Lisa Kleypas

DEVIL’S DAUGHTER

Перевод с английского Н. Л. Холмогоровой

Печатается с разрешения литературных агентств William Morris Endeavor Entertainment, LLC и Аndrew Nurnberg.

© Lisa Kleypas, 2019

© Перевод. Н. Л. Холмогорова, 2022

© Издание на русском языке AST Publishers, 2024

С Уэстом Рейвенелом Феба никогда не встречалась, но знала наверняка: это мерзкий испорченный тип! Знала с восьми лет, когда ее лучший друг Генри принялся писать ей из школы-пансиона.

Уэст Рейвенел упоминался в этих письмах очень часто. Злой, бессердечный мальчишка, на поведение которого, как часто случается в закрытых школах, взрослые предпочитали закрывать глаза. Ведь считается неизбежным, что в таких местах старшие мальчики подчиняют себе младших, запугивают, издеваются над ними, а кто жалуется – получает вдвойне.

«Дорогая Феба!

Я думал, в пансионе будет весело, а оказалось совсем не так. Тут есть один мальчик, его зовут Уэст, который все время отбирает у меня завтраки. Наверное, поэтому он здоровый как слон!»

«Дорогая Феба!

Вчера была моя очередь менять свечи. Уэст подсунул мне в корзину свечи для фейерверков, одна из них взорвалась, как ракета, и опалила брови мистеру Фартингу. Он врезал мне тростью по руке. Неужели непонятно, что я сам никогда бы этого не сделал – ведь на меня первого подумают! А Уэст даже не извинился. Говорит, он же не виноват, что учитель у нас идиот».

«Дорогая Феба!

Посылаю тебе портрет Уэста, чтобы ты знала его в лицо и, если встретишь, сразу бежала без оглядки. Рисую я так себе, поэтому он здесь похож на клоуна-пирата. Но вообще-то он и ведет себя как клоун-пират».

Четыре года напролет Уэстон Рейвенел всячески портил жизнь Генри, лорду Клэру, худенькому мальчику деликатного сложения и слабого здоровья. Наконец семья Генри забрала сына из школы, и он вернулся в Херонс-Пойнт, неподалеку от поместья родителей Фебы. Мягкий здоровый климат приморского курортного города, его знаменитые морские купания помогли Генри восстановить и силы, и бодрость духа. К большому удовольствию Фебы, Генри часто бывал у них дома, даже занимался вместе с ее братьями и их наставником. Ум Генри, остроумие, милые чудачества сделали его любимцем семьи Шоллон.

Был ли какой-то определенный миг, когда детская привязанность Фебы к Генри переродилась в нечто иное? Пожалуй, нет. Любовь росла в ней постепенно и незаметно, как растут тонкие серебристые лозы, чтобы в один прекрасный день на концах их распустились дивные цветы. Вот так и Феба, одним прекрасным днем взглянув на Генри, ощутила трепет любви.

Она мечтала о муже, который станет ей и другом, а Генри уже был ее лучшим другом в целом свете. Он знал все о ней, она – о нем. Казалось, лучшей пары и быть не может.

О браке Феба заговорила первой – и была поражена и расстроена, когда Генри попытался мягко ее отговорить.

– Ты же знаешь, я не смогу быть с тобой вечно, – сказал он тихо, обняв ее тонкой рукой и запустив пальцы в распущенные рыжие кудри. – Я болен, тяжело и неизлечимо. Рано или поздно болезнь возьмет надо мной верх, и я не смогу быть ни настоящим мужем, ни отцом. От меня не будет никакого проку. А это несправедливо – по отношению и к тебе, и к детям. И даже ко мне самому.

– Почему ты так легко сдаешься? – воскликнула Феба, испуганная тем, с каким безропотным фатализмом он принимает свой таинственный недуг. – Мы найдем новых врачей. Выясним причину твоей болезни и отыщем лекарство. Как ты можешь бросать борьбу еще до начала сражения?

– Феба, – мягко ответил Генри, – мое сражение началось давным-давно. Бо́льшую часть жизни я провожу без сил. Сколько бы ни отдыхал, мне едва хватает духу продержаться до конца дня.

– У меня хватит сил на нас обоих! – Феба положила голову ему на плечо; все ее тело охватила дрожь от переполнявших чувств. – Я люблю тебя, Генри! Позволь мне позаботиться о тебе. Позволь быть с тобой столько, сколько отпущено Господом!

– Ты заслуживаешь лучшего.

– Генри, ты меня любишь?

Большие, мягкие карие глаза его блеснули влагой.

– Так, как только может мужчина любить женщину!

– Чего же нам еще желать?

Они поженились, и – девственник и девственница – только в первую брачную ночь со смехом и неловкой нежностью открыли для себя тайны любви. Вскоре появился на свет их старший сын Джастин, темноволосый, пышущий здоровьем мальчуган. Сейчас ему было четыре года. А два года назад, незадолго до появления на свет их младшего сына Стивена, Генри слег и вскоре скончался.

В последующие месяцы, полные скорби и уныния, Феба вернулась к родным, но места, где протекло ее счастливое детство, принесли ей скудное утешение. Теперь же, когда траур был окончен, настало время начинать новую жизнь – жизнь вдовы с двумя маленькими детьми, жизнь без Генри. Как же это странно! Скоро она вернется в поместье Клэр в Эссексе – то, что унаследует Джастин, когда вырастет, – и постарается растить сыновей так, как хотел бы их дорогой, незабвенный отец.

Но сначала ей придется побывать на свадьбе у брата Габриеля.

Экипаж катил к старинному поместью под названием «Эверсби», и в животе у Фебы все туже сжимался комок страха. В первый раз после смерти Генри она ехала на многолюдное мероприятие и нервничала, даже зная, что будет окружена родными и друзьями. Но не только это заставляло ее тревожиться.

Невеста брата носила фамилию Рейвенел.

Габриель обручился с леди Пандорой Рейвенел, красавицей и умницей, обожающей его, кажется, не меньше, чем он ее. Пандору, искреннюю и всегда веселую, фантазерку, чем-то напоминавшую Генри, нельзя было не полюбить. Те ее родственники, с которыми Феба познакомилась во время их визитов в дом Шоллонов, тоже вызвали у нее самые добрые чувства. Была среди них Кассандра, сестра-близняшка Пандоры, и ее троюродный брат Девон Рейвенел, что недавно унаследовал графский титул и теперь именовал себя лордом Трениром. Его жена Кэтлин, леди Тренир, – очаровательная и приветливая дама. Словом, все было бы прекрасно, если бы на этом список родни заканчивался.

Но у судьбы обнаружилось извращенное чувство юмора: младшим братом Девона оказался не кто иной, как Уэстон Рейвенел.

Теперь Фебе предстоит знакомство с тем, кто отравил школьные годы Генри, и нет никакого способа этого избежать.

Уэстон живет в поместье брата, наверняка прикидывается важным джентльменом, а сам шатается без дела и швыряет на ветер Девоновы денежки! Припоминая, как описывал его Генри, Феба воображала себе этакого огромного ленивого медведя, что знай себе валяется на диване, пьет и пялится на прелести горничных, которые за ним прибирают.

Как несправедливо, что Генри, такому доброму и славному, было так мало отпущено судьбой, а кретины вроде Рейвенела запросто доживают до ста лет!

– Мама, на кого ты сердишься? – невинно поинтересовался Джастин, сидящий напротив.

Его старая нянька дремала в углу экипажа.

Феба мгновенно разгладила лицо:

– Милый, я вовсе не сержусь!

– Ты нахмурилась и губы надула, как рыбка, – возразил мальчик. – Ты так делаешь, когда на меня сердишься или когда Стивен опять намочил штанишки.

Опустив взгляд на малыша, который сидел у нее на коленях и дремал, убаюканный монотонным покачиванием экипажа, Феба пробормотала:

– Стивен сухой, и сердиться мне не на что. Просто… ты же знаешь, я давно не бывала в обществе, так что теперь немного робею. Страшновато снова прыгать в бурный поток.

– Знаешь, дедушка, когда учил меня плавать в холодной воде, говорил, что не надо сразу нырять с головой. Сначала надо зайти по пояс, подождать, пока тело привыкнет к холоду, а потом уже плыть. Попробуй и ты так, мама!

Феба невольно задумалась над этим советом, глядя на сына с радостью и гордостью. Весь в отца! Генри тоже был умным и чутким.

– Ладно, попробую входить в воду постепенно, – пообещала Феба. – Какой же ты у меня умница! И молодец, что прислушиваешься к людям.

– Я не ко всем прислушиваюсь, – веско сообщил Джастин, – а только к тем, кто мне нравится.

Из-за поворота появлялся величественный особняк времен короля Якова, и, встав на колени на сиденье, мальчик с восторгом смотрел. Когда-то дом служил укрепленной обителью для дюжины монахов. Стены мощного здания покрывала резьба, крышу венчали ряды тонких труб. Этот дом, казалось, крепко стоял на земле, но в то же время тянулся к небесам.

– Какой большой! – с благоговением произнес мальчик. – Все большое: и крыша, и деревья, и сад, и заборы… А что, если я здесь потеряюсь? – В его голосе не слышалось беспокойства – только неподдельный интерес.

– Если заблудишься, стой на месте, зови на помощь и жди меня, – ответила Феба. – Я всегда тебя найду. Но это тебе не грозит, милый. С тобой всегда кто-то будет, либо я, либо няня… Мы не дадим тебе заплутать.

Джастин скептически покосился на спящую старушку, потом снова перевел взгляд на Фебу, и губы его изогнулись в шаловливой улыбке.

Няня Брейсгердл ходила еще за маленьким Генри; он любил ее всем сердцем, поэтому пригласил присматривать и за своими детьми. Это была настоящая добрая бабушка, дородная, спокойная и ласковая: мягкие колени ее словно были созданы для того, чтобы туда взбирались малыши, а пухлые плечи – чтобы, уткнувшись в них, оплакивали свои детские горести. Под пышным батистовым чепцом вились белые, как зефир, кудри. Физические нагрузки ее ремесла – будь то необходимость гоняться за юным непоседой по саду или поднимать из ванночки пухлого младенца – по большей части перешли к ее молодой помощнице, зато ум был по-прежнему ясен. Время от времени ей требовалось вздремнуть, но, не считая этого, она по-прежнему прекрасно справлялась со своими обязанностями.

По аллее тянулся караван экипажей, который вез целую орду Шоллонов, их слуг, а также гору кожаных чемоданов и сундуков. Территория поместья, как и прилегающие к ней крестьянские земли, была безупречно ухожена, живые изгороди и древние каменные стены увивали плетистые розы и глициния с нежными, трепещущими на ветру пурпурными цветами. Ближе к крыльцу, там, где останавливались экипажи, воздух был напоен ароматами жасмина и жимолости.

Экипаж остановился. Няня, вздрогнув, открыла глаза и принялась собирать вещи в саквояж, потом взяла у Фебы Стивена, и та вышла вслед за Джастином, который, разумеется, выскочил из экипажа первым.

– Джастин! – смущенно окликнула она сына, в то время как он маленькой юркой птичкой с хохотом пробирался сквозь толпу слуг и родных.

Феба видела вокруг множество знакомых лиц. На крыльце встречали гостей Девон и Кэтлин Рейвенел – лорд и леди Тренир. Были здесь и родители Фебы, и сестра Серафина, и брат Иво, и Пандора с Кассандрой, и еще десятки людей, совершенно ей неизвестных. Все громко разговаривали и смеялись, охваченные радостным предвкушением праздника. При мысли, что со всеми этими незнакомцами придется вести светские беседы, внутри у Фебы все сжалось в тугой комок. Да уж, искристого остроумия от нее сейчас ждать не приходится. Как жаль, что на ней больше нет траура и лицо не скрывает вуаль!

Краем глаза Феба заметила, что Джастин деловито взбирается на крыльцо. Феба легко коснулась руки няни, которая выходила из экипажа, и пробормотала:

– Я побегу за ним.

– Да, миледи, – с явным облегчением ответила та.

Феба даже радовалась, что Джастин помчался прямиком в дом, – это дало ей возможность избежать тягостного общения с гостями.

В холле тоже было полно народу, но все же потише и поспокойнее, чем снаружи. Бурными потоками руководил какой-то джентльмен, раздавая указания пробегавшим мимо слугам. Волосы у него были темные, почти черные; при ином освещении он сошел бы за брюнета, но сейчас, в лучах света, льющегося из высоких окон, его прическа отливала золотом. Домоправительница что-то говорила ему насчет гостевых спален. Не прерывая ее, он бросил пробегавшему мимо слуге связку ключей, тот поймал ее на лету и поспешил дальше. Мальчишка-лакей, спешивший куда-то с целой башней шляпных картонок, споткнулся, чуть не упал, но мужчина, не прерывая своего занятия, протянул руку, поддержал его и поправил покосившиеся картонки.

Внимание Фебы привлекла энергия мужественности, которую излучал этот незнакомец. Больше шести футов росту, спортивного телосложения, загорелый дочерна – явно много бывает на воздухе, – но в элегантном, явно сшитом у хорошего портного костюме. Любопытно. Может, это управляющий?

Но тут ее мысли прервал сын. Заметив, что он отправился изучать замысловатую резьбу на перилах парадной лестницы, Феба вскликнула, поспешив за ним:

– Джастин, ты куда без спросу? Надо было дождаться меня или няню.

– Мама, смотри!

Проследив взглядом за пальчиком сына, Феба увидела в основании балюстрады изображенное неизвестным резчиком мышиное гнездо, а в нем целое хвостатое семейство, и расплылась в улыбке. Какой неожиданный, забавный штрих на фоне пышности и великолепия лестницы!

– Вот это мне нравится!

– И мне!

Джастин присел, чтобы получше разглядеть резьбу, но тут из кармана у него выпал стеклянный шарик и, со стуком ударившись о паркет, стремительно покатился прочь. Феба и Джастин беспомощно смотрели ему вслед, пока все тот же темноволосый незнакомец, вовремя выставив у шарика на пути носок своего ботинка, его не остановил. Домоправительница двинулась прочь, а незнакомец, подняв шарик, переключил внимание на Фебу и Джастина.

Глаза его на загорелом лице сияли какой-то неправдоподобной синевой, быстрая улыбка обнажала ровные белоснежные зубы. Незнакомец был невероятно красив, но по-мужски; некоторую жесткость и суровость черт лица смягчали едва заметные лучики морщинок у внешних уголков глаз. Казалось, этот мужчина дерзок и всегда готов посмеяться, но ощущалось в нем и жесткость, как будто он получил в жизни свою долю испытаний и иллюзий у него почти не осталось. И это, как ни странно, делало его еще привлекательнее.

Он неторопливо двинулся к ним, и, когда подошел ближе, Феба ощутила окутывающий его запах – приятный аромат свежести, солнца и ветра со сладковатой ноткой осоки и горьковатой – дыма, словно он грелся у торфяного костра. Ни у кого и никогда Феба не видела таких темно-синих глаз. И давным-давно уже ни один мужчина не смотрел на нее так – прямо, заинтересованно, даже, пожалуй, чересчур откровенно. Странное чувство охватило ее, сразу напомнив о первых днях брака с Генри: темное, смущающее, необъяснимое желание прижаться к мужскому телу. Но до сих пор она испытывала такое лишь к одному человеку – к своему мужу, и никогда не переживала такой огненно-ледяной встряски от одного лишь взгляда незнакомца.

Растерянная, смущенная, Феба отступила на шаг и потянула за собой Джастина, но тот не тронулся с места, очевидно решив, что должен первым представиться, и объявил:

– Я Джастин, лорд Клэр! Это моя мама, а папы нет, он умер.

Феба ощутила, как ее заливает краска, и не только лицо, а, должно быть, все тело до кончиков пальцев на ногах. А вот незнакомец, похоже, нисколько не смутился. Присел на корточки, чтобы их с Джастином глаза оказались на одном уровне, и заговорил негромким низким голосом, тембр которого навел Фебу на мысль о мягком пуховом матрасе.

– Я тоже потерял отца, когда был почти как ты, – сказал он мальчику.

– Нет, я не потерял! – серьезно возразил тот. – Я точно знаю, где он: на небесах!

Незнакомец улыбнулся.

– Приятно познакомиться, лорд Клэр. – Двое мужчин, большой и маленький, церемонно пожали друг другу руки. Затем незнакомец поднес шарик к свету, разглядывая застывшую в прозрачной стеклянной сфере крохотную фигурку фарфоровой овцы, и, отдавая его Джастину, добавил: – Отличная вещица! Играешь в «выбей шарик»?

– Ага! – ответил мальчик. В этой игре требовалось кинуть свой шарик так, чтобы выбить из круга чужой.

– А в «двойной замок»?

Джастин помотал головой, глаза у него загорелись любопытством.

– А как это?

– Обязательно как-нибудь сыграем, если твоя мама не возражает. – И незнакомец бросил вопросительный взгляд на Фебу.

Но та, к стыду своему, не могла и слова сказать – только смотрела на него во все глаза, и сердце у нее колотилось так, словно пыталось вырваться из груди.

– Мама не привыкла разговаривать со взрослыми, – пришел ей на помощь Джастин. – Ей больше нравятся дети.

– Да я сущий ребенок! – рассмеялся незнакомец. – Спросите здесь кого угодно.

Феба вдруг поняла, что тоже улыбается, и спросила:

– Вы здешний управляющий?

– Бо́льшую часть времени. Но в этом поместье нет работы, включая мытье посуды, которую я не выполнил бы хоть раз, чтобы получить о ней представление.

Улыбка Фебы померкла, в уме ее пронеслось странное и страшное подозрение.

– И давно вы здесь работаете? – поинтересовалась она осторожно.

– С тех пор как мой брат унаследовал титул. – И, отвесив поклон, он представился: – Уэстон Рейвенел, к вашим услугам!

Уэст не мог оторвать глаз от леди Клэр. Казалось, стоит до нее дотронуться – и обожжешь пальцы. Эти пылающие волосы, словно языки пламени из-под простенькой серой дорожной шляпки… никогда он не видел ничего подобного. Алые, словно перья райских птиц, с багряными отблесками в переплетении заколотых кудрей. Кожа – безупречная слоновая кость, если не считать веснушек, рассыпанных вокруг носа, словно пряности на роскошном десерте.

Ухоженная, прекрасно одетая, явно воспитанная и образованная. Но не это главное: у нее вид дамы, с которой обращались с огромной любовью, холили и берегли, – но вот эта печаль в глазах… Как видно, она уже знает, что есть на свете беды, от которых человеку не защититься.

Боже, что за глаза! Светло-серые и словно испещренные лучиками крохотных звезд.

Когда она улыбнулась, Уэст ощутил, как что-то туго сжимается в груди, но стоило ему представиться – обворожительная улыбка померкла, как будто от чудного сна леди Клэр пробудилась к куда менее приятной реальности.

Повернувшись к сыну, она нежно пригладила вихор на его темноволосой макушке.

– Джастин, идем, нам пора.

– А я хотел поиграть с мистером Рейвенелом в шарики! – запротестовал мальчуган.

– Не сейчас же, когда съезжаются гости, – возразила Феба. – У этого джентльмена наверняка много дел. А нам еще нужно найти свои комнаты, устроиться.

Джастин нахмурился:

– Меня что, поселят в детскую? С младенцами?

– Милый, тебе четыре года…

– Уже почти пять!

Губы леди Клэр дрогнули в улыбке. С каким интересом, с каким сочувствием склонилась она к своему сынишке!

– Если хочешь, можем жить в одной комнате.

Но это предложение мальчугана и вовсе возмутило.

– И что, спать тоже? – заявил он с негодованием. – Ведь могут подумать, что мы муж и жена!

Уэст уставился на пятно на полу, пытаясь не рассмеяться. Наконец справившись с собой, он глубоко вздохнул и отважился взглянуть на леди Клэр. К его удивлению, она отнеслась к словам сына вполне серьезно, без смущения, и признала:

– Об этом я не подумала. Что ж, тогда, боюсь, остается только детская. Пойдем поищем няню и Стивена!

Мальчик со вздохом взял ее за руку и объяснил Уэсту:

– Стивен – это мой младший брат. Он еще не умеет говорить. И от него пахнет протухшим черепашьим супом!

– Ну, не всегда! – возразила леди Клэр.

Джастин только головой покачал, явно полагая, что тут и обсуждать нечего.

Уэстона поразило, насколько легко эти двое понимают друг друга. Ему невольно вспомнились неловкие, натянутые разговоры с собственной матерью. Она всегда обращалась с ними так, словно это чьи-то чужие дети, которых ей навязали за невесть какие грехи.

– Знаешь, – обратился он к Джастину, – бывают запахи и похуже, чем от твоего маленького братишки. Если погостишь у нас подольше, я тебе покажу самую вонючую вещь в нашем поместье!

– А что это? – просиял Джастин.

– Подожди, узнаешь! – улыбнулся в ответ Уэстон.

– Вы очень добры, мистер Рейвенел, – торопливо заговорила леди Клэр, – но мы вовсе не связываем вас обещанием. Уверена, вам есть чем заняться и без нас.

Скорее удивленный, чем обиженный этим отказом, Уэстон протянул:

– Как пожелаете, миледи.

С явным облегчением леди Клэр присела в изящном реверансе и унеслась вместе с сыном так, словно от чего-то спасалась.

Уэстон в недоумении смотрел ей вслед: не в первый раз добропорядочная дама давала ему от ворот поворот, но впервые это его задело.

Должно быть, леди Клэр известна его репутация. Скандалов, дебошей и пьяных выходок у него в прошлом было столько, что большинству тридцатилетних мужчин и не снилось. Едва ли можно винить леди Клэр за то, что она стремится держать впечатлительного ребенка от него подальше. Видит бог, меньше всего на свете он хочет вводить в соблазн малых сих!

Подавив вздох, Уэст сказал себе, что лучше всего смириться, держать рот на замке и следующие несколько дней просто избегать Шоллонов, хотя это не так уж просто, ведь их в доме полным-полно! После отъезда новобрачных семья жениха останется здесь еще на три-четыре дня. Герцог и герцогиня решили воспользоваться случаем, чтобы повидаться со своими гэмпширскими друзьями и знакомыми. Грядут обеды, ужины, поездки, вечеринки, пикники – и долгие-долгие вечерние посиделки в гостиной.

Неудивительно, что для праздника выбрали начало лета! Что ж, в поместье сейчас есть чем заняться, и работа дает Уэстону прекрасный предлог побольше времени проводить вдали от дома, как можно дальше от леди Клэр.

– Что это ты стоишь с таким ошарашенным видом? – послышался рядом энергичный женский голос.

Вырванный из своих мыслей, Уэст обернулся и обнаружил рядом свою хорошенькую темноволосую кузину Пандору Рейвенел. Девушка неординарная, порывистая, с быстрым умом, она излучала энергию, с которой, казалось, едва могла совладать. Никто и подумать не мог, что из трех сестер Рейвенел именно она выберет в мужья самого завидного холостяка Англии! К чести Габриеля, лорда Сент-Винсента, он сумел ее оценить. Да что там – судя по всему, он был без памяти влюблен в Пандору.

– Тебе что-то нужно? – поинтересовался Уэст.

– Да, хочу познакомить тебя со своим женихом! А ты мне потом скажешь, что о нем думаешь.

– Милая моя, Сент-Винсент – наследник герцогского титула, в его распоряжении огромное состояние. По-моему, о лучшем женихе и мечтать нельзя!

– Я видела, ты только что говорил с его сестрой, леди Клэр. Она вдова. Может, присмотришься к ней, пока кто-нибудь не увел ее у тебя из-под носа?

Уэст лишь безрадостно усмехнулся. Пусть он носит славное имя, но ни земель, ни собственного состояния у него нет. Хуже того: никуда не деться от теней его прошлого. Здесь, в Гэмпшире, среди тех, кому наплевать на лондонские сплетни, он смог начать новую жизнь, но для Шоллонов он по-прежнему пропащий, никуда не годный. А леди Клэр – лакомый кусочек: молодая, богатая, красивая вдова, мать наследника титула виконта и огромного поместья. Ни один английский холостяк не пропустит такую добычу!

– Не думаю, что это хорошая идея: так можно и под венец угодить.

– Но ты ведь говорил, что хотел бы жить в доме, где много детей!

– Да, только не моих. Мой брат и его жена исправно снабжают мир новыми Рейвенелами, так что я умываю руки.

– И все же, мне кажется, тебе стоит хотя бы познакомиться с Фебой.

– Как-как ее зовут? – переспросил Уэст, стараясь не показывать интереса.

– Феба. В честь веселой певчей птички, обитающей в Новом Свете[1].

– Женщина, с которой я только что познакомился, – заметил Уэст, – не похожа на веселую птичку.

– Лорд Сент-Винсент говорил, что по натуре Феба нежна и весела, даже любит пококетничать. Просто сейчас она глубоко переживает потерю мужа.

Несколько мгновений Уэст героически делал вид, что этот разговор его не занимает, но наконец, не в силах бороться с собой, спросил:

– А от чего он умер?

– От какой-то изнурительной болезни. Доктора так и не смогли поставить точный диагноз. – Пандора умолкла, увидев, что в холл входят новые гости. Затем потянула Уэста в нишу под парадной лестницей и продолжила вполголоса: – Лорд Клэр болел с самого рождения. Страдал нестерпимыми болями в желудке, постоянной слабостью, головными болями, сердцебиением, не переносил большинство видов пищи. У него были постоянные нелады с пищеварением. Врачи испробовали все методы, но ничего не помогало.

– Зачем же дочь герцога вышла замуж за такого инвалида? – в недоумении спросил Уэст.

– По любви. Лорд Клэр и Феба с детства любили друг друга. Поначалу он не хотел жениться, опасаясь, что станет для нее бременем, но она убедила его, что надо жить, пока живется. Очень романтично, правда?

– Ерунда какая-то, – заметил Уэст. – Ты уверена, что ей не пришлось выходить замуж второпях?

Пандора с недоумением взглянула на него.

– Ты хочешь сказать… – Она задумалась, подбирая пристойное выражение, – …хочешь сказать, они могли не дождаться брачных клятв?

– Хочу сказать, – поправил Уэст, – что у ее старшего сына мог быть другой отец, почему-то не пожелавший на ней жениться.

Пандора нахмурилась:

– Ты в самом деле настолько циничен?

– Не-а, – широко улыбнулся Уэст. – Я гораздо хуже. Сама знаешь.

Пандора замахнулась, притворившись, что намерена дать ему заслуженную оплеуху, но он перехватил ее руку, поцеловал тыльную сторону ладони и отпустил.

В холле толпилось уже столько гостей, что Уэст начал сомневаться, смогут ли они всех разместить. В особняке имелось более сотни спален, не считая комнат для слуг, но дом несколько десятилетий простоял заброшенным, и теперь значительная часть комнат были закрыты или на ремонте.

– Кто все эти люди? – спросил он. – Они как будто размножаются делением! Мне казалось, мы ограничили список гостей родственниками и близкими друзьями.

– У Шоллонов много близких друзей, – пояснила Пандора. – Прости, я знаю: ты не любишь толпу.

Это замечание удивило Уэстона: он хотел было ответить, что ничего не имеет против многолюдности, но вдруг сообразил, что Пандора знает его только таким, как сейчас. В прежней жизни он обожал шумное и малознакомое общество, целыми днями ходил в поисках развлечений с одного бала или приема на другой. Ему нравились сплетни, и флирт, и шум голосов, и реки вина – все, что помогало не думать о себе, – но с тех пор, как он переехал в Эверсби, с той жизнью покончено.

Увидев, как в холл входит новая группа людей, Пандора даже подпрыгнула на каблуках.

– Смотри, это же Шоллоны! – И смесь благоговения и беспокойства окрасила ее голос, когда она добавила: – Мои будущие родственники.

Себастьян, герцог Кингстон, излучал спокойную уверенность человека, рожденного повелевать. В отличие от большинства британских пэров, людей безнадежно ординарных, Кингстон привлекал к себе внимание с первого взгляда: высокий, подтянутый, сногсшибательно красивый, он выглядел вполовину моложе своего возраста. Известный острым и ядовитым умом, он управлял огромной и запутанной финансовой империей, включавшей в себя, помимо прочего, игорный клуб для джентльменов. Быть может, в частных разговорах другие аристократы и выражали порицание такому вульгарному занятию, но никто не осмеливался критиковать Кингстона открыто. Слишком многие были у него в долгу, слишком много губительных тайн он знал. Несколькими словами или парой росчерков пера Кингстон мог повергнуть в нищету почти любого гордого отпрыска древнего рода.

Неожиданная и трогательная черта: похоже, герцог глубоко и страстно любил собственную жену. Он то и дело как бы невзначай то приобнимал ее за талию – жест скромный, ненавязчивый, но говорящий о многом, – то касался волос. И трудно его винить за это. Герцогиня Эвангелина была чудо как хороша: роскошная чувственная фигура, волосы цвета абрикоса, нежное лицо с легкой россыпью веснушек и лучистые голубые глаза. Теплая, манящая, она казалась воплощением золотой осени.

– Что скажешь о лорде Сент-Винсенте? – нетерпеливо спросила Пандора.

Уэст перевел взгляд на молодого человека – точную копию своего отца, с волосами, сиявшими на солнце, точно новенькие золотые монеты. Настоящий прекрасный принц, помесь Адониса и героев волшебных сказок.

– Я думал, он повыше, – с намеренной небрежностью заметил Уэст.

– Он ничуть не ниже тебя! – оскорбилась Пандора.

– Я свою шляпу съем, если в нем хоть на палец больше четырех футов семи дюймов. – Уэст неодобрительно прищелкнул языком. – И все еще ходит в коротких штанишках!

Невольно рассмеявшись, Пандора возмущенно ткнула его в бок:

– Это его младший брат Иво, ему всего одиннадцать! А мой жених с ним рядом!

– А-а! Что ж, кажется, понимаю, почему ты хочешь выйти за него замуж!

Пандора скрестила руки на груди и испустила долгий вздох:

– Верно. А вот почему он решил на мне жениться?

Уэст взял ее за плечи, развернул лицом к себе и спросил, внимательно и с неподдельной заботой вглядываясь ей в лицо:

– А почему бы, собственно, нет?

– Ну… я не из тех девушек, на которых женятся такие, как он.

– Но ему нужна ты – иначе его бы здесь не было. Так о чем переживать?

Пандора неуверенно пожала плечами и призналась:

– Мне кажется, я его не заслуживаю.

– Вот и замечательно!

– Что же в этом замечательного?

– Нет ничего лучше, чем получить то, чего не заслужил. Просто скажи себе: «Ура, как же мне повезло! Отхватила не просто самый большой кусок торта – еще и с засахаренным цветочком сверху, и все вокруг на меня смотрят и облизываются!»

На несколько секунд Пандора задумалась, а затем по ее лицу медленно расплылась улыбка.

– Ура… как же мне повезло… – повторила она полушепотом, в виде эксперимента.

Взглянув поверх ее головы, Уэст увидел, что к ним приближается новый гость, его он никак не ожидал здесь увидеть, и с губ его сорвался раздраженный вздох.

– Боюсь, Пандора, прежде чем начать праздник, мне придется кое-кого убить. Не волнуйся, я быстро управлюсь, и вернемся к делам.

– С кем это ты собрался разделаться? – с любопытством, но без особой тревоги поинтересовалась Пандора.

– С Томом Северином, – мрачно ответил Уэст.

Обернувшись и проследив за его взглядом, она заметила, что к ним приближается стройный джентльмен, одетый в черное.

– Но он же из твоих близких друзей, разве нет?

– Ни одного из друзей Северина я бы не назвал близким. Все мы держимся от него на почтительном расстоянии, чтобы ненароком не зарезать.

Вряд ли найдется в обществе ровесник Северина – то есть лет тридцати с небольшим, – кто приобрел бы богатство и положение в обществе с такой же скоростью. Начинал он как инженер-механик: конструировал моторы, затем перешел к строительству железнодорожных мостов и, наконец, проложил собственную железную дорогу. И все это, казалось, с легкостью мальчишки, который играет в чехарду. Северин бывал и великодушным, и учтивым, но ничего хоть отдаленно напоминавшего совесть среди его добродетелей не значилось.

Приблизившись к ним, Северин склонился в поклоне.

Пандора ответила реверансом.

Уэст молча смерил «друга» холодным взглядом.

В сравнении с Шоллонами Северин не выглядел красавцем (впрочем, кто выдержал бы такое сравнение?). По строгим конвенциональным стандартам, он вообще не был красив, но имелось в нем что-то безотказно действовавшее на женщин. Черт возьми, хотел бы Уэст знать, что именно! Худое лицо с угловатыми чертами, тощее, почти костлявое тело, бледность книжного червя. И глаза необычного цвета: смесь голубого с зеленым, – и оба оттенка столь выражены, что при ярком освещении глаза как будто сияют двумя цветами сразу.

– В Лондоне чертовски скучно, – бросил Северин так, словно это должно было объяснить его присутствие.

– Почему-то я совершенно уверен, что тебя нет в списке гостей, – ядовито заметил Уэст.

– Мне приглашения не требуются, – пожал плечами Северин. – Хожу куда хочу. Здесь столько моих должников, что едва ли кому-нибудь придет в голову попросить меня удалиться.

– А я бы попросил, – отрезал Уэст. – Могу даже объяснить, куда именно.

Но прежде, чем он успел продолжить, Северин быстро повернулся к Пандоре:

– Вы, должно быть, невеста? Угадал по блеску глаз. Что ж, это честь для меня – поздравить вас. Будьте счастливы и так далее. Что вы хотели бы получить в подарок на свадьбу?

Все наставления леди Бервик по этикету разлетелись в пух и прах: от этого вопроса с хорошими манерами Пандоры произошло то же, что случается с воздушным шариком, если проколоть его иглой.

– А сколько вы готовы потратить?

Северин рассмеялся над наивной простотой вопроса:

– Это не имеет значения. Так что не стесняйтесь!

– Ей ничего не нужно, – ответил Уэст. – Особенно от тебя! – И, бросив резкий взгляд на Пандору, добавил: – Дары мистера Северина всегда с двойным дном, и на дне что-нибудь непременно дурно пахнущее.

– Вообще-то мои подарки всем нравятся, – подхватил Северин заговорщическим тоном, чуть наклонившись к Пандоре. – Что ж, подумаю, чем можно вас удивить!

– Ваши подарки, мистер Северин, мне не нужны, – улыбнулась та, – но добро пожаловать на свадьбу. – И, заметив реакцию Уэста, добавила: – Вы приехали сюда из самого Лондона, а это путь неблизкий.

– И где мы его разместим? – проворчал Уэст. – Эверсби уже полностью забито! Заняты даже комнаты, которые ненамного удобнее камер в Ньюгейтской тюрьме.

– Ну нет, здесь я не останусь! – успокоил его Северин. – Ты же знаешь, как я отношусь к этим старинным особнякам. Эверсби очаровательно и все такое, но я предпочитаю современные удобства. Поживу в своем собственном вагоне, на платформе возле карьера на ваших угодьях.

– Как удобно, – буркнул Уэст, – учитывая, что ты пытался перехватить права на разработку этого карьера, хоть и знал, что это оставит Рейвенелов без гроша.

– Все еще на меня дуешься? Но в этом не было ничего личного, просто бизнес.

Для этого хапуги все на свете «просто бизнес», подумал Уэст. И отсюда вопрос: зачем он здесь? Решил познакомиться с известным и состоятельным семейством Шоллон, рассчитывая на деловые связи в будущем? Или рыщет в поисках жены? Несмотря на сказочное состояние Северина, на то, что он владел большинством акций железнодорожной компании «Лондон айростоун», в высших кругах его не принимали: общество вообще не слишком любит коммерсантов, но Северина в особенности. Пока ему не удалось найти аристократическое семейство, обедневшее до такой отчаянной степени, чтобы согласиться принести ему в жертву свою дочь, но Уэст понимал, что это лишь вопрос времени.

Окинув взглядом холл, он спросил себя, что думает его старший брат Девон о присутствии Северина. Взгляды братьев встретились, и Девон послал Уэсту невеселую улыбку, в которой читалось: «Ладно уж, пусть остается, сукин сын». Брат ответил коротким кивком. Он с радостью вышвырнул бы Северина за дверь пинком, но понимал, что такая публичная сцена по меньшей мере бесполезна.

– Мне не придется даже напрягаться, – сладко улыбнулся Уэст, – чтобы отправить тебя в Лондон в ящике с репой.

Северин ухмыльнулся в ответ:

– Понял. А теперь, если ты не против, пойду поздороваюсь с нашим старым другом Уинтерборном.

Когда железнодорожный магнат отошел прочь, Пандора взяла Уэста под руку:

– Идем, я познакомлю тебя с Шоллонами!

Но тот не двинулся с места:

– Попозже.

Пандора бросила на него умоляющий взгляд:

– Пожалуйста, не упрямься! Это будет выглядеть по меньшей мере странно, если ты даже не подойдешь поздороваться.

– Почему? Не я же их приглашал. Да и Эверсби мне не принадлежит.

– Нет правда, оно и твое тоже!

Уэст сухо усмехнулся:

– Милая, мне здесь не принадлежит ни одна пылинка: я всего лишь управляющий поместьем, и, уверяю тебя, Шоллоны в этом ничего привлекательного не найдут.

Пандора нахмурилась:

– Даже если и так, ты Рейвенел! Нет, ты должен представиться сейчас. Будет неловко, если они поймут, кто ты, только когда кто-нибудь из них наткнется на тебя в коридоре.

Она была права. Уэст шепотом выругался и, хоть и чувствовал себя хуже некуда, поплелся за кузиной.

Не переводя дух, Пандора представила его герцогу и герцогине, их младшей дочери Серафине, младшему сыну Иво и лорду Сент-Винсенту и заключила:

– С леди Клэр и Джастином ты, разумеется, уже знаком.

Уэст взглянул на Фебу, но та отвернулась, делая вид, что надо стряхнуть с курточки сына только одной ей видимую пылинку.

– У нас есть еще один брат, Рафаэль, – сообщила Серафина, девочка-подросток с золотисто-рыжими кудряшками и таким довольным ангельским личиком, какие обычно рисуют на обертках душистого мыла. – Но он сейчас в деловой поездке в Америке и не успеет вернуться к свадьбе.

– Значит, его кусок торта достанется мне! – вставил огненно-рыжий мальчуган.

– Иво, – покачав головой, строго сказала Серафина, – Рафаэль будет просто счастлив узнать, что ты совсем по нему не скучаешь!

– Но кому-то ведь придется съесть его торт! – возразил Иво.

Лорд Сент-Винсент шагнул вперед и, пожав Уэсту руку, произнес:

– Наконец-то. Перед нами тот Рейвенел, которого реже всех видят, но чаще всех обсуждают!

– Значит, слава бежит впереди меня? – спросил Уэст. – Это не радует.

– Боюсь, – улыбнулся Сент-Винсент, – ваша семья пользуется любой возможностью похвалить вас.

– Понятия не имею, что их на это вдохновляет.

В разговор вступил герцог Кингстон, отец жениха, и тембр его голоса навел Уэста на мысль о дорогом ликере.

– Вы почти удвоили годовой доход поместья. Если верить вашему брату, то сейчас работы по восстановлению и модернизации поместья идут семимильными шагами.

– Ваша светлость, когда начинаешь со средневекового уровня, даже небольшие улучшения выглядят впечатляюще.

– Может, завтра-послезавтра вы устроите мне экскурсию по вашим владениям, покажете новые машины и разъясните методы, которыми пользуетесь?

Прежде чем Уэст успел ответить, в разговор вмешался Джастин.

– Дедушка, я первый! Мистер Уэстон обещал мне показать, что здесь так сильно воняет!

Герцог опустил взгляд на мальчугана, и сияющие голубые глаза его блеснули нежностью.

– Очень любопытно! Тогда я хотел бы отправиться вместе с вами.

Джастин подбежал к герцогине и с фамильярностью любимого внука обхватил руками пышные юбки ее голубого шелкового платья.

– Бабушка, а ты с нами пойдешь?

Нежной рукой, украшенной лишь простым золотым обручальным кольцом, герцогиня пригладила взъерошенные темные вихры внука.

– Спасибо за приглашение, мой милый, но я лучше проведу время со старыми друзьями. Знаешь, – она бросила быстрый живой взгляд в сторону мужа, – только что приехали Уэстклифы, а я целую вечность не виделась с Лилиан. Так что, если никто не возражает…

– Иди-иди! – откликнулся герцог. – Я знаю, что между вами с Лилиан лучше не вставать. Скажи Уэстклифу, что я тоже сейчас подойду.

– А я отведу Иво и Джастина в приемную, и мы выпьем лимонада, – вызвалась Серафина, робко улыбнувшись Уэсту. – После дороги из самого Лондона так хочется пить!

– Мне тоже, – пробормотала Феба и хотела было пойти следом за сестрой и мальчиками, но, услышав слова лорда Сент-Винсента, обращенные к Уэсту, остановилась.

– Моей сестре Фебе тоже не мешало бы сходить на экскурсию по ферме. Теперь на ней лежит обязанность управлять землями виконта Клэра, пока Джастин не подрастет, так что многому предстоит научиться.

Феба резко повернулась к брату, в выражении ее лица удивление смешалось с раздражением.

– Ты прекрасно знаешь, братец, что землями Клэра управляет Эдвард Ларсон. И мне в голову не придет подвергать сомнению его компетентность: это оскорбительно.

– Сестричка, я был в твоем поместье. Ларсон компанейский малый, но его познания в сельском хозяйстве я бы не назвал компетентными, – сухо возразил Сент-Винсент.

Уэст как зачарованный смотрел, как на белоснежной шее и в вырезе платье Фебы проступает яркий румянец – словно оживает камея.

Брат и сестра обменялись гневными взглядами.

– Мистер Ларсон – кузен моего покойного мужа, – заговорила Феба, сердито глядя на брата, – и мой давний друг. Он управляет землями поместья и руководит арендаторами в традиционном стиле, именно так, как просил его лорд Клэр. Испытанные методы всегда служили нам верой и правдой.

– Проблема в том… – начал Уэст, прежде чем сообразил, что лучше прикусить язык, но Феба уже вопросительно смотрела на него.

Это столкновение взглядов Уэст ощутил почти физически.

– В чем же? – подбодрила его Феба.

Жалея, что вообще открыл рот, Уэст выдавил вежливую улыбку:

– Ни в чем.

– Но ведь что-то же вы хотели сказать? – настаивала она.

– Ничего. Не хочу вмешиваться не в свое дело.

– Вы и не вмешиваетесь – это я вас спрашиваю. – В ее голосе явно звучал гнев, лицо буквально побагровело. В сочетании с рыжими волосами вид был неописуемый. – Говорите же!

– Проблема с традиционным ведением хозяйства, – начал Уэст, – в том, что оно никуда не годится.

– На протяжении последних двухсот лет никаких нареканий не было, – справедливо заметила Феба. – Мой муж, как и мистер Ларсон, всегда был противником экспериментов, способных поставить наше хозяйство под угрозу.

– А крестьяне по натуре экспериментаторы. Всегда ищут, как бы получить от земли максимальную отдачу.

– Мистер Рейвенел, при всем уважении, у вас есть опыт или особые знания, которые позволяют вам рассуждать об этом с такой уверенностью? Вы занимались сельским хозяйством до того, как переехали в Эверсби?

– Нет, конечно, – не задумываясь, ответил Уэст. – До того, как брат унаследовал это поместье, я вообще не бывал в деревне. Но когда начал разговаривать с арендаторами, узнавать об их положении, кое-что быстро прояснилось. Как бы усердно они ни работали, им не удавалось выбиться из нужды. Здесь простая математика. Они не могут конкурировать с дешевым привозным зерном, особенно теперь, когда упала стоимость международных грузовых перевозок. К тому же молодых людей больше не привлекает потогонный крестьянский труд – все отправляются на север и стараются устроиться на заводы. Единственный выход – модернизация, иначе через пять, самое большее через десять лет ваши арендаторы разбегутся, поместье превратится в чемодан без ручки, и вы начнете продавать с аукциона мебель, чтобы оплатить налоги.

Лоб Фебы прорезала морщинка.

– Эдвард Ларсон по-другому смотрит на будущее.

– Пытается остаться в прошлом? – Уэст насмешливо скривил губы. – Не встречал еще человека, которому удалось бы смотреть вперед, одновременно оглядываясь назад!

– Мистер Рейвенел, вы забываетесь, – сказала она негромко.

– Прошу прощения. Так или иначе, ваши арендаторы на протяжении многих поколений были плотью и кровью поместья Клэр. Вам стоит хотя бы побольше узнать об их положении.

– Не мое дело надзирать за мистером Ларсоном.

– Не ваше дело? – не веря своим ушам, переспросил Уэст. – Но кто больше рискует: он или вы? Бога ради, это же наследство вашего сына! На вашем месте я бы не отстранялся от принятия решений.

Наступило неловкое молчание. Уэст вдруг сообразил, что чересчур увлекся и позволил себе прочитать целое нравоучение, отвел взгляд и, тяжело вздохнув, пробормотал:

– Я предупреждал, что начну лезть не в свое дело. Прошу прощения.

– Нет, – к его удивлению, коротко ответила Феба. – Я хотела услышать ваше мнение. Благодарю. Над тем, что вы сказали, стоит подумать.

Уэст вздернул голову и взглянул на нее с нескрываемым удивлением. Он ждал, что Феба резко его осадит или просто развернется и уйдет, но вместо этого она, забыв про гордость, выслушала и признала, что он может быть в чем-то прав. Поистине удивительно для знатной дамы!

– Только в следующий раз попытайтесь высказываться не так резко, – добавила Феба. – Это очень помогает адекватно воспринимать критику.

Глядя в ее серебристые глаза – словно утопая в лунном свете, – он вдруг понял, что ему не хватает слов для ответа.

Почему-то они оказались очень близко друг к другу, на расстоянии вытянутой руки. Как это произошло? Кто подошел ближе, он или она?

Наконец Уэсту удалось ответить, с трудом справившись с хрипотой в голосе:

– Да, я… в следующий раз попытаюсь. – Нет, что-то не то он говорит! – Я хотел сказать, буду мягче. С вами. Или… с кем-то другим. – Мать честная, да что он несет? – И это не критика, просто полезные советы. – Черт, да что с ним сегодня?

Она так близко, и свет играет на ее белоснежной коже, словно на шелковистых крыльях бабочек… четкие линии подбородка и шеи чудно обрамляют рот, яркий и свежий, словно весенний цветок… От нее исходит тонкий, совершенно волшебный аромат – словно запах свежей мягкой постели, на которую так хочется броситься и… О черт! От этой мысли сердце его отчаянно забилось, выстукивая в ритме поезда: «Хочу! Хочу! Хочу!» Боже, да! Как он хотел бы показать ей свою… мягкость! И руками, и языком, и… так чтобы она затрепетала в его объятиях и, рванувшись навстречу…

«А ну прекрати, идиот несчастный!»

У него просто слишком долго не было женщины. Когда в последний раз?.. Кажется, с год назад. Ну да, в Лондоне. Надо же, как быстро летит время! Решено: после сенокоса возьмет отпуск и отправится в город недельки на две. Сходит в клуб, поужинает с друзьями, сыграет партию-другую в вист – и проведет несколько вечеров в объятиях какой-нибудь податливой бабенки, которая поможет забыть обо всех на свете рыжеволосых вдовах с именами певчих птиц…

– Видите ли, я должна сдержать данное мужу слово, – заговорила Феба; судя по голосу, ее тоже что-то отвлекло. – У меня есть обязательства перед ним.

Эти слова неожиданно задели Уэста – и помогли прийти в себя.

– Прежде всего, – ответил он вполголоса, – у вас есть обязательства перед людьми, чье благосостояние зависит от вас. Долг перед живыми куда важнее, чем перед мертвыми.

Феба нахмурилась: похоже, восприняла его слова как выпад против Генри, – и, по совести, Уэст не смог бы поклясться, что это не так. Нелепо отстаивать старые методы ведения хозяйства – жизнь идет вперед, все меняется.

– Благодарю вас за полезные советы, мистер Рейвенел, – холодно проговорила Феба и повернулась к брату. – Милорд, а с вами я хочу перемолвиться парой слов.

Выражение ее лица не предвещало ничего хорошего.

– Разумеется, – безмятежно ответил тот. – Пандора, любовь моя, ты позволишь?

– Конечно, иди! – беззаботно откликнулась Пандора, но едва они скрылись, ее улыбка померкла. – Она его не побьет? А то пойдет к алтарю с синяком под глазом!

– Не беспокойся, – улыбнулся Кингстон. – Несмотря на многолетние провокации со стороны всех трех братьев, Феба по-прежнему не приемлет физического насилия.

– Зачем Габриель вообще заговорил об экскурсии на ферму? – в недоумении спросила Пандора. – Прозвучало весьма бесцеремонно, даже для него!

– Дело в давнем споре, – сухо ответил герцог. – После смерти Генри Феба с радостью предоставила все решения Эдварду Ларсону. Но в последнее время Габриель все чаще заговаривает о том, что пора ей самой заняться поместьем – точь-в-точь как предложил минуту назад мистер Рейвенел.

– А она не хочет, – с сочувствием предположила Пандора. – Потому что сельское хозяйство – это скучно?

Уэст бросил на нее сардонический взгляд:

– А тебе-то откуда это знать!

– Сужу по книгам, которые ты читаешь. – И, повернувшись к Кингстону, Пандора объяснила: – Производство масла, выращивание свиней, всякие грибы… Кому это может быть интересно?

– Грибы? Вы имеете в виду многоклеточные грибки, которые поражают посевы? – вежливо уточнил Кингстон.

– Чем только, оказывается, растения не болеют! – воскликнула Пандора. – Споры головни, пыльная головня, вонючая головня…

– Пандора, – прошипел Уэст, – ради всего святого, говори потише!

– А что, леди не должны произносить такие выражения? – Она тяжело вздохнула. – Вот так всегда! Все самое интересное – неприличное!

Изобразив вселенское терпение, Уэст повернулся к герцогу:

– Мы говорили о том, что леди Клэр не интересуется сельским хозяйством.

– Думаю, проблема не в отсутствии интереса, – ответил Кингстон. – Это скорее вопрос некой преданности, что ли, и не только покойному мужу, но и Эдварду Ларсону, который оказал ей поддержку в самые тяжелые дни. Еще при жизни Генри, когда болезнь начала брать над ним верх, управление поместьем постепенно перешло в его руки. Ну а моя дочь не хочет подвергать сомнению его решения. – Он помолчал, а затем добавил, нахмурившись: – Это просчет с моей стороны, я не предвидел, что ей понадобятся специальные знания.

– Научиться вести хозяйство несложно, – прагматично заметил Уэст. – Моя жизнь тоже была бессмысленным существованием – которым я, надо сказать, наслаждался от души, – пока брат не приставил меня к делу.

– Я слышал, вы были еще тем повесой! – весело блеснув глазами, заметил Кингстон.

Уэст скользнул в его сторону быстрым тревожным взглядом:

– Должно быть, от брата?

– Нет, из других источников.

Черт! Девон что-то рассказывал об игорном клубе «Дженнерс»: созданный отцом герцогини, в конце концов он оказался во владении Кингстона. Из всех лондонских клубов этот был наиболее престижным: здесь срывали самый крупный банк, его посещали члены королевской семьи, высшая знать, депутаты парламента и сливки общества Англии. Через крупье, кассиров, официантов, ночных портье проходил нескончаемый поток сплетен и самой разнообразной информации. У Кингстона имелся доступ к частным сведениям о самых влиятельных людях страны – их состоянии, финансовых активах, личной жизни, скандалах, в которых они замешаны, даже о проблемах со здоровьем.

«Боже мой, чего он только не знает!» – мрачно подумал Уэст, а вслух сказал:

– Все нелестные слухи, что вы обо мне слышали, вполне возможно, правда, кроме самых мерзких и позорных: вот эти – правда на сто процентов.

Герцог добродушно рассмеялся.

– Дорогой мой Рейвенел, все мы не без греха! Не будь у нас прошлого – и обсуждать было бы за бокалом портвейна нечего! – С этими словами, протянув руку Пандоре, он предложил Уэстону: – Идемте со мной, хочу представить вас кое-кому из моих знакомых.

– Благодарю вас, сэр, но я…

– Вы в восторге от моего приглашения, – мягко перебил его Кингстон, – и благодарны за проявленный к вам интерес. Идемте же, Рейвенел, не будьте занудой.

Уэстону ничего не оставалось, кроме как подчиниться.

Феба, кипевшая от злости, протащила брата за локоть по коридору до ближайшей незанятой комнаты неопределенного назначения, почти без мебели: такие всегда имеются в больших старинных особняках. Втащив Габриеля внутрь, Феба закрыла дверь и гневно воскликнула:

– Какого дьявола ты, болван, потащил меня на эту ферму?

– О тебе же забочусь, – пожал плечами Габриель. – Надо же познакомиться с поместьем, чтобы им управлять.

Из всех братьев и сестер именно с Габриелем Феба всегда была особенно близка. В его обществе она без стеснения отпускала шутливые или саркастические замечания, признавалась в самых дурацких своих промахах, зная, что он не станет судить ее слишком строго. Знала его ошибки и хранила его тайны, как и он – ее.

Многие – пожалуй, даже большинство – с немалым изумлением узнали бы, что и Габриэлю случается совершать ошибки. Да и кому могло прийти в голову, что этот привлекательный джентльмен с изящными манерами и безупречной выдержкой способен на безрассудные поступки. Но Габриель бывал высокомерен и умел манипулировать людьми. Под его внешним очарованием скрывался обладатель стального стержня, который и помогал ему управлять многочисленными владениями и предприятиями Шоллонов. Решив, что и для кого будет лучше, Сент-Винсент не останавливался и не брезговал никакими средствами, пока не добивался своего.

Вот почему Феба порой считала нужным давать ему отпор. В конце концов, она старше, и это ее долг – следить, чтобы младший братец не вел себя как надменный осел!

– Ты помог бы мне куда больше, если бы занимался своими делами, – отрезала Феба. – Если я и захочу что-то узнать о сельском хозяйстве, то уж точно не от него!

– Почему? – в недоумении спросил Габриель. – Ведь ты понятия не имеешь, что представляет собой Рейвенел.

– Боже правый! – воскликнула Феба, скрестив руки на груди. – Да разве ты не знаешь, кто он такой? Неужели не помнишь? Тот самый школьный хулиган, что издевался над Генри!

Габриель покачал головой: по его лицу было ясно, что не помнит.

– В пансионе. Тот, что мучил его почти два года.

Габриель по-прежнему смотрел на нее непонимающе, и Феба нетерпеливо добавила:

– Тот, что подсунул ему свечи для фейерверков!

– А-а! – Лицо Габриеля разгладилось. – Совсем забыл! Так это был он?

– Вот именно! – Феба принялась ходить взад-вперед по каморке. – Это он превратил детство Генри в кошмар.

– Ну, ты преувеличиваешь: прямо уж в кошмар.

– Он обзывал Генри, отбирал у него еду.

– Генри все равно ничего не ел!

– Перестань дурачиться, Габриель, это не шутки! – раздраженно воскликнула Феба. – Я ведь читала тебе письма Генри. Ты знаешь, через что ему пришлось пройти.

– Знаю лучше, чем ты, – спокойно ответил Габриель. – Я и сам учился в пансионе: не в том, что Генри, но свои хулиганы и мелкие деспоты найдутся в каждом. Именно поэтому родители не отсылали из дому ни меня, ни Рафаэля до тех пор, пока мы не стали достаточно взрослыми, чтобы уметь за себя постоять. – Он замолчал, раздраженно мотнув головой. – Феба, перестань носиться туда-сюда, словно бильярдный шар, и послушай меня! На мой взгляд, винить стоит только родителей Генри. Они отправили его в условия, к которым он был явно не готов. Генри был хрупким, болезненным мальчиком, чувствительным и робким. Более неподходящее для него место трудно представить!

– Отец Генри считал, что это его закалит, – возразила Феба. – А у его матери доброты было не больше, чем у бешеного барсука, поэтому она и согласилась на второй год отправить его в этот ад! Но виноваты не только они. Уэст Рейвенел – грубая скотина! Ему никогда не приходилось отвечать за свои поступки!

– Я пытаюсь тебе объяснить, что в таких школах жизнь устроена по Дарвину: либо ты сожрешь, либо – тебя. Борьба за существование до тех пор, пока не устаканится иерархия.

– Ты тоже кого-нибудь травил, когда учился в Харроу? – вскинулась Феба.

– Разумеется, нет! Но у меня была другая ситуация. Я вырос в любящей семье. Жили мы в доме у моря с собственным песчаным пляжем. Боже правый, у каждого из нас был собственный пони! Детство счастливое до тошноты – особенно в сравнении с братьями Рейвенел, которые в собственной семье жили как бедные родственники. Они осиротели совсем маленькими и попали в пансион, потому что были никому не нужны.

– Потому что были мерзкими маленькими шалопаями? – мрачно предположила Феба.

– У них ничего не было – ни родителей, ни семьи, ни дома… Чего еще ждать от мальчишек в таком положении?

– Причины поведения мистера Рейвенела меня не интересуют. Достаточно того, что он портил жизнь Генри.

Габриель задумчиво нахмурился:

– Быть может, я что-то в этих письмах упустил, но, мне кажется, ничего особенно злодейского Рейвенел не делал: не бил Генри, не мучил. Шутил над ним и устраивал розыгрыши – возможно, но ведь это не преступление.

– Издевательством и унижением можно ранить сильнее, чем кулаками. – В глазах у Фебы защипало, в горле встал ком. – Почему ты защищаешь мистера Рейвенела, а не моего мужа?

– Птичка моя! – ласково назвал ее детским прозвищем Габриель. – Ты же знаешь, я любил Генри. Иди сюда.

Шмыгнув носом, она подошла к нему, и брат нежно ее обнял.

В детстве и юности все они – Генри, Габриель, Рафаэль и их друзья – немало солнечных летних дней провели в поместье Шоллонов в Херонс-Пойнте: катались на лодочках по заливу, бродили по соседнему лесу. Никто из соседских ребят не осмеливался дразнить Генри или над ним издеваться – все знали, что за это придется отвечать перед братьями Шоллон.

В конце жизни Генри, когда он был уже очень слаб и никуда не выезжал в одиночку, Габриель взял его с собой на рыбалку, донес на руках до берега его любимой речушки, где так славно ловилась форель, и, усадив на трехногий складной табурет, с бесконечным терпением насаживал ему на крючок червяка за червяком и помогал закидывать удочку. Вернулись они с корзиной, полной форели. После этого Генри уже не выходил из дому.

Габриель похлопал ее по спине, на миг прижался щекой к волосам.

– Тебе сейчас чертовски тяжело, понимаю. Почему ты не сказала раньше? Не меньше половины семьи Рейвенелов гостила в Херонс-Пойнте целую неделю, а ты молчала!

– Не хотела создавать проблемы вам с Пандорой, пока вы решали, достаточно ли нравитесь друг другу, чтобы пожениться. И потом… знаешь, бо́льшую часть времени я чувствую себя грозовой тучей: куда бы ни пришла – омрачаю атмосферу. Хочу это прекратить. – Феба отступила на шаг, кончиками пальцев промокнула уголки глаз. – Неправильно ворошить былые обиды, о которых никто, кроме меня, и не помнит… особенно теперь, когда все так счастливы. Я жалею, что вообще об этом заговорила. Но одна мысль оказаться в обществе мистера Рейвенела наполняет меня ужасом.

– А ему самому ты об этом сказать не хочешь? Или, может, лучше скажу я?

– Нет, пожалуйста, не надо! К чему? Скорее всего, он этого даже не помнит! Пожалуйста, пообещай, что ничего ему не скажешь!

– Ладно, так и быть, – неохотно согласился Габриель. – Хотя, мне кажется, было бы справедливо дать ему шанс извиниться.

– Поздновато, тебе не кажется? – пробормотала Феба. – Да он и не станет.

– Не слишком ли ты к нему сурова? Кажется, вырос он вполне приличным человеком.

Феба мрачно взглянула на брата:

– Вот как? К этому выводу ты пришел до или после того, как он принялся меня распекать, словно какую-то феодальную самодуршу, угнетающую крестьян?

Габриель с трудом подавил улыбку:

– Но ты отлично выдержала испытание: благосклонно приняла советы, хотя могла бы несколькими словами порвать его в клочья.

– Искушение было велико! – призналась Феба. – Но тут я вспомнила то, что однажды сказала мне мама.

Это произошло одним давним-давним утром, в те баснословные годы, когда они с Габриелем еще сидели за столом на детских стульчиках. Отец читал за завтраком свежую газету, а мать, Эвангелина – или Эви, как называли ее близкие и друзья, – кормила малыша Рафаэля сладкой овсянкой.

Феба жаловалась на подружку, которая чем-то ее обидела, и говорила, что ни за что не примет ее извинений. Мать отвечала ей, что лучше помириться, чем жить в ссоре.

– Но она плохая! – гневно возражала Феба. – Она думает только о себе!

– Милая девочка, – мягко сказала ей тогда мать, – доброта еще ценнее всего, когда проявляется к тем, кто ее не заслуживает.

– А Габриель тоже должен быть ко всем добрым? – спросила Феба.

– Конечно, милая.

– А папа?

– Нет, Птичка, – ответил папа, и уголки его губ дрогнули в улыбке. – Поэтому я и женился на твоей маме: ее доброты хватит на двоих!

– Мама, а может, твоей доброты хватит и на троих? – спросил с надеждой Габриель.

Тут папа так заинтересовался газетой, что совсем за ней спрятался: из-за этой импровизированной завесы доносились лишь странные звуки вроде похрюкивания.

– Боюсь, что нет, мой дорогой, – мягко ответила Эви, и глаза ее заблестели. – Уверена: в ваших с сестрой сердцах достаточно доброты.

И теперь, возвращаясь мыслями в настоящее, Феба сказала:

– Мама учила нас быть добрыми даже к тем, кто этого не заслуживает. Значит, и к мистеру Рейвенелу – хотя, не сомневаюсь, он не отказался бы распечь меня прямо посреди холла, на глазах у всех!

– Не распечь, а раздеть, коль уж на то пошло, – сухо заметил Габриель.

– Что? – возмутилась Феба.

– Да ладно тебе! – усмехнулся брат. – Неужто не заметила, что у него глаза выпрыгнули из орбит, словно у омара в кипятке? Или уже столько времени прошло, что ты забыла, как понять, что нравишься мужчине?

По телу Фебы побежали мурашки, и она прижала ладонь к животу, словно пыталась унять вспорхнувший там рой бабочек.

Да, верно, забыла. А точнее, никогда и не знала. Она умела замечать знаки внимания, но не те, что предназначались ей самой: это для нее была неведомая территория. Флиртовать с Генри ей не приходилось: они знали друг друга всю жизнь и читали как открытую книгу.

Впервые Феба ощущала такое влечение к мужчине, и что за жестокая шутка – именно к этому грубияну и наглецу! Трудно вообразить себе более полную противоположность Генри. Но когда мистер Рейвенел стоял перед ней, излучая мужественность, и взгляд его поражал прямотой, у Фебы подгибались колени и закипала кровь в жилах. Как же это… унизительно!

Хуже того: казалось, этим она предает Эдварда Ларсона, с которым у Фебы сложилось своего рода взаимопонимание. Он еще не сделал ей предложение, но оба знали, что рано или поздно сделает, и, скорее всего, она согласится.

– Если мистер Рейвенел мной и интересуется, – сухо заметила Феба, – то, вероятно, лишь потому, что охотится за состоянием, как и большинство младших сыновей.

Взгляд Габриеля блеснул насмешкой.

– Умеешь же ты клеить на людей ярлыки!

– Да. Вот тебе, например, идеально подходит ярлык «надоедливый болван».

– А мне кажется, тебе понравилось, как с тобой общался Рейвенел, – заметил Габриель. – Чаще нам говорят то, что мы хотим услышать, хотя грубая правда без прикрас куда привлекательнее?

– Для тебя – может быть, – неохотно заметила Феба. – Вот Пандора тебя и порадует – она органически не способна ничего приукрашивать или смягчать.

– И это одна из причин, по которой я ее полюбил, – признал Габриель. – И еще за острый ум, за любовь к жизни, а главное – за то, что ей нужен я сам, а не то, что меня окружает.

– Рада, что вы нашли друг друга, – искренне заметила Феба. – Пандора чудесная девушка, и вы оба заслужили счастье.

– Как и ты.

– Вряд ли я с кем-нибудь смогу быть счастлива так же, как с Генри.

– Почему бы и нет?

– Такая любовь случается лишь раз в жизни.

Габриель задумался над ее словами и, наконец, с непривычной для себя скромностью сказал:

– Не могу сказать, что все знаю о любви, но, по-моему, она не так устроена.

Феба с наигранной небрежностью пожала плечами:

– Что толку гадать о будущем? Как сложится, так и сложится. Все, что я пока могу, – жить так, чтобы не опорочить память о муже. И вот что знаю точно: как бы Генри ни ненавидел мистера Рейвенела, он не захотел бы, чтобы я ему мстила или вымещала на нем зло.

Габриель долго и внимательно смотрел ей в лицо, а затем неожиданно сказал:

– Не бойся.

– Мистера Рейвенела? Еще чего!

– Не бойся, что он тебе понравится.

Эти слова вызвали у Фебы смех.

– Ну нет, такая опасность мне не грозит! А если бы и грозила, я бы ни за что не предала Генри, подружившись с его врагом.

– Главное – себя не предавай.

– О чем ты… что ты хочешь сказать? Габриель, постой!

Но он уже подошел к двери и распахнул ее.

– Нам пора назад, Птичка. Не спеши, придет время – сама во всем разберешься.

К большому облегчению Фебы, когда они вернулись в холл, мистера Рейвенела не было видно. Гости толпились вокруг и беззаботно болтали: встречались старые друзья, представлялись друг другу новые знакомые. Целый батальон лакеев и горничных таскал на заднюю лестницу сундуки, чемоданы, шляпные картонки и прочие виды багажа.

– Феба! – послышался звонкий голос, и, обернувшись, Феба увидела жену Девона Кэтлин, леди Тренир, миниатюрную, каштановолосую с точеными чертами лица и миндалевидными глазами.

За неделю, что Рейвенелы гостили в Херонс-Пойнте, Феба успела узнать ее и полюбить. Кэтлин, всегда веселая и энергичная, была без ума от лошадей: ее родители разводили и тренировали арабских скакунов. Феба тоже любила лошадей, но знала о них совсем не так много, чтобы увлеченно поддерживать разговор. По счастью, у Кэтлин имелся сын примерно одного возраста со Стивеном, так что двум матерям всегда было о чем поговорить.

– Как я рада, что ты здесь! – воскликнула Кэтлин, взяв Фебу за обе руки своими маленькими ручками. – Как прошло путешествие?

– Чудесно, – ответила Феба. – Джастин в полном восторге от поезда, а малыш так сладко спал в качающемся вагоне.

– Если хочешь, я отведу твоих детей и няню в детскую. Может, и ты не против взглянуть?

– Стоит ли бросать гостей? Может, нам покажет дорогу горничная?

– Несколько минут гости обойдутся без меня. По дороге я расскажу, где у нас в доме что расположено. Здесь настоящий лабиринт! В первые день-два все здесь теряются. То и дело нам приходится отправлять спасательные экспедиции на поиски гостей.

Как правило, в больших особняках детей вместе с нянями и их помощницами отправляют на задворки, в комнаты слуг, но Кэтлин настояла, чтобы они жили вместе с гостями и пользовались парадной лестницей, объяснив, пока они поднимались:

– Так гораздо проще добраться до детской.

Феба несла Стивена, а Джастин, словно решительный маленький буксир, тянул за руку няню. На каждой лестничной площадке за распахнутыми дверьми Феба видела королевские покои с каминами такой высоты, что в них можно было стоять во весь рост.

Но при всей своей громадности особняк выглядел вполне уютным. На стенах висели старинные французские и итальянские гобелены, масляные полотна в тяжелых позолоченных рамах. Видны были признаки почтенного возраста особняка: кое-где Феба замечала погнутые балки, царапины на дубовых полах, потертости обюссонских ковров, но они не могли скрыть роскошь: лампы из цветного венецианского стекла, китайские фарфоровые вазы и чайники, в застекленных буфетах – серебряные подносы, и на них сверкающие графины. В воздухе витал аромат свежих цветов и запах старых книг с приятной ноткой полировки для мебели.

Добравшись до детской, Феба увидела, что лакей уже принес сюда сундук с детской одеждой и другие вещи. В просторной светлой комнате было все, что нужно для малышей: кроватки, столик, маленькие стульчики, диванчик. Двое детей спали в кроватках, а Мэтью, сын Кэтлин, в колыбели. Две горничные в белых передниках поднялись навстречу вошедшим и о чем-то шепотом заговорили с няней Брейсгердл.

Кэтлин показала Фебе пустую колыбель, застеленную мягким вышитым бельем, и тихо сказала:

– Это для Стивена.

– Какая прелесть! Будь я поменьше, не отказалась бы сама в такой поспать!

Кэтлин улыбнулась:

– Пойдем, покажу тебе твою комнату: там тоже нормальная кровать, так что сможешь наконец прилечь.

Феба поцеловала Стивена, погладила по шелковистым волосикам и передала няне, затем повернулась к Джастину, который исследовал полки, заставленные игрушками и детскими книгами. Его заинтересовал картонный театр со сменными декорациями и фигурками актеров.

– Хочешь остаться здесь, милый? – тихо спросила Феба, присев на корточки.

– Да, мама!

– С тобой останется няня. А если я тебе понадоблюсь, попроси ее или кого-нибудь из горничных меня позвать, и я сразу приду.

– Хорошо.

Целоваться при посторонних Джастин не любил, поэтому незаметно прижал к губам кончик указательного пальца и протянул маме. Феба повторила его движение, и их пальцы соприкоснулись. После этого тайного ритуала они обменялись улыбками. Прищуренные глаза и наморщенный нос Джастина на мгновение напомнили ей о Генри, но на сей раз шепот памяти не принес с собой болезненный укол – боль сменилась тихой нежностью.

Вместе с Кэтлин Феба вышла из детской, и обе спустились на второй этаж.

– Я помню, каково выходить из траура, – сказала Кэтлин. – Пережила это после потери первого мужа. Как будто выходишь из темной комнаты на яркий свет: все вокруг кажется слишком шумным, слишком быстрым.

– Да, так и есть.

– Делай все, что пожелаешь, чувствуй себя как дома. Пожалуйста, не считай себя обязанной участвовать в развлечениях, если они тебе не по душе. Больше всего мы хотим, чтобы здесь всем было комфортно.

– Спасибо за заботу.

Они вышли в холл второго этажа, а оттуда в спальню, где Эрнестина, горничная Фебы, уже распаковывала ее сундуки и чемоданы.

– Надеюсь, комната тебе подойдет, – сказала Кэтлин. – Она хоть и небольшая, но с собственной ванной и гардеробной, а окно выходит в сад.

– Как здесь уютно! – заметила Феба, с удовольствием оглядываясь.

Стены были оклеены французскими обоями с узором из изящных виноградных лоз, бордюр и панели блестели свежей белой краской.

– А я тебя оставлю, располагайся. В шесть часов встречаемся в гостиной: выпьем по рюмочке шерри, – а в восемь ужин. Пока что форма одежды парадная, но завтра молодожены уедут, и все станет как обычно.

Кэтлин ушла, а Феба залюбовалась ловкими действиями Эрнестины, достававшей из сундука и раскладывавшей стопки бережно уложенного белья и аккуратные небольшие свертки. Каждая пара обуви лежала в отдельном шерстяном мешочке с тесемками, каждая пара перчаток – в картонной коробочке.

– Эрнестина, ты просто кудесница! – похвалила горничную Феба.

– Благодарю вас, миледи. Давненько мы не выезжали из Херонс-Пойнт, а я уж и забыла, как паковать вещи. – Стройная темноволосая горничная, присев на минутку возле сундука, подняла глаза на Фебу и спросила: – Проветрить платье цвета экрю[2], пока вы отдыхаете?

– Экрю? – слегка нахмурившись, повторила Феба.

– Шелковое, с цветочной каймой?

– Боже, ты и его взяла? – Феба смутно помнила нарядное платье, которое заказала и сшила себе в Лондоне. Вскоре после этого Генри слег, так что надеть этот наряд ей так и не пришлось. – Думаю, в серебристо-сером мне будет удобнее. Я пока не готова к ярким цветам.

– Мэм, это же экрю! Никто не назовет его ярким.

– А цветы на окантовке?

Вместо ответа Эрнестина извлекла из коробки с лентами, которые сняла со шляпок и чепцов, чтобы не повредить их в дороге, гирлянду вышитых на шелке цветов и показала хозяйке. Шелковые пионы и розы, действительно выполненные в нежных пастельных тонах, были прелестны.

– Да, пожалуй, подойдет, – сказала Феба и невольно улыбнулась, заметив, как скривилась горничная. Для нее не было секретом: Эрнестина мечтала, чтобы госпожа поскорее покончила с простыми фасонами и неброскими цветами полутраура.

– Два года прошло, миледи, – заметила горничная. – Везде пишут, что этого вполне достаточно.

Феба сняла шляпку и положила на туалетный столик атласного дерева.

– Эрнестина, лучше помоги мне раздеться. Если я хочу весь вечер провести среди гостей и не рухнуть, мне необходимо прилечь хоть ненадолго.

– А как же ужин? – осмелилась поинтересоваться горничная, помогая Фебе снять дорожный жакет. – Ведь там будет много ваших старых друзей.

– Я хочу с ними увидеться, но нервничаю: боюсь, они ожидают увидеть меня прежней.

Эрнестина, расстегивавшая пуговки у нее на платье, остановилась:

– Простите, мэм, но… разве вы не такая, как раньше?

– Боюсь, что нет: та умерла вместе с Генри. – Губы Фебы тронула безрадостная улыбка. – А новая еще не родилась.

Шесть часов вечера

Время спускаться в гостиную. Бокал шерри станет хорошим началом вечера, думала Феба, расправляя тяжелые складки платья. Ей просто необходимо успокоить нервы.

– Выглядите замечательно, мэм! – заметила Эрнестина, с улыбкой глядя на результаты своих трудов.

Волосы Фебы она зачесала наверх, аккуратно заколола локоны, оставив несколько свободно спадать на шею сзади, и обернула у основания пучок бархатной лентой. Феба чувствовала себя от этого странно: обычно она носила более строгие прически. В заключение Эрнестина приладила с правой стороны пучка живую розочку.

Новая прическа очень ей шла, а вот вечернее платье оказалось куда менее неприметным, чем ожидала Феба. Оно хоть и было бледно-бежевым – цвета небеленой холстины или натуральной шерсти, – но шелковую ткань пронизывали тонкие, не толще волоса, металлические нити, золотистые и серебристые, придававшие ткани жемчужный блеск. Глубокий вырез обрамляла шелковая гирлянда пионов, роз и нежно-зеленых листьев; такой же орнамент украшал подол, подхваченный с одной стороны.

Феба, хмуро разглядывая свое бледное, мерцающее отражение в овальном зеркале, прикрыла глаза рукой, затем быстро убрала руку, повторила это движение еще и еще раз, но когда ничего не изменилось, пробормотала:

– Боже! Сомнений не оставалось: быстрый взгляд на платье оставлял впечатление наготы, едва прикрытой цветами. – Эрнестина, мне нужно переодеться, сейчас же! Приготовь серебристо-серое.

– Но… но я его и не проветривала, и не гладила! – в замешательстве воскликнула горничная. – А это на вас так хорошо сидит!

– Я не помню, что бы оно так блестело. Не могу же я сиять, словно рождественская елка!

– Не так уж оно и блестит! – возразила девушка. – Другие дамы будут в платьях, расшитых жемчугом и пайетками, в лучших своих бриллиантах… – Заметив выражение лица Фебы, она испустила вздох. – Если хотите надеть серебристое, мэм, я постараюсь приготовить его поскорее, но в любом случае вы опоздаете.

От этой мысли Феба застонала:

– А шаль ты взяла?

– Да, черную. Но, мэм, вы же зажаритесь, если сейчас наденете шаль! Да и вид будет странный – с ней вы привлечете больше внимания, чем без нее.

Прежде чем Феба успела ответить, в дверь постучали, и она нечаянно выругалась:

– Вот галоша!

Вряд ли ругательство соответствовало случаю, но в обществе детей (почти постоянно) Фебе пришлось научиться заменять крепкие выражения разными словечками вроде этого. Она поспешила спрятаться в углу за дверью, а Эрнестина пошла открывать.

Из-за двери послышался мальчишеский голос. Эрнестина приоткрыла дверь пошире, и Иво, брат Фебы, просунув голову в щель, небрежно бросил:

– Привет, сестренка! Отлично выглядишь! И золотистое платье шикарное.

– Это цвет экрю, – поправила его Феба, и в ответ на недоуменный взгляд повторила: – Экрю.

– Обалдеть! – откликнулся Иво и, недолго думая, вошел.

Феба возвела очи горе:

– Иво, что тебе здесь понадобилось?

– Хочу проводить тебя вниз: не спускаться же к гостям одной.

Глубоко тронутая, Феба даже не знала, что сказать: только молча смотрела на одиннадцатилетнего мальчика, готового занять опустевшее место ее мужа.

– Это папа предложил, – помявшись, добавил Иво. – Я, конечно, не такой высокий, как другие джентльмены – да что там, я даже ниже тебя, можно сказать, я только полджентльмена, – но это ведь лучше, чем ничего, правда?

На лице его отразилась растерянность, когда он заметил, что глаза Фебы налились слезами.

Прочистив горло, Феба наконец сумела ответить, пусть и не совсем твердым голосом:

– Милый Иво, дорогой мой рыцарь! Сейчас ты на две головы выше всех прочих джентльменов! Спасибо, почту за честь.

Мальчик просиял и предложил ей руку галантным жестом, которому, Феба не сомневалась, научил его отец.

– Это честь для меня, сестричка.

На миг Феба словно увидела Иво взрослым мужчиной, уверенным в себе и полным неиссякаемого очарования.

– Подожди минуту: мне нужно решить, что делать с платьем.

– А зачем с ним что-то делать?

– Оно слишком… вызывающее.

Брат, склонив голову набок, внимательно оглядел ее с головы до ног:

– Это из словечек Пандоры?

– Нет, это самое обычное слово. Вызывающий – значит, слишком заметный, выделяющийся, обращающий на себя внимание.

– Сестричка, мы с тобой все равно не сможем не выделяться! – И Иво указал на свою огненно-рыжую шевелюру. – С такими волосами нет шансов, что тебя не заметят. Так что ничего не надо делать с платьем. Мне оно нравится, и Габриель будет доволен, что ты так хорошо выглядишь в канун его свадьбы!

Еще и двенадцати не исполнилось, а как рассуждает! Феба смотрела на брата с нежностью и гордостью.

– Хорошо, уговорил, – сказала она наконец неохотно.

– Ну слава богу! – с нескрываемым облегчением воскликнула Эрнестина.

Феба улыбнулась ей:

– Меня не жди. Сходи поужинай с другими слугами внизу и отдыхай.

– Благодарю вас, мэм.

Феба приняла руку Иво, и мальчик вывел ее из комнаты. Шагая к великолепной парадной лестнице, она окинула взглядом его строгий итонский костюм: черные саржевые брюки, белый жилет и черный атласный галстук-бабочку, и заметила:

– О, ты дорос до длинных брюк!

– На год раньше, чем положено, – похвастался Иво.

– И как ты уговорил маму?

– Сказал, что мне не пристало ходить в коротких штанишках: тогда уж лучше вовсе без штанов. Мама так смеялась, что чуть не захлебнулась чаем, а на следующий день к нам пришел портной, снял с меня мерки и сшил костюм. Больше близнецы Хант не будут смеяться над моими коленками!

(Мистер и миссис Саймон Хант, близкие друзья Шоллонов, вместе со своими четырнадцатилетними сыновьями Эштоном и Огастесом часто бывали в Херонс-Пойнте.)

– Близнецы над тобой смеются? – с удивлением и беспокойством спросила Феба. – Но ведь ты всегда с ними дружил!

– Ну да, друзья всегда подкалывают друг друга, обзывают по-всякому: «дуралей», «жирдяй», «узлы-коленки». Чем ближе друг, тем обиднее обзывается.

– Но почему же нельзя общаться без этого?

– Потому что мы мальчишки, – пожал плечами Иво. – Посмотри хоть на наших братьев. Знаешь, какую телеграмму Габриель вчера получил от Рафаэля? «Дорогой братец, поздравляю тебя и соболезную невесте! Жаль, не могу присутствовать и лично предупредить ее, за какого осла она выходит замуж. С любовью, Рафаэль».

Феба рассмеялась.

– Очень в его духе! Знаю, что они любят друг друга поддразнивать, но никогда не могла понять зачем. Наверняка и с моими сыновьями будет так же. Но я рада, что Генри таким не был. Никогда не слышала, чтобы он над кем-то насмехался.

– Он был очень хороший, – грустно сказал Иво. – Не такой, как все. Я по нему скучаю.

Феба молча легонько сжала его плечо.

К большому ее облегчению, в гостиной оказалось вовсе не страшно. Здесь ей составили компанию родители и Серафина, а также лорд и леди Уэстклиф, которых младшее поколение Шоллонов звало не иначе, как «дядя Маркус» и «тетя Лилиан».

Охотничьи угодья лорда Уэстклифа, Стоуни-Кросс-парк, находились в Гэмпшире, неподалеку от Эверсби. Граф и его жена, дочь американского миллионера из Нью-Йорка, растили троих сыновей и трех дочерей. Тетя Лилиан не раз шутливо предлагала Фебе обратить внимание на кого-нибудь из ее пышущих здоровьем красавцев сыновей, но та вполне искренне отвечала, что и думать об этом не может: это все равно что влюбиться в собственного брата! Слишком много семейных праздников Марсдены и Шоллоны провели вместе, слишком хорошо знали друг друга, чтобы между их потомством вспыхнули романтические искры.

Меррит, старшая дочь Марсденов, была одной из ближайших подруг Фебы. Когда Генри был уже очень болен, она несколько раз приезжала в Эссекс, чтобы помочь Фебе: заботилась о больном умело и с неизменным добрым юмором. В сущности, ей Феба доверяла больше, чем матери Генри, Джорджиане, уверявшей, что расстроенные нервы не позволяют ей ухаживать за умирающим.

– Милая Феба, – воскликнула Меррит, взяв ее за руки, – ты сегодня обворожительна!

Феба, наклонившись, поцеловала ее в щеку и прошептала:

– Ужасно себя чувствую в этом платье. Не понимаю, зачем я вообще выбрала такую ткань.

– Потому что я тебе посоветовала, – ответила Меррит. – Я помогала тебе выбирать материал у модистки, помнишь? Сначала ты отказывалась, но я тебе сказала: женщина не должна бояться блистать!

Феба невесело усмехнулась:

– Я просто не умею блистать так бесстрашно, как ты!

Леди Меррит Стерлинг, темноглазая, с копной черных волос и безупречной фарфоровой кожей, сразу останавливала на себе взгляд. В отличие от двух других сестер, хрупких, как мать, сложением она пошла скорее в невысоких коренастых Марсденов. От отца же унаследовала крупное лицо и решительный подбородок. Благодаря обаянию Меррит рядом с ней меркли даже признанные красавицы.

Меррит умела так слушать, с таким искренним интересом, что собеседник думал, будто он единственный человек на земле, который удостоился ее внимания. Задавала вопросы и выслушивала ответы, ни жестом, ни вздохом не показывая, что ждет своей очереди заговорить. В любой компании, среди людей с разными характерами и интересами Меррит служила связующим звеном, словно французская заправка, придающая супу или соусу бархатистую однородность.

Не будет преувеличением сказать, что любой мужчина, познакомившись с Меррит, тут же чуточку в нее влюблялся. Когда она вышла в свет, вокруг нее вился рой обожателей, но Меррит отвергла их всех и отдала руку и сердце Джошуа Стерлингу, судовому магнату родом из Америки, сейчас обосновавшемуся в Лондоне.

Отойдя чуть в сторону от родных, Феба и Меррит улучили несколько минут, чтобы поговорить наедине. Феба взволнованно рассказала подруге о встрече с Уэстом Рейвенелом, запланированной экскурсии на ферму и самонадеянных поучениях.

– Бедная Феба! – утешила подругу Меррит. – Мужчины обожают читать нотации!

– Да он не читал – скорее распекал меня.

– Какой ужас! Но, знаешь, новичку простительно ошибаться. При знакомстве многие поначалу берут неверный тон. Не так-то легко заводить друзей.

– Я не хочу с ним дружить! Вообще не хочу больше его видеть.

– Разумеется, в этом тебя вряд ли можно винить, – поколебавшись, ответила Меррит.

– Но ты считаешь, я не права?

– Милая моя, советы не всегда помогают, особенно мои.

– То есть ты считаешь, что я не права.

Меррит сочувственно взглянула на нее:

– Теперь, когда ваши семьи породнились, ваши с ним пути будут постоянно пересекаться. И для всех заинтересованных лиц, особенно для тебя самой, будет проще, если вы научитесь общаться цивилизованно. Неужто так трудно дать мистеру Рейвенелу второй шанс?

Феба нахмурилась и отвела взгляд, потом наконец ответила:

– Трудно. Причин объяснять не стану.

Она не стала напоминать Меррит, что именно Уэстон Рейвенел издевался над Генри в школьные годы. Почему-то вдруг показалось неправильным винить взрослого мужчину в том, что он вытворял в детстве. Да и что толку? Все равно уже ничего не исправишь.

Но Меррит неожиданно спросила:

– Это из-за того, что было в пансионе?

Феба широко раскрыла глаза:

– Ты тоже помнишь?

– Конечно, ведь это было важно для Генри. Даже в зрелом возрасте воспоминания о мистере Рейвенеле не давали ему покоя. – Задумчиво помолчав, Меррит продолжила: – Мне кажется, со временем такие события имеют свойство расти в нашей памяти. Быть может, Генри проще было сосредоточиться на противнике-человеке, чем на борьбе с болезнью.

Она взглянула куда-то Фебе за плечо и тихо проговорила:

– Не оборачивайся. Какой-то джентльмен в том конце гостиной то и дело поглядывает в твою сторону. Я его никогда раньше не видела. Возможно, это и есть твой мистер Рейвенел?

– Боже правый, хватит называть его моим! Как он выглядит?

– С темными волосами, чисто выбритый, очень загорелый, высокий, плечи широкие, словно ходит за плугом. Сейчас разговаривает с несколькими джентльменами, и… ох, улыбка у него жаркая, как летний денек!

– Это точно мистер Рейвенел, – обреченно пробормотала Феба.

– Ну надо же! А Генри рассказывал, что это был бледный толстяк! – Приподняв брови, Меррит снова взглянула Фебе за плечо. – Похоже, кто-то резко пошел в рост.

– Неважно, как он выглядит. Важно, что он за человек.

– Несомненно! – В серебристом голосе Меррит звучал смех. – Но, согласись, даже если внутренне мистер Рейвенел не ахти, то упаковка у него что надо!

Феба подавила улыбку и прошептала с притворным упреком:

– Как не стыдно, ты же замужняя дама!

– И у замужних дам есть глаза, – озорно улыбнулась подруга.

По обыкновению, гости входили в столовую в порядке старшинства. Независимо от возраста или благосостояния первыми шли обладатели древнейших титулов и дворянских грамот, поэтому, хоть отец Фебы и был герцогом, процессию возглавили лорд и леди Уэстклиф.

По обычаю Девон, лорд Тренир, вел под руку леди Уэстклиф, а лорд Уэстклиф сопровождал Кэтлин. Прочие гости так же, парами, следовали за ними. Феба с радостью обнаружила, что ее будет сопровождать старший сын Уэстклифов, лорд Фоксхолл, которого она знала всю жизнь. Лет двадцати с небольшим, высокий и плечистый, мужественный и дерзкий, он был заядлым спортсменом, как и его отец. Будучи наследником графа, он носил титул виконта, но они с Фебой слишком хорошо знали друг друга, чтобы соблюдать формальности.

– Фокс! – воскликнула она с широкой улыбкой.

– Кузина Феба! – Он наклонился и чмокнул ее в щеку, живые темные глаза светились радостью. – Похоже, я твой сопровождающий. Не повезло тебе.

– А по-моему, очень повезло! Как может быть иначе?

– Из множества достойных джентльменов тебе достался именно тот, кто помнит, как девчонкой с косичками ты каталась по перилам особняка Стоуни-Кросс!

Феба вздохнула и покачала головой, однако с лица ее не сходила улыбка.

– Ох, Фокс, сколько хорошего осталось в прошлом!

– В будущем у тебя хорошего еще больше, – ответил он весело.

– Никто не знает, что ждет впереди.

Фокс протянул ей руку:

– Значит, будем есть, пить и веселиться, пока есть возможность.

Они прошли в столовую, ярко освещенную свечами в канделябрах, напоенную ароматом цветов. Гигантский якобитский стол с ножками и перекладинами, вырезанными в виде перекрученных веревок, застилала белоснежная льняная скатерть. Вдоль длинной дорожки из пышных курчавых зеленых папоротников выстроился ряд широких серебряных ваз, наполненных июньскими розами. Вдоль стен стояли роскошные композиции из пальмовых листьев, гортензий, азалий и пионов, превращающие комнату в вечерний сад. Каждое место за столом было сервировано сверкающим ирландским хрусталем, севрским фарфором и не менее чем двумя дюжинами старинных георгианских серебряных приборов на каждого гостя.

По обеим сторонам от стола выстроились ряды лакеев. Джентльмены помогали дамам сесть; лорд Фоксхолл отодвинул стул и для Фебы. Однако только она собралась расправить юбки, как вдруг застыла как вкопанная, увидев, кто усаживает за стол свою даму по правую руку от нее.

На карточке рядом с ее карточкой каллиграфическим почерком было выведено: «Мистер Уэстон Рейвенел».

У Фебы все внутри перевернулось.

Мистер Рейвенел повернулся к ней – и замер, явно удивленный не меньше. В парадном вечернем костюме он являл собой впечатляющее зрелище. Белая рубашка и галстук резко контрастировали с янтарным сиянием кожи, а приталенный черный сюртук подчеркивал ошеломляющую ширину плеч.

И смотрел он на нее как-то слишком сосредоточенно, слишком! Она не могла решить, как себя вести, и беспомощно смотрела на него, чувствуя, как натягивается и перекручивается все внутри.

Взгляд мистера Рейвенела скользнул к карточкам, затем опять к ее лицу.

– Не я решал, кого куда посадить.

– Не сомневаюсь, – бросила Феба. Мысли ее были в смятении. По правилам этикета, за ужином джентльмен уделяет преимущественное внимание даме слева от себя, ухаживает за ней и развлекает беседой. Что же, придется весь ужин с ним разговаривать?

Отчаянно оглядевшись, она наткнулась взором на Габриеля. Заметив ее затруднение, брат произнес беззвучно, одними губами: «Хочешь…»

Феба торопливо мотнула головой. Нет-нет, устраивать сцену накануне свадьбы брата она не станет, даже если бы ей пришлось сесть с самим Люцифером (хотя, пожалуй, Люцифер был бы предпочтительнее).

– Что-то не так? – раздался над левым ухом шепот лорда Фоксхолла.

Феба вспомнила: он ждет, пока она сядет.

Собравшись с духом, Феба вымученно улыбнулась.

– Что ты, Фокс, все замечательно! – И села, аккуратно расправив юбки.

Мистер Рейвенел не двигался с места, гладкий лоб между бровями прорезала морщина.

– Я могу с кем-нибудь поменяться местами, – предложил он тихо.

– Ради бога, сядьте уже! – прошептала Феба.

Он опустился на стул так осторожно, словно тот грозил под ним развалиться, и осторожно посмотрел на Фебу.

– Прошу прощения за свое поведение.

– Все забыто. Надеюсь, в течение одного ужина мы сможем друг друга потерпеть.

– Обещаю не говорить о сельском хозяйстве. Выберем какую-нибудь другую тему, благо интересы у меня богатые и разнообразные.

– Например?

Мистер Рейвенел на мгновение задумался.

– Неважно. Никакого обширного круга интересов у меня, конечно, нет. Просто я чувствую себя так, словно есть.

Феба невольно улыбнулась: ему удалось ее рассмешить.

– А у меня и вовсе никаких интересов, кроме моих детей.

– И слава богу. Терпеть не могу заумные беседы – мой ум для них недостаточно высок!

А у него есть чувство юмора, с невольным одобрением сказала себе Феба. Быть может, ужин окажется не таким уж и ужасным?

– Если так, вы не осудите меня за то, что я не прочла ни одной книги с тех пор, как родился Стивен.

– А я с детства не был на концертах классической музыки, – отозвался Уэстон. – Очень уж там хлопотно: то хлопай, то не хлопай!

– Боюсь, обсудить живопись мы тоже не сможем. На мой взгляд, символизм малопонятен, а потому раздражает.

– Попробую догадаться: поэзию вы тоже не любите?

– Нет, разве что детские стишки.

– А я вот иногда пописываю, знаете ли, – сообщил Рейвенел.

«Боже упаси!» – мысленно воскликнула Феба, чувствуя, как краткое веселье сменяется ужасом. Много лет назад, когда она впервые вышла в свет, казалось, каждый встречный на балу или на ужине оказывался поэтом-любителем. И каждый жаждал почитать ей стихи, все как один о свете звезд, каплях росы и утраченной любви в надежде впечатлить ее своей чувствительностью. Как видно, эта мода еще не ушла в прошлое.

– Вот как? – поинтересовалась она безо всякого энтузиазма, мысленно молясь о том, чтобы Рейвенел не вздумал знакомить ее со своим творчеством.

– Именно так. Хотите услышать пару строчек?

Подавив вздох, Феба изогнула губы в вежливой улыбке:

– Разумеется.

– Это из неоконченного. – И с самым серьезным видом мистер Рейвенел продекламировал: – «В животе у святого Пафнутия регулярно случаются вздутия…»

Феба не собиралась поощрять его смехом, но сзади кто-то хохотнул: должно быть, «вирши» услышал лакей.

– Мистер Рейвенел, вы не забыли, что мы на официальном ужине?

Его глаза озорно блеснули.

– Поможете со следующей строчкой?

– Ни в коем случае!

– Я настаиваю.

Феба тщательно расправляла на коленях салфетку и делала вид, что не слышит.

– Настоятельно настаиваю!

– Да вы самый… ну хорошо! – Феба отпила воды из стакана, подумала немного, а затем продекламировала: – «Ибо этот святой вместо пищи простой…»

Рейвенел задумался, рассеянно постукивая пальцами по ножке пустого хрустального бокала, а затем гордо продекламировал:

– «…Ел одни лишь осиновы прутия!»

Феба едва не подавилась от смеха и шепотом взмолилась:

– Может, хотя бы притворимся, что умеем вести себя прилично?

– Но ужин обещает быть долгим.

Подняв глаза, она обнаружила, что мистер Рейвенел улыбается – тепло и дружелюбно. От этого по телу пробежал какой-то странный, но приятный трепет: такие ощущения она порой испытывала после долгого сладкого сна, потягиваясь в кровати.

– Расскажите о ваших детях, – попросил Уэстон.

– Что бы вы хотели узнать?

– Все. Как вы выбирали им имена?

– Джастина назвали в честь любимого дядюшки моего мужа, милого старого холостяка, который всегда навещал его, больного, и приносил ему книги. А младшего сына Стивена – в честь героя приключенческого романа, который читали мы с Генри, когда были еще детьми.

– Как называлась эта книга?

– Не скажу: вы решите, что это глупо. Что ж, это и правда глупо, но мы оба очень ее любили. Перечитывали, должно быть, раз десять. Мне пришлось послать Генри в школу свой экземпляр после того, как…

«Как вы ее украли!»

На взгляд Фебы, худшим из преступлений Уэста Рейвенела стало похищение книги «Стивен Армстронг. Искатель сокровищ» из сундучка с пожитками Генри, что стоял у него под кроватью. Доказательств, что книгу стащил именно Рейвенел, не было, но Генри подозревал его. Он хорошо запомнил, как Рейвенел застал его с этой книжкой и принялся над ним насмехаться. «Я знаю, это он! – писал Генри. – И наверняка он сделал с ней что-нибудь ужасное. Скажем, утопил в уборной. Не удивлюсь, если этот обалдуй вообще не умеет читать!»

«Когда мы вырастем, – написала в ответ Феба, кипевшая праведным гневом, – вместе подстережем его где-нибудь, поколотим и заставим вернуть книгу!»

А теперь она сидит с ним за одним столом!

– После того, как он потерял свой, – закончила она неловко и устремила внимательный взгляд на лакея, наливавшего ей вина.

– А как он… – начал было Рейвенел, но вдруг, нахмурившись, умолк, неловко поерзал на стуле и начал снова: – Помню одну книгу из своего детства…

Тут он снова замолчал и начал как-то странно придвигаться к ней.

– Мистер Рейвенел, с вами все в порядке? – удивленно спросила Феба.

– Да, вот только… есть одна проблема. – И он уставился на свои брюки.

– Проблема, связанная с вашими коленями? – сухо спросила Феба.

– Вообще-то да, – раздраженно прошептал он.

– Правда? – Феба не знала, рассмеяться или встревожиться. – В чем дело?

– Женщина с той стороны все время кладет руку мне на колено.

Феба осторожно нагнулась вперед, чтобы взглянуть, кто сидит по другую сторону от него, и прошептала:

– Это же леди Колуик! Та, чья матушка, леди Бервик, обучала Пандору и Кассандру хорошим манерам!

– Ну да. Лучше бы свою дочь научила!

Феба слышала, что Долли, леди Колуик, недавно вышла замуж за богатого джентльмена намного ее старше, однако у него за спиной продолжала крутить романы со своими былыми поклонниками. В сущности, именно скандальное поведение Долли стало причиной первой случайной встречи Пандоры и Габриеля.

Мистер Рейвенел поморщился и пошарил рукой под столом, должно быть, отталкивая нежеланную наглую руку.

Феба понимала, в каком затруднительном положении он оказался. Если джентльмен привлечет внимание кого-то из окружающих к такому непристойному поведению, его же и обвинят в том, что он чернит леди. Мало того: дама сможет легко все отрицать, и скорее поверят ей.

Вдоль всего стола лакеи наполняли бокалы водой, вином и шампанским со льдом. Решив, что в этой суете ее действия пройдут незамеченными, Феба сказала соседу:

– Наклонитесь, пожалуйста, вперед.

Он чуть приподнял брови, но повиновался.

Протянув руку за его широкой спиной, Феба указательным пальцем ткнула леди Колувик в обнаженное плечо, и та в недоумении взглянула на нее. Леди Колуик была очень хорошенькой: темные волосы подобраны наверх и падают причудливым каскадом пышных локонов, переплетенных лентами и жемчужными нитями; ресницы неимоверной длины, брови, выщипанные и подрисованные, вздернуты двумя идеальными полумесяцами, словно у китайской куколки. На шее сверкает ожерелье из нескольких рядов жемчуга вперемежку с бриллиантами размером с бристольскую вишню.

– Дорогая, – любезно обратилась к ней Феба, – я невольно заметила, что вы пытаетесь позаимствовать у мистера Рейвенела салфетку. Вот, возьмите мою! – Она протянула салфетку, и леди Колуик машинально потянулась за ней, но уже в следующий миг отдернула руку:

– Понятия не имею, о чем вы говорите.

Но Фебу было не обмануть. Она заметила, что дамочка залилась румянцем и виновато скривила губы, похожие на розовый бутон.

– Неужто мне придется объяснять? – поинтересовалась она вкрадчиво. – Этот джентльмен не в восторге от того, что его тыкают и щупают, словно устрицу на Биллинсгейтском рынке, пока он пытается поесть. Будьте так любезны, держите руки при себе.

Леди Колуик зло прищурилась и процедила:

– Что, не хотите делиться?

Презрительно фыркнув, она сосредоточилась на своей тарелке, а из-за спины, где стояли лакеи, опять донесся приглушенный смешок.

Мистер Рейвенел откинулся в кресле, не оборачиваясь, махнул рукой и вполголоса позвал:

– Джером!

Один из лакеев подошел и склонился над ним.

– Сэр?

– Еще одно «хи-хи», – обманчиво мягким тоном предупредил мистер Рейвенел, – и завтра же вы будете разжалованы до младшего конюха.

– Понял, сэр.

Лакей скрылся, а Уэстон повернулся к соседке. Теперь веселые морщинки в уголках его глаз стали заметнее.

– Благодарю, что не пожелали мной делиться.

Феба пожала плечами:

– Она мешала нам вести высокоинтеллектуальную беседу. Кто-то должен был ее остановить.

Рейвенел изогнул губы в ленивой усмешке.

Никогда еще Феба не ощущала так остро чье-то присутствие. Казалось, каждый нерв в ней ожил и откликается на близость соседа. От его невероятных глаз – цвета темно-синих чернил – невозможно было оторваться. Завораживала и тень вечерней щетины на гладко выбритом подбородке, и мускулистая шея в жестких объятиях накрахмаленного белого воротничка. Поведение леди Колуик было, разумеется, непростительно – и все же Феба ее понимала. Интересно, какова его нога на ощупь? Должно быть, очень твердая. Как скала. От этой мысли она беспокойно заерзала на стуле.

«Да что это со мной?»

Оторвав от него взгляд, она сосредоточилась на карточке с меню, лежащей между их тарелками, и задумчиво проговорила:

– Говяжье консоме или пюре из овощей? Пожалуй, попрошу консоме.

– Предпочитаете весенним овощам разведенный бульон?

– Мне не особенно хочется есть.

– Однако послушайте: наша кухарка посылает за свежими овощами с огородов – за молодым картофелем, кабачками, помидорами, морковью и луком-пореем – в деревню и тушит их со свежими травами. Когда овощи хорошенько разварятся, взбивает пюре, пока оно не станет нежным, как шелк, и заправляет густыми сливками. Пюре подают в глиняной посуде, а едят с обжаренными в масле гренками. В каждой ложке – целый огород!

Феба улыбнулась, невольно захваченная его энтузиазмом:

– Откуда вы столько знаете о приготовлении пюре?

– Немало времени провожу на кухне, – признался Уэстон. – Стремлюсь как можно больше узнать о работе своих подчиненных. И, насколько я могу судить, самая важная задача в Эверсби – следить, чтобы все были сыты и здоровы. На пустой желудок не поработаешь!

– А кухарка не возражает против вторжения на ее территорию?

– Нет, пока я не верчусь под ногами и не сую нос в кастрюли.

– Вижу, вы любите вкусно поесть? – улыбнулась Феба.

– Обожаю! Из всех земных наслаждений это для меня стоит на втором месте.

– А какое же на первом?

– О, это не стоит обсуждать за ужином. – И, секунду помолчав, добавил с самым невинным видом: – А вот попозже с радостью поделюсь.

Вот нахал! Как ему удалось вложить столько скрытого смысла в безобидную с виду фразу? Феба решила сделать вид, что не слышала: приклеившись взглядом в меню, смотрела туда, пока прыгающие в глазах буквы не начали складываться во что-то осмысленное.

– Вижу, здесь два рыбных блюда на выбор: тюрбо под соусом из омаров и камбала по-нормандски. Второе блюдо мне незнакомо.

– Его готовят так, – с готовностью отозвался Рейвенел. – Филе белой камбалы маринуют в сидре, затем запекают в масле и покрывают сливками. Легкое блюдо с яблочным привкусом.

Немало времени прошло с тех пор, как приемы пищи превратились для Фебы в утомительный ритуал. После смерти Генри она не только утратила аппетит – любая еда казалась ей безвкусной. Прежний вкус и аромат сохранило очень немногое: крепкий чай, лимон, корица.

– Мой муж никогда… – Фиби остановилась. Желание поделиться было почти невыносимым, пусть и казалось ей чем-то вроде предательства Генри.

Рейвенел терпеливо ждал, слегка наклонив голову.

– Генри не переносил ни молока, ни сливок, ни красного мяса, – запинаясь, продолжила Феба. – Мы ели только самые простые блюда: все сваренное на пару и без приправ, и все равно он ужасно страдал. Он был добрым и великодушным человеком, вовсе не хотел, чтобы я отказывалась от радостей, ему недоступных, но как могла я у него на глазах наслаждаться пудингом или бокалом вина? После стольких лет такой жизни, привыкнув смотреть на еду как на врага, боюсь, я никогда больше не смогу получать от нее удовольствие.

Едва выговорив все это, Феба осознала, как неуместны подобные признания на официальном ужине. Не зная, куда девать глаза от стыда, она уставилась в блестящую тарелку и была готова заколоться вилкой.

– Простите… Я так давно не бывала в обществе, что разучилась вести вежливые светские разговоры.

– Вести подобные разговоры со мной – пустая трата времени. Я ведь общаюсь по большей части со скотиной. – Уэстон подождал, пока померкнет ее короткая улыбка, и продолжил: – Ваш муж, должно быть, был человеком огромной воли. Мне на его месте не удалось бы сохранить ни великодушие, ни доброту… впрочем, это непросто, даже когда я вполне здоров.

Эти слова заставили Фебу другими глазами взглянуть на Рейвенела. Оказывается, ненавидеть абстракцию, человека, которого никогда не видела, намного проще, чем создание из плоти и крови.

– А вы вспыльчивы, мистер Рейвенел? – поинтересовалась Феба, подумав над его последним замечанием.

– Боже правый, неужто вы не слышали? Все Рейвенелы – пороховые бочки с коротким фитилем. Вот почему в нашем роду так мало мужчин: пьянство и драки редко дают дожить до счастливой старости.

– Неужто вы тоже такой? Пьете и деретесь?

– Я таким был, – признал он.

– Почему же бросили?

В ответ он широко улыбнулся:

– Не могу больше!

Пюре из весенних овощей оказалось выше всяческих похвал. Нежная молочно-оранжевая смесь действительно обладала вкусом целого огорода. Смелая гармония вяжущих помидоров, сладкой моркови, картофеля и зелени, связанных воедино густыми сливками, рождала мысли о весне. Феба откусила кусочек хрустящего гренка, щедро смазанного пюре, и прикрыла глаза, наслаждаясь вкусом. Боже, как давно она не ощущала вкус еды!

– Я же говорил! – с удовлетворением заметил мистер Рейвенел.

– А нельзя ли у вашей кухарки попросить рецепт?

– Разумеется, можно. Только… что получу взамен?

Феба хихикнула:

– А где же ваше благородство, великодушие, рыцарство, наконец.

– Я земледелец, а не рыцарь. В нашем деле – услуга за услугу

В его тоне не слышалось ни грана почтительного сочувствия, с которым обыкновенно обращаются к вдовам. Скорее это походило на… флирт? Но Феба не была уверена. Слишком много лет с ней никто не флиртовал. И разумеется, мистер Рейвенел был последним, от кого она пожелала бы такого внимания, хотя… хотя не могла не признать, что эта ситуация как-то странно ее волнует.

Началась нескончаемая череда тостов: за счастье и процветание жениха и невесты, за благополучие семей, которые собираются породниться, за королеву, за хозяина и хозяйку, за священника, за прекрасных дам и так далее. Слуги вновь и вновь наполняли бокалы прекрасными выдержанными винами, убирали опустевшие тарелки и выставляли блюдца с охлажденными ломтиками спелой дыни.

Каждая перемена блюд была аппетитнее предыдущей. Феба не представляла, чтобы кто-то мог превзойти мастерство повара в Херонс-Пойнте, но должна была признать: такой кухни, как здесь, никогда не пробовала! Ее хлебная тарелка то и дело пополнялась горячими молочными рулетами и пышными ломтями подового хлеба, к которым подавались узорчатые пирамидки чуть подсоленного сливочного масла. Лакеи вносили блюда с идеально прожаренными до хрустящей корочки корнуэльскими курами, жареными телячьими котлетами в коньячном соусе, нарезкой из овощных деликатесов вперемешку с вареными перепелиными яйцами, салатами, сияющими яркими красками, увенчанными кусочками буженины или тонкими, как бумага, ломтиками черных трюфелей, жареными говяжьими и бараньими ногами – нежное мясо было тонко нарезано и сервировано с пряной, густевшей на глазах подливой.

Феба в компании давнего врага своего мужа пробовала одно блюдо за другим – и радовалась жизни так, как ей не случалось уже очень давно. Уэстон Рейвенел оказался остроумным и любезным собеседником: делал дерзкие замечания, умудряясь оставаться в рамках приличия. Его интерес к ней был весьма непринужденным, и беседа текла легко и приятно. Феба не могла припомнить, когда в последний раз ей было так весело и когда она столько съедала.

Тут подали освежающий шербет в миниатюрных хрустальных бокалах, и, закатив глаза, она спросила:

– Какие блюда еще остались?

– Только сыр, и потом десерт.

– Меня даже на это не хватит!

Уэстон изобразил недовольство и покачал головой:

– Неужто вы позволите этому ужину вас одолеть?

Она невольно прыснула:

– Это же не спортивное состязание!

– Порой трапеза превращается в борьбу до победного конца. Вы близки к победе – бога ради, не сдавайтесь!

– Постараюсь, – с сомнением пообещала Феба. – Терпеть не могу, когда выбрасывают еду.

– У нас здесь ничего не пропадает. Остатки ужина отправятся либо в компостную кучу, либо в кормушку свиньям.

– А много свиней вы держите?

– Две дюжины. Есть свиньи и у некоторых арендаторов. Я пытаюсь уговорить и других, особенно тех, у кого земли неплодородные, постепенно переходить с земледелия на скотоводство, но они пока не готовы. Разведение скота, особенно свиней, кажется им шагом назад в сравнении с выращиванием хлеба.

– Не понимаю почему… – начала Феба, но тут ее прервал радостный голос Пандоры:

– Кузен Уэст, вы говорите о свиньях? А ты уже рассказал Фебе про Гамлета?

И мистер Рейвенел послушно переключился на забавную историю о том, как однажды навещал арендатора и спас поросенка-заморыша, предназначенного к забою. Скоро внимание всего стола было приковано к нему.

Рейвенел, оказывается, одаренный рассказчик: поросенок в его описании выглядел чуть ли не сироткой из диккенсовского романа. После того как спас новорожденного из-под ножа, он задумался, кто же будет за ним ухаживать. Привез в Эверсби и вручил Пандоре и Кассандре. Несмотря на возражения прочей родни и слуг, сестры приняли поросенка как родного. Очень быстро животное превратилось в матерого хряка, и теперь во всех причиняемых им хлопотах винили самого Рейвенела.

– И вот что хуже всего, – вставила Пандора. – Мы понятия не имели, что, оказывается, его надо было охолостить еще в младенчестве. Как ни печально, скоро он начал так пахнуть, что жить в доме уже не мог.

– Леди Тренир угрожала прибить меня всякий раз, как видела, что поросенок бегает по двору вместе с собаками, – добавил мистер Рейвенел. – Несколько месяцев я старался не поворачиваться к ней спиной.

– Пару раз я и вправду пыталась столкнуть его с лестницы, – с совершенно серьезным лицом вставила Кэтлин, – но у меня ничего не вышло: слишком уж он здоров.

– А еще красочно угрожала пустить в ход кочергу! – напомнил ей Уэстон.

– Это уже не я, а экономка, – уточнила Кэтлин.

История превратилась в откровенный фарс, когда мистер Уинтерборн признался, что жил в Эверсби: восстанавливался после ранения, и о поросенке его не предупредили.

– Я ведь не вставал с постели. Слышал его, но думал, что это собака.

– Собака? – повторил с другого конца стола лорд Тренир, изумленно глядя на друга. – Господи, как можно принять хрюканье за лай?

– Ну, я решил, что у этой собаки астма.

Все за столом покатились со смеху.

Улыбаясь, Феба бросила взгляд на мистера Рейвенела – он не отрываясь смотрел на нее. На миг обоих охватило странное, необъяснимое чувство близости, но Уэстон быстро переключил внимание на фруктовый нож возле своей тарелки, которым еще не пользовался, взял его в руку и проверил большим пальцем остроту лезвия.

– Не надо! – негромко попросила Феба.

Он лукаво улыбнулся и отложил нож:

– Сила привычки. Прошу простить мне недостаток хороших манер.

– Не в этом дело. Я испугалась, что вы порежетесь.

– Об этом не беспокойтесь: у меня кожа дубленая. Когда я только приехал в Эверсби… – Он вдруг остановился. – Но нет. Я же обещал не говорить о сельском хозяйстве.

– Продолжайте, пожалуйста! Когда вы впервые сюда приехали…

– Начал навещать наших арендаторов, и это чертовски меня пугало.

– Мне кажется, скорее они должны были вас бояться!

Он хмыкнул:

– Деревенские жители много чего боятся, но пузатый полупьяный лондонский фигляр к ним не относится.

Феба слушала слегка нахмурившись. Очень редко – да что там, никогда! – ей не приходилось слышать, чтобы мужчина так нелестно отзывался о самом себе.

– В первый день, – продолжил Рейвенел, – мне было тяжко: тогда я понятия не имел, что придется жить в трезвости. Голова раскалывалась, меня качало, словно игрушечный кораблик на волнах, и настроение было хуже некуда. Фермер Джордж Стрикланд готов был отвечать на все мои вопросы, но только так, чтобы не отрываться от работы. Ему надо было скосить и убрать овес, пока не пошел дождь. Мы вышли в поле: там одни косили, другие перевязывали и уносили скошенные снопы. Несколько человек пели, чтобы работа шла бойчее. Овес был высокий – мне по плечо, и от него исходил такой свежий, чистый запах. И все было так…

Уэстон покачал головой, глядя куда-то вдаль, не в силах подобрать верное слово, и, немного помолчав, продолжил:

– Стрикланд показал мне, как вязать колосья в снопы. Я работал вместе со всеми, мы разговаривали, и к тому времени, как дошел до конца поля, жизнь моя совершенно переменилась. Впервые я сделал что-то полезное собственными руками. – Он усмехнулся. – В то время у меня были руки джентльмена: мягкие, ухоженные, не то что теперь.

– Дайте-ка взглянуть, – попросила Феба.

Это прозвучало куда интимнее, чем ей хотелось, и щеки и шея у нее запылали, когда Рейвенел выполнил ее просьбу – неторопливо протянул обе руки ладонями вниз.

Весь шум вокруг них – деликатное звяканье столовых приборов о тарелки, взрывы смеха и болтовни – вдруг затих, куда-то отдалился, словно они остались в комнате одни. Феба смотрела на его руки, крепкие, с длинными пальцами, на коротко остриженные ногти с тончайшими белыми полумесяцами на концах. Руки были абсолютно чистыми, но загорелая кожа высохла, костяшки пальцев огрубели. Феба заметила несколько подживающих царапин, под ногтем большого пальца – темный след заживающей раны и синяк. Она пыталась представить эти сильные рабочие руки мягкими, ухоженными, как у городского бездельника, – и не могла. Зато представила другое: как бы ощущалось прикосновение этих рук к ее нежной коже: загрубевшие ладони, умелые пальцы… – и вздрогнула: «О чем только ты думаешь?»

– Но ведь управляющему не обязательно трудиться наравне с крестьянами? – как-то удалось выговорить ей.

– Обязательно, если он хочет с ними поговорить. У них нет времени на неторопливую беседу за чашкой чая, но они всегда готовы поговорить, если я помогу чинить сломанный забор или делать кирпичи. Им легче доверять тому, кто трудится с ними наравне. Работа – своего рода язык: трудясь вместе, мы начинаем лучше понимать друг друга.

Феба внимательно слушала, все лучше понимая, что мистер Рейвенел не просто уважает крестьян и крестьянский труд – все это по-настоящему близко его сердцу. Как непохож он на того, кого она ожидала увидеть в его лице! Неважно, каким он был в детстве: мальчишка вырос и научился понимать и любить. Он вовсе не бездушный скот и, оказывается, очень неплохой человек.

«Генри, Генри, – грустно подумала Феба. – Вот я и встретилась с твоим врагом, но как же сложно мне будет его ненавидеть!»

Как правило, Уэстон просыпался свежим и бодрым и был готов начать новый день. Но сегодня утром крик петуха неприятно ударил по нервам. Уэст плохо спал: слишком много съел и выпил, к тому же общался с Фебой, леди Клэр. Всю ночь, стоило задремать, ему снилась она – в его постели, готовая на все, чего, можно держать пари, никогда не одобрила бы в реальности, поэтому проснулся раздраженный, мрачный и возбужденный, как кролик.

Уэстон всегда считал себя человеком здравомыслящим – из тех, кто не станет тратить время и силы на женщин, которых ему точно не получить, но Феба оказалась такой же редкостью, как четырнадцать полнолуний в одном году. Он не мог не любоваться ее красотой: игрой света свечей в ее огненно-рыжих волосах и на белоснежной коже, на рубинах и жемчугах. У Фебы оказался быстрый, легкий, проницательный ум, обладала она и чувством юмора, которое он обожал, но еще ощущалась в ней робость и некая грусть, на что болезненно отзывалось его сердце. Кажется, леди очень не хватает радости. Ах, как счастлив был бы он открыть для нее рай, доступный лишь влюбленным! Но Феба, леди Клэр, не для него. Он все прогулял: ни денег, ни владений, ни титула. А она – знатная вдова с двумя сыновьями. Ей нужно выйти замуж за надежного, добропорядочного человека, равного ей по положению, а вовсе не заводить скандальный роман.

И все же это не мешало Уэсту мечтать: о рыжих волосах, рассыпавшихся по подушке, о губах, припухших от поцелуев, гостеприимно раскрытых ему навстречу, о бело-розовом нагом теле, о теплых ямочках на локтях, о нежных округлостях грудей, о треугольничке буйных рыжих кудрей, в которые можно запустить па…

С тихим стоном Уэст перевернулся на живот и зарылся лицом в подушку. Чувствовал он себя отвратительно: бросало то в жар, то в холод. Уж не лихорадка ли у него? Может, это связано с продолжительным воздержанием? Говорят, долго обходиться без физической разрядки вредно для здоровья мужчины. Возможно, он страдает от опасного накопления семени.

Со сдавленным проклятием Уэст вскочил с постели и отправился умываться холодной водой.

Натягивая свой повседневный костюм, Уэст слышал, как за стенами тихо, стараясь не разбудить гостей, ходят слуги. Открывались и закрывались двери, слышались приглушенные голоса. Что-то звякало и брякало. Снаружи слышался стук копыт и скрип колес: один за другим доставляли заказы от цветочника, пекаря, кондитера, виноторговца.

Церемония состоится примерно через пять часов; за ней последует роскошный завтрак, на который приглашены не только все вчерашние гости, но и множество народу из города, местное сельское дворянство и арендаторы Эверсби. Толпа заполнит дом и выльется в сад, где ее уже будут ждать складные столы и стулья. Для церемонии и завтрака наняли музыкантов и заказали невероятное количество шампанского. Организация праздника стоила целого состояния. Слава богу, это не его забота, а Девона!

Почистив зубы и причесав влажные волосы, Уэст спустился вниз. Позже, с помощью Саттона, слуги Девона, он побреется и наденет праздничный фрак. Сейчас же требовалось проследить, чтобы все шло как запланировано.

В утренней гостиной его встретил только Девон: сидел за одним из круглых столов над чашкой кофе и несколькими исписанными листками. Обычно брат не поднимался в такую рань, но сейчас по иронии судьбы выглядел свежим и отдохнувшим – не в пример самому Уэсту, усталому и раздраженному.

Старший брат оторвался от своих заметок и улыбнулся:

– С добрым утром!

– Чем это ты, черт возьми, так доволен? – Уэст подошел к буфету и налил себе из серебряного кофейника только что сваренного ароматного кофе.

– Еще несколько часов – и Кассандра останется единственной незамужней сестрой!

Не так уж давно, к полной для себя неожиданности, Девон унаследовал разоренное поместье, обремененное долгами, ответственность за две сотни арендаторов, пятьдесят стареющих слуг и в довершение всего – за трех юных девиц.

Он мог бы легко продать все, что не входило в приорат, и сровнять особняк с землей, мог бы сообщить всем, кто жил в Эверсби – в том числе и сестрам Рейвенел, – что им пора самим о себе позаботиться, но по причинам, которых Уэст так до конца и не понял, предпочел взвалить себе на плечи это неподъемное бремя. Тяжелый труд, немного везения – и ему удалось остановить разорение и гибель поместья. Теперь в особняке шел ремонт, счета были в полном порядке, земельные угодья приносили небольшой, но стабильный доход. Хелен, старшая сестра, вышла замуж за Риза Уинтерборна, владельца сети универсальных магазинов, а Пандора, что уж совсем невероятно, сумела окрутить наследника герцогского титула.

– Ты уже два года беспокоишься об этих девушках, верно? – уточнил Уэст. – Намного больше, чем могли бы их отец и брат вместе взятые. Девон, ты делаешь для них все, что нужно!

– Как и ты.

Уэст только фыркнул в ответ:

– Кажется, это я советовал тебе умыть руки и свалить!

– И все равно согласился помочь. Взял на себя самую тяжелую работу – тяжелее, чем у всех нас, включая и меня. Могу поспорить, что твой вклад в спасение поместья оказался самым существенным.

– Боже правый! Давай не будем придавать слишком много значения моим потугам в роли агронома и скотовода!

– Агрономия и скотоводство – это и есть то, что нас спасло. Без земли, приносящей доход, ни имя, ни графский титул ничего не стоят. Благодаря тебе мы начали получать прибыль – впервые за десять лет. И каким-то чудом ты сумел уговорить некоторых наших арендаторов вести хозяйство по-новому.

– Как они ни сопротивлялись, – сухо заметил Уэст, и присев рядом, заглянул в заметки брата. – Сломанную скамью в часовне починили, можешь вычеркнуть. Бочонок икры привезли еще вчера. Он в леднике. Насчет дополнительных складных стульев не знаю, спрошу дворецкого. – Он сделал большой глоток кофе. – А где Кэтлин? В постели?

– Шутишь? Встала еще несколько часов назад. Сейчас вместе с экономкой и доставщиками занимается расстановкой цветов. – Губы Девона тронула нежная улыбка. – Ты же знаешь мою жену: все должно быть идеально.

– Ни дать ни взять постановка в мюзик-холле на Сент-Джеймс! Жаль только, у нас здесь нет девиц в розовых чулках. – Одним глотком Уэст допил остаток кофе. – Боже, кончится ли когда-нибудь этот день?

– Сейчас всего шесть утра, – заметил Девон.

И оба вздохнули.

– Я так тебя толком и не поблагодарил за то, что ты женился на Кэтлин в регистрационном бюро, – заметил Уэст. – Должен сказать, я был просто счастлив.

– Тебя же там не было!

– Вот именно поэтому.

Девон усмехнулся:

– Тогда я радовался, что не придется ждать, но будь у нас больше времени, не возражал бы и против более торжественной церемонии – ради Кэтлин.

– Да ладно! Вешай лапшу на уши кому-нибудь другому!

Девон ухмыльнулся и, встав из-за стола, пошел к буфету налить себе еще кофе.

– Кажется, вчера все прошло хорошо, – заметил он через плечо. – Вы с леди Клэр явно нашли общий язык.

– Что навело тебя на такую мысль? – поинтересовался Уэст, изо всех сил делая вид, что ему нет до этого дела.

– Бо́льшую часть ужина ты пялился на нее, словно на лакомый десерт!

Изо всех сил стараясь не показывать истинных чувств, Уэст откинулся в кресле и с повышенным вниманием принялся разглядывать миниатюрную кофейную чашку.

– Интересно, почему у этих чашек такие крохотные ручки? Они что, для детей?

– Это французский фарфор. Кэтлин говорит, нужно аккуратно держать за ручку двумя пальцами.

– А почему нельзя делать чашки нормального размера?

Увы, тактика отвлечения с Девоном никогда не имела успеха.

– Не я один заметил, что вы с леди Клэр друг другом заинтересовались.

– В данный момент, – заговорил Уэст, – меня привлекает любая женщина моложе девяноста. В разгаре сезон размножения, все твари божьи в нашем поместье без устали кого-то любят, – один я хожу холостой. Знаешь, сколько времени я уже живу монахом и каждое утро просыпаюсь в опасном для жизни состоянии?

– Я вот тут подумал: может, симпатичная молодая вдова согласится тебе помочь в такой беде? – заметил Девон, снова занимая свое место.

– Да ты, должно быть, не протрезвел после вчерашнего! Даже и думать нечего о том, чтобы такая женщина, как леди Клэр, проявила ко мне какой-то серьезный интерес. Да мне и самому это не нужно.

Девон бросил на него острый взгляд:

– Считаешь, для тебя она недосягаема?

– Не считаю, а так и есть, – раздраженно ответил Уэст, вертя в пальцах миниатюрную чашку. – Она намного выше меня: морально, социально, материально… и любое другое «-ально», какое придет тебе в голову. И потом, как я уже много раз говорил, я не из тех, кто женится.

– Если ты надеешься и дальше вести беззаботную холостяцкую жизнь, – заметил Девон, – то обрати внимание, что примерно два года назад она закончилась. Пора тебе это признать и остепениться.

– Я бы показал тебе соответствующий палец, – проворчал Уэст, – если бы он у меня не застрял в этой чертовой крошечной ручке! – И потряс средним пальцем, на который умудрился надеть ручку от кофейной чашечки.

– Если такая женщина, как леди Клэр, проявляет к тебе хоть малейший интерес, ты, дубина, должен пасть на колени и Бога благодарить, а не думать, как бы улизнуть.

– Всю первую половину нашей жизни, – резко ответил Уэст, – мы провели из милости у чужих людей. Сам помнишь, каково это было. Родственники командовали нами как хотели, дергали, словно марионеток за ниточки. Больше так жить я не хочу!

Ему не забыть те годы – годы беспросветной бедности и унижений. В пансионе они с Девоном были изгоями. Все прочие мальчишки там знали друг друга: у них были свои любимые места, свои, непонятные ему шутки. Он люто им завидовал: они уверенно держались, легко общались друг с другом. Невыносимо было чувствовать себя не таким, как все, вечно не на своем месте. Девон быстро научился приспосабливаться к обстоятельствам, но Уэсту это так легко не давалось. В то время он был здоровенным, толстым и неуклюжим, легко взрывался и совсем не умел располагать. Единственное, что оставалось ему для самозащиты, – превратиться в хулигана, с которым, прежде чем связаться, подумаешь.

Со временем обиды Уэста улеглись, а вспыльчивый нрав он научился маскировать юмором. По достижении совершеннолетия ему начали выплачивать небольшое ежегодное содержание из трастового фонда, оставленного родителями, – так у него появилась возможность безбедно жить и модно одеваться, но ощущение, что он непонятно кто и здесь ему не место, никуда не ушло. В каком-то смысле оно даже помогало фланировать между мирами аристократов, бедных крестьян-арендаторов, слуг, купцов, банкиров, кузнецов и пастухов. Он был изгоем и потому яснее видел их заботы и нужды. У кого нет родины, тот везде как дома. Но эта свобода имела свои пределы – особенно когда доходило дело до женщин, подобных Фебе, леди Клэр.

– Женившись на богатой, на дочери герцога, я опять окажусь марионеткой, пусть и на золотых цепях. Ее голос всегда будет ведущим. – Уэст сердито подергал свой застрявший палец. – Будь я проклят, если соглашусь плясать под чью-либо дудку, будь то она или ее папаша!

– Все мы пляшем под чью-нибудь дудку. Лучшее, на что можно надеяться, – что мелодия придется тебе по вкусу.

Уэст нахмурился:

– Когда ты пытаешься выдать мудрый афоризм, твои слова звучат совершенно по-идиотски.

– Кстати, об идиотах: не мой палец застрял в чашке, – парировал Девон. – Есть еще какие-то причины, кроме денег, которые мешали тебе добиваться леди Клэр? Потому что это, уж извини, звучит как отговорка.

Верно, дело не только в деньгах, но Уэсту надоело пытаться что-то втолковать брату, да и сам разговор его злил.

– Если ты отринул всякую мужскую гордость, – проворчал Уэст, – то что, я должен пойти по твоим стопам?

– Знаешь, каким образом лучше всего уберечь мужскую гордость? – спросил с усмешкой Девон. – Принять обет безбрачия. А мы, обычные смертные, готовы на все, лишь бы не спать в одиночку!

– Если ты закончил… – начал Уэст, сердито взмахнув рукой.

Чашка тут же соскользнула у него с пальца и вылетела в открытое окно. Оба брата молча проводили ее глазами. Несколько секунд спустя послышался звон фарфора, разбившегося о гравий.

Наступило молчание. Уэст сверлил взором брата, лицо которого подергивалось, словно в судороге: Девон как мог старался удержаться от смеха.

– Очень рад, что твоя правая рука снова на свободе, – произнес он самым любезным тоном, наконец восстановив самообладание. – Тем более, судя по всему, в ближайшем будущем тебе придется частенько ею пользоваться!

Главным сюрпризом в день свадьбы Пандоры и лорда Сент-Винсента стало то, что никаких сюрпризов не случилось. Благодаря тщательному планированию Кэтлин и экономки миссис Черч, а также мастерству прислуги церемония и завтрак прошли безупречно. Даже погода оказала содействие: утро выдалось сухим и ясным, с кристально чистым небом.

Пандора, которая шла по проходу между скамьями, опираясь на руку Девона, сияла ослепительной красотой. Пышные юбки ее белого платья были так замысловато подобраны и присборены, что не требовали дополнительных украшений – ни оборок, ни кружев. Голову новобрачной украшал венок из маргариток и фата из прозрачного тюля, в руках она держала букетик из белых роз.

Если бы у Уэста и оставались какие-то сомнения в чувствах лорда Сент-Винсента к невесте, они развеялись бы сейчас, при одном взгляде на лицо жениха. Его обычное спокойствие как рукой сняло: Сент-Винсент смотрел на Пандору так, словно видел чудо. Когда она подошла к нему и откинула вуаль, Сент-Винсент нарушил этикет – сжал ее в объятиях и нежно поцеловал в лоб.

– Это потом, – прошептала Пандора, но окружающие все же услышали, и по рядам гостей прокатился приглушенный смех.

Когда заговорил пастор, Уэст украдкой бросил взгляд на скамью справа, где уселись в ряд Шоллоны. Герцог что-то прошептал жене, она улыбнулась в ответ, а он поднес к губам ее руку и поцеловал.

Феба сидела с другой стороны от герцогини с Джастином на коленях. Мальчик, откинувшись на мягкие изгибы материнской груди, играл с кожаным слоненком, перемещая его вверх-вниз по ее руке. Феба аккуратно опустила игрушку и попыталась обратить внимание сына на церемонию, но через мгновение слоненок опять начал карабкаться ей на плечо.

Уэст смотрел на них с невольным интересом в ожидании, что Феба вот-вот одернет или отругает малыша, но вместо этого, когда слоненок добрался до места, где плечо переходит в шею, повернула голову и игриво укусила его, сомкнув белоснежные зубы на маленьком хоботке. Джастин, захихикав, отдернул слоненка и положил ей на колени.

Уэстона поразило ее спокойствие и выдержка. Сразу видно, что в этой семье детей растят не няни и гувернантки. Для Фебы ее сыновья были смыслом жизни, и любой кандидат в мужья в первую очередь должен обладать качествами хорошего отца: добропорядочностью, респектабельностью, здравомыслием.

Видит бог, его это полностью списывает со счетов. Ну какой из него отец, какой муж! Вряд ли он заслужил право жить с ней бок о бок, наблюдать, как она отходит ко сну, как моется, надевает ночную сорочку и расчесывает волосы, а потом спать с ней в одной постели, заниматься любовью, обнимать во сне.

Где-то наверняка есть мужчина, идеально подходящий на эту роль, и кто бы он ни был, Уэст уже его ненавидел.

Наутро после свадьбы Феба вместе с отцом и сыном ждала в центральной приемной. В конце концов она все-таки решила, пусть и очень не хотелось, отправиться на экскурсию по ферме: все равно заняться больше нечем. Стояло раннее утро, остальные гости спали – и могли спокойно проспать еще несколько часов. Она и сама попыталась остаться в постели, но тревожные мысли не давали покоя и трудно было держать глаза закрытыми.

Кровать была удобной, но не совсем такой, как дома, и матрас показался слишком мягким.

При воспоминании о доме перед глазами встал одноэтажный, но очень просторный и уютный родительский дом на берегу моря, где ворота были увиты розами, а от задней двери начиналась дорожка, что вела к песчаному пляжу. Но теперь ей придется привыкать думать как о доме о поместье Клэр – пусть она и до сих пор ощущала себя там почти такой же чужой, как в тот день, когда Генри впервые ввел ее туда.

Откровенно говоря, состояние земли и крестьянских хозяйств ее очень тревожило. Если верить Эдварду, который четыре раза в год сдавал ей отчеты, уже второй год подряд и урожаи, и выручка от аренды падают. Упали и цены на зерно. Эдвард объяснял это тем, что сейчас поместье переживает трудные времена, но рано или поздно все устаканится и вернется на круги своя. Так всегда бывает: за белой полосой черная, за черной – белая.

Но что, если Эдвард ошибается?

Джастин разъезжал по комнате на своей деревянной лошадке на колесах, остановился возле деда Себастьяна, отца Фебы, что сидел за столиком и читал почту, и спросил:

– Дедушка, а ты очень светлый?

Герцог поднял глаза от письма:

– Почему ты спрашиваешь, малыш?

Деревянная лошадка встала на дыбы и развернулась вокруг своей оси.

– Потому что тебе все говорят «ваша светлость».

Себастьян и Феба обменялись взглядами и рассмеялись.

– Все дело в моем титуле, – вполне серьезно сказал Себастьян. – К герцогам и герцогиням, не принадлежащим к королевскому семейству, обращаются «ваша светлость», в знак почтения, что никак не связано с личными качествами.

Джастин кивнул и продолжил нарезать круги по комнате на своей лошадке.

– Джастин, милый, осторожнее! – поморщилась Феба, услышав, как металлические колесики скрежетнули о ножку стола.

– Это не я! – возразил малыш. – Это Сплинтер. Он так рвется вперед, что его не удержишь!

– Скажи ему, что, если не будет вести себя как следует, мы отправим его в конюшню – это такой темный сарай, где хранят метелки.

– Не могу, – грустно ответил Джастин. – У него в ушах нет дырочек, поэтому он меня не услышит.

Сын с топотом и грохотом поехал из комнаты в холл, и Феба крикнула ему вслед:

– Придержи Сплинтера, а то собьет с ног горничную или опрокинет вазу!

– Скоро подойдет Рейвенел, – напомнил Себастьян и, заметив, как Феба беспокойно теребит потертую обивку на подлокотнике кресла, участливо спросил:

– Тебя что-то беспокоит?

– О… – Феба пожала плечами и разгладила обивку. – Все эти два года я позволяла Эдварду Ларсону управлять поместьем Клэр так, как он считает нужным, а теперь жалею, что не пыталась в это вникнуть. Пора уже начинать мыслить как хозяйке поместья, хоть для меня это ничуть не легче, чем петь в опере. Но, надеюсь, все-таки справлюсь.

– Конечно, ты же моя дочь.

Отец всегда находил нужные слова, чтобы ее подбодрить.

В комнату вошел Уэстон Рейвенел: короткое пальто внакидку, потертые брюки, рубашка без ворота, кожаные сапоги в таком плачевном виде, что никакой ваксой уже не поправишь. Увидев его, такого высокого, широкоплечего, сногсшибательно красивого даже в простой рабочей одежде, Феба едва не лишилась чувств.

Позавчерашний ужин, долгий и роскошный, так легко и просто сблизивший их, теперь казался сном. Она была так воодушевлена, болтала без умолку, должно быть, все от вина, вела себя по-дурацки: слишком много смеялась. А еще сказала мистеру Рейвенелу, что разучилась получать удовольствие от еды, а сама набросилась на ужин из двенадцати блюд, словно изголодавшаяся лондонская извозчичья лошадь. Господи, куда девалась ее обычная сдержанность? Почему бы не придержать язык?

Лицо у нее запылало – даже чувствовалось, как горят щеки.

– Доброе утро, миледи, – пробормотал Уэстон, склоняясь перед ней в поклоне. Затем повернулся к ее отцу: – Доброе утро, Кингстон.

– Уже заступили на вахту? – спросил Себастьян.

– Нет, я ездил в восточную часть поместья взглянуть на каменоломню. Мы разрабатываем месторождение редкой гематитовой руды, и… – Тут, заметив, что Джастин со своей лошадкой прячется за диваном, Рейвенел остановился, небрежно перенес вес тела на одну ногу и продолжил с показным недовольством: – Похоже, кто-то впустил в дом лошадь. Какая досада! Когда эти животные попадают в дом, от них совершенно невозможно избавиться. Попрошу домоправительницу расставить во всех углах специальные ловушки и приманки с морковкой!

Морда лошадки показалась из-за дивана и дала понять, что предложение ей не подходит.

– Не надо морковки? – переспросил мистер Рейвенел, осторожно продвигаясь к дивану. – А как насчет яблок?

Ответ опять был отрицательный.

– Может быть, кусочек сахара?

– Сливочные пирожные! – послышался из-за дивана приглушенный тоненький голосок.

– Сливочные пирожные! – со злодейским удовлетворением в голосе повторил Уэстон. – Ну конечно! Вот перед чем лошади не могут устоять! Вот сейчас я ее поймаю, и тогда…

Он нырнул за диван, и тут же оттуда послышался визг, хохот и звуки возни.

Феба сразу двинулась к дивану, чтобы вмешаться: Джастин не привык общаться со взрослыми мужчинами за исключением деда и дядюшек, но отец, улыбнувшись, остановил ее легким прикосновением руки.

Мистер Рейвенел, взъерошенный и помятый, поднялся из-за дивана и произнес самым любезным тоном:

– Прошу прощения, мне кажется или что-то зацепилось за мой сюртук?

Изогнувшись, он повернул голову и обнаружил у себя на спине Джастина: тот повис на нем, как обезьянка.

Фебу поразило, что ее сын так легко начал игру с почти незнакомым человеком. Невольно она сравнивала его с Эдвардом Ларсеном, который не любил детских игр и ребяческой возни.

– Ну что, идем? – спросил мистер Рейвенел у сэра Себастьяна.

– Я пойду с вами, – вызвалась Феба. – Если не возражаете.

– Буду рад, миледи, – с непроницаемым лицом ответил мистер Рейвенел.

– Джастин, – позвал Себастьян внука, – пойдем со мной. А мистер Рейвенел пусть сопровождает маму.

Феба бросила на отца раздраженный взгляд, но тот сделал вид, что не заметил.

Уэстон, присев, спустил со своей спины Джастина и подошел к Фебе.

Кажется, отец говорил, что выведет ребенка на улицу, но она мало что слышала. Сквозь оглушительный стук ее сердца едва прорвался тихий голос мистера Рейвенела:

– Надеюсь, вас к этому не принудили?

– Нет… я хочу пойти.

Хриплый смешок взбудоражил ей нервы.

– Звучит с энтузиазмом овечки, которую ведут на первую стрижку.

Смотрел он не насмешливо: скорее, дружелюбно, и Феба, немного расслабившись, призналась:

– Меня смущает, что вы очень быстро увидите, как мало я во всем этом понимаю. Боюсь, вы подумаете обо мне дурно, решите, что я ничего не знаю, потому что знать не хочу.

Несколько секунд мистер Рейвенел молчал, а когда заговорил, голос звучал очень мягко.

Феба удивленно моргнула, ощутив, что он приподнимает ее голову за подбородок, лицом к себе. От прикосновения его пальцев, сухих и теплых, пошли мурашки по всему телу. Это было как наждачная бумага и шелк. Костяшки двух его пальцев легко, как пушинки, прижались к ее шее. Она смотрела в его необыкновенные синие глаза и чувствовала, как между ними рождается нечто таинственное и новое.

– У вас на руках был тяжелобольной муж и маленький сын, – возразил он мягко. – Где тут заниматься чем-то еще? Думаете, я этого не понимаю?

Феба судорожно сглотнула, и он, заметив это, медленно убрал руку, а она едва выговорила:

– Спасибо.

– За что же? – Он подставил ей локоть, и она положила на него руку, сжав в пальцах тонкую ткань сюртука.

– За то, что не критикуете, хоть я и дала для этого прекрасный повод.

– С моей ли историей кого-то критиковать? Быть может, я негодяй, но не ханжа.

– Вы очень суровы к себе. Что такого непростительного вы натворили в прошлом?

Они уже вышли из дома и ступили на широкую гравийную дорожку, огибавшую особняк.

– Ничего особенного, просто долгие годы вел разгульную и бесполезную жизнь.

– Но теперь ведь вы изменились?

– Только внешне, – с саркастической усмешкой ответил Уэстон.

Утренняя прохлада быстро сменялась жарой, в воздухе висели сладкие запахи клевера, травы и пастбища. С живой изгороди раздавались трели лесной завирушки, а с верхушек деревьев – щебет малиновок.

Сэр Себастьян и Джастин уже ушли далеко вперед и свернули с тропы к теплицам в глубине сада. Поодаль виднелись скотные дворы и сараи, а за ними возвышались крестьянские дома.

Феба постаралась представить, о чем могла бы спросить деловая женщина.

– Ваш подход к управлению земельными угодьями… все эти современные методы, техника… Эдвард Ларсон говорил мне, что это называется интенсивным земледелием и требует больших расходов. Многие землевладельцы рискнули и разорились.

– Да, это так, – к ее удивлению, признал мистер Рейвенел. – В основном потому, что риск был необдуманным или улучшали не то, что нужно. Но суть интенсивного земледелия не в этом. Тут все дело в научных методах и здравом смысле.

– Мистер Ларсон говорил, что джентльмену ничего, кроме проверенных временем традиций, знать не нужно, что науку лучше держать подальше от природы.

Мистер Рейвенел резко остановился, так что Фебе пришлось тоже остановиться и повернуться к нему. Он хотел было сказать что-то ядовитое, но передумал и лишь спросил:

– Можно сказать то, что думаю, или я должен выражаться вежливо?

– Постарайтесь вежливо.

– Хорошо. Вашим поместьем управляет полный идиот.

– Это, по-вашему, вежливо? – возмутилась Феба.

– Начнем с того, что наука от природы неотделима. Наука – это наши знания о том, как все происходит в природе. Кроме того, земледелие не должно быть хобби, потому что…

– Вы ничего не знаете об Эдварде! – прервала его Феба.

– Я таких видел. Скорее вымрут, как динозавры, чем хоть шаг сделают в сторону прогресса. Такой в два счета разорит ваше поместье, лишь бы не пришлось учиться чему-то новому.

– Новое не всегда лучшее.

– Старое – тоже. Черт возьми, если нет ничего лучше старых проверенных методов, зачем позволять арендаторам пахать плугом? Есть же соха! А сеять можно от руки, как в старые добрые времена!

– Эдвард Ларсон не против прогресса. Он просто задается вопросом, что лучше: механическая жатка, загрязняющая поля, или здоровый безопасный труд косарей?

– Знаете, кто задается таким вопросом? Люди, ни разу в жизни не выходившие в поле с косой.

– Вы-то, конечно, выходили! – съязвила Феба.

– Да, случалось. Это работа на износ. Коса сбалансирована так, чтобы создавать дополнительный импульс при срезании толстых стеблей. Приходится постоянно вращать торсом, так, что начинает жечь бока. Через каждые тридцать ярдов останавливаешься, чтобы сбить заусенцы с лезвия и заново его заточить. Однажды я вышел вместе с косцами утром – и полный день продержался не смог. К полудню у меня горели мышцы, а ладони покрылись такими волдырями, что я не мог держать косу. – Мистер Рейвенел ненадолго умолк, раздраженно глядя на нее. – Самый лучший косец за день может скосить акр пшеницы, а механическая жатка за то же время – двенадцать акров. Об этом Ларсон не упомянул, когда воспевал здоровый и безопасный труд в поле?

– Не упомянул, – с досадой признала Феба.

Издалека донесся голос сэра Себастьяна:

– Уже спорите? А ведь мы еще и до амбара не дошли!

– Нет, папа! – крикнула в ответ Феба. – Просто мистер Рейвенел разгорячился, когда заговорил о сенокосе.

– Мама, – позвал Джастин, – иди сюда! Смотри, что мы нашли!

– Одну минуту, милый! – Прищурившись, Феба взглянула на мистера Рейвенела, стоявшего так близко, что его голова и плечи загораживали солнечный свет, и резко сказала: – Не надо вот так на меня надвигаться: не запугаете. Я выросла с двумя очень крупными братьями.

Уэстон мгновенно расслабился, сунул руки в карманы брюк.

– Я вовсе не собирался вас пугать: просто рост такой, с этим ничего не поделаешь.

Чушь собачья, подумала Феба, он все прекрасно осознавал, но в глубине души ее позабавило, как он старался оправдаться.

– Не думайте, что я не смогу сбить с вас спесь!

Он бросил на нее совершенно невинный взгляд:

– Разве что кулаками!

Феба не могла не рассмеяться в ответ. Вот наглец!

Мистер Рейвенел усмехнулся, глядя ей в глаза, и на мгновение у нее сладко защекотало в горле, словно она только что проглотила ложку холодного меда.

Будто по молчаливому соглашению, они двинулись дальше, догнали сэра Себастьяна и Джастина, которые остановились посмотреть на черную кошку, что кралась вдоль дороги.

Джастин замер в восторге, не спуская с кошки глаз:

– Мама, смотри!

Феба взглянула на Рейвенела:

– Она дикая?

– Нет, но и не домашняя. Мы держим в амбаре нескольких кошек, чтобы истребляли грызунов и насекомых.

– А можно мне ее погладить? – поинтересовался Джастин.

– Можешь попробовать, – ответил Уэстон, – но смотри: может оцарапать. Амбарные коты предпочитают держаться подальше от людей.

А тем временем черная кошка, к его удивлению, шагнула прямо к сэру Себастьяну и принялась, мурлыча и выгибая спину, тереться о его ногу.

– Видимо, для герцогов она делает исключение, – усмехнулся Уэстон, а сэр Себастьян присел на корточки и негромко позвал, поглаживая кошку по спине до самого хвоста.

Мальчик подошел и протянул руку.

– Аккуратно, – предупредил его дед. – Гладь по шерсти, а не против.

Джастин осторожно погладил кошку, и она замурлыкала громче, что очень удивило мальчика.

– А она так разговаривает?

– Этого никто не знает, – ответил сэр Себастьян. – Пусть так и будет.

– Но почему, дедушка?

Сэр Себастьян улыбнулся малышу, так похожему на него:

– Пусть это остается загадкой, как и само это великолепное животное.

Люди двинулись дальше в сторону строений, а кошка побежала за ними.

В воздухе висела смесь запахов скотного двора, соломы, зерна и опилок с запахами скота, навоза, пота и кожи. Чувствовался едкий привкус карболового мыла, свежей краски и скипидара, густой пыли зернохранилища, земляной затхлости подвала для хранения овощей. Вместо обычной беспорядочной россыпи сельскохозяйственных строений здесь сараи и амбары выстроились в форме буквы Е.

Пока мистер Рейвенел вел их мимо амбаров, сараев и мастерских, к нему подходили рабочие и пастухи. Мужчины почтительно снимали шапки, приветствуя управляющего, но общались с ним непринужденно, совсем не так, как можно было ожидать от арендаторов. Они разговаривали с ним как с равным себе, широко улыбались, обменивались шутками. Феба подошла достаточно близко, чтобы услышать, как они расспрашивают мистера Рейвенела о свадьбе, а затем кто-то и вовсе бесцеремонно спросил, не нашел ли и хозяин себе даму, готовую впрячься с ним в один плуг.

– Неужто вы думаете, в этой компании найдется хоть одна с задатками доброй крестьянки? – ответил мистер Рейвенел, и в ответ раздались смешки.

– Моя дочь Агата чем плоха? Девица здоровая, сложена что надо! – заметил один здоровяк в кожаном переднике.

– Согласен: она осчастливит любого, – рассмеялся Рейвенел. – Но, Пенек, ты же кузнец. Сам понимаешь: я не смогу стать твоим зятем.

– Выходит, вы для меня птица слишком высокого полета? – добродушно уточнил Пенек.

– Уж больно ты здоров! Чуть что не так – она сбежит домой, а ты придешь ко мне с молотком и щипцами. – Вся компания от души расхохоталась, потом мистер Рейвенел уже серьезно добавил: – У нас сегодня гости. Этот джентльмен – его светлость герцог Кингстон, это его дочь, леди Клэр, и внук, мастер Джастин. – Повернувшись к сэру Себастьяну, он добавил: – Ваша светлость, мы здесь называем друг друга по прозвищам. Позвольте представить: Простак, Кирпич, Перекати-поле, Пенек, Торопыга и Болтун.

Сэр Себастьян чуть поклонился в знак приветствия, утреннее солнце высветило в его волосах серебристые нити. Держался он непринужденно и по-дружески, и все же сама его фигура внушала уважение. Арендаторы нестройно пробормотали приветствия, поклонились и крепче сжали в руках шапки: нечасто увидишь на скотном дворе герцога. Сэр Себастьян подтолкнул Джастина, и тот тоже снял свое кепи и поклонился незнакомцам. Взяв мальчика за руку, герцог подошел к каждому из представленных ему крестьян, чтобы перекинуться парой слов.

За годы управления игорным клубом сэр Себастьян научился поддерживать беседу с кем угодно, от принца крови до матерого бандита. Не прошло и пары минут, как крестьяне уже улыбались ему и охотно рассказывали о своей жизни в Эверсби.

– Ваш отец, похоже, с кем угодно может найти общий язык, – послышалось у Фебы над ухом. – Мало кто из джентльменов его положения снизойдет до общения с простолюдинами.

– Он всегда говорил, что аристократы куда порочнее простых мужиков. Те пьянствуют с горя, а высокопоставленные джентльмены с жиру бесятся.

– Может, он и прав. Хотя, по-моему, пороков везде предостаточно.

Дальше хозяин поместья повел гостей в разделенное на несколько отсеков помещение, где хранилась сельскохозяйственная техника. Внутри было прохладно и сумрачно, пахло сухим углем, деревянной стружкой и новыми сосновыми досками с резкой примесью запаха машинного масла, смазочного жира и жидкости от коррозии металла. Все это пространство заполняли разные механизмы и запчасти к ним. Фебе пришлось вытянуть шею, чтобы рассмотреть хитроумную конструкцию высотой с двухэтажный дом.

Мистер Рейвенел, глядя на нее, тихонько рассмеялся:

– Это паровая молотилка. За час намолачивает зерна столько, на что дюжине работников требуется целый день. Подойдите поближе, она не кусается.

Феба с опаской приблизилась к гигантскому устройству и почувствовала, как Уэстон легко, успокаивающе положил ладонь ей на спину, от чего сердце ее пустилось вскачь.

Джастин тоже подобрался поближе, во все глаза глядя на огромную машину. Уэстон улыбнулся, подхватил мальчугана на руки и поднял повыше, чтобы лучше было видно. К удивлению Фебы, сынишка тут же обхватил ручкой его шею.

– Сюда загружают снопы, – стал объяснять Рейвенел, указывая на огромный горизонтальный цилиндр. – Внутри находятся колотушки, которые отделяют зерно от соломы. Дальше солома едет вот по этому конвейеру и падает на телегу или в стог, а зерно проходит еще через ряд просеивателей и воздуходувов и сыплется вот отсюда, – указал он на выгрузную трубу, – уже готовое к продаже.

Все еще с Джастином на руках, Рейвенел подошел к следующей машине: с котлом, дымовой коробкой и цилиндрами, закрепленными на четырехколесной платформе.

– Этот тягач тащит молотилку и обеспечивает энергией.

Сэр Себастьян подошел поближе, чтобы рассмотреть тягач, провел пальцем по клепаным стыкам металлической обшивки котла и, прочитав заводское клеймо, пробормотал:

– «Консолидейтед локомотив». А ведь я знаком с владельцем фирмы.

– Двигатель хороший, – ответил Рейвенел, – но передайте ему, пожалуйста, что сифоны в устройстве для подачи смазки никуда не годятся. Нам постоянно приходится их менять.

– Можете сами ему это сказать: он среди гостей.

Рейвенел широко ухмыльнулся:

– Знаю. Но будь я проклят, если решусь критиковать продукцию Саймона Ханта! Не видать мне больше скидок как своих ушей.

Сэр Себастьян расхохотался так, словно находился дома, в компании родных или друзей. Сомнений не было: ему нравится этот дерзкий молодой человек, который даже не пытался изображать почтение перед титулом. А вот Феба нахмурилась: ей не понравилось, что мистер Рейвенел бранится при Джастине, но прикусила язык.

– Откуда тягач знает, куда ехать? – спросил вдруг Джастин.

– Наверху, вон там, сидит человек и управляет рулевой колонкой.

– Это та длинная палка с ручкой?

– Да, она самая.

Уэстон присел, чтобы мальчик мог получше рассмотреть механизм, и темные головы их склонились друг к другу. Глядя на сына, Феба с неохотой признала, что ему нужен отец, а не просто кратковременное общение с дедом или дядей. Ее огорчало, что оба сына совсем не помнят Генри. Порой в ее фантазиях некий мужчина шел с ее мальчиками по цветущему саду, останавливался, чтобы рассмотреть птичье гнездо или трепещущую крыльями бабочку. Но как непохожи были эти туманные романтические мечты на то, что она видела сейчас: Уэстон Рейвенел объясняет Джастину, как работает тягач!

Тем временем Рейвенел поднял мальчика на вытянутых руках к сиденью тягача, и Феба в страхе воскликнула:

– Подождите! Вы что, хотите, чтобы он забрался туда? На эту машину?

Он остановился, обернулся через плечо.

– Мама, я просто хочу там посидеть! – запротестовал Джастин.

– Разве снизу плохо видно?

Сын обиженно захныкал:

– Это совсем не то же самое, что сидеть за рулем!

– Не беспокойся, Птичка, – усмехнулся сэр Себастьян. – Я поднимусь с ним вместе.

Тем временем Рейвенел подозвал одного из рабочих и попросил как-нибудь отвлечь излишне мнительную мамашу.

Тот кивнул и предложил Фебе:

– Миледи, не хотите ли взглянуть на наших свиней?

Гостья рассмеялась и с радостью приняла предложение:

– Спасибо. С большим интересом!

Вслед за работником Феба отправилась в наполовину крытый загон, где лежала недавно опоросившаяся свинья вместе со своим молодняком.

– А вы давно работаете в этом поместье? – спросила Феба.

– С детских лет, миледи.

– Скажите, что вы думаете об интенсивном земледелии?

– Я мало что в этом понимаю, но доверяю мистеру Рейвенелу: он надежный как скала. Хотя, когда он только у нас появился, никто не хотел иметь дело с расфуфыренным городским франтом.

– И что же потом?

Пожилой крестьянин пожал плечами, угловатое лицо его осветилось задумчивой улыбкой.

– Мистер Рейвенел оказался славным человеком. Хоть он и городской, но смышленый: дай ему недоуздок – живо найдет лошадь! – И, улыбнувшись шире, добавил: – Борзый он.

– Борзый? – повторила Феба незнакомое слово.

– Ну да: бойкий, скорый и телом, и умом. С утра до ночи на ногах. Одно слово – борзый. – Он прищелкнул узловатыми пальцами. – Мистер Рейвенел знает, как свести воедино старое и новое. И землю любит. У него дар работать на земле.

– Похоже, к его советам стоит прислушаться, – пробормотала Феба, размышляя вслух. – Как работать на моей земле.

– На вашей земле, миледи? – переспросил работник.

– Точнее, на земле моего сына, – признала Феба. – Я лишь его опекун до совершеннолетия.

На его лице отразился явный интерес.

– Так вы, миледи, вдова?

– Да.

– Вам стоит держаться мистера Рейвенела. Из него выйдет и муж хороший, и отец. А уж что за ребятишки у вас с ним народятся!

Феба неловко улыбнулась: деревенские жители бывают очень откровенны, когда обсуждают личные дела.

Скоро к ним присоединились все остальные, причем у ее сына глаза горели от восторга.

– Мама, мама, я крутил руль! А мистер Рейвенел говорит, когда я подрасту, то смогу водить тягач по-настоящему!

Прежде чем возобновить экскурсию, Уэстон отвел Джастина в сарай, где стояли бочки со свиным навозом, и сообщил, что это и есть самая вонючая вещь на свете. Джастин остановился на пороге, скорчил гримасу, зажал нос и с воплем бросился вон, на улицу. Потом они отправились в коровник, где осмотрели стойла, сейчас пустые: несколько бело-рыжих коров щипали траву неподалеку, а бо́льшая часть стада паслась на дальнем лугу.

– Вы разводите скот в бо́льших масштабах, чем я ожидал, – заметил сэр Себастьян, его оценивающий взгляд переместился на обширные земли по другую сторону деревянного забора. – Ваши коровы кормятся на пастбищах?

Рейвенел кивнул.

– Держать их в стойлах и кормить зерном куда дешевле, – заметил герцог. – Они быстрее набирали бы вес, верно?

– Верно.

– Зачем же вы держите их на пастбищах?

– Не могу же я запереть их в помещении на всю жизнь, – с некоторым раздражением ответил Уэстон.

– Не можете или не хотите?

Феба в недоумении взглянула на отца, не понимая, почему его так увлекла эта тема. Никогда до сих пор он не проявлял интереса к животноводству.

– Мама! – позвал Джастин, дернув ее за рукав.

Опустив глаза, Феба увидела, что все та же черная кошка с мурлыканьем трется о ноги сына.

Феба улыбнулась и опять повернулась к мистеру Рейвенелу.

– …верно, держать их в стойлах было бы выгоднее с материальной точки зрения, – говорил он ее отцу. – Но дело ведь не только в прибыли. Я не могу обращаться с животными, словно с неодушевленными предметами. Мне кажется, порядочнее… справедливее, что ли… позволить им жить столько, сколько им отведено. – Он усмехнулся, заметив выражение лица проходившего мимо работника. – А вот Кирпич, наш главный пастух, со мной не согласен!

Пастух, здоровенный, как гора, с пронзительным взглядом маленьких глаз-буравчиков, сухо ответил:

– Мясо коров, выращенных в стойле, больше ценится на лондонских рынках. Оно нежнее, а такое получается, если кормить животных пшеницей.

Мистер Рейвенел отвечал так, что было очевидно: они уже не раз об этом спорили, но так и не пришли к согласию.

– Мы скрещиваем наших коров с новой короткорогой породой. Те, что получатся в результате, будут быстрее набирать вес, питаясь травой.

– И платим пятьдесят гиней за то, чтобы взять на сезон призового быка из Нортгемптона! Дешевле было бы… – проворчал Кирпич, но вдруг резко умолк и уставился на загон.

Феба проследила за его взглядом – и ужас охватил ее, когда она увидела, что Джастин пролез сквозь щель в ограде и был теперь внутри загона. Как видно, он пошел туда за кошкой: она тоже была здесь, игриво прыгала по траве, гоняясь за бабочками. Но в загоне паслись не только коровы. От стада отделился огромный пятнистый бык, принял агрессивную стойку, выгнув спину, и направил вперед рога… в каких-нибудь двадцати футах от ее сына.

– Джастин, – услышала Феба собственный спокойный голос, – иди назад, ко мне. Спиной вперед. Очень медленно. Сейчас же. – Ей пришлось набрать в легкие вдвое больше воздуха, чтобы не выдать волнения.

Мальчик увидел быка и, содрогнувшись от страха, попятился, споткнулся и плюхнулся на землю. В мгновение ока огромное животное повернулось к нему и принялось бить землю копытами.

Рейвенел тем временем уже ухватился рукой за верхушку столба и перемахнул через ограду, даже не коснувшись ее, а едва приземлившись, бросился к Джастину, чтобы закрыть от быка своим телом. Громко крича и размахивая руками, он старался отвлечь внимание животного от ребенка.

Феба тоже бросилась вперед, но отец уже ловко пролез сквозь ограждение и коротко приказал:

– Стой на месте!

Феба схватилась за ограду и, дрожа всем телом, увидела, как отец добежал до Джастина и схватил на руки. Всхлип облегчения вырвался из ее груди, когда он через ограду передал ребенка ей. Крепко сжав Джастина в объятиях, она упала на колени и разрыдалась. Каждый вздох ее сейчас был благодарственной молитвой.

– Прости меня, мама, прости… – едва слышно проговорил Джастин.

– Ш-ш-ш… все хорошо… ты в безопасности… – сквозь слезы прошептала Феба, чувствуя, что сердце вот-вот выскочит из груди. Осознав вдруг, что сэр Себастьян все еще за оградой, она позвала дрожащим голосом: – Отец…

– Рейвенел, что мне делать? – послышался его спокойный голос.

– При всем уважении, сэр… – задыхаясь, прошептал тот, бросаясь из стороны в сторону и делая обманные движения. – …Валите отсюда ко всем чертям!

Сэр Себастьян с готовностью повиновался: мгновение – и он уже был по ту сторону ограды.

– И тебя касается, Кирпич! – рявкнул Рейвенел, заметив, что пастух оседлал ограду и явно задумал спрыгнуть на ту сторону. – Ты мне здесь не нужен!

– Заставь его кружить! – крикнул в ответ тот. – Не давай развернуть зад, чтобы не мог двинуться вперед! Да порезвее!

Тем временем к ограде сбежались и другие работники: принялись кричать и подбрасывать в воздух шапки, стараясь отвлечь быка, – но все его внимание было приковано к человеку в загоне. Для животного весом под тонну бык оказался на удивление проворным: быстро бросался то в одну, то в другую сторону, крутился вокруг своей оси, стараясь не упустить противника из виду. Рейвенел не отрывал от животного глаз и инстинктивно парировал каждое его движение своим. Все это походило на какой-то танец смерти, в котором каждый следующий шаг может оказаться роковым.

Вот Рейвенел метнулся вправо, заставив быка развернуться на сто восемьдесят градусов, а затем бросился в обратном направлении, стремительно добежал до забора и нырнул между перекладинами. Бык развернулся и с ревом рванул за ним, но тут же остановился как вкопанный, яростно фыркая, когда увидел, что добычу ему уже не достать.

Из толпы работников послышались возгласы облегчения и приветственные крики.

– Слава богу! – пробормотала Феба, прижавшись лицом к влажным темным волосам Джастина. Что, если бы… если… Господи, она едва пережила потерю Генри! Если бы что-то случилось с Джастином…

Отец ласково похлопал ее по плечу и сказал:

– Рейвенел ранен.

Феба вскинула голову, но отсюда ей была видна лишь группа работников, столпившихся вокруг лежавшего на земле хозяина. Но она же видела, как мистер Рейвенел проскользнул сквозь изгородь и ушел от погони! Как он мог быть ранен? Нахмурившись, она выпустила из объятий сына.

– Отец, присмотри за Джастином…

Сэр Себастьян забрал внука, и Феба, вскочив на ноги, подобрала юбки и бросилась к толпе.

Мистер Рейвенел полусидел-полулежал, опираясь спиной на изгородь, и прижимал руку к боку чуть повыше бедра. Он тяжело дышал и обливался потом, но глаза блестели полубезумным весельем. Он действительно только что счастливо избежал смертельной опасности… Увидев Фебу, он криво усмехнулся:

– Пустяки, царапина!

Она вздохнула с облегчением, но все-таки заметила:

– Простак был прав: вы в самом деле борзый! – Мужчины рассмеялись, а Феба спросила: – Бычьи рога?

Рейвенел покачал головой:

– Нет, гвоздь в заборе.

Феба озабоченно нахмурилась.

– Надо немедленно обработать рану, а то подхватите столбняк.

– Да его никакой столбняк не остановит! – пошутил Кирпич, и работники разразились хохотом.

– Дайте-ка мне взглянуть, – попросила Феба, опускаясь рядом с Рейвенелом на колени.

– Нет, вам нельзя.

– Почему?

Он бросил на нее не слишком приветливый взгляд.

– Эта царапина… в неподобающем месте.

– Бога ради, я была замужем! – И Феба потянулась к краю его рубашки.

– Подождите! – Загорелое лицо Рейвенела приобрело оттенок розового дерева, и он буркнул работникам, с большим интересом наблюдавшим за этой сценой: – Имею я право уединиться?

– Так, ребята, чего рты разинули? Ну-ка живо за работу! – рявкнул Кирпич.

С ворчанием те начали расходиться.

Феба приподняла на мистере Рейвенеле рубашку. Верхние три пуговицы на брюках были расстегнуты, пояс сполз, открыв ее взгляду мускулистый торос. Одной рукой Уэстон прижимал грязную тряпку к месту на несколько дюймов выше левого бедра.

– Рана открытая, а вы прижимаете к ней это тряпье! – возмутилась Феба.

– Ничего другого не нашел.

Феба извлекла из карманов три чистых накрахмаленных носовых платка и сложила их вместе.

Глядя на нее, Рейвенел вскинул брови.

– Вы всегда носите с собой столько носовых платков?

Феба невольно улыбнулась.

– У меня дети. – Склонившись над ним, она осторожно убрала тряпку. Из трехдюймовой царапины на боку сочилась кровь. Рана была небольшая, но довольно глубокая – надо бы наложить швы.

Когда Феба прижала к раненому месту сложенные носовые платки, Уэстон зашипел и поморщился, попытавшись отстраниться, словно хотел избежать физического контакта с ней.

– Миледи… я могу и сам…

Он замолчал и судорожно втянул воздух, попытавшись оттолкнуть ее руку. На лице все еще горел румянец неловкости, а синева глаз пылала, словно пламя в сердце лесного костра.

– Простите, – произнесла Феба, – но придется надавить, чтобы остановить кровотечение.

– Мне не нужна ваша помощь! – отрезал Уэстон. – Дайте я сам.

Задетая его грубостью, Феба отпустила сложенные платки. Рейвенел, нахмурив густые черные брови и стараясь не встречаться с ней взглядом, прижал ткань к ране.

Невольно она бросила взгляд украдкой на обнаженную часть его торса – мускулистую загорелую плоть, словно отлитую из бронзы. Ниже, ближе к бедру, золотистый загар сменялся белизной слоновой кости. В этом было столько интригующего, интимного, что внутри у Фебы что-то сжалось – странно, но приятно. Склонившись над Рейвенелом, она невольно вдыхала его мужской аромат, прогретый солнцем, с примесью пота и пыли. И вдруг ее охватило почти непреодолимое желание коснуться его, провести пальцем по этой границе между загаром и белой кожей.

– Я пошлю кого-нибудь из ваших людей за лошадью и телегой, чтобы отвезти вас в поместье, – как-то удалось выговорить ей.

– В этом нет нужды: дойду сам.

– Это небезопасно – кровотечение может усилиться.

– Это просто царапина!

– Но глубокая. Возможно, придется зашивать.

– Все, что мне нужно, – мазь и повязка.

– Это пусть решает доктор. А пока мы отвезем вас домой.

– Вы что, намерены применить ко мне силу? – вполголоса мрачно поинтересовался Уэстон. – Потому что иначе погрузить меня на телегу вам не удастся!

Сейчас он выглядел таким же свирепым, как тот бык, что едва его не убил, но Феба не собиралась идти у него на поводу: из чисто мужского упрямства он мог себе навредить.

– Простите, если я чересчур раскомандовалась, – произнесла она самым умиротворяющим тоном, на который была способна. – Со мной всегда так, если за кого-то беспокоюсь. Решать, естественно, вам. Но сделайте одолжение, хотя бы для того, чтобы избавить меня от беспокойства по пути домой.

Уэстон немного расслабился и процедил сквозь зубы:

– Здесь я указываю, кому что делать.

– Я вовсе вам не указываю.

– Но пытаетесь.

Феба не удержалась от улыбки:

– И как у меня выходит?

Уэстон медленно поднял голову, но ничего не ответил – только смерил ее странным долгим взглядом, от которого сердце у Фебы забилось с такой скоростью, что даже голова закружилась. Ни один мужчина никогда еще так на нее не смотрел, даже муж – для него она всегда была близка и достижима, ее существование прочно вплетено в канву его дней. С самого детства она была для Генри надежной гаванью. Но этот мужчина хотел от нее чего угодно, только не безопасности!

– Лучше бы вам не перечить моей дочери, Рейвенел, – раздался из-за спины голос герцога Кингстона. – В последний раз, когда я попытался в чем-то ей отказать, она подняла такой страшный крик, что собрала все поместье!

Это замечание разрядило обстановку.

– Папа, – со смехом воскликнула Феба, оглядываясь на него через плечо, – мне было тогда два года!

– Но ты наделала столько шума, что больше я не пытался.

Взгляд Фебы скользнул к Джастину, который робко выглядывал из-за деда, к его несчастному, залитому слезами личику, и она позвала сына нежно, чтобы успокоить:

– Милый, иди сюда!

Тот помотал головой и отступил еще дальше за спину деда.

– Джастин, – послышался суровый голос Рейвенела, – я хочу с тобой поговорить.

Феба удивленно посмотрела на него: он что, намерен отчитать ее сына? Сейчас, когда Джастин и без того расстроен, это может ввергнуть его в полное отчаяние.

Сэр Себастьян подтолкнул внука вперед.

Джастин неохотно сделал несколько шагов к мистеру Рейвенелу. Нижняя губа его дрожала, в глазах стояли слезы.

Уэстон смерил расстроенного мальчика внимательным взглядом, лицо его смягчилось, подсказав Фебе, что ее вмешательство не требуется, и негромко заговорил:

– Послушай меня, Джастин. В том, что случилось, ты не виноват. Странно было бы ожидать, что ты станешь соблюдать правила, если их тебе не объяснили. Мне надо было убедиться, что ты понимаешь: ни в какие двери, ни за какие заборы здесь нельзя заходить без взрослых. Никогда, ни по какой причине.

– Но кошка… – пролепетал Джастин.

– Кошка может сама о себе позаботиться: недаром у нее девять жизней. Вон она, с ней все хорошо – видишь? – Уэстон указал на изгородь, на которой сидела кошка и как ни в чем не бывало вылизывала лапу. – Все равно, даже если видишь, что животное ранено или в опасности, не подходи к нему. В следующий раз зови на помощь взрослого. Животное можно заменить другим, а маленького мальчика никем не заменишь. Понимаешь меня?

Джастин энергично закивал:

– Да, сэр!

Мальчик явно ожидал выволочки, поэтому теперь, когда вместо упреков получил прощение, не помнил себя от облегчения и благодарности.

– Рейвенел, – послышался голос герцога, – теперь я перед вами в долгу.

Уэстон покачал головой:

– Нет-нет, это всего лишь рефлекс, прыгнул за забор, даже не успев сообразить, что буду делать дальше.

– Да, – задумчиво проговорил сэр Себастьян, – что и ценно.

К тому времени, когда мистер Рейвенел поднялся на ноги, лошадь с телегой уже была доставлена. Боль и пережитое волнение совсем лишили его сил, так что он уже не спорил – лишь, забираясь на телегу, что-то пробормотал. К радости Джастина, мистер Рейвенел предложил ему проехаться вместе. Они сели на сложенные одеяла, и мальчик прижался к здоровому боку спутника. Когда телега тронулась с места, в ее открытую заднюю часть запрыгнула черная кошка.

– Джастин теперь его боготворит, – с грустной улыбкой заметила Феба, шагая рядом с отцом.

– А это плохо? – поднял бровь отец.

– Нет, но… мистер Рейвенел наверняка теперь ему кажется ожившей мечтой об отце. Теперь он его личный герой, и у бедного Эдварда Ларсона мало шансов победить в этом состязании.

Внешне сэр Себастьян оставался спокойным, но Феба ощутила, что эта тема весьма его интересует.

– Я и не знал, что Ларсон претендует на эту роль.

– Мы с Эдвардом привязаны друг к другу, – ответила Феба. – И к мальчикам он хорошо относится. – Обоих знает с рождения. В последний раз, когда приезжал в Херонс-Пойнт, он ясно дал понять, что желал бы занять место Генри.

– Занять место Генри? – медленно проговорил сэр Себастьян, и лицо его помрачнело. – Значит, вот как он обозначил свои намерения?

– Это не было предложение руки и сердца – скорее прелюдия к более серьезному разговору. Эдвард не из тех, кто торопит события. Он настоящий джентльмен, вежливый и деликатный.

– И то верно. Деликатности ему не занимать. – Голос отца прозвучал так едко, что, казалось, мог расплавить гранит.

– Почему ты говоришь таким тоном? – удивленно спросила Феба. – Что ты имеешь против Эдварда?

– Не могу не спрашивать себя, как вышло, что моя дочь, живая и энергичная, опять выбрала такое же вялое существо. Неужто твоя кровь настолько холодна, что нормальные человеческие отношения тебя не устраивают?

Феба резко остановилась; гнев ее вырвался наружу, словно лесной пожар.

– Генри не был вялым существом!

– Верно, – согласился герцог, поворачиваясь к ней лицом. – У Генри все-таки была в жизни одна страсть – ты. Вот почему в конце концов я дал согласие на ваш брак, хоть и понимал, какую ношу ты взваливаешь себе на плечи. Но Эдвард Ларсон в проявлении каких бы то ни было глубоких чувств пока замечен не был.

– Может, просто перед тобой он их не проявлял! – горячо возразила Феба. – Да, на людях он был сдержан. И забота о нем никогда меня не тяготила!

– Милое мое дитя, – мягко возразил сэр Себастьян, – тяготит тебя то, с чем ты столкнулась сейчас.

К тому времени когда Феба и сэр Себастьян вошли в дом, по коридорам уже бегали слуги с полотенцами, тазами горячей и холодной воды, а экономка громогласно приказывала лакею отнести в комнату мистера Рейвенела ее аптечку.

– Мне нужно переговорить с лордом и леди Тренир, – пробормотал сэр Себастьян и направился к лестнице.

В дверях холла стояла няня Брейсгердл с Джастином, который прижимал к груди черную кошку. Полудикое животное, вместо того чтобы шипеть и царапаться, спокойно лежало у него на руках, с любопытством посматривало по сторонам и даже урчало.

– Няня, – воскликнула Феба, направляясь к ним, – вы слышали, что произошло?

Пожилая женщина кивнула:

– Мастер Джастин мне рассказал, и возчик тоже. Весь дом сейчас на ногах!

– Вы уже видели мистера Рейвенела?

– Нет, миледи. Говорят, лицом он бледноват, но на ногах стоит твердо. Он хоть и не велел звать доктора, но за ним все равно послали.

Джастин поднял на нее жалобный взгляд.

– Мама, у него из этой царапины все время течет кровь! Те платки, что ты ему дала, промокли насквозь!

– Бедный мистер Рейвенел! Похоже, придется зашивать рану.

– Его уложат в кровать? Я буду его навещать вместе с кисой!

Феба грустно покачала головой:

– Джастин, боюсь, мы не сможем оставить ее здесь.

– Ну вот! Я так и знал!

– Вот и хорошо. А теперь…

– Но, мама, смотри, она не хочет уходить!

– Не сомневаюсь, милый, однако…

– Она хочет поехать с нами в Эссекс и жить у нас дома!

На его личике читалась такая надежда, что у Фебы упало сердце.

– Но ведь она не просто здесь живет, а работает.

– А она хочет работать у нас в Эссексе! – заупрямился сын. – Там тоже есть мыши, большие и толстые!

– Джастин, это не домашняя киска: она не захочет жить с людьми. Если держать ее дома, она все равно убежит.

Мальчик решительно нахмурился – вылитый Шоллон!

– Не убежит!

– Пора умыться и вздремнуть, – вмешалась няня.

– Няня, вы, как всегда, правы, – с благодарностью откликнулась Феба. – Пожалуйста, отведите Джастина с кошкой в детскую…

– Кошке в детской делать нечего! – совершенно непреклонно заявила няня, несмотря на всю свою доброту и мягкость!

– Даже ненадолго? – робко поинтересовалась Феба.

Няня даже не удостоила ее ответом, только подтолкнула Джастина, чтобы он отпустил кошку.

Мальчик бросил на мать умоляющий взгляд:

– Мама, пожалуйста, не упусти мою кису! Я хочу снова с ней поиграть, когда проснусь!

– Хорошо, присмотрю за ней, пока ты отдыхаешь, – неохотно согласилась Феба и протянула руки к взъерошенному животному. Кошка протестующе замяукала и замахала лапами в воздухе, явно не желая менять положение. – Тьфу, галоша! – выругалась Феба сквозь зубы, сражаясь с изворотливым пушистым существом.

Джастин с сомнением оглядывался на мать, пока няня вела его прочь.

– Я ее держу! – бодро заверила его та, пока кошка пыталась, цепляясь задними лапами, вскарабкаться, как по лестнице, по ребрам ее корсета.

Феба крепче прижала худенькое пушистое тельце к своему плечу, и через мгновение кошка затихла, впившись когтями в ее корсаж.

Кое-как придерживая ее одной рукой, а второй подбирая юбки, Феба пошла наверх.

Эрнестина, сидевшая у окна за шитьем, сразу отложила корзинку для рукоделия и поспешила к ней, когда она добралась наконец до своей комнаты.

– Что это?

– Полудикая кошка, – объяснила Феба. – Джастин приметил ее во время экскурсии и решил, что теперь она будет жить с нами.

– Боже, обожаю кошек! Можно мне ее подержать?

– Попробуй.

Но когда Феба попыталась снять кошку с плеча, та зашипела и крепче впилась когтями в ее платье, и чем сильнее она старалась оторвать кошку от себя, тем отчаяннее та за нее цеплялась. Наконец Феба сдалась и плюхнулась на пол у окна.

– Эрнестина, сходи, пожалуйста, на кухню и принеси что-нибудь: вареное яйцо или сардинку… или чем там можно ее соблазнить.

– Уже бегу, миледи! – И горничная скрылась.

Оставшись наедине с упрямицей, Феба принялась гладить ее по спинке и по бокам. Под рукой ощущались хрупкие ребра и впадинки между ними.

– Можно попросить тебя убрать когти? А то я чувствую себя подушечкой для булавок. – Мгновение – и кошка втянула когти, а Феба вздохнула с облегчением. – Вот спасибо! – Продолжая гладить шелковистую темную шерстку, она вдруг нащупала какое-то уплотнение. – Если это клещ, то, уж прости, я завизжу!

По счастью, дальнейшее исследование показало, что к шерсти прилип комок какой-то тягучей субстанции вроде смолы. Пришлось вырезать его ножницами. Постепенно кошка успокоилась, перепрыгнула на залитый солнцем подоконник, вытянулась там и, с видом скучающей королевы оглядев спальню, принялась лизать лапу.

Феба встала и при попытке поправить одежду обнаружила, что весь перед ее серого платья безнадежно испорчен.

Скоро вернулась Эрнестина с миской мелко нарезанной вареной курятины и поставила ее у окна. При виде горничной кошка сощурила глаза и прижала уши, но перед угощением устоять не смогла. Спрыгнув на пол, она подбежала к миске и принялась жадно уплетать угощение.

– Не такая уж она и дикая, – заметила Эрнестина. – Те близко к себе не подпускают, не то что взять на руки.

– Похоже, она как минимум наполовину домашняя, – согласилась Феба.

– Хочет выбиться в люди, – со смехом заметила Эрнестина. – Поменять статус амбарной на домашнюю.

Феба нахмурилась:

– Не говори так! Теперь, когда придется возвращать ее в амбар, я буду чувствовать себя ужасно виноватой. Но мы никак не сможем оставить ее у себя.

Несколько минут спустя, переодевшись в голубое летнее саржевое платье с белым шелковым корсажем, Феба отправилась в то крыло дома, где жили члены семьи Рейвенел. Спросив у горничной, выбивавшей ковер в холле, куда идти, она прошла по длинному узкому коридору. В конце коридора, на пороге спальни, стояли трое мужчин: лорд Тренир, ее отец и незнакомец с докторским саквояжем в руке.

Сердце Фебы забилось быстрее, когда в проеме приоткрытой двери мелькнул силуэт мистера Рейвенела, облаченного в брюки и темно-зеленый домашний халат. Некоторое время все по-дружески беседовали, затем мистер Рейвенел пожал доктору руку.

Троица двинулась прочь, а Феба попятилась и скрылась в малой гостиной, чтобы не попадаться ей на глаза. Подождав, пока мужчины пройдут мимо и стихнет шум голосов, убедилась, что горизонт чист, и направилась прямиком в комнату к мистеру Рейвенелу.

Являться к нему с визитом без сопровождения было вне всяких правил, почти неприлично. А что прилично? Послать записку с выражением беспокойства и пожеланием выздоровления? Но Фебе хотелось поблагодарить мистера Рейвенела лично и наедине, а кроме того, своими глазами убедиться, что с ним все в порядке.

Дверь была приоткрыта. Феба робко постучала, и в ответ раздался глубокий голос:

– Войдите.

Феба вошла в комнату – и остановилась: тело пронзило, как стрелой, при виде полуобнаженного Уэстона Рейвенела. Он стоял босиком, в брюках, опасно приспущенных с бедер, спиной к ней, у старомодного умывальника и протирал полотенцем шею и грудь; халат висел на спинке кресла.

Генри без одежды всегда казался каким-то щуплым и беззащитным, а этот – сплошные мускулы, бронзовый загар и неукротимая энергия, – раздевшись, словно стал вдвое больше. Казалось, он едва помещается в этой комнате. Когда Уэстон поднял кружку с водой и начал жадно пить, Феба увидела, как сокращаются мышцы у него на спине. Беспомощный взор ее скользнул по линии позвоночника вниз, к бедрам. Брюки песочного цвета, не подхваченные подтяжками, сползли достаточно низко, чтобы она могла заметить отсутствие на нем нижнего белья. Как может джентльмен ходить без панталон? Ничего столь непристойного она в жизни не видела! От потрясения у нее зашумело в голове.

– Дай мне, пожалуйста, чистую рубашку из стопки в комоде, – услышала Феба. – И помоги надеть: боюсь задеть этот чертов шов.

Феба шагнула вперед, намереваясь выполнить приказ; в животе забили крыльями сотни крохотных бабочек. Осторожно, чтобы не развалить всю стопку белья, она вытащила оттуда рубашку. Рубашка с полупланкой надевалась через голову и была сшита из прекрасного тонкого полотна; от нее пахло хозяйственным мылом и свежим воздухом. Феба нерешительно шагнула вперед и нервно облизала губы, гадая, что сказать.

Мистер Рейвенел поставил стакан с водой и, устало вздохнув, обернулся:

– Господи, Саттон, если ты и дальше собираешься так копа… – Тут он увидел ее и умолк, а лицо его словно окаменело.

Казалось, сам воздух в комнате сгустился и готов был вот-вот разразиться громом и молниями.

– Вы не мой лакей, – наконец сумел произнести Уэстон.

Феба неловко протянула ему рубашку. К стыду своему, смотрела она прямо на него – да что там, пялилась – и не могла оторвать глаз! Вид полуголого Уэстона Рейвенела завораживал и сзади, но спереди… О, это что-то неописуемое! Волос на нем было намного больше, чем у ее мужа: густая темная поросль покрывала грудь и буквой V спускалась к талии, волосы росли и на предплечьях, и даже от пупка вниз тянулась темная дорожка. А глядя на его руки, она не могла понять, как он не укротил быка прямо так, без всяких приспособлений: настолько они были мощными.

Мистер Рейвенел сделал шаг вперед, чтобы взять рубашку из ее рук, вдруг утративших способность двигаться. Неловко ухватив рубашку, он просунул руки в рукава и хотел было поднять их над головой, как Феба предложила сдавленным голосом:

– Подождите, давайте я помогу.

– Вовсе не нужно…

– У вас ворот застегнут.

Она подошла, расстегнула несколько пуговиц, пока он стоял неподвижно, склонив голову так, что она ощущала его неровное дыхание. Волосы у него на груди оказались вьющимися и Фебе так хотелось потереться о них носом и губами. От него пахло мылом, землей и росистой травой, а каждый вздох его рождал тепло в тех потаенных уголках ее тела, что уже давным-давно не знали ничего подобного.

Когда рубашка была наконец расстегнута, Уэстон поднял руки и дал ей соскользнуть вниз, поморщившись от натяжения свежего шва. Феба потянулась к нему, чтобы приподнять и расправить нижний край рубашки, и костяшки ее пальцев ненароком скользнули по темной поросли на его груди, отчего внутри что-то странно екнуло. Горячая дрожь пробежала по телу, с поверхности кожи – внутрь, до самого костного мозга.

– Простите меня за вторжение, – произнесла она, поднимая взгляд к его лицу. – Я хотела узнать, как вы.

В глазах его блеснули веселые искорки.

– Все хорошо. Благодарю вас.

Сейчас, с растрепанными и взъерошенными темными волосами, он выглядел удивительно привлекательным – сущий дикий зверь, но такой, которого хочется погладить. Феба нерешительно приподняла его руку и принялась застегивать манжету. Уэстон от неожиданности замер как вкопанный, а она так давно не делала для мужчины ничего подобного, что до сих пор не осознавала, как скучает по таким маленьким интимным услугам.

– Мистер Рейвенел, – проговорила Феба, не глядя на него, – то, что вы сделали для моего сына… я так вам благодарна… просто не знаю, что сказать!

– Право, не за что. Хозяин обязан следить, чтобы племенной бык не разделал его гостей под орех.

– Я хотела бы как-то вас отблагодарить, но не знаю… – Феба замолчала и залилась краской, вдруг сообразив, что явиться без приглашения в комнату к мужчине и сделать такое предложение, когда он полуодет, не лучший способ составить о себе хорошее впечатление.

Но мистер Рейвенел повел себя как джентльмен: никаких насмешек, никаких едких комментариев, только тихо сказал, глядя, как она застегивает вторую манжету:

– Больше всего мне хотелось бы, чтобы вы согласились выслушать извинения.

– Вам не за что извиняться.

– Боюсь, это не так. – Он глубоко вздохнул. – Но сначала хочу кое-что вам отдать.

Он подошел к шкафчику в углу комнаты, порылся в нем, достал небольшую книжку и протянул ей.

Феба изумленно заморгала, прочитав черно-золотые тисненые буквы на потрепанной обложке. Название поблекло, почти вытерлось, но все же было вполне читаемым: «Стивен Армстронг. Искатель сокровищ».

Нетвердыми пальцами открыв книжку, она прочла на переднем форзаце знакомые слова – слова из своего детства:

«Милый Генри, когда тебе станет одиноко, поищи поцелуи, которые я оставила на своих любимых страницах».

Феба закрыла книгу и глаза ее защипало от слез. Даже не перелистывая, она знала, на полях каких страниц крестиками проставлены «поцелуи».

– Это написали вы, – хрипловато, словно с трудом, произнес Уэстон.

Не в силах говорить, она кивнула и склонила голову. На запястье капнула слеза.

– После нашего разговора за ужином, я понял, что ваш Генри и тот, кого я знал в пансионе, один и тот же человек.

– Генри был уверен, что это вы украли у него книгу, – наконец выговорила Феба. – Думал, вы ее выбросили или сожгли.

– Мне так жаль, – тихо, с глубоким смирением в голосе откликнулся Уэстон.

– Не могу поверить, что вы хранили ее все эти годы! – Она достала из-за корсажа носовой платок, энергично промокнула глаза, надеясь этим остановить поток слез, и смущенно пробормотала: – Что-то я стала слишком плаксивой. Терпеть не могу реветь!

– Почему?

– Это признак слабости.

– Вовсе нет, – возразил Уэстон. – Суровые стоики – вот кто слаб на самом деле.

Феба высморкалась и подняла взгляд:

– Вы так считаете?

– Нет, просто подумал, что от этих слов вам станет легче.

Слезы ее тут же высохли, и в горле затрепетал смех.

– Вы согласились сесть со мной за ужином, хоть и знали, что я по-свински вел себя с Генри, но ничего мне не сказали. Почему?

– Подумала, что ни к чему вспоминать давние обиды.

Его лицо немного смягчилось.

– Феба, – проговорил он так нежно, что у нее внутри все сладко сжалось, – я не заслуживаю такой доброты. Порочный от рождения, с возрастом становился только хуже.

– Никто не рождается испорченным, – возразила она. – Всему есть причины, были и у вас. Будь живы ваши родители, они любили бы вас и научили отличать добро от зла…

– Милая, это вовсе не так. – Его улыбку подернула горечь. – Мой отец без просыпу пил, а о том, что у него есть дети, почти не вспоминал. У полусумасшедшей матери порядочности было меньше, чем у амбарной кошки, которую мы сегодня подобрали. Никто из наших родственников не хотел брать опеку над парой нищих сорванцов, и нас с Девоном отправили в разные пансионы. Там мы оставались и на каникулах. И я сделался хулиганом, всех ненавидел. Генри особенно меня раздражал: тощий, странненький, того не ест, этого не ест… вечно с книжкой. Эту я стащил из сундука у него под кроватью, потому что понял: его любимая.

Наступило неловкое молчание. Уэстон провел рукой по взъерошенным волосам, но пригладить их не удалось.

– Я не собирался оставлять ее у себя, просто хотелось его подразнить: помахать книжкой у него перед носом, громко прочитать что-нибудь из нее вслух, заставить побегать. А когда я увидел, что написано на форзаце, то просто дождаться не мог случая как следует над ним поиздеваться. А потом прочел первую страницу…

– Где Стивен Армстронг тонет в зыбучих песках, – улыбнувшись дрожащими губами, закончила Феба.

– Именно. И понял, что не усну, пока не узнаю, что случилось дальше.

– Из песков он выбрался, но дальше ему пришлось спасать свою возлюбленную Катриону от крокодилов.

Уэстон хрипловато рассмеялся:

– И все эти страницы были помечены крестиками!

– Я втайне мечтала о герое, который однажды спасет меня от крокодилов.

– А я втайне мечтал быть таким героем, хотя куда больше походил на крокодила. – Словно обратив взор внутрь себя, Уэстон погрузился в давние воспоминания и заговорил наконец: – Я и не представлял, что читать – это так здорово! Словно летишь на ковре-самолете. После этого я перестал дразнить Генри, не мог больше издеваться над ним, а вот поговорить, обсудить книгу хотел.

– Он был бы счастлив! Почему же вы молчали?

– Было стыдно. Очень хотелось оставить книгу у себя, хотя бы ненадолго. У меня никогда не было ни одной собственной книги. – Он помолчал, припоминая. – Как мне нравилось находить ваши пометки напротив любимых сцен! Всего сорок семь поцелуев: я считал, – а потом воображал, что все они для меня.

Фебе и в голову не могло прийти, что эта книга могла так много значить для Уэста Рейвенела – даже больше, чем для них с Генри! Какой же странной бывает жизнь! Она и вообразить не могла, что однажды начнет сочувствовать тому, кого раньше терпеть не могла.

– Были времена, когда эта книга спасала меня от отчаяния, – продолжил вспоминать Уэстон. – Может, это лучшее, что было у меня в детстве. – Губы его скривились в горькой усмешке. – Я долго собирался ее вернуть, но все тянул. Генри тем временем покинул школу, а меня потом мучила совесть: ведь получается, что я вор?

– Когда экземпляр Генри пропал, я подарила ему свой, – сказала Феба. – Так что можете не мучиться угрызениями совести.

– Это ничего не меняет.

– Вы были тогда ребенком, никому не хотели причинить зло. Сейчас Генри бы вас понял. И простил бы, как прощаю я.

Но вместо благодарности Уэстон раздраженно нахмурился:

– Не тратьте на меня свое великодушие, я неисправим. Поверьте, в сравнении с прочими моими грехами это капля в море. Просто возьмите книгу и знайте, что я сожалею о случившемся.

– Я хочу, чтобы она осталась у вас, – возразила Феба. – Как подарок от нас с Генри.

– Боже, не надо!

– Пожалуйста, возьмите.

– Не хочу.

– Хотите!

– Феба… нет… черт…

Она протягивала книгу ему, он отталкивал к ней и в конце концов она полетела на пол, а Феба, потеряв равновесие, пошатнулась и едва не упала. Уэстон поймал ее и притянул к себе.

А потом – не успела она и вздохнуть – накрыл ее губы своими.

Как-то раз, еще ребенком, застигнутая летней грозой, Феба видела, как дождем прибило к земле бабочку. Она, трепеща крылышками, пыталась взлететь, но ничего не получалось: лило, как из ведра. Единственное, что ей оставалось, – сложить крылья, найти убежище и подождать.

Этот человек был и грозой, и убежищем. Он вовлек ее в глубокую, всеобъемлющую тьму, где не было ничего, кроме ощущений – но каких: жар… мягкость… твердость… голод… грубость… шелковая нежность… Она бессильно билась в его объятиях, не в силах понять, чего хочет больше: вырваться или прильнуть к нему теснее.

Как она жаждала этого: твердости и жара мужского тела, прижавшегося к ее телу, знакомого ощущения – и все же совсем незнакомого!

Она страшилась этой встречи – встречи с мужчиной, чья сила и воля не уступит ее собственной, мужчины, который пожелает обладать ею целиком.

Но гроза кончилась так же внезапно, как и началась. С хриплым стоном он оторвался от ее губ, руки его разжались. Феба едва устояла на ногах: они дрожали и подгибались, словно лишились костей, и Рейвенел протянул руку, чтобы ее поддержать, пробормотав:

– Прошу прощения… случайно получилось…

– Да-да, понимаю… – задыхаясь ответила Феба.

– Книга упала… я потянулся за ней… и ваши губы…

– Не надо об этом: сделаем вид, что ничего не было.

Уэстон обрадовался:

– Точно: ничего не было!

– Да… то есть нет, было, но я хотела сказать… просто об этом забуду.

От этих слов у него, кажется, резко прояснилось в голове. Он шумно втянул воздух и отстранился ровно настолько, чтобы бросить на нее оскорбленный взгляд.

– Просто забудете?

– Нет-нет, – торопливо поправилась Феба, – я хотела сказать, что не стану придавать этому значения.

Но Уэстон уже начал закипать гневом.

– Да это был даже не настоящий поцелуй! Так…

– Понимаю. Но все равно получилось довольно… мило, так что нет необходимости…

– Мило?

– Ну… да. – Феба не понимала, что его так взбесило.

– В кои-то веки мне выпал случай вас поцеловать, – проговорил он мрачно, – и будь я проклят, если этот поцелуй показался вам второсортным! У меня, знаете ли, есть гордость.

– Это вы так решили, не я! – возразила Феба – Я же сказала, что он милый.

– Любой мужчина скорее согласится получить пулю в зад, чем услышать от женщины нечто подобное!

– Да ладно вам! Право, это не так уж важно…

– Нет, придется повторить!

– Что? – Со сдавленным смешком Феба отпрянула, но Уэстон без труда притянул ее к себе.

– Иначе вы так и будете думать, что это лучшее, на что я способен. Как говорится, раз уж суждено быть повешенным за кражу ягненка, почему бы не украсть и овцу?

– Мистер Рейвенел…

– Держитесь!

От изумления Феба потеряла дар речи. Разумеется, он шутит! Не может же он серьезно… или может?

Заметив ее изумление, он рассмеялся, затем крепко обхватил ее одной рукой и прижал к себе. Боже, боже, он в самом деле сейчас ее поцелует! От смятения пополам с возбуждением у Фебы закружилась голова.

– Мистер Рейвенел, я…

– Уэст.

– Уэст, – повторила Феба, поднимая глаза. Прежде чем продолжить, ей пришлось сглотнуть комок в горле. – Это неправильно.

– Нет, неправильным был первый поцелуй, но второй все исправит.

– Не исправит! – возразила она с тревогой. – Видите ли, я… я не сомневаюсь в вашем искусстве, но очень сомневаюсь, что смогу соответствовать. Уже больше двух лет мне не приходилось целовать никого выше трех с половиной футов росту.

Его усмешка словно обожгла ей щеку.

– Тогда вам стоит поднять взгляд по меньшей мере на два с половиной фута выше. – И он осторожно приподнял ей голову за подбородок. – Обнимите меня.

По какой-то необъяснимой причине этот тихий приказ вызвал в ней волну любопытства и возбуждения. Неужели она и правду ему позволит…

«Да! – настаивал бесшабашный внутренний голос. – Да! Не останавливай его! Ни о чем не думай, просто пусть это произойдет!»

Стояла тишина, словно во сне, которую нарушало лишь его прерывистое дыхание. Феба подняла руки, скользнула ладонями по его бокам, обхватила мощную спину. Он положил надежную ладонь ей на затылок, и в следующий миг его губы вновь завладели ее губами: поначалу легко, играя, пробуя, изучая, словно он пытался понять, насколько они подходят друг другу. Она не знала, как отвечать, и просто стояла с запрокинутым лицом, а он кончиками пальцев гладил ее подбородок и шею так нежно, как могли бы ласкать солнечные лучи. Никогда бы она не подумала, что такой крупный сильный мужчина способен на такую нежность! Он углубил поцелуй, вынудив ее раздвинуть губы, и Феба ощутила кончик его языка. Дразнящее вторжение показалось ей таким непривычным, что от неожиданности она невольно напряглась и отпрянула.

Но он не подумал выпустить ее из объятий, чуть царапая нежную кожу пробивающейся щетиной. Щека у него дернулась – должно быть, в улыбке. Осознав, что ее реакция его позабавила, Феба нахмурилась, но не успела сказать ни слова – он опять завладел ее губами. На этот раз поцелуй был медленным, умелым, шокирующе интимным, но… не неприятным. Вовсе нет. Рейвенел продолжал свое нескончаемое нежное исследование – и ее тело откликалось вспышками удовольствия, словно арфа, вибрирующая в ответ на определенные ноты. Скоро Феба начала отвечать на поцелуй: ее язык робко устремился навстречу его языку.

Чтобы удержаться на ногах, она обняла его за шею, пальцами коснувшись затылка, потом погрузила их в густые темные пряди. Поцелуй его сделался жестче: он властно погружал язык в рот Фебы, брал у нее все, что хотел, и она забылась, пошла ко дну в темном океане чувственного наслаждения.

Она уже побывала и женой, и матерью, и вдовой – и полагала, что как женщине ей больше учиться нечему, но Уэст Рейвенел опрокинул все ее представления о том, каким может быть поцелуй. Он целовался как тот, кто спешит жить, кто слишком поздно образумился, кто наконец встретил женщину, о которой мечтал. Ее тело в ответ молило о более близком, более интимном соприкосновении. Скользнув рукой вниз, он прижал ее бедра к своим – и это было так чудесно, что Феба едва не лишилась чувств. Она стонала, старалась прижаться как можно теснее к его мускулистому телу – такому твердому! Даже сквозь слои одежды она ощущала, как он возбужден, как неудержимо рвется к ней его мощное естество.

Феба с трудом оторвалась от его губ. Все ее тело сотрясала дрожь, казалось, оно больше ей не принадлежит. Она едва держалась на ногах. Думать не могла совсем. Уткнувшись лбом ему в плечо, она ждала, когда утихнет свирепая барабанная дробь сердца.

Уэст пробормотал какое-то ругательство, но постепенно ослабил объятия и успокаивающе погладил ее по хрупкой спине, а когда ему наконец удалось справиться с дыханием, хрипло произнес:

– Только посмей сказать, что это было «мило»!

Феба усмехнулась, все еще пряча лицо у него на плече.

– Не скажу. Это не было мило, это было… восхитительно. – Она подняла руку и погладила его по щеке. – Но повториться не должно.

Уэстон замер, обдумывая ее слова, затем коротко кивнул и, повернув голову, прижался губами к ее ладони.

Не раздумывая, она приподнялась на цыпочки и прошептала ему на ухо:

– Может, ты и испорченный, но поцелуи твои великолепны.

И бросилась бежать из его комнаты, пока еще могла.

Эви, герцогиня Кингстон, чудно провела день в поместье лорда Уэстклифа, на пикнике с тремя своими ближайшими подругами. С Аннабел, Лилиан и Дейзи она познакомилась давным-давно, во время первого своего лондонского сезона. В то время все они считались дурнушками и на балах в основном подпирали стены, вот и решили: вместо того чтобы соперничать за внимание джентльменов, не лучше ли поддерживать друг друга? Так и расцвела эта дружба длиной в жизнь. В последние годы им редко приходилось собираться вместе, особенно с тех пор, как Дейзи вышла замуж и начала жить на два континента. Подолгу оставаться в Америке было необходимо обоим: ему – как предпринимателю, ей – как успешной романистке, чьи книги печатались и в Лондоне, и в Нью-Йорке.

После целого дня, наполненного смехом, болтовней, воспоминаниями и планами на будущее, Эви вернулась в Эверсби в самом приподнятом настроении. Ей не терпелось поделиться с мужем новостями – например, рассказать, что герой романа, который сейчас пишет Дейзи, отчасти срисован с него!

– Эта мысль пришла мне, Эви, несколько месяцев назад, когда у кого-то за ужином зашла речь о твоем муже, – призналась Дейзи, промакивая салфеткой крошечное пятнышко на корсаже, оставленное ягодкой земляники. – Кто-то заметил, что Кингстон – все еще самый красивый мужчина в Англии, и как это несправедливо, что он вовсе не стареет. Лилиан сказала: а может, он вампир? И все засмеялись. А мне вдруг вспомнилась повесть «Вампир», вышедшая лет пятьдесят назад. Я решила написать нечто в этом роде, только более романтическое.

Лилиан с улыбкой покачала головой.

– Зря я твердила Дейзи, что никто не захочет читать любовный роман, где главный герой – вампир! Кровь… острые клыки… – Она вздрогнула и состроила гримасу.

– Он порабощает женщин харизмой и обаянием! – возразила Дейзи. – А еще он богат, красив и носит титул герцога, совсем как муж Эви!

– Учитывая все это, – заговорила Аннабель, и голубые глаза ее весело заблестели, – пожалуй, я бы простила ему пару дурных привычек.

Лилиан смерила ее скептическим взглядом.

– Аннабель, ты в самом деле готова смириться с мужем, который высасывает из людей жизнь?

Хорошенько над этим подумав, та уточнила:

– А насколько он богат? – и покатилась со смеху, когда Лилиан бросила в нее печеньем.

Вдоволь посмеявшись над забавами подруг, Эви спросила у Дейзи:

– Как ты назовешь роман?

– «Смертельные объятия герцога».

– Я ей предложила: «Герцог – заноза в шее», – добавила Лилиан, – но Дейзи считает, что такому названию недостает романтики.

Вернувшись в поместье Рейвенелов, Эви обнаружила, что ее ждет старшая дочь, которой не терпелось рассказать ей обо всех утренних событиях.

– Кроме мистера Рейвенела, никто не пострадал. Джастин, конечно, переволновался, но сейчас в полном порядке, – закончила Феба.

– А твой отец?

– Его таким не прошибешь! До обеда он играл в бильярд с другими джентльменами, а сейчас пошел в вашу комнату отдохнуть. Но, мама, сегодня утром, когда мы шли назад, он говорил мне очень неприятные вещи про Эдварда Ларсона… и про Генри.

Эви с сочувствием выслушала рассказ дочери и, пообещав поговорить с мужем и постараться изменить его отношение к Эдварду Ларсону, поспешила наверх, чтобы поскорее увидеть мужа, но в то же время не подавать виду, что спешит.

Наконец она добралась до отведенных им покоев: просторной, прекрасно обставленной спальни с прилегающими к ней гардеробной и небольшой приемной, которую они с мужем превратили в гостиную.

В большой комнате Эви обнаружила, что муж нежится в огромной старомодной ванне. В других помещениях ванна не уместилась бы, поэтому лакеи принесли ее в спальню, а горничные терпеливо наполнили доверху горячей водой, которую носили сюда в ведрах.

Сэр Себастьян лежал, откинувшись назад, закинув ногу на бортик, и держал в руке хрустальный бокал с бренди. Волосы, когда-то золотисто-янтарные, давно уже серебрились на висках, но это его ничуть не портило. Обязательное утреннее морское купание поддерживало его силы, помогало оставаться здоровым и крепким, а коже – светиться, словно согретой дыханием вечного лета. Так мог бы возлежать на Олимпе Аполлон – дерзкий солнечный бог, начисто лишенный скромности.

Сквозь завесу душистого пара донесся его ленивый голос:

– А, вот и ты, малышка. Хорошо погуляла?

Эви улыбнулась, подходя ближе.

– Отлично! – Она присела рядом с ванной, так что их лица оказались на одном уровне. – Но, с-судя по тому, что я слышала, у тебя утро выдалось более н-насыщенным. – С детства Эви заикалась; со временем этот недостаток сгладился, но и сейчас временами прорывался в речи.

Взглядом он ласкал ее лицо, а кончиком пальца – россыпь веснушек в вырезе платья.

– Значит, ты уже знаешь, что произошло в загоне.

– Да, и как ты полез туда спасать Джастина.

– Мне ничто не грозило. Это Рейвенел отвлекал внимание разъяренного быка, пока я вытаскивал оттуда мальчишку.

Эви на миг прикрыла глаза, представляя эту картину, и потянулась к бокалу в его руке. Допив то немногое, что там оставалось, она поставила бокал на пол и спросила:

– Но ты точно не пострадал?

Двумя пальцами Себастьян подцепил вырез ее платья и подтянул жену к себе поближе. Светло-голубые глаза его заблестели, как звезды в зимнем небе.

– Возможно, кое-что растянул, так что мне понадобится твоя помощь.

Эви изогнула губы в улыбке:

– Какого рода?

– Поможешь мне принять ванну. – Он поймал ее за руку и потянул к себе, в воду. – Потрешь в труднодоступных местах…

С грудным смешком Эви попыталась отстраниться:

– Ну нет, до этих мест ты и сам дотянешься!

– Солнышко мое, – протянул он, уткнувшись ей в шею, – для чего я тогда женился, если приходилось делать все самому! А теперь… ну-ка угадай, где у меня растяжение?

– Себастьян, – воскликнула Эви нарочито сурово, в то время как его руки блуждали по ее корсажу, – ты п-погубишь мое п-платье!

– Нет, если ты его снимешь. – И он окинул ее многозначительным взглядом.

Невольно улыбнувшись, Эви поднялась и отступила на шаг. Он всегда любил смотреть, как она раздевается перед ним, особенно если приходилось снимать сложные наряды со множеством застежек. Розовое муслиновое летнее платье Эви дополнял такой же жилет, сверху донизу усеянный перламутровыми пуговками. Именно такие костюмы любил ее муж больше всего – особенно когда она их снимала!

– Расскажи мне о пикнике, – попросил Себастьян, поудобнее устраиваясь в ванне и не спуская с нее глаз.

– Было чудесно. На нескольких дрожках мы поднялись на вершину холма. Лакеи расстелили на земле одеяла, расставили корзинки для пикника и ведра со льдом… а потом мы остались одни, могли радоваться жизни и болтать сколько душе угодно. – Эви рассказывала и одновременно трудилась над своими пуговицами, расстегнуть которые оказалось непросто. – Дейзи рассказала о своей последней поездке в Нью-Йорк, а еще – ни за что бы не догадался, – что списала главного героя своего нового готического романа, в‑вампира, с тебя!

– Хм… Не уверен, что мне так уж по душе оказаться героем готического романа. И чем он там занимается?

– Он злодей, но красавец, само совершенство, и каждую ночь кусает в шею свою жену.

Его нахмуренные брови разгладились:

– Ну тогда ладно!

– Но никогда не выпивает слишком много крови, чтобы не убить, – добавила Эви.

– Понятно: держит при себе как постоянный источник питания. Очень удобно.

– Да, но он ее любит! Ты о ней говоришь, словно о каком-то бочонке с краном. Не то чтобы он этого хотел, просто… Ты что-то спросил?

– Спросил, не можешь ли ты раздеваться побыстрее.

Эви фыркнула:

– Нет, не м-могу. Уж очень много тут этих маленьких п-пуговок!

– Какая жалость. Видишь ли, ровно через тридцать секунд я намерен сорвать с тебя все, что еще останется.

Эви знала, что эту угрозу нельзя не принимать всерьез: Себастьян уже проделывал такое, и не раз.

– Себастьян, не смей! Мне нравится это платье!

Муж смотрел, как она спешит справиться с застежками, и глаза его сверкали дьявольским весельем.

– Ни одно платье не затмит твоего нагого тела. Эти нежные веснушки, рассыпанные по тебе, словно тысячи поцелуев крошечных ангелов… Кстати, осталось двадцать секунд.

– У тебя же н-нет часов! – возразила Эви.

– Считаю секунды по ударам сердца. Лучше поторопись, любовь моя!

Эви тревожно взглянула вниз, на ряд перламутровых пуговок, который, казалось, удлинялся на глазах, и, со вздохом опустив руки, пробормотала:

– Ладно, чего уж…

В ответ послышался бархатный смех и плеск воды. Себастьян поднялся – с подтянутого мускулистого тела ручьями потекла вода – и заключил жену в объятия, так что та лишь ахнула.

– Моя бедная женушка! Позволь тебе помочь. Ты же знаешь, как ловко я умею обращаться с пуговицами…

Позже, лежа рядом с мужем, полностью расслабленная, все еще ощущая, как пробегают по телу и затихают отзвуки наслаждения, Эви сказала:

– Феба мне рассказала, о чем вы с ней говорили по дороге домой.

Себастьян ответил не сразу, продолжая лениво ласкать ее руками и губами:

– И что же она сказала?

– Ей не понравилось, как ты отзывался об Эдварде Ларсоне.

– Да, когда услышал, что он заговаривает с ней о браке. Ты об этом знаешь?

– Думала, что такое возможно, но не была уверена.

Себастьян приподнялся на локте и, нахмурившись, взглянул на нее.

– Боже, упаси меня от еще одного Ларсона в зятьях!

– Но ведь Генри тебе очень нравился, – заметила Эви, удивленная этими словами.

– Да, Генри был мне как сын, но я никогда не закрывал глаза на то, что он далеко не идеальный спутник для Фебы. Между ними не было равновесия. Его характер и близко не стоял рядом с ее силой воли. Для Генри Феба была скорее матерью, чем женой. Я дал согласие на этот брак лишь потому, что наша дочь чертовски упряма: ясно было, что она никого не станет слушать. По причинам, которых я и сейчас до конца не понимаю, ей был нужен именно Генри.

– Каковы бы ни были его недостатки, – заметила Эви, поглаживая пальчиками поросль у него на груди, – Феба не сомневалась, что Генри принадлежит только ей. Это стоило любых жертв. Ей нужен был тот, кто станет любить ее безраздельно.

– А теперь она думает, что и бесхребетный ханжа Ларсон обладает такими же способностями?

– Вряд ли, да и от брака она ждет сейчас другого.

– Чего бы она ни ждала, я не позволю этому беспозвоночному растить моего внука!

– Себастьян! – мягко упрекнула жена, хоть губы ее и изогнулись в улыбке.

– Мне хотелось бы видеть рядом с ней Уэстона Рейвенела. Здоровый молодой жеребчик, щедро награжденный мужской силой, да к тому же острым умом. Он ей идеально подойдет.

– Давай предоставим возможность Фебе решить самой, – предложила Эви.

– Только пусть решает поскорее, а то не успеешь оглянуться, как его окольцует какая-нибудь из девиц Уэстклифа!

Порой сэр Себастьян проявлял склонность командовать, граничащую с деспотизмом, – почти неизбежный порок тех, кто облечен богатством и властью. Эви всегда внимательно наблюдала за мужем и старалась сглаживать приступы агрессии, если таковые случались, время от времени напоминая: он всего лишь простой смертный, и ему следует уважать право других людей на собственные решения. На это он возмущался и говорил что-нибудь вроде: «Но не тогда же, когда они явно неправы!» – «Нет, даже тогда», – возражала она, и он, отпустив немало ядовитых замечаний об идиотизме всех, кто осмеливается в чем-то с ним не соглашаться, в конце концов подчинялся. То, что он и в самом деле частенько оказывался прав, затрудняло положение Эви, и все же она не сдавалась.

– Мне тоже нравится мистер Рейвенел, – пробормотала Эви, – но мы ведь так мало о нем знаем.

– О, я знаю о нем все, – с небрежной самоуверенностью заявил Себастьян.

Кто бы сомневался! Эви догадалась, что муж уже изучил досье на всех членов семьи Рейвенел.

– Пока непонятно даже, увлечены ли они с Фебой друг другом.

– Это потому, что ты их не видела сегодня утром.

– Себастьян, прошу тебя, не вмешивайся!

– Я – и стану вмешиваться? – Он вскинул брови, изобразив негодование. – Эви, как ты могла такое подумать?

Она опустила голову и потерлась носом о поросль у него на груди:

– Просто ты часто именно это и делаешь.

– Время от времени я могу… хм… менять ситуацию так, чтобы достичь наилучшего для моих детей исхода событий. Но это не значит вмешиваться!

– Тогда как ты это назовешь?

– Исполнением родительского долга, – заявил он самодовольно и, не дав Эви возразить, прильнул к ее губам.

На следующее утро парадный подъезд к Эверсби заполнили десятки экипажей и лошадей: большинство гостей сегодня разъезжались по домам – но Шоллоны оставались еще на три дня, чтобы получше познакомиться с Рейвенелами.

– Милая, – обратилась Меррит к Фебе за завтраком, – ты совершенно уверена, что не хочешь пожить с нами в Стоуни-Кросс-парке? Мы с мистером Стерлингом собираемся провести там по меньшей мере неделю – и будем очень рады, если ты с детьми присоединишься к нам. Скажи, как мне тебя убедить!

– Спасибо, Меррит, но здесь мы уже устроились, нам вполне комфортно, и знаешь, после свадьбы и всей этой суматохи хочется отдохнуть в тишине.

В глазах у Меррит вспыхнули лукавые искорки.

– Похоже, вся моя сила убеждения – ничто перед некоей парой синих глаз!

– Нет-нет, – быстро возразила Феба. – К нему это не имеет никакого отношения.

– Легкий флирт еще никому не повредил, – рассудительно заметила Меррит.

– Но и ни к чему не приводил.

– Флирт и не должен никуда вести: им нужно просто наслаждаться. Думай об этом как о репетиции перед тем, как опять начнешь выходить в свет.

Распрощавшись с друзьями и знакомыми, Феба решила, пока еще не слишком жарко, отправиться с детьми и няней Брейсгердл на утреннюю прогулку, а по дороге наконец вернуть черную кошку на ее законное место – в амбар.

Эту задачу Феба собиралась выполнить еще вчера, но ее план пошел прахом, когда Джастин и Эрнестина вынесли кошку в сад ответить на зов природы. Хвостатая немедленно сбежала, и бо́льшую часть дня о ней не было ни слуху ни духу. Уже под вечер, переодеваясь к ужину, Феба услышала, как кто-то скребется под дверью, и заметила в дверной щели пару черных лапок с коготками. Каким-то образом кошке удалось проскользнуть обратно в дом.

Пожалев ее, Феба послала на кухню за объедками. Кошка ела так жадно, что едва не слизала с фарфоровой миски глазурь, а насытившись, растянулась на ковре и так довольно замурлыкала, что у Фебы не хватило духу выставить ее за дверь. Ночь кошка провела, свернувшись клубком в корзинке Эрнестины, а наутро позавтракала копченой рыбой.

– По-моему, она не хочет возвращаться в амбар, – сказал Джастин, глядя на кошку, уютно примостившуюся у плеча Фебы.

Няня шла за ними, толкая перед собой прочную плетеную коляску с белым батистовым пологом от солнца, в которой лежал Стивен.

– Амбар – ее родной дом, – возразила Феба. – Она будет рада вернуться к своим братьям и сестрам.

– Не очень-то она туда спешит, – продолжал упорствовать Джастин.

– Она… ой! Вот галоша! – завопила Феба. Это кошка попыталась вскарабкаться повыше, цепляясь когтями за ее муслиновое платье. – Вот что, няня: давайте я посажу ее в коляску к Стивену. Места там много, пусть сидит у него в ногах.

– Кошке не место рядом с малышом, – послышалось в ответ.

Наконец они дошли до амбара, но тут план Фебы вернуть кошку в родную среду полностью провалился, хотя она сумела отцепить животное от своего платья и усадить возле амбара на землю.

– Смотри, вон твой дружок! – указала она на серого кота, слонявшегося возле сарая с инструментами. – Иди к… кыш!.. Иди, иди поиграй с ним!

Серый кот неприветливо зашипел и двинулся прочь. Черная кошечка повернулась к Фебе и пошла за ней, высоко подняв хвост, словно приветственно приподнимая шляпу.

– Нет! Кыш! Ты с нами не пойдешь.

Они пошли прочь от амбара, но черная кошка не отставала.

Феба заметила работника, с которым познакомилась вчера, и жестом подозвала его.

Он подошел ближе и коснулся своей шапки:

– Доброе утро, миледи!

– Так вышло, что одна из ваших амбарных кошек увязалась за нами. Сейчас мы хотим вернуть ее на место, но она не отстает. Может, вы знаете, как приказать ей остаться?

– Кошка, которой можно что-то приказать, не кошка, а собака.

– А может, вы ее подержите, пока мы не уйдем?

– Миледи, да она мне руки в клочья раздерет!

Феба со вздохом кивнула:

– Пожалуй, вы правы. Что ж, пойдем дальше. Будем надеяться, она потеряет к нам интерес и вернется в амбар.

Однако, к разочарованию Фебы, кошка упорно бежала за ними, а когда амбар скрылся вдали, начала тревожно мяукать. Сейчас они шли по старой дороге, по которой когда-то перегоняли скот с летних на зимние пастбища. На извилистую тропу, окаймленную изгородью и земляными валами, отбрасывали тень буки. Когда вся процессия подошла к кованому мостику, перекинутому через ручей, кошка замяукала с откровенной мольбой в голосе.

Феба со стоном остановилась.

– Вот тебе и мирная прогулка на природе! – Она наклонилась взять животное в руки и поморщилась, когда кошка вцепилась когтями ей в плечо. Почувствовав, что с нее на сегодня хватит, Феба подошла к коляске и прежде, чем няня успела возразить, заявила: – Стивена возьму я.

– Хотите, чтобы я везла в коляске кошку, миледи? – с каменным лицом поинтересовалась няня.

– Да, иначе к концу прогулки я превращусь в решето.

– Мама, мама, мы ее оставим себе? – просиял Джастин.

– Только до тех пор, пока кого-нибудь не отнесет ее в амбар.

Феба посадила кошку в коляску, на белый шелковый матрасик. Стивен в восторге залепетал и потянулся к пушистому созданию, сжимая и разжимая кулачки, словно ротик голодной рыбки, но Феба успела со смехом подхватить его прежде, чем он сцапал кошку за хвост.

– Нет-нет, так нельзя! Киске будет больно.

Кошка прижала уши и метнула в сторону малыша свирепый взгляд.

– Ки-са! – радостно выкрикнул Стивен, пытаясь на руках у матери дотянуться до кошки. – Ки-са!

Феба поставила сына на землю и сжала его пухлую ручонку в своей:

– Милый, пойдем за коляской.

Стивен охотно заковылял с ней рядом. Няня повезла коляску дальше по тропе, а кошка, высунув голову, наблюдала за происходящим. Неизвестно почему вид кошки в коляске так развеселил Стивена, что он едва не упал от смеха. Засмеялись и Феба, и Джастин, и даже няня позволила себе улыбнуться.

Прежде чем перейти через мост, они спустились ниже по берегу взглянуть на меловой ручей, берега которого заросли камышом, водяным крессом и желтыми ирисами.

Вода, неторопливо бежавшая по покрытому галькой ложу, была хрустально-чиста благодаря меловым холмам Гэмпшира.

– Мама, я хочу опустить ножки в воду! – воскликнул Джастин.

Феба вопросительно взглянула на няню.

– Остановимся на несколько минут?

Пожилая женщина охотно кивнула: отдохнуть она никогда не отказывалась.

– Отлично, – сказала Феба. – Джастин, ты справишься сам?

– Да, мама!

Но едва мальчик начал расстегивать пуговки на своих кожаных ботиночках, его внимание привлек какой-то шум, и, остановившись, он оглянулся в поисках его источника.

Феба нахмурилась, увидев, что по берегу, лениво что-то насвистывая, свободной и уверенной походкой идет крепкий, широкоплечий мужчина. Странно, но свободная рубашка и холщовые штаны выглядели так, словно он в них купался: намокли и прилипли к телу, обрисовывая мышцы. Лицо его скрывала потрепанная широкополая шляпа.

– Может, нам не стоило здесь останавливаться, – насторожилась Феба. Интуиция подсказывала ей, что надо убираться, и чем быстрее, тем лучше. Две женщины и маленькие дети для таких мужчин легкая добыча! – Джастин, иди ко мне!

К ее изумлению, сын, не обратив внимания на ее слова, с радостным визгом помчался навстречу незнакомцу.

Мужчина поднял голову, и Феба рассмеялась с облегчением: теперь и она его узнала!

– Так это ты! – обрадовалась она, глядя, как Уэстон Рейвенел пристраивает Джастину на голову свою потрепанную шляпу.

Феба не видела Уэстона со вчерашнего визита в его комнату, с того самого незабываемого поцелуя, о котором должна была забыть. И непременно забыла бы – если бы не ощущения, каким-то чудом вросшие в ее плоть и кровь, если бы не тихий, но неумолкающий голосок желания, который у нее никак не получалось заглушить. Губы, казалось, еще оставались припухшими и жаждали новых прикосновений, поглаживаний, ласк языка и губ. Разумеется, это лишь казалось, но с каждым шагом Уэстона эта иллюзия становилась все сильнее, все непреодолимее.

Тем временем Джастин что-то оживленно ему рассказывал.

– …но Галоша не захотела там оставаться. Она бежала за нами от самого амбара, а теперь едет в коляске Стивена.

– Галоша? Почему ты ее так назвал?

– Так мама говорит, когда киса дерет ей платье.

– Бедная мама! – В глубоком звучном голосе Уэстона слышалась усмешка, но глаза, устремленные на Фебу, смотрели пристально и серьезно.

Она уже успела себе пообещать, что при следующей их встрече будет спокойна и любезна, не даст заметить, что с ней что-то не так, но этот план уже унесся прочь, как уносится пух одуванчика, подхваченный легчайшим ветерком. Радостное возбуждение охватило ее, и, смутившись, она не знала, что ответить.

Уэстон повернулся, чтобы поздороваться с няней, и расплылся в улыбке при виде кошки в детской коляске. Опустив Джастина и присев на корточки перед Стивеном, он весело сказал:

– Здравствуй, Стивен! Ты прямо красавец, глаза у тебя совсем как у мамы.

Малыш, наполовину спрятавшись за юбками матери, сунув палец в рот, рассматривал веселого незнакомца, пока не решил, что ему можно доверять, потом робко улыбнулся, показав ровные белые зубки.

На предплечье у Рейвенела, под закатанным рукавом рубашки, Феба заметила темный синяк и с беспокойством спросила:

– Что это у вас с рукой? Опять что-то приключилось?

Уэстон поднялся на ноги. Блестящие от воды пряди упали на лоб.

– Это овца. Сегодня день мытья, вот одна в воде попыталась повернуться и заехала мне копытом по локтю.

– А как же ваши швы? Ведь в рану могла попасть грязь, пока вы купали овец!

Но ее тревога, похоже, его только позабавила.

– Швы меня ни в малейшей мере не беспокоят.

– Начнут беспокоить, если рана загноится!

Но Джастина куда больше гигиенических вопросов интересовали овцы.

– А как вы моете овец?

– Берем две старые двери и перегораживаем ручей, делаем такую временную запруду. Одни стоят по пояс в воде, другие передают им овец с берега. Моя задача в том, чтобы перевернуть овцу брюхом кверху и полоскать шерсть в воде, пока та не станет чистой. Большинству овец это вполне по вкусу, но время от времени какая-нибудь начинает сопротивляться.

– А как вы переворачиваете овцу? – продолжил расспрашивать Джастин.

– Одной рукой берешь ее за шкирку, другой за переднюю ногу и… – Уэст умолк, задумчиво взглянув на мальчика. – Пожалуй, проще будет показать. Допустим, ты у нас овца… – И он потянулся к мальчику, но тот с восторженным визгом отпрянул и завопил, бросаясь прочь:

– А я овца, которая не любит мыться! И ты меня не поймаешь!

– Да неужели? – Уэст шагнул в сторону, а затем вдруг бросился на мальчика и схватил: – Ну-ка, овечка, пойдем купаться!

– Подождите! – вмешалась Феба. Сердце ее тревожно забилось, она вся напряглась, увидев, как грубо этот чужой мужчина схватил ее сына. – Он же простудится! Он…

Уэстон остановился и повернулся к ней, придерживая Джастина. Его брови были насмешливо вскинуты, и слишком поздно она сообразила, что он вовсе не собирался бросать мальчика в ручей. Все это просто игра.

Рейвенел с преувеличенной осторожностью поставил Джастина на землю, а затем, прищурившись, двинулся к ней.

– Ладно. Раз так, придется показать на вас.

Не успела Феба понять, о чем это он, как, к величайшему своему изумлению, оказалась в воздухе. Потрясенная, она ощутила, что крепко прижата к мощной груди, что мокрая рубашка Уэста беспрепятственно мочит тонкую ткань ее корсажа.

– Как вы смеете? – завопила она со смехом, извиваясь в его руках. – Боже, да от вас несет как из хлева! Отпустите меня, вы, деревен…

Больше она говорить не могла – лишь смеялась до упаду, так, как случалось лишь в детстве.

– Только попробуйте бросить меня в воду, – сумела пригрозить она наконец, обвив руками его шею, – я вас с собой утащу!

– Пожалуйста! – отмахнулся он, вместе со своей ношей направляясь к ручью.

Никто никогда с тех пор, как Феба выросла, не позволял себе так с ней обращаться! Она отбивалась, но все попытки вырваться были тщетны: Уэстон держал ее стальной хваткой.

– Никогда вам этого не прощу! – объявила Феба, но, снова засмеявшись, испортила все впечатление от этой угрозы. – Я серьезно!

Низкий смех Уэстона пощекотал ей ухо.

– На вас и не покажешь, как моют овцу. Вы всего-то размером с ягненка.

Он остановился и несколько секунд просто держал ее на руках, крепко прижимая к себе. Феба застыла, боясь шелохнуться; перед глазами встала запретная сцена – вот он бросает ее на траву, накрывает сверху своим мощным телом… От этой мысли дрожь пробежала по спине.

– Спокойно, – мягко проговорил Уэст. – Я и не стал бы вас никуда бросать. – Он крепче прижал ее к себе. – Бедный ягненочек, я тебя напугал?

От его голоса, нежного и таившего в себе какое-то обещание, по телу опять побежали мурашки. Осторожно Уэстон поставил ее на землю, но Феба не спешила размыкать руки. Ее охватило странное чувство: словно она слушает прелюдию к дивной пьесе, которой не суждено быть написанной. Наконец она медленно отпустила его и на шаг отступила.

Тут к ней со смехом сзади подлетел Джастин и обхватил руками. Мгновение спустя приковылял и Стивен, ухватился за ее юбку и радостно улыбнулся, запрокинув головенку. Оба мальчика с обожанием смотрели, как мама веселится.

– Мы собирались здесь немного поиграть, – объяснила Феба Уэстону, стараясь говорить спокойно и непринужденно. – Если хотите, можете к нам присоединиться.

– А вы сами этого хотите? – спросил он серьезно, глядя ей в глаза.

Можно было бы увидеть в этом насмешку: он, мол, хочет, чтобы она попросила его остаться, но Феба ясно различила в его голосе нотку неуверенности. Он не знает, как она к нему относится, и не строит лестных для себя предположений – предпочитает дать ей решить самой. От этой мысли ей сразу стало теплее.

– Да, останьтесь с нами!

Скоро Уэстон и Джастин уже бродили по щиколотку в воде и собирали интересные камешки. Феба, незаметно сняв ботинки и стянув чулки, села на берегу вместе со Стивеном, дала ему помочить ножки в воде и посмотреть, как снует туда-сюда мелкая рыбешка. Няня расстелила покрывало на мшистой земле и задремала в тени ивы, тихонько посапывая.

Что-то мягко толкнуло в бок и, обернувшись, Феба увидела черную кошку, которая, выпрыгнув из коляски, с ласковым мурчанием подобралась к ней.

– Ки-са! – воскликнул Стивен и схватил животное.

– Осторожнее! – предупредила Феба и, взяв его ладошку в свою, погладила ею кошку по спинке. – Вот так! Смотри, ей нравится! Слышишь: мурлычет?

– …белые прожилки – это мел, – объяснял тем временем Уэстон Джастину в нескольких футах от нее. – Он состоит из раковин крохотных существ, которых можно разглядеть только под микроскопом.

– А откуда взялись эти крохотные существа?

– Жили на дне океана. Давным-давно здесь был океан, вся эта земля была покрыта водой.

– А, знаю! – радостно сообщил Джастин. – Это когда Ной плавал на ковчеге!

– Нет, это было задолго до Ноя.

– Насколько?

– За миллионы лет.

Джастин пожал плечами и сообщил:

– А я не умею считать до миллиона. Только до десяти.

– Хм… – Уэстон задумался, как объяснить ему, что такое миллион. – Знаешь, сколько длится секунда?

– Не-а.

– Один, два, три, четыре, пять… – начал считать Уэстон, щелкая пальцами. – Вот пять секунд. А если будешь щелкать пальцами без остановки десять дней подряд – получится миллион секунд.

Джастин, пожалуй, не совсем понял, но щелканье пальцами ему понравилось, и он попытался повторить, но у него не получилось.

Уэстон взял его маленькую ручку в свою, помог сложить как надо большой и средний пальцы.

– Ну-ка попробуй теперь!

Сосредоточенно нахмурившись, Джастин попытался щелкнуть пальцами, но и на этот раз не получилось.

– Надо просто потренироваться! – посоветовал Уэстон. – А пока пойдем-ка обсохнем.

– Но я хочу еще камешков! – запротестовал Джастин.

– Ты уже и так набил карманы: того гляди штаны упадут, – улыбнулся Уэстон. – Давай покажем твоей маме, что ты собрал.

Выбравшись на берег, Джастин вывалил все свои сокровища на носовой платок, который Феба расстелила на траве. Черная кошка отступила в сторону, опасливо поглядывая на происходящее.

Феба выразила подобающий случаю восторг, полюбовалась разноцветными камешками и, взяв в руки один, с белой полосой, поинтересовалась:

– Мистер Рейвенел, откуда вы столько знаете о меловых формациях?

– Благодаря нашей каменоломне. Перед тем как начать копать, мне пришлось проконсультироваться со специалистами по рудному делу, в том числе с одним полевым геологом.

– А кто такой геолог? – спросил Джастин.

В ответ на этот вопрос Уэстон усмехнулся:

– Ученый, который изучает камни и много выпивает.

Едва Феба отложила камешек, его схватил Стивен и потащил было в рот, но она не позволила:

– Нет-нет, дорогой, это не едят!

Малыш сердито захныкал, а потом и завопил что есть мочи. Его плач пробудил ото сна няню, она протерла глаза и хотела подняться, но Феба успокоила ее:

– Все хорошо, няня. Джастин, достань, пожалуйста, игрушку из коляски.

Мальчик поспешил к коляске, порылся в боковом кармане и достал оттуда кожаную лошадку, набитую ватой. Ноги у нее порядком поистрепались – похоже, Стивен их грыз. Малыш на минуту замолчал, посмотрел на игрушку с отвращением, отшвырнул ее и завопил с новой силой.

Вдруг кошка прыгнула вперед, схватила игрушку и бросилась прочь с лошадкой в зубах.

Уэстон подошел к ним, поднял Стивена с колен Фебы и спросил, прижав ребенка к груди:

– Что у нас тут за шум?

Поразительно, но Стивен умолк и уставился сквозь слезы в смеющиеся синие глаза взрослого.

– Бедный мальчуган! – ласково, успокаивающе заговорил Уэстон. – Кто это посмел подсунуть тебе игрушку вместо такого чудесного камешка? Возмутительно… да-да, возмутительно… просто безобразие!

Мальчуган, протянув ручку, погладил ладошкой щетинистую щеку дяди, а Уэстон наклонил голову и фыркнул прямо в животик малышу, отчего тот радостно захихикал, потом поднял карапуза в воздух и подкинул пару раз, чем вызвал восторженный визг.

– Мистер Рейвенел, – не выдержала Феба, – будьте так любезны: перестаньте швырять моего сына, словно старый саквояж.

– Ему же нравится! – возразил Уэстон, однако стал вести себя осторожнее.

– Жевать сигарные окурки ему тоже нравится, – парировала Феба.

– У каждого из нас есть дурные привычки, – ласково сообщил Уэстон малышу и, опять прижав его к груди, позвал старшего брата: – Джастин, а для тебя есть работенка!

Он поднял с земли огромный сук, чем очень удивил Фебу.

– Зачем это?

– Будем очищать речку от крокодилов, – сообщил Уэстон и протянул палку Джастину. – Увидишь крокодила – сразу бей!

Радостно взвизгнув, мальчик побежал за ним следом.

Как ни хотелось Фебе заметить, что крокодилов в Англии нет, она прикусила язык и с улыбкой смотрела, как трое искателей приключений удаляются вверх по течению, потом, тряхнув головой, встала и подсела к няне.

– Настоящий мужчина! – одобрительно заметила старушка.

– Да, даже как-то слишком… – сухо усмехнулась Феба.

Они помолчали, глядя вслед мистеру Рейвенему, который нес на одной руке Стивена, а другой держал за руку Джастина.

– Слуги очень хорошо о нем отзываются, – продолжила няня. – Говорят, и человек добрый, и хозяин хороший. Только вот плохо, что все еще один. Пора бы ему обзавестись своим домом. Он ведь и собой хорош, да и в самом соку – самое время стать мужем и отцом!

– Няня, – возразила Феба, бросив на нее удивленный взгляд, – да он же сущий дикарь!

– Да ладно вам, миледи! Нет на свете такого дикаря, которого вам не удалось бы укротить.

– Я никого не собираюсь укрощать. Предпочитаю цивилизованных мужчин, которым не требуется клетка и хлыст. – Феба сорвала цветок дикорастущей ромашки, растерла пальцами, вдохнула сладкий запах с яблочной ноткой и, бросив косой взгляд на собеседницу, негромко добавила: – И потом, вы ведь не забыли, о чем просил меня Генри.

– Нет, миледи. Но помню и то, что просил он об этом уже на последнем издыхании. Вы бы тогда пообещали все, что угодно, – лишь бы спокойно отошел.

Со старой няней, знавшей и любившей Генри всю жизнь, Феба могла обсуждать его спокойно.

– Генри много думал о моем будущем, поэтому осознавал все выгоды брака с Эдвардом – человеком незапятнанной репутации и благородного характера, который сможет подать прекрасный пример нашим сыновьям.

– Случается, что дорогие башмаки натирают ноги, – мудро заметила старушка.

Феба сорвала еще несколько ромашек, собрала из них букетик и задумчиво проговорила:

– Мне казалось, вы одобрите мой брак с кузеном Генри. Ведь Эдвард так на него похож.

– Разве, миледи?

– Да, вы же с детства его знаете. Он очень похож на Генри, только без его причуд.

Несмотря на молодость, Эдвард был джентльменом старой формации: всегда безупречно вежливый, полный достоинства, из тех, что и подумать не могут устроить сцену. За все годы их знакомства, а потом брака, Феба ни разу не видела, чтобы он вышел из себя, так что ей не приходилось беспокоиться, что он проявит безрассудство или изменит ей: подобное просто не в его характере.

Жизнь с Эдвардом, спокойную и благополучную, представить себе не трудно, куда сложнее вообразить их супружеское ложе. Почему-то это никак не получалось: сознание рисовало лишь расплывчатые, нечеткие образы, словно в театре теней.

А вот с Уэстом Рейвенелом проблема была прямо обратная: от одной мысли разделить с ним постель у нее пересыхало во рту, и сердце подскакивало к самому горлу.

Смущенная направлением своих мыслей, Феба обвязала букетик ромашек тесьмой, отдала няне и, словно между делом, сообщила:

– Пойду посмотрю, чем заняты наши мужчины. Не удивлюсь, если он позволит им играть с ножами и спичками.

Уэстона и мальчишек она обнаружила на берегу у самой воды: все трое были растрепаны и перемазаны. Стивен сидел у Рейвенела на коленях, его белый льняной комбинезончик был основательно перепачкан. Похоже, они строили башни из плоских речных камней. Джастин прорыл своей палкой канал в прибрежном иле и, сложив ладони чашечкой, переливал туда воду из ручья.

Феба вздернула брови:

– Я отобрала у Стивена камень, а вы дали ему дюжину других?

– Ш-ш-ш! – отозвался Уэстон, не глядя на нее, и уголок его рта дернулся в улыбке. – Не мешайте мужчине работать!

Малыш, схватив обеими ручонками большой плоский камень, решительно водрузил его на вершину башни и прижал ладошкой, удерживая, пока взрослый осторожно поправлял его положение.

– Молодец! – похвалил Уэстон.

Джастин протянул Стивену еще один камень, тот с энтузиазмом его принял и с комической серьезностью на личике принялся пристраивать и его на башню. Феба не отрывала от мужчин глаз: все трое были так увлечены своей работой, что ничего не замечали вокруг.

Со дня смерти его отца, которого Стивен так и не увидел, Феба оберегала и баловала младшего сына как только могла. Его мир был мягким, пушистым и бесконечно уютным. До сих пор ей не приходило в голову, что ему, быть может, требуется что-то другое, что он будет счастлив поиграть с палками и камнями или повозиться в грязи.

– Строителем будет! – заметил Уэстон. – Или археологом.

– Повезло Стивену! – заметил Джастин, удивив этим Фебу. – Хотел бы и я когда-нибудь кем-нибудь работать!

– А кто же тебе мешает? – удивился Уэстон.

– Я виконт, а им работать нельзя, даже если захочешь.

– Нет, это не так: и для виконтов бывает работа.

Джастин поднял голову и взглянул на него с надеждой:

– Правда?

– Конечно, если это какая-нибудь достойная профессия, – мягко вмешалась Феба. – Например, дипломат или юрист.

Уэстон бросил на нее саркастический взгляд:

– Его родной дед уже много лет владеет игорным клубом в Лондоне. И, насколько я понимаю, лично им управляет изо дня в день. Это для вас достойная профессия?

– Вы критикуете моего отца? – поинтересовалась Феба, задетая этими словами.

– Напротив. Если бы герцог боялся не оправдать ожиданий света, сейчас, скорее всего, за душой у него не было бы ни шиллинга. – Он помолчал, поправляя груду камней, в которую Стивен положил еще один. – Суть в том, что он управляет клубом, и это не мешает ему оставаться герцогом. Значит, и Джастин, когда вырастет, сможет выбрать себе любое занятие, и не только из числа «достойных».

– Я хочу стать геологом! – сообщил Джастин. – Или дрессировщиком слонов!

– А кто будет управлять поместьем Клэр? – с негодованием поинтересовалась Феба.

– Возможно, Стивен. Или вы. – В ответ на ее нескрываемый гнев Уэстон лишь улыбнулся. – Кстати, вы мне напомнили, что завтра предстоит заняться бухгалтерией. Не хотите вместе со мной взглянуть на документацию нашего поместья?

Феба колебалась, разрываясь между желаниями упрекнуть его за ту чушь, что он вбивает в голову ее сыну, и согласиться на его предложение. Увидеть, как ведется бухгалтерия большого поместья, будет и правда очень полезно; к тому же Феба не сомневалась, что Уэстон сумеет все ей объяснить просто и понятно.

– Мы будем заниматься этим вдвоем? – осторожно уточнила Феба.

– Боюсь, что так. – Уэст понизил голос, словно собирался сообщить нечто неприличное. – Вдвоем, только вдвоем в кабинете погрузимся в сладострастные детали сметы доходов и расходов, а потом перейдем к действительно непристойным занятиям: инвентаризации… графику изменения объемов урожая…

Нет, этот человек совершенно невозможен: не упустит случая поерничать!

– Отлично, – кивнула Феба, – я к вам присоединюсь. – Она достала из кармана два носовых платка и передала Уэстону. – Один для Стивена, другой – для Джастина.

– А как же я? – изобразил обиду Рейвенел. – По-вашему, мне чистые руки не требуются?

Феба молча выудила из кармана и протянула ему еще один платок.

– Вы просто волшебница! – воскликнул Уэстон с наигранным восхищением.

Улыбнувшись в ответ, она вернулась к няне, которая вытирала коляску Стивена изнутри, и быстро сообщила:

– Идем домой. Не поднимайте шума, когда увидите мальчиков: они все перемазались, зато прекрасно провели время. Вы не знаете, куда делась кошка?

– Она под коляской, миледи.

Феба присела, заглянула под коляску, и из тени на нее сверкнули два янтарных глаза. Кошка выбралась наружу и положила Фебе на колени тряпичную лошадку, которую утащила. Игрушку нельзя было узнать: кожа разодрана, от набивки почти ничего не осталось.

– Спасибо, дорогая! Как это мило с твоей стороны! – Положив игрушку в карман, она взяла кошку на руки – и та впервые не выпустила острые, как иглы, когти. – Знаешь что? Пожалуй, мы подержим тебя у себя, пока не уедем из Гэмпшира. Но ты все-таки не домашняя кошечка, так что в Эссекс мы тебя не возьмем. Так я решила… и мое решение не изменить!

«Может, ты и испорченный, но поцелуи твои великолепны».

С тех пор как Феба поразила его, прошептав на ухо эти слова, Уэстон был сам не свой: то едва не плясал от счастья, то впадал в уныние. Его бросало то в жар, то в холод, и он не знал, что с этим делать. Не раз просыпался среди ночи, не в силах снова заснуть: кровь бурлила в жилах и заставляла с нетерпением ждать утра.

Все это напоминало давние дни, когда он напивался до беспамятства и приходил в себя в какой-нибудь темной комнате, с тяжелой головой, не понимая, как здесь оказался. Сколько времени? Какой сегодня день? Где он, в конце концов? Все это были неразрешимые загадки. Уэст не помнил ничего – даже собственных пьяных забав.

Сейчас он сидел за длинным столом в кабинете с дубовыми панелями, глядя на стопки документов и бухгалтерских книг. Кабинет – компактное прямоугольное пространство с книжными полками по стенам – был одной из его любимых комнат в доме. Толстый ковер здесь заглушал звуки, в воздухе приятно пахло веленевой бумагой, пергаментом и чернилами. Дневной свет проникал в комнату через большое старинное окно, разделенное на множество квадратиков, не больше его ладони каждый.

Обычно здесь он был счастлив. Ему нравилась бухгалтерия: она помогала понимать все стороны жизни поместья, но сейчас привычный для него интерес к миру вокруг – к людям, земле, скоту, дому, погоде, даже к еде – сузился до Фебы.

Ему нужно либо касаться ее, быть как можно ближе, либо, напротив, очень, очень от нее далеко. Все промежуточные варианты – пытка. Когда он знает, что она где-то здесь, рядом, в доме или в поместье, каждая клеточка его тела ноет от желания немедленно ее найти.

Вчера утром, когда Уэстон неожиданно столкнулся с ней у речки, его охватило острое, почти болезненное счастье: на поверхности – радость, несколькими слоями глубже – боль. Там, на берегу, она была так прекрасна, так похожа на цветок, словно расцвел один из диких ирисов в зарослях у речки.

Из всех ошибок в своей жизни (а, видит бог, их было предостаточно!) самую страшную совершил он, когда ее поцеловал. От этого поцелуя не оправиться. Стоило прикрыть глаза – и он снова чувствовал ее пышные волосы у себя под ладонью, ощущал мягкость и сладость губ. И через двадцать лет его пальцы будут помнить во всех подробностях очертания ее головы, а губы – каждый поцелуй: молчаливые обещания, робкую готовность довериться. Он призывал себя к осторожности и нежности, хоть больше всего хотелось наброситься на нее диким зверем. Казалось, тело его создано лишь для того, чтобы приносить ей блаженство: губы – чтобы целовать, естество – чтобы заполнить собой.

В том, что касалось мыслей и чувств самой Фебы, Уэст не питал иллюзий, будто его страсть взаимна – во всяком случае, не в полной мере. Если в чем-то он и хорош, так это в умении оценивать степень женской заинтересованности. Он ей понравился, пожалуй, даже привлек ее внимание, но, разумеется, совсем не в той мере, в какой она привлекала его. И слава богу: у этой женщины и без того проблем хватает – незачем добавлять его в список.

– Вот последние банковские и инвестиционные отчеты, – послышался голос брата. Девон остановился перед столом и шмякнул перед Уэстом папку с документами. – Пока что советы Уинтерборна себя оправдывают, особенно в части железнодорожных акций и паев в сети универсальных магазинов. – Он отодвинул стул, сел, вытянул ноги и, разглядывая носки своих отполированных до блеска ботинок, добавил: – Единственная ложка дегтя, как обычно, поместье в Норфолке. Оно по-прежнему убыточно.

Дом и земля в Норфолке, наряду со многим другим имуществом, достались Девону вместе с титулом. К сожалению, предыдущие три графа совершенно пренебрегали поместьем, как и прочими своими делами. Большая часть плодородных полей заросли сорняками, изящный георгианский дом стоял закрытым и заброшенным.

– Там осталось лишь пять семейств арендаторов, – продолжил Девон, – и на ежегодный налог уходит больше, чем мы получаем с земли. Это поместье не входит в приорат, так что его можно продать. Или… может, у тебя на него какие-то планы?

– Какие, например? – вскинул брови Уэст.

– Ну, может, поселишься там. Дом в хорошем состоянии. Ты говорил как-то, что хотел бы устроить экспериментальное хозяйство, так вот тамошняя земля для этого подходит идеально. Можно привлечь новых арендаторов… Если хочешь этим заняться, поместье твое.

Лицо Уэста озарила улыбка. Он не переставал благодарно удивляться щедрости брата. Возможно, если бы Девон рос как привилегированный наследник, то и вел бы себя как обычная титулованная скотина, но он знал, что такое бедность, и потому не жалел ни похвал, ни наград, обильно вознаграждая брата за его вклад в процветание поместья.

– Хочешь от меня избавиться? – рассмеялся Уэстон.

– Вовсе нет, – серьезно ответил Девон. Многие годы у них не было никого ближе друг друга, и с тех пор их связь оставалась нерушимой. – Но мне подумалось, что рано или поздно тебе захочется жить в своем доме, с женой и детьми.

– Хоть ты и щедро делишься со мной своими налоговыми обязательствами… – сухо начал Уэст.

– Налоговое бремя возьму на себя я, пока ты не начнешь получать прибыль. Здесь мы наймем помощника управляющего, который будет выполнять твои обязанности, а ты вместо жалованья управляющего будешь получать процент от доходов поместья. Очевидно, твое участие все равно будет нам необходимо…

– Девон, ты вовсе не обязан мне все это…

– Я обязан тебе жизнью. В буквальном смысле. – Помолчав, Девон опять заговорил, но уже более мягким голосом: – И хочу, чтобы твоя жизнь была такой же полной, как моя. Тебе нужна семья.

Уэстон замотал головой:

– Даст бог, тот день, когда я решу жениться, настанет не скоро!

– А как насчет леди Клэр?

– Можно было бы завести с ней роман лет через пять-десять, – небрежно ответил Уэст, – когда ей наскучит следующий муж. Пока, на мой взгляд, она слишком непорочна.

– Но всякий раз, когда она входит в комнату, даже я слышу, как у тебя колотится сердце.

– Домыслы! – буркнул Уэст, с ужасом чувствуя, что краснеет.

Девон не сводил с него пристального взгляда. С таким же выражением заботливого беспокойства он смотрел на младшего брата в былые дни, узнав о каких-нибудь его школьных прегрешениях.

– Уэст, я всегда на твоей стороне: так было и будет, поэтому можешь сказать мне правду.

Уэст уперся подбородком в скрещенные ладони и мрачно уставился на книжные полки.

– Кажется, я в нее влюблен. Если не это, то расстройство желудка с побочным эффектом в виде неконтролируемого потоотделения. И все равно, вне всяких сомнений, жена и детишки не для меня. Тебе как-то удалось вытащить себя за волосы из болота. Ты хороший муж и даже каким-то чудом стал хорошим отцом, но я не стану искушать судьбу, пытаясь идти по твоим стопам.

– А что тебя останавливает? Не слишком хорошая репутация?

– Не слишком хорошая? Да ты мне льстишь, братец! Я был конченым уродом. И два года относительно приличного поведения не могут исправить ситуацию.

– Теперь все это неважно.

– Еще как важно! Представь себе: вот Джастин через несколько лет познакомится с мальчиком, у которого распалась семья, потому что я завел роман с его матерью. Или кто-нибудь расскажет ему о званом ужине, на котором я напился так, что на ногах не стоял. Или вспомнит историю моего исключения из Оксфорда за то, что я устроил пожар в собственной комнате. Или вот еще вообрази: однажды мне придется ему рассказать, за что его отец до конца жизни меня ненавидел.

– Если тебя простила его мать, почему ты думаешь, что не сможет простить Джастин?

– К черту прощение! Оно ничего не изменит.

– По-моему, ты просто не понимаешь самой сути прощения.

– Пора прекратить этот никчемный разговор, – угрюмо буркнул Уэст. – Скоро придет Феба – я обещал показать ей бухгалтерские книги. – Теперь он горько жалел о том, что пригласил ее, поддавшись дурацкому порыву.

Девон со вздохом встал:

– Прежде чем уйду, позволь поделиться с тобой одним наблюдением. Поверь, осознание далось мне нелегко.

– Боже правый! Не пугай!

– Ты должен четко запомнить: каковы бы ни были твои намерения, женщине, как правило, не нравится, когда принимают решения за нее.

Феба подошла к приоткрытой двери кабинета и, наученная горьким опытом, постучала: вспомнилось, как она явилась к Уэстону в спальню и застала его полуодетым.

– Леди Клэр?

Уэстон появился на пороге. На этот раз, в темном костюме и консервативном галстуке в мелкую полоску, он выглядел необыкновенно элегантным. Лицо было чисто выбрито, волосы аккуратно зачесаны назад. «Разве заподозришь, что скрывается под всеми этими слоями цивилизации!» – подумала Феба и покраснела, вспомнив шов на боку у левого бедра, синяк на локте, оставленный овечьим копытом, линию загара ниже талии и волосатую грудь, которая при каждом воспоминании повергала Фебу в сладкий трепет.

Уэст пригласил ее в кабинет и усадил за стол, заваленный папками и гроссбухами.

– Приятно видеть, что сегодня для разнообразия вы одеты, – весело заметила Феба.

Уэстон оперся о стол и с улыбкой парировал:

– А вы сегодня решили начать с флирта?

– С чего вы взяли?

– Не обманывайте себя, мадам! Сразу обратить внимание на мой внешний вид – несомненный флирт.

Феба рассмеялась. Сегодня он держался с ней иначе: свободно, по-дружески, но как будто на некотором расстоянии. Вот и отлично. Так определенно проще.

– Хорошо, пусть флирт, но это случайно вышло.

– Такое может случиться с каждым, – подхватил он любезно.

Феба скользнула взглядом по толстым стопкам бухгалтерских книг и поморщилась:

– О боже!

– Для каждого направления работ в поместье у нас отдельная книга. Содержание дома, земледелие, молочное производство, птицеферма, скотный двор, выплаты работникам, приобретение и обслуживание техники… ну и так далее. – Уэстон бросил на нее вопросительный взгляд. – А в поместье Клэр дела ведутся иначе?

– В гроссбухи поместья я никогда не заглядывала, – призналась Феба. – Кроме разве что книги учета доходов и расходов по дому, которую мы вели вместе с экономкой. Остальной бухгалтерией с тех пор, как Генри слег, занимается Эдвард Ларсон.

– А почему вы не поручили это управляющему?

– Он был уже стар и собирался уйти на покой. Когда Эдвард вызвался заняться нашими делами, для нас это стало большим облегчением. Генри ему полностью доверял.

– Они ведь двоюродные братья?

– Да, но были друг другу как родные. Генри не любил иметь дело с чужаками, за пределами его или моей семьи. Предпочитал, чтобы его мир оставался маленьким и безопасным.

Уэстон слегка наклонил голову, и по его густой темной шевелюре скользнул солнечный луч.

– Таким же был и ваш мир, – заметил он бесстрастно.

– Я не возражала.

Он окинул ее задумчивым взглядом:

– Как бы ни нравилась мне привольная деревенская жизнь, я бы, наверное, свихнулся, не будь возможности время от времени навещать Лондон и предаваться более утонченным, чем здесь, развлечениям.

– Мне тоже не хватает Лондона, – признала Феба. – Но теперь я вынуждена держаться вдали от общества. Как вдова и мать будущего наследника, я сделалась желанной добычей для многих охотников за состоянием в Англии.

– Что ж, если вам от этого станет легче, обещаю никогда не предлагать вам руку и сердце.

– Спасибо! – рассмеялась Феба.

Снова приняв деловой вид, Уэстон вытащил из стопки толстый гроссбух и положил перед ней.

– Когда вы уезжаете в Эссекс?

– Через две недели.

– Когда там устроитесь, попросите показать вам главные бухгалтерские книги. В одной из них вы найдете ежегодные отчеты о прибыли и убытках поместья. Вам нужно будет просмотреть данные за последние четыре-пять лет… Почему вы хмуритесь? По-моему, еще преждевременно.

Феба взяла карандаш и принялась вертеть его в руке, постукивая тупым концом по краю гроссбуха.

– Дело в том, что мне придется просить бухгалтерские книги у Эдварда. И я знаю, что это его расстроит: он воспримет это как недоверие.

– К доверию-недоверию это не имеет никакого отношения. Наоборот, он должен поощрять ваше желание разобраться.

– Большинство мужчин считают, что не женское это дело.

– Любой здравомыслящий мужчина вас поддержит. Кто же защитит интересы Джастина и Стивена лучше, чем их мать?

– Благодарю вас. С этим я могу только согласиться, но, к сожалению, этого не одобрит ни Эдвард, ни мать Генри, да и вообще никому, кто связан с поместьем Клэр, это не понравится.

Феба не замечала, что до боли в пальцах сжимает карандаш, пока Уэстон осторожно не забрал его.

– Я понимаю, как пугает необходимость изучить столько нового, но ведь это несравнимо с тем, что вы уже пережили. – На ее руку легла его теплая ладонь. – У вас внутри стальной стержень. Долгие месяцы вы жили как в аду: ухаживали одновременно за маленьким ребенком и за умирающим мужем, вели весь дом – все это требует нечеловеческого терпения. Вы забывали поесть, обходились без сна, но ни разу не пропустили вечерней сказки Джастину и поцелуя на ночь. Если и позволяли себе заплакать или упасть духом, то лишь на несколько минут, пока оставались одни, а потом умывались, собирали из осколков разбитое сердце и выходили к родным с улыбкой и полудюжиной носовых платков в кармане. Еще и плохо себя чувствовали бо́льшую часть времени при этом, потому что носили еще одного ребенка! Но ни разу вы не подвели тех, кто нуждался в вашей помощи. Не подведете и сейчас.

Потрясенная до глубины души, Феба едва смогла выдавить:

– Но кто… кто вам все это рассказал?

– Никто. – О том, что он улыбается, можно было догадаться лишь по углубившимся морщинкам в уголках глаз. – Об этом догадается любой, кто хоть немного вас знает.

– Перуанское гуано, – прочла Феба вслух статью расходов. – Вы потратили сто фунтов на импортный помет летучих мышей?

– Закупил бы и побольше, будь оно в наличии, – ухмыльнулся Уэстон.

В кабинете они провели уже несколько часов, но время летело незаметно. Рейвенел подробно и серьезно отвечал на все ее вопросы. Открывал гроссбухи, разворачивал планы поместья и арендаторских ферм, доставал с полок книги с названиями вроде «Химия в сельском хозяйстве» или «Принципы осушения пахотных земель». Прежде Феба считала, что бухгалтерия – скучное занятие, сплошные подсчеты цифр в длинных столбцах и заполнение бланков, но, как выяснилось, дела большого поместья включали в себя далеко не только цифры. Оказалось, что в гроссбухах содержится информация о людях, животных, погоде, науке, рынках… обо всем. А наставник так красноречиво и с таким неподдельным интересом все объяснял Фебе, что в его устах даже подсчет доходов и расходов становился увлекательнейшим занятием.

Беседу прервал лакей, который принес с кухни поднос с бутербродами и кувшином вина.

Феба, принимая из рук Уэста бокал, спросила:

– А во время работы что, можно пить вино?

– Уверяю вас: другого способа пережить инвентаризацию и оценку материальных ценностей просто не существует. – И, подняв свой бокал, он произнес тост: – Пусть Бог ускорит наши плуги!

– Это крестьянский тост?

– Нет, мой личный.

– Пусть Бог ускорит наши плуги! – повторила Феба и сделала глоток терпкого освежающего вина хорошей выдержки. После того как лакей вышел, прикрыв за собой дверь, она вновь обратила внимание на лист со списком удобрений. – Так почему все-таки перуанское гуано? Того, что производят летучие мыши в Британии, вам недостаточно?

– Можно сказать и так. На самом деле в перуанском гуано содержится больше всего азота, необходимого глинистым почвам. – Уэст перевернул несколько страниц и указал на одну колонку. – Взгляните на этот урожай пшеницы.

– Что означают все эти цифры?

– Из них видно, что сто фунтов, потраченные на перуанское гуано, помогли нам получить на девятьсот бушелей пшеницы больше.

– Хотела бы я, чтобы этим удобрением пользовались все арендаторы в поместье Клэр! – воодушевленно воскликнула Феба.

В ответ на ее энтузиазм Уэст рассмеялся:

– Азот необходим далеко не каждому полю. Какой клочок земли ни возьми, везде разная почва, разное орошение. Вот почему управляющий или главный агроном не реже двух раз в год встречается с каждым арендатором, чтобы обсудить специфику его ситуации.

– А-а… – разочарованно протянула Феба и сделала большой глоток вина.

Уэст бросил на нее острый взгляд:

– А Ларсон не проводит регулярных встреч с арендаторами?

– Ларсоны считают, что не стоит слишком сближаться с крестьянами, – ответила Феба, старательно не отрывая взгляда от страницы. – Говорит, это поощряет их выдвигать слишком много требований, просить себе поблажек и затягивать с арендной платой. Эдвард говорит, это может даже привести к бунту арендаторов вроде того, что был недавно в Ирландии. Там крестьяне кое-где даже поубивали своих помещиков.

– И в каждом случае убитый был печально известен жестоким и несправедливым обращением с крестьянами, – нахмурившись, заметил Уэст и, несколько секунд помолчав, добавил: – Так что же… Ларсон общается с арендаторами через посредника?

Феба кивнула:

– Он посылает пристава взимать арендную плату, и если они…

– Посылает пристава? – В голосе Уэста прорезался нешуточный гнев. – Боже правый, с какой стати? Можно же нанять агента или… Господи, да кого угодно! Неужто в самом деле необходимо использовать местные силы правопорядка, чтобы держать арендаторов в страхе?

Феба поспешно глотнула еще вина и заметила, не зная, что еще сказать:

– В Эссексе дела ведутся по-другому.

– Да какая разница где! В любой точке земного шара работа управляющего состоит в том, чтобы, черт возьми, управлять! Ваш Ларсон – такая важная птица, что считает ниже своего достоинства разговаривать с простыми крестьянами? Или он такой чистоплюй, что считает, что бедность заразна?

– Нет, – возразила Феба. – Я вижу, что у вас создалось неверное, незаслуженно дурное впечатление об Эдварде.

– Да нет, вы здесь не при чем: он мне и раньше не нравился.

– Он прекрасный человек, добрый и заботливый! Столько часов провел у постели Генри: читал ему вслух, утешал его! Утешал и меня! На Эдварда я опиралась, на него полагалась в самые трудные минуты… И он был так добр к Джастину! Генри это видел, потому и попросил меня пообещать… – Тут она оборвала себя.

Уэст смотрел на нее, не мигая, и понял, что возненавидел этого сердобольного Ларсона.

– Пообещать что?

Феба отставила пустой бокал:

– Ничего. Это пустяки.

– Черт побери! – едва ли не прошипел Уэстон. Взгляд его, казалось, готов был прожечь в ней дыру. – Но не мог же он просить вас…

Феба, не глядя, перевернула несколько страниц гроссбуха:

– Кстати, хотела спросить: бушель – это сколько?

– Восемь галлонов. Скажите мне, что это неправда!

Чувствуя острое желание убежать, Феба встала из-за стола и подошла к книжным полкам:

– Откуда мне знать, о чем вы подумали?

Голос Уэста прозвучал, словно щелканье кнута, заставив ее вздрогнуть.

– Неужели Генри заставил вас поклясться выйти замуж за его треклятого кузена!

– А можно потише? – прошипела Феба, резко развернувшись к нему лицом. – Я бы предпочла не кричать об этом на весь дом!

– Боже всемилостивый! Значит, так он и сделал! – По какой-то непонятной причине загорелое лицо Уэста побагровело. – И вы согласились. Ради всего святого, зачем вы сказали «да»?

– Генри страшно тревожился обо мне, о Джастине, о еще не рожденном ребенке и хотел быть уверен, что о нас станет заботиться достойный человек, а его дом и поместье останутся в надежных руках. И потом, мы с Эдвардом подходим друг другу.

– Для вас он навсегда останется бледным подобием Генри.

– Эдвард значит для меня гораздо больше! Как самонадеянно с вашей стороны, как…

– Черт возьми, да между вами нет даже искры страсти, иначе он давным-давно уложил бы вас в постель.

Феба втянула воздух:

– Я была в трауре, вы… кретин!

Но Уэстону совершенно не было стыдно.

– Прошло два года. Я знаю вас без году неделю, но уже по крайней мере поцеловал!

– Я жила в родительском доме. У него не было возможности…

– Было бы желание – возможность найдется!

– Я давно уже не девчонка, что мечтает о поцелуях украдкой за комнатной пальмой! Теперь у меня другие приоритеты. Эдвард станет хорошим отцом для моих детей, и… – Феба снова повернулась лицом к полкам и начала поправлять книги, стряхивая пыль со старинных корешков. – Физическая сторона отношений для меня не имеет особого значения.

– Черт возьми, но ведь это ненормально: считать, что она вовсе ничего не значит!

Рискнув бросить на него взгляд, она обнаружила, что он в полнейшем недоумении подпер голову руками.

– У женщин эти потребности не так сильны, как у мужчин! – отрезала Феба.

– Вы меня убиваете, – простонал он придушенным голосом.

Один из корешков оказался надорван, и Феба погладила его пальцем, словно ее прикосновение могло исцелить повреждение.

– Мне достаточно воспоминаний, – возразила она тихо. Он промолчал, и она добавила: – Почти все мои чувства умерли вместе с Генри.

Ответом ей опять было молчание. Может, он ушел? Удивленная, Феба обернулась – и едва не отпрянула, обнаружив его прямо перед собой. Не успела она сказать ни слова, как он сжал ее в объятиях и прильнул к губам.

Этот поцелуй показался ей прохладным и сладким, как вино, но лишь поначалу: Уэст становился все настойчивее, Феба ощущала напористое вторжение его языка, словно он спешил вкусить как можно больше, прежде чем она его остановит. Он еще крепче прижал ее к себе, и Феба сдалась, откинув голову ему на плечо. Тело не могло дальше скрывать истину: она хотела Уэста, хотела ощущать его голод, слышать биение сердца в груди, прижатой к ее груди.

Губы его скользнули ниже, к шее, где трепетала жилка, и он принялся страстно целовать это местечко, потом хрипло выдохнул:

– Ты не вещь! Тебя нельзя, словно картину или старинную вазу, передать от одного хозяина к другому!

– Все не так, – слабо возразила Феба.

– Он говорил, что хочет тебя?

– Ну не так же прямо! Он… он джентльмен…

– А я хочу тебя всем своим телом! – И Уэст снова прильнул к ее губам: обвел их своими, а затем смял и сокрушил пылким поцелуем. Он почти поднял ее в воздух, лишь пальцами ног она касалась земли. – Ничего, кроме тебя, не вижу. Ни о чем, кроме тебя, не думаю. Ты – моя звезда, сила притяжения влечет меня к тебе, и плевать, если я сгорю в твоих лучах! – Дыхание его было тяжелым, судорожным. – Вот что он должен был тебе сказать!

Все разумные слова, все практичные мысли, что еще оставались в сознании Фебы, смыла океанская волна, когда он вновь накрыл ее губы своими. Теперь он целовал ее со всей полнотой мужской страсти, неторопливо, но неукротимо. Она открылась для него, прижалась к нему, ощущая, как плавится тело, чувствуя, что его могучие объятия вот-вот сокрушат ее, как щепку. Кровь неслась по жилам с такой скоростью, что у нее кружилась голова и подгибались колени.

Легко и изящно, без малейших усилий Уэстон положил ее на пол, сорвал с себя сюртук и отбросил в сторону, торопливо развязал галстук. Она знала, что может остановить его всего одним словом, но молчала в ожидании чего-то особенного, неименуемого. Приподняв на несколько дюймов подол ее платья и обнажив лодыжки, он снял с нее домашние туфли без каблуков, нежно скользнул ладонями по щиколоткам, а затем… затем склонился и принялся целовать через шелк чулок ноги.

Феба, онемев от неожиданности, лишь смотрела на него во все глаза, потрясенная этой смиренной, почти молитвенной лаской. Вот он нагнулся над ней, опустился ниже, и ей пришлось раздвинуть колени под юбками, принимая на себя возбуждающую тяжесть его тела. Одной рукой он обнял ее за шею и вновь накрыл ее губы своими. Как ласково, как уверенно, как самозабвенно откликался он на каждое ее движение! Кончики его пальцев блуждали по всем открытым частичкам ее тела, будь то запястья, шея или чувствительные местечки за ушами.

Нежное касание губ посылало огненные искры во все части тела, и Феба невольно извивалась под ним. Теперь, как никогда, она понимала, что такое искушение, как способно оно за несколько минут перевернуть благополучную, налаженную жизнь! Лиф платья больше не сжимал грудь – Уэстон успел его расстегнуть, а Феба и не заметила. Корсет ее, лишь частично на косточках и сшитый из эластичного шелка, был куда более мягким и упругим, чем обычные жесткие конструкции из металлических реек и плотной хлопчатобумажной ткани. Расстегнув несколько верхних крючков, Уэст приподнял ее груди и освободил их из чашек. Феба ощутила влажное прикосновение его языка и вся напряглась, а затем на соске сомкнулись его губы, и все ее тело, от макушки до пят, пронзило острое наслаждение. Не осталась без внимания и другая грудь. Он втянул нежный сосок в рот и принялся играть с ним: лизать, посасывать, покусывать.

Опустив одну руку, Уэст потянул вверх ее юбки, так что теперь их разделяли лишь его брюки и тонкая бумазея ее панталон, и опять опустился на нее. Прямо напротив своего естества, набухшего, пылающего и влажного, Феба ощущала теперь его затвердевшее, и это рождало сладкую боль. Его ладонь, чуть загрубевшая, легла ей на грудь, большой палец начал дразнить и поглаживать сосок. Как ни старалась Феба лежать спокойно, внутри у нее все трепетало и содрогалось – все молило о том, чтобы собраться воедино и излиться в едином аккорде разрядки. Сама того не замечая, она ритмично приподнимала бедра ему навстречу. Позже, быть может, она устыдится своего распутного поведения, но сейчас забыла обо всем, кроме своей жажды.

Когда Уэст откатился в сторону, из груди Фебы вырвался стон протеста, и она потянулась за ним, но он хрипло выдавил:

– Нет… – хватит… я не смогу удержа…

Она прервала его жадным, требовательным поцелуем. Более не сопротивляясь, он вновь опрокинул ее на пол, в ворох юбок и оборок. Расстегнутый лиф обтянул ей плечи и мешал двигаться, и Уэстон целовал ее обнаженные груди, лизал их снизу, покусывал роскошные изгибы. Одна рука тем временем шарила у нее под юбками. Нащупав наконец разрез панталон, он запустил в него ладонь и принялся поглаживать мягкий кудрявый холмик, и наслаждение эхом отдавалось в каждой клеточке ее тела. Потом, раздвинув кудряшки, он погрузил кончик пальца в горячую влажную щель и легонько коснулся чувствительного бугорка.

Ей хотелось большего, и она приподняла бедра, пытаясь усилить ощущения, но он продолжал исследовать ее тайное местечко неторопливо и нежно. Боже, этот мужчина действительно мастер своего дела! Как постепенно, шаг за шагом, он возбуждал в ней отклик, как заставлял ее ждать в беспомощном предвкушении! Он осторожно продвигался все дальше и глубже, будто невзначай касаясь напрягшегося в ожидании бутона.

Феба содрогнулась всем телом. Стоило ему убрать палец – и ее охватил всепоглощающий голод.

– Пожалуйста… – прошептала она пересохшими губами.

Уэст смотрел на нее с довольной улыбкой: глаза его сияли расплавленной синевой. Склонив голову к ее груди, он сжал сосок губами, и несколько долгих минут лизал, посасывал и покусывал в то же время неторопливо исследуя руками ее тело. Она содрогалась, и прерывисто вздыхала, и стонала, забыв обо всем, кроме своего немыслимого наслаждения. Наконец, после всех мучительных оттяжек, он проник рукой к ней между бедрами и коснулся влажного, уязвимого входа в ее тело. Ноги Фебы напряглись, она вцепилась ему в плечи и, судорожно выдохнув, уткнулась лицом в расстегнутый ворот. Палец входил все глубже и глубже, костяшками растягивая нежную плоть, двигался внутри ее, дразнил, выходил… вот нашел какую-то особую точку, надавил – и все ее тело словно запылало огнем.

Уэст неторопливо вытащил палец и принялся ласкать шелковистые лепестки, описывать круги вокруг жаждущего бугорка. Влажный палец легко скользил по набухшей плоти, загрубевшая кожа чуть царапала, и от этого ощущения у Фебы сжимались пальцы на ногах. Все сильнее охватывало ее напряжение столь сладостное и столь нестерпимое, что она готова была на все, лишь бы дать ему выход.

– Какая же ты чувствительная! – прошептал он в ее пылающую щеку. – Может, лучше было бы… помягче, понежнее… ласкать тебя там языком? Ты не против?

Дыхание пресеклось у нее в горле.

Уэст наблюдал за ней с нескрываемым весельем в жарких синих глазах.

– О… не думаю… – умудрилась наконец выговорить она.

Он легко скользнул губами по ее губам.

– А мой девиз: «Не попробуешь – не узнаешь!»

– В жизни не слышала ничего хуже! – выдавила она с трудом.

Он лишь ухмыльнулся в ответ.

– Так гораздо интереснее жить. – И, пощекотав нежный холмик своими ловкими порочными пальцами, он прошептал: – Позволь поцеловать тебя сюда. – Поняв, что она колеблется, он потребовал: – Просто скажи «да»!

– Спасибо, нет!

В ней нарастало беспокойство, а он в ответ лишь мягко рассмеялся. Через мгновение давление между ног усилилось, и она поняла, что в нее проникли уже два пальца.

– Расслабься… ты такая нежная, такая мягкая… Феба, следующие десять тысяч ночей мне будут сниться твои прекрасные губы, чудное тело, все эти веснушки, которые превращают тебя в произведение искусства…

– Хватит меня дразнить! – выдохнула она – и тут же закусила губу, ощутив, как дерзкие пальцы вторгаются в нее и заполняют собой, а тело охотно подчиняется их натиску.

– Тебе нужно доказательство моей искренности? – И он прижался к ее бедру своей возбужденной плотью. – Чувствуешь? Вот что делает со мной одна мысль о тебе!

Да у него ни стыда ни совести! Хвастается своим… своим органом так, словно больше нечем гордиться! Хотя нельзя не признать, орган у него и вправду… впечатляющий. Совсем недолго Феба боролась с неодолимым любопытством – а затем скользнула рукой вниз, желая проверить свои ощущения. Погладив ладонью невероятно крупное, мощное и твердое как камень мужское естество, она часто-часто заморгала и выдохнула еле слышно:

– Боже правый!

И быстро убрала руку, а он улыбнулся в ее раскрасневшееся лицо и прошептал:

– Поцелуй меня, так, словно мы с тобой в постели и у нас целая ночь впереди. – Его пальцы скользнули глубже. – Поцелуй так, словно я в тебе.

Феба слепо повиновалась, чувствуя, как во всем теле порхают бабочки. Он ласкал ее и дразнил, то глубоко вводя пальцы внутрь, то полностью вынимая и играя с влажными кудряшками, то лаская набухший бугорок. Другая рука гладила грудь, теребила соски. Поразительно, сколько он знал о ее теле: безошибочно угадывал, какие места особенно чувствительны, и прикасался именно к ним, какие ритмы сильнее всего ее возбуждают.

Никогда еще ее не наполняли столь острые ощущения, казалось, каждый нерв раскалился докрасна. Но всякий раз, стоило ее возбуждению дойти до предела, он останавливался, заставлял ее подождать, пока утихнет жар, а затем начинал снова. Она дрожала от жажды разрядки, но он не прислушивался к ее мольбам и протестам – и никуда не спешил. Его пальцы нежно заполняли ее, а другой рукой он ласкал ее пещерку: гладил, рисовал круги, надавливал на бугорок. Интимные мышцы то сжимались, то расслаблялись, вызывая невероятные ощущения. Она металась, стонала, хрипела, билась под ним, и на этот раз Уэст решил не останавливаться – довел ее до предела и повел дальше, к сияющим высотам. Глаза заволокло туманом, мышцы судорожно сокращались. Феба вскрикнула, но он заглушил ее крик поцелуем, таким долгим, таким жарким, как ей и хотелось, и при этом не переставал ласкать и дразнить, пока содрогания ее тела не перешли в тихую дрожь, а дрожь – в легкий трепет наслаждения. Очень медленно он вынул из нее свои длинные, опытные пальцы, а потом прижал ее к себе, ожидая, когда придет в себя и восстановится дыхание.

С трудом пробираясь сквозь путаницу мыслей, Феба спрашивала себя, что же произойдет дальше. Лежа с ним в обнимку, она чувствовала, что Уэст по-прежнему возбужден. Захочет ли он разрядки? Что и как ей сделать для него? Боже, в голове у нее какой-то розовый туман, а тело сейчас неповоротливее мешка с солью! Мучительно стыдно за то, чем они только что занимались, и в то же время она благодарна ему до слез. Никогда ей не было так хорошо, как сейчас, в его объятиях – в тепле и в безопасности.

Уэст осторожно потянулся к ее платью и принялся приводить в порядок, умело затягивая шнуровку и застегивая пуговицы. А она могла лишь лежать, словно сломанная кукла, страшась возвращения в реальность.

Он помог ей сесть, а когда опять заговорил, его голос звучал сухо и насмешливо:

– Так что ты говорила о чувствах, которых больше нет?

Феба удивленно взглянула на него – и застыла, словно ей плеснули в лицо холодной водой.

Не слова Уэста поразили ее, а отстраненное выражение его лица, уголок рта, изогнутый в надменной усмешке. Нежный возлюбленный исчез; рядом с ней был циничный незнакомец.

Это тепло, эта связь – все оказалось иллюзией, а его слова – ложью. Он просто решил доказать наличие у нее физических потребностей – и блистательно это сделал, заодно унизив ее.

Первая близость после смерти мужа… а для него всего лишь игра, азарт…

Какая же она дура!

– Надеюсь, мы оба усвоили урок, – добавил он с усмешкой, отчего ей стало еще хуже.

Каким-то чудом Фебе удалось скрыть боль и ярость за каменным «фасадом».

– Безусловно, – ответила она коротко, поднимаясь на ноги, не в силах смотреть ему в лицо. – Хотя, возможно, не тот, что вы хотели мне преподать. – Возвращая на место лиф и расправляя юбки, она едва не шарахнулась прочь, как испуганная горлица, когда он шагнул к ней, чтобы помочь. – Ваша помощь мне больше не требуется.

Уэст немедленно отступил, и, пока она приводила себя в порядок, молча ждал.

– Феба…

– Благодарю вас, мистер Рейвенел. Сегодняшний день был для меня очень поучительным, – жестко сказала Феба и зашагала к дверям, стараясь не обращать внимания на то, как дрожат колени.

Теперь он для нее опять «мистер Рейвенел», она для него – «леди Клэр». И пусть так и остается на веки вечные.

Феба вышла из кабинета, аккуратно прикрыв за собой дверь, несмотря на то, что больше всего на свете хотелось хлопнуть дверью так, чтобы она слетела с петель.

Ужин тем же вечером – последнее семейное собрание перед завтрашним отъездом Шоллонов – на первый взгляд проходил весело и беззаботно. Свадьба и все последующие мероприятия прошли как нельзя лучше: две семьи подружились, сблизились и положили начало тесному общению в будущем.

Уэст от этого вечера получал не больше удовольствия, чем от какой-нибудь средневековой камеры пыток. Улыбался так старательно, что чувствовал: вот-вот затрещит лицо. И не мог не восхищаться Фебой – спокойной, собранной, с милой и естественной улыбкой. Потрясающее самообладание! Она не игнорировала его полностью (весьма разумно), но обращала на него ровно столько внимания, чтобы не вызвать ненужных комментариев. Время от времени с вежливой улыбкой бросала на него взгляд, или смеялась над какой-нибудь его репликой, но ни разу не посмотрела в глаза.

«Оно и к лучшему», – повторял себе Уэст уже в тысячный раз после той сцены в кабинете. Он правильно поступил, сознательно вызвав в ней ненависть. В миг после разрядки, когда он сжимал ее в объятиях, а она так доверчиво прижималась к нему, почти готов был выплеснуть на нее все – все, что думает и что к ней чувствует. Даже сейчас он приходил в ужас при мысли, что мог тогда наговорить. Хорошо, что вместо всего этого сообразил ее смутить и сделать вид, что просто с ней развлекался.

Теперь – никаких ожиданий, желаний или надежд. С обеих сторон. Теперь можно не бояться, что в минуту слабости он ринется за ней. Завтра она уедет, и все вернется на круги своя. Он найдет способ ее забыть. В конце концов, мало ли на свете женщин!

Пройдут годы. Он будет жить своей жизнью, Феба – своей. Выйдет замуж, нарожает еще ребятишек. У нее будет жизнь, которую она заслуживает.

И у него, к несчастью, тоже.

После мучительной ночи, проведенной в попытках заснуть, Уэст встал с ощущением холодного кома в желудке и с чувством, что по нему кто-то проехался тягачом. Медленно исполняя все утренние ритуалы, не ощутил даже тепла полотенца, которым распаривал кожу перед бритьем, а когда проходил мимо незастеленной кровати, у него возникло искушение броситься туда, прямо в одежде, и больше не вставать.

«Ну нет, хватит!» – сказал он себе угрюмо. Впадать в тоску и жалеть себя – это простительно юнцу, но не мужчине. Сегодняшний день он проведет как обычно. Начнет с завтрака. Буфет наверняка ломится от отбивных, яиц, бекона и ветчины, жареной картошки с зеленью, пудингов под разными соусами, хрустящего редиса и соленых огурчиков, печеных фруктов из сада, украшенных свежими сливками, и…

Стоило подумать о еде, его затошнило.

Уэст ходил по комнате, садился, вставал и опять ходил, наконец остановился у окна и прижался лбом к холодному стеклу. Из комнаты открывался вид на конюшни и каретный сарай. Здесь царила суета: готовили лошадей и экипажи для отбытия Шоллонов на железнодорожную станцию, где их ждал собственный поезд.

Нет, нельзя, чтобы Феба уехала вот так – с ненавистью к нему, считая негодяем! Как угодно, но только не так!

Ему вспомнился разговор с Пандорой за день до свадьбы. Она призналась, что чувствует себя недостойной такого мужа, как лорд Сент-Винсент, а он ей сказал, что не может быть ничего увлекательнее, чем заполучить то, чего недостоин.

Легкомысленный осел! Теперь-то он понимал, какой болью, каким страшным риском оборачивается влечение к тому, кто тебе не пара.

Уэст спустился в кабинет: здесь на столе все еще лежали стопками папки и гроссбухи, которые он вчера показывал Фебе. Перебрав их, он нашел и вытащил нужный, сел за стол, потянулся за пером и чернильницей.

Пятнадцать минут спустя он поднялся наверх с книгой в руках и направился сразу к апартаментам Фебы. Из-за двери слышались голоса: Феба разговаривала с горничной, там открывались и закрывались дверцы шкафов, с шумом волочили по полу тяжелый сундук.

Сердце забилось, словно жаворонок в клетке. Уэст осторожно постучал, и в комнате все затихло, вслед за этим открылась дверь, и горничная, увидев его, удивленно вскинула брови:

– Сэр?

Уэст прочистил горло, но голос все равно звучал хрипло:

– Мне нужно переговорить с леди Клэр. Коротко. Если можно. – И, помолчав, добавил: – Хочу кое-что ей передать.

– Одну секунду, сэр. – И дверь закрылась.

Прошло не меньше минуты, прежде чем дверь открылась снова. На этот раз перед ним стояла Феба. Одета по-дорожному, волосы туго стянуты наверх и заплетены в косу, сложно закрученную на затылке. Она выглядела усталой и напряженной, бледной как привидение – лишь на щеках пылали алые пятна, – но недостаток красок на лице лишь подчеркивал идеальные очертания скул и подбородка.

– Доброе утро, мистер Рейвенел, – поздоровалась она холодно, не глядя на него.

Чувствуя себя полным идиотом, Уэстон протянул ей книгу:

– Это вам.

Феба взяла книгу и прочла бесцветным голосом название:

– «Современное руководство для владельцев земельных угодий».

– Здесь много полезных сведений.

– Благодарю, вы очень заботливы, – безо всякого выражения проговорила Феба. – А теперь, прошу прощения, мне нужно…

– То, что произошло вчера… – Здесь Уэсту пришлось сделать паузу – не хватило воздуха: легкие как будто уменьшились вдвое. – Когда я сказал, зачем это сделал… Это неправда. Я хотел доказать не то, что у вас еще остались чувства, а то, что у вас есть чувства ко мне. Я поступил как эгоист, и мне не следовало позволять себе вольностей.

Нахмурившись, Феба вышла в коридор, закрыла за собой дверь и, прежде чем заговорить, оглянулась, не слышит ли их кто-нибудь.

– Меня оскорбило не это, а то, как вы повели себя после – самодовольно, высокомерно, будто…

– Знаю.

– …так…

– Я ревновал.

Феба заморгала: это признание явно застало ее врасплох.

– К Эдварду?

– Но вы же решили выйти за него замуж.

Она нахмурилась:

– Пока я ничего не решила. В поместье Клэр меня ждет столько хлопот, что замужество окажется на повестке дня еще очень нескоро.

– Но вы обещали Генри…

– Я не соглашалась поступать вопреки собственному мнению, – резко ответила Феба. – Пообещала подумать, потому что Генри этого хотел. Я, может, вовсе не выйду замуж или выйду за кого-то другого, не за Эдварда.

При мысли о ком-то другом, кто будет за ней ухаживать, а потом и ляжет с ней в постель, Уэст едва не грохнул кулаком об стену, но все же пробормотал:

– Надеюсь, вы встретите того, кто будет вас достоин. Я, к сожалению, ничего не могу предложить, кроме таких отношений, которые вас оскорбят и унизят.

– Вот как? А мне кажется, что из вас получится неплохой муж и отец.

– Но не с вами, – брякнул Уэст, не подумав, и тут же об этом пожалел, увидев, как изменилось ее лицо. – Нет, я не хотел сказать…

– Понимаю. – Ее голосом можно было бы разрезать яблоко. – Я вас интересую как любовница, но не как жена. Верно?

Разговор пошел совсем не туда, куда хотел Уэст.

– Вовсе нет, – поспешил он возразить. – То есть наоборот! То есть… А, черт! – Он тяжело сглотнул, а затем выложил безжалостную правду. – Феба, вас всегда оберегали от таких мужчин, как я. Вам не приходилось сталкиваться с последствиями чьего-то темного прошлого. И я не хочу так поступать ни с вами, ни с мальчиками. Им нужен отец, которым можно гордиться, а не такой, за которого будет стыдно. Что до меня… я просто не создан для брака. И даже будь это не так, не стал бы брать в жены женщину, которая по всем статьям настолько мне не пара. Каждый должен знать свое место.

– Я нисколько не выше вас! – возразила Феба.

– Вы так совершенны, что уже не совсем походите на земную женщину. Вы принадлежите какому-то горнему миру – не ангел, но что-то вроде. Никто не мог раньше и не сможет потрясти меня так, как вы. Не знаю, как это назвать. Знаю одно: вас нужно боготворить, но тому, кто заслужил это право, а значит, не мне. – Он помолчал, потом добавил: – Давайте я заберу кошку.

– Ч-что? – в недоумении откликнулась Феба.

– Кошку. Посадите ее в корзинку, а я отнесу обратно в амбар. Если, конечно, не хотите взять ее с собой.

– Нет, я… спасибо, нет, но…

– Тогда идите за ней. Я подожду.

Феба, совершенно растерянная, скрылась, оставив дверь открытой. Скоро она вернулась с большой плетеной корзиной под крышкой, откуда доносилось жалобное мяуканье.

Уэст взял у нее корзину.

– Я не приду вас провожать. Не смогу. Если попытаюсь с вами попрощаться, уверен, сделаю что-нибудь такое, что поставит в неловкое положение нас обоих.

– Подождите, – задыхаясь, начала Феба, – я должна спросить…

Но Уэст не хотел слушать, о чем она собиралась спросить, точнее – не мог больше терпеть. Перехватив корзину одной рукой, другой он обхватил Фебу за шею, притянул к себе и поцеловал в дрожащие губы. Нежное тепло ее отклика растеклось по его телу и душе, растопило холод отчаяния. Наконец-то он снова дышал полной грудью, вдыхал ее чудный запах, наслаждался вкусом нежных пухлых губ, втягивал их в рот, лакомился ими, пока мог. Хотел бы он целовать ее, не отрываясь, вечно… но вместо этого отпустил и, резко отстранившись, хрипло пробормотал:

– Об этом мы тоже забудем.

И ушел – ушел, пока еще мог, – и унес с собой в корзине очень недовольную кошку.

– Никуда ты не пойдешь! – объявил Девон, когда Уэст сообщил ему, что собирается на скотный двор. – Шоллоны скоро уезжают, неужели не хочешь с ними попрощаться?

– Не хочу, – коротко ответил Уэст, все еще прижимая к себе корзину с протестующей кошкой. – Пока они здесь, предпочту держаться подальше.

Старший брат нахмурился:

– Я думал, ты проводишь их до станции.

– Лучше отнесу эту треклятую кошку обратно в амбар!

– А что мне сказать герцогу, если он спросит, почему тебя нет?

– Я могу кому-то здесь понадобиться всего по трем причинам: что-то сломалось, протекло или увязло в грязи, – скривившись, ответил Уэст. – Выбирай любую. Уверяю тебя, Шоллонам плевать, где я и что со мной.

– Вы с леди Клэр поссорились? Поэтому вчера за ужином ты вертелся так, словно на ежа сел?

Несмотря на скверное настроение, Уэст невольно улыбнулся:

– А что, так было заметно? Видит бог, сидеть на еже было бы намного удобнее!

Лицо Девона разгладилось.

– Послушай, нельзя убегать от проблем.

– С чего вдруг? Как раз этим я сейчас и занимаюсь. – И Уэст с корзиной под мышкой зашагал прочь.

– Ты не пытался честно рассказать ей о своих чувствах? – донесся ему в спину голос Девона.

– Господь с тобой! Ты сам-то себя слышишь? – не оборачиваясь, рявкнул Уэст. – Кэтлин – и та дала бы более мужской совет!

Он вышел из дому черным ходом и быстро направился к хозяйственным строениям. Знакомый вид, знакомые звуки немного сгладили горечь и помогли успокоиться. Ближайшие дни он наполнит тяжелой работой и, даст бог, вымотавшись днем, опять будет спать по ночам.

А вот и амбар. Он аккуратно поставил корзину на землю, поднял крышку и вытряхнул черную кошку. Та зашипела и выгнула спину.

– Прости, Галоша, но нам обоим пора заняться своими делами, так что отправляйся ловить мышей.

Кошка мигом ушмыгнула прочь, Уэст направился к мастерской, где Пенек и еще несколько работников чинили сломанную ось. При помощи нескольких лебедок они подняли тяжелую повозку, чтобы добраться до деталей внизу. Помощь им не требовалась, любоваться тоже было особо не на что, и все же он остановился и принялся наблюдать за работой, каждые несколько минут поглядывая на карманные часы.

– По-вашему, мистер Рейвенел, мы не слишком расторопно работаем? – добродушно спросил в конце концов Пенек.

Уэст усмехнулся и покачал головой, убирая часы в карман:

– Не хочу возвращаться в дом до отъезда гостей.

– А как же та рыженькая вдовушка и ее мальчуганы? – решился спросить Простак, взглянув на него с интересом. – Не хотите с ними попрощаться, сэр?

– Леди Клэр – редкая женщина, – уныло ответил Уэст. – Для меня она слишком хороша. Быть с ней – все равно что ставить телегу впереди лошади, а я не из тех, кто готов тащиться в хвосте.

Работники согласно загомонили, но Простак продолжил:

– Что до меня, я готов и в хвосте походить, лишь бы жена шла верной дорогой!

Все засмеялись, и веселье подхватил Пенек:

– Да и я бы не прочь, если женушка собой хороша. А эта вдова Клэр – добрая, породистая кобылка: от такой жеребята народятся изрядные!

Уэст понимал, что Пенек не хотел оскорбить Фебу и обидеть его, но все же бросил на него предостерегающий взгляд, давая понять, что лучше закрыть эту тему. После того как с повозки сняли поврежденную ось, Уэст зашагал обратно в Эверсби. Стояло прохладное ясное утро – отличное время для путешествия.

Он обошел дом по гравийной дорожке, чтобы незаметно взглянуть на парадное крыльцо. Не было ни экипажей, ни суетливой толпы слуг: судя по всему, Шоллоны уже уехали. Глубоко вздохнув, он вошел в дом через парадную дверь.

Несмотря на длинный список дел, Уэст не знал, за что приняться. Сам себе он казался подрубленным деревом, готовым рухнуть от легкого ветерка. В доме шла обычная после отъезда гостей суета: слуги убирали опустевшие комнаты, снимали постельное белье, уносили из столовой лишние тарелки и приборы. Уэст взглянул на пустую корзину в своей руке. И куда ее теперь девать?

Он вошел в комнату, где жила Феба, и поставил корзину у порога. Кровать здесь была застелена наспех, и та сторона, где она спала, осталась примятой. Не в силах сопротивляться своему желанию, он провел ладонью по простыне, и сразу вспомнилось ее легкое упругое тело, ее дыхание на щеке…

Его размышления прервало протяжное жалобное мяуканье.

– Какого черта? – пробормотал Уэст, обходя вокруг кровати, и к своему удивлению, обнаружил черную кошку, всю в пыли и явно не в духе. – А ты откуда здесь взялась? Я же только что выпустил тебя в амбаре!

Галоша издала еще один безутешный вопль и, подняв хвост, отправилась в путешествие по комнате. Должно быть, едва оказавшись на свободе, она бросилась обратно к дому и каким-то образом пробралась внутрь. Добравшись до кровати, она вспрыгнула на нее и свернулась калачиком в изножье.

Помедлив, Уэст тоже присел на край матраса, потянулся за подушкой, на которой спала Феба, вдохнул ее запах. От подушки исходил слабый аромат розового мыла. Открыв глаза, он поймал на себе суровый, обвиняющий взгляд золотистых кошачьих глаз.

– Тебе, как и мне, в ее жизни делать нечего, – горестно проговорил Уэст. – Ты даже не домашняя кошка.

Галоша никак не реагировала – разве что чуть дернулся кончик тощего хвоста.

Что, если теперь она будет постоянно приходить сюда в поисках Фебы? – подумал Уэст. Ну как не пожалеть это хрупкое существо. Он устало вздохнул.

– Даже если мне как-то удастся тебя ей передать, она же все равно тебя выставит! Что тогда будешь делать? И что, ты серьезно хочешь жить в Эссексе? Кто вообще хочет жить в Эссексе?

Кошка, естественно, молчала, лишь дергала хвостом.

Уэст снова тяжело вздохнул, помолчал, наконец сказал:

– Можем перехватить их в Элтоне, но тебе придется залезть обратно в корзину, а потом и вовсе поскачем верхом – вот это тебе точно не придется по душе. – Уэст невольно ухмыльнулся, представив себе, как недовольна будет Феба. – Она же меня убьет! Черта с два я стану рисковать жизнью ради амбарной кошки!

Но с лица его не сходила улыбка.

Приняв решение, Уэст отшвырнул подушку и встал, чтобы взять корзину.

– Ладно, хвостатая. Решай сама. Не захочешь лезть в корзину – здесь твое приключение и закончится, ну а если полезешь… что ж, поглядим, что из этого выйдет!

Тем временем Эвангелина играла с внуком в частном вагоне Шоллонов, расположившись в одном углу мягкой кушетки, другой угол которой занял сэр Себастьян. Малыш хлопал в ладоши вместе с бабушкой, радостно повизгивая.

– «Ладушки, ладушки, где были? – У бабушки – Что ели? – Кашку…»

Феба и Серафина сидели на кушетке напротив, а Иво и Джастин смотрели в окно: как раз подъехали к станции Элтон, где шла обычная железнодорожная суета. Остановка здесь была недолгой, так что никто выходить из уютного вагона, обшитого лакированными панелями светлого дерева, отделанного синим бархатом и украшенного позолоченной фурнитурой, не стал. Приятную прохладу внутри вагона поддерживали лотки со льдом, вделанные в пол и прикрытые декоративными решетками.

Закончив детскую песенку, Эви неутомимо начала снова:

– «Ладушки, ладушки…»

– Сладкая моя, – прервал ее сэр Себастьян, – мы выяснили, что ели у бабушки, еще до того, как сели на поезд. Ради моего здравого рассудка, прошу тебя, поиграйте во что-нибудь другое!

– Стивен, – обратилась Эви к внуку, – хочешь поиграть в прятки?

– Не-а! – решительно заявил малыш.

– А может быть в цыпляток?

– Не-а!

Бросив лукавый взгляд на мужа, Эви поинтересовалась:

– А хочешь с дедушкой поиграть в лошадку?

– Да, да, в лошадку!

– Так я и знал! Надо было помалкивать! – изобразив недовольство, проворчал сэр Себастьян и, с улыбкой потянувшись к внуку, усадил его к себе на колени и принялся подкидывать, так что малыш взвизгивал от удовольствия.

Феба отвела от них рассеянный взгляд и снова уткнулась в лежащую на коленях книгу.

– А что за роман ты читаешь? – поинтересовалась Серафина, оторвавшись от дамского журнала. – Интересный?

– Это не роман. Это подарок от мистера Рейвенела.

Голубые глаза Серафины зажглись любопытством.

– Можно посмотреть?

Феба протянула книгу младшей сестре.

– «Современное руководство для владельцев земельных угодий»? – прочитала та вслух, сморщив нос.

– Здесь множество полезных сведений. Когда вернусь в поместье Клэр, они мне очень пригодятся.

Серафина осторожно открыла книгу и прочла аккуратную надпись на первом форзаце:

«Миледи!

В трудную минуту помните слова нашего общего друга Стивена Армстронга: «Вы всегда сможете выбраться из зыбучих песков, если не станете поддаваться панике».

Или пошлите за мной, и я брошу вам веревку.

У.Р.».

Каждый раз, когда Феба перечитывала эти слова – с того часа, как они выехали из Эверсби, уже не меньше дюжины, – внутри словно что-то вспыхивало и рассыпалось искрами. От ее внимания не ускользнуло, что некоторые разделы Уэст пометил крестиками, точь-в-точь как она давным-давно помечала любимые места в книге Генри. Осторожный намек на флирт: она вправе истолковать эти крестики как поцелуи – он вправе все отрицать.

Сложный человек. Невыносимый человек!

Лучше бы он не приходил сегодня утром: куда легче было бы уезжать из Эверсби, останься они в ссоре. Но и обида, и ярость угасли, соприкоснувшись с его пронзительной искренностью. Он раскрыл перед ней душу – разве что в любви не признался.

Эти отношения – если их вообще можно так назвать – зародились и развились слишком быстро. Не было времени подумать, осмыслить происходящее. Оба вели себя как подростки: забыв о здравом смысле, поддались порыву страстей. Она никак не ожидала, что вдруг снова почувствует себя такой… такой юной, полной надежд и желаний. Уэст заставил поверить, что в ней скрываются какие-то неведомые сокровища, которые еще ждут своего часа.

– Пошлешь за ним? – негромко спросила Серафина, после того как прочла посвящение на форзаце.

Бросив взгляд на родителей и убедившись, что они заняты Стивеном, Феба прошептала:

– Вряд ли.

– А он очень тобой увлекся. – Серафина протянула ей книгу. – Все заметили! И тебе он нравится, верно?

– Верно, но я ведь совсем его не знаю. В прошлом у него полно темных пятен, а мне надо думать о детях. – Феба поколебалась, ей показалось, что эти слова прозвучали слишком чопорно и высокомерно, поэтому, вздохнув, добавила: – И он ясно дал понять, что о браке не может быть и речи.

– Странно! Ведь на тебе все хотят жениться! – удивленно воскликнула Серафина.

– Что ж, как видишь, не все. – Феба открыла книгу и обвела кончиком пальца инициалы «У.Р.». – Он говорит, что отец из него никакой, и… в общем, что семейная жизнь не для него.

– Мужчин, которые так выглядят, нужно законом обязать жениться! – заявила Серафина.

Феба невольно рассмеялась, и в этот миг в лакированную дверь вагона постучали. На перроне стоял носильщик, и с ним начальник станции.

Себастьян поднял глаза, передал ребенка Эви и вышел переговорить с посетителями, а пару минут спустя вернулся с корзинкой в руках, и явно удивленный, протянул ее Фебе.

– Это доставили на станцию для тебя.

– Прямо сейчас? – изумилась та. – О, да ведь это корзинка Эрнестины! Неужто Рейвенелы специально из-за нее отправили кого-то в Элтон?

– В ней что-то есть, – заметил сэр Себастьян.

Он поставил корзинку дочери на колени, тут же загремел замок на крышке, а изнутри послышалось душераздирающее мяуканье.

Изумленная, Феба поспешно открыла корзинку, оттуда выпрыгнула черная кошка и вскарабкалась ей на плечо, вцепившись в платье когтями так, что никакая сила не смогла бы ее отодрать.

– Галоша! – завопил Джастин, бросаясь к ней.

– Гоша! Гоша! – радостно подхватил и Стивен.

– Галоша, но как… почему… должно быть, это мистер Рейвенел! Убить его мало! Ах ты, бедняжка!.. – приговаривала Феба и гладила перепуганную кошку, стараясь успокоить.

Джастин уже стоял рядом и обеими руками гладил кошку по грязной, всклокоченной шерсти.

– Мама, мама, ну теперь-то мы ее оставим?

– Похоже, выбирать нам не приходится, – растерялась Феба. – Иво, будь так добр, сходите с Джастином на кухню, принесите воды и что-нибудь ей поесть.

Мальчики умчались прочь, а Феба никак не могла успокоиться:

– Зачем? Может, ему тоже не удалось загнать ее обратно в амбар? Но ведь она же не домашняя! Как только мы доберемся до дома, она сбежит!

– Птичка, – заметил сэр Себастьян, усаживаясь на свое место рядом с Эви, – если я хоть что-нибудь понимаю в животных, это создание теперь не отойдет от тебя ни на шаг!

Заметив в корзинке записку, Феба достала ее и, развернув, сразу узнала почерк Уэста.

«БЕЗРАБОТНАЯ КОШКА ИЩЕТ ТЕПЛОЕ МЕСТЕЧКО!

Всем, кого это заинтересует, предлагаю свои услуги в качестве опытной истребительницы мышелова и личной компаньонки. Рекомендации из дома с хорошей репутацией будут предоставлены по запросу. Готова работать за стол и кров. Предпочитаю жить в доме.

К вашим услугам кошка Галоша».

Подняв глаза от записки, Феба поймала на себе вопросительные взгляды родителей и кисло объяснила:

– Просьба о приеме на работу. От кошки.

– Какая прелесть! – воскликнула Серафина, заглядывая ей через плечо.

– «Личная компаньонка», боже ты мой! – пробормотала Феба. – Это полудикое животное, она жила в амбарах и питалась паразитами!

– Ну не знаю, – задумчиво заметила Серафина. – Будь она и вправду дикой, держалась бы от людей подальше. Немного времени и терпения – и, думаю, она станет совсем домашней!

Феба закатила глаза:

– Похоже, больше нам ничего не остается, кроме как проверить это на деле.

Мальчики вернулись из вагона-ресторана с кувшином воды и полным подносом разных закусок. Спустившись на пол, Галоша угостилась вареным яйцом, анчоусами, которые слизала с бутерброда, и даже ложкой черной икры. Затем, облизав усы, вспрыгнула Фебе на колени, свернулась клубочком и замурлыкала.

– По-моему, цивилизованная жизнь ей по вкусу! – с улыбкой заметила Серафина и подтолкнула Фебу локтем. – Как видишь, вполне возможно оставить темное прошлое в прошлом.

Два удара колокола и долгий гудок возвестили, что поезд отправляется. Паровоз начал набирать скорость, и Феба ощутила внутри саднящую пустоту. Два свистка паровоза навевали на нее грусть – словно пустые скобки, в которых заключены одиночество и разлука. Охваченная тоской, на сей раз никак не связанной с Генри, она отодвинула край шторки с золотым шитьем и взглянула на убегавшую вдаль платформу, сразу же заметив в толчее пассажиров и носильщиков неподвижную фигуру. Высокий мужчина стоял, небрежно опершись плечом о колонну, и смотрел, казалось, прямо на нее.

Уэст.

У Фебы пресеклось дыхание, а внутри все задрожало. По телу, сменяя друг друга, побежали волны жара и холода. Это было не просто физическое желание – хотя, несомненно, оно играло важную роль, – а какая-то иная связь, которая за эти несколько дней возникла между ними. Дискомфортная, даже болезненная, – связь, которая, как надеялась Феба, долго не проживет. Но сейчас она смотрела на него не моргая, страшась даже на мгновение упустить из виду.

Уэст дотронулся до края низко надвинутой шляпы, губы изогнулись в еле заметной улыбке, а в следующее мгновение он скрылся.

Незаметно прошло три месяца. Подняв взгляд от бумаг на письменном столе в гостиной особняка Клэр, Феба увидела перед собой долговязую фигуру Эдварда Ларсона и радостно поздоровалась:

– Доброе утро! Я тебя не ждала.

Худощавое лицо Эдварда озарилось теплой улыбкой.

– Значит, это сюрприз? Надеюсь, приятный?

– Естественно.

Эдвард был по обыкновению безупречно одет и причесан – идеальный сельский джентльмен, словно с картинки. Светло-каштановые волосы, расчесанные на пробор, аккуратно уложены и блестят, лицо чисто выбрито, хоть и не по его вкусу. Эдвард попытался отрастить себе модные бакенбарды, но волос у него было маловато, росли они жидко и кустиками, словно у подростка, так что от этой мысли пришлось отказаться.

– Гостиная выглядит как-то по-другому, – заметил он, окидывая взглядом комнату. – Ты что-то переменила?

– Шторы.

– Это новые? А какие были? – рассматривая шелковые занавески кремового оттенка, переспросил он.

Феба рассмеялась:

– Неужели ты не помнишь те коричневые гардины, что висели здесь последние тридцать лет?

Он пожал плечами, карие глаза светились улыбкой.

– Не уверен. В любом случае новые мне нравятся.

Новые шторы входили в проект переустройства дома, которым Феба занялась, едва вернулась домой. К огромному своему неудовольствию, она обнаружила, что и теперь, два года спустя, в доме все еще ощущается атмосфера болезни и угасания. Здесь было тихо и пыльно, ряды створчатых окон закрывали тяжелые шторы, обои и ковры потускнели и пообтрепались. Не сравнить со светлым, просторным, всегда полным свежего воздуха домом ее родителей в Суссексе! Если теперь ее сыновья будут жить здесь, сказала себе Феба, дом нужно как следует вычистить, проветрить и отделать заново.

Использовав средства из своей вдовьей доли, она послала в Лондон за образцами обоев, тканей и красок, наняла местных маляров, чтобы выкрасить стены в светлые тона, и рабочих, чтобы как следует отполировать полы и деревянные бордюры. Древние ковры заменила новыми, из Киддерминстера, тоже неброскими, пастельных цветов. Глубокие кресла и диваны обили бледно-зеленым бархатом и ситцем в цветочек. Работа была еще далека от завершения, но результаты уже радовали. Запах пыли и плесени сменился ароматами свежей краски, полировки для дерева и новизны. Дом снова ожил, словно наконец сбросил траур.

– Попросить подать чай? – спросила Феба.

Эдвард покачал головой и наклонился поцеловать ее в щеку.

– Нет, не нужно, спасибо. К сожалению, я заехал всего на несколько минут. Хочу обсудить с тобой одно дело.

– Ты привез бухгалтерские книги? – спросила она с надеждой.

Эдвард покаянно повесил голову.

Опять нет!

Его мальчишеское обаяние ничуть не смягчило раздражения Фебы, жалящего, словно рой пчел, сразу в нескольких местах.

По причинам, которые остались ей непонятными, Эдвард принял решение изъять все бухгалтерские книги, включая и те, что касались поместья и арендаторов, из кабинета в особняке Клэр и перевезти их в частную контору, которую делил со своим отцом в соседнем ярмарочном городке. Оттуда Ларсоны управляли не только своей собственностью, но и земельными угодьями многих зажиточных семейств в округе.

Когда Феба обнаружила, что в поместье не осталось ни одного гроссбуха, Эдвард извинился за то, что забыл ее известить об этом, и заявил, что управлять делами поместья из отцовской конторы ему просто удобнее. Он обещал вернуть документы, но всякий раз, когда Феба об этом напоминала, у него находилась очередная причина для задержки.

– Эдвард! – с упреком начала Феба. – Я впервые попросила тебя вернуть эти гроссбухи три месяца назад!

– Я знал, что ты занята переустройством дома.

Несмотря на подступающее раздражение, Фебе удалось ответить спокойно:

– Я вполне способна заниматься этими делами одновременно. Мне хотелось бы увидеть бухгалтерские книги как можно скорее. К счастью для нас, ты бываешь здесь не реже двух раз в неделю: не вижу, почему бы в следующий раз тебе просто не захватить их с собой.

– Это не так-то просто, – возразил Эдвард. – Их столько, что просто в мешок не положишь.

Феба нахмурилась.

– Но ведь отсюда ты их как-то увез! – Теперь ей не удалось скрыть раздражение. – Почему бы не вернуть их тем же способом?

– Феба, дорогая! – воскликнул Эдвард, мгновенно сменив тон. – Я не знал, что для тебя это так важно. А что ты, собственно говоря, собираешься с ними делать?

– Хочу на них взглянуть, понять состояние наших дел, особенно по части арендаторов, – просто чтобы быть в курсе.

– В поместье все идет своим чередом, – веско ответил Эдвард. – Арендная плата поступает точно в срок. Тебе не о чем беспокоиться. – Помолчав, он криво усмехнулся и добавил: – Рейвенелы, похоже, задурили тебе голову модернизацией, но в интересах землевладельца придерживаться умеренного подхода. Мы ведь не хотим, чтобы ты потратила весь свой капитал на какие-то авантюры. Мой отец рекомендует идти по пути прогресса не торопясь, и я поступаю так же.

– Никто мне не дурил голову! – возразила Феба. Это выражение, предполагающее ветреность или легковерие, пришлось ей не по вкусу. – Я хочу понять заботы и проблемы своих арендаторов и обсудить разумные пути их решения.

По губам Эдварда скользнула улыбка.

– Любой арендатор, стоит его спросить, выкатит тебе длинный список проблем и забот. Эти люди на все пойдут, лишь бы выжать из тебя все до последнего шиллинга. Особенно если предложишь купить машины, которые будут за них выполнять работу.

– Нет ничего дурного в том, что крестьяне хотят облегчить свой тяжкий труд. Быть может, при меньших усилиях им удастся получать больший урожай, к тому же у них появится свободное время.

– Да зачем им свободное время? Что они будут с ним делать? Читать Платона? Учиться играть на скрипке? Феба, это же мужики!

– Как они будут проводить свой досуг, меня не касается. Вопрос в том, имеют ли они право на досуг.

– И ты, как видно, считаешь, что имеют. – Эдвард улыбнулся ей, как несмышленому ребенку. – Это свидетельствует о добром сердце и женской сострадательности, и я счастлив видеть в тебе эти добродетели. А что касается бухгалтерских книг… если это тебя успокоит, верну их как можно скорее. Хотя без меня ты все равно ничего в них не поймешь. Система бухгалтерского учета в поместье имеет свои особенности.

– Тогда потрать несколько часов и объясни мне, что к чему.

Едва эти слова сорвались с ее уст, Феба вспомнила время, проведенное с Уэстом: как они, голова к голове, склонялись над книгами и картами, пили вино, как она смеялась над его шутками, и те горячечные минуты, когда вместе с ним она оказалась на полу, почти теряя рассудок от возбуждения и наслаждения. Боже, хотела бы она об этом забыть! Почему же Рейвенел никак не уходит из ее мыслей?

За последние три месяца Эдвард сделал несколько осторожных попыток превратить дружбу с ней в легкое, ненавязчивое ухаживание. Нет-нет, никаких признаний в дикой страсти, никаких пылающих взглядов или рискованных комплиментов: для этого он слишком деликатен, джентльмен до мозга костей.

Ответ Эдварда заставил ее вернуться к реальности.

– Хорошо, выделим для этого день, – пообещал он. – Однако у меня не будет на это времени до возвращения из поездки. Это и есть то дело, которое я хотел обсудить.

– А что за поездка? – спросила Феба, жестом приглашая его присесть рядом на кушетку.

– Это касается матушки Генри, – объяснил Эдвард. – Вчера утром она нанесла визит моим родителям.

– Я об этом не знала. – Феба в недоумении покачала головой. – Как так выходит: мы живем в одном доме, и она даже не сочла нужным об этом упомянуть?

Эдвард вздохнул:

– Должно быть, все из-за тех трений между вами по поводу перемен в доме.

Феба со стоном откинулась на спинку кушетки и возвела глаза к потолку:

– Я уже говорила ей, что нельзя превращать весь дом в мемориальное святилище Генри! Здесь было мрачно, как в покойницкой. Я согласилась оставить нетронутыми большую часть комнат наверху, даже сама переехала из хозяйской спальни в другую, на первом этаже, но ей и этого мало!

– Со временем она привыкнет, – заметил Эдвард. – А пока что, возможно, ты счастлива будешь узнать, что она присмотрела себе курорт, где хотела бы провести нынешнюю зиму.

– Джорджиана уезжает на зиму? – переспросила Феба. – И это после того, как два года ныла и нудила, требуя, чтобы я вернулась и она могла каждый день видеться с внуками?

– Смотришь в зубы дареному коню?

– Еще чего! – быстро возразила Феба, вызвав его смех. – И когда уезжает наш дареный конь?

– Через два дня.

– Так скоро? Боже милостивый!

– В Бордигере, на итальянской Ривьере, открылся новый курорт: там можно снять виллу со всей обстановкой по разумной цене. Однако есть загвоздка. Управляющий зарезервировал для нас две виллы на выбор, но их нельзя держать долго: они пользуются большим спросом. Джорджиана попросила меня сопровождать ее до места, снять одну из вилл и проследить, чтобы она хорошо там устроилась. Не знаю, сколько времени это займет: может, недели две. Если Бордигера нам не подойдет, отвезу Джорджиану оттуда прямо в Канны или в Ниццу и сниму что-нибудь там.

– Рановато переезжать на зиму: ведь даже осень не началась, – тебе не кажется?

– Дареному коню… – напомнил Эдвард.

– Ты прав. – Феба вздохнула и улыбнулась ему. – Как любезно с твоей стороны согласиться ради нее на такие хлопоты.

– Что ты, никаких хлопот! Генри просил меня взять на себя заботу о его матери… и о тебе, что я и делаю. – Эдвард наклонился и быстро, легко поцеловал ее в губы, и она почувствовала приятный запах корицы. – Что тебе привезти из Италии? Коралловые гребни в волосы? Пару кожаных перчаток?

– Главное, сам возвращайся в целости и сохранности.

– Постараюсь! – Он наклонился, чтобы снова ее поцеловать, но Феба отстранилась на пару дюймов.

– И, пожалуйста, все-таки постарайся привезти мне гроссбухи до своего отъезда.

– Упрямица! – весело прошептал Эдвард и сорвал с ее губ еще один поцелуй. – Кстати, в этом разговоре Джорджиана сделала одно важное замечание: после того как она покинет поместье Клэр, мои частые визиты сюда могут стать поводом для сплетен.

– Это меня не беспокоит.

– А меня беспокоит, – с широкой улыбкой сказал Эдвард. – Подумай о моей репутации, не о своей! – Он нежно сжал ее руку. – Когда вернусь, мне хотелось бы начать ухаживать за тобой открыто. Подумаешь об этом, пока меня не будет?

Эта мысль Фебе совсем не понравилась. Стоит им открыто заявить, что они пара, затикают часы, отсчитывающие время до помолвки.

– Эдвард, – начала она осторожно, – ты должен знать, что я вовсе не спешу замуж. Теперь, когда туман скорби рассеялся, я намерена взять на себя ответственность за поместье и помочь своим сыновьям выучиться всему, что понадобится им в будущем.

– Всему, что нужно знать, научу их я. Что же до поместья, ты и так его хозяйка – совсем ни к чему становиться еще и хозяином! – Он улыбнулся. – Но ухаживание подождет, пока ты не будешь к этому готова. До сих пор я был достаточно терпелив, не так ли?

– Я ни о чем тебя не просила, ничего не обещала, – нахмурившись, ответила Феба.

– Разумеется, нет. Я сам принял такое решение. Однако мне не нравится думать, что ты останешься без мужской защиты, а мальчики – без отцовского попечительства. Со мной твоя жизнь станет легче во многих отношениях. После того как мы поженимся, обсуждать все дела с Джорджианой буду я. Стану буфером между вами. Она не раз говорила, что будет спокойна, если в доме снова появится мужчина, особенно член семьи, которому она доверяет. – Эдвард поднес руку Фебы к губам и легонько коснулся костяшек пальцев. – Со мной ты будешь не одна и в безопасности. Быть может, у нас появятся еще дети: сестренка для Джастина и Стивена или еще один маленький мальчик…

Феба благодарно сжала пальцы Эдварда, а затем осторожно убрала руку и сказала, тщательно подбирая слова:

– Дорогой мой друг, ты заслуживаешь своей собственной жизни, а не остатков жизни Генри.

– Тебя и детей я едва ли могу назвать остатками. – Эдвард приблизил лицо к ее лицу. – Я всегда высоко ценил тебя, но сейчас благоговение переходит в нечто большее.

«Не сравнивай! – мысленно приказывала себе Феба, поднимаясь наверх. – Не надо!»

И все же не сравнивать не могла.

Эдвард только что одарил ее парой поцелуев – по правде сказать, приятных: его нежные теплые губы бережно коснулись ее губ, сладкое дыхание смешалось с ее дыханием, – но это даже близко не напоминало тот головокружительный восторг, что охватывал ее, когда к ее губам припадал Уэст Рейвенел, или порывистость его объятий. Как бы ни был привлекателен Эдвард, с ним она не дрожала от желания и не теряла рассудок.

Сравнивать их просто невозможно: Эдвард – безупречный джентльмен, от природы сдержанный и прекрасно воспитанный, а Уэст Рейвенел рос совершенно свободным, и в результате высказывается и действует куда своевольнее, чем любой другой в его положении; это мужчина с горячей кровью, непредсказуемый и неудержимый: полугерой, полунегодяй.

Сделать выбор в его пользу было бы ошибкой, которую она не может себе позволить.

Раздосадованная, Феба подошла к малой гостиной, где проводила бо́льшую часть дня свекровь. Дверь была приоткрыта. Постучав и не получив ответа, Феба вошла.

Стены здесь были оклеены лиловыми обоями, обивка мебели выдержана в коричневом и винно-красном цветах. Тяжелые парчовые гардины преграждали путь дневному свету, превращая Джорджиану, сидевшую у окна, в неясный силуэт.

Старая графиня пила чай за миниатюрным столиком, неподвижная, точно мраморная статуя в мавзолее. Она и казалась бы статуей, если бы не поднимавшийся от фарфоровой чашки пар.

После смерти Генри Джорджиана как будто съежилась, стала совсем крошечной. Горе изрезало ее лицо и сделало похожим на пергамент, покрытый письменами. В черном шелковом платье со старомодными пышными юбками она напоминала зяблика в гнезде.

– Джорджиана, – заговорила Феба мягко, почти с сожалением, – неужели вы покидаете дом из-за того, что я решила многое здесь поменять? Я ведь сдержала обещание: верхние этажи остались в прежнем виде.

– Мне не следовало соглашаться ни на какие перемены. Этот дом уже ничем не похож на тот, где вырос Генри.

– Мне очень жаль. Но я ведь говорила вам: Джастину и Стивену не пойдут на пользу темные комнаты. Им нужен свежий воздух, свет, положительные эмоции. – «Как и вам», – добавила она мысленно, с тревогой вглядываясь в мертвенно-бледное лицо пожилой женщины.

– Их место в детской. Первый этаж – для взрослых, а не для того, чтобы по нему носились дети.

– Я не могу запереть мальчиков в четырех стенах. Это и их дом.

– В прежние времена за детьми был надлежащий уход, и их почти не видели и никогда не слышали. А теперь, похоже, считается, что им все позволено!

Джорджиана полагала, что детей следует воспитывать в строгости и держать в ежовых рукавицах. К большому ее огорчению, она так и не смогла ни укротить своевольную натуру своего сына, ни уследить за полетом его мысли. Унаследовав поместье, Генри первым делом приказал превратить строгий внутренний двор в фантастический сад с кустами, подстриженными в форме животных. Джорджиана жаловалась, что это «дурачество» обходится слишком дорого.

«У нас был такой приличный, такой изящный сад, а ты превратил его во что-то невообразимое!» – жаловалась она и годы спустя. «Абсолютно невообразимое!» – неизменно отвечал Генри, явно очень довольный.

Феба понимала, что Джастин пробуждает в старой графине давние воспоминания. Мальчик был сильнее и крепче своего отца: ни хрупкости, ни робости, но лукавый блеск в глазах и обаятельная улыбка сразу напоминали о Генри.

– От твоих мальчиков слишком много шума, – в очередной раз пожаловалась Джорджиана. – Носятся по всему дому, кричат… у меня голова раскалывается от их воплей!

Понимая, что причиняет свекрови боль, Феба мягко ответила:

– Возможно, пожить в мягком приморском климате – разумная мысль. Солнце, соленый морской воздух… мне кажется, это вас взбодрит. Эдвард сказал, вы скоро уезжаете. Могу я что-то для вас сделать?

– Можешь, если начнешь наконец думать о благополучии своих детей. Лучшего отца, чем Эдвард, для них не найти. Если выйдешь за него замуж, это будет наилучшим решением для всех.

Феба выпрямилась и твердо сказала:

– Не уверена, что то же могу сказать о себе.

Пожилая дама отмахнулась тонкой, как ветка, рукой, словно отгоняя муху.

– Что за ребячество, Феба! Ты уже в том возрасте, когда есть о чем подумать и помимо собственных чувств.

Быть может, даже хорошо, что на мгновение Феба потеряла дар речи. За эти несколько секунд она успела себе напомнить, что из пятерых детей Джорджианы выжил только Генри, да и того больше нет.

– Вам нет нужды напоминать мне о моих обязанностях, – тихо, но жестко заявила Феба. – Я всегда в первую очередь думаю о них: так было, есть и будет. Что же до ребячества… боюсь, это не обо мне. – Ее губы изогнулись в усмешке. – Дети верят в лучшее. Их тянет к приключениям. Они не видят в окружающем мире ограничений – только возможности. В каком-то смысле Генри оставался таким вот ребенком, влюбленным в жизнь, до самого конца. Это я в нем больше всего и любила.

– А если любила, то должна уважать его желания. Он хотел, чтобы ответственность за семью и поместье перешла к Эдварду.

– Генри хотел быть уверен, что наше будущее в надежных руках. Что ж, так и есть.

– Да, в руках Эдварда.

– Нет, в моих. Я научусь всему, что требуется для управления поместьем. Если понадобится, найму людей себе в помощь. Со мной это место будет процветать. Мне не нужен муж, чтобы вместо меня выполнить эту задачу. Если я снова выйду замуж, то тогда, когда сама захочу, и за того, кого сама выберу. И не могу обещать, что это будет Эдвард. За прошедшие два года я изменилась, но он пока этого не видит: я для него все та же. Значит, он не замечает, что мир меняется, или просто игнорирует те перемены, что ему не по душе. Как же можно доверить ему наше будущее?

Джорджиана бросила на нее гневный взгляд:

– Вовсе не Эдвард здесь игнорирует реальность! Как ты могла вообразить, что способна управлять поместьем?

– Почему бы и нет?

– Какой из женщины руководитель? Мы не глупее мужчин, но наш разум нацелен на другое. Нам хватит ума, чтобы шить на швейной машинке, но изобрел ее мужчина. Опроси хоть тысячу человек, у кого больше способностей к управлению поместьем: у Эдварда или у тебя, как ты думаешь, что они ответят?

– Я не собираюсь никого ни о чем спрашивать, – ровным голосом ответила Феба. – Здесь имеет значение только одно мнение: мое. – Остановившись в дверях, она не удержалась и добавила: – Вот это и называется «руководить».

И ушла, оставив старую графиню кипеть от негодования в одиночестве.

В день отъезда Джорджианы Феба позаботилась, чтобы сыновья надели свои лучшие костюмчики и попрощались с бабушкой как полагается.

Джастина нарядили в черные саржевые короткие штанишки и льняную рубашку с матросским воротником, а Стивена – в льняной комбинезончик в таком же матросском стиле. Все трое ждали вместе со старой графиней в холле, пока Эдвард отдавал распоряжения лакеям, которые грузили в экипаж последние сундуки и саквояжи.

– Бабушка, – заговорил Джастин, – это тебе, подарок, чтобы не скучать на пароходе! – Мальчик протянул леди Джорджине книжку в картинках, которые сам нарисовал и раскрасил, а Феба сшила листы и помогла сыну сделать подписи к иллюстрациям. – Стивен пока не умеет рисовать, но он приложил к странице свою ладошку, и я обвел ее. Правда, страница липкая, это Стивен ел клубничное варенье!

Пожилая дама взяла подарок и, глядя в серьезное личико внука, сказала:

– Можешь поцеловать меня на прощание, дитя мое.

Феба попыталась подтолкнуть к бабушке и Стивена, но тот упирался, цепляясь за ее юбки. Пришлось взять его на руки и посадила себе на бедро.

– Надеюсь, вам понравится путешествие, – проговорила Феба, но Джорджиана сухо взглянула на нее и буркнула:

– Главное, постарайся за время моего отсутствия не выкрасить дом в розовый цвет.

Невестка сочла эту попытку пошутить за прелюдию к примирению и улыбнулась:

– Не беспокойтесь!

Подошел проститься Эдвард, осторожно коснувшись ее локтя:

– Всего доброго, дорогая.

Феба повернулась к нему и протянула обе руки:

– Счастливого пути и безопасного возвращения!

Он поднес ее руки к губам и сказал:

– Если что-то понадобится, не стесняйся обращаться к моим родным: они будут счастливы тебе помочь. – Поколебавшись, словно только что вспомнил, он с лукавой улыбкой добавил: – Опять я не привез гроссбухи!

– Не беспокойся, – любезно ответила Феба. – Понимаю, ты был занят подготовкой к путешествию.

Она твердо решила раздобыть все документы сама, но никому говорить об этом не собиралась.

Феба вывела детей на парадное крыльцо, где Эдвард помогал Джорджиане сесть в экипаж. А посмотреть было на что. Следовало не просто ее усадить, но и определенным образом уложить и расправить на коленях плед, тщательно задернуть занавески. Казалось, прошла вечность, прежде чем упряжка гнедых тронулась, и экипаж отправился в путь, шурша колесами по гравию. Феба и Джастин весело махали вслед отъезжающей карете, и даже Стивен поднял ручку и пошевелил пальчиками. Наконец экипаж миновал рощицу и скрылся из виду.

Полная радостного возбуждения, Феба принялась целовать Стивена, отчего малыш радостно захихикал. К ним протиснулся Джастин – и его Феба тоже осыпала поцелуями.

– Мама, а что, сегодня праздник?

– Конечно! Мы теперь свободны и можем делать все, что хотим! Никто не станет жаловаться на шум, никто не скажет «так нельзя».

Какое же облегчение – остаться без Джорджианы и Эдварда! Нет, больше, чем облегчение: просто счастье.

– А что мы будем делать? – спросил Джастин.

Феба улыбнулась сияющим детям:

– Например, можем устроить пикник!

– Да, да, ура! – в восторге завопил Джастин.

Его поддержал тоненьким голоском и Стивен:

– Ма-ма, пик-ник!

– Попрошу кухарку приготовить нам большую корзину. Возьмем с собой няню и Эрнестину. А теперь бегом наверх: снимите эти неудобные матроски и переоденьтесь в обычную одежду. Мне нужно съездить в город по делам, а после того как я вернусь, устроим пикник в папином зверином саду!

К ее удивлению, Джастин наморщил нос и спросил:

– А что, обязательно там?

– Нет, но… разве тебе не нравятся подстриженные кусты?

Джастин замотал головой:

– Няня говорит, раньше они были похожи на разных зверей, а теперь это просто заросли!

– Боже мой! Значит, их давно не подстригали. Я поговорю с садовником. – Феба взяла детей за руки. – Ну что, вперед? Начинается новый день!

После того как отвела мальчиков в детскую, Феба приказала приготовить свой экипаж и предупредила дворецкого, что ей понадобятся два лакея в качестве сопровождающих – обратно она повезет книги.

День был солнечный и ясный, на обочинах дороги вовсю цвели цветы, но Феба так спешила в офис Ларсонов, что почти не смотрела в окно, ее занимали совсем иные мысли. Она не могла дождаться, когда же получит всю информацию о состоянии ферм при усадьбе и всех земель, сданных в аренду, и в то же время страшилась того, что может в этих бухгалтерских книгах обнаружить.

Несмотря на все уверения Эдварда, Феба не верила, что арендаторы живут, не зная горя и забот. Каждый раз, когда выезжала в сопровождении лакея взглянуть на земли, отданные в аренду, она своими глазами видела множество проблем. Большинство придомовых построек остро нуждались в ремонте. Узкие и недоделанные проселочные дороги совсем не подходили для тяжелых колес сельскохозяйственной техники. На плохо осушенных полях со скудными посевами она видела болота стоячей воды. Даже в пору сенокоса – одного из самых оживленных времен года – на полях поместья, казалось, царили тоска и уныние.

Живописные пастбища остались позади, и экипаж въехал на улицы, вдоль которых выстроились аккуратные дома и лавки с разными вывесками. Оказавшись на площади, окруженной со всех сторон одинаковыми белыми зданиями с колоннами, экипаж остановился у двери с красивой латунной табличкой, оповещавшей потенциальных клиентов, что здесь находится контора Ларсонов, отца и сына.

Фебе не пришлось ждать и минуты: Фредерик, отец Эдварда, почти сразу вышел ей навстречу. Это был высокий крепкий джентльмен с квадратным лицом и шикарными седыми усами, кончики которых искусно закручивал с помощью воска. Как всякий достойный представитель эссекских сквайров, Фредерик жил по раз и навсегда установленным правилам: в воскресенье наслаждался ростбифом и послеобеденной трубкой, зимой охотился на лис, летом играл в крокет. По его настоянию традиции в доме Ларсонов поддерживались с почти религиозным пылом. Фредерик ненавидел все иностранное или чересчур сложное; особенное негодование вызывали у него новомодные изобретения, ускоряющие темп жизни, будь то телеграф или железная дорога.

Феба всегда хорошо ладила с этим пожилым джентльменом, благоговевшим перед титулами и связями ее отца. Фредерик надеялся когда-нибудь увидеть ее своей невесткой, поэтому, полагала она, не станет препятствовать в ее желании получить гроссбухи.

– Дядюшка Фредерик! – весело воскликнула Феба. – Я вас, похоже, застала врасплох!

– Милая моя племянница! Это лучший сюрприз, какой только может быть!

Он провел ее в свой кабинет с черными шкафами и полками орехового дерева, усадил в глубокое кожаное кресло, но, когда Феба объяснила причину своего визита, был немало озадачен.

– Феба, дорогая, но зачем вам лишняя головная боль? Расчеты сложные, вряд ли посильные для женского ума.

– Я сама веду смету домашних расходов, и ничего, голова не болит, – возразила Феба с улыбкой.

– Подсчитать расходы по дому – это еще ничего, женщине под силу, но деловой бухгалтерский учет выходит за пределы домашних дел, это чисто мужское занятие.

Фебе пришлось прикусить язык, чтобы не спросить: неужто правила сложения и вычитания меняются, стоит выйти за порог родного дома, и вместо этого она произнесла первую глупость, что пришла в голову:

– Дядюшка, пустые полки в кабинете особняка выглядят так сиротливо! Мне кажется, было бы правильно держать гроссбухи там, где они всегда хранились. – И, деликатно помолчав, добавила: – Не хочется нарушать традицию, которой в доме следовали десятки, если не сотни, лет.

Как она и надеялась, этот аргумент достиг цели.

– Да, традиции – это очень важно! – от души воскликнул сэр Фредерик и, подумав несколько секунд, изрек свой вердикт: – Что ж, думаю, ничего страшного не случится, если эти книги займут свое законное место на полках в особняке.

Охваченная внезапным вдохновением, Феба добавила:

– И у Эдварда тогда появится повод навещать меня почаще, верно?

– Несомненно! – обрадовался Ларсон-старший. – Мой сын сможет вести бухгалтерию прямо в поместье, в то же время наслаждаясь вашим обществом. Так сказать, двух зайцев одним выстрелом… Право, странно, что он сам об этом не подумал. Как несообразительна нынешняя молодежь! Значит, решено. Если позволите, я прикажу своим клеркам отнести гроссбухи к вам в экипаж.

– С этим справятся мои лакеи. Благодарю вас, дядюшка.

Феба уже двинулась к дверям кабинета, ей не терпелось вернуться домой, но Фредерик, как видно, не собирался ее отпускать, пока не наговорится вдоволь.

– Как там ваши мальчики?

– Все отлично. Пока привыкают к жизни на новом месте, в Эссексе.

– Так я и думал. Знаете, меня беспокоит, что эти славные мальчуганы растут без отцовского влияния. Это, знаете ли, трудно переоценить.

– Меня это тоже беспокоит, – признала Феба. – Но пока я не готова к новому замужеству.

– Бывают времена, дорогая, когда надо отложить в сторону эмоции и взглянуть на дело с точки зрения разума.

– Именно так я и смотрю на все дела, и никак иначе…

– Вы знаете моего Эдварда: джентльмен с головы до пят! Украшение своего сословия. Многие отмечают также, что он обладает незаурядными достоинствами. Немало молодых дам, думающих о замужестве, имеют на него виды, и я не стал бы ждать, что он будет вечно оставаться холостяком.

– Я тоже.

– Будет очень, очень жаль, если вы слишком поздно поймете, какое сокровище потеряли в его лице! Как капитан вашего семейного корабля, он всегда будет следовать верным и твердым курсом. Можно с уверенностью сказать, что ни сюрпризов, ни разногласий или каких-либо экстравагантных идей не будет. С ним вы проведете жизнь в безмятежном спокойствии.

«В этом-то и проблема», – мысленно заметила Феба.

Всю обратную дорогу она перебирала папки и громоздкие гроссбухи, что лежали рядом на сиденье, пока не нашла отчеты о ежегодных прибылях и убытках поместья. Положив книгу на колени, она принялась медленно ее листать, но, увы, сведения излагались здесь совсем не так, как в гроссбухах, которые показывал ей Уэст Рейвенел. Феба нахмурилась. Означает ли «обязательство» то же, что и «долг», или в этой системе учета это разные термины? А понятие «капитал» относится только к недвижимости или и к наличным деньгам тоже? Она не знала, как использовали эти термины Генри и Эдвард, но еще хуже было то, что на страницах гроссбуха было полно сокращений.

– Нужен Розеттский камень, чтобы все это расшифровать! – пробормотала Феба, а когда заглянула в другую книгу, по учету урожая, ее и вовсе замутило. Почему по некоторым угодьям данные приводятся по четыре раза, причем все разные?

Экипаж катился по гравийной дороге, а Феба размышляла о том, что делать дальше. Можно, конечно, обратиться за помощью к мистеру Петчу, но он так немощен, что едва ли сможет долго говорить о делах – заснет.

Разумеется, можно было бы дождаться возвращения Эдварда, но ждать Феба не хотела, особенно если вспомнить, что он считал бухгалтерию неподходящим для нее занятием. А после того, что она явилась к нему в контору и забрала гроссбухи самостоятельно, Эдвард не преминет подчеркнуть, что она так и не смогла в них разобраться. И кто станет его винить?

Вот удобный предлог, чтобы послать за Рейвенелом.

Феба крепче сжала гроссбух и откинулась на сиденье. При этой мысли ее пронзила душевная боль, такая острая, что перехватило дыхание.

С чего она взяла, что он откликнется на ее зов? Но если откликнется… Прилично ли будет ему появиться в особняке Клэр? Столкновение миров: Уэстон Рейвенел в доме Генри – неженатый мужчина в доме молодой вдовы без компаньонки. Скандал неминуем. Эдвард придет в ярость, когда узнает, а Джорджиану на месте хватит удар.

Ей опять вспомнилось утро прощания. Тогда Уэстон сказал что-то о том, что не может предложить таких отношений, которые не унижали бы ее и не оскорбляли…

В высшем обществе, где женятся и выходят замуж, только сообразуясь интересами семей, а личное счастье предпочитают искать в другом месте, внебрачные связи – обычное дело, но Феба никогда не представляла в такой роли себя. И не думала, что ее потребности когда-нибудь перевесят риск оказаться замешанной в скандал. Но ведь Рейвенел не женат, она не замужем, никто из них не нарушит брачных обетов, это никому не повредит… Или все же?..

Она ужаснулась, вдруг осознав, что думает об этом всерьез. Боже правый, она превратилась в комический типаж – изголодавшуюся по любви вдовушку, которая ждет, чтобы кто-то согрел ей постель! Над такими принято насмехаться: считается, что женщины должны быть выше низменных физических желаний, куда более естественных и простительных у мужчин. Ей и самой нравилось так думать о себе – пока Уэстон не доказал обратного.

Хотела бы она сейчас посоветоваться с Меррит! Она даже представила их беседу:

«– Меррит, я подумываю завести роман с Уэстом Рейвенелом. Знаю, что это неправильно, но… насколько неправильно?

– Меня не спрашивай, – скорее всего, ответит та с усмешкой. – Я известная аморалистка, так что не предлагай мне обсуждать твои решения.

– Много же от тебя пользы! Мне нужно, чтобы кто-то мне это разрешил!

– Никто не разрешит, дорогая, кроме тебя самой.

– Но что, если это окажется ошибкой?

– Что ж, подозреваю, это будет одна из самых приятных ошибок в твоей жизни».

Экипаж остановился перед парадным крыльцом особняка Клэр, и лакеи перенесли стопки гроссбухов и папок в кабинет. Книги заняли свои места на полках, а Феба села за старинный дубовый стол, разгладила лист писчей бумаги на зеленой кожаной вставке для письма, взяла изящную лакированную ручку и вставила в нее перо.

– Миледи, – сказал один из лакеев, – книги расставлены и разложены по местам.

– Благодарю вас, Оливер. Можете идти. Арнольд, подождите минутку, у меня будет для вас еще одно поручение.

Младший из лакеев, жаждавший проявить себя, при этих словах аж просиял:

– Да, миледи!

Пока Феба писала даже не письмо, а записку, он ждал на почтительном расстоянии.

«Мистеру Уэстону Рейвенелу, Эверсби, Гэмпшир.

Увязла в песках. Нужна веревка. Найдется время посетить Эссекс?

Ф.К.»

Сложив листок и положив в конверт, Феба повернулась к лакею.

– Отнесите это на почту, в телеграфный стол. Прежде чем уйдете, обязательно убедитесь, что телеграмма отправлена.

Она хотела было отдать ему конверт, но остановилась: по телу почему-то пробежали мурашки.

– Миледи? – с испугом окликнул ее Арнольд.

– Нет-нет, все в порядке, – покачала головой Феба и решительно протянула ему конверт. – Пожалуйста, поскорее, а то мне не хватит храбрости.

– Мама, – сказал Джастин на следующее утро, оторвавшись на секунду от слизывания сахарной глазури с булочки, – няня говорит, что у меня будет гувернантка!

– Верно, милый, я собираюсь подыскать тебе гувернантку. Съешь, пожалуйста, всю булочку, не только глазурь.

– А мне нравится сначала глазурь! – Заметив у нее на лице неодобрение, Джастин резонно добавил: – Мама, в животике же потом все равно все смешается!

– Наверное, да, но все-таки… – Тут она умолкла, обнаружив, что Стивен вылил яблочное пюре из мисочки на столешницу своего детского стульчика и возит по нему ладошкой.

Очень довольный собой, малыш сжал кулачок, выдавил яблочное пюре сквозь пальцы и, слизав, сообщил:

– Я-ло-ко! Ням-ням!

– О боже! Стивен, перестань… – Схватив с колен салфетку, Феба принялась вытирать стульчик, а потом позвала лакея, стоявшего у буфета: – Арнольд, позовите горничную. Нам требуется подкрепление.

Молодой слуга немедленно скрылся.

– Ты ведь так хорошо управлялся с ложкой! – заметила Феба, вытирая малышу измазанную ручонку. – Что же случилось?

– А у Иво не было гувернантки, – напомнил о себе Джастин.

– Потому что у бабушки тогда было много свободного времени, и она учила его сама.

– Я уже все знаю про хорошие манеры! Зачем мне гувернантка? – с негодованием заявил Джастин, но Фебе пришлось обратить внимание на младшего сына, который шмякнул свободной ладошкой по луже яблочного пюре, и брызги полетели во все стороны.

– О господи!

– Теперь он весь чумазый! – объявил Джастин, наблюдавший за братишкой, словно ученый за каким-нибудь неудачным экспериментом.

Горничная, энергичная худощавая девушка по имени Верити, вбежала в столовую со стопкой фланелевых пеленок и с ласковой укоризной воскликнула:

– Ах, мастер Стивен! Опять вы перевернули свой пудинг?

– На этот раз яблочное пюре, – поправила Феба.

Малыш поднял обеими липкими ручонками пустую мисочку и радостно сообщил:

– Нету!

Фыркнув, горничная начала отсоединять столешницу от стульчика. Феба хотела ей помочь, но та покачала головой:

– Миледи, не подходите, пожалуйста! Иначе все яблочное пюре окажется у вас на платье.

Джастин потянул Фебу за рукав:

– Мам, если мне обязательно нужна гувернантка, найди хотя бы красивую!

Горничная опять фыркнула и заметила:

– Не рановато ли, а?

– В моей семье все мужчины такие, – отозвалась Феба.

К тому времени как яблочное пюре вытерли, дворецкий Ходжсон принес на серебряном подносе утреннюю почту. Разумеется, ждать ответа от Уэста было еще рано: она отправила телеграмму только вчера! И все же, когда Феба потянулась за письмами, сердце ее забилось сильнее.

Уже не раз за эти сутки она успела пожалеть о своем поступке. Что за импульсивное решение! Ведь можно было написать приличное, полное достоинства письмо! Отправлять Уэстону телеграмму с просьбой немедленно приехать было похоже на жест отчаяния или, того хуже, самонадеянности и означало лишь одно: она хочет, чтобы он появился здесь до возвращения Эдварда.

Но чем больше она думала об этом, тем больше убеждалась: он не приедет. Скорее всего, Уэст сейчас очень занят: тем более, если верить «Современному руководству для владельцев земельных угодий», сентябрь – месяц пахоты и удобрения полей для посева озимых. Хуже того: и Кэтлин, и Пандора упоминали в письмах, что не меньше двух раз за лето Уэст ездил в Лондон в поисках общества и развлечений. В один из этих визитов навещал Пандору после перенесенной операции на плече. Операцию провела единственная в Англии женщина – лицензированный хирург – по всей видимости, обаятельная дама, к которой все семейство Рейвенел прониклось обожанием. «Моя сестра Хелен твердо решила познакомить доктора Гибсон с кузеном Уэстом, – писала Пандора, – но не думаю, что из них получится хорошая пара: доктор Гибсон любит большой город и терпеть не может коров».

Но что, если они все-таки познакомились? Что, если понравились друг другу? И доктор Гибсон пришла к выводу, что ради такого красавца, как Уэст Рейвенел, можно смириться и с коровами?

Тут Феба приказала себе остановиться и подумать о планах на сегодняшний день. Для начала она съездит в местный книжный магазин и закажет пару учебников по бухгалтерскому учету. А еще попросит мистера Петча посмотреть вместе с ней гроссбух с данными по урожаям – будем надеяться, он сможет кое-что ей объяснить, не слишком переутомившись при этом.

– Миледи! – послышался голос лакея, и Феба оглянулась через плечо.

– Да, Арнольд?

– К нашему крыльцу только что подъехал наемный экипаж с железнодорожной станции. Ходжсон сейчас беседует с посетителем. Судя по всему, это джентльмен.

Удивленно заморгав, Феба повернулась к нему. Со станции? Она не представляла, кто бы мог приехать к ней по железной дороге! Разве что…

– Он стар или молод? – спросила она совершенно спокойно, что ее очень удивило.

Этот вопрос, кажется, заставил Арнольда серьезно задуматься.

– Скорее молод, но не так, чтобы очень, миледи. Можно сказать, это человек зрелый.

– А какого роста?

– Настоящий верзила! – заметив ее недоумение, Арнольд услужливо добавил: – И с бородой.

– С бородой? – повторила Феба, совсем сбитая с толку. – Пойду посмотрю, кто это.

Она поднялась на ноги, чувствуя слабость в коленях и какую-то разболтанность, словно марионетка на ниточках, и, расправляя юбки светло-зеленого поплинового платья, заметила на корсаже несколько пятен от яблочного пюре. Торопливо схватив салфетку и смочив водой, Феба попыталась отчистить пятна, но увы… Оставалось надеяться, что на рисунке из мелких бело-желтых цветочков они не слишком заметны.

Пока шла в холл, ее всю трясло от предвкушения: «Пусть это будет он, пусть это будет Уэст!» – но в то же время, как ни странно, она боялась его увидеть. Что, если влечение пропало, если, оставшись наедине, они не ощутят ничего, кроме неловкости? Что, если он приехал только из чувства долга, а не потому, что хотел ее видеть? Что, если…

Гость, высокий и стройный, стоял на пороге, непринужденно опираясь о косяк, с черной кожаной сумкой в руках. Солнце било ему в спину, и лицо оставалось в тени; но силуэт с мощным разворотом плеч узнавался с первого взгляда. Огромный, с загорелым лицом и густой щетиной, Уэст выглядел неописуемо мужественным.

Феба подошла ближе. Бешеный стук сердца эхом отзывался во всем теле.

Гость устремил на нее обезоруживающий взгляд, и губы его изогнулись в ленивой улыбке, когда он небрежно бросил, словно продолжая начатый разговор:

– Надеюсь, веревку вы просили не в буквальном смысле.

– Я не ждала… тебя… вас так скоро, – пробормотала Феба и остановилась, ощутив, что задыхается, потом продолжила: – Я ждала вашего ответа…

– Вот мой ответ, – просто сказал Уэст и поставил сумку на пол.

Переполненная восторгом так, что, казалось, вот-вот упадет или взлетит, Феба молча протянула ему руку. Он сжал ее в своих больших теплых ладонях, потом поднес к губам.

Секунду Феба не могла ни шевельнуться, ни вздохнуть. Его близость буквально сбивала с ног, от нее кружилась голова.

– Как поживаете? – тихо спросил Уэст, дольше, чем требовал этикет, задерживая ее руку в своих.

– У меня все хорошо, – каким-то чудом сумела ответить Феба, – у мальчиков тоже. Но, кажется, у меня в поместье неприятности – нет, не кажется, а точно, – и мне нужна помощь, чтобы понять, насколько все плохо.

– Разберемся, – со спокойной уверенностью сказал Уэстон.

– Это весь ваш багаж?

– Нет, еще чемодан в экипаже.

Все лучше и лучше… Значит, он готов остаться подольше, чем на день-другой! Стараясь не выдавать своего волнения, Феба обратилась к дворецкому:

– Ходжсон, распорядитесь перенести чемодан мистера Рейвенела в коттедж для гостей. Попросите миссис Герни проветрить комнаты и все там приготовить.

– Будет сделано, миледи.

Когда дворецкий удалился, Феба снова повернулась к гостю и сказала, словно извиняясь:

– Ты застал меня врасплох.

– Если надо, могу уйти и вернуться попозже.

В ответ Феба просияла улыбкой.

– Я оценила шутку! – Не в силах сдержаться, она погладила его по заросшей щеке. Щетина оказалась густой, довольно колючей, но в то же время приятной на ощупь, как смесь бархатных волокон с шерстяными. – Зачем ты отрастил бороду?

– Так получилось. Последние две недели все мужчины поместья были заняты жатвой, чтобы поспеть убрать урожай, пока не испортилась погода. Так что не было времени даже побриться.

– Всего две недели! – заметила Феба, любуясь короткой густой бородой. – Бедный Эдвард, должно быть, умер бы от зависти!

Уэст скромно пожал плечами:

– Каждому свое: кто-то в опере поет, кому-то хорошо даются иностранные языки, а у меня вот быстро растет борода.

– Вид у тебя с ней лихой и немного злодейский, – заметила Феба.

Улыбчивые морщинки в уголках его глаз сделались глубже.

– Раз не появился герой, придется довольствоваться злодеем.

– Если злодей явился раньше, значит, он и есть герой.

Уэст хрипловато рассмеялся – среди чернильно-черной бороды сверкнули белые зубы.

– Как меня ни называй, я в твоем распоряжении.

Он хоть по-прежнему и смотрелся богатырем, но немного похудел: костюм, три месяца назад сидевший на нем как влитой, теперь стал великоват: результат тяжелого физического труда.

– Мы как раз завтракаем, – мягко сказала Феба. – Присоединишься?

– С удовольствием! Голоден как волк.

– Должна сразу предупредить: булочки будут без глазури: Джастин слизал, – а еще у нас тут произошел несчастный случай со Стивеном и яблочным пюре.

– Меня этим не испугаешь, – с улыбкой сказал Уэст, поднимая сумку.

Феба повела его в столовую, все еще не вполне осознавая, что Уэстон Рейвенел здесь, с ней, в ее доме.

– В Эверсби, должно быть, недовольны, что я похитила тебя у них?

– Все плачут благодарными слезами. Они уж и не чаяли от меня избавиться. – В ответ на ее вопросительный взгляд он добавил: – В последнее время я сделался малость раздражителен… нет, не так: если честно, вел себя как засранец.

– Почему? – удивилась Феба.

– Слишком долго сидел в Гэмпшире без женского общества, вот и озверел. Недостаток искушений деморализует, знаешь ли.

Феба очень постаралась не показывать виду, что это замечание ее порадовало, и как можно равнодушнее заметила:

– Насколько я поняла, леди Хелен собиралась познакомить тебя с той дамой-хирургом, что лечила плечо Пандоры.

– С доктором Гибсон? Да, замечательная женщина. Кстати, этим летом она гостила в Эверсби.

При этих словах радость Фебы как рукой сняло.

– С компаньонкой, разумеется?

– О, Гаррет Гибсон не из тех, кого волнуют такие мелочи! – улыбнувшись, словно вспомнил о чем-то приятном, заметил Уэст. – Все эти условности ее не касаются. Она привезла с собой пациента, мистера Этана Рэнсома. Он был ранен, и для выздоровления ему требовался деревенский воздух, простая здоровая еда, тишина и покой.

Ядовитая ревность охватила Фебу. Похоже, именно такие дамы, как эта леди-врач – независимая, состоявшаяся – привлекают Уэста!

– Кажется, ты от нее без ума?

– От нее без ума все, кто с ней знаком.

Феба отвернулась, чтобы скрыть досаду, и заметила как можно беззаботнее:

– Кажется, вы с ней очень близко знакомы?

– Можно сказать и так, хотя бо́льшую часть времени она уделяла Рэнсому. Вчера вечером в Лондоне я заезжал к нему, и он попросил меня стать шафером у них на свадьбе.

– У них?.. Так она что, выходит за него замуж? – К собственной досаде, Фебе не удалось скрыть облегчение.

Уэстон негромко рассмеялся и ухватил ее за локоть. Сумка упала на пол, и что-то в ней брякнуло.

– Ревнуешь? – спросил он, мягко увлекая ее в альков в стене коридора.

– Ну… разве что самую малость, – призналась Феба.

– А как насчет Эдварда Ларсона? Вы еще не помолвлены?

– Нет.

– Нет? – саркастически отозвался Уэст. – Я-то был уверен, что ты его уже насадила на крючок, окольцевала, изжарила и съела!

Фебу возмутила его вульгарность, но она все же пояснила:

– Я не собираюсь замуж за Эдварда. Он всегда был и будет для меня лучшим другом, но… и только.

– А он об этом знает? – с непроницаемым лицом поинтересовался Уэст.

– Мы не говорили на эту тему. Сейчас он в Италии и вернется не раньше чем через две недели.

К ее неудовольствию, Уэста это известие, кажется, не порадовало.

– Феба, я вовсе не собираюсь пользоваться случаем, а приехал лишь для того, чтобы помочь тебе разобраться с бухгалтерией.

От этих слов у нее все заледенело в груди. Он серьезно? Это вправду все, чего он хочет? Что, если, как она и боялась, его чувства остыли? Что-то сдавило горло, но она все же заставила себя спросить:

– То, что ты говорил мне в то утро… скажи, это все еще так?

– Все еще… – повторил Уэст, изумленно покачав головой. Похоже, этот вопрос стал для него последней каплей. Что-то пробормотав себе под нос, он резко отвернулся, сделал несколько шагов прочь, а затем снова повернулся к ней, с побагровевшим лицом, злой, и рявкнул: – Да я жить без тебя не могу! Куда бы ни шел, высматриваю тебя. Когда приехал в Лондон, хотел найти женщину, которая помогла бы мне забыть о тебе хоть на одну ночь, но ни у одной нет таких глаз, ни одна не сумела меня привлечь. Тысячу раз я проклинал тебя за то, что сделала со мной, но одиночество и мечты о тебе для меня теперь слаще любой женщины из плоти и крови.

– Нет нужды довольствоваться мечтами! – не раздумывая, ответила Феба. – Даже если ты не готов жениться на мне, мы ведь можем…

– Нет! – Уэстон поднял руку, призывая ее замолчать. Легкая дрожь его пальцев, неровное дыхание, которое он пытался и не мог успокоить, воспламенили в ней неведомое, неописуемое волнение. – Если ты рассчитываешь, что я доставлю тебе удовольствие в постели, то, поверь, этот опыт будет весьма посредственным. В постели я наброшусь на тебя, как безумный кролик, и через полминуты все будет кончено. Когда-то я был умелым любовником, но те дни давно позади: я истощил себя развратом, и теперь единственным удовольствием для меня остался завтрак. Кстати, о завтраке…

Но в это мгновение Феба быстро подошла к нему и заставила замолчать, припав к губам.

Уэст вздрогнул, словно ошпаренный, и застыл, не в силах осознать происходящее. Ничуть не смутившись, она обвила его шею руками и принялась целовать так страстно, как только могла, касаясь его плотно сжатых губ языком. О, этот вкус, это невероятное чувство! И вдруг, издав какой-то первобытный стон, он ответил – впился в ее губы с яростным напором, вызвав в ней лавину новых ощущений. С силой раздвинул ее губы и проник в рот языком, точь-в-точь как ей помнилось, и это было так прекрасно, что на миг Феба испугалась лишиться чувств. Из груди ее вырвался тихий стон – и он слизал этот звук с ее уст, а затем запечатал их глубоким, ненасытным поцелуем, в котором участвовали не только уста, но и дыхание, и руки, и тело, и душа.

Нет, ночь с этим мужчиной может быть какой угодно, только не посредственной!

Феба совершенно забылась в этом взрыве чувств, так что вернуть ее к реальности, пожалуй, сейчас мог бы только один звук… тоненький голосок ее сына.

– Мама?

Ахнув, Феба отдернула голову и, в недоумении моргая, повернулась на голос.

Джастин стоял у дверей столовой, широко раскрыв глаза, в полнейшем изумлении оттого, что его маму обнимает какой-то незнакомец.

– Все хорошо, милый, – быстро сказала Феба, высвобождаясь из объятий Уэста и стараясь поскорее овладеть собой. Ноги не держали ее, она пошатнулась, но он подхватил ее под локоть и помог удержаться. – Это мистер Рейвенел, а не похож на себя, потому что отрастил бороду.

К ее удивлению, Джастин просиял и бросился к Уэсту. Тот успел наклониться, подхватил его на бегу, поднял в воздух и воскликнул:

– Кто это так успел вырасти? Парень, да ты тяжелый, словно груда кирпичей!

– Угадай, сколько мне теперь лет! – рассмеялся Джастин и продемонстрировал ладошку с растопыренными пальцами.

– Уже пять? Когда же ты успел?

– На прошлой неделе!

– В прошлом месяце, – поправила Феба.

– Для меня приготовили мой любимый сливовый пирог с глазурью! – похвастался Джастин.

– Как жаль, что я все пропустил! Но ничего: к счастью, я догадался захватить подарки для тебя и Стивена.

Джастин завизжал от восторга.

– Вчера я приехал в Лондон слишком поздно, магазины были уже закрыты, но мистер Уинтерборн пошел мне навстречу и открыл свой универмаг специально для меня. Когда я хорошенько изучил отдел игрушек и выбрал для вас подарки, он сам их для меня и упаковал.

Джастин смотрел на гостя во все глаза. По его представлениям, тот, для кого специально открыли магазин, по меньшей мере волшебник.

– А где мой подарок?

– В этой сумке, но давай откроем ее попозже, после завтрака.

Джастин провел ладошкой по щетинистому подбородку Уэстона и заявил:

– Мне не нравится борода! Ты с ней похож на злого медведя!

– Джастин! – укорила сына Феба, но Уэст только рассмеялся:

– А я все лето и был сущий злой медведь!

– Сбрей бороду! – потребовал мальчик, обхватив ладошками его лицо, но, поймав недовольный взгляд матери, поправился:

– Сбрей, пожалуйста!

– Непременно, – пообещал Уэст, – если у твоей мамы найдется бритва.

– Мама, у тебя есть бритва?

– Да, дорогой, но сначала мы удобно устроим мистера Рейвенела во флигеле для гостей, а потом он сам решит, брить бороду или нет. Мне, например, он нравится с бородой.

– Но она щекочется и колется! – возразил Джастин.

Уэст ухмыльнулся и, наклонив голову, потерся подбородком о шею мальчугана, от чего тот принялся извиваться и хихикать.

– Теперь пойду поздороваюсь с твоим братишкой.

Но, прежде чем войти в столовую, он на краткий миг посмотрел в глаза Фебы, и во взгляде его она ясно прочла: тот поцелуй был ошибкой, больше такое не повторится. Она ответила кротким взглядом, не позволявшим проникнуть в ее истинные мысли. «Что ж, Уэст Рейвенел, если ты не готов связать со мной свою жизнь, я все равно получу от тебя все, на что ты способен!»

После завтрака, который Уэст провел как на иголках, они с Фебой отправились на экскурсию по особняку. Величественное здание с портиком, белыми греческими колоннами и рядами окон во всех стенах составляло разительный контраст с беспорядочной якобинской архитектурой Эверсби. Изящный, словно античный храм, особняк смотрел с холма на ландшафтные парки и сады. В поместьях хозяйский дом часто производит впечатление, будто стоит на случайном месте, словно его небрежно бросила на землю рука какого-то великана, но особняк Клэр очень гармонировал с окрестным пейзажем.

Помещения в доме были открытыми и просторными, с высокими сводчатыми белоснежными потолками и широкими лестницами. Огромное собрание мраморных статуй придавало дому почти музейную атмосферу, но толстые пушистые ковры, уютно расставленная мягкая мебель и пальмы в глазированных глиняных вазах во многих комнатах смягчали это впечатление.

Переходя из комнаты в комнату, Уэст по большей части молчал, стараясь скрыть свои чувства под маской спокойствия и рассудительности. Казалось, сердце его после долгих месяцев спячки вновь пустилось вскачь, разгоняя кровь по жилам так, что теперь все тело ныло от напряжения.

Теперь ему стало ясно: таких, как Феба, больше нет, никто с ней не сравнится. Она такая одна, и это его гибель.

Не меньше – пожалуй, даже больше – смущали Уэста теплые чувства к ее детям, этим ясноглазым, до боли невинным мальчишкам, с которыми он только что завтракал. Он чувствовал себя обманщиком: сидит за одним столом с этими ангелами, как будто не он совсем недавно был негодяем, которого порядочные люди не хотели пускать на порог!

Ему вспомнился разговор с Этаном Рэнсомом прошлым вечером, когда они сидели за ужином в вестсайдской таверне. Еще в те времена, когда Рэнсом находился в Эверсби, между ними завязалась дружба. На первый взгляд их судьбы были совершенно непохожи: Уэст родился в семье аристократов, Рэнсом был сыном ирландского тюремщика, но в то же время они имели много общего: оба глубоко циничные и втайне сентиментальные, они никогда не забывали о темных сторонах своей натуры.

– И ты готов всю оставшуюся жизнь спать с одной-единственной женщиной? – спросил Уэст Этана за кружкой «половинки» – ирландского эля, в равных долях смешанного с портером, когда узнал, что тот решил покончить с холостяцкой жизнью и жениться на мисс Гаррет Гибсон.

– Без тени сомнения, – ответил Рэнсом со своим певучим ирландским выговором. – Она – отрада моего сердца. И только полный идиот решится изменить женщине, у которой есть собственная коллекция скальпелей!

Уэст ухмыльнулся, но тут же помрачнел, едва ему пришла следующая мысль:

– Она ведь захочет детей?

– Непременно.

– А ты?

– От этой мысли у меня кровь стынет в жилах, – откровенно признался Рэнсом, а затем пожал плечами. – Но Гаррет спасла мне жизнь. Теперь пусть делает со мной что пожелает. Даже если захочет продеть мне кольцо в нос, буду стоять кротко, как ягненок.

– Во-первых, городской ты неженка, ягнятам не вдевают кольца в носы. Во-вторых… – Уэст сделал паузу, осушил одним махом половину своей кружки, а затем договорил слегка охрипшим голосом: – Наши папаши лупили нас ремнем, плеткой и кулаками.

– Верно, – согласился Рэнсом. – «Учили по-мужски» – так они это называли, – но что с того?

– И ты со своими детьми намерен поступать так же?

Рэнсом сузил глаза, но ответил ровным голосом:

– Нет, конечно.

– Кто сможет тебя остановить? Жена?

– Зачем меня останавливать? Я просто на это не способен – возмутился Рэнсом, и сейчас его ирландский акцент был особенно заметен. – Ты что, мне не веришь?

– Не думаю, что это будет легко.

– Справлюсь, если хочу, чтобы они не боялись меня, а любили.

– Они будут тебя любить в любом случае, – мрачно возразил Уэст. – Каждый тиран знает: что бы он ни творил – дети все равно будут его любить.

Допивая свою кружку, Рэнсом не отрывал от него задумчивого взгляда.

– Не раз случалось, что отец подбивал мне глаз или расшибал губу, а матушка говорила: «Он не виноват, сынок. Просто в нем столько силы, что ему трудно с собой справиться». А потом я понял, что матушка ошибалась. Беда папаши была не в силе, а в слабости. Куражиться над тем, кто не даст сдачи, может только слабак. – Он махнул служанке, чтобы подала еще эля. – Быть может, ты вспыльчив, Рейвенел, но издеваться над беззащитными ты не сможешь. И я не смогу. Вот почему я знаю, что моим детям ничто не грозит. Кстати, о тебе: что будешь делать со своей рыженькой вдовушкой?

– Черта с два я знаю! – буркнул Уэстон.

– Ну, знаешь, можно жениться. Не собираешься же ты вечно бегать от женщин.

– Я не готов по твоему примеру принести себя на жертвенный алтарь, – отрезал Уэст. – Мы, конечно, друзья, но не настолько же!

Рэнсом ухмыльнулся и откинулся на стуле, пока служанка ставила перед ним кружку.

– Послушай моего совета, дубина. Наслаждайся счастьем, пока живой, после смерти-то будет поздно!

Мысли Уэста вернулись в настоящее, когда Феба ввела его в просторный парадный зал с высоким позолоченным потолком и затянутыми шелком стенами. Над мраморным камином висел портрет молодого человека в три четверти роста. Солнечный луч падал из окна на изображение так, что лицо изображенного словно светилось.

Завороженный, Уэст подошел ближе и тихо спросил:

– Генри?

Феба молча кивнула.

Генри стоял у библиотечного стола с самоуверенным изяществом, небрежно положив руку на стопку книг. Красивый и трогательно хрупкий молодой человек, темноглазый, с правильными чертами бледного, словно фарфорового лица, очень тщательно выписанного. А вот края сюртука и брюк, слегка размытые, сливались с темным фоном, как будто человек на портрете, позируя, постепенно отступал с переднего плана, исчезал.

Глядя на портрет вместе с Уэстом, Феба тихо произнесла:

– Мы всегда склонны идеализировать усопших. Но я хочу, чтобы мальчики понимали, что их отец хоть был и чудесным человеком, но обычным смертным со своими недостатками, а не неприступным святым – иначе они никогда по-настоящему его не узнают.

– И в чем ты видишь его недостатки? – мягко спросил Уэст.

Поджав губы, она довольно долго раздумывала над ответом.

– Он часто уходил от проблем. Отстранялся от мелочей жизни. Отчасти из-за болезни, но еще и потому, что не любил сложностей. Всего некрасивого, неприятного он старался избегать. – Она повернулась к нему лицом. – Генри твердо настроился считать меня совершенством, и его страшно расстраивало, когда я проявляла мелочность, раздражительность или неблагоразумие. Я не хотела бы… – Тут Феба остановилась.

– Чего? – спросил Уэст, подождав и не дождавшись продолжения.

– Не хотела бы, чтобы ко мне предъявляли столь высокие требования. Предпочитаю, чтобы меня не боготворили, а просто принимали такой, какая я есть.

Волна нежности накрыла Уэста, когда он вгляделся в ее расстроенное лицо. Хотел бы он сказать, что принимает ее полностью, жаждет, обожает – вместе со всеми ее сильными и слабыми сторонами!

– Я никогда не считал тебя совершенством, – сказал он ровным голосом, и Феба рассмеялась. – И все же, тебя трудно не боготворить. Боюсь, ты просто не способна умерить мое восхищение.

В светло-серых глазах Фебы блеснул лукавый огонек.

– Если это вызов, я его принимаю.

– Это не вызов! – поспешил уверить ее Уэст; но она, словно не услышав, уже вела его из комнаты прочь.

Они вышли в коридор из камня и стекла, соединявший главное здание с одним из боковых крыльев. Сквозь окна во всю стену лился солнечный свет, приятно согревая каменные стены и пол.

– Путь в гостевой флигель лежит через восточное крыло, – объяснила Феба, – или через зимний сад.

– Зимний сад?

Она улыбнулась, заметив его интерес:

– Мое любимое место в доме. Пойдем, я покажу.

Зимний сад оказался стеклянной оранжереей высотой в два этажа и протяженностью не меньше ста двадцати футов. Все пространство здесь заполняли пышные декоративные деревья, папоротники и пальмы, а также причудливые искусственные скалы и даже пруд с золотыми рыбками. Когда Уэст вошел сюда и огляделся, его восхищению не было предела. В Эверсби тоже есть оранжерея, но до этой ей далеко.

Вдруг его внимание привлек странный тихий звук, точнее, целая серия звуков: что-то вроде писка резиновых игрушек, из которых выпускают воздух. Озадаченный, он взглянул вниз и увидел у своих ног трех черно-белых котят.

Феба рассмеялась, увидев его лицо:

– Они тоже обожают оранжерею!

Радостное удивление осветило лицо Уэста, когда гладкошерстная черная кошка бесшумно выскользнула из-за пальмы и принялась тереться о юбки Фебы.

– Бог ты мой! Галоша?

Феба нагнулась и погладила животное по блестящей черной шерстке.

– Верно. Обожает ходить сюда и наводить страх на золотых рыбок. Нам пришлось прикрыть пруд проволочной сеткой.

– Значит, когда я тебе ее отдал… – медленно начал Уэст.

– Всучил, – поправила Феба.

– Всучил, – покаянно согласился Уэст. – Она уже была…

– Вот именно, – сурово кивнула Феба. – Была троянской кошкой.

Уэст старательно делал вид, что ему стыдно.

– Я понятия не имел…

Ее губы дрогнули в улыбке.

– Ты прощен. Она оказалась очень милой компаньонкой. А котят обожают мальчики.

Один котенок попытался вскарабкаться по ноге Уэста, цепляясь за штанину, но тот оторвал его от себя и аккуратно опустил на пол.

– Так что же, идем во флигель? – предложила Феба.

Уэст, зная, что не сможет доверять себе, если они с Фебой окажутся вблизи спальни, предложил:

– Давай немного побудем здесь.

Феба послушно села на каменные ступени мостика через пруд с золотыми рыбками, расправила юбки и сложила руки на коленях.

Уэст сел рядом, на ступеньку ниже, чтобы их лица находились на одном уровне.

– Расскажешь, что у тебя произошло с Эдвардом Ларсоном? – попросил он, стараясь не особенно высказывать заинтересованность.

На лице Фебы промелькнуло облегчение, словно она получила разрешение сбросить с плеч тяжелую ношу.

– Прежде всего пообещай не говорить о нем ничего оскорбительного?

Уэст закатил глаза.

– Феба, ты требуешь невозможного! – Но потом, поймав его укоризненный взгляд, все же со вздохом сказал: – Обещаю.

Рассказывая о своих сложностях с Эдвардом Ларсоном, Феба явно старалась оставаться спокойной, но в ее тихом голосе все же чувствовалось напряжение.

– Он не хочет говорить со мной о делах в поместье. Я много раз пыталась, но он не желает ни делиться сведениями, ни обсуждать планы или идеи по улучшению хозяйства. Говорит, что мне слишком сложно будет в этом разобраться, что не хочет взваливать на меня ответственность, что все и так идет как нельзя лучше. Но чем больше он меня успокаивает, тем сильнее я беспокоюсь и досадую. Дошло до того, что я просыпаюсь среди ночи с сильным сердцебиением, охваченная тревогой.

Уэст взял ее руку, чуть пожал холодные пальцы. Хотелось придушить Ларсона за то, что заставил эту женщину испытывать тревогу.

– Мне стало трудно ему доверять, – продолжила Феба. – Особенно после истории с гроссбухами.

Уэст бросил на нее острый взгляд:

– А что с ними такое?

Пока рассказывала о том, как Эдвард без разрешения увез бухгалтерские книги из поместья и три месяца под разными предлогами отказывался вернуть, Феба не на шутку разволновалась.

– В общем, пришлось самой отправиться в его городскую контору и их забрать, хотя ему это наверняка не понравится.

Уэст медленно погладил ее ладонь, проскальзывая в ложбинки между тонкими пальцами.

– Никогда не игнорируй свою интуицию, если она тебе что-то подсказывает.

– Но ведь она может и ошибаться. Эдвард ведь не станет что-либо предпринимать вопреки моим интересам! Мы знаем друг друга целую вечность. Нас познакомил Генри, еще в детстве…

– Феба! Давай не будем ходить вокруг да около. Ларсон не привозил тебе бухгалтерские книги не потому, что был очень занят, или не хотел нагружать, или у него не было сил их дотащить, а просто потому, что не хочет, чтобы ты их видела. И этому есть какая-то причина – возможно, неприятная.

– Может, дела в поместье идут не так хорошо, как он говорит?

– Может быть. А возможно, здесь кроется что-то большее. У каждого есть тайные грешки.

Феба скептически взглянула на него:

– И ты надеешься обнаружить их в гроссбухах?

– Я не сомневаюсь, что найду расхождения в цифрах. За грех всегда приходится платить: либо сразу, либо позже. Вполне возможно, что он оплачивает свои долги из твоего кармана.

– Нет, этого не может быть! Он не такой человек!

– Я бы не стал спешить с оценкой его качеств, пока мы не докопаемся до истины. Если найдем проблему, ты сама его об этом спросишь. Случается, что люди поступают дурно и из благих намерений. Дай ему шанс объясниться.

Феба взглянула на него с удивлением:

– Очень благородно с твоей стороны.

Уэст скривил губы и проворчал:

– Я знаю, что значит для тебя дружба с ним. И потом, он кузен Генри: мне ни к чему настраивать тебя против него.

Его удивлению не было предела, когда Феба прижалась к нему и, опустив прелестную рыжеволосую головку на плечо, прошептала:

– Спасибо.

Этот жест, такой естественный, полный доверия, разбудил в Уэстоне чувства, наличие которых он никогда в себе не предполагал. Повернув голову, он коснулся губами алого пламени ее волос. Всю жизнь он втайне ждал этой секунды – когда кто-то потянется к нему за утешением.

– Ты надолго к нам? – услышал он ее вопрос.

– Зависит от тебя.

Феба хихикнула:

– Не отпущу до тех пор, пока не разберемся с моими неприятностями.

«Кто бы еще разобрался…» – подумал Уэст, со вздохом прикрыв глаза.

– Как разговаривает коровка? – в тот же вечер, когда они сидели на полу в гостиной, окруженные резными деревянными фигурками животных, спросил Уэст Стивена.

– Му-у-у! – констатировал малыш и протянул ему игрушечную корову.

Уэст взял другую фигурку.

– А овечка?

– Бе-е-е! – потянулся к игрушке малыш.

Феба, сидевшая в кресле у камина с пяльцами на коленях, смотрела на них и улыбалась. После ужина Уэстон подарил Стивену игрушечный хлев со съемной крышей и коллекцию деревянных раскрашенных фигурок домашнего скота. Была здесь даже миниатюрная двуколка, в которую можно запрячь лошадку. Рядом играл со своим подарком Джастин. Ему Уэст преподнес «доску Тиволи» – настольную игру, в которой шарики с грохотом катились с горки, минуя колышки и спускаясь по желобкам, и останавливались в пронумерованных лунках внизу.

Еще с утра Феба показала Уэсту флигель для гостей – простенький домик из красного кирпича с раздвижными окнами и белым крылечком. Там он переоделся, а затем вернулся в дом, чтобы немного ознакомиться с бухгалтерскими книгами.

– Отчасти уже понятно, в чем сложность, – заметил он, вглядываясь в раскрытые страницы. – Здесь используется метод двойной записи.

– Это плохо? – тревожно спросила Феба.

– Нет, это лучше системы одинарной записи, которой пользуемся мы в Эверсби, но я в этом мало что понимаю, так что мне понадобится день-два, чтобы в ней разобраться. Суть в том, что каждой операции на счете здесь соответствует противоположная операция на соответствующем счете, так что, сравнивая две колонки записей, легко обнаружить погрешности в вычислениях. – И Уэст насмешливо хмыкнул. – Подумать только: я столько времени потратил на историю Древней Греции и немецкую философию, когда надо было изучать бухгалтерию!

Все послеобеденное время до самого ужина он провел в кабинете. Феба пыталась составить ему компанию, но Уэст ее отослал, заметив, что она будет лишь отвлекать и мешать сосредоточиться.

Позже они поужинали вдвоем, чинно усевшись в торцах длинного обеденного стола красного дерева, в ярко освещенной столовой. Поначалу беседа мчалась стремительно, отчасти из-за того, что оба нервничали. Для обоих такой ужин – наедине, словно они супруги, – был чем-то новым и необычным, как будто они пытались понять, насколько им это подходит. Они делились новостями, вспоминали какие-то истории, обсуждали забавные темы, затем и серьезные… и лишь после вина и десерта наконец расслабились и стали вести себя более естественно. Да, они хорошо ладят. Им комфортно вместе. Необычное, но очень приятное ощущение.

Феба понимала, что Уэст пока не может преодолеть страх перед своей так называемой ущербностью – боязнью, что не сделает ее счастливой. Но именно эта тревога внушала ей доверие к нему. Ясно одно: если она хочет этого мужчину, ей самой придется стать охотницей.

Уэст развалился на полу между двумя мальчуганами. Упавшая на лоб густая черная прядь делала его самого похожим на мальчишку.

– А как разговаривает курочка? – спросил он у Стивена, взяв в руки деревянную фигурку.

Малыш схватил игрушку и громко зарычал:

– Р-р-р-р!

Уэст изумленно заморгал, а потом они вместе с Джастином громко рассмеялись.

– Бог ты мой, какая свирепая курочка!

Довольный впечатлением, которое произвел, Стивен поднял игрушку и опять зарычал:

– Р-р-р-р!

Теперь все просто покатились со смеху. Уэст потянулся к малышу, обнял его и чмокнул в макушку, покрытую мягкими золотистыми волосиками.

Если у Фебы и оставались какие-то сомнения – в этот миг они рассеялись.

«Да, этот мужчина должен стать моим!»

На следующее утро Эрнестина принесла Фебе чай в постель и помогла подоткнуть под спину подушки.

– Миледи, Ходжсон просил передать вам сообщение касательно мистера Рейвенела.

– Что такое? – спросила Феба, зевая и поудобнее устраиваясь в постели.

– Поскольку мистер Рейвенел не привез с собой лакея, помощник дворецкого рад будет предложить ему свои услуги, если они потребуются. И еще, миледи… только что вернулась горничная, которая чистила камин в гостевом флигеле. Она говорит, мистер Рейвенел просил принести ему принадлежности для бритья. Ходжсон предложил одолжить джентльмену свои, если вы не против.

– Передай Ходжсону, что я благодарю его за щедрость, но… думаю, лучше предложить мистеру Рейвенелу воспользоваться бритвой моего покойного мужа.

Эрнестина удивленно переспросила:

– Бритвой лорда Клэра?

– Именно. И даже сама ее отнесу.

– Миледи, вы хотите сказать… сегодня утром? Сейчас?

Феба поколебалась. Взгляд ее устремился к окну, где на темном небе едва пробивалась бледная полоска света: ни дать ни взять слой крема на шоколадном торте.

– Заботиться о госте – обязанность хозяйки, верно?

– Это будет очень гостеприимно с вашей стороны, – согласилась Эрнестина с сомнением в голосе.

Все еще обдумывая, правильное ли приняла решение, Феба нервно потеребила выбившийся локон и подкрепила себя большим глотком горячего чая.

– Уверена, он хотел бы получить бритвенные принадлежности как можно скорее.

– Если сейчас вы пройдете через зимний сад, – предложила Эрнестина, – вас никто не заметит. Горничные не заглядывают в восточное крыло раньше десяти утра, а Ходжсону я скажу, чтобы никого не посылал во флигель.

– Хорошо. Спасибо, Эрнестина.

– И если желаете, миледи, я скажу няне, чтобы сегодня накормила малышей завтраком в детской, а сами подойдете попозже, к чаю.

Феба улыбнулась:

– Я очень ценю, что первое, о чем ты подумала, это как уберечь меня от необдуманных поступков или помочь их скрыть.

Служанка ответила ей нарочито вежливо:

– Миледи, вы всего лишь хотите подышать свежим воздухом. Ума не приложу, что в этом неприличного?

К тому времени когда Феба вышла из зимнего сада и направилась по тропинке к гостевому флигелю, солнце уже позолотило листья и ветви самшитовой живой изгороди и залило розовым светом стекла в оконных рамах. С собой Феба несла закрытую корзинку и шла так быстро, как только могла, чтобы не производить впечатления спешки.

В гостевой флигель она дважды быстро постучала, вошла и, не дожидаясь ответа, негромко произнесла, прикрыв за собой дверь:

– Доброе утро!

Флигель, как и особняк, Феба обставила по-новому. Гостиную со светло-зелеными стенами и свежеоштукатуренным белым потолком с позолоченной каймой наполнял аромат свежих цветов из вазы на столике атласного дерева у дверей.

Из спальни вышел Уэст, и, увидев Фебу, в недоумении склонил голову. В комнате с низким потолком он казался еще выше, а расстегнутая рубашка и закатанные рукава, обнажавшие волосатые руки и грудь, придавали ему невероятную мужественность. Сердце Фебы забилось еще сильнее при мысли, что не произойдет то, чего она так хотела. Жить дальше, так и не познав близость с этим мужчиной, казалось ей настоящей трагедией.

– Я принесла принадлежности для бритья, – объяснила она свой визит, указывая на корзинку.

Уэст не двигался с места, обшаривая ее медленным жарким взглядом. Феба пришла в домашнем платье, которое не требовало корсета и застегивалось всего на несколько пуговиц и отличалось от халата лишь круглым вырезом, отделанным белым брюссельским кружевом.

– Благодарю, хотя и не ожидал, что это принесете вы сами. Прости, что доставляю проблемы.

– Вовсе нет. Ну, как спалось на новом месте?

Уэст улыбнулся, словно раздумывая над ответом:

– Неплохо.

– Кровать не слишком мягкая? – зачем-то уточнила Феба. – А может, напротив, жесткая? Хватает ли подушек?..

– Все прекрасно во всех отношениях, – прервал Уэст словесный поток. – Лучше не бывает. Вот если бы еще сны не беспокоили…

Феба нерешительно шагнула к нему и, протянув корзинку, выпалила:

– Это бритва Генри. Буду рада, если ты ей воспользуешься.

Уэст в ужасе уставился на нее.

– Спасибо, но я не могу…

– Это шведская бритва из высококачественной стали, острее дамасского клинка. Для такой бороды как раз то, что надо.

Невольно фыркнув, Уэст потер подбородок:

– Ты прямо знаток брадобреи.

– Именно так, – спокойно ответила Феба, – я довольно часто брила Генри, особенно ближе к концу. Никто, кроме меня, не смел к нему прикасаться.

Свет, падавший на верхнюю часть лица Уэста, засверкал в его синих глазах какими-то неземными искрами, и он мягко заметил:

– Ты была хорошей женой.

– И многому научилась. – Гордая улыбка тронула ее губы, когда она призналась: – Мне к тому же очень нравится брить, обожаю эти звуки.

– Звуки? Какие звуки?

– Шорох лезвия по намыленной щетине. От этого у меня мурашки по спине бегут.

– Никогда не чувствовал ничего подобного! – рассмеялся Уэстон.

– Но ты ведь понимаешь, о чем я?

– Наверное.

– У тебя тоже наверняка есть любимые звуки, от которых все нервные окончания словно пробуждаются?

После долгой паузы он ответил:

– Нет.

– Не верю! – со смехом возразила Феба. – Просто не признаешься!

– Не нужно тебе об этом знать.

– Рано или поздно выясню! – пообещала она. – Скажи… а тебя когда-нибудь брила женщина?

Улыбка его застыла, взгляд стал пристальным.

– Значит, никогда, – поняла Феба.

Она сделала еще шаг навстречу, и Уэст напрягся.

– Позволишь мне?

Голос куда-то пропал, и ему пришлось прочистить горло, прежде чем ответить:

– Это ни к чему.

– И все же позволь мне тебя побрить. – Он молчал, и Феба мягко спросила: – Ты мне не доверяешь? Или боишься?

Теперь она стояла так близко, что не могла разглядеть выражения его лица, но почти ощущала реакцию его тела, излучавшего жар.

Такому вызову Уэст не смог противиться. Сжав челюсти, он отступил на шаг, негодуя на себя за беспомощность, а потом молча кивнул, жестом приглашая ее в спальню.

– Откуда мне знать, что, заслушавшись сладостными звуками бритья, ты меня случайно не зарежешь? – объяснил свою нерешительность Уэст, усаживаясь в массивное кресло возле умывальника.

– Я не теряю разум от этих звуков, – возразила Феба, наливая в белую керамическую раковину умывальника горячей воды. – Они мне просто нравятся.

– Наконец-то избавлюсь от этой щетины, – заметил Уэст, поглаживая подбородок. – А то начинает чесаться.

– Правильно, что ты решил с ней расстаться, – согласилась с ним Феба и поставила чайник на плитку возле очага. – Сейчас в моде длинные струящиеся бороды, как у мистера Дарвина или мистера Россетти[3]. Впрочем, и твоя скоро начала бы виться.

– Как у призовой овцы, – сухо добавил Уэстон.

Феба старательно смочила в горячей воде полотенце, отжала, сложила и прижала к нижней части его лица. От удовольствия Уэст сполз в кресле пониже и откинул голову назад.

Было удивительно, что он все-таки позволил себя побрить. Этот мужской ритуал, без сомнения, должен сильно нервировать, если его выполняет не профессионал. К тому времени, когда она начала брить Генри, он был слишком слаб, чтобы заниматься этим самостоятельно, и бесчисленные интимные обязанности, связанные с уходом за больным, прикованным к постели, полностью доверил ей. Но теперь-то все было иначе!

Феба достала из корзины кожаный ремень и умело прикрепила к верхней перекладине умывальника, пояснив, лишь бы не молчать:

– Мне отец показал, как все это делается. Первым делом я научилась правильно затачивать бритву – «править», как он говорил. – Она открыла рукоять с гравировкой и принялась легкими размашистыми движениями затачивать лезвие. – А кто бреет тебя в Эверсби? Лакей лорда Тренира?

Уэст отнял от лица влажное полотенце:

– Саттон? Ну нет: он и так едва ли не стонет, оттого что приходится меня подстригать каждые три недели. Я всегда бреюсь сам, с четырнадцати лет. Брат научил.

– Но в Лондоне ты же ходил к брадобрею?

– Нет.

Феба опустила бритву и удивленно спросила:

– Ты что, никому не позволяешь себя брить?

Уэст покачал головой, и она заметила:

– Это… необычно для джентльмена твоего положения.

Уэст пожал плечами и, не глядя на нее, пояснил:

– Должно быть, все из-за того, что, когда я был мальчишкой, руки взрослого всегда означали для меня боль. Меня все колотили: отец, дядья, учителя, директор школы… – Помолчав, он с усмешкой добавил: – После всего этого мысль, что кто-то будет возить бритвой у моего горла, совсем не радовала.

Феба была немало удивлена, что он открылся перед ней так, как никогда и ни перед кем. Сколько доверия в его поступке! Взглянув ему в глаза, она увидела в них беспокойство, но все же он оставался сидеть, отдавшись ей на милость. Осторожно потянувшись за влажным полотенцем, она заметила:

– Похвально, что ты верен себе, но я отменяю свой вызов.

Между его темными бровями прорезалась морщинка.

– Я хочу, чтобы ты это сделала.

– Ты стремишься что-то доказать мне или себе?

– Обоим.

Лицо его было спокойно, но руки сжимали подлокотники так, словно ему предстояла пытка, как узнику в каком-нибудь средневековом подземелье.

Феба задумалась, прикидывая, как облегчить ему задачу. То, что начиналось для нее как игра, оказалось вдруг очень серьезным. Гораздо честнее самой раскрыться перед ним, как и он перед ней.

Отбросив остатки здравомыслия, она расстегнула пуговицы своего домашнего платья и потянула за поясок на талии. Одеяние распахнулось и соскользнуло с плеч. По обнаженному телу побежали мурашки, и Феба вздрогнула.

– И что, по-твоему, ты творишь? – ошарашенный ее поступком, спросил Уэст.

Сбросив домашние туфли, в одних чулках она вернулась к нему и, задыхаясь от волнения, покрывшись краской, ответила:

– Хочу тебя отвлечь.

– Я не… О черт!

Она стояла перед ним в одной льняной сорочке и панталонах из тонкой, почти прозрачной ткани, и Уэст пожирал ее взглядом.

Отметив, что он уже не цепляется за ручки кресла, словно утопающий за соломинку, Феба улыбнулась. Достав из корзинки прочие принадлежности для бритья, она выдавила несколько капель масла из флакона, распределила по кончикам пальцев и встала меж его раздвинутых ног.

Он шумно втянул воздух, а она приказала:

– Голову назад!

Уэст повиновался, настороженно глядя на нее из-под ресниц, и поинтересовался:

– Что это такое?

– Миндальное масло. Защищает кожу и смягчает бритье.

Она принялась аккуратными круговыми движениями втирать масло в его щеки, подбородок и шею.

Он прикрыл глаза, заметно расслабившись: дыхание стало медленным и глубоким, и буркнул:

– Неплохо, очень неплохо.

Со столь близкого расстояния Феба смогла в подробностях рассмотреть его лицо: чернильно-черные ресницы, легкие тени усталости под глазами, чистая кожа, хотя и более грубая, чем у нее, как и положено мужчине.

– Такое лицо грех прятать под бородой. Возможно, потом, когда понадобится скрыть обвисший подбородок, тебе и понадобится ее отпустить, но сейчас ни к чему.

– Слава богу, – согласился с ней Уэст с закрытыми глазами, – пока у меня ничего не обвисло.

Феба инстинктивно взглянула вниз, и то, что увидела, не оставляло сомнений, что и правда ничего не обвисло, а находилось в полной боевой готовности. Во рту мгновенно пересохло: она разрывалась между неловкостью и острым любопытством.

– Выглядит… гм… тревожно.

– Я переживу.

– Тревожно для меня.

Щеки под ее прикосновениями напряглись: это Уэст безуспешно пытался спрятать улыбку.

– Если ты из-за этого переживаешь, не беспокойся: как только ты возьмешь в руки чертову бритву, все пройдет. – Помолчав, он добавил хрипловато: – Но… не надо. В смысле – не надо тревожиться. Если дойдет до… я позабочусь, чтобы ты была готова, и никогда не причиню боли.

Феба обвела кончиками пальцев его упрямый подбородок. Сколько сюрпризов преподносит жизнь! Еще недавно она не могла бы и представить себя с этим мужчиной, а теперь не представляет ни с кем другим. Отказаться от поцелуя с ним казалось ей таким же невозможным, как перестать дышать. Нежно коснувшись губами его губ, она прошептала:

– Я тоже никогда не причиню тебе боли, Уэст Рейвенел.

Взбив пену в фарфоровой миске для бритья, Феба нанесла ее на лицо подопечного помазком из барсучьего ворса. Уэст сидел неподвижно, по-прежнему откинув голову на спинку кресла, а она суетилась над ним. Но вот она открыла сверкающее лезвие и свободной рукой наклонила его голову под углом, и он напрягся.

– Не бойся, – сказала она мягко.

Большим пальцем натянув кожу на щеке, умелой рукой она провела лезвием вниз под идеальным углом в тридцать градусов. Несколько раз повторив это движение (о, эти восхитительные звуки!), она вытерла лезвие полотенцем, что перекинула через руку. Она не замечала, что Уэст задерживает дыхание, пока не услышала его громкий выдох.

– Мне остановиться?

Он не очень уверенно улыбнулся:

– Если тебе нравится этот звук…

– Еще как нравится! – воскликнула Феба и продолжила бритье: умело натягивала кожу на его лице и очищала от волос один участок за другим. Когда настало время перейти к шее, она повернула его лицом к себе и приподняла подбородок, но, заметив, что он стиснул подлокотники так, что побелели костяшки пальцев, сказала: – Разрешаю заглянуть ко мне в вырез сорочки.

Он ослабил хватку и с облегчением выдохнул.

Короткими аккуратными движениями Феба побрила ему шею, открыв гладкую, сверкающую, как медь, кожу, осторожно прошлась по линии челюсти и с восхищением заметила:

– Какой красивый подбородок! Ну разве можно это прятать?

Подождав, пока она уберет бритву подальше от его горла, Уэст заметил:

– Какое совпадение: я то же самое подумал о твоей груди.

– Нахал! – мягко упрекнула его Феба и переместилась на другую сторону. Когда и здесь шея и нижняя челюсть стали гладкими, словно у младенца, приблизила лицо к его лицу и оттянула нижнюю губу, обнажив зубы: – Сделай так.

Он с готовностью подчинился, и она начала осторожно брить участок под нижней губой. Пока водила бритвой вокруг его рта, ощутила, что Уэст полностью доверился ей, все его мышцы расслабились. Быть может, это нехорошо, но она испытывала острое наслаждение от всей этой ситуации, от того, что это огромное мощное тело целиком в ее власти. От ее внимания не ускользнуло, что за время бритья его желание ничуть не ослабло, и этим она очень гордилась. Проверяя, не осталось ли на лице небритых участков, она обнаружила шероховатости на челюсти слева и на щеке. Намазав эти места пенящимся мылом, еще раз провела бритвой против роста волос, затем смочила чистое полотенце в горячей воде, удалила следы мыла, кончики пальцев смочила розовым лосьоном и легонько помассировала чистую кожу.

– Вот и все! – весело объявила Феба, отступив на шаг, с удовлетворением взглянула на свою работу. По-моему, неплохо, а главное – ни единой царапины.

Уэст пощупал свой гладкий подбородок, затем встал и подошел к зеркалу.

– Даже лучше, чем смог бы я сам!

Обернувшись, он окинул ее вопросительным взглядом, но Феба, не догадываясь, чего он хочет, вскинула брови.

В два широких шага он оказался рядом, прижал ее к себе и впился в губы страстным жарким поцелуем. Она попыталась улыбнуться такому чисто мужскому способу выразить благодарность, но под давлением его губ это было невозможно. Руки его лихорадочно шарили по ее телу, гладили, сжимали, так плотно вдавливали бедра в свои, что она ясно ощущала его пульсирующее естество. Он оторвался от ее губ и стал покрывать поцелуями щеки и шею, упиваясь ее вкусом. Откинув голову назад, Феба чувствовала, как он целует ложбинку у основания ее шеи и ласкает языком.

– Спасибо! – прошептал Уэст, наслаждаясь нежностью ее кожи.

– Спасибо и тебе – за то, что доверился мне.

– Я бы и жизнь тебе доверил.

Он поднял руки, и она ощутила, как освобожденные от гребней, волосы рассыпались по спине и плечам. Уэст отступил на шаг и потянулся к сияющим, как солнце, рыжим локонам, достававшим до бедер. Взяв в руки несколько особенно крутых, он поднес их к лицу, погладил ими щеки и губы. На лице его читалось почти религиозное благоговение.

– Как можно быть такой красивой?

Не дожидаясь ответа, он подхватил ее на руки с такой легкостью, что она ахнула, и через мгновение опустил на смятую после ночи кровать. Опершись на локоть, Уэст кончиками пальцев принялся ласкать открытую часть ее груди, потом, потянув за вырез сорочки, освободил бледно-розовый сосок. На его глазах он затвердел, и он обвел большим пальцем этот бугорок, вызвав сладкую боль, от которой Феба задрожала и выгнулась ему навстречу. Уэст склонил голову и принялся дразнить этот чувствительный бутончик губами и языком, посасывая и мягко сдавливая, а порой сжимая напряженную плоть зубами и нежно прикусывая, отчего внутренности Фебы словно охватывал пожар.

Он приподнял голову и, взглянув на возбужденный сосок, теперь почти алый, тихо спросил:

– Что же нам теперь с этим делать?

Феба залилась краской от мелькнувшей мысли, и пришлось спрятать лицо у него на плече:

– Есть выход…

Он тихонько фыркнул ей в волосы. Она же по-прежнему ощущала тяжесть его тела, горячие губы на своей коже.

– И какой же?

– Тогда в Эверсби… когда мы были в кабинете, и ты… – Тут она запнулась, не в силах произнести вслух то, что тогда произошло.

– Когда я ублажал тебя посреди гроссбухов? – подсказал Уэст, лениво поглаживая ладонью ее спину. – Хочешь повторить, любовь моя?

– Не совсем, – робко произнесла Феба. – Тогда ты предложил… языком.

Тихий смех пощекотал ей ухо.

– Ты и это запомнила?

– Я думала об этом после… – О господи! Она так бесстыдно говорит о своих желаниях! – И… и жалела, что не сказала «да».

Уэст улыбнулся и прижал ее к себе, целуя мягкие кудряшки возле уха.

– Ты стесняешься? Да ничего я так не желал бы, как этого! Это все, чего ты хочешь?

– Нет… – Феба чуть отстранилась и устремила на него серьезный взгляд. – Я хочу, чтобы это наконец произошло… все. Чтобы получили удовольствие мы оба.

Лица их были настолько близко друг к другу, что ей казалось, будто она плывет в бескрайнем синем океане его глаз.

Кончиками пальцев Уэст очертил изящные линии ее лица.

– У нас нет будущего. Нам обоим придется это признать.

Она кивнула:

– Но пока ты здесь, будешь моим.

– Я и так твой.

Уэст сел и принялся медленно освобождать ее от белья, что на ней осталось, но когда Феба потянулась к краю его рубашки, мягко отвел ее руки.

– Я тоже хочу ощущать твое тело без одежды!

– Позже. – Уэст распустил завязку на ее панталонах с кружевной каймой и медленно спустил.

– Почему не сейчас?

Он издал нервный смешок.

– Потому что стоит тебе сейчас ко мне прикоснуться, и все очень-очень быстро закончится. – Из-под опущенных век он разглядывал ее стройное нагое тело, задержавшись взглядом на рыжих кудряшках меж бедер. – Я слишком тебя хочу: так иссохшая земля жаждет напитаться дождем. Быть может, и было в моей жизни время, когда я мог смотреть на тебя вот так и сохранять какую-то надежду на самообладание, хотя сомневаюсь: никогда я не видел никого и ничего столь же прекрасного. – Его руки слегка дрожали, когда он снял с нее подвязки и чулки, отбросил в сторону и, взяв в ладонь ее ножку, поднес ко рту, провел языком по изгибу ступни, потом принялся ласкать аккуратные, как у ребенка, пальчики. – Если я начну делать что-то такое, что тебе не понравится, просто скажи, и я остановлюсь: самообладания мне хватит. Обещаешь?

Феба кивнула, зачем-то прикрыв ладонью пушистый треугольник между ног.

Улыбнувшись ее смущению, Уэст спросил:

– Что случилось с женщиной, которая только что брила меня в одной сорочке и ничего не стеснялась?

– Но я же не лежала вот так, в позе морской звезды! – возмутилась Феба, стараясь вывернуться из его объятий. – Мне это непривычно…

С приглушенным смешком он навалился на нее, прижав обе руки к матрасу, и принялся осыпать поцелуями извивающееся тело.

– Ты самое очаровательное, самое аппетитное создание на свете… – Губы его скользнули по ее животу, язык вторгся в углубление пупка, но от теплого и влажного прикосновения языка Феба не захихикала, как ожидалось: по ее животу как будто разлилось жидкое пламя. – Такая аппетитная! – повторил Уэст уже по-другому: низким рокочущим голосом, очертил пупок кончиком языка, затем опять лизнул, проникнув в самую глубину, подул туда, где только что целовал, и Феба вздрогнула от соприкосновения прохладного воздуха с влажной кожей.

Словно загипнотизированная, Феба лежала под ним неподвижно, безропотно позволяя ему все шире раздвигать ей ноги. Она смутно сознавала, что роли их вдруг поменялись: теперь он был властелином, а она полностью отдалась ему во власть. Ее взгляд был устремлен вверх, на свежую побелку потолка. Никогда прежде Феба не занималась ничем подобным при свете дня – и теперь чувствовала себя абсолютно нагой и беззащитной, но почему-то это возбуждало еще сильнее. Уэст продолжал ртом ласкать ее пупок: целовать, лизать, покусывать, а пальцы его играли с влажными кудряшками, прикрывавшими средоточие ее женственности.

Губы его спустились ниже, к внутренней стороне бедер, он уткнулся носом в нежную кожу, вдохнул аромат. На миг Феба заколебалась. Что на нее нашло – как могла она попросить о таком? Разве это не слишком… не слишком бесстыдно?

Но попросить его остановиться она не успела: в его горле родился низкий рык – такие звуки Уэст издавал, когда что-то, будь то бокал вина или особенно соблазнительное блюдо, доставляло ему особое наслаждение. Одним пальцем скользнув вдоль пухлых складочек, он нащупал влажный, податливый вход в ее тело. Лишь одну головокружительную секунду Феба ощущала, как палец проникает внутрь, затем он вернулся к груди и принялся смачивать сосок ее собственной интимной влагой, словно благовониями.

Пораженная, Феба попыталась отпрянуть, но он ухватил ее за бедра и с легкостью привлек обратно. Беззвучный смех утонул во влажных кудрях, а язык тем временем прокладывал себе путь к бугорку ее сладострастия, раздвигая нежные пухлые складочки. Ладони Уэст подсунул ей под ягодицы и приподнял бедра так, как удобнее было ее ласкать.

Она прикрыла глаза, полностью сосредоточившись на волнообразных движениях его языка, ласкавшего створки ее лона, потом скользнувшего к тесному входу в ее тело. Ощутив, как горячий кончик языка проникает внутрь, Феба вскрикнула. Это невообразимо! Неописуемо!

В глубине ее тела разгоралось пламя. Еще одно глубокое, нарочито неторопливое движение языка. Вот он, дразня, изгибается внутри, лениво выскальзывает, и тело ее покрылось испариной и напряглось. Феба кусала губы, чтобы удержаться от крика и мольбы. Казалось, собственное тело больше ей не принадлежало: оно превратилось в источник наслаждения. Набухший бутончик, лишенный внимания, сладко зудел, и Фебу трясло от желания, чтобы Уэст поласкал и его. Одно движение пальца, одно кратчайшее прикосновение языка подарило бы ей сладостную разрядку. Феба издавала такие звуки, каких никогда доселе от себя не слыхивала: эти стоны, крики и рыдания, казалось, не имели даже человеческой природы.

Когда голод сделался невыносимым, она скользнула рукой к треугольнику влажных волос, чтобы самой доставить себе удовлетворение, но Уэст ловко поймал ее запястье и отвел в сторону; она не столько услышала, сколько ощутила всей своей пылающей плотью его смех. Несомненно, он этого ждал: разумеется, понимал, какой сладкой муке ее подвергает. Едва не теряя разум от неутоленной жажды, она выдохнула:

– Слишком… долго…

– О, да ты у нас знаток! – усмехнулся Уэст, перебирая пальцами ее кудряшки.

– Не могу… ждать…

– Можешь… Я так хочу. – С этими словами он осторожно раздвинул складки, обнажив пульсирующий бутон, и подул на него.

– О, пожалуйста… Уэст, я не могу… прошу тебя, прошу…

Его чуть шершавый, необычайно гибкий язык скользнул именно туда, куда она хотела, обвел бугорок кругом, лаская и пробуя на вкус, а затем стал ритмично лизать. Один палец уже был у нее внутри, там, где отчаянно сжимались мускулы. Огонь охватил ее, необычайные ощущения вспыхнули в каждой клеточке тела. Она отдалась ему всем своим существом, чувствуя лишь то, что он побуждал ее чувствовать.

А потом она как будто лишилась сознания: не могла пошевелить ни рукой, ни ногой, от избытка ощущений кружилась голова. Лицо было мокрым от испарины и, быть может, от слез, и Феба ощутила, как Уэст осторожно промокает влагу краем простыни. Она прижималась к его мощной волосатой груди, а он бормотал ей на ухо что-то успокаивающее, гладил по волосам, водил ладонью по спине до тех пор, пока ее дрожь не утихла.

Он ненадолго встал, а она перевернулась на живот и потянулась, как кошка, разве что не мурлыкая. Никогда еще она не ощущала себя настолько удовлетворенной и полной блаженства.

Вернулся Уэст уже полностью обнаженным. Феба хотела перевернуться, но он оседлал ее бедра и слегка надавил на спину, молчаливо приказывая оставаться лицом вниз. Она лежала неподвижно, остро ощущая тугие мышцы его ног, грубые волоски на бедрах и шелковистую тяжесть его естества, мощного и твердого, упиравшегося ей в ягодицы, а потом услышала, как он откупоривает флакон.

Теплые сильные руки принялись растирать ей спину, и ноздри окутал аромат миндального масла. Сперва он размял ей плечи, потом двинулся вниз по обеим сторонам спины, снимая напряжение и посылая по телу волны удовольствия. Феба тихо застонала. Никто и никогда еще не делал ей массаж: она и не догадывалась, что это так приятно. Его ладони снова переместились к плечам, а возбужденное естество скользнуло по ложбинке меж ягодиц. Несомненно, ему тоже это нравилось, и он не считал нужным это скрывать. Нижнюю часть спины и женственные изгибы ягодиц он разминал особенно тщательно, усиливая давление, пока напряженные мышцы не расслабились полностью.

Одна его рука скользнула к ней меж бедер, обхватила пушистый холмик, кончики пальцев пробрались внутрь и потеребили набухшие складки вокруг бутона, не касаясь его. От нескольких восхитительно легких движений у нее перехватило дыхание. Уэст пробрался ко входу в ее тело, обвел кругом влажное отверстие, а затем один за другими его пальцы начали постепенно, но настойчиво протискиваться внутрь, растягивая ее.

Ее тело пыталось противиться вторжению, но Уэст был так нежен, его пальцы казались водорослями в медленно текущей воде. Феба слегка раздвинула ноги, а скоро ощутила и желание толкнуться вверх, чтобы он наконец вошел в нее, приподняла бедра, и что-то у нее внутри распахнулось и натянулось, чтобы его обхватить. Уэст хрипло прошептал ее имя, явно наслаждаясь своими ощущениями: пальцы его изгибались и извивались с изяществом Протея[4]. Уткнувшись горячим лицом в прохладные льняные простыни, Феба ахала, стонала, извивалась и выгибалась ему навстречу.

Его пальцы выскользнули наружу, оставив вход опустевшим и сочившимся влагой, тщетно сжимавшим пустоту. Уэст навалился на нее сзади, приятно щекоча порослью на груди, склонил голову и стал целовать и лизать ей плечи и шею. Дышал он тяжело и глубоко: чувствовалось, как вздымается и опускается его грудь. Феба широко раскрыла глаза, ощутив между бедрами толчки его мощного естества. Уэст попытался войти в нее, но, хоть Феба и жаждала впустить его, плоть ее оказала сопротивление.

– Подожди! – выдохнула она, морщась от острой боли.

Он сразу же остановился: теперь его член давил на нее, но не вторгался внутрь. Тяжело дыша от усилий, она попыталась сама насадиться на него, но остановилась, как только снова ощутила боль. – Не могу… ох, прости, не получается…

– Милая, – прошептал Уэст, прижавшись губами к ее уху (она почувствовала, что он улыбается) – прежде чем признавать себя побежденными, давай попробуем по-другому. – Он скатился с кровати, увлекая ее за собой, и, захватив с собой флакончик масла, повел к мягкому креслу.

Феба недоуменно покачала головой.

– Ты же не собираешься… на кресле?

Он сел и похлопал себя по колену.

В изумлении глядя на него, воскликнула она с нервным смешком:

– Ты самое бесстыдное существо на свете! Сидишь тут, выставив напоказ свой срам, нимало не беспокоясь…

– Напротив, я крайне обеспокоен. А поскольку причина моего беспокойства – ты, тебе и стоит взять на себя ответственность.

– Сделаю все, что смогу, – пообещала Феба, с сомнением глядя на его мощное воздетое орудие. – Хотя, пожалуй, я бы предпочла ответственность поменьше!

– Радуйся, что тебе не приходится с этим жить, – с усмешкой заметил Уэст, усаживая ее верхом на колени лицом к себе.

Явно наслаждаясь ее смущением, Уэст открыл флакончик миндального масла, вылил немного себе на ладонь и попросил:

– Будь так добра…

– Ты… хочешь, чтобы я намазала… тебя? – с трудом выдавила Феба, сгорая от стыда из-за того, что сидит голая на коленях у мужчины в столь непотребной позе.

– Пожалуйста.

Она осторожно растерла масло между ладонями и потянулась к его лицу.

– Не здесь, милая. – Уэст поймал ее тонкие запястья и медленно опустил руки вниз, к мощному стволу, гордо вздымавшемуся между ними.

– О-о!

Смущенная и удивленная, Феба провела смазанной маслом ладонью по всей длине его шелковистого, пламенеющего мужского орудия. Дыхание Уэста участилось, когда Феба начала ласкать его естество, от основания до кончика, а затем скользнула пальцами к тяжелому двойному мешочку внизу.

– Как ты хорош… даже здесь! – промурлыкала Феба, приподнимая его обеими руками.

– Спасибо. Признаюсь, к этим частям своего тела я пристрастен, но все же не соглашусь с тобой. Поистине прекрасно женское тело, а мужское просто функционально.

– У женского тела, знаешь ли, тоже есть важные функции.

– Да, но красота остается навсегда. – Кончики его пальцев переместились к ней на живот, обвели тонкую полукруглую растяжку, в дневном свете отливавшую серебром. – Каково это? – спросил он тихо.

– Рожать? – Феба грустно взглянула на едва заметные светлые линии в нижней части живота. – Не так страшно, как я думала. По счастью, к моим услугам были достижения современной медицины. – Она смотрела, как он обводит пальцами одну растяжку за другой, и губы ее дрогнули. – Не слишком-то хорошо выглядит?

Он поднял на нее удивленный взгляд.

– У тебя все хорошо выглядит. Это следы жизни, прожитой не зря, следы риска, следы чудес, которые ты привела в мир. Память о том, что ты любила и была любима. – Он привлек ее к себе, приподнял так, чтобы поцеловать шею и верхнюю часть груди. – Стыдно сказать, – проговорил он, уткнувшись лицом ей в грудь, – но мое уважение к материнству никак не влияет на желание заняться с тобой чем-нибудь непотребным!

Феба обвила руками его шею и потерлась щекой о темные волосы. Склонившись к самому его уху, она прошептала:

– Это же замечательно!

К собственному удивлению, она ощутила, как по его телу прошла легкая дрожь, словно вибрация струны. Откинувшись назад, она вгляделась в его разгоряченное лицо и победно улыбнулась:

– Вот оно что! Я разгадала, от какого звука у тебя мурашки бегут по спине: это женский шепот в постели!

– Ничего подобного я не говорил! – объявил Уэст, переключив внимание на ее грудь.

Обхватив ладонями полные чаши, он принялся ласкать соски. Сжимая губами то один затвердевший бутон, то другой, он их лизал, посасывал, легонько покусывал. Тем временем одна его рука заскользила все ниже, ниже, к животу и дальше, добралась до рыжих кудряшек и принялась лениво их перебирать. Несмотря на свою физическую силу, Уэст держал Фебу с какой-то ошеломляющей нежностью, ласкал умело и ненавязчиво, подогревая ее предвкушение.

Легкое поглаживание скользких складочек заставило их раскрыться, словно лепестки цветка, обнажив чувствительный набухший бугорок, и кончик пальца тут же переместился к нему. Тело Фебы содрогалось от его прикосновений, она опускалась все ниже, пока не ощутила у входа в свое тело напряженную головку члена.

– Не останавливайся! – пробормотал Уэст, обхватив ладонями ее ягодицы, чтобы направить на верный путь. Она сжалась, он поднял голову и прочел в ее лице неуверенность. – Ты никогда не делала так?

– Мы с Генри оба были девственниками и знали только одну позу.

Уэст смерил ее скептическим взглядом:

– Неужто даже эротических открыток никогда не видели? А ведь там столько идей!

– Никогда! – воскликнула Феба, немало шокированная его словами. – Во-первых, Генри понятия не имел, где это брать…

– Книготорговцы на Холивелл-стрит и возле «Друри-Лейн» держат их под прилавками, – любезно пояснил Уэст.

– …и потом, он никогда не стал бы показывать мне ничего подобного!

Глаза Уэста лукаво блеснули.

– А если бы все-таки показал?

Застигнутая врасплох его вопросом, Феба не сразу, но все-таки ответила:

– Не знаю, но, наверное, согласилась бы взглянуть на одну.

– Только на одну? – рассмеялся Уэст.

– Ну или на парочку. – Чувствуя, что вот-вот сгорит со стыда, она спрятала лицо у него на плече. – Давай прекратим этот разговор!

– Но тебя же это возбуждает, негодница! – поддразнил он, обвивая ее рукой. – Признайся!

Феба улыбнулась, не поднимая головы. Ей очень нравилось, как он ее дразнил: вряд ли кто-нибудь еще согласился бы дразнить дочь герцога или почтенную вдову!

– Разве что совсем чуть-чуть.

Запах его кожи смешивался с ароматами мыла для бритья, миндального масла и еще с чем-то солоноватым – возможно, поняла Феба, с ее собственным женским ароматом. Еще больше возбудившись, она повернула голову и поцеловала его в шею, затем прижалась раскрытыми губами к щеке, а в следующее мгновение их губы соприкоснулись и слились в поцелуе. Чуткие изобретательные пальцы Уэста тем временем творили чудеса, то и дело проскальзывая в тесные ножны ее тела. Большой палец легко, игриво касался бугорка, отчего Феба вздрагивала и извивалась всем телом, не в силах терпеть эту сладкую муку. Опустив руку, она сжала его ствол и направила в себя, твердо решив на этот раз довести дело до конца.

– Не спеши, – тихо предупредил Уэст, обхватив ладонями ее ягодицы, чтобы не дать опуститься слишком резко.

Феба опускалась все ниже и чувствовала, как он ерзает в кресле, чтобы было удобнее, и подается ей навстречу. Задыхаясь, она принялась насаживаться на него: чем дальше, тем становилось проще. Он бережно придерживал ее, не спуская с лица полных восхищения глаз; дыхание вырывалось из его груди неровными хриплыми толчками.

Теперь он был в самой ее глубине, пронзал почти до боли, и все же не вошел в нее целиком. Феба остановилась, и он тихо застонал, судорожно сжимая ее ягодицы, лаская спину и бока, нашептывая на ушко милые пошлости. Повинуясь ласковому давлению его рук, она позволила себе еще немного опуститься, приподнялась и опять скользнула вниз. Ощущения были восхитительные.

– Вот так хорошо? – спросила Феба, желая услышать слова ободрения.

– Боже, да, вот так, да… – Он притянул к себе ее голову и наградил страстным поцелуем.

Набравшись уверенности, она стала активнее двигаться на нем и вскоре обнаружила, что, когда выгибается и подается бедрами вперед при каждом толчке, может принять его в себя на всю длину, смыкаясь вокруг его восхитительной твердости. Поначалу от этого возникала ноющая боль, но скоро удовольствие ее пересилило. Переполненная страстью, она ускорила движения, стала почти скакать на нем, судорожно глотая воздух, чувствуя, как приближается обжигающая волна наслаждения.

– Феба, – выдохнул Уэст, – подожди… легче, милая, легче… не так сильно…

Но она не могла ждать. Потребность в разрядке стала такой мучительной, что все ее мышцы напрягались и сокращались в предвкушении. И вдруг он ее остановил – обхватил руками вздымающиеся бедра и легко снял со своего ствола. Из груди ее вырвался стон.

– Нет-нет, пожалуйста, все было так хорошо… – пробормотала она, дрожа от неудовлетворенного желания.

– Может быть, сейчас тебе хорошо, но чуть позже, когда ходить не сможешь, ты меня проклянешь.

– Неважно. Неважно!

Феба продолжала слабо протестовать, когда он поднял ее на руки и понес в постель. Все чувства ее были в полном беспорядке. Он что-то ласково говорил ей: что-то о терпении, но она ничего, кроме шума крови в ушах, не слышала. Он уложил ее на матрас, широко раздвинул ноги и снова вошел в нее, безжалостно растягивая, а затем стал медленно, уверенно двигаться, не обращая внимания на ее стоны, хрипы, крики и мольбу входить в нее быстрее, жестче, глубже.

Потом он припал губами к ее груди и стал сосать в одном ритме с толчками. Каждый раз, когда он толкался внутрь, все тело ее сокращалось, жадно сжимало его в кольце мышц, и с каждым толчком нарастало наслаждение, пока наконец Фебу не накрыла такая мощная разрядка, что все тело ее содрогнулось. Она закричала, выгнулась и застыла, сжимая его бедрами, а он продолжал двигаться все в том же мощном и размеренном ритме, извлекая из ее тела все, на что оно способно, – неутомимый, неторопливый в своем желании доставить ей наслаждение.

Наконец Феба рухнула на постель, содрогаясь всем телом. Уэст навалился на нее… еще один толчок, другой, третий… и вдруг быстро вышел, прижав мощный влажный корень своей мужественности к ее животу. Зарывшись лицом в простыню, издал приглушенный стон и вцепился в матрас по обеим сторонам от нее с такой силой, что вполне мог бы его разодрать. Она ощутила горячий поток его семени, и из горла ее вырвался незнакомый звук, то ли урчание, то ли воркование – примитивный возглас удовольствия самки, удовлетворившей самца.

Уэст хотел скатиться с нее, но она обхватила его руками и ногами, чтобы удержать. Он без труда мог бы разорвать эти объятия, однако повиновался и остался на ней. Феба наслаждалась ощущением его тяжести, запахом пота и обоюдного наслаждения. Он дышал глубоко и шумно. Волосы у него на груди щекотали ей груди.

Наконец, нежно поцеловав ее, он встал с кровати, а вернулся с влажным полотенцем и аккуратно, с несравненной нежностью влюбленного, обтер ее с ног до головы.

Сонная и расслабленная, Феба повернулась к Уэсту, когда он снова улегся рядом, откинул с ее лица растрепавшиеся волосы и взглянул в глаза. Ей казалось сейчас, что они одни в целом мире, что по-прежнему крепко сплетены, хоть тела их уже разъединились. Теперь он – часть ее; его имя написано на ее коже невидимыми, но вечными чернилами. Кончиком пальца она очертила четкие линии его носа и верхней губы и почти испуганная этой возникшей между ними связью, ее силой и нерушимостью, подумала: «Что мы наделали?»

Пока ее одолевали душевные муки, его мысли уже устремились к более земным материям:

– А как насчет завтрака?

– Бедняга! Каждый твой день – бесконечная борьба за удовлетворение тех или иных аппетитов, верно?

– Да, чертовски утомительно, – согласился Уэст, целуя ее в плечо.

– Я проскользну в дом первой, а ты – через некоторое время. Позабочусь, чтобы тебя как следует накормили. – Феба улыбнулась. – Тебе потребуются силы: нас ждет бухгалтерия!

Лучи полуденного солнца мягко струились в окна кабинета, где Уэст склонился над рядом гроссбухов, разложенных на дубовом столе. Он сверял данные из разных книг, время от времени останавливался, чтобы найти что-то в папках с перепиской или с документацией. Феба тихо сидела за столом, когда могла, отвечала на вопросы или делала для себя пометки. Ей нравилось наблюдать за ним сейчас: закатанные рукава подчеркивали силу мускулистых рук, подтяжки скрещивались на широкой спине и крепились на узкой талии.

К ее облегчению, Уэст, как видно, вовсе не возражал провести этот солнечный день в четырех стенах. Ему нравилось решать задачи. Она чувствовала, что он не из тех, кто предпочитает пускать дела на самотек. Ему по-настоящему интересна повседневная жизнь человека со всеми ее трудностями и проблемами. И это тоже резко отличало его от Генри, для которого настоящей жизнью были лишь часы досуга: он терпеть не мог, когда его отвлекали какие-то бытовые мелочи, и уж совсем не выносил разговоров о деньгах. Генри предпочитал заниматься собой, а Уэст – теми, кто его окружает.

И еще бедняга Эдвард! Он, пожалуй, был бы куда более похож на мечтателя Генри, если бы имел такую возможность, но обстоятельства сложились так, что ему пришлось самому зарабатывать себе на жизнь: его отец не был виконтом, как у Генри. Разумеется, Эдвард понимал, что, женившись на Фебе, рано или поздно сможет жить как хозяин поместья, заполучив большую часть власти и привилегий, которыми пользовался Генри. Тогда, быть может, и ему удастся сосредоточиться на своем внутреннем мире, избежав неприятной реальности?

Впрочем, времена изменились. Теперь и аристократы не могут больше жить в башнях из слоновой кости, никоим образом не соприкасаясь с низшими классами. Более, чем кто-либо еще, Фебу убедил в этом Уэст. Если поместье пойдет ко дну, то не станет медленно погружаться в пучину, словно баржа, давшая течь. Скорее это будет похоже на столкновение с невидимым рифом. И можно лишь надеяться, что ей удастся сменить курс до того, как это произойдет.

– Феба! – прервал ее мысли Уэст. – У тебя имеются другие финансовые документы? Особенно меня интересуют банковские книжки и чеки.

Она покачала головой, глядя, как он роется в стопке папок на столе.

– Нет, это все, что у нас есть.

– Тогда, может быть, что-то осталось в конторе Ларсонов?

Она нахмурилась.

– Дядя Фредерик заверил меня, что здесь собраны все материалы, относящиеся к поместью. А почему ты думаешь, что чего-то не хватает?

– Ты что-нибудь знаешь о займе, который выделила вам два с половиной года назад компания по предоставлению ссуд под залог земель и иной собственности?

– Боюсь, мне об этом ничего не известно. Большой займ?

– Пятнадцать тысяч фунтов.

– Пятнадцать… – повторила Феба, широко распахнув глаза. – А на какие цели?

– На благоустройство земель. – Уэст внимательно всмотрелся в ее лицо. – Ларсон это с тобой не обсуждал?

– Нет.

– Заем был взят в счет будущего наследства Джастина.

– Ты уверен?

– Вот экземпляр соглашения о займе.

Феба вскочила со стула и поспешила обогнуть стол, чтобы взглянуть на документ у него в руках.

– Это было вложено в гроссбух, но, похоже, информация не заносилась в книги должным образом. И данных о выплате ссуды я тоже не могу найти.

Феба растерянно скользила глазами по строчкам документа.

– На двадцать пять лет… под семь процентов…

– Эта ссудная компания была учреждена особым парламентским актом, – пояснил Уэст, – для помощи землевладельцам в сложном положении. – Он бросил на документ хмурый взгляд. – В обычном банке можно было взять заем под четыре с половиной процента.

Феба между тем рассматривала страницу, на которой стояла подпись Генри.

– Он подписал это за неделю до смерти.

Ее вдруг затошнило, и она приложила руку к животу.

– Скажи, а он тогда был в полном сознании и рассудке? – спросил Уэст. – Мог ли подписать что-то, не понимая, что подписывает?

– Нет. Он много спал, но, когда просыпался, был вполне в здравом уме. Незадолго до смерти он попытался уладить свои дела, так что у нас был поток посетителей – и управляющие, и поверенные, – хоть я и старалась их не пускать, чтобы он мог отдохнуть. Не знаю, почему он ничего не сказал мне об этом займе. Должно быть, не хотел, чтобы я тревожилась. – Она отложила документ и поднесла дрожащую руку ко лбу, явно расстроившись.

Уэст повернул ее лицом к себе:

– Послушай, когда речь идет о благоустройстве земель такой площади, это вполне разумная сумма…

– Дело не в сумме, – растерянно сказала Феба. – Просто так неожиданно… этот заем выпрыгнул на меня, словно тролль из-под моста! Генри должен был понимать, что я обращу на него внимание, если начну управлять поместьем… Только… только он не предполагал, что я буду сама управлять поместьем, верно? Думал, что я все отдам в руки Эдварда. И так я и сделала – на целых два года! Ни за что не взяла ответственность! Как же я теперь зла на себя! Как можно было быть такой дурой, такой беспечной…

– Не вини себя. – Уэст мягко обхватил ее лицо ладонями. – Ты берешь ответственность прямо сейчас. Давай выясним факты, а потом ты решишь, что делать. Для начала нам понадобится доступ к информации о расходах и к отчетам ссудной компании.

– Не уверена, что это возможно, – нахмурилась Феба. – Хотя опекуном Джастина по закону являюсь я, душеприказчик Генри и распорядитель финансового фонда Джастина – Эдвард. И очень сомневаюсь, что он захочет показывать мне эти записи и отчеты.

Уэст полуприсел на стол лицом к ней и выругался сквозь зубы.

– А почему душеприказчик – Ларсон, а не твой брат или отец?

– Генри считал, что распоряжаться поместьем должны члены его семьи, хорошо знакомые с поместьем и его историей. Если с Эдвардом что-то случится, его обязанности переходят к моему отцу. – Мысль о сэре Себастьяне помогла Фебе успокоиться. У ее отца огромное влияние и связи, он всегда знает, к кому обращаться при любых проблемах. – Я напишу отцу. У него есть знакомые и в парламенте, и в банковской сфере – он сможет решить дело в мою пользу.

Уэст задумчиво взял ее руку в свою:

– Если позволишь, у меня есть другое предложение. Попрошу Этана Рэнсома раздобыть для нас информацию. Он сможет сделать это не только быстро, но и скрытно.

Феба взглянула на него с недоумением:

– Тот раненый, что восстанавливал здоровье в Эверсби? Но почему… как?

– Ах да, я не потрудился объяснить, где Рэнсом получил свои ранения. Он внештатный агент министерства внутренних дел.

– То есть шпион?

– В том числе. Но в тот раз он вскрыл среди собственного начальства сеть коррупционеров, распространившуюся и на другие органы правопорядка, и в результате превратился в мишень. Его едва не убили.

– И ты предоставил ему убежище, – закончила Феба, только осознав теперь, что в Эверсби Этан Рэнсом не просто оправлялся от ран. – Ты прятал его у себя! – Встревоженная, она шагнула к Уэсту и обняла за шею. – Тебе грозила опасность?

– Ничего подобного, – ответил он, но слишком быстро, чтобы это было правдой.

– Ты лжешь! Зачем так рисковать: подвергать опасности весь дом ради постороннего человека?

Он приподнял бровь:

– Что это? Ты меня распекаешь?

– Да, кто-то же должен это сделать. Я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось.

Уэст улыбнулся, положив руки ей на бедра.

– Я предложил Рэнсому убежище, потому что он нам не совсем посторонний. Как выяснилось, он родственник Рейвенелов по мужской линии. Попозже я расскажу всю эту историю. Так или иначе, Рэнсом у меня в долгу. А поскольку он заступил на должность помощника комиссара столичной полиции, ему легко будет раздобыть информацию. Кроме того, в его полном распоряжении теперь имеется собственная команда агентов. Уверен, Этан сочтет нашу просьбу не более чем разминкой. – Помолчав, он добавил: – Разумеется, все это не для разглашения.

– Конечно. Ну хорошо. Если ты ему напишешь, я распоряжусь отправить письмо немедленно.

– Лучше послать с курьером. Хотелось бы разобраться с этим делом до того, как вернется Ларсон, и я буду вынужден уехать.

– С какой стати тебе уезжать? – с неожиданным раздражением возразила Феба. – Не ему решать, кому гостить в моем доме.

– Знаю, милая. – По лицу Уэста пробежала тень. – Но тебе самой не захочется, чтобы мы оба находились в твоем доме: ситуация очень быстро может превратиться в пороховую бочку.

– Это меня не беспокоит.

– Зато беспокоит меня, – сказал он негромко, но твердо. – За прошедшие годы я стал причиной стольких постыдных сцен и оставил за собой столько разрушений, что хватит на всю оставшуюся жизнь. Мне не нужны лишние напоминания об этом. Иногда я боюсь… Ты даже не представляешь, как тонка завеса, отделяющая меня нынешнего от меня прежнего.

Нет, Феба понимала. Точнее, понимала, как он в этом убежден. Глядя на него с состраданием, она сжала его лицо в ладонях. При всех достоинствах Уэста, были у него и слабости… точнее, уязвимые места, которые необходимо оберегать. Так и быть, она оградит его от неприятных сцен с участием ее самой и Эдварда.

– Неважно, сколько ты здесь пробудешь. Я рада, что ты со мной.

Уэст прижался лбом к ее лбу, и ее губы обжег его шепот:

– Господи, а я-то как рад!

В последующие дни весь обыденный распорядок в особняке Клэр взорвало присутствие мистера Рейвенела: шаги его тяжелых ботинок на лестнице, его звучный голос и раскатистый смех. Он гонялся по коридорам за счастливо визжавшими мальчишками, отправлялся с ними на прогулку в парк, откуда они приносили на подошвах грязь и мелкие камешки, обследовал каждый уголок в доме, познакомился со всеми слугами, причем всем задавал бесчисленные вопросы. Очарованные его живым юмором и приветливостью, слуги охотно прерывали работу, чтобы сообщить ему все, что он хотел знать. Старика садовника Уэст покорил своими познаниями о погодных явлениях и способах защиты от гусениц. Кухарке льстил его здоровый аппетит. Только вот няня Брейсгердл самозабвенно читала ему нотации за то, что позволил Джастину бегать по лужам после дождя и тот погубил свои новые ботиночки.

Однажды после обеда Феба отправилась на поиски Уэста и обнаружила его в фигурном саду: он подстригал деревья, за которыми никто не следил с тех пор, как у старого садовника разыгрался ревматизм. Остановившись на пороге перед раскрытыми французскими дверями, она с рассеянной улыбкой наблюдала за этой картиной. Уэст, взобравшись на деревянную лестницу, под руководством садовника, стоявшего внизу, подстригал ветки.

– Ну как тебе? – крикнул он Джастину, который внизу собирал обрезанные сучья и ветки в кучу.

Мальчик критически осмотрел крону дерева.

– Похоже на репку!

– А я ясно вижу утку! – возразил Уэст. – Смотри: вот туловище, вот клюв.

– У нее нет шеи. А если у утки нет шеи, как же она будет крякать?

– С этим не поспоришь, – вздохнул Уэст и опять взялся за стрижку.

Улыбнувшись, Феба скрылась в доме, но эта картина так и стояла у нее перед глазами: Уэст подстригает любимые деревья Генри, шутит и смеется с его сыном.

Слава богу, Джорджиана уехала на зиму: как бы она негодовала из-за того, что присутствие Уэста уничтожает в доме последние следы траура! Нет, Генри не был забыт, но воспоминания о нем больше не связывались с мраком и скорбью. В особняке Клэр по-прежнему чтили его память, но теперь здесь ощущалось веяние новой жизни. Никто и ничто не заменит Генри, но теперь Феба ощущала, что в ее сердце хватит места для новой любви. Да и не могло быть иначе.

По утрам Уэст вставал рано, съедал сытный завтрак, а затем отправлялся к кому-нибудь из арендаторов. В первый день Феба поехала вместе с ним, но скоро стало ясно, что ее присутствие стесняет арендаторов: с ней они держались чересчур почтительно, нервничали и не могли говорить откровенно.

– Как я ни наслаждаюсь твоим обществом, – заметил Уэст, – но придется тебе позволить мне разговаривать с ними наедине. Много лет они не общались напрямую ни с кем из Ларсонов, и теперь ни за что не станут говорить свободно в присутствии хозяйки поместья.

На следующий день, когда он выехал один, результаты оказались куда лучше. Уэст встретился с тремя крупнейшими арендаторами в поместье: они поделились с ним различной ценной информацией и пролили свет на одну из загадок бухгалтерии.

– У твоего поместья любопытная проблема, – заметил Уэст, вернувшись после обеда и обнаружив Фебу в зимнем саду с котятами. Все утро он ездил верхом и бродил по полям, однако был полон энергии. От него пахло осенней свежестью, потом, почвой и лошадью – не слишком романтичное, но чудесное сочетание.

– Право, мне хватило бы и самых обычных проблем, – ответила Феба, наливая ему стакан воды.

Поблагодарив, он жадно его осушил, пролив несколько капель себе на шею. Феба на мгновение замерла: сразу припомнилось, как прошлой ночью он вздымался над ней, и капли пота вот так же стекали ему на грудь с мускулистой шеи.

– Сегодня я видел чертовски красивые земли, – сообщил он, поставив пустой стакан на стол. – Теперь понимаю, почему урожаи пшеницы у тебя выше, чем я ожидал, несмотря на примитивные земледельческие методы арендаторов. Но избежать инвестиций не удастся: придется вложить деньги в осушение больших участков полей и взять напрокат паровую машину с культиваторами, чтобы разрыхлить всю эту тяжелую глину. Твои поля никогда не обрабатывались глубже, чем на несколько дюймов. На протяжении столетий почву утаптывали копыта лошадей, она уплотнялась под собственной тяжестью, поэтому сейчас растения с трудом укореняются. Но есть и хорошая новость: как только землю удастся разрыхлить и насытить кислородом, урожаи увеличатся вдвое.

– Отлично! – радостно воскликнула Феба. – Это и есть любопытная проблема?

– Нет, к любопытной я сейчас перейду. Помнишь те загадочные записи в книге учета урожая? Напротив фамилий некоторых арендаторов стоят четыре разные цифры за раз.

– Помню.

– Дело в том, что на многих твоих пахотных землях до сих пор применяется система открытого поля, как в Средние века.

– Что это значит?

– Это значит, что, например, ферма мистера Мортона, где я побывал сегодня, состоит из четырех полосок земли, разбросанных на площади в четыре квадратных мили. Ему приходится переезжать от участка к участку и обрабатывать каждый по отдельности.

– Что за нелепость!

– Так невозможно работать. Вот почему большинство крупных землевладельцев давным-давно покончили с системой открытых полей. Тебе нужно будет найти способ объединить все площади и распределить их так, чтобы каждому арендатору достался один участок приличной площади. Но это не так просто, как может показаться.

– Мне это совсем не кажется простым, – мрачно заметила Феба. – Придется пересмотреть все договоры аренды.

– Я подыщу тебе опытного третейского судью.

– Многие арендаторы откажутся брать новый участок, если он уступает соседнему.

– Уговори их вместо земледелия заняться скотоводством. Это будет выгоднее и для нас, и для них. Мясо и молоко сейчас дороже зерна.

Феба вздохнула, снедаемая раздражением и тревогой.

– Очевидно, ни Эдварду, ни его отцу это поручать не стоит – ведь ни тот ни другой до сих пор не считали нужным спрашивать моего мнения. – Скорчив недовольную гримасу, она взглянула на него. – А ты не мог бы этим заняться? Может, я смогу тебя нанять? На неопределенный срок? Сколько это будет стоить?

Уголок его рта дернулся в усмешке, но взгляд остался жестким и невеселым.

– Моя номинальная стоимость невелика, но имеются скрытые расходы.

Феба подошла ближе, обняла его и положила голову на грудь. Он заключил ее в объятия, прижался подбородком к ее макушке и пообещал:

– Я помогу, сделаю все, что нужно.

Руки ее блуждали по его потрясающему телу, теперь такому знакомому. Вот она смело опустила руку вниз: ладонь легла на застежку его брюк, где мягкая шерстяная ткань натянулась под давлением твердой выпуклости. Дыхание Уэста сделалось неровным. Взглянув ему в лицо, Феба увидела, что черты его смягчились, взгляд потеплел и затуманился желанием.

– Как жаль, что приходится ждать до ночи! – произнесла она дрогнувшим голосом.

По вечерам, после ужина, они отдыхали вместе с детьми в семейной гостиной, играли с мальчиками или читали им вслух, пока не наступало время сна. Затем Уэст откланивался и уходил в гостевой флигель, а Феба прокрадывалась туда чуть позже, под покровом ночи. При единственном огоньке масляной лампы он раздевал ее у кровати, и руки и губы его подвергали сладкой пытке каждый дюйм обнаженного тела.

Но как долго еще ждать…

– Но зачем ждать до ночи?

Он склонил голову и прильнул к ее устам. Язык его начал нежное, неторопливое вторжение, вызвав чувственную дрожь в иной части ее тела, гораздо ниже, в том потаенном местечке, что тоже жаждало вторжения. Но… здесь? В зимнем саду? При ярком свете дня?

Да. Пусть так. Она сделает все, что он хочет.

Уэст увлек Фебу в уголок зимнего сада, надежно скрытый от глаз каменной горкой и пальмами в кадках, и прижал к стене. Он целовал ее страстно, требовательно и, почти пожирая, жадно впивая ее медовый вкус. По ее молочно-белому телу с золотистыми крапинками веснушек пробегала дрожь от прикосновений его языка. Одной рукой он приподнял до талии ее юбки, другой проник в разрез панталон и раздвинул пальцами мягкие губки. Он играл с ней, поглаживал, дразнил, проникая пальцами в тугие влажные глубины. Он видел, что Феба старается не издавать ни звука, но, несмотря на все усилия, из груди ее рвались сдавленные вздохи и стоны, и это безмерно его возбуждало.

Расстегнув брюки и освободив свое готовое к бою естество, Уэст приподнял Фебу, по-прежнему прижимая к стене, и вошел в нее. Обнаружив, что сидит у него на бедрах, а ноги беспомощно болтаются в воздухе, она испустила возглас удивления. Надежно удерживая ее на месте, Уэст раз за разом вонзался в нее, с каждым толчком задевая центр ее сладострастия.

– Так хорошо? – спросил он хрипло, хотя и сам ощущал ее отклик.

– Да!

– Не слишком глубоко?

– Нет! Нет! Продолжай… – Она вцепилась ему в плечи, чувствуя, что стремительно движется к кульминации.

Ощутив, что ее тело сжимается вокруг него и напрягается, готовое к развязке, Уэст заставил себя остановиться. Не обращая внимания на ее нетерпение и стоны, он неподвижно выжидал, пока не утихнет нужда в разрядке, затем опять начал ритмично двигаться, довел ее до края – и отступил, с удовольствием наблюдая за ее возмущением и безумным стремлением к вершине.

– Уэст… я же почти… – Она остановилась, не в силах выговорить это вслух.

Как он обожал в ней эту скромность!

– Знаю, – прошептал Уэст, – я чувствовал. Ты так меня стискивала! – И он начал медленно двигать бедрами, едва ли сознавая, что именно говорит, окутывая Фебу словами, словно лепестками цветов. – Ты как шелк. Все в тебе прекрасно… все так сладко… В следующий раз я не остановлюсь. Мне так нравится смотреть, как ты достигаешь вершины… твой взгляд… всегда немного удивленный… как будто ничего подобного ты никогда раньше не испытывала. Ты покрываешься густым румянцем, как дикая роза, везде… твои маленькие ушки начинают гореть, губы дрожат… да, вот так…

Он целовал Фебу, ловил ее вздохи, ласкал влажные атласные глубины ее рта, бархатный язычок, смело сплетавшийся с его языком. Каждый раз, когда он почти выходил из нее, внутренние мышцы отчаянно сжимались, словно спешили затащить его обратно. Наслаждение было таким острым, что Уэст опасался не совладать с собой: вдруг несколько капель семени все-таки просочатся в ее тугое, влажное, пышущее жизнью лоно. Она была уже близка к развязке: сжалась, начала пульсировать, словно доила его набухшую плоть, а он сейчас всецело сосредоточился на том, чтобы продолжать двигаться неторопливо и размеренно – ради нее, хотя и его тело уже было готово излиться. Он держался из последних сил, но продолжал мощно и глубоко вонзаться в нее до тех пор, пока не прекратились спазмы ее тела.

Теперь настал его черед, но он оказался к этому не вполне готов. Куда излить семя? Под рукой нет ничего подходящего.

– Феба, – спросил он, не прекращая двигаться, – в каком кармане у тебя носовые платки?

– У этого платья нет карманов, – выдохнула она едва слышно.

Уэст остановился, скрипнув зубами от острой боли в паху.

– Что, ни единого носового платка?

Она виновато помотала головой.

Он прорычал проклятие и, опустив Фебу на пол, медленно извлек свой пылающий стержень из ее теплых и влажных глубин. Все тело у него ныло.

– Почему ты не можешь… – начала Феба, но тут же поняла.

Уэст оперся обеими ладонями о стену и, закрыв глаза, отрывисто произнес:

– Дай мне несколько минут.

Он слышал, как Феба поправляет одежду. Через несколько секунд раздался ее голос:

– Давай я помогу.

– Да что ты сможешь сделать?

Странно, но голос Фебы со смешливыми нотками теперь доносился откуда-то снизу.

– Пусть я никогда и не видела эротических открыток, но все-таки кое-что могу.

Уэст открыл глаза – и замер в изумлении, обнаружив, что она стоит на коленях у его раздвинутых ног. Когда она изящным движением истинной леди взяла в руки его тяжелое естество, он не смог издать ни единого звука, а когда склонила голову и сомкнула вокруг него свои припухшие от поцелуев губы, вбирая его в себя, и вовсе едва не лишился чувств. Не прошло и минуты, как Уэст вскрикнул в экстазе, освобожденный ею… и ею покоренный, отныне принадлежавший только ей одной.

Феба зевнула, поднимаясь по лестнице из комнаты экономки, где провела все утро за ежемесячной инвентаризацией. Недоставало нескольких обеденных салфеток: две сожгла неопытная горничная, еще одну, по-видимому, сдуло с веревки в ветреный день. Обсудили новую смесь для стирки: не многовато ли в ней соды, не повредит ли она льняным изделиям? Счет за уголь сочли приемлемым, счет от бакалейщика – немного завышенным.

Инвентаризация всегда была для Фебы скучным и тягостным занятием, а сегодня особенно: ведь прошлой ночью она почти не спала. Казалось, они занимались любовью многие часы подряд, пробуя все новые и новые позы. Он никак не мог насытиться и все терпеливо изучал ее тело, пока, вконец измученная, она не начала умолять его остановиться.

Может, подняться к себе и вздремнуть? В доме стояла тишина. Уэста вроде не видно: должно быть, ушел куда-то или… Нет, не ушел. Остановившись в главном холле, она заметила в приемной тень от его стройной широкоплечей фигуры. Он стоял у окна и, склонив голову набок, смотрел на подъездную аллею. Один его вид сразу согрел ее и породил внутри легкий трепет счастья.

Тихо ступая в туфлях на тонкой подошве, она прокралась в приемную, подошла к нему сзади, привстала на цыпочки и, прижавшись грудью к его спине, прошептала на ухо:

– Пойдем со мной…

Вдруг стены завертелись вокруг нее с ошеломляющей скоростью. Не успев даже закончить фразу, Феба оказалась прижатой к стене. Одной рукой он сжал оба ее запястья и завел руки за голову, другой замахнулся, словно собирался ее ударить. Странно, но даже угрожающе воздетый кулак не напугал ее так, как напугал его взгляд, холодный и беспощадный, словно блеск на лезвии ножа.

«Это не Уэст!» – подсказало ей сбитое с толку сознание, но поразительное сходство этого враждебно настроенного незнакомца с Уэстом встревожило ее еще сильнее.

Как только ее плечи коснулись стены, Феба пронзительно взвизгнула.

Лицо незнакомца немедленно смягчилось, кулак опустился, исчезли все следы угрозы. С виноватым видом он отпустил ее запястья и с ирландским акцентом произнес:

– Искренне прошу меня простить, миледи. Когда кто-то подходит ко мне сзади, я… Это происходит само собой, я не властен над реакцией своего тела.

– Это я должна извиниться, – смущенно сказала Феба, отодвигаясь от него. – Я приняла вас за… за д-другого.

В отличие от Уэста, этот человек был светлокожий, с более тонкими чертами лица, а утолщение на переносице подсказывало, что ему случалось ломать нос. Только глаза были такими же – небесная синева вокруг зрачков – и такие же густые брови.

Оба обернулись, когда в комнату вошел Уэст, широким энергичным шагом направился прямо к Фебе, взял ее за плечи и окинул тревожным взглядом:

– Ты не пострадала?

Тревога в его глазах и знакомая нежность прикосновения помогли ей мигом успокоиться.

– Нет, просто испугалась. Да я сама виновата: подошла к нему сзади.

Уэст притянул ее к себе и успокаивающе погладил по спине. Увидев дворецкого, который, как видно, пришел сообщить о прибытии гостя, он рявкнул:

– Ходжсон, вы здесь не требуетесь!

Повернувшись к незнакомцу, он смерил его убийственным взглядом, но заговорил любезно:

– Так вот как ты, Рэнсом, знакомишься с дамами из высшего общества? Позволь дать совет: обычно они предпочитают поклон и вежливое приветствие, и совсем не любят, когда их швыряют, словно почтовые посылки.

– Тысяча извинений, миледи, – покаянно обратился к Фебе Этан Рэнсом. – Честью клянусь, это больше не повторится.

– Разумеется, не повторится, – согласился Уэст, – если не хочешь получить от меня серпом!

Но Рэнсом, нимало не оробев от его убийственного тона, только ухмыльнулся и, шагнув вперед, протянул ему руку.

– После нынешнего лета у меня еще нервы не в порядке.

– Как обычно, – проговорил Уэст, пожимая ему руку, – твой визит меня радует, как мозоль.

Фебу поразило непринужденное обращение мужчин друг к другу, как будто они знакомы не месяцы, а годы.

– Мистер Рэнсом, – заговорила Феба, – очень надеюсь, что вы порадуете нас своим обществом за ужином. И, разумеется, если желаете, можете остаться на ночь.

– Премного благодарен, миледи, но следующим поездом мне нужно вернуться в Лондон. – Рэнсом поднял небольшую дорожную сумку, стоявшую возле кресла. – Я привез с собой кое-какие материалы, на которые вам стоит взглянуть. На копиях можете делать любые пометки, но оригиналы мне придется забрать с собой и вернуть прежде, чем их хватятся.

Уэст бросил на него обеспокоенный взгляд:

– Ты нашел в бухгалтерских документах что-то любопытное?

Рэнсом усмехнулся, но выражение его глаз оставалось совершенно серьезным, когда он коротко ответил:

– Нашел.

Проводив мужчин в кабинет, где можно было поговорить вдали от посторонних ушей, Феба заметила, что Этан Рэнсом внимательно вглядывается в окружающую обстановку, и не взглядом знатока, готового отдать должное интерьеру, а скорее взглядом воина, инстинктивно оценивающего расстояния, углы, возможность обороняться или бежать. Держался он вежливо и любезно, но его сдержанное обаяние все же не помогло Фебе совсем забыть о той ледяной безжалостности, какую проявил он в первые секунды их неудачного знакомства.

Даже если бы Феба не знала, что Рэнсом только что получил должность в лондонской полиции, то не усомнилась бы: этот человек занимает ответственный пост в какой-то потенциально опасной профессии. Было в нем что-то от леопарда – бесшумного, изящного и смертельно опасного. Она чувствовала, что присутствие Уэста, непринужденное поведение и Рэнсома успокаивает.

В кабинете Феба и Уэст сели за стол, а Рэнсом встал с другой стороны и принялся выкладывать на стол документы. Материалы о ссуде и первых выплатах оказались достаточно предсказуемыми: чеки за закупку кирпича и труб для полевых дренажных систем, чеки – за их установку. Имелись и сведения об оплате других полевых работ: сноса изгородей, выравнивания почвы, освоения пустошей, – но потом настала очередь чеков, выписанных на куда менее понятные цели.

– «Ч.Т. Хокс и партнеры», – прочитала вслух Феба, нахмурившись. Перед ней лежал вексель на сумму пять тысяч восемьсот фунтов. – Чем они занимаются?

– Строительством жилых домов, – ответил Рэнсом.

– Но с какой стати Эдварду Ларсону выплачивать такое щедрое вознаграждение строителю? Может быть, это за ремонт сельскохозяйственных построек?

– Не думаю, миледи.

Нахмурившись, Феба изучала следующий чек на крупную сумму.

– Джеймс Принс Хейворд из Лондона. А это кто такой?

– Каретный мастер, – ответил Уэст, успев прочесть дальше. – Вот расходы на покупку седел и упряжи… наем домашней прислуги… несколько внушительных сумм, оставленных в универсальном магазине Уинтерборна. – Обменявшись с Рэнсомом саркастическими взглядами, он медленно покачал головой.

Феба видела: оба они уже поняли что-то такое, что до нее никак не доходит. Это раздражало. Она задумалась над полученными сведениями: дом… карета… все для лошадей… домашняя прислуга…

– Эдвард где-то построил себе дом и обзавелся хозяйством, – проговорила она наконец, едва веря собственным ушам. – На деньги, позаимствованные из наследства моего сына. – Ее охватила слабость, и, хоть Феба сидела, ей потребовалась надежная опора. Тонкие бледные пальцы вцепились в рукав пиджака Уэста, и ощущение крепких мышц под рукой немного ее подбодрило. – Вы знаете что-то еще?

– Выкладывай все, Рэнсом, – со вздохом сказал Уэст.

Его собеседник кивнул и, наклонившись к своей сумке, достал оттуда новые бумаги.

– Мистер Ларсон приобрел готовый дом неподалеку отсюда, в Чиппинг Онгаре. В доме восемь комнат, оранжерея и веранда. – Рэнсом положил перед ними планы дома. – Имеется также сад, окруженный стеной, и каретный сарай, в котором стоит одноконный двухместный экипаж. – Рэнсом остановился и, с легким беспокойством взглянув на Фебу, словно оценивая, как она примет эту новость, продолжил: – Дом сдается за номинальную сумму один фунт в год некоей миссис Пэррет, даме лет двадцати двух.

– Зачем такой большой дом одному человеку? – удивилась Феба.

– По-видимому, дама намерена со временем открыть там пансион. Ее настоящее имя Рут Пэррис. Незамужняя дочь пуговичника, что живет неподалеку отсюда. Бедное, но вполне достойное семейство. Около пяти лет назад мисс Пэррис покинула родительский дом, когда открылось, что она беременна. Она поселилась у дальней родственницы, там родила, через некоторое время вернулась в Эссекс и поселилась в Чиппинг Онгаре вместе с сыном. Мальчику сейчас четыре года.

«Почти одного возраста с Джастином», – машинально подумала Феба и спросила:

– Как его зовут?

Повисла пауза, прежде чем она услышала ответ:

– Генри.

Слезы защипали ей глаза, и она полезла в карман за носовым платком.

– Миледи, – послышался голос Рэнсома, – возможно ли, что ваш муж…

– Нет, – дрожащим голосом перебила его Феба. – Мы с мужем не разлучались. И потом, пять лет назад у него уже не было ни сил, ни возможностей завести роман на стороне. Сомнений нет: это ребенок Эдварда. – Она пыталась совместить эту новую открывшуюся ей сторону жизни своего управляющего со всем, что знала о нем прежде, и ничего не выходило: словно стараешься засунуть ногу в мучительно тесный сапог.

Уэст молчал, упершись невидящим взглядом в разложенные перед ними планы дома.

– Даже если Ларсон не отец ребенка, – заговорил Рэнсом, – у вас имеются исчерпывающие доказательства злоупотреблений с его стороны. Свою позицию душеприказчика и распорядителя имущества покойного он использовал для того, чтобы заложить наследство вашего сына, а полученный заем тратить по собственному усмотрению. Виновна здесь и ссудная компания: ей следовало обеспечить надзор за тем, чтобы ссуда шла по назначению – только на благоустройство земель.

– Все полномочия душеприказчика с Эдварда нужно снять немедленно, – заговорила Феба, сжав в кулаке носовой платок. – Однако я хочу решить дело так, чтобы причинить как можно меньше вреда Рут и ребенку. Им и так досталось.

– Бедная женщина живет всего в восьми комнатах, – саркастически заметил Уэст.

Феба повернулась к нему, погладила его рукав:

– Бедная женщина скрывается от позора. Ей не могло быть больше семнадцати, когда они с Эдвардом… когда началось их знакомство. Теперь она живет под чужим именем, не может открыто встречаться с семьей. А у маленького Генри нет отца. Они заслуживают сострадания.

Уэст скривил губы и жестко заметил:

– С тобой и твоими сыновьями поступили подло. Мое сострадание распространяется только на вас.

Лицо Рэнсома при словах Фебы смягчилось, глаза зажглись теплым голубым светом.

– У вас, миледи, на редкость доброе сердце. Видит бог, я предпочел бы принести вам новости получше.

– Не могу выразить, как ценю вашу помощь, – пробормотала Феба, совершенно ошарашенная и подавленная свалившимся на нее грузом. Какая запутанная история! И сколько трудных решений теперь придется принять!

Несколько секунд Рэнсом молча смотрел на нее, а затем заговорил мягко и ободряюще:

– Моя матушка всегда говорила так: «Не можешь избавиться от бед – хотя бы не принимай их близко к сердцу».

Рэнсом покинул особняк Клэр так же стремительно, как здесь появился, забрав с собой финансовую документацию. Бог знает почему, но после его отъезда настроение Уэста моментально упало. Он сделался мрачен и молчалив, затем сказал Фебе, что хочет побыть один. Заперся в кабинете и не выходил оттуда по меньшей мере часа четыре.

Наконец Феба решила заглянуть к нему. Легонько постучав, толкнула дверь и вошла в кабинет. Уэст за столом что-то писал. Перед ним лежало уже не меньше десяти страниц, исписанных мелким аккуратным почерком.

– Что это такое? – спросила она, остановившись у него за спиной.

Уэст отложил перо и устало потер затылок:

– Список рекомендаций по ведению хозяйства, первоочередные нужды и долгосрочные задачи. Я хочу, чтобы ты четко понимала, что необходимо сделать в первую очередь и какие сведения для этого требуются. Это твой план действий после того, как я уеду.

– Боже правый, ты что, уже и чемодан собрал? Говоришь так, словно уезжаешь завтра.

– Не завтра, но скоро. Не могу же я остаться здесь навсегда. – Он сложил страницы в стопку и придавил сверху стеклянным пресс-папье. – Тебе придется нанять квалифицированного помощника. Думаю, твой отец сможет кого-то порекомендовать. Кто бы это ни был, он должен выстроить отношения с арендаторами и, черт возьми, хотя бы делать вид, что твои дела ему небезразличны!

Феба вопросительно взглянула на него:

– Ты на меня сердишься?

– Нет. На себя.

– За что?

Его лицо омрачила хмурая гримаса.

– Приступ привычного отвращения к себе. Не обращай внимания.

Такая раздражительность и уныние были совсем ему несвойственны!

– Пойдем прогуляемся? – предложила Феба. – Ты слишком долго сидишь в четырех стенах.

Он покачал головой.

Тогда Феба осмелилась затронуть тему, занимавшую мысли их обоих.

– Уэст, скажи: разве ты на месте Эдварда не…

– Хватит! – оборвал он. – Это нечестно по отношению и к нему, и ко мне!

– Я не стала бы спрашивать, если бы не нуждалась в ответе.

– Ты и так знаешь ответ! Единственное, что здесь важно, – благополучие мальчика: это у него не было и нет выбора. После всего, что я пережил в детстве, ни за что не бросил бы собственного сына и его беззащитную мать на произвол судьбы. Да, разумеется, я бы на ней женился!

– Такого ответа я и ждала, – тихо ответила Феба. Теперь она любила его еще сильнее прежнего, если такое возможно. – Значит, у тебя нет незаконных детей.

– Нет. По крайней мере, у меня есть все основания так думать. Но полной гарантии нет. Для женщины, которая не любит неприятных сюрпризов, у тебя талант выбирать неподходящих кавалеров.

– Тебя нельзя ставить в один ряд с Эдвардом! – возразила Феба. – Он позаимствовал деньги из наследства моего сына. Ты никогда такого не сделаешь – не навредишь ни Джастину, ни Стивену.

– Уже навредил. Они это почувствуют, когда станут старше.

– Господи, о чем ты?

– Слишком часто в прошлом я устраивал сцены в самых неподходящих обстоятельствах, перед самыми неподходящими людьми. Вел себя как полная свинья: скандалил на светских приемах, мочился в фонтаны, блевал в горшки с цветами. Спал с чужими женами и разрушал семьи. Чтобы так опозорить свое имя, нужны годы самоотверженных усилий, но, видит бог, у меня получилось. Обо мне всегда будут ходить самые гадкие слухи и сплетни, и большинство из них я не смогу опровергнуть, так как мне нечего сказать, кроме «Не помню, был пьян». Рано или поздно твои сыновья об этом услышат, и любые их теплые чувства ко мне обратятся в прах. Я не позволю, чтобы мой позор стал и их позором.

Феба понимала, что такую речь бесполезно опровергать пункт за пунктом: он упрется, начнет спорить, и ни к чему, кроме ссоры, это не приведет. Что толку отрицать? Высшее общество чрезвычайно склонно осуждать ближних. Наверняка найдется немало таких, кто готов влезть на моральный пьедестал и оттуда громко обличать Уэста, не обращая внимания на свои собственные грехи. Найдутся и другие, кому будет плевать на его запятнанную репутацию, если с ним выгодно иметь дело. И этого не изменить. Но она может научить Джастина и Стивена не слушать сплетен и не поддаваться давлению ханжей. Пусть ее сыновей ведут по жизни ценности, привитые матерью: доброта и человечность.

– Доверься нам, – сказала она просто. – Доверься нам троим и позволь тебя любить.

Уэст молчал так долго, что она уже и перестала надеяться услышать ответ, но наконец, не глядя на нее, ровным бесстрастным тоном спросил:

– Как я могу положиться на чью-то любовь?

К облегчению Фебы, мрачное настроение Уэста, похоже, к вечеру развеялось. После ужина он затеял с мальчиками возню: они барахтались на ковре, боролись под неумолчный хохот, визг и веселые возгласы. Уэст ползал по комнате на четвереньках, рычал, как тигр, а мальчишки сидели у него на спине. Наконец, усталые и довольные, все устроились на кушетке.

Джастин заполз к Фебе на колени и положил голову ей на плечо. Они сидели в круге света от торшера с желтым шелковым абажуром. В очаге тихо потрескивал огонь, Феба читала вслух очередную главу «Стивена Армстронга» и ее радовало, что сын слушает с неподдельным интересом.

– «Стивен Армстронг смотрел, как косые лучи палящего солнца падают на руины храма. Если верить древнему свитку, ровно в три часа пополудни тень в форме животного должна указать вход в сокровищницу. Медленно текли минуты, и постепенно на каменных плитах появлялась тень, напоминающая крокодила. Сокровище, которое Стивен Армстронг искал полжизни, скрывалось прямо у него под ногами – в глубокой темной пещере». – Феба закрыла книгу и, улыбнувшись в ответ на протестующий стон Джастина, сказала: – Продолжим завтра.

– Ну еще немножко! – взмолился мальчик. – Пожалуйста!

– Уже поздно, пора спать. – Феба взглянула на Уэста, который прикорнул в углу кушетки, положив себе на грудь Стивена. Малыш обхватил пухлой ручонкой шею, и оба, похоже, сладко спали.

Джастин проследил за ее взглядом и вдруг заявил:

– По-моему, тебе надо выйти за дядю Уэста замуж.

Феба ответила не сразу, а когда ответила, голос ее заметно дрожал:

– Милый, почему ты так говоришь?

– Тогда тебе всегда будет с кем танцевать! Ведь леди не может танцевать одна за двоих – упадет.

Краем глаза Феба видела, что Уэст заворочался и потянулся. Прижав Джастина к себе, она пригладила ему волосы и поцеловала в темноволосую макушку.

– Некоторые джентльмены предпочитают не жениться.

– А ты возьми бабушкины духи! – предложил Джастин.

Вглядевшись в его совершенно серьезное лицо, Феба с трудом подавила смех:

– Дорогой, тебе не нравится, как от меня пахнет?

– Мама, мне нравится, но от бабушки всегда пахнет пирожными! Если и ты будешь пахнуть так же, дядя Уэст непременно на тебе женится.

Феба не знала, смеяться или плакать, и уж точно не решалась взглянуть на Уэста.

– Я подумаю над твоим советом, дорогой.

Она легонько столкнула Джастина с колен и встала, а Уэст громко зевнул. Стивен по-прежнему сладко спал у него на плече.

Феба улыбнулась и, бережно забрав малютку у него из рук, прижала к груди.

– Идем наверх, Джастин, пора спать.

Мальчик слез с кушетки, подошел к Уэсту и весело пожелав ему спокойной ночи, потянулся поцеловать в щеку – в первый раз. Уэст был настолько обескуражен, что не знал, как на это ответить.

Феба со Стивеном на руках уже дошла до двери, когда Уэст двумя широкими шагами догнал ее и сказал на ухо, очень тихо, чтобы не услышали дети:

– Будет лучше, если сегодня мы оба проведем ночь в своих постелях. Нам обоим нужно отдохнуть.

Феба заморгала, пытаясь осознать сказанное. По спине пробежал холодок. Что-то было не так – и она должна выяснить, что именно.

Уложив детей спать, Феба еще долго сидела у себя в комнате, обхватив руками колени, и вела сама с собой молчаливый спор. Может, послушаться Уэста и не ходить сегодня во флигель? Он прав, им обоим нужен отдых. Но она понимала, что не уснет, да и он, скорее всего, тоже.

Какая тишина стояла в этот ночной час! Нигде ни звука, ни движения – если не считать тревожного стаккато ее сердца.

Это странное непроницаемое выражение лица… Какие чувства скрываются за ним? С чем Уэст борется?

И вдруг пришло решение. Она пойдет к нему, но не станет ни о чем спрашивать, ничего выяснять, просто проверит, все ли у него хорошо.

Феба накинула поверх ночной рубашки теплый халат, затянула пояс, сунула ноги в кожаные тапочки, и через минуту уже бежала по росистой лужайке между зимним садом и флигелем для гостей. Ночь выдалась холодной, по земле в голубоватом свете луны бесшумно скользили тени. Добравшись до флигеля, Феба едва не задыхалась от быстрого бега и волнения, тапочки ее промокли насквозь. Прежде чем дрожащими пальцами легонько постучать в дверь и войти, она подумала: «Только бы он не разозлился!»

Во флигеле было темно, лишь сквозь щель между шторами сочились серебристые лунные лучи. Выходит, Уэст уже спит? Что ж, она не станет его будить. Феба повернулась к дверям, нашарила дверную ручку… и громко ахнула, заметив в тени за спиной какое-то движение. Крепкие мужские руки захлопнули дверь. Феба застыла на месте, когда руки Уэста легли на дверь по обе стороны от нее. Теплое дыхание щекотало ей затылок, ворошило тонкие волоски. Она облизнула пересохшие губы.

– Извини, если я…

Но он тихо прикоснулся пальцами к ее устам, призывая к молчанию. Сейчас ему были не нужны слова.

Обвив ее руками, он торопливо развязал пояс, сорвал с нее и отбросил в сторону халат, а промокшие тапочки она скинула сама. Феба хотела было повернуться к нему, но он, схватив ее за бедра, заставил остаться к нему спиной и прижался к ней всем телом. Она тут же поняла, что он обнажен и возбужден.

Он расстегнул на ней ночную рубашку от шеи до пупка, сбросил на пол и тут же, не говоря ни слова, принялся за дело. Подтолкнув ее ближе к двери, раздвинул коленом ей ноги и наклонил вперед. Теперь ее ягодицы были прямо у него перед лицом. Он еще ниже взял в ладони обе груди, приподнял и, нащупав соски, слегка их сжал. Он ласкал ее бедра, талию, ягодицы, одной рукой подбирался к сокровенному местечку спереди, другой – сзади.

Она задрожала и издала стон, когда он открыл ее и начал ласкать, поглаживая внешние створки, слегка задевая внутренние, пробегая кончиками пальцев по влажному лону. Она ощущала и прохладный воздух, и тепло его пальцев, когда он осторожно откидывал «капюшон» с ее твердеющего бутончика. Он играл с ней, дразнил ее, неторопливо и нежно, пока ноги не напряглись, а тело, напротив, не ослабло от желания. Едва не задыхаясь, она опиралась всем телом на руки, отчаянно желая, чтобы Уэст как можно скорее увлек ее в постель, но он шагнул ближе, руками направил ее таз так, как ему было нужно, и она только вскрикнула, ощутив, как он входит в нее. Медленно, осторожно он проникал в ее набухшие глубины, раскрывая ее постепенными возвратно-поступательными движениями. Твердый ствол двигался в ней по кругу, и это ощущение было так сладостно, что у Фебы подгибались колени. Она услышала его довольный смех и почувствовала, как он крепче взял ее за бедра. Наполнив ее, он наклонился и прошептал:

– Упрись ногами.

– Не могу! – простонала она.

Все ее мышцы дрожали, все кости, казалось, превратились в желе. Единственный источник силы оставался в самой сердцевине ее существа, где интимные мышцы невольно сжимались вокруг сурового захватчика.

– Ты даже не пытаешься, – упрекнул он нежно, прижавшись улыбающимися губами к ее плечу.

Каким-то чудом она нашла в ногах достаточно силы – и громко застонала, когда он принялся вонзаться в нее еще глубже и яростнее. Каждый рывок отрывал ее пятки от пола и отдавался в ее существе острым наслаждением. Она тяжело дышала, обливалась потом и всем телом отвечала на каждый его толчок, ощущая, как стремительно приближается к кульминации. Звук влажной плоти, бьющейся о плоть, и смущал, и возбуждал ее, и с этим ничего нельзя было поделать: она утратила всякую надежду на самообладание. Одна его рука скользнула к ее расщелине и принялась терзать бугорок, а другая поднялась к груди и сжала сосок между большим и указательным пальцами.

Этого оказалось достаточно. Сжав руки в кулаки, Феба выгибалась и кричала в экстазе, почти неотличимом от боли. Мощные волны наслаждения окатывали ее одна за другой и рассыпались брызгами дрожи во всем теле. Она уже не могла стоять: не держали ноги, и тогда он подхватил ее на руки и понес в спальню.

Едва тело Фебы коснулось кровати, он снова ворвался в нее, яростно пронзая, подхватив под бедра и приподнимая их при каждом толчке. Поначалу Феба пыталась противиться: повышенная чувствительность после испытанных ощущений вызывала боль, но вскоре ритмичные движения Уэста стали приятны, а затем и превратились в то, чего она желала, жаждала, без чего не мыслила жизни. Она извивалась и выгибалась ему навстречу, стремясь как можно глубже принять его в себя. Вот ритм изменился: Уэст стал совершать круговые движения бедрами, и, когда Феба поняла, что он вот-вот достигнет кульминации, ее накрыла новая волна спазмов. Он хотел отстраниться как раз в тот момент, когда она всей душой желала, чтобы он вторгся в нее еще жестче, еще глубже. Не раздумывая, она обвила его ногами и прошептала:

– Не выходи! Подожди!

– Феба, больше нельзя! Пора!

– Излейся в меня! Я так хочу. Хочу тебя…

Он замер, мучительно противясь искушению, а затем – каким-то чудом сумев выйти вовремя, – уткнувшись лицом в льняную простыню, издал свирепый рык.

Содрогаясь всем телом, задыхаясь, он скатился с нее, сел на край кровати, обхватил голову руками.

– Прости, – робко проговорила Феба.

– Знаю, – хрипло проговорил он и надолго замолчал.

Встревоженная, она положила руку ему на колено:

– Что случилось?

– Я так больше не могу, – с трудом проговорил он, не глядя на нее. – Думал, что справлюсь, но нет…

– Чем я могу помочь? – тихо спросила Феба. – Чего ты хочешь?

– Уехать завтра же. Я сойду с ума, если еще хоть день проведу с тобой.

Эдвард Ларсон вернулся из Италии через неделю после того, как Уэстон Рейвенел покинул поместье Клэр.

Ради детей Феба изо всех сил старалась вести себя как обычно, выполнять свои повседневные обязанности и изображать веселое расположение духа. В этом у нее был большой опыт. Она умела переживать потери и знала, что никакой потере ее не сломить. Как бы она ни была несчастна, Феба не позволяла себе расклеиться. У нее слишком много обязанностей, перед ней стоит слишком много задач, и одна из них – необходимость покончить дело с Эдвардом и его махинациями на должности душеприказчика. Хоть она и страшилась откровенного объяснения, но вздохнула с облегчением, когда Ларсон наконец вернулся в особняк Клэр.

Едва Эдвард вошел в гостиную, Феба почувствовала: он знает, что назревает беда. Он улыбался, был, как обычно, ласков и приветлив, однако от нее не ускользнуло напряжение в выражении его лица и острый пристальный взгляд.

– Ciao, mia cara![5] – воскликнул он и подошел ближе, чтобы ее поцеловать.

От твердого, сухого прикосновения его губ Феба внутренне содрогнулась и сказала, жестом приглашая его сесть рядом:

– Похоже, Италия пошла тебе на пользу – прекрасно выглядишь.

– Италия, как всегда, прекрасна! Джорджиана отлично устроилась на новом месте – позже расскажу подробности, – но сперва… Дорогая, до меня дошли некоторые тревожные новости, способные повлечь за собой весьма серьезные последствия.

– Верно, – без улыбки ответила Феба, – до меня тоже.

– Ходят слухи, что в мое отсутствие ты принимала здесь гостя. Ты великодушна и гостеприимна, дорогая, и, без сомнения, такого же отношения ждешь и от других. Однако общество – даже здесь, в деревне – и вполовину не так снисходительно к людям, как ты.

Покровительственные нотки, звучавшие в его голосе, не на шутку разозлили Фебу.

– Мистер Рейвенел приезжал сюда на несколько дней. Наши семьи теперь связаны родством, и я попросила у него совета насчет дел в поместье.

– И это была ошибка. Не хочу тебя запугивать, Феба, но ошибка очень серьезная. Этот Рейвенел – мерзавец худшего сорта. Всякая связь с ним губительна.

Феба глубоко вдохнула, чтобы успокоиться, и произнесла:

– Эдвард, мне не требуются лекции о благопристойном поведении. – И мысленно добавила: «Особенно от тебя».

– Это человек с безнадежно испорченной репутацией, пьяница, развратник…

– Ты ничего о нем не знаешь! – потеряв терпение, отрезала Феба. – Ни о его прошлом, ни о настоящем. Давай не будем его обсуждать, у нас с тобой есть куда более важные заботы.

– Я встретил его однажды на званом вечере. Он вел себя непристойно. Напился, шатался пьяный по дому, приставал к замужним дамам. Оскорблял всех, кто попадался ему на пути. В жизни не видел более вульгарного и отвратительного зрелища! Хозяин и хозяйка не знали, куда деваться от стыда. Несколько гостей, в том числе и я, из-за него покинули дом гораздо раньше, чем собирались.

– Эдвард, довольно об этом. Он уехал, и говорить больше не о чем. Пожалуйста, послушай меня…

– Может, он и уехал, но успел причинить тебе непоправимый вред. Ты слишком наивна, моя невинная Феба, и едва ли понимаешь, в какое двусмысленное положение себя поставила, позволив ему здесь остановиться. Люди уже истолковали происшедшее в самом дурном смысле, и мерзкие сплетни о тебе ходят по всему поместью. – Он сжал ее неподвижные руки в своих. – Так что нам с тобой необходимо обвенчаться безотлагательно: это единственный способ оградить тебя от позора.

– Эдвард! – резко перебила она. – Я знаю о Рут Пэррис и о маленьком Генри.

Он осекся и побледнел как смерть.

– Я знаю о доме, – продолжила Феба, осторожно высвободив руки из его хватки, – и о том, что ты купил и обставил этот дом в счет ссуды, которую выплачиваешь из наследства Джастина.

Эдвард выглядел совершенно ошарашенным: его темная тайна оказалась раскрыта, напускная любезность и учтивость пошли трещинами.

– Кто… кто тебе рассказал? Неужели Рейвенел? Так и знал, что этот мерзавец попытается настроить тебя против меня! Он сам хочет заполучить тебя!

– Это не имеет никакого отношения к мистеру Рейвенелу! – воскликнула Феба. – Речь о тебе и твоей… не знаю, как ее назвать: любовнице?

Он беспомощно затряс головой, встал с кушетки и принялся ходить взад-вперед.

– Ты очень мало знаешь о мужчинах и о том, как устроен мир. Я постараюсь объяснить так, чтобы ты поняла…

Феба, нахмурившись, наблюдала за ним, потом сказала:

– Я уже поняла, что ты взял деньги, принадлежавшие моему сыну, чтобы помочь этой женщине.

– Это было не воровство! Я собирался все вернуть!

– Или жениться на мне, – жестко поправила Феба, смерив его укоризненным взглядом, – чтобы эти деньги в любом случае стали твоими.

Его лицо исказилось болью.

– Ты меня оскорбляешь: изображаешь каким-то негодяем наподобие Уэстона Рейвенела.

– А ты вообще собирался мне сказать правду, Эдвард? Или рассчитывал держать Рут Пэррис и ее ребенка в этом доме вечно?

– Н-не знаю, я не думал об этом.

– Ты собирался жениться на Рут?

– Никогда, – ответил он без колебаний.

– Но почему?

– Она погубила бы все мои надежды на будущее. Отец мог бы лишить меня наследства. Я сделался бы всеобщим посмешищем, женившись на простолюдинке. У нее ни образования, ни манер…

– Это можно изменить.

– Ничто не изменит Рут: милую, честную, но безнадежную простушку. Абсолютно неподходящая жена для человека моего положения. Она никогда не сможет блистать в свете, ей не по силам поддержать остроумную беседу. Да она салатную вилочку от вилочки для рыбы не отличит! Это несоответствие своему положению ее саму сделает несчастной. Не стоит о ней беспокоиться. Я ничего ей не обещал, и она слишком сильно меня любит, чтобы загубить мою жизнь.

– Как ты загубил ее жизнь? – вырвалось у Фебы. Обида, нанесенная несчастной женщине, разъярила ее больше, чем ее собственная.

– Это Рут настояла на том, чтобы оставить ребенка. Могла бы отдать его кому-нибудь на воспитание и спокойно жить, как прежде. Все решения, что привели ее к нынешнему положению, приняла она сама, начиная с решения лечь в постель с мужчиной вне брака!

Феба изумленно расширила глаза:

– Значит, во всем виновата только она? А ты ни при чем?

– В любовной связи женщина всегда рискует больше. Она это понимала.

И это Эдвард, которого она знала столько лет? Где же его рассудительность, где высокая нравственность, где неизменное уважение к женщинам? Изменился ли он с годами, сумев скрыть это от нее, или в глубине души всегда таким был?

– Я искренне ее любил. Можно сказать, и теперь люблю. Если тебе необходимо это услышать, могу сказать, что глубоко стыжусь своих чувств к ней или, точнее, той стороны моей натуры, что привела к нашей связи. В сущности, я ведь тоже пострадавший…

– Любовь не рождается из того, чего надо стыдиться, – тихо ответила Феба. – Способность любить – самое благородное свойство человека. Его стоит уважать, Эдвард. Женись на ней, и живите счастливо вместе с сыном. Единственное, чего тебе стоит стыдиться, это убеждение, что она недостаточно хороша для тебя. Надеюсь, ты его преодолеешь.

– Феба, невозможно преодолеть реальность! – возразил Эдвард, как видно, искренне пораженный и обиженный. – Она дочь ремесленника! И я, если женюсь на ней, опущусь до ее уровня. Все в нашем обществе разделяют такой взгляд… по крайней мере, все, чье мнение для меня значимо. Нас не станут принимать в свете, детям из благородных семейств запретят общаться с моими детьми. Хотя бы это ты понимаешь? – В его голосе послышалась ярость. – Видит бог, Генри понимал!

Теперь настала очередь Фебы потрясенно умолкнуть.

– Так Генри знал о Рут? И о ребенке?

– Да, я ему рассказал. И он простил меня еще прежде, чем я успел попросить прощения. Он знал, что такова жизнь, что и порядочные мужчины порой поддаются искушению. Он понимал, что этот проступок – случайность, и все равно считал, что нам с тобой нужно пожениться.

– И что станет тогда с Рут и ее ребенком? Об этом он подумал?

– Он знал, что я сделаю для них все, что смогу. – Эдвард снова сел рядом, накрыл ее ладони своими. – Я знаю свое сердце, Феба, и знаю, что я хороший человек. Я стану тебе верным мужем. Буду добр к твоим сыновьям. Ты ведь никогда не слышала, чтобы я в гневе повысил голос, верно? Ни разу не видела меня пьяным или буйным. У нас с тобой будет спокойная, тихая, уютная жизнь. Жизнь, которой мы заслуживаем. Я многое люблю в тебе, Феба. Твою красоту и очарование. Твою преданность Генри. Он страшно мучился от того, что не может о тебе позаботиться, но я ему поклялся, что никому не позволю причинить тебе вред, и что о детях беспокоиться нечего: выращу их как своих.

Феба оттолкнула его руки, содрогнувшись, словно от прикосновения змеи.

– Не могу не замечать иронии судьбы в том, что ты так хочешь стать отцом моим сыновьям, но не своему собственному!

– Генри хотел, чтобы мы были вместе.

– Эдвард, еще до того, как узнала о Рут Пэррис и ссуде, я решила…

– Забудь об этом недоразумении, – прервал он ее с отчаянием в голосе, – как я готов забыть о любых опрометчивых шагах с твоей стороны! Все это можно оставить в прошлом. Я приму от тебя любое наказание, но дальше нужно об этом забыть. Я отправлю мальчика учиться за границу, мы с тобой никогда его не увидим. Так будет лучше и для него, и для нас.

– Нет, Эдвард! Никому лучше не будет. Ты сейчас не можешь мыслить здраво.

– Ты тоже! – парировал он.

Пожалуй, в этом он был прав: мысли у нее путались. Она не понимала, верить ли тому, что он сказал о Генри. Феба так хорошо знала мужа – его мягкость, великодушие, неизменную заботу, но ведь он был представителем своего сословия, вырос в уважении к границам между знатью и простонародьем, с полным пониманием того, чем грозит нарушение установленного порядка. Неужто Генри в самом деле благословил будущий союз своего кузена и жены, прекрасно зная о бедной Рут Пэррис и ее внебрачном сыне?

И вдруг, словно по волшебству, смятение и растерянность улеглись, и в голове у Фебы прояснилось.

Она любила и уважала своего мужа, всегда прислушивалась к его мнению, но его больше нет, и теперь ей придется доверять собственному разуму и совести. А для нее грех не в любви, а в ее отсутствии. И бояться нужно не скандала, а подлости и предательства.

– Эдвард, я не выйду за тебя замуж, – сказала она спокойно, даже с состраданием к нему: ведь этот человек сам себя погубил. – В ближайшие дни нам с тобой предстоит многое обсудить, в том числе распутать целый клубок юридических вопросов. Я хочу, чтобы ты сложил с себя полномочия душеприказчика и отказался от прав на распоряжение поместьем, и очень прошу не усложнять ситуацию. А теперь, пожалуйста, оставь меня.

Наступило тяжелое молчание.

– Ты ведешь себя безрассудно, – после долгой паузы заговорил Эдвард. – Идешь против желания Генри. Я ничего не стану предпринимать, пока ты не успокоишься.

– Я совершенно спокойна. Действуй как считаешь нужным, а я обращусь к помощи адвокатов. – Заметив его потрясение, Феба заговорила мягче: – Эдвард, я никогда не стану твоим врагом. Ничто не сотрет той доброты, которую ты проявлял ко мне в прошлом. Я не стану обвинять тебя и преследовать, но хочу, чтобы все юридические отношения между нами были прекращены.

– Я не могу этого допустить! – вскричал он в отчаянии. – Боже мой, что происходит? Тебя словно подменили! – Вдруг он уставился на нее, словно в озарении. – Ты вступила в связь с Рейвенелом? Он соблазнил тебя? Принудил?

Испустив раздраженный вздох, Феба встала с кушетки и быстро направилась к двери:

– Эдвард, пожалуйста, уходи.

– С тобой что-то произошло! Ты на себя не похожа!

– Ты так думаешь? Значит, ты никогда меня не знал: я всегда была такой. И никогда не выйду за мужчину, который не желает принимать меня такой, какая я есть.

– Боже правый, Рейвенел! – воскликнул Том Северин, когда Уэстон сел в его экипаж и занял место напротив. – Крысы в борделе, и те выглядят приличнее!

Уэст ответил ему угрюмым взглядом. В последнюю неделю после отъезда из поместья Клэр забота о внешности стояла для него далеко не на первом месте. Правда, брился он недавно – день или два, самое большее – три дня назад. Одежда, как всегда, была самого лучшего качества, но далеко не лучшего вида. Ботинкам не помешала бы чистка, да и изо рта после нескольких дней беспробудного пьянства пахло отнюдь не розами. Верно, до модной картинки ему сейчас далеко!

Уэст остановился в меблированных комнатах, которые сохранял за собой и после того, как обосновался в Гэмпшире. Разумеется, он мог бы останавливаться в лондонском доме семьи, однако предпочитал уединение. Пару раз в неделю служанка приходила прибираться и готовить обед. Вчера тоже была – и пришла в ужас, собирая пустые бутылки и грязные стаканы. До тех пор, пока Уэст у нее на глазах не съест половину сандвича и несколько ломтиков маринованной моркови, не соглашалась уйти, но когда он принялся запивать все это портером, нахмурилась и мрачно заметила:

– Ненасытный вы, мистер Рейвенел!

Уэст мог поклясться, что остатки портера она перед уходом вылила: не мог же он сам прикончить все за один день! Хотя как знать… Все было чертовски знакомо: это жжение внутри, мучительная жажда, которую ничто не в силах утолить. Случись ему тонуть в озере джина – он бы и тогда хотел еще.

В то утро, перед отъездом из поместья Клэр, Уэст держался молодцом. Во время завтрака с Фебой и детьми повеселился, глядя, как Стивен своими маленькими ручками превращает бекон и тосты с маслом в бесформенные комки. Джастин не раз спросил, когда он вернется, и Уэст поймал себя на том, что дает такие же ответы, которых сам в детстве терпеть не мог: «когда-нибудь», «посмотрим», «когда придет время». Даже ребенку ясно, что это означает никогда.

Феба, будь она проклята, вела себя самым жестоким образом – оставалась такой же, как всегда: спокойной и ласковой. Лучше бы дулась и ругалась – насколько было бы легче!

Перед отъездом на станцию она поцеловала его у дверей: приложив хрупкую руку к лицу, скользнула нежными губами по щеке, и сладостный аромат пощекотал ему ноздри. На миг показалось, что его окружает море цветов, и он прикрыл глаза, чтобы не разрушать иллюзию.

А потом она его отпустила.

И уже на станции на него навалилась тьма. Все вокруг стало серым, охватила страшная усталость и неутолимая жажда. Он планировал ехать прямо в Эверсби, а вместо этого обнаружил, что просит билет до станции Ватерлоо, с туманным намерением переночевать в Лондоне. Остановка в городе на ночь растянулась на два дня, потом на три, а потом он перестал считать дни – и, кажется, вовсе утратил способность принимать решения. Что-то в нем сломалось. Он не хотел возвращаться в Гэмпшир, не хотел оставаться в Лондоне, не хотел ничего – даже просто не хотел больше быть, словно какая-то внешняя сила овладела им и начала управлять его поступками. Похоже на одержимость дьяволом – он читал о случаях, когда в тело человека вселяются бесы и отнимают у него волю. Однако Уэст не говорил на незнакомых языках, не бродил в забытьи по ночам, не нападал на людей и не причинял вреда себе. Если его тело и захватил демон, это был демон уныния, тоскливый и вялый, желавший одного: не вылезать из постели.

Из всех знакомых в Лондоне Уэст сейчас был готов общаться лишь с Томом Северином. Он не хотел оставаться один, но еще меньше хотел проводить время с кем-нибудь вроде Уинтерборна или Рэнсома, кто непременно начнет задавать вопросы, высказывать свое ценное мнение или требовать от него каких-то действий. Сейчас Уэсту нужен был собеседник, которому плевать и на него, и на его проблемы. По счастливому стечению обстоятельств, того же хотел и Северин, так что они встретились, чтобы провести вечер за выпивкой.

– Давай сначала заедем ко мне, – предложил Северин, с отвращением покосившись на его нечищеные ботинки, – пусть мой лакей малость приведет тебя в порядок.

– Я и так в порядке, – откликнулся Уэст, провожая равнодушным взглядом мелькавшие за окном экипажа дома и фонари. – Там, где обычно пью, на мою внешность никто не жалуется. А если тебе стыдно пить с таким оборванцем, высади меня за углом.

– Ладно, неважно. Но сегодня мы поедем не туда, где ты обычно пьешь, а в «Дженнерс».

Услышав это имя, Уэст вздрогнул и с сомнением уставился на него. Клуб для джентльменов, которым владеет отец Фебы? Да это же последнее место, где сейчас стоит появляться!

– Черта с два! Останови этот проклятый экипаж, я выхожу!

– Да не все ли тебе равно, где пить, пока наливают? Давай, Рейвенел, я не хочу идти туда один.

– С чего ты взял, что тебя вообще туда пустят?

– Видишь ли, пять лет я состоял в списке кандидатов и на прошлой неделе наконец стал членом клуба. Думал уже, придется кого-нибудь прикончить, чтобы освободить себе место, но, по счастью, какой-то старый пень окочурился сам и избавил меня от лишних хлопот.

– С чем тебя и поздравляю, – кисло ответил Уэст. – Но мне там делать нечего. Не хочу даже случайно пересекаться с Кингстоном. Он время от времени там появляется: приглядывает за свои бизнесом, и с моим везением я непременно на него наткнусь.

Взгляд Северина зажегся интересом.

– А почему ты от него прячешься? Что-то натворил?

– Ничего такого, что готов обсуждать трезвым.

– Ладно, тогда отложим этот разговор. Сначала найдем тихий уголок и закажем лучший напиток в заведении, что-нибудь достойное твоей истории.

– По прошлому опыту, – угрюмо заметил Уэст, – я предпочел бы ничем личным с тобой не делиться.

– Ничего, поделишься как миленький. Сам не знаю, как мне это удается, но мне все всё выкладывают, даже когда точно знают, что лучше молчать.

И Северин, черт его дери, оказался прав. Не успели они устроиться в одной из клубных комнат, как он вдруг обнаружил, что рассказывает Северину о своих горестях куда больше и подробнее, чем следовало бы.

Должно быть, во всем виновата обстановка в клубе. Комнаты с глубокими кожаными креслами и диванами, хрустальные бокалы на столах, хрусткие свежие газеты и бронзовые подставки для сигар – все было воплощением комфорта. Низкие потолки, обшитые коробчатыми панелями, и толстые персидские ковры на полу приглушали звук и способствовали приватным беседам. Главный холл и игровой зал были обставлены более вычурно и броско, почти театрально, с таким количеством позолоты, от которого покраснела бы и барочная церковь. Здесь посетители клуба общались друг с другом, играли, развлекались, а в комнатах за столами, уединившись по двое-трое, сильные мира сего обсуждали бизнес и политику. И порой, неведомо для всей остальной страны, в какой-нибудь из этих комнат определялся дальнейший курс империи.

Во время разговора Уэст мимоходом отметил, что понимает, почему многие так охотно доверяются Тому Северину: он не судит, не читает нотаций, не пытается переубедить, ни на что не уговаривает, ни от чего не отговаривает – просто слушает. Тома невозможно шокировать. И пусть он способен на самые бесчестные поступки и самый циничный обман – в разговоре по душам всегда говорит то, что думает.

– Я тебе скажу, в чем твоя проблема, – объявил наконец Северин. – В чувствах.

Уэст замер, и стакан с бренди так и не дошел до рта.

– Хочешь сказать, у меня, в отличие от тебя, они есть?

– У меня тоже есть чувства, но я не позволяю им вставать у меня на пути. Будь я на твоем месте – просто женился бы, потому что так лучше для тебя. Тебе нужна эта женщина. А что лучше для нее – да какая разница? И с какой стати тебя так волнует будущее ее детей? Это, в конце концов, их дело – какими становиться… хорошими или никчемными. Пусть сами решают, когда вырастут. Лично я полагаю, что быть плохим выгоднее. Все мы знаем, что скромные да тихие землю не наследуют, – вот почему я стараюсь таких на работу не брать.

– Надеюсь, тебе никогда не придется воспитывать детей! – искренне сказал Уэст.

– Почему, рано или поздно придется, – возразил Северин. – Надо же кому-то оставить свое состояние. Так лучше собственным детям, чем кому попало: твоя плоть и кровь – почти что ты сам.

Слушая Северина, Уэст заметил краем глаза, что кто-то вошел в комнату, внимательно взглянул в их сторону, а затем направился к ним. Уэст поставил стакан и смерил пришедшего холодным оценивающим взглядом.

Незнакомец. Молод, хорошо одет, но бледен и покрыт испариной, словно перенес какое-то тяжелое потрясение и теперь ему остро нужно выпить. Уэст, пожалуй, не отказался бы ему налить, если бы не тот факт, что в руке незнакомец держал револьвер и целился ему в голову. Ствол револьвера заметно дрожал.

Вокруг началась суета: все больше посетителей клуба замечали оружие, и все громче звучал взволнованный гул, а соседние столы и кресла стремительно пустели.

– Ты, самодовольный ублюдок! – нетвердым голосом выкрикнул незнакомец.

– А вы к кому именно обращаетесь? – поинтересовался Северин, отставляя стакан. – Эти эпитеты подходят нам обоим. Кого из нас вы хотите пристрелить?

Но незнакомец, кажется, даже не расслышал вопроса. Его внимание полностью сосредоточилось на Уэсте.

– Ты настроил ее против меня, хитрый лживый змей!

– Это определенно про тебя, – заметил Северин, повернувшись к Уэсту. – Кто это такой? Ты переспал с его женой?

– А черт его знает, – мрачно ответил тот. При виде нацеленного на него оружия следовало бы испугаться, но сейчас он был даже на это не способен. – Курок взведи, – сказал он незнакомцу, и тот немедленно последовал его совету.

– Не поощряй его, Рейвенел, – посоветовал Северин. – Стрелок из него, похоже, никакой: вдруг промахнется и попадет в меня? – Поднявшись, он направился к незнакомцу, стоявшему от них в нескольких футах, и поинтересовался: – Вы кто такой? – Ответа не было, и Северин повторил настойчивее: – Прошу прощения, не будете ли так любезны представиться?

– Эдвард Ларсон, – бросил молодой человек. – Не подходите! Меня все равно повесят, так что я ничего не потеряю, если пристрелю вас обоих!

Уэст не сводил с него глаз. Черт его знает, как Ларсон его здесь нашел. Но, мать честная, в каком он виде! Пожалуй, хуже всех в клубе, если не считать самого Уэста. Ларсон был чисто выбрит, пожалуй, хорош собой, пусть и по-мальчишески, когда не сходил с ума от ярости и отчаяния. Что с ним стряслось, догадаться нетрудно: Феба, узнав о его проделках, дала от ворот поворот и лишила всех надежд. Так что они с Ларсоном, можно сказать, товарищи по несчастью.

– Так стреляй, чего тянешь, – пробормотал он, снова взявшись за стакан.

– Послушайте, дружище, – продолжал тем временем Северин, – я вас прекрасно понимаю. Застрелить Рейвенела – святое дело! Даже я, его лучший друг, порой едва сопротивляюсь искушению.

– Хорош врать-то! – рявкнул Уэст, сделав большой глоток бренди. – Какой еще «лучший»? Ты мне вообще не друг!

– Однако, – вкрадчиво продолжал Северин, не сводя глаз с блестящего от пота лица Ларсона, – даже несомненное и значительное удовольствие от убийства Рейвенела не стоит тюрьмы и виселицы. Гораздо лучше оставить ему жизнь и наслаждаться зрелищем его страданий. Вы только взгляните на его унылую рожу! Приятно смотреть, правда? Вот мне приятно…

– Хватит болтать! – заорал Ларсон.

Но Северин добился своего: отвлеченный разговором, Ларсон не заметил мужчину, подкравшегося к нему сзади, пока тот ловким умелым движением не обхватил его шею, другой рукой вывернул запястье и направил револьвер в пол.

Еще не успев разглядеть лица новопришедшего, Уэст узнал его голос – глубокий звучный, словно созданный отдавать распоряжения, – голос, который мог бы принадлежать самому дьяволу:

– Бросьте револьвер, Ларсон. Сейчас же!

Сэр Себастьян, герцог Кингстон.

Уэст уронил голову на стол, да так и остался. Внутренние демоны, словно сорвавшись с цепи, кричали в один голос, что лучше было бы ему встретиться с пулей, чем с отцом Фебы.

Вокруг стола столпились ночные портье, официанты и члены клуба. Уэст не вставал с места, оказавшись в западне: со всех сторон окруженный любопытными чужаками – и совсем один. То ли дело Северин, обожавший быть в центре внимания: став участником скандала, он теперь наслаждался своей ролью. На Кингстона взирал с некоторым трепетом, что и понятно: в этом легендарном месте, на своей территории, герцог, с его безупречно правильным лицом, атлетической фигурой и поразительным самообладанием, казался почти богом.

Схватив Ларсона за шиворот, словно нашкодившего щенка, Кингстон негромко ему выговаривал:

– Так-то вы мне отплатили за несколько часов терпеливой беседы и добрых советов! Явились в мой клуб, чтобы стрелять в гостей! Мальчик мой, я не знаю худшего способа провести вечер. Теперь вам придется охладить свой пыл в тюремной камере, а наутро я решу, что с вами делать. – С этими словами он передал Ларсона на попечение плечистого ночного портье, и тот повел Эдварда к выходу. А герцог повернулся к Рейвенелу, окинул его быстрым проницательным взглядом и покачал головой:

– Выглядите так, словно вас протащили ногами вперед через колючую живую изгородь. Помилуйте, можно ли являться в мой клуб в таком виде? За один только мятый сюртук следовало бы посадить вас в одну камеру с Ларсоном!

– Я предлагал привести в порядок его костюм, – вставил Северин, – но он не захотел.

– Приводить его в порядок уже поздновато, – заметил Кингстон, продолжая сверлить Уэстона взглядом. – Я бы предложил все это сжечь. – Он повернулся ко второму портье. – Проводите мистера Рейвенела в мои апартаменты. Похоже, весь сегодняшний вечер придется вести задушевные беседы с неудачливыми ухажерами моей дочери. Будем считать, это мне наказание за разгульную молодость.

– Мне с вами говорить не о чем! – рявкнул Уэст.

– Тогда идите пить в какой-нибудь другой клуб.

Уэст возмущенно взглянул на Северина, но тот лишь пожал плечами.

С трудом поднимаясь из кресла, Уэст проворчал:

– Я ухожу. И только попробуйте меня остановить – вырублю любого!

Но Кингстона это, похоже, совершенно не впечатлило.

– Рейвенел, не сомневаюсь, что вы способны здраво оценивать свои силы, когда трезвы, сыты и в ладу с собой, но сейчас об этом говорить не приходится. Сегодня дежурят дюжина ночных портье, и все они умеют управляться с буйными гостями. Идем наверх, сынок. Несколько минут в лучах моей мудрости тебе не повредят.

Сэр Себастьян подошел к одному из портье, отдал ему полушепотом несколько приказаний, одно из которых звучало подозрительно похоже на «Прежде чем его сажать, убедитесь, что он не запачкает мебель».

Подумав, Уэст согласился пойти с портье, который представился как Найал. Выбора особого у Рейвенела не было, да и в голову ничего не приходило. Он был очень слаб, перед глазами все кружилось, в голове шумело, словно мимо станции его мозга проносились невидимые поезда. Боже, как же он устал! Готов даже выслушать лекцию – хоть от герцога, хоть от кого, – если это можно сделать сидя.

Все начали расходиться, и тут на первый план опять вылез Северин и жалобно поинтересовался:

– А как же я? Вы что, бросите меня здесь одного?

Герцог повернулся к нему, вскинув бровь:

– Похоже, что так. А что, вам чего-то не хватает?

Над этим вопросом Северин задумался всерьез и наконец ответил:

– Нет, у меня есть все, что только можно пожелать.

Уэст на прощание помахал ему рукой и пошел следом за Найалом. Портье был в форме столь глубокого синего цвета, что она казалась почти черной. Никакой позолоты, никаких украшений – лишь тонкая плетеная черная кайма на отворотах пиджака и на вороте и манжетах белой рубашки. Просто, строго, с достоинством – и покрой такой, чтобы не стеснял движений. Словно униформа для убийцы.

Они прошли сквозь неприметную дверь и поднялись по узкой темной лестнице. На верхней площадке Найал открыл дверь, оба оказались в роскошно обставленной прихожей, потолок которой был расписан ангелочками и облачками. Распахнулась еще одна дверь и пропустила их в прекрасные покои с бледно-голубыми обоями и коврами мягких, приглушенных тонов, белой с золотом мебелью.

Уэст подошел к ближайшему креслу и тяжело опустился туда. Кресло с бархатной обивкой оказалось глубоким и очень мягким. И как здесь тихо! Откуда такая тишина в гуле и гаме ночного Лондона, в доме, где на первом этаже этот чертов клуб?

Найал молча подал ему стакан воды. Поначалу Уэст не хотел пить, но после первого же глотка его охватила страшная жажда и он прикончил стакан за несколько секунд. Найал наполнил его снова, а затем подал Уэсту пакетик с каким-то порошком.

– Сода, сэр!

– Почему бы и нет? – пробормотал Уэст и, развернув пакетик, сыпанул соды на язык.

Подняв голову, он увидел на стене картину в резной позолоченной раме. Это был сияющий красками портрет герцогини с маленькими детьми. Вся группа расположилась на диване: Иво, еще младенец, на коленях у матери, Габриель, Рафаэль и Серафина – по сторонам от нее, а Феба стоит, облокотившись на спинку дивана. Она чуть склонилась к матери: на лице ее играла улыбка, нежная и немного лукавая, словно девочка хотела поделиться с мамой секретом или рассказать на ушко что-то забавное. Уэст знал это выражение: с такой улыбкой Феба смотрела на своих детей. И на него.

Чем дольше Уэст смотрел на эту картину, тем тяжелее ему становилось: свирепые демоны терзали его изнутри. Он хотел уйти, но не мог встать с кресла, словно был к нему прикован.

В дверях возникла высокая мужская фигура. Герцог окинул Уэстона задумчивым взглядом, и тот просипел:

– Зачем к вам приходил Ларсон? Как Феба?

От этих слов лицо Кингстона немного смягчилось, теперь на нем появилось даже что-то вроде сочувствия.

– С моей дочерью все в порядке. Ларсон явился сюда в панике и попытался заручиться моей поддержкой – вздумал просить, чтобы я убедил Фебу выйти за него замуж. Старался изобразить себя в самом лучшем свете, полагая, что я закрою глаза на его отношения с мисс Пэррис, припомнив собственную бурную юность. Нет нужды говорить, что мой ответ его разочаровал.

– Вы сможете помочь Фебе избавиться от его опеки над поместьем?

– Разумеется. Использование опекаемых владений в целях личной выгоды опекуна – серьезное правонарушение. Мне никогда не нравилось, что Ларсон играет такую роль и в личной жизни, и в финансовых делах Фебы, но я помалкивал, не желая навлекать на себя обвинения в том, что вмешиваюсь в жизнь дочери. Но теперь, когда представилась возможность, вмешаюсь и сделаю все, что смогу, прежде чем она снова загонит меня в стойло!

Блуждающий взгляд Уэста вернулся к Фебе на портрете.

– Я ее не заслуживаю.

– Разумеется. И я не заслуживаю свою жену. Жизнь несправедлива: лучшие из женщин достаются худшим из мужчин. – Окинув внимательным взглядом понурую фигуру и осунувшееся лицо Рейвенела, герцог, казалось, пришел к какому-то решению. – Ладно. Сейчас с тобой говорить бессмысленно. Отпускать тебя в таком состоянии тоже нельзя – неизвестно, во что ты ввяжешься на улице. Переночуешь здесь, в комнате для гостей, а утром поговорим.

– Нет. Я поеду к себе.

– Светлая мысль! И что, позволь спросить, тебя там ждет?

– Смена одежды. Бутылка бренди. И полбанки маринованной моркови.

Кингстон улыбнулся:

– По-моему, ты на сегодня замариновался вполне достаточно. Оставайся, Рейвенел. Прикажу Найалу и моему лакею приготовить ванну и пришлю тебе все необходимое – главное, побольше мыла!

Проснувшись на следующее утро, Уэст смутно помнил предыдущий вечер. Он оторвал голову от мягкой подушки, набитой гусиным пухом, и в недоумении заморгал, оглядывая роскошную обстановку спальни. Он лежал на роскошной, удивительно удобной кровати с мягкими белыми льняными простынями, легкими пушистыми одеялами и шелковым покрывалом. Смутно припоминалось, как вчера он принимал ванну, а потом с помощью Найала и пожилого лакея укладывался в постель.

Хорошенько потянувшись, он сел и огляделся в поисках своей одежды, однако нашел только халат на спинке ближайшего кресла. Уэст славно отдохнул – лучше, чем за всю предыдущую неделю. Конечно, его состояние нельзя было назвать приятным или даже сносным, и все же мир вокруг уже не казался безнадежно серым. Накинув халат, он позвонил в колокольчик, и тут же, словно ожидая за дверью, явился пожилой лакей.

– Добрый день, мистер Рейвенел.

– День?

– Да, сэр. Сейчас три часа дня.

– Я проспал до трех дня? – переспросил пораженный Уэст.

– Вы были весьма утомлены, сэр.

– Похоже, что так! – Потерев лицо обеими ладонями, Уэст попросил: – Вы принесете мою одежду? И кофе?

– Да, сэр. Может быть, вам принести также воду и принадлежности для бритья?

– Нет, на бритье нет времени. Я должен ехать в… ну, в общем, мне пора. Много дел.

К большому недовольству Уэста, в этот момент на пороге появился Кингстон и услышал его последние слова.

– Хочешь смыться? – любезно поинтересовался сэр Себастьян. – Нет, Рейвенел, боюсь, маринованной морковке придется подождать. Сперва я скажу тебе пару слов. – Он бросил взгляд на старика лакея. – Калпеппер, принеси бритвенные принадлежности и проследи, чтобы мистера Рейвенела накормили горячим обедом. Когда он поест и примет приличный вид, пошли за мной.

Следующие полтора часа Уэстона, подчинившегося своей участи, приводили в божеский вид: отмывали, подстригали и подрезали ему ногти. Да что там – он впал в такую покорность судьбе, что даже позволил Калпепперу его побрить! Если старый хрыч и решит перерезать ему горло – велика ли потеря? Процесс был далек от приятного: нервы у Уэста были на пределе, в желудке все сжималось и переворачивалось, но узловатые морщинистые руки старика на удивление умело и легко справились со своей задачей. Когда Калпеппер закончил, результаты его работы превзошли даже успехи Фебы, хотя Рейвенел определенно отдавал предпочтение ей – хотя бы из-за ее сорочки!

Вся его одежда, словно по волшебству, была уже выстирана, высушена и отутюжена. Начищенные ботинки сияли. Одевшись, Уэст сел за столик в смежной комнате, где ему уже сервировали кофе с густыми сливками, вареные яйца и тонкую, нежную говяжью вырезку, поджаренную на решетке, приправленную солью и резаной петрушкой. Поначалу сама мысль, чтобы что-то жевать и глотать, вызвала у него отвращение. Но он откусил раз, другой – и пищеварительные органы благодарно замычали в ответ, так что Уэст проглотил свой обед с почти неприличной поспешностью.

Ближе к концу обеда к нему присоединился Кингстон. Лакей поставил перед ним кофе, а чашку Уэста наполнил заново.

– Все еще не в форме, – заметил герцог, окинув Уэста критическим взглядом, – но с тем, что было, уже не сравнить.

– Сэр! – начал Уэст и тут же вынужден был остановиться: что-то сжало ему горло. Черт бы его побрал! Не готов он сейчас обсуждать с этим человеком личное. Он сейчас слишком слаб, хрупок, как только что выдутый пузырь стекла, любая мелочь может его разбить. – Сэр, думаю, я знаю, что вы хотите обсудить, но… пока не могу.

– Вот и отлично. В любом случае я намеревался по большей части говорить сам. Перейду сразу к делу: разрешаю тебе жениться на моей дочери и даю вам свое благословение. Несомненно, ты сейчас заметишь, что вовсе об этом не просил, и это побудит меня поинтересоваться почему. Тогда ты расскажешь пару историй о своем постыдном прошлом, предашься унылому самобичеванию и заключишь тем, что из тебя не выйдет ни порядочного мужа, ни отца. – И, глотнув кофе, герцог закончил: – Но на меня это не произведет ни малейшего впечатления.

– Вот как? – удивился Уэст.

– Я в своей жизни такое творил, что ты и представить себе не можешь. Нет, делиться своими тайнами, чтобы успокоить твою совесть, не стану, не жди, но могу тебя уверить: и самую запятнанную репутацию можно отчистить, и самые рьяные светские сплетники в конце концов устанут обсуждать старую историю и переключатся на что-нибудь новенькое.

– Не это меня сильнее всего беспокоит. – Уэст долго молчал, рассеянно водил большим пальцем взад-вперед по тупой стороне ножа, но наконец заставил себя продолжить: – Я всегда буду настороже. Всегда буду ждать, когда мои внутренние демоны сорвутся с цепи и затащат тех, кого я люблю, в один из кругов ада.

– Внутренние демоны есть почти у каждого, – негромко заметил Кингстон. – Видит бог, есть и у меня, и у моих друзей – благородных, морально безупречных.

– И как вы от них избавляетесь?

– От них не надо избавляться, ими надо управлять.

– А если я не смогу?

– Рейвенел, хватит ходить вокруг да около. Ты далек от совершенства – с этим мы оба согласны. Но я видел и слышал достаточно, чтобы убедиться: ты станешь для моей дочери таким спутником жизни, какого она хочет и какой ей нужен. С Генри они жили как какие-то чертовы греческие боги в храме на вершине Олимпа, дышали разреженным воздухом. А ты не станешь отгораживать ее от мира. Ты станешь именно таким отцом, который нужен мальчишкам. Подготовишь их к жизни в меняющемся мире, научишь уважать людей, живущих своим трудом, и им сочувствовать. – Его пристальный взгляд встретился со взглядом Уэста. – Понимаю тебя, сам бывал в твоей шкуре. Ты боишься, – но ведь ты не трус. Так хватит убегать. Взгляни в лицо своему страху. Иди к моей дочери, поговори с ней откровенно. И если вы вдвоем не сможете прийти к какому-то решению – что ж, тогда я поверю, что ты ее не заслуживаешь.

Тут послышался деликатный стук в дверь.

– Войдите, – разрешил герцог, а когда повернул голову, на висках у него блеснули серебряные пряди.

Лакей вошел и, кивнув в сторону окна, произнес:

– Ваша светлость!

Герцог подошел к окну и выглянул на улицу.

– Ага! Как раз вовремя. Проводи сюда! – приказал он лакею.

– Да, ваша светлость.

Уэст, погруженный в свои мысли, почти не обратил внимания на этот короткий диалог. Нравоучений он в жизни выслушал больше, чем достаточно, и иные из них оставили в душе незаживающие раны, но ни один человек ни разу не говорил с ним так, как сейчас: честно, прямо, открыто, немного «сверху вниз» (что странным образом подбадривало и придавало уверенности), по-отцовски. Даже предположение о его малодушии не так уж задело Уэста: он действительно боится, какой смысл отрицать? Боится… очень, очень многого.

Впрочем, теперь список стал немного короче: из него вычеркнуто бритье. Это что-то да значит, верно?

Тем временем Кингстон подошел к приоткрытой двери и что-то сказал кому-то там, в коридоре.

До Уэста донесся приглушенный женский голос. Слов было не разобрать, но не узнать его было невозможно. В груди у него заполыхало, словно кто-то зажег там сразу дюжину спичек. Он вскочил, едва не опрокинув стул, и шагнул к двери. Сердце колотилось часто, тяжело.

– …привезла детей. Они внизу с няней.

Кингстон негромко рассмеялся.

– Твоя матушка меня убьет, когда узнает, что, пока она была в Херонс-Пойнте, вы ко мне приезжали. – Заметив приближение Уэста, он отступил на шаг и распахнул дверь.

Феба!

Уэста затопила неистовая радость. Пораженный силой собственных чувств, он мог только стоять и смотреть на нее. И в этот миг знал: что бы ни случилось дальше, на что бы ему ни пришлось решиться – никогда больше он ее не покинет!

– Сегодня утром отец прислал за мной, – задыхаясь от волнения, сказала Феба. – Еле-еле успели на поезд.

Она вошла в комнату, и Уэст неловко попятился, давая ей дорогу.

– Ну, я свое дело сделал, – подытожил герцог. – Остальное за вами.

– Спасибо, отец, – с улыбкой сказала Феба. – Постараемся как-нибудь справиться без тебя.

Кингстон вышел, прикрыв за собой дверь.

Уэст стоял как громом пораженный. Феба повернулась к нему. Боже правый, какое счастье просто быть с ней рядом!

– Я долго думал… – начал он хрипло.

Ее губы изогнулись в улыбке.

– О чем?

– О доверии. Когда я сказал тебе, что не могу рассчитывать ни на чью любовь…

– Да, помню.

– Я понял: прежде чем кто-то начнет мне доверять – по-настоящему доверять, – мне придется научиться этому самому. А это нелегко.

Ее прекрасные глаза заблестели слезами, и она прошептала:

– Знаю, милый.

– Но довериться я смогу лишь одному человеку на свете. Тебе.

Феба подошла к нему ближе:

– Я тоже долго думала…

– О чем же?

– Об испытаниях и риске. Видишь ли, мы с Генри не знали, сколько времени нам отведено, прежде чем болезнь его убьет. Вышло даже меньше, чем мы ожидали. Но оно того стоило. И случись мне прожить жизнь заново – я поступила бы так же. Я не боялась его болезни – так же не боюсь ни твоего прошлого, ни того дурного, что может с нами случиться. Все рискуют, верно? Всем приходится полагаться на судьбу. Гарантировать можно лишь одно: мы будем любить друг друга. – Ее голос задрожал от чувств. – И я люблю тебя, Уэст. Я так тебя люблю!

Стук сердца громом отдавался в ушах. Уэсту казалось, что вся его жизнь висит сейчас на волоске.

– Есть лишь одна загвоздка, – заговорил он хрипло. – Однажды я пообещал ни за что не делать тебе предложение, но не говорил, что предложения не приму. Умоляю тебя, Феба: попроси меня на тебе жениться, потому что я люблю тебя и твоих детей – люблю больше, чем в силах выдержать сердце. Попроси меня, окажи мне эту милость, ибо без тебя я не смогу жить!

С ослепительной улыбкой она шагнула к нему:

– Уэстон Рейвенел, ты женишься на мне?

– Боже, да! – Он сжал ее в объятиях и принялся целовать – страстно, крепко, до боли.

Но Феба совсем не возражала.

Так началась новая история – теперь общая, в которой два будущих сплелись в одно. Всё вокруг озарилось каким-то новым светом – или Уэсту так только казалось из-за слез радости в глазах. Счастье его было таким огромным, почти неподъемным для одного сердца.

– Ты уверена? – спрашивал он между поцелуями. – А что, если сейчас где-то ищет тебя идеальный мужчина, который заслуживает тебя?

Феба рассмеялась в ответ:

– Тогда поспешим обвенчаться, пока он меня не нашел!

Феба – и женское имя, и название птицы-чибиса. – Здесь и далее примеч. ред.

Светло-бежевый, цвет сурового полотна.

Россетти Данте Габриель (1828–1882) – английский живописец и поэт.

В греческой мифологии морское божество, способное принимать облик различных существ; в литературе – способность личности постоянно изменять свой духовный облик.

Здравствуй, моя дорогая! (итал.)