Кто докажет? Я! Я не по­нимаю, как мог до сих пор атеист знать, что нет Бога, и не убить себя тотчас же? Сознать, что нет Бога, и не сознать в тот же раз, что сам богом стал, есть нелепость, иначе непременно убьешь себя сам. Если сознаешь — ты царь и уже не убьешь себя сам, а будешь жить в самой главной славе. Но один, тот, кто первый, должен убить себя сам непременно, иначе кто же начнет и докажет? Это я убью себя сам непременно, чтобы начать и доказать. Я еще только бог поневоле и я несчастен, ибо обязан заявить своеволие. Все несчастны потому, что все боятся заявлять своеволие. Человек потому и был до сих пор так несча­стен и беден, что боялся заявить самый главный пункт своеволия и своеволь­ничал с краю, как школьник. Я ужасно несчастен, ибо ужасно боюсь. Страх есть проклятие человека. Но я заявлю своеволие, я обязан уверовать, что не верую. Я начну, и кончу, и дверь отворю. И спасу. Только это одно спасет всех людей[796] и в следующем же поколении переродит физически; ибо в теперешнем физическом виде, сколько я думал, нельзя быть человеку без прежнего Бога никак. Я три года искал атрибут божества моего и нашел: атрибут божества моего — Своеволие! Это всё, чем я могу в главном пункте показать непокор­ность и новую страшную свободу мою. Ибо она очень страшна. Я убиваю себя, чтобы показать непокорность и новую страшную свободу мою.

Лицо его было неестественно бледно, взгляд нестерпимо тяжелый. Он был как в горячке. Петр Степанович подумал было, что он сейчас упадет.

Давай перо! — вдруг совсем неожиданно крикнул Кириллов в реши­тельном вдохновении. — Диктуй, всё подпишу. И что Шатова убил, подпишу. Диктуй, пока мне смешно. Не боюсь мыслей высокомерных рабов! Сам уви­дишь, что всё тайное станет явным! А ты будешь раздавлен. Верую! Верую!

Петр Степанович схватился с места и мигом подал чернильницу, бумагу и стал диктовать, ловя минуту и трепеща за успех.

«Я, Алексей Кириллов, объявляю.»

Стой! Не хочу! Кому объявляю?

Кириллов трясся как в лихорадке. Это объявление и какая-то особенная внезапная мысль о нем, казалось, вдруг поглотила его всего, как будто какой- то исход, куда стремительно ударился, хоть на минутку, измученный дух его:

Кому объявляю? Хочу знать, кому?

Никому, всем, первому, который прочтет. К чему определенность? Все­му миру!

Всему миру? Браво! И чтобы не надо раскаяния. Не хочу, чтобы раскаи­ваться; и не хочу к начальству!

Да нет же, не надо, к черту начальство! да пишите же, если вы серь­езно!.. — истерически прикрикнул Петр Степанович.

Стой! я хочу сверху рожу с высунутым языком.

Э, вздор! — озлился Петр Степанович. — И без рисунка можно всё это выразить одним тоном.

Тоном? Это хорошо. Да, тоном, тоном! Диктуй тоном.

«Я, Алексей Кириллов, — твердо и повелительно диктовал Петр Степа­нович, нагнувшись над плечом Кириллова и следя за каждою буквой, которую тот выводил трепетавшею от волнения рукой, — я, Кириллов, объявляю, что сегодня . октября, ввечеру, в восьмом часу, убил студента Шатова, за преда­тельство, в парке, и за донос о прокламациях и о Федьке, который у нас обоих, в доме Филиппова, тайно квартировал и ночевал десять дней. Убиваю же сам себя сегодня из револьвера не потому, что раскаиваюсь и вас боюсь, а потому, что имел за границей намерение прекратить свою жизнь».

Только? — с удивлением и с негодованием воскликнул Кириллов.

Ни слова больше! — махнул рукой Петр Степанович, норовя вырвать у него документ.

Стой! — крепко наложил на бумагу свою руку Кириллов, — стой, вздор! Я хочу, с кем убил. Зачем Федька? А пожар? Я всё хочу и еще изругать хочу, тоном, тоном!

Довольно, Кириллов, уверяю вас, что довольно! — почти умолял Петр Степанович, трепеща, чтоб он не разодрал бумагу. — Чтобы поверили, надо как можно темнее, именно так, именно одними намеками. Надо правды толь­ко уголок показать, ровно настолько, чтоб их раздразнить. Всегда сами себе налгут больше нашего и уж себе-то, конечно, поверят больше, чем нам, а ведь это всего лучше, всего лучше! Давайте; великолепно и так; давайте, давайте!

И он всё старался вырвать бумагу. Кириллов, выпуча глаза, слушал и как бы старался сообразить, но, кажется, он переставал понимать.

Э, черт! — озлился вдруг Петр Степанович, — да он еще и не подписал! что ж вы глаза-то выпучили, подписывайте!

Я хочу изругать. — пробормотал Кириллов, однако взял перо и под­писался. — Я хочу изругать.

Подпишите: Vive la republique[797], и довольно.

Браво! — почти заревел от восторга Кириллов. — Vive la republique democratique, sociale et universelle ou la mort!..[798] Нет, нет, не так. — Liberte, egalite, fraternite ou la mort!³⁴ Вот это лучше, это лучше, — написал он с насла­ждением под подписью своего имени.

Довольно, довольно, — всё повторял Петр Степанович.

Стой, еще немножко. Я, знаешь, подпишу еще раз по-французски: «de Kiriloff, gentilhomme russe et citoyen du monde »[799]. Ха-ха-ха! — залился он хохо­том. — Нет, нет, нет, стой, нашел всего лучше, эврика: gentilhomme-seminariste russe et citoyen du monde[800] civilise![801] — вот что лучше всяких. — вскочил он с дивана и вдруг быстрым жестом схватил с окна револьвер, выбежал с ним в другую комнату и плотно притворил за собою дверь. Петр Степанович посто­ял с минуту в раздумье, глядя на дверь.

«Если сейчас, так, пожалуй, и выстрелит, а начнет думать — ничего не бу­дет».

Он взял пока бумажку, присел и переглядел ее снова. Редакция объявления опять ему понравилась:

«Чего же пока надо? Надо, чтобы на время совсем их сбить с толку и тем отвлечь. Парк? В городе нет парка, ну и дойдут своим умом, что в Сквореш- никах. Пока будут доходить, пройдет время, пока искать — опять время, а отыщут труп — значит, правда написана; значит, и всё правда, значит, и про Федьку правда. А что такое Федька? Федька — это пожар, это Лебядкины: значит, всё отсюда, из дому Филипповых, и выходило, а они-то ничего не ви­дали, а они-то всё проглядели, — это уж их совсем закружит! Про наших и в голову не войдет; Шатов, да Кириллов, да Федька, да Лебядкин; и зачем они убили друг друга — вот еще им вопросик. Э, черт, да выстрела-то не слыш­но!.. »

Он хоть и читал и любовался редакцией, но каждый миг с мучительным беспокойством прислушивался и — вдруг озлился. Тревожно взглянул он на часы; было поздненько; и минут десять, как тот ушел. Схватив свечку, он на­правился к дверям комнаты, в которой затворился Кириллов. У самых дверей ему как раз пришло в голову, что вот и свечка на исходе и минут через двадцать совсем догорит, а другой нет. Он взялся за замок и осторожно прислушался, не слышно было ни малейшего звука; он вдруг отпер дверь и приподнял све-

Я, Алексей Кириллов, — твердо и повелительно диктовал Петр Степанович, нагнувшись над плечом Кириллова и следя за каждою бук­вой, которую тот выводил трепетавшею от волнения рукой...

чу: что-то заревело и бросилось к нему. Изо всей силы прихлопнул он дверь и опять налег на нее, но уже всё утихло — опять мертвая тишина.

Долго стоял он в нерешимости со свечой в руке. В ту секунду, как отворял, он очень мало мог разглядеть, но, однако, мелькнуло лицо Кириллова, стояв­шего в глубине комнаты у окна, и зверская ярость, с которою тот вдруг к нему кинулся. Петр Степанович вздрогнул, быстро поставил свечку на стол, при­готовил револьвер и отскочил на цыпочках в противоположный угол, так что если бы Кириллов отворил дверь и устремился с револьвером к столу, он успел бы еще прицелиться и спустить курок раньше Кириллова.

В самоубийство Петр Степанович уже совсем теперь не верил! «Стоял среди комнаты и думал, — проходило, как вихрь, в уме Петра Степанови­ча. — К тому же темная, страшная комната. Он заревел и бросился — тут две возможности: или я помешал ему в ту самую секунду, как он спускал ку­рок, или. или он стоял и обдумывал, как бы меня убить. Да, это так, он об­думывал. Он знает, что я не уйду, не убив его, если сам он струсит, — значит, ему надо убить меня прежде, чтобы я не убил его. И опять, опять там тиши­на! Страшно даже: вдруг отворит дверь. Свинство в том, что он в Бога ве­рует, пуще чем поп. Ни за что не застрелится!.. Этих, которые „своим умом дошли", много теперь развелось. Сволочь! фу, черт, свечка, свечка! Догорит через четверть часа непременно. Надо кончить; во что бы ни стало надо кон­чить. Что ж, убить теперь можно. С этою бумагой никак не подумают, что я убил. Его можно так сложить и приладить на полу с разряженным револь­вером в руке, что непременно подумают, что он сам. Ах черт, как же убить? Я отворю, а он опять бросится и выстрелит прежде меня. Э, черт, разумеется промахнется!»

Так мучился он, трепеща пред неизбежностью замысла и от своей нереши­тельности. Наконец взял свечу и опять подошел к дверям, приподняв и при­готовив револьвер; левою же рукой, в которой держал свечу, налег на ручку замка. Но вышло неловко: ручка щелкнула, призошел звук и скрип. «Прямо выстрелит!» — мелькнуло у Петра Степановича. Изо всей силы толкнул он ногой дверь, поднял свечу и выставил револьвер; но ни выстрела, ни крика. В комнате никого не было.

Он вздрогнул. Комната была непроходная, глухая, и убежать было некуда. Он поднял еще больше свечу и вгляделся внимательно: ровно никого. Впол­голоса он окликнул Кириллова, потом в другой раз громче; никто не отклик­нулся.

«Неужто в окно убежал?»

В самом деле, в одном окне отворена была форточка. «Нелепость, не мог он убежать через форточку». Петр Степанович прошел через всю комнату прямо к окну: «Никак не мог». Вдруг он быстро обернулся, и что-то необы­чайное сотрясло его.

У противоположной окнам стены, вправо от двери, стоял шкаф. С правой стороны этого шкафа, в углу, образованном стеною и шкафом, стоял Кирил­лов, и стоял ужасно странно, — неподвижно, вытянувшись, протянув руки по швам, приподняв голову и плотно прижавшись затылком к стене, в самом углу, казалось желая весь стушеваться и спрятаться. По всем признакам, он прятал­ся, но как-то нельзя было поверить. Петр Степанович стоял несколько наи­скось от угла и мог наблюдать только выдающиеся части фигуры. Он всё еще не решался подвинуться влево, чтобы разглядеть всего Кириллова и понять загадку. Сердце его стало сильно биться. И вдруг им овладело совершенное бешенство: он сорвался с места, закричал и, топая ногами, яростно бросился к страшному месту.

Но, дойдя вплоть, он опять остановился как вкопанный, еще более пора­женный ужасом. Его, главное, поразило то, что фигура, несмотря на крик и на бешеный наскок его, даже не двинулась, не шевельнулась ни одним своим чле­ном — точно окаменевшая или восковая. Бледность лица ее была неестест­венная, черные глаза совсем неподвижны и глядели в какую-то точку в про­странстве. Петр Степанович провел свечой сверху вниз и опять вверх, осве­щая со всех точек и разглядывая это лицо. Он вдруг заметил, что Кириллов хоть и смотрит куда-то пред собой, но искоса его видит и даже, может быть, наблюдает. Тут пришла ему мысль поднести огонь прямо к лицу «этого мер­завца», поджечь и посмотреть, что тот сделает. Вдруг ему почудилось, что под­бородок Кириллова шевельнулся и на губах как бы скользнула насмешливая улыбка — точно тот угадал его мысль. Он задрожал и, не помня себя, крепко схватил Кириллова за плечо.

Затем произошло нечто до того безобразное и быстрое, что Петр Степа­нович никак не мог потом уладить свои воспоминания в каком-нибудь поряд­ке. Едва он дотронулся до Кириллова, как тот быстро нагнул голову и головой же выбил из рук его свечку; подсвечник полетел со звоном на пол, и свеча по­тухла. В то же мгновение он почувствовал ужасную боль в мизинце своей ле­вой руки[802]. Он закричал, и ему припомнилось только, что он вне себя три раза изо всей силы ударил револьвером по голове припавшего к нему и укусивше­го ему палец Кириллова. Наконец палец он вырвал и сломя голову бросился бежать из дому, отыскивая в темноте дорогу. Вослед ему из комнаты летели страшные крики:

— Сейчас, сейчас, сейчас, сейчас.

Раз десять. Но он всё бежал и уже выбежал было в сени, как вдруг послы­шался громкий выстрел. Тут он остановился в сенях в темноте и минут пять соображал; наконец вернулся опять в комнаты. Но надо было добыть свечу. Стоило отыскать направо у шкафа на полу выбитый из рук подсвечник; но чем засветить огарок? В уме его вдруг промелькнуло одно темное воспоминание: ему припомнилось, что вчера, когда он сбежал в кухню, чтоб наброситься на Федьку, то в углу, на полке, он как будто заметил мельком большую крас­ную коробку спичек. Ощупью направился он влево, к кухонной двери, оты­скал ее, прошел сенцы и спустился по лестнице. На полке, прямо в том самом месте, которое ему сейчас припомнилось, нашарил он в темноте полную, еще не початую коробку спичек. Не зажигая огня, поспешно воротился он вверх, и только лишь около шкафа, на том самом месте, где он бил револьвером уку­сившего его Кириллова, вдруг вспомнил про свой укушенный палец и в то же мгновение ощутил в нем почти невыносимую боль. Стиснув зубы, он кое-как засветил огарок, вставил его опять в подсвечник и осмотрелся кругом: у окош­ка с отворенною форточкой, ногами в правый угол комнаты, лежал труп Ки­риллова. Выстрел был сделан в правый висок, и пуля вышла вверх с левой сто­роны, пробив череп. Виднелись брызги крови и мозга. Револьвер оставался в опустившейся на пол руке самоубийцы. Смерть должна была произойти мгновенно. Осмотрев всё со всею аккуратностью, Петр Степанович припод­нялся и вышел на цыпочках, припер дверь, свечу поставил на стол в первой комнате, подумал и решил не тушить ее, сообразив, что она не может произве­сти пожара. Взглянув еще раз на лежавший на столе документ, он машинально усмехнулся и затем уже, всё почему-то на цыпочках, пошел из дому. Он пролез опять через Федькин ход и опять аккуратно заделал его за собою.

III

Ровно без десяти минут в шесть часов в вокзале железной дороги, вдоль вы­тянувшегося, довольно длинного ряда вагонов, прохаживались Петр Степано­вич и Эркель. Петр Степанович отъезжал, а Эркель прощался с ним. Кладь была сдана, сак отнесен в вагон второго класса, на выбранное место. Первый звонок уже прозвенел, ждали второго. Петр Степанович открыто смотрел по сторонам, наблюдая входивших в вагоны пассажиров. Но близких знакомых не встрети­лось; всего лишь раза два пришлось ему кивнуть головой — одному купцу, ко­торого он знал отдаленно, и потом одному молодому деревенскому священни­ку, отъезжавшему за две станции, в свой приход. Эркелю, видимо, хотелось в по­следние минуты поговорить о чем-нибудь поважнее, — хотя, может быть, он и сам не знал, о чем именно; но он всё не смел начать. Ему всё казалось, что Петр Степанович как будто с ним тяготится и с нетерпением ждет остальных звонков.

Вы так открыто на всех смотрите, — с некоторою робостью заметил он, как бы желая предупредить.

Почему ж нет? Мне еще нельзя прятаться. Рано. Не беспокойтесь. Я вот только боюсь, чтобы не наслал черт Липутина; пронюхает и прибежит.

Петр Степанович, они ненадежны, — решительно высказал Эркель.

Липутин?

Все, Петр Степанович.

Вздор, теперь все связаны вчерашним. Ни один не изменит. Кто пойдет на явную гибель, если не потеряет рассудка?

Петр Степанович, да ведь они потеряют рассудок.

Эта мысль уже, видимо, заходила в голову и Петру Степановичу, и потому замечание Эркеля еще более его рассердило:

Не трусите ли и вы, Эркель? Я на вас больше, чем на всех их, надеюсь. Я теперь увидел, чего каждый стоит. Передайте им все словесно сегодня же, я вам их прямо поручаю. Обегите их с утра. Письменную мою инструкцию про­чтите завтра или послезавтра, собравшись, когда они уже станут способны вы­слушать. но поверьте, что они завтра же будут способны, потому что ужасно струсят и станут послушны, как воск. Главное, вы-то не унывайте.

Ах, Петр Степанович, лучше, если б вы не уезжали!

Да ведь я только на несколько дней; я мигом назад.

Петр Степанович, — осторожно, но твердо вымолвил Эркель, — хотя бы вы и в Петербург. Разве я не понимаю, что вы делаете только необходимое для общего дела.

Я меньшего и не ждал от вас, Эркель. Если вы догадались, что я в Петер­бург, то могли понять, что не мог же я сказать им вчера, в тот момент, что так далеко уезжаю, чтобы не испугать. Вы видели сами, каковы они были. Но вы понимаете, что я для дела, для главного и важного дела, для общего дела, а не для того, чтоб улизнуть, как полагает какой-нибудь Липутин.

Петр Степанович, да хотя бы и за границу, ведь я пойму-с; я пойму, что вам нужно сберечь свою личность, потому что вы — всё, а мы — ничто. Я пой­му, Петр Степанович.

У бедного мальчика задрожал даже голос.

Благодарю вас, Эркель. Ай, вы мне больной палец тронули (Эр- кель неловко пожал ему руку; больной палец был приглядно перевязан чер­ною тафтой[803]). — Но я вам положительно говорю еще раз, что в Петербург я только пронюхать и даже, может быть, всего только сутки, и тотчас обрат­но сюда. Воротясь, я для виду поселюсь в деревне у Гаганова. Если они пола­гают в чем-нибудь опасность, то я первый во главе пойду разделить ее. Если же и замедлю в Петербурге, то в тот же миг дам вам знать. известным пу­тем, а вы им.

Раздался второй звонок.

А, значит, всего пять минут до отъезда. Я, знаете, не желал бы, чтобы здешняя кучка рассыпалась. Я-то не боюсь, обо мне не беспокойтесь; этих уз­лов общей сети у меня довольно, и мне нечего особенно дорожить; но и лиш­ний узел ничему бы не помешал. Впрочем, я за вас спокоен, хотя и оставляю вас почти одного с этими уродами: не беспокойтесь, не донесут, не посмеют. А-а, и вы сегодня? — крикнул он вдруг совсем другим, веселым голосом одно­му очень молодому человеку, весело подошедшему к нему поздороваться. — Я не знал, что и вы тоже экстренным. Куда, к мамаше?

Мамаша молодого человека была богатейшая помещица соседней губер­нии, а молодой человек приходился отдаленным родственником Юлии Ми­хайловны и прогостил в нашем городе около двух недель.

Нет, я подальше, я в Р. Часов восемь в вагоне прожить предстоит. В Петербург? — засмеялся молодой человек.

Почему вы предположили, что я так-таки в Петербург? — еще открытее засмеялся и Петр Степанович.

Молодой человек погрозил ему гантированным пальчиком[804].

Ну да, вы угадали, — таинственно зашептал ему Петр Степанович, — я с письмами Юлии Михайловны и должен там обегать трех-четырех знаете ка­ких лиц, черт бы их драл, откровенно говоря. Чертова должность!

Да чего, скажите, она так струсила? — зашептал и молодой человек. — Она даже меня вчера к себе не пустила; по-моему, ей за мужа бояться нечего; напротив, он так приглядно упал на пожаре, так сказать, жертвуя даже жиз­нью.

Ну вот подите, — рассмеялся Петр Степанович, — она, видите, боит­ся, что отсюда уже написали. то есть некоторые господа. Одним словом, тут, главное, Ставрогин; то есть князь К. Эх, тут целая история; я, пожалуй, вам дорогой кое-что сообщу — сколько, впрочем, рыцарство позволит. Это мой родственник, прапорщик Эркель, из уезда.

Молодой человек, косивший глаза на Эркеля, притронулся к шляпе; Эр­кель отдал поклон.

А знаете, Верховенский, восемь часов в вагоне — ужасный жребий. Тут уезжает с нами в первом классе Берестов, пресмешной один полковник, сосед по имению; женат на Гариной (nee de Garine[805]), и, знаете, он из порядочных. Даже с идеями. Пробыл здесь всего двое суток. Отчаянный охотник до ерала­ша; не затеять ли, а? Четвертого я уже наглядел — Припухлов, наш т-ский ку­пец с бородой, миллионщик, то есть настоящий миллионщик, это я вам гово­рю. Я вас познакомлю, преинтересный мешок с добром, хохотать будем.

В ералаш я с превеликим и ужасно люблю в вагоне, но я во втором классе.

Э, полноте, ни за что! Садитесь с нами. Я сейчас велю вас перенести в первый класс. Обер-кондуктор меня слушается. Что у вас, сак? Плед?

Чудесно, пойдемте!

Петр Степанович захватил свой сак, плед, книгу и тотчас же с величайшею готовностью перебрался в первый класс. Эркель помогал. Ударил третий зво­нок.

Ну, Эркель, — торопливо и с занятым видом протянул в последний раз руку уже из окна вагона Петр Степанович, — я ведь вот сажусь с ними играть.

Но зачем же объяснять мне, Петр Степанович, я ведь пойму, я всё пой­му, Петр Степанович!

Ну, так до приятнейшего, — отвернулся вдруг тот на оклик молодого человека, который позвал его знакомиться с партнерами. И Эркель уже более не видал своего Петра Степановича!

Он воротился домой весьма грустный. Не то чтоб он боялся того, что Петр Степанович так вдруг их покинул, но. но он так скоро от него отвернул­ся, когда позвал его этот молодой франт, и. он ведь мог бы ему сказать что-ни­будь другое, а не «до приятнейшего», или. или хоть покрепче руку пожать.

Последнее-то и было главное. Что-то другое начинало царапать его бед­ненькое сердце, чего он и сам еще не понимал, что-то связанное со вчераш­ним вечером.

Глава седьмая

ПОСЛЕДНЕЕ СТРАНСТВОВАНИЕ СТЕПАНА ТРОФИМОВИЧА

I

Я убежден, что Степан Трофимович очень боялся, чувствуя приближение срока его безумного предприятия. Я убежден, что он очень страдал от страху, особенно в ночь накануне, в ту ужасную ночь. Настасья упоминала потом, что он лег спать уже поздно и спал. Но это ничего не доказывает; приговоренные к смерти, говорят, спят очень крепко и накануне казни¹. Хотя он и вышел уже при дневном свете, когда нервный человек всегда несколько ободряется (а майор, родственник Виргинского, так даже в Бога переставал веровать, чуть лишь про­ходила ночь), но я убежден, что он никогда бы прежде без ужаса не мог вообра­зить себя одного на большой дороге и в таком положении. Конечно, нечто от­чаянное в его мыслях, вероятно, смягчило для него на первый раз всю силу того страшного ощущения внезапного одиночества, в котором он вдруг очутился, едва лишь оставил Stasie² и свое двадцатилетнее нагретое место. Но всё равно: он и при самом ясном сознании всех ужасов, его ожидающих, все-таки бы вышел на большую дорогу и пошел по ней! Тут было нечто гордое и его восхищавшее, несмотря ни на что. О, он бы мог принять роскошные условия Варвары Петров­ны и остаться при ее милостях «comme un³ простой приживальщик»! Но он не принял милости и не остался. И вот он сам оставляет ее и подымает «знамя ве­ликой идеи» и идет умереть за него на большой дороге! Именно так должен он был ощущать это; именно так должен был представляться ему его поступок.

Представлялся мне не раз и еще вопрос: почему он именно бежал, то есть бежал ногами, в буквальном смысле, а не просто уехал на лошадях? Я снача­ла объяснял это пятидесятилетнею непрактичностью и фантастическим укло­нением идей под влиянием сильного чувства. Мне казалось, что мысль о по­дорожной и лошадях (хотя бы и с колокольчиком) должна была представлять-

Отсылка к «аналитическому роману» В. Гюго «Последний день приговоренного к смерти» (1828), глава XLII которого начинается словами: «Я сказал ему , что хочу спать, и бросился на постель. От сильного прилива крови к голове я и в самом деле уснул. В послед­ний раз я спал таким сном». В конце главы священник, который всё это время «сидел в но­гах <.> кровати и читал молитвы», говорит герою, что он «проспал час» (Гюго В. Собр. соч. Т. 1. С. 281, 283). Реминисценции из этого предсмертного сна героя Гюго присутствуют в «Бесах» в эпизоде самоубийства Кириллова (см. примеч. на с. 691-692).

Настасью (фр.).

Как (фр.).

ся ему слишком простою и прозаичною[806]; напротив, пилигримство, хотя бы и с зонтиком, гораздо более красивым и мстительно-любовным[807]. Но ныне, когда всё уже кончилось, я полагаю, что всё это тогда совершилось гораздо проще: во- первых, он побоялся брать лошадей, потому что Варвара Петровна могла про­ведать и задержать его силой, что наверно и исполнила бы, а он наверно бы под­чинился и — прощай тогда великая идея навеки. Во-вторых, чтобы взять по­дорожную, надо было по крайней мере знать, куда едешь. Но именно знать об этом и составляло самое главное страдание его в ту минуту: назвать и назначить место он ни за что не мог. Ибо, решись он на какой-нибудь город, и вмиг пред­приятие его стало бы в собственных его глазах и нелепым и невозможным; он это очень предчувствовал. Ну что будет он делать в таком именно городе и поче­му не в другом? Искать се marchand?[808] Но какого marchand? Тут опять выскаки­вал этот второй, и уже самый страшный вопрос. В сущности, не было для него ничего страшнее, чем се marchand, которого он так вдруг сломя голову пустил­ся отыскивать и которого, уж разумеется, всего более боялся отыскать в самом деле. Нет, уж лучше просто большая дорога, так просто выйти на нее и пойти и ни о чем не думать, пока только можно не думать. Большая дорога — это есть не­что длинное-длинное, чему не видно конца, — точно жизнь человеческая, точ­но мечта человеческая. В большой дороге заключается идея; а в подорожной ка­кая идея? В подорожной конец идеи. Vive la grande route[809], а там что Бог даст.

После внезапного и неожиданного свидания с Лизой, которое я уже описал, пустился он еще в большем самозабвении далее. Большая дорога проходила в по­луверсте от Скворешников, и — странно — он даже и не приметил сначала, как вступил на нее. Основательно рассуждать или хоть отчетливо сознавать было для него в ту минуту невыносимо. Мелкий дождь то переставал, то опять начинал­ся; но он не замечал и дождя. Не заметил тоже, как закинул себе сак за плечо и как от этого стало ему легче идти. Должно быть, он прошел так версту или полто­ры, когда вдруг остановился и осмотрелся. Старая, черная и изрытая колеями до­рога тянулась пред ним бесконечною нитью, усаженная своими ветлами; напра­во — голое место, давным-давно сжатые нивы; налево — кусты, а далее за ними лесок. И вдали — вдали едва приметная линия уходящей вкось железной доро­ги и на ней дымок какого-то поезда; но звуков уже не было слышно. Степан Тро­фимович немного оробел, но лишь на мгновение. Беспредметно вздохнул он, по­ставил свой сак подле ветлы и присел отдохнуть. Делая движение садясь, он ощу­тил в себе озноб и закутался в плед; заметив тут же и дождь, распустил над собою зонтик. Довольно долго сидел он так, изредка шамкая губами и крепко сжав в руке ручку зонтика. Разные образы лихорадочной вереницей неслись пред ним, быстро сменяясь в его уме. «Lise, Lise, — думал он, — а с нею се Maurice.¹ Стран­ные люди. Но что же это за странный был там пожар, и про что они говорили, и какие убитые?.. Мне кажется, Stasie еще ничего не успела узнать и еще ждет меня с кофеем. В карты? Разве я проигрывал в карты людей? Гм. у нас на Руси, во вре­мя так называемого крепостного права. Ах Боже мой, а Федька?»

Он весь встрепенулся в испуге и осмотрелся кругом: «Ну что, если где- нибудь тут за кустом сидит этот Федька; ведь, говорят, у него где-то тут целая шайка разбойников на большой дороге? О Боже, я тогда. Я тогда скажу ему всю правду, что я виноват. и что я десять лет страдал за него, более чем он там в солдатах, и. и я ему отдам портмоне. Гм, j'ai en tout quarante roubles; il prendra les roubles et il me tuera tout de meme»².

От страху он неизвестно почему закрыл зонтик и положил его подле себя. Вдали, по дороге от города, показалась какая-то телега; он с беспокойством начал всматриваться:

«Grace a Dieu³ это телега, и — едет шагом; это не может быть опасно. Эти здешние заморенные лошаденки. Я всегда говорил о породе. Это Петр Иль­ич, впрочем, говорил в клубе про породу, а я его тогда обремизил⁴, et puis⁵, но что там сзади и. кажется, баба в телеге. Баба и мужик — cela commence a etre rassurant⁶. Баба сзади, а мужик впереди — c'est tres rassurant⁷. Сзади у них к те­леге привязана за рога корова, c'est rassurant au plus haut degre⁸».

Телега поравнялась, довольно прочная и порядочная мужицкая телега. Баба сидела на туго набитом мешке, а мужик на облучке, свесив сбоку ноги в сторону Степана Трофимовича. Сзади в самом деле плелась рыжая корова, привязанная за рога. Мужик и баба выпуча глаза смотрели на Степана Трофи­мовича, а Степан Трофимович так же точно смотрел на них, но когда уже про-

Этот Маврикий. ( фр. )

У меня всего-навсего сорок рублей; он возьмет эти рубли и все-таки убьет меня (фр.).

Слава Богу (фр.).

Обремизить — в некоторых карточных играх заставить кого-нибудь проиграть вслед­ствие ремиза (фр. remise) — недобора необходимого числа взяток. В переносном значении — перехитрить, поставить в невыгодное положение и т. п.

И потом (фр.).

Это начинает меня успокаивать (фр.).

Это очень успокоительно (фр.).

Это успокоительно в высшей степени (фр.).

пустил их мимо себя шагов на двадцать, вдруг торопливо встал и пошел дого­нять. В соседстве телеги ему, естественно, показалось благонадежнее, но, до­гнав ее, он тотчас же опять забыл обо всем и опять погрузился в свои обрывки мыслей и представлений. Он шагал и, уж конечно, не подозревал, что для му­жика и бабы он, в этот миг, составляет самый загадочный и любопытный пред­мет, какой только можно встретить на большой дороге.

Вы то есть из каких будете, коли не будет неучтиво спросить? — не вы­терпела наконец бабенка, когда Степан Трофимович вдруг, в рассеянности, посмотрел на нее. Бабенка была лет двадцати семи, плотная, чернобровая и румяная, с ласково улыбающимися красными губами, из-под которых сверка­ли белые ровные зубы.

Вы. вы ко мне обращаетесь? — с прискорбным удивлением пробормо­тал Степан Трофимович.

Из купцов, надо-ть быть, — самоуверенно проговорил мужик. Это был рослый мужичина лет сорока, с широким и неглупым лицом и с рыжеватою окладистою бородой.

Нет, я не то что купец, я. я. moi c'est autre chose[810], — кое-как отпари­ровал Степан Трофимович и на всякий случай на капельку приотстал до задка телеги, так что пошел уже рядом с коровой.

Из господ, надо-ть быть, — решил мужик, услышав нерусские слова, и дернул лошаденку.

То-то мы и смотрим на вас, точно вы на прогулку вышли? — залюбо- пытствовала опять бабенка.

Это. это вы меня спрашиваете?

Иностранцы заезжие по чугунке иной приезжают, словно не по здешне­му месту у вас сапоги такие.

Сапог военный, — самодовольно и значительно вставил мужик.

Нет, я не то чтобы военный, я.

«Любопытная какая бабенка, — злился про себя Степан Трофимович, — и как они меня рассматривают. mais, enfin.[811] Одним словом, странно, что я точно виноват пред ними, а я ничего не виноват пред ними».

Бабенка пошепталась с мужиком.

Коли вам не обидно, мы, пожалуй, вас подвезем, если только приятно станет.

Степан Трофимович вдруг спохватился.

Да, да, мои друзья, я с большим удовольствием, потому что очень устал, только как я тут влезу?

Телега поравнялась, довольно прочная и порядочная мужицкая телега. Баба сидела на туго набитом мешке, а мужик на облучке, свесив сбоку ноги в сторону Степана Трофимовича.

«Как это удивительно, — подумал он про себя, — что я так долго шел ря­дом с этою коровой и мне не пришло в голову попроситься к ним сесть. Эта „действительная жизнь" имеет в себе нечто весьма характерное.»

Мужик, однако, всё еще не останавливал лошадь.

Да вам куда будет? — осведомился он с некоторою недоверчивостью.

Степан Трофимович не вдруг понял.

До Хатова, надо-ть быть?

К Хатову? Нет, не то чтобы к Хатову. И я не совсем знаком; хотя слышал.

Село Хатово, село, девять верст отселева.

Село? C'est charmant¹, то-то я как будто бы слышал.

Степан Трофимович всё шел, а его всё еще не сажали. Гениальная догадка мелькнула в его голове:

Вы, может быть, думаете, что я. Со мной паспорт и я — профессор, то есть, если хотите, учитель. но главный. Я главный учитель. Oui, c'est comme 9а qu'on peut traduire². Я бы очень хотел сесть, и я вам куплю. я вам за это ку­плю полштофа вина.

Полтинник с вас, сударь, дорога тяжелая.

А то нам уж оченно обидно будет, — вставила бабенка.

Полтинник? Ну хорошо, полтинник. C'est encore mieux, j'ai en tout quarante roubles, mais...³

Мужик остановил, и Степана Трофимовича общими усилиями втащили и усадили в телегу, рядом с бабой, на мешок. Вихрь мыслей не покидал его. По­рой он сам ощущал про себя, что как-то ужасно рассеян и думает совсем не о том, о чем надо, и дивился тому. Это сознание в болезненной слабости ума мгновениями становилось ему очень тяжело и даже обидно.

Это. это как же сзади корова? — спросил он вдруг сам бабенку.

Что-й-то вы, господин, точно не видывали, — рассмеялась баба.

В городе купили, — ввязался мужик, — своя скотина, поди ты, еще с весны передохла; мор. У нас кругом все попадали, все, половины не осталось, хошь взвой.

И он опять стегнул завязшую в колее лошаденку.

Да, это бывает у нас на Руси. и вообще мы, русские. ну да, бывает, — не докончил Степан Трофимович.

Вы коль учителем, то вам что же в Хатове? Али дальше куда?

Я. то есть я не то чтобы дальше куда. C'est-a-dire⁴, я к одному купцу.

Это прелестно (фр.).

Да, это именно так можно перевести (фр.).

Это еще лучше, у меня всего сорок рублей, но. (фр.)

То есть (фр.).

В Спасов, надо-ть быть?

Да, да, именно в Спасов. Это, впрочем, всё равно.

Вы коли в Спасов, да пешком, так в ваших сапожках недельку бы шли, — засмеялась бабенка.

Так, так, и это всё равно, mes amis[812], всё равно, — нетерпеливо оборвал Степан Трофимович.

«Ужасно любопытный народ; бабенка, впрочем, лучше его говорит, и я за­мечаю, что с девятнадцатого февраля у них слог несколько переменился, и. и какое дело, в Спасов я или не в Спасов? Впрочем, я им заплачу, так чего же они пристают».

Коли в Спасов, так на праходе, — не отставал мужик.

Это как есть так, — ввернула бабенка с одушевлением, — потому, коли на лошадях по берегу, — верст тридцать крюку будет.

Сорок будет.

К завтраму к двум часам как раз в Устьеве праход застанете[813], — скре­пила бабенка. Но Степан Трофимович упорно замолчал. Замолчали и вопро­шатели. Мужик подергивал лошаденку; баба изредка и коротко перекидыва­лась с ним замечаниями. Степан Трофимович задремал. Он ужасно удивился, когда баба, смеясь, растолкала его и он увидел себя в довольно большой дерев­не у подъезда одной избы в три окна.

Задремали, господин?

Что это? Где это я? Ах, ну! Ну. всё равно, — вздохнул Степан Трофи­мович и слез с телеги.

Он грустно осмотрелся; странным и ужасно чем-то чуждым показался ему деревенский вид.

А полтинник-то, я и забыл! — обратился он к мужику с каким-то не в меру торопливым жестом; он, видимо, уже боялся расстаться с ними.

В комнате рассчитаетесь, пожалуйте, — приглашал мужик.

Тут хорошо, — ободряла бабенка.

Степан Трофимович ступил на шаткое крылечко.

«Да как же это возможно», — прошептал он в глубоком и пугливом не­доумении, однако вошел в избу. «Elle Га voulu»[814], — вонзилось что-то в его сердце, и он опять вдруг забыл обо всем, даже о том, что вошел в избу.

Это была светлая, довольно чистая крестьянская изба в три окна и в две комнаты; и не то что постоялый двор, а так приезжая изба, в которой по ста­рой привычке останавливались знакомые проезжие. Степан Трофимович, не конфузясь, прошел в передний угол, забыл поздороваться, уселся и задумался. Между тем чрезвычайно приятное ощущение тепла после трехчасовой сыро­сти на дороге вдруг разлилось по его телу. Даже самый озноб, коротко и отры­висто забегавший по спине его, как это всегда бывает в лихорадке с особенно нервными людьми, при внезапном переходе с холода в тепло, стал ему вдруг как-то странно приятен. Он поднял голову, и сладостный запах горячих бли­нов, над которыми старалась у печки хозяйка, защекотал его обоняние. Улыба­ясь ребячьею улыбкой, он потянулся к хозяйке и вдруг залепетал:

Это что ж? Это блины? Mais. c'est charmant[815].

Не пожелаете ли, господин, — тотчас же и вежливо предложила хозяйка.

Пожелаю, именно пожелаю, и. я бы вас попросил еще чаю, — оживил­ся Степан Трофимович.

Самоварчик поставить? Это с большим нашим удовольствием.

На большой тарелке с крупными синими узорами явились блины — извест­ные крестьянские, тонкие, полупшеничные, облитые горячим свежим маслом, вкуснейшие блины. Степан Трофимович с наслаждением попробовал.

Как жирно и как это вкусно! И если бы только возможно un doigt d'eau de vie[816].

Уж не водочки ли, господин, пожелали?

Именно, именно, немножко, un tout petit rien[817].

На пять копеек, значит?

На пять — на пять — на пять — на пять, un tout petit rien, — с блажен­ною улыбочкой поддакивал Степан Трофимович.

Попросите простолюдина что-нибудь для вас сделать, и он вам, если может и хочет, услужит старательно и радушно; но попросите его сходить за водочкой — и обыкновенное спокойное радушие переходит вдруг в какую-то торопливую, радостную услужливость, почти в родственную о вас заботливость. Идущий за водкой, — хотя будете пить только вы, а не он, и он знает это заранее, — всё рав­но ощущает как бы некоторую часть вашего будущего удовлетворения. Не боль­ше как через три-четыре минуты (кабак был в двух шагах) очутилась пред Степа­ном Трофимовичем на столе косушка и большая зеленоватая рюмка[818].

И это всё мне! — удивился он чрезвычайно. — У меня всегда была вод­ка, но я никогда не знал, что так много на пять копеек.

Он налил рюмку, встал и с некоторою торжественностью перешел через комнату в другой угол, где поместилась его спутница на мешке, чернобровая бабенка, так надоедавшая ему дорогой расспросами. Бабенка законфузилась и стала было отнекиваться, но, высказав всё предписанное приличием, под ко­нец встала, выпила учтиво, в три хлебка, как пьют женщины, и, изобразив чрез­вычайное страдание в лице, отдала рюмку и поклонилась Степану Трофимо­вичу. Он с важностию отдал поклон и воротился за стол даже с гордым видом.

Всё это совершалось в нем по какому-то вдохновению: он и сам, еще за се­кунду, не знал, что пойдет потчевать бабенку.

«Я в совершенстве, в совершенстве умею обращаться с народом, и я это им всегда говорил», — самодовольно подумал он, наливая себе оставшееся вино из косушки; хотя вышло менее рюмки, но вино живительно согрело его и немного даже бросилось в голову.

«Je suis malade tout a fait, mais ce n'est pas trop mauvais d'etre malade»[819].

He пожелаете ли приобрести? — раздался подле него тихий женский голос.

Он поднял глаза и, к удивлению, увидел пред собою одну даму — une dame

et elle en avait l'air[820] — лет уже за тридцать, очень скромную на вид, одетую по-городскому, в темненькое платье и с большим серым платком на плечах. В лице ее было нечто очень приветливое, немедленно понравившееся Степа­ну Трофимовичу. Она только что сейчас воротилась в избу, в которой остава­лись ее вещи на лавке, подле самого того места, которое занял Степан Тро­фимович, — между прочим, портфель, на который, он помнил это, войдя, по­смотрел с любопытством, и не очень большой клеенчатый мешок. Из этого-то мешка она вынула две красиво переплетенные книжки с вытесненными кре­стами на переплетах и поднесла их к Степану Трофимовичу.

Eh. mais je crois que c'est l'Evangile[821]; с величайшим удовольствием. А, я теперь понимаю. Vous etes ce qu'on appelle[822] книгоноша; я читал неоднократ­но. Полтинник?

По тридцати пяти копеек, — ответила книгоноша.

С величайшим удовольствием. Je n'ai rien contre l'Evangile, et...[823] Я давно уже хотел перечитать.

У него мелькнуло в ту минуту, что он не читал Евангелия по крайней мере лет тридцать и только разве лет семь назад припомнил из него капельку лишь по Ренановой книге «Vie de Jesus»¹. Так как у него мелочи не было, то он и вытащил свои четыре десятирублевые билета — всё, что у него было. Хозяйка взялась разменять, и тут только он заметил, всмотревшись, что в избу набра­лось довольно народу и что все давно уже наблюдают его и, кажется, о нем го­ворят. Толковали тоже и о городском пожаре, более всех хозяин телеги с коро­вой, так как он только что вернулся из города. Говорили про поджог, про шпи- гулинских.

«Ведь вот ничего он не говорил со мной про пожар, когда вез меня, а обо всем говорил», — подумалось что-то Степану Трофимовичу.

Батюшка, Степан Трофимович, вас ли я, сударь, вижу? Вот уж и не чаял совсем!.. Али не признали? — воскликнул один пожилой малый, с виду вроде старинного дворового, с бритою бородой и одетый в шинель с длинным от­кидным воротником.

Степан Трофимович испугался, услыхав свое имя.

Извините, — пробормотал он, — я вас не совсем припоминаю.

Запамятовали! Да ведь я Анисим, Анисим Иванов. Я у покойного гос­подина Гаганова на службе состоял и вас, сударь, сколько раз с Варварой Пет­ровной у покойницы Авдотьи Сергевны видывал. Я к вам от нее с книжками хаживал и конфеты вам петербургские от нее два раза приносил.

Ах, да, помню тебя, Анисим, — улыбнулся Степан Трофимович. — Ты здесь и живешь?

А подле Спасова-с, в В—м монастыре, в посаде у Марфы Сергевны, се­стрицы Авдотьи Сергевны, может, изволите помнить, ногу сломали, из коляски выскочили, на бал ехали. Теперь около монастыря проживают, а я при них-с; а теперь вот, изволите видеть, в губернию собрался, своих попроведать.

Ну да, ну да.

Вас увидав, обрадовался, милостивы до меня бывали-с, — восторженно улыбался Анисим. — Да куда ж вы, сударь, так это собрались, кажись, как бы одни-одинешеньки. Никогда, кажись, не выезжали одни-с?

Степан Трофимович пугливо посмотрел на него.

Уж не к нам ли в Спасов-с?

Да, я в Спасов. Il me semble que tout le monde va a Spassof...[824]

Да уж не к Федору ли Матвеевичу? То-то вам обрадуются. Ведь уж как в старину уважали вас; теперь даже вспоминают неоднократно.

Да, да, и к Федору Матвеевичу.

Надо быть-с, надо быть-с. То-то мужики здесь дивятся, словно, сударь, вас на большой дороге будто бы пешком повстречали. Глупый они народ-с.

Я. Я это. Я, знаешь, Анисим, я об заклад побился, как у англичан, что я дойду пешком, и я.

Пот пробивался у него на лбу и на висках.

Надо быть-с, надо быть-с. — вслушивался с безжалостным любопытст­вом Анисим. Но Степан Трофимович не мог дольше вынести. Он так сконфу­зился, что хотел было встать и уйти из избы. Но подали самовар, и в ту же ми­нуту воротилась выходившая куда-то книгоноша. С жестом спасающего себя человека обратился он к ней и предложил чаю. Анисим уступил и отошел.

Действительно, между мужиками поднималось недоумение:

«Что за человек? Нашли пешком на дороге, говорит, что учитель, одет как бы иностранец, а умом словно малый ребенок, отвечает несуразно, точно бы убежал от кого, и деньги имеет!» Начиналась было мысль возвестить по начальству — «так как при всем том в городе не совсем спокойно». Но Анисим всё это уладил в ту же минуту. Выйдя в сени, он сообщил всем, кто хотел слушать, что Степан Тро­фимович не то чтоб учитель, а «сами большие ученые и большими науками зани­маются, а сами здешние помещики были и живут уже двадцать два года у полной генеральши Ставрогиной[825], заместо самого главного человека в доме, а почет име­ют от всех по городу чрезвычайный. В клубе дворянском по серенькой и по радуж­ной в один вечер оставляли[826], а чином советник, всё равно что военный подпол­ковник, одним только чином ниже полного полковника будут[827]. А что деньги име­ют, так деньгам у них через полную генеральшу Ставрогину счету нет» и пр., и пр.

«Mais c'est une dame, et tres comme il faut»[828], — отдыхал от Анисимова напа­дения Степан Трофимович, с приятным любопытством наблюдая свою соседку книгоношу, пившую, впрочем, чай с блюдечка и вприкуску. «Се petit morceau de sucre ce n'est rien...[829] В ней есть нечто благородное и независимое и в то же вре­мя — тихое. Le comme il faut tout pur[830], но только несколько в другом роде».

Он скоро узнал от нее, что она Софья Матвеевна Улитина и проживает собственно в К., имеет там сестру вдовую, из мещан; сама также вдова, а муж ее, подпоручик за выслугу из фельдфебелей, был убит в Севастополе.

Но вы еще так молоды, vous n'avez pas trente ans[831].

Тридцать четыре-с, — улыбнулась Софья Матвеевна.

Как, вы и по-французски понимаете?

Немножко-с; я в благородном доме одном прожила после того четыре года и там от детей понаучилась.

Она рассказала, что, после мужа оставшись всего восемнадцати лет, нахо­дилась некоторое время в Севастополе «в сестрах»[832], а потом жила по разным местам-с, а теперь вот ходит и Евангелие продает.

Mais mon Dieu[833], это не с вами ли у нас была в городе одна странная, очень даже странная история?

Она покраснела; оказалось, что с нею.

Ces vauriens, ces malheureux!..[834] — начал было он задрожавшим от него­дования голосом; болезненное и ненавистное воспоминание отозвалось в его сердце мучительно. На минуту он как бы забылся.

«Ба, да она опять ушла, — спохватился он, заметив, что ее уже опять нет подле. — Она часто выходит и чем-то занята; я замечаю, что даже встревоже­на. Bah, je deviens egoiste...[835]».

Он поднял глаза и опять увидал Анисима, но на этот раз уже в самой угро­жающей обстановке. Вся изба была полна мужиками, и всех их притащил с со­бой, очевидно, Анисим. Тут был и хозяин избы, и мужик с коровой, какие-то еще два мужика (оказались извозчики), какой-то еще маленький полупьяный человек, одетый по-мужицки, а между тем бритый, похожий на пропившегося мещанина и более всех говоривший. И все-то они толковали о нем, о Степане Трофимовиче. Мужик с коровой стоял на своем, уверяя, что по берегу верст сорок крюку будет и что непременно надобно на праходе. Полупьяный меща­нин и хозяин с жаром возражали:

Потому, если, братец ты мой, их высокоблагородию, конечно, на прахо­де через озеро ближе будет; это как есть; да праход-то, по-теперешнему, пожа­луй, и не подойдет.

Доходит, доходит, еще неделю будет ходить, — более всех горячился Анисим.

Так-то оно так! да неаккуратно приходит, потому время позднее, иной раз в Устьеве по три дня поджидают.

Завтра будет, завтра к двум часам аккуратно придет. В Спасов еще до ве­чера аккуратно, сударь, прибудете, — лез из себя Анисим.

«Mais quest ce qu'il a cet homme»[836], — трепетал Степан Трофимович, со страхом ожидая своей участи.

Выступили вперед и извозчики, стали рядиться; брали до Устьева три ру­бля. Остальные кричали, что не обидно будет, что это как есть цена и что отсе- лева до Устьева всё лето за эту цену возили.

Но. здесь тоже хорошо. И я не хочу, — прошамкал было Степан Тро­фимович.

Хорошо, сударь, это вы справедливо, в Спасове у нас теперь куды хоро­шо, и Федор Матвеевич так вами будут обрадованы.

Mon Dieu, mes amis[837], всё это так для меня неожиданно.

Наконец-то воротилась Софья Матвеевна. Но она села на лавку такая уби­тая и печальная.

Не быть мне в Спасове! — проговорила она хозяйке.

Как, так и вы в Спасов? — встрепенулся Степан Трофимович.

Оказалось, что одна помещица, Надежда Егоровна Светлицына, велела ей

еще вчера поджидать себя в Хатове и обещалась довезти до Спасова, да вот и не приехала.

Что я буду теперь делать? — повторяла Софья Матвеевна.

Mais, ma chere et nouvelle amie[838], ведь и я вас тоже могу довезти, как и по­мещица, в это, как его, в эту деревню, куда я нанял, а завтра, — ну, а завтра мы вместе в Спасов.

Да разве вы тоже в Спасов?

Mais que faire, et je suis enchante![839] Я вас с чрезвычайною радостью до­везу; вон они хотят, я уже нанял. Я кого же из вас нанял? — ужасно захотел вдруг в Спасов Степан Трофимович.

Через четверть часа уже усаживались в крытую бричку: он очень оживлен­ный и совершенно довольный; она с своим мешком и с благодарною улыбкой подле него. Подсаживал Анисим.

Доброго пути, сударь, — хлопотал он изо всех сил около брички, — вот уж как были вами обрадованы!

Прощай, прощай, друг мой, прощай.

Федора Матвеича, сударь, увидите.

Да, мой друг, да. Федора Петровича. только прощай.

II

Видите, друг мой, вы позволите мне называть себя вашим другом, n'est-ce pas?[840] — торопливо начал Степан Трофимович, только что тронулась бричка. — Видите, я. J'aime le peuple, c'est indispensable, mais il me semble que je ne l'avais jamais vu de pres. Stasie. cela va sans dire quelle est aussi du peuple. mais le vrai peuple[841], то есть настоящий, который на большой дороге, мне кажется, ему только и дела, куда я, собственно, еду. Но оставим обиды. Я немного как будто заговариваюсь, но это, кажется, от торопливости.

Кажется, вы нездоровы-с, — зорко, но почтительно присматривалась к нему Софья Матвеевна.

Нет, нет, стоит только закутаться, и вообще свежий какой-то ветер, даже уж очень свежий, но мы забудем это. Я, главное, не то бы хотел сказать. Chere et incomparable amie[842], мне кажется, что я почти счастлив, и виною того — вы. Мне счастье невыгодно, потому что я немедленно лезу прощать всех врагов моих.

Что ж, ведь это очень хорошо-с.

Не всегда, chere innocente. L'Evangile. Voyez-vous, desormais nous le precherons ensemble¹, и я буду с охотой продавать ваши красивые книжки. Да, я чувствую, что это, пожалуй, идея, quelque chose de tres nouveau dans ce genre². Народ религиозен, c'est admis³, но он еще не знает Евангелия. Я ему изложу его. В изложении устном можно исправить ошибки этой замечательной кни­ги, к которой я, разумеется, готов отнестись с чрезвычайным уважением. Я буду полезен и на большой дороге. Я всегда был полезен, я всегда говорил им это et a cette chere ingrate...⁴ О, простим, простим, прежде всего простим всем и всегда. Будем надеяться, что и нам простят. Да, потому что все и каждый один пред другим виноваты. Все виноваты!..

Вот это, кажется, вы очень хорошо изволили сказать-с.

Да, да. Я чувствую, что я очень хорошо говорю. Я буду говорить им очень хорошо, но, но что же я хотел было главного сказать? Я всё сбиваюсь и не по­мню. Позволите ли вы мне не расставаться с вами? Я чувствую, что ваш взгляд и. я удивляюсь даже вашей манере: вы простодушны, вы говорите слово-ерс⁵ и опрокидываете чашку на блюдечко. с этим безобразным кусочком; но в вас есть нечто прелестное, и я вижу по вашим чертам. О, не краснейте и не бойтесь меня как мужчину. Chere et incomparable, pour moi une femme c'est tout⁶. Я не могу не жить подле женщины, но только подле. Я ужасно, ужасно сбился. Я никак не могу вспомнить, что я хотел сказать. О, блажен тот, кому Бог посылает всегда женщину, и. и я думаю даже, что я в некотором восторге. И на большой доро­ге есть высшая мысль! вот — вот что я хотел сказать — про мысль, вот теперь и вспомнил, а то я всё не попадал. И зачем они повезли нас дальше? Там было тоже хорошо, а тут — cela devient trop froid. A propos, j'ai en tout quarante roubles et voila cet argent⁷, возьмите, возьмите, я не умею, я потеряю и у меня возьмут, и. Мне кажется, что мне хочется спать; у меня что-то в голове вертится. Так вертит­ся, вертится, вертится. О, как вы добры, чем это вы меня накрываете?

У вас, верно, совершенная лихорадка-с, и я вас одеялом моим накрыла, а только про деньги-с я бы.

Дорогая простушка. Евангелие... Видите ли, отныне мы его будем проповедовать вме­сте (фр.).

Нечто совершенно новое в этом роде (фр.).

Это установлено (фр.).

И этой дорогой неблагодарной. (фр.).

Слово-ерс (словоерс, словоер, словоерик) — частица -с (в орфографии XIX в. -съ), прибав­лявшаяся к концу слова в определенных социо-культурных ситуациях. Исходно — сокращение от слова «сударь». Выражала почтение к собеседнику, более высокому по социальному поло­жению, а также служила знаком самоуничижения, подобострастия. Могла выражать и иронию.

Дорогая и несравненная, для меня женщина — это всё (фр.).

Становится слишком холодно. Между прочим, у меня всего сорок рублей, и вот эти день­ги ⁽фр.⁾.

О, ради Бога, n'en parlons plus, parce que cela me fait mal[843], о, как вы добры!

Он как-то быстро прервал говорить и чрезвычайно скоро заснул лихора­дочным, знобящим сном. Проселок, по которому ехали эти семнадцать верст, был не из гладких, и экипаж жестоко подталкивало. Степан Трофимович ча­сто просыпался, быстро поднимался с маленькой подушки, которую просу­нула ему под голову Софья Матвеевна, схватывал ее за руку и осведомлялся: «Вы здесь?» — точно опасался, чтоб она не ушла от него. Он уверял ее тоже, что видит во сне какую-то раскрытую челюсть с зубами и что ему это очень противно. Софья Матвеевна была в большом за него беспокойстве.

Извозчики подвезли их прямо к большой избе в четыре окна и с жилы­ми пристройками на дворе. Проснувшийся Степан Трофимович поспешил войти и прямо прошел во вторую, самую просторную и лучшую комнату дома. Заспанное лицо его приняло самое хлопотливое выражение. Он тотчас же объяснил хозяйке, высокой и плотной бабе, лет сорока, очень черноволосой и чуть не с усами, что требует для себя всю комнату «и чтобы комнату затворить и никого более сюда не впускать, parce que nous avons a parler[844]».

Oui, j'ai beaucoup a vous dire, chere amie[845]. Я вам заплачу, заплачу! — за­махал он хозяйке.

Он хоть и торопился, но как-то туго шевелил языком. Хозяйка выслушала неприветливо, но промолчала в знак согласия, в котором, впрочем, предчув­ствовалось как бы нечто угрожающее. Он ничего этого не приметил и тороп­ливо (он ужасно торопился) потребовал, чтоб она ушла и подала сейчас же как можно скорее обедать, «ни мало не медля».

Тут баба с усами не вытерпела.

Здесь вам не постоялый двор, господин, мы обеда для проезжих не со­держим. Раков сварить аль самовар поставить, а больше нет у нас ничего. Рыба свежая завтра лишь будет.

Но Степан Трофимович замахал руками, с гневным нетерпением повторяя: «Заплачу, только скорее, скорее». Порешили на ухе и на жареной курице; хо­зяйка объявила, что во всей деревне нельзя достать курицу; впрочем, согласилась пойти поискать, но с таким видом, как будто делала необычайное одолжение.

Только что она вышла, Степан Трофимович мигом уселся на диване и по­садил подле себя Софью Матвеевну. В комнате были и диван и кресла, но ужасного вида. Вообще вся комната, довольно обширная (с отделением за пе­регородкой, где стояла кровать), с желтыми, старыми, порвавшимися обоями, с мифологическими ужасными литографиями на стенах, с длинным рядом икон и медных складней в переднем углу, с своею странною сборною мебелью, представляла собою неприглядную смесь чего-то городского и искони кресть­янского. Но он даже не взглянул на всё это, даже не поглядел в окошко на ог­ромное озеро, начинавшееся в десяти саженях от избы.

Наконец мы отдельно, и мы никого не пустим! Я хочу вам всё, всё рас­сказать с самого начала.

Софья Матвеевна с сильным даже беспокойством остановила его:

Вам известно ли, Степан Трофимович.

Comment, vous savez deja mon nom?[846] — улыбнулся он радостно.

Я давеча от Анисима Ивановича слышала, как вы с ним разговаривали. А я вот в чем осмелюсь вам с своей стороны.

И она быстро зашептала ему, оглядываясь на запертую дверь, чтобы кто не подслушал, — что здесь, в этой деревне, беда-с. Что все здешние мужики хотя и рыболовы, а что тем собственно и промышляют, что каждым летом с посто­яльцев берут плату, какую только им вздумается. Деревня эта не проезжая, а глухая, и что потому только и приезжают сюда, что здесь пароход останавлива­ется, и что когда пароход не приходит, потому чуть-чуть непогода, так он ни за что не придет, — то наберется народу за несколько дней, и уж тут все избы по деревне заняты, а хозяева только того и ждут; потому за каждый предмет в три цены берут, и хозяин здешний гордый и надменный, потому что уж очень по здешнему месту богат; у него невод один тысячу рублей стоит.

Степан Трофимович глядел в чрезвычайно одушевившееся лицо Софьи Матвеевны чуть не с укором и несколько раз делал жест, чтоб остановить ее. Но она стала на своем и досказала: по ее словам, она уже была здесь летом с одною «очень благородною госпожой-с» из города и тоже заночевали, пока пароход не приходил, целых даже два дня-с, и что такого горя натерпелись, что вспом­нить страшно. «Вот вы, Степан Трофимович, изволили спросить эту комнату для одного себя-с. Я только потому, чтобы предупредить-с. Там, в той ком­нате, уже есть приезжие, один пожилой человек и один молодой человек, да ка­кая-то госпожа с детьми, а к завтраму полная изба наберется до двух часов, по­тому что пароход, так как два дня не приходил, так уж наверно завтра придет. Так за особую комнату и за то, что вы вот спросили у них обедать-с, и за обиду всем проезжим они столько с вас потребуют, что и в столицах не слыхано-с.»

Но он страдал, страдал истинно:

Assez, mon enfant[847], я вас умоляю; nous avons notre argent, et apres — et apres le bon Dieu[848]. И я даже удивляюсь, что вы, с возвышенностию ваших по­нятий. Assez, assez, vous me tourmentez[849], — произнес он истерически, — пред нами вся наша будущность, а вы. вы меня пугаете за будущее.

Он тотчас же стал излагать всю историю, до того торопясь, что сначала даже и понять было трудно. Продолжалась она очень долго. Подавали уху, по­давали курицу, подали, наконец, самовар, а он всё говорил. Несколько стран­но и болезненно у него выходило, да ведь и был же он болен. Это было внезап­ное напряжение умственных сил, которое, конечно, — и это с тоской предви­дела Софья Матвеевна во всё время его рассказа, — должно было отозваться тотчас же потом чрезвычайным упадком сил в его уже расстроенном организ­ме. Начал он чуть не с детства, когда «с свежею грудью бежал по полям»; че­рез час только добрался до своих двух женитьб и берлинской жизни. Я, впро­чем, не посмею смеяться. Тут было для него действительно нечто высшее и, говоря новейшим языком, почти борьба за существование. Он видел пред со­бою ту, которую он уже предызбрал себе в будущий путь, и спешил, так ска­зать, посвятить ее. Его гениальность не должна была более оставаться для нее тайною. Может быть, он сильно насчет Софьи Матвеевны преувеличивал, но он уже избрал ее. Он не мог быть без женщины. Он сам по лицу ее ясно видел, что она совсем почти его не понимает, и даже самого капитального.

«Се n'est rien, nous attendrons[850], а пока она может понять предчувствием.»

— Друг мой, мне всего только и надо одно ваше сердце! — восклицал он ей, прерывая рассказ, — и вот этот теперешний милый, обаятельный взгляд, каким вы на меня смотрите. О, не краснейте! Я уже вам сказал.

Особенно много было туманного для бедной попавшейся Софьи Матвеев­ны, когда история перешла чуть не в целую диссертацию о том, как никто и ни­когда не мог понять Степана Трофимовича и как «гибнут у нас в России та­ланты». Уж очень было «такое всё умное-с», передавала она потом с унынием. Она слушала с видимым страданием, немного вытаращив глаза. Когда же Сте­пан Трофимович бросился в юмор и в остроумнейшие колкости насчет наших «передовых и господствующих», то она с горя попробовала даже раза два ус­мехнуться в ответ на его смех, но вышло у ней хуже слез, так что Степан Трофи­мович даже, наконец, сам сконфузился и тем с большим азартом и злобой уда­рил на нигилистов и «новых людей»[851]. Тут уж он ее просто испугал, и отдохнула она лишь несколько, самым обманчивым, впрочем, отдыхом, когда собственно начался роман. Женщина всегда женщина, будь хоть монахиня. Она улыбалась, качала головой и тут же очень краснела и потупляла глаза, тем приводя Степа­на Трофимовича в совершенное восхищение и вдохновение, так что он даже много и прилгнул. Варвара Петровна вышла у него прелестнейшею брюнеткой («восхищавшею Петербург и весьма многие столицы Европы»), а муж ее умер, «сраженный в Севастополе пулей», единственно лишь потому, что чувствовал себя недостойным любви ее и уступая сопернику, то есть всё тому же Степану Трофимовичу. «Не смущайтесь, моя тихая, моя христианка! — воскликнул он Софье Матвеевне, почти сам веря всему тому, что рассказывал. — Это было не­что высшее, нечто до того тонкое, что мы оба ни разу даже и не объяснились во всю нашу жизнь». Причиною такого положения вещей являлась в дальней­шем рассказе уже блондинка (если не Дарья Павловна, то я уж и не знаю, кого тут подразумевал Степан Трофимович). Эта блондинка была всем обязана брю­нетке и в качестве дальней родственницы выросла в ее доме. Брюнетка, заметив наконец любовь блондинки к Степану Трофимовичу, заключилась сама в себя. Блондинка, с своей стороны, заметив любовь брюнетки к Степану Трофимови­чу, тоже заключилась сама в себя. И все трое, изнемогая от взаимного великоду­шия, промолчали таким образом двадцать лет, заключившись сами в себя. «О, что это была за страсть, что это была за страсть! — восклицал он, всхлипывая в самом искреннем восторге. — Я видел полный расцвет красоты ее (брюнет­ки), видел „с нарывом в сердце" ежедневно, как она проходила мимо меня, как бы стыдясь красоты своей». (Раз он сказал: «стыдясь своей полноты».) На­конец он убежал, бросив весь этот горячечный двадцатилетний сон. — «Vingt ans!»¹ И вот теперь на большой дороге. Затем, в каком-то воспалительном со­стоянии мозга, принялся он объяснять Софье Матвеевне, что должна означать сегодняшняя «столь нечаянная и столь роковая встреча их на веки веков». Со­фья Матвеевна в ужасном смущении встала наконец с дивана; он даже сделал попытку опуститься пред нею на колени, так что она заплакала. Сумерки сгуща­лись; оба пробыли в запертой комнате уже несколько часов.

Нет, уж лучше вы меня отпустите в ту комнату-с, — лепетала она, — а то, пожалуй, ведь что люди подумают-с.

Она вырвалась наконец; он ее отпустил, дав ей слово сейчас же лечь спать. Прощаясь, пожаловался, что у него очень болит голова. Софья Матвеевна, еще как входила, оставила свой сак и вещи в первой комнате, намереваясь но­чевать с хозяевами; но ей не удалось отдохнуть.

В ночи со Степаном Трофимовичем приключился столь известный мне и всем друзьям его припадок холерины — обыкновенный исход всех нерв­ных напряжений и нравственных его потрясений. Бедная Софья Матвеевна не спала всю ночь. Так как ей, ухаживая за больным, приходилось довольно часто входить и выходить из избы через хозяйскую комнату, то спавшие тут проезжие и хозяйка ворчали и даже начали под конец браниться, когда она вздумала под утро поставить самовар. Степан Трофимович всё время припад­ка был в полузабытьи; иногда как бы мерещилось ему, что ставят самовар, что его чем-то поят (малиной), греют ему чем-то живот, грудь. Но он чувствовал почти каждую минуту, что она была тут подле него; что это она приходила и уходила, снимала его с кровати и опять укладывала на нее. Часам к трем попо­луночи ему стало легче; он привстал, спустил ноги с постели и, не думая ни о чем, свалился пред нею на пол. Это было уже не давешнее коленопреклоне­ние; он просто упал ей в ноги и целовал полы ее платья.

Полноте-с, я совсем не стою-с, — лепетала она, стараясь поднять его на кровать.

Спасительница моя, — благоговейно сложил он пред нею руки. — Vous etes noble comme une marquise![852] Я — я негодяй! О, я всю жизнь был бесчестен.

Успокойтесь, — упрашивала Софья Матвеевна.

Я вам давеча всё налгал, — для славы, для роскоши, из праздности, — всё, всё до последнего слова, о негодяй, негодяй!

Холерина перешла, таким образом, в другой припадок, истерического само­осуждения. Я уже упоминал об этих припадках, говоря о письмах его к Варваре Петровне. Он вспомнил вдруг о Lise, о вчерашней встрече утром: «Это было так ужасно и — тут, наверно, было несчастье, а я не спросил, не узнал! Я думал только о себе! О, что с нею, не знаете ли вы, что с нею?» — умолял он Софью Матвеевну.

Потом он клялся, что «не изменит»», что он к ней воротится (то есть к Варваре Петровне). «Мы будем подходить к ее крыльцу (то есть всё с Софьей Матвеевной) каждый день, когда она садится в карету для утренней прогулки, и будем тихонько смотреть. О, я хочу, чтоб она ударила меня в другую щеку; с наслаждением хочу! Я подставлю ей мою другую щеку comme dans votre livre![853]

Я теперь, теперь только понял, что значит подставить другую. „ланиту"[854]. Я никогда не понимал прежде!»

Для Софьи Матвеевны наступили два страшные дня ее жизни; она и те­перь припоминает о них с содроганием. Степан Трофимович заболел так серь­езно, что он не мог отправиться на пароходе, который на этот раз явился ак­куратно в два часа пополудни; она же не в силах была оставить его одного и тоже не поехала в Спасов. По ее рассказу, он очень даже обрадовался, что па­роход ушел.

Ну и славно, ну и прекрасно, — пробормотал он с постели, — а то я всё боялся, что мы уедем. Здесь так хорошо, здесь лучше всего. Вы меня не оста­вите? О, вы меня не оставили!

«Здесь», однако, было вовсе не так хорошо. Он ничего не хотел знать из ее затруднений; голова его была полна одними фантазиями. Свою же болезнь он считал чем-то мимолетным, пустяками, и не думал о ней вовсе, а думал только о том, как они пойдут и станут продавать «эти книжки». Он просил ее почи­тать ему Евангелие.

Я давно уже не читал. в оригинале. А то кто-нибудь спросит, и я оши­бусь; надо тоже все-таки приготовиться.

Она уселась подле него и развернула книжку.

Вы прекрасно читаете, — прервал он ее с первой же строки. — Я вижу, вижу, что я не ошибся! — прибавил он неясно, но восторженно. И вообще он был в беспрерывном восторженном состоянии. Она прочитала нагорную проповедь[855].

Assez, assez, mon enfant[856], довольно. Неужто вы думаете, что этого не довольно!

И он в бессилии закрыл глаза. Он был очень слаб, но еще не терял созна­ния. Софья Матвеевна поднялась было, полагая, что он хочет заснуть. Но он остановил:

Друг мой, я всю жизнь мою лгал. Даже когда говорил правду. Я нико­гда не говорил для истины, а только для себя, я это и прежде знал, но теперь только вижу. О, где те друзья, которых я оскорблял моею дружбой всю мою жизнь? И все, и все! Savez-vous[857], я, может, лгу и теперь; наверно лгу и теперь. Главное в том, что я сам себе верю, когда лгу. Всего труднее в жизни жить и не лгать. и. и собственной лжи не верить, да, да, вот это именно! Но подожди­те, это всё потом. Мы вместе, вместе! — прибавил он с энтузиазмом.

Степан Трофимович, — робко попросила Софья Матвеевна, — не по­слать ли в «губернию» за доктором?

Он ужасно был поражен.

Зачем? Est-ce que je suis si malade? Mais rien de serieux[858]. И зачем нам по­сторонние люди? Еще узнают и — что тогда будет? Нет, нет, никто из посто­ронних, мы вместе, вместе!

Знаете, — сказал он помолчав, — прочтите мне еще что-нибудь, так, на выбор, что-нибудь, куда глаз попадет.

Софья Матвеевна развернула и стала читать.

Где развернется, где развернется нечаянно, — повторил он.

«И Ангелу Лаодикийской церкви напиши.»

Это что? что? Это откуда?

Это из Апокалипсиса.

О, je m'en souviens, oui, l'Apocalypse. Lisez, lisez[859], я загадал по книге о на­шей будущности, я хочу знать, что вышло; читайте с Ангела, с Ангела.

«И Ангелу Лаодикийской церкви напиши: так говорит Аминь, свиде­тель верный и истинный, начало создания Божия. Знаю твои дела; ты ни хо­лоден, ни горяч; о, если б ты был холоден или горяч! Но поелику ты тепл, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст моих. Ибо ты говоришь: я богат, разбогател, и ни в чем не имею нужды, а не знаешь, что ты несчастен, и жалок, и нищ, и слеп, и наг»[860].

Это. и это в вашей книге! — воскликнул он, сверкая глазами и при­поднимаясь с изголовья. — Я никогда не знал этого великого места! Слыши­те: скорее холодного, холодного, чем теплого, чем только теплого. О, я докажу. Только не оставляйте, не оставляйте меня одного! Мы докажем, мы докажем!

Да не оставлю же я вас, Степан Трофимович, никогда не оставлю-с! — схватила она его руки и сжала в своих, поднося их к сердцу, со слезами на гла­зах смотря на него. («Жалко уж очень мне их стало в ту минуту», — переда­вала она.) Губы его задергались как бы судорожно.

Однако, Степан Трофимович, как же нам все-таки быть-с? Не дать ли знать кому из ваших знакомых али, может, родных?

Но тут уж он до того испугался, что она и не рада была, что еще раз помя­нула. Трепеща и дрожа умолял он не звать никого, не предпринимать ничего; брал с нее слово, уговаривал: «Никого, никого! Мы одни, только одни, nous partirons ensemble»[861].

Очень худо было и то, что хозяева тоже стали беспокоиться, ворчали и при­ставали к Софье Матвеевне. Она им уплатила и постаралась показать деньги; это смягчило на время; но хозяин потребовал «вид» Степана Трофимовича[862]. Больной с высокомерною улыбкой указал на свой маленький сак; в нем Софья Матвеевна отыскала его указ об отставке или что-то в этом роде, по которому он всю жизнь проживал. Хозяин не унялся и говорил, что «надо их куда ни на есть принять, потому у нас не больница, а помрет, так еще, пожалуй, что вый­дет; натерпимся». Софья Матвеевна заговорила было и с ним о докторе, но выходило, что если послать в «губернию», то до того могло дорого обойтись, что, уж конечно, надо было оставить о докторе всякую мысль. Она с тоской воротилась к своему больному. Степан Трофимович слабел всё более и более.

Теперь прочитайте мне еще одно место. о свиньях, — произнес он вдруг.

Чего-с? — испугалась ужасно Софья Матвеевна.

О свиньях. это тут же. ces cochons.[863] я помню, бесы вошли в свиней и все потонули. Прочтите мне это непременно; я вам после скажу, для чего. Я припомнить хочу буквально. Мне надо буквально.

Софья Матвеевна знала Евангелие хорошо и тотчас отыскала от Луки то самое место, которое я и выставил эпиграфом к моей хронике. Приведу его здесь опять[864]:

«Тут же на горе паслось большое стадо свиней, и бесы просили Его, что­бы позволил им войти в них. Он позволил им. Бесы, вышедши из человека, вошли в свиней; и бросилось стадо с крутизны в озеро и потонуло. Пастухи, увидя происшедшее, побежали и рассказали в городе и в селениях. И выш­ли видеть происшедшее и, пришедши к Иисусу, нашли человека, из которо­го вышли бесы, сидящего у ног Иисусовых, одетого и в здравом уме, и ужасну­лись. Видевшие же рассказали им, как исцелился бесновавшийся».

— Друг мой, — произнес Степан Трофимович в большом волнении, — savez-vous, это чудесное и. необыкновенное место было мне всю жизнь камнем преткновения.[865] dans ce livre.[866] так что я это место еще с детства упомнил. Те­перь же мне пришла одна мысль; une comparaison[867]. Мне ужасно много приходит теперь мыслей: видите, это точь-в-точь как наша Россия. Эти бесы, выходящие из больного и входящие в свиней, — это все язвы, все миазмы, вся нечистота, все бесы и все бесенята, накопившиеся в великом и милом нашем больном, в на­шей России, за века, за века! Oui, cette Russie, que j'aimais toujours[868]. Но великая мысль и великая воля осенят ее свыше, как и того безумного бесноватого, и вый­дут все эти бесы, вся нечистота, вся эта мерзость, загноившаяся на поверхно­сти. и сами будут проситься войти в свиней. Да и вошли уже, может быть! Это мы, мы и те, и Петруша. et les autres avec lui[869], и я, может быть, первый, во главе, и мы бросимся, безумные и взбесившиеся, со скалы в море и все потонем, и туда нам дорога, потому что нас только на это ведь и хватит. Но больной исцелится и «сядет у ног Иисусовых». и будут все глядеть с изумлением.[870] Милая, vous comprendrez apres[871], а теперь это очень волнует меня. Vous comprendrez apres. Nous comprendrons ensemble[872].

С ним сделался бред, и он наконец потерял сознание. Так продолжалось и весь следующий день. Софья Матвеевна сидела подле него и плакала, не спа­ла почти совсем уже третью ночь и избегала показываться на глаза хозяевам, которые, она предчувствовала, что-то уже начинали предпринимать. Избавле­ние последовало лишь на третий день. Наутро Степан Трофимович очнулся, узнал ее и протянул ей руку. Она перекрестилась с надеждою. Ему хотелось по­смотреть в окно: «Tiens, un lac[873], — проговорил он, — ах, Боже мой, я еще и не видал его.» В эту минуту у подъезда избы прогремел чей-то экипаж и в доме поднялась чрезвычайная суматоха.

III

То была сама Варвара Петровна, прибывшая в четырехместной карете, чет­верней, с двумя лакеями и с Дарьей Павловной. Чудо совершилось просто: уми­равший от любопытства Анисим, прибыв в город, зашел-таки на другой день в дом Варвары Петровны и разболтал прислуге, что встретил Степана Трофимо­вича одного в деревне, что видели его мужики на большой дороге одного, пеш­ком, а что отправился он в Спасов, на Устьево, уже вдвоем с Софьей Матвеев­ной. Так как Варвара Петровна, с своей стороны, уже страшно тревожилась и разыскивала, как могла, своего беглого друга, то об Анисиме ей тотчас же доло­жили. Выслушав его и, главное, о подробностях отъезда в Устьево вместе с ка­кою-то Софьей Матвеевной в одной бричке, она мигом собралась и по горяче­му следу прикатила сама в Устьево. О болезни его она еще не имела понятия.

Раздался суровый и повелительный ее голос; даже хозяева струсили. Она оста­новилась лишь осведомиться и расспросить, уверенная, что Степан Трофимович давно уже в Спасове; узнав же, что он тут и болен, в волнении вступила в избу.

— Ну, где тут он? А, это ты! — крикнула она, увидав Софью Матвеевну, как раз в ту самую минуту показавшуюся на пороге из второй комнаты. — Я по тво­ему бесстыжему лицу догадалась, что это ты. Прочь, негодяйка! Чтобы сейчас духа ее не было в доме! Выгнать ее, не то, мать моя, я тебя в острог навек упрячу. Стеречь ее пока в другом доме. Она уже в городе сидела раз в остроге, еще по­сидит. И прошу тебя, хозяин, не сметь никого впускать, пока я тут. Я генераль­ша Ставрогина и занимаю весь дом. А ты, голубушка, мне во всем дашь отчет.

Знакомые звуки потрясли Степана Трофимовича. Он затрепетал. Но она уже вступила за перегородку. Сверкая глазами, подтолкнула она ногой стул и, откинувшись на спинку, прокричала Даше:

Выйди пока вон, побудь у хозяев. Что за любопытство? Да двери-то по­крепче затвори за собой.

Несколько времени она молча и каким-то хищным взглядом всматрива­лась в испуганное его лицо.

Ну, как поживаете, Степан Трофимович? Каково погуляли? — вырва­лось вдруг у нее с яростною иронией.

Chere, — залепетал, не помня себя, Степан Трофимович, — я узнал рус­скую действительную жизнь. Et je precherai l'Evangile...[874]

О бесстыдный, неблагородный человек! — возопила она вдруг, сплес­нув руками. — Мало вам было осрамить меня, вы связались. О старый, бес­стыжий развратник!

Chere.

У него пресекся голос, и он ничего не мог вымолвить, а только смотрел, вытаращив глаза от ужаса.

Кто она такая?

C'est un ange. C'etait plus qu'un ange pour moi[875], она всю ночь. О, не кричите, не пугайте ее, chere, chere.

Варвара Петровна вдруг, гремя, вскочила со стула; раздался ее испуганный крик: «Воды, воды!» Он хоть и очнулся, но она всё еще дрожала от страху и, бледная, смотрела на исказившееся его лицо: тут только в первый раз догада­лась она о размерах его болезни.

Дарья, — зашептала она вдруг Дарье Павловне, — немедленно за док­тором, за Зальцфишем; пусть едет сейчас Егорыч; пусть наймет здесь лошадей, а из города возьмет другую карету. Чтобы к ночи быть тут.

Даша бросилась исполнять приказание. Степан Трофимович смотрел всё тем же вытаращенным, испуганным взглядом; побелевшие губы его дрожали.

Подожди, Степан Трофимович, подожди, голубчик! — уговаривала она его как ребенка, — ну подожди же, подожди, вот Дарья воротится и. Ах, Боже мой, хозяйка, хозяйка, да приди хоть ты, матушка!

В нетерпении она побежала сама к хозяйке.

Сейчас, сию минуту эту опять назад. Воротить ее, воротить!

К счастию, Софья Матвеевна не успела еще выбраться из дому и только выходила из ворот с своим мешком и узелком. Ее вернули. Она так была испу­гана, что даже ноги и руки ее тряслись. Варвара Петровна схватила ее за руку, как коршун цыпленка, и стремительно потащила к Степану Трофимовичу.

Ну, вот она вам. Не съела же я ее. Вы думали, что я ее так и съела.

Степан Трофимович схватил Варвару Петровну за руку, поднес ее к своим

глазам и залился слезами, навзрыд, болезненно, припадочно.

Ну успокойся, успокойся, ну голубчик мой, ну батюшка! Ах, Боже мой, да ус-по-кой-тесь же! — крикнула она неистово. — О мучитель, мучитель, веч­ный мучитель мой!

Милая, — пролепетал наконец Степан Трофимович, обращаясь к Со­фье Матвеевне, — побудьте, милая, там, я что-то хочу здесь сказать.

Софья Матвеевна тотчас же поспешила выйти.

Cherie, cherie.[876] — задыхался он.

Подождите говорить, Степан Трофимович, подождите немного, пока отдохнете. Вот вода. Да по-дож-ди-те же!

Она села опять на стул. Степан Трофимович крепко держал ее за руку. Долго она не позволяла ему говорить. Он поднес руку ее к губам и стал цело­вать. Она стиснула зубы, смотря куда-то в угол.

Je vous aimais![877] — вырвалось у него наконец. Никогда не слыхала она от него такого слова, так выговоренного.

Гм, — промычала она в ответ.

Je vous aimais toute ma vie. vingt ans![878]

Она всё молчала — минуты две, три.

А как к Даше готовился, духами опрыскался. — проговорила она вдруг страшным шепотом. Степан Трофимович так и обомлел.

Новый галстук надел.

Опять молчание минуты на две.

Сигарку помните?

Друг мой, — прошамкал было он в ужасе.

Сигарку, вечером, у окна. месяц светил. после беседки. в Сквореш- никах? Помнишь ли, помнишь ли, — вскочила она с места, схватив за оба угла его подушку и потрясая ее вместе с его головой. — Помнишь ли, пустой, пу­стой, бесславный, малодушный, вечно, вечно пустой человек! — шипела она своим яростным шепотом, удерживаясь от крику. Наконец бросила его и упа­ла на стул, закрыв руками лицо. — Довольно! — отрезала она, выпрямив­шись. — Двадцать лет прошло, не воротишь; дура и я.

Je vous aimais, — сложил он опять руки.

Да что ты мне всё aimais да aimais! Довольно! — вскочила она опять. — И если вы теперь сейчас не заснете, то я. Вам нужен покой; спать, сейчас спать, закройте глаза. Ах, Боже мой, он, может быть, завтракать хочет! Что вы едите? Что он ест? Ах, Боже мой, где та? Где она?

Началась было суматоха. Но Степан Трофимович слабым голосом пролепе­тал, что он действительно бы заснул une heure¹, а там — un bouillon, un the. enfin, il est si heureux². Он лег и действительно как будто заснул (вероятно, притворил­ся). Варвара Петровна подождала и на цыпочках вышла из-за перегородки.

Она уселась в хозяйской комнате, хозяев выгнала и приказала Даше приве­сти к себе ту. Начался серьезный допрос.

Расскажи теперь, матушка, все подробности; садись подле, так. Ну?

Я Степана Трофимовича встретила.

Стой, молчи. Предупреждаю тебя, что если ты что соврешь или утаишь, то я из-под земли тебя выкопаю. Ну?

Я со Степаном Трофимовичем. как только я пришла в Хатово-с. — почти задыхалась Софья Матвеевна.

Стой, молчи, подожди; чего забарабанила? Во-первых, сама ты что за птица?

Та рассказала ей кое-как, впрочем в самых коротких словах, о себе, начи­ная с Севастополя. Варвара Петровна выслушала молча, выпрямившись на стуле, строго и упорно смотря прямо в глаза рассказчице.

Чего ты такая запуганная? Чего ты в землю смотришь? Я люблю таких, которые смотрят прямо и со мною спорят. Продолжай.

Она досказала о встрече, о книжках, о том, как Степан Трофимович пот­чевал бабу водкой.

Так, так, не забывай ни малейшей подробности, — ободрила Варвара Петровна. Наконец о том, как поехали и как Степан Трофимович всё говорил, «уже совсем больные-с», а здесь всю жизнь, с самого первоначалу, несколько даже часов рассказывали.

Расскажи про жизнь.

Софья Матвеевна вдруг запнулась и совсем стала в тупик.

Ничего я тут не умею сказать-с, — промолвила она чуть не плача, — да и не поняла я почти ничего-с.

Часок (фр.).

Бульону, чаю... наконец, он так счастлив (фр.).

Врешь, — не могла совсем ничего не понять.

Про одну черноволосую знатную даму долго рассказывали-с, — покрас­нела ужасно Софья Матвеевна, заметив, впрочем, белокурые волосы Варвары Петровны и совершенное несходство ее с «брюнеткой».

Черноволосую? Что же именно? Ну говори!

О том, как эта знатная дама уж очень были в них влюблены-с, во всю жизнь, двадцать целых лет; но всё не смели открыться и стыдились пред ними, потому что уж очень были полны-с.

Дурак! — задумчиво, но решительно отрезала Варвара Петровна.

Софья Матвеевна совсем уже плакала.

Ничего я тут не умею хорошо рассказать, потому сама в большом страхе за них была и понять не могла, так как они такие умные люди.

Об уме его не такой вороне, как ты, судить. Руку предлагал?

Рассказчица затрепетала.

Влюбился в тебя? Говори! Предлагал тебе руку? — прикрикнула Варва­ра Петровна.

Почти что так оно было-с, — всплакнула она. — Только я всё это за ни­что приняла, по их болезни, — прибавила она твердо, подымая глаза.

Как тебя зовут: имя-отчество?

Софья Матвеевна-с.

Ну так знай ты, Софья Матвеевна, что это самый дрянной, самый пу­стой человечишко. Господи, Господи! За негодяйку меня почитаешь?

Та выпучила глаза.

За негодяйку, за тиранку? Его жизнь сгубившую?

Как же это можно-с, когда вы сами плачете-с?

У Варвары Петровны действительно стояли слезы в глазах.

Ну садись, садись, не пугайся. Посмотри мне еще раз в глаза, прямо; чего закраснелась? Даша, поди сюда, смотри на нее: как ты думаешь, у ней сердце чистое?..

И к удивлению, а может, еще к большему страху Софьи Матвеевны, она вдруг потрепала ее по щеке.

Жаль только, что дура. Не по летам дура. Хорошо, милая, я тобою зай­мусь. Вижу, что всё это вздор. Живи пока подле, квартиру тебе наймут, а от меня тебе стол и всё. пока спрошу.

Софья Матвеевна заикнулась было в испуге, что ей надо спешить.

Некуда тебе спешить. Книги твои все покупаю, а ты сиди здесь. Мол­чи, без отговорок. Ведь если б я не приехала, ты бы всё равно его не оставила?

Ни за что бы их я не оставила-с, — тихо и твердо промолвила Софья Матвеевна, утирая глаза.

Доктора Зальцфиша привезли уже поздно ночью. Это был весьма по­чтенный старичок и довольно опытный практик, недавно потерявший у нас, вследствие какой-то амбициозной ссоры с своим начальством, свое служеб­ное место. Варвара Петровна в тот же миг изо всех сил начала ему «протежи­ровать». Он осмотрел больного внимательно, расспросил и осторожно объ­явил Варваре Петровне, что состояние «страждущего» весьма сомнительно, вследствие происшедшего осложнения болезни, и что надо ожидать «всего даже худшего». Варвара Петровна, в двадцать лет отвыкшая даже от мысли о чем-нибудь серьезном и решительном во всем, что исходило лично от Степа­на Трофимовича, была глубоко потрясена, даже побледнела:

Неужто никакой надежды?

Возможно ли, чтобы не было отнюдь и совершенно никакой надежды, но.

Она не ложилась спать всю ночь и едва дождалась утра. Лишь только боль­ной открыл глаза и пришел в память (он всё пока был в памяти, хотя с каждым часом ослабевал), приступила к нему с самым решительным видом:

Степан Трофимович, надо всё предвидеть. Я послала за священником. Вы обязаны исполнить долг.

Зная его убеждения, она чрезвычайно боялась отказа. Он посмотрел с удивлением.

Вздор, вздор! — возопила она, думая, что он уже отказывается. — Те­перь не до шалостей. Довольно дурачились.

Но. разве я так уже болен?

Он задумчиво согласился. И вообще я с большим удивлением узнал потом от Варвары Петровны, что нисколько не испугался смерти. Может быть, про­сто не поверил и продолжал считать свою болезнь пустяками.

Он исповедовался и причастился весьма охотно. Все, и Софья Матвеев­на, и даже слуги, пришли поздравить его с приобщением Святых Таин. Все до единого сдержанно плакали, смотря на его осунувшееся и изнеможенное лицо и побелевшие, вздрагивавшие губы.

Oui, mes amis[879], и я удивляюсь только, что вы так. хлопочете. Завтра я, вероятно, встану, и мы. отправимся. Toute cette ceremonie.[880] которой я, ра­зумеется, отдаю всё должное. была.

Прошу вас, батюшка, непременно остаться с больным, — быстро оста­новила Варвара Петровна разоблачившегося уже священника. — Как только обнесут чай, прошу вас немедленно заговорить про божественное, чтобы под­держать в нем веру.

Священник заговорил; все сидели или стояли около постели больного.

В наше греховное время, — плавно начал священник, с чашкой чая в ру­ках, — вера во Всевышнего есть единственное прибежище рода человеческого во всех скорбях и испытаниях жизни, равно как в уповании вечного блаженст­ва, обетованного праведникам.

Степан Трофимович как будто весь оживился; тонкая усмешка скользнула на губах его.

Mon pere, je vous remercie, et vous etes bien bon, mais...[881]

Совсем не mais, вовсе не mais! — воскликнула Варвара Петровна, сры­ваясь со стула. — Батюшка, — обратилась она к священнику, — это, это такой человек, это такой человек. его через час опять переисповедать надо будет! Вот какой это человек!

Степан Трофимович сдержанно улыбнулся.

Друзья мои, — проговорил он, — Бог уже потому мне необходим, что это единственное существо, которое можно вечно любить.

В самом ли деле он уверовал, или величественная церемония совершенно­го таинства потрясла его и возбудила художественную восприимчивость его натуры, но он твердо и, говорят, с большим чувством произнес несколько слов прямо вразрез многому из его прежних убеждений.

Мое бессмертие уже потому необходимо, что Бог не захочет сделать неправды и погасить совсем огонь раз возгоревшейся к Нему любви в моем сердце. И что дороже любви? Любовь выше бытия, любовь венец бытия, и как же возможно, чтобы бытие было ей неподклонно? Если я полюбил Его и обра­довался любви моей — возможно ли, чтоб Он погасил и меня и радость мою и обратил нас в нуль? Если есть Бог, то и я бессмертен! Voila ma profession de foi[882].

Бог есть, Степан Трофимович, уверяю вас, что есть, — умоляла Варвара Петровна, — отрекитесь, бросьте все ваши глупости хоть раз в жизни! (Она, кажется, не совсем поняла его profession de foi.)

Друг мой, — одушевлялся он более и более, хотя голос его часто преры­вался, — друг мой, когда я понял. эту подставленную ланиту, я. я тут же и еще кой-что понял. J'ai menti toute ma vie[883], всю, всю жизнь! я бы хотел. впро­чем, завтра. Завтра мы все отправимся.

Варвара Петровна заплакала. Он искал кого-то глазами.

Вот она, она здесь! — схватила она и подвела к нему за руку Софью Мат­веевну. Он умиленно улыбнулся.

О, я бы очень желал опять жить! — воскликнул он с чрезвычайным при­ливом энергии. — Каждая минута, каждое мгновение жизни должны быть блаженством человеку. должны, непременно должны! Это обязанность са­мого человека так устроить; это его закон — скрытый, но существующий не­пременно. О, я бы желал видеть Петрушу. и их всех. и Шатова!

Замечу, что о Шатове еще ничего не знали ни Дарья Павловна, ни Варвара Петровна, ни даже Зальцфиш, последним прибывший из города.

Степан Трофимович волновался более и более, болезненно, не по силам.

Одна уже всегдашняя мысль о том, что существует нечто безмерно спра­ведливейшее и счастливейшее, чем я, уже наполняет и меня всего безмерным умилением и — славой, — о, кто бы я ни был, что бы ни сделал! Человеку го­раздо необходимее собственного счастья знать и каждое мгновение веровать в то, что есть где-то уже совершенное и спокойное счастье, для всех и для всего. Весь закон бытия человеческого лишь в том, чтобы человек всегда мог прекло­ниться пред безмерно великим. Если лишить людей безмерно великого, то не станут они жить и умрут в отчаянии. Безмерное и бесконечное так же необхо­димо человеку, как и та малая планета, на которой он обитает. Друзья мои, все, все: да здравствует Великая Мысль! Вечная, безмерная Мысль! Всякому человеку, кто бы он ни был, необходимо преклониться пред тем, что есть Ве­ликая Мысль. Даже самому глупому человеку необходимо хотя бы нечто вели­кое. Петруша. О, как я хочу увидеть их всех опять! Они не знают, не знают, что и в них заключена всё та же вечная Великая Мысль!

Доктор Зальцфиш не был при церемонии. Войдя внезапно, он пришел в ужас и разогнал собрание, настаивая, чтобы больного не волновали.

Степан Трофимович скончался три дня спустя, но уже в совершенном бес­памятстве. Он как-то тихо угас, точно догоревшая свеча. Варвара Петровна, совершив на месте отпевание, перевезла тело своего бедного друга в Скво- решники. Могила его в церковной ограде и уже покрыта мраморною плитой. Надпись и решетка оставлены до весны.

Всё отсутствие Варвары Петровны из города продолжалось дней восемь. Вместе с нею, рядом в ее карете, прибыла и Софья Матвеевна, кажется наве­ки у нее поселившаяся. Замечу, что едва лишь Степан Трофимович потерял сознание (в то же утро), как Варвара Петровна немедленно опять устранила Софью Матвеевну, совсем вон из избы, и ухаживала за больным сама, одна до конца; а только лишь он испустил дух, немедленно позвала ее. Никаких возра­жений ее, ужасно испуганной предложением (вернее приказанием) поселить­ся навеки в Скворешниках, она не хотела слушать.

Всё вздор! я сама буду с тобой ходить продавать Евангелие. Нет у меня теперь никого на свете!

У вас, однако, есть сын, — заметил было Зальцфиш.

Нет у меня сына! — отрезала Варвара Петровна и — словно напророчила.

Глава восьмая

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Все совершившиеся бесчинства и преступления обнаружились с чрез­вычайною быстротой, гораздо быстрее, чем предполагал Петр Степанович. Началось с того, что несчастная Марья Игнатьевна в ночь убийства мужа проснулась пред рассветом, хватилась его и пришла в неописанное волне­ние, не видя его подле себя. С ней ночевала нанятая тогда Ариной Прохо­ровной прислужница. Та никак не могла ее успокоить и, чуть лишь стало све­тать, побежала за самой Ариной Прохоровной, уверив больную, что та знает, где ее муж и когда он воротится. Между тем и Арина Прохоровна находилась тоже в некоторой заботе: она уже узнала от своего мужа о ночном подвиге в Скворешниках. Он воротился домой часу уже в одиннадцатом ночи, в ужас­ном состоянии и виде; ломая руки, бросился ничком на кровать и всё повто­рял, сотрясаясь от конвульсивных рыданий: «Это не то, не то; это совсем не то!» Разумеется, кончил тем, что признался приступившей к нему Арине Прохоровне во всем — впрочем, только ей одной во всем доме. Та остави­ла его в постели, строго внушив, что «если хочет хныкать, то ревел бы в по­душку, чтоб не слыхали, и что дурак он будет, если завтра покажет какой-ни­будь вид». Она таки призадумалась и тотчас же начала прибираться на вся­кий случай: лишние бумаги, книги, даже, может быть, прокламации, успела припрятать или истребить дотла. За всем тем рассудила, что собственно ей, ее сестре, тетке, студентке, а может быть, и вислоухому братцу бояться очень- то нечего[884]. Когда к утру прибежала за ней сиделка, она пошла к Марье Игна­тьевне не задумавшись. Ей, впрочем, ужасно хотелось поскорее проведать, верно ли то, что вчера испуганным и безумным шепотом, похожим на бред, сообщил ей супруг о расчетах Петра Степановича, в видах общей пользы, на Кириллова.

Но пришла она к Марье Игнатьевне уже поздно: отправив служанку и оставшись одна, та не вытерпела, встала с постели и, накинув на себя что по­пало под руку из одежи, кажется очень что-то легкое и к сезону не подходя­щее, отправилась сама во флигель к Кириллову, соображая, что, может быть, он ей вернее всех сообщит о муже. Можно представить, как подействовало на родильницу то, что она там увидела. Замечательно, что она не прочла пред­смертной записки Кириллова, лежавшей на столе, на виду, конечно в испуге проглядев ее вовсе. Она вбежала в свою светелку, схватила младенца и пош­ла с ним из дома по улице. Утро было сырое, стоял туман. Прохожих в такой глухой улице не встретилось. Она всё бежала, задыхаясь, по холодной и топ­кой грязи и наконец начала стучаться в дома; в одном доме не отперли, в дру­гом долго не отпирали; она бросила в нетерпении и начала стучаться в третий дом. Это был дом нашего купца Титова. Здесь она наделала большой сумато­хи, вопила и бессвязно уверяла, что «ее мужа убили». Шатова и отчасти его историю у Титовых несколько знали; поражены были ужасом, что она, по ее словам всего только сутки родивши, бегает в такой одеже и в такой холод по улицам, с едва прикрытым младенцем в руках. Подумали было сначала, что только в бреду, тем более что никак не могли выяснить, кто убит: Кириллов или ее муж? Она, смекнув, что ей не верят, бросилась было бежать дальше, но ее остановили силой, и, говорят, она страшно кричала и билась. Отправились в дом Филиппова, и через два часа самоубийство Кириллова и его предсмерт­ная записка стали известны всему городу. Полиция приступила к родильни­це, бывшей еще в памяти; тут-то и оказалось, что она записки Кириллова не читала, а почему именно заключила, что и муж ее убит, — от нее не могли до­биться. Она только кричала, что «коли тот убит, так и муж убит; они вместе были!» К полудню она впала в беспамятство, из которого уж и не выходила, и скончалась дня через три. Простуженный ребенок помер еще раньше ее. Ари­на Прохоровна, не найдя на месте Марьи Игнатьевны и младенца и смекнув, что худо, хотела было бежать домой, но остановилась у ворот и послала сидел­ку «спросить во флигеле, у господина, не у них ли Марья Игнатьевна и не зна­ет ли он чего о ней?» Посланница воротилась, неистово крича на всю улицу. Убедив ее не кричать и никому не объявлять знаменитым аргументом: «засу­дят», она улизнула со двора.

Само собою, что ее в то же утро обеспокоили, как бывшую повитуху ро­дильницы; но немногого добились: она очень дельно и хладнокровно расска­зала всё, что сама видела и слышала у Шатова, но о случившейся истории ото­звалась, что ничего в ней не знает и не понимает.

Можно себе представить, какая по городу поднялась суматоха. Новая «история», опять убийство! Но тут уже было другое: становилось ясно, что есть, действительно есть тайное общество убийц, поджигателей-революцио­неров, бунтовщиков. Ужасная смерть Лизы, убийство жены Ставрогина, сам Ставрогин, поджог, бал для гувернанток, распущенность вокруг Юлии Ми­хайловны. Даже в исчезновении Степана Трофимовича хотели непременно видеть загадку. Очень, очень шептались про Николая Всеволодовича. К концу дня узнали и об отсутствии Петра Степановича и, странно, о нем менее всего говорили. Но более всего в тот день говорили «о сенаторе». У дома Филип­пова почти всё утро стояла толпа. Действительно, начальство было введено в заблуждение запиской Кириллова. Поверили и в убийство Кирилловым Ша- това и в самоубийство «убийцы». Впрочем, начальство хоть и потерялось, но не совсем. Слово «парк», например, столь неопределенно помещенное в за­писке Кириллова, не сбило никого с толку, как рассчитывал Петр Степанович. Полиция тотчас же кинулась в Скворешники, и не по тому одному, что там был парк, которого нигде у нас в другом месте не было, а и по некоторому даже инстинкту, так как все ужасы последних дней или прямо, или отчасти связа­ны были со Скворешниками. Так по крайней мере я догадываюсь. (Замечу, что Варвара Петровна, рано утром и не зная ни о чем, выехала для поимки Степа­на Трофимовича.) Тело отыскали в пруде в тот же день к вечеру, по некоторым следам; на самом месте убийства найден был картуз Шатова, с чрезвычайным легкомыслием позабытый убийцами. Наглядное и медицинское исследование трупа и некоторые догадки с первого шагу возбудили подозрение, что Кирил­лов не мог не иметь товарищей. Выяснилось существование шатово-кирил- ловского тайного общества, связанного с прокламациями. Кто же были эти товарищи? О наших ни об одном в тот день и мысли еще не было. Узнали, что Кириллов жил затворником и до того уединенно, что с ним вместе, как объяв­лялось в записке, мог квартировать столько дней Федька, которого везде так искали. Главное, томило всех то, что из всей представлявшейся путаницы ни­чего нельзя было извлечь общего и связующего. Трудно представить, до каких заключений и до какого безначалия мысли дошло бы наконец наше перепу­ганное до паники общество, если бы вдруг не объяснилось всё разом, на дру­гой же день, благодаря Лямшину.

Он не вынес. С ним случилось то, что даже и Петр Степанович под конец стал предчувствовать. Порученный Толкаченке, а потом Эркелю, он весь сле­дующий день пролежал в постели, по-видимому смирно, отвернувшись к сте­не и не говоря ни слова, почти не отвечая, если с ним заговаривали. Он ни­чего, таким образом, не узнал во весь день из происходившего в городе. Но Толкаченке, отлично узнавшему происшедшее, вздумалось к вечеру бросить возложенную на него Петром Степановичем роль при Лямшине и отлучить­ся из города в уезд, то есть попросту убежать: подлинно, что потеряли рас­судок, как напророчил о них о всех Эркель. Замечу кстати, что и Липутин в тот же день исчез из города, еще прежде полудня. Но с этим как-то так прои­зошло, что об исчезновении его узналось начальством лишь только на другой день к вечеру, когда прямо приступили с расспросами к перепуганному его от­сутствием, но молчавшему от страха его семейству. Но продолжаю о Лямши- не. Лишь только он остался один (Эркель, надеясь на Толкаченку, еще прежде ушел к себе), как тотчас же выбежал из дому и, разумеется, очень скоро узнал о положении дел. Не заходя даже домой, он бросился тоже бежать куда глаза глядят. Но ночь была так темна, а предприятие до того страшное и многотруд­ное, что, пройдя две-три улицы, он воротился домой и заперся на всю ночь. Кажется, к утру он сделал попытку к самоубийству; но у него не вышло. Про­сидел он, однако, взаперти почти до полудня и — вдруг побежал к начальству. Говорят, он ползал на коленях, рыдал и визжал, целовал пол, крича, что недос­тоин целовать даже сапогов стоявших пред ним сановников. Его успокоили и даже обласкали. Допрос тянулся, говорят, часа три. Он объявил всё, всё, рас­сказал всю подноготную, всё, что знал, все подробности; забегал вперед, спе­шил признаниями, передавал даже ненужное и без спросу. Оказалось, что он знал довольно и довольно хорошо поставил на вид дело: трагедия с Шатовым и Кирилловым, пожар, смерть Лебядкиных и пр. поступили на план второ­степенный. На первый план выступали Петр Степанович, тайное общество, организация, сеть. На вопрос: для чего было сделано столько убийств, скан­далов и мерзостей? — он с горячею торопливостью ответил, что «для систе­матического потрясения основ, для систематического разложения общества и всех начал; для того, чтобы всех обескуражить и изо всего сделать кашу и рас­шатавшееся таким образом общество, болезненное и раскисшее, циническое и неверующее, но с бесконечною жаждой какой-нибудь руководящей мысли и самосохранения, — вдруг взять в свои руки, подняв знамя бунта и опираясь на целую сеть пятерок, тем временем действовавших, вербовавших и изыски­вавших практически все приемы и все слабые места, за которые можно ухва­титься». Заключил он, что здесь, в нашем городе, устроена была Петром Сте­пановичем лишь первая проба такого систематического беспорядка, так ска­зать программа дальнейших действий, и даже для всех пятерок, — и что это уже собственно его (Лямшина) мысль, его догадка и «чтобы непременно по­помнили и чтобы всё это поставили на вид, до какой степени он откровенно и благонравно разъясняет дело и, стало быть, очень может пригодиться даже и впредь для услуг начальства». На положительный вопрос: много ли пяте­рок? — отвечал, что бесконечное множество, что вся Россия покрыта сетью, и хотя не представил доказательств, но, думаю, отвечал совершенно искрен­но. Представил только печатную программу общества, заграничной печати, и проект развития системы дальнейших действий, написанный хотя и начер­но, но собственною рукой Петра Степановича. Оказалось, что о «потрясении основ» Лямшин буквально цитовал по этой бумажке[885], не забыв даже точек и запятых, хотя и уверял, что это его только собственное соображение. Про Юлию Михайловну он удивительно смешно и даже без спросу, а забегая впе­ред, выразился, что «она невинна и что ее только одурачили». Но замечатель­но, что Николая Ставрогина он совершенно выгородил из всякого участия в тайном обществе, из всякого соглашения с Петром Степановичем. (О завет­ных и весьма смешных надеждах Петра Степановича на Ставрогина Лямшин не имел никакого понятия.) Смерть Лебядкиных, по словам его, была устрое­на лишь одним Петром Степановичем, без всякого участия Николая Всеволо­довича, с хитрою целью втянуть того в преступление и, стало быть, в зависи­мость от Петра Степановича; но вместо благодарности, на которую несомнен­но и легкомысленно рассчитывал, Петр Степанович возбудил лишь полное негодование и даже отчаяние в «благородном» Николае Всеволодовиче. За­кончил он о Ставрогине, тоже спеша и без спросу, видимо нарочным наме­ком, что тот чуть ли не чрезвычайно важная птица, но что в этом какой-то сек­рет; что проживал он у нас, так сказать, incognito, что он с поручениями и что очень возможно, что и опять пожалует к нам из Петербурга (Лямшин уверен был, что Ставрогин в Петербурге), но только уже совершенно в другом виде и в другой обстановке и в свите таких лиц, о которых, может быть, скоро и у нас услышат, и что всё это он слышал от Петра Степановича, «тайного врага Ни­колая Всеволодовича».

Сделаю нотабене. Два месяца спустя Лямшин сознался, что выгораживал тогда Ставрогина нарочно, надеясь на протекцию Ставрогина и на то, что тот в Петербурге выхлопочет ему облегчение двумя степенями, а в ссылку снабдит деньгами и рекомендательными письмами. Из этого признания видно, что он имел действительно чрезмерно преувеличенное понятие о Николае Ставрогине.

В тот же день, разумеется, арестовали и Виргинского, а сгоряча и весь дом. (Арина Прохоровна, ее сестра, тетка и даже студентка теперь давно уже на воле; говорят даже, что и Шигалев будто бы непременно будет выпущен в са­мом скором времени, так как ни под одну категорию обвиняемых не подхо­дит; впрочем, это всё еще только разговор.) Виргинский сразу и во всем пови­нился: он лежал больной и был в жару, когда его арестовали. Говорят, он по­чти обрадовался: «С сердца свалилось», — проговорил он будто бы. Слышно про него, что он дает теперь показания откровенно, но с некоторым даже дос­тоинством и не отступает ни от одной из «светлых надежд» своих, прокли­ная в то же время политический путь (в противоположность социальному), на который был увлечен так нечаянно и легкомысленно «вихрем сошедших­ся обстоятельств». Поведение его при совершении убийства разъясняется в смягчающем для него смысле, кажется и он тоже может рассчитывать на неко­торое смягчение своей участи. Так по крайней мере у нас утверждают.

Но вряд ли возможно будет облегчить судьбу Эркеля. Этот с самого аре­ста своего всё молчит или по возможности извращает правду. Ни одного слова раскаяния до сих пор от него не добились. А между тем он даже в самых стро­гих судьях возбудил к себе некоторую симпатию — своею молодостью, своею беззащитностью, явным свидетельством, что он только фанатическая жертва политического обольстителя; а более всего обнаружившимся поведением его с матерью, которой он отсылал чуть не половину своего незначительного жа­лованья. Мать его теперь у нас; это слабая и больная женщина, старушка не по летам; она плачет и буквально валяется в ногах, выпрашивая за сына. Что-то будет, но Эркеля у нас многие жалеют.

Липутина арестовали уже в Петербурге, где он прожил целых две недели. С ним случилось почти невероятное дело, которое даже трудно и объяснить. Го­ворят, он имел и паспорт на чужое имя, и полную возможность успеть улизнуть за границу, и весьма значительные деньги с собой, а между тем остался в Петер­бурге и никуда не поехал. Некоторое время он разыскивал Ставрогина и Пет­ра Степановича и вдруг запил и стал развратничать безо всякой меры, как чело­век, совершенно потерявший всякий здравый смысл и понятие о своем поло­жении. Его и арестовали в Петербурге где-то в доме терпимости и нетрезвого. Носится слух, что теперь он вовсе не теряет духа, в показаниях своих лжет и го­товится к предстоящему суду с некоторою торжественностью и надеждою (?). Он намерен даже поговорить на суде. Толкаченко, арестованный где-то в уе­зде, дней десять спустя после своего бегства, ведет себя несравненно учтивее, не лжет, не виляет, говорит всё, что знает, себя не оправдывает, винится со всею скромностию, но тоже наклонен покраснобайничать; много и с охотою гово­рит, а когда дело дойдет до знания народа и революционных (?) его элементов, то даже позирует и жаждет эффекта. Он тоже, слышно, намерен поговорить на суде. Вообще он и Липутин не очень испуганы, и это даже странно.

Повторяю, дело это еще не кончено. Теперь, три месяца спустя, общество наше отдохнуло, оправилось, отгулялось, имеет собственное мнение и до того, что даже самого Петра Степановича иные считают чуть не за гения, по край­ней мере «с гениальными способностями». «Организация-с!» — говорят в клубе, подымая палец кверху. Впрочем, всё это очень невинно, да и немногие говорят-то. Другие, напротив, не отрицают в нем остроты способностей, но при совершенном незнании действительности, при страшной отвлеченности, при уродливом и тупом развитии в одну сторону, с чрезвычайным происходя­щим от того легкомыслием. Относительно нравственных его сторон все согла­шаются; тут уж никто не спорит.

Право, не знаю, о ком бы еще упомянуть, чтобы не забыть кого. Маврикий Николаевич куда-то совсем уехал. Старуха Дроздова впала в детство. Впрочем, остается рассказать еще одну очень мрачную историю. Ограничусь лишь фактами.

Варвара Петровна по приезде остановилась в городском своем доме. Ра­зом хлынули на нее все накопившиеся известия и потрясли ее ужасно. Она за­творилась у себя одна. Был вечер; все устали и рано легли спать.

Поутру горничная передала Дарье Павловне, с таинственным видом, письмо. Это письмо, по ее словам, пришло еще вчера, но поздно, когда все уже почивали, так что она не посмела разбудить. Пришло не по почте, а в Скво- решники через неизвестного человека к Алексею Егорычу. А Алексей Егорыч тотчас сам и доставил, вчера вечером, ей в руки, и тотчас же опять уехал в Скворешники.

Дарья Павловна с биением сердца долго смотрела на письмо и не смела рас­печатать. Она знала от кого: писал Николай Ставрогин. Она прочла надпись на конверте: «Алексею Егорычу с передачею Дарье Павловне, секретно».

Вот это письмо, слово в слово, без исправления малейшей ошибки в сло­ге русского барича, не совсем доучившегося русской грамоте, несмотря на всю европейскую свою образованность:

«Милая Дарья Павловна,

Вы когда-то захотели ко мне „в сиделки" и взяли обещание прислать за вами, когда будет надо. Я еду через два дня и не ворочусь. Хотите со мной?

Прошлого года я, как Герцен, записался в граждане кантона Ури[886], и этого никто не знает. Там я уже купил маленький дом. У меня еще есть двенадцать тысяч рублей; мы поедем и будем там жить вечно. Я не хочу никогда никуда выезжать.

Место очень скучно, ущелье; горы теснят зрение и мысль[887]. Очень мрачное. Я потому, что продавался маленький дом. Если вам не понравится, я продам и куплю другой в другом месте.

Я нездоров, но от галюсинаций надеюсь избавиться с тамошним воздухом. Это физически; а нравственно вы всё знаете; только всё ли?

Я вам рассказал многое из моей жизни. Но не всё. Даже вам не всё! Кста­ти, подтверждаю, что совестью я виноват в смерти жены. Я с вами не виделся после того, а потому подтверждаю. Виноват и пред Лизаветой Николаевной; но тут вы знаете; тут вы всё почти предсказали.

Лучше не приезжайте. То, что я зову вас к себе, есть ужасная низость. Да и зачем вам хоронить со мной вашу жизнь? Мне вы милы, и мне, в тоске, было хорошо подле вас: при вас при одной я мог вслух говорить о себе. Из этого ничего не следует. Вы определили сами „в сиделки" — это ваше выражение; к чему столько жертвовать? Вникните тоже, что я вас не жалею, коли зову, и не уважаю, коли жду. А между тем и зову и жду. Во всяком случае, в вашем ответе нуждаюсь, потому что надо ехать очень скоро. В таком случае уеду один.

Я ничего от Ури не надеюсь; я просто еду. Я не выбирал нарочно угрюмого места. В России я ничем не связан — в ней мне всё так же чужое, как и везде. Правда, я в ней более, чем в другом месте, не любил жить; но даже и в ней ни­чего не мог возненавидеть!

Я пробовал везде мою силу. Вы мне советовали это, „чтоб узнать себя". На пробах для себя и для показу, как и прежде во всю мою жизнь, она оказыва­лась беспредельною. На ваших глазах я снес пощечину от вашего брата; я при­знался в браке публично. Но к чему приложить эту силу — вот чего никогда не видел, не вижу и теперь, несмотря на ваши ободрения в Швейцарии, кото­рым поверил. Я всё так же, как и всегда прежде, могу пожелать сделать доброе дело и ощущаю от того удовольствие; рядом желаю и злого и тоже чувствую удовольствие. Но и то и другое чувство по-прежнему всегда слишком мелко, а очень никогда не бывает. Мои желания слишком несильны; руководить не мо­гут. На бревне можно переплыть реку, а на щепке нет. Это чтобы не подумали вы, что я еду в Ури с какими-нибудь надеждами.

Я по-прежнему никого не виню. Я пробовал большой разврат и истощил в нем силы; но я не люблю и не хотел разврата. Вы за мной в последнее время следили. Знаете ли, что я смотрел даже на отрицающих наших со злобой, от за­висти к их надеждам? Но вы напрасно боялись: я не мог быть тут товарищем, ибо не разделял ничего. А для смеху, со злобы, тоже не мог, и не потому, чтобы боялся смешного, — я смешного не могу испугаться, — а потому, что все-таки имею привычки порядочного человека и мне мерзило. Но если б имел к ним злобы и зависти больше, то, может, и пошел бы с ними. Судите, до какой сте­пени мне было легко и сколько я метался!

Друг милый, создание нежное и великодушное, которое я угадал! Может быть, вы мечтаете дать мне столько любви и излить на меня столько прекрас­ного из прекрасной души вашей, что надеетесь тем самым поставить предо мной наконец и цель? Нет, лучше вам быть осторожнее: любовь моя будет так же мелка, как и я сам, а вы несчастны. Ваш брат говорил мне, что тот, кто теря­ет связи с своею землей, тот теряет и богов своих, то есть все свои цели. Обо всем можно спорить бесконечно, но из меня вылилось одно отрицание, без всякого великодушия и безо всякой силы. Даже отрицания не вылилось. Всё всегда мелко и вяло. Великодушный Кириллов не вынес идеи и — застрелил­ся; но ведь я вижу, что он был великодушен потому, что не в здравом рассудке. Я никогда не могу потерять рассудок и никогда не могу поверить идее в той степени, как он. Я даже заняться идеей в той степени не могу. Никогда, нико­гда я не могу застрелиться!

Я знаю, что мне надо бы убить себя, смести себя с земли как подлое насеко­мое; но я боюсь самоубийства, ибо боюсь показать великодушие. Я знаю, что это будет еще обман, — последний обман в бесконечном ряду обманов. Что же пользы себя обмануть, чтобы только сыграть в великодушие? Негодования и стыда во мне никогда быть не может; стало быть, и отчаяния.

Простите, что так много пишу. Я опомнился, и это нечаянно. Этак ста страниц мало и десяти строк довольно. Довольно и десяти строк призыва „в сиделки".

Я, с тех пор как выехал, живу на шестой станции у смотрителя. С ним я со­шелся во время кутежа пять лет назад в Петербурге. Что там я живу, никто не знает. Напишите на его имя. Прилагаю адрес.

Николай Ставрогин».

Дарья Павловна тотчас же пошла и показала письмо Варваре Петровне. Та прочитала и попросила Дашу выйти, чтоб еще одной прочитать; но что-то очень скоро опять позвала ее.

Поедешь? — спросила она почти робко.

Поеду, — ответила Даша.

Собирайся! Едем вместе!

Даша посмотрела вопросительно.

А что мне теперь здесь делать? Не всё ли равно? Я тоже в Ури запишусь и проживу в ущелье. Не беспокойся, не помешаю.

Начали быстро собираться, чтобы поспеть к полуденному поезду. Но не прошло получаса, как явился из Скворешников Алексей Егорыч. Он доложил, что Николай Всеволодович «вдруг» приехали поутру, с ранним поездом, и находятся в Скворешниках, но «в таком виде, что на вопросы не отвечают, прошли по всем комнатам и заперлись на своей половине.».

Я помимо их приказания заключил приехать и доложить, — прибавил Алексей Егорыч с очень внушительным видом.

Варвара Петровна пронзительно поглядела на него и не стала расспраши­вать. Мигом подали карету. Поехала с Дашей. Пока ехали, часто, говорят, кре­стилась.

На «своей половине» все двери были отперты, и нигде Николая Всеволо­довича не оказалось.

Уж не в мезонине ли-с? — осторожно произнес Фомушка.

Замечательно, что следом за Варварой Петровной на «свою половину»

вошло несколько слуг; а остальные слуги все ждали в зале. Никогда бы они не посмели прежде позволить себе такого нарушения этикета. Варвара Петров­на видела и молчала.

Взобрались и в мезонин. Там было три комнаты; но ни в одной никого не нашли.

Да уж не туда ли пошли-с? — указал кто-то на дверь в светелку. В самом деле, всегда затворенная дверца в светелку была теперь отперта и стояла на­стежь. Подыматься приходилось чуть не под крышу по деревянной, длинной, очень узенькой и ужасно крутой лестнице. Там была тоже какая-то комнатка.

Я не пойду туда. С какой стати он полезет туда? — ужасно побледнела Варвара Петровна, озираясь на слуг. Те смотрели на нее и молчали. Даша дро­жала.

Варвара Петровна бросилась по лесенке; Даша за нею; но едва вошла в све­телку, закричала и упала без чувств.

Гражданин кантона Ури висел тут же за дверцей. На столике лежал клочок бумаги со словами карандашом: «Никого не винить, я сам». Тут же на сто­лике лежал и молоток, кусок мыла и большой гвоздь, очевидно припасенный про запас. Крепкий шелковый снурок, очевидно заранее припасенный и вы­бранный, на котором повесился Николай Всеволодович, был жирно намылен. Всё означало преднамеренность и сознание до последней минуты.

Наши медики по вскрытии трупа совершенно и настойчиво отвергли по­мешательство.

Варвара Петровна бросилась по лесенке; Даша за нею..

ПРИЛОЖЕНИЕ

Глава девятая[888]

УТИХОНА I

Николай Всеволодович в эту ночь не спал и всю просидел на диване, часто устремляя неподвижный взор в одну точку в углу у комода. Всю ночь у него го­рела лампа. Часов в семь поутру заснул сидя, и когда Алексей Егорович, по обы­чаю раз навсегда заведенному, вошел к нему ровно в половину десятого с утрен­нею чашкою кофею и появлением своим разбудил его, то, открыв глаза, он, каза­лось, неприятно был удивлен, что мог так долго проспать и что так уже поздно. Наскоро выпил он кофе, наскоро оделся и торопливо вышел из дому. На осто­рожный спрос Алексея Егоровича: «Не будет ли каких приказаний?» — ниче­го не ответил. По улице шел смотря в землю, в глубокой задумчивости и, лишь мгновениями, подымая голову, вдруг выказывал иногда какое-то неопределен­ное, но сильное беспокойство. На одном перекрестке, еще недалеко от дому, ему пересекла дорогу толпа проходивших мужиков, человек в пятьдесят или бо­лее; они шли чинно, почти молча, в нарочном порядке. У лавочки, возле ко­торой с минуту пришлось ему подождать, кто-то сказал, что это «шпигулин- ские рабочие». Он едва обратил на них внимание. Наконец около половины одиннадцатого дошел он к вратам нашего Спасо-Ефимьевского Богородского монастыря, на краю города у реки. Тут только он вдруг как бы что-то вспом­нил, остановился, наскоро и тревожно пощупал что-то в своем боковом кар­мане и — усмехнулся. Войдя в ограду, он спросил у первого попавшегося ему служки: как пройти к проживавшему в монастыре на спокое архиерею Тихону? Служка принялся кланяться и тотчас же повел его. У крылечка, в конце длинно­го двухэтажного монастырского корпуса, властно и проворно отбил его у служ­ки повстречавшийся с ними толстый и седой монах и повел его длинным узким коридором, тоже всё кланяясь (хотя по толстоте своей не мог наклоняться низ­ко, а только дергал часто и отрывисто головой) и всё приглашая пожаловать, хотя Ставрогин и без того шел за ним. Монах всё предлагал какие-то вопросы и говорил об отце архимандрите; не получая же ответов, становился всё почти­тельнее. Ставрогин заметил, что его здесь знают, хотя, сколько помнилось ему, он здесь бывал только в детстве. Когда дошли до двери в самом конце коридо­ра, монах отворил ее как бы властною рукой, фамильярно осведомился у под­скочившего келейника, можно ль войти, и, даже не выждав ответа, отмахнул со­всем дверь и, наклонившись, пропустил мимо себя «дорогого» посетителя; по­лучив же благодарность, быстро скрылся, точно бежал. Николай Всеволодович вступил в небольшую комнату, и почти в ту же минуту в дверях соседней ком­наты показался высокий и сухощавый человек, лет пятидесяти пяти, в простом домашнем подряснике и на вид как будто несколько больной, с неопределенною улыбкой и с странным, как бы застенчивым взглядом. Это и был тот самый Ти­хон, о котором Николай Всеволодович в первый раз услыхал от Шатова и о ко­тором он, с тех пор, успел собрать кое-какие сведения.

Сведения были разнообразны и противуположны, но имели и нечто об­щее, именно то, что любившие и не любившие Тихона (а таковые были), все о нем как-то умалчивали — не любившие, вероятно, от пренебрежения, а при­верженцы, и даже горячие, от какой-то скромности, что-то как будто хотели утаить о нем, какую-то его слабость, может быть юродство. Николай Всеволо­дович узнал, что он уже лет шесть как проживает в монастыре и что приходят к нему и из самого простого народа, и из знатнейших особ; что даже в отдален­ном Петербурге есть у него горячие почитатели и преимущественно почита­тельницы. Зато услышал от одного осанистого нашего «клубного» старичка, и старичка богомольного, что «этот Тихон чуть ли не сумасшедший, по край­ней мере совершенно бездарное существо и, без сомнения, выпивает». При­бавлю от себя, забегая вперед, что последнее решительный вздор, а есть одна только закоренелая ревматическая болезнь в ногах и по временам какие-то нервные судороги. Узнал тоже Николай Всеволодович, что проживавший на спокое архиерей, по слабости ли характера или «по непростительной и не­свойственной его сану рассеянности», не сумел внушить к себе, в самом мо­настыре, особливого уважения. Говорили, что отец архимандрит, человек су­ровый и строгий относительно своих настоятельских обязанностей и, сверх того, известный ученостию, даже питал к нему некоторое будто бы враждеб­ное чувство и осуждал его (не в глаза, а косвенно) в небрежном житии и чуть ли не в ереси. Монастырская же братия тоже как будто относилась к больно­му святителю не то чтоб очень небрежно, а, так сказать, фамильярно. Две ком­наты, составлявшие келью Тихона, были убраны тоже как-то странно. Рядом с дубоватою старинною мебелью с протертой кожей стояли три-четыре изящ­ные вещицы; богатейшее покойное кресло, большой письменный стол пре­восходной отделки, изящный резной шкаф для книг, столики, этажерки — всё дареное. Был дорогой бухарский ковер, а рядом с ним и циновки. Были гравюры «светского» содержания и из времен мифологических, а тут же, в углу, большой киот с сиявшими золотом и серебром иконами, из которых одна древнейших времен, с мощами. Библиотека тоже, говорили, была составлена слишком уж многоразлично и противуположно: рядом с сочинениями вели­ких святителей и подвижников христианства находились сочинения театраль­ные, «а может быть еще и хуже».

После первых приветствий, произнесенных почему-то с явною обоюдною неловкостию, поспешно и даже неразборчиво, Тихон провел гостя в свой ка­бинет и усадил на диване, перед столом, а сам поместился подле в плетеных креслах. Николай Всеволодович всё еще был в большой рассеянности, от ка­кого-то внутреннего, подавлявшего его волнения. Похоже было на то, что он решился на что-то чрезвычайное и неоспоримое и в то же время почти для него невозможное. Он с минуту осматривался в кабинете, видимо не замечая рассматриваемого; он думал и, конечно, не знал о чем. Его разбудила тишина, и ему вдруг показалось, что Тихон как будто стыдливо потупляет глаза и даже с какой-то ненужной, смешной улыбкой. Это мгновенно возбудило в нем от­вращение; он хотел встать и уйти, тем более что Тихон, по мнению его, был ре­шительно пьян. Но тот вдруг поднял глаза и посмотрел на него таким твердым и полным мысли взглядом, а вместе с тем с таким неожиданным и загадочным выражением, что он чуть не вздрогнул: ему с чего-то показалось, что Тихон уже знает, зачем он пришел, уже предуведомлен (хотя в целом мире никто не мог знать этой причины) и если не заговаривает первый сам, то щадя его, пу­гаясь его унижения.

Вы меня знаете? — спросил он вдруг отрывисто, — рекомендовался я вам или нет, когда вошел? Я так рассеян...

Вы не рекомендовались, но я имел удовольствие видеть вас однажды, еще года четыре назад, здесь в монастыре... случайно.

Тихон говорил очень неспешно и ровно, голосом мягким, ясно и отчетли­во выговаривая слова.

Я не был в здешнем монастыре четыре года назад, — даже как-то грубо возразил Николай Всеволодович, — я был здесь только маленьким, когда вас еще тут совсем не было.

Может быть, забыли? — осторожно и не настаивая заметил Тихон.

Нет, не забыл; и смешно, если б я не помнил, — как-то не в меру настаи­вал Ставрогин, — вы, может быть, обо мне только слышали и составили ка­кое-нибудь понятие, а потому и сбились, что видели.

Тихон смолчал. Тут Николай Всеволодович заметил, что по лицу его прохо­дит иногда нервное содрогание, признак давнишнего нервного расслабления.

Я вижу только, что вы сегодня нездоровы, — сказал он, — и, кажется, лучше, если б я ушел.

Он даже привстал было с места.

Да, я чувствую сегодня и вчера сильные боли в ногах и ночью мало спал...

Тихон остановился. Гость его снова и внезапно впал опять в свою давешнюю

неопределенную задумчивость. Молчание продолжалось долго, минуты две.

Вы наблюдали за мной? — спросил он вдруг тревожно и подозрительно.

Я на вас смотрел и припоминал черты лица вашей родительницы. При несходстве внешнем много сходства внутреннего, духовного.

Никакого сходства, особенно духовного. Даже со-вер-шен-но никако­го! — затревожился опять, без нужды и не в меру настаивая, сам не зная поче­му, Николай Всеволодович. — Это вы говорите так... из сострадания к моему положению и вздор, —брякнул он вдруг. — Ба! разве мать моя у вас бывает?

Бывает.

Не знал. Никогда не слыхал от нее. Часто?

Почти ежемесячно; и чаще.

Никогда, никогда не слыхал. Не слыхал. А вы, конечно, слышали от нее, что я помешанный? — прибавил он вдруг.

Нет, не то чтобы как о помешанном. Впрочем, и об этой идее слышал, но от других.

Вы, стало быть, очень памятливы, коли могли о таких пустяках припом­нить. А о пощечине слышали?

Слышал нечто.

То есть всё. Ужасно много у вас времени лишнего. И об дуэли?

И о дуэли.

Вы много очень здесь слышали. Вот где газет не надо. Шатов предупре­ждал вас обо мне?

Нет. Я, впрочем, знаю господина Шатова, но давно уже не видал его.

Гм. Что это у вас там за карта? Ба, карта последней войны. Вам-то это за­чем?

Справлялся по ландкарте с текстом[889]. Интереснейшее описание.

Покажите; да, это недурное изложение. Странное, однако же, для вас чтение.

Он придвинул к себе книгу и мельком взглянул на нее. Это было одно объ­емистое и талантливое изложение обстоятельств последней войны, не столь­ко, впрочем, в военном, сколько в чисто литературном отношении. Повертев книгу, он вдруг нетерпеливо отбросил ее.

Я решительно не знаю, зачем я пришел сюда? — брезгливо произнес он, смотря прямо в глаза Тихона, будто ожидая от него же ответа.

Вы тоже как бы нездоровы?

Да, нездоров.

И вдруг он, впрочем в самых кратких и отрывистых словах, так что иное трудно было и понять, рассказал, что он подвержен, особенно по ночам, неко­торого рода галюсинациям, что он видит иногда или чувствует подле себя ка­кое-то злобное существо, насмешливое и «разумное», «в разных лицах и в разных характерах, но оно одно и то же, а я всегда злюсь...».

Дики и сбивчивы были эти открытия и действительно как бы шли от по­мешанного. Но при этом Николай Всеволодович говорил с такою странною откровенностью, невиданною в нем никогда, с таким простодушием, совер­шенно ему несвойственным, что, казалось, в нем вдруг и нечаянно исчез преж­ний человек совершенно. Он нисколько не постыдился обнаружить тот страх, с которым говорил о своем привидении. Но всё это было мгновенно и так же вдруг исчезло, как и явилось.

Всё это вздор, — быстро и с неловкой досадой проговорил он, спохва­тившись. — Я схожу к доктору.

Несомненно сходите, — подтвердил Тихон.

Вы так говорите утвердительно... Вы видали таких, как я, с такими ви­дениями?

Видывал, но очень редко. Запомнил лишь одного такого же в моей жиз­ни, из военных офицеров, после потери им своей супруги, незаменимой для него подруги жизни. О другом лишь слышал. Оба были излечены за грани­цей... И давно вы сему подвержены?

Около году, но всё это вздор. Я схожу к доктору. И всё это вздор, вздор ужасный. Это я сам в разных видах, и больше ничего. Так как я прибавил сей­час эту... фразу, то вы, наверно, думаете, что я всё еще сомневаюсь и не уверен, что это я, а не в самом деле бес?

Тихон посмотрел вопросительно.

И... вы видите его действительно? — спросил он, то есть устраняя вся­кое сомнение в том, что это несомненно фальшивая и болезненная галюсина- ция, — видите ли вы в самом деле какой-нибудь образ?

Странно, что вы об этом настаиваете, тогда как я уже сказал вам, что вижу, — стал опять раздражаться с каждым словом Ставрогин, — разумеется вижу, вижу так, как вас... а иногда вижу и не уверен, что вижу, хоть и вижу... а иногда не уверен, что я вижу, и не знаю, что правда: я или он... вздор всё это. А вы разве никак не можете предположить, что это в самом деле бес! — при­бавил он, засмеявшись и слишком резко переходя в насмешливый тон, — ведь это было бы сообразнее с вашей профессией?

Вероятнее, что болезнь, хотя...

Хотя что?

Беси существуют несомненно, но понимание о них может быть весьма различное.

Вы оттого опять опустили сейчас глаза, — подхватил Ставрогин с раз­дражительной насмешкой, — что вам стало стыдно за меня, что я в беса верую, а под видом того, что не верую, хитро задаю вам вопрос: есть ли он или нет в самом деле?

Тихон неопределенно улыбнулся.

И знаете, вам вовсе нейдет опускать глаза: неестественно, смешно и манерно, а чтоб удовлетворить вас за грубость, я вам серьезно и нагло ска­жу: я верую в беса, верую канонически, в личного, не в аллегорию, и мне ни­чего не нужно ни от кого выпытывать, вот вам и всё. Вы должны быть ужас­но рады...

Он нервно, неестественно засмеялся. Тихон с любопытством смотрел на него мягким и как бы несколько робким взглядом.

В Бога веруете? — брякнул вдруг Ставрогин.

Верую.

Ведь сказано: если веруешь и прикажешь горе сдвинуться, то она сдви­нется[890]... впрочем, вздор. Однако я всё-таки хочу полюбопытствовать: сдвине­те вы гору или нет?

Бог повелит, и сдвину, — тихо и сдержанно произнес Тихон, начиная опять опускать глаза.

Ну, это всё равно, что сам Бог сдвинет. Нет, вы, вы, в награду за веру в Бога?

Может быть, и не сдвину.

«Может быть»? Это недурно. Почему же сомневаетесь?

Не совершенно верую.

Как? вы не совершенно? не вполне?

Да... может быть, и не в совершенстве.

Ну! По крайней мере всё-таки веруете, что хоть с Божиею-то помощию сдвинете, и это ведь не мало. Это всё-таки побольше, чем tres pen[891] одного тоже архиепископа, правда под саблей[892]. Вы, конечно, и христианин?

Креста твоего, Господи, да не постыжуся[893], — почти прошептал Ти­хон, каким-то страстным шепотом и склоняя еще более голову. Уголки губ его вдруг задвигались нервно и быстро.

А можно ль веровать в беса, не веруя совсем в Бога? — засмеялся Став- рогин.

О, очень можно, сплошь и рядом, — поднял глаза Тихон и тоже улыб­нулся.

И уверен, что такую веру вы находите всё-таки почтеннее, чем полное безверие... О, поп! — захохотал Ставрогин.

Тихон опять улыбнулся ему.

Напротив, полный атеизм почтеннее светского равнодушия, — приба­вил он весело и простодушно.

Ого, вот вы как.

Совершенный атеист стоит на предпоследней верхней ступени до со­вершеннейшей веры (там перешагнет ли ее, нет ли), а равнодушный никакой веры не имеет, кроме дурного страха.

Однако вы... вы читали Апокалипсис?

Читал.

Помните ли вы: «Ангелу Лаодикийской церкви напиши.»?

Помню. Прелестные слова.

Прелестные? Странное выражение для архиерея, и вообще вы чудак... где у вас книга? — как-то странно заторопился и затревожился Ставрогин, ища глазами на столе книгу, — мне хочется вам прочесть... русский перевод есть?[894]

Я знаю, знаю место, я помню очень, — проговорил Тихон.

Помните наизусть? Прочтите!..

Он быстро опустил глаза, упер обе ладони в колени и нетерпеливо приго­товился слушать. Тихон прочел, припоминая слово в слово:

«И Ангелу Лаодикийской церкви напиши: сие глаголет Аминь, свидетель верный и истинный, начало создания Божия: знаю твои дела; ни холоден, ни горяч; о если б ты был холоден, или горяч! Но поелику ты тепл, а не горяч и не холоден, то изблюю тебя из уст Моих. Ибо ты говоришь: я богат, разбога­тел, и ни в чем не имею нужды; а не знаешь, что ты жалок, и беден, и нищ, и слеп, и наг[895]... »

Довольно, — оборвал Ставрогин, — это для середки, это для равно­душных, так ли? Знаете, я вас очень люблю.

И я вас, — отозвался вполголоса Тихон.

Ставрогин замолк и вдруг впал опять в давешнюю задумчивость. Это происходило точно припадками, уже в третий раз. Да и Тихону сказал он «люблю» тоже чуть не в припадке, по крайней мере неожиданно для себя са­мого. Прошло более минуты.

Не сердись, — прошептал Тихон, чуть-чуть дотронувшись пальцем до его локтя и как бы сам робея. Тот вздрогнул и гневно нахмурил брови.

Почему вы узнали, что я рассердился? — быстро произнес он. Тихон хотел было что-то сказать, но он вдруг перебил его в необъяснимой тревоге:

Почему вы именно предположили, что я непременно должен был разо­злиться? Да, я был зол, вы правы, и именно за то, что вам сказал «люблю». Вы правы, но вы грубый циник, вы унизительно думаете о природе человеческой. Злобы могло и не быть, будь только другой человек, а не я... Впрочем, дело не о человеке, а обо мне. Всё-таки вы чудак и юродивый...

Он раздражался всё больше и больше и, странно, не стеснялся в словах:

Слушайте, я не люблю шпионов и психологов, по крайней мере таких, которые в мою душу лезут. Я никого не зову в мою душу, я ни в ком не нужда­юсь, я умею сам обойтись. Вы думаете, я вас боюсь? — возвысил он голос и с вызовом приподнял лицо, — вы совершенно убеждены, что я пришел вам от­крыть одну «страшную» тайну, и ждете ее со всем келейным любопытством, к которому вы способны? Ну, так знайте, что я вам ничего не открою, никакой тайны, потому что в вас совсем не нуждаюсь.

Тихон твердо посмотрел на него:

Вас поразило, что агнец любит лучше холодного, чем только лишь те­плого, — сказал он, — вы не хотите быть только теплым. Предчувствую, что вас борет намерение чрезвычайное, может быть ужасное. Если так, то умоляю, не мучьте себя и скажите всё, с чем пришли.

А вы наверно знали, что я с чем-то пришел?

Я... угадал по лицу, — прошептал Тихон, опуская глаза.

Николай Всеволодович был несколько бледен, руки его немного дрожали. Несколько секунд он неподвижно и молча смотрел на Тихона, как бы решаясь окончательно. Наконец вынул из бокового кармана своего сертука какие-то печатные листики и положил на стол.

Вот листки, назначенные к распространению, — проговорил он не­сколько обрывающимся голосом. — Если прочтет хоть один человек, то знай­те, что я уже их не скрою, а прочтут и все. Так решено. Я в вас совсем не нужда­юсь, потому что я всё решил. Но прочтите... Когда будете читать, ничего не го­ворите, а как прочтете — скажите всё...

Читать ли? — нерешительно спросил Тихон.

Читайте; я давно спокоен.

Нет, без очков не разберу, печать тонкая, заграничная.

Вот очки, — подал ему со стола Ставрогин и отклонился на спинку ди­вана. Тихон углубился в чтение.

II

Печать была действительно заграничная — три отпечатанных и сброшю­рованных листочка обыкновенной почтовой бумаги малого формата. Должно быть, отпечатано было секретно в какой-нибудь заграничной русской типо­графии, и листочки с первого взгляда очень походили на прокламацию. В за­головке стояло: «От Ставрогина».

Вношу в мою летопись этот документ буквально. Надо полагать, что он уже многим теперь известен. Я позволил себе лишь исправить орфографиче­ские ошибки, довольно многочисленные и даже несколько меня удивившие, так как автор всё-таки был человеком образованным и даже начитанным (ко­нечно, судя относительно). В слоге же изменений не сделал никаких, несмотря на неправильности и даже неясности. Во всяком случае явно, что автор прежде всего не литератор.

«От Ставрогина.

Я, Николай Ставрогин, отставной офицер, в 186- году жил в Петербурге, предаваясь разврату, в котором не находил удовольствия. У меня было тогда в продолжение некоторого времени три квартиры. В одной из проживал я сам в номерах со столом и прислугою, где находилась тогда и Марья Лебядкина, ныне законная жена моя. Другие же обе квартиры мои я нанял тогда помесяч­но для интриги: в одной принимал одну любившую меня даму, а в другой ее горничную и некоторое время был очень занят намерением свести их обеих так, чтобы барыня и девка у меня встретились при моих приятелях и при муже. Зная оба характера, ожидал себе от этой глупой шутки большого удовольствия.

Приготовляя исподволь эту встречу, я должен был чаще посещать одну из сих двух квартир в большом доме в Гороховой, так как сюда приходила та гор­ничная. Тут у меня была одна лишь комната, в четвертом этаже, нанятая от мещан из русских. Сами они помещались рядом в другой, теснее, и до того, что дверь разделявшая всегда стояла отворенною, чего я и хотел. Муж у кого- то был в конторе и уходил с утра до ночи. Жена, баба лет сорока, что-то раз- резывала и сшивала из старого в новое и тоже нередко уходила из дому отно­сить, что нашила. Я оставался один с их дочерью, думаю лет четырнадцати, со­всем ребенком на вид. Ее звали Матрешей. Мать ее любила, но часто била и по их привычке ужасно кричала на нее по-бабьи. Эта девочка мне прислуживала и убирала у меня за ширмами. Объявляю, что я забыл нумер дома. Теперь, по справке, знаю, что старый дом сломан, перепродан и на месте двух или трех прежних домов стоит один новый, очень большой. Забыл тоже имя моих ме­щан (а может быть, и тогда не знал). Помню, что мещанку звали Степани- дой, кажется, Михайловной. Его не помню. Чьих они, откуда и куда теперь де­лись — совсем не знаю. Полагаю, что если очень начать их искать и делать воз­можные справки в петербургской полиции, то найти следы можно. Квартира была на дворе, в углу. Всё произошло в июне. Дом был светло-голубого цвета.

Однажды у меня со стола пропал перочинный ножик, который мне во­все был не нужен и валялся так. Я сказал хозяйке, никак не думая о том, что она высечет дочь. Но та только что кричала на ребенка (я жил просто, и они со мной не церемонились) за пропажу какой-то тряпки, подозревая, что та ее стащила, и даже отодрала за волосы. Когда же эта самая тряпка нашлась под скатертью, девочка не захотела сказать ни слова в попрек и смотрела молча. Я это заметил и тут же в первый раз хорошо заметил лицо ребенка, а до тех пор оно лишь мелькало. Она была белобрысая и весноватая, лицо обыкновенное, но очень много детского и тихого, чрезвычайно тихого. Матери не понрави­лось, что дочь не попрекнула за битье даром, и она замахнулась на нее кулаком, но не ударила; тут как раз подоспел мой ножик. В самом деле, кроме нас тро­их, никого не было, а ко мне за ширмы входила только девочка. Баба остерве­нилась, потому что в первый раз прибила несправедливо, бросилась к венику, нарвала из него прутьев и высекла ребенка до рубцов, на моих глазах. Матре- ша от розог не кричала, но как-то странно всхлипывала при каждом ударе. И потом очень всхлипывала, целый час.

Но прежде того было вот что: в ту самую минуту, когда хозяйка бросилась к венику, чтобы надергать розог, я нашел ножик на моей кровати, куда он как- нибудь упал со стола. Мне тотчас пришло в голову не объявлять, для того чтоб ее высекли. Решился я мгновенно; в такие минуты у меня всегда прерывается дыхание. Но я намерен рассказать всё в более твердых словах, чтоб уж ничего более не оставалось скрытого.

Всякое чрезвычайно позорное, без меры унизительное, подлое и, главное, смешное положение, в каковых мне случалось бывать в моей жизни, всегда воз­буждало во мне, рядом с безмерным гневом, неимоверное наслаждение. Точно так же и в минуты преступлений и в минуты опасности жизни. Если б я что-ни­будь крал, то я бы чувствовал, при совершении кражи, упоение от сознания глу­бины моей подлости. Не подлость я любил (тут рассудок мой бывал совершенно цел), но упоение мне нравилось от мучительного сознания низости. Равно вся­кий раз, когда я, стоя на барьере, выжидал выстрела противника, то ощущал то же самое позорное и неистовое ощущение, а однажды чрезвычайно сильно. Со­знаюсь, что часто я сам искал его, потому что оно для меня сильнее всех в этом роде[896]. Когда я получал пощечины (а я получил их две в мою жизнь), то и тут это было, несмотря на ужасный гнев. Но если сдержать при этом гнев, то наслажде­ние превысит всё, что можно вообразить. Никогда я не говорил о том никому, даже намеком, и скрывал как стыд и позор. Но когда меня раз больно били в ка­баке в Петербурге и таскали за волосы, я не чувствовал этого ощущения, а толь­ко неимоверный гнев, не быв пьян, и лишь дрался. Но если бы схватил меня за волосы и нагнул за границей тот француз виконт, который ударил меня по щеке и которому я отстрелил за это нижнюю челюсть, то я бы почувствовал упоение и, может быть, не чувствовал бы и гнева. Так мне тогда показалось.

Всё это для того, чтобы всякий знал, что никогда это чувство не покоряло меня всего совершенно, а всегда оставалось сознание, самое полное (да на со­знании-то всё и основывалось!). И хотя овладевало мною до безрассудства, но никогда до забвения себя. Доходя во мне до совершенного огня, я в то же вре­мя мог совсем одолеть его, даже остановить в верхней точке; только сам нико­гда не хотел останавливать. Я убежден, что мог бы прожить целую жизнь как монах, несмотря на звериное сладострастие, которым одарен и которое все­гда вызывал. Предаваясь до шестнадцати лет, с необыкновенною неумеренно­стью, пороку, в котором исповедовался Жан-Жак Руссо[897], я прекратил в ту же минуту, как положил захотеть, на семнадцатом году. Я всегда господин себе, когда захочу. Итак, пусть известно, что я ни средой, ни болезнями безответст­венности в преступлениях моих искать не хочу.

Когда кончилась экзекуция, я положил ножик в жилетный карман и, выйдя, выбросил на улицу, далеко от дому, так, чтобы никто никогда не узнал. Потом я выждал два дня. Девочка, поплакав, стала еще молчаливее; на меня же, я убежден, не имела злобного чувства. Впрочем, наверно, был некоторый стыд за то, что ее наказали в таком виде при мне; она не кричала, а только всхлипывала под ударами, конечно потому, что тут стоял я и всё видел. Но и в стыде этом она, как ребенок, винила наверно одну себя. До сих пор она, может быть, только боялась меня, но не лично, а как постояльца, человека чужого, и, кажется, была очень робка.

Вот тогда-то в эти два дня я и задал себе раз вопрос, могу ли я бросить и уйти от замышленного намерения, и я тотчас почувствовал, что могу, могу во всякое время и сию минуту. Я около того времени хотел убить себя от болез­ни равнодушия; впрочем не знаю отчего. В эти же два-три дня (так как непре­менно надо было выждать, чтобы девочка всё забыла) я, вероятно чтоб отвлечь себя от беспрерывной мечты или только на смех, сделал в номерах кражу. Это была единственная кража в моей жизни.

В этих номерах гнездилось много людей. Между прочим, и жил один чи­новник, с семейством, в двух меблированных комнатках; лет сорока, не совсем глупый и имевший приличный вид, но бедный. Я с ним не сходился, и компа­нии, которая там окружала меня, он боялся. Он только что получил жалова­ние, тридцать пять рублей. Главное, натолкнуло меня, что мне в самом деле в ту минуту нужны были деньги (хотя я через четыре дня и получил с почты), так что я крал как будто из нужды, а не из шутки. Сделано было нагло и яв­ственно: я просто вошел в его номер, когда жена, дети и он обедали в дру­гой каморке. Тут на стуле у самой двери лежал сложенный вицмундир. У меня вдруг блеснула эта мысль еще в коридоре. Я запустил руку в карман и вытащил портмоне. Но чиновник услышал шорох и выглянул из каморки. Он, кажется, даже видел, по крайней мере что-нибудь, но так как не всё, то, конечно, и не поверил глазам. Я сказал, что, проходя коридором, зашел взглянуть, который час на его стенных. «Стоят-с», — отвечал он, я и вышел.

Тогда я много пил, и в номерах у меня была целая ватага, в том числе и Ле- бядкин. Портмоне я выбросил с мелкими деньгами, а бумажки оставил. Было тридцать два рубля, три красных и две желтых[898]. Я тотчас же разменял красную и послал за шампанским; потом еще послал красную, а затем и третью. Часа через четыре, и уже вечером, чиновник выждал меня в коридоре.

Вы, Николай Всеволодович, когда давеча заходили, не сронили ли неча­янно со стула вицмундир... у двери лежал?

Нет, не помню. А у вас лежал вицмундир?

Да, лежал-с.

На полу?

Сначала на стуле, а потом на полу.

Что ж, вы его подняли?

Поднял.

Ну, так чего же вам еще?

Да коли так, так и ничего-с...

Он договорить не посмел, да и в номерах не посмел никому сказать, — до того бывают робки эти люди. Впрочем, в номерах все меня боялись ужасно и почитали. Я потом любил с ним встречаться глазами, раза два в коридоре. Скоро наскучило.

Как только кончились три дня, я воротился в Гороховую. Мать куда-то собиралась с узлом; мещанина, разумеется, не было. Остались я и Матреша. Окна были отперты. В доме всё жили мастеровые, и целый день изо всех эта­жей слышался стук молотков или песни. Мы пробыли уже с час. Матреша си­дела в своей каморке, на скамеечке, ко мне спиной, и что-то копалась с игол­кой. Наконец вдруг тихо запела, очень тихо; это с ней иногда бывало. Я вынул часы и посмотрел, который час, было два. У меня начинало биться сердце. Но тут я вдруг опять спросил себя: могу ли оставить? и тотчас же ответил себе, что могу. Я встал и начал к ней подкрадываться. У них на окнах стояло много герани, и солнце ужасно ярко светило. Я тихо сел подле на полу. Она вздрог­нула и сначала неимоверно испугалась и вскочила. Я взял ее руку и тихо по­целовал, принагнул ее опять на скамейку и стал смотреть ей в глаза. То, что я поцеловал у ней руку, вдруг рассмешило ее как дитю, но только на одну секун­ду, потому что она стремительно вскочила в другой раз, и уже в таком испуге, что судорога прошла по лицу. Она смотрела на меня до ужаса неподвижными глазами, а губы стали дергаться, чтобы заплакать, но всё-таки не закричала. Я опять стал целовать ей руки, взяв ее к себе на колени, целовал ей лицо и ноги. Когда я поцеловал ноги, она вся отдернулась и улыбнулась как от стыда, но ка­кою-то кривою улыбкой. Всё лицо вспыхнуло стыдом. Я что-то всё шептал ей. Наконец вдруг случилась такая странность, которую я никогда не забуду и ко­торая привела меня в удивление: девочка обхватила меня за шею руками и на­чала вдруг ужасно целовать сама. Лицо ее выражало совершенное восхище­ние. Я чуть не встал и не ушел, — так это было мне неприятно в таком кро­шечном ребенке, от жалости. Но я преодолел внезапное чувство моего страха и остался.

Когда всё кончилось, она была смущена. Я не пробовал ее разуверять и уже не ласкал ее. Она глядела на меня, робко улыбаясь. Лицо ее мне показалось вдруг глупым. Смущение быстро с каждою минутой овладевало ею всё более и более. Наконец она закрыла лицо руками и стала в угол лицом к стене непо­движно. Я боялся, что она опять испугается, как давеча, и молча ушел из дому.

Полагаю, что всё случившееся должно было ей представиться окончатель­но как беспредельное безобразие, со смертным ужасом. Несмотря на русские ругательства, которые она должна была слышать с пеленок, и всякие странные разговоры, я имею полное убеждение, что она еще ничего не понимала. На­верное, ей показалось в конце концов, что она сделала неимоверное преступ­ление, и в нем смертельно виновата, — „Бога убила".

В ту ночь я и имел ту драку в кабаке, о которой мельком упоминал. Но я проснулся у себя в номерах наутро, меня привез Лебядкин. Первая мысль по пробуждении была о том: сказала она или нет; это была минута настоящего страха, хоть и не очень еще сильного. Я был очень весел в то утро и ужасно ко всем добр, и вся ватага была мною очень довольна. Но я бросил их всех и по­шел в Гороховую. Я встретился с нею еще внизу, в сенях. Она шла из лавочки, куда ее посылали за цикорием. Увидев меня, она стрельнула в ужасном страхе вверх по лестнице. Когда я вошел, мать уже хлестнула ее два раза по щеке за то, что вбежала в квартиру „сломя голову", чем и прикрылась настоящая причи­на ее испуга. Итак, всё пока было спокойно. Она куда-то забилась и не входила всё время, пока я был. Я пробыл с час и ушел.

К вечеру я опять почувствовал страх, но уже несравненно сильнее. Конеч­но, я мог отпереться, но меня могли и уличить. Мне мерещилась каторга. Я ни­когда не чувствовал страху и, кроме этого случая в моей жизни, ни прежде, ни после ничего не боялся. И уж особенно Сибири, хотя и мог быть сослан не од­нажды. Но в этот раз я был испуган и действительно чувствовал страх, не знаю почему, в первый раз в жизни, — ощущение очень мучительное. Кроме того, вечером, у меня в номерах, я возненавидел ее до того, что решился убить. Глав­ная ненависть моя была при воспоминании об ее улыбке. Во мне рождалось презрение с непомерною гадливостью за то, как она бросилась после всего в угол и закрылась руками, меня взяло неизъяснимое бешенство, затем последо­вал озноб; когда же под утро стал наступать жар, меня опять одолел страх, но уже такой сильный, что я никакого мучения не знал сильней. Но я уже не не­навидел более девочку, по крайней мере до такого пароксизма, как с вечера, не доходило. Я заметил, что сильный страх совершенно прогоняет ненависть и чувство мщения.

Проснулся я около полудня, здоровый, и даже удивился некоторым из вче­рашних ощущений. Я, однако же, был в дурном расположении духа и опять- таки принужден был пойти в Гороховую, несмотря на всё отвращение, По­мню, что мне ужасно хотелось бы в ту минуту иметь с кем-нибудь ссору, но только серьезную. Но, придя на Гороховую, я вдруг нашел у себя в комнате Нину Савельевну, ту горничную, которая уже с час ожидала меня. Эту девуш­ку я совсем не любил, так что она пришла сама немного в страхе, не рассержусь ли я за незваный визит. Но я вдруг ей очень обрадовался. Она была недурна, но скромна и с манерами, которые любит мещанство, так что моя баба-хозяй­ка давно уже очень мне хвалила ее. Я застал их обеих за кофеем, а хозяйку в чрезвычайном удовольствии от приятной беседы. В углу их каморки я заме­тил Матрешу. Она стояла и смотрела на мать и на гостью неподвижно. Когда я вошел, она не спряталась, как тогда, и не убежала. Мне только показалось, что она очень похудела и что у ней жар. Я приласкал Нину и запер дверь к хозяй­ке, чего давно не делал, так что Нина ушла совершенно обрадованная. Я ее сам вывел и два дня не возвращался в Гороховую. Мне уже надоело.

Я решился всё покончить, отказаться от квартиры и уехать из Петербур­га. Но когда я пришел, чтоб отказаться от квартиры, я застал хозяйку в трево­ге и в горе: Матреша была больна уже третий день, каждую ночь лежала в жару и ночью бредила. Разумеется, я спросил, об чем она бредит (мы говорили ше­потом в моей комнате). Она мне зашептала, что бредит „ужасти": „Я, дескать, Бога убила". Я предложил привести доктора на мой счет, но она не захотела: „Бог даст, и так пройдет, не всё лежит, днем-то выходит, сейчас в лавочку сбе­гала". Я решился застать Матрешу одну, а так как хозяйка проговорилась, что к пяти часам ей надо сходить на Петербургскую, то и положил воротиться ве­чером.

Я пообедал в трактире. Ровно в пять с четвертью воротился. Я входил все­гда с своим ключом. Никого, кроме Матреши, не было. Она лежала в камор­ке за ширмами на материной кровати, и я видел, как она выглянула; но я сде­лал вид, что не замечаю. Все окна были отворены. Воздух был тепл, было даже жарко. Я походил по комнате и сел на диван. Всё помню до последней мину­ты. Мне решительно доставляло удовольствие не заговаривать с Матрешей. Я ждал и просидел целый час, и вдруг она вскочила сама из-за ширм. Я слышал, как стукнули ее обе ноги об пол, когда она вскочила с кровати, потом довольно скорые шаги, и она стала на пороге в мою комнату. Она глядела на меня мол­ча. В эти четыре или пять дней, в которые я с того времени ни разу не видал ее близко, действительно очень похудела. Лицо ее как бы высохло, и голова, на­верно, была горяча. Глаза стали большие и глядели на меня неподвижно, как бы с тупым любопытством, как мне показалось сначала. Я сидел в углу дивана, смотрел на нее и не трогался. И тут вдруг опять я почувствовал ненависть. Но очень скоро заметил, что она совсем меня не пугается, а, может быть, скорее в бреду. Но она и в бреду не была. Она вдруг часто закивала на меня головой, как кивают, когда очень укоряют, и вдруг подняла на меня свой маленький ку­лачок и начала грозить им мне с места. Первое мгновение мне это движение показалось смешным, но дальше я не мог его вынести. Я встал и подвинул­ся к ней. На ее лице было такое отчаяние, которое невозможно было видеть в лице ребенка. Она всё махала на меня своим кулачонком с угрозой и всё ки­вала, укоряя. Я подошел близко и осторожно заговорил, но увидел, что она не поймет. Потом вдруг она стремительно закрылась обеими руками, как тогда, отошла и стала к окну, ко мне спиной. Я оставил ее, воротился в свою комнату и сел тоже у окна. Никак не пойму, почему я тогда не ушел и остался как буд­то ждать. Вскоре я опять услышал поспешные шаги ее, она вышла в дверь на деревянную галерею, с которой и был сход вниз по лестнице, и я тотчас побе­жал к моей двери, приотворил и успел еще подглядеть, как Матреша вошла в крошечный чулан, вроде курятника, рядом с другим местом. Странная мысль блеснула в моем уме. Я притворил дверь и — к окну. Разумеется, мелькнувшей мысли верить еще было нельзя; „но однако"... (Я всё помню.)

Через минуту я посмотрел на часы и заметил время. Надвигался вечер. Надо мною жужжала муха и всё садилась мне на лицо. Я поймал, подержал в пальцах и выпустил за окно. Очень громко въехала внизу во двор какая-то те­лега. Очень громко (и давно уже) пел песню в углу двора в окне один мастеро­вой, портной. Он сидел за работой, и мне его было видно. Мне пришло в голо­ву, что так как меня никто не повстречал, когда я входил в ворота и подымал­ся по лестнице, то, конечно, не надо, чтобы и теперь повстречали, когда я буду сходить вниз, и я отодвинул стул от окна. Затем взял книгу, но бросил и стал смотреть на крошечного красненького паучка на листке герани и забылся. Я всё помню до последнего мгновения.

Я вдруг выхватил часы. Прошло двадцать минут с тех пор, как она выш­ла. Догадка принимала вид вероятности. Но я решился подождать еще с чет­верть часа. Приходило тоже в голову, не воротилась ли она, а я, может быть, прослышал; но этого не могло и быть: была мертвая тишина и я мог слышать писк каждой мушки. Вдруг у меня стало биться сердце. Я вынул часы: недо­ставало трех минут; я их высидел, хотя сердце билось до боли. Тут-то я встал, накрылся шляпой, застегнул пальто и осмотрелся в комнате: всё ли на преж­нем месте, не осталось ли следов, что я заходил? Стул я придвинул ближе к окну так, как он стоял прежде. Наконец тихо отворил дверь, запер ее моим ключом и пошел к чуланчику. Он был приперт, но не заперт; я знал, что он не запирался, но я отворить не хотел, а поднялся на цыпочки и стал глядеть в щель. В это самое мгновение, подымаясь на цыпочки, я припомнил, что когда сидел у окна и смотрел на красного паучка и забылся, то думал о том, как я приподымусь на цыпочки и достану глазом до этой щелки. Вставляя здесь эту мелочь, хочу непременно доказать, до какой степени явственно я владел моими умственными способностями. Я долго глядел в щель, там было темно, но не совершенно. Наконец я разглядел, что было надо... всё хотелось совер­шенно удостовериться.

Я решил наконец, что мне можно уйти, и спустился с лестницы. Я никого не встретил. Часа через три мы все, без сюртуков, пили в номерах чай и игра­ли в старые карты, Лебядкин читал стихи. Много рассказывали и, как нароч­но, все удачно и смешно, а не так, как всегда, глупо. Был и Кириллов. Никто не пил, хотя и стояла бутылка рому, но прикладывался один Лебядкин. Прохор Малов заметил, что „когда Николай Всеволодович довольны и не хандрят, то и все наши веселы и умно говорят". Я запомнил это тогда же.

Но часов уже в одиннадцать прибежала дворникова девочка от хозяйки, с Гороховой, с известием ко мне, что Матреша повесилась. Я пошел с девоч­кой и увидел, что хозяйка сама не знала, зачем посылала за мной. Она вопи­ла и билась, была кутерьма, много народу, полицейские. Я постоял в сенях и ушел.

Меня почти не беспокоили, впрочем, спросили что следует. Но кроме того, что девочка была больна и бывала в бреду в последние дни, так что я предла­гал с своей стороны доктора на мой счет, я решительно ничего не мог пока­зать. Спрашивали меня и про ножик; я сказал, что хозяйка высекла, но что это было ничего. Про то, что я приходил вечером, никто не узнал. Про результат медицинского свидетельства я ничего не слыхал.

С неделю я не заходил туда. Зашел, когда уже давно похоронили, чтобы сдать квартиру. Хозяйка всё еще плакала, хотя уже возилась с своим лоскуть- ем и с шитьем по-прежнему. „Это я за ваш ножик ее обидела", — сказала она мне, но без большого укора. Я рассчитался под тем предлогом, что нельзя же мне теперь оставаться в такой квартире, чтоб принимать в ней Нину Савель­евну. Она еще раз похвалила Нину Савельевну, на прощанье. Уходя, я подарил ей пять рублей сверх должного за квартиру.

Мне и вообще тогда очень скучно было жить, до одури. Происшествие в Гороховой, по миновании опасности, я бы совсем забыл, как и всё тогдашнее, если бы некоторое время я не вспоминал еще со злостью о том, как я стру­сил. Я изливал мою злость на ком я мог. В это же время, но вовсе не почему- нибудь, пришла мне идея искалечить как-нибудь жизнь, но только как можно противнее. Я уже с год назад помышлял застрелиться; представилось нечто получше. Раз, смотря на хромую Марью Тимофеевну Лебядкину, прислужи­вавшую отчасти в углах, тогда еще не помешанную, но просто восторженную идиотку, без ума влюбленную в меня втайне (о чем выследили наши), я ре­шился вдруг на ней жениться. Мысль о браке Ставрогина с таким последним существом шевелила мои нервы. Безобразнее нельзя было вообразить ниче­го. Но не берусь решить, входила ли в мою решимость хоть бессознательно (разумеется бессознательно!) злоба за низкую трусость, овладевшую мною после дела с Матрешей. Право, не думаю; но во всяком случае я обвенчал­ся не из-за одного только „пари на вино после пьяного обеда". Свидетелями брака были Кириллов и Петр Верховенский, тогда случившийся в Петербур­ге; наконец, сам Лебядкин и Прохор Малов (теперь умер). Более никто нико­гда не узнал, а те дали слово молчать. Мне всегда казалось это молчание как бы гадостью, но до сих пор оно не нарушено, хотя я и имел намерение объявить; объявляю заодно теперь.

Обвенчавшись, я тогда уехал в губернию к моей матери. Я поехал для раз­влечения, потому что было невыносимо. В нашем городе я оставил по себе идею, что я помешан, — идею, до сих даже пор не искоренившуюся и мне не­сомненно вредную, о чем объясню ниже. Потом я уехал за границу и пробыл четыре года.

Я был на Востоке, на Афоне выстаивал восьмичасовые всенощные, был в Египте, жил в Швейцарии, был даже в Исландии; просидел целый годовой курс в Геттингене. В последний год я очень сошелся с одним знатным русским семейством в Париже и с двумя русскими девицами в Швейцарии. Года два тому назад, в Франкфурте, проходя мимо бумажной лавки, я, между продаж­ными фотографиями, заметил маленькую карточку одной девочки, одетой в изящный детский костюм, но очень похожей на Матрешу. Я тотчас купил кар­точку и, придя в отель, положил на камин. Здесь она так и пролежала с неде­лю нетронутая, и я ни разу не взглянул на нее, а уезжая из Франкфурта, забыл взять с собой.

Заношу это именно, чтобы доказать, до какой степени я мог властвовать над моими воспоминаниями и стал к ним бесчувствен. Я отвергал их все ра­зом в массе, и вся масса послушно исчезала, каждый раз, как только я того хо­тел. Мне всегда было скучно припоминать прошлое, и никогда я не мог толко­вать о прошлом, как делают почти все. Что же касается до Матреши, то я даже карточку ее позабыл на камине.

Тому назад с год, весной, следуя через Германию, я в рассеянности проехал станцию, с которой должен был поворотить на мою дорогу, и попал на другую ветвь. Меня высадили на следующей станции; был третий час пополудни, день ясный. Это был крошечный немецкий городок. Мне указали гостиницу. Надо было выждать; следующий поезд проходил в одиннадцать часов ночи. Я даже был доволен приключением, потому что никуда не спешил. Гостиница оказа­лась дрянная и маленькая, но вся в зелени и кругом обставленная клумбами цветов. Мне дали тесную комнатку. Я славно поел и так как всю ночь был в до­роге, то отлично заснул после обеда часа в четыре пополудни.

Мне приснился совершенно неожиданный для меня сон, потому что я ни­когда не видал в этом роде. В Дрездене, в галерее, существует картина Клод Лоррена, по каталогу, кажется, „Асис и Галатея"; я же называл ее всегда „Золо­тым веком"[899], сам не знаю почему. Я уже и прежде ее видел, а теперь, дня три на­зад, еще раз, мимоездом, заметил. Эта-то картина мне и приснилась, но не как картина, а как будто какая-то быль.

Это — уголок греческого архипелага; голубые ласковые волны, острова и скалы, цветущее прибрежье, волшебная панорама вдали, заходящее зовущее солнце — словами не передашь. Тут запомнило свою колыбель европейское человечество, здесь первые сцены из мифологии, его земной рай... Тут жили прекрасные люди! Они вставали и засыпали счастливые и невинные; рощи наполнялись их веселыми песнями, великий избыток непочатых сил уходил в любовь и в простодушную радость. Солнце обливало лучами эти острова и море, радуясь на своих прекрасных детей. Чудный сон, высокое заблуждение! Мечта, самая невероятная из всех, какие были, которой всё человечество, всю свою жизнь отдавало все свои силы, для которой всем жертвовало, для кото­рой умирали на крестах и убивались пророки, без которой народы не хотят жить и не могут даже и умереть. Всё это ощущение я как будто прожил в этом сне; я не знаю, что мне именно снилось, но скалы и море и косые лучи заходя­щего солнца — всё это я как будто еще видел, когда проснулся и раскрыл глаза, в первый раз в жизни буквально омоченные слезами. Ощущение счастья, еще мне неизвестного, прошло сквозь сердце мое даже до боли. Был уже полный вечер; в окно моей маленькой комнаты, сквозь зелень стоящих на окне цветов, прорывался целый пук ярких косых лучей заходящего солнца и обливал меня светом. Я поскорее закрыл опять глаза, как бы жаждая возвратить миновавший сон, но вдруг, как бы среди яркого-яркого света, я увидел какую-то крошечную точку. Она принимала какой-то образ, и вдруг мне явственно представился крошечный красненький паучок. Мне сразу припомнился он на листке герани, когда также лились косые лучи заходящего солнца. Что-то как будто вонзилось в меня, я приподнялся и сел на постель... (Вот всё, как это тогда случилось!)

Я увидел пред собою (о, не наяву! если бы, если бы это было настоящее ви­дение!), я увидел Матрешу, исхудавшую и с лихорадочными глазами, точь-в- точь как тогда, когда она стояла у меня на пороге и, кивая мне головой, под­няла на меня свой крошечный кулачонок. И никогда ничего не являлось мне столь мучительным! Жалкое отчаяние беспомощного десятилетнего сущест­ва с несложившимся рассудком[900], мне грозившего (чем? что могло оно мне сде­лать?), но обвинявшего конечно одну себя! Никогда еще ничего подобного со мной не было. Я просидел до ночи, не двигаясь и забыв время. Это ли назы­вается угрызением совести или раскаянием? Не знаю и не мог бы сказать до сих пор. Мне, может быть, не омерзительно даже доселе воспоминание о са­мом поступке. Может быть, это воспоминание заключает в себе даже и теперь нечто для страстей моих приятное. Нет — мне невыносим только один этот образ, и именно на пороге, с своим поднятым и грозящим мне кулачонком, один только ее тогдашний вид, только одна тогдашняя минута, только это ки­вание головой. Вот чего я не могу выносить, потому что с тех пор представля­ется мне почти каждый день. Не само представляется, а я его сам вызываю и не могу не вызывать, хотя и не могу с этим жить. О, если б я когда-нибудь уви­дал ее наяву, хотя бы в галлюсинации!

У меня есть другие старые воспоминания, может быть получше и этого. С одной женщиной я поступил хуже, и она от того умерла. Я лишил жизни на ду­эли двух невинных передо мною. Я однажды был оскорблен смертельно и не отомстил противнику. На мне есть одно отравление — намеренное и удавше­еся и никому неизвестное. (Если надо, я обо всём сообщу.)

Но почему же ни одно из этих воспоминаний не возбуждает во мне ничего подобного? Одну разве ненависть, да и то вызванную теперешним положени­ем, а прежде я хладнокровно забывал и отстранял.

Я скитался после того почти весь этот год и старался заняться. Я знаю, что я бы мог устранить и теперь девочку, когда захочу. Я совершенно владею моей волей по-прежнему. Но в том всё и дело, что никогда не хотел того сделать, сам не хочу и не буду хотеть; я уж про это знаю. Так и продолжится вплоть до моего сумасшествия.

Во Швейцарии я смог, два месяца спустя, влюбиться в одну девицу, или, лучше сказать, я ощутил припадок такой же страсти с одним из таких же неи­стовых порывов, как бывало это лишь когда-то, первоначально. Я почувство­вал ужасный соблазн на новое преступление, то есть совершить двоеженство (потому что я уже женат); но я бежал по совету другой девушки, которой я от­крылся почти во всем. К тому же это новое преступление нисколько не изба­вило бы меня от Матреши.

Таким образом, я решился отпечатать эти листки и ввезти их в Россию в трехстах экземплярах. Когда придет время, я отошлю в полицию и к местной власти; одновременно пошлю в редакции всех газет с просьбою гласности и множеству меня знающих в Петербурге и в России лиц. Равномерно появит­ся в переводе за границей. Я знаю, что юридически я, может быть, и не буду обеспокоен, по крайней мере значительно: я один на себя объявляю и не имею обвинителя; кроме того, никаких или чрезвычайно мало доказательств. На­конец, укоренившаяся идея о расстройстве моего рассудка и, наверно, стара­ние моих родных, которые этою идеею воспользуются и затушат всякое опас­ное для меня юридическое преследование. Это я заявляю, между прочим, для того, чтобы доказать, что я в полном уме и положение мое понимаю. Но для меня останутся те, которые будут знать всё и на меня глядеть, а я на них. И чем больше их, тем лучше. Облегчит ли это меня — не знаю. Прибегаю как к по­следнему средству.

Еще раз: если очень поискать в петербургской полиции, то, может быть, что-нибудь и отыщется. Мещане, может быть, и теперь в Петербурге. Дом, ко­нечно, припомнят, он был светло-голубой. Я же никуда не уеду и некоторое время (с год или два) всегда буду находиться в Скворешниках, имении моей матери. Если же потребуют, явлюсь всюду.

НИКОЛАЙ СТАВРОГИН».

<III>

Чтение продолжалось около часу. Тихон читал медленно и, может быть, перечитывал некоторые места по другому разу. Во всё это время Ставрогин сидел молча и неподвижно. Странно, что оттенок нетерпения, рассеянности и как бы бреда, бывший в лице его почти всё это утро, почти исчез, сменившись спокойствием и как бы какой-то искренностию, что придало ему вид почти достоинства. Тихон снял очки и начал первый, с некоторою осторожностью.

А нельзя ли в документе сем сделать иные исправления?

Зачем? я писал искренно, — ответил Ставрогин.

Немного бы в слоге.

Я забыл вас предупредить, что все слова ваши будут напрасны; я не от­ложу моего намерения; не трудитесь отговаривать.

Вы об этом не забыли предупредить еще давеча, прежде чтения.

Всё равно, повторяю опять: какова бы ни была сила ваших возражений, я от моего намерения не отстану. Заметьте, что этою неловкою фразой или ловкою — думайте как хотите — я вовсе не напрашиваюсь, чтобы вы поскорее начали мне возражать и меня упрашивать, — прибавил он, как бы не выдер­жав и вдруг впадая опять на мгновение в давешний тон, но тотчас же грустно улыбнулся своим словам.

Я возражать вам и особенно упрашивать, чтоб оставили ваше намере­ние, и не мог бы. Мысль эта — великая мысль, и полнее не может выразиться христианская мысль. Дальше подобного удивительного подвига, который вы замыслили, идти покаяние не может, если бы только...

Если бы что?

Если б это действительно было покаяние и действительно христиан­ская мысль.

Это, мне кажется, тонкости; не всё ли равно? Я писал искренно.

Вы как будто нарочно грубее хотите представить себя, чем бы жела­ло сердце ваше... — осмеливался всё более и более Тихон. Очевидно, «доку­мент» произвел на него сильное впечатление.

«Представить»? Повторяю вам, я не «представлялся» и в особенно­сти не «ломался».

Тихон быстро опустил глаза.

Документ этот идет прямо из потребности сердца, смертельно уязвлен­ного, — так ли я понимаю? — продолжал он с настойчивостью и с необыкно­венным жаром. — Да, сие есть покаяние и натуральная потребность его, вас поборовшая, и вы попали на великий путь, путь из неслыханных. Но вы как бы уже ненавидите вперед всех тех, которые прочтут здесь описанное, и зове­те их в бой. Не стыдясь признаться в преступлении, зачем стыдитесь вы пока­яния? Пусть глядят на меня, говорите вы; ну, а вы сами как будете глядеть на них? Иные места в вашем изложении усилены слогом; вы как бы любуетесь психологией вашею и хватаетесь за каждую мелочь, только бы удивить читате­ля бесчувственностью, которой в вас нет. Что же это, как не горделивый вызов от виноватого к судье?

Где же вызов? Я устранил всякие рассуждения от моего лица.

Тихон смолчал. Даже краска покрыла его бледные щеки.

Оставим это, — резко прекратил Ставрогин. — Позвольте сделать вам вопрос уже с моей стороны: вот уже пять минут, как мы говорим после этого (он кивнул на листки), и я не вижу в вас никакого выражения гадливости или стыда... вы, кажется, не брезгливы!..

Он не докончил и усмехнулся.

То есть вам хотелось бы, чтоб я высказал вам поскорее мое презре­ние, — твердо договорил Тихон. — Я пред вами ничего не утаю: меня ужа­снула великая праздная сила, ушедшая нарочито в мерзость. Что же до само­го преступления, то и многие грешат тем же, но живут со своею совестью в мире и в спокойствии, даже считая неизбежными проступками юности. Есть и старцы, которые грешат тем же, и даже с утешением и с игривостью. Все­ми этими ужасами наполнен весь мир. Вы же почувствовали всю глубину, что очень редко случается в такой степени.

Уж не уважать ли вы меня стали после листков? — криво усмехнулся Ставрогин.

Отвечать прямо о сем не буду. Но более великого и более страшного пре­ступления, как поступок ваш с отроковицей, разумеется, нет и не может быть.

Оставим меру на аршины. Меня несколько дивит ваш отзыв о других людях и об обыкновенности подобного преступления... Я, может быть, вовсе не так страдаю, как здесь написал, и, может быть, действительно много налгал на себя, — прибавил он неожиданно.

Тихон смолчал еще раз. Ставрогин и не думал уходить, напротив, опять стал впадать мгновениями в сильную задумчивость.

А эта девица, — очень робко начал опять Тихон, — с которою вы прер­вали в Швейцарии, если осмелюсь спросить, находится... где в сию минуту?

Здесь.

Опять молчание.

Я, может быть, вам очень налгал на себя, — настойчиво повторил еще раз Ставрогин. — Впрочем, что же, что я их вызываю грубостью моей испове­ди, если вы уж заметили вызов? Я заставлю их еще более ненавидеть меня, вот и только. Так ведь мне же будет легче.

То есть их ненависть вызовет вашу, и, ненавидя, вам станет легче, чем если бы приняв от них сожаление?

Вы правы; знаете, — засмеялся он вдруг, — меня, может быть, назовут иезуитом и богомольною ханжой, ха-ха-ха? Ведь так?

Конечно, будет и такой отзыв. А скоро вы надеетесь исполнить сие на­мерение?

Сегодня, завтра, послезавтра, почем я знаю? Только очень скоро. Вы правы: я думаю, именно так придется, что оглашу внезапно и именно в ка­кую-нибудь мстительную, ненавистную минуту, когда всего больше буду их не­навидеть.

Ответьте на вопрос, но искренно, мне одному, только мне: если б кто простил вас за это (Тихон указал на листки), и не то чтоб из тех, кого вы уважа­ете или боитесь, а незнакомец, человек, которого вы никогда не узнаете, молча, про себя, читая вашу страшную исповедь, легче ли бы вам было от этой мыс­ли или всё равно?

Легче, — ответил Ставрогин вполголоса, опуская глаза. — Если бы вы меня простили, мне было бы гораздо легче, прибавил он неожиданно и полу­шепотом.

С тем, чтоб и вы меня также, — проникнутым голосом промолвил Тихон.

За что? что вы мне сделали? Ах, да, это монастырская формула?

За вольная и невольная[901]. Согрешив, каждый человек уже против всех согрешил и каждый человек хоть чем-нибудь в чужом грехе виноват. Греха еди­ничного нет. Я же грешник великий, и, может быть, более вашего.

Я вам всю правду скажу: я желаю, чтобы вы меня простили, вместе с вами другой, третий, но все — все пусть лучше ненавидят. Но для того желаю, чтобы со смирением перенести...

А всеобщего сожаления о вас не могли бы с тем же смирением перене­сти!

Может быть, и не мог бы. Вы очень тонко подхватываете. Но... зачем вы это делаете?

Чувствую степень вашей искренности и, конечно, много виноват, что не умею подходить к людям. Я всегда в этом чувствовал великий мой недоста­ток, — искренно и задушевно промолвил Тихон, смотря прямо в глаза Став­рогину. — Я потому только, что мне страшно за вас, — прибавил он, — перед вами почти непроходимая бездна.

Что не выдержу? что не вынесу со смирением их ненависти?

Не одной лишь ненависти.

Чего же еще?

Их смеху, — как бы через силу и полушепотом вырвалось у Тихона.

Ставрогин смутился; беспокойство выразилось в его лице.

Я это предчувствовал, — сказал он. — Стало быть, я показался вам очень комическим лицом по прочтении моего «документа», несмотря на всю трагедию? Не беспокойтесь, не конфузьтесь... я ведь и сам предчувствовал.

Ужас будет повсеместный и, конечно, более фальшивый, чем искрен­ний. Люди боязливы лишь перед тем, что прямо угрожает личным их интере­сам. Я не про чистые души говорю: те ужаснутся и себя обвинят, но они неза­метны будут. Смех же будет всеобщий.

И прибавьте замечание мыслителя, что в чужой беде всегда есть нечто нам приятное.

Справедливая мысль.

Однако же вы... вы-то сами... Я удивляюсь, как дурно вы думаете про лю­дей, как гадливо, — с некоторым видом озлобления произнес Ставрогин.

А верите, я более по себе судя сказал, чем про людей! — воскликнул Ти­хон.

В самом деле? да неужто же есть в душе вашей хоть что-нибудь, что вас здесь веселит в моей беде?

Кто знает, может и есть. О, может и есть!

Довольно. Укажите же, чем именно я смешон в моей рукописи? Я знаю чем, но я хочу, чтоб указали вы вашим пальцем. И скажите поциничнее, ска­жите именно со всею тою искренностью, к которой вы способны. И еще по­вторю вам, что вы ужасный чудак.

Даже в форме самого великого покаяния сего заключается уже нечто смешное... О, не верьте тому, что не победите! — воскликнул он вдруг почти в восторге: — даже сия форма победит (указал он на листки), если только ис­кренно примете заушение и заплевание[902]. Всегда кончается тем, что наипозор­нейший крест становится великою славой и великою силой, если искренно было смирение подвига. Даже, может, при жизни вашей уже будете утешены!..

Итак, вы в одной форме, в слоге находите смешное? — настаивал Став- рогин.

И в сущности. Некрасивость убьет, — прошептал Тихон, опуская глаза.

Что-о? некрасивость? чего некрасивость?

Преступления. Есть преступления поистине некрасивые. В преступле­ниях, каковы бы они ни были, чем более крови, чем более ужаса, тем они вну­шительнее, так сказать, картиннее; но есть преступления стыдные, позорные, мимо всякого ужаса, так сказать, даже слишком уж неизящные...

Тихон не договорил.

То есть, — подхватил в волнении Ставрогин, — вы находите весьма смеш­ною фигуру мою, когда я целовал ногу грязной девчонки... и всё, что я говорил о моем темпераменте, и... ну и всё прочее... понимаю. Я вас очень понимаю. И вы именно потому отчаиваетесь за меня, что некрасиво, гадливо, нет, не то что гад­ливо, а стыдно, смешно, и вы думаете, что этого-то я всего скорее не перенесу?

Тихон молчал.

Да, вы знаете людей, то есть знаете, что я, именно я, не перенесу... Пони­маю, почему вы спросили про барышню из Швейцарии: здесь ли она?

Не приготовлены, не закалены, — робко прошептал Тихон опустив глаза.

Слушайте, отец Тихон: я хочу простить сам себе, и вот моя главная цель, вся моя цель! — сказал вдруг Ставрогин с мрачным восторгом в глазах. — Я знаю, что только тогда исчезнет видение. Вот почему я и ищу страдания без­мерного, сам ищу его. Не пугайте же меня.

Если веруете, что можете простить сами себе и сего прощения себе в сем мире достигнуть, то вы во всё веруете! — восторженно воскликнул Ти­хон. — Как же сказали вы, что в Бога не веруете?

Ставрогин не ответил.

Вам за неверие Бог простит, ибо Духа Святого чтите, не зная Его.

Кстати, Христос ведь не простит? — спросил Ставрогин, и в тоне во­проса послышался легкий оттенок иронии, — ведь сказано в книге: «Если со­блазните единого из малых сих»помните? По Евангелию больше преступле­ния нет и не может. Вот в этой книге!

Он указал на Евангелие.

Я вам радостную весть за сие скажу, — с умилением промолвил Ти­хон,— и Христос простит, если только достигнете того, что простите сами себе... О нет, нет, не верьте, я хулу сказал: если и не достигнете примирения с собою и прощения себе, то и тогда Он простит за намерение и страдание ваше великое[903]... ибо нет ни слов, ни мысли в языке человеческом для выражения всех путей и поводов Агнца, «дондеже пути его въявь не откроются нам»[904]. Кто обнимет его, необъятного, кто поймет всего, бесконечного!

Углы губ его задергались как давеча, и едва заметная судорога опять прош­ла по лицу. Покрепившись мгновение, он не выдержал и быстро опустил глаза.

Ставрогин взял с дивана свою шляпу.

Я приеду и еще когда-нибудь, — сказал он с видом сильного утомле­ния, — мы с вами... я слишком ценю удовольствие беседы и честь... и чувства ваши. Поверьте, я понимаю, почему иные вас так любят. Прошу молитв ваших у Того, Которого вы так любите.

И вы идете уже? — быстро привстал и Тихон, как бы не ожидав совсем такого скорого прощания. — А я... — как бы потерялся он, — я имел было представить вам одну мою просьбу, но... не знаю как... и боюсь теперь.

Ах, сделайте одолжение. — Ставрогин немедленно сел, имея шляпу в руке. Тихон посмотрел на эту шляпу, на эту позу, позу человека, вдруг сделав­шегося светским, и взволнованного, и полупомешанного, дающего ему пять минут для окончания дела, и смутился еще более.

Вся просьба моя лишь в том, что вы... ведь вы уже сознаетесь, Николай Всеволодович (так, кажется, ваше имя и отчество?), что если огласите ваши листки, то испортите вашу участь... в смысле карьеры, например, и... в смысле всего остального.

Карьеры? — Николай Всеволодович неприятно поморщился.

К чему же бы портить? К чему бы, казалось, такая непреклонность? — почти просительно, с явным сознанием собственной неловкости заключил Тихон. Болезненное впечатление отразилось на лице Николая Всеволодовича.

Я вас уже просил, прошу вас еще: все слова ваши будут излишни... да и вообще все наше объяснение начинает быть невыносимым.

Он знаменательно повернулся в креслах.

Вы меня не понимаете, выслушайте и не раздражайтесь. Вы мое мнение знаете: подвиг ваш, если от смирения, был бы величайшим христианским по­двигом, если бы выдержали. Даже если б и не выдержали, всё равно вам перво­начальную жертву сочтет Господь. Всё сочтется: ни одно слово, ни одно движе­ние душевное, ни одна полумысль не пропадут даром. Но я вам предлагаю вза­мен сего подвига другой, еще величайший того, нечто уже несомненно великое...

Николай Всеволодович молчал.

Вас борет желание мученичества и жертвы собою; поборите и сие же­лание ваше, отложите листки и намерение ваше и тогда уже все поборете. Всю гордость свою, и беса вашего посрамите! Победителем кончите, свободы до­стигнете...

Глаза его загорелись; он просительно сложил пред собой руки[905].

Просто-запросто вам очень не хочется скандала, и вы ставите мне ловуш­ку, добрый отче Тихон, — небрежно и с досадой промямлил Ставрогин, порыва­ясь встать. — Короче, вам хочется, чтоб я остепенился, пожалуй, женился и кон­чил жизнь членом здешнего клуба, посещая каждый праздник ваш монастырь. Ну, эпитимья![906] А впрочем, вы, как сердцевед, может, и предчувствуете, что это ведь несомненно так и будет и всё дело за тем, чтобы меня теперь хорошенько поупросить для приличия, так как я сам только того и жажду, не правда ли?

Он изломанно рассмеялся.

Нет, не та эпитимья, я другую готовлю! — с жаром продолжал Тихон, не обращая ни малейшего внимания на смех и замечание Ставрогина. — Я знаю одного старца, не здесь, но и не далеко отсюда, отшельника и схимника, и та­кой христианской премудрости, что нам с вами и не понять того. Он послуша­ет моих просьб. Я скажу ему о вас всё. Подите к нему в послушание[907], под на­чало его лет на пять, на семь, сколько сами найдете потребным впоследствии. Дайте себе обет, и сею великою жертвой купите всё, чего жаждете и даже чего не ожидаете, ибо и понять теперь не можете, что получите!

Ставрогин выслушал очень, даже очень серьезно это последнее предложе­ние.

Просто-запросто вы предлагаете мне вступить в монахи в тот мона­стырь? Как ни уважаю я вас, а я совершенно того должен был ожидать. Ну, так я вам даже признаюсь, что в минуты малодушия во мне уже мелькала мысль: раз заявив эти листки всенародно, спрятаться от людей в монастырь хоть на время. Но я тут же краснел за эту низость. Но, чтобы постричься в монахи, это мне даже в минуту самого малодушного страха не приходило в голову.

Вам не надо быть в монастыре, не надо постригаться, будьте только по­слушником тайным, неявным, можно так, что и совсем в свете живя...

Оставьте, отец Тихон, — брезгливо прервал Ставрогин и поднялся со стула. Тихон тоже.

Что с вами? — вскричал он вдруг почти в испуге, всматриваясь в Тихо­на. Тот стоял перед ним, сложив перед собою вперед ладонями руки, и болез­ненная судорога, казалось как бы от величайшего испуга, прошла мгновенно по лицу его.

Что с вами? что с вами? — повторял Ставрогин, бросаясь к нему, чтоб его поддержать. Ему казалось, что тот упадет.

Я вижу... я вижу как наяву, — воскликнул Тихон проницающим душу голосом и с выражением сильнейшей горести, — что никогда вы, бедный, по­гибший юноша, не стояли так близко к самому ужасному преступлению, как в сию минуту!

Успокойтесь, — повторил решительно встревоженный за него Ставро- гин, — я, может быть, еще отложу... вы правы, я, может, не выдержу, я в злобе сделаю новое преступление... всё это так... вы правы, я отложу.

Нет, не после обнародования, а еще до обнародования листков, за день, за час, может быть, до великого шага, вы броситесь в новое преступление как в исход, чтобы только избежать обнародования листков!

Ставрогин даже задрожал от гнева и почти от испуга.

Проклятый психолог! — оборвал он вдруг в бешенстве и, не оглядыва­ясь, вышел из кельи.

Что с вами? — вскричал он вдруг почти в испуге, всматриваясь в Тихона. Тот стоял перед ним, сложив перед собою вперед ладонями руки, и болезненная судорога, казалось, как бы от величайшего испуга прошла мгновенно по лицу его.

СПИСОК СОКРАЩЕНИЙ

Альтман — АльтманМ. С. Достоевский: По вехам имен. Саратов, 1975.

Ашукины — Ашукин Н. С., Ашукина М. Г. Крылатые слова: Литературные цитаты. Образные выражения. М., 1960.

Бабкин, Шендецов — Бабкин А. М., Шендецов В. В. Словарь иноязычных выражений и слов: В 2 т. Л., 1987.

Бакунин — Бакунин М. А. Речи и воззвания. СПб., 1906.

Белинский — Белинский В. Г. Полн. собр. соч.: В 13 т. М., 1953-1959.

Бем — Бем А. А. «Фауст» в творчестве Достоевского // Бем А. Л. Иссле­дования. Письма о литературе. М., 2001. С. 209-244.

Библиотека Достоевского — Библиотека Ф. М. Достоевского: Опыт ре­конструкции. Научное описание. СПб., 2005.

Борщевский — Борщевский С. С. Щедрин и Достоевский: История их идейной борьбы. М., 1956.

Владимирцев — Владимирцев В. П. Каторжная тетрадка Достоевского: Монография. Иркутск, 2009.

Вольная русская поэзия — Вольная русская поэзия второй половины XIX века. Л., 1959. С. 65-66. (Б-ка поэта. Большая сер.).

Вяземский — Вяземский П. А. Стихотворения. Л., 1986.

Герцен — Герцен А. И. Полн. собр. соч.: В 30 т. М., 1954-1966.

Гозенпуд — Гозенпуд А. А. Достоевский и музыкально-театральное искус­ство: Исследование. Л., 1971.

Гоголь — Гоголь Н. В. Собр. соч.: В 9 т. М., 1994.

Грибоедов — Грибоедов А. С. Полн. собр. соч.: В 3 т. СПб., 1995. Т. 1.

Гроссман — Гроссман А. П. Творчество Достоевского. М., 1928.

Даль. Словарь — Даль В. Толковый словарь живого великорусского языка: В 4 т. М., 1978-1980 <репринт изд. 1880-1882>.

Дело петрашевцев — Дело петрашевцев: В 3 т. М.; Л., 1937-1951.

Державин — Державин Г. Р. Стихотворения. Л., 1957. (Б-ка поэта. Боль­шая сер.).

Достоевская. Воспоминания — Достоевская А. Г. Воспоминания, 1846­1917 / Вступ. ст., подгот. текста, примеч. И. С. Андриановой и Б. Н. Тихоми­рова. М., 2015.

Достоевская. Дневник — Достоевская А. Г. Дневник 1867 года / Подгот. текста и примеч. С. В. Житомирской. М., 1993. Сер. «Литературные памят­ники».

Достоевский А. М. Воспоминания — Достоевский А. М. Воспоминания. СПб., 1992.

Достоевский в воспоминаниях — Ф. М. Достоевский в воспоминаниях сов­ременников: В 2 т. М., 1990.

Достоевский и современность — Достоевский и современность: Материалы Междунар. <I-XXXI> Старорусских чтений (до 1994 г.: Тезисы выступлений на «Старорусских чтениях») 1986-2016 гг. Великий Новгород, 1988-2017.

Д. Письма — Достоевский Ф. М. Письма: В 4 т. / Под ред. и с примеч. А. С. Долинина. М.; Л., 1929-1959.

Евангелие Достоевского — Евангелие Достоевского: В 2 т. М., 2010. Т. 1: Личный экземпляр Нового Завета 1823 года издания, подаренный Ф. М. До­стоевскому в Тобольске в январе 1850 года.

Зандер — Зандер А. А. Тайна добра: (Проблема добра в творчестве Досто­евского). Frankfurt am Main, 1960.

Иванов Вяч. — Иванов Вяч. Экскурс. Основной миф в романе «Бесы» // Иванов Вяч. Родное и вселенское. М., 1994.

ИРАИ — Институт русской литературы (Пушкинский Дом) РАН (С.-Пе­тербург).

Карамзин — Карамзин Н. М. Избр. соч.: В 2 т. М.; Л., 1964.

Карамзин. История — Карамзин Н. М. История государства Российско­го: В 3 кн. СПб., 1845.

Криницын. 1998 — Криницын А. Б. Шекспировские мотивы в романе До­стоевского «Бесы» // К 60-летию профессора А. И. Журавлевой: Сб. науч. тр. М., 1998.

Криницын. 2017—Криницын А. Б. Сюжетология романов Ф. М. Достоев­ского: Монография. М., 2017.

Аевин — Аевин Ю. Д. Шекспировские герои Достоевского // Грузинская шекспириана. Тбилиси, 1975.

Лермонтов в воспоминаниях — М. Ю. Лермонтов в воспоминаниях совре­менников. М., 1989.

Аурье — Аурье Ф. М. Нечаев: Созидатель разрушения. М., 2001. Сер. «Жизнь замечательных людей».

Материалы и исследования — Достоевский: Материалы и исследования / ИРЛИ (Пушкинский Дом) РАН. Л. (СПб.), 1974-2017. Т. 1-21.

Мельников-Печерский — Мельников П. И. (Андрей Печерский). Собр. соч.: В 6 т. М., 1963.

Михельсон — МихельсонМ. И. Русская мысль и речь: Свое и чужое: Опыт русской фразеологии: Сб. образных слов и иносказаний: В 2 т. М., 1994 <ре­принт изд. 1902-1903, в выходных данных не указано>.

Некрасов — НекрасовН. А. Полн. собр. соч. и писем: В 15 т. Л., 1981-2000.

Никитенко — Никитенко А. В. Дневник: В 3 т. М., 1955-1956.

Никольский — Никольский Ю. Тургенев и Достоевский. София, 1921.

О Достоевском — О Достоевском: Сб. статей под редакцией А. Л. Бема. ПРАГА 1929/1933/1936. М., 2007.

ОР РГБ — Отдел рукописей Российской государственной библиотеки (Москва).

Панаева — Панаева (Головачева) А. Я. Воспоминания. М., 1972.

Пантелеев — Пантелеев А. Ф. Воспоминания. М., 1958. (Сер. лит. мему­аров).

Парфений — Инок Парфений (Агеев). Сказание о странствии и путешест­вии по России, Молдавии, Турции и Святой Земле: В 2 т. М., 2008.

Поэты 1820-1830-х годов — Поэты 1820-1830-х годов: В 2 т. Л., 1972. (Б-ка поэта. Большая сер.).

Примечания Достоевской — Примечания А. Г. Достоевской к сочинениям Ф. М. Достоевского / Публ. Т. В. Панюковой // Неизвестный Достоевский: Электронный научный журнал. 2016. № 2. С. 81-137 <Электронный ресурс>. URL: http://unknown-dostoevsky.ru/files/redaktor_pdf/ 1468928687.pdf Дата посещения 16.04.2017.

Прыжов — Прыжов И. Г. История кабаков в России. М., 1992.

ПСС — Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч.: В 30 т. Л.: Наука, 1972-1990.

Пушкин — Пушкин А. С. Собр. соч.: В 10 т. М., 1974-1978.

РГААИ — Российский государственный архив литературы и искусства (Москва).

Революционные прокламации — Революционные прокламации Женевской типографии 1869-1870 гг. / Публ. Е. Кушевой // Литературное наследство. М., 1941. Т. 41/42: Герцен, кн. 2. С. 121-150.

Русская эпиграмма — Русская эпиграмма второй половины XVII — нача­ла XX в. Л., 1975. С. 482. (Б-ка поэта. Большая сер.).

Салтыков-Щедрин — Салтыков-Щедрин М. Е. Собр. соч.: В 20 т. М., 1965-1977.

Сараскина — Сараскина А. И. «Бесы»: Роман-предупреждение. М., 1990.

Свистунов — Свистунов П. Н. Отповедь // Воспоминания и рассказы де­ятелей тайных обществ 1820-х годов: В 2 т. М., 1933. Т. 2. С. 282-313.

Славянская мифология — Славянская мифология: Энциклопедический словарь. М., 1995.

Словарь говоров — Словарь русских народных говоров. М., 1965-2016. Вып. 1-49 (издание продолжается).

Словарь Островского — Ашукин Н. С., Ожегов С. И., Филиппов В. А. Сло­варь к пьесам А. Н. Островского. Репринтное издание <с корректурных отти­сков>. М., 1993.

Спасович — СпасовичВ. Д. Сочинения: В 10 т. СПб., 1889-1902.

Станкевич — Станкевич А. Тимофей Николаевич Грановский: (Биогра­фический очерк). М., 1869.

Тихомиров. 2014 — Тихомиров Б. Н. «Кто же это так смеется над челове­ком?» (Мотив «онтологической насмешки» в творчестве Достоевского) // Вопросы философии. 2014. № 5. С. 78-85.

Тихомиров. 2016 — Тихомиров Б. Н. «Лазарь! гряди вон». Роман Ф. М. До­стоевского «Преступление и наказание» в современном прочтении: Книга- комментарий. 2-е изд., испр. и доп. СПб., 2016.

Тихон Задонский — Творения иже во святых отца нашего Тихона Задон­ского: В 5 т. М., 1889.

Тургенев. Соч. — Тургенев И. С. Полн. собр. соч. и писем: В 30 т. Соч.: В 12 т. М., 1978-1986.

Тургенев. Письма — Тургенев И. С. Полн. собр. соч. и писем: В 30 т. Пись­ма: В 18 т. Т. 1-16, кн. 1. М., 1982-2016 <изд. продолжается>.

Федотов — Федотов Г. П. Стихи духовные: (Русская народная вера по ду­ховным стихам). М., 1991.

Ходасевич — Ходасевич В. Ф. Поэзия капитана Лебядкина // Ходасе­вич В. Ф. Колеблемый треножник: Избранное. М., 1991.

Червяков — Червяков А. П. Путеводитель по С.-Петербургу. СПб., 1865.

Чернышевский. Что делать? — Чернышевский Н. Г. Что делать? Из расска­зов о новых людях. Л., 1975. Сер. «Литературные памятники».

Щербина — Щербина Н. Ф. Избранные произведения. Л., 1970. (Б-ка поэта. Большая сер.)

ТВОРЧЕСТВО САРРЫ ШОР

В предпоследний день марта, за три года до начала XX века, в небольшом уездном городке Волынской губернии, на территории так называемой «чер­ты оседлости», отведенной Российской империей для проживания евреев, появилась на свет девочка. Ее нарекли Саррой. Казалось, ей была уготована обычная судьба сотен тысяч еврейских девушек в российской глубинке. Од­нако у Сарры проснулась тяга к рисованию. Родители девочки гадали — от­куда это стремление водить карандашом по бумаге; в роду почтенного Марка Шора живописцев не было. Возможно, увлечение Сарры постепенно сошло бы на нет под давлением прозы жизни, если бы не судьбоносная встреча. В то время в Дубно, родном городке девчушки, коротал свои дни в ссылке за ан­типравительственные выступления выпускник Санкт-Петербургской Акаде­мии художеств Михаил Рудченко, Взглянув на рисунки Сарры, он сразу понял, что девочка талантлива. Михаил поговорил с ее родителями и предложил да­вать ей бесплатные уроки. Почему бы и нет ? — решил отец Сарры.

Прошло несколько лет, и в четырнадцатилетнем возрасте Сарра поступи­ла в Киевское художественное училище. Сводить концы с концами в огром­ном городе ей помогала стипендия барона Г. Гинцбурга. Там, в Киеве, Сарра впервые познакомилась с европейским авангардом. Заметные успехи в учебе позволили юной художнице в 1915 году перебраться в Петербург и поступить в Академию художеств. Через два года она предприняла поездку на Кавказ, где ее и застали революционные события. Лишь с огромными трудностями Сарре удалось добраться до Украины. В Киеве в то время происходила чехар­да смены власти. Однако и в таких драматических условиях Шор не прекра­щала заниматься живописью, примкнув к новому художественному объеди­нению — «Культур-Лиге». Ее ядро составляли еврейские художники, стре­мившиеся двигать новое искусство, сочетая его с национальными мотивами. В этом русле развивалось и творчество Сарры Шор. Она рисовала эскизы к новым театральным постановкам и всерьез увлеклась книжной графикой. В 1923 году художница перебралась в Москву, где освоила технику офорта. В это время она продолжала сотрудничать с киевскими издательствами, со­здавая иллюстрации для книг, печатавшихся на украинском языке. То было время расцвета ее творчества. Книги с рисунками Шор печатали ведущие из­дательства Москвы и Ленинграда. Эти издания неоднократно демонстриро­вались на международных выставках книжного искусства, в том числе и за ру­бежом: в Кёльне, Амстердаме, в Нью-Йорке, Берлине и Лондоне. Примером таких работ Шор являются и ее иллюстрации к «Бесам» Достоевского.

Сарра Шор. Автопортрет. 1922-1924. Пастельный карандаш

Сарра Шор. Иллюстрация к «Борькиномурассказу» А. Неверова. 1929

Сарра Шор. Тигр. 1932. Бумага, тушь

СОДЕРЖАНИЕ

Б. Н. Тихомиров Репетиция русского апокалипсиса

5

Б Е С Ы

Часть первая

Глава первая Вместо введения: несколько подробностей из биографии многочтимого Степана Трофимовича Верховенского

64

Глава вторая Принц Гарри. Сватовство

114

Глава третья Чужие грехи

153

Глава четвертая Хромоножка 198

Глава пятая Премудрый змий

233

Часть вторая

Глава первая Ночь 280

Глава вторая Ночь (продолжение) 330

Глава третья Поединок 358

Глава четвертая Все в ожидании 371

Глава пятая Пред праздником

393

Глава шестая Петр Степанович в хлопотах

420

Глава седьмая У наших

463

Глава восьмая Иван-Царевич

491

Глава девятая Степана Трофимовича описали 503

Глава десятая Флибустьеры. Роковое утро 513

Часть третья

Глава первая Праздник. Отдел первый

537

Глава вторая Окончание праздника 569

Глава третья Законченный роман 596

Глава четвертая Последнее решение 618

Глава пятая Путешественница 639

Глава шестая Многотрудная ночь

667

Глава седьмая Последнее странствование Степана Трофимовича

697

Глава восьмая Заключение 729

Приложение

Глава девятая У Тихонл 741

Список сокращений

772

Творчество Сарры Шор

776

Федор Михайлович Достоевский

БЕСЫ

На основании п. 2.3 статьи 1 Федерального закона № 436-ФЗ от 29.12.2010 не требуется знак информационной продукции, так как данное издание классического произведения имеет значительную историческую, художественную и культурную ценность для общества

Компьютерная верстка, обработка иллюстраций

Е. Гезенцвея

Дизайн обложки, подготовка к печати А. Яскевича

Сдано в печать 10.06.2022 Объем 49 печ. листов Тираж 3100 экз. Заказ № 3062/22

Бумага

Сыктывкарская улуч. качества офсетная 80 г/м²

ООО «СЗКЭО» Телефон в Санкт-Петербурге: +7 (812) 365-40-44 E-mail: knigi@szko.ru Интернет-магазин: www.сзкэо.рф

Отпечатано в соответствии с предоставленными материалами в ООО «ИПК Парето-Принт», 170546, Тверская область, Промышленная зона Боровлево-1, комплекс №3А,

www.pareto-print.ru

_J

I Роман «Бесы» занимает особое место в творчестве I Ф. М. Достоевского. Он не только наряду с «Пре- I ступлением и наказанием», «Идиотом», «Под- ростком» и «Братьями Карамазовыми» входит в так называемое «великое пятикнижие» писателя, но I и в этом ряду выделяются особо. Этот роман, посвя- I щенный проблематике противоборства тьмы и света, jjH^j зла и добра, был задуман Достоевским в 1870 г. после |j дай»! убийства в Москве террористической группой Сер- / j, |Л| гея Нечаева одного из участников своей подпольной организации — Ивана Иванова, намеревавшегося '); порвать с нею. Писатель прозорливо почувствовал, что явления такого рода являются следствием целого комплекса проблем, столетиями копившихся в стране. Однако «Бесы» произведение не только о Нечаеве и нечаевщине; но и о возможности и необходимости человеческой души преодолеть все искусы и сомнения, пройти все испытания и найти спасительный путь, следуя которому можно одержать победу над торжествующей в мире бесовщи­ной — злом, ложью и прочими пороками. Вместе с тем «Бесы» — это масштабное ли­тературное полотно, изображающее в оригинальной повествовательной форме жизнь провинциального города во время роковых событий. В данном издании текст романа сопровожден обширными комментариями, а также вступительной статьей известного отечественного литературоведа доктора филологических наук Б. Н. Тихомирова «Ре­петиция русского апокалипсиса», которая помогает лучше разобраться в художествен­ной концепции романа.

Издание сопровождают выполненные в середине 1930-х гг. иллюстрации выпускницы Петербургской Академии Художеств Сарры Шор (1897-1981). Будущая художница появилась на свет в небольшом уездном городке Волынской губернии за три года до начала XX века. Казалось, ей была уготована обычная судьба сотен тысяч еврейских де­вушек, живущих в российской глубинке. Однако у Сарры проснулась тяга к рисованию. Сначала Сарра поступила в Киевское художественное училище, где впервые познако­милась с европейским авангардом, а потом перебралась в Санкт-Петербург. Со време­нем она примкнула к новому художественному объединению — «Культур-Лиге»; вхо­дившие в нее еврейские художники стремились продвигать в жизнь новое искусство, сочетая его с национальными мотивами. В этом русле развивалось и творчество Сарры Шор. Она рисовала эскизы к театральным постановкам, а потом увлеклась книжной графикой. Книги с рисунками С. Шор печатали ведущие издательства Москвы и Ле­нинграда. Эти издания неоднократно демонстрировались на международных выстав­ках книжного искусства, в том числе и за рубежом: в Кёльне, Амстердаме, Нью-Йорке, Берлине и Лондоне. Примером таких работ Шор являются и ее иллюстрации к «Бе­сам» Достоевского.

9785960307352

³ По-видимому, имеется в виду письмо А. Н. Плещеева от 26 марта 1849 г. из Москвы в Пе­тербург С. Ф. Дурову, обнаруженное полицией при аресте членов кружка петрашевцев. В нем, в частности, сообщалось, что Т. Н. Грановский имеет в Москве «большое влияние на студен­тов». «От сплетников перехожу к умным людям, — писал Плещеев. — Их здесь много. Все они, как выразился кто-то, лежат за общее дело. Впрочем, есть и такие, которые делают. К этим людям отнесу Грановского <.>. Грановский человек чрезвычайно живой, энергический, бой­кий, вечно держащий оппозицию здешнему университетскому начальству, которое до того под­ло и гнусно, что трудно вообразить себе. <.> Но так же, как любим Грановский, так презира­ем профессор Шевырев — педант и низкопоклонник, друг всех генерал-губернаторов.» (Дело петрашевцев. Т. 3. С. 294). По поводу этих характеристик арестованный Плещеев должен был давать объяснения Следственной комиссии (см.: Там же. С. 305, 310). За Грановским же после

³ Строительство Вавилонской башни (Вавилонское столпотворение) в Ветхом Завете яв­ляется символическим образом человеческой гордыни, вступающей в противоречие с волей и предначертанием Господа: «И сказали они : построим себе город и башню, высотою до не­бес; и сделаем себе имя.» (Быт. 11: 4). За гордыню и ослушание люди и наказаны Богом: «И сказал Господь: вот, один народ, и один у них у всех язык; и вот что начали они делать, и не отстанут они от того, что задумали делать. Сойдем же и смешаем там язык их, так чтобы один не понимал речи другого. И рассеял их Господь оттуда по всей земле; и они перестали строить город» (Быт. 11: 6-8). Об истолковании Достоевским библейского образа Вавилон­ского столпотворения позволяет судить авторское отступление в романе «Братья Карама­зовы», где о «социализме» говорится, что это «не только рабочий вопрос, или так называ­емого четвертого сословия, но по преимуществу есть атеистический вопрос, вопрос совре­менного воплощения атеизма, вопрос Вавилонской башни, строящейся именно без Бога, не для достижения небес с земли, а для сведения небес на землю» (Т. 14. С. 25). О строитель­стве новой Вавилонской башни как попытке человечества устроиться на земле без Бога гово­рит своему Пленнику (Христу) и герой поэмы Ивана Карамазова «Великий инквизитор»: «На месте храма твоего воздвигнется новое здание, воздвигнется вновь страшная Вавилон­ская башня, и хотя и эта не достроится, как и прежняя, но всё же ты бы мог избежать этой но­вой башни и на тысячу лет сократить страдания людей.» «О, пройдут еще века бесчинства свободного ума, их науки и антропофагии, потому что, начав возводить свою Вавилонскую башню без нас, они кончат антропофагией». В антиутопии Великого инквизитора он и его

мович Верховенский, замечает М. М. Гин, подчеркивая «удивительную близость не только в общих чертах, но и в деталях между образами двух художников» — Некрасова и Досто­евского (Гин М. М. Достоевский и Некрасов: Два мировосприятия. Петрозаводск, 1985. С. 88-89).

² Выражение «гражданская скорбь» также употреблено в сценах из «лирической коме­дии» Н. А. Некрасова «Медвежья охота», причем как раз применительно к фигуре Т. Н. Гра­новского (см. примеч. на с. 74-76):

Да! славной смертью, смертью роковой Грановский умер. кто не издевался Над «беспредметною» тоской? Но глупый смех к чему не придирался! «Гражданской скорбью» наши мудрецы Прозвали настроение такое. Над чем смеяться вздумали глупцы! Опошлить чувство силятся какое!

(Некрасов. Т. 3. С. 21). О том, что уже в 1850-1860-х гг. выражение «гражданская скорбь» употреблялось преимущественно иронически, свидетельствует «Эпитафия» Н. Ф. Щерби­ны, написанная в 1862 г. на смерть И. И. Панаева:

В сей жизни огранив довольно тротуаров, От скорби он гражданской опочил.

³ Шарль Поль де Кок (Cock, 1793-1871) — исключительно плодовитый французский пи­сатель, чье имя использовалось в XIX в. как обозначение литературы фривольного характера

² Имеется в виду литературный скандал, разразившийся в Петербурге после публикации в петербургском еженедельнике «Век» (1861. 22 февр. № 8) фельетона П. Вейнберга (псевд. Камень Виногоров) «Русские диковинки», где журналист оскорбительно, с недопустимыми в печати намеками, отозвался о публичном чтении в Перми госпожой Е. Толмачевой стихотво­рения А. С. Пушкина «Клеопатра» («Чертог сиял. Гремели хором.», 1828), опубликован­ного в качестве поэтической импровизации на тему «Клеопатры и ее любовников» в соста­ве повести «Египетские ночи». Публикация в журнале «Век» была расценена большинством петербургских газет и журналов как выступление против идей женской эмансипации. Наибо­лее резкое возражение Вейнбергу прозвучало в статье публициста демократического лагеря М. Л. Михайлова, напечатанное в «С.-Петербургских ведомостях» (1861. 3 марта. № 51) под

² «Век» — еженедельный журнал, выходивший в Петербурге в 1861-1862 гг. под редак­цией П. И. Вейнберга, в последние месяцы — Г. З. Елисеева. Ряд публикаций «Века» выз­вали литературные скандалы (см. примеч. на с. 87-88). Лев Логгинович Камбек (1822 — между 1866 и 1871) — петербургский журналист, редактор-издатель «Петербургского вестника», являвшийся в начале 1860-х гг. постоянной мишенью для фельетонов, эпиграмм и карикатур. «Я в ужас пришел, — иронизировал Достоевский в 1863 г., — когда вдруг раз­неслась весть, что Лев Камбек оставляет литературное поприще. Что же будут делать наши виршеплеты, фельетонисты и вообще все они, гордо считающие себя предводителями про­гресса нашего <.>. Ведь „Век" и Лев Камбек служили к пропитанию целых туч прогрес­систов наших с их малыми детьми долгие, длинные годы» (Т. 20. С. 55). Как объекты сти­хотворных эпиграмм название еженедельника «Век» и фамилия Л. Л. Камбека образовали в сатирической периодике устойчивую рифму. «Страшно было прогрессу и обществу, — продолжал Достоевский, — когда еще года полтора тому назад (экая старина!) исчезла пер­вая рифма — „Век", похороненная журналистами-гробокопателями. И вот теперь исчезает и вторая: Камбек» (Там же). Впрочем, рифму к имени издателя «Петербургского вестни­ка» составляло не только название журнала. Так, по поводу того, что в приложении к сво­ему изданию Камбек за плату обещал печатать всё, что будет прислано в редакцию, В. С. Ку- рочкин в «Искре» (1861. № 47. С. 607) напечатал эпиграмму, заканчивавшуюся такими строками:

Певцы волны, луны и девы! Тащите смело из гробов Полуистлевшие напевы Червями съеденных стихов. Все ваши вирши и творенья Перенесет из века в век, Претерпевая все гоненья, Распространитель просвещенья И лев сезона — Лев Камбек.

² Описывая Варваре Петровне свое времяпрепровождение в Берлине, Степан Трофимо­вич попадает в «фразеологическую ловушку». Сообщая о «чуть ли не афинских вечерах», он в своем иносказании подразумевает древние Афины, известные как центр античной куль­туры, колыбель философии (Сократ, Платон, Аристотель; см., например, знаменитую фреску Рафаэля «Афинская школа», 1511). Однако «афинские вечера» — это устойчивое словосо­четание с противоположным смыслом: «.разнузданное пиршество, на котором мужчины и женщины забывают всякий стыд и открыто предаются разврату» (Попов М. Полный словарь иностранных слов, вошедших в употребление в русском языке. Составлен по лучшим источ­никам. М., 1904. С. 49). В таком значении Достоевский употребляет это выражение в «Днев­нике писателя» 1876 г.: «.в 48-м году Булгарин печатал об ней в „Северной пчеле", что она ежедневно пьянствует с Пьером Леру у заставы и участвует в афинских вечерах, в министер­стве внутренних дел, у разбойника и министра внутренних дел Ледрю-Роллена. Я это сам чи­

¹ Впервые употребив этот образ в «Бесах», Достоевский затем развивает его на страни­цах «Дневника писателя»: «Несоответственных идей у нас много, и они-то и придавливают. Идея вдруг падает у нас на человека, как огромный камень, и придавливает его наполовину, —

² В ранних набросках к «Бесам» вариация этого мотива неоднократно определялась До­стоевским как «роль Сакса»: «Сакса скорчить», «хочется сыграть Сакса», «разыграть из „Полиньки Сакс"» и т. п. (Т. 11. С. 65, 75, 239, 231). Константин Сакс — герой повес­ти А. В. Дружинина «Полинька Сакс» (1847), который, узнав, что его жена любит друго­го, предоставляет ей свободу и помогает соединиться с любимым человеком (см. примеч. на с. 611-612). В реплике Виргинского драматическая коллизия героев Дружинина травестиру- ется в духе (и стиле) карикатурно утрированной этики «разумных эгоистов» Чернышевско­го. «Что тебе лучше, то и меня радует», — говорит Лопухов Вере Павловне в ответ на при­знание жены, что она полюбила Кирсанова. — «Но обо мне не думай, что ты обидишь меня. <.> .разве ты перестанешь уважать меня? Можно сказать больше: разве твое расположение ко мне, изменивши характер, слабеет ? Не напротив ли — не усилится ли оно оттого, что ты не нашла во мне врага?» (Чернышевский. Что делать?С. 193, 196). После этого Лопухов делает Вере Павловне намеки, смысл которых в предложении, чтобы Кирсанов переехал жить вме­сте с ними (подобно тому, как Лебядкин жил в доме Виргинских). Слова Виргинского почти буквально повторяют слова Лебезятникова в романе «Преступление и наказание» (1866): «И если я когда-нибудь, — предположив нелепость, — буду в законном браке, то я даже рад буду вашим растреклятым рогам; я тогда скажу жене моей: „Друг мой, до сих пор я только лю­бил тебя, теперь же я тебя уважаю, потому что ты сумела протестовать!"» (Т. 6. С. 261). Яд сарказма, заложенного Достоевским в эту формулировку, по-видимому, заключается в том, что, выражая характер отношений в любви и браке «новых людей» — современных прогрес­систов, она почти буквально повторяет известные слова шефа жандармов А. Х. Бенкендорфа, сказанные актеру П. А. Каратыгину, отказавшемуся вставить в свой водевиль «Знакомые не­знакомцы» (1830) патриотические куплеты: «До сих пор я вас любил, как человека талан­

³ Капитан Картузов — заглавный герой неосуществленного замысла Достоевского, над которым писатель работал в 1869 — самом начале 1870 г. Приступив к созданию «Бесов», Достоевский первоначально планировал использовать наброски к неосуществленной повес­ти в работе над новым романом и вывести капитана Картузова в качестве одного из участни­

¹ Идиоматическое выражение «русский Бог» употребляется, в зависимости от ситуации и контекста, в достаточно широком оценочном диапазоне, от патетического до ядовито-саркасти­ческого. В древнерусской литературе встречается с XI-XII вв., преимущественно в речи инопле­менников, называющих так, например, Николая Угодника (см.: Успенский Б. А. Филологические разыскания в области славянских древностей: Реликты язычества в восточнославянском культе Николая Мирликийского. М., 1982. С. 119-122). По преданию, о «русском Боге» упоминал Мамай после поражения на Куликовом поле в 1380 г. Как патриотическая формула идиома «рус­ский Бог» широко бытовала в литературе рубежа XVIII-XIX в. (Н. М. Карамзин, Н. А. Львов, В. А. Озеров и др.). В неоконченной поэме Н. М. Карамзина «Илья Муромец» (1794) заглав­ный герой «в душе своей чувствительной» слагает такую импровизированную молитву: Ты, который украшаешь всё, русский Бог и Бог вселенныя! Ты, который наделяешь нас всеми благами щедрот своих! будь всегда моим помощником! Я клянуся вечно следовать богатырским предписаниям и уставам добродетели, быть защитником невинности, бедных, сирых и несчастных вдов, и наказывать мечом своим злых тиранов и волшебников, устрашающих сердца людей!

(Карамзин. Т. 2. С. 49). Известно, что выражение «велик Бог русский» было одним из люби­мых у императора Николая I (Рейсер С. А. «Русский бог» // Известия АН СССР, Отд. лит. и яз. 1961. Т. 20, вып. 1. С. 69). Совершенно в ином ключе предстает «русский Бог» в стихот­ворении князя П. А. Вяземского, так и названном «Русский Бог» (1828, опубл. 1854): Нужно ль вам истолкованье, Что такое русский бог? Вот его вам начертанье, Сколько я заметить мог. Бог метелей, бог ухабов, Бог мучительных дорог, Станций — тараканьих штабов, Вот он, вот он русский бог. <...> Бог грудей и <жоп> отвислых, Бог лаптей и пухлых ног, Горьких лиц и сливок кислых, Вот он, вот он русский бог. Бог наливок, бог рассолов, Душ, представленных в залог, Бригадирш обоих полов, Вот он, вот он русский бог. и т. д. (Вяземский. С. 219). Иное, но также ироническое значение закреплено за идиомой «русский Бог» в поговорке «Русский Бог — авось, небось да как-нибудь» (Михельсон. Т. 2. С. 207). В кружке Степана Трофимовича, где его участники любили «выпить шампанского и обменять­ся за вином веселенькими мыслями», естественно, разговор о «русском Боге» велся в этом втором, ироническом ключе. Однако в романе идеология «русского Бога» звучит и иссту­пленно-патетически — в речах Шатова, исповедующего Бога как «синтетическую личность всего народа, взятого с начала его и до конца» и утверждающего идею русского народа как «народа-богоносца», смысл существования которого «есть единственно лишь искание Бога, Бога своего, непременно собственного, и вера в него как в единого истинного» (с. 321).

Под цезаризмом здесь имеется в виду политический строй Второй империи, установлен­ный во Франции 2 декабря 1852 г., после провозглашения императором племянника Наполео­на I — Луи Наполеона Бонапарта, пришедшего к власти в результате государственного перево­рота и правившего страной в течение восемнадцати лет (до поражения французских войск под Седаном 2 сентября 1870 г. в ходе Франко-прусской войны и пленения императора).

Речь идет о прекращении светской власти папы римского в пределах так называемого Папского (или Церковного) государства, существовавшего с 756 г. в центральной Италии и включавшего несколько итальянских провинций. В 1860-х гг. теократическое Папское госу­дарство, сократившееся лишь до Рима с ближайшими окрестностями, сохранялось исключи­

³ Не вполне точно воспроизведенные строки из анонимного стихотворения «Фантазия» («Шибко по полю мчится дорожный возок.»), опубликованного в Лондоне в «Полярной звезде» А. И. Герцена и Н. П. Огарева (1861. Кн. 6. С. 198-199).

² Комментарий к означенному месту вызывает серьезные затруднения. Рашель (Rachel; наст. имя и фамилия Элиза Рашель Феликс. 1821-1858) — знаменитая французская траги­ческая актриса, снискавшая исключительную популярность как исполнительница главных ролей в трагедиях Расина («Федра», «Андромаха»), Корнеля («Гораций», «Цинна»), Шиллера («Мария Стюарт») и др. Гастролировала в России (в Петербурге и Москве) в 1853-1854 гг. Представляется недоразумением указание К. А. Баршта, сделанное в связи с каллиграфической записью «Rachel» на одной из страниц с набросками к роману «Бесы», что Достоевский, «с одной стороны, большой поклонник творчества двух великих француз­ских драматургов (Расина и Корнеля. — Б. Т.), а с другой — завзятый театрал», конечно же, не мог пропустить спектаклей, в которых играла Рашель (Баршт К. А. Рисунки Достоевского в историческом аспекте // Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч.: В 18 т. М., 2005. Т. 17. С. 846). Достоевский не мог видеть Рашель на сцене. В 1840-х гг. писатель ни разу не выезжал за гра­ницу, а во время петербургских гастролей Рашели находился на каторге, в Омском остроге. Когда же он вернулся из Сибири, Рашели уже не было в живых. Из сказанного, в частности, можно заключить, что о восклицании «замечательного поэта» он, скорее всего, мог узнать из позднейших устных рассказов очевидцев, что затрудняет комментирование реплики о Раше- ли и мужике. Комментаторами ПСС (Т. 12. С. 287-288, примеч.) было высказано предполо­жение, что под «замечательным поэтом» здесь имеется в виду Н. А. Некрасов. Однако апел­ляция в этом отношении к некрасовскому стихотворению «Балет» (1866), где поэт раздра­женно обращается к танцовщице М. Петипа, вышедшей на сцену «в рубахе крестьянской»

⁴ Антон Петров — крестьянин села Бездна Спасского уезда Казанской губернии. Вес­ной 1861 г. при чтении «Положения о крестьянах, выходящих из крепостной зависимости» истолковывал некоторые статьи в интересах крестьян, утверждая, что вся земля принадле­жит мужикам и средства за хлеб, собранный и проданный в продолжение двух лет, надо взы­скать с помещиков. Известия об этом быстро распространились по округе, и в Бездну стали стекаться крестьяне, численность которых дошла до десяти тысяч человек. Волнение охвати­ло свыше 75 сел и деревень — крестьяне отказывались работать на барщине, делили помещи­

⁵ Мушка (от фр. mouche — муха) — искусственная родинка из бархата или тафты в каче­стве украшения на лице, теле; появилась в России в XVIII в. (в европейской моде — с XVII в.). Существовал интимный язык мушек; каждая имела свое назначение и смысл. «... Налепля­ли мушки величиною с гривенник и кончая мелкою блесткою. <.> Большая у правого глаза называлась „тиран", крошечная, на подбородке — „люблю да не вижу", на щеке — „согласие", под носом — „разлуку"» (ПыляевМ. И. Старое житье: Очерки и рассказы о бывших в отшед- шее время обрядах, обычаях и порядках в устройстве домашней и общественной жизни. СПб., 1892. С. 71). По наблюдению В. П. Владимирцева, «мушка „среди лба" символизировала „знак

¹ К произведениям И. С. Тургенева «с направлением» Достоевский в первую очередь от­носил роман «Дым» (1867), который был воспринят им резко критически (см., например, письмо А. Н. Майкову от 16/28 августа 1867 г.: «.его книга „Дым" меня раздражила. Он сам говорил мне, что главная мысль, основная точка его книги состоит в фразе: „Если б прова­лилась Россия, то не было бы никакого ни убытка, ни волнения в человечестве". Он объявил мне, что это его основное убеждение о России». — Т. 28, кн. 2. С. 210). В период работы над

² Одна из первых в романе аллюзий на И. С. Тургенева как прототип Кармазинова. А. Я. Панаева вспоминала: «Если не ошибаюсь, в 1842 году <.> Тургенев занимал меня раз­говором о своей поездке за границу и однажды рассказал о пожаре на пароходе, на котором он ехал из Штеттина, причем, не потеряв присутствия духа, успокаивал плачущих женщин и ободрял их мужей, обезумевших от паники». Речь здесь идет о пожаре на пароходе «Нико­лай Первый», на котором двадцатилетний Иван Тургенев ехал в Германию — учиться; пожар произошел в ночь на 19 мая 1838 г. Оказалось, что кто-то из знакомых уже рассказывал Па­наевой об этом событии. В частности, он говорил, что «один молоденький пассажир был на­казан капитаном парохода за то, что он, когда спустили лодку, чтобы первых свезти с горевше­го парохода женщин и детей, толкал их, желая сесть раньше всех в лодку <.> причем жалоб­но восклицал: „Mourir si jeune!" ». Когда же позднее Панаева на одном из вечеров показала этому знакомому Тургенева в качестве литературной знаменитости, тот воскликнул: «Боже мой! <.> да это тот самый молодой человек, который кричал на пароходе „Mourir si jeune!"» (Панаева. С. 94-95). Этот анекдот с различными вариациями, очевидно, был широко извес­тен в литературных кругах (в воспоминаниях Д. В. Григоровича восклицание Тургенева «на

пароходе во время пожара» звучит иначе: «Спасите, спасите меня, я единственный сын у ма­тери!» — Григорович Д. В. Литературные воспоминания. М., 1987. С. 126). Достоевский, бес­спорно, знал эту историю, и изложение журнальной статьи Кармазинова насыщено аллюзия­ми на этот эпизод из жизни его прототипа. Однако, используя этот биографический материал, автор «Бесов» одновременно пародирует статью «Казнь Тропмана», напечатанную в № 6 журнала «Вестник Европы» за 1870 г. В ней Тургенев описывает гильотинирование фран­цузского уголовного преступника, чему он был очевидцем. Описание возмутило Достоевско­го, и он в раздражении писал Н. Н. Страхову 11/23 июня 1870 г.: «.меня эта напыщенная и щепетильная статья возмутила. <.> Всего комичнее, что он в конце отвертывается и не ви­дит, как казнят в последнюю минуту: „Смотрите, господа, как я деликатно воспитан! Не мог выдержать". Впрочем, он себя выдает: главное впечатление статьи в результате — ужасная за­бота, до последней щепетильности, о себе, о своей целости и своем спокойствии, и это в виду отрубленной головы!» (Т. 29, кн. 1. С. 127-129). «Пожар на море был сюжетом кармазинов- ского рассказа, — заключает Ю. Никольский, — Казнь Тропмана — его мотивом» (Николь­ский. С. 71). Реакция Тургенева на этот пассаж в романе «Бесы» неизвестна. Но весьма лю­бопытно, что в 1883 г., за три месяца до смерти, он продиктовал Полине Виардо мемуарный очерк «Пожар на море», содержащий воспоминания о событиях 1838 г., который тогда же, в составе «Литературных и житейских воспоминаний», был напечатан в 1-м томе Полного со­брания сочинений Тургенева.

¹ Плюнелевый — сделанный из плюнели, текстильного (шерстяного) заменителя тонкой кожи, похожего на замшу (см.: Словарь говоров. 1992. Вып. 27. С. 170); то же, что прюнелевый (от нем. prunell, фр. prunelle). Наличие в народной речи варианта «плюнелевый» не позволя­

¹ По-видимому, имеется в виду полотно Давида Теньера Младшего (нидерл. Teniers, 1610­1690; в соврем. передаче Тенирс)— одного из наиболее значительных художников фламанд­ской школы. По наблюдению Ю. А. Никольского (см.: Никольский. С. 67), соединение в этом

² «В Женеве я попал прямо на „Конгресс мира". В зале, который мог бы вместить три или четыре тысячи человек, с высокой трибуны разглагольствовали разные господа, которые ре­шали судьбу человечества. <.> Сразу же было решено, что, дабы мир воцарился, необходимо истребить огнем и мечом папу и всю христианскую религию. Затем <.> надо уничтожить ог­нем и мечом капитал, а равно и всех тех, кто не всецело разделяет этот взгляд.» (Т. 28, кн. 2. С. 354) — сообщал Достоевский в письме С. Д. Яновскому от 28 сентября /10 октября 1867 г. Таковы были впечатления писателя от I Конгресса Лиги мира и свободы, проходившего с 9 по 12 сентября (нов. ст.) 1867 г. в Избирательном дворце в Женеве под председательством со­

¹ Ср. у Даля: «Глуп, как пуп (как хлуп), как печка, как пробка, как пень, как надолба <.> как осел, как индейский петух, как осетровая башка» (Даль. Словарь. Т. 1. С. 358). Фигу­ра умолчания у Достоевского интегрирует все эти устойчивые в русском языке сравнения. К ним можно добавить еще из Гоголя (письмо Хлестакова в «Ревизоре»): «Городничий —

² О Ставрогине как «какой-то смеси Печорина с Дон-Жуаном» писал современный До­стоевскому критик Евгений Марков (Русская речь. 1879. № 6. С. 184). Связь героя «Бе-сов» с лермонтовским Печориным подробно осветил Н. М. Чирков, писавший: «Для понимания Ставрогина огромное значение имеет литературная генеалогия этого образа. Фигура Став­рогина <.> связана литературно-генеалогически с байроническим типом <.> посредствую­щим звеном между байроническими героями и Ставрогиным является Печорин. <.> Игра Ставрогина в отношении Лизы Тушиной напоминает игру Печорина в отношении к безум­

¹ Излагая в письме А. Н. Майкову от 25 марта / 6 апреля 1870 г. масштабный неосуществ­ленный замысел «Жития великого грешника», который традиционно рассматривается ис­следователями как «творческое лоно, из которого вышли все (последние. — Б. Т.) романы

¹ «О таком литературном предприятии мечтал сам Феодор Михайлович, — комментиро­вала это место А. Г. Достоевская, — и был уверен, что подобная книга могла бы иметь значе­ние и разойтись в большом количестве экземпляров. Звал меня в сотрудницы по классифи­кации вырезок» (Примечания Достоевской. С. 103). Этот же замысел писатель излагал и в письме племяннице С. А. Ивановой от 25 января / 6 февраля 1869 г.: «.мысль, почти только

¹ В этом «двустишии» капитана Лебядкина травестируется одна из важнейших идей ро­мана, которая в серьезном плане выражена в словах Степана Трофимовича: «Весь закон бы­тия человеческого лишь в том, чтобы человек всегда мог преклониться пред безмерно вели­ким» (с. 728). Пожалуй, именно к этому опусу Лебядкина ближе всего может быть отнесе­на характеристика В. Ф. Ходасевича, который, сопоставляя стихи героя «Бесов» с виршами Козьмы Пруткова, подчеркивал их принципиальную противоположность: «Комизм Прут­

² По наблюдению Р. В. Плетнева (см.: Плетнев Р. В. Земля (Из работы «Природа в твор­честве Достоевского) // О Достоевском. С. 153), в этом рассказе Марьи Тимофеевны нашли преломление описания Афона из книги «Сказания. инока Парфения»; ср.: «Из-за гор выше всех холмов показывает свою обнаженную голову сам Афон. <.> У Афона самый верх голый и острый; сам он стоит выше всех гор и холмов, как отец выше детей своих». «От Лавры шесть

¹ Приведены последние строчки народной песни «Возле реченьки я хожу, молода.», ко­торая в набросках к «Бесам» фигурирует как «Песня про Евдокию» (Т. 11. С. 255). По-ви­димому, она позаимствована Достоевским из сборника песен П. В. Киреевского, где поме­щена фольклористом в состав цикла под названием «Царица Евдокия Федоровна Лопухина. Песня царицы». Народная молва приписывает эту песню первой жене Петра I, пострижен­ной по его повелению в монахини в суздальском Покровском монастыре (в варианте песни героиня сама говорит: «Я пострижена самим царем, / Я посхимлена Петром Первыим.»). В сюжете песни, отвечая на вопрос проезжих купцов о том, кто же спасается в «новой келей­ке», героиня

Поклонимшися, слово молвила:

Тут спасается не девушка,

Не девушка и не вдовушка,

А спасается тут жена мужняя, — Не в любви жила — не в согласии.

Вслед за этим, устыдившись, муж начинает уговаривать жену расстричься из монахинь, снять схиму:

За расстриженье дам тебе тысячу, За рассхименье — все именьице! Я построю тебе нов-высок терем, А со красными со оконцами, Со хрустальными со стекольцами: Будешь жить в нем — прохлаждатися, Во цветно платье наряжатися!

На это предложение и следует ответ: «Мне не надобен нов-высок терем.» (Песни, собран­ные П. В. Киреевским: В 3 ч. М., 1870. Ч. 3, вып. 8. С. 109-111). Так восстановленный песен­ный сюжет весьма прозрачно накладывается на историю отношений Ставрогина и Хромо­ножки, а его финал предрешает итог разговора героев в доме Лебядкиных в «многотрудную ночь», когда Марья Тимофеевна отказывается от предложения своего тайного мужа посе­литься в купленном им домике в швейцарских горах. По замечанию А. Б. Криницына, «сле­

¹ Имеются в виду старинные дрожки, именовавшиеся «гитарой» или «линейкой», ко­торые, сравнивая их с новым видом дрожек — «пролеткой», один из иностранных путеше­ственников описывал так: «Вначале дрожки представляли собой просто-напросто деревян­ную доску, положенную безо всяких рессор на четыре маленьких колеса, соединенных двумя осями; с годами этот примитивный экипаж усовершенствовался, но сохранил первоначаль­ную легкость и диковинный вид; усаживаясь верхом на доску-сиденье, вы чувствуете себя так,

² В 1867-1868 гг. из-за серьезного неурожая сильный голод охватил многие нечерно­земные регионы России. 23 января 1868 г. под почетным председательством цесаревича-на­следника великого князя Александра Александровича была образована Временная комис­сия доставления пособий жителям некоторых губерний России, пострадавшим от неурожая. Учреждение комиссии сопровождалось следующим высочайшим рескриптом: «Ваше Импе­раторское Высочество. Скудные в последние годы и особенно в истекшем 1867 году урожаи хлебных произведений подвергли жителей некоторых местностей России значительным за­труднениям по приобретению необходимых продовольственных припасов.<.> Правитель­ство постоянно и неусыпно заботится о принятии всех зависящих от него мер к облегчению тягостного положения нуждающихся; но при значительности требований удовлетворение их

² Образность басни капитана Лебядкина «Таракан» подсказана пародийным стихотво­рением И. П. Мятлева «Фантастическая высказка» (1833, название в автографе — «Тара­кан»), впервые напечатанным в анонимном «Собрании стихотворений» (СПб., 1834); ср.:

Таракан Как в стакан Попадет — Пропадет; На стекло, Тяжело Не всползет.

Так и я:

Жизнь моя Отцвела, Отбыла. Я пленен, Я влюблен <.>

Навсегда Я с тоской, Грусти злой Не бегу:

¹ В неосуществленном замысле Достоевского конца 1860-х гг. «Картузов» его заглавный герой, ранний предшественник капитана Лебядкина (см. примеч. на с. 101-102), также чита­ющий басню собственного сочинения «Таракан» (почти дословно совпадающую с текстом стихотворения в «Бесах»), отвечая на вопрос повествователя о смысле своего творения, го­ворит: «Гм... а? Что? Какой смысл? Сатира, басня; ничтожное звено.» (Т. 11. С. 41). Вы­деленные слова представляют собою микроцитату из стихотворения Э. Губера «Человек»:

И чем же выше он над сонмами творений, Ничтожное звено в огромной цепи их! Он пресмыкается на крайней их ступени, Над грязным скопищем кровавых преступлений И низких замыслов своих!

Где прежний образ твой, где лик первоначальный, Дарованный тебе верховным бытием? Нет! благ утраченных ты только труп печальный, Скелет, коснеющий в ничтожестве своем!

(Губер Э. И. Сочинения, изданные под редакцией А. Г. Тихменева: В 3 т. СПб., 1859. Т. 1. С. 14). С учетом этой аллюзии образ лебядкинского Таракана прочитывается как аллего­рия человека после грехопадения, человека греховного, утратившего свой «лик первоначаль­ный», дарованный ему Творцом, а с ним и то, что поднимает человека над всем остальным тварным миром и что отличает его от него. Это аллегория человека, призванного в замысле Господа к особой, верховной роли «над сонмами творений», но вместо этого пресмыкаю­щегося «на крайней (нижней) ступени» в «огромной цепи их», поскольку он сам лишил себя богоподобного «прежнего образа». При таком взгляде весьма точной представляется интерпретация образа Таракана, попавшего в стакан (замкнутое, ограниченное простран­ство), которую предложил Е. В. Лукин: «Отказ от божественного означает отказ от беско­нечного: мир представляется как банька с паутиной в углу, как стакан, полный мухоедства» (ЛукинЕ. В. Философия капитана Лебядкина. СПб., 2006. С. 22). Исключительно важно от­метить, что стихотворение Э. Губера «Человек» полемически противопоставлено автором пафосу оды Г. Р. Державина «Бог»; ср.:

⁴ Тип попрошайки из «благородных», встреченный, кстати, тоже «под арками» Гости­ного двора, впервые появился в творчестве Достоевского еще в начале 1860-х гг., в фельето­не «Петербургские сновидения в стихах и прозе» (1861). Намечая его литературную гене­алогию, автор фельетона характеризует его здесь как «родного братца Ноздреву и поручику Живновскому (сквозной персонаж нескольких произведений М. Е. Салтыкова-Щедри­на — «Губернских очерков», «Сатир в прозе» и др. — Б. Т.)» (Т. 19. С. 76). Позднее схо­жий тип также станет героем «мизернейшего анекдота» в романе «Подросток» (1875). Ср.: «— Сам давал по десяти и по двадцати пяти просителям. На крючок! Только несколь­ко копеек, умоляет поручик, просит бывший поручик! — загородила нам вдруг дорогу вы­сокая фигура просителя, может быть действительно отставного поручика. Любопытнее все­

¹ Как установил Л. Г. Гофман (см.: Гофман Л. Г. Достоевский и декабристы // Тайные об­щества в России в начале XIX столетия. М., 1926. С. 196-197), речь здесь идет о декабри­сте М. С. Лунине (1787-1845). В полемической «Отповеди» декабриста П. Н. Свистуно-

¹ Таковым, с особенным акцентом на насмешливое злоречие поэта, предстает Лермонтов в ряде воспоминаний современников; см., например, мемуары его однокурсника в Москов­ском университете П. Ф. Вистенгофа: «Студент Лермонтов <.> имел тяжелый, несходчивый характер, держал себя совершенно отдельно от всех своих товарищей, за что, в свою очередь, и ему платили тем же. Его не любили, отдалялись от него и, не имея с ним ничего общего, не обращали на него никакого внимания. <.> Вся фигура этого студента внушала какое-то без­отчетное к себе нерасположение. <.> Ядовитость во взгляде Лермонтова была поразительна. Сколько презрения, насмешки и вместе с тем сожаления изображалось <.> на его строгом лице» (Лермонтов в воспоминаниях. С. 138-140). «В школе (гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров. — Б. Т.) Лермонтов имел страсть приставать с своими острыми и ча­сто даже злыми насмешками к тем из товарищей, с которыми он был более дружен», — свиде­тельствует А. М. Меринский (Там же. С. 165). «.Сблизившись с Лермонтовым, — вспоми­нает князь А. В. Мещерский, — я убедился, что изощрять свой ум в насмешках и остротах по­стоянно над намеченной им в обществе жертвой составляло одну из резких особенностей его характера». Так, например, Мартынов «очень был занят своей красотой, и, по-видимому, эта слабость, подмеченная в нем Лермонтовым, послужила ему постоянным предметом довольно злых острот над Мартыновым. Лермонтов, к сожалению, имел непреодолимую страсть драз­нить и насмехаться, что именно и было причиной его злосчастной дуэли» (Из моей старины: Воспоминания князя А. В. Мещерского // Русский архив. 1900. № 9. С. 80-82). «Все прия­

¹ Ключевое для идеи Кириллова слово-концепт «человекобог» генетически связано с те­чением философской мысли, именуемым «антропотеизм», вызывавшим жаркие дискуссии в кругу петрашевцев в 1840-х гг. «.Гуманитаризм, обожествление человечества или человека, антропотеизм, — писал, например, петрашевец Н. А. Спешнев, — одна из доктрин новейше­го времени. <.> Антропотеизм — тоже религия, только другая. Предмет обоготворения у нее другой, новый, но не нов сам факт обоготворения. Вместо бога-человека мы имеем теперь человека-бога. Изменился лишь порядок слов. Да разве разница между богом-человеком и че­ловеком-богом так уж велика?» (Философские и общественно-политические произведения

³ Не однажды указывалось, что в этом диалоге героев «Бесов» близко повторяется лич­ное признание Достоевского, сделанное им в 1854 г., вскоре после выхода из Омского остро­га, в письме Н. Д. Фонвизиной; ср.: «.если б кто мне доказал, что Христос вне истины, и дей­

² В речах Шатова Достоевский использует концептуальные положения теории «культур­но-исторических типов» Н. Я. Данилевского, изложенные им в трактате «Россия и Евро­па», опубликованном в журнале «Заря» (1869. № 1-6, 8-10); ср.: «Народы каждого куль­турно-исторического типа не вотще трудятся; результаты их труда остаются собственностью всех других народов <.>. Но деятельность эта бывает всегда односторонняя и проявляется

¹ Требование к грешнику просить прощения, целуя ее, у земли, которую он «осквернил», встречается уже в романе «Преступление и наказание» (см. слова Сони Мармеладовой, об­ращенные к Раскольникову, — Т. 7. С. 322). Американский славист Дж. Гибиан находит в этом «пример типично русского, дохристианского отношения к земле как матери всего человече­ства» (Материалы и исследования. Т. 11. С. 237). Однако точнее, видимо, говорить о том, что перед нами специфический комплекс религиозных представлений, который если и вос­ходит в конечном счете к дохристианской, языческой мифологии, то скорее должен быть оха­рактеризован как своеобразное «народное христианство»; ср. у Г. П. Федотова суждение об «особом нравственном законе Земли, который, войдя в круг христианских представлений,

² Первая строфа стихотворения, сохранившегося в полном виде в подготовительных ма­териалах к неосуществленному замыслу «Картузов»:

«Краса красот сломала член И интересней втрое стала И втрое сделался влюблен Влюбленный и прежде не мало.

Он был влюблен, когда вершки Два члена разделяли. Не перестал, хоть триста верст Меж членами лежали.

² По предположению М. С. Альтмана, реальным прототипом Блюма явился Н. Г. Левен- таль — чиновник особых поручений при тверском губернаторе графе П. Т. Баранове. В этом отношении характерной представляется обмолвка Степана Трофимовича, который в эпизоде обыска называет Блюма по ошибке Розенталем (см. с. 503). «„Блюм" по-немецки — цветок.

² Франко-прусская война 1870-1871 гг. между Второй империей Наполеона III и союзом германских государств во главе с Пруссией. Война, спровоцированная прусским канцлером О. Бисмарком, но формально начатая Наполеоном III, закончилась капитуляцией Парижа, поражением и крахом Франции, потерей ею Эльзаса и большей части Лотарингии, обязатель­ством по условиям мирного договора 10 марта 1871 г. выплатить пять миллиардов франков

² Указывался целый ряд музыкальных прецедентов, которые могли послужить для Досто­евского образцами при создании фортепианной фантазии Лямшина, построенной на контра­пунктическом сочетании мелодий «Марсельезы» и песенки «Ах, мой милый Августин.» (см. два примеч. на с. 397). М. С. Альтман ссылается на ерническое исполнение пианистом К. Леви «Песни польских легионов» («Ешче Польска не згинела.»): «.в то время, что ле­вой рукой он „валял" куплеты „К отчизне", — правой, на высоких нотах, он отчетливо наиг­рывал одну из любимейших и задушевных русских песен» (Альтман. С. 86; приведена цита­та из воспоминаний В. А. Соллогуба). Комментаторы ПСС (см.: Т. 12. С. 301) отдают пред­почтение изложению А. И. Герценом рассказа участника революции 1848-1849 гг. Альфреда Таландье, который «с музыкальной иллюстрацией» объяснял в 1850-х гг. автору «Былого и дум» причины политического падения Франции. Здесь, однако, отсутствует главное в «штуч­ке» Лямшина — смешение мелодий, вместо которого изображается последовательно сполза­ние в настроении общества от «Марсельезы», через серию промежуточных вариантов, к пе­сенке «Qu'aime done Margot. Margot » — «т. е. бессмыслице и непристойности» (Герцен. Т. 11. С. 459). А. А. Гозенпуд приводит воспоминание одного из современников об импрови­зации М. П. Мусоргского, когда «обе руки артиста исполняли разные пьесы: левая „Lieber Augustin", а правая — вальс из „Фауста"». Исследователь также высказывает предположение, что «Достоевский мог слышать симфонию Бетховена „Битва при Виттории", прославлявшую победу Веллингтона над Наполеоном I. <.> Противопоставляя две контрастные темы — торжественную мелодию „Правь, Британия!" и шуточную песню „Мальбрук в поход собрал­ся", композитор утверждает победу гимнической.» (Гозенпуд. С. 140-141). Ценно также ука­зание специалиста-музыковеда на то, что в фантазии Лямшина Достоевский «использовал и переосмыслил опыт известной ему музыкальной и театральной пародии. Для французской оперетты от Ф. Эрве до Оффенбаха характерно развенчание освященных традицией явлений жизни и искусства», причем «пародийным было не только развитие сюжета и самые образы, но и музыка, окарикатуривавшая мелодии Глюка, Гуно, Россини, Мейербера и Вагнера либо

² «Вся сцена у юродивого, его внешность, облачение не оставляют никакого сомнения, — пишет М. С. Альтман, — что в образе Семена Яковлевича выведен известный тогда москов­ский юродивый Иван Яковлевич Корейша» (Альтман. С. 100). По указанию того же иссле­дователя, источником для Достоевского при обрисовке Семена Яковлевича послужила книга И. Г. Прыжова «Житие Ивана Яковлевича, известного пророка в Москве» (М., 1860). В дру­гой книге Прыжова — «Двадцать шесть московских лжепророков, лжеюродивых, дур и ду­раков» (1864), включившей в переработанном виде и очерк об И. Я. Корейше, вслед за ним напечатан очерк о другом московском юродивом, Семене Митриче. По мнению М. С. Аль­тмана, имя Семена Яковлевича в «Бесах» представляет собою контаминацию имен назван­ных юродивых (Там же. С. 101). Надо, однако, учесть, что писатель, по-видимому, использует в описании Семена Яковлевича и личные впечатления. По поводу комментируемого эпизода в «Бесах» А. Г. Достоевская свидетельствует: «Феодор Михайлович описывает посещение им известного москов<ск>ого юродивого Ивана Яковлевича Корейши» (Примечания До­стоевской. С. 104). Исследователями указывались и другие источники, использованные До­стоевским в работе над этой сценой (см. примеч. ниже). См. также главу «Иван Яковлевич

³ Как указал С. И. Фудель (см.: Фудель С. И. Наследство Достоевского. М., 1998), эпизод с златницей позаимствован Достоевским из «Сказания. инока Парфения», где описан инци­дент, произошедший в 1841 г. на глазах автора в келье оптинского старца иеромонаха Леони­да; ср.: «Между этими людьми (находившимися в келье. — Б. Т.) стоял пред ним на коленах один господин, приехавший на поклонение в обитель и для посещения великого старца. Ста­рец спросил его: „А ты что хочешь от меня получить?" Тот со слезами ответил: „Желаю, отче святый, получить от вас душеполезное наставление". Старец вопросил: „А исполнил ли ты, что я тебе прежде приказал?" Тот ответил: „Нет, отче святый, не могу того исполнить". Ста­рец сказал: „Зачем же ты, не исполнивши первого, пришел еще и другого просить?" Потом грозно сказал ученикам своим: „вытолкайте его вон из келии". И они выгнали его вон. Я и все там бывшие испугались такового строгого поступка и наказания. Но старец сам не смутился; и паки начал с кротостию беседовать с прочими, и отпускать людей. Потом один из учени­

да груба, низка, грязна, что надобно очищать и украшать ее, чтоб она облагородилась». «Но тем не менее надобно признаться, что наше искусство до сих пор не могло создать ничего по­добного даже апельсину или яблоку, не говоря уже о роскошных плодах тропических земель. <.> Лучше действительной розы воображение ничего не может представить; а исполнение всегда ниже воображаемого идеала» (Чернышевский Н. Г. Полн. собр. соч.: В 15 т. М., 1949. Т. 2. С. 38, 58-59).

³ Строки из стихотворения А. С. Пушкина «Жил на свете рыцарь бедный.», опубли­кованного при жизни Достоевского лишь в краткой редакции, в качестве «песни Франца» в незавершенных «Сценах из рыцарских времен» (1835). Полный текст этой краткой редак­ции Достоевский приводит в романе «Идиот» (см.: Т. 8. С. 209). Вопрос о том, мог ли пи­сатель знать текст пространной редакции стихотворения «Жил на свете рыцарь бедный.» (1829), напечатанной только в XX в., дискутируется исследователями Достоевского (см.: Кра­пивин Г. Н. История одной мнимой «опечатки»: А. Н. Д., А. М. Д. или A. M. D.? // Достоев­ский и мировая культура. СПб., 2014. № 33. С. 286-287). Однако стоит подчеркнуть, что вхо­

³ «Светлая личность» представляет собой пародию на стихотворение Н. П. Огаре­ва «Студент» (Петр Верховенский в разговоре с Шатовым будет настаивать, что оно по­свящается ему, Петруше, и записано в его альбом «самим Герценом» (с. 455), а в разгово­ре с Лембке, напротив, убеждает того, что стихи «в молодежи распространяет» именно Ша­тов, утверждающий, что они посвящены ему: «Самого, дескать, Герцена обо мне мнение» (с. 434). Первоначально стихотворение «Студент» (1867-1868) было посвящено Огаревым памяти его друга С. И. Астракова, умершего от чахотки 24 декабря 1866 г., и с таким посвя­щением отпечатано в форме листовки в женевской типографии Л. Чернецкого. Сохранил­ся автограф стихотворения, на обороте которого рукой М. А. Бакунина написано: «Велико­лепно, а лучше бы, полезнее для дела было бы, если бы, заместо памяти Астракова, ты посвя­тил это стихотворение молодому другу Нечаеву» (Письма М. А. Бакунина к А. И. Герцену и Н. П. Огареву. Женева, 1896. С. 373). В 1869 г. была отпечатана новая листовка с тем же текс­том, но с посвящением «Молодому другу Нечаеву». А. И. Герцен, познакомившись с ней, пи­сал Огареву 20 августа / 1 сентября 1869 г.: «Да что же ты Неч<аева> заживо хоронишь? Сти­хи, разумеется, благородны — но того звучного порыва — как бывали твои стихи, — саш mio , нет» (Герцен. Т. 30, кн. 1. С. 186-187). Листовка распространялась Нечаевым в России после его приезда в Москву в сентябре 1869 г. Отобранная при обыске у П. Г. Успенского, она фи­гурировала на процессе по делу об убийстве группой С. Г. Нечаева студента И. Иванова (см.: Правительственный вестник. 1871. 2 июля. № 156. С. 2). Нечаев также поместил текст сти­хотворения «Студент» во 2-м номере своего журнала «Народная расправа». Адвокат В. Д. Спасович, ставя под сомнение авторство Огарева, заявлял: «Хотя Огарев не первостепен­

² Свободная контаминация новозаветных текстов из Апокалипсиса: «.пал, пал Ва­вилон, город великий, потому что он яростным вином блуда своего напоил все народы»

² В романе Н. Г. Чернышевского «Что делать?» (1863) «миленьким» десятки раз имену­ет своего мужа, Лопухова, Вера Павловна; ср.: «У моего миленького так много занятий, и всё для меня, для меня он работает, мой миленький»; «„Миленький мой, ты заработался, всё для меня; какой ты добрый, как я люблю тебя", проговорила она сквозь сон» (Чернышевский. Что

¹ Петр Верховенский использует фольклорные поэтические формулы из «разбойничь­ей» песни «Как повыше было села Лыскова.», относящейся к циклу песен о Степане Раз­ине. Этот песенный сюжет («девица в лодке с разбойниками» + «вещий сон девицы о судьбе разбойников», по классификации А. И. Соболевского) известен в большом числе вариантов. Достоевский, по-видимому, использует редкий вариант, не встречающийся в фольклорных сборниках, который приведен в романе П. И. Мельникова-Печерского «В лесах», печатав­шемся в журнале «Русский вестник» одновременно с романом «Бесы» (1871-1872); ср.: Выплывала легка лодочка, Легка лодочка атаманская, Атамана Стеньки Разина. Еще всем лодка разукрашена, Казаками изусажена. На ней парусы шелковые, А веселки позолочены. На корме сидит атаман с ружьем <.> На казне сидит красна девица — Атаманова полюбовница.

(Мельников-Печерский. Т. 2. С. 247). В примечаниях ПСС (Т. 12. С. 304) дана ссылка на ва­риант этой песни «Ах ты, наш батюшка Ярославль город!..», включенный в сборник «Вели­корусские народные песни» А. И. Соболевского (СПб., 1900. Т. 6. С. 314, № 404), однако в этом варианте нет поэтических формул, используемых Верховенским (даже с учетом того, что он припоминает, а не цитирует текст песни). Главное же, в варианте Соболевского утрачены элементы, связывающие песню с «разинским циклом», что в данном случае значимо, так как Петруша и здесь продолжает соблазнять Ставрогина «ролью Стеньки Разина» (с. 325; см. также в подготовительных материалах: «Мы закричим, что воскрес Степан Тимофеевич». —

² По заключению М. С. Альтмана, рассматривая генезис образа Толкаченко в «Бесах», «мы имеем редкий в литературе случай неосложненного отражения единого лица, у него нет ни одной черты, которая бы не соответствовала его прототипу.» (Альтман. С. 92 и след.). Прототипом Толкаченко явился писатель-этнограф Иван Гаврилович Прыжов (1827-1885), привлеченный С. Г. Нечаевым в члены «Народной расправы», включенный в ее «цент­ральную пятерку» и непосредственно участвовавший 21 ноября 1869 г. в убийстве студента И. Иванова. Большой знаток простонародной среды, Прыжов был автором книги «История кабаков в России в связи с историей русского народа» (СПб.: М. О. Вольф, 1868). По свиде­тельству современника, «изучая быт народа, он иногда облекался в лохмотья и буквально жил одной жизнью с простонародьем: с богомольцами, с нищими и рабочими. <.> Он уходил в населенные фабричным людом места, заходил в харчевни, читал рабочим газеты, разъяснял им разные вопросы» (Либрович С. Ф. Историк кабачества // Либрович С. Ф. На книжном посту: Воспоминания. Записки. Документы. Таллин; М., 1993 . С. 60). В «Народной распра­

² Подобную роль в московской организации, по поручению С. Г. Нечаева, разыгрывал Н. Н. Николаев — его знакомый еще до создания «Народной расправы» и поэтому нико­му не известный из слушателей Петровской земледельческой академии. Его появление Неча­ев предварил угрозой: «Вы не надейтесь, что вы можете проговориться и Комитет не узна­ет истины: у Комитета есть полиция, которая очень зорко следит за каждым членом» (Пра­вительственный вестник. 1871. № 172). На заседаниях «центральной пятерки» «Успенский исправно вел протоколы заседаний. Одновременно с ним что-то записывал Николаев, он по­чти до конца „Народной расправы" разыгрывал роль представителя Комитета, сидел и мол­ча писал, сказал лишь, что Комитет находится в Москве и подчинен Женевскому револю­ционному центру» (Лурье. С. 161). Ср.: «Этот малоразвитой, полуграмотный юноша <.> выдавался Нечаевым за ревизора заграничного революционного комитета. Прилично над­рессированный своим повелителем, он, сохраняя глубокомысленное молчание, присутство­

² Шигалев называет философов, разрабатывавших принципы организации идеального го­сударства: Платона (nlarwv, 428 или 427-348 или 347 до н. э.) — в диалоге «Государство», а также «Законы» и «Политик»; Ж. Ж. Руссо (1712-1778) — в «Общественном догово­ре» (1762), Ш. Фурье — в «Теории четырех движений и всеобщих судеб» (1808) и «Трак­тате о домашней и земледельческой ассоциации» (1822). В этом ряду «колоннами из алюми­ния» метонимически представлен Н. Г. Чернышевский (1828-1889). Ср. в подготовитель­ных материалах: «Не то написано в романе „Что делать?", не такая картина представлена. Там есть даже залы из алюминия и концерты, перед которыми Бетховен — букашка»; «Вы убеждены, что все ненавидят церкви, тяготятся браками, только и жаждут дворцов из алюми­ния, в которых можно плясать (когда же работать) и уводить в отдельные комнаты общих жен и мужей» (Т. 11. С. 270, 110). Эти строки представляют собою саркастический отклик До­стоевского на утопические картины гармонического будущего в романе Н. Г. Чернышевского «Что делать?» (глава «Четвертый сон Веры Павловны»); ср.: «Но какие это полы и потол­ки? Из чего эти двери и рамы окон? Что это такое? серебро? платина? Да и мебель почти вся такая же, — мебель из дерева тут лишь каприз, она только для разнообразия, но из чего ж вся остальная мебель, потолки и полы? „Попробуй подвинуть это кресло", — говорит старшая царица. Эта металлическая мебель легче нашей ореховой. Но что ж это за металл? Ах, знаю теперь, Саша показывал мне такую дощечку, она была легка, как стекло, и теперь уж есть такие серьги, брошки; да, Саша говорил, что рано или поздно алюминий заменит собою дерево, мо­жет быть, и камень. Но как же все это богато! Везде алюминий и алюминий, и все промежутки окон одеты огромными зеркалами. И какие ковры на полу! Вот в этом зале половина пола от­крыта, тут и видно, что он из алюминия. „Ты видишь, тут он матовый, чтобы не был слишком скользок, — тут играют дети, а вместе с ними и большие; вот и в том зале пол тоже без ков­ров, — для танцев"» (Чернышевский. Что делать?С. 284). Своеобразие позиции Шигалева заключается в том, что среди прежних «создателей социальных систем», отвергаемых героем Достоевского, в число «мечтателей, сказочников, глупцов» включен и Чернышевский. В чер­

¹ Эта нравственно-психологическая коллизия глубоко мучила самого Достоевского. Спустя почти десять лет после того, как были написаны и напечатаны эти строки, в феврале 1880 г., вскоре после взрыва, организованного Степаном Халтуриным в Зимнем дворце, писатель не­ожиданно обратился к издателю газеты «Новое время» А. С. Суворину с таким вопросом:

«Представьте себе, что мы с вами стоим у окон магазина Дациаро (на углу Невского и Адмиралтейского проспектов, наискосок, через Дворцовую площадь, от Зимнего дворца. — Б. Т.) и смотрим картины. Около нас стоит человек, который притворяется, что смотрит. Он чего-то ждет и все оглядывается. Вдруг поспешно подходит к нему другой человек и говорит: „Сейчас Зимний дворец будет взорван. Я завел машину". Мы это слышим. Представьте себе, что мы это слышим, что люди эти так возбуждены, что не соразмеряют обстоятельств и сво­его голоса. Как бы мы с вами поступили? Пошли ли бы мы в Зимний дворец предупредить о взрыве или обратились бы к полиции, к городовому, чтоб он арестовал этих людей? Вы пош­ли бы?

Нет, не пошел бы.

И я бы не пошел. Почему? Ведь это ужас. Это — преступление. Мы, может быть, могли бы предупредить. Я вот об этом думал до вашего прихода. Я перебрал все причины, которые заставляли бы меня это сделать. Причины основательные, солидные, и затем обдумал причи­ны, которые мне не позволяли бы это сделать. Эти причины — прямо ничтожные. Просто — боязнь прослыть доносчиком. Я представлял себе, как я приду, как на меня посмотрят, как меня станут расспрашивать, делать очные ставки, пожалуй, предложат награду, а то заподоз­рят в сообщничестве. Напечатают: „Достоевский указал на преступников". Разве это мое дело? Это дело полиции. Она на это назначена, она за это деньги получает. Мне бы либералы не про­стили. Они измучили бы меня, довели бы до отчаяния. Разве это нормально? У нас всё ненор­мально, оттого всё это происходит, и никто не знает, как ему поступить не только в самых труд­ных обстоятельствах, но и в самых простых» (Суворин А. С. Дневник. М., 1992. С. 15-16).

рицательно ответить на вопрос относительно самого факта убийства, в котором, кстати, обви­няемые откровенно сознались. А. С. Суворин в этой связи не без основания заметил, что если бы вместо богатого Полозова перед судом сидел «крестьянский сын», «присяжные отправи­ли бы его в Сибирь, долго не размышляя» (Там же. 9 июля. № 185).

пишет: «.явятся обманщики и будут говорить: Христос пришел, но скрывается в пусты­не или в каком-нибудь доме, в потаенных и внутренних местах.» (Благовестник, или Тол­кование Блаженного Феофилакта архиепископа Болгарского на святое Евангелие: В 4 кн. М., 2005. Кн. 1. С. 321). В основе этого обмана — верования иудеев, которые «ожидали, что Мес­сия <.> скрывается в потаенном месте и неожиданно выйдет оттуда» (Евангелие от Мат­фея с предисловиями и подробными объяснительными примечаниями епископа Михаила. Минск, 2000. С. 480). Это же словцо — «скрывается» — употреблено и в новейшем совре­менном переводе Евангелия: «Вот Он скрывается в этом доме!» (Библия: Книги Священ­ного Писания Ветхого и Нового Завета в современном переводе. Институт перевода Библии при Заокской духовной академии, 2015. С. 1461). «Из Апокалипсиса и Нового Завета извле­кает Верховенский мысль, что для разрушения мира ему нужен некто на роль антихриста, который соблазнит верных Христу тайной и красотой» (Криницын. 2017. С. 64). Кстати, и сам Ставрогин абсолютно точно понимает, что «обманщик» Петруша спланировал для него именно роль «самозванца» (с. 500).

завшуюся незыблемым колоссом» (Там же. 1870. 6 янв. № 4). «О Михаиле Никифорови- че, — замечает Н. А. Любимов, — нередко с насмешкою говорили, что он всюду видит изме­ну и „колебание основ"» (ЛюбимовН. Л. М. Н. Катков и его историческая заслуга — по доку­ментам и личным воспоминаниям. СПб., 1889. С. 167).

¹ Равелин (ит. ravellino) — вспомогательное крепостное сооружение в форме угла с вер­шиной к противнику, расположенное перед основной крепостной оградой. Здесь имеется в виду Алексеевский равелин, точнее, секретный дом Алексеевского равелина Петропавлов­ской крепости в Петербурге, — главная политическая тюрьма Российской империи. В Алек- сеевском равелине находились в заключении декабристы, петрашевцы, Н. Г. Чернышевский, Д. И. Писарев и др. Сам Достоевский во время следствия по делу петрашевцев был заклю­

(на руках и на ногах), чтоб только сделать своему литературному сопернику неприятность». А спустя некоторое время сделал заготовку для следующего полемического выпада: «Но по­чему г-н Тургенев взял путешествие на карачках в Карльсруе именно на себя? Я нигде не упо­мянул, что говорю про него, и почем знать, может быть, нашлись и еще готовые проползти?»

(Т. 24. С. 68, 69).

ты, не окончившие курса, но окончившие ученье, адвокаты без процессов, артисты без талан­та, люди с большим самолюбием, но с малыми способностями, с огромными притязаниями, но без выдержки и силы на труд. Внешнее руководство, которое гуртом пасет в обыкновен­ные времена стада человеческие, слабеет во времена переворотов, люди, оставленные сами на себя, не знают, что им делать» и т. д. (Герцен. Т. 10. С. 45-46).

Отдана я понмарю, Обучаться букварю. Ах! барыня, барыня, Сударыня барыня. Я в начале в первый раз, Начинала с буквы аз. Ах! барыня, барыня, Сударыня барыня. <...>

Пономарик мой сокол, Велит мне учить глагол. Ах! барыня, барыня, Сударыня барыня. <...>

Пономарь мой Агафон, Принуждает учить он. Ах! барыня, барыня, Сударыня барыня. <...>

Пономарь жестоко бьет, Принуждает учить ферт. Ах! барыня, барыня, Сударыня барыня. <...>

Вот удалой молодец, Моей азбуке конец. Ах! барыня, барыня, Сударыня барыня.

(Новейший всеобщий и полный песенник, или Собрание всех употребительных, доселе из­вестных старых и новых отборных песен лучших в сем роде сочинителей: В 6 ч. СПб.: В тип. И. Глазунова, 1819. Ч. 2. С. 116-120).

¹ Строки, вызывающие затруднение у комментаторов. В какой-то мере пролить свет на со­держание загадочных «толиких» (которые вызывают такой восторг у публики, слушающей чтение Липутина: «Именно, именно, вот это реализм, без „толиких" ни шагу!») позволяет черновой автограф стихотворения, где эта строфа первоначально читалась иначе: «.Не возь­мет и пономарь. / Без приданого ни шагу! / Без приданого букварь» (Т. 11. С. 355). Остает­ся только объяснить, почему в окончательном тексте «приданое» скрылось под малопонят­ным обозначением «толиких». Возможно, здесь подразумевается шутка, распространенная в эпоху Достоевского, которая нашла отражение в повести Я. П. Буткова «Порядочный чело­век» (1845), где один из персонажей, намереваясь выгодно жениться, говорит, что для этого «надо бно только найти <.> пристойную персону — лет не старее пятидесяти, с толиким же не менее числом тысяч приданого» (БутковЯ. П. Повести и рассказы. М., 1967. С. 44-45).

В качестве другой гипотезы укажем на старинную эпиграмму Корнелия Шонея Гудского «К Ликорезе», в которой фигурируют оба интересующих нас слова:

¹ В контексте картины губернского праздника, изображенного как библейский «вальта­саровский пир» (см. примеч. на с. 540), сравнение хроникером себя с «духовидцем», способ­ным предсказать трагическую развязку событий, прочитывается как аллюзия на ветхозавет­

пел сокрушительное поражение и вскоре был убит. Гай КассийЛонгин (Gaius Cassius Longinus, 85-42 до н. э.) в звании народного трибуна в 49 г. до н. э. соединился с Помпеем и разбил флот Цезаря у Сицилии, но после Фарсальской битвы перешел на сторону последнего и был сделан его легатом. Более известен как заговорщик (совместно с Брутом) и убийца Цезаря (44 до н. э.).

под низкими сводами — позабытая лампадка едва теплилась красным огоньком перед древ­ним образом» (Там же. С. 221).

жен фриз, на котором помещены горельефы 109 исторических деятелей, воплощающих идею опоры самодержавной власти на общество в лице его славнейших представителей.

² Как указал С. Панов, «такого рода „литературная кадриль" была поставлена на Масленице 1869 года на вечере Московского артистического кружка» (Панов С. «Литературная кадриль» в романе «Бесы» // Звенья: Сб. материалов и документов по истории литературы. М.; Л., 1936. Т. 6. С. 574). Вот как об этом вспоминала одна мемуаристка: «Дело было на масленице. Назна­чен был костюмированный бал и сняты были все залы Московского дворянского собрания в расчете на особо громадный наплыв публики. <.> В числе новинок этого фестиваля была очень остроумная литературная кадриль, все участники которой должны были быть загримированы и одеты с намеками на то или другое направление наличных московских и петербургских газет. <.> .условлено было во время исполнения кадрили временами переходить с спокойных тан­цев на более или менее смелый канкан, причем из особой наблюдательной ложи раздавался зво­нок, музыка внезапно умолкала, и виновный внезапно приглашался к барьеру „наблюдательной ложи", где ему объявлялось „первое предостережение"». Затем следовало второе и третье «пре­достережения», после чего «нарушителя порядка брали под руки и под звуки марша выводи­ли из залы, что знаменовало собою прекращение. деятельности или „закрытие" газеты. Этот шутливый номер, исполненный в начале бала, удался вполне и вызвал гомерический хохот пу­блики.» (Исторический вестник. 1910. № 2. С. 559-560). Анонс этого «костюмированного бала», который состоялся на масленичной неделе, в пятницу 28 февраля 1869 г., был напечатан в газете «Московские ведомости» (1869. 28 февр. № 47). Из него, в частности, можно узнать, что в программу бала входили «Шутовская пляска», а также «Карнавал. Комический марш». Кро­ме того, эта публикация позволяет уточнить, что бал проходил не в Московском дворянском, а в

маркиз Андрью (то есть Андрей Краевский. — Б. Т.) выпустил свое объявление о новой газете „Умеренный басок"» (ПСС. Т. 20. С. 44). См. также примеч. на с. 124 и 576.

³ Крылатое выражение из комедии А. С. Грибоедова «Горе от ума» (реплика Хлестовой); ср.:

¹ Повесть А. В. Дружинина «Полинька Сакс» была опубликована в № 12 журнала «Сов­ременник» за 1847 г. В основу ее сюжета положен классический «любовный треугольник». Чиновник особых поручений Константин Сакс, узнав, что его молодая жена Полинька по­любила другого — юного князя Александра Галицкого, чтобы избежать огласки и скандала, увозит ее из Петербурга на дачу, расположенную «на отдаленном берегу Невы, в дремучем лесу». В течение месяца, пока она находится там, он хлопочет о расторжении брака, так как, продолжая любить жену, стремится обеспечить ее счастье с Галицким. Выправив все необхо­димые для того документы, он передает их Полиньке со словами: «Вы совершенно свободны. Вы более не замужем». По требованию Сакса Полинька и Галицкий венчаются и уезжают за границу. Только после этого великодушного поступка мужа Полинька понимает, что по-на­стоящему любит лишь одного Сакса, что ее влюбленность в Галицкого была ошибкой. В фина­ле повести Константин Сакс получает известие, что его бывшая жена умерла. Как понимают

(Мк. 15; 34; ср.: Мф. 27: 46). В черновиках романа «Идиот» этот предсмертный вопль Хри­ста оказывается в центре обсуждения героев: «Был, впрочем, ужасный крик. — Какой? — Элой! Элой! — Так это затмение. — Не знаю, но это ужасный крик» (Т. 9. С. 184). В версии, изложенной Кирилловым, подобный «ужасный крик» не только отсутствует, но и в принци­пе невозможен.

³ Впервые девиз Французской буржуазной революции «Свобода, Равенство, Братство» (Liberte, Egalite, Fraternite) был озвучен в речи М. Робеспьера «Об организации Националь­ной гвардии», произнесенной 5 декабря 1790 г. в Национальной ассамблее. В трансформи­рованной формулировке: «Свобода, равенство, братство или смерть!» — появился в поста­новлении парижского политического клуба Кордельеров (Общества друзей прав человека и гражданина) 30 июня 1793 г. (см.: Бабкин, Шендецов. Т. 2. С. 73).

⁴ Свобода, равенство, братство или смерть! (фр.)

вино-водочных напитков. Занимала промежуточное положение между полуштофом и шкали­ком, составляя чуть более 300 мл.

¹ «Жизнь Иисуса» (фр.). Книга французского философа, писателя, историка религий

Э. Ренана «Жизнь Иисуса», открывавшая 8-томную «Историю происхождения христианст­ва», вышла в свет в Париже 1863 г. и тогда же была прочитана Достоевским (см.: Кийко Е. И. Достоевский и Ренан // Материалы и исследования. Т. 4. С. 106-122). Рассматривая евангель­ского Иисуса исключительно как историческую личность, Ренан в то же время считал, что должен изобразить своего героя «прекрасным и очаровательным (каков, без сомнения, он и был)» (Ренан Э. Жизнь Иисуса. М., 1991. С. 34). Он утверждал, что «Иисус — самая высо­кая из колонн, указывающая человеку, откуда он пришел и куда должен стремиться», и что «в нем сочеталось всё, что есть хорошего и высокого в нашей природе» (Там же. С. 282). В «Дневнике писателя» 1873 г. Достоевский упомянул Ренана как автора, «провозгласивше­го в своей полной безверия книге „Vie de Jesus", что Христос все-таки есть идеал красоты че­ловеческой, тип недостижимый, которому нельзя уже более повториться даже и в будущем» (Т. 21. С. 10-11).

реводе, выполненном в конце 1850-х гг. Текст эпиграфа, приведенный по «каторжному» эк­земпляру Достоевского, бывшему у него с собою во время пребывания в Европе, был при­веден в переводе Российского Библейского общества, осуществленного в конце 1810-х гг. Разночтения незначительны и имеют преимущественно лексико-грамматический характер.

ног Иисусовых. Так и должно было быть. Россия выблевала вон эту пакость, которою ее окор­мили, и, уж конечно, в этих выблеванных мерзавцах не осталось ничего русского. И заметьте себе, дорогой друг: кто теряет свой народ и народность, тот теряет и веру отеческую и Бога. Ну, если хотите знать, — вот эта-то и есть тема моего романа. Он называется „Бесы", и это описание того, как эти бесы вошли в стадо свиней. <.> Тема слишком сильна. Но так как еще никто, из всех критиков, судивших обо мне, не отказывал мне в некотором таланте, то, веро­ятно, и в этом длинном романе будут места недурные» (Т. 29, кн. 1. С. 145).

¹ Ср.: «А кто соблазнит одного из малых сих , верующих в Меня; тому лучше было бы, если бы повесили ему жерновный камень на шею и бросили его в море» (Мк. 9: 42; ср.: Мф. 18: 6, Лк. 17: 2). Библейские комментаторы толкуют эти слова расширительно, понимая под «малыми» «не детей только <...> но всех христиан, подобящихся детям», «тех, кои сами умалили себя до подобия дитяти, ради царствия Божия» (Евангелие от Матфея с предисло­виями и подробными объяснительными примечаниями епископа Михаила. С. 352, 355). Равно и слова: «А кто соблазнит.», которые по церковному толкованию понимаются пре­дельно широко: «.введет в грех или поставит препону добродетели» (Там же. С. 352), — Ставрогин, на душе которого лежит тяжкий грех растления малолетней Матреши, склонен понимать по-своему, в светском словоупотреблении — как «обесчестит», «растлит». Так Достоевский демонстрирует возможности евангельского текста, при встрече его с греховным сознанием, как бы изнутри перестраивать свою семантическую структуру, продуцируя новые, актуальные смыслы, обостренно воспринимаемые переживающим свой грех человеком.