Серия «Время Z»

Фотоматериалы предоставлены автором

Пересвет приехал на нашу войну в 2014-м. Луганск приходил в себя после страшного лета с блокадой, варварскими обстрелами и жаждой. Саша с ходу влился в работу, взяв на себя один из важнейших участков. Тогда же он и начал делать первые записи, что называется, по горячему. Наверное, я был первым профессиональным читателем этих текстов, выросших впоследствии в трилогию «Мститель Донбасса».

И вот именно в этой личной погруженности автора в драматическую историю нашей войны, непосредственное знание героев, процессов и причинно-следственных связей, эти процессы рождавших и этих героев направлявших, и есть причина жизненной силы его трилогии.

Отдельную достоверность повествованию придаёт своеобразный язык автора, тоже взятый прямо из жизни, из окопов, из войны, дающий такой эффект присутствия.

Не менее точно, вплоть до документальности, описаны политические перипетии тех событий: с противостоянием идеологий, с играми спецслужб, с разборками между собою властей и полевых командиров. Словом, с войной как продолжением политики и с миром как продолжением войны.

Книга жёсткая, подчас жестокая, но такова цена за смелость и правдивость автора, за правду — окопную и жизненную.

Председатель правления Союза писателей ЛНР Глеб Бобров

Убивать было тоскливо.

Не тошно, не муторно, тем более — не страшно.

Тоскливо.

Как всегда, когда делаешь это не в горячке боя. Когда вот так, глядя в прицел и выжидая, чтобы человек по ту сторону прицела поудобнее для тебя подставился. И никуда не деться — ты обязан пользоваться удобным моментом, чтобы навеки приковать к земле зелёную фигурку в ночном целике.

А ведь живая душа всё же. Жалко душу-то…

Потому и тоскливо.

Нет, Алексей Кравченко, позывной Буран, доброволец и в данный момент командир диверсионно-разведывательной группы, не был гуманистом. Это было бы смешно на гражданской-то войне, да к тому же после всего, что он на ней успел повидать. После устроенной украинскими нацистами резни в Новосветловке, после Хрящеватого, после Славяносербска, с жуткой обстоятельностью убиваемого карателями из пушек… После разнесённых по камушку Сокольников. После трупов на улицах Луганска. После детей, разорванных прямым попаданием в дом, и ты их вытаскиваешь… Отдельно — маленькую ручку, отдельно — тельце, отдельно — кудрявую головку, раздавленную, словно яйцо…

После истории с отцом…

Но… Как там у Сент-Экзюпери? Быть может, в каждом из них убит Моцарт? Вон он, по ту сторону прицела. Одно движение пальцем — и нет Моцарта! Без шуток. Человеку, может, не дали реализоваться, загнали в армию и поставили на этот блокпост. Ведь совсем недавно ещё, год назад, не думали эти ребята ни по ту сторону, ни по эту, что будут вынуждены стрелять. Стрелять, в общем, в своих же…

А может, то пэпээсник. Судя по данным разведки, — собственно, по данным, его же разведротой добытым, — тут сумские пэпээсники стоят. Менты. Что им на фронте делать? Совсем у Киева войск не осталось, что ли?

Короче, убивать одетых в военную форму мальчишек и мужичков было тягостно. Да, за все эти месяцы Алексей Кравченко уже научился видеть в них врагов. Но при всём том не мог избыть в себе мысли, что участвует в каком-то бесконечном бреду. Как хорошо, когда бы были это фашисты! Привычные, из кино, немецкие. Чужие. Говорят на чужом языке, грабят, насилуют, убивают. Совсем чужие. Не как эти вон, на блокпосту…

Но опять же… А чем нацисты из карательных украинских батальонов от тех, настоящих фашистов отличаются? Всё то же и творят. Убивают, грабят, насилуют. Причём не по приказу, а с желанием. Ради идеи. Чтобы все жили в их проклятом украинском рейхе, словно сочинённом обдолбанным автором альтернативной фантастики. Где выбрали из истории всё антирусское и объявили это своей историей. Где нашли всех неудачников, всех предателей и сделали их национальными героями. И пошли убивать всех, кто с этим не согласен.

А когда им дали отпор, завизжали в неправедном гневе и начали мстить вообще всем без разбора. «Детям ватников», «самкам колорадов»… Как же, как посмели «ватники» воспротивиться их сверхценным идеям! Не понравилось, вишь, людям на Донбассе любить Бандеру и прислуживать своре захвативших власть конченных предателей.

За это — из пушек по жилым домам? Расстреливать людей за то, что не хотят жить с тобой в твоём нацистском раю?

Поэтому жалости к укропам не было. Была чёткая, осознанная, холодная ненависть. Это каратели. Сродни фашистам. Нет, даже не сродни. Фашисты и есть. И не охотится на них капитан Кравченко. Приводит в исполнение приговор, вынесенный убийцам Высшим судом. Раз уж суд человеческий им не грозит.

И всё же…

Всё же было б куда легче, если твёрдо знать, что вот сейчас по ту сторону прицела раскинет руки и ноги настоящий фашист. Из карательного батальона. Из тех, кто жёг людей в Одессе. Кто расстреливал их в Мариуполе. Кто бил ветеранов на 9 Мая во Львове. Кто зиговал в честь Гитлера и распевал речёвки Бандере. А уж знать бы, что на блокпосту укропском сейчас ляжет тварь из того же поганого «Айдара», подонки из которого убили его отца! Таких не жалко.

Но сейчас от его, Алексея, руки, должен отойти на ту сторону бытия, которое уже Небытие, обычный, скорее всего, парень, призванный на войну хунтярным военкомом. «Кто послал их на смерть недрожащей рукой…» — или как там?

И вот поэтому было муторно. Словно помогает он, Алексей Кравченко, отставной русский офицер и капитан армии Луганской Республики, тому преступному, обслуживающему нацистов военкому. Помогает убивать обычных украинских ребят…

Но… надо. Для того чтобы группа прошла в тылы противника без обнаружения, нужно отвлечь всё внимание этого сборища укропов на блокпосту на себя. Чтобы они ловили атаку отсюда, обращая весь огонь — а главное, внимание приборов слежения — на группу Алексея.

Двоих бойцов — Шрека и Ведьмака — он послал по сторонам и вперёд. Чтобы стрелковкой имитировали картину атаки. Злого с Печенегом оставил несколько позади. Через одну, много две минуты противник определит, откуда стреляют автоматчики. И придётся им отползать под ответным огнём. Вот тогда и вступит в дело пулемёт. Внимание на себя заберёт, да и автоматчиков прикроет.

Сам Алексей со своим «винторезом» был вторым резервом. Чтобы выцеливать и гасить особо рьяных стрелков противника.

Последним резервом должны стать миномёты, что сзади-слева ждут своей минуты. Вступят по сигналу. Под их «пакетами» украм станет не до выцеливания отползающих ребят. И тем более — не до разведгруппы, что будет в это время струиться по ямкам и канавкам в тыл врага.

Замысел наглый, конечно. Но практически безопасный. Командование, во всяком случае, одобрило.

За ним же, командиром разведывательно-диверсионной группы, и начало операции. Он должен был снять из винтовки часового. К которому, по идее, должны или броситься, или хоть подползти его товарищи. Вот тут и пойдут работать автоматчики. Чтобы навалять украм шухера по полной.

В ночной прицел видно было вполне прилично. Старикашка НПСУ-3 (мимоходом вспомнил, как хотел в Москве взять «Сентинел», да пожалел на это дело 37 тысяч) исправно давал мистическую зелёную картинку. Зима, поле. Бетон и мешки блокпоста. Тихо.

Вон и призрак человечка.

Алексей выбрал свободный ход курка и нежно, как вдолблено было бесконечными тренировками («…будто трогаете лепесток розы», говаривал в училище незабвенный майор с ухохотной фамилией Передистый), придавил запятую гладкого металла.

Зелёный призрак в прицеле дёрнулся и отвалился назад.

Алексей повёл жалом винтовки влево и вправо. Никого. Спит доблестное воинство укропское. И то! Тяжеловато им пришлось в последние сутки. Стреляли по ним много и со вкусом. Добились, конечно, не так много, как хотелось бы. Но это — как обычно. Огонь миномётов — штука довольно-таки неточная. Для хорошо врывшейся в землю и прикрывшейся сверху бетоном пехоты эффект разве что беспокоящий. Даже и от РСЗО. Которые были столь страшным оружием во времена Великой Отечественной войны, а ныне, в общем, бьют больше по психологии, нежели… нежели по делу. Если ты, правда, стоишь не в чистом поле…

Но психология — тоже штука важная. Вон он, утомившийся за день укроп. Почивает, пользуясь тишиной. И второй часовой, видно, тоже спит, собака. Иначе должен был бы поинтересоваться, что там грюкнуло у товарища. А грюкнуть должно было, хоть ничего из происходящего на блокпосту Алексею слышно, естественно, не было. Отлетел каратель чисто, автоматом и броником загреметь должен был. На чём и строился расчёт завалить и второго часового, который кинется глянуть, что там с первым. А там и автоматчики в дело пойдут…

На войне как на войне. Она давно перестала быть приключением для мальчишек что с этой, что с той стороны. Работа. Подчас даже скучная. Всегда — тяжёлая. Всегда — грязная. Но — работа. Затягивающая. Как курение.

Тут Алексей поймал себя на мысли, что нарисовалось слишком много времени, чтобы порассуждать о том, о сём. Потому как на блокпосту сохранялось спокойствие. Не бросился второй часовой к первому. То ли действительно спит, то ли опытный оказался. Не ведётся на старые фокусы.

Нет, тогда бы он тревогу всё равно поднял. А у противника тихо. Да только от того не легче. Если бы лично там быть, да в ножи брать, тогда самое то! Часовых приголубил, в блиндаж гранату сунул — все довольны. Кому положено — на небесах, по нацикам черти лапки потирают, ты дальше по делам.

Но к этим так не подберёшься. Давно стоят, вросли. Оборудовались. Растяжки в нужных местах. Часовые с ПНВ. И не факт, что нет у них более хитрых приборчиков. В последнее время появились у них современные устройства для охоты на человека. Настроили автоматику, разведчик и не поймёт, что его уже засекли. А его проводят до удобного места и там или повяжут, или пристрелят.

Отсюда — план от противного. Надо их, наоборот, возбудить! Чтобы гляделками всякими поменьше по степи лазали. Должен быть такой ад, чтобы вся автоматика сбоила, чтобы всем не до неё стало! Слишком важная была на этот раз задача у разведчиков — не обычная ДРГ в тыл просачивается.

Алексей вздохнул. Нет, пора что-то делать.

Он четырежды щёлкнул по рации — два через промежутки, два коротких. Начальные такты похоронного марша. Два щелчка в ответ — принято. Где-то слева должны сейчас завозиться приданные миномётчики, готовя сюрприз для спящих укров. Или не спящих, а хитрых. Впитавших гибель часового, но не желающих показывать тревогу, чтобы преподнести свой ответный сюрпризец атакующим. Пэпээсники ведь хоть и не военные, но по-ментовски хитрые, с вывертами.

Хлопки выстрелов слышны не были — километра полтора до батареи, да и ветерок в её сторону. Зато характерный свист подлетающих мин звучал вполне отчётливо даже за триста метров от блокпоста. Укропы там сейчас просыпаются в холодном поту, судорожно ища, куда бы спрятаться.

В принципе, если опытные и наружу выскакивать не будут, ничего им не грозит. Ну что мины укрытым в бетонном бункере солдатам сделают? Группе Бурана придали всего три «Подноса». И то хорошо, но для укрытых в блиндажах людей это ни о чём. Реального убойного толка не будет. Так, несколько минут неприятностей.

Поэтому с миномётчиками договорились попытаться подловить укров «на бзду». Положить обычную серию в восемь выстрелов из одного миномёта, сделать обычную же паузу. Ту, что уходит на передислоцирование. Как правило, противник это учитывает. И эти 5–10 минут использует для более полноценного укрытия или для отхода.

Но сейчас решили, что через три минуты после завершения первой серии, когда укры начнут оживать, ударит второй ствол. С той же серией. А потом, через ту же паузу, — третий. В третьей стороне. Поиграем с противником. Пусть он побздит, не понимая, чего ждать дальше. Полежит тихонько под укрытием. А миномётчики за это время будут передвигать на новые позиции по очереди. Не Бог весть, конечно, тактический приём. Ну, так нам и не минную дуэль устраивать.

Нам важно, чтобы наши за это время успели просочиться через самый опасный участок. Идти им потом далеко, аж до Лисичанска и Северодонецка, будут там дела в аэропорту. Главное, чтобы о них у противника и представления не было.

Это была просьба тех, кому лишний раз не отказывают. Коллеги, тоже разведка, только из МГБ. Что-то надо ребятам добыть, чего ни агентура, ни сочувствующие гражданские исполнить не в состоянии. Надо парням скрытно дойти и скрытно вернуться. Потому и поставлена задача сделать всё возможное, чтобы их выход не засекли. А пункт захода на этот маршрут здесь не слишком удобный. Ну да ничего не поделаешь. У 28-го блокпоста нейтралка слишком широкая. Пока преодолеешь, точно попалишься.

Вот из-за этой секретности и пришлось планировать чуть ли не целую войсковую операцию. План-то сам по себе разработали красивый. Но слишком сложный, правильно сказал майор Беспалов в штабе, когда обсуждали. Такие планы хорошо составлять, но плохо воплощать. И с этими словами Алексей был согласен. Ради того, чтобы завести группу за ЛБС, столько городить?

Но коллеги из «тихого ведомства» разъяснили, что группа идёт особая, не спецназ ни разу и не диверсанты. Чтобы их на ту сторону просунуть так, чтоб укры не то что их не засекли, но даже и не подумали об этом, надо было устроить им большой тарарам. Ну, а уж хитряночки с выманиванием гарнизона блокпоста на убитого часового — это да, Алексей сам предложил. Просто накрыть блок минами показалось ему мало. То есть, мало что давало. По опыту знал. Отсидятся воены за блоками, а потом полезут — как раз на группу, ради скрытности которой всё и затевалось…

Взрывы легли достаточно разбросанно. Беда всех миномётов. Или ветерок свою лепту внёс. Тем не менее три или четыре заряда легли точно, на самом блокпосту или близко возле. Будем надеяться, обдрищутся укры. Под минами редко хватает хладнокровия оценивать, куда прилетело и куда летит. Тем более что опытные миномётчики работают с такой скоростью, что могут выпустить последнюю мину, когда первая ещё в воздухе.

Алексей понаблюдал через прицел, что там делается у противника. Нет, шевеления особого не видно. Вжимаются укропы в пол и стены. А группа наша должна уже пойти!

Тишина. Но не в эфире. Из второй рации, настроенной на укровскую частоту, слышатся взволнованные голоса. Проблемами радиоскрытности укры в такие минуты редко заморачиваются. Лупят в эфир все свои страхи и догадки. А кто-то свыше их успокаивает: наблюдайте, дескать, может, это просто беспокоящий огонь.

Ага, беспокоящий! Почти над головою повис новый свист. Вторая труба ударила с другого азимута. Возле блокпоста опять заморгали разрывы. И снова пауза.

Наверняка укровские корректировщики сейчас голову ломают над тем, где находится истинная «сепарская» позиция. Куда бить в ответку?

Оживлённый обмен мнениями в эфире.

Третья серия. Буханье, тишина. На этот раз долгая. Сейчас укры должны вылезти, оглядеться. По неведомо как установившемуся обычаю считается, что длинная пауза означает прекращение обстрела — миномётная команда сейчас усилено драпает, чтобы не накрыло ответным огнём.

Но тут будет сюрприз. С прежних позиций снялись, это правда. Но сдвинулись не назад, а вперёд-вбок, где вот-вот снова развернутся. Как раз к тому времени, когда противник решится размять косточки и оглядеться, что же происходит снаружи блокпоста. Вот у него глазки-то раскроются!

Алексей Кравченко был родом местный, из Алчевска. Именно по роду. По отцовскому роду. Отец родился здесь. И дед. И прадед.

А мать была из Брянска. А её мать — из Выгонич.

Сам же Алексей родился под Воронежем, где тогда служил молодой лейтенант-ракетчик войск ПВО Александр Кравченко. Правда, мест тех совсем не помнил, ибо полуторагодовалым был вывезен родителями в Луганск, куда перевели отца по службе. Так что Буран с полным правом считал себя местным, луганским. Но с таким же правом — и россиянином, брянским. И даже московским.

А ещё больше он считал себя имперским. Уроженцем и воином Российской империи. Включающей земли, временно отторгнутые у неё в 1991 году.

Почему так? Так всё просто, отвечал Алексей в тех случаях, когда заходил об этом серьёзный разговор. Он родился в СССР. В семье офицера. СССР был наследником Российской империи. Собрал её земли, разбросанные после революции. И был, несмотря на все республиканские деления, единой страной с единым народом. То, что в 1991 году местные и местечковые элиты в союзе с националистами поделили этот народ на части, для него лично, Алексея Александровича Кравченко, офицера и сына офицера, ничего не значило. Он лично не приемлет деления по национальному признаку. Тем более когда по этому же признаку распределяются права. Но поскольку СССР растерзали, когда он был ещё ребёнком, то лично он, русский офицер и сын русского офицера, считает себя на службе у первоосновы всего — Российской империи. И пусть эта служба проходила на одном из её осколков, но в идеале РФ и должна стать фундаментом для возрождения союза братских народов. А империя — просто форма этого союза. Потому как в ней все народы равны, а привилегии достаются не по признаку крови, а по заслугам перед нею, империей. То есть перед её народом.

Откуда взялись такие убеждения? Оттуда же — из истории родной семьи. Отец — из Луганска, мать — из Брянска, что могло быть нормальнее в той, прежней стране? И с какой, блин, стати теперь между этими городами должна быть граница? Да не простая, а, в идеале этих утырков из Киева, национальная. А в ещё большем идеале — враждебная.

А чего ради? Кто они такие, утырки из Киева, чтобы он, Алексей Кравченко, луганский мальчишка и русский офицер, проводил враждебную границу между собой и собственным детством? Между собой, родившимся на Украине, и собственной матерью из русского города? А по какому это вескому желанию его отец, останься он в своё время на «незалэжной», должен был бы готовиться сбивать собственного брата — лётчика с Сахалина, а теперь из Нижнего Новгорода? Только из-за того, что кому-то захотелось забрать себе их родину на основании объявления себя украинцами? Да ради Бога, объявляйте себя хоть марсианами! Вот только на нашу землю пасть не открывайте и наш народ на части не рвите. Найдите себе остров в океане, и стройте там себе свой марсианский рейх, коверкайте язык под свою селюкско-польскую мову, учите свою историю с происхождением украинцев непосредственно из питекантропов и с украинско-персидскими войнами времён царя Дария. К нам только с этой дурью не лезьте…

А ведь в своё время отец сотворил, видать, что-то хитрое — насколько Алексей знал теперь армейские порядки, — чтобы перевестись из 108-го зенитно-ракетного полка под Воронежем именно на Украину. Точнее, практически к родному дому, в знаменитый когда-то 317-й зенитно-ракетный полк 9-й дивизии ПВО «Гавань» из состава 8-й особой армии ПВО. Меньше сорока километров от Алчевска до Александровска, неподалёку от которого и стояла часть.

Впрочем, почему стояла? Стоит и сейчас. В июне 2014 года ополченцы её взяли без единого выстрела, солдат и офицеров распустили по домам. Понятное дело, что никаких прежних дивизионов с С-200 (и два — с С-75) там давно не было. И вообще, остался лишь отдельный радиотехнический батальон, который в советские времена должен был выдавать информацию 317-му ЗРП.

Отец не рассказывал, как ему удался тот перевод, да Алексей и не спрашивал. Когда был маленький, его это не заботило. А когда подрос, воспринял место службы отца и своего жительства как данное — так сказать, от рождения. Как и всё прочее, что окружало его в детстве. Офицерская пятиэтажка, где их семья жила в служебной квартире. Дом бабушки с дедушкой в частном секторе Алчевска с совершенно дивным садом. Украинского характера домик, с четырёхскатной крышей. Здесь они, в общем, все такие, хотя всего-то в полусотне километров ближе к русской границе, возле Краснодона-Молодогвардейска много сельских домов построено в русском стиле, с двускатной крышей. А по ту сторону «нуля», в российском Донецке, опять-таки немало домов украинского типа.

Отец вообще особо про службу не распространялся. Оттого, возможно, Алексей и не пошёл по его стопам, в ракетчики. Хотя тот и предлагал.

Нет, в офицерское училище мальчишка, выросший при воинской части, хотел всегда. Иное дело, что мечтал в лётное, а попал в пехотное. Так жизнь и медкомиссия распорядились. Хотя, честно признаться, небом особенно никогда не бредил. Зато специальность командира разведвзвода вон как пригодилась.

Особенно здесь и сейчас.

Алексей теперь уж и сам не мог с уверенностью вспомнить, что именно подвигло его пойти именно в Новосибирское командное, да ещё на факультет разведки. Романтика, видать, заела. Не удалось в лётчики, пойдём в разведчики.

А что ещё могло хотеться сыну офицера, всё детство проведшему в военном городке? Конечно, стать офицером. Просто офицером русской армии.

Возможно, детское увлечение 1812 годом сказалось: красивая форма, красивая война и красивейшая победа! Возможно, убеждения и воспитание со стороны отца, всегда гордившегося тем, что принадлежит к высшему званию: «русский солдат». Возможно, среда, окружение, военная романтика. Мальчишка же был! Угостили солдаты кашей своей, посадили с собою рядом — и уже готов мальчишка жизнь армии посвятить…

А может, повлияли на его жизненный выбор все те пертурбации, которые случились со страной. В одночасье рухнувшей с пьедестала одной из мировых империй в ничтожество и смрад коммерциализации всего и вся. Включая саму себя и свой народ…

Ну, и куда было из таких обстоятельств мальчишке податься? В гражданский вуз как-то не тянуло. Вот и подал документы в Краснодарское авиационное — на лётчика. Просто потому что дядя Эдик был лётчиком, и Лёшка с детства помнил, как приезжал к ним ещё в Луганск молодой старший лейтенант, потом — капитан, в погонах с голубыми просветами и в фуражке с голубым околышем, весёлый, успешный и словно исходящий неведомой тугой и мощной далью. Как угощал непременной «Алёнкой». Как рассказывал про полёты над проливом Лаперуза вдоль самой кромки государственной границы, про встречи в небе с американскими разведчиками. И про то, как воевал с некими «шуриками» — так он именовал солдат из аэродромного обслуживания, всё норовивших напиться, подраться и замёрзнуть под снежным бураном…

И Лёшка смотрел на карту в офицерском атласе, измеряя расстояние до Сахалина, и с восторженным удивлением осознавал, как же велика его страна! И вместе со страной — его семья, где два брата защищают небо в разных её концах, и ни один враг не смеет даже покуситься на неё!

А братья ещё любили и подначить друг друга, один, заявляя, что любого летуна «ссадит» с неба первой же ракетой, а второй — что видал он этих «ссаживальщиков» с кривыми ракетами, из которых две пройдут мимо, а третья подобьёт свою же четвёртую, приняв её за цель… И Лёшка взахлёб смеялся, слушая эти пикировки.

И это было очень здорово — жить в такой стране! Хотя годам к одиннадцати начал понимать Алексей и тревожные нотки, что всё чаще проскальзывали в семейных разговорах: о неизвестно куда идущей перестройке, о странной внешней политике Пятнистого, об утомивших дефицитах и изменившемся отношении к армии.

А уже позже, когда Союз развалился, и они переехали в Брянск, с неожиданным холодом страха и понимания в душе Лёшка услыхал признание отца дяде Эдику. О том, что одной из причин отказа принять украинскую присягу стала мысль, что когда-нибудь его могут заставить проверить точность наведения ракет на самолёте собственного брата.

И дядя Эдик солидарно кивал, когда отец убеждённо говорил ему: «Украина — уже враждебное государство, хотя живёт только первые месяцы. А через несколько лет станет врагом России лютым. И не потому, что так захочет народ, а потому, что настроения во власти к тому приведут. Они уже в перестройке начали громко противопоставлять себя России. А дальше достаточно того, чтобы кто-то науськал людей на своих же братьев и поставил в боксёрскую стойку…»

Потом не раз Алексей убеждался в правоте отца.

Когда летом ездили к деду с бабкой в Алчевск, самым мучительным было видеть поведение украинских пограничников и таможенников на переходе в Хуторе Михайловском…

Нет, весь Брянск тоже, конечно, видел, как быстро стали гладкими и довольными жизнью свои собственные российские таможенники. И сам Алексей, приехав домой после училища, услышал историю о смерти одноклассника: «Такой хороший парень был, в таможню устроился, через год квартиру купил — и надо же, спился да по пьяной лавочке под поезд попал…» И мозг безденежного в конце девяностых лейтенанта сам собою выделил: на квартиру за год парень заработал! За год работы на таможне, да…

Так вот, когда проходили границу на Хуторе Михайловском, сразу можно было отметить, что при всём при том россияне вели себя пристойно, достаточно вежливо, по-человечески. Украинцы же казались сворой голодных злых псов, настроенных с каждого пассажира поиметь хоть какой-то доход. Плюс грубость и непонятное высокомерие. И стыд грыз за прежнюю родину…

И это было обидно. Ведь там тоже был дом. Хоть и в другом теперь государстве, да разве детские воспоминания куда денешь?

И Алексей, заглядывая себе в душу, точно знал, что она так и осталась в Луганске. А с Брянском до конца так и не сроднилась. Хотя была в брянской юности первая девочка, и первая ночь, и первый странный и терпкий запах близкой женщины… Первая серьёзная драка на Литейной со шпаной — за собственное место под солнцем. Первый стакан сладкого портвешка с друзьями.

И всё же…

Воспоминания юности имеют свою прелесть. Но душа остаётся в детстве…

А детство так и осталось окрашенным распадом родины. Хоть и не до политики было мальчишке, в одночасье сменившему не только место жительства, но и, как оказалось, страну, но политика сама долго не выпускала из своих липких лап их семью.

Сначала отец, несмотря на все свои усилия, так и не смог найти места в российской армии. Из-за политики. В 1991-м он не признал развала Союза, не стал принимать украинскую присягу. Таких, как он, Алексей слыхал, было немало, больше десяти тысяч. Многих на службе теперь уже Незалежной удержало жильё. Но отец за служебную площадь с туалетом в конце коридора особо не хватался. Да и конфликт у него был какой-то с командиром полка подполковником Олейником.

Уехали в Россию, на родину матери в Брянск. Отец вписался в какие-то там политические расклады, вошёл в Союз офицеров, выступал за сохранение общей армии СНГ и ещё за что-то. Алексей не вникал. Ему только исполнилось тринадцать лет, он оказался в другой школе, в другом мире, среди новых людей. Только и мир, и люди тут оказались в стадии полураспада. Так что всем было не до политики, не ему одному.

А вот отца именно она и подвела. Союз офицеров был тот, тереховский, прославившийся активным неприятием новой российской власти. Алексей помнил, как папка собрался резко в Москву в конце сентября 1993 года. Поучаствовал в событиях возле Белого дома. Вернулся темнее тучи.

Засветившегося таким образом отца кадровики стали мягко, но упорно динамить, чётких отказов не давая, но и ничего реального не предлагая. Из Брянска, где семья Кравченко устроилась в квартире бабушки, в Москву — за очередной неудачей — было не наездиться.

Отец всё больше мрачнел, пару раз напился. А потом как-то резко плюнул на все хлопоты, да и подал в отставку.

Прозвучало, правда, как-то в одном из позднейших пересказов, что намекнул ему кто-то сердобольный на такой выход. Пока, дескать, не поздно, подавай рапорт. Не то и нормальная отставка под вопросом окажется.

В общем, махнул отец рукой теперь и на политику, и устроился военруком в школе. Хорошо, что в пятьдесят третьей, а не в той, куда определили Алексея. При отцовой-то требовательности ему пришлось бы особенно кисло…

Впрочем, и с бабушкой, которая преподавала в его тринадцатой, тоже был не сахар. Хоть она и вела уроки в начальных классах, но семейного-то контроля как избежишь…

Так и жили на улице Ново-Советской в городе Брянске, тихо и уже без бурь, политических и житейских. Мать устроилась на автозавод. Там однако, дела пошли вскоре весьма худо. Девяностые, что взять… Весь Брянск встал. Включая знаменитый БМЗ. Заводы сдавали помещения под офисы, телепались со спорадическими бизнесами, выполняли разовые заказы.

Зато отцу приходила завидная по брянским меркам военная пенсия, шла зарплата в школе — выживали неплохо. Даже квартирку однокомнатную приобрели — отец каким-то образом провернул. Туда бабушка переехала, сказав, как отрезав: «Я одна, что ли, в трёхкомнатной жить буду? Отдавайте мне эту!» Впрочем, оба дома были недалеко друг от друга, в Бежицах.

Отец в то время как-то воспрял. А через несколько лет признался Алексею: «Знаешь, всё время чувствовал себя, как примак приблудный. Неуместно офицеру. А тут вроде своё жильё приобрёл, плечи развернулись».

Вот так, с развёрнутыми плечами и встретил свою гибель…

Отец давно собирался вывезти бабушку в Брянск. Хотя что значит «давно»? Поговаривать об этом начал с марта, когда пошли непонятные движения с захватами госадминистраций. Но опасности особой вроде бы не предвиделось: то дела областные, политические. Cколько от них расстояния до старушки-пенсионерки в частном секторе Алчевска?

В апреле расстояние вдруг резко сократилось: пятого числа по Луганской области прокатились обыски и задержания активистов Антимайдана. А том числе и в Алчевске. Бабки знают, как правило, всё. И отцу бабушка по телефону рассказывала, что захваты производила киевская «Альфа», что люди в масках ездили по городу и производили аресты.

В том числе повязали лидера местного ополчения. Вроде даже видели люди два автобуса бандеровцев на Парковой, возле Парка Победы. Вооружены до зубов.

Шестого апреля сообщили, что повстанцы захватили здание СБУ в Луганске.

Это ещё не казалось революцией. Более того, было ощущение, что хунта в Киеве шатается, а пророссийские силы на Донбассе близки к победе.

Но вскоре все карты смешало появление в Славянске 12 апреля группы Беглова. И вооружение ею местного населения захваченным у милиции оружием. И тут же — синхронно, словно этого и ждали! — объявление в Киеве о начале военной «антитеррористической операции».

Тогда, конечно, подробностей известно не было. Но Алексея впечатлила озабоченность Ященко, когда тот вызвал его в кабинет и начал спрашивать, ничего ли Кравченко не забыл указать в отчёте о крымской командировке и не имел ли он тогда случайно контактов с неким Миркиным, активистом самообороны, или, возможно, что-то слышал о нём от третьих лиц.

Алексей шефа тогда разочаровал, но позднее поразился провидческим — или аналитическим — способностям отца. Который в телефонном разговоре через пару дней заявил, что отныне на Украине спущен крючок гражданской войны.

Но шла она поначалу вроде бы в пользу повстанцев. Да и далеко были бои от Алчевска. Бабушка, во всяком случае, начисто отвергала все разговоры о вывозе её в Россию, горячо убеждая сына, что у них всё спокойно.

При этом ситуацию дополнительно осложняло то, что мобильный телефон бабушка не признавала. То есть принимала, конечно, как средство связи, но обращаться с ним не умела. Да и не хотела учиться. Трубка у неё вечно лежала разряженной. Покамест кто-то из соседей не придёт и не поставит на зарядку. А когда нужно было, ходила к ним, чтобы попросить дать ей позвонить. Иной раз приносила им свой аппарат, прося подзарядить.

После этого дня три-четыре связь с нею была — «быструю» кнопку с номером сына она нажимать, естественно, научилась. Как и отвечать на звонки. Когда, правда, она их слышала. Потому как телефон сиротливо лежал в зале, а бабушка в это время могла быть где угодно: на огороде, в магазине, у тех же соседей. Да и просто на скамеечке у калитки, чтобы поболтать с другими бабками на вечные бабкины темы.

В общем, телефон в её доме был сиротою. И отец дополнительно нервничал, особенно, когда непонятно было, что творится на Украине.

Так в безуспешных попытках убедить её уехать прошёл май, затем июнь.

Референдум 11 мая, как и ожидалось, ничего не изменил. Украинские войска тоже, как казалось из сообщений, особых успехов не добились. Но события развивались, и параллельно укреплялась решимость отца вывезти мать в Брянск, невзирая на всё её сопротивление.

Он собрался за бабушкой в начале июля, когда прошли сообщения об оставлении Бегловым Славянска и обстрелах Луганска из артиллерии. Отец позвонил Алексею и вполне уверенно — он ведь был знающим данную конкретную местность офицером — предсказал, что дальше следует ожидать окружения Луганска. Значит, неизбежно навалится украинская армия на Металлист, Александровск и Юбилейное.

Соответственно, Алчевск автоматически попадает в прифронтовую зону. О том, чем это может обернуться для 80-летней старушки, говорить не приходится.

Когда же сначала пришли, а затем подтвердились сообщения, что Беглов оставил Славянск и переместился в Донецк, отец твёрдо решил ехать, невзирая ни на что. Алексею он говорил: «Попомни, Донецк он тоже не удержит. Это какой-то «шурик», а не командир. А там воевать надо, а не красоваться».

Позже Алексей опять поражался аналитическому видению отца, когда уже в Луганске до него стали доходить слухи о том, что Беглов действительно собирался сдать Донецк. Причём слухи эти были не обывательские, а шли по офицерам от источников из самого близкого, впрочем, уже бывшего окружения этого человека.

Затем одно за другим пошли сообщения, что погранпереходы постепенно занимаются киевскими силами: Мариновка, Успенка, Краснопартизанск. Российские пограничники эвакуируются от обстрелов в Гуково и Изварино.

Наконец, 1 июля сразу из двух источников — из погрануправления ФСБ в Ростове и от главы Таможенной службы — прозвучали сообщения, что три контрольно-пропускных пункта в области прекратили работу. И плюс к тому у Изварино и Краснопартизанска начались боевые действия. Затем сообщили, что 3 июля украинская армия установила контроль над пропускным пунктом Изварино.

И как быть? По полю переходить границу? Как контрабандист? А обратно? Не полем же тем вывозить старушку с вещами!

Всё становилось непонятно и зыбко, а отец, который привык, что в жизни должно быть по возможности всё ясно, от этого нервничал и переживал. И прежде всего ярился из-за своего бессилия — его, советского офицера, бессилия! — выручить из беды собственную мать.

Алексей ничем не мог ему помочь: Ященко незадолго перед тем как раз послал его в командировку. Причём в специфическую, в Латвию. Надо было там по заказу одного серьёзного завода поискать ключики к местным бизнесовым и исполнительным структурам в условиях санкций и контрсанкций.

Пока суд да дело, 13 июля появились сообщения об охвате Луганска, как отец и предсказывал, со стороны посёлков Металлист, Роскошное, Юбилейное и Александровск.

Алчевск оказывался у них в непосредственной близости. И пока Алексей сидел с нужными людьми в продвинутом ресторанчике недалеко от Рижского порта, да демонстрировал силу воли, шлёпая по холоднющей — сгонный ветер поработал — воде взморья до положения «по шейку», когда даже ногти на ногах замерзали, отец и уехал за бабушкой в Алчевск.

В том, что удалось разобрать из разговора с ним по телефону — очень трудного в смысле качества связи, — получалось, что бабка уезжать по-прежнему не хочет. Но отец её практически додавил. Только ситуация опять изменилась, и как теперь выбираться, непонятно. По сообщениям, от Краснодона укров уже отбили и даже окружили близ Изварино. В то же время обстреливают они Луганск из миномётов, а также держат Лутугино и аэропорт. И там не проехать, получается. Последнее, что разобрал Алексей, это фразу отца о намерении выбираться через Петровское — Ивановку — Красный Луч — Свердловск и Краснопартизанск на Гуково.

Как выяснилось вскоре, в конце концов папка избрал всё же другой маршрут. Который и привёл его к гибели…

Потом уже Алексей установил, что у того были более чем весомые основания нервничать и менять решения. Вокруг пунктов пропуска на границе творилась полная катавасия. Ещё утром 10 июля с таможенного поста «Донецк», что напротив украинского «Изварино», из-за интенсивной стрельбы были вынуждены эвакуироваться сотрудники. Тогда же обстрелян был КПП «Гуково». Российские пункты пропуска «Донецк», «Новошахтинск» и «Гуково» приостановили работу. Оно и понятно: на том же «Гуково» снаряды стали залетать уже на российскую территорию.

Попытку сына заикнуться о помощи отец решительно отверг, но Алексей всё равно решил срочно выехать в Алчевск. Он заказал билет на самолёт на утро.

Вот только связи не было. Отец на звонки то не отвечал, то в трубке повисало неживое молчание, после чего она сама отсоединялась и переключалась на обычный режим. Не предупредить было, что Алексей вылетает к нему. Но такое бывало, и он пока ещё не очень беспокоился.

А потом позвонил тот таксист…

«Айдаровцам» поначалу просто хотелось поглумиться. Устроили на перекрёстке что-то вроде блокпоста. Не такого, как обычные, а вроде временного. Вот как дорожные полицейские устраивают, спрятав машину за кустики и выйдя на дорогу. Только тут вместо полосатых палок в руках у «патрульных» были автоматы. Оттого они видели себя вершителями судеб «поганых сепаров».

Редкие автомобили они останавливали, приказывали всем выйти, тщательно разглядывали паспорта и обыскивали вещи. Допытывались, не сепаратисты ли, нет ли родственников, что воюют на стороне «террористов». Словом, всё, как обычно, когда в руках есть оружие, а в мозгах — желание показать свою силу и власть над людьми. Ну, заодно денег посшибать.

Правда, тут, на ледащем просёлке, убитом ещё до первого майдана, нужных жертв всё никак не попадалось. Всё больше такие же, как дорога, ледащие деревенские колымаги, выпущенные чуть ли не при Горбачёве и перевозящие всякое барахло с дачных посёлков, оказавшихся в зоне боёв. И сам себя назначивший «командиром взвода» Валентин Безверхий, сам взявший себе позывной Лихой, уже хотел приказать снимать и ехать дальше — тут была ещё полная чересполосица, и можно было так вот дождаться не заплутавшего сепара-москаля, а какой-нибудь их целый отряд на «шишиге». Со всеми вытекающими последствиями для оторвавшегося от своих «взвода» добробатовцев из восьми человек.

Но вот тут как раз и выехала прямо на них машина-такси с тремя людьми внутри. Водитель, бабка старая и мужик в гражданском, ещё не очень пожилой. А при остановке и досмотре выяснилось, что это человек с российским паспортом. Неважно, что уже явно староват для бойца. Оккупант! «Когда вы уже отвяжетесь от нас, москаляки поганые! Когда уже перестанете цепляться за нас, не давая идти в Европу!»

Последующее Алексею рассказал таксист, что вёз отца с бабулей к границе, к переходу.

Отец тогда ответил остановившим машину военным: «В Европу? Да идите! Только сами идите. А мне мою землю оставьте. Чего ради вы прётесь в Европу с моей землёю?»

Те заорали: «Твоя земля — Кацапия! Это ты к нам пришёл!» И опять: «Оккупант! Колонизатор! Угнетатель!»

И тогда, по словам водилы, отец ответил: «Нет, ребятки, это — моя земля. Я на Луганщине родился и вырос. Я её защищал, когда служил в армии. Здесь могилы моих предков. Так что это вы чужаки тут! Безродные, как шакалы. Побираться в Европу собрались? Скатертью дорога! Только шакальте там без нас. А мы уж тут, на нашей земле, как-нибудь без вас обойдёмся…»

А потом всё произошло очень быстро, рассказывал шофёр. Укры что-то загалдели все вместе, потом раздался громкий и чёткий голос отца: «Сами скачите, а я вам не козёл! Я — русский офицер!»

И тогда раздалась очередь…

Алексей узнавал в этом родного своего старика. Да, он такой. Негибкий. Спины не гнул. «Погоны, — говорил, — сгибаться не дают». И это: «Я — русский офицер!» — это его.

И погиб, не согнувшись.

Отходили быстро. Это уж как водится. Не хочешь пролить кровь — проливай пот. Сначала — в судорожном отползании, затем — в беге по пересечёнке.

Последней сценой спектакля оказалось то, что планировали на первое: изобразить стрелковку. А понятное дело, что неподалёку от блокпоста у противника танчик затихарился, да бэха в балочке притаилась. Те как раз, что обстрелами по мирняку баловались.

Понятно, что экипажи на ночь не в стылом металле кукуют, а в тёплом блиндаже. Но добежать сотню метров до своей техники — меньше полминуты. А дальше пойдут шмалять по вспышкам автоматным. А то и искать поедут дерзких наглецов, что спать помешали.

Последнее, конечно, маловероятно — никому не хочется словить в бочину заряд из «Аглени». А это ночью, да во время диверсионного нападения — запросто.

Но Алексей давно, ещё с чеченской, приучил себя к тому, чтобы перед боем расписать в уме все возможные опасности. Как раз после той памятной засады под Шатоем решил, когда валялся в госпитале с заново собранной голенью и всё прокручивал и прокручивал перед мысленным взором случившееся. И раз за разом приходил к одному и тому же ответу: мог, мог заранее предугадать, где и откуда конкретно их встретят. И мозг ведь сигналы о том давал: тянуло что-то в груди, будто вместо сердца в неё гранату привесили.

Ну, а что изменить-то можно было? Кто-то послушает летёху-мальчика, у которого то ли желудок, то ли задница об опасности вещуют? Ты кто? Ах, командир взвода? Ну и помалкивай. Прись себе в передовом охранении, наблюдай.

Вот и пёрся…

Словом, на сей раз, как и всегда с тех пор, Алексей постарался предусмотреть по максимуму всё, что могло случиться, хотя бы теоретически. Пути отхода проверены и промерены — две ночи ползали. И время высчитано. Покамест Злой из своего «Печенега» обозначал продолжение обстрела, Шрек и Ведьмак с «калашами» споро ретировались к боковой балочке. Злой-то, слава богу, с километра сажал, с расстояния фактически безопасного, ежели, конечно, танк в расчёт не принимать. Ну, так для того и смена позиции Юрке тоже заранее припланирована.

Кстати, под его экономную трещотку надо и самому отходить. Хоть и велик соблазн подвалить танкистов из «винтореза», да риск не оправдан. Танкисты не дураки, по открытому месту не побегут. Да и «винторез»… Хорош, конечно, прибор, но далеко не с километра работает. Вот и залегли на четырёхстах метрах и теперь отползают под «крышей» Злого. А командир — своим путём. Тоже, впрочем, извилистым…

После второго ранения и госпиталя, где ему практически спасли глаз, капитан Кравченко, вроде бы заслуживший и награждённый, армию был вынужден оставить. В сентябре 2009 года у него заканчивался срок контракта. Но это мало бы что значило, не начнись реформирование вооружённых сил по рецептам «мебельщика» — нового министра обороны Мордюкова. Если уж реальному герою Лёшке Выхватову — ставшему Героем России за действительно блестящие действия в Цхинвале — не нашлось места в армии, то что говорить о его менее заслуженном коллеге? К тому же с заштопанной роговицей, из-за чего глаз потерял природную форму и теперь проецировал в мозг искажённые, двоящиеся контуры предметов.

Штабная работа, очёчки — пожалуй, и пошла бы далее такая служба, если бы не затеянное Мордюковскими бабами сокращение армии. А тут полк их взяли и расформировали, года не прошло. И, слив со 135-м полком, 4-ю гвардейскую военную базу образовали. В Цхинвале же.

Но — уже без капитана Алексея Кравченко.

А вручили капитану Кравченко медаль «За отвагу», и дали понять, чтобы на продолжение контракта не рассчитывал. Тут и зрячих героев на дембель отправляем…

Правда, денег дали прилично. И вообще, и за боевые. По полторы тысячи рублей за сутки.

И сертификат на квартиру дали. Повезло сильно. Гораздо больше, чем многим. Видно, сыграло роль то, что тогда в Цхинвале на глазах командира полка успешный бой организовал. И выслуга в десять лет как раз подоспела — спасибо Чечне.

Нет, медаль — это было приятно. Авторитетнее иного ордена медаль-то эта… Но как жить дальше, было совершенно неясно.

На том и покинул капитан Кравченко воинскую часть 20634, что за Ботаническим садом во Владикавказе…

Время от времени Алексей мотал головой, когда вспоминал о тёзке из 135-го полка. Вот ведь как много от приказа зависит! Получил его Выхватов от командарма, лично и непосредственно. И пошёл творить чудеса в Цхинвале. Будучи как бы личным порученцем командующего. А значит — грудь в крестах или голова в кустах. Голова осталась на плечах — значит, должна была реализоваться первая часть формулы.

А ты вот там же, но всего лишь под командиром полка воюешь. Да комбат тут же, и тоже командует. Улицу против танков грузинских удерживали. Алексей боевыми тройками с гранатомётчиками управлял. Два танка сожгли, два захватили — чья заслуга?

Ну, конечно, командира! Особенно, если он, согласно рапорту, лично боем управлял. И уж точно — не ротного Ваньки, когда он на глазах начальства воюет. Удачно воевал — значит, правильно выполнял приказы командира. Неудачно — ну, тут ясно…

А тут ещё осколок, да ловко как! Бровь, веко, щёку разрезал. А главное, по роговице чикнул. Глаз, как выяснилось потом, остался зрячим — осколок именно черкнул, резанул роговицу, словно по методу академика Фёдорова. Это врачи позже говорили, качая головами и соглашаясь с наличием чуда. То есть что глаз не вскрыло совсем — раз, и что в рану не зашла инфекция — два. И в том, и в другом случае с органом зрения можно было бы попрощаться.

Чудо чудом, но это — глаз. Без него боя больше уже не поведёшь. Так что вроде и повоевал, а вроде и из строя быстро вышел. Оставил, получается, начальников посреди сражения. А в этих условиях и «За отвагу» — вполне себе по обстоятельствам…

Это как раз позднее Тихон Ященко объяснил. Когда Алексей как-то, уже работая в его «Антее» и расслабившись после коньячка, посетовал, что вот, мол, медаль после ордена получил. На снижение, мол, пошёл…

Тихон Ященко был человеком загадочным. И иногда — страшноватым. Нет, не какими-то там чертами характера или поведением. Или манерами. Манеры у него как раз были самые простейшие. На первый взгляд даже простонародные. Он, например, говорил не «бумажки», а «бумахки» — именно так, через «х». Он говорил вместо частицы ли — ле. Он типично по-малороссийски «гэкал», хотя это как раз нормально, ибо был он по происхождению казак, и впрямь происходил с Дона, хотя жизнь ещё его родителей занесла в Сибирь.

Вот из-за этих манер Ященко и казался поначалу малость безбашенным дядькой из простых народных что ни на есть масс с простой народной судьбой. Но это было впечатление ошибочное. Судьба у Тихона, когда Алексей о ней в процессе общения с этим человеком узнал поподробнее, была очень непростой.

Ященко в армию был призван ещё при Союзе. Попал в Нагорный Карабах, как раз в ту пору, когда там волнения уже перерастали — и в годы его службы переросли — в войну. Что-то там было, в той службе, из-за чего Тихон явно не любил о ней вспоминать. Но в то же время чем-то она его, видно, зацепила, потому как потом он, фигурально говоря, на войне так и остался.

После развала Союза Ященко пошёл по «горячим точкам». Судьба словно вела его за руку по всем возможным войнам, благополучно оберегая до времени от серьёзных ран. Он последовательно отработал новую командировку в Карабахе, уже после срочной службы, затем прошёл через Южную Осетию, Приднестровье, Абхазию (дважды), Сербию и Чечню.

Как он признался однажды, а они в госпитале долгие разговоры вели, Ященко ощущал себя чем-то вроде белого офицера, мотавшегося по фронтам Гражданской войны. При том, что убеждений был, скорее, «красных», советских. Но он чувствовал себя словно последним солдатом Империи, которую надо спасать, и которую он должен спасать, несмотря на то, что сам знает: это уже невозможно. Но вот так просто наблюдать за её развалом и угасанием он тоже не мог.

К тому же война — а в Тихоне легко уживалась эта вот непонятная романтика и вполне бытовой прагматизм, подчас почти переходивший в цинизм, — это место, где и платят много. Если уметь правильно поторговаться. Нет, не наёмник, не «гусь войны» — Тихон всегда сражался на той стороне, где это соответствовало его убеждениям. Но если рисковать жизнью, передавая знания, умения и воинский опыт не своим солдатам, то уж ему-то должны и платить хорошо. Из третьей поездки в Карабах он как раз и привёз весьма недурственную сумму, на которую и смог впоследствии начать жизнь бизнесмена, организовав охранную фирму.

Из Чечни его, правда, вывезли довольно серьёзно раненным, с практически раздробленной ногой. Они потому и встретились в госпитале — лейтенант-разведчик с первым ранением и отставник-контрактник на плановой реабилитации после очередной операции на ноге. Не старый ещё, но с такой чувствовавшейся во всём аурой боевого волка, что Алексей и гадать не решался, где тот побывал.

Их сблизило поначалу то, что лежали с практически аналогичными ранениями — сложной сочетанной травмой голеностопного сустава. И получены они оказались в сходных обстоятельствах: Ященко тоже на первой чеченской фактически спас попавшую в засаду колонну, упав за пулемёт убитого бойца и выкосив аж два гнезда «духовских» гранатомётчиков. С практически раздробленной ногой!

И тоже получил «Мужество», хотя, как рассказал, выдвигали на «Героя». Но — казак, контрактник, чужой. Обойдётся и так. Тем более что с казаками у армейских были тогда серьёзные трения. Жестоки бывали казачки по отношению к «чехам», что уж там. Часто тем самым путая карты федералам, как раз тогда игравшим в незабавные игры под названием «шаг вперёд — два шага назад».

— Эх, нам бы тогда, как вам, разрешали бы без раздумий применять оружие по всему, что сопротивляется, — как-то проговорился Ященко. — Рассказывали ребята с вашей войны, что не было уже тех ограничений, что нас вязали по рукам и ногам. Аж завидно.

Но поскольку Тихона ценили за боевой опыт, он и после ранения, на гражданке уже, так или иначе оказывался необходим различным армейским и другим структурам, чьи поручения исполнял. Или не исполнял, если не считал нужным.

Вот на этой стезе Тихон себя нашёл в роли вольного руководителя независимой охранной фирмы. Но мирная жизнь плохо клеилась к Тихону Ященко. И он как-то неожиданно даже для себя самого переквалифицировал свой поначалу чисто охранный бизнес в нечто менее определённое, хотя и более конкретное. Он так и сказал Алексею, а тот постеснялся спросить более точное определение Ященковской тогдашней деятельности. Во всяком случае, в этом своём воплощении главы охранного агентства Тихон стал во главе таких же, как он, «оторв»-казаков. Которых бандитами не позволяло назвать только одно обстоятельство: Ященко никогда не работал на криминал. И никогда не выполнял «грязных» заказов. Не говоря уже о «мокрухе»…

Фирма его конкретно не обслуживала никого, но в частности работала на многих. В том числе и.

Это называлось — по контракту.

А те организации, что следовали за союзом «и», давали иногда необходимое содействие. Или не давали. Но это тоже входило в цену контракта…

Так и осталось неясным, что нашёл опытный вояка, отшутившийся в ответ на вопрос о звании — «Зови есаулом, не ошибёшься», — в лейтенанте Кравченко. Не считать же действительно причиной ту, что показал Ященко, что земляки они. Тихон был родом из Донецка, из российского Донецка, что рядом с Изваринским переходом. Верно, до Луганска недалеко. И до Алчевска. Но Луганск и Алчевск — не казачья область. И вообще, Алексей родился вовсе в Воронежской области. А Тихон жил в Сибири. Так что сближало разве что лишь то, что оба вернулись на историческую родину.

Но если Ященко стал там казаком — или вернулся к корням, как посмотреть, — то Кравченко ни донбассцем настоящим стать не успел, ни тем более в казаки не верстался. Никогда и не тянуло. Вот не хотелось ему быть казаком! Особенно тем, какие отсвечивали попугайской униформой и опереточными медальками в 90-е годы.

Но таких, как Тихон Ященко, можно было только уважать. И даже чуть преклоняться…

— Орден у тебя за что? — рассудительно, пояснил в тот раз Тихон, прекрасно зная, впрочем, за что Алексей получил «Мужество». — За Шатой. А Шатой у нас что? Официально объявлен последним сражением войны. Соответственно, победным. Тут в мозгах любого командира и штабного все награды на ступень поднимаются.

Алексей тогда усмехнулся: значит, и ордена тогда не заслужил?

— Нет, «Мужество» тебе вполне по заслугам дали, — правильно поняв ухмылку, пояснил свою мысль Ященко. — Разведчики обнаруживают засаду противника, вступают в бой. Предупредив командование о засаде, молодой лейтенант, получивший тяжёлое ранение, прикрывает из пулемёта своих солдат, не давая противнику поднять головы. И, удерживая таким образом его внимание на себе, способствует успеху всего подразделения, обошедшего противника с тыла. Правильно излагаю? Хоть сейчас в наградное… — теперь усмехнулся уже Ященко. И Алексея в очередной раз поразило, насколько опытен в реальных армейских делах этот как бы простой казак с вечной хитринкой в светлых глазах.

Вот так и болтали днями в палате опытный казак и раненый едва ли не в первом же бою лейтенант — о службе и о жизни. А когда расставались, Ященко дал телефончик, названный им «заветным», и просил звонить, как будет Алексей проездом.

Звонил. Пару раз, когда оказывался в Москве. Ибо туда давно уж перебрался бравый казак Ященко. И там возглавил некий ЧОП, каждый раз оказывавшийся с новым названием, когда Алексей наносил Тихону визит.

Отгуляв положенное после увольнения из армии, купив по сертификату квартиру в Ростове — поднадоел ему Кавказ, если честно, хотелось чего-то более родного, — искупавшись с женой и детьми в море и посетив родичей в Брянске и Алчевске, встал капитан Кравченко перед проблемой: чем заниматься и на что жить?

Ростов при близком рассмотрении оказался городом суетливым и несколько… Ну, излишне рыночным, что ли. В простоте тут работали, кажется, только люди, сидящие между улицами Менжинского и Страны Советов. На заводе которые работали, иначе говоря.

Однако же Алексей чувствовал, что и это представление обманчиво. Те ещё дела, по слухам, творились на «Ростмаше». Да и что ему, отставному офицеру без гражданской специальности, делать на заводе? Парашютный клуб организовать? Ага, с его тремя прыжками в училище? Или кружок боевых искусств? А какие из них он знает-то, кроме довольно стандартного армейского комплекса? Этак и кружок по самбо можно открыть. Или военруком устроиться, как отец.

Меж тем жена завела свою машинку по вытягиванию нервов: когда, мол, на работу устроишься, а то детям купить нечего. Логика, конечно, та ещё, женская. Но частично Светка права была, конечно: в ходе переездов и ремонтов поиздержался отставной капитан. Хотя никто не голодал. Да и сама Светка, традиционно для офицерской жены выпускница пединститута, устроилась в школу, музыку преподавать. Не бог весть какие деньги, но всё ж…

А главное, как ни крутись, но порядочной работы для мужчины без гражданской специальности в Ростове не было. Хоть к бандитам подавайся. И то если ещё возьмут. Бандит ныне в Ростове цивилизованный пошёл. Весь в большом бизнесе ныне бандит ростовский. А в бизнес Алексея не тянуло никак. Впрочем, никто и не предлагал. А своего стартового капитала… Ну, разве сигарет оптом накупить и на рынке продать в розницу. Рублей двести прибыли можно получить…

Можно ещё в милицию податься. Оно, конечно, путь туда значительно осложнился, и за хорошие должности мзда уж больно неподъёмна. Но в простые опера-то, пожалуй, возьмут? С опытом-то боевой разведки?

Но тут уже жена была против. Категорически. Наслушалась да фильмов насмотрелась, как опера живут, дома не ночуют.

Или пойти в ЧОП. Овощебазу охранять. Опять же, картошечка всегда в доме, огурчики. Сопьёшься, правда…

Вот так и пришёл Алексей к мысли позвонить Тихону Ященко. Может, предложит чего. А нет — ну, поглядим. Всё равно в Москву надо съездить, воздух понюхать. В Москве нынче вся сила, как говорится. Какая-никакая работа да сыщется…

Ященко сказал: «Приезжай, поговорим»…

Вот в том разговоре Алексей и уяснил несколько важных вещей.

Первое. Есть масса достойных людей. У некоторых из них в процессе трудовой деятельности возникают вопросы. Которые нельзя или нежелательно решать с помощью МВД или ФСБ. Не потому что вопросы носят криминальный характер. Просто подчас встречаются щекотливые детали, в кои государство лучше не вовлекать. И опять-таки: не из-за криминальной их природы, а просто в силу ограниченности правового поля, в котором вынуждены работать официальные государственные органы.

— Примерно как в девяносто втором году в Абхазии, — пояснил Ященко. — И абхазов от вырезания грузинами надо защитить, и кое-какие интересные штучки в Нижних Эшерах от чужого глаза уберечь. Но государству Российскому, которому то ли лаборатория, то ли обсерватория, не помню, принадлежала до распада Союза, формально больше ничего не принадлежит. А хозяйка у неё уже суверенная Грузия. А та спит и видит, как бы самой отдаться, а особенно всё продать Америке. Президент республики с агентом ЦРУ разве что постель не делит. Так близко сошлись, что когда солдатик грузинский машинку обстрелял… с целью ограбления, как потом расследование показало, да… в общем, тот агент ехал с двумя бабами и начальником охраны Шеварднадзе. И — вот ведь роковая случайность! — попал солдатик прямо в агента того. Несмотря на бешеный рикошет. Солдатик-то спереди стрелял, а американцу пуля почему-то в затылок вошла…

Алексей хмыкнул. Слышал он про эту историю. Ещё в училище. Неужели Тихон… это?..

— Нет, — увидев его озарившееся догадкой лицо, покачал головой Ященко. — Я ещё тогда простым казачком был.

А, ну да! Вспомнил Алексей, как рассказывал Тихон в один из долгих госпитальных вечеров о тех временах. Как решили вчерашние советские мужички официально вернуться в казачье сословие. Ну, а там уж как положено: форма, пьянка, удаль…

— В себя пришёл в Гудауте, — вспоминал тогда ещё будущий шеф. — Все вокруг страшные, похмельные… Рожи такие — у! Взглянешь — и снова напиться тянет. От страху… Кто, как всё организовал — убей, не помню! Ну а что делать? Казаками ведь назвались. Похмелились винцом местным и пошли воевать…

— Но дело не в этом, — вернулся к рассказу Тихон через свою любимую фразу. — Тем более агента того только через год подстрелили. Кстати, солдатику пятнадцать лет дали. Прикинь? За неумышленное…

— Но дело не в этом, — снова повторил он. — Факт, что напрямую вмешиваться в конфликт России вроде бы и нельзя — независимые ведь все вокруг стали, суверенные. А имущество и, главное, секреты, защитить нужно. Как быть? Конечно, в том правовом вакууме 345-й полк десантуры туда бросить было ещё можно. И бросили. Но это, понятно, не решение, а временный выход из задницы. Нельзя ещё было тогда впрямую грузин к миру принуждать, как в восьмом году. Вот и объявились там казаки и чечены на стороне абхазов. Впитал аналогию?

Алексей кивнул. Понятно, что там. Патриотическое движение Шамиля Басаева…

— Второе, — продолжал Ященко. — Есть опять-таки масса достойных людей, у которых возникают трения с уголовным элементом. Но идти к другому уголовному элементу, чтобы решить проблему, они не хотят. Кто из принципа, кто — которые умные — потому что знают: с этими один раз связался — не развяжешься. И люди эти ищут кого-то, кто стоит на светлой стороне и способен уладить ситуацию оперативно, энергично и без продолжающихся последствий.

И снова привёл пример. Похитили некие бандюганы в Питере ребёнка у одних бизнесов. Девочку. Хотелось подкрепить ею свою аргументацию в споре хозяйствующих субъектов. Бизнесы вышли на тамошнего смотрящего. Но тот затребовал долю ещё большую. Тогда бизнесы обратились в тогдашний ЧОП Ященко. Как ни забавно, но посоветовали это им в милиции.

— Со смотрящим мы разошлись бортами, — рассказал Тихон. — Он примерно представлял, кого мы можем подтянуть в плохом случае, так что удовлетворился толикой малой от бизнесов за беспокойство. А тех похитителей мы нашли. И побили. Ах, как мы их били! Внушали, что детей воровать и использовать в разборках — грех великий. Мы ж казаки, православные. Взял я тогда, правда, тоже грех на душу: главного ихнего мы всё же на ломик подвесили. Потому как нехорошо он с девочкой обошёлся. А потом в задницу ему ломик и воткнули… Но ты не хмыкай, ему уже не больно было. Почти… На фоне всего перед тем пережитого.

— Наконец, третье, — после очередной стопки прихлопнул ладонью по столу Тихон. — Что стало важным теперь. Россия опять проснулась и опять обнаружила у себя интересы. Но в качестве, опять-таки, ответственного правового государства она не всегда может позволить себе обеспечить их напрямую. Или правового поля не хватает, или светиться нельзя. И тогда некоторые патриотически настроенные люди ищут некие самостоятельные организации. Которым можно поручить представить интересы России неформально, но действенно. Либо сами создают такие организации. Ну, как действуют такие же люди, скажем, в США…

Есть тут одна закавыка: действия иногда требуются быстрые и решительные, но государственным спецслужбам поручить их нельзя. Либо специализация не позволяет, либо политические соображения. Либо законодательные ограничения, через которые государство своим спецслужбам переступить не позволяет, не то в разнос пойдут. Опыт в тридцатые годы в этом смысле большой появился.

— И вот, знаешь, были в революционные и потом годы такие особые боевые отряды ЦК, — с насторожившей Алексея ленцой сказал Тихон. — Наряду с ЧК, с частями особого назначения, всякими прочими структурами. Такой как бы личный резерв партии.

Чего этот личный резерв всего делал, — вряд ли и историки знают. Скорее всего, засекречено и по сей день. Но сам понимаешь, если есть потребность, то появится и функция. Вот мы подчас этой функцией и выступаем…

— А кто сейчас ЦК? — спросил Алексей.

— Тебе поимённо состав назвать? — ухмыльнулся Тихон. — Всё просто, капитан. Кто империей управляет, тот и ЦК.

— Парадоксальненько, — протянул Алексей. — Империя — и ЦК? Не ЦК ли и разрушил империю?

— Плюнь, — посоветовал вдруг очень серьёзно Ященко. — Одну разрушил, другую построил… Это игры политиков. А Россия — всё равно империя. Только не империалистическая. То есть построенная не за счёт ограбления колоний, а соборная.

— Православная? — хмыкнул Кравченко.

— Соборная. Общий дом. Иначе в ней жить не получается. Как только кто отдельную квартиру заводит, тут и жди гражданской войны. Холодной или горячей.

Алексей повертел эту мысль в голове. В госпитале Тихон об этом не рассуждал. А уж какие по политике разговоры вели! Опасался, а теперь нет? Вряд ли. Ведь в госпитале-то свеженького ещё, неизвестного и непонятно куда нацеливающегося Путина тот же Ященко куда как критически обсуждал! Алексею приходилось даже защищать президента, всё ж под его управлением вторая чеченская победной оказалась. Смыли позор Хасавюрта…

— Вот сильный был политик Ленин, — продолжал между тем Тихон, держа на вилке обречённо повисший солёный огурчик. — Ладно, признаем: в октябре семнадцатого он поднял власть, валяющуюся под ногами. Хотя если бы не он, большевики её не подобрали бы. Просто потому, что остальные главные лица в партии особо в восстание не рвались.

Но! Потом-то надо было победить в такой гражданской, которая потом случилась! И победили! И вот это — мирового уровня политика. Самому Наполеону меньше трудиться пришлось ради власти!

Чокнулись, закусили.

— Но Ленин был доктринёр! — Ого, какими словами оперирует казачина сошный-почвенный! — Потому настоял на совершенно дурацком и, как показала история, преступно-идиотском решении разделить империю на союзные республики. Единое тело, на несамостоятельные огрызки. Пока Сталин правил — это не имело большого значения. А как только инерция его правления закончилась, всё и развалилось. Ибо — можно! КПСС разрешила!

Вот только история последних двадцати лет доказала, что самостоятельными отвалившиеся куски империи быть не могут. И не потому что не умеют — в конце концов, в подавляющем большинстве бывших республик у власти бывшие коммунисты остались, даже в Прибалтике. А где-то, как в Казахстане или Узбекистане, и вовсе прежние члены политбюро. В непрофессионализме политическом не упрекнёшь. А кого? Ислам-акэ Кяримовэ? Нурсултан-ата Назар-бая? Гейдар-муаллим Алиева, покойничка? Те ещё монстры политические! А вот не выходит ни у кого каменный цветок!

— Прибалтика хорошо живёт… — попытался возразить Алексей.

— Да брось! — поморщился Тихон. — Только за счёт перевалки наших грузов. Порты убери — империей, кстати, построенные, — и амба всей твоей Прибалтике. Да все, все бывшие республики живут только за счёт остающейся привязки к России. А кто отвязался, тот не живёт, а телепается. Вон как Грузия или Молдавия. Казахстан хорош, не спорю, но опять-таки на три четверти жив за счёт неразрывной привязки к Уральскому экономическому району. Туркестанские малыши, сам видишь, наполовину в феодализм вернулись, а второй половиной опять-таки за Россию цепляются. Туркмения разве что на газе своём вполне самостоятельна. Но только до тех пор, покамест в мире существует негласное признание: что в пределах границ Союза зона исключительных интересов России. Или, думаешь, отчего иначе Запад подёргался, да бросил Грузию после Пятидневной войны? Потому что Путин зубы показал: моё, мол, не нарушай установленного порядка.

Я, кстати, с тобой эту тему не зря обсуждаю, — подхватив на вилку шматок капустки, заметил Ященко, совершенно трезвыми глазами глядя на собеседника. — Нам в том числе и в этих вопросах приходится иногда работать. Поэтому ты про газетки и телевизор забудь, а мыслить начинай реально.

— Да я и так, — пожал плечами Алексей.

Газеты он действительно не читал ещё с армии, а по телевизору смотрел в последнее время только «Интернов».

— Вот и правильно, — одобрил шеф. — Кто у нас ещё? Азербайджан ничего, тянет. Ильхам хотя и шалопаем был в юности, оказался достойным сыном своего отца. Да и школу МГИМО не спрячешь…

— Шалопаем? — не сразу догнал Алексей. — Я слыхал, что он даже преподавал в МГИМО…

— Дамы, ваше высокоблагородие, дамы, — ухмыльнулся Тихон. — Хороший, наш человек. При том что жена у него — ой, красавица! Мехрибан Ариф Кызы…

Он поднял глаза к потолку.

— Подожди, когда же я её в первый раз видел? А! В девяноста четвертом году. Я ещё молодой, а ей было тридцать лет тогда. Так я сомлел, как мальчишка, когда её увидел! Но дело не в этом! — Позже Алексей убедился, что это была одна из наиболее часто употреблявшихся присказок шефа. — У Азербайджана проблема в том, что ресурсов — нефти и газа — не так много осталось, как про то в Баку говорят. Европу запитать не хватит. Потому Ильхам, при всех тёрках с Арменией, чётко оглядывается на Москву и не дёргается.

Заметь себе: не потому что боится не справиться, хотя этого боится тоже. Азеры — не воины, я это ещё в армии увидел. Это не мешает им быть хорошими людьми. Торговцы вон замечательные. Ну, вот специализация такая, что поделать. Армяне тоже большими победами не знамениты, но это куда больше бойцы. Особенно карабахские.

А потому умница Ильхам резких движений не совершает, что знает: негласно международно-правовая система поддерживается на всей системе прежних договоров. Понимаешь? Не на свеженьких, а на тех, что по результатам войн заключены были. И отменяют их только результаты новых войн. Или ликвидация правосубъектности соответствующего государства…

«Нет, непростой Тихон казачок, ой, непростой!» — ещё раз подумал Алексей.

— Потому Азербайджан у нас продолжает находиться «под крышей» Гюлистанского договора, то есть по-прежнему считается российским правовым пространством, — продолжил Тихон. — По той же причине никто не хватал Армению или Молдавию после развала Союза. Другие договоры, но принцип тот же. А Прибалтику пиндосы забрали, потому что Россия от неё в 1920 году сама отказалась. Как от Финляндии и Польши.

Словом, экономически и политически все к России привязаны. И отделиться от неё окончательно могут только с её согласия. Скажем, договориться о каком-то разумном процессе развязывания экономик. А что ты сделаешь, коли все друг к другу намертво привязаны? Экономически-то республика всё равно остаётся частью организма России. Пусть большой России, Российской империи. Но остаётся.

А без согласия… Не, даже и думать страшно. Гражданская война как минимум…

Ох, как прав был тогда шеф! Вот она, гражданская война…

Дальнейшие годы были интересным временем. Разумеется, задачи перед Алексеем Кравченко поначалу ставили несложные. Навести справки о человеке. Проследить за его «лёжками». Поработать в силовом прикрытии.

Алексей исполнял всё старательно и вдумчиво, даже предусмотрительно. Ему всегда по жизни хватало одного урока для продуктивных выводов. А шатойский урок был весьма действенным.

Наряду с вполне рутинной для любого ЧОПа деятельностью — «Антей», конечно, овощебазы не охранял, но эскортные и подобные услуги оказывал, — кое в каких делах он был полезен людям весьма влиятельным, выступавшим как от своего имени, так и от имени государства. В последнем случае, конечно же, сугубо неформально.

В политику, впрочем, «Антей» не вмешивался: «мозгов у нас мало для политики», говаривал Ященко. Но поучаствовали в дискредитации «белоленточных» протестов: посодействовали минимизации их финансирования, проследили и частично пресекли ряд схем взаимодействия между политизированными НКО и заграницей. Пару раз Алексей в группах туристов выезжал за границу. Ничего незаконного, только встречи и договорённости с некими «коллегами», указанными «в ЦК». Чисто гражданская работа. Ну, разве что один раз вытаскивали двоих неких с сопредельной территории Грузии. Прошли, как по ниточке. Причём операцию планировал и проводил как раз Алексей.

Старания нового сотрудника не остались незамеченными. Уже через год Кравченко стал десятником — в «Антее» была собственная «табель о рангах», взятая, впрочем, явно от казачьей. Ещё через два — полусотником. За ту самую операцию на абхазо-грузинской границе. Это означало уже принадлежность к штабному звену, тому, которое планировало операции.

В бытовом плане во время работы в «Антее» тоже было благополучно. Жалованье платили весьма сытное, особенно при непритязательности запросов самого Алексея. Кроме того, регулярно капали премии — в основном, за операции, в которых он участвовал.

Ященко посодействовал с жильём и полной регистрацией в Москве. С учётом денег за ростовскую квартиру и вспомоществования со стороны Ященковского друга — в долг, но зато без процентов, — удалось приобрести прекрасную трёшку. В авторитетном сталинском доме на улице Куусинена, построенном после войны для лётчиков. По слухам, кто-то передачу, что ли, по телевизору видел, здесь ещё даже жила жена какого-то «сталинского сокола», Героя Советского Союза.

Светка была счастлива, дети — сверхсчастливы. Москва! Как много в этом звуке… для женщины из провинции! А для ребёнка!

Юрку удалось устроить в весьма приличную даже по московским меркам 141-ю школу. Маринку же через два года отдали по настоянию жены во французскую спецшколу. Аж имени Шарля де Голля!

Правда, Алексей выказал некие опасения: знаем мы эти именные спецшколы! Тянутся за формой, да незаметно втягиваются и в содержание. А на хрена в собственной семье человек, с придыханием относящийся к Западу? Ребёнок ведь! Он не умеет ещё отделять зёрна от плевел и видеть разницу между красивой внешностью и, мягко говоря, вонючим содержанием. И не свою страну поднимать захочет, как взрослым станет, а к чужой приникнуть. А та свою цену за это тоже рано или поздно запросит.

Но Светка настояла, победив мужа одним соображением: да ты ли не сможешь повлиять на собственного ребёнка так, чтобы тот всё правильно понимал?

В общем, жизнь была интересной. И по-хорошему сытой. В смысле, когда о зарплате не думаешь, ибо её хватает. В том числе и на всякие духовные и душевные потребности. Скажем, обойти все московские театры. Так, из полуспортивного интереса. Потому как Алексей не только не был завзятым театралом, но в принципе недолюбливал этот убогий и отсталый, по его офицерскому мнению, вид зрелищ.

Но Светка таскала его с собой, и он ходил. Тоже, по-своему, любопытно. Столица! Иногда представлялся сам себе неким персонажем из прежних советских фильмов: простой человек, а вокруг мэтры, мэтры…

С детками обошли все интересные им заведения от цирка и зоопарка до аквапарка и аттракционов в Парке Горького.

Единственное, что доставляло забот, — Светка. Алексей сам, естественно, не чувствовал себя прирождённым москвичом, но в жене открылась просто бездна каких-то комплексов. Или, может, одного: провинциальной бабы, вдруг полноправно прописавшейся в Москве.

Обойти все театры — это была одна из самых невинных её причуд. Но ей хотелось ещё непременно одеться, как дамы света, которых она видела в телевизоре. Её тянуло на какие-то тусовки, где можно было увидеть какую-нибудь попсярную знаменитость. Она влезла в массу телевизионных шоу — в качестве зрительской массы, конечно, но ей и это нравилось. А познакомившись как-то на даче у Ященко с женой того его друга, что помог им с приобретением квартиры, она едва ли слюнки не пускала, когда вспоминала, какая Анастасия простая, демократичная, но умопомрачительно стильная! Как парижанка! Хотя в Париже Светка, естественно, никогда не была.

Алексей когда посмеивался, когда порыкивал на жену. Было это как-то неприятно такое её поведение.

С другой стороны, это была жена. И можно было, вернее, надо было, её понять, когда вокруг неё соблазнительно хороводилась Москва во всём её бурном блеске и порочном гламуре.

Так что он просто положился на время. Оно всё превращает в привычку. И Светка тоже когда-нибудь насытится Москвою, верил Алексей. И станет прежней нормальной девчонкой.

Так всё и шло — разнообразно, но в то же время размеренно. Росли дети. Учились. Жена устроилась работать в рекламную фирму. Каким-то менеджером.

Через пару лет похоронили деда в Алчевске. Хорошо ушёл: тихо и в родном доме. Просто лёг вечером, а утром не проснулся.

После его смерти бабушка в Брянск к отцу переезжать отказалась: куда, мол, я от могилки старика моего. Она по-прежнему бодро пыхтела в свои почти восемьдесят лет, неплохо выживая на пенсию и вспомоществования со стороны дочери и зятя. В свою очередь, Алексей каждый месяц переводил отцу с матерью по тридцать из своих ста двадцати. Настоял, как те ни отказывались.

Не особенно повлияли на ход жизни и события на Украине. Кравченко, конечно, следил за ними — и по работе, да и родная всё-таки земля. Корни в ней. Но особенным, каким-то рабочим образом в тему не углублялся. За ходом боевых действий следил, конечно. Но как профессиональный военный вполне представлял себе истинное содержание столкновений малых вольных отрядов и армии, не понимающей, за что воюет, но однажды обречённой начать воевать хотя бы за саму себя.

И конечный несчастливый итог для отрядиков прогнозировал вполне. Если им никто не поможет.

Интереснее была политическая подоплёка происходившего. Но тут судить оставалось только по интернету да новостям. Никто отставному капитану на эту тему, естественно, ничего не рассказывал. А вопросы, способные вызвать «недоумение» Ященко, ни он, ни кто другой в их офисе задавать не собирался. Пару раз на памяти Алексея Ященко высказывал недоумение, после чего сотрудники, которых оно коснулось, быстро и позорно были уволены. В итоге излишне любопытных просто не осталось. Даже в курилке не особо обсуждали. Люди все военные, хоть и бывшие…

Шеф исчезал пару раз — то ли туда, то ли ещё по каким делам. Ничего не говорил, естественно. К Алексею по украинским поводам не обращался. Тем более что за Кравченко уже сложилась специализация. Кавказ, естественно, будь он неладен…

Жизнь поменялась в одночасье.

…Те несколько дней были самыми чёрными в жизни Алексея. Он и вспоминать их боялся. Ощущение сплошной темноты со спорадическими проблесками зацепившихся за сознание сцен.

Ященко оказался… Ященко. Без его помощи ничего с розыском, эксгумацией тела отца и вывозом его в Брянск не вышло бы. Не то время и не то место было в Донбассе во второй декаде июля 2014 года, чтобы даже подготовленный военный мог в одиночку справиться с таким делом.

Во-первых, шеф организовал всё с документами, билетами и прочими бумагами, необходимыми для вывоза умершего с сопредельной территории. Во-вторых, он связался по своим каналам с активистами. Ну, назвал он их так, а в остальное Алексей не вникал. Не до того ему было. Те дали связь с министром обороны ЛНР Сотницким, а тот, в свою очередь, выделил людей из прежнего своего батальона «Заря». Те и встретили Алексея на «нуле» возле Изварино, докуда его доставили трое молчаливых ростовских ребят. Сильно похожих на бандюганов из 90-х годов. Да, может, они ими и были — связи шефа и ЦК неисповедимы. Скорее всего, участием шефа объяснялось и то, что главный из «бандюганов» переговорил тихо о чём-то с пограничником, после чего перед ним подняли шлагбаум, велев выходить здесь же не позднее послезавтра.

От Изварино укров уже отогнали и где-то в стороне дожёвывали огнём. Проезд на Луганск по прямой был, однако, очень рискован. Из-за укров, которые давят на этом направлении, периодически вываливаются на саму дорогу, и тогда расстреливают там машины из пушек. Всё равно какие, хоть гражданские, хоть коммерческие. Впрочем, в Луганске и делать было нечего. Целью Кравченко была дорога недалеко от Новофёдоровки.

Хотя в Луганск всё равно заехали — всё ж не на частном уровне вопрос решался…

Вынимали тело папки из земли под звуки недалёких разрывов, как под звуки салюта. Укров отогнали, но те продолжали давить. Так что, по мнению сопровождающих из «Зари», Кравченко вовремя успел со своим печальным делом. Ибо не ровен час укропы снова сюда сунутся.

Выяснилось тогда же, что само пребывание здесь украинских военных в день гибели отца было не закономерным. Формально эта территория находилась под контролем ополчения. Но… Это же гражданская война. Слоёный пирог, причём всё в движении и перемешивании. Может, это украинские окруженцы какие пробивались. Из-под Изварина, к примеру. Хотя вряд ли: те через север отходили. Может, подразделение какое заблудилось: добровольцы-каратели из нацгвардии подчас странные чудеса в этом смысле творили. Может, ДРГ укропской армии поработала. Что скорее всего, ибо гражданских отпустили, а российского офицера-отставника казнили. Для полезной отчётности…

То есть отец натолкнулся на карателей и погиб случайно.

Бабушка, естественно, не знала, кто были его убийцы. Да даже, похоже, и не понимала, что это были за люди и почему убили её сына. То есть, видела и знала, конечно, что это украинские солдаты. Но так и не сумела понять, отчего и зачем им, своим солдатам, было убивать её своего же Сашку.

Таксиста Алексей расспросил более детально. Было у него поначалу подозрение, что тот нарочно повёз россиянина той дорогой, где был шанс наткнуться на укров.

Но нет, в этом водитель был не виновен. Хитрый и битый шоферюга, как все таксисты, он — видно было — на сей раз переживал искренне. Мать довёз потом до дома бесплатно. Завозил по пути в больницу, где ей вкололи чего-то укрепляющего-успокаивающего. Соседей нашёл, передал им бабушку под опеку. Позвонил Алексею. И сейчас был готов на всякую помощь.

Иное дело, что помочь он мог немногим. Укропы ему, естественно, не представлялись. На вид, по его, шофёра, мнению, были это не срочники. «Не зачуханные», — как определил таксист. Какой-то из нацбатов, скорее всего. Но какой, этого дядька не понял. «Тризуб, палки какие-то перекрещенные, да узор внизу, на свастику похожий», — вот и всё, что он мог описать.

Как везли тело, от которого ощутимо уже попахивало сладко-приторным, как покупали гроб, как собирали бабушкины вещи, как ехали потом на «ноль», это Алексей помнил лишь как внешнюю картинку. Как будто кино смотрел. И даже не с собственным участием. Ибо ходил, разговаривал, расспрашивал, распоряжался — не он. Некий человек в его образе. А он как бы висел рядом и наблюдал за всем происходящим.

Потом была граница. И неприятные формальности на границе. Потом — дорога до Брянска и неприятные формальности в Брянске. Потом — похороны. И скорая для бабушки. И неприятные формальности с нею в больнице.

И страшное, безбрежное горе матери.

В общем, много было всего неприятного помимо самого главного… Помимо самого главного горя.

У него больше не было отца…

Но когда схлынула суета похорон, поминок и девяти дней — которые наступили вскоре после запоздавшего погребения, — Алексей задумался о том, что должно быть дальше. Именно так: должно быть.

А должно — понятно, что. За отца нужно отомстить. Ибо так не делается. Не имеет права какая-то нацистская мразь, выскакавшая на майдане последние мозги, вот так просто расправляться с советским офицером.

Погибни отец в бою — всё было бы понятно. И ни о какой мести речи бы не было. Погиб — ну, не повезло. Но погиб в поединке равных, погиб за что-то, ради чего вышел на бой.

А здесь… Какая-то банда нацистских отморозков просто походя прихлопнула боевого офицера только за то, что он не захотел думать, как они!

Это не может, не должно оставаться безнаказанным!

Отомстить за отца — эта мысль молотком била по мозгу, когда Алексей выслушивал рассказ таксиста о последних минутах отца. Как бабушка бросилась к упавшему телу сына, как враз чего-то испугавшиеся украинские воины оттаскивали её, как орали на водилу, чтобы быстрее увозил старуху, пока её и его не завалили здесь же. Как буквально заталкивали их в его машину. И кто-то кричал, чтобы он, водила, делал быстрее ноги вместе с бабкой и чтобы забыл о происшедшем!

Алексей слушал всё это, слушал, как таксист полуоправдывается-полуобъясняет, отчего побыстрее смылся с места убийства, пока укропы не передумали. Не хотел, дескать, чтобы и старушку там же порешили. Да и его как явно лишнего свидетеля. Повезло ещё, что среди укров нормальные мужики были, что не все на голову отмороженные там оказались. Хорошо даже, что тело никуда не увезли и не утопили где-нибудь, а прикопали здесь же. Так что нашли, вот видишь, почти сразу захоронение-то…

Всё это Алексей слушал, но в голове метрономом стучало едва ли не одно лишь короткое слово: «Мстить… мстить… мстить!»

Но главное даже не это. Не просто месть. И не просто за отца. Нет, это должна быть ещё и кара.

Когда проехали с бойцами, его встретившими, по Луганску, когда остановились перед суетой на перекрёстке, когда своими глазами увидел гражданских двухсотых, разорванных, с оторванными руками-ногами. И по рассказам бойцов, это было каждый день: каждый день укропы лупили по городу, не выбирая цели, даже не задумываясь о ней. За хлебом вышел, на остановке автобус ждёшь, на рынке покупаешь что-то — и тут прилетает! И нет страшнее той жути, когда посреди мирно функционирующего города, возле открытого магазина, просто так люди с выпущенными кишками на улице лежат. С оторванными ногами.

Или вот девушка запомнилась. Совсем как живая, будто просто споткнулась. Только маленькая ранка в виске. И всё! И парамедики — опытные уже! — кричат своему парню, чтоб мобильный телефон ей поглубже в карман засунул, чтобы тот не выпал и можно было из морга позвонить родным, определить личность убитой…

Тогда Алексей и решил вернуться сюда после похорон отца. Не столько чтобы мстить, сколько карать всех этих нелюдей. Которые из-за своей поганой, ненавистнической идеологии обстреливают мирные города из пушек. Именно карать! Чтобы защитить всех этих людей, виноватых только в том, что хотели говорить по-русски и не хотели скакать с присказками про москалей.

Святая кара положена за всё то зло и горе, которое принесла эта нацистская сволочь людям в его стране! В его, Алексея Кравченко, стране! И эта страна не Украина. Хотя она — его родина. И не Российская Федерация. Хотя она — тоже его родина. Это глупое деление на нелепые куски его одной большой родины — это наносное. Преходящее. Временные мелочи в историческом масштабе.

А есть настоящая родина. Большая, настоящая страна без нелепых внутренних границ. Страна всех людей, неважно, какой национальности. Страна большого общего народа. Великая страна великого общего народа. Где все равны. И закон един для всех.

И уже иначе встаёт вопрос о том, кто сепаратист! Не тот ли на самом деле, кто выделился из этой базовой, основной, природной страны, создав больную, неспособную ни на что, кроме нацизма, убогую территорию? Не тот ли, кто отнял её у всего народа, чтобы устроить на ней дебильные попрыгушки и отдать её заокеанскому врагу? Это ведь они сепаратисты? Да больше: оккупанты! Захватили часть территории твой родины и теперь карательствуют на ней. И надо выходить на бой, чтобы защитить и спасти её, жестоко отрываемую от общей родной страны землю…

После этого и произошёл основной разговор с шефом. Кравченко вошёл в кабинет Ященко и после рукопожатия молча положил на стол начальнику заявление об увольнении. В обосновании значилось: «В связи со сложившимися семейными обстоятельствами».

Шеф спросил:

— А если не пущу?

Алексей пожал плечами:

— Я просто прошу. Но решение окончательное.

— Ты же там никого не знаешь, — возразил Ященко.

Алексей снова дёрнул плечом — теперь одним:

— Другие как-то входят. Да и бойцы знакомые. С которыми отца вытаскивал…

Помолчали.

Затем Тихон тяжело, грузно поднялся с кресла. Прошёл до шкафчика с баром, достал бутылку коньяка. Разлил. Молча пододвинул рюмку Алексею. Сказал:

— За невинно убиенного раба Божия Александра. — Опрокинул коньяк в рот. Кравченко сделал то же. Но продолжал неотрывно смотреть на шефа.

— Что конкретно намерен делать? — спросил тот.

— Буду разыскивать тех, кто это сделал.

— Убьёшь… — не спросил, а констатировал Тихон.

— Да, — кратко ответил Алексей.

Пауза.

— Та-ак, — протянул затем шеф. — Первое — безусловно. Имеешь право. Второе — против. Там война пошла настоящая. А ты там ничего не знаешь. И в одиночку ничего не сделаешь. Завалят тебя запросто. И всё. А ты мне здесь нужен.

Алексей непроизвольно сжал кулаки. Положил себе на колени.

— Вопрос даже не стоит, — набычившись, проговорил он. — Так будет. Так или никак.

Ященко посмотрел на него хмуро, даже зло.

— Помню я про выход отсюда, — хмуро, но по-прежнему решительно проговорил Алексей. — Просился бы в отпуск, но не прошусь. Потому что не знаю, как что будет. Но не считай это… м-м-м… жёстким увольнением, — он не смог найти более подходящего слова. — Подписки все остаются. И слово моё. Не уходил бы, если б не известные тебе обстоятельства.

— Дурь это, а не обстоятельства, — отрезал Ященко. — Мальчишество. Романтика. Можно было бы действовать и отсюда. И не таких устанавливали. И ликвидировали бы порядком, как положено…

— Дело не только в отце, — покачал головою Алексей. — Знаю: ты бы помог. И тогда за него даже легче было бы отомстить. Через возможности нашей конторы. Но не в отце только дело, понимаешь? Я всю мразь эту фашистскую с земли моей вычистить хочу!

Ященко усмехнулся:

— Они считают эту землю своею…

— Они могут считать что угодно! — прошипел, не сдержав ненависти, Алексей. — Когда человека убивают только за то, что он думает иначе, — это фашисты. А фашистам в принципе нет места на земле. Не должно быть! А тем более, чтобы они на нашей земле злодействовали!

Он оборвал себя. Ему вдруг стало стыдно за пафос, который Ященко мог найти в его словах.

— В общем, решил я, — глухо проговорил Алексей. — Или отпускай, или увольняй. Какие надо бумаги по секретности подписать, всё подпишу…

Ященко смотрел на него остро, пронзительно. Алексей ответил прямым, упрямым взглядом.

— Ладно, — помолчав, пришлёпнул шеф ладонью по столу, спрятав взгляд свой словно в ножны. — Слушай моё решение.

И задумался.

— Намерение твоё мне не по нраву, но я его одобряю, — высказался он парадоксально после паузы. Впрочем, тут же пояснил свою мысль: — Не по нраву потому, что ставишь свой вопрос против моего. Грозишь увольнением, хотя ты мне нужен. И хочешь ехать на войну, хотя я тебя не пускаю. Но одобряю, потому что иначе я и сам бы не поступил. И тебя бы перестал уважать, послушайся ты моего запрета. Но я знал, что ты его не послушаешься, — совсем уж нелогично закруглил Ященко.

Ещё один испытывающий взгляд на Алексея.

— Завтра приходи, — наконец, бросил шеф. — С «бегунком». Тогда и завершим тему.

И размашисто написал на заявлении Алексея: «Согласен». Поставил дату и расписался.

По душе резануло. Всё же с Ященко, «Антеем», работой Алексей как-то сроднился. И сейчас разрыв, вдруг ставший фактом, оказался болезненным.

Но и вариантов иных не было.

Ибо он всё решил.

— Всё спишь? Просыпайся! Слыхал? Сан Саныча убили!

Звонок от Митридата — как, наверное, всегда в первый посленовогодний день, — прозвучал крайне некстати. Да ещё с дурацким вопросом: «Слыхал?» Что Кравченко мог слышать? Алексей валялся на скомканной и влажной простыне, бездумно глядя в потолок и поглаживая обнажённую спину Ирины. Сама подруга прижалась к его боку, положив голову ему на плечо, и что-то такое мурлыкала, благодарное и прочувствованное. Он не вслушивался, ловя лишь интонации и в нужных местах согласно прижимая женщину к себе.

Законное утро неги после новогодней ночи. И день. И потом ещё вечер. Особенно если к тому же голова не болит от лишнего выпитого.

А лишнего выпито не было. Алексей был отпущен командованием домой на три дня, сопровождаемый веским советом на Новый год «не перебарщивать», ибо время такое, мало ли что. Хоть и перемирие.

Ну, особо никто и не собирался. По соточке приняли у Митридата на квартире, не считая того, что поначалу чокнулись и выпили с девчонками по шампанскому. Под первый удар курантов в Москве. Потом распили бутылку текилы, что притащил митридатов приятель Тимур из штаба корпуса. Что это на четверых, считая ещё Злого? Да ни о чём! Была, правда, ещё одна текила от того же Тимура, но за ней как-то никто уже и не тянулся.

И теперь голова была чиста и соображала чётко. Но только секунды через четыре пришло осознание ошеломительной новости. Он резко сел на кровати.

— Сан Саныча?! Убили? Кто? Что известно?

К Александру Бледнову Алексея подвёл Ященко. Не сам, конечно. Заочно. Просто когда Кравченко безальтернативно поставил вопрос о том, что едет на Донбасс, передал контакты людей, которые могли бы правильно принять на месте его сотрудника. Заодно подробно проинструктировав относительно того, с кем какие отношения и как строить.

Сан Саныч Бледнов, по позывному Бэтмен, был одним из лучших командиров луганского ополчения. Впрочем, уже армии: не так давно он со своим отрядом влился в 4-ю бригаду, став в ней начальником штаба. Летние и особенно осенние тёрки его с руководством республики остались, казалось, позади. Совсем недавно он, Сан Саныч, сидел здесь, в Лёшкиной квартире, на краю этой самой кровати, ел расклякавшиеся от долгой варки пельмени. Увлеклись разговором, что поделаешь, допустили их развариваться и разваливаться. Пока Муха, охранник Бэтмена, не обратил на это внимание хозяина квартиры…

А говорили о многом — будто прорвало. Как-то прежде обстоятельства не приводили к тому, чтобы они вот так запросто могли пообщаться друг с другом. Бэтмен был командир, Буран — его подчинённый. Хотя и с достаточной долей автономии: со своим собственным, пусть и небольшим, подразделением. Да и строгий был человек Сан Саныч Бледнов, суровый. Не больно-то и раскрывался, а тем более в служебной обстановке.

Но тут обстановка была как раз не служебная. Нет, и не питейная. Сан Саныч не пил вовсе, а при нём разливать на двоих — Митридат тоже присутствовал — как-то не тянуло. И таким открытым Алексей Бэтмена ещё не видел.

Война — это страшная вещь, говорил тот. И в бой идти очень страшно. Не боятся только сумасшедшие. Но когда на одной чаше весов твоя жизнь и здоровье, а на другой — виселицы с невинно убиенными людьми… Когда под угрозой гибели твоя земля, твой дом, твои дети, твои родные и близкие. И даже воздух, деревья, среди которых ты вырос… Тогда ты пойдёшь в бой. И ты будешь биться до смерти. Своей или врага. Второе — лучше.

Алексею это было тоже понятно. Когда он впервые за много лет, после всего происшедшего оказался в таком родном, таком памятном палисадничке у бабушкиной хатки в Алчевске, он поначалу едва мог сдержать слёзы. Самые натуральные сладкие детские слёзы. Несмотря на то что посреди мира своего детства стоял в камуфляже, с оружием, с патронами и гранатами в разгрузке. Стоял тогда Алексей Кравченко, уже прошедший через бои на Металлисте и Юбилейном, словно у прозрачной, но непреодолимой стены в детство, в прошлое, в мирное время, и беззвучно рыдал, давя комок в горле, и клялся, тоже беззвучно. Клялся примерно о том же, о чём позже, уже зимою, говорил ему Сан Саныч…

И ещё одно важное подчёркивал командир. Причём не раз: видно, это было его глубоким убеждением.

— В чём наше отличие от укров? — говорил он. — Они пытаются навязывать другим своё видение мира, поломать людей, перекроить, по-новому пересказать историю целого народа. Но это ещё никогда никому не удавалось.

А мы не навязываем свою точку зрения. Русская душа очень открытая. Мы готовы принять любого, какой бы национальности он ни был, лишь бы он был человеком. И обнять его, и отдать последнюю рубашку. А на каком он языке говорит и во что одет, неважно, хоть в шаровары, хоть в халат. Самое главное — жить по совести. На мой взгляд, совесть — это Бог. Это тот внутренний стержень, ограничитель, который держит тебя в рамках, чтобы ты не делал ничего неправильного. Чтобы окружающие знали, что ты хороший человек. Вот это самое главное. Даже сейчас, на войне, я говорю: жить надо по совести, и тогда всё будет нормально.

И вот — убит…

Как это вообще возможно? Он что — на линию соприкосновения поехал? Да и там затишье на Новый год…

Бывал Алексей у Сан Саныча в Красном Луче, сиживал и езживал в его броневичке фольксвагеновском. Ничего не давал на откуп случайности товарищ Бэтмен: хороший был броневичок. Не лёгкая жертва для обычного вооружения обычной ДРГ. И охрана была хорошая. Да хоть это последнее — да, получается, последнее, если Мишка не ошибается! — посещение Лёшкиной квартиры взять. Казалось бы, к своему в гости заходил! Но два бойца неотлучно сторожили в квартире, ещё один — в подъезде, а четвёртый — возле подъезда на улице. Грамотные люди охрану ставили, недаром говорили, что один из его людей, с позывным Кот, аж в Кремлёвском полку служил. Надо думать, не ножку лишь тянул в балетной тамошней шагистике…

Была надежда, что Митридат, с некоторых пор ставший официально сотрудником госбезопасности ЛНР, скажет: мол, Бэтмена каким-то образом ликвидировала диверсионно-разведывательная группа укропов. Но холодок осознания, что виновники гибели Бледнова не они, уже сползал из мозга к сердцу.

Была ещё надежда, что Митридат ошибается. Мало ли ошибка в сводке? Мало ли, ранен только?

Но тот сказал лишь:

— Давай, одевайся. Буду у тебя через полчаса…

И всё стало плохо.

Алексей едва совладал с рвущими мозг мыслями. Бэтмен! Подумать только! Бэтмен! И убит!

Через секунду восстановил контроль над собой. Затем мягко сдвинул одеяло и легонько похлопал Ирку по круглой розовой попке. Попка протестующе напряглась.

Видать, не хотелось подруге выпрастывать себя из полусонной нирваны в грубый наждак военной действительности. Ну, пусть полувоенной.

Из полусна — в полувойну…

Всё равно не хотелось. Вот девчонка и противилась. Не шевелилась и не открывала глаз.

— Слышь, мышь, — была у них такая присказка из того личного «диалекта», который всегда возникает в любящих парах. — Зовут меня. Дела. Через полчаса ухожу. Ты поваляйся, если хочешь. Но когда вернусь, не знаю…

Это была необходимая информация: ключ от квартиры был только один. Значит, либо Ирка валяется, но тогда уже ждёт его до упора, либо подхватывается и успевает сделать свои женские чесалки-мазилки за полчаса. Нет, уже за двадцать семь минут.

Для женщины Луганска — нереалистично. Как и для женщины Донецка. Не потому что страшны, как раз наоборот. А просто принято здесь среди нежного пола весьма тщательно следить за собой. И в одежде, и в макияже, и, что особенно важно, в фигуре. Очень требовательны к себе дамы Донбасса. Это Алексей уже заметил. И, в общем, одобрял хотя его мнения, естественно, противоположный пол не спрашивал. То есть спрашивал, разумеется, и при каждом общении приходилось плести витиеватые комплименты в требовательно подставляемые, едва ли не вытягивающиеся навстречу женские ушки. Но понятно было, что и без его одобрения местные девушки будут лепить из себя куколок Барби и рисовать на лице остро привлекательные автопортреты.

Ирка поступила, разумеется, в соответствии с местным каноном.

— Макарка у бабушки ещё сутки точно не заскучает, — высказала уверенность она в ближайшей судьбе своего пятилетнего сына. — А я тогда тебя дождусь. За полчаса я себя в порядок привести не успею. Да ты и ванну сейчас займёшь…

Перевернулась на спину, изобразив жест нимфы, закрывающей свои прелести от взгляда Адониса. Или не Адониса… Алексей не был силён в греческой мифологии. В общем, от жеста истекала такая томящая невинность, что Лёшке остро захотелось прямо сейчас «заплюсовать» подругу.

Было такое выражение у одного из его однокашников по училищу, которое затем охватило все курсантские массы.

Но он лишь легонько, нежно потрепал Ирку по соску, зажав его между указательным и безымянным пальцами, и повторил, почти виновато:

— Дела…

Ирка поняла. И — вот ведь на какие метаморфозы способны представительницы лучшего человеческого пола! — на её месте в той же позе, столь же обнажённая, но лежала всё равно что одетая женщина. Причём одетая в деловой костюм, настолько резко и полностью оборвалось исходившее от неё только мгновение назад призывное женское излучение!

— Прости, — промолвила Ирина, поднимаясь на локте. — Я буду тебя ждать. Сильно.

И после паузы спросила:

— А какой Сан Саныч?

Алексей посмотрел на неё задумчиво. Потом ответил медленно:

— Один у нас Сан Саныч. Наш Сан Саныч…

Митридат приближался, поскальзываясь по скованным внезапным морозом луганским хлябям. Если бы не печальный повод для встречи, смотреть на это было бы забавно. Впрочем, сам Алексей тоже старался поаккуратнее ставить ступни между рёбер превратившейся в лёд грязи. Что делать, такая уж зима получилась в Луганске: мороз — оттепель — мороз…

— Ну, ты как? — осведомился Мишка, пожимая ему руку.

— Да нормально, — пожал плечами Кравченко. — Машину не толкали…

Оба ухмыльнулись. Это была действительно забавная история, случившаяся на недавнем дне рождения Митридата. Было несколько ребят, девчонки. И все как-то быстро накидались. Словно догоняя друг дружку. А когда стали расходиться-разъезжаться, оказалось, что машина Балкана не собирается трогаться с места. Мотор работал, колёса вращались, но… лёд. Как раз в тот вечер прилично и быстро подморозило. И автомобилю просто не за что оказалось зацепиться шинами.

В результате процесс эвакуации авто на пригодное место растянулся на… Ну, на время никто не смотрел, но надолго. Так, во всяком случае, индивидуально казалось.

Правда, это не особенно кого-то печалило, ибо кряхтенье, мат и лёгкая перебранка всех весьма веселили. В особенности хохотали над последним эпизодом. Это когда упрямое механическое создание всё же со льда выпихнулось и так резво прыгнуло вперёд, что вся компания одной кучей-малой повалилась на землю. А Лёшке досталось в особенности: он как-то незаметно умудрился ещё и лоб себе рассадить. До крови. Хорошо, что на службу на следующий день не нужно было идти, и не пришлось оправдываться. А уж если бы продолжал служить с тем же категорически непьющим Бэтменом…

Эх, Сан Саныч…

— Ладно, — пройдя, видимо, по тем же воспоминаниям до нынешнего события, стёр улыбку с лица Митридат. — Дела у нас, Лёха, не смешные. Хреновые у нас, Лёха, дела…

Это настораживало ещё больше. Мишка, конечно, Сан Саныча знал. Да и втроём они совсем недавно пересекались, как раз тогда, у Кравченко на квартире. И разговор вели… всё тот же. И раз теперь Митридат связывает гибель Бэтмена с «нами», это означает действительно задницу…

Тот разговор на квартире у Алексея, собственно, Мишкой и начат был.

Сан Саныч с Митридатом знаком был тогда шапочно: Алексей как-то представил после Лутугино, и всё. Но Бледнов — мужик ухватистый… был. Сразу просёк, что тот не сам по себе паренёк. Так что в том разговоре у Алексея на дому представлял себе Бэтмен настоящий статус Мишки Калмыкова вполне отчётливо. И отчётливо понимал, чьё мнение в словах того присутствовало.

А Мишка говорил в том числе и о том, что линия на ликвидацию самостийных и не входящих в официальные вооружённые силы ЛНР — то есть в Народную милицию — формирований взята жёсткая. И что по нынешним временам надо быть в государственных структурах, подчиняясь пусть такому, как есть, но признанному государственному руководству. Кем признанному — тоже понятно. Потому сопротивление «атаманов» будет так или иначе сломлено…

Конечно, все понимали, что разговор этот к Бледнову формально отношения иметь не должен был. Как раз за несколько дней перед этим они все вместе — кто участвовал, кто присутствовал — торжественно получали официальное Знамя части 4-й бригады. И Бэтмен был при этом не в роли командира своей Группы быстрого реагирования, с которой когда-то вошёл в эту войну и куда первоначально вошёл Алексей Кравченко. А начальником штаба бригады. Ну, то есть вполне себе законопослушным командиром вполне государственной армейской структуры.

Правда, на фоне осенних же выступлений теперь уже бывшего министра обороны республики Багрова это вовсе не говорило о безусловной подчинённости бывших полевых командиров правительству. Тот ведь вообще даже перед журналистами не стеснялся выражать своё крайне негативное — а то и презрительное — отношение к главе республики. А товарищ Первый — Алексей давно это заметил и принял к своему внутреннему учёту — при всей своей внешности бухгалтера или аппаратчика был бойцом. Воином. С умом и характером. И последовавшая вскоре после откровений Багрова его отставка это тоже, в частности, продемонстрировала.

Нет, глава республики Сотницкий бухгалтером далеко не был. И батальон его «Заря», ставший впоследствии базой для формирования 2-й бригады, воевал летом получше многих. Так что на этом фоне вряд ли Глава позволял себе без_оглядно верить, что Бэтмен, когда-то противостоявший ему на выборах главы республики, стал белым и пушистым после формального перехода в армию…

Что-то подобное, видать, предполагал и Митридат. Потому как он тогда весьма инициативно напросился на, в общем, импровизированные посиделки у Алексея с его бывшим, но всё же командиром. И на посиделках этих, пока Лёшка варил очередную порцию пельменей для гостей, достаточно напористо убеждал Сан Саныча в необходимости быть в структуре, а то даже и в команде Главы.

Тот же слушал всё это вполне согласно, утвердительно кивая и отвечая, что, мол, мало таких же последовательных государственников, как он, что он полностью за единство всех вооружённых сил, что он всецело готов работать на благо республики в условиях абсолютно признаваемой им подчинённости. Казалось, на фоне до сих пор играющих во фронду Головного да Сонного, полунаследника отозванного в Россию Лозицына, Сан Саныч проявляет вполне разумную и убедительную лояльность.

— Как думаешь, «Бочка» открыта? — спросил Алексей.

На улице было прохладно, на квартире нежилась Ирка, да и без рюмки такую новость осмыслить было тяжеловато. «Бочка» же была надёжным пристанищем как раз для таких разговоров. По Мишкиным словам, здесь, в отличие от «Плакучей ивы», прослушки от его коллег не было. Этот бар — или паб — жил под комендатурой. А у Сокола, её командира, не было ни ресурсов, ни, главное, политического заказа на установку в ней необходимой аппаратуры. Да и кого там слушать? Пьяненьких ополченцев, клеящих девочек? Торговок с рынка через дорогу? А аппаратные клерки из неподалёку стоявшей администрации — не тема именно для Сокола. Да и не ходили те сюда практически. Ну, редко. В общем, не «Ива», что прямо под боком у стекляшки штаба. Это туда тянет всяких волонтёров да журналистов. Да тех непростых ребятишек, что скрываются под личинами волонтёров да журналистов. Вот там Мишкины коллеги и понатыкали жучков.

А здесь всё народно и демократично. «Бочка» упрямо оставалась приличным заведением. Хорошие ребята в обслуге. Славная девушка Юлия официантка. Хороший набор еды и вполне приличного питья.

Впрочем, время от времени с теми, кто туда ходит, истории, что называется, происходят. Ведь кто в «Бочке» в основном столовается? Те, у кого деньги есть. То есть военные, с осени получающие неплохое по нынешним временам и местам жалованье. Жирок завязался, надо спустить. Вот и идут в увольнении по кабакам.

А к солдатам с деньгами тянутся женщины. Нет, не проститутки. И не шалавы. Просто — дефицит мужчин в городе. Кто на Украину сбежал ещё весной, когда всё начиналось. Кто в Россию умотал от греха. Кто на фронте.

А природа биологическая требует. И её зов всегда обостряется во времена военные, нестабильные. Вот и спускаются девчонки в полуподвал «Бочки», чтобы провести вечер в компании разохотившихся до женщин за полмесяца в блиндаже бойцов. Выбрать одного, чтобы ночь провести. Просто так провести, без денег. За приключение. Ну, или в расчёте на постоянную связь.

А где военные, женщины и водка, там что? Правильно, нарушение норм поведения военнослужащих. Недавно вот пришлось Шрека отмазывать. Над которым то ли посмеялся, то ли издевнулся в присутствии девушки некий ухарь из четвёртой бригады. Нетрезвый. Так ведь и Шрек не молоко пил.

В общем, хорошо, что по старой дружбе вызвонил Алексей Бэтмена, ставшего в той бригаде начальником штаба. А тот по старой дружбе согласился надавить на того лейтенанта, чтобы закрыть дело. Обошлось.

— Думаю, деньги им всегда нужны, — пожал плечами Мишка. — Пойдём, проверим. Не выгонять же Ирку на мороз, — блеснул он дедуктивными способностями. И подмигнул.

Правда, некое напряжение от него исходило явственное. Чуток переигрывал Мишка.

— По дороге расскажу, — понял он вопросительный взгляд Алексея.

— В общем, Лёшка, пока ничего не понятно, — уже когда перешли улицу, глухо, наклонив голову, проговорил Митридат. — Но судя по всему, надо тебе уходить.

Алексей даже сбился с шага. Это как? Куда? И зачем? И с чего?

— Иди спокойно, — так же тихо, но внятно прогудел из-под воротника Михаил. — В «Бочке» расскажу, что знаю, а пока слушай, чего и там нельзя сказать.

Он сделал вид, что поскользнулся. Чтобы не упасть, опёрся на плечо спутника. Приблизил лицо к уху Кравченко и проговорил быстро и чётко:

— У нас пока не знают, кто завалил Бэтмена. Но поговаривают, что группа Штрауса.

Алексею это не говорило ни о чём. Мишка понял, проговорил ещё глуше, отстраняясь:

— Это спецура из России. Контртеррористическая. Волки такие, что… Батальонную группу разнесут походя… Если таких нацелили на Бэтмена… То дела совсем…

Это Кравченко впитал. О чём так же тихо и доложил другу. Не понял только одного: он-то при чём? Ему-то отчего уходить надо?

— Ты не тупи, — озлился Мишка. — Все знают, что Буран с Бэтменом дружился. А Бэтмена они термобаром угостили. По предварительным данным. «Шмелём», итить! Сожгли на хрен! Вместе с броневиком его. И охраной…

Алексей внутренне ахнул. Охранников Сан Саныча он знал. И в броневике у Бэтмена он сиживал. «Фольксваген» бронированный. Да с бронеперегородками внутри. От «Шмеля» он, конечно, — не защита. Но это означает, что исполнители взяли инструмент, точно понимая, с какой защитой будут иметь дело. А значит, информация у них была из очень непосредственного источника. Из близкого, иначе говоря. Знавшего, по крайней мере, машину…

— Рыся тоже?.. — всё же спросил он.

С Сашкой с позывным Рысь они пересекались в одной операции, ещё при обороне Луганска. Как раз на той недавней встрече он сидел рядом с Бэтменом и нахваливал пельмени. Ел, правда, их с ножа, лишней вилки для него в съёмном гнёздышке Кравченко не было…

— Не знаю пока, — дёрнул щекой Митридат. — Шестерых. Всех, кто с ним был.

Поглядел исподлобья.

— Ты о себе лучше думай. Если с такими силами на Саныча вышли, значит, его окружение тоже внимательно отсматривают. А ты его дружбан. Он тебе за отца мстить помогал…

— В общем, смотри, — замедляя шаг перед поворотом на «Бочку», договорил Мишка. — Поводов ликвидировать себя Бэтмен не давал никаких. Значит, это какая-то подстава. Причём, судя по тому, что всё местное руководство затаилось, на уровне Москвы. И даже мы не знаем, что Сан Саныч мог сделать, чтобы вызвать такую реакцию. А мы вещи на таком уровне не знать не можем. Значит, снова подстава. И очень серьёзная, раз информации поверили. Настолько поверили, что Штрауса на него нацелили. А его ребята, сам понимаешь, на задержания не размениваются. То есть Бэтмена валили изначально и целенаправленно. И я боюсь даже представить уровень, на котором принималось такое решение…

— О, вот и «Бочка»! — воскликнул он громко. — И открыта, ну дают! Вот и поправимся!

И добавил, уже в дверях, краешком рта:

— Вот и смотри… Если у них там распоряжение на зачистку…

В пабе, по новогоднему времени, было пустынно. Народ то ли похмелялся дома, то ли продолжал отдыхать после праздника. Ну, насколько это можно было назвать праздником в условиях войны. Пусть подзатихшей — перемирие всё же. Но стоящей тут, на пороге. И время от времени сотрясающей стёкла окон, словно проверяя, не отворятся ли они, чтобы впустить её в помещение…

Но люди уже почти не обращали внимания на глухие отзвуки. Они казались даже несколько… ну, не уютными, конечно. Но готовно оттеняющими главную тишину, стоящую над Луганском. Вроде как дверь в подъезде железная громыхнула, а ты сидишь в своей спокойной квартире, и тебя не касается, что там бахнуло и кого зачем-то понесло на холод…

Не то, что летом было.

Ох, лето…

Перед тем как взяться за кружку с пивом, Митридат позвонил кому-то из своих. Выслушал и буркнул:

— Зачищают уже на «Машинституте»…

«Машинститутом» в Луганске по старой памяти называли национальный университет имени Владимира Даля. Бэтмен держал там базу в девятиэтажном общежитии. Там же, по курсировавшим слухам, были у него и подвалы, где сидели всяческие задержанные. Алексей как-то подкатился к Бледнову с пожеланием посетить подвал, поговорить с тамошним контингентом — он уже имел к тому времени определённые сведения о тех, кто участвовал в расправе над его отцом, и хотел опросить задержанных вдруг кто что про них знает.

Ну не ведал ещё Алексей всех раскладов, свежий был, не информированный. И Бэтмен тогда отказал, заявив, что «на подвал» лучше самому не проситься, и пленных там нет, а сидят лишь разные местные, по которым есть оперативные сведения о сотрудничестве с СБУ. Кравченко, естественно, настаивать не стал: не мальчик, соображает, что не ко всякой информации стоит требовать доступ.

Что означает зачистка на базе бледновской группы быстрого реагирования, ему пояснять не надо было. Тем более что Мишка сделал ещё один звонок, выйдя на улицу, и дополнил данные тем, что в Красном Луче «бэтменовских» окружили и блокируют, а те вроде бы занимают круговую оборону.

В общем, бардак и непонятки, но весьма красноречивые. Для понимающих людей.

Мишка явно нервничал. Судя по всему, не понимал, что происходит и чего ждать. Алексей для пробы запустил в сознание себе мысль, что Митридат для того его и вытащил сюда, чтобы задержать, коли будет приказ.

Непроизвольно напряг руку, почувствовал успокаивающую жёсткость пистолета в кобуре под мышкой.

Нет, не может Мишка так поступить! После той их августовской встречи в Лутугино. Когда в течение двух минут они друг другу по жизни спасли…

Кравченко тогда всеми правдами и неправдами выковыривал для своей группы задания, так сказать, «вне строя». То есть с Сан Санычем после вторичных боёв у Металлиста была заключена негласная договорённость, что ДРГ «Буран» действует автономно. Ну, то есть по приказу, конечно, в рамках боевой задачи, но — автономно. Уж больно тогда у него руки чесались поскорее наказать не только убийц отца, но и всю эту нацистскую бандеровскую карательскую шелупонь, что пришла на его родной Донбасс!

И потому он начал периодически напрашиваться на отдельные задачи, постепенно сколотив себе собственную диверсионно-разведывательную группу. Почти автономную.

Впрочем, в тогдашнем луганском ополчении это был отнюдь не редкий случай. Бледнов сам с этого начинал.

Но в этом же заключалась и важная опасность. По такой автономной группе вполне могли пройтись огнём и свои, приняв её за чужую.

Но и другого выхода тогда, летом, не было. Во-первых, все воевали далеко не колоннами. Разве что укры. Ну так их зато и били знатно. Вон как в июле, ещё до прихода Кравченко, под Лутугино положили почти весь состав батальона «Айдар» — тех самых, «кровников». Те шлёпали дуриком, колонной к аэродрому, и ополченцы с высоток окружающих их начали класть. Те было дёрнулись в атаку, но потеряли под тридцать человек только убитыми. А если считать ещё с силами ВСУ, то прибавить надо три танка с экипажами, грузовик и БТР.

Тогда же там лёг, кстати, один из «кровников» Алексея некто по кликухе Лёлик. Из Волыни фашистик… Жаль, не дождался своего мстителя…

А первых «своих» Буран завалил позже, 5 сентября. Ну, то есть не совсем сам. Общий бой был. Но в его планировании Алексей принимал участие, да и палил в укров тоже от души. Может быть, Господь именно его пули направил в убийц отца…

Бой тот был действительно хорош. Правильный, засадный. Причём это Буран подкинул идею Бэтмену и разработал основной план. В определённой мере, впрочем, использовал собственный опыт. Шатойский. Правда, здесь, под Счастьем, он предложил некоторым образом сыграть за тогдашних чеченцев…

«Айдаровцев» в начале сентября сильно прижали в Металлисте. Загнали в Стукалину Балку. Это означало практически окружение. Что на Раевку, что на Весёлую Гору смысла отступать им не было, там дорога в реку упирается. Имелся, правда, вариант — направо на Приветное, а там просёлками затеряться в зелёнке и частном секторе. Откуда теоретически можно было просочиться и до Станицы. Но это, конечно, был вариант маловероятный. Это означало бросить машины с имуществом и боеприпасами. Когда вот она, четырёхполосная трасса на Счастье ведёт.

Но чем чёрт не шутит, когда жить хочется. Вот Алексей и предложил оседлать эту трассу в районе перекрёстка на Приветное. Замаскировать там БТР как опору позиции, а стрелковыми подразделениями поставить противника в два огня — с фронта и с правой от себя стороны дороги. Напоровшись на огневое сопротивление, оппонент неизбежно должен будет отвернуть как раз на Приветное. Но там будет ждать ещё одна засада. А подразделение на правом фланге выдвигается вперёд и занимает дорогу сзади, заодно исполняя роль охранения от возможного удара возможной второй колонны противника. Классический мешок — и с внешним фронтом.

Того авторитета, что ныне, у Алексея ещё не было. Так что, признав его предложение за основу, командование его творчески скорректировало. Так, как понимали боевую тактику местные милиционеры и шахтёры. Да ещё часть дезорганизации внёс «свой», российский националист Фильчаков. Как все нацики, самонадеянный. В армии служивший будто бы в десанте, то есть по определению заряженный на драку, а не на тактику.

В общем, самонадеянность в квадрате.

В итоге залегли толпой. Под прикрытием того самого бэтээра. В целом позиции заняли близко к запланированным, так что огневого воздействия нацистам укровским должно было хватить. Пусть и не перекрёстного.

Как всегда, бой сразу пошёл не по-задуманному. Укропы вполне закономерно углядели засевших в зелёнке и первыми открыли огонь. Но ответка на них обрушилась подавляющая. К тому же удалось довольно быстро подорвать гружёный боеприпасами укровский грузовик. Этот взрыв нанёс противнику шокировавшие его потери, и через несколько минут бой был, собственно, сделан.

С нашей стороны один раненый. Алексей слышал, как кто-то просил бинт, а его всё не находилось. Возможно, прилетело от «дружественного» огня. Орали: «Вправо не стрелять!» — значит, как раз туда и прилетало по своим.

Всё оттого, что кучей легли, а когда начали передвигаться ближе к дороге, зажимая «айдаровцев», сектора друг другу поперекрывали.

Но бой всё равно удался. Ощущение было приятное.

Конечно, с точки зрения гражданской морали приятным его не назовёшь. Тела после взрыва — словно громадным зверем растерзанные. Оторванное туловище — именно так: не руки-ноги от него, а как будто туловище вынесено напрочь. У другого буквально срезан весь живот, так что видны печень, желудок, кишки. Почти как в анатомическом атласе. У нескольких снесённые головы или разваленные, размозжённые черепа. Оторванные части тел. Или тела, обгорелые до вида обугленных кукол. А от кого-то просто одна требуха осталась…

Надо бы было испытывать к ним жалость — совсем недавно это были люди. Жили, думали, мечтали. А теперь — теперь оставшуюся от них требуху брезгливо обходят собирающие оружие и гранаты ополченцы.

Но жалости не было. Да, эти бывшие люди мечтали… А вот о чём? Грёбаный «Айдар» собрали из запрограммированных нацистов. Тех, что познали «истину» и присвоили себе право навязывать её силой. Для того они и пришли сюда, на Луганск, чтобы силой и пулей заставить других людей жить по своей «истине».

Ходили рассказы по ополчению об их зверствах. В интернет попадали. Лично Буран слышал рассказ от одного из командиров в штабе про бойца, который сбежал из плена «айдаровцев», когда по их базе влупила артиллерия, и была разрушена яма, зиндан, по сути, в которой он сидел.

Он провёл в плену полторы недели, пришёл без указательных пальцев на руках. По его словам, всем бойцам ополчения отрезают пальцы, чтобы они, дескать, больше стрелять не могли. Кроме того, излюбленная пытка у нацистов была: лично этому бойцу художественно перевязали верёвкой шею и голову, а второй конец привязали к крюку на стене. Подтянули так, что стоять мог только на носочках, а ежели опустишься на всю стопу, хитрая повязка ломает шейные позвонки. Боец так простоял однажды пять часов, а над ним ещё и похохатывали, прижигая щёки сигаретами: мол, жить захочешь, не так раскорячишься.

Через четыре дня пыток боец уже сам просил, чтобы его застрелили. Но какой-то рыжий из «айдаровцев» отвечал: «Нет, сепаратюга, для тебя это будет слишком лёгким выходом». И пытки продолжались.

Бывало и такое: руки пленных привязывали к отверстию выхлопных труб танков и газовали. Через несколько минут вместо рук были обугленные обрубки.

Одного из разведчиков, захваченного в плен, после нескольких дней пыток, живого ещё, привязали проволокой к БТР за ноги и возили по деревням, пока он не умер. В назидание, говорили нацисты.

Девчонке-поварихе, 18 лет, после двух суток изнасилований отрубили руки, чтобы не могла больше готовить еду ополченцам. Умерла, конечно.

И это всё ради идеи? Ради какой, позвольте спросить? Чтобы все говорили на украинском и славили незалэжнiсть? И это ведь — всё! Больше разумной программы у них, у нацистов, просто нет! И ради этого убивать, причём изобретательно, выискивая для жертв всё более и более страшные страдания?

…В той, давней Гражданской войне Алексей Кравченко, наверное, воевал бы в Белой армии. Просто как русский офицер, дававший присягу. Но ведь нельзя не признать своей большой правоты и за большевиками! Идею, за которую убивали и умирали большевики, можно без лукавства признать притягательной для большинства народа. Равенство, братство, единые права для всех, социальная забота государства о населении — да много чего хорошего в социализме было! Сегодня-то вполне отчётливо видно, как многого не хватает из социалистических достижений в не пойми какой нынешней России!

Так что ладно бы: «Я хату оставил, пошёл воевать, чтоб землю в Гренаде крестьянам отдать». Понятно и даже уважаемо, хотя бы лично ты и боролся против этих людей.

Но нацизм! И национализм вообще. Он же изначально построен на том, что отсекает одну часть народа от другой. Напрочь! В идеале — совсем. До смерти. Чтобы не путались под ногами у главной нации всякие неполноценные!

А если я не украинец? И более того, не хочу им быть? Уж тем более, на нынешней Украине, за два десятилетия своей независимости показавшей пример только развала, разлада, воровства и деградации! Чем тут гордиться? Какими такими национальными достижениями? Одно только и найдётся: разрезали ещё недавно единый народ на две части. Причём в идеале с последующей ликвидацией одной из них, «нетитульной» — национально, а если не получится, то физически!

И вот эти «полноценные» пришли сюда, на Донбасс. Пришли устраивать тут свой национальный рейх. И убивать тех, кто с этим не согласен. Убивать потому, что люди не хотят подчиняться твоему неправо и неправедно присвоенному национальному господству. «Москаляку на гиляку!», «Украина превыше всего!».

Так за что их жалеть, «айдаровцев»? Те же эсэсовцы!

Словом, жалко погибших не было. Все люди созданы равными перед Богом и друг перед другом! И потому тот, кто пытается отнять у них это равенство, обязан встретить сопротивление. А если идёт с оружием, пусть от оружия и погибнет!

Вот верили бы вы, ребятки, во что-нибудь другое! Не навыки боевые оттачивали бы в лагерях своих нацистских, а, например, спортом увлекались. Или, там, искусством. Не пришли бы вы тогда сюда убивать тех, кто, скажем, иначе рисует или другим видом спорта занимается. И не погибли бы сами, не лежали бы требухою…

А радость от выигранного боя — да, это было! Несмотря на помарки и толкучку, классический разгром колонны! Да ещё, как потом выяснилось, двух командиров рот у нацгадов завалили. И без потерь со своей стороны!

Удалось взять пленных и допросить их. Там выяснилось имя ещё одного из убийц отца, которого он не знал. А двое из его «кровников» отправились в этой колонне в последний путь.

Кравченко тогда не пренебрёг порядком: лично отыскал тела и по документам опознал их. Хорошо, что этих не разорвало на ошмётки мяса. Хотя Вишня и валялся без обеих ног и без того, что между ними, но для опознания был пригоден.

А потом не поленился и притащил к их трупам взятого в плен дядьку. Тот, хотя и выдавал себя за стрелка, был явно слишком старым для рядового и обладал слишком явной военной выправкой, чтобы не предположить в нём офицера. Офицером и оказался, как потом поведал Бэтмен.

Офицер укропский тоже опознал тела. Так что рана на памяти об отце немного затянулась, но оставалась ещё большой. Как раз по количеству ещё остававшихся живыми убийц…

В общем, Алексей ни на минуту не забывал о своей личной войне, а потому гонялся за «айдаровцами» по всем фронтам. Вот так и произошла тогда новая после Крыма встреча Бурана и Митридата.

Это был конец августа. «Северный ветер» уже прошёлся по Новосветловке, по Новоанновке, по аэродрому.

Алексей говорил как-то с одним знакомым в Луганске. Журналист, но дельный. Познакомились, когда приезжал к ним на позиции. С фамилией забавной: Лето, Саша Лето. Так вот, по его словам, только в аэропорту укры оставили более 300 трупов! Это, конечно, можно без греха делить надвое. Как, впрочем, и умножить. Ибо война. Но судя по тому, что Алексей видел своими глазами, это было недалеко от истины. А уже по словам пленных, которых взяли после выхода из аэропорта, «русские» им поставили ультиматум: «Кто не выйдет, того тут и закопают». Армейцы, как профессионалы, угрозу оценили и ушли. А наглые и глупые нацики из того же «Айдара» решили защищаться. И все легли.

Дальше, у Лутугино, укров надо было дожимать самим. Группа Кравченко шла со стороны Георгиевки, Мишка, который тогда ещё не служил в МГБ, но ходил по делам ЦК с отрядом своих казаков, продвигался со стороны Успенки. Ну, разумеется, двигались они не сами по себе, а в составе соответствующих группировок.

И вот те же высотки, что задействованы были при отступлении, они обсели и на сей раз. В составе троек гранатомётчиков, таких же, которыми Кравченко когда-то командовал в Южной Осетии. РПГ-7 — хорошая штука против Т-64БМ. Особенно, когда вражеская пехота отсекается пулемётным и автоматным огнём. Особенно, когда эта пехота усталая, измученная, а главное — деморализованная лавиной огня. Правда, глушит, зараза, сильно. В армии в комплект к РПГ-7 беруши входили. Но где их тут-то взять, в степях донбасских…

Но подавленные или нет, а в ситуации, когда их снова окружают и пропускают фактически сквозь строй, укры начали сопротивляться. Дорога после их прохода представляла собой страшное зрелище: обломки и ошмётки всего, чего возможно, остовы сгоревших машин, сорванные башни танков, сами танки, иной раз разбухшие от внутреннего взрыва боекомплекта, словно громадный механический апельсин…

Сквозь город укропы прорывались отчаянно, одновременно упорно обороняясь, устраивая огневые точки прямо в квартирах мирных, которых попросту выгоняли наружу. А в промзоне вообще закрепились. В том числе на заводе валков, подорванном ещё в июле, когда «айдаровцы» использовали цеха для складирования боеприпасов.

Вот тогда и встретились снова Алексей Кравченко с Мишкой Калмыковым. Случайно. Услышали ожесточённую стрельбу слева — значит, наши там. Только были наши довольно плотно зажаты нацгадами, оказавшись, что называется, между двух огней. То есть дрались уже в практическом окружении.

Тогда Кравченко — а у него под оперативным руководством было уже 11 человек — охватил одну из укропских групп с тыла. И врезал. Те дрогнули, прыснули по сторонам, ну вот точно как тараканы, когда их тапкой гоняешь!

После этого отряд соединился с Мишкиными казачатами, которых уже начали планомерно забрасывать гранатами, и навалились на оставшихся укров вместе. Вовремя успели: трое Мишкиных уже не дышали, да из семерых «трёхсотых» трое тяжёлых тоже близки были к тому же.

А буквально через две минуты на них наткнулась ещё какая-то бродячая банда нацистов. И тут уже Мишка вовремя оттолкнул Алексея за стенку, по которой тут же прошлась укровская очередь. Аккурат по тому месту, где должна была быть Лёшкина голова…

В общем, после такой встряски самой судьбой заповедано им было стать друзьями. Бывает, конечно, и по-другому: мало ли, ну вот не сошлись люди во взаимной симпатии. Да, боевые товарищи, да, жизнью один другому обязан, но не тянет друг к другу. А вот Буран с Митридатом сошёлся. Да и по Крыму память грела…

Как раз в Крыму Алексея несколько месяцев назад подвёл к Михаилу Калмыкову, позывной Митридат, его бывший шеф Тихон Ященко.

Ну, как подвёл… Передал связь, что называется, из рук в руки, когда Алексей приехал сменить шефа на работе в Крыму. В те самые ключевые февральские и мартовские дни 2014 года.

Тогда шеф и те ребята, что выехали с ним в самом начале, сделали очень важную работу. Не сказать, чтобы именно они подняли крымских казаков. Казаки поднялись и сами. Но им нужно было профессиональное руководство. И оно было организовано. Причём абсолютно безупречно с точки зрения международного права. ЧОП Ященко под названием «Антей-М» было организацией не государственной. Частной. Личное индивидуальное владение. Сам Тихон и его люди также находились в личном статусе. Собственно, с любых формальных точек зрения они и были частными персонами. Ни на какой государственной службе не состоявшими.

А что помогали казакам, так ведь и сами они казаки. Конечно, основную, решающую роль в защите Крыма от озверевших на майдане — и особенно после удавшегося государственного переворота в Киеве — украинских нацистов сыграли подразделения «вежливых». Но руководившие ими люди с большими звёздочками на погонах не могли, естественно, немедленно наладить уверенное взаимодействие с местными активистами, добровольцами-ополченцами и казаками. Просто не знакомы были.

Вот тут и нужны были такие люди, как Тихон, и с такими конторами, как «Антей». Особенно поначалу, на старте событий, когда никаких «вежливых» ещё в помине не было. В те начальные дни, когда многое было непонятно, именно благодаря Ященко и таким, как он, удавалось каждый раз на шаг опережать действия фашистского руководства в Киеве. И тем вызывать его неорганизованную и беспомощную реакцию, перераставшую в панику.

Кроме того, Тихон закрутил дела с Кубанским казачьим войском. И на полуострове очень быстро оказались казаки с материка. А само появление их на Чонгаре, на перешейке, сильно остудило пыл нациков, вознамерившихся привезти крымчанам свою кровавую «дружбу». А дальше в ситуацию окончательно вмешались «вежливые люди», и шансы фашистов оккупировать вслед за Украиной ещё и Крым растаяли вовсе.

Во время этих событий и пересеклись пути-дорожки Кравченковского шефа и Мишки Митридата.

Мишка был родом из Керчи («Оттуда и позывной — знаешь, у нас там гора такая есть, Митридат называется?»). Входил в состав местного казачьего войска и с блеском носил мундир Крымского казачьего войска под есаульскими золотыми погонами с одним просветом. В прежней жизни успел побыть в самых разных качествах, от электрика до аспиранта и от казака до журналиста. Побывал в Чечне, в Абхазии, дрался с крымско-татарскими боевиками под Симферополем, находился в визире Службы украинской безпеки. В общем, почти ровесник Алексею, он пожил бурно и, судя по его артистичным рассказам о пережитом, счастливо.

Революцию в Крыму Мишка не то, что принял, он принял её с восторгом и с бурным деловым энтузиазмом. Мгновенно сколотил отряд из местных казаков. Тут же взялись за обеспечение защиты пророссийских митингов. Приступили к блокированию политически значимых пунктов. В частности, управления СБУ.

Так что когда в Крыму, сперва с разведывательными целями, появился Тихон, встреча его с Мишкой была, естественно, предопределена. Не с ним одним, понятно, в Крыму были и другие подобные Митридату активисты. Но с Мишкой у шефа родилось полное взаимопонимание по казачьей линии. И Алексей, прилетев в Симферополь 10 марта, получил из рук в руки практически налаженную схему работы и связи. В том числе с Митридатом.

Тогда и поработали впервые совместно с ним. Вот человек, который был в своей стихии! Словно с пропеллером в заднице, энергичный и подвижный, в камуфляже, но в кубанской приказной папахе, он успевал, казалось, везде. И везде имел связи, везде имел друзей. И всё, казалось, знал.

Дискомфорта в его компании Алексей не ощущал ни грамма, а это был важный признак, что с человеком можно сближаться. То ли инстинкт, то ли что, но работала эта чуйка с детства. А за годы службы в разведке и работы в «Антее» она развилась до вполне надёжного опознавательного маркёра.

— Ну что, будем стоять вместе, спина к спине? — спросил Митридат, когда после двух суток заполошного гона нарисовалось время познакомиться поближе.

И Алексей ответил:

— Да, всегда.

И выпили уже как на брудершафт. Без этих, конечно, тупых ритуалов с переплетением рук и поцелуями — мужчины всё же. Но по сути то же: закрепили боевой союз…

От Крыма у Кравченко осталось впечатление калейдоскопа. Причём сам он чувствовал себя так, словно находился внутри этих постоянно меняющихся узоров. Потому что работы и суеты по «верчению» того самого «калейдоскопа» хватало. Но всё равно не покидало ощущение какого-то праздника. Это было… Это было настоящее! Это… раз в жизни!

В череде тех событий больше всего Алексея впечатлил вечер в Симферополе после референдума. Когда тысячи, если не десятки тысяч людей — казалось, тут, на площади, собрался весь Крым, — плача и смеясь, плача и торжествуя, пели гимн России. И этим искренним порывом к новообретённой родине было словно наэлектризовано всё вокруг, так, что немудрящие эти слова в гимне превратились в какую-то священную, от сердца и до Вселенной, присягу на верность России.

И Алексей сам пел и сам почти плакал. И всё прочее было тогда неважно. А важно, что был он в этот момент просто гражданином своей великой страны, своей великой империи, снова расправляющей плечи. И был он снова её солдатом, её верным солдатом, готовым за неё на всё…

И сквозь невыразительные, деревянные слова Военной присяги, вдруг появившиеся в мозгу, — «клянусь достойно исполнять воинский долг, мужественно защищать свободу, независимость и конституционный строй России, народ и Отечество», — само собой всплывало чеканное, бронзовое, величественное, выученное когда-то в курсантском кубрике едва ли в шутку: «Я всегда готов по приказу Советского правительства выступить на защиту моей Родины — Союза Советских Социалистических Республик, и как воин Вооружённых сил клянусь защищать её мужественно, умело, с достоинством и честью, не щадя своей крови и самой жизни для достижения полной победы над врагами»…

— «Кобру» помнишь? — спросил вдруг Митридат.

Алексей индифферентно пожал плечами:

— Смутно. Я в сентябре под Металлистом был… Что-то слышал. Вроде бандюки какие-то?

В сентябре он продолжал свою охоту за убийцами отца. Совмещённую, естественно, с проведением боевых действий луганскими вооружёнными силами.

Да, получалось подчас смешно и глупо, особенно в глазах бывшего офицера, но так, по сути, и было. Так было и, в общем, со всеми. Война тогда очень точно напоминала Гражданскую в России. Точнее, её 18-й год. А что? Масса отдельных отрядов, банд, подразделений, воюющих кто за что. Кто за Русский мир, кто за свой посёлок, кто за воссоединение казачьих земель. А кто за шкурное. Это от таких пошло ставшее остромодным словечко «отжать».

На это и намекнул Мишка, напомнив, что «Коброй» звалось тогда подразделение так называемой «ГАИ ЛНР». На деле же «гаишников» задержала и посадила тогда в подвал комендатура по подозрению в убийстве, ограблении банка и присвоении квартир. Без счёта было отжато и машин. Просто пропадали люди, выехавшие из дома на автомобиле, — хороший автомобиль означал тогда прямой риск для жизни. Часть удалось вернуть: до сих пор у бывшего салона «Тойота» стояло до сотни свезённых туда машин, конфискованных у незаконных новых владельцев силами МВД и армии. Министры Багров и Шеремет сулились в ноябре найти прежних хозяев авто, а кого не найдут ну, значит, те машины отдадут раненым и семьям погибших ополченцев.

Судя по тому, что даже сейчас, на начало нового года, то механическое стадо у «Тойоты» особо не проредилось — Лёшка сам недавно видел, проезжая там, — законных хозяев нашлось немного…

Ну, главное всё же, что правоохранительная система республики задышала, и беспредел «ранней гражданской» постепенно пресекли. Так что Алексею, никогда ничем подобным не занимавшемуся, вряд ли что-то могло грозить с этой стороны.

— Тебе — нет, — согласился Мишка. — Но когда на подвал бросили Хасана, то за ним пошли косячком Куба и другие. Я пока ничего не знаю, но если замес с Бэтменом будет продолжаться, то сам понимаешь: логика дела потребует найти за ним грешки. Те же отжатые квартиры. Скажешь, нет за ним таковых?

Алексей поморщился. Ну, есть. Но такое есть практически за любым командиром любого подразделения. Где-то надо ему жить? И надо где-то базу для отряда своего держать?

Вот не уважал Кравченко чистоплюйства! Сам он квартиру снимал, да. Но у него были на то свои деньги. У большинства ополченцев не было. И они занимали жильё — да, и забирали машины! — по праву военного времени. По праву людей, защищающих того же обывателя. То есть считать, что вооружённые люди во время войны должны обитать в шалашиках, в то время как гражданская публика будет жить по-прежнему, не неся никаких жертв, было неверно. Нереалистично по жизни. И несправедливо по морали.

В общем, не может в военное время не быть военного налога на публику в тылу. Хотя бы и в виде конфискаций.

Иное дело, что всё должно быть оформлено по закону. Должны быть установлены компенсации. Не так и мало осталось собственности от сбежавших в Укропию, чтобы не возместить за их счёт убытки для тех, кто остался здесь и нёс все тяжести военного времени и насквозь простреливаемого тыла. Это же, в общем, две части одного организма.

Поначалу отношения между Бледновым и Кравченко складывались прекрасно. За Алексея высказался Злой, уже повоевавший с Бэтменом с июня, с первых боёв под Металлистом. Само собою, сработали рекомендации Ященко и звонок от куратора из ЦК. Сработало и то, что Сан Санычу очень нужны были серьёзные специалисты.

В своё время сам Бэтмен с дюжиной бойцов, которыми с ним поделился Головной, в очень короткие сроки сколотил реально боеспособную группу. Как сколотил? А с помощью российских спонсоров и добровольцев. Которые, понятное дело, работали не в вакууме. Какой-нибудь Ященко был и у них, чтобы рекомендовать им идти к Бэтмену, а не, например, к Лозицыну. То есть и симпатии со стороны ЦК у него были. И доверенный Сан Саныча Грузин, один из тех, что вместе со Злым встретил на «нуле» когда-то самого Кравченко, не сам по себе сидел на пункте «Изварино» и регулировал тамошние процессы.

В общем, Алексей застал уже прилично сбитую и умелую боевую группу. Даже не верилось в рассказы бывалых «бэтменовцев» о первых боях под Металлистом, в которых те описывали тогдашние разброд и шатание, завершившиеся даже бегством.

К тому же Сан Саныча в подразделении уважали искренне. Поэтому в шепотках допускали, что тот про делишки «особистов» сам знал не всё. А при Алексее тему эту вовсе старались не задевать, зная, что Бэтмен его довольно быстро выделил и зауважал. А уважение Александра Бледнова, имевшего в бытность свою милицейским опером больше тридцати вооружённых задержаний, стоило дорогого.

Но шила в мешке не утаишь. И как раз с углублением политического процесса вокруг Бэтмена стали просачиваться и нехорошие сведения о даже не делишках, а серьёзных делах его личных опричников. Так называемый «особый отдел». Будто бы были с их стороны отжимы, торговля гуманитаркой, рэкет на бизнесах, отъёмы квартир. Митридат как-то поделился информацией, что есть подозрения, будто бэтменовские архаровцы пленными украми приторговывают: освобождают за деньги, передаваемые родственниками.

А поскольку Кравченко изначально попал в боевую часть ГБР «Бэтмен», то, естественно, некоторое время ничего не знал о деятельности «особого отдела». Слышать слышал, и слухи эти были, прямо скажем, нехорошие. Но поскольку к моменту его подключения к войне раскол между «фронтовиками» и «особистами» уже был довольно велик, то он, «фронтовик», попал в уже сложившиеся обстоятельства. И с «особистами» контактов не имел. Разве что зрительный. Да и не до того было: он тогда старался сочетать общую войну с личной. А потому брал себе и вскоре сформировавшейся вокруг него группе задачу за задачей, даже когда сама ГБР отдыхала.

Что касается слухов, то во что-то Алексей верил, во что-то нет. Насчёт гуманитарки была, по его мнению, лажа. Отряд Бэтмена был слишком хорошо упакован, чтобы предполагать распыл помощи на сторону. А продовольствием «бэтменовцы» часто даже делились с гражданским населением. И медикаментами тоже. Были излишки…

Нет, вполне возможно, что-то оставалось на руках самого Сан Саныча и его близкого окружения. Но Алексей Кравченко был реалистом и вполне ясно понимал, что без этого ничего не бывает. Во-первых, быть полным бессребреником — вне человеческой природы. Во-вторых, труд руководителя и организатора тоже должен оплачиваться. Либо эту миссию берёт на себя бюджет, либо…

Но и такое положение дел — с реквизициями — тоже было естественным. По мнению Кравченко. Война — это деньги. Это оружие. Это пища. Это жильё. Это, в общем, та же материальная жизнь, что и на гражданке. Только там для всего этого существуют деньги. Которые появляются в результате заработка — наёмного ли работника, бизнесмена ли, неважно. А на войне заработка нет. Война проедает то, что накоплено гражданской сферой. От неё, значит, и запитывается. И защитнику питание это нужно не меньше, нежели врагу.

Разница только лишь в том, что защитник берёт не всё, берёт на время и обещает вернуть всё после победы. Ну, в принципе. А враг забирает навсегда и всё, что захочется.

Но всё равно: потому стал отходить Алексей от Сан Саныча, что постепенно накопилось уж слишком много негативных данных об этой стороне жизни ГБР «Бэтмен». Внутренняя «оправдалка», достаточно массивная поначалу, постепенно истончалась. А Кравченко слишком уважал Бледнова, чтобы разойтись с ним на негативе.

Плюс его раздражал прибившийся к группе Бэтмена Фильчаков с его отрядом русских националистов.

Кравченко не видел особенной разницы между ними и националистами украинскими. Россия для русских? А татар куда деть? А мордву? А якутов? Отделить на хрен? То есть оставить от страны русский огрызок в пределах Московского княжества?

Или вот: Кутузов был русским, Барклай-де-Толли — остзейским немцем, а Паскевич — малороссом. А, например, Дибич — вообще природный немец, в Пруссии родился. Все четверо — полные кавалеры ордена Святого Георгия. Все четверо — российские фельдмаршалы. Умерли в славе и почёте. Ибо хорошо послужили империи. Врагов побеждали, войны выигрывали. Так что? Троих из четверых надо вычеркнуть из списка лучших военачальников империи как нерусских?

В паре разговоров, которые у него были с людьми Фильчакова, он задавал эти вопросы. Ему отвечали разно. Самый разумный ответ состоял в том, что, дескать, русские — это не по национальности, а по духу. Дескать, татары — тоже русские, если хотят жить в русском мире. Даже и евреи — есть нормальные, русские, а есть — жиды. Паразиты, то есть.

— Тогда чем это отличается от идеи Российской империи, где равны все, независимо от крови? — задавал вопрос Алексей. Тем, разве что, что в империи не требуется от татар или, скажем, от чеченов признания себя русскими. Достаточно признания себя гражданами империи. Выполняй её законы — и живи себе, если хочешь, как обычаи твои велят. Ходи зикр, имей четырёх жён, зажигай пахучие свечки Будде, гоняй оленей по тундре или танцуй гопак. А хочешь чего пошире, хочешь жить большим народом в большом мире, решать глобальные вопросы и летать в космос — добро пожаловать в империю. Но в любом случае права для тебя, зарплата и возможности прибавляются не от того, что ты умеешь плясать гопак или что у тебя родители титульной национальности, а от того, как ты послужил империи.

В империи нет национальностей. В ней есть граждане.

Ну и, наконец, на этой войне Алексею Кравченко довелось убедиться, что от национализма до звериного адского нацизма — воробьиный скок. Национализм неизбежно перерастает в нацизм, дай ему волю и разреши не оглядываться на закон. И в частности, именно потому Алексей давно уже гонялся за «айдаровцами» не столько из чувства личного мщения за отца, сколько из-за осознанного желания выжечь нацистскую чуму хотя бы там, до чего может дотянуться сам.

Конечно, со своими примиряло то, что в основе своей те под национализмом на самом деле имели в виду ту же имперскую идею. Просто у кого-то мозгов не хватало понять это, у кого-то они были загажены ложными вывертами. Но тем не менее воевать с ними в одном соединении не хотелось. Хоть к Головному уходи, под которым собрался подлинный Вавилон — и коммунисты, и большевики, и казаки, и интернационалисты…

Но и этот вариант был плох. Головной был всё же «партизаном», вождём личного войска. А Кравченко, как армейцу до мозга костей, вливаться в «махновщину» претило.

А тут ещё Сан Саныч бурно ушёл в политику, выдвинувшись на пост главы республики. Шансы, в общем, имел… если бы выборы в вакууме проходили. Политический вес Бледнова сильно вырос после августовских событий. Точнее, после того, когда не весь, но очень многочисленный контингент руководящих структур Луганской Народной Республики, с советниками и даже некоторыми подконтрольными вооружёнными формированиями, решил, что всё кончено. И рванул в Россию.

Тогда, надо признать, действительно казалось, что Луганск находится на последнем издыхании. Укропы, понеся тяжёлые потери под Роскошным, но не пробившись, переменили направление наступления и вместе с нацистами из «Айдара» неожиданно вывалились на Новосветловку, Хрящеватое, Острую Могилу. Тем самым перерезая последнюю — ну, почти — дорогу, связывающую Луганск с Россией… И сколь бы упорно ни оборонялись ополченцы, и сколь бы дорого они ни продавали свои жизни и метры своей земли, но город оказался в оперативном окружении и стоял перед перспективой оказаться в полном кольце.

Обстановка была скверная. Последняя, прямо скажем, обстановка была. В этих условиях эвакуация, похожая на бегство, да и бегство само было для многих должностных лиц республики единственной надеждой на жизнь. Они ж гражданские, а тут и казаки вон иные сгинули неведомо куда…

Алексей лично видел этот исход. Из Москвы тогда попросили, по словам Сан Саныча, именно ГБР «Бэтмен» взять на себя сопровождение некоторых российских специалистов, что помогали налаживать государственность в новорождённой республике. И первой работой Алексея у него — почти сразу, как прошёл через «ноль», — стало обеспечение гуманитарного коридора для вывоза мирного населения. Которое оказалось, правда, больше представителями властей и просто солидными людьми. Но это ничего не меняло. Это была задача, а Сан Саныч, судя по всему, уже тогда достаточно знал об «охранном» прошлом Кравченко.

Но вот Сотницкий и Бледнов остались на месте. Остались драться. До конца.

Нет, не одни. Но эти были в центре. Даже Головной, поднявшийся потом в популярности, тогда с ними не мог равняться. Не говоря уже о Сонном и прочих.

Ну, Багрова ещё знали, недавно снятого командующего луганской армией. Который стал им с подачи Сотницкого в октябре.

Кстати, в том назначении явно было нечто в пику Бледнову. Этот пост мог бы отойти и Сан Санычу. Он даже побыл министром обороны, Бэтмен. Недельку, с 20 по 27 августа. И если б его на том посту так и оставили, это было б разумно. С одной стороны, это вполне удовлетворяло бы амбиции Бледнова, с другой — делало бы его подконтрольным руководству республики. По крайней мере, на определённый период.

Но в своё время Багров принял «Зарю» после Сотницкого, в июле 2014 стал начальником штаба армии ЛНР. Отсюда логично было дальнейшее повышение, когда Сотницкий стал главой республики. Вот Багров и сменил Бледнова 27 августа. А Бэтмен обиделся. Хотя виду не показывал.

В любом случае тогда, в сентябре-октябре, было ещё совершенно неясно, кто сможет стать окончательным главой республики. И когда удалось отбиться — пусть с помощью «Северного ветра», но всё же, — а Волоков стал политическим покойником, тогда, видно, и заиграла в мозгу Сан Саныча идея о возможности стать главой республики. А что, уж всяко он не хуже Волокова! Да и Сотницкого…

Этот был авторитетен, конечно. Но в глазах народа скоро превратился просто в аппаратчика. Может быть, и несправедливо. Но закономерно — при такой-то должности. И, конечно же, начала в этом самом общественном мнении проигрывать блистательному и любимому прессой Бледнову. Правда, за Сотницким стояла Москва, да и нити в республике он собрал практически все. Но поскольку жить народу было объективно трудно, то Сотницкий стал принимать шишки от общественного мнения, а Сан Саныч приобретал растущую популярность. Которая давала шансы…

Кравченко подозревал, что о шансах мысли были даже не столько у Бэтмена, сколько у его окружения. Как раз тогда, с конца августа, после того как «Северный ветер» подвымел с территории ЛНР укропов и дал республике сильный шанс на существование, вокруг Сан Саныча стало появляться немало мутных людишек, которые вдували ему в уши самые сладкие перспективы. Одна Лариока чего стоила…

А ведь надо ещё видеть, что такое тем летом значил для своего ближайшего окружения популярный полевой командир! А значил он для некоторых освящённые войной и славой почти необозримые возможности подняться. Это и завладение брошенной собственностью, это и гумпомощь, это и реквизиции, это и, чего греха таить, прямой отжим.

Именно Бледнову в этих сладких делах отводилась, конечно, больше роль символа и прикрытия, а занимались всем совсем другие люди. Но чтобы им этим заниматься, надобно было накачивать Бэтмена и реальным, и добавленным значением. Вот это с ним его окружение и делало — надувало его образ и в собственных глазах, и в глазах общественности.

В общении с Алексеем он был прежним — стальным, холодноватым, как его глаза, но доступным человеком и разумным командиром. Но Кравченко не был слепым. И то, к чему всё шло, ему не нравилось. Ему претило участвовать в интригах, хотя бы и во спасение уважаемого командира. Его дело — воевать. Не мог Алексей — и не хотел! — взаимодействовать со всеми этими заместителями, помощниками, пресс-секретарями, которые постепенно окружили Бэтмена и творили на нём свой суетливый бизнес.

А главное, Кравченко сам не желал бы победы Бледнову. Хороший человек Сан Саныч. Сильный. Командир прекрасный. Но — не политик. И прежде всего — не политик по характеру. С людьми он жестковат. Чересчур. И авторитарен. Чистое создание эпохи войны и бури. Вот на фронте его место. А в политике дров наломает мно-ого…

Вот тогда Алексей и принял решение уходить из ГБР «Бэтмен». А тут как раз кликнули сбор и формирование регулярных бригад ЛНР. И Буран сразу попросился туда, в регулярную армию. Во 2-ю бригаду. И перешёл туда со своей группой в одиннадцать человек.

Правда — вот комизм положения! — выдавив для неё тоже, в общем, «махновские» права. Права на относительно свободный поиск. Хотя, конечно, в рамках приказов. По сути, он стал во главе отдельного взвода разведки, подчиняющегося только штабу бригады.

От Бэтмена ушёл миром. Бледнов внял тем доводам, что персональную вендетту Кравченко против «Айдара» лучше продолжать на секторе Бахмутки — Счастья. Где каратели укровские в основном и базировались. Дружить с Сан Санычем они не перестали. Насколько можно было с ним дружить… Лучше сказать, не перестали уважать друг друга. Но из числа близких людей Бэтмен Бурана исключил…

Да, но кто об этом знает из тех, кому поручено было исполнить Бледнова?

А коли так, и коли есть, как намекает информированный в государственных секретах Митридат, вероятность того, что следующим за Сан Санычем может пойти и Алексей Кравченко, то лучше из прицела неизвестного противника убрать лишнюю цель. Нечего посторонней девочке отвечать по его, Бурана, счетам и связям. Бережёного Бог бережёт, и Ирке лучше на некоторое время отойти подальше в сторону.

— Дай-ка трубку, — потянулся Алексей к Митридату. — Позвонить надо.

Тот молча протянул свой аппарат.

Алексей набрал номер Ирины, молясь про себя, чтобы та не побоялась ответить на звонок с незнакомого номера. Ответила.

— Слушай быстро, внимательно и делай точно, что велю, — чётко и отрывисто, негромко проговорил Алексей в трубку, когда в ней послышался недоумевающее «Алло!». — Сейчас быстро собираешься и уходишь из квартиры. Ясно?

Ирка что-то пискнула, но Алексей её даже не слушал. Повторил:

— Исполняй быстро. Очень быстро. Уходи дворами на Коцюбинского. Оттуда закажешь такси и быстро уедешь домой. Исполняй немедленно!

Услышав в ответ что-то нечленораздельное, но похожее на начинающийся бабий вой, он проговорил ещё более жёстко:

— С нами всё нормально… Со мной и тобой. Это по моим делам… Но уходить тебе нужно немедленно. За ключом я потом заеду. Соответственно, перезвоню. Обязательно. На связи буду через Митридата… — и, игнорируя того скептический прищур, закончил: — Всё, исполняй!

Ничего, Ирка — девочка умная. Мать-одиночка, да на войне… У них инстинкты, как у тех же львиц в саванне. Поймёт.

А Мишке показал кулак:

— Ты что, морда, намекаешь, что связи мне не дашь?

Тот пожал плечами:

— Ну-у… Не факт, что я тебе смогу трубу на подвал передать…

Шутит! Мишечка шутит! У-тю-тю…

Алексей пихнул его кулаком под ребро:

— Куда ты денешься! Я того не боюсь. Я боюсь, что ты меня из вредности своей заразной только наутро с подвала вытянешь, злодей!

Мишка хмыкнул:

— А ежели тут Москва замешана?

Алексей задумался. Да, тут уж шутки в сторону. Москва — это серьёзно. Но проговорил, пытаясь внушить самому себе больше уверенности, нежели ощущал на самом деле:

— Москве я без интереса. Я ж с Бэтменом дела не делал. Да и разбежались мы с ним в октябре. Ты ж помнишь…

— Да что я тебя уговариваю! — прошипел Мишка, понизив голос. — Не хочешь, сиди в Луганске, жди, когда придут! Или в штаб вызовут. Там, небось, недалеко, от штаба-то отвести да грохнуть!

— Да успокойся ты! — в ответ рыкнул Лёшка, тоже вполголоса. — Сам знаешь, я тебе доверяю, твоему мнению. Мы ж с тобой — спина к спине. Кому мне ещё доверять-то? Только куда я денусь-то, с подводной лодки? Я ж солдат. Вызовут, как ты говоришь, в штаб, и что я сделаю?! Я чего, дезертировать должен?

Митридат посмотрел на него исподлобья. Смолчал, обдумывая. Или делая вид, что обдумывает. Судя по тому, насколько Алексей изучил друга, у того было уже что-то заготовлено. Какой-то вариант.

— Остаётся только надеяться, что обо мне не вспомнят, — продолжил Кравченко. — А если вспомнят, то сочтут не опасным. Всё ж по факту я давно не под Бэтменом, а под Бурновым…

— …но ещё надёжнее было бы под Тамбовом, — почти в рифму завершил Михаил, всё так же исподлобья остро рассматривая собеседника, развернувшись к нему почти фронтально. Но теперь в этом взгляде был вполне определённый сигнал.

Алексей задумался.

Тамбов — это был позывной командующего Народной милицией ЛНР. То есть армией республики. Кравченко его ни разу не видел: сам практически не присутствовал на публичных акциях, да и генерал появлялся на них крайне редко. Разве что недавно вручал боевое знамя комендантскому полку. Ну а по службе командующему и вовсе незачем было пересекаться с командиром отдельной ДРГ…

— И что? — спросил Кравченко. — Я и сейчас под ним. Как и вся вторая бригада…

Митридат помолчал несколько мгновений. Потом сказал негромко:

— Перемолвился я тут с Тарасом…

Алексей внимательно слушал.

Тарас был Мишкин приятель из минобороны, отвечающий там за щекотливый комплекс тем, связанных с информацией и контрразведкой. И с прессой, как ни странно — или, наоборот, логично? — это сочетание. Это он вчера — нет, сегодня, потому что через полчаса после полуночи — ввалился к ним на празднество Нового года.

Несмотря на свою подозрительную специальность, мужиком Тарас оказался открытым и компанейским. Хотя и не без доли цинизма, которую придаёт нормальному человеку работа с журналистами. Правда, в Новый год пообщаться с ним особо не успели. Так, выпили по одной. Ибо Ирка стала довольно настойчиво искать Лёшкины руки и подныривать под них с весьма недвусмысленными намёками. Да и самого его стало больше растаскивать на женскую ласку, нежели на дальнейшее питие. Потому они скоро откланялись.

— С нашими согласовал…

Ну, тут и вовсе всё понятно: разведка и контрразведка действовали в плотном контакте с госбезопасностью. А там Алексея знали. Потому как он с подачи Мишки тоже не одно задание гэбэшников исполнил. Вспомнить хоть давешнее, перед Новым годом. И теперь, небось, в активе МГБ значился…

— …и родилось, короче, такое предложение, — продолжил Митридат. — Заметь: пока ты с девушкой миловался, о тебе люди думали! — не без ядовитости добавил он. — Так вот. Не пойти ли тебе… До выяснения обстановки… В ОРБ? К Персу, заместителем?

Подполковник Сергей Перс был фигурой серьёзной. И очень интересной. Кто понимал. Так звали командира отдельного разведывательного батальона 2-го корпуса. Пойти к нему замом — это было хорошим повышением. И не только. Честью.

Это был хороший вариант, должен был признать Алексей. Перейти под штаб корпуса… Правда, о свободе там уже придётся забыть. Во-первых, штаб корпуса. Не хухры. А во-вторых, заместителем. Значит, ходить под Персом. Непосредственно.

В любом случае вольнице наступал конец. В корпусе всё плотнее закручивали гаечки дисциплины, превращая его в реальную регулярную армию. Восемнадцатый год красногвардейской анархии Луганск уже пережил. Наступало время года девятнадцатого в той, вековой давности, Гражданской войне. Год формирования регулярной Красной армии. Алексею ли Кравченко, офицеру российскому, уклоняться от этого процесса?

Да, пожалуй, уход под Перса в этих условиях был вариантом с большой буквы «В». В ОРБ — тесна армейская среда, особенно в такой маленькой армии, как луганская! — собрались, по разговорам, сильные, хорошие ребята. Спецы. Во всех смыслах этого слова.

Алексея прощупывали как-то недавно на тему, чтобы к ним присоединиться. Но тогда он был предельно занят на Бахмутке, посылал три группы на «минус», сам дважды ходил. Да и не особенно-то рвался терять свой вполне автономный статус: что ни говори об армии, но в некоторой доле партизанской независимости есть своя прелесть. Денис Давыдов не дурак был.

Словом, в ответ отнамекнулся про «тут закончу и поговорим». А теперь вот всё само и сплелось.

Само ли?

Впрочем, неважно. Выбирать особенно не из чего, даже если Мишка несколько сгущает краски вокруг связи между гибелью Бэтмена и дальнейшей судьбой его, Алексея Кравченко. Однако что-то в его предложении напрягало. И он спросил прямо:

— А что это ты, дружище, так об этом печёшься? И когда это ты успел этот вариант проработать? Гэбэшные твои штучки на мне проворачиваешь? Как с Настей?

Настей звали девушку, что работала в паре с Мишкой. По меньшей мере, ещё с Крыма, где её Кравченко впервые и зафиксировал. В непонятном качестве. Исполняла она при Митридате функции кого-то вроде секретаря. Или помощницы. Или порученца. Адъютанта, так сказать.

Алексей не спрашивал и не вникал. Меньше знаешь, лучше спишь. Единственное, что опять-таки про себя домозговал: постель. А что? Девка красивая. Даже очень. Мишка — человек с пропеллером в заднице. А поскольку на деле оного устройства там не торчит, то у подобного рода мужиков его функционал перемещается вперёд. И — удирайте, девки! Или, наоборот, сбегайтесь! Как правило, происходит последнее…

Вторично увиделись уже здесь, в Луганске. Естественное дело: Настя снова работала в паре с Митридатом. Не в боевых, конечно, условиях. А сидя на квартире, сначала на Мишкиной, затем, после захода того в местное ГБ, на отдельной, что-то организовывала с общественностью. Связи, акции, мероприятия. И в каких-то там секретных делах помогала Мишке. Алексей опять же не интересовался. А ещё писала под диктовку Митридата некие «вонючки» — так Мишка называл то ли отчёты, то ли доклады — какому-то руководству.

Что это было за руководство и где сидело, оставалось только догадываться. Мишка, разумеется, не говорил всего, несмотря на их уже давнее знакомство и закреплённую в бою дружбу. Как ничего не говорила и Настя. Тоже несмотря, как говорится, на… Ну, скажем, дружбу. Которая родилась, как ни странно, из-за постельного облома. Только не в устойчивом понимании этого термина.

Как-то они с Настей остались одни. Причём тогда ещё на квартире Мишки, у которого вдруг нашлись неотложные дела, и он ушёл.

Выпивали терпкое крымское вино, говорили. Среди прочего почему-то о скифах — Настя всерьёз увлекалась этой темой. Ну и чуть-чуть обменивались флюидами взаимной симпатии. Возникшими отнюдь не сейчас: как позднее призналась девушка, тайные шевеления биологической половины Лёшки для неё секрета ещё с Крыма не представляли. И, хотя она того не показывала, те тоже находили встречный отклик уже в её душе.

Можно было бы сказать: в её естестве. А когда сердце женщины свободно, то душа её охотно соглашается с естеством. Если, конечно, мужчина не конченный урод.

Ну, Кравченко так оценить было бы затруднительно. На это Настя тоже намекнула вполне прозрачно.

В общем, оказаться в этих условиях в одной постели было совершенно неизбежно. И всё шло к затвержённому миллионами лет финалу, но тут в Алексее сыграла тревогу одна совершенно неуместная, на первый взгляд, мысль. Возможно, это была и паранойя, но полезная, элемент которой всегда держать в себе учил Ященко.

«Не слишком ли быстро?» — подумал он, уже дойдя в ласках до точки — как это у лётчиков? — принятия решения. Ещё точнее — дойдя до позы, предусматривающей однозначное продолжение. И пусть Мишкин контакт и передал ему опытный и хитрый начальник, пусть и определились они с Митридатом относительно «спины к спине», но «медовую ловушку» всё это не отменяет. При всей дружбе-союзе. Ибо лишний якорёк на партнёре в агентурной работе никогда не помешает. Так, на всякий случай.

И Алексей сам себя стащил с Насти. Буквально за шкирку. Промямлив, что-де очень девушку хочет, но не готов изменить жене. Тем более имея двух деток.

Получилось не очень убедительно. Но решения своего он не изменил. И заставил уйти возбуждение, сосредоточившись на воспоминании о той засаде у Шатоя. И даже раненную ногу заставил заныть.

Он потом не раз жалел — и в то же время не жалел — о той минуте. Ибо Настя продолжала его манить, и где-то в душе он ощущал некий росток привязанности к ней. Знал, конечно, что завёлся он, этот росток, как раз от нереализованного секса. Чем больше женщину мы меньше… Но вырывать его из души не хотел. Да и зачем? Хорошая девчонка, хорошим оказалась товарищем…

Предназначалась ли хорошая девчонка Мишкой в «медовые ловушки» или по своей инициативе решила провести ночь с московским офицером, Алексей так и не узнал наверняка. Правда, когда они сдружились до той степени, что смогли без всякого тайного подтекста подшучивать над своими отношениями и друг над другом, — бывало, при Мишке и даже с его участием, — он как-то признался о подлинной причине тогдашнего своего решения. Настя, естественно, над его опасениями насчёт «медовой ловушки» посмеялась. Без владения телепатией в этом вопросе было уже не разобраться.

Но зато призналась, что так оно вышло даже к лучшему. Потому что она, дескать, рано или поздно начинала плохо относиться к мужчинам, с которыми переспала и рассталась. Мол, чаша испита, кому она нужна, только раздражает своим видом. Такой вот характер. С Алексеем же, мол, расставание рано или поздно всё равно было предопределено: «не из семьи же тебя уводить, такого хорошего».

Она рассказала это гораздо позднее, и тогда Алексей поверил, что с Митридатом Настя действительно не спит, хотя и живёт с ним в одной квартире. Она такая, да… Котёнок, который гуляет сам по себе…

Зато теперь, без застрявшей между ними двусмысленности завершённой связи, можно просто и долго дружить, без всякого битья надоевшей посуды и выяснений отношений.

Лишь один раз он её «качнул» — более в шутку, чем с серьёзным намерением, — спросив: «Ну, сегодня-то про меня в “вонючках” ваших ничего не докладывали?» «Нет, сегодня ничего», — на автомате ответила Настя. Отчего Алексею довольно многое стало ясно. Но в их странной дружбе это ничего не изменило.

Собственно, и сейчас, в «Бочке», Алексей больше шутил, нежели всерьёз интересовался Мишкиной мотивацией. Сказывалось пивко.

Но тот посмотрел на него бешено. Потом пригасил взгляд, пожал плечами и демонстративно отвернулся. Допил пиво. Махнул рукой официантке, чтобы принесла ещё. Повернул голову к Алексею. У того аж засвербело немедленно извиниться за глупую шутку. Но Митридат сказал выразительно:

— Чудак ты… На букву «м». И хочется послать тебя в задницу. Конспиролог хренов! Тут, блин, ситуация, когда даже… Да всё руководство республики сидит тихо и дышит через раз! Парни бэтменовские на базе у себя забаррикадировались. И что делать дальше будут, мало кто знает! И здесь, на автобазе на Кулика, сорок человек сидят. Круговую оборону заняли! На Первого все стрелки переводят! Да грозят войной на него пойти! На главу республики! А тот, естественно, своих по тревоге поднял.

И тут ты, такой красавчик! Из Москвы, дружбан Бэтмена, диверсант, командир лично сколоченной и преданной только ему группы! Ты сам-то хоть понимаешь, что стал пригодной фигурой для разных комбинаций? Да хоть бы даже втёмную тебя разыгрывать!

Он помолчал, набираясь воздуха, как бык. Алексей, в политику здешнюю не лезший, только сейчас начал понимать, в каких раскладах действительно оказался.

В ГБР «Бэтмен» он действительно завоевал определённый авторитет. Под ним действительно своя автономная группа, которая опять-таки довольно известна за свои результаты. Он сам со своей личной войной с «Айдаром» достаточно популярен. Хоть и в узких кругах, но тем не менее. И если сейчас по республике начнётся замятня, ему никак не избежать самого разностороннего внимания к себе. А если ещё каких людей из окружения Бледнова начнут брать и на подвал кидать, то хрен знает, что они наговорят про его любимца Бурана. Особенно если их настойчиво попросят что-то рассказать…

Да, прав был Ященко: оперативник из него средненький… Хотя здесь как раз аналитика, скорее…

Завоевался, в общем. Перестал за политикой следить! А она ведь дама такая… Строгая. Как говорится: «Если вы не занимаетесь политикой, это не значит, что политика не займётся вами»…

— Всосал? — осведомился Мишка уже менее агрессивно. — И посадить ведь тебя можно запросто. И не просто на подвал, а хотя бы и в России. Запросто! С охотой с твоей за «айдаровцами». Это ж чистая сто пятая! Или бандерам отдать. Подставить им тебя одного — и амба. И заметь, это при том, что мы ещё не знаем московских раскладов. А там о тебе помнят, не сомневайся…

На сей раз Алексей даже не попытался схохмить. Хотя сразу пришли на ум те самые «вонючки», которые, поди, не раз давали повод в Москве не забыть о некоем отставном капитане Кравченко…

Не до хохм уже. Прав Мишка! Война тут! А на войне всегда волки пируют. При возможности — и тобой. Если слабину дашь.

— Меня, кстати, в Москву вызывают, — сказал Митридат. — Сегодня в ночь поеду. Настя за тобой присмотрит, герой, блин.

Помолчали.

— Ладно, — проговорил Алексей. — Не обижайся, дружище. Пошутил неудачно. Не хотел. Осознал свою вину, меру, степень, глубину… И прошу меня… как там? А! Направить на текущую войну.

— Дурила из дурил, а как заговорил! — вернул Митридат цитату из того же бессмертного «Федота-стрельца». — Кстати, про «дурилу» — это не шутка. Не совсем шутка, — оговорился, впрочем, чтобы вовсе не обидеть. — Хорошо, что осознал. Потому как лучше всего тебе пока запрятаться как раз на войну…

Эка, серьёзно-то как! Если война рассматривается как место укрытия! Может, всё сгущает краски Мишка?

Но тот краски не сгущал. Что и обнаружилось уже секунду спустя.

У Мишки зазвонил телефон. Судя по тому, как изменилось лицо Митридата после того, как он что-то там выслушал, новости были плохими.

Потом он взглянул на Алексея.

Взгляд был таким, что у того что-то обрушилось внутри.

— Давай, пошли, — скомандовал Мишка, поднимаясь со стула и бросая на стол деньги за пиво.

В ответ на вопросительное вскидывание бровей добавил:

— К тебе летим. Квартиру тебе взорвали. Есть пострадавшие…

Ирка!

Фагот подошёл к металлической двери, прислушался. Всё было вроде бы тихо. Ну да, Новый год. Кто досыпает после праздничной ночи, кто похмеляется. На улицах практически пусто. Тем более не должно быть народа здесь, возле разбитого здания закрытого салона МТС. Но чем чёрт не шутит…

Он достал ключи, отомкнул замок. Нормально получилось, а то было опасение, что застрянут ключики. Всё ж не родные, у бригадира спёртые да на рынке скопированные.

Бригадир Паша оказался дядькой неплохим, хотя поначалу всё бурчал, когда к нему в бригаду навязали чужака. Как раз когда пили давеча, признался Паша, что хотел он своего племяша к себе взять. Не так уж и много работы в городе, чтобы родичу не порадеть, раз уж такой кусок привалил — подряд на ремонт разбитого летом снарядом здания салона. Да дорогой подряд-то, одно восстановление витринного фасада высотой чуть ли не во всё трёхэтажное здание чего стоит. А тут хозяева вместо племяша чужого дядьку в бригаду поставили.

Так ещё бы, когда с хозяевами нужные люди поговорили. О чём речь, у Лысого к половине города подход есть. Всё ж на рынке недвижимости его бригада… ну, то есть его фирма. Нет, не вникал Фагот, не его то дело, но по разговорам вокруг судя, чуть ли не весь город опутал Лысый риэлторскими конторами, подконтрольными юристами-консультантами, ремонтно-строительными управлениями. До войны с самим мэром делишки вёл.

Так что, когда у хозяев салона возникла мысль отремонтировать его, стройподрядчика им подсунули от Лысого. А уж всунуть в бригаду человечка с задачей, несколько от ремонтной отличающейся, — это просто.

Фагот прислушался. Вряд ли кто наутро после Нового года припрётся на работу, но осторожность лишней не бывает. Это Фагот ещё в Ираке понял. Как тогда, под Эль-Кутом, где моджахеды БТР из РПГ-7 подбили, и пришлось круговую оборону занимать. Не поберегся бы тогда, лишний раз осмотревшись, так и попался бы другой группе душманов, что на другой стороне в засаде стерегла.

Нет, нормально, тихо. Холодно только. Стёкла вставили не все, отопление, естественно, не работало. Плохо будет, если ждать долго придётся…

Нынешняя задачка была с подходцем. Так-то не очень сложной, вроде бы, человечка привалить. Но по ходу дела оказалось, что человечек тот непростой. Военный, к тому же разведчик. Ходит сторожко, пространство вокруг себя зырит на автомате, всегда готов к противодействию. Это Фаготу сам Лысый рассказал, когда ему задание на человечка передавал. С денежкой сверх той, что прежним исполнителям обещал.

А что! В отличие от тех у Фагота, в прежней жизни Музыченко Андрея Степановича, имелся не бандитский, а вполне себе боевой опыт. Армия, затем контракт. Там удалось неплохо приподняться, закорешившись с помощником зама по тылу. Ну, то есть как неплохо? Не, олигархом не стал, но кое-что отложить удалось. Потом это приятельство и эти денежки помогли пробиться в иракский украинский контингент, в 61-й отдельный батальон. Хорошо окупились те денежки, подняться удалось ещё знатнее.

Ну а дальше тудой-сюдой, покрутился, побизнесменил. Одно дельце неплохо провернули, продали в Житомире деловикам партию французских духов. Фагот даже миллионером стал, гривневым, конечно, но и то грело. Погулял, купил дом в Камброде, машину обновил. Что осталось вложил. Оказалось, неудачно. Ну, то есть до трусов не разделся, но пришлось обычную работу искать. А что он умел? Из автомата стрелять да из гранатомёта. Устроился охранником.

А через полгода наехали ребята из Житомира. Те бизнесы, которым духи продали, сначала шли неплохо, но потом натолкнулись на кого-то серьёзных, которые и открыли, что духи поддельные. Не, ну а кто чего иного ждал, что ли? Это ж Украина! Тут все по умолчанию принимают, что товар всегда поддельный. Никто и не парится, признают правила игры. Была бы упаковка как родная…

Однако тут что-то у кого-то не срослось или попросту решили свои денежки обратно вернуть, сделав вид, что такие, мол, мы наивные лохи, не ожидали, что нас обманут. А на каждом же этапе люди наваривались. Так что, когда бандиты житомирские, к которым бизнесы обратились, предъяву кинули, там сумма значилась, от которой в глазах потемнело. Но жизнь дороже денег. Пришлось дом продать, машину. Всё равно не хватило, а на счётчик становиться не хотелось. И так всё как-то хреново выглядело, словно 90-е вернулись.

Помогли новые друзья, на охранном предприятии. Один оказался связанным с риэлторами Лысого, те решили с домом. Они же подвели потом к самому Лысому, которому нужны были боевики, — в правлении «панды» зашевелились какие-то новые ребятки, нацелившиеся потеснить команды, уже работавшие на рынке недвижимости в Луганской области. В том числе и команду Лысого.

Короче, Лысый, заинтересовавшийся человеком с передовым военным опытом, разрулил проблему с житомирскими, даже выделил однокомнатную квартирку под жильё. Естественно, за отработку, отчего Фагот получал смешные в сравнении с другими бандитами деньги. Но оставалось и этому радоваться…

Он поднялся на нужный этаж. Ещё раз цепко огляделся, наметил место у стеночки, где его снаружи видно не было бы, а он мог свободно следить за квартирой клиента. Вчера сказали, что свалил он из дома — издалека, с другого конца двора подъезд ребята пасли. Ушёл, значит, куда-то в гости Новый год встречать. Значит, до утра не вернётся, а как вернётся, заляжет отсыпаться. Так Фагот просчитал, сам военный и зная военных.

Конечно, по уму бы, с ночи тут засесть надо было. Да? На морозе этом? Не май месяц, минус семнадцать ночью стукнуло. Как ни утепляйся, а задубеешь.

И решил Фагот, что его задача — завалить капитана, а как он это сделает, никого не касается. Потому ночью отоспался в тепле, а с утра сюда и двинулся. Один хрен капитан этот мимо дома в ночь после Нового года не пройдёт. А там только дождаться знака какого, что он на месте — занавеска дёрнется, свет включится, да просто тень в глубине, — и амба военному. Фугасный выстрел от гранатомёта в замкнутом помещении — гарантированный кирдык. Если попасть в нужное окно с первого раза. Но тут уж Фагот в себе не сомневался: с его опытом, да с такого расстояния — всяко кирдык капитану. А ему — заслуженная премия. Причём приятно большая.

Чем-то насолил капитан Лысому, видать…

На войну Музыченко не пошёл — ни за ту, ни за эту сторону. От добра добра не ищут, тем более что замес пошёл жёсткий, не как даже в Ираке. И убить могли в два счёта. А во-вторых, Фагот вполне разделял убеждение Лысого, что если победят укры, то на Луганске начнётся замес вообще тупой. «Пандовские» ребята мальчиками из детсада покажутся. Тем более что те, получив разъяснения — которые в том числе и Фагот обеспечивал, за что отдельную премию получил, — вполне нашли себя в местной Партии регионов. И даже бизнес какой-то под Лысым замутили. А он получил через них — в дополнение к своей, бандитской «лестнице» — выход на областное руководство. Не на самого, конечно, главного, но и это было зашибись. Тем более что «сам» обычно в непосредственные дела не лезет, а только принимает решения и прикрывает их наверху. За что ему и заносят.

Разумеется, и на стороне шахтёров этих в ополчении Фаготу делать было нечего. Потому он спокойно и справлял свои функции в структуре Лысого. Нынешняя задача вполне в них входила…

Ничего сложного в ней Фагот не видел. Не понял, правда, вначале, отчего военного этого просто не завалить было. Лысый, когда задание давал, пояснил: ополченец этот — разведчик, злющий, подобраться к себе не даёт. Обученный: сторожится, ситуацию вокруг себя отслеживает, подобраться близко не даёт. Ребята даже и не пытались — видно сразу профессионала. Нет, если бы не война, было бы всё ништяк: народ расслабленный, мирный, ничего не сторожится, военных на улице мало, да и те не вооружены. А тут все помешались на украинских ДРГ, любое необычное поведение тревогу поднимает. А оно надо? Было бы время, так и так подобрались бы к нему. Но нет времени. Всё, что удалось, отследить его до подъезда и там уж квартиру вычислить. Своими методами. Поставили человека в подъезде его сторожить под видом электрика, так он, капитан этот, в смысле, как раз на дому не появлялся. Вообще нет регулярного у него — ни маршрутов, ни расписания. А там народ забеспокоился: мол, что за электрик, почему так долго чинит, три дня половина подъезда без света.

В итоге приказал Лысый исполнить поганца на расстоянии. Ты, мол, стрелок, сможешь. Как раз тут возможность нарисовалась: хозяева салона восстановить его решили. Перемирие, по городу больше не стреляют. Оживает город, людишки возвращаются, кто летом сбежал. Бизнес оживает, и кто первый успел — то все и пряники.

Внедрили Фагота в бригаду четыре дня назад. Чтобы пригляделся пока, ключи подобрал, там уж при благоприятной возможности и довершил дело своё. Безопасно практически: клиент — военный, чем-то насолил той стороне, как намекнул Лысый. Спишут на украинскую ДРГ — и концы в воду. Потому и оружие такое нашли — гранатомёт, да из редких: точно на укровских военных дело запишут…

Возле дома кучковались комендачи, какие-то люди в гражданском, какие-то военные. Не очень много, Новый год всё же. А взрывы в Луганске хоть и стали редкостью за время перемирия, всё равно оставались привычным явлением бытия. Ещё с летних обстрелов.

Да и то сказать — перемирие перемирием, а дня не было, чтобы над городом не разносились звуки, хорошо знакомые каждому луганчанину. На них уже не обращали внимания. Линия фронта рядом в двенадцати километрах. Вон она, в станице Луганской. Ныне под украми, а ведь формально считалась вполне себе законной принадлежностью областного центра городским районом Луганска.

Некое оживление возникло, когда к группе собравшихся подошли Михаил с Алексеем. Им пожали руки, сказали неизбежные в данных обстоятельствах слова — вон, дескать, как с Новым годом укропы поздравили. В квартиру однако пока не пустили — осматривают, дескать.

Не грубо не пускали, предупредительно. Даже, можно сказать, просительно. Но! Мишкины ли доводы действовали, собственные ли мысли по этому поводу… А только ощущал Алексей некое недоговорённое напряжение, разлитое в воздухе. Как-то смотрели на него… изучающе, что ли. Вдумчиво. И без сочувствия.

Впрочем, военные люди все. Сочувствие на войне быстро атрофируется. Иначе сердце не выдержит.

На главный вопрос — не было ли в квартире женщины, ответили утвердительно.

— Только что увезли, — сказал кто-то незнакомый в гражданском.

Вот, значит, какую скорую они видели минуту назад! Более подробно о состоянии Ирки гражданский не знал.

Сердце заколотилось, будто попало в вязкое болото…

При взгляде снизу на окна квартиры повреждения казались мелкими. Разбитые стёкла, вываленная наружу рама в зале. Обгрызенные осколками занавески, тоже вывесившиеся наружу и вяло елозящие по серой внешней стене. Подкопчённый бетон вокруг. Но не сильно — без пожара обошлось.

Мишка тем временем ввинтился в собрание, вытащил троих. Своих, скорее всего. К Алексею же подошёл незнакомый военный. По ухваткам судя, комендач. Но видно, что фронтовик. Это вызывало доверие.

Комендач пожал руку, представился:

— Сергей, позывной Томич. Ты — Буран?

Алексей кивнул.

— Что с пострадавшей? — задал он главный на данный момент вопрос.

— Откуда знаешь, что пострадавшая? — тут же напрягся комендач.

— Знаю, кого в квартире оставлял.

— А, ну да, — сообразил Томич. — Жена?

— Что с ней? — не стал углубляться в подробности Алексей.

— Увезли в областную. Ничего особо страшного. Контузия, несколько мелких осколочных. Врачи сказали, на неделю делов. Максимум на десять дней.

У Алексея отлегло от сердца. Не, ну вот же шалава! Сказал же: немедленно убираться из квартиры! А она тут ещё полчаса возилась! Красилась, небось…

— Повезло ей, — подтвердил его подозрения командир комендантских. — Когда влетело и взорвалось, она, видно, в ванной была. Там нашли, — пояснил он. — Без сознания. В общем, ударная волна и пара рикошетов. Да стекло от зеркала разбившегося. Просто крови потеряла, а то бы тут тебя ждала…

Алексей ощутил короткий укол гнева. Вот, блин, ханурик комендантский! Утешает так, что ли? «Ждала бы…» За языком следить научись!

Но тут же обругал уже себя. Мужик ведь действительно успокоить стремится. Ну… как умеет. В университетах, небось, не учён.

— Меня знаешь? — спросил он.

Комендач глянул остренько.

— Довели вон, — мотнул он головой на Мишкиных сослуживцев. — Потом сам связал. Были о тебе разговоры. А что?

— Про Бэтмена знаешь? — ответил вопросом на вопрос Кравченко.

— А то, — пожал плечами Томич. — Нас, вон, от Машинститута сюда и бросили.

Кравченко посмотрел на него внимательно. Лицо нормальное. Бесхитростное, но в меру. Без перебора подозрительного. Может, он сам себя накручивает уже под Мишкиным воздействием?

— Связываются эпизоды? — всё же задал он вопрос.

— Я не следак, — после короткой, но показавшейся Лёшке значимой паузы снова пожал плечами Томич. — Но по внешности — нет, не связываются. Там группа, говорят, работала. Здесь — одиночка. Оружия дядя на месте не оставил, гильз или гильзы — тоже. По общим разрушениям судя, гранату тебе в окошко сунули не армейскую. На подствольник не похоже. Не ВОГ-25. Вот хочется подумать, что шарахнул твой «доброжелатель» из РГС-50. Но откуда у нас тут спецназовский «граник»? С той стороны, ну… может быть, так, в общем… Но тоже там они под ногами не валяются. В общем, я не эксперт, так что хрен его знает… Вот и суди сам, откуда да кто…

Да, деталь занятная. Конечно, в здешних условиях тотального перемешивания всех видов оружия особо далеко идущих выводов не сделаешь. Или это будет глупо и ненадёжно. Но всё же РГС-50 — гранатомёт тяжёлого класса и относится к ряду спецсредств для вооружения антитеррористических подразделений. Госбезопасность поработала? Дико как-то…

— Может, «Лом»? — в надежде поднял бровь Алексей.

«Ломом» в армии называли чеченский гранатомёт ЛОМ-30, довольно похожий на РГС-50. Самоделка практически, но зато к ней выстрелы ВОГ-17 и ВОГ-30 от автоматических гранатомётов подходят, а их тут в количествах. И те же ВОГ-30 — мощные зверюги с радиусом сплошного поражения больше 10 метров, несмотря на меньший, чем у РГС, калибр этого боеприпаса. Впрочем, и выстрел осколочный гранатомётный 17-й модели немногим слабее — 70 квадратных метров площадь поражения даёт…

— Встречался? — в ответ поинтересовался комендач.

Кравченко усмехнулся: похоже, они с Томичом обрели контакт, позволяющий понимать друг друга, как это говорят, по аббревиатурам. Как те мужики, что вместо анекдотов их номера друг другу сообщали…

— На второй чеченской зацеплялся пару раз, — сказал он.

Собеседник понимающе кивнул:

— Есть у них с той стороны отморозки чеченские. Антикадыровцы. Батальон имени Дудаева — слыхал?

— Да, в курсе.

Те воевали в основном против ДНР, а тут, под Луганском, попадались редко. Потому как на стороне ЛНР тоже чеченцы в боевых действиях участвовали. И друг против друга дети адатов и кровной мести воевать не хотели. Потому что те, что на фронте, дерутся, рассказывали, яро, жестоко, с абреческой даже удалью.

Впрочем, это оставалось на уровне разговоров. Самому Кравченко в бою ни по одну, ни по другую сторону с чеченами сражаться не пришлось. А его личный опыт на Кавказе к положительным мыслям о них тоже не располагал.

Правда, один раз довелось всё же встретиться с чеченцами. Ночью, в Луганске. Этой зимой.

Ехали они с Митридатом и Настей к нему в расположение. Ехали тихонько: вёл Митридат, который перед тем выпил. Да и гололедица была.

За каким-то поворотом к ним сзади пристроилась машина, свет её фар нагло залезал в салон, брезгливо ощупывая его, словно тербатовец на блокпосту «жигуль» сельского пенсионера. Чужая машина вскоре обогнала их, сбросила скорость, остановилась. Из неё вышли трое вооружённых. Чеченцы, по ним видно было сразу. Подходили нагло, вразвалочку. Не как диверсанты, а как гаишники. Оружие тоже держали не по-боевому. Это говорило за то, что свои. Так что дёргаться пока не стали. Только Алексей тихонько приоткрыл дверь со своей стороны да подобрался, чтобы иметь возможность быстро выпасть и начать стрелять.

Тем временем чеченцы подошли, один согнутым пальцем постучал в стекло. Мишка стекло приопустил, правой рукой снимая АКСУ с предохранителя.

— А што это мы так быстра едем? — лениво поинтересовался постучавший.

— А задание у нас такое, — с кажущейся беспечностью ответил Михаил.

— Што за задание? — удивился чеченец.

— А тебя, брат, это не касается, — отрезал Митридат, но пояснил, чтобы не сорвать ситуацию в прямой конфликт: — Госбезопасность работает, ясно?

— Дакумент ест? — уже менее уверенно спросил чеченец.

— Разумеется, — прозвучал ответ.

Мишка левой рукою достал из переднего кармана куртки своё удостоверение, ткнул в полуоткрытое окно.

— Удовлетворены? — осведомился он.

— О, так бы и сказал сразу, брат, — заюлил чеченец.

«Не брат ты мне…» — прозвучало в мозгу Алексея из знаменитого фильма. Но промолчал. Потому как узнал он на войне этой и других кавказцев, не этих вот «уличных абреков».

Был эпизод летом, когда всё под тем же Лутугино пришлось ему повоевать бок о бок с осетинами. На вид — те же звероватые, заросшие волосом кавказоиды. Но на поверку… Чёрт, всё равно кавказцы, да! Но в их другой, лучшей ипостаси. Без всякой подляны, храбрые, надёжные, гостеприимные и верные. Те, которых можно и хочется назвать братьями. Настоящие имперские кавказцы, даже в звероватости своей — собратья. Вроде как «Дикая дивизия» в Первой мировой — гордость всей императорской армии…

В общем, чеченцы после предъявления удостоверения как-то тихо сдулись и скромно отступили в свою машину. Мишка разумно не стал выдавать им никакой встречки. Ночь, Луганск-Северный, комендантский час… Как там поётся? Кто кого переживёт, тот и докажет, кто был прав, когда припрут…

Алексей спросил потом Мишку, было ли какое развитие истории с ночными этими охотниками. Нашли, ответил тот. Но действий никаких не предприняли. Как и следовало ожидать, чеченцы те были плотно завязаны со своими, теми, которые служили в ополчении. А те были в основном, при комендатуре.

В общем, никому не нужно было ворошить осиный рой. Но на заметочку взяли, да. И связь их комендатурскую — тоже, да…

Кстати, а отчего бы этому комендачу не быть связанным со «своими» чеченцами?

— Но нет, вряд ли, — продолжил между тем комендач. — Калибр тут побольше. Там тридцать, а тут как бы и не под пятьдесят. В общем, экспертиза покажет. Хотя поведал бы я тебе, какие у нас тут экспертизы…

Он вздохнул.

— В общем, тут от другого стартовать надо, — продолжил Томич. — И будем. Вот от этой «шайбы». — Он мотнул головой на полукруглый фронтон торгового офиса МТС, что торчал по другую сторону улицы.

Во время летних обстрелов поблизости от него разорвался снаряд, так что часть витринного формата окон вынесло. С тех пор — а может, и раньше, Алексей не знал, — офис стоял в нерабочем состоянии. А недавно, с неделю назад, там появились рабочие, начала ползать вдоль фасада люлька, фасад стал снова обрастать стеклом.

Сейчас тут никого не было — Новый год, естественное дело. Пустая люлька висела на уровне второго этажа. До Лёшкиного четвёртого, пожалуй, дострелить можно… Хотя с крыши удобнее. А это значит, у злодея был доступ к ключам. И сигнализации. Есть там сигнализация?

— Да, оттуда пальнули, — правильно угадал ход его мыслей Томич. — По всему судя, с верхнего этажа. «Трубы» дядька не оставил, пожадничал. Следы, правда, есть. Но обычные, гражданские. Ничего не дают. Полгорода в таких ботинках ходит. А у нас не Москва, по двум молекулам производителя и продавца не установим.

Ну-ну. Вся страна убеждена в том, что в Москве всё могут, всё умеют, собрано всё лучшее. Впрочем, Лёшка мог бы легко вспомнить и свои ощущения, когда был ещё мальчишкой в Луганске. Москва тогда представлялась ему тоже чем-то фантастическим. Где богатые, вольные люди ходят по широким проспектам, ездят каждый день в чудесном метро, живут в просторных отдельных трёхкомнатных квартирах и ежедневно ужинают в роскошных ресторанах. И работают сплошь в министерствах и главках. Или журналистами. И ещё у них всё есть. Колбаса, балыки, пирожные и так далее.

Такое вот царило в голове у маленького Лёшки смешение кинематографа и рассказов взрослых. Что такое балык, он себе тогда, правда, не представлял. Но звучало это как-то особенно. По-московски. Надо было уже взрослым оказаться в столице, чтобы понять: ко всему человек привыкает. И та же сказочная когда-то Москва становится однажды просто средой обитания. И квартиры в ней, в основном, не больше луганских. И Бирюлёво оказывается ничем не сказочнее Камброда. И метро превращается в ту же потную электричку, что ходит от брянского Орджограда через Профинтерн.

А человек всё равно остаётся самим собой. Голый человек в меняющихся декорациях…

— Там их четверо ползало, работяг, — вспомнил Кравченко. — С ними гадёныш и был, не иначе.

— Сообразили уже, — хмыкнул Сергей. — Не волнуйся, ищут их. Нам, сам понимаешь, ДРГ в городе, да на праздники тоже на хрен не сдалась… Да, кстати, ещё одно. У тебя симка чья? Не МТС случайно?

Да ну… Не слишком ли парень широко берёт? Ну да, МТС. Так он что, полагает, что аж на этом уровне наблюдение установлено? Типа укры локатор на него настроили? Так симка безымянная, он её в Краснодоне в палатке купил…

— У меня две, — пожав плечами, ответил Алексей. — Да, МТС. И «Киевстар». Но они безымянные.

— У всех безымянные… — задумался комендач. — На выходы не брал?

— Я что, похож на идиота? — почти обиделся Кравченко.

— Ну, извини, не хотел… — всё так же задумчиво, несколько отстранённо проговорил Сергей.

Помолчали. Собеседник напряжённо о чём-то думал.

К ним подошёл Митридат.

— Осветил ситуацию? — требовательно осведомился у Томича. Или у Алексея. Тут было не понять, потому что скорый Мишка каким-то образом успел обратить вопрошающий взгляд и на того, и на другого.

— Да нечего особо освещать, — пожал плечами Томич. — Ясно, что стреляли, ясно, откуда, А кто и где он теперь…

— Ага, — кивнул головой Мишка. — Тогда вот вам установка. Охотились на тебя, Лёшечка…

Алексей хмыкнул. Да, нечего сказать, неожиданный вывод. Особенно после того, как заряд именно в его квартиру и влепили.

— А ты не хекай тут! — шипанул Митридат. — Гуляли тебя, понял? Да не один день. Видели соседи незнакомого слесаря, что доводчик на двери подъезда будто бы чинил. Лампы странным образом два дня не горели. Было такое?

— Ну-у… было, — протянул Кравченко. — Помню, удивился ещё, что странно проводку вырубило: горит половина лампочек, половина нет.

— Вот-вот, — обличающе уткнул палец в грудь Алексея Мишка. — И очень интересная сеточка тут нарисовывается. Злодеи тебя вычислили как? Кто знал, что ты тут живёшь?

Алексей пожал плечами:

— М-м…

— Вот именно! Пара друзей, водила мой Костя, Ирка. И? Кто?

— Бэтмен, — кашлянув, напомнил Алексей.

Собеседники посмотрели на него как-то одинаково, исподлобья.

— Нет, не вяжется, — после раздумчивой паузы сказал Мишка. — Сам он заказать тебя не мог. А те, кто его исполнил, сработали бы надёжнее. Думай, вспоминай, кто ещё знал здесь, что ты — это ты…

— Квартирная хозяйка, — вмешался Томич.

— Которая не знала, кто я! — возразил Алексей.

— О! — поднял палец вверх Митридат. — Но от кого-то узнала. И через кого-то довела до той стороны. Улавливаешь суть?

— МТС, — опять добавил комендач. — И симка от них…

— Почему и говорю: сеть, — кивнул головою Михаил. — С содействием или тайно, но гранатомётчик был внедрён в число ремонтников. Значит, замешаны или руководство салона, или хотя бы подрядчик. А какая связь между ними и квартирной хозяйкой?

Пауза.

— Вот именно, — чуть ли не победоносно заключил Митридат. — Но ежели мы такую связь обнаружим, то прикинь, — он повернулся к Томичу, — на какое вкусное бандподполье выйдем! Да-а, Буранище! — поворот уже к нему. — Видать, крепко нагадил ты украм, что они ради тебя такую связь засветили! Ежели слепим её по-тихому, то хоть награждай тебя, Зорро ты наш недомученный…

— Слушай, а чего ты там так распелся, перед комендачом-то этим? — спросил Алексей, когда, покончив с необходимыми процедурами на месте происшествия, с опросами-осмотрами-протоколами, они мчались на Мишкином «Паджеро» по Оборонной к областной клинической больнице, куда поместили Ирину. — Ежели вы расследование всё равно под себя загребли?

— Томич — наш, — кратко ответил Михаил.

Алексей посмотрел на него в удивлении. Потом только покачал головой:

— Ну, вы и кровавая гэбня! Вы тут половину республики, что ли, уже завербовали?

Мишка хохотнул:

— Я — человек маленький. Званием не вышел такие вещи знать. Но Томич — наш человек. В мае зашёл. В формировании комендатуры ещё участвовал. Ты разве не пересекался с ним, когда у Бэтмена служил?

Алексей поморщился.

— Ты ж знаешь, я Луганск не патрулировал. У меня свои дела были.

— Как бы не за эти дела тебя и выцеливают теперь, — хмыкнул Мишка. — Ты скольких завалил «айдаровцев»?

— Всего? — задумался Кравченко. — Не скажу, не знаю. В бою-то разве поймёшь, кого — ты, а кого — кто-то ещё. Из своих личных «кровников» — троих. И трое сами обнулились: на аэродроме один и под Счастьем двое.

— Подожди, это ты про пятого сентября бой говоришь? Так ведь это ж с твоей разработки засада та была?

— Ну и чего? — дёрнул плечами Алексей. — Стреляли, бежали… И я пулял, в кого видел. А кто там был… Из «моих» потом опознали Атамана да Вишню. Так я ни тебе, ни, главное, себе не скажу, что это я их. Общий бой был.

— Жаль, я не видел, — помолчав, проговорил Мишка. — Хороший, говорят, бой был…

Кравченко пожал плечом ещё раз. Вспомнились куски тел на асфальте. Не очень-то красиво, если честно. Справедливо — пожалуй. Но всё же это та «красота», из-за которой любая война оказывается очень грязной штукой…

— Всего двое «твоих» осталось? — спросил Мишка.

— Как сказать, «всего», — нахмурился Алексей. — Командир роты да зам его. Как и подобраться, не ведаю. Перемирие…

Проблема была, в общем, не в перемирии. Укры его не соблюдали, чем развязывали руки и корпусу. Да и деятельности разведгрупп оно не отменяло. Чем Буран и занимался.

Проблема была в другом. Самые «ближние» «айдаровцы» группировались в Счастье и вокруг ТЭЦ. А головка их, в которой находились Алексеевы «кровники», сидела возле Половинкино, и туда добраться шансов было всё равно что ноль.

И в поле с ними было теперь не встретиться. Максимум — залезть поближе к «передку» и оттуда корректировать огонь артиллерии. Но это, во-первых, далеко не всегда удавалось, поскольку перемирие. А во-вторых, артиллерию есть смысл применять для подавления артиллерии, обстреливающей Славяносербск и Весёлую Гору. Но это далеко от Счастья, которое, со стороны ЛНР никто обстреливать не собирался. Там свои же гражданские. И ТЭЦ. После 17 сентября, когда чей-то снаряд попал в трансформатор, и весь Луганск с половиной области остался без электричества, командование вообще запретило вести артиллерийскую стрельбу в этом районе.

В само Счастье соваться — дохлый номер. Там всё население давно на заметке, любого чужого вычислить — раз плюнуть. А главное, по разведсведениям, с «Айдаром» творилось не пойми что. Он делился, сходился, переформировывался, разъезжался, собирался… Первый командир батальона, полезный идиот Сопельничек, уже трижды подставлявший его под уничтожение — в июне — под Луганском, в июле — под Лутугино и в августе — в аэропорту, теперь был депутатом Рады и сидел в Киеве. И тоже что-то там мутил. Так что где теперь искать расползавшиеся концы цепочки «кровников», было пока что совсем не ясно.

И тут Кравченко догадался.

— То есть ты намекаешь, что кто-то из «моих» этот взрыв сорганизовал? — искоса глянув на Мишку, спросил он.

Тот оторвался от дороги и, в свою очередь, остро посмотрел на друга.

— Отчего-то я уверен, что ты и сам это сразу сообразил, — буркнул он. — Только стеснялся признать, что охота стала взаимной.

Алексей покачал головой:

— Веришь, нет! Не до того было. Сначала за Ирку волновался, потом просто интересно было, как и кто… Вот только сейчас всё склеилось.

Мишка хмыкнул.

— Но ничего, — продолжил Алексей. — Тем лучше. Раз они, наконец, обо всём догадались. Прикинь, каково им будет осознавать себя смертниками. И к тому же зная, за что им вынесли приговор…

К Ирине их не пустили. Не помогло и Мишкино удостоверение. Дескать, только что прооперировали женщину, она в себя прийти должна.

Алексей, чувствовавший себя виноватым, стал добиваться правды о её ранениях. Врач, миловидная женщина с пронзительным южнорусским выговором, устало сказала, что пациентка в относительном порядке. Ничто не оторвано, не сломано, глаза-лицо целы. На руках будут порезы, но это на самом деле мелочь и везение при взрыве боеприпаса в квартире. Хорошо, что за стеной оказалась. И хорошо, что вовремя её обнаружили и вытащили. До того, как уровень кровопотери стал критическим.

Затем разговор сам собою скомкался: Мишка уже с беспокойством смотрел на часы. Оно и понятно: до Изварина пути — час отдай. Ну, почти своего погранцы-таможенники трясти не будут, но до Ростова два часа ещё. Минимум. Там ещё в аэропорту регистрация… Митридат чуть ли не подпрыгивал, торопясь к машине.

— На Оборонной тебя выброшу, там такси вызвонишь, — говорил он, торопясь через двор к воротам. — Мне ещё за Костяном надо метнуться, а то кому машину от «нуля» гнать? Там тоже не оставишь…

Алексей остановился:

— Так давай я тебя тудой и брошу, а сам на машине вернусь. Костяну же и отдам, пусть он её сам к вам в управление закатывает. Не сообразил?

Мишка с размахом припечатал себя ладонью по лбу.

— Будешь тут несообразительным, — пробурчал он, развернувшись. — Такие развлечения на Новый год. Последние мозги растеряешь…

— Ладно, — проговорил он, когда проехали украшенный цветами остов танка-защитника в Хрящеватом. — Через два дня я обратно. Надеюсь, доведут там истинную картину мира. А то действительно всё страньше и страньше… А ты до тех пор ховайся. В дом свой не суйся. Эту ночь у Насти переспишь. На Будённого. Я ей позвоню…

— Ирка затаит, когда узнает, — пробормотал Кравченко.

— Ничего! — обрубил Митридат. — Знает ведь про жену твою! Значит, мирится с ролью полевой подруги. Вот так ей жёстко и скажи. У тебя какие вещи ценные на квартире остались? — резко, как обычно, перешёл он к новой мысли.

Алексей пожал плечами:

— Да ничего такого особенного… Оружие, деньги и документы у меня всегда с собою. Ну, на квартире — мыльно-рыльные, треники с футболкой, да белья пара. Основное в расположении… Да, нетбук, чёрт! Надо бы забрать…

— Нельзя тебе на квартиру сейчас. Ночку перекантуешься у Насти. Скифов опять обсудите, — хохотнул Мишка. — А завтра — бегом к Персу! Оформляй бумаги, на довольствие становись, и из расположения чтобы ни шагу! Не шутки тут, понял? А там свои, там тебя не достанут. Понял, спрашиваю?

— Да понял я, понял!

Упрямый Митридат бывал раздражителен в подобных ситуациях, а это способно было здорово подпортить настроение. А оно и так сейчас было мрачнее некуда.

— Да, и сам ничего не предпринимай — в смысле расследования, — продолжал непререкаемо распоряжаться Михаил. — Квартирная хозяйка звонить будет, искать, а то и денег на ремонт потребует. Отнекивайся, как можешь, говори, что на боевых. А вернёшься, дескать, всё обсудите. Есть у меня на неё мыслишка нехорошая. Как её, Анна?

Алексей кивнул. Женщина казалась ему вполне нормальной, даже приятной. Порядок в квартире она поддерживала, бельё меняла раз в неделю. По деньгам не жадничала. Но Мишка обычно знал, что говорил. И «мыслишки нехорошие» ниоткуда у него не появлялись.

— Есть тут своя особенность, — подтвердил Митридат размышления друга. — Квартиры — это недвижимость. Рынок, и довольно большой. А держат его всякие ребятишки со сложной биографией. И биографии эти очень сильно формировались, сам понимаешь, вне могучей правоохранительной системы ЛНР, а как раз там, куда ты имеешь негуманную привычку ползать по ночам и стрелять в разных вредных людей. И вовсе я не поручусь за то, что патриотизм хозяев спортивного центра «Тетрис» настолько глубок, что не позволит им стакнуться со злодеями на той стороне, накопившими не один вопрос к некоему Алексею Кравченко…

— В тебе прямо поэтический дар открылся, — хмыкнул тот. — Ишь, загнул…

— Ты на дорогу смотри, — буркнул Мишка. — Не май месяц… Вон, лёд сплошной.

Алексей сбавил газ.

— А при чём тут спортивный клуб какой-то? — спросил он.

— Не какой-то, а «Тетрис», — ворчливо ответил Митридат. — Тяжёлые ребята. Много тут чего держали и держат. И нас не особо жалуют: мы им бизнес мешаем делать. Зато с олигархами и прежними чиновниками интересы давно разрулили. А тут мы — как булыжником по тарелке с клёцками. Так что, друг мой Лёша, не так всё просто тут, как тебе представляется с твоей колоколенки, — вздохнул Митридат. — Не с одними нацистами борьба идёт…

Алексей промолчал. Всё он себе прекрасно представлял. Не глупее иных. И аналитику в конторе Тихона Ященко укреплял. Просто многие темы его касались сильно, а многие — слабо. Конечно, товары в сети «народных» универсамов не Божьей милостью и не из воздуха рождались. Но разбираться, откуда и кто на этом богател — не его солдатское дело. Экономика современная строится на бизнесе. А бизнес, соответственно, на грязи. Но иначе ничего и не функционирует. Вон, в Советском Союзе поэкспериментировали. И чем всё кончилось?

Так что прилипающие к рукам дельцов деньги Кравченко считал чем-то вроде неизбежной ренты. Платы за труд. Своеобразной, конечно, но уж какая есть. Конечно, бороться с этим надо, просто чтобы рента эта не переходила известных границ. Но это в любом случае не его борьба. А его борьба, она менялась. Сначала это было желанием отомстить за гибель отца. Сразу же, как увидел, что творят нацисты на Донбассе вообще, со своим же народом, стремление избавить народ от них. Потом увидел в новых республиках некий вариант для восстановления империи — или для нового рождения, без разницы. Так что он давно уже воевал за всё это сразу, хотя и в разных пропорциях.

На самом деле в глубине души он чувствовал, что месть за отца давно уже стала не главной в этом списке. Неизвестный гранатомётчик просто не знал, что в глубине души он, Алексей Кравченко, местью уже насытился. Он воевал теперь за будущее. За будущее своей ещё недавно великой страны. Империи равных, где люди не будут ненавидеть друг друга только за то, что говорят на разных диалектах одного языка. Где людям будет хорошо.

Свет фар выхватил из темноты белый дорожный указатель. «Новоанновка» было на нём написано. И тут же стояло — «Новоганнiвка»…

Эти двое на заброшенном блокпосту возле Самсоновки не могли не насторожить довёзшего Мишку до места и возвращавшегося в одиночку Алексея. Во-первых, отчего только двое? Во-вторых, что они тут делают, на морозе, в сгущающейся темноте длинного зимнего вечера?

Можно предположить, что из-за случая с Бэтменом ввели усиление. Но опять же, отчего только двое? Да и появились как-то быстро, час назад, когда ехали к Изварино, здесь никого не было.

Опасаться было чего. Машина под ним хорошая, едет один. В подобных ситуациях летом и осенью немало, говорят, водителей пропало. Выехал — и не вернулся. А когда после всех пертурбаций начали в ноябре порядок наводить, так за три недели и только армия с МВД конфисковали под сотню автомобилей у тех, кто, мягко говоря, не мог подтвердить своё право владения ими. А если говорить жёстко, то и до применения оружия при таких вот возвратах доходило. И что характерно больше половины машин так и не обрели своих прежних владельцев. И стоят они до сих пор возле неработающего автосалона «Тойота» на Оборонной…

Потому застращанный Митридатом Алексей на всякий случай переместил пистолет из кобуры в нишу между дверью и сиденьем. Движение правой руки к груди довольно хорошо можно контролировать через лобовое стекло. А вот за левой, которая вроде бы естественно тянется к ручке двери, если машину остановят и последует команда выйти, проследить тяжелее. Правда, тут нужно уметь так открыть дверь, чтобы правильно из неё вывалиться, не теряя директрисы на противника, но этому как раз Кравченко учили.

Он всё же надеялся, что впереди не залётные какие-нибудь казачки, вышедшие на нехитрый гаишный промысел, а законный наряд ДПС. А на Мишкиной машине номера всё же не гражданские. И, кстати, пропуск гэбэшный у него должен быть? А где?

Но времени найти документ уже не хватило. «Гаишники» — или кто там они — явно приготовились «принять» запозднившегося водителя.

Один повелительно махнул рукой. Без всякого жезла, кстати.

Подошёл по-хозяйски, но глупо. Остановился возле открытого Алексеем окна водительской стороны, в то время как напарник его остался сзади машины.

По камуфляжу не поймёшь, откуда парни, и шевронов не видно.

— Куда едем в поздний час, что везём? — лениво осведомился «гаишник». В том, что самодеятельный, сомнений уже не было. — Документы на машину есть?

Ну, это был совсем не по делу вопрос. Не Москва.

— На номера обрати внимание, — холодно ответил Алексей, нащупывая левой рукой пистолет. — Не подлежит остановке и досмотру.

— Не знаю я, что это за номера, — хмыкнув, протянул собеседник. — А кто надлежит осмотру на блокпосту, а кто нет, решаю тут я. Из машины выходим! Вещи, карманы к досмотру предъявляем. Ну, фраер, быстро!

И приподнял ствол автомата.

Всё стало ясно окончательно. Как ни запутана силовая система в Луганской республике, как ни конкурируют в ней разные ведомства, но гэбэшные номера настоящие гаишники или те, кто их тут заменяет из комендатуры, знают прекрасно. И вести себя могут как угодно напряжённо, но никак не по-хамски. Чревато боком, как любит говорить Злой. К тому же — война.

Дальше действовали только навыки, вколоченные в ЧОПе у Ященко.

— Всё, командир! — поднимая правую руку, чтобы показать нечто среднее между исполнением команды «хенде хох» и демонстрацией полной безоружности, заюлил голосом Алексей. — Выхожу, документы в переднем кармане, не стреляй…

«Казачок» успел победно усмехнуться, когда резко открывшаяся дверь машины толкнула его назад. Такой удар редко получается сильным, но дарит нападающему одну-две секунды. Настоящие гаишники это знают. Хотя ленивы тоже, черти, не соблюдают правил осторожности. Отчего и гибнут нередко в подобных ситуациях.

Специалисты уровня Кравченко за эти секунды успевают многое. Выстрелив в не успевшего среагировать второго «казачка», он перекатился вперёд, подсёк первого, который ещё ловил на скользкой дороге равновесие после удара, выстрелил ему в ляжку и отвалился за капот машины, прикрывшись мотором.

И скомандовал:

— Оба — бросай оружие! Работает спецназ четвёртой бригады!

Почему четвёртой? Он же из второй! А, Сан Саныч в четвёртой. Был. Хотя при чём тут он?

А это ещё одно правило, которому неукоснительно следовали у Ященко: никогда не называй своего имени и принадлежности. Потому как многие разные люди могут по тебе работать. Хорошо разыгранное удивление в ответ на вопрос: «Кравченко Алексей Александрович?» — вполне может подарить опять-таки несколько спасительных секунд. Главное — в ответ не сказать пресловутое: «Нет, я Иванов Иван Иванович». Что-нибудь нужно совсем обычное. Типа, Сергеев или Семёнов.

— Ты мне ногу прострелил! — взвыл старший из пары подранков, держась за бедро.

— Да ты что? — удивился Кравченко. — А щас прострелю голову, ежели автомат в сторону не отпихнёшь, — и недвусмысленно повёл стволом ко лбу пострадавшего.

— Всё-о, — простонал тот. — Только не стреляй.

Надо было узнать, что там со вторым. Что-то затих он подозрительно. Может и каверзу готовить. Стрелял ведь Алексей всё же второпях.

Он осторожно выглянул из-под колеса. Нет, похоже, попал. И судя по неподвижности тела, куда-то всерьёз. Или же паренёк всё же думает о чём-то нехорошем.

— Эй, второй, — позвал он. — Не изображай мне тут убитого. Автоматик от себя отпихнул быстренько, чтобы я видел. И пистолетик свой — тоже! Да, кстати! Касается всех! Непослушного укокошу на месте!

Старший был под полным контролем Кравченко и сам понимал это. Поэтому, подвывая и держась одной рукой за рану, другой осторожно, двумя пальчиками, извлёк из кобуры ствол и пихнул его в сторону.

— Оппа! — удивился Алексей. — У кого же это ты ТТ отжал? Ну, ничего, теперь моим будет.

— Мы от Зимина, — почему-то ответил раненый. — Он тебя найдёт.

Алексей хмыкнул:

— А вот этого я не стал бы на твоём месте говорить. Вот добью обоих и отволоку в «зелёнку». До весны под снегом погреетесь, а там найдёт сельский механизатор. И думаешь, кто-то будет заморачиваться с экспертизой, чьи это трупешники? Так и уйдёте двумя укропами…

— Не убивай, — быстро проговорил оппонент. — Не подумавши сказал, прости.

Ох, не любил Кравченко таких вот деятелей! Не в том даже дело, что трусом оказался «казачок». В том, что падальщик. Готов грабить и убивать слабых, а встретив отпор от сильного, лебезит перед ним и раболепствует ради спасения своей никчёмной жизни.

Он уже процентов на девяносто понял, с кем имеет дело. Видимо, и впрямь залётные. Даже и от Зимина. А может, и просто шантрапа, которой тоже в количествах собралось на Луганщине. Прямо в этих местах, в Краснодоне. Подальше от фронта. Осталось только убедиться в этом окончательно. И, главное, выяснить, отчего они за ним охотились. Ещё ему и с этой стороны врагов не хватает? Или они тоже на уцелевших карателей из «Айдара» трудятся?

Но сперва надо было нейтрализовать второго. Тот по-прежнему лежал неподвижной тушкой. Автомат, правда, откинул в сторону. То есть в сознании и понимании человек. Но почему молчит?

— Эй, неразговорчивый! — позвал его Алексей. — Сюда ползи, если в состоянии. Не то выстрелю. Для гарантии безопасности.

— Ты мне руку отстрелил, — стонущим голосом ответил «неразговорчивый». — Не смогу я доползти. Не стреляй, я не сопротивляюсь.

— Раз можешь не орать, а молчать, значит, ничего я тебе не отстрелил, — наставительно ответил Кравченко. — Поцарапал, разве что.

Он встал, сторожко — вдруг гад только прикидывается сильно раненым? — подошёл ко второму. Нет, попал грамотно. Ключицу парню перебил. Чем хорош ПМ. АК или Стечкин с такого расстояния ключицу ему просто вынес бы! Не говоря о ТТ.

Кстати, о ТТ.

Он ощупал раненого на предмет другого оружия, извлёк штык-нож. Стыдоба! Вот тоже голь-моль перекатная, по дорогам разбойничать собралась.

Затем, ухватив за шиворот, отволок его к первому. Конечно, парень вполне мог бы идти и сам, но нечего его выводить из шока раньше времени. Потом взял за шиворот уже обоих и потащил их к обочине. Хорошо, что подледенило за эти дни, нетрудно стаскивать с дороги два тела. Но ноги скользят, что досадно.

Тела хныкали и пытались сопротивляться. Видать, вправду решили, что он их сейчас кончит. Но пара несильных ударов по раненым частям организма заставила повиноваться злодеев. Такое нередко бывает, знал Кравченко: перспектива смерти всегда кажется отдалённой, даже тому, кого допрашивают в полевых условиях. Вернее, надежда заставляет верить в то, что жизнь не кончится. Смерть до самого конца кажется абстрактной. Она просто не умещается в мозгу.

А вот боль — она конкретна. Она здесь и сейчас. Потому даже пойманные в деле, в бою диверсанты почти всегда раскалываются и говорят всё. Даже зная, умом зная, опытом своим спецназерским, что в живых их никто оставлять не будет.

Но боль конкретна.

Вести допросы в полевых условиях Алексея тоже учили. Так что не прошло и пяти минут, как он знал, что не ошиблась его интуиция. Да, ребята вышли на дорогу, чтобы, как это называется на языке Уголовного кодекса, просто поразбойничать. Нападение в целях хищения чужого имущества, совершённое с применением насилия или угрозой его применения. Да, ребята действительно Зиминские, но тут недавно, не во всё въехали. Потому ошиблись в определении, кто сейчас перед ними оказался. Нет, зашли из России. Со Ставрополья. Нет, гаишниками не были, но много раз видели, как те работают. Сидели, да. Откинулись, решили, что на войне можно подняться. Решили немного срубить бабла. Нет, не в первый раз на дороге встали, второй, но не больше, клянёмся.

И главное: нет, мы на вас не охотились. Мы вас впервые видим, никакого задания не получали! Нет, не с укропами! Нет, никакого «Айдара»! Нет, мы вообще за ЛНР пришли воевать!

И что с этими ушлёпками делать? Даже не бойцы. Точно, охлопье, которое вышло приподняться. Неплохо, кстати, придумали: по нынешнему времени возвращение блокпоста никого не удивит. Значит, граждане останавливаются, досматриваются, добровольно лишаются части имущества. Или насильственно. А потом рассказывают всякие вещи про луганских бандитов, захвативших власть в области.

Ненавижу! Слизняки, блин! Уркаганы, м-мать! Прилетели на горе да страдания человеческие, чтобы крови напиться!

И что с ними делать? Из зиминских он не знал никого. Вызывать комендатуру? Местную? Глупо, да и не в его нынешнем положении. К тому же Мишка рассказывал пару недель назад, как тут местные ребятишки аж танки вывели, чтобы отбить склады своей контрабанды, захваченные спецназом официальных властей. Танки! Неучтённые танки!

Ещё кого звать? Комендатуру из Луганска? Тоже смотря на кого нарвёшься этой ночью… Томича разве что дёрнуть? Так это глупо. И не по рангу. А по цепочке передаст, так та же местная комендатура и приедет. И с радостью примет. Поймали бэтменовского боевика!

Милицию? Опять же только в нынешней ситуации и в нынешнем его положении с удовольствием и примут! И выпустят в лучшем случае после того, как Мишка вернётся и обеспокоится, куда пропал его друг. Только уже без ливера выпустят: под кем тут краснодонская милиция ходит, лично ему, Бурану, неизвестно. Под тем же Зиминым, к бабке не ходи, раз уж у него тут всё вплоть до танков схвачено…

В МГБ, тем более что и машина их? Самое мудрое, но ведь Кравченко там только Митридата и знает столь близко, чтобы доверять. Для остальных он там — сегодня, особенно сегодня! — добротная добыча в виде всё того же бэтменовского боевика, к тому же вступившего в перестрелку на дороге…

В общем, ребятишки, и хотелось бы законные процедуры соблюсти, но не то здесь место, на войне. И главное — не то время. Ещё вчера просто позвал бы штатных правоохранителей. А сегодня — стрёмно. Придётся самому тут стать для вас и законом, и судьёй. Как при Сталине, если офицер пристрелит бандита. Ещё и благодарили.

А о происшествии доложит потом. Когда машину Костяну возвращать будет, водителю гэбэшному. Как раз по принадлежности: их машину отнять хотели. А он — о! точно! А Кравченко — защитил!

Он поднялся на ноги. Тронул легонько старшего носком ботинка:

— Быстро оба перевернулись на живот!

Старший заворочался, меся снег здоровой ногою. Второй заныл, заканючил что-то тихо и жалобно.

— Не бойтесь, живы останетесь, — успокоил их Алексей.

После чего дождался, когда они примут веленую позу, и выстрелил два раза.

По ягодицам.

— Перевязывайтесь, — сказал он в ответ на вскрики. — Кровью истечёте. Автоматы свои найдёте через двести метров в «зелёнке». Там же мобилы ваши будут.

И уехал.

Магазины от автоматов он оставил себе. Мало ли что, доковыляют ребята на страхе да на адреналине. А там стрельнут в кого, не дай бог. Чтобы машину отнять да в больничку кинуться.

Впрочем, вряд ли. Доползли, небось, уже до автоматов и мобил. Вызванивают своих, молят эвакуировать их на базу. Больничка в Краснодоне есть, и не одна. Не помрут. Зато долго будут помнить, что нельзя обижать гражданских на войне. В особенности тех, кого сам же вызвался защищать.

ТТ, отъехав ещё, разобрал, а детали разбросал подальше в снег. Хорошее оружие, был соблазн оставить действительно себе. Какой-никакой, а трофей. Но кто знает, что на нём висело, какая история? Лишний раз подставляться… Да и на ответное мародёрство похоже. Вроде как уподобится он этим незадачливым «гаишникам» зиминским, если возьмёт пистолет.

— Вот, Костян, принимай агрегат, — сказал он в Луганске гэбэшному водителю. — Сдаю в целости и сохранности. Разве что дверца левая может быть помята.

— А что такое? — забеспокоился Костя.

— Да пришлось тут, понимаешь, одного на дороге двинуть. Проезжать мешал.

И в ответ на заинтересованное «а ну-ка!» поведал о приключении на дороге. Оно и на пользу: таким образом, получается, доложился «кому надо» о происшествии в отсутствие Мишки. Как и хотел. Тоже невредно, ежели история получит продолжение. Рапорт-то Костян напишет по-любому, законы у них такие.

О сделанном он, впрочем, не жалел в любом случае.

— Да, говорил мне Михал Вадимыч, что ты отмороженным бываешь. Но чтобы контрольный в жопу делать — это, блин… — покачав головою, подвёл резюме Константин. — Это ж ты им тазовые кости раздробил. Они там от одной кровопотери помрут. Если не уже…

Жалости, впрочем, в его голосе не было. Он был профессионалом, и он был на войне. Просто констатировал факт.

— Да, ладно, что ты меня за зверя держишь, — попрекнул его Алексей. — Там летальность — только двадцать процентов. А я им легонько, по касательной. Только в мышцу. Чтобы сидеть долго не могли, да след чтобы остался. На память о неправильно и потому мучительно прожитом дне.

Водитель посмотрел на него с весёлым остолбенением, потом захохотал:

— Блин, ну ты даёшь! Гуманист, итить! Мужикам расскажу — упрутся со смеху! Контрольно-поучительный в задницу — это сила! Это действительно новое слово в науке и технике!

— Но ты имей в виду, что номер они могли срисовать, — предостерёг Алексей. — Может, не запомнили от стресса. А может и зафиксировали. Так что ежели зиминские на тебя будут гнать, на меня их отправляй.

— Да ла-адно! — махнул рукой собеседник. — У Зимина сейчас и так положение тяжёлое после того наезда. Ну, в декабре, с пограничниками. Теперь ещё с нашим ведомством в такой ситуации связываться ему — вилы. Да к тому ж на ровном месте, из-за двух дубаков, которые рамсы на дороге попутали… Скорее всего, добавит он козлам тем ещё по контрольному. Только уже как бы не в голову. Чтобы сказать при случае: дескать, ничего не было, ничего не знаю…

«Да, тоже поворот», — внутренне согласился с ним Алексей.

— Ладно, — Костя снова махнул рукой. — Давай, отвезу тебя, куда там надо. Михал Вадимыч звонил, велел до Будённого добросить. А то день у тебя нынче не задался, походу, — хохотнул. — Пока сам доберёшься — завтра полгорода сесть ровно не смогут… А дверь — хрен с ней. Не сильно и помята. Подрихтуют ребята.

Да нет, пожалуй. Не гуманизм двигал Алексеем Кравченко. Ему не жалко было этих ублюдков, которые, по сути, ничем не отличались от тех же укропских мародёров, банда которых убила его отца.

Но он действительно старался не убивать без крайней необходимости. Просто однажды он нашёл много верного в выводах, которые сделал в одном разговоре с ним Тихон Ященко.

Дело было после того как Алексей завершил свою стажировку в «Антее», исполнив одно важное, хотя и запомнившееся забавным, задание.

Довелось тогда сопровождать дядьку, перевозившего в побитом и поцарапанном дипломате, годов, наверное, ещё семидесятых, что-то очень ценное. Во всяком случае, портфель был прицеплен к руке довольно крепкой даже на вид цепью. Впрочем, и на разрыв — тоже. Алексею при приёмке клиента положено было убедиться, что всё закрыто надёжно, и он делал это добросовестно.

А потом они ехали в метро, что было признано более надёжным, нежели автомобиль. При всей кажущейся парадоксальности такого подхода к безопасности. Только выбрали, конечно, не время часа пик. И всю дорогу Алексей разрывался между необходимостью отслеживать каждое движение самого дядьки, каждое движение вокруг него и необходимостью давить в себе то и дело подкатывавшийся к глотке смех. Но делать это было очень трудно.

Проблема была в том, что мужичок совершенно выбивался из образа перевозчика секретов. Он этому образу не соответствовал вообще. Он выглядел просто лютой пародией на такого перевозчика. Ну, вот как если бы артист Леонов играл роль Джеймса Бонда. «Меня зовут Бонд. Джеймс Бонд», — голосом Винни-Пуха. А внешне — незадачливый буфетчик из «Полосатого рейса»…

Вот всё и выглядело так, будто в метро снимают ролик для КВН: секретная папка в секретном портфеле, секретный артист Леонов в роли секретного агента. Под прикрытием одноглазого чоповца, ага.

Да ещё некстати всплыл из детских воспоминаний один из рассказов дяди Эдика. Как тот тоже однажды был вынужден по какой-то причине тащить с собой портфель с секретными документами в метро. А дядя Эдик рассказывать умел. И тогда он очень вкусно описывал, как боялся портфель выронить, потерять, как всё вертелся в толпе, чая лицом встретить того, кто попытался бы выбить портфель из рук. Как выискивал в толпе американского шпиона, охотящегося за секретами, доверенными старшему лейтенанту Кравченко.

И вот теперь детский рассказ повторялся как фарс. Да ещё с артистом Леоновым в главной роли. И с ним, Алексеем Кравченко, творчески делавшим вид, что никакого отношения к нему не имеет…

Но тот случай был, в общем-то, исключением. Образцом творческого подхода Тихона Ященко к разработке операции. Потому как в тот раз известно было, что оперативный противник тех, от кого работал дядька, плотно вёл слежку за офисом заказчика. И к тому же у «тех» явственно «текло». И значит, отправка бумаг на машине была чревата весьма большим риском. «Черьевата боком», как иногда выражался Ященко, цитируя кого-то из своих знакомых.

Чаще же всего приходилось Алексею сопровождать именно машины. Опять-таки делая вид, что он не при делах, но будучи готовым всегда помочь при обострении обстановки. Что означало: умудряться в московском автотрафике держаться не более чем через одну машину от клиента. И при том делать это так, чтобы потенциальный супостат не заметил, что того «ведут», и не придумал мер по нейтрализации негласной охраны.

Первые три месяца шли долго — как всегда, когда осваиваешь новое дело, да ещё на новом месте. Зато насыщенно и разнообразно.

Алексей подтянул физподготовку, чуток разболтавшуюся за последний год. К тому же ребята-сослуживцы, в основном, казаки, которых Тихон собирал по горячим точкам, показали несколько любопытных наборов в двоеборстве.

Памятуя о зашитом глазе, Кравченко поначалу предупредил, что хотел бы избегать ударов в голову — ну-ка, порвётся глазное яблоко по шву? Врачи от чего-то такого предостерегали. Коллеги отнеслись с пониманием. А заодно коллективным разумом попробовали все вместе поработать над комплексом защиты от подобных ударов. Ничего нового, конечно, не изобрели — всё же люди веками копили наработки по теме избиения ближнего. Но именно как комплекс блоков и уклонений это показалось любопытным всем, в том числе и самому Ященко.

Про ранение глаза тот знал, но особого беспокойства не выказал. Лишь спросил: «Ты же правша? Выцеливаешь правым?» И когда Алексей подтвердил, то добавил лишь: «Вот и ладненько. Мы из тебя ещё снайпера сделаем». А через несколько дней дал телефон, велел позвонить и договориться о записи на приём.

Профессор, осмотревший глаз, сказал лишь, что «зашили его, конечно, как сапог». Намертво и чуть ли не в накладку. Но в целом работоспособность обоих глаз подтвердил. А что один зрачок теперь имеет форму не круглую, а овальную, так оно даже лучше, «дамы будут западать сильнее».

Весёлый профессор оказался, что уж. Но ударов в голову тоже заповедал не пропускать. А на будущее посулил продумать схему лазерной коррекции, которая помогла бы если не совсем убрать двоение изображения в глазу, то хотя бы заметно уменьшить.

За это время подтянулись и обычные, жизненно-бытовые обстоятельства. От фирмы ему сняли квартиру. Пока однокомнатную. Но в случае закрепления на работе пообещали продумать вариант приобретения уже постоянной. С зачётом той, что была в Ростове.

С семьёй жили пока раздельно. Но раз в две недельки Светка налаживалась в гости на выходные. И они славно брыкались на здоровенной кровати, словно специально предназначенной для любовных утех. Несколько раз она привозила с собой Юрку с Маринкой. Вот тут уже было реально неудобно. Детей приходилось класть с мамой на широкой кровати, Алексей же устраивался на узком и коротком для его 186 сантиметров роста диванчике. Но радость детей от общения с папкой, а также от зоопарка, аквапарка и других чудес была столь велика, что это полностью, да ещё с горкой искупало мелкие бытовые неудобства. Да и самому было радостно пообщаться с родными «спиногрызами».

Когда же три месяца стажировки минули, Ященко пригласил Алексея к себе на дачу. Для неформальной, сказал, беседы. А там, как бы между прочим, в баньке, сказал:

— Вот в чём дело, Лёша. Сейчас ты казак вольный. О наших делах ты узнал самую малость, маковку. Но если впишешься, то будет уже по-взрослому. Ты начнёшь бывать в делах… — так и сказал: «бывать в делах», — из которых обратного хода уже не будет. Много ты такого узнаешь, Лёша, что спать спокойно сможешь, пока в системе будешь оставаться. Грубо говоря, вход — рубль, выход… Это в зависимости от ситуации. Иной раз можно и вовсе не расплатиться…

«Мафия?» — спросил себя Алексей. Но это было из категории «зряшных» вопросов, и вслух он его не задал.

Вместо этого ответил, дождавшись, когда Тихон сделает ещё глоток:

— Знаешь, босс, — позволил себе всё же намекнуть на мафию, — я из своей армейской службы вынес одно. Я — русский офицер. Русский солдат. И то, что это — честь, мне внушил ещё отец. И я за всю жизнь, хоть и повидал бардака армейского и несправедливости разной, не имел несчастья сомневаться в его правоте. И я знаю, что умру с гордостью за то, что мне довелось в своей жизни быть русским солдатом.

Тихон остро посмотрел на него.

— Что, звучит пафосно? — выдержал его взгляд Алексей. — Прости уж. Это чтобы ты идею понял. Просто сразу тоже хочу предупредить: как офицер, русский офицер, криминалом погоны свои пачкать не буду. Да, я знаю, что по делам «Антея» видел только макушечку. Но если там, под макушечкой, что-то такое… кривое объявится, то я выйду любой ценой!

Тихон продолжал смотреть на него стальными глазами. Трещинка на лбу его между бровями стала глубже.

Алексей держал этот взгляд, зная, чувствуя по такой же стальной волне, поднимавшейся изнутри, что так и будет. Если он увидит, что в «Антее» творится криминал, то посмотрим ещё, кому цена выхода покажется больше…

Будет так или никак! Такое он выбрал себе жизненное кредо. Ещё в детстве, в тех драках, что с камбродской шпаной в Луганске, что с камвольного в Брянске.

Наконец, Ященко усмехнулся — одними губами.

— Ты пей пиво-то, пей, — посоветовал он. — А то ишь раздухарился…

Помолчал и сказал:

— Правильный ты пацан, Лёшка. Жаль, не казак ты. Но я тебя вполне понимаю. С офицерским твоим словом. У нас тоже свои принципы есть. Кстати, из того же места растущие…

Ещё пауза. Из-за угла дома вывернула кошка. Чёрная. Посмотрела на людей внимательно, но как будто исподлобья. Надо же, как кошки смотреть умеют!

Тихон проследил за его взглядом, пояснил:

— Местная. Приходит, считает участок своей территорией. С характером, даже собак гоняет.

Кошка посмотрела на закрытую дверь дома, чуть ли не усмехнулась пренебрежительно и змеёй скользнула обратно за угол.

— Подкармливаю иногда, — почему-то счёл необходимым оправдаться Ященко. — Уважаю за характер.

Помолчали. Свиристела какая-то птица. Солнце яростно пыталось продраться сквозь листья берёз, что окружали деревянный стол, за которым сидели люди, но зелень твёрдо держала оборону, мгновенно отсекая и уничтожая прорывы. Уютно, отчего-то даже сладко…

— Есть у меня друг один, может, познакомлю когда, — продолжил Тихон. — Служили вместе, воевали. В Карабахе ещё. Официально тогда считалось — миротворили. То есть это такая служба, когда с обеих сторон в тебя пуляют и заложников из русских военнослужащих хватают.

И был у нас криминал. Причём ломовой. Аккурат перед дембелем. Вырезали мы пост армянский… Случайно получилось, по ошибке. Вышли не в том квадрате. Горы… Но при обстоятельствах на пожизненку тянет.

Тихон помолчал. Ухмыльнулся криво.

— Разборка была поначалу крутейшая. Спасло нас, по совести, то, что бодались наши тогда как раз с армянами. А их федаины тоже не зайчиками там прыгали. И верховодили ими и вовсе не наши советские армяне, а дашнаки из эмиграции.

В общем, начальство ситуацию развивать не стало. Списали на боевые. Или вообще на азеров. До нас итогов не доводили, сам понимаешь. А нас те же особисты тишком да бочком в Россию. И раскассировали по разным полкам.

Снова пауза. Алексей разлил пиво по стаканам.

— И было нас трое друзей там. Мальчишки ещё. Срочники, по двадцать лет. И на каждом — по трупу. И на мне — два.

А он ведь тёплый ещё, человек, когда его к себе прижимаешь и горло режешь. А резать-то не умеешь, не попадаешь. Да не финкой, а штык-ножом. И сам ты его боишься, человека того… Он дёргается, умирать не хочет… Не верит ещё, что сейчас умрёт. А ты, ты словно чувствуешь его. В эти секунды. И чувствуешь внутри, в самом себе. Ты будто страх его вбираешь… И также в ужасе от надвигающейся смерти. Словно не его, а тебя режут!

А потом он обмякает. А ты всё бьёшь, бьёшь, бьёшь его. Боясь отпустить. Боясь расстаться! Словно вот перестанешь его бить — и тогда умрёт он окончательно. И ты вместе с ним. И бьёшь его, словно за соломинку хватаешься, от смерти своей…

А потом он лежит перед тобой и дёргается ещё… Потому как всё равно не добил ты его по неумелости своей. И надеешься, что не помрёт он, что не ляжет труп его на тебя! Но уже чувствуешь ты тяжесть его. И уже знаешь, что до конца жизни на плечах твоих лежать будет труп тот…

Помолчал снова. Алексей молчал тоже. Вбирая.

— И был другом моим Максимка, — продолжил Ященко. — То есть и остался, конечно. С Урала парень, из Миасса. Тихий, молчаливый, покладистый. Интеллигентный, можно сказать. Хотя из рабочей семьи, без мудрствований.

А второй был Витька. Тоже из рабочего посёлка родом. Этот — решительный, уверенный. Заводила. Дедам нашим ротным с самого начала отпор дал. Били его те однажды вшестером. Так он отлежался, а потом в один день всех шестерых отметелил. По одному. Будто по графику. Вот и закаялись деды с тех пор к нему придираться.

Ну и я. Молодой тогда тоже, глупый. Всё испытывал себя. Однажды, когда на стрельбище были, ещё в учебке, отправили меня за вал караулить — ну, что за мишенями. А то повадились там гражданские грибы собирать. Могло кого рикошетом срезать. Пополз своею волей на вал и голову под стрельбу высунул, проверял храбрость свою…

Тихон повёл плечами, будто ещё раз удивляясь юношескому безрассудству.

— Так вот. Лучше всего на посту том Максимка себя повёл. Меня колотило не по-детски — мне ведь пришлось второго ещё срезать, который на шум сунулся. То есть я просто никакой был. Стрельни кто рядом — не то что обделался бы, с ума сошёл. Витька блевал. И колотило его. Крупно так.

А этот всё осмотрел, федаинов порезанных обшмонал, карту нашёл у одного. Определил по ней, где мы оказались. Привёл себя в порядок, подчистил за нами, чтобы следа не осталось. Нам пинков наподдавал — и погнал к своим. А то как бы армяне нас прежде не догнали…

Во время марш-броска этого я в себя пришёл, начал соображать. Но всё равно. Всё нёс я его на себе, труп-то первого-то моего…

На этот раз молчание было долгим. Алексею не хотелось его прерывать. Кавказ он относительно знал. Примеряя эту ситуацию на себя, прошедшего две войны, всё равно впечатлялся тому, что пришлось пережить трём мальчишкам.

— И вот погляди теперь, как затем судьбы наши повернулись, после службы, — прервал молчание шеф. — Я — вот он, сам видишь, чем занимаюсь.

Витька, прикинь, миллионером стал! Настоящим, с домом на Рублёвке. Бизнес у него. И он там акула та ещё. Помнишь, был такой банкир Владимирский? Хотя да, зачем тебе. Ты ж тогда лейтенантил, кажись? В пятом году? Ладно, старший, неважно.

В общем, захотел тот банкир Витьку бизнеса лишить. А попал в итоге на цугундер. На самом деле: едва от зоны ушёл. По ходу дела бандиты у Витьки жену похитили. Так он сам их разыскал и на задержание пошёл. Одного по ходу дела ногами так пробил, что хребет ему сломал. Вот лично, личными своими ногами. СОБР аж прифигел! А тот бандит потом кони двинул.

Шеф улыбнулся светло, чуть ли не с гордостью.

— А Максимка затихарился совсем. Встречались мы… Знаешь, будто не от мира сего. Вот как священник какой. Только гражданский. В школу устроился, детишек рисовать учит. Смерть федаина того своего всё вспоминает. Избыть, говорит, её хочу…

Тихон замолчал. Трудно замолчал.

Алексей тоже молчал. Просто не видел, что сказать.

Наконец Ященко снова заговорил:

— Я к чему тебе всё это рассказал? Не к тому, что у каждого свой труп на закорках лежит. Или лежать будет. А у кого нет его — тот счастливый человек. Я к тому, что страшен тот человек, кто тяжести этого трупа на себе не чувствует. Боюсь таких.

Снова пауза. Наконец Ященко проговорил:

— У нас в «Антее» таких нет. А потому нет у нас и криминала…

И опять пауза.

— Есть, — прокашлявшись, сказал Алексей. — Я не чувствую…

— В смысле? — не понял Тихон. — На тебе есть труп?

— И не один. Тогда, в Шатое, я настрелял не знаю скольких. И в Цхинвале палил от души, а те — падали. Так что…

Шеф хмыкнул:

— Так это же другое дело!

Взглянул как-то испытующе:

— Вот скажи… Они к тебе приходят? Эти твои покойнички? По ночам, скажем, во сне…

Алексей подумал.

— Нет, не было. Сам удивлялся…

— Вот именно, — чуть назидательно, будто школьный учитель, протянул Ященко. — И не явятся. Потому как там ты не в людей стрелял!

— Как это? — изумлённо воззрился на него Алексей. — А в кого же?

— А стрелял ты, друг дорогой, в оружие! — воскликнул Ященко. — Которое стреляло по тебе! Вы там все не люди были… не человеки. Тебя бы завалили… прости… и ты бы ни к кому не являлся. Не знаю, как это происходит там, — он ткнул большим пальцем вверх и куда-то за спину, словно указал на большое начальство. — Но когда люди в бою друг друга гасят, то они как бы и не люди уже. Взял оружие в руки, приготовился стрелять — всё, ты уже не личность под Богом, а боевой комплекс. Вроде робота.

Алексей об этом в своё время думал. После Шатоя. Тогда ведь в самом деле он не в людей палил. Или, вернее, тех, в кого палил, не людьми видел. И именно, да-да, чем-то иным. Слова такого нет… Видел, как где-то вычитал: «иным, несущим смерть».

И в Цхинвале тогда… Когда грузинские танки останавливали, не о людях же внутри думали. Именно о танках как об устройствах, несущих смерть. И если ты его не зажжёшь, это устройство, смерть будет тебе.

А какая принципиальная разница, чем он тебе смерть несёт, тот человек, — танковым зарядом или же кусочком металла, вылетающим из автомата?

Человек тут действительно только приставка к смерти. Получается, что берёшь в руки оружие — отчеловечиваешься, что ли… Исчеловечиваешься… Истончаешь в себе человека. И тебя это касается, и твоих бойцов. Тогда, в бою, формируя из них тройки — гранатомётчик и два автоматчика в прикрытие, — он ведь в них, честно если, не людей видел. Опять-таки — вооружённые функции. Которые нужно уберечь от гибели не как живых тёплых существ, а как боевые единицы, нужные для выполнения боевой задачи!

«Иное, несущее смерть».

Получается, что мы, поднимая оружие, — неважно, со справедливыми целями или нет, — выносимся тем самым за скобки человечества?

Не означает ли это также, что мы выносимся и за скобки Бога?

Алексею невольно захотелось перекреститься. Хорошо, что не был он особо воцерковлённым, а то с такими мыслями… В толстовцы только идти. Или сразу в монахи…

— Кстати, писали об этом: уже не за горами время, когда именно роботы будут в роли солдат, — помолчав, словно ожидая, чтобы Алексей вникнул, продолжил Ященко. — Гуманизм настанет, мало не покажется…

«Тихон-то, кстати, истовый православный, — подумалось Алексею. — Каково ему-то тяжесть своих мёртвых нести?»

Ященко потянулся.

— Ладно, заболтались мы. Пора бы ещё принять горяченького парку, да с можжевельничком, — проговорил он выздоровевшим, даже чуть со смешинкой голосом. — Это ты, Лёха, молодой ещё, оттого глупостями себе развлекаться позволяешь. Настоящий труп — это когда… По ошибке или по необходимости, но когда он человеком перед смертью предстанет, а не устройством для нажатия курка. — Лицо его затвердело. — Вот я и говорю тебе, Лёша. Претендовать-то ты можешь. Доказал. Но дела у нас бывают такие, что гарантировать тебе отсутствие трупа на плечах я не могу. Вот и решай сам, нужен ли тебе такой криминал или нет.

И глаза его были на сей раз не стальные. Дождевыми тучами были глаза…

Настя встретила его не сильно приветливо:

— Что опять стряслось? Только собралась отдохнуть денёк, а тут начальник звонит, орёт как подорванный, требует срочно досье ему на Бледнова собрать. Не дождался конца работы, снова звонит, кричит, чтобы уже присылала что есть, потому что он срочно в Москву улетает. Потом ещё звонит, опять орёт, велит тебя на ночь разместить. Приказывает!

Вы там что, Новый год не допраздновали? Или кого пристрелили на радостях, а теперь от подвала прячетесь? Так имей в виду — мне с вами не по пути!

— А ты что, ничего не знаешь? — удивился Алексей, ставя звякнувший пакет на пол. По дороге он завернул в магазин, где купил коньячка, хорошего вина для Насти, конфет, нарезки. Не пьянства ради, как говорится, просто нынешний долгий день уже прямо в ногах валялся, требуя загасить его соточкой коньячка. Или двумя.

— А что я должна знать? — пожала плечами Настя. — Я же его сегодня и не видела. Я вообще спала, как Злой твой ушёл, — она со значением, хоть и мельком, бросила взгляд прямо в глаза Алексею. — А тут крик, суета, всё пропало, клиент… хм, приезжает…

Да, сурово у них там, в гэбухе поставлено. Ближайший сотрудник не знает о таких делах, что случились сегодня! Впрочем, у Ященко было так же. Каждый должен знать не более того, что велено уровнем компетенции.

Хотя, запоздало понял Кравченко, мысленно разворачивая обратно киноленту этого бесконечного дня, в республике вообще ещё никто не знает, что произошло. Ну, кроме тех, кто причастен. И руководства. Да он и сам не знал бы, ежели бы не Мишкина чуйка, которая заставила его вытащить друга в «Бочку». И заодно спасти ему жизнь. Ибо не позвони Митридат столь вовремя, то так и лежали бы они с Иркой в постели. Покуда не прилетела бы граната скоротать с ними новогодний досуг…

— Ну, что молчишь? — уже встревоженно прервала Настя затянувшуюся паузу. — Случилось что?

Алексей покатал желваки на скулах. Имеет ли он право говорить, коли Митридат сам не рассказал? Она же его сотрудница. А, один чёрт, завтра все всё узнают. Или не всё. Но узнают. А завтра, можно сказать, уже наступило. Будем надеяться, что до утра по крайней мере до этой квартиры ничего не докатится. Вот только каким оно будет, это утро?

— Случилось, Настюш, — вздохнул он. — Бэтмена сегодня убили…

— Упп, — сказала Настя и поднесла кулак ко рту.

— Как произошло? — поразмыслив, спросила она.

— Ладно бы на боевых, — скривил лицо Алексей. — Но его грохнули возле Лутугино. Прямо в машине. И, похоже, не укры…

Анастасия наклонила голову, потёрла ладонью лоб.

— Тыц-тыц-тыц, — произнесла она негромко. — Не укры…

Подумав ещё какое-то время, в течение которого позабытый ею гость переминался у порога, девушка сказала:

— Всё понимаю, кроме того, для чего ты тут. Защищать меня Митридат, что ли, попросил, пока сам умотал? Так я мышка серенькая, никому не нужная. И постель у меня тут, между прочим, одна. А ты у нас человек женатый, на тебя не рассчитана. Сидел бы уж ты дома…

Алексей развёл руками. Вообще говоря, он даже не подумал о такой трактовке своего визита — дать защиту Мишкиной сотруднице. Мог бы тот ведь и от своей квартиры ключи оставить. Хотя… В эту ночь, исход которой может обернуться самым причудливым образом…

— Нет у меня больше дома, Настёна, — вздохнул он опять. — Взорвали мне квартиру. Пульнули из гранатомёта в окошко…

Любопытно было смотреть, как у девушки одновременно раскрывались глаза и рот.

— Ладно, пошли на кухню, — после некоторой паузы скомандовала Анастасия. — Небось, голодный? У меня там салат есть. И колбаса осталась. Я…

— Да я тут взял с собой, — неловко, как обычно в таких ситуациях, пробормотал Алексей.

А ведь красивая же девка, снова восхитился он. Ладная, вся какая-то приточенная и приталенная. Лицо милое, хотя и не без шалинки, особенно в уголках рта. Жаль, слишком самостоятельная. Тяжело такой мужа сыскать. Не мужика — эти-то слетаются сами, сколько раз замечал. А вот мужа…

Присели за стол, чокнулись по первой.

Коньяк прошёл сквозь организм, как сквозь дырку в полу. И с таким же эффектом.

— Дай-ка я, Настёна, вторую сразу накачу, — утвердительно извинился Алексей. — Не алкоголизма ради, а снятия стресса для…

Никакого стресса он на самом деле не чувствовал. Но вот напряжение и ожидание чего-то плохого снять хотелось, да.

Вот только коньяк в этом помогать отказывался. А тут ещё Настя словно решила добить Алексея.

— А чего ты к Ирине-то не поехал? — спросила она. — Нет, не думай, я тебя не гоню, просто интересно. Поссорились, что ли?

— Да нет, не поссорились, — проговорил он после паузы, посвящённой разлитию ещё по одной. Девушка, впрочем, от своей доли отказалась. — В больнице Ирка. Ранило её. Прямо там, в квартире, и ранило. Не успела вовремя выйти.

И он, почему-то ощущая злость на себя, стал пересказывать подруге — она же друг, верно? — всё, что происходило сегодня вокруг него. Как позвонил Мишка, огорошил известием о гибели Сан Саныча. Как потом ещё больше огорошил предположением, что Буран может оказаться в одной компании с безвременно погибшим. Потому что дружил с ним. Как потом это предположение подтвердилось самым верным способом — гранатой в окно. Как придавило его известие, что вместо него в квартире граната нашла его подругу — слава богу, что жива осталась. Как со значением смотрели на него милицейские, прокурорские и комендантские. Как врачи не дали увидеться с Ириной и даже отказались передать ей мобилу. И та теперь, придя в себя, небось думает, что её все бросили. Как сам понял, когда отвозил Мишку, что Бэтмена не Глава заказал и не кто-либо ещё, а свои. Скорее всего, военные, которым как раз в армии такие, как Бэтмен, и не нужны. Как на нервах едва не убил на хрен двух вонючих козлов, вышедших поразбойничать на большую дорогу.

И как он — если честно-честно! — страшится завтрашнего дня, когда известие об убийстве Бэтмена выйдет наружу, и как бы не дошло до гражданской войны на радость укропам. И как он в то же самое время ждёт этого завтрашнего дня, чтобы узнать наконец, кто так нагло открыл на него охоту…

Короткий получился рассказ, что уж там. На две рюмочки. Коньяк демонстративно продолжал держать руки в карманах, отказываясь творить свою работу. Надо бы выпить ещё. В то же время ужасно не хотелось выглядеть перед Настей раздавленным хлюпиком, ищущим утешения в спиртном. Может, если бы не по рюмочке, а хлобыстнуть сразу стакан, пошло бы дело. Можно было бы расслабиться. И продолжить общение в самодеятельном уюте нетрудного опьянения. А сейчас лишь нарастала внутри злость и пустота. Эх, Настя, хороший ты человек, понимающий. Жалко, что не мой…

А потом коньяк кончился. Как-то сразу. Скончался, сволочь, так и не исполнив своего долга.

Алексей внутренне пожал плечами. Надо же, не думал, что целой бутылки коньяка не хватит. Да, видать, сильнее его нынешний день в душу торкнул, чем он ожидал. Эх, ну да ладно… Может, потом дойдёт. Куда он, алкоголь, из печени-то денется? Только в кровь…

Но тут Настя посмотрела на него — сначала внимательно, потом как-то по-бабьи, по-деревенски хитро. Встала с места, подошла к холодильнику, открыла морозилку и достала замороженную, в инее квадратную бутылку. Ага, и поставила на стол с видом одновременно и избавительницы, и победительницы. Ну да, фартука только не хватает, под которым бутылку прятать — и один в один была бы с той тёткой деревенской, что танкистов приветила в «На войне как на войне»…

— У начальника конфисковала, — пояснила она. — Думала, Юрка твой, если захочет…

Резануло это — «твой»…

— Да вот только по рюмочке и выпили, — продолжила Настя. — Остальное отложили, а теперь, смотрю, пригодится…

И ещё раз сощурила глаза с неуловимой, но очевидной лукавинкой.

Алексей фальшиво противиться не стал. Налил себе и Насте.

Не та, конечно, тут была текила, что он пил как-то с однокашником своим по прозвищу Боцман, встретившись с ним случайно в Москве. Тот был спец по этому напитку. Уйдя на гражданку, устроился безопасником в какую-то фирму, которая имела дело с латиносами. Бывал и в Мексике. Так что встречу назначил в ресторанчике, где, по его словам, точно подавали подлинную мексиканскую водку. Название её Алексей забыл, но твёрдо запомнил из рассказа товарища, что настаивают её на каких-то местных древесных червячках.

Ничего оказались червяки, надо признать. Действенные.

Луганская текила тоже оказалась ничего. Во всяком случае, отпустило. Наконец-то. Едва первая порция растворилась в желудке, даже захорошело: коньяк, видно, просто ждал подружку.

Алексей освобождённо посмотрел на Анастасию. Та стала совсем уютной в лёгкой хмари хмельного мозга.

— Ну, и как тебе мой Злой? — вспомнил он вдруг её подколку.

Не то чтобы он ревность ощущал… Хотя и её тоже. Все мужчины ощущают оттенок ревности, когда узнают, что с другим водится женщина, которая могла бы быть… В общем, упущенная по каким-то причинам.

Но поскольку Настя была своя… Он в какой-то мере сочувствовал ей: красивая, в самом соку девка всё продолжает поиски своего мужика, такого, чтобы на всю жизнь. И не находит.

— Гад он, — отчего-то вспыхнула девушка. — Как и все вы, мужики. Утром встал, поцеловал и ушёл. Вроде как долг исполнил и свободен…

— Это я ему приказал, — ответил Лёшка. И лишь по удивлённым глазам Насти понял, что сглупил.

— Э-э… не в смысле этого…

Он прикрылся от прыгнувших к лицу растопыренных пальчиков с выкрашенными в кровавое коготками.

— В смысле велел ему к девяти быть в подразделении, — поправился Алексей. — За безобразиями наблюдать и дисциплину пресекать. Как заместителю. Новый год всё же.

— Скотина, — без выражения констатировала Настя. — Опять переступил через девушкино счастье.

— Чегой-то опять? — возмутился Кравченко. — Я за твоим счастьем блюду.

Что сказал, сам не понял.

— Ну да, — скептически усмехнулась Настя. — А как девушку без секса оставлять — так первый…

— Так ты ж шпионка, — отбоярился Алексей. — С крепким телом. Я тебе тогда не доверял.

— Ага, «медовая ловушка», помню, — снова усмехнулась девушка.

Это Кравченко проболтался ей в «Бочке» во время каких-то посиделок об истинных причинах тогдашнего своего мужественного, но… кажется, глупого поступка. — А теперь, значит, доверяешь?

— Так ты ж шпионка, — повторил он. — Кто такой Мата Хари доверится, дня не проживёт.

И после паузы добавил:

— Но спину я бы тебе подставил.

— Ах, скажите, какой благородный рыцарь появился, — протянула Настя. — Спину свою он мною прикрыл бы… Да чё у тебя узнавать-то? Для чего тебе «ловушки» расставлять? Ты только прикинь мой гордый рапорт: собственным телом завербовала аж целого ополченца! Теперь он нам расскажет про самые тайные секреты своего взвода!

Он был вынужден приобнять её. Чисто дружески, конечно. Разговор на эту тему был не первый, но Настя как-то опять серьёзно возмущалась.

— Не надо грязи, гражданка, — промурлыкал он, гладя её по голове. — Я аж целый капитан. Я знаю за роту!

Анастасия выскользнула из-под его руки.

— Ты давай тут шарм свой не распускай, — приказала она. — Нам ещё с тобой в одной постели спать. У меня тут раскладушек нет. А я девушка не железная. Не то что ты. Ж-женатый человек…

И отвернулась.

— И вообще, пора спать, — проговорила она в окно. — Иди, мойся, или чего там тебе надо. Полотенце там висит.

Самостоятельная не железная девушка. Самостоятельный котёнок.

Алексей ощутил мгновенный укол нежности к ней.

«Но после ничего исправить нельзя…» — прозвучала в мозгу припевочка из любимой в детстве песни. У него вон Ирка. Раненая. За которую он в ответе. И потом, он действительно женатый человек…

В его мозгу и сердце Светлана под сомнение не ставилась, несмотря ни на какие военно-половые связи. При всех Иркиных достоинствах и он, и она понимали, что между ними не может быть ничего более простых физиологических отношений. Ну, тяжело взрослому мужику долго без секса. Закон природы. И одинокой женщине в нынешнем Луганске тоже тяжело. Так что отношения с Иркой нельзя даже рассматривать как супружескую измену. Так, взаимное снижение уровня половых гормонов…

Никогда она не казалась большим, нежели просто военно-полевая подруга. Нет, со своими чувствами, конечно, не собачки всё ж, и не киски. Со своими обязательствами, дружбой, участием. Но — не любовь. Даже не приключение. Взаимовыгодная связь — так, что ли?

Да нет, тоже подленько. Дружба, так всё же точнее. Просто дружба между взрослыми мужчиной и женщиной. В которую постель входит так же органично, как пиво, банька и рыбалка между друзьями-мужчинами. Особенно, если жена не под боком, а где-то в другом мире и в другой жизни.

А с Настей другое. С ней секса быть не может. Потому как он не мог относиться к ней как просто к походно-полевой подруге. Тут такая опасная грань, на которой всё балансирует… Тут и дружба с её шефом, и дружба с ней самой, и тяга к ней, мужская тяга к красивой женщине. И те же — не отнять же! — шпионские игры под присмотром самого ЦК, и… И просто банальная человеческая симпатия. И даже ревность — что ни говори, но с Мишкиной квартиры вчера он поспешил драпануть с Иркой в том числе и потому, что неприятно было смотреть, как этот «свободный котёнок» обжимается с Юркой Злым… Тоже родным по-своему человеком.

Эх, как запутано-то всё…

Так размышлял он о том, о сём в расслабленной нетрезвой умственной неге, уже стоя под душем. А потом ощутил приток прохладного воздуха и услышал щелчок замка закрываемой двери. Выглянул из-за пластиковой занавески.

Настя.

И раздевается.

Та сердито посмотрела на него:

— Ты давай не подглядывай тут! Делай своё дело. У меня просто привычка чистить зубы по вечерам, а ты тут застрял. Одна маята с вами, с мужиками…

— Много ты знаешь про мужиков, — на автомате отпарировал Алексей, быстро смывая пену.

— Да уж побольше тебя, — неясно ответила Настя, включая воду в умывальнике.

— Это как?

— Ты мойся давай, капитан любознательный! — рассерженно скомандовала она. — А то занял тут ванную, прохода от него нет!

Опытное ухо легко различило бы фальшивинку в сердитости её тона. У капитана разведки Кравченко ухо было опытное. По службе положено.

— И всё же? — поинтересовался он, откидывая занавеску и протягивая руку за полотенцем. Не Настиным, своим. Купил в том же универсаме, вместе с другими «мыльно-рыльными» взамен тех, что остались в разворошённой взрывом квартире.

Из зеркала за ним следили Настины глаза. Ну, конечно, злости в них не было совершенно. Да и лицо с торчащей изо рта зубной щёткой было скорее уморительным, нежели сердитым. Во всяком случае, на взгляд любознательного капитана Кравченко.

— Щас пояшню, — промычала мордашка в зеркале. — Вот тебя мужики трахали?

Алексей возмущённо хрюкнул. Не ожидал.

— Во-от, — наставительно протянуло зеркало. — А меня трахали. А от тебя эта сторона жизни осталась скрытой. Так кто из нас лучше в мужиках разбирается?

И зубная щётка снова пришла в движение.

Лёшка расхохотался. И напряжение как-то само растворилось.

Маленькое, для лица, полотенце не могло, конечно, обернуться вокруг бёдер. Так что пришлось Алексею вылезать из ванной совсем неглиже.

Из зеркала внимательно наблюдали за ним.

Ах, как хороша! Фигурка точёной шахматной пешки, аккуратная попка, трогательные позвоночки, шейка, приоткрытая переброшенными на грудь волосами! Вот наделил же Господь женщин богатством несметным! Так бы и любовался часами… если бы тот же Господь зловредно не наделил мужчин неодолимым желанием немедленно этим богатством овладеть!

Глазки в зеркале тут же скакнули вниз. Алексей поспешно отвернулся. За спиной послышался сдавленный смех. Ах ты, чертовка!

Он шагнул к ней.

Нет, ну что вы, она была достаточно опытной женщиной, чтобы не обратить на это внимания. Она и не обратила. Она просто изящно наклонилась и стала полоскать рот.

А у него ощущение стеснения от того, что происходит внизу, сразу заместилось чувством правильности набирающего силу процесса.

Этого нельзя делать, запоздало прошелестело в сознании. Подло по отношению к раненой Ирке. И вообще — всё давно решено. И больше ничего исправить нельзя…

Руки сознания не послушались и легли на гитарную талию.

Анастасия обернулась. Глаза её с облегчением и требовательно искали что-то в его глазах. И что-то нужное, видно, нашли. Руки девушки обвили его шею, а сама она всем телом подалась ему навстречу.

«Там шпионки с крепким телом…» — безнадёжно пискнул разум.

Его больше никто не слушал. Алексей, не поворачиваясь, нащупал ручку двери, повернул её. Затем подхватил Настю на руки и понёс в комнату.

— Ой, как долго я этого ждала, — прошептала девушка.

А затем… Затем пало безумие…

Такого с ним не случалось ещё никогда.

В целом Алексей был в сексе довольно рассудочен. Не расчётлив, нет. Были в его жизни достаточно глупые эпизоды в этой области. Просто он всегда контролировал себя во время соитий. Пару раз, правда, Светка его завела до такой степени, что, даже кончив, он продолжал входить и входить в неё, покуда не кончал во второй раз. Но в целом он вполне понимал, что его задача как мужчины — дать оргазм женщине, да лучше не один. А самому получить своё удовольствие разок в конце.

Природа, куда против неё. Так что надо успеть сотворить всякое разное для партнёрши, покуда не пришёл твой окончательный лесник и не пресёк торжество разврата.

Но теперь было всё иначе. Он впервые в жизни по-настоящему улетел. В космос или куда там ещё.

Во всяком случае, пространство, куда он вознёсся, было исполнено то ли звёзд, то ли искр, и они словно качались на волнах, вздымаемых каждым его движением. Впрочем, этих движений он тоже не осознавал и не контролировал. Он просто подлетал на этих волнах к этим искрам-звёздам, а они всё сбегались и сбегались к нему, окружая всё более плотным роем. И этот рой вместе с ним прыгал на волнах, всё ускоряя и ускоряя вместе с ними темп. И когда казалось, что быстрее и плотнее уже некуда, звёздное пространство лопнуло и рассыпалось крутящимися осколками, освободив новое, следующее за ним, для того, чтобы человек в него извергся.

И снова.

И снова.

И сно-ов-ва-а…

Так, должно быть, создаются вселенные…

…Оказавшись снова на Земле, Алексей услышал не крик, а буквально вой Насти. Испугавшись, он было отстранился, приподнимаясь на руках. Но она изо всех сил обхватила его ногами и руками, не отпуская. Словно впихивая его в себя. И он снова обнял её, стремясь выжать из себя всё возможное…

— Ты гад, — тихо прошептала Настя, когда они немного отдышались. — Ты женоненавистник. Ты столько времени издевался надо мною, лишая такого счастья…

Он захотел обнять и поцеловать её, но она уклонилась.

— Лёшечка, ты только не трогай меня пока. Меня до сих пор током бьёт от твоих прикосновений…

Потом засмеялась тихонько.

— Я даже не подозревала, что бывает так хорошо. Я просто куда-то отлетела…

— И я, — хрипло сказал Алексей.

Ах, как полно и счастливо вздохнулось им обоим!

Потом она выбралась из постели, как-то стараясь поуже держать ноги, пошла в ванную. Пошумела душем, позвякала какими-то своими склянками. Лёшка лежал счастливый и умиротворённый. И несколько удивлённый: что это такое было с ним только что? В какие миры он улетал?

Настя вернулась, легла, притулилась к нему всем телом, обняла.

— Ты гигант, — сказал она. — Надул меня, как мячик. Если ты с Иркой творишь то же самое, то понимаю, почему она на тебя смотрит преданной кошкой…

А вот этого говорить не стоило. И особенно не стоило произносить слова «преданная». Как-то теперь оно в этих обстоятельствах приобрело второй смысл…

Настя сама почувствовала появившееся напряжение.

— Прости, — торопливо сказал она. — Я не то…

Потом вздохнула и продолжила:

— Завтра всё будет по-старому. Как будто ничего не было. Ничего, ничего, ничего, — с ожесточением повторила Анастасия. — Ни словом, ни взглядом… Просто одну ночь, ладно? Эту ночь… подари мне…

Он поцеловал её. Нежно, как только мог.

Ничего не будет по-старому. Это он знал точно. Но как теперь оно всё будет — это непонятно.

Лучше бы он тогда, в тот раз, не ерепенился, а нормально с нею… Когда она была просто одной из встреченных девушек.

А не этой Настей. Не вот этой Настей, в которую он, оказывается, втайне от самого себя был влюблён.

И случилось бы по её правилу: с кем она переспала, с тем и расстаётся. А теперь, когда эта влюблённость прорвалась, словно диверсионная группа в тыл, — теперь что делать? А если правило снова подтвердится? Он же этого не хочет! Но и нельзя ему не подтверждаться, этому дурацкому правилу! Потому что тогда вообще непонятно, что делать!

Настя положила голову ему на грудь.

Ей тоже вспомнилось прошлое:

— Знаешь, я на тебя очень обиделась тогда… Ну, когда ты пренебрёг мною. Главное, ведь уже почти вошёл, я же чувствовала тебя почти что в себе! И тут раз — облом-с! «Верный семьянин»! Вот же принёс чёрт! А мне просто хотелось, ах, такого красавчика!

Она тихонько рассмеялась.

— А он, типа: «Вылезай из койки, пойдём лучше пить!» Военный, думаю, ему бы водки — и бабы не надо! А ты вон какой оказался…

— Какой? — на автомате спросил Алексей.

— Да вот такой! — логично ответила девушка. — Трусишка!

— Не понял…

— Какая «медовая ловушка», родной ты мой? Кто же тебя завербует через это дело? Да я тебе сама все тайны готова открыть! Чтобы ты только снова меня взял и оттрахал!

Алексей прокашлялся.

— Знаешь…

Хрипло получилось.

— Я, честно говоря, и сам в первый раз так. Обычно-то знаешь, как оно… Больше стараешься женщину довести… до… А потом — раз, и всё… А тут… Как будто улетел… Коньяк с текилою — страшное дело!

— Мастерство не пропьёшь, — хихикнула Анастасия. — Вот именно, что ты — стараешься. И потому у нас, девочек, всё ужасно хорошо получается. Эх, не будь ты женат…

Она вздохнула длинно.

Да, твою императорскую гвардию, женат! И больше ничего исправить нельзя…

— Эй, ты куда там полезла?

Примерно в то же время, на другом конце города, в частном домике в Каменнобродском районе собрались четверо.

— Ушёл он, — констатировал мужичок с мелкими чертами лица. — Так вот.

В луганской комендатуре он был известен под позывным Джерри. Это прозвище майор Андрей Овинник не любил. Однако первый свой позывной — Мышак — он не любил ещё больше. Прилипло и не отдерёшь, как ни поправляй сослуживцев. Ростом невелик и повадками суетлив. Удалось лишь в качестве официального, так сказать, позывного внедрить более душеприятную версию — тот же мышак, но уже ловкий, хитрый и успешный.

Знали бы сослуживцы в комендатуре про вторую, потайную работу дружелюбного и улыбчивого Джерри… За крайние три-четыре месяца, с Минского перемирия, он завёл в комендатуре что-то вроде небольшой агентуры, прикрывавшей, между прочим, и торговлю наркотиками.

— Точно знаешь? — осведомился второй, крупный, дородный и абсолютно лысый. Забавно, что фамилия его при этом была — Чупрына. — Фагот не мог ошибиться. Видел, как за занавесками двигалась тень.

— Точно знаю, — заверил первый. — Телефон его живой остался. Хозяйка по нему пыталась пробиться. Он не отвечал, но гудки были длинные.

— Дык…

— И Лиса моя из комендатуры передала: живой он. Не было его в квартире. Баба его там мелькала перед Фаготом. А он повёлся…

— Что, объект наш бабу свою подставил?

— Откуда я знаю! — огрызнулся мелколицый. С хера бы ему было бабу подставлять! Что он, знал о нашей охоте?! О ней нас четверо только и знало… Ну, пятеро, если брать мужика этого твоего, который провёл Фагота в МТС. И что?

Помолчали, катая ситуацию в мозгах.

Третий — Мирон-Мироненко, хозяин дома, типично южнорусской внешности с суетливыми, чуть навыкате глазами — разлил по стаканам самогонку. Как раз перед Новым годом он вернулся от матери с бутылью, подарком самому себе. Сейчас он солидно заверил собеседников:

— Першого класу напий, мати моя в сели готуе, вид бабци ще рецепт.

По-русски — точнее, на распространённом на Донбассе суржике — он изъяснялся вполне свободно. Но когда тема разговора касалась села, то неосознанно переходил на мову. В его селе — а был он с недалёкой Полтавщины — разговаривали только на ней. И мальчонка был не виноват, что батька когда-то прельстился посулами зазывальщиков и поехал за длинным, хоть и тяжким шахтёрским рублём сюда, на Донбасс.

Сейчас он жил в шахтёрском рабочем русском крае, оставаясь в душе настоящим украинским селюком. Детские скрепы в характере у людей обычно самые крепкие…

А если с детства страсть к накопительству проявилась, то так по жизни и пойдёшь.

С деньгами в Луганске жить в это время хорошо. Можно их пустить на благое дело. Недвижимость, например, значительно подешевела. Ну, больше жильё, квартиры. Многие уехали, кто-то уже и не вернётся. Кто-то уже закопанный лежит — ребята Лысого клювом не щёлкают. У кого-то просто отжали квартирку, сняв сперва её в наём, а потом всякими-разными способами отписав её на себя. Есть такие способы, есть. Потому и боятся люди сдавать квартиры. Потому и легли почти все те, чьим заработком была сдача жилья, под ребят, которых тут представлял Лысый. Это всё же защита от беспредела. Кто не понял, тоже лёг. Но в землю.

Досадно, что конкуренцию с некоторых пор стали представлять ополченцы этой так называемой ЛНР. А проще если сказать, бандиты. Сепаратюги, которые с удовольствием используют предоставленные ситуацией и оружием шанс вселиться в элитное жильё стоимостью несколько миллионов долларов и наслаждаться новой жизнью. Не рядовые, конечно, сепары. Командиры. То есть не так много. Но всё равно. Мешают. И договориться с ними тяжело. Ибо за ними нынче сила.

Ну, ничего, утешал себя Мирон. Недолго всё это продлится. Москали, конечно, помощь оказывают, через что мазу держат, но целый регион на гуманитарке долго не протянет. Уже, можно сказать, протест у людей появился. Если раньше, в особенности после референдума, они тут ходили все гордые и одухотворённые — как же, теперь Россия нас под себя возьмёт, как Крым! — то теперь нет-нет да бурчат зло, что Москва их предала. Ни денег, ни работы, ни пенсий. В городе то без воды, то без тепла, то без света.

Вон, прошлой ночью, на самый Новый год, как раз тут, на Камброде, пришлось без электричества до четырёх утра сидеть. А потом ещё через три часа свет опять отключили. Да ещё что-то там скакало с током, лампы загорелись сильно. Пришлось срываться, отключать телевизор и холодильник, все шнуры из розеток выдёргивать, чтобы не пожгло технику. Хорошо хоть сейчас подачу возобновили, а то сидели бы при свечах…

Мирон находился на роли связного между командованием «Айдара» и местным украинским «сопротивлением».

Он был не один такой в Луганске, этот любитель бабкиного самогона. Вели свою тихую работу резиденты и от «Правого сектора», и от национальной гвардии, и от СБУ. Особенно от СБУ. Не говоря уже про людей Евграфова, бывшего (и в значительной мере сохранившего позиции) главного олигарха Луганской области, по сути — её господина.

Про других резидентов Мирон не знал. Ни к чему. Ведал, правда, что немало бывших (а возможно, и настоящих) людей Евграфова окопались в самых верхах руководства ЛНР, хотя эти связи тщательно ими скрывались. Собственно, про нынешнего фигуранта основные данные от них и просочились. Да через журналистов.

Сначала некие отзвуки о существовании мстителя по прозвищу Буран долетели через итальянских репортёров, благодаря такой личной «пресс-службе» получивших доступ к Бэтмену и его окружению. Сам Буран к тому времени, правда, ушёл в Корпус, и на него прямо итальянцам выйти не удалось. С главой пресс-службы Бэтмена, человеком с лицом выжиги и ухватками «эффективного менеджера», бледновский друг отношений избегал, номера телефона своего, естественно, не оставил. А у Сан Саныча его спросить побоялись.

Репортёры удовлетворились любопытной картинкой нравов гражданской войны — с вендеттой, прямо как в Италии давних времён. Тем более что о праведном карателе убийц своего отца в бледновской банде рассказывали с охотой. Итальянцы с «Айдаром» связаны не были, потому тему прорабатывать глубоко не стали, и сколько-нибудь удовлетворительной конкретики с них получить не удалось.

Далее действовать пришлось через Северодонецк, где обреталось немало людей из окружения Евграфова. А у тех, соответственно, были информаторы в аппарате руководства ЛНР. Один тоже из пресс-службы, только Народного совета. Как ему удалось увидеть секретные списки награждённых за летние бои — бог весть. Факт, что в них фигурировал недавно переведённый от Бэтмена во вторую бригаду капитан Кравченко. Скорее всего, про него и рассказывали итальянцы.

Остальное было делом времени и техники. Среди луганских бандитов (если не юлить, а называть вещи своими именами) удалось заинтересовать людей, что контролировали квартирный бизнес. Те нашли среди хозяев таких, кто сдавал квартиры офицерам ополченцев. Путём тщательного перебора вышли на некую Анну, жилец которой был по всем приметам похож на Бурана. Фамилии его она, правда, не знала, но — внешность, ухватки, форма камуфляжная. И по званию капитан. А там и фамилию его установила — пришла с некой якобы бумагой из района…

Вычислили грамотно, проследить — проследили. Удостоверились, что да, военный, что служит там, где и указывал информатор. Но подобраться поближе, чтобы исполнить, никак не получалось. В расположении части или возле неё его достать оказалось практически невозможно. В городе он появлялся нечасто, и о его маршрутах здесь заранее прознать тоже не получалось. Не будешь же в его подъезде сутками торчать, ожидаючи! Только внимание людей обращать. А время военное, потому люди вокруг нервные, подозрительные. Вызовут комендатуру, та пришьёт теракт против офицера вооружённых сил республики, признают участником диверсионно-разведывательной группы — и здравствуй, подвал! Ненадолго, впрочем. До расстрела. И тому ещё порадуешься — вон, у казачков, по слухам, патроны зря не тратят, а отправляют членов ДРГ поплавать в пруду или озерце, поискать выход из-подо льда…

Хозяин уже высказал гостям всё, что думал про расстрел из гранатомёта. Даже в лучшем случае гарантии не очень надёжные — человека может просто ранить. Или он, как в этом случае, по какой-то случайной причине уйдёт из квартиры.

Но оба — что Лысый, крупнотелый браток, представлявший на этой встрече криминальные круги города, что мелколицый, — заверяли, что иначе подобраться к фигуранту было невозможно. Те, кто его выслеживал, докладывали однозначно: ведёт себя осторожно, осмотрительно, пространство вокруг себя смотрит, по манере держаться и ухваткам — явный спецназовец. Где гарантии, что обычному луганскому киллеру удастся завалить профессионала? Это ж такие люди, что и пьяными будучи бдят!

Против снайпера, конечно, и такая подготовка не поможет, но попробуй размести надёжно снайпера во враждебном городе. Это ещё похлеще, нежели стрелка с пистолетом в подъезде. Особенно, когда маршруты и расписание клиента тебе заранее не известны…

А так — удалось подойти совсем близко. Нашли связь с хозяевами салона связи, которые как раз к Новому году хотели его восстановить, внедрили своего боевика в группу работяг…

И времени дождались именно что самого надёжного. Новый год. Кравченко — офицер, наверняка отмечать праздник будет дома, а не в расположении. А ежели и не дома, то днём или край вечером первого числа зайдёт домой. Похмелиться или там с бабой потетёшкаться. Вот он в кроватке с девушкой милуется — и раз! Уже в аду…

— Ладно, шо о том розмовлять, — махнул рукою хозяин. — Ушёл пока. Но задачу нам никто не отменял. Потому Фагот пусть ныкается до времени. Или вовсе на ту сторону уходит. Если парень тебе, конечно, нужен в твоих раскладах, — значительно посмотрел он на Лысого. — Потому как об этом задании он проговориться никому не должен. И этот, второй, что его завёл на салон, тоже. Не мне тебя учить.

Лысый с каменным лицом заверил:

— Обеспечим, обещаю.

— В общем, вот что я думаю, — после некоторой паузы, подчёркивающей важность сказанного, продолжил резидент «Айдара». — А думаю я, что Буран этот мимо бабы своей раненой не пройдёт. В больничку к ней зайдёт обязательно. Куда ты говорил, — повернулся он к мелколицему, — её отвезли, в областную?

Мышак кивнул.

— В квартире он теперь больше не появится, — констатировал хозяин. — Да и опасно нашим людям там светиться: опера наверняка наблюдение установили. На хозяйку — как её, Анна? — покачал головой Лысый, — надежды тоже мало. Если и встретится фигурант наш с нею, то точно подыщет такое место, где к нему будет не подобраться. А вот мимо больнички верно не пройдёт.

Он опять повернулся к мелколицему:

— Ты кого-нибудь сможешь туда заслать из комендатуры своей, чтобы тихонько порасспросили медсестёр насчёт посетителей? Под видом расследования?

Тот кивнул.

— Лису и пошлю. Женщина, ей больше доверия. Но…

Он замялся.

Хозяин требовательно смотрел на него.

— Заплатить ей надо будет, — решился он. — Это как бы не входит в то, на что подряжал её. И засветится она. Так что надо заплатить…

Хозяин смотрел на него тяжело.

— Руководство моё операцию уже оплатило, — проговорил он значительно. — И немалые суммы. В том числе и вы получили. А у вас — косяк. Не у меня, отметь. У вас. Вы должны были завалить мужика. А вместо этого что? Взрыв квартиры, внимание милиции и, верняк, гэбухи. Не говоря о комендатуре. Какие, на хрен, ещё деньги? Я с какими глазами их буду у руководства требовать? Нет уж, ребятки, — прихлопнул он ладонью по столу. — Справляйтесь, как знаете. Из своих выделяйте, из того, что я вам заплатил. Но чтобы Бурана этого завтра же — нет, уже сегодня, — чтобы завалили его! А ещё лучше — живым его взяли. Прямо в больничке. Тогда попробую вытребовать премию. И большу-ую… Поняли меня?

Оба недовольно, но покорно кивнули. С СБУ не потягаешься, читалось на их лицах.

Эти два участника ночного разговора истинного положения хозяина дома не знали. Они его представляли резидентом не одного из нацбатов, а самой украинской службы безопасности. И он не спешил просвещать их на эту тему. Тем более в данной ситуации он исполнял только заказ головки батальона «Айдар», струхнувшей от последовательного и безжалостного прореживания.

Впрочем, он был уверен, что СБУ в курсе ситуации и не вмешивается явно только потому, что считает такое прореживание полезным. Карательным батальонам нельзя давать много воли. Они должны быть на коротком поводке. И не у олигархов типа Колобойского, а у них самих.

Кстати, премия премией, а дополнительную сумму с командования «Айдара» стребовать полезно будет. Под предлогом того, что фигурант оказался хитрее ожидаемого, и задание значительно осложнилось.

— Ладно, — разлив ещё по одной, сказал он. — Какие предложения есть, как нам этого мерзюка обезвредить?

Оба собеседника задумались. Через минуту заговорил комендантский:

— Правда, надо в больницу Лису послать. Чтобы порасспросила — да после и осталась. Как бы для охраны. Мол, от комендатуры приставлена, то да сё. Удостоверение у неё есть, приказ я ей выправлю. Потолкается там возле палаты, а как фигуранта увидит, то отзвонится. Твоим ребятам, Лысый. А они там пусть заховаются во дворе, а на выходе примут. Или завалят. Там охраны как таковой нет, один там ополченец в будочке на въезде стоит. Проблем не будет с отходом.

Лысый поджал губы, покатал желваки.

— А чего мои-то? — буркнул он. — Моих вычислят сразу. Тот же вояка, что в будке у больнички сидит, и вычислит. Вы кто такие, хлопчики, спросит. Чего тут трётесь? Валить его? Так сорвём дело. Коли уж брать Лису твою комендантскую, то тебе же к ней и комендачей своих приставить — всего и делов…

— Да? — ядовито осведомился Мышак. — Ты, может, думаешь, что я — Сокол, командир полка комендантского? У меня полномочий нет — патрули на задержания высылать. И так на соплях работать приходится. А тут я ещё бойцов пошлю офицера армейского валить! Ты хоть думай, что говоришь! Петро, скажи ему! — обратился он к хозяину встречи.

Тот подумал. Вообще, в идее Лысого был толк. На комендантских бойцов внимание хоть и обратят, но ничего не заподозрят. Ополченцы давно стали привычной частью луганского пейзажа. Да и лишнего вопроса не зададут: военные — значит, надо им. Опять же и оружие в их руках — законная вещь.

Но и Мышак прав: негоже ему светить с трудом сбитую и очень недостаточную сеть в комендатуре на таком стрёмном деле. Пригодится ещё.

— Слышь, Виталий, — он нечасто называл так Лысого, потому тот даже дёрнулся. — Майор дело говорит. Нельзя ему светиться. Ты это… Ты скажи: у бандитов твоих…

Он позволял себе называть бандитов бандитами, потому как и сам в ранешные времена немало проводил времени в компаниях сначала шпаны, а потом тех, кто поавторитетнее. Ничего особенного: среди не больно-то склонного к интеллигентности шахтёрского Донбасса такое было сплошь и рядом. Не говоря уже о чистых зэках, бесконвойных, что на шахтах впахивали. Вон, аккурат возле города Стаханова целый куст зон — в Алчевске, Брянке, Перевальске…

— У бандитов твоих две-три камуфляжки до утра найдутся? Лучше, если ополченские.

Лысый пожал плечами:

— Ну, какие-то комки найдутся, конечно. Вот только насчёт ополченских…

В последнее время армия сепаратистов стала одеваться однообразнее, чем раньше. По-армейски, а не как прежний сброд. Для простых боевиков характерна стала при этом не «цифра» или «флора» и даже не «вертикалка», а «горка» — костюм ровного брезентового цвета с тёмно-болотными накладками на плечах, локтях и коленях. Вот такую бы и достать. Надо было раньше позаботиться, чёрт!

В комендатуре, впрочем, носили как раз что покруче, так что и обычное камуфло особого внимания привлечь не должно было.

— Да и хрен с ними, — отмахнулся хозяин, словно это не он подал идею насчёт униформы рядовых бойцов. — Лишь бы не охотничьи. В общем, я бы предложил так. Выделяешь троих своих, кто посообразительнее, не быки, — он значительно поглядел на собеседника, подчёркивая обязательность этого требования. — Пусть подъедут к больничке, но внутрь не въезжают, а где-то дальше постоят. Телефон чтобы был и номер вон у его девки, — он кивнул на Мышака, — чтобы записан был. Как она гада этого увидит, что выходит он от бабы своей, сразу звонит им. Они подъезжают, берут его на выходе и увозят. Как бы задержание. Ежели начнёт сопротивляться — валить его. А то он, лось спецназовский, вырваться может.

Он помолчал.

— Но лучше, конечно, живьём взять, — добавил. — Ох, как мечтают с ним живым поговорить важные люди…

— Ты теперь меня бросишь? — после паузы вдруг спросила Ирка.

Алексей воззрился на неё в удивлении:

— Это ты к чему?

— От тебя пахнет женщиной. Ты сегодня ночевал с женщиной!

Чёрт их поймёт, этих баб! Это что, экстрасенсия какая?

От него точно не могло пахнуть Настей, это Алексей знал твёрдо.

От него могло пахнуть мёртвой квартирой — он утром заглянул домой в сопровождении Томича, чтобы забрать свои и Иркины вещи.

Могло пахнуть оружием — с вечера он, вопреки привычке, пистолет свой не почистил, пришлось делать это утром. У Насти в прихожей.

Та исполнила своё слово и утром была деловита и отстранённа. Попытку Алексея приласкать её отвергла мягко, но решительно. Посторонняя женщина, к такой нельзя приставать. Так она сказала.

Ещё от него могло пахнуть снегом. За ночь, оказывается, подвалило, а ему пришлось пробежаться по Советской, чтобы приобрести на рынке две новые симки для себя и одну для Ирины. Он помнил вчерашний совет Митридата. Да и гостинчиков купить в больницу. Конфеты шоколадные, Иришкины любимые. Фрукты какие.

И доллары надо было поменять — опять в этой суете гривны закончились.

Наконец, от него могло пахнуть пивом — с рынка он заглянул в близкую «Бочку» позавтракать. Не то чтобы правильно было это — день начинать с опохмела, но его чуток потряхивало после вчерашнего. Нет, всё же оказалось многовато. Вечером вроде никак не забирало, а вот утром всё выпитое высказало своё отношение к количеству. А также к качеству смеси коньяка и текилы.

Точно по офицерской поговорке получилось: слегка выбрит и с утра пьян. Но необходимо отдать должное: что-то внутри отпустило. Надо признаться, день вчерашний завертел его, как в водовороте, так что получилось, что он и не контролировал ничего. Ситуации сами собою перетекали одна в другую, все они были… неординарными, мягко говоря, и его, Алексея Кравченко, несло по ним, как щепку по горной реке.

Вот только пол-литра пива под пельмешки и позволили остановиться и оглянуться.

Итак, что мы имеем на нынешний момент, кроме странного и почему-то страшного Иркиного вопроса?

Когда Алексей позвонил с утра Томичу с просьбой пустить его на опечатанную квартиру, тот в ответ предложил позвонить Анне, квартирной хозяйке, чтобы, мол, вместе с нею, хозяйкою, провести осмотр. Её вчера тоже не впустили в дом, как и Алексея. После того как следователи закончили работу, а жильца-потерпевшего увёз представитель МГБ, милицейские попросту опечатали вполне уцелевшую — замок только вывернули — железную дверь и посоветовали ей завтра ждать звонка. Мол, позовут, не волнуйтесь. Дело на контроле. Не снаряд залетел. Тут всё серьёзнее…

Встретились у подъезда — Томич с каким-то бойцом, Анна-хозяйка, местный милиционер и Алексей. Хозяйка вела себя странно: то обвиняла Алексея, что из-за него взорвали квартиру, то принимаясь причитать на тему «проклятой войны» и «проклятых нациков», «бандитов», «гада Порошенко» и тому подобное.

Даже у Алексея подобное поведение вызвало ощущение неправильности, а уж Томич и вовсе посматривал на хозяйку тяжёлым взглядом и молчал.

Разгромленная квартира производила тоскливое впечатление. Там, где было если не уютно, то по крайней мере чисто и мило, теперь царили копоть на потолке и стенах, обвалившаяся штукатурка, разбросанные взрывом куски мебели, раскиданные вещи. И колючий запах вчерашнего дыма…

На пороге ванной комнаты Алексей увидел засохшие следы крови — здесь прилетело Ирке, здесь она лежала после контузии и ранения. Действительно, можно сказать, ей повезло: дверь ванной выходила в коридор, который сам представлял собою боковой отнырок от залы, ведущий к выходу из квартиры. Так что коридор и ванная оказались вне зоны разлёта осколков и пострадали больше от ударной волны. Та, конечно, натворила дел и здесь — побило стоящий в коридоре шкаф, разлетелись зеркала и лампы, — но это всё же не гарантированная смерть, которая прошлась по залу и кухне.

Эх, минутки не хватило Ирке, чтобы покинуть дом…

Свои вещи Алексей нашёл не столь пострадавшими, как ожидал. Форма, что висела в шкафу, частично оказалась разорванной, но к починке годной. Берцы в глубине коридорного шкафа не пострадали вовсе. Мыльно-рыльные — те разлетелись по ванной, но в целом были в порядке и сохранности.

Больше всего досталось нетбуку, который теперь представлял два отдельных предмета — экран и клавиатуру, оба здорово покоцаные и к дальнейшей жизни не пригодные. Жалко, там на харде у Алексея были кое-какие полезные записи. И музыка. Хотя если хард уцелел, можно будет что-то реанимировать.

Хозяйка всё ахала и причитала; речи её постепенно выруливали на стоимость ремонта, каковую следовало стребовать с укров, Порошенки и почему-то с жильца. Почему — это тоже постепенно выкристаллизовалось в содержимом причитаний женщины: потому что жилец каким-то образом спровоцировал обстрел своего жилища.

Алексей помалкивал, не находя, что отвечать. Оно, конечно, стреляли по нему. Но стрелял-то всё-таки не он! Вот со стрелка стоимость ремонта и следовало спрашивать.

Это, кстати, Томич сказал. И, кстати, спросил:

— А кто-нибудь вообще мог знать, что здесь военный живёт? У вас никто этим вопросом не интересовался?

На реакцию Анны стоило посмотреть! Она в буквальном смысле впала в ступор, застыв едва ли не в полуобороте. Двигались только глаза, перебегавшие с Томича на Алексея и обратно.

Томич с бойцом его переглянулись.

— Так что? — мягко, даже вкрадчиво продолжил комендач. — Кто-то спрашивал вас о вашем жильце?

Женщина быстро и мелко закачала головой:

— Да нет, никто… Кому это надо?

Но глаза её выдавали обратный ответ.

— Да вы не волнуйтесь и не бойтесь, — начал успокаивать её Томич. — Мы ведь именно помочь вам хотим. Вот найдём того, кто это сделал, заказчика найдём — и они ответят за свои дела. И за ремонт вам заплатят, никуда не денутся.

Анна посмотрела широко открытыми, чуть навыкате глазами на Алексея. Что-то в них было, но вот что? Женские глаза-то, не всегда в них читается то, что на самом деле прячется в голове. Страх? Злость? Да. И обречённость.

А это-то откуда?

Вот тут Кравченко очень твёрдо понял, что хозяйка, эта милая и вполне домашняя женщина, типичная такая полухохолочка, когда-то красивая, — что она каким-то боком причастна к инциденту. И сама как-то навела на свою же квартиру гранатомётчика. И начинает соображать, что потери в квартире — безделица по сравнению с соучастием в покушении на убийство двух и более лиц. Одно из которых, ко всему прочему, — действующий офицер армии, принимающей участие в защите республики. Это не просто подсудное дело. Это может стать делом суда военного. А в условиях, в которых жил Луганск с весны теперь уже прошлого года, приговор его был более чем предсказуем.

— Гражданка Горобец, — сухо произнёс Томич, — от имени следствия по данному делу я принимаю решение вас задержать…

Дальше было противно. Хозяйка впала в истерику, дико билась в руках комендантского бойца и милиционера, орала что-то бессвязное. Однако Томич, похоже, вычленял из этих криков что-то для себя понятное, потому как поощрительно кивал и команды успокоить женщину не давал. Похоже, в своих проклятьях, обращённых ко всем подряд, включая присутствующих, неких отсутствующих, втянувших её в это дело, хохлов, сепаров, Порошенко, Путина и даже отчего-то Хрущёва, Анна что-то выплёскивала. Что-то полезное для следствия.

В конце концов она успокоилась. Алексей принёс ей воды, она выпила так, будто и воду ненавидела сейчас — вместе со всем тем длинным списком персон, который она только что выдала. Посмотрела на своего жильца, на Томича, затем спросила безучастно:

— Меня на подвал, да?

Томич задумчиво посмотрел на неё:

— Ну а как ты хотела? По содеянному. Но и на подвале люди живут. А вот как живут — зависит, конечно, от того, как они сотрудничают со следствием…

Анна поникла. Было понятно, отчего. В молодом Луганском государстве — ладно, недогосударстве — и нравы царили… ну, молодые. Как в той Гражданской войне. За белых аль за красных? И далее — без особых процессуальных заморочек. В зависимости от.

На подвал МГБ попасть — это, по слухам, было ещё ничего. Всё же шантрапой всякой не занимаются. Да и некая культура законности всё же не заслонена военной неумолимостью. Вот у казачков было, опять же, по слухам, совсем хреново. Полная революционная целесообразность. Подозревали в работе на укров всех, а всех незнакомых — вдвойне. Хватали и тащили на подвал даже добровольцев, если те оказывались в казачьей зоне без знакомого казакам сопровождающего. Такие тоже бывали: проходили «ноль» самостоятельно, или связывались с жителями приграничных селений, или просто шарашили через поля на грузовике, вдали от пограничных КПП.

Рассказывал про такой случай один из парней в его роте, возвращавшийся после излечения через какой-то из дальних переходов. Погранцы вдруг закрыли проход, опустили шлагбаум и, по словам рассказчика, «вдумчиво засуетились». Результат суеты нарисовался уже минуты через три в образе бэтээра, щедро разбрасывавшего питательную донецкую землю из-под колёс и шустро углублявшегося в сопредельную темноту.

Итогом операции стали пригнанная на КПП древняя крытая «шишига» и длительные переговоры кого-то с погранцами, окончания которых боец уже не застал. По отрывочной фразе, брошенной веселящимся дэнээровцем (переход был у соседей), он понял, что некие наивные ухари добровольцы посчитали, что раз степь, то её никто не охраняет, и приборчиков внимательных нет. И попёрлись внаглую на грузовике. Хорошо, что рация у них была правильно настроена, на правильную волну: когда услышали приказ команде бэтээра стрелять в случае продолжения движения, остановились, обозначили себя светом и по радио.

В общем, энтузиасты просачивались, полагая, что тут всё мёдом намазано, им сейчас же дадут оружие и направят на фронт. А казачки встречали их неласково. Бросали на подвал и начинали задавать вопросы. И если некто в течение первых пятнадцати минут не успевал убедить их в своей пушистости и добронамеренности, то приходилось такому добровольцу несладко.

Как рассказывал Алексею казачок в Алчевске, где Кравченко был принят подозрительными патрульными Головного, никаких особых пыток и жестокостей. Людишек били вдумчиво, чтобы посмотреть, кто как держать будет экзекуцию. И в зависимости от этого уже определяли дальнейший путь добровольца — на окопы на пару неделек для дальнейшего наблюдения, на подвал дальше или же — по законам военного времени, как укровского шпиона.

— Но то редко совсем, — заверял казачок, заглаживавший за немудрящим столиком вину перед «правильным» Алексеем за первоначальную подозрительность. — Когда точно всё со злодеем ясно. И то иной раз просто выкидывали его между своим и укропским блокпостами, когда подозрения были, а доказательств — нет. Не звери, чай…

Анне-хозяйке подобное, понятно, не грозило, но она всё равно начала преданно смотреть на Томича и развёрнуто отвечать на его вопросы.

Выяснялась с её слов интересная ситуация. Ежели прежде, «при хохлах», бизнес сдачи квартир был достаточно хорошо налажен — долю за спокойствие давали участковому (присутствующий мент пожал плечами (он-де новый, тогда не работал), кому-то ещё наверх по милицейской линии и немного в жилконтору, чтобы те по своим каналам не устраивали подляны в самые те моменты, когда на квартире милуется парочка, — то после смены власти жилконторские остались, а вот с милиционерами пошли разные заминки. Так это сформулировала Анна. И довольно скоро на подобных ей хозяев вышли ребята, что называется, с окраин. Ну, или со спортивных клубов. Сначала рядились под ополченцев, но в конечном итоге довольно быстро обозначили свою настоящую принадлежность к бандитам. «К мафии», — как сказала Анна.

Жить всем надо, так что взаимовыгодный вариант «налогообложения» нашли быстро. И всё было хорошо, бандиты вполне исполняли свои обязательства, когда надо было регулировать разные спорные ситуации. Анну вот не обижали ни разу, да она и дела с ними не имела. Встречалась раз в неделю с одним человеком — даже не она, а муж её, — тот получал оговорённую долю, и всё. Жильцы ничего и не знали о потаённых от них сторонах квартирного бизнеса.

Но с месяц назад тот человек задал вопрос: кто, мол, живёт, в частности, у неё из постоянных. А на её трёх квартирах постоянно жил только вот он, Алексей. А когда парень узнал, что жилец из военных, то потребовал описать его и узнать фамилию.

Да, вспомнил Алексей, точно! Приходила она с каким-то якобы требованием указать данные проживающих жильцов. Дескать, власти какой-то учёт вводят. Ему скрываться было не от кого, так что он фамилию назвал и со спокойным сердцем обо всём забыл. А оно вон как повернулось.

Анна как раз в это время страстно заверяла Томича, что не знала, для чего это надо было представителю «крыши», а то бы ничего не говорила.

Врёт, конечно, ссориться с бандитами ей было совсем не с руки. Но знай она, что сотрудничество закончится гранатой в окошко и разгромом квартиры, то обвела бы их мимо темы. В общем, тётка-то не злая и не предательская даже. Просто хитрая, как все хохлушки. И на выживание нацеленная любой ценой. На выгодное выживание. Этакий украинский прапорщик в юбке…

Адреса крышевателя она, конечно, не знала, но номер телефона продиктовала. И рассказала, когда — примерно, ибо по факту время встреч колебалось — надо было ожидать следующей с ним деловой встречи.

Алексей про себя заключил, что паренёк после случившегося вряд ли придёт. Но «мафия» эта доморощенная за своими деньгами непременно вернётся. Собственно, правопорядок и отличался-то на Украине от чисто мафиозного тем, что дани и поборы шли милиции, а не бандитам. Хотя и тем своё перепадало — подчас от милиции.

В России, что ли, не так было? Там просто теперь в систему всё собрано, потому и беспредела мало. Уж кому как не Алексею Кравченко было об этом знать с его опытом работы в «Антее»!

Вот так, за полезным разговором и провели время, покуда не подошла вызванная Томичом машина, и тот с задержанной и сопровождением отправился в управление — закреплять показания, как сказал. Алексею он посоветовал продолжать быть осторожным, ибо не сегодня ещё злыдней повяжут, а лучше бы и вовсе отправлялся он по месту службы и не отсвечивал.

Тот пожал плечами, покивал. Оговорился лишь, что зайдёт в больницу, Ирке её вещички передать, телефон да документы. И сразу — в располагу. Максимум — может, ещё домой к ней метнётся, ежели понадобится девочке что-нибудь оттуда. Да и мать её успокоить, что с внуком сидит. Самому, конечно, оно не с руки будет звонить с такими известиями, пусть Ирка сама и позвонит, ежели верно то, что не очень опасное у неё положение со здоровьем.

Обдумывал Алексей эти и дальнейшие шаги как раз по пути на рынок за гостинчиками и, главное, новыми симками.

Тревоги никакой не испытывал — вот как-то до сих пор всё некогда было позволить себе расслабиться до такой степени, чтобы приоткрыть той путь в себя. Расслабился, правда, вчера… с Настей… Что теперь Ирке говорить…

Как быть теперь вообще со всем этим, что свалилось так внезапно? Блин, действительно получается предательство какое-то: не успело любимую девушку ранить, как он тут же ночь с другою проводит!

Ну ладно, любимая тут для красного словца, конечно. Хорошая Ирка девка, но любви он к ней никакой не чувствовал. Ну, то есть как никакой? Не голый секс-то ведь у них с нею! Значит, чувство какое-то есть. Не любовь, ладно. Дружба такая? Когда мужчине под сорок и женщине за тридцать, имеют они право на такую? Чуть сдобренную сексом…

В этом возрасте секс не является высшей точкой только любви. Не молодые уже. Пожили, потрахались каждый вволю. Дело оно, конечно, такое, что не пресытишься до конца. Но и прежнее священное место секса — ах, как это казалось недоступно-божественным в старших классах! — не, уже нет его. Секс в их возрасте становится всего лишь одним из проявлений дружбы.

Хм… Мужних жён это, понятно, не касается, в очередной раз начинал Кравченко запутываться в подобных рассуждениях. Там — дело иное: семья, дети, долг чистоты перед мужем. А если женщина свободна, так в чём проблема? Конечно, в идеале было бы, чтобы ещё и мужчина был свободен, всё же гулять при наличии любимой семьи не есть гут.

Так ведь и не гульба же тут! Семья — там, а война — здесь. Стресс боевой. И послебоевой. Снимать необходимо. Когда адреналин уходит после боя, коленки подчас слабеют. И в груди что-то бесится мелко-мелко, будто дрожит голое на морозе…

А под обстрелом, так оно и без всякого адреналина всё дрожит: вжимаешься в стеночку, желательно бетонную, поделать ничего не можешь с холодом внутри от близкого беснования смерти, хлопающей по тебе снарядами, будто мухобойкой. И лезут в голову всякие ненужные мысли.

Хотя и не мысли на самом деле вовсе, даже и не чувства, пожалуй, а… инстинкты, что ли. Словно каждая клетка организма вспоминает себя первобытной амёбою, которую сейчас жрать будут. И ползёт с каждой этой клеточки в мозг вопль инстинкта самосохранения. А мозг ужасается. Крепко так ужасается иногда. Иногда выносится от ужаса. Видал Алексей Кравченко такие случаи. А ещё больше рассказывали.

Чем такое снимать после боя? Особенно когда оно накладывается на вид разорванных тел тех, кому не повезло, на запахи свежей крови и сгоревшего человеческого жира, что шелушится чёрными потёками на горелой броне, на звуки обрывистого треска огня, обгладывающего стропила разрушенного дома, и всхлипывающего дыхания-стона раненного в грудь товарища…

Чем такое снимать, тем более что знаешь: от этого не избавишься до конца жизни, ибо оно сразу и навсегда вцепляется в душу? Водкой? Конечно! Но она опасна. Она просто опасна — и для воина, и для армии. Глоток после боя — но не более. Иначе от бутылки вскоре не оторваться. А постоянно пьющая армия — это… Как те ушлёпки «айдаровские» в октябре под Трёхизбенкой, настолько ужратые, что даже не соображали, что чужая ДРГ их в ножи берёт…

А мужских стрессоснимающих удовольствий создававший Адама жестокосердный Саваоф придумал совсем мало. Драку, алкоголь и женщин. Драки тут в количествах, давно уже пресыщение настало. Водка — штука обоюдоострая… Остаются только женщины. Хотя и они штучки обоюдоострые … Может быть, к лучшему?

Вот так капитан Кравченко размышлял о том, о сём, панически отскакивая в сторону от тем, которые подводили к конкретике нынешней ночи и нынешнего утра, к Насте и Ирине, к тому, что дальше делать.

Как бы в параллель к этим мыслям — или в промежутках, что ли, — он закупал запланированное, менял деньги, уминал пельменьки в «Бочке», потом ехал на такси к больнице по Оборонной. Затем поднимался на этаж, попутно вспомнив и сравнив здешний чуть заброшенный, но порядок, с раскорёженной танковыми снарядами, а потом ещё заминированной и взорванной украинскими карателями при отступлении больничкой в Новосветловке…

Здесь, говорили, тоже что-то взрывалось летом, но теперешние ухоженные бежевые коридоры с линолеумом цвета морской волны, всё чистенькое, представляло бесконечно разительный контраст с тем, что Алексей видел там ещё в ноябре. Говорили, правда, что там в декабре начали всё восстанавливать, как раз у Ирки как-то лежали, смотрели какой-то фильм по «Луганску-24», а там вдруг врезались новости со ссылкой на какое-то «Луганское информационное бюро». Как раз про ту несчастную больничку, что, мол, сам Глава распорядился её отремонтировать… Но в его, Алексея, внутренней картинке это ничего не меняло, на ней так и стояла та несчастненькая, двухэтажная, словно сгорбившаяся и с вырванными глазами больничка…

Номер палаты, где лежала Ирка, они с Мишкой выяснили ещё вчера. Сейчас же он закрыл и ещё одну вчерашнюю тему. Ирину давеча записали чуть ли не как безымянную, потому как поступила без документов. А значит, обращение с нею вполне могло быть не ахти. В итоге имя-фамилию с его, Алексея, слов всё же вписали, но за обещание завтра же занести и показать паспорт пациентки. Что он и исполнил, забрав его у Томича. С удовольствием узнав заодно, что вчера же, после операции, перевели его подругу в другую палату, повыше качеством и двухместную.

Скорее всего, произвели впечатление Мишкины корочки. Кравченко, как и теперь, был в гражданке и потому едва ли своим обликом мог составить конкуренцию маленькой багровой книжечке.

— Там у неё даже и охрана выставлена, — со значением просветили его.

В общем, поднимался Алексей, хоть и удивившийся последнему известию — ни о чём подобном речи не было ни с Митридатом, ни с Томичом, — в настроении даже несколько приподнятом. Вроде бы разрешаются проблемы потихоньку. С Иркой, по словам врачей, тоже всё вроде бы тьфу-тьфу. Контузия, баротравма, но опасных для жизни ранений нет, на порезы наложены швы. Пару-тройку дней понаблюдать, как сказали, и можно будет домой забирать.

Буквально на входе в здание пришло решение. Никаких признаний и хныканий по Насте он производить не должен — последнее, чего на самом деле хочет женщина, это признания в измене. Была о том передача по телевизору. Ток-шоу или как там оно называется. Потому что такое признание отрезает всякую надежду на сохранение прежних отношений. А этого ни одна любящая женщина не желает, как бы ни настаивала на признании измены.

Чтобы случайно ничего ненужного не показать чуткому женскому сердцу, Настю просто выкидываем из головы.

А что в голове? А в голове у нас ход расследования, роль домохозяйки в происшедшем и всякие хорошие новости о его повышении. Он же военный? Ну! Значит, честолюбие должно быть выше среднего. Вот пусть и прёт сейчас.

Единственное, что несколько сбило его с этой волны облегчения и решимости, странно колючие глаза дебелой, ражей тётки в ополченческой униформе, что присела на каталку с оранжевым лежаком как раз возле двери в Иркину палату. Уж больно придирчиво смерила его взглядом. Потом приподняла неторопливо массивный зад и, подкинув подбородок, осведомилась:

— Вы кто такой будете?

Алексей посмотрел на неё внимательно:

— А вы?

Тётка — абсолютный типаж рыночной бабищи, только к тому же и ростом крупная — нахмурилась:

— Палата под охраной. Документы предъявите!

Ага, интересно. Показать ей офицерское удостоверение и поставить раком? То есть, по стойке «смирно». Однако настроение было хорошим, поэтому он спросил заботливо:

— А у тебя, родимая, есть документы, подтверждающие твоё право спрашивать документы?

Тётка, чувствовалось, поплыла. Явно не привыкла получать такой наглый и уверенный отпор. Пауза затянулась.

— Ладно, во-оин-н, — с непередаваемой офицерской интонацией, употребляемой в русской армии, наверное, со времён царя Гороха, проговорил Кравченко, — свободна пока. Доложись караульному начальнику, чтобы приказал тебе изучить «Устав гарнизонной и караульной службы».

И прошёл в палату. К Ирке.

Толстуха не сделала попытки ему помешать.

Ирка лежала на койке бедная и бледная. Левая рука поверх одеяла была перевязана от плеча и до локтя. Правая скула, как раз обращённая к Алексею, багровела большущей гематомой — тут, видать, и приложило ударной волной. Голова перевязана. Глаза глубокие, словно запавшие в синеву подбровья. И вся она казалась маленькой и как будто усохшей. Господи, да она как котёнок, брошенный в подворотне!

Кравченко грохнулся перед нею на колено, как перед знаменем части. Нежно, но крепко взял в ладони предплечье её правой руки, приподнял к губам и стал целовать. К губам прикасаться пока побоялся — мало ли, вдруг там у неё что болит из-за перенесённого удара.

Лицо Ирки осветилось, а в запавших глазах проснулись огоньки. Показалось, что сиреневые. Хотя глаза у неё — он помнил прекрасно — карие.

— Лёшечка, — прошептала она воздушно. — Лё-шеч-ка-а… Ты пришёл!

Алексей всё-таки решился прикоснуться к её здоровой щеке губами.

— Я ещё вчера приходил, — ах, глупо, будто оправдываешься или, ещё хуже, хвастаешься, обругал он тут же себя. — Не пустили, эскулапы фиговы! Тебя вон как охраняют, даже, вон, сегодня пришлось прорываться.

Это он попытался перевести свою ошибку в шутку.

Удалось не совсем. Да ладно. Главное, посидеть с человеком, поговорить о чём. Чая хоть заварить — вон чайник на столе! Конфетками угостить, её любимыми, шоколадными… Опять же, мандаринки абхазские, уж неведомо каким путём залетевшие сюда, в войну и нищету Луганска первой зимы независимости.

Сегодня он будет ублажать свою девочку! Как сестричку! Дальнейшее время он честно стремился доставить ей хоть сколько-то радости. Передал новый телефон с новой симкой, с обозначенным в списке контактов его, Алексея, новым номером. Передал приветы от всех знакомых, от её матери и сына, сказал про их желание навестить её сегодня после обеда. Подсовывал мандаринки, конфетки…

Доложил ей про перешедшее уже в категорию забавных происшествие на дороге, поведал, что через хозяйку квартиры следствие уже пало на след злодеев, рассказал пару баек про контузии, после которых в людях открывались необычные способности. Изящно, как ему показалось, уклонился от ответа на вопрос, где же ночевал, оказавшись без жилья. Мол, сначала посидел с водителем Митридата, затем рванул в расположение, там ребята встретили, с ними говорили… В общем, пару часиков сна и урвал всего. А утром уже с Томичом на квартире подбитой встретился…

Глаза Ирины вдруг обратились куда-то за него. Алексей обернулся. В щели приоткрытой двери торчала голова давешней охранницы. Алексею захотелось выстрелить ей в рожу. Правда, напитавшийся образами смертей разум тут же подкорректировал желание: запустить шваброй, обутой в мокрую тряпку. Но так, чтобы дуру-ополченку вынесло отсюда кверху ногами.

— Свалила отсюда, боец! Мухой! — с угрозой рыкнул он. — А то я не посмотрю, кто такая, мигом трахну и по лестнице кувырком налажу!

Рожа в двери скривилась, но утянулась назад. Дверь закрылась.

Ирка хихикнула:

— Она теперь не уйдёт…

— Почему? — механически откликнулся Алексей, тоже улыбаясь от радости, что у его женщины действительно должно быть всё в порядке, раз она в состоянии смеяться.

— Будет ждать, когда ты её трахнешь, — пояснила Ирина. — Это ей нечасто перепадает с её внешностью…

Нет, не бывает великодушных женщин!

И кстати, почему он сказал «трахну»? Имелось-то в виду… А-а, блин! В присутствии интеллигентной Ирины, учительницы в довоенной жизни, язык не повернулся произнести глубоко народный синоним интеллигентского слова «ударю»! Вот и… Блин, неловко как получилось-то! Да и перед тёткой этой тоже…

Однако непонятная ополченка с её навязчивым вниманием заставила его насторожиться. Полного доверия ни у кого ни к кому, кроме ближайших родственников и друзей. Потому как война. Прос… пал гуманитарку — умирай с голода. Социальные столовые начали открывать совсем недавно, с ноября. И мало их. Особенно на периферии. А больше многим кормиться и не с чего… Но всё же настоящей подляны люди этой войны друг от друга не ожидают. За исключением политического уровня, конечно. Хотя…

Впрочем, там речь идёт уже о подлянах масштаба той, на которой в буквальном смысле слова сгорел хороший человек Сан Саныч Бледнов. Этот уровень уже не подлянами играет… И даже не смертями, а…

А полным уничтожением.

Ладно, дело не в этом, как говаривал дорогой шеф «Антея».

Просто переступила тётка где-то грань, где здоровое недоверие превращается в не менее здоровое подозрение. Ну, или должно превратиться, ежели жизнь дорога…

Алексей тихонько поднялся с колена и тихонько, на цыпочках прокрался к двери. Приоткрывать не стал — не такой дурак, как эта хабалка ополченская, — но аккуратненько лёг на пол возле двери и приник ухом к щели под нею.

Краем глаза отфиксировал вторую койку в палате, попавшую в угол зрения. Не заправлена, но пустая. Соседка была, но куда-то смылась. Когда? Зачем? Когда вернётся? А если сейчас?

Снаружи доносилось лишь какое-то бухтение. Ополченка явно с кем-то говорила и явно по телефону, но о чём — не разобрать. Караульного начальника вызывала? Да ладно, не надо песен! Нет у неё караульного начальника, по всему видно! Тогда что за охрана такая?

Он упруго поднялся на ноги. Вот ведь чёрт! И от Ирки он уйти не может!

Он вернулся к её постели. И вовремя. Открылась дверь.

Алексей едва не выхватил пистолет, вновь ожидая, что придётся окорачивать зарвавшуюся и — параллельно сознание его всё более утверждалось в этом выводе — крайне подозрительную ополченку.

Но то вошла соседка по палате. Судя по умелому макияжу и общей ухоженности, довольно обеспеченная женщина. Поздоровалась, пристроилась на своей койке. Послушала, как Ирка звонит с новой симки домой и успокаивает маму, молвила: «Ну, не буду вам мешать», — и снова ушла.

Вот тогда, помолчав с полминуты, во время которых неотрывно изучала лицо Алексея сухими, почти воспалёнными глазами, Ирка и проговорила:

— Ты теперь меня бросишь?

Он даже не растерялся — просто удивился. Этого она не могла взять ниоткуда. За всё это время он действительно ни разу не вспомнил о Насте и ни разу, был уверен, не мог сбиться с волны любви, направленной на Иришку.

— С чего ты взяла? — спросил он удивлённо.

Она ещё раз впилась в его глаза своими, которые вдруг представились ему иголками.

— От тебя пахнет женщиной, — уверенно заявила Ирка. — Ты сегодня ночевал с женщиной.

Нет, ну это же невозможно! Она что, экстрасенс?

Но он знал — как вовремя сегодня только вспоминал про то! — что признаваться в подобных случаях нельзя! Никогда и ни в чём!

Он нежно приложил палец к её губам:

— Глупенькая! Да когда бы я успел? Да и кто мне тут нужен, кроме тебя?

Она продолжала неотрывно смотреть на него.

— Знаешь, — сказал он, поцеловав её вдохом, тянущим девичьи губы к своим, — тут просто другая ерунда. А ты это неправильно, малыш, понимаешь…

Провёл ладошкой по её груди, прикрытой одеялом.

— На самом деле ты права: мысли ещё одним заняты. И женщина замешана, ты права…

Ухмыльнулся, сумев не обратиться мыслью к Насте.

— Стоит там, снаружи. И кажется мне очень подозрительной. Не должно быть её тут. И не должна она так себя вести. Похоже, пасёт кого-то. Меня или тебя. Понимаешь, охотятся за мной. Не случайно и в окно нам пальнули…

— Я догадалась, — слабо улыбнулась Ирина.

Ну да, сложновато представить случайный выстрел из гранатомёта…

— Так что прости, половина мыслей действительно на той тётке сосредоточена. Но ты, надеюсь, не рассчитываешь, что я тебя брошу ради неё?

Шутка. Не самая, признаться честно, мудрящая. Но основная цель, похоже, достигнута: горькие складки возле Иришкиного рта несколько разгладились.

Чтобы закрепить эффект, Алексей достал свой телефон и набрал контакт Томича.

Тот откликнулся сразу, словно уже держал трубку в руке.

— Серёг, это я, — сказал Кравченко, улыбаясь глазами Ирке. — Слушай, ты своих никого не направлял в областную клиническую? Да, куда Ирину… Да тут, понимаешь, какая-то тётка комендантская отирается. Говорит, будто для охраны поставлена… Да, давай, высылай. Есть самому не высовываться!

— Вот и всё, — резюмировал он, пряча трубку. — Сейчас важный опер из комендатуры пришлёт группу, а та разберётся со всем. Что за тётка и что тут делает…

Уже потом, сопоставляя дальнейшие события, Алексей понял, что своим непонятным мистическим вопросом Ирка спасла им обоим жизнь. Ибо именно услышав отрицательные ответы от Томича, он, наконец, сам для себя достроил окончательно понимание. А именно: что происходящее сейчас, в этом госпитале, вокруг него — опять вокруг него! — не шутки. И что зарвавшаяся хабалка, пришипившаяся к комендатуре, вполне может работать и на бандитов, от которых к нему в квартиру граната залетела. А он тут, как идиот, сидит в палате, как в ловушке. Да еще Иришку опять подставляет под удар!

Так, надо дамочкой плотно заняться… И немедленно!

Рассуждал он правильно, только несколько запоздало.

Он быстро переложил пистолет из подмышечной кобуры во внутренний карман куртки, зная, что жест руки, которая тянется к кобуре, улавливается и пресекается опытными бойцами за миг. А во внутреннем кармане люди держат документы. Понятное дело, профессионалы сразу видят, когда там лежит что-то потяжелее корочки. А если не профессионалы?

Нагрудный карман его джинсовой куртки можно было назвать скорее «напузным» — целая ниша внутри. Её форма довольно изящно маскировалось содержимым наружного грудного кармана, где лежал телефон, и бокового косого, куда обычно прячется рука.

Едва он успел переместить оружие в правильное место, как дверь палаты отлетела в сторону, и в проёме нарисовался автоматчик. В военном камуфляже.

— Капитан Кравченко Алексей Александрович? — хмуро осведомился он, делая шаг в сторону и освобождая вход в палату второму бойцу.

А за спиною того маячила давешняя тётка.

Ната Шабанина, позывной Лиса, не просто злилась.

Она ярилась.

Мало того, что задача, поставленная шефом, сама по себе была муторной. Так при этом ещё и ненужно рискованной! Полдня маячить у всех на глазах в больнице, изображая охрану чужой бабы! Даже если никто ничего не заподозрит, это привлечёт ненужное внимание. И даст время запомнить внешность. А когда начнётся следствие по пропаже или гибели капитана, как его… Кравченко… так всем свидетелям будет кого вспомнить и описать!

Так тут ещё гадай, он или не он. Имя-фамилия фигуранта у шефа имелись. А вот фотографии… Уже чуть не нагрелась! Какой-то тип с утра приходил в палату — представительный, гладкий такой. Из тех, из сытых. И в униформе военной! И тоже рычать было принялся, когда она попросила его личность удостоверить. Но сдался, в конце концов, и оказался не тем, не Кравченко. И приходил не к этой, контуженной, а к соседке её. Так что пришлось перед ним ещё и извиняться, когда он обратно вышел после визита своего. Мало ли кому он пожаловаться решит?

Конечно, шеф ей документ правильный оформил, не подкопаешься: сержант Шабанина, направляется для обеспечения безопасности пострадавшей в теракте до обеспечения возможности опросить ту по обстоятельствам дела. Приказ есть, задницу им прикрыть можно. Но избавит ли это от подозрений, ежели дело пойдёт раскручиваться?

Шеф в любом случае обещал отмазать. Он человек сильный. Помощник военного коменданта! Хоть и мелкий как мужчина. В обоих смыслах. Убедилась. Сумела как-то однажды завалить его на себя, рассчитывая на дальнейший блат с его стороны. Но тот оказался мало что не ах, а вообще никак. Будто муха между ног поползала — щекотно, и всё.

На службе, правда, случай этот благоприятно сказался. Шеф её продвигать начал. А она ему давала иногда и даже страсть изображала. Жизнь начала налаживаться. Не век же на рынке колготками торговать! Тем более что и торговля упала. Особенно с июня, как обстрелы пошли. Не до колготок стало и тряпья. И денег у народа не так чтобы прибавилось. И народ сам как вымело! Город вымер! Поговаривали, что две трети жителей уехали — кто в Россию, кто на Украину. А самой выехать, так ей ничего хорошего не светило ни там, ни там. Кто она? Торговка. В лучшем случае в магазин устроишься, а не то так и будешь горе мыкать в общаге для беженцев…

В комендатуре народ разный. Дураков всяких, идеалистов да бессребреников хватает. Но есть и разумные. Вон как шеф её. Сам себе элитную квартирку отжал. Машина немецкая. И о подчинённой полюбовнице не забыл — двухкомнатную на Сосюры подогнал. С ванной, в пол встроенной! И с деньгами подняться дал на поручениях своих потайных. А те точно далеко не все на благо новой власти предназначались. Например, когда тропку для наркотрафика не ликвидировали, о чём торжественно доложили, а, наоборот, под крышу взяли. Ну, и другое разное…

Наталья не испытывала по этому поводу никаких отрицательных ощущений. То, что какие-то делишки проводятся для пользы Украины, так это даже и лучше. Зачтётся, когда киевская власть сюда вернётся. А в этом у Наты сомнений не было. Слишком уж в этой новой республике всё будто понарошку делалось. Словно дети решили поиграться в песочнице, только не в кулички, а во власть и в войнушку.

Начальство районного пошиба поставили государство строить — вот оно и строит его по-районному. И все те же расклады, группировки и отношения, что были прежде, с собой прихватило. Все ж друг друга знают. Кто при Украине кого терпеть не мог, тот и при «Элэнэрии» не переменился…

А под таким шефом вполне можно было рассчитывать и на кое-что материально полезное сейчас, и на признание какой-нибудь героиней подполья позже. Когда вернётся Украина. Тем более что шеф постепенно становился всё сильнее. Нет, Сокола, командира полка, он, конечно, не заменит. Тот из той, идейной, шатии-братии. Но перейти со временем на какой-нибудь крупный пост в МВД вполне возможно!

С утра шеф предупредил настойчиво, что лучше не светить никаких бумаг и документов. Ни в больнице, нигде. Упирать на секретность задания. А как объект нарисуется, звонить исполнителям — и отваливать.

Всё было в норме: расспросила, побеседовала, встала на якобы охрану. Никто из персонала уже внимания не обращает. Так, покосятся, проходя мимо…

Но этот вот мужик конкретно выбесил! Настолько, что захотела сама проследить, как его забирать будут. Ишь ты, «пошла вон, а то трахну!». Трахальщик нашёлся, мать его! Сам и вправду красавчик, а баба страшная, тощая, чернявая, к тому же, вон, изуродованная. А ходит к ней!

Трахнет он! Да я тебя сама трахну! Прямо в лоб из пистолета, коли у бандитов этих что не так с задержанием пойдёт.

А что это был искомый Кравченко, она уже не сомневалась. Движется плавно, можно сказать, мускулисто — привык, значит, к физическим нагрузкам. Осанку офицерскую не прячет, хоть и одет в гражданское. И лается чисто по-военному: вроде и без мата, но казармой сразу несёт. Нет, для проформы, конечно, вытащить его из палаты и документы проверить надо. Не тот шеф человек, что простит косяк, сделанный из-за недостаточной исполнительности. Исполнительность — это самое главное в нашем деле, говаривал он. Всё прощу, но за неисполнительность расстреляю! А потому надо, конечно, исключить малейшую ошибку. Мало ли, может, сам настоящий Кравченко где в схроне ныкается, а вместо себя сослуживца какого, офицерика, к бабе отправил. Может быть? Может!

Она потому и заглянула в палату — посмотреть, будут целоваться или нет. Опять облаял, пёс, но главное ясно стало: раз с виноватым видом сидит, значит, он. Любит, ишь! Ну, ничего, скоро и тебя отлюбят сильно. В другом месте. Там, где любят в основном сбивать спесь с офицериков таких…

И она набрала номер…

Алексей поднялся с койки таким образом, чтобы закрыть подругу собою.

Это явно не бойцы. Вообще не военные, хоть и в ополченческом камуфле. Не сидит так форма на военных! И вроде бы всё правильно, но детали! Когда много мелких деталей, указывающих на то, что униформу данное существо надело в первый раз, — вывод напрашивается сам собой: чужак.

Два чужака в данном случае.

Тётка — та да, та военная. Хотя, получается, тоже чужая, раз привела чужаков. Итак, трое чужаков по его жизнь пришли.

Может, за вчерашних хануриков Зимин мстителей прислал?

— Нет, ребята, ошиблись вы, — проговорил он между тем беспечно. — Я — Сергеев, Константин Игоревич. Инженер. А что случилось?

Вся троица как-то сразу увяла. Не ожидали. Алексей за время их ступора как бы спонтанно сделал два шажка вперёд. Естественное движение человека, не ведающего за собой греха…

— Он это, — первая нащупала продолжение темы тётка. — Какой он инженер? Военный, по ухваткам вижу. И орёт, как военный.

Оба автоматчика оглянулись на неё, словно желая удостовериться в верности её слов. Нет, точно не бойцы, окончательно уверился Алексей, делая ещё один шаг вперёд.

— На месте стой! — тут же приказал один из пришельцев. — Документы есть?

— Да, конечно, — пожал плечами Кравченко. — А вы, простите, сами откуда?

Он тянул время в расчёте подобраться к ним поближе. На данный момент оба их автомата — тётку в расчёт он пока не принимал — смотрят в его сторону. И много в такой ситуации не навоюешь. Да ещё и Ирку посекут.

Впрочем, если он тут ляжет, то её убьют однозначно. Хотя бы для того, чтобы не оставить свидетеля. А потому погибнуть он не имеет права. Обязан победить. Для этого надо быть как можно ближе к этим ушлёпкам. Так он им и директрисы запутает, и сам сможет руками достать. Потому как пистолет тут бесполезен: пока одного валить будешь, второй тебя завалит.

— Мы из военной комендатуры Луганска, — рявкнула тётка. — Документы предъявите.

— Комендатура? — удивился Алексей. — Ну, это другое дело. А я-то уж думал… Сейчас, где они…

Он начал охлопывать себя по карманам. Потом приостановился на мгновенье и предложил:

— Простите, может, мы выйдем в коридор? А то всё же больница… Жену у меня вчера ранило, — сокрушённо добавил он, делая ещё одно движение вперёд.

«Комендантские» опять переглянулись. Алексей говорил в расчёте на то, чтобы ещё на пару шагов сблизиться с автоматчиками. Этого хватило бы, тем более что рукоять пистолета уже легла в руку. Заодно набор больших движений — шаги, повороты, смена местоположений — скрывали, отвлекали внимание от движений мелких. От шевеления пальцев в кармане, снимающих оружие с предохранителя, от бросков взглядов, фиксирующих смену обстановки, от постановки ног в боевую позицию…

И он тихо радовался, что всё пока идёт как надо. Ибо не знал, разумеется, что его предложение донельзя точно соответствовало главной цели исполнителей — доставить заказанного живым на подвал. Так что для них высказанная фраером идея была вполне в тему. А баба его… хрен с нею! Насчёт бабы указаний не поступало.

Это соображение их расслабило. Как оказалось, напрасно.

Тот, что стоял справа от двери, кивнул, сделал шаг наружу. Тем самым отодвинул назад тётку. Второй, слева от двери и, соответственно, справа от Алексея, сделал шаг в сторону — проходи, мол, сначала ты. Грамотно, на первый взгляд: блокируется противник спереди и сзади. А по бокам — дверной косяк. Не дёрнешься. Но на деле в такой диспозиции есть очень серьёзный недостаток, который при умелом использовании может стать фатальным: конвоиры разделяют свои силы и ставят между собою сразу две преграды — стену и подконвойного. Удар ногой в заднего, выстрел в спину переднему, закрытая дверь — и задержанный в безопасности. Можно и наоборот: выстрел в заднего, пинок, переднему. Даже, может быть, и лучше не надо затем тратить драгоценное время на контроль заднего. Заодно и с Иркой рядом живого злодея не окажется…

Порядок действий всплыл даже не в мозгу — во всей нервной и мышечной системе. Но мозг быстро пригасил излишнюю инициативу: главное сейчас было вытянуть противника из палаты, где лежит Ирка. А там уже разбираться, не рискуя, что её достанет шальная пуля.

Он мельком глянул на подругу. Ирка лежала в такой позе, будто собиралась вскочить. К беззвучно раскрытому рту поднесён кулак, а глаза… Глаза кричали. Безмолвно. За что Алексей был ей благодарен: любой посторонний звук мог вызвать резкую ответную реакцию «бойцов комендатуры».

Поэтому он ободряюще прикрыл немного веки: мол, всё будет в порядке. Ты только сама не дёргайся.

Тётка за дверью сместилась вперёд и вправо. Оружие она так почему-то не доставала, хотя кобура на поясе была открыта. Тоже сбита с толку. Передний конвоир — а как его ещё назвать? — соответственно, сделал два шага влево-вперёд и начал оборачиваться. Алексей покорно следовал за ним.

Поймав, наконец, краем глаза, что последний из троицы, двигавшийся сзади, выписался из дверного проёма и на автомате потянулся закрыть за собою дверь, оборвав зрительный контроль, Кравченко решил, что пора.

Сделав два мелких и спутанных, будто споткнулся, шага к переднему врагу, он пихнул его плечом, бросив левую руку на газовую трубку его автомата и отжимая ствол вправо-вниз. Вести наверх бы неправильно: два трицепса оппонента всяко сильнее одного Лёшкиного бицепса. Одновременно он продолжил собственное движение вокруг плеча противника, разворачиваясь на левой ноге ему за спину и прикрываясь им же от возможного огня со стороны тётки. И освобождая себе директрису на заднего бойца.

Правая его рука уже вылетела из-под полы куртки с пистолетом. Оппонент сзади даже не успел поднять автомат, как в животе его образовалась неожиданная дырка. Ну, правильно: выстрел в ногу-руку не гарантировал, что вражина не откроет ответный огонь — это боль, но боль не оглушающая. Пуля же в голову или грудь вполне могла оказаться летальной, а это было лишним. Зато ранение в живот редко лишает жизни сразу, но и сопротивления оказывать уже не позволяет…

Оппонент такому доводу внял: отпустив оружие, он схватился обеими руками за брюхо и стал сползать вниз по косяку двери. Надо же правильно автомат держать, а не как кубинский повстанец в изображении молодого Иосифа Кобзона. Учились бы весною, как «вежливые» оружие держат…

Выход из строя одного из нападавших Кравченко фиксировал, однако, лишь краем глаза, основное внимание перенеся на оставшегося противника. Тётку он пока игнорировал: та опять впала в ступор, не делая ни одного движения.

Лишь несколько часов спустя, когда всё кончилось, Алексей сообразил, что медлительность соперников объяснялась не столь их ступором, сколько его собственным психологическим настроем. У него просто открылось состояние, которое бывает хоть раз в жизни у всех людей. В основном, правда, у тех, кто сталкивается с неожиданными и опасными ситуациями, на которые надо успеть среагировать быстро и единственно правильным образом: у спортсменов, гонщиков, мастеров единоборств. У воинов, конечно. Это состояние у японских самураев или у ниндзя что ли, называлось дзикан. Дзикан теиши. Это когда вокруг тебя вдруг всё замедляется, зато сам ты — король и бог скорости, мгновенно всё замечающий, мгновенно реагирующий, мгновенно двигающийся. Те ниндзя, говорят, даже владели техникой произвольного вхождения в этот самый дзикан.

Продолжая оборотное перемещение, Кравченко резким движением руки послал ствол оружия противника в обратном направлении, окончательно выбивая того из равновесия. Парень продолжал отклоняться влево, а тут получил ещё и импульс в ту же сторону. Мог бы даже упасть. Но не успел: Алексей, завершив разворот, пробил его правым локтем в позвоночник, а вслед провёл почти настоящий уширо маваши гири под основание шеи.

Почти настоящий — потому что никто их в училище классическому каратэ-до не учил. Но поскольку увлечение боевыми искусствами было всеобщим, то все друг у друга и нахватались и техник, и терминов. Можно назвать пробивающим ударом назад — суть от этого не меняется. Тело летит вперёд, голова остаётся сзади, вплоть до перелома шеи. А если и нет, недели две голова не поворачивается.

Прямо на тётку пихнуть его не получилось, но это было бы слишком хорошо. А слишком хорошо либо не бывает, либо бывает не хорошо. И без того парень больше не боец: он довольно резво сделал шаг, второй, и влетел головой прямо в батарею. Хорошо, она была забрана деревянными плашками — бедняга не раскроил себе череп. Но голова другом ему быть перестала всё равно: бандюган притих, дёрнув напоследок ногою…

Оставалась тётка. Та уже пришла в себя. Лапнула толстыми пальцами свою кобуру, но Алексей не дал ей закончить движение. Прыгнув к ней, он приставил ей к глазу ствол, а левой рукою легонько обозначил ей проникающий под дых. Горстью.

Тётке хватило: она стала перегибаться вперёд, насаживаясь глазом на ствол пистолета и оттого одновременно пытаясь отклонять голову назад.

Зря говорят, что ствол ко лбу — хорошее решение. Нет, ствол в глаз — лучше. Чёрная дырка смерти у самого зрачка воздействует на сознание вообще инфернальным ужасом. Потому сейчас тётка уже ничего не соображала, трудно ловя ртом воздух и загибая назад голову.

Так удерживая, но потихоньку отводя пистолет, чтобы дура и впрямь себе глаз не выдавила, Алексей почти нежно освободил её от оружия. Затем легонько ткнул дулом в надбровье и рявкнул:

— А ну, к стене! Руки на затылок! На колени!

И только когда враз ослабевшая комендатурщица начала трудно поворачиваться на ослабевших ногах, пытаясь не упасть, он услышал висящий в коридоре визг…

Визжала та ухоженная Иркина соседка. Она как раз вывернула из коридора, и глазам её представилась сцена, способная ужаснуть неподготовленного человека. У дверей палаты мелко сучил ногами раненый автоматчик, лёжа в позе эмбриона и однозвучно подвывая. Вокруг распространялся запах мочи и фекалий — мышцы кишечника расслабились, как часто бывает в момент смертельной угрозы. Другой лежал головой в батарее и вовсе не подавал признаков жизни. У стенки, украшенной каким-то оптимистичным медицинским плакатом с изображением человека без кожи, стояла на коленях, уперевшись головой в пластик, женщина в камуфляжной форме. А над нею высился некто в гражданском, угрожая военной пистолетом.

Да, тут можно было подумать разное.

Чёрт, скоро приедут ребята Томича? А то вызовут медики с пациентами здешние сейчас охрану или ОМОН, а те начнут сразу или винтить, или вовсе палить, не разобравшись, кто тут за кого. А палить они будут ясно куда — в человека с оружием. Таковы правила: обезвредить того, кто опаснее, а там уж разбираться.

С этим надо что-то придумать.

Придумалось само.

— Не орите, гражданка! — откуда-то вдруг прорезавшимся «милицейским» голосом рявкнул Кравченко. — Работает госбезопасность! Опергруппа уже вызвана. Сестру-хозяйку позовите сюда, быстро!

Визг прекратился сразу после первого окрика. Всё же война здесь даже женщины привыкли реагировать быстро и правильно. Дама развернулась, подобрала полы халата и споро скрылась за углом коридора. Минута времени есть.

Алексей быстро обшмонал пленную. Так, отлично. Оружия больше нет, зато есть наручники. Пригодятся. Отобрал и телефон, чтобы сигнал не могла подать. Отвесил ей подзатыльник, дабы и далее вела себя смирно.

Этот… страдалец с дыркой в животе пока не опасен. Хотя…

Кравченко скользнул к нему, не сводя ствола пистолета с тётки, споро освободил мужика от автомата и пистолета под мышкой. Охлопал карманы на предмет телефона, нашёл, вытащил. Мужик взвыл от грубого обращения, но проявлять гуманность было некогда.

Пользуясь близостью к Иркиной палате, он заглянул в незакрытую дверь. Чёрт! Ирка, дурёха, сползла с койки и теперь неловко ворочалась на полу, пытаясь поднять на ноги непослушное тело. Чёрт, чёрт! Некогда помочь! Алексей лишь шикнул на неё:

— Всё хорошо, Иришка! Ложись обратно, я сейчас вернусь…

Секундно зафиксировав разгорающееся облегчение на её лице, он вернулся к своим делам. Прорычав на ходу «Сидеть тихо!» в адрес тяжело обмякшей у стены тётки, с трудом удерживавшейся на коленях, Алексей в два длинных шага метнулся к последнему участнику драмы. Тот как раз начал подавать признаки сознания, тяжело шевеля головой.

Алексей приподнял его за шкирку, выпростал из-под тела автомат, вывернул ремень с шеи, отпихнул оружие в сторону. Мельком зафиксировал: ага, тоже мне «воен», даже с предохранителя не снял, идя на задержание!

На правой руке злодея защёлкнул одно кольцо наручников, перекинул второе через трубу отопления. Хотел сначала продеть сквозь секцию самой батареи, для надёжности, но, бросив взгляд, отказался от этой мысли. Нет времени, чтобы заниматься тут художественным продёргиванием металла сквозь металл. Споро скользнул к тётке, схватил её за шкирман камуфляжки, подтащил к подельнику, закрыл второе кольцо наручников на её левой руке. Обшмонал мужика, вытащил телефон, выкидник. Больше оружия не было, а бумаги Алексея пока не интересовали. Документы посмотрим позже. Дал на всякий случай каблуком по пальцам свободной руки, чтоб не могли при случае быстро шевелиться. Бандит взвыл. Всё!

Теперь два дела. Нет, три. Нет, четыре!

Автоматы и пистолет задержанных свалил в самом дальнем от места событий углу. Спрятал в кобуру свой пистолет. Всё, нет больше вооружённых людей в помещении! Избавил возможных разборщиков от необходимости сразу применять оружие.

Снова набрал Томича:

— Сергей, у меня трое задержанных. Один трёхсотый. Тяжёлый. Ускорь своих ребят, а то как бы посторонние не успели первыми. Попортят картину…

Глянул на как раз появившихся в коридорном проёме двух медсестёр и давешнюю Иркину соседку, с опаской рассматривающих происходящую сцену. Чуть позади маячили ещё трое больных.

Вот люди, ничего их не берёт! Казалось бы, уж после лета, после всех обстрелов шугаться должны выстрелов, прятаться от них! Но нет, тянет посмотреть!

— И ещё, — быстро проговорил он Томичу. — Тут медперсонал, ты успокой их, что всё в порядке, что госбезопасность работает.

Как можно лучезарнее улыбнулся более старшей по виду из сестёр:

— Пожалуйста, сохраняйте спокойствие. Всё под контролем, работает государственная безопасность. Вот удостоверение. Он потянул левой рукой из нагрудного кармашка своё удостоверение офицера: медики всё равно не будут разбираться, что за документ, и требовать его на прочтение. — Произошло задержание ДРГ противника. Вот, прошу, переговорите с моим руководством, оно подтвердит мои полномочия.

Так себе подтверждение, конечно, мало ли кто там, на том конце мобильной связи, что скажет. Но в стрессовых условиях и это покамест сгодится, а дальше уже разбираться можно будет в более спокойной обстановке.

Третье.

— И я вас попрошу, уважаемые, помочь моей… девушке, — продолжил Алексей, когда уже заметно успокоенная сестра-хозяйка вернула ему трубку после разговора с Томичом.

— А раненому? — взял в той слово медицинский долг.

— Раненому тоже, — бросил ей Кравченко уже на входе в Иркину палату. — Но чуть попозже. Сначала — ей. А тот потерпит, вражина укропская…

Он, зайдя обратно в палату, склонился над сидящей опершись спиной о тумбочку Ириной, подхватил её бережно на руки.

— Ноги не слушаются, — отчего-то виновато проговорила та. — Вроде шевелятся, а не слушаются…

— Это контузия, милая, — ответил Алексей, укладывая Ирину на кровать. — Доктора говорят, через пару дней всё пройдёт. Будем с тобой всю ночь танцевать.

— Не хочу… всю ночь… — блёкло улыбнулась девушка. — Танцевать… Хочу всю ночь… трахаться.

И засмеялась тихонько.

Наконец, четвёртое дело. Пока две сестры возились с Иркой, перестилая вздыбленную постель и укладывая больную поудобнее, — а Кравченко сунул главной пару сотен, и заслуженная медработница сразу подобрела, — сам он решил по-быстрому провести первую «колку».

Вышел из палаты, задумчиво посмотрел на уже серого страдальца с раной в животе. Чёрт, как бы не отошёл прямо сейчас. Можно его отдавать в руки врачам или надо сперва дождаться, чтобы опергруппа тут всё осмотрела и зафиксировала? На фронте как-то проще всё с этим…

Он не хотел начинать допрос с этого парня. Нет, умом понимал, что расколоть его сейчас — две секунды. Добавить чуть-чуть боли к той, в которой он сейчас плавает, и запоёт вражина. Соловьём. Но не хотелось этого делать. Нет, жаль этого… хм… жаль его не было. Но вот как-то чувствовал Алексей некоторую бесчестность, которая прилепится к нему, ежели начнёт он добавлять боли раненому. Всё же он, капитан Кравченко, офицер. А офицеру империи лишний раз пачкать честь свою не хорошо. И так на войне этой не раз приходилось не самые благовидные совершать поступки. И ещё придётся…

Ладно, решил он, лучше сразу тёткой займёмся. Тем более что, по всему судя, здесь именно она заводила.

Он сунул голову обратно в дверь палаты. Сёстры делали что-то с Иркиной сорочкой. Он не понял, что, потому что на него сразу зашипела младшая сестричка. Стало смешно, но он послушно отвернулся и сказал стенке:

— Девочки, вы кого-нибудь вызовите, кто там у вас, пусть этому подраненному повязку, что ли, наложат. Но до прибытия опергруппы с места его убирать не надо…

— Вот! — словно открылось что-то важное, воскликнула старшая. — Сам говорит: этого потом, а сам теперь торопит. Щас с девушкой твоей закончим, вызовем из приёмного покоя. Их работа. Только ты там группу свою потороп, а то помрёт тут. И пусть они оформят всё как надо. А то нас накажут, если не по форме заявим, раз с огнестрелом человек…

— Это они сделают, — улыбнулся стенке Алексей. — Всё по закону должно быть. А с остальным пусть начальство разбирается. У них головы большие…

Он твёрдо рассчитывал, что Томич, если что, его прикроет. По всему выходило: прижал он здесь первую ниточку той шпионской сети, о которой вчера гэбэшники толковали. Уже ясно: эти ребята не официалы и никакие они не зиминские. Зимин, даже осмелься он наказать Бурана за своих ушлёпков, просто знать не мог, что в больнице оказалась дорогая ему женщина. А официалы, ежели по какому бэтменовскому концу, знали бы его и требованием документов заморачиваться не стали.

Но и в этом всё же требовалось убедиться. Пока задержанные в шоке, надо хотя бы предварительно узнать, кто такие, откуда и кто их послал по его, Алексея Кравченко, душу. Не то прошедшей пары минут тётке вполне могло хватить, чтобы прийти в себя. Начнёт запираться, осложнит работу. Какая ни есть, а женщина. Военно-полевые методы допроса с этим понятием как-то не совмещаются…

Новая мысль пришла. Он снова набрал Томича:

— Серёг, пока твои едут, дашь санкцию поспрошать злодеев, пока они в шоке? А то пока твои допрутся…

— Скоро уже, — успокоил Томич. — По Оборонной едут. Поспрошать же… — Трубка замолчала. — Поспрошай, но без излишеств. Не лютуй там. Если это те, кто нам нужен, оформлять их будем. Но это… Ты давай там по-быстрому выясни, чьи они, кто послал, чтобы тревогу не успели поднять и ниточки порубить. Понял меня?

Вот, блин, и как у этих гэбэшников командные нотки сразу прорезаются, как в их интересах работать начинаешь! А главное: не лютуй, но по-быстрому узнай! Это как совмещается?

— Понял, есть не лютовать, — буркнул Кравченко и кинул трубку в карман.

Подошёл к тётке, стараясь очень-очень нехорошо на неё смотреть. Та уловила посыл, затрепыхалась. Попыталась даже отодвинуться, только некуда было. Но не кричала и не визжала. Что, всё же решила, похоже, запираться?

Алексей подошёл вплотную, всё ещё ничего не говоря. Лёгким ударом по колену заставил распрямить поджатую левую ногу, наступил тётке на стопу в поношенном берце. Поймал второй ступнёй другую её стопу, наступил тоже. Как это в балете называется, шестая, что ли, позиция? Обе тёткины стопы теперь были прижаты к полу — болезненно чуть-чуть, но волю к сопротивлению подавляет. Для начала хватит.

На лбу женщины выступили бисеринки пота.

А в общем, зря Томич предупреждал. Злость и так схлынула, и лютовать совсем не хотелось.

— Меня внимательно слушай, — медленно и веско проговорил Алексей. — Сюда уже едут волки из МГБ. Если ты та, о ком они думают, они тебя заберут на подвал и там будут грызть тебе каждую косточку. С хрустом и со вкусом. Пока не скажешь всё, что они хотят услышать, и даже больше. Но я получил санкцию дать тебе шанс избежать этого. И остаться не поломанной.

Он достал из кармана выкидник тёткиного соседа по наручникам и стал задумчиво с ним поигрывать. С ножом он обращаться умел. И знал, что это производит впечатление, когда нож порхает вокруг кисти, словно на резиночке привязанный.

— Всосала тему? — холодно осведомился Кравченко. Он от души надеялся, что эта нехитрая психологическая обработка — первый курс, трусы на лямках! — поможет развязать задержанной язык. Применять к женщине жёсткую форму допроса не хотелось категорически. Хотя он твёрдо отдавал себе отчёт, что будет это делать, если тётка заартачится.

Та артачиться не стала.

— Всосала, — сглотнув, прохрипела она. — Только…

Алексей поднял брови.

Тётка повела глазами на напарника. Ага, не хочет, чтобы тот слышал её признания.

Что ж, проблема не велика. Мужик, правда, пока ещё не очень готов к приёму информации, но действительно, зачем ему нужно слушать беседу двух договорившихся о сотрудничестве людей?

Он сошёл с тёткиных ног, наклонился над соседом, достал пистолет… Да ничего у нас, оказывается, сосед! Не так и мутно себя чувствовал! Как увидел ствол, так мгновенно в себя пришёл и всё сообразил. Глаза расширились, ноги засучили по полу, свободная рука заелозила в воздухе, то ли пытаясь закрыться, то ли ища ручку невидимой двери, за которой можно спрятаться от надвигающейся смерти.

Ахнула рядом и тётка.

Но Алексей мужика успокоил. Тем надёжным в умелых руках способом, что предоставляет массивная рукоятка «макара»: тюкнул пленного по темечку. Не очень сильно, ибо не требовалось: тот не отошёл ещё от предыдущего сотрясения, о батарею.

Так что подследственный закрыл глаза и затих. Алексей на всякий случай удостоверился, что тот на деле потерял сознание. Порядок. И подельнице успокоенного тоже морально поплохело.

— Так я повторяю вопрос, — доброжелательно обратился он к тётке, поставив ногу ей на запястье.

Школу им вбили в своё время хорошую: при полевом допросе прежде всего обеспечь позицию, на которой оппонент не сможет тебя достать ни одной конечностью. Свяжи, привяжи, прибей к земле. Ежели под рукой ничего нет, надо уложить пленного на живот, сесть ему на голову, руки завернуть за спину, прижать тыльными сторонами кистей друг к другу и подтянуть до максимума к затылку. Ноги в этом случае из рассмотрения исключаются вообще. Если тот, что из-под твоей задницы придушенно будет вещать, ответы озвучит неудовлетворительные, то дальнейшее подтягивание кистей задержанного к затылку обычно оказывает прямо волшебный эффект для налаживания продуктивного сотрудничества!

В данном случае этот способ, естественно, не подходил. Значит, придётся злобно скалиться…

— Вопрос вот какой, — продолжил Алексей, сделав пострашнее лицо. — Назови имя, позывной, звание, место службы.

— Ната… — прохрипела тётка. — Наталья Шабанина. Позывной Лиса. Сержант комендантского полка, Луганск.

Оппа! Неужто и комендатура к нему какой-то интерес завела! Да Алексей Кравченко становится в Луганске популярнее Вики Цыгановой!

— Документы имеются? — осведомился он.

— В нагрудном кармане.

Ну да, он же обшмонал её лишь второпях, в поисках только оружия!

Достал удостоверение. Да, смотри ты! Комендатура, точно!

— И что комендатуре от меня понадобилось? — поинтересовался холодно Алексей.

Тётка отвела взгляд.

Кравченко потрепал её двумя пальчиками по щеке.

— Когда я задаю вопросы, я не считаю до трёх, — шёпотом, в котором на лету застывали льдинки, проговорил он. — Потому что подразумевается, что достаточно досчитать до полутора…

— Сейчас… Я просто… — быстро ответила допрашиваемая. — Просто… не знала, как ответить. Меня вызвал шеф. Приказал пойти в больницу, найти там женщину, которую привезли вчера после взрыва на квартире, и ждать военного, который придёт её проведать…

— Ну-ну, — поощрил Алексей.

— Удостовериться, что его фамилия Кравченко, и вызвать подмогу, — тётка чуть кивнула на соседа. — Задержать его и доставить по адресу.

— Кто на адресе?

— Не знаю, честно! — мелко затрясла головою пленная. — Мне шеф адреса не называл. Сказал, что те сами доставят, куда надо. А мне — на службу, обратно.

— Кто шеф? Имя, позывной, звание, должность? — блин, в комендатуре сидит некто, которому зачем-то нужно изъять из обращения капитана Кравченко!

Тётка замялась. Можно понять: после такой информации у неё дороги обратно не будет, только вовсю сотрудничать со следствием, надеясь на милосердие суда, — как там в том фильме? — справедливого, но беспощадного?

— Раз, — тем не менее жёстко уронил Алексей.

— Майор Овинник, — тускло проговорила задержанная. — Позывной Джерри. В штабе полка… Помощник Сокола…

Вот это дела! Хрена себе! На уровне заказчик его! Значит, всё же по Сан Санычу чистят. Неужто Сокол замешан? Вроде порядочный дядька, из настоящих. Из первых.

Хотя, вон, и один из советников Главы тоже из первых. А теперь, Митридат проговорился как-то, есть по нему вопросы у ГБ…

Нет, не вяжется. Если комендатуре поручили исполнить его, то она бы не стала действовать так топорно. Задержали бы ещё у квартиры и тихо грохнули бы на подвале. А вывезти тело и выбросить для них вряд ли стало бы проблемой. Да и Томич, сам зампоопер, едва ли себя так вёл бы с Алексеем. Нет, что-то не вяжется.

— А ты мне не врёшь, голуба? — озлился Кравченко, надавливая на руку тётке каблуком. — Чё твоему майору надо от меня?

Тётка мявкнула от боли. Хотя это ещё не боль, так, ерунда. Если за ним действительно комендатура охотится, он бессловесной жертвой быть не собирается. Брать надо будет эту Нату, увозить к себе в роту и там расспросить с пристрастием. А дальше — как там Цой пел? — дальше действовать будем мы!

Тётка, однако, от сотрудничества не отказывалась.

— Не знаю, что ему надо. Он не говорил. Но он точно на Украину работает. Может, там заказ получил… Я правда не знаю!

Оппа! Всё чудесатее! Если правда оно, то ой! С Томича ящик коньяка! Я ему крота укропского нарыл! Ну, или себе — пулю от помощника городского коменданта…

Он не мог дождаться, когда телефон пропикает номер Томича. Хоть бы связь не сорвалась! А то в Луганске бывает… Со связью. Раз — и сидишь, словно рыба, хватая воздух. И как мы раньше жили без мобил?

Нет, связь не рухнула в самый неподходящий момент. Слава Богу!

— Серёга, — лихорадочно стал бросать в трубку слова Алексей. — Заказчик из вашего штаба. Позывной из мультика Диснея, ты должен знать. Фамилию имею. Уловил?

Дождался утвердительного «да» и продолжил:

— Он — крот укропский! Подтверждает его сотрудница. Позывной — подруга волка из сказки про зайца. Думаю, фигурант пока не в курсе, что сорвалось, она ему позвонить не успела…

Он требовательно посмотрел на тётку. Та отрицательно покачала головой.

— …задержанная подтверждает: не в курсе. Хватайте его там, покуда не прочухался! Чтобы не сбежал! Он знает, кто меня с той стороны заказал…

Так себе, конечно, зашифровал позывные, на малыша. Но в условиях дефицита времени, да пока «слушаки» СБУ вычленят полезную информацию, пока передадут, куда надо… Немного времени, но есть.

Так, теперь следующее дело. Шабанина эта толстая теперь неактуальна: остальное у неё вызнают те, кому положено. Ему же нужен теперь адрес, откуда прибыли по его душу боевики.

— Да, вот ещё что, — сказал он Томичу. — Я тут щас адрес пробивать буду. Ежели твои в это время подъедут, то пусть не ломятся сразу. А то я напуганный, боязливый…

Томич хмыкнул.

— Пусть поднимаются по лестнице — левая, шестой этаж, — продолжил Кравченко. — Чтобы мы тут не постреляли друг друга, перед выходом в коридор пусть звякнет мне старший, предупредит. Сумма пароля — одиннадцать.

— Принял, сумма — одиннадцать, — повторил комендач. — На адрес начинаю готовить вторую группу. Этих, которые едут, переподчиняю тебе. Позывной старшего — Среда. Смотри только, в бутылку не лезь. Давай там. Я — за санкцией к Соколу…

Алексей переместился к бессознательному соседу тётки. Ей же отечески приказал вести себя тихо, всеми силами облегчая будущую долю.

Боевик лежал смирно, что было естественно. Под головой у него натекла лужица крови: то ли Алексей перестарался с оглушающим ударом и рассёк ему кожу на голове, то ли о батарею себе башку рассадил.

Такое уж место голова.

Как-то в училище, ещё на первом курсе, егозили с ребятами в свободное время. В конечном итоге решили парням из соседнего кубрика немудрящий сюрприз устроить: пластиковый пакет с водой над дверью, система ниточек, которая рвётся при открытии, и крик от имени якобы дневального: «Выходи строиться!».

Дальше всё пошло как по писаному: команда прозвучала, курсанты в недоумении, ибо не ко времени; дверь атакуемых приоткрывается, из неё высовывается морда с заинтересованным вопросом: «Ты, дневальный, не оху…» Нитки рвутся, пакет падает, вода проливается, и уста курсанта не успевают оскверниться матерным словом. Впрочем, хулою они всё равно разражаются через секунду.

И всё получилось настолько зашибись, что Кравченко, главный подстрекатель и организатор, подпрыгнул от радости с торжествующим «Да!», забыв, что стоит аккурат под притолокой. И, соответственно, со всей молодецкой дури врезался темечком в её край.

Много добрых слов сказал им тогда дежуривший по роте капитан Брюховецкий, застав группу плачущих от смеха курсантов и посреди неё двух героев представления — одного мокрого, другого окровавленного как после ранения в голову. Впрочем, так он потом курсанта Кравченко и называл, когда хотел съязвить в его адрес. А у Алексея на всю жизнь остался небольшой, хорошо нащупывающийся валик на коже чуть впереди темечка: врач в медсанчасти зашил голову надёжно, как крестьянин тулуп суровыми нитками…

На лёгкое постукивание ногой по рёбрам пленник реагировать не хотел. Было надёжное средство привести его в сознание, повернув нижнюю губу на триста шестьдесят градусов. Но лезть в чужую слюнявую пасть было противно. Поэтому Алексей избрал не менее действенное средство: с хорошего размаха пнул злодея ногой по голени.

Это возымело действие. Мужик застонал, поджал ногу и попытался схватиться за неё рукою. Как раз той, что была прикована к трубе батареи. Не понял ситуации, попытался сложиться, снова испытал разочарование. И лишь после этого начал приходить в соображение.

— Здравствуй, мальчик, — поприветствовал его Алексей, садясь допрашиваемому на грудь и размещая рифлёные подошвы своих ботинок на его свободной руке. Раскрыл выкидничок, поиграл им перед носом пленного. — Назовись, как зовут.

Тот промолчал, вбирая в себя окружающую обстановку.

Алексей помахал перед его глазами ножиком, чтобы привлечь внимание, а затем резко клюнул кончиком острия под самый глаз задержанного. Тот дёрнулся, показалась кровь. Отблеск страха на лице показал, что угроза зрению воспринята с пониманием.

— Повторяю вопрос, — с ласковой интонацией чуть ли не пропел Кравченко. — Если через полторы секунды не услышу ответ, глаза лишишься. Затем второго. Мне от тебя только язык нужен. Так что до него очередь дойдёт после того, как отстругаю всё остальное, что из тела выступает. Понятно излагаю?

Он нарочито говорил много и размеренно: во-первых, для того, чтобы мужик окончательно оклемался, а во-вторых, чтобы к этому времени проникся своими незавидными перспективами.

— Итак, — продолжил Кравченко. — Имя, фамилия, позывной, откуда сам. Раз…

— Владимир, Малышев, — хрипло буркнул пленник. — Погоняло Босой. Сам с Брянки…

— Не зли меня, — посоветовал Алексей. — Мне на хрен не нужно место твоего рождения. Кто твой хозяин, меня интересует. Под кем ходишь…

Где-то на заднем фоне грюкнули двери лифта. Краем глаза напрягшийся Алексей отметил прибытие медицинской команды по душу раненного в живот. Персонал больницы что-то бубнил про налёт, искоса бросая взгляды на Кравченко и его подопечных. Ладно, приняли, значит, страдальца. Поторопимся…

— Ну? — грозно рявкнул он.

Босой принял решение.

— Хожу под Лысым. Сидим в спортклубе «Тетрис». Только ты зря в тему вписался… Лысый сам под Бесом ходит.

И замолчал, видимо, убеждённый, что Кравченко должен знать и бояться какого-то Беса.

Алексей нанёс бандиту второй быстрый порез — на сей раз над бровью. Вреда здоровью никакого, но кровит и нервирует.

— Ты давай тут не грози, — прорычал он. — Мне похер ваши расклады. Сниму половину роты своей с фронта и покрошу всех в мелкий винегрет! Впитал?

Видно было, что впитал. Побледнел Босой, сообразив, что наглостью своей действительно может подвести боссов под налёт фронтовиков, — со всеми вытекающими последствиями. Красного цвета и солёными на вкус…

— Да я ничего, — торопливо заверил бандит. — Я хотел…

— Твои хотелки мне тоже похер, — снова рыкнул Кравченко. — Мне интересно, кто из ваших и почему мне войну объявил. Вот только об этом и говори!

Увы, этого Босой не знал. Не помогло даже надавливание на болевую точку на шее. У парня потекли слёзы, но он стоял на своём: их с напарником поднял Лысый и послал задержать Алексея. Или убить, если задержание будет срываться. Об этом бандит не хотел говорить вовсе, чтобы не осложнять дополнительно свою участь, но после ещё одного болевого внушения сдался. Но причин такой заинтересованности бандитского начальства в капитане Кравченко пояснить по-прежнему так и не смог. Зато поведал адрес, по которому оное начальство обреталось, а также с подробностями рассказал о дислокации сил охраны.

«Тетрис», судя по этим данным, действительно представлял собою крепкий орешек.

Тут стоило задуматься. Коли до сих пор правоохранительные силы ЛНР не растрясли этот гадюшник, значит, к нему либо не было серьёзных претензий, либо и вовсе присутствовала заинтересованность. Потому далеко не факт, что ежели Алексей сейчас уронит на клуб комендатуру, то ему пойдут навстречу. Могут поступить с точностью до наоборот: убрать из расклада самого Кравченко. Как камушек из шестерёнки.

Томичу — да, можно верить, но сколь велики полномочия Томича? Пока речь идёт об укропской агентурной сети — расследование может быть интересно. И он, Алексей Кравченко, интересен — хотя бы в качестве раздражающего фактора. А вот полезные для кого-то бандосы… Это совсем другой расклад.

Бандиты на Донбассе были всегда, даже в советские времена, это Алексей ещё по детству своему помнил. Были они тут вполне свойскими: с мирняком беспредела не устраивали да и поди устрой его в краю, где каждый третий шахтёр… Но бизнес в ходе перестройки подобрали быстро, как бы не быстрее, чем даже в Москве. Естественно, полезными оказались бандиты и в 90-х годах. Этого Алексей уже не видел, но за полгода жизни на здешней войне чего только не наслушался от товарищей и сослуживцев. В нулевые годы криминал вписался в бизнес окончательно: с олигархами не воевал, конечно, но где обслуживал их, выполняя заказы, где сотрудничал с ними на стыке бизнесов, а где и вовсе охранял.

В общем, Босой в чём-то прав: столкнуться с такой силой в одиночку означало прямой путь в гроб. Оно, конечно, Алексей смерти давно не боялся. Отвык уже, привыкнув, наоборот, к мысли, что она всегда витает над его головой, играя его судьбой по только ей ведомым правилам. Но осторожности это осознание не отменяло. Скорее, даже наоборот. Потому капитана Кравченко ценили товарищи и подчинённые, зная, что он никуда не лезет очертя голову. Даже, скорее, не самого его ценили — не червонец, чай, — сколько уважали за факт, что у него с сентября ни одного «двухсотого» в подразделении не было, в том числе на боевых. Вернее, в первую очередь на боевых, потому как от случайных попаданий при обстрелах ни одно подразделение корпуса, ежели на фронте пребывало, застраховано не было. Но и всего пятеро «трёхсотых» от укровских снарядов тоже считались вполне себе хорошим показателем.

И вот сейчас именно осторожность призывала его подумать, прежде чем хватать группу и скакать брать бандосов. Кстати, где она? Должна бы уже…

Группа как раз оказалась — уже. Именно в эту секунду прозвучал звонок телефона.

— Буран? — осведомился в трубке незнакомый голос. — Опергруппа комендатуры. Мы на площадке. Можем входить?

— Семь, — буркнул Алексей недовольно. Звонок хоть и был ожидаемым, но прервал ход его мыслей, когда уже практически нащупывался вывод.

— Пять! Э-э, четыре! — жизнерадостно ответили на том конце. — Прошу прощения, неправильно посчитал. Полная цифра одиннадцать…

— Заходите, — пригласил Алексей, на всякий случай беря в руку пистолет. Вопреки прежним намерениям. Но обстановка заставляла менять правила.

С лестницы в коридор сторожко вошли четверо. В форме, с автоматами, как положено.

— Старший ко мне, остальные на месте! Руки с оружия убрать! — скомандовал Алексей, рывком поднимаясь на ноги и держа пистолет наведённым на вошедших. Не отказал себе в удовольствии оттоптаться подошвами ботинок по руке задержанного — впрочем, оно и нужно было — в интересах безопасности.

Вошедшие переглянулись, затем руки с автоматов убрали. Настроены мирно, значит свои. Но проверить надо: бережёного бог бережёт.

Один из троих отделился, сделал несколько шагов по направлению к Алексею.

— Документы предъявите, — приказал Кравченко.

Документы соответствовали. Лейтенант Середа Андрей Николаевич, отдельный комендантский полк.

Да уж, над позывным долго не фантазировали…

Алексей показал своё удостоверение, пожал лейтенанту руку.

— Прости, братишка, что так встретил, — извинился больше лицом, чем тоном. — Тут такие танцы с переодеваниями, что атас.

— Понимаю, — пожал плечами лейтенант. — Майор Антонов предупредил, что обстановка сложная.

Антонов — это Томич, что ли? Во дела! Так ведь за сутки и фамилии не узнал человека! Который, по сути, одной его опорой тут остался! Если, понятно, ребят своих не считать. Так они в расположении сидят…

Кстати, если ехать бандюков брать, позвать их, что ли? Как-то эти четверо комендачей прилива уверенности не вызывают. Лейтенант, разве что. Видно, что нюхнул пороха.

— Предупредил он, что поступаете в моё распоряжение?

— Да.

— Тогда вот что, — скомандовал Кравченко. — Первым делом вон к медперсоналу давай, подтверди там, что задержание украинской ДРГ происходит. А то они там нацелились в милицию звонить… а может, уже и позвали. А тут, вишь, бандосы оказались при делах. Как бы не предупредили их хозяев менты добрые… Затем возвращайся, задержанных пробьёшь по своим каналам. Баба вон клянётся, что из ваших…

Лейтенант с сомнением посмотрел на тётку.

— Нет, не видел, — пожевал он с сомнением губами. — Хотя кто её знает. Может, в штабе где сидит. А я ж полевик…

— Воевал?

— Как все. В Георгиевке, в аэропорту — первый бой. Потом — по-разному…

Это было уже теплее. В Георгиевке Алексею тоже пришлось зацепиться. Да, суровое местечко было. А на аэропорт совсем недавно заезжал, месяц назад. Впервые со времени боёв. Даже не ожидал, что там так всё покоцали. Когда наблюдаешь за обстрелом из «Акаций» и РСЗО со стороны, впечатление жуткое, но реальное. Земное. А вот когда идёшь по мёртвому полю с испещрённым звёздами взрывов бетоном, видишь скелеты сгоревших «Аннушек», да слышишь в мёртвой тишине только тихое всхлипывание трущихся друг о друга обломков разбитого терминала… Как инопланетяне побесились, да…

— Ладно, значит, рядом были, — сказал он. — Почти однополчане. Ну, что выводим этих? По пути расскажу, что показал этот бандюган… И там ещё где-то должна быть машина, на которой они приехали. Надо бы водилу изъять, чтобы не предупредил своих…

Информация, переданная Бураном, не то чтобы ошеломила майора Антонова. Нет, он понимал, что в комендатуре есть людишки, которые работают больше на себя, нежели на дело. Как, впрочем, всегда и везде.

Не исключал и наличия «кротов» — от укропских до бандитских. Тоже понятно: республика не в раю рождается, и люди в ней не с облаков, а из жизни. В которой, как известно, у всех интересы разные. И идеалы — у кого они есть.

Наконец, некое противодействие им самим и его сотрудниками в их работе действительно ощущалось. Не явное, не наглое, но срывались подчас перспективные операции. Причём умненько так, когда работа была во взаимодействии с МВД. И волей-неволей поиски «кротов» обращались туда. И там обрывались. Во-первых, потому что это было хозяйство Шеремета, то есть чужое. А во-вторых, потому что там у них чёрт ногу сломит, надёжность и обязательность не были отличительными чертами полицейского ведомства Украины. В созданном практически заново МВД Луганской Республики дело обстояло получше — за счёт всё той же идеи, — но зато у новых кадров, особенно руководящих, и опыта профессионального было ещё мало.

Всё так, и всё же Томич был неприятно впечатлён тем, на каком уровне засел у них предатель. Поэтому до конца верить в то, что торопливо передал Буран, майор Антонов очень не хотел. Очень! Несмотря на то, что самому сразу показалась верной именно эта версия.

Да, он вполне допускал, что пресловутый Мышак не совсем чист перед долгом и законом. Он также был уверен, что тот играет свою собственную игру, ибо явно не по ранжиру и зарплате обрастал собственностью и связями. И Сергей профессионально знал, что рано или поздно эта игра приведёт того к встрече с игрой иностранных разведок — в данном случае с украинской СБУ.

Да он и по-человечески не верил Овиннику, на чей позывной так прозрачно намекнул Буран. Неприятный тип. Хотя родом из одного города, из Краматорска. Ныне под украинской оккупацией. Даже общее происхождение не сближало. И люди слишком разные, и жизнь разбросала, не познакомив друг с другом на общей территории детства. Сергея она забросила аж в Томск, где и сейчас оставались сын с женой. А Овинника поносило по незалежной на разных околостроевых должностях, пока не воткнула в Красный Луч, а уж оттуда — в Луганск.

Это Томич знал из личного дела сослуживца, доступного ему по негласной его должности. Да, недолюбливал военный контрразведчик Антонов помощника командира полка по правовой работе Овинника. Но — всё равно не хотел в глубине души допустить, что тот работает на враждебную сторону.

И ещё. На чём основываются обвинения, которые он должен выложить командиру, чтобы получить добро на работу против его же помощника? На беглом показании одного заинтересованного лица, данном к тому же не под протокол и не под подписку. То есть нет его, этого свидетельства, с точки зрения закона!

Кравченко мог ошибиться, его могли заставить ошибиться, его, наконец, могли принудить ошибиться! Он же, Томич, не видел, что происходило в больнице. Может, Буран звонил ему, стоя под дулом автомата! И его заставляли оговорить невинного человека! На Бурана такое, конечно, не похоже… но, с другой стороны, и знает-то он его всего два дня, за которые два раза только и виделись! Ох, дурак ты, Серёжка! Это же даже непрофессионально — так вот с пуста доверяться! Незнакомому, по сути, человеку! И в таком вопросе!

С другой стороны, не верить Бурану тоже оснований не было: и говорили про него хорошо, да и сам мужик впечатление производил вполне надёжное. Значит, он там получил информацию о реальном украинском агенте в комендантском полку, а что за Бураном гоняются люди с украинской стороны, сомнений не вызывало. Лично у него, у Томича. Чутьё оперативное о том говорило.

Нет, может, там что и личное есть на это надо отвести свой процент, если по справедливости. На фоне убийства Бэтмена чего только не может быть. Но больно уж всё несвязушно получается.

Если армейские — то просто грохнули бы капитана Кравченко надёжно и эффективно. Как дружка его Бледнова грохнули. Никакая спецподготовка не помогла бы.

Бандитам капитан без надобности. Да и что это за экзотика для них — из гранатомёта в окно?

На бытовуху тем более не похоже. Зато очень похоже именно на хохлов: максимально шумно, минимально эффективно. В их духе, в духе победившего мозги пиара: не результат главное, а эффектная картинка. Небось, и сообщения уже заготовлены: «Кровавый сепар-маньяк Буран уничтожен действиями партизан Луганска!»…

Ну, хорошо, в безупречную лояльность (хотя бывает ли такая?) капитана Кравченко верить хочется больше, чем в ней сомневаться. Биография его, история его участия в боевых действиях к тому располагает. Но он ведь может и добросовестно заблуждаться, будучи, например, просто подставлен! Как? Да запросто!

Кравченко вон хохлам соли под хвост подсыпал круто, это да. Но только ли им выгодна его ликвидация? Особенно в свете нынешнего устранения Бледнова? В котором явно не прослеживается украинского следа…

И в этом случае оппонентам совершенно очевидным шагом должно представляться… Подстава кого-нибудь нужного республике! Через такого авторитетного офицера, как Буран. Самый что ни на есть удачный для них вариант!

А кто может быть этим оппонентом?

А кто завалил Бледнова? Разумеется, не уровня комендантского, да даже и эмгэбэшного опера такая информация, но в том-то и дело, что в ЛНР все настолько друг с другом связаны, что ни один секрет ни для кого не тайна. Даже когда охрана Главы поцапается с охраной премьера из-за типа не по рангу занятого места на стоянке перед администрацией, тут же это становится известным местной общественности. А через полчаса эти новости выстреливаются на украинских сайтах.

Сегодня вполне известно уже, что Глава сам оказался в ступоре, когда узнал об убийстве Бэтмена. И затем провёл не самую безмятежную ночь в своей жизни. Как и премьер. Так что заказчик Бледнова — не местное руководство. Или же оно стало настолько умело конспирироваться, что даже к такому лицу, как опер комендатуры и контрразведчик МГБ, ничего не проскользнуло…

Всё на свете возможно, конечно… Но более реальным представляется вариант, при котором Бэтмен был заказан из тех кругов, которые не входят в сферу компетенции луганских спецслужб. А таких, по большому счёту, только два: спецслужбы украинские и… российские.

Нет, не только! И ещё — собственный корпус Народной милиции! В условиях, когда министром обороны служил парень, в открытую провозглашавший перед журналистами — перед журналистами! — свою нелюбовь к главе республики и готовность противопоставить армию ему и властям в целом… В этих условиях никак нельзя быть уверенным, что владеешь информацией о том, что реально происходит в штабах. Особенно сейчас, когда так и оставшегося с мозгами «беркутовского» боевика Багрова сменил генерал из России.

Участие армии в деле Кравченко Томич исключал. По уже известной причине: не в стиле военных такое громкое, но неэффективное покушение, как выстрел из гранатомёта по окнам. В стиле военных — ликвидация Бэтмена. Классическая армейская засадная операция. А уж нападать на человека с подготовкой разведчика в больнице, да так, чтобы один боец нейтрализовал троих, это явно любительский уровень.

Но любители, имеющие на вооружении профессиональные гранатомёты и причастные каким-то боком к комендатуре?

Ага-ага-ага… А откуда у нас Буран? А Буран у нас из ГБР Бэтмена! Которая хоть и вошла в состав четвёртой бригады, но ухваток своих атаманских не оставила. И кто же у нас отметился отдельной автономией в рамках даже этой бэтменовской автономии? А отметилась у нас там отдельная разведгруппа капитана Кравченко. И… русские националисты! А также множество родственных им сторонников «Русской весны» и Новороссии как её продукта…

Стоп… Русские националисты! И как раз сейчас между ними и вполне себе имперски — союзно-советски! — мыслящим Бледновым должен был нарасти конфликт! Хотя бы по той причине, что русский национализм обнаружил явственным для себя и для окружающих образом, что ему нечего предложить на Донбассе! Нет у него повестки дня для тех, кто тут воюет. С любой стороны. Вообще нет её для здешнего общества! Общества на стыке Украины и России, многокультурного и многонационального, но остро ощущающего свою общность. Свою незаинтересованность именно в национальном вопросе!

Ему, обществу, этот вопрос постоянно пытались навязывать киевские власти, опирающиеся на галицийских нацистов и волынских бандеровцев. И оно, местное общество, упорно эту навязываемую повестку отвергало. Ибо оставалось в целом всё тем же кусочком многоэтничного, но единого Советского Союза! Кусочком общенациональной и наднациональной империи! И теперь, получается, что этот чужой, надоевший национальный вопрос ему, донбасскому обществу, принесли ещё и русские националисты? На хрена такое счастье?

Александр Бледнов, как истинно народный тип борца за донбасскую народную правду, не мог не ощущать вот этого нарастающего конфликта между интернационалистическим обществом и русскими националистами, воевавшими в том числе и под его началом. Пока воевали, противоречия сглаживались в огне передовой. А как наступило перемирие, они неизбежно должны были начать обостряться!

А что-то теперь именно Фильчаков, вождь националистов, под Бэтменом ходивший, так яро разоряется по поводу его гибели и роли в ней Кремля! Ещё не вышло в информационное пространство, но он-то, Томич, знает, что говорится в оперативных рапортах! Сегодня Фильчаков громче всех будоражит и так ошеломлённых и разгневанных бойцов Бледнова. А завтра-послезавтра, когда эта истерия выйдет в интернет, что будет? Не шапка ли на воре?..

Ведь эти националисты как раз настолько против политики Кремля, что могут обернуться даже и к Киеву! Да что могут! Оборачиваются! Немало ведь их воюет в составе нацистских батальонов с той стороны! И того даже не понимают, дурашки, что не работают союзы между националистами, как бы хороши они на словах ни были! И украинские нацисты вырежут своих русских соидейников и соратников, стоит им лишь всерьёз заполучить власть! Уже за то вырежут, что они — москали! А москаль в представлении свидомого украинского нацика — всегда враг, по факту своей принадлежности к России.

Нет, вероятность того, что свои же нацики убили своего же командира, майор Антонов считал весьма малой. Но оперативник и особист Антонов полностью исключить её не мог…

И плюс к тому: а кто у нас товарищ Буран? А товарищ Буран, как рассказывал Митридат, у нас имперец! За наднациональную всеобщую империю против любых нацистов и националистов. И естественно, что откровенно презиравший нациков имперец Кравченко не мог не стать для них вполне желанной целью! Он ведь и с Бледновым разошёлся из-за недостаточной решительности того по отношению к националистам.

А ведь это мотив! Пока Бэтмен был жив, он продолжал оставаться лично в дружеских отношениях с Кравченко. И, конечно, не дал бы воплотиться в жизнь никакому покушению на своего друга. Но если Бледнова уже нет…

И ведь по исполнению их, любительский, националистов, уровень! Так что даже при неудаче, при том, что Кравченко их задержал и допросил, вполне они могли перевести стрелки на майора Овинника. Эта… Лиса… Её Томич особенно и не знал — нет у него времени и возможностей разрабатывать каждого сержанта, особенно, когда в его биографии ничто не цепляет внимательного взгляда. А в её документах, значит, ничто не зацепило, раз он даже сейчас не может вспомнить, какова она и чем примечательна… Может она оказаться связанной с националистами? А почему нет? В нынешних условиях донбасская женщина может оказаться связанной с кем угодно! Лишь бы мужиком был и деньги имел…

В общем, Мышак может быть вообще ни при чём. И он, Томич, в этом случае сильно подставится, напрасно заподозрив и затребовав санкции на задержание невинного честного офицера.

Карьере конец. Однозначно.

А есть и ещё одна… ну, скажем, честно, опасность. Что, если Сокол станет на сторону Джерри и не отдаст его в разработку? В конце концов, доводы Томича самому Томичу кажутся шаткими. И, как только что сам сделал вывод, как минимум, неоднозначными. А командиру? В отношении собственного штабного офицера?

И что же делать?

Но в любом случае поболтать с майором Овинником будет интересно. Что-то за ним действительно чувствовалось такое… двойное. Дно двойное. Даже если не на укров работает, то занятно было бы узнать, кого он крышует. И кто — его. С теми же ментами вон часто общается. Недавно журналиста побили, который умудрился с делягами на рынке схлестнуться, — и люди Овинника заминали дело: деляг выводили, якобы чтобы агентуру свою не подставить.

Эх, жаль, что так зыбко тут всё, на Луганске! Не сложились структуры рабочие всерьёз. Вот и в комендатуре вроде бы и наличествует служба войск и безопасности военной службы. И руководит ею хороший офицер и просто героический парень Серёга с говорящим позывным Патрон. Но он до войны был строителем! И приходится контрразведчику Антонову его подстраховывать, а фактически — разделять с ним его работу. Уж больно безграничны обязанности заместителя начальника штаба по службе войск и безопасности! И главное, конечно — взаимодействие с военными правоохранительными органами и органами военной контрразведки по предупреждению всяческих преступлений. Да ещё и в комендантском полку! А у него, на минуточку, десяток комендатур, часть из которых находится в населённых пунктах на линии соприкосновения с противником…

Есть, есть о чём поговорить вдумчиво с майором Овинником! И так, чтобы об этом знали не более трёх человек: он сам, затем Овинник, и Сокол, командир. Ибо без санкции командира полка подобного рода действия предпринимать невозможно.

Да и просто нехорошо было бы. Командир — человек порядочный. Заслуженный, настоящий. «Афганец», пограничник, на боевых гранатомётчиком работал. Здесь брал здание СБУ, потом — погранотряд, дрался на Металлисте, на боевые ходил до самого перемирия. Затем — организация охраны порядка. А главное — защита военнослужащих. Подчас от них самих, конечно. Но в данном случае, с Бураном, дело другое.

В принципе, Сергей ещё вчера доложил командиру первые данные, Сокол взял этот случай на заметку. К тому же он вспомнил Бурана по Георгиевке.

Сложились отношения между Томичом и командиром, доверие сложилось. Так что не только формально обязан был доложить ему о происшедшем Томич, но и рассчитывал по-человечески опереться на него в этом на глазах разбухающем деле. А это очень важно сейчас — в полку уже служит до полутора тысяч бойцов. И многие пришли, когда главные бои окончились. А потому немало с ними просочилось хитрованов и жуков, а то и вовсе отребья… Естественно, Сокол всех и каждого проконтролировать не может, а потому вынужден опираться на тех, кому доверяет.

Овинник — пришлый, с Соколовым рядом не воевал. А брать его надо сейчас, немедленно, покуда информация о неудаче его людей в больнице до него не дошла. Иначе сам свалит куда-нибудь и шефов своих с подполья предупредит. Если он, понятно, всё же на СБУ работает. А если и на себя самого, всё равно нельзя ему дать агентуру свою спрятать, особенно ту, что здесь, в комендатуре засела.

Томич решился. Действовать надо стремительно, не дать противнику шанса спрятать концы. Если дело идёт о эсбэушном подполье в Луганске, то тут медлить и рефлексировать нельзя. Лучше перебдеть, чем упустить.

Но и плюхать со всей дури камень в лужу мы тоже не будем.

Он набрал номер Бурана.

Алексею не понравилось то, что он услышал от Томича. Ему настоятельно рекомендовали не гнать коней и не рваться ни на какие штурмы спортклубов, а было приказано хватать задержанных и везти их… Пока никуда. Затихариться в нескольких кварталах от комендатуры. Вон хоть во дворах за четырёхэтажками напротив. И сидеть в машине. Ждать дальнейших указаний. «Не в бирюльки играем», — веско намекнул Томич.

Кравченко, пожав плечами, вынужден был ответить «Есть!». Хотя, по его мнению, бандитов надо было брать прямо сейчас. Если мало для того комендантских сил, он может поднять своих бойцов.

Но в данном случае фишка была у Томича — он вёл дело. Да и знал наверняка что-то такое, о чём не ведал Алексей. Оно и ожидаемо: сам же давеча думал на эту тему. Значит, предположения лишь подтвердились: бандиты для новой луганской власти то ли не по зубам, то ли при делах. Как водится, судьбы мира определяют тайные властители мира. Если оторваться от очевидной детскости этой фразы, то и придёшь к тому, что сплошь и рядом встречается в реале: видимая власть — не всегда подлинная власть. Нет, и не куклы на верёвочках, своё влияние, конечно, имеют. Да и сила обычно в их руках: армия, полиция…

Но коли армия, как верно сказал, кажется, то ли Наполеон, то ли Фридрих Второй, и уж во всяком случае говорил их преподаватель в училище подполковник Иванюта, передвигается на брюхе, то и о власти можно сказать то же самое. Основа победы — не только сильная, но и сытая армия. База государственной власти всегда — сытое население. Голодное, как правило, восстаёт.

А сытость даётся деньгами. Следовательно, сила и деньги — две стороны одной медали, которая и называется власть. И пренебрежение чем-то одним всегда заканчивается для власти плохо.

Но это в идеале. А на практике здешняя, луганская власть сидит без денег. Сила у неё есть, пусть и не особая, но зато она дополняется пока ещё поддержкой народа. Пока ещё. Ибо голод в республике, а он — такая злая тётка, что переборет любой энтузиазм. А значит, искать надо деньги. А где? Только два адреса: Россия и местные олигархи, которые хоть и сбежали на Украину, но собственность свою немалую оставили здесь. А присматривают за ней — бандиты. Не эти, конечно, «быки» типа Босого, а верховоды. Смотрящие. А это уже уровень, когда криминалитет сливается с бизнесом, будучи совладельцем собственности. Причём вполне честным, законно вложившим в неё денежки.

В общем, параллельная армия. С вождями которой в лице олигархов заключено негласное перемирие. То есть мы вас не национализируем, а вы нас не дестабилизируете и помогаете деньжатами. Не той гуманитаркой, что Рахметов в Донецк возит, а возможностью питаться с ваших шахт и предприятий. Продавая через вас же их продукцию на Украину.

Это Мишка Митридат как-то на пальцах объяснил Алексею. Тот, по привычке своей вникать во всё, впитал эти особенности революционной ситуации на Донбассе, уяснил, что большевиков тут нет и не будет, а будет долгое постепенное срастание новой власти со старым бизнесом, и положил это на дальнюю полочку в голове. Ориентации в текущей обстановке эта информация ему добавила, и ладно, теперь пусть остаётся файлом для сведения.

Поэтому теперешнее решение Томича его не удивило, хотя с его, военного, точки зрения было ошибочным. Не более как через полчаса бандиты будут в курсе происшедшего — хотя бы от ментов, которых наверняка вызовут медики. Если уже не вызвали. Однако пойти против он не мог. Оставалось кинуть всех задержанных в «бобик» комендачей и выполнять приказ. А бандосы… ну что ж, на то они и бандосы, чтобы связи иметь такие, которые и комендатура лишний раз тронуть поостережётся. Ничего, доберёмся и до них. Надо, надо наводить порядок в республике. Несмотря на все Мишкины лекции. Ежели суждено ей стать зародышем будущей империи, то бандитам в ней не место.

От криминала, конечно, совсем не избавиться, но организованной преступности в новой империи не место. Хотя бы и по методу товарища Берии. Тот вон, рассказывали, просто велел перестрелять всех воров в законе по тюрьмам и лагерям. И что? И не было в СССР организованной преступности! Вплоть до времён Горбачёва, который её снова запустил, неведомо по каким соображениям… А олигархи пусть владеют собственностью на паях не с криминалом, а с государством.

Пользуясь полномочиями, подтверждёнными Томичом, Алексей забрал двоих бойцов у Середы, взял задержанных, перековав их в предложенные комендачами наручники уже по-отдельности. Самого лейтенанта отправил опрашивать и заодно блокировать медперсонал. А то наговорят сестрички ментам — на вооружённую хулиганку как минимум, да с тяжкими телесными. Лет на девять потянет… Или, скорее, обратно в окопы отправят. Рядовым…

Теперь надо было разведать у пленного, где оставлена машина, где водила. Взять и его, чтобы не поднял скорого шухера.

Задержанный, убеждённый всем с ним прежним обращением в полезности сотрудничества, не стал таиться. Появление коллеги в сопровождении двух автоматчиков тот отфиксировал только после постукивания по боковому стеклу чёрного пламегасителя автомата. Сопротивления предусмотрительно решил не оказывать, и через пару минут уже трое задержанных грели замёрзшие лавки в заду комендантского «бобика». А Кравченко, усевшись на переднее сиденье с автоматом в руках, передавал бойцу-водителю — кстати, то ли так грамотно, то ли удачливо вставшему, что бандитский «коллега» его не засёк — указание Томича относительно стоянки в паре кварталах от комендатуры.

Какой-то этап непонятной игры вокруг него и с ним остался позади…

По зрелому размышлению Томич решил всё же раскрыть перед Соколом карты. Да, он рисковал, если вдруг командир окажется на одной стороне с Мышаком. А тот, в свою очередь, действительно окажется «кротом», ведущим даже не свою собственную игру, а реально работающим на Украину. Тогда это будет катастрофическим провалом самого Томича, приставленного от МГБ на контрразведывательную деятельность в комендатуре. Но не только. Это будет даже не столько его личным провалом как контрразведчика, но — бери выше! — всей контрразведки ЛНР!

Нет, Сергей не льстил себе собственным олицетворением со всей республикой, он вполне трезво расценивал своё невеликое место и вес в большой и сложной этой работе. Но если Сокол поверит не ему, а Мышаку, — а это не исключено, ибо командир тоже был из Красного Луча и вряд ли спроста взял Джерри к себе помощником, — то по факту окажется с ним в одной лодке. И если подтвердится, что лодка эта загребает в сторону Киева… Это всё, это — сливай воду. Сливай, можно сказать, весь проект республики. И как прообраза будущего государства, и как части Новороссии. Ибо если такие люди, как полковник Соколов, стакнутся — или стакнулись — с СБУ, то кому тогда верить?

Но и это не главное. Главное: кому тогда сможет верить Москва? Ведь, в конце концов, на ней держится независимость республик. Политические заявления, в которых ничего нельзя признавать, это одно, а реальное положение — другое. Начать с того, что без России ни Луганск, ни Донецк в августе не удержались бы. И закончить той же гуманитаркой, которая, при всей её недостаточности, спасает этой зимой немало жизней. Как в той песне поётся? «Россия-мать с тобой!»…

Вот только Россия если и мать, то поддержка её… не безусловна. И стоит во многом на доверии. Хитром, политическом, конечно, но на доверии. И если окажется, что Луганская Народная Республика сидит настолько на измене, что даже в комендатуре киевских шпионов покрывают…

Нет, сам народ здешний Россия вряд ли бросит, не тот у неё характер. Да и немало там есть людей, которые мыслят о возврате прежнего могучего государства, а не о пармезане на завтрак. А ещё больше тех, кто верит, что одно другого не исключает. И верит деятельно, работая на укрепление России и на ослабление её врагов. В том числе и самого непримиримого, украинского нацизма, захватившего власть в Киеве и пихающего народ на братоубийственную войну.

Никуда от этой тяжёлой и даже кровавой работы не деться. Хотя бы ради элементарного самосохранения: враждебная нацистская Украина как истинно преданный и вооружённый клиент Америки в шести минутах лёта ракеты до Москвы никому в России не нужна. Точнее, никто из ответственных государственных деятелей такую Украину на такой позиции терпеть не будет.

Сейчас на загривке Киева на его пути в НАТО висят, как бульдоги, две республики. И тем самым блокируют все старания Америки стабилизировать режим хунты. И сам факт войны с Донбассом вызывает к жизни столько неадеквата в политических кругах Украины, столько непродуманных действий, что само государство их трясётся и змеится трещинами. Отдалить, а то и вовсе ликвидировать угрозу краха может лишь победа хунты над республиками. Не обязательно военная, но — может, даже ещё и лучше — агентурная. Подсаженные на измену «сепарские» власти — громадный приз! И не надо думать, что в Вашингтоне этого не понимают и что не прикладывают соответствующих усилий для проведения в жизнь и такого варианта.

Соответственно, при таком развитии событий у России окно возможностей сильно сужается. Обнаружив измену в Луганске или Донецке, но по-прежнему не допуская появления американских военных баз на Украине, она окажется перед необходимостью ввести своё прямое управление республиками. Конечно, в Кремле сидят умные люди — особенно самый главный, — а потому на прямую оккупацию вряд ли пойдут. Но вот борьбу за контроль над властью вынуждены будут обострить вплоть до гражданской войны. Причём — Антонов как особист в этом разбирался — методами тихими, но действенными. Кардинальными. Наподобие вот этой расправы над Бэтменом. Может, и не Москва его заказала, ибо вряд ли сам Бэтмен подсел на измену (или же Томич чего-то важного за ним не знал), но технология, в общем, однозначная.

Пока что именно разнообразие политических моделей в ЛНР позволяет ей, как ни парадоксально, сохранять стабильность и, в общем, почти единый политический антикиевский курс. Понятное дело: Луганск враждует с казаками, те — с ним. Но сами твёрдо стоят против Украины как оккупанта их земель — части Области Войска Донского. А значит, они за Москву, при всех своих вывертах. Соответственно, Луганск не может позволить себе переориентироваться на Киев, даже если бы имел такое желание.

Похоже и с Головным. Тот более лоялен Луганску, но только лишь в общем. А в конкретике всё равно держится наособицу. И приняв в свои ряды всех возможных романтиков и идейных, от националистов до интернационалистов и от большевиков до коммунистов, он, украинец, стал носителем третьего проекта — Донбасса украинского, но, так сказать, эсэсэсэровского типа. И, стало быть, он тоже против нацистского Киева. Каковую позицию ни Луганск, ни Стаханов игнорировать не могут.

И таким образом, некая политическая измена исключена, поскольку все следят друг за другом. И в этих условиях…

Томич даже приостановился… В этих условиях предельно возрастает роль измены агентурной, а для неё нет более подходящего инструмента, нежели… комендатура!

Ведь роль её — не политическая, а, скорее, техническая. Одновременно комендатура всепроникающа, поскольку исполняет правоохранительные функции. И при этом она приближена и к власти, и к армии, и к МВД, являясь в то же время вполне самостоятельной силой.

Силой! Ибо вооружена, и вооружена хорошо. Только недавно Сокол отдал в армию четыре танка, затрофеенных бойцами комендатуры в летних боях. Подсади комендатуру на измену — и эта измена поселится, можно сказать, в печени республики. Как вирус. И, как вирус, будет отравлять через кровь весь её организм.

Высоки ставки в этом предстоящем разговоре, предельно высоки! Если Сокол даже не при делах Мышака, но выберет его сторону, то рано или поздно это приведёт и его в тот же предательский стан. А с ним — комендатуру. При всей её особой значимости в нынешней гибридной войне.

А это означает, в свою очередь, что после раскрытия карт жизнь самого Серёги Антонова не будет стоить ни гроша.

Спасти её смогут только два гипотетических обстоятельства. Одно: если Мышак окажется пусть вороват, но чист перед обвинением в шпионаже. Тогда всё будет очень гадко и неприятно, но не смертельно. Второе: если он сумеет доказать обоснованность своих подозрений Соколу, причём в присутствии самого возможного шпиона, и командир позволит взять Джерри в разработку. Проблема этого варианта состояла в том, что все обвинения базировались на одном устном свидетельстве Бурана, в которое не хотелось верить самому Томичу…

Во всех других случаях ему не жить…

Однако майор Антонов не убавил шага, подходя к кабинету начальника.

— Сергей Владимирович, — начал Томич едва ли не торжественно. — Есть возможность прямо сейчас выявить «крота» у нас в комендатуре. И если я прав, то это будет «крот» украинский. От СБУ.

— Кто? — сразу блеснул стёклами очков Соколов.

— Овинник, — бухнул, как в воду прыгая, майор.

Командир подумал, остро глядя на него через очки.

— А если не прав?

— Тогда, полагаю, выйдем на связи Овинника с криминальными кругами и получим информацию о ряде утечек от нас к ним напрямую или через МВД.

Вот только тёрок с Шереметом Соколову и не хватало сейчас!

Хотя… Если действительно откроется возможность получить на него информацию… Да если ещё и годную для прокуратуры… Рауф — человек относительно новый, генпрокурором работает месяц, но серьёзный. Что называется, с историей. Во всяком случае, на разных должностях в Луганской прокуратуре работал аж с 2000 года. Значит, не мог не быть ориентирован на Евграфова, не тот человек некоронованный король бывшей Луганской области, чтобы самым плотным образом не контролировать людей на уровне начальника отдела по работе с судами, каким был Рауф Искандеров.

Нет, не собирался Сокол работать с генпрокурором против Шеремета. Он лично симпатизировал Олегу, как человеку, с самого начала восстания деятельно работавшему на ЛНР, к тому же военному. Но волей истории и аппаратных судеб они оказались главами в чём-то конкурирующих ведомств. А с учётом самого наличия генпрокуратуры — кстати, сразу начавшей очень бурно и, главное, отдельно копаться в истории с Бледновым, — и её интересов, то можно уверенно ожидать, что им троим суждена роль пауков в одной банке. Иметь в такой ситуации информацию на любого из конкурентов — дело полезное.

И он спросил:

— Уверен? На чём основываешь?

— Не полностью, — признался Томич. — Но высоко вероятно. Основываю подозрение на выявившейся причастности майора Овинника к вчерашнему взрыву в квартире капитана Кравченко, о котором я докладывал.

— Что-то новое?

— Да. Только что Кравченко мне отзвонился и доложил, что во время посещения в больнице его раненой… э-э… подруги, Лапиной Ирины Тарасовны, он подвергся нападению неизвестных лиц с попыткой его задержания и вывоза в неизвестном направлении. Неизвестные представились бойцами комендатуры. Я проверил — через дежурную часть такой приказ не проходил. Ты его отдавал, но не провёл?

— Нет. Впервые вообще слышу. И что дальше?

— Кравченко, определив, что за ним пришли не наши, оказал сопротивление и, в свою очередь, задержал двоих из троих напавших. Третьего ранил.

Командир поднял одну бровь.

— Не огнестрел, надеюсь?

— Огнестрел. Из табельного пистолета. Напавшие, по словам самого Кравченко, были вооружены автоматическим оружием. Одна из задержанных, по его словам, оказалась нашей сотрудницей. Шабанина Наталья Фёдоровна, позывной Лиса. Есть такая, я проверил. При опросе показала, что приказ на задержание Кравченко отдал её непосредственный начальник майор Овинник.

Соколов побарабанил пальцами по столу.

— Знаешь, тёзка, — задумчиво проговорил он, — то, что ты мне изложил, любопытно… Но сам понимаешь: тянет не более чем на служебное нарушение с его стороны. Отдал приказ неустановленным порядком. Но кто этого не делал? Овинник, сам знаешь, косточка не армейская, а милицейская. А где начинается милиция, там заканчивается порядок… Ты давай, изложи поподробнее, как пришёл к своим выводам, а то я пока логики в них не вижу.

— Тут одно соображение есть, отчего я торопился сразу к тебе, — ответил Томич. — Если я прав, то с минуты на минуту Джерри должен затребовать от Лисы отчёта о её результатах. А у неё один результат — едет по моему приказу к нам на подвал вместе с подельником. Везёт сам Кравченко. И, боюсь, сразу же после того, как Джерри не получит от неё ответа, он немедленно предупредит своего заказчика и агентуру, да и сам попытается скрыться. Поэтому считаю необходимым как-то нейтрализовать Джерри прямо сейчас. В интересах дальнейшего расследования. Потому как если он и правда укропский «крот», и сумеет сбежать, то сам представляешь последствия для нас…

Лицо Сокола стало железным, а взгляд, которым он сверлил Томича, стальным.

— Поэтому, Сергей Владимирыч, я к тебе на доверие пришёл, — продолжил тот, выдержав этот взгляд. — Ты знаешь, я им не злоупотреблял никогда. Потому просто прошу: вызови Джерри к себе. На совещание, что ли… По Бэтмену, например. Ещё пару надёжных людей, из оперов. Льда, скажем, и Патрона. И просто посмотрим на его реакцию, когда я скажу про Кравченко и больницу.

— Ох, много ты на себя берёшь, Серёга, — покачал головой Соколов. — Если не прав ты, сам понимаешь, тебе тут больше не работать. Ты это понимаешь? И Бортник не поможет, — добавил он, давая понять, что и «крыши» в виде главы МГБ будет в случае ошибки недостаточно…

— Так точно, — вскочил со стула и вытянулся Антонов, чтобы подчеркнуть официальность своего решения. — Прошу оказать содействие, сознаю последствия ошибки, в том числе и для себя лично.

Ещё с полминуты Сокол изучал его лицо. Потом сказал, вздохнув:

— Ладно, будь по-твоему. Не тянись, я верю. Тебе-то верю, — уточнил он. — Но ошибки быть не должно. Не хочу с тобой расставаться.

Командир вызвал адъютанта, распорядился немедленно вызвать Овинника и ещё троих членов комендантского штаба на срочное совещание. И дал поручение тихонько, но плотно закрыть выход из здания для любых лиц. На вопросы о причине пожимать плечами, но по секрету давать понять, что из-за дела Бледнова.

Ух! Вот и всё! Определился Сокол! Нет, дурень, о чём ты! Не он определился, это ты понял, на какой он стороне!

Но тем меньше у тебя, майор Антонов, права на ошибку…

Пока вызванные офицеры шли к кабинету по коридорам бывшего Жовтневского райисполкома, Томич кратко обосновал командиру свои умозаключения:

— «Крот» у нас есть точно. Текло не так чтобы сильно, но текло к ментам, а от них — к заинтересованным лицам. Очертил я круг лиц, которые с ними побольше других общаются. Джерри, как твой помощник по правовой работе, попал автоматически. Хотя был к нему вопрос уже и о том, отчего он, майор, а сидит на капитанской должности. Но это были не подозрения, а так… Повод для наблюдений. Сам знаешь, как оно везде у нас с соответствием должностей и званий…

И тут происходит странный, я бы даже сказал, экзотический случай — выстрел из гранатомёта в квартиру, которую снимает капитан Кравченко, командир отдельной роты разведки второй бригады. А него давние тёрки с украми, точнее — с батальоном «Айдар». Ещё точнее — бзик у него: мстит «айдаровцам» за расстрел отца. Причём не избирательно — валит всех, а потом ищет среди трупов своих кровников. Поскольку бытовых или… — Томич со значением посмотрел на командира, — политических причин для подрыва его квартиры нет, предполагаю, что это была ему ответка от «Айдара». Несмотря на глупость и непрофессионализм исполнения, само деяние в их духе.

Теракт организован явно через агентуру: гранатомётчик был внедрён к рабочим-ремонтникам, что как раз напротив квартиры вставляли витрины в салон связи. Далее, на квартиру капитана вышли через домохозяйку контролирующие её криминальные круги. Точнее говоря, небезызвестный «Тетрис», выходящий через смотрящих сам знаешь на кого. То есть на Северодонецк. А там у нас вон даже министры иные пенсию получают…

Значит, связь с той стороной прослеживается. Да мы и так про неё знаем…

Соколов кивнул.

— Хозяйка квартиры нами задерживается, при допросе признаёт, что содействовала в розыске Бурана именно «тетрисовским». И вот сегодня звонит сам Буран и докладывает, что его пытается задержать тётка из комендатуры, работающая под Мышаком, а командует она при этом двумя боевиками из «Тетриса»!

Так что сам суди, насколько я правильную цепочку выстроил. Есть, конечно, допущение, что теракт совершили другие, в частности, русские националисты из отряда Фильчакова. А ту же Лису подставили втёмную. Но это считаю менее вероятным. Уж больно мало времени у них было на организацию теракта после смерти Бледнова. А при нём живом они вряд ли на такое бы осмелились. Да и разошлись они с Кравченко давно бортами. И без явных тёрок, чтобы на попытку убийства тянули…

В любом случае, считаю, надо как-то изолировать Джерри от внешних контактов, покамест допросим эту Шабанину. Если он окажется непричастным, то есть оболганным, готов понести ответственность. А перед ним извинимся — сам должен будет понять основания…

— Н-да, — подумав, сказал Сокол. — Звучит связно, хотя, сам понимаешь, всё на косвенных. Однако согласен с тобой, Овиннику контакты надо обрезать. А что ты говорил про второй вариант?..

В дверь постучали, и командир прервал разговор. Вошёл заместитель начальника штаба по службе войск и безопасности военной службы майор Сухомлинский с позывным Патрон:

— Разрешите?

За ним в проёме маячили лица начальника штаба с позывным Пиркс, зама комполка по боевой по прозванию Лёд и, как с облегчением отметил Томич, Овинника. До самой этой минуты он опасался, что тот что-то заподозрит и свалит.

Но нет, Джерри вошёл в кабинет Соколова с видом деловым, но не обеспокоенным. В движениях его и облике читалась заинтересованность и готовность к деловому разговору. Этот наверняка не преминул выведать у адъютанта причину для столь срочного вызова. Что ж, тем забавнее будет открытие тобою, майор, подлинной причины!

Соколов, в соответствии с принятой с Томичом договорённостью, сразу же распорядился отключить и сдать адъютанту мобильные телефоны. Все сделали удивлённые лица, но командир со значением кивнул. Перед тем как исполнить приказ, Томич попросил разрешения сделать крайний короткий звонок.

— Только очень быстро, — ответил Сокол, но разрешил.

Томичу много времени и не требовалось.

— На месте? — спросил он, набрав номер Бурана. И получив в ответ «Так точно!», бросил в трубку: — Ждите распоряжений! — И выключил телефон.

Да, майор Овинник всё же не очень хорошо умел владеть своим мышиным лицом. Во всяком случае, не так, как положено было бы шпиону, хоть и мелкотравчатому. Когда Томич после вводных слов Сокола стал, как и велено было, докладывать, он в ходе доклада внимательно, хотя и скрытно, наблюдал за моторикой и мимикой Джерри. То же, как заметил, делал и командир — правда, более открыто, пользуясь своим положением начальника.

Томич доклада приготовить, естественно, не мог за недостатком времени. Но принципиально картина была ясна: привязать Бурана к убийству Бэтмена, выйти на взрыв в доме как на покушение со стороны соратников из русских националистов — и далее сказать про неудачную попытку разыскать капитана, превращающегося, таким образом, в дезертира.

Экспромт, конечно, но запутаться негде — он излагал события в их последовательности, добавляя к ним лишь намёки на версии.

— Таким образом, опросив сегодня утром хозяйку квартиры Бурана и получив от неё сведения о тех, кому она передавала данные на своего жильца, я принял решение опросить самого Кравченко, — размеренно, несколько даже нудно говорил майор. — Однако связаться с ним не представилось возможным из-за заблокирования им своего телефона. В расположении он не появлялся, с квартиры, естественно, ушёл. Тогда я, предположив, что он может скрыться на адресе своей сожительницы, направил туда одну опергруппу. А вторую отправил в областную клиническую больницу, предполагая, что он явится туда, чтобы эту самую сожительницу посетить как раненую во время взрыва на его квартире.

Он сделал паузу. В неё сразу вклинился Лёд:

— А не слишком ли ты круто взял, Томич? Я Бурана знаю, он правильный мужик. С чего это ты на него аж две группы натравил, словно на подозреваемого какого?

Сергей едва удержался, чтобы в порыве благодарности тут же не хлопнуть майора Холодова по плечу. Ну, самый тот, в точку, вопрос, словно заранее роли разучивали! И так нужный именно сейчас, когда видно, что Овинник превратился в одно большое ухо, как только прозвучала фамилия Кравченко…

— А я его, собственно, и заподозрил, — ответил он, тем не менее, сухо и значительно. — Потому изложил свои соображения командиру. Дело в том, что, по словам его квартирохозяйки, Буран затеял какие-то шашни с недвижимостью, точнее, с квартирами…

Что радовало Томича, враньё текло само, непрерывной струйкой, словно растительное масло на сковородку, тут же превращаясь во вкусный запах…

— Где-то здесь его пути пересеклись с криминалом, после чего на него вышли представители известной нам структуры, сложившейся вокруг клуба… м-м… «Тетрис»…

Ага, не смог удержать моторики своей майор Мышак! Хоть и быстро справился с собою, переведя движение в поворот головы на Сокола, а видно было: впечатлило его это название! Значит, в одном свидетельство Бурана уже сходилось: есть связь между Овинником и «Тетрисом»! Уже можно копать!

И тщательно скрывая радость по поводу того, что пока всё сходится, майор Антонов продолжил:

— Далее хозяйка ничего не знает, но судя по всему, что-то Буран с бандитами не поделил. Конкретно — с их боссом, крышующим именно рынок жилья, по кличке Лысый…

Ага, ещё одно движение подавил в себе Овинник! Успокоим его, ещё не время…

— Это со слов хозяйки, которая показала, что эту кличку произносили при ней её кураторы от «Тетриса»…

Ещё одно движение!

Томич посмотрел на командира. Тот ответил таким прямым, бесхитростным взглядом, что Сергей с удовлетворением понял: Сокол тоже уверенно читает реакции Мышака.

— Поэтому я и направил ребят отыскать Бурана, — глядя на майора Холодова строго и неподвижно, проговорил он, — чтобы приняли его под охрану. Если чист он, они его защитят. А если с криминалом связался, во что я сам не верю, — выделил он интонацией, всё так же, ночной совою, глядя в глаза Холодову, — то мы его остановим, покуда он серьёзных дел не навершил. Теперь понимаешь мою логику?

В разведку глупых не берут — или они в ней не выживают. Лёд невинно покачал головой и развёл руками:

— Да я что, я так, а то мало ли. Теперь понимаю.

Ах, какая умница! Не только понял, но и догадался не выделить вторично интонацией это слово, чтобы не насторожить игрой смыслов того, против кого сейчас действует Томич. Вряд ли, конечно, догнал всю интригу, но что она есть, впитал, и что при развитии ситуации будет на стороне Антонова, показал. Можно работать дальше!

— С этой целью в больницу, как наиболее вероятное место появления Кравченко, мною была направлена опергруппа лейтенанта Середы. Ему удалось выполнить задачу и задержать капитана Кравченко. Однако…

Он обвёл присутствующих длинным взглядом, неспешно поворачивая голову.

— Однако выяснилось, что в больнице уже находилась группа сотрудников комендатуры, которые прибыли туда с аналогичным заданием. То есть — задержать капитана Кравченко.

Все сделали движение. Кроме… Кроме майора Овинника.

Томич кинул быстрый взгляд на командира. Тот дал понять, что всё засёк.

Жаль, движения или отсутствие оных к делу не пришьёшь. Выдержка у Джерри была. В своей импровизации Томич рассчитывал, что где-то в этом месте Мышак подскочит, попытается что-то предпринять, как-то повлиять на дальнейшее. Начать оправдываться, в конце концов! Но штирлиц недорезанный оказался крепче, чем он думал. Или… Или его, Томича, сообразиловка несколько тупее, чем он сам о ней думал.

А ведь и впрямь! Что может сказать Мышак сейчас?

Идиот ты сам, Серёжа! Ты теперь дал ему время собраться с мыслями и придумать версию! Дубак, такой надо было взять позывной!

Но Антонов ничем не выдал своих чувств.

— Выяснилось, что во главе группы находилась сержант Шабанина, позывной Лиса, служащая здесь, при штабе. Двое других членов группы к отдельному комендантскому полку не принадлежат, хотя одеты по-военному и вооружены автоматическим оружием. В ходе беседы, проведённой в свободной форме, Лиса, по устному донесению лейтенанта Середы, показала, что эти люди — её друзья из ополченцев, а зашла она повидать свою подругу… — Он хотел добавить имя Ирины Лапиной, но чуть ли не прикусил себе язык: не факт, что Лиса знала имя Бурановской подружки. И это могло выдать Мышаку всю ту оперативную ложь, в которой майор Антонов начинал постепенно запутываться сам. — Таким образом, ничего криминального вроде бы нет, Лиса была в госпитале частным образом. Но налицо одно нарушение: наша сотрудница ходит по городу в сопровождении вооружённых неизвестных мужчин. И есть подозрение: по словам лейтенанта Середы, сопровождавшие её люди имели вид не ополченцев, а непонятных лиц без знаков различия и военной символики.

Он сделал паузу.

— Да-а, дела, — протянул Патрон. — Кольку Середу хорошо знаю по своей линии, правильный командир. Если говорит — верить можно.

— А вот так и пострелять друг друга могли, — покачал головой начштаба с когда-то смешившим Томича позывным Пиркс. Всегда хотелось сказать «Пуркс».

На одной из офицерских посиделок он спросил, что означает такой позывной, и был довольно ехидно высмеян, что не читал польского фантаста Лема. И кино не смотрел про космонавта Пиркса.

Ну, что было делать: не силён был в фантастике Серёжка Антонов. Больше на спорт в детстве налегал…

— А в чьём подчинении эта Шабанина? — спросил Сокол. — Лейтенанта я знаю, но на все полторы тысячи рядовых моей памяти уже не хватает…

Ну? На что осмелится Мышак?

— В моём, товарищ полковник, — прокашлявшись, виновато пожал плечами тот. — В аппарате штаба, но по службе выполняет мои поручения. Вы сами утвердили такой порядок в связи с особым нашим статусом. Делопроизводство на ней, ведение контрольных экземпляров, бумаги в суды и прокуратуру. Плюс мелочовка всякая.

— Через меня проходила, — кашлянув, пробасил начальник строевой части. — Анкета нормальная, чистая. Обычная, из гражданских, тётка. Но в нашем положении… — Патрон вздохнул.

— Ага, теперь вспомнил, — кивнул командир. — И что она, как работает?

Джерри снова пожал плечами:

— Да нормально работает. Так-то без образования, но опыт большой, в правовых вопросах крутилась.

— Так это ты её послал в больницу? — отечески спросил Соколов.

Ну? Ну, Джерри? Заминка твоя дорогого стоит! И всё дороже становится, пока ты молчишь!

— Нет, не я… — решительно покачал головой майор.

Но капелька пота предательски блеснула на его виске…

А майор Андрей Овинник действительно волновался. Что-то пошло не так. Где-то что-то не вяжется, но Мышаку никак не хватало времени, чтобы ухватить болтающиеся в воздухе кончики. Он просто не успевал за событиями, не успевал осмыслить поступающую информацию.

Значит, Буран на подозрении за связь с «тетрисами». Задержан. Значит, Лиса не успела. Но её в больнице застали, значит… Значит? Что? Её видели, а ей там помогают «тетрисы». А этих видели? С Лисой их видели? А Кравченко на подозрении… Ещё раз — за то, что с «тетрисами» будто бы связан. Если Лису с ними тоже видели, то, значит?.. Получается, и она — тоже. Связана. Значит?

Голос Антонова был неприятен. Словно лекцию читает, гад. Не даёт времени сосредоточиться.

Так, Лиса в больнице с «тетрисами». Кто послал? Он послал, сам. Значит? Он послал её с «тетрисами»? К «тетрисам»? Но с «тетрисами» связан Кравченко! Значит?

Всё происходило очень быстро. Джерри никак не успевал найти верные ответы.

И тут словно с неба свалился вопрос: «Ты её послал?»

Ответ тоже свалился сам. Тоже словно с неба. Да нет, конечно! Нечего ей там делать было по службе! Значит, никуда он её не посылал! Сама. Сама связалась с бандитами и улаживала какие-то свои дела. С Бураном? Какие у неё могут быть дела с Бураном? Думай, думай! А, у бандитов с ним дела. И претензии. А она — она связана с бандитами? Может, с бандитскими претензиями?

А он, Андрей Овинник, её начальник. Уй, ма-а!

Опять не успевая сообразить, он едва ли не с благодарностью воспринял слова Томича, который просил разрешения выйти распорядиться о доставлении задержанного в допросную. Это давало несколько минут на то, чтобы сообразить хоть что-нибудь относительно дальнейшей линии поведения. Позвонить бы! Позвонить Лисе, чтобы нишкнула, чтобы пропала куда-нибудь. Позвонить бы Лысому, чтобы велел своим бандитам спрятать её! Или вовсе… грохнуть. Ясно ведь, что ею будут интересоваться дальше, начнут крутить её связи. Выйдут на то, чем она занималась с его, Овинника, подачи. И по его заданиям. На наркоту. На жильё. На тот же «Тетрис», который с жильём. На прикрытие «Тетриса», который с жильём.

Странно, что он не подумал про неприметного жителя Каменнобродского района, с которым его свёл вожак «Тетриса» Лысый. Ничего особенного, не более чем эпизод — проследить со своей стороны, как идёт заказанная «Тетрису» операция по устранению какого-то там не в меру раздухарившегося вояки. Он и особого значения этому не придавал…

Ага, до тех пор, пока Лиса не спалилась на этом чёртовом капитане! И теперь-то вспомнил, отчего вообще Лиса оказалась там, где спалилась. И как так получилось, что Петро этот заставил его послать своего человека на ликвидацию Бурана? Его, которого сам Евграфов знает!

Но опять ничего не успел обдумать майор Овинник. Как-то очень быстро нарисовался в дверях Томич, доложил, что капитана Кравченко отправили в допросную. Так что через пару минут можно будет непосредственно от него узнать о его делах и связях.

— Как он? Не дёргается? — спросил Джерри, демонстрируя беззаботность. — Оружие не надо прихватить?

По давно введённому правилу на совещания к командиру с оружием допуска не было. Да и по зданию с ним ходить было не принято. В комендатуре прилагали старание к тому, чтобы жить по порядкам мирного времени, как говорится, по уставу — сказывалось пограничниковское прошлое командира. Да и за политическим руководством надо было тянуться: с недавних пор в здание администрации вообще перестали пропускать с оружием. Не то что раньше, прямо Смольный был, революционный. Без матросов, правда…

Но Овинник, задавший естественный — кстати, не по его одной только точке зрения — вопрос, сам того не ведая, добавил новый минус себе в глазах командира полка. Накрученный особистом, убедившийся уже в, по крайней мере, небеспочвенности подозрений Томича, Соколов воспринял реплику Мышака за беспокойство перед разоблачением. А то и за стремление подвести дело к провокации, в ходе которой можно было бы пристрелить Бурана как опасного свидетеля. Отбояриться в этом случае Мышак всегда сможет: ну, турнут из комендатуры за превышение, выгонят на гражданку, скажем, — но самого главного обвинения он вполне избежит. Зато ему, командиру ОКП, ох, как много разбирательств предстоит с разъярёнными военными! Не говоря уже о политическом руководстве республики — а дело до него обязательно дойдёт. Да ещё на фоне убийства Бэтмена!..

Нет, в неудачное время задал Овинник свой неудачный вопрос!

Сокол тяжело глянул на подчинённого и уронил:

— Трусишь, Мышак?

Так сказал, как пощёчиной одарил. Джерри даже дёрнулся, как от удара.

— Э-э, никак нет, — выдавил он. — Так, в шутку спросил…

И тут только сообразил, что командир раньше не позволял себе называть его Мышаком. Без позывных, понятно, на такой службе, как комендантская, да в такое время, было не обойтись, но командир всегда держал себя корректно, дистанцировался от подначек, в которых только и звучала ненавистная кличка. Что же теперь произошло? Сокол что-то подозревает? Что-то знает?

У Мышака похолодело в паху. Словно он с самого края крыши шестнадцатиэтажки глянул вниз.

Но опять он не успел ничего додумать до конца. Коллеги засмеялись, кто-то хлопнул его по плечу, Патрон гуднул, что таких, как Буран, офицер комендатуры должен на завтрак съедать, — и все направились к допросной.

И Мышак, дезориентированный и подавленный, не придал значения тому, что Томич со Льдом пристроились идти сзади него.

Как Томич двинул боевику глазами на него, Джерри вообще не заметил.

Но новый и крайне неприятный сюрприз ожидал его в допросной камере. Народу туда набилось довольно много: командир с начальником штаба, Патрон, сам Джерри, которого как-то незаметно внесли в дверь Лёд с Томичом, двое комендантских бойцов с автоматами — те, правда, стушевались перед целым командиром полка и жались к стеночке. Ещё в помещении присутствовал высокий широкоплечий капитан. Это, наверное, Кравченко, которого Овинник ранее в глаза не видел. Позади него сидели на табуретках неизвестный в военной форме с кое-как залепленной пластырем головой и заведёнными за спину, очевидно, скованными руками, и…

Джерри глазам своим не поверил…

А когда поверил, почувствовал, что у него подкашиваются ноги…

На второй табуретке сидела Лиса! В наручниках. Правда, руки были закованы спереди.

В глазах, нет, в мыслях майора Овинника потемнело. «Значит, значит, значит…» — билась в голове мысль, словно муха о стекло. С тем же результатом: наружу из сознания больше ничего не пробивалось. Значит…

Он сделал шаг назад. Его запястья схватили и быстро завели назад чьи-то крепкие и опытные руки. Другие руки сомкнулись под подбородком и задрали его голову вверх.

— Олег! — сдавленно скомандовал Томич. — Воротник ему держи! Расстегни и до локтей спусти. Вдруг там яд у гадёныша…

Хлопоты по перетягиванию своих ребят на новое место службы заняли два дня. Естественно, что командование второй бригады упиралось. Она, почитай, в одночасье лишалась не только удачливого командира разведроты, но и лучших её бойцов. Тем более, как поведал начштаба, были мысли того же Юрку Семёнова назначить её командиром.

По мнению Алексея, да и самого Юрки, это было не совсем правдой. А точнее — практически неправдой. Этакой лёгкой местью за демарш Кравченко. А привирал начальник штаба, как сошлись во мнении разведчики, потому, что при строительстве собственных вооружённых сил республики вполне явственно обозначилась тенденция на командные посты назначать своих, выходцев из Донбасса. Пришлым из России, добровольцам, даже вполне заслуженным, путь наверх становился в известной мере не то что закрыт… но, в общем, затруднён. По крайней мере до уровня командира батальона.

С чем была связана эта политика, на уровне полевиков типа Алексея с Юркой никто не понимал. Да и Митридат только пожимал плечами. По его словам, по его линии он о такой команде ЦК ничего не знает. А что решается в армейских кругах, до него, естественно, не доводят. К тому же он сомневался в наличии самой такой тенденции, указывая на многочисленных российских добровольцев в армии ЛHP. Да хоть вон на того же Перса глянуть!

Тем не менее по слухам, ходящим в армейской среде, — а известно, как здесь трепетно следят за карьерными движениями сослуживцев, — всё обстояло именно так. При прочих равных в командиры предпочитали верстать местных, а не россиян-добровольцев. И, скорее всего, руководствовались простыми прагматичными соображениями. Добровольцы рано или поздно уедут, хотя бы к собственным семьям. А местные останутся. И будут защищать не те или иные благородные и не очень политические принципы, а собственную родину.

Да и не слишком хотелось уже Юрке оставаться в бригаде, признался он. Он всё же бывший опер, а не профессиональный военный. Его дело — злодея отловить и обездвижить. На крайняк — завалить качественно, в том числе без помощи огнестрельного оружия. Допросить и расколоть быстро — о, это тоже своих знаний требует, и немалых. Но Семёнов и этими знаниями обладает. А вот спланировать выход, разместить, как надо, силы и средства, обернуть засаду противника против него самого — тут Злой, как он сказал, «плавает, как носорог». В том смысле, что носорог подслеповат, а потому предпочитает силу, а не осмотрительность. Но если носорогу при его габаритах его неосторожность проблем не доставляет, то разведчик подобен комарику: не увернулся — прихлопнули. Ну, пусть не комар, а оса, но опасность та же.

С Бураном как командиром надёжнее, резюмировал Юрка Семёнов. И с ним согласны были и Витька Максимов, который Еланец, и Вовка Селиванов, который Шрек, любимец всей роты и гордость едва ли не всей бригады. Ещё бы, с его внешностью! Мощный, даже могучий парень, при этом ловкий, как кот. Но только кот, похожий на медведя. А главное — лицо! Поменяй эту его красноту на зелень — и будет натуральный Шрек! Из мультика. Сходство было настолько поразительным, что казалось, будто американские художники срисовали своего героя с этого русского парня…

С радостью пошли за Бураном ещё одессит Борька с неодесской фамилией Сидоров и позывным Дядя Боря. И лутугинский весельчак Серёжка Платонов по позывному Ведьмак, бывший «чёрный археолог» и трепетный любитель всевозможного холодного оружия. Он в августе как-то стихийно приклеился к группе Алексея, самодеятельно выйдя на защиту родного посёлка от укропов. Воевал хорошо. Потом их как-то разбросало, и Кравченко встретился с ним нежданно уже в бригадной разведке, когда сам перешёл туда от Бэтмена. Парень вырос за это время значительно.

Остальные ребята тоже просились — Ветер, Доба, Колька Михайленко… Но больше никого Алексею не отдали. Всё бригадное начальство упёрлось пыром, не позволяя, по их выражению, раздеть себя и оттрахать. Дескать, пусть Буран забирает любимчиков, но костяк его бывшей роты должен сохраниться.

Что ж, два звена из своих лучше, чем одно из чужих. Ещё два сформируем из здешних, из бойцов ОРБ. Тем более что всё равно этим надо будет заниматься. Как заму комбата. Вернее, не формированием заниматься, а доводкой. Ибо своя структура со своими командирами в разведбате, естественно, имелась.

Но и проблемы присутствовали. На одной из первых отработок на полигоне Алесей чуть не обалдел, когда увидел, как сразу пятеро бойцов столпились за одним деревом. Как удалось узнать из их пояснений, они были железно убеждены в том, что пригорок, на котором оно росло, будет для них вполне надёжной защитой. Ага, особенно от миномётов!

За эти дни Алексей не виделся ни с Мишкой, ни с Настей. Только и оставалось времени, чтобы вечером забежать к Иришке в больницу.

Доктора ничего положительного не говорили, как, впрочем, и отрицательного. Это внушало определённые надежды. Получалось, по крайней мере, что гематома не росла, то есть кровотечение не возобновлялось. А значит, можно было надеяться на постепенное рассасывание этого проклятого синяка на мозге! При соблюдении постельного режима и режима вообще, конечно. Поэтому ни о каком переезде хотя бы и в Москву пока не может идти и речи, твёрдо заявили медики.

Так, во всяком случае, понял Алексей профессиональные пояснения лечащего врача. И отреагировал на них конструктивно: залез в свой неприкосновенный — впрочем, всё же заметно исхудавший — долларовый запас и хорошо поблагодарил за прошлое. А также и «подогрел» врачебный и сестринский коллектив на будущее.

Кроме того, составил по их просьбам список того, что хотелось бы им получить при какой-нибудь благоприятной возможности. Потому как не хватало тут всего. Но для таких, как Ирка, конкретно, каких-то очень нужных антифибринолитиков, маннитолов, кортикостероидных и ноотропных препаратов.

Всё это Алексей старательно записал и пообещал медикам какие-то возможности отыскать. Например, у укропов, мысленно добавил он. Но и приобрести в Москве в любом случае. Соответствующий запрос друзьям он по телефону передал.

И, несмотря на осторожно-благоприятные оценки врачей, ещё больше укрепился в намерении найти и покарать тех, кто устроил всю эту беду его девушке…

Удастся ли? А чёрт его знает! Всё как-то очень запуталось.

Но он — воин империи. Он распутает…