Как все русские знают стихи великого поэта Пушкина, так все туркмены знают стихи великого шахира Махтумкули.

Имя Махтумкули носят колхозы, проспекты, школы, библиотеки, театры. Профиль шахира на золотой медали Государственной премии Туркменской республики.

До сих пор неизвестны ни год рождения, ни год смерти Махтумкули. Не сохранилось документов о его жизни, да и какие могли остаться документы о человеке, который отверг путь придворного поэта и прожил жизнь в ауле, вдали от больших городов. Косвенные данные говорят о том, что родился великий поэт до 1740 года, умер в конце восемнадцатого столетия, а может быть, и в начале девятнадцатого.

Народ бережно сохранил множество легенд о Махтумкули, о его отце Довлетмамеде Азади, о деде Махтумкули Еначи, о любви шахира, о его путешествиях с Нуры Казымом, об учебе в медресе Ширгази-хана…

Важный источник биографии Махтумкули — его поэтические произведения.

Приношу благодарность за помощь в работе над книгой моим туркменским друзьям: Каюму Тангрыкулиеву, Ягмуру Пиркулиеву, Нуры Байрамову, Атаджану Таганову. Я благодарен жителям Геркеза — родного аула Махтумкули — за их советы, за легенды, которые они мне рассказывали, за доброе слово напутствия в моей работе.

© ИЗДАТЕЛЬСТВО «ДЕТСКАЯ ЛИТЕРАТУРА», 1980 г.

Солнце сошло со своего пути и склонилось над пастушком, поглядело на него белыми, не знающими пощады глазами. Пастушок закрыл лицо ладонями, но солнце склонилось еще ниже, и ему показалось, что он превращается в уголек, с которого вот-вот сорвется пламя. Уголек станет пеплом, пепел унесет ветер, смешает с раскаленными песками.

— Пусть меня не будет, только скорее бы.

У мальчика не осталось силы даже на жалость к самому себе. И земля, которая на том месте, где он лежал, была песчаным барханом, пустыней, словно бы чмокнула, засасывая его в себя, в вечные недра свои.

Тьма заклубилась в его голове. Ему почудилось, что он лежит на дне пересохшего колодца. Он поднял руки и коснулся горячих черных стен. И открыл глаза. Словно звездочка. сияло над ним недосягаемое небо.

— Я вижу небо, я — живой, — сказал себе мальчик и, упираясь ногами и руками в стены колодца, полез к сияющей звездочке.

Он знал, что сил у него не хватит добраться до неба, но все-таки полез к нему. И сил не хватило.

Под ногами зияла бездна и над головой — бездна. И тогда он сказал себе:

— Зачем мне оставаться жить? Жить так тяжело. Вот опущу руки…

И колодец, который ему пригрезился, исчез, а земля, на которой он лежал, чмокнула во второй раз, заглатывая, и на поверхности осталось одно лицо его.

— О аллах, пошли мне каплю воды! — прошептал мальчик.

И тотчас родные горы Геркеза окружили его, синеструйный Сумбар повернул к нему течение и перекатывался через его грудь, доходил до подбородка, а напиться мальчик не мог, слишком стремительна и тяжела была вода, она прижимала его к каменному ложу. Он не мог поднять голову, не мог губами дотянуться до светлого колечка, журчащего у него в ямке под нижней губой. И сказал он себе, застонав от огорчения:

— Что увидят мои глаза такого, чего не видели люди? Что услышат мои уши такого, чего не слышали люди? Какие запахи учует мой нос, неведомые людям? Сколько ни смотри, сколько ни слушай, сколько ни вдыхай — вечной жизни не дано, стоит ли мучиться, уж лучше сразу.

И в третий раз чмокнула земля. И лицо его утонуло, но толщина покрова была в пылинку.

— Дурачок! — сказало ему сердце, забившись. — У твоего брата свадьба. Все ждут жирных баранов, которых ты пасешь… Уже заплачен калым, съехались гости. А из-за тебя вместо свадьбы — будет крик и плач похорон.

И он, жалея Мухаммедсапу, старшего брата, поднялся, сдирая с лица песок.

Афганец[1], сбивший его с пути, закрывший небо и землю, улетел, но пыль еще держалась в воздухе, и на солнце можно было смотреть, как на луну.

Овцы повернули к ожившему пастушку головы, таращились на него преданными рыжими глазами.

— Пить! — сказал он им, и вдруг его прознобило.

Он завел руку за спину и потрогал халат. Халат был холодный. Мальчик повернулся к бархану, на котором лежал, упал на колени и принялся разгребать свое ложе. Он и копнул-то всего несколько раз: струйка горячего верхнего песка стекала на черную глыбу льда, похороненного барханом еще зимой.

Он напился, напоил овец, наполнил водой бурдючок. Глазам вернулась острота, уму — ясность.

Он был еще совсем маленький мальчик. Ему недавно исполнилось девять лет, но он, одолевший саму смерть, повзрослел за несколько часов на десятилетие и потому не кинулся тотчас искать дорогу к кочевью, а остался у спасительного бархана до звезд.

Третий год бегал он за отарой, знал многие чабанские премудрости. В родных горах он нашел бы дорогу к дому с закрытыми глазами, но пески были ему чужие.

Не прошло и трех лун, как их селение покинуло горы и ушло в пески. Хан Гурге́на Ханалы́ назвал себя врагом геркезов. Он пришел в долину Сумба́ра за рабами и за жизнями храбрых, но застал остывающие очаги. Тайными тропами геркезы ушли, не оставляя следов.

Стыд обжег щеки маленького чабана: умирая от жажды, он ни разу не вспомнил о своем отце Гарры́-молле́ Довлет-маме́де Азади́, о любимой своей мачехе, она была ему настоящей мамой, родную маму он не помнил.

Мальчик думает об отце. Об отце говорят, что он — святой человек. Даже Ханалы-хан так говорит. Он звал отца к себе на службу, но отец не побоялся ответить хану словами правды: «Все твое состояние добыто силой плетки, оно настояно на слезах вдов и сирот». Тогда хан послал нукеров схватить Азади, аул гордых геркезов сжечь, людей угнать в рабство.

Отец из рода гышы́ков, а гышыки из геркезов, геркезы из гокле́нов, большого и сильного племени, которое в дружбе с йому́дами. Если все эти племена объединятся, то хана Гургена не спасут даже высокие стены его города. Он побежит, хан Ханалы, как последний трус!

Махтумкули видел себя на коне с арканом в руках. Ловкий бросок, в хан вылетает из седла, катится по земле, и его накрывает желтая пыль…

Махтумкули прикладывает кусочек льда к щекам. Он один в необъятной чужой степи, с дурными, напуганными афганцем овцами.

Солнце, обессиленное долгим хождением по необъятному небу, тает высоко над барханами, как пластина льда.

— Эх, вы! — укоряет мальчик своих овец.

Когда налетел афганец, отара, словно подхваченная невидимой силой, пошла на ветер, и остановить ее было невозможно. Разве бросит настоящий чабан отару в беде? Цепляясь то за одну, то за другую овцу, он шел, задыхаясь от горячего, густого от пыли воздуха, и не потерял отару. А собака потеряла. И отару, и маленького хозяина, который дал ей кличку Верный.

Это было всего обиднее, в тяжелый час Верный подвел.

— И без него найдем дорогу! — пообещал мальчик овцам. — Вот только звезд нужно дождаться.

Прохладный ветерок порхнул над барханом. Маленький чабан набрал полную грудь воздуха, а выдохнул потихоньку: он храбрился. Пустыня велика, можно мимо аула пройти. Могут волки напасть. Не лучше ли ждать людей возле бархана? Льда под ним много, на несколько дней хватит.

Мальчик лёг на свой бархан, чтоб не тратить попусту силы. Лёг и тотчас уснул хорошим крепким сном. И он увидел себя на дне глубокого колодца. Но в этом колодце была вода. Мальчик опустился на колени, зачерпнул пригоршню воды, выпил, и стало ему удивительно легко. Он оттолкнулся от земли и полетел вверх, к небу, которое отсюда, со дна, было величиной со звезду.

— Аллах! — только и успел сказать маленький чабан.

Он сидел на краю колодца, а вокруг стояли родные горы, и между горами звенел родной Сумбар. По берегам росли гранатовые деревья. Он подошел к одному дереву, сорвал плод, разломил, и спелые зерна засверкали на солнце, как драгоценные рубины. И тут воздух колыхнулся, словно добрые джинны принялись обмахивать горы нежными опахалами. Голубая тень закрыла долину. Маленький чабан поднял глаза и увидал над горами розовое сияние.

«То пролетела над тобою птица Хума́й», — сказал неведомый голос.

Мальчик знал: если тень птицы Хумай упадет на голову человека, то этому человеку суждено быть повелителем людей, и он засмеялся.

«Я не ханский сын, чтоб повелевать народом, я сын шахира».

«…я сын шахира»[2],— услышал он свой голос и проснулся.

И почувствовал, что весь он объят лаской. Ласково колышется земля, уплывая из-под копыт лошади, ласково поддерживают его добрые руки отца, ласково сияют звезды. Он поискал небесную жаровню, по которой собирался искать дорогу, и увидал ее над собой.

«Гав, гав!» — залаял Верный.

— Акга[3], откуда взялся Верный?

— Он пригнал в аил отбившихся овец и показал нам дорогу к тебе.

— А я его ругал.

— Ожил наш верблюжонок! — доносится из темноты голос среднего брата Абдуллы. — Махтумкули, хэй!

— Хэй! — тихонько отзывается маленький чабан, припадая головой к теплой шее коня, и тотчас горячее дыхание касается его лица и мокрый собачий язык скользит по его щеке.

— Верный! Верный! — Махтумкули смеется счастливым смехом, а из глаз его льются благодарные слезы.

Ревел на всю степь одуревший от весны осел.

Утро куталось в сверкающую кисею дымки, но все уже проснулись, взрослые и дети, все были заняты счастливой общей работой! готовили свадебный той.

Гудел огонь в тамдырах[4], женщины, собравшись в тесный круг, раскатывали тесто, они испекут чуреки и слоеные лепешки.

Лучшие мастера варить плов устанавливали котлы, раскладывали хитроумно дрова, чтоб не испортить огнем свадебного кушанья.

Молодые джигиты резали лук и морковь для плова, забивали кур — жених обязательно должен отведать куриного плова.

Большому быть тою. Женится старший сын Гарры-моллы Довлетмамеда Азади. Недаром один человек носит три имени. Довлетмамед — добрый семьянин и сосед, землепашец и известный на весь Атрек ювелир. Гарры-молла — суровый мусульманин, судья, которого невозможно подкупить, и самый знающий учитель во всем Туране. Азади — шахир, его поэмы славят улемы[5] Хивы, Бухары, Сера́хса, Гурге́на, Мешхе́да, песни Азади поют гоклены и йомуды.

Праздник семьи Гарры-моллы Довлетмамеда Азади — праздник всего рода геркезов.

Меньшой брат жениха, Махтумкули, не растерявший в бурю баранов, найденный и спасенный только вчера ночью, получил спросонок от хозяина праздника, от Мухаммедсапы́, халат из персидской ткани и белый тельпек.

Он очень понравился себе в праздничной одежде, но еще больше женщинам: бабушка, мама, сестра, соседки ахали, всплескивали руками, просили повернуться, и, не выдержав всеобщего восхищения, Махтумкули сбежал с глаз долой и укрылся на вершине древнего кургана. Затаясь, он смотрел сверху на шумный, расцветший яркими женскими платьями аул.

Вот его мама Оразгю́ль. Она стоит у кибитки прекрасной Акгы́з.

Махтумкули закрывает глаза и старается «увидеть» невесту, но в аул въезжает всадник, его встречают радостными криками. Это приехал бахши[6]. На свадьбе будет много песен и музыки.

Уже прибыл Дурды-шахир, друг отца. Шахиры будут слагать стихи, восхваляя красоту Акгыз. У Махтумкули сердце бьется быстро и громко: он тоже ищет лучшие слова для невесты брата.

Нужно было сочинить хотя бы еще четыре строки, но на дороге, идущей с Копет-Дага, показалось множество всадников. Едут гости издалека. Махтумкули сбежал с кургана смотреть прибывших.

В ауле его окружили мальчишки.

— Ай, какой халат!

— Ай, какой тельпек!

Они дотрагивались до одежды Махтумкули с такой робостью, словно он был почтенный яшули.

— Гюйде́! — крикнул Махтумкули своему ровеснику и главному сопернику в играх. — Ты говорил, что положишь меня на лопатки. Попробуем?

Гюйде попятился.

— Ты боишься меня?

— Я не боюсь, но у тебя такая одежда!

— Раз говорил, держи слово. — И Махтумкули сам подошел к товарищу.

Они схватились и упали в мягкую пыль. И катались, не в силах одолеть друг друга.

— Кто посмел в мой светлый день затеять драку? — загремел над борцами громкий, но совсем не сердитый голос.

Махтумкули и Гюйде отпустили друг друга и увидали, что это сам Мухаммедсапа, а с ним молодой джигит, одетый словно эмир.

— Дорогой мой Чоуду́р-хан, это и есть Махтумкули, — показал Мухаммедсапа на своего братишку. — Ай, какой халат! Ай, какой тельпек!

Махтумкули сдернул с головы ставшую пятнистой белую шапку и ударил себя по груди и бокам, стряхивая пыль.

— Я слышал, ты сочиняешь стихи, — сказал Чоудур-хан. — Верно, у шахира Азади и сыновья должны быть шахиры.

— О друг мой! — засмеялся Мухаммедсапа. — Аллах не стал делить клад между тремя, он весь вручил его одному, нашему меньшому.

— А знакомо ли тебе ремесло твоего деда, потники и уздечки которого славились на весь Атрек? — спросил Чоудур-хан.

— Мой дед Махтумкули был шахир, — ответил мальчик. — Для твоего коня, о блистательный Чоудур-хан, я могу сделать и потник и уздечку, но я могу сделать для твоей любимой жены асык, гуляку или букав[7].

— Ровесникам своим он не уступает в силе и ловкости, в состязании словом он не уступает нам с тобой! — сказал Чоудур-хан Мухаммедсапе. — Махтумкули, я приму участие в скачках, и если мой конь придет первым, я готов выслушать твои стихи во славу резвых ног скакуна.

Махтумкули ткнулся подбородком в грудь, но ему казалось, что он поклонился хану, как настоящий придворный, и стало неловко перед друзьями. А ребята были в восторге: хан разговаривал с их ровесником, как с яшули.

— Какая у него сабля, видали? — воскликнул Гюйде.

— А какой у него тонкий панцирь под халатом!

— Махтумкули, зачем Чоудур-хан панцирь надел? Он же на свадьбу приехал.

— Он приехал с гор, а в горах могли кызылбаши[8] засаду устроить.

— Вот это свадьба! Даже хан приехал.

— Да он же совсем молодой. Лет на пять или шесть старше нас.

— Усики у него темные.

— Да разве это усы? Пушок. Вот погляди, и у меня есть! — Гюйде провел пальцем по верхней губе.

— Ничего у тебя нет. Это у тебя грязь, — засмеялся Махтумкули.

— Есть! Пощупай!

Все пощупали пушок на губе у Гюйде.

— Бежим на качели, пока девушки не заняли! — крикнул Махтумкули ребятам и первым кинулся к ручью, на берегу которого были устроены качели для девушек. — Гюйде! Мы с тобой!

Махтумкули и Гюйде так раскачались, что страшно было смотреть, их качели едва-едва не замыкали круг.

— Сильней! — кричал Махтумкули. — Гюйде, дорогой! Еще! Еще! И мы полетим! Как птицы!

Полы халатов плескались по воздуху, словно крылья.

— Качели! Качели! Несите меня к птицам! Мы вместе с жаворонком споем утреннюю песню для тех, кто ходит по земле.

Земля отлетает, небо наваливается на плечи.

— Сильней, Гюйде!

— Что они делают! Остановитесь! — Это пришли за водой девушки. — Махтумкули, мы скажем Оразгюль-эдже![9]Махтумкули не хочет, чтобы мама огорчилась в день праздника. Он садится на доску, и Гюйде делает то же, что его товарищ. Качели летят сами собой, но земля возвращается из дальнего полета, она все ближе, ближе. Она замирает.

Девушки прогнали мальчишек со своих качелей, и пока одни набирали воду, другие качались, распевая песенки.

Мальчишки побежали поглазеть, как готовят праздничную еду.

Сегодня все были добрые. Повара подозвали ребят, налили им чорбы[10] в большую, как таз, долбленную из дерева чашку.

— Снимите пробу, джигиты!

Как взрослые, мальчишки уселись вокруг исходящей сладостным паром еды, ломали горячие чуреки, макали в жирную чорбу.

— О! — Гюйде зажмурил глаза. — Чорба из козленочка.

— Из пяти козлят, — поправил его повар.

Прибежали детишки поменьше. Махтумкули и его друзья, насытившись, уступили им место возле вкусной чашки, а сами побежали на звуки дутара. Древний, белый совсем бахши, ударяя по струнам дутара, пел о славном предке туркмен, о Салыр Казане.

— Жил Салыр Казан триста лет спустя после пророка Мухаммеда, жил в одно время с Коркут-ата[11]. Был Салыр Казан великим храбрецом, он носил непробиваемый стрелами и копьями панцирь, и покой был на земле в те времена, потому что редко находились такие дерзкие, которые шли аламаном[12] на племя Салыр Казана. Говорил Салыр Казан своим людям, чтоб разнесли они его слова по всему свету: «Даже если я погибну в бою, дух мой не умрет, он всегда будет помогать салырам». Потому-то и говорят теперь люди: «Да будет спутником и покровителем моим Салыр Казан».

— Да будет спутником и покровителем моим Салыр Казан, — беззвучно шепчет Махтумкули. Сердце у него щемит, ему хочется в счастливые времена Салыр Казана, когда враги не смели и думать о войне с племенем Салыра.

Старый бахши щиплет струны дутара, глаза бахши потеряли цвет от старости. Он молчит, то ли для того, чтоб люди подумали над его рассказом, то ли вспоминая новую историю о Салыр Казане. Старик начинает мелко и быстро жевать впалым морщинистым ртом, и вдруг рука его ударяет по струнам сильно, властно, и голос у старика как у молодого.

— Был у Салыра большой казан, из которого ело все его несметное войско, и никогда этот казан не пустел. Со своими джигитами поехал однажды Салыр Казан на охоту, оставил он родной аул на Ора́за, своего сына, а с ним четыреста всадников. Лазутчики тотчас принесли эту весть шаху кызылбашей Меле́ку, и Мелек напал на Ораза, взял его в плен и взял Бурла́-хаты́н — жену Салыр Казана, и угнал он в рабство многих жен и дочерей салыров, и угнал десять тысяч баранов — стадо Салыр Казана. Стадо пас Караджа́-чопа́н. Он один бился с шестью сотнями кызылбашей.

«Один против шести сотен! — У Махтумкули глаза сияли. — Вот какие были туркмены в древности!»

Дутар бахши гремел, как река, упавшая с гор.

— Собрал Караджа-чопан кучу камней для своей пращи, изготовленной из кожи трехлетнего быка и шерсти трех коз. Позвал он на помощь своих братьев, но кызылбаши братьев его убили, а камни для пращи кончились, тогда стал метать во врагов Караджа-чопан баранов, призывая на помощь Салыр Казана.

И приснился Салыр Казану дурной сон. Будто вскочил он на коня, помчался в родной аул, а вместо аула пепелище, только один Караджа-чопан уцелел. Поскакали они, не дожидаясь джигитов, в страну кызылбашей. А шах Мелек, отдыхая после аламана, размечтался, захотелось ему пить вино из рук прекрасной Бурла-хатын, захотелось ему сделать Бурла-хатын своей женой. Узнал об этом Ораз, сын Салыр Казана, и предупредил свою мать, и когда шах Мелек пришел в шатер к своим пленницам и спросил, которая из них Бурла-хатын, все сорок служанок Бурла-хатын назвались женой Салыр Казана. Задумался шах Мелек, позвал своих визирей и звездочетов, и те посоветовали ему убить Ораза.

Подступились к Оразу палачи, но в город кызылбашей уже ворвался Салыр Казан и верный его Караджа-чопан. Освободили они пленных, освободили Ораза, Бурла-хатын и сорок ее служанок, взяли богатую добычу и со славою вернулись в родные края.

4

Загудели карна́и, богатырские трубы туркменов, зазвенели дутары. У ручья, где кустарники дают хоть какую-то тень, поверх ковров и кошм постелили дастархан[13], прочитал благодарственную молитву во славу аллаха Гарры-молла Довлетмамед Азади, отец жениха, — и пир начался.

Махтумкули сидел за спинами гостей, на дальнем конце. Детям не место за дастарханом мужчин, их место возле матерей, у которых свой дастархан.

— А ведь они из гельмише́ков, — шепнул один гость другому.

Гельмишек — значит «пришелец». Махтумкули напряг слух. Неужели за дастарханом сидят недоброжелатели их семьи?

— Кто они? Откуда?

— Махтумкули Еначи, дед жениха, пришел к нам во времена Атания́з Кады́р-хана. Из кызылбашской земли пришел. Хан разрешил ему поселиться в Геркезе среди гышы́ков. А было ему тогда уже лет сорок. Жил Махтумкули Еначи тихо, шорничал. Шил потники, уздечки, подпруги, бурдюки… Обжился, стал по серебру работать, по золоту. Его украшения славились. Человек, на которого он сначала батрачил, отдал ему в жены племянницу.

— Значит, гышыки усыновили его?

— Да что ж было не усыновить? Махтумкули Еначи слыл за человека безотказного. Он и разбогатев остался тихим, уважительным. Попросят плетку сплести — сделает плетку, попросят ичиги подшить — подошьет ичиги.

— Отец — ремесленник, а сын — молла!

— Довлетмамед в Хиву ходил учиться. Уже после смерти Махтумкули Еначи. О! Это семья трудолюбцев! Ты послушай, как Довлетмамед говорит, как поет. Аллах! Думаешь, даром его Азади назвали? Люди на ветер слов не бросают. Азади — свободный! Он бы в Хиве мог при хане жить, а вот не захотел сладкого рабства. Вернулся к людям, которые сделали доброе для него самого, для его семьи, вернулся, чтоб этим людям служить и за них стоять. Почему мы сегодня не в Геркезе, знаешь?

— Слышал. Ханалы-хан на вас напал.

— Ханалы-хан позвал Азади к себе в придворные поэты, а он — не поехал. Азади с народом, и народ поэтому с Азади.

Махтумкули потихоньку отошёл от разговаривающих. Ему было стыдно. Он подумал плохо о хороших людях, о людях, любящих его отца.

5

Белобородый Ата Шарли вышел в круг и обратился к людям:

— Кто есть из овляд? Выходи!

Овляды — потомки святых. Они ведут свою родословную от первых халифов, сподвижников пророка Мухаммеда. Овляды получали свой приз без борьбы.

— А теперь мы ждем тех, кто осмелится отведать из этого блюда пальванов[14], — провозгласил Ата Шарли, подымая над головой блюдо с пловом. — Победителю — молодая жирная овца.

Начинался гореш — борьба, забава пальванов. Посмотреть на состязание собрался весь аул, все гости, а Махтумкули ушел потихоньку на свой любимый курган. Ему не по нраву было смотреть, как вздуваются от страшного напряжения у борцов жилы, как один человек во что бы то ни стало стремится повергнуть другого.

По степи гуляли пыльные вихри. Они поднимались до самого неба.

— О Салыр Казан! — воскликнул мальчик, касаясь лицом теплой земли. — О великий Салыр Казан, что нужно совершить, чтобы ты увидел меня? О святейший, стань моим покровителем, вдохни силу в племя гокленов, пусть они победят Ханалы-хана, чтоб мы опять жили среди любимых гор, возле синего Сумбара, у скалы святого Сахи́ Вакга́за, который был самым щедрым человеком на земле.

Зашелестела сухая, сгоревшая на солнце трава. Махтумкули обернулся на звук — змея!

Мальчик замер. Он видел, что это самая опасная из всех змей, но и самая благородная. Это была кобра. Кобра, как и батыр, без предупреждения не нападает. Змея почуяла человека, поднялась на хвосте, раздувая глазастые щечки.

«Может быть, Салыр Казан испытывает меня?» — подумал мальчик, и он решил, что будет неподвижен до тех пор, пока змея не нападет. Кобра, поиграв расщепленным черным жалом, опустилась на землю, скользнула в траве и исчезла.

Мальчик вытер струящийся за ушами пот. Он посидел еще на своем любимом месте, удерживая себя одной только волей. А потом кинулся с кургана вниз, прыгая на приметные камни, мимо травяных кочек.

И были скачки. И самым прекрасным заездом был последний.

Пятьдесят джигитов сели на коней. Сжалось у Махтумкули сердце, когда он увидал под Чоудур-ханом сухенького, словно вырезанного из дерева конька. Махтумкули хотел видеть Чоудур-хана на богатырском коне. Не поверил мальчик в коня Чоудур-хана. И когда всадники пошли, конек не поспел за рослыми сильными скакунами. Но стоило всадникам растянуться, Чоудур-хан поднялся на стременах и, помахивая рукой над головой своего конька, стал обходить одного джигита за другим. Скачка одолела только полпути, а Чоудур-хан уже был первым. Джигиты мчались за коньком, словно это была погоня, но погоня все отставала и отставала. И Чоудур-хан подъехал к заветному месту шагом.

— Где Махтумкули? — крикнул он. — Я хочу слышать его стихи в честь моего славного конька.

И тут выступил вперед Дурды́-шахир.

— Твоя удивительная победа, о Чоудур-хан, достойна истинной поэзии.

И Дурды-шахир ударил по струнам дутара и запел хвалебную песню в честь победителя. Шахир, умело складывая слова, пересказал ход скачки и принялся восхвалять достоинства Чоудур-хана и его маленького конька.

Абдулла, средний брат, разыскал и привел Махтумкули.

Дурды-шахир, закончив свой стихотворный экспромт, воззрился на мальчика:

— Неужели ты, молокосос, дерзнешь петь славу Чоудур-хану после того, как слышал мои стихи?

Мальчик стоял, опустив глаза. Все, улыбаясь, ждали ответа.

— О шахир! Я не дерзну встать на дороге желаний Чоудур-хана. Чоудур-хан повелел мне сложить в его честь стихи.

— Я жду, Махтумкули! — подтвердил Чоудур-хан.

— Подобно кулану, мчишься ты по степи, гоклен! — начал Махтумкули свой экспромт. — Твой гнев подобен буре, гоклен! С тобою благодать аллаха, гоклен! Тебе по силам сокрушать врагов, гоклен! О, вороти народу его землю, гок-лен! Соберитесь, гоклены, все вместе и воротите народу родной Геркез.

Махтумкули замолчал.

— И это все? — засмеялся Дурды-шахир. — А где же слова о Чоудур-хане? Или ты не нашел рифмы?

— Устами младенца говорит истина, шахир! — заступился за Махтумкули Чоудур-хан. — Это дело всех гокленов — отомстить Ханалы-хану за его нападение на Геркез.

— Свадьба — не маслаха́т.

— Когда собрались все наши родичи, близкие и дальние, самое время поговорить о единстве, — сказал подошедший Гарры-молла.

Маслахат — совет мудрых. Аксакалы родов племени гокленов договаривались о большом набеге на Гурген, город Ханалы-хана. Вокруг большой белой кибитки, где Гарры-молла и Чоудур-хан убеждали слабых подняться на сильного врага разом, всеми силами, стояли молодые воины Чоудур-хана: разговоры в белой кибитке не для посторонних ушей.

И было решено — идти на Гурген.

И еще жарче запылали костры, и голоса певцов наполнились радостью, и люди смотрели друг на друга любя.

Оразгюль, мать Махтумкули, разыскала сына и повела спать, он шел, оглядываясь на праздничные костры, бесстрашно горящие посреди открытой степи.

Когда людей много и когда они стоят друг за друга — им не страшны враги.

— Мама! — сказал Махтумкули, прижимаясь к Оразгюль. — Как хорошо, что они все за нас. Я бы хоть сейчас умер, только бы вот так было всегда.

— Ох, сыночек! Что ты говоришь! Да благословит тебя аллах!

И она, боязливо всматриваясь в темноту, увела Махтумкули в кибитку. Мальчик долго слушал голоса пирующих.

— Это правда, — сказал он, — я готов умереть, только бы наши люди всегда были вместе.

И он бесстрашно открыл глаза, ожидая исполнения приговора. Но никто не явился, чтоб взять его маленькую жизнь.

Горы Хаса́ра сверху, как отара овец. Всю ночь овцы паслись, шли по земле, но стоило явиться первому лучу солнца, и отара замерла до следующей ночи. По толстеньким спинам каменных барашков скользит, поблескивая на солнце, тропа.

— О Хасар мой, Хасар! Никакие другие земли Не могут сравниться с тобой!

— Вот и запел наш жаворонок! — улыбались люди, поглядывая на горы, откуда летел в долину звонкий голосок Махтумкули.

Прошли теплые обильные дожди, поднялась трава, но мальчик гонит овец все дальше и дальше от аула. Он спешит облазить все свои любимые места, словно Геркез, Сумбар, горы могут исчезнуть вдруг.

А бояться уже нечего, гоклены, собравшись в большое войско, ушли в поход. Вчера от войска примчался вестник: туркмены выманили кызылбашей из крепости, окружили и уничтожили нукеров[15] Ханалы-хана. Теперь Ханалы-хан — беззубый волк.

Махтумкули гонит овец к гранатовому ущелью. Ущелье в цвету. Каждое деревце словно живое, воздух над ущельем дрожит и звенит. Это пчелы и всякая летающая живность берет с цветов нектар.

Махтумкули поднимает голову. Ему кажется, что и небо звенит, такое оно ослепительно синее. На скале, на самом краю, замерев от восторга, свечечкой стоит зеленая арча[16]. Мальчику хочется подойти к ней. И он бежит вверх, а когда дыхание перехватывает, идет шагом между огромными камнями, ныряя под колючие ветки кустарника.

— О Хасар мой! — кричит Махтумкули сверху, стоя возле арчи. — Я люблю тебя!

Его никто не слышит, ему никто не мешает быть восторженным.

В бездне, под ногами, второе небо — зеленоструйный Сумбар. Разливаясь по долине, он стеной идет на каменную стену гор и, упершись в нее, замирает, утихает. Сила почитает силу.

Говорят, с той самой скалы, перед которой Сумбар разливается особенно широко, прыгнул человек, за которым гнался другой человек, чтобы исполнить закон кровной мести.

Прыгнувший в реку не погиб, и тот, кто должен был убить его, простил ему кровную вину.

— Коли тебя аллах оставил в живых, живи.

Махтумкули смотрит в ту сторону, куда ушли его братья вместе с войском гокленов. Братья скоро вернутся с победой и с добычей.

— Эй! — кричит снизу какой-то мальчишка.

— Чего тебе?

— Иди ко мне, чудо покажу.

Махтумкули спешит вниз.

— Иди! Иди! — зовет мальчишка, поднимая над головой зажатый кулак.

Этот мальчишка — сын ишана ¹ из соседнего аула Махтум-кала́. Его зовут Акмура́д. Они учатся в мектебе[17] у отца Махтумкули.

— Доверчивый, как баран! — кричит Акмурад, разжимая кулак. — У меня ничего нет.

Махтумкули нагибается и поднимает камень.

— Я отцу скажу! И твоему скажу, и моему скажу!

— Трусливый шакал, почем ты думаешь, что этот камень для тебя? — Махтумкули нагибается за другим камнем и начинает высекать искры.

Осколки больно секут лицо, но запах камней, извергающих огонь, такой, словно прошла гроза. Махтумкули садится на землю, высекает искры и нюхает камни.

— Чем пахнет? — спрашивает Акмурад.

— Молнией.

— А ты нюхал молнию? — удивляется Акмурад.

— Я видел, куда она упала, нашел и понюхал.

— А какая она, молния? — спрашивает Акмурад.

— А ты что же, не находил ни разу? Это потому, что ты овец не пасешь.

— Зачем мне пасти овец? Мой отец ишан!

— А мой отец — аскер[18], молла, шахир, ювелир, землепашец и еще добрый человек, но я пасу овец, и я находил молнию и видел такие чудеса, каких в юрте ни за что и никогда не увидишь.

— Чего же ты видел такого, чего не видел я?

— Я видел поющую семендер.

— А кто это?

— Такая ящерка. Я развел костер, и она родилась у меня на глазах из язычка пламени. Она была в алом халате, с золотой короной. Она пела, как соловей, и потом превратилась в пепел. Мне стало ее жалко, у меня полились из глаз слезы, но она родилась из другого огонька и снова пела свою песню.

— Я знаю, что ты все выдумал.

— А если не выдумал?

— Тогда скажи, еще чего ты видел, только не задумывайся, говори сразу.

— А еще я видел Хизра!

— Хизра? Святого Хизра? Врешь!

— Ты же сам знаешь, что когда появляется Хизр, то овцы рождают двойню… Когда Хизр появился, наши две овцы родили по два ягненка. Можешь сам посмотреть, вон бегают! Черненькие.

Акмурад поглядел на овец Махтумкули. Сын ишана во всем хотел быть первым, потому что его отец был в этих местах самым важным человеком, но сын Гарры-моллы и учился лучше, и стихи уже сочинял, а главное — он не собирался быть тенью Акмурада.

— Давай поборемся! — предложил Акмурад.

— Если я тебя повалю, ты побежишь жаловаться и своему отцу, и моему.

— Не побегу.

Они сцепились, и Махтумкули сразу же прижал Анмурада к земле.

— Гельмишек, — крикнул Акмурад, отбежав от победителя подальше. — Гельмишек!

Махтумкули поднял с земли два камня: один бросил вверх, а другим кинул в этот камень и попал. У Акмурада только пятки засверкали.

8

Мектеб — в белой кибитке. Гарры-молла Давлетмамед Азади уговорил людей аула поставить для школы белую кибитку.

В обычных мектебах заучивали арабский алфавит и потом читали написанный на арабском языке Коран, не понимая прочитанного. Азади учил детей арабскому языку. Ишану из Махтум-калы не нравился мектеб в Геркезе.

— Ты — молла, я — ишан, — сказал он однажды Азади, — этого достаточно для наших аулов. Зачем ты хочешь произвести на свет две дюжины ученых? Для чего ты обучаешь арабскому малых детей? Арабский язык учат в медресе.

— Если тебе не нравится, таксир[19], мой мектеб, почему ты привел ко мне своего сына Акмурада?

— Я хочу, чтобы мой сын знал арабский язык, но одно дело — мой сын и твой сын, и совсем другое, когда столь блистательные знания станут достоянием многих. Если все люди сравняются в знаниях с моллами, будут ли им нужны моллы?

— Знание, разлитое по вселенной, подобно океану, — ответил Азади, — его невозможно исчерпать. Будет всем хорошо, если люди познают ту каплю, которая ведома нам, просвещенным, и если моллы́, чтоб не растерять своего достоинства, почерпнут еще из океана, хотя бы горсть.

Занятия начинаются утром.

Махтумкули сидит вместе с другими учениками и слушает отца так, словно впервые видит этого человека. Он всегда так слушает, и Азади не позволяет себе разочаровать сына.

— Сегодня я расскажу вам о Ниязкули́-халы́па, — говорит Азади. — Расскажу о том, как иша́ны Бухары испытывали силу святости таксира. Ниязкули-халыпа совершил многие подвиги во славу аллаха и его пророка Мухаммеда, поэтому эмир призвал таксира в Бухару, дал ему дом и хорошее содержание. Положение Ниязкули-халыпа при дворе было нестерпимым для завистливых ишанов. Они потеряли покой и долго думали, как бы изгнать святого человека из Бухары. И конечно, прибегли к навету. Нашептали эмиру, будто Ниязкули-халыпа хвастал, что может построить мечеть за одну ночь. Позвал эмир Ниязкули-халыпа к себе и сказал: «Тебе, таксир, положено иметь свою собственную мечеть. До нас дошло, что ты можешь построить мечеть за одну ночь. Я разрешаю тебе построить мечеть. Место для нее тебе укажут ишаны». Ишаны повели таксира и показали ему болото. «Вот место для твоей мечети!» — сказали они, смеясь. Ниязкули-халыпа не смутился. Он вернулся к эмиру и сказал ему: «Я построю мечеть во славу аллаха и его пророка Мухаммеда, но прикажи своим подданным этой ночью не выходить из домов». — «Будь по-твоему», — ответил эмир. Ниязкули-халыпа совершил молитвы и призвал к себе дэвов[20]. Он приказал им носить камни с горы Каф, которая стоит на краю света, поддерживая свод небес. Всю ночь носили дэвы камни, заваливали болото и строили мечеть. К утру все было готово. Но один дэв в ночной тьме заблудился и бросил свой камень не возле Бухары, а в арык, там, где живет племя эрсары. Этот камень до сих пор разделяет воду на две струи. Как видите, посрамлены были ишаны, но не успокоились. Решили они посмеяться над Ниязкули-халыпа. Положили на погребальные носилки завернутого в саван живого человека и пригласили таксира прочитать над ним заупокойные молитвы. Таксир прочитал молитвы и сказал людям: «Поднимите носилки!» — «Зачем, таксир? — засмеялись ишаны. — Ты читал молитвы живому человеку». — «Я читал мертвому». А человек и вправду мертв. Ужас охватил ишанов.

Гарры-молла Довлетмамед Азади сидит перед учениками, скрестив ноги. Глаза у него блестят. Он всматривается в лица учеников. Ученики знают, что от них хочет их учитель: они должны истолковать притчу.

— Ишаны — плохие, — говорит Гюйде. — Они жадные. Они сами хотят жить хорошо, а другим желают недоброго.

— Не все ишаны плохие! — кричит Акмурад. — Плохие ишаны бухарские, а хивинские хорошие ишаны! Учитель нам рассказал про Ниязкули-халыпа для того, чтоб мы знали: против святых нельзя идти.

— А что думает Махтумкули? — спрашивает отец.

Махтумкули опускает голову.

— Говори, сын мой. Мы ждем.

— Зачем Ниязкули-халыпа убил человека? — У Махтумкули в глазах колючие узкие огоньки.

— Тебе ответят твои товарищи, — говорит отец и тоже опускает глаза: вопрос для него неожиданный. Отцу тревожно: у младшего сына слишком нежное сердце для теперешней жестокой жизни, от которой ни мудрость, ни поэзия — не защитят.

— Над святыми нельзя насмехаться! — говорит Акмурад.

— Но святой не может убивать! — Махтумкули вскакивает на ноги.

— Сядь, мой сын, — приказывает Азади. — В ученом споре нужно сохранять спокойствие. Противник не должен понимать тех чувств, какие ты испытываешь.

Махтумкули садится.

— Я знаю, что нам хотел сказать учитель рассказом о Ниязкули-халыпе! — сияет Гюйде. — Я догадался, учитель!

— Скажи.

— Главное в жизни вера! Ишаны плохо верили, а Ниязкули-халыпа верил хорошо.

— Ты прав, Гюйде. Показная вера ишанов не дала им силы в споре с Ниязкули-халыпой. Ты понял теперь, Махтумкули?

— Учитель, ты говорил, что мы должны говорить правду. Мне жалко человека, убитого святой силой.

— Ты что же, хочешь, чтоб ишаны одержали победу над святым?! — сердится Гюйде.

— Нет, не хочу. Но мне жалко человека…

— Погуляйте немного, — прерывает опасный спор Гарры-молла.

Ученики выбегают на улицу. Акмурад дергает Махтумкули за рукав халата:

— Бежим до Сумбара! Кто первым коснется рукой воды, тот победитель.

Они мчатся к реке, и Махтумкули, привыкший бегать по горам, не знает усталости. Акмурад отстает.

— Давай прыгать через кусты! — тотчас предлагает он и перепрыгивает через колючую ежевику.

Махтумкули разбегается, взлетает в воздух, но одна нога цепляет за кусты, и он со всего размаха падает на колючую перину.

— Я победил! — кричит Акмурад. — Я победил!

9

После уроков Махтумкули спросил у отца:

— Акга, я трижды соревновался с Акмурадом. Мы стали с ним бороться, и я победил его. Мы побежали с ним наперегонки, и я победил, но когда мы стали прыгать вверх, почему-то победил Акмурад.

— Сынок, — улыбнулся Азади, — это неспроста. Вот, подумай сам. Пока ты стоял на земле, боролся, бегал, ты был непобедим, но стоило тебе оторваться от земли обеими ногами, и ты оказался беспомощен. Запомни, сынок, мы — гельмишеки. Мы пришли из страны землепашцев. Земля — наша надежда и защита. В небе у нас защиты нет, сынок. Но на земле нас не одолеть. Я скоро поеду за семенами пшеницы и думаю взять тебя с собой, сынок. Вернутся наши из похода, и мы поедем.

10

Гарры-молла Довлетмамед Азади поднимался до зари и шел с кетме́нем на поле, отводил воду из арыка, смотрел всходы на своей земле и на земле семей, из которых мужчины ушли в поход.

Когда гоклены вернулись из степей в Геркез, Азади уговорил Чоудур-хана и других знатных воинов подождать три дня с набегом. За эти три дня мужчины вспахали по Сум-бару земли и посеяли пшеницу. Воины были недовольны, они заботились о внезапности своего нападения, но Азади возражал горячим головам:

— О какой внезапности вы говорите, если не знаете, где сейчас Ханалы-хан и сколько у него людей. Пусть наши лазутчики, пока мы работаем на земле, разузнают о силе хана Гургена. А вот его лазутчики, которые наверняка нас выследили, принесут Ханалы-хану весть, что мы вернулись в горы не воевать, а сеять хлеб. Это притупит осторожность хана и его нукеров.

С поля Азади шел в горы, к родникам, вокруг которых он сажал дыни, арбузы, тыкву, джугару[21], лук, морковь.

Он давал охочим до земли людям семена, и те тоже разводили вокруг родников огороды.

В то утро Азади ушел смотреть свои посадки, а Махтумкули угнал овец в любимое гранатовое ущелье.

Мальчик сидел, наигрывая на гюйдуке[22] веселую песенку, потому что хорошо было в родных местах.

— Эн! Эй! — тихонько окликнули его.

Махтумкули подумал, что это Акмурад, и сделал вид, что не слышит.

Из-под чьих-то легких, быстрых ног посыпались в ручеек камушки.

Махтумкули обернулся: в двух шагах от него стояла жена Мухаммедсапы Акгыз.

— Беги за отцом, приехали сборщики налогов.

Акгыз говорила, прикрывая рот рукой. Махтумкули видел, как влажно сверкают ее ровные белые зубы, но на губах сухая корочка сильного страха.

«Она прекрасна, — подумал Махтумкули. — Она как цветок граната».

Отец работал в соседнем ущелье, за невысокой горной грядой.

— Сборщики налогов? — удивился Аэади. — Но им еще не время. О аллах, далеко ли от дома наши аскеры? Как они нужны теперь здесь. Нынче что сборщики, что набег кызылбашей.

В ауле стоял плач и крик. Возле мектеба нукеры разложили огонь и поджаривали сразу трех баранов.

Азади вошел в кибитку. На его учительском месте сидел главный сборщик налогов. Шумно посасывая, он пил верблюжий чал[23]. Не поглядев на Азади, потянулся рукой к хурджуну[24], достал ярлык, кинул перед собой.

— Приветствую тебя на земле гокленов, — сказал Азади, усаживаясь на ковер и поднимая ярлык.

В кибитку входили нукеры, складывали возле сборщика налогов тяжелые женские украшения.

— Это — аламан или вы собираете налоги? — спросил Азади.

— Баранья башка! Ты молла или черная кость? Читай ярлык!

— Я боюсь, что глаза обманывают меня. Здесь написано: взять с каждой семьи по тридцать баранов.

— По сорок, молла.

— Здесь написано — по тридцать.

— А ты читай — по сорок, не то мы и с тебя возьмем сорок.

— Но ведь у многих людей не больше двух-трех десятков овец.

— Вот мы и берем серебром.

— Это — аламан!

— Молчи, старый дурак!

— У меня другое имя. Меня зовут Довлетмамед Азади, а еще люди называют меня Гарры-молла.

— Как бы им не пришлось тебя оплакивать, старик!

— Послушай, великий аскер! Я не берусь обсуждать указ шаха. Видимо, шах невзлюбил наш народ или гоклены чем-то прогневили его величество, но почему ты, исполняющий повеление, смотришь на гокленов как на своих врагов?

— Сборщик налогов не ведает жалости. Жалостливым величайший из величайших Надир-шах выжигает глаза, рубит головы и из этих голов складывает башни. Ты знаешь, темный человек, что светлейший из светлейших Надир-шах на Мерв наложил налог, равный восьмистам пятидесяти тысячам туманов!

— О аллах, помоги туркменам!

Сборщик налогов засмеялся.

— Пошел вон, хлопающий ослиными ушами! Да втолкуй своим, чтоб сегодня же каждая семья пригнала нам по сорок баранов, завтра им придется уже дать нам по сорок два. Каждый день промедления будет вам стоить два барана. Мои нукеры едят много и сладко.

Азади ушел в свою кибитку и что-то писал, громко выкрикивая отдельные слова: домашние старались не попадаться ему на глаза — Азади сочинял стихи.

Возле его кибитки собрались старики и подростки, все те, кого не взяли в поход на кызылбашей.

— Он сочиняет стихи, — сказала людям Оразгюль.

— Мы подождем, — согласно кивали бородами старики. Азади сам вышел к людям, позвал в кибитку.

— Я знаю, зачем вы пришли. Вот послушайте, что я сочинил в ответ на деяния шаха и самоуправство сборщиков:

Если шах жесток… если жаден шах, Все живое страх превращает в прах… Знай, о шах! Произвол и гнева гнет Плодородье по всей земле убьет. Нивы никнут, гибнут сады долин, Сохнут от злобы твоей, господин. И бедный народ — да услышит бог! — От злобы шаха, как песок, иссох.

Старики одобрительно кивали бородами. Азади посмотрел на людей и сказал:

— Как только стемнеет, пусть трое поедут навстречу Чоудур-хану. Чтоб молодые не заблудились в горах, с ними должен поехать кто-то из вас, старые охотники.

— Хоп! — сказали люди. — Пора отвадить волка. Ты прав, Азади. Если мы дадим то, что с нас требуют, уже завтра начнется голод.

В кибитку, рванув полог, вошел главный сборщик налогов и с ним три нукера.

— О чем вы тут сговариваетесь?

— О том, чем заплатить налог шаху, — ответил Азади.

— Смотри, молла-шахир! За любое непослушание я буду карать смертью. Когда пригонят овец ваши чабаны?

— Сегодня или завтра.

— Сегодня вы дадите мне по сорок овец, завтра по сорок две.

— В твоем ярлыке написано, что мы должны дать шаху по тридцать овец.

— Ты упрям, как старый козел! Вы мне дадите столько, сколько я скажу. А у тебя, собака, я возьму весь скот, а если ты сбрехнешь наперекор мне хоть одно слово, я впридачу заберу всех женщин твоей семьи.

Люди боялись смотреть в лицо разгневанному сборщику налогов, но они смотрели на своего Гарры-моллу. Не было у Гарры-моллы ни страха, ни скованности и вызова не было. Казалось, он и не слушал брани, которая сыпалась на его голову.

— Прочти это! — он протянул сборщику налогов свои стихи.

Сборщик налогов взял свиток, но тотчас бросил его.

— Мне не до твоих ослиных писаний.

— Тогда послушай! — и Азади поднял руку. Видно, у него слух был лучше, чем у других.

— Что я должен услышать? — закричал сборщик налогов.

— Неужели ты не слышишь голос карная?

— Идут! Идут! Возвращаются с победой! — заулыбались, зашумели люди.

— Кто идет?

— Идут те, кто расплатится с шахом и с тобою. Расплатятся сполна, — сказал Азади. — Подними свиток с моими стихами, сын мой, и ступай прочитай их своим нукерам.

Сборщик налогов схватился за рукоять сабли, но тут снова пропели карнаи. Слуга шаха наклонился, поднял свиток и вышел из кибитки.

11

Пыль закрыла аул, клубы ее не успели осесть, а новые кони взметали новые рыжие облака. Ревели верблюдицы. Это шел караван с добычей. Кричали, щелкая по воздуху плетьми, надсмотрщики. Они вели пленных.

Люди Геркеза встречали воинов у белой кибитки — мектеба. Азади обнял, прижимая к сердцу, Чоудур-хана, потом старшин родов и, наконец, сыновей — Мухаммедсапу и Абдуллу.

— Радость наша омрачена, — сказал воинам Азади. — Пока вы творили справедливый суд над нашими злейшими врагами, на нас, подобно саранче, напали сборщики налогов Надир-шаха.

— Он ругал нашего Азади последними словами! Он грозил забрать всех женщин его семьи в рабство! — закричали люди. — Нас грабили. У наших женщин они забирали серебряные украшения! Они хотели взять с каждой семьи по сорок баранов.

— Смерть шакалам Надир-шаха! — крикнули воины Чоудур-хана.

— Подождите! — поднял руки Азади. — Нукеры Надир-шаха и впрямь подобны шакалам, которые становятся храбрецами перед курятником, где нет собаки. Слуги шаха не достойны смерти от руки героев. С ними расправится сам шах, но позора они должны отведать в полной мере. Главный сборщик налогов! Выйди перед людьми и прочитай стихи, которые я вручил тебе, чтоб ты прочитал их своим нукерам и передал Надир-шаху.

Главный сборщик налогов развернул свиток и покорно прочитал стихи Азади.

— Слава Азади! — крикнул Чоудур-хан, выхватывая и поднимая над головой саблю.

Сабли его воинов тотчас взметнулись в небо. Азади поклонился воинам и, повернувшись к нукерам, сказал:

— Слуги великого Надир-шаха, вы приехали к нам как враги. Вы грозили оружием и обращались с людьми, словно завоеватели, а не добрые хозяева земли и народа. Вот наш приговор: вы поедете к своему Надир-шаху на ишаках, ибо конь не про вашу честь.

И тотчас нуке́ров и их предводителя посадили на осликов лицом к хвосту, и молодые воины с гиканьем выпроводили их за пределы Геркеза.

12

В караване дюжина верблюдов и пятеро всадников: Азади с сыновьями Абдуллой и Махтумкули и еще двумя огородниками, Ата Шарли и кетхудой[25] геркезов Бузлыпола́том.

У Азади шесть верблюдов, у Ата Шарли и Бузлыполата по три верблюда. Они везут на продажу лук, морковь, арбузы, сушеную дыню, инжир, изюм.

Шествие верблюдов, словно сон наяву. Если глядеть на караван, не отводя глаз, не мигая, может погрезиться, что это земля уплывает из-под ног верблюдов. Уплывают низины, холмы, перевалы, уплывает, севшее на вершину, вместе с вершиной облако.

У Махтумкули бойкая косматая лошадка. Ее подарил мальчику Мухаммедсапа, старший брат, вернувшись из похода, а другой брат, Абдулла, подарил ему исфаганский лук со стрелами.

— Махтумкули!

Мальчик смотрит на караван, на землю, уплывающую из-под ног верблюдов, и ему чудится, что еще миг, и откроется тайна земли и неба и самой жизни.

— Махтумкули! — зовет Абдулла. — Да очнись ты! Архары[26].

На вершине, на той самой, где заспалось, прозевало утро облако, стоят четыре архара. Солнце снизу вонзает в облако красные утренние лучи, и от архаров на облаке клубящиеся синие тени.

Махтумкули достает из-за спины лук и стрелу, звенит тетива, стрела улетает в небо.

— Архары далеко! — кричит Абдулла, подъезжая к Махтумкули. — Только стрелу погубил. Где ее теперь найдешь?

А Махтумкули не жалко стрелы. Он и не хотел, чтоб стрела долетела до архаров. Он хотел, чтоб долетела стрела до края земли. Нет! Он сам не знает, чего хотел. Познать тайну хотел, да она только поманила.

13

Заночевал караван возле сардобы[27]. Ветхий купол на четырех каменных столбах, поросший травой, засиженный дикими голубями, охранял святой источник.

Костерок разложили небольшой. Вскипятили чай, набрали в котел воды, воду заправили сушеным мясом и бараньим топленым жиром — вот тебе и чорба, покрошили в чорбу лук, наломали чурека и тоже в чорбу. Добрая еда, с дымком, с искоркой, с падучей звездочкой.

— Какая вкусная вода в сардобе, — удивился Махтумкули. — Никогда такой не пил!

Азади засмеялся.

— Рано тебе так говорить, сынок. Вот поживешь с мое, отведаешь воды горькой, как полынь, и сладкой, как Абы-Кевсер, тогда и суди.

— А что такое Абы-Кевсер?

— Источник, бьющий в раю. Вода его слаще меда, ароматней мускуса, белее молока, а сам источник выложен жемчужинами. Раздает воду источника халиф Али.

— Абы-Кевсер, — повторил Махтумкули, запоминая. И вдруг поглядел на отца во все глаза: лицо Азади в морщинах, борода совсем белая, глаза смотрят медленно, замирая, отдаляясь и вновь вспыхивая живым огнем.

— Ты спросить меня хочешь, сынок?

— Хочу.

— Спрашивай.

Махтумкули облизывает пересохшие губы: задавать вопросы тяжелее, чем отвечать.

— Скажи, акга, ты совсем не боялся того большого нукера, которому дал свои стихи про шаха… когда наши еще были в пути?

— Нет, сынок, я не боялся сборщика налогов и самого шаха не убоялся бы. Я ведь сказал в своих стихах правду. И сказал её для того, чтоб мое слово слышали люди.

— Значит, поэт должен быть таким же храбрым, как аскер?

— Намного храбрей, сынок. Аскеры в одиночку в набеги не ходят, у аскера в бою друзья справа и слева и за спиной свои. У праведного слова — друзей мало. Запомни это.

— Тише! — сказал Абдулла. — Кто-то сюда идет.

Караванщики замерли. Стало слышно, как под ногами у идущих хрустят камешки.

— Их двое, — определил Абдулла.

— Трое, — поправил сына Азади.

Но к костру подошли двое.

— Салам алейкум! — приветствовали пришельцы сидящих у костра.

— Алейкум салам, — ответил за всех Азади. — Садитесь к нашему огоньку.

— Мы пришли к тебе, Гарры-молла, — сказал один, оглядываясь на товарища. Тот сбросил с плеч барана.

— Прими, таксир.

— За что мне такая честь? — удивился Азади.

— За твои правдивые слова о шахе.

— Это какие же слова?

Знай, о шах! Произвол и гнева гнет Плодородье по всей земле убьет. Нивы никнут, гибнут сады долин, Сохнут от злобы твоей, господин. И бедный народ — да услышит бог! — От злобы шаха, как песок, иссох! —

прочитал стихи заговоривший первым.

— Да, гоклены прогнали сборщиков налогов. Слуги Надир-шаха пришли к нам как грабители.

— Мы — племя караманов — последовали вашему примеру, таксир.

— Стоящий во тьме, подойди к огню! — вдруг громко крикнул Азади.

Раздались шаги, и к огню подошел человек в чалме.

— У тебя слух, как у летучей мыши, Азади… Ночь застала меня в горах, а здесь шакалов много. И вдруг вижу — огонь.

— Садись, сейчас будет свежая баранина, — пригласил Азади.

Спутники Азади уже закололи и разделывали барана.

— Меня зовут Нияз Салих, я — дервиш[28] из святого хивинского ордена.

— У нас одни учителя и покровители, — сказал Азади. — Медресе я закончил в Хиве. Расскажи нам, путешествующий по земле, что совершается в мире доброго и злого, великого и низкого.

— Я сообщу вам только одну большую новость, но она стоит тысячи маленьких. Наберите в грудь воздуха сколько можно, чтобы не лишиться чувств от удивления и радости.

— Что же это за новость, способная свалить человека, как удар кулака? — удивился Азади.

Дервиш взял сухую колючку, сунул ее в костер. Колючка вспыхнула светлым огнем. Дервиш поднял руку и держал горящую колючку перед собой до тех пор, пока она не сгорела.

— Вот и все, — сказал Нияз Салих, бросая остатки растения в костер. — Должен вам поведать, что я ходил в город Куча́н, поклониться гробнице святого имама. На этой гробнице лежит ныне коран, который правитель Кучана взял с могилы великого Тимура во время победоносного похода Надир-шаха на Самарканд. Я видел этот коран, курды разорвали книгу на отдельные листы. Листы эти удалось собрать, но многие погибли.

— Известие, конечно, печальное, — сказал кетхуда Буз-лыполат, — но не такое, чтоб терять сознание.

Дервиш улыбнулся.

— Это все присказка. Известно ли моим слушателям, что под городом Кучаном Надир-шах стоял лагерем, собирая войска для нового похода. Все последние походы властелина миров были неудачные. Ему не удалось покорить Дагестан, на обратном пути войско голодало и гибло от мороза. Все ущелье реки Самура было устелено трупами. Надир-шах начал войну против Турции в надежде на большую добычу, но война кончилась ничем. Границы остались прежними, а недовольство возросло. Надир-шах послал войско в Оман, и опять победа не далась ему в руки.

— Все это нам известно, почтенный Нияз Салих! — сказал Бузлыполат.

— Но известно ли вам, о терпеливые мои слушатели, — воскликнул дервиш, — известно ли вам, что афша́рские вожди, а Надир-шах сам из афшаров, вошли в сговор с начальником афганского войска Нур Мухаммедха́ном Гильза́ем и ночью убили спящего Надир-шаха!

Все молча смотрели на угли. Вдруг Абдулла вскочил и кинул в костер охапку сухой травы. И все задвигались, заговорили разом, бросали в костер сухие стебли травы.

— Теперь нам и купцами быть не к чему! — радовался кетхуда Бузлыполат. — Мы ждали мести Надир-шаха за изгнание сборщиков налогов. Решили объехать соседние племена, чтоб объединиться, если Надир-шах пошлет на нас войско.

— Империя кровожадного Надира треснула, — воскликнул Азади, — как трескается сухая земля от зноя! Завтра мы идем в обратный путь. Гокленам предстоит решить, под руку какого хана пойти, с какими народами объединиться.

— Если вы открылись мне, — сказал дервиш, — я тоже откроюсь вам! Я из племени эрсары. Семь лет пришлось мне жить при дворе Надир-шаха, да не по своей воле. Я был его рабом. Переписывал книги о деяниях повелителя миров. «Надир напал на туркмен в Багабаде, около Нысы, и совершил все, что требуется для убийства и грабежа». Сердце обливалось кровью, когда приходилось писать такое, а все деяния Надира — грабежи и убийства.

— А ведь афшары — туркменское племя, — горестно покрутил головой Азади.

— О аллах! — воскликнул Нияз Салих. — Сколько людей остались калеками за годы правления этого кровопийцы народов. Я сам переписывал бумагу, где говорилось, что земледельцам, которые не в силах заплатить налогов, ломают руки и ноги и бросают в тюрьмы. Таких калек за год до смерти шаха набралось триста тысяч человек… Это был не правитель, а волк в отаре овец. Сердар[29], подавивший восстание в Ширване, прислал Надир-шаху, дабы показать свое усердие, два с половиной пуда вырванных глаз… А какие безумные налоги платили повелителю миров покоренные города и города самого Ирана. Округ, дававший старым шахам по три тысячи туманов, Надир-шаху давал все сто тысяч. Подати Систана превысили пятьсот тысяч туманов. Заплатить такие деньги — значило всех людей этой огромной области пустить по миру с сумой. И люди Систана восстали. В честь избавления от бедствия, каким был Надир-шах для всех людей Востока, ночь 20 июня нужно бы объявить праздником.

— Значит, это случилось 20 июня, уже две недели назад? — спросил Азади.

— 20 июня 1747 года!

И тут раздался звонкий мальчишеский голосок, сломавшийся на середине фразы от волнения — посмел встрять в разговор старших:

— Откуда берутся жестокие шахи?

— Боюсь, мальчик, что над твоим вопросом люди будут ломать голову еще тысячу лет, — сказал Нияз Салих, ласково кивая Махтумкули. — Надир-шаха родила обыкновенная женщина, испытавшая всю недолю нашего горького времени. Тот, кто называл себя повелителем миров, родился в семье, которая кормилась выделкой овчин и шитьем шуб. Звали его Надир-кули. Когда ему было восемнадцать лет, угнали его вместе с матерью в рабство, в Хорезм. Надир-кули бежал, вернулся в Хорасан и стал воином. Мне рассказывали, что в свои тридцать четыре года он был всего лишь атаманом разбойников. Потом собрал сильный отряд, захватил в горах крепость Келат и превратил ее в гнездо орла. Со своим отрядом из афшаров и курдов Надир-кули поступил на службу к шаху Ирана Тахмаспу Второму. Иран в те годы был разорен. Дерутся шахи, а горе мыкают простые люди. Исфаган, Шираз, Казвин, Иезд, Тебриз — великолепные города были сожжены и потеряли две трети населения. Надир-кули был жестокий, но удачливый полководец. Он получил от шаха в управление Хорасан и принял имя Тахмасп-кули-хан, что означает «хан — раб Тахмаспа». Когда он разгромил турецкое войско и вернул Ирану Хамадан, Керманшах, Южный Азербайджан, шах Тахмасп Второй увидел вдруг, что власть находится у его «раба», но было поздно. «Раб» собрал курултай — съезд знати, низложил Тахмаспа и провозгласил шахом его восьмимесячного сына Аббаса III. А за этим курултаем последовал еще один. Созвал его Тахмасп-кули-хан в своем военном лагере для избрания подлинного шаха, потому что Аббас III шах только по имени. Сам Тахмасп-кули-хан от власти отказался, но стоило главе шиитского духовенства высказаться за сохранение династии прежних шахов, как в тот же день он был убит. Через несколько дней Тахмасп-кули-хан был объявлен шахом, и тогда он вернул себе прежнее имя Надир, заменив смиренную приставку «кули» — «раб» на всевластное «шах». Вот тут-то и начался грабеж стран и народов. Надир-шах покорил Афганистан, Белуджистан, Индию. Здесь он захватил знаменитый бриллиант «Кух-и-нур», что значит «гора света», и «Павлиний трон», усыпанный драгоценными камнями. Военная добыча составила семьсот миллионов рупий, деньги он раздал войскам, но все драгоценные камни оставил себе. Потом и этого показалось мало. Надир-шаху открыли ворота Бухара и Чарджуй, а Хиву он взял с бою. Пиршество победителя было ужасным. Он заботился лишь о своем орлином гнезде, о Келате. Надир-шах приказал возить за сотни верст мраморные глыбы весом до пятнадцати тонн. И несли эту повинность крестьяне… Так-то, сынок…

— Как хорошо, что его уже нет! — воскликнул Махтумкули.

— Его нет, но остались его сердары. Они начнут делить мир между собой, — сказал Азади. — Уважаемый Нияз Салих, на дорогах теперь будет неспокойно. Я приглашаю тебя пожить в нашем ауле.

— Я с благодарностью принимаю твое предложение, Гарры-молла, — поклонился Нияз Салих.

14

Маслахат гокленов и других дружественных туркменских племен собрался в Геркезе. Стояла осень. Созрели гранаты и зимние сладкие дыни.

Уже было известно: в Кандагаре вожди афганских племен собирались на джиргу — съезд и объявили о создании независимого Афганистана и долго выбирали шаха.

Первым претендентом на престол был начальник войска Нур Мухаммедхан Гильзай — правая рука Надир-шаха. Он не скрывал своего желания и своих надежд, но на престол метили многие сильные люди. И тогда на десятом заседании взоры старейшин обратились на Ахмеда Дуррани, который на джирге не произнес в свою пользу ни полслова…

Ахмед владел большими сокровищами, имел славу полководца.

Его и провозгласила джирга шахом Афганистана.

Так из империи Надира выделилось первое государство.

В Хорасане, где главным городом был Мешхед, престол остался за слепым и жестоким Шахрухом.

Империя Надир-шаха исчезла с лица земли.

Азади и старейшины гокленов понимали: самое время сбросить гнет кызылбашских ханов, но рассчитывать только на свои силы было нельзя. Поддержку и опору решили искать в Афганистане у Ахмед-шаха.

На маслахате бывший раб Надир-шаха Нияз Салих рассказывал об Ахмед-шахе:

— Он — молод. Ему чуть больше двадцати лет, но он был у Надир-шаха заместителем начальника войск. Надир-шаху он был предан, тот не только его возвысил, но спас, освободив Ахмеда из Кандагарской тюрьмы. Он пробыл в заточении с десяти лет до шестнадцати. В тюрьму его бросили, вместе с братом, враги их семьи… Когда Надир-шаха убили и войска кинулись грабить казну своего повелителя и сундуки его жен, Ахмед Дуррани взял женщин под свою защиту, за что получил от них в награду бриллиант «Кух-н-Нур». Ахмед-шах отважен, как лев, войска под его предводительством не знают поражений.

— Думаю, что Ахмед-шах, которому придется много воевать, укрепляя границы Афганистана, будет нуждаться в туркменской коннице, — сказал Азади. — Он — поддержит нас.

— Но между нами и Афганистаном земля кызылбашей, — осторожно возразил кетхуда Геркеза Бузлыполат.

— Это — верно, — закивали седыми бородами старейшины родов.

— Вот мы и собрались, чтобы все обдумать! — сказал им Азади. — Помните, слишком долгое раздумье сродни трусости.

15

Оразгюль-эдже заворачивала в красный платок из дешевой ткани румяные чуреки — хлеб на дорогу Абдулле. Кибитку освещали бродячие язычки пламени в очаге. Сестра Зюбейда и невестка Акгыз складывали в хурджун сушеное мясо, сюзму[30], лук, сушеную дыню. Оразгюль-эдже завязала платок в узел, заспешила что-то еще принести и вдруг остановилась на полпути: что же она хотела сделать?

Махтумкули чувствует: лицо у него стало маленькое, ему жалко маму, жалко себя — он не любит расставаний.

На плечо мальчика легла рука. Это Абдулла.

— Давай-ка погуляем, ини[31].

Махтумкули проворно вскочил с кошмы, пошел следом за Абдуллой.

— А где Мухаммедсапа?

— Охраняет белую кибитку. Аксакалы все думают, кого послать к Ахмед-шаху да что ему говорить.

— Это ведь хорошо, если нашим повелителем будет Ахмед-шах?

— Аксакалы знают, что делают. Ахмед-шах самый сильный теперь и самый молодой. Он утвердился надолго.

— Кызылбаши будут нас бояться?

— Бояться они нас не будут. Нас мало, гокленов. Но, может, поостерегутся нападать. Напасть на нас — это ведь все равно, что на Ахмед-шаха напасть.

— Если он примет нас под свою шахскую руку…

— Примет! Ему туркменская конница нужна. Он ведь теперь воюет все время.

Братья сели над Сумбаром, напротив горы Сахы-Вакгаз.

Люди рассказывали, что щедрость святого человека, именем которого названа гора, не знала границ. Когда у него попросили дать кровь сына, он пошел и на эту жертву.

Гулькали голуби в горах, устраиваясь на ночлег. Земля была уже черной, и вода была черной, а небо все еще светилось.

Абдулла сидел, положив руку на плечо братишки.

— Сердце замирает, будто с кручи собрался прыгнуть, а всего-то — съездить в горы, баранов пригнать.

— А зачем баранов теперь пригонять? До зимы далеко.

— Гостей угощать. Скоро Чоудур-хан приедет. Да и боятся аксакалы. Узнают кызылбаши, что мы отправили послов в Афганистан, нападут, угонят стада.

Махтумкули уткнулся брату головой в грудь.

— Абдулла, я тебя очень люблю! — пошарил рукой по земле, нащупал камушек. — Возьми, он будет тебя беречь в пути.

Абдулла взял камушек и бросил в воду.

— Не верь, верблюжонок мой, талисманам! Потеряешь вот такой камушек и будешь дрожать, как бы чего не случилось. Себе верь, братишка, своим рукам, ногам, своему меткому глазу, башке своей верь. И еще добрым людям. А теперь давай помолчим, послушаем нашу речку.

Они затаились. Река, обмелевшая знойным летом, щебетала что-то детское, неразумное, но счастливое.

Абдулла вдруг вскочил, поднял Махтумкули на руки, закружил.

— Звездочку вижу! — крикнул Махтумкули.

— А вон еще! — показал Абдулла, не отпуская брата на землю. — Да их уже много. Пошли спать. Мне завтра в путь спозаранок.

— Ты меня разбуди! — попросил Махтумкули.

Но Абдулла не разбудил младшего братишку, пожалел сладкого его сна.

16

Маслахат гокленов и некоторых йомудских племен заседал целую неделю и решил: к Ахмед-шаху поедут с подарками и с поклоном Чоудур-хан, Ата Шарли, из овляд Исакулы, представители от каждого племени и пятьдесят отборных джигитов во главе с сыновьями Гарры-моллы Мухаммедсапой и Абдуллой.

Назначили день, когда посольству надлежало отправиться в путь, собирали ковры, чеканное серебро и золото для подарков Ахмед-шаху, а посланный на дальние пастбища за отарами Абдулла не возвращался.

Гарры-молла забеспокоился, ушел в пещеру молиться, потом сидел у очага, не выходя из кибитки целый день, а наутро оседлал коня, переправился через Сумбар и поскакал к высокой горе Караджи́к. Но и с горы не увидал Гарры-молла овечьих отар, спешащих к Геркезу.

Шахир в сильном волнении спустился с вершины и увидал возле своей лошади Чоудур-хана.

— Все будет хорошо, Азади. Я послал самых быстрых джигитов навстречу Абдулле и чабанам.

И действительно, джигиты скоро вернулись, привезли труп одного чабана.

Стада и людей, бывших со стадами, угнали неизвестно куда и кто.

Воины Чоудур-хана обшарили всю округу и не встретили ни одного кызылбашского воина.

А между тем пришел день, когда посольству надлежало отправиться в путь.

Гарры-молла Довлетмамед Азади, прежде чем благословить Чоудур-хана и его спутников, задал посольству вопрос:

— Не связано ли похищение Абдуллы, чабанов и стад с отправкой посольства? Не стало ли тайное явным? Может быть, лучше отложить задуманное?

— Нет, — сказал Чоудур-хан. — Стоит мне и моим джигитам покинуть Геркез, как похитители объявятся и назовут цену выкупа. Сейчас они боятся послать в аул своих людей, мы можем выследить их обратный путь.

— Дай бог, чтоб твои слова сбылись, — сказал Азади и прочитал посольству напутственную молитву.

Последним, оторвав от себя припавшую намертво Акгыз, ускакал Мухаммедсапа.

17

Шумная жизнь в Геркезе кончилась. Потекли обычные дни, словно люди аула молчаливо договорились между собой не спугнуть праздниками или воплями горя большого дела. Если и поглядывали на дорогу, по которой уехали в Афганистан Чоудур-хан, Мухаммедсапа и другие джигиты, то украдкой.

Каждый день приходил Гарры-молла в мектеб, задавал ученикам вопросы, но ответов не слышал: тяжело переживал потерю сына. Просить выкуп за Абдуллу и чабанов кызылбаши не явились.

Однажды привел с собою Гарры-молла Нияз Салиха.

— О мои ученики! — сказал Азади. — Нияз Салих Эрсары несколько лет жил в плену у кызылбашей, но он и в неволе думал о своем народе, думал, как принести пользу Туркмении. И нашел выход. Он учился всёму лучшему, что есть у наших недобрых соседей. А у них есть великая поэзия. Они разговаривают на замечательном фарси[32]. Учитесь у Нияз Салиха фарси, ибо поэты Персии так же прекрасны, как звезды на ясном небе. А еще Нияз Салих научился строить мазары[33]. Я вам когда-то рассказывал, как строили мазар Махзум агзам, строили трижды, и трижды постройка разваливалась, пока не пригласили искусных мастеров из Исфагана. Учитесь всему, что он вам преподаст.

Нияз Салих, оставшись с учениками, тяжело вздохнул, и вдруг засмеялся, и потом заплакал.

— Не смотрите на меня с удивлением, — сказал он ученикам. — Я вздохнул потому, что не простое это дело — завоевать вашу любовь после такого учителя, как Гарры-молла. А засмеялся я от радости. Наконец-то мой труд пойдет на пользу моему народу. Слезы мои — от горечи, слишком много времени потрачено впустую, слишком долгой была моя разлука с туркменами.

— Но мы не эрсары, — сказал сын Ишана Акмурад. — Мы — гоклены.

— Это — верно, — согласился Нияз Салих. — Но что такое народ и что такое племя? Народ — это рука, племена — пальцы руки. Отсеките хоть один, будет больно и рука станет неполноценной. Я расскажу вам легенду об эрсары. Отцом туркменских племен: сарыков, теке, йомудов, салыров, эрсары — был Алп-Ата.

Однажды он влюбился в девушку из племени ит-бечене[34]и захотел взять ее в жены. Ит-бечене были коварны, они решили: вот настало время погубить неукротимого батыра. И поставили условие: девушку Алп-Ата получит, если согласится просидеть всю ночь в бассейне. А дело было зимой. Вода ночью замерзла, и Алп-Ату сковало льдом. Воины ит-бечене вышли с оружием, чтоб отсечь голову батыру, но тот дул на них и отбрасывал от себя. Тогда враги привязали саблю к двум таганам, протащили по льду и обезглавили Алп-Ату. Сыновья поехали мстить за отца, но удалось это лишь старшему — Сары. С той поры его стали называть Эр-Сары — мужественный Сары.

Нияз Салих посмотрел на озадаченные лица ребят и рассмеялся:

— В каждом племени, я думаю, эту легенду будут рассказывать почти так же, с той только разницей, что победителем врагов Алп-Аты у йомудов будет йомуд, у текинцев — текинец, у гокленов — гоклен. А вы должны помнить то, о чем я сказал вам на первом уроке.

Нияз Салих поднял над головой руку, пошевелил пальцами и сжал их.

— Помните, кулак хорош, когда целы и здоровы все пальцы.

18

Утром прискакал в аул всадник. Спросил, где живет Гарры-молла. Вошел в кибитку, и тотчас почти выбежала на улицу Акгыз, царапая ногтями лицо. Жену Мухаммедсапы догнал сам Азади и увел в кибитку.

По аулу пополз шепоток: с джигитами Чоудур-хана случилась беда.

Всадник уехал. Новых вестей не было. В кибитке Азади стали припоминать каждое слово, сказанное вестником. Вспомнили не много: «Ваши люди попали в засаду. Чоудур-хан убит. Твои дети, Азади, в плену».

Азади собрал джигитов, но куда было ехать? К кызылбашам? Мстить за Чоудур-хана? Но геркезов — горстка.

Оставалось одно — ждать подлинных известий.

Прошла зима, отцвела весна, обрушилось жаром лето, и тогда стало ясно: неизвестный всадник говорил правду, никто из посольства Чоудур-хана до афганских земель не добрался.

Азади поехал в Мешхед, но вернулся ни с чем. Правда, кое-что ему удалось узнать. Чоудур-хан и посольство попали в засаду. Погибли не все. Часть людей ушла в город Ездан, но, видимо, кызылбаши решили не оставлять следов, догнали оставшихся в живых и перебили.

Год проходил за годом, а от Мухаммедсапы и Абдуллы вестей не было.

В ожидании братьев пролетело отрочество Махтумкули. Много лет спустя он напишет об этом печальном времени стихи:

Судьба, ты вышла на грабеж, В твоей руке сверкает нож; Терзаешь душу, тело жжешь, И некого тебе страшиться.

Земля от праведных трудов человека молодеет. Да только не всегда она за пролитый пот отдаривает плодами и злаками.

Хлеб не родился в долине Сумбара. Градом побило. Беда в одиночку не ходит. Кызылбаши напали на чабанов, самих — на веревку, в рабство, отары овец, стада верблюдов, табуны коней угнали. Это было истинное бедствие.

Цвели гранатовые деревья, наступила пора снимать урожай пшеницы, а в поле трудилась одна семья Довлетмамеда Азади: град прошел стороной.

— Дела аллаха человеческому уму недоступны, — говорил людям ишан из Махтум-калы. — Неведомо, почему аллах взял у Гарры-моллы девять лет назад сыновей, а ныне одного Гарры-моллу одарил богатым урожаем.

Когда зерно было убрано, однажды вечером Азади попросил Махтумкули обойти аул и пригласить людей к своей кибитке.

Люди откликнулись на зов.

Азади сидел на кошме под гранатовым деревом в праздничной одежде, здоровался с каждым, кто пришел его послушать. Наконец все собрались. Азади встал с кошмы и низко поклонился людям аула.

— Сородичи! Когда-то вы приютили у себя моего отца, дали ему кров и жену. Я был у Махтумкули Еначи, отца моего, единственным ребенком, и вы радовались радости Еначи, вы заботились обо мне, словно я был сыном всех семейств геркезов. Это вы собирали деньги, чтоб отправить меня в медресе. Все это вы совершали от доброго сердца, ради доброго дела. Еначи был работящий человек, почему бы и не помочь трудолюбцу? У маленького Довлетмамеда, у меня, грешного, была тяга к учению. Почему бы не поддержать прекрасного стремления ребенка?.. А теперь вот что я вам скажу, люди! На моих полях и огородах уродилось все: пшеница, дыни, арбузы, лук, морковь. У большинства из вас поля побиты градом, бахчи засохли, а скот угнали враги. Я поделил мой хлеб и урожай с бахчи на число кибиток в нашем ауле. Получилось не помногу, но хватит всем. Детей своих от голода убережете. Люди, это не милостыня! Я такой же гоклен, как вы, и хлеб будет застревать в моем горле, если я буду знать, что в соседней кибитке дети плачут, потому что у них сводит живот.

Довлетмамед Азади повел людей к хранилищу зерна. Оставил на семена, а на еду столько же, сколько получила каждая семья. И дыни, и арбузы, лук и морковь были тоже поделены поровну.

Молодость и в тяжкие годины — молодость. Махтумкули шел девятнадцатый год. В науках отец и Нияз Салих дали ему все, что могли. Познания их были глубоки, но не бесконечны. Мир познания, открывшись юноше, властно звал его в свои необозримые просторы.

Махтумкули вглядывался в манящую синюю даль, но даже заговорить о путешествии не осмеливался. Отец не пустит, он переполнен горем по своим старшим сыновьям. Он плачет ночами. Молит аллаха. Он все еще надеется, что Мухаммедсапа и Абдулла вернутся.

— Я на охоту! — сказал Махтумкули отцу, взял лук, по забыл взять стрелы.

Он взбежал на первую гряду, но не пошел по тропе. Тропа вилась с гряды на гряду по гребешкам, Махтумкули спустился в ложбину, чтоб скрыться от глаз. Он был как цветущее дерево, в котором роится тысяча ульев.

— Я — цветущее дерево! — шептал он сам себе, и ему казалось, что воздух, сталкиваясь с ним, звенит, искрит.

Юноша почти бежал, но он — охотник — умел не потревожить тишины. Редкий камушек срывался из-под его ноги.

«Эти горы, как морщинки на челе земли», — подумал Махтумкули и остановился.

Сердце билось звонко, оно пело, как хорошо натянутые струны дутара.

Огляделся — никого: ни людей, ни зверей, ни птиц. Сел в тень, на круглый камень, почерневший от зноя.

«Его века спалили!» — пронеслась в нём строка, как стрела.

Вот так же он убегал от взрослых в детстве. Не от работы убегал, а чтоб побыть наедине. Он затаивался, разглядывая какой-либо камушек, ожидая, что через этот самый обычный камушек откроется ему вдруг неведомая людям, но изумительная тайна.

Махтумкули достал спрятанный на груди свиток — подарок Нияз Салиха, который ушел-таки на свою родину, в верховьях Амударьи, и принялся читать вслух, наслаждаясь не родным, но сладкозвучным фарси.

Эти стихи были про него и для него, и, подхваченный невесть какой силой, Махтумкули вышел из своего укрытия на солнце. Сначала пошел, а потом побежал. Ему нужно было утомить себя, потому что все в нем требовало действа, но какого? Он не знал, что ему нужно совершить. Свернуть, что ли, гору со своей дороги? Но сила, наполнившая его, была доброй. В нем все протестовало от одной только мысли — сломать. Мир казался ему совершенным.

— Все, что есть в этом мире, пусть будет всегда! Все живое пусть будет живо!

Наступи он в то мгновение на муравья — расплакался бы.

Сделав круг по горам, ноги принесли Махтумкули в гранатовое ущелье. Здесь он пробрался между камнями и колючими зарослями плодовых деревьев и кустарников в свое любимое место. Два камня, когда-то слетевшие с вершины, уперлись друг в друга лбами и застыли. Получился каменный шалаш.

Махтумкули опять достал свиток со стихами, переписанными рукой Нияз Салиха. Многие из этих стихов Махтумкули знал наизусть, но ему нравилось перечитывать их. В начертании букв жила добрая улыбка, светились мудрые глаза Нияз Салиха.

В родных горах Махтумкули стало тесно, ему хотелось в дорогу, к людям, которые, подобно Нияз Салиху, посвятили себя поискам знаний. Махтумкули мечтал о мудрых учителях, о возвышенной мужской дружбе с людьми, для которых поэзия была сама жизнь.

Он прочитал стихи. Как всегда, вслух:

Прочитал и замер. Он вдруг почувствовал, что не один в своем уединении. Повел глазами — тень человека на земле перед его каменным шалашом. Рука потянулась к луку, но Махтумкули тотчас вспомнил, что забыл взять колчан.

«Кто же это следит за мной? Лазутчики кызылбашей?» — поискал подходящий камень, но краем глаза вдруг разглядел: тень, напугавшая его, — тень женщины.

Он принялся разворачивать свиток, делая вид, что ищет стихотворение, и вдруг вскочил и вышел из укрытия.

— Ой!

На камне, загородившись цветущей веткой граната, стояла девушка. Она забралась сюда, видно, для того, чтоб сорвать цветок, и тут появился он, и ей пришлось затаиться.

— Ой! — вскрикнула она опять, закрывая лицо широким рукавом платья.

Заметалась, не зная, как спуститься с камня, потому что удобные уступы были там, где стоял Махтумкули. Он попятился, освобождая для нее безопасный путь, и она поняла это. Смерила взглядом расстояние — не схватит ли ее джигит? Он отступил еще. Она скользнула вниз и, словно яркая птица, полетела по зелени зарослей. Исчезла, переходя ручей, появилась на другом, высоком берегу. Обернулась. И стала вдруг медлительной в движениях, не пошла — понесла себя тропой к аулу. Голова, как у джейрана, заносчивая, на высокой шее, станом тонкая.

Махтумкули закрыл глаза, чтоб удержать в памяти черты прекрасного лица пери. Ниточки-дуги черных бровей, черные сверкающие глаза, лицо матовое, светящееся изнутри, губы розовые, добрые, змейка рта изогнута, словно девушка собиралась шепнуть манящие слова.

— Богом радость мне дана! — воскликнул Махтумкули, и звук наивной строки ударил в самое его сердце, и сердце отозвалось.

Ах, это не было поэтическим преувеличением. Стихи подхватили его, повели от рифмы к рифме по своим дорожкам.

Он повторил про себя стихи, и они показались ему лучшими из всего сложенного им раньше.

Такие стихи нужно было записать, пока не улетели, как девушка. Махтумкули, торопясь, перебрался через ручей и пошел к аулу, а стихи все еще гудели в нем, рождали новые строфы.

Он успел записать всего две строфы, вошел в кибитку отец, совсем уже седой, согбенный.

— Махтумкули, приведи мать, как бы ей голову не напекло.

Махтумкули тотчас отложил перо: слово отца было для него законом. Мать уходила за кошары, взбиралась на холм и глядела на дорогу, пасынков ждала, Мухаммедсапу и Абдуллу, которые были дороги ей, как родные дети.

Все хозяйство теперь лежало на плечах бедной Акгыз. Вдова не вдова. Она исстрадалась в ожидании, потемнела, исхудала, стала злой. Все ее, бедную, жалели, но жалость плохой лекарь.

Мать издали была похожа на большую, смертельно усталую птицу, которая опустилась на землю, чтоб никогда уж боле не взлететь в небо.

Махтумкули поднялся на холм, взял Оразгюль-эдже под руку. Мать покорно пошла за ним. На крутом спуске ноги у нее подломились, она оперлась всем телом на Махтумкули, и острая нежная боль пронзила его: мать была легенькая, как тростинка.

Дома Махтумкули снова взялся за перо, но пришла Акгыз, причитая, что в доме нет хозяина и некому нарубить дров для очага.

Махтумкули рубил дрова, сбросив халат. Акгыз хлопотала возле тамдыра[35] и вдруг забылась, заглядевшись на сильное, гибкое тело юноши.

Махтумкули, отирая со лба пот, встретился с ее глазами. Принялся кромсать упрямые свилеватые сучья, но краска заливала лицо и шею, и тогда он бросил топор, надел халат и тельпек и пошел к Сумбару.

Он шёл по аулу, пристально вглядываясь в молодых женщин. Искал свою утреннюю красавицу. Ведь если это была не пери из райских садов, значит, она должна была жить где-то в их ауле. Где же еще?

Махтумкули любил смотреть на воду, но он теперь не хотел, не мог радоваться один. Он должен был делиться радостью с той, кого нашло его сердце. И Махтумкули направился разгуливать по аулу.

Несколько раз прошел он Геркез из конца в конец, но красавицы, о которой стихи слагались у него сами собой, не встретил.

Проворочавшись до утра и так и не заснув, он поднялся затемно и отправился на охоту.

Теперь Махтумкули дорожил каждой стрелой своего исфаганского лука — ведь это был подарок брата.

Выследил стадо диких коз, долго шел за ним, подкрады вался, чтоб достать стрелой. И не промахнулся. Добычей его была молодая козочка. Он разделал ее и понес к дому, но скоро усталость свалила его. Не сходя с тропы, лёг он на землю, положил голову на тушу и заснул.

И приснилось ему, что к тому месту, где он лежит, скачут четыре всадника. Кони у них подобны облакам, а сами всадники ушли головами в небо, и не видно их лиц. Всадники остановились над тропой, где спал он, Махтумкули, и сказали ему: «Вставай!» Они были в зеленых одеждах, с зелеными посохами в руках. «Расширьте для сборища круг! — сказали они. — Будет великое множество народа». И они очертили посохами место, и посохи их уходили за горизонт. Прискакало еще шестнадцать всадников. Последний остановился и посадил его позади себя на круп коня. Они скакали по вершинам гор, но скачка была короткой. «Мы прибыли! — воскликнул всадник. — Вступи в круг». И, как было ему велено, он сошел с лошади и встал на середину круга. К нему приблизился сам Али[36], взял за руку, повел, поставил на тростниковую циновку.

Впервые за все восемнадцать лет Махтумкули снилось столь удивительное. Он следил за своим двойником, участником сна, затаив дыхание. Его бесстрашный двойник встал на циновку, но Али выхватил ее из-под ног, мир опрокинулся. На лежащего бросили покрывало. «Задавай вопросы, Махтумкули», — раздался голос Али. «Где я? Что это за круг? Для кого его расширили?» — спросил он. И ему ответили: «Ты в тайном месте. Круг — твоя будущая жизнь. Его расширили, потому что пришел пророк Мухаммед со всем сонмом святых и праведных людей».

Подобно близкому удару грома, раздался звенящий глас пророка: «Дайте ему чашу!» Чашу поднесли к губам. Он отпил глоток и опять стал падать. И пока падал, то ли в виде дождя, то ли в виде дуновения ветра, он проникал в жилы земли, в струи воды, и вся вселенная была ему открыта…

И тут Махтумкули проснулся. Ничто не изменилось в мире, и солнце стояло на том же самом месте, он спал всего мгновение.

Он пришел домой, сел в тени кибитки и написал стихи о своем чудесном сие.

Закончив писать, Махтумкули понес сочинение отцу. Он никогда прежде не осмеливался показать Азади свои стихи.

Отец сидел в белой кибитке, среди учеников. Он прочитал стихи Махтумкули про себя, а потом прочитал их вслух, наполнил пиалу чалом и жестом показал, чтоб сын сел рядом с ним.

— «Теперь блуждай из края в край! — сказали», — повторил Азади последнюю строку стихотворения, и видно было — дыхание перехватило у старика. — Это и есть поэтическое откровение, мальчик мой. Обронит поэт слово и сам не заметит, что сказал пророчество. «Теперь блуждай из края в край! — сказали». Милый мой, Махтумкули, выпей чал, любимый напиток нашего народа. Пусть каждый глоток растекается по твоим жилам, связывая тебя с землей туркменов, с горем, общим для всех туркменов, с радостями, общими для всех туркменов. Азади может спокойно оставить этот мир, его сын, его ученик стал шахиром.

Махтумкули был смущен высокими словами отца, ученики мектеба смотрели на молодого шахира с изумлением, он выпил чал и поклонился отцу до земли.

Потеряв старших сыновей, Азади отложил в сторону дутар. Все свои неспетые песни он отдал узорам на золоте и серебре. За свою работу Азади просил дорого, и с ним не торговались. Украшения Гарры-моллы становились семейными талисманами. Все уже знали: начни торговаться с Азади, он не возьмет заказа. И другое знали: Азади берет дорого не только потому, что ценит свое искусство, он собирает деньги на выкуп. Все надеется, что вдруг приедут от кызылбашей и скажут: Мухаммедсапа и Абдулла живы, заплати, старик, столько-то и получай сыновей.

У Махтумкули не хватало терпения сидеть над каким-нибудь букавом часами. Прорезав в металле несколько лилий, Махтумкули оставлял работу иногда на месяцы. Неделями бился над какой-нибудь завитушкой, приходил в уныние. Но вдруг наступал счастливый день, налетало вдохновение, и замученная вещь единым росчерком резца получала жизнь. Работы Азади были перегружены великолепием, работы Махтумкули походили на цветы, растущие вдоль дороги.

— Сынок, — попросил Азади, — я сделал по просьбе твоей тетки тумар[37]. Она хочет подарить его дочери. У нее дочь уже невеста. Нанеси узоры, а я подседельником займусь.

Махтумкули взял тумар. Это был серебряный цилиндр на цепочке с бляшками. В цилиндр клали молитву, написанную на бумаге, и молитва эта должна была оберегать владелицу тумара от болезней и всего дурного.

Какой орнамент нанести на тумар? Хотелось сделать что-то новое. А что, если тумар украсить арабскими письменами?

Махтумкули взялся за резец, и вот уже работа закончена.

— В поэзии ты стал поэтом, в ремесле — устадом[38], — сказал отец, осмотрев тумар. — Благодарю тебя, сын. Всякое твое успешное дело становится для меня источником жизни. Как бы порадовались твоим стихам, твоей работе по серебру Мухаммедсапа и Абдулла!

Азади впал в задумчивость, а Махтумкули почтительно ожидал дальнейших приказаний отца.

— Отнеси это в дом твоей тетки, — сказал наконец Азади, возвращая сыну тумар.

Махтумкули надел новый халат и отправился в дальний конец аула, туда, где у Сумбара левый берег — высокая Караджик, Черненькая гора. Ее за десятки верст видно.

Возле кибитки девушка чистила медный тунче, сосуд для кипячения воды. Махтумкули остановился. К незнакомой девушке, хотя она и двоюродная сестра, обращаться неприлично, но стоять у нее за спиной тоже было нехорошо.

Пока он размышлял, полог кибитки распахнулся, вышла тетушка.

— Менгли, хватит тебе чистить тунче. Принеси дров.

Девушка обернулась — это была пери из гранатовогоущелья!

— Махтумкули пришел! — воскликнула тетушка.

«Ее зовут Менгли, — мысли Махтумкули двигались медленно, как понукаемый осел. — Так это же Менгли! Я знал ее маленькой девочкой. Когда это она успела вырасти?»

— Махтумкули, что с тобой? — испугалась тетушка.

— Ничего, — опомнился Махтумкули. — Я принес тумар. Меня отец послал.

— Ах, тумар! — Тетушка взяла из его рук украшение. — Менгли!

Девушка успела исчезнуть.

— Менгли! Тебе тумар Гарры-молла сделал… Красивый какой! Никогда не видала таких узоров. Азади всякую работу делает хорошо, а для родственницы вон как расстарался.

— Я пойду, — сказал Махтумкули.

— А плату?

Но Махтумкули уже ушел, почти убежал.

— Чего это с ним? — удивилась тетушка. — Смотри, Менгли, какая красота тебе досталась. Береги!

Менгли взяла тумар, потрогала пальцем вязь арабских букв.

— Молод, а почитаем. Учен и мастер, — сказала мать, глядя вслед Махтумкули. — Каков жених, когда бы не Акгыз.

— А что Акгыз? — удивилась Менгли.

— Законов не знаешь? Жена умершего брата становится женой живого.

— Но разве Мухаммедсапа умер?

— Был бы жив, исхитрился бы весточку о себе подать. Доченька, уже девять лет минуло, как пропали Мухаммедсапа и Абдулла. Девять лет, доченька. Через год-другой старики заставят Махтумкули жениться на Акгыз.

Менгли закусила нижнюю губку.

5 Когда блеснул твой лунный лик, Я обезумел и, сгорая, Душой трепещущей постиг Невнятные напевы рая. Приди, душе покой верни, Моих соперников казни, Побудь со мной в ночной тени, В моей степи весной играя. Я жду, а в сердце — вешний страх; Я жду, как дикий тур в горах. Поёшь — и соловьи в садах Запеть не смеют, замирая. Шахир, ты — раб крутых бровей И глаз возлюбленной твоей! Луна встает из-за ветвей, Для жертвы жребий выбирая…

Он сложил эти стихи, чеканя гуляку́, для нее, для Менгли. Эту брошь ему хотелось сделать такой, чтоб она горела всеми цветами радуги, чтоб ни у кого не было подобной, ни у одной царицы мира!

Работать Махтумкули приходилось воровски. Он на свои деньги купил серебро, каменья, золото, но не хотел, чтобы отец видел эту работу. Азади дал ему украсить подседельник для Язы́р-хана из Кара́-Калы́, а он только делал вид, что работает над этим почетным заказом.

Свою гуляку Махтумкули задумал как кружево, сотканное из лучей солнца.

На бляшки, для украшения подседельника, он решил вместо орнамента нанести буквы арабского алфавита. Мысль пришла, руки дело сделали.

Языр-хан, приехавший из Кара-Калы в Геркез договориться о посольстве в Мешхед для выкупа и обмена пленных, похвалил работу Махтумкули. Разглядывая буквенную вязь, Языр-хан воскликнул:

— Вот ведь еще как можно письма писать! Никому в голову не придет, что письмо на сбруе. За пазуху гонцы полезут, а коня обшаривать не станут. Проси, Махтумкули, награды!

— Мне наградой ваша похвала, Языр-хан, — ответил Махтумкули, — а осчастливить меня просто. Пусть те, кто поедут в Мешхед, возьмут меня с собой. Хочу посмотреть мир, созданный аллахом.

— Дорогу посольства оплатит народ. Какую пользу ты можешь принести?

— Я могу починить в дороге сбрую.

— У наших посланцев будет новая сбруя, Махтумкули.

— Я могу сочинять стихи в честь ханов и беков, чтоб смягчить их сердца.

— У ханов и беков есть свои сладкозвучные поэты, которые вошли в возраст.

— Я, сынок, задуманное тобой не одобряю, — сказал отец. — Ты слишком молод. Мне было стыдно тебя слушать. Ты говоришь, что готов вступить в состязание с поэтами ханов и беков, но ведь ты среди своих ни разу не участвовал в поэтическом споре.

— Отец, испытай меня!

Языр-хан хлопнул от удовольствия ладонью о ладонь.

— Славный джигит растет у тебя, Азади! Испытай его, Азади! Испытай!

Отец взял дутар.

— Бери свой, — сказал он сыну и ударил по струнам.

Когда звуки набрали силу, Азади спел первую строфу, давая тему поэтической беседе.

Открой мне тайну, умоляю я. Моей мольбы не отвергай, птенец мой! Полна тревоги голова моя, Страданий мне не причиняй, птенец мой!

В ответ зазвенели высоко, прерывисто струны дутара Махтумкули. Он ответил стихами:

Здесь тайны нет: робел немного я. Все честно расскажу, — внемли, отец мой. Полна тревоги голова моя — Манят сады чужой земли, отец мой!

Азади улыбнулся: сын искренен, стихи его прекрасны, как отцу не погордиться. Но дутар Азади затосковал, тревога наполнила стихи:

Ты захотел, несчастный, болей, ран? Зачем тебе чужой султан иль хан? Прими удел, что здесь нам богом дан. Зачем ты едешь в дальний край, птенец мой!

Махтумкули, не задумываясь, перехватил мелодию:

Не пять, не шесть собралось нас в поход, Едва ли нас в пути невзгода ждет. Поехав, я обрадую народ, И сердцем я уже в пути, отец мой!

Азади ответил без промедления, загоняя молодого поэта стремительностью ритма:

Ты не привык, ты молод; долог путь; Езда ночная; негде отдохнуть; Оставь затею вздорную, забудь, Сбираться в путь не начинай, птенец мой!

Махтумкули принял отцовскую стремительность:

Позволит бог, и сможем мы дойти; Не мальчик я и знаю все пути; Не причиняй мне горя, отпусти, Мое влеченье утоли, отец мой!

И ничего не оставалось отцу, как только согласиться:

Ну что ж! С тобой согласен Азади. Быть может, радость ждет нас впереди. Тебя благословляю я — иди, Господь с тобою, поезжай, птенец мой!

И радость сорвалась, не удержавшись, со струн молодого шахира:

Ликую я, мечты мои сбылись, И снова сердце птицей рвется ввысь! Прощай, отец, пред истиной склонись И бога обо мне моли, отец мой!

— Беркут! — сказал Языр-хан, обнимая Махтумкули за плечи, и позвал: — Пошли!.. Коня! — приказал Языр-хан своему нукеру. Тот подвел высокого серого в темных яблоках коня. — Много дорогих подарков получишь ты, Махтумкули, за свою жизнь. Но моя награда за стихи — первая, она останется в твоей памяти на всю жизнь. Бери коня, Махтумкули.

Махтумкули загляделся на красавца скакуна.

— Но послушай моего совета, — сказал Языр-хан, улыбаясь, — если тебя возьмут в посольство, поезжай на хорошем, но невидном коньке. Чтоб не позарились лихие люди. На моем скакуне по родной земле езди.

Махтумкули поклонился.

— Я не достоин твоих милостей, великий хан.

— Ну, какой же я великий! — совсем развеселился хозяин Кара-Калы. — Вот будешь в Хорасане, там ты увидишь ханов, у которых я был бы только юзбаши[39]. Ты там многих увидишь ханов, но великих и среди них нет.

6

Возле белой кибитки-мектеба на большой кошме грудой свалены драгоценные украшения, на другой кошме — туркменские красные ковры, халаты, расшитые серебром и золотом, на третьей — панцири, кинжалы, сабли. В долине ржание коней. Целый табун ахал-текинцев[40] пригнали утром в Геркез. Сегодня отправляется посольство выкупать пленных и, может быть, вернуть отары овец.

Задача у посольства не простая. Всего два года назад гоклены получили от Ахмед-шаха афганского письмо с предложением о совместном походе на Мешхед. Гоклены и примкнувшие к ним йомуды согласились выступить против своего старого врага. Ахмед-шах взял Мешхед, наградил туркмен за помощь, но управлять Мешхедом и всем Хорасаном оставил прежнего правителя, слепца Шахруха, который, конечно, туркмен не жаловал.

Почтенные яшули сидели в кибитке, еще раз обсуждая нелегкое дело посольства. Только что узнали от купцов, что Шахрух на лето переехал в прикаспийскую провинцию Мавендеран, где возле города Гургена у него был летний дворец.

Языр-хан, улучив минуту, вышел из кибитки и позвал Махтумкули, который давно уже ждал, когда его пригласят на маслахат.

Кетхуда́ Бузлыполат, старшина Геркеза, как только Махтумкули вошел в кибитку и стал у порога, ожидая решения, быстро сказал:

— Мы посылаем к шаху самых почтенных аксакалов. Ты слишком молод. Твои румяные щеки могут оскорбить визирей шаха. Нас посчитают несерьезными людьми.

Махтумкули поклонился маслахату и вышел.

Он разыскал свою сестру Зюбейду, отвел ее подальше от кибитки и дал ей гуляку́.

— Милая Зюбейда! Помоги мне, спаси! Передай эту безделицу Менгли. Но, ради аллаха, чтоб никто не узнал об этом. И вот эти стихи передай. И еще скажи ей: как только луна взойдет на небосвод, я буду ждать ее у Сумбара, против горы Сахы-Вакгаз.

С последними словами бедный влюбленный бросился наутек. Зюбейда только головой покачала: «Менгли, конечно, не дурнушка. Но то, что брат называет безделицей — и шахине не стыдно поднести. А стихи зачем? Менгли и первых двух букв не знает».

7

Он сам был звенящий, как Сумбар. В голове торчали чужие стихи:

— Пришла… «Кто?» — «Милая». — «Когда?» — «Пред утренней зарей». Спасалась от врага… «Кто враг?» — «Ее отец родной».

И трижды я поцеловал… «Кого?» — «Уста ее».

«Уста?» — «Нет». — «Что ж?» — «Рубин». — «Какой?» — «Багрово-огневой».

Он пришел задолго до восхода луны. Горы озарились наконец, а Менгли не приходила. Луна, как лукавая женщина, выглянула вдруг из-за горы словно одним глазком; и это было чудесно — такой вот увидать луну. Но Махтумкули не улыбнулся в ответ, в его сердце верещала бестолковая саранча:

«Где ж любимая? Может быть, лежит, уткнувшись в подушки, и смеется. Или еще хуже — послала подругу сердца поглядеть, стоит ли дурень у реки? А что, если Зюбейда забыла передать гуляку или что-то ей помешало? Пойти спросить у Зюбейды? Но теперь поздно: Менгли придет, а его нет. Она придет! Это ведь не просто — уйти ночью из кибитки. Она милая. Милая».

На Махтумкули, опершись подбородком на гору, смотрит, улыбаясь, луна. Он поднимает лицо навстречу свету, от которого сердце сжимается больно и сладко, и стихи наполняют его.

Свой пальчик розовый кусая, Смущается Менгли-ханум. Тугие косы расплетая, Смущается Менгли-ханум. А ты гори, смотри, влюбленный: В беседу с бровью насурмленной Вступает локон расплетенный, Смущается Менгли-ханум… Хочу заговорить — немею, Стою как нищий перед нею, Сказать: «Открой лицо!» — не смею. Смущается Менгли-ханум. Душа, владычица, отрада, Молю тебя — бежать не надо! Но — благодатная — от взгляда Скрывается Менгли-ханум.

И вдруг он услышал шелест высохшей травы. Оглянулся. Возле дерева, в прозрачной лунной тени, стояла девушка. Он замер. Стало холодно вдруг, мелкая дрожь волной прошла по спине, стянула плечи.

«Мне надо что-то сделать!» — сказал он себе, но во рту было сухо, как в пустыне, ноги приросли к земле, и сам он закаменел.

Девушка, как джейран, скакнула вдруг на дорогу. Остановилась, обернулась через плечо, засмеялась тихонько и убежала. По-джейраньи. Скок-скок! И — только столбик серебряной тающей пыли над взбитой арбами дорогой.

В изнеможении он лёг на землю, повернулся на спину, луна веселилась и не скрывала своего веселья.

— Аллах, какой же я у тебя дурень! Теленочек! Не стриженный ни разу козлик!

Он вскочил, подошел к Сумбару, встал на колени. Луна и здесь его поджидала. Она рассмеялась ему в лицо, дробясь в волнах, но это был добрый смех. Добрый.

Он снял тельпек и окунул голову в воду.

Она — пришла! Она все-таки пришла! Это счастье.

8

Она пришла! — пело в нем наутро.

Он простился с домашними и поехал-таки вслед за посольством, держась в полуверсте от аксакалов.

— Она пришла! Она — пришла! — звенел Сумбар, катя ему навстречу синюю воду.

Посольство двигалось медленно. Впереди вздымалось облако пыли: гнали табун ахал-текинцев.

От неторопкой езды клонило в дрему.

И вдруг — цокот догоняющих копыт. Махтумкули обернулся, готовый ударить лошадь плетью, но догонял — отец.

«Неужто прикажет вернуться?» — испугался Махтумкули, останавливая коня.

Отец подскакал, подал Махтумкули небольшой хурджу́н.

— Возьми, сын!

Хурджун был наполнен на четверть, но вес чувствовался.

— Это — земля с пашни твоего отца, — сказал Азади. — Если тебе придется участвовать в состязаниях шахиров, держи хурджун при себе. Помнишь, как проиграл прыжки в небо сыну ишана? Держись за родную землю, сынок, и аллах пошлет тебе удачу.

Азади улыбнулся сыну, повернул коня и умчался, как молодой, не оборачиваясь.

«Тяжело будет коню в дальней дороге», — подумал Махтумкули, пристраивая к седлу хурджун.

9

Кетхуда Бузлыполат уже на третий день пути пригласил упрямого шахира ехать вместе с аксакалами, боялся: налетят разбойники на одинокого всадника, уволокут на глазах. Что тогда скажешь Азади? Да и не переживет старик потерю младшего сына.

Махтумкули в дороге, как и положено, оказывал разные услуги аксакалам: собирал дрова для костра, помогал готовить пищу, задавал коням корм, а главное, терпеливо выслушивал суровые укоры. Что бы ему ни говорили, а некоторые обидеть старались — молчал шахир. Молчал, но не было в его глазах смирения. Аксакалы это видели и пуще принимались поносить молодое дерзкое поколение.

Дорога — счастье молодых. Ничто, казалось, не могло омрачить радости, которая жила в Махтумкули. Новые горы, новые долины, аулы кызылбашей, сами кызылбаши, не те, которых он привык ненавидеть — жестокие грабители, совершающие очередной набег, а другие, люди как люди. Они трудились на полях, строили дома, нянчили детей. Дети плакали и смеялись, тянули доверчивые руки к чужеземцам — потрогать их косматые шапки, их незнакомую одежду.

Как-то утром Махтумкули проснулся раньше стариков и принялся раздувать угли — ночевали под открытым небом. Припасенный с вечера хворост вспыхнул разом, и Махтумкули возликовал: день будет удачным. Шахир не знал, какую удачу он ждет, и, поразмыслив, решил: сегодня придет к нему чудесное стихотворение о Менгли. Он каждый день сочинял стихи о любимой. Одни тотчас улетучивались из памяти, как мелькнувшие придорожные цветы, другие оставались в нем, и он, улучив минуту, записывал их. Он давно уже привык жить с песенным гулом в крови. Ему было беспокойно, когда в иные дни гул отдалялся от него, а если совсем пропадал, то чувствовал себя юный шахир лишним на этой большой земле, где всякому есть место.

Махтумкули положил в котел мясо, лук и пошел собрать хворост. В голове, как искры над костром, роились рифмы:

— Где бы ни был — небо! Без неба как без хлеба! Под тучей трескучей трепещет на круче на иве плакучей последний листок.

К игре «в рифмы» его пристрастил не отец — большой шахир, а Нияз Салих, сам ничего не сочинивший, но влюбленный в поэзию.

— Аксакалы седы, как скалы! — прочитал Махтумкули.

И, словно бы в ответ, где-то совсем близко разорвал воздух хлесткий удар кнута. Махтумкули замер с охапкой хвороста в руках. Из-под горы цепочкой, едва волоча ноги, шли — рабы. Надсмотрщик, сидя на коне, выбирал очередную жертву и ловким ударом кнута взбадривал обессилевшего. На рабах были одежды туркмен.

Махтумкули бросил хворост, кинулся к дороге, но его перехватили сильные властные руки. Юноша стряхнул с себя напавшего и увидал, что это Бузлыполат.

— Вернись к костру! — приказал кетхуда и положил на плечо Махтумкули руку. Рука дрожала. — Мы на чужой земле. Что бы мы здесь ни увидели противного нашему сердцу и совести — надо молчать. Такова участь послов.

Махтумкули издали вглядывался в лица несчастных — братьев искал среди них.

Утренняя радость высохла в нем и потрескалась, как высыхает и трескается от зноя земля. Внутренний гул стал другим, стихи о Менгли иссякли. Ласковое слово казалось комариным писком. Неумолчная гроза, не находя выхода, надрывала сердце Махтумкули до самого Гургена.

10

Открылись у Махтумкули глаза, а уста замкнулись.

В свои восемнадцать лет он видел, как убивают, как угоняют в рабство и как пригоняют рабов. Голодал, умирал от зноя в пустыне. Видел пустыню и видел горы, но город, улей человечьей жизни, он повстречал на своем пути впервые.

Его потрясла башня Кабуса по дороге к Гургену. Каменный перст — создание человека, перед которым сам человек был с муравья, указывал в небо.

Ничего выше крепости в Кара-Кале Махтумкули до сих пор не встречал, а крепость была с обыкновенный двухэтажный дом, каких в городе что баранов в тысячной отаре;

Посольство поселилось в караван-сарае. Приема у шаха иужно было ждать, но никто не знал, сколько: неделю или месяцы?

Махтумкули бродил по городу, как по чуду.

На базаре он испытал еще одно потрясение. Увидал у торговцев ковры, на которых были вытканы звери и люди. Ему показали книги, украшенные не орнаментом, а миниатюрами, где были изображены мужчины и женщины, битвы, охоты, процессии.

Художник, изобразивший человека, должен дать душу изображению, а это промысел аллаха, но не человека…

Смутилось сердце у Махтумкули.

Кетхуда Геркеза Бузлыполат к юноше благоволил, ему открылось наконец, что упрямого шахира послал с ними сам аллах. Среди почтенных аксакалов было двое, которые знали фарси: один все понимал, но сказать ничего не мог, а другой мог сказать все, что угодно, ничего не понимая.

Махтумкули знал язык, умел слушать, а если заговаривал среди старших, то только стихами. Зашевелились у Бузлыполата мыслишки, и, чтоб проверить их, повел он Махтумкули в чайхану, где собирались местные поэты.

Поэтов в те поры было в городе много. Ловцы милостей, они приехали сюда или вместе с шахом или вслед за ним.

Бузлыполат попросил у чайханщика чаю и лепешек. Кетхуда Геркеза со своим фарси на базаре обходился.

— Слушай, Махтумкули. Учись, — наставлял он юного шахира. — Сюда приходят поэты, чьи имена знают во всех концах подлунной.

Но слушать пока было некого.

Такие же молодые люди, как Махтумкули, сидели вокруг человека почтенных лет, пили чай, курили кальян и, передавая по кругу, читали какой-то свиток.

— Ах, нет! — воскликнул вдруг один юноша. — Если тобой сочиненная притча не превосходит Руми́, значит, надо сломать перо и порвать бумагу.

И он прочитал:

У заклинателя индийских змей Базарный вор, по глупости своей, Однажды кобру сонную стащил — И сам убит своей добычей был. А какой конец этой притчи! Так неразумный молится порой О пользе, что грозит ему бедой. И сколько в мире гонится людей За прибылью, что всех потерь лютей!

— Да, это истинная мудрость, — сказал важный пожилой человек, касаясь рукой своей чудесной бороды. — Но мне жалко вас, юные поэты. Вы рады признать за великое то, что признано всеми. Почему вы отказываете в гении равному вам и живущему среди вас? Неужто и вы, у которых щеки как персик, уже подобны старикам, дерущимся за невидимый и несуществующий трон первенства?

Человек обвел печальными глазами чайхану и увидал Махтумкули. И засмеялся.

— Все мы, поэты, выпали на свет божий из одного и того же рукава халата. Вон сидит юноша. Он впервые переступил порог нашей чайханы, но он тоже помышляет о первенстве. Ответь мне, юноша, я ошибаюсь или нет?

Махтумкули поклонился почтенному человеку и ответил ему:

— Я чужеземец. Меня не радость позвала в дорогу — горе. Ищу своих братьев, злой рок назвал их, свободных от рожденья, рабами, но, может быть, искать их не нужно в этом мире. Для вас, я вижу, здесь стихи — услада. Для меня — оружие, с которым я стремлюсь проникнуть во дворец, чтоб каменные души царедворцев растопить, как воск, и сделать благо для моего народа.

— Давно не слышал я подобной речи! — воскликнул почтенный человек. — Да! В поэзии совсем не обязательно сидеть на ковре годы, ожидая, пока все великие перемрут и уступят тебе свой трон. В поэзии пришедший с улицы может тотчас и сесть в святой угол, потеснив седобородых.

— Учитель, не слишком ли ты щедр на похвалу, выслушав всего лишь несколько строчек экспромта, в котором к тому же было много погрешностей. Дозволь, мы испытаем силу этого новичка! — сказали молодые поэты.

— Нет, не дозволяю! — ответил ученикам почтенный человек. — Ваши стихи — щебет птичек в хороший день, когда этим птичкам ничего не грозит и ничего их не тревожит, кроме собственных рулад. Юноша, приходи сюда на закате. В это время здесь бывают люди, которые помогут тебе в твоем деле.

Махтумкули низко поклонился человеку и, забыв о Бузлы-полате, вышел из чайханы. Сердце у него стучало так, что ему казалось, люди оборачиваются и смотрят на него.

Стало ему страшно. Да, он удачно отвечал отцу в стихотворном споре. Его экспромт пришелся по сердцу незнакомому человеку, но состязаться с поэтами-персами? Он остановился, посмотрел вокруг: мечети, дома, дворцы, великолепные одеяния идущих по улице людей. Сады. За каждым дувалом. Да какие сады! Раньше ему казалось, что в раю — такие вот. Какие же тогда в раю?

На улицах прохладно. Улицы затенены листвой чинар. Огромных, достигающих вершинами неба. По обеим сторонам улиц звенят арыки.

— О аллах! Я ушел, ничего не сказав Бузлыполат-аге! Словно сон напал на меня, сон наяву! — опамятовался Махтумкули, но ноги несли его неведомо куда.

Он увидел: из-за приоткрывшейся занавески его манит тонкоперстая, белая, как сахар, сверкающая кольцами рука. Он невольно попятился и пошел прочь, нырнул в многолюдную улицу. Улица привела его на базар, где торговали людьми.

Вот девушки. Прекрасные, расцветшие, и тоненькие, как лозы. А рядом с ними женщины, молодые и немолодые, с детьми грудными или оторванные неволей от детей.

Под другим навесом торговали мужчинами. Старуха в дорогих одеждах обходила рабов, изредка поднимая руку, она ударяла в грудь раба ладонью и словно бы прислушивалась.

«Как арбузы выбирает! Неужто братьям аллах послал такую участь? — Кровь бросилась в голову Махтумкули. — Такой прекрасный город: дворцы, книги, искусствам, а людей покупают, как арбузы. Стихи о розах сочиняют, по-соловьиному заливаются, а людей покупают, как арбузы! О поэты! Скорее бы наступал вечер. Уж я угощу вас стихами, от которых ваши-розовые лица позеленеют!»

Махтумкули не притронулся в тот день к еде. Лежал в караван-сарае на грязном ковре, положив под голову хурджун — подарок отца.

Аксакалы, казалось, забыли о своем шахире, но к вечеру к нему подошел Бузлыполат:

— Сынок, поешь чего-нибудь. Вечереет.

Махтумкули поел, взял свой тяжеленький хурджун и пошел в чайхану поэтов. Ему дали место, втянули в поэтический спор о любви. Поэты, чтоб посрамить Учителя, так называл про себя Махтумкули почтенного человека, позвавшего его на это состязание, рассыпали перед туркменом цветники словес. Они собирались подавить мальчишку великолепием, а он ответил им стихами о невольничьем базаре, об убитой любви, о надругательстве над материнством.

— Грязь — не тема для поэзии! — возмутились поэты, чувствуя себя нехорошо.

— Это не грязь, а жизнь, — ответил им Махтумкули.

Учитель рассмеялся в лицо своим заносчивым ученикам и поэтическим недругам:

— Ваши сады хватило морозом, лепестки скрючились, на них и смотреть противно.

Некоторые пытались осудить молодого поэта за изъяны формы, но эти голоса быстро смолкли. Растревожили поэтов стихи юнца с пушком на верхней губе.

11

На следующее утро в караван-сарай, к туркменам, ожидавшим, когда же им назначат день аудиенции во дворце, явился сам дворецкий и пригласил следовать за собой.

Слепец Шахрух-шах сидел у стены. Верхнюю часть лица скрывала пелена из прекрасного жемчуга. Шах был в чалме, украшенной алмазом, в зеленом, сверкающем, как перо селезня, халате, расшитом золотыми цветами. Спинка трона Шахруха небесно-голубая, в алмазных звездах, позади, как два крыла, высокие ширмы, на которых два цветущих дерева. Одно дерево золотое, другое серебряное, а на этих деревьях по зеленому попугаю.

Справа от трона сидели визири и старшины самых могущественных племен, слева глава шиитов и улемы. Одежды придворных были подобны звездной ночи.

Щеки у Махтумкули вспыхнули от стыда, когда аксакалы сложили на краю ковра свои приношения. В ауле эти драгоценности показались Махтумкули несметными, а здесь они не стоили, может быть, одного халата далеко не первого чиновника.

Аксакал, говоривший на фарси, начал перечислять привезенные подарки, но шах звучным спокойным голосом прервал его:

— Есть ли среди вас шахир Махтумкули?

Махтумкули, стоявший за спинами послов, вздрогнул и сделал шаг назад, но аксакалы взяли его за руки и поставили впереди себя.

— Я здесь, покорный ваш слуга Махтумкули, — сказал шахир.

— О чем люди твоего народа пришли просить меня, Махтумкули?

И, прижимая к груди хурджун с землей Геркеза, юный шахир заговорил стихами:

Коль мусульмане друг друга порубят, Счастье навеки от нас отшатнется. …Стыдно тому, кто невинного губит, Вздумавши с близким по вере бороться. Мужеством свару безумец зовет, Ссора от дьявола к людям идет, Распри измучили бедный народ, — Радость уйдет и назад не вернется. Нет подающих пример мудрецов, Ныне злодеи в числе храбрецов, Ныне забыли о вере отцов, Ныне над праведным дьявол смеется. Ты, по пустыне свершающий путь! О благостыне своей не забудь! Или придется всем горя хлебнуть, Хворь по великой стране разнесется!..

— Ах, Махтумкули! — прервал чтение шахира Шахрух. — Как бы я хотел посмотреть на твое лицо. Мне говорили, ты — очень молод, но я чувствую, какое вдохновение звучит в твоем голосе… Открою тебе, я пригласил сюда лучших моих поэтов. Я хочу послушать состязание стихотворцев, но, чтобы груз ответственности не давил тебя, я уже теперь готов исполнить просьбы вашего посольства.

— Мы пришли просить, чтоб твои беки возвратили нам угнанных в неволю людей и стада. У нас не родился хлеб, без овец народ погибнет от голода.

— Вернуть баранов и людей? — Шах засмеялся. — Мой визирь, запиши и исполни.

— Слушаю и повинуюсь, — сказал визирь.

— А теперь позовите поэтов, подайте гостям моим напитки, кальян и прочие яства. Поэты жаждут быть на пиру у шаха, а шах сегодня хочет быть на пиру поэтов.

И сел Махтумкули на свой хурджун, благодаря отца за мудрость его. Поэты восхваляли Гурген, и Махтумкули тоже спел свою песню:

Вершины горные: туманы там и тут; Морского ветра вой среди высот Гургена; Когда промчится дождь, безумствуя, ревут Потоки мутные вспененных вод Гургена… Джигиты шаль спешат вкруг стана затянуть И с ловчим соколом в опасный скачут путь. И ветру влажному лань подставляет грудь: Оленьим зовом полн весь небосвод Гургена!

И продолжалось состязание искуснейших. Разгоревшись сердцем, пропел Махтумкули стихи, сочиненные перед поездкой в Иран.

Не делай грешной попытки От бога скрыться в кибитке; Души золотые слитки Покажет лишь подвиг твой. Коль всех ты богаче вдвое, Считается мир с тобою; Все трусы дома — герои, Но храбрый выходит в бой…

— Оставайся при моем дворе, и тебе не придется просить у сильных мира сего баранов, чтоб не умереть с голоду, — сказал Шахрух.

— Великий шах, я и вправду хочу стать шахиром, нужным народу, а для этого я должен познать жизнь моего народа. Обойти с заплечной сумой все его земли, все его кочевья.

— Народ! Что это такое — народ? — пожал плечами Шахрух. — Где его начало, где его конец?

И Махтумкули ответил стихами:

Ханского сына из пышных шатров В хлев на обед приглашать не пристало. В поле пастух выгоняет коров, Войска ему снаряжать не пристало… Доблестный перед грозой не дрожит. Станет героем не каждый джигит. Пятится рак. Он ползет — не бежит, Дом свой родной забывать не пристало. Знай, — благотворно познанья вино — Мертвым сулить исцеленье смешно. Ворону жить семь столетий дано. Времени ход нарушать не пристало. Шах нахмурился, но потом сказал:

— Я рад, что судьба подарила мне сегодняшний день. Я думал, что поэзия — для веселия сердца, но теперь понимаю: она может ввергать в самую гущу жизни. Махтумкули, ты сегодня просил для своего племени. Что ты хочешь для себя?

— Я хочу обнять моих братьев, которых вот уже девять лет как угнали в плен кызылбаши.

Обидное для иранцев словечко вырвалось само собой, но придворные вслед за шахом, сделали вид, что не заметили этого.

— Я прикажу узнать о твоих братьях, — сказал Шахрух и поднялся.

Все зашушукались, поглядывая на Махтумкули, кто с насмешкой, кто с неодобрением, но Шахрух остановил слуг, пришедших увести его.

— Махтумкули, мне сказали, что ты у меня во дворце сидел на каком-то конском хурджуне, который принес с собою.

— Да, великий шах! Это правда. Я сидел на хурджуне, в котором земля с отцовского поля. Сидя на этой земле, я, состязаясь с твоими поэтами, думал не о своей гордыне, я думал лишь о том, чтоб не уронить чести моего народа.

Шах покачал головой:

— Ты проживешь трудную жизнь, Махтумкули.

12

Молва как сорока, летела впереди, оповещая: не ахал-текинцы и не чеканка по серебру и золоту тронули слепого шаха, его сердце растопили стихи Махтумкули, безвестного шахира из гокленов.

В Геркезе люди встречали посольство за глинобитной стеной, возле Верблюжьего камня. Махтумкули ехал рядом с кетхудой Бузлыполатом, так решили аксакалы посольства. Гремели бубны, надрывались карнаи. Как же было не радоваться — вернулись домой пленные, вернулись стада.

Махтумкули спрыгнул с коня, подбежал к отцу, припал к к его груди:

— Я не нашел братьев, мой Азади, но твой хурджун дал мне силу и победу.

Аксакалы поднесли Махтумкули халат, и все на конях поехали в аул, где ждали женщины и дети. Махтумкули жадно глядел в толпу и увидал желанную. На груди Менгли сверкала камешками его гуляка.

Он опять мечтал о лунной встрече, но теперь он был герой, и его не оставляли в одиночестве.

Сначала Махтумкули пригласил к себе Языр-хан в Кара-Калу, а потом отец собрал в белой кибитке аксакалов и благословил сына на учебу в медресе.

— Сам я учился в Хиве, но лучший мед тот, который собран пчелами со многих цветов, — сказал Гарры-молла Довлетмамед Азади.

— Отец, — ответил Махтумкули, — чтоб знания мои были совершенны, я хочу наполнить сосуд моего разума из двух чаш. Из чаши ученой и святой мудрости и из чаши жизнь. Готов отправиться на поиски пира[41] хоть сегодня же, но пусть моя дорога приведет меня сначала к дому Нияза Салиха, которого я хочу поблагодарить за науку.

— Нияз Салих живет в краю, где славится своей ученостью медресе Идри́с-баба́. Там среди эрсары живут гоклены, которых переселил туда Надир-шах. Я благословляю тебя, сын мой.

Аксакалы тоже благословили Махтумкули и дали ему на дорогу и на учебу деньги, собранные народом.

Как тень, бродил Махтумкули вокруг кибитки Менгли, но девушка не показывалась.

Зюбейда, сестра Махтумкули, сжалилась над братом, сходила к тетке с пустяковой просьбой и узнала: Менгли в ауле нет, вместе с братьями и сестрами уехала в гости в Кара-Калу.

Путь Махтумкули лежал в другую сторону.

В Чарджу́е Махтумкули узнал, что его учитель Нияз Салих умер.

— Оставайся у нас! — предложил ему молла. — В нашей мечети сильные учителя. Мы устроим тебе экзамен, чтобы определить степень твоей учености.

Молла назначил день экзамена, и Махтумкули простился с караванщиками, которые уходили в Керки́.

Дни молодой шахир проводил на берегу Амударьи. Местные люди называли ее Джейхун. «Если видим, знаем — она здесь», — так говорили о непостижимой и непостоянной реке люди. В любой час Джейхун могла поменять русло.

Мощный густой поток летел между ненадежными берегами в неверную, дрожащую от страшного зноя даль. Река была как символ жизни. Неведомо откуда являлась, неведомо куда утекала, каждый миг новая. Ее нельзя было ухватить, удержать, чтоб рассмотреть, понять и отпустить, как птицу.

Махтумкули экзамен не пугал: Азади и Нияз Салих были мудрыми и знающими учителями, но волнение не покидало шахира. Экзамен — это сражение молодости с устоями жизни. Это бой за самого себя.

В решающий день Махтумкули пришел в мечеть на молитву зари и потом остался в мечети, ожидая экзаменаторов. Сонно ежась плечами, приходили и занимали место перед одной из колонн ученики. Они перебрасывались между собой словами, вздремывали. Наконец пришел молла. Он сел, опершись спиной о колонну, и возле него заняли места трое мударрисов[42], которые учили разным наукам. Молла оглядел присутствующих, нашел глазами сидящего в стороне Махтумкули и предложил учителям задавать ему вопросы.

Один учитель попросил прочитать на память суру[43] «Пещера».

Махтумкули прочитал.

Другой учитель выслушал первые строки десяти сур, начиная от суры «Паук».

— Он знает Коран наизусть, — установили учителя и задали несколько вопросов по арифметике.

Махтумкули отвечал без запинки.

— Знаешь ли ты «Книгу разъяснения», написанную Аль-Кема́ль ибн аль-Хумамом?

— Эта книга была у Нияза Салиха, моего пира, и он обучал меня по ней.

— Выйди из мечети, Махтумкули, — сказал молла. — Мне нужно посоветоваться с учителями.

«Неужели я показал себя темным? — думал Махтумкули, стоя за дверьми мечети, и вдруг обрадовался: — Если учителя знают много больше отца и Нияза Салиха, я буду умолять моллу оставить меня при этой мечети, чтобы познать то, что ведомо здешним учителям».

— Иди, — сказал ему один из учеников, открывая дверь мечети.

— Садись, сын мой, — молла улыбался. — Друг наш, Махтумкули! На экзамене ты показал столь блестящие знания, что нам приходится сказать тебе горькую для нас правду. У нас ведь не медресе, хотя у меня много учеников, но ты ничему у нас не научишься. Мы знаем столько же, сколько знаешь ты, ибо мы учим наших учеников тоже по книге Аль-Кемаля ибн аль-Хумама. Поищи себе учителя посильнее. Махтумкули. Ступай в медресе Идрис-баба. Там ты найдешь учителей, достойных тебя.

Ученики почтительно проводили Махтумкули до караван-сарая, где он жил, ожидая экзамена, и он, развеселясь сердцем, спел им свои песни, и послушать шахира собралось много людей. Был среди них человек, которого звали Пиркули́.

— Шахир, — сказал он Махтумкули, — я приехал в Чарджуй, чтоб купить необходимое для свадьбы. Я женю своего младшего сына. Мой аул по дороге в Хала́ч. Не почтишь ли ты своим присутствием праздник моего дома?

Махтумкули хотелось поскорее добраться до медресе Идрис-баба, но отказать человеку в его просьбе он тоже не мог.

И славил Махтумкули красоту невесты и жениха на свадьбе в доме Пиркули. Песни молодого шахира всем полюбились, и благодарные люди проводили его до следующего аула, который был по дороге в Халач.

И здесь шахир тоже пел свои песни, и люди в его честь резали баранов и принимали его как почтенного аксакала.

От аула до аула провожали люди Махтумкули. И когда до Халача остался один переход, шахир подумал, что это нескромно — явиться в медресе на прекрасном коне, в сопровождении почитателей.

Тогда он продал своего коня, купил осла, простился с гостеприимными людьми и упросил их не провожать его до Халача, но слава опередила Махтумкули.

Когда он вечерними сумерками подъехал к медресе и постучался в калитку, его встретили суфии[44].

— Кто ты? — спросили они его.

— Меня зовут Махтумкули.

— Ах, Махтумкули, тебе не повезло, — сказали ему суфии. — В Идрис-баба учится определенное число учеников. Все места заняты.

И суфии закрыли дверь перед Махтумкули.

Он долго стоял, разглядывая дверь, не понимая, что произошло. Столько дней тяжкого пути — и эта дверь с орнаментами. Орнамент великолепный. Махтумкули потрогал пальцами хитрую вязь. Дерево было теплое. Золотое закатное небо ласкалось к порозовевшей земле. Слова суфиев показались шуткой.

Махтумкули толкнул дверь, но она была закрыта.

Сокрушенно покачав головой над своей незадачей, Махтумкули побрел по городку, ведя за собой осла. Ослу захотелось пощипать травы, он сошел с дороги и стал. Махтумкули послушался своего осла, потому что не знал, куда идти. Надвигалась ночь, и надо было проситься к незнакомым людям на ночлег.

Мимо на осле проезжал яшули, шахир поклонился ему.

— Кто ты и куда держишь путь? — спросил яшули.

Махтумкули рассказал о своей неудаче в медресе, и яшули весьма удивился его рассказу.

— Сегодня ты переночуешь у меня, джигит! — сказал он, приглашая следовать за собой.

Яшули жил не в кибитке, а в большом глинобитном доме. Платье хозяин носил самое простое, но держал слуг.

Яшули провел шахира в комнату гостей, дал ему шелковую подушку и приказал слуге нести еду.

За едой, отвечая на вопросы яшули, шахир рассказал о себе, о своем путешествии в Иран, об экзамене в Чарджуе, Когда Махтумкули насытился, яшули приказал принести дутар и попросил гостя исполнить песни. Стихи доставили ему удовольствие, он пожелал шахиру доброй ночи, а наутро вместе с ним отправился в медресе.

Двери перед ними распахнулись сами собой.

— Салам алейкум, таксир! — говорили суфии, низко кланяясь яшули.

«Уж не сам ли это Идрис-баба?» — подумал Махтумкули, и не ошибся.

Идрис-баба созвал всех своих учеников и спросил, кто из них вчера так бесстыдно обошелся с Махтумкули. У виновных не хватило духу признаться.

— Махтумкули, ты можешь показать своих обидчиков? — спросил Идрис-баба.

— Нет, — ответил шахир, — я их не запомнил и не узнаю, но пусть они узнают сами себя.

И он передал суфиям стихи: «Лисы, в дебрях пустынь не видавшие борзых собак, намереваются напасть на лежащего льва».

13

В медресе были книги! И скоро Махтумкули прослыл среди суфиев нелюдимым. Он или слушал пира или читал. Прошел месяц, другой и третий. Пришла зима, Махтумкули, не давая себе отдыха, был поглощен чтением ученых трактатов.

Суфии много спорили, в них развивали умение постоять за догмы ислама, но Махтумкули и в спорах не участвовал. Он слушал.

— Почему, Махтумкули, ты избегаешь споров? — спросил его Идрис-баба. — Ты много читаешь, знания твои день ото дня пополняются. Разве тебе неизвестно правило: мусульманин, познавший нечто, должен поделиться знаниями с другим правоверным?

— О таксир! — ответил Махтумкули. — Не гордыня закрывает мой рот. Каждая новая книга, может быть, и наполняет меня знаниями, но прежде всего она повергает меня в уныние. Я увидел: знание безбрежно, силы человеческие ничтожны. Чтобы познать одну только каплю из этого вечного моря, нужна целая жизнь.

— Ты прав, сын мой, — сказал Идрис-баба. — Но счастье человека в том, что он упрям. Я приведу пример из твоей жизни. Тебе, вступившему на путь поиска истины, мудрецы Чарджуя представлялись цепью неприступных вершин. Однако уже на экзамене стало ясно: ты стоишь на той же высоте, что и твои экзаменаторы. Ты года не проучился в нашем медресе, а мударрисы принимают тебя не за ученика, а за собрата. И все же мне кажется, ты чрезмерно погружен в науку. Запомни, сын мой: чтобы всякий раз садиться за дастархан с наслаждением, нужно уметь проголодаться.

В тот же день, вечером, Махтумкули получил приглашение посетить кешде́к молодого Реджепкули́-бека.

Кешдек — слово от персидского «гешдан», которое означает «ходить по кругу, сделать оборот».

Молодые джигиты собирались в товарищество из десяти — двадцати человек и раз-другой в неделю шли в гости к очередному «хану». Этот высокий титул получал хозяин тоя.

В обязанности хана вменялось подать гостям девять тагам — девять кушаний. Кешдек — веселье богатых.

У Реджепкули-бека было много вкусной, но простой еды: ишлекли́ — чабанский пирог, испеченный в золе, жирная чорба, плов, манты́, каурма́, слоеные лепешки, фрукты, запеченные в тесте фазаны и целая туша изжаренного на вертеле молодого джейрана.

Махтумкули пел свои песни. Ему было хорошо среди беззаботных джигитов. Они говорили об охоте, о юных красавицах. И Махтумкули спел им песни о Менгли. Спел, вспомнил лунную свою ночь, и потянуло его домой. Такая тоска сжала сердце, что голова закружилась.

Всем было очень хорошо, и джигиты, не в силах расстаться друг с другом, решили утром ехать на охоту с беркутом. И Махтумкули тоже не пошел в свою келью.

14

Утром они помчались на конях к тугая́м — так называют заросли кустарника и трав по берегам Амударьи. Пустили беркута, тот плавал кругами, набирал высоту, покуда не превратился в точку.

— Видишь? — спросил Реджепкули-бек.

У Махтумкули в глазах уже мелькало множество точек, белых и красных. Он закрыл глаза ладонями, давая им отдых. И в это время крикнули:

— Падает!

Беркут падал с поднебесья на невидимую охотникам жертву. Сорвались с места, поскакали.

Птица рухнула на волка. Зверь попался матерый, но удар с неба был страшен. Когти, словно кинжалом, распороли волку загривок. Закружившись от боли и неожиданности, волк успел-таки цапнуть беркута за крыло и вырвал несколько перьев. Ярость нападающего затмила инстинкт осторожности. Добыча была слишком могуча и велика для беркута, но он продолжал бой, налетая на волка, который, уклоняясь от ударов, уходил к тугаям.

— Отрезай! — крикнул Реджепкули-бек и на великолепном, своем скакуне, обгоняя товарищей, пошел наперерез.

Волк был сильный и мудрый. Он понял: спасение его — и́збавиться от птицы, а уж потом уходить от людей. На полном махе он вдруг остановился. Беркут проскочил мимо, и волк навалился на него, смял, рванул и помчался прочь, даже не оглянувшись на бившуюся в агонии птицу.

— Зарезал беркута! — крикнул Реджепкули-бек, настегивая коня плеткой.

Раны у волка были глубокие, он терял кровь, и Реджепкули-бек настиг его и скакал рядом, раз за разом обрушивая на голову зверя удары плети. Волка стало шатать. Он повалился на бок, и в то же мгновение Реджепкули-бек прыгнул на него из седла с кинжалом в руках.

— Какого беркута погубил! — сказал Реджепкули-бек, когда к нему подскакали друзья.

— Но посмотри, какого матерого волка ты одолел! — удивился Махтумкули.

— Я готов его разрезать на мелкие кусочки за моего беркута! — У Реджепкули-бека в глазах стояли слезы.

15

Махтумкули понравилось бывать на кешдеках, но однажды все собрались у Гуртгельды-бека. Он попросил рассказать Махтумкули о его беседе с шахом Шахрухом. Махтумкули рассказал.

— И ты не остался у шаха во дворце! — воскликнул Гуртгельды-бек. — Неужели лучше услаждать своими песнями каких-то беков, нежели шаха?

— На родине я слагаю песни на родном языке, — ответил Махтумкули.

— Нет, ты скажи мне, — настаивал Гуртгельды-бек, — что почетнее, быть слугой бека или слугой шаха.

— Может ли говорить слуга о чести? — засмеялся шахир. — Махтумкули никогда не был слугой и не будет им. Я пою мои песни, тогда, когда сердце мое хочет песен. Но тебя, Гуртгельды-бек, я благодарю за науку. На сладких ваших пирах я забыл об истинном своем призвании, о своем месте. Место шахира — среди народа.

— Неужели ты променяешь этот дастархан, где сегодня поданы легкие овцы́, белые, как пена, ибо их искусно наполнили сливками верблюдиц, на дастархан голодранцев, где только лепешка да чал?

— Я променяю твой дастархан, Гуртгельды-бек, на дастархан бедняка. Для тебя мои песни всего лишь острая приправа к плову или мясу, для бедняков мои песни — как солнце среди холодной зимы. Я, несчастный, забыл об этом, но жизнь напомнила мне, кто я и зачем на этой земле.

— Махтумкули, не сердись! — воскликнул Реджепкули-бек. — Наш Гуртгельды-бек мечтает стать шахом. Своим рассказом об Иране ты растревожил его… Не сердись, Махтумкули, спой лучше новые свои песни.

— Я спою для вас, беки! — ответил Махтумкули, берясь за дутар.

Зачем охотится невежда бек? Собаку натравить не может он. Не смотрит бек, что плачет человек, Лишь прихоти его — ему закон… На все вопросы мудрый даст ответ, Избавит от семидесяти бед. Глупец болтает много — толку нет, Нагрянет враг — трус страхом поражен. Тем, что добро и счастье в мир несут, Не страшен после смерти страшный суд. Врага увидя, робкие умрут, Тур бьется, целым войском окружен. Махтумкули всем бекам говорит — Ведет народ пусть истинный джигит. Рожденный мужем на борьбу спешит, Трус прячется, укором не смущен.

— А чтобы вам запомнились мои слова, — сказал Махтумкули, — я пропою песню еще раз.

Спел и ушел.

16

Не принимал Махтумкули приглашений на богатые той, а к бедным людям, устав от занятий в медресе, он приезжал без зова на своем ослике. Приезжал, чтобы помочь советом, научить человека, что и как должен он говорить казням, суд которых к бедному всегда несправедлив. Слушал сказки, побасенки, сам пел.

И пришла весна. И степь стала зеленой и цветущей.

Мен-гли! — пели птицы на деревьях миндаля и урюка, и от птичьих песен взбухали почки.

Мен-гли! — и наутро розовое благоуханное облако накрывало сад.

Менгли! — гудел весенний ветер, и Джейхун выплескивал желтые воды на присмиревшие берега.

О Менгли! — пело сердце шахира, и он, не в силах одолеть и строчку ученого текста, садился на ослика и ехал неведомо куда, лишь бы не сидеть на месте.

И однажды Махтумкули заблудился. У горизонта плавали миражи, ходили смерчи, но тревога не переходила в страх. Всепобеждающее весеннее легкомыслие вскружило голову шахира, и он, не пугаясь того, что солнце уже склонилось к горизонту, что нет с собою ни запаса воды, ни оружия, отдался на волю ослика, и тот, всегда ленивый, может быть, чуя близость хищников, рысью привез хозяина к кибитке.

Махтумкули встретил страшно высокий чернолицый человек.

— Будь гостем, путник!

Кибитка была бедная, на свалявшихся кошмах копошились маленькие дети, женщина, мать этих детей, еще не старая годами, походила уже на старуху.

Когда глаза привыкли к полумраку, Махтумкули увидал, что дети разбирают охапки травы.

— Собираете лекарства? — спросил Махтумкули хозяина кибитки.

— Лекарства, — ответил тот и, извинившись, ушел в загон для скота, видно, чтоб зарезать барана.

Махтумкули вышел из кибитки, поднялся на песчаный бархан, сел.

Высоко над землей птица-тишина раскрыла белые рябые крылья.

Белое солнце стояло над сиреневыми барханами.

Нежность наполнила сердце Махтумкули. Он любил солнце на закате, ласково, розово цветущую землю. Ему хотелось полететь, для того только, чтоб прикоснуться рукой к шелковым перьям облаков.

О чем-то сердито и приглушенно заспорили в кошаре хозяин и хозяйка. Хозяйка выскочила из кошары, разгневанная, ругаясь на чем свет стоит.

Не умолкая ни на минуту, она принялась разводить огонь, ставить котел для чорбы, наливать в него воду.

Пора было совершить намаз.

Махтумкули подошел к кибитке, взял свой коврик и ушел за бархан…

Они ели с хозяином чорбу и мясо у костра. Уже совсем стемнело. Хозяина звали Джумаберды́.

— Ты не сердись на мою жену и не слушай ее криков, — сказал Джумаберды. — Сам знаешь, зима была снежная. Мы кочевали в низком месте. Джейхун разлилась в одну ночь и унесла всех овец, и моих и моего господина. Я теперь вечный его должник. Он грозился завтра приехать и забрать весь мой скот, а у меня осталось восемь баранов, одного я сегодня зарезал. Верблюд еще есть да ишак.

— Зачем же ты зарезал овцу? — рассердился Махтумкули. — Я гость случайный.

— Не сердись, путник. Семь ли мой господин заберет овец или восемь, долг от этого меньше не станет. Детишки пухнут от голода, одну траву едят да корешки. Пусть хоть сегодня наедятся. Тебя сам аллах послал!

— Неужели твой бек не может подождать, пока ты станешь на ноги?

— Мой бек никому еще ничего не простил.

— Ладно, — сказал Махтумкули, — подождем солнца.

Спать он лёг на кошме, на улице. Было уже тепло. В кибитке жена Джумаберды пела малышам колыбельную:

Дай нам, тетушка, ответ: Дома ль дядюшка Ахмет? Конь Ахмета на дворе ли? Сбруя в злате, в серебре ли? Конь храпит, седло блестит, Что седлу идет? Джигит!..

Дети уснули, уснули взрослые. Где-то на краю земли нестрашно голосили шакалы. Срывались с неба звезды, и Махтумкули подумал: хорошо бы одну из них поймать. В тот же миг звезда опустилась на куст селина, что рос у бархана, на котором он сидел в сумерках.

Махтумкули побежал, стряхнул звезду с ветки в свой тельпек, и тельпек наполнился дивным голубым сиянием.

— Менгли! — крикнул шахир. — Ты видишь, что у меня?

Менгли поднялась на вершину бархана и вся потянулась, чтоб разглядеть получше, что там в тельпеке у Махтумкули.

— Смотри! — он стал подниматься к ней, осторожно неся перед собой тельпек, словно он был полон святой воды, которую нельзя расплескать.

Потом они стояли рядом. Менгли наклонила голову, и они, касаясь друг друга висками, заглянули в тельпек, и свет ударил им в глаза.

…Сияло солнце. Кто-то громко и властно командовал людьми. Махтумкули вскочил на ноги.

У кошары на конях пятеро всадников. Один из них поднял плеть и огрел по спине верзилу Джумаберды.

— Мясо ешь? Ты сначала долг заплати, собака!

Махтумкули поднял с земли коряжку саксаула, тяжелую, как железо. И вдруг узнал в беке Гуртгельды.

Продравши глаза, бек-жадюга готов Последнее взять у сирот и у вдов. Он проклят народом во веки веков, Пусть конь его бродит понурый, несытый. —

Махтумкули прочитал стихи и отшвырнул от себя свое деревянное оружие.

— А я-то все никак не мог понять, отчего на твоем тое, Гуртгельды, еда отдавала горечью! А теперь понимаю. Она настояна на человеческих слезах. Эти люди траву едят! Гуртгельды! Хороший хозяин даже о собаке заботится. Не правда ли?

— Я выбиваю из него лень, Махтумкули. А ну, поехали! — крикнул бек своим молодчикам. — Я здесь охочусь. Может быть, с нами поедешь, шахир?

— Мой ослик за вами не поспеет, Гуртгельды! И боюсь, что меня уже ищет мой пир Идрис-баба.

Всадники ускакали. Из кибитки выскочила женщина и упала в ноги Махтумкули, и Махтумкули тоже опустился тогда на землю и поклонился женщине.

17

На следующий день Махтумкули сидел, погруженный в чтение древней рукописи, в дворике медресе. У него было любимое место под старым абрикосовым деревом. На дерево это села ма́йна, индийский скворец. Майна пела свою простую прекрасную песню, и шахир улыбался.

Вдруг звенящий звук пронзил песенный весенний сад, майна всхлипнула, словно у нее перехватило гордо. Посыпались лепестки цветов, и на колени Махтумкули упала пронзенная стрелой птица.

Махтумкули вскочил, кинулся к стене. Взобрался. Никого.

В это время во дворик пришел Идрис-баба. Махтумкули подошел к нему с убитой птицей.

— Неужели стрела предназначалась другому певцу? Или, может быть, это только предупреждение? — Идрис-баба задумался. — Сын мой, ты прочитал большинство книг, которые хранятся у меня. Я думаю, тебе пора поискать более сведущих учителей.

— Таксир, если ты боишься за мою жизнь, знай, я — не трус.

— Я тоже не трус, Махтумкули, но мое сердце кровоточит, когда стрела охотника обрывает песни птиц.

Слух об убитой майне прокатился по всему Халачу. К Гуртгельды-беку явился Реджепкули-бек.

— Я знаю, что мне делать, если, хоть волос упадет с головы Махтумкули, — сказал он.

— Я тоже, как и ты, люблю нашего шахира, — ответил Гуртгельды. — Недавно он оскорбил меня на глазах моих слуг, но я стерпел обиду… А впрочем, что ты так за него стоишь? Он же гоклен.

— Он — туркмен, Гуртгельды! Он туркмен, как все мы. Его песни знает вся степь, а он моложе нас с тобой.

— В том-то все дело! Он молод, но уже берется поучать тех, кто старше его. А впрочем, Реджепкули-бек, есть дела куда более, важнее, чем беседы о поэтах. В знак нашей дружбы я давно хотел подарить тебе своего арабского скакуна…

Глаза Реджепкули-бека не скрыли радости, но он всё-таки преодолел себя:

— Я приму твой царский дар, только пусть майны поют и летают.

— Пусть их! — засмеялся Гуртгельды-бек. — Я ведь только указал птичке ветку, на которой ей надлежит распевать свои песенки.

18

Суфии со страхом поглядывали на Махтумкули: в него стреляли, а он не изменил своих привычек, читает в саду, ездит один на реку и в степь.

Но однажды пришло письмо из родного аула. Его привез купец. Письмо написал Оразменгли, ученик Гарры-моллы. Он писал, что Гарры-молла болен, тоскует по сыну, каждый день, прожитый в разлуке, его убивает.

Махтумкули попрощался с Идрис-бабой, с суфиями и уехал. Один, не дожидаясь попутного каравана.

Ему нужно было преодолеть более семидесяти парса́хов, а каждый парсах равен двенадцати нашим километрам.

19

Ослик, семеня ножками, взбежал на холм, и зеленая долина Сумбара открылась перед Махтумкули. Запахло родным дымом. Родные горы на утреннем солнце словно вырядились в тельпеки из золотого руна.

Летняя жара спалила уже траву, но вечно зеленое ожерелье Сумбара радовало глаза, уставшие от бесконечной пустыни.

Ослик рысцой побежал с горки, и тотчас тревога наполнила сердце Махтумкули. Что-то переменилось в долине.

Кибитки не те, мало кибиток! И на том месте, где жил Гарры-молла, — пустырь.

Ватными ногами подошел Махтумкули к старику, сидящему́ под деревом.

— А, щахир! — узнал яшули. — Не пугайся. Все наши жи́вы. Здесь на нас хивинцы напали. Угнали много скота, сожгли хлеб у твоего отца. Аксакалы решили перекочевать на реку Атрек. Кое-кто из наших не пошел, я тоже остался.

— Благослови, яшули, меня! Поеду в Атрек!

— Да пошлет аллах тебе долгие годы жизни, шахир.

Махтумкули сел на ослика и пустился в путь.

В Атреке он застал свою семью в печали и тревоге. Умерла мать во время набега. Гарры-молла хворал. Семья лишилась почти всего скота и осталась без хлеба. Правда, люди не забыли, что в тяжкий час Азади разделил свой урожай на все семейства Геркеза. Для Азади собрали хлеб и подарили ему дюжину овец.

— Сын мой, ты — дома! — Отец приподнялся и сел. — Я чувствую, как ко мне возвращаются силы.

Махтумкули раздал подарки: отцу, Зюбейде, ее детишкам, ее мужу, Акгыз. Подержал в руках шаль, купленную для матери, и тоже отдал просиявшей Акгыз.

В гости пришел кетхуда геркезов Бузлыполат с аксакалами. Расспрашивали об учебе, о дороге, о жизни на Амударье гокленов, переселенных туда Надир-шахом. Выслушав Махтумкули, старики говорили о том, как тяжело приходится их небольшому племени. Разбойники нападают. И это еще полбеды, вся беда впереди. В трудные времена детей рождается меньше. Нынешняя напасть аукнется через годы, когда в племени будет мало молодых джигитов.

— Сила народа в сохранении обычаев древности, — сказал Бузлыполат и вдруг принялся расхваливать достоинства Акгы́з. Она предана семье Гарры-моллы. Горе, конечно, поубавило ей красоты, но будет у нее муж, и красота вернется.

— Да, — сказали яшули, — отпустить из черты семьи Акгыз неприлично. Десять лет женщина была главной работницей и не уставала ждать мужа.

Махтумкули слушал стариков, и сердце у него останавливалось. Он понял: его судьба решена аксакалами.

— Дакылма! — прошептал шахир слово, в которое входило все, что теперь совершалось: младши́й брат обязан взять за себя жену старшего брата, чтоб оградить его честь.

О законы старины! По этим законам мужчина может взять себе в дом вместо умершей жены ее мла́дшую сестру. По этим законам две семьи могут отдать за́муж дочерей за подходящих по возрасту сыновей из обеих семейств. А могут породниться и три семьи разом, и никто не будет спрашивать согласия молодых.

«Аллах, а как же Менгли!» — Махтумкули сидел, опустив голову, струйки пота сбегали по его лицу из-под тельпека.

Бузлыполат позвал Акгыз и спросил ее:

— Согласна ли ты стать женой младшего брата Мухаммедсапы?

— Я не смею оставить очаг любимого тестя Гарры-моллы, холившего меня, как собственную дочь, — ответила Акгыз. — Поступайте так, как знаете. Я в вашей воле, аксакалы.

И тут стали приходить в кибитку жители аула: одни принимались уговаривать Махтумкули, другие поздравляли — ему досталась такая славная, такая работящая, такая верная женщина.

Пришла и поздравила его с женитьбой тетушка, мать Менгли.

Шахир выслушал всех, не проронив ни слова в ответ.

Когда его оставили в покое, он пошел к ученику отца, Оразменгли, попросил его быть сватом.

Сват вернулся от Менгли с отказом: было сказано, что Махтумкули женится на другой.

Тогда Махтумкули пошел к тетушке сам. Братья Менгли не пригласили его в кибитку, а тетушка вышла и сказала:

— Я хочу своей дочери счастья, а тебя годами нет дома. Да ваша семья и за молоко мое материнское[45] не сможет заплатить. Вы ведь теперь нищие.

Не сдался Махтумкули. Послал к Менгли сестру Зюбейду: пусть договорится, как улучить час, чтоб умыкнуть любимую, а у Оразменгли одолжил коня. Но и Зюбейда вернулась ни с чем.

— Кибитку охраняют братья Менгли с оружием в руках, никого к кибитке не подпускают.

И, не в силах оставаться дома, поехал Махтумкули поклониться могиле своего деда Еначи, а когда вернулся, узнал: Менгли выдали замуж за человека из соседнего аула. За богатого человека.

В тот же день Махтумкули согласился жениться на Акгыз.

20

Каждый день он уходил на охоту и без дичи не возвращался.

— Спой мне новые стихи свои! — попросил однажды Азади.

— Над моими пустынями небо сухое, — ответил Махтукули.

Но однажды в горах застала шахира гроза.

Спрятался он в пещеру: смотрел, как падают на раскаленные камни нити дождя, и сам расплакался, и явились вдруг стихи:

Я бродил по теснинам любви. Лучше, кажется, смерть! Что за мука! Душа изныванья такого не стерпит! Если гору любви взгромоздить на небесную твердь, То обрушится небо, — страданья такого не стерпит!.. Рай бежал от любви и на небе укрылся навек; Ад, под землю скрываясь, ущельями горы рассек; Все бежало; остался покорен любви человек, Но и он без рыданья терзанья такого не стерпит! И вовеки Фраги не бежать от любовных оков, Но напрасны все жалобы: небу не слышен их зов, Эта смерть и тоска — нам наследство от грешных отцов, Хоть душа никогда наказанья такого не стерпит!

И в первый раз назвал себя шахир Фраги, что значит — печальный.

А дома Акгыз, пламенея щеками, сказала ему:

— Я жду твоего ребенка!

21

Родился сын. Мальчику дали имя Ибрагим и совершили над ним все положенные для мусульманина обряды и всю магию древних обычаев.

На сороковой день зарезали козленка, зарезали, не повредив позвонков горла, чтоб сыночек голову держал.

На этом празднике Махтумкули испросил у отца благословения продолжить учебу.

Азади оправился от болезней. Внучок веселил ему сердце. Не стал Азади удерживать возле себя сына, видел — не любит он Акгыз, смирился, терпит, несет бремя семьи, но не в радость она ему. За целый год, что дома пожил, ни разу за дутар не взялся.

Отпустил Азади сына. В Бухару его послал, в медресе Кукельта́ш.

По дороге в Бухару Махтумкули остановился в Сера́хсе. Он узнал, что здесь в медресе учит некий пир по имени Ниязкули-халыпа.

Вспомнил урок в мектебе, когда отец рассказывал о подвигах Ниязкули-халыпы, который за ночь построил на болоте мечеть. Вспомнил свой спор с учениками отца: справедливо или несправедливо наказывать человека смертью за глупость.

«Неужели это тот самый Ниязкули-халыпа?» — думал Махтумкули.

— Да, наш пир был советником эмира Бухары, — сказали ученики, в худжре[46] которых Махтумкули остановился переночевать.

— И мечеть у него в Бухаре была, но строили ее не дэвы, а простые люди, которые любили нашего лира и поддерживали во всех его делах.

— Ах, как бы я хотел поклониться пиру! — воскликнул Махтумкули. — В детстве я много думал о нем.

Наутро суфии пошли к Ниязкули-халыпе и сказали ему:

— Верхом на осле приехал один шахир. Он желает поклониться твоей учености.

Ниязкули-халыпа был стар, ему недужилось, и юн ответил неласково:

— Мне не до поклонов всяких бездельников.

Махтумкули, выслушав ответ, тотчас написал гневное стихотворение, отдал его ученикам медресе, а сам уехал.

Ниязкули-халыпа прочитал стихи и огорчился:

— В ваши руки попал настоящий соловей, но, увы, мы упустили его.

Он послал вдогонку за Махтумкули суфиев, они догнали шахира и сказали:

— Наш пир приглашает тебя в свое медресе.

— Стрела, слетевшая с тетивы, назад не возвращается, — ответил Махтумкули и принялся попукать своего ослика.

«Люди, приходившие в Бухару из Туркестана, — читал Махтумкули, — селились здесь потому, что в этой области было много воды и деревьев, были прекрасные места для охоты, все это очень нравилось людям. Сначала они жили в юртах и палатках, но потом стало собираться все больше и больше людей и стали возводить постройки. Собралось очень много народа, и они выбрали одного из своей среды и сделали его эмиром. Имя его было Абру́й».

Махтумкули читал, а перед глазами вставало строгое лицо Азади. И в который раз за последнее время вспомнился давний рассказ о Ниязкули-халыпе. Азади пересказал, наставляя учеников на путь истины, то, что говорили про Нияз-кули люди. Но уже тогда, в детстве, в сердце Махтумкули вспыхнул огонь протеста. Он не мог оправдать жестокость святого, наказавшего смертью за насмешку. И вот, спустя годы, сказке о Ниязкули-халыпе нанесен последний удар. Люди жаждут чуда и сами выдумывают чудеса и героев. Но как после такого заключения верить книгам, которые написаны сотни лет назад?

«По прошествии некоторого времени власть Абруя возросла, он стал жестоко править этой областью, — читал Махтумкули, — так что терпение жителей истощилось. Дикхане и богатые купцы ушли из этой области в сторону Туркестана и Тара́за, где выстроили город и назвали его Джамука́т, потому что великий дикхан, бывший главою переселившихся, назывался Джамук, что на языке бухарцев означает „жемчуг“, а „кат“ значит „город“, таким образом, название это означало „город Джамука“. Вообще бухарцы „джамуками“ называют вельмож. Оставшиеся в Бухаре послали к своим вельможам послов и просили защитить их от насилий Абруя. Вельможи и дикхане обратились за помощью к царю турок по имени Кара-Джурин-Турк, которого за его величие народ прозвал Бия́гу. Биягу тотчас послал своего сына Шири-Кишвара с большим войском. Тот прибыл в Бухару, в Пейкенде схватил Абруя и приказал, чтобы большой мешок наполнили красными пчелами и опустили туда Абруя, отчего он и умер. Шири-Кишвару очень понравилась завоеванная им страна, и он послал своему отцу письмо, в котором просил назначить его правителем и разрешить ему поселиться в Бухаре…»

Махтумкули в сердцах оттолкнул от себя книгу.

— Что так рассердило шахира?

Человек в белых одеждах опустился на ковер и сел напротив. У него была черная, отливающая синевой, волнистая, густая, ниспадающая на грудь борода, черные, с адскими веселыми огоньками глаза, лицо оливковое, тонкое, на голове чалма. Пальцы длинные, рука узкая, очень красивая.

Махтумкули загляделся на этого удивительного человека, а тот взял отброшенную книгу, прочитал вслух название главы, которая рассердила читателя.

— «О людях, бывших ка́зиями в Бухаре». Молодой человек — основательный человек. Только что вступив в новый для себя город, он сразу же хочет знать, откуда и когда началась здесь жизнь. И книгу хорошую выбрал. Мухамме́д Нершахи́ жил в древности, но писал историю так, как нынешним улемам не дано.

Человек бережно закрыл книгу и как-то странно посмотрел на Махтумкули.

— Меня зовут Нуры Казы́м ибн Бахр, я — мударрис, преподаю в этом благословенном медресе Кукельташ. Я знаю, что ты — Махтумкули, шахир из Атрека. Я многое знаю, но теперь весь в думах, что могло так рассердить человека в историческом сочинении, которое повествует о днях давно минувших.

Махтумкули открыл книгу на том месте, где читал, и показал Нуры Казым ибн Бахру.

— Здесь написано, какой плохой был Абруй, но писал это сторонник завоевателя Бухары. А мне бы хотелось еще прочитать рассказ о тех же событиях сторонника Абруя, а уж потом подумать о том, что же произошло в Бухаре на самом деле.

Нуры Казым засмеялся, сверкая белыми крепкими зубами. И вдруг оборвал смех и положил руку на плечо Махтумкули.

— Шахир, я знаю, что ты, добиваясь права учиться в Кукельташе, передал святым отцам свои стихи. И я, к сожалению, знаю уже, какой ответ ждет тебя. Святые отцы усмотрели, что ты в своих стихах нередко пытаешься говорить о столь высоких материях, которые недоступны для человеческого разума. Святые отцы решили запретить твои стихи и не дать им распространиться среди народа…

— Значит, меня не берут в Кукельташ?

— Я советовал принять тебя, чтобы наставить на путь истины. Они, конечно, меня не послушали, но ты не огорчайся, шахир. Меня пригласили сюда из благословенной Сирии. И должен тебе сказать, что хоть сегодня готов покинуть Кукельташ. Здесь думают не об истинах, а о том, как бы после учебы подороже продать свои знания. Здесь учатся не те, кто хочет знать, а те, кто хочет иметь. Бухара — город торговцев. Торговля — святое дело. Она — благосостояние государств, но здесь, торгуя, норовят обмануть.

— Что же мне делать, таксир?

— Прежде всего, не унывать. Я думаю, что святые отцы не скоро объявят тебе о своем решении. Это тоже — Бухара. Здесь живут самые осторожные люди на белом свете. И ты покуда — читай. Побывай в других медресе города. Раз уж ты познакомился с прошлым Бухары, познай ее такой, какая она есть теперь. Может быть, когда-нибудь ты напишешь такую историю, которую твой потомок не посмеет отшвырнуть в гневе, уличив тебя во лжи.

— Прости меня, таксир, за плохое обращение с книгами.

— Прощаю, шахир! И зову тебя разделить со мной прогулку по улицам Бухары. Я покажу тебе такое место, где ты не увидишь ни одного скучного лица.

— О, таксир! Боюсь, что ни один шутник не развеселит меня. Я хочу, таксир, учиться, а мне закрывают путь к познанию.

— Махтумкули! Я читал твои стихи. В них столько жизни, что я убежден: уныние тебя не одолеет, а злость на дураков только подхлестнет к веселию. Да и кто сказал, что в Кукельташ учат лучше, чем в других медресе?

Они вышли за ворота.

— Перейди дорогу, Махтумкули, и вот тебе другое медресе! — показал Нуры Казым. — Или название Кукельташ благозвучнее Надырши́? Может быть, шахиру не по нраву внешний вид медресе Надырша? Верно, это скорее караван-сарай, нежели место для наук! Так знай, Надырша строил именно караван-сарай. О, история тут поучительная! Ты слушаешь меня, Махтумкули? Это рассказ о слуге, который преданней собаки.

«Он хочет отвлечь меня от грустных мыслей, — думал шахир, шагая рядом с Нуры Казымом, — но почему я должен упорствовать в своем дурном настроении?»

— Я слушаю, таксир!

— Чтоб все было тебе понятно, начну с рассказа об эмире Абдулле-хане. Я слышал, что в годы его царствования в Бухаре было построено тысяча и одно общеполезное учреждение: мечети, медресе, каналы… Однажды Абдулла-хан вел войну с кем-то из соседей. Осадил он город и перед решительным приступом, переодевшись в платье простого воина, выехал из своего лагеря осмотреть подходы к стенам. С эмиром был только один человек, сын Кукельташа.

— Кукельташа? — удивился Махтумкули.

— Да, так звали главного визиря эмира. Неприятель напал на разведчиков, эмира схватили, а сын Кукельташа бежал. Явившись в шатер отца, он рассказал о случившемся, и Кукельташ тотчас убил своего сына и закопал в шатре. Теперь о том, что эмир в плену, знал только Кукельташ. Он объявил, что эмир болен и несколько дней никого не будет принимать, а своего главного визиря направляет во вражеский город вести переговоры. Кукельташ действительно прибыл в осажденный город и начал с его правителем обсуждать условия мира, на которых якобы настаивает эмир. А сам времени даром не терял. Ему удалось уговорить некую старуху, которой он дал огромные деньги, целую тысячу ти́ллей. Мир был заключен, а старуха все сделала так, как договорились. Едва процессия приблизилась к городским воротам, она схватила лошадь Кукельташа за поводья и, браня главного визиря страшными словами, требовала вернуть ей сына, который, воюя на стороне бухарского эмира, попал в плен и теперь сидит в тюрьме. Правители города перепугались, ведь оскорбленный Кукельташ мог снова начать военные действия. В угоду главному визирю расспросили старуху о приметах, по каким можно найти ее сына. Нашли такого человека и выставили за город. Так Абдулла-хан был вызволен из плена. Узнав, что Кукельташ зарезал своего сына, эмир изумился, но главный визирь на это сказал: «Мой сын был слаб на язык. Если бы воины узнали, что эмир в плену, многие из них разбежались бы. Остальную часть войска истребил бы враг, а тебя, эмир, опознав, убили бы. Пусть лучше погибнет один человек, чем несколько тысяч людей и царство».

В Бухаре Абдулла-хан щедро наградил Кукельташа, но предложил часть денег употребить на строительство медресе, чтобы имя верного визиря осталось в памяти потомков. И, конечно, у Кукельташа нашлись завистники. Один из них, богач Надырша, чтоб досадить великому визирю, начал строить напротив медресе караван-сарай. Пусть медресе пропахнет навозом. Эмир знал обо всем этом, но помалкивал. А когда строительство караван-сарая продвинулось наполовину, Абдулла-хан, объезжая стройки Бухары, сказал Надырше: «Поздравляю тебя с постройкой медресе». И тому ничего не оставалось, как начать перестройку. Ни навредить Кукельташу, ни затмить его медресе не удалось. Ты слушаешь меня, Махтумкули?

— Да, таксир. Это все очень интересно.

— То ли еще будет! Махтумкули, мы пришли с тобой к чайхане, где собираются самые веселые люди Бухары и самые веселые из ее гостей.

Чайхана была совсем обыкновенная, но найти свободное место было здесь не просто.

В тот день острословы друг перед другом рассказывали о похождениях Ходжи Насреддина.

Народ собрался торговый, побывавший и в Багдаде и в Дели, и в Астрахани. Правило было для всех одно — не повторяться.

— Сиди и слушай в оба уха, — шепнул Нуры Казым.

Рассказывал старый азербайджанец.

— …Дочь Насреддина пришла, плача, к отцу и стала жаловаться, что муж изрядно поколотил ее. Насреддин тут же схватил палку, отдубасил дочь как следует и сказал: «Ступай скажи своему мужу, что если он поколотил мою дочь, то я отыгрался на его жене…»

Все посмеялись, и опять стал рассказывать старый азербайджанец:

— …Однажды Ходжа Насреддин шел в соседнее село. По дороге он купил арбуз. Разрезал его, половину съел, а другую бросил на дорогу и сказал про себя:

«Пусть тот, кто увидит этот арбуз, подумает, что здесь проходил бек».

Прошел он немного, потом вернулся обратно, подобрал брошенную половину, съел и сказал:

«Пусть подумают, что у бека был слуга, который съел вторую половину».

Прошел Насреддин еще немного, спохватился — вернулся назад, подобрал арбузные корки, съел их и сказал:

«Пусть подумают, что у слуги бека был еще и осел».

Все посмеялись и сказали:

— Вах! Вах!

И азербайджанец поведал третью историю:

— Однажды Ходжа Насреддин ел кишмиш. Подошел к нему сосед и спрашивает:

«Молла, что ты ешь?»

«Так», — ответил Насреддин.

«По-моему, это не ответ».

«А по-моему — ответ, — возразил Ходжа Насреддин. — Я говорю коротко».

«И что же ты мне сказал?»

«А вот что. Ты спрашиваешь у меня, что я ем. А я тебе должен ответить: „Кишмиш“. А ты тогда скажешь: „Дай мне“. А я скажу: „Не дам“. Ты спросишь: „Почему?“ А я отвечу: „Так!“ Вот поэтому-то я заранее говорю: „Так“.

Все засмеялись, и стал рассказывать узбек:

— Тимур спросил у Насреддина Афанди:

„В какое время дня полезно принимать пищу?“

„Смотря кому, — ответил Афанди. — Богатым людям — когда они проголодаются, бедным — когда найдут корку хлеба“.

Все задумались, а узбек, не дождавшись смеха, продолжал:

— Тимур подарил Афанди перстень без камня. Тот в ответ провозгласил молитву за повелителя:

„Всемогущий аллах! Подари нашему властелину в раю дом без крыши“.

„Почему без крыши?“ — удивился Тимур.

„Как только на перстне появится камень, — ответил Афанди, — будет и крыша“.

Махтумкули развеселился и хохотал так, что у него заболел живот. Когда они вышли из чайханы, Нуры Казым спросил:

— Понравилась чайхана острословов?

— Понравилась, хотя я, пожалуй, тоже могу рассказать что-нибудь о Ходже Насреддине.

— Расскажи, я послушаю.

— Приехал Насреддин поступать в медресе на осле, а ишан говорит ему: „Каждый должен заниматься своим делом. На ослах ездят чабаны за отарами овец. Значит, твое дело смотреть не в книги, а на овечьи курдюки“. — „Пожалуй, ты прав, ишан, — ответил Насреддин, — я уж лучше буду смотреть на курдюки, потому что тот, кто целует подошвы эмировых сапог, готов благословить даже казнь невиновного“.

— Ты сердитый человек, Махтумкули! — покачал головой Нуры Казым. — И я должен тебя предупредить: в Бухаре позволено смеяться, а вот за каждое сердитое слово отводят к палачу. Поэтому-то я и собираюсь покинуть самый веселый город на белом свете.

Они стояли перед медресе Мири́-Ара́б.

— Вот еще дом для учения. Не берут в Кукельташ, возьмут в Мири-Араб. Не возьмут в Мири-Араб, примут в медресе Улугбека или в медресе Абдулаи́с-хана.

И они пошли по городу. Стояли перед мавзолеем Сейфедди́на Бохарзи́ и перед крошечным мавзолеем Буян-Кули́-хана.

— Это тоже Бухара, — сказал Нуры Казым.

И они сели под деревом, смотрели на розовый закат. Слушали призывы к молитве звонкоголосых муэдзинов, совершили намаз.

— Я давно уже брожу по земле в поисках пира, — сказал Махтумкули. — О таксир, будь моим пиром.

— Я буду твоим другом.

Прошло два месяца, а святые отцы все еще не объявили своего решения Махтумкули. Он ходил слушать Нуры Казыма и других мударрисов.

Неизвестно, сколько бы еще святые отцы держали Махтумкули в неведении, но однажды его разыскал купец, прибывший из Кара-Калы.

— Прости меня, шахир! — сказал земляк. — Я с горькой вестью к тебе.

— Отец?!

— Гарры-молла Довлетмамед Азади умер.

Целый день Махтумкули пролежал в худжре Нуры Казыма, глядя в потолок, не отвечая на вопросы, не притрагиваясь к еде.

Наутро он собрался в путь. Нуры Казым сказал ему, что тоже скоро покинет Бухару, искать его нужно будет в Исфага́не.

4 Шестидесяти лет, в год Рыбы, в день новру́за Смерть моему отцу вдруг преградила путь. Для мира злобного людская жизнь — обуза, И рвет он нить ее, пятою став на грудь. Отец мой никогда жить не мечтал богато, Он знал, что бренен мир и что презренно злато; Он тело прикрывал лохмотьями халата…

Махтумкули дописал эти стихи, но они показались ему холодными, рассудочными. И увидал он вдруг улыбку Азади, и горечь обожгла горло, и горе, отпуская сердце из тисков, пролилось страстными стихами, как грозовая туча проливается ливнем.

Рок, я встретил тебя, я искал тебя сам, — Где очей моих свет, мой отец Азади? Я швырнул свое сердце неистовым псам: Где сыновней державы венец — Азади?..

Гарры-моллу Довлетмамеда Азади похоронили в Атреке.

Акгыз была рада возвращению мужа.

Махтумкули целыми днями работал в ювелирной мастерской отца. Заказов было много, приходил достаток. Акгыз радовалась, хлопотала по хозяйству и скоро сообщила, что у нее будет второй ребенок.

— Кого хочешь, братца или сестричку? — посадив на колено, спрашивал Махтумкули маленького Ибрагима.

Тот что-то лепетал радостно, а Махтумкули вглядывался в него, совсем еще крошечного человечка, и угадывал знакомые черты: Ибрагим был похож на деда, на Азади.

— Роди мне второго сына! — просил Махтумкули Акгыз и однажды подарил ей гуляку, букав и билези́ки на обе руки. Это были изумительные браслеты с цепочкой, к которым прикреплялись перстни на все пять пальцев.

— Он полюбил меня, — рассказывала Акгыз своим подругам.

5

Махтумкули вслушивался в себя и видел, что он как земля во время зимнего ненастья.

Обязанности Азади перешли к нему. Он учил детей в мектебе, читал молитвы над мертвыми, разрешал споры, лечил больных.

В свободное время он охотился вместе с Оразменгли, который стал ему другом.

Оразменгли был у отца любимым учеником. Он сочинял стихи и приносил их на суд Махтумкули.

Однажды в аул приехал друг Азади, убеленный сединами Дурды-шахир.

— Махтумкули, — сказал он, — твои песни о Менгли знает вся степь. Когда-то я обидел тебя.

— Я не помню этого, Дурды-шахир.

— Значит, и обидеть не смог. Мы о тебе много говорили с твоим отцом. Твоего отца я ставил выше себя. Он — Аза-ди! Он написал великую поэму „Вагзи-Азад“ („Свободное увещевание“). Но я никогда не мог попять: почему он твои песни ценит больше своих обличительных стихов?

— Дурды-шахир, отец никогда не говорил мне об этом, — ответил Махтумкули.

— Я приехал вызвать тебя на состязание. У нас в обычае: стихотворный вопрос задает аксакал, а молодой поэт отвечает. Но сейчас вопросы будешь задавать ты. Согласен?

— Согласен, Дурды-шахир.

— Состязаться будем на людях, в кибитке Бузлыполата.

— Согласен, Дурды-шахир.

— Пусть аллах не оставит нас с тобой в этом стихотворном бою.

— Аминь! — сказал Махтумкули.

6

Пахнет горящим кизяком. Горы кутаются в вечерние туманы. Пересекают небо спешащие в родные гнезда птицы. Звенят тугие струйки молока, ударяясь о дно пустых еще кувшинов: женщины доят вернувшийся с пастбищ скот.

В белой кибитке кетхуды жарко и тесно: собрались все мужчины аула. Бузлыполат дает шахирам знак:

— Начинайте!

Звенят дутары. Махтумкули задает вопросы, Дурды-шахир отвечает.

— Что это — волны красок и без воды поток? Кто это — прыгать может, но не имеет ног? Кто серебром блистает в море, словно клинок? Если шахир ты, дай нам точный на все ответ! — Ветер цветник волнует, красок струя поток. Может змея подпрыгнуть, хоть не имеет ног. Рыба в морях блистает, словно литой клинок. Низкий поклон поэту — вот наш ответ тебе!.. — Кто семь краев обходит, в поле ища ночлег? Кто не бежит от палок, терпит их весь свой век? Кто, — нам скажи, — бывает верен, как человек? Если шахир ты, дай нам точный на все ответ! — Землю пастух обходит, в поле ища ночлег, Овцы, привыкнув к палкам, терпят их целый век, Конь боевой порою верен, как человек. Низкий поклон поэту — вот наш ответ тебе! — Кто это — шел песками и нету за ним следов? Кто это — рядом с нами тайно разить готов? Кто наготы не скроет, царский надев покров? Если шахир ты, дай нам точный на все ответ! Если пройдут эрены [47] — ты не найдешь следа. Нас стерегут напасти, рядом стоит беда. Ложь в одеяньи царском будет видна всегда. Низкий поклон поэту — вот наш ответ тебе!

Махтумкули играет стремительную радостную мелодию и вдруг обрывает игру.

— Ты замечательный шахир, Дурды-ага. Возьми мой дутар в честь твоей победы.

И с поклоном Махтумкули отдал свой дутар старику.

Дурды-шахир заплакал.

— О Махтумкули! — сказал он. — Я теперь убедился: ты — истинный сын Азади. И Азади был прав, когда говорил, что нет тебе равных среди шахиров гор и степей. Прими и ты мой дутар. — Старик поклонился молодому.

И все были счастливы, и был большой той в кибитке Бузлыполата, и славил шахиров совсем еще юный Оразменгли-шахир.

Когда принесли гранаты и дыни, чтоб утолить жажду после жирной еды, Дурды-шахир вдруг покрутил головой и ударил себя ладонями по коленям.

— А все-таки я ни отца твоего не мог понять и тебя не понимаю, Махтумкули.

— Что же ты не понимаешь?

— Отец твой учился в медресе, а жизнь прожил, ну, хоть и не в бедной кибитке, а ведь и не во дворце. А ведь звали! И тебя звали! Правда это или пустая молва?

— Я свидетель тому, — сказал Бузлыполат.

— Тебя, безусого юнца, звал на службу шах Ирана! И ты отказался. Меня за всю мою жизнь ни один захудалый хан на службу не пригласил.

— А позвали бы — пошел? — спросил Махтумкули.

— Полетел бы, побежал бы! Ну, чего достиг твой отец, живя среди гор, подвергаясь набегам, грабежу? Кто знает его стихи? Кто оценил по достоинству его великую поэму „Вагзи-Азад?“ Гышыки да геркезы?..

— Я отвечу тебе, Дурды-шахир, — сказал Махтумкули. — Ты говоришь, что отец мой жил среди гор, а он жил среди родного народа. Вместе со всеми терпел он, но и пожинал плоды великой радости. Когда он отказался от милостей Ханалы-хана, весь народ встал на его защиту, все геркезы и все гоклены. Когда он остался без хлеба, народ собрал ему столько зерна, что семья не ведала голода. Стихи Азади знают те, для кого он их сочинял. А великая поэма „Вагзи-Азад“ или не великая, про то не нам судить. Время будет судить. Если время скажет „да“, то „Вагзи-Азад“ узнают и на краю земли.

— Все ты верно говоришь, джигит! — почесывая бороду, печально сказал Дурды-шахир. — Но я бы за мои стихи желал бы земных наград: красавиц жен, табуны скакунов, дворец с садом и фонтанами.

— Мой отец не мог этого желать. Он называл себя Азади. Свободный. А мой путь тоже мимо ханских дворцов, стремлюсь я к познанию. И хочу предупредить тебя, кетхуда: скоро я опять сяду на коня, хочу вернуться к геркезам улемом, чтобы принести бо́льшую пользу.

— Благословляю тебя, Махтумкули, — сказал Бузлыполат, — мы позаботимся о твоей семье. Скоро ли ты собираешься покинуть нас?

— Не раньше, чем мое дитя получит имя.

— Шахир, не покидай геркезов, покуда не женишь меня на моей любимой Сервер! — шепнул Оразменгли.

— Хоп! — засмеялся Махтумкули.

7

Любил Махтумкули юного шахира. Может, потому любил, что в имени его звенело — Менгли.

Менгли жила в богатой кибитке в соседнем ауле.

Поднявшись на вершину высокой горы, Махтумкули часами смотрел на зеленое ущелье, которое стало теперь домом Менгли. Он бы мог и повидать любимую, пробраться по горам поближе к аулу, но даже на охоту он ходил в другую сторону, прочь, прочь от заповеданного судьбой аула.

„Не повезло одному шахиру, пусть другому повезет“, — думал Махтумкули, но что-то неспокойно ему было.

Хансервёр, мать девушки, в которую влюбился Оразменгли, была очень богатой. Она овдовела, но три ее старших дочери были выданы замуж за баев, подрастал сын, начинал хозяйствовать; младшая дочь выросла красавицей, ее собирались выдать за человека из сильной и знатной семьи.

Шахир Оразменгли был беден, а Хансервер стало известно: дочь готова сбежать из дома, лишь бы шахир позвал.

Вдова была женщиной решительной. Однажды под утро она приказала разобрать кибитку и всей семьей, никому не сказавшись, откочевала в неизвестном направлении.

Проснулся Оразменгли, а кибитка любимой исчезла. Вскочил джигит на коня и по следам пустился в погоню.

За третьей грядой гор он увидал застывшее в ужасе семейство Хансервер.

Дорога здесь пересекала пересохший ручей.

— В зарослях камыша́ тигр! — крикнула Сервер джигиту.

Оразменгли выхватил из-за пояса саблю, врезался в камыши и первым же ударом пересек зверю шейные позвонки.

Тигр, ломая камыши, подыхал, и Оразменгли не стал его добивать: раненый зверь был слишком опасен.

— Как же ты не испугался? — удивилась Хансервер. — Мы думали, смерть наша пришла.

— Я не испугался потому, что защищал любимую, — ответил Оразменгли. — Прячьте не прячьте, Сервер любит меня. Если вы отдадите ее другому, она всю жизнь будет проклинать вас.

Он приехал к Махтумкули. Выпил две пиалы чала, выпил третью. Махтумкули ждал рассказа. Оразменгли покрутил головой и рассмеялся:

— Тигра я убил.

Поглядел на руки.

— Вот только теперь дрожь в них поселилась.

Махтумкули расспросил Оразменгли о происшествии, надел новый халат и новый тельпек.

— Поеду сватом. Доверяешь?

— О шахир! — только и воскликнул Оразменгли.

Вернулся Махтумкули чернее ночи.

— Если ты, Оразменгли, сумел тигра зарубить, сумеешь и умыкнуть лю́бимую. Не того ты послал свата, друг мой! Да и я-то зачем напросился, неудачник!

— Не казни себя, шахир! Душа Хансервер лежит не к золотым песням, а к серебряным кружочкам.

Так сказал Оразменгли и пошел, поцеловал своего коня в губы и шепнул ему на ухо что-то веселое.

Верил Оразменгли любви Сервер, и девушка скоро дала ему знак, что готова бежать.

Не просто было повидать Сервер, но и это удалось Оразменгли.

Уговорились в первую ночь новруза ждать друг друга у камня, что возле родника. Новруз у туркмен — праздник нового года. Он совпадает с весенним равноденствием.

Накормил Оразменгли коня добрым зерном, обмотал коню копыта тряпками, собрал хурджун и позвал к себе друзей своих, попировать до заветного часа.

Весна была ранняя. Зацвели абрикосы, но ночью небо закрыла тяжелая туча.

— К лучшему, — сказали друзья Оразменгли. — Ночи теперь светлые. Полнолунье. В темноте уйдешь незамеченным.

Махтумкули к шахиру не пошел, боялся счастье от него отпугнуть. Оразменгли смеялся над страхами друга и пел свои самые счастливые песни.

Спохватились пирующие заполночь.

— Ничего! — сказал друзьям Оразменгли. — Сервер ждала меня всю жизнь, подождет еще час.

И ускакал. Туча ушла за горы. Сияла луна, и земля сияла, белая от нежданного снега.

У камня никого не было.

— Мне еще придется подождать! — засмеялся Оразменгли и отъехал в тень большой чинары.

И час прошел, и другой, луна зашла. Наступил сумеречный предрассветный час.

Оразменгли опять подъехал к камню и вдруг увидел следы. Узкие женские следы. Она приходила! Но где же она? Обиделась и ушла? И тут Оразменгли разглядел еще следы, следы копыт. Было два всадника. Сервер умыкнули!

Оразменгли кинулся в погоню. Не долго ему пришлось скакать. На дальнем холме бросился в глаза остов кибитки. Горели костры, суетились люди. Готовилась поспешная свадьба.

Когда Оразменгли взлетел на холм, кибитка была уже поставлена. Это была „Орук-ой“ — знак всем прохожим и проезжим: „Ждем в гости“.

Оразменгли отбросил полог, Сервер сидела в углу, голова закутана халатом. В кибитке — женщины из соседнего аула и брат Шарлы.

Оразменгли опустился на ковер, и ему, как гостю, поднесли чал. В голове у шахира шумело, словно его ударили. Руку он держал на сабле.

Послышался конский топот. В кибитку вошли Хансервер, Махтумкули и джигит, в котором Оразменгли сразу признал соперника.

— Я зарублю его, — крикнул Оразменгли, вскакивая на ноги и вытягивая саблю из ножен.

Махтумкули положил ему на плечо руку.

— Проигравший игрок должен платить проигрыш, Оразменгли.

— О горе мне! — джигит сорвал с головы тельпек и закрыл им свое лицо.

Но тотчас поборол слабость. Выхватил у кого-то из джигитов дутар, ударил по струнам, а в следующее мгновение отшвырнул инструмент.

Насмешек и позора достоин я — не зла. Один, подобный мне, спалит народ дотла. Один безумец сотворит несчастье тысяче людей. Не вразумляйте неразумного, плетей ему, плетей!

Он поднял с ковра дутар, заиграл и запел:

Оразменгли говорит: тонок любимой стан. О погляди! Мед источают ее уста. Сегодня Сервер алой розой в саду цветет, Но вздохами соловей розу мою сожжет.

И Сервер сбросила с головы халат: это означало, что она не желает принадлежать тому, кто ее увез, она хочет уйти с любимым.

Глаза девушки были полны слез, но зазвенело обнаженное оружие.

Махтумкули встал между противниками.

— Слушайте меня!

Розы прекрасней тебя меж цветов Гюлистана нет. Косы твои, как рейхан, но такого рейхана нет. Речи, подобной твоей, на страницах Корана нет. Перлов, как зубы твои, в глубине океана нет. Выше престола, чем твой, во дворце Сулеймана нет. Родинок слаще твоих у цариц Хиндустана нет. Месяца ярче тебя в небесах Румистана нет… Роза эдемская рядом с тобой не румяна, нет! Рядом с твоими кораллами пламя не рдяно, нет! Луков, как брови твои, в мастерских Исфагана нет. Лалов, подобных твоим, в подземельях султана нет. В мире тебя справедливей ни шаха, ни хана нет. Дышишь прохладным туманом — блаженней тумана нет. Яства прикажешь подать — у царя дастархана нет. В слове твоем, как в алмазе бесценном, изъяна нет. Сила твоя — как дурман, и пьянее дурмана нет. Смотришь на рану без жалости: „Это не рана, нет!“ Рдеют гранаты твои — для тебя урагана нет. Даже у пери небесных подобного стана нет. Косы… такого струенья у волн Зеравшана нет. Жалят ресницы твои: изобильней колчана нет. Гибну в капкане тугом: совершенней капкана нет. Вот я сожжен, как бурьян, даже пепла бурьяна нет. Духом я был великан, а теперь великана нет. Гору в бархан превратила, а вот и бархана нет. Рядом с тобою вино молодое не пьяно, нет!..

Махтумкули пел и пел, и язык его не становился беднее, образы были один другого изощреннее. Шахир воспевал красавицу, но не ради всесилия женских чар, и многоречив он был не потому, что красота Сервер не знала равных в подлунной, — он убаюкивал словами человеческую ярость.

…С милой весна не сравнится, ни луг, ни поляна, нет. Сколько ни пел ты, Фраги, а такого дастана нет.

Оразменгли стоял, опустив голову.

Махтумкули отложил дутар, благословил молодых, взял за руку Оразменгли и увел.

Они уехали, не говоря друг другу ни слова. Возле камня, где была назначена встреча, Оразменгли выбросился из седла и катался по земле, покуда силы его не оставили.

8

Акгыз опять родила мальчика. Его назвали Сары́. И, как прежде, справив сороковой день после рождения, Махтумкули собрался уезжать.

Оставалось дождаться каравана, идущего в Иран. Одному ехать было опасно: на дорогах хозяйничали разбойники.

Вечером в кибитку Махтумкули пришел Оразменгли. Он ездил в Кара-Калу и привез хорошие вести: караван с товарами вышел из Кара-Калы, значит, через день-другой будет в Атреке.

Махтумкули угостил шахира пловом и пошел проводить.

— В который раз гляжу на родные горы, но чудится, что вижу их впервые, — сказал Махтумкули. — Глаза прозревают перед разлукой. Мозг радуется, его ждут богатства новых встреч, новые города, земли, народы… А сердце щемит. Всегда щемит. Оно добрее головы.

— А мое сердце останавливается, когда я вижу эту чинару, — показал Оразменгли. — Под ней я упустил дорогое время, ожидая Сервер. Я ждал, а ее тем временем увозили.

Когда я на гору Сервер гляжу, Мутится разум мой… 9

Акгыз собирала хурджуны, в один складывала еду, в другой одежду.

— Скорее, скорее! — торопил Махтумкули. — Караван уже спускается с перевала.

— О господин мой! — улыбнулась Акгыз сквозь слезы. — Я все сделаю так, чтоб тебе в пути было удобно и спокойно… Не кричи только на меня перед разлукой. Я — причина твоего неизбывного горя, но ты мне дал счастье в жизни, дал мне детей.

Вспыхнули у Махтумкули щеки стыдом, сел он на ковер возле маленького Ибрагима, который забавлялся старым дутаром. Дернет за струну и слушает, как она звенит. Дернет сразу обе струны и опять слушает.

— Ах, мальчик мой, быть тебе шахиром.

Заплакал крошечный Сары, словно тоже захотел отцовской ласки, но Акгыз подошла к нему, поменяла пеленки и дала грудь.

Махтумкули обнял их обоих. Поцеловал Акгыз со всею нежностью, какая жила в нем.

И жена посмотрела на мужа сквозь слезы, но таким и прекрасными глазами, что обмер Махтумкули.

— Я все обиды свои за этот поцелуй прошу тебе, мой Махтумкули, — прошептала Акгыз.

И в это время в кибитку вошел человек.

— Говорят, Махтумкули собрался идти с нашим караваном?

Шахир встал с ковра, вгляделся в человека. Знакомый будто бы. И вдруг озарило:

— Гюйде! Ведь ты — Гюйде!

— Благодарю тебя, шахир! Узнал старого дружка.

— Садись за дастархан, зови людей.

— В другой раз, шахир! Мы поели два часа назад. Путь у нас далекий и опасный.

— Где ты теперь живешь?

— В дороге живу, Махтумкули. Вожу караваны. Дорога у нас длинная с тобой, обо всем расскажу. Ты в Исфаган?

— В Исфаган.

— И наш караван в Исфаган.

Обнял Махтумкули еще раз своих детей, Акгыз, обнял прибежавшую проводить сестру Зюбейду, попрощался с родными, с Бузлыполатом, со всеми, кто пришел к его кибитке. Положил хурджуны на коня, и ускакали они с Гюйде, с товарищем детства, догонять караван.

10

Вдоль дороги тесно росли тополя, и дорога, укрытая густой тенью от высокого летнего солнца, была оазисом прохлады посреди зеленой, возделанной, но душной, не продуваемой ветрами равнины. Невысокие горы стояли кольцом. Они были то ли очень старые, успокоенные, сглаженные временем, то ли еще очень молодые, невыросшие. Казалось, что по всему горизонту идет караван одногорбых верблюдов.

А что же это такое? — воскликнул Махтумкули, показывая на сверкающие небесной глазурью толстые башни. Они, словно шахматные пешки, стояли в строю, и чудилось: вот-вот из-за горизонта потянется рука исполина и сделает следующий ход.

— Это — голубиные башни, — ответил равнодушно Гюйде. Он уже несколько раз был в Исфагане и ничему не удивлялся. — Персы поля голубиным пометом удобряют. Ближе подъедем, увидишь, голубей здесь — тучи.

— Я слышал: Исфаган называют Несфи́ Джаха́н, что значит „полсвета“, — сказал Махтумкули, нетерпеливо поднимаясь на стременах.

— А он и есть полсвета. Вон, видишь, в башне как голуби тесно сидят. Исфаган — голубиная башня для людей.

В городе Махтумкули распрощался с Гюйде. Купцам не понравились исфаганские цены, и караван, после короткого отдыха, отправился в город Йезд. Остаться одному в чужой стране было страшно, но жажда познания победила страх.

11

— Беден разум мой, и воображение мое как переметная сума нищего.

Так сказал себе Махтумкули, стоя на Мейдан-шах — главной площади Исфагана.

Площадь была четырехугольная, в длину, наверное, больше полутора тысяч шагов. С двух сторон площади каналы и деревья, на самой площади сияли гладью вод бассейны, били фонтаны, благоухали цветники. В центре стоял шест с золоченым яблоком — мишень для стрельбы из лука.

— Эрем! — сказал вслух Махтумкули.

Эрем — одна из восьми частей рая. Его создал богоборец Шетдат. Аллах сразил непокорного прежде, чем тот успел войти в свой сад. Но Эрем был таким чудом, что Аллах присоединил его к райскому саду.

Площадь Мейдан-шах обрамляли дворцы, порталы, мечети и двухъярусные стены с нишами. Ниши были превращены в лавочки, здесь торговали всякой всячиной, сладостями, пряностями, розовой водой.

Северную сторону площади венчал портал базара, южную — Шахская мечеть. Она уходила в небо на пятьдесят метров, но, соразмерная и нарядная, не была каменным холмом, а была продолжением неба на земле.

Главные ворота Шахской мечети горели золотом, серебром, цветной глазурью.

Если стоять к мечети лицом, слева — мечеть шейха Лот-фоллы, справа — дворец Али-Капу. Они друг против друга, но не в центре площади, а ближе к Шахской мечети, сами великолепие, и все-таки всего лишь преддверие главного чуда.

Махтумкули переступил порог Шахской мечети, придавленный ее величием.

В мечети было почти пусто, а между тем, охватив глазами группки людей, Махтумкули понял: в зале находится никак не меньше сотни, а то и полутора сотен человек.

Кто-то встал на место, отмеченное на каменном полу белой плиткой, произнес изречение из Корана.

Человек произносил слова шепотом, но голос был слышен во всех углах огромного зала.

Залов было несколько, каждый имел свой цвет и был предназначен для молений по сословиям. Зал для шаха и его семьи оказался совсем небольшой, с оранжевыми стенами.

Прочитав молитвы, Махтумкули поднялся с колен и пошел мимо дворца Али-Капу поглядеть исфаганский базар.

Будто добрый джинн отворил перед ним пещеру, полную сокровищами. Базар, которому и конца-то не было, походил на пчелиные соты, полные меда. Сверкали бронза, парча, золото, драгоценные камни.

Мастера творили здесь же, возле своих лавочек: чеканили, наносили узоры, рисовали, плавили, вытягивали золото и серебро в тончайшие нити.

Блюда, оружие, щиты, панцири, тонкогорлые кувшины, кубки, чаши. В книжной лавке художник рисовал на пустой странице миниатюру: прекрасную деву в розовых, как облако, одеждах — не женщина, птица счастья.

Махтумкули прошел по всему базару, не останавливаясь ни у одной лавки, шел, поглядывая направо и налево. Шелка, ткани, атлас, полотно, меха, обувь, барханы одежды. Опять лавки ювелиров, опять посуда, ковры. Ковры с ор-каментом, ковры — цветники, „звериные“, где между деревьями, оскалив пасти, прятались львы, тигры, скакали джейраны, на ветках деревьев сидели яркие птицы. А вот ковры „с. охотой“. Здесь мчались всадники со сворами гончих, от всадников убегали пантеры, барсы, олени. И всё это как волшебный узор.

Один купец подскочил вдруг к Махтумкули, показывая голубой парчовый халат, украшенный золотыми листьями и сценой: батыр с кинжалом за поясом поднял огромный камень и метит в дракона, извергающего из пасти огонь.

Махтумкули отстранил от себя торговца и, быстро пройдя через базар в обратном направлении, вышел на Мейдан-шах и по левой стороне площади пришел в мечеть Лотфоллы. Словно само небо, полное звезд, опрокинулось над ним. Звезды эти, казалось, были в движении, они взлетали со стен на купол и, набирая ослепляющую скорость, взмывали в зенит, где от звезд становилось тесно, но и там они сжимались и сжимались, и вдруг — провал. Пронзительно-темный круг… И тут глазам чудилось другое — звезды льются вниз, из этой черной бездны.

Махтумкули вышел из мечети и сел на землю под тенистым деревом над арыком.

Жил, двигался, шумел базар, гул человеческой речи сплетался с шорохами листвы, с переплеском быстрых струй в арыке, с гомоном птиц на куполах мечетей, и Махтумкули казался себе ребенком. Только в детстве так же, как теперь, радовалось сердце. Радовалось не тому, что чего-то достиг, кто-то возвысил его словом или наградил дорогим подарком, а тому только, что он живет. Слышит, видит, удивляется. Вот довелось оказаться посредине великого города, где великие зодчие из глины сотворили дворцы и мечети. Из трав и минералов добыли краски, и купола мечетей снаружи спорят ослепительной голубизной с полуденным небом, а изнутри со звездным небом ночи.

От удивительной радости сердце у Махтумкули билось так сильно, что стало ему страшно: сердце вот-вот разорвется или выскочит из груди.

Тогда он поднялся с земли и пошел, пошел, чтоб в движении унять бурю, сотворенную созерцанием красоты в его душе.

Дворцы скоро кончились.

Улочки становились тесней, извилистей. Благоухание садов сменилось стойким, тяжелым запахом бедности. Есть такой запах. Махтумкули, успевший пройти Среднюю Азию из конца в конец, знал его.

И стало ему вдруг горько. Ну как же так? Люди сумели вознести в само небо чудо-купола и не смогли одолеть нищету.

Здесь, на окраине прекрасного, как сладкий сон, города, даже лица у людей были другие. В глазах голодный огонек, щеки впалые, груди впалые, согбенные спины седобородых…

Махтумкули вышел на реку. Гюйде говорил ему, что реку в Исфагане называют Зендеру́д.

Для Махтумкули все реки были родные, они будили воспоминания о Сумбаре, но Зендеруд не обрадовал шахира.

Большой город погубил большую воду. Пожалуй, и коня напоить из такой реки опасно, как бы не подохла скотина. Не река — сточная канава, чего она только не несет. По берегам сплошь мусорные кучи.

Махтумкули, опечаленный, медленно и бесцельно брел вдоль реки.

Буря в нем затихла. Из утихомиренной круговерти выныривали мысли, Махтумкули разглядывал их, словно они были чужие, разглядывал, но отпускал от себя, и они тонули в пучине.

Впереди поднимался над рекой мост. Мост держался на толстых, словно голубиные башни, кирпичных колоннах. Таких колонн было тридцать.

— Да это же Си-о-Се Поль — мост тридцати опор! — вспомнил Махтумкули рассказы Гюйде об Исфагане.

На опорах внизу, у воды, и вверху, по бокам проезжей части, были устроены площадки. На некоторых, расстелив ковры, сидели, пили чай или курили кальян люди в богатых одеяниях.

Махтумкули взошел на мост, отыскал свободную площадку и сел прямо на кирпичи.

Он поглядывал на город, на прекрасную дорогу, на груженные снедью и товарами арбы, проходившие по мосту, и опять на голубые купола мечетей, на тоненькие минареты, на башни дворцов.

Этот город — словно бесчисленные песни о Гер-Оглы[48]или дастаны Саади[49] и Джами[50], собранные в одну огромную книгу, только вместо строчек — дворцы и мечети, и просто дома, и фонтаны, и мосты, и сады.

И вспомнилась Туркмения.

Кибитки. Каменные трубы мельниц вдоль Сумбара. Плохо слепленные из глины гробницы святых.

„Почему народы живут так непохоже? Почему одни смогли выстроить Исфаган, а другие, чтоб сложить хороший мазар, зовут мастеров из другой страны?“

И его осенило вдруг:

„Вот в чем ответ. Чтобы построить Исфаган, чтобы построить улей, нужно собрать в него тысячи и тысячи пчел. Нужна общая работа. Нужна работа собравшихся в одно место многих тысяч людей, только тогда и поднимутся мечети, дворцы, побегут арыки вдоль улиц, зацветут розы, а в розовых кустах поселятся соловьи. И все это будет достоянием немногих. Те, кто сотворит чудо, для себя выстроят лачуги“.

И он вспомнил путь с родного Сумбара на Амударью. Десятки и десятки парсахов по ровной, сожженной солнцем, безводной и безлюдной пустыне. И вдруг отара. Чабан. Сладостный дым костерка из коряжек саксаула. Орел, поднявшийся в небо и замерший там, как сама вечность.

Небо, земля, человек. Разве это не прекрасно? Никакие купола не заменят неба, никакие чудеса не затмят чуда Родины, но жажда познания в человеке — главная сила человека. Махтумкули стремился видеть весь белый свет. Он вдруг поймал себя на том, что в пути и даже здесь, в поразившем его Исфагане, стихи он сочинял о Туркмении.

Махтумкули встал и пошел по дороге в город, вышел на Чехар-Баг — главную улицу Исфагана и скоро уже был в медресе Мадар-и-шах. Здесь он узнал, что сириец Нуры Казым ушел в Багдад.

12

Река Тигр — колыбель городов. Багдад стоит на обоих берегах Тигра. Каждый завоеватель, почитавший себя за великого, приходил сюда грабить и разрушать. Гибли в огне книги, стекавшиеся, как и богатства, в Багдад со всего света. Книги сжигали, но дух знания, витавший над городом, слава его ученых не меркли. В Багдад тянуло стремящихся к высшим материям, и пришельцы становились гордостью древнего города. Что же касается богатства, то они текли по дорогам, которые пересекались в Багдаде. Проходили годы, и тонкая позолота оседавших здесь сокровищ превращалась в тяжелые слитки.

Своего ученого друга Нуры Казыма ибн Бахра Махтумкули разыскал в медресе Мустансири́йя.

Махтумкули до того истосковался по ученым людям, ученым спорам, что даже не захотел осматривать город.

Нуры Казым и его ученые друзья читали в то время трактат Газали под названием „Избавляющийся от заблуждения“. Трактат читал и толковал сам Нуры Казым.

— Прежде чем перейти к предмету, который исследуется в этой книге, — говорил Нуры Казым, — я хотел бы, чтобы вы вспомнили рассуждения „философа арабов“ Аль-Кинди́ о математических науках. Помните: „Кто лишен знания количества и качества, тот лишен и знания субстанции. Прочное, подлинное, полное знание в философии есть знание субстанции“. — Тут Нуры Казым нашел глазами Махтумкули и спросил: — Читал ли ты, странник, трактаты Аль-Кинди и можешь ли привести нам его слова о предмете, интересующем нас?

Махтумкули поклонился другу и учителю и сказал:

— Аль-Кинди говорит: „Наука, изучающая количество, состоит из двух искусств. Первым из них является наука о числе, которая исследует простое количество… Другая наука — это наука гармонии, которая заключается в установлении отношения и в присоединении одного числа к другому, в различении соразмерного и несоразмерного…“

— Благодарю тебя, Махтумкули, — сказал Нуры Казым. — Далее Аль-Кинди утверждает, что не усвоивший математических наук не обладает знанием субстанции. А теперь вернемся к чтению трактата Газали, который говорит о двух несчастьях, проистекающих от изучения математики.

„Первое из них заключается в том, что всякий изучающий математику приходит в такой восторг от точности охватываемых ею наук и ясности их доказательств, что о философах у него начинает складываться благоприятное мнение. Он начинает думать, что все их науки обладают тем же четким и строго аргументированным характером, как и эта наука, а затем, если окажется, что он уже слышал людские разговоры об их неверии и безбожии и об их пренебрежительном отношении к шариату, такой человек сам становится богоотступником — и все из-за того, что доверился этим философам. При этом он рассуждает так: если бы истина была в религия, последняя не упряталась бы от этих людей, проявляющих такую точность в данной науке. Поэтому, когда подобный человек узнает из разговоров об их неверии и безбожии, он принимается искать доводы в подтверждение того, что истина заключается именно в отрицании религии…

Причиной второй беды являются некоторые невежественные друзья ислама, решившие, что религии можно помочь путем отрицания всякой науки, исходящей от математиков. Таким образом, они отвергали все науки математиков и утверждали, что последние якобы проявляют в них полное невежество. Они доходили до того, что отвергали их рассуждения о солнечных и лунных затмениях, называя их противозаконными. Когда же такие рассуждения доходили до слуха человека, познавшего все эти вещи на основании неопровержимых доказательств, человек этот не начинал сомневаться в своих доводах, но, решив, что ислам основан на невежестве и на отрицании неопровержимых доказательств, проникался к философам еще большей симпатией, а к исламу — презрением“.

— О таксир! — воскликнул Махтумкули. — Вспомни туркменских ишанов. Они, за малым исключением, пребывая в невежестве, только и делают, что насаждают невежество.

— Наука и жизнь, к великому огорчению нашему, далеки друг от друга, — ответил Нуры Казым. — Мы — капли воды перед хребтом невежества.

…Махтумкули поселился у Нуры Казыма. Он наслаждался учеными лекциями, он слушал ученые споры, много читал, бродил по Багдаду.

Однажды на окраине его окружили голодные детишки. Они протягивали руки и ртом показывали, что хотят есть. Махтумкули снял с плеча хурджун, где у него был хлеб и финики, раздал еду детям. Но ребятишек не убыло, а прибыло. Тощие, глаза голодные — бездомные котята, а не дети. Денег у шахира было с собой не много. Он, утопая в ребячьей толпе, пробился к лавке и купил на все деньги хлеба. Чумазые, цепкие и совсем слабенькие детские руки метнулись к хлебу, и он исчез. А детей стало еще больше. И тогда, отчаявшись, снял шахир халат, свял сапоги, и отдал их лавочнику, а тот принялся раздавать хлеб голодным детям.

Взрослые люди показывали на босого, полураздетого человека пальцами и смеялись, а он шел сквозь этот смех и плакал.

Один Нуры Казым не осудил друга, но поклонился ему. Махтумкули несколько дней не выходил из дому.

— Нет таких слов, чтоб достойно прославить красоту Багдада, — сказал шахир Нуры Казыму. — Но „музыка для глаз“, как называют здесь вязь орнаментов, для меня померкла. Мне болью видеть прекрасное после того, что я пережил.

Однажды ночью Махтумкули разбудил Нуры Казыма:

— Я начал сочинять стихотворение. Это значит — оживаю. Туча разразилась дождем.

Ты видишь помыслы мои, аллах! Благочестивей их и чище нет. Но почему едой пресыщен шах И ни зерна у братьи нищей нет? Один богатство ищет круглый год, Другой иссох от горя и невзгод. Ударит молния и дом сожжет, У бедняка и пепелища нет!

Наутро Махтумкули отправился в медресе слушать своего друга Нуры Казыма, ко́торый занимался в то время изучением древнего пехлевийского языка, на этом языке были написаны мудрые книги, уцелевшие от прежних времен.

Прошло полгода. Махтумкули стал замечать: чем больше Нуры Казым познает из пехлевийских книг, тем задумчивее и грустнее становится.

— Что с тобою? — спросил его однажды Махтумкули. — Сначала ты много читал и мало ел, теперь ты и не ешь и не читаешь.

— Прости меня, Махтумкули, — ответил Нуры Казым. — Книги, которые я читаю, — мудрые и прекрасные книги, но, читая их, я понял: они — всего лишь тень от еще большего знания. Многие наши книги — это перевод с пехлевийского языка, но те в свою очередь — перевод с еще более древних индийских книг.

— Ты хочешь в Индию! — догадался Махтумкули. — Седлаем коней и поехали.

— О друг мой! — воскликнул Нуры Казым. — Ты не только определил мою болезнь, но и предложил лекарство, которое вмиг исцелит меня от недуга. Да, я давно уже помышляю о поездке в Индию, но я не мог сказать тебе об этом. Ты еще не наполнил свой хурджун знаний из родников Багдада…

— Твоя забота обо мне приятна, — сказал Махтумкули, — но я думаю, что из меня никогда не выйдет ученого, я — шахир, а шахиру знание жизни — важнее знания манускриптов.

— И все-таки рано или поздно тебе нужно пройти полный курс в каком-либо медресе. Ты знаешь больше иных улемов, но знания требуют порядка, иначе сокровищница становится похожей на тайный клад воронья, которое крадет драгоценные и просто блестящие вещи и сваливает их в одну кучу.

— Нуры Казым, я уже горю от предвкушения счастья, которое посещает меня всякий раз, когда я в пути! — сказал Махтумкули. — Должен признаться, Багдад начинает тяготить меня. Сияние дворцов не ослепило глаз моих. Я вижу, что здесь бедных еще больше, чем на моей родине. У нас голодают в голодные годы. Здесь же для многих вся жизнь как голодный год.

— Нищета — бедствие городов, — сказал Нуры Казым. — Если ты насытился Багдадом, не будем терять дни.

И друзья отправились в караван-сарай искать попутный караваи.

13

Дорога в Индию, какой бы трудной она ни была, прекрасна, ибо эта дорога в другой мир.

Меняя караваны, Махтумкули и Нуры Казым пересекли Месопотамскую низменность, горы Загро́са, хребет Кухру́д, пустыню Деште́-Лут и многие другие горы и пустыни и попали в страну белуджей.

Когда-то у белуджей не было единого правителя. Одни ханы признавали над собой власть Великого Могола, другие платили дань шаху Ирана. После смерти Надир-шаха правитель города Кала́та Наси́р-хан Белу́дж подавил сопротивление сердаров и беков, объединил все земли, племена и роды и провозгласил себя ханом Белуджистана. Правда, вскоре Насир-хан вынужден был признать над собою власть афганского Ахмед-шаха, но государство не распалось.

Случилось так, что несколько переходов нашим путникам пришлось совершить в одиночку, без каравана.

Пережидали они однажды полуденный зной у колодца. К этому же колодцу подъехало несколько всадников. На приветствия не ответили, пошептались между собой, и главный из них сказал:

— Я вижу, вы чужеземцы. И, должно быть, враги нашего Насир-хана. А потому я беру вас в плен. Имущество ваше и ваши верблюды — добыча моих людей, а вы сами будете моей добычей! Я продам вас в Калате, как рабов.

Тут люди этого человека набросились на Махтумкули и Нуры Казыма, связали им руки и вытолкали из-под навеса на солнце.

Грабители распотрошили нехитрую поклажу путешественников, поделили между собой добычу и, уморившись от споров, улеглись в тени подрема́ть.

— Я знал странника, посетившего Памир, — сказал Нуры Казым, морщась от боли в затекших руках. — Там есть дороги, которые местные люди называют оврингами. Дороги эти строят на отвесных скалах над клокочущими реками или над пропастями. Сами горцы об оврингах так говорят: „Путник, твоя жизнь на овринге дрожит, как слеза на ресницах“. Но я теперь вижу, что эти прекрасные слова относятся ко всем путешественникам.

— Увы, ты прав! — согласился Махтумкули. — От веревок болят руки, но хорошо бы заснуть, чтоб поскорее наступил вечер.

— Ты думаешь о побеге?

— Если случай представится, почему бы и не удрать, но я пока мечтаю о малом. О прохладе.

— Ты — истинный философ, Махтумкули! — засмеялся Нуры Казым. — Что ж, давай попробуем уснуть.

Их разбудил дразнящий запах сваренной в котле баранины.

— Неужели эти кочевники забудут о своих пленниках, как ты думаешь, Махтумкули? — спросил Нуры Казым.

— У кочевника душа широкая, как сама степь. О нас не сразу вспомнят, но не забудут.

И верно, курбаши[51], назвавший их своими рабами, развязал им руки и позвал доедать остатки в котле.

Махтумкули ел, но было видно, как портится у него настроение. А все от того, что один из разбойников, завладевший его дутаром, наигрывал что-то фальшиво, струны дребезжали.

— Да будь проклят тот час, когда меня родили на свет божий! — вскричал шахир и запустил в котел обглоданной костью.

— Почему мой раб кричит? — курбаши вскочил на ноги и схватился за оружие.

— Пусть твой нукер не мучает мой дутар. У моего дутара — соловьиное горло, а он его превратил в ворону.

— Вы удивительные люди, — сказал курбаши. — Вас взяли в рабство, и вы не проронили ни одной слезы. Вам скрутили руки и бросили на солнце, а вы — заснули. Теперь один из вас готов положить голову только за то, что мой нукер плохо играет на дутаре. Кто вы?

— Я — мударрис, — ответил Нуры Казым. — А мой друг — шахир.

— Ты можешь сложить о нас песню? — спросил курбаши.

— Могу, — ответил Махтумкули.

Ему дали дутар.

— Сначала дайте воды омыть руки.

Разбойники поглядели на курбаши.

— Полейте ему на руки. Только смотри, шахир, мы знаем толк в игре на дутаре и в искусстве стихосложения.

Махтумкули принял наконец дутар, закрыл на мгновение глаза, побледнел. И тотчас распахнулись его большие сияющие глаза, он ударил по струнам, которые зазвенели от радости, узнав руку хозяина.

Эй, друзья! Мы, пришедшие в мир, уйдем; Злые, добрые, племя и род — уйдут, Речь покинет уста — свой приютный дом, Зубы выпадут, песня и мед — уйдут.

— Да ты и впрямь шахир! — хлопнул в ладоши курбаши. — Только что-нибудь повеселей.

Мы весной веселились в родных степях, Жили мы на земле в золотых дворцах; Дни пройдут, города превратятся в прах, Зной и стужа, неделя и год — уйдут.

— Ты прав, шахир! Не надо веселья. Пой, шахир, что тебе поется. Только — пой.

Мир подлунный подобен слезе одной. Где мой брат? Он вчера еще был со мной. На хазане[52] построен чертог земной. Дни джигита с поклажей забот уйдут.

— Эй, джигиты! Вы поглядите на меня! — вскричал курбаши. — По моим щекам текут слезы. Не от сабельного удара, струны дутара защемили сердце. Пой, шахир, пой!

Не моли о пощаде на склоне лет, У Лукмана[53] от смерти лекарства нет; Пред царем и пред нищим померкнет свет, Око черное, розовый рот — уйдут…

Курбаши горестно крутил головой. Разбойники сидели притихнув.

Смерть, оставь эту плоть у моей души, Убивать меня, пленника, не спеши. Торопись, мой Фраги, свой дастан пиши: Вдохновенье и мощь в свой черед уйдут.

Песня закончилась, а Махтумкули играл, сам как бы вслушивался в степь, в розовые сумерки: не будет ли ответа песне.

Отложил дутар.

Тишина опустилась над степью.

— Верните им все! Верблюдов, пожитки, еду! — приказал курбаши. — О шахир! Каким великим даром наградил тебя аллах! Счастливый ты человек.

14

Ученые странники обошли весь Пенджаб, слушали многих проповедников, месяцами учились у мудрецов и пришли к заключению: как зеркала в храмах джайнов[54] повторяют до бесконечности отражение, так и знание древних уходит в необозримую даль. Они выяснили, что многие книги арабов и персов — это переводы книг индийских, что народов в Индии великое множество и говорят эти народы на великом множестве языков и что существует язык мудрых, имя которому санскрит, но на изучение его нужны многие годы.

Знание, как свет ночного костра, уводило их в глубь необъятной страны. От одного ученого отшельника к другому. Они одолевали горы, они забредали в цветущие, как сады, леса. Жизнь казалась им иной раз цветным редкостным сном.

Однажды утром они вошли в большое селение. Их остановила немота жизни. Брели по дороге две коровы — священное животное Индии корова хозяина не имеет, по она может забраться в жилье человека, и никто ее не посмеет ударить. Возле сгоревшего дома стоял одинокий павлин, распустив хвост, гуляли куры, но ни шума работы, ни детских голосов.

— Трупы! — воскликнул Нуры Казым, показывая на человеческие тела возле еще одного сгоревшего дома. — Здесь побывала чума. Бежим!

Махтумкули поймал друга за руку.

— Это не чума. Их убили. У мужчины в руках топор. Он оборонялся.

Они прошли через деревню. Нет, дома в ней сгорели не от удара молнии, а люди погибли не от мора. Деревня была расстреляна из пушек.

И следующая деревня была уничтожена, и еще одна.

— Мы идем по следам войны, — сказал Махтумкули. — Не лучше ли повернуть назад? Теперь людям не до наук.

Они повернули, но война охватывала страну; как пожар охватывает лес. Это была невиданная война. Дрались не князья между собой и даже не цари. Древняя Индия попала в когти британского льва.

Путешественники пробрались в северные княжества, которых война не коснулась. И здесь Махтумкули свалила болезнь. В пути они много голодали.

— Нет, не истощенное тело — причина моей слабости, — объяснял шахир свою болезнь, — истощился мой дух. Меня изводит бессилие ума перед разрушающим всевластием войны, причины которой мне непонятны. Неужели человек — худшее создание аллаха? Ни одно живое существо не приносит столько бедствия другим существам, сколько приносят одни люди другим людям.

— Скорее поправляйся, — подбадривал друга Нуры Казым. Мы уже полтора года в Индии. Тебя томит разлука с родиной.

— Сколько же времени я не видел своих детей? — задумался Махтумкули. — Как теперь живут геркезы — моё родное племя? Ты прав, Нуры Казым. Пора домой. Пора добытые знания отдать своему народу.

И сразу опечалился:

— Неужели мне придется расстаться с тобой, друг мой бесценный?

— Я поеду с тобой в Хиву, — ответил Нуры Казым.

— Со мной? В Хиву? Но до моего дома есть путь намного короче.

— Ты должен вернуться к своему народу улемом. В Хиве славится своей ученостью медресе Ширгази-хана. Учиться в медресе Ширгази-хана — значит приобрести уважение среди ученых.

— Мой отец тоже учился в Хиве. — Грустными стали глаза у шахира. — Не скоро мне быть в Атреке. Но ты прав, Нуры Казым. Чтобы принести наибольшую пользу моему народу, я должен пройти курс наук в медресе.

Долог и труден был их путь.

15

Первый человек, который им повстречался в Хиве, нёс на себе дверь.

— Мне кажется, это добрая примета, — сказал Махтумкули. — Человек построил себе новый дом и несет старую свою дверь, чтобы навесить ее на новые петли. В степном краю дерево дорого, и дверь переходит от отца к сыну.

— Пусть аллах пошлет нам удачу! — воскликнул Нуры Казым. — Тебе закончить медресе Ширгази, а мне в Шир-гази получить место мударриса.

— Мы прошли по многим странам, Нуры Казым, видели несчетное количество городов, народов, но изо всего странствия я вынес одно знание: страдают люди всюду одинаково. Я увидел землю нищенкой.

— я словно стою на мосту, который тоньше волоса и острее сабли, — сказал Махтумкули, сбивая палочкой с угольев робкие язычки огня в очаге: казан уже дышал призывным ароматом плова.

— Ты говоришь о Сирате, мосте над адом, таксир! — удивился Назарли́, самый близкий друг за все три года учебы в медресе Ширгази. Он в уголке готовил за́столье: чистил, раскладывал на блюда фрукты, овощи, сладости и соленья.

— Моя жизнь, Назарли, стала адом. Ибрагим покинул нас, а застану ли я в живых Сары? От Хивы до благословенного Атрека путь долог. Стонет мое сердце.

— Друг мой, давай, не откладывая, совершим очистительную молитву.

Шесть лет шахир не был в Атреке, но, учась в Хиве, он посылал с попутными караванами подарки для жены, родственников, для сыновей, Ибрагима и Сары. И вот пришло известие: болезнь унесла Ибрагима, а Сары очень слаб.

В один день собрался Махтумкули в дальнюю дорогу. Каравана в сторону Атрека не нашлось, но разделить путевые лишения вместе с Махтумкули пожелали его ближайшие друзья Нуры Казым и Назарли, который жил в Берме́, возле Бахарде́на.

Когда они вернулись в худжру — у Махтумкули была самая просторная худжра в медресе — там уже сидел в ослепительно белых одеждах Нуры Казым.

— Друг мой! — воскликнул Махтумкули. — Время словно кинулось вспять, словно это счастливейший день нашей первой встречи.

Он сел напротив Нуры Казыма и странно, долго разглядывал его лицо.

— Нет, — сказал он наконец, — одежды твои сияют так же, но где черные брови, смоляная борода? Они белее твоих одежд.

— Не преувеличивай, Махтумкули, — улыбнулся Нуры Казым. — Верно, седина плутает в моей бороде, засылает лазутчиков в брови, но приближения старости я не чувствую. Я готов идти и идти по странам и землям, удивляясь их красоте, великому множеству народов. Я еще собираюсь посетить город урусов Аждархан[55] города, в которых жил великий философ Аристотель.

— Как же я благодарен аллаху, что он послал мне тебя, — сказал Махтумкули, взял Нуры Казыма за руку и погладил. — Мы никогда не говорили друг другу ласковых слов, но знай, Нуры Казым, мо́я жизнь была бы горькой и неудавшейся окончательно, если бы я не повстречал тебя… Ты учил меня многим мудростям, но ученые мудрости есть в книгах и в головах других улемов. Ты заразил меня страстью видеть мир. И нет лучше этой страсти…

— Я помню, как твои песни завораживали людей, Махтумкули. Даже разбойники преображались от твоих песен. И я всегда думал о том, что прекрасные стихи — это заклинание против всяческого зла. Сколько зла рухнуло под звенящей струной твоего дутара! О Махтумкули! Я тоже воздаю аллаху благодарственные молитвы за то, что наша встреча случилась на этой огромной земле, где тысячи языков и тьмы заблуждений.

Они смотрели друг на друга, и слезы сверкали в их глазах.

В худжру вошли первые гости, ученики медресе. Каждый приносил какой-то подарок Махтумкули, Нуры Казыму и Назарли.

Уже на второй год учебы Махтумкули, который сначала жил в крошечной худжре вместе с Назарли, занял пустующую, самую большую худжру. Таков был неписаный закон в Ширгази. Жилье лучшего ученика медресе оставалось пустым до тех пор, пока не появлялся суфий, достойный занять эту худжру.

В конце второго года учебы Махтумкули стал дамлой — наставником суфиев. Когда мударрис, преподававший какой-либо из предметов, отлучался, урок продолжал дамла.

Махтумкули преуспевал во всех науках. В медресе Шир-гази-хана кроме арабского языка и фарси, шариата, комментариев к праву и основ мусульманской догматики, изучали выдержки из древнегреческих философов, читали книги арабских философов, учили четыре действия арифметики без дробей, геометрию и географию по иранским источникам.

Медресе Ширгази-хана было богатое, ему принадлежало 7920 танапов земли. Три тысячи из них орошалось водой из каналов. На каждую худжру приходилось, таким образом, по 144 танапа. Танап — мера площади. Он равен 60 газам, а в газе чуть больше квадратного метра. По доходам Ширгази-хана уступала только медресе Кутли-Мурад-инак, которое имело 24 634 танапа, по 304 танапа на худжру. Бедное медресе Хаджам-Берды-бий имело доход всего с семидесяти танапов земли.

Выходца из богатого медресе ожидала полная чаша жизни.

На престоле Хивы со времен Надир-шаха шла игра в чехарду. Ханов приглашали из казахских родов, бывших вассалами русских императоров и императриц. Одни ханы держались на престоле месяц-другой, некоторые засиживались годами, но участь всех была предрешена: ханов или убивали, или им удавалось бежать. Хивой правил инак Мухаммед-Эми́н. Родом он был из узбекского племени кунград. Изгоняя ханов, он не мог занять престола. Это вызвало бы зависть биев, и они сумели бы свалить самозванца. Высокое придворное звание инака позволяло держать ему в руках всю власть, и он довольствовался этим.

Кунградское племя враждовало с туркменами, но поэтому-то Мухаммед-Эмин и держал на службе туркмен, стремясь обезопасить свою страну от набегов. Вот почему перед гокленом Махтумкули готовы были распахнуться двери не только Дивана, главного государственного учреждения, но и двери дворцовой канцелярии.

— Мы так дружно собрались проводить тебя, Махтумкули, потому, чтоб ты знал: мы ждем твоего возвращения. В честь твоего возвращения мы устроим пиршество в более высоких палатах, а может быть, и в таких палатах, которые не будет стыдно назвать великолепными.

— Благодарю тебя, мой Хазрети Пальван, — ответил Махтумкули. — Я отдал свои дни бедному моему народу, который выучил на свои средства моего отца и который не забывал меня, грешного.

— Аул — не место для твоего дара, Махтумкули! — возразил Хазрети Пальван. — Впрочем, зачем нам спорить сегодня. Знай, что в Хиве тебя ждут. А теперь утешь меня, старика, спой для меня свои стихи о красавице Истине.

И Махтумкули взял свой дутар.

— Благодарю тебя, шахир! — поклонился Хазрети Пальван Махтумкули. — Лучшим твоим стихотворением я считаю "Джемил". Сказанное в этом стихотворении недоступно пониманию многих людей, а если произведение выше понимания человеческого ума, то оно послано сочинителю самим аллахом. Чтобы сочинить стихи, подобные "Джемил", нужно обладать великим даром. Но славу среди людей тебе, Махтумкули, доставили такие песни, как "Красавица Истина". Вдали от тебя я буду, на досуге размышлять о соотношении высокого искусства и искусства для народа.

— О наставник мой! Я вышел из простых людей и ухожу к простым людям. Я буду знать, что прожил жизнь не совсем впустую, если простые люди в радости будут петь мои радостные песни, а в горе — горестные. Я буду счастлив, если чабан, стоя среди баранов, затянет вдруг, сам не зная отчего, песню, слова которой сложил бедный Фраги.

— Махтумкули, ты был очень хороший ученик, ты был за всю мою жизнь в медресе самый лучший мой ученик.

Ночь прошла в беседах, а когда край неба на востоке заалел, Махтумкули прочитал прощальные стихи:

Рано утром заехал Махтумкули на базар, купил у табиба лекарственных трав, медного купороса, серы, ржавчины, каменной соли, золы саксаула, угольев арчи́, корней буе́на, муската, кардамона, всяких перцев — от всех болезней купил лекарств, — и отправился с друзьями в далекий путь.

Они ехали на верблюдах: через пески лежала их дорога. Миновали селение Васса́ и двинулись по Узбо́ю.

Однажды пережидали они полуденный зной в кибитке чабана. Чабан был уже преклонных лет, а сыновья его были еще слишком молоды, чтобы работать в полную силу.

— Всю жизнь думал: чем ближе к сединам, тем лучше заживу, — жаловался старик, — да так вот и не полегчало, хотя в бороде ни одного уже темного волоса нет. То хан ограбит, то бай, то разбойники, которые идут против хана и бая. От всех достается.

— За грехи нас аллах казнит, — сказал Назарли. — Святости среди людей поубавилось, и дары божии поскудели. Сколько в прежние времена святых было, а где они в наши дни?

— Есть и теперь святые люди, — возразил старый чабан. — Слыхал я, живет в Атреке святой старец Махтумкули.

Переглянулись путники, но промолчали. Чабан этих взглядов не заметил и продолжал свой рассказ, подлива́я гостям чал в пиалы.

— Этот Махтумкули большой шахир и мудрец. Рассказывают, будто приехал он на ослике к ишану по имени Нияз-кули. Попросил суфиев, чтоб пошли и сказали пиру: приехал Махтумкули поклониться таксиру. Те пошли и принесли ответ: "Нам некогда вести беседы с чудаками, которые на ишаках шатаются по белу свету". Махтумкули тотчас написал непостижимые для ума человеческого стихи, оставил их суфиям, а сам сел на ишака и поехал своей дорогой. Суфии прочитали стихи, изумились и отнесли ишану. Пир Ниязкули сразу понял, что такое мог сочинить только человек, на котором печать самого аллаха. Вскочил он на коня и бросился догонять Махтумкули. Осел и конь все равно что молния и черепаха. И вот уже видит Ниязкули человека на ослике. Гонит коня, плеткой бьет, а догнать не может. С коня пена хлопьями, конь летит как ветер, а осел шагом идет, но догнать его невозможно. И закричал тогда пир Ниязкули: "Чадер!", что на местном языке означает — остановись. Остановился Махтумкули, и пир сам поклонился ему и пошел к нему в ученики. На том месте,'где ишан крикнул: "Ча-дер!", люди поселились и называют они свой аул Чадер. А вы говорите, что святые люди перевелись…

Махтумкули, слушая, вытирал пот платком, и скоро платок стал хоть выжимай. У Нуры Казыма в глазах прыгали веселые чертики, а Назарли все поглядывал на Махтумкули украдкой, да так, словно первый раз видит.

Подали чорбу. Гости сотворили молитву и принялись макать кусочки лепешки в чорбу из молодого барашка.

— Я хоть и пожаловался вам на свою судьбу, — сказал чабан, — а сам знаю, что грех нынче плакаться. О аллах, как мы только выжили в годы нашествия Надир-шаха. Страшный был шах. Всех взрослых мужчин забрал в аскеры, все продовольствие отобрал, каждого человека до нитки ограбил. А что в степи делалось! Вы ехали через пустыню, если видели кости, так какого-нибудь верблюда, ставшего добычей волков. А в те годы вдоль дорог стояли пирамиды отрубленных голов, а по дорогам-то все невольников гнали. Женщин, детей. У старика ноги подогнутся от слабости — тотчас голова долой… Наш род на Мангышла́к ушел. Все бы там с голоду померли, если бы не урусы. Прислали нам корабли с мукой. Чужой люди веры, а помогали нам, будто мы из одного рода. Помогали, ничего не беря взамен, в те поры у нас ничего и не было: ни скота, ни золота, ни серебра.

— Это моя пота́енная мечта — побывать в царстве белого царя! — воскликнул Нуры Казым. — Говорят, царство уру-сов огромное и великолепное. Если бы я знал язык урусов, то давно бы съездил к ним.

— Один хан с Мангышлака был у царя урусов, — сказал чабан. — Хан звал могучего белого царя напасть на Хиву, разрушить плотину, которую хивинцы возвели на Амударье, и повернуть реку в старое ее русло, по Узбою.

— И что же ответил белый царь хану? — спросил Махтумкули.

— Царь урусов послал маленъкое войско, которое должно было узнать, правду ли говорит хан об Амударье и об Узбое, но это войско урусов хивинцы заманили в пески и перебили, а царь урусов умер. На том все и кончилось.

— Ну, что, Махтумкули, поедем к уруеам? — спросил Нуры Казым и, вспомнив рассказ чабана о Ниязкули, прикусил язык.

— Нуры Казым, наши пути многие годы не расходятся. По милости аллаха не разойдутся они и впредь, — ответил Махтумкули и стал прощаться с чабаном, потому что тот, услыхав его имя, разглядывал гостя так же пристально и удивленно, как смотрел на него теперь Назарли.

Дорога изматывала путников. Ехали по ослепительно гладкой равнине. Укрыться от солнца было негде: ни деревьев, ни жилищ, травы и то не было. Каждый глоток воды считанный. По горизонту со всех сторон плавали миражи.

Ехали ночами, днем ложились на обжигающую землю и впадали в оцепенение. Двигаться было невозможно, но и жариться под прямыми лучами сил не хватало.

Нуры Казым сдал первым. Его одолело равнодушие даже к жаре.

— Горы! — крикнул однажды поутру Махтумкули. — Это Балхан. Мы спасены.

— А вон и люди! — обрадовался Назарли.

К ним навстречу скакала дюжина всадников. Махтумкули остановил верблюда.

— Они же берут нас в обхват. Это — разбойники!

— Вот оно, последнее наше путешествие, — в голосе у Нуры Казыма не было ни страха, ни интереса к происходящему.

Махтумкули обнажил саблю.

— Назарли! Будем биться. Живым я не дамся.

Разбойники скакали кольцом, все сжимая и сжимая его. Назарли выехал на верблюде вперед, заслоняя Махтумкули.

— Да знаете ли вы, на кого напали?! — крикнул он. — Это же Махтумкули-шахир!

Курбаши поднял руку.

— Махтумкули-шахир, говоришь? А я ведь знаю его стихи:

Ты — смелый человек, шахир, если говоришь такие слова в лицо владыкам мира. Проезжай, для тебя путь свободен.

Махтумкули и его друзья проехали мимо расступившихся разбойников. Напоив и накормив верблюдов; вволю напившись зеленого чая, смыв с ли́ца пот горячей дороги, путники отдыхали́ в тени деревьев, росших вокруг караван-сарая.

— Стихи моего отца спасли нас от гибели, — сказал Махтумкули. — Курбаши прочитал стихи Азади… Что же это такое? Люди рассказывают истории, которые со мной не приключались, приписывают мне стихи, сложенные другими…

— Это слава, Махтумкули, — тихо сказал Нуры Казым. Он совсем ослабел, отказался от еды, только пил чай. — Я много думал о тебе, брат мой, — заговорил он некоторое время спустя. — Ехал позади тебя, смотрел на тебя и думал о тебе. Ты правильно сделаешь, если останешься жить среди своих. Ты посмотри на меня. Во мне пропасть учености, чего я только не прочитал, о каких только материях не задумывался. Но скажи мне, кому эти знания облегчили жизнь? Кто вспомнит меня добром, поклонится моей могиле с благоговением?

— Я, Нуры Казым! — воскликнул Махтумкули.

— Спасибо тебе, друг и брат, — прикрыл веки Нуры Казым. — Но ты сделай то, что' собираешься сделать. Оставайся у своих… А теперь я посплю.

Нуры Казым откинулся на подушку и уснул.

Лекарства не помогли. Остаться в каком-либо ауле Нуры Казым не пожелал: он знал, как торопится домой Махтумкули.

Проехали мимо горы Кюре́н. Достигли древнего городка Мешхеди́-Мессериа́н. Переночевали, а утром Нары Казым, хотя и бодрился, но не смог сесть на верблюда.

Сделали в Мешхеди-Мессериане большой привал, разыскали лекарей. Лекари дали Нуры Казыму снадобья, но ничто не помогало. Двое суток Нуры Казым метался в бреду, потом затих и умер, не приходя в сознание.

Махтумкули сам возвел на могиле лучшего своего друга глиняный мазар и, кончив работу, сказал На́зарли:

— Запомни, я хочу, чтобы мое тело покоилось рядом с телом незабвенного моего Нуры Казыма ибн Бахра. Каждое его слово, сказанное в последние дни жизни, да будет мне заветом.

5

Старая женщина молча наливала из тунче́ чай, ставила пиалу на ковер, ждала, когда человек, которого она угощала, выпьет, и наливала новую порцию.

Она была поглощена своим делом, и, казалось, для нее только и существуют — закопченный тунче и пиала. Одета была женщина неряшливо, платье на ней дорогое, но засаленное. Седые волосы плохо чесаны, а может, и совсем не чесаны. В косах на грязных цветных тесемках позванивали прекрасные украшения, которые не украшали…

— Когда я покидал мой дом, он был, как гнездо ласточки, выведшей птенцов. Здесь все двигалось, хлопотало и говорило, — Махтумкули медленно, мучая себя, обвел глазами запущенную пустую кибитку.

Женщина молча плеснула в пиалу чая.

— Ты слишком долго ходил, — ответил за Акгыз Махтумкули.

— А сколько же я ходил? — Он стал загибать пальцы. — Год ушел на Исфаган, Багдад и Кандагар. Полтора года на Индию. Полгода на дорогу до Хивы. Три года на Шир-гази. Я не был дома шесть лет.

Он встал.

— Пойду к моим сыновьям.

Женщина молча налила в пиалу чай и стала пить сама.

— Как же ты узнаешь их? Один был в пеленках, когда ты ушел из дома, а другой тоже был мал, — спросил Махтумкули за Акгыз.

— Я их не спутаю, — ответил он ей, молчавшей. — У старшего глиняный домик, у младшего каменный столб.

— Ты хоть помнишь, как их зовут, твоих сыновей? — и этот вопрос должна была задать Акгыз, но она подливала себе в пиалу чай и молчала.

— Я асе помню. Я помню каждый прожитый миг.

Махтумкули ушел на кладбище и долго сидел на земле, скрывшей от него Ибрагима и Сары.

"Что же гнало меня по свету? — терзала Махтумкули совесть. — Ислам? Нет, не ради славы святой шел я по городам. Любопытство человеческое вело меня. Видеть хотел другие земли, других людей… Аллах! Почему я так живу? Почему не дал другу моему Оразменгли силой увести любимую, разлучил два любящих сердца? Радел о том, чтоб люди Атрека не передрались друг с другом? Боялся, что прольется кровь? Кровь не пролилась, но двое людей, которые могли стать украшением жизни, влачат дни. Влачат. Почему сам я не натворил бед, когда терял Менгли? Почему смирился с потерей?"

И ответил себе:

— Потому что я — слабый человек из аула. Разве мог я подумать о счастье для себя, когда нужно было думать о покое отца, рода, племени.

И спохватился:

— Почему я думаю об этом здесь, у могил Ибрагима и Сары?

Невзвидев света, пришел Махтумкули домой, взял лук — подарок брата, пошел в горы. Ноги сами выбирали дорогу, и, может, потому он очутился вдруг над ложбиной, в которой паслись дикие козы. Молоденькая козочка, с нежным розовым носиком, подняла голову и смотрела на охотника. Копытца у нее были черные, блестящие, словно бы новые. Шерсть была длинная и тоже поблескивала. Глаза большие, загадочные.

— Аллах, зачем я взял в руки оружие?! Зачем я готов истреблять жизни, данные тобой?! — Махтумкули бросил лук, и стадо, словно это было единое существо, вздрогнуло от шума, сорвалось с места, помчалось по ложбине.

А козочка вдруг остановилась, обернулась, полная любопытства: она еще не видала человека, она еще не знала, чем кончаются такие встречи.

"Аллах, зачем одному человеку столько лишений? Какой божественный смысл заключен в моих несчастьях? Ты взял у меня детей, взял друга, взял любимую, тебе осталось взять мою жизнь. Что же ты медлишь? Или не натешился моими страданиями?"

Махтумкули испытывал отвращение от самой способности думать. Он поплелся в аул и опять спохватился.

Это же игра в го́ре. Почему надо едва таскать ноги?

— Разве я стар? Мне ведь не за сорок, а только за тридцать.

Он увидал, что в руках у него нет лука. Вернулся, нашел свое оружие.

Не заходя в свою кибитку, отправился к Оразменгли.

— Набей мне твой чилим, — сказал он ему. — И прошу об одном: не говори со мной.

Чилим — это подобие кальяна. Длинная трубка, сосуд с водой, изготовленный из водяного ореха или из обыкновенной тыквы.

Оразменгли быстро приготовил чилим, и Махтумкули, который не курил, глотнул табачного дыма, закашлялся, но курил, курил до одурения.

6

Голубые мечети громоздились перед ним. Их словно бы переносили в одно место со всех концов земли, и скоро не стало неба, а небо́ стало куполом, сложенным из множества куполов.

— Но где же радость? — спросил Махтумкули. — Мне говорили, что курение дает свободу от самого себя. Купол мечети не заменит для меня неба.

Наваждение тотчас растаяло, а на Махтумкули пролился дождь из лепестков миндаля. От благоухания закружилось в голове, и курильщик засмеялся, сначала от счастья, а потом издеваясь над красивой ложью дурмана. Дождь припустил с новой силой и вдруг иссяк. На ослепительно голубом небе появились две женщины: Менгли и Акгыз. Та Менгли, которую он увидал впервые в гранатовом ущелье, та Акгыз, которая сверкала красотой в дни свадьбы с Мухаммед-сапой. Он взглядывал в их озаренные любовью лица, в их ласкающие глаз движения — они шли к нему, они шли, шли, но не могли приблизиться, как в той сказке, которую люди выдумали про него самого и про Ниязкули-халыпа.

И ужас охватил Махтумкули.

— Я сравниваю их. Я — предаю любовь свою неизбывную. О Менгли! О Менгли! Я все шесть лет хождений по земле думал о тебе и ни разу не осмелился поговорить о тебе с Нуры Казымом. Мой лучший друг не знал о тебе, Менгли.

Махтумкули, потрясая головой, поднялся. Его мутило.

— Нет, — сказал он, — зелье не утешает сильного. А я, Оразменгли, сильный. Принеси воды.

Махтумкули умылся и пошел в свою кибитку. В глазах у него было зелено, только он не сдавался и не хотел отложить задуманное на завтра.

Он принялся устраивать ювелирную мастерскую.

7

На звоны-перезвоны молоточков из кибитки-мастерской потянулись в аул Сонгыдагы́ заказчики. Люди привыкали к жизни с Махтумкули. Однажды собра́лись геркезы на общую работу, на евла́р, и поставили белую кибитку. Махтумкули, не дожидаясь приглашения, пришел и поклонился людям и сказал им:

— Человек живет для счастья. Человек живет ради других людей. Знать грамоту — жить с открытыми глазами. Ведите учеников, я жду.

И он вошел в кибитку.

Вот коврик, на котором сидел Азади. Это место Гюйде, в каких краях шагает он теперь впереди каравана? Рядом с Гюйде восседал Акмурад, сын ишана из Махтум-калы. Сын ишана стал ишаном. Живет в Боме́. Слава о товарище по мектебу идет недобрая, водит дружбу с людьми, которые в страхе держат народ.

Махтумкули прошел на место учителя, очинил перо и стал писать. Когда поднял глаза, перед ним сидели, настороженно вглядываясь в него, ребятишки, поменьше, побольше.

Он улыбнулся, и детские лица тотчас вспыхнули ответными улыбками.

"Так же вот наливается светом земля, когда солнце выходит из-за тучи", — подумал Махтумкули.

— Ну что ж, милые мои соплеменники. Представьте, что все мы — караван. Сегодня наш караван отправляется в далекое, но и в прекрасное путешествие. Караванщики в пути видят новые земли, встречают новых людей. Мы тоже на нашем пути познаем многие чудеса. Итак, в путь. Мы отправляемся в город Познания. Сегодня я вручу каждому из вас ключ к воротам великого этого города. Возьмите.

И Махтумкули каждому ученику подарил маленькую серебряную арабскую букву "а".

8

Падал снег. Сначала хлопьями, с шорохом, а потом полетели, навевая покой, медленные снежинки. Некоторые из них вдруг замирали в воздухе, удивленно оглядываясь на тот мир, куда их занесло, и потом покорно скользили к земле.

Все стало белое. Горы, долина, деревья.

Махтумкули сидел в гроте, в любимом своем местечке, смотрел на белый мир.

"Земля обновилась, — думал шахир, — ах, если бы человеку так же вот стереть с лица морщины страстей и начать жить заново".

Он только что сочинил стихи. Это были первые стихи со времен медресе Ширгази.

Махтумкули взял лист бумаги со своих колеи и прочитал написанное:

Скиталец темный — я всю жизнь Бродил по нищей земле, И у меня в ушах звенит Разлуки немой напев.

Рука потянулась за пером, легли на бумагу новые строки:

В полночном небе — золотых Чертогов я не возвел, Зато гоклены — мой народ — Снимают мой щедрый сев. И посох свой Махтумкули Сложил в приютном краю, Народу песней поклонясь Под сенью родных дерев.

— Это все правда, — сказал себе Махтумкули, поглядывая сверху на кибитки родного аула.

Там что-то произошло. Люди высыпали на улицу. Раздались вопли.

— Кого-то настигла смерть.

Махтумкули спрятал чернила, перо, свернул листок со стихами и поспешил к людям.

Спустившись с горы, он оглянулся. На сверкающем, на чистом снегу — цепочка его следов.

9

К Махтумкули подошли мужчины аула. Повели к человеку, лежавшему на снегу. Подняли чекмень, которым была покрыта голова умершего.

— Бузлыполат-ага! Убит! Кем?

Это был старый кетхуда геркезов. Дня три назад он поехал в соседний аул за солью.

— Его нашли в полупарсахе от нашего селения, — сказал за всех Шарлы́, сын Хансерве́р. — Он ехал сначала верхней тропой, но, наверное, был ветер, и Бузлыполат-ага спустился в распадок. Там его и встретило несколько всадников. Следы запорошило снегом, но врагов было не менее пяти. Они заставили бедного старика сойти с лошади, раздели, связали и убили камнем.

— Махтумкули, дай нам твой мудрый совет: научи нас, что мы должны делать? — спросили у шахира люди.

Махтумкули вошел в свою кибитку и вышел с саблей.

— С разбойниками надо разговаривать языком не увещеваний, а языком оружия. Вы знаете, в какую сторону ведут следы убийц?

— Знаем. Это — дело кызылбашей.

— На коней!

С Махтумкули ушло в набег двадцать всадников.

10

Они подобрались к аулу ночью. Где-то за аулом, за горной грядой, лаяли собаки, чуяли волка.

"Как на Сумбаре", — подумал Махтумкули.

Шарлы тронул его за плечо, показал глазами на аул и на саблю.

В единое мгновение пронеслись в голове картины: топот коней, посвист падающих на головы сабель, истошные предсмертные хрипы, ужас в глазах женщин, детский сверлящий уши крик…

Махтумкули покачал головой, показал рукою на восток.

— Пусть взойдет солнце.

11

Пятеро джигитов, придерживая норовистых коней, въехало в аул. Впереди Махтумкули. Это был аул, принадлежавший старому знакомому — Ханалы-хану.

Всадники проехали к мечети на крошечную базарную площадь.

Первое оцепенение, охватившее аул, прошло: туркмен было пятеро. С оружием в руках, пешие и конные, площадь окружили кызылбаши.

— Махтумкули, зачем ты это затеял? — прошептал Шарлы. — Они нас отсюда живыми не выпустят.

— По моему знаку всем скакать через дувал, что против нас, — ответил, едва разжимая рот, Махтумкули и по-персидски обратился к кызылбашам: — Соседи! Не доброе дело привело нас к вам. Ваши люди напали на одинокого старика, на кетхуду геркезов, на почтенного Бузлыполата-агу. Они его ограбили, связали и подло убили камнем. Мы пришли, чтобы взять с вас деньги, которые обеспечат жизнь вдовы, мы пришли за убийцей.

— Послушайте только! У туркменов появились мудрецы! — воскликнул, заливаясь смехом, предводитель кызылбашей. — Эй ты! Оглянись, сколько людей за твоей спиной. А теперь посмотри, сколько за моей! А ну, долой с коней, да свяжите друг друга веревками. Мы продадим вас в Мешхеде или Гургене по сходной цене.

— Вы слыша́ли, люди? Мы не хотели крови и ссоры. А то, что нас мало, не беда. Или вы не знаете сказанного в Коране: "Пророк! Поощряй верующих в битве, если будет у вас два́дцать человек стойких, они победят двести".

— Хватайте их! — закричал предводитель кызылбашей.

Махтумкули выхватил из-за пояса пистолет, выстрелил и пустил лошадь на дувал. Все пятеро перемахнули преграду, и тотчас с трех сторон в ауле раздались выстрелы. Это по сигна́лу Махтумкули напали на кызылбашей разделенные на три пятерки туркмены.

Перемахнув через вторую стену дувала, Махтумкули и те, кто был с ним, оказались на улице. Они свернули в переулок и с тыла врезались в замешкавшихся на базарной площади кызылбашей. Началась жестокая рубка.

Скоро все было кончено. Оставшиеся в живых кызылбаши сдались.

— Погляди, что ты наделал, старший над этими людьми! — сказал Махтумкули стоявшему перед ним на коленях, всего десять минут назад такому воинственному предводителю. — Пусть кровь твоих джигитов падет на твою голову. А разговор у меня прежний: выкуп и убийцу.

— Вот он убийца, — показал предводитель на одного сраженного.

Получив откупные деньги за смерть Бузлыполата и за раны, полученные туркменами в бою — раненых было трое, Махтумкули увел свой отряд в горы.

— Почему ты не дал нам ограбить их? — спросил Шарлы.

— Я не хочу, чтобы геркезы уподобились племенам, за которыми ходит слава разбойников.

— Кызылбаши нас не жалуют.

— Мы их тоже не жаловали. В бою.

12

Кызылбаши не появлялись всю весну и все лето: зимний урок, видимо, остудил горячие головы.

Махтумкули жил размеренной жизнью людей своего племени. Акгыз по-прежнему вела хозяйство спустя рукава, но Махтумкули даже не упрекал ее за это.

Сам он задумал и писал Главную книгу жизни. Пустые слова кызылбаша: "Послушайте только! У туркменов объявились мудрецы!" — задели его.

— Я напишу даста́н, который не будет уступать красотой стиха и полетом мысли самому Мирали[56], — говорил шахир друзьям.

Это была великая цель, но Махтумкули знал: не мечта о дальних странах приближает эти страны, приближает дорога. И он отправился в долгий путь за своей большой книгой. Только вместо парсахов здесь были строчки стихов.

Однажды приехал совсем уже одряхлевший Языр-хан и́з Кара-Калы. Заказал своим жёнам украшения, вспомнил Азади и вспомнил вдруг о подседельнике, который когда-то сделал Махтумкули.

— Ты был слишком молод тогда, но смекалистый. Придумал на бляшках сбруи писать буквы!

— Помню, Языр-хан. Слава аллаху, писем на конской сбруе не пришлось писать. В интригах дворцовых мы не участвуем, соглядатаев при падишахах не держим.

Мужчины, пришедшие поговорить с ханом и с Махтумкули, заулыбались, но шахир вдруг стал серьезен:

— Пусть никому из нас не придется посылать тайных писем, но каждый гоклен должен знать, что есть и такая возможность сообщить о себе.

— Кызылбаши не тревожат? — спросил хан.

— Мы у них теперь крепко в памяти застряли! — засмеялись молодые джигиты, ходившие с Махтумкули в аламан.

— Красуетесь! — рассердился шахир. — Смотрите, за похвальбу расплачиваются! Да как жестоко! Боюсь, Языр-хан, я этого долгого затишья.

— Держи порох сухим, и все будет хорошо, — успокоил шахира Языр-хан.

Через несколько дней Махтумкули приказал всем джигитам в полночь быть на конях.

— Посмотрю, готовы ли вы отразить врага в любое мгновение.

Незадолго до полуночи пропел над аулом геркезов карнай, и началось шумное движение. Замелькали огни. С факелами в руках скакали джигиты к белой кибитке посредине аула.

— Ну, Махтумкули-ага, доволен? — Джигиты горячили коней, размахивали факелами, сила и молодость играла в них.

— По дороге в сторону кызылбашей, бесшумно, за мной! — скомандовал Махтумкули. — В дозор поедут Оразменгли и Шарлы.

Оба подскакали к шахиру, пылая гневом.

— Разве ты не знаешь, что мы готовы были пролить кровь друг друга? — спросил Шарлы.

— Потому и посыла́ю. На войне личное нужно прятать в хурджун, а тот хурджун утопить на дне колодца.

— Какая теперь война! — воскликнул Оразменгли.

— А разве теперь мир? Разве был такой год, чтоб геркезы не испытали набега? Езжайте впереди отряда, слушайте ночь, пронзайте черную тьму молодыми глазами. От ваших глаз и ушей — благополучие всех джигитов.

Дозор уехал вперед. С полчаса́ отряд Махтумкули двигался по дороге в сторону кызылбашей. Вернулись дозорные.

— Мне показалось, что впереди какое-то движение, — сказал Шарлы.

— Никого там не было! — рассмеялся Оразменгли. — Мы стояли затаясь и прижимались ухом к земле — ничего не услышали. Может, волк какой пробежал или лисица.

— Будем возвращаться в аул, — объявил Махтумкули. — Число постов нужно удвоить.

— Махтумкули, ты собираешься научить геркезов осторожности, но не научишь ли ты их трусости? — обратился к шакиру Оразменгли.

— На земле один лев мог спать спокойно, да только до тех пор, пока люди не придумали ружья, — ответил Махтумкули.

13

На заре прискакала к кибитке Махтумкули Хансервер, мать Шарлы и красавицы Сервер. Акгыз разбудила мужа.

— Где мой Шарлы? — спросила Хансервер.

— Как где? — удивился Махтумкули. — Я посылал Шарлы в дозор, он вернулся, и мы все вместе поехали в аул.

— Шарлы не ночевал в кибитке.

— Может быть, он остался с дозорными?

Махтумкули оседлал коня, поскакали к постам. Их было всего два. Шарлы среди постовых не оказалось.

И снова пропел карнай тревогу.

— Что-то наш Махтумкули заигрался в войну, — ворчали джигиты, но когда узнали, в чем дело, сон отлетел даже от самых знаменитых лежебок.

Осмотрели окрестности и увидали множество чужих следов. Люди ужаснулись:

— Приходили кызылбаши! Целое войско. Если бы не Махтумкули-провидец, нас бы всех или вырезали, или угнали в рабство.

К Махтумкули подъехал Оразменгли:

— О шахир, прости меня за неразумные слова, которые я сказал тебе вчера.

Хансервер изошлась слезами:

— О мой Шарлы! О мой ясноликий! Я тебя носила под сердцем, а ты покинул меня, оставил одну, старую, немощную. Я ли тебя не берегла, сыночек мой! Трое твоих старших братьев родились мертвыми. Я молилась дни и ночи, чтоб аллах оставил тебя в живых. Я повесила в кибитке шар из ивовых прутьев, чтобы ты у меня был на радость всему белому свету, имя я тебе дала Шарлы, и ты выжил, и за тобой пошли мои другие дети, твои сестры.

Махтумкули тронул женщину́ за плечо:

— Что ты причитаешь, Хансервер, словно твой Шарлы покойник?

— О Махтумкули, пошли к кызылбашам гонцов. Я дам за него столько серебра, сколько весит мой сын. Только пусть мне вернут его живым.

— Джигиты! — обратился Махтумкули к мужчинам аула. — Мы должны сделать все, чтоб ни одна мать нашего аула не проливала слез по сыновьям и дочерям, угнанным в рабство. Все на коней!

14

Вражеский отряд в полсотни сабель укрывался в широком распадке. Здесь была хорошая трава, зазеленевшая после осенних дождей. Отряд отдыхал, кони паслись.

— Вчера мы их спугнули, — сказал Махтумкули, высматривая противника из-за камней, — но они, видно по всему, сегодня ночью собираю́тся попытать счастья еще раз.

— А вон Шарлы! — показал Оразменгли́ на человека с выкрученными назад, связанными ру́ками.

— Врасплох их не застанешь, — размышлял Махтумкули. — Справа горы, не подступись, а слева — смотри, какая узкая горловина в ущелье. Пока мы все втиснемся в долину, они уйдут по косогору на юг.

— Пушку бы! — помечтал Оразменгли.

— Да уж пора бы завести, на страх разбойникам. Вот что мы сделаем. Полусотня самых резвых пойдут через ущелье. А остальная полусотня ударит из-за нашего с тобой укрытия. Склон здесь пологий. Бежать будет хорошо. Мы дадим залп из десяти ружей, спугнем коней и бросимся в рукопашную.

Все приготовились к бою. Махтумкули всматривался в лица: в пешем строю туркмены сражаться не любят и не умеют, но на лицах решимость. Махтумкули взмахнул саблей.

Десять выстрелов нестройно, но мощно обрезали тишину. Эхо подхватило грохот и закружило по горам, ударяя с размаха о гулкие скалы. Кони кызылбашей, разбившись на два косяка, помчались по ущелью. Кызылбаши бегали за лошадьми, хватали́сь за оружие.

— Алл-ла-аа! — закричал Махтумкули и побежал вниз, в долину. Ноги скользнули, он упал, поднялся, прыгнул с камня на камень.

— Алл-ла-а! — кричали геркезы, устремляясь за шахиром.

А из ущелья уже выметывались всадники.

Кызылбаши, успевшие поймать лошадей, уходили по косогору, но больше половины попали в кольцо и бросили оружие.

— Не убивать! — приказал Махтумкули. — Хансервер посылала нас дать за ее сына выкуп. Пусть теперь матери и жены кызылбашей ломают головы, где найти деньги за своих сынов, мужей.

И обнял освобожденного Шарлы.

15

Пел Махтумкули, как давно не пел. Звенел его дутар, подобно полноводной реке.

Не страшен враг нам, пусть стоит у самых наших стен, Нас в плен не взять, — туркмена сын не знает слова "плен". Когда бы гости ни пришли, всегда готов им той, Туркмена речь всегда пряма, нет лжи в ней никакой. Так говорит Махтумкули — нет на душе пятна, Бог на него направил взор — цветет его страна.

Это был той победителей. Сам Ханалы-хан приехал дать выкуп за пленных. Хан оказался старым и очень больным человеком.

— Я любил стихи твоего отца, — сказал он шахиру, — но мечтал держать птицу в клетке. Я люблю твои стихи, Махтумкули. Я один, может быть, знаю им истинную цену, но вместо наслаждения беседой мы разговариваем на языке ружей и сабель. За тобой по пятам ходит слава прорицателя. Скажи мне, когда люди станут жить в мире?

— Ханалы-хан, чем говорить за весь мир, давай говорить за самих себя сначала. Уйми своих разбойников.

— Я не в силах этого сделать. Мужчины рождаются с войной в крови, с мыслями о поживе за счет других.

— Мужчины, рождаясь, кормятся материнской грудью. Дети смотрят на мир доверчиво, но стоит им подрасти, ханы вручают им оружие и показывают цель.

— О Махтумкули, ты угощаешь богато, но для меня и для моих людей это горький праздник. Мои разбойники получили еще один урок, и думаю, что образумились. Забудем же, Махтумкули, обо всем дурном, что совершили мы друг против друга. Спой, Махтумкули, свои песни которые для меня, старого, удрученного болезнями человека, — бальзам.

— Я спою, мой гость, — согласился Махтумкули.

Дивлюсь — о боже! — чудесам твоим, Но не постигну разумом простым, Зачем в земле сокрыт, недостижим, Источник светлых вод — из лучших лучший? Уместен ли зловещий крик ворон В саду, где розой соловей пленен? В пещерах клады стережет дракон, Нам преграждая вход, — из лучших лучший… Язык змеиный, умудрясь, поймешь. Не превращай святую правду в ложь. Всем говори, что твой сосед хорош. Кто не клевещет — тот из лучших лучший. Махтумкули неправый видит суд, Здесь кроткие ручьями слезы льют. В неволю брата братья продают. В изгнание уйдет из лучших лучший.

— Горькие у тебя песни, Махтумкули, — покачал головой Ханалы-хан.

— Что же делать? Воздух, которым все мы дышим, горчит от дыма пожарищ. Каждый день где-нибудь кто-нибудь да спалит мирное жилище.

— Позволь мне спросить тебя, Махтумкули. — Ханалы-хан придвинулся к шахиру. — Почему ты не сочиняешь по-арабски? Если бы ты писал на фарси или на арабском, тебя знал бы весь мир!

— Ханалы-хан! Зачем мне арабский язык, когда язык туркмен как щербет! — воскликнул Махтумкули, и они посмотрели друг другу в глаза, хан и шахир.

16

Однажды в зимнее ненастье к кибитке Махтумкули прискакал всадник. Акгыз слышала, как он говорил шахиру:

— На тебя у нас с женой последняя надежда. Я знаю, ты учился во многих медресе мира, у тебя есть познания в медицине. Спаси наш цветок, нашу радость, нашу Алтын-гуль. Денег я не пожалею.

— Куда ехать? — спросил Махтумкули.

— Мы живем в ущелье Зерза́у. Только надо поторопиться, девушка горит огнем.

Махтумкули взял хурджун с лекарствами и уехал.

Уехал и пропал. На третий день взволновалось все селение. Послали джигитов в Зерзау. Больных девушек в ту пору в Зерзау не нашлось. Махтумкули никто в этом ауле не видал.

— Украли нашего светоча! — рыдал, как ребенок, Шарлы. — Давайте собирать деньги на выкуп.

Геркезы не поскупились. Деньги собрали. Но никто за выкупом не явился. Ни через день, ни через неделю, ни через месяц.

— Нужно ехать к Ханалы-хану, — предложил на маслахате Оразменгли.

— Если Махтумкули у хана в плену, нам не вернуть шахира. Если же хан ничего не знает о похищении, то, возможно, тоже примется искать, но не ради геркезов.

Так сказали старейшины и решили послать к кызылбашам соглядатаев.

И еще месяц прошел: разведчикам удалось побывать во дворце Ханалы-хана, они узнали, что хану ведомо про исчезновение шахира, нукерам приказано ловить разбойников и спрашивать о Махтумкули.

И опять собрали маслахат.

— Время уходит, а мы все чего-то выжидаем! — сказал Шарлы. — Нужно собраться всем гокленам и облазить горы, чтоб ни один разбойник не ушел.

Все роды гокленов прислали своих воинов. На помощь пришли два сильных отряда йомудов. Во главе войска встал вернувшийся из очередного похода караванщик, друг Махтумкули Гюйде.

В это время умер старый Языр-хан. Умирая, он напомнил гокленам их полусерьезный, полушутливый договор с Махтумкули: "Попавший в беду пусть даст о себе весть письмом на сбруе коня".

Стали приглядываться не столько к каждому проезжему, сколько к его лошади.

17

Махтумкули жил у разбойников, в горах, в хорошо укрытой от глаз пещере.

Это была вольная, волчья стая, без роду, без племени. Украли Махтумкули, чтоб взять за него большой выкуп, но курбаши был умен и осторожен.

— За Махтумкули мы всегда возьмем добрую цену. Его можно продать падишаху Ирана, можно продать любому хану или геркезам, но не сразу. Сейчас потеря шахира для гокленов как собственная рана. Выкуп нам дадут, какой только попросим, но потом выследят и отомстят. К тому же нам выгодно держать у себя человека, у которого золотые руки.

А Махтумкули, верно, не скучал в неволе. Взялся починить и украсить сбрую для лошадей разбойников. По вечерам у огня он играл на дутаре, пел свои песни или слушал сказки. Атаман был великий охотник рассказывать.

Однажды, после удачного ограбления мешхедского купца, после сытного пира курбаши сказал:

— Сегодня я добрый. Слушайте мою любимую сказочку… Одно было, двух не было[57], жил старый человек. У этого человека был сын — сам с вершок, борода в два вершка.

В один из дней узнал сам с вершок, борода в два вершка, что есть у отца невостребованный долг.

— Отец, кто твой должник? — спрашивает.

— Ах, сынок, сам дэв нам должен. С него не получишь, — ответил отец.

— Ну, это мы посмотрим!

Сам с вершок, борода в два вершка свистнул своей собачке и пошел с ней к дэву.

Встретился им по дороге волк. Мальчик натравил на него свою собачку:

Мой пес! На волка налети! Ату! Ату! Ату! Не разрывай, а проглоти! Ату! Ату! Ату!

Собачка проглотила волка. Пошли дальше. А навстречу им шакал.

Сам с вершок, борода в два вершка натравил собачку на шакала:

Мой пес! На зверя ты не лай! Ату! Ату! Ату! А на́летай и не зевай! Глотай его! Глотай!

Собачка проглотила шакала. Пошли дальше. Преградила им путь река.

Натравил мальчик собачку на реку:

Мой пес! Еду свою запей! Ату! Ату! Ату! Ты реку вылакай скорей! Ату! Ату! Ату!

Собачка вылакала всю воду, перешли они реку посуху и добрались до логова дэва. Увидал сам с вершок, борода в два вершка дэва, поприветствовал его.

— Не так бы поздоровался, я разорвал бы тебя пополам, а проглотил разом! — прорычал дэв, но мальчик сказал ему:

— Оставь свои отговорки! Верни два гроша, которые должен моему отцу.

Рассмеялся дэв и бросил мальчишку и его собачку в курятник.

— Пусть вам куры глаза выклюют!

Мальчик в курятнике тотчас приказал собачке:

Пес мой, времечко настало! Выпускай скорей шакала!

Собачка отрыгнула шакала, и тот сожрал всех кур.

Сам с вершок, борода в два вершка вышел из курятника и явился к дэву.

— Отдай два гроша! — кричит.

Дэв схватил мальчишку и его собачку и бросил в овин.

— Пусть вас овцы затолкут!

Мальчик в овине тотчас приказал собачке:

Смотри, мой пес, овечек сколько! Ату! Пускай на жирных волка!

Собачка отрыгнула волка. Тот несколько овец съел, остальных перекусал.

Сам с вершок, борода в два вершка забрался на крышу логова дэва и закричал:

— Лучше отдай два гроша, не то пеняй на себя!

— Я тебя съем! — заревел дэв и стал точить зубы.

Мальчик тотчас приказал собаке:

Пусть прольется вновь река И утопит должника!

Собачка выпустила реку, дэв стал тонуть и завопил:

— Ой, погоди! Верну долг! Верну!

Сам с вершок, борода в два вершка сказал своей собачке:

Пока пусть спрячется река. Мы напугали должника!

Собачка снова проглотила реку, и дэв вручил мальчику ключ от своей сокровищницы:

— Возьми, сколько унесешь!

Сам с вершок, борода в два вершка отворил дверь сокровищницы и сказал собачке:

Как поступить нам, мой пес, с должником? Ату! Проглоти казну целиком!

Собачка проглотила все сокровища, и сам с вершок, борода в два вершка отправился домой.

По пути собачка выпустила реку в прежнее русло, а дома — и казну дэва.

— Вот и вернулся твой долг! — сказал отцу его сын, который был сам с вершок, борода в два вершка.

Тут и сказке конец.

И обратился курбаши к Махтумкули:

— Вот, шахир, тебе бы такую собачку?

— А на что она мне? — удивился Махтумкули.

— Как на что? Приказал бы ей проглотить нас, взял бы наши богатства, вернулся в свой аул и зажил бы как хан.

— Мне у вас хорошо, — признался Махтумкули. — У меня есть любимая работа, которой занимался еще мой дед. Я дышу синим воздухом гор. Смотрю из вашего орлиного гнездышка на весну. Она бушует в долинах и с каждым днем все выше и выше взбирается по горным кручам. Мне кажется, что я первый раз в жизни отдыхаю ду́шой.

— Но разве ты не боишься, что мы можем убить тебя?

— Я уже не боюсь смерти. Нет, я не стар, но успел повидать и пережить столько, что этого хватило бы на десяток жизней.

У курбаши желтые глаза засверкали зелеными огнями.

— Вот смотри, — сказал он, достал с груди жемчужное ожерелье, подвел Махтумкули к потайному выходу из пещеры и бросил ожерелье в пропасть. — Видишь, как я ценю все эти побрякушки. А теперь становись лицом ко мне, спиной к пропасти.

Махтумкули встал. Курбаши вытянул из-за кушака пистолет и выстрелил.

Пуля свистнула возле головы шахира.

— Теперь я вижу, что ты и вправду смелый человек, — сказал курбаши, — может, споешь нам что-нибудь?

Ту, в чьих глазах небесное свеченье, Встречал ли ты мою царицу красоты? В день радостной весны иль светопреставленья Встречал ли ты мою царицу красоты?

— Даже в голосе нет дрожи! — удивился курбаши. — О тебе говорят правду: ты — великий человек, Махтумкули. В один прекрасный день я возьму за тебя большие деньги.

Прошла еще неделя, и курбаши стал мрачен: не вернулся один из его лазутчиков.

— Махтумкули, — подступился к шахиру курбаши, — я слышал, ты владеешь даром предсказывать будущее. Скажи мне, что ты предчувствуешь?

Махтумкули отложил уздечку, взял дутар и погрузился в думу. Вдруг в глазах его затеплилась радость. Радость разрасталась, и, счастливый лицом, он запел:

Слились в один поток йомуды и гоклены; Где тот кончается поток, — не различить! Даштидахан [58] залив, упорны, неизменны, Идут! Не счесть их троп, дорог не различить! Коль двух стравить орлов, свирепой будет схватка; Утесы сдвинутся, хребтов сместится кладка; Живого схватит труп; все будет смутно, шатко: Где лев и лань, где зуб и рог, — не различить! Трех тысяч воинов горят мечи и латы. Угроза крепостям — несчетные лопаты! Сало́ров и теке́ мчит с юга вихрь крылатый; Пять, сто врагов сразит клинок — не различить! Перед Махтумкули — Али ведет сраженье! "Сдаюсь!" — вопят враги, но нет им снисхожденья!..

— Это просто стихи, а не предсказанье! — поморщился курбаши. — Может, ты по руке можешь гадать?

— Нет, курбаши, я не гадалка. Я могу предсказать судьбу народа, но сегодня ли тебе отсекут голову пли завтра — не знаю.

— А ты думаешь все-таки отсекут? — Курбаши потрогал ладонью свою крепкую шею.

— Так ведь работа у тебя такая! Сначала — ты, потом — тебя.

— Это верно, — засмеялся курбаши и решил: — Будем уходить отсюда. Потом вернемся. Гоклены рыщут по горам.

Но в тот день вернулся пропавший лазутчик. Под ним убили лошадь, и ему пришлось идти пешком.

— А я уж бежать из такого гнездышка собрался! — шумел курбаши, устроив пир в честь лазутчика.

Спать завалились разбойники поздно, а проснулись поутру от щекотки: в горло каждого упиралась сабля.

— Приветствую тебя, Махтумкули! — склонился над поэтом Гюйде. — Народ благодарит тебя за письмо. Если бы не оно, не сыскали бы тебя, Махтумкули. Да ты — на цепи!

— Это только на ночь, — сказал шахир. — Ключи возьми у курбаши.

— Ключи! — гаркнул Гюйде и ткнул курбаши сапогом.

— Гюйде, друг мой! Умерь свой гнев. Со мной здесь обращались неплохо.

— О каком письме ты говорил? — спросил курбаши у Гюйде.

— О том, которое послал нам шахир.

— Это ты предал нас! — закричал курбаши, сверкнув глазами на своего лазутчика.

— Не шуми! — засмеялся Гюйде. — Твой аскер не виновен. Письмо нам передал его убитый конь.

— Конь?

Гюйде снял с Махтумкули цепь, и шахир взял уздечку, над которой он трудился еще вчера.

— Читай на бляшках.

— "Возле пятой вершины к югу от Сонгы-да́г", — прочитал курбаши. — Сколько же ты писем таких написал, шахир-умелец?

— Каждый конь твоих джигитов, курбаши, был письмом.

— Да, ты много трудился, шахир. Меня изумляло твое усердие. Неужели и на сбруе моего коня такое же письмо?

— Ты первый получил нарядную сбрую.

— Да, Махтумкули! Я посчитал твое предсказание за пустые горделивые стихи. И наказан.

18

Махтумкули стоял на холме, в лучших одеяниях, с неизменным своим дутаром. По всему холму сидели люди аула — геркезы. У подножия холма на конях, одетые по-походному, — воины. Это были воины, приходившие искать украденного шахира — цвет гокленов и йомудов.

— Люди! — сказал Махтумкули, набрав полную грудь воздуха. — Объединившись, вы исполнили задуманное, спасли меня из плена. Подумайте, какие великие дела можно совершить, если бы соединились воедино все туркменские племена и роды. Никакой враг не страшен был бы этому великому народу. Мы саму Джейхун-реку укротили бы сообща, пустили бы по Узбою. Я хочу подарить вам, джигиты, на дорогу новую мою песню. Ах, как я желал бы, чтобы моя мечта, облеченная в плоть слов, стала явью. Пусть сбудется все, что я пропою вам сейчас! Пусть сбудется.

Овеяна ширь от хазарских [59] зыбей До глади Джейхуна ветрами Туркмении! Блаженство очей моих, роза полей,— Поток, порожденный горами Туркмении! И тень и прохлада в туркменских садах; И неры и майи пасутся в степях; Рейха́н расцветает в охряных песках; Луга изобильны цветами Туркмении. В зеленом ли, алом ли пери пройдет — В лицо благовонною амброй пахнет. Возглавлен мудрейшими дружный народ, Гордится земля городами Туркмении. Душа Гер-оглы в его братьях жива; Взгляните, друзья, на туркменского льва: Пощады не ищет его голова, Когда он встает пред врагами Туркмении. Единой семьею живут племена, Для тоя расстелена скатерть одна, Высокая доля отчизне дана, И тает гранит пред войсками Туркмении. Посмотрит во гневе на гору джигит — Робеет гора и рубином горит. Не воды, а мед в половодье бурлит, И влага — в союзе с полями Туркмении. Туркмена врасплох не застигнет война; Былую нужду позабыла страна; Здесь розы не вянут — из них ни одна Не ропщет в разлуке с певцами Туркмении. Здесь братство — обычай и дружба — закон Для славных родов и могучих племен, И если на битву народ ополчен, Трепещут враги пред сынами Туркмении. Куда бы дороги туркмен ни вели, Расступятся горные кряжи земли. Потомкам запомнится Махтумкули: Поистине, стал он устами Туркмении.

— Да сбудется! — тысячеголосо сказали люди.

— Аллах! — воины выхватили сабли и, приветствуя шахира, проскакали под холмом кругом, потрясая зе́млю топотом и вздымая пыль.

Пыль закрыла аул и долину, но далеко было видно — стоит на холме высокий человек в белом тельпеке, с дутаром.

19

Что будет завтра, никто не знал.

В Атрек прибыли сборщики налогов сразу от двух правителей: из Хивы от инака Мухаммеда-Эмина, из Мешхеда от шаха Шахруха.

Гоклены собрали подати в одном размере и отнесли к белой кибитке мектеба.

— Вы удумали поссорить нас! — рассвирепели сборщики налогов и сообща ограбили аул.

Не успели геркезы оправиться от одного разбоя, прокатились в грабительском набеге отряды бухарского войска: Бухара враждовала с Хивой и считала себя вправе разорять аулы племен, подчиненных своему врагу.

Новая напасть долго ждать не заставила.

Некий бек из племени каджар совершил набег. Видя, что у людей Атрека взять уже нечего, он увел двадцать мужчин. Махтумкули был взят среди первых.

— Почему тебя не удручает твое положение, человек? На тебе же веревка раба? — спросил бек, глядя на Махтумкули, который шел, тихонько напевая какую-то песенку.

— Я был сыном моллы, был суфием, дервишем, дамлой. Меня звал на службу шах. Я был пленником, за которого хотели получить много денег. Рабом я впервые. Аллаху угодно, чтобы я испытал все глубины человеческого горя. Как же я могу противиться святой воле?

— Развяжите его! — приказал бек своим нукерам. — Дайте ему коня. Он поедет рядом со мной.

В первый же день, как дошли до крепости бека, Махтумкули попросил своего хозяина:

— Повели, мой владыка, дать мне бумагу, чернила и перо. Я хочу записать стихи, пришедшие ко мне во время перехода. Раньше я каждое свое сочинение помнил, а теперь уж не надеюсь на память.

Просьбу Махтумкули исполнили.

— Прочитай, что ты сочинил, — приказал бек.

Махтумкули поклонился:

— Если бы у меня был дутар, я бы спел.

Дутар принесли.

И Махтумкули спел:

Я на родине шахом был, А для шахов я страхом был, Для несчастных я царством был, Для больных я лекарством был, Я врачом для недужных был, Я душой для бездушных был, А теперь я слабее птенца. Для слепых я глазами был, Для немых я устами был, Для любимой я лаской был, Для народа я сказкой был, Я для Родины песней был, Я всех песен чудесней был, А теперь нет беднее певца. В райских кущах рейханом я был, Средь песков Зеравшаном я был, Для джигита тюльпаном я был, Горным склонам туманом я был, Там, в отчизне, блаженствовал я, А теперь — как руины дворца.

Бек сидел задумавшись. Потом посмотрел на Махтумкули и засмеялся.

— Шахир, если ты думаешь, что твоя песня тронула мое сердце, то скажу сразу — не обольщайся. Я не понимаю складную речь… В задумчивость меня повергла мысль о выгоде. Об истинной выгоде. Когда все узнают, что в моей крепости томится шахир, многие мне позавидуют, а некоторые предложат деньги за тебя. Но деньги — это горная река: сегодня она полноводна, а завтра в русле только влажный след, оставленный потоком. Я думаю, мне выгодней дать тебе свободу. Отпустив тебя, я покупаю, возможно, по самой дешевой цене бессмертную славу. Только уж ты постарайся, шахир, сочини такое, чтоб тебя не позабыли потомки.

20

Махтумкули в седле, коняжка у него немолодая, но выносливая, в хурджуне еда на десять дней пути, в кушаке горсть серебра.

Махтумкули стоит на пересечении дорог: не время ли исполнить обет, данный над могилой Нуры Казыма?

Махтумкули поворачивает лошадку на дорогу в Азербайджан, но думает о русских.

Он мало знает о них. Видел однажды в Багдаде русобородого молодого купца, одетого по-восточному. Видел в Хиве рабов из русских. Это были сильные люди, с зоркими светлыми глазами. Владельцы на русских жаловались: работают хорошо, но все время помышляют о побеге.

Знал шахир: на всех русских один царь, страна его не имеет границ. А живет он в ледяном сверкающем дворце. В ледяной дворец Махтумкули не верил, но царство необъятное представить себе мог. Это подобие Каракумов.

…Азербайджан удивил Махтумкули свободой людей, обилием зелени и воды, гостеприимством. Давно уже не сочинял шахир счастливых песен, а тут явилась одна, легкая и сияющая, как птица Хумай.

Когда тебя в Нуху [60] примчат твои скитанья, Душа взволнуется обильем пастбищ горных; В бесчисленных садах вопьешь ты роз дыханье И песни соловьев среди ветвей узорных… Там сахарный тростник раскинулся крылато; Там брату незачем тревожить просьбой брата; Там крыши в серебре; страна водой богата: У каждого — бассейн, прозрачней вод озерных… 21

Двумя шеренгами, сомкнув штыки, удивительно высоко поднимая ноги, двигались зелено-красные солдаты.

Такой же зелено-красный человек, шедший сбоку солдат, сверкнув серебряной бляхой на груди, поднял над головой шпагу и что-то крикнул. Солдаты громыхнули высокими сапогами и стали. В следующее мгновение первая цепь упала на колено и дала залп, вторая цепь выстрелила стоя.

Караван верблюдов, плывший по степи, сорвался в безумную верблюжью скачку.

Унять животных удалось только у самых стен города.

— Что это было? — спросил у караван-баши Махтумкули.

— А ничего и не было, — ответил караван-баши. — Солдаты учатся.

И, поглядев по сторонам, шепнул:

— Русская царица воюет со своим мужем, которого она хотела убить, а он убежал на Волгу.

— На Волгу? — удивился Махтумкули и показал на реку: — Вот она — Волга!

— Волга у нас — ого! Она все три с половиной тыщи верст — Волга, а по-вашему это будет триста парсахов с гаком.

Караван-баши был русский человек по имени Семен. Он водил караваны, знал обычаи горцев, их язык, умел и по-туркменски. Три года был рабом в Хиве. Совсем еще мальчишкой угодил в рабство: какой-то ногайский бек напал на их селение, угнал людей в степь и потом продал хивинским купцам.

За дорогу шахир подружился с Семеном, а подружившись, рассказал о заветной своей думке:

— У нас, Семен, — говорил шахир, — нет своего царя, и царства своего нет.

— Значит, вы свободные! — радовался Семен.

— Нет, не свободные, сокрушенно качал головой Махтумкули. — С нас берут налоги́ сразу два правителя, иранский да хивинский. Да еще свои маленькие ханы, да еще те, у кого много воинов. Люди измучились. Работать — руки опускаются. Надоело, Семен, народу кормить разбойников. Я приехал в вашу страну, потому что дал обет на могиле моего друга, который стремился сюда. Но мне бы еще хотелось пойти к вашему визирю. Я хочу знать, как это в одной стране уживаются многие народы, у которых даже боги разные?

Семен смеялся, весело смеялся, хлопал шахира по плечу.

— Смешной ты человек, — говорил. — Царя ему подавай!

В караван-сарае, разгрузив товары, передав верблюдов погонщикам, Семен подошел к Махтумкули и сказал:

— Пошли, шахир, ко мне в гости. Надолго не зову. Через неделю мне опять в путь-дорогу. А до того времени милости просим. Поглядишь, как русские живут. Да и друг у меня есть. Чин у него невелик — отставной солдат, но человек для тебя полезный будет, при губернаторе несет службу. Перед его кабинетом на посту стоит, за бороду чести удостоился да за усы.

Махтумкули от приглашения отказываться не стал. Пошли они через базар в слободу, где жил Семен.

— Аллах! — воскликнул Махтумкули, застыв перед огромной красавицей рыбой, которую приволокли на базар прямо в сети две дюжины человек.

— Белуга! — объяснил Семен. — Бывает и поболе, но эта тоже очень хороша.

На улицах Махтумкули поразили женщины. Молодые ли, старые — у всех лица открыты, одеты по-разному, богато, и небогато, серебром, как туркменки, не увешаны, но осанка у всех горделивая, в глазах тепло. И у каждой белый узелок, а в узелке высокие хлебы да яйца.

— Куда это они несут еду? — спросил Махтумкули.

— Мил человек! — изумился Семен. — Так сегодня, чай, страстная суббота. Завтра у нас бо-о-о-льшой праздник. Одним словом, пасха.

22

Дом у Семена был в две половины, каменный, с тесовой крышей, с высоким крыльцом, с двором да крепкими воротами. Верота открыл сын — синеглазый, русый, косая сажень в плечах. Тотчас на крыльцо выбежала жена, красивая, ладная. Обняла мужа, поцеловала и вдруг увидала гостя — запунцовела.

— Принимай, Авдотья, моего друга. Ты все про туркменов меня спрашивала, какие да какие. А они вот какие. Одним словом, джигиты!

На крыльце поджидали отца две хорошенькие девушки — дочери.

— А что ж вы кулич не идете святить? — спросил их Семен.

— Мы уже освятили! — ответили девушки, поцеловали отца и скрылись в доме.

— Проходи, гость дорогой, в горницу! — пригласила Авдотья. — Только уж ты нас извиняй за нынешнее угощение. Нынче великий пост, разговляться завтра будем.

Махтумкули не понимал, что ему говорит женщина, тревожно поглядывал на Семена. Тот, по своему обычаю, рассмеялся.

— Прощения у тебя моя жена просит, — перевел он. — Сегодня пост у нас. Ну, к примеру, как ваш рамазан. Но пост сегодня кончается, с утра разговляться будем.

— Отец, баня готова. Сам топил, — сказал почтительно сын.

— Махтумкули-ага! — просиял Семей. — Попаримся с дорожки? Ох, попаримся!

23

Влажное шелковистое тепло, пахнущее анисом и какими-то незнакомыми травами, обволокло Махтумкули. Он сразу покрылся блаженным потом и растерялся: то ли отступить от русской бани или уж терпеть все до конца.

— Да раздевайся ты! — шумел Семен. — Упреешь в халате.

Хватив квасу, лежали на сладко пахнущих досках парильни под гнетом плотной, давящей сверху жары: голову поднимешь, — кажется, уши в трубочки свертываются.

А Семен все похохатывал, отстегал себя веником, стал красный, как морковь. Увидел, что гость веника побаивается, принялся усердствовать над струсившим гостем.

Сладкая истома пронзила тело. Спустившись на пол, окатились холодной водой, опять выпили квасу. Семен снова полез наверх, а Махтумкули замахал руками и вывалился в предбанник. Здесь ему, как и Семену, было приготовлено свежепахнущее, отбитое вальками в чистой проточной воде белье. Своего Махтумкули не нашел, забрали в стирку.

Делать было нечего, облачился в белую рубаху, в исподники, удивленно озирая себя.

— Ну что? — спросил Семен, вылетая в предбанник. — Я парку подбавил — глаза на лоб лезут. Ну что, новым человеком стал?

— Новым, — согласился Махтумкули.

Голова у него покруживалась, тянуло в сон.

— Иди поспи с дороги, — сказал ему Семен. — Ваня, сынок мой, покажет тебе, где лечь.

— Сюда! — показал сын Семена, откидывая одеяло и поправляя подушки.

Махтумкули, внутренне посмеиваясь над собой, но внешне оставаясь серьезным, стянул сапоги, расстегнул ворот рубахи. Иван улыбнулся ему и ушел, плотно притворив дверь.

Комната была светлая, в три окна. Махтумкули осторожно тронул постель рукой. Рука погрузилась в мягкое.

"Буду спать на птичьем пуху!" — сообразил шахир, засмеялся и храбро кинулся в постель.

Он полежал с открытыми глазами, собираясь сказать себе что-то важное, но не успел, заснул. Проспал бы, наверное, до утра, если бы не колокола.

Радостный трезвон словно бы посеребрил ночь.

Лежа в своей постели-колыбели, Махтумкули думал о русских, о туркменах.

Не спалось. За окошком светало. Встал, оделся в свои туркменские одежды и осторожно вышел из дома.

Земля пахла прибитой пылью, травой, а дома пахли пирогами.

Румяная заря играла на праздничном небе. Порадовался, что слобода не в каменном кольце города — в такую рань не выпустили бы, — пошел по берегу Волги, навстречу сильной, чистой до самого дна воде. Он ушел далеко в степь, помолился на каком-то кургане, а потом запел. Он пел заунывное для русского уха, но эта бесконечная жалоба вдруг прерывалась страстными всплесками высокого голоса, словно река натыкалась с размаху на пороги и начинала прыгать между камней и через камни.

Он сел, закрыв глаза, и сам себе казался жаворонком. Вдруг воздух вздрогнул. То ударили колокола астраханских церквей, призывая прихожан на утреннюю молитву.

Когда Махтумкули вернулся в дом, все уже поднялись и были за праздничным столом, ломившимся от кушаний.

— А мы думали, сбежал! — обрадовался Семен. — Ну, Христос воскресе! Прости, если в чем провинился перед тобой.

Семен трижды поцеловался с гостем, и все, кто был за столом, подошли к нему и целовали трижды, и он тоже отвечал поцелуями, удивляясь странному обычаю русских.

— Все у тебя просят прощения! — перевел Семен. — Прощаешь, что ли?

— Да за что же прощать, если я вижу людей в первый раз?

— Нет, уж ты не запирайся! — смеялся Семен. — Таков наш закон.

— Прощаю, — сказал Махтумкули.

— Садись на лавку, у нас на полу не умеют сидеть. Ну, с богом, а то вчера на одном квасе жили.

Началось пиршество — постники разговлялись.

24

Гостем у Семена был отставной солдат, ныне состоящий при самом губернаторе. Звали солдата Аким. Шелковая, волнами, серебристо-черная борода закрывала ему грудь, усы Аким заводил за уши. Высокий, медногрудый, каждое слово у него так и звенело, губернаторов швейцар налил всем по полной чаре, мужикам, женщинам, хозяйке Семена и своей, дочкам, двум своим и двум Семеновым.

— С праздником! Сегодня не пьем, а приобщаемся!

Выпил, вытаращил глаза и замер, затая дух:

— Прошла, мать честная! Соколом пролетела! — и зашумел: — Гость дорогой, а ты чего не пьешь? Слышал, слышал, что ты басурман. Только Аким — ого! Аким кого хошь выпить уговорит.

Семен переводил слова отставного солдата, перевел и эти, а потом сказал строго Акиму:

— Не трогай гостя! У каждого народа свой закон.

— Ну, прости, брат! Не пей, так хоть закусывай! — Аким подкладывал гостю пироги. — Слышал я от Семена, что печалуешься ты о бедствиях своего народа. Добрая душа, значит! А только я тебе скажу: нынче тебя никто у нас слушать не станет. Нынче у нас — о! — неспокойно. Про Пугача слышал?

— Что такое "пугач"? — спросил Махтумкули у Семена.

— Человек такой, из казаков. Беглый. Разбойник, одним словом. Так дворяне наши его величают. Наши дворяне — ваши беки. А простые люди говорят, что он истинный природный царь Петр Третий. Я тебе ведь сказывал. Помнишь?

— Помню.

— Так вот этот Пугач, — продолжал Аким, — на самом-то деле царь наш, сбежавший от злодейки-жены, стоит за народ. Поднял он великую бурю. Нынче все толстосумы дрожат, а особливо помещики. Ты говоришь, в рабство у вас людей угоняют всякие злодеи. Мне Семен про тебя рассказывал, я знаю. Так вот я тебе скажу, а у нас все крестьяне — рабы. Помещики — это у нас как бы настоящие люди, а крестьяне — это как бы скотина. Крестьян и покупают, и до смерти забивают кнутами. Могут у матери дите отнять и другим господам уступить за жеребенка. А могут всех детишек за лукошко с породистыми щенятами… Такая вот у нас жизнь.

— А ну-ка, бросьте ваши разговоры! Кум с кумой христосоваться идут! — сердито сказала жена Семена.

Появились новые люди, и Махтумкули, сказавшись больным, ушел на другую половину дома.

Было слышно, как русские поют и пляшут; но из головы не шли слова отставного солдата Акима: "Могут у матери дите отнять и другим господам уступить за жеребенка…"

Не пошел Махтумкули к губернатору. Разве будет губернатор думать о бедах чужого народа, если свой народ для него дешевле скотины.

25

Чурек был залежалый и чорба успела прокиснуть. Да и есть с утра не хотелось. Однако он знал, что поесть нужно, и поплотней, чтоб не думать потом о бренной плоти.

Махтумкули набросал в миску лепешки и съел всю эту невкусную и не очень-то съедобную тюрю.

Съел, выпил чаю, взял чернильницу, перья, бумагу и пошел в горы.

Халат его был стар, чарыки стоптаны, одна лишь косматая шапка новая.

По едва приметной тропе, пробитой его ногами, он поднялся в горы к давно облюбованному месту.

Словно руками отесанный камень, обросший диким виноградом, заслонял от глаз и от ветра крошечную пещерку.

Махтумкули потрогал, как всегда, шершавый бок камня — поприветствовал, — сел на солому, которую натаскал сюда сразу после уборки хлеба, положил лист бумаги на колено и задумался.

Он сочинял свое главное произведение. Он верил, что это главное. Бурная жизнь странника осталась позади. Многое получив от мира, повидав земли и народы, он понимал, что наступило время — отдавать. Из тысячи слов он искал одно, ибо каждое слово его дастана должно быть золотым, а весь дастан уподобиться золотому слитку.

Он называл свою книгу "Владеющий речью попугая". Попугай на Востоке и в Индии — птица почитаемая. Персидские поэты не раз обрабатывали сюжеты из индийской "Шукасаптати" — семьдесят рассказов попугая. Махтумкули не обрабатывал чужие сказки, он писал о том, что ви́дел на земле, что пережил и передумал.

Вот уже пять лет писал он своего "Владеющего речью попугая", и это были счастливые годы.

Кто-то посмеивался над шахиром, кто-то осуждал Акгыз, опустившуюся и запустившую хозяйство. Махтумкули не то чтобы не замечал неуютной своей жизни, она ему не мешала. Удобства и пиры отвлека́ют от мыслей о вечном, за удобства и сверкающий халат нужно плати́ть истино́й.

— Почему ты не возьмешь себе еще одну жену, молодую, работящую? — спрашивали Махтумкули.

— У меня есть молодая жена, — отвечал шахир.

— Кто?!

— Моя поэзия.

26

Однажды навалилась на шахира усталость. Образы, приходившие на ум, казались вымученными, и Махтумкули пошел к Гюйде, позвал на охоту.

Они выехали в горы на ночь глядя. Сверкала с небес прекрасная Зухра, так на Востоке называют Венеру.

— Люблю эту бродячую звезду, — сказал Гюйде, он, водивший караваны, знал звездное небо.

— А ведомо ли тебе, друг мой, что эта звезда была в давние времена женщиной? — спросил Махтумкули.

— Хочешь рассказать сказку?

— Может, сказку, а может — быль. Говорят, что в Зухру влюбились ангелы Хару́т и Мару́т. Зухра выведала у них тайное имя аллаха, которое делает всесильным. Чтобы избежать человеческой участи, смерти и тления, Зухра с помощью тайного имени аллаха вознеслась на небо и стала живой звездою. Она сверкает так прекрасно потому, что движется по небу, танцуя. А бедные влюбленные ангелы заключены в пропасть, висят над бездной вниз головой.

— Я слышал эту сказку, — сказал Гюйде, — но давно, в детстве. Успел забыть.

Они ехали к волчьему логову, где намеревались забрать волчат. Сделали привал у ручья. Напоили лошадей, сами сели позавтракать, и вдруг раздался цокот копыт.

Подъехал всадник. На лошади он вез целый тюк поклажи. Поздоровался с мергенами[61], набрал в бурдюк воды и, отказавшись от приглашения разделить трапезу, пошел к лошади.

И тут Махтумкули послышался приглушенный детский плач. Глянул на Гюйде. Тот прикрыл глаза веками — слышу. Человек вскочил в седло, тронул коня. Плач стал явственней.

— Хей! Братец! — крикнул Махтумкули. — А далеко ли ты держишь путь?

Всадник повернулся в седле:

— Еду в Сонгыдагы́.

Это был аул Махтумкули. Здесь, переселившись с берегов Сумбара, жили теперь геркезы.

Всадник стегнул лошадь и ускакал.

— Что-то недоброе тут, — сказал Махтумкули и тоже вскочил в седло.

Гюйде последовал за ним. Они догнали незнакомца, и ша-хир пригласил его в гости, раз уж он едет в Сонгыдагы. Незнакомцу ничего не оставалось, как принять приглашение.

Гость жил у Махтумкули, а по всей округе скакали всадники, спрашивали в аулах — не пропадал ли у кого ребенок. Несчастный отец сыскался в крепости Эте́к.

Он приехал к Махтумкули, увидел своего мальчика, обнял его и показал шахиру на своего коня.

— Я думал, конь дороже мне самой жизни, но дороже моей жизни — вот этот малыш. Дарю тебе, шахир, коня.

Вора заклеймили и выгнали из аула. Устроили той. На тое Махтумкули запел о Геркезе:

Атанияз Кадыр, глава народа, Творит добро. И добрая природа Благоволит в любое время года К тебе; приют сирот и вдов, Геркез. Пасутся вольно здесь стада верблюдов, Сюда стремятся люди отовсюду. Пробудешь день и скажешь: не забуду Отраду глаз, сосуд с водой, Геркез. Здесь на холмах лекарственные травы. Мергены здешние достойны громкой славы. Пристанище аллаха! Боже правый, Я не солгал, воспев святой Геркез. Холмы и горы — в ки́пени цветенья. Я знаю, слаб язык стихотворенья, Чтобы прославить божее творенье, Геркезов родину, тебя, тебя, Геркез. Скачите с ястребом, со сворой гончих, До ловли птиц зовет в Геркез охочих, На той на наш скачите днем и ночью, Гарры-молла Махтумкули зовет в Геркез.

— Что это ты называешь себя гарры, Махтумкули? — спросил Гюйде.

— А разве я не старик? Мне уже пятьдесят лет, — и засмеялся. — За мою песню приняли! Ай да дедушка! Все умел Махтумкули Еначи: потники шить, браслеты чеканить, песни слагать!

— Так это стихи твоего деда?! — изумились слушатели. — Хорошая песня. А теперь свою спой песню, шахир.

Махтумкули не любил, чтоб его уговаривали. Спел новую песню:

О, как дрожит моей прекрасной И страстной жизни мотылек!.. 27

Снилось Махтумкули: он принес свой дастан на суд Азади. Отец в белых одеяниях стоял на вершине Сонгыдага, огромный, как облако.

— Отец, я не дотянусь до твоих рук! — испугался Махтумкули, потому что показался себе пылинкой.

— Это мы сейчас увидим, — ответил Азади и улыбнулся.

От его улыбки стало тепло, как в детстве.

— Отец! — воскликнул Махтумкули и протянул свой дастан, поднимаясь на носки.

Случилось чудо. Дастан разросся в огромную книгу, которой можно было накрыть Сонгыдаг. Пот заливал лицо Махтумкули, тяжесть книги давила его, и он не мог крикнуть отцу, чтоб тот поторопился взять дастан — на крик не осталось сил.

Отец принял книгу и показал ее кому-то, кто стоял у него за спиной.

И Махтумкули увидел сонм поэтов мира. Их было множество, величавых и бессмертных, но он узнал одного, махнувшего приветственно рукой, — Саади.

— Велика книжица! — сказал Саади, подтрунивая над поэтом, стоящим на земле. — А ну посмотрим, что в ней.

Азади передал ему дастан сына, и Саади, подмигнув заговорщицки Махтумкули, открыл первую страницу: полыхнуло золотом, словно взошло солнце.

— Ты — наш! — радостно засмеялся Саади, но голос его улетел куда-то, заклубились облака, скрывая сонм поэтов, и отец исчез. А тучи все шли, шли, полил холодный дождь.

— Вставай! Вставай!

Махтумкули открыл глаза, над ним склонилась Акгыз.

— Что стряслось? — и услышал: дождь идет.

В кибитке с факелом в руках Оразменгли.

— Скорее собирайся, учитель! На нас идут кызылбаши. Они бы давно были здесь, да им помешал ливень.

— Книги! — вскочил на ноги Махтумкули. — Главное — мои книги! Мой дастан!

Но Акгыз уже набивала тюк книгами и рукописями.

— Где мой дастан?

— Вот! — показала Акгыз. — Кладу!

— Хорошо.

28

По скользким, размокшим тропам люди пробирались в местечко Кзылбайы́р, через горный массив. В ущелье Махтумкули оставил Шарлы с пятью джигитами. У всех у них были ружья, и каждый был славным стрелком.

От ущелья ушли недалеко, когда там загремели выстрелы.

— У Шарлы на каждое ружье по десять зарядов, — сказал Махтумкули аксакалам, — девять выстрелов они сделают и будут отходить. Уже светает. С женщинами и детьми на этой скользкой тропе кызылбаши настигнут нас быстро. Надо скрыться с глаз, запутать следы. Давайте переправимся через горный поток и уйдем по бездорожью. В горах нас не найдут.

Русло ручья, который оживал раз, два раза в год, было переполнено клокочущей водой. Вода тащила глину и камни. Это был почти сель[62].

Началась переправа. Сначала перевели через поток лошадей с женщинами и детьми, потом переправилиеь аксакалы и пожилые люди. Пришла очередь Махтумкули. Понукая лошадь, он заставил войти ее в воду. Лошадь заскользила задними ногами, но устояла и двумя скачками вынесла на берег. Акгыз ехала следом. Под ней была сильная лошадь, на которой пахали землю, поэтому Акгыз вела за повод осла, груженного книгами. Махтумкули спиной почувствовал беду. Заложило вдруг уши, словно мир провалился в хлопок.

Шахир торопливо "тал дергать повод, разворачивая коня. Потом догадался обернуться и увидел: сбитый камнем ослик мелькал в желтой жиже потока. Ослик пытался вскочить на ноги, но ему мешала тяжелая поклажа. И вдруг веревка, связывавшая хурджуны, лопнула, и освободившийся от тяжести ослик, судорожно дрыгая ногами, выскочил на спасительную твердь.

"Унесло мои книги", — подумал Махтумкули. Он подумал это спокойно, не сознавая, что стоит за этими словами.

— Дастан! — раздался отчаянный крик, и в поток кинулась Акгыз.

Джигиты побежали по берегу, пытаясь обогнать поток и перехватить тонущую женщину. Это наконец им удалось. Они выхватили из воды Акгыз. В руках она сжимала книгу. Это был Коран.

— Я спасла! — говорила она, стуча зубами от холода.

29

— Я спасла! — металась Акгыз в бреду.

И вдруг посмотрела на Махтумкули ясными глазами.

— Я спасла твой дастан, — сказала она ему.

— Да, ты спасла дастан! — Махтумкули погладил ладонью ее морщинистые щеки.

— Я такая счастливая. Я хоть что-то сделала для тебя.

— Ты — усни, — сказал он ей. — Тебе надо заснуть, и болезнь уйдет.

— Нет, — сказала она. — Если я усну, то уже не проснусь. А я должна тебе сказать. Нас разлучило время, Махтумкули. Как я желала быть твоим счастьем. Но перед временем даже пророк Мухаммед бессилен.

Она замолчала. Потом начался короткий бред, и вдруг ясный голос снова поразил Махтумкули:

— Мы спаслись от пого́ни?

— Спаслись, Акгыз.

— И я спасла твой дастан? Я его спасла?

— Да, Акгыз.

— Покажи мне книгу.

— Акгыз, я сушу ее.

— Хорошо, я верю. Я счастлива, Махтумкули. Так и знай: хоть в последний час, но я получила свою долю счастья.

30 В печалях я провел свои года и миги, И вот коварный рок мой уничтожил труд: Река умчала мной написанные книги,— И слезы горькие рекой из глаз текут. Нас враг застал врасплох; иные в плен попали; Тетради милые врагов добычей стали; Пять лет моих трудов, моей мечты скрижали — Над ними кызылбаш свершил свой дикий суд! У бедных пленников все ж есть пути возврата: За сына вступится отец и брат за брата; Ведь золото за жизнь — недорогая плата, И выкуп родичи за пленного дадут. Меня же рок сразил немыслимым недугом; Мой дух пустыней стал, а был цветущим лугом: Джейхун бушующий стал кызылбашу другом,— И рукопись мою потоки вод несут! Иной, мужчиной став, нашел в дворце жилище; Иной, весь век трудясь, не видит вдосталь пищи; Иной весь в трауре скитается, как нищий, И отмечает стон любую из минут… И я такой, увы! Терзаться мне до смерти! Лжив и коварен рок, — ему на миг не верьте, Его намеренья деяниями мерьте,— Он стройный стан Фраги согнул в дугу, как прут.

Это были горькие стихи, но это была жизнь. Жизнь клокотала в жилах Махтумкули.

Рок? Не рок, а люди, которые находят радость в ограблении, убийствах, виноваты в гибели дастана, в смерти Акгыз.

Виновата племенная рознь. Аул перекочевал в Геркез. Здесь каждый холм дышал детством, каждое зве́нящее колечко воды в Сумбаре.

"Значит, так угодно судьбе, — размышлял Махтумкули. — Судьбе угодно убивать цветы морозом и сжигать зноем. Но цветы покрывают деревья и землю каждую весну. Вот и у меня была весна, а теперь пришла старость. Меня жгло зноем, а теперь добивает мороз. Разделить у́часть всякой травинки, живущей на земле, не боязно. Надо только ничего уже не желать: Да и что может желать — старик?"

А весна в Геркезе наряжалась, словно ей было восемнадцать лет.

Махтумкули проснулся однажды, вышел из кибитки и вдруг услышал в себе тихий, но явственный звон. И вспомнил: когда-то он казался себе цветущим деревом, с которого берут початок тысячи пчел.

Небо было хрустальное. Земля — молода от зелени и алых цветов.

Соловьи, гремевшие ночью, запускали в пронзенный светом мир последние трели и замирали, вслушиваясь в эхо или, может быть, ожидая ответной песни.

Махтумкули взял кусок чурека, выпил глоток воды и пошел. Не зная куда.

Но старые ноги его были верны прежним счастливым дням. Они привели в гранатовое ущелье.

Возле тоненькой ниточки ручья, выбегавшего из-под темно-зеленого, пышнокудрого леса гранатов и инжира, на широко растопыренных ножках стоял розовоносый белый ягненок.

"Упущу — пропал!" — загадал, как мальчишка, Махтумкули.

Он сделал несколько бесшумных шагов, нагнулся и поднял ягненка. Тот зашумел, но не протестующе, а радуясь, что его страшному одиночеству́ пришел конец.

Махтумкули пристроил младенца на груди, и нежность сжала ему горло. И он посмотрел на скалу, где должна была расти арча. Он посмотрел туда в надежде увидеть ликующего мальчика, будущего шахира, на долю которого выпадет дальняя дорога по землям, народам, чудесам.

Махтумкули вздохнул полной грудью — арча росла себе на прежнем месте, а возле арчи стоял человек. Не мальчик. Девушка.

Орлиные глаза мергена и в старости не потеряли остроты. Махтумкули понял, что ошибся. Это была не девушка. Это была его Менгли.

— Она пришла! — сказал он себе. — Она — пришла!

…Он быстро уходил к аулу, повторяя, как маленький: "Она пришла!"

31

— Ты куда, Махтумкули? — спрашивали люди, видя, как седлает коня и готовится в путь шахир.

— Я еду ко всем туркменам! — отвечал он. — Прошу вас, люди, приглядите за моим ягненком. Его еще молоком надо поить.

Ехал Махтумкули от аула к аулу и всюду пел свою любимую и самую главную песню о будущем родины: "Овеяна ширь от хазарских зыбей до глади Джейхуна ветрами Туркмении".

И вот сидел он на ковре ишана Акмурада, того самого, с которым соперничал в детстве, в мектебе своего отца Азади.

Ишан был рад встрече. Подарил Махтумкули халат и шапку, саблю с серебряной рукояткой.

— Твой призыв, Махтумкули, замечательный, — говорил Акмурад. — Давно пора моллам и всем улемам призывать туркмен к единению. Только всеобщая дружба избавит народ от разбоя, от самоуправства беков и ханов.

Оба постаревшие, но далеко еще не старики, они понравились друг другу.

— Может, посостязаемся в прыжках в высоту? — смеясь, предложил Акмурад.

— Нет, с тобой я только могу состязаться в беге, — отшутился Махтумкули.

Дом ишана был настоящей крепостью. Во дворе отдыхали вооруженные люди.

— Вот видишь, — показал на джигитов Акмурад, — чтоб не подвергаться нападению, держу нукеров. Времена, Махтумкули, тревожные наступают. Верные люди доносят из Хивы, что инак Мухаммед-Эмин собирается в поход по южным границам ханства. На гокленов собирается, чтоб налоги платили аккуратно и сполна.

Акмурад дал Махтумкули пятерых джигитов, и они проводили шахира до следующего аула.

Не уставая, звенел по степи дутар Махтумкули:

Овеяна ширь от хазарских зыбей До глади Джейхуна ветрами Туркмении.

В одном из аулов ему рассказали новость: Акмурад-ишан пригласил в гости богатого купца, а потом пустил по его следу своих нукеров.

Нукеры убили купца и забрали два хурджуна: один с серебром, другой с золотом.

Отложив дутар, долго молчал в тот вечер Махтумкули. Как же объединить Туркмению, если даже ишаны стали разбойниками?

Занедужилось Махтумкули.

Удалился он в кибитку, сидел у огня, смотрел на игру пламени, смотрел без радости. И вдруг услышал за стеной тихий разговор женщин.

— Жена у него померла, — говорила одна.

— Он очень богатый! — говорила другая. — Ты войди к нему, пусть он увидит, какая ты статная. Он ведь еще совсем не старик, просто очень важный.

"Уж не обо мне ли эти разговоры?" — изумился Махтумкули.

— Что вы меня уговариваете? — тихо засмеялась женщина. — Я себе цену знаю. На меня даже хан засмотрелся. А уж эти шахиры! Слышала я их песни в мою честь. Не устоит и ваш хваленый Махтумкули. Вот только приоденусь пойду.

Гневом вспыхнуло лицо старого шахира: льется кровь невинных, правитель Хивы готовит карате́льный поход, а люди живут забавами.

Полог кибитки откинулся, и вошла высокая, статная, совсем еще молодая женщина. Она сверкнула глазами, улыбнулась и прошла мимо шахира, задев его платьем. Она делала вид, что прибирает кибитку, и снова прошла мимо, улыбаясь и поигрывая глазами.

— Тебе не стыдно, женщина? — спросил он ее. — Только что пришла весть: убит предательски человек. И дру́гая весть доносится из Хивы — правитель готовит войска к набегу. А ты тут ходишь, трясешь своим подолом.

Женщина вспыхнула, и лицо ее стало прекрасным. Махтумкули увидал, что это не краска стыда — огонь гнева.

— Мне говорили, ты мудрый! — сказала женщина. — А ты просто нахохленный! Какое мне дело до разбойников и ханов! Я осталась вдовой, но я хочу быть как все женщины. Я хочу детей! Запомни, мудрец! Все твои мудрости — пыль перед любовью! Не мудрости спасут народ от истребления, спасут матери, рождающие детей.

— Верно, милая женщина! — воскликнул Махтумкули. — Все твои слова — правда! Но кто же мне даст ответ, сколько еще Туркмения будет платить дань дэву, пожирающему саму юность?

— Ах, не знаю, мудрец! — женщина махнула рукой и вышла из кибитки.

Подружки встретили ее смехом, а она сказала им:

— Он вправду святой!

Махтумкули проснулся.

— Что теперь? — спросил он.

— Утро! — ответили ему.

— Что теперь… в мире? — нахмурился он, потому что его не поняли, а говорить ему было трудно.

— В мире — война! — ответили ему. — Но нас она минула, слава аллаху.

Махтумкули тягостно вздохнул и отвернулся, но через минуту он опять заговорил:

— Я хочу посмотреть на горы.

В кибитку пришли люди, вынесли шахира на ковре на улицу.

— Сонгыдаг! — узнал Махтумкули.

Его лоб пересекли морщины.

— Вспомнил: мне приснилось, что я сочиняю стихи. Запишите: "Проходит лживый мир, проходит он…"

Шахир замолчал.

— Стихи я продиктую потом. Дайте мне наглядеться, я так и не успел наглядеться, все война, все крики, плач…

"Люди отошли от умирающего.

Окутанные в голубую дымку, вал за валом, выше и выше возносились к небу, к солнцу прекрасные горы родины.

Зелеными змеями вились ущелья, шумела река, гудели пчелами весенние деревья.

"Я тоже был как дерево, и над каждым моим соцветием дрожала и звенела пчела", — Махтумкули улыбнулся, и мир остановил свой бег.

Разлилась тишина над горами. Даже река умолкла, чтоб не помешать ша́хиру услышать в себе гуды и звоны цветущего дерева.

ИБ № 4188

Ответственный редактор С. М. Пономарева. Художественный редактор Г. Ф. Ордынский. Технический редактор Г. Г. Рыжкова. Корректоры Г. С. Муковозова и Ж. Ю. Румянцева. Сдано в набор 25.02.80. Подписало к печати 04.09.80. А09722. Формат 60X84 1/16. Бум. типогр. № 1. Шрифт литературный. Печать высокая. Усл. печ. л 11,16. Уч. — изд. л. 10,08. Тираж 75 000 экз.

Заказ № 415. Цена 50 коп.

Ордена Трудового Красного Знамени издательство "Детская литература" Государственного комитета РСФСР по делам издательств, полиграфии и книжной торговли. Москва, Центр, М. Черкасский пер., 1. Калининский ордена Трудового Красного Знамени полнграфкомбинат детской литературы им. 50-летия СССР Росглавполиграфпрома Госкомиздата РСФСР. Калинин, проспект 50-летия Октября, 46.

Афганец— местный юго-западный ветер.

Шахир — поэт.

Акга́ — почтительное обращение к отцу у гокленов.

Тамды́р — круглая глиняная печь, в которой пекут хлеб.

Уле́мы — ученые богословы.

Бахши́ — сказитель и певец.

Асы́к, гуляка́, бука́в — женские украшения.

Кызылба́ши — дословно "красные головы". В их чалму двенадцать раз вплетена красная лента. Туркмены кызылбашами называли своих врагов.

Эдже́ —мать, обращение к старшим женщинам.

Чо́рба — суп.

Корку́т-ата́ — герой туркменского эпоса.

Алама́н — набег.

Дастарха́н — скатерть; туркмены едят, сидя на полу.

Пальва́н — богатырь.

Нуке́ры — вооруженная охрана, слуги ханов, во время вои́ны — воины.

Арча́ — древовидный можжевельник, растущий в Средней Азии.

Мекте́б — школа.

Аске́р — воин.

Такси́р — почтительное обращение к человеку.

Дэв — сказочное чудовище.

Джугара́ — зерновое засухоустойчивое растение; зерно идет на корм скоту.

Гюйду́к— дудочка.

Чал — кислое молоко.

Хурджу́н — сумка.

Кетхуда́ — старшина, староста аула.

Арха́р — дикий баран.

Сардоба́ — укрытие от летнего зноя над источником.

Дерви́ш — нищий, бродячий монах.

Серда́р — военачальник, глава племени.

Сюзма́ — масса, похожая на творог, её разводят в воде и туда крошат зелень.

Ини́ — младший брат.

Фарси́ — персидский язык.

Маза́р — сооружение над могилой.

Ит-бечене́ — русские называли это племя печенегами.

Тамдыр — круглая глиняная печь под открытым небом, в которой пекут чуреки — хлеб.

Али — сподвижник пророка Мухаммеда.

Тума́р — женское украшение.

Уста́д — мастер.

Юзбаши́ — сотник.

Аха́л-теки́нцы — порода туркменских скаковых лошадей.

Пир — учитель, духовный наставник.

Мударри́с — учитель медресе.

Су́ра — глава Корана, всего 114 сур.

Су́фии — представители мистического течения в и́сламе.

Плата за материнское молоко — калы́м.

Xуджра́ — келья.

Эре́ны — мифические существа, покровительствующие людям.

Гер-Оглы́ — герой туркменского эпоса.

Саа́ди — персидский поэт и мыслитель Х1П века.

Джами́ — персидский и таджикский философ и писатель XV века.

Курбаши́ — главарь разбойников.

Хаза́н — холодный осенний ветер, приносящий заморозки, символ внезапной беды.

Лукма́н — легендарный врач и мудрец, он прожил якобы 4400 лет, им открыты многие лекарственные травы.

Джайны — исповедующие джайнизм. Джайнизм — одно из основных религиозно-философских учений Индии.

Аджарха́н — Астрахань.

Мирали́ — так называли туркмены великого поэта Алишера Навои.

Одно было, двух не было — сказочный зачин у туркмен.

Даштидаха́н — горный проход между Ираном и Туркменистаном.

Хазарское — Каспийское море.

Нуха́ — город в Азербайджане.

Мерге́н — охотник.

Сель — грязевый поток.