Санкт-Петербург, осень 1884 года

На улице стояла та специфическая промозглая осенняя погода, что отчего-то нравилась Корсакову: густой туман, штиль и кусачий морозец, от которого можно закрыться шарфом и поднятым воротом. Куда лучше обычных петербуржских ветров и ливней. Милосердов обитал на Каменном острове и выбранное им ателье располагалось недалеко от его квартиры. Владимир же, появляясь в столице, жил и принимал гостей и клиентов в просторных апартаментах на втором этаже доходного дома за Спасо-Преображенским собором. Корсаковы продали собственный особняк еще во времена его деда, который предпочитал фамильное имение под Смоленском, а траты на собственное жилье в Петербурге непозволительной роскошью. Особенно, учитывая, что большую часть года члены семьи пребывали в разъездах.

Пришлось кликнуть извозчика и дважды пересечь ветренную, промозгло-осеннюю Неву, сначала по Александровскому мосту до Выборгского вокзала, а затем по Самсониевскому — на Каменный остров. Жилье Милосердова пряталось в переулках, а вот фотостудия не скрывалась вовсе, гордо зазывая клиентов прямо на Большом проспекте.

Фасад первого, торгового, этажа украшала яркая вывеска: «Ателье светописи[1] Я. Одляницкого». Второй мог похвастаться огромными окнами, столь необходимыми для студии — Петербург не славился обилием солнечных дней, посему приходилось ловить любые возможности для освещения, не требующие дорогих софитов.

Владелец салона, щеголяющий крайне художественной бородой поляк, услышал звякнувший колокольчик у двери и встретил визитеров у входа.

— Добрый день, господа, добрый день! Чем могу быть полезен? Хотя нет, подождите — я угадаю! Желаете визитные карточки? Извольте ознакомиться с паспарту!

— Ян Антонович, возможно, вы помните меня. Я Милосердов, заглядывал к вам насчет фотографического портрета около двух недель назад…

— Ох, простите! — смутился Одляницкий. — У меня хорошая память на лица тех, кого я запечатлеваю, но вас, молодой человек, я не помню. Хотя… Да! Да-да-да! Действительно, вы хотели портрет дочери, на дому. Конечно!

— Да, пришел ваш ученик… — подтвердил Олег Викторович, но фотограф перебил его.

— Постойте-ка, это невозможно, молодой человек! Я использую труд ассистентов, верно, но ни одного я не готов назвать учеником. И уж точно не доверил бы съемку! Нет-с, сударь, все заказы, в студии или на дому, я выполняю сам!

— Но как же… — растерянно начал Милосердов.

— Ян… гм… Антонович, — вступил в разговор дотоле молчавший Корсаков, который с интересом разглядывал обстановку ателье. — Возможно, вам стоит буквально на полчаса закрыть ателье, чтобы мы могли спокойно обсудить один щепетильный вопрос?

— А вы, собственно кто?

— Корсаков, Владимир Николаевич, — он лениво обозначил вежливый поклон.

— И по какому праву вы хотите нарушить работу моего ателье?

— По такому, что могу это сделать. Желаете проверить? — Корсаков подался вперед, опершись обеими руками на трость, и одарил собеседника неприятной улыбкой из своего богатого арсенала. Одляницкий выглядел так, словно собирался поспорить, но быстро передумал и пригласил гостей проследовать в студию.

Несмотря на туманный сумрак на улице, огромные окна давали достаточно света, чтобы не зажигать лампы. Сравнительно небольшое помещение делилось на несколько маленьких уголков, призванных изобразить различные фоны для съемки. Вот оплетенные плющом качели перед ковром[2], изображающим зеленый лес. Вот неопределенно-античное патио. Вот простой белый фон, на котором можно изобразить любую позу, от важно-политической (с откинутой назад головой и рукой, заложенной за лацкан фрака) до глубокомысленно-гениальной (со скрещенными на груди руками и взглядом исподлобья). Хозяин предложил им разместиться вокруг столика с тремя стульями, предназначенного, очевидно, для групповых фотографий.

— Итак, давайте постараемся восстановить события, приведшие нас сюда, — предложил расположившийся со всей возможной вальяжностью Корсаков. — Начинайте, пожалуйста, Олег Викторович.

— Да, я… эээ… Я зашел к господину Одляницкому справится о возможности съемки на дому. Ян Антонович уверил меня, что это не составит ни малейшего труда. Мы сошлись на цене и назначили дату. В оговоренный день у меня на пороге возник господин с фотографическими принадлежностями. Он заявил, что является учеником Яна Антоновича, принес извинения за мастера Одляницкого, который слег с болезнью и предложил заменить его, если я соглашусь. Абсолютно безвозмездно. Выглядел господин очень добропорядочно, поэтому я не протестовал. Он был крайне любезен и терпелив. Пообещал, что доставит портрет на дом, чтобы мне не пришлось заходить за ним в ателье. И действительно, через несколько дней я обнаружил конверт со снимком у себя на пороге…

— Спасибо, Олег Викторович, — Корсаков повернулся к фотографу. — Теперь вы, Ян Антонович. Буду рад услышать вашу часть сей истории.

— Она очень проста, — пожал плечами Одляницкий, опасливо покосившись на Владимира. — За день до оговоренной даты мне принесли записку, что назначенная съемка отменяется, так как у господина Милосердова возникли другие обязательства. На этом все. Я повторяю, у меня нет учеников, и я решительно не посылал никого вместо себя к Олегу Викторовичу. А в чем, собственно, дело? Какой-то мошенник посмел выдать себя за моего протеже и предоставить неудовлетворительные услуги? Только… Вы сказали, что работал он безвозмездно? В чем тогда смысл мошенничества?

— Et franchement, c'est une bonne question[3], — покивал Корсаков. Все это время он задумчиво разглядывал то Милосердова, то фотографа, внимательно прислушиваясь к тому, что и, главное, как они говорят. — Не беспокойтесь, Ян Антонович, ваша репутация вне опасности, а господин Милосердов не имеет к вам ни малейших претензий. Однако с вашим самозванным подмастерьем я бы с удовольствием перекинулся парой слов… Вы сказали, что привлекаете к работе ассистентов. Не подскажете, находился ли кто-то из них в ателье, когда вы уславливались с Олегом Викторовичем о съемке на дому?

— Дайте подумать… Это был четверг, кажется… Сейчас!

Он метнулся к бюро, заваленному бумагами и фотографическими карточками, извлек из-под очередной кипы журнал и зашелестел страницами.

— Да, все верно, четверг. Тогда у меня трудился Сережа Трутнев, студент, очень старательный и милый мальчик. Хотя постойте…

Он вновь начал листать журнал, меняясь в лице, а затем повернулся к Корсакову с удивленными видом.

— Позвольте, угадаю, — опередил его Владимир. — Именно с четверга этот старательный и милый мальчик больше не появлялся у вас в ателье?

— Да! Как вы…

— Логика, — усмехнулся Корсаков. — Благодарю вас за помощь, Ян Антонович. Не смею далее мешать вашей работе и, надеюсь, что больше мы вас не побеспокоим!

Владимир и Олег вышли обратно на туманную улицу. После тишины ателье шум множества голосов, цокот копыт и стук колес по мостовой первое время казался оглушающим.

— Вы думаете, именно студент Трутнев сделал этот портрет? — спросил Милосердов.

— Утверждать наверняка не берусь, но пока это наиболее очевидный вывод, — кивнул Корсаков.

— И что теперь?

— Теперь вы отправляетесь домой, присматривать за дочерью. А я постараюсь найти таинственного последователя фотографического искусства. И, на всякий случай… — Корсаков порылся в карманах и извлек три небольших свечи из непримечательного на вид бледного воска. — Я не знаю, какие цели преследовал этот студент и представляют ли его опыты опасность, поэтому возьмите это. Если вы или ваша дочь увидите или, скорее, почувствуете в доме что-то неладное, тревожащее душу, зажгите свечу и оставайтесь в комнате, пока она не прогорит. А затем — немедля езжайте ко мне. Поняли?

— Да, но что может сделать свечка…

— Господин Милосердов, просто поверьте сведущему человеку и выполните мои рекомендации в точности, как если бы они были врачебными предписаниями.

Тем же вечером Корсаков назначил встречу своему другу Павлу Постольскому, жандарму из тайного подразделения, по привычке именуемого Шестой экспедицией. А в качестве адреса, дабы совместить приятное с полезным, указал ресторан «Медведь», что на Большой Конюшенной, буквально в десяти минутах ходьбы от здания градоначальства, где служил поручик.

Если кто-то из посетителей задавался вопросом, откуда взялось название заведения, то ответ ждал его уже на входе — в виде чучела гигантских размеров медведя с серебряным подносом в руках. Ресторан открылся сравнительно недавно, около шести лет назад, и быстро завоевал репутацию одного из лучших в столице. Публика здесь собиралась в основном буржуазная — фабриканты и купцы обсуждали сделки, наслаждаясь борщом или ухой из стерляди, отдельные кабинеты снимались кутящими гвардейцами, а подвал часто оккупировали редакции ведущих петербуржских газет.

Корсаков прошел в главный зал через пышный атриум-сад, накрытый стеклянной крышей. Рассеянно кликнув официанта, он истребовал себе кабинет, сделал заказ и погрузился в раздумья. Владимир неоднократно снимался в ателье, и даже немного научился фотографировать сам, полагая, что техническая новинка может помочь в расследованиях, но вплотную с индустрией светописи он еще не сталкивался.

В Россию сей новый вид искусства пришел аккурат посреди века, незадолго до рождения самого Корсакова, хотя первые робкие опыты начались гораздо раньше. Первопроходцами и популяризаторами, как водится, выступили жители столицы. Почти одновременно свои заведения в Петербурге открыли Сергей Левицкий и Андрей Деньер. Первые дагерротипы были удовольствием не из дешевых, а потому не каждый мог их себе позволить. Однако прогресс не стоял на месте, и вскоре стоимость фотографий снизилась, а клиентами ателье становились не только господа из высшего света, купцы-миллионщики, да гвардейские офицеры, но и люд попроще. Фотографических салонов открывалось все больше и больше, забираясь даже в губернские, а то и уездные городки. Появилась даже откровенно макабрическая традиция посмертных фотографий, где усопшему придавали вид живого человека, чтобы близкие могли запечатлеть себя рядом с ним на память. В общем, индустрия прибыльная, быстрорастущая и народу интересная. А значит, появление первого злодея, решившего воспользоваться светописью в недобрых целях, оставалось вопросом времени. И время это, похоже, настало.

Поручик Постольский прибыл в ресторан, с небольшим опозданием, а посему застал своего задумчивого друга уже приступающим к десертному суфле д’Орлеан. Корсаков лишь виновато пожал плечами. Мыслительная работа всегда раззадоривала его аппетит, а еда выступала топливом этого энергозатратного процесса. По крайней мере, именно это оправдание нравилось Владимиру больше всего.

— Ты же знаешь, что это заведение мне не по карману, — заметил Постольский.

— А ты прекрасно знаешь, что угостить друга мне не доставляет ни малейших неудобств, одно лишь удовольствие, — улыбнулся Владимир и отправил в рот очередную ложку десерта.

В результате к разговору о делах перешли только когда официант расторопно принес графин «Курвуазье». Корсаков, по обыкновению, зашел издалека:

— Скажи-ка, до вас в последнее время не доходили слухи о странных делах, связанных с фотографиями?

Постольский, уже поднесший к губам рюмку коньяка, остановился, вернул ее на стол и укоризненно уставился на Владимира.

— И откуда же тебе это известно?

Корсаков промолчал, лишь загадочно пожав плечами.

— Да, недавно по городу поползли слухи о странных фотографиях, на которых, якобы, видны силуэты покойных…

— Это не слухи. И речь идет не просто о силуэтах, иначе бы я не спрашивал, — Корсаков протянул другу снимок, оставленный ему Милосердовым.

— Не вижу ничего странного, но, судя по тому, что ты заинтересовался, на нем запечатлен кто-то, кого уже нет в живых, — сказал Постольский после изучения карточки. — Девочка или женщина?

— Женщина.

— Уверен, что это не розыгрыш?

— Павел, ты меня сейчас обидеть хочешь? — сварливо поинтересовался Корсаков. — Конечно, я уверен! Иначе бы не тратил ни свое, ни твое время. В фальшивых снимках привидений нет ничего нового, они начали появляться одновременно с рождением самой светописи, и, поверь, я видел не один десяток подобных подделок. Но сейчас у меня есть показания заслуживающего доверие человека, утверждающего, что на снимке — его усопшая жена, которой точно не было в комнате в момент съемки. Так что посмертную фотографию тоже исключаем. А что знает шестая экспедиция?

— Меньше твоего, к сожалению. Этот снимок — первый, что попал нам в руки. Но, как я уже говорил, слухи о них начали бродить по столице несколько месяцев назад.

— А в этих слухах говорилось о том, что происходит с людьми, которые запечатлены с мертвецами?

— Ничего определенного. Думаешь, что они представляют опасность?

— Павел, ты не первый год занимаешься этими делами. Любые действия, что приоткрывают полог, отделяющий жизнь от смерти, представляют опасность. Поэтому мне требуются ваши возможности для продолжения расследования — я могу заняться этим сам, но вместе у нас получится быстрее.

— Конечно, — не раздумывая кивнул Постольский.

— Помоги мне найти одного человека. Вероятнее всего студент, и зовут его Сергей Трутнев, но это может быть псевдоним. Несомненно только одно — этот субъект питает интерес и к фотографии, и к оккультным наукам.

— Да, не сказать, что описание исчерпывающее, но я приложу все усилия, — пообещал Павел.

Ночью Милосердова разбудил звонкий детский смех.

Он настороженно сел на скрипнувшей старой кровати и прислушался, почти уверенный, что ему лишь почудилось. Однако смех раздался вновь.

Ночь выдалась мрачной и ненастной, поэтому внутри меблированных комнат, где они жили с дочерью, царила полная тишина. Милосердов нащупал на прикроватном столике керосинку и коробок, чиркнул спичкой и отрегулировал дрожащий огонек. Накрыв лампу плафоном, он опустил ноги на холодный пол и двинулся в коридор. Хотя на печных дровах Милосердов не экономил, в квартире все же было достаточно холодно, чтобы заставить его поежится. Или это не холод, а нервы?

Тихо ступая по трескучему полу, Олег Викторович подошел к детской. Оттуда вновь раздался чуть приглушенный, но, несомненно, веселый детский смех. Милосердов взялся за ручку двери и с замиранием сердца посмотрел внутрь.

Арина сидела на краешке кровати и завороженно смотрела в угол комнаты, туда, где свет лампы не способен был разогнать сгустившиеся тени. Заметив отца девочка довольно подпрыгнула.

— Папа, папочка, гляди! — радостно крикнула она. — Мамочка вернулась!

— Нет, Арина, что-то ты! — зашептал Милосердов. — Мама не могла вернуться. Должно быть, тебе приснился сон…

— Нет! Нет же! Посмотри туда! Вон она! — Арина указала пальчиком на угол.

Милосердов поднял лампу над головой, чтобы ее яркость не била в глаза, и медленно начал прибавлять огонек, освещая темную часть комнаты. Тени нехотя поползли по стенам, устремляясь дальше, в угол. Туда, где на фоне стен медленно проступил силуэт, который отдаленно можно было счесть человеческим. Арина рядом с ним радостно захлопала в ладоши. Но Милосердов не мог разделить ее радость. Все его тело сковало жуткое оцепенение. Руки отказывались слушаться. Милосердов не испытывал ни малейших сомнений — если свет станет достаточно ярким, чтобы осветить существо в углу, то он просто сойдет с ума.

Олег Викторович метнулся к Арине, подхватил дочь на руки и вылетел из комнаты. Напуганная его стремительностью и расстроенная расставанием с матерью девочка громко заплакала, но Милосердов ее не слушав. Оказавшись у дверей спальни он на мгновение оглянулся. Он не мог быть уверен — слишком уж темным сейчас казался коридор — но ему все равно пригрезилось, что нечто, стоявшее в углу детской, сейчас выглядывает из комнаты им вслед. Руки существа скребли по стене, бесконечно, противоестественно удлиняясь — и тянулись к отцу и девочке.

Больше Милосердов не медлил. Вбежав в спальню, он усадил рыдающую Арину на кровать, запер захлопнутую за собой дверь и принялся судорожно искать оставленные Корсаковым свечи.

— Я хочу увидеть маму! — плаксиво крикнула у него за спиной дочь.

— Погоди, маленькая, погоди! — умоляюще сказал Милосердов. Он перерыл карманы сюртука, зашарил руками на комоде, пока не наткнулся на корсаковские свечи. Теперь спички. Где же спички? Он же как-то зажег лампу, когда проснулся! Милосердов оглянулся — и обомлел.

Арина спустилась с кровати и решительно направлялась к двери. Ее маленькая ручка уже тянулась к замку, чтобы повернуть ключ в замке.

— Стой! — отчаянно крикнул он и в два прыжка оказался рядом. Он перехватил руку дочери и не дал ей открыть дверь. Из коридора послышался тихий утробный стон. Длинная черная тень тягуче протиснулась в зазор между дверью и полом.

Милосердов забрался обратно на кровать, схватил со столика спички и дрожащими руками принялся чиркать ими о коробок.

Первая упала — пальцы отказывались слушаться от сковавшего его страха.

Вторая сломалась, треснув напополам.

Третья мгновенно погасла.

Тень, похожая на текучий деготь, приближалась.

Четвертая спичка вспыхнула. Милосердов поднес огонек к фитилю корсаковской свечи. Тот быстро вспыхнул, затрещав ярким веселым язычком пламени. Тень, дотоле неумолимо ползшая к кровати, остановилась — и отшатнулась. Медленно и неохотно темная субстанция попятилась назад, пока не втянулась обратно под дверь.

К вящему неудовольствию Корсакова камердинер объявил о визите поручика Постольского едва рассвело. Поэтому Владимир встретил друга в гостиной имея вид довольно сумрачный, но забавный — ибо сменить пышный теплый халат и модную феску на что-то более приличное он не удосужился.

— Ты был прав! — сходу заявил Павел. — Мы работали всю ночь, не покладая рук, но нам действительно удалось найти Сергея Трутнева.

— Одна из загадок мироздания — как ты можешь работать всю ночь и оставаться к утру все таким же бодрым? — проворчал Корсаков.

— Трутнев родом из Тверской губернии, — не обращая внимания на мрачное бормотание приятеля продолжил Постольский. — Он действительно студент, точнее — был им. Отчислен за постоянную неуспеваемость.

— Иными словами — балбес, — сварливо заключил Владимир.

— А вот и не угадал! У него блестящие характеристики, именуют его не иначе, как гением. Трутнев написал ряд статей, как для специализированных фотографических журналов, так и для сугубо научных изданий. Я выписал некоторые названия — вот, полюбуйся…

Корсаков водрузил на нос очки для чтения и ознакомился со списком, который Постольский, как всегда, составил идеальным каллиграфическим почерком без единой помарки.

— «К вопросу об особых свойствах фотографической бумаги», — прочитал вслух Владимир. — «Об использовании мгновенного затвора…» — он остановился, удивленно вскинул брови и закончил: — «для запечатления обскурных феноменов»?

— Примечательное название, не правда ли? — довольно поинтересовался Павел. — Вот только благодаря ему, а также содержанию статьи, он нажил себе проблем.

— Это каких?

— А сам как думаешь?

— О, могу предположить, что научное сообщество не очень благосклонно отнеслось к упоминанию «обскурных феноменов».

— Угадал! — подтвердил Постольский. — Санкт-Петербургское оптическое научное общество разгромило статью в пух и прах. А некоторые его члены были настолько возмущены, что задались вопросом, как такой шарлатан может вообще учиться в столичном университете.

— Что и стало настоящей причиной его исключения, — понял Корсаков.

— Скорее всего. Далее, установив личность Трутнева мы смогли опросить держателей нескольких крупных фотографических салонов.

— Вы их ночью из постелей по такому случаю вытащили?

— Служба, — лишь пожал плечами Постольский. — Слушай дальше! После исключения из университета, этот Трутнев подвизался не только у Одляницкого. Натуральный фотографический Казанова! По понедельникам он в одном ателье, по вторникам — в другом…

— И везде ищет моделей для своей фотосъемки! — догадался Корсаков.

— Да, — подтвердил Павел. — И, боюсь, ты был прав насчет опасности. Нам удалось найти несколько человек, которые назначали, а потом отменяли съемки по различным причинам. Мещанин Сырский бросился в Фонтанку с Обуховского моста, не выплыл. Свидетели утверждали, что он будто бы спасался от кого-то невидимого. Списали на помешательство. Это так, для примера. И он не единственный погибший. Кто-то удавился. Кто-то принял яд. Кто-то просто преставился ночью по неизвестным причинам.

— А фотокарточки при них не находили?

— Если и находили, то не обращали на них внимания. Это же не убийства, люди сами наложили на себя руки.

— Позор нам с тобой, — мрачно резюмировал Корсаков. — Под носом творились такие дела, а мы — ни сном, ни духом. Выяснили, где этот Трутнев квартирует?

— Да, — ответил Павел. — Едем?

— Едем!

Нанятый ими экипаж буквально на две минуты разминулся с появившимся на пороге квартиры Милосердовым. Камердинер Шарль, третье поколение семейства Верне на службе Корсаковых, чей предок принес клятву верности еще деду Владимира, не сразу узнал в нем молодого человека, побывавшего у них в гостях днем ранее. Олег Викторович обнимал обессиленную дочь, а сам выглядел так, словно за ночь постарел лет на двадцать.

Адрес, найденный жандармами, привел Корсакова и Постольского в Галерную гавань — глухую окраину Петербурга. Куцые домишки и кажущиеся гигантами на их фоне заводы облепили западный берег Васильевского острова. Поселение было открыто всем стихиям, особенно сейчас, когда осенние ветра регулярно вздымали воды залива и гнали их на сушу. Обитатели Галерной гавани знали: коль поднялся ураган — спать не ложись, не то всегда есть шанс утонуть, когда студеный поток хлынет сквозь окна и двери.

Сейчас, поздним утром, грязные немощеные улицы пригорода были пусты. То тут, то там во дворах мелькали детские тени, да может прохромает вдоль стен какой калека или просто старик. Все взрослое население гавани трудилось на заводах-гигантах, производивших чудеса военно-морской инженерной мысли, от броненосцев до взрывоопасного пироксилина для торпед. В каждом доме жили люди, которых лет через двадцать газетный острослов обзовет «горько-максимными»: слесари, токари, литейщики или кожевники. Народ суровый, любящий заложить за воротник, а большинство конфликтов решающий пудовыми кулачищами. Отсюда и цены на жилье — в десятки раз ниже, чем в центре Петербурга. Однако все равно — крайне странный выбор для небедного, похоже, студента, увлеченного сложными науками.

Дворник, насторожившийся при виде синего мундира Постольского, указал им на покосившийся домик, спрятавшийся в коротком Березинском переулке. Выходило, что Трутнев снимал в нем весь второй этаж. На вопрос дома ли жилец дворник лишь пожал плечами.

Поднявшись по скрипучей загаженной лестнице, друзья оказались перед надежно запертой на висячий замок дверью.

— Ты ничего не видел, — шепнул Корсаков и извлек из кармана тихо звякнувшую связку отмычек.

— Ты и замки взламывать умеешь? — подивился Павел. — И вообще, у тебя карманы бездонные что ли?

— Во-первых, в моем деле полезны самые разнообразные навыки, — поучительно сказал Владимир, перебирая отмычки. Говорить, что вскрывать замки его научил отец он не стал. — А во-вторых, нет, не бездонные, но я усвоил, что правильно подобранное и пошитое пальто способно, при определенных обстоятельствах, заменить саквояж… Et voila!

Замок щелкнул и разомкнул стальные челюсти, позволив друзьям открыть дверь в логово Трутнева. Первым, на что они обратили внимание, стал запах — его было невозможно игнорировать. Едкий, химический, щекочущий ноздри и сжимающий легкие. Источник обнаружился быстро — точнее, источники, потому что они заполняли собой просторное помещение с низким потолком. Ванны и тазы с подозрительного вида растворами, склянки и колбы с мутными жидкостями, порошки и кристаллы странного цвета.

— Что ж, вот тебе и ответ на вопрос, что он забыл в Галерной гавани, — заключил Корсаков, осматриваясь. — Держу пари, он скупает всю необходимую химию у сторожей и рабочих на здешних заводах.

— Но зачем?

— Раскрывает «особые свойства фотографической бумаги», очевидно…

Корсаков надел очки, прикрыл нос и рот платком с фамильной монограммой и приступил к осмотру лаборатории. Им с Павлом быстро стало очевидно, что Трутнев не может здесь жить. Одного запаха было бы достаточно, чтобы выжить из комнат любое живое существо, но, вдобавок к этому, они не нашли ни кровати, ни матраса, ни следов приготовления еды.

— Жаль, а я уже представил его кем-то вроде старинного шляпника, медленно сходящего с ума от паров ртути, — констатировал Владимир.

— Думаю, твои несбывшиеся ожидания — наименьшая из наших трудностей, — заметил Постольский. — Другого адреса у нас нет. То есть, Трутнев может сейчас быть где угодно. Как думаешь, он сюда еще вернется?

— Зависит от того, для чего он использовал лабораторию, — задумчиво ответил Корсаков. — Я не силен в фотографии, но что-то мне подсказывает, что значительная часть этой атрибутики не нужна для печати фотографий. Значит, она требовалась для экспериментов. Если они оказались удачными, то нужная формула у него уже есть и возвращаться сюда нет смысла. Если же он намерен продолжать изыскания…

— Что предлагаешь, монетку подкинуть? — прервал его Павел.

— Это можно, — Владимир пижонски прокатил между костяшек пальцев всегдашний рубль, когда-то доставшийся ему от начальства Постольского.

Их дальнейшему спору помешал шум с лестницы.

— Сергей Федорович, вы здесь? — раздался звонкий детский голос. — У вас дверь приоткрыта!

Корсаков и Постольский, не сговариваясь, бросились ко входу и прижались к стене по обе стороны от дверного проема.

— Сергей Федорович? — неуверенно повторил ребенок. Дверь скрипнула и в комнату крадучись вошел мальчик лет двенадцати в замызганной и штопанной одежонке. Светлые волосы закрывала кепка не по размеру, доставшаяся, видно, от отца или старшего брата. В руках он держал позвякивающий деревянный ящик. Мальчонка настороженно осмотрелся — и увидел притаившихся у стены гостей. Одного взгляда на жандармский мундир ему хватило, чтобы мигом бросить ящик (от удара об пол в нем, судя по звуку что-то разбилось) и метнуться к выходу.

Корсаков оказался быстрее. Он преградил мальчишке дорогу своей тростью, а затем ловко ухватил его за ухо.

— Ай, больно! — закричал ребенок. — Пустите, дяденька!

— Чтобы ты сразу от нас лыжи навострил? — поинтересовался Владимир. — Э, нет, брат, нам с тобой поговорить надобно…

Не выпуская мальчишечьего уха, другой рукой он нащупал табурет у лабораторного стола, поставил его в угол комнаты, а затем усадил на него визитера.

— Звать тебя как? — поинтересовался Павел.

— Не бейте, дяденьки! И не тащите в околоток! Ничего не знаю! — затянул ребенок.

— И как звать тоже не знаешь? — уточнил Корсаков.

— Колькой, — шмыгнул носом мальчик.

— Николай, значит? Моего папу так зовут. Скажи, Николай, ты конфект хочешь? — спросил Владимир, жестом фокусника извлекая из кармана круглую жестяную коробочку. На яркой упаковке красовалась ангельского вида девочка, щедрыми пригоршнями рассыпающая вокруг себя разноцветные конфеты. Постольскому оставалось только в очередной раз поразиться запасливости друга.

— Ух ты! Борман![4] Хочу! — мигом перестал канючить мальчик.

— И я готов отдать его тебе совершенно бесплатно, — пообещал Корсаков. — Тебе только нужно ответить на пару вопросов. Никто тебя не будет бить и тащить в околоток, обещаю. Пара вопросов — и ты счастливый обладатель цельной плитки шоколада! Как тебе такой расклад, устраивает?

— Устраивает! — закивал Колька.

— Павел? — вопросительно повернулся к поручику Владимир.

— Скажи, кто здесь живет? — спросил Павел.

— Дяденька… То есть, ваше благородие… Глупость спрашиваете! Кто ж тут жить будет? Сами чуете, как воняет? Страх один!

— Хорошо, спрошу иначе: к какому Сергею Федоровичу ты шел?

— Фамилие его я не знаю, — ответил мальчик. — Батька говорит, что штундент он. Сидит тут иногда целыми днями. Меня батька к нему посылает, когда химикаты с работы приносит. Говорит, платит штундент хорошо!

— А где твой папа берет химикаты? — спросил Постольский. Колька мигом замолк и перевел испуганный взгляд с Павла на Корсакова.

— Не переживай, ему не попадет, — пообещал Владимир и посмотрел на Постолького. — Не попадет ведь?

— Нет, нам твой папа без надобности! — пообещал поручик.

— Дак с завода и берет! Сергею Федоровичу вся улица енти химикалии таскает.

— А где живет этот Сергей Федорович знаешь? — спросил Постольский. — Где-то рядом?

— Нет, он из Петербурга наезжает, — помотал головой Колька. — Где живет — не знаю. Но вы можете у Яшки-извозчика спросить. Он знает, у них со штундентом эта… Как ее… Договоренность! Вона он, на углу стоит!

Малец указал в окно. У выезда из Березинского переулка действительно стоял извозчик с экипажем, запряженным тощей кобылой.

— Точно знает? Не брешешь? — уточнил Корсаков.

— Вот те крест, дяденька! — пообещал ребенок.

— Тогда держи, заслужил! — расстался с шоколадом Владимир.

Они с Постольским покинули лабораторию и быстрым шагом направились к извозчику. Тот как раз слез с козел и раздраженно осматривал заднее колесо экипажа. Когда до него оставалось буквально два шага, переулок огласил залихватский свист.

— Яшка, тикай, за тобой легавые пришли! — звонко прокричал от дверей лаборатории Колька и, развернувшись, бросился в противоположную от них сторону.

— Вот гаденыш! — с уважением протянул Корсаков.

Предупрежденный мальчишкой извозчик дернулся было обратно к козлам, однако быстро понял, что преследователи настигнут его быстрее, чем он успеет тронутся. Поэтому Яшка развернулся и побежал на своих двоих прочь по улице.

— Стой! — крикнул вслед припустивший за ним Постольский. — Стой, кому говорю! Нам с тобой просто поговорить надо!

— Ага, так он тебе и поверил! — тяжело дыша прокомментировал бегущий следом Корсаков.

Яшка-извозчик, что есть духу, бежал по проспекту — хотя, конечно, грязная улица получила столь громкий статус авансом. В атлетизме он, однако, проигрывал Постольскому — молодой жандарм несся за ним отточенными размашистыми шагами опытного спортсмена, постепенно сокращая дистанцию. Беглец понял: если не сменить тактику — его скоро поймают. Поэтому извозчик быстро нырнул в один из захламленных переулков, перпендикулярно пересекающихся с проспектом. Павел, не сбавляя скорости, вошел в вираж и последовал за ним.

Корсаков присоединяться к ним не стал, а продолжил бег по прямой, трезво рассудив, что ему не достает ни физических данных Постольского, ни весомого стимула Яшки-извозчика. А посему, сказал себе Владимир, брать надо не силой, а умением.

В лабиринте переулков Яшка получил преимущество. Скорость поручика сводилась на нет скользкой грязью, тюками с товаром, забытыми кем-то ящиками и многочисленным заборами, ограждающими один двор от другого. Извозчик ловко лавировал между препятствиями, подчас вбегая в открытые двери неказистых домишек, и забирался все глубже и глубже в дебри Галерной гавани, пропахшие алкоголем и бедностью. Один раз он столь удачно сменил направление, что Постольский не удержался, заскользил и грохнулся наземь, запачкав мундир. Из окна, услышав переполох, высунулась подслеповатая беззубая бабка. Увидев распластавшегося в грязи жандарма, она довольно хохотнула и скрылась обратно в свою нору. Постольский чертыхнулся, вскочил и продолжил погоню.

Корсаков следовал параллельно бегущим по главной улице. Оба давно пропали из виду, но это ему и не требовалось. Владимира вели раздраженные крики обитателей, нервно вспорхнувшие птицы, испуганно завопивший кот и хлопанье дверей и калиток. Судя по тому, как смещались источники шума, он уже слегка опередил беглеца, а значит можно было аккуратно смещаться в сторону и отрезать его.

Удача, тем временем, была близка к тому, чтобы благосклонно улыбнуться Постольскому. Яшка взобрался на крышу одноэтажного дома по брошенной кем-то приставной лестнице и шустро втянул ее за собой. Против какого-нибудь затрапезного будочника такой прием мог бы сработать, но не против молодого жандармского поручика. Павел, не снижая скорости, взбежал вверх по стене, зацепился за скат крыши и начал подтягиваться. Извозчик чертыхнулся, приставил лестницу к соседнему зданию повыше и полез. Вот только оказавшись на крыше он понял, что совершил ошибку. За зданием находился широкий переулок, перемахнуть который ему было не под силу. Прыгать вниз с большой высоты тоже чревато. А сзади, тем временем, уже вскарабкался Постольский.

— Отбегался? — тяжело дыша осведомился поручик.

Удача, как известно, дама ветренная. Неизвестно, чем ее прогневал Павел, но теперь она решила одарить беглеца. В переулок закатился ломовой извозчик, груженый соломой. Яшка не стал раздумывать — и сиганул прямиком на телегу. Постольский рванулся вперед, но не успел. Он застыл на краю крыши, столкнувшись с ровно теми же проблемами, что и беглец — прыгать отсюда было далеко и высоко.

Яшка, тем временем, соскочил с телеги, бросил торжествующий взгляд (сопровожденный неприличным жестом) на поручика, и снова рванул в лабиринт переулков. Вернее, попытался рвануть. Одна предательская подножка — и ямщик, неловко крутанувшись, рухнул на спину. Подняться ему тоже не позволили — в грудь пребольно уткнулся кончик трости и придавил беглеца к земле.

— А знаешь, что самое забавное? — поинтересовался Корсаков, опершись на набалдашник. — Нам и впрямь нужно с тобой просто поговорить.

Яшка-извозчик оказался столь любезен, что не только рассказал, куда он катал студента Трутнева, но и сам отвез их на место назначения. Правда, был нервозен, старался не смотреть на седоков, а когда Постольский, скрепя сердце, велел ему проваливать, тронул с такой скоростью, что чуть сам не вылетел с козел.

Внезапно оказалось, что Трутнев, как и положено студенту, поселился рядом с университетом, на Восьмой линии Васильевского острова, в дешевых меблированных комнатах. В наступающих сумерках Корсаков и Постольский стояли аккурат перед парадной. Дворник, подозрительно косившийся на перепачканный мундир поручика, все же сообщил им, что, действительно, живет в доме студент. Как и положено бедному прогрызателю гранита науки, поселился он в комнатушке под самой крышей[5]. Только звали его не Сергей Трутнев, а Иван Зайцев. Хотя, припомнил дворник, ходил к нему регулярно друг и сокурсник, которого как раз могли звать Сергеем.

— Ну что, заглянем? — поинтересовался Владимир, дождавшись пока за их спинами по мокрой мостовой продребезжит вагон конки.

— Думаешь, застанем?

— Ну, свет в окнах под крышей горит, притом ярко. Значит, кто-то дома. Не найдем Трутнева, так хоть поинтересуемся у Зайцева, куда его друг запропастился. А коль не повезет — оставишь наблюдение или засаду.

— Согласен, — кивнул Постольский. — Только разделимся. Ты поднимайся по парадной лестнице, а я — по черной. Готовность — пять минут. Ты стучишь, если тебе открывают — впускаешь меня. Если они бросаются бежать — то я их встречаю. Если ответа нет — то просто входим спустя минуту после стука.

— Экий ты, право, подкованный, прямо военная операция получается! Но, если без шуток — ты молодец! Отличный план.

Корсаков направился к дверям, но в последний момент остановился и обернулся к другу:

— Извини, без шуток я не могу! Хотел сказать, что с таким видом тебе на черной лестнице самое место!

— Зря мы этого пройдоху отпустили, — проворчал Павел, машинально пытаясь стряхнуть застывшую грязь с формы.

— Нет, mon ami, мы ему обещали, — покачал головой Владимир. — А вот насчет того, чтобы не просить тамошнего околоточного тряхануть подозрительного ямщика, уговора не было. Но это я так, к слову.

Как и ожидалось, доходный дом, в котором снимали комнаты студенты, оказался дешевым. Парадная лестница — грубая, без изысков, с деревянными перилами. Корсаков поднялся по ней на четвертый этаж, нашел нужную дверь и, сверившись с карманными часами, чтобы дать Павлу время занять позицию у черного входа, постучал.

Ответа не последовало. Не скрипнули половицы. Не мелькнула тень в просвете между косяком и дверью. Лишь внимательно прислушавшись, Владимир услышал звуки, напоминающие чье-то тонкое хныканье. Пожав плечами, он вновь извлек из кармана связку отмычек и приступил к работе над замком. Тот оказался прост и поддался быстро.

Первое, что Корсаков увидел, войдя в квартиру — забившийся в угол молодой человек, озирающийся затравленным взглядом. Комната была ярко освещена — в ней горело несколько десятков ламп и свечей. Владимир обратил внимание, что хоть они и выглядели расставленными без всякой системы, на деле же хозяин разместил их так, чтобы лишить комнату глубоких теней, характерных для искусственного источников света.

— Н-н-н-не подходи! — промычал молодой человек.

— И в мыслях не было, — ответил Корсаков, брезгливо разглядывая собеседника. Похоже, студент провел здесь не одну неделю, забыв об элементарной гигиене. Растрепанные сальные волосы поблескивали в свете ламп, одежда покрылась многочисленными грязными пятнами, а в воздухе повис отвратительный запах давно немытого тела. Про туалетные процедуры Владимир даже не стал задумываться, пользуясь собственным правилом — не задавать вопросы, ответы на которые ему не хотелось бы услышать.

С черной лестницы раздался шум и вскоре к ним присоединился Постольский. Выражение его лица подсказало Корсакову, что поручик находит обстановку не менее отвратительной.

— Итак, сударь, позвольте вопрос, — обратился Владимир к напуганному студенту. — Вы у нас Трутнев или Зайцев?

— Я? — удивленно спросил молодой человек и ненадолго задумался, будто вспоминая. — Да… Да, я З-з-зайцев… А в-в-вы? Вы настоящие? Я не помню вас… То есть, не знаю. Значит, настоящие, да?

Владимир и Павел удивленно переглянулись. Наконец, Корсаков ответил:

— Да, мы вполне настоящие. А что, вы видите кого-то еще?

— Н-нет, — затряс головой Зайцев. — Сейчас нет. На свету им сложно. Им нужна тень. Всегда тень.

— Кому «им»? — уточнил Владимир.

— Гостям. Нашим г-г-гостям. Тем, что ушли, но в-в-вернулись…

— Усопшим, что ли? — спросил Постольский.

— Тс-с-с-с! — приложил палец ко рту студент и глупо захихикал. — Они не любят… Не надо их так звать…

— Вы сказали «наши» гости, — вернулся к теме Корсаков. — Кого еще вы имели в виду? Сергея Трутнева?

Иван взвизгнул и сжался в комок, будто ожидая, что сейчас на него накинутся. Выглядел он откровенно жалко, и, в иных обстоятельствах, Корсаков бы подошел поближе и постарался успокоить его, но студент выглядел и пах настолько отвратительно, что побороть себя Владимир не смог. К счастью, истерика прошла довольно быстро, и Зайцев забормотал:

— Чтоб ему… Чтоб ему пусто было! Это из-за него они прицепились. Зря-зря-зря-зря-зря…

— Что «зря»? — спросил Владимир.

— Он у-у-уговорил меня… Попробовать самому… Он очень хорошо умеет уговаривать… А у меня… Сестра, знаете? Сестра в детстве умерла. Он говорил, что теперь мы все исправили, т-т-теперь это безопасно…

Глаза Корсакова недобро блеснули. Он присел на корточки так, чтобы лучше видеть лицо собеседника и повторил:

— «Исправили»? «Теперь безопасно»? А что же, раньше было не так?

— М-м-мы не хотели! — запричитал Зайцев. — Но ведь это открытие! П-п-понимаете?! Настоящее открытие! Мы заглянули на тот свет! Нам нужно было испытывать идеи Трутнева! Если бы мы заикнулись о реальных целях — нас бы подняли на смех! Никто бы не согласился!

— И поэтому вы использовали ни о чем не подозревающих людей, — констатировал Корсаков, поднимаясь. — Скажите, Зайцев, вы знали, что с ним случалось потом?

— Я н-н-не хотел… Но Сергея было не остановить… Он умеет у-у-уговаривать! Я же говорил! Я говорил вам это? Про него?

— Вы знали, что происходило с объектами вашей съемки, да или нет?! — повысил голос Владимир и угрожающе шагнул вперед, оказавшись прямо перед одной из ламп. Его тень взметнулась вверх и закрыла одну из стен.

— Нет! Что вы делаете! Вы впустили ее! — заверещал Зайцев. Разинувшиеся от ужаса глаза студента смотрели куда-то за спину Владимира.

Корсаков и Постольский настороженно обернулись, но кроме них в комнате никого не оказалось.

— Возьми себя в руки! — потребовал Павел. — Здесь никого нет!

— Нет! Она! Она пришла за мной! — завопил Зайцев и прежде, чем друзья успели что-то предпринять, рванулся к окну. Со всей силы студент навалился на раму. Застонало дерево, треснуло стекло. Миг — и Зайцев летел вниз головой с четвертого этажа.

С улицы раздался противный шлепок.

Корсаков и Постольский подбежали к окну и выглянули наружу, хотя и понимали, что поделать ничего уже нельзя. Зайцев лежал во дворе, раскинувшись в изломанной неестественной позе. Кровь на темной, мокрой от дождя земле, была почти не видна.

— Что это было, черт возьми? — спросил Павел.

— Кажется, мы воочию наблюдали последствия запечатления обскурных феноменов по методике господина Трутнева, — ответил Корсаков. — Единственное, чего я пока не понимаю — предлагая сообщнику испытать машину, Сергей был уверен, что действительно исправил все недочеты, или это просто способ избавиться от засомневавшегося сообщника?

— Учитывая все, что мы теперь о нем знаем — я почти уверен во втором варианте.

— Вот и мне тоже так кажется…

К телу студента подбежал перепуганный дворник. Он вскинул голову и заметил высунувшихся из окна сыщиков.

— За городовым, быстро! — приказал ему Постольский. Дворник кивнул и потрусил в сторону улицы.

— У нас есть буквально пара минут, — озабоченно сказал Постольский. — Нужно быстро осмотреть квартиру. Потом тебе нужно будет уйти — полиция явно не будет рада партикулярному лицу на месте преступления.

— Какого преступления? Это же чистейшее самоубийство! Хотя… Ты прав. Мы к нему вломились, а потом он вылетел из окна… Некрасиво получается.

— Вот и я о том же, — кивнул поручик. — Поторопимся.

Они приступили к осмотру. В соседней комнате обнаружилась очередная фотолаборатория, куда проще той, что они осматривали утром в Галерной гавани.

— Там он экспериментировал, — пришел к выводу Корсаков. — Здесь ему это уже не требовалось — формула, похоже, была ясна. Обязательно выясни и запиши названия всех химических веществ, что он использовал.

— Сделаю, — пообещал поручик.

— А это что у нас? — привлек внимание Владимира прямоугольник из фотографической бумаги, лежащий на столе. Он коснулся предмета рукой — и…

Сергей Трутнев улыбается ему прямо в лицо. Он счастлив! Уверен в себе! Говорит, что работа почти закончена и жертвы не были напрасны. Иван не настолько в этом уверен, но друг слишком убедителен и воодушевлен. Они совершили прорыв! Возможно, величайшее их всех научных открытий! Они станут знаменитыми! Не говоря уже о том, скольким людям они смогут помочь. Удостоишь меня честью? Станешь героем первого снимка новой, абсолютно безопасной системы? Ведь мы с тобой вместе! Вместе до конца!

Корсаков перевернул фотоснимок. На нем Иван Зайцев, еще не взъерошенный и запустивший себя, солидно и гордо стоит в углу, на том самом месте, где вскоре превратится в испуганного безумца. А рядом с ним, подняв головку и внимательно рассматривая спутника, застыла девочка лет семи. Которой в этот момент в комнате быть не могло.

Вернувшись домой, в Манежный переулок, Корсаков столкнулся с пренеприятнейшей новостью — день, начавшийся так рано и длившийся так долго, отказывался заканчиваться. Он-то надеялся, что, дав несколько поручений Постольскому, заработал себе несколько часов крепкого сна…

— Вас ожидают, — чопорно сообщил ему Шарль, стоило Владимиру войти в квартиру.

— Кто?

— Вчерашний господин. С дочерью, на этот раз. Я взял на себя смелость разместить их в убежище.

— Настолько плохо выглядели?

— Malheureusement[6].

Убежищем именовалась одна из шести снимаемых Корсаковым комнат. Владимир покрыл периметр защитными символами, добавил несколько амулетов и оснастил помещение всем необходимым, чтобы, в случае необходимости, безвылазно провести в нем, как минимум, три дня. Убежище способно было выстоять против большей части известных Корсакову потусторонних угроз. Раз Шарль посчитал нужным проводить туда Милосердова с дочерью, то дела их были и впрямь плохи.

— Владимир Николаевич, наконец-то вы вернулись! — воскликнул Олег, вскакивая с мягкого дивана. Корсаков, естественно, озаботился не только безопасностью, но и комфортом убежища. Арина, сидевшая рядом с отцом, настороженно разглядывала вошедшего.

— Добрый вечер, Олег Викторович. Рассказывайте, — не стал ходить вокруг да около Корсаков. Сейчас он напоминал строгого врача, расспрашивающего пациента о симптомах.

Милосердов нервно и сбивчиво описал ужасные события прошедшей ночи. Слушая его Владимир все больше и больше мрачнел. Он не сомневался — если бы не оставленная Олегу Викторовичу свеча, и его, и его дочурку ночью ждала судьба разбившегося студента Зайцева.

— Любопытно, — по всегдашней привычке протянул Корсаков. — Что ж, вот, как мы поступим. В этой комнате вам ничего не грозит. Можете спокойно ложиться спать, никакие незваные гости этой ночью вас не потревожат. Учтите только, что из комнаты — ни ногой. Для уверенности, уж простите, я попрошу своего слугу вас запереть.

— Это необходимо? — неуверенно спросил Милосердов.

— Можете мне обещать, что Арина не выйдет поприветствовать маму пока вы спите? — осведомился Владимир. Олег Викторович помотал головой. — То-то же. Если что-то потребуется — постучите в дверь, Шарль постарается вам помочь.

— А вы что же?

— А я наведаюсь к вам домой, — ответил Корсаков и недовольно зевнул. — Ключи, будьте любезны…

Корсакову вновь пришлось проделать путь от Спасо-Преображенского на Петроградскую сторону. К ночи температура упала, налетел ветер, а дождь из незаметной мороси превратился в кусачие льдинки, неприятно щекочущие лицо. Изо рта прохожих вырывался пар, а мокрые мостовые начали покрываться коркой льда. Словом, путь от экипажа до парадной дома, где проживал Милосердов, Владимир преодолел аккуратным бегом.

В квартире с ночи стоял запах свечного воска, смешанного с травами. Выплавленная Корсаковым смесь сработала и спасла жизнь Милосердовым. Оставалось лишь понять, что же им угрожало.

Первый следы Владимир обнаружил в коридоре, там, где, по утверждению Милосердова, за ними тянулись жуткие руки. При ближайшем рассмотрении на обоях действительно обнаружились царапины, словно нечто скребло стену когтями. Корсаков водрузил на кончик носа очки и принялся изучать следы. Судя по расстоянию между бороздками, они были оставлены рукой, сходной по размерам с человеческой.

Такие же царапины нашлись на двери спальни и на полу. Существо попыталось протиснуться в комнату, но запах свечи отпугнул его. Все говорило о том, что незваный гость, хотя бы отчасти, подчиняется физическим законам, но может выборочно их обходить, меняя плотность тела и длину конечностей. Согласно старой, но верной классификации, которую использовало большинство оккультистов, потусторонние хищники относились к одной из двух категорий — твари (сиречь, монстры или чудища, обладающие телесной оболочкой) и духи (бесплотные существа, следующие собственным, неведомым и неизмеримым принципам бытия). Бывали и гибриды. Например, когда дух вселялся в тело человека или животного. Но в этом случае, ему все равно приходилось действовать, как твари, пока не настанет его черед покинуть оболочку. Пока, исходя из наблюдений Корсакова, его новый загадочный противник выказывал признаки, не позволявшие твердо отнести его к одной из категорий.

Владимир последовал за царапинами в детскую, где гость впервые явился Арине. Едва зайдя в комнату, он понял, почему. Знакомое окно, знакомый стул, знакомый портрет на стене, знакомый угол. Именно здесь была сделана фотография, которую показывал ему Милосердов.

— Так вот откуда ты взялся, — пробормотал Корсаков себе под нос.

Он достал из кармана серебряный кулон на длинной цепочке и вытянул перед собой руку, дав украшению подвиснуть под ладонью на манер маятника. Медленно, стараясь не раскачивать медальон, Корсаков начал приближаться к углу, из которого на фото появился призрак Надежды Милосердовой. Сначала ничего не происходило. Но чем ближе Владимир подходил к углу, тем более беспокойно себя вел кулон. Когда Корсаков остановился на месте, где стоял гость, медальон начал лихорадочно раскручиваться против часовой стрелки. Во время очередного круга Владимир ловко подбросил амулет, поймал его ладонью и спрятал обратно в карман.

— А здесь твоя дверь, значит? — уточнил он у пустой комнаты.

В коридоре скрипнула половица.

Потом еще раз. И еще. Кто-то неуверенно шагал от спальни к детской.

Корсаков знал, что кроме него в квартире никого нет. Дверь закрыта и заперта. Прятаться внутри негде. Шаги в коридоре не могли принадлежать человеку.

Владимир на секунду представил, что произошло бы, окажись на его месте обыватель. Или, того хуже, впечатлительная молодая особа. Конечно же началось бы все с вопроса «Кто здесь?». Ответа, скорее всего, не последовало бы. А шаги продолжили приближаться. Можно спросить еще раз. Почувствовать, как с каждым шагом все больше холодеют руки и спина. Со страхом вглядываться в темноту за дверью детской. Ждать, когда невидимый гость окажется на пороге.

Ничего подобного Корсаков делать не стал. Он устало уселся на стульчик и поставил рядом с собой на столе одну из припасенных свечей, хотя и сомневался, что она ему понадобится. Затем он принялся ждать, мысленно подгоняя скрипящего половицами шагуна.

В комнату заглянула тень. Она повторяла очертания тела человека, но выглядела размытой, будто рисунок не то ребенка, не то модного художника с сомнительным художественным вкусом. Руки тени скользнули внутрь детской, удлиняясь и стремясь к Владимиру, но, не добравшись до него нескольких дюймов, остановились и отпрянули. Тень затряслась, заходила буграми, будто медленно кипящая черная краска. На голове, сменяя друг друга, попытались проступить человеческие лица. Неоформленные, но смутно знакомые, словно всплывающие из неверной памяти. Вот девушка, похожая на Амалию Штеффель. Вот храбрый исправник из северного города. Вот черты лица сложились в нечто почти родное…

— Стоп! — раздраженно щелкнул пальцами Корсаков.

Тень повиновалась, вновь застыв неопределенным парящим маревом.

— Ты не по мою душу сюда явилась, так что можешь не стараться, — продолжил Владимир. — Все равно прицепиться ко мне не удастся. Это место занято.

Где-то в районе сердца шевельнулся комок липкой тьмы, а в ушах тихим эхом раздались отголоски чужого злого смеха.

Корсакову пришлось приложить усилия, чтобы отогнать эти чувства прочь и продолжить:

— Позволь вопрос? Как тебя именовать?

Тень не шевелилась, не подавала ни малейшего знака, что она слышит Владимира.

— Мои предки звали тебя «навью», — все же принялся разглагольствовать Корсаков. — Греки, со свойственным им пафосом, сделали тебя богиней и дали имя Ойзис. У римлян таких как ты называли «Мизерией». Но ведь мы оба знаем, что это все не о тебе. Ты просто паразит, нашедший лазейку из своего мрачного уголка вселенной и решивший поживиться свеженькой добычей, так?

Тень трепыхнулась, но осталась на месте.

— Зачем я вообще разглагольствую? — задумчиво вопросил Владимир. — Ты же меня не слышишь и не понимаешь. У тебя вообще нет ни чувств, ни разума. Ты просто пытаешься ко мне подступиться — и не видишь, как бы это сделать. Предлагать тебе убраться восвояси по собственной воле бесполезно. Придется изгонять.

Он поднялся в полный рост, упер в пол кончик трости и ухмыльнулся:

— Постарайся не стоять над душой и не говорить ничего под руку. Я бы хотел управиться пораньше и наконец-то немного поспать.

— И все? — пораженно откинулся на спинку кресла Постольский, явившийся к Корсакову на следующее утро.

— Э, нет, не надо приуменьшать затраченных мною усилий, — погрозил ему пальцем Владимир и отпил крепкого черного кофе из фарфоровой чашки. — И противника недооценивать тоже не стоит. Если бы вместо меня оно столкнулось с Милосердовым и его дочерью, они были бы уже мертвы.

— Кстати, где они? — спросил Павел.

— Я их отпустил, — ответил Корсаков. — У него тетка живет где-то рядом с Белоостровом, порекомендовал пару дней пожить у нее, прежде чем возвращаться к себе. Запас благовонных свечей выдал. Но это так, предосторожность. К нему присосался один конкретный паразит, а его отправил восвояси. И дверь надежно прикрыл.

— Но что же он все-таки видел? Неужели действительно дух жены?

— Нет, в этом я уверен. А что касается природы этих существ… Ты же принес то, что я просил?

Вместо ответа Постольский молча протянул ему тонкую папку. Всю вторую половину вчерашнего дня жандармы и полиция, повинуясь приказу главы шестой экспедиции, опрашивали бывших клиентов Трутнева или их близких. Результаты бесед пришли поздно и полночи у Павла ушло на то, чтобы их аккуратно оформить и подготовить для друга. Владимир открыл папку и, в очередной раз, поразился:

— Какой у тебя, все-таки, аккуратный почерк, право слово! Аж завидно становится! А теперь — сиди молча и не мешай.

— И в мыслях не было, — фыркнул Павел

Корсаков нацепил очки погрузился в изучение заметок поручика. Закончив читать, он откладывал каждый лист в одну из двух стопок на кофейном столике. Спустя полчаса папка опустела, а Владимир вздохнул и устало помассировал переносицу.

— Нашел, что искал? — поинтересовался Постольский.

— Пожалуй, да, — сказал Корсаков. — Догадался, отчего я разделил твои заметки на две части?

— Живые и мертвые, — ответил поручик.

— Именно. Я догадывался, где та черта, что позволила одним моделям фотографа остаться в живых, а других приговорила к гибели. Но мне нужно было подтверждение. С живыми все просто — им поначалу приходили обычные фотографии, но потом Трутнев перестал себя утруждать. Почему?

— Потому, что на фотографиях не проступали образы умерших.

— Именно. Эти его клиенты родом из полных семей. В войнах не участвовали. От эпидемий не страдали. Любимых не теряли. А теперь возьмем тех, кого фотографии Трутнева свели в могилу. Мещанин Сырский, утонувший в Фонтанке? Незадолго до съемки сгорел дом его родителей со всеми жильцами. Мой клиент Милосердов потерял жену. У сокурсника и сообщника Сергея, Ивана Зайцева, в детстве упала с лестницы и погибла сестра. И так каждый раз! Чувствуешь связь?

— Да. И как ты ее объяснишь?

— Ну, смотри. Многие мистики верят в то, что у нас есть не только физическая оболочка, но и некое духовное тело. Его называли астральным, аурой, и кучей других пафосных слов. Терминология не важна. Важно то, что в этих гипотезах есть доля правды. Мы действительно окружены неким коконом, который питают наши эмоции, и который защищает нас от, скажем так, стихийных потусторонних хищников.

— Стихийных?

— Да. Если тебя целенаправленно постарается атаковать могущественный злонамеренный дух, то без дополнительных амулетов и мер защиты ты его не остановишь. А вот всякую мелочь, которая, будто комар, пытается к тебе прицепиться и начать высасывать кровь кокон удержать может.

— Хорошо, это понятно. А дальше?

— А дальше… Любая пережитая нами личная трагедия калечит нас. Наносит раны. Не физические, но душевные. И, таким образом, оставляет бреши в защитном коконе. Я не знаю, что там за адскую машину для запечатления обскурных феноменов собрал Трутнев, но она приманивает хищников из иных миров. Его камера фиксирует брешь — и наделяет незваного гостя образом.

— То есть, ты хочешь сказать, что Зайцев видел сестру, Арина и Милосердов — мать и жену, соответственно, а за Сырским следовали его сгоревшие родители?

— Да. Гости становились, своего рода, манифестацией их горя. Они усиливали страдания своих жертв, выпивали до дна, лишали разума — и после смерти носителя убирались восвояси. Трутнев думает, что призывает обратно души умерших, а на самом деле всего лишь подкармливает бесплотных падальщиков из иного мира!

— Думаешь, за ним стоит Общество? — хмуро спросил Павел. Корсаков задумался. Его друг задал крайне уместный вопрос. Около трех лет назад они узнали о группе могущественных людей, которые плели сеть интриг, умножая число потусторонних нападений и подталкивая мир к катастрофе. Цели их пока так и оставались неизвестными, но методы Корсаков и шестая экспедиция уже научились различать. Общество, с одной стороны, сеяло зерна недоверия между носителями тайных знаний, а с другой — наделяло абсолютно несведущих в оккультизме людей опасными артефактами и способностями, толкая их на путь зла. Могли ли кукловоды подкинуть идею Трутневу?

— Я сомневаюсь, — наконец ответил Владимир. — Общество, обычно, не ищет публичности. А Трутнев, сделав свое открытие, первым дело попытался его обнародовать. Нет, скорее, он просто чертов самородок.

— Excellence, votre presse[7], — в кабинет заглянул камердинер.

— Sur la table, Charles, merci[8], — рассеянно ответил Корсаков. Слуга выполнил его просьбу, поклонился и покинул кабинет.

— Но как нам теперь его найти и остановить? — задал главный вопрос Постольский.

— Не знаю, — честно ответил Владимир. — В Галерную гавань и на Васильевский остров он вряд ли вернется. Единственная зацепка — химикаты, что он использует. Ты списал их названия?

— Да, конечно!

— В таком случае нам нужно быть наготове, когда кто-нибудь попробует приобрести большую партию нужных веществ…

— Но это же десятки аптек и лабораторий, не говоря уже о том, что часть химикатов он получал тайком с заводов! — воскликнул Павел.

— Спасибо, а я-то думал, что хоть в этот раз будет просто! — проворчал Корсаков. Чтобы скрыть раздражение и не ляпнуть еще лишнего, он уставился на передовицы принесенных Шарлем газет, пробегая взглядом заголовки. Внезапно его лицо озарила довольная улыбка.

— Посмотри-ка сюда! — воскликнул он и бросил Постольскому одну из газет с разделом частных объявлений.

— Которое из… — начал было поручик, но осекся, пробежал одно из объявлений глазами и прочитал вслух: — «Санкт-Петербургское оптическое научное общество приглашает всех желающих на публичную лекцию…»

— Не знаю, как ты, а я бы на месте Трутнева не удержался от возможности повидаться с людьми, насмехавшимися надо мной, и наглядно продемонстрировать, насколько они заблуждались, — невинно заметил Владимир, откидываясь на спинку кресла.

Для публичной лекции организаторы выбрали один из лекционных залов центрального рисовального училища барона Штиглица, что в Соляном переулке. Не сказать, что мероприятие оптического научного общество вызвало невероятный ажиотаж. Более того, оглядывая аудиторию, Корсаков пришел к выводу, что значительная часть собравшихся — и есть члены общества. Оставшуюся составляли студенты, интеллигенты из мещан, да единичные представители дворянства и купечества, решившие приобщиться к науке (а точнее — сделать вид, что приобщаются).

Отсутствие энтузиазма среди зрителей легко объяснил приглашенный лектор. На кафедру взобрался почтенный старец в сером сюртуке с длинной бородой-лопатой и пенсне на кончике носа. Аудитория замолчала — не из почтения, а из необходимости. Лектор начал что-то тихо бубнить себе под нос — настолько тихо, что тихое вежливое покашливание с задних рядов умудрялось перекрыть его голос. Корсаков улавливал лишь отдельные знакомые слова и фамилии, вроде «Ньютона». На попытке чтеца объяснить опыт Юнга, сопровождаемой рисованием мудреных формул на доске, Владимир впервые клюнул носом.

Поборов сонливость, Корсаков вновь принялся оглядывать полупустую аудиторию. С противоположного конца зала тем же самым занимался Постольский. Фотографической карточки Трутнева им раздобыть не удалось, поэтому приходилось ориентироваться на описания, данные хозяевами ателье, где он работал. Роста высокого, телосложения худощавого, волосы светлые, растрепанные, глаза карие. Отличительные приметы студента назвать не удалось никому. Вот и выглядывали теперь Владимир и Павел среди юношей кого-то, похожего на Трутнева. Пока — неудачно. Из подходящих по возрасту студентов, как назло, в зале сидели сплошь брюнеты и шатены. Никто не пытался заглянуть в аудиторию посреди лекции. Никто не пытался развернуть треногу с камерой в темному углу. Корсакову начинало казаться, что он ошибся, и Трутнев либо не знает о лекции, либо не считает нужным поквитаться с ведущими столичными оптиками.

На что Владимир вообще рассчитывал? Современные камеры сложно назвать карманными. Это массивные деревянные коробки, устанавливаемые на крепкие штативы. Незаметно такую не пронесешь, не установишь и фотографию не сделаешь. Так что же, он ошибся? Или что-то упускает из виду?

Почтенный старец, меж тем, завершил свой часовой монолог. Публика не спешила шуметь и расходиться. Не из интереса, конечно же — большинство присутствующих просто дремали, уронив головы на столешницы окружающих кафедру трибун. К лектору подошли лишь сидевшие на первых рядах соратники, принявшиеся торжественно жать ему руку.

— Ну, что? Мимо? — поинтересовался подошедший к Владимиру Постольский.

— Очевидно, — ответил Корсакова. — Но попытаться стоило. Давай-ка, раз уж мы здесь, пообщаемся с этим непревзойденным оратором. Вдруг, он помнит Трутнева.

Постукивая тростью, Владимир сбежал по ступенькам вниз, к кафедре, и подошел к лектору, которого, ожидаемо, не осаждала толпа восхищенных слушателей. Пришлось самому нацепить маску щенячьего восторга.

— Позвольте выразить свое почтение, — объявил Корсаков и слегка поклонился. — Ваша лекция невероятно увлекла меня!

— Как чудесно! — сказав это, лектор буквально расцвел. — Так радостно увидеть среди подрастающего поколения интерес к нашей сложной науке. Что же вас заинтересовало больше всего?

Корсаков, которому в августе исполнилось тридцать, как-то отвык относить себя к подрастающему поколению. В еще больший ступор его грозил вогнать вопрос о наиболее интересной теме лекции. Однако на глаза Владимиру бросилась стоящая за лектором доска со схемами, поэтому он всплеснул руками и сказал:

— Вот эта часть! Опыт… эээ… Юнга. Удивительно, что еще в средние века ему удалось вывести столь сложные формулы!

— В средние века? — брови лектора поползли вверх. — Молодой человек, этому опыту меньше ста лет!

— Да? А казалось, он с нами уже целую вечность! — отмахнулся Корсаков. — Но, вообще-то, новые открытия случаются буквально каждый день. Я слыхал об одном студенте, Сергее Трутневе, который совершил настоящий прорыв в фотографической науке. Это ведь тоже, отчасти, оптика?

— Да, конечно, мы внимательно следим за новинками светописи. Но, увы, мой юный друг, названное вами имя мне ничего не говорит.

— Как же так? Он предлагал использовать фотографический затвор повышенной скорости для запечатления обскурных феноменов…

— А, ну да, ну да, что-то припоминаю, — закивал почтенный старец. — Сам я его работ не читал. Знаете ли, годы не те. Зачастую, отзывы от общества пишет один человек. Кажется, Валентин Тимофеевич Рудин, мой младший коллега, должен был оценить его изыскания.

— А где сейчас Валентин Тимофеевич? — спросил Корсаков.

Лектор огляделся, пытаясь найти подопечного взглядом.

— Надо же, вот буквально минуту назад был здесь. Должно быть, вышел куда-то.

— Благодарю вас! — Корсаков энергично потряс руку ученого и направился к выходу из аудитории. По дороге к нему присоединился Постольский.

— Не знаю, в курсе Трутнев или нет, но из всего общества ему нужен один человек, — пояснил на ходу Корсаков. — И он как раз только что вышел из аудитории.

— Думаешь, ему угрожает опасность? — спросил Павел.

— Не знаю, но хотелось бы переброситься с ним парой слов. Ты пока осмотрись здесь, а я погляжу, нет ли его на улице.

Корсаков выступил на крыльцо академии. Соляной переулок считался довольно респектабельной для столицы улицей, поэтому публика здесь прогуливалась весьма опрятная. Справа прозвенели колокола барочной Пантелеймоновской церкви на одноименной улице, упирающейся в Мойку. Налево шумел перекресток с Рыношной улицей. Сам переулок бежал за ней дальше, аж до самой Сергиевской.

На крыльце задумчиво переминался с ноги на ногу один из мужчин, поздравлявших лектора. Видимо, ждал экипажа. Корсаков решил попытать удачу.

— Позвольте вопрос, сударь? Вы, случаем, не Валентин Тимофеевич Рудин? — спросил он.

— Нет, вы обознались, — ответил мужчина. — Но не огорчайтесь. Рудин стоит во-о-он там. Франт, позирующий у церкви, видите?

Корсаков проследил за взглядом собеседника — и на секунду замер. Торжественно одетый усатый господин лет сорока (не удивительно, что лектор обозвал его «младшим коллегой») о чем-то беседовал с молодым человеком. Блондином. Долговязым. Высоким. Рядом с которым стояла на треноге фотографическая камера. Молодой человек вежливо указывает рукой в сторону. Усатый господин кивает и отступает. Молодой человек ободряюще улыбается и лезет под черную вуаль, прикрывающую заднюю часть камеры.

Корсаков рванулся с места. На ходу он перебирал варианты действий. Оттолкнуть Рудина? Или Трутнева? Или сбросить на землю камеру? Нет, все не то! Не дай Бог студент успеет сфотографировать Рудина. Или в кадр попадет кто-то еще.

Трутнев высунул из-под вуали руку с зажатой в ней вспышкой.

Корсаков принял решение.

— Внима-а-ание… — протянул студент.

Рудин солидно и высокомерно взглянул в объектив.

За секунду до съемки между камерой и ученым встал Корсаков. Широко улыбнувшись, естественно. Смертельная опасность, знаете ли, не повод плохо получаться на фотокарточке.

Щелкнул затвор камеры. В глаза Владимиру ударил яркий свет вспышки. За спиной возмущенно воскликнул Рудин.

Вспышка на несколько секунд лишила Корсакова зрения. Взор заполонили яркие всполохи. Владимир раздраженно зашипел, перехватил поудобнее трость и взмахнул ей перед собой. Импровизированное оружие ударилось обо что-то твердой. Следом раздался грохот падающей камеры и звон разбивающихся линз. Корсаков шагнул вперед еще раз и вновь рассек воздух тростью. На этот раз она не встретила препятствий. Ему почудились убегающие шаги, но преследовать беглеца, рискуя врезаться во пешехода или стену, а то и попасть под копыта или колеса, Владимир не стал.

— Да что вы себе позволяете? Сударь, я вас спрашиваю! Вы в своем уме? — бранился за его спиной Рудин.

— Почему все всегда задаются именно этим вопросом? — проворчал себе под нос Корсаков и потер слезящиеся глаза. Зрение медленно возвращалось к нему.

— Что вы там бормочите? — насел на него Валентин Тимофеевич.

— Говорю, что могли бы и поблагодарить, господин Рудин! — ворчливо ответил Владимир. Он, наконец, проморгался и теперь мог смерить собеседника раздраженным взглядом.

— Кто вы… — начал было ученый, но Корсаков невежливо упер ему в грудь набалдашник трости.

— Дайте угадаю. Сей молодой господин заявил, что он восхищен вашими научными работами. Хотя нет, постойте. Скорее, он сказал, что готовит серию фотографических портретов членов оптического научного общества. Не так ли?

— Да, — удивленно ответил Рудин, перестав возмущаться.

— А поточнее? Какой вариант? Первый или второй?

— Оба.

— Ну да, конечно, — покивал себе Корсаков. — Скажите, Валентин Тимофеевич, вы не помните некоего Сергея Трутнев? Он еще написал работу…

— Про то, что с помощью фотокамеры можно запечатлеть всевозможные фантазмы! — закончил за него Рудин. — Конечно, помню. Первостатейный бред! Такому самая дорога в камин. Что я и сделал!

— Боюсь, что не совсем бред, — укоризненно покачал головой Корсаков. — И он вас тоже запомнил.

— Хотите сказать, что это был?..

— Да, это был Трутнев, собственной персоной. И я бы, на вашем месте, радовался, что он не успел продемонстрировать свое изобретение на вас.

Тем временем, с крыльца академии спустился и подбежал к ним Постольский. Он перевел взгляд с Корсакова на Рудина, а с него — на лежащую под ногами разбитую камеру и брошенные сумки с фотографическими принадлежностями.

— Да, он был здесь, — не дожидаясь вопроса сказал Владимир. — Нет, ему удалось уйти. И теперь он точно знает, что по его следу кто-то идет. Надо быстро обыскать брошенные им вещи и понять, куда он мог податься.

Он опустился на корточки и принялся рыться в оставленных Трутневых сумках.

— Вы что, будете без спроса копаться в чужих вещах? — возмутился Рудин.

Корсаков хотел было ему ответить, но его опередил Постольский.

— В государственных интересах, — сказал поручик. — А теперь, будьте так любезны, оставьте нас.

Павел был подчеркнуто вежлив, однако в его голосе явственно слышались не терпящие дебатов нотки. Года четыре назад, когда они с Постольским только познакомились, Владимир ни за что бы не поверил, что жандарм сможет однажды говорить с такой уверенностью. Но Постольский доказал, что его друг ошибался. Под взглядом поручика Рудин как-то очень быстро сник, откланялся и поспешил прочь.

— Нашел что-нибудь? — поинтересовался Павел.

— Кажется, да, — Корсаков торжественно извлек из сумки зеленую плотную карточку абонемента II класса на пригородные поезда Петербург — Ораниенбаум.

Корсаков и Постольский ступили на дебаркадер станции Ораниенбаум — и синхронно поежились. Ветер, налетающий с Финского залива, подступающего к вокзалу почти вплотную, да плаксивый осенний дождь вызывали желание срочно укрыться в каком-нибудь ближайшем здании, поближе к печке. Увы, их ждали дела. Корсаков затянул потуже шарф, поднял воротник пальто и первым проследовал сквозь зал первого класса на привокзальную площадь.

Лишних слов не требовалось, друзья успели обсудить все вопросы в купе поезда, отправившегося Балтийского вокзала. И разговор их был не всегда приятным.

— Через железнодорожного жандарма в Ораниенбауме мы справились у тамошнего аптекаря, и, как минимум, часть химикатов из тех, что мы находили в лабораториях, у него недавно купил высокий белобрысый студент, — ввел Корсакова в курс дела Павел. — Объем большой, так что Трутневу пришлось нанять извозчика. А уже от «ваньки» мы получили адрес дешевой дачки у деревни Венки.

— Похоронное название, — заметил Владимир.

— Не знаю, откуда взялось. Раньше местечко называлось Латики. Ну, да не суть важно. Туда на лето начали выбираться столичные дачники, из тех, кому более приличные направления не по карману. Похоже, Трутнев решил там остаться «зимогором».

— Неплохая идея, надо сказать, — покивал Корсаков. — Если бы не билет, сузивший круг поиска, мы бы ни за что его там не отыскали.

— Думаешь, он вернулся туда?

— Практически уверен. Податься ему больше некуда. В Галерной гавани и на Васильевском острове засады, нам бы сказали, если бы он появился. Домой, в Тверскую губернию? Тоже рискованно. После фиаско с Рудиным он знает, что его ищут. Потерянный билет его беспокоит, но вряд ли он точно помнит, где мог его посеять. А значит, он вернулся в Венки, хотя бы для того, чтобы собрать вещи перед тем, как подаваться в бега окончательно. Вопрос вот в чем — что мы собираемся делать, когда настигнем его?

— В каком смысле? — осторожно спросил Постольский.

— В таком, что он убийца, — ответил Корсаков. — Но доказать это, естественно, мы не сможем. Соответственно, по закону наказан он не будет. Предположу, что его находки достаточно заинтересовали твое начальство, чтобы Трутнева ждала клетка в какой-нибудь негласной тюрьме, где ему придется продолжить свои опыты, n'est-ce-pas[9]?

— Допустим. У тебя есть другие идеи?

— Возможно, — уклончиво ответил Корсаков. — Не переживай, ты сам прекрасно знаешь, что казнить кого-то без суда и следствия не в моих правилах. Но прежде, чем передать его тебе, мне бы хотелось с ним немного побеседовать наедине. Поэтому, когда мы найдем его дом, я бы попросил тебя присмотреть за окрестностями, чтобы Трутнев не попытался сбежать, и дать мне, скажем, четверть часа.

Постольский смерил Владимира подозрительным взглядом, но, после минутного раздумья, кивнул.

— Хорошо. Скажи, как ты себя чувствуешь? После того, как Трутнев сфотографировал тебя?

— Не начал ли я видеть тени покойных родных и близких? — невесело ухмыльнулся Корсаков. — Нет. Для этого мне лишние фотографические экзерсисы не нужны…

С этими словами он откинулся на спинку сидения и делал вид, что дремлет до самого Ораниенбаума.

На привокзальной площади их уже ждал предусмотрительно нанятый станционным жандармом извозчик. От станции до Венков ехать было около пяти верст. Дорога, особенно с учетом погоды, пейзажами не радовала. Золотая осень отцвела, листва облетела, оставив лишь россыпь запоздалых ярких пятен на деревьях старого дворцового парка. Дожди превратили дорогу в сплошную грязь. Домишки, по мере удаления от верхнего Ораниенбаума, становились все меньше и беднее. Не удивительно, что горожане не стремились задерживаться здесь и перебирались обратно в Петербург.

Нужный им дом стоял на отшибе. Представлял он собой обычную одноэтажную бревенчатую избу с минимумом украшений. Извозчик рассказал, что здесь жил старый крестьянин, но уже год, как помер. Дом достался его брату, который тоже обитал в деревне, но переезжать тот не стал, а принялся сдавать избу под дачу. Корсакова и Постольского это устраивало — меньше посторонних. Они покинули извозчика, не доезжая до дома. Павел остался на ближайшем пригорке, с которого хорошо просматривалась место вокруг. Корсаков же крадучись направился к избе.

Фотопечать — процесс сложный и долгий. Начинался он с подготовки самой фотопластины. Она покрывалась особым светочувствительным раствором, в который Сергей Трутнев добавлял несколько элементов, выведенных самостоятельно, методом долгих проб и ошибок. Пластина затем помещалась в камеру обскура для экспозиции. Оттуда она перекочевывала в две ванночки — сначала одну, с проявителем, потом — вторую, с закрепителем. Затем пластина устанавливалась на фотобумагу под светом лампы для печати. Последний этап. Итог трудов.

Лампа для экспонирования служила единственным источником света в маленькой комнатушке, тщательно задрапированной толстыми шторами. Сам Сергей чрезвычайно увлекся процессом. Именно поэтому он узнал о постороннем лишь когда гость вежливо откашлялся в темноте.

— Кто здесь? — Трутнев резко повернулся, чуть не сшибив фотографические принадлежности со стола.

— Считайте меня ценителем ваших работ, — ответила темнота. — Дам вам подсказку. Скорее всего, под лампой сейчас экспонируется мой портрет, который вы невольно запечатлели сегодня в Соляном переулке.

— Вы? — прошептал Трутнев. — Вы тот человек, что встал между мной и Рудиным?

— Каюсь, грешен, — тихо засмеялся невидимый гость. — Владимир Корсаков, к вашим услугам. Предположу, что вы обо мне не слышали?

— А должен? — вызывающе спросил фотограф.

— Стоило бы, прежде чем начали заигрывать с материями, которые неподвластны вашему пониманию.

Корсаков сделал шаг вперед и оказался на самом краю круга света, все еще скрываясь в тени.

— Позвольте вопрос: как вы открыли эти фотографические курьезы?

— Курьезы?! — Трутнев чуть не задохнулся от возмущения. — Это не курьезы! Это открытие! Я с детства видел их. Тени умерших. Но никто мне не верил — ни родители, ни друзья, ни батюшка в церкви. И, в какой-то момент, я понял, что больше всего хочу заставить весь мир увидеть то, что вижу я. Заставить поверить мне. И светопись оказался единственным шансом сделать это.

— Что ж, редкий дар… — протянул из темноты Корсаков. — Поверьте, я хорошо вас понимаю. Вашу боль. Не ваши методы.

— А что с ними не так? Многие прорывы в науке требовали жертв.

— Только не все естествоиспытатели сознательно шли на убийства, — отрезал Владимир.

— Э, нет, господин Корсаков! Я никого не убивал. Вот и вас не убью, — невинно заметил Трутнев. — Вы ведь очень интересный.

— В каком плане? — Ритмично постукивая тростью Корсаков принялся обходить конус света у стола.

— Ни у одного человека я еще не видел такого количества теней вокруг, — ответил Трутнев. — Еще буквально пара минут — и вы тоже сможете узреть их.

— Это было бы интересно, — лениво заметил Корсаков. — Но у меня к вам есть предложение получше. Бросьте эти эксперименты. Сейчас же. Оставьте мою фотографию в покое. Не прикасайтесь к ней. Так вы не погубите ни в чем не повинных людей. Да и свою жизнь сохраните. Это то, что я могу вам гарантировать, в отличие от свободы. Тут вы уже натворили достаточно…

— Бросить эксперименты? В шаге от окончательного успеха? И почему же, по-вашему, я должен это сделать?

Корсаков прекратил расхаживать вокруг фотографа и сделал вид, что задумался.

— Потому, что вы абсолютно аморальный человек, — наконец сказал Корсаков. — И, что важнее, бесталанный.

— Почему?! — истерично взвизгнул Трутнев. — Разве мог бы бесталанный человек открыть то, что удалось мне?

— Конечно, — спокойно кивнул Корсаков. — Это зовется удачей. Любой человек, при должной доле удачи, способен открыть что-то новое. А вот то, что вы, несмотря на количество жертв, так и не смогли исправить свой метод — это уже показатель отсутствия таланта.

— Ах так! — топнул ногой Трутнев. — Что же, Фома Неверующий, в таком случае полюбуйтесь!

Он отодвинул в сторону экспонирующую лампу и коснулся лежавшей под ней фотографической бумаги. Но прежде, чем поднять карточку, Трутнев внезапно вздрогнул и подозрительно осмотрелся.

— Что такое? — заботливо поинтересовался Корсаков.

— Вы… Вы это слышали? — неуверенно спросил фотограф.

— Нет, — беззаботно покачал головой Владимир. — Все тихо. А что, вам что-то почудилось?

— Не важно, — Трутнев решительно схватил фотографию и посмотрел на нее. Корсаков с интересом подался вперед, вновь оказавшись на самом краю круга света.

— Что за чертовщина? — пробормотал Трутнев. Он потряс фотографию и вновь поднес ее к лампе.

— Опять неудача? — сочувственно спросил Корсаков.

Трутнев, словно сомнамбула, продемонстрировал ему карточку. В центре фотографии стоял Корсаков — в расфокусе (ведь камера была настроена на стоящего дальше Рудина), но, несомненно, улыбающийся. Его фигура закрыла собой весь Соляной переулок. Других людей, реальных или призрачных, на фото не оказалось.

— А где же эти ваши тени? — осведомился Владимир.

— Они были здесь! — вскричал Трутнев. — Я же видел их!

Он опять вздрогнул, словно его спугнул какой-то звук, слышимый только им одним, и принялся озираться.

— Кто еще с вами? — спросил фотограф. — Кто это сказал?

— Вам что-то чудится? Я здесь один. И ничего не слышал.

Корсаков усмехнулся и отступил обратно, на край темноты.

— Нет, постойте, вернитесь! — умоляюще попросил Трутнев. — Не оставляйте меня с ними!

— С кем? — шепнул Корсаков. — С вашими жертвами?

— Да, черт возьми, да! — крикнул фотограф. — Я слышу их! Рядом с вами! В темноте!

— А что им от вас нужно?

— Они пришли за мной! Хотят меня забрать!

— Что ж, печально. Я их не слышу. И ничем не могу вам помочь.

— Но их должны были видеть вы! Вы! Не я! — кричал Трутнев, крутясь на месте в центре маленького островка света в море полной темноты.

— Боюсь, что в отличие от вас, я в ладу со своими демонами, — зло рассмеялся Корсаков и растворился в темноте. В последний момент фотографу почудилось, что рядом с Владимиром на секунду показался кто-то, похожий на него, словно брат-близнец.

Для Трутнева его голос потонул в бесконечном оглушающем шепоте. Он слышал тысячи голосов — не только тех, кого он снимал, но и их мертвых близких. Они не просто шептали. Мертвецы сгрудились вокруг него, набившись в крохотную комнатенку. Кто-то кашлял, кто-то хрипел, кто-то шелестел одеждой, кто-то шаркал ногами, кто-то гаденько хихикал, кто-то скреб ногтями по деревянным полам.

Трутнев схватил лампу и принялся размахивать ей, пытаясь разогнать тьму и разглядеть призрачных визитеров. Поначалу свет выхватывал лишь бедную обстановку комнаты — лавку вдоль стены, драпировки, колбы с химикатами. Но шепот не умолкал, лишь приближался, вместе с сжимающимся кольцом тьмы. А потом в свете лампы на миг возник Зайцев. Его мертвый друг с немым укором взирал на Трутнева.

— Нет! Уйди! Тебя здесь нет! Ты мертв! — заверещал фотограф и запустил в визитера лампой. Она пролетела сквозь Зайцева и с громким звоном врезалась в лежащие у стены химикаты. Керосин внутри лампы смешался с веществами из колб и мгновенно вспыхнул, подожженный не потухшим фитильком. Пламя мгновенно охватило старые бревна, окружив Трутнева. Огонь высветил собравшихся вокруг него мертвецов, жадными глазами взирающих на фотографа. Он кричал — и продолжал кричать, когда языки пламени достигли его ног.

Постольский подбежал к Корсакову, который задумчиво взирал на полыхающий дом. Крики фотографа уже почти стихли.

— Где Трутнев? — спросил Павел. — Он что, сейчас внутри?

— Ага, — только и ответил Владимир.

Поручик бросился к избе, но жар, пышущий ему в лицо, не дал подойти ближе нескольких метров. Постольский отшатнулся и гневно крикнул Корсакову:

— Ты же обещал, что не тронешь его!

— И я не тронул его даже пальцем, — пожал плечами Владимир. — Более того, даже предложил ему сдаться. Если бы он согласился — то я бы постарался ему помочь. Но Трутнев сам выбрал свою участь.

— Это каким же образом?

— Ну, скажем так — я предполагал, что попытка напечатать мою фотографию приведет совсем не к тем последствиям, на которые рассчитывал Трутнев. Я оказался прав. Он — нет.

— Господи, ты сейчас напоминаешь полковника! — помянул всуе своего безымянного начальника Павел. — Такое же самодовольный, и говоришь загадками!

— Извини, я не специально, — смутился Корсаков. — Все просто. Если даже вокруг обыкновенных людей могут роиться потусторонние стервятники, то представь, сколько их сейчас рядом со мной?

— Даже думать не хочу! — поежился Постольский.

— И правильно делаешь. Так вот, по определенным причинам добраться до меня им не под силу. Но они всегда рядом, и всегда голодны. Напечатав фотографию, Трутнев вновь пригласил их в наш мир. Но, за неимением другой добычи, они обратили внимание не на меня, а на него.

— Господи…

— Да уж, страшная участь. Обыкновенно падальщики цедят своих жертв днями, если не неделями. Но, пригласив стаю, Трутнев невольно сделал так, что его защитный кокон разорвали на куски буквально за считанные секунды. А что до горящего дома… Как и в случае с теми, кого он обрек на смерть, пожар можно списать на неосторожное обращение с опасными реактивами. Или на самоубийство под воздействием временного помешательства. Выбирать тебе.

— Полковник все равно будет недоволен, — покачал головой Постольский. — Как думаешь, какие-то результаты его исследований уцелели?

— Я очень надеюсь, что нет, — ответил Корсаков, созерцая рвущееся из окон избы пламя. — И это хорошо. Его опыты изначально были ущербны. Я сомневаюсь, что их можно было исправить. Мне должно быть жаль его, наверное. Трутнев родился с тяжким и непонятным даром. Люди не верили ему, сторонились, считали умалишенным. Такое кого угодно озлобит. Но Трутнев совершил непоправимое. Он знал, что его попытки доказать свою правоту убивают людей. Знал — и продолжал свои опыты, бесчувственный к чужим смертям. Есть какое-то поэтичное возмездие в том, что ему пришлось разделить судьбу своих жертв.

— А как же падальщики? Куда они отправятся теперь?

— Восвояси. Как я и говорил, разделавшись со своей добычей они возвращаются обратно, в свой мир. Так что беспокоится о том, что неупокоенные тени продолжат скитаться по окрестностям Петербурга, не стоит.

— Но почему же они все-таки не прицепились к тебе? — спросил Постольский.

Корсаков размотал шарф, продемонстрировал другу висящий на груди амулет и соврал:

— Он защищает меня. Как тогда, в доме баронессы Ридигер, помнишь?

— А, ну да, конечно, — кивнул Постольский.

«Ты все еще не готов рассказать ему?», издевательски шепнул кто-то в голове Корсакова. Владимир лишь поморщился, отгоняя чужие мысли прочь.

Серые осенние тучи вновь разродились дождем. Капли воды с шипением начали падать на горящий дом, но сил природы пока не хватало на то, чтобы потушить яростное пламя. Владимир вновь плотно затянул шарф и зашагал прочь от избы. Секундой позже его примеру последовал Постольский.

Драгоценный читатель!

Спасибо тебе за очередное прочитанное «Дело» из «Архива Корсакова». Пожалуй, это самый объемный рассказ из неномерных (т. е. не развивающих магистральную сюжетную линию). Читать его можно спокойно, ведь он содержит только минимальные спойлеры, которые никак не повлияют на удовольствие от прочтения других частей «Архива» — смею надеяться, что скоро и в печатной версии тоже!

Мозг писательский все-таки странно устроен, подкидывая на удивление яркие идеи в самые неожиданные моменты. Ложусь я, знаете ли, спать — и появляется перед глазами картинка. Напротив Корсакова сидит молодой и очень нервный господин, который протягивает ему фотокарточку и просит сказать, что Владимир на ней видит. И Корсаков в недоумении — на фото нет ничего такого, что могло бы напугать молодого человека, пока тот не рассказывает ему некую историю… После такого оставалось только наутро записать эту идею и попытаться представить, что же там такого изображено и куда это приведет главного героя.

Как всегда, следует поговорить о том, что в «Деле о незваных гостях» является выдумкой, а что — происходило на самом деле. Конечно же, центральный конфликт абсолютно нереален. Не было в Петербурге 1884 года эпидемии непонятных смертей, связанных с загадочными фотографиями. Насколько я знаю, не существовало и Санкт-Петербургского научного оптического общества. Корсаков, Постольский и Шестая экспедиция тоже полностью выдуманы. Но реальности на страницах рассказа больше, чем может показаться.

Все детали, рассказывающие о фотографическом искусстве Петербурга последней четверти XIX века верны, от ателье светописи до процесса печати карточек. Не является выдумкой и жутковатая традиция посмертных фотографий, где мертвецам придавалось сходство с живыми людьми. Тема сама по себе богатая для ужасов, но довольно заезженная и не раз появлявшаяся на страницах книг и экранах кино, поэтому я счел необходимым построит рассказ на других мифах, связанных с фотографиями.

Академия Штиглица действительно была одной из центральных площадок для всевозможных публичных лекций и выставок, пусть — и чуть позже описываемого периода. Описание улиц Петербурга и Ораниенбаума соответствует эпохе, хотя для Галерной гавани я чуть-чуть сгустил краски в художественных целях. Очень забавная история вышла с конкой. Я очень хотел добавить ее в рассказ, пусть даже — на одну фразу. Но для этого пришлось перелопатить множество статей и карт Петербурга, чтобы убедиться, что этот вид транспорта действительно проходил через нужную улицу в нужный временной период.

Я надеюсь, что тебе понравилась эта небольшая мистическая история. Если она стала для тебя первым знакомством с «Архивом Корсакова», то на сайте есть еще несколько рассказов из этой серии. Также, если ты любишь детективы не такими мрачными и более уютными, рекомендую обратить внимание на серию «Доктор Фальк», в которой есть одна повесть и один рассказ. Для желающих общаться и следить за новостями — приглашаю в свой телеграм-канал «Старинный детектив». А засим — откланиваюсь и отправляюсь писать книжки дальше! Еще раз спасибо за прочтение и до новых встреч!

Старое название фотографии.

«Ковром» в старых ателье иногда именовалось то, что сейчас принято называть фотообоями.

Действительно, это очень хороший вопрос (франц.)

Фабрика Жоржа Бормана — одно из самых знаменитых предприятий-шоколатье в Петербурге.

На рубеже XIX–XX веков престижность этажей падала по мере удаления от земли. Самые дорогие квартиры сдавались на первых, а квартиры на самом верху обычно делились на маленькие клетушки, которые стоили дешевле и были по карману студентам.

К сожалению (франц.)

Ваше Сиятельство, газеты (франц.)

На стол, Шарль, спасибо (франц.)

Не так ли? (франц.)