© Алюшина Т., 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Дизайн переплета Н. Каштыкиной

В коллаже на обложке использованы фотографии: © Martin Mecnarowski, Studio KIWI, Inna Taran, BGStock72 / Shutterstock.com; В оформлении форзаца использована фотография:© Bozena Milosevic / Shutterstock.com

— Добрый день, Софья Павловна, — распахнув капитальную, широкую калитку с элементами архитектурного декора в высоком, солидном кирпичном заборе, поприветствовал девушку охранник.

То, что на звонок Софьи дверь на участок открыла не добрейшая, милейшая Людмила Аристарховна (многолетняя помощница по их большому хозяйству, которую бабушка упорно называла на англицкий манер экономкой), а охранник (пусть не столь милый, улыбчивый и открытый, как Людмила Аристарховна, но вполне себе приятный и симпатичный молодой мужчина, однако охранник же!), заставило Соню мгновенно заволноваться пуще прежнего и даже немного испугаться. Особенно если рассматривать факт неожиданного присутствия охраны в связке с поводом, который как-то туманно-неопределенно озвучила по телефону бабушка, настоятельно попросив Софью приехать.

Ну, «попросив» — это, пожалуй, слишком дипломатично названо, скорее Эльвира Аркадьевна высказала старательно смягченное требование, плохо закамуфлированное в форму просьбы.

Охранника этого Софья знала и даже, как ни удивительно, помнила его имя, хоть и видела не более пары раз и то мимоходом. Парень был из числа тех, которых ее папа время от времени, по различным поводам, делам и необходимостям его фирмы, нанимал в одном известном охранном агентстве, с которым много лет и вполне себе удачно сотрудничал.

— Здравствуйте, Вадим, — поздоровалась Соня и, не сдержав тревожности, спросила: — Что-то случилось?

— Все объяснит Эльвира Аркадьевна, — ушел от прямого ответа охранник, посторонясь и пропуская девушку вперед.

— Папа, Костя? — постаравшись сильно не пугаться, все же не удержалась и уточнила Соня, всмотревшись в лицо парня острым, внимательным взглядом, отслеживая реакцию на свой вопрос.

Нет, понятно, что, если бы — не приведи боже! — произошла какая-то беда бедовая, ей бы сразу сообщили, но мало ли… От бабушки можно ждать самого непредсказуемого.

— С Павлом Егоровичем и Константином Павловичем все в порядке, — ответил Вадим, позволив себе намек на скользнувшую по губам еле заметную улыбку, и напомнил девушке: — Проходите, Эльвира Аркадьевна вас ждет.

— Да, — кивнула ему Софья и двинулась к дому по широкой, выложенной плитами из дикого камня дорожке.

Когда дорожка, обогнув старую высокую липу, вывела Софью на прямой отрезок, тянувшийся к самому входу, и фасад дома предстал перед ней во всей своей красе, она остановилась, не отказав себе в удовольствии просто постоять и полюбоваться открывшимся видом.

Дом, любимый дом!

М-да… любимый и некогда бывший родным. Единственно родным.

Хотя данное строение назвать домом было бы категорически неверно. Это скорее малая усадьба в два этажа с классическим портиком с колоннами центрального входа и мансардой над ним на третьем уровне, с большим круглым окном, разделявшим все строение на правую и левую части.

Мама посмеивалась над отцом, когда тот замахнулся на проект в стиле русского усадебного классицизма позапрошлого века, говоря, что это в нем проявляются гены знаменитого рабоче-крестьянского прадеда, во что бы то ни стало стремившегося перещеголять и переплюнуть всякого барина. Папа возражал, выдвигая версию, что это в нем как раз таки не прадедовы корни трепещут торжеством наведенной социалистической справедливости, а бунтует прабабкина дворянская линия, подпортившая им всем родословную своим аристократизмом.

Они начинали шутливо препираться и спорить, выдвигая варианты отцовской тяги к помпезности, хохотали и смотрели друг на друга, сияя влюбленными веселыми глазами, не замечая никого и ничего вокруг.

Они вообще у них с братом Костей такие были оба… смешливые и веселые.

М-да. Были когда-то у них и оба. Нет, сейчас, конечно, тоже есть, слава богу, и тоже оба, но теперь не такие веселые, как тогда, и не совсем чтобы только у них, и… в общем, все сложно и неважно.

Просто в ней говорит чистая ностальгия по детству, по той счастливой и беззаботной жизни. Когда ты маленький и защищен со всех сторон любовью, а родители молодые, улыбчивые, смелые и задорные. И кажется, что весь мир наполнен солнечным светом, простотой бытия и бесконечной радостью, и принадлежит только вам, и так будет бесконечно… Такая печальная, теплая и щемящая грусть по времени, которое всегда и у всех безвозвратно проходит.

Софья вздохнула и резко выдохнула. Ладно, что она на самом деле-то застряла, надо идти, раз приехала, да и барыня… ах, пардонте-с, то есть бабушка стоит вон уже, встречает. Позвонили-доложили, видимо, про Сонино прибытие. Или сама увидела со второго этажа, как подъехало такси к воротам.

Бабушка Эльвира Аркадьевна у них дама весьма неординарная, наделенная той особой, тяжеловато-царственной статью, которая бывает лишь у редких крупных женщин — ровная, как доска, спина, неторопливые, плавные, наполненные смыслами и значимостью движения и жесты, подборок неизменно на определенном уровне горделивости (то бишь всегда параллельно полу) — женщина, постигшая всю глубину своей исключительной значимости и недосягаемой иными величественности.

Привычно безупречная, облаченная в обманчиво простое и лаконичное платье с длинным рукавом и подолом до середины голени (не иначе как от известного модельера), в туфлях на невысоком каблуке одной из крутейших итальянских фирм. Она стояла меж двух центральных колонн с опущенными руками, перехватив одной ладонью кисть другой. И этот жест — сцепленные руки — пожалуй, единственное, что следовало трактовать как легкую степень укора за то, что ей приходится дольше положенного ожидать Софью.

Ну точь-в-точь их сиятельство с безупречными манерами, основной добродетелью которой является бесконечное терпение по отношению к трудным родственникам. Графиня, не иначе. Ага, разве что не титулована, ну так это глупая формальность и чистый недосмотр, в любой момент легко исправляемый.

Как-то так.

Привычный сарказм и злую иронию в адрес бабушки Софья давно уже научилась сдерживать и язвила исключительно про себя, за крайне редким исключением, когда бабушка Эля совсем уж теряла края и Соне приходилось вслух напоминать той о своих личностных границах.

Что-то она взялась брюзжать не по-детски, — поймала себя на едкой язвительности Софья и, вздохнув, мысленно одернула: «Прекрати!» Как обычно, она несправедлива в настолько негативной и даже немного злой оценке бабушки и прекрасно это осознает. Просто так сложилось, что у Софьи с детства выработалась и закрепилась на уровне привычки (или даже скорее некоего рефлекса) такая вот обвинительно-язвительная реакция на Эльвиру Аркадьевну. А это неправильно хотя бы потому, что, в конце концов, бабушка совсем не высокомерна и никакой наигранной надменности в ней нет и в помине — просто она такая.

Такая — и все.

Софья тоже такая, какая есть, и никогда ничего из себя не изображала, однако ж всю жизнь из-за своеобразного характера окружающие воспринимают ее как надменную гордячку и заносчивую особу, в чем не забывают попенять и упрекнуть.

А уж у бабушки и характер имеется железный, и врожденная величавость под стать характеру, ну и ум с мудростью к ним прилагающиеся. Да еще и многолетняя работа на руководящей идеологической должности… И, как результат — соответственная манера держать себя с непоколебимой уверенностью в своей правоте.

О! Бабушкина уверенность в своей правоте — это особая тема: если Эльвира Аркадьевна посчитала, что права (а считает она так в девяноста процентах из ста), то практически без шансов переубедить ее и заставить принять иную точку зрения. Правда, следует честно сказать: если бабушка Эля убеждается, что все же ошибалась, она всегда признает свою ошибку и непременно извинится, хотя надо признать и то, что ошибается Эльвира Аркадьевна, к сожалению, крайне редко.

Что не отменяет сложившегося в странную привычку способа общения между Эльвирой Аркадьевной и Софьей — бабушка доминирует в своей неистребимой манере руководить и непоколебимой уверенности в правоте и правильности принятых ею решений, ну а Софья якобы противостоит ее мнимому диктату с элементами автократии и навязыванию своего мнения.

Так и живут, каждая отыгрывая ставшие привычными для них роли.

Может, от испытанного облегчения после того, как Вадим заверил, что с отцом и братом все в порядке, или от досады на бабушку за то, что напугала, вызвав под предлогом какой-то возникшей ужасной проблемы, связанной с папой, завелась Софья недовольством и ворчит про себя на бабку. Впрочем, как показывает практика, чтобы раздражиться на Эльвиру Аркадьевну и брюзжать про себя в ее адрес, Софье особого повода не требовалось — достаточно поговорить по телефону или встретиться.

— Здравствуй, Софья, — поздоровалась плоским, нейтральным тоном бабушка.

— Здравствуйте, Эльвира Аркадьевна, — ответила в тон ей Соня.

— Вот как? Не бабушка, а по имени-отчеству, — приподняв показательно-осуждающе одну бровку, попеняла ей хозяйка дома. — Недовольна, значит, и откровенно хамишь.

— Ты сказала, что возникла какая-то глобальная неприятность, связанная с отцом, и отказалась сообщать по телефону подробности, кроме того единственного факта, что он жив, — напомнила Соня и, не удержавшись, все-таки попрекнула: — Ты хоть понимаешь, что́ я передумала, пока сюда ехала?

— Столь скупая информативность вызвана необходимостью, — туманно-неопределенно пояснила бабушка.

— Чистой воды шантаж, — дала определение оглашенному бабушкой поводу для вызова Соня.

— Да, — только и сказала Эльвира Аркадьевна, соглашаясь с внучкой. И предложила, плавно-продуманно поведя рукой приглашающим хозяйским жестом: — Проходи в дом, я скоро все объясню.

Спорить с принявшей решение бабушкой было так же бесполезно, как добиваться диалога с одной из колонн портика, возле которых она стояла. Если та отказалась объяснять на ходу, можно быть на сто пудов уверенным, что делать она этого не станет, хоть тут что произойди: реальный конец света в виде пушистого арктического зверька или какие-нибудь «белые в городе».

Хотя «белые в городе» — это, пожалуй, самая бабушкина тема…

Но спорить Соня, собственно, и не собиралась — зачем? Не ее история зазря себе нервы дергать и вступать в заранее бесполезные препирательства ради самих разговоров и прокачивания эмоций.

— Оп-па! — не удержалась от восклицания Софья, пройдя через дверь из большой уютной прихожей в малую гостиную («комнату ожидания приема», как называл это помещение папа) и увидев собравшихся.

Вот чего она точно никак не могла ожидать и даже близко предположить, так это увидеть столько народа в большой полукруглой комнате. Ну, не совсем народа, а все-таки родни — от близкой до дальней, местами и вовсе лишь номинальной, — но таки представителей их многочисленного семейства, стоявших или сидевших на банкетках и креслах, расставленных вдоль стен у кофейных столиков гостевого холла. Все что-то жарко обсуждали и шумно переговаривались.

— Сонечка Пална!!! — разнесся громкий, восторженный девичий визг, и откуда-то сбоку стремительно выскочила и ринулась к Софье ее младшая сестрица Дарья. Подлетела, обняла-обхватила и повисла на шее.

— Я тоже очень рада тебя видеть, — не удержавшись, она обняла Дашку и разулыбалась.

— Я соскучилась ужасно! — орала, тормошила и расцеловывала Соню в щеки Дашка. — Круто, что ты приехала!

— Все, Даш, отпусти меня, — попыталась освободиться из ее захвата Софья, не любившая проявлений столь ярких эмоций и нарочито показательных, чрезмерных чувств.

— Все, все! — подняв руки сдающимся жестом, расхохоталась Дашка. — Не мучаю, не зажимаю, не обнимаю!

Дашка никогда не обижалась на Сонину природную сдержанность, отстраненность и холодность в проявлении чувств. Во-первых, потому что принимала такой, какая она есть, а во-вторых, потому что нисколько не сомневалась и совершенно точно знала, как сильно и глубоко любит ее старшая сестрица.

— Мама, что происходит? — недовольным тоном с легкой ноткой капризности вечного престарелого дитяти потребовал ответа у вошедшей в гостиную следом за Софьей Элеоноры Аркадьевны сын, он же дядя Сони и Дарьи. — Зачем ты нас здесь всех собрала?

— Терпение, Алексей, — холодно, как раздухарившегося мальчугана, одернула сына Эльвира. — Скоро я все объясню.

— Объясни сейчас, — поддержав брата, предложила Глафира. — Все недоумевают и нервничают.

— Да, Эльвира Аркадьевна, — поддакнул жене дядя Леня, — хотелось бы уточнить формат этой неожиданной встречи.

— Поразительно, как тебе удалось их собрать? — подивилась Софья, быстренько пересчитав и идентифицировав родню, которую в таком составе собрать вообще было нереально. По крайней мере, на памяти Сони такое случилось впервые.

— Подкуп, шантаж, игра на слабостях, привязанностях и тайных страстях, разжигание любопытства, — с явно читаемой, совсем чуть-чуть, ноткой гордости в голосе объяснила бабушка.

— Класс! — от души восхитилась Софья и повторила: — Вот просто класс! Все как ты любишь.

— Благодарю, — сдержанно приняла похвалу внучки Эльвира Аркадьевна, произведя даже не кивок, а легкий намек на оный.

— Нет, ну на самом деле, Эльвира Аркадьевна, это уже несерьезно, честное слово. Зачем мы все здесь собрались и чего ждем? — раздражался Владимир. — Лене нельзя нервничать, ей необходимо гулять на воздухе и больше лежать, отдыхать. — Он кинул быстрый взгляд на жену и продолжил выкатывать претензию: — А вместо этого вы напугали нас каким-то ужасным происшествием, которое отказались объяснять по телефону, и мы помчались сюда, в Октябрьское. Объясните уже, в конце концов, что случилось?

— Мы ждем еще одного человека, который с минуты на минуту присоединится к нам, — в своей любимой манере отвечать на вопрос сообщила та, чуть повысив тон: — Сейчас Людмила Аристарховна и девочки накрывают в столовой к чаю, будут поданы легкие закуски и сладости.

— Как у вас тут куртуазненько, однако, — съехидничал дядя Валя.

Судя по блестящим глазам, слегка раскрасневшимся щекам и умеренно задиристому настроению, дядюшка успел уже где-то «поправить прицел», втихаря закинувшись для уравновешивания нервов «живительным полтинничком», а то и доброй соточкой коньячку, ибо уважал только этот напиток.

— Прямо «Дворянское гнездо»: «кушать подано, извольте к столу-с», — хохотнул он вдогонку своей сомнительной остроте.

Дядюшка Валя с большим скепсисом относился ко всему тому политесу и жизненному устою-укладу с закосом под дворянскую жизнь, что обустроила в усадьбе железной хозяйской рукой бабушка Эльвира. И всякий раз, когда оказывался в гостях, не забывал продемонстрировать пролетарскую недобрую иронию. Правда, дальше этого осмотрительно не заходил и от всегда богатого, вкусного угощения за великолепно сервированным столом не отказывался, как и от возможности погостить несколько деньков, и от баньки с пивком и продолжением.

Иногда, надо признать, дядюшку заносило чуть более дозволенного самому себе уровня критики, поскольку, чем больше было залито внутрь дядюшки лечебного коньяку от нервов, тем жестче становилась его язвительность на данную тему.

— А чо, правильно! — поддержала инициативу с чаем Дашка и нарочито хрюкнула сатирическим смешком: — Буфет в театре — первое дело!

— А почему в доме охрана? — задал Володя единственно верный в данной непонятной ситуации вопрос. — Нам что-то угрожает?

— Никакой угрозы нет, — заверила его Эльвира Аркадьевна и повторила: — Немного терпения, я все объясню.

В скрытом боковом кармане платья Эльвиры пискнул смартфон, оповещая о входящем сообщении. Не делая лишних суетливых движений, как всегда неспешно, тщательно выверенным элегантным жестом она достала аппарат и прочитала сообщение. Убрав телефон обратно в карман, обвела всех собравшихся взглядом.

— Человек, которого мы ожидаем, прибыл.

— Ревизор? — дурашливо поинтересовалась Дашка.

— Хуже, — не поддержав дурашливой веселости внучки, отрезала Эльвира Аркадьевна холодным, не обещающим ничего хорошего голосом.

В неожиданно наступившей после слов хозяйки тишине донесся приглушенный стенами звук захлопнувшейся тяжелой входной двери. А после короткой заминки (видимо, прибывший снимал верхнюю одежду и вешал во встроенный шкаф) — шаги двух человек, прошедших через прихожую к холлу. Дверь в гостевой зал открылась и…

Ты-дын-н-н…

Софья закаменела — телом, лицом, словно в секунду превратившимся в бесстрастную гранитную маску. На какое-то затянувшееся в безвременье мгновенье ее дыхание оборвалось, остановилось… Сердце вдруг глухо с силой бухнуло по ребрам, приводя Софью в сознание, как будто прокричало: «Ты чо там, сдурела совсем? Дыши давай! Небеса не рухнули, небо не разверзлось и никто не умер, а все остальное — решаемые житейские ситуации!» И, видимо, совсем осерчав, наддало еще разок, пребольно бабахнув под ребро.

«Да, действительно, — опомнилась Софья, судорожно втянув в себя воздух и задышав. — Небо не рухнуло, ничего к хренам не разверзлось, никто не умер и ничего не случилось».

Обычная жизнь с ее нежданчиками и приветами.

«Обычная жизнь» — повторила она про себя мысленно, окончательно справляясь с первичной шоковой реакцией на появление этого мужчины. К тому же эта встреча предполагалась. Пусть в туманной перспективе и под большим вопросом, но все же предполагалась. Но не здесь же и не таким вот манером из разряда «обухом по темечку»!

Зато Дарья оценила появление этого самого «нежданчика» по самой высокой шкале радости и, заверещав от восторга:

— Ярослав Олегыч!

…ринулась к прибывшему гостю обниматься.

— Так круто, что ты здесь! — верещала она восторженно.

— Привет, красавица! — Мужчина открыто, радостно улыбаясь в ответ, коротеньким поцелуйчиком чмокнул в макушку обнимавшую его девочку и, аккуратно-нежно высвободившись из ее шальных объятий, искренне признался: — Я тоже очень рад тебя видеть, Дашуня.

— Ладно, ладно! — как чуть ранее с Софьей, Дашка наигранно-показательно подняла руки сдающимся жестом и, улыбаясь во всю ширь своей прекрасной белозубой улыбки, пожаловалась: — Знаю-знаю, ты — как Сонечка Пална: терпеть не можешь бурных проявлений чувств. А я, между прочим, молодая девушка с неустойчивой эмоциональностью и люблю открыто и яростно выказывать все, что чувствую.

— Давай ты продемонстрируешь свою несдержанность чуть позже, Дарья, — остудила ее порывы холодным назидательным тоном подошедшая к ним Эльвира Аркадьевна и, сменив тон на официально-нейтральный, обведя собравшихся внимательным взглядом, добавила: — Имею честь представить вам Ярослава Олеговича. Некоторые из нас, как вы уже заметили, с ним хорошо знакомы. Остальным я представлю Ярослава Олеговича (а ему — тех, с кем он незнаком) чуть позже. А сейчас предлагаю пройти в столовую и выпить чаю. Нам всем нужна небольшая пауза.

И Эльвира Аркадьевна, обведя родню предупреждающе-строгим взглядом, вопросительно-настороженно посмотрела на Софью.

Внучка же бабушку разлюбезную взором своим девичьим ответным не удосужила, а под перекрестьем родни, смотревшей на нее кто с любопытством, кто с озабоченностью, а кто и с сочувствием, первой направилась к дверям столовой, разбивая возникшую тишину ровной дробью своих четких, решительных шагов.

Она, конечно, выскажет бабушке все, что думает об этой ее затее с появлением Ярослава, но позже. А может, и не выскажет. Даже скорее всего не выскажет, подумав, пришла к выводу Соня. Абсолютно бесполезное занятие объяснять Эльвире Аркадьевне степень ее заблуждения и жестокость такого поступка.

Поэтому в данной конкретной ситуации спорить с бабушкой Соня не собиралась, а была с нею даже согласна: чай — это то, что сейчас нужно, прямо в самый раз. — Уж кому-кому, а ей точно требуется небольшая пауза. Да и перекусить от нервов и с дороги не мешало бы. А с неприятностями и проблемами потом можно разобраться.

Родня за спиной у девушки загомонила, зашепталась, видимо, делясь впечатлениями и размышлениями по поводу устроенного хозяйкой неожиданного «представления», но высказывать свое мнение Эльвире Аркадьевне никто не ринулся, а постепенно потянулись за Софьей в столовую.

Разумеется, кроме Дашки. Дашка-то как раз шепотом что-то выговаривала бабушке, но та лишь отмахнулась от девочки, заспешив следом за гостями.

На центральном месте напротив двери, во главе стола, в отсутствие хозяина дома расположилась Эльвира Аркадьевна, остальная же родня рассаживалась произвольно, в некоторых случаях объединяясь по семейным интересам.

Софья оказалась на левой стороне столешницы между Дашкой и Еленой, женой Владимира, в свою очередь сидевшего между женой и Ярославом Олеговичем. Который по указанию бабушки занял место по левую руку от ее «царствующей» особы.

Помощницы по хозяйству под руководством Людмилы Аристарховны принесли пузатые керамические чайники с чаем разных сортов — черным, зеленым, с добавками и травками.

Народ засуетился, разливая горячий напиток по чашкам, увлеченно выбирая и накладывая закуски себе на тарелки, проигнорировав и начисто позабыв и неясную причину, по которой здесь оказался.

Ели-пили, закусывали, говорили о чем-то пустом и неважном, рассказывая друг другу про дела свои семейные и свои мелкие проблемы, словно сбегали, отодвигали на неопределенное «потом» это самое «происшествие» непонятной этимологии.

К слову сказать, с Эльвиры Аркадьевны станется закрутить какую угодно интригу и придумать мифический повод, чтобы собрать родню и воплотить известную только ей одной идею, — подумалось привычно обличительно в адрес бабушки Софьи, то и дело изучающе посматривающей на нее (при этом Соня очень старалась ненароком, даже мимолетно не скользнуть взглядом по сидевшему рядом с той приглашенному гостю).

«Нет», — вздохнув и осторожно, чтобы не звякнуть фарфором о фарфор из-за мелкой предательской дрожи, поколачивавшей все тело от напряжения, в который раз мысленно одернула себя Соня, опустив пустую чашку на блюдце. Это она от обиды от пережитого краткого шока наговаривает. Бабушка Эля, конечно, еще та стер… интриганка, но столь крутой кураж-вираж с наймом охраны, выдергиванием младшей дочери с мужем из Питера и, главное — непонятное явление Ярослава замутить Эльвира Аркадьевна не способна. Хотя бы в силу продуманной осторожности и четкого понимания ограничений своих возможностей и уровня ресурсного влияния.

А посему…

— Ну что ж, — оборвала размышления Софьи Эльвира Аркадьевна, — вижу, вы все перекусили, утолив первый голод. Позже вам будет предложен полноценный обед, — не спросила, а констатировала факт и дала отмашку к окончанию чаепития бабушка. — Сейчас девочки уберут, и мы сможем спокойно поговорить.

Как по волшебству, именно на этих ее словах «девочки» и Людмила Аристарховна закатили в столовую сервировочные столики, на которые молниеносно переставили все со стола, и столь же стремительно покатили тележки на выход. Замыкая процессию трех «девочек», экономка шустренько собрала со стола в комок льняную белоснежную скатерть, улыбнулась Софье и поспешила за горничными. А, покинув помещение, плотно закрыла за собой дверь.

— Итак, — дала старт серьезному разговору Эльвира Аркадьевна, — я собрала вас здесь, чтобы сообщить…

— К нам едет-таки ревизор! — перебила ее, рассмеявшись, Дашка. И, увидев, обращенные на нее осуждающие взгляды родных, пояснила: — Ну а что? Прикольно же: «К нам едет ревизор», всегда хотела это сказать. А то вы какие-то все душные, напряженные.

— Если «ревизор», — сделав упор на этом слове, холодно отчеканила Эльвира Аркадьевна, — приедет к нам до того, как мы разрешим возникшую непростую ситуацию, то всем нам — я подчеркиваю: всем! — станет очень невесело. Или, как ты изволишь выражаться, Дарья, «настанут конкретные кранты».

И, обведя всех сидевших за столом (за исключением Ярослава) давящим тяжелым взглядом, Эльвира Аркадьевна продолжила свою речь:

— Чтобы предотвратить возможные неуместные замечания, сразу перейду к сути: из сейфа пропали сокровища Октябрьских.

— Что значит — пропали? — Бабушке не удалось-таки предотвратить то самое неуместное замечание, прилетевшее от сына Алексея.

— Выражусь более ясно: из сейфа в кабинете главы рода были похищены сокровища Октябрьских.

— А…

— Помолчите! — холодно лязгнула голосом Эльвира Аркадьевна, останавливая всякого пожелавшего что-то еще вякать.

О да, это она умела — припечатать голосом так, что прямо э-эх! Ей бы погоны и эскадроном командовать — лошади бы честь отдавали. Очередной раз язвительно хмыкнув про себя, Софья посмотрела на родственничков: а что, прониклись. Вон глазки прячут, румянчик неловкости по щечкам разлился.

— Давай, бабуль, жги! — махнула рукой широким жестом Дашка и хохотнула: — Теперь тебе точно никто не помешает. Забоятся!

Ну да, Дашку каким угодно голосом и гневливыми громыханиями не проймешь, для нее авторитетов не существует напрочь. Современный ребенок восемнадцати годов, что вы хотите? У них концепция мира и жизненная установка: все равны и в принципе имеют право на все, — не удержавшись, улыбнулась Софья, посмотрев на развеселившуюся сестрицу.

— Сокровища были похищены. — Эльвира Аркадьевна одарила строгим взглядом Дарью и продолжила: — При обнаружении пропажи я немедленно известила начальника службы безопасности компании Павла Егоровича. Посоветовавшись, мы обратились в охранное агентство, с которым много лет сотрудничает Павел. Они помогут провести предварительное расследование, по результатам которого мы примем решение о дальнейших действиях и шагах.

По столовой прокатилась сдержанная волна недовольства, но все вмиг замолчали, когда Эльвира Аркадьевна продолжила:

— Изложу факты. За сутки до отъезда Павел завершил оформление своих деловых вопросов и документов и, как обычно, когда он отбывает надолго, для моего душевного спокойствия проверил и показал мне содержимое всех футляров с драгоценностями, а также некоторые важные документы, касающиеся недвижимости и находящиеся в сейфе. Весь следующий день он провел в сборах и подготовке к отъезду и сейф более не открывал. Утром же следующего дня он уехал. Через сутки после его отъезда я легла в клинику для проведения планового обследования и прохождения курса укрепляющих процедур, откуда вернулась через двенадцать дней. На следующий день после моего возвращения у нас была назначена запланированная с нашим ювелиром обычная процедура осмотра и чистки драгоценностей, составляющих сокровища Октябрьских. Юлий Маркович прибыл в усадьбу, я отрыла сейф, и… мы обнаружили пропажу всех футляров с сокровищами, а также валюты, завещания Павла и некоторых важных документов о собственности и недвижимом имуществе. Первым моим порывом было сообщить в полицию, но, посовещавшись с Евгенией, — легкий пасс ручкой направо, в сторону невестки, сидевшей рядом с ней, — с Юлием Марковичем и Дмитрием Васильевичем, начальником охраны Павла, мы пришли к общему мнению, что не стоит спешить с обращением в органы. На данный момент специалистам охранного агентства (как выяснилось, имеющего еще и розыскное направление) и Дмитрию Васильевичу удалось установить со всей достоверностью, что ни взлом, ни проникновение в усадьбу посторонних людей не имели места. Это первое.

— Обалдеть! И первого более чем достаточно. Но, оказывается, есть еще и второе? — не удержалась от реплики тетя Маша.

— Второе, — проигнорировав возглас Марии, продолжила Эльвира Аркадьевна. — Евгения, — снова легкий пасс рукой в сторону молчавшей все это время невестки, — не захотела оставаться одна в усадьбе на время отъезда мужа и меня и приняла решение пожить в Москве вместе с дочерью. Дарья, как вам известно, постоянно проживает в московской квартире, поскольку учится в институте. Таким образом вышло, что на период моего отсутствия на участке постоянно находились только охранники из службы безопасности нашей фирмы, которые проживали в гостевом доме, в саму же усадьбу не заходили.

— А Людмила Аристарховна и горничные? — поинтересовалась Глафира.

— За несколько дней до отъезда Павла Людмила Аристарховна слегла с гриппом и все это время проболела, находясь у себя дома. Горничным мы с Евгенией дали короткий отпуск, в связи с чем всю обеспечивающую жизнедеятельность усадьбы аппаратуру перевели в экономный режим работы, а усадьбу — закрыли и, можно сказать, практически опечатали. Единственный, кто заходил в дом, — это Федор Петрович, наш разнорабочий и помощник, и даже не в сам дом, а в бойлерную пристройку, для проверки оборудования. Всем вам известно, что на участке установлена глобальная система безопасности. Но вряд ли кто-то из вас знает, как именно она устроена. Дело в том, что весь приусадебный участок «простреливается», как говорят специалисты, камерами видеонаблюдения. То есть на участке вокруг дома, а также на прилегающей к забору территории на расстоянии тридцати метров нет ни сантиметра, который бы не попадал в зону видеонаблюдения. Но в доме оно отсутствует везде, кроме прихожей и гостевого холла. Даже в кабинете, где находится сейф, наблюдения нет. Таково было твердое решение самого Павла Егоровича.

— То есть увидеть, кто потырил ваше сокровище, не получится, — с ехидцей усмехнулся Леонид.

— Нет, — Эльвира Аркадьевна недобро посмотрела на него, — в самом кабинете увидеть вора не получится. Зато можно пересмотреть все записи с видеокамер и отдать их на экспертизу, которая подтвердила бы их подлинность, отсутствие монтажа и вмешательство сторонних компьютерных программ или иного взлома.

— И что это значит? — поинтересовался дядя Валя, поутратив блеска в глазах и задиристости настроения.

Эльвира Аркадьевна с ответом не поспешила, а, обведя тяжелым изучающим взглядом всех сидевших за столом, помолчала, несколько театрально затянув паузу и нагнетая атмосферу. Видимо, почувствовав тот предел, за которым начнутся вопросы и негодования, она все же оповестила:

— А это значит, что украсть сокровища Октябрьских мог только тот, кто побывал в усадьбе за те трое суток. Между моментом, как Павел Егорович закрыл сейф, и до момента моего отъезда и консервации усадьбы. — Снова помолчала, обведя очередным свербящим взглядом родственников, и внесла главное и основное уточнение: — Это три. И это плохое три, потому что люди, побывавшие в усадьбе за этот период, сейчас здесь присутствуют. И, чтобы выяснить, кто именно украл сокровища, не вынося при этом сор из семьи, я и собрала вас.

— Ну ни хрена себе у нас тут трабл замутился… — ошарашенно протянула Дашка и резко заткнулась под строгим взором бабушки.

— Дарья! — не удержавшись от назидания, резко осадила внучку Эльвира Аркадьевна. — Оставь, будь любезна, неуместный сленг для своей подростковой компании. Человеку, уважающему русский язык, сентенции из американизмов и завуалированной ругани режут слух.

— Да кому сейчас до политесов! — возмутилась Дашка. — Все сидят и матерятся про себя, поверь, еще и позаковыристее! — И напомнила форсированно-наигранно: — Але, ба! Нас обокрали! На минуточку, скоммуниздили охренительное семейное добро-богатство! А ты тут топишь за чистоту языка!

И именно после этой отповеди Дашки, произнесенной бесшабашным, почти веселым голосом, попавшей в «крутой замес-интерес», как она любит выражаться, все собравшиеся в полной мере осознали то, о чем именно сообщила им Эльвира Аркадьевна.

И тишина заполнила собой столовую…

В юности Софья была уверена, что классификация тишины, как то: «гробовая», «давящая», «тяжелая», «звенящая», «легкая», «романтическая», «многозначительная» или еще какая-то там — все есть чистой воды литературный (как правило — заезженный) штамп и не более того. Но как показал дальнейший опыт ее жизни, это мнение девочки Сони было ошибочным. Тишина на самом деле имеет разные свойства и по-разному воздействует на человека. Одно дело, когда в абсолютно пустом помещении просто покинуто тихо, и совсем другое — когда в нем находятся ошарашенные люди.

В данный же момент над столом повисла напряженная, странная и какая-то… растерянная, что ли… неопределенная, но ощутимая плотная тишина.

— Подожди, мама! — разбивая давящее на нервы затянувшееся молчание, первым возмутился Алексей. — Ты что-то путаешь. Этого просто не может быть, поскольку сейф у Павла известной швейцарской фирмы и закрывается на специальный код, буквенный пароль и ключ в придачу. И никто из нас даже близко никакого пароля вместе с тем кодом не знает.

Он обвел присутствующих вопросительным взглядом в ожидании поддержки, которая не преминула последовать практически мгновенно.

— Конечно, не знаем! — возмутилась тетка Мария с горячей убежденностью. — Да и на кой нам эти пароли и коды? Павел — хранитель, он отвечает за сохранность ценностей. И никому и в голову не придет ни за каким надом открывать его сейф!

— Да, мам, — поддержала старшую сестру Глафира, — как-то ты поспешила с такими чудовищными обвинениями. Не секрет, что ключ от сейфа только один, а код и пароль известны лишь Павлу и тебе. Мы же не медвежатники какие-то, чтобы взламывать сейфы. Ужасно неприятно слышать, что ты числишь всех нас потенциальными преступниками.

— Домушниками, — хохотнул дядя Валя, поддержав Глафиру.

— Да, — ровным, холодным тоном подтвердила высказанные претензии и факты Эльвира Аркадьевна, — вы правы. На самом деле есть два ключа от сейфа: один у Павла, а второй хранится в банковской ячейке, как и код с паролем на непредвиденный, самый ужасный из возможных вариантов случай: гибель Павла и Константина, в результате которой сын Константина Левушка наследует статус хранителя. Истина и то, что в данный момент код и пароль известны только Павлу и мне. Но при всей чудовищности, как сказала Глафира, выдвинутых мной обвинений, правда еще и в том, что кроме присутствующих здесь людей никто иной открыть и украсть ценности и документы не мог. Это установленный и доказанный факт. И нам придется разобраться в этой истории, сколько бы времени это разбирательство ни заняло. Надеяться на то, что совершивший это деяние человек раскается и признается, я бы не стала.

— То есть мы для тебя тут все мутные пассажиры, бабушка? — звонким, в меру возмущенным голосом разбила Дашка гнетущую напряженность, повисшую после отповеди Эльвиры Аркадьевны, расставившей все по четким и конкретным местам.

— Именно так, Дарья, — невозмутимым тоном подтвердила Эльвира Аркадьевна.

— Вона оно ка-а-ак… — растерянно протянул дядя Валя и с тоской посмотрел на закрытую дверь, явно прикидывая, как бы ему смыться, чтобы раздобыть лечебного коньячку и подлечить нервишки.

— Ну, классно! — воинствовала без огонька, просто в силу характера и ставшего уже привычным для всех противостояния с бабушкой Дарья. — Типа каждый из присутствующих может быть ворюгой, осталось самое простое: выяснить, кто именно. И мы вот так посидим рядком, побуравим друг дружку взглядом с подозрением, устроим массовый перекрестный допрос, и эта плохая «редиска», не выдержав мук совести, тяжести раскаяния и эмоционального накала, признается во всем! — И хрюкнула провокационным смешком, которым любила донимать бабушку, демонстрируя той свои вульгарные манеры.

Иногда Дашка, воспитанная той самой бабушкой, позволяла себе переходить с молодежного сленга (порой полуматерного, а то и откровенно матерного, лишь припорошенного легкими эвфемизмами), на вполне приличный, почти литературный русский язык, которым прекрасно владела, а сейчас продолжила троллить ситуацию как таковую и бабушку в частности:

— А что, это прям сильно, прям мощно. И атмосферненько так получилось, реально, как у Агаты Кристи. Типа «Десять негритят». — И, разведя руки полукругом, перебирая растопыренными пальцами и изображая паучьи лапы, заговорила замогильным низким голосом, растягивая слова: — И будет нас Эльвира Аркадьевна всех души-и-и-ить по очереди…

Повернулась к Софье, ухватила игриво ту за горло и начала трясти, продолжая наговаривать тем же низким басом:

— Признайся, ты украла сокровища…

— Дарья! — одернула своим особым голосом-лязгом внучку Эльвира Аркадьевна. — Прекрати балаган!

— Я так понимаю, — решила уточнить Анастасия, заинтересованно-оценивающим взглядом осмотрев незнакомого мужчину, — Ярославу Олеговичу так же, как нам, не повезло оказаться в числе тех, кто появлялся в усадьбе в эти три дня?

— Нет, — ответила дочери Эльвира Аркадьевна, — он не посещал усадьбы в это время и не имеет даже косвенного отношения к этому происшествию. Ярослав Олегович занимает высокую должность в «Центре стратегического планирования, исследований и прогнозов» и является уникальным аналитиком и очень занятым человеком…

— Аналитические способности Ярослава Олеговича, без сомнения, весьма полезная и хорошая опция, — с неприкрытой язвительностью в тоне, перебив мать, выступил Алексей Антонович, — но я решительно не понимаю, зачем посвящать постороннего человека в дела семьи?

— Я обратилась к Ярославу Олеговичу как к выдающемуся ученому, умеющему решать логические задачи любой сложности, и смогла-таки уговорить его помочь нам разобраться в этой истории, поскольку совершенно уверена в его порядочности и точно знаю: все, что здесь произойдет, что бы ни открылось и ни было здесь сказано, не будет предано огласке с его стороны за порогом этого дома.

«А вот в этом ты сильно ошибаешься, бабуля, — усмехнулась про себя Соня. — Ярослав Олегович, конечно, скала. Из него инфу клещами не вытащишь, хоть пытай изощренно, особенно если эта инфа секретна и закрыта для общего доступа. Только служит наш разлюбезный Ярослав Олегович не в «Институте статистики», как они сами изволят шутить о своем месте трудоустройства, а в весьма-а-а закрытой и настолько нигде и никак не отсвечивающей организации, что простым гражданам знать не положено. Зато о своем участии в расследовании кражи драгоценностей крутого как денежного, так и культурного уровня Ярославу Олеговичу доложить положено, как бы даже и обязательно. Он и доложит, и инфа обо всех нас, о сокровищах Октябрьских и самом происшествии осядет где-нибудь в секретной папочке. А вот где и у кого будет находиться та самая папочка, это уже вопро-о-ос. Так что, перехитрила ты, Эльвира Аркадьевна саму себя».

— Беседовать с вами, изучать, сопоставлять факты и данные будет Ярослав Олегович, а проводить оперативно-розыскную часть расследования — Дмитрий Васильевич, его подчиненные и следователь охранного агентства. Все они прекрасные специалисты и сведущие в своем деле люди и втроем составят что-то вроде следственной группы и, будем надеяться, быстро разберутся в проблеме, — продолжила вступительно-организационную речь Эльвира Аркадьевна.

— Ну да, — и не думала сдерживать себя в пикировке с бабушкой Дашка. — Чтобы изба наша осталась грязной и засоренной, к полицейским специалистам мы обращаться не станем, это ж не по-барски, вы что!

— Дарья, хватит! — строго осадила ее мать.

Соня подивилась: надо же, молчала все это время, с того самого момента, как вошла в малую гостиную. Нет, что-то Евгения, конечно, говорила Людмиле Аристарховне и горничным, пару раз обращалась в Эльвире Аркадьевне, но очень тихо, а тут вдруг высказалась.

Впрочем, надо признать, дочь она окоротила весьма деятельным окриком. По крайней мере, Дарья замолчала, не преминув красноречиво изобразить всем своим видом и живой мимикой видимость подчинения и покорности. Но, насколько Софья знала сестрицу, это ненадолго. Не умеет та сдерживать свои порывы. Да и не считает это нужным.

Эльвира же Аркадьевна, проигнорировав выступления внучки, посмотрела на приглашенного гостя и поинтересовалась, бросив на Софью короткий, но острый взгляд:

— Ярослав Олегович, вам известна история сокровищ Октябрьских?

Ну да, оно и понятно: рассказать господину Ладникову о семейных сокровищах могла только Соня.

— Ну так, в самых общих чертах. Я бы сказал: пунктирно, — ответил Ярослав. — Только то, что в семье хранятся некие очень ценные вещи, которые переходят из поколения в поколение по отцовской линии старшему сыну, когда тот становится главой рода. И эти драгоценности следует хранить и ни в коем случае не реализовать никоим образом, отчего наследующего и называют хранителем. Это все, что мне рассказали.

— Собственно, если не вдаваться в детали, эти сведения являются базовой сутью явления под названием «сокровища Октябрьских», — подтвердила достоверность фактов Эльвира Аркадьевна. — Ну, а если вдаваться в подробности, то в тысяча девятьсот семнадцатом году Прохор Храмов и Агриппина Добружинская, поженившись, основали новый род. Прохор Поликарпович был из простой рабоче-крестьянской семьи, но сумел получить образование, закончив церковно-приходскую школу и проучившись два года в земских учительских классах. Поскольку началась Первая мировая война, он был призван в армию, вернее, во флот, до достижения призывного возраста (проще говоря, в восемнадцать лет вместо двадцати положенных). И, как человек умный, очень смелый, решительный и смекалистый, к тому же считавшийся хорошо образованным для простого парня, уже за год сумел дослужиться до звания боцманмата, то есть помощника боцмана, что соответствовало званию унтер-офицера. В семнадцатом году, в составе экипажа корабля, на котором он служил, Прохор Поликарпович принял сторону большевиков и вступил в их партию. Агриппина же Александровна, барышня восемнадцати годов, происходила из дворян, принадлежавших к одной из ветвей графского рода Шуваловых. Правда, ветви, скажем так, далеко отошедшей от известной фамилии и уже давно сильно обедневшей. Еще в гимназии, в пятнадцать лет, Агриппина увлеклась революционной идеей и принимала активное участие в этом движении. А к семнадцатому году уже состояла в партии большевиков, работая телефонисткой и занимаясь агитацией.

— Ребята нашли друг друга на почве политического согласия, — усмехнувшись, неожиданно вставил реплику Леонид.

— Прохор и Агриппина встретились в октябре, в Петрограде, в самый разгар революционных событий, — проигнорировав неуместную репризу зятя, продолжила Эльвира Аркадьевна, ни на секунду не сбившись с ритма и тона повествования. — На третий день после встречи они повенчались в церкви. Но, поскольку оба были убежденными большевиками, к тому же партийными, а Великая Октябрьская революция в прямом смысле их соединила, они решили отказаться от всего старого и начать новую династию, сменив фамилию. Что и проделали на третий день после венчания в Совнаркоме, зарегистрировавшись как молодая семья уже в новом государственном органе власти под фамилией Октябрьские. Впрочем, Ярослав, если вам интересна история образования семьи и судьбы ее членов, вам лучше расспросить об этом Софью, она обладает самой обширной информацией и даже документами. Что же касается сокровища, то доподлинно установить, как, когда и каким образом оно появилось у Прохора и Агриппины, невозможно. Разыскать хоть какие-то сведения об этом не удалось даже Софье, а это значит только то, что таких сведений нет. Считается, что драгоценности были своего рода приданым Агриппины. Вернее, в качестве такового ее родные намеревались сохранить ценности, принадлежащие Добружинским, надеясь, что у большевички товарищи по партии их не отнимут. Не отрицается и версия о том, что они каким-то образом попали к Прохору. Так или иначе, но вещи оказались в семье. Сокровищем Октябрьских Прохор Поликарпович обозначил несколько ювелирных шедевров, в число которых входят подлинные работы ювелирного дома Фаберже (включая и одно из пасхальных яиц, сделанных им для семьи Романовых), ветка сирени из темно-фиолетовых редких рубинов и бриллиантов и еще несколько уникальных произведений ювелирного искусства «Дома Фаберже». Все эти вещи прошли экспертизу, их подлинность установлена. И они внесены в российский реестр культурного ювелирного наследия страны. Полную опись вещей, входящих в сокровища Октябрьских, я вам предоставлю.

— Да натырил-помылил предок у кого-то ювелирку во время этих их пролетарских экспроприаций, верняк. А вы носитесь с ней, как с тухлым яйцом в кармане, — выступила недолго отмалчивавшаяся после материнского окрика Дашка. — Лежит годами, хранится… На кой фиг, спрашивается? Никому никакого толка от нее.

— Побольше уважения, Дарья! — одернула внучку очень недовольным тоном Эльвира Аркадьевна. — Семейные сокровища — наследство вашей прапрапрабабушки!

— Ой, да не свистите, а то улетите! — скривившись, как от кислого лимона, эмоционально отмахнулась Дашка, с огромным удовольствием отрываясь своей правдой-обличением: — Предок был революционным на всю голову матросом. Боевитым, смелым и героическим, никто не спорит, но экспроприацией занимался с преспокойной душой и во весь рост. И наверняка насобирал не только то, что у тебя в списочке перечислено. А иначе как бы они пережили Гражданскую войну и голод-нищету того времени? А лютую блокаду Ленинграда, разруху и голод после войны? Мне Сонечка Пална понарассказывала такие жуткие ужасы про блокаду, что зомби-апокалипсис отдыхает. Зашибись какая хрень у нас тут творилась. А они выжили и всех детей сохранили, да и потом семья не бедствовала. Ну, а мы на кой, спрашивается, его храним? Оберегай, видишь ли, но руками не трожь — ни-ни. Да и вообще все это давно минувшие дела и глухая лютая архаика. Жизнь уже сто раз изменилась и давно пора продать хотя бы ту часть, что не произведения искусства, за нее наверняка охапку денег дадут. Вот ее и разделить на равные доли и раздать всей родне. Семья большая, народ бы свои проблемы порешал. А ценную ювелирку давно пора отдать государству, чтобы ее в музее выставили, чтобы люди видели и любовались. А то лежит мертвым грузом, ни два ни полтора: ни полюбоваться, ни покутить и шикануть с размахом и от души. Может, и хорошо, что его стырили, к делу какому пристроят.

— И как ты предлагаешь поделить? — коротко рассмеялась на пламенное эмоциональное выступление внучки Эльвира Аркадьевна. — Всем поровну? Но среди родственников имеются люди, которые не принадлежат к семье Октябрьских. А в завещании Прохора Поликарповича четко указано, что сокровище переходит только по мужской линии, по старшинству, а наследник обязан его сохранять, беречь и ни в коем случае не продавать.

— Ну-у-у… — задумалась Дашка, — можно поделить между прямыми наследниками. А те пусть поделятся с теми, кто не наследники и пришлые со стороны, — предложила она вариант.

— Видишь ли, Дарья, — наставительно-назидательным тоном пояснила ей бабушка, — компромиссы в коллективе всегда ведут лишь к возникновению недовольства и вражды. И, как итог, к распаду самого коллектива. Один хочет что-то свое, очень ему нужное, другой хочет совсем другого, нужного уже ему, кто-то вообще желает чего-то такого, с чем никоим образом не могут согласиться первые двое, и так далее. В результате обязательно настоят на голосовании и примут такое решение, тот самый компромисс, из-за которого начнутся свары, дрязги, все в дребезги перессорятся до лютой ненависти, считая себя несправедливо ущемленными и обойденными. Коллектив способен отлично функционировать и работать, только если существует в четко прописанной и установленной доктрине, в законах и правилах. Вот почему, прежде чем вступить в этот самый коллектив, человек должен быть ознакомлен с ними, дать свое согласие на их соблюдение и подписаться касательно их исполнения.

Все разом начали обсуждать, перебивая и заглушая друг друга, но разом замолчали, как по команде, когда бабушка продолжила, укоризненно постучав ладонью по столу:

— Как ты предполагаешь заставить наследников делиться с не-наследниками? Как определять, кому и в каком процентном соотношении от общей суммы выделять часть? По степени приближения к роду или удаленности от него? Или по степени вклада своих сил и участия в делах рода-семьи? А как распределять между родными? По той же оценочной категории или по чувствам-эмоциям? — И резким жестом руки остановила Дашку, собравшуюся что-то возражать: — Вот-вот, никакая демократия не катит, как ты выражаешься. И хочу тебе напомнить, что прямых и настоящих наследников не так уж и много. И только они и лишь они имеют полное право глубоко наплевать на все жгучие желания, потребности и, как нынче принято говорить, «хотелки» остальной родни. И если они решатся реализовать сокровища, то точно договорятся, как сделать это наилучшим образом. На этот случай, кстати, в завещании Прохора Поликарповича имеется прямое указание, в котором четко прописаны и учтены различные возможные ситуации в жизни рода.

Обведя строгим взглядом притихшую за столом родню, Эльвира Аркадьевна обратилась уже ко всем сразу:

— Все, что касается семейных сокровищ, находится в определенном порядке и постоянстве, не нами, а основателем династии установленном, и таковым этот порядок и останется, — произнесла она жестко-холодным тоном, закрывающим всякие обсуждения и споры на эту тему.

— Так! — решительно поднялась со своего места Мария Егоровна. — Я не собираюсь принимать участие в этом балагане. Никакого отношения к пропаже ни я, ни Валентин и дети не имеем. Разбирайтесь с этим происшествием сами, а мы немедленно уезжаем! Володя, Лена, уходим, — отдала она распоряжение сыну с невесткой и дернула мужа за рукав: — Идем, Валя.

— Да-да! — Радостно поддержав инициативу жены, Валентин Константинович вскочил с места, узрев перспективу на скорую встречу с целительным «полтосиком», получившую возможность состояться гораздо раньше, чем он предполагал.

— Никто никуда не пойдет, — ровным тоном оповестила Эльвира Аркадьевна. — И не поедет. Все калитки, ворота и выходы с участка заперты, ключи находятся в надежном месте, а охрана нанята не для отдыха за городом, а имеет четкие указания никого не выпускать без моей санкции, согласованной со «следственной», так сказать, группой.

— Ну, это уже ни в какие ворота! — наполнилась возмущением до краев Мария Егоровна. — Ты что творишь, мам Эля?! Я решительно отказываюсь участвовать во всем этом безумии! Немедленно — слышишь, немедленно! — выпусти нас с мужем и Володю с Леной!

— Нет, — жестко отрезала Эльвира Аркадьевна, — кое в чем Дарья права: у нас тут образовался практически классический детектив, и мы просто обязаны разобраться в ситуации здесь и сейчас. Ради самих себя, ради Павла с Константином, ради памяти ваших предков и ради будущего. Единственное, что могу тебе обещать, что «следователи» в первую очередь опросят вас с Валентином.

Она снова обвела давяще-требовательным взглядом всех сидевших за столом и произнесла тоном окончательного приговора:

— И попрошу более никого не поднимать вопрос об отъезде. Можете считать меня таким вот узурпатором, душителем свободы и чужого волеизъявления… да хоть кем считайте, но, пока мы не установим виноватого, из усадьбы и с прилегающей к ней территории никто не выйдет. — Эльвира Аркадьевна помолчала, давая народу возможность осмыслить столь сильное заявление, и, смягчив тон, преподнесла родне «пряник»: — Для каждого из вас отведены комнаты, вы можете выбрать любую, которая вам понравится. Сегодня будет баня (разумеется, бассейн в ней уже подогрели), будет шашлык и барбекю в беседке на ужин. Посидим. В конце концов, пусть хоть и весьма неприятный, но все-таки повод пообщаться, ведь мы давно не виделись таким составом. Гуляйте по парку, отдыхайте. Погода прекрасная, волейбольная площадка подготовлена, качели и беседки, а также библиотека, бильярд, кинозал в цоколе — в вашем полном распоряжении. Расслабляйтесь, мы обязательно разберемся в ситуации. Спокойно, мирно, по-родственному. Не нервничайте и постарайтесь помочь нашим «следователям», просто ответив на их вопросы. — Она повернула голову и посмотрела на Владимира: — Володя, для вас с Леной отдельно приготовлен гостевой дом. Ты совершенно прав, Елене следует побольше гулять, но и лежать, дом в полном вашем распоряжении. Вам будет помогать одна из наших девочек-горничных, я дам вам номер ее телефона. В любой момент дня и ночи вы можете ей звонить.

Вздохнув и чуть задержав дыхание, Эльвира Аркадьевна устало-продленно выдохнула. И только в этот момент, когда она вот так тяжко-безысходно выдохнула, позволив себе непроизвольно выказать свое состояние, стало очевидно и заметно, насколько бабушка устала и испереживалась. И этим своим коротким измученным выражением лица, всего на несколько мгновений прорвавшимся через ее несокрушимую волю, она заставила присутствующих вспомнить, сколько лет их «Железной Бабке», и осознать, как сильно подкосило, сказалось на ней исчезновение сокровища Октябрьских.

В такие моменты, когда та проявляла свою необычайную силу духа и жизненную стойкость, Софья напрочь забывала об их извечном противостоянии, о своих претензиях и обидах (как детских, так и приобретенных позже, в юности) и откровенно гордилась Эльвирой Аркадьевной, нисколько не смущаясь и не скрывая такого своего чувства, отдавая должное мощной личности, этой, без сомнения, неординарной женщине.

— И последнее, — пересиливая усталость, вновь взяв под контроль свои чувства, произнесла Эльвира Аркадьевна. — Дарья, будь добра, принеси мне папку, что лежит на буфете.

Не произнеся ни звука и не изображая мимикой никаких эмоций, Дашка поднялась со стула и, метнувшись к буфету, сцапала с его столешницы обычную синюю канцелярскую папочку. Передала бабушке, вернулась и села на свое место. Так иногда случалось, когда без комментариев и ужимок она проявляла одну из своих ипостасей типа «Даша послушная». Но редко.

— Ярослав Олегович… — начала говорить бабушка, но гость ее мягко перебил:

— Пожалуйста, Эльвира Аркадьевна, просто Ярослав.

— Хорошо, — улыбнулась ему легкой, светской улыбкой Эльвира Аркадьевна, снова взяв под контроль эмоции, и продолжила мысль: — Ярослав. Здесь я собрала некие сведения, которые вам обязательно понадобятся.

Она вытащила два листа из папки и положила их перед Ярославом.

— Здесь я составила что-то вроде генеалогического древа. Вернее, некоторой его части, отметив красным цветом всех, кто присутствует. Большое, полное семейное древо выполнено на панно на стене в библиотеке. Если вам понадобится консультация, обращайтесь к Софье, она главный историк и архивист нашей семьи. А на вот этом листке я отметила время прибытия и убытия всех гостей в те три роковых дня.

— Спасибо, — поблагодарил Ярослав, — это очень предусмотрительно и именно то, что понадобится в первую очередь.

— А сейчас я бы хотела представить вам всех, — озвучила бабушка следующий пункт своего продуманного до мелочей плана. — Итак, начнем справа: Евгения Андреевна, — указала она на сидевшую возле нее по правую сторону стола женщину. — Жена главы рода и хозяина усадьбы Павла Егоровича. Алексей Антонович, мой сын, — показала плавным жестом руки на сына, сидевшего следующим за Евгенией. — Мария Егоровна и ее муж Валентин Константинович, — указала Эльвира Аркадьевна на дочь, после неудавшегося бунта потихоньку севшую назад на свое место и усадившую расстроенного мужа рядом, они занимали места за столом справа.

Хозяйка указала на сидевшую рядом с зятем Валентином Глафиру и замыкавшего левый ряд стола Леонида:

— Моя дочь Глафира Егоровна и ее муж Леонид. Они приехали к нам из Санкт-Петербурга. Теперь по вашей стороне, — улыбнулась она Ярославу и указала на Володю, сидевшего рядом с Ярославом. — Владимир, сын Марии и Валентина, и его жена Елена. Ну, Софью и Дарью вам представлять не требуется, вы знакомы, поэтому двинемся дальше. — И жест в сторону девушки, сидевшей последней на левой стороне стола рядом с Дашкой: — Ну и моя младшая дочь, Анастасия. Вот, собственно, и все собравшиеся гости, — в конце своей представительной речи завуалированно-тонко подсластила хозяйка «послевкусие» неприятного повода для собрания, обозначив статус присутствующих гостей.

— Вот такая у нас гангсто-банда образовалась, — подвела итог бабушкиному представлению родственников Дарья и с ехидцей поинтересовалась у гостя независимого: — И как мы тебе, Ярослав Олегыч, нравимся?

— Не могу ответить на этот вопрос, Дарья, — мимолетно усмехнулся Ладников, — поскольку ни с кем из собравшихся, кроме Эльвиры Аркадьевны, тебя и Софьи Павловны пока не знаком.

— Как вы планируете действовать? — спешно перехватив инициативу разговора, дабы чего больше не учудила младшенькая внученька, поинтересовалась Эльвира Аркадьевна. — Расспросить нас прямо сейчас или после того, как гости отдохнут, приведут себя в порядок и отобедают? — спросила, дипломатично причислив себя к числу опрашиваемых этим своим «нас», еще немного подсластив кислое послевкусие, возникшее у всех собравшихся от ее грубого самоуправства. Типа, «Я с вами и одна из вас, ребята». Все мы в одной лодке!

Все это игра в поддавки, в подчеркивание своей причастности к коллективу, о котором она тут недавно высказывалась не самым лицеприятным образом, и демонстрация ее демократичности. Все прямо по учебнику психологии для топового манагера — мы, мол, одна семья, и я такая же, как вы. Отлично, можно сказать, виртуозно-великолепно освоенное Эльвирой Аркадьевной в бытность ее партийным работником на огромном производстве умение управлять и манипулировать людьми.

Как там говорилось партийным начальством в те времена? Что-то из серии: «Получена установка сверху и поставлена задача, товарищи. И это на нас накладывает, но в то же время требует!»

Ну и все — и все идите выполнять директиву с установкой.

— Да, Ярослав Олегович… — поддержала Глафира, выдергивая Софью из ее очередных язвительных размышлений в адрес бабушки.

Что-то настроение у нее сегодня… все в злой сарказм и критику сваливается. Хотя, честно говоря, есть от чего. Еще как есть! Для начала этот бабушкин вызов с намеком на то, что с папой что-то случилось, потом появление Ладникова — это вообще выше крыши фигня такая… как Дарья говорит: жесткий зашквар! Ага, именно он — зашквар. Будь Софья обыкновенной девушкой и имей она иной характер, ближе к среднестатистическому, нормальному, точно устроила бы бабушке настоящий скандал, послала бы куда подальше, хлопнула дверью и просто уехала назад в Москву. Домой.

Вот только бог дал Софье Павловне сильно не среднестатистический характер, это факт. И истерить она не станет ни при каких обстоятельствах просто потому, что не умеет даже. Так что сидит себе, вникает в ситуацию, внимательно посматривает на собравшихся, слушает и анализирует… И изо всех сил старается не смотреть в сторону Ярослава — спаси господь! — Олеговича и держать эмоции и нервы в жесткой узде.

А Глафира тем временем закончила свою мысль, излагаемую в виде некой подколки, вновь возвращая Софью из ее размышлений в настоящий момент:

— …действительно, хотелось бы знать, как вы планируете действовать? Задачка-то явно со звездочкой, непроста-а-ая-а-а…

— Да попробую как-нибудь, — усмехнулся опять Ладников и, переведя взгляд на хозяйку дома, ответил уже на ее вопрос: — Думаю, сейчас неподходящее время для бесед, Эльвира Аркадьевна. Сначала я хотел бы представиться, так сказать, коллегам, посмотреть материал, что они собрали, и послушать, что они расскажут. А вот после обеда просто поговорил бы с каждым гостем отдельно. — И, выдержав спокойный, доброжелательный взгляд в ответ на настороженные, обращенные к нему взоры всех присутствующих, дружелюбно-успокаивающе повторил: — Просто разговор, обычная беседа и ничего более.

И улыбнулся. На сей раз во всю красу и ширь своей дивной улыбки.

«Да чтоб тебя!» — екнуло от этой его улыбки сердце Софьи.

И, может, для того чтобы поскорей стереть эту самую улыбку, шибанувшую по ее нервам, а может, из-за всего сразу, что накопилось претензией и раздражением, в тишине, поменявшей эмоциональную наполненность на почти позитивную и расслабленную, Софья и произнесла своим спокойным, четким и ровным тоном:

— Думаю, Эльвира Аркадьевна, меня вам все-таки придется выпустить с участка на свободу. — Выделив голосом слово «меня», она не просила, а уведомляла: — Поскольку вам прекрасно известно, что я, посетив «Октябрьское» в день отъезда отца, в саму усадьбу не заходила, а, выйдя из такси, сразу же пересела в машину к Павлу Егоровичу и уехала вместе с ним и его командой. Посему смысла моего дальнейшего присутствия здесь не вижу. Более того, считаю его лишним и не понимаю, зачем вообще вы меня так настойчиво приглашали, играя на моих дочерних чувствах.

— Да, — согласилась с девушкой Эльвира Аркадьевна, — ты совершенно права, Софья. Ты не входишь в число подозреваемых и имеешь полное право уйти в любой момент и не принимать участия в этом неприятном деле. Но я настойчиво тебя приглашала, прибегнув даже к легкой интриге, как ты правильно заметила, и столь же настойчиво прошу остаться, поскольку возлагаю большие надежды на твою помощь. В чем именно, я объясню, когда мы останемся один на один. Разумеется, если ты соблаговолишь ненадолго задержаться. А сейчас давай отпустим родственников. Все устали, перенервничали и нуждаются в передышке и кратком отдыхе.

— Хорошо, я вас выслушаю, Эльвира Аркадьевна, — согласилась Софья. Все то время, что длилось это долгое нервное чаепитие, а после него — обсуждение странной пропажи сокровища Октябрьских, Софья старательно контролировала эмоции и чувства, чтобы не поддаться невзначай какому-нибудь прорвавшемуся через ее контроль неосознанному порыву и не посмотреть, не кинуть взгляд на Ярослава даже мимолетно, даже намеком, даже…

Сейчас же она покалывающей кожей на лице, еле уловимым трепетом и напряжением всего своего тела ощущала на себе его взгляд, словно реальное прикосновение кончиков его пальцев к своей щеке, и чувствовала, как смотрит на нее Ярослав, ожидая ее решения. И напряженная до предела Софья, давая согласие на разговор, сфокусировала взгляд исключительно и только на бабушке.

Да, она согласилась. Но только выслушать!

«Вот же засада!» — негодовала на себя Софья, одновременно восхищаясь Эльвирой Аркадьевной и ее тонкой игрой.

Бабушка ее просчитала. Причем не сейчас, а много лет назад, когда они только встретились и, внимательно присматриваясь, изучали друг друга. И с того момента, когда бабушка Эля все поняла про Сонин характер, про ее базовые душевные и моральные установки, ей частенько, стоило Софье расслабиться, удавалось подловить внучку, преследуя свои цели и идеи.

Впрочем… не все так однозначно, и коварство Эльвиры Аркадьевны представляется таковым лишь с первого, поверхностного взгляда и первой (как правило, законно возмущенной) реакции Софьи на ее откровенное манипулирование. Но… А вот это самое «но» на поверку бывает ой каким неоднозначным и непростым: иногда бабушкины многоходовки по итогу оказывались лишь на пользу тому, кем она бралась управлять.

Ладно, посмотрим, что там Эльвира Аркадьевна намутила в данном конкретном случае.

Первым «стартовавшим» с места и выскочившим за дверь, самым нетерпеливым и целеустремленным оказался, разумеется, Валентин Константинович. Торопился, понятное дело, в большую гостевую (или бально-приемную, как когда-то в шутку называла эту комнату мама), к бару с напитками — лечить свою «сердечную мышцу» от нервного стрессу.

И этот дядюшкин «подскок» стал некой стартовой отмашкой остальным собравшимся, предлагая присоединиться к его выбору и поскорей покинуть столовую. Неугомонная Дашка (которая, скорее всего, пропажу сокровищ не воспринимала всерьез, а как чистый квест и возможность поупражняться в своем остроумии), поднялась вместе со всеми и, показательно нехотя шаркая ногами, направилась на выход, не обошлась-таки от реплики напоследок:

— «Как дальше жить… — тягостно вздохнув, протянула она скорбным старушечьим тоном каноническую фразу: — Как людям верить?»

«Ну а как тут удержаться и промолчать, если тебе вот только-только исполнилось восемнадцать и имеешь ты ершистый неугомонный характер, и сама собой любуешься, такой язвительной, ироничной, острой на шутку-подколку и смелой? Никак не удержишься, вот и несет нашу девицу», — провожая улыбкой любимую младшую сестрицу, подумалось Софье.

— Предпочтешь поговорить здесь или перейдем ко мне в комнату? Или в более приватную обстановку? — предложила Соне варианты для удобства беседы бабушка, дождавшись, когда за Дарьей, последней вышедшей из столовой, закроется дверь.

— Зачем куда-то ходить, — отказалась от выбора Соня, — только оттягивать разговор. Давай уж все выясним поскорей.

— Ну, поскорей так поскорей, — согласилась Эльвира Аркадьевна. Помолчала пару секунд, всматриваясь в выражение лица внучки, и спросила с примирительным оттенком в голосе: — Злишься на меня?

— Больше недоумеваю, — прислушавшись к своим эмоциям, ответила Соня и пояснила: — Не могу предположить и даже представить себе, каким замысловатым ходом мыслей и рассуждений тебе в голову пришла дикая идея зачем-то пригласить Ярослава, зная, какое именно впечатление на меня произведет встреча с ним и насколько тяжелые, негативные чувства во мне вызовет. Начнем с того, — продолжила Софья ровным, практически неокрашенным эмоциями голосом высказывать свои недоумения и укоры, — что ты совершенно не знаешь этого человека. Он не является ни твоим знакомцем, ни другом, ни кем-то еще. И если некоторое время назад опосредованно через меня Ярослава еще можно было условно назвать членом семьи, то после нашего с ним расставания понятно, что он стал совершенно чужим, посторонним нам человеком. И еще, скажем так: технические детали этой твоей акции меня тоже сильно дивят. Каким образом тебе вообще удалось связаться с Ладниковым и чем таким надавить на этого мужчину, чтобы вынудить его согласиться на эту авантюру? Это вообще-то нереально. При его-то занятости и закрытости к общению с посторонними людьми, коими мы все, несомненно, ему являемся. Не говоря уже о том, что ему наверняка не доставляет никакого удовольствия встречаться со мной, если учитывать, что расстались мы не самым приятным образом.

— Я рада, что ты по достоинству оценила мои усилия, настойчивость и возможности добиваться поставленных целей, — мимолетно улыбнулась Эльвира Аркадьевна внучке.

— Я офигеваю с тебя, — не то восхитилась, не то осуждая, покрутила головой Софья, — и с твоего уникального умения отвечать на вопрос, ничего не разъясняя при этом.

— Спасибо, — снова сдержанно улыбнулась бабушка Эля и даже изобразила намек на легкий поклон.

— Ладно, — продолжила обличительные речи Софья, — бог с ним, с тем, как и каким образом тебе удалось заполучить Ярослава, но на фига в таком случае было звать меня? И устраивать нашу встречу? Вот на кой ляд, спрашивается? Нет, я прекрасно знаю твою тягу к управлению и манипулированию всеми и вся. И твою любовь к хорошей интриге, и неистребимое желание верховодить… Но я никогда не замечала в тебе склонности к моральному садизму и желанию причинять людям душевную боль.

— А ты на самом деле испытываешь душевную боль от встречи с Ярославом? Или все-таки что-то иное? — внимательно глядя на Соню, тихим, ровным тоном задала провокационный вопрос Эльвира Аркадьевна.

— Я не обсуждаю личное, и тебе это прекрасно известно, — ушла от прямого ответа Софья.

— Известно, — кивнула в подтверждение бабушка и напомнила: — Но случались в нашей с тобой истории и исключения. Но не об этом. — Вздохнув, она перешла к иной теме: — Я пригласила Ярослава не с целью как-то досадить тебе, и уж тем более не для того, чтобы сделать тебе больно, а по той самой причине, которую озвучила всем. Без сомнения, Ярослав Ладников — уникальный аналитик, человек, обладающий невероятно цепким умом, умеющий видеть суть проблемы и вещей там, где никто другой не может ее даже предположить, способный решать запутанные ситуации.

— Откуда тебе это известно?

Неожиданно и как-то в один момент Соня почувствовала, как накатила на нее тягучая, какая-то тупая усталость. Она вдруг осознала, что за несколько часов сегодняшнего дня устала от всего и сразу: от странного звонка бабушки ранним утром… От обнаруженной толпы родственников… От неожиданной встречи с Ярославом, из-за которой пришлось все это время жестко себя контролировать, чтобы ни словом, ни жестом, ни выражением лица не выдать окружающим истинные чувства и переживания, бушевавшие в ней… От известия о какой-то нелепой краже и, напоследок, — от вынужденной беседы с бабушкой.

И все же, преодолевая накатившую странной волной усталость и раздражение, Софья продолжила разговор, развивая свою мысль и напоминая бабушке обстоятельства знакомства с господином Ладниковым:

— Ты виделась с этим человеком дважды, и оба раза это была условно официальная встреча, короткий визит для знакомства с родней и не более того.

— Через Дмитрия Васильевича и каких-то своих непростых знакомых в фискальных структурах Павел наводил справки о Ярославе Олеговиче. В этом нет ничего удивительного, учитывая тот факт, что это первый и единственный молодой человек, которого ты официально представила родне. Надеюсь, ты понимаешь, что Павел не мог не проверить личность мужчины, с которым ты состоишь в отношениях. К тому же оба ваши визита к нам я беседовала с Ярославом и смогла составить о нем устойчивое мнение.

— И что? — иронично усмехнулась Софья. — Удалось папеньке раздобыть информацию о Ладникове?

— Ну, что-то, по всей видимости, разузнать ему удалось, раз он не высказал тебе негативного мнения об этом мужчине, а отнесся к вашей совместной жизни более чем благосклонно, — заметила очевидный факт бабушка.

«Ну-ну, — подумалось Соне с иронией и сарказмом. — Сильно сомневаюсь, что Павлу Егоровичу через все его знакомства и связи удалось раздобыть даже частичную инфу о Ярославе Ладникове. Хотя что-то он все же узнал, раз, как правильно напомнила бабушка, не выказал своей озабоченности мутной личностью моего избранника».

— Но вернемся к побудительной причине, по которой я не только пригласила Ярослава и смогла добиться его согласия помочь нам разобраться с кражей, но и вызвала тебя, — продолжила пояснения Эльвира Аркадьевна. — Ярослав Олегович, без всяких сомнений, очень сильный аналитик и логик. Скрупулезный и дотошный, насколько я могу судить по тому, что мне удалось про него понять за две непродолжительные встречи и из тех сведений, что раздобыл Павел. Но вы вдвоем составляли поразительный тандем, умудряясь за полминуты-минуту решить сложнейшую логическую задачку, с полуслова (а порой и просто с одного обмена взглядами) понимая и подхватывая ход мысли друг друга. Для вас это была решенная влет между делом головоломка. Меня до глубины души поразила слаженность вашего дуэта во всем, что касалось запутанных многоходовых задач, порой по определению не имевших решения, которые так любит твой отец, временами мучающий всех нас их разгадками. Вот потому-то я и рискнула свести вас вместе и попросить вдвоем заняться поиском не только того, кто украл сокровище, но и возвращением самого сокровища до того, как об этом преступлении станет известно Павлу или Константину.

— И ты предполагаешь, что каким-то чудесным образом мы умудримся сделать это за оставшиеся полдня? — удивилась смелости бабушкиных планов Софья.

— Такой вариант был бы идеальным, но я не настолько оптимистична, чтобы ожидать немедленного результата. Но тешу себя надеждой, что до конца следующего дня, то есть до вечера воскресенья, вам все же удастся разобраться с этим делом. К тому же вы не одни будете заниматься выявлением похитителя и розыском ценностей, а с помощью настоящих профессионалов: Дмитрия Васильевича и следователя из агентства.

— То есть ты заранее предполагала, что я соглашусь, и знала, что при этом мне придется остаться на ночь в усадьбе? — уточнила вводные данные Софья.

— Да, знала, — не стала оправдываться и юлить бабушка. — И не стоит напоминать мне, что ты никогда не остаешься в усадьбе, я об этом прекрасно помню. Но надеюсь, что в связи с неординарностью сложившейся ситуации в этот раз ты сделаешь исключение из своих правил. К тому же, Софья, ты уже не десятилетняя девочка. И, как мне казалось, давно избавилась от своих обид и обвинений в адрес меня и отца. А упертое стояние на некой подчеркнуто принципиальной позиции, дабы не дать нам с Павлом забыть о нанесенной тебе и твоей маме обиде, потеряло для тебя былую актуальность.

— Твое неистребимое желание влезать, манипулировать и управлять жизнями родных и окружающих тебя людей — это прямо какая-то патология. Мои желания, нежелания, позиции, установки и принятые решения касаются исключительно меня. Это мое личное пространство, в котором я разбираюсь сама. Я практически не коммуницирую с тобой, пересекаясь крайне редко, но даже в таких случаях ты пытаешься влезть и пошуровать там, указывая, как и что я должна думать, решать и делать.

— Не торопись с обвинениями, Софья, — предостерегла ее бабушка. — Мы с тобой уже проходили подобные моменты. Давай не повторяться, чтобы не нарушать баланс установленного между нами мира и вновь не извиняться друг перед другом. Если тебе невыносимо оставаться в родном доме даже на одну ночь, что ж… я ничего не могу с этим поделать. Могу только предложить задержаться до вечера. А если вам не удастся раскрыть преступление к этому моменту, уехать в Москву и вернуться утром, чтобы продолжить расследование.

— Это будет неразумно, — поразмыслив, отказалась Софья. И, громко-показательно выдохнув, огласила свое решение: — Я останусь. Расположусь в комнате в мансарде.

— Предполагая возможность твоего согласия, я распорядилась подготовить для тебя именно эту комнату, — губы Эльвиры Аркадьевны еле заметно дрогнули в улыбке.

— М-да, — хмыкнула Софья, — спрашивается: на кой ляд тебе вообще далось мое участие в этом деле, если ты просчитываешь всех и все наперед шагов на десять, а то и больше?

— Но только не тебя. С тобой невозможно быть уверенной в результате, это всегда лотерея, — улыбнулась бабушка, на сей раз открыто и доброжелательно. — Поэтому приходится просчитывать несколько вариантов одновременно.

— А о том, что я не взяла никаких вещей и средств гигиены, ты тоже позаботилась? — почти не сомневаясь в ответе бабушки, вредничала Софья.

— Разумеется, я подумала и об этом. — Эльвира Аркадьевна усмехнулась ершистости внучки, которую та не смогла сдержать. — Все умывальные принадлежности и косметические средства для ухода приготовлены в ванной, как и новый халат и ночная пижама. Надеюсь, тебе будет удобно.

— Ну раз ты все просчитываешь, — все еще продолжая вредничать (скорее для порядка и чтобы держать бабушку в тонусе), отозвалась Софья, — скажи: как ты себе представляешь нашу совместную работу с Ярославом Олеговичем, если мы даже не разговариваем уже почти пять месяцев?

— Ну вот, теперь у вас возник прекрасный повод пообщаться. — Эльвира Аркадьевна отмахнулась от сомнений внучки, как от ерундовой проблемы. — Отчего-то видится мне, что вам давно следовало поговорить.

— О чем? — напряженным тоном подивилась Софья. — Поинтересоваться друг у друга, как дела, как жизнь и все такое?

— Начните с расследования кражи, а там уж как пойдет, — посоветовала Эльвира Аркадьевна. — Жизнь — сущность непредсказуемая, никогда не укладывается в установленные правила, и нам не дано знать, что возможно впереди. При этом она всегда расставляет все по своим местам.

Неожиданно резко сменив настроение, бабушка Эля глубоко-протяжно вздохнула, отвернулась и, медленно выдохнув, невидяще посмотрела в окно, погрузившись в какие-то свои, очень непростые мысли-воспоминания.

— Иногда, правда, она делает это слишком поздно. — Повернув голову, она вдруг каким-то поразительно глубоким, подернутым печалью взглядом посмотрела на Софью. — Не знаю, что произошло между тобой и Ярославом и что послужило причиной вашего расставания… Но, как мне видится со стороны, когда вы были вдвоем, вам обоим было гораздо лучше, чем сейчас, порознь. Впрочем, когда между людьми есть сильные чувства и душевная привязанность, расставаясь, они редко испытывают радостные эмоции.

Она помолчала, снова погрузившись в какие-то свои воспоминания. Сопроводив их легким печальным вздохом, посмотрела на Соню и вернулась к разговору с ней:

— Знала бы ты, как безжалостно неотвратимо летит время. Чудовищная несправедливость жизни заключается в том, что у нее отсутствует репетиционный период и нет подготовительного, чернового варианта. Мы вынуждены постоянно играть премьеру, с ходу вживаясь в «роль», не зная ни текста, ни смысла этой пьесы. И ничего уже не переиграть. Ничего, — повторила с нажимом бабушка. — Зато я точно знаю, что у каждого происшествия (если, конечно, не случается чего-то неотвратимо трагичного) имеется некий временной запас, эдакий люфт, в который еще возможно что-то переосмыслить и изменить. Попросить прощения у того, кого обидел, откровенно по душам поговорить с тем, кого не понял, или с тем, кто не понял тебя, переделать что-то или просто признаться в любви… Все что угодно, что поможет переиграть, изменить ситуацию, выстраивая ее заново. Это не совсем второй шанс, о котором так любят упоминать в современных фильмах — нет, ничто невозможно повторить с абсолютной точностью, скорее это что-то вроде «Версии 2.0». И, кто знает, может, именно этот второй вариант станет лучшим, более удачным, чем тот, первый? Может, именно для того, чтобы сложилась эта самая «Версия 2.0» и произошел инцидент, перечеркнувший вариант первый. Может, потому что участникам требовалось переосмысление отношений, чувств… или надо было научиться чему-то, например прощать или слышать другого человека. Каждому свое. Но я абсолютно точно знаю, что если упустить этот шанс и не попытаться исправить ситуацию, то так и останешься один на один с сожалениями о том, что ничего не сделал до конца жизни. Как в тюрьме, по приговору, вынесенному самому себе. И всю оставшуюся жизнь будешь гадать, как бы получилось и что могло сложиться, если бы ты таки сделал этот шаг и воспользовался шансом.

Она замолчала, глядя на Софью долгим, глубоким и печальным взглядом. А Соня молчала, смотрела в глаза бабушке, принимая и держа этот ее взгляд.

— Впрочем, — выдохнув, усмехнулась бабушка, резко переключая настроение и заряженность их беседы, и вернула Софье ее же слова: — «Твои желания, установки и принятые решения касаются только тебя и являются твоим личным пространством». И кто я такая, чтобы напоминать, что людям свойственно ошибаться, особенно когда дело касается их чувств, а любые установки и правила необходимо время от времени корректировать, пересматривать и перетряхивать, как пыльное, залежавшееся одеяло. Ведь жизнь не стоит на месте и имеет свойство меняться. Порой весьма сильно и стремительно меняться.

— Это уже территория философии, а в данный момент мне уж точно не до нее, — закрыла тему перемены жизни Софья. — А посему вернемся, пожалуй, к делам насущным, которые, кстати, смело можно трактовать как слом старых правил, к которому ты взываешь. Раз уж я согласилась участвовать в поиске сокровища, то совершенно очевидно, что мне придется общаться с бывшим мужем и ночевать в усадьбе, — подвела Софья к завершению непростую для них обеих беседу. И, поднявшись со стула, соблюдая приличия, не желая излишне хамить бабушке, условно попросила: — С твоего позволения, я пойду. Пройдусь по участку. Мне надо подумать.

— Конечно, — поспешила отпустить внучку Эльвира Аркадьевна, не забыв, правда, напомнить: — Через два часа подадут обед. Не опаздывай.

— Приду, — пообещала Софья и направилась к выходу из комнаты.

Остановившись под портиком входа, Соня прикрыла глаза и медленно, вдумчиво вдыхала, словно смакуя чистый, сладкий от насыщенности дивными ароматами майского буйного цветения воздух. Она задерживала дыхание… и так же медленно выдыхала, стараясь отпустить напряжение и разбушевавшиеся чувства и эмоции, чтобы успокоить, упорядочить течение мысли…

Ну, насколько это было возможно.

Отличное медитативное упражнение, кто бы спорил… Только место и время выбрано неверно, сообразила Софья, когда заметила, как, игнорируя дорожку, напрямую через зеленый газон с нежной, совсем молодой пока травкой, решительно и целеустремленно направляется в ее сторону тетя Маша с явным намерением с ней поговорить о чем-то важном. Поскольку не о важном с таким сосредоточенно-недовольным видом не прут под парами к цели, не обращая внимания на путь следования и преграды к оной.

Ну нет, только не сейчас! К новой порции общения и разговоров Софья совершенно не готова, даже с любимыми родственниками. Точнее — в первую очередь с родственниками, остальных она бы в данный момент просто и незатейливо отшила или проигнорировала. В данной же ситуации Софья Павловна сделала вид, что вообще непонятно куда смотрела, потому и не увидела целенаправленной поступи тетушки в ее направлении, и предпочла быстренько ретироваться.

Выскочив из-под портика, она резко повернула направо, быстрым шагом прошла вдоль левого крыла дома, еще раз свернула направо и шмыгнула на еле видимую, скорее условную, чем проложено-натоптанную тропку, пробитую между кустами садовой жимолости и дикой, кустарниковой (какой-то там японской или индонезийской, бог знает родину этого растения) вишни.

Ну, не суть, даже если эта вишня без родины. Главное, что, продравшись через ее гибкие веточки и пробежав легкой трусцой по тропке, свернув пару раз, огибая кусты и деревья, Софья зашла в дальний угол парковой части участка, где почти у самого забора пряталась маленькая беседочка, незаметная за насаженными вокруг нее деревьями и кустами. Когда-то давно — одна из двух, в которых Соня проводила много часов за чтением книг, сбегая и прячась ото всех, чтобы побыть в одиночестве — ее любимом состоянии.

Софья Павловна Октябрьская уродилась, как сейчас любят говорить, ярко выраженным интровертом, эдакой «затворницей», которых называют тихушницами. Из разряда тех, кто говорит мало, зато имеет врожденную склонность к анализу и глубоким размышлениям. Им нравится учиться, познавать неизведанное и, как правило, отлично и качественно делать свое дело.

Она быстро уставала от всяких компаний и с трудом терпела компании людей, числом превышающие двух-трех человек. Да и такое общение терпела совсем недолго. Не говоря тем паче про то, чтобы по собственной воле оказаться в толпе. На такое Софья могла пойти только в случае совсем уж крайней необходимости.

То есть когда «крайнее» некуда.

Всякой коммуникации с людьми Софья предпочитала уединение, тишину и чтение книг. Большую часть времени она погружалась в свои мысли-размышления, в анализ полученных знаний и сведений, или обдумывая только что прочитанную книгу. Легко, практически не прикладывая особых усилий, еще в одиннадцать лет Соня научилась медитировать, успокаивая разум и погружаясь в свой внутренний мир, мысленно структурируя и выстраивая его в логический порядок.

Как говорил один мудрец: «Тот, кто умеет быть один, никогда не будет одинок». А другой мыслитель заметил: «Если вам наедине с самим собой скучно, то это значит только одно: вы оказались в плохой компании».

Софья компанию самой себя считала вполне достойной. Ей никогда не было скучно в одиночестве, и, если выпадала возможность по-настоящему никуда не торопиться и уединиться, имея неограниченный запас времени, она получала истинное, неподдельное удовольствие, погружаясь в чтение какой-нибудь увлекательной книги, изучение интересной научной статьи или работу с фондовыми документами, старинными манускриптами, летописями, письмами и дневниками давно ушедших людей из прошлой эпохи, в укромном месте. А потом долго, столь же неспешно и со вкусом обдумывала то, что прочла или изучила и осмысливала, смаковала впечатления, ход логических размышлений автора и свои эмоции.

Бо́льшую часть жизни Софья была погружена в свой мир, в работу своего разума, добавляя в него новых и новых информационных составляющих, научных гипотез, открытий, фактов и впечатлений, выстраивая способ своего мышления в соответствии с определенным порядком, который удобен ей. Холила, лелеяла и заботилась о своем разуме и его наполненности, как гениальный садовник, десятилетиями работавший над совершенством своего сада. Она могла просто бездумно-расслабленно созерцать пространство какого-нибудь красивого пейзажа, слушать музыку, одновременно находясь в «саду» своего внутреннего мира.

Ну, вот такой человек. Сказать, что особенная? Наверное, да, она особенная, не выдающаяся из всех существующих, но и не самая ординарная личность. Хотя, как доказали научные исследования, интровертов на Земле не так уж и мало. Правда, таких вот ярко выраженных, как Софья Октябрьская, оно, конечно, поменьше числом будет, но все же встречаются. Разумеется, крайние формы этого типа характера, на уровне психических отклонений и болезней, мы не рассматриваем.

Нет, социофобом Софья не была ни в какой мере! Ну, разве что чуть-чуть. Не то чтобы она не любила и избегала людей как источника, вызывающего у нее болезненные страхи и ощущения, — нет, она прекрасно себе общалась и в редких исключительных случаях даже с кем-то дружила или сходилась ближе, чем с остальными… но в одиночестве ей было лучше, комфортней и счастливей.

Такая вот уродилась. Заднюю-то «передачу» в жизни не врубишь и обратным реверсом не откатишь — уж что дадено при рождении, с тем и доживать придется. Родители и старший брат, отметив удивительную натуру малышки Сонечки еще в раннем младенчестве, относились к девочке бережно и общение выстраивали с учетом этой ее особой, доминирующей черты характера.

Когда Сонечка была совсем маленькой, для нее устанавливали небольшие детские палатки, наполняли их специально изготовленными матрасами с маленькими подушечками и сооружали что-то вроде «штаба» в тех уголках дома, где она могла находиться вроде как и на глазах и под присмотром взрослых, но в то же время и в своем укромном, уютном закутке, где ее никто не тревожил. А чуть позже, когда Сонечка подросла, возникли две небольшие парковые беседки, скрытые от посторонних взглядов в разных труднодоступных уголках участка, специально спланированные мамой, когда та проектировала и помогала ландшафтным специалистам разбивать парк вокруг усадьбы.

Как только погода по весне, окончательно разделавшись с зимой, переваливала на устойчивое тепло, в беседки приносили и устанавливали уютные небольшие диванчики, кресла, заваливая их пледами и подушками разного размера и калибра для удобства и на любой вкус. Устроив из пледов и подушек уютное «гнездо», Соня могла часами пропадать в одной из беседок. Увлекаясь, зачитывалась книжкой или изучала какую-нибудь научную работу. А временами, отвлекаясь от чтения, просто подолгу смотрела вдаль, созерцая и слушая звуки природы, погружалась в свои мысли и размышления.

Вот к одной из таких беседок Соня и сбежала по тайной дорожке от тетки Маши. Ибо четко придерживалась своей внутренней установки: «Если родственники и друзья тебе не докучают, значит, у них все хорошо. Когда станет плохо и трудно, первое, что они сделают — это сообщат об этом всем родным». И поскольку тетя Маша не пожаловалась на какие-то проблемы и несчастья при встрече, следовательно, ничего срочно-трагического у нее не случилось. А та тема и вопрос, которые она рвалась обсудить с племянницей, отлично себе подождут.

Соня порадовалась и мысленно поблагодарила за предусмотрительность Эльвиру Аркадьевну, позаботившуюся о том, чтобы беседку отмыли, вычистили и привели в порядок после непростой, морозной и необычайно многоснежной в этом году затяжной зимы, попсиховавшей резкими переменами погоды неустойчивой весны и внезапно грянувшего чуть ли не летней жарой мая.

Накиданные вольным порядком на диванчик и два кресла подушки и пледы были новыми, не из прошлой, детской жизни Сони (что и понятно), но не менее удобными. По привычке она соорудила себе то самое «гнездо», немного повозилась, устраиваясь в нем поудобней, и, остановившись в своем беге (как мысленном, так и телесном), отделываясь от нелюбимой суеты, наконец облегченно выдохнула, приходя хоть к какому-то внутреннему порядку и относительному покою. Стараясь окончательно расслабиться, откинула голову на диванный подлокотник и подняла рассеянный взгляд на небо, за кроны деревьев.

Надо подумать. Четко расставить факты, рассуждения и промежуточные выводы по правильным местам, порядкам и ранжирам, а после искать доказательства, их подтверждающие. Или опровергающие. Это как пойдет.

И в первую очередь надо подумать…

«Нет, не о Ярославе Ладникове!» — одернула себя резким мысленным окриком Софья. И не о том, как они жили вместе и как любили друг друга, и не о том, как и почему расстались. Нет, об этом она рассуждать и вспоминать не станет!

Больше всего за эти почти уже пять месяцев, что прошли с момента их расставания, Софье хотелось развидеть. Именно этим новомодным словом, описывающим понятие «забыть» в более широком диапазоне его понимания, вот этим самым развидеть ей нестерпимо хотелось стереть запечатлевшуюся в памяти сцену, послужившую их расставанию! А еще навсегда забыть последовавший за той сценой разговор. Вернее, несложившийся разговор. И о том, как именно они расстались после него.

Копаться в истерзанном болью прошлом, вновь и вновь прокручивая в памяти болезненные моменты, чтобы раз за разом переживать и испытывать по новой жгучую обиду, обвиняя и злясь на саму себя, — огромная глупость.

Глупость, разрушающая разум и тело: здоровье и душу истреплешь, измучаешь, но ничего уже не изменишь и не исправишь. Хотя… может, бабушка права и у каждого события есть некий временной люфт, в котором стоит что-то вроде «окна возможностей», дающего человеку в этот временной отрезок пусть не изменить и не переиграть уже случившееся, но попытаться как-то исправить? Переосмыслить и сделать что-то такое, что даст всем участникам произошедшего второй шанс?

Даже если так, Соня не будет сейчас обдумывать эту часть разговора с бабушкой. И вообще обращаться мыслями к Ярославу не станет. Нет, не теперь, не после того, когда, увидев его, Соня ощутила, как в душе взметнулся, едва не накрыв с головой, мощный поток переплетенных чувств и эмоций, подпитываемый ощущением почти телесного прикосновения от осознания и чувствования его близкого присутствия, от того, что сидел он за столом всего через двух человек от нее!

Софье только-только удалось кое-как справиться с эмоциональным и нервным потрясением, пережитым от внезапной встречи, огромными волевыми усилиями загнать все эти колебания-трепетания, чувства и эмоции в «стойло» и хоть немного уравновесить свое внутреннее состояние… Чтобы снова окунуться туда, вспоминая их прошлую жизнь и самого Ладникова, заново отпирая этот «ларец»? Спасибо, нет!

Она не станет. Нет. На хрен!

Ей следует подумать совсем о других, важных и куда как более насущных проблемах, чем бывший почти муж. Что ей, кроме него подумать не о чем? Еще как есть! Например, об исчезновении сокровища Октябрьских.

Классифицировать странное происшествие как кражу Сонино отточенное критическое мышление отчего-то отказывалось напрочь, по крайней мере, до того момента, пока это не будет доказано. А может, в силу сложившегося у нее стереотипа восприятия сокровища как чего-то незыблемого, неизменного и постоянного, в какой-то степени являющегося частью семьи, что ли. Как воспринимался Соней и статус самих ценностей: как особого раритета, который следовало беречь, охранять и передавать из поколения в поколение вместе с преданиями и историей рода.

Первый раз Сонечка увидела самые ценные вещи из сокровища Октябрьских в семь лет, в день своего рождения. Папа доставал чудесные вещицы из специальных коробочек, обитых темно-синим бархатом и обтянутых внутри бархатом уже другого, алого цвета, лежавших в специально выстроенных под драгоценное изделие углублениях, и выставлял их или выкладывал на плоскую подушечку, также обтянутую бархатом.

Опершись подбородочком на сложенные на краю стола ладошки, тихо посапывая от волнения и сосредоточенности, Сонечка долго, внимательно рассматривала дивные произведения ювелирного искусства и слушала папины рассказы об истории их создания и о прапрапрадедушке и такой же несколько раз «пра» бабушке. О том, как они встретились, как верили в непонятную Сонечке Октябрьскую революцию, как любили друг друга и как жили.

Вещицы были поразительной, дивной красоты и чудесного, просто сказочного исполнения — все эти тоненькие золотые и серебряные нити, тонюсенькие «ноготочки» перламутра, поблескивающие камешки, секретик, спрятанный в странном открывающемся яйце на ножках. А веточка сирени! Прекрасная, словно живая — лепесточки-цветочки и роса на листиках, посверкивавшая, будто еле удерживается и вот-вот стечет с него, капнет на бархат и исчезнет навсегда.

Все это так необычно, так красиво и чудно, но…

Но сказать, что эти необыкновенные вещицы произвели на маленькую Сонечку какое-то ошеломляющее впечатление… Не скажешь: не произвели. Нет, без сомнения, она была очарована и восхищена красотой и миниатюрностью штучек, и даже осторожненько потрогала и погладила их кончиками пальцев, проверяя, действительно ли они настоящие, и с удовольствием изучала и хотела бы еще порассматривать как-нибудь в другой раз… только большого очарования девочка не испытала.

Зато Сонечка испытала настоящее мощное душевное потрясение от рассказа папы об этих самых ее несколько раз «пра» бабушки и дедушки — вот что полностью и целиком захватило воображение ребенка.

Все дело в том, что лет с пяти Сонечка необычайно увлеклась разными книжками по истории. Откуда прилетел и закрепился в ней этот интерес, никто сказать и вспомнить не мог: ни родители, ни сама Соня. Видимо, попалась какая-нибудь книжка, удивившая ребенка до необычайности, или рассказ чей-то услышала — бог знает, теперь источник того увлечения не установишь. Но не суть. А суть в том, что дочь просила у родителей в качестве поощрений за хорошее поведение и всяческие достижения книжки по истории. Не сказки, не стихи и разные развлекалки для малышни, а именно историю мира. И на любой вопрос родителей и родственников: «Что бы ты хотела в подарок, милая?!» — Сонечка четко, продуманно и твердо, без всяких колебаний в сторону кукол или игрушек, отвечала:

— Книжку про историю мира и тилаветиства.

Слово «человечество» маленькой Соне не давалось долго. Никак не получалось у нее это слово правильно выговорить, что заставляло родителей страдать удушьем от стоически сдерживаемого смеха, когда пятилетняя кнопка с самым серьезным наставительным видом объясняла им, что у мира в активе имеются истории Древней Греции и Древнего же Рима, а это уже о-го-го как много.

— А как же история России? — спрашивал дочку папа, с трудом удерживая серьезное выражение лица. — Это же страна, в которой мы живем. И она гораздо более великая, чем та же Древняя Греция. И уж точно в несколько раз больше.

— Не дошла пока, — тяжко, по-стариковски вздыхала Сонечка. — Я сисяс ситаю про Зевса и подвиги Геракла. Про них сложно ситать, не все понятно, приходится много спасивать, — снова расстроенно вздыхала она.

Понятно, что все родственники где только не выискивали книжки, адаптированные для малышей по истории того самого «тилаветиства», заполучив которые Сонька тут же сбегала в свой укромный «штаб» и зависала там, рассматривая картинки и читая текст, погружаясь в это занятие настолько, что родителям или Костику приходилось буквально вытаскивать ее из «гнезда».

К семи годам Соня твердо знала и была уверена, что историю делали необыкновенные люди. Разные выдающиеся герои, смелые и бесстрашные, уникальные и вообще совсем другие, чем простые, обычные люди. И эта самая история мира, она такая… как гранитный памятник. Большая-большая, незыблемая, вся сделана из страшных гибельных событий и битв и спасения людей теми самыми героями, запечатленными на века в некой необъяснимой субстанции под названием «времена». Как комары, застывшие в янтаре, который лежал у мамы в шкатулке, только в тысячу раз больше, а то и в мильён.

В день семилетия Сонечку постигло невероятное откровение: ее бабушка и дедушка (пусть и много раз «пра», но все ж таки ее, Сонечкины, родные, не из гранита никакого вовсе и не впаяны во времени-янтаре, а самые что ни на есть настоящие живые… такие, из которых произошли дедушка с бабушкой, а потом сделался и ее папа, и Костя, и она сама) — настоящие эпические герои той самой истории!

Это открытие потрясло ребенка до такой степени, что от возбуждения и волнения она никак не могла заснуть и донимала старавшегося успокоить ее отца бесконечными расспросами о тех самых бабушке и дедушке, которые по три раза «пра». И весь следующий день, исполняя данное Сонечке обещание, папа показывал дочери немногочисленные сохранившиеся вещи и документы, оставшиеся от основателей рода.

Аккуратненько перелистывая чуть дрожащими от волнения и переизбытка эмоций тоненькими пальчиками пожелтевшие, хрупкие странички скупого дневника бабушки Агриппины и разворачивая фронтовые треугольнички писем, которые прислал жене дедушка Прохор, семилетняя Сонечка испытывала невозможный, непередаваемый трепет, волнение и восхищение, которые никогда еще не испытывала в своей небольшой жизни. Ни разу — куда там каким-то сокровищам из камушков и металла, пусть и дивно красивым!

Эти желтые странички и растекающиеся, потерявшие от времени яркость буквы, старательно выведенные химическим карандашом (который слюнявил когда-то дедушка Прохор, чтобы написать бабушке Агриппине: «Любимая моя, Гаппочка! Свет мой, согревающий сердце мое и Хранящий меня своей Любовью! Посылаю тебе всю мою нежность, всю любовь и прошу, прошу сто, нет тысячу-тысячу раз — береги себя!») — вот они, именно они и сотворили, как чудо, из семилетней девочки Сонечки историка Софью Павловну Октябрьскую. В момент, когда она, читая шепотом, разбирала эти потускневшие на бумаге слова. Вот так — в один момент! Щелк — и определилась судьба человека.

В школе Соню абсолютно и категорически не устраивала та пародия на науку историю, которую им преподавали. И особенно учебники, по которым школьников, что называется, «учили».

— Все это фигня и нечестно! — возмущалась Софья, жалуясь по очереди то одному, то второму родителю. — В этом дурацком учебнике вообще ничего нет! Как будто мы дебилы какие! Где, спрашивается, история Киевской Руси? Или древнего Новгорода? Нет, вы почитайте, почитайте! — В растрепанных чувствах она совала им в руки раскрытый на определенной странице учебник, где в несколько строчек были только упомянуты та самая Киевская Русь и древний Новгород.

Родители понимающе кивали, соглашаясь с ее доводами, перезванивались, обсуждая возникший вопрос с недовольством учебой доченьки и делились предположениями, что можно предпринять в данной ситуации. Так вот и получилось, что папа отыскал специальные курсы по углубленному и расширенному факультативному изучению истории, созданные при университете для школьников, собиравшихся поступать на историческое отделение.

Правда, курсы были платными, но это не имело определяющего значения, поскольку Павел Егорович к этому времени уже довольно неплохо начал зарабатывать. А вот факт, что при ограниченно заявленных местах желающих попасть на эти самые курсы оказалось весьма впечатляющее количество (что породило конкурс на зачисление), уже, прямо сказать, напряг. Как и тот момент, что набор на эту дополнительную учебу велся исключительно из числа старшеклассников, а Сонечка к тому моменту училась только в седьмом классе.

Но настойчивость и упорство девочки, поразительное умение Павла Егоровича договариваться, а также блестяще сданный Софьей экзамен (усложненный преподавателями курсов исключительно для нее) сыграли свою роль: Софья Октябрьская была зачислена на курсы по истории при Московском университете по единогласному решению их руководителей.

Однажды (где-то, наверное, через полгода после начала учебы на факультативных курсах) преподаватели организовали ребятам экскурсию в Главархив города Москвы. Для Сони та экскурсия стала не просто знаковой, а вторым после открытия материального наследия трижды «пра» бабушки и деда поворотным моментом. И, пожалуй, главным, определившим ее дальнейшую жизнь.

— Как устроен учет и сортировка документов в Архиве? — спросила Соня у женщины-архивиста практически сразу, как началась их экскурсия. И уточнила свой вопрос: — То, что по годам, вы показали. А по событиям? По известным личностям и именам? По пересечению имен, событий и дат, например, в письмах или упоминаниях в дневниках каких?

— А это, девочка, — улыбнулась доброжелательно женщина, — есть целая наука, которая называется «Архивоведение». Ее изучают в высшем учебном заведении. — И, повернувшись к остальным ребятам, пояснила уже всем экскурсантам: — Кроме того, существуют определенные параметры, разработанные учеными, по которым и производится устройство учета архивов. И эти правила и стандарты — не просто рекомендации, а положения, которые закреплены законодательством Российской Федерации. Повторюсь: это целая наука, но я постараюсь простым языком и на конкретных примерах объяснить вам основные принципы нашей работы. Большинство фондов Архива квалифицируются как «Научно-справочный банк документов». Все материалы и «исходники», как иногда называют подлинные документы, которые хранятся в архивах, каталогизированы и систематизированы не только по годам, датам, масштабным событиям и родственным связям (как, например, принадлежность к царской семье и иным известным фамилиям). Параметров, по которым учитываются и архивируются документы, может быть не один или два, а сразу несколько.

И посыпались вопросы-ответы, от которых у Сонечки закружилась голова, как на качелях: жутко, но так маняще. Когда экскурсия завершилась и учащиеся исторических курсов потянулись к выходу, Софья вместе с ними к выходу не поспешила, а задержалась, чтобы задать вопрос их сопровождающей:

— Как стать архивистом? В каком вузе этому учат?

— В историко-архивном, девочка, — ответила женщина.

— Значит, в историко-архивном… — кивнула своим мыслям Софья.

Так вот и получилось, что муками выбора, куда и на кого идти учиться, Софья Октябрьская не парилась вообще, благополучно поступив после школы в тот самый Историко-архивный университет, о котором сообщила архивист на экскурсии. По окончании бакалавриата и магистратуры она сразу же попала на работу в научный отдел Центрального государственного архива города Москвы, где и началась ее научная и трудовая деятельность.

Для таких, как Софья Павловна, профессиональная деятельность в учреждении, где общение с людьми сведено к минимуму, а для серьезной научно-изыскательной деятельности имеется просто «Клондайк» с золотыми слитками в реках и «поле непаханое» в запасниках фондов (в которых хранится в первичной обработке, то есть не изученная подробно, а лишь рассортированная по классификациям масса документальных материалов) — это не просто работа. Это Мечта!

Истинное призвание и реализация с элементами полного погружения, а временами (когда Соня в своем научном поиске находила какой-нибудь интереснейший документ, открыв в нем потрясающие данные и сведения) — практически полного отключения от окружающего мира. Порой Соня могла зависать на работе и сутками.

Поэтому по ходу работы она написала и защитила кандидатскую диссертацию. Но не так чтобы легко и просто. Нет, все, что касается научной составляющей самого «диссера» и сделанного ею открытия, было поразительно замечательно, легко и радостно. Если не принимать во внимание постоянно болевших от слишком длительного сидения поясницы и шейного отдела позвоночника.

Во всем же остальном работа эта вызывала в Софье устойчивую звенящую радость, постоянно тихонько поющую песнь внутри нее от восторга.

А вот все, что касалось оформления, регистрации, сдачи кандидатских минимумов, собирания необходимых документов и издания статей — вот это была жутчайшая тягомотная хрень, вынудившая Софью побегать по кабинетам и инстанциям и сто раз подумать: может, ну ее, ту диссертацию? А пуще нее — ту учетную систему научного документирования и подтверждения открытий и их фиксирования.

В общем, сильно потрепала Соне нервную систему официальная сторона «диссера». И до печенок конкретно достало чиновничье устройство научного законодательства, опиравшегося, сволочь такая, даже не на российские установки и правила.

Но что поделаешь, архив родной. Впрочем, родным для Софьи давно уже стал не архив города Москвы, в котором она начинала свою трудовую деятельность, а Государственный архив Российской Федерации, в который она перешла служить, где служит по сих пор в научном отделе. Кстати, именно там она и познакомилась с Ярославом Ладниковым…

«Так! Стоп!» — приказала себе Софья, словно шлёпком по голове зарядила, вскидываясь из того приятного расслабленного созерцательного состояния, в которое незаметно для самой себя погрузилась, предавшись нахлынувшим отчего-то воспоминаниям.

«Не-не-не, — мысленно повторила Соня, даже головой покрутила, усиливая отрицательный приказ-посыл мозгу. — Я сказала, что думать о нем не стану! Ни сейчас, ни…»

— Привет, — обрывая мысленные метания Софьи Павловны, раздался от входа в беседку спокойный, негромкий голос.

Дернувшись всем телом от неожиданности, Соня попыталась резко поменять положение из полулежащего на сидящее, но, запутавшись ногами в льняном покрывальце, которое накинула на себя от легкого, чуть холодившего ветерка, заковырялась и, выпутываясь из ткани, чуть и вовсе позорно не свалилась с диванчика.

— Прости, не хотел тебя напугать. — Ярослав быстро шагнул вперед и успел поддержать девушку под локоток.

— Это от неожиданности, — объяснила Соня ровным, холодным тоном, наконец твердо усевшись, выпрямив спину и мягким движением высвободив свой локоть из его ладони.

— Я понял, — кивнул Ладников и отступил от нее на шаг. Отвел взгляд от Софьи и с интересом осмотрел обстановку беседки. — А ничего тут, уютненько, — дал он положительную оценку тому, что увидел.

— Да, — лаконично и неинформативно согласилась с его утверждением Соня.

Ярослав снова посмотрел на девушку, ну а Соня — куда деваться? — приняла и держала его взгляд со спокойным, не выказывающим эмоций лицом.

Помолчали, рассматривая друг друга.

— Как ты здесь образовался? — спросила Соня, нарушая их затянувшееся молчание и сопроводив вопрос неопределенным жестом ладоней.

И оба прекрасно понимали, что интересуется она не тем, как он нашел ее и откуда вообще узнал, где искать, — Софья даже по касательной не скользнула мыслью на эту тему, настолько для нее было очевидным и логичным появление в беседке Ярослава. Как того же легкого ветерка, в этот самый момент мазнувшего дуновением по ее лицу, шаловливо закинувшего при этом на щеку выбившийся локон.

Ну, ясно же, что, когда Ладникову понадобилось поговорить с Софьей, он просто спросил у ребят из агентства, дежуривших у дома, выходила ли девушка, а получив утвердительный ответ, зашел в комнату охраны и просмотрел на записях камер слежения, куда она пошла и где находится в данный момент. Все.

— Твоя бабушка умеет заинтересовывать и убеждать, — легко, мимолетно улыбнувшись, пожал плечами Ярослав, отвечая на ее вопрос.

— А служба? — поинтересовалась Софья и усмехнулась: — Насколько я помню, аж целых два выходных — это ни разу не твоя история.

— Я в отпуске со вчерашнего дня, — ответил Ладников и внес уточнение: — В коротком, непродолжительном отпуске.

— В количестве двух дней? — Соня вопросительно приподняла брови.

— Чуть побольше, — продолжал легко и нейтрально-дружелюбно улыбаться Ярослав. — В количестве десяти дней.

— Круто, — нейтральным тоном отметила Соня.

И все. Ну вот так.

Сто пудов (а скорее всего, и все двести), что, будь на месте Софьи любая другая девушка, она развила бы тему его отпуска и, практически не слушая его ответа, вывалила бы все свои намозолившие душу обиды и претензии в адрес бывшего. А предъявив обвинения, попыталась бы узнать, как он жил все это время, что поделывал и насколько счастлив без нее. Или несчастлив, что, разумеется, предпочтительней.

Любая. Другая девушка. Не Софья.

Ярослав сел в кресло, стоявшее напротив диванчика, на котором сидела Соня, откинулся на спинку и положил ногу на ногу. А поставив локти на подлокотники и присущим ему жестом уперев пальцы рук друг в друга домиком-шалашиком, задал тот самый вопрос, ради которого и разыскивал Соню.

— А расскажи-ка мне, Софья Пална, про родственников своих драгоценных, проходящих по делу о краже семейных ценностей, — попросил он.

— Какая именно информация тебя интересует? — уточнила Соня и с силой помяла пальцами переносицу, чтобы не смотреть в эти до боли знакомые зелено-синие глаза. А заодно и скидывая напряжение от выдерживания нейтрального выражения лица, от которого у нее буквально онеменела кожа.

— Давай для начала определимся, кто кому и кем приходится. И характеристики каждого. Ну и, понятное дело, про склонности подозреваемых. Пристрастия и проблемы, каковые наверняка имеются у каждого их них, — предложил план информирования Ладников.

— Тогда лучше пойти в библиотеку, — подумав, решила Соня. — К наглядному пособию под названием «Древо рода». На нем проще всего показать, кто кому и кем.

— Пошли, — одним плавным, гибким движением поднимаясь с кресла, принял ее предложение Ярослав.

— Ничего себе… — восхищенно протянул Ладников, рассматривая панно полтора на два метра, закрепленное на одной из стен библиотеки, между двумя стеллажами-пеналами со стеклянными витринами и дверцами. В оных были расставлены, как экспонаты в музее, различные вещицы (от солидного серебряного портсигара с именной гравировкой и до стильной женской шляпки, что носили дамочки в тридцатых годах прошлого века), разложены пожелтевшие документы, короткие записочки, газеты (видимо, с заметками, в которых упоминались родные) и письма несколькими стопочками. По бокам от стеллажей висели старинные черно-белые фотографии. Качественно отреставрированные, увеличенные и вставленные в рамки.

— Это они? — Ярослав указал подбородком на самый большой среди прочих фотопортрет, висевший на стене.

— Да, — Соня подошла к нему. — Прохор Поликарпович и Агриппина Александровна. Это фото сделано в день их венчания, в семнадцатом году.

На студийной фотографии, выполненной в манере того давнего недоброго времени, выдерживая великолепную осанку (прямую спинку, поднятый подбородок, расправленные плечи) и буквально излучая достоинство и изысканность, сидела на стуле молодая, хрупкая как тростиночка красивая женщина в длинном платье и с уложенными в прическу густыми волнистыми волосами. Из-под подола виднелись элегантные ботиночки на шнуровке на невысоком каблучке. А рядом, положив руку на плечо женщине, стоял высокий, подтянутый, стройный и одновременно крепкий мужчина в парадной форме морского нижнего офицерского чина.

— Ты добыла всю информацию о них? — поинтересовался Ладников, продолжая внимательно рассматривать пару на фото.

— Всю информацию раздобыть невозможно, тебе же это известно лучше всех, — напомнила ему очевидный факт Софья. — Не бывает абсолютно полной информации о людях, она уходит вместе с человеком. Но что смогла, да, все разыскала. Повезло, что у меня случаются частые командировки в Питер. Там, в архиве у коллег, удалось раздобыть бо́льшую часть сведений. Они же оба были родом из Санкт-Петербурга.

— Интересная женщина… Необычная, изысканная и хрупкая на вид, но в то же время с явно весьма сильным характером, — поделился Ладников впечатлением, произведенным на него женщиной на снимке.

— В письмах к бабушке и в некоторых своих дневниковых записях дед часто упоминал ее необыкновенные глаза. «…Твои удивительные, невероятные, яркие до необычайности и прозрачные, как вода в ледниках, голубые-голубые глазки…» — процитировала Софья и произнесла с сожалением: — Жаль, что фотография не может передать цвет ее глаз.

— Этого и не требуется, — возразил каким-то необыкновенно проникновенным голосом Ладников, посмотрев на Софью непонятным взглядом. — Достаточно посмотреть на тебя и заглянуть в твои глаза. Ты такая же стройная и хрупкая на вид и очень на нее похожа. По всей видимости, именно тебе достались поразительные глаза бабушки Агриппины. Или в семье еще кому-то повезло?

— Это очень странно, но нет, до меня ни у кого из родных такого цвета глаз не было, — ответила Соня и поделилась предположением: — Может, и у меня не совсем уж такие же глаза, ведь увидеть их воочию мы не имеем никакой возможности. Ну а дед Прохор в своем восхищении мог и преувеличить их необычность и красоту. Обладая редким уникальным свойством, которое называют «врожденным слухом языка», он очень грамотно писал и умел весьма художественно излагать и выстраивать свои мысли. Его письма бабушке были просто поэмами в прозе. Он ее очень любил.

— А она его? — спросил Ярослав, отвернувшись от Сони и продолжая рассматривать людей на фото.

— И она его, — рассказывала Софья. — Агриппина Александровна была более сдержанна в выражении и проявлении своих чувств и эмоций. Это и понятно, все-таки дворянское воспитание. Да и по характеру она была куда как сдержаннее Прохора. Но иногда в ее дневниковых записях и письмах изливалась поразительная нежность к мужу и любовь.

— Ну еще бы. Вон какой бравый красавец. Орденоносец! — Ладников вновь кивнул на фото.

— Писаным красавцем дед не был, но по сохранившимся письменным воспоминаниям родных и друзей, отличался невероятной привлекательностью. Такой чисто мужской красотой и энергией. Харизмой, как сказали бы сейчас. Он был очень умным и такой… мощной, цельной натурой. И постоянно учился. Окончил курсы красных командиров, потом служил на Балтфлоте. Бабушка учила его иностранным языкам, потом учился на инженера-механика, когда уже университет в Питере открылся… — Соня тряхнула головой, останавливая себя. — Ладно. Я могу долго о них рассказывать.

— Я с удовольствием послушаю, это необычайно интересно, — подбодрил Соню Ладников, отвернувшись от фотографии и посмотрев на девушку.

— У нас несколько иная задача, — напомнила ему Софья, — но кое-что про них еще надо рассказать. Ты же любишь, когда информация как можно более полная, — заметила она и предложила немного искусственным бодрым тоном: — Ну что, обратимся к Древу жизни?

— Давай обратимся, — кивнул Ярослав.

— Тебе как удобней, чтобы я указкой показывала? — поинтересовалась Софья предпочтением гостя.

— Обязательно указкой, — запросил предложенную «опцию» Ладников и пояснил, усмехнувшись: — Ты же знаешь, мне ужасно нравится, когда ты включаешь ученого.

— Ну, давай включу, — усмехнулась ему в ответ Соня, беря указку, находившуюся в углу у одного из стеллажей. Встала напротив генеалогического панно и приступила к пояснениям: — Ну что, смотри: вот это у нас Прохор Поликарпович и Агриппина Александровна Октябрьские, прародители и зачинатели рода так сказать. — Она указала кончиком указки на первые два нижних круга в основании «Древа». Самые большие. — Они поженились в семнадцатом году, когда деду был двадцать один год, а бабушке — восемнадцать. А уже в восемнадцатом у них родился первенец, сын Архип. В тысяча девятьсот двадцать первом году родился второй сын, Павел. И третий сын — Ерофей — родился в двадцать пятом. И тут у нас имеется интересный момент, о котором бабушка, излагая тебе краткую историю, не упомянула. — Соня лукаво-загадочным взглядом посмотрела на Ладникова.

— Заинтриговала, — ожидаемо заинтересовался тот.

— Дело в том, что Прохор с Агриппиной оставили сокровища не только старшему сыну, но и двум другим. Павлу следовало сохранять три малоизвестные картины кисти Серова, Репина и Шишкина. Подлинники, понятное дело. А младшему, Ерофею, достались уникальные фолианты. Десять совершенно раритетных книг, в числе которых — первые издания Карамзина и Пушкина, не говоря уж о более ранних книгах времен еще Анны Иоанновны.

— Ну ни фига себе… Это же… — протянул ошарашенный такой информацией Ярослав.

— Ага, — подтвердила Соня, довольная его реакцией. — То самое, что ты подумал.

— И они до сих пор находятся в семье? — с ошарашенным видом переспросил Ярослав.

— В семье, но не совсем. С этими сокровищами все не так прямолинейно, как в нашем случае, — продолжила пояснять Соня. — Дело в том, что Павел погиб на войне, не успев жениться и не оставив потомство, и картины перешли под присмотр Ерофея. С тех пор они остаются в той ветви семьи, у третьего, младшего сына. Только они отдали картины по специальному договору на ответственное хранение и как бы в аренду Русскому музею в Питере, где их и выставляют в числе прочей постоянной музейной экспозиции. Но плату за их эксплуатацию семья не взимает. Приблизительно по такому же договору бо́льшая часть раритетных книг отдана в Центральную научную библиотеку, где те и хранятся.

— Ну, молодцы, — с одобрением покивал Ладников и спросил: — То есть потомки третьего, младшего сына живут в Питере, а старшего — в Москве, я правильно понял?

— Именно так. Когда началась война, на фронт ушли трое Октябрьских: сам Прохор Поликарпович, его старший сын Архип и средний сын Павел. В Ленинграде же остались Агриппина, их младший сын Ерофей, которому к тому моменту исполнилось шестнадцать лет, жена Архипа Елизавета и их маленький сын Егор, которому еще не исполнилось и трех лет. Они все выжили.

— Повезло, — отметил Ярослав. — Особенно удивительно, что сумел выжить такой маленький ребенок.

— Без сомнения, им очень повезло, — покивала, соглашаясь, Софья. — В основном в том, что дом, в котором они жили, не разбомбило и что никто из них не попал под обстрел и не погиб под бомбежками. Но по большей части они выжили в блокаду только благодаря силе и стойкости духа каждого из них, а еще — дальновидности и мудрости деда Прохора. В тот день, когда началась война, после радиообращения Калинина к народу Прохор Поликарпович сразу же сообразил, чем может обернуться для Ленинграда эта война. Он же не простым человеком был, а занимал какой-то пост в Адмиралтействе и обладал гораздо большей информацией, чем обычные граждане. Поэтому, даже не дослушав до конца выступление Калинина, он отдал жене и сыновьям распоряжение немедленно отправляться по магазинам и на рынок. Покупать крупы, растительное масло, муку, спички, мыло… все, что может понадобиться для длительной осады.

— Подожди, — остановил ее рассказ Ярослав. — Даже если он имел отношение к Штабу флота и Штабу обороны, вряд ли он мог предполагать, что будет блокада. Насколько я помню, наши военные руководители считали такое развитие событий возможным, но маловероятным.

— Версии были разные, — кивнула Софья, соглашаясь с его доводами. — Кто-то считал, что существует прямая угроза Ленинграду, а кто-то утверждал, что после финской войны границы достаточно надежно отодвинуты. Но не суть. Не в этом дело. Просто Прохор с Агриппиной прекрасно знали, что такое голод. Они же все первые годы революции и Гражданской войны находились в Петрограде, а тогда в городе царил настоящий голод и полная разруха. Суп «Черные глазки» считался небывалой роскошью. Знаешь, что это такое?

— Первый раз слышу, — отрицательно покрутил головой Ладников.

— Это суп из сушеной воблы. Причем не такой, как мы ее себе представляем, а старой, бог знает где лежавшей и хранившейся годами, задубевшей до каменного состояния и побитой пищевым червячком. У них старший Архип выжил только потому, что Агриппине, как работнику Совнаркома, беременной, и потом и родившей, давали усиленный паек. В который входила сушеная морковка вместо чая, сухари-чернушки и та самая вобла.

— Жесть, — впечатлился Ярослав.

— Ага. Треш такой реальный, как выражаются Тори с Дашкой. Поэтому-то дед, зная, что уйдет на фронт, и постарался как можно больше всего продумать и сделать для семьи. У них имелась небольшая дачка, выделенная им как партработникам. Они там не сажали никаких грядок, но вместе с домом был еще и сад. Они собирали фрукты-ягоды, сушили и ели эти сухофрукты аж до следующего урожая. Да еще много разных трав, бабушка любила травяные сборы. И, главное: в подполе на даче хранилось сушеное мясо. Их друг и товарищ по партийной работе был заядлым охотником и частенько привозил из своих охотничьих походов высушенные до каменности тонкие такие пластины сырого мяса, которые могли храниться годами. И презентовал Прохору с Агриппиной. Бабушка с дедом это мясо не ели, но принимали с благодарностью и складывали в подполе. Вот они и собрали на той даче все, что только можно было пустить в пищу, а потом перевезли в свою ленинградскую квартиру. Крупы, мука, масло, сухари, которые они закупили, это мясо да высушенные ягоды с травами спасли всех от голодной смерти. И в первую очередь — маленького Егорку. И не только его. Соседями Прохора и Агриппины были муж с женой, оба врачи, которые в первые же дни войны ушли на фронт, а детей своих — мальчика-трехлетку и девочку, которой исполнилось всего полтора годика, оставили на родителей жены. Только в первую же массированную бомбежку по городу дед этих самых малышей погиб, получив множественные осколочные ранения, а его жена слегла с сердечным приступом, узнав о гибели мужа. Агриппина с Лизой, узнав о случившейся с соседями беде, забрали детей и их бабушку к себе. Выхаживали женщину, как могли, но она не справилась с болезнью и умерла через пару недель. А дети так и остались с нашими. Это осенью произошло. А позже Агриппина принесла в дом еще одного малыша, мальчика двух лет. Тоже из их дома, но из другого подъезда, родители которого тоже были на фронте. Бабушка и дедушка, с которыми он жил, умерли от голода, стараясь сохранить внука и отдавая ему свои пайки. Это уже первой блокадной, совсем голодной, страшной и лютой зимой случилось. Мальчик был истощен и изможден до последней стадии, но женщины его вы́ходили. Они смогли сберечь всех деток, хотя их спасительные запасы кончились уже ко второй зиме. Но Агриппина работала в администрации, она же так и оставалась партработником на достаточно высоком уровне. Лиза работала в госпитале и, договорившись с начальством, брала с собой самых младших деток: Егорку и полуторогодовалую Оленьку. А Ерофей работал на заводе. Он там практически и жил на том заводе. Так уставал, что валился после смены на дежурный топчанчик в углу каптерки и спал мертвым сном. Вставал — и снова к станку. Ну, а мальчишек, которые постарше, отдали в садик. Где-то через год и младших в садик пристроили. Представляешь, в блокадном Ленинграде работали садики.

— Я даже не знаю, что сказать, — признался Ладников, испытав от услышанного рассказа душевное потрясение.

— Да никто не знает, что сказать, Ярослав, — поддержала его Софья, глубоко вздохнув. — Любая информация о блокадном Ленинграде, о том, как там выживали люди и что им довелось перенести, вызывает глубокое потрясение, буквально до шока. На себя примеряешь и понимаешь, что вот не знаю, выдержала бы я такое… Ладно! — решительно выдохнула Софья, уводя их обоих от трагической темы. — Мы снова отвлеклись от нашей основной задачи. Хотя не совсем и отвлеклись, — качнув головой, усмехнулась она, — а как раз таки идем по теме. Дело в том, что те двое соседских деток, которых забрали к себе Агриппина с Лизой, понятное дело, стали им такими же дорогими и близкими, как и родные дети. Но у малышей имелись родители. Мама их погибла вместе с госпиталем, который разбомбили немцы, а отец, служивший на другом фронте, получив короткий отпуск, смог прорваться через блокаду и приехать к детям. Он принес три кирпича хлеба, туесок березовых сухарей, пять банок тушенки, чай и даже сухофрукты и шоколад, которые ему всем госпиталем собирали сослуживцы и раненые бойцы, узнав, что он едет к детям в блокадный Ленинград. И этот его продовольственный вклад помог продержаться всем нашим до самого прорыва блокады. Пройдя всю войну, этот военврач в звании подполковника вернулся с фронта живым. А вот мужчины нашей семьи погибли. Все трое. Старший, Архип, — в Сталинграде, средний, Павел, — еще в сорок первом, под Москвой, а дед Прохор дошел до Праги, но погиб, спасая обоз с ранеными, на которых выскочила диверсионная группа немцев. Вот так. Когда прорвали блокаду, Ерофей сразу же отправился в военкомат и ушел на фронт. Дошел до Берлина, участвовал в войне с японцами и вернулся домой в сорок шестом году. И, что самое интересное, смотри: — Соня указала на кружок с именем Елизаветы. — Через пять лет после войны жена погибшего Архипа, Лиза, вышла замуж за того самого соседа, врача-подполковника, чьих детей они спасли. А Егор, — перевела она указку на следующий кружок, — женился на его дочери, той самой младшенькой из детей, Оленьке, которой в начале войны было полтора годика. И они стали родителями тети Марии и моего отца Павла, моими родными бабушкой и дедушкой.

— М-да, бывают в жизни зигзаги разные, — впечатлился Ладников переплетениям судьбы и продолжил логическую цепочку: — Получается, если бы Агриппина с Лизой и Ерофеем не спасли этих детей, то не было бы ни твоего отца, ни тебя.

— Нас не было бы, но были бы какие-нибудь иные люди, — философски заметила Соня, слегка пожав плечиками. — Дедушка Егор был замечательным человеком и очень хорошим врачом, весьма известным нейрохирургом. Пошел по стопам отчима, отца Оленьки, который прослужил всю войну полевым хирургом. Как ни странно, я очень хорошо помню деда Егора. Он же умер, когда я еще маленькой была, а вот помню до сих пор. Он улыбчивый такой был, юморной, очень светлый человек.

— А как сложилась жизнь третьего мальчика, которого подобрала Агриппина? — поинтересовался Ярослав.

— У него нашлись родственники, родные бабушка и тетя по материнской линии, которые вернулись из эвакуации после войны и забрали мальчика к себе. Он стал военным, но поддерживал с нашей семьей тесную связь. Переписывался и, каждый раз приезжая в Ленинград, обязательно навещал бабушку Гаппу, Лизу и Егора с Ольгой. Но после смерти деда Егора эта связь как-то прервалась, — объяснила Соня.

— Так, — двинулся дальше по «Древу» Ладников. — А Эльвира Аркадьевна откуда взялась?

— Эльвира Аркадьевна — вторая жена деда Егора, — пояснила Софья, поведя указкой по нужным кружкам. — Когда тете Маше исполнилось одиннадцать лет, а папе десять, бабушка Оля умерла. Несчастный случай: зимой возвращалась поздно вечером с работы, не увидела в темноте замерзшую лужу, припорошенную снежком, поскользнулась и упала, ударившись затылком о бордюр. Сразу насмерть. Мгновенная смерть, секундная. Дед Егор очень сильно скорбел, тяжело переживал смерть жены, спасался в работе. Там и встретил Эльвиру. Она в то время служила партийным руководителем на одном из крупных производств, и у нее по вине одного рабочего случилась серьезная черепно-мозговая производственная травма. А поскольку дед был в Ленинграде известным нейрохирургом, Эльвиру срочным порядком и доставили к нему в клинику. Вот он ее и оперировал. Ну и вылечил, — иронично усмехнулась Софья. — О том, как Эльвире Аркадьевне удалось заполучить в мужья деда, рассказывать не стану, поскольку не знаю. Может, это вовсе и не она его заполучила, а он сам ее добивался. Но вскоре после их женитьбы Егора Архиповича перевели в Москву на академическую должность. В новый, современный институт, где он возглавил экспериментальное нейрохирургическое отделение. Понятно, что и Эльвира с детьми поехала вместе с мужем, переведясь из Ленинграда в Москву на вполне приличную должность партаппаратчика. И вот с этой самой точки, — Софья уткнула кончик указки в цент кружочка Эльвиры Аркадьевны, подержала и обвела его, — и начинаются все наши списочные подозреваемые.

— Как я понимаю, — уточнил Ладников, рассматривая кружочки, расставленные вокруг Егора Архиповича и Эльвиры Аркадьевны, — Алексей Антонович и Глафира Антоновна не являются членами семьи Октябрьских, поэтому их нет на Древе?

— Нет, они не наши, — подтвердила Соня. — Алексей и Глафира — дети Эльвиры от первого брака и приходятся сводными братом и сестрой моему отцу и тете Марии.

— И что можешь сказать об Алексее Антоновиче? — приступил к последовательному опросу Ладников.

— Ну что? — Софья тоже перешла на деловой, холодноватый тон. — Алексей Антонович — ровесник моего папеньки и при этом по человеческим качествам и характеру — полный его антипод. Отец с детства был деятельным парнем, активным, обладал здоровым авантюризмом, стремился реализоваться и искал ту сферу деятельности, которая бы его захватила. Посещал разные секции, пробовал и авиамоделирование, и игру на гитаре, и спортивный туризм, бокс и самбо. Кстати, не бесполезно — все знания и навыки ему в жизни пригодились. Да где только не отметился! А нашел себя в архитектуре. Геометрия была его любимым предметом, как и математика с физикой и все точные науки. Вот преподаватель и посоветовал папе попробовать себя на этом поприще. Отец одарен талантами, упорством и целеустремленностью, хозяйственной жилкой и деловитостью, а еще — особым умением разговаривать с людьми, убеждать их, увлекать своей идеей и вести за собой. Ну такой классный, крепкий, ответственный и основательный мужик, который умеет держать слово при любых обстоятельствах. И трудяга необыкновенный. К тому же очень многое умеет делать руками, и делает с удовольствием. Ну и так далее. Ясное дело, что не без отрицательных моментов, привычек и некоторых закидонов, как любой нормальный человек. Такой бывает моментами зануда-доставала, что даже меня способен довести до белого каления. Но папа — он деятель. А дядюшка Леша — капризный, балованный инфантильный престарелый дитятя, который уверен, что он крутой чувак и вообще, мир обязан крутиться вокруг него. С тех своих десяти лет, когда Эльвира и дед поженились и все они вшестером стали жить вместе, Алексей противопоставляет себя брату, типа: я могу так же, как и Пашка, а то и лучше даже. Только как бы он ни дул щеки и ни пыжился, всем вокруг очевидно до прозрачности, что нет, не орел. Даже не воробей и не звезда на елке. И кроме завышенного ЧСВ (то есть Чувства Собственной Важности, и все с большой буквы), каких-то очередных завиральных идей, пустых проектов и бесконечной болтовни придумать что-то толковое и, главное, осуществить свою задумку ему ни разу в жизни так и не удалось. Зато дядь Леша очень любит напускать на себя значительный вид, бахвалиться, откровенно привирая про свои мнимые (скорее мифические) достижения и упоминать знакомства с какими-то известными людьми. Как говорит папа: «Понты раскидывать». С видом эдакого крутого бизнесмена кидать фразы впроброс типа: «Извини, задержался, надо было встретиться с серьезными людьми, порешать кое-какие вопросы».

— У каждого свои костры амбиций, — философски заметил Ладников, указав на очевидный момент, и поинтересовался: — Какие у него проблемы и возможные необходимости в больших деньгах?

— А вот эти самые неудовлетворенные амбиции и есть его вечные проблемы, — пояснила Соня. — Алексей Антонович перманентно придумывает какой-нибудь проект или новый «бизнес». — Она ироничным нажимом выделила последнее слово. — Или собирается выступить партнером в чьем-то стартапе, поучаствовать в новом беспроигрышном деле… Для чего ему, понятная елка, требуется начальный капитал.

— Который он просит у твоего отца, — закончил за девушку Ладников.

— Нет. Еще в начале перестройки, кооперативного движа и капиталистических девяностых папа несколько раз давал Алексею деньги на бизнес, который благополучно прогорал. К тому же потом отцу еще и приходилось пару раз закрывать за ним долги, чтоб дядь Лешу тупо не прибили. Так что напрямую у отца он уже не просит, зная, что это бесполезно. Действует через Эльвиру, уговаривая мать поговорить с пасынком на тему финансирования его очередного прожекта.

— Ну и как маменька, способствует сыну? — уточнил Ярослав.

— Нет. Но дядюшка не теряет надежды. Видимо, и в этот раз приезжал беседовать с папой через Эльвиру Аркадьевну о каком-нибудь — прости господи! — «бизнесе».

— А на что он живет? — задумавшись, попросил уточнения Ладников. — Неужто работает где?

— Да ну, скажешь тоже! — наигранно отмахнулась от такой версии Софья. — Какое! Вы что, это же фи, плебс, работать-то… Вот руководить — это да, это его. А поскольку руководить пока никто ничем не дал, то дядь Леша находится в вечном поиске применения своих способностей. У него есть какое-то образование (вроде как институтское), но какое точно — не скажу, не знаю, потому что откровенно пофиг и неинтересно. В свое время он очень удачно женился на дочери партийного босса, который смог сделать для дочурки крутую квартиру и шикарный по тем временам загородный дом, а зятя устроил на какую-то непыльную институтскую должность — перекладывать бумажки. И то только из уважения к Эльвире Аркадьевне, поскольку Алексея тесть терпеть не мог. Это ж еще в восьмидесятых было. Потом у страны случились известные неприятности, папаша тот двинул в бизнес, но что-то с ним случилось. Не то сам помер, не то убили, не знаю. После смерти тестя Алексей с женой переехали к теще, а недвижимость, квартиру и дом с участком, доставшиеся им от ее отца, сдавали в аренду и довольно неплохо жили. Несколько лет назад теща умерла, а после ее смерти и жена его, и без того весьма болезненная женщина, перенесла инсульт. Ее парализовало. Дядь Леша быстренько пристроил жену в интернат для инвалидов, а сам так и продолжает жить на ренту от все той же недвижимости.

— Ясно, — кивнул Ярослав. — Давай дальше. Про Глафиру.

— Ну, тут тоже история так себе, про роковую любовь, — продолжила Софья. — Когда Эльвира с Егором поженились и стали жить вместе, Глаше было всего четыре годика, она на шесть лет младше братьев. Понятно, что самая маленькая в семье. Все ее баловали, да и по натуре она человек весьма неровного характера: капризная, эгоцентричная, с резкими перепадами настроения. Но хуже всего то, что с раннего подросткового возраста Глафира имела серьезную слабость к плохим мальчикам. Эльвира как могла боролась с этим пристрастием дочери. Из каких только компашек ту не вытаскивала! Однажды, после очередной некрасивой истории, бабушка приняла решение, что с нее хватит, и отправила Глафиру в Ленинград, к своим родителям. Потому как отец Эльвиры Аркадьевны был полковником МВД в отставке и имел весьма строгий нрав и крутой характер и спуску девочке не давал. Глафира попала под его воспитательный каток и на какое-то время присмирела. Но страсть — это вам не квашня в кастрюле, назад не засунешь. И вляпалась тетка Глаша в бешеную любовь до потери разума. В Леонида, сынка жутко богатых родителей, где-то там, из властной «кормушки». Напоминаю, что это еще Советский Союз, правда, уже на последнем издыхании. Глафиру как-то совсем ненормально переклинило на Леониде, прямо до шизофрении какой-то. И она выставила родне ультиматум: либо мы идем в загс и я выхожу за него замуж…

— Либо «он меня ведет в прокуратуру», — продолжил мысль Сони Ладников, чуть отредактировав известную цитату[1].

— Ну-у-у, где-то так, — кивнула, соглашаясь, Соня. — Но не совсем. Грозилась она демонстративно самоубиться или еще чего непотребного с собой сотворить. Напомню, что Эльвира Аркадьевна хоть и не жила тогда уже в Ленинграде, но в свое время в городе и в партийных кадрах была человеком не самым последним. Да и в Москве в тот момент занимала хороший партийный пост. Ну и дед Егор Архипович — личность не из рядовых граждан, поэтому договориться о встрече с родителями Леонида не составило никакого труда. А, встретившись и посовещавшись, семьи договорились о свадьбе. Уж что, кто и кому там пообещал и какой гешефт для себя выторговал — не скажу, не знаю.

Софья задумалась на пару секунд и усмехнулась, поделившись своими мыслями:

— Только отчего-то кажется мне, что Эльвира Аркадьевна по максимуму вытащила из будущих сватов все что могла, поскольку хоть те и были людьми богатыми сверх меры, но с рыльцем-то сильно в пушку. И, думаю, бабушка имела на них кое-какой компромат. К тому же будущий зятек ей категорически не нравился. Как она частенько говорит про Леонида: «исходный материал уж больно гумусный». Глафира же изъяны в любимом отказывалась замечать и была счастлива до небес. А Леонид… А ему пофиг всегда и все. Он, знаешь, из разряда тех личностей, про которых говорят: «живет, чтобы отдыхать, потому что родился уже уставшим». Его вообще мало что волнует, кроме себя любимого. Главное и определяющее для него — это его интересы и его комфорт и благополучие. И все. То есть в самом прямом смысле. Когда Глафира родила дочь Виолетту, Леонид не то что не встретил жену с ребенком из роддома, он вообще переехал с вещами к родителям, чтобы крик младенца ему не досаждал. И так прожил с родителями полтора года, а тетка Глаша с дочкой приходили к нему в гости. Навещали. Глафира ради своего Ленечки порвет любого, кто не дай бог плохо о нем подумает или недобро посмотрит. Или того пуще: скажет что-то критическое в его адрес. И все бы у них и дальше было зашибись, ибо обоих вполне устраивал такой расклад личной жизни, если бы не рухнул СССР. А вместе со страной «рухнул» и отец Леонида, которого обвинили в хищении и взяточничестве в особо крупных размерах. Арестовали и, конфисковав все его движимо-недвижимое имущество, походу, дали пинка под зад из министерской квартиры и родителям, и Ленечке, там обосновавшемуся. Поскольку никакого личного статуса у него за душой не имелось, а после папиного крушения он и вовсе стал, как говорится, «отставной козы барабанщик» (вернее, в данном конкретном случае — «козла»), получив этот «ускоритель» передвижения, он пролетел по широкой траектории и приземлился прямиком на шею обожающей его супруги. Да так там и осел вполне себе удобно. Зарабатывать он пробовал пару раз, но, как говорится, не сложилось. Не его функция. Так что основным кормильцем-поильцем и решалой всех проблем в семье всегда была тетка Глаша, вкалывавшая переводчиком при какой-то крутой иностранной фирме и содержавшая их всех. Виолетта в семнадцать лет по залету вышла замуж за немца и уехала с мужем в Германию, где и живет до сих пор, родив тому по ходу их семейной жизни еще двоих детей. С родителями не общается, разругавшись навсегда и «расплевавшись» с папенькой насмерть. Но я тебе так скажу: Леонид хоть и последняя дико эгоистичная сволочь, и ленив до умопомрачения до такой степени, что даже по бабам и пьянкам-дебошам, загулам и куражам с такими же друзьями-мажорами не таскался во времена своей лихой и весьма дорого-богатой и безнаказанной молодости, но он далеко не дурак. И, если с ним поговорить не спеша и вдумчиво, то сильно подивишься, обнаружив у мужика нехилую такую эрудицию и качественную начитанность, а в кое-каких темах так и вполне себе глубокие знания предмета. Он, понятное дело, свято блюдет только свои интересы, в полемику с родней жены не вступает, дабы не беспокоить свою нервную систему, но достаточно часто позволяет себе вполне откровенно высказываться и говорить то, что думает.

— Понятно. Дальше, кто у нас?

— Ну, наверное, закончим с линией Эльвиры Аркадьевны. И это их совместная с дедом Егором Архиповичем дочь Анастасия, которая сидела рядом с Дашкой, замыкая нашу левую сторону стола. Ну, что сказать… — Состроив кислую мину, Софья легонько развела руками и пожала плечами. — Ты ее видел. Надо объяснять? — поинтересовалась она без всякого энтузиазма.

— Видел, — кивнул Ярослав. — Понимаю, о чем ты говоришь, но объяснять надо, — посочувствовал ей Ладников, изобразив сожаление и покачав головой.

— Ну, что тут объяснять. Анастасии тридцать восемь лет. В кого она уродилась такой — непонятно. Дед был интересный мужчина, да и в роду у нас все вон, — указала Софья подбородком на стену с фотографиями, — мужчины статные, харизматичные. Женщины — интересные, привлекательные. И красавицы имеются. Про Эльвиру и говорить нечего — порода. А Анастасия… Откуда что вышло и получилось… Про такой типаж в Англии существует понятие «непригодная для любви, неликвидная женщина». А у немцев их называют «заранее старая». Настолько непривлекательная по всем параметрам, что просто беда какая-то. В семье поговаривали, что Настя и вовсе не дочь деда Егора, поскольку и отдаленно на него не похожа, даже намеком, ни одной черточки от Октябрьских не перепало. Я это не обсуждаю и сейчас говорю потому, что знаю, насколько ты дотошен к любым мелочам, когда собираешь инфу, только поэтому и упомянула. Что еще? Замужем не была, детей не имеет, медик, врач-реаниматор и анестезиолог. Говорят, очень хороший специалист. Она вообще-то неплохая тетка. Умная, трудяга невероятная, и добрая… Но собеседник неинтересный.

— Угу, если не учитывать известный постулат про тихие омуты, хранящие многие тайны в своих темных водах, — задумчиво покивал Ладников, выдохнул и предложил двигаться дальше: — Кто там у нас в списке следующий?

— Ты обратил внимание, что кружки на Древе имеют разные цвета? Одни багряные и терракотовые, под цвет октябрьских листьев, а есть и зеленые, — продолжила объяснения Соня. Внезапно она посмотрела в лицо Ярославу и спросила с лукавой усмешкой: — Догадываешься почему?

И, глядя, как меняется выражение его лица, Софья вдруг так отчетливо почувствовала, как искрится в ней яркая дивная эмоция, вызывая в душе особое состояние радости, непередаваемого ощущения свободы и полета, которая возникала всякий раз, когда они с Ярославом вот так же вместе решали какую-нибудь интересную загадку или распутывали документальный «след» в архиве. Это необъяснимое словами потрясающее ощущение сотворчества и партнерства, совпадения мыслями, устремлениями, целями и необычайного понимания и чувствования друг друга на уровне мыслей и энергий.

И было это так… непередаваемо замечательно и высоко…

Соня чуть не заплакала, еле удержав в последний момент навернувшиеся слезы, почувствовав-пережив, пусть на какое-то короткое мгновение, это потрясающее ощущение, это дивное состояние душевного единства и совместного полета… И рухнувшей следом отрезвляющей холодом мысли, что все эти совместные парения и устремления чувств и мыслей остались в прошлом…

Софья резко отвернулась, сжала ладошкой горло и закашлялась, справляясь с минутной предательской слабостью, загоняя ее куда подальше — на самые задворки сознания, памяти, чувств… Глубоко вдохнула, замерла, закрыв глаза, и задержала дыхание…

«Немедленно успокойся! И прекрати истерить!» — прикрикнула она на себя мысленно.

— С тобой все в порядке? — с неприкрытой тревогой спросил Ярослав. Шагнул к ней и взял осторожно за локоть.

Соня открыла глаза, наскоро, кое-как справляясь с нахлынувшими эмоциями, медленно вздохнула и выдохнула, стараясь вернуться в свое привычное сосредоточенное и немного отстраненное состояние, и повернулась к мужчине.

— Все нормально, — уверила она его. — Просто горло перехватило. — Еще разок легко кашлянула, помолчала пару секунд и спросила, возвращаясь к деловому тону и прерванному разговору: — Так что скажешь?

— С тобой точно все в порядке? — внимательно всматриваясь в выражение Сониного лица, переспросил Ярослав, продолжая держать ее за локоть.

— Нормально, — кивнула Софья, выдерживая этот его озабоченный изучающий взгляд, — уже отпустило. — И, осторожно высвобождая локоть из мужских пальцев, спросила с несколько излишней бодростью: — Так что ты думаешь об этом цветовом распределении?

— Это очевидно. Багряными отмечены основные ветви прямых наследников-мужчин по старшинству, терракотовыми — младших сыновей, носителей фамилий, а зелеными — женщин и дочерей, которым не доверят семейные ценности. Думаю, твой предок понимал, что женщины более эмоциональны и, если случится какая беда или нужда тяжкая с родными, то, чтобы спасти детей, они не задумываясь спустят любые ценности. А какая из женщин и просто промотает на шикарную жизнь.

— И этот фактор он тоже учитывал, но и не только его, — окончательно справившись с эмоциями, ровным тоном продолжила объяснять Софья. — Во времена Прохора женщины, выходя замуж, никогда не оставляли отцовскую фамилию. Ну, за очень редким исключением. Настолько редким, что можно считать, что такового и вовсе не случалось. А Прохору Поликарповичу было важно, чтобы все сокровища оставались в семье и передавались по старшинству, по мужской линии. А зеленый цвет я придумала. Потому что девочки уходили в свою новую жизнь и хотелось просто пожелать им счастья в новой семье. Ну что, идем дальше? — спросила бодрячком Софья.

— Идем, — чуть улыбнулся на преувеличенно бодрый тон девушки Ладников и не удержался, высказав свое мнение: — Ты здорово придумала, мне понравилась идея с зеленым цветом.

— Так, — решительно произнесла Соня и поспешила заговорить об отстраненных от ее переживаний темах: — Следующая у нас — родная сестра папы Мария Егоровна. И ее муж Валентин Константинович.

Соня уперла кончик указки в кружок с именем тетки и перевела его на соседний, с данными ее мужа.

— Теть Маша у нас женщина принципиальная с четкими жизненными и моральными установками и ориентирами. И такая: если что решила, ломом ее с этой мысли не сковырнешь, пока она ее не внедрит-реализует или лоб не расшибет. Яркий пример: решила теть Маша, что непременно станет медиком, пойдет, так сказать, по стопам отца. Егор Архипович ее отговаривал, не видел он в дочери ни тяги к медицине, ни необходимых для этой профессии данных и склонностей. Но та уперлась и ни в какую — буду медиком, и все. Единственное, что удалось деду в споре с дочерью отстоять, так это уговорить ту поступать не на лечфак, а на врача общей практики. Институт она закончила, но, как и предполагал дед, медиком так и не стала — не смогла, еще в ординатуре поняв, что это совершенно не ее призвание и дело. Но дедушка Егор устроил дочь помощником главврача по административной части в свою клинику. И вот тут-то Мария Егоровна и нашла свое призвание: администратор из нее вышел прекрасный, прямо талант. Она даже получила второе высшее образование, отучившись на заочном отделении по специальности медицинское администрирование. За свою трудовую деятельность проработала в нескольких клиниках и занимала должность в министерстве здравоохранения, с которой пару лет назад и ушла на пенсию не по возрасту, а только потому, что реально уже устала. С удовольствием занимается обустройством дачи, огородничеством и садоводством.

— То есть нормальная такая пенсионерка, без закидонов? — уточнил Ярослав.

— Ну, кроме той самой ненормальной упертости, а так, в общем и целом, да. К тому же женщина она у нас душевная, добрая, отзывчивая и человек очень хороший. Валентин Константинович, кстати, тоже очень хороший дядька, — продолжила рассказ Соня. — Вот только случилась у него жизненная трагедия. Долгие годы Валентин Константинович возглавлял отделение одной из самых крупных логистических компаний. Должность высокая, невероятно ответственная и весьма-весьма денежная, зарабатывал он очень прилично. И это насиженное и любимое им место с нехилой зарплатой понадобилось сыну одного из владельцев фирмы, молодому, наглому и ухватистому парню. И дядю Валю выставили на пенсию буквально за один месяц. От обиды, от такой ужасной несправедливости, непонимания и какой-то растерянности он…

— Начал прибухивать, — покивал понимающе Ладников, договорив фразу за Соней.

— Да я бы даже сказала: конкретно побухивать, а не прикладываться к рюмочке время от времени, — поправила его Соня. — Нет, он не стал запойным пьяницей и не напивался никогда до чертиков, и домой лежа не приползал, но каждый день хорошо так принимал на грудь и жаловался тете Маше и всем, кого угораздило в этот момент оказаться рядом с ними, что называется «не пронесло», на бывшее начальство, которое так с ним обошлось. Ну и на жизнь в целом. Поначалу все ему искренне сочувствовали. Ну а как не сочувствовать: человек долгие годы работал на этом предприятии, с момента его основания и становления, и чего только вместе с его владельцами не прошел за эти годы… И вот так — под пятую точку пинком и на выброс? Тут всякий истерзается душевно. Тетя Маша пыталась увлечь мужа дачными делами, но душа у дядь Вали не лежала ни к чему. Может, если бы внуки были, он бы в них нашел свое утешение и отраду. Он же мужчина здоровый, крепкий и энергичный. Только внуков не случилось. Володя с Леной женаты уже девять лет и очень хотели детей, сразу, как только поженились, но не получалось. Они прошли множество обследований, которые показали, что все у них в порядке, оба здоровы, а беременности не наступало — и все тут. Они дважды прошли через ЭКО, и оба раза неудачно, и вот только сейчас, на третьей попытке, у них получилось, и Лена в данный момент на шестом месяце. Дядя Валя клятвенно обещал, что, как только внук или внучка родится, он сразу завяжет с алкоголем. Да только что-то я смотрю — не торопится он с завязкой. Видимо, не очень-то и верит, что невестка доносит ребенка. Он нормальный мужчина, хороший человек и отец, но подкосила его эта история, и за два года, прошедших после увольнения, у него сильно испортился характер.

— Понятно, — кивком подтвердив, что принял информацию, завершил ее рассказ Ярослав. — Теперь про Володю и Елену.

— Как я уже упомянула, Володя — сын тети Маши и дяди Вали. Единственный их ребенок. Он старше Кости всего на год, считай ровесник. Они с детства по-настоящему дружили и воспринимали друг друга практически родными братьями. Ничего негативного про Володю я сказать не могу, только хорошее. Он классный парень, очень светлый, легкий, с отличным чувством юмора и очень надежный. Я, наверное, пристрастна, поскольку для меня Вова хоть и второй после брата, но тоже по-настоящему родной человек. Тем более, когда я маленькая была, они с Костей оба меня ужасно баловали. Ну и защищали, понятное дело, от всего на свете. Володя очень умный, обстоятельный, честный и вообще правильный такой мужчина. И он тоже работает у отца на фирме.

— Кем? — спросил Ладников.

— Точно не скажу, мне как-то такие детали не важны. Придется тебе у него самого уточнять. Знаю только, что закончил Володя московскую Вышку, то есть Высшую школу экономики.

— А Костя в какой должности работает у Павла Егоровича?

— Костя работает по специальности, строителем, — ответила Соня, задумалась на пару мгновений и решила объяснить более подробно: — Ты наверняка уже навел все возможные и подробные справки и знаешь, что изначально отец открыл и зарегистрировал фирму не как строительную, а как архитектурную. Она так и называлась: «Бюро архитектурного и промышленного дизайна “Октябрьское”». Папа же закончил архитектурно-строительный институт по специальности архитектор. А мама, которая училась в том же институте, только на два года позже, окончила факультет дизайна промышленных предприятий и общественных строений городской среды.

Соня, нахмурилась, с сомнением покрутив головой.

— Я точно не помню, но ее специальность приблизительно как-то так называлась. Так вот, папа и несколько его друзей придумали, зарегистрировали и открыли эту свою фирму-бюро в начале девяностых, как полноправные партнеры. А чуть позже и мама стала с ними работать, но уже не как партнер, а как нанятый дизайнер. Она влилась в фирму как раз в тот момент, когда они расширили вид деятельности и включили в нее строительство, возведение промышленных и общественных зданий и сооружений. В силу разных сложных обстоятельств (в первую очередь практически полную потерю всех активов, недвижимости и денег), друзья папы, с которыми они вместе начинали и создавали фирму, из предприятия вышли. Причем все трое, одновременно. И папа остался единственным хозяином. Вот он вместе с мамой и несколькими преданными ему людьми и поднимал компанию заново. Но это давно было. Костя же наш закончил строительный университет, вот как раз по специальности проектировщика-строителя тех самых промышленных и общественных зданий, то есть объектов, — исправилась Соня и отмахнулась: — Я в них постоянно путаюсь, для меня это вообще другой мир. Но во-о-от, как-то так, — закончила она свое несколько сумбурное объяснение. — Папина компания все так же занимается проектированием, архитектурой и строительством промышленных и гражданских объектов. Сейчас они получили большой подряд на восстановление новых территорий, вошедших в состав страны, и папа вместе с Костей уехали. Володю в этот раз оставили, что называется, «на хозяйстве». Понятно, что не его одного, организация у Павла Егоровича большая, работает в компании и по договору с ней несколько тысяч человек. Но обычно Володя ездил с папой и Костей. А в этот раз, из-за того, что Лена в положении, не поехал. Там ведь опасно по-прежнему. Намного лучше, чем раньше, но все-таки, — вздохнула Соня и пояснила: — Они уже трижды туда ездили работать, еще когда интенсивные обстрелы продолжались. И это было очень рискованно, несколько раз чуть не случилось беды. Но обошлось, слава богу.

— Насколько мне известно, у твоего родного брата Константина тоже есть семья и маленькой ребенок. А он сам работает на опасных территориях? — напомнил девушке Ярослав.

— Да, есть, — светло улыбнулась Соня, вспомнив племянника. — Сын Левушка, следующий хранитель сокровищ. Классный парень пяти годов. — И усмехнулась: — Но очень уж энергичный, шустрый и шумный.

— Ну… — Ладников посмотрел на панно с Древом рода Октябрьских. — Из списочного состава у нас осталось два зеленых кружочка: Дарья и ее мама Евгения. Что расскажешь про Евгению? — спросил он, посмотрев на Соню.

— Ну про Дашку же, — неожиданно усмехнулась Софья. — О ней и о Тори у тебя свое мнение имеется. А помнишь, как вы с Дашкой познакомились? Она тогда увлеклась косплеем по японским аниме, а возраст у них с Тори в тот момент был самый трудный. Девицы проявляли себя во всей «красе» характера и подросткового взбрыкивания, совершенно не сдерживая слов и эмоций. Если помнишь, ты тогда еще порадовался, что у Дашки — да и у Тори — наличествуют зачатки критического мышления и хорошая динамика развития, которые не позволяют им погружаться в свои увлечения с головой, а дают вполне четко и реально видеть края. Я уверена, что и Дашка, и Тори вообще не имеют склонности к какой-либо зависимости. Любую непреодолимую потребность, выключающую разум, они воспринимают, как ограничение их свободы. Слава богу, что этот их обоюдный пофигизм к различного рода пристрастиям отвел семью от полного погружения девчонок во всякого рода неформальные субкультуры. Начиная от каких-нибудь го́тов, панков, хард-рока и тому подобного — и до зависимости от компьютерных игр и полного залипания в соцсетях. В общем, Дарья вполне себе разумна и в немалой степени продуманна, а все эти ее выпендрежи хоть и демонстрируют окружающим, что чувство меры для нее категория скорее умозрительная, на самом деле не более чем игра в плохую тупую девочку. В большинстве своем — из желания позлить бабушку. Ну и чтобы не выпадать из общей тусовки.

Соня замолчала, захваченная неожиданно выскочившим из памяти воспоминанием, и рассмеялась легко.

— Ты чего? — не удержался от ответной улыбки Ярослав, настолько заразительно звенел колокольчиком искренний смех девушки.

— Вспомнила вдруг, как она почти ночью ввалилась к нам в образе Синобу Коте. В черном коротком паричке с синими прядями, в темно-синих же, каких-то безумных линзах на весь глаз, закрывавших даже белки… Одежда какая-то непонятная в облипочку, с коротюсенькой юбочкой… И сверху не пойми что: не то плащ, не то накидка, как засохшие крылья бабочки, которая жутко шуршала. Но главное — этот ее длинный тонкий меч, засунутый за пояс…

— Точно, — рассмеялся Ярослав, подхватив воспоминание Софьи: — А я заснул за планшетом на диване. Проснулся оттого, что услышал звонок в дверь…

— Ага, — уже вовсю смеялась Соня. — И выходишь такой всклокоченный, щуришься от яркого света… Увидел Дашку и офигел. У тебя такое выражение лица было… не передать, это надо было видеть! Глаза вытаращил от обалдения и спрашиваешь: «Девочка, ты кто?»

— Ну еще бы я не обалдел! — уже хохотал Ладников, вспоминая тот случай: — Приснилась какая-то жесткая трешовая муть. Выскочил из нее от звонка, проснуться толком не успел, доковылял до прихожей, а там «картина маслом»: стоит возле тебя нечто и лупает на меня хрен знает чем, уж точно не глазами, и сообщает…

— …го-говорит… тебе, — хохоча уже до выступивших слез, продолжила Соня: — «Так я ж Клинок, рассекающий драконов!» И искренне так, от всей души удивляется: «Вы что, не узнали?» А мы с тобой… О-ей-й… не могу! — тряслась всем телом от хохота Соня.

— А мы с тобой, — вторил ей Ладников, угорая рядом со смеху, — уставились на этот ее меч, который торчал у нее из-за пояса, сука, ручкой вперед…

— …и, — подхватила уже Соня, утирая пальцами слезы с глаз, — ты го-говоришь: «Нет, не узнали, дра-драко… — Соня зашлась новым приступом, не в состоянии договорить от давящего смеха.

— Ага, — продолжил чуть было успокоившийся Ярослав поток их воспоминаний: — говорю: «Драконы — это не наша история. Может, вы адрес перепутали?»

— Ой… — вытирая слезы, Соня попыталась перевести дыхание. — А Дашка как вытащит этот свой меч… — И, не совладав, снова зашлась приступом хохота, пытаясь через него еще и что-то говорить: — Как потрясла им…

И показала, как Дашка тогда размахивала этим своим мечиком, сжав кулак и потрясая им перед офигевшими лицами Сони с Ярославом.

— …и возмущается, — подхватил угорающий рядом Ладников. — Что, говорит, вы такие душные-то, как старперы какие? Щас вместе рубить будем! И хрясь-хрясь — рассекает перед собой этим своим мечом дурацким…

— А ты… Не-е могу! — рыдала-смеялась Соня. — Меч у нее этот выхватил и как ей по лбу ладонью залепил… О-о-ой… — Она попыталась успокоиться, но не сладила с новой порцией хохота: — У… у нее… — изобразила она пальцами искры, полетевшие из глаз, — линзы-то… и выскочили…

— Я там и охренел… — ржал Ладников, трясясь всем телом и закрывая глаза рукой. — Ну, думаю… все, писец Клинку-то, убивцу драконов… притюкнул я его… вон, глаза уже выпали…

Понятное дело, что после этих его слов говорить дальше они уже не смогли — заходились приступом удушливого, безудержного смеха, вытирали глаза… смотрели друг на друга и заливались новым приступом хохота…

— М-да-а-а… — Ладников первым более-менее пришел в себя. Немного отдышавшись, распрямился и, шмыгнув носом, вытер ладонью слезы с глаз. Покачал головой и уже легонько посмеялся вдогонку: — А потом Дашка заставила нас полночи смотреть эти свои дурацкие мультики, чтобы, как она сказала: «ознакомиться с подростковой субкультурой и аниме как явлением».

— О-ой… — протянула Соня, распрямляясь следом за Ярославом. Не удержавшись, тоже шмыгнула носом и продолжила воспоминания, внеся в них уточнение: — Ага, это тебе повезло смотреть полночи, а потом ты откровенно сбежал в спальню и завалился в кровать. А мне пришлось с Дашкой всю ночь знакомиться, блин, с этой самой ее культурой.

— А, кстати, ничего так, прикольная штука оказалась эти анимешки, — заметил Ладников. — Мне недавно по работе пришлось их смотреть до переклина в мозгах. — И вдруг, неожиданно резко став серьезным, посмотрел на Софью задумчивым и странно нежным взглядом, как смотрят, бывает, люди в свое теплое и счастливое прошлое. И спросил: — А здорово тогда было?

— Здорово, — покивала Софья, тут же внутренне закрываясь и сделав вид, что не поняла всей глубины этого скорее замечания и напоминания, чем вопроса. И, уже традиционно набрав побольше воздуха, протяжно выдохнула и совсем другим, деловито-бодрым тоном предложила: — Ну что, давай уже закончим с нашими, так сказать, фигурантами? А то скоро на обед позовут.

Ладников не спешил с ответом. Молчал и смотрел на девушку, погрузившись в какие-то свои мысли. Вздохнул, явно переключая себя на деловую волну, кивнул, соглашаясь с ее предложением, и напомнил, на чем они остановились:

— Ну что, у нас осталась только Евгения.

— Да, Евгения, — окончательно возвращаясь в ровное, сдержанное состояние, кивнула Софья. — Евгения Андреевна. Вторая жена моего отца и мать Дарьи. Если честно, я плохо ее знаю. Не то чтобы не люблю категорически или сторонюсь как-то, для этого у меня нет оснований. Евгения не была так называемой «разлучницей» и не уводила отца из семьи, чтобы иметь к ней какие-то претензии. Они встретились, когда после развода родителей прошло больше года. У мамы в тот момент уже вовсю развивался роман с Игорем Владимировичем, который чуть позже стал ее вторым мужем. Просто Евгения — человек закрытый, очень себе на уме и весьма скупа на выражение и проявление эмоций и чувств. Но она совсем не такая, как я. Евгения постоянно находится в режиме отслеживания и мониторинга своих реакций, эмоций и чувств и постоянно держит их под замком. По крайней мере, в общении с нашими родственниками. Она обожает люксовые вещи, ювелирку, например, и все самое-самое модное-шикарное. Сделала себе дорогущий «тюнинг» всего тела, постоянно в курсе всех новых открытий и тенденций в косметологии и успешно применяет их на себе. И следит за своим внешним видом, как сказала одна умнейшая женщина: «придирчиво, как стареющая кинозвезда». Ну, такая типичная потребительница ВИП-услуг на лакшери-локациях во всем. Только есть один нюанс.

— Естественность, — кивнул Ярослав, понимая, на что намекает Софья.

— Естественность, — улыбнувшись, кивнула она. — Понимаешь, спору нет, наряды ее — все от кутюр и ведущих модельеров и вообще зашибись. Но, как те же модельеры и говорят: «Одежда на ней столь хороша, что не нуждается в человеке». То есть сама Евгения, как личность, не в состоянии конкурировать со своим шмотьем, со своими драгоценностями и крутыми тачками. А просто постоянно находится в них или рядом, проигрывая тем в значимости и важности…

— Эльвира Аркадьевна, — подсказал Ладников.

— Совершенно верно. — Снова почувствовав в груди дуновение того самого поразительного состояния, что наполняло ее в моменты вот такого совместного сотворчества с этим мужчиной, Софья на этот раз не стала сопротивляться и лишь улыбнулась: — Да, бабушка Эля, конечно, не роковая красавица, но очень интересная женщина. Можно сказать, что ее изысканная красота не бросается в глаза. И, как это называется: «сразу видна порода». Она настолько мощная, масштабная личность и необыкновенная женщина, обладающая великолепным вкусом и чувством стиля, что любые наряды — хоть от кутюр, хоть платье английской королевы, хоть простецкий дешевенький сарафан — смотрятся на ней лишь обрамлением, отступая на второй план и пасуя перед ее личностью, волей и общей харизмой. Это такая… как бы сказать? очевидная безупречность и наивысший класс во всем, во всех жизненных аспектах, которые не требуют никаких доказательств. Приобретенное ли это, воспитанное ли ею самой или врожденное — не берусь судить, я в прошлое Эльвиры Аркадьевны не посвящена. Только сам понимаешь: для Евгении присутствие бабушки рядом стало вечным испытанием и вечным поводом для сравнения. И всегда не в свою пользу.

— И, скажем так, — снова подхватил ее мысль Ладников, — вряд ли какой женщине понравится, что ее постоянно сравнивают с другой женщиной, и это сравнение не в ее пользу. Это во-первых. А во-вторых, вряд ли женщине понравится и то, что она не является хозяйкой в доме своего мужа.

— Это да, — снова покивала Соня. — Это правильное «во-вторых». Поскольку бабушка даже в малой степени не отдала Евгении бразды правления. Наверное, поэтому Евгения предпочитает бо́льшую часть времени проводить в московской квартире и в путешествиях по миру, довольно редко бывая в усадьбе.

— Они ладят с твоим отцом? У них нормальная семейная жизнь?

— Не могу судить. Ты же помнишь, что она не присутствовала, когда мы с тобой сюда приезжали. Папа, понятное дело, ни с кем свою личную жизнь не обсуждает, тем более со своими детьми. А с ней мы вообще не общаемся. Думаю, то, что сегодня она практически все время молчала, словно ее и нет вообще, ты точно заметил.

— Заметил. Странно то, что при такой замкнутой, закрытой и явно отстраненной матери выросла настолько открытая, откровенная, непосредственная, умная и раскрепощенная дочь, не нажив себе никаких комплексов, — выдал наблюдение Ладников.

— А это потому, что воспитывала Дашку не совсем чтобы Евгения. Точнее, совсем не Евгения. Разумеется, с самого рождения у девочки имелась няня Оксана Львовна, совершенно чудесная женщина, которую нашел папа и которая до десяти Дашиных лет жила вместе с ней в усадьбе. Через десять месяцев после рождения Дашки уже моя мама родила дочку, самую младшую нашу сестренку Викторию. И, поскольку Александра Михайловна не намеревалась оставлять свой бизнес без присмотра из-за рождения второго ребенка, то и для Тори, то есть Виктории, также была найдена замечательная няня. А мы с Костей и Володей никакого различия между девчонками никогда не делали, для нас они обе одинаково родные. И как-то так само собой сложилось, что малышки наши сдружились накрепко, а их няни прекрасно общались и тоже дружили, поэтому любые детские мероприятия мы проводили всем скопом. То есть детские и кукольные театры, зоопарки, аттракционы, дни рождения, праздники и даже поездки на море за границу всегда проходили совместно, всей толпой. Или, как папа это называл, «кагалом». Евгения никогда не возражала против этого, даже когда Дашка с няней оставались ночевать у нас дома. Честно говоря, у меня сложилось убеждение, что ей было не просто глубоко пофиг, где там и как проводит время ее дочь, а ее более чем устраивало, что она проводит его не рядом с ней. Зато очень часто в этих самых детских мероприятиях и поездках принимал участие папа, который Викусю воспринимал чуть ли не как еще одну родную дочку. Ты только представь, какой у нас собирался коллектив: мама и, так сказать, два ее мужа (бывший и действующий), две няни, я, девица четырнадцати-пятнадцати годов (если мне не удавалось сбежать и отбрехаться от участия в этих мероприятиях), и две наши малышки. Иногда к нам присоединялась и Эльвира Аркадьевна. А вот Евгения никогда, и за границу с нами не ездила. Чуть позже к нам присоединились и Костя с Аленкой, когда они поженились. Честно говоря, я понятия не имею, чем вообще все эти годы занимается жена отца, чем интересуется и какие у нее с ним отношения. И есть ли таковые вообще. За этот год я вижу ее второй раз: первый был чуть больше месяца назад, на Дашкином дне рождения.

— Понятно, — принял информацию Ярослав. Помолчал, на несколько секунд погрузившись в свои размышления, и спросил: — Как думаешь, мог кто-то из них провернуть дело с кражей сокровищ?

— Да ну-у… — протянула Соня, сразу же отрицательно покрутив головой. — Все это как-то… — Подбирая слова, она изобразила рукой нечто неопределенное: — Как-то ну совсем не алё. Какой-то ретроградный Меркурий в магнитных бурях, ей-богу, — с большим скепсисом высказалась она.

— Не, — усмехнулся Ладников, — ретроградный Меркурий уже прошел в конце марта — начале апреля, а сейчас на небосводе все спокойно.

— Понимаешь, — поделилась Софья, — нет среди них каких-то откровенных… ну не знаю… — Она снова тем же жестом покрутила ладошкой, подбирая определение: — Хитроумных мерзавцев, что ли. Или рисковых аферистов каких. Ведь согласись: чтобы провернуть столь смелую и наглую кражу, для начала следует серьезно подготовиться к такому делу и тщательно продумать все до мелочей. И даже не это главное, тут важен и требуется определенный склад характера, решимость, смелость и офигенная выдержка. Нет, понятно, что если у кого-то сильно, как говорит наша Тори, «траблы аж до копчения окороков подгорают», то бишь буквально душит очень крутая проблема. Но как-то мне очень сомнительно, что среди родственников имеются те, кто способен на столь смелый шаг. Даже под жестким давлением.

— Ну почему? — возразил ей Ладников. — Обстоятельства бывают разными, и человека могут настолько серьезно прессануть, что ему становится некуда отступать. А как известно, если человеку нечего терять, он становится непредсказуем и способен на невероятные поступки.

— Это-то понятно, — с удовольствием вступила с ним в полемику Соня, — но вот представь, как это можно было провернуть? Предположим, кто-то каким-то образом разузнал шифр, код и пароль для открытия сейфа. Но нужно же еще иметь ключ. Снять слепок? Ага, сейчас… Каким образом? Кому-то, кроме отца и бабушки, известно, где и как хранятся ключи от сейфа? Я вот уверена, что нет, не известно. Но и это еще не все. Нужно добыть еще и ключ от самого кабинета. Ну хорошо, предположим идеальный вариант: вору удалось раздобыть весь набор ключей и паролей-кодов-шифров — о’кей. Но требуется же еще правильно подгадать время? Проникнуть незаметно в тот кабинет. А еще вынести и вывезти из усадьбы сокровища и папки с документами. Предположить, что кто-то из наших подозреваемых способен на столь сильный ход, это… прямо что-то из разряда «космических кораблей в Большом театре».

— Можно нанять специалиста, способного на этот самый сильный ход? — предложил версию Ладников.

— Но у вас же имеются записи с видеокамер. И экспертиза, утверждающая, что все эти записи подлинные. Из которых следует, что никто из посторонних не проникал на участок? — напомнила Соня.

— Да-а-а, — отмахнулся Ярослав, — записи бывают разные, и сейчас можно так подправить любое видео, что редкая экспертиза покажет, что над ними поработали. Да и экспертиза та… Есть один положительный момент: ваша система видеонаблюдения полностью автономна и не имеет подключения к интернету. В то же время этот момент может играть и негативную роль.

— Если преступник находится внутри усадьбы и имеет доступ к серверу охраны, — догадалась Соня.

— Точно, — кивнул Ладников. — Он мог исправить записи. Мало кто из людей, не имеющих специальных знаний в области разработок искусственного интеллекта, понимает, до какой степени развития в этой области дошли разработчики. Уровень дипфейков повышается сейчас молниеносно, что даже специалист не всегда имеет возможность отличить подделку от оригинала. Вот такая вот фигня.

— И что тогда? — поразилась Софья. — Получается, утверждение о том, что проникновение посторонних на участок не имело места, не совсем верное?

— Да нет, — расстроенно вздохнул Ярослав, — я все же склонен считать, что записи подлинные и никто их не правил. Хотя ничего исключать нельзя. Ты вон ничего сказать о Евгении не можешь, потому что не знаешь ее толком. То есть кем она работала и кем была до встречи с Павлом Егоровичем, чем занимается по жизни и так далее… Как не можешь с уверенностью сказать, способна ли на такой поступок Анастасия. Или Леонид, или тот же Володя… А если вопрос стоит о жизни и смерти его жены и ребенка? Вот то-то же. — Ладников сочувственно вздохнул, увидев растерянное выражение лица Сони, и задал девушке еще один вопрос: — Ты хорошо знаешь работающих в доме горничных? Как думаешь, может какая-нибудь из них быть причастна к краже?

— Нет, не знаю. С этим к Эльвире Аркадьевне или к Людмиле Аристарховне, — расстроенно протянула Софья, сильно впечатлившись его словами. Но, подумав, поделилась своей версией: — Сильно сомневаюсь, что кто-то из них имеет отношение к этой истории. Понимаешь, папа никого не пускает убирать в своем кабинете, сам там пылесосит и протирает пыль. Потому что у него в кабинете особенное устройство пространства. Документы и бумаги, ватманы и кальки с чертежами, кульман, на котором, помимо чертежей, прикреплены и натыканы какие-то дополнительные рисунки на листах разного формата, — все это находится в только ему одному понятном и нужном порядке. Натуральный хаос и кавардак, но строго упорядоченный и заточенный под способ его мышления и устройство памяти. И трогать там что-то, тем более сдвигать-передвигать, категорически запрещается. Если отец слишком занят, то еду и напитки ему приносят в соседнюю комнату, что-то вроде его личной маленькой гостиной перед кабинетом. Там он ест, отдыхает или принимает посетителей, скажем так. Поэтому горничные в кабинете не бывают никогда и подсмотреть шифры-коды сейфа ну никак не смогли бы. Да и ключ от кабинета есть только у отца и у бабушки Эли. А у нее он хранится в личном отдельном маленьком сейфе, вместе с важными документами. И на сейфике этом установлена еще та замятня с кодами и шифрами, потому как Эльвира наша Аркадьевна — большой перестраховщик.

— Паранойя, конечно, сильно усложняет жизнь, но в дозированных количествах весьма полезна для сохранения жизни и ее благополучия, особенно людям преклонного возраста, — высказался на сей счет Ладников, потирая пальцами висок. — Ладно, разберемся. Я вот что хотел у тебя спросить: ты упомянула ситуацию, в которой трое бизнес-партнеров Павла Егоровича вышли из их общего бизнеса. Можешь поподробней рассказать? И начни с того, как вообще образовался этот их квартет и бизнес.

— Уф-ф-ф… — озадаченно протянула Софья. — Лучше у самого отца спросить. Уверена, он с удовольствием тебе расскажет и даже без экивоков каких и попыток что-то утаить и приукрасить. Или у мамы, она в курсе всех тогдашних дел отца и его товарищей.

— В данный момент мне не требуется подробных перечислений этапов становления компании, ее «большого пути» и финансовых выкладок фирмы Октябрьских. С ними я подробно ознакомлюсь чуть позже. Сейчас мне важно твое видение и твоя оценка как свидетеля, потому что ты обладаешь даром ухватывать саму суть вещей и явлений.

— Спасибо, конечно, за столь лестную оценку, — усмехнулась Софья, — но ты же понимаешь, что я так себе свидетель, поскольку знаю о папиных делах только из рассказов родных и его самого, а судить мне сложно, я же маленькая была. Но попробую вспомнить все, что смогу…

Странный, чуть приглушенный, металлический звон прервал Софью.

— И что это у вас? — подивился Ладников.

— Гонг, приглашающий к обеду, — пояснила Соня и задорно улыбнулась: — Папенька придумал. Эдакое громкое, внезапное «бдзынь»… по всему дому, созывающее домочадцев. Нравится ему иногда отчебучить что-то особенное. Первый гонг дается за пятнадцать минут до начала трапезы, приглашая хозяев и гостей дома заканчивать свои дела и подтягиваться в столовую. Второй — за пять минут до подачи еды.

— Думаю, в десять минут ты уложишься, — напомнил Софье о своем вопросе Ярослав. — А если что и не успеешь, я тебя потом еще попытаю расспросами.

— Постараюсь уложиться, — не стала обнадеживать его Соня. — Ну, что я могу рассказать? Так, про папу… — Она на пару мгновений задумалась. — Папа мой, Павел Егорович, он же деятельным был с самого детства. Очень коммуникативным, энергичным… И зарабатывать начал еще подростком, когда решил накопить денег на магнитофон. Летом подрабатывал, где мог: бутылки собирал и сдавал, огороды копал за денежку… А с одним другом они воровали кукурузу на колхозных полях, варили и продавали, еще горячую, на железнодорожном вокзале пассажирам проходящих поездов. Ну, с такой вот натурой неугомонной уродился. Придумал что-то, поставил перед собой цель, просчитал варианты и возможности реализации этой задачи — и с максимальной упертостью будет к ней переть. Закончатся силы — будет ползти. Не сможет ползти — будет лежать с вытянутыми в направлении цели руками. Но только в том случае, если будет абсолютно уверен в реальности задумки и в своих расчетах по ее воплощению. Если задача скорее провальная, меньше сорока процентов на положительный исход, или чистая афера с мутным результатом по итогу, он никогда за такие дела не возьмется. Не станет подписываться. Даже студентом Павел Егорович всегда был при деньгах, заработанных им самим. Каждое лето, с первого же курса, он ездил со стройотрядами по всей стране, и всегда бригадиром. А зимой на стройках разных в Москве подрабатывал. Если я правильно помню, на третьем курсе папа с тремя теми самыми друзьями, тогда еще будущими его партнерами по бизнесу, и двумя ребятами из другой группы сколотил что-то вроде строительной бригады. Типа шарашки, что ли. И подряжались на дачных участках строить домишки и чинить все подряд, рыть колодцы и так далее. Окончив институт, папа не воспользовался возможностью остаться в Москве, а по распределению поехал в Сибирь. И вот там Павел Егорович наш сколотил первый свой капитал, помимо основной работы занимаясь еще и той самой шабашкой — это он так зарабатывал на свадьбу с мамой. А через три года, когда институт закончила и мама, он вернулся в Москву, и они сразу же поженились. В конце восьмидесятых папа открыл свой первый кооператив, пригласив в него тех самых троих парней-одногруппников. Как раз начался бум на строительство личных домов в западном стиле с дизайнерской отделкой и парками-садами на приусадебном участке. Ребята быстро заработали весьма солидные по тем временам деньги. А в девяносто первом строить они перестали (ну кроме каких-то отдельных объектов) и сменили деятельность на архитектуру, проектирование, перестройку и перепрофилирование промышленных объектов. Не знаю подробностей, но мама говорила, что парни как-то договаривались и с рэкетом, и с властями. Понятное дело, определенные «откаты» платили всем, зато спокойно работали и развивались. А потом, насколько мне известно, произошла «ротация» бандитских группировок. Тех, с которыми они… скажем так… «сотрудничали» раньше и кому «отстегивали», сменили другие, какие-то очень уж резкие беспредельщики. И захотели отжать себе весь бизнес отца и его друзей. Папа боролся как мог, но…

— Один? — перебил ее Ладников.

— Что — один? — захваченная собственным рассказом, Софья не сразу сообразила, о чем он спросил.

— Один боролся? — уточнил Ярослав.

— А-а, — поняла, Соня. — Один. Эти самые партнеры, которых папа почитал за близких друзей, как-то в один момент резко отпали, сразу подчинившись требованиям бандитов. Вроде как те угрожали их семьям. А папа вот уперся. Но ничего противопоставить рэкетирам у него не получилось. Не помогли ни связи, ни знакомства, ни, понятное дело, милиция. Бандиты отобрали у него все: фирму, активы, все деньги, все объекты, две квартиры (в том числе ту, в которой мы жили, старенькую-маленькую, перешедшую папе еще от бабушки) и даже машину. Остался только этот вот участок.

— То есть усадебный участок?

— Не совсем, — разъяснила Соня. — Наш усадебный участок бандитам не достался, но и все, что сейчас является поселком Октябрьское, тоже осталось у папы. Только раньше это было такой огромной поляной со стихийной свалкой стройматериалов, практически по всему периметру окруженной лесом. И с одной-единственной грунтовой дорогой, ведущей к ней. Очень красивые места и совершенно бесхозные, бросовые. Для возделывания и сельхозработ они не годились, поэтому не принадлежали ни одному колхозу или совхозу. Для масштабного строительства тоже не подходили, а когда превратились в нелегальную свалку — от них отбрехивались всякие власти, поскольку никто из чиновников за ту свалку не желал нести ответственности. Каким-то образом и за какие-то совсем уж смешные деньги Павлу Егоровичу удалось приобрести эту землю в собственность. Просто он в этой поляне увидел большой потенциал и перспективу, как он объяснил мне однажды свой выбор. Мусор вывезли, площадку разровняли, где требовалось — засыпали щебенкой и грунтом, сделали дренаж и даже успели разбить на будущие улицы и участки, на которых собирались возводить коттеджи на продажу. Ты же оценил удобство расположение поселка? — поинтересовалась Соня у Ярослава, слушавшего ее с повышенным вниманием.

— Без сомнения, очень крутое место, — кивнул тот. — От МКАДа всего тридцать километров, причем по классному шоссе с трехполоской в обе стороны. Удобный съезд, от шоссе всего восемь километров, причем лес, который окружает поселок, отгораживает его от пыли и шума. Да еще и железка рядом, всего в пяти километрах. В соседнем поселке городского типа, куда уже добрались крупные торговые и развлекательные центры.

— Это сейчас. А тогда, больше двадцати лет назад, ничего этого еще и в помине не было. Разумеется, кроме соседнего городочка и железной дороги. Но Павел Егорович, обладая определенной чуйкой на перспективные проекты и неким, что ли, особым даром предвидения, сумел в жуткой свалке, на которую со всех ближайших объектов свозили строительные отходы, увидеть ту самую перспективу, — искренне восхитилась отцовским талантом Софья. — Что интересно, к моменту, когда у нас все отобрали и разорили папу с мамой подчистую, один коттедж их компании ведь уже заказали. Они даже начали его возводить. А вместе с ним начали строить и эту нашу усадьбу. Если быть точной, к тому моменту построили только первый этаж центральной части нашего дома. Пригодными для жилья можно было считать лишь две комнаты: большую кухню-столовую и маленькую комнатку рядом, без окон, подразумевающуюся будущую кладовку. И считать лишь условно и с большой натяжкой. Вот в этих двух помещениях мы и жили.

— В каком смысле — жили? — поразился Ярослав.

— В самом прямом, — рассмеялась Софья и задала ему встречный вопрос: — А где нам еще было жить? Квартиру у нас отжали, дедушка Егор с Эльвирой и Настей в это время жили в своей двухкомнатной квартире. Родители мамы — в Воронеже, в своей маленькой квартирке. Были, конечно, родственники в Питере: дедушка Ерофей (младший сын Прохора Поликарповича, который, считай, воспитал моего родного деда Егора с ленинградской блокады) и его жена, бабушка Катя, которых папа числил за родных бабушку и деда. Они, как я уже сказала, жили в Питере, как и их трое сыновей со своими семьями. Но у всех них и своих забот хватало. В конце девяностых-то годов. Да и папа не стал бы подвергать питерскую родню опасности, подводя их под интерес бандитов. Так что да, мы жили здесь, в малой части только начавшей возводиться усадьбы. Я маленькая была, и меня старались оградить от трудностей и неустроенности быта…

И задумалась, погрузившись в детские воспоминания о том, как приходилось ходить в туалет на улице, как отец раз уехал и вернулся с печником, и услышанные от отца слова про электричество — «врезался» и «воздушка»…

— А почему бандиты оставили Павлу Егоровичу эту землю? — остудил тепло Сониных воспоминаний голым прагматизмом Ладников.

— Папа ввел их в заблуждение, — весело хмыкнула Соня. — Предоставил им документы, по которым владельцем этого земельного участка и всего, что на нем находится, числился его некий американский партнер. Мол, он назначил отца управлять данной собственностью с целью возведения коттеджного поселка. Против американского партнера русские братки в те времена были бессильны и, решив, что и так достаточно поимели с этого Октябрьского, оставили нас в покое.

— Идиоты, — вынес вердикт Ладников.

— Клинические притом, — консолидировалась с ним Софья Павловна. — На фига отбирать все у человека с таким потенциалом? Умеющего и знающего, как зарабатывать и делать бизнес? Лишать его возможности работать? Ведь проще договориться на долю, как делали это предыдущие рэкетиры.

— А может, оно и к лучшему, — философски заметил Ярослав. — Во-первых, Павел Егорович скинул с хвоста балласт в виде трех сбежавших «закадычных» партнеров. Во-вторых, что называется, получил возможность обнулиться-перезагрузиться, пересмотрел и поменял направление деятельности. А в-третьих, пересидел самое поганое время конца девяностых, когда грабили уже даже не братки, а управленческая структура самого государства. И грабили по-крупному.

— Наверное, — пожала плечами Соня. — Говорят же, что все, что ни делается, то к лучшему. Может, таким образом кто-то свыше уберег тогда нас от чего-нибудь по-настоящему ужасного. Не могу судить, не имея полной картины и данных. Но в один момент проблемы с теми бандитами вдруг перестали быть для папы актуальными, и он развил бурную деятельность. Где-то раздобыл денег, взял кредит. Бабушка с дедом, мамины родители, у себя в Воронеже продали квартиру и отдали деньги зятю, а сами перебрались жить на свою маленькую дачку. Папа со строителями из числа тех, что остались ему преданны и поддерживали все это время, возвел тот самый первый коттедж. Причем Павел Егорович трудился с ними на равных, как член бригады, выполняя своими руками любую работу. А мама в этом первом доме будущего поселка сделала классный дизайн интерьера. Объект они сдали и начали возводить следующий. Параллельно папа замутил какой-то новый проект. Постоянно придумывал что-то, вертелся как мог и довольно быстро начал поднимать и развивать бизнес заново.

— Понял, хо…

Ярослава перебил на полуслове широко разлившийся по дому дребезжащий звук гонга, призывающего всех быстренько подтягиваться к столу, дабы не выказать неуважение хозяйке и повару.

— Идем обедать? — спросила Соня.

— Откажусь на этот раз. Не от обеда, а от компании твоих родственников, — пояснил конкретику своего отказа Ладников. — Наверняка пришли ответы и справки по всем запросам, как моим, так и тем, что сделали коллеги по своим каналам. Надо изучить информацию, ну и обсудить ее. Заодно и пообедаем в тесном мужском коллективе. Но тебя я сопровожу до столовой, — не спросил, а оповестил Софью о своих намерениях Ладников.

— Ну, сопроводи, — усмехнулась Соня, сразу же вспомнив эту его манеру: отдавать распоряжения, не прибегая к тону приказа ни в малой степени, даже намеком на таковой. А так — легонько, вроде как впроброс, что-то сказал, а собеседник получил указание к некоему действию.

Понятное дело, что родственники, подтянувшиеся на призыв гонга к обеду, лицезрели это самое сопровождение Софьи Павловны до распахнутых дверей в столовую ее бывшим мужем и, обменявшись красноречивыми взглядами, явно сделали какие-то свои выводы, делиться которыми до поры не стали.

Правда, та самая пора пришла на удивление быстро. Хотя какое там удивление? Честно сказать, на взгляд Сони, они и так терпели слишком долго, не начав расспрашивать их с Ярославом, как только увидели.

Первой не удержалась тетка Глафира. Еле дождавшись момента, когда родственники наконец рассядутся по своим местам, а горничные расставят на столе красиво разложенные на сервизных тарелках закуски и выйдут из комнаты, рубанула намозолившим ее растревоженные нервы вопросом:

— Ну что, Соня, всем нам кости перемыли со своим бывшим? Всю нашу подноготную и тайны аналитику выложила? — тоном плохо завуалированного наезда поинтересовалась Глафира Антоновна с явным перебором сарказма в голосе.

— Да, теть Глаша, все доложила честь по чести, про всех все рассказала и донесла, — шутливым тоном, посмеиваясь, призналась Соня, предприняв попытку в самом зародыше погасить намеренно разгоняемый теткой конфликт.

Попытка не зашла, а Сонина шутка лишь распалила и без того зашкаливавшее раздражение Глафиры Антоновны.

— И что, твой бывший аналитик уже вычислил, кто украл ваши сокровища? — намеренно заводя себя возмущением, въедливым тоном спросила тетка, выделив нажимом слово «ваши» и тем самым подчеркнув свою непричастность к их роду.

— Он действующий аналитик, теть Глаш, — не желая вступать в полемику, сделала «второй подход к снаряду» с целью соскочить с темы Софья.

— Аналитик он, может быть, и действующий, — не сдавалась Глафира Антоновна, повышая тон и саркастическую наполненность голоса, — но муж-то он тебе уже бывший. Хотя, как сегодня выяснилось, и бывшим-то он был в неофициальном статусе.

— Что ты к ней пристала, Глафира! — резко одернула сестру Анастасия. — Какая разница, гражданским или официальным мужем был ей этот Ладников! — И, повернувшись к Соне, попыталась оправдать сестру перед племянницей: — Ты не обижайся, Сонечка, просто все на нервах. Эти два часа мы никак не могли отойти от известия, только и обсуждали это немыслимое происшествие. И все думали-гадали и прикидывали, кто вообще мог решиться на такую дикую кражу. Но самое поганое в том, что мы уже начали подозревать всех вокруг, даже очень близких и родных людей. Посматриваем друг на друга недоверчиво, прикидывая: а может, тот или другой могли совершить настолько дерзкую гадость?

— Ну не все тут на нервах, Настя. Я, например, совершенно спокоен и с удовольствием смотрю этот ваш доморощенный детектив, — веселым тоном произнес Леонид, с аппетитом уплетая свой салат. — И ни на кого с подозрением не посматриваю. Честно сказать, мне по большому счету совершенно это безразлично.

— Конечно, тебе пофиг, Ленечка, кто и как провернул это дельце, — саркастически усмехнувшись, вступил в дискуссию Алексей Антонович. — Главное, чтобы этот преступник не прикарманил только себе все украденное. Ты же высказался в том ключе, что не выдашь вора, если тот поделится с тобой. И призывал всех дать прямо-таки клятву этому решительному человеку не выдавать его властям и родственникам. С условием, что тот поделит все стыренное добро по справедливости.

— Большинству людей свойственно стремление к справедливости, — ответил Леонид, язвительно посмеиваясь на откровенно разоблачающий выпад Алексея. И не забыл отбить «пас» того своей ответной «подачей»: — И, помнится возражать против моего предложения ты, Лешенька, не стал. А усиленно кивал, соглашаясь с толковым предложением. И даже что-то там хмыкнул-произнес в поддержку.

— Да перестаньте вы пререкаться! — хлопнув ладошкой по столу, потребовала Мария Егоровна. — Что вы там обсуждаете оба? Какой дележ? Совсем обалдели? Ну ладно Ленька, всегда был жадный до чужого добра и халявы. Но ты-то, Леша, должен соображать, что говоришь!

— Я не жадный, — усмехнулся Леонид, похоже, наслаждавшийся набиравшей обороты разборкой. — Просто деньги люблю и не вижу в этом чувстве ничего криминального.

— А что — Ленька?! — тут же орлицей, защищающей своего птенца, экспрессивно встрепенулась Глафира. — Ты на что намекаешь, Маша? Что мой Леня чем-то хуже вас, Октябрьских? Или какой-то иной?

— А то лучше? — разведя руками и покрутив головой, с горячим сарказмом заявила тетя Маша. — Он вообще каким рылом к нашему крыльцу и к тем сокровищам, спрашивается? Борец хренов за справедливость!

— Ты совсем сдурела, Маша, так оскорблять Леонида?! — мгновенно заливаясь пунцовым румянцем от беспредельного возмущения, рявкнула Глафира. — Он мой муж, член нашей семьи! Ты лучше мать спроси и вон Соньку, каким боком, например, к сокровищам этот ее бывший и зачем вообще его мать вызвала?! — понесло тетку Глашу в полный разнос по кочкам, уже не пойми в какие дали.

— Да что вы пристали к Соне?! — прокричала, встревая в разборки взрослых дам, малолетняя Дашка, ринувшись защищать сестру. — Боитесь за своего Ленечку ненаглядного? Может, это он и потырил добро-то! Если и не сам, то нанял кого. Все знают, что дядь Леня ваш к игре в карты пристрастился! Наверняка накосячил с этой игрой и приехал у отца денег выпрашивать, чтобы долги свои закрыть! — окончательно разбушевалась Дарья.

— Заткнись, дрянь малолетняя! — рявкнула Глафира, приходя в неистовство. — Совсем охамела!

Но Дашка, закусив удила, не в силах была остановиться, наигранно-значимым, низким, обещающим всяческие неприятности голосом продолжила:

— Ведь Ярослав Олегович — он такой: все видит, все просчитывает. Наверняка уже вычислил преступника. А может, это вы прибрали себе сокровища, тетушка? Ну, чтобы муженька любимого выручить? Или «мерседесик» какой ему прикупить, дачку с яхточкой? Он же у вас любит, когда дорого-богато, а?

От столь прямолинейного наезда и дикой, несправедливой инсинуации, высказанной какой-то малолетней стервозной дурищей, у Глафиры Антоновны обжигающим возмущением опалило горло. Обводя всех диким взглядом выпученных глаз, пытаясь вздохнуть, но лишь хватая безуспешно ртом воздух, она указующе тыкала пальцем в сторону Дашки, видимо, требуя торжества той самой справедливости, о которой упоминал выше в разговоре ее муж.

— Так, хватит! — лязгнув железом своего особого голосового тембра и припечатав отданный приказ хлопком ладони по столу, отрезала Эльвира Аркадьевна. И приступила к раздаче указаний: — Леня, постучи Глафиру по спине и дай ей воды. Дарья, прекрати донимать тетку. Ты и так перешла всякие границы, оскорбляя людей своим непотребным хамством и выдвигая огульные обвинения, это неприемлемо. Я буду вынуждена обратиться к Павлу с серьезным разговором о тебе, когда он вернется.

— Ба… — горячась, начала было доказывать свою правоту Дашка, но Эльвира Аркадьевна не предоставила ей такой возможности.

— Помолчи! — жестко окоротила она девчонку и обратилась к дочери, жадно глотавшей морс из поданного мужем бокала: — Глафира, ты зачем устроила эту неприличную свару? Не Дарья, а ты спровоцировала инцидент, наговорив гадости Софье, на что не имеешь никакого права. Девочка просто кинулась защищать сестру. И высказала бог знает что по глупости и молодости.

— Ба! — Обиженная жестким обвинением Дашка не собиралась отступать и останавливаться. Воспользовавшись взятой Эльвирой Аркадьевной паузой, она ринулась и дальше рубить свою правду-матку, с молодецким хеканьем и задором разоблачая уже всех скопом: — Да ты присмотрись к ним! — Она широким жестом обвела сидевших за столом. — Многие же на высказанную дядь Леней идею реализовать и поделить сокровище отреагировали с эдаким деланым внешним негодованием, типа: «Вы чо, не положено! Не замай вещь!» Вроде как защитники справедливости и соблюдения древних заветов. Ага! Щаз-з-з! — форсированно-саркастически произнесла она. — Сидят теперь и обдумывают с большим внутренним аппетитом заманчивую перспективу обогатиться на халяву.

— Меня радует, Дарья, — ровным, спокойным тоном ответила внучке Эльвира Аркадьевна, — твое умение изъясняться прекрасным русским языком, прибегая к красочным образам. Но невероятно огорчает твой юношеский максимализм и неумение сдерживать глупые мысли и дикие порывы. — И, не дав Дашке сунуться со своими «тремя копейками за правду» в ответ, тем же спокойным тоном окоротила девочку: — Запомни навсегда, Дарья: прежде чем сыпать обвинениями и выдвигать кому бы то ни было претензии, следует сначала заручиться неоспоримыми доказательствами его вины. Иначе в лучшем случае это воспримут как пустое тявканье глупой мелкой собачонки, не более того. В худшем же могут вразумить физически или призвать к ответу по статье закона о клевете. Но в любом из этих вариантов тебя более никогда не станут воспринимать всерьез. А теперь, когда все успокоились, давайте пообедаем, не перебивая себе аппетит препирательствами и обсуждением неприятных тем.

Она указала на горничных, закатывавших в комнату сервировочные тележки, заставленные тарелками и фарфоровыми пузатыми супницами с торчавшими из их крышек ручками от половников:

— Тем более нам уже подают основное блюдо. А вот после обеда, — продолжила свою речь Эльвира Аркадьевна, — вы можете сколько угодно обсуждать вопросы, которые вас тревожат. И выдвигать друг другу претензии. — И завершила обращение к собравшимся пожеланием: — Всем приятного аппетита.

Ни с кем ничего обсуждать Софья не собиралась, — спасибо, нет! Ей сполна и даже более чем хватило глупой свары, произошедшей буквально на пустом месте и исключительно из-за вздорного характера тетки. Во — выше головы!

В данный момент Соне нестерпимо хотелось одного: свалить от всей этой компании куда подальше и как можно быстрей. Она даже принялась всерьез обдумывать возможность просто встать со своего места и уйти. Молча. И глубоко по фэншую, кто и как из присутствующих воспримет этот ее уход.

Софью всегда угнетали ситуации, когда приходилось есть в большой компании. Для нее прием пищи был процессом личным, скорее интимным и в чем-то даже медитативным, поскольку она никогда не совмещала еду с каким-нибудь иным занятием: не читала и не смотрела что-то в телефоне или телевизоре. Она находилась в самом процессе — наслаждаясь и смакуя вкус еды. Потому и компаньонами в данном процессе для нее могли быть только самые-самые близкие люди. И желательно не все сразу.

Часть присутствующих за столом близкими Софья не числила, да и к родственникам тоже не очень-то относила: просто члены семьи, но никак не близкие люди. Ей и так-то было некомфортно разделять с ними трапезу, а уж после некрасивой сцены с разборками и вовсе стало тягомотно до подташнивая.

Софья постаралась отрешиться, внутренне отгородиться от людей и окружающей обстановки и сосредоточиться исключительно на блюдах, что ела. Постаралась смаковать, наслаждаться по-настоящему вкусной едой и думать…

А вот думать о чем-то отвлеченном у Софьи никак не получалось. Вернее, как не получалось… Отлично получалось выкинуть из головы все рассуждения вокруг пропажи сокровищ. Бог бы с ними, ну не канут же они в безвестность, не растворятся бесследно — в этом она была совершенно уверена. А вот господина Ладникова удалить из своих мыслей Софье Палне не удавалось никак — хоть что делай! Она старательно отмахивалась от одного эпизода с его участием из их прошлой совместной жизни, как тут же выскакивал из памяти другой; она строго приказывала себе забыть о том случае, как вместо него появлялся следующий.

В общем, не обед у Софьи Павловны получился, а сплошное мучение.

Поэтому-то, едва бабушка дала отмашку о конце обеда, Соня торопливо поднялась из-за стола с прямым и конкретным намерением немедленно покинуть столовую.

Но не тут-то было.

— Софья, я попросила бы тебя ненадолго задержаться, — ровным тоном произнесла Эльвира Аркадьевна.

Прикрыв глаза, шумно втянув воздух и только что не застонав в голос от досады, Соня постаралась справиться с эмоциями и обуревавшими ее в этот момент чувствами.

— «А вас, Штирлиц, я попрошу остаться», — хохотнул Володя, толкнув уместную цитату. И, остановившись возле замершей Сони, ободряюще погладил ее по плечу, посочувствовав: — Держись, Сонечка, все не настолько страшно. Если что, кричи-зови, примчусь на помощь.

— Спасибо, — вымученно улыбнулась ему Соня и, развернувшись, двинулась назад, против потока выходивших из столовой родственников, к восседавшей во главе стола бабушке.

Эльвира Аркадьевна жестом предложила внучке присесть справа от себя, на место, которое утром за чайным перекусом занимал Ярослав, пустовавшее во время обеда.

Соня села на указанный стул, но начинать разговор бабушка не спешила: дождалась, когда горничные под руководством Людмилы Аристарховны посуду со стола соберут и удалятся из комнаты, закрыв за собой обе створки двери. И только после их ухода обратилась к внучке:

— Соня, я хотела извиниться перед тобой за произошедшую перепалку за столом и оскорбления, высказанные в твой адрес и в адрес Ярослава.

— Тебе не обязательно извиняться за Глафиру. Да ты и не должна, — удивилась Софья.

— У всякого имеется определенное долженствование. Я пригласила вас и выполняю роль хозяйки, а потому отвечаю за каждого из гостей, — пояснила свои резоны, обязанности и то, как она таковые воспринимает, бабушка Эля.

— Понятно, — устало вздохнула Софья и поделилась впечатлением: — М-да, прямо сказать, такое себе удовольствие — участвовать в подобной сцене.

— То ли еще будет, — усмехнулась Эльвира Аркадьевна. — Поверь мне, это лишь начало.

— А ведь, похоже, ты довольна, бабушка? — присмотревшись к Эльвире Аркадьевне повнимательней, подивилась своему открытию Софья.

— В какой-то мере, да, довольна, — подтвердила та, иронично улыбаясь. — Ты же прекрасно знаешь: если человека выбивает из равновесия и захлестывает обнаженными эмоциями, он перестает себя контролировать и может признаться в том, о чем бы предпочел умолчать.

— Ты имеешь в виду то, что Дарья сказала про игру в карты и Леонида? — попросила разъяснений Соня.

— Ну, как пример. Мы с Павлом получили информацию о том, что Леонид увлекся игрой в карты, — подтвердила бабушка и, подумав о чем-то несколько мгновений, поделилась своими мыслями: — Хотя уверена, что ни в какую игру по-крупному Леня никогда не полезет. Да и ни в какую серьезную зависимость он впасть неспособен, уж слишком любит себя и слишком ленив для этого. Скорее я могла бы опасаться, что в подобную историю может угодить Алексей по слабости характера, но пока бог миловал.

Задумавшись над какой-то мыслью, Эльвира Аркадьевна внезапно перестала улыбаться. И мимика ее лица разительно изменилась со слегка иронично улыбающейся, с азартным блеском в глазах, делавшей ее моложе, — на озабоченную и какую-то смиренно-уставшую. Словно легкую, воздушную кружевную вуаль, прикрывавшую лицо дамы, вдруг сдернули рывком и прятавшая за ней лик женщина не успела изменить истинное выражение своего уставшего, потемневшего от нелегких мыслей и переживаний лица.

— В кого они уродились? — неожиданно произнесла бабушка. Потерла ладонью лоб, скорее размышляя вслух и разговаривая сама с собой, чем делясь сокровенными, нелегкими мыслями с внучкой. — Ну уж точно не в меня и не в отцов своих. Трое детей — и все непутевые, бестошные какие-то.

Соне стало неудобно и ужасно неуютно-маетно оттого, что она невольно стала свидетелем болезненных и явно глубоко личных переживаний и откровений бабушки.

— Ладно, — выдохнула Эльвира Аркадьевна, отметая минутную слабость и неуместные признания. — Это так, реплика в сторону. Обычная для всякой пожилой женщины жалоба на несправедливость жизни и глупых детей. — И, выдохнув снова, но куда как более решительно, перешла на деловой тон: — Так на чем мы остановились?

— На том, что Леонид не расположен к зависимостям, — напомнила Соня.

— Да, не расположен, — кивнула бабушка. — Но, даже просто развлекаясь легкой игрой, можно угодить в сферу интересов мошенников и решительно настроенных людей.

— Думаю, если такой факт имеет место, Ярославу непременно о нем станет известно, — высказала свою уверенность Соня.

— Не сомневаюсь, — кивнула ей в ответ бабушка. — Ладно, Софья, вижу, что тебя тяготит наш разговор и мои откровения. Я хотела лишь извиниться за инцидент, имевший место за столом, но не удержалась от небольшого наставления, уж прости мою стариковскую слабость, — улыбнулась она примирительно.

— Извиняю, — отозвалась Соня и переспросила: — Ну, я пойду?

— Иди отдыхай, — отпустила и напутствовала ее бабушка.

Отдыхай — это как раз то, о чем в данный момент больше всего мечталось Софье. Даже не так! Ей нестерпимо, до подсасывания где-то в районе желудка хотелось полного уединения и тишины! И таких, чтобы даже голосов людских не слышать — вообще!

Ти-ши-на. Ей нужна передышка и немного покоя.

И только оказавшись в мансардной комнате, которую бабушка отвела Соне для ночевки, и закрыв за собой дверь, отгородившую ее от наполненного людьми дома, Софья наконец осталась в столь желанном одиночестве. Смогла расслабиться и облегченно выдохнуть.

Раскинув руки, она упала спиной на кровать, с удовольствием втягивая-вдыхая такой родной и немного позабытый аромат лаванды, присущий этой комнате, выдержанной в стиле французского Прованса, который когда-то придумала для мансарды и воплотила в дизайне ее мама.

Она полежит вот так, в тишине, вспомнит все, о чем они говорили с Ярославом в библиотеке, прокрутит в памяти слова и все нюансы их разговора и подумает. Ей надо подумать. Хорошо подумать, сортируя и расставляя мысли в правильном, последовательном порядке.

У Ладникова же за обеденным столом собралась компания из троих серьезных мужчин: его самого, Дмитрия Васильевича и следователя агентства Кирилла Игоревича. И, надо прямо сказать, компания эта оказалась куда как приятней, чем у Софьи, обедавшей в этот самый момент с родственниками. Понятно, что беседа, которую вели мужчины, хоть и была деловой и конкретной, но сама атмосфера их общения оставались весьма дружеской и доброжелательной.

— Ну что, Дмитрий Васильевич… Не знаю, как Октябрьским, а тебе, надо прямо сказать, с этой пропажей ценностей определенно сильно подфартило, — порадовался за коллегу Ладников, усмехаясь очевидному для них троих обстоятельству: получить столь объемную инфу на всю родню Павла Егоровича и практически весь расклад по их делам и проблемам. Ну чистый джекпот. Как говорится: свезло так свезло.

— Да, мужики, — расплываясь в довольнехонькой улыбке, согласился с Ярославом начальник службы безопасности Павла Октябрьского, — я перед вами торчу на крутую проставу. В долгу, в долгу.

— Ага, — подхватил Кирилл. — Особенно если учесть, что ни у твоих нет контактов и связей, ни у моих допусков к настолько полной инфе не имеется. Так что твое «спасибо» — в основном Ярославу.

— Не согласен, это наше коллективное творчество, — возразил Ладников, стараясь нивелировать значимость своего вклада в расследование и увести мысль коллег от своих возможностей. — Сведения добывали все. Ты, Кирилл, например, уж так копнул под Вахтанга того, так копнул… — хохотнул Ярослав. — Прямо буровая установка какая-то, а не следователь. Докопался до таких глубинных залежей…

— … дерьма, — рассмеялся Кирилл, закончив мысль за Ладникова.

— Эт точно, — подтвердил Дмитрий Васильевич. — Но ты, Ярослав Олегович, поразил… — Безопасник покрутил головой, выказывая искренний глубокий респект и отдавая должное Ладникову. — Уважуха тебе, реальная.

— Это просто моя рутинная работа, — все уходил и уходил от комплиментов и акцентирования на себе Ярослав. — Если бы ты, Дмитрий Васильевич, каждый день копался в гигабайтах инфы, как в канализации, выискивая в ней по-настоящему ценные крупицы, то, поверь: весьма быстро сложил бы в голове алгоритм того, куда следует залезать, какими путями идти, где копать, а где ну его на хрен, все равно пустышку вытащишь. И по малейшим признакам и «хвостам» программ научился бы определять следы.

— Вот-вот, мы и говорим: крутой ты чувак, Олегыч, — уважительно покачал головой Кирилл, похохатывая: — Айтишник, хакер, программист и вообще искусственный интеллект.

— Не, ИИ мы только разрабатываем, — поддерживая общий веселый и немного стебный настрой, напомнил Ярослав.

— И ты в числе тех, кто разрабатывает, — понимающе кивнул Кирилл.

— Да ну, не мой уровень ни разу. Я та-ак, — протянул Ярослав, — бочком и не очень много. Больше по бумажкам. Могу, конечно, кое-что… — Он указал подбородком на стопку лежавших на столе документов. — Например, информацию выудить, минуя некоторые ограничения и допуски. Но, понятное дело, до определенного уровня. Только этого, сами понимаете, как бы и не было, — подмигнул он партнерам по расследованию.

И те дружно, понимающе кивнули, соглашаясь с утверждением коллеги, что, мол, да, «не было». Готовы подтвердить где угодно и кому угодно.

— А вообще, — Ярослав перешел на доверительный и немного восторженный тон, — скажу я вам, захватывающая это фигня — ИИ. Я хоть действительно в этом деле самым краем, но даже я вижу, какие дела наши спецы там закручивают и над какими программами работают. Просто зашибись. Совсем новая жизнь начинается, и мы даже не представляем себе, какие перспективы открываются для всего мира.

— Это да-а, — поддержал его восторженность безопасник и спросил, переходя от абстрактных разговоров к делам насущным: — Ну так что скажешь, аналитик хакерный: кто из родственников, по-твоему, причастен к исчезновению ценностей? Наметил уже кандидатуры?

— А сам как думаешь, Дмитрий Васильевич? — ответил вопросом на вопрос Ладников.

— А вот пф-ф-ф… — с сомнением протянул безопасник, — и не знаю. Судя по данным, что мы получили на фигурантов, среди них нет способных на такую дерзость. Но сам знаешь: жизнь припрет — и не так раскорячишься.

— Вот и я думаю-гадаю, кого же из них жизнь могла настолько раскорячить? — Ладников покивал, соглашаясь с коллегой, и, решительно выдохнув, поднялся. — Ладно, господа сыщики и иже с ними, раз уж моя профессиональная направленность — аналитика, то пройдусь-ка я и подумаю. Погоняю логические цепочки. Может, что и надумаю.

— Ну давай, удачи, — напутствовал его Кирилл.

Ладников неспешным, размеренным шагом прогуливался по участку. Доставшиеся ему в этом деле коллеги — мужчины непростые, через многое прошедшие, повидавшие и умеющие. И каждый в своем деле толковый, крепкий профессионал. Понятно, что выдвинутая Ярославом версия о роде его деятельности, круге обязанностей и возможностях была принята ими с большой долей скепсиса, хотя и с четким пониманием реалий. И, как бы ни хотелось им обоим по профессиональной привычке, ставшей для каждого из этих спецов второй натурой (а по сути, смыслом и образом жизни), любой ценой докопаться до истины и выяснить про Ладникова (про его род занятий и направленность реальной деятельности), «пробить» хоть что-то сверх той официальной, дозированной версии, которую честно и старательно изложил им сам Ярослав, ни фига у ребят не получилось.

«Хотя оба пытались, да еще как», — усмехнулся Ладников. Даже головой крутанул от эмоций, вспомнив, как практически сразу же обнаружил следы запросов, которые делали по нему Кирилл с Дмитрием Васильевичем. Хотя те и постарались их удалить и затереть в компе и в интернете.

«Ну да, сейчас», — мысленно хмыкнул Ярослав. Прямо как дети: «затереть», «удалить»… Смешно. В результате ситуация у них сложилась, как в том детективе: когда они знают, что он знает, а он знает, что они знают, но, по умолчанию, все делают вид, что никто ничего не знает и вообще ничего не было.

Наверное, парням ужасно обидно, любопытство же грызет. А профессиональное любопытство — это такой жуткий зверь, скажу я вам, на уровне фобии какой, уж Ладников с ним и с его повадками отлично знаком. Если вцепится в твой разум, сволочь такая, то будет изводить, пока ты его до отвала информацией не накормишь.

Но тут такая ситуация сложилась: не то чтобы Ладников работал на секретном, прямо архисекретном военном объекте… И прорывных промышленных инноваций их организация не разрабатывала, и оружия, перескочившего бы через поколение, не придумывала и не открывала… Нет, ничего такого контора, одним из отделов которой заведовал Ярослав, не делала. Да только Центр, в котором он служил, занимался куда более страшным современным «оружием», чем все вместе взятые, существующие на данный момент. Тем, который на самом деле и правит миром: информацией.

Не просто информацией, а сбором данных по каждому аспекту жизни и существования мира в полном совокупном объеме. Состыковкой данных, сортировкой и аналитикой на всех возможных уровнях. А уже на всей совокупности этих самых данных, на основании глубочайшего анализа, математических, физических, биологических и химических расчетов (а вместе с ними и еще десятков тысяч иных) и делался прогноз вариантов возможного развития каждой из происходящих на Земле ситуаций. Каждого напряженного конфликта.

И ясно-понятно, что именно при обработке такого колоссального объема Big Data, как принято называть в программировании Большие данные, их Центр находился в инновационном авангарде. Раньше всех иных активно разрабатывал, испытывал и уже применял все, что связано с искусственным интеллектом.

Вот такая вот загогулистая у него работа. Секретная по многим параметрам. Ну, это понятно.

Неожиданно, будто осветив изнутри прокручивавшиеся перед мысленным взором кадры, сопровождавшие его размышления и раздумья, словно яркий солнечный луч, пробившийся через тяжелые, разбухшие фиолетово-сизые тучи, озарило Ладникова воспоминанием того мгновения, когда он впервые увидел Софью.

Это и тогда, в прошлом, стало для Ярослава моментом какого-то чудесного озарения, таким же ярким солнечным лучом, как тот, что ослепил его сейчас. Ладников на всю жизнь запомнил, запечатлел оттиском в памяти ту картинку, тот самый кадр-момент, в который вошла и появилась в его жизни Она…

Понятно, что отдел Ярослава имел допуски к информации разного высокого уровня. Но для получения исторической справки, которая потребовалась ему для составления полной событийной картины и более расширенного, глубокого расчета, по заковыристым и непонятным Ладникову регламентам и установкам (принятым еще чуть ли не в девяностых годах) заявку на получение следовало визировать и подавать через ФСБ.

Привыкший к практически мгновенному доступу к любой необходимой для работы информации и к любым документам, раздражаясь и ругаясь на нелепую задержку и понося неповоротливую систему с ее давно устаревшими, дебильными правилами и застрявшую где-то в прошлом веке, Ладников выполнил-таки обязательный протокол: связался с комитетчиками, через которых и отправил запрос в Центральный архив РФ.

Это жесткая подстава для любого увлеченного человека. Загрузившись из-за этой тягомотной ерунды неким дребезжащим внутренним состоянием, которое возникает, когда по какой-то причине приходится отложить завершение большой и важной работы практически на самом ее финише, в момент, когда ты погружен полностью в дело…

А что бы Ярославу и не пребывать в недовольстве, если, обдумывая складывающееся в определенную конфигурацию облако данных и всякий раз доходя до точки, где как раз и требовались те заказанные документы, он, чертыхаясь сквозь зубы, вспоминал, из-за чего случился вынужденный затык в расчетах, и отступал от продолжения анализа, стопорясь на этом моменте?

Так вот и пришел утром на службу: толком не выспавшийся, в раздрае и глухом, нудном, застарелом недовольстве, до которого обычно никогда себя не доводил, а тут вот, завелся — уж больно интересная схема вырисовывалась. Захватила его воображение и разум эта задача. Потому и решил Ярослав Олегович отправить за справкой своего помощника Ивана, дабы не накручивать себя пуще прежнего и самому в глаза не видеть того Архива, будь он неладен со всеми его запросами на доступ.

Только не судьба оказалась господину Ладникову отбояриться от посещения Центрального архива Российской Федерации. Получать справку, сверять подлинники с копиями и подписывать акт передачи по тем же гребаным правилам должен именно тот, кто их заказывал.

Ярослав собрался было разразиться возмущением и парочкой крепких эпитетов по этому поводу, но остановился и… И просто поржал над ситуацией и над своим нетерпением. Да ладно, и что изводиться понапрасну, подогревая свое раздражение и недовольство? Ну, затык в расчетах случился, и что? Во-первых, не первый и, конечно же, не в последний раз. А во-вторых, мировая война из-за этого не разразится, да и космический болид в ближайшие годы не захреначит по земной поверхности.

Это он знал со всей определенностью.

Ну и поехал в Архив.

После тщательной сверки документов Ладникова и его данных, занесенных в заявку, приятная улыбчивая женщина в возрасте сопроводила Ярослава в специальную комнату. Тут работали с исходниками, проходящими по каким-то там уровням секретности, доступным к пониманию только самим архивистам и архивариусам, трудящимся в этом Дворце Информации прошлого.

— Сейчас к вам подойдут, — сообщила дама и, улыбнувшись напоследок, вышла из комнаты, оставив его в одиночестве.

Ладников не успел даже мысленно немножко побухтеть (все на ту же тему правил, заскорузлых до каменного состояния, словно старая, позабытая половая тряпка), как распахнулась дверь. На порог шагнула и остановилась на несколько мгновений девушка, прижимающая к правому боку довольно объемную папку с документами, которую ей приходилось поддерживать еще и второй рукой.

Через высокое окно комнаты, из которой она вошла, в распахнутый дверной проем падали лучи утреннего, еще молодого, задорного и чистого солнца. Они осветили контур невысокой девичьей фигурки, тонкой, хрупкой, как изысканная фарфоровая статуэточка, и волосы у нее на голове засветились-заискрились в солнечных лучах, словно невесомое облако нимба.

У Ярослава перехватило дыхание, и он отчетливо почувствовал, как что-то невероятно хорошее и правильное происходит с ним в этот остановившийся момент…

— Здравствуйте, — поздоровалась девушка и шагнула вперед, выходя из слепящего солнечного потока. Закрыла за собой дверь и двинулась к нему.

— Здравствуйте, — повторил приветствие Ярослав.

Девушка остановилась в паре шагов от Ладникова и посмотрела прямо ему в глаза… И он снова забыл, что надо дышать, испытав нечто необъяснимое — замечательное, радостное и сильное, — заглядывая в эти ее потрясающие глаза, словно проваливаясь куда-то через их синеву…

Они постояли так друг напротив друга, в перекрестье взглядов. Он — в ее прозрачных, но при этом совсем не блекло-водянистых, а невероятных, насыщенно-голубого цвета глазах, она — в его… Впрочем, что могла увидеть девушка в его обыкновенных глазах, Ладникова в тот момент интересовало мало. Он завис в своих ощущениях и чувствах…

— Меня зовут Софья Павловна, фамилия — Октябрьская, — представилась ровным, спокойным тоном девушка и, извинившись, попросила исполнения протокола: — Простите, но вам придется показать мне свой паспорт и разрешение работать с документами фонда под тем грифом секретности, который вы запросили.

— Да, — выныривая из своего странного состояния, как из бирюзовой океанской воды, кивнул Ярослав, — конечно.

И полез в карман пиджака за документами.

Потом они сидели за столом друг напротив друга, и Софья Павловна с осторожностью, уважением и где-то даже трепетом (как казалось Ладникову) доставала из папки документ за документом. Держала перед ним пожелтевшие от времени странички на своих узких ладошках с тонкими пальчиками, затянутыми в белые нитяные перчатки, давала подробные пояснения по каждому и терпеливо ждала (если документ был копирован), пока Ярослав сверит подлинник с копией. Далеко не всякий документ можно копировать, и далеко не всякую копию разрешалось выносить из Архива.

Ярослав, прекрасно владевший скорочтением и чтением по диагонали, мог закончить процедуру сверки минут за десять (ну пятнадцать, если с ленцой и неспешно). Но он предпочел растянуть сей процесс на добрых полчаса, слушая тихий голос девушки и вдыхая немного круживший его голову тонкий, еле уловимый аромат ее духов. А может, и самой Софьи Павловны. И плавился внутри от невероятного кайфа, который переживал и испытывал от тех чувств, что она в нем вызывала.

А когда они закончили, Софья Павловна с тем же пиететом и осторожностью сложила в папку документы; в прозрачный же файлик убрала копии, которые разрешены были Ладникову для выноса; сверху файлика положила короткую справку, которую составила по его запросу (заверенную ее подписью и печатью, по тем самым исходникам, которые он только что изучил), подвинула через столик нему и спросила все тем же ровным, спокойным тоном:

— «Центр прогнозов и планирования» чего?

— Всего, — непроизвольно улыбнулся ей Ладников.

— Разве возможно изучать все сразу, одним скопом? — спросила девушка, вновь не побаловав Ярослава эмоциями, хоть мимолетно промелькнувшими-отразившимися на ее лице.

— Теперь возможно, — уверил ее продолжавший улыбаться Ярослав. — Более того, сейчас любой вопрос и проблему следует рассматривать только с учетом всего имеющегося универсума. То есть всей той самой кучи.

— Предположим, вам надо сделать прогноз о возможности полета на Марс. Какого рода данные и в каких областях вы станете собирать, чтобы его произвести? — спросила она с видом ученого, заинтересовавшегося какой-то идеей. И, позволив себе легкую, промелькнувшую улыбку, пошутила: — Не брачный же период кузнечиков, например?

— Вы удивитесь, Софья Павловна, — хмыкнул Ладников, — но если потребуется, то и жизненный цикл кузнечиков учтем. А уж рассмотрение того факта, что у арктических гагар из-за изменения показателей изотермы (то есть годовых температур) увеличилось число снесенных самочками яиц, в числе прочих переменных будет обязательно.

— Хорошо. — Она медленно-благородно произвела полукивок, принимая его ответ, и тем же ровным тоном задала следующий вопрос: — Рассмотрели, и что последует дальше?

— А дальше на основании полученных данных делается прогнозирование будущих событий из наиболее возможных вариантов развития.

— Вы футуролог? — неожиданно задорно улыбнулась девушка.

И от этой ее внезапной, светлой, дивной улыбки Ярослав даже потерялся на пару мгновений, но быстро пришел в себя.

— А бог его знает, — коротко рассмеялся он. — В каком-то смысле, пожалуй, что и футуролог. Но вообще-то я математик. И физик, и аналитик, и где-то даже программист.

— Вы очень разносторонний человек, Ярослав Олегович, — снова усмехнулась девушка.

— Да, я такой, — кивнул, подтверждая ее высказывание, Ладников и пошел в наступление: — Софья Павловна, могу я пригласить вас на свидание?

Она ответила не сразу, внимательно рассматривая выражение его лица.

— Даже если я замужем или нахожусь в отношениях?

— А вы что, это самое?.. — Ярослав, почему-то даже не подумавший о возможности такого варианта, настолько оторопел от ее вопроса, что и фразу-то не сумел произнести до конца.

— Я не это самое, — усмехнулась его откровенно ошарашенному виду девушка. И, перестав улыбаться, произнесла прежним ровным, почти официальным тоном: — Вы можете пригласить меня на свидание, Ярослав Олегович.

— Тогда сегодня вечером… — начал было Ладников, но, вовремя вспомнив о незаконченном анализе и о причине его задержки, из-за которой и оказался здесь, торопливо перебрав мысленно свой график на ближайшие дни, поправился: — Нет, сегодня не получится. Очень жаль. Но тогда завтра. Точно, — порадовался он, вспомнив, что завтрашний вечер у него, по идее, должен быть свободен. — Часов в восемь, — вслух подумал он и внес коррективы: — Нет, в половине девятого. — И спросил, внутренне напрягшись: — Хорошо?

— Вы сделали предложение о встрече, Ярослав Олегович, — спокойно ответила она. — Я услышала и подумаю над вашим приглашением.

…Софья тихонько засмеялась, очень живо вспомнив мимику Ярослава в тот момент, когда она сказала ему, что подумает над его приглашением на свидание.

На лице мужчины отразился целый спектр чувств: растерянность, удивление и какое-то почти детское недоумение на грани обиды, которое бывает у малышей, когда обманывают их самые горячие, самые заветные ожидания. И это было так умильно, так немного смешно и в то же время настолько сильно задело, зацепило Софью, что она поспешила сгладить, смягчить свой ответ объяснением:

— Я не знаю, насколько буду завтра занята вечером.

— Тогда послезавтра, — с ходу предложил альтернативу Ярослав Олегович, «приходя в сознание».

— Может, проще будет созвониться и уточнить наши графики? — внесла конструктивное предложение Софья.

— Да, наверное, проще, — тут же согласился Ярослав Олегович и спешно достал телефон из внутреннего кармана своего клетчатого клубного пиджака.

Соня подивилась, увидев аппарат в его руке: необычно крупный, но совершенно определенно это был именно телефон, а не айфон и не смартфон. Непростой какой-то, кнопочный телефон сотовой связи.

— Продиктуете ваш номер? — спросил мужчина, посмотрев на Соню ожидающим взглядом.

Софье очень понравилось, что он не потребовал и не попросил, даже не произнес настойчиво-безапелляционно эту фразу, а именно что спросил.

— Да, — согласилась Соня и продиктовала свой номер, который он тут же набрал, еще раз удивив ее тем, как молниеносно нажимал большим пальцем кнопки клавиатуры. У Сони в кармане костюмных брюк зазвонил смартфон. Она достала его и посмотрела на высветившийся номер.

— Это ваш? — немного растерянно спросила Софья, озадаченная высветившимся на экране странным номером какого-то неизвестного ей сотового оператора.

— Мой, — ответил Ярослав и кивнул подбородком на трубку у нее в руке: — Ответите?

С некоторым сомнением глядя на господина Ладникова, Соня нажала на зеленый кружок с трубочкой и поднесла к уху свой смартфон.

— Здравствуйте, Софья Павловна. Могли бы мы с вами встретиться послезавтра вечером?

— Хорошо, — чуть подумав, ответила Соня, глядя прямо в глаза мужчине, сидевшему напротив нее за столом. — Ярослав Олегович, я принимаю ваше предложение встретиться с вами вечером в пятницу, которая настанет послезавтра. Хорошо, если вы сообщите мне план нашей встречи, чтобы я могла подобрать соответствующий ему наряд.

— Любое ваше пожелание, — поспешил заручиться согласием девушки Ладников. — Ресторан, кино, театр, парк-прогулка, карусели-аттракционы, спортивные мероприятия, поездка по Москве-реке на катере…

— Я предпочла бы легкий ужин в кафе с достойной кухней, в котором имеется возможность находиться хотя бы на каком-то расстоянии и удалении от других посетителей. А после ужина — совсем небольшую пешую прогулку.

— Понял. Принял, — кивнул Ладников и вдруг произнес: — Тогда всего доброго, Софья Павловна. Я позвоню, когда закажу столик.

— Хорошо. Всего доброго, Ярослав Олегович, — ответила Соня.

И, глядя друг другу в глаза, они одновременно нажали на своих телефонах отбой связи.

— Мне надо идти, — поднялась с места Соня.

— Мне тоже, — поднялся следом за ней Ладников.

— В таком случае до свидания, Ярослав Олегович, — усмехнулась Соня, поняв, что в их ситуации дежурная фраза звучит самым что ни на есть прямым текстом.

— До свидания, Софья Павловна, — улыбнулся и Ладников, словно прочитав ее мысли.

Она ушла в свой кабинет и вернулась к прерванной работе, но, как ни пыталась, не смогла в тот день ни на чем сосредоточиться. Никак у нее не получалось совладать со стоявшим перед мысленным взором образом мужчины с его удивительными зелено-голубыми глазами, смотревшими на нее с нескрываемым восторгом и каким-то искренним удивлением.

Сказать, что Ярослав был очарован девушкой, было бы совершенно неверно. Такие простые чувства и эмоции, как очарование, влюбленность и их поверхностное наполнение не монтировались в его сознании с Софьей. У него возникла и крепла с каждым ее словом, жестом, взглядом, с улыбкой и усмешкой, с каждой минутой, проведенной рядом с девушкой, глубинная уверенность, что она его.

Ну, как некая составляющая часть его личности в полном понимании этого слова. По совокупности физической, ментальной, по устройству его разума, души и всех остальных формирующих эту самую личность параметров, в каждом из которых присутствовала теперь и она, Софья Октябрьская.

Ладников заказал столик в знакомом ему кафе (уединенный, понятное дело), но не в отдельной кабинке. Ему очень этого хотелось, но было бы, наверное, не совсем верно на первом свидании.

Софья отказалась от предложения Ладникова заехать за ней на машине, и они договорились встретиться в самом кафе. Понятно, что он купил цветы (интуитивно выбрав насыщенно-голубые ирисы), и, ожидая ее у входа в кафе, выглядывая среди прохожих ее хрупкую девичью фигурку, иронично посмеивался над собой, констатируя, что переживает и волнуется в предощущении какого-то чуда, испытывая нечто непередаваемое в душе, как юноша восемнадцати годов.

А когда она пришла…

Не зря говорят, что Случай — это язык Бога! В тот вечер Ладников в полной мере ощутил на себе данный закон мироздания. И не раз поблагодарил те самые заскорузлые, старые правила, которые материл и поминал от души сутки подряд и лишь благодаря которым оказался в Центральном архиве РФ.

Чуждая всякой жеманности и искусственности (спокойная сдержанность и отсутствие проявлений открытой эмоциональности — суть ее натуры типичного интроверта), обладающая поразительными знаниями, эрудицией и глубоким, острым умом, удивительная девушка Софья Павловна, совершенно не похожая на представительниц современного поколения молодых женщин, переформатировала всю жизнь Ладникова в первый же момент их встречи.

Они ели прекрасные блюда, разговаривали, смеялись шуткам друг друга, и Ладников со всей отчетливостью понимал, что его жизнь круто и навсегда изменилась. Наблюдая за Софьей, Ярослав впитывал в себя, в свою память и новое восприятие жизни, в которой теперь оказался, и ее голос, и взгляд, ее жесты и реакции на его высказывания… И необратимо-безвозвратно погружался в Явление под именем Софья Октябрьская, уже точно зная, что это его Женщина — вот так, с большой буквы. Как Предназначение, что ли.

Сдержанная в проявлении эмоций, рассказывая о работе, она настолько увлекалась предметом своих научных изысканий, что забывала про свою природную холодность, восторженно посверкивая поразительными голубыми глазами. На ее щеках выступал легкий румянец, а пара тоненьких прядок, выбившихся из скрепленной заколкой прически, подхваченная легким ветерком, все поглаживала эти ее порозовевшие щеки.

И в этот момент Софья была так божественно хороша, так притягательна, что у Ладникова от переполнявших его чувств и переживаний чуть кружилась голова и то и дело перехватывало дыхание. И это было странно и удивительно для Ярослава, никогда не испытывавшего к женщине подобных чувств и такого мощного влечения, замешанного на сильном сексуальном желании и одновременно на какой-то восторженной нежности и даже восхищении.

Софья Павловна же, не подозревая об эмоциях и чувствах, обуревавших шедшего рядом с ней мужчину, увлеченно рассказывала о том, что предметом ее научных изысканий является исторический период России, который называли «веком трех последних царей»: эпохе модерна, сильных страстей и неординарных личностей на рубеже девятнадцатого-двадцатого веков.

Без всякого лукавства и кокетства, напрочь чуждых ее натуре, Софья откровенно призналась Ладникову, что погружена в ту удивительную ушедшую эпоху со всей возможной страстью и преданностью. А он смотрел на нее, слушал и думал о том, что Софья Октябрьская поразительно созвучна с тем самым временем. Ее внешность, холодноватая отстраненность и сдержанность, эти поразительные, нереальные какие-то глаза и манера держаться, сама суть ее натуры и характера — это девушка, вышедшая из того великого и одновременно невероятно трагического, переломного исторического отрезка. Она даже изъясняется тем практически забытым, богатым и прекрасным русским языком.

Слушая девушку и любуясь ею, Ярослав отчетливо представлял, насколько органично она выглядела бы в длинном платье, перчатках и шляпке, наряде конца девятнадцатого века, так соответствующего ее удивительному особому темпоритму существования. Так сильно отличающегося от большинства современных людей и настолько же сильно гармонирующего с ее любимой исторической эпохой.

Выйдя из кафе, они неспешно прогуливались по бульвару, и Софья продолжила увлеченно, эмоционально рассказывать какую-то забавную историческую байку-курьез, которую начала еще в кафе…

И, засмотревшись, залюбовавшись девушкой, гибельно-безвозвратно погружаясь в мир под названием Софья Октябрьская, Ладников признался самому себе, что, оказывается, сильно ошибался в высокой оценке своей круто прокачанной способности управлять, контролировать желания, эмоции и порывы. Просто в какой-то момент он вдруг осознал, что у него не осталось сил сдерживаться, бороться с наваждением и притяжением. И он шагнул к Соне, обнял и поцеловал — поцеловал ее голос, ее дыхание, ее запах, ее мягкие, чудные, казавшиеся по-детски припухшими губки…

И потерялся в этом сладко-терпком поцелуе безвозвратно…

Их первый поцелуй был ошеломляюще прекрасным! По крайней мере, именно таким его чувствовала тогда Софья, и именно таким она запомнила его навсегда. Губы Ярослава были мягкими и нежными и одновременно требовательными и сильными. От него едва уловимо пахло терпким мужским парфюмом с нотками мускуса и табачных листьев, а вкус его поцелуя напоминал наполненную солнцем теплую, спелую малину…

От невероятного клубка чувств и эмоций, захвативших и обрушившихся на нее, у Софьи кружилась голова и что-то постанывало и билось нетерпеливо в груди. Какие там порхающие бабочки — фигня! Ей казалось, что какая-то фантастическая, небывалая птица расправила крылья внутри нее, и она сейчас просто взлетит… И улетит не одна, а в паре с крепко обнимавшим ее мужчиной…

Соня резко выдохнула, стараясь остудить возбуждение, вызванное яркими нахлынувшими воспоминаниями, поднялась с кровати и подошла к большому круглому окну. Вглядываясь в даль, куда-то поверх ограждавшего участок забора, обняла себя за плечи, чувствуя, что мелко подрагивает — не то замерзнув от своей слишком чувственной реакции на воспоминание о том их далеком, первом поцелуе, не то, наоборот, слишком уж разгорячившись.

Вырвавшиеся на свободу картинки прошлого, не сдерживаемые более Сониными запретами и волевыми окриками, накатывали на нее все новыми и новыми волнами, словно она попала в эмоциональный шторм и никак не могла из него выбраться.

В тот вечер они не смогли оторваться друг от друга и расстаться…

Да нет, не так постно-плоско и еле тепленько! «Не смогли расстаться» — глупости! Когда они прервали тот свой первый поцелуй и замерли, обнимаясь и тяжело дыша, оба со всей ясностью понимали и отдавали себе отчет, что их уже не существует врозь, по отдельности и поодиночке. И оба абсолютно четко осознавали, что расстаться сейчас не просто невозможно, а это какая-то запредельная, дикая ерунда.

Они и не расстались, оказавшись в квартире Софьи каким-то чудесным переносом в пространстве. По крайней мере, как они это проделали, оба не помнили совершенно. А следующим вечером Ярослав пришел к Софье с небольшой дорожной сумкой, буднично оповестив:

— На выходных съездим ко мне в квартиру. Посмотришь и выберешь, где тебе удобней будет жить — здесь или там. — И, коротко поцеловав ее в губы, внес уточнение: — Вместе со мной, разумеется.

В какой-то момент «вынырнув» из воспоминаний в реальность, Ладников неожиданно обнаружил, что, находясь в расслабленной задумчивости, и не заметил, как пришел к той самой беседке, в которой еще несколько часов назад пряталась ото всех Соня.

Понятное дело, что его натренированный разум тут же вынес вердикт о неосознанном подсознательном, проявляющемся у человека. Вывод, с которым он не собирался спорить и только порадовался, что именно сюда привело его это самое подсознательное. А не, скажем, в ту же библиотеку, в которой они с Софьей продуктивно общались и провели гораздо больше времени.

В беседке все оставалось, как и в момент, когда они вдвоем из нее вышли: подушки и плед в легком беспорядке лежали на тех же местах, на которых оставила их Софья, поднявшись с садового диванчика, когда разговаривала с Ладниковым.

Ярослав сел на диван, взял в руки подушечку, на которой лежала голова Сони, поднес к лицу и вдохнул, пытаясь уловить аромат, оставшийся после нее… Но нет, с легкой досадой констатировал он, ничем не пахнет. Видимо, дувший ветерок уже успел развеять все запахи.

Для роста Ладникова диванчик был маловат, но он все равно лег, сунув под голову подушку и вытянул ноги, уложив их на подлокотник. Примостившись-устроившись пусть и не с полным комфортом, но вполне удобно.

Не так давно Ярослав мимоходом увидел отрывок биографического фильма о великом русском художнике-монументалисте, нашем современнике. Удивительном человеке и гении Иване Лубенникове.

К сожалению, чтобы вдумчиво, с удовольствием и неспешно посмотреть весь фильм, у Ярослава никак не получалось освободить достаточное количество времени. Но не об этом сейчас — посмотрит еще, обязательно. А как же, он же нынче в отпуске. Так вот, в том отрывке, который удалось ухватить Ярославу, наш великий российский художник простым, обыденным тоном произнес фразу, сильно зацепившую Ладникова и врезавшуюся ему в память:

«Большие ощущения попадают в нас невзначай. Важно не пройти мимо них».

Большие ощущения и не уступающие им по объему и значимости большие чувства попали в Ярослава в те короткие мгновения, когда утреннее яркое солнце осветило со спины хрупкую фигурку девушки. А потом он заглянул в ее невозможные, невероятные, насыщенно-голубые, прозрачные глаза, услышал ее голос, ощутил исходящую от нее энергию и вдохнул ее чарующий запах.

Ну и все. На этом самом моменте можно было бы и закончить рассказ о них двоих и об их долгой совместной жизни. Если бы через почти тринадцать месяцев этой самой совместной жизни они не расстались. Из-за дикой, откровенно тупой причины…

«Ладно, не об этом», — одернул себя Ярослав. С проблемой их идиотского расставания он разберется в ближайшее время, учитывая еще и то обстоятельство, что исключительно ради решения этой самой проблемы он и оказался здесь. Только ради Софьи и приехал.

Только ради нее. Ну и ради них двоих.

И лежит вот на диване, с подлокотника которого свешиваются его ноги, и плавает в воспоминаниях вместо того, чтобы проанализировать поступившую информацию и как можно скорей закрыть вопрос с этой нелепой кражей. Чтобы уже самым плотным образом и конкретно заняться своей Софьей Павловной.

Но какие бы приказы ни отдавал себе Ладников и как бы ни пытался сосредоточиться, мысли о Софье не собирались так просто исчезать и отступать, вытаскивая из памяти и прокручивая перед его внутренним взором еще одну порцию картинок из прошлого.

Он проснулся в субботу утром (даже не утром, а, по ощущениям всегда очень хорошо чувствовавшего время Ярослава, ближе к полудню), после их первой совместной ночи. После первой страстной, нежной и потрясающей ночи вдвоем!

Такое вот важное уточнение внес он в свои мысли.

Еще толком-то до конца не проснувшись и не открыв глаза, Ладников вдруг подумал размеренно-тягучей, какой-то большой и объемной мыслью-ощущением, что Счастье — это вот так.

Вот так, когда немного постанывают все мышцы и переполняет удовлетворение от невероятной, офигительной близости с поразительной девушкой — Твоей девушкой, что является определяющим моментом. И теперь ты валяешься в постели, окутанный ее запахом и еле уловимым ароматом ее духов, знаешь, что никуда не надо спешить, а впереди целый день вдвоем…

День, который непременно будет наполнен нежностью и страстью, поцелуями и жарким шепотом, откровениями и разговорами… И ты думаешь об этом, представляешь, какой прекрасной будет следующая ваша близость и соединение, а откуда-то тихо доносится прозрачная, легкая музыка (микс-нарезка из известной классики), пахнет крепким кофе и чем-то печеным, похожим на горячие сдобные булочки, и ты не просто знаешь, а чувствуешь всем своим существом находящуюся где-то там, в квартире, твою Женщину.

А еще было солнце. Много солнца, затопившего комнату через раздвинутые шторы… И все эти обстоятельства и чувства-ощущения Ярослава, соединяясь вместе, переплетаясь, наслаиваясь и дополняя друг друга, наверное, и были тем самым Счастьем…

«Так, все!» — одернул себя Ладников и, резко поменяв позу, сел на диване.

Сначала он закончит с этим пропавшим сокровищем, а уж потом они с Софьей разберутся с их проблемой. Хотя… насчет сокровища. А что ему сейчас, собственно, обдумывать и зачем гонять по одному и тому же кругу факты и обстоятельства? Согласно плану Эльвиры Аркадьевны, вечером хозяева устраивают, так сказать, going out on, «выход на улицу», как говорят американцы.

Ну, а почему нет, когда да? Прекрасная идея! Погода — как на заказ для ужина на воздухе, запланирован шашлык, гриль и выпивка, а стол накроют в большой летней беседке кухни-столовой. Отличная возможность пообщаться в непринужденной обстановке. Гостям — расслабиться, выпить-закусить, а Ярославу и его коллегам по расследованию — в легкой, ненавязчивой и обманчиво-простоватой манере доверительной беседы задать свои возникшие вопросы.

Кажется, хозяйка упоминала про бассейн и баню — отлично, это как раз то, что ему сейчас подойдет. Пожалуй, он попарится и поплавает.

Надо бы расслабиться.

«Хорошо бы еще и массаж, — двигаясь по тропинке к банному комплексу, с усмешкой подумал Ладников. — Но это, наверное, уже был бы перебор».

У Сони промелькнула мысль про баню и бассейн, но она тут же отказалась от этой идеи, точно зная, что банным комплексом наверняка воспользуется куча народу. Дядя Леша очень уважает парилку в усадьбе и поплавать не дурак, и тетя Маша любительница горячей парилки, да и мало ли кого еще туда принесет. Встречаться с ними лишний раз и о чем-то разговаривать Софье абсолютно «не впало», как образно изъясняется младшая Тори.

Поэтому, прикинув варианты возможного уединения (желательно гарантированного) в какой-нибудь из комнат, а сидеть взаперти Софье совершенно не хотелось — день сегодня был чудный: необыкновенно теплый, солнечный, к тому же все-таки май… красота… природа, птички-чирички и тому подобное, она кое-что придумала.

Но, правда, для этого требовалось подговорить Дмитрия Васильевича, чтобы тот выпустил ее через потайную калитку, о которой гости гарантированно не имеют никакого понятия.

Дмитрия Васильевича даже уговаривать не пришлось — он только кивнул согласно и провел Софью к тайному ходу с участка, напутствовав перед «выходом на свободу с чистой совестью», чтобы она вернулась к определенному времени, предварительно позвонив ему, чтобы он впустил ее обратно.

Вот так. «Связи решают все!» — посмеивалась Софья, выходя на тропинку, через реденький подлесок ведущую от совершенно незаметной дверцы в заборе, замаскированной под текстуру самого забора, в сторону поселка. В поселок Соня не собиралась — тропинка, ведущая от усадьбы, не доходя Октябрьского раздваивалась: одна выходила на асфальтированную двухполосную дорожку, тянущуюся в сам поселок, а вторая уходила вбок и выводила на грунтовую тропу, которая шла по лесу, обходя поселение по окружности.

Этой тропой местные жители пользовались для прогулок, а зимой — для лыжной пробежки. Соня про нее, конечно, знала и оценила все достоинства этой тропки. Правда, пользовалась ею всего пару раз, но не найти ее или заблудиться было невозможно.

Выйдя на тропу, Софья с удовольствием вдохнула-втянула в себя теплый, чистый воздух, наполненный запахами леса и насыщенным хвойным ароматом нагретых солнцем елей, задержала дыхание, постояла, закрыв глаза, и медленно выдохнула. И повторила это глубокое, медитативное дыхание еще несколько раз.

Думать не хотелось вообще ни о чем — вот честно! У нее просто не осталось душевных сил, чтобы снова и снова прокручивать в голове яркие, наполненные чувствами и эмоциями картинки совместной жизни с Ярославом. Переживать все это раз за разом… Да и размышлять по поводу нелепой кражи сокровищ, обдумывая и бесконечно перебирая в голове кандидатуры родственников на роль преступника, гоняя туда-сюда факты и предположения, тоже тех самых сил не напасешься.

Поэтому Софья вставила наушники в уши и включила лекцию одного из ведущих историков страны по теме ее научного изыскания, специализирующегося как раз на этом конкретном историческом периоде, которую давно уже намечала послушать, да никак не находила времени и возможности.

«Ну и все, и не мешайте мне все!» — отчего-то капризным, требовательным тоном произнесла про себя Соня и погрузилась в лекцию.

Осуществить задуманный отдых и уже предвкушаемый от него релакс Ладникову не удалось. Нет, оно, конечно, удалось бы, и даже вполне себе прекрасным образом. Да только войдя в банный комплекс и обнаружив там, наверное, половину присутствовавших в усадьбе гостей, Ярослав тут же «дал заднюю», пока его не успели заметить и предпринять попытки пообщаться. Не-не, ребята, общаться мы с вами будем вечером за шашлыком, на посиделках в сумерках.

Но отдых Ладникову все же требовался. Даже не столько отдых как таковой (в его глобальном понимании ему вроде как и уставать особо не от чего), сколько было желательно, даже ближе к обязательно, ребутнуть. Ну, в том смысле, что перезагрузить мысленный процесс, на время задвинув любые размышления и о краже, и о Софье. И уж кому-кому, а Ярославу было отлично известно, что очищать-перезагружать сознание лучше всего, когда занят какой-нибудь физической нагрузкой. Плавание вообще идеально, особенно силовое, на скорость, но и ходьба очень даже неплохо.

И раз уж плавание отменилось по объективным причинам, то уж пешие прогулки ему вполне доступны — хоть уходись. Вот только где бы так устроить променад, чтобы ни на кого не наткнуться?

Как где — знамо дело, где: за пределами усадьбы.

— Хм-м, — хмыкнул подозрительно-загадочно Дмитрий Васильевич на просьбу Ладникова отдать указание охране, чтобы те выпустили его за забор.

— Что? — не понял этого многозначительного хмыканья Ярослав.

Пораженно-уважительно покрутив головой, безопасник с усмешкой пояснил:

— Всегда говорил, что наша Эльвира Аркадьевна — великой мудрости женщина.

— Согласен, но это ты к чему про нее вспомнил? — с подозрением поинтересовался Ярослав.

— Да к тому, что, как известно, у больших умов мысли сходятся, — хохотнул Дмитрий Васильевич и наконец разъяснил все свои загадочные хмыкания: — Пятнадцать минут назад Софья Пална вот так же пройтись и подумать отправилась.

— И ты ее выпустил? — удивился Ярослав.

— Так а что не выпустить? — удивленно пожал плечами Дмитрий Васильевич. — Это ж Сонечка Пална.

— Ну да, железный аргумент, — усмехнулся Ладников и поинтересовался: — Через скрытую калитку выпустил?

— Ну, не нервировать же гостей, — кивнул безопасник.

— Кому еще известно про калитку? — тут же ухватился за возможную «брешь» в обороне Ярослав.

— Да все под контролем, не кипишуй, Ярослав Олегович, — уверил его Дмитрий Васильевич. — Про калитку знают Павел Егорович, Константин, Софья Пална и их мама, она же первая жена хозяина Александра Михайловна. Ну и Эльвира Аркадьевна. И я.

— А охранники, которые охраняли усадьбу в обычном режиме?

— Нет, — снова покрутил головой безопасник, — никто больше. Теперь вот ты знать будешь. Только мало того что она скрытого, закамуфлированного типа, она еще и под сигнализацией серьезной находится.

— Ну, ладно, — не то проворчал, не то согласился не сильно довольным тоном Ярослав и спросил: — Софья что, в поселок пошла?

— Эт вряд ли. Сам знаешь, Софь Пална у нас многолюдье не любит и незнакомых людей не жалует, — напомнил Ярославу Дмитрий Васильевич. — Скорее всего, по тропе пошла прогуляться.

— Объясняем гостю, что за тропа, — потребовал Ладников.

— Да по лесу, вокруг Октябрьского проложена, как раз для пеших прогулок. — И, посмотрев на собеседника, явно собравшегося возмутиться, поспешил успокоить: — Да не, ты не переживай, Ярослав Олегович, там безопасно. Это же у местных что-то вроде парковой дорожки.

— Безопасно, — не удержавшись, проворчал Ладников. — Давай уже, выпускай меня. И как хоть эту тропу вашу отыскать?

Нет, не помогла Софье та лекция, вот ни разу! Бубнил себе лектор немного занудным голосом, докладывая о новых интересных фактах, открытых им, только пролетали они все мимо сознания историка Октябрьской. Не поддалось оно на ее уловку с погружением в научные дела, вместо этого упорно продолжая транслировать ей картины-воспоминания из прошлого. В том числе и то самое воспоминание, которое ей больше всего хотелось бы забыть.

Забыть и развидеть навсегда!

Понятно, что при всей любви Софьи к уединению, находиться в тиши и одиночестве столько, сколько душе ее было угодно, при наличии весьма активной, энергичной и слишком уж деятельной родни не получалось, как бы она ни старалась. Не спасало даже личное пространство в виде отдельной ото всех квартиры. Ото всех родственников! Последнее подчеркнуть! И который раз напомнить тем самым родственникам, что оно — отдельное и ее лич-но-е!

После того как Софья блестяще защитила кандидатскую диссертацию, Павел Егорович, присутствовавший на защите в составе многочисленной «группы поддержки» семейства Октябрьских, во время отмечания столь важного события в ресторане, на которое он пригласил всех, предложил Софье купить квартиру.

Нет, он не покупает и не дарит дочери квартиру. Ни один здравомыслящий бизнесмен всерьез, без дураков, по-настоящему занимающийся своим делом, никогда не станет выдергивать из оборота деньги, когда нет какой-то действительно горящей необходимости.

Павел Егорович предложил дочери иной вариант. Где-то через пару месяцев должны были сдавать новострой из разряда точечной застройки города Москвы. В его финансировании небольшой долей участвовала и компания Октябрьского, отчего в этом доме ей принадлежало несколько квартир. Вот отец и предложил дочери выкупить одну из них у компании по простой схеме: в долгосрочный кредит у самой фирмы. Процент мизерный, выплаты небольшие, кредит долгий, с возможной пролонгацией. А вот первичный взнос и оформление — вот это и был подарок от отца Софье к званию кандидата исторических наук.

Софья обрадовалась не передать как! На тот момент она жила в их «старой» квартире, которая после развода родителей перешла маме.

Спору нет, квартира замечательная! Пять комнат, огромная гостиная, такая же кухня-столовая, два санузла, душевая и ванная комнаты. Изначально это были две квартиры. Родители взяли их в кредит, сделали перепланировку и соединили в одну, исходя из тех соображений, что их четверо, да еще к ним временно перебрались жить родители мамы, и всем нужны отдельные комнаты.

Потом мама вышла за замуж за Игоря Владимировича, родилась Виктория, поселилась с ними ее няня, бабушка с дедом часто приезжали из Воронежа и жили по нескольку месяцев… Честно сказать, такое столпотворение родни (хоть и любимой!) было серьезным испытанием для Сониных нервов и душевного состояния.

И тут — своя квартира. Своя! Сама Софья, будучи реалисткой и перфекционистом, для которого логика и порядок есть суть его натуры и жизни, несколько раз садилась просчитывать вариант ипотеки, но каждый раз отказывалась от этой идеи, понимая, что даже при помощи отца не потянет. Как говорится, не с ее зарплатой.

Но тот вариант, который предложил папа, это было… просто охренительно здорово! И, главное, ей по силам и по финансам! Так что ура!

При наличии в жизненном активе Софьи папы-архитектора и мамы — крутого дизайнера квартира эта стала воплощением и реализацией самого комфортного, самого удобного для Софьи устройства ее быта и радостного душевного равновесия. Папа с мамой расстарались, и теперь у их Сонечки имелся по-настоящему созвучный ей дом, в котором все было устроенно наилучшим для нее образом.

Ну чистая мечта, ежики летучие!

Еще и поэтому Соня не любила и не сильно приветствовала нашествия в свою девичью обитель разного рода гостей, которые неизменно нарушали упорядоченность течения и устройства ее жизни.

Да только кто ж ее будет спрашивать, приветствует она там что-то или сильно порицает, когда у Софьи Палны имелись в наличии две наглющие, бесшабашные и любимые младшие сестренки-подростки со всеми прелестями пубертатного максимализма?

Немудрено и неудивительно, что Дарья с Викторией, выросшие вместе с младенчества, стали друг для друга самыми родными и близкими подругами, считали себя сестрами и, несмотря на разницу почти в год, совпадая интересами и взглядами на жизнь, частенько увлекались одними и теми же занятиями. Понятное дело, погружаясь в них на пару и во всем друг дружку поддерживая.

Вот и желание завалиться в гости к любимой старшей сестре Софье в любое время, когда им взбредет в голову, эти две малолетние «террористки» воспринимали как само собой разумеющееся дело. Не утруждаясь предварительными звонками, договоренностями или хотя бы сообщением о своем приходе посредством коротенькой эсэмэски типа: «Щас придем! Жди».

Но ровно до той поры, пока не появился в жизни Софьи Ярослав.

В первую же встречу с девчонками Ладников четко, безапелляционно и по пунктам обозначил рамки допустимого девицам и уведомил о новых, введенных для них правилах посещения сестры.

Девчонки впервые заявились к Соне с Ярославом в гости, проникнув в квартиру методом нажатия и не отпускания кнопки звонка, пока им не откроют. Прервав своим появлением предварительные ласки, которыми в этот самый момент с упоением предавались Софья с Ладниковым, с трудом и великой досадой оторвавшиеся друг от друга, чтобы одеться и впустить-таки расшалившуюся «детвору» в дом.

Возмущение свое Соня, по просьбе Ярослава, попридержала, предоставив ему возможность «познакомиться» с родней, расставить жесткие приоритеты и посвятить девочек в новые правила.

Посадив Дашку с Викой на диван, поставив стул напротив жадно рассматривавших его девчонок, посверкивавших глазами от любопытства, азарта и неугомонного озорства, многозначительно помолчав и порассматривав их в ответ несколько давящим, суровым взглядом, Ладников двинул адресную, разъяснительную речь:

— Значит, так, барышни, — произнес он значимым, весомым тоном, каким-то таким особым тембром голоса, услышав который, всякий терял желание спорить и возражать, — мы с вашей сестрой Софьей Павловной отныне живем вместе. У нас семья. А у нашей семьи есть свои важные дела, занятия, личная жизнь и пространство, в которые закрыт вход всем, кроме нас двоих. Мы можем заниматься любовью, спать, отдыхать, работать или просто разговаривать о чем-то своем, душевном и важном для нас, и в такие моменты хотим находиться только вдвоем. Охранять свое уединение мы станем жестко, вплоть до прекращения всякого общения с теми, кто решит беспардонно в него вторгаться. Думаю, вы меня поняли. А теперь, поскольку статус вашей сестры, да и вас самих, отныне изменился, давайте договариваться и устанавливать правила нашей с вами жизни и общения, чтобы в дальнейшем не ругаться и не обижаться друг на друга.

— А как изменился наш статус? — играя и ерничая, Дашка по-ученически потянула вверх ладошку, жестом прося разрешения говорить. — Ну, Сонин понятно, она теперь почти замужняя дама, а у нас-то ничего не изменилось?

— Ошибаетесь, Дарья Павловна, — обманчиво-мягким тоном возразил Ярослав. — Вы с Викторией Игоревной стали теперь свояченицами, а это, скажу я вам, не только статус, но и привилегия. Поскольку если вредничать и ругаться с мужем сестры, можно всякое доброе отношение и общение с той самой сестрой потерять, а вот если с ним дружить, то открываются большие жизненные перспективы.

Девчонки переглянулись, невербально обменявшись мнением друг с другом, и синхронно повернули головушки обратно, уставившись на непонятного мужика веселыми глазками. И Виктория спросила, придерживаясь заданного Дашкой дурашливо-ернического тона:

— А можно про перспективы поподробней?

— Поподробней можно, — кивнул, усмехнувшись, Ярослав, — но не сейчас и не сразу.

— Почему не сразу? — спросила Дашка.

— Потому что качество и уровень выгоды, которую вы можете получить и извлечь от знакомства со мной, зависят от того, какое мнение я о вас составлю. Грубо говоря, от вашего ума, интеллектуального развития, моральных качеств и жизненных запросов.

— О-хре-неть! — с чувством поделилась Дашка своим впечатлением от столь сильной установки.

Соня невольно расплывалась теплой улыбкой, вспоминая тот эпизод, — настолько комично было смотреть на две совершенно офигевшие рожицы, когда Ладников объяснял, каким образом будут выстраиваться их дальнейшие взаимоотношения с ним и Софьей.

Ну не могла она им не восхититься! Умудриться так расставить приоритеты, чтобы и чувства девчонок не задеть, но при этом пробудить в них некий соревновательный момент и такое здоровое, подростковое любопытство — это надо уметь. И обладать определенным даром.

Ладников, он вообще такой… необыкновенный человек и мужчина.

У Омара Хайяма есть одно высказывание: «Кто понял жизнь, тот не спешит». Если Ладников и не понял жизнь до самой ее глубины и в полном, как он любит говорить, объеме, то в любом случае он относится к тем редким людям, которые подступили к этому ее пониманию ближе всех остальных. Он не спешит, не суетится и никогда не торопится, но при этом умудряется двигаться и делать все быстрее многих бегущих и поспешающих.

Бабушка Эльвира Аркадьевна познакомилась с Ярославом в их первый приезд с Соней в усадьбу и, пусть совсем коротко, но о чем-то успела побеседовать с Ладниковым наедине. А позже сказала Софье поразительную вещь:

— Редкий человек твой Ярослав Олегович. Покой его ума и сила разума невероятны, как у мудреца.

Это точно. Он не был свойским парнем «душа нараспашку» и не был эдаким балагуром и хохмачом, но при этом необъяснимым образом сразу же становился центром повышенного внимания и интереса любой компании или коллектива, обладая каким-то необъяснимым, врожденным магнетизмом. Умением не просто разговаривать с людьми, а как бы вести их за своей мыслью и доходчиво ее объяснять.

В нем чувствовалась неординарная, мощная личность, обладающая такими высокими и глубокими знаниями, умом, человеческой содержательностью и эстетическим кругозором, что любой человек, общавшийся с Ладниковым, неизменно подпадал под мощное влияние его личности.

Могло, наверное, показаться странным, что хотя к Ладникову прямо-таки притягивало людей, у него практически не было друзей. Соня как-то спросила Ярослава об этой странности. Мол, ладно она, с ней все понятно, все ровесники в детстве и юности казались дурноватыми и неинтересными, да ей и родственников было более чем достаточно, чтобы еще с кем-то дружить. Но отчего так получилось, что она незнакома ни с одним другом Ярослава? И есть ли они у него вообще?

А он ответил цитатой из гоголевского Чичикова:

— «Я со знакомствами осторожен, я себя берегу». — И, посмеявшись, пояснил: — Я, знаешь, очень избирателен в дружбе. У меня есть один настоящий, близкий, как родной брат, друг. С детства, со школы. Вы с ним еще обязательно познакомитесь, просто он в данный момент, как говорится, вне доступа. Конечно, остались и студенческие связи, вполне себе крепкие, но не близко дружеские. Я вообще-то мужик замкнутый, мне, как и тебе, комфортнее в уединении. Немного спорта, книги, интересные научные лекции, музычка. К тому же, как и у тебя, у меня в детстве были любящие, замечательные родственники и семья. Их любви и дружбы хватало, особенно если учитывать, что я обожал науку и очень много учился-занимался, а в семье получал настоящую поддержку всем начинаниям и увлечениям. Поддержку, помощь, одобрение.

М-да, всякий раз задумываясь над тем, насколько же они совпали с Ярославом образом мыслей, укладом жизни, привычками, Софья поражалась до изумления: как так могло произойти и получиться?

Как могло настолько повезти им обоим?

При этом сказать, что господин Ладников прямо-таки идеал и какой-то сильно отличающийся от остальных мужчина, как же! Такой же, как большинство мужиков. Со своими закидонами и трудными чертами характера, иногда излишним занудством и менторством, с типичным мужским бытовым пофигизмом на большинство хозяйственных дел, с любовью «со вкусом и комфортом» поболеть-поваляться и покапризничать, если температура поднялась чуть выше тридцати семи (конечно, если на службе нет экстренной задачи, все штатно-спокойно и можно себе позволить), с некоторыми привычками, которые ужасно раздражали Соню (порой просто до невозможности!), вызывая желание тюкнуть чем-то по его многоумной башке.

Только вот такого «покоя ума», несуетности и мира-лада с самим собой редко у кого встретишь.

«Ладно», — остановила себя Соня, чувствуя, как подбираются к глазам предательские слезы. Что ее вообще понесло-то восхищаться бывшим мужем? Она вообще сейчас не об этом… А, кстати, на какой развилке в потоке памяти она вдруг свернула на эти теплые, светлые и одновременно причиняющие боль воспоминания?

Ах да! С того момента, как Ладников впервые встретился с девчонками и четко расставил-продекларировал им правила и установки их будущих взаимоотношений.

Викуля и Дашка Ладникова обожали, присвоив тому официальное звание их «краша», и где-то даже потихоньку боготворили. Не до поклонения, нет, конечно, но близко.

Это Ярослав придумал называть Викторию — Тори. Девочке никогда не нравилось ее имя, а сокращенное обращение «Вика» в детстве и вовсе могло вызвать у нее поток слез, настолько она обижалась. А тут, в один из ставших теперь частыми приходов сестричек, Ладников как бы мимоходом заметил:

— Виктория, знаешь, я просчитал твои параметры и вводные данные. И получается, что имя «Виктория» не очень подходит твоему психотипу по дате рождения и математическому коду.

— Вот! Я всегда это знала! — аж подскочила от возбуждения девочка и торжествующе потрясла кулачками: — Всегда! Мне оно никогда не нравилось! — И, задумавшись на мгновение, огорошила их внезапным решением: — Теперь точно сменю, и мама с папой возражать не станут. Ты же им скажешь, Ярослав Олегыч, вот это, что ты там просчитал? Они сразу и согласятся, ты у них в авторитете!

— Думаю, что настолько кардинально подходить к смене имени не потребуется, — усмехнулся Ладников. — По тому же маткоду, что я прикинул, тебе отлично подойдет сокращенное от Виктории имя Тори.

И уже на следующий день более ни на какое иное имя, кроме Тори, сестрица не отзывалась. И очень быстро и как-то на удивление органично следом за ней и все остальное семейство перешло в обращении к девочке исключительно на эту версию ее имени. И надо честно признать, что оно не только ей шло, но очень точно подходило ее типажу и характеру.

Ну вот надо же. Впрочем, даже удивляться нечему.

Ладников сподвиг девчонок всерьез задуматься о выборе профессии и стимулировал их к саморазвитию и углубленному изучению некоторых наук всего лишь простым разговором, казалось бы, и возникшим-то случайно.

Соблюдая новые правила, девчонки позвонили Софье в пятницу вечером, напросившись в гости. И, когда вечером субботы они вчетвером готовили на Сониной кухне домашнюю пиццу, у Ярослава с Дашкой и Тори и состоялся тот самый знаковый разговор.

А началось все с жалобы Тори, изложенной в тоне преувеличенного нытья о том, что им слишком много задают в школе и приходится часами сидеть над уроками. «Но ничего, — выдала она бодрое замечание, — в скором времени уже не понадобится настолько упахиваться, делая уроки, потому что все будет решать искусственный интеллект».

— А кто будет следить за его работой? За направлением и управлением его деятельностью? — коротко иронично хмыкнув, спросил у нее Ярослав.

— А зачем за ним следить, если он ИИ? Он сам все решит и сделает, — пожав плечами, ответила Тори.

— То есть ты готова свое священное право выбора, даденное тебе при рождении как свободной личности, отдать вычислительной машине? — усмехнулся Ладников.

— Почему отдать? — подивилась Виктория. — Я буду сама решать, что мне надо и чего я хочу, а вот делать будет ИИ.

— А что ты сможешь решать? — на сей раз Ярослав изобразил преувеличенно-демонстративное удивление. — Если ИИ станет за тебя учиться и решать задачи, то ты уже не будешь знать таблицу умножения. И даже простейшие математические задачи станут тебе недоступны, как и знание того, из чего состоят вещи и предметы и как устроен мир в целом. И очень скоро ИИ будет заниматься твоими финансами и решать, куда и как их тратить. Покупать за тебя вещи, продукты и услуги. Причем только те, которые он посчитает самыми правильными и нужными для тебя, поскольку заточен на наилучший для человека выбор во всем.

— Да нет, я буду указывать ему, что мне надо, — настаивала Тори.

— А как? — спросил Ладников. — Если ты не знаешь параметров и состава предметов, продуктов, вещей, не знаешь их истинной стоимости и качества, не умеешь считать и не обладаешь элементарными знаниями, ИИ вынужден будет решать за тебя, что лучше для тебя и для твоего здоровья. А в итоге придет к элементарному выводу, что самое лучшее и безопасное для тебя — это лежать, не двигаться, получать сбалансированное питание и витамины-минералы через трубочку и инъекции, а физическую нагрузку давать посредством электрических сокращений мышц. Ну, а мозг лучше и вовсе выключить, чтобы нервная система находилась в покое и не влияла на твое самочувствие негативным, несбалансированным выбросом гормонов, из чего, собственно, и состоит личность любого человека.

— Да ладно, чо, как в «Матрице», что ли? — поразилась Дашка.

— Не совсем, там людям давали хотя бы иллюзию жизни, а у вас ее не будет. Ведь жизнь — это нестабильное психическое состояние, которое влияет на выработку гормонов, а те, в свою очередь, влияют на состояние физического тела, — разъяснил Ярослав.

— Тогда получается, что ИИ — это и на самом деле зло, и по итогу он нас всех убьет, как об этом говорят и пишут в медиа? — расстроилась Тори.

— Если правильно коммуницировать с ИИ и грамотно работать (помня, что именно ты главная и ты им управляешь, а не он тобой), и принимать превентивные меры безопасности, то человек будет не только доминировать в этом союзе, но и направлять и регулировать этот процесс.

— И как этого добиться? Ну, чтобы направлять и регулировать? — заинтересованно спросила Дашка.

— Прежде всего осознать, что современный мир становится все более жестким и очень быстрым к переменам. И, чтобы успевать за его стремительными изменениями и быть в нем благополучным, гармоничным и успешным, требуется быть умным и, как ни удивительно, крепко морально устойчивым, обладать аналитическим и критическим мышлением. А добиться высокого уровня этих параметров без мощных, глубоких базовых математических знаний не получится, как и без многих иных знаний. И, кстати, без приобщения к мировой классической культурной базе, к основе культурного человеческого кода (музыке, книгам, живописи, кино и театру) тоже не получится. Такой вот расклад.

— То есть учиться еще больше, — вздохнула тяжко, расстраиваясь, Тори. — Да блин еще и с этой культур-мультур замутиться на всю голову. Ну вообще зашквар какой-то.

— А без мультур и вообще как-то попроще нельзя? — поддержала подругу Дашка, с кислой миной глядя на Ярослава.

— Ну почему, можно, — легонько плечами пожал Ладников и пояснил: — Вот смотри: даже сейчас, как ни парадоксально, человечество в общей своей массе отстает от технического прогресса, грубо говоря, от цифровизации. И, как бы это ни казалось удивительным, но основными тормозящими в этом процессе являются молодые люди до двадцати пяти лет. В том числе и вы.

— А мы-то в этой теме каким боком? Мы не тупим, а, наоборот, скиллы знаний прокачиваем! — возмутилась Дашка столь облыжному обвинению.

— Вот именно, — кивнул ей Ярослав. — «Скиллы» вы прокачиваете, то есть игровой сленг вошел не просто в вашу речь, а в ваш разум. Ты же не сказала: мы учимся, получаем знания. Понимаете, в основу самого образа мышления молодежи, основным костяком, который выстраивает и формирует разум, в том числе и ваш с Тори, уже заложено клиповое мышление. Которое есть мешанина картинок, и мешанина псевдо- и как бы научной информации и отсутствие даже способности к логическому выстраиванию мысли. Большинство таких людей погружены исключительно в гаджеты: в инфу, которую получают оттуда. Причем в большинстве своем так называемую «мусорную». Одни лишь заголовки, составленные таким образом, чтобы захватить внимание с «вывернутой» информацией. Таких полно в соцсетях и компьютерных играх, они буквально живут в интернете. Мы называем таких техноварвары — то есть люди, за пределами цифровой сферы не знающие практически ничего. Те, кто могут лишь скачать мануал, а кроме этого, ничего не знают ни об истории, ни о культуре, ни об этике… да вообще ни об одной сфере жизни и науки. Это потерянные человеки, у них на физиологическом уровне не способны нормально работать мозг и психика.

Ладников вдруг замолчал и, посмотрев на ошарашенные лица Тори и Дашки, усмехнулся:

— Кажется, я увлекся. Извините, у нас это сейчас больная тема, и одна из задач — выдернуть из сублимации жизни и виртуала как можно больше молодых людей и вернуть, приобщить их к нормальной, реальной жизни.

— Ну-у-у… — протянула, тягостно выдохнув, Тори и посмотрела в ожидании поддержки на Дашку. — Мы, конечно, зависаем иногда…

— Но не так чтобы, — подхватила ее мысль Дашка и спросила: — А как сделать, чтобы этого ни того?.. Ну, в том смысле, чтобы не варвары были?

— Больше учиться, приобретать действительно качественные знания, развивать в себе культурно-нравственные параметры и прокачивать критическое мышление и логические способности, — не порадовал простотой решения девчонок Ладников.

— Бли-и-ин… — протянула Дашка и, показательно изображая отчаяние, хлопком ладони прикрыла глаза, — опять учиться. Ты еще скажи правильно питаться и заниматься физкультурой.

— И этим тоже, — рассмеялся Ладников и приободрил барышень: — Но я могу научить вас некоторым методикам и приемам, которые намного облегчат вам процесс учебы и, что более важно, усвоения материала. А заодно разовьют память. И на каком-то этапе вы, может, даже полюбите учиться.

Ну и показал, да еще как. И постоянно что-то подсказывал — ненавязчиво, одной-двумя фразами, заинтересовывая и вызывая у девчонок любопытство и азарт. И подсовывал правильные учебники и книги, и доставал билеты в Большой театр или на какие-то сильные театральные постановки.

«Так, стоп! Стоп, я сказала!» — одернула себя Софья. Что ее опять потащило восхищаться Ярославом Олеговичем?

Так, надо сосредоточиться, отмотать назад ход своих размышлений и сообразить, для чего она вообще взялась об этом вспоминать? Ах да! Да, вспомнила — для объяснения, как она оказалась в том моменте и в том происшествии, из-за которого они с Ярославом расстались.

Была у Софьи одноклассница, которую звали Элла. Девочка со своими закидонами и большими странностями. Впрочем, у кого их нет.

Так вот, следуя каким-то своим замысловатым интересам, желаниям и вывертам сознания, эта самая Элла отчего-то решила, что ей непременно надо крепко дружить с Соней, что и попыталась воплотить в жизнь разными способами. Уж чего она только не пробовала и не изобретала! То угостит чем-то вкусным, то предложит в чем-нибудь помощь, то дежурить за Соню вызовется, когда та не смогла остаться после уроков… В общем, пыталась подольститься разными способами и методами.

Софья же попыток этих жестко не пресекала, но и подарков не принимала, всегда под разными благовидными предлогами отказываясь от подношений девочки. И дружбы ее не хотела. Не добившись взаимности и прямого, четкого согласия Сони на дружбу, Элла пошла простым и незамысловатым путем: самоназначила себя подругой Софьи Октябрьской. А что, как говорится, париться.

Как проявлялась эта странная дружба? Ну как — Элла просто «дружила», и для этого ей не требовалось Сониного согласия. Ее пронырливость поражала и порой просто обескураживала: она могла сопровождать Софью, когда та шла домой из школы, и что-то вдохновенно рассказывать про себя и свои дела, мало обращая внимания на то, что Соня никак не реагирует на ее слова. Могла прийти домой к Соне, объявив ее родным, что она, дескать, ее самая близкая подруга, и зависать там часами. Уговорила классного руководителя поменять рассадку за партами и заняла место рядом с Соней. Таким вот странным вывертом чужого сознания образовалась в жизни Софьи самая что ни на есть «заклятая подруга».

Софью спасало то, что она очень много училась и ходила на дополнительные исторические курсы при университете. И то, что каждые выходные мама с Игорем Владимировичем старались вывозить всю семью и примкнувших к ним няню с маленькой Викторией на какие-то интересные мероприятия и прогулки за город, в Подмосковье. А то, бывало, и дальше.

Школа, слава тебе, господи, закончилась, и Софья облегченно выдохнула, решив, что их пути с Эллой наконец-то навсегда разошлись.

Не тут-то было.

Элла относилась к тому типу людей, которых «ты ее в дверь, а она в оконце, ты ее из оконца, а она через трубу». Причем любые посылы в дальние дали по эротическим маршрутам (даже высказанные в очень решительной и однозначной форме) Элла преспокойненько игнорировала, не реагируя ни на какие выпады в ее адрес и продолжая донимать Софью своей докучливой, ненормальной «дружбой».

Но у каждой из них все-таки была своя учеба и свои дела-проблемы, отчего Эллы в жизни Софьи стало гораздо меньше. А если она все-таки появлялась на горизонте, Софья действовала по ее же принципу полного игнора. И все же… Все же противопоставить полное ограждение настырности Эллочки Софье удавалось не всегда, и когда-никогда общаться с бывшей одноклассницей таки приходилось.

Тут уж вступал в силу закон о привязчивости той степени, когда оппоненту легче дать то, что он просит, чем объяснить, почему ты не хочешь или не можешь. Ну или более радикально: попусту пристукнуть. Пристукнуть, при всем ее жгучем желании, Софья Эллу не могла, поэтому приходилось отделываться «малой кровью»: выслушивать ее бесконечные сентенции, не нуждающиеся в ответах и в диалоге как таковом, сидя в кафе (что проходило у Эллы под определением «общаться»).

И все бы ничего, но случилась ужасно дурацкая жизненная подстава для Софьи Палны: когда Дашка подросла, тембр и звучание ее голоса, когда она веселилась-посмеивалась или ржала, отрываясь от души, стал ужасно походить на голос Эллы.

И это была откровенная засада!

Понятно, что после серьезного разговора Ладникова с девочками сестрички уже не вламывались к ним с Софьей без предварительной договоренности, но они же подростки! У них постоянно что-то происходило.

Вот из-за этой самой схожести голосов пронырливой Элке, умудрившейся каким-то образом вызнать код подъездного домофона, удалось, что называется, «прорваться» пару раз к ним с Ярославом домой. И стоило ей попасть к ним в квартиру, как в голове Эллы что-то сильно перемкнуло, отчего она пришла в полное восхищение от жилья Сони и, понятное дело, в еще большее восхищение — от Ярослава. И теперь всеми правдами (а в основном неправдами и какими-то немыслимыми уловками) старалась проникнуть к ним в гости как можно чаще.

— Я у вас отдыхаю душой, — делилась Элка с хозяевами своими «высокими» чувствами. — У вас тут, как в твоем, Софьюшка, любимом девятнадцатом веке: красота, изысканность и дамский литературно-исторический салон. Атмосфэра.

Ежики шипастые! Эти ее «Софьюшка» и «атмосфэра» просто сводили Соню с ума. Диагноз настырной дамочки и все ее закидоны Ярослав вычислил в первые же пять минут общения и, не церемонясь, выставлял Элку за порог. Да еще провел профилактическую беседу с Соней.

— Ты же понимаешь, что она неадекватна? — спросил Ладников Софью в один из вечеров, когда в очередной раз выпроводил Элку из квартиры. — Причем это не просто дурной характер, а реальная клиника.

— Да ну, — озабоченно нахмурилась Софья, задумавшись над его словами, — какая клиника? Просто человек со странностями.

— Нет, Сонь, — самым серьезным образом возразил и объяснил ей Ярослав: — У нее явно просматриваются параноидальные моменты в поведении, и это может быть опасно.

— И что ты предлагаешь с этим делать? — спросила Софья.

— Я подумаю, — пообещал Ярослав, — но первым делом надо жестко перекрыть ей доступ к нашему дому.

Ну, перекрыть не перекрыть, но Софья уведомила Элку, когда та позвонила, чтобы она к ним домой больше не приходила, ибо ей просто не откроют дверь и не пустят. И что всякие отношения между ними закончены.

И вроде как Элла пропала с их горизонта вместе со своей навязчивой, ненормальной односторонней дружбой. Но, как показало будущее, Софья сильно ошибалась.

Одним недобрым вечером Софья задержалась на работе, составляя срочную справку для одного серьезного государственного учреждения. Ну задержалась и задержалась, с ней это часто случалось. Домой она спешила, но не удержалась-таки, забежала по дороге к метро в кулинарное кафе и купила меренговый малиновый рулет, так ей что-то вдруг захотелось сладкого и именно этого рулетика.

Уставшая, но довольная Софья Пална немного даже гордилась собой за проделанную работу и особенно тем, что в процессе составления справки ей посчастливилось отыскать один удивительный документ, и поэтому пребывающая в душевном довольстве Софья наша Павловна, неся в руке фирменный бумажный пакетик с логотипом кофейни, внутри которого лежала коробочка с рулетом, позвонила в дверь. Предвкушая, как сейчас придет домой и они с Ярославом заварят чай в их любимом большом глиняном чайнике, порежут на большие, добрые дольки рулетик, сядут за столом в кухне и она поделится с ним своим неожиданным, поразительным открытием.

— Привет! — поздоровался Ярослав, распахнув дверь на звонок Сони. Улыбнулся, явно радуясь ее приходу, легко приобнял и коротко-приветственно поцеловал в губы.

— Привет! — выдохнула, улыбаясь, Соня, на пару мгновений замерев в его объятиях, и, чуть отстранившись, протянула Ладникову пакет.

— О, — усмехнулся Ярослав, принимая легкую поклажу, — твой любимый рулетик. Есть причина или просто так, для души?

— Есть… — все улыбалась ему Софья.

…и в этот момент в коридоре за спиной Ярослава открылась дверь ванной комнаты, и оттуда вышла Элла… Голая. Если не считать банного полотенца, небрежно завернутого на ней.

— Ой! — пискнула Эллочка, словно пойманная «с поличным» лиса во время воровства курицы, которой уже успела скрутить головешку. — Я не услышала, что ты пришла… там вода шумела… душ… — указала она рассеянно ручкой в сторону ванной комнаты.

И вдруг перевела растерянно-вопрошающий взгляд на Ладникова.

— Как же теперь, Славочка?.. — пролепетала Элла, перепуганно хлопая глазами. И, заливаясь смущенным румянцем, повинно опустив голову, кинула на Софью покаянно-несчастный, стеснительный взгляд и прошелестела: — Прости, Сонечка, так получилось…

И спросила с робкой надеждой, вновь вскинув взгляд на Соню:

— Ты же понимаешь, ну мы… ну вот так оно произошло… — несла она что-то невнятное, но фразу закончила вполне твердым голосом: — Ну так сложилось, что ж теперь, ты должна понять. Любовь — она не выбирает.

И стиснула замочком ладошки на груди покаянным жестом, от чего не придерживаемое более полотенце соскользнуло по ее бокам и упало на пол, открывая во всей красе девичье голое тело.

— Это что? — почти шепотом от охрипшего и севшего в один момент голоса спросила Соня, посмотрев на Ладникова, так и продолжавшего стоять, держа в приподнятой руке за тесемки бумажный пакетик, который она ему вручила.

— Это Элла, — пояснил он очевидный факт, внимательно и строго глядя прямо в глаза Соне.

— Я поняла, — сипло произнесла и кивнула Софья. И уточнила, махнув в сторону застывшей изваянием гостьи, даже не попытавшейся поднять полотенце и прикрыться: — Вот это вот все… что такое?

— Софьюшка, — торопливо и громко затарахтела вдруг Элка, — не ругай, пожалуйста, Славочку, он ни в чем не виноват! Это все я! — выкрикнула она и вдруг зарыдала.

И сразу как-то очень громко, отчаянно и навзрыд, да так, что неожиданно резко из ее глаз потекли по щекам крупными прозрачными каплями слезы.

— Это все я! Я! — рыдала и кричала Элла. — Я его люблю, понимаешь! А он меня, только сказать тебе не мог! Вот мы и…

— Я, пожалуй, пойду, — необъяснимо чудным образом перестав хрипеть и сипеть — так же, как и начала, в один момент, — произнесла Софья ровным, отстраненным голосом. — Переночую сегодня у мамы.

— Это неправильно, Соня, — глядя прямо ей в глаза твердым взглядом, спокойно-весомо произнес Ладников. — Если ты уйдешь, то примешь ее игру. Ты же понимаешь: что бы я сейчас ни сказал и ни попытался объяснить тебе, это не сработает. Есть только один вариант: сесть втроем и поговорить.

— О чем? — спросила Соня бесконечно устало, чувствуя себя выпотрошенной и пустой внутри, как соборный колокол, у которого вырвали «язык».

— Понятно, — посмотрев на нее острым, изучающим взглядом и безнадежно вздохнув, произнес Ладников.

— Нет-нет, Софьюшка! — натужно-стеснительно воскликнула Элка, заискивающе глядя на Софью. — Не надо тебе никуда ходить, это я сейчас уйду! А вы уж без меня, обсудите тут, как мы будем дальше… — сбившись в конце своей пламенной речи на лепет, прошелестела она. И, подхватив с пола полотенчико, рванула обратно в ванную.

Соня с Ярославом, не обращая внимания на Элку, стояли, продолжая смотреть друг на друга… А потом она развернулась и шагнула на площадку через так и не закрытую до конца входную дверь.

— Стой! — окликнул ее Ладников таким тоном, что она непроизвольно замерла. А он шагнул из квартиры следом, остановился в полушаге от нее и произнес четким, спокойным, чуть надавливающим голосом: — Не уходи, Соня. Мы сейчас со всем разберемся.

Софья смотрела на его посуровевшее, заострившееся от сдерживаемых эмоций лицо, на морщинку, залегшую между бровей, на решительно сжатые губы, на его прищуренные от напряжения зелено-голубые глаза и видела, что он ужасно злится. Просто ужасно, как не злился никогда на ее памяти.

В этот момент больше всего на свете ей хотелось преодолеть те полшага, что разделяли их, прижаться к нему, упереться лбом в его грудь, чтобы он обнял ее, поцеловал в макушку и пообещал, что все у них будет в самом замечательном порядке, как и было еще несколько минут назад.

Она смотрела-смотрела-смотрела в эти родные любимые глаза, балансируя на тонкой грани между сомнениями, обидой, верой и решимостью… и уже склонялась вперед, готовая преодолеть расстояние между ними, и уже почти шагнула…

…И именно в этот момент на площадку выскочила полностью одетая, даже успевшая натянуть сапоги, шапку и пуховик Элка.

— Ну, я пойду, — пролепетала она овцой повинной. — Извините.

— Стоять! — приказал Ладников резким тоном, словно щелкнул предупреждающе бичом.

Настолько властно, что не то что скорбная умом Элка замерла овцой перепуганной, хлопая вытаращенными глазами, но и Софью пробрало так, что она даже дышать забыла на какое-то мгновение.

— Соня, — резко выдохнув и сменив интонацию на ровно-командирскую, произнес Ладников. — Тебе нельзя никуда идти в таком состоянии. Вызови такси.

И Софья подчинилась. Не только потому, что Ладников дал указание, а потому что поняла, что он абсолютно прав: в состоянии тяжелейшего стресса, от которого ее мелко потряхивало, ей и на самом деле не то что не рекомендовалось идти пешком-метро-пешком, а просто не добраться.

Такси нашлось сразу же и высветило оповещением, что прибудет через пять минут. Софья повернула смартфон экраном к Ярославу, продемонстрировав сообщение. Он только кивнул, развернулся и зашел в прихожую. Достал из встроенного шкафа куртку, натянул на себя, скинул домашние тапки, вытащил из калошницы свои ботинки и сунул в них босые ступни, делая все без суеты и торопливости, даже без намека на раздражение. Прихватил с тумбочки ключи от квартиры и пакет из кофейни, что поставил на тумбочку, пока одевался, и, выйдя за порог, захлопнул за собой дверь.

Странно, но, видимо, получив сильные впечатления от властного тона и хлесткого голоса Ладникова, обе девушки все это время стояли и молча, завороженно наблюдая за ним.

— Идемте! — отдал следующий приказ Ладников и, подхватив Софью под локоть, повел всех на лифтовую площадку.

В полном вяжуще-гнетущем молчании они втроем спустились в лифтовой кабине на первый этаж и вышли из подъезда, возле которого уже стояло ожидавшее Софью такси.

— Я пойду, ладно? — проблеяла Элла, заискивающе-просительно заглядывая в лицо Ярослава.

— Стой на месте, — отдал он приказ девушке, — я с тобой еще не разобрался.

И она замерла. Только смотрела на мужчину перепуганным и одновременно восторженным взглядом.

А Ярослав, все так же поддерживая под локоток, провел Софью к машине. Открыл и придержал дверцу, пока она садилась, и протянул ее пакет с рулетом.

— Приедешь к Александре Михайловне, обязательно выпей чаю с рулетом и коньяку грамм пятьдесят, — вымученно-устало улыбнулся ей Ладников и выдохнул тяжко: — Сонь, это все тупая херня, не имеющая к нам с тобой никакого отношения, выкрутасы больной психики нездоровой женщины. Ты переведи дыхание, постарайся успокоиться и выспаться, а завтра мы поговорим.

Софья ничего не ответила, даже не кивнула. Отвернулась — смотреть на него у нее просто не было больше никаких сил. А когда такси привезло ее по конечному адресу, Соня с удивлением увидела встречавшую ее у подъезда маму.

Александра Михайловна подошла к такси, открыла дверцу, протянула руку и помогла дочери выйти, объясняя свое чудесное появление:

— Ярослав мне позвонил и все рассказал.

— Что — все? — болезненно усмехнулась Соня.

— Все. В мелких подробностях. Даже про твой меренговый рулет не забыл упомянуть. А ты вон забыла, — указала мама на сиденье автомобиля, на котором сиротливо стоял позабытый Софьей бумажный пакет.

Досталось сегодня тому несчастному рулету. Как и самой Софье, имевшей на него такие радужные и столь безжалостно порушенные планы.

Впрочем, рулет она таки отведала, да еще и с добавкой, когда они пили чай с мамой и отчимом, сидя за столом в кухне и Соня рассказывала о том, что произошло. А мама, в свою очередь, передала то, что рассказал ей по телефону Ярослав. Обменялись, так сказать, версиями обеих сторон.

Кстати, коньяку, которого плеснул ей в медицинских целях отчим (как и советовал Ладников), Соня выпила. И буквально сразу же после принятия целебной «пиисяшки» практически не пьющую Софью срубило — накатил одним большим комом отходняк, сменяя схлынувший адреналин, к тому же приправленный сильной моральной и физической усталостью. Да так мощно, что пришлось ей срочно отправляться в гостевую комнату, чтобы рухнуть на кровать и выключиться, ухнув в какую-то черную, беспросветную дыру.

На следующее утро проспавшая ночное появление Софьи Тори вошла в кухню, увидела сидевшую за столом с родителями сестру и, выслушав ужасную новость, которую ей тут же сообщила мама, разрыдалась навзрыд. И орала на весь дом, что этого не может быть. Не может быть — и все!

— Ты же знаешь, что Ярослав не такой, он не мог, не мог поступить так! — кричала она отчаянно.

— Я знаю, — спокойно ответила ей Соня.

— Тогда позвони ему и поговори! — потребовала девочка.

— Нет, — отрезала Софья.

— Но почему, почему?! — возмущался ребенок крушению Сониной жизни. — Неужели ты поверила этой идиотке?! Она же больная на всю голову и сволочь скотинская! Вечно лезла к тебе и… — И, так и не подобрав эпитета, облеченного в более-менее приличную, а не матерную форму, неожиданно удачно вспомнила случай из жизненных историй сестры: — Она увела у тебя мальчика в школе, который был в тебя влюблен, ты сама нам с Дашкой рассказывала! — прокричала обвинительно Тори.

— Мне было наплевать на того мальчика, и он мне был совершенно не интересен, — постным и серым, как остывшая овсяная каша голосом, ответила ей Софья.

— А в институте! — привела еще один аргумент в защиту своего ненаглядного Ярослава Олегыча Тори. — За тобой ухаживал парень, и у вас даже все серьезно было. А эта Элка сволочная отбила его у тебя! Нарочно!

— И слава богу, — ответила ей тем же пустым голосом Софья. — Если он настолько легко сменил свою горячую влюбленность в меня на секс с Эллой, то мне такой пустой мужчина определенно не нужен ни за каким надом.

— Это ты сейчас про Ярослава, что ли, говоришь? — внезапно перестав орать, спросила сестра почти нормальным тоном, повнимательней присмотревшись к Соне.

— Нет, — помолчав, все же ответила Софья.

— То есть ты понимаешь, что он просто не мог с этой?..

— Я понимаю, — уверила ее Соня.

— Тогда почему? — как-то совсем по-детски, до слезы растерялась Тори (даже голосок задрожал), в этот момент так напомнив Соне себя маленькую, тогда еще просто Викулечку, вот с этим ее дрожащим от жуткой детской обиды голосочком и подбородочком, что у Сони при взгляде на сестричку даже сердце защемило.

— Я не буду объяснять, — замученно-устало произнесла она.

— Но вы же помиритесь? — с надеждой посмотрела на нее сестренка.

— Я не знаю, — вздохнула Соня.

— Ну и ладно! — вновь взвилась обидой Тори и предупредила: — Тогда я буду на стороне Ярослава, а не на твоей, потому что он точно ни в чем не виноват!

— Тори, остановись, — попыталась остудить запал младшей дочери Александра Михайловна. — Может, Ярослав и не изменял, но это не значит, что он не сделал того, что причинило Софье боль.

— Ну и что! И что?! — не унималась Тори. — Я все равно буду на его стороне, пусть даже из голимой вредности! — И, резком движением ладошки стерев со щеки слезу, выдохнула уперто: — Потом они все равно помирятся.

Но они не помирились.

Ярослав позвонил Софье на следующий день, беспокоился, как она себя чувствует. Совершенно искренне беспокоился, лукавство — это вообще не его история, и ради какой-то мелочной выгоды Ладников никогда не станет играть ни в какие игры. Он предложил встретиться и поговорить, разобраться с возникшей проблемой, но в тот момент Софья была еще не готова к спокойному разговору — ей необходимо было сначала обдумать все самой: взвесить все факты, вспомнить каждую деталь и мелочь, проанализировать их и только после этого делать выводы.

Софья осталась у мамы еще на два дня, а когда вернулась к себе домой, то обнаружила, что бо́льшая часть вещей Ладникова исчезла вместе с их хозяином.

Она позвонила ему через неделю. Сама. Но абонент находился вне зоны ее доступа. Софья набирала его номер весть день, и следующий за ним день — но этот абонент был ей теперь недоступен.

Больше Соня ему не звонила.

А через сутки после ее настойчивых звонков Ладников прислал Софье лаконичное сообщение на электронную почту:

«Номер моего телефона временно заблокирован. Я в командировке. Вернусь — позвоню. Пиши на почту, если понадобится, найду способ связаться. Береги себя. Люблю».

И все. Его «люблю» обдало теплым дыханием сердечко Софьи Павловны, но… она ему ни разу не написала, и Ярослав Олегович своим звонком более не потревожил свою бывшую гражданскую жену. Они не встретились и ни разу не виделись до сегодняшнего дня.

Ладников догнал Софью минут за семь быстрого спортивного шага, пробежав по грунтовой дорожке, петлявшей между выпяченными кое-где из земли корнями деревьев, но в большинстве своем идущей ровно. Он не стал подходить к Софье и обнаруживать свое присутствие, просто двигался позади на приличном расстоянии, но так, чтобы не упускать девушку из виду. Смотрел на ее стройную, хрупкую фигурку и, понятное дело, тут же, по ассоциации, провалился в воспоминания.

Софья не любила спорт. То есть как не любила… просто не имела к нему никакого отношения, ибо спорт и ее жизнь были двумя объектами, которые двигались в пространстве каждый сам по себе, где-то очень отдаленно друг от друга, практически никогда не пересекаясь.

Зарядка или посещение спортивных клубов, какой-нибудь фитнес, аэробика или, прости господи, спортивные танцы на пилоне — ну не ее это было, и все тут. Что-то там специально делать: напрягать-прокачивать-тренировать с целью улучшить-выглядеть-оздоровиться? Извините, нет.

Софья делала только то, что было созвучно и гармонично всем ее, как говорят айтишники, базовым настройкам. Например, с удовольствием медитировала, всякий раз поражая Ярослава тем, с какой легкостью ей удается входить в состояние некой отрешенности и погружения в особое состояние сознания, в котором замедляются, а то и вовсе останавливают свой бесконечный бег мысли. А еще она обожала пешие прогулки и пользовалась любой возможностью, чтобы пройтись.

Когда они стали жить вместе, Ладников предложил подвозить Соню по утрам до ее работы, поскольку ему в распоряжение выделили служебный автомобиль, который по утрам подгонял к их подъезду водитель. Не только по утрам, понятное дело, но при любой надобности вызванный Ладниковым автомобиль подавался практически к подъездным ступенькам.

Помнится, Софья сильно подивилась, в первый понедельник их совместной жизни увидев поджидавший Ярослава автомобиль и сидевшего за рулем шофера.

— А что, сам ты не можешь водить машину? — заинтересованно спросила Софья.

— Могу, но не очень люблю. Поскольку случается мне сильно задуматься и на хрен забыть про правила движения, — усмехнувшись, пояснил Ладников.

Ну не объяснять же Софье, что начальство, весьма серьезно опекавшее своего ценного работника, заботясь о его безопасности и здоровье, не просто настояло, а потребовало, чтобы Ярослав не садился самостоятельно за руль? И предоставило возить его профессионалу высокого уровня на служебной машине. Мало того, это самое начальство внесло данный пункт в его рабочий контракт.

Про этот тонкий момент Ладников умолчал, но и не соврал, потому как и на самом деле водить машину не любил, чувствуя, что это сильно ограничивает его свободу передвижения и возможность в любой момент погрузиться в решение задач и анализ данных.

Ладно, отвлекся. Он вообще-то сейчас не о себе, а о Софье.

Так вот, на предложение Ярослава подвезти, подкрепленное вполне весомым аргументом, что им с ней практически по пути (ну, по крайней мере, в одну сторону, а не в разные концы Москвы), Софья ответила отказом, а когда он предложил подкинуть ее хоть бы до метро, Сонечка объяснила:

— Я люблю ходить пешком. Наверное, потому что приходится очень много сидеть. Стараюсь при любой возможности пройтись. От дома до метро — обязательно. И порой специально выхожу не на той станции, а за одну остановку до нее, чтобы пройти пешком. Ну и назад так же, — призналась Соня Ярославу, отчего-то немного смущаясь. Видимо, потому, что откровенно поделилась, рассказав о неких своих особенностях, что было для нее весьма непривычно и ново.

Ну и кто бы сомневался, что в ближайшие же выходные они гуляли по парку, расположенному недалеко от дома Сони. Причем гуляли — это не в том смысле, что задумчиво бродили по аллеям медленным прогулочным шагом, взявшись за руки и беседуя о высоком, старательно вдыхая при этом свежий воздух. Да сейчас, как же!

Ранним субботним утром, ровно через неделю, как он проснулся в ее постели в первый раз, Софья Пална (с неким даже намеком на торжественность) преподнесла Ярославу Олеговичу в подарок палки для скандинавской ходьбы. И, несмотря на его нытье и отнекивания, уже через сорок минут они энергичной походкой вышагивали вдвоем по парковым дорожкам, не забывая помогать себе столь же энергичными движениями рук, опирающимися на те самые пресловутые палки.

Ладников, как и положено всякому нормальному мужчине, несколько первых таких прогулок ворчал, кряхтел-вздыхал и выказывал свое несильное довольство, но очень быстро втянулся и даже пристрастился к такого рода нагрузкам. А вскоре так и вовсе с удовольствием составлял Софье компанию по утрам в выходные дни. Зимой же они ходили на лыжах по тем же местам, благо лыжи с палками Соне не пришлось притаскивать поутру мужу в постель в виде украшенного ленточкой презента, поскольку лыжи у Ладникова уже имелись.

Сейчас, держась в некотором отдалении от Софьи и глядя на нее, идущую впереди присущей ей легкой, словно немного даже парящей походкой, которой всегда удивлялся и поражался, Ладников с теплой и щемящей тоской вспоминал те их прогулки по выходным и их счастливую совместную жизнь.

А она была счастливой. Господи, как же хорошо им было вместе! Хорошо и очень ладно, и поразительно гармонично. Они могли часами молчать, устроившись на кровати или диване, прижавшись друг к другу плечами и каждый занимаясь своим делом. Или могли и ничего не делать. Не изучать-читать, а просто сидеть, обнявшись, напротив распахнутого окна…

В каком-то давнем своем интервью Александр Ширвиндт сказал зацепившую тогда Ярослава фразу: «Бывают разные жены: хозяйки, жены-любовницы, жена-мать, жена-руководитель. А бывают жены-судьбы».

Ладников не помнил, в каком контексте была произнесена великим артистом та фраза, где и когда тот ее сказал, и не мог бы объяснить, почему тогда она врезалась ему в память. Но сейчас он совершенно четко понимал, что Софья Октябрьская была для него из разряда тех самых жен-судеб.

И весь тот год (ну, практически год), что они прожили вместе, все те чувства и эмоции, что он испытывал к Софье, те переживания и то ощущение единения, стоило ему о них задуматься, поражали Ладникова до глубины души.

Ему тридцать восемь лет. Не сказать, что его жизнь была бурной и полна каких-то невероятно сильных событий. Он много учился, еще больше работал, был неудачно и коротко женат на одногруппнице, с которой они расстались совершенно чужими людьми, даже не ругаясь и не имея друг к другу претензий.

Но поразительным, каким-то мистическим и необъяснимым образом выйдя из солнечного потока, вошла в его жизнь Софья Павловна, «отформатировав» его базовые настройки. И только с ее появлением Ладников ощутил себя целым, и только с ней его жизнь приняла правильную, окончательную форму и наполненность.

И тут случилась Элла.

Софья написала сообщение Ярославу на электронную почту, что немного задержится на работе. «Принял-понял», — отписался он и погрузился дальше в расчеты, которыми занимался. Из-за того, что сознание Ладникова в тот момент было плотно оккупировано размышлением над расчетами, услышав звонок в дверь, он сделал очевидный логический вывод, что пришла Соня. Вот и открыл дверь, не потрудившись поинтересоваться, кто за ней находится и не посмотрев в глазок.

Ну и получил — и-и-и з-з-здрасте…

— Ой, Славочка! — громко-форсированно и несколько истерично затараторила Элка, обнаружившаяся за дверью вместо ожидаемой Ярославом Сони. — У меня такой случился ужасный форс-мажор, просто ужасный! — причитала она, разводя руками и демонстрируя тот самый «мажор», что с ней приключился. — Представляешь, тут у автобусной остановки какая-то сволочь насыпала целую кучу реагента прямо в сугроб! Он растаял, совсем и сильно растаял, а дорожка рядом заледенела, просто невозможно пройти! Я поскользнулась, упала в эту лужу и ужасно перепачкалась. Просто ужасно! Ты видишь?

Перепачкалась Элка и вправду на совесть, — оценил степень нанесенного ущерба имуществу барышни Ладников, подумав мимолетно: вот интересно, как же она так «удачно» упала, если вся ее верхняя одежда промокла спереди? Нырнула, она, что ли, в ту лужу?

— Ты меня пустишь? — попросила, подпустив в голос жалостливо заискивающих интонаций, Элка. — Я хоть почищусь, а то я так до дома не доберусь, замерзну.

Посомневавшись пару секунд и тяжко-безнадежно вздохнув, Ярослав таки пустил пострадавшую Элку в квартиру.

— А Софьюшка где? — шустренько прошмыгнув в прихожую, спросила та в процессе торопливого скидывания с ног сапожек-дутиков, упираясь носком одного в пятку другого, при этом взглядом преданной собачки всматриваясь в лицо Ладникову.

— Сейчас придет, — ответил Ярослав, не вдаваясь в подробности.

— Мне, наверное, лучше сразу в ванную пройти, — вновь показательно развела руками Элла, причем с каким-то странным, плохо скрываемым удовольствием демонстрируя, насколько сильно испачкан ее пуховик.

— Ну иди, — неохотно согласился с ней Ярослав.

Что-то ему эта ситуация все больше и больше не нравилась и откровенно напрягала. Знать бы еще почему?

Стремительно метнувшись, Элла скрылась в ванной комнате, а Ладников, выдав очередной тяжко-безнадежный вздох, отправился в кухню ставить чайник, кисло думая о том, что эту заразу так просто из дома не вытолкаешь, она ж теперь пострадавшая, ее чаем поить придется.

Он только успел налить воды в чайник, поставить его на базу и включить, как снова прозвенел звонок в дверь.

Ну вот теперь пришла-таки Софья…

Множество раз после всего прокручивая в голове и анализируя ту ситуацию, Ладников понял, что называется, «задним крепким умом», что тогда конкретно протупил. Как лох какой-то, а не специалист по информационно-аналитическим системам.

И все давался диву — как он вообще мог купиться на такую дешевую подставу и голимый разводняк? И, главное: почему девица была такой довольной, что даже не могла скрыть этого своего довольства, когда он ее все же пустил в квартиру?

Ну и в результате имеем то, что имеем: ежики шипастые, как любит выражаться Софья Павловна, когда сильно злится.

Он злился сильно. Очень сильно. В основном — на себя самого.

Ярослав провожал взглядом увозящее тогда Софью такси и чувствовал, как его сознание, еще несколько минут назад клокотавшее от бессильной ярости на тупость происходящего, остывает под снисходящим на него острым холодным анализом. Тот заместил негодование и злость, запустил просчет ситуации, причин ее возникновения и, главное, — возможности выхода из сложившихся обстоятельств таким образом, чтобы в первую очередь минимизировать страдания и переживания Софьи.

Именно ее состояние в этот момент волновало Ладникова больше всего.

Его состояние, разумеется, тоже хотелось бы нормализовать, но он-то со всем разберется и справится, а вот Сонюшка, при всей ее видимой холодности, закрытости и душевной силе, на самом деле бывает очень ранима, только не показывает этого никому.

Ничего, он все уладит. Сам накосячил, сам и разрулит эту дикую, конкретно идиотскую какую-то замятню. А для начала следовало разобраться с объектом, собственно, и создавшим данную ситуацию.

И, развернувшись, Ладников стремительно прошагал к подъезду, по ходу своего движения молча зацепив Элку, так и стоявшую все это время, исполняя его приказ. Словно клещами ухватив и сжав ее за локоть, потащил за собой.

Почувствовавшая исходившую от мужчины холодную, спокойную ярость, которая оказалась куда как страшней любых криков, брани и даже нападения с кулаками, Элка затихарилась, словно мышь под веником, даже не пискнув, и, повинуясь его железной хватке, тихо семенила чуть сзади, еле поспевая за ним.

— Сядь здесь, — отдал приказ Ладников, указав Элке на пуфик в прихожей, когда они вошли в квартиру. И добавил новых вводных, расширив свой приказ: — Сидишь тихо, не двигаешься, не встаешь, не делаешь никаких движений. И ничего не говоришь.

И таким он это произнес голосом, пробравшим девицу до самых костей и напугавшим ужасно, что Элка застыла под пристальным, чуть прищуренным, странным взглядом Ладникова, боясь даже дышать громко.

— Вот и сиди, — кивнул он, увидев, что дамочка прониклась по-настоящему и всерьез.

Впрочем, оставлять эту профуру без присмотра Ярослав не собирался, поэтому, зайдя в комнату, оставил дверь открытой так, чтобы ему было видно сидевшую на пуфике с неестественно прямой спиной Элку. Остановившись у окна и присев на подоконник, он не сводил с девицы взгляда.

Прикинув, что следует сделать в первую очередь, Ладников набрал тещу, то есть маму Софьи. Короткими фразами, в которые не вкладывал эмоций и объяснений, изложил только факты и попросил позаботиться о Софье.

Ну, а следующий звонок Ярослав сделал… куда надо он сделал тот звонок, после которого набрал номер начальника районного отделения полиции.

— Ну что, Элла Владиславовна, — вернувшись в прихожую, Ладников встал напротив настороженно замершей девушки, — снимай свой пострадавший пуховик и боты, и идем в комнату. Там подождем гостей.

— Ка-каких гостей? — отчего-то сильно перепугалась Элка.

— Ну, как каких? — холодно усмехнулся Ладников. — Представителей нашей доблестной российской полиции, разумеется.

— Зачем это? — напряглась пуще прежнего девушка.

— Как зачем? — Ярослав пожал плечами, изобразив недоумение от ее непонятливости, и самым тщательным образом разъяснил сложившееся у них положение: — Мы имеем криминальное происшествие: некая женщина обманным, мошенническим образом проникла в нашу с Софьей квартиру, нанесла моральные и физические страдания ее хозяйке, оклеветала ее мужа, чем нанесла ущерб его (то есть моим) чести и достоинству. И это уже три уголовные статьи закона.

— Я просто пошутила! — перепуганно воскликнула Элка. — Это же была просто шутка, Славочка! Шутка и ничего больше!

— Не знаю, — продолжая нагнетать, Ладников с большим сомнением покрутил головой, — нам с Софьей это точно шуткой не показалось. А именно тем, чем и было на самом деле: злонамеренным, заранее спланированным действием с целью причинить страдания.

— Нет, нет, я ничего такого не хотела! — принялась заламывать руки и сразу как-то исступленно-истерично причитать Элка.

— Не знаю, Элла… — Ладников снова покрутил головой. — У нас вот, например, по району развешаны ориентировки, а по кабельному телеканалу идет предупреждение о некой мошеннице, которая обманным путем проникает в квартиры жителей и, пользуясь их наивностью, грабит людей.

— Но это же не я… — Элка обалдела и совершенно растерялась от такого поворота и дикого обвинения.

— А мне откуда знать, что это не ты? — картинно удивившись, с наигранным простодушием поинтересовался Ладников. — Я тебя практически не знаю, видел мимолетно и всего пару-тройку раз… Мало того, моя жена Софья отказала тебе в дружбе и отлучила от нашего дома, потому что ты не слышишь и не понимаешь, когда люди говорят тебе «нет». И в своей настырности переходишь всякие границы…

— Я больше не буду! — перебив его, прокричала Элка и, молитвенно сложив ладони замком, прижав их к груди, принялась уговаривать: — Честное слово, Ярослав, я больше никогда не буду! Это случайно произошло… просто я подумала…

Ладников вдруг резко наклонился вперед, грозной карающей тучей нависнув над продолжавшей сидеть и дрожать девушкой, и, перебив ее лепет, произнес каким-то металлическим тоном, жутко ее напугавшим:

— А мне пофиг, что ты подумала. Ты перешла границу. — Он посмотрел ей в глаза холодным, буквально принизывающим, до мелкой дрожи в желудке и груди испугавшим Элку взглядом и повторил с нажимом: — Ты перешла дозволенную границу и причинила боль и страдания Софье. А я никому не позволю хоть как-то ей вредить. И потому ты понесешь за это заслуженное наказание. Потому что за все в этой жизни следует отвечать, тем более за совершенные преступления. И запомни: у меня есть все твои данные. Все, — повторил он своим жутко пугающим тоном. — И я обязательно прослежу за всей твоей перепиской в сетях. И если не дай бог ты хоть словом, хоть намеком упомянешь нас с Софьей в своих постах, разговорах по телефону или в переписке, если не дай бог появишься хоть где-то рядом с нами, я засажу тебя в дурку или тюрягу по полной программе. На годы.

— Не надо, Ярослав, — еле выговорила умоляющим, охрипшим вмиг голосом перепуганная насмерть Элка.

Их «милую» приватную беседу прервал звонок в дверь, оповестив о прибытии кавалерии в составе старшего лейтенанта и двух патрульных при полном облачении, да еще и с автоматами. Судя по выпученным глазам и приоткрытому рту застывшей Эллы Вячеславовны, своим появлением они определенно произвели на нее весьма сильное впечатление. Миленько так зашли ребятки, можно сказать, почти по-домашнему. Даже поздоровались.

Отведя старлея в сторону, чтобы пребывавшая в конкретном шоке Элка не слышала их беседы, Ладников для начала уточнил:

— Тебе начальство расклад объяснило?

— Ну так, приблизительно, — неуверенно кивнул тот. — Сказали, что на месте мне подробно объяснят, что за дела у вас тут происходят.

— Значит, смотри, старлей, какая у нас ситуация… — Тяжко выдохнув, Ладников коротко обрисовал обстоятельства и поделился своими выводами: — Я давно подозревал, что у девушки с головой скорбь реальная. По некоторым признакам, там просматривается очевидное нарушение психики. Только сам понимаешь, что доказывать это запаришься, а в скорую психиатрию ее не сдать. Ну не водить же нам с женой ее по врачам.

— Это да, — безнадежно вздохнул старлей, явно сталкивавшийся с подобной проблемой в своей работе. — С доказательной психиатрией у нас хреновато.

— Давай сделаем так, — распорядился Ладников и, прежде чем предложить свой вариант, поинтересовался: — Найдется у вас в ориентировках какая-нибудь дамочка, по параметрам хоть отдаленно похожая на Эллу?

— Да блин, как не найтись, — задорно разулыбался старлей, сразу же сообразив, куда клонит этот сильно непростой мужик. — Этих ориентировок у нас, блин, как грибов в лесу.

— Ну, вот и отлично, — кивнул Ладников. — Я ее припугнул, что, мол, у нас на районе орудует дамочка, которая втирается в доверие к наивным пейзанам и грабит их, она этим моментом сильно прониклась и впечатлилась. Ты ее сейчас принимаешь, якобы по ориентировке «до выяснения» и по моему заявлению. Пусть следователь проведет ей опрос, и она у вас в околотке посидит-поспит в камере до утра. Утром отпустите за неподтверждением. Или так, или сам понимаешь: придется мне вызывать психиатра, чтобы освидетельствовал ее, а ты с ребятишками поприсутствовал. Но это реальный головняк, а просто отпустить ее никак нельзя.

— Не, Ярослав Олегович, — решительно отказался от такой «перспективы» старший лейтенант, — только без психиатров.

— Вот и я так думаю.

Никто по-настоящему арестовывать девушку и предъявлять той обвинения не собирался и не стал бы без всяких оснований этого делать. Да Ладников, пользуясь своими ресурсными возможностями и определяя заигравшуюся барышню в околоток на ночную «побывку», и не преследовал такой цели.

Заклятую подругу Софьи следовало окоротить, и окоротить жестко, так, чтобы она не просто запомнила на всю жизнь, а боялась даже смотреть в сторону Софьи с Ярославом. И сделать это следовало так, чтобы не усугубить ее психической нестабильности, но при этом все же всерьез напугать.

Как показало будущее, анализ, сделанный Ладниковым в отношении психотипа Эллы и ее поведенческих реакций, был абсолютно верным, а предпринятые им действия, направленные на показательную «порку» и моральную встряску дамочки, оказались точечно выверенными и возымели именно тот эффект, на который он и рассчитывал, не навредив ее психике больше необходимого.

На следующее утро Ладников специально проверял момент освобождения Эллы из околотка и отследил по ее переписке, не случилось ли у нее серьезных поведенческих изменений. Изменения имели место (как же им не быть!), но не повлияли на ее относительную и привычную психическую стабильность.

Ладно, бог с ней. Главное, результат достигнут: Элла навсегда исчезла из их жизни. Правда, никакой их жизни у Ладникова с Софьей не имеется. Но это только пока. В данный момент он как раз и занят тем, чтобы изменить это глупое обстоятельство и вернуть им с Софьей их совместную и — обязательно! — как и прежде счастливую жизнь.

А если быть более точным, то в этот конкретный момент Ладников, наблюдавший за Софьей, уже свернувшей с лесной прогулочной тропы на еле заметную даже не тропку, а чуть примятую их ногами траву (ведущую к потайной калитке в заборе, окружавшем усадебный участок), решал, стоит ему подходить к Сонечке или пусть так и остается в неведении, что он сопровождал ее во время лесной прогулки.

Ярослав остановился на втором варианте. А проследив, как Соня скрылась за калиткой, отзвонился безопаснику и двинулся следом за ней.

В одном из дальних углов огромного приусадебного участка, в противоположной стороне от его парковой части располагался большой, круглый, открытый очаг-мангал под высокой металлической крышей-трубой с вытяжкой. С одной его стороны находилась кухонная зона (так сказать, хозяйственная часть), а по другую сторону — столовая зона, где на широкой открытой веранде стоял красавец-стол, сделанный из сплошного массива огромного дуба и способный вольготно уместить человек двадцать.

Перед верандой с главным столом располагалась не очень большая площадка, где в данный момент на отдельном (гораздо меньше исполинского брата) столике были расставлены фуршетные закуски, тарелки стопочками, приборы для того, чтобы накладывать закуски, бокалы разных мастей и назначения и бар с напитками.

Так сказать, аперитив по-русски, предлагавший не просто пропустить стаканчик перед ужином (для аппетита и снятия напряжения после трудного дня), а и закусить… и принять еще бокальчик-другой.

Что, судя по известным внешним признакам, с успехом успели уже проделать некоторые из гостей. Отчего возле вызвавшегося жарить шашлыки и орудующего у мангала Дмитрия Васильевича, почитавшего себя непревзойденным специалистом в данном вопросе, набралось предостаточно подвыпивших советчиков, что называется, «под руку».

Куски крупного, сочного мяса, аппетитно шкворчащие и распространяющие вокруг умопомрачительный шашлычный аромат, готовились. Горничные под руководством Людмилы Аристарховны накрывали главный стол. А гости в предвкушении предстоящего ужина перемещались по всей площадке барбекюшной зоны (кто с бокалом в руке, кто с тарелкой с закусками) и посматривали в сторону очага, на готовящееся на нем главное блюдо.

Приняв душ и переодевшись в отведенной ему комнате, Ладников присоединился к гостям одним из последних. После него подошли лишь оставшиеся от основной компании Володя с Еленой.

Как там народ отдыхал и проводил время до ужина, Ярослава не интересовало — потом выяснит, если возникнет такая необходимость в ходе расследования. Сейчас же, потягивая лимонад из дизайнерского стакана синего стекла, скрывавшего цвет напитка, и слушая Дашку, вещавшую о своем решении всерьез обучаться компьютерной графике, он кивал, что-то отвечая девочке, и одновременно мониторил обстановку, осторожно-незаметно присматриваясь к родственникам Софьи.

Если не считать его самого, Дарьи, Софьи и Лены с Володей, все остальные гости предложенным аперитивом явно не пренебрегли — приняли «на душу». А кое-кто и не по одному разу, судя по легкому раскрепощению и порозовевшим щекам.

Ладников только порадовался данному обстоятельству, ибо для той беседы-опроса, которую он задумал провести (запустив, как шар по дорожке в кегельбане, провокационные вопросы в толпу собравшихся), не придумаешь ничего лучше, чем подвыпившие родственники, у которых определенно имеются друг к другу некоторые претензии и невысказанные обиды.

Ярослав нашел взглядом Софью, беседовавшую с Володей, и не сводил с нее взгляда, ожидая, когда она обратит на него внимание, прекрасно зная, что она обязательно почувствует, что он на нее смотрит, как было у них всегда. И, как только Соня повернула голову и посмотрела на Ладникова, он коротко, еле заметно кивнул, сопроводив кивок легкой улыбкой и словно извиняясь за то, что приглашает ее подойти.

Конечно, Соня его поняла. Улыбнувшись, она что-то сказала двоюродному брату, согласно кивнувшему ей в ответ, и направилась к стоявшим чуть в стороне от большинства гостей Ярославу с Дарьей.

— Привет, — подойдя к ним, поздоровалась она с Ярославом.

— Привет, — ответил тот с немного грустной улыбкой.

— Ты хотел мне что-то сказать? — спросила Софья.

— Не совсем, — уклончиво ответил Ладников и кивком указал на Дашку.

— А я что? — недоуменно возмутилась девочка.

— Да ты ничего, — хмыкнул на ее воинственность Ярослав и спросил: — Просто хотел, чтобы ты объяснила нам с Софьей Павловной, зачем к отцу-то приезжала? Что-то просить?

Дашка показательно-тяжко, раздосадованно вздохнула-выдохнула, изобразив лицом преувеличенное расстройство, и призналась, как нашкодивший ребенок:

— Машину просила. Мне ж восемнадцать уже исполнилось.

— Ну, на минуточку, восемнадцать тебе исполнилось всего месяц назад, — напомнила Соня, старательно сдерживая смех.

— Но исполнилось же, — резонно возразила сестре Дашка.

— И что папенька? — спросил Ладников, как и Софья, стараясь попридержать смех, рвущийся при виде скорбно-несчастной девичьей рожицы.

— Папенька сказали, — ерничая и жалуясь одновременно, поведала Дарья, — что сначала я по-серьезке отучусь в автошколе, сдам там все экзамены и получу права. После этого он передаст меня на обучение какому-то его знакомому, крутейшему спецу. Тот за несколько месяцев прокачает меня по экстремальному вождению, доведенному до автоматизма. После чего еще несколько месяцев я по выходным буду катать самого папеньку по всяким сложным трассам, чтобы он лично убедился. И только после этого мы вернемся к разговору о моем личном автотранспорте. Прикиньте, так и сказал: «личном автотранспорте». Папенька жжет.

— И что не так? — подивился ее преувеличенно-наигранному расстройству Ярослав. — По-моему, отличный план. Не отказал же.

— Да все так, — Дарья без всякого энтузиазма пожала плечами, — и план нормальный… — И, показательно вздохнув еще разок, призналась: — Но машинку хотелось сразу.

Понятное дело, что после всех ее ужимок и тяжких актерских вздохов, сопровождавшихся ярко выраженной мимикой, признание в такой детской нетерпеливости и «хотелке» получить все прямо сейчас не могло не вызвать у Ярослава с Соней дружного смеха.

— Ну, да, да… — заканючила Дашка, — знаю-понимаю, все это детский сад — штаны на лямках, но машинка же…

И, не удержавшись, словно заразившись от сестры с Ярославом, присоединилась к ним, звонко рассмеявшись.

— Шашлык готов! — оповестил всех Дмитрий Васильевич, собирая с очага шампуры и демонстрируя торжественным жестом этот брутальный «букет».

— Все к столу! — пригласила бодрым голосом Эльвира Аркадьевна и поторопила: — Давайте, давайте, пока мясо не остыло.

Гости загомонили и, возбужденно и радостно переговариваясь, поспешили занять места за столом.

Ладников с довольством психолога, верно поставившего диагноз пациенту, отметил про себя, что присутствующие рассаживаются на те же места и в том же порядке, в котором сидели во время первого чаепития и обеда. Между прочим, такое проявление в коллективе относится к поведенческому рефлексу человека, связанному с внутренней системой безопасности. И это хорошо — еще один плюс к тем составляющим, в числе которых уже имелась легкая атмосфера и расслабление, обусловленные принятым аперитивом. Они и помогут Ярославу спровоцировать присутствующих на откровенный разговор, а может, даже на кое-какие признания.

Родственники тем временем шумно приветствовали появление снятых с шампуров и разложенных на два больших блюда обжигающе-горячих кусков шашлыка. Тут же прозвучало предложение «под шашлычок-коньячок», поддержанное большинством голосов, чем и занялись мужчины, разливая по бокалам и рюмочкам напитки.

Принесли еще два шампура, на этот раз с рыбным шашлыком, пожаренные на отдельном мангале специально для Софьи и Елены, не употреблявших мяса.

Дмитрий Васильевич за общий стол с семейством не сел. Ну, оно и понятно: он вроде как при исполнении и на службе, хотя Эльвира Аркадьевна его и пригласила, проявив гостеприимство и заботу. Но все всё понимали, и, отговорившись тем, что надо жарить вторую порцию мяса, начальник службы безопасности вернулся к очагу. Жарить-то он жарил, но «ушки на макушке» держал четко, внимательно прислушиваясь к происходившей за столом беседе. Как и присоединившийся к нему Кирилл, взявшийся помогать с нанизыванием шашлыка.

Таким образом Кирилл с безопасником исполнили «расстановку на местности», о которой они втроем с Ладниковым договорились еще днем: Ярослав провоцирует гостей на откровенность, а они подстраховывают его, перекрывая пути к отступлению (а скорее всего, к бегству из-за стола) какого-нибудь слишком впечатлительного гостя.

И вот уже — дзинь-дзинь! — чокаются кто вином, кто водочкой или тем самым коньяком… звучат восторги по поводу великолепно приготовленного мяса и закусок к нему… Творится застолье, все более скатываясь к спонтанно возникшему празднованию не пойми чего, чем к вынужденному собранию по не самому благостному поводу.

— О чем вы так заразительно смеялись с Дашей, Сонечка? — спросила немного раскрасневшаяся, улыбающаяся Мария Егоровна.

— Да Даша кое-что рассказала, — усмехнулась Соня, вспомнив выразительные рожицы, которые корчила младшенькая сестрица во время своего рассказа.

— О чем таком веселом ты им рассказала, Дашуля? — спросила как у маленького ребенка тетя Маша.

— Да… — махнула рукой Дарья и, не забыв показательно, тягостно-расстроенно вздохнуть, призналась: — О том, как просила у папеньки машинку.

— Ну-ка, ну-ка, — заинтересовался темой Алексей Антонович. — И что же батенька, удовлетворил твою просьбу?

— Нет, — снова разочарованно вздохнула Дашка.

И принялась рассказывать теперь уж всем собравшимся о разговоре с отцом, не забывая подкреплять рассказ острыми комментариями, живо изображая то себя в виде маленькой просящей девочки, то отца в роли строгого, но справедливого папеньки.

Под конец рассказа, излагаемого Дашкой в лицах, ухохатывались уже все сидевшие за столом. Даже вечно холодная и отстраненная Евгения не удержалась от улыбки и легкого смеха, слушая дочь.

— …и вот после того, как я пройду все эти уровни и прокачаю свои скиллы, батюшка обещали отдать мне какое-то пожившее, пожилое авто, которое числится за компанией, — изобразив скорбь, подкрепленную очередным тягостным вздохом, завершала свое повествование Дашка. — Вот на нем, говорит папенька, поездишь, приобретешь опыт, а уж тогда-а-а-а… Короче, «коня и деньги получу не скоро»[2], как в бабушкином любимом фильме говорит такой же страдалец, как и я.

Обыграла Дашка свое повествование столь виртуозно и уморительно, что удержаться от дружного взрыва хохота не смог уже никто, даже мужики, жарившие шашлык у очага, и Людмила Архиповна с двумя помощницами, хлопотавшими в кухонной зоне.

Наклонившись чуть вперед, чтобы через сидевшую справа (как и в прошлый раз) Лену и увидеть брата, еще посмеиваясь над устроенным Дашкой «представлением», Софья спросила:

— Володь, а вы чего к отцу-то приезжали? Случилось что?

— Да нет, не случилось, — так же подавшись немного вперед, чтобы видеть Софью, ответил Владимир и объяснил: — Мы с Леной взяли в кредит у нашей компании квартиру, которая ей принадлежит. — И, посмотрев на жену влюбленным взглядом, поделился радостной новостью: — Двойню ждем, нам квартира требуется побольше, чем наша однокомнатная.

— Дво-о-ойню! — восхитилась, обрадовавшись, Софья. — Как здорово, ребята! Как я за вас рада! — поздравила она их от всей души и все-таки вернула разговор в первичное русло: — И что, что-то не получилось с кредитом?

— Да не, все получилось, все в процессе, — уверил ее Володя. — Мы уже и бригаду туда запустили. Хотим успеть сделать отделку и обставить интерьер к родам, чтобы сразу в новую квартиру с детьми заехать.

— Я вас поздравляю, ребят, вот поздравляю от души! — искренне радовалась за них Соня.

— А приезжали мы, потому что выяснилось, что забыли оформить один документ, — подхватила рассказ мужа Лена. — Володя хотел дождаться понедельника и спокойно подписать все в офисе, а тут выясняется, что Павел Егорович с бригадами получил разрешение от Минобороны и уезжает срочным порядком.

— Ну да, — продолжил теперь за женой Володя. — То сидели-сидели, ждали отмашки от военных, а тут: бегом-бегом, зеленый светофор — стартуйте! А когда я узнал, что и наш постоянный нотариус работает с Павлом Егоровичем в усадьбе, мы с Ленчиком быстро собрались и поехали.

— Подписали? Успели? — спросила Соня.

— Да, все успели, — кивнул Володя. — Еще и ночевать остались в гостевом доме, Лена поплавала в бассейне вечером и утром. Ей врач плавание рекомендовал, а она в общественный бассейн отказывается ходить, брезгует, — поделился Владимир.

— Не брезгую, — поправила его Лена, — а боюсь подхватить какой-нибудь вирус или грипп. К тому же в общественных так сильно хлорируют воду, что я задыхаюсь.

— Ну вот, видишь, — усмехнувшись, закивал Володя. — А у вас тут не общественный, а замечательный семейный бассейн. Вот она и наплавалась от души, потом хоть спала спокойно всю ночь. Она сейчас очень тревожно и чутко спит, а тут воздух, тишина, покой.

— Павел Егорович предложил нам и вовсе сюда переехать, пожить на время ремонта в новой квартире, — дополнила рассказ мужа Лена.

— Это же замечательная идея! — поддержала отцовское предложение Софья.

— Да, — кивнул Владимир, — было бы здорово, но мы отказались.

— Я сейчас тяжело переношу дорогу и любой транспорт, а у меня раз в неделю посещение врача и обследования, — объяснила Лена.

— Да уж, двойня — это непросто, — покивала тетя Маша, которая, как оказалось, внимательно прислушивалась к их разговору.

— Тем более в возрасте, — дополнила Глафира едким намеком замечание сводной сестры.

— Вообще-то, — как бы между прочим произнес Леонид, с довольным видом подцепив вилкой из большого блюда еще один кусок шашлыка, перенеся тот на свою тарелку и отрезая от него кусочек, — предложение остаться и погостить следовало бы делать хозяйке, если сам Павел уезжает так надолго. Он, значит, пригласит, сам убудет, а хозяйка разбирайся с незваными ею гостями и терпи их.

— А кто тут хозяйка? — саркастически хохотнув, провокационно и громко поинтересовался явно уже хорошо принявший «на грудь» Алексей Антонович.

— Ну как кто? — подивилась эдакому выпаду Анастасия. — Понятное дело, что Евгения. — И, возмутившись, попеняла старшему брату: — Зачем ты, Алексей… — запнулась, подбирая слово, — болтаешь всякую ерунду! — высказалась наконец она, скривившись, как от лимона.

— Да потому что рулит тут всем маманя наша, а Женя так, всего лишь изображает из себя жену и хозяйку дома, — объяснил тот прямолинейно, как танковый выстрел по врагу.

— Дядь Леш, остановись! — резко одернул того Владимир. — Может, тебе уже хватит? Чего тебя понесло правдолюбца тут изображать?

— А потому что… — начал было и дальше рубить правду Алексей Антонович, но был остановлен материнском гласом.

— Алексей! — предупреждающе-холодным тоном оборвала его Эльвира Аркадьевна. — Попридержи норов и язык свой дурной! — охолонула она сына. — Истинная хозяйка здесь Евгения, без всякого сомнения, поскольку является женой Павла. Я всего лишь исполняю роль экономки и слежу в ее отсутствие за хозяйством. И это не оспаривается, — припечатала свое заявление легким хлопком ладони по столу Эльвира Аркадьевна.

— Э-э-э… — раздался осторожный возглас Ладникова в повисшей, звенящей тишине, наступившей после ее грозного окрика. — Я бы не стал настаивать на этом факте столь уверенно, Эльвира Аркадьевна, — заметил он.

— О! — указав на Ярослава, радостно воскликнул Алексей Антонович. — Наш человек! — И оппонировал матери: — Видишь, мама, твой протеже со мной согласен.

— Я с вами не согласен, — остудил его радость Ярослав. — Я просто высказал свое мнение.

— Нет, вы высказали не мнение, а свое сомнение, — назидательным тоном произнесла Настя и сурово отчитала Ярослава: — И это очень некрасиво. Вы посторонний нам человек, а беретесь судить о наших внутрисемейных делах.

— Да господь с вами, Анастасия Егоровна, — спокойным, ровным тоном возразил ей Ладников. — Я не берусь судить о ваших внутрисемейных делах, они касаются только вас, как вы правильно заметили. Я лишь высказал сомнение в том, может ли считаться хозяйкой дома женщина, которая подала в суд заявление о разводе и разделе имущества. Причем, как я понял, при этом не посчитав необходимым поставить мужа об этом в известность?

— Откуда вы узнали?! — резким выкриком потребовала ответа Евгения и, чуть прищурившись, посмотрела на дочь. — Дашка, ты донесла?

— Дарья мне ничего не говорила, — ответил на ее выпад Ладников. — Впрочем, как я понимаю, не сказала она об этом факте и никому другому, даже отцу. — И, наклонившись над столом, чтобы видеть девочку, спросил: — Так, Дарья? Ты не сказала Павлу Егоровичу?

— Не сказала, — пробурчала, расстроившись, Дарья.

— Потому что мать взяла с тебя слово? — спросил Ярослав.

— Да, — коротко кивнула Дашка. Сложив ладошки вместе, девушка засунула их между колен и наклонила голову, прячась от направленных на нее взглядов родни.

— Ты подала на развод, Евгения? — спросила Эльвира Аркадьевна у невестки очень холодным, отстраненным тоном.

— Да, подала, — подтвердила та, чуть вздернув подбородок, и с неким вызовом в голосе. — Мы отдалились друг от друга, и Павел давно во мне не нуждается, — пояснила она свое решение.

— А вы в нем? — спросил с наигранной простотой Ладников.

— Я также не нуждаюсь в его поддержке, — чуть помедлив и явно преодолевая себя, все же ответила женщина на его вопрос.

— Ну-у-у… — играя в показное недоверие, с большим сомнением произнес Ярослав. — По всей видимости, все-таки нуждаетесь, если подали заявление о разделе имущества. — И предложил весьма доброжелательно: — Может, объясните все же родне, почему вы это сделали?

— Это не ваше дело! — влет раздражилась Евгения и отрезала решительным тоном: — Это касается только нас с Павлом!

— Да ладно тебе, Женек, давай без ложного жеманства, мы тут все родные люди, — добродушным тоном призвал невестку к «покаянию» Алексей Антонович и опрокинул в себя полтинничек коньячку из пузатого бокала, торопливо закусив тот ломтиком помидорки.

— Да какие вы мне родные! — вдруг сорвалась в истеричную откровенность Евгения. — Слава богу, вы, Октябрьские, мне никто и никаким боком не имеете отношения к моей жизни. Вы же во мне достойную вас никогда не видели! Ну как же, это же фи, я же из «простецов», как наша Эльвира Аркадьевна изволит выражаться.

— Я никогда ничего подобного не говорила в твой адрес, Евгения, — холодным тоном напомнила невестке Эльвира Аркадьевна.

— Напрямую, может, и не говорили, но каждым жестом своим, каждым словом, каждым взглядом и намеком — постоянно. Я же для вас всегда была второй сорт, жалкая замена вон… — указала она подбородком на Софью, — матери ее. Ну как же, — передразнивающим, актерским форсированием произнесла она. — Сашенька у нас уникальная, Сашенька придумала интерьер усадьбы и парка с участком, и всего Октябрьского к ним в придачу. Ничего менять в доме мы не станем, нет-нет, это же Александра сделала. У вас везде только Александра, она же такой талант, такая труженица… А меня тут как будто и нет вовсе. Тень какая-то. А сама-то Эльвира Аркадьевна? — разошлась обвинениями, более не ограничивая и не сдерживая себя в высказываниях Евгения. — Ну прямо хозяйка графских развалин! Слова в простоте не скажет, все с намеком каким, с поучением, подковыркой и назиданием. И всегда недовольна: «свистишь громко, летаешь низко». Реально бесило, — резко произнесла она и поделилась саркастически: — Как же я без ее руководства жила-то на самом деле раньше?

— Ну, может, стоило настоять на своем мнении, дать отпор и изменить все вокруг? Вы же вон какая умная, смелая, решительная, способная на крутые поступки. Почему вы терпели тиранию-то? — поинтересовался Ладников.

— Ты мне тут еще указывать начни, как мне жить! — наехала на него женщина, резко перейдя на хамски пренебрежительное «ты».

— Нет-нет, что вы! — Ладников поднял ладони перед собой жестом «сдаюсь». — Как я могу вам указывать? Просто насколько мне известно, Александра Михайловна со студенчества вкалывала наравне с мужем и стояла рядом с ним плечом к плечу, поддерживая во всем, когда у их семьи наступили самые трудные, голодные и страшные времена. Работала и училась всю свою жизнь, что и продолжает делать до сих пор.

— Да пусть хоть уработается и заучится до потери разума! — саркастически хмыкнула Евгения. — Слава богу, я больше не буду слышать ни о ней, ни об этой семейке. С меня хватит. И вообще, разбирайтесь тут сами со своими сокровищами. И хоть перегрызитесь все, буду только рада! — произнесла она с большим чувством удовлетворения. Поднялась со стула и показательно швырнула льняную салфетку на стол перед собой. — А я ни к вам, ни ко всему этому уже не имею никакого отношения.

— Подожди, Женя! — воскликнула Мария Егоровна. — Ну ладно мы все. Ну не сошлись характерами, не стали родными друг другу, а может, обидели тебя чем-то и относились как-то не так. Но как же Дарья? Зачем ты сейчас прилюдно поносишь имя ее отца и всего нашего рода?

— Дарья — взрослый человек. Она сама решит, что ей делать в жизни и кто ей в этой жизни нужен, — отрезала Евгения. — Я ей объяснила, почему не могу больше жить с ее отцом. К тому же с дочерью мы как-нибудь сами разберемся в наших отношениях, уж точно без вашего вмешательства. Знаете, — неожиданно искренне призналась она, — так вдруг хорошо стало! Наконец-то я высказала всем вам то, что давно хотела. Такое прямо освобождение чувствую, аж дышать легче. Ну ладно… — Она прощальным жестом потрясла ладонью, заявив с довольным видом: — Пойду. Мне от вас и вашей семейки больше ничего не надо.

— «Не надо» — это в том смысле, что все, что вы хотели, вы уже получили? — откровенно провоцируя, поинтересовался Ладников. — Так, может, это вы имеете отношение к пропаже сокровищ?

— Да! — словно опомнившись, взвилась возмущением Глафира. — Действительно, куда это ты собралась? Наворотила тут всякой грязи, облила всех помоями и пошла она?

— Не имею к вашим сокровищам никакого отношения, — презрительным тоном заявила Евгения.

— А вот знаете, не факт, — заметил как бы между прочим Ладников, «подогревая» тем самым общее настроение недоверия у сидевших за столом.

— Что вы несете? — снова перейдя на «вы», возмутилась Евгения.

— Видите ли, Евгения, — принялся несколько поучительным тоном объяснять Ярослав. — По статистике подавляющее число преступлений, направленных против человека, совершают его самые близкие и родные люди, в первую очередь — мужья и жены. Особенно когда они имеют серьезную мотивацию.

— В чем вы меня обвиняете? — оторопела от столь откровенного наезда женщина. — Какая такая мотивация? Нет у меня никакой мотивации!

— А вот тут вы лукавите, Евгения, — почти по-дружески попенял Ладников: — Может, раз уж у нас пошел такой откровенный разговор, сами расскажете? Алексей Антонович прав: какие секреты между родными?

— Что расскажу? Мне нечего рассказывать! — занервничала женщина.

— Сядьте, Евгения, — резко поменяв тон на холодно-приказной, распорядился Ладников. — Сядьте. — И, снова смягчив голос, добавил: — Раз вы сами не желаете, тогда придется объяснять мне самому.

Даже не пытаясь сопротивляться отданному приказу и не произнеся ни восклицания против, Евгения села на прежнее место, не сводя с Ярослава выжидательно-настороженного взгляда.

Дождавшись, когда напряженная как струна, явно занервничавшая Евгения сядет, а над столом повиснет сосредоточенная тишина и взгляды всех присутствующих сфокусируются на нем, Ладников еще несколько точно выверенных секунд подержал «паузу» и приступил к пояснениям:

— Начнем с простого вопроса: почему вы, Евгения, подаете заявление о разделе совместно нажитого имущества, когда вам прекрасно известно, что вы не можете рассчитывать ни на какую его долю и вообще на какую-либо компенсацию? Поскольку компания Павла Егоровича создана задолго до вашего появления и принадлежит единолично ему. Как и эта усадьба и несколько более мелких объектов недвижимости. Даже квартира, в которой сейчас проживает Дарья и иногда живете вы, была приобретена Павлом Егоровичем до вашей женитьбы. Она даже не его частная собственность, а находится на балансе у предприятия. Мало того, все ваши «вложения» в общий семейный бюджет, — сделав пальцами кавычки на слове «вложения», продолжил пояснение Ладников, — и ваши траты этого самого бюджета проходят через экономический отдел компании. Вон, спросите у Владимира, который этим самым отделом и руководит. Он подтвердит, что все ваши финансовые проводки документально зафиксированы. Отсюда следует простой вывод: любой суд откажет вам в удовлетворении данного иска, а при хорошем и грамотном адвокате еще и может назначить вам выплатить мужу определенную компенсацию. И тем не менее вы подаете этот иск. А знаете почему?

— Почему? — спросил вместо Евгении Валентин Константинович, даже протрезвевший немного.

— Потому что Евгения Андреевна, прекрасно зная характер Павла Егоровича, понимает, что муж ее голой-босой не оставит. Купит бывшей жене квартиру, и не абы какую, а приличную, в хорошем районе, с полной отделкой. И определит ежемесячное содержание, наверняка пожизненно. Во-первых, потому, что она мать одной из его любимых дочерей, а во-вторых, потому, что сама Евгения вряд ли сможет содержать себя на должном уровне. Такой вот он человек, такой мужчина.

— Нет, я понимаю… Женя, конечно, еще та стерва, обложила нас тут всех, претензии выкатила, — заранее оправдывая свое заступничество, выступила Глафира. — Но что криминального в желании безбедно и прилично устроить свою дальнейшую жизнь? Тем более после замужества за богатым мужчиной?

— Да ничего в общем-то, — кивнул, соглашаясь с той, Ладников. — И более того: это самое нормальное, что можно и нужно сделать, когда люди разводятся. — Он замолчал и выдержал паузу, за которую обвел всех взглядом, остановившись на явно нервничающей Евгении. — Если не вспоминать о том, что Евгения Андреевна подала заявление в суд, при этом прекрасно зная, что муж обеспечит ей достойную жизнь и без всяких судебных разбирательств. Пусть не такую шикарную, как она вела, будучи за ним замужем, но и не нищенскую.

— И зачем она подала в суд? — спросила Эльвира Аркадьевна.

— Потому что это возможность шантажировать Павла Егоровича, — пояснил Ладников. — Евгения наняла очень дорогого адвоката, известного тем, что он очень грязно ведет дела. Грязно, но всегда результативно в пользу своих клиентов.

— То есть наша Женечка оказалась настолько жадной? — удовлетворенно хохотнула Глафира.

— Насчет личных моральных качеств Евгении Андреевны мне ничего не известно, но вот то, что ей необходимо раздобыть гораздо больше денег, чем она может выручить от продажи той же квартиры, мне известно доподлинно. Причем деньги ей требуются как можно быстрей, а когда она еще ту квартиру от мужа в виде помощи получит и когда продаст, неизвестно. Но вот отступные, которые ей бы выплатил Павел Егорович под давлением этого самого адвоката, Евгению Андреевну более-менее бы устроили.

— И зачем ей так срочно понадобилась большая сумма? — спросил более чем заинтересованно, явно расстроенный открывшимися обстоятельствами Владимир.

— Может, вы сами расскажете, Евгения? — предложил Ладников. — Так сказать, изложите свой, лайтовый вариант?

— Мне нечего рассказывать, это все ваши домыслы! — резким, негодующим тоном отказалась та.

— Не имею обыкновения кого-либо огульно обвинять. Ну, раз вы не хотите признаваться, тогда не взыщите. Как говорится: не хотите по-плохому, по-хорошему будет куда хуже, — предупредил Ладников. — Есть такой деятель, Борис Оболдин. Может, вы даже о нем слышали, его имя последние несколько лет частенько мелькало в медийке. Продюсер, имеющий отношение к нескольким франшизным проектам, по которым на российском телевидении ставились ток-шоу. Пусть и не на центральных каналах, но имеющих большую аудиторию. Также он вел пару-тройку совместных с американцами и европейцами проектов. Понятно, что в двадцать втором году Оболдин переехал сначала в Испанию, а чуть позже перебрался на свою виллу на Кипре. И все как бы у господина Оболдина было хорошо и почти шоколадно, да только стали заканчиваться деньги. Ну и дальше по привычному сценарию: там какой-то проектик перехватил и даже сделал, там где-то присоседился к проекту коллег, что-то намылил, где-то вложился… Да только капиталы стремительно тают, а того дохода, к которому он привык, нет и в помине. А тут еще и случился большой облом в одном бизнесе, с чуть ли не последними своими деньгами: закрылся очередной проект, а финансировавшая его фирма обанкротилась. И теперь господину Оболдину срочно, ну просто очень срочно нужны деньги.

— А Евгения?.. — начала Эльвира Аркадьевна и, не договорив, кинула быстрый взгляд на словно окаменевшую Дашку.

Софья, проследив за взглядом бабушки, тут же обняла за плечи сестренку и прижала к себе, стараясь хоть так ее поддержать.

— Да, — кивнул, подтверждая догадку хозяйки, Ладников. — И довольно давно. Несколько лет. — И обратился к Евгении, даже с некой долей сочувствия в голосе: — Вы бы, Евгения, дочь, что ли, спросили. Она бы вам объяснила, что даже если вы выбираете себе в соцсети ник «Юркая Джинна», не заполняете профиль и подключаете к Сети отдельный смартфон, купленный и оформленный на имя вашей девяностолетней бабушки, то привязать его к вам не составит труда даже эксперту полицейского участка Пупкинского района. И если вы не выкладываете в своих постах совместные фото с близким вам другом, то их с удовольствием и яркими комментами выкладывает ваша подруга, которая вместе со своим партнером присоединялась к вам в путешествиях. А вот уже связать ее с вами и просмотреть вашу с ней переписку может даже не сильно продвинутый пользователь соцсетей. При определенном усердии, конечно. Вот, собственно, и все, — закончил свою разоблачительную речь Ладников и добавил «вишенку» в конце: — Если не считать того очевидного факта, что у вас, как у жены Павла Егоровича, возможность узнать шифр-код, добыть ключ и получить доступ к сейфу имелась в несравненно большей степени, чем у всех остальных присутствующих здесь родственников. Как и возможность спокойно осуществить изъятие сокровищ Октябрьских.

А вот это была чистейшая провокация. Которая со скоростью выпущенного из пушки снаряда снайперски сработала по точно рассчитанной мишени.

— Может, тебе лучше уйти? — тихонько, в самое ушко, спросила Софья Дашу, поухватистей прижимая сестру и поудобней устраивая ее под своей рукой.

— Нет, — покрутила головой Дашка, отказываясь от ее предложения, — я хочу все услышать.

— Только не торопись осуждать маму. Хотя бы пока тебе неизвестны все обстоятельства, — посоветовала ей Соня и пообещала: — Мы с тобой позже поговорим.

Она хотела еще что-то сказать, но ее остановил таки достигший своей цели «разорвавшийся снаряд», выпущенный из той самой пушки-провокации Ярослава, взорвавшийся возмущенным гласом обуреваемой эмоциями Глафиры свет Егоровны, требующей торжества справедливости:

— То есть ты мутила с каким-то хреном, а нам тут белую моль изображала? Чистую невинность? Ах она несчастная безропотная овца, вся такая в тени бывшей жены и под пятой нашей мамы, захватившей управление усадьбой! — распаляла себя все больше Глафира.

— Да кто бы выступал! — с неменьшим энтузиазмом и напором, плеснув неприкрытым презрением, ответила ей Евгения, вступая в перепалку с золовкой: — Думаешь, мне неизвестно, зачем вы к Павлу со своим Ленечкой приезжали?

— Да откуда тебе… — начала новую волну наезда на оппонентшу Глафира, но была решительно перебита Евгенией:

— Да слышала я весь ваш разговор! — огорошила она и рубанула от души правду-матку, торжествующе-презрительным взглядом обведя застывших в любопытстве гостей: — Ваш любимый Ленечка облажался по всей программе. Изображал из себя эдакого крутого покериста, типа он профи в картах, прямо чемпион. Играл, как он уверял, в «приличном» клубе… Никого не зная, не имея связей и наводок в этой среде, просто потому что засвербело от скуки поиграть, нашел по рекомендации какого-то мутного чувака первый попавшийся покерный клуб. Ну и начал там зависать. Якобы на низких ставках, просто так, для удовольствия. А его подпоили чем-то, дали втянуться в крупную игру и заставили играть на отыгрыше до тех пор, пока он не проиграл все.

— Что — все? — равнодушно пожал плечами «обвиняемый». — Мое «все» конфисковали у моего папаши еще в девяностом году. У меня нет ничего, что можно было бы с меня взять.

— Вот-вот, — подтвердила его слова, посмеиваясь, Евгения, — у тебя ничего нет, поэтому ты и поставил на кон квартиру жены. К слову сказать, доставшуюся ей от бабушки с дедом. Ну и проиграл, разумеется, после чего поставили вас, что называется, «на счетчик». Который что? — веселилась Евгения, с удовольствием отрываясь обвинительной речью: — Правильно, кап-кап-кап-капает. Время поджимает, машину вы уже продали, чтобы погасить процент, а квартиру продавать ой как не хочется, вот и примчались к Паше умолять, чтобы он дал денег в долг на неизвестный срок и без процентов.

— Все-таки вдряпался в мошенников, — устало и тяжко вздохнув, Эльвира Аркадьевна обменялась с Софьей многозначительным взглядом, припоминая их дневной разговор.

— Ну и что? — воинствовала Глафира. — Мы хоть в своих мошенников угодили, а ты вон что вытворяешь!

— Так, хватит! — прогрохотав приказом, остановила их спор Мария Егоровна. — Грызетесь, как глупые шавки! Противно на вас смотреть! Обе хороши! — попеняла она притихшим под ее напором женщинам. — Одна любовника имеет уж сколько лет, при таком-то муже, который ей ни в чем никогда не отказывал. Каталась по миру, куда и когда хотела, жила как сыр в масле, ручек наманикюренных ничем не замарав. Свекровь упрекаешь, что она свои порядки тут поддерживает, а сама лентяйка первосортная, ни хрена никогда не делала, ни за что не отвечала, ничего не умеет, стол правильно сервировать — и то не знает как! Где белье постельное в доме лежит и сколько стоит вести все это хозяйство, понятия не имеет. Тебя же бо́льшую часть года вообще дома нет, ты же путешествовать с любовником изволишь. Принцесска недоделанная, фи она свое нам тут высказывать будет! Выступила она, видишь ли, с претензией, а сама ничем, кроме себя, и не занята. Толку от тебя в жизни — ноль! И ты, Глашка хороша! Дура, прости господи! Тетешкаешься со своим Ленечкой, как с дитем малолетним, все ему спускаешь, позволяешь… Сколько из-за него уже натерпелась-то? С дочерью на всю жизнь разругалась! И туда же! Попрекать, указывать да норов тут свой дурной показывать всем! Надеюсь, Павлу хватило ума не дать вам денег? — спросила она строго.

— Нет, конечно, — вместо Глафиры, раздраженно дернув плечиком, ответила Евгения, покраснев от полученного морального отлупа свояченицы. — Павел сказал, что чужих долгов не платит, тем более таких.

— А вот вам и мотив! — хлопнув в ладоши, радостно хохотнул уже порядком поднабравшийся Алексей Антонович. — Ха! Да всем известно, что Глашка за своего упыренка кого хочешь убьет. Пойдет на любое преступление, как та буржуазия за триста процентов дохода! А тут ее ненаглядного Ленечку мошенники за причиндалы прихватили, а братец помогать-выручать отказался. Так и грабанем его, раскулачим, раз сам не дает!

— Алексей! — одернула его мать и потребовала у сидевшей рядом с ним Марии: — Маша, забери у него выпивку. Хватит уже, и так набрался.

— А что, маман, я правду сказал, — не сдавался Алексей. — Все знают, что Глашка на муже повернута. Он ее «краш», как нынче молодежь это называет. Ленька-то что… так, пустой пузырь, ни на что не способный. А вот Глашуня наша стены протаранит ради него. Могла запросто сокровища тырануть.

— Да иди ты на хрен! — взвилась от возмущения Глафира. — Сам ты пустое место! Ни фига не можешь, не умеешь, никогда не работал, только щеки свои надувал, типа: «Я крутой!» Вечно с Пашей соревновался, все доказать хотел всем, что круче его! А сам ни богу свечка, ни черту кочерга! Никогда ни хрена не делал, только прожекты всякие бредовые выдумывал от безделья! Оно и понятно, дурак же у нас думкой богатеет! Жену в богадельню сплавил и живешь за ее счет.

— Сплетни и наговоры! — лениво махнув рукой, отбрехался Алексей. — Тебе прекрасно известно, что я уже много лет работаю в исследовательском институте…

— Не работаю, ты хотел сказать, — хохотнула Глафира.

— Хватит! — снова взяла на себя роль рефери Мария Егоровна, останавливая брата и прикрикивая на сестру: — Глаша, уймись уже! Разошлась ты что-то излишне.

— А что ты мне указываешь? — проигнорировала ее распоряжения Глафира, которую, похоже, уже было не остановить ничем, кроме прямого хука в голову, так ее пробрало эмоциональным штормом. — С Лешкой все понятно, наверняка приперся к Паше с очередным мифическим проектом и предложением поучаствовать в будущем распиле. — И спросила почти ласково, как та лисица петуха: — Правда, Лешенька? Ты зачем к Паше-то приезжал?

Алексей Антонович стушевался, засопел, покраснел и делано хохотнул. Правда, быстро справился с неловким моментом и, взяв себя в руки и вздернув подбородок, почти вальяжно ответил на вопрос сестры:

— Ты права, Глафира, я приезжал предложить Павлу поучаствовать в одном новом, интересном деле. Но, к сожалению, он отказался.

— Типа катка в тундре? — усмехнулся Леонид, ни в малой степени не отреагировавший на разоблачения, обвинения и жесткие высказывания в его адрес, ничуть не сумевшие испортить ему настроения. — Или разведения песца в условиях пустыни?

— Кто бы критиковал, — вернул ему шпильку Алексей.

— «Послушай, Лень, не трогай шурина. Какой ни есть, а все родня», — хохотнув, толкнул подправленную цитатку из Высоцкого.

— О! — обрадовавшись необычайно, Алексей перевел стрелки на молчавшего до сих пор и неожиданно прорезавшегося зятя. — Валентин проснулся. Вы вот их с Машей спросите, они-то зачем к Павлу приезжали, чего просили? А, Маш? — с нажимом обратился он к сестре. — А то на нас всех бочки катишь, уму-разуму учишь, главным морализатором себя назначила… А сама тоже ведь не на банкет Пашку приглашать приезжала?

— Дядь Леш, — предупреждающе-холодным тоном одернул дядьку Владимир, тут же встав на защиту родителей. — Ты себя в рамках держи все-таки.

— Да ладно, — устало махнула рукой Мария Егоровна, — что уж теперь, если пошел у нас вечер внезапных откровений. Нам с отцом скрывать нечего. Да, приезжали мы с Валей специально к Павлу и с просьбой. Просила я брата взять с собой в эту командировку Валентина, чтобы он хоть делом себя занял. Он же специалист первоклассный, каких поискать, и руки у него золотые, и руководитель грамотный. И, главное, Валя сам хотел поехать с ребятами и рвался в эту поездку. Да только мы же не знали, что списки работников и выезжающих заранее согласовываются с министерством обороны, а после согласования уже никого туда не добавишь. Паша пообещал, что в следующий раз, или когда бригада меняться будет, обязательно пригласит Валентина… А, да что там… — Она снова расстроенно махнула рукой.

— Мам, а почему вы ко мне-то не обратились? — Володя недоуменно посмотрел на мать и перевел вопросительный взгляд на отца.

— А ты бы отца к работе пристроил? — спросила с сомнением Мария Егоровна.

— Ребята… — Пораженный до глубины души Владимир развел руками и возмутился: — Ну какая работа, блин? Отцу сколько лет? А тебе, мам? Да, не спорю: вы крепкие, здоровые и полны сил, но разве вы не понимаете, что есть более важные дела? — Он удивленно и… откровенно обиженно смотрел на них. — Вы ни разу за время Ленкиной беременности не поддержали нас, не сказали, что вы с нами, что поможете, что ждете внуков. Лена на шестом месяце, через три месяца ей рожать, и она тяжело переносит беременность. У нас двойня, и у вас будет двое внуков. Двое! — подчеркнул он голосом. — И нам нужна любая помощь, уже прямо сейчас. Потому что у нас ремонт в новой квартире, и требуется присматривать за строителями. Почему бы не тебе, пап, с твоим-то опытом руководства?! Я на работе постоянно, а Лена не может там находиться. Из-за всех этих запахов красок, клея и лака ее сразу же начинает тошнить, да и для детей это вредно. У нас впереди роды, переезд в новую квартиру, потом двое грудничков… — Он шумно вздохнул, переводя дыхание, постарался совладать с эмоциями и закончил: — Вы же знаете, Ленины родные далеко, аж в Хабаровске. Все работают, но даже оттуда теща собирается прилететь, чтобы хоть первый месяц помочь с детками. А вы…

— Володя… — ужасно расстроилась и как-то даже растерялась от упреков сына Мария Егоровна. — Да разве ж мы отказываемся, мы с радостью…

— Что с радостью, мам? — опустошенным голосом переспросил Владимир. — Вы ни разу не спросили: ребята, может, что-то нужно, чем-то помочь? Ни разу всерьез не расспросили Лену про ее самочувствие, как протекает беременность, кого мы ждем — мальчиков или девочек… Так, мимоходом да вскользь по телефону спросите, как дела, да и все, как о чужих каких-то людях. Потому что батя бухает от тоски и обиды, а ты, мама, занята только борьбой с его пьянством. Ну еще и дачей своей.

Успокаивающим и поддерживающим жестом Лена положила ладошку на руку мужа. Володя накрыл ее сверху своей большой ладонью, посмотрел на жену, ободряюще улыбнулся ей и вздохнул-выдохнул…

— Володь… — произнесла покаянным, осипшим от переживания и потрясения голосом тетя Маша, и у нее вдруг задрожал подбородок. — Да неужели мы вот так?..

— Вот так, мам, — кивнул ей сын и посмотрел на растерявшегося отца. — Пап, может, двое внуков — это все-таки весомый повод, ради которого стоит перестать себя жалеть и бросить пить? — И вдруг усмехнулся: — Я, например, не смогу научить их рыбачить, поскольку терпеть не могу рыбалку, а ты у нас в этом деле знатный спец. И цветы разводить мы с Леной не умеем, и пироги твои знатные печь… А ты, мам, мастер в этих делах. Да и вообще… — махнул он безнадежно.

Мария Егоровна, прижав ладошки к губам, вдруг заплакала, по-настоящему горько и как-то сразу откровенно отчаянно. И так по-бабьи, сотрясаясь всем телом, отдаваясь своему переживанию и выплакивая всю свою накопившуюся тоску, боль и бессилие. Валентин Константинович поспешил обнять жену рукой и прижал к себе. Поглаживая другой рукой по голове, успокаивал и смотрел на сидевшего напротив них сына покаянным, потерянным и больным взглядом.

Володя сорвался с места, оббежал стол, склонился над рыдающей уже совсем горестно матерью, что-то зашептал той на ушко, уговаривая, успокаивая. Осторожно поднявшись со стула, Лена не бегом, но все же поспешая, двинулась к родным, обходя стол следом за мужем.

Володя поднял на ноги маму, тут же сменившую плечо Валентина Константиновича на грудь сына, чтобы уткнуться в нее лицом и плакать вволю, освобождаясь и отпуская все наболевшее. И, не прерывая этого занятия, обнять подошедшую невестку…

Ладников, наблюдая за ними, незаметно кивнул Дмитрию Васильевичу, стоявшему чуть в сторонке, и тот кивнул в ответ — мол, понял-принял. И поспешил к семейству, словно выпавшему из общего поля, сплотившемуся вчетвером, обнимаясь и плача. Осторожно поддержав за свободную от объятий руку Марию Егоровну и что-то коротко сказав Валентину Константиновичу, безопасник направил их к выходу. Он помог Марии Егоровне и всей группе спуститься по трем невысоким ступенькам с подиума на землю. В его заботливом сопровождении они направились в сторону гостевого дома.

— Ну, хоть у них теперь все хорошо будет, — растроганно и немного сентиментально вздохнула Дарья, так и не отпустив Софью, обнимавшую ее. Вцепившись в сестру так, словно спряталась от всех напастей под ее надежным крылом. И спросила у Эльвиры Аркадьевны трогательным детским голоском: — Ба, а можно чаю? С чем-нибудь вкусненьким, а то совсем как-то того…

— Конечно, Дашенька, — мягко улыбнулась ей Эльвира Аркадьевна, — это ты хорошо придумала, правильно. Чай сейчас нам всем в самый раз будет. — И позвала Людмилу Аристарховну: — Людочка.

— Ну что, — напористо спросила Евгения, — вечер откровений и разоблачений закончен? Кто хочет, может быть свободен?

Все дружно повернули головы и посмотрели на Ладникова. Даже подошедшая… к главной здесь хозяйке Людмила Архиповна.

— К сожалению, нет, — показательно вздохнув, не порадовал ожидания оставшихся за столом гостей Ярослав. И пояснил с легкой досадой: — Осталось последнее признание. И, пожалуй, самое неприятное.

— Настя, что ли? — удивленно спросила Глафира. — С ней-то что не так может быть? Она у нас сплошная добродетель.

— Настя приезжала ко мне, а не к Павлу, — поспешила сообщить Эльвира Аркадьевна, постаравшись оградить младшую дочь от нападок.

— Да, — кивнул, соглашаясь с ней, Ярослав, — к вам. И что она у вас просила?

— Я просила маму, — решительным тоном ответила вместо Эльвиры Аркадьевны Анастасия, — переписать на меня квартиру.

— Почему? — пригнувшись к столу, чтобы видеть Анастасию, сидевшую в самом конце по левой стороне, за обнимавшимися Софьей с Дашкой, спросил Ладников.

— Потому что не хочу ни от кого зависеть. Хочу иметь свое личное жилье, где смогу создать семью, зная, что меня никто не попросит освободить квартиру или поделить ее в каких-то там долях, — произнесла она твердо и убежденно, тоном человека, долго и много размышлявшего над данной проблемой и принявшего окончательное решение.

— И кто подтолкнул вас к такой мысли? Или какое событие? — спросил, дружески улыбаясь, Ладников у девушки.

— Можно сказать, сама жизнь, — подумав, с некой запинкой ответила Настя.

— Не тяните, пожалуйста, Ярослав, — почти взмолилась Эльвира Аркадьевна. — Уж объясните, в чем дело, раз Настя что-то темнит.

— А какую причину ее столь неожиданной просьбы Анастасия назвала вам, Эльвира Аркадьевна? — спросил у нее Ярослав.

— Ту же, что озвучила сейчас, — объяснила Эльвира Аркадьевна.

— И какой ответ вы ей дали? Согласились отписать жилье? — продолжил расспрашивать Ладников.

— Я объяснила, что квартиру эту получал Егор Архипович. Лично и конкретно. Конечно, там были прописаны все мы, но право на эту жилплощадь и равную долю в ней, помимо меня, имеют еще и Павел с Марией. И никто этого их права не отменял. У моих старших детей имелись доли в ленинградской квартире, которые они потом и получили в денежном эквиваленте. Правда, Павел отказался от своей доли в пользу сестер, но Мария все так же может рассчитывать на свою часть. А у нее вон сейчас двое внуков ожидаются, а сыну с невесткой кредит за квартиру выплачивать. Да и у них с Валей кредит на дачу еще висит. Так что если Насте для устройства личной жизни потребовалась собственная жилплощадь, то придется, наверное, эту квартиру продавать, делить деньги по долям и приобретать свою отдельную.

— Настя, вас устроил такой расклад? — снова подавшись вперед, поинтересовался Ладников.

— Нет, — честно ответила та и пояснила: — Эта квартира очень хорошая, большая и расположена в центре на набережной, в старом фонде. Такую продавать — кощунство. Я попросила маму отписать мне ее долю, а поговорить с Машей у меня пока не получилось. Но очень удачно, что мы здесь собрались, как раз смогу обсудить с ней этот вопрос. Если она попросит долю, возьму кредит и буду отдавать по мере возможности.

— А как вы намерены его выплачивать? — с явным участием поинтересовался Ладников. — У вас не такая уж большая зарплата, а даже четвертая доля от этой квартиры — это очень приличные деньги.

— Послушайте, Ярослав, это все-таки мои трудности, я с ними и без вас как-нибудь разберусь, — отшила Настя Ладникова холодным тоном.

— А вот боюсь, что нет, Анастасия, — с явным сожалением возразил он. — Я точно знаю, что без постороннего вмешательства вы вряд ли сумеете справиться и разобраться со своими проблемами.

— Подождите, Ярослав, — вклинилась в их беседу Глафира и спросила у сестры: — Ты-то что, Насть? Жила себе столько лет прекрасно в родительской квартире, никто тебя не тревожил, не беспокоил, продавать ее не собирался. Чего вдруг тебе припекло-то? — И, внезапно осененная пришедшей в голову мыслью, спросила с большим сомнением: — Что, как мой Леня, тоже в карты проигралась? Или во что похуже вляпалась?

— Никуда я не вляпалась, — недовольно отрезала Анастасия.

— К сожалению, Настя, сестра ваша права: вляпались вы по полной программе и всерьез, — с явным сожалением опроверг ее утверждение Ладников.

— Да что она натворила-то? — экспрессивно возмутилась Глафира.

— Ничего она не натворила, просто влюбилась, — ответил ей и всей остальной родне, Ярослав. Пригнулся к столу, посмотрел на застывшую с отстраненным видом Анастасию и продолжил объяснение: — И влюбилась отчаянно, просто насмерть до чего сильно, как никогда в жизни. Я прав, Настя? — спросил он, ужасно сочувствуя этой некрасивой, «непригодной для любви» женщине.

Она ему не ответила. Так и сидела, держа спину ровной, как доска, и с каменным, непроницаемым лицом.

— Его зовут Вахтанг Валиев. Он известный мошенник и брачный аферист. Альфонс, который влюбляет в себя женщин, воздействуя на их психику, и обирает их до нитки.

— Это неправда! — «отмерла» Анастасия, резко наклонилась к столу и почти с ненавистью сверкнула глазами на Ярослава. — Вы лжете!

— К сожалению, это правда Настя, — заверил тот. Выпрямился на стуле, чтобы не видеть ее искаженного эмоциями лица, и перевел взгляд на Эльвиру Аркадьевну. — Ни одну из тех женщин, что обманул Валиев (а некоторых и напрочь разорил), нельзя назвать глупыми или наивными простушками — ни в коей мере. Как правило, это женщины с высшим образованием, хорошо зарабатывавшие или имевшие свой бизнес. Дело в том, что Валиев владеет техниками гипноза и НЛП, то есть нейролингвистического программирования. К тому же он профессиональный психолог и специально обучался еще и техникам сексуального воздействия. Он тщательно выбирает свои жертвы, а выбрав, начинает буквальную повальную слежку за ними и, как говорят в полиции, «разработку» намеченной жертвы, собирая как можно больше информации, на основании которой потом и «обрабатывает» женщин, вступая с ними уже в прямой контакт. Такому аферисту не способна противостоять ни одна женщина, за редким исключением.

— Вы ошиблись, Ярослав, — усмехнулась Настя. — Да, я влюбилась, не стану больше скрывать, хотя совсем не планировала посвящать в мою личную жизнь свою родню, но это не тот мужчина, о котором вы говорите. Его зовут Автандил, а не Вахтанг, и познакомились мы не в соцсетях и не по переписке, просто он лечился в нашей больнице.

— В вашем отделении? — уточнил Ладников.

— Нет, — нехотя ответила девушка.

— А в каком, вы знаете?

— Кажется, у отоларингологов.

— То есть вы не можете точно сказать, в палате его не навещали и у коллег не интересовались, как его самочувствие и каков его диагноз? — разложил вопросы по порядку Ладников.

— Не было нужды, его выписывали в тот день, когда мы познакомились. Собственно, мы и встретились в приемном отделении, где он забирал один документ, — пожав плечами, ответила Настя.

— Понятно, — кивнул Ладников.

— Попалась, значит, — саркастически усмехнулась Евгения. — А я все ждала, когда же кто-нибудь нашу лягушку-царевну поцелует взасос, чтобы она в принцессу превратилась. — Хохотнула: — Вот и дождалась, нашелся принц кавказский! — И довольно рассмеялась уже в голос.

— Имей понимание, Евгения! — попыталась приструнить невестку Эльвира Аркадьевна.

— С чего бы? Вы меня не щадили, а ровно наоборот, с удовольствием обличали тут бог знает в чем, — возразила Евгения, с нескрываемым удовольствием демонстрируя свой истинный характер.

— Если вы думаете, что ваш Оболдин чем-то лучше этого Валиева, то вы сильно ошибаетесь, Евгения Андреевна, — осадил ее холодным, предупреждающим тоном Ладников. — Я вам потом (если захотите, конечно) предоставлю список тех женщин, с которыми он, мягко говоря, весьма некрасиво обошелся. А заодно и перечень того, что он отсудил и тупо отобрал у двух своих предыдущих жен. Например, такая маленькая деталь, отлично характеризующая его, как вывезенная из дома уже бывшей жены детская кроватка его же сынишки вас ни на какие мысли не наводит? И только лишь потому, что сделана она была известной фирмой и очень дорого стоила.

— Да как вы… — задохнулась возмущением Евгения.

— Да вот так и смею, не сомневайтесь, — резко оборвал ее разозленный Ладников. — Что-то вы разошлись характер истинный нам демонстрировать. Пересидели в тихушницах, что ли? При этом ни на минуту не подумали щадить, как вы тут изволили выразиться, чувств своей дочери, отрываясь пролетарским обличением всех и вся. Напомню вам так, на всякий случай, что подозрения в краже с вас пока никто не снимал. Мало того, на данный момент вы являетесь одной из главных подозреваемых.

— Да я… — попыталась выступить в ответ Евгения.

— Помолчите, — остановил ее порыв Ладников своим особым приказным тоном и предупредил определенно не обещавшим ничего хорошего голосом: — Вот честное слово, лучше помолчите, Евгения Андреевна.

И отвернулся от всерьез проникшейся его гневливостью и определенно струхнувшей Евгении, дальновидно решившей послушать «совета» мужчины и «не отсвечивать».

— Очень неприятно, что именно мне приходится сообщать Насте такую информацию, но увы, к большому сожалению, мужчина, представившийся вам Автандилом, на самом деле является Вахтангом Валиевым, и это уже доказанный факт. Думаю, не ошибусь, сказав, что решить проблему с квартирой вам посоветовал именно он, — не спросил, а утвердил Ладников. — Наверняка преподнес эту идею под каким-нибудь очень романтическим предлогом. Ну, предположим, желанием устроить жизнь своей женщины, то есть вас, самым шикарным образом. Соединив деньги от продажи вашей и его квартир, чтобы приобрести новую в каком-нибудь шикардосном новострое уровня «элит» и «лакшери». Ну или дом за городом и машину для вас в придачу. А чуть позже, когда вы поддержали его предложение, пустил слезу, расчувствовался и сообщил, что принял решение оформить всю эту красоту исключительно на ваше имя, чтобы вы были обеспечены на всю жизнь. Типа такой вот широкий жест любящего мужчины. Не удивлюсь, если он уже показывал вам якобы принадлежащую ему квартиру, которая пустует после того, как он переселился к вам, и ту, что наметил приобрести, — мягким, полным сочувствия голосом говорил Ладников и вдруг, неожиданно резко буквально выстрелил вопросом, поразив всех: — Кредит уже взяли? Чтобы внести задаток за будущую квартиру? — Склонившись к столу, повернул голову, посмотрел на растерянную Настю и прихлопнул форсированным вопросом, будто ударил ладонью по затылку: — А?!

— Не-ет, — пролепетала обескураженная донельзя Анастасия. — Но заявку подала…

— Небось и банк он вам подсказал? — продолжал давить на нее Ладников.

— Ну-у… — растерянно пожала плечами та. — Да, а что тут такого?..

— Да ничего. — Ярослав выпрямился, откинулся на спинку стула и устало потер пальцами глаза. — Этот человек дважды делал легкие пластические операции, меняя свой облик. Он имеет десятки миллионов долларов на разных счетах в офшорных банках. Его бы давно арестовала полиция, но большинство обманутых им женщин подавали заявления в полицию и суд только после того, как он исчезал из их жизни со сбережениями и капиталами. Самое трудное в таких делах — это то, что, во-первых, женщины проживают с Валиевым совместно в течение года, а то и больше, и все свои сбережения и квартиры они отдают ему до-бро-воль-но, — выделил Ладников голосом этот факт. — И кредиты берут до-бро-воль-но. Доказать какое-либо принуждение и психологическое воздействие на них не имеется никакой возможности, поскольку после его побега проходит много времени и любая экспертиза (будь то психиатрическое освидетельствование или химико-биологический анализ) однозначно подтвердит, что женщины являются совершенно здоровыми, адекватными и никаких препаратов в их крови не обнаружено. Их слово против его слова. За их словом стоит только несчастная жертва и в лучшем случае ее родственники, за словом Валиева — большие деньги и связи. Как-то так, — закончил свои пояснения Ладников. — Все доказательства его деяний задокументированы. Их и фото с видеоматериалами на этого Вахтанга я отдам вам, Настя, чуть позже. — И с очевидной усталостью, пустым, остывшим голосом завершил свою миссию по разоблачению: — И если Анастасия вряд ли смогла бы провернуть столь серьезную и дерзкую кражу, то Валиев легко бы сумел ее организовать, имея для этого и силы, и средства, и знакомства в криминальной среде. Ну и, само собой, определенную дерзость и фарт афериста. Вы же рассказали ему о сокровищах, Настя? — спросил он тем же пустым голосом, уже не пытаясь наклоняться к столу и смотреть на девушку.

— Да, — призналась Анастасия, стараясь держать лицо, не впадать в истерику и сохраняя достоинство. — Я рассказала Автандилу о легенде нашей семьи и сокровищах.

— Вот, — подтвердил Ладников сделанный им вывод. — А сокровище Октябрьских — это не просто деньги. И даже не большие деньги. Это охренительно большие деньги, по сравнению с которыми все, что Валиеву удалось украсть за всю свою жизнь, даже мелочовкой не назовешь. Это такой куш, стоимость которого все вы слабо себе представляете. В любом случае это на самом деле такое сокровище, ради которого многие очень серьезные и решительные ребята свою жизнь бы на кон поставили. И рискнули бы всем, чтобы заполучить его.

В повисшей над столом какой-то опустошенной тишине, накрывшей потрясенных людей после настолько конкретного и ясного объяснения Ладникова, словно плач забытого в пустом доме ребенка раздался неожиданно тонкий голосок Дашки:

— Что же это такое, а? — спросила она и, как потерянная девочка, по очереди посмотрела каждому из взрослых в глаза в поисках ответа и поддержки. — Это что же у нас за хрень такая страшная творится? — Она остановила взгляд на Эльвире Аркадьевне. — А, бабуль? Это же днище полное, дно пробитое какое-то, когда снизу постучали!

— Да нет, Дашуленька, — позволила себе проявить слабость Эльвира Аркадьевна, тягостно выдохнув и откинувшись на спинку стула. — Это жизнь такая. Просто такая жизнь.

— Дайте мне чаю, — несчастным голосочком на грани слезы-истерики капризно потребовала Дашка.

— А идем на кухню, — предложила ей Софья преувеличенно бодрым тоном, все это время не выпустившая девочку от себя. — У моей печки посидим, там здорово. Правда, Людмил Аристарховна? — призвала она на помощь любимую помощницу-хозяюшку.

— Конечно, девочки, — обрадованно поддержала ее предложение женщина. — Вика такой торт приготовила, объеденье!

— Пошли? — спросила Соня, посмотрев на Дашку.

— Пошли, — согласилась та, вздохнув, как уставшая старушка. И не удержалась от совсем уж капризного тона: — Хочу объедения.

— Знаешь, — объясняла Софья Дашке тихим, душевным и обволакивавшим голосом, — люди предпочитают понимать других людей так, как им удобно. А чаще всего — и вовсе придумывать за тебя слова, мысли, действия и мотивы, ориентируясь на присущие им самим реакции. Им так удобней, так понятней жить. Есть же такое выражение: «сама придумала и сама обиделась». То есть девушка предположила, что ее парень подумал или сделал что-то (причем, как правило, не имея к такому выводу никаких предпосылок), ну, а убедив себя в том, что именно так он и сделал, взяла и обиделась на него.

Софья с Дашкой сидели в уголке кухни, устроившись у остывающей печи за небольшим кофейным столиком, пили чай из дивных фарфоровых чашечек, лопали потрясающе вкусный торт и тихо разговаривали, словно отгородившись от мира и деловой суеты, царившей в кухне. Не мешая своим присутствием поварихе и девочкам-помощницам заниматься хозяйственными делами: убирать и наводить чистоту и порядок после завершившегося ужина и непростого дня.

— Так и с твоей мамой получилось. Евгения вела себя определенным образом: всегда в тени Эльвиры Аркадьевны, всегда молчаливая, незаметная, словно ее и нет. То есть она создала и играла некую роль, и на основании этой картинки все окружающие дали свою оценку ее характеру и поведению, наделив теми чертами, которых у нее нет. Наверное, только ты и отец знали, какая Евгения на самом деле, с вами она себя не сдерживала и не притворялась. Поэтому для тебя, как я заметила, не стало особым потрясением то, как она себя вела, когда решила скинуть наконец привычную маску-личину.

— Не стало, — кивнула Дашка, отправляя в рот очередной кусочек торта. Запила его глотком чая и продолжила: — Но я в конкретном ауте от того, что у нее, оказывается, был любовник.

Она вдруг резким движением опустила обиженно звякнувшую о блюдце благородную чашечку и возмутилась с жаром, буквально в секунду перейдя из почти спокойного состояния к обжигающим эмоциям:

— Как она могла, Сонечка Пална?! — гневно махнула-потрясла руками Дашка. — Как могла?! — И, зажав ладошками глаза, продолжила высказывать свои обиды: — Она же изменяла папе с каким-то чужим мужиком, козлом каким-то! Представляешь, как она обидела папу! Это же… — Она оторвала ладошки от лица и снова потрясла ими. — Это же кринж какой-то голимый! — И, увидев, как чуть скривилась сестра от сленгового словечка, пояснила уже на русском понятном: — Мерзость и грязь.

— Я тебе уже говорила: не спеши осуждать мать, Дашка, — успокаивающе-ровным тоном остудила ее напор Соня. — Как говорит Ярослав, прежде чем делать вывод, для начала собери и изучи максимально подробную информацию о предмете или вопросе. Ибо поспешно составленный и неверно сделанный вывод может привести к плачевным и трагическим для тебя результатам. Ты ничего не знаешь об обстоятельствах, при которых сложилась данная ситуации. Ничего не знаешь про отношения папы и Евгении.

— Почему это не знаю? — удивилась на грани возмущения Дашка.

— Как часто ты видела их вместе? — спросила Соня. — Как часто вы проводили время втроем? Когда последний раз? Ты наблюдала, как они ведут себя друг с другом? О чем говорят? Обнимаются, целуются, смеются? Куда они ходят и ездят вдвоем? К тому же, как сказала Евгения, она тебе объяснила, почему собралась разводиться с отцом. Значит, какие-то свои доводы привела.

— Стопэ! — подняв ладошку, остановила сестру Дашка. — Я тебя поняла. Да, она объяснила, что они сильно отдалились друг от друга и практически не общаются последнее время, а она хочет двигаться дальше и устраивать свою жизнь. Но да, ты права: я вообще не очень хорошо знаю, какие у отца с матерью отношения. И не обращала на это внимания.

— Вернее сказать, вообще не знала, поэтому и судить не можешь. Да и, честно говоря, права не имеешь их судить, — поправила ее Соня и продолжила свою мысль: — Ты понятия не имеешь о том, какие могут быть между ними договоренности. Для начала тебе следует откровенно поговорить обо всем с отцом.

— Обязательно, — кивнула Дашка и гораздо менее воинственно добавила: — Но… Но ведь мама решила его обмануть и обобрать.

— Знаешь, когда разошлись родители, я ужасно переживала и обвиняла их обоих, и не только их. А потом… — Софья помолчала, вспомнив те свои далекие душевные терзания. — А потом оказалось, что их решение разойтись было самым верным. Иначе у нас не было бы вас с Тори, таких замечательных и любимых, — улыбнулась Соня и подбодрила сестру: — Так что мы понятия не имеем, чем вся эта история обернется. Может, и чем-то хорошим для всех нас.

— Может, — пожав плечами, согласилась с ней Дашка и предложила: — Давай еще по кусочку тортика слопаем.

— О нет, с меня достаточно, — отодвинула тарелку Софья. — Мне уже и так дышать тяжело. Надо бы пройтись перед сном. Не хочешь прогуляться по парку и участку?

— Не, — отликнулась с полным ртом Дашка, — я в кровать с планшиком завалюсь. Тори «постучу», и початимся.

— Тогда лопай свой торт, а я пошла, — улыбнулась Софья, радуясь про себя высокому уровню стрессоустойчивости сестренки.

Побузила, повозмущалась, потакая пубертатному максимализму, а в следующую минуту уже стихла, как тот тропический ураган, который, стремительно обрушившись, пронесся-пролился и умчался куда-то дальше, словно и не было ничего, ну а второй кусок торта и вовсе примиряет со всеми невзгодами и несправедливостями жизни, добавляя уверенности, что все обязательно уладится.

Красота! Э-эх, как не спросить: где мои восемнадцать лет?

Софья прошлась по дорожкам усадебного парка, буквально ощущая каким-то необъяснимым шестым чувством, что в парке никого нет, кроме нее. Испытывая от ощущения своего одиночества в этом пространстве снисходящее на нее исцеляющее спокойствие, усмиряющее и утихомирившее эмоции и чувства, вызванные бурями-штормами и разыгравшимися трагедиями этого длинного и все никак не заканчивающегося дня. Слишком уж много на сегодня для нее было людей, событий, переживаний и волнений.

Душа Сони просто требовала дать ей хоть немного внешней тишины, чтобы можно было внутренне выдохнуть, расслабиться, обрести покой мыслей и неспешно, подробно и обстоятельно обдумать все, что случилось сегодня.

И она бродила и бродила по тропинкам и дорожкам, накручивая по парку один круг за другим, и не заметила в своей задумчивости, как добрела до любимой беседки. А вот там точно кто-то находился, это Софья поняла еще только подходя к ажурному строению. И не удивилась, обнаружив там Лену.

— Сбежала? — спросила Соня, поднявшись по ступенькам в беседку.

— Сбежала, — подтвердила ее предположение Лена и объяснила свой побег: — Валентин Константинович заснул, Володя с Марией Егоровной увлечены важным разговором, а мне захотелось тишины и покоя. И пройтись немного.

Она попыталась подняться с диванчика, на котором устроилась в полулежачем положении.

— Лежи-лежи, — поспешила остановить ее порыв Софья, подтягивая кресло, в которое намеревалась сесть поближе к дивану.

— Лучше посижу, для меня этот диванчик не очень удобен, — пояснила Лена и, ухватившись рукой за диванную спинку, поменяла положение. Передвинулась, села и усмехнулась, иронизируя над своим состоянием: — Неуклюжая стала, как утка. И неуютная какая-то, все мне неудобно и тяжело.

— Держись, ты ведь такая умничка у нас, — подбодрила ее Соня, опустившись в кресло напротив.

— Да уж, умничка, — усмехнулась без энтузиазма Лена.

— Леночка, весь день хотела улучить момент, подойти к тебе и спросить, все ли у тебя в порядке. Может, какая-то помощь нужна? — почувствовав ее настроение, спросила Софья, искренне волнуясь за невестку.

— Почему? — удивленно поинтересовалась Лена.

— Да-а… присмотрелась к тебе и заметила, что суета и проблемы вокруг этой кражи и разыгрывающиеся трагедии тебя вроде как и не трогают, ты сосредоточенна и погружена в свои непростые переживания, словно смотришь в себя внутренним взором. Леночка, у тебя проблема? Или с детишками?

Лена ответила не сразу. Молчала. Это ее сосредоточенное молчание отчего-то сильно насторожило Софью.

— Ты же знаешь, как мы с Вовой хотели детей и как их ждали, — заговорила тихим голосом Елена. — Столько лет обследований, всевозможных клиник, бесконечных анализов — и всегда один и тот же диагноз: оба совершенно здоровы, никаких противопоказаний к наступлению беременности нет. И ничего! Два ЭКО — и оба раза плод не удерживался, все заканчивалось срывом и выкидышем. Хорошо, хоть на самом раннем сроке. Кто не проходил такое, тому никогда не понять этого ужасного отчаяния, когда, знаешь… душа болит. По-настоящему болит…

Соня услышала слезы в прерывающемся от эмоций голосе Лены. Первым естественным порывом хотела пересесть к ней, обнять, подбодрить, но, уже поднимаясь с кресла, в последний момент остановила себя. Почувствовав, поняв, что Елене надо дать возможность выговориться. Просто выговориться. Каждому человеку иногда такое требуется.

И оказалась права. Шмыгнув носом, Лена, суетливо и немного неуклюже порылась в кармане накинутой на плечи кофты, достала из него платок, вытерла лицо и высморкалась. Скомкала и сунула обратно в карман.

— А тут — такая новость! — продолжила она свой рассказ. — Мы с Володей даже радоваться боялись, каждое утро начинали с того, что как мантру повторяли друг другу: пока просто спокойно ждем. И ждали. Сначала отсчитывая каждую следующую неделю, потом — каждый прием у врача, позволяя себе только робкую надежду, и то тайком. Тайную такую надежду. Наверное, только с месяц назад поверили, что у нас действительно получилось в этот раз. И то лишь потому, что поняли: как бы дальше ни протекала беременность, дети уже есть и их смогут спасти, если начнутся преждевременные роды.

— Ну, вот видишь, — облегченно выдохнула Софья, — справились же, преодолели этот тяжеленный этап. Ну и чего ты на нервах и в переживаниях?

— Когда была последний раз на приеме, услышала разговор двух медсестер, — принялась рассказывать Лена. — Они меня не видели, поэтому спокойно обсуждали одну пациентку, у мужа которой такой диагноз, что никаких детей у него быть не может никогда. Но сказать ему про его диагноз никто не решается, поскольку мужик он уж больно крутой-богатый. А детей хочет и жену гоняет на ЭКО уже четвертый раз. Вот ведущий эту самую жену доктор и предложил той сделать оплодотворение от анонимного донора. Мол, подберем подходящего по всем физическим параметрам, как можно более совпадающего с вашим мужем, да и внешне на него похожего, у нас огромная база анонимных доноров. И она согласилась. И я ее понимаю! В четвертый раз проходить заново всю эту процедуру — это уже совсем с ума сойти можно. Мы с Володей договорились, что, если в этот раз не получится, больше пробовать не станем. Будем думать об усыновлении.

Лена снова замолчала, погрузившись в свои мысли. Софья ее не поторапливала, и вовсе замерла, стараясь не сбить Лену с настроя на откровенность.

— А когда… — явно с трудом произнесла Лена, заставляя себя признаться. — Понимаешь, Сонечка, я никак не могу отделаться от мысли, что мне тоже провели процедуру от донора! — сказала Лена и буквально выдохнула освобожденно. И зачастила, заспешила словами, торопясь объяснить все до конца: — У нас отличный, замечательный доктор, кандидат наук, ведущий специалист. Она с нами с самого первого раза и очень хорошо ко мне относится. Она могла нас с Володей… меня просто пожалеть по-человечески, по-женски, понимаешь? — В ее чуть дрожащем от переживаний голосе снова послышались слезы. — Чтобы мне… нам снова не пришлось проходить через этот кошмар… И, не сказав мне, могла тайно сделать подсадку не от Володи… — выдохнула она признание и заплакала, теперь уж всерьез.

Софья подорвалась, пересела к ней на диван и, как давеча маленькую Дашку, обняла невестку. Прижала к себе, принявшись утешительно поглаживать по плечу.

— Тише, тише, — уговаривала она ее, — тебе нельзя так отчаянно плакать и переживать, только малышей тревожишь.

Покачиваясь вместе с Леной в умиротворяющем ритме и продолжая поглаживать ее по плечу, Софья задумалась над тем, что та сказала.

— Не-а, Лен, не вырисовывается этот вариант, — озвучила она свое мнение.

— Почему не вырисовывается? — Невестка шмыгнула носом и, чуть отстранившись, всмотрелась в лицо Сони, насколько это было возможно в рассеянном, тусклом фонарном отсвете.

— По двум причинам, — принялась подробно объяснять ей Соня. — Во-первых, потому что процедура прямого оплодотворения (то есть от супруга) и процедура от анонимного донора наверняка стоят по-разному. И отчего-то мне кажется, что второй вариант стоит куда как больше. Я правильно предположила? — уточнила она у Лены.

— Ну да, в общем-то, это разные ценники. Не так чтобы очень намного, но дороже, — подтвердила Лена.

— Во-от, — кивнула Соня. — А клиника — это коммерческое предприятие. И кто бы тебе ни сочувствовал, какими бы благородными ни были порывы врача, она никогда не позволит себе провести процедуру в ущерб клинике. И она наверняка имеет процент от дохода. А еще они заинтересованы провести как можно больше процедур. Поэтому не получись у вас и в этот раз, вот стопудово вас с Володей уговаривали бы попробовать в следующий.

— Да нет, — задумчиво и с большим сомнением возразила Лена. — Наоборот, она говорила, что надо переждать год-другой, если что.

— Вот именно, — настаивала Софья. — Переждать и повторить. Это же деньги, и большие.

— Да уж… — тяжело вздохнула Лена.

А Соня изложила второй свой довод, закрепляя сомнения Лены в ее опасениях:

— Ну и во-вторых. Одно дело, когда доктор по согласованию с той многострадальной женой крутого мужика сделал ей подсадку от донора. Женщина, зная о подмене, будет крайне осторожной. Станет следить за тем, чтобы детям не сделали генетический анализ. У нас же сейчас сплошь и рядом их делают. И отчего-то думается мне, что и вы с Володей обязательно сделаете своим малышам этот анализ, чтобы знать, к каким болезням они предрасположены, к каким занятиям и профессиям, какие у них риски и какие продукты им не подходят… ну и все такое. Уж слишком тяжело вам достались детки. Столько переживаний пришлось перенести, что, зная вас обоих, уверена: будете подстраховываться со всех сторон. И тут самый важный момент: если при таком анализе всплывет, что отец у деток не родной, это грозит клинике не просто скандалом, а огромными штрафами и потерей репутации. Ни один врач не станет так рисковать, даже ради родной сестры. Не говоря о какой-то обычной пациентке. Так что я уверена, что подмена в твоем случае исключена.

— Со-о-нечка… — потрясенным голосом протянула Лена и от переполнявших ее чувств приложила пальцы к дрожащим губам. — Я даже не думала в этом разрезе… Понимаешь? Даже не подумала о таких простых вещах! Господи, Соня, — всхлипнула Лена, наверное, от облегчения, ну и от радости освобождения. — Как устроен твой мозг? Как ты это сообразила вот так, сразу, в одно мгновение? — И все же заплакала, не удержалась, при этом одновременно со слезами, текущими по ее щекам, улыбаясь и смеясь: — Почему я совершенно упустила из внимания очевидное? Просто решила, что мне сделали левую подсадку, и все, сразу же в это поверила и запаниковала! Я, наверное, схожу с ума. Как ты думаешь, может, у меня что-то с головой?

— Все с твоей головой в порядке, — рассмеялась Софья, — просто ты беременна. Беременна и ужасно мнительна оттого, что слишком долго ждала этого момента. Слишком много сил, нервов, терпения и преодоления всех возможных препон ради этой беременности, поэтому ты ужасно боишься за деток и оттого пугаешься, придумываешь себе всякие страшилки… — Она погладила Лену по голове. — А бояться больше ничего не надо, Лен. Все. Надо разрешить себе выдохнуть и, насколько это возможно, расслабиться. И просто радоваться. Готовиться к их появлению на свет.

— Сонечка… — пораженно покрутила головой Лена, — ты хоть сама понимаешь, насколько ты удивительный человек? Иногда мне кажется, что тебе не тридцать лет, а как минимум сто. Твои мысли и рассуждения бывают настолько глубокими и поразительно мудрыми, что я просто в восхищенный ступор вхожу. Думаю: ну откуда? Как она могла это понять? Заглянуть в самую суть вещей и ситуаций и увидеть их глубину, порой такую, которую и представить себе не можешь.

— Да ну, — отмахнулась Софья, — нет во мне никаких таких особых качеств.

— Еще как есть! — уверила ее с горячностью Лена, перестав и плакать, и смеяться-улыбаться. — Ты вот так задумаешься, погоняешь в голове вопрос-проблему, и как выдашь решение и свой вывод! Так все вокруг просто шок ловят, поражаясь, как они-то сами не поняли, не докумекали до этого. А как ты разговариваешь? — приводила все новые аргументы в пользу своей версии о Сониных способностях Елена. — Это же вообще нечто! Настолько чистый, прекрасный русский язык! Ну просто прошлый век.

— Это оттого, что я всегда очень любила читать. Причем читать именно книги в бумажном формате. А игры компьютерные не любила и не понимала, как ими можно настолько увлекаться. Вот ты в «Мортал Комбат» играла? В «Макс Пейн»? В стратегии и стрелялки всевозможные?

— Конечно, — усмехнулась своим воспоминаниям Лена и похвасталась: — И даже пару раз делала братца в «Мортал Комбат» с крутым счетом. Он ужасно психовал и требовал реванша. Так и рубились, пока он меня не уделал с разгромным счетом.

— Ну вот, — продолжила Соня свое пояснение. — А я попробовала разные игры, и мне абсолютно не зашло. Как и «Властелин Колец», и «Гарри Поттер», которыми все поголовно были захвачены и очарованы. Нет, мне понравились, но чтобы прямо восторг-восторг и увлечься — такого не было. Они мне казались какими-то настолько детскими сказками, в которые почему-то решили поиграть взрослые люди, что даже как-то неловко за тех взрослых становилось. Несерьезно. И я возвращалась к своим книжкам.

— Вот я про что и говорю, — нашла в доказательствах золовки лишь подтверждение своим словам Елена. — Ты же даже в эсэмэсках слова не сокращаешь. Никаких «выхи», вместо «выходных», ППЦ (то есть пипец), ни «поки» вместо «до свидания», ни тебе «чмоки-чмоки» вместо «целую»… И смайлики не используешь, только словами изъясняешься. Не говоря уже про имоджи всякие.

— Да все это просто профессиональная деформация и не более того, — возразила ей Софья, испытывая неловкость и стеснение от слов Елены, настаивающей на какой-то ее исключительности. — Много лет я работаю с документами, написанными и составленными в девятнадцатом веке и начале двадцатого. Изучаю и читаю письма, дневниковые записи, справки и официальные бумаги, донесения. Вот невольно и перенимаю стиль изъяснения того времени. Ну и язык эпистолярного изложения.

— Нет, Сонь, — покрутила головой, отрицая ее утверждение, Елена. — Никакая это не профессиональная деформация. Просто ты такая сама по себе: глубокая, вдумчивая, обстоятельная — в этом твоя суть. Ты словно из той самой эпохи. Не зря же ты единственная из всего клана Октябрьских, кто так невероятно похож на бабку Агриппину. У тебя такая же точеная фигурка, и эти ваши потрясающие глаза, удивительные. Ни у кого никогда таких не видела в жизни. Да и характер у тебя, Сонь. На вид ты такая вся мягкая, хрупкая-романтичная, а на поверку — тот еще кремень.

— Ладно, все, — решительно перебила золовку Софья, — хватит меня расхваливать, а то я начинаю напрягаться и комплексовать. Идем лучше, я тебя до домика доведу. Поздно уже, да и день был заполошный и бесконечный какой-то. — Поднимаясь с дивана, она протянула руку, чтобы помочь встать Елене. — Тебе уж точно надо отдыхать, а не бродить ночами.

— Да, — согласилась Лена, принимая помощь от Сони, поддержавшей ее под локоток, и, тихонько покряхтев от усилий, встала с диванчика. — Загулялась я, точно. Да и похолодало. — Она передернула плечами. Май все-таки еще не лето.

— Не, мерзнуть тебе никак нельзя, — обеспокоилась Софья. Подхватила небрежно откинутый на диванный подлокотник плед, набросила его на плечи Елене и посоветовала: — Вот так, лучше укутайся на всякий случай.

— Спасибо, — поблагодарила та и поделилась открытием: — Представляешь, я и не знала, что здесь есть такая милая и удобная беседка, случайно наткнулась.

— На это и был расчет мамы, когда она придумала эту и еще одну похожую беседку в другом конце парка. Хотела, чтобы был уединенный уголок в глубине сада, вдали от дорожек и тропинок.

— Хороший расчет, правильный, — кивнула Лена и вернулась к, казалось бы, задвинутой уже и переговоренной теме: — Спасибо тебе, Сонечка, огромное. Ты не представляешь, что ты для меня сделала, какой ужасный груз помогла скинуть. У меня словно сил вдвое прибавилось.

— Вот и хорошо, — порадовалась за невестку Соня. — И замечательно.

— Без тебя я бы не справилась. Гоняла бы в голове этот маразм засевший, с Володей побоялась бы обсуждать и извела бы себя вконец, точно. Ты не отмахивайся от моих слов, Сонечка, ты на самом деле удивительная, необычная девушка. И твой Ладников тебе под стать, — ошарашила она напоследок Софью: — Вы с ним, как инь и ян, полное совпадение двух половинок идеального шара. И мне очень странно, что вы расстались.

— Так бывает, — тоном, отсекающим дальнейшее обсуждение, закрыла тему Софья. — Вон, смотри, тебя муж встречает. — Она указала на стоявшего возле входа в гостевой дом Володю и помахала тому рукой, когда он посмотрел в их сторону: — Вов, мы здесь! Забирай свою пропажу, — усмехнулась Соня, увидев, что двоюродный брат заторопился к ним.

Софья стояла у большого круглого окна мансарды и смотрела в темноту рассеянным от задумчивости, не фокусирующимся ни на чем взглядом. А в голове у нее крутились и крутились, как поврежденная грубой царапиной старинная виниловая пластинка, по которой все перескакивает и перескакивает на одно и тоже место игла, повторяя и повторяя заново, сказанные Леной слова:

«Вы как инь и ян, полное совпадение двух половинок идеального шара».

Да, так оно и было, так и было… Наверное, слишком много у них с Ярославом было идеального, поэтому-то они теперь и порознь.

Софья давно поняла, что причина их расставания кроется в ней самой.

Человеку очень просто обмануть самого себя. Даже и стараться не придется, поскольку наш замысловато устроенный мозг с удовольствием сделает это за него. Как ни удивительно, но инстинкт самосохранения включает в себя способность человеческой памяти забывать плохое и нивелировать чувство вины за свои поступки, находя им прекрасное оправдание. Ну, вот так мы устроены. И только человек, который научился управлять собственным сознанием, разумом и подсознанием, способен давать реальную и честную оценку своим поступкам, словам и делам.

Оно, конечно, вызывает большое сомнение, что такому человеку легко и весело живется. Так что, может, и не стоит бодаться с тем сознанием, пусть себе и обманывает дальше.

«Так, вообще-то, она не о том», — усмехнулась Софья, поймав себя на отвлеченных рассуждениях, старательно и как бы невзначай уводящих ее от честных оценок истинных причин, которые привели ее к расставанию с Ярославом.

Понятно, что Элка не имеет к этому никакого отношения. Вернее, имеет, безусловно, но лишь опосредованное: повода, некого триггера, послужившего толчком к завершению их совместной жизни.

Ведь в полной мере назвать то, что произошло между Софьей с Ярославом, «разрывом отношений», было бы неверно, поскольку точки как таковой они не поставили. В том смысле, что все прояснено и сказано окончательное «прощай». Нет, они не обсудили произошедшего и даже не остались друг у друга во «френдзоне», не переписывались и не звонили все эти пять месяцев.

Ну да, ну да… они оба не состояли ни в одной соцсети. Вернее, у Софьи в WhatsApp имелся семейный чат, ну еще и служебный чат, который был обязательным для сотрудников Архива. А вот Ладников вообще ни в какой сети не отметился и всякую коммуникацию поддерживал исключительно через свой необычный телефон и электронную почту, которой пользовался только со служебного компа на работе и по какой-то специально выделенной сети. Что-то там намороченное ради секретности — Софья, естественно, никогда не вникала.

По меркам современного мира это, конечно, сильно усложняло общение, но не настолько же, чтобы не позвонить и не написать любимому человеку.

А они вот нет, не написали. Если совсем честно — все это время Софья ждала звонка Ярослава или какой-нибудь весточки от него, но так и не получила. Ну и сама не предпринимала более попыток позвонить или написать.

Почему? Потому что понимала, что в большей степени именно ее мысли и действия стали причиной того дикого инцидента и послужили их разрыву. Во-первых, потому что весь год, что они были вместе, Софья постоянно ловила себя на мыслях, что не может быть все настолько замечательно, как у них с Ярославом, — вот не может, и все! Нет, у кого-то оно вполне может и быть: настолько родной и близкий мужчина и потрясающая любовь, и такое счастье… Но вот у нее… как-то что-то сильно сомнительно.

А во-вторых, она сбежала…

Она сбежала в тот момент, когда Элка стояла голая в коридоре ее квартиры, довольная тем, что добилась какой-то своей неизвестной цели, рожденной ее не слишком здоровым воображением, о которой Софья даже думать не собирается. Дело же не в Элке и не в ее идиотизме, дело в Софье, в ней самой — она убежала и затихарилась вместо того, чтобы вернуться на следующий день и все спокойно обсудить с Ярославом. А она спряталась у мамы, типа зализывать рану и осмысливать произошедшее в одиночестве.

Ну и что? Осмыслила? Ага, еще как! Софья прекрасно понимала, что голый демарш ее «заядлой подруги» Эллы никакого отношения к Ярославу не имеет и близко, но повела себя так, как будто имеет. Она совершенно точно знала, что Ярослав не может ее предать, тем более таким тупым, пошлым образом. Да что там таким! Вообще никаким образом он не может ее предать, и все тут! А своим поведением дала понять, что поверила Элке, а не ему.

Вот так.

То, что они с Ярославом теперь порознь из-за нее, это Софья поняла тогда со всей очевидностью, теперь оставалось понять, почему она даже не попыталась исправить эту ситуацию. Ну, или хотя бы объясниться.

Порознь — русское слово, в старину говорили: «порознить» кого-то от кого-то — развести в разные стороны, разъединить, отлепить друг от друга.

Вот они и отлепились, из-за нее и остался инь без яня и янь — без иня.

Давно следовало лежать в постели и если не спать (потому что бесконечные, растревоженные мысли и чувства никак не хотели успокаиваться и вряд ли позволили бы ей просто заснуть), то хотя бы просто стараться расслабиться после слишком уж насыщенного событиями, встречами, разговорами и потрясениями дня.

Приняв душ и переодевшись в любезно предоставленную бабушкой новую шелковую пижамку (ни разу не удивившую Софью тем, что она идеально подошла ей по размеру), выключив большой свет и оставив лишь тусклый светильник у изголовья кровати, не разгонявший темных, таинственных теней в углах комнаты, она сняла покрывало с кровати и уже было наладилась ложиться. Но отчего-то вдруг посмотрела в сторону окна и, поддавшись необъяснимому порыву, подошла к этому большому «иллюминатору» и замерла, позволив захватить свое сознание крутящейся повторяющейся фразе, сказанной Леной…

Нет, надо постараться переключить на что-то иное бесконечные, изводящие мысли-думы о Ярославе. Воспоминания о нем и о той их счастливой жизни, которую они упустили, и это постоянное, почти физическое ощущение его близкого присутствия где-то рядом — в одном доме, в одном пространстве, в одном дыхании — близко. Совсем близко…

Надо хотя бы попробовать отодвинуть на дальний план все эти мысли-размышления, что ли. Руководствуясь этой идеей, Софья отошла от окна, взяла с тумбочки смартфон, сразу же убавила наполовину звук (не хотелось ничего громкого, тем более случайно вырвавшегося бодрого звука, хотелось чего-нибудь негромкого, но вдумчивого и спокойного) и, открыв плейлист своей музыкальной подборки, начала листать, выбирая что-нибудь, что соответствовало бы ее настроению.

И…

Решительный, но короткий стук в дверь нарушил клубящуюся темнотой по углам тишину комнаты, заставив Софью непроизвольно вздрогнуть от неожиданности, из-за чего палец ее соскользнул и нажал команду воспроизведения композиции, которую она пролистывала в этот момент: в комнату вошли приглушенные звуки первых нот «Нежности» Шопена.

Резко повернувшись, Софья посмотрела на дверь, совершенно точно зная, кто за ней стоит. Не остановив воспроизведение (тут же позабыв обо всем остальном мире, не имевшем сейчас никакого значения) и не отрывая взгляда от двери, она автоматически положила назад на тумбочку телефон, глубоко вдохнула, медленно, тихонько выдохнула и… пошла к двери.

И в тот миг, когда Софья распахнула дверь и увидела Ярослава, замершего на пороге, мелодия Шопена заполнила комнату и весь мир вокруг них двоих своей тихой, высокой прозрачностью.

Они стояли и смотрели друг на друга…

Стояли и смотрели…

Никто из них не сделал ни одного движения. Они просто одновременно вздохнули, а когда выдохнули, оказались в объятиях. Не в горячечных и страстных, а в щемяще-нежных, словно две потерявшиеся души, неожиданным, чудным образом вновь обретшие, нашедшие друг друга. Вдыхая единственно родной запах, прижимаясь всем телом к бесконечно близкому человеку и чувствуя вместе, как снисходит на них благодать, от которой перехватывало дыхание и наворачивались слезы.

Им не нужна была никакая музыка — они творили музыку сами и слышали только ее, слышали только друг друга, снова обретая свой мир, в котором были только они вдвоем. И на самом высокой, почти непереносимой точке накрывших их чувств они слились в поцелуе… В поцелуе, который из бесконечной нежности стремительно трансформировался в страстный, горячечный, требующий продолжения. И момент, за который они преодолели отрезок расстояния от двери до кровати, выпал из памяти и сознания обоих.

Они не произносили горячечным шепотом признаний, не пытались объяснять что-то друг другу — любые слова не имели сейчас никакого значения и не могли бы встроиться в те чувства, ощущения и эмоции, которыми они были переполнены и которые переживали в этот момент.

Ярославу казалось, что он не целует Софью, а словно пьет из живительного источника ее поцелуй. Он ласкал ее хрупкое тело, испытывая непередаваемую смесь чувств: острое, до боли горячее желание и какую-то потрясающую нежность к ней на уровне благоговения…

Софья смотрела на него своими нереальными, ярко-голубыми прозрачными глазами, и от этого ее взгляда, от ее шелковистой кожи, от ее дыхания и запаха у Ладникова кружилась голова. И ему казалось, что он сейчас совсем с ума сойдет, страшась и одновременно желая продлить свое сумасшествие, в котором он до самой малой клеточки чувствовал ее всю и был абсолютно созвучен со своей единственной Женщиной.

И, когда стало невозможно больше переносить накрывшие их с головой чувства и эмоции, они слились в одно целое. Он вошел в нее мощным и одновременно нежным и сильным рывком, и, не останавливаясь, продолжил движение, направляя единый поток, двигаться не навстречу друг другу — а вместе, в одном направлении и течении. Туда, к их прекрасной, совместной вершине, на которую в искрящемся потрясении всех чувств они и выскочили вдвоем, вместе…

В этот миг никто и ничто на свете не смог бы их порознить…

Никто и ничто — уже нет.

Лежали, прижавшись друг к другу, молчали, остывая и отпуская потихоньку пережитое потрясение чувств и взрыв эмоций, и смотрели — близко-близко — в глаза друг другу.

Так вот лежали, молчали и смотрели.

Кто из них сделал первое движение? Кто вдохнул или выдохнул — не понять, не уловить. Но в какой-то миг они вновь соединились в долгом, нежном, немного горчившем сожалением об упущенном времени поцелуе… Который повел, повел их за собой, снова соединив одним движением Ярослава их тела в единство двоих, в котором было много нежности и глаза в глаза до самого конца, до самого высшего аккорда.

— Я соскучился по тебе ужасно, — прошептал он, немного отдышавшись, не меняя позы и не отпуская взгляда ее удивительных глаз, — просто зверски соскучился.

— Почему тогда ты не появлялся и вообще никак не проявился за все эти пять месяцев? — задала Софья вопрос, больше всего мучивший ее эти самые почти пять месяцев.

— Реально был в командировке, — объяснил Ярослав и, скатившись с нее, повернул Соню на бок, лег напротив, придвинул к себе поближе, чтобы так и не отпустить ее взгляда. — Через неделю после той нашей с тобой чумовой ерунды, — мягко обозначил Ладников происшествие с Элкой, — полетел на Чукотку. Там несколько месяцев назад открылся новый Центр приема космической информации, надо было налаживать рабочие протоколы и общую коммуникацию. Оттуда на Камчатку, кое-что требовалось посмотреть самому, ну и поработать с коллегами. С Камчатки на Сахалин, из Сахалина во Владивосток, там тоже перепроверили и подогнали все совместные протоколы и «настройки». А оттуда уже в Северную Корею.

— Да ты что? — подивилась Софья. — И как там?

— Интересно. Крутые они ребята, если честно. Я потом тебе поподробней расскажу о своих впечатлениях и даже покажу кое-что. В Корее около месяца провел, а потом полетел в Китай. Вот там дольше всего задержался. Вернулся три дня назад.

— Не было связи? — спросила Соня, иронично улыбнувшись одними уголками губ. — Везде?

— Кое-где была, — признался Ладников. — Я хотел тебе позвонить и написать, и уже было начал сочинять письмо, но понял, что мне необходимо вот так, как сейчас: совсем близко, когда ты реальная, рядом, глядя в твои глаза. А не скупо по электронке.

— Почему не позвонил и не попытался встретиться со мной за ту неделю перед командировкой, пока еще был в Москве? — спросила Соня, внимательно всматриваясь в его лицо.

— Честно? — спросил Ладников и, еле касаясь, нежным, успокаивающим поглаживанием провел пальцем по ее щеке. — Был обескуражен, — откровенно признался он. — В первый момент никак не мог поверить и врубиться в то, что ты реально купилась на эту низкопробную откровенную подставу и вообще могла подумать, что я вот так… Был уверен, что ты знаешь и понимаешь меня, да и чувствуешь, как никто другой в мире. И только ты. И вдруг… И не звонила, не писала все эти дни… Даже не попыталась просто поговорить и все выяснить. Мне от этого твоего молчания так фигово было… Я чувствовал себя пострадавшим и хотел понимания. И чтобы ты меня пожалела, а потом мы вдвоем поржали бы над всей этой ерундой. И только когда летел в самолете на Чукотку, понял, что сам дурак и сам виноват во всем, что произошло.

— Нет, — возразила ему Соня, — не ты, это моя вина. Я постоянно думала и подсознательно повторяла про себя, что невозможно, чтобы все было настолько прекрасно, как у нас с тобой. Ну не может же быть на самом деле, чтобы и любовь такая истинная, взаимная, и работа любимая у обоих, и полное совпадение наших личностей, и гармония. Прямо звенели и звенели в голове эти страхи и сомнения где-то на заднике, как подкаст. Такая нагнетающая саспиенс музычка, наложенная на идеальную картинку жизни. Вот и спровоцировала. Мне же прекрасно известно, что то, чего больше всего боишься, обязательно и произойдет. Оно и бабахнуло.

— Нет, Сонюшка, — возразил Ярослав, — то, что случилось, — наша обоюдная ответственность. Не Элка, так что-нибудь или кто-нибудь другой послужили бы триггером, причиной, взорвавший наш с тобой мирок. Но бо́льшая часть вины лежит все же на мне. Это же моя профессия: анализировать объекты и составлять прогнозы возможного развития событий. А я все проморгал. Я обязан был провести пентестинг. То есть, — начал разъяснять он, увидев, как Софья чуть нахмурила бровки, не поняв термина, — выявить уязвимости системы, как говорят айтишники. В данном случае — системы нашего с тобой совместного жития, рассматривая его во всем универсуме.

— И что с ним было не так? С нашим житием? — спросила Соня, со всем возможным вниманием слушая Ладникова.

Он собрался было ответить, но совсем позабытый на тумбочке смартфон Сони, исполняя заложенную в него программу, включил воспроизведение следующей в очереди композиции, после предыдущих четырех, которые они благополучно пропустили.

— Шопен? — спросил Ладников, осторожно-нежно подцепив пальцами упавший на щеку Сони локон и переложив его ей за ушко.

— Случайно нажала, — объяснила Софья. — Искала что-нибудь, чтобы отвлечься от тягостных мыслей. Ты постучал, я дернулась от неожиданности и нажала там, где остановилась. Оказалось, остановилась на Шопене.

— Удачно, — улыбнулся Ярослав. — Такой у нас с тобой получился красивый музыкальный фон. А меня, знаешь, все это время прямо преследовала «Проститься» «Умы Турман».

— А меня — пресняковская «Там нет меня», которую Севара поет, — мягко улыбнувшись, призналась Софья. — Как наваждение какое-то: куда бы ни пошла, что бы ни включила, постоянно попадала именно на нее.

— Это знак, — улыбнулся ей в ответ Ярослав. — Что нам никак и никогда не следует расставаться.

— Расстались же, — напомнила Софья. — Почти пять месяцев вообще не общались.

— Нет, мы не расставались, — возразил Ярослав и спросил: — Вот ты чувствовала, что окончательно и бесповоротно рассталась со мной? Что меня больше нет и не будет в твоей жизни?

— Нет, — подумав пару мгновений, ответила Софья. — Да это и невозможно. Я очень четко поняла и прочувствовала, что, когда у людей глубокая, настоящая любовь и такое совпадение душ и личностей, то, как бы ни сложилась дальнейшая жизнь (пусть даже их пути разойдутся или они потеряют друг друга насовсем), никто из них уже не будет одинок, каким был до встречи со своим любимым. Потому что твоя половина — твой человек — он уже вошел в твой мир, встроился во все твои структуры, став твоей неотъемлемой частью, и это навсегда. Как, например, мои родители. Пусть они расстались и у каждого теперь другая семья, но они навсегда остались частью друг друга. Их чувствование друг друга, их любовь, все, что у них было вдвоем, стало частью их личности.

— А к слову, почему они расстались? — спросил Ярослав.

— Долгое время я была уверена, что из-за бабушки, — усмехнулась Соня.

— Из-за Эльвиры Аркадьевны? — подивился Ладников: — Да ладно.

— Понимаешь, бабушка неожиданно появилась в усадьбе и, как мне тогда казалось, заняла мамино место, принявшись руководить всем хозяйством. Однажды папа спросил, почему я с бабушкой держу себя так, словно она посторонний мне человек. Я ответила, что она и есть посторонняя, и дружить я с ней не собираюсь. Он тогда очень расстроился. Сказал, что другой бабушки у него для меня нет, а эту он любит, уважает и знает, что она замечательная. И порекомендовал мне пересмотреть свое отношение к ней, постараться понять и подружиться.

— Но ты не прислушалась к его советам, — зная Софью, сделал верный вывод Ярослав.

— Его — нет, не послушалась, — подбирала слова Софья. — Меня в тот момент переклинило подростковым противостоянием и стремлением восстановить справедливость. Чуть позже, уже когда мы с мамой переехали из усадьбы в московскую квартиру, я как-то при ней критически высказалась в бабушкин адрес. Тогда мама посадила меня напротив себя и четко, подробно, буквально по пунктам объяснила, что произошло на самом деле и насколько я не права и даже жестока по отношению к Эльвире. Понимаешь, мне было десять лет, я не видела и не понимала (да и не могла тогда понять), что происходит между родителями. Они никогда не ругались, ничего не делили, не высказывали друг другу претензий или упреков. Поэтому-то их расставание стало для меня как бомба посреди мирного дня. Слом сознания и разрушение всей моей счастливой жизни. Дело в том, что они… как бы это объяснить…

— Я помогу. — Не удержавшись, Ярослав провел пальцем по складочке, образовавшейся между нахмуренными бровями Сони, словно разглаживая ее заботу. — Я понял, о чем ты хотела сказать. К тому времени Павел Егорович сделал новый мощный рывок в развитии своей компании, бо́льшую часть производственных мощностей сориентировав на строительстве «промки» и на освоении новых технологий и инноваций. А Александре Михайловне был интересен дизайн жилых помещений, она тогда совсем отошла от промышленного дизайна. К тому же оказалось, что масштабы как профессионального, так и личностного роста твоего отца ей уже было не потянуть. Они вдвоем с подругой, тоже дизайнером, решили открыть свою небольшую фирму и загорелись, увлеклись этим проектом. И очень многое сделали, даже начали сами изготавливать оригинальные дизайнерские вещи, писать картины… Да много чего интересного творить. Но это, как ни крути, мелкое ремесленничество, а то, чем занимался Павел Егорович, выходило уровнем уже на масштабы страны. Твои родители, как часто бывает в жизни, разошлись в своем развитии. Кто-то затормозил или просто не имел амбиций и энергии переть вперед, а кто-то, наоборот, поймав поток, стремительно двигался все выше. Зато у каждого из них на тот момент было дело, которое увлекало обоих необычайно. Павел Егорович, насколько я знаю, помог твоей маме открыть бизнес и поддержал ее во всем.

— Ну да, все правильно. Только в обычной жизни десятилетней девочки это выглядело как… — Соня подбирала определение. — Не предательство, нет, но… Просто каждый в нашей семье был занят своими делами, и все оказались порознь. Костя ушел по призыву в армию, мама была настолько занята своей новой фирмой, что появлялась в усадьбе хорошо если пару раз в неделю, бо́льшую же часть времени проводя в Москве, а папа… Папа, как всегда, строил. Правда, если он не находился в отъезде на каком-нибудь объекте, то каждый вечер приезжал домой. Часов в десять или позже. Меня же на своей машине возил в школу и обратно нанятый в ближайшем городке пожилой дядя Валера. А когда я возвращалась после всех занятий, то дома, кроме Людмилы Аристарховны, не было никого. Она меня кормила ужином и уезжала к себе домой. И я оставалась одна. Совсем. Вот тогда папа и попросил Эльвиру Аркадьевну переселиться к нам в усадьбу, чтобы хоть кто-то мог заботиться обо мне. Ну и о нем, разумеется, и обо всем нашем большом хозяйстве.

— Но ты этого не поняла и бабушку не простила, — кивнул Ярослав, сочувствуя той маленькой десятилетней Сонечке.

— Мне казалось, что она как бы вытолкнула маму из жизни семьи, воспользовавшись моментом и заняв ее место, — пожала плечиком Соня. — Став взрослее, я разобралась в истинных причинах той ситуации и все поняла. Но детская психика — штука непростая, и какие-то претензии к бабушке сохранились, наверное, где-то глубоко в моем подсознании. К тому же Эльвира Аркадьевна, — иронично усмехнулась Софья, — до сих пор всякий раз, когда мы как-то коммуницируем, пытается мной манипулировать, руководить и продавливать под свои интересы и планы. Только за этой ее манерой управлять всеми и всем скрывается не просто отличный руководитель, а мудрейший и добрый человек. И каждый раз я, по своей старой детской привычке, реагирую исключительно на проявление ее, что называется, «верхней надстройки». То есть на ее манеру управлять жизнью всех родных железной рукой в бархатной перчатке. И забываю и об истинных мотивах ее поступков и решений, и о ее мудрости. Есть такое старинное слово: верхоглядство, лучше всего определяющее мою реакцию на бабушку. Кстати, именно так произошло и в этот раз. Эльвира Аркадьевна не посчитала нужным предупредить меня, что пригласила тебя в усадьбу. Мало того, меня она попросила приехать с намеком на неприятности у отца и в столь туманной форме, что, понятное дело, я перепугалась и сразу же примчалась.

— Я заметил, что у вас с бабушкой сложилась своеобразная форма общения: она откровенно и талантливо манипулирует (причем не только тобой, а всем семейством), ну а ты в ответ придерживаешься роли возмущенного прощения и снисходительной ироничности, — легко посмеялся Ярослав. — При этом обе вы понимаете, во что играете, отлично зная роль каждой из вас. Я не ошибусь, если скажу, что вам обеим нравится такой расклад.

— Наверное, — рассмеялась Софья. — Конечно, я уважаю и люблю бабушку Элю, только отлично научилась скрывать ото всех свое истинное отношение к ней. И вообще предпочитаю испытывать чувства к ней на расстоянии.

— А тебя не удивляет, что мы толком даже не знали родственников друг друга, как и истории своих семей?

— По крайней мере, мы познакомились с основными их представителями. И не только с родителями, но и со старшим поколением. И даже умудрились при этом им понравиться. Многие пары и вовсе этого не делают, — напомнила Соня.

— Да, но как можно было мне, прожив с тобою целый год, не узнать потрясающей истории твоего рода? И об уникальных основателях вашего рода? И о сокровищах Октябрьских? А тебе — не заинтересоваться историей моего семейства? И это при твоей-то патологической любви к истории как таковой, — продолжил свою мысль Ярослав. — И знаешь почему?

Он вопросительно посмотрел на Софью, ожидая ее версии. Но Соня отрицательно покрутила головой, отлично зная эту его привычку, как и то, что Ярослав любил изложить сначала свою версию, прежде чем услышать альтернативную от собеседника. Вспомнила особенность его характера и улыбнулась разлившемуся теплом в груди этому своему знанию о нем, закрепившемуся в сознании.

— Нам просто никто не нужен был кроме друг друга, — приступил Ладников к изложению своего видения их проблемы. — Жизнь не терпит застоев, особенно сегодняшняя стремительная жизнь. Она жестко наказывает за остановку. Мы ведь с тобой даже не поженились. Не строили каких-то планов на будущее, не стремились к развитию наших отношений и нашей семьи… А зачем, если нам настолько хорошо и так? Даже о детях не думали… — Он вдруг прервал свое объяснение и задал неожиданный вопрос: — Сонечка, ты детей хочешь?

— Хочу, — практически сразу ответила ему Софья и пояснила: — Я за эти пять месяцев много всяких мыслей передумала и поняла, что ужасно сожалею, что мы с тобой не родили ребенка. И все представляла себе замечательного мальчишку, похожего на тебя. Я хочу детей. А ты?

— И я хочу. — Чуть придвинувшись, он легким поцелуем коснулся ее лба и, снова отодвинувшись назад, продолжил пояснение: — Очень хочу, а мы с тобой за прошедший год о детях даже не говорили, слишком были заняты друг другом. А ведь для того, чтобы двигаться в несущемся современном потоке, необходимо быть мобильным, готовым и открытым к переменам. Принимать их, меняясь вместе с новой информацией. А мы с тобой застряли в нашем индивидуальном раю. В современных реалиях необходимо быть в потоке, в движении, в устремлении к развитию. Необходимо отказаться от прежней модели мышления, базирующейся в основном потребительском паразитизме. Вот нам с тобой и дали пинка те самые Высшие силы, которые когда-то буквально за шиворот привели меня в Главный архив РФ, чтобы мы, наконец, начали действовать, а не беззаботно блаженствовать. Когда я пришел к этому выводу, то первое, что сделал, — это от всего сердца поблагодарил эти самые Высшие силы за то, что они, вразумляя, лишь легонько щелкнули нас с тобой по лбу, а не надавали реальных жизненных трындюлей. А могли бы «и ножичком, да по горлышку», как в том старом анекдоте. В результате я таки полетел в командировку, только пришлось соединить сразу несколько направлений в одну поездку. Такое большое рабочее турне, которое, к слову сказать, еще не закончилось. Ну, а ты, насколько мне известно, всерьез погрузилась в изучение той самой исторической загадки, так занимавшей тебя и будоражившей твое ученое любопытство. И уже сделала несколько интереснейших открытий и написала о них статьи. Я, кстати, все твои статьи читал, мне ужасно понравилось.

— Шпион в моем стане? — тихонько рассмеялась Софья.

— А как же, — весело согласился Ладников и «раскололся»: — И не шпион, а шпионка, и не одна, а целых две. Мы с девчонками активно переписывались, и я все знаю про твои дела.

— Вообще-то, они были двойными агентами, — рассмеялась погромче Соня. — Тори с Дашкой мне рассказывали, что ты в порядке, здоров и активно работаешь. Но, поскольку ты не счел нужным посвящать их в то, что мотаешься по всему Дальнему Востоку, насчет твоих передвижений я оставалась не в курсе, — призналась Соня и, перестав улыбаться, спросила: — Тогда по твоей теории получается, что нам нельзя жить вместе, потому что нам настолько сильно хорошо, что мы перестаем прогрессировать?

— А ты сможешь жить без меня? — спросил очень серьезно, глядя в ее невероятные глаза, Ладников. — Я без тебя точно не смогу. Когда я тебя сегодня увидел там, в большой гостиной, думал у меня инфаркт случится. Сердце барабанило как сумасшедшее, и голова кружилась. А ты на меня даже не смотрела, — совершенно искренне, как обиженный мальчишка, попрекнул он Софью. — И когда чай в столовой пили, тоже не смотрела.

— Я старалась не смотреть, — призналась Соня. — Я очень сильно старалась.

— Я понял. И видел, что ты стараешься. — Ладников придвинулся и коснулся губами лба Сони.

Не удержался, коснулся легким поцелуем ее губ и заставил себя отодвинулся. Надо было проговорить все самое больное и важное до конца, до прояснения всех моментов и полного очищения.

— Я видел, потому что я смотрел. Все время смотрел на тебя. Соскучился как-то совсем жутко, до тоски черной соскучился по тебе.

— Я тоже до тоски, — грустно улыбнулась ему Соня и спросила: — И как нам быть дальше, если слишком хорошо, когда мы вместе — это плохо, а по чуть-чуть или просто тепло и приятно у нас не получится?

— А как жили твои три раза «пра» — Прохор с Агриппиной? Тоже ведь идеальные половины были. Любили друг друга и были счастливы, хотя им бесконечно приходилось что-то преодолевать, бороться за жизнь детей и за свою, а заодно за счастье всего человечества. Причем без понтов, а по реальному убеждению.

— Нам что, тоже за человечество по убеждению? — Соня с сомнением посмотрела на него.

— Ну, не без этого. Но не так прямолинейно и не столь масштабно, как они. По сути, мы с тобой и так этим занимаемся: ты исправляешь извращение истории и всякое ее искаженное трактование в угоду чьих-либо интересов, а я занимаюсь будущим, отслеживая точность и правдивость информации и работая над ИИ и роботизацией. Так что трудимся, можно сказать, во благо.

— Кстати, о благе, — неожиданно вспомнила Софья. — Ты уже знаешь, просчитал того, кто украл сокровище?

— Процентов на девяносто уверен, что знаю, где оно, — уклончиво ответил Ладников.

— Не расскажешь сейчас, — поняла Софья.

— Нет, — подтвердил ее догадку Ладников, но пообещал: — Завтра утром, за час до завтрака, мы с тобой встретимся с Эльвирой Аркадьевной, и я вам обеим все расскажу и покажу. Сейчас же я не могу отвлекаться, у меня очень важное дело, — притягивая Софью к себе и почти касаясь ее губ своими губами, тихо произнес Ладников.

— Какое? — шепотом спросила Софья, подыгрывая.

— Лечу перелом нашей с тобой личной жизни, по ходу переформатируя ее настройки. Кроме основных базовых, разумеется.

— Ну, лечи… — прошептала Софья за мгновение перед тем, как он накрыл ее губы своими губами.

Они чуть не проспали назначенную раннюю встречу с Эльвирой Аркадьевной. Хорошо хоть продуманный, основательный и организованный Ладников еще вечером, договариваясь с Эльвирой Аркадьевной, выставил на своем дивном телефоне будильник на нужное время, а то бы неудобно перед бабушкой получилось.

Тренькающий подъем телефон еле-еле смог их разбудить, и Ярослав, торопливо поцеловав Софью (буквально волевым усилием оторвав себя от нее), побежал в отведенную ему комнату: принимать душ и приводить себя в порядок. А Соня поплелась в свой душ, чувствуя, как ноет и стонет каждая мышца тела от ставших непривычными (за пять-то месяцев!) сексуально-физических нагрузок.

В малую гостиную, где договорились встретиться Ярослав с Эльвирой Аркадьевной, Софья пришла раньше Ладникова.

— Доброе утро, — поздоровалась бабушка и, «просканировав» внучку цепким, острым взглядом, жестом пригласила Софью присоединиться к ней. — Присаживайся, пожалуйста.

Небольшой круглый столик, расположенный у окна малой гостиной, был сервирован большой тарелкой, уставленной разнообразными закусочками в виде небольших песочных канапе, наполненных начинкой из мягкого сыра с огурцом и какой-то красной рыбкой, солидным кофейником с кофе, молочником со сливками и сахарницей. Так сказать, легкий перекус перед основным плотным завтраком.

Все, как всегда, изысканно, стильно и, главное, продумано до мелочей и выверено до секунды по времени, если судить по легким, еле заметным струйкам парка, истекающим из носика кофейника. Бабушка в своей стихии — держит руку на пульсе жизни усадьбы.

— Кофе? — спросила Эльвира Аркадьевна у Сони, приподнимая увесистый кофейник.

— Да, с удовольствием, — кивнула Софья.

— Прости, но не могу не отметить, что ты просто светишься вся и выглядишь счастливой, — поделилась своими наблюдениями бабушка, наливая в стоявшую перед Соней на столе чашку горячий черный напиток, дивный аромат которого поплыл по комнате. И, понятное дело, поинтересовалась: — Я так понимаю, вам с Ярославом удалось уладить все возникшие между вами недоразумения.

— Да, — открыто-радостно улыбаясь, подтвердила ее предположения Софья, но не удержалась-таки от толики иронии: — Вынуждена признать, что твоя задумка-идея вызвать Ярослава в усадьбу сработала и помогла нам решить возникшую проблему.

— Ерунда, — отказалась от похвалы Эльвира Аркадьевна, — появление здесь Ярослава всего лишь ускорило ваше воссоединение на день-два, не более того. Я точно знала, что ваше расставание не всерьез и ненадолго, поскольку вы та редкая пара, которую скрепляет нечто гораздо большее, чем простая влюбленность и сексуальное влечение. Вы слишком мощные личности, чтобы ваш союз могло разрушить нечто незначительное. А Ярослава я пригласила не только лелея тайную надежду на ваше примирение, но еще и потому, что действительно считаю, что он способен раскрыть кражу сокровищ. Между нами говоря, думаю, что только он, с его аналитическим гением и поразительной организованностью ума, и способен найти преступника.

— Доброе утро, дамы! — В комнату стремительно вошел объект обсуждения Сони с бабушкой. — Я вроде не опоздал? — Он посмотрел на часы у себя на запястье.

— Вы не опоздали, Ярослав, — улыбнулась ему Эльвира Аркадьевна и пригласила: — Присоединяйтесь к нам. — И, разумеется, спросила: — Кофе?

— О, с большим удовольствием, — принял предложение Ладников, усаживаясь между дамами за столик. — Кофе — это просто такой сейчас вери-вери гуд, что вы даже не представляете себе, Эльвира Аркадьевна.

— Думаю, что представляю, — улыбнулась его энтузиазму хозяйка, наполняя чашку Ладникова волшебным утренним напитком.

Софья с Ярославом, заговорщицки переглянувшись и обменявшись короткими улыбками, занялись своим кофе и закусочками.

— Еще чашечку? — спросила заботливо Эльвира Аркадьевна у Ярослава, как только тот поставил опустевшую чашку на блюдце.

— Да, я бы повторил, — кивнул он, благодарно улыбнувшись ее заботе. А сделав несколько глотков и опустив чашку на блюдце, спросил: — Скажите, Эльвира Аркадьевна, в доме имеются сейфы помимо основного кабинетного и того, что находится в вашей комнате? Ну или специальные места для тайного хранения?

— Э-э… — протянула Эльвира Аркадьевна, задумавшись над его вопросом. — М-м, да, специальные места для хранения ценных вещей, конечно, имеются. И есть еще один сейф.

— Я тоже об этом подумала. — Софья одарила Ярослава сиянием своих голубых глаз-сапфиров, радостно улыбаясь ему.

Они замерли, на какое-то мгновение выпав из реальности. Глядя друг другу в глаза и обмениваясь чувствами-эмоциями невербально, обходясь без всяких слов.

— О чем? — спросила Эльвира Аркадьевна, возвращая «залипшую» парочку с небес на землю.

— Понимаешь, бабушка, — принялась объяснять Софья, разрывая нить-эмоцию, протянувшуюся между ней и Ярославом, и переведя взгляд на Эльвиру Аркадьевну, — я пришла к выводу, что вор не имел возможности вынести сокровище из усадьбы. Из всех людей, посетивших усадьбу за те три дня, никто не приезжал и не уезжал с какой-нибудь сумкой, или баулом, или чемоданом. К тому же стояли довольно теплые дни, и все посетители были одеты в легкие курточки или пиджаки. Я специально расспросила об этом Ярослава. Нет, теоретически вор все же мог вынести сокровища. Например, вытащив драгоценности из футляров и рассовав их и документы по карманам. Но такой вариант очень сомнителен. Хотя бы по той причине, что ценностям так можно навредить. И продавать, скажем, то же «яйцо», просто вытащив его из кармана, не станут, придется для него и остальных ценностей заказывать новые футляры. И таким образом оставлять след. А еще и потому, что сами футляры также являются ценными вещами, поскольку изготовлены самой фирмой «Фаберже». Ну, предположим, кто-то все-таки решился на столь варварский способ. Тогда где он спрятал футляры? Ну не мог же он их выбросить в мусорную корзину? И закопать не мог. Значит, где-то в доме спрятал.

— Умница, Софьюшка! — похвалил Софью Ладников, одарив ее восхищенным взглядом. И попросил: — А теперь про сейф поподробней. Можно?

— Это старый сейф, который папа сам устанавливал, буквально встроив его в фундамент дома, — взялась пояснять Софья. — И сделал он это втайне ото всех. После вокруг сейфа была выстроена комната в подвале. Долгое время о нем, кроме отца, знала, наверное, только мама. Даже те бандюки, которые ограбили и разорили отца, про него не пронюхали, хотя они приходили и обыскивали наше убежище. Причем не один раз и очень тщательно. Через несколько лет, когда появился новый современный сейф, папа нам с Костей и бабушкой старый сейф показывал и рассказывал о нем. Правда, это все-таки семейная тайна, — смутилась Софья, лишь в конце своего объяснения вспомнив о той самой тайне.

— Я никому не скажу, — прижав ладонь к груди у сердца, клятвенно пообещал Ладников.

— Надеемся, — перехватила инициативу разговора Эльвира Аркадьевна. — Тем старым сейфом в подвале давно уже не пользуются. Как Софья сказала, о существовании сейфа знает очень ограниченный круг людей. Если говорить точнее, всего пять человек. Да и о комнате, в котором он находится, тоже. Она устроена таким хитрым образом, что случайно ее не найдешь.

— Код, шифр или ключ от того сейфа существует? И кому он известен? — деловито расспрашивал Ладников.

— Два сложных цифровых кода и ключ, — разъяснила Эльвира Аркадьевна. — Коды известны Павлу, Константину и мне. Ключи есть у меня и у Павла.

— Отлично! — обрадовался чему-то Ладников. — Мы можем навестить ту тайную комнату и проверить уважаемого старичка?

— Зачем? — не поняла его порыва бабушка.

— Проверим одну мою теорию, — объяснил Ладников и поспешил успокоить ее тревоги: — Просто для чистоты следствия и чтобы закрыть и исключить нежизнеспособные версии. Также проверим все имеющиеся в доме тайные схроны, поскольку Софья Павловна права: не мог преступник вынести за территорию усадьбы футляры с ценностями.

— Ну, хорошо, — с большим сомнением согласилась Эльвира Аркадьевна, но выставила некоторые условия: — Мне надо пройти в свою комнату и произвести определенные манипуляции, чтобы добыть коды и взять ключ. Но я их вам не покажу, — предупредила она.

— Нет-нет, мы с Софьей Павловной не претендуем, — заверил Ладников Эльвиру Аркадьевну и не удержался от вопроса: — А под манипуляциями что подразумевается?

— Видите ли, Ярослав, — немного снисходительно улыбнулась ему Эльвира Аркадьевна, — я уже, скажем так… несколько немолода. Мой ум утратил былую гибкость и памятливость, чтобы хранить все в памяти. Поэтому я зашифровала их своим личным шифром. Мне потребуется минута, чтобы, сверяясь с ним, восстановить код. Ну и достать ключ из своего сейфа.

— Очень умно, — похвалил предусмотрительность Эльвиры Аркадьевны Ладников. — Кстати, если от тайных схронов имеются ключи или коды, вы их тоже прихватите. Сегодня нам с вами следует их проверить. Не стоит забывать, что из сейфа в кабинете пропали еще и документы, а это немного другая история.

— Какая? — живо заинтересовалась Софья.

— А это я расскажу вам уже после того, как мы проверим все тайники, — пообещал женщинам Ярослав.

— Я тут так давно не была… — отчего-то шепотом произнесла Софья, заходя в сейфовую комнату.

Ладников только головой крутил от удивления и уважения, когда, следуя за Эльвирой Аркадьевной, они каким-то поразительно замысловатым ходом проникли в совсем небольшую подвальную комнатушку без окон. Человеку непосвященному и на самом деле не представлялось абсолютно никакой возможности найти сейфовую.

«Ну, Павел Егорович! — восхищался про себя Ладников. — Ну, голова! И затейник!»

Эльвира Аркадьевна хлопнула выключателем у двери, и под потолком зажглась достаточно яркая лампочка на коротком шнурке и без всякого абажура. Тут же негромко, но отчетливо загудела заработавшая вентиляция, проветривая застоявшийся воздух.

Сейф оказался большим, правда, судить о его истинном объеме можно было лишь по дверце, тело же самого сейфа оставалось полностью замурованным в стену. Эльвира Аркадьевна «поколдовала» с кодами на двух цифровых панелях двери, после чего вставила ключ, провернула тот несколько раз до конечного щелчка и, прилагая усилия, потянула на себя реально тяжелую дверцу.

— Давайте я, — предложил свою помощь Ладников.

— Да, будьте так любезны, Ярослав, — сдвигаясь в сторону, уступила Эльвира место мужчине.

— Ну что ж, так я и думал, — констатировал подтверждение своих выводов Ладников, открыв дверь до конца и посмотрев в глубь сейфового нутра.

— Пусто, — покивала Эльвира Аркадьевна.

— Как раз наоборот, — возразил Ярослав и, отступив на шаг, махнул рукой, приглашая женщин заглянуть в сейф.

Софья с бабушкой одновременно шагнули вперед и посмотрели внутрь.

На средней полке сейфа были сложены футляры из-под сокровищ, а на полке под ней — аккуратной стопочкой папки и файлы с пропавшими документами.

— Сокровища там? — севшим от волнения голосом спросила Эльвира Аркадьевна, взволнованно приложив руку к груди.

— Проверьте сами, — предложил ей Ладников, мягко ухватив Соню за локоток и притягивая к себе.

— Да-да, — согласилась женщина и поспешила достать один из футляров.

Методично и неторопливо проверив все футляры и убедившись в полной сохранности их содержимого, Эльвира Аркадьевна принялась проверять документы. В какой-то момент взяв очередную папку с документами, она вдруг неожиданно замерла, видимо, чему-то сильно поразившись, и, постояв так пару мгновений, словно закаменев от шока, начала медленно поворачиваться…

— Это я… — произнесла она мертвенным, осипшим в один миг от глубокого донельзя потрясения голосом.

— Бабушка! — не на шутку перепугалась Софья, увидев, как побледнело и в один миг осунулось лицо Эльвиры Аркадьевны. И кинулась к ней, попытавшись обнять за плечи. — Тебе плохо?

— Это я, понимаешь? — Уронив папку с документами на пол, Эльвира Аркадьевна ухватилась двумя руками за протянутую руку внучки и повторила: — Я!

— Да что ты-то?! — прокричала Софья, пугаясь пуще прежнего из-за непонятного состояния бабушки.

— Я! Я все сюда убрала… — Отпустив Соню, Эльвира Аркадьевна отчаянным жестом эмоционально потрясла руками и закрыла ладонями лицо. — И забыла об этом!

— То есть… — Софья растерянным, недоуменным взглядом посмотрела на Ладникова. — Как — забыла?

— Да, забыла, вот так! — снова всплеснула руками бабушка со слезами в голосе. — Как старая, выжившая из ума дура!

— Так, подожди, — требовательным тоном остановила ее стенания Софья. — Давай разберемся. Ты хочешь сказать, что перенесла в этот сейф сокровища и документы и забыла о том, что сделала?

— Да, именно так, — твердо произнесла Эльвира Аркадьевна, словно призналась на суде в содеянном тяжком преступлении. И пояснила, утирая слезы: — Накануне своего отъезда я никак не могла заснуть. Вспоминала и думала, все ли проверила, все ли предусмотрела и сделала. Меня удручало и серьезно волновало то, что усадьба останется без хозяев, да еще, прямо скажем, скорее под условной охраной, чем настоящей, способной оберечь и сохранить главную ценность Октябрьских. А перед отъездом Павла людей в усадьбе шастало много, и не только членов семьи, а и всяких разных иных по его делам. К тому же в последнее время слишком многим стало известно о наших сокровищах. Вот так лежала без сна и крутила в голове все эти тревожные размышления… И тут меня осенило мыслью, что следует перепрятать сокровища так, чтобы их не нашли. А следом за этой мыслью, как вспышкой, пришло озарение, и я вспомнила про старый сейф. И поняла, что это прекрасный вариант. Там их точно никто не найдет, тем более о нем никто и не знает. Вот я и перепрятала сокровища. Ну и некоторые документы.

— И, вернувшись в кровать, благополучно заснули, — подсказал ей Ладников.

— Мгновенно. Спокойным, глубоким сном, — подтвердила Эльвира Аркадьевна убитым покаянным голосом. — Утром проснулась отдохнувшей, довольной, с ощущением полного порядка в делах и отсутствием всякого беспокойства. Даже не думая о том, что сделала ночью. А потом за суетой отъезда, за обследованиями и процедурами и вовсе позабыла о том, что перепрятала ценности. Напрочь — как отрезало.

Эльвира Аркадьевна перевела дух, гордо расправила плечи, величественно вскинула голову и посмотрела на внучку.

— Софья, наверное, у меня началась деменция или Альцгеймер. Меня следует срочно показать врачу и более нельзя допускать до управления усадьбой. Надо срочно связаться с Павлом, объяснить ему ситуацию, — вынесла она сама себе приговор.

— Да нет у вас никакой деменции, Эльвира Аркадьевна, побойтесь бога, — заверил ее Ладников панибратским тоном и чуть не отмахнулся, лишь в последний момент придержав пренебрежительный жест, никоим образом не вяжущийся со статусом этой женщины. — Когда у человека деменция или Альцгеймер, он совершает поступки, находясь в измененном состоянии сознания. Вернее, сбоя в нормальном функционировании мозговой деятельности. При этом он абсолютно не помнит потом то, что делал в тот момент. Он не способен вспомнить о своих поступках и действиях даже после того, как приходит в себя. Вы же, Эльвира Аркадьевна, прекрасно все вспомнили, да еще в подробностях и в деталях. Так что нечего себе диагнозы ставить, у вас простой возрастной склероз. Причем единичный случай, возникший на фоне сильного эмоционального переживания и физической перегрузки. Наверняка ведь целый день, как говорит моя бабушка, «колготились в заботах», вот и выдал мозг защитную реакцию.

— Да какой возрастной! — с непривычной для нее эмоциональностью подхватила Софья пояснения Ярослава. — Я на прошлой неделе от усталости перепутала папки и убрала подлинники в папку с разрешенными копиями. Чуть умом не двинулась, когда обнаружила пропажу на следующий день. Перепроверила раз пять: нет документов! И, главное, не могу вспомнить, куда я их вчера дела. Не могу, и все! И это при моем-то перфекционизме и вечных подробных списках, которые составляю по любому вопросу и поводу, не говоря уж про работу. Пока не пошла простым логическим путем и не взяла все материалы и папки, с которыми работала накануне. Только тогда и нашла исходники. А ты говоришь — возраст. Да с кем угодно такое случается и без всякого возраста, — решительно-убедительным тоном уверила Софья бабушку. Только в конце своей пламенной речи вдруг неожиданно задумчиво протянула: — Но вообще-то…

— Что? — растревоженно спросила Эльвира Аркадьевна, еще не понимая, как реагировать и что думать о ситуации в целом и о своей страшной промашке в частности.

— Эм-м-м… — прикладывая усилие, чтобы удержать спокойное выражение лица, снова протянула Софья. — Как бы так сказать, — замялась она и, не совладав-таки с эмоциями, коротко хохотнула пару раз, за что сразу же извинилась перед бабушкой, подняв ладошку: — Извини, пожалуйста! Это, наверное, нервное, но…

Ладников, глядя на Софью, тщетно старавшуюся справиться с эмоциями, прикрыл ладонью глаза и начал давиться смехом, от которого сотрясался всем телом.

— М-да… — Софья осуждающе посмотрела на Ярослава, получив от него не поддержку, а ровно наоборот: усиление приступа душившего ее смеха. — Это, конечно…

И, уже не сдерживая себя, следом за Ладниковым начала буквально сотрясаться от смеха.

— Полная засада… — все сильнее смеялась Соня. — У нас тут повальный, принудительно-добровольный… камин аут, можно сказать… Народ признается и кается во всех своих грехах, припоминая друг другу былые обиды и прегрешения… из-за того что бабушка… простите… немного оконфузилась, просто банально забыв, куда спрятала ценности… — В конце с трудом произнесенной фразы Соня уже буквально сгибалась от смеха.

— А я… — признался угоравший Ладников, стирая выступившие от смеха на глазах слезы, — версию о том, что кто-то… просто забыл со-о-общить… что перепрятал ценности… ра-ассматривал, как… — он зашелся новым взрывом хохота, — как… самую бредо-о-овую…

Эльвира Аркадьевна, совершенно растерявшись от столь неожиданного поворота и разволновавшись новой волной, опять прижала пальцы к губам. Смотрела на них несчастными, полными слез глазами, переводя недоуменный взгляд с заходящейся смехом внучки на вторящего ей Ярослава и обратно… Как вдруг, словно кашлянув, хохотнула первым непроизвольным смешком… затем вторым, третьим…

И, поддавшись общему безумию, рассмеялась открыто и свободно. И буквально через пару мгновений они хохотали уже все втроем — громко, неудержимо, на грани истерики — хохотали, заливаясь смешливыми слезами, склоняясь от слабости пополам. Успокаиваясь ненадолго, вытирая слезы, распрямляясь, но, взглянув на соратников по веселью, заходились новым приступом гомерического хохота.

Так и просмеялись минут десять, не меньше, пока Эльвира Аркадьевна, первой справившаяся с приступом смеха, утирая крохотным батистовым платочком оставшиеся слезы и еще немного посмеиваясь, не спросила у Ладникова:

— И что с этим делать, Ярослав? — Она указала на внутренности так и стоящего распахнутым сейфа. — Перенесем в кабинетный сейф?

— Нет, — не согласился с ней Ладников и покрутил головой, справляясь следом за хозяйкой со смешливым приступом. — Оставьте пока здесь и тщательно заприте.

— Хорошо. Я, разумеется, все как следует запру, но что дальше? — спросила Эльвира Аркадьевна и вздохнула тягостно, вспомнив о плохих новостях и сразу же изменившись в лице. — Придется всем признаться, что у меня произошел провал в памяти, и извиниться за то, что подозревала их в таком ужасном преступлении.

— Ни в коем случае! — напористо отрезал Ладников.

— Но… — растерянно протянула Эльвира Аркадьевна, непонимающе глядя на него. — Как же… Надо же объяснить всем… Я вины с себя не снимаю.

— Тогда считайте, что я снимаю с вас всякую вину, Эльвира Аркадьевна! — заверил ее Ладников.

— Спасибо, конечно, Ярослав, — несколько нервно улыбнулась Эльвира Аркадьевна, — но ведь это же ужас, что случилось. И надо об этом честно рассказать родным.

— А по-моему, все отлично получилось, — возразил ей Ладников. — Более того, вас следует поблагодарить за кратковременную забывчивость и ту волну, что вы подняли, пытаясь найти сокровище. — Он широко и задорно улыбнулся и пояснил свою мысль: — Если бы не случилось пропажи сокровищ, то, честное слово, ее следовало бы придумать и инсценировать специально.

— Зачем? — спросила, все еще недоумевая, Эльвира Аркадьевна, явно как-то даже растерявшись от столь неожиданного заявления.

— Вы просто переволновались, пережили стресс и слишком сильно сокрушаетесь, Эльвира Аркадьевна, потому пока не смогли в полной мере оценить всей прелести сложившейся интриги и ее последствий, — веселился Ладников. — Посудите сами: в ходе расследования и того самого каминг-аута, о котором упоминала Соня, вы смогли очень многое узнать о проблемах ваших родных, да и кое-что — о самих родных. Причем, заметьте, вам невероятно повезло, что так называемая «кража», — изобразил пальцами кавычки Ладников, — произошла в момент, когда неприятности родных еще не приняли статус необратимых и катастрофических. А именно: мошенники не успели отобрать квартиру у Глафиры, а пока лишь сильно напугали их с Леонидом. Анастасия не взяла кредит, а лишь получила одобрение банка на его получение. Не продала свою квартиру и не успела стать очередной жертвой, пострадавшей от Валиева. А Евгения… — Ярослав остановился, на мгновение задумавшись, и продолжил: — Евгения Андреевна — это уже проблема Павла Егоровича, и ему с ней разбираться без нашего участия. Но, как известно, предупрежден — значит вооружен. И что-то подсказывает мне, что провернуть аферу с шантажом мужа, которую она задумала, Евгении уже не удастся. И что у нас еще из позитивного? — Ярослав в ожидании подсказки посмотрел на Софью.

— Теть Маша с дядь Валей и Володя с Леной, — подсказала она.

— Точно! — Послав благодарную улыбку Софье, Ладников потряс поднятым указательным пальцем. — Ваша старшая дочь Мария Егоровна и ее муж смогли преодолеть недопонимание с сыном и объединиться, сплотившись вокруг предстоящих родов и появления ваших правнуков, а ведь столько лет длилось их отстранение от проблем друг друга! И я уверен, что Валентин Константинович в ближайшее же время поборет свою зависимость. Так что лично я вижу одни положительные последствия того кипежа, который вы непроизвольно подняли. А когда мы разберемся с проблемами Глафиры и Анастасии, ваш авторитет в семье, Эльвира Аркадьевна, поднимется на порядок. Хотя уже и не знаю, куда еще выше, честно говоря, — пожал плечами Ладников, продолжая довольно улыбаться.

— Подождите, Ярослав, — осадила его энтузиазм Эльвира Аркадьевна, напомнив про текущее положение: — Все, что вы сказали, звучит весьма оптимистично, но разве мы сможем исправить те тяжелые ситуации, в которых оказались мои дочери?

— Ну, не скажу, что прямо легко и на раз, но да, сможем исправить, — произнес Ярослав основательным, уверенным тоном. И пояснил свое однозначное утверждение: — Питерскими мошенниками, которые насели на Глафиру с Леонидом, займется Дмитрий Васильевич через свои связи и каналы в силовых органах. Думаю, ему довольно быстро удастся справиться с задачей. Особенно если учесть еще и тот факт, что ребятки держат подпольный игровой клуб, а в нашей стране организация азартных игр с целью наживы запрещена законом. Историей с Валиевым, с вашего разрешения, займусь уже я. Вернее, не лично я, а озадачу этим клиентом уже свои связи в соответствующих органах. Надеюсь, Анастасия согласится сотрудничать с ними и помочь в его задержании. Но это уже рабочие моменты.

— Я невероятно вам благодарна, Ярослав! И за то, что вы всерьез отнеслись к пропаже сокровищ и моей просьбе помочь выявить преступника, и за то, что, узнав о мнимости этой кражи, все же беретесь помочь нам справиться с такими непростыми ситуациями. Особенно если учитывать, насколько вы занятой человек, — расчувствовалась до слез Эльвира Аркадьевна и спросила: — Но как мы всем объясним, что сокровища никто не крал и они обнаружены в целости и сохранности?

— Как говорит один мой сотрудник, — усмехнулся довольно Ладников, — «когда требуется объяснить необъяснючее и к тому же покрытое тайной, следует валить все на государственные интересы и ФСБ». Вот так мы с вами и поступим. При этом предоставим вам, Эльвира Аркадьевна, — Ярослав чуть склонился, выказывая уважение женщине, — возможность провести глубокий воспитательный процесс, пугнув хорошенько ваших «расшалившихся» детишек.

— То есть вы, Ярослав, настаиваете на том, чтобы я обманула родных и не сообщила им, что подняла ложную тревогу, высказав прямые подозрения их в преступлении, которого, как выяснилось, и не было? — уточнила самым подробным образом Эльвира Аркадьевна.

— Настаиваю, — уверил ее Ладников, подкрепив свое уверение кивком. И улыбнулся: — Хотя бы для того, чтобы не получилось, как у Апухтина: «Ну это совершенно все равно, он ли украл или у него украли… Главное то, что он был замешан в гадком деле». Нам такого не надо.

— Ба, полностью солидаризируюсь с предыдущим оратором, — поддержала Ладникова Софья и добавила: — Как посоветовала бы Дашка — не загоняйся. Как там у Раневской цитата на эту тему была? — нахмурившись, постаралась припомнить Соня. — Эм-м-м… «Склероз нельзя вылечить, о нем можно просто забыть!» — рассмеялась она. — Кажется, так.

— Почему вы на этом настаиваете, Ярослав? — спросила Эльвира Аркадьевна, со всей очевидностью, уже совладавшая со своей растерянностью и эмоциями, глядя на Ладникова спокойным и даже немного строгим взглядом. — Почему пытаетесь оградить меня и сохранить у родных уважение ко мне на прежнем уровне?

— Потому что вы бабушка Софьи, — ответил Ладников четко, с убедительной расстановкой, придерживаясь заданного ею строгого и честного тона. — Потому что я вас глубоко уважаю и убежден, что, кроме вас, никто не в состоянии объединять это большое семейство, сохранять его традиции и управлять этим замечательным родовым гнездом на столь высоком уровне. И это не пафос и не ложное восхищение, а жизненная данность. Я слышал, что Константин собирается со своей семьей перебираться в усадьбу на постоянное жительство?

— Да, — подтвердила Эльвира Аркадьевна, — они с отцом приняли такое решение. И после возвращения мужчин из командировки Костя с Аленой и Левушкой переедут сюда.

— И это правильно, — кивнул Ладников. — И замечательно. Чем больше родных и близких, объединившись, станут здесь проживать, тем сильнее укрепится род Октябрьских. Поэтому предлагаю споры на тему признаний вашей мнимой вины считать законченными в связи с достигнутым единогласным консенсусом сторон. И переходить к следующей части нашего расследования.

— Какой? — спросила Эльвира Аркадьевна, явно взбодрившись и вернув себе прежнюю уверенность.

— Воздаяние называется, — пояснил Ладников. — Как говорил Глеб Жеглов: «Наказания без вины не бывает». Добавлю от себя: и подозрений без вины не бывает, разве что специально состряпанных. Вот если на минутку представить, что бы произошло, если бы не случилось вашей забывчивости? — предложил Ладников, намеренно повторяя для Эльвиры Аркадьевны свои весомые аргументы: — Максимум через месяц ваши дочери оказались бы бездомными и обобранными. К тому же я не уверен, что Анастасии удалось бы справиться с потрясением от столь жуткого предательства, которое ее ожидало. А Павла Егоровича «полоскали» бы в судах, изгаживая его имя почем зря, и обошелся бы ему развод с женой в приличную сумму и потерю репутации. Так что я бы сказал, что приступ вашего склероза, Эльвира Аркадьевна, иначе как благословением божьим не назовешь. И заметьте, насколько вовремя он случился. Ну и кто вы после такого Провидения, как не Хранительница Истинных Ценностей Октябрьских? — добавив немного пафоса в конце своей прочувствованной речи, поинтересовался Ладников.

— Ну, что ж, — помолчав несколько секунд, голосом, полным прежней уверенности и достоинства, подвела итог его словам Эльвира Аркадьевна. — В таком случае мы запираем сейф и комнату, идем завтракать и осуществлять ваш грандиозный план, Ярослав Олегович?

— Идемте, Эльвира Аркадьевна, — поддержал ее решимость Ладников, внеся некоторые уточнения: — Только предварительно я свяжусь по своим каналам с Павлом Егоровичем, поставлю его в известность о неожиданной ситуации и обрисую ту маленькую инсценировку, которую нам с вами предстоит разыграть. А после пообщаюсь с коллегами, с Дмитрием Васильевичем и Кириллом. Надеюсь, я быстро управлюсь и на завтрак мы успеем.

— Думаю, Павлу понравится ваша инициатива, — легко рассмеялась Эльвира Аркадьевна.

Как ни странно, но никакой рокировки гостей за столом во время завтрака не произошло. Все расселись на привычные уже «именные» места. Завтрак проходил в довольно расслабленной и даже дружелюбной обстановке. По всей видимости, после вчерашних откровений и нелицеприятных высказываний в адрес друг друга наступил некий «откат» эмоций, обусловленных еще и тем, что все тайны уже открыты и отпала необходимость признаваться в чем-либо еще.

Появление Эльвиры Аркадьевны в компании Софьи и Ладникова, все же немного задержавшихся из-за Ярослава (сначала долго разговаривавшего с Павлом Егоровичем, а после общавшегося с, так сказать, ситуационными коллегами по поиску сокровищ), вызвало среди гостей явное оживление, которое не замедлил высказать в своей любимой форме язвительного подкола Алексей Антонович:

— Мама, ты настолько увлеклась процессом расследования, что сплотилась с приглашенным сыщиком и ощутила себя настоящей мисс Марпл? — спросил он со смешком.

— Помолчи, Алексей, — осадила его Эльвира Аркадьевна холодным тоном, — ты и так уже достаточно опозорился, чтобы позволять себе столь плоские шутки.

— И чем это я опозорился? — возмутился в легкой форме Алексей Антонович.

— Дурью своей, — вместо матери ответила ему Мария Егоровна. — Придержи свои подколки и дай, пожалуйста, всем спокойно поесть.

Но остановить этот «поезд», уже набравший обороты разгона, оказалось не так-то просто. Вернее, заткнуть этот «гудок» без серьезных препирательств было уже практически невозможно, тем более что большинство присутствующих за столом успели позавтракать и уже допивали кто свой кофе, а кто — чай или сок. И лишь опоздавшие с аппетитом приступили к трапезе.

— Не затыкай мне рот, Маша, и не смей меня оскорблять! — раздраженным тоном потребовал от старшей сестры Алексей.

— Скажите, Ярослав, — вклинилась в их препирательства Глафира, останавливая тем самым назревающую некрасивую перепалку брата с сестрой, — вам с Дмитрием Васильевичем и этим… как его там… ну, вторым следователем… удалось продвинуться в расследовании и выяснить что-нибудь о краже?

— Кое-что удалось, — туманно ответил Ладников, с отменным аппетитом уплетая бутерброд с домашней ветчиной и запивая его кофе.

— Расскажите! — тут же потребовала Глафира.

— Глаша, — одернула дочь Эльвира Аркадьевна, напомнив той о манерах: — Будь любезна проявлять уважение и имей терпение. Позволь Ярославу Олеговичу спокойно позавтракать.

— Да, только… — попыталась возразить Глафира, но, наткнувшись на очень суровый, холодный взгляд матери, временно заткнулась, словно мелкая птица, пойманная в начале выводимой ею трели.

— Вы из-за этого задержались? — с горячим любопытством спросила Дашка у Софьи. — Да? Из-за расследования?

— Из-за него, — подтвердила Соня, допивая свой кофе.

— Ну, расскажи, расскажи… — заканючила Дашка, от нетерпения дернув Софью за локоть.

— Ну скажите хотя бы, удалось вам выяснить, кто украл-то? — не менее нетерпеливо спросила у Сони Анастасия, сидевшая рядом с племянницей.

— Ладно, — тяжко вздохнул Ладников, опуская чашку с недопитым кофе на блюдце и демонстрируя всем, что сдается под натиском уговоров. — Хорошо, я расскажу о результатах следствия на данный момент.

— Да уж, будьте любезны, — саркастически хмыкнув, «попросила» Евгения.

— Буду, — посмотрел на нее не самым дружелюбным взглядом Ладников и выделил голосом: — Именно что любезен, — напомнив дамочке о тех же манерах, о которых только что упоминала хозяйка. Ну и заодно о статусах его и ее.

Впрочем, его намеки и нажимы голосом не произвели на Евгению Андреевну ровно никакого эффекта, что она и подчеркнула, громко хмыкнув в ответ на слова Ярослава.

Проигнорировав все эти ужимки и демонстрации, Ладников обвел взглядом собравшихся. Увидев одинаковые выражения крайнего любопытства и заинтересованности, отражавшееся на лицах всех сидевших за столом, он усмехнулся и сообщил:

— Мы смогли вычислить преступника.

— О-о! — раздался дружный удивленный вздох.

— Надеюсь, вы вызвали группу захвата, чтобы они тут всех причастных схватили и арестовали по всей строгости закона? — посмеиваясь, съязвила Евгения, явно пребывавшая в саркастически-боевом настрое.

— На вашем месте, Евгения Андреевна, — буквально заморозив даму отстраненным, холодным тоном, обратился к ней Ладников, — я бы не торопился с такой инициативой, поскольку имеется весьма большая вероятность, что причастной к пропаже сокровищ можете оказаться именно вы. А так да, если понадобится, мы с коллегами всенепременно вызовем группу захвата, — пообещал он.

И, отвернувшись от нее (обалдевшей от столь резкой, почти обвинительной отповеди до такой степени, что она буквально онемела до невозможности произнести слова в ответ), Ладников казенным языком изложил остальным гостям некоторые «факты»:

— Совместными усилиями и с привлечением государственных следственных органов нам удалось установить, что кража сокровищ Октябрьских была совершена неким неустановленным на данный момент гражданином, проникшим в усадьбу, при помощи современных электронных устройств, снабженных серьезным программным обеспечением и во время длительного отсутствия хозяев, когда дом находился в законсервированном состоянии.

Первым на столь шокирующую новость отреагировал Алексей Антонович. Ну, а кто еще? Передовик семьи, можно сказать, а как же.

— Вот! — истерично воскликнул он и нервно повторил: — Вот! Понятно же было с самого начала, что это мог сделать только настоящий вор, а не кто-то из родных людей! А ты! — Он резко развернулся к матери и, заходясь от негодования, кидал ей обличительные слова: — Ты! Обвинила всех нас! Подозревала, как преступников, как каких-то… — Алексей Антонович осекся, будучи не в состоянии подобрать приличествующие его возмущению слова. — И это родная мать!

— Прошу прощения, — ни тоном, ни намеком не выказав ни грана раскаяния, холодно-спокойно произнесла Эльвира Аркадьевна дежурную фразу.

— Это непростительно! — от сильного эмоционального всплеска, затопившего все его чувства, дав в конце своего вскрика «петуха», прокричал фальцетом Алексей.

— Цыц! — оборвала истерику сына Эльвира Аркадьевна.

Видимо, она слегка переборщила с металлом в тоне, поскольку заткнулся не только Алексей. Все остальные, начавшие активно обсуждать поразившее их сообщение, тоже резко оборвали всякие разговоры.

Ну, почти все. Понятное дело, большая пофигистка Дарья не удержалась от восклицания:

— Я в охрене! — пораженно протянула она, поделившись своим впечатлением от новости.

Одергивать ребенка, прямым текстом озвучившего общее шоковое состояние, не стал никто из собравшихся.

— То есть сокровища реально украли? — спросила потрясенная Мария Егоровна, глядя ошарашенным взглядом на Ладникова.

— А вы думали, что Эльвира Аркадьевна тут шутки такие шутит, что ли? — удивился в ответ на ее вопрос Ладников. — Что ради своего развлечения она будет шутить такими вещами?

— Нет, но… — как-то растерялась от его вопроса и резковатого тона отповеди Мария Егоровна.

— Нет, — тут же вступился за жену совершенно трезвый и какой-то даже деловито собранный Валентин Константинович. — Конечно, мы понимали, что Эльвира Аркадьевна не шутила, когда объявила о краже, но это казалось каким-то…

— Каким? — строго спросил Ладников и перечислил: — Глупым, несерьезным, не имеющим большого значения? Типа матриарх рода собирает вас всех под видом пропажи сокровищ просто так, потусить за городом?

— Ну, не так. Мы, разумеется, поняли, что все всерьез, — возразил Ярославу Владимир и пояснил: — Просто пока вы сейчас не подтвердили, что кража на самом деле была, это не воспринималось настолько серьезно. Может, потому что каждый из нас прекрасно понимает, что никто из родных не мог бы совершить такое преступление против семьи.

— А кто-то за родных? — официально спросил отстраненным, протокольным тоном Ладников и буквально «расстрелял» Владимира следующими вопросами: — По их наводке? За процент и долю малую? С их слов или рассказа о хранящихся в семье ценностях? Вы, Владимир, готовы поручиться за каждого здесь присутствующего, что он не имеет отношения к этому преступлению? Вы настолько уверены в порядочности и моральных качествах каждого из них?

И пояснил, добивая своими прямыми объяснениями растерявшегося от его слов Володю:

— Ведь человек, который совершил проникновение в усадьбу, был криминальным профессионалом очень высокого уровня и класса, и его кто-то нанял. Мало того, снабдил сведениями о том, что хозяева будут в отъезде, о том, где расположен кабинет, в котором находится сейф. И, между прочим, еще большой вопрос про коды-шифры и ключи. — При этих словах Ладников жестким, ледяным взглядом посмотрел прямо на Евгению. — Каким образом этому человеку удалось вскрыть сейф, не повредив его, и закрыть после кражи?

— А потому что расслабились все! — обвинительным прокурорским тоном, перехватив у Ярослава инициативу, вступила со своей «партией» Эльвира Аркадьевна, обведя при этом всех по очереди давящим, пронзительным взглядом. — В беспечности сплошной живут, и все в игрушки играют. Одна… — Она перевела взгляд-лазер на Евгению, наотмашь хлеща невестку безжалостно словами: — Совсем обалдела. — И повторила с нажимом: — Совсем. От глупости своей, от пустоты жизни, от безделья тупого и потребительства. Как паразит живет уже сколько лет, нигде не работает, ни хрена не делает, любовника завела, и туда же: что-то урвать, всех обличить, грязью облить. Муж — труженик невероятный, настоящий мужчина! Никогда слова плохого ей не сказал! Все позволял, обеспечивал все ее капризы. И вкалывает сейчас там, где опасно для жизни! Где, между прочим, заминирована территория, на которой они работают с сыном, и в любой момент с ним может случиться беда. А она, дрянь такая, втихаря подает на развод, да так хитро, чтобы опорочить его имя и денег загрести побольше. Дрянь, и больше никто. Да еще любовнику про сокровища все выложила.

Выплеснув свое нешуточное, долго сдерживаемое возмущение, Эльвира Аркадьевна выдохнула, успокаиваясь, возвращая себе самообладание и выдержку, и посмотрела на побледневшую Дарью.

— Извини, Дарья, что при тебе отчитываю твою мать. Это, конечно, неправильно, и я понимаю, что причиняю тебе боль, но ситуация такова, что нам следует расставить все на свои места. — Улыбнувшись короткой извиняющейся улыбкой младшей внучке, она снова надела величественно-гневную маску и перевела взгляд на следующий объект морального отлупа: — А ты, Глафира, кому рассказала о сокровищах, а?

— Да я не… — пролепетала Глаша, растерявшись от материнского сурового наезда.

— Рассказала, рассказала, — уверенно произнесла Эльвира Аркадьевна. — И так-то дурой была всю жизнь, а к старости, прости господи, и вовсе становишься злобной, склочной и завистливой. Алексей-то прав, кроме своего Леонида тебе никто не нужен и не важен, всех продашь и под монастырь подведешь. Наверняка наляпала кому-нибудь языком своим бестошным. Или хвастаясь, или злобствуя.

— Мама! — попыталась было возразить-возмутиться Глафира.

— Помолчи, — властно отрезала Эльвира Аркадьевна и продолжила отлуп родни: — В том, что Леонид запросто и, пожалуй, даже с удовольствием мог продать картежным мошенникам информацию о сокровищах Октябрьских, я ни на минуту не сомневаюсь. Анастасию хулить и тыкать укором не стану, она единственная из всех, кто стал жертвой жестокого и хитрого обмана мошенника.

— Почему это? — Смирения Глафиры хватило ненадолго, прорвался возмущением характер: — Я, значит, у тебя такая-сякая, злобная и мерзкая, а Настька — несчастная жертва большой любви к аферисту?!

— Эк ты взвилась, — охолонула ее мать. — Может, напомнить, сама-то ты что вытворяла, когда за Леонида своего замуж рвалась? Самоубиться грозилась, нам с Егором Архиповичем все нервы истрепала, только он тебе надобен был. Ну, получила свою драгоценность, и что? Довольна? Благодаря ему на помойке окажетесь через месяц. Что делать станете? Куда денетесь? У Павла помощи просить, к питерским Октябрьским побежите «пустите-помогите» просить или сюда намылитесь переехать? Так нам здесь паразиты не нужны, тут дети-внуки-правнуки растут! Зачем им твоя злоба, зависть и раздор, который ты обязательно примешься сеять вокруг себя? Да, Анастасия рассказала о сокровищах человеку, которого любит, которому бесконечно доверяла. Но от чистого сердца и из-за любви, а не из-за расчета.

— Так остальные тоже не из-за расчета, мама, — заступилась за сводную сестру Мария Егоровна.

— Да, кое-кто и не из-за расчета, — кивнула, соглашаясь с ней, мать. — Твой муж, например, наверняка не держал в голове никакого расчета, но запросто мог под рюмочку рассказать собутыльнику о сокровищах и даже не вспомнить потом, кому и что рассказывал. И как его выспрашивали, подливая в ту самую рюмочку, чтобы подпоить покрепче. — И, посмотрев на зятя, хлестнула вопросом: — Да, Валентин?

— Да… — тягостно вздохнув, покаянно покивал Валентин Константинович, соглашаясь с ее словами. — Правда ваша, Эльвира Аркадьевна, позволял я себе много лишнего. Бывало, что и вхлам напивался, до беспамятства. А кому и что в таком состоянии расскажешь… разве ж помнишь? Виноват, признаю.

— Вот, — с уважением указала всем на Валентина Эльвира Аркадьевна. — Зять у меня человек порядочный, вины своей и слабости не скрывает. Уверена, Валя, справишься с недугом своим. Тем более у тебя сейчас важная миссия и цель имеются. Я в этом нисколько не сомневаюсь хотя бы потому, что честно признавать свои ошибки способен только духовно сильный человек. Так что у правнуков моих будет отличный, просто прекрасный дед. Ну и сын мой, Алексей… — Вздохнув от безнадежной тяжести, она перевела взгляд-рентген на притихшего, видимо, надеявшегося отсидеться в сторонке и не попасть под материнский гнев Алексея Антоновича. — Давай, поведай нам, Леша, не ты ли навел интересантов на сокровище?

— Мама, ты что? — обескураженно пролепетал тот и делано-нервно хохотнул.

— А то, сынок, что твоя застарелая зависть к Павлу вполне могла толкнуть тебя на неблаговидный поступок. Сколько лет я вразумляла: не надо доказывать свою силу и свои достижения словами, злопыхательством и интригами! Любые настоящие успехи достигаются только делами, упорством и работой. Займись тем, в чем можешь реализоваться, и встань наравне с Павлом как деятель, а не как прожектер, тогда и соперничайте. И, если ты мне сейчас скажешь, что это Павел виноват в том, что ты не смог реализоваться, потому что не профинансировал какой-то твой очередной проект… я спрошу тебя, сынок: а не была ли кража сокровищ Октябрьских тоже твоим проектом? Самым масштабным и отчаянным, а? Ведь точно знаю, что выйди на тебя заинтересованные люди и расскажи они, какую кучу денег ты можешь получить, при этом сделав каверзу сводному брату, не удержался бы ты от соблазна, ох не удержался.

— Мам… да как ты можешь такое обо мне подумать? — растерянно произнес Алексей, потрясенный столь жесткой отповедью и подозрениями матери.

— Могу, сынок, — явно расстроившись, но все же твердо произнесла она. — Потому что много лет ты даешь мне повод так думать и давать тебе такую оценку. И мне, как матери, от этого очень больно. И все же…

— Ну подожди, бабушка, — воззвал к справедливости Владимир. — Мало ли кто и кому проболтался и сказал про эти сокровища? Ну, все люди, и все со своими слабостями. Ну сболтнули, похвалились, и что?

— Да ты что, дядь Вов! — перебила его неожиданно вступившая в разговор Дашка и, как бабушка только что, обвела собравшихся по очереди взглядом. А увидев удивление, отразившееся на их лицах, выступила: — Нет, ну я не могу на вас на всех! Вы же знаете, что такое сокровища Октябрьских, что же изображаете друг перед другом полную непонятку и облыжно обвиненную невинность, словно бабушка вас тут злобно хейтерит? Месяц назад мне исполнилось восемнадцать, и тогда же папа дал мне подписать документ о неразглашении тайны о содержании и месте хранения сокровищ Октябрьских, который я внимательно прочла, согласилась со всеми пунктами и подписала. И каждый из вас — я точно знаю! — подписывал такую же бумагу. А теперь делаете возмущенные фейсы.

— Устами младенца, как говорится, — перехватил инициативу разговора Ладников и похвалил девочку: — Дарья, ты умница.

— Да, — кивнула она, наигранно-горделиво, — я такая.

— Дарья напомнила вам то, о чем вы дружно и благополучно предпочли забыть. А именно: в том самом документе, о котором напомнила Даша и который вы все подписывали, русским языком по белому листу начертано, что все предметы сокровища Октябрьских, подробно перечисленные и описанные, являются не только частной собственностью семьи Октябрьских, но и одновременно признаны культурным наследием и достоянием Российской Федерации. А посему находятся под защитой и охраной государства. Хоть кто-нибудь из вас на минуточку об этом вспомнил? — уже традиционно для операции «моральный отлуп» посмотрел на каждого по очереди Ладников.

— Значит, государству следовало получше охранять свои ценности, — ворчливо заметил Алексей Анатольевич.

— Вот именно об этом я вам и говорю, — кивнул, соглашаясь с его замечанием, Ладников. — Это вам только кажется, что практически никакой защиты кроме парочки охранников и видеонаблюдения вокруг и внутри участка в усадьбе нет. На самом же деле система охраны и подходов к усадьбе устанавливалась государством и имеет сложную структуру, отвечающую очень серьезным протоколам безопасности. Как и охранные системы, защищающие сами сокровища. Разумеется, до вас не донесли информацию о том, что попыток украсть ценности было предпринято не две и не три, а побольше. Есть серьезные коллекционеры с мировыми именами, есть ювелирные дома высшей кастовой принадлежности, есть, в конце концов, очень богатые любители старины, которым хотелось бы заиметь эти бесценные вещи. И все они провалились.

— Так почему их удалось украсть сейчас? — спросила Анастасия, впервые со вчерашнего вечера подав голос.

— А кто сказал, что ему удалось? — усмехнулся Ладников.

— Так что, ценности не украли? — воскликнула, разволновавшаяся Евгения.

— С какой целью интересуетесь? — в момент став вновь суровым, с подозрением поинтересовался у нее Ладников.

— Ну, как… — растерялась женщина. — Что бы вы тут с Эльвирой Аркадьевной обо мне ни думали и каких бы гадостей ни говорили, я уважаю и даже по-своему люблю мужа. И беспокоюсь о нем.

— Всем, что связано с кражей и совершившим ее преступником, теперь занимается служба федеральной безопасности. Все наши с коллегами наработки и документы по этому делу переданы им и являются закрытой информацией. Если в ходе следствия выяснится косвенная или прямая причастность кого-либо из вас к краже, вас вызовут для дачи показаний. Это все, что я могу сказать по этому вопросу. Разве только добавить, что в ближайшее же время сокровища вернутся на место, а вор будет задержан. Если уже не арестован, пока мы тут с вами разговариваем.

— Лучше сейчас признайтесь, — вдруг встряла Дашка, разрядив обстановку нарочито дурашливым тоном, — пока этот чел не наговорил на вас всякой лишней шняги. — И попросила подтверждения у Ладникова: — Правда, Ярослав Олегыч?

— Правда, — усмехнулся тот, поддержав ее игру. — Из кинематографической детективной классики всем хорошо известно про чистосердечное признание и его последствия.

— Вот-вот, — подхватила развеселившаяся Дашка, видимо, устав от слишком уж напряженного для нее разговора. — Вы признайтесь, мы все поймем, честно. Поймем и простим! — Поддержав свое обещание сжатым кулачком, Дашка дурашливо спросила, обращаясь ко всем: — Ну правда же простим? — И, заметив появляющиеся на лицах родни легкие улыбки, хохотнув, добавила: — Простим и проклянем. Я вот, например, совершенно не злопамятна: отмщу разок — и сразу прощу и забуду, — раздухарилась окончательно Дашка.

— Я хотела всем вам напомнить о важных вещах, — останавливая веселье внучки и начавшееся благодаря дурашливой ее болтовне явное расслабление присутствующих, произнесла Эльвира Аркадьевна тоном, полным печали. — О том, что вы утратили человеческую чуткость и семейственную связь, потеряли то, что скрепляет людей: заботу и любовь друг к другу. То, что и делает их по-настоящему родными людьми. Ведь посмотрите на то, что происходит! Чуть что у вас случается — вы бежите к Павлу: спаси, помоги, выручи! И он помогает, и спасает, и решает ваши проблемы… И не потому, что он глава рода, а по душе своей, по своей мужской сути и духовной щедрости. Ведь он никому из вас (ну, кроме детей своих и жены) ничего не должен и помогать вам не обязан. Все вы взрослые, самостоятельные и вполне обеспеченные люди, причем каждый со своим норовом, гордостью и характером. Но вы ни в каком виде не переносите от него поучений и указок, при этом ожидая, чтобы он просто помог. Как говорит Дарья: «тупо и без базара». И не высказывался по поводу вами же созданных самим себе проблем, — проникновенно попадая прямо куда-то в совесть, говорила Эльвира Аркадьевна. — И посмотрите, что вы за люди такие, если находитесь в усадьбе второй день, а кроме Софьи с Дарьей, никто из вас ни разу не спросил, не поинтересовался: как дела у Павла и у Кости. Как они там, на новых территориях, там ведь все еще опасно? Здоровы ли? Как их работа? Какие условия жизни? Что с ними вообще происходит?

И, уж который раз за это утро откровений обведя взглядом родню — примолкшую, отводящую глаза, прибитую ее простыми, правдивыми словами, — Эльвира Аркадьевна завершила свою речь прямым укором:

— Вот такие вы родные люди. Как же вас всех не подозревать в предательстве? — И вздохнула бессильно, повторив: — Как?

И в повисшей после ее слов напряженной тишине, в которой все маялись неловкостью от чувства вины, не зная, куда деться от справедливого укора и открывшегося им откровения, прозвучал вдруг звонкий, немного грустный девичий голосок:

— Они так больше не будут, не ругай их, ба. Просто мало ведь кто способен думать и вспоминать о других людях, об их проблемах и трудностях, когда самому плохо и трудно. Или, наоборот, очень хорошо. Вот и все, — пояснила Даша бабушке.

— Вот и все, — повторив за Дашкой, невесело усмехнулась Эльвира Аркадьевна.

— А давайте выпьем шампанского или вина? — неожиданно предложила, казалось бы, что-то немыслимое в такой тягостной ситуации Анастасия. — Хотя бы за то, что всем нам невероятно повезло и ничего ужасного и страшного все-таки не произошло. И обязательно за то, что мама прочистила нам мозги и отлупила по полной программе. И за то, что каждое ее слово — правда. И Дашка права: мы так больше не будем.

— Шампанского, — поддержала инициативу младшей дочери Эльвира Аркадьевна, очень хорошо зная, что заканчивать воспитательный процесс следует положительным закреплением и «плюс-поощрением» деток.

Так им лучше запоминается преподнесенный урок.

Софья стояла перед большим ростовым зеркалом, смотрела на отражение в нем и не узнавала себя. Из зеркала, обрамленного старинной деревянной рамой, отделанной ажурной резьбой, выкрашенной в цвет старинного серебра и декорированной благородной патиной, на нее смотрела Агриппина Александровна Октябрьская, урожденная Добружинская.

Дивное, невероятное, волшебное, казавшееся воздушным из-за тончайших кружев платье цвета слоновой кости, «выстроенное», как говорили в старину, вот как раз по моде и канонам конца того самого девятнадцатого века. Ткани, кружева, крючки и даже нитки, из которых сотворили это чудо, были сделаны по технологиям и из материалов, соответствующих подлинным, из которых шили женские наряды в те времена.

Идея «выстроить» для Софьи исторический наряд времен любимой ею эпохи и провести в нем настоящую фотосессию принадлежала Ярославу.

— Ты настолько любишь, так преданна той эпохе и погружена в нее и невероятно с ней совпадаешь, что мне ужасно хочется посмотреть на тебя в стиле того времени. Давай сделаем тебе платье, а мне костюм. Какие тогда носили? Тройку? С жилетом? Тогда тройку. Облачимся в них и сделаем крутую фотосессию. А? — загоревшись идеей, предложил он.

— Давай, — сразу же согласилась с захватывающим предложением Софья, заражаясь его энтузиазмом. — Но если фотосессию, то надо, наверное, два платья.

— Да сколько угодно! — разошелся Ладников.

А Софья рассмеялась широкому размаху его замыслов и объяснила:

— Ты просто не представляешь, сколько может стоить платье, сшитое по всем канонам того времени и из материалов, хотя бы приближенных к тем подлинным. Мы же не станем пользоваться дешевой подделкой.

— Нет, подделкой не станем, — солидаризировался с Соней Ладников и широким жестом махнул рукой: — Да и ладно, пусть и стоит. Ужмемся, если что, не оголодаем. Зато какая память будет! Повесим свой портрет на стену и станем детям показывать, красота будет. Глядишь, и родню твою спровоцируем повторить за нами ретро-стиль такой и отметиться фотопортретами. Да и платья с костюмом нам останутся. — И, развивая идею своей задумки, уже прикидывал в голове план дальнейших действий: — Ты выберешь фасон платьев, костюма и всех необходимых аксессуаров к ним, а я найду специалистов и мастеров, которые смогут их сделать.

Ярослав настолько увлекся этой идей, что, не откладывая в долгий ящик, уже на следующий день составил список мастеров и фирм, которые занимались реконструкцией исторического костюма. И в ближайшие же выходные отправил Софью проводить с каждым из них профессиональную беседу, выбирая лучшего.

Софья была придирчива и дотошна к деталям, отчего отказалась от трех мастеров из списка, но, встретившись с поразительной женщиной Ларисой Арининой — историком по образованию, открывшей свою мастерскую по реставрации и воспроизведению костюмов разных эпох, — была настолько сильно поражена и восхищена искусством и талантом как самой художницы, так и всех работавших у нее людей, что тут же сделала заказ, даже не думая о том, во сколько это может им с Ярославом обойтись.

Таким вот образом, через два с половиной месяца после посетившей Ладникова идеи Софья получила во владение два великолепных платья и аксессуары к ним, в том числе сменные перчатки и кружевной зонтик. И даже нижнее белье. Все всерьез, без обмана и мухлежа. Ну и две офигенные, просто чудные, элегантные красавицы-шляпки, само собой. А как же без шляпок-то. А Ярославу сделали костюм, сидевший на нем просто божественно. Шляпу к костюму, трость и те же перчатки.

Обувь для своих новых образов Ярослав с Софьей заказывали у сапожника, рекомендованного им Ларисой, с которым ее фирма давно и плотно сотрудничала.

И вот, на сегодняшний день была назначена фотосессия у талантливого фотографа (даже скорее художника). Настолько выразительными и высокохудожественными были его работы, что простым мастером этого творца уже невозможно было бы назвать.

Тоже, между прочим, уйму денег стоила сессия у знаменитого художника-фотографа, но раз уж они влезли в это дело, то ничего не попишешь.

Да и бог с ними, с деньгами, заработают еще. Что деньги? Субстанция, как вода и как воздух. Никогда не остаются в нашей жизни и в нашем прошлом. Никогда. В жизни остаются только сильные события и яркие, мощные эмоции и чувства, сохраняющие и запечатлевающие их в нашей памяти.

И ничего, кроме сильных чувств и впечатлений.

Мастерица-парикмахер, у которой много лет обслуживалась Софья, взялась сделать ей прическу в стиле конца девятнадцатого века, по рисункам и фотографиям, предоставленным Софьей. И настолько вдохновилась и увлеклась этой задумкой, что уже трижды экспериментировала, колдуя над волосами Софьи, и всякий следующий раз у нее получалось все лучше и лучше. А сегодня она и вовсе, можно сказать, превзошла саму себя, сотворив настоящий шедевр.

Особо рассматривать себя в салоне красоты Софье было некогда, поскольку она уже прилично опаздывала в мастерскую Ларисы, чтобы облачиться, наконец, в свой наряд. Прибежала, торопливо разделась в примерочной, натянула панталончики и верхнюю тончайшую кружевную сорочку, а потом стоически терпела, пока ее крутили-вертели и обряжали, застегивая многочисленные маленькие перламутровые пуговки, поправляя и укладывая складочки на юбке, водружали и закрепляли шляпку поверх прически и помогали натянуть атласные перчатки.

И вот все, все! Помощницы Ларисы торжественно, поддерживая с двух сторон под локотки, соответственно столь важному моменту, подвели Софью к ростовому зеркалу в искусно состаренной раме, отпустили и отступили, оставив ее наедине со своим отражением. Только Софья не увидела своего отражения, а смотрела на нее из зазеркалья задумчивым, многомудрым взглядом все знающей души бабка Агриппина.

Сходство с трижды «пра» бабушкой было столь разительным, что в первый миг немного даже напугало Софью. Женщина в зеркале была… наверное, прекрасна. Хрупкость ее фигуры, высокую грудь и тонкую талию подчеркивало невероятно красивое платье, струящееся по ней до косточек на лодыжках, видных в легких туфельках на невысоком каблучке. Стройной шейки еле касалась пара легких, воздушных локонов, как бы случайно выпавших из искусно уложенных длинных светло-русых волос, закрепленных сверху изумительной шляпкой.

Эта женщина была необыкновенна, утонченно изысканна, а из необъяснимой глубины зеркального пространства прошлого смотрели на Софью ее прозрачные, пронзительно-голубые глаза невероятно насыщенного цвета.

Это была она, Софья… и одновременно не она. Это было само время с его изменчивостью, с его тайнами и загадками, сама эпоха, смотревшая оттуда на Софью, словно…

— Ты готова? — Ярослав, которому помогали облачиться в его новый исторический костюм мастерицы в соседней примерочной, стремительным деловым шагом вошел в большую примерочную.

Софья, неосознанно распрямившись до состояния струны и держа осанку, медленно, с подчеркнутым достоинством повернулась и посмотрела в глаза мужчины…

Ладников споткнулся, дернулся всем телом и потрясенно замер. И, как Софья минуту назад, затаив дыхание, смотрел на нее чуть ли не благоговейно. А собственно, почему «чуть ли не?». Благоговейно и смотрел он на эту невероятную, дивную женщину.

— Софья… — просипел севшим от эмоций голосом Ярослав.

— Да, это я, — внезапно рассмеялась Соня, разрывая этим своим задорным смехом таинственную паутину времени, опутавшую ее воображение и связавшую ее с Агриппиной. И напомнила: — Кажется, ты говорил, что нас поджимает время.

— Да, поджимает… — автоматически подтвердил Ладников и, словно приходя в себя и освобождаясь от морока, тряхнул головой и произнес восхищенно: — Ты невероятная красавица, Сонюшка. Просто невероятная. У меня крышу от тебя сносит.

— Спасибо, — поблагодарила, посмеиваясь, Софья и призналась в свою очередь: — Ты тоже потрясающий красавец. Тебе невероятно идет этот костюм и то время.

— Ты даже представить не можешь, до какой степени тебе идет и подходит твое платье и вот это все, — сделал он непонятные пассы руками.

— Мы постоим еще, поделаем друг другу комплименты или все-таки поспешим? — посмеивалась Софья, испытывая какое-то удивительное, искрящееся радостное чувство.

— Поспешим, — опомнился Ладников. — Мы очень поспешим, а дифирамбы друг другу скажем по дороге.

И они поспешили в ждавший их у мастерской служебный автомобиль Ладникова, который почему-то развернулся и двинулся совсем не в ту сторону, где располагалась фотостудия, а куда-то в другом направлении, что отметила Софья, и, понятное дело, сразу же спросила:

— А куда мы едем?

— Мы быстренько заскочим в одно местечко, — пояснил, ничего конкретно не объясняя, Ладников. — А потом поедем на съемку. — И типа успокоил: — Это ненадолго.

— Загс? — приподняв от удивления брови, спросила Софья, когда вышла из машины, опираясь на его руку, и увидела, в какое именно «местечко» они «заскочили».

— Ну а что? — Он беззаботно, с непроницаемым выражением лица пожал плечами и напомнил: — Ты же согласилась выйти за меня замуж.

— Согласилась, — подтвердила Софья слово, данное ею в то запоминающееся воскресенье в усадьбе, когда «нашлось» сокровище Октябрьских.

— Ну вот, — напористо произнес Ладников, словно подтвержденный ею факт расставлял все по местам.

— Что — вот? — потребовала объяснений Соня.

— Ну, ты же говорила, что не хочешь, чтобы на нашей свадьбе была толпа народа? Что с ума сойдешь, если в загсе соберется куча родственников, которые примутся нас поздравлять, заставлять прилюдно целоваться и станут слушать, как мы обмениваемся клятвами.

— Говорила и до сих пор так считаю, — повторила Соня.

— Ну вот, толпы родственников не будет. Правда, только вдвоем нам все же не удастся расписаться, — повинился Ладников. — Ну не мог же я отказать девочкам, они бы нам этого никогда не простили. К тому же Тори с Дашкой очень помогли мне и с нашими костюмами, и с организацией пусть совсем скромной, но все-таки свадебной церемонии. И клятвенно пообещали, что «горько» кричать не станут и поздравления орать — тоже. — И спросил, указывая на солидную, массивную дверь загса: — Ну что, идем?

— Подожди… Что значит — идем? — недоумевала Софья. — Мы же не можем вот так просто взять, ввалиться и сказать: распишите нас, мы хотим пожениться и создать ячейку общества! Надо же сначала заявление подать, чтобы нас занесли в какой-то там реестр, назначили день свадьбы и документы сделали…

— Да все я уже давно подал и рассчитал по времени к готовности твоего чудесного платья. — Подхватывая Софью под локоток, Ладников потянул ее за собой к дверям учреждения.

— Как — подал? — позволяя себя тянуть, все дивилась Софья.

— Ну, как? Написал за нас обоих, все как и положено. А подпись твою я давно уже лихо вывожу, ты же знаешь. — И остановился у самой двери, спросив ее со всей серьезностью: — Так что, идем или как?

— Ну, идем, — усмехнулась Софья, глядя на напряженное выражение лица Ладникова, словно тот боялся, что она откажется. — Раз уж ты расстарался и подпись мою лихо вывел, что ж теперь поделаешь.

— Да уж, ничего теперь не поделаешь, — облегченно выдохнул Ладников и распахнул перед своей Женщиной тяжелую, солидную створку двери.

Тори с Дарьей слово, данное Ладникову, сдержали: не визжали от радости и восторга, не орали поздравления и даже воздержались от криков «горько» — они плакали. Плакали обе от переполнявших их эмоций, когда под шопеновскую «Нежность» Ярослав, произнеся слова клятвы, надел кольцо на палец Софьи. А она, в свою очередь, признаваясь в своей люби к нему, надела кольцо ему на палец, и они поцеловались.

Это было настолько трогательно, настолько красиво и высоко, что девчонки, расчувствовавшись, обнялись и плакали чуть ли не навзрыд, не стесняясь своих слез.

Ну, а потом была-таки фотосессия, где малолетние родственницы, сопровождавшие молодых, тоже отметились, с удовольствием попозировав знаменитому фотографу. А потом…

А потом чуть не случился провал дальнейшего, тщательно продуманного Ярославом плана, когда Софья, уставшая от съемок, но довольная, что они наконец-то благополучно закончились, взбодрившись, поинтересовалась у новоявленного законного супруга:

— Ну, что там у тебя дальше по плану? Наверняка же ты заказал столик в каком-нибудь ресторанчике?

— Нет, — честно признался Ладников, — не заказал.

— Да? — удивилась Соня и тут же отмахнулась: — Ну и правильно. Лучше прогуляемся. Пройдемся и выберем тот, который нам понравится.

— Куда прогуляемся? — встряла в их беседу не вовремя Тори. — Мы же…

— Мы же, — перебил девочку Ладников, — не можем в такой день и по поводу настолько важного события не поехать к Эльвире Аркадьевне?

— Можем, — отрезала не очень довольно Софья и повторила свой отказ: — Совершенно спокойно можем не поехать.

— Она нас ждет, — тягостно вздохнув, признался Ярослав. — Обещала приготовить что-то торжественное и невероятно вкусное.

— Ты ей сказал, — покачала головой, поняв все его заходцы, Соня.

— Да, признался. — Ладников повторил покаянный вздох и спросил, отыгрывая раскаяние: — Ну что, поедем? — И торопливо напомнил про дополнительные заманухи: — Там твоя мансарда с гигантским иллюминатором, огромной кроватью и ее Провансом, бассейн с баней, шашлыки и дорожка по лесу вокруг поселка… И целых два выходных впереди. Все, как ты любишь.

— Поехали, Сонь, а? — скривила жалостливую рожицу Дашка.

— Поехали-и-и… — вторя сестре, изобразила мольбу Тори.

— Ладно, — подумав, все же согласилась с ними Софья, — что с вами сделаешь. Поехали, раз вам так этого хочется. К тому же бабушка уже все равно в курсе и вкусненькое готовит. Не будем ее разочаровывать.

Усадьба встретила их компанию какой-то торжественной тишиной и стоявшей между колонн под портиком Эльвирой Аркадьевной.

— Ну что? — с легкой тревогой спросила бабушка у Ладникова.

— Муж и жена, все честь по чести, Эльвира Аркадьевна! — доложил тот, довольно расплывшись в улыбке.

— Ну, слава богу! — облегченно выдохнула бабушка и почему-то громко-торжественно произнесла: — Поженились! Отныне Ярослав и Софья — муж и жена!

А сразу после произнесенного ею громкого утверждения раздалось со всех сторон радостное…

— Ура!!!

И из-за кустов и деревьев, и из-за углов дома начали выходить прятавшиеся там родные и близкие, торопливо направляясь в сторону молодоженов. Возглавлял всю эту спешащую к ним компашку довольный и счастливо улыбающийся Павел Егорович, раскрывая на ходу дочери свои отцовские объятия.

— По-моему, — посмотрев на мужа, отчитала его Софья, — ты научился у бабушки нехорошему: манипулировать мной.

— Не смог удержаться, — признался, посмеиваясь, Ладников. — Ты становишься такой хорошенькой, когда понимаешь, что я тобой проманипулировал, и такой сексуальной с этими нахмуренными бровками…

— Дочь! — Павел Егорович подоспел именно к этому моменту их выяснений, заграбастал Софью в объятия и оторвал от земли, не дав таким образом Соне как следует отчитать мужа за его проделки и тайную коллаборацию с бабушкой. — Поздравляю, Софьюшка!

Через плечо прижимавшего ее к себе отца она влюбленным, восхищенным взглядом посмотрела на довольно улыбающегося Ладникова, глядящего на свою Женщину, наконец-то ставшую ему женой. А он развел открытые ладони в стороны жестом, означающим: ну извини, ничего уже не поделаешь, так вот получилось…

Софья смотрела на спешивших к ним родных: на маму с отчимом, на бабушку с дедушкой, приехавших из Воронежа, на Костю с Аленкой и Левушкой… На идущую рядом с ними Анастасию, после истории с альфонсом и мошенником Валиевым только недавно научившуюся снова улыбаться… Этому, видимо, не в малой степени поспособствовал тот факт, что Ярослав помог ей перевестись в военный госпиталь, работая в котором, она сильно изменилась за эти короткие пару месяцев. И, кажется… — тьфу-тьфу-тьфу три раза, чтобы не сглазить! — даже начала встречаться с кем-то из выписавшихся пациентов. Ну, дай бог, Софья за Настеньку будет кулачки держать и помолится, потому что обязательно надо, чтобы Настюшке повезло.

Обязательно.

А вон и теть Маша с дядь Валей спешат, улыбаются радостно. Видимо, вырвались на пару часов. Лена должна вот-вот родить, может, даже и сегодня. Володя, понятное дело, рядом с женой, а родители вот смогли приехать сюда на торжество. Валентин Константинович как пообещал в тот знаковый майский день сыну, что не будет пить, так и завязал враз, словно отрезал, — вот такая сила воли у человека оказалась. И сразу же плотно занялся переустройством дачи, готовя дом и участок к приезду внуков.

О! Ну надо же: и теть Глаша со своим Леней приехали из Питера. Все их проблемы с карточными мошенниками уладил Дмитрий Васильевич и питерский следственный комитет, у которых, как выяснилось, эти «кадры-каталы» уже были в разработке. Но для профилактики и в воспитательных целях Павел Егорович заставил сестру оформить половину доли их квартиры на Эльвиру Аркадьевну. Мало ли в какие заковыристые клубы и интересы снова заведет скука Леонида? Но смотри-ка, приехали. А ведь раньше особо с московскими Октябрьскими не общались.

А вместе с ними — ух ты! — питерская ветвь Октябрьских! Два двоюродных дядьки Павла Егоровича с женами и сыновьями. Здорово!

А вот и замечательные родители Ярослава — потрясающие люди. Ученые, и оба работают в ЦУПе, то есть центре управления полетами в Королеве. Теми самыми полетами, которые космические. Для Софьи с Ярославом «по блату» провели подробную экскурсию по всему ЦУПу, сильно впечатлившую Соню. Можно сказать, просто потрясшую ее воображение.

А рядом с ними — сестра Ярослава с мужем и двумя сыновьями-подростками. И его потрясающие, замечательные бабушка с дедушкой, невероятно сдружившиеся с Эльвирой Аркадьевной с первой же их встречи, во время знакомства с родственниками потенциального жениха…

…Софья рассмеялась свободно и счастливо, радуясь тому, что, как бы она ни сопротивлялась и ни отказывалась от шумной, многолюдной свадьбы, но именно так все и получилось. И ничего уже не поделаешь, как изображает ей наигранное раскаяние муж. Ну и пусть, ведь это очень здорово, когда у тебя такие замечательные родные и близкие. И большая семья, для которой, оказывается ты важен и очень нужен. И прекрасно, когда в некоторых ситуациях «так вот получилось». И ничего с этим не требуется делать — только жить.

Жить и радоваться.

«…Стоп. Маленькая корректировка, — поправила себя мысленно Софья. — Все это, без сомнения, прекрасно, и большая семья — это, конечно, здорово и все такое прочее, но лучше пусть столь масштабное общение с любимой родней происходит дозированно. Скажем, раза два, ну… может, три в месяц».

Ладно?

А в остальном — да, все прекрасно. И их огромное семейство — это сила. И как же здорово, что они все сегодня здесь собрались.

И да здравствует, ура!

Из фильма Леонида Гайдая «Кавказская пленница, или Новые приключения Шурика» (1967).

Из фильма Яна Фрида «Собака на сене» (1977).