— О-о-ох!

Створки автоматической двери с довольным выдохом съехались за моей спиной, отсекая жару, пробку и трассу. Мой путь домой, который начался еще затемно, но никак отчего-то не мог закончиться.

Вроде бы до дома и до мамы, ну, и до признания моего поражения по жизни оставалось всего двадцать километров, но проехать их… Пробка. Мертвая.

Может, мне тут и поселиться, на заправке?

Кажется, трассу нормальную между Москвой и Сочи обещали когда? Эх, ладно. А то вдруг построят. Хоть какую-то дублирующую. Как же тогда без серпантина, пробок и удушающего, муторного ожидания, что все сдвинутся. И погонят к морю и отдыху.

Я пересекла на удивление безлюдный магазинчик. Кинула алчущий взгляд на еду. Как-то у них пустовато. Странно прямо.

— Не подвезли, — правильно истолковала мой взгляд продавщица. — Авария впереди, так все до Сочи стоит.

— Сосиску, — с вожделением простонала я. — И кофе. Эспрессо. Я сейчас.

— Хорошо, — широко улыбнулась девчонка.

Но когда я вышла из двери с надписью «WC», то обнаружила, что нашего полку прибыло. За столиком у окна сидел огромный накачанный мужик. Короткая стрижка, темные волосы. В громадных руках со странно-длинными изящными пальцами была булка. С сосиской. Он склонился над ней. Сверкнули белоснежные зубы, мелькнул розовый язык.

Я вздохнула, представив, как он прокусывает кожицу розовой, вкусной, вожделенно горячей сосиски и… у меня вырвался подозрительный всхлип.

Незнакомец поперхнулся. Отложил сосиску. Как же он смог это сделать? Вот я бы точно не смогла. Как завороженная, уставилась на то, как он вытирает руки о салфетку. Зачем-то стаскивает роскошные солнцезащитные очки, поднятые на лоб.

— Сергей, — сказал он басом и широко, ясно, но как-то профессионально улыбнулся, засверкав синими-синими глазами.

Я посмотрела на него, пожала плечами.

— Очень приятно, — сообщила человеку с самым ненавистным мужским именем на планете.

Отвернулась и отправилась покупать себе еду.

— Простите, — девушка-продавщица поставила передо мной бумажный стаканчик с экспрессо. — Но последнюю сосиску забрал… э… господин.

Я медленно обернулась.

Господин. Матерь моя! Только сейчас обратила внимание, что этот ненормальный, он… в коже! Какие-то невообразимые джинсы с защитой на коленях, черная футболка — и рядом на скамейке кожанка, шлем… И перчатки.

Придурок! По такой жаре! Мужик, э-эй! Июль. Ты под Сочи!

Мужчина, поймав мой взгляд, интенсивно и зло задвигал челюстями… И подавился. Прокашлялся. Сделал глоток воды.

— Говорят, — проворчал он гулко и низко, — если человек подавился, это значит, что кто-то жадничает!

Жадничает?! Да у меня с утра, как я под Джубгой в пробку встала, и маковой росинки во рту не было! А серпантин тянулся и тянулся. Это же не езда, а полный ездец! А этот… отнял. И ест. Жрет! Сосиску.

Мерзавец.

— Хотите?

И он, поднявшись, протянул мне остаток МОЕЙ поруганной сосиски.

КОЗЕЛ!

Мужик отпрянул от моего взгляда. Запнулся о скамейку. Чуть не навернулся, удержал равновесие. И… булка полетела в одну сторону, сосиска — в другую. А кетчуп и горчица чудеснейшим образом украсили его черную, на вид совершенно простецкую футболку.

— Й-йес! — вырвалось у меня.

Да, нехорошо получилось. Да, стыдно даже. Особенно когда я поймала на себе укоризненный взгляд — странно даже, что у этого медведя оказалась настолько выразительная мимика.

Он не выругался, только вздохнул. Проворчал:

— Поел, называется.

И одним плавным движением стянул футболку. Развернулся огорченной спиной. Поднес пострадавший трикотаж к носу. Зачем-то понюхал.

Мама… моя. Я сглотнула. Это же просто мужчина мечты. Его же рисовать надо! У меня просто кончики пальцев зазудели. Вот так рисовать, спиной. Как у него напряглись мышцы. О! Его косым мышцам просто оды слагать надо!

Я шумно выдохнула. Мужчина плавно, словно выполняя па на уроке хореографии, развернулся. (Господи, какой бред! Этот дубомедведь и танцы, вот же примерещится после серпантина и плохо спатой ночи!) Синие глаза, ехидные, насмешливые, уставились на меня.

Поняла, как выгляжу. Чучелко-чучелком, взмыленное, после дороги в полторы тысячи километров, рыжая беда закручена в дульку повыше, чтобы в глаза не лезло и шея меньше потела. На лице — ни грамма того, что делает женщину привлекательной. Даже туши. И эта нечеловеческая красота смотрит на мужчину. И только что слюни не пускает.

Мрак!

Я выскочила из магазинчика так, словно за мной черти гнались. Хорошо хоть умные раздвижные двери успели среагировать и разъехались. Видимо, опасаясь за свою жизнь при встрече с ненормальной мной. А то был бы позор: впечаталась личиком в стекло.

Долетев до своей белоснежной девочки-красавицы, я заскочила вовнутрь. Передернула плечами. За несколько минут, что я провела в магазине, внутренности машины раскалились до состояния адской топки.

Заурчал мотор, вкрадчиво зашуршал климат-контроль, обещая, что вот-вот безобразие прекратится. И внутри станет хорошо. Моя красавица, моя любовь. Моя аудяшечка. Ни за что с ней не расстанусь, и плевать, что с потерей работы мне такая роскошь не особо по карману. Зато что спасибо человеку-певцу с ненавистным именем Сергей.

Я аккуратно вырулила на дорогу, поморгала, меня пропустили. Встала в очередь таких страдальцев, что жаждали моря и отдыха. Авария впереди — ладно, перестоим. Главное, не заснуть за рулем. Потому что вот такое подползание по метру в час убаюкивает, как ничто другое.

Ничего. И не такое переживали. Квартиру в Москве я сдала, на выплаты по ипотеке и автокредиту хватит. Что-то на прокорм еще останется. Пересижу у родителей лето, там посмотрим, что с порушенной карьерой делать. И с волчьим билетом, с которым меня выставили из пафосной дизайнерской фирмы. И ведь все понимали, что моей вины в том, что случилось — нет! А есть дура Лидочка, секретарша и племянница генерального, которая умудрилась перепутать все на свете.

Дурацкая, на самом-то деле, ситуация. Из серии нарочно не придумаешь. Началось все с удачной идеи нашего шефа о сотрудничестве и некой строительной компанией. Они строят, мы отделываем, все довольны. Были. Пока два их клиента с домами по одному проекту не обратились к нам. В один день. И с одинаковым пожеланием: сделайте все по высшему разряду, но под ключ и быстро-быстро. Так, чтобы клиенту не пришлось тратить драгоценного времени на дурацкие поездки на объект.

Шеф наш, разумеется, радостно согласился, содрал с обоих за срочность, записал пожелания золотым паркетом по бумажке из слоновьего дерьма — и поручил оба проекта мне. Вот только телефонов клиентов не дал.

«Кариночка, это очень, ты понимаешь, ОЧЕНЬ важные клиенты! Их нельзя отвлекать от ОЧЕНЬ важных дел! Мы же не хотим, чтобы они переметнулись к этим рукожопым халтурщикам? К этим подлым ворюгам?!»

Рукожопые халтурщики — это заклятые конкуренты из «Жуковка Имидж». Офис напротив нашего, открывшийся в прошлом году. А наш называется… Бинго! «Барвиха Стайл»! И мы — не рукожопые халтурщики, серьезно. По крайней мере, я. Ведущий дизайнер фирмы с момента ее основания и до прошлого месяца. Десять лет, как одна копеечка.

Так вот. Пожелания клиентов, которые закон — были с точностью до наоборот. Один восхотел семейное гнездышко в духе скромного французского короля Луи XIV, другой — уютную берлогу швейцарского медведя. Мне-то что, я и Версаль могу, Версаль частенько заказывают наши скромные рублевские буржуа. А с берлогой я и вовсе оторвалась, вот честно, сама бы в таком не оказалась жить.

Проекты я нарисовала. Шефу отдала. Шеф клятвенно меня заверил, что клиенты в восторге, выбор материалов оставляют полностью за художником, и «действуй, Кариночка, у тебя карт-бланш!».

Ага. Карт-бланш и месяц на все. Месяц! На два проекта! Ежу понятно, что я дневала на одной стройке, ночевала на второй. Изредка ела, иногда спала часа по четыре. Потому что «Кариночка, дорогуша, это совершенно новый уровень! Твоя карьера взлетит! Я стану платить тебе на целых пятнадцать процентов больше!». При том, что с обоих Особо Важных Персон он содрал больше раза в полтора. За мои же, кстати говоря, премии и грамоты, украшающие стену в его кабинете.

И я, как хорошая девочка, все успела. Все! Без единого часа просрочки! Ко дню рождения ВИПа номер раз, который желал гнездышко аля Версаль, все было готово — даже духами побрызгано!

«Беги, Кариночка, отдай ему ключи лично в руки, и обязательно сфотографируйтесь вместе! Нам нужны эти снимки!» — напутствовал меня шеф в восемь вечера.

Я прождала ВИПа до часу ночи. На чертовых каблуках, в деловом костюме и стервозном паричке-блонд, потому что «ты должна соответствовать стилю нашей компании, Кариночка, ты же понимаешь». Одна, потому что фотограф в одиннадцать обматерил всех, включая правительство, и свалил домой, к семье. В час с четвертью, когда к дому подвалил весь этот богемный шабаш, я готова была сама их всех проклясть и подкинуть дровишек в костерок. Но я улыбалась. Встретила человека-певца по имени Сергей (ненавижу!), попозировала их пиарщице, какой-то шебутной девчонке как бы ни пятнадцати лет. За ручку провела в дом, мечтая скинуть орудие пытки (каблуки) и просто куда-нибудь упасть сразу, как только получу свое законное «спасибо».

И…

Оказалось, что этот урод не хотел Версаль! Он хотел берлогу! А я, дура такая (остальное не привожу, остальное нецензурно), все испортила.

Он орал на меня так, что я ощущала себя двоечницей из второго «Б» класса. Его приятели, сплошь такие же звездищи мировой попсы, пялились и ржали. Пятнадцатилетняя пиарщица в шапочке с помпоном все это снимала.

Все мои попытки объяснить, что он сам подписал проект, что ему раз двадцать посылали фотоотчеты и образцы материалов, ушли как в песок. Он хотел берлогу, он подаст на нас в суд, мы сто раз пожалеем, что уродились рукожопыми халтурщиками.

Каких трудов мне стоило сдержаться и не заехать по орущей харе! И как я жалею, что сдержалась и не выдрала его козлиную бороденку! Может, хоть моральную компенсацию бы получила.

Потому что на утро меня уволили. Шеф лично.

«Карина, я десять лет терпел твои выходки, но это уже чересчур! Как ты могла! Подвести меня перед такими клиентами! Ты хоть представляешь, какие убытки понесла моя компания!» — и в таком духе полчаса.

От моих слов, что я каждый божий день посылала клиентам отчеты, отмахнулись. Потому то эти отчеты, как оказалось, Лидочка просматривала сама, сама же и одобряла, чтобы не отвлекать Очень Важных Персон от Очень Важных дел. Мне же говорила, что все хорошо, работайте дальше, Карина Пална.

Она же, дорогая наша Лидочка, в свое время и перепутала адреса. Ну действительно, какая разница, делать Версаль на Березовой, 5, поселок Никольское-1, или на Липовой, 14 в Ромашково? Дома-то по одному проекту!

По одной Лидочкиной извилине, если точнее.

В общем, в присутствии чудовищного адвоката, присланного шоу-козлом, я получила бумажки на выход. Потому что шоу-козел поставил условие: или увольняйте виновных, или получите такой скандал в прессе, что не отмоетесь. Виновной оказалась я, как автор проекта. Ну не Лидочка же, в самом-то деле. Лидочка у нас — лучший работник. Не просто секретарша, но и дизайнер. Оказывается-то. Она ж целые курсы закончила!

Само собой, гонорара я так и не получила. Зато мне выдали волчий билет (потому что репутацию фирмы надо спасать любой ценой) и намекнули, что я должна быть благодарна. Ведь любой нормальный бизнесмен заставил бы меня покрыть убытки, нанесенные моей халатностью и разгильдяйством. А шеф, истинно ангел небесный, взял все на себя. И ведь сам себе поверил! Ну, насчет убытков. Хотя второй мой проект, который «берлога», покрыл те убытки вдвое как минимум. Потому что ВИП, заказавший Версаль под ключ, успел развестись со своей гламурной мадемуазель и оценить настоящий холостяцкий уют.

Как мне потом одна из заклятых подружек, она же бывшая коллега по «Барвихе Стайл» по секрету сказала, еще и доплатил за «тонкое понимание настоящих потребностей заказчика».

Ну, в общем, удачи шефу. И Лидочке. Мои начатые (и тоже не оплаченные) проекты, три штуки, отдали ей. Вот пусть теперь и доделывает. А я — домой, под Сочи.

Возможно, зря. Выпроводив чудовищного адвоката, генеральный намекнул, что я могу и остаться. За месяц-два бы все утихло. И если бы я повела себя правильно, помогла бы с проектами для Лидочки, чисто по-дружески… Меня бы снова приняли бы на работу. На других, конечно, условиях, но ты же понимаешь, Кариночка…

Я поступила неправильно. Ушла. В тридцать четыре. Строить карьеру заново.

Из мыслей меня выдернуло негромкое, аккуратное такое «Пэ-э-э». Я подпрыгнула даже. Нет-нет-нет! Не заснула же.

Посмотрела в окно и обомлела. По обочине лихо катит байкер. С заправки. У меня сердце замерло. Обочина — всего ничего, символическое жестяное ограждение. И пропасть.

Снова негромкое, ненавязчивое: «Пэ-э-э». Широкая улыбка. Глаз не видно, но я помню, они синие.

Я притормозила, пропуская человека с ненавистным именем. Ладно, лети!

Он ловко перестроился, взмахнул, рукой, попросившись левее. Впереди меня парень чуть притормозил тоже, пропуская. Старенький «Шевроле» с номерами… восемьдесят девять. Кто ты у нас? Ого. Ненецкий автономный округ, а я еще ною, что из Москвы сюда добиралась.

Байкер подобрался — и послал свой навороченный красивучий байк вперед. По разделительной. Только ах! — и нет его.

А на ногах у него сапоги. Это ж просто уму непостижимо…

Я рассмеялась.

Артур пел. Вода в душе ему аккомпанировала. И Анна вступала время от времени. Голоса сливались. Это было прекрасно. Но…

Бесило страшно. Ну, не должны же люди, которых ты любишь (за исключением тех моментов, когда хочешь убить), не должны они рождать подобных реакций.

Артур взял особо высокий, звенящий пассаж.

Задушу!

Казалось бы — дорогой жилой комплекс в городе Сочи. Таунхаусы, в которые заселили квартет по воле Томбасова, включившего барина дикого. Даже бассейн есть. Перекрытия нормальные. Звукоизоляция присутствует. А слышимость такая, что…

— Аня-а, — простонал Артур за картонной перегородкой.

Сергей бы зарычал — и погромче. Но… У друзей же все наладилось. И мешать им нельзя. Не по-дружески это.

Он тихонько прокрался к выходу, стараясь ступать бесшумно, подхватил набитый рюкзак. И вышел в зной, тихонько прикрыв за собой дверь.

— Сбега́ешь? — послышалось насмешливое, едва Сергей вышел из кондиционированной прохлады в полуденное пекло.

Лева был весь в белом. В цвет мерса. Ну, не считая огромных солнцезащитных очков. Баритон уже подогнал машину к дверям и ожидал свое семейство.

— Можно подумать, ты нет! — подмигнул ему Сергей.

Оба заржали. Счастливо.

— Прошлым летом ты ошибся, дружище, — вздохнул Лева. — Нынешний дурдом еще дурдомнее. И отпуск наш накрылся. Как думаешь, с концами?

Сергей поднял глаза к небу. Оно было белесым. И совсем не ярким. И как обычно, совершенно не давало ответа на вопросы.

Первая неделя июля. Они же… как папы Карло. Впахивают. До конца мая — мюзикл. Гнали и гнали, потому как гонорарам даже избалованный Бонни впечатлился. Потом неожиданный переезд в Сочи — Томбасов, у которого наклевывался тендер на строительство дорог по Краснодарскому краю и Крыму, звездить изволил. А квартет обеспечивал культурную программу, пафос и красоту. Да с размахом. Да так, чтобы чертям от этого размаха тошно стало.

Только Сергей знал, и сдавать информацию не собирался ни парням, ни даже Олесе, что Томбасов считает квартет чем-то вроде талисмана. Потому что первая крупная сделка, завязанная на совсем уж неприличные деньги, была заключена им, когда он организовал пафосное культурное мероприятие с участием «Крещендо».

Так что так. Они были в роли чебурашек на Олимпийских играх в Сочи. Сергей вздохнул: с одной стороны, другу помочь необходимо. С другой — в отпуск хочется неимоверное. Камчатка. Медведи. База отдыха, с которой шлют отчеты — один другого краше. Отчеты. Которым он с некоторых пор не верил вовсе.

— Папа! — раздалось ликующее.

И Лева, засияв лицом и разом сделавшийся каким-то беззащитным, что ли, подхватил на руки свою уменьшенную копию.

— Привет, Сереж. — К ним подошла Ирина.

Он улыбнулся жене Левы. Можно было б подразнить приятеля, обняв его сильно беременную жену и понаблюдав, как зеленые глаза становятся злыми. Но по такой жаре как-то не хотелось.

— Так, — сказал он, окидывая взглядом счастливое семейство. — Меня не искать, я переселяюсь. На репетиции буду.

— Куда это? — вскинулся Лева, которому без тотального контроля над всеми жизнь была не мила.

Сергей закатил глаза, надел шлем, очки. Оседлал свой новенький «Драккар» — был таков.

Дорога его успокаивала. Настраивала на позитив и дарила надежду. Хотя… ему сорок два года. Одинокий волк. Кстати, никогда он не тяготился фактом отсутствия семьи. Женщины, которая ждала. Ребенка, который вот так бы запрыгнул на руки.

А в этот год… странно, но прилетело. Наверное, потому что у всех вокруг все устаканилось. В личной жизни. У Томбасова появилась Олеся. И юный Томбасыч — ее дочь Маша, которая, вот ведь странность, была похожа характером на Олега побольше, чем родные сыновья. А скоро будет и пополнение.

Лева… Лева! Эталонный плейбой! Женился. Пожалуй, у всех, кто его знал, этот факт рождал наибольшее изумление. Но Ирина настолько гармонично вписалась в жизнь что Левы, что квартета… Как будто всегда там была.

А поющего от счастья Артура он удушит. Точно! Рано или поздно. Но это не мешает радоваться за неугомонного тенора. Аня вроде как осталась в Москве, театр «Оперетты» никто не отменял. И увольняться она не собирается. Но в Сочи прилетает при всякой оказии, обещает провести законный отпуск с семьей. Катя с Артуром ее ждут. А все остальное… Ну, дурацкая конструкция у дома, общей коробки, поделенной на пять квартир. Что делать, если искусство опять требует жертв.

Иван же встречался с Аней в аэропортах. Строго в противоположном направлении. У него второму сыну был месяц. Понятно, жена в Сочи не подорвалась. Вот он и носился. Туда-сюда. Сюда-туда. Невыспавшийся, бледный. Похудевший. Но счастливый.

Вот как тут не задуматься о себе, любимом, глядя на всю эту красоту. И идиллию.

«Что со мной не так?» — спросил он как-то у Олеси.

Ответа так и не получил. Потому как выходило — все так. Но…

В последнее время накатывала хандра. Она сменялась отчаянной надеждой. Вдруг. Ну, вдруг… Он понял, что все, кто раскрашивает надежду в яркую, красивую и привлекательную обертку — или глупцы, или лжецы. Его надежда была болезненной. Как надорванная связка. Она дергала и не давала покоя, заставляя оглядываться. И искать ту, рядом с которой хотелось бы проснуться поутру и разделить любовь к берлогам, Камчатке и ледяным лососевым речкам.

Потом приходит откат. И…

Нет, надо уже просто взять себя в руки. Успокоиться. И жить, как жил до этого. Близкие люди у него есть. Любимое дело — есть. И вообще, наблюдая, как иной раз жены выносят мозг мужьям… Даже Олеся иной раз. Да ну такое счастье.

Он понял вдруг, что дорога, серпантином вьющаяся от Сочи в сторону Туапсе, заманила его, зачаровала и запутала. Он проскочил поселок Головинка, где по сети выбрал себе небольшой домик. Дерево, камень, стекло — и ничего лишнего. К тому же огромным плюсом было то, что находился домик с другой стороны семейной гостиницы, подъезд был отдельный. Крошечный дворик. Значит, людей можно почти не видеть. Еще б в идеале и не слышать!

Так. И куда его занесло?

Навигатор показывал, что аж на пять километров дальше.

Надо разворачиваться. И хорошо бы поесть. Чуть впереди виднелась заправка. А в обратную сторону, к Сочи и к Головинке заодно, тянулась пробка.

Сергей улыбнулся. Хорошо, что он не на машине. Газанул, долетел до заправки.

Хорошо, что никто не видит, как он вцепился в сосиску. Вредную, ядовитую, неестественно розовую. С химическими удобрениями в виде кровавого кетчупа и ядрено-желтой горчицы. Так. Ванька в Москве. Убивать некому. Главное, не проболтаться самому. А пока — кусить ее, вожделенно сочную…

И поперхнуться от чужого взгляда.

С таким вожделением на него не смотрели. Никто и никогда. Нет, восторженными, пламенными, вожделеющими взглядами он обделен не был. Глазами его раздевали, порой занимались с ним сексом. Но… вот так… Чтобы настолько…

Тягучий, как мед, сдобренным жгучим перцем. Взгляд в упор. Он воспламенял и лишал воздуха в груди. Но него смотрели смело, не скрывая желания. И когда их взгляды соприкоснулись, грудь рыжей — о небо, рыжей! Не накрашенной! — бестии под белоснежной футболкой напряглась. А из горла вырвался низкий горловой стон.

«Вот бы она еще берлоги любила», — мелькнула мысль, пока приветствовал женщину почти своей мечты.

И…

На имени «Сергей» она чуть ли не отпрыгнула. Через миг стала равнодушной. И спустя долгую минуту он понял, что ее сладострастные взгляды были обращены не к нему. А к СОСИСКЕ.

Нет, к такому облому его жизнь категорически не готовила. Ну, ладно когда Томбасов отбивает у него женщин. Но проиграть сосиске?! Обычной дешевой сосиске… Он зло вгрызся в нее, как будто вкусная и вредная еда была в чем-то виновата.

…Уезжая, он смеялся. Потому как маленький стриптиз утолил в нем жажду мщения. К тому же, рыжая изнывала в пробке. Он помахал ей рукой. И поехал заселяться в свою берлогу.

Это был дом его мечты. Определенно. Небольшой, всего две комнатки наверху и гостиная-кухня на первом этаже, с окном во всю стену, выходящим на микроскопический, но настоящий сад. Дерево и камень. Стекло. Идеально. И что немаловажно! Стояла избушка задом к людям, которые заполонили все, в том числе и этот двор, расположенный неподалеку от моря.

— Вас все устраивает? — приветливо поинтересовалась хозяйка, немолодая подтянутая дама. Тоже рыжая. Ему сегодня везет на этот цвет.

— Еще бы не пел никто, — вздохнул Сергей, вспоминая вокализы Артура под душем.

— Вечером под вино случается, — не стала лукавить хозяйка. — Дети опять же бегают.

Сергей огляделся. Перед домиком обнаружился газон, три низенькие раскидистые яблони, два куста с какими-то шарообразными цветами. И качель с балдахином. В тени.

— Все замечательно.

— Ужин и завтрак. Я принесу меню на согласование, пароль от вайфая на холодильнике, — улыбнулась хозяйка. — Вас покормить когда?

— Сейчас.

— Пока есть только борщ и котлетки.

Ну, после сосиски «диете» уже не было страшно ничего, поэтому он кивнул.

— Сейчас принесу. Помидорчиков порезать?

— Обязательно.

Женщина ушла.

Он наконец-то остался один. Достал из кофра рюкзак, зашел в домик, под включенный кондиционер.

Хорошо как!

Повесил куртку в шкаф. Стащил сапоги, носки, с удовольствием пошевелил босыми пальцами.

Закинуть вещи в стиралку. Понадеяться, что любимая футболка отойдет от ядовитого кетчупа. По крайней мере, солью ее любезная продавщица на заправке засыпала более чем щедро.

И — в душ.

Замурлыкал под прохладной водой, без слов, настолько хорошо было. Заржал от полноты чувств.

Переодевшись, вышел на террасу. Обнаружил еду, прикрытую полотенчиком. И полное отсутствие людей. Хозяйка — умница! Быстро все умял. Помыл посуду. И босиком отправился к качели. Раздумывая по пути: пойти ли за едой, потому как какой-то запас сделать надо. Пустой холодильник — это не дело. Или не стоит? Потому как лень.

Жизнь определенно начала налаживаться, подумал Сергей перед тем как закрыть глаза и провалиться в блаженный послеобеденный сон.

…Рыжая бестия возмущалась, уперев руки в боки. Надо же — девица с заправки и в сновидения к нему пожаловала. И тут, кстати, чем-то недовольна. Какая она все-таки возбуждающая! Ну, зачем ругаться даже во сне, если его можно сделать вполне себе эротическим?

Сергей потянулся вперед, поймал рыжую незнакомку и уронил на себя. Она ойкнула. А он стянул резинку с ее волос, пропустил пушистый огонь между пальцами. И сделал то, что очень хотелось сделать еще на заправке: легко обвел нижнюю ее губу, погладил большими пальцами шелк щеки. И нежно — он сам чуть не сошел с ума, насколько нежно — прижался к ее губам. Пламя просто взвилось в нем. Но чем больше оно рычало внутри, тем сильнее отчего-то хотелось замедлить темп до жаркого, вынимающего всю душу своей неторопливостью dolce cantabile.

Она затрепетала, обняла, погладила плечи. И… ответила на поцелуй. Он осторожно приоткрыл глаза — хотелось не только чувствовать ее, но и видеть близко-близко, а еще было страшно интересно, какого цвета у нее ресницы.

Рыжие. Темно-темно рыжие и золотистыми кончиками. И глаза закрыты. Словно она вся в этом поцелуе, вся в его руках — трепещет, льнет, светится от удовольствия…

Да. Она — совершенство! Потом, когда проснется, он ее найдет. А пока Сергей скользнул ладонями под ее футболку, ощутил под пальцами атласную спину, вдохнул терпкий запах разгоряченной женщины.

Она всхлипнула ему прямо в губы. Так и не открыв глаз. И этому нежному, откровенному звуку что-то откликнулось в нем. Яркое и жаркое, первобытное, хищное. Он прижал ее к себе, вклиниваясь коленом между ее ног, углубил поцелуй…

И чуть не подпрыгнул от боли в нижней губе.

Она его укусила! Пребольно!

От неожиданности он ослабил объятия и тронул губу языком. Мокро и солоно. До крови укусила. Вот же… рыжая!

А искать ее не придется, потому что никакой это не сон. Во сне не бывает так больно.

Рыжая вывернулась из его рук, запуталась в ногах, потому как прыгать из положения лежа на мужчине, который сам лежит на качели — вообще не вариант. Сергей успел подхватить ее до того, как девица грохнулась, и сам же ударился головой о стойку качели.

— Черт! Ну ты!.. — прорычал он, пытаясь одновременно поставить ее на ноги и не свалиться самому, что из крайне неудобной и идиотской позиции «две каракатицы запутались друг в друге» было чертовски неудобно.

Но он справился. Поставил ее и встал сам, мысленно поблагодарив задолбавшего всех своей хореографией Бонни Джеральда. Но вместо благодарности получил яростный зеленый взгляд и шипение:

— Ты совсем спятил? Ты кто такой? Ты вообще…

Она задохнулась от собственной злости.

А Сергей понял вдруг две вещи. Первая: ему повезло, как… да слов таких нет, чтобы описать его везение! Эта рыжая, которая обалденно целуется и совершенно невероятно стонет от страсти — взяла и приперлась с той заправки прямиком в его новый дом. В смысле, арендованный. И вторая: он ужасно этому рад. Настолько, что… угу, стоять неудобно, джинсы давят на самое нежное. И не поправишь. Неприлично как-то при даме.

А дама, она же рыжая бестия, чуть отдышавшись и сощурив кошачьи глаза, ткнула в него пальцем:

— Убирайся отсюда!

От такой несправедливости Сергей окончательно выпал из прекрасной полуденной грезы. О, этот звон разбитой мечты! Вот почему в реальности женщинам всегда надо все испортить?!

— Вы что — меня преследуете? — не остался он в долгу, мгновенно переключаясь в привычно ненавистную роль «сукина сына, у которого лучшие адвокаты».

— Да как вы… — выдохнула бестия, пронзая его убийственным взглядом.

Лев бы с ума сошел от зависти. Здесь бы ее и закопал, чтоб неповадно было конкуренцию составлять. А вообще очень удачно, что у нее нет ружья, как у Томбасова. Или чайной ложечки, как у Олеси. А то бы закапывать пришлось его. Труп, в смысле.

Но никакие убийственные взгляды не смогли бы остановить его разбушевавшуюся от полуденного солнца (и обжигающего огня чьих-то всклокоченных волос) фантазию.

— Может быть вы террористка? Или фанатка-террористка?! — грозно рыкнул Сергей. Не то что веря сам себе, хотя…

М-м-м… А под майкой у нее полный третий размер в тротиловом эквиваленте. Черт. Да она чертовски опасна. Этак она в самом деле захватит его территорию. Не то чтобы он был так уж против…

— Я? — взвилась рыжая. — Я — фанатка?! Что вы вообще делаете в моем доме?

О. Когда она вот так сверкает глазищами — это вообще… ага. Вообще.

— Простите. Но это мой дом, — заявил Сергей, подбираясь к дикой бестии ближе на полшага.

— Как это ваш? — Она даже тон сбавила от удивления.

— Я тут буду жить как минимум этот месяц, — пояснил он и тут же улыбнулся со всем возможным миролюбием и очарованием. Заодно и сокращая расстояние между ними еще на полшага. Пока она потеряла бдительность. — Впрочем, если вы захотите составить мне компанию, я возражать не стану.

— Мама! — крикнула рыжая, на те же полшага отступая.

Хм. Странная реакция.

— Нет — так нет, — пожал плечами Сергей и тоже отступил. На всякий случай.

— Мама! — голос рыжей прозвучал решительнее и злее. Так, словно она призывала кого-то в свидетели… хм… его домогательств?!

Черт. Вот только неадекватных феминисток ему не хватало! По судам же затаскает! Япона мать.

— Что вы так кричите? Подумаешь, дом. — Заговаривая ей зубы, он нащупал в кармане телефон и включил запись. — Не единственный же дом на все побережье. Пройдитесь по дворам, здесь везде сдают жилье. Не стоит так… возбуждаться!

Дослушав его с нечитаемым выражением лица, она снова заорала:

— Мама!

— Кариночка! — раздалось с другой половины двора, когда Сергей уже почти был готов звонить Самуилу Абрамовичу, чтобы тот спасал его из лап этой сумасшедшей. — А мы тебя не ждали в этом месяце. Что ж ты не предупредила?

Если кому-то в этот момент послышался стук — то это точно была упавшая челюсть Сергея. И он не смог бы точно сказать, упала она от офигения или от облегчения. Кажется, нападение сумасшедших отменяется.

Хотя, конечно, не факт. Не факт.

Дом-дом, милый дом. Я обернулась к растерявшейся маме. Что ж. Вполне логичное завершение истории о девчонке, что удрала из родного городка и отправилась покорять столицу. И даже в чем-то преуспела. До поры до времени. Вытереть злые слезы — еще не хватало позориться перед этим… этим!

Поэтому я отвернулась от этого совсем и сделала шаг маме навстречу.

— Карин, — беспомощно посмотрела на меня мама. — У тебя не бывает отпусков в июле. Что случилось?

И что тут ответишь? Не вываливать же на маму все мои злоключения при незнакомом мужике. Тем более при наглом и безбожно красивом мужике. С которым я только что целовалась.

Ну ты и докатилась, Кариночка.

Жар окатил меня с ног до головы, и виной этому был вовсе не солнечный полдень. А чтобы мне мало не показалось, что-то крайне горячее, раскаленное, я бы сказала, приблизилось ко мне со спины. На плечи легли тяжелые ладони.

— Слушайте, Карина, — огорченно пробасил этот, обжигая дыханием мое ухо. — Не переживайте так. Не стану же я выгонять вас из собственного дома. Мне есть куда уехать.

— Спасибо огромное, — вздохнула мама. — Как мы можем компенсировать доставленные неудобства?

— Пригласите меня на ужин, — голос этого стал мягким, и еще он явно улыбнулся, я это ощутила. — И я поеду, пока не стемнело.

Мама кивнула, хорошо скрывая разочарование. Очень хорошо скрывая. Но я слишком давно ее знаю, чтобы не увидеть, да и причину я отлично понимаю.

— Нет, — я покачала головой. — Нет.

Лишать родителей заработка за целый месяц было бы крайним эгоизмом. Зарплата учителей — слезы, и они весь год живут на то, что заработают в туристический сезон. Гостиница у них крохотная, и половина дохода это мой домик. Мой. Любимый. Лично вымечтанный, спроектированный и сделанный.

— Не покормите ужином? — недоверчиво переспросил этот.

— Да нет же. — Я развернулась практически в его объятиях. Мой лоб оказался напротив его губ, так что я почувствовала его дыхание. И рук он так и не убрал. — Вам не нужно уезжать. Я вполне могу пожить в большом доме.

— Спасибо, — сказал он так, будто ему в самом деле было это важно.

И приобнял меня чуть ближе. Ну не нахал ли?

— Отпустите меня, — тихонько приказала я.

Нехотя этот отступил, успев провести ладонями по моим плечам. Совершенный нахал.

— Мам, сейчас я приду, только машину отгоню в общий двор, — максимально легким тоном сказала я, увеличивая расстояние между собой и эти невозможным наглецом с невозможно синими глазами. Противозаконно синими. И улыбаться так ему следует запретить!

— Хорошо, — кивнула мама. — Карина?..

— Ничего не случилось, мам. Все хорошо, — легко соврала я.

Мама отчего-то переглянулась с Сергеем, бр-р, все-таки имя премерзкое. И, понятное дело, не поверила ни слову. Но хоть задерживать меня не стала. Так что я сбежала — переставить мою лапочку и остыть.

Да. Надо остыть и подумать…

— Мы же увидимся за ужином? — у самого выхода со двора догнал меня проникновенный, искусительный бас, от которого мурашки разбежались по всей коже.

Спокойно, Карина Пална. Улыбочку! Твои проблемы никого не касаются. В том числе проблемы тридцатилетней женщины, которой делала-делала карьеру, да так ничего и не сделала. А времени на что-то кроме карьеры не было. И теперь вы, Карина Пална, неадекватно реагируете на любого привлекательного самца. Потому что адекватные женщины не позволяют себя целовать при первой же встрече!

«Второй, — уточнил внутренний перфекционист-зануда. — И вообще, у тебя отпуск, ты на курорте, так что все нормально. Имеешь право закрутить маленький романчик. На месяц».

— Непременно! — обернулась я, посылая этому солнечную улыбку и проходясь взглядом с головы до ног.

Ну а что? Если ему нравится лохматое, потное и ненакрашенное чудо природы — кто я такая, чтобы возражать! Отпуск у меня, в конце-то концов, или где!

На общий ужин он не пошел. Ну, в конце концов, не для того он сбегал из хорового пионерского лагеря имени «Крещендо» — привет-привет, родной интернат! — чтобы кого-то видеть вечером. И не дай Бог, разговаривать.

Теперь к нему подошел хозяин — как ему повезло с понятливыми людьми! — молча… Счастье есть! Выдал шашлык на шампурах. Молча же показал на бутылку коньяку, осторожно покосившись на виднеющийся в темноте большой дом.

Сергей, неожиданно для себя, кивнул. И тоже с опаской покосился на дом, где обитала рыжая бестия. Ну, на всякий случай. Мало ли.

— Помидорчиков соображу, — тихо проговорил хозяин. И ненадолго испарился, оставив музыканта наедине с сочным, горячим, ароматным мясом.

— Завтра надо бегать и плавать, — вслух решил Сергей и вздохнул, подумав о том, что, может быть, ему повезет и у Ваньки от усталости встроенные внутренние весы отключатся. И он не станет особо наседать на пропаганду здорового образа жизни. Потому что голос все-таки надо кормить. И надо набраться мужества и сообщить хозяевам, что он ест все на пару и низкокалорийное, потому что…

— Помидорчики. Зелень. И лимончик.

«То, что вокалисту доктор прописал», — подумал Сергей, но перед искушением не устоял.

Звезды подсматривали за ним, склонившись низко-низко. Чернота ночи укутывала, разливаясь коньяком по венам и обещая что-то сказочно-хорошее. Чего и не ждешь. Уже.

Хозяин посидел с ним недолго, просто за компанию, не навязываясь. Просто потому, что для полного счастья не хватало как раз глотка коньяку, рыжего, как волосы… Карины…

Карина…

Он проснулся на рассвете в полной уверенности, что снилось ему что-то очень-очень хорошее. Вышел на террасу, с удовольствием касаясь досок босыми ногами. Полюбовался на облако, что наползало на гору, укутывая бархатную зелень белоснежной ватой. И решил идти к морю. Пока все в мире спало.

Асфальтированная улочка вела вниз. Огромная мохнатая собака лениво приподняла голову, но явно удивилась — кому же не спится, когда солнце только-только понялось. И самые сладкие несбыточные сны подкрадываются. Как их пропустить?

Ну, не объяснять же глупой псине, что сны снами, а отдыхать когда-то надо. В тишине и одиночестве. Увы, расслабиться в присутствии людей у Сергея никогда не получалось — профдеформация, причем с ранне-юношеских лет. А на побережье людей полным-полно — это факт. Пренеприятный, надо признать. Нет, для трудовой деятельности обилие публики — хорошо, просто отлично. И не зря взгляд Левы, обозревающий этот Клондайк, становится загадочно-искушающе-мечтательным, но…

Как ни крути, это не отдых. Даже близко.

Чтобы попасть на берег, надо было перейти через железнодорожные пути. И потом спуститься вниз по насыпи. Чисто русская экзотика. Ну где еще люди умудрились бы испоганить железной дорогой то, ради чего сюда и едут: пляжи? Исключительно в родной и любимой.

Впрочем, когда пути остались позади, а перед глазами от горизонта до горизонта раскинулось море — бирюзовое, прозрачное, томно вздыхающее о чем-то своем и, главное, безлюдное — на все прочие особенности местного пейзажа стало плевать. А для полноты счастья осталось лишь скинуть шорты и футболку, не забыть снять солнцезащитные очки и, разбежавшись по каменному пирсу, что уходил далеко в море, прыгнуть.

Ласточкой.

Счастье все-таки есть! Вынырнув, он заорал во всю глотку от полноты чувств. И от весьма прохладной воды тоже. А потом поплыл. Вперед и вперед. К солнцу.

Он изображал дельфина долго и с наслаждением. Плотная вода уже не казалась холодной, наоборот, приятно остужала разгоряченные, ожившие от работы мышцы. Плеск воды, не нарушаемый посторонними звуками, ласкал слух. Солнце просвечивало воду, и казалось — он не плывет, а летит в густом свете.

Хорошо-то как!

Он развернулся к берегу, когда уже начало припекать. Подумал, что надо бы арендовать какой-нибудь катерок. Да и заплыть подальше, чтобы берега было почти не видно. И — никого на пять километров вокруг!

Уже подплывая к берегу, он увидел яркий силуэт на самом конце пирса. Подол алого сарафана и рыжие волосы победно развевались на ветру, одной рукой она придерживала соломенную шляпку. Почему-то Сергей сразу понял, что это она. Карина. Из всей тысячи рыжих женщин, отдыхающих на черноморском побережье, сюда и сейчас пришла именно она.

«Ну, алые паруса просто, — рассмеялся он про себя. — Только наоборот».

И прибавил ходу, стремясь, однако, чтобы выглядело это со стороны красиво. И эротично. И вообще, чтобы Ка-ри-не… Какое все-таки имя возбуждающее… понравилось.

Он лихо выпрыгнул из воды у ее ног и взлетел на пирс с победной улыбкой, ощущая себя… ну, примерно как ощущал в семнадцать лет, впервые солируя на сцене в БЗК (Большом Зале Консерватории) перед полным залом и прекрасной Зоей где-то на втором ряду. Радостно выпендривающимся мальчишкой, короче говоря.

— Ой, — сказала Карина удивленно и чуть попятилась.

И только тогда он понял, что его спортивного заплыва она не видела. Потому что смотрела не на него, а на море. Просто на море. А не на впавших в детство звезд эстрады.

— Прости, — рассмеялся он. — Я не хотел тебя напугать.

И потряс головой, потому что вода в ушах — не сильно хорошо. А вода в ушах вокалиста — вообще может стать трагедией.

— Море, — тихо проговорила она. — Пожалуй, я только по нему и соскучилась. Не считая мамы с папой.

— Море — это хорошо, — согласился он и удобнее уселся на краю пирса. — Не то, правда, на котором я хотел бы оказаться в это время года…

— А что? — вдруг ощетинилась она. — Без Бали и жизнь не та?

Сергей с удовольствием посмотрел на рыжего ежика, встопорщившего все свои колючки. И неторопливо ответил:

— Да я как-то больше по Северу. Камчатка. Байкал. Карелию люблю. Море — так Белое.

Она фыркнула. Потом уселась рядом с ним. Опустила ноги к воде. Он завороженно смотрел на маленькие изящные ступни. На ноготки, покрытые внезапно оранжевым лаком. На то, как осторожно она тянется пальцами ног к воде, выгибая тонкую щиколотку.

— Ой! — пальчики отдернулись от прозрачной воды, но тут же вернулись. — Ты как плавал-то? Вода после шторма холодная.

Он рассмеялся, сам не особо задумываясь, чему именно. Просто так.

— Ну, в сравнении с Белым, наверное. — Она искоса глянула на него, в болотно-зеленых, с золотой искрой глаза мелькнуло…

Ему хотелось думать, что желание. По крайней мере, он, любуясь на ее губы, думал о поцелуе. Так отчетливо думал, что почти ощутил прикосновение ее нежных, чуть-чуть обветренных губ безо всяких следов помады.

— На самом деле, — хрипловато продолжила она, не отводя взгляда, — здесь хорошо.

— Людей слишком много. — Сергей махнул куда-то за спину, на пляж, что уже начал заполняться любителями прожариться на солнцепеке.

Она рассмеялась и пожала плечами:

— Было бы странно…

— Покажи мне, — внезапно севшим голосом шепнул он и, поддавшись какому-то сумасшедшему порыву, подался к ней и коснулся кончиками пальцев ее нижней губы.

Зрачки в широко распахнутых зеленых глазах расширились, и она почти неслышно спросила:

— Что?..

Но не отшатнулась, а так и продолжала смотреть ему в глаза.

Медленно, чтобы ее не спугнуть, Сергей склонился к ней и поцеловал в уголок рта. Едва-едва касаясь и чувствуя, что сердце сейчас выпрыгнет из груди. Словно у мальчишки перед первым в жизни сексом.

Не то чтобы его первый секс был каким-то особенным и неземным. Он вообще не очень-то его помнил. Студенческие годы, гастроли, запретная выпивка, глупый кураж… а, все это было давно и неправда. Просто сейчас, через over до тучи лет, почему-то хотелось попробовать заново. По-настоящему. Так, словно им обоим по пятнадцать лет, и очень важно сделать это именно с ней, с рыжей бестией в красном сарафане.

Только в отличие от своих реальных пятнадцати он не станет ни напиваться, ни спешить. И сомневаться тоже не станет. В сознательном возрасте есть свои преимущества.

— Может быть, я хочу, чтобы мне тут понравилось, — так же тихо продолжил он, чуть-чуть отстраняясь. — Покажи мне что-то такое…

Зеленые глазищи засверкали чем-то, подозрительно похожим на «вызов принят». Или на «я тоже тебя хочу». Или на все сразу. Сергея устраивал любой вариант.

— Только на моей «Ауди» мы туда не проедем. И на байке там опасно.

О да! Вызов не только принят, но и дан ответный. Что-то вроде «тебе придется высоко прыгнуть, чтобы забраться на мой балкон, наглый Ромео».

Рыжая бестия. Прелесть. Совершенство. Интересно, она кусается? Вот он — да. И ему очень хочется ее укусить. Вот тут, где бьется голубая жилка между шеей и плечом. Совсем легко укусить, чтобы она удивленно ойкнула…

— Нужно что-то мощное и устойчивое? — В голове почему-то мелькнула картинка джипа с широким задним сиденьем, такого, чтобы не слишком-то раскачивался в процессе… черт! Если он попробует ее завалить прямо здесь, она сбежит. А он сам будет ржать над собой до следующего века. — Я что-нибудь придумаю.

— Ага, — кивнула она, не отрывая от него взгляда и слегка порозовев. — Завтра?

Завтра? То есть она собирается сейчас от него избавиться?..

Черт. А ведь она права. Сегодня концерт, и сбегать придется именно ему. Золушка, твою мать.

— Завтра, — согласился он и, ставя печать кровью на своем дьявольском контракте, прижался губами к ее руке. К запястью, обвитому тонкой золотой цепочкой, к синим венкам под прозрачной кожей, прямо к быстрому пульсу. — А сегодня позволь угостить тебя обедом? Я все еще должен тебе за ту несчастную сосиску.

— Обедом? — она посмотрела на него насмешливо.

— А сколько вообще сейчас времени? — Телефон, как и часы, он оставил дома. И как-то кольнуло его нехорошее предчувствие, что…

— Девять утра, — широко улыбнулась девушка.

— Завтрак? — с облегчением выдохнул Сергей. Он не опаздывает. И… вдруг есть захотелось так, словно он уже неделю голодал.

Карина улыбнулась, словно прочитала его мысли. Быстро натянуть одежду. И… рассмеяться. Как-то в его жизни, если дело и доходило до завтрака, то все было не так. А вот кстати… До того, чтобы проснуться вместе и отзавтракать. Нет. Практически никогда, кстати, потому как совместный завтрак это дело, пожалуй, даже более интимное, чем… интим.

А сейчас…

— Пошли.

Гид из Карины вышел просто отличный. Не то чтобы в крохотном поселке были какие-то особые достопримечательности, кроме моря да какого-то особенного старого дерева.

— Тюльпанное оно, понимаешь.

Он кивал и смеялся.

Рядом была она. Рыжая бестия с невероятно искренней улыбкой, золотыми ресницами и голыми, чуть тронутыми веснушками плечами.

— Ты не сгоришь? — спросил он, куда больше интересуясь ее кожей, чем живописными южными домиками, мимо которых они проходили.

Она глянула так удивленно, что Сергей растерялся.

— Я что, нарушил какое-то местное табу? Все жители побережья огнеупорные?

— Да нет, — повела плечами Карина и лукаво улыбнулась. — Я не огнеупорная, да и давно здесь не живу. Просто…

— Просто у вас тут пекло.

Она фыркнула, но позволила накрыть свои плечи полотенцем. И не возразила, когда он задержал руку, пропуская сквозь пальцы огненно-рыжий локон.

— Пекло — в Москве, — вздохнула она и чуть заметно поморщилась. — Ненавижу московское лето.

— Я тоже, — согласился Сергей, скользя взглядом по афишам, уродующим чей-то забор. — И работать летом ненавижу, но кто б меня спрашивал.

— Я думала, ты здесь на отдыхе… — как-то отвлеченно сказала она, и Сергей проследил за ее взглядом. На те же афиши, в том числе их собственную: сегодняшний концерт в Сочи. — Опять. Каждый год одно и то же.

Прозвучало с искренней ненавистью.

— Не любишь эстраду?

— Не люблю зазвездившихся звезд, — фыркнула рыжая бестия и отвернулась от афиш. — Не будем о плохом, будем о хорошем. Чем ты здесь занимаешься?

— Эм… ну… вообще-то в основном вечерними пьянками.

М-да. Прозвучало не очень. Ну может слегка лучше, чем: «Да мы тут, понимаешь, поем и звездим со страшной силой. Просто афиша отвратная, вот ты меня и не узнала. А вообще мы не такие страшные, как эти криво намалеванные черти».

— Ты не похож на… — она не договорила, дернула плечом.

— Ну да. Это не мои пьянки, если что. То есть выпить иногда я не прочь, но в основном ради дела. Переговоры, корпоративы… В основном я тут ради одного своего друга. — О, вот правду говорить куда легче! — Он затеялся в местный тендер, собирается тут кое-что строить.

— Ты занимаешься строительством?

— Нет. У меня турбазы на Камчатке и в Карелии, ну и вложения там и тут.

— А, то есть партнер по бизнесу.

— Точно. Друг и партнер по бизнесу. Но это не слишком интересно. Лучше расскажи, чем занимаешься ты?

— Отдыхаю. Рисую. — Она пожала плечами. — И не хочу думать ни о чем серьезном.

— Да мы с тобой братья по разуму. Я тоже не хочу. Думать. Вообще, поверишь? Слишком яркое солнце, я ослеплен и таю, как мороженное.

Говоря это, он снова пропустил сквозь пальцы рыжий локон и коснулся зарозовевшей скулы.

— Для мороженого ты слишком горячий, — сверкнула глазами она и этак лукаво усмехнулась.

— Да-а… пора бы слегка охладиться.

Он не очень-то понял, чему они оба засмеялись, да и думать в самом деле не хотелось от слова совсем. Кажется, это лето имело шанс стать не таким уж поганым, несмотря на барские замашки Олега и золотую лихорадку Льва. Да к черту их обоих вместе с гребаным чесом и сотней корпоративов! Перед ним — самая изумительная женщина на всем чертовом побережье, от нее пахнет солнцем, морем и жасмином, ее губы так близко…

Нежные, горячие, отдающие шоколадом губы, и она так сладко стонет прямо ему в рот…

Из наваждения его вырвал удар по плечу. И тут же — маленькая ладонь, с немаленькой силой упершаяся в грудь.

Он нехотя отстранился от сладких губ, открыл глаза…

— Это ты называешь охладиться? — Она раскраснелась и метала глазами молнии.

Он кивнул, улыбаясь, как дебил:

— Ага. Это все ваше солнце. Оно меня стукнуло. — Он для убедительности коснулся собственной раскаленной макушки, изобразив шипение пара, и тут же сделал большие невинные глаза. Как в детском саду. — Мне срочно требуется помощь.

— Бедняжка, — покачала головой Карина. — Сейчас вызову скорую. Или достаточно будет окунуть тебя в фонтан?

— Фонтан — это мелко. Но я согласен на поцелуй.

Она попробовала снова возмутиться, но не выдержала — и рассмеялась. Пожалуй, он был не прав. Она — не самая лучшая женщина на всем побережье. Она — лучшая в мире.

— Ладно, — сказала она, отсмеявшись. — Я тебя поцелую. Потом. Если захочешь.

И горделивым движением закинула край белого полотенца на спину, словно это был шелковый шарфик Остапа Бендера.

Да. Совершенство. Наконец-то ему повезло.

Да! ЙЕС-С-С! Это того стоило.

Он даже солнцезащитные очки поднял на лоб, который прорезала морщина, чтобы лучше разглядеть, в какой вертеп я его привела. И лицо у него стало… просто прекрасным. Заморский, то есть московский, гость обстановку заценил. А что? Он просил отвести его в самый приличный ресторан в Головинке. Где и собирался кормить меня завтраком. «Самый». «Ресторан». «Головинка». Ничего странным в сочетании слов ему не показалось, нет?

Серьезно нет?

А зря.

Сергей… имя все-таки… б-р-р-р. Серый. Он отодвинул серую москитную сетку, оглядел, не спеша и с чувством, большое помещение, стерильно белое во всем, ну, кроме, пожалуй, ярко-красных пластиковых подносов да таких же стульев.

Вот на все это великолепие с восхитительным выражением лица, типа: «Куда я попал? За что мне все это…» — и уставился гость нашего замечательного приморского поселка. Потом перевел взгляд на меня. В синих-синих глазах плескалась бескрайняя как море укоризна.

Я постаралась ответить ему самым что ни на есть невинным взором. Но что-то мне показалось, что в этом не преуспела.

— Это месть? — низко и гулко спросил он. — За сосиску?

Я рассмеялась:

— На всю Головинку два кафе с домашней едой. «У Лауры» — вообще лучшее. А за пафосом — это, пожалуйста, в Сочи по серпантину. Пошли завтракать?

И я решительно направилась к подносам. Где мои любимые сырники с фруктами? Но не успела я сделать и пары шагов, как услышала громогласное:

— Кариночка!

Вот, блин! Хозяйки всего этого великолепия обычно не бывает по утрам в кафе. А! Да что ж такое! Вот это я попала…

— Кариночка! Приехала! И ко мне. Ай, умничка. Красавица ты моя.

И тетя Лаура, по совместительству мама моей одноклассницы, выплыла к нам, прекрасная как самый большой авианосец нашего Черноморского флота.

Московский гость вздрогнул, покоренный децибелами. Меня же прижали к груди безразмерной, облобызали. Через какое-то время я даже смогла дышать.

— Девочка моя! Что же ты не предупредила. И с утра. У нас и покормить тебя нечем таким особенным. Не в столице, особых разносолов не держим.

— Тетя Лаура! — рассмеялась я, прекрасно представляя количество разносолов, которых «не держали».

— А это с тобой кто?

И томный взгляд черных очей на моего спутника.

— Тетя Лаура, мы позавтракать хотим. Просто позавтракать. Сырнички там…

— И мне… на работу надо, — вздохнул Серый.

— О! Голодные… Сейчас… Фаина!

Нас чуть снесло воплем. Скатерть за одним из столов появилась как по волшебству. И стало не до сырников, потому что… Какие сырники? Какие девять утра? Какой вообще завтрак. Что-то я со своей местью за сосиску погорячилась.

— Нас же двое. Только двое, — простонал Серый, глядя на аппетитную долму, сочный люля-кебаб, алые помидоры, цыпленка табака, свернутые рулетиками баклажаны с домашним сыром. Всевозможную зелень. Бутылку с красным вином и кувшин с чачей.

— Шашлыки не подоспели еще, — пожаловалась тетя Лаура, — Ренат не подошел, но вот вечером…

— Я работаю, — поспешно открестился Серый.

— Ай, молодец. Работать — хорошо, а кем?

— Лаура, — донеслось с кухни. — Дай дети поедят.

— Все-все. Не мешаю.

Мне налили вина, московскому гостю — чачи. И тетя Лаура совершила личный подвиг. Она отошла от столика, не выведав ответы на сто вопросов, которые горели у нее на языке.

Я положила себе долму. И баклажаны, которые уже и отвыкла называть правильно — «синенькими». Ой, как вку-усно-о!

Вот что меня удивило — так это тяжелые вздохи, которые Серый издавал при взгляде на еду. А добило меня:

— Ванька меня убьет, — горестно сообщил он перед тем, как впиться зубами в истекающий соком кебаб.

Я вежливо подождала, пока он прожует — все-таки мама и папа меня слишком хорошо воспитали. И только дождавшись практически экстатического возгласа — что-то мне подсказывает, что заниматься с ним любовью будет феерично — спросила:

— А Иван это?..

Он погрозил мне пальцем, схватил долму и опять ушел в гастрономическую нирвану.

— Лучше, чем у Инны Львовны, — сообщил он мне с видом человека, сознающегося в государственной измене. И снова тяжело вздохнул.

И вот умирай теперь от любопытства, кто это такие.

— Ох, — снова высказался Серый, у которого очередь дошла до цыпленка. — Водички бы.

Во рту у него бушевал вкуснейший огонь. И всяко Серый ощущал себя драконом. Я поднялась за компотом — вряд ли тетя Лаура стала бы давать дорогим гостям воду. Но не удержалась и кивнула на чачу.

— Ты смеешься? Мне же за руль.

Голос был хрипловатый. Но ел мужчина с превеликим аппетитом.

Пока Фаина метнулась к гостю с фирменным вишневым компотом, тетя Лаура схватила меня за руку и прошептала:

— Карина-а, красивый мужик. Нравится. Мм-м-м! — Она поцеловала кончики пальцев. — Кушает хорошо. Маловато, правда, но с удовольствием. Берем.

Я расхохоталась.

— Девке тридцать шесть, не замужем. И все хохочет! Бери, говорю.

Я вернулась за столик, когда Серый погасил пожар компотом и снова взялся за люля-кебаб. Да уж, кушает в самом деле с удовольствием. Как будто дома его одной овсянкой кормят.

Вышли мы из кафе, тяжело груженные. Нам все, что мы не съели, сложили в судочки и выдали три огромных пакета. В третьем призывно булькали чача и вино.

— Тетя Лаура, — покачала я головой, когда хозяйка отказалась брать деньги. Ладно бы у меня, так и у Серого, который стоял какой-то аж обиженный.

— Оставь, — приказала хозяйка кафе. — Твои мама с папой с моих обормотов тоже деньги не брали, когда к институту готовили. Кланяйся им.

— Хорошо.

Жарило уже страшно. Шевелиться не хотелось. Не то, что говорить. Дышалось и то с трудом — потому что мы ведь попали в руки к тете Лауре — это же надо понимать…

— Все, — простонал вдруг Сергей. — С завтрашнего дня — на диету. Цветная капуста…

— В кляре? — не смогла я не подколоть, хотя о еде не хотелось и думать.

— На пару. И рыбка такого же свойства.

Бедная мама. На пару. Она, конечно, не тетя Лаура, но свои представления как гостя следует кормить и принимать у нее тоже есть. Юг же все-таки. Так что исторический момент, когда гость придет с таким требованиями, надо, пожалуй, заснять. Чтобы потом маме продемонстрировать ее лицо.

— Ты что — модель что ли? — спросила я у мужчины-загадки. Который, кстати, к даже к красному вину не притронулся.

— Нет, — он явно удивился. — Хоть от этого Бог миловал.

— Странно, а за вес так переживаешь.

— Тяжело двигаться, — пояснил он.

Белая дорога вела сначала вдоль моря, что спряталось за железнодорожной насыпью. И чем ближе мы подходили к тому месту, где начинался асфальт, тем все слышнее и слышнее становились…

О нет!

— «Черные глаза… замираю, умираю. Черные глаза…»

— О, черт!

Я замерла на середине дороги, всерьез задумавшись — а не рвануть ли в пампасы куда подальше.

— О че-ерт, — простонал мне в тон Серый. — Вот зачем, а? Тихо же было. Хорошо.

Я с обожанием посмотрела на человека, который разделял мою ненависть к тому, что нынче называлось когда-то великим и гордым словом «музыка». Вздохнула. Поняла, что спрятаться не получиться, тем более что я приехала не на неделю, как обычно. И пошла вперед.

— Карина!

Попросить что ли моего спутника, чтобы он изобразил…

Я и додумать не успела, как Серый шагнул вперед, навстречу моему однокласснику, который настырно, с самой школы, не хотел слышать мое «нет».

— Привет, Артурчик, — пискнула я, не показываясь, однако, из-за широкой спины, за которой было уютно и спокойно.

— Артурчик, — вдруг совсем неприлично заржал мой спутник. — И на белом мерсе.

— Э-э. И чо?

— Просто у моего друга, которого зовут Артур, тоже белый мерс. Бывают же совпадения.

— Бывают, — согласился одноклассник. — А ты сам кто?

— Мужчина Карининой мечты, — был ответ.

Я подумала — и ущипнула этого гордеца за бок. Это оказалось увлекательно. С трудом остановилась.

— Значит, ты не одна, — обидился Артур. И бесконечные «Черные глаза» грянули как-то осуждающе.

— Да, — вышла я вперед и стала рядом с Серым. Даже под руку его взяла, несмотря на дикую жару. — Сергей, это Артур. Артур — это Сергей.

Мой спутник поставил призывно звякнувшие сумки на асфальт и, широко и хищно улыбнувшись, протянул руку Артуру. Тот крякнул, хрюкнул и слился, едва его руку выпустили.

Счастье все-таки есть!

— Спасибо, — сказала я очень-очень проникновенно. — Ты мой герой.

— Если ты мне сейчас бросишься на шею — будет круто, — сообщил Серый, приглашающе распахнув руки и сделав большие наивные глазки.

— Да щас, — ответила ему. В основном, потому что жарко.

— Ладно, — согласились со мной бессовестно легко. — Куда сумки ставить, хозяйка?

— Э, нет. Это все тебе. Моя мама сама готовит. И продукты чужой хозяйки на ее кухне… ну… я бы не рисковала.

Он рассмеялся:

— Больше всего мне хочется затащить тебя в твой же домик…

— Посмотрим, — коварно ответила я. И ускользнула на целых два шага.

— Водопады. Завтра с утра, — напомнили мне, так и не сделав попытки поймать.

— Договорились.

Я одарила его кинематографичным взглядом через плечо и сбежала. Под кондиционер и переваривать. Не только стряпню тети Лауры, но и странное ощущение, что все хорошо. Просто отлично. Неужели так бывает, а?

«Черные глаза-а-а»…

Судя по тому, как на него посмотрели три пары глаз, он мало того, что крутил это попавшую ему на зубы прелесть в голове всю дорогу от Головинки до Сочи. Он, что? Реально пел вот это, заходя в зал?

Хотя… И это не могло испортить ему настроения в этот день. Даже если бы Лева объявил вдруг, что они прямо сейчас, не утруждаясь репетициями, работают эту ужасно пристающую к зубам песню, да еще и с местными колоритными танцами в виде бонуса — да и пусть.

От сумок пахло так, что у него самого начиналось бурное слюноотделение. И это несмотря на то, что каким-каким, а сытым он был. Да как там еще призывно звякало все, что ему выдали…

И не только Лаура. Он уже почти уезжал, как к нему принеслась мама Карины. Да такая заполошная, что он на миг испугался: не случилось ли чего.

Оказывается, случилось! Гость отбывал с чужой едой. А она, хозяйка, синенькие делает лучше. И шашлык у ее мужа лучше. И… вот.

Ему протянули еще одну сумку.

— А…

— Ну, на работе покормите товарищей. И чача у нас лучше.

Теперь же его товарищи: раздраженный Лев, пофигистически настроенный ко всему Артур (ну еще бы, к нему Аня приехала, теперь до тенора никому не достучатся) и сияющая Олеся — смотрели на него удивленно.

— Это, видимо, доставка еды, — не удержался Лева. — Артур, ты заказывал?

Тот просто улыбался, не реагируя ни на что. Сергей на него посмотрел — и тоже широко улыбнулся. У него завтра свидание. Водопады. И внутри что-то потряхивает от искушения. Пробраться к ней, только приехав с концерта, пока все кипит внутри. И…

— Привет, Сереж, как устроился?

— Может, ты еще и расскажешь, где?

Лева шипел, оркестранты настраивались. Вот-вот они начнут репетицию. Жизнь то вообще — прекрасна! Главное, не проговориться, где именно он обитает. Еще припрутся всем честным собранием. И мало ли кого из них опознают. А палиться перед Кариной он совершенно не собирался. Хотя вот странно. Вся страна любит певцов. И эстраду. А вот девушка-мечта — нет. Может, обидел ее кто? Надо будет выведать осторожно.

— О-о-о! — послышалось сладострастное. Это Олеся уже поднялась и тут же засунула любопытный нос в сумки: — Сережа, откуда такое чудо?

Артур тоже оказался около еды. Разом и незаметно глазу. Не иначе, телепортировался на запах.

— Вы что делаете? — поинтересовался Лева. Но тоже как-то неуверенно.

А через минуту уже все вкушали поистине райскую пищу.

— Вас ни на день оставить нельзя! — раздалось от двери гневное. — Вы что? Едите?!

Застигнутые врасплох Артур и Лева замерли, как были. В одной руке люля-кебаб, в другой — лаваш. В третьей… если бы она была — баклажаны… В глазах паника — и неверие: неужели это они? Вот попали…

Сергей рассмеялся. Потому что есть он пока просто не мог, не лезло. Но…

— А ты чего гогочешь? — накинулся Ванька и на него. — Да ты за эти несколько дней килограмма три наел. Как минимум.

— Это он за последние сутки, — тут же наябедничал Артур, для убедительности демонстрируя люля-кебаб. — Он от нас сбежал. Чтобы развратом заниматься. С едо-ой.

Слово «еда» прозвучало примерно как «съемки в порно с невинными котиками». Или что там заслуживает расстрела на месте.

— Оргией практически, — проворчал Сергей. Перевел взгляд на злющего Ваньку и спросил: — Ты чего рычишь? Случилось что?

— Лев случился! — Самого Льва Ванька принципиально не замечал. — Со своим ме-енеджментом!

О, вот это было даже круче, чем «еда» в интерпретации Артура. То есть тянуло на четвертование и сожжение.

— О, у нас что-то новое, а я не знаю? — резко захотелось присоединиться к команде четвертующих и сжигающих Зло на костре. Потому что Лева и менеджмент — суть Зло в чистом виде. — И почему знаешь ты?

— Потому что мне позвонили. И сообщили, что со следующей недели у нас чес по побережью. Забег Сочи — Геленджик.

— Черт! — Сергей невольно зажмурился. Или вольно. Чтобы Льва не видеть. И не убить чисто случайно. В состоянии аффекта.

— Раз уж мы все равно тут зависли, — развел руками Лева, воплощенная невинность и забота о ближнем своем, — такие привлекательные. Что зря время терять?

За это «зря» кое-кто еще ответит. У Сергея тут, можно сказать, мечта воплощается, и нате вам — чес. Время, вычеркнутое из жизни. Оно же путешествие а Ад. Плевать, что высокооплачиваемое! Цена мечты деньгами не измеряется!

— Я попробую договориться с Олегом, чтобы он вас отпустил, — вздохнула Олеся, что-то такое разглядев в его лице.

— Бесполезно. — Сергей все-таки знал друга лучше, чем Олеся — мужа. — Еще недели три. Как минимум.

Иван махнул рукой и тоже направился к еде.

— Цыпленка не трогай, — в последний момент успел предупредить Сергей, — огнетушителя нет.

Когда он так нужен. Должен же кто-то и как-то погасить Левин менеджерский энтузиазм!

Глупо признаться, но я ждала, пока Серый приедет. Что ж у него за работа такая, что уже черным-черно. А его все нет. Я сидела на качеле, давно закрыв супермодную книжку «Мери Поппинс для квартета» — в которой прочитала не больше двух страниц и совершенно не помнила, что там было, на этих двух страницах. И ждала.

Так и задремала, наверное. Но вдруг мелькнули тревожные огни фар. Сыто прорычал дорогой автомобиль. Нет, два автомобиля. Остановились у ворот. Хлопнула дверца, послышались шаги по гравию. Открылась еще одна дверца.

— Приехали, шеф, — сказал незнакомый и какой-то опасный голос.

Что в нем было опасного, я не знала. Просто чувствовала. За десять-то лет в «Барвихе» научилась.

— Издева-аешься, — проворчал… Серый. Чуть невнятно, словно изрядно выпил.

Почему я вскочила и побежала — на цыпочках! — на открытый балкон, с которого открывался отличный вид на дорогу, я бы тоже сказать не смогла. Или не захотела. Как удачно, что никто и не спрашивал, правда же?

— Что с тобой делать еще, — вздохнул все тот же, опасный. — Хорошо погулять.

— Спасибо, что подбросили.

— Обращайся. Но чачей ты не отделаешься, даже и не думай.

— Ладно. Заметано.

И довольный смех на два голоса. А следом — пиканье сигнализации и вспышка фар.

Я как раз успела взлететь на балкон и увидеть, как Серый хлопает по капоту блестящий «Ленд Крузер» и идет к калитке, покачивая на пальце брелок с ключами. А его собеседник — невысокий, седой, с военной стрижкой в полсантиметра и военной же выправкой, идет к джипу «Армада». Насколько я могла разглядеть в свете фар, одет был Опасный в дорогой костюм. Черный. Но сидящий как офицерский мундир.

Задняя дверь «Армады» открылась, из нее выскочил мужчина (тоже в черном, тоже с военным прошлым) и почтительно открыл перед Опасным переднюю дверцу. Опасный сел, человек в черном — тоже, «Армада» сорвалась с места и умчалась. И все это — пока Серый неторопливо дошел до калитки.

Крузак остался на крохотной парковке перед воротами.

— Вот же… — подумала я, отступая в тень.

Не занимается он ничем особенным, ага. Чисто с другом за компанию приехал. Да-да. Поэтому носит футболочку, гоняет на байке неизвестного производителя (какой-то «Драккар») и его называет шефом бывший не то ФСБшник, не то ГРУшник, который сам вполне тянет на шефа немаленького бизнеса.

Простая бизнесменская скромность.

«Моя работа — чужие пьянки».

Лишь бы не киллер была твоя работа.

Дождавшись, пока Серый добрался до нужной двери, — слегка покачиваясь и что-то неразборчиво ворча под нос, — я наконец-то пошла спать. Киллер или не киллер, но «что-то мощное и надежное» он придумал. Для завтрашних водопадов.

«А я хочу с ним завтра на водопады?» — спросила я себя на всякий случай.

И честно признала: да, хочу. Ведь не потащит же он с собой свой «скромный» бизнес и полный джип охраны. Наверное.

Такой подставы я никак не ожидала.

Серого остановили на выезде из Головинки, и кто остановил-то? Димка, двоечник несчастный, а ныне — цельный капитан ГИБДД.

Павиан мордатый. Не поленился даже сам вылезти из патрульной машины, оставив в прохладе напарника, парнишку лет двадцати.

— Ваши документы, гражданин, — с суровым выражением на лоснящейся красной харе велел Димка.

Не мне, разумеется, а Серому.

Тот лишь пожал плечами и вытащил из бардачка целую пачку бумажек.

Димка заглянул в документы одним глазом, а второй скосил на меня. Неодобрительно так скосил. Мол, вот что тебе неймется, дуре? Такой отличный мужик, друган мой Артурчик, пропадает, вон вчера красиво как подкатил — на всю Головинку слышно было, про черные-то глаза! А ты? С москалем клятым катаешься!

— Багажник откройте, — мерзким казенным голосом продолжил Димка.

Как будто собирался найти у Серого килограммов наркоты.

Я тоже подошла. Чисто на всякий случай. И камеру смартфона наставила.

Димка недовольно пошевелил белесыми бровями.

— Это еще зачем? Не мешайте осмотру, гражданка.

— Для передачи «Двойники», — солнечно улыбнулась я. — Вы та-ак похожи на моего одноклассника, гражданин! Прям одно лицо.

Димка сердито хрюкнул, а Сергей удивленно на меня посмотрел. Мол, что за шекспировские страсти? Я лишь пожала плечами. Вот такие у нас страсти. Надеюсь, наркоты у тебя в багажнике нет. И трупов тоже.

— Прекратите эти глупости, гражданка. Я при исполнении.

— Замечательно, — еще радостнее ухмыльнулась я и подошла еще на шаг. — А что это у вас в карманце, гражданин при исполнении?

Серый хмыкнул и поднял бровь. Димка покраснел еще сильнее и втянул пузо, а руки заложил за спину. Не оценил цитаты из мировой классики, но хоть догадался, что цитата, и то хлеб. Ох, в свое время мама с ним намучалась, пытаясь научить его отличать Пушкина от «Сектора газа». Ну а чо? Стихи же, о любви! Ну, почти же.

— Вас не касается, гражданочка! — ужасно сурово, но при этом краснея еще больше, выдал Димка.

Вздохнув про себя, я убрала-таки телефон. Все же он хоть и павиан мордатый, а подкидывать наркоту в чужой багажник не станет. Хоть его дружбан Артурчик и оскорблен до глубины души, но берега-то еще не потеряли.

— Что в бауле? — продолжил Димка. — Наркотики, оружие? А это что за чехол? О!..

От его довольного возгласа я аж подпрыгнула. Что он там такое нашел? Явно не домашнее вино произвело такое положительное впечатление. Радуется — как будто Трою откопал. Вперед Шлимана.

— О, — согласился Серый, высоко подняв соболиную бровь. — Но разрешение есть. Наркоты, черной икры и шкур бенгальских тигров — нет.

— Слушай, юморист! — насупился Димка.

— Где-то в пачке документов, — как ни в чем не бывало прокомментировал Серый Димкино археологическое открытие.

И закопался в бумажки.

Сунутое в руки разрешение (на оружие, точно на оружие!) Димка изучил внимательнее, чем банкомат четырехтысячную купюру.

— Так-так. — Поднял взгляд на Серого, прищурился. — Интересненько. Карабин, выходит, ваш.

— Мой, — кивнул Сергей. — И что дальше?

— А машина не ваша.

«Сразу ж видно, угнали мы ее», — очень хотелось съязвить, но я сдержалась. Не лезть поперек мужских разборок я научилась очень-очень давно. И не сказать, что тот опыт был приятным.

— Моего друга машина. Фамилия указана в техпаспорте. Мы можем ехать?

Серый был идеально спокоен, даже удивительно. В отличие от Димки, отчетливо сдувавшегося по мере изучения документов. И от меня. Это все меньше и меньше походило на невинное приключение со скромным законопослушным бизнесменом. Какая к черту скромность и законопослушность с карабином в багажнике крузака? И что это за владелец крузака такой, что Димка, павиан мордатый, одарил меня злобным взглядом, а Серому на прощание честь отдал?

Я как-то даже слегка засомневалась, а стоило ли переться с ним на водопады. Не то чтобы опасалась за собственную безопасность прямо сейчас. Но… опыт взаимодействия с господами, имеющими отношение к криминальному бизнесу (а какой у нас в России не криминальный, кроме торговли укропом с лотка?) был. Очень запоминающийся. Захочешь — не забудешь. И хоть на последствия я не жаловалась, но повторять историю не хотелось. Совсем-совсем.

Впрочем, как и спрыгивать прямо сейчас. Ну, я просто предупрежу Серого, что отношения не пойдут дальше курортного романа, и все. Наверняка он будет совершенно согласен. Господа бизнесмены не очень-то любят лишние обязательства. Это я тоже прекрасно усвоила.

Однако промолчать вовсе не смогла. Тем более Серый сам начал:

— Одноклассник? Ты выглядишь намного младше.

— Я кушаю не так много. Пью тоже. А так мне те же самые тридцать шесть.

— Прекрасный возраст, — улыбнулся Серый. — Приятно общаться со взрослыми людьми, не потерявшими детской непосредственности.

В синих-синих глазах промелькнула лукавая чертовщинка. Уж он-то точно оценил мем из «Хоббита».

— Мне тоже, — улыбнулась я в ответ. — Что у тебя за друг такой, что Димка аж сбледнул?

— Да ладно, где сбледнул-то? Он не умеет!

— Умеет. На целых полтона!

Серых почему-то хихикнул. Коротко.

— Ладно, поверю на слово. Ты ж художник.

— Не, ну если твой друг — какой-нибудь Япончик или Басмач, можешь не говорить, — пожала плечами я. — Меня это не касается никаким боком.

Серый чуть не подавился.

— Какой еще Японичик, Карин? Он умер давно! Откуда ты вообще…

— Вот и я говорю, меня это не касается. У меня отпуск скоро кончится, твой черноморский вояж — тоже. А все, что было в Сочи, остается в Сочи.

Хоть и немножко жаль. Серый мне нравится. С ним весело. И вообще… ну… иногда же можно помечтать о нормальном мужчине? Чтобы взрослый, умный, веселый, романтичный и не козел. И не из этих, у которых долларовый эквивалент вместо сердца. Глупо, конечно. А все равно — мечтать не запретишь.

— Остается в Сочи, говоришь… — с ноткой грусти повторил Серый. — Поживем-увидим, ага?

— Ага, — кивнула я и замолкла, глядя на дорогу.

Там было на что посмотреть. Хоть и знакомые вдоль и поперек, эти места всегда вызывали восторг. Что-то в этом белом каменном русле, по которому журчал тонкий ручеек, было волшебное. В яркой и разнотонной зелени гор, в изысканной вязи старых грабов и горных сосен, в редких ярких мазках мальвы, глубоких мшистых тенях… В резких скалах, тут и там торчащих из непролазной лесной зелени. В силуэте парящего коршуна. В пенных обрывках облаков на бледном небе.

— Олег Томбасов, — так ровно и незначительно, словно речь шла о повороте налево, сказал Серый. — Никаких чертовых криминальных дел. Никогда. И карабин охотничий. Мы, знаешь, частенько с ним ездим в тайгу, там без оружия дальше сортира рекомендуется не отходить. А лучше и в сортир с карабином. Медведям и волкам чхать на табличку «частная собственность».

— Тот самый Томбасов? — так же ровно уточнила я.

Ощущая, как камень упал с души. Внезапно. Вроде и не было никакого камня, а он взял и упал. Чудеса, однако.

— Тот самый.

— И дела у тебя с ним, да?

— С ним. Ничего особенного, на самом-то деле. Мой профиль — организация культурного отдыха.

— Медведи, тайга…

— Пьянки, корпоративы. Не знаю, какого черта его понесло сюда. Восемь утра, а уже пекло.

— Выезд из пекла — еще двести метров и налево, — усмехнулась я. — Слышишь, водопад уже близко.

Серый отрицательно покачал головой, потом выключил кондиционер. Разом открыл все окна.

В салон тут же ворвались шелест и звон падающей воды. И это несмотря на рычание мотора. И первые нотки свежести ощущались. Ну, так, слегка. Для тех, кто знает этот крышесносный запах.

— И что будет на выезде из пекла? Райские кущи?

— Увидишь.

— Мне уже нравится то, что я вижу, — мягко-мягко сказал Серый, глядя вовсе не на дорогу.

— Ты только не отвлекайся. Еще чуть-чуть… осторожно, там после поворота камень торчит!

— Пфе, камень! — отозвался Серый, собрался сказать что-то еще по-мальчишески крутое и… — Ух ты…

— Ух я, — гордо, словно летящие вниз белые струи в обрамлении яркой зелени были моей личной заслугой, кивнула я. — Можно поставить вон под теми грабами.

— Ага-а… — явно не очень-то меня слыша, отозвался Серый.

И я первой выпрыгнула из машины. Потому что чертовски соскучилась по этому месту! Так соскучилась, что готова была обниматься и с грабами, и со скалами, и даже с торчащим прямо на самом виду гигантским гнилым пнем. Но прежде всего — с Серым. И обязательно, непременно показать ему тут все-все! И рассказать, и…

Сильные руки поймали меня со спины, прижали к себе.

— Потрясающий вид, — прошептали мне в ушко.

— Погоди, — вырвалось у меня.

Для себя самой неожиданно. Почему? Не знаю… Честно говоря, я не думала, что Серый остановится. Слишком тяжело бухало у него сердце, слишком прерывистым было дыхание. Но…

Он чуть прикусил мое ушко. И выпустил из объятий. Шагнул назад. Для верности заложил руки за спину и пропел:

— Первым делом, первым делом водопады. Ну, а…

И рассмеялся. Хрипло.

Блин. Он не настоящий. Совершенство настоящим не бывает. Я замерла, как заколдованная, глядя в синие-синие глаза. Где не было ни обиды, ни возмущения. Только радость — огромная, как небо над нами. И предвкушение, от которого закипала кровь.

Я рассмеялась. Беззаботно. И… бросилась бежать.

— О! — донеслось мне в спину. И этот невозможный мужчина стал отсчитывать мои шаги. Фору он мне давать вздумал?

Я уже была на тропинке, ведущей к водопаду. Понятное дело, снизила скорость. Игры играми — а вот навернуться с кручи не хотелось бы.

— Горная козочка. Аккуратнее.

Меня страховали. Спокойно, ненавязчиво. Надежно. И при этом смотрели так, что все внутри плавилось и пело.

Мы забрались в грот, который был «для своих». Если точно не знаешь, куда идти — ни за что не догадаешься, что прямо за водопадом, в хитросплетении воздушных корней и дикого винограда есть вход в крохотный рай.

Совсем крохотный и всегда прохладный.

— Ай, — вздрогнул разгоряченный Сергей от ледяных струй, ударивших по плечам, спине и голове.

И тут же расслабился, запрокинул голову и улыбнулся. В рассеянном свете, в каплях радуги, он выглядел… ох же черт, как он выглядел! Мокрый насквозь, со стекающими по лицу и плечам ручейками, довольный… Он еще и потянулся с этаким хрипловато-дразнящим стоном!

— Как тебе местная водичка? — проведя ладонью по горячему плечу, обтянутому черным мокрым хлопком, спросила я. Тоже подозрительно хрипло.

— Класс! — Он сверкнул синими глазами так, что я всерьез усомнилась, относится его восторг к водопаду или ко мне. Тоже мокрой насквозь и такой же довольной.

— Не Камчатка, но чем богаты, тем и рады. Смотри, как тут…

Он тут же — очень послушно! — перевел взгляд с моих глаз ниже. На губы. Загоревшиеся, словно мы стояли не под водопадом, а под раскаленными софитами. И шея, по которой он скользнул взглядом, тоже запылала. И грудь. Я невольно порадовалась, что надела не самый удобный, зато самый красивый лифчик, кружевной и совершенно прозрачный. Так что сейчас под белым хлопком рубашки отчетливо проступал рисунок кружева. И темные ореолы торчащих сосков. На которые Серый смотрел так, словно сейчас слизнет, как вожделенное мороженное.

Не то чтобы я была против, но… почему-то торопиться не хотелось. Мы уже здесь, и этот роскошный мужчина никуда не денется. От одной этой мысли меня бросало то в жар, то в холод, губы пересыхали, а в животе нарастало томительное тепло. Словно я разом выпила бокал отличного красного вина.

— Не туда смотри. — Прикрыв грудь одной ладонью, второй я взяла его за плечо и подтолкнула, чтобы повернулся.

— Ладно, — вроде бы послушался он, развернулся обратно к водопаду.

Но стоило мне выдохнуть и самую капельку расслабиться, как меня сгребли в охапку, поставили перед собой и надежно зафиксировали обеими руками. Почти невинно. Если, конечно, не считать того что между нами не осталось ни миллиметра пространства. Ничего, кроме мокрой тонкой ткани, сквозь которою я всем телом ощущала его тепло. И его дыхание. И… черт, его рука на моем животе, поверх мокрой рубашки, это…

— С ума сойти как красиво, — восхищенно шепнули мне на ушко и коснулись горячими губами.

Я замерла, глядя на мир сквозь завесу из переливающихся капель воды, не желающих сливаться в ровный поток. Каждая была сама по себе. И играла на солнце, как ей хотелось.

Так же, как его губы — путешествующие по моей шее. И его руки, исследующие мой живот. Почти невинно, да. Он даже под рубашку не проник, а я уже… уже…

Когда он легко прикусил мою кожу между плечом и шеей, я застонала. Этот стон родился где-то внизу живота, где спереди меня касалась невыносимо горячая рука, а сзади не менее горячие бедра откровенно возбужденного мужчины.

— Кари-ина, — почти пропел он мне в шею, — рыжая бе-естия…

Я снова застонала и выгнулась, уже не очень-то понимая, а чего мы, собственно, ждем?

— Вы привлекательны, — в тон ему почти пропела я, притираясь к нему спиной и тем, что пониже, — я чертовски привлекательна…

Продолжить мне не дали. Одобрительно хмыкнули, одним движением — словно в танце — развернули меня к себе лицом и нашли губами мои губы. Если я и хотела до этого что-то еще сказать, то сейчас напрочь забыла, что именно. Целовался Серый… о, как он целовался! Меня унесло — в фейерверк ощущений и красок, словно радуга под закрытыми веками, а его руки… ох, до чего же правильно его ладони легли на идеально подходящие под них округлости, и стиснули, еще сильнее вжимая в жесткое, горячее мужское тело…

Я судорожно вдохнула, когда он оторвался от моих губ. Сердце колотилось, в животе разворачивалась тугая спирать желания… нет, потребности. Необходимости! В его руках, в его силе и тепле, в его надежности и восторге… Боже, он опять смотрел так, словно я — единственное, на что вообще стоит посмотреть в этом мире, и он готов делать это вечно. Что ничуть не помешало ему расстегнуть пуговицу на моих джинсах, вжикнуть молнией и запустить ладонь внутрь, на обнаженную кожу бедра.

Так же, глядя ему в глаза — какой в этом кайф, кто бы мог подумать! — я обеими руками расстегнула его ремень, пуговицу, молнию… Едва не задохнулась от ощущения горячей кожи под пальцами…

— Кар-рина… — прорычал он, впиваясь в мои губы, дергая мои джинсы вниз… — Черт! Мокрые…

Он рвано засмеялся, упершись лбом мне в лоб, потянул чертовы мокрые джинсы вниз уже обеими руками.

Чертов прилипший деним не поддавался. Стоял насмерть, как полиция нравов перед стриптиз-баром. И зачем я, спрашивается, надела узкие джинсы-стрейч? Ду-ура… Юбку надо было надевать, юбку!

На середине этой ценной мысли меня снова поцеловали. Жадно, нетерпеливо, с трепещущим где-то в горле рычанием… Черт, да я готова кончить от одного этого!.. Ненавижу джинсы!..

Наконец, мы в четыре руки победили это адское изобретение, и тут сквозь звон водопада и наше тяжелое дыхание послышалось:

— Не отстаем! Все сюда! — учительским голосом через матюгальник.

— Слушаю.

— Привет, Петя, — совершенно трезвым голосом сказал Сергей.

Начальник охраны Томбасова сделал паузу: прислушался жизнерадостным звукам на заднем плане. Сергей его не видел, конечно, но образ безопасника появился, как будто тот был перед ним: этот достойный последователь Дзержинского еще и прищурился. Да что там — он и принюхался. Как будто от смартфона может чем-то пахнуть. К примеру, чачей. Отличной, надо сказать, чачей!

— Вы там что? В изумление пьяные?

— Мы? — Сергей даже глаза честные сделал.

— Вы хотя бы беременную Олесю не напоили?

— За кого ты нас принимаешь?

Сергей искренне возмутился. Что они, звери какие? Или самоубийцы? За такое дело Томбасов их всех поубивает.

— Тебе сказать? Или сам догадаешься?

— Слушай, а как ты понял? — стало вдруг любопытно.

Вроде бы лыко он пока вяжет — только ноги как-то ходить отказываются, а голова, на самом деле, ясная. Да и с речью нормально. Он же профи, что ему какая-то чача.

— Ты меня Петей называешь, только когда пьяный, — с удовольствием ответил начбез.

— Никогда не замечал.

— Поэтому ты поешь. А я — охраняю. И блюду, — со сдержанной гордостью заявил безопасник, и где-то на заднем (воображаемом) плане послышалась трогательная мелодия из «Семнадцати мгновений весны». — Так что ты хотел, Сережа?

— Крузак на завтра.

— Ты изменишь своему мотоциклу?

— Байку!

— Да без разницы.

— Мне надо что-то повышенной проходимости.

— Хочешь, самосвал подгоним? — заботливо-заботливо поинтересовался Петя. — Барышня твоя будет под впечатлением.

— И все-то ты про всех знаешь, — фыркнул Сергей, невольно представляя сверкающую глазами рыжую бестию за рулем КамАЗа. Рыжей бестии очень пошло.

— Даже комментировать не буду. И с тебя бутылка, кстати.

— За крузак?

— За конспирацию. Лев не позже чем завтра начнет выяснять, где ты обитаешься. Тебе дорогие гости нужны?

Сергей зажмурился и головой помотал. Гости в Головинке, да боже упаси! Рыжая бестия его ж тогда безо всякого самосвала раскатает. Под асфальт. Чтоб не звиздел на тему «я скромный бизнесмен, никакой эстрады, зуб даю».

— Чачей возьмешь? — вздохнул он, признавая трудность и опасность на первый взгляд невидимой службы Пети. Бормана на него нет.

Глумливый смех был ему ответом. И короткие гудки.

Потом Сергей долго прощался с парнями, тоже ставшими благодушными и веселыми, несмотря на тяжелый концерт. Потом выносил мозги охране, умоляя аккуратно перегнать байк от концертного зала к коттеджам, где за ним так и остался номер. Потом допрашивал бритого наголо шкафа, умеет ли тот ездить на байке. И под конец пытался уехать, не отдав ключи.

— Сережа, достал! — рявкнул на него Петр… Не называть его Петей, а то поймет, насколько бас не трезв. Не называть!

Они влетели в тихую и пустынную Головинку ближе к часу ночи. Он с Петром Иванычем на крузаке, парни из охраны на «Армаде». Грозно прорычали моторами, хищно и тревожно ослепили дальним светом не спящих еще туристов. Скорость, правда, пришлось сбросить — улочки кривые и узкие. Деревня как она есть.

— И вот где тут взять ресторан? — вздохнул Сергей. — Представляешь, я должен теперь завтрак. И ужин. Наверное, и обед. И! Сосиску. Сосиску — так точно.

Розовую, толстенькую сосиску, которую рыжая бестия будет есть у него на глазах. Жмуриться от удовольствия. Облизывать губы… И зачем только он об этом подумал? Теперь бы развидеть и успокоиться.

— В общем, как земля колхозу. Хорошее начало романа, — рассмеялся Петр Иванович, бессовестно заметив его вполне однозначную реакцию. — Ладно. Ромео.

Точно, Ромео. Даже жаль, что чачи было маловато. Уж точно недостаточно, чтобы он среди ночи лез к ней на балкон.

— Документы в бардачке, — продолжал Петр Иваныч. — Весь комплект. Монтировка под сиденьем.

— Классика, — вздохнул Сергей.

Шекспир, мать его. Ромео с монтировкой. Это уже какой-то Гершвин получается. «Вест-Сочинская история». Может, спеть ей под балконом? Гершвин у него отлично звучит, даром что бас, а не тенор…

— А то. Рацию дать для связи?

Сергей фыркнул. И Пете, и размечтавшемуся себе.

— Слушай, я на водопады, а не на спецоперацию все-таки. Ты еще мне калаш в багажник запихай. Вот гайцам радости-то будет.

Петр Иванович отчего-то грустно улыбнулся, похлопал его по плечу.

Сергей на несколько мгновений прикрыл глаза. Длинный был день. И как-то не заметил, как они остановились.

— Приехали, шеф, — почему-то уже снаружи раздался голос Петра Иваныча.

…

Он должен был догадаться, что это будет день всенепременных обломов. Наверное, потому что, что слишком хотел.

Но… Видимо, если чего-то хочется до бешеного перестука барабанов в голове, до рваного дыхания, которого просто не хватает — и это у него-то…

То получи. Сначала — дурацкие какие-то гайцы. И не постеснялись остановить машину с номерами такого плана, что… Вот Петр Иванович удивится, когда узнает. Кстати, большое спасибо ему за карабин, юморист-затейник, блин. Хоть бы предупредил что ли. Потому что футляру с карабином, принадлежащим, на самом деле, Томбасову, больше всех удивился сам Сергей.

Карабина не должно было быть в Сочи. Ну, не собирался же Олег искать тут медведей, право слово. На кой черт начальник охраны притащил его? И ведь если предъявить свое возмущение, то что ответит милейший гэбист? Которых, как известно, бывших не бывает? Правильно. «Лучше выстрелить и перезарядить, чем спрашивать: „Кто там?“»

Хорошо хоть ружье осталось в багажнике крузака. И он не выпалил по любопытствующим особям детского полу. Эх, а вот можно карабин зарядить солью?

Надо бы узнать.

Водопады. Злость и смех.

Вот странно. Но подлючие узкие джинсы натянулись лихо и быстро. И когда в грот — «только для своих, никто это место не знает…» — заглянули пионэры, то все было вполне пристойно. Ну, двое взрослых людей, мокрых насквозь и старательно любующихся водопадами. Так лето же. Город-курорт Сочи, который, как известно, приветствует всех.

Юные смертники скроили весьма и весьма глумливые лица. Сергей посмотрел на Карину, та — на него. И… оба неприлично, захлебываясь заржали. Физиономии у детей стали огорченными.

— Куда полезли?.. — услышали все вопль несчастной сопровождающей. Два, четыре, восемь… Где Сережа и Ваня?

Мальчишки вздохнули.

— Сергей. Иван!

И столько мата в педагогическом голосе… Столько же, сколько у него в голове, не меньше.

— Да там они, — радостные детские голоса сдали беглецов.

— Вы что здесь делаете? — рявкнула дама, заглядывая в грот. — Карина, привет.

— Привет, — обреченно ответила рыжая.

А потом… Потом они с рыжей бестией и вовсе согнулись пополам. От истеричного, неудержимого до боли в животе и слез из глаз смеха.

Романтика, одиночество. Красота ж. Хорошо, что джинсы стали насмерть на страже нравственности, а то получился бы секс в компании пионеров и сопровождающих их лиц с матюгальником.

— Вот тебе и уединенное место, — проворчал Сергей, когда чуть сумел остановиться.

— Все меняется, — проговорила женщина-мечта. Задыхаясь от смеха.

Сергей же… снова засунул голову под водопад. Уже целенаправленно. Где его хваленая флегматичность?

— Эх. Хорошо, — вынырнул он. — Твои пионеры — епическая сила. Антисекасная.

— Епучая они сила, — покачала головой Карина, — убила бы.

Понимающий и поддерживающий хмык был ей ответом.

— Вот поэтому Камчатка лучше, — широко улыбнулся он. — Там, скорее, встретишь медведя, чем людей.

— Этим утром я даже не буду с тобой спорить, — махнула рукой Карина. — Камчатка так Камчатка. Погнали прям сейчас. Еды, думаю, хватит.

— Ты не будешь спорить? — он сделал большие, круглые глаза. — А что так?

В ответ она подошла — и поцеловала. Нежно. Многообещающе.

К сожалению, пионеры были только первыми ласточками. Место оказалось весьма и весьма обжито всеми, кто возил туристические группы.

— Эх, — только и проговорила Карина, озираясь около машины на толпы. — Эх…

Сергей, достал полотенце из багажника, закутал Карину и энергично растирал ее.

— У тебя есть, во что переодеться?

— Нет. А у тебя?

— Не знаю, но скорее всего…

Он нырнул в багажник, провел там изыскания:

— Есть.

Нашлась даже футболка для Карины. Она выглядела как вполне себе платье-мешок. И Сергей посматривал на это все весьма плотоядно.

— Погоди, я соображаю, — потерла она лоб. — Ну, где-то что-то должно быть безлюдное!

«Олеся, Олеся, Олеся-а-а», — взвыл его телефон. Наверное, сговорившись с джинсами и пионерами стоять на страже нравственности.

— Да, — он схватил трубку.

— Приезжай. Ваню бомбануло.

Что ж там случилось? Что за барышня позвонила — и голос у нее тревожный. Кто она? И почему у Серый лицо просто изменилось? Стало как из цельного куска высокопородного гранита. Ваня — это кто? Не сын ли? А Олеся — может быть, жена? Или… бывшая жена? Нет, спрашивать не буду. У нас — курортный роман, все что происходит в Сочи, остается в Сочи.

Уже подъехав к дому, Серый глубоко вздохнул и легонько коснулся губами моих губ. Посмотрел в глаза — что он там хотел разглядеть? Злюсь я или нет?

Да черт его знает. Хотя бы вообще вспомнил о моем существовании. Потому что, пока мы летели от водопадов в Головинку, я вот вообще не была уверена в том, существую ли я в принципе.

Обидно? Конечно. Наверное. Хотя… меня подробности его жизни не касаются.

— Я… — начал было он, проведя кончиками пальцев по щеке. Но тут же замолчал.

— Поезжай, — улыбнулась я и выбралась из машины.

Глупо все как. Крузак стартанул, я осталась в его футболке… М-да. Эротическая фантазия на выезде как она есть. Жаль только закончилась эпическим обломом.

Тут я подпрыгнула, потому что и у меня в руках заорал телефон. Безо всяких песен. Просто гулко бьющая по нервам вибрация.

— Да.

— Добрый день. Карина? — спросил холеный женский голос.

— Да.

— Вас беспокоят из компании «Сочи стайл».

Вот тут я просто подпрыгнула. Та-а-а-к… Любопытно.

— Слушаю вас.

— Наш генеральный директор хочет с вами познакомиться. Ваши бывшие клиенты из Москвы дали вам самые лестные характеристики. Подъезжайте, пожалуйста, сегодня.

— Хорошо, — ответила я максимально аккуратно.

Вот так бывает — сидишь себе в Головинке, о работе думаешь в перспективе, а… Слухами земля полнится. Особенно, если это земля родная, южная. Интересно, кто кому и что напел? Кому спасибо-то сказать?

— Ждем.

— Еху-ух! — завопила я во все горло, перепугав всех окрестных собак и туристов заодно. И понеслась. Куда там Серому с его крузером. Ха!

Быстро-быстро! Голову вымыть, высушить. Укладка. И главное, никаких белокурых паричков. Ни-ког-да!

Лицо нарисовать доброе к людям. И не вспоминать об обломах! Ни в коем разе. Полотняный костюмчик, каблучки. Вперед. Взбодрим славный город Сочи.

Подошла к своей девочке, похлопала по теплому — в тенечке поставила! — капоту.

— Нас ждут великие дела! Поехали!

Серпантин вился раскаленной змеюкой, почти пустой — не повезло в любви, пусть хоть в остальном везет. Деревья обступили дорогу, время от времени справа мелькало море. Душа пела что-то русское, народное, широко-раздольное.

Работа! Проекты! Снова крутиться как белка в колесе, спать урывками, жить рисунками. Как же я по этому соскучилась, за пару недель-то! И море. Море-море-море, любовь моя…

Я кинула взгляд на безупречную синеву, так похожую на глаза мужчины-мечты. Улыбнулась. Мысленно попросила: «Пожелай мне удачи, Серый!»

Контора поблизости от порта была немыслимо пафосная, вся белая и чуть ли не в сусальном золоте. Стиль «рашн бьюти», бессменно популярный в нашем, не побоюсь этого слова, дорогом городе. Двухэтажное здание удивительно просто походило на золотую помесь трона с унитазом, так выбесившего урода из шоу-биза. И чего он мне вспомнился? Хотя стиль, конечно… Но нет, мой «Версаль» был много приличнее. Даже как-то элегантнее. Для какого-нибудь Киркорова — самое то, и чего отказался, не понимаю.

Ну… ладно, понимаю. Я бы в таком и даром не жила, и с приплатой бы не стала. У меня подходящего диагноза типа манечки-величечки не хватает.

Здесь — хватало. Начиная от вполне себе дворцовой входной двери и великолепной секретарши за бело-золотой (ну кто бы сомневался, да?) округлой стойкой. Лилии. Здесь остро не хватало геральдических лилий.

— Добрый день, — чуть не дотягивающая до порнозвезды размером бюста и губ блондинка одарила меня широкой улыбкой, чуть не дотягивающей до голливудской. Увы-увы, сочинские стоматологи хоть и дерут не меньше, лос-анджелесские, но создать настолько же бриллиантовые оскалы не способны.

— Добрый, — куда сдержаннее улыбнулась я в ответ.

— Проходите, Карина. Шеф как раз свободен.

Блондинка встала, продемонстрировав бесконечные ноги на бесконечных каблуках. Хм. Я точно не в Голливуде, на съемках малобюджетной порнушки?

Отогнав какие-то не слишком подобающие для общения с будущим (возможным!) начальством мысли, я издала вопросительное:

— Хм?..

Блондинка неодобрительно на меня покосилась. Ну, как-то наверное она ожидала, что я не просто знаю имя директора данного богоугодного заведения, но и с детства мечтаю работать именно в их компании.

— Марат, — снизошла она, не теряя голливудского оскала, — просто по имени, у нас так принято.

И она распахнула передо мной тяжелую резную дверь. Белую. С позолотой.

— Добрый день, Марат, — впорхнула я бабочкой, излучая уверенность, дружелюбие и всякое стремление трудиться на благо.

— Добрый, Кариночка, — раздалось в просторном, несколько пустоватом и слегка… э… избыточно великолепном кабинете.

За министерским по размеру и версальским по оформлению столом восседал в золотистом кожаном кресле Сам. В смысле, Марат. Знойный брюнет в белоснежном пиджаке поверх кремовой, с расстегнутым воротом рубашке. На возлежащей поверх бумаг ухоженной руке сияли золотые часы… ну… подешевле, чем у моего бывшего шефа раз так в пять. Навскидку. Лет господину директору было не больше тридцати. И в целом образ неплохо бы смотрелся на эстраде, где-то между Киркоровым и Стасом Михайловым. Или в Голливудской малобюджетной порнушке.

Вроде бы именно там как-то не принято предлагать дамам, пришедшим на собеседование, присесть. Вот и этот — не предложил. И сам не поднялся.

Хм. Ростом не вышел, что ли? Со знойными брюнетами это иногда случается, знаете ли.

— Мне тут рассказали, — он осмотрел меня с многозначительной полуулыбкой, — что в наших краях появилась звездочка.

Звездочка? М-да. Любезность и доброжелательность зашкаливают.

Я вежливо кивнула, мол, продолжайте, а я пока послушаю умного человека. Может, в самом деле чего интересного скажет.

— Скоро у нас тут будет горячо по тендерам. Сам Томбасов заявился, — молодой человек мечтательно закатил глаза, а я мысленно хмыкнула: второй раз сегодня слышу эту фамилию. — И столичная штучка в нашем агентстве будет в плюс. Это вы, Кариночка, вели проект господина Стародубского? Он рекомендовал вас.

Тот Стародубский, которому достался дом-мечта из камня, дерева и стекла. Идеал и ничего лишнего. Спасибо ему, доброму человеку.

— Да, я, — так же вежливо и ровно ответила я.

— Неплохо, — снисходительно кивнул Марат, — хотя мы тут привыкли к большему размаху. Я готов предложить вам работу, несмотря на вашу подмоченную репутацию. Разумеется, для моей компании это некоторый риск. Однако мы с вами земляки.

Я сияюще улыбнулась, мол, земляки-земляки, даже не сомневайся.

— Приятно вернуться на родину, — кивнула я энергично, снова всем своим видом демонстрируя, что готова бежать. И дневать, и ночевать. Во благо порно… тьфу ты, дизайн-индустрии.

— Вот и славненько.

По пухлым губам Марата снова скользнула полуулыбочка. Он поднялся, взял лежащие перед ним бумаги и обошел свой стол (вокруг которого троллейбус надо было пускать). С каждым шагом, по мере того, как он приближался, мне все меньше и меньше нравился масленый раздевающий взгляд.

— Вот твой контракт. Эксклюзивные условия для нашей столичной звездочки.

Распечатанный договор он передал мне в руки и не отходил, пока я читала условия. М-да. Если эксклюзив выражается в смешном окладе и минимальном проценте, то… ладно, черт бы с ним, на первое время сойдет.

Еще бы господин генеральный директор, оказавшийся и в самом деле невысоким, примерно вровень со мной, отошел и не вызывал во мне острого желания чихнуть от слишком терпкого «брутального» одеколона!

Однако я нацепила профессионально-восторженную улыбку, поднимая взгляд от бумаг…

— Ты будешь хорошей девочкой? — «жарко», но по сути — душно, выдал он и прижался ко мне, облапав за талию.

Внезапно. И омерзительно. До тошноты.

Я передернулась и велела:

— Отойдите.

К черту такую работу! У меня нет диплома порноактрисы, и получать его я не собираюсь!

— Ой, да что ты ломаешься, крошка? — Он схватил меня и второй рукой, пониже спины, попытался притянуть к себе еще ближе.

Гнусность какая! Фу! А его запах! Меня сейчас стошнит!

Я вырвалась, забыв о вежливости, благоговении и чего он там еще ждал от «безработной крошки». И не моя вина, что он чуть не опрокинулся на собственный министерский стол.

— Ты что, …, очумела совсем? — интонации гопоты явно были для него куда роднее стиля «евродемократия».

Тьфу. Гадость.

— Всего хорошего, — буркнула я, быстро отступая к двери кабинета.

— Ах ты, шкура! Сучка драная, да что ты о себе думаешь!..

Рвануть ручку на себя, толкнуть дверь, сшибив подслушивавшую под дверью блондинку — и бежать, бежать отсюда… И не слушать, что не несется в спину — как из помойки! Со мной, мол, разберутся, а работать я на побережье не устроюсь даже уборщицей, и если только сунусь в чужой бизнес — найдусь в турецком борделе…

Тяжело бухнувшая за моей спиной дворцовая дверь наконец-то отрезала ор господина Марата. Но я не остановилась, пока не отбежала на полкилометра, к скверу. И только там выдохнула, присела на лавочку и посмотрела на собственные дрожащие пальцы.

Черт. Зря я надеялась, что за почти двадцать лет моей московской жизни в местном бизнесе что-то серьезно изменилось.

— Что тут у вас происходит? — Сергей зло рванул дверь. — Парни, я просто в бешенстве. Как никогда. Что. Тут. Происходит?

Единственным ответом ему было напряженное, грозовое молчание. Мертвое.

— Как меня все достало сегодня. Нет, вы просто представить себе не можете, — он тарабанил в дверь Ивана, который не открывал, — какой сегодня просто препоганый день. Иначе…

Он вздохнул, посмотрел на единственно приличную часть этого дорогого, но изумительно плохо сделанного жилища — на дверь. Скривился. Крепкая, зараза.

— Иначе вы бы не рисковали… — ворчал он, обходя дом, поторапливаясь, чтобы внезапно взбесившийся Иван никуда не удрал. А то ищи его потом по всему Сочи, а это, как он помнил по обзорной экскурсии — три с половиной тысячи квадратных километров. Хотя, Ванька махнет в аэропорт. И поминай как звали.

Подтянулся, влез на балкон, что был с другой стороны их танхаусов. Балкон был общий — достаточно символические перегородки не в счет.

— В общем, кто не спрятался… — проговорил Сережа уже громко, но тут замер, вспомнив и о других товарищах, живущий тут. Ну, Катя, предположим, пообщавшись с Машей, только видео снимать кинется. За Аню он тоже был как-то спокоен. Но вот перепугать беременную Ирину да Сашу. Он снял очки и почесал дужкой нос. Потом позвал. Тихонько:

— Ирочка.

— А они уехали, — вдруг ответило откуда-то голосом Артура. — Их всех Олеся увезла к себе.

— Отлично, — одновременно с этим Сережа подналег на балконную дверь. Нежно, по-портосовски. И… она, не застонав даже, влетела вовнутрь. Похоже, что с частью стены. — Тук-тук, — гордо сообщил бас, ощутив себя чуть ли не Терминатором. — Ва-ня!

— И с тобой разговаривать не хочу, — тенор даже не удивился и не вздрогнул, увидев разрушения. — Я решил. Я ухожу.

Бас тяжело вздохнул. Вот и правда, что ему было сказать? Сам он такое уже выделывал.

— Жалеть не будешь? — вырвалось у него.

— Буду, — тряхнул снова отросшей по самый подбородок светлой челкой тенор, — но…

И он упрямо поджал губы. Сбежал со второго этажа. Загородился чемоданом. Бас рассматривал его: взъерошенного, несчастного и… решившегося.

Блин. Да что сегодня за день, а?

— Вань.

— Помолчи, а. И вот смотри: ни Лева, ни Артур сами не пришли. Тебя прислали. Вот с чего? Выдернули.

— Или сами боятся, — рассмеялся бас. — Или меня не жалко.

— Ха.

— Ха, — не стал спорить бас. — Мало мне гаишников и пионеров, так еще и вы.

Иван тут же ощетинился снова.

— Хочешь уйти — твое право, — вздохнул Сергей. — Но ты хоть объясни: с чего.

— Вот ты много наобъяснял, когда психанул.

— Как мы выяснили опытным путем, я был не прав. Надо было хоть Леве в морду дать.

— Вот что сразу Леве-то? — донеслось возмущенное.

Ага. И художественный руководитель «Крещендо» пропалился. Вот тут он, голубчик. Через стену.

— Вань, — спустя долгое молчание проговорил бас. — Так что.

— Лева соврал, — ответил тенор. Да так, что всем стало понятно — мир рухнул.

— Да иди ты, — восхитился Сергей. — Лева же не врет. Он слишком высокомерен для этого.

— А в этот раз — соврал, — безапелляционно заявил блондин.

— И это связано с?..

— Концертами, — ответил сквозь зубы Иван. И отвернулся.

— И это все в день, когда у меня должно было состояться свидание моей мечты с сексом такого же плана… У меня все равно секс. Только отчего-то в мозг, — проворчал бас, подумал. Сел на диван, поближе к оскорбленному тенору. И уставился на него. Прямо в раздраженный, по-новому остриженный золотистый затылок.

— Что? — не выдержал тот буравящего взгляда.

— В водопадах вода холодная, говорю.

Иван отшвырнул чемодан и заметался. Сергей с интересом наблюдал за всем этим. Обычно так реагировали на все или сам же виновник торжества Лева. Или Артур, что скорее. Но вот от Ивана, который выбрался из музыки и семьи и вдруг отреагировал на что-то вот так бурно? Нет, Левины экзерсисы никому удовольствия не доставляли. Не то, что не хотелось денег. Но просто не было никаких сил. Ладно еще корпоративы Томбасова отработать — ресторан это все же не концертный зал. Да и все это безобразие вполне сочетается и с водопадами, и с романом, и… Сергей потянулся — его как огнем опалило, как он вспомнил сегодняшнее утро.

— Лева не мог договориться о концертах сейчас, — внезапно остановился Иван напротив баса. И с подозрением глянул тому в лицо, внезапно покрасневшее. — Ты меня вообще слышишь?

Сергей кивнул.

— Такого рода договоры заключаются за полгода.

— Месяца три-четыре как минимум, — не стал спорить бас, начиная соображать.

— Все было решено еще в Москве. Еще в феврале-марте. Самое позднее — в апреле, на свадьбе Олеси.

Сергей с уважением посмотрел на тенора. И правда. Лето, море. Народа тьма, и не только отдыхающих, но и всех, кто на этих отдыхающих может заработать.

— Значит, Лева врет, — с абсолютно несчастным видом, на совершеннейшем форте возопил тенор.

— Зачем, — только и спросил бас.

— Сволочь потому что.

— А ты, — донеслось из-за стенки обиженно, — истерик. Крик поднял, Олесю испугал! Уходить вздумал. И из-за чего?

— Пошел ты, Лева, знаешь куда, — не остался в долгу тенор. — Достал. Мало того, что я семью не вижу. Мало того, что тебя даже женитьба человеком не сделала. Так ты посмел еще и врать!

— А правда, Лев, ты когда о концертах договорился? — донеслось из-за соседней стены. — И чего нас лечил?

— И ты, Артур, туда же?!

— Да что вы все орете? — возмутился Сергей, и дом дрогнул. И стало тихо. Только тихо и грустно осыпалась штукатурка с разрушенной стены.

Сергей вздохнул. Ответов он так и не получил, Иван снова впал в задумчивость.

— Так, — снова рявкнул он. — Пошли разгружать еду, у меня в машине ее на полк. Жалко, пропадет по жаре. Все вместе. А потом мы с Ванькой пойдем стрелять.

Вот тут тенор посмотрел на него испуганно.

— Думаешь, я поставлю перед тобой Леву с яблоком на голове? — заржал бас. — Хотя, если карабин зарядить солью…

— Да пошли вы! — заорал и Лева. — Можно подумать, я вреда кому хочу. Все такие молодцы — никому уже и денег не надо. Вот они сами собой возьмутся. И на рояли, и на квартиры, и на прочие…

— Так что не сказал-то? — неугомонный Артур возопил из-за соседней стенки.

— Сначала пожадничал. Там условия — закачаешься, — признался Лева. — Потом не знал, как сказать.

Машину они разгрузили. И ушли с Иваном в тир.

— Утром решишь, — вздохнул бас.

И тенор согласно кивнул.

Выгуливались они с Иваном до самой темноты. Тот не так стрелял, как показывал фотографии. Рассказывал, какой это кайф быть со своими, которые засели на даче. Сергей улыбался, думал о своей рыжей… Когда вдруг ее и увидел.

— Карина?

Женщина обернулась. И в первое мгновение ему показалось, что он ошибся. Слишком хотел — вот в сумерках и принял незнакомку в офисном льняном костюме за рыжую бестию. Но в женщине на скамейке, что сидела, уставившись в пустоту, не было огня. Не было жизни. Словно призрак. Но… это была она.

— Карина? Что случилось?

Иван посмотрел на него с удивленной насмешкой, словно увидев что-то новое, неожиданное.

Сергей подошел к женщине, обнял ее. Она рванулась от него, не так даже, как на качели, когда он попутал явь и сон. А зло, отчаянно.

— Карина, тише. Это я. Тише.

— Сережа, — прошептала она. И расплакалась.

Я не могла успокоиться. И уговаривала, и за щеку себя изнутри кусала — ничего не помогало. Слезы как катились градом — так и продолжали. Ровно с того момента, как я почувствовала себя в безопасности в сильных теплых руках. Вдохнула запах, ставший… родным. Когда? Почему? Зачем?..

И… вот теперь я рыдала так, что, похоже, центральному парку города Сочи грозил потоп. А Серому — истерзанная нервная система. И очередная испорченная футболка.

Он гладил меня по голове, прижимал к себе, бормотал что-то успокаивающее. А потом вдруг тихо и отчаянно спросил у кого-то:

— И что делать, Вань?

Значит, моему истеричному позору был еще один свидетель. Жуть!

— Мороженое? Не знаю… Клубничное девочки любят… — донесся до меня мягкий, звучный, красивый, но очень смущенный голос.

Я все же скривилась — не на голос, нет. Хотя перед посторонним человеком было жутко неловко. Ну, если подумать, то и перед Серым тоже. Вообще, зареванная физиономия и состояние истерики, которую ты не можешь контролировать — это в принципе не воодушевляет. Но мороженое как успокоительное. Да еще и клубничное…

— Может, лучше пострелять, — пророкотал над моим ухом Серый. Неуверенно.

— Да! — вырвалось у меня.

Как-то подозрительно сладострастно. Должно быть, чересчур, потому что Серега рвано вздохнул. И прижал к себе что было силушки молодецкой. Ой. Ого-гой. В смысле, он извращенец — хотеть зареванную меня. Но… приятно.

— В тир? — с надеждой спросил Сергей.

Я задумалась. И даже слезы высохли. На самом деле, я понадеялась, что он сейчас расчехлит свой охотничий карабин, который с утра привел всех в такой экстаз. Протянет мне, прищурившись и изогнув соболиную бровь. Скажет, низко, рокочуще, да так, что у меня все волоски на теле встали дыбом, даже те, что были уничтожены при эпиляции:

— Давай, детка, вмажь ему.

И я… схвачу… Но, боюсь, свначала не карабин и кучу патронов. Сюначала… Ух, что мне тут же умслужливо предоставило воображение на тему «за чьто бы такое внушительное схватиться и что с ним сделать»… А тело, зараза предательская, как отозвалось, да как одобрило план с дополнениями и вариациями… ой. Ой-ой. Кто-то тут совсем с дуба рухнул, мечтать о буйном сексе посреди центрального, мать его, Сочинского парка!

«Стресс, это просто стресс, успокойся, Кариночка, не набрасывайся на мужчину, он не поймет. И косметика у тебя размазалась!» — попробовала напомнить себе о реальности я.

Не очень-то получилось. Все внутри дрожало, тянулось к горячему мужскому телу — такому крепкому, большому, надежному, способному любому Марату оторвать бошку и все прочие выступающие части тела… Очень-очень эротично оторвать, так чтобы мышцы перекатывались под кожей… вот тут, прямо под моими пальцами… Ох, как здорово-то!..

— С тобой все хорошо? — обеспокоенные синие глаза уставились на меня.

А до меня внезапно дошло, что последний «ох» сказался вслух. Простонался. Блин. Позорище!

Пользуясь тем, что Серый меня обнимал, я спрятала лицо у него на груди. И вздохнула. Откуда же он взялся-то? И есть ли у меня в сумочке влажные салфетки? С потекшим офисным макияжем я как-то не слишком комфортно себя ощущала.

— Вот видишь, Ваня. Все же стрелять! — ликующе произнес мужчина моей мечты. И легонько поцеловал меня в макушку: — Ты — совершенство.

Тут я на него с удивлением посмотрела. Вроде бы не издевается. Как-то странно даже. И выглядит умиротворенным и счастливым. Словно в лотерею миллиард выиграл. Причем в долларовой валюте.

В ответ ему раздался одобрительно хмыкнули. И сунули мне в руки упаковку влажных салфеток. И… я мельком, краем глаза заметила на ухоженной мужской руке гладкое золотое кольцо. Клубничное мороженое, салфетки с собой и кольцо. Ага. Ваня женат, причем давно и похоже счастливо.

Почему-то меня это обрадовало. Уютнее как-то стало.

— Спасибо, — пробормотала я, вынимая салфетку из пачки и отворачиваясь от Серого. Снятие потекшего макияжа — дело слишком интимное. И зеркальце не помешало бы.

— Ваня, — скомандовал тем временем Серый, — придумай или нарисуй мне фломастер. Черный.

— Фломастер-то зачем?

— Карина нарисует того, кто ее обидел. Будем палить.

— В голову? — с редким пониманием сути дела уточнил Ваня.

— Ну, в конечном итоге и туда, — не стал спорить Серый.

Он развернул меня к себе, вытянул из пачки еще одну салфетку и бережно стер с моего лица остатки безобразия. Этак легко, непринужденно и чуть ли ни привычно, словно тысячу раз помогал зареванным дамам ликвидировать последствия аварий.

А я, не пытаясь больше прятаться, искоса глянула на его друга. Того самого Ваню, из-за которого Серый сорвался. И унесся, будто асфальт под колесами горел.

Ваня был блондином. Тонкий, звонкий, изящный. В чем-то невозможном для нормального человека кислотно-оранжевом, сияющем даже в нашей бархатной ночи. Апельсиновое солнце. Только солнце хмурилось, сжимало и кусало губы, и занавесилось длиннющей челкой так, что половины лица было не видно. В сочетании с кепкой козырьком назад и узкими белыми штанами… Не знай я, что Ваня — друг Серого и не заметь обручальное кольцо, дала бы ему лет двадцать от силы. И пламенную любовь к аниме.

Что ж. С Ваней более-менее понятно, а вот кто такая Олеся? М… жена Вани? Или все же…

Так. Уймись, Карина. Не придумывай имена вашим с Серым шестерым детям. Лучше улыбнись и скажи:

— Спасибо… э… Иван?

Мне в ответ улыбнулись из-под челки.

— Приятно познакомиться… Карина.

— Карина, — подтвердил Серый. Гордо так. И обнял за плечи, мол, не просто какая-то там Карина, а моя личная Карина. — Идем стрелять.

Мысленно я кричала, крушила и ломала. Разгромила все, до чего дотянулись руки и коснулся взгляд. И вместо помпезной дурацкой убогости передо мной раскинулась шикарная стойплощадка — как роскошный холст, на котором я… ох и развернулась! Развернулась бы.

На самом деле я застыла, не в силах пошевелиться. Да что там пошевелиться. Я вздохнуть полной грудью не могла — хватала воздух крошечными глоточками, словно тонула.

Да как он посмел… Мою девочку, мою машину…

Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу.

Но что этому чванливо-похотливому уроду мои крики или моя ненависть. Так, посмеяться.

Меня окутала пустота. Не ночь, не тьма… А что-то безлико-душное, совершенно бесцветное, но липкое и противное.

Закричать бы. Заплакать. Но…

Только чьи-то руки удерживают. От них идет легкое тепло. И волнение. Волнение за меня?

— Карина…

— Что? — шепчут губы. Почему-то безвольно. Странно. Никогда так не было.

— Карин…

И чей-то шамкающий недовольный вопль:

— Че надо? А ну, пошли отсюда! Я милицию вызову.

— Слушай, дед, — раздается надо мной. — Аптечка есть? Ну, успокоительные какие-нибудь? Видишь, плохо человеку.

— Водка есть, — сообщают уже задумчиво.

— Неси.

Через минуту я делаю глоток. Что-то гадкое и — главное — теплое летит вниз по пищеводу.

— А-а-ах! — выдыхаю я… И понимаю, что снова могу дышать. Сипло, правда, но! У меня получается. Хриплю: — Спасибо.

— Да не за что, доню, — смущенно отвечает дед. — Ты чего орала, как оглашенная?

— Машину угнали, — поясняет Серый. — Белая такая, ауди. Тут у вас была.

И я не успеваю удивиться, как он и номера называет.

— Тю-у, та не угнали ее. Маратик бегал, суетился. Глазенками своими сверкал, да верещал как резаный. На эвакуаторе увезли. Гайцы.

— О, — обнимает меня покрепче Серый. — Всего-то. Спасибо, дед, будь здоров.

— Спасибо, — шепчу я, прикидывая, во сколько мне обойдутся хлопоты знойного мужчины.

Купюра из рук Серого деликатно перекочевывает деду в карман.

— Слушай, — рокочет он, — у меня предложение.

— Какое?

— Давай этот сумасшедший день уже закончится.

— А… как же…

— Твоя девочка завтра утром будет ждать под окнами. А сейчас мы просто поедем домой.

И меня накрывает теплой волной. Я привстаю на цыпочки и целую его, держа обеими ладонями шершавый подбородок.

— Я с ума сойду! — выдыхает Серый, сжимая меня до хруста ребер.

И целует в ответ. И отчего-то смеется. Мне хочется спросить — почему такое безобразие, но коснуться губами этого смеха, этого счастья, зачерпнуть из его эмоций света — намного важнее. И я просто не могу оторваться… пока не заканчивается воздух.

— Карина-а-а…

Серый тяжело дышит, его взгляд плывет, а его ладони по-собственнически поддерживают меня чуть ниже спины. Чтобы не упала. Потому что я же на ногах уже не стою, а она все вертится. Или качается. Не важно, пусть просто он меня держит, ладно?..

— Ага, — киваю я и снова тянусь к его губам, у него совершенно потрясающие губы, и целуется он как бог, и…

— Если мы не прервемся, я… честно слово, решу, что… — он глотает слова, и это безумно трогательно и безумно горячо. — Черт. Где здесь пещера? Или место, где нет людей…

Теперь моя очередь смеяться. Над ним. Над собой. Я бы тоже не отказалась сейчас от пещеры. Или осквернить министерский стол Марата — чтобы утром пришел и нашел.

— Это летний Сочи, милый, — я тихо хихикаю своим дурацким мстительным мыслям. — Тут полно людей.

— Чер-р-рт. — Серый прижмуривается и трясет головой. Не отпуская меня, а то вдруг в самом деле упаду. И думает вслух: — У меня в номере Иван… а у него стена. Обваленная. Мной… Черт, это долгая история. Так. Идем. Нужна машина. Или я за себя не ручаюсь.

Меня тянут куда-то. Я слушаюсь, совершенно завороженная этим безумием. Вокруг — ночной Сочи, что-то сверкает, хохочет, орет пьяные песни. Пахнет магнолиями, персиками, шашлыками, пылью и морем. Пахнет Серым — терпко, резко, меня ведет от его запаха, от его тепла рядом.

Он ведет меня, и мы целуемся на ходу, я трусь щекой о его плечо, и он шепчет какие-то милые глупости, мне кажется, вот-вот стихи читать начнет…

Нет. Целоваться интереснее, чем стихи. Безумный вечер, я устала как собака, ноги гудят и каждый шаг дается с трудом, но почему-то я улыбаюсь, как дура.

Ну, я тут не одна такая дура, что не может не радовать.

Мы ловим такси где-то неподалеку, где именно, я не понимаю. Из всех ориентиров на местности остался один Серый, как ось чертова мироздания, как… не знаю я. Ничего не знаю, кроме того, что если этой ночью не получу его себе, то убью всех, кто смел мешать.

Меня усаживают на заднее сиденье, обнимают за плечи. И мы едем куда-то — мне опять все равно, куда, потому что хоть мы и ведем себя прилично, это не мешает. Ага. Не мешает Серому гладить мою руку, рисовать огненные круги на запястье и прощупывать фаланги пальцев так, словно он — археолог, а моя рука — произведение искусства какой-то древней цивилизации. Как можно так ласкать руку, словно поклоняешься божеству? Так, словно этой ласки достаточно, чтобы я превратилась в музыкальный инструмент, послушный его пальцам, чтобы из моего горла рвался стон…

— Черт. Карина-а… — в его голосе жаркая, томительная беспомощность.

И когда я открываю глаза — а я их закрыла, да? — на меня смотрят так… так… словно я вонзила ему в сердце кинжал, а он даже не пытается его вытащить, только насадиться сильнее — чтобы между нами не осталось ни сантиметра, ни миллиметра воздуха, чтобы умереть с моим поцелуем на губах…

— Черт. Серый, — я испуганно отодвигаюсь.

Правда. Страшно. Слишком сильное притяжение, как-то не для курортного романа, а для шекспировской драмы. Не хочу драму.

Серый тоже не хочет драму. Он берет себя в руки (нет-нет, никаких пошлых ассоциаций, просто тут кто-то перевозбудился!) — и улыбается, чуть отводя взгляд.

— Приехали, — подал голос таксист.

Слава ему, спасителю нравственности и морали. И меня — от пожара.

Правда, от пожара не убегают так медленно, не позволяют открыть для себя дверцу авто, подать руку — и не прислоняются к источнику возгорания. Вот если бы к пожарному… мужественному, высоченному пожарному, который завораживающим басом говорит:

— Кари-ина…

Такси стартовало с ревом злобного динозавра. Здесь, в тишине среди реликтовых сосен, звук разнесся далеко и вернулся эхом. Достаточно громкий звук, чтобы я немножко очнулась и хотя бы огляделась.

Сосны. Реликтовые. Среди них — пафосные, в стиле неомодерн постройки. Незаконные, если я хоть что-то понимаю. Заповедник же. Но… В общем, отель не для простых смертных. А для очень скромных бизнесменов. Скромнее некуда.

На свежем-пресвежем воздухе. Восхитительно прохладном. Аж мозги прочищает. Ну так, слегка. Достаточно, чтобы не поддаться искушению потянуть своего мужчину под ближайшую сосну.

— Кари-ина, — снова прошептал Серый мне в волосы и чуть-чуть, слегка, ослабил хватку на плечах.

— Э… погоди, — попыталась я отвлечься от насущного, горячего и чертовски близкого мужского тела, подающего более чем отчетливые сигналы о намерениях. Под сосну. Или прямо тут. — Стена, да… Ты стену обвалил? Несущую?

Идиотский вопрос, но уж какой есть. Мысли о работе — они такие. Всегда помогают снизить градус очарования.

— М-м… ага. То есть не-а. Не знаю. — Серый тяжело вздохнул и еще на пару миллиметров отодвинулся от меня. Вздохнул еще раз, явно в надежде на отрезвляющий эффект свежего воздуха. — Я ж не спрашивал. И не совсем того, обвалил. Ага. Просто вынес немного. С балкона… в смысле с дверью. Нечаянно.

— Ого, — я рассмеялась: такой трогательно смущенный медведь, это же немыслимая прелесть!

— Или я силен, или стена фиговая, — прошептал он, суматошно блестя синими глазами.

Однако руки сунул в карманы, потому что… Потому что свежий сосновый воздух коварен. Не отрезвляет ни на грош. Еще одно касание, и мы даже до ближайшей реликтовой сосны не дотерпим. Вот прямо тут все и случится, перед дверьми пафосного отеля в стиле неомодерн.

— Посмотреть бы, — мечтательно протянула я.

Серый раздул ноздри, сглотнул, с явным усилием сделал полшага назад.

— На мою силушку молодецкую? — ухмыльнулся он с таким вызовом… с таким подтекстом…

Черт. Зря это он — шаг назад и руки в брюки. Мне ж теперь видно… силушку его. Молодецкую. Двухдюймового калибра. Черт.

— На то, как отстроено, — выдохнула я, собрав в кулак последние остатки морали и нравственности.

Он засмеялся, запрокинув голову. Открывая шею — сильную, жилистую, с четко проступающими синеватыми венами. Ему кто-то говорил, что это противозаконно, вот так выставляться напоказ? Так, что отчаянно хочется коснуться губами, прикусить — так, где бьется под кожей пульс.

Оборвав смех, он молча глянул на меня, качнулся вперед… и, быстро поцеловав в макушку, отступил.

— Стой здесь. Никуда не уходи. И ни с кем не разговаривай. Я сейчас, только машину подгоню.

Меня накрыло обидой и разочарованием пополам с облегчением. Все же я не в том прекрасном возрасте, чтобы трахаться под окнами чужого отеля. Даже чтобы трахаться в чужом номере неважно какого отеля.

Серый успел отойти всего на несколько шагов, как из раздвижных дверей показалась высокая — почти с него ростом — фигура. В белом. С ниспадающими на плечи волосам. Вся из себя грозно-обвиняющая фигура, прямо аллегорическое Возмездие.

— Вы в меня стреляли! — заявило Возмездие полным ярости бархатно-прекрасным голосом и ступило под фонарь.

— Ле-ва! — почти простонал Серый. — Не до тебя.

— Вы… — нахмурил безупречные брови царь звездей.

— Видео пришлю, — оборвал гамлетовский монолог Серый. — Ты и там богичен. Только умоляю: закрой рот.

Лев кинул на меня оценивающий взгляд. Искривил губы в усмешечке. Вдохнул, чтобы что-то еще выдать. Но его опять — профессионально! — заткнул Серый.

— И не смей разговаривать с Кариной, — велел он с интонациями голодного медведя. Белого, который характером хуже носорога. — Она не любит певцов.

Взгляд Львы стал недоумевающим. Очень. Но заткнуться он не смог. Принципы не позволили.

— Добрый вечер. Приятно с вами познакомиться, Карина, — практически пропел он: бархат, соблазн и очарование с легким привкусом сволочизма.

Ах, какой мужчина! Не зря в него Ваня стрелял. Я бы — тоже. С кайфом.

— Добрый, — отозвалась я.

Сволочной царь звездей оказался достаточно чутким к интонациям и взглядам. И быстрым. Ретировался мгновенно. Сразу чувствуется опыт сохранения медиалица от встречи с кулаками, кирпичами и всем тем, чего медийное лицо просит.

В легком восторге от встречи я даже не заметила, как Серый исчез и появился — на сдержанно рычащем крузаке. Вышел, распахнул передо мной переднюю дверь.

— Знал бы я — ни за что б… — пробормотал под нос, глянул на меня — и замолк.

— Что бы ты — ни за что? — все же спросила я, пристегивая ремень.

— Год я прожил спокойно, безо всякого музыкального сопровождения. Занимался своими базами отдыха. А тут смотри, как завертелось, — вздохнул он и пристегнулся.

Тронулся с места — так аккуратно и плавно, что будь у меня у руках стаканчик с кофе, не то что не плеснул, не дрогнул бы.

— Как завертелось, Сереж? — и не подумала отстать я, видимо, бархатный сволочизм передался мне воздушно-капельным путем.

— Я не могу уехать в леса, — улыбнулся Серый. — А отчеты управляющих мне не нравятся…

— Почему? — о да, сволочизм неплохо помогает отвлечься от желания кого-то поцеловать прямо сейчас. Или хотя бы положить ладонь на колено. Крепкое такое, горячее, чертовски привлекательное колено.

— Слишком красивые отчеты, так не бывает. На Камчатку я так и не слетал. И ты… — он перехватил мой нескромный взгляд, рвано выдохнул и с усилием посмотрел на виляющую между деревьев дорогу.

— А что я…

— Карин, я…

Мы замолчали одновременно. Серый крепче взялся за руль, чуть нахмурился — и, свернув на основную дорогу, втопил газ. Крузак полетел по серпантину, пока еще не слишком крутому.

Мне очень, просто очень хотелось… хотя бы дотронуться. Но… Ночь, серпантин. ДТП.

Черт.

— Предлагаешь?.. — Серый чуть повернул голову. И отчаянно, белозубо улыбнулся. — Заднее сидение раскладывается вполне себе.

Я зажмурилась, покачала головой. Предложение крайне завлекательное, за одним исключением: до нормальной человеческой кровати осталось всего ничего. А мне уже не восемнадцать, чтобы под сосной или на заднем сиденье крузака.

— Трусишка, — меня мимолетно погладили по щеке, но тут же отдернули руку и с тихим незлым шипением вернули на руль. Укоризненно поцокали языком и сообщили: — С тобой я как пацан, честное слово.

— У дураков и мысли сходятся, — пробормотала я.

— М?

— Как девятиклассница. Стыдитесь, уважаемый, до чего довели честную женщину!

Мне в ответ самодовольно хмыкнули, сжали обеими руками баранку (явно чтобы руки ненароком не ушли в вольное плавание по моим коленкам) и торжественно пообещали:

— Мы все сделаем правильно.

— Это как? — прыснула я. — В темноте, на кровати, в миссионерской позе?

— Ка-ри-на!

— А?

Не то чтобы я имела что-то против кровати и миссионерской позы. Любой, черт бы ее, позы. Хоть на заднем сиденье под сосной.

— Я перенесу тебя через порог на руках, — заявил Серый совершенно серьезно. — И это будет не в спешке, не на виду, не… в машине… Хотя это все потом тоже. Но… Потом. Не сегодня.

— Ты… — выдохнула я, сжимая бедра и медленно-медленно выдыхая. — Сволочь ты.

— Ага, — согласился он. — Где уже эта ваша чертова Головинка?!

Мы героически продержались до Головинки, и мне стоило бы дать за это медаль. Когда под тобой рычит мотор, в окна задувает пахнущий морем и соснами воздух, и совсем близко — чертовски красивый, сильный мужчина кусает губу и еле сдерживается, чтобы не наброситься… м-м-м…

Короче, мы продержались. Даже сумели не наброситься друг на друга прямо в машине перед воротами. Даже — выйти из нее, поставить на сигнализацию. Но стоило сделать шаг по ровной дороге — всего один из оставшихся до калитки десяти! — и все.

Рухнуло все.

Просто он так пахнет… и эти мощные плечи, облитые лунным светом, блестящие желанием глаза… Прикосновение его пальцев — горячее, обжигающее, электрическое…

Молния. Это была чертова молния. И мы рухнули — навстречу друг другу, в безумный, жадный и сладкий поцелуй, и…

— Твою гармонию, Кари-ина… что ты со мной делаешь? — простонали мне в губы, вдавливая, втискивая в себя, дыша рвано и загнанно.

— Сам ты… — буркнула я и поцеловала его снова. Ведь это просто поцелуй, да? Пока еще ничего непристойного?

Через пару секунд я уже не была так в этом уверена. Загребущие руки невесть как оказались у меня под блузкой, губы — на шее, а моя нога… хм… я совершенно не виновата в том, что она обвилась вокруг чьей-то еще ноги. Она сама, честное слово! И вообще, в состоянии аффекта.

В этом же состоянии аффекта меня прижали к калитке, продолжая целовать, и если бы не совершенно внезапно раздавшийся где-то сверху грохот и отчаянный мяв…

Короче, спасибо той кошке, что сверзилась с крыши или откуда там еще она валилась.

Отскочив друг от друга (и путаясь в собственных ногах), мы немножко сумасшедше рассмеялись. И совершенно синхронно выдохнули:

— Домой.

— В кровать.

Кто из нас что сказал — было совершенно неважно. Взаимопонимание, оно такое понимание.

Через порог меня таки перенесли. Отчасти потому что ноги не держали. А не держали, потому что туфли я потеряла где-то перед калиткой. Белый офисный пиджак — чуть дальше, около качели. А остальное…

Остальное нашлось в спальне. Потом. Сильно потом. После взрыва парочки сверхновых (или это был торшер?), подавшей в отставку с опасной работы кровати и умерших от зависти мартовских, апрельских, майских и все прочих кошек. И котов. И вообще. Да, именно что вообще.

И все было прекрасно, чудесно, замечательно и так как доктор прописал, кроме…

— Кажется, я пропустила ужин, — задумчиво сказала я, ленясь поднять голову с широкой, чуть влажной от пота груди.

— Я тоже, — пророкотало под моим ухом. Низко, щекотно и как-то удивительно правильно было ощущать его голос вот так. Собственной кожей — как вибрацию, как движение мышц, как урчание гигантского сытого зверя.

То есть голодного. В каком-то смысле. Не в том, котором вы подумали! В этом я была совершенно, абсолютно сыта и довольна. И он тоже, на морде это было написано во-от такими буквами. Но вот в другом, обычном и банальном, мне страшно хотелось чего-то… чего-то такого… солененького, поджаристого снаружи и нежно-рассыпчатого внутри, с чесночком и легкой перчинкой, с хрустящими шкварками… желтенького такого, горяченького… и чтобы пахло на всю Головинку!

— Хочу жареной картошки, — озвучила я свою заветную мечту.

Живот Серого со мной тут же согласился. Урчанием. А сам он, Серый, лениво рассмеялся.

— Хоть персиков, — томным голосом искусителя, дающего мастер-класс, отозвался он.

— Я же просила апельсин, — не удержалась, фыркнула я.

— Ты прекрасна. — Меня нежно погладили по голове, зарываясь пальцами в волосы и слегка массируя затылок. — Рыжая бестия.

— Голодная рыжая бестия. — В подтверждение я прикусила, что под зубы подвернулось.

— М-м-м… — мечтательно протянул Серый и как-то так пошевелился, что мой организм всерьез задумался: а картошечки ли он желает? Или, может, чего-то поближе? Тоже соленького… горяченького…

— Очень голодная, — не желая поддаваться на провокации, я укусила сильнее и проурчала: — Вку-усный!

— Как картошечка? Жа-ареная…

Я засмеялась. Серый — тоже. И мы, не сговариваясь, пошли на дело. Правда, пришлось по дороге надеть хоть что-нибудь. Ну там боксеры на Серого, а его чистую футболку — на меня.

Украдкой погладив мягкий трикотаж со знакомым горьковатым запахом, я подумала, что это уже вторая. Может, на память о романе оставить себе коллекцию мужских футболок? Ну… почему бы и нет. В них спать удобно.

Во дворе было темно и пусто. На кухне — тоже. Мы даже как-то умудрились прокрасться тихо-тихо, ничего не перевернув и никому не наступив на хвост.

С замиранием сердца я включила на кухне свет: только бы мама не увидела. А то ж с нее станется прийти и проверить, что тут творится. И застать совершенно неприличную сцену… Да не ту сцену. Еще неприличнее.

«Ночной дожор» сцена называется. Или «Ограбление холодильника». Представьте: ночь, цикады, запах магнолий. Медведь в одних трусах. Открытый холодильник. Голодное урчание. И страшным шепотом:

— Где у вас картошка?!

— Не в холодильнике же, — фыркнула я и выдвинула ящик.

— О. Точно! — медведь в трусах обернулся, держа в одной руке полпалки колбасы, а в другой — шматок сала. — На шкварках?

Сглотнув голодную слюну, я кивнула. И все заверте…

Кстати о медведях. Некоторые, особенно талантливые экземпляры, отлично умеют чистить картошку! Профессионально! Я прямо залюбовалась. Так и любовалась — пока он чистил, я резала, а потом все это жарилось…

В ожидании мы пили мятный чай и трепались: о походах, о красотах Байкала и сопок, о закатах над морем, о… честно, я толком не запомнила. Слишком все было сюрреалистично. И слишком похоже на мечту.

Мечта со вкусом жареной картошки, это ж какое название для картины! Что-то давно я себе не позволяла рисовать просто так, не заработка ради. И не интерьеры.

— Ты так смотришь, — шепнул Серый, дотянувшись до моего лица и огладив щеку широкой ладонью.

— Я тебя нарисую.

— Ага. Нарисуешь, — счастливо улыбнулся он. — Завтра.

— Завтра, — кивнула я, обещая… знать бы самой, что я ему обещала, а?

Жизнь была прекрасна. Она сияла новыми красками, оглушала яркими запахами и манила невероятными перспективами. Все они — перспективы — каким-то неведомым образом имели рыжие волосы, россыпь веснушек на плечах и запах магнолий и жареной картошки. Красота же!

Эта неземная красота заслоняла даже отвратительную необходимость работать. Прямо сейчас. В середине жаркого, томного дня. От софитов, грима и прочей съемочной лабуды становящегося еще более жарким.

Но раз Олегу приспичило выставить новый клип «Крещендо», снятый в Сочи, на какую-то свою выпендрежную бизнес-тусню, кто ж они такие, чтобы отказываться? Раз уж ба-арина несет по кочкам в адреналиновом угаре гостендера.

Да пусть его развлекается. Вот и они — развлекаются. В конце концов, это не так уж долго. В смысле, съемки тех немногих кадров, где участвует Сергей лично и квартет в сборе. Остальное доснимут без него, у него и без клипа дел невпроворот. Приятных.

— И что это вчера было? — зарычал Лев, едва гримеры выпустили его на площадку: маленькую, стилизованную под ретро-совок открытую эстраду.

Рычал Лев злобно и где-то даже обиженно. Видимо, где-то царя звездей подгрызало категорически им неприемлемое чувство вины за подлый… простите, стратегически необходимый ради всеобщего блага обман. А еще зависть к сияющей морде Сергея. По ощущениям самого Сергея, где-то на пятьсот ватт сияющей, ничуть не хуже ближайшего софита.

— А? — глубокомысленно изрек Сергей, и не думая признавать за собой хоть какие-то грехи.

— Слушай, — начал было заводиться Лев, но его злобный рык был бесцеремоннейшим образом прерван телефонным звонком.

— Погоди. Важный звонок, — широко и нежно (япона мама, как тут не вспомнить Бонни — НЕЖНО!) улыбнулся шипящему Льву Сергей. — Добрый день, я бы хотел забронировать у вас коттедж, но мне нужно выяснить несколько деталей.

Слушая любезного администратора, готового уточнить хоть тысячу деталей, лишь бы сдать на пару-тройку недель космически дорогую недвижимость, Сергей не забывал наблюдать за пылкающим огнем худруком, суетящимися осветителями и прочими, вплоть до матерящегося постановщика. О да. Вот тут явно не хватало Бонни. Мата (и толку) было бы на порядок больше. Но, в отличие от Левы, продюсер мистера Бонни Джеральда — человек вменяемый, и если ему говорят «отпуск», он не понимает это как «чес на все лето».

Оба тенора явились на площадку одновременно. Сияющий Артур. И хмурый Иван.

Сергею даже стало любопытно: что во Льве забурлило сильнее, зависть еще одной сияющей физиономии или злость на взбрыкнувшего на пустом месте (по версии царя звездей) Ваньку. Вот уж от кого Лева стопудово не ожидал бунта, так это от человека-солнца. Хотя по мнению Сергея, больше всех против чеса должна была возражать его собственная жена, Ира. Ей рожать скоро, и где рожать при условии чеса — вообще непонятно. Зато понятно, что рядом с ней в час Х мужа не будет, а будет он в очередном курортном городке, в окружении толпы фанаток.

Немудрено, что после выволочки от любимой супруги Льву только палец покажи — откусит. Бедный, бедный царь. Никто-то его не любит, не ценит и не понимает.

Ха. Этого и могила не исправит.

Впрочем, и никого из них. Давно уже поздняк метаться.

— Боюсь, вы не совсем поняли, — прервал Сергей администратора. — Мне не нужна пятизвездочная кухня, мне нужна тишина. Чтобы никого рядом. Вообще.

— Э… конечно! Тогда у нас есть для вас…

Следующую рекламную речь Сергей по большей части пропускал мимо ушей, слишком увлеченный наблюдением за Иваном.

Тот, сунув руки в карманы, подошел к Леве, смерил его дуэльным взглядом из-под челки и заявил:

— Еще раз соврешь — уйду.

Сергей умилился. А Лев открыл было рот, чтобы задать какой-то дурацкий вопрос с пассивно-агрессивным подтекстом, но его опередил Артур:

— Еще раз соврет, мы его линчуем. По законам мушкетерского времени. Ферштеен? — и просиял голливудской улыбкой.

— Линчуем, — подтвердил Сергей, введя в легкий ступор администратора на том конце несуществующего провода.

— Э?.. — завис тот.

— Не вас, любезный. Пока, — не удержался от мелкого хулиганства Сергей. — Так что вы говорили про дорогу?

Администратор продолжил о живописном ручье, через который нужно переехать, чтобы добраться до заповедного места. А вот Ванька наконец-то откинул челку, улыбнулся и вернулся в привычное благостно-солнечное настроение.

— Скажи спасибо моей жене, самой мудрой из женщин, — ответил он на невысказанный вопрос Льва.

— Она тебя отговаривала? — не выдержал тот, едва почуяв поддержку.

Ага, щас.

— Нет, — просиял Ванька. — Она обрадовалась. И тут же вспомнила, что у меня лежит кандидатская по математике. Не защищенная.

Он передернул плечами и слегка пригас. Кроме музыки он любил цифры, видя в них какую-то особую гармонию, но идея о том, что ему придется предстать перед ученым советом и что-то там защищать, приводила его в раздражение. Потому он, окончив консу параллельно с заочным ФизТехом, и выбрал музыку. «Тут публики больше, а нос воротят меньше».

— Мы работать будем? — встрял Артур. — Я хочу в аквапарк успеть!

И все трое уставились на Сергея, который выяснял последний и самый главный вопрос:

— Вы уверены, что на территории нет никаких экскурсий? Особенно детских?

— Никаких! Никогда! — администратор отпирался, как партизан на допросе.

— Отлично. Так сколько километров от ближайшего жилья? А, и пришлите-ка мне видео. Вот прямо сейчас снимите и пришлите. Посмотрю и перезвоню вам.

— У-у-у-у, — сверкнул глазами Артур. — Мы его теряем.

— Мы его потеряли, — скорбно тряхнул волосами Лева. — Его девушка музыкантов ненавидит. Слушай, Ромео, а как ты выкручиваться будешь?

— И как ты вчера выкрутился? — вдруг нахмурился Иван, сообразив, что врет, изредка, но все же, не только Лева.

— От-ва-ли-те, — вздохнул Сергей, не желая расставаться с прекрасным настроением.

Ну, соврал. Но тут — или лавировать, или рвать. Ко второму Сергей не был готов совершенно. И сейчас тем более не готов.

— Признался бы ты, пока не поздно, — с осуждением покачал головой Иван. — Хуже будет.

— А так… — широко и уже по-рабочему улыбнулся Артур, — пригласишь на концерт, вон их сколько будет. Мы споем, пойдешь, припадешь на колено. Цветы, все дела. И — все хорошо. Ну, подуется.

И Лев, и Иван посмотрели на него с сожалением. Как на любимого, но все же дурачка.

— Пристрелит она его, — грустно переглянулись оба.

— Так. Хорош трындеть. Со своей женщиной я разберусь сам. Без армии спасения на водах!

Артур понимающе хрюкнул, и над съемочной площадкой на мгновение повис призрак спевшейся банды: леди Говард, Олеси и примкнувшей к ним Ирины. Чур-чур-чур!

Сергей на всякий случай трижды сплюнул через левое плечо.

Лев и Иван подло заржали, перебив даже постановщика, на два forte лающегося с осветителем.

— Ур-роды, — тоном Великого и Ужасного Учителя напомнил о работе Сергей. — Хорош ржать. Р-работаем! И я погнал.

Жизнь, несмотря даже на бездарного постановщика (Бонни, Бонни, сукин сын японской матери, после работы с тобой все остальные — не то, категорически не то), представлялась прекрасной штукой.

Потому что Карина. Его рыжее чудо. «Его»… когда он это мысленно произносил, на лице непроизвольно расплывалась глупейшая улыбка совершенно счастливого человека. Он, конечно, сам себя не видел, но по искаженной морде постановщика видел, насколько она дурацкая и не к месту в клипе. И такая глупость как обида на какого-то постороннего урода из шоу-биза, вырвать бы козлу ноги — совершенно не имела отношения к ним. И Сергей был абсолютно уверен, что объяснит это Карине.

Он даже представлял себе, как именно будет объяснять. Медленно выцеловывая извинения по ее нежной коже, наслаждаясь каждым своим неторопливым движением. И ее…

— О, вот так! Сергей, прекрасно! — ворвался в его сладкие мысли голос постановщика. Какой-то новой отечественной звезды, поэтому имени его Сергей не помнил. — Вот с таким выражением следующий дубль…

— Порнография, — злобно прошипел Лева.

На что Серый только подмигнул. Как будто чес на половину лета — не порнография! Так хоть удовольствие получить. От процесса.

М-м-м… Кари-ина…

— Лев, вот такое же выражение, как у Сергея! Это будет просто бомба!

Лев что-то злобно прошипел, Артур посоветовал ему подумать о жене, а не о менеджменте, Ванька последовал его совету и ослепил своим сиянием все софиты разом… В общем, работа пошла.

Шла-шла — и прошла. Отсняли. Что-то. Сергей не слишком вникал, что именно и что из этого получится в итоге. Будет итог — покажут. А пока его ждет Карина. Кари-ина! Рыжая бестия…

Всю дорогу до Головинки он мурлыкал под нос. Он бы и во все горло орал, но не на байке же! И еле сдержался, чтобы молчать по пути от дома до пляжа — именно там милейшие хозяева гостиницы сказали искать Кари-и-ину, солнце рыжее, кусачее… ох… Вот эту порнографию он точно никому не позволит заснять. Ни для клипа, ни для чего. Она — только его!

Ее, только его рыжую бестию, он увидел выходящей из воды. На миг ощутил духовное родство с Фидием, или кто там ваял Афродиту в пене морской. Он бы тоже. Сваял. Сначала поймал, потом расцеловал, потом… От предвкушения этого «потом» ему резко понадобилось полотенце. Чтобы не разводить порнографию непосредственно на полном народу пляже.

Целомудренно держа полотенце перед собой, он подошел к самой кромке воды, с шипением дотронувшейся до его ноги. Поймал ее взгляд — сиянием и радостью отдавшийся прямиком в сердце — а потом и ее саму в полотенце, завернул и прижал к себе. Встретил ее губы торжествующим поцелуем.

— Сереж, — вдруг очнулась она. — Мне надо тебе…

Он мотнул головой. Снова коснулся ее губ. И целовал, тая и растворяясь в своем рыжем солнце, в рыжем счастье, пока…

— Нет, я не понял, — раздался рядом возмущенный бас, — мужик, ты вообще кто?!

«Я люблю тебя, жизнь!» — фальшивила я что было силы.

А вот так. Настроение у меня такое. Странное. Непонятное. Ликующе-ждущее. Ликующее — понятно, почему. Ночь — да такая, что только счастливо мурчать да сыто потягиваться рыжей кошкой. А ждущее — да потому что не может быть все так идеально. Следовательно, будет подвохооблом, да такой, что… К черту!

Что будет, то будет. Но эту ночь я никому не отдам. Поэтому…

«Я люблю тебя жизнь, я люблю тебя снова и снова!»

Надеюсь, и ты меня тоже.

С пением, понятное дело, у меня всегда не ладилось. Перво-наперво в школе, когда учительница по музыке пыталась выставить мне тройку в аттестат за эту самую музыку. «Потому что девочка потрясающе, вопиюще, изумительно бездарна, — с пафосом заламывала она пухлые ручки, — и у меня просто рука не поднимается…»

Но вот что странно — как только отца принакрыло, и он отправился к директору, поинтересоваться — а как же так? У девочки все остальные пятерки… То сразу и по музыке нарисовалась она же.

Видимо, поэтому мне и прилетели разборки именно с певцом. Закон кармы сработал.

Я выглянула в окно: моя белоснежная девочка стояла под окнами. Все, как и обещал Серый. Только его самого не было. Это ж во сколько он поднялся, чтобы уже разобраться со штрафстоянкой и уехать снова. На загадочную работу, относительно которой он явно лукавит.

И вообще — кто такая Олеся?

Я рассмеялась сама себе — и снова упала на смятую постель, которая пахла нами. Нашим сексом, нашими телами, нашими надеждами.

Потянулась.

Хо-ро-шо!

— Мама! — раздалось с улицы требовательно, басовито и недовольно. — Ма-ма!

Я подпрыгнула — и заметалась.

Как-то голой и босой отпрыска встречать не хотелось.

Что мы имеем? Юбка — целая, блузка… хорошая была, просто замечательная. На белье лучше не смотреть, мир ему. Пиджак…

При всем богатстве выбора — натянуть юбку и футболку Серого — почти одной длины, как они смотрятся вместе — об этом лучше не думать. Скатиться по лестнице на первый этаж.

Сделать максимальный покерфейс. Открыть дверь в жару и выпалить:

— Здравствуй, деть.

Два метра красоты скептически посмотрели на меня. И явно собрались сказать что-то ехидное. Но тут я вспомнила, что мама — это я, следовательно:

— Без комментариев, — приложила я ладонь к Денискиным губам. Для этого пришлось практически подпрыгнуть.

— Ладно, — внезапно покладисто согласился сын. — В конце концов, ты тоже изображаешь, что видок моих девиц тебя не касается. И только подкладываешь мне презервативы. И шоколадки.

— Я тебя тоже люблю, маленький.

Мы рассмеялись. Обнялись. И пошли в дом к маме.

И мимо нее проскользнуть не удалось. Тут, правда, меня встретили такой улыбкой, словно Серый уже попросил моей руки и поклялся отдать половину всего, чем владеет.

Люблю я свою семью. Но вот идея о тайге, лесе и медведях в качестве соседей. М-м-м-м! Прелесть же, а не идея.

Когда я спустилась на кухню в виде, который можно охарактеризовать как приличный (а футболку я Серому все равно не отдам, останется трофеем), мое семейство завтракало. Или обедало, что-то со временем я совершенно запуталась.

— Деть, ты какими судьбами? Ты же на сборах вроде? — спросила у отпрыска, с которым в этом году пересекалась нечасто.

— Мама! — Он под укоризненными взглядами бабушки и дедушки отложил ложку и отставил тарелку с борщом. — У меня для тебя совершенно роскошные новости!

И просиял.

Борщ. Ага — обед, значит. И «роскошные» — любопытно, какие. Потрепала кучерявую башку, посмотрела на заросшую физиономию — не понимаю я моды с бородой и усами. Солидности парни себе добирают, превращаясь в дяденек раньше времени. Шестнадцать же только, а никак не скажешь. Особенно с баскетбольным-то ростом.

Куда торопятся? Хотя. Появился у меня этот красавец, когда мне было восемнадцать. Спасибо родителям, что поддержали и помогли. Так что от осинки апельсинки не родятся.

Мы все ждали новостей, деть тянул поистине мхатовскую паузу.

— Да говори уже! — не утерпел папа. Мама кивнула.

Дениска не выдержал, вскочил. Важность слетела с него как шелуха. Он подхватил меня, вытащил из-за стола, закружил.

— Пусти, лось! — заверещала я.

Меня покровительственно чмокнули в макушку.

— Я со вчерашнего дня — член молодежной сборной по волейболу. Основной состав. Самый молодой игрок. Надежда и так далее.

Вот тут наши гости явно посчитали, что заселились жить на стадион. Причем футбольный. Потому что… как мы кричали! Только тот, кто прошел этот путь — от ДЮШОРа до … члена сборной, понимает… как.

Труд, травмы, упрямство. Деньги, поддержка, вера. Одна обувь, которая стоит как… космолет. А когда нога растет все время…

— Дениска, — мы с мамой обнялись — и дружно вытирали слезы.

Папа торжественно пожал руку внуку — и делал вид, что крепкий и несгибаемый, а у самого глаза подозрительно блестели.

— Так что, мама, не расстраивайся со своей дурацкой работой. Я помогу. И… бабуль, дедуль. Крышу мы перекроем в этом году обязательно. Меня клуб покупает, там нормально по деньгам получается.

Ты ж мое счастье. Уже взрослое совсем.

К вечеру мы выбрались с Дениской на море. Он прилетел на неделю. Отпустил тренер с базы. Как хорошо…

Море было бурным. Сильно не поплаваешь. Но мы знали секретное место возле пирса, поодаль. Там был затишок — и можно было прекрасно попрыгать по волнам. Тем более, в специальных купальных тапках, которые в спортивных магазинах назывались экзотично: для плавания на рифах. Ну, с рифами у нас, под Сочи, было не сильно, да и кораллов не наблюдалось, но по нашей беспощадной гальке — самое оно.

— Мама, — вынырнул Денис. — Слушай, а что у тебя с…

И он мотнул башкой в сторону дома, откуда я выплывала красивая в чужой футболке.

— Дениска, — вздохнула я.

О-ох, как же ж непросто обсуждать такие вещи с ребенком. Пусть даже двухметровым, бородатым, понимающим, что такое секс. Все равно — щеки красные. И еще хуже себя чувствуешь, чем тогда, когда я заявилась из Москвы со счастливым известием о том, что я беременна, а парень — мой одногодок гордо заявил, что все происходящее его не касается, а я просто провинциальная дура. И если я понадеялась на прописку, то зря.

— Мама? — иронично сверкнул он на меня моими же глазами.

— Блин.

— Мама, — засмеялся этот… ЛОСЬ. — Ты покраснела. Как девчонка.

— Слушай, Денис Платонович!

— Ладно-ладно!

Он поднял руки вверх, красиво, явно рисуясь, поднырнул под набежавшую волну. Блин. Вот что ему сказать? «Не переживай, сынок, это просто секс. И все, что было в Сочи — остается в Сочи?» Или… «Мне так хорошо не было никогда, и я ума не приложу, что с этим всем делать?» Или… вечером приедет Сергей, я вас с ним познакомлю, но я так ему и не сказала о твоем существовании, поэтому всем нам будет сюрприз?

Черт его разберет, как разговаривать со взрослым сыном о таких вещах. Не знаю я.

Вздохнула — и стала выбираться на сушу. И… оказалась в объятиях Серого. Он, неизвестно откуда взявшийся на берегу, закутывал меня в полотенце и прижимал к себе как величайшее сокровище.

Я хотела было ему сказать, что…

Блин, ну вот нельзя так — лишать меня с налету воздуха, мозгов и просто здравого смысла.

А потом говорить ему о чем-то было уже поздно, потому что отличился Денис. С чего-то сын решил, что заорать на весь пляж: «Нет, я не понял, мужик, ты вообще кто?!» — это хорошая идея.

Ну вот что за театр, а… Просто занавес!

Это был шок.

Примерно как если бы Карина в тире развернулась и вместо Левиного портрета выстрелила в него — и он рассыпался. Вместе с миром. Под отчаянный звон… чего? Мечты?

Придурок. На пятом десятке корчить из себя трепетного Ромео! Придурок, однозначно.

Сергей почти отступил, почти отпустил Карину, почти поддался шоку, обиде и чертовой куче каких-то нелепых эмоций. Но его остановила одна-единственная мысль: он — взрослый мужик, пятый десяток, и не будет вести себя как герой глупой мелодрамы, из тех что не умеют разговаривать словами через рот.

Он — умеет. И будет. А пока…

Медленно выдохнув всю дурную злость (обиду и чертову кучу нелепости), он выпустил Карину из объятий, но сам остался на месте. Показывая ей, что он здесь. По-прежнему с ней. И даже если это глупая мелодрама — все равно они могут все это обсудить, проговорить и что там еще делают взрослые умные люди. Сергей раньше не пробовал, случая подходящего не было, но твердо намеревался сделать это сейчас. С Кариной.

С той, с кем он готов разделить всю свою любовь к берлогам, тайге и… просто любовь.

А она решительно развернулась к Сергею спиной и возмущенно заорала:

— Денис Платонович! Изволь вести себя прилично!

Сергей выдохнул. Вдохнул. И наконец-то внимательно посмотрел, на кого ругается мокрая рыжая бестия.

Денис Платонович, значит. Два с лишним метра (как-то даже странно встретить кого-то выше себя), коротко стриженый, с модной короткой бородкой… зеленоглазый… смущенный, недовольный и…

— М-а-а-ам! — извиняющимся басом протянул… э… сын?! Точно, сын, видно же, что несмотря на бороду и широкие плечи дитя-дитем. — Ну, а что он… И вообще. Ма-ма!

Карина сжала кулаки, вся напряглась, и Сергею показалось, что сейчас она просто сбежит. От него, от этого Гулливерчика, который, оказывается, ее сын… сколько ему лет-то, детинушке? А ей? А какая к черту разница?..

Просто у нее есть сын. Такое, знаете ли, иногда случается. Надо просто выдохнуть и успокоиться. И не позволять тестостерону с адреналином толкать себя на мелодраматическую дурь. Они тут не в сериале снимаются.

Мысли о сериале и Бонни Джеральде, который мог бы его снимать, и том треше и угаре, который бы из всего этого получился, помогли Сергею окончательно успокоить дыхание и даже увидеть в ситуации куда больше водевиля, чем трагедии.

Чего нельзя было сказать о двухметровом бородатом ребеночке. Лет так… навскидку — восемнадцати или девятнадцати. Ребеночек рассматривал Сергея примерно как молодой бычок тореадорский плащ. Красный-прекрасный. Вот прям ща начнет рыть землю копытом.

— Ма! — смущение снова превращалось в злость, похоже, Карина чуть передержала паузу.

Хотя…

— Я уже шестнадцать лет ма, — отрезала она хмуро и обернулась к Сергею. — Познакомься, это мой сын Денис.

Зеленые глаза (и алые скулы) полыхали… ага. Вполне себе мелодраматическим букетом эмоций, начиная со злости и заканчивая стыдом. Не то чтобы Сергей не ощутил некоторое облегчение собственного груза совести. В конце концов, он немножко умолчал (соврал, вообще-то, но не суть), она немножко умолчала. Они квиты. И все нормально.

Сергей кивнул и чуть заметно улыбнулся, этой улыбкой говоря: все нормально, я с тобой.

— А это Сергей, — обернувшись к сыну, сделала она программное заявление.

Вот правда. Сергей даже загордился ее выразительностью. Столько сказать одним именем! И что она не собирается его стеснятся, и отказываться не собирается, и вообще она тут мама, и ей решать — будет какой-то мужчина в ее жизни или не будет, и что вот этого конкретный Сергей — будет, еще как будет, а кто не согласен — сам себе злобный Буратино.

Он не выдержал, протянул руку и кончиками пальцев, осторожно и нежно провел по алой щеке. А Карина едва заметно подалась его руке навстречу.

Двухметровое дитя злобно засопело.

Сергей это проигнорировал. Детям свойственно сопеть, на то они и дети. А он — нет. Давно уже не ребенок. Поэтому он спокойно протянул руку:

— Сергей.

— Денис, — через долгую паузу и многообещающий взгляд Карины протянул руку ребенок.

— Ну вот и познакомились, — облегченно выдохнула Карина.

Сергей — тоже. Самый острый момент пройден, дальше будет проще.

Правда, Денис, который Платонович — что за Платон такой, надо будет аккуратно разведать — так не считал.

— Мама, — потребовал он. — Мне надо с тобой серьезно поговорить.

— Даже так? — нахмурилась Карина. — Сереж, извини.

«Извини моего мелкого придурка, я сама с ним разберусь», — вот как это звучало.

— Я пойду плавать, — кивнул Сергей, мимоходом скользнул губами по щеке Карины и зашел в воду с твердым намерением слегка охладиться, а потом популярно объяснить двухметровому капризному младенцу всю диспозицию.

И ровно за мгновение до того, как нырнуть, услышал за его спиной обиженный детский бас:

— Мам, ну… а как же папа?!

Я закрыла глаза ладонями. И для верности уткнулась лбом в колени. Во мне все кипело. Было тяжело дышать — бешенство, оно такое. Хорошо, что я уехала — ночь в полиции за причинение особо тяжких не проведу. Или всю оставшуюся жизнь — если прибью свою первую любовь, а ныне — начинающего политика Платона Вениаминовича Зуброва.

Каков, а… Выходит такой на середину двора. Весь в белом. Цепляет пафосное выражение лица — и давай затирать про семейные ценности. Про то, что у нас ребенок и ради него я должна… Любопытно, долго репетировал? И сам речугу писал или спичрайтер поработал?

Черт, как горит внутри все! А сердце колотится — аж больно.

И ведь не так давно я бы на эту пафосную речугу купилась. Обрадовалась бы, бросилась ему на шею и…

Ребенок, затирал он мне только что — это величайший дар. Благословение. Драгоценность и смысл бытия. Его собственного и особенно моего, «ты же мать, Кариночка, ты должна понимать».

Ага.

То-то все семнадцать лет я была матерью, а его даже на горизонте не было. Последним и единственный, что сказал мне Платоша, ныне господин Зубров, было «сходи на аборт». Вроде как «в булочную сходи». А когда я не пошла — прилетела, кудахча, его мамаша. И подпрыгивала, и обличала, и требовала. Много чего требовала.

Собственно, я и не протестовала. Все, что от меня требовали — сделала, кроме самого аборта. Не просить денег и прописки, не тревожить Платошеньку, не говорить никому о фамилии папаши «потому что не его это ребенок, ты сама, шлюха, не знаешь, от кого принесла, Платошеньке чужого не надо». Короче, мне и тогда от него ничего было не нужно, а теперь — тем более. Даже выцарапать бесстыжие глазюки. Пусть живет, а то ж посадят, как за человека.

А вот остаться и поговорить с Денисом стоило. Черт. Как вспомню, так закипает. До слез.

Как он мог, вот так? Подставить. Объединиться с предателем — против меня? Даже не предупредить, что разговаривал с ним, виделся, что планов уже настроил на прекрасную совместную жизнь с папочкой!

Черт!

Я вытерла слезы — странно, стоило заплакать, и полегчало. Все еще не открывая глаз, я почувствовала, как теплые пальцы гладят мою щеку.

— Карин… — рокочущим смущенным басом.

И меня прорвало:

— Ду-ура я! Дура! Вот почему нельзя было сразу все рассказать Дениске? Почему нельзя было объяснить, насколько мы не нужны этому человеку? Но нет! Я же не могла травмировать детскую психику! Создавала положительный, мать его, образ отца. Из ничего, но старательно. Папа тебя любит, сынок. Пусть мы не смогли быть вместе, такие вот обстоятельства, но все равно любит… Наши отношения — одно, твои с папой — совсем другое… Просто папа очень занят, не может приехать… — Я снова утерла злые слезы. — Дура, какая дура! А эти подарки двойные на день рождения! Покупала тайком, чтобы «от папы», а этот — никогда, ни разу…

Слезы лились так, что уже и вытирать было бесполезно. Не из-за Платона, по нему я давно отплакала. А Дениска… глупый, доверчивый мальчишка… Мы же с ним всегда были вдвоем. Вместе. За одно. А тут… Поманили ребенка мечтой, самой-самой, сладко-заветной мечтой о папе… и… И все.

— Карина, — совсем печально вздохнул Серый и остановил машину. Щелкнул ремнем безопасности — своим, затем моим. Привлек меня к себе, прижал. Неловко, чертовски неудобно, но… так хорошо. Безопасно.

Почему-то ему я поверила: не предаст, не оставит. Хотя бы прямо сейчас. Не как любовник, а, наверное, как друг. Бывает же такое — чтобы и любовник, и друг сразу… А не как Платошенька, чтоб ему провалиться.

— Все будет хорошо, — тихо пророкотал Серый мне в макушку. — Карин, ну… ну что ты…

Я плакала, не могла остановиться. Вот обидно. За ту семнадцатилетнюю дуреху без головы, но с великой любовью. За сына, который искренне любил своего блудного (блудливого) папашу. Лучше бы про полярника наврала, честное слово! Или про разведчика-нелегала. Обидно было за тот мир и понимание с Дениской, которые у нас всегда были. До того как этот приплыл на представительской бэхе, как лебедь в утиный пруд. И все. И Дениске крышу снесло. Что этот гад там сыну наплел, а? На кого свалил всю вину, чтобы остаться беленьким и правильным? Поборник, мать его, семейных ценностей! А Дениска взял да и поверил, после этих шестнадцати лет вместе — поверил суке депутатской, а не мне.

Я всхлипнула.

— Карин, он парень нормальный, ну, маленький еще просто… — словно угадав мои мысли, проговорил Сережа.

Всхлипнув еще раз, я нервно хихикнула.

Серый тоже.

Маленький Дениска, ага. Но удаленький. И напористый, и язык что помело — весь в папашу.

— Так это твой муж? — спросил Серый этак спокойно-незаинтересованно.

— Нет, — я с отвращением помотала головой: от картины «Платоша — мой муж» едва не стошнило. — Я не была замужем. Никогда.

— Фух, — послышалось в ответ. И пальцы чуть крепче сжали мои плечи. — Слава Богу. Хорошо-то как. А я-то…

— Что значит — слава Богу? — на всякий случай обиделась я за свою дурацкую историю дурацкой любви. Даже слезы как-то иссякли.

— Ну… — задумчиво протянул Серый. — Это я сочувствую. Просто уводить женщину из семьи — как-то не мое. Наверное.

Вот он правильно добавил «наверное», пока я не успела его укусить. То есть оставить меня в такой семье — его, да?! И свалить — его! Но хоть усомнился, и то… Зубров не сомневался никогда. Или он прав, или ты не права, третьего не дано.

— Нормальное у тебя такое сочувствие, — буркнула я и добавила мстительно: — Ты, между прочим, свалил.

Он не стал оправдываться или что-то обтекаемое врать. Просто продолжал гладить меня по голове. Молча. Так что я посопела, выдохнула… и как-то внезапно поняла, как оно выглядело со стороны.

Ужасно, если честно.

Загулявшая мать семейства, которую приехали увещевать взрослый уже сын и муж.

Я зажмурилась и сжала кулаки. Вот значит как. Ну, капец. Спасибо вам, дорогие мои, что выставили истеричной проституткой!!!

Ярость и обида закипели во мне с новой силой, требуя немедленного выхода, и я почти открыла рот, почти потребовала — вези меня обратно, я им… я их…

Сильные руки прижали меня к себе крепче, а губы накрыли мой рот — на выдохе, на первом «су…» в «сукины дети», и… отвлекли. Выбили воздух из легких, мысли из головы, решимость из позвоночника, напряжение из мышц… что там еще можно выбить, не знаю. Ничего не знаю. Кроме того, что я внезапно успокоилась.

Вот он. Здесь. Тот, кто удержит, поймает в падении и не позволить разбиться. Тот, кто выслушает и поймет, не оставит одну.

— Расскажи мне, — тихо попросил Серый, не выпуская меня из объятий. — Расскажешь?

Пожав плечами, — это был максимум протеста, на который я была способна, — я выдохнула. И решила, а почему бы и нет. Ему в самом деле интересно, а мне давно пора с кем-то об этом поговорить. В смысле не только с мамой. И Дениске на самом-то деле давно пора рассказать правду.

И я рассказала. О том, как на первом влюбилась однокурсника, золотого мальчика Платона, такого красивого, интеллигентного, понимающего, галантного. Забеременела. Оказалась лимитой с амбициями и шлюхой с прицепом. Отказалась делать аборт, записала Дениску на свою фамилию — иначе мне обещали устроить массу неприятностей, да и я сама как-то не стремилась быть к семье Зубровых ближе. О том, что жили все это время вдвоем, но в последнее время видимся редко — Дениска вышел на тот уровень в своем любимом волейболе, что тренер с командой ему и папа, и мама.

— А что теперь этому… всему в белом… от тебя надо?

— Семью.

— В каком смысле? — напрягается Серый.

— Его отец пропихнул в политику, потому что пора мальчику и самому что-то себя представлять. А то золотая молодежь — группа риска, деньги папины транжирит, черт знает во что влипает, может папу под монастырь подвести. Вот и пристроил помощником депутата. Чтоб, значит, под присмотром и с перспективой самому баллотироваться. А нынче одинокий мужчина за тридцать это как-то не в тренде, еще заподозрят во всяком. Типа сочувствия меньшинствам. Нужна семья, чтоб не стыдно людям показать. То есть те барышни, с которым Платоша зависает по клубам — не годятся. Там алкоголь, вещества, голые фотки в сети и прочее, что несовместимо с образом…

Серый понимающе хмыкнул.

— А вы с Денисом — совместимы.

— Угу. Идеальная семья, хоть сейчас на обложку журнала. Особенно Дениска-то, член молодежной сборной, это ж сколько очков в депутатскую копилку! И вообще модно. И ценно. Семья — это ж самое дорогое… особенно когда готовое! Он же ради семьи на все готов, с-су…

Всхлипнув, я снова вытерла набежавшие вдруг слезы. Меня банально покупали, не очень дорого, кстати — ну, еще чуть попытались сманипулировать. Только черта с два со мной это прокатит. А вот с Денисом… у него до сих пор зудит, болит и мечтается. Чтобы папа с мамой. Вместе. Счастливы. И…

Сука Платоша. По самому уязвимому месту ударил. Политик, чтоб у него язык отсох!

— Все будет хорошо, Карин. — Меня снова погладили по щеке, стерли пальцами слезы. — Мальчик твой не дурак, быстро увидит, что к чему. И родители твои ему помогут снять розовые очки.

— Разбить, — возразила я. — Вдребезги.

Сергей вздохнул, поцеловал меня в лоб.

— Тебе бы остыть. И Денису тоже. Остыть.

— Надо было с ним поговорить, объяснить, — пробормотала я не совсем уверенно.

То есть надо-то надо, вот только у меня вместо спокойного разговора получилось… фигня какая-то получилась. Чуть-чуть не дошло до смертоубийства.

— Хочешь вернуться? — спросил Серый, завел машину и… просто смотрел на меня, не пытаясь ничего за меня решить, но — поддерживая. Что бы не решила я сама.

— Завтра, — покачала головой я.

Малодушно. Знаю. Но почему-то на душе стало чуть-чуть легче.

Едва заметно улыбнувшись, Серый снова выехал на трассу. А я закрыла глаза и позволила ему везти меня туда, куда он сочтет нужным.

Я вынырнула из усталой дремы, когда сиденье подо мной закачалось, а по днищу застучали камни. И вода заплескалась. Открыв глаза, я обнаружила вокруг вполне себе глухомань. М-да, умеет он забраться туда, куда никто не доберется. Ну, кроме нас. Понятное дело. Угол-то явно медвежий.

— Как тебе? — широко улыбнулся он, останавливая машину перед домом.

— Красиво.

Уютная долина была как чашка. Мы — на дне. А вокруг — горы. И звенящая, полная самолюбованием тишина. Дом из огромных бревен. Огромная веранда во всю стену.

— Ты голодная? — спросил Сережа, стоило нам войти в дом, а ему сгрузить на пол баул, намекающий на то, что мы с ним в этом доме и зимовать будем.

Я покачала головой. От стресса подташнивало. Или от омерзения после встречи с Платошей. Боже, вот дура безголовая была — влюбиться в такое! Сейчас бы за сто километров обошла этакое дерьмо.

— А я, когда нервничаю, всегда есть хочу, — тяжело вздохнул Серый.

Я оглядела его совершенно тело: четко прорисованные под футболкой мускулы без капли лишнего жира. Его надо рисовать. Немедленно. Самый лучший способ снятия стресса!

— Ты очень редко нервничаешь, — улыбнулась я, подошла поближе и потрогала грудные мышцы.

— Почему это? — возмутился он, но отодвинуться и не подумал.

— Прекрасно сложен потому что.

— Ты считаешь? — сверкнули на меня бесстыже синие глаза.

— О да… — кивнула я, проводя пальцами по вертикальной ложбинке к пупку. — Считаю.

Он потянулся ко мне. Коснулся ладонями плеч — что было просто необходимо. И так важно. И… но он вдруг хрипло проговорил:

— Погоди.

Я обиженно распахнула глаза, которые уже сами закрылись в сладком предвкушении.

— Я должен тебе кое в чем признаться, — расстроенно, но решительное сообщил Серый.

— Ты женат? — екнуло у меня сердце: вспомнилась некая Олеся.

— Я? — искренне удивился мужчина-мечта. И с облегчением рассмеялся: — Вот чего нет — того нет. Карина, мне…

Не дав продолжить, я приложила пальцы к его губам.

— Ну уж нет! Все скандальные разоблачения — потом. В смысле… разоблачение — сейчас же.

И я решительно потянула вверх его майку. Бесчинствовать, так бесчинствовать!

Мое взвешенное мудрое решения отложить все, что требует мозговой деятельности, отложить на завтра — категорически поддержали. Тихо, с намеком на рычание, простонали:

— Кар-рина-а… О боже, Кари-ина… — и впились в мои губы жадным поцелуем.

Как и куда делась вся прочая одежда, я не очень-то поняла. Слишком сильно кружилась голова, слишком остро ощущались касания рук, губ и всего его тела, слишком горячо и нетерпеливо дрожало что-то внутри, требуя сейчас же, немедленно — всего. Его всего. Мне. И меня всю — ему.

До спальни мы не добрались. Что это такое вообще, спальня? Не знаю. Не помню. Плевать! Зато в этом доме на краю света оказалась изумительно мохнатая и мягкая шкура на полу. Никогда раньше не думала, что вцепиться всеми пальцами в медвежью шкуру и бесстыдно громко стонать, и орать, и снова стонать, зажмурившись и не помня ничего, кроме имени своего мужчины — Серый, Сережа, Сере-е-ежа, мать твою, еще, да!.. — может быть так…

Так хорошо и правильно.

И смотреть на своего мужчину, мокрого от пота, довольного, лениво растянувшегося на этой самой шкуре — тоже.

За окном — за тремя окнами, выходящими на две стороны — было сумрачно и лило, как из ведра. Настоящий тропический ливень. А здесь, внутри прекрасного гостеприимного дома — было тепло, сухо и… безопасно. Никакие Платоны с их семейными ценностями не доберутся. И вообще. Иногда оказаться отрезанными от мира — прекрасно. Изумительно.

— Не шевелись, — велела я, погладив ладонью чуть мохнатую грудь.

В меру мохнатую. Так, чтобы волоски приятно щекотали, и в них можно было зарыться пальцами, но чтобы не медведь. Впрочем, если все медведи такие, как Серый… м-м… очень эротичный медведь. Красивый, сильный, выносливый, двигается так… м-м-м… хорошо двигается. С пониманием…

Интересно, есть и тут карандаши и бумага? Или ручка. Или уголь. Да что угодно, чем можно рисовать! Вот прямо так рисовать — на шкуре, расслабленного, довольного. Моего.

— М?.. — на меня открыли один бесстыжий глаз.

— Лежи так и не шевелись, — повторила я.

— Или ты меня съешь? — Его улыбкой можно было искушать Еву. Не только улыбкой, им всем.

— Не съем, так понадкусываю, — грозно выдала я, подорвалась и принялась искать необходимое.

Нашла — чертежную бумагу и кохиноровские карандаши, явно недавно пользованные. Включила торшер, чтобы освещал мою натуру. И устроилась рядом, в низком кресле, с папкой на коленях. Правда, долго Серый не пролежал. Ну, может, с полчаса. Пока у него в животе не забурчало. И морда не стала виноватая и смущенная.

— Может, после ужина продолжим? И вообще, покажи!

— Полработы, — покачала головой я. — Дорисую — покажу.

— Ладно. Только сначала есть. А то я тебя понадкусываю.

Мы и в самом деле продолжили после ужина — там же, на медвежьей шкуре. Чем бог послал. И я снова его рисовала. Впервые за несколько лет — просто рисовала, потому что не могла иначе…

И целовала, и подставлялась под его нежные руки, потому что не могла иначе.

А потом… а потом я сама не заметила, как уснула в его руках. С мыслью о том, что хотела бы провести вот так вечность. Длинную, бесконечную вечность сроком до завтрашнего утра, когда реальность так или иначе явится в наш заповедник. Но сейчас — я засыпала рядом с мужчиной, в которого как-то нечаянно влюбилась, и не хотела думать ни о чем другом.

Хотя бы до завтра.

Какое счастье — проснуться от поцелуя. Сладкого. Манящего. Потянуться навстречу не раздумывая, всем телом, засмеявшись от того, что сердце забилось в предвкушении. И…

— Карина, — снова легкий поцелуй. И почему это он с оттенком сожаления? — Карина, вставай. Вставай, солнышко мое.

Я нехотя распахнула глаза, вслушиваясь в странный нарастающий гул за окном. Как будто дождь шел-шел и дошел до водопада. Прямо по стеклам. Стало жутковато, но Сергей был спокоен.

— Одевайся, милая. Тут у нас немного потоп, — буднично доложил он. — Связи нет. Дом я обесточил, а то подвал уже заливает. Машину, похоже, унесло.

— Что? Машину?..

Я вскочила, обернувшись простыней, и побежала к окну — рассмотреть, что происходит за сплошной пеленой дождя. Прилипла носом к стеклу и… Вы когда-нибудь были на дне моря? Я — нет. До этого момента. Такое ощущение, что дом превратился в батискаф и погружается все ниже и ниже — или выше, или куда-то еще, я совершенно потерялась в направлениях.

Где-то тут, в толще воды, явно должны быть рыбы. Голодные. Или кракены. На худой конец — дельфины, чтобы спасти глупых заблудившихся людей.

Дождь шумел. Гремел. Гудел. Шептал и кричал что-то нечеловеческое, мутное, опасное, что невозможно было не слушать. Что-то о пропавших в серой мути горах, долинах, ручьях… реках… бурных потоках — кипящих совсем рядом, у самого порога, где взревывало и громыхало.

Ох.

— Сережа… — позвала я, плотнее закутавшись в простыню и понимая, что ничего я не понимаю. Это сон или мы снимаемся в блокбастере «Смытые на хрен»?

— Гнездо-гнездо, я сокол, — раздалось над ухом деловитое.

Точно. Блокбастер. Конец света. Не хватает только извержения вулкана.

Протерев глаза в надежде развидеть это вот все, я обернулась к Серому. Уже одетому. С рацией в руках. В эту рацию — скрипящую, подвывающую и трещащую — он с расслабленным видом говорил какую-то ерунду. Про сокола. Как будто это норма жизни — оказаться посреди потопа и апокалипсиса, бьющегося в окна.

Как будто это далеко не первый крузак, смытый ручейком, за ночь превратившимся в ревущий поток…

Интересно, этому потоку есть куда вытекать-то? Ручеек впадал в крохотный прудик на самом дне долины-чаши, а дом наш расположен ниже уровня перевала, через который мы вчера приехали. То есть натуральный потоп в отдельно взятой долине. Вот это мы встряли!

— Карин, одевайся. Замерзнешь же, — Серый погладил меня по плечу и кивнул на кучку моих одежек рядом с постелью.

Рация в его руках невнятно шипела и трещала, трещала и шипела — так, словно ливень смыл и радиоволны, и все человечество, а мы остались последними. Бр-р! Надо меньше смотреть блокбастеров!

— Гнездо, твою нехорошо! — наконец прорезалось сквозь помехи. — Чего тебе не спится? И если не спится тебе, зачем ты звонишь мне?

— Олег? — оживился Серый. — Вы там с Петром?

Довольный смех. Потом зевок — и помехи-помехи.

— Звучит неприлично, но мы с Петром Ивановичем проводим вместе эту ночь. И почти уже утро.

— Вот и отлично, даже никого не разбудил. Значит, Дейл, бери Чипа и спешите на помощь. Нас с Кариной нужно срочно эвакуировать.

— Э… вы что там пили? — возмутились в рации.

И тут же добавился второй голос, собранный и без капли посторонних эмоций.

— Не засоряйте эфир, шеф. Сергей, четко и по делу: что там у вас?

— Потоп у нас. Ливень, дорога уже под водой, крузак смыло. Пеленгуйте координаты. Надеюсь, еще час у нас есть. Если что, снимете с крыши, — спокойно доложил Серый.

— Твою налево. Ждите, отбой, — буркнуло в рации.

Серый улыбнулся мне ободряюще, подошел, обнял.

Только тут я поняла, что дрожу. Вся. Мелко-мелко. То ли от страха, то ли от холода, от ли от всего сразу. А Серый — теплый. Тоже весь. И когда он меня обнимает, все становится не так ужасно. Несмотря на гул, грохот и рычание за окном.

«Ждите». Вот прямо обнадеживающе прозвучало! Мы точно за этот час тут не пойдем ко дну?

— Ну, ты чего, Карин, — прогудели мне в макушку едва слышно за шумом стихии. — Рация есть, сигнал SOS подали. Сейчас все будет. Ты только оденься, ага?

— Ага, — вздохнула я, отвернувшись от окна.

Натянула сарафан и босоножки — нелепость какая. Совершенно не по погоде. Хотя по погоде тут нужна подводная лодка.

— Все будет хорошо.

Мне на плечи легла куртка, явно Серегина, потому что мне она была по колено. Меня завернули в нее, прижали к себе. Вернув веру в тепло и безопасность.

— Будет, — кивнула я и уткнулась в теплого и надежного Серегу.

— А по сводкам погоды ничего такого и близко быть не должно. И… у меня по планам прогулка на водопады — здесь, рядом.

— Предлагаешь? — нервно хихикнула я.

— Воздержимся, — поцеловал меня в макушку Серый и уволок на диван: обниматься, есть персики и холодные котлеты, нести какую-то мирную, ничего не значащую чушь и опять обниматься.

Минут через сорок за окном особенно выразительно загрохотало и завыло, а следом ожила рация.

— Ходу, ребятушки, — донеслось из нее сквозь грохот, — не нравится мне здесь.

— Идем!

И мы выскочили под дождь. Я — налегке, Серый — со спортивной сумкой через плечо.

Ну, как выскочили?

Вода плескалась почти вровень с террасой, сверху лило и пыталось нас смыть прямо туда. В потоп.

— Твою ж! — услышал я сквозь шум воды, и меня перекинули через плечо.

— Ой, — только и пискнула я.

— Не дрейфь, прорвемся, — меня хлопнули по пятой оттопыренной точке.

Больше я ничего не слышала за грохотом вертолета, садящегося прямо в воду с редкими торчащими кустиками — вчера на этом месте была лужайка с клумбами. К трапу, выпавшему из люка, Серый меня еле дотащил. Его сдувало, смывало и материло прямиком с неба, но он справился не хуже какого-нибудь супергероя.

— Принимаем, — заорал кто-то у меня над ухом, умудрившись перекричать рев вертолета. — Шевелимся!

Меня втащили вовнутрь с той же нежностью, что и баул. Серый влез сам. Почти сам. Лязгнула дверь.

— Ну вы!.. — встретили нас незлым тихим (по сравнению с громом лопастей) словом.

А дальше я, кажется, отключилась. Как сквозь вату — через вертолетные наушники, если точнее — слышала грохот винта, ощущала чьи-то руки, стаскивающие с меня промокшую куртку и заворачивающие во что-то сухое и теплое.

«Никаких больше блокбастеров!» — билась в голове единственная мысль, пока мы выбирались из облачного фронта и летели куда-то.

В Сочи. В тот самый отель среди реликтовых сосен, залитых солнцем.

Солнцем! Под ясным небом! Ни облачка! Вот как так, а? Невозможно, неправильно… и чертовски обидно. Из всех мест на побережье залило именно ту проклятую долину, где были мы. Джек-пот наоборот.

Мы выгрузились из вертолета. Сергей обнял меня, улыбнулся. Пожал руку пилоту, что-то сказал — губы шевелились, но я ничего не слышала, в ушах застрял плотный слой ваты и гул оставшегося позади потопа.

Я дрожала, не в силах согреться. Мы шли прочь — с бетонного квадрата с белым кругом, куда приземлился вертолет — и я дрожала, дрожала… Даже в руках Серого все равно дрожала.

А звуки окружающего мира все никак не возвращались.

Даже когда мы вышли за ограждение, и нам навстречу неслась целая толпа — словно в старом кино, немом, абсурдном. Только гул и вата, вата и гул.

Они налетают на Серого — сначала глубоко беременная женщина и с ней девочка-подросток. Обнимают его.

— Олеся, — складываются его губы.

Я делаю попытку отстраниться, но меня только крепче прижимают к мокрому боку. И резко приходит слух.

— Куда тебя занесло?! Как вообще?! Сереж! — плачет женщина.

— Да нормально все! — отвечает он. И недовольно говорит кому-то из мужчин, подбежавших следом: — Олег, вот нафига сказали? Маша, да нормально все. Что мне будет-то!

— Ага, — доносится недовольное, низкое и рычащее, ревнивое: — она же вас, пи… придурков, сердцем чует.

Женщина делает шаг назад. Внимательно смотрит на меня. И ободряюще улыбается.

Улыбается? Это та самая Олеся?

— Надо было все снимать, — девчонка, очень похожая на нее, трещит и смеется. — Такой контент пропал.

Меня передергивает. К черту контент, к черту блокбастеры, хочу спокойного тюленьего отпуска!

— Тебе лишь бы контент, — смеется Сергей и треплет девчонку по голове. — Знаешь, вот как-то не до того было.

— Вот и зря! Я бы!.. — глаза у девчонки горят нездоровым энтузиазмом, она продолжает что-то говорить.

Я не слушаю. Я смотрю на мужчину, обнимающего Олесю. Олега то есть. Видимо, Томбасова. Нормальный мужик, без рублевских понтов. Кажется. Неважно. Потому что я перевожу взгляд дальше, на еще трех парней — помладше, поколоритнее… Колорит аж прет!

Один — золотистый блондин, сегодня он кислотная пчела: желто-черный. Или радиоактивный цыпленок. Очень встревоженный и милый. Ванька.

Второй — длинноволосый и зеленоглазый, весь в белом. Это ему вчера запрещали со мной разговаривать. Лев, царь звездей.

И третий — тоже в белом, стильный, склонный к полноте шатен чуть пониже ростом. Его мне не представляли, но смотрит он на меня так, словно отлично знает. Лет десять, не меньше. И страшно рад видеть.

Когда Томбасов сгребает своих женщин в охапку, Сергей берет меня за руку и делает шаг к ним. К друзьям своим.

Ну просто три мушкетера встречают своего четвертого!

«Один за всех», — звенит болью в моей голове.

Я перевожу взгляд с одного на другого: вот же, в белом — Атос, радиоактивный у нас Арамис, и славная Гасконь в лице счастливо ухмыляющегося красавчика… И Серый — Портос, ему только эспаньолку приделать…

Дура! Боже мой, какая же я ду-у-ура! — понимаю я, наконец-то узнав всю распрекрасную компанию.

— Да ну. Чушь!

Сергей метался по своему номеру под сочувствующими взглядами, от которых становилось совсем тошно. Даже Лева не ехидничал, а просто покрепче прижимал к себе жену.

— Олеся, — требовательно посмотрел бас на руководителя квартета. — Ну, скажи. Так не бывает. Ну, подумай сама: я на заправке встретил женщину своих грез. Не могла она обернуться тупым дизайнером, испохабившим мне мечту!

— Какой только чуши не бывает в жизни, Сереж, — грустно улыбнулась она. — Ты так и не придумаешь никогда.

Ира, этим летом погруженная не только в беременность, но и в написание очередного бестселлера, только согласно кивнула.

Сергей подарил им по негодующему взгляду.

— Ну, ты вспомни ее. Там же Мерлин Монро была. Белая, противная, губищи — в пол-лица!

— Серега-а-а-а! — протянул Лева, покосившись на жену. — Это же женщины. От черного до белого — одно настроение!

Серый буркнул что-то неприличное. И пошел накручивать новый виток по гостиной, с каждым шагом зверея все больше и больше.

— Я поеду к ней, — замерев, объявил он. — В конце концов, нам надо объясниться.

Обреченный вздох был ему ответом.

— Эм-м-м, — осторожно начала Олеся.

— Я ей скажу! — грозно пророкотал Сергей, как никогда звуками напоминая надвигающееся на городок цунами. — Мне ведь тоже есть, что ей сказать. И…

Он махнул рукой, не зная уже, что говорить. Побегал еще. И вдруг его осенило:

— Ладно, я погорячился, когда орал на нее в Москве! — собрав волю в кулак, сказал он… и сам себе не поверил. Стоило вспомнить тот кошмар, и он готов был убивать. В состоянии аффекта. — Черт! Нет! Не погорячился! Сделать из нормального дома золотой унитаз!

Боевые товарищи молчали. Многозначительно. Особенно многозначительно молчал Лев, с этаким прищуром.

— Что? — вызверился на него Серый, не дождавшись ни единой ухмылки, ни единого звука.

— Ты совершенно прав, — пожал плечами Лев.

— В чем я прав?! — понимая, что его несет совсем не туда, но не в силах остановиться, продолжил рычать он.

— Во всем, — выдал Лев чудо дипломатии. И даже не отступил, даже беременной женой не прикрылся.

Она сама его прикрыла и посмотрела на Сергея большими сочувствующими глазами. В которых так и стояло предложение: а не позвать ли нам Розу и Бонни? Мера, конечно же, крайняя. Но и случай — тоже. Так что клин клином. Может, эти бешеные Говарды-Джеральды так хорошо вынесут мозг Серому и Карине, что те сами помирятся, просто чтобы сохранить остатки психики в целости?

Этот вариант Серому совсем не нравился. Хотя… Лучше уж вынос мозга от безумной парочки, чем вот это вот все. В смысле, без Карины.

Надо что-то с этим делать. Делать надо.

— Ладно. — Потерев ладонями лицо, Сергей опустился на угол дивана. — Пусть она специалист никакой. Ужас же просто. Уволили, и слава Богу. Может вообще не работать, у меня…

— Сереж, — так нежно пропела Олеся, что Серый чуть собственными словами не подавился.

— А?

— Ты хорошо сказал. Запомни. Хорошенько эти слова запомни. Как только захочешь расстаться с ней раз и навсегда — именно это и скажи. Безошибочный способ. Гарантирую.

У бывшей учительницы сделалось изумительно ехидное и одновременно зверское лицо.

— Ага, — подтвердила Ира. — Если ты это всерьез, то лучше сразу о ней забудь. Где среди лета Левушка нового баса найдет?

Левушка просиял, прижал жену ближе и поцеловал в макушку. Гордо. Мол, вот у меня жена — умница и талантище, лучше не бывает. А ты — дурак. Дура-ак…

Ага. Он самый.

Серый поднял руки вверх.

— Сдаюсь. Фигню сказал. А вообще она рисует классно. Обалденно рисует! Скажи, Вань.

Тенор радостно кивнул, а Лев зашипел. Что, конечно же, более приличествовало какой-нибудь плебейской гадюке, нежели царю зверей и прекрасному вокалисту. Впрочем, жену из рук все равно не выпустил.

— Все-таки ваши художества, — недовольно проговорила Ирина, — перебор.

— Есть японская методика, — встрял Артур, ужасно довольный тем, что на этот раз вся честная компания налаживает не его личную жизнь. И вообще как-то подозрительно злорадно он выглядел. — Там вообще делают манекен того, кто тебя обижает. В основном начальника. И его не то, что можно, его нужно избивать. В обеденный перерыв.

— Знаешь что! — взвился Лева.

— Очень помогает сохранить прекрасные отношения в коллективе, — с сияющей улыбкой резюмировал Артур.

— Да иди ты! — Лев демонстративно отвернулся от предателя.

— Может быть, Карине мой манекен подарить? — спросил Сергей, представил, как рыжая бестия лупит его кулаками… маленькими такими, хрупкими и нежными кулачками, и добавил: — Только мягкий, чтобы не ушиблась.

— Можно палку дать, — вступил с рациональным предложением Томбасов, до этого сладко дремавший в единственном кресле. — Или биту.

— Можно, — не стал спорить Сергей со знающим человеком. — Я уже на все согласен.

Даже не то, чтобы рыжая бестия побила его самого. Подумаешь, потерпеть немножко, все равно ей до Бонни и его пыточной хореографии — как бурундуку до Ганнибала Лектора.

Несколько секунд в номере висело понурое молчание. Которое прервал все тот же Томбасов:

— А вот скажи мне, друг, как так получилось, что ты не проконтролировал заказ? Деньги были немалые вложены.

— Были, — горестно поморщился Сергей. — И эскизы были… великолепные эскизы! Такой дом обещали…

— А съездить лично проверить — для слабаков?

— Чье бы непарнокопытное мычало! — взвился Серый. — Не помнишь, кто нам так вовремя мюзикл подогнал? А то ж у нас концертов мало было, мы даже спать успевали! Какой к черту съездить на объект, я домой-то не всегда успевал!

— Надо проверяющего на Камчатку отправить, — царственно проигнорировав собственную ответственность… ладно, часть ответственности, сменил тему Томбасов.

— Да! Давай пошлем меня! На недельку… нет, две! — почти сладострастно потребовал Серый.

— Нет, — обломал его Томбасов. — Ты иди с товарищами своими. И пой.

— Пой. О любви, — вздохнул Сергей. Упал на край кровати. Опустил голову, обхватив ее руками, и замер так.

Голова была тяжелая, дурная и в целом несчастная. Вот как так, а? Ведь все хорошо было! Отлично было, замечательно просто! И вот. Нате вам. И эти — смотрят так, словно это он, Сергей, во всем виноват. Как будто он сам себе золотой унитаз вместо дома сделал и сам же на себя блондинистый паричок напялил! Черт! Хоть бы одна сволочь искренне посочувствовала. Ага. Щас. Дождешься от них.

— Петр Иванович съездит, — решил Томбасов.

И словно в ответ на его призыв измученным джинном появился начальник безопасности.

— Добрый день. Жарко что-то, — сообщил он всей честной компании, утер лоб бумажной салфеткой, сел рядом с Сергеем и вручил ему папку.

— Что это? — уныло спросил Сергей, уже зная ответ.

— Барышня твоя.

— И ты сразу знал, что она дизайнер из «Барвихи-стайл», которая работала над моим домом?

— Конечно.

— А… предупредить? — спросил Серый, проглотив все те матерные слова, которые просились на язык.

— От начальства распоряжения не было. Ты не спрашивал. Что я буду в твою жизнь лезть?

— И ты, Петр! — скривился Сергей.

— Ты читай, читай, — с насмешкой пополам с сочувствием кивнул Петр Иваныч и достал из пачки новую салфетку.

Сил спорить не было. Ни на что не было. Даже обозвать себя идиотом и побиться головой об стену.

Он раскрыл папку. С цветной фотографии, ярко и светло улыбаясь, смотрела совсем молоденькая Карина. Сердце в первую секунду сдавило — уж очень все нехорошо получилось сегодня. А потом пришла злость и решительность. В конце концов! Он не мальчик какой-то бесхребетный. И не ее бывший, павлин щипаный. Ему нужна эта женщина. И он своего добьется. Надо будет — выкрадет и увезет на Камчатку. В чум какой-нибудь или юрту. И чтоб никого вокруг. Пока дурить не перестанет!

Правда, через несколько страниц текста он уже не был уверен, что его гениальный план воплотим в жизнь. Или даст нужный эффект.

— Что? — буркнул он, скосив глаза на бессовестно расслабившегося Петра Ивановича.

— То, — безжалостно добил его начбез.

— Что там? — поинтересовался Томбасов.

Серый поморщился и захлопнул папку. Все, что нужно, он уже увидел.

— Карина — ведущий дизайнер «Барвихи-стайл», лауреат каких-то там конкурсов. Работает в фирме со дня основания. Параллельно вела два проекта. Но директор решил, что в этот раз прямого выхода на заказчиков у нее не будет — ее, как я понимаю, стали отжимать от заказов, потому что у нее был самый высокий процент в конторе. И ей готовили — ну, пусть не что-то такое бомбезное, потому что они на деньги встряли, но… какую-то гадость, чтобы под угрозой увольнения порезать заработок. Ну, и девочку тупую, племянницу генерального, засунуть на ее место. И главное, на ее деньги.

— Но что-то пошло не так, — развел руками Петр Иванович. — Девочка-племянница накосячила от всей души, перепутала проекты. Кстати, второй дом — конфетка, заказчик в полнейшем восторге. А финал истории вы знаете.

Серый снова поморщился. Конфетка, факт. В папке и фотографии были. Дома его мечты, который делала Карина. И который достался какому-то левому мужику. Черт. Даже непонятно, то ли злиться, то ли ржать. Над собой, придурком.

Или под кровать уползти, потому что стыдно? А ведь стыдно же.

— Ее уволили по моему требованию, — неохотно сказал он. — Я отправил к ним Самуила Абрамовича. За возмещением убытков и моральной компенсацией. Кто ж знал, что косячила не она, а какая-то дура-секретутка?!

Друзья-приятели дружно отвели глаза. Как будто уж они-то все знали, уж они-то ему говорили… Ага. Как же. Ржали они. Анекдоты о новых русских и золотых унитазах травили в режиме спортивной эстафеты. Неудивительно, что он сорвался на ту противную блондинку.

А она взяла и оказалась Кариной. Черт-черт! Везет, как утопленнику!

— Они и уволили, все как с них требовали, — нейтральным тоном подтвердил Петр Иванович. — Кстати, их гендир выгонять ее не хотел. Работать-то кому-то надо. Им в голову пришла светлая идея. Типа уволить — официально. Но чтобы Карина за копейки трудилась над проектами, которые возьмет племянница.

— Та, что документы не смогла нормально завести? — в тоне Льва было иронии и презрения столько, что хватило бы утопить всю Барвиху.

— Светлая идея, нестандартная, — поддержал его Артур.

— И не поспоришь, — кивнул Ванька.

— Но Карина отказалась и просто всех послала. — Сергей сглотнул нахлынувшее умиление. — Моя девочка.

Он поднялся, положил папку на стол. Отошел к окну и долго всматривался за деревья за стеклом. Потом обернулся и спросил у высокого собрания:

— И что теперь делать?

Всю дорогу до дома я молчала. Безопасник — тоже. На какой-то миг мне даже показалось, что в этой тишине растворяется все: эмоции, воспоминания, надежды… Глупые, ужасно глупые надежды. На то, что мне хотя бы однажды повезет — с нормальным мужчиной, нормальными отношениями. Без лжи. Без нагибания и использования. Просто… ну… когда обоим хорошо и не нужно ни самоутверждаться, ни решать материальные проблемы за чужой счет.

Глупо. Ужасно глупо.

И, конечно же, стоило ожидать того, что на нашей улочке стоял белый прекрасный мерс с московскими номерами. Стоял он, правда, как-то робко. И очень далеко от родительского дома.

— Остановите, пожалуйста, — попросила я Петра Ивановича.

Он странно на меня посмотрел. Вздохнул. И замер аккурат напротив Платошечки. Эк, бедному как припекло. Политика — видимо, она такая. Ждет меня как зайчик.

Вышла, вежливо проговорила: «Спасибо». И развернулась к мерседесу, где для меня вежливо, но не выходя из машины, открыли дверцу.

Я покачала головой и склонилась к мужчине, которого я когда-то… Любила? Смешно. Но вот мозг где-то потеряла, потому что если с Сергеем… Так. Довольно.

— Платон. Ничего не будет, — спокойно сказала я.

— Карина, подумай. Мы могли бы…

— Никакого «мы». И прекрати забивать голову Денису. Даже для тебя это слишком.

— Но семья для меня — все. И я готов простить твою измену.

Вот тут меня кипятком как будто ошпарили. Ну, надо же. А я думала, что ничего уже сегодня чувствовать не смогу. Я смотри ж как! Несколько слов — и я уже шиплю гадюкой:

— Если ты будешь продолжать, то я с удовольствием солью информацию о том, что было шестнадцать лет назад.

— А что было? — и такое недоумение. Что не поймешь сразу — придуривается или, правда, забыл.

— Уезжай.

Я развернулась, отошла и с удовольствием выслушала злобный визг несчастных покрышек. Дурак, Платон. Кто ж так трогается? Или это он мое сердце решил поразить?

И я отправилась к воротам отчего дома.

Но, прежде чем открыть калитку, несколько минут просто стояла в тени старого абрикоса и дышала. Глубоко. Медленно. Пытаясь — тщетно — успокоить подступающие к горлу слезы и нацепить на лицо хотя бы что-то похожее на лицо.

«Пожалуйста, пусть мама меня не заметит», — помолилась я Тому-кто-может-быть-где-то-есть и зашла во двор.

В открытой беседке обедали отдыхающие. Недовольно орал маленький ребенок, отказываясь спать днем. Из телевизора нагнетал какой-то политический обозреватель.

Мирная картина. Без мамы.

Я почти успела проскользнуть в свой — теперь уже только свой, без посторонних арендаторов — домик, как меня все же заметили из кухонного окна.

— Карина! — раздалось строгое.

Почти как «к директору!»

Я сделала вид, что не услышала, и спряталась за хлипкой и ненадежной дверью, в кондиционированной прохладе своего убежища.

Своего — но пахнущего Сергеем. Пропитанного его запахом, его голосом, его видом…

Обругав себя дурой малолетней, я максимально твердым шагом прошла в ванную. Сбросила жеваную тряпку, бывшую когда-то сарафаном. Влезла под холодный душ. Постояла под ним, стуча зубами и синея, пока все чертовы мысли не вылетели из головы, вытесненные единственной потребностью хоть как-то согреться.

Выскочила. Завернулась в полотенце. Дрожа, вышла наружу — и столкнулась с мамой на тропе войны.

— Карина, — недобрым, особым учительским голосом проговорила мама. — А что у нас происходит?

— Ровным счетом ничего. Мы поговорим. Но позже.

— Карина, — в глазах у мамы блеснули слезы. — Дениска уехал… с этим…

Резко захотелось закрыть глаза, заткнуть уши и куда-нибудь исчезнуть. Лучше — сразу сдохнуть.

Болью резануло сердце. Как все… нескладно. Что-то, видимо, я делаю не так. И…

— Телефон не берет. И ты не отвечала. Тоже исчезла. Мы с папой тут с ума сходим.

Я замотала головой, как цирковой пони. Пожалуйста, пожалуйста-а-а-а. Дайте мне прийти в себя, сориентироваться. Хотя бы вынырнуть, потому что мне вдруг показалось, что вертолет так и не прилетел — и меня просто погребло под толщей воды. И я не понимаю — где верх, где низ. Жива я или…

Я пошла на второй этаж. Мама — за мной. Смотрела, не отрываясь, как я проверяю пустой шкаф, тупо пялюсь в ящики пустого комода и падаю на кровать все в том же полотенце. Не моем, кстати, полотенце. Я не покупаю таких — темно-серых, шелковой нежности и подушечной пухлости. И мои полотенца пахнут иначе. Не чертовым певцом.

Мама вдруг заплакала. Моя железная, несгибаемая леди, которая на все всегда говорила: «Ничего, отобьемся. Главное, чтобы дружно, да рядком…»

Слезы катились у нее крупные, как горошины.

— Мам…

А вот у меня слез не было. Только было невозможно трудно дышать.

— Ты когда приехала из Москвы, девчонка совсем, беременная… Растерянная, как дурочка. Губы трясутся, словно… бить тебя будут или хуже… А мы с папой… обрадовались. Сама не знаю, почему… Ты на первом курсе, козел этот… козел! Но все равно. Обрадовались. И тебя успокоили. А Дениска — он же только наш. И мы с папой тогда, чтобы ты институт закончить смогла… по очереди… А тут… Дениска посмотрел на нас, как на чужих. Как на врагов. Карин — как это? За что?

— Мам, прости.

— Ты вот что ему про отца рассказывала?

Я только голову опустила.

— Видимо, что угодно, только не правду. Карина… К черту сказки. Правда не убивает — только ложь.

Я вспомнила сегодняшний день. И… М-да. Все как в той присказке:

«Скажите, учитель, какую классику послушать?»

«Хоть раз в жизни послушайте родителей».

Рассказала бы сыну правду. Ага… А еще Сергей рассказал бы ее мне…

За своими мыслями не сразу поняла, что мама хихикает. Истерично, вытирая слезы, но хихикает.

— Ты чего? — спросила я с подозрением.

— А папа-то!

— Что папа?

— Этот, весь в белом, заходит во двор. И важно так, барственно. Кивает. «Я, Платон». Типа — здравствуйте. Царь. И давай загонять про то, как мы славно заживем, как семья воссоединиться. Редкостный му… политик. Успех ему, видимо обеспечен. И Дениска… чуть ли не прыгает вокруг… В рот смотрит. Я растерялась, все слова просто забыла. Стою… Как ступор вообще.

— А папа?

— А папа как раз щепу для шашлыков колол.

— И?

— Ну, как колол, так и поднялся. И пошел на Платошу этого, прости господи. Хорошо хоть Дениска сориентировался — и этого говноеда за ворота выволок. Папа потом расстраивался. Шашлык спалил.

— Расстраивался потому, что на человека с оружием пошел? Или потому что дойти не дали?

— А ты как думаешь?

Я вообще думать ни о чем не могла. Вот честно.

— Кариночка, девочка моя, что же ты Денису-то не сказала, а? — по второму кругу завелась мама. — Бедный мальчик! Всю жизнь думал, что отец — нормальный человек, а тут такое вот. Говно в белом. И мальчик ему верит! Глупенький, такой большой вырос, а такой еще маленький… Ну вот зачем ты ему врала?

— Дура потому что, — вздохнула я. — Круглая.

— И что делать теперь?

Сил отвечать не было. Да, виновата. Да, дура. Да, нельзя было так. Да, от такой матери ребенку одни беды, и отца я ему выбрала на помойке, и вела себя неправильно, и вообще…

Вообще — плевать. На все. Сколько можно, в конце-то концов, все тянуть на себе, за всех отвечать и всегда оказываться дурой виноватой. Ну, дура. Все делаю неправильно, головы на плечах нет — и черт со мной.

Оставьте уже меня в покое.

— Карина! Карина?.. — в тоне мамы послышалось беспокойство. — Ты почему молчишь, Карина! Девочка моя?

Надо было что-то ответить. Мама же беспокоится. Очень надо…

Не вышло. Какой-то сдавленный сип — и слезы, чертовы слезы наконец полились на подушку. Как же я устала от этого всего…

Свернуться в клубок. Обнять подушку. И… все. Пусть все катится к чертям. Меня нет дома.

Сколько он себя помнил, ему всегда завидовали. Потому что мама была «своим парнем». Он понимала его загоны, не ругалась из-за того, что одежда мгновенно становилась грязной, спокойно относилась к ссадинам, шишкам и дракам. И всегда — абсолютно всегда — вставала на его сторону. Дома, оставшись наедине, она могла высказать все, что думает. Но…

Особенно потрясла его друзей сцена в супермаркете, с год назад, когда на кассе он пробасил:

— Ма-а-ам. Купи мне презервативов. И сникерс.

И мама просто купила. На глазах у изумленной публики из членов его команды. А он, слушая офигевшие вздохи, еще изумлялся — а что? Можно как-то по-другому?

Оказывается, было можно.

И блин, почему это случилось именно тогда, когда он был так близок к исполнению своей мечты. О нормальной семье, чтобы втроем. Как у всех. И Платон… папа. Он же говорил, что любит маму, что расстались они из-за какой-то глупости, потому что молодые были и горячие. А теперь вот повзрослели, поняли, оценили.

Но мама психанула. И где этот «Серый» взяться успел? Да еще с таким видом, урод, словно какие-то права на нее имеет! И взгляд ее, когда она смотрела то на него, собственного сына, то на Платона, то есть на папу… Там было что угодно. Только не любовь. Пожалуй, бешенство.

А вот от дедушки он такого вообще не ожидал. Нормальный же мужик. И что на него нашло, спрашивается?

Денис походил по роскошному двухэтажному особняку где-то в районе Большого Сочи. Отец уехал мириться с мамой. И… что-то долго его не было. Главное, чтобы мама вернулась. Вообще — вот что на нее нашло? Впрыгнула в машину к этому мужику. С чего, спрашивается?

Наконец внизу загудели раздвижные ворота, пропуская приехавшую машину.

— Денчик! — позвал отец.

Денис рефлекторно поморщился — он и Дэна-то не сильно воспринимал, так его окликали на соревнованиях только. А уж уродское «Денчик». Но все равно поспешил вниз — надеясь, что все уже разрешилось. И…

— А ты хорош, Дэнчик, — низким и, как ей, видимо, казалось, сексуальным голосом проговорила жгучая брюнетка. Она в свой паспорт заглядывала вообще?

Денис перевел взгляд на отца. Тот ехидно и как-то зло посматривал на него. На нем самом висела какая-то блондинка с губищами, как вареник. Но не бабушкин, конечно, та лепила их маленькими и аккуратными, а какой-то немыслимый полуфабрикат.

— Что это? — кивнул парень на блондинку и брюнетку.

— Это нам с тобой расслабон, мой мальчик, — гордо провозгласил ценитель крепкой семьи и ратователь за ее же сохранность. — Буду из тебя мужчину делать. Тебя эти курицы, мать с бабкой, превратили в не пойми что.

Блондинка и брюнетка гаденько захихикали.

— Я… — начал было Денис.

— Просто твоя мать — редкостная стерва, — сообщил Платон, пьяненько и обиженно поджимая губы.

В первый момент Денис обомлел. Потом подумал, что ему послышалось. А потом… он еще секунду постоял, перекатываясь с пятки на носок. И вмазал Платону в морду.

Тот в последнее мгновение, должно быть, что-то прочитал в глазах у сына. И увернулся. Но на ногах не устоял — и свалился.

— Ты что? — сначала возмутился он. А потом взвыл: — Да я тебя. Да я… Резинка ты рваная! Зря я на аборте не настоял!

Денис выскочил из дома, как ошпаренный. Злясь на весь мир. Дурак в два метра, а в сказки верит. В любовь. Можно подумать. И где она. Вот это вот что?! Вот этот попугай ощипанный. А он дурак — поверил! Идиот. Поверил же!

Пробежавшись, он вызвал такси — и поехал в Головинку, набирая по пути мамин номер. Они там с бабушкой и дедушкой его наверняка потеряли.

— Где ты? — трубку взял почему-то дед.

— Я еду уже.

— Молодец.

И никакого ехидства. И никакого «нагостился?». Просто радость от того, что любимый внук возвращается. От этого было еще стыднее.

— Как там у нас? — нейтрально спросил Денис, понимая, что спокойный дед — это хорошо, но есть еще бабушка и мама.

— Карина легла. И не встает, — вздохнул дед. — Не очень понимаю, но похоже там и с ее новым ухажером что-то не так.

— Это ж хорошо! — возликовал Денис.

— Может, и хорошо. Только я ее никогда такой счастливой, как с ним, не видел.

А дальше раздались нервные гудки.

Пока они выбирались из Сочи по родному серпантину, Денис успел себя пару раз накрутить. Успокоиться. Снова обругать себя придурком доверчивым. Позлиться на маму. На Платона — теперь у него язык не поворачивался называть того «папой». Спермоносец, блин. Но больше всего он злился на Сергея. Вот откуда этот козел выскочил, как черт из табакерки? И что случилось с никогда не унывающей мамой, которая на все беды и невзгоды только махала рукой и говорила, что это все фигня! И бабушка, если слышала, поругивала ее за это «фигня», потому что мальчику надо показывать только хороший пример, в том числе и языковой!

Подъезжая к дому, он заметил мотоциклиста, только что заглушившего мотор и стянувшего шлем. Огромный мужик напряженно вглядывался в материн дом. Сомнений в том, кто это, у Дениса не возникло.

— Что тебе тут надо?! — он буквально на ходу выскочил из такси и налетел на козла. — Уезжай! Мама и так лежит. И не встает! Из-за тебя!

Маленький, но ядовитый червячок подгрызал где-то внутри, потому что в глубине души он знал, что есть его доля вины в состоянии мамы, но… пока он орал на козла, становилось легче.

Мужик смотрел на него спокойно, не заводясь совершенно, словно признавал за Денисом право на эту вспышку бешенства. Но вот услышав о том, что мать не встает, он мгновенно оказался рядом с калиткой. Тревожно обернулся и пробасил:

— Так врача вызвали? Хоть что-то сделали? Кроме как страдать?

Бородатому дитятке хотелось настучать по пустой голове. Останавливало лишь то, что дитятко — не его, да и в целом ума это никому еще не прибавляло.

Но стукнуть все равно хотелось.

Особенно остро — когда дитятко заявило, что мама лежит и не встает. Хотя… особенно сильно хотелось врезать по башке виновнику торжества. То есть себе самому. Гадостное чувство, надо признать.

— Так врача вызвали? — спросил Сергей, пытаясь взять себя в руки и сначала решить проблему.

— Нет… — слегка растерялся ребенок, но тут же опомнился и снова перешел в наступление: — Какое тебе дело вообще? Мама тебя не звала, вот и вали отсюда. Без тебя разберемся.

— Вижу, как вы тут без меня разбираетесь. Что смотришь, как Ленин на буржуазию? Идем. Если мама лежит и не встает — маме надо помогать, а не искать виноватых.

Ребенок что-то еще недовольное пробурчал, но за Сергеем пошел.

— Сережа… — Каринина мама встретила его с очень жалобным и растерянным видом. — Как хорошо, что ты пришел! Кариночка… она совсем… там она, в маленьком доме.

Стукнуть захотелось еще сильнее. Кого-нибудь. Чтобы только не ощущать себя виноватым. Отвратительное чувство. И бесполезное.

Оставалось лишь молча кивнуть и пойти, куда послали — знакомой дорогой.

— Ба! И ты туда же! — обиженно пробасил ребенок.

— А с тобой разговор отдельный, — сердито ответила «Ба». — Иди хоть, покажись матери, чтоб хоть за тебя, обормота, не волновалась.

Что там бурчало дитятко, Сергей не особо слушал. Куда больше его заботила необходимость держать себя в руках. Однажды он уже на Карину наорал, теперь как разгребать — черт знает. А ведь хочется. Безумно хочется. Вломиться, высказаться, поскандалить, помириться, схватить ее в охапку и увезти в берлогу, на Камчатку.

Отличный, мать его, план.

Вот только на «высказаться» может все и закончиться, теперь уже совсем. Так что дышите, Сережа, дышите глубже. И подумайте лучше, как помочь Карине. Потоп и стресс — достаточный повод, чтобы серьезно заболеть. Вплоть до ангины — почему-то именно эта гадость пугала его до колик. И вот почему родня не носится кругами с аспирином, или чем там нынче лечат эту всякую дрянь?

И вы, между прочим, сами виноваты, Сергей Юрьевич. И в потопе, и в стрессе, и в том что идиот и долбоклюй. Черт. Как-то не привык он ощущать себя виноватым придурком. Добро пожаловать в мир Левы. Тьфу. Дерьмо.

В спальню он влетел, ожидая увидеть как минимум Карину в лихорадке, а как максимум — ее хладный труп.

На хладный труп было, на самом-то деле, очень похоже. Скорчившийся на кровати лицом к стенке, укрытый его полотенцем и очень, очень печальный. Но живой. Не труп, в смысле. Карина живая. А на столике рядом с кроватью — остывший чай, фрукты, какие-то бутерброды, печенье… Все нетронутое. Учитывая, что завтрак в затопленном доме был давно и не так чтобы плотным — плохой симптом.

Первым делом Сергей сел рядом и пощупал ей лоб. Вроде нормальный, не горячий и без испарины. Только тогда выдохнул, обругал себя паникером, загнал свои растрепанные чувства куда подальше — не кисейная барышня, нечего тут! — и спросил:

— Ты как, Бестия? Горло не болит? Или голова?

— Не болит, — тихо и невыразительно ответили ему. — Шел бы ты.

— Уже пришел, — вздохнул Сергей, засовывая гордость, требующую надменно удалиться и хлопнуть дверью, в карман. — Слушай, ну… прости меня, дурака. Ляпнул фигню какую-то. Карин…

Он осторожно положил руку ей на плечо.

Плечо отдернулось.

— Простила. Все. Уходи. Дай поспать спокойно, — так же тихо и бесцветно сказали ему.

Сергей еще раз обругал себя идиотом. И потому что наговорил фигни, и потому что отпустил, и потому что на самом деле понятия не имел, что теперь делать с ее обидой… с обидой-то все куда сложнее.

Поэтому сложное Серый оставил на потом, решив начать с простого.

Нет. Не с гордого мужского бегства.

А с одеяла. Теплого и сухого.

Достал его из шкафа — им с Кариной оно как-то не пригодилось, и без него было жарко. Накрыл ее. Потянул влажное полотенце прочь. Получил в ответ презрительное фырканье, что-то вроде «ну и забирай свое полотенце, жлоб!»

Выдохнул — молча. И еще раз, тоже молча. Только потом пояснил, стараясь не рычать:

— Тебе нельзя в мокром, Карин. То что пока ничего не болит и нет температуры, ничего не значит. До вечера минимум надо полежать в тепле, пить много горячего и… как твои ноги, кстати?

Ответа не было. Зато когда он сам влез рукой под одеяло и потрогал стопы — ледяные, плохо дело — его не пнули. И не зашипели. В общем, проигнорировали.

Хотелось бы верить, что это лучше, чем скандал и драка. Но не получалось.

— Ясненько, — кивнул он сам себе. — У тебя здесь аптечка есть?

— Нет, — буркнула Карина, сворачиваясь под одеялом в клубок. — Слушай, свали. Вот просто свали. Насовсем.

— Не свалю, — стараясь опять же не рычать, сказал он.

Остальное, вроде «сама дура» и «даже не мечтай», оставив при себе. Что там говорят умные люди, например, Олеся, о разрешении конфликтов? Не бойтесь признавать свои ошибки и заявлять о намерениях открыто. А, и еще «не врите, уроды, хуже будет». Умники чертовы. А вот что делать, если уже и наврал, и запутался. И теперь смотрит на умирающую спину, понимает, что это не поза. И не игра. И самому от этого сдохнуть хочется…

— Извини, Бестия, — продолжил Сергей. Мягко. Вежливо. — Я, может, и облажался, но терять тебя совсем не готов.

Вместо ответа опять послышалось устало-презрительное фырканье.

Ладно. Хоть как-то отвечает, уже неплохо. И нет, вытаскивать ее за шкирку из постели и трясти, пока не поумнеет — плохой вариант. Потому что ему самому же потом стыдно будет.

— Принесу тебе горячего чаю, — сказал он и поднялся.

Карина всей закутанной в одеяло спиной показала: вот и катись колбаской, придурок. Но ничего не сказала.

Ее мама ждала на пороге дома. Чертовски встревоженная. И чертовски кстати ждала. Нет, не для того чтобы на нее сорваться. А чтобы попросить, вежливо, мать же вашу:

— Нужно что-то прогревающее, растереть ее. И горячий чай с медом и имбирем. Есть у вас имбирь?

— Есть, — кивнула женщина, героически удержавшись от миллиона вопросов, явно вертевшихся на языке. — Сейчас принесу.

— И витамины нужны. «В» лучше уколоть, «С» — растворимый. Есть?

— «С» есть, «В» — нет.

— Пусть Денис сбегает. Нейробион в ампулах и шприцы.

— Вы — доктор? — с надеждой спросила она.

«Медведь я. Злой. Дебилоидный. Из тайги», — хотелось зарычать ему, но сдержался. Героически. И вместо этого покачал головой:

— Нет, но первую помощь при переохлаждении и стрессе оказать могу.

Себе бы он оказывал иначе: сначала высказаться, чтоб стены дрожали, а затем принять перорально чай, котлеты и вискаря полбутылки. Но что-то ему подсказывало, что пьяная Карина сегодня — не лучший вариант.

— Переохлаждение-то откуда? — женщина выразительно скосила глаза за окно, где воздух подрагивал от жары.

— Неважно. Потом.

Женщина кивнула, развернулась — и с порога через открытую дверь крикнула:

— Дениска! В аптеку, живо!

Пока она выдавала ребенку распоряжения, Сергей набрал Петра Ивановича, коротко (почти цензурно) обрисовал ситуацию и попросил прислать медика. Потому что лучше перебдеть, чем недобдеть. Медика ему пообещали через час-полтора, еще раз уточнив, точно ли никто не помирает.

— Типун тебе на язык, Петр Иваныч, — сказал он ласково.

Безопасник хохотнул, резюмировал «жить будешь» и отключился. А Сергей остался на пороге домика ждать чаю. И проветривать мозги. В которых гудело и громыхало вечное «мужик ты или не мужик?»

Не-а. Не мужик, а мужчина. Взрослый. С мозгами, хочется надеяться. Поэтому никаких «кулаком по столу». Не нужна ему баба, готовая прогнуться под мужика и терпеть закидоны, наплевав на самоуважение, лишь бы любил, на ручках носил и брюликами обвешивал. Скучно это. До оскомины скучно.

А что именно нужно — он в общем-то давно для себя понял. Нужен человек. Личность. Умная, самодостаточная, открытая, страстная, впечатлительная и нежная…

Сергей невольно улыбнулся. О, как много еще он может сказать о Карине! О своей рыжей бестии! И все — восторги, восторги и снова восторги!

Еще бы обоим поговорить словами через рот, как чисто теоретически и должны делать взрослые люди, а не персонажи бразильского мыла.

Типичный персонаж мыла российского — хозяйственная теща — принесла поднос минут через пять. В отличие от персонажа, молча. И хорошо. И славно. И вообще спасибо большое.

— Карин, садись, надо попить, — позвал Серый, входя в спальню с подносом: кружка с медово-имбирным чаем и флакон синего геля с лошадиными ногами на этикетке.

Ему не ответили.

Ну и ладно. Не ответила сейчас — ответит через час. Медведи, они терпеливые. Если что уперлось, краном не сдвинешь, брандспойтом не переубедишь. Или это медоеды? А, пофиг. Медведи тоже где-то в глубине души медоеды.

Сгрузив чай и гель на столик, Сергей снова сел на край постели, погладил Карину по плечу. Нежно погладил. Уже совсем без желания вздернуть за шкирку. Глупости это все. С рыжими бестиями надо ласково, с пониманием. Они ж тоже как медоеды. Милейшие зверюшки, пока не встряло.

— Давай, милая, садись.

— Отстань, а?

— Ты же знаешь, что не отстану. Некоторым проще отдаться, чем объяснять, почему нет. Сама же знаешь, — добавил он с фирменной улыбкой медоеда.

Карина фыркнула… и пошевелилась.

Ага. Так-то лучше.

Сергей терпеливо ждал. И дождался. Что-то невнятно ворча о сволочах, которые прикидываются людьми, она все же села. И даже посмотрела на него из-под спутанных влажных волос.

Без лишних комментариев Сергей вручил ей кружку. И поставил рядом, прямо на одеяло, тарелку с печеньем.

Одеяло, кстати, с нее сползло. А под одеялом ничего не было. То есть вообще ничего. Очень удобно для сеанса прогревания, между прочим. Хорошего такого, глубокого прогревания.

Отпив глоток чаю, Карина поддернула одеяло и сердито повела плечом. На что Серый только улыбнулся. Мягко и терпеливо. В конце концов, ему не пятнадцать лет, он вполне способен подождать. Немножко. Пока она чай допьет.

— Доволен? Теперь убирайся, — уже намного живее высказалась рыжая бестия, сунув пустую кружку ему в руки. — И хватит на меня пялиться.

— О, ты заметила! — искренне обрадовался Сергей. — Значит, не ангина.

— Э… причем тут? — у бестии сделались круглые от удивления глаза.

— При том, — веско сказал Сергей. — Ложись обратно, буду тебя растирать.

— Не будешь, — нахмурилась она и прижала одеяло к груди.

Спорить Сергей не стал. Ни к чему это. Он просто кивнул, легонько толкнул ее в плечо, чтобы упала обратно на подушку. Налил себе в ладонь синего лошадиного геля, нежно улыбнулся Карине.

Она не отворачивалась, а настороженно смотрела на него, комкая одеяло на груди. Очень удачно. Розовые холодные пятки как раз торчали наружу. Их-то Сергей и поймал.

— Прекрати, — сказала Карина не слишком уверенно.

Отвечать он опять же не стал. Ну ясно же, что не прекратит, о чем тут говорить? Настоящие медведи-медоеды никогда не отступают. Только перегруппировываются и роют новый подкоп. К меду.

Сначала он как следует размял и растер левую ногу до колена, затем правую. Гель приятно грел и холодил одновременно, и почти ничем не пах, что Сергею нравилось: рыжая бестия сама по себе пахла просто крышесносно. А зарозовевшие ножки… м… Сергей еле удержался от того, чтобы не расцеловать каждый пальчик. Помогло только нежелание потом отмывать рот от лошадиного геля. Вряд ли он особо вкусный.

Да и Карине вполне хватило массажа, чтобы расслабиться и прикрыть глаза, а под конец даже немножко стонать. Сквозь зубы. Чтобы никто не услышал и не догадался, что ей приятно.

Он и не догадался. Совсем. Ни к чему обижать девушку.

Закончив с массажем, он завернул ее в одеяло целиком и снова пощупал лоб. Губами.

— Ну и сволочь ты, Серый, — устало сообщили ему.

— Ага, — согласился он. — У каждого свои недостатки. Давай еще чайку и бутерброд, а? Чтобы жить в ужасном мире, полном сволочей, надо хорошо питаться.

— Сукин сын, — сообщили ему, — убирайся, я не хочу тебя видеть.

— Закрой глаза, — мирно предложил Сергей. — Покушаешь, поспишь, и все пройдет.

— Пройдет?! — невесть с чего взвилась Карина. — Да ты!..

О, наконец-то скандал и слова через рот, только обрадовался Сергей, как она… заплакала.

Черт. Нечестный прием. Вот что делать, когда женщина плачет, а?

Впрочем… есть один способ. Уже испробованный и одобренный.

Сергей сгреб ее в охапку вместе с одеялом, устроил у себя на коленях и обнял. Молча. Просто прижимал к себе и тихонько поглаживал, обещая: я с тобой.

Меня всегда пугала слабость. Такая, как при затяжной болезни, когда просто сил нет руки поднять. Когда в голове пусто-пусто. Как в открытом космосе. И нет ни мыслей, ни желаний, ни-че-го. Даже дышать не хочется.

Я настолько боялась такого состояния, что никогда не позволяла себе в него погрузиться. А вот теперь… Я в него рухнула. С разбега, захлебнувшись нелепым «этого просто не может быть, не со мной».

На самом деле, очень в глубине души я была Халком. Я ломала, крушила, не оставляя после себя и пыли. Я просто порвала как тузик грелку Платошечку. Сергею прилетело так, что он вынесся. И его просто не стало. Я застроила сына…

Но все это было… даже не в моем воображении. Потому что сил и на воображение не осталось. Я даже не знаю, где именно прятался Халк. На деле же я чувствовала себя омерзительно безвольной куклой. И гнев, тлеющий во мне, гнев, который не смог затушить даже потоп, был не способен мне помочь.

Как же все-таки ужасна слабость.

И слезы вдруг покатились градом. Но Сергей совершенно зря вздохнул с облегчением. Потому что это была крайняя степень злости. Зашумело в голове. И наконец появились силы. Я оттолкнула медведя. Замоталась в одеяло.

— Карина, — поднялся он.

— Я, должно быть, представляюсь тебе круглой дурой, — тихо сказала я.

Он поморщился:

— Слушай, вот кем я тебя точно не считаю…

— Имя. Профессия. И твои фотографии под носом. Реально, тут же все ими увешано.

— Карин, прости. Я просто хотел, чтобы ты узнала меня поближе. И к тому времени, как я признаюсь, уже…

— Что «уже», Сереж?

— Уже поняла, что я не такой…

— А какой?

— Глупый. Влюбленный. На все согласный, лишь бы ты была рядом.

— Зачем?

— Карин, давай не сейчас, а? Просто ты не очень хорошо себя чувствуешь. А с этим разговором только себя накрутишь. Нам сейчас надо дождаться доктора, убедиться, что с тобой все в порядке. И…

— В порядке… — По щекам снова потекли слезы. — В порядке. Я сомневаюсь, что со мной когда-то будет в порядке.

— Карин, — он поднял на меня совершенно измученные глаза. — Я не понимаю, чего ты от меня хочешь. Сказать, что я сожалею? Да, я сожалею. Потому что надо было зарыть твое начальство, а не отвязываться на тебе. Но… тот дом для меня был больше, чем просто стены и крыша. Понимаешь, это была мечта. И…

— Я ее испоганила. Так что все по справедливости, правда?

— Карина… — у него сделался совершенно несчастный вид.

— Уничтожила твою мечту. Взамен ты уничтожил мою.

— О большой и светлой любви?

Я помотала головой, не в силах говорить о «большой и светлой». О ней — настолько больно, что просто невозможно дышать. И тогда возникает вопрос: а нужна ли она, такая большая и светлая? Хорошо, если она — сама по себе, сферическая любовь в вакууме. А если вот так — с обманом? И это еще не было измен. Потому что, если посмотреть в Интернете, — и почему я сразу туда не полезла, кто бы мне сказал, а? — так обнаружится такое количество поклонниц, романов и этой самой «любви», что…

— Знаешь, какая у меня мечта? — спросил он, склонившись надо мной.

Снова сел рядом.

То, что я никак не реагировала на вопрос, господина из шоубизнеса никак не смутило. Он взял меня за руку:

— Отработать дурацкий чес имени Левы. Да, сделать, чтобы парни его не прибили. Потом вернуться, договориться с Олегом, чтобы он нас отпустил. И уехать с тобой на Камчатку. Я ловлю себя на мысли, что перебираю любимые места. Там или в Карелии — и думаю, какие тебе показать. Мне кажется, тебе понравится. Карин…

— Ты знаешь, о чем мечтает девчонка семнадцати лет, приехавшая в Москву?

— Покорить? — усмехнулся он.

— Тебе кажется это смешным? Нелепым? — я уже не могла больше обижаться, но все равно что-то кольнуло.

Он покачал головой:

— Просто ее не надо покорять. Надо услышать ее музыку. И жить в этом рваном ритме.

— Ну, у меня и получалось. Пока…

— Пока не появился я. Как олицетворение зла.

— Какой же ты догадливый.

Меня стало подтрясывать. Согреться я так и не смогла. Даже когда чувствовала на себе горячие руки Сергея, все равно изнутри тянуло холодом.

— Карин. Я же вернусь. А потом еще. И еще. Потому что я не готов из-за всяких глупостей упустить главное, что появилось в моей жизни.

— Не хочу слушать. — Я отвернулась и уставилась в стену, чтобы только не видеть его. Не могу.

— Да почему?

Почему… почему?! Он еще спрашивает!

Меня просто подбросило с кровати. Халк взревел внутри… расправил плечи…

— Да потому что я не верю! — Я пошатнулась, откинула его руку, которая тут же была протянута, чтобы меня удержать. — Главное в жизни? Ты сам себя слышишь? Весь этот бред! Какое главное, когда ты меня не знаешь! Вообще не знаешь! Кто я, зачем я! Чего я хочу, в конец-то концов! Одно сплошное вранье! Вранье и секс, все, Сергей, это все, что у нас было!

Он хмуро покачал головой, но не попытался меня перебить, а я, набрав воздуха, продолжила выплескивать — все, что было. Всю боль. Всю обиду. Сомнения. Снова боль.

— Откуда я знаю, что сейчас ты не врешь, а? Может, тебе скучно стало. Просто скучно. И ты охотишься. На меня, или там на вдохновение. Фанатки больше не возбуждают, захотелось свеженькой дурочки. Ну типа доказать себе, что орел и без короны? Ну так доказал, чего тебе еще надо!

Я осеклась, потому что дыхание перехватило. Слезами. Встали в горле — и застряли. Плохой из меня Халк. Слишком много думает.

— Карина, — преувеличенно спокойно проговорил Сергей, только вена на его лбу отчетливо вздулась. — Я тебя прошу. Никогда не решай, что мне понадобилось в моей жизни, а что — нет. Кто меня возбуждает, а кто — нет. Пожалуйста.

— Сережа. — Я просто прикрыла глаза и отвернулась. — Давай ты просто уйдешь. И мы не будем терзать друг другу мозг.

— Как супруги со стажем, — в его голосе слышалась грусть пополам с улыбкой.

Вот зря это он. Мой внутренний Халк очень не любит тему брака. Еще с Платоши, чтоб он сдох.

— Ах, супруги… — прошипела я. — Может ты теперь, как Платошенька, ко мне снизойдешь? А что? Безработная женщина — залог счастливой семейной жизни! Сиди, значит, дома босая и беременная, улыбайся и готовь борщи! Пока настоящий мужчина деньги зарабатывает и с фанатками развлекается! По клубам! — меня несло куда-то не туда, и я прекрасно понимала, что не туда, но вот остановиться не могла. Халк взял разбег и пошел на взлет. — А потом дома: да кому ты нужна такая, ничего не можешь, ничего из себя не представляешь, да ты по гроб жизни должна за то что тебя кормлю! Так, да, Сереженька?! Так вот, пошел бы ты! Со всем, что там тебя возбуждает!

Я сама не поняла, почему больно. Не где-то там абстрактное сердце разрывается, нет. Руки. Сжатые в кулаки. Пойманные железной хваткой. Вот кулаки и болели. И по щекам текло. И… черт. Истерика. Стыдно-то как.

— Отпусти, черт тебя… — почти спокойно, почти не прерывающимся голосом попросила я. Начала, то есть.

Меня заткнули. Самым примитивным, свински-шовинистическим образом.

Поцелуем.

Жестким, властным. Горячим. Соленым.

А я… вот где этот чертов Халк, когда он так нужен? Струсил и слился? Иначе почему я вдруг ему отвечаю?! На чертов властный шовинистический поцелуй?! И вместо того чтобы зарядить сукину сыну коленом по яйцам, как учат на курсах самообороны, прижимаюсь и вцепляюсь всеми пальцами в короткие волосы, тяну — к себе, а не от себя…

Едва опомнившись и осознав всю пагубную глупость собственного поведения, я его укусила. За плечо. Сильно. Выслушала глубокий басовитый стон:

— Кари-ина… Бестия рыжая-а…

И сама же зализала. И снова укусила. И потянула. Что я творю, а?!

Я же его выгоняю! Должна выгнать, чтобы… чтобы что?..

Ценная и правильная причина, по которой я должна была непременно оторваться от горячего, полуголого и возбужденного мужчины, от меня подло ускользнула. Потому что желание врезать ему по морде, придушить, выгрызть из него сердце и выпить его кровь… и его стоны… закусать насмерть… забрать его себе и никогда не отпускать… вот прямо сейчас, и чтобы никто и ничто не посмело помешать мне… нам… еще, черт тебя подери, не смей останавливаться, ненавижу-у-у!..

— Я тоже тебя люблю, — выдохнули мне в ушко, падая на меня и придавливая к смятой постели.

— Сволочь, — устало и безнадежно ответила я. — Сукин медведь. Слезь, раздавишь.

— Не раздавлю, — усмехнулся он, скатываясь и укладывая меня себе на грудь. — Бешеная бестия. Ры-ыжая. Бессты-ыжая.

— Я бесстыжая?! Да ты…

— Конечно ты. Изнасиловала меня средь бела дня.

— Да ты… — я задохнулась от возмущения.

— Да-да. Ты. Теперь, как честная женщина, ты обязана на мне жениться.

От такой наглости у меня в зобу дыханье сперло. И комната закружилась. И в ушах зазвенело.

Хм. В ушах ли?

— Черт, умеют же некоторые не вовремя, — пробормотал Серый, приподнимаясь на локте и оглядывая поле боя в поисках телефона.

Я тоже оглядела. Поле боя. И китайскую армию, настойчиво сдающуюся в плен в количестве пяти миллиардов боевых единиц. Ну или одного медведя. Изнасилованного, покусанного, с десятком засосов и бессовестно довольного. Аж светящегося самодовольством.

У-у-у-у… Дура-а-а… Выгнала, называется. А все Халк виноват, вот где он спрятался, сука, когда надо было последним рывком выпроводить наглую харю и…

И остаться одной.

Опять.

Сильной, независимой и одинокой женщиной.

Черт. Вот почем нельзя чтобы сильной, независимой и не одинокой, а?

— Можно, что нет-то, — ворчливо ответили мне откуда-то из-под кровати, куда в пылу сражения улетели чьи-то джинсы вместе с телефоном. Все еще звонящим. — Слушаю!

— Ты зачем медика вызывал, Сергей Юрьч? Вашу голую задницу осматривать? — послышался из телефона голос Петра Иваныча.

Сергей хмыкнул, глянул в окно, на себя, снова хмыкнул.

— Боевые ранения перевязывать. Но вообще-то Карину надо осмотреть.

— Придурок. Оденьтесь хоть. Альберт Исаакович у двери ждет.

— Ага, — расплывшись в отвратительно довольной ухмылке, ответил Серый. — Три минуты.

И отключился. Повернулся ко мне, снова сгреб в охапку, поцеловал — и велел:

— Одевайся.

На мгновение я зависла. Одеваться. Во что?! Мокрый сарафанчик, превратившийся в тряпку, остался в ванной. А больше тут ничего нет.

Я не успела это озвучить, как мне в руки упала черная мужская футболка, пахнущая… бессовестно знакомо пахнущая.

Опять.

— Ты чего ржешь, Бестия? — спросили меня, влезая в штаны.

— Ты… я… ы-ы! — очень понятно ответила я, давясь нервным смехом. — Пятно от ке-е-етчупа! У-у!

Не уточняя, что за пятно я имею в виду, эту футболку на меня натянули. И целомудренно прикрыли меня ниже пояса мятой простыней.

Попытка успокоиться не удалась. От смеха уже болел живот и начиналась икота, но остановиться? Ну нет! Я ржала, утирая слезы обеими руками, и пыталась ими же тыкать в выразительные засосы и укусы, украшающие великолепный мужской торс.

— Жить будете, деточка, — посреди очередной смехорулады раздался интеллигентнейший голос. — Ну-с, я вижу, первую помощь вы, дорогой мой, девушке оказали.

— Оказал, ага, — тоже давясь смехом и безуспешно пытаясь успокоиться, кивнул Серый.

— Вот и хорошо, вот и чудненько. А дайте-ка, дорогой мой, девушке водички попить. Икота, знаете ли, не полезна.

Водички мне дали. И я даже ее выпила. Больше того, прекратила ржать, как сумасшедшая лошадь. Разом. Как отрезало. И позволила себя прослушать, простукать, осмотреть и расспросить. Даже сумела что-то внятно ответить. Герой, однако.

— У вас, милая моя, стресс, переутомление и легкая простуда. Попейте антигистаминное, проколите витаминчики, попринимайте морские ванны. Шашлычков покушайте. И покой, никакой работы, никаких стрессов. Месяц, не меньше. Вы хорошо меня поняли, Сергей Юрьевич?

«А чтой-то Сергей Юрьевич, а не Карина Пална?» — хотелось встрять мне, но сил не хватило. Или окаянства. В конце концов, доктор не виноват, что здесь кое-кто подлый кобель и банный лист. Пусть только доктор уйдет, и…

— Надо было просто ехать на электричке! — хохотала язвочка Кариночка, пока он ей жалился на тему «Приключения отдельно взятого квартета в Краснодарском краю в период летних отпусков». — Всего-то до Краснодара, оттуда до Новороссийска. А там и на маршрутке можно. До Геленджика.

Серега посмотрел на Леву, который из «и тут выхожу я, весь в белом» превратился в настоящую звезду, готовую петь. Уже в белом смокинге. Представил того в электричке. И совершенно счастливо заржал.

— Можно было б денег еще подзаработать, — продолжила креативить рыжая бестия. — Прошлись бы по вагонам. Спели бы Леву Толстого.

— Кого? — потрясся Сергей, услышав что-то о песнях, чего он не знал.

— «Я родственник Левы Толстого. Незаконнорожденный сын. Подайте, подайте, кто может — в живых я остался один».

Карина не пела — но и тот речитатив, который она изобразила, произвел впечатление. Лева скривился, Иван заинтересованно прислушался. Артур перестал застегивать белоснежную рубашку. И загоготал.

— Только Машке не спалите, — простонал Лева. — Она ж зацепится за эту гадость, и нам же ее петь придется.

— А там куплетов десять, — мстительно проговорила Карина.

— Всем хватит попеть, — примирительно улыбнулся Ваня.

— Слушай, — вздохнул Сергей. — Нам всего-то надо было проехать сто тридцать километров — это час, ну, полтора. Мы не ожидали такого потрясающего эффекта.

— «Всего-то сто тридцать километров», Сереженька, это где-то в другом месте. А у нас это — от Туапсе до Геленджика по серпантину. И в разгар ежегодной народной забавы «срочный ремонт под Джубгой».

— Мы пять часов ехали. Пять! Хоть бросай машину и иди пешком. Переходы наземные — пока всех отдыхающих пропустишь. Тронешься. Скорее умом, чем вперед. И через метров двести — следующий. Заносите. Даже у Ивана нервы не выдержали. Мы по очереди ехали.

— Тяжела и неказиста жизнь российского артиста, — фальшиво до скрежета зубовного пропела Карина и подмигнула.

Фальшь Сергей стерпел. Даже ухо не резануло, ну, почти. Да что там! После того как они поругались, бурно помирились, снова поругались и снова помирились, ему пришлось наутро уехать от Карины. Чес, мать его через рояль. Он утешал себя только тем, что за те два дня, которые квартет чесал по побережью, больше он с рыжей бестией не ругался. Правда, и не мирился — что уже становилось критично. Особенно когда она вот такая, как сейчас — улыбается, дразнится, сияет… м-м-м… да пусть сто раз фальшиво поет, не в музыкальном слухе счастье!

Лева, почему-то принявший «тяжела и неказиста» близко к сердцу, хмуро посмотрел на часы. И сделал страшные глаза, мол, ты совсем совесть потерял, Серый.

Ага, потерял, так же взглядом согласился Сергей. Вместо того чтобы соблюдать трудовую дисциплину и переодеваться к концерту, он расслабленно лежал на диванчике в гримерке. И болтал по телефону с женщиной своей мечты, время от времени показывая ей, чем они тут, собственно, занимаются. Ну и транслируя ее добрые комментарии всем заинтересованным и не очень сторонам.

Лев же, вместо того чтобы рыкнуть, только вздохнул и отвел глаза. Зеленые. Бесстыжие. Завидущие. Хотя ему-то что завидовать? Царь звездей легко отделался. Чес начался удачно, в Туапсе собрали полный зал, Ванька вроде бы успокоился. И Томбасов обещал отпустить, как они вернутся с чеса и отработают у него дней пять. Но что-то Льва подгрызало. Сергей подозревал, что совершенно странное, фантастическое и неправдоподобное желание плюнуть на работу (однозначно фантастика!) и удрать от любимого квартета подальше только с женой и сыном.

Что любовь-то с великими музыкантами делает! Практически в людей превращает!

Хотя может это его Ванька покусал и заразил? А что, было бы неплохо. Для общеморальной обстановки в коллективе.

— Серега, пора, — через пару минут все же рявкнул Лев. — Бегом, говорю! Тебе еще шею гримировать. Тщательно.

Карина сделала вид, что последнего не услышала. Но глаза на шею Сергея скосила — и расцвела. Ну, просто иллюстрация к пособию «как доставить удовольствие Рыжей Бестии». Часть очередная — дать ей обнаружить свои же засосы на шее любимого мужчины.

Сергей полюбовался, как она еще и покраснела. Вспомнила, должно быть, расцарапанные и покусанные плечи. У, тигрица. Так. Что-то как-то и его торкнуло. А от Геленджика до Сочи… У-у-у. Хоть вертолет у Томбасова выпрашивай.

— Серый! — слаженный вопль. Уже из трех глоток.

— Пора работать, — вздохнул Сергей. — Пошел я.

— Иди-иди, певец.

Сергей настороженно посмотрел Карине в глаза. Но… не увидел там ни злости, ни ненависти. Много язвительности — ну, это уже характер такой, тут уж ничего не поделаешь. Да и не надо.

Море плескалось за рыжей бестией, красный сарафан развевался на ветру.

Сердце сжалось. Не вовремя он уехал. Более чем не вовремя. Недоговорили. Недовыяснили. И с сыном ее… Парень провожал баса таким взглядом, словно изо всех сил желал то ли пойти и утопиться, то ли пойти и утопить Серого. А договариваться с этим спортсменом, гордостью и членом молодежной сборной придется. Вот только как?

— Мама. Я ничего не понимаю, — мой двухметровый малыш выглядел расстроенным и опечаленным. — Платон… этот. Сергей… тот. Мам, может быть, ну их всех, а?

О-хо-хо.

Я вспомнила интернетовское: надо ли требовать от ребенка, чтобы он рассказывал тебе все. И массовые разборки. За и против. А вот у меня другой вопрос возник: а надо ли мне рассказывать ребенку все. И как это сделать?

Особенно про Сергея. Когда я сама не понимаю — ни что происходит. Ни почему я приняла правду и простила его ложь. Почему занималась с ним любовью, когда больше всего хотела загрызть?

Ну, с Платоном — понятно. Уж не знаю, как удалось этому суперталанту так быстро разбить Денискины розовые очки. Сын на эту тему молчал, как партизан. И слышать про папеньку ничего не желал. Только спросил: «Мама, а он вообще меня хотел?» Мы с мамой переглянулись. И я усмехнулась. Вот как меня ругать за ложь — так только вперед. А как самой сказать эту самую обожаемую правду? Молчим. Хором молчим.

— Понятно, — нахмурился сын.

А я тут сообразила, что Денис приехал совсем ненадолго. И скоро уедет на очередные сборы — только я его и видела. Так что — надо пользоваться! Где там у нас Большой Сочи и цивилизация с излишествами, до которых мой мальчик большой охотник? И… пойдем-ка мы постреляем еще до кучи.

— Ура! — обрадовался он, когда услышал заветные слова.

Поворчал, устраивая ноги в ауди — мало место ему. И надо бы маме (ой, то есть мне!) купить нормальную машину.

Вспомнила крузак, унесенный «ручейком». Нашли ли его? В такой «нормальной» машине даже моему маленькому деточке было бы просторно. Но где мы, а где крузак.

В общем, поехали мы наслаждаться жизнью. Правда, далеко не уехали.

На выезде из Головинки нас тормознули ДПСники. Странно, какие-то совершенно незнакомые. И не привычно вальяжные. Какие-то хищные.

— Ваши документы.

— Пожалуйста.

Сколько подобного было в моей жизни, а сердце отчего-то всегда замирает. Сегодня, пожалуй, посильнее, чем обычно. Странно. С чего?

— Откройте, пожалуйста, багажник.

Я знаю, что не обязана. Но привычно жму кнопочку — скрывать мне совершенно нечего. Слышу, как гудит умная машина. Выхожу.

— Посмотрите, пожалуйста, — спрашивает один. И я понимаю, что другой снимает все на видео. — Это ваше?

— Это моя сумка, — удивленно смотрит на меня Дениска. — Только что она здесь делает? Ма?..

У меня все плывет перед глазами, отчетливо накрывает дежа вю. Ведь это все уже было, даже на этом же самом месте, с Сергеем! Только не так, не… Нет! Этого просто… просто не может быть. Глупость. Нелепость…

Вжикает молния на сумке. Я холодею. Но еще на что-то надеюсь. Зря.

С торжествующим видом ДПСник достает из сумки какой-то пакет. С чем-то белым. И я отчетливо понимаю: он точно знал, где и что искать. Он смотрит на меня и, улыбаясь, говорит:

— И что будем делать, гражданка?

— Мама, — шепотом говорит Денис. — Мам, это не мое. Правда.

Я киваю. Беру его за руку. Пытаюсь сообразить хоть что-нибудь. Но у меня в голове только стучит, гулко и неотвратимо: «Бам! Бам! Ба-ам!»

Он обернулся, рассматривая стремительно уменьшающуюся фигурку матери. В память врезалось ее спокойное, какое-то отрешенное лицо. Белое. И подрагивающие губы.

Да блин… Как он мог так встрять! Как они с мамой могли? А он сам еще. Этого урода, раздатчика биологического материала, привечал. С мамой мирить хотел. И кто бо́льший козел?! И, главное — что сейчас делать?

Что. Сейчас. Делать?!

Особых идей не было. Зато была решимость — хоть отбавляй. И Денис точно знал: уж если он что-то решил, сделает. Как угодно. Хоть с переподвывертом, хоть с винтовым хреном.

Двух утырков в форме ДПС, которые везли его в аэропорт, Денис отлично рассмотрел, запомнил и для простоты назвал Мордатым и Дрыщом. Прямо сейчас ничего с ними сделать он не мог, но это ничего. Никуда не денутся. И отстойный дедуля никуда не денется.

Подумав про деда Вениамина, Денис вспомнил и его слова о репутации. Мол, нравится ему внук, уже репутацию себе заработал — вот она и пригодится для политической карьеры папаши Платона.

Морды козлиной.

Репутацию ему подавай. Ага. Щас! Будет ему такая репутация, что мало не покажется. А вот не надо злить надежду русского волейбола. Не стоит оно того.

Но даже больше, чем на уродов Зубровых, Денис злился на мать.

Это ж надо! Сама она разберется! Как будто сын у нее — беспомощный младенец! Это он-то! Который к шестнадцати годам сделал себе имя в большом спорте!

Посмотрим, что она скажет, когда он вытащит их обоих из этой необъятной задницы, а господам Зубровым устроит веселую жизнь!

Вопрос: как. Ну, первым делом надо позвонить тренеру. Что бы там ни вякал отстойный прыщ, его типа дедушка, первое правило спорта никто не отменял: в любой непонятной ситуации звони своим.

Он полез за смартфоном — и…

— Ап! — Мордатый выхватил телефон прямо из рук. — Перебьешься, малой.

— Отдай, урод! — взвыл Денис. Это надо так провафлить. Лузер он, лузер. — Не имеешь права!

— Отдам, — ухмыльнулся Мордатый. — Вот как в самолет сядешь, так сразу. И звони себе кому хочешь. Хоть в Роскомспорт.

— Козел ты мордатый, — сказал Дениска.

И отвернулся к окну. Смотреть на довольную харю и не треснуть по ней сил моральных не было. И идей, как выручать мать — тоже. Что уже напрягало.

Но напрягайся или нет, действовать надо. Прям ща. Искать, кто может за них вписаться. Что там дед уродский говорил, Сергей за какую-то бабу вписываться не станет? Может, прав — а может и врет. Этот недорого возьмет.

Или правда, мотануть в Москву, связаться со своими? Хотя кто сейчас летом в столице-то. И сколько это займет времени? Если повезет, что-то получится сделать не раньше чем завтра.

Денис вспомнил торжествующую рожу новообретенного родственничка. И белое лицо мамы.

Завтра — поздно будет. Эти уроды до завтра неизвестно что с мамой сделают.

Дедушку с бабушкой впутывать — тоже не варик.

Итого — остается Сергей.

Денис еще накануне погуглил, что за прыщ с горы нарисовался с мамой рядом. Бесючий чел, конечно, но для сельской местности сойдет. Писали, что не просто певец — ну, мать, лучше бы какого-нибудь военного нашла, чес слово! Писали, что друг олигарха Томбасова. Хороший, старый друг, еще со школы вроде.

Да и сам этот Сергей — ничо так, если не придираться. Байк неслабый. И главное, на маму так смотрел… ну… как-то убедительно смотрел. Типа «мое, не отпущу и в обиду не дам». Мама тоже смотрела… Вообще-то мама давно не выглядела такой счастливой, как рядом с этим Сергеем.

Короче, этот может и вписаться. Мужик вроде нормальный. Не поверит же он лоховскому разводу! Тем более Платона Уродовича Зуброва уже встречал, цену ему знает.

Да уж. Дело за малым. Свалить, добраться до Геленджика и натравить певца на урода, которого и дедом-то называть язык не повернется.

Почему до Геленджика — а потому что умный Гугл вчера сообщил о ближайшем концерте «Крещендо». Сегодня. В Геленджике.

Денис машинально полез в карман за телефоном и выругался сквозь зубы. Лох лоховский. Упустил связь, выкручивайся теперь как в каменном веке, без телефона.

А, пофиг. На поле он тоже без телефона выходит. Ничего, как-то выживает. И побеждает, что немаловажно. Так что — подкрадывающийся незаметно к вам уже подкрался, утырки.

Состроив дебильную физиономию, Денис изобразил песца, который пришел. Для начала потребовал пить. И есть. И в туалет. И чтобы не минералка, а диеткола. А когда Мордатый вякнул «потерпишь, урод», он не менее дебильно улыбнулся и продекламировал с выражением:

— Кому урод, а кому Денис Платонович.

Самого чуть не стошнило. Ничего. Играем!

— Заткнись, пацан. Ты пока никто и звать тебя никак, — отозвался Мордатый, что сидел рядом с ним на заднем сиденье.

— Дедуле это скажи, утырок, — отбил пас Денис.

— Учителишке-то твоему? Бегу, теряя тапки, — заржал Мордатый.

— А чо, деда Веня учителем был? Не зна-ал, — протянул Денис самым омерзительным тоном, какой только умел.

Утырок выдал нечто матерное.

Два-ноль в пользу русского спорта, подумал Денис. Неплохое начало.

Дрищ, который вел машину, Мордатого оборвал:

— Заткнись. Не понял, что ли? Пацан пить хочет.

— И в туалет, — пробил третий мяч Денис. — Да не боись, чувак, не сбегу.

— Мал еще тявкать, щенок! — выдал Мордатый, если в переводе с матерного на русский.

— А ты не быкуй, дядя. Тебе дедуля чо велел, безопасность обеспечивать? Вот и обеспечивай.

Дрищ заржал.

— А ты ничо, пацан. Борзый. Может, и понравишься деду. Тогда не покалечим.

И зарулил на заправку.

Уф. Первый тайм взят. Ма-лад-ца!

Мордатый выбрался из авто вместе с Денисом, вразвалочку пошел следом, к магазину. Чуть не схлопотал дверью по фейсу — еле успел увернуться, снова выматерился.

— Как некультурно, дядя. При дамах выражается только быдло, а не достойные сотрудники господина Зуброва. Мадам, есть ли у вас диеткола?

Диеткола нашлась. И малосъедобный бургер, который Денис есть не собирался — он себе не враг, закидываться пустыми углеводами и соей. Но чтобы уронить на Мордатого, сойдет. Может, он всегда мечтал сыграть в «Один дома 2020»! А эти утырки ему ничего не сделают, им велено охранять ценного внука, а не чесать об него кулаки.

— А чо кола теплая? А бургер хочу горячий, и майонезу побольше! Эй, дядя, возьми чипсов с крабами, вон лежат, — раскозлился Денис по полной.

И, пока Мордатый пыхтел от ярости, слинял на скамейку запасных. То есть в сортир. Первый облом — окон в крохотном закутке не наблюдалось. Новая серия «Один дома» откладывалась, а в дверь заколотили.

— Утонул, пацан? — заорал Мордатый.

— Отвали! — рявкнул Денис и спустил воду в унитазе.

— Выходи давай. Твой самолет через час.

— Ну ты ваще, дядя. Еще бы в сортир за мной вперся.

Эх, полицию бы сюда. Чтоб дядю взяли за яйца на домогательстве к подростку. Мечты-мечты, чтоб их. Играем дальше.

— Заткнись и двигай, — велел Мордатый и добавил матюков.

Бедняга. Совсем плохо с русским языком.

— Где моя кола и бургер? — продолжил тайм Денис, едва открыв дверь сортира. — Почему чипсы открытые? Не, дядя, так не пойдет, вдруг ты заразный, а у меня сборы скоро. Мадам, дайте чипсов!

Мордатый кипел, бурлил и выглядел так, словно его сейчас кондрашка хватит. От его матюков стекла дрожали, но что Денису матюки какого-то Мордатого? У него тренер есть. Вот тот как приложит — так приложит. Не то что гопота местечковая.

В общем, колой Денис благополучно облил Мордатого, а бургер уронил ему под ноги, так что тот растянулся перед дверью магазина. Счет добрался до десяти-ноль в пользу русского спорта. Если брать текущий матч. В предыдущем русский спорт позорно продул смартфон. А до того — и вовсе маму.

Отыгрывать, срочно отыгрывать!

— Ну ты даешь, дядя, — во все горло возмутился Денис, стоя над Мордатым. — Как тебя еще с работы не поперли. Вставай, давай, самолет на Москву через час!

И за этот час надо кровь из носу свалить от утырков и найти способ добраться до Геленджика. Что без телефона, наличности и документов… возможно! Мы, пацаны, можем все! Тренер сказал, ага. А раз тренер сказал — попробуй не смоги.

Остаток пути до аэропорта Дрищ ржал, Мордатый пыхтел и оттирался влажными салфетками, а Денис с энтузиазмом китайского туриста рассматривал пейзажи и пытался выпросить у Дрища смарт — потому что ску-у-учно, хоть поиграть, что ли, ну чо те, жалко что ли, дядя? Он сам не знал — зачем выводил уродов из себя. И в глубине души понимал, что ведет себя глупо. Но сидеть тихо и не вонять — не мог. Потому что это значит сдать матч. А наши — не сдаются! Наши — отыгрывают пятьдесят очков в последние пять минут! Или не отыгрывают, но все равно не сдаются.

Потому что.

И он — не сдастся, а победит. Так надо. Так — правильно и справедливо.

Под его нудеж и бодрый мат лжементов они вошли в здание аэропорта. Охрана на входе напряглась: хорошо, внимание они привлекли. Один охранник даже привстал, словно собираясь спросить документы, но другой кивнул на форму ДПС. И ничего не спросили.

Разгильдяи! Лохи позорные! Кто форме доверяет?! А если — террористы?!

Он уже подумал, а не рискнуть ли, не завопить «Аллах акбар!» — чтобы уж точно их всех тут положили мордами в пол. Но до крайних мер дело не дошло. В холл вывалилась откуда-то сбоку толпа парней в цветах «Динамо», и на Дениса тут же налетел какой-то бородач, раза в полтора его шире, но и на голову ниже.

— Братан! Какими судьбами?! — пробасил он ужасно знакомым голосом.

«Да! Вот оно! До конца тайма пять минут, на поле выходит новый игрок! Противник в замешательстве, никто не ожидал такого подкрепления!» — прозвучало в голове у Дениса вместе с воображаемыми воплями болельщиков.

— Фархат! Не может быть! — Денис сгреб в охапку знакомца.

Компания парней с огромными сумками на колесах и клюшками в чехлах тут же их обступила. Дениса принялись хлопать по спине, обнимать, дразнить дылдой и каланчей, в общем — банда хоккеистов, засидевшаяся в самолете, нашла отличный повод размяться.

— Парни, выручайте! — тут же дал им еще лучший повод Денис, кивая на Мордатого и Дрища, пытающихся к нему протолкаться.

Ага. Щас.

— Пропустите нас немедленно, — надрывался Мордатый.

— Надо свалить от этих уродов. Так, чтобы не догнали.

— Ага! — загорелся глазами Фархат, банда его поддержала:

— Нормуль, прикроем.

От улыбок банды «Динамо» в аэропорту заметно посветлело. Шутка ли, два часа в самолете, где толком и ноги не выпрямить! А тут — обед сам пришел!

Минут через десять Мордатый и Дрищ, поддерживая друг друга и прихрамывая, плелись прочь. Им вслед летели издевательские извинения от юношеской хоккейной команды клуба «Динамо». Хорошо хоть не клюшки. Банда малолетних хулиганов, по чистому недоразумению зовущаяся командой, совершенно нечаянно затерла, помяла и едва не придушила двух честных сотрудников охраны господина Зуброва. Затирали, мяли, пинали, катали по полу и вытворяли всяческие безобразия с честными сотрудниками долго и со вкусом.

Охрана аэропорта не лезла — им свои бока были дороги. Тем более, ДПС это совсем другая контора, конкурирующая. А мальчики совершенно ничего плохого не делали. Подумаешь, немножко пошутили, капельку пошумели. Так то ж дети, понимать надо.

И не лезть под клюшки.

Банда продолжила бы забаву дальше, они только вошли во вкус. Но явился мелкий, плюгавый мужичонка, на всех наорал, всех построил, велел банде извиниться…

Извинились. Так, что лучше бы промолчали, гаденыши.

Еще через десять минут, обегав весь аэропорт в поисках драгоценного внучка, Дениса Платоновича, оба честных сотрудника с ужасом смотрели друг на друга. Кто-то из них должен был позвонить и сказать: «Все пропало, шеф. Мальчишка сбежал».

— На камень-ножницы-бумага, — сурово распорядился Дрищ.

— Камень.

— Бумага.

— Ты жульничал.

— Звони, клоун.

Три секунды молчания. Тяжелый вздох.

Длинные гудки.

«Перезвоните позже».

— Может, все-таки найдется? Ну куда он мог деться без денег и документов! Утырок малолетний!

В этот самый момент малолетний утырок мчался по трассе Сочи — Геленджик на байке, обнимая за талию мировую девчонку Ленку, уроженку города Сочи, верную подругу Фархата и фанатку великого российского спорта.

Концерт работался отлично. После общения с Кариной кураж так и пер, Сергей искренне наслаждался собственным пением и откликом зала, воздух чепчики летели.

Единственная фальшивая нота вклинилась уже под конец второго отделения. Звали ее Машей, юным Томбасычем. Краем глаза Серый заметил, как она сначала разговаривает по телефону — чего обычно во время концертов себе не позволяла. И во время этого разговора у нее делается какое-то сложное лицо. А потом — она так глянула на Сергея, что стало ясно: неприятности. Серьезные.

— Куда намылился? — поймал Серого за край пиджака Лев.

Между песнями, во время бурных оваций. С улыбкой, как водится, до ушей.

— Ща вернусь, прикрой что ли, — сбросил его руку Серый и чуть не бегом — к Машке.

Которая увидела и попыталась слиться с кулисой.

В эту кулису Сергей ее и затолкал, для надежности прихватив за рукав.

— Что стряслось?

— Ну не сейчас же! Сереж! — виновато и встревоженно попыталась отбрехаться она.

— Что. Случилось, — раздельно и внятно повторил Серый. — Выкладывай, не теряй время.

— Ничего срочного. Сын твоей Рыжей Бестии звонил, к концу шоу будет здесь. Вот у него и спросишь.

У Серого сердце упало.

И он тут же потянулся к своему телефону — забыв, что в концертном костюме карманы-то зашиты. Во избежание казусов.

— Черт, дай телефон!

— Не-а, — упрямо покачала головой Маша. — Иди на сцену, Сереж. Он все равно не ответит. С байка никак.

— Тьфу ты, — скривился Серый, и тут за спиной раздалось вступление к предпоследней песне. Уже взяв дыхание, он сообразил: байк. Как байк?! Серпантин же. Но…

Рабочее выражение лица наделось само собой.

— Сюда его. Сразу.

И вылетел на сцену — работать, негры, работать. Стараясь не думать, что там такого могло произойти. И… байк… Черт.

— Серый, — в паузе бросил на него недовольный взгляд Лева, который терпеть не мог, когда кто-то смел отвлекаться от процесса. — Мы тебя теряем. Пой, урод!

Одними губами, разумеется — не в микрофон же орать к вящей радости заинтересованной публики.

— Здесь я, — кивнул Серый и в самом деле вернулся в шоу.

Почти.

Все равно в голове тревожным набатом билось: Карина. Карина. Что случилось с Кариной? Только бы жива. Только бы… И этот… байкер…

— А теперь для вас, дорогие жители и гости славного города Геленджика, мы споем песню, посвященную… — очаровывал и так очарованную публику Лев.

А Серый тревожно — и не снимая радостной улыбки с лица — всматривался в темный зал. Ни черта не видно. Может, Дениска уже приехал? Откуда у него байк, кстати? Темно, дорогая горная… И что, черт возьми, с Кариной?!

— Утомленное солнце… — вступил Артур.

Серый подхватил. Сначала — мелодию, а затем и Ваньку. Сбацали страстное танго — Бонни был бы доволен. Публика неистовствовала. Ванька сиял, парни — тоже, зал сверкал вспышками, на последнем куплете на сцену выпустили двух смущенных и радостных дам из публики — Серый и Ванька станцевали с ними, расцеловали ручки, сфотографировались под гром оваций.

На сцену летели цветы.

Квартет, обливаясь трудовым потом, кланялся.

Публика требовала бисов.

Лев что-то проникновенно вещал в микрофон на тему прекрасного города, волшебной публики. В общем, «какой чудесный день, какой чудесный пень, какой чудесный я и песенка моя».

А Серый отсчитывал секунды до момента, когда можно будет удрать. Что бы там ни приехала сказать Дениска — наверняка ничего хорошего. Так что сразу на байк и в Сочи. Лишь бы только не в морг.

Боже. Пожалуйста. Только не в морг.

Где его чертов телефон?! Хоть позвонить мальчишке, узнать! А где он возьмет его номер?..

— Маша! — выцепил он прямо перед сценой дочь Олеси.

— Уже! — крикнула она, еле переорав гудящий зал. — Идет!

Серый сорвался с места, наплевав на публику, на парней, на все.

Карина. Карина. Карина!

— Куда?! Бисы! Стоять! — дернулся за ним Лев.

— Втроем работайте, — отмахнулся Серый и припустил за кулисы, к служебному входу.

Буквально столкнулся с бледным, почти зеленым парнем. Даже его щегольская бороденка, и та поблекла. Девчонку с двумя мотоциклетными шлемами, околачивающуюся за его спиной, едва заметил, даже не кивнул — не до того. Схватил пацана за плечи.

— Что? Что стряслось?!

— Мама, — прошептал пацан. — Она у них.

— У кого? — спросил Сергей, считая про себя до десяти, чтобы не орать от страха и бессилия. Потому что до Сочи пара сотен километров. На дворе непроглядная южная ночь. И… — Маша, где мой телефон? У кого Карина?!

— У отца дома, там дед приехал… — сбивчиво начал пацан рассказывать про уродского Зуброва, про подставу с наркотой, про «уезжай, я все сама решу».

Сергей сжал кулаки. Сама она решит. Конечно, сама! Ох, Рыжая Бестия, в какое же дерьмо ты влипла! И я хорош, наплевал на скота по имени Платон, не принял всерьез, не подумал, что за Зубровым-недоразумением стоит Зубров-старший, мерзавец старый и опытный.

Черт. Черт!

Но хоть жива. Главное — жива. Остальное поправимо.

— Спокойно, пацан, — с уверенность, которой вовсе не ощущал, Серый сильнее сжалимает плечи паникующего мальчишки. — В эту чушь никто не поверит. У Карины регистратор, видно, кто и что подложил. Спокойно.

— Они дома в сумку сунули. И сумку в багажник, — покачал головой пацан. — Неважно. Они маму забрали! Я слышал, что-то про фотки какие-то…

Он болезненно скривился, дернулся, словно не мог устоять на месте.

Серый — тоже. Какой тут стоять, когда уроды что-то делают с Кариной! Фотки… компромат, что ли, снимают? Чтобы не вздумала сбежать? Лихие девяностые, мать их! С ума посходили совсем, такой беспредел устраивать!

— Так. Фотки — ерунда. Главное, Карина жива и здорова. Ты понял? Все хорошо, пацан. — Успокаивая мальчишку, Серый оглянулся вокруг. Где Маша, где телефон? Опять увидел юную байкершу, которая шкурила по трассе среди ночи. — Спасибо тебе, — кивнул ей Серый, изобразил ободряющую улыбку.

Хорошую такую. Профессиональную. Девчонка слабо улыбнулась в ответ.

Еще б самому поверить, что все хорошо.

О, Маша!

— Держи, — она протянула телефон.

Где-то далеко и уже совершенно неважно бесновался зал, не желая отпускать любимцев. Там же, далеко, парни втроем завели про синее платье и шашлычок под коньячок. Стандартный курортный бис.

Хорошо, когда точно знаешь, что делать.

А что делать ему?! Впрочем…

Что-что.

Звонить Олегу. Вызывать ядрену, мать ее, авиацию.

— Маш, позаботься о девочке. Накормите там, спать уложите.

— Я с вами поеду! Меня ждут! — попыталась противиться юная байкерша.

— Дождутся. Утром. Живую. Ясно? — рявкнул Серый.

— Ясно! — невольно отшатнулась она.

— Маша, под твою ответственность. Черт… не отвечает… — пробормотал он под нос, глядя на мигающий исходящий вызов «Рыжая Бестия».

Ожидаемо. От того не менее погано. Ладно. Теперь — Олег.

— Слушаю, — с какой-то странной интонацией ответил Томбасов, сразу, словно держал телефон в руках. На фоне слышался звук автомобильного мотора: Томбасов куда-то ехал.

— Олег, нужна твоя помощь. Карина… — У Серого вдруг пропал голос, вместо баса — стало хриплое шипение. — Карину забрали…

— Карину, — Томбасов перешел на деловой тон. — Кто? И что ты хочешь от меня?

— Зубров-старший. Организовал подставу…

Серый сам удивился, как коротко и четко все вышло рассказать. Словно Петр Иваныч докладывал, а он сам наблюдал со стороны.

— То есть ты мне предлагаешь поссориться с бывшим депутатом Госдумы. Влиятельным, между прочим, человеком. Крайне злопамятным.

— Да, — не стал дослушивать Серый. — Я тебя прошу, Олег.

В трубке напряженно замолчало.

Сергей даже успел подумать: черт, не может же отказать! Только не Олег! Неужели у него с этим козлом Зубровым какие-то важные дела?..

— Она тебе так важна? — опять с какой-то странной интонацией спросил Томбасов.

— Очень. Я ее люблю. Олег, ты же сам знаешь! Черт, так ты…

— Да куда я денусь, — хмыкнул Томбасов. — Мне и самому этот Зубров не ндравится.

— Спасибо. Я… это… вместе с Денской, скажи ей там… Уже еду!

— Едь-едь, Портос, — еще веселее отозвался Томбасов и отключился.

Особняк Зубровы снимали роскошный. Ближе к горам, с бассейном, огромной террасой. Или прикупили уже недвижимость в Сочи? Вот нелепость какая! Столько денег, столько возможностей. А… злые как… И не скажешь же — как собаки, зачем животных обижать. Злые как Зубровы. И несчастные.

Распахнулись автоматические ворота, пропуская машины — один из охранников ехал на моей. Передо мной открыли дверь авто, под руки вывели и сопроводили вслед за Зубровым-старшим через двери особняка в помпезный, ярко освещенный холл.

В мой персональный ад.

Навстречу, лживо и старательно блестя улыбкой, уже спешил Платоша.

— Здравствуй, дорогая, — распахнул он объятия.

Меня передернуло.

— Ничего нормально сделать не можешь, — проворчал Зубров-старший, с недовольством глядя на сына. — С Дениской зачем поругался? Мальчишка бы сам тебе маму притащил. Полюбовно. А так…

— Ну па-а-па, — заныл Платоша.

Ты ж моя деточка. Боже мой, какая гадость. Я смотрела на капризно поджатые губки — мужику тридцать пять! — на это выразительное ножкой топ. И размышляла о том, насколько я счастливая. У меня сын вырос не таким. Не капризной размазней, попутавшим берега от вседозволенности. Не моральным уродом, как дедушка. И я, когда разгребусь со всем неароматным веществом, в которое втянули меня эти горе-родственники, обязательно скажу об этом Дениске. И все будет хорошо!

Эти двое разговаривали так, словно меня и близко не было. Как и всего остального мира. А потом Платон схватил меня за руку.

— Нет. — Я вырвалась. — Я отказываюсь в эти ваши игры играть. Вам нужна картинка с красивой семьей. Так вот имейте в виду: как только я окажусь в мало-мальски людном месте, то заявлю, что вы меня похитили.

Обернулась к Зуброву-старшему. Который на все происходящее смотрел с каким-то извращенным удовольствием.

— А ты если хоть пальцем меня тронешь, то прилетит еще и заявление об изнасиловании.

Посмотрела на Платошечку. Который как-то сник. И проговорил, стараясь не смотреть мне в глаза:

— Стерва!

— Изумительная речь, — похлопал мне Зубров-старший. — Идите, Платон. Давайте по-быстрому, но чтоб горячо было. И надо платье выбирать на свадьбу. С мамой по скайпу свяжемся, она поможет.

Я покачала головой. И направилась к выходу. Платон, в ответ на окрик отца — как собачонка, ей-богу, подхватил меня на руки. На меня нашло странное настроение: как на берсерка, объевшегося волшебных мухоморов. Я рычала, кусалась, царапалась. Когда Платоша уронил меня — бросилась бежать, не чувствуя боли от ушиба и вообще не ощущая реальности.

— Держите эту сумасшедшую, — приказал Зубров-старший, в отличие от сына не потерявший присутствия духа. Или это просто я до него не добралась.

Меня скрутили уже профессионально. Не калеча, но и не давая вырваться. И поволокли. Внутри меня бесновался и рычал Халк. Жаль, не мог выбраться наружу и всех их тут поубивать.

— Иди, — приказал Платону отец.

— Она мне еще что-нибудь отгрызет, — с опаской глянул на меня сын.

Правильно, бойся, уродец! Меня два амбала держат так, что я рук не чувствую — а ты бойся, гад! Глаза выцарапаю! Нос откушу!

От тут же представшего перед глазами вида удивленного Платоши с откушенным носом я засмеялась. Глухо. Рвано.

Истерика, здравствуй.

Я смеялась и смеялась, не в силах остановиться, даже когда подошел Зубров старший и замахнулся, чтобы дать мне пощечину.

— Откушу! — гавкнула я сквозь слезы.

Он вздрогнул, скривился…

И тут откуда-то со звоном разбитых стекол посыпался ОМОН. Одновременно раздался вопль через матюгальник:

— Бросить оружие! Руки за голову! Немедленно отпустите заложницу!

Грохнула выбитая дверь.

Дальше все было как в кошмарном сне. Или блокбастере. Наверное. Я не видела — потому что амбалы меня уронили, я еле успела подставить руку, чтобы не разбить лицо… а откатиться от того, что упало сверху — не успела.

И отключилась. По крайней мере, мне что-то снилось. Какой-то бред с осьминогами, мигалками и американскими горками. А потом сквозь гул — вертолетный, что ли? — услышала голос, повторяющий:

— Карина Павловна. Карина Павловна, откройте глаза. Карина…

— Кхгм… ау… — пробормотала я, послушно открывая глаза и тут же морщась от боли в голове.

— Карина Павловна, как вы?

— I`ll be back, — прохрипела я голосом недобитого Терминатора и засмеялась, то есть закашлялась.

Голливуд, черт его…

— Жить будете.

Я узнала голос чуть раньше, чем из мутных пятен проступило лицо… Петра Ивановича. Как всегда, в деловом черном костюме. Он нависал надо мной, придерживая под голову, и хмурился.

— Вы снимаете боевик? — задала я ужасно идиотский вопрос… и снова потеряла сознание, на этот раз от облегчения.

— Слушай, ну бред же!

Проснулась я под возмущенные слова Томбасова. Мы едем. Быстро так. Машина явно другая, места много — микроавтобус что ли? А я и не проснулась, когда меня переносили. Спокойно лежу себе, а рядом… спорят двое. Томбасов и Петр Иванович. С удовольствием чем-то булькая. Характерно так. И чем-то аппетитно закусывая.

За окном темно. Ужинают, значит.

— Зуброву так не казалось, — спокойно отвечает начбез.

— Да ну, глупость. Ладно бы еще Платоша такое выдумал. Но старый матерый Зубров…

— А ведь могло получится. Если бы мы Карину не вели, а узнали все несколько позже.

— Пф-ф-ф.

— Не скажите. План убить двух зайцев одним ударом. Увезти Карину Павловну, сделать пару десятков компрометирующих снимков в интерьерах широко известного на побережье дома Зубровых и отослать Сергею. Заяц первый — отрезать Карине Павловне возможность отношений с Сергеем и методом шантажа склонить ее к браку с Платоном. В дальнейшем — держать на коротком поводке. Не мне вам рассказывать, что будет с карьерой спортсмена, если подобные снимки его матери разойдутся по сети. Да и для самого пацана это серьезная травма. Карина Павловна бы не допустила.

Я только сжала кулаки так, что ногти впились в ладони.

Не допустила бы.

Терпела бы, делала что угодно, но чтобы Дениска не пострадал. Он же… он бы Платошу за эти фотки прибил, и его бы посадили. Нет. Ни за что.

— Угу, — выдавила я из себя, мечтая провалиться сквозь землю от понимания собственного идиотизма, а главное, от запоздалого осознания собственной беспомощности. Эти уроды Зубровы раздавили бы меня, как муху, и я ничего, ровным счетом ничего не смогла бы сделать. — Я… не…

— Карина, как вы? — Томбасов накрыл мою руку своей и слегка сжал.

— Чувствую себя ужасно, — призналась, пытаясь прогнать слезы.

— Надо было отвезти вас в больницу. И спокойно дождаться Сергея и Дениса.

Я только головой замотала:

— Нет.

— А я пошел у вас на поводу.

— Правильно сделали, — ответила и попросила: — Петр Иванович, расскажите про зайцев. У вас прекрасно получается. Должна же я понимать, что мне грозило.

Петр Иванович дождался кивка от Томбасова и продолжил:

— Заяц второй. Подставить нас. Выдать дезу, что Карину Павловну держат в этом доме. Возможно, сфальсифицировать ее звонок Сергею. Просьба о спасении. Мы бы не усидели на месте, пошли Карину Павловну спасать. По задумке Зуброва — сами, без привлечения ОМОНА.

— Тупица, — сквозь зубы прокомментировал Зубров.

— Согласен, — кивнул Петр Иванович. — По его расчетам, мы бы наткнулись на свежий труп. Думаю, его очередного финансиста, как-то у него все финансисты плохо заканчивают, а этот уже шесть лет продержался. Пора на пенсию. Ну и в разгар веселья ОМОН, обвинение в нападении, убийстве, грабеже и прочая, прочая. А на все наши попытки заявить о похищении Карины Павловны — злобный хохот его адвоката и показательно идеальная свадьба Платона. Как-то вот так.

Я вдохнула сквозь сжатые зубы и пошевелила сведенными плечами. Хотелось убивать. И плакать. И на ручки. Но особенно — убивать. Но слезы почему-то полились сами.

— Все позади, Карин. Уже все хорошо, — снова сжал мою руку Томбасов.

— Я… спасибо… вы не должны были… — пробормотала я, ощущая, как весь мир кружится, совершенно какой-то нереальный и дико враждебный.

— Это не вопрос долга. Сергей мой друг, а значит и ты тоже.

— Не думаю, что Сергею… что… — я запнулась, не в силах высказать свою мысль.

Я ее и сформулировать-то не могла, не то что высказать. Просто ощущала, не знаю каким местом, что не будь Зубров идиотом, наступившим на хвост лично Томбасову, одного зайца бы он точно поймал. Меня. И не стал бы Сергей вписываться. Не против этого урода.

Надо же. Конкурент Томбасова. Не просто серьезный, мать его, человек, а пипец какой серьезный. Да и вообще. Ну, увидел бы Сергей фотки — и подумал бы… Да как и всякий нормальный мужчина, подумал бы, что бабы — суки, верить бабам нельзя, и это в порядке вещей, вот так переспать с незнакомцем, а через день влезть в постель к бывшему, хоть бывший и чудак на букву «м». Но уж спасать меня из «идеального брака» бы точно не стал. Кто я ему? Так, случайная знакомая из далекого и неинтересного мира простых смертных. Развлечение на недельку, пока гастроли на побережье…

Слезы текли сами собой, и я их даже не вытирала. Было больно, тошно и мерзко. А еще ужасно хотелось домой, забиться под одеяло и хоть ненадолго почувствовать себя в безопасности. Вряд ли теперь, когда Зуброва арестовали, я хоть кому-то интересна.

Но Дениска! Петр Иванович сказал, что его понесло в Геленджик. Сумасшедший мальчишка, совершенно сумасшедший.

— А… могу я позвонить, Олег Викторович? — утерев слезы и усилием воли заставляя голос и руки не дрожать, спросила я.

— Денису? — правильно понял он.

— Надо ему сказать, что все хорошо. И не стоит беспокоить Сергея, у него же концерт.

— М-да-а… — протянул Томбасов и вытащил свой телефон. — Как все запущено.

Мой, кажется, остался где-то там, в особняке Зуброва вместе с рюкзачком. Хорошо хоть документы в бардачке машины, восстанавливать не придется. А телефон… да черт с ним, с телефоном.

Я почти протянула руку за телефоном, но Томбасов обернулся ко мне и серьезно спросил:

— Почему «не беспокоить»?

Я пожала плечами. Видимо, достаточно выразительно, чтобы Томбасов понял все мои пораженческие мысли.

— Словами скажи. Это важно, говорить словами, — попросил он.

Попросил.

Крокодил австралийский Томбасов.

Мир рухнул.

— Я не хочу доставлять проблем еще и Сергею. Вряд ли ему это нужно.

— Нужно. Ему это очень нужно.

Я снова пожала плечами. Сил спорить не было. Совсем. Да и все это уже не имеет значения.

— Так. На вот, выпей водички и расслабься. Отдохнешь, обнимешь своего Дениску, влезешь на ручки к Серому, и все пройдет. При встрече с отдельными уродами жизнь не заканчивается.

— Не заканчивается, — согласилась я, принимая бутылочку минералки из его рук, и отпила глоток.

— Даже не думай вот эту всю ерунду, что ты никому не нужна и прочее. Фигня это. Точно тебе говорю.

— Ага, — слабо кивнула я, совершенно не убежденная. — Может, позвоните Денису? Не надо ему в Геленджик.

— Надо, — отрезал Томбасов. — Во-первых, он наверняка уже там. А во-вторых — надо. Я звоню, ты молчишь и слушаешь.

Я только глаза прикрыла. Ну не могу я спорить. Не с этим страшным крокодилом. То, что он сейчас добрый и заботливый, ничего не меняет. Все равно крокодил. И Сергей — тоже. Из того же Нила, или где там в Австралии крокодилы живут.

Томбасов же тем временем начал листать контакты… И телефон в его руках зазвонил. Томбасов усмехнулся — и ответил:

— Слушаю.

Они уже отъезжали — вопрос с машиной организаторы решили быстро — когда на улицу выскочил Лева. Вдохнул — Сергей буквально прочитал все, что не просто один из солистов, а целый художественный руководитель хотел сказать…

«Ты вернешься завтра? Петь сможешь? Завтра же Новороссийск! И… как…»

Но… Лева выдохнул — и ничего не сказал. Понял, насколько сейчас концерт, чес и деньги далеки от Сергея. Все же зимняя история с Ириной и внезапно объявившимся сыном сделала из великого эстрадного артиста человека. Ну, насколько это вообще возможно, если речь идет о царе звездей и крайне своеобразной личности.

На этой мысли Сергей проверил, пристегнулся ли Дениска — и втопил педаль газа. На первом светофоре сорвал бабочку, на втором — сообразил, что жить ему мешает. И избавился от пиджака.

— Кинь назад, — сунул его в руки Дениске.

Снова пристегнулся. И… дальше, дальше. По круговым — сколько их тут, везде уступи дорогу. Ну, невозможно же, не сейчас. Простите все, кто едет — ему нужно лететь, потому что…

— А мама была уверена, что вы не впишитесь, — тихо проговорил парень, так и вцепившийся в его пиджак.

— Глупости, — ответил Сергей.

А сердце кольнуло — вот почему? И льдом схватило позвоночник — не уберег. Что ему стоило попросить Петра присмотреть? Вот Лева, когда они всего-то встряли в пробку под Москвой — он всех на уши поставил. И как начбез Томбасова не ворчал, но самолично отправился встречать Ирину на вокзал. А ведь они даже не друзья ни разу!

— А у вас с мамой?.. Что?

«Сумасшествие, — мелькнуло в голове. — Солнце, ударившее в голову. Обоим. Общая любовь к водопадам. И…»

— Я не отпущу ее, — тихо проговорил он.

— Вы без нее не можете? — жадно спросил Денис.

Сергей улыбнулся.

— Наверное, могу. Как и она без меня.

Поймал протестующий возглас Дениски.

— Но… Понимаешь, парень, вдвоем мы намного счастливее, чем по одиночке. Я хочу взять вас и показать Камчатку. Тихий океан и горы. Пар, вырывающейся из-под земли…

— Медведей?

— Не, вот этого не надо, — рассмеялся Сергей. — Там мы будем ходить со свистком. Или песни орать, чтобы не натолкнуться на косолапых.

Теперь сын Рыжей Бестии смотрел на него изумленно.

— Именно так.

— А океан…

— И самые красивые в мире закаты. Их даже фотографировать не хочется, потому что ты их и так не забудешь. А потом мы увидим касаток…

— И все будет хорошо? — спросил Денис, как будто был маленьким, а рядом с ним сидел отец, что пришел прогнать его страхи. И не пустить их больше в его жизнь. Никогда.

— Конечно.

Странно, но говоря это, Сергей поймал себя на мысли, что сам вдруг поверил. Что все будет нормально, они каким-то чудом успеют, спасут Карину. И…

И словно в ответ на эту мысль, мимо них пролетел кортеж. Странно знакомый.

— Ага, — сообщил сам себе Сергей, снизил скорость, включил поворотник и остановился.

— Что? — Денис даже подпрыгнул.

— Погоди, есть мысль.

Сергей набрал Томбасова.

— Олег, — спросил он через один гудок: ответили так, словно друг ждал звонка, — а не ты ли мимо меня проехал?

— Ну, видимо я.

— Притормозите-ка. Я развернусь.

— Так ты стартанул спасать?

— Олег…

— Ладно. Лети. Ромео!

Он ничего не сказал Денису — зачем обнадеживать раньше времени, но получалось, что… Да и себя не надо обнадеживать, но…

Километр. Еще один. Еще… и вот — на площадке над морем их ждут три машины, и около одной из них стоят…

— Мама! — заорал Денис, бросаясь к Карине и обнимая ее, такую маленькую и хрупкую в медвежье-сыновних объятиях.

Сергей — следом, почему-то ужасно медленно, и колени как-то странно дрожат, и в горле, драгоценном певческом горле комок размером с апельсин…

— Карина… — голос внезапно осип и перестал слушаться.

— Мама! Откуда?

— Мои друзья. Подстраховали, — сказал Сергей, положил руку Дениске на плечо…

А потом обнял их обоих. Просто чтобы самому удержаться на ногах. И Карина тоже обняла. Обоих. И шепнула сорвано:

— Ты приехал за мной, — глянув на Серого мокрыми и счастливыми глазами.

— Ага, — только и смог сказать он, потому что слова куда-то делись.

А потом кто-то, вроде Томбасов, отвел Дениску в сторонку, оставив Карину наконец-то там, где ей и положено быть — в объятиях Сергея. Маленькую. Хрупкую. Смелую. Глупую его женщину.

— Я никому тебя не отдам, — прошептал он ей прямо в губы, невероятно горячие, дрожащие и немножко соленые, до боли любимые губы.

— Ага, — согласилась она через минуту. Или две. Сколько там человек может прожить без воздуха? — Не отдавай.

И прижалась тесно-тесно.

— Ага, — выдохнул он, с наслаждением прижимая ее еще теснее. — И вообще, я… ну… короче…

Карина тихонько хихикнула ему в плечо и подняла сияющий взгляд.

— Все хорошо, Сереж. Правда.

— Ага. Хорошо. В смысле… ну… — Он взял ее за плечи и слегка отстранил, не разрывая зрительного контакта. — Карина…

Она как-то резко потухла, сама попыталась сделать шаг назад. Явно подумала какую-то ерунду. И тогда Сергей заторопился, пока она не придумала что-то еще и не сказала еще большей ерунды, типа «мы же друзья» или «ты не должен», эти женщины иногда такие… такие…

Взяв ее за обе руки, Сергей опустился на одно колено… то есть рухнул, на самом-то деле, едва удержавшись, чтобы не поморщиться от боли.

Карина ойкнула и замерла, почему-то покосившись в сторону.

Нет-нет. Нечего оглядываться на сына.

— Карина, я… выходи за меня, — выпалил Сергей, так и не придумав ничего более оригинального. — Я люблю тебя…

Она снова ойкнула, сделав большие глаза куда-то ему за спину. И только тут Сергей осознал, что звук затормозившей машины раздался совсем близко, так же близко, как открывающихся дверей и шагов.

Кого там еще принесло в самый, мать его, ответственный момент?! Уж не Платона ли Зуброва? Судя по круглым глазам Рыжей Бестии — запросто. Правда, круглые тут же превратились в упрямо прищуренные, и она громко, на всю трассу сказала:

— Да!

Сергей выдохнул, за его спиной зааплодировали, кто-то удивленно пробасил: «Мама!», кто-то еще заорал девчачьим голосом: «Й-йес!», их с Кариной ослепила вспышка, потом следующая, у Карины в руках откуда-то оказался огромный букет, и знакомые руки захлопали их по плечам, завертели…

— Отличный кадр! — радостно возвестила Маша и тут же велела: — Целуйтесь давайте!

— Горько! — поддержал Томбасов, а следом заорали парни: Лев, Артур и Ванька: — Ура! Последний оплот пал! Горько!

Что там еще вопили эти оглашенные, Сергей не слышал. Он был слишком занят, целуя свою Рыжую Бестию, а потом шепча ей на ушко:

— Кажется, пора уходить из окружения.

— Валим на счет «три»? — переспросила она, цепляясь обеими руками за его рубашку и блестя глазами.

— Ага, — завороженно глядя на ее раскрасневшиеся губы, кивнул Серый и… — Петя, прикрой! Три!

Бросок до его машины они выполнили слаженно, будто неделю репетировали. Два хлопка дверей. Одновременный разочарованный вопль Маши «Куда?! Петр Иванович, так нечестно!». Ржание на шесть бессовестно довольных мужских голосов. Тонкая рука на его колене. Педаль газа — в пол. Рев мотора. И…

— Ты правда приехал за мной, — тихое, удивленное и доверчивое.

— А ты правда сказала «да».

— Ага, — удовлетворенным выдохом.

— Значит, теперь точно все будет хорошо.

Напрягало!

Бесило!

Вот вообще — со стороны Сергея это была подстава. И называлась эта подстава свадьбой. Кто сказал, что это — праздник? Глупость ляпнул.

Спешку Серый объяснил просто:

— Сбежишь еще. Или какой бред придумаешь — нервничай потом. Давай устроим быстренько, и в отпуск.

В отпуск и быстренько — еще куда ни шло. Но на такую массовость мероприятия я не рассчитывала! И вообще! Я ему еще знакомства со Славой не простила. Этот странный человек ворвался в мою жизнь с безапелляционно алым платьем, гордо сообщил, что я — его Ассоль, что он почти ревнует, потому что Сереженька — его любимец. И вот он, вот свадебное платье. И не надо спорить, потому что Слава художник и так видит. А ему еще на Сергея смокинг подгонять, потому что те обычно сидят на басе проблематично.

Я только глазами хлопала. Спорить? Да у меня слов не было. Еще бы угадать, как человек, не видя меня, сшил платье. Да еще и по фигуре.

А еще было знакомство с Олесей. Машей. Катей. И с Ириной и Анной — женами Льва и Артура соответственно.

Мне обещали, что на свадьбу приедет и супруга Ивана. И бабушка Ирины. И мама Левы. И все с ужасом ожидали появления некой особы, которую с придыханием называли «английской Розой». Как я поняла, особа эта — помесь Армагеддона с беспощадным трындецом. И вот у нее тоже мой бас — любимец?

А-а-а-а! За что?!

Я пыталась еще проблеять, что… гм… может, мы просто распишемся. И все на этом? Ну, раз быстренько?

На что мама посмотрела на меня… Выразительно так. И сообщила:

— Если бы у меня было дочерей десять — возможно, мы бы договорились. Хотя вряд ли.

И это практически под аплодисменты Олеси и присутствующих дам.

— Ну, уж нет, — улыбнулась Ирина. — Все через это прошли.

Анна тряхнула черной гривой — и загадочно улыбнулась.

— Ничего-ничего, — бросила на нее взгляд Олеся. — И тебе рано или поздно прилетит. Ой, прилетит. Ой, все.

Как я поняла запутанные отношения красавца-тенора с дивой оперетты, то они уже и поженились. И развелись. И сошлись. И…

— Миледи просто так не сдаются, — было сказано божественно красивым голосом. — А всякие д’Артаньяны пусть страдают. Им полезно.

Так что в моем окружении появилось очень много всех. И если раньше у меня подруг особо и не было, то сейчас… Хотя, мы с Олесей и Ко присматривались друг к другу, они давали мне время приспособиться и привыкнуть. И — спасибо — не лезли. Ни в душу, ни с советами.

В довершении всего, вчера в Головинку прибыла молодежная команда по волейболу. Во главе с тренером и моим любимым сыном. Ожидали еще хоккеистов…

Вы можете спросить — где был в это время счастливый жених? Может быть, он что-то организовывал? Или хотя бы примерял смокинг?

Да сейчас!

Он благополучно работал свой чертов чес, рассказывая мне по ночам, как скучает. И посвящает песни о любви одной лишь мне. Ну, посмотрела я видео с концертов. Гм-м-м-м… Любви к пению, шоу-бизнесу и музыкантам у меня не прибавилось. А теперь и к поклонницам. У которых Сергей тоже, по-видимому, был любимцем. И которые в соцсетях обсуждали его исчезновение с концерта с таким количеством восклицательных знаков, что мне становилось дурно. Были даже фотографии его отъезда на машине. И Денис в кадр попал. И теперь все сообщество решало — уж не его ли это сын. Потому как очень парень похож. И с Левой такое зимой как раз приключилось. Тут я с удовольствием прочитала историю про воссоединение Ирины со Львом. Про парад пожарных машин и прочие радости жизни. Но…

Зар-раза! А меня-то как угораздило?

Я смотрела на реакцию женщин. Я читала отзывы и восторги. И… понимала, что к этому мне нужно привыкнуть. Чтобы не сойти с ума от ревности. И не загрызть себя от комплексов.

И я старалась. А сегодня он мне позвонил. С утра пораньше. И елейным-елейным голосом сообщил, что я — лучшая на свете. Что он истосковался. Что…

— Что тебе надо! — проворчала я.

— Кариночка, Бестия моя рыжая.

— Короче, Серый. Без прелюдий.

У него такой синевой блеснули глаза, он издал такое выразительное «хм-м-м», что я покраснела. Как девчонка, в первый раз осознав, насколько парень ее хочет.

— Встреть мою маму. Пожалуйста.

Мама моего мужчины. Уму непостижимо. И… до жути страшно.

— Можно было бы попросить кого-нибудь из охраны, но…

Он замолчал. Я поняла, насколько это будет некрасиво и неправильно. И обидно маме.

— Я поеду.

И вот. Мы всю дорогу посматривали друг на друга с опаской. Я, честно, боялась увидеть в знакомых синих глазах осуждение или насмешку. Типа — куда ее несет, к моему сыночку. Она же… не знаю, отчего ей было не по себе, но…

Но тут мы въехали в Головинку. И… переглянулись. Я, конечно, своих глаз не видела, но были у меня подозрения, что они у меня стали точно такие же, как и у мамы Сереги — как у шокированного по жизни лемура.

Наш поселок гулял. Гудел. И праздновал.

И это было слышно даже сквозь закрытые окна аудяшечки и работающий двигатель. Ехать, кстати, было практически невозможно. Народу было как на пляже в сезон. Гремела музыка.

Мы остановились. И через буквально мгновение грянуло. Серегиным голосом:

— Ах, эта свадьба, свадьба, свадьба пела. И плясала…

Моя потенциальная, страшно сказать, свекровь, покачнулась. И схватилась за сердце.

— Что с вами, Елена Михайловна? — переполошилась и я. — Воды?

— Кариночка, как же так, — синие глаза беспомощно уставились на меня. — Это что же? Меня и на свадьбу не позвали?

— На какую свадьбу?

Она неопределенно махнула рукой туда, где Сережа самозабвенно выводил про то, невеста была молодой…

— А, — выдохнула я, соображая, где взять валерьяночки. Видимо и мне, и будущей свекрови. — Так это и меня тогда не пригласили.

Мы посмотрели друг на друга. И рассмеялись.

— Вообще не понимаю, что происходит, — призналась я.

— Понимаете, Карина… — тяжелый вздох, — я уже один раз неправильно повела себя с сыном. Когда он ушел из квартета, то приехал рассказать. А я… я была в таком шоке. Потому что знала — эти ребята, этот проект… Он же для него — все… Я зарычала на него. И сказала: «Иди, мирись с Левой. И не дури, ты-то…»

— И?

— И мы не разговаривали особо после этого. Ну, до вчерашнего дня, когда он позвонил и пригласил меня на собственную свадьбу.

— Дуб, — проворчала я. — Дуб-колдун.

— Сережа очень упрямый.

— Но тут точно все без подвоха. Свадьба будет послезавтра. Если, конечно, Сережа сегодня не перепутает чего-нибудь. И не женится на ком-нибудь еще. На пляже, где они гудят.

— Карина!

— Ну, мало ли, кто ему, совершенно неженатому, в глаза кинется, — буркнула я. — Он вообще должны был за моим папой заехать. И увезти на мальчишник. Но что-то, похоже, пошло не так…

Насколько все пошло не так, мы обнаружили, все же добравшись до дома. И увидев на пороге злую как аспид маму.

— Карина! Да что ж это такое?

— Мама, позволь тебе представить, мама Сережи, Елена Михайловна.

— Очень приятно, — проворчала мама. И тут же обернулась ко мне: — Они пошли в загул!

— Кто?

— Все! И руководителем всего этого безобразия стал твой отец!

— Папа?

— За ним заехали. Все чинно. Благородно. Что-то говорят ему тихонько. На ухо. Глазочки блестят, на меня косятся…

— Сережа? — хором спросили мы с его мамой.

Мама замотала головой:

— Сережа и его друзья появились позже. Это был тот, кто всеми командует. Ну, кто еще дорогу строить будет.

— Томбасов.

— Точно. А папа ему возьми да и скажи: глупости все это. И торт ваш, и баба голая. Баловство одно. Все пойдемте со мной. Только возьмите сумки. Все равно шашлык у меня — лучший. И дочь замуж выходит у меня. И чачи с вином у меня на всех хватит. Поэтому все будет серьезно, без этих ваших финтифлюшек.

Мы не знали — плакать или смеяться. Значит, веселье на всю Головинку организовал папа? И если чачи на всех — то явно с размахом. И старательно подготовившись?

— Главное, чтобы он не бухался на колени перед Сережей и не орал на весь белый свет: «Спаситель ты наш! Только забери!»

— Не думаю, что до этого дойдет, — недобро сверкнула глазами мама. — Ладно, пусть что хотят, то и делают. Пойдемте в дом. Елена Михайловна, устали с дороги? Карина, надо покормить…

Ответить наша гостья ничего не успела. К нам, тяжело переваливаясь, шла тетя Лаура. Медленно, но неотвратимо. Груженая так, что каждый шаг давался с трудом.

Я кинулась помогать. Мама и Елена Михайловна через мгновение присоединились.

— Паразит! — выругалась тетя Лаура, когда мы усадили ее в беседке, и она продышалась. — Изменщик.

— Кто? — я подала ей воды, а мама обмахивала хозяйку лучшего кафе на побережье полотенчиком.

— Да Ренат, зараза! Кариночка, девочка, вытаскивай все из сумок. Я поужинать собрала, до чего эти оглашенные добраться не успели.

— У меня есть, чем кормить гостей, — поджала губы мама.

— Ой, Алиночка, не нервируй меня. Вино осталось? Или тоже все вытаскали?

Мама посмотрела на тетю Лауру насмешливо. И удалилась в погреба, ворча: «Еще не родился тот мужчина…»

У меня просто голова шла кругом от происходящего. И тут я услышала еще и бибиканье под забором. Вздохнула — и пошла открывать, уже понимая, что цветочки закончились, а пошли ягодки. Потому что…

Олеся. С подругами и дочерью.

Трындец.

— Карина-а! — радостно заорали дамы и бросились меня обнимать.

— А мы скупили в аптеке весь шипучий аспирин! — с ходу заявила Аня, дива оперетты, с которой мы познакомились во время видеосвиданий с Серым. — Утречком будем сестрами милосердия при наших мушкетерах.

Остальные не отставали, делясь своей радостью и планами на девичник, в которых я пока ровным счетом ничего не разобрала.

Я уже почти смирилась со своей нелегкой судьбой на сегодня, но не тут-то было. С ревом и визгом шин из-за поворота вылетела стая байкеров человек в десять! Я шарахнулась, потому что летели они прямиком на нас. А вот Олеся стояла скалой, словно не ее сейчас сшибут к чертям. И меня придержала за плечи.

— Роза! — завопила она, когда вся стая резко затормозила, окружив нас, и самый мелкий и наглый байкер стянул шлем.

Под шлемом оказалось довольное, раскрасневшееся и полное предвкушения женское лицо. Обычное, вполне славянское. Но с такими чертями в глазах, что мне слегка поплохело. Вот это и есть трындец и армагеддец, да?

— Привет, народ! А это счастливая невеста?! Круто! — спрыгивая с байка и даже не глядя, как здоровенный араб буквально ловит его в падении. — Я — Роза, а это Кей и Бонни.

Трындец-и-армагеддец небрежно махнула назад, обозначая еще двух сопровождающих: белобрысого верзилу в драных джинсах и живого, как ртуть, итальянца, обвешанного цацками хендмейд. Оба скалились так, словно наступил самый счастливый день их жизни. Остальных сопровождающих Роза не представила — значит, охрана.

— Бонни! — завопила Аня, дива оперетты, кидаясь на шею итальянцу.

Ее вопль слился со счастливым:

— Белиссима! — и не менее радостным:

— Олесья! Познакомь нас скорьей с этой смелой леди!

А я тихонько офигевала. Вот это — лорд Говард и Бонни Джеральд, да? Простые, как валенки. Ну, если не считать пяти человек охраны, незаметно рассредоточившихся по периметру, и одного араба, изображающего надежный каменный оплот в море безумия.

Натурального безумия!

Все вопили, обнимались, меня вертели и рассматривали со всех сторон, мне целовали ручки и засыпали комплиментами на ломаном русском и чистейшем итальянском, меня допрашивали — как мне удалось и точно ли я уверена…

— Нет! Не точно! — чуть опомнившись, заверещала я и попыталась спрятаться за невозмутимого араба, чтобы хоть вздохнуть и понять, на каком я свете. — Убью Серого! Мы так не договаривались!

Вся эта гоп-компания дружно заржала, а гадский араб меня поймал и на чистейшем русском заявил:

— Не сердитесь на Сергея, он тоже пострадавшая сторона. Его не спрашивали.

Я жалобно посмотрела на Олесю, передавая ей мысленно «SOS».

— Спокойствие, только спокойствие, — уверенно заявила Роза и взяла меня за плечи. — Нас слишком много, да? Ничего, сейчас исправим. Дорогие мои, — она обернулась к лорду и режиссеру, — не желаете ли присоединиться к мальчикам? Бонни, им без тебя скучно.

— Ах, Роза, неужели ты есть меня прогонять? — итальянец сделал щенячьи глазки, а лорд радостно заржал и хлопнул его по плечу.

— Идем, Сицилия, девочки разберутся без нас, — сказал он, если в вольном переводе с английского.

— Ты разбиваешь мне сердце, Британия. Девичник, и без меня?! Мы так не договаривались! — с видом Гамлета, принца Датского, заявил (также по-английски) итальянец и тут же нагло мне подмигнул.

— Идите уже, — фыркнула Роза.

Мужчины ушли. То есть уехали на байках. Правда, перед этим оба нежнейшим образом расцеловали свою Розу. Глядя на это, я даже как-то слегка успокоилась. Ну… видно же, что несмотря на все свои странности, они счастливы и влюблены по самое некуда. Может быть, и у нас с Серым тоже получится? Хочу, чтобы и меня целовали так же нежно, и обнимали так же заботливо, и… ну, наверное, и чтобы я так же легко и уверенно отпускала Серого в его концертные туры с кучей фанаток.

— Ну-с, предлагаю считать заседание клуба жен шоуменов и олигархов открытым! Первым пунктом в повестке дня — хорошенько оторваться! — все еще не отрывая влюбленного взгляда от столба пыли, оставшегося после байков, сказала Роза. — Как насчет перемыть косточки нашим мальчикам?

И мы перемыли. А потом оторвались. Невозмутимый араб, оставшийся с нами, оказался отличным спецом в организации развлечений. Ну, не считая того, что был чертовски красивым мужчиной и великолепно делал массаж. А еще Роза, леди Армагеддец, оказалась вполне нормальной девчонкой, с которой очень интересно поговорить.

Я сама не заметила, как выложила ей всю свою историю вплоть до похищения.

— Какая досада, что Зубровых закрыли. Но! Остался совершенно неохваченным этот, как его… Марат!

— Фу, — я передернула плечами. — Мерзкий тип.

— Предлагаю отомстить! — подняла бокал с мохито Олеся.

— Прямо сейчас, — поддержала ее Ирина.

— Поехали! — не осталась в стороне Аня.

Ну и… что я, дура что ли, отказываться? И мы поехали мстить. Пока мальчики не видят.