Разведка и контрразведка — это особый вид искусства, находящийся за завесой тайны. Деятельность любой специальной службы, в том числе и отечественной, в этом плане не является исключением. Лишь иногда всевластное время на короткий миг приподнимает завесу особой секретности над той или иной операцией, и тогда достоянием гласности становятся некоторые ее эпизоды.

Спецслужба никогда не раскрывает до конца все свои карты, и здесь наступает черед писателей, сценаристов и режиссеров. Благодаря их буйной фантазии скупые рассказы участников тайных операций и лаконичные строчки отдельных секретных докладных получают вторую жизнь, которая затем будоражит пытливые умы и воспламеняет пылкие сердца. В действительности работа и судьба сотрудников спецслужб зачастую складываются гораздо сложнее и драматичнее, чем в самом лихо закрученном бестселлере.

В советское время о деятельности отечественных разведчиков и контрразведчиков широкому читателю и зрителю было известно разве что из сообщений ТАСС или популярных литературных произведений Ю. Семенова, В. Кожевникова, В. Богомолова и одноименных фильмов «Семнадцать мгновений весны», «ТАСС уполномочен заявить», «Щит и меч», «Вариант «Омега» и так далее.

Одновременно на Западе стараниями перебежчиков В. Кривицкого, А. Орлова (Л. Фельдбина), О. Гордиевского, В. Резуна (В. Суворова) и других под диктовку американских и британских спецслужб рисовался зловещий, не знающий ни моральных, ни этических норм образ «агента КГБ». А когда речь заходила о спецгруппах ВЧК — ГПУ — ОГПУ и 4‐го управления НКВД — НКГБ СССР, осуществлявших акты возмездия в отношении предателей-перебежчиков, главарей-националистов, инспирировавших на территории СССР восстания и осуществлявших террористические вылазки в отношении представителей советской власти, то тут они не жалели черной краски, стремясь показать их руководителей и подчиненных настоящими исчадиями ада.

В 1990‐е годы завеса тайны над отдельными разведывательными и контрразведывательными операциями отечественных спецслужб была приоткрыта. Заговорили профессионалы. Сухим языком оперативных документов они поведали истинную правду о скрытых пружинах тех или иных секретных акций, которые затем приводили в движение десятки, сотни тысяч людей и меняли политические режимы в различных странах. В авторских сборниках «Лубянка», «Лубянка 2», «Смерш», «Огненная дуга», «Военная контрразведка. История, события, люди», а также в книгах П. Судоплатова «Спецоперации. Лубянка и Кремль 1930–1950 годы», О. Царева и Д. Костелло «Роковые иллюзии», М. Мукасея и Е. Мукасей «Зефир» и «Эльза», Ю. Дроздова «Вымысел исключен» и других дана объективная и развернутая картина оперативно-боевой деятельности отечественных спецслужб.

В произведениях ветерана органов безопасности, полковника Николая Лузана, лауреата 1‐й и 2‐й премий ФСБ России в области литературы и искусства (2008 и 2006), литературной премии им. А. Грибоедова (2008), а также лауреата Всероссийского конкурса журналистских и писательских произведений «Мы горды Отечеством своим» (2004) в художественно-документальной форме отражена многогранная работа отечественных спецслужб по противодействию разведывательно-подрывной деятельности иностранных спецслужб.

В них использованы уникальные документальные материалы из архивов ФСБ, МО России и Российского государственного архива социально-политической истории (РГАСПИ). Широкому читателю они приоткроют еще несколько ранее закрытых страниц из блестящих операций, проведенных отечественной разведкой и контрразведкой, позволят узнать много нового об известных и неизвестных героях тайной войны. Большинство из них, несмотря на невзгоды и личные трагедии, остались верны присяге, друзьям и до последнего часа бескорыстно служили своей суровой Родине.

Вместе с автором читатель пройдет по нелегкому жизненному и профессиональному пути, который выпал на долю Ф. Дзержинского, А. Артузова, С. Шпигельглаза, П. Судоплатова, Н. Эйтингона, Я. Серебрянского, М. Маклярского, Н. Кузнецова, В. Карасева, Д. Медведева, И. Устинова, И. Аганина, П. Прядко, А. Матвеева, А. Безверхнего и десятков других разведчиков и контрразведчиков. В этом движении во времени нельзя судить их с позиций нынешних знаний и представлений. Это был их выбор, и судьями им могут быть только собственная совесть, друзья и близкие.

Почетный сотрудник госбезопасности

генерал-лейтенант Ю. Николаев

Ветеран органов безопасности, полковник, гражданин России и Абхазии, лауреат 1‐й и 2‐й премии ФСБ России в области литературы и искусства (2009, 2013 и 2006), литературной премии им. А. Грибоедова (2008), лауреат Всероссийского конкурса журналистских и писательских произведений — «Мы горды Отечеством своим» (2004).

В его произведениях в художественно-документальной форме отражена многогранная работа отечественных спецслужб по противодействию разведывательно-подрывной деятельности иностранных спецслужб.

В их основу положены блестящие операции, проведенные отечественной разведкой и контрразведкой.

Автор 34 книг: «Титан в плену багровых карликов», «Бандократия», «Загадка Смерша», «Лубянка. Подвиги и трагедии», «Военная контрразведка. Тайная война», «Фантом». В 2012 году снят и показан по каналу «Звезда» 8‐серийный художественный фильм «Фантом»), «Абхазия глазами не постороннего», «Грузия, утраченные иллюзии», «Три жизни Ибрагима Аганина» (издано на русском и татарском языках), «Охота на «Шайтана» и др.

Член авторского коллектива историко — документальных сборников: «Смерш», «Огненная дуга», «Лубянка», «Мое сердце в горах», «Храм души».

Небывалый для средней полосы России летний зной вторую неделю не отпускал столицу и истязал москвичей. На выгоревшем добела небе за все время так и не появилось ни облачка, а на землю не пролилось ни капли дождя. Солнце, окутанное сизо-сиреневой пеленой, напоминало собой запылившуюся керосиновую лампу. Под его жгучими лучами к полудню столбик термометра забирался выше 39 градусов, крыши домов раскалялись как сковородки, асфальт начинал плавиться и превращался в студень, листва деревьев пожухла, ветки обвисли и, словно умоляя, тянулись к воде. В эти часы Москва напоминала город-призрак, вся жизнь горожан сосредотачивалась у рек и прудов, на пляжах и под кронами деревьев негде было упасть даже яблоку.

Ближе к вечеру природа, наконец, сжалилась над москвичами. Небосклон на западе затянуло тучами, они быстро набухали и вспыхивали яркими зарницами. Гроза надвигалась на Москву, ее грозным предвестником стал ураганной силы ветер, он ломал вековые деревья, срывал крыши с домов и сметал на мостовые торговые ларьки. В какой-то момент все живое замерло, прошла секунда-другая — и ослепительная вспышка молнии разорвала сгустившуюся ночную мглу, чудовищный по силе раскат грома, казалось, обрушил небеса на землю. Еще не стихли его отголоски, как водопады воды обрушились на истомившуюся по влаге землю, по тротуарам, дорогам хлынули бурные ручьи, Москва-река вскипела. Ливень продолжался около часа и вернул к жизни все живое, в воздухе, наконец, повеяло долгожданной прохладой, в ней смешались запахи листвы и земли. Но она была не в состоянии остудить жар, исходивший от прокаленных знойным солнцем стен мрачной громады Наркомата НКВД, находиться в его кабинетах становилось настоящей пыткой.

Несмотря на позднее время, стрелки часов перевалили за полночь, часть сотрудников наркомата все еще была на месте и продолжала работу. Об этом говорили блеклые полосы света, пробивавшиеся через неплотно задернутые шторы в кабинете начальника 5‐го отдела (приемник ИНО ОГПУ СССР. Советская внешняя разведка. — Примеч. авт.) ГУГБ НКВД СССР Абрама Слуцкого. Несколько минут назад закончилось совещание у нового главы НКВД СССР Генриха (Еноха) Ягоды. На нем обсуждались задачи активизации работы советской разведки по зарубежным антисоветским организациям и в первую очередь по набирающей силу Организации украинских националистов. Ягода потребовал от подчиненных принять все меры и не допустить, чтобы ОУН вплотную сомкнулась со спецслужбами Германии и усилила шпионскую, террористическую и диверсионную деятельность на западных территориях СССР.

Возвратившись в свой кабинет, Слуцкий, не мешкая, приступил к выполнению приказа наркома, вызвал к себе заместителя Сергея Шпигельглаза (оперативный псевдоним Дуглас. — Примеч. авт.) и помощника начальника 5‐го отдела Валерия Горожанина (оперативный псевдоним Гамбург. — Примеч. авт.). Они заняли места за столом заседаний и обратили вопросительные взгляды на Слуцкого. Тот, не выпуская из рук платка, смахивал с лица обильно выступавший пот и, повернувшись к вентилятору, жадными глотками хватал воздух. Это его не спасало, сказывалось больное сердце, одышка все сильнее давала о себе знать. Слуцкий поднялся из кресла, тяжело ступая, прошел к окну и распахнул настежь. Струя свежего воздуха хлестанула по лицу, он подался вперед и задышал в полную грудь, спазмы, сжимавшие сердце, отпустили. Ливень так же внезапно, как начался, прекратился. Слуцкий не стал закрывать окно; гроза, отгремев над Москвой, напоминала о себе блеклыми всполохами над Балашихой, подышав, возвратился на место, опустился в кресло, внимательным взглядом прошелся по подчиненным и задержал на Шпигельглазе. Тот рукой смахнул пот со лба и посетовал:

— Не продохнуть! Скорее бы это пекло закончилось.

— В кабине наркома было еще жарче, Сергей Михайлович. Досталось нам на орехи, — сообщил Слуцкий и пояснил: — Товарищ Ягода, — после многозначительной паузы продолжил: — И товарищ Сталин недовольны нашей работой по немецкой линии. Для этого, товарищи, у них есть все основания. С приходом Гитлера и нацистов к власти не возникает сомнений в том, что Германия снова становится на военные рельсы, и, куда они приведут, мне объяснять вам не надо.

— К нам, Абрам Аронович. Об этом Гитлер недвусмысленно писал еще десять лет назад, в своем программном опусе «Mein Kampf» (Моя борьба. — Примеч. авт.). В нем он прямо указывает направление немецкой экспансии — «Drang nach Оsten» (Натиск на Восток. — Примеч. авт.), — заметил Шпигельглаз.

— Все так, Сергей Михайлович. Поэтому наша первоочередная задача вовремя увидеть конкретные проявления этой угрозы, чтобы своевременно информировать товарища Сталина и партию.

— Все наши резидентуры, в частности берлинская, ориентированы на решение данной задачи.

— Это общие слова, Сергей Михайлович! Нарком требует от нас конкретных данных. В первую очередь это касается состояния экономики Германии! Она становой хребет ее военной промышленности. Что нам о ней на сегодня известно?

— Достаточно, Абрам Аронович. На текущий момент Германия уверенно входит в пятерку ведущих капиталистических экономик. Если говорить о такой статье, как экспорт, то она занимает третье место в мире с 9,7 % и уступает только США с 15,6 % и Великобритании с 10,7 %.

— Получается, Версальский договор (подписан в 1918 г. Фактически акт о капитуляции Германии перед Великобританией, США, Францией и др. их союзниками. Согласно нему Германия была полностью лишена заморских колоний, флота, авиации, тяжелых вооружений, а армия сокращена до 100 тысяч человек, на них возлагались чисто полицейские функции. Одновременно ею выплачивались гигантские контрибуции странам-победительницам. — Примеч. авт.), которым Великобритания, США и Франция, казалось бы, стреножили Германию, оказался фиговым листком! — заключил Слуцкий.

— Все так, Абрам Аронович! Этот европейский хищник им нужен, чтобы натравить на нас. Не прошло и семи лет после капитуляции Германии, как Великобритания и США предоставили ей кредит на полтора миллиарда фунтов стерлингов. За счет них она выплачивала контрибуции и восстанавливала свою экономику.

— Еще более масштабные вливания американцы и британцы сделали в рамках «плана Дауэса» (предложен председателем международного комитета экспертов, созданного при Комиссии по репарациям, в прошлом генералом армии США Чарлзом Дауэсом. План был утвержден 16 августа 1924 г. на международной конференции в Лондоне и вступил в силу 1 сентября того же года. — Примеч. авт.), — напомнил Горожанин.

— И сколько в итоге перепало Германии, Валерий Михайлович? — уточнил Слуцкий.

— По оперативным данным, только за первые пять лет, в основном от США, она получила кредитов на сумму около 21 миллиарда марок. Сколько всего точно, сказать не могу. Банковское дело самое темное дело.

— Это уж точно! — согласился Слуцкий и снова обратился к Шпигельглазу: — Сергей Михайлович, что тебе известно о состоянии тех отраслей экономики, которые работают на армию.

— Абрам Аронович, прежде чем перейти к ним, я бы хотел обратить ваше внимание на несколько важных аспектов. Разрешите начать с них?

— Да, конечно.

— Недавно британцы и американцы сняли с Германии финансовое ярмо. Она полностью освобождена от выплат по репарациям, установленным Версальским договором.

— Мерзавцы! Вскармливают этого пса мирового империализма — Гитлера, чтобы натравить на нас!

— Это еще не все. Когда вы были на совещании у наркома, из лондонской резидентуры поступила важнейшая информация. Она нуждается в дополнительной проверке, но…

— Сергей Михайлович, не томи, говори! — поторопил Слуцкий.

— Резидент Арон Шустер сообщает, что в Лондоне с участием немецкой стороны в глубочайшей тайне прошли консультации по заключению нового англо-германского соглашения.

— И… и что в нем?! — в один голос воскликнули Слуцкий и Горожанин.

— Оно торпедирует основное положение Версальского договора. Согласно этому соглашению Германия получит право иметь флот, составляющий 35 %, а по подводным лодкам — 45 % от английского.

В кабинете воцарилась гнетущая тишина. Им, прошедшим через испытания Первой мировой и Гражданской войн и сейчас находящимся на самом острие тайной борьбы, было дано первым узнавать о замыслах будущих войн, которые вызревали в тиши кабинетов политиков и банкиров. В последнее время информация, поступавшая в советскую разведку из разных оперативных источников, не оставляла сомнений в том, что с приходом Гитлера к власти вермахт, подобно птице Феникс, восставал из пепла.

По данным берлинской резидентуры, в планах командования вермахта намечалось увеличить число дивизий в два раза до 17, авиационных эскадрилий с 3 до 37, танковых полков с 0 до 4, артиллерийских полков с 7 до 21. Цифры говорили сами за себя, англичане, американцы и французы в лице фашистской Германии вскармливали чудовищного монстра, и Слуцкий снова обратился к Шпигельглазу:

— Сергей Михайлович, ты знаешь Германию как никто другой. Есть ли шанс без войны изменить ситуацию внутри ее в нашу пользу?

Шпигельглаз, тяжело вздохнув, ответил:

— Если только случится чудо.

— Даже так. Неутешительный прогноз.

— Абрам Аронович, я исхожу из реалий. В 1925 году нацистов было всего 17 тысяч, в 1928‐м их стало 100 тысяч, в 1929‐м — 178 тысяч, в 1930‐м — 380 тысяч, в 1931‐м — 800 тысяч, сегодня свыше 2 миллионов.

— Сергей Михайлович, цифры вещь лукавая, тем более, когда фашисты находятся у власти.

— Согласен. Но в основе их лежит нечто большее.

— И что же?

— Раздавленная Версальским договором национальная гордость немцев. Как бы мы ни относились к Черчиллю, но в уме и дальновидности ему не откажешь. Сегодня его прогноз сбывается.

— В чем?

— Черчилль говорил:

«…Германию можно разорить, ее можно обложить неограниченной контрибуцией; она может стать жертвой внутренних распрей — но все это минует через десять или двадцать лет. И тогда снова воспрянет несокрушимая мощь «всех германских племен», вновь запылают неугасимые огни воинственной Пруссии», — продемонстрировал блестящую память Шпигельглаз.

— М-да, этому мерзавцу Гитлеру и его банде в уме и изощренности не откажешь. Они нашли нужную струну в душе немецкого народа, — признал Слуцкий и заявил: — И все-таки шанс, что он не удержится у власти, остается. Рано или поздно националистический дурман, с помощью которого Гитлер дурачит народ, рассеется, и тогда рабочий класс Германии, известный своей сплоченностью, сметет эту коричневую фашистскую накипь!

Шпигельглаз промолчал, а Горожанин покачал головой.

— Валерий Михайлович, у тебя есть сомнения на сей счет? — обратился к нему Слуцкий.

— В ближайшее время рассчитывать на рабочий класс Германии нам не приходится, Абрам Аронович.

— А не спешишь ли ты с выводами, Валерий Михайлович?

— Думаю, что нет, — стоял на своей позиции Горожанин и пояснил: — После провокации фашистов с поджогом рейхстага 27 февраля 1933 года коммунисты лишились не только политических, но и гражданских прав. Чрезвычайный декрет «О защите народа и государства», подписанный 28 февраля рейхспрезидентом Паулем Гинденбургом, фактически поставил их вне закона и окончательно развязал руки нацистам. После выборов в рейхстаг 5 марта они завоевали 288 из 647 мест, но, опираясь на декрет, аннулировали 81 мандат коммунистов. 24 марта 1933 года большинством голосов, 441 за и 91 против, депутаты рейхстага предоставили Гитлеру чрезвычайные полномочия сроком на четыре года.

— Выходит, война! И в арьергарде ее пойдут РОВС и ОУН. Значит, надо ждать усиления шпионажа, диверсий и терактов. Такова логика войны, — заключил Слуцкий.

Шпигельглаз и Горожанин дружно закивали.

— В схватке с РОВС и ОУН, этими цепными псами германских спецслужб, у нас нет другого выбора, как только победить. Этого требуют товарищ Сталин и партия! — был категоричен Слуцкий.

Такая его уверенность имела под собой основания. Перед ним находились лучшие из лучших, для которых не существовало тайн в разведке. За их спинами были суровая школа жизни и несколько десятилетий службы в органах госбезопасности и не просто службы, а непримиримой борьбы с опытными и коварными врагами советской власти. Они, поднявшиеся из народных глубин, благодаря природному уму и настойчивости добились значимых высот в своей области. Путь к этим вершинам им открыла революция. Не будь ее — еврей Горожанин так бы и остался прозябать в самых низах общества, разделенного сословными ограничениями.

В далеком 1791 году власти Российской империи выделили эту тысячелетиями гонимую нацию в специальную категорию, установив для нее т. н. черту постоянной еврейской оседлости. Она определяла границы территорий, за пределами которых евреям запрещалось постоянное жительство. Но и в этих гетто им разрешалось проживать лишь в специально оговорённых городах и «местечках», в их число не входили Санкт-Петербург, Москва и Киев. С течением времени, в период царствования императора Николая I для евреев были сделаны некоторые послабления и то только для купцов 1‐й гильдии. Остальным, что касается Москвы, с 1828 года позволили проживать в специально отведенном для них Глебовском подворье, с правом выхода в город в дневное время (кроме субботы). С 19 января 1879 года евреям дозволили проживать повсеместно, но только тем, кто окончил курс высших учебных заведений, в том числе и медицинских, а также аптекарским помощникам, дантистам, фельдшерам и «изучающим фармакологию, фельдшерское и повивальное искусство». Однако на эту категорию по-прежнему продолжал сохраняться запрет на занятие должностей в государственных органах.

Горожанина, родившегося в семье страхового агента в 1889 году на окраине Российской империи, в небольшом городишке Аккерман Бессарабской губернии, где основную часть населения составляли евреи, и в восемь лет оставшегося полным сиротой, в лучшем случае ждало место приказчика в торговой лавке. Его, как и сотни тысяч других евреев, являвшихся в царской России людьми второго сорта, такая перспектива не устраивала и потому привела на путь революционной борьбы.

В 1912 году Горожанина отчислили с 4‐го курса юридического факультета Новороссийского университета (г. Одесса. — Примеч. авт.) «за участие в революционной деятельности», арестовали и после завершения следствия отправили в ссылку на три года в Вологодскую губернию. После Февральской революции весной 1917 года он вернулся в Одессу и продолжил учёбу в университете. В январе 1918 года добровольцем вступил в ряды Красной армии и сражался против интервентов. Революция пробудила в нем многие таланты, в частности литературный дар.

Острые, проникнутые революционным духом статьи Горожанина часто печатались в газете «Голос революции». Позже эти способности, как и сама его яркая и многогранная личность, привлекли внимание трибуна революции, поэта Владимира Маяковского. Вскоре они сблизились и стали друзьями. Горожанин стал частым посетителем поэтических вечеров, проводившихся Маяковским. В 1927 году во время совместного отпуска в Крыму они написали киносценарий «Инженер д’Арси» («Борьба за нефть») об истории захвата персидской нефти Англией. В том же году Маяковский под впечатлением личности Горожанина посвятил ему стихотворение «Солдаты Дзержинского».

Литературные, артистические способности, а также организаторские таланты позволяли Горожанину добиться больших высот в различных областях, но он всего себя отдал идеалам революции. В трудный час встал на ее защиту, остался в оккупированной Одессе, чтобы вести подпольную борьбу, был схвачен контрразведкой, приговорен к расстрелу и чудом остался жив. Внезапная атака на тюрьму частей Красной армии спасла ему жизнь.

1919 год стал знаковым в его жизни, в тот год он вступил в партию большевиков и поступил на службу в ВЧК, прошел все ступени от следователя по особо важным делам Одесской губернской ЧК и до помощника руководителя советской внешней разведки. В его послужном списке числился ряд блестяще проведенных операций. В ходе одной из них, «Большая войсковая рада», 17 июня 1923 года в результате хитроумной оперативной комбинации удалось выманить из Польши на территорию Украины и затем арестовать генерал-хорунжего, главаря банды украинских националистов Юрия Тютюнника.

В дальнейшем в результате кропотливой работы Горожанина ярый противник советской власти Тютюнник отказался от своих взглядов и выступил в прессе с осуждением деятельности Петлюры и Левицкого (президента УНР. — Примеч. авт.). В частности, он утверждал:

«…они (Петлюра и Левицкий. — Примеч. авт.) торговали землями украинской нации, душами миллионов украинских рабочих и крестьян, торговали, скрываясь, как воры от народного глаза и никого не спрашивали. Они же себя считали призванными освобождать украинский народ. Вот и «освобождали», отдавая Галичину и Волынь с Холмщиной под господство польского магната».

В последующем Тютюнник вышел на свободу и преподавал в Харьковской военной школе красных командиров.

Эти и другие заслуги Горожанина были отмечены 28.12.1927 года орденом Красного Знамени, 20.12.1932 года нагрудным знаком «Почетный работник ВЧК — ГПУ» № 133.

Внешне Горожанин мало походил на классический образ чекиста. По первому впечатлению невысокого роста, с хрупкой фигурой, красиво посаженной головой в шапке густых волнистых волос и мягким голосом, он походил на типичного кабинетного интеллигента. На его открытом, с правильными чертами лице выделялись глаза, в них не было того стального блеска, который можно было наблюдать у многих коллег. Манерой общения, эрудицией в области искусства и речью, в которой отсутствовали командные, жесткие интонации, Горожанин располагал к себе и скорее походил на профессора-гуманитария. Он был своим среди творческой интеллигенции советской Украины, успешно вел среди нее оперативную работу и способствовал росту талантливых писателей и поэтов.

Павла Анатольевича связывали с Горожаниным долгие годы совместной службы и большой дружбы. До конца своей жизни он сохранил о нем теплые воспоминания, которые оставил в биографической книге «Горизонты»:

«…Горожанин принес свой литературный дар в жертву государственной необходимости: он посвятил себя делу борьбы с контрреволюцией. На Украину Горожанин был прислан из Москвы. Именно Феликс Эдмундович Дзержинский, глубоко понимавший, как интеллигентность, вдумчивость, политическое чутье и неказенный подход к человеку нужны в важном деле борьбы с украинской националистической контрреволюцией, выбрал Валерия Михайловича и не ошибся. Горожаниным было сделано очень многое не только для раскрытия преступлений активных антисоветчиков, но и для привлечения на сторону советской власти заблуждавшихся людей.

Горожанин имел большое влияние на украинскую творческую интеллигенцию, с которой всегда общался: многие, кто стоял на распутье, благодаря ему вышли на широкую дорогу жизни и творчества».

Не менее яркой личностью, чем Горожанин, являлся и Сергей Шпигельглаз. Родился он в местечке Мосты Гродненской губернии в семье бухгалтера-еврея. После окончания Варшавского реального училища учился на юридическом факультете МГУ. Свободно владел польским, немецким и французским языками, обладал блестящими математическими способностями. С первого курса принял активное участие в революционном движении, несколько раз подвергался арестам.

В 1917 году с 3‐го курса университета Шпигельглаз был призван в действующую армию, окончил школу прапорщиков в Петрограде и затем служил в 42‐м запасном полку. В той революционной обстановке, напоминавшей кипящий котел, проявились такие его качества, как яркий дар убеждения, поразительное самообладание, способность расчетливо и решительно действовать в сложных ситуациях. В роковые октябрьские дни 1917 года, когда решалась судьба России, он, как и сотни других агитаторов, сумел распропагандировать своих сослуживцев по 42‐му запасному полку и убедить их перейти на сторону большевиков. Эти его качества оказались неоценимыми в будущей разведывательной работе. Ему удавалось склонять к сотрудничеству с органами госбезопасности, казалось бы, самых непримиримых противников советской власти.

В начале 1918 года Шпигельглаз вступил в РКП(б) и в том же году был принят на работу в ВЧК. За время службы в органах госбезопасности, а это двенадцать лет, он провел на нелегальной работе в Монголии, а потом в странах Западной Европы. Высокая эрудиция, свободное владение несколькими языками, находчивость и умение располагать к себе людей позволяли ему чувствовать себя как рыба в воде в любой обстановке и добывать ценнейшую разведывательную информацию. Эти качества и способности Шпигельглаза были по достоинству оценены руководством НКВД, ему поручалась разработка и реализация самых «острых оперативных заданий», связанных с ликвидацией как ярых врагов советской власти, скрывавшихся за границей, так и предателей-перебежчиков из числа бывших коллег. Тот, кто впервые сталкивался с ним, не мог даже подумать, что человек с таким благородным лицом и изысканными манерами мог быть расчетливым и безжалостным палачом, который недрогнувшей рукой приводил в исполнение смертные приговоры, вынесенные советскими партийными вождями.

В памяти Павла Анатольевича Шпигельглаз остался профессионалом высочайшего уровня, который терпеливо вкладывал все свои знания и умения в молодого сотрудника, которому предстояло стать разведчиком-нелегалом, работать в исключительно враждебной среде и вступать в поединок с самыми жестокими и многоопытными противниками: спецслужбами фашистской Германии и службой безопасности ОУН. Во многом благодаря ему Павел Анатольевич выжил и победил. Отдавая должное одному из самых опытных и талантливых своих учителей, он писал:

«…У него (Шпигельглаза. — Примеч. авт.) был большой опыт работы за границей в качестве нелегала — в Китае и Западной Европе. В начале 30‐хгодоввПариже «крышей» емуслужилрыбныймагазин, специализировавшийсянапродажеомаров, расположенныйвозлеМонмартра…» (Судоплатов П. Спецоперации. Лубянка и Кремль 1930–1950 годы. С. 23).

Судьба и жизнь самого Слуцкого во многом была схожа с судьбами и жизнью Шпигельглаза и Горожанина. Внешне он был полной противоположностью им. Крупные черты лица, высокий лоб с залысинами, жесткий взгляд и долгая работа в трибунале не сочетались с его мягким и покладистым характером. Так же как и они, Слуцкий родился в бедной еврейской семье 7 июля 1898 года в селе Парафиевка Бородянского уезда Черниговской губернии. Беспросветная нужда смотрела на Слуцких изо всех углов ветхой халупы, в поисках лучшей доли они отправились в долгий, полный испытаний путь в Среднюю Азию и остановились в городе Андижане. Там он окончил смешанную гимназию, во время учебы проявил математические способности, в будущем они во многом предопределили его направление работы в органах госбезопасности. Трудовую деятельность начал в июле 1914 года в качестве ученика слесаря, затем — ученика конторщика на хлопковом заводе Потеляхова в Андижане.

В августе 1916 года Слуцкий был призван в армию в качестве вольноопределяющегося 7‐го Сибирского стрелкового полка. Долго служить ему не пришлось. Эхо Февральской революции докатилось до Сибири и Средней Азии, в августе 1917 года он уволился со службы и вернулся домой, завершил учебу в гимназии и с головой окунулся в революционный омут.

В декабре 1917 года Слуцкий вступил в партию большевиков и принял деятельное участие в установлении советской власти сначала в качестве заместителя председателя Андижанского уездного комитета — горкома РКП(б), затем председателя уездного ревтрибунала, а с октября 1919 года по июнь 1920 года члена Реввоенсовета Андижано-Ошского укрепрайона, с июля 1920 года — инструктора агитпоезда имени Сталина и заведующего бюро жалоб Главной полевой инспекции Туркестанского фронта.

В сентябре 1920 года в судьбе Слуцкого произошел крутой поворот: партийная организация направила его на службу в органы госбезопасности в Ташкентскую ЧК для борьбы «с контрреволюцией, саботажем и басмачеством». С этой задачей он успешно справился, что не осталось незамеченным руководством ВЧК. В июне 1923 года Слуцкого освободили от должностей начальника секретно-оперативной части (СОЧ) Ташкентской и Ферганской областных ЧК, по совместительству председателя Судебной коллегии, заместителя председателя Верховного трибунала Туркестанской АССР, перевели в Москву и назначили на новый и ответственный участок председателем военного трибунала 2‐го стрелкового корпуса Московского военного округа. На этом участке он прослужил три года, и снова в его судьбе произошел резкий поворот.

На Лубянке помнили о блестящих математических способностях Слуцкого и 27 июня 1926 года возвратили на службу в органы госбезопасности, но уже в качестве помощника начальника 6‐го отделения экономического управления (ЭКУ) ОГПУ СССР. На этой должности он долго не задержался и сделал стремительную карьеру. 16 июля 1929 года Слуцкий стал помощником начальника управления ЭКУ. Его оперативные способности и ряд успешно реализованных дел на вредителей и саботажников открывали путь к должности заместителя начальника управления, и тут свое веское слово сказал господин Великий Случай.

В Кремле, раскладывая новый кадровый пасьянс, рассудили иначе и 1 января 1930 года Слуцкого направили на укрепление внешней разведки. Он стал помощником начальника ИНО ОГПУ СССР и уже через год был повышен до ранга заместителя живой легенды, мастера блестящих операций «Трест» и «Синдикат-2» Артура Артузова.

Практического опыта в условиях заграницы Слуцкий набирался в Берлине, ставшем в те годы центром европейского шпионажа. Оставаясь в прежней своей должности — заместителя начальника ИНО, он под псевдонимом Маркос одновременно являлся главным резидентом по странам Западной Европы. Используя в качестве прикрытия должность сотрудника торгпредства СССР, Слуцкий осуществлял вербовки иностранцев, принимал участие в специальных операциях, проводившихся в Германии, Испании, Франции и Швеции, направленных на получение военно-технической информации и создание агентурных позиций в политических кругах.

10 июля 1934 года в Москву возвратился опытный разведчик-агентурист. Не прошло и года, как 21 мая 1935 года он сменил Артузова, направленного на укрепление Разведывательного управления Красной армии. К этому времени заслуги Слуцкого были отмечены двумя орденами Красного Знамени (23.02.1928 и 3.04.1930), двумя нагрудными знаками «Почетный работник ВЧК — ГПУ» (1927 и 1932) и именным маузером.

Слуцкий, так же как Горожанин и Шпигельглаз, оставил заметный след в жизни и профессиональной деятельности Павла Анатольевича. Опытный руководитель и профессионал в области разведки и контрразведки, он заметил в молодом сотруднике Судоплатове талант разработчика и агентуриста, помог ему развиться, а потом способствовал профессиональному росту. Отдавая должное Слуцкому в своем становлении, Павел Анатольевич писал:

«…Я глубоко уважал Слуцкого как опытного руководителя разведки. В чисто человеческом плане он неизменно проявлял внимание ко мне и Эмме (жене Судоплатова. — Примеч. авт.). Этот человек имел большие заслуги. Именно ему в свое время удалось похитить в Швеции технический секрет производства шарикоподшипников. Для нашей промышленности это имело важнейшее значение. Слуцкого наградили орденом Красного Знамени…» (Судоплатов П. Спецоперации. Лубянка и Кремль. 1930–1950 годы. С. 44).

…Порыв ветра ворвался в кабинет, прошелестел в документах и, задорно присвистнув, нырнул в воздуховод. Слуцкий тряхнул головой и, прежде чем продолжить совещание, бегло пробежался по аналитической справке, выделяя главное.

«…С 28 января по 3 февраля 1929 г. в Вене состоялся 1‐йКонгрессукраинскихнационалистов. НанемприактивномучастииКоновальцаиШептицкогоразрозненныегруппыобъединилисьвОрганизациюукраинскихнационалистов(ОУН). ЕеглавойизбралиКоновальца. ВкачествеосновныхзадачКонгрессопределил:

1. Борьба за «Суверенную Соборную Украинскую Державу».

2. Создание, как легальных, так и нелегальных структур в Западной Европе и Северной Америке, нелегальных в Украине и в Польше.

3. Организацию повстанческого движения в Украине и в Польше.

П. 2 раздела «Внешняя политика»:

«…полное уничтожение всех займанцев (неукраинских поселенцев) на украинских землях, которое наступит в беге национальной революции, и откроет возможности развития Украинской Нации в пределах собственного государства, обеспечит только система собственных вооруженных сил и целесообразная союзническая политика».

В разделе «Наши цели»:

«…ОУН признает наивысшим добром на земле добро украинской нации. Украина превыше всего. ОУН признает принцип — Украина для украинцев».

Особую опасность этим замыслам украинских националистов придавала все усиливающаяся их связь с германскими спецслужбами. На этой части текста Слуцкий задержал внимание.

«…в 1922 году начальник немецкой контрразведки полковник Гемпш достиг письменного соглашения с руководителем ОУН полковником Е. Коновальцем, на основании которого украинская организация получала материальную поддержку, за что передавала отделу контрразведки сведения о польской армии. Затем организация взялась за подготовку в Польше диверсионных актов. Регулярная месячная плата Коновальцу доходила до 900 марок.

В дальнейшем штаб-квартира ОУН была переведена в Германию. В предместье Берлина, Вильгельмсдорфе был построен центр специальной подготовки для украинских националистов. На его базе велось их обучение навыкам разведывательно-диверсионной деятельности. Руководили учебным процессом офицеры абвера и подручный Коновальца Рыхард Ярый, он же Ярыга-Рымарт, он же Карлаты, по оперативным данным, состоявший в штате германской разведки».

Отложив аналитическую записку в сторону, Слуцкий, смахнув платком со лба капельки пота, объявил:

— Товарищи, сегодня на совещании у наркома также было обращено наше внимание на особую опасность, которую представляют известные вам антисоветские организации РОВС и ОУН! Он потребовал от нас принять все необходимые организационные и оперативно-чекистские меры, чтобы не допустить переноса ими на территории СССР, в первую очередь в приграничные районы Украины и Белоруссии, шпионской, террористической и диверсионной деятельности! Какие есть на этот счет соображения и предложения?

Шпигельглаз переглянулся с Горожаниным и спросил:

— Позвольте мне, Абрам Аронович?

— Да, пожалуйста, Сергей Михайлович, — разрешил Слуцкий.

— Что касается РОВС, то, по моему мнению, после успешно проведенной операции по ликвидации его главы генерала Кутепова ее подрывная деятельность значительно снизилась. Я бы сказал, что в их рядах наблюдаются разброд и шатания.

— Сергей Михайлович, а не выдаем ли мы желаемое за действительное?

— Нет! Об этом сообщает наш агент Фермер (генерал Николай Скоблин. — Примеч. авт.).

— Сообщает — это хорошо! А насколько его информации можно доверять?

— Она подтверждается другим нашим агентом Фермершей (супруга Скоблина и знаменитая русская певица, известная как «курский соловей» Надежда Плевицкая. — Примеч. авт.).

— Говоришь, подтверждается… — Слуцкий хмыкнул и заметил: — Сергей Михайлович, не забывай, что муж и жена — одна сатана.

— Абрам Аронович, я исхожу из фактов, — возразил Шпигельглаз.

Его поддержал Горожанин и напомнил:

— Опираясь на ее и информацию Фермера, мы и арестовали 17 курьеров и агентов РОВС, выявили 11 конспиративных квартир. Часть из них находится под нашим оперативным контролем и позволяет отслеживать другие подпольные связи.

— Сергей Михайлович! Валерий Михайлович! У меня нет больших сомнений в надежности и важности поступающей информации от Фермерши и Фермера, — не стал настаивать Слуцкий и заявил: — Но давайте не будем забывать, оперативная информация — это не документ, в ней всегда есть доля субъективизма агента. Речь идет о другом. Надо искать качественно новые подходы в организации нашей борьбы с РОВС как внутри СССР, так, что еще более важно, за кордоном.

Шпигельглаз и Горожанин обменялись взглядами и снова обратили их на Слуцкого. Он открыл лежавшую перед ним папку, достал документ и предложил:

— Вот, ознакомьтесь.

Это было спецдонесение резидента советской разведки в Берлине. Бориса Гордона (оперативный псевдоним Рудольф. — Примеч. авт.), работавшего под прикрытием 2‐го секретаря полпредства СССР в Германии. Он, ссылаясь на агентурные данные, полученные из абвера (военная разведка и контрразведка Германии. — Примеч. авт.), сообщал о контактах гитлеровской спецслужбы с представителями РОВС.

Прочитав, Шпигельглаз, тяжело вздохнув, заявил:

— Сбывается наш наихудший прогноз, Абрам Аронович. Приход Гитлера и нацистов к власти ведет к активизации всех антисоветских сил.

— В этой связи, товарищи, нам рано праздновать победу над РОВС. Ликвидация генерала Кутепова — это наш временный успех. Об этом сегодня говорил нарком товарищ Ягода! — в голосе Слуцкого зазвучали жесткие нотки. — Мы не должны допустить того, чтобы контакты РОВС с немецкой спецслужбой получили развитие. С этой целью необходимо продолжать работу по внесению раскола в его руководство и добиться дискредитации нынешнего его главаря генерала Миллера.

— Такая работа ведется, Абрам Аронович. Есть определенное продвижение, — доложил Шпигельглаз.

— Ведется, но недостаточно. Надо срочно активизировать работу Фермера с генералом Туркулом (генерал-майор Антон Туркул командир печально знаменитой своими зверствами во время Гражданской войны в России Дроздовской дивизии. — Примеч. авт.).

— Активизировали и есть определенные результаты, Абрам Аронович.

— Какие конкретно?

— Фермер ведет с Туркулом переписку и склоняет к переезду из Софии в Париж.

— Как относится к этому сам Туркул?

— В ближайшее время он, вероятно, прибудет во Францию.

— Только не затягивайте с этим, нам надо опередить немцев.

— Есть! — принял к исполнению Шпигельглаз.

Ответ, видимо, не рассеял сомнений, владевших Слуцким, и он задался вопросом:

— Товарищи, а не слишком ли мы преувеличиваем возможности Туркула по развалу РОВС? Полагаться на его неуживчивый, взрывной характер и неприятие генерала Миллера с нашей стороны было бы слишком опрометчиво.

— Вы правы, Абрам Аронович. Я исхожу из того, что в Париж Туркул приедет не один, а со своими дроздовцами. Им надоело прозябать в Софии, и они зададут жару в Париже, — пытался рассеять его опасения Шпигельглаз.

— Жар, это хорошо, Сергей Михайлович, но одного жара будет недостаточно. Для ближайшего окружения Миллера Туркул и другие дроздовцы чужаки, и ожидаемо оно сплотится. Поэтому его надо продолжать раскалывать изнутри.

— Этим и занимается Фермер. Он готовит почву для смещения Миллера, и я думаю…

— А вот с Фермером, Сергей Михайлович, нам не стоит спешить, — перебил Слуцкий и пояснил: — Давайте не будем забывать, что он «подсветился» во время операции с изъятием генерала Кутепова. Пусть пока Фермер побудет в тени, а этим займутся другие наши источники. С их кандидатурами определись сам, Сергей Михайлович.

— Есть! — согласился Шпигельглаз.

— Итак, товарищи, подведем предварительные итоги в работе по линии РОВС, — не стал дальше углубляться Слуцкий и, улыбнувшись, обратился к Горожанину: — Валерий Михайлович, что тебе на сей счет подсказывает твоя муза?

— Абрам Аронович, можно не стихами, а прозой, — в тон ему ответил Горожанин.

— Да, пожалуйста, — Слуцкий благосклонно кивнул головой.

— Первый и очевидный результат будет состоять в том, что отъезд Туркула в Париж ослабит антисоветские организации в Болгарии.

— И не только в Болгарии, а и на всех Балканах! А если мы подогреем грызню за кресло РОВС между Миллером и Туркулом, то всей этой антисоветской нечисти будет уже не до диверсий и терактов, — пошел еще дальше в своей оценке Шпигельглаз.

— Да, это был бы самый желаемый результат, — признал Слуцкий и снова обратился к Горожанину: — Продолжай, Валерий Михайлович.

— Есть еще один важный аспект, связанный с переездом Туркула и дроздовцев в Париж. Но он не имеет отношения к РОВС.

— Очень интересно! Продолжай, Валерий Михайлович! — оживился Слуцкий.

— Общеизвестна ненависть Туркула и дроздовцев к Троцкому и всему тому, что с ним связано. И если…

— Ай да молодец, Валерий Михайлович! Одним махом двоих побивахом! — воскликнул Слуцкий, потер руки и, подумав, предложил: — Сергей Михайлович, Валерий Михайлович, продумайте, как это реализовать на практике.

Они энергично закивали головами и поднялись из-за стола.

— Задержитесь, товарищи! — остановил их Слуцкий и пояснил: — Есть еще одно важное направление в нашей работе, на него также обратил внимание нарком. Я имею в виду нашу борьбу с ОУН. В последнее время мы получаем информацию об активных контактах главарей, в первую очередь Коновальца и Мельника, с германским абвером.

— Убийство нашего дипломата Майлова во Львове и попытка покушения на наркома Литвинова, предпринятая группой Мищуги в США, — тому подтверждение! Теперь, когда абвер взял ОУН под свое крыло, они будут лезть из шкуры вон, чтобы выслужиться! — заключил Шпигельглаз.

— Уже лезут. Наблюдается активизация всех структур ОУН как нелегальных на Украине, так и легальных за кордоном, — отметил Горожанин.

— Все так, товарищи! Если говорить об Украине, то через Лебедя и других наших агентов, внедренных в нелегальные структуры ОУН, нам пока удается сдерживать их бандитско-террористическую деятельность. Но это пока, — подчеркнул Слуцкий и, не удержавшись посетовал: — Что касается зарубежных структур, то там наши оперативные позиции недостаточны. Более того, они не соответствуют требованиям нынешнего дня, и на это обратил внимание нарком.

— К сожалению, Абрам Аронович, несмотря на все усилия, нам не удалось создать надежные оперативные позиции в ближайшем окружении Коновальца, — посетовал Горожанин.

— Плохо, Сергей Михайлович! Плохо! — с трудом смог скрыть раздражение Слуцкий и заявил: — В руках немцев с их организацией и финансовыми ресурсами ОУН быстро превратится в серьезную силу. Поэтому мы должны сделать все возможное и невозможное, но не допустить этого!

Здесь Слуцкий сделал многозначительную паузу и продолжил:

— Во время моего последнего приема у товарища Сталина он обратил внимание на активизацию враждебной деятельности ОУН и потребовал не допустить ее нарастания на Украине.

Шпигельглаз и Горожанин подтянулись, их лица затвердели, они ловили каждое слово Слуцкого. Тот заговорил рублеными фразами:

— Задача, поставленная товарищем Сталиным, должна быть выполнена! Выполнена безусловно и в кратчайший срок! Для чего мы должны не просто укрепить оперативные позиции в верхушке ОУН — но этого недостаточно! Необходимо внедрить надежного и проверенного человека в ближайшее окружение Коновальца и знать о каждом его шаге! С этим ясно, товарищи?

— Так точно! — в один голос ответили Шпигельглаз и Горожанин.

Слуцкий задержал взгляд на Горожанине и обратился в нему:

— Валерий Михайлович, ты не первый год работаешь на этой линии и как никто другой владеешь обстановкой. Есть человек, который способен выполнить задание товарища Сталина?

— Если брать ближайшее окружение Коновальца, то надежного кандидата на вербовку… — Горожанин замялся.

— На него у нас уже нет времени! — не стал ждать ответа Слуцкий. — Изучение кандидата, его проверка и подготовка вербовки займут не один месяц. При этом нет никакой гарантии, что вербовка будет успешной.

— Тогда остается вариант внедрения со стороны, — предложил Горожанин.

— И не просто внедрение агента, а абсолютно надежного профессионала.

— Абрам Аронович, вы хотите сказать, что это должен быть кадровый сотрудник?

— Да! Слишком велика цена операции. Слишком! За провал придется отвечать головой, своей головой! Так есть такой человек, Валерий Михайлович? Кому, как не тебе, знать кадры чекистов на Украине!

Цена вопроса, которую обозначил Слуцкий, невидимым грузом колоссальной ответственности согнула плечи Горожанина. Он нервно сглотнул и заелозил по стулу. Пауза затягивалась, когда, наконец, его губы дрогнули и с них слетело:

— Есть такой сотрудник.

— И кто он? Кто?! — торопил Слуцкий.

— Недавно назначенный к нам оперуполномоченный 7‐го отделения старший лейтенант Павел Судоплатов.

— Знаю, если память мне не изменяет, до этого он служил в кадрах центрального аппарата. И чем же он так хорош?

— Семь лет Судоплатов провел на боевой оперативной работе, в том числе и по украинским националистам. Свободно владеет несколькими языками.

— Языки — это хорошо, Валерий Михайлович! Но ему придется работать не переводчиком, а выть в один голос с волчьей стаей. С тем, кто фальшивит, у Коновальца разговор короткий — удавка на шею!

— Понимаю, Абрам Аронович. Судоплатов справится, он смелый и находчивый человек.

— Одного этого недостаточно. Он должен быть святее Коновальца, — здесь гримаса исказила лицо Слуцкого, и он с ожесточением произнес: — Черт ему друг, а свинья — товарищ!

Шпигельглаз хмыкнул. Горожанин не смог сдержать улыбки и продолжил:

— У Судоплатова есть редкие способности, в том числе и артистические.

— И где же он их проявил?

— В детской трудовой колонии, когда руководил культурно-воспитательной частью.

— Даже так?! Тогда у меня нет вопросов, — Слуцкий развел руками и шутливо заметил: — Тебе, Валерий Михайлович, виднее, это же ты, а не я водил дружбу с Маяковским.

— Так уж сложилось, Абрам Аронович, — смущенно произнес Горожанин.

— Валера, не надо прибедняться. Не каждому Господь оказывает подобную милость… — Слуцкий осекся и, пряча глаза, продолжил: — Проклятое прошлое дает о себе знать. Нам, коммунистам, не к лицу кивать на того, кого выдумали попы. Я, конечно, имел в виду твоих родителей, Валерий Михайлович.

— Вам виднее, Абрам Аронович.

— Я так скажу, товарищи, перефразируя нашего учителя товарища Дзержинского, у чекиста должны быть не только холодная голова, горячее сердце и чистые руки, а и талант. Чем таланливее наши кадры, тем сильнее и эффективнее наша система! — заключил Слуцкий и распорядился: — Валерий Михайлович, завтра мне на стол подробную справку на Судоплатова!

Ни в тот, ни на следующий день Горожанин, несмотря на близкие товарищеские отношения с семьей Судоплатовых, с которыми познакомился во время службы в НКВД Украины, не рассказал им о разговоре, состоявшемся в кабинете Слуцкого. Таковы были суровые правила спецслужбы — знать только то, что входит в круг твоих прямых обязанностей.

Все эти дни Павел занимался бумажной рутиной и не подозревал о том, что его ждет в ближайшие дни. Неожиданный вызов в кабинет руководителя разведки Слуцкого он скорее связывал с последней информацией по ОУН, поступившей из НКВД Украины. Во время доклада Павел ловил на себе испытующий взгляд Слуцкого и терялся в догадках. Разгадка наступила вскоре и ошеломила его. Слуцкий предложил ему перейти на нелегальное положение и под легендой украинского националиста внедриться в ОУН и не просто внедриться, а войти в ближайшее окружение ее главаря Евгена Коновальца. Позже Павел Анатольевич так вспоминал об этом поворотном в жизни и в службе разговоре:

«…Слуцкий, к тому времени начальник Иностранного отдела, предложил мне стать сотрудником-нелегалом, работающим за рубежом. Сначала это мне показалось нереальным, поскольку опыта работы за границей у меня не было, и я ничего не знал о жизни на Западе…

Однако, чем больше я думал об этом предложении, тем более значимым оно мне представлялось. И я согласился. После чего сразу приступил к интенсивному изучению немецкого языка — занятия проходили на явочной квартире пять раз в неделю. Опытные инструкторы обучали меня также приемам рукопашного боя и владению оружием… Исключительно полезными для меня были встречи с заместителем начальника Иностранного отдела ОГПУ — НКВД Шпигельглазом» (Судоплатов П. Спецоперации. Лубянка и Кремль. 1930–1950 годы. С. 22–23).

После разговора со Слуцким Павел больше уже не появлялся на Лубянке. Специальным приказом начальника ИНО он был направлен в длительную служебную командировку. На самом деле на конспиративных квартирах советской разведки, в Москве и на служебной даче в Подмосковье, Павел под оперативным псевдонимом Андрей стал готовиться к выполнению особо секретного задания. Под руководством опытных инструкторов он осваивал радиодело, учился тогда еще новой и являвшейся секретной методике борьбы самбо, способам и приемам ухода от наружного наблюдения и многому тому, что требует профессия нелегала. В связи с тем что ОУН все более подпадал под влияние абвера, Слуцкий не без оснований полагал, что Судоплатов рано или поздно привлечет внимание гитлеровской спецслужбы. В этой связи им рассматривался вариант его внедрения не только в ближайшее окружение Коновальца, а и в абвер. Поэтому Павлу пришлось вникать в особенности организации работы гитлеровской спецслужбы и осваивать немецкий язык.

В это же самое время Шпигельглаз и Горожанин совместно с коллегами из НКВД Украины занимались подготовкой канала вывода Павла на Коновальца. В задуманной ими и одобренной Слуцким многоходовой оперативной комбинации важнейшая, ключевая роль отводилась Николаю Лебедю (Василий Владимирович Хомяк. — Примеч. авт.), фигуре во всех отношениях неординарной. Ему было дано прожить несколько жизней, и каждая из них могла стать захватывающей детективной историей.

Родился Лебедь на территории бывшей Австро-Венгерской империи в Галиции, принимал участие в Первой мировой войне, был пленен русской армией и затем содержался в лагере под Царицыном (Волгоград. — Примеч. авт.). Там судьба свела его с прапорщиком австро-венгерской армии Евгеном Коновальцем, по линии отца — украинцем, а матери — поляком. Юрист по образованию, он со студенческих лет принимал деятельное участие в националистическом движении «Просвiт». С началом Первой мировой войны пошел добровольцем в австро-венгерскую армию и дослужился до чина прапорщика.

В 1915 году Коновалец попал в плен в ходе боев в районе горы Маковка и содержался в лагерях для военнопленных в районе Черного Яра и Царицына, там сошелся с Андреем Мельником (будущая правая рука Коновальца в ОУН. — Примеч. авт.) и Лебедем. В сентябре 1917 года они выбрались за колючую проволоку и, побывав не в одной переделке, живыми добрались до Киева. Деятельные и не обделенные организаторскими способностями, Коновалец, Мельник и Лебедь за два месяца сколотили из числа бывших пленных галичан крепкий боевой кулак — курень сечевых стрельцов и подобно перекати-полю катались от одной власти временщиков до другой. Присягнув на верность Центральной раде Украины, сечевики вместе с «Гайдамацким кошем Слободской Украины» под командованием Симона Петлюры в конце января — начале февраля 1918 года утопили в крови восстание рабочих завода «Арсенал» в Киеве. Позднее при наступлении частей Красной армии на столицу Украины сечевики прикрывали отход Центральной рады в Житомир. Эти заслуги Коновальца были отмечены властью, и он сразу же был произведен в полковники.

В марте 1918 года Киев и значительная часть Украины оказались под оккупацией немецких войск. Коновалец с его сечевиками сгодился и немцам, им поручили охрану правительственных зданий и соблюдение порядка в столице. Вдохновленные такой поддержкой, они принялись формировать полк на базе куреня. Но их роман с оккупантами длился недолго и тому была веская причина. В Берлине рассматривали Украину как колонию, а Коновалец и его окружение, носившиеся со своей незалежностью и соборностью, становились только помехой давним, еще со времен канцлера Отто фон Бисмарка планам Германии.

29 апреля немцы привели к власти в Киеве свою марионетку гетмана Павла Скоропадского. В тот же день Центральная рада была разогнана, сечевые стрельцы по требованию германского командования разоружены и расформированы. Но без дела Коновалец и его окружение не остались, в результате подковерного торга в конце августа они получили от Скоропадского разрешение на создание Отдельного отряда сечевых стрельцов. Формирование проходило под Киевом в Белой Церкви, после его завершения Коновалец, Мельник, Лебедь и весь личный состав отряда присягнули на верность очередному калифу на час — Скоропадскому. Но здесь их постигла неудача, в ноябре 1918 года в Германии произошла революция, и империя Гогенцоллернов приказала долго жить. Подпорки гетмана Скоропадского — германские оккупационные войска поспешили унести ноги с Украины. Тут же подняли головы десятки удельных князьков со своими карманными армиями, и Украина превратилась в лоскутное одеяло, где каждый тянул его на себя.

Коновалец и его окружение, спеша урвать себе кусок покрупнее и пожирнее, наплевали на присягу и выступили против Скоропадского. В ходе кровопролитных боев, длившихся в течение ноября — декабря 1918 года, верные гетману войска были разгромлены, и власть в Киеве снова поменялась. 19 декабря 1918 года она перешла к Директории Украинской Народной Республики во главе со все тем же Петлюрой. Он не замедлил отблагодарить Коновальца за «верность», и в тот же день декретом Директории его произвели в казачьи атаманы.

Долго атаманить Коновальцу не пришлось. Советская власть всерьез и надолго укреплялась на территории бывшей Российской империи. Под натиском Красной армии к декабрю 1919 года практически вся Малороссия (Украина. — Примеч. авт.), за исключением ряда западных областей, была очищена от разношерстного националистического отребья во главе с новоиспеченными «момент-атаманами» и банальными грабителями. Спасая свои шкуры, Коновалец, Мельник, Лебедь и их ближайшее окружение вынуждены были искать спасения у не менее клятых, чем москали, ляхов. После отсидки в лагере для интернированных под Луцком польские власти начали использовать сечевиков по их прямому назначению, засылали вооруженные банды головорезов в приграничные области советской Украины. После их налетов от хуторов и небольших сел оставались пепелища и изуродованные трупы мирных граждан. В борьбе за якобы соборную и независимую Украину бандиты Коновальца, Тютюнника, прочих атаманов и «батек» с особой жестокостью расправлялись с представителями местных властей и сельскими активистами, их живыми прибивали к крыльям ветряных мельниц, вспарывали животы и набивали землей, нанизывали на столбы ограды. Так кроваво и безжалостно формировалась зловещая, античеловечная сущность будущей идеологии ОУН — УПА.

В 1920 году, во время очередной вылазки на Украину банда националистов под командованием Лебедя угодила в засаду органов госбезопасности. Оказавшись перед беспощадным выбором продолжать служить дьяволу на том свете либо на этом помогать чекистам бороться с ним, он выбрал чекистов. С течением времени Лебедь стал ценнейшим советским агентом в ОУН, через него чекисты Украины не только фактически полностью контролировали нелегальную сеть на ее территории, а существенно сдерживали бандитско-повстанческую деятельность.

Причину феномена перерождения Лебедя надо искать не в страхе перед смертью, а в его сознании, переформатированном чекистами, и в той новой жизни, что стремительно возрождалась на разоренной Первой мировой и Гражданской войнами земле Украины. Он был не слепой и не глухой, он видел, то, что делали большевики, находило поддержку в народе. Поэтому Лебедь не просто выполнял задания, он не за страх, а на совесть служил новой советской Украине. Подтверждением тому служило то, что каждый раз выезжая из СССР и встречаясь с Коновальцем, он возвращался обратно.

Все вместе взятое давало основания Слуцкому, Шпигельглазу и Горожанину полагать, что многоходовая оперативная комбинация с участием Лебедя по внедрению Судоплатова в ближайшее окружение главаря ОУН даст результат. Перед лицом Коновальца Павлу предстояло предстать в качестве «племянника» Лебедя под именем Павлуся.

В том, что протекция «старого друга», сидельца по лагерю военнопленных, на первом этапе сработает на Павла и сделает его выход на Коновальца относительно безопасным, а по времени коротким, у Шпигельглаза сомнений не возникало. В дальнейшем многое, если не все, зависело от самого разведчика, малейшая неточность в легенде прикрытия, фальшь в поведении и даже оговорка могли вызвать подозрение у таких матерых и искушенных в вопросах конспирации противников, как Коновалец и Мельник. Более того, Павлу предстояло вступить в поединок не только с ними, а и с асами разведки и контрразведки из абвера. Поэтому Шпигельглаз стремился передать ему все свои знания и опыт нелегальной работы, которые приобрел за многие годы. В классическом понимании его занятия с Судоплатовым мало походили на традиционные уроки, они скорее напоминали интеллектуальный поединок и затягивались на многие часы.

И на этот раз Шпигельглаз не изменил себе, допив чай, опустил чашку на стол, достал из ящика письменного стола три паспорта: английский, польский, литовский и спросил:

— С каким из них ты бы отправился в Европу?

— Конечно, с английским! — без тени сомнений заявил Павел.

— А почему?

— Потому что полиция бы меньше ко мне цеплялась. Англия — и этим все сказано!

— Логика в твоем выборе есть, — согласился Шпигельглаз и заметил: — Но при этом необходимо учитывать один важный нюанс.

— И какой? — уточнил Павел.

— Вот скажи мне, чем англичанин отличается от нас или литовцев?

— Ну… это. Да я их — англичан и в глаза не видел! Читал только про Шерлока Холмса у Артура Конан Дойла и про Айвенго у Вальтера Скотта.

Шпигельглаз улыбнулся и сказал:

— Ты бы еще вспомнил про короля Артура.

Павел насупился и буркнул:

— Книжки про буржуев не читаю.

— Не обижайся. А придется, чтобы петь одним голосом с ними. И еще запомни: груз знаний — это тот груз, который не давит.

— Извините, Сергей Михайлович.

— Да ладно, проехали. А нюанс заключается в следующем: у англичан на физиономии написано: мы — повелители мира. И еще они в отличие от нас не лезут обниматься и держат дистанцию. У них особенный юмор, порой такой тонкий, что и не заметишь. А это, сам понимаешь, за один день в себе не выработаешь.

— Тогда поляком или греком. У нас в Мелитополе их было полно. Я даже по-польски говорить умею.

— Поляк далеко не худший выбор. Но еще важнее легенда прикрытия, — подчеркнул Шпигельглаз и продолжил: — Это, как правило, чья-то реальная жизнь, но ее надо знать… — здесь он обратил взгляд на Павла.

Тот на лету подхватил фразу и продолжил:

— Ее надо знать как таблицу умножения.

— Все так. Но одного этого недостаточно, ты должен знать ее лучше, чем собственную жизнь. Это первое правило разведчика-нелегала.

— Ясно.

— Второе правило: разведчика нелегала губит… — здесь Шпигельглаз улыбнулся и продолжил: — Не пистолет в кармане плаща или парашют за плечами, а неточность в деталях. Неточность, противоречия в деталях порождают у противника подозрения, подозрения дают основания для слежки, остальное становится делом техники.

— Ясно, Сергей Михайлович.

— Самая большая сложность заключается в том, чтобы твоя настоящая жизнь не проступила в легенде прикрытия. Свое прошлое ты должен вычеркнуть напрочь! Ты обязан так вжиться в легенду, чтобы даже думать, как тот человек, жизнью которого живешь. Ты должен с фотографической точностью рассказывать о местах, где никогда не бывал, и о событиях, в которых никогда не участвовал. Манера поведения и стиль общения должны соответствовать твоему общественному статусу.

— Понял. Я постараюсь, Сергей Михайлович. А какое следующее правило нелегала?

— Оно суровое. В случае угрозы провала разведчик-нелегал не может рассчитывать на помощь своего государства. Ему остается рассчитывать только на самого себя, в крайнем случае на резидента, если на то есть разрешение Центра. Поэтому, в случае угрозы провала, первое, что он должен сделать…

— Не паниковать и не делать опрометчивых шагов, — ответил Павел.

— Правильно. Каков его следующий шаг?

— Уничтожить все улики, раскрывающие его принадлежность к разведке.

— И не просто к разведке, а к советской разведке, — поправил Шпигельглаз, сделал паузу и продолжил: — Есть еще одно важное правило, но лучше им не пользоваться.

— Это же почему… а… а, понял, — догадался Павел, и его лицо затвердело.

— Сколько всего патронов в револьвере?

— Восемь или шесть, в зависимости от модели.

— В данном случае это неважно, последняя пуля себе. Ладно не будем об этом! — положил конец тяжелой теме Шпигельглаз и продолжил учебу-беседу:

— В чем состоит основная задача разведчика?

— В своевременном получении достоверной оперативной информации! — без тени сомнений заявил Павел.

— Абсолютно верно! — согласился Шпигельглаз и подчеркнул: — Кто владеет информацией, тот владеет миром. И здесь логически возникают следующие вопросы: как ее получить и из каких источников?

— С источниками понятно, это документы и люди, которые владеют информацией. А вот как ее получить, тут надо исходить из конкретной ситуации.

— Правильно. С документами понятно, к ним требуется иметь доступ. Основной же источник информации, как ты сам сказал, — люди. И не просто люди, а люди, обладающие секретной информацией. Вся сложность состоит в том, как их вывести на нужный разговор, чтобы не вызвать подозрений и получить то, что нас интересует?

— Начинать разговор с нейтральной, но близкой этому человеку темы.

— Как вариант — да. А чтобы идти дальше и формировать основу для будущей вербовки, необходимо знать увлечения и пристрастия кандидата.

— А для буржуев важны еще и деньги.

— Далеко не всегда, — не согласился Шпигельглаз и пояснил: — Мне приходится работать с царскими генералами и, как ты говоришь, буржуями. Я тебе так скажу: среди них есть немало тех, кто нам идейно близок, любит Россию и готов помогать бескорыстно. И таких людей с каждым днем становится все больше. Они понимают, какую угрозу несет фашизм, и готовы бороться с ним. Так что деньги деньгами.

— Их всегда будет мало! — заявил Павел.

— Поэтому они далеко не лучшая основа для вербовки, — отметил Шпигельглаз и продолжил свои размышления: — Все мы люди. Да, деньги и дружеские отношения могут служить основой для сотрудничества. Но самой прочной, и это показало время, является идейная основа. Ради идеи люди шли на каторгу и эшафот.

— Идея! Революция! Они позвали меня и брата под ее знамена. За них погиб Николай. Кем я, он и знакомые хлопцы были до революции? Да никем! Первый попавшийся городовой мог запросто бросить в темную, а к заводчику Хохловкину нас бы и близко на порог дома не подпустили! А сегодня, хочешь учиться, пожалуйста, иди в институт, в военное училище, академию, главное, чтобы голова варила. Сегодня ты инженер, а завтра нарком. Я, простой парень, стал офицером разведки. Да разве при царе о таком можно было мечтать? — с жаром говорил Павел.

Владевшие им эмоции передались и Шпигельглазу:

— Все правильно, Павел! Скоро будет 17 лет, как произошла революция! Все эти годы мировой империализм борется с нами и не может победить! Возникает естественный вопрос: в чем наша сила?.. И я так скажу: в вере! В нашей вере в торжество коммунизма! И пока она жива в нас, до тех пор мы непобедимы! — в голосе Шпигельглаза звучала непоколебимая уверенность, а в глазах вспыхнул огонь.

Павел впервые видел его таким и ловил каждое слово. Оно шло из глубины сердца Шпигельглаза. Он говорил так, будто вбивал гвозди:

— Вера — это стержень для разведчика. Когда ты находишься среди заклятых врагов! Когда тебе грозит смертельная опасность! Когда ты остаешься один на один со своей совестью! То только она — вера не позволит тебе ломаться и совершить предательство! С этим мы живем, с этим мы и умрем!

У Павла не нашлось слов. Он кивал головой и загоревшимися глазами смотрел на Шпигельглаза. Тот смутился и пробормотал:

— Что-то меня сегодня понесло. Возраст, старею.

— Да какой там возраст! О чем вы говорите, Сергей Михайлович! В вас говорит мудрость.

— Хорошо, если так, — согласился Шпигельглаз и, улыбнувшись, заметил: — А то бывает так, что возраст приходит один.

— Ведь мудрость определяется не годами, а пережитым. А вы через такое прошли, что…

— Стоп! Стоп, Павел! Хватит петь мне дифирамбы, а то бронзой покроюсь, — остановил его Шпигельглаз и объявил: — Перерыв!

Перерыв наступил для Шпигельглаза, но не для Павла. После легкого завтрака ему пришлось отправиться в другое крыло служебной дачи и продолжить занятие с опытным радистом. Для него, инструкторов по рукопашному бою, физической подготовке, стрельбе, минно-взрывному делу, а также разведчика наружного наблюдения и преподавательницы немецкого языка он был просто Андреем. Особый характер задания вынуждал его изменить не только имя, а менять внешность, для этого ему служили парик и очки. В течение двух часов вместе с радистом он отрабатывал на ключе свой почерк и сигнал опасности на тот случай, если придется работать под контролем абвера, с завязанными глазами проводил замену вышедших из строя ламп, учился зашифровке и расшифровке сообщений.

Палец Павла устал нажимать на ключ радиопередатчика, когда, наконец, наступило время обеда, и он мог позволить себе расслабиться, но ненадолго. Следующее занятие с ним снова проводил Шпигельглаз. На это раз они обсуждали различные варианты выхода на Коновальца, и здесь важная роль принадлежала Лебедю. То доверие, которое к нему сохранял главарь ОУН, как полагали Шпигельглаз и Судоплатов, позволяло избежать угрозы смерти со стороны службы безопасности. Вместе с тем протекция Лебедя своему «племяннику» Павлусю не гарантировала его от проверки. Она могла начаться сразу после пересечения границы, и об этом Павлу напомнил Шпигельглаз.

— Рекомендация Лебедя, так сказать твоей родственной связи, значит многое, но не гарантирует доверия со стороны Коновальца. Он не доверяет никому. Власть, тем более такая, как у него, — это одиночество. У нее нет друзей, есть только соперники и первый из них — Бандера.

— Я то же пришел к такому выводу, — согласился Павел и заметил: — Бандера — фанатик, и рядом с ним такие же, как он, — это Стецько и Шухевич. И мне кажется, что с течением временем они станут опасней, чем Коновалец и Мельник.

— Это если они станут. Коновалец не дурак, и пока в ОУН все определяют он, отчасти Мельник, а в основном абвер, Бандера останется на вторых ролях. Поэтому твоя задача, Павел, пока присматриваться к нему и выстраивать отношения. Но главную ставку делать на Коновальца. Ты должен завоевать его доверие, а это значит успешно пройти проверку.

— Думаю, пройду. Лебедь говорит, что ему уже становится страшно от моего национализма.

Шпигельглаз, хмыкнув, сказал:

— Смотри только до смерти не напугай Коновальца, а то вся наша комбинация пойдет насмарку.

— Постараюсь.

— А если серьезно, то проверять тебя начнут, как только перейдешь границу. В Финляндии тебя встретит личный представитель Коновальца Полуведько, он еще тот фрукт.

— Думаю, не подавлюсь.

— Оптимизм — это хорошо, но в меру. Нельзя исключать и того, что через финнов они посадят тебя в тюрьму и там будут раскручивать через агентуру.

— Я готов и к этому, Сергей Михайлович. В одной уже сидел, у генерала Шкуро, живой до сих пор.

— Живи хоть сто лет, Павел.

— Сто лет?! Ну уж нет! — воскликнул Павел, на его лице появилась и исчезла лукавая улыбка, он со всей серьезностью сказал: — Когда это вдруг случится, то я бы хотел, чтобы на моей могиле произнесли: «На девяносто девятом году жизни от нас безвременно ушел…»

— Ха-ха, — дружный хохот сотряс стены.

И когда он стих, Шпигельглаз, согнав улыбку с лица, заметил:

— Длину жизни нам отмеряют там, — и ткнул указательным палец вверх, затем прокашлялся и продолжил: — Я имею в виду в нашей партии. А вот ширину своей жизни каждый из нас определяет сам.

— Хорошо сказано, — признал Павел и поинтересовался: — А кому это высказывание принадлежит?

— Уже не важно. Сегодня для тебя важнее поскорее вжиться в роль племянника Лебедя. Но не сегодняшнего Лебедя, а того, кто проливал безвинную кровь на Украине. Разбейся в лепешку, но стань своим для Коновальца. Да, и не забывай про Мельника, он еще тот жук и работает на абвер.

— Постараюсь, Сергей Михайлович! Говорят, что из меня вышел бы хороший артист.

— Слов нет, артистическими талантами ты не обделен. Но сцена, на которой тебе предстоит играть, антрактом может и не закончиться.

— Я все понимаю, Сергей Михайлович. Свой выбор я сделал еще в 1918 году и от него не отступлю. Задание будет выполнено! — заверил Павел.

— Его надо не просто выполнить, а выполнить с максимальным для нас результатом. В чем он состоит, это тебе понятно?

— В том, чтобы проникнуть в верхушку ОУН и знать ее планы.

— Это минимум. А чтобы добиться большего, ты должен чувствовать бег времени и то, как в нем преломляется националистическая идея в сознании ее носителей. Ты должен понять, во что она выльется завтра, послезавтра.

— Преломляется? В каком это смысле, Сергей Михайлович?

— Начнем издалека. Возьмем Коновальца, Мельника и их ближайшее окружение. Кто они такие?

— Ярые враги советской власти! — без тени сомнений заявил Павел.

— Бесспорно! Важнее другое, надо понять, как они ими стали, что ими движет? И здесь обнаружатся любопытные подробности.

— Какие? В чем?

— Вспомни, что в Гражданскую войну происходило на Украине?

— Сплошная махновщина. Каждый мнил себя Наполеоном!

— С Наполеоном ты хватил. Банальные лавочники, не моргнув глазом, они продавались то Петлюре, то Скоропадскому, то немчуре. Коновалец оказался самым дальновидным среди этих гетманов на час. Он быстро смекнул, что Украина может стать ходовым товаром как для поляков, так и для немцев, и успешно торгует ею.

— С этим ясно. Мне другое не совсем понятно, Сергей Михайлович?

— Что именно?

— Вот вы сказали, надо чувствовать бег времени и то, как в нем преломляется националистическая идея. Что вы под этим подразумеваете? — допытывался Павел.

— Только то, что для Коновальца националистическая идея — это не более, чем бизнес. А вот для тех, кто идет ему на смену, она становится смыслом жизни, — пояснил Шпигельглаз.

— Вы имеете в виду Бандеру, Шухевича и Стецько?

— Да. За националистическую, фашистскую Украину они уже сегодня готовы умирать.

— То есть если победят бандеровцы, то наша борьба с ними будет борьбой не на жизнь, а на смерть.

— Да! Она станет борьбой идей. И здесь кроется главная опасность для нас. Если идеи местечкового галицийского национализма овладеют умами людей, то они станут грозной силой.

— Это же что получается? Они как наши коммунистические идеи станут… — у Павла больше не нашлось слов.

— Вряд ли. Но они попортят нам немало крови. И причина в том, что их поддерживает католическая церковь. Поэтому, Павел, внимательно вникни в историю галицийского национализма, дойди до его сути, чтобы успешно выполнить задание, — закончил Шпигельглаз очередной урок в школе выживания и передал папку с документами о деятельности ОУН.

Позже Павел Анатольевич с глубокой благодарностью вспоминал о той помощи, что ему оказал Шпигельглаз при подготовке к операции по внедрению в окружение Коновальца:

«…Исключительно полезными для меня были встречи с заместителем начальника Иностранного отдела ОГПУ — НКВД Шпигельглазом…» (Судоплатов П. Спецоперации. Лубянка и Кремль. 1930–1950 годы. С. 22).

После ухода Шпигельглаза Павел с головой погрузился в подборку материалов по ОУН, это были не только оперативные материалы: сообщения агентуры, спецдонесения, аналитические справки, а и собственно идеологические и пропагандистские материалы ОУН. И чем больше он вчитывался в них, тем все больше находил подтверждений тому, что человеконенавистническая идея о превосходстве одной нации, украинской над другими, возникла и получила идеологическое обоснование в Галиции гораздо раньше, чем в Италии и в Германии.

Галицийский национализм, ставший питательной средой для украинского неонацизма, зародился в конце XIX века в утробе разлагавшейся Австро-Венгерской империи. Его предтечами стали адвокат Николай Михновский и литературный критик, публицист Дмитрий Донцов и, конечно же, митрополит Андрей (Роман) Шептицкий. За спиной этого далеко не святого отца стоял Ватикан, спящий и видевший православную Малороссию в лоне католической церкви.

В 1902 году Михновский одним из первых выдвинул лозунг: «Україна для українцев» (Украина для украинцев. — Примеч. авт.) и затем развил его в опусе «Самостїна Україна» (Независимая Украина. — Примеч. авт.). В нем Михновский призывал своих последователей к тому, что:

«…Усi люди твоi браття, але москалi, ляхi, угри, румуни та жиди — се вороги нашого народу… Україна для украiнцев!» («Все люди твои братья, кроме москалей, ляхов, венгров, румын да жидов — это враги нашего народа. Украина для украинцев!» — Примеч. авт.).

Михновскому вторил другой апологет галицийского национализма Донцов. Русский по крови, уроженец Мелитополя, выпускник Санкт-Петербургского университета, он под влиянием революционных идей вступил в партию эсеров. По возвращении на Украину и переезде во Львов Донцов продолжил заниматься активной политической деятельностью. В 1909 году, выступая на студенческой тусовке, он обрушился с разгромной критикой на «православных попов, которые своим мракобесием отравляют разум трудящихся» и совершенно забыл «об интернациональном братстве народов».

Спустя четыре года Донцов пошел еще дальше и заявил о себе как ярый поборник отделения Украины от России. Ответ на вопрос о столь невероятном его кульбите содержался в спецсообщении одного из ценнейших агентов русской разведки начала ХХ века полковника австро-венгерской военной разведки Альфреда Редле. По его данным, Донцова взяли под свое крыло и небезвозмездно спецслужбы Австро-Венгрии, а позже Германии, вожделенно поглядывавшие на благодатные западные земли Российской империи. Поездки Донцова в Берлин, Вену и Берн щедро финансировались германским послом Г. Ромбергом.

В дальнейшем при поддержке немцев и австрийцев Донцов организовал Союз освобождения Украины. В то время как армии Германии и Австро-Венгрии сражались с русскими войсками на фронте, Донцов готовил плацдарм для завоевания Украины на идеологическом поле.

В числе других подписантов из Союза освобождения Украины он обратился с воззванием «К общественному мнению Европы». В нем они утверждали:

«…даже самый ужасный разгром этого государства (России. — Примеч. авт.) в настоящей войне будет только слабым ударом, от которого царизм оправится через несколько лет, чтобы продолжить свою старую роль нарушителя европейского мира. Только свободная, тяготеющая к правительственному союзу Украина могла бы своей обширной территорией, простирающейся от Карпат до Дона и Черного моря, составить для Европы защиту от России, стену, которая навсегда остановила бы расширение царизма и освободила бы славянский мир от вредного влияния панмосковитизма».

В 1926 году свои русофобские взгляды он изложил в опусе «Национализм» и в манифесте «К украинскому народу России». Основная их суть сводилась к создание расово чистой украинской нации и уничтожению «москальско-азиатской империи».

Теоретические постулаты Донцова воплотились в практику, когда он познакомился с бывшим прапорщиком австро-венгерской армии, петлюровским полковником Евгеном Коновальцем. Они организовали и с 28 января по 3 февраля 1929 года в Вене провели 1‐й Конгресс украинских националистов. В стороне от него не остался и митрополит Шептицкий, не без его участия разрозненные группы объединились в Организацию украинских националистов (ОУН).

Вчитываясь в материалы Конгресса, Павел остановился на справке на Шептицкого, отражавшей деятельность этого далеко не святого отца. В ней он нашел то, на что Шпигельглаз обращал особое внимание, а именно на тесную связь галицийского национализма с Римско-католической церковью. Проводником ее интересов выступал не кто иной, как Шептицкий.

Именно тогда, на переломе эпох, XIX и XX веков дальновидный папа Лев ХIII усмотрел за сумятицей в умах, охватившей Российскую империю, зараженную идеями марксизма, перспективу духовного завоевания Малороссии-Украины. В качестве плацдарма им была выбрана Галиция, где униатская церковь имела прочные позиции. Реализовать замыслы святых отцов предстояло Роману Шептицкому.

Родился он 29 июля 1865 года в аристократической польской семье и воспитывался в духе традиций прошлого. 1 октября 1883 года поступил на службу в австро-венгерскую армию, но из-за слабого здоровья через несколько месяцев вышел в отставку. В том же году был зачислен на юридический факультет Вроцлавского университета. Обладая несомненными талантами, Шептицкий в 1888 году блестяще защитил докторскую диссертацию в области права. После завершения учебы он совершил поездку в Италию, и она стала поворотной в его судьбе. Шептицкого принял папа Лев ХIII и сумел увидеть в молодом и блестяще образованном человеке того, кто мог успешно осуществлять экспансию католицизма в Галицию. Именно после той встречи Шептицкий сделал выбор — отказался от гражданской службы и светской жизни, в 1888 году принял монашество с именем Андрей и вступил в орден Святого Василия.

С того дня деятельный «слуга Ватикана» принялся усердно распахивать «духовное поле» Западной Украины. В Ватикане это не осталось незамеченным. В 1899 году Шептицкий был возведен в сан епископа Станиславского, через год, с 17 декабря 1900 года он уже митрополит Галицкий, а с 17 января 1901 года архиепископ Львовский и епископ Каменец-Подольский.

Укрепив свои позиции в Галиции, Шептицкий обратил свой взгляд на Восток. Осенью 1908 года он, презрев Господа, нелегально по фальшивым документам въехал в Российскую империю, где имел встречи с религиозными единомышленниками, входившими в подпольные униатские общины, действовавшие в Санкт-Петербурге и в Москве. В ходе общения с ними Шептицкий продвигал идею расширения унии в западные районы Малороссии. Дальше — больше, в своих проповедях он заявлял о необходимости ее отделения от Российской империи. Эта его деятельность, далекая от религиозной, не осталась без внимания российской контрразведки.

19 сентября 1914 года во Львове Шептицкий был арестован российскими военными властями и направлен в ссылку сначала в Киев, а затем отбывал ее в Курске, Новгороде и в Суздальском мужском монастыре. За это время он только укрепился в своих антироссийских взглядах. После Февральской революции 1917 года в России Шептицкий, по предложению главы Временного правительства Керенского, был отпущен на свободу, возвратился во Львов и с удвоенной энергией взялся за реализацию своих замыслов. В лице Коновальца, Донцова и бывшего управляющего своим имением Андрея Мельника он нашел активных единомышленников.

При этом Шептицкий ухитрялся одновременно служить нескольким господам: посланнику Господа на земле — папе и… германской спецслужбе! При его непосредственном участии была организована встреча Коновальца с главой германской разведки полковником Вальтером Николаи. По ее результатам Коновалец с восторгом писал Шептицкому:

«…Предыдущие встречи с второстепенными представителями немецкой разведывательной службы настолько заинтересовали ее ответственных руководителей, что на очередное свидание прибыл собственной персоной полковник Вальтер Николаи. Шеф немецкой разведки интересовался всем: историей создания УВО (Украинская войсковая организация, создана в 1920 г. — Примеч. ред.), ее составом, направлением и масштабами ее деятельности, но больше всего — реальными возможностями УВО на Советской Украине. Он еще и еще раз возвращался к разговору о связи с засланными туда резидентами и о трудностях агентурной работы на советской территории» (Судоплатов А. Тайная жизнь генерала Судоплатова. Кн. 1. С. 149).

Все эти материалы подтверждали оценку Шпигельглаза о том, что симбиоз ОУН и католической церкви представляет серьезную угрозу не только в настоящем, а и в будущем. Каким оно может быть, Павел, пытаясь понять, обратился к подборке материалов на Бандеру. Они не оставляли сомнений в том, что в его лице советская власть имеет непримиримого врага, который ни перед чем не остановится в достижении своей цели.

Само место рождения и происхождение Бандеры предопределили его пещерные националистические взгляды. Родился он 1 января 1909 года в галицийском селе Старый Угринов на территории королевства Галиции и Лодомерии, входившего в состав Австро-Венгрии, в многодетной семье грекокатолического священника Андриана Бандеры.

После распада Австро-Венгрии отец Бандеры, забыв про Господа, принял деятельное участие в формировании из жителей окрестных сёл вооружённых отрядов. Позднее перебрался в город Станислав, стал депутатом парламента Западно-Украинской народной республики, а затем продолжил службу капелланом в Украинской галицийской армии (УГА). После ее поражения от польских войск в 1920 году бежал в Старый Угринов и вернулся на церковную службу.

Бурные события тех лет наложили отпечаток на образ мыслей и действий юного Бандеры. Война и разруха рано лишили его детства и привели в политику. В 1922 году он поступил в скаутскую националистическую организацию «Пласт» и вскоре вошел в состав руководства 2‐го куреня «Красная калина». Готовя себя к будущей борьбе за самостийну Украину, Бандера изучал опусы Михновского, Донцова и готовился физически к будущим испытаниям. По утрам он обливался ледяной водой и подолгу стоял раздетым на морозе.

Повзрослев, Бандера занялся распространением пропагандистских материалов и вовлекал в деятельность организации новых членов, позже работал в пропагандистском отделе ОУН — УВО. Во время учебы в Львовском политехе с 1928 по 1934 год вел националистическую агитацию среди студентов, знакомил их с нелегальной литературой националистического толка: «Пробуждение нации», «Украинский националист» и одновременно писал пропагандистские статьи под псевдонимом Матвей Гордон.

В 1932 году в городе Данциге состоялось его знакомство с Коновальцем. С того времени политическая карьера Бандеры резко пошла вверх, уже через год на него возложили обязанности краевого проводника ОУН в Западной Украине и коменданта боевого отдела ОУН — УВО.

Его активная антипольская деятельность не осталась без внимания полиции, только за период с 1930 по 1933 год он арестовывался пять раз. Преследования и аресты не сломили Бандеру. 22 декабря 1932 года в день казни боевиков ОУН Василия Биласа и Дмитрия Данилишина, совершивших теракт в отношении польского политика Тадеуша Голувко, Бандера и будущий капитан СС Роман Шухевич организовали дерзкую пропагандистскую акцию: в момент повешения боевиков в церквях Львова раздался колокольный звон. К тому времени на руках самого Бандеры уже была кровь профессора Бабийя, студента Бачинского, взрыв редакции львовской антифашистской газеты «Сила».

Внимательно анализируя материалы на Бандеру, Павел все больше находил подтверждение оценкам, высказанным Шпигельглазом, что в деятельности ОУН вскоре наступит новый период и ее будущее будут определять такие, как Бандера, Стецько и Шухевич. В свои двадцать четыре года Бандера проявил себя не только как матерый, безжалостный боевик, а и идеолог, предложивший наряду с проведением акций устрашения в отношении власти инспирировать среди украинского населения «массовые протесты, направленные на пробуждение национального самосознания». К их числу Бандера относил панихиды и манифестации, посвящённые памяти казненных боевиков ОУН, сооружение им символических могил, бойкот польских товаров и государственных символов, игнорирование польского языка.

Перевернув последнюю страницу подборки материалов на Бандеру, Павел с пронзительной остротой ощутил, насколько невероятно сложное задание ему предстояло выполнить. И не столько страх смерти, а сколько сомнения в том, что ему удастся перевоплотиться в таких нелюдей, как Бандера, Стецько и Шухевич, не давали покоя. Их развеяли Шпигельглаз и Горожанин. Долгие и обстоятельные беседы с ними позволили Павлу обрести уверенность в себе и вжиться в образ «племянника Лебедя». С каждым новым днем образ юного мальчишки, который в далеком 1919 году встал под знамена революции, становился все более размытым. Его место не только на словах, а и в мыслях все больше занимал ярый националист Павлусь.

Позади остались восемь месяцев напряженнейшей подготовки, когда опытнейший мастер перевоплощения Шпигельглаз посчитал, что Павел готов к выполнению задания. Помощником в предстоящей опаснейшей игре советской разведки с ОУН и абвером предстояло стать испытанному другу и соратнику — Эмме. Это было их добровольное решение, и руководство ИНО поддержало его.

Все эти месяцы одновременно с Павлом Эмма готовилась на роль связника. По легенде ей предстояло стать студенткой женевского университета. Легализовавшись в Швейцарии, она должна была, используя в качестве прикрытия учебу, поддерживать связь Центра не только с Павлом, а и с рядом агентов советской разведки, действовавших в Швейцарии и Франции. Вывод Павла и Эммы в Западную Европу предусматривался по двум разным каналам и был разнесен по времени.

Наконец наступил этот день. Заключительные встречи на конспиративных квартирах с руководством ИНО, последние инструктажи, а дальше полная неизвестность, когда Павлу и Эмме предстояло рассчитывать только на самих себя и на удачу, которая так переменчива в судьбе разведчика. Что они чувствовали в тот последний час перед тем, как расстаться и тронуться в опасный и неизведанный путь, так и осталось тайной. Свои чувства они не доверили ни близким, ни бумаге.

Первым за границу отправился Павел вместе с Лебедем. На календаре был апрель 1936 года. Все то время пока они добирались до Хельсинки, где их ждал Полуведько — личный представитель Коновальца в Финляндии, в Павле подспудно жила тревога. То, как поведет себя Лебедь, не давало ему покоя. Его опасения не подтвердились. Лебедь безукоризненно сыграл роль заботливого «дядьки», пекущегося о «племяннике», который станет «достойной ему сменой в борьбе за свободу Украины». Оставив «племянника» на попечение Полуведько, он возвратился в Москву, отчитался перед Шпигельглазом и затем выехал в Харьков, где занимал скромную должность в строительном тресте.

Отдавая должное Лебедю, Павел Анатольевич признавал:

«…Лебедь стал для нас ключевой фигурой в борьбе с бандитизмом на Украине в 20‐хгодах…ОтЛебедя, которомумыразрешаливыезжатьнаЗападв20‐хи30‐хгодахпонелегальнымканалам, намисталоизвестно, чтоКоновалецлелеялпланызахватаУкраинывбудущейвойне. ВБерлинеЛебедьвстречалсясполковникомАлександером, предшественникомадмиралаКанарисана посту руководителя германской разведслужбы в начале 30‐хгодов, иузналотнего, чтоКоновалецдваждывиделсясГитлером, которыйпредложил, чтобынесколькосторонниковКоновальцапрошликурсобучениявнацистскойпартийнойшколевЛейпциге» (Судоплатов П. Спецоперации. Лубянка и Кремль. 1930–1950 годы. С. 23).

Оставшись в Хельсинки, Павел ждал вызова от Коновальца. А тот не спешил, годы беспощадной борьбы за власть и собственную жизнь научили его никому не доверять и даже такому испытанному «другу», как Лебедь. В очередной раз подтверждался прогноз Шпигельглаза, Павла проверяли на лояльность. Шли дни, недели, а в его положении ничего не менялось. Неопределенность и не только она, а и поведение Полуведько все больше действовали на нервы Павла. Скупердяйство личного представителя Коновальца было запредельное. Он держал Павла впроголодь, на расходы давал всего 10 финских марок, которых едва хватало на один скромный обед, и содержал в спартанских условиях.

Такое отношение к «племяннику Лебедя» со стороны Полуведько было обусловлено не только природной прижимистостью, а и во многом его политическими взглядами. Павел настолько вошел в образ украинского националиста, что Полуведько, чтобы не дать воли своим рукам, всячески сторонился его. И тому находилось объяснение, в голове Коновальца вряд ли бы уложилось то, что Полуведько, как и Лебедь, также оказался агентом советской разведкой. В своих отчетах, адресованных в ИНО, он охарактеризовал Павла как «отъявленного националиста, которого мало убить».

Так, вольно или невольно Павел стал жертвой блестящего исполнения роли «отмороженного националиста» и за это расплачивался своим желудком. С каждым днем голод все больше давал знать о себе. Чтобы совсем не отощать, он, презрев гордость, подкармливался на явочной квартире советской разведки в Хельсинки во время встреч со своими кураторами Зоей и Борисом Зарубиными. Но и они не слишком баловали Павла, опасаясь, что его сытый вид насторожит Полуведько. Об этом, не самом лучшем периоде в своей жизни, так вспоминал Павел Анатольевич:

«…В Финляндии (а позднее и в Германии) я жил весьма скудно: у меня не было карманных денег, и я постоянно ходил голодный…»

Несколько облегчали его положение в Хельсинки Зарубины:

«…приносили бутерброды и шоколад. Перед уходом они просматривали содержимое моих карманов, чтобы убедиться, что я не взял с собой никакой еды: ведь это могло провалить нашу игру» (Судоплатов П. Спецоперации. Лубянка и Кремль. 1930–1950 годы. С. 25).

Жизнь Павла впроголодь и под подозрением продолжалась почти два месяца. Коновалец ждал доклада о результатах проверки «племянника старого друга». Она завершилась благополучно, подтверждением тому служило появление в Хельсинки посланцев Коновальца — Грибивского (Канцлера. — Примеч. авт.), приехавшего из Праги, и Андриевского — из Брюсселя. К ним присоединился Полуведько, и они все вместе пароходом отплыли в Стокгольм. Перед посадкой Павлу вручили литовский паспорт на имя Николса Баравскакса.

Липа, которую сляпали то ли в абвере, а скорее в литовской спецслужбе, была выполнена столь топорно, что Павел едва не погорел на паспортном контроле в Стокгольме. В паспорт была вписана фамилия ни Баравскакса, а некоего Сциборского, как оказалось, члена Центрального провода ОУН, и вклеена его же фотография. Павел оказался на грани провала. Ситуацию спас Полуведько, имевший задание от советской разведки обеспечить контроль за Павлом вплоть до вывода его на Коновальца. Он устроил скандал, обвинил портовые службы в путанице с паспортами, и это сработало. Дальнейший путь в Германию прошел гладко, незримая тень абвера оберегала их от эксцессов, подобных стокгольмскому. В Берлин они прибыли в июне 1936 года.

Столица Германии встретила Павла вылизанными до зеркального блеска улицами и площадями, бравурными маршами, колоннами марширующих коричневорубашечников и огромными красными полотнищами на фасадах зданий, где размещались государственные учреждения. Под порывами ветра полотнища трепетали, на них вздувалась и паучилась зловещая свастика. Она была повсюду: в окнах трамваев, машин и домов. Все, что наблюдал и слышал Павел, подтверждало разведывательную информацию советской берлинской резидентуры — фашизм в Германии набирал силу и уже ничто, и никто был не в силах его остановить. Некогда мощное рабочее движение фашисты обезглавили, его лидеров Эрнста Тельмана, Гейнца Неймана, Германа Реммеле и других заключили в концлагеря, а те коммунисты, что избежали ареста, ушли в глубокое подполье.

После всего увиденного и услышанного у Павла не оставалось сомнений в том, что будущая угроза для СССР исходит именно из Германии. Прогноз Слуцкого, Шпигельглаза и Горожанина, что война с ней не за горами, находил свое подтверждение. Какую роль в ней германские спецслужбы отводили ОУН, ему предстояло выяснить, но для этого требовалось войти в доверие к Коновальцу. Судя по тому, как он себя вел, «племенник старого друга» был для него «темной лошадкой». Об этом Павлу говорил «почетный эскорт» из Полуведько, Грибивского и Андриевского. В их сопровождении он отправился на явку с Коновальцем. Вот как Павел Анатольевич описывает эту первую и определяющую встречу с главарем ОУН:

«…Наша встреча проходила на квартире, находившейся в здании музея этнографии и представленной ему германской разведслужбой. Он расспрашивал меня обо всем с большим пристрастием» (Судоплатов П. Спецоперации. Лубянка и Кремль. 1930–1950 годы. С. 25).

Результатами беседы с «племянником друга» Коновалец остался доволен. Он увидел в нем перспективного кандидата на роль будущего личного представителя ОУН на Украине и, подключив свои связи в абвере, договорился о прохождении Павлом курса специальной подготовки. С сентября 1936 года и в течение трех месяцев уже опытный советский разведчик, всячески скрывая ранее полученные навыки, осваивал азы разведывательно-диверсионной деятельности в лейпцигской спецшколе.

Опыт, полученный Павлом Анатольевичем во вражеской спецслужбе, сыграл неоценимую роль. Спустя пять лет, когда началась Великая Отечественная война, знания, полученные им в абвере, позволили уже в качестве начальника Особой группы при наркоме НКВД СССР организовать ее эффективную деятельность в борьбе с гитлеровскими спецслужбами.

Во время учебы, как отмечал Павел Анатольевич:

«…я имел возможность познакомиться с оуновским руководством» (Судоплатов П. Спецоперации. Лубянка и Кремль. 1930–1950 годы. С. 27).

Подготовка в спецшколе стала серьезным испытанием Павла и могла закончиться для него провалом. Ее работу курировал один из будущих руководителей «Абвера‐2», опытный профессионал полковник Эрвин фон Лахузен. Отбирая из числа слушателей будущих перспективных агентов германской разведки, он положил глаз на Павла.

«…я отверг предложение о моей встрече с полковником Лахузеном из штаб-квартиры абвера. Вступать в прямые контакты с германской разведкой было бы рискованно, так как немцы могли принудить меня к сотрудничеству» (Судоплатов П. Спецоперации. Лубянка и Кремль. 1930–1950 годы. С. 28).

После завершения учебы в абвере Коновалец взял Павла с собой в инспекционную поездку для проверки структур ОУН в Западной Европе и заодно, чтобы ближе к нему присмотреться. Она заняла три недели. Одним из первых пунктов их маршрута стал Париж.

На дворе стоял декабрь. Однако зима не спешила вступать в свои права и напоминала о себе лишь легкими заморозками по утрам и изредка короткими моросящими дождями. В тот день, когда Павел и Коновалец вышли из поезда и ступили на перрон парижского вокзала, осень ненадолго возвратилась в столицу Франции. Со стороны Атлантики подули теплые ветры, и небо прояснилось. В просветах между облаками проглянули небо василькового цвета и зимнее солнце, изрядно потускневшее за знойное лето и жаркую осень. Оно нехотя согревало нежным теплом горожан, лениво плескалось блеклыми лучами в пронзительно синих водах Сены и тусклыми бликами поигрывало на бронзово-золотистом ковре из опавших листьев.

Париж предстал перед Павлом в своем самобытном и неповторимом виде. В нем самым невероятным, самым непостижимым образом, в гармоничном сочетании архитектурных линий, образов и цветов совмещалось, казалось, несовместимое. В ажурных арках мостов, соединявших берега Сены, в величественных дворцах, немых свидетелях исторических событий, под сводами которых звучали голоса гениев, и в самом воздухе вопреки неумолимому времени продолжал сохраняться неистребимый дух романтики, невероятных приключений и большой любви, воспетых с такой пронзительной силой и мощью в великих произведениях Александра Дюма и Жюля Верна.

Павел впервые оказался в Париже и не мог не поддаться магии этого неповторимого города. Он так вспоминал о нем:

«…Я был под огромным впечатлением от Парижа и остаюсь его поклонником до сегодняшнего дня» (Судоплатов П. Спецоперации. Лубянка и Кремль. 1930–1950 годы. С. 30).

Поселившись в отеле, Павел и Коновалец, не откладывая дела в долгий ящик, приступили к инспекции парижских структур ОУН. За чередой встреч с представителями из числа первой волны эмиграции второй половины XIX века и следующей, последовавшей после революции и Гражданской войны в Малороссии, а также французскими политиками и местными нацистами, поддерживавшими украинских националистов, Павел не забывал о главном — о встрече со связником Центра.

Улучив момент, он покинул Коновальца и, меняя транспорт: такси, автобус, метро, отправился на явку. Она была назначена на углу Плас де Клиши и бульвара де Клиши. Осмотревшись по сторонам и не заметив поблизости враждебных глаз и ушей, он, приближаясь к месту явки, гадал, кто бы мог оказаться на месте курьера, и в душе молил, чтобы им оказалась Эмма. Однако Центр был скуп в своей информации и сообщил:

«…Курьер Вам лично известен. Вам надлежит дважды в неделю между пятью и шестью вечера появляться на углу Плас де Клиши и бульвара де Клиши» (Судоплатов П. Спецоперации. Лубянка и Кремль. 1930–1950 годы. С. 30).

Павел строго следовал инструкции Центра: в начале шестого вышел на угол Плас де Клиши и бульвара де Клиши, прострелил взглядом по сторонам, слежки не обнаружил и задержал взгляд на окнах кафе. В следующий миг для него перестал существовать весь остальной мир. Он видел только ее — ту единственную в его жизни и ни с какой другой не сравнимую любимую женщину.

Париж, опасность и модный европейский наряд преобразили Эмму. Они придали жене и боевой соратнице еще большее очарование и необыкновенный шарм. Павел купался в любящих небесной синевы глазах Эммы и любовался ею. Чувственные губы и задорные ямочки, появлявшиеся на щеках, когда она улыбалась, притягивали к себе как магнит. Грудной голос ласкал слух, а трепет пальцев ее руки отзывался в сердце Павла сладостной, щемящей болью. Но ни он, ни Эмма не могли позволить себе дать волю охватившим их чувствам, суровая профессия разведчика не оставляла им иного выбора, как только любить глазами. В эти короткие минуты встречи вдали от Родины, в окружении врагов Павел, как никогда ранее, пронзительно остро ощутил, как дорога ему Эмма. Не задумываясь, он готов был отдать за нее свою жизнь.

Долго в кафе они не задержались. Представитель Центра, остановив на нем свой выбор, допустил ошибку. Павел Анатольевич решил исправить ее на месте:

«…Мне сразу же стало совершенно ясно: место для рандеву выбрано крайне неудачно, так как сновавшая вокруг толпа не давала возможности проверить, есть ли за тобой хвост или нет.

Опыт моей работы в Харькове против польской агентуры научил меня, что почти во всех провалах виноват был неудачный выбор места встречи» (Судоплатов П. Спецоперации. Лубянка и Кремль. 1930–1950 годы. С. 30).

Не сговариваясь, они отправились в недорогой отель, где Эмма снимала номер, соответствующий статусу студентки, приехавшей на каникулы в Париж. В нем им ничто не угрожало и не мешало. Павел, напрягая память и не упуская важных деталей, сообщил ей все то, что ему за девять месяцев удалось узнать о деятельности ОУН, роли Коновальца, Мельника и Бандеры в ее деятельности, противоречиях между ними, а также связях с германскими спецслужбами и замышляемых подрывных акциях, направленных против СССР и его представительств за рубежом.

В той операции НКВД то была первая и последняя встреча Павла и Эммы за границей. Он, знавший не понаслышке о возможностях, мощи и бесчеловечном характере ОУН, не намеривался дальше подвергать жену смертельному риску и настоял на том, чтобы она передала в Центр его категорическое требование по смене связника. В Москве вняли доводам Павла и пошли ему навстречу. Теперь, когда самый близкий ему человек находился вне опасности, он полностью сосредоточился на выполнении задания. Дальнейший успех во многом зависел от степени доверия к нему со стороны Коновальца.

И здесь Павлу помог случай. Он не преминул воспользоваться им. Произошло это не в лучшем месте — на кладбище, куда он отправился вместе с Коновальцем. Тот, приезжая в Париж, не упускал возможности посетить могилу своего кумира Симона Петлюры. Коновалец боготворил его и называл «нашим знаменем и самым любимым вождем». Стоя у надгробия бывшего главы Директории Украинской Народной Республики, он расчувствовался и излил перед Павлом свою душу. Находчивость и артистические способности Павла не подвели его. Он достал из кармана носовой платок, склонился к могиле, бережно сложил в него горсть земли. В ту минуту его лицо выражало благоговение перед ушедшим в мир теней Петлюрой. В эти минуты даже сам великий Станиславский без тени сомнений сказал бы: «Верю!»

Поверил и Коновалец! Он воскликнул:

«…Что ты делаешь?

— Эту землю с могилы Петлюры отвезу на Украину, — ответил я, — мы в его память посадим дерево и будем за ним ухаживать.

Коновалец был в восторге. Он обнял меня, поцеловал и горячо похвалил за прекрасную идею. В результате наша дружба и его доверие ко мне еще более укрепилось» (Судоплатов П. Спецоперации. Лубянка и Кремль. 1930–1950 годы. С. 32).

После случая на парижском кладбище для Павла уже не существовало ни личных тайн Коновальца, ни тайн в деятельности ОУН, ни тайн о ее связях со спецслужбами Германии. Он получил доступ к самой секретной информации, но этим не ограничился и искусно углублял раскол в верхушке националистов, сталкивал лбами «стариков» — окружение Коновальца и «молодых волчат» — Бандеру и тех, кто стоял за ним.

По возвращении из Парижа в Берлин Павел, воспользовавшись свободой, предоставленной ему Коновальцем, выехал в Вену, где ему была назначена явка со связником Центра. На этот раз на нее прибыл один из самых опытных советских разведчиков Петр Зубов. Встреча с ним не заняла много времени, встретились два профессионала, которые понимали друг друга с полуслова. Павел передал собранную информацию и получил новое задание, оно касалось выяснения характера совместной деятельности ОУН и абвера на Западной Украине.

Озабоченность Центра данным вопросом была более чем обоснованной. Угроза войны с Германией нарастала, а разведывательно-подрывная деятельность украинских националистов приобретала все более масштабный характер. В этих условиях Слуцкий и Шпигельглаз посчитали необходимым изменить статус Павла, поднять его до уровня головного представителя ОУН на Украине. И здесь снова понадобился «старый друг» Коновальца и проверенный в деле Лебедь. По каналу, организованному через Финляндию, а именно Полуведько, главарю ОУН было сделано предложение, от которого тот не мог отказаться.

В частности, Лебедь сообщал, что через соратника националистов, капитана судна загранплавания «удалось пробить для Павлуся должность судового радиста». Получив эту информацию, Коновалец ни секунды не колебался и поддержал. Он, рассчитывая оперативно получать информацию о состоянии нелегальных структур ОУН на Украине и направлять их деятельность, назначил Павла своим представителем. Замысел Слуцкого и Шпигельглаза удался, и они с нетерпением ждали возвращения Павла.

Коновалец не стал медлить и направил его в СССР. По пути до советской границы Павла сопровождал сам заместитель Коновальца — Сушко. Они благополучно добрались до Финляндии и вышли к «окну» на границе. От родной земли Павла отделяли несколько сотен метров нейтральной полосы. Он ступил на нее. Под ногами чавкала болотная жижа, каждый шаг давался с трудом, метр за метром Павел становился все ближе к родной советской земле. Впереди возник полосатый пограничный столб, на нем угадывались четыре буквы: СССР. И здесь произошло то, что не укладывалось в планы ни Сушко, ни чинов из абвера. За спиной Павла прозвучал грозный окрик, лязгнул затвор винтовки и в следующее мгновение, как из-под земли появились финские пограничники. Они задержали его и препроводили в тюрьму.

По обе стороны: в Москве и Берлине — поднялся не шуточный переполох.

«…Чтобы узнать, что со мной произошло, на границу выехали Зубов и Шпигельглаз. Все посчитали, что, скорее всего, меня ликвидировал Сушко» (Судоплатов П. Спецоперации. Лубянка и Кремль. 1930–1950 годы. С. 34).

В течение трех недель между Берлином и Хельсинки, абвером и финской контрразведкой шло выяснение обстоятельств происшествия и поиск козла отпущения. Все это время Павел содержался в камере и подвергался допросам. Он строго придерживался легенды прикрытия и не дал повода следователям для подозрений в причастности к советской разведке. Наконец Коновалец, абвер и финская контрразведка разобрались в ситуации, и Павел вышел на свободу. Чтобы дальше не искушать судьбу, в Берлине решили отправить его в СССР по легальному каналу. В сопровождении все того же Полуведько он добрался до Таллина. В Эстонии Павел не задержался и с новым литовским паспортом на руках по краткосрочной туристической визе въехал в Советский Союз. Через сутки он был уже в родных стенах на Лубянке и доложил о результатах выполнения задания.

Их высоко оценили не только непосредственные начальники Слуцкий и Шпигельглаз, а и в Кремле. Подтверждением тому стала встреча Павла с Васильевым — сотрудником секретариата Сталина. Тот высоко отозвался о его деятельности в ОУН и сообщил, что о ней будет доложено самому Вождю.

Это был общий успех участников оперативной разработки ОУН. И когда официальные отчеты приобщили в дела, Слуцкий пригласил к себе на «товарищеский ужин» Павла, Эмму, Шпигельглаза и супругов Зарубиных.

В тот день, по признанию Павла, второй раз за тридцать лет он выпил рюмку водки, и у него закружилась голова. Она кружилась не от спиртного, а от счастья. Он был счастлив тем, что успешно выполнил задание и вернулся живым. Его окружали не просто близкие по духу люди, а профессионалы самого высокого уровня, безоговорочно принявшие в свои ряды.

В те мгновения своего профессионального триумфа Павел не мог даже подумать, что дружеское застолье у Слуцкого через год едва не обречет его на смерть.

Все это было еще впереди. На следующий день Павел с головой окунулся в работу. Ему приходилось разрываться между оперативной работой, заниматься разработкой нелегальных структур ОУН на Украине и одновременно исполнять роль представителя Коновальца. В течение 1937 и значительной части 1938 года он под прикрытием радиста грузового судна выезжал в Западную Европу и там встречался с Коновальцем и добывал информацию о планах ОУН и стоящего за ней абвера. Они приобретали все более зловещий характер, вызывали все большую тревогу в Кремле и не оставляли советскому руководству иного выбора, как перейти к решительным действиям.

Усиление нацистов во главе с Гитлером у власти в Германии вело к радикальному изменению военно-политической обстановки в Европе. «Западные демократии» в лице политиков и бизнесменов Великобритании и США видели в них ту самую силу, которую можно было направить против ненавистной им власти большевиков в Советской России. В Вашингтоне и Лондоне делали все, чтобы ускорить этот процесс и выпустить из «клетки» Версальского договора матеревшего не по дням, а по часам зверя.

В 1933 году по приглашению руководства США страну посетила внушительная немецкая делегация, возглавляемая главным банкиром Германии Я. Шахтом. Она имела встречи с президентом Ф. Рузвельтом и представителями крупного бизнеса. Их результатом стало предоставление правительству Гитлера новых займов в сумме 1 миллиарда долларов. Вслед за этим американские бизнесмены активно включились в развитие экономики Германии. К началу 1940 года на ее территории действовало около 60 филиалов таких крупных компаний, как «Дженерал электрик», «Стандард ойл», «Форд» и других.

Наряду с серьезными капиталовложениями в экономику Германии США и Великобритания в 1935 году сняли с нее финансовое ярмо. Берлин полностью прекратил выплату по репарациям, установленным Версальским договором. Выпуская Германию из экономического и политического подполья, Лондон и Вашингтон преследовали далеко идущие цели. Почву для них давали приватные беседы британских и американских политиков с нацистскими функционерами. Немцы недвусмысленно намекали, что Германии необходимо расширение жизненного пространства, и убеждали, что вектор движения будет направлен на Восток — на большевистскую Россию.

Ныне в Париже и Лондоне предпочитают сегодня не вспоминать о своей позорной, соглашательской позиции с нацистами, но она была. Свидетель ее, У. Черчилль, ссылаясь на свои беседы с германским послом в Англии И. Риббентропом, позже вспоминал:

«…Он сказал мне, что ему предлагали пост министра иностранных дел Германии, но что он просил Гитлера отпустить его в Лондон, чтобы добиться англо-германского союза… Немцы, быть может, и попросят вернуть им немецкие колонии, но это, конечно, не кардинальный вопрос. Важнее было, чтобы Англия предоставила Германии свободу рук на востоке Европы. Германии нужен лебенсраум, или жизненное пространство, для ее все возрастающего населения. Поэтому она вынуждена поглотить Польшу и Данцигский коридор. Что касается Белоруссии и Украины, то эти территории абсолютно необходимы для обеспечения будущего существования германского рейха, насчитывающего 70 миллионов душ» (Черчилль У. Вторая мировая война. Кн. 1. Т. 1. С. 102).

В Лондоне — давнем ненавистнике Москвы — сигналы фашистской верхушки приняли и поспешили снять последний заслон на пути милитаризации Германии. 18 июня 1935 года было заключено новое англо-германское соглашение, которое торпедировало еще одно положение Версальского договора. Германия получала право иметь флот, составляющий 35 %, а по подводным лодкам — даже 45 % от английского. Позже на Нюрнбергском процессе Риббентроп показал:

«…Гитлер и я были весьма довольны этим договором. Гитлер был счастлив как никогда».

Берлин, получив от США, Великобритании и Франции индульгенцию, принялся готовить очередной «Drang nach Оsten» (Натиск на Восток. — Примеч. авт.). Первыми за реализацию этого замысла взялись спецслужбы Германии абвер и Главное управление имперской безопасности. Их основные усилия были направлены на получение данных об экономическом потенциале СССР, состоянии и боеспособности частей Красной армии, а также на создание нелегальных сетей на советской территории в целях осуществления диверсионной и повстанческой деятельности. Для реализации этого замысла им не пришлось долго искать услужливых конфидентов, они находились под рукой — различные антисоветские организации из числа эмигрантов и, конечно же, ОУН.

В Германии, давно поглядывавшей на один из самых лакомых кусков российской, а затем советской империи — Малороссию — Украину, не оставили без внимания деятельных, закаленных в Гражданской войне галицийско-украинских националистов. Германская разведка, реализуя давние и далеко идущие замыслы воротил крупного бизнеса А. Круппа, Ф. Тиссена, Э. Кирдорфа, Я. Шахта и других, сделала на них ставку. Подтверждение тому можно найти в «Меморандуме по украинскому вопросу». Документ был подготовлен в аппарате нацистской партии — НСДАП в 1938 году. В нем говорилось:

«…в 1922 году начальник немецкой контрразведки полковник Гемпш достиг письменного соглашения с руководителем ОУН полковником Е. Коновальцем, на основании которого украинская организация получала материальную поддержку, за что передавала отделу контрразведки сведения о польской армии. Затем организация взялась за подготовку в Польше диверсионных актов. Регулярная месячная плата Коновальцу доходила до 900 марок».

В Берлине знали, на кого делать ставку, за главарями ОУН была давняя история, в ее основе лежала ярая русофобская и человеконенавистническая идея. Руководители германской разведки, чтобы держать на коротком поводке Коновальца и его головорезов, потребовали от него перенести штаб-квартиру ОУН из Вены в Германию. С этой целью в предместье Берлина Вильгельмсдорфе был построен центр специальной подготовки для украинских националистов. На его базе велось их обучение навыкам разведывательно-диверсионной деятельности. Управляли учебным процессом офицеры абвера и подручный Коновальца Рыхард Ярый, он же Ярыга-Рымарт, он же Карлаты, к тому времени уже состоявший в штате германской разведки.

С самим Коновальцем, дабы не компрометировать его в глазах верхушки и рядовых членов ОУН, как борца за «Суверенную Соборную Украинскую Державу», абвер также установил конфиденциальные отношения и тщательно скрывал их от его окружения. По оперативным учетам германской разведки он проходил как агент «Консул-1». Подтверждение тому можно найти в показаниях от 15.10.1946 года следователю МГБ СССР капитану А. Копелянскому куратора Коновальца полковника Э. Штольце — заместителя руководителя «Абвер‐2» (отдел германской разведки и контрразведки, занимавшийся, изготовлением средств террора и диверсии, заброской агентуры в тыл противника, организацией диверсионных и террористических актов. — Примеч. авт.). В частности, Штольце показал:

«…для подрывной деятельности в Польше мы использовали украинских националистов. С целью привлечения широких масс для подрывной деятельности против поляков нами был завербован руководитель украинского националистического движения полковник петлюровской армии, белоэмигрант Евген Коновалец (Консул 1), через которого в Польше, областях Западной Украины проводились террористические акты, диверсии, а в отдельных местах — небольшие восстания…

В начале 1938 года я лично получил указания от адмирала Канариса о переключении имеющейся агентуры из числа украинских националистов на непосредственную работу против Советского Союза.

В г. Баден (Австрия) на квартире австрийского генерала в отставке Курмановича (украинца по происхождению), проживавшего по ул. Кайзера Вильгельма, была устроена первая встреча с Коновальцем. Со стороны германской разведки присутствовали начальник отдела «Абвер-2» майор Гросскурт и я, являвшийся его заместителем. Коновалец охотно согласился переключить часть оуновского подполья непосредственно против Советского Союза…» (УРАФ ФСБ РФ. Д. 20944. Т. 1. Л. 14–30).

Коновалец был не единственным германским агентом в верхушке ОУН. В начале 1939 года на конспиративной квартире (угол Берлинерштрассе — Фридрихштрассе), содержателем которой являлся офицер Кнюсман — доверенное лицо Канариса, Штольце с участием будущего руководителя «Абвер‐2» полковника Э. Лахузена привлек к сотрудничеству ближайшего соратника Коновальца А. Мельника. Ему была присвоена кличка «Консул». Вербовка, как отмечал Штольце, «прошла очень гладко». В последующем в 1939 году также гладко прошла вербовка и самого С. Бандеры. Он получил кличку «Консул‐2». Как и Коновальца, абвер не оставил без присмотра Бандеру. За ним приглядывал его ближайший подручный Я. Стецько. По агентурной картотеке германской разведки он проходил как агент Белендис. При этом проныра Стецько ухитрялся одновременно служить трем «господам»: Бандере, абверу и еще итальянской разведке под экзотичной кличкой Басмач. Другого ожидать от главарей ОУН не приходилось, и ясно почему: иностранные спецслужбы брали на себя «все расходы, связанные с их содержанием и обеспечением подрывной деятельности против Польши и СССР».

Обосновавшись в Берлине, Коновалец поручил Мельнику руководить краевой организацией УВО в Галиции, а на Ярого возложил поддерживание связи с низовыми структурами ОУН в Украине и с германской разведкой. Молодежное ее крыло возглавил молодой и амбициозный Степан Бандера.

Чтобы оправдать вложенные в них абвером деньги, главари ОУН наряду с активизацией разведывательной деятельности, направленной на получение сведений о состоянии армии Польши и СССР, развернули террористическую и бандитско-повстанческую деятельность на их территории.

15 июня 1934 года в Варшаве в результате террористического акта, осуществленного группой украинских боевиков, которыми руководили Бандера и Р. Шухевич, был убит министр внутренних дел Польши Б. Перацкий.

Ранее, в октябре 1933 года Бандерой был подготовлен теракт против советского консула во Львове. При его исполнении произошла осечка, боевик Н. Лемек не знал в лицо консула, и жертвой выстрелов стал секретарь консульства А. Майлов.

Еще более масштабный теракт спецслужбы Германии Коновалец и его окружение замышляли против главы Народного комиссариата иностранных дел СССР (НКИД) М. Литвинова (Меер-Генох Моисеевич Валлах. — Примеч. авт.) во время его официального визита в США. В Берлине делали все, чтобы не допустить установления дипломатических отношений между СССР и США, представлявших угрозу захватническим планам нацистов. Непосредственное проведение операции германские спецслужбы возложили на Коновальца. Получив деньги, он немедленно взялся за выполнение задания. Из числа проверенных в «деле» боевиков была сформирована пятерка ликвидаторов. Возглавил ее «специалист по «мокрым делам» Л. Мищуга. В октябре 1933 года его группу под легендой эмигрантов перебросили из Европы в США. В ожидании Литвинова террористы затаились на конспиративной квартире филиала ОУН в Нью-Йорке.

План теракта гитлеровских спецслужб и Коновальца так и остался планом. Его сорвал внедренный в ОУН советский разведчик И. Каминский. Он своевременно добыл информацию о готовящемся покушении. Она была доложена Сталину. Политическое руководство СССР оказалось перед сложным выбором: официально повлиять на деятельность ОУН в США оно не могло. Упреждающий удар по «группе Мищуги» мог только подлить масла в огонь противников сближения с СССР. И тогда был задействован неофициальный канал разведки. Через «Амторг» — неправительственную совместную советско-американскую торговую организацию — до президента Ф. Рузвельта была доведена информация о готовящемся теракте. Получив ее, он поступил решительно, задействовал в отношении террористов весь арсенал специальных сил и средств.

7 ноября 1933 года, когда лайнер «Беренгария» с Литвиновым на борту бросил якорь в Нью-Йоркской бухте, «группа Мищуги» в полном составе сидела в камерах тюрьмы. То была первая успешная совместная операция в истории советских и американских спецслужб. Она наглядно показала, что при наличии политической воли у руководителей могут быть решены самые сложные задачи.

После провала акции ОУН по устранению Литвинова в советском политическом руководстве обратили внимание на ОУН как на серьезную опасность. В Кремле и не без оснований полагали, что озлобленный Коновалец и его единомышленники после срыва акции по Литвинову и ареста «группы Мищуги» могут пойти на осуществление еще более дерзких террористических, диверсионных операций и активизируют бандитско-повстанческую деятельность в западных областях Украины.

Чтобы сорвать эти замыслы главарей ОУН и стоящих за их спинами германских спецслужб, советские руководители приняли как политическое, так и юридически обоснованное решение привести в исполнение смертный приговор, вынесенный Коновальцу в 1921 году Верховным судом Украинской ССР за совершенные им злодеяния во время Гражданской войны.

Выполнение столь ответственного задания было поручено очередному «верному сталинскому наркому», державшему в страхе всех врагов советской власти в своих «ежовых рукавицах», Генеральному комиссару государственной безопасности Николаю Ежову. В том, что приговор суда будет приведен в исполнение, у Сталина не возникало ни малейших сомнений. Все его предыдущие поручения Ежов выполнял беспрекословно и, как итог, занял один из ключевых постов в Советском государстве, наркома НКВД СССР. Этих карьерных высот он достиг, казалось бы, вопреки всему.

В шесть лет Ежов чудом спасся, случайный прохожий вытащил тонущего мальчугана из полыньи на Неве. Воспаление легких надолго свалило его в постель и сказалось как на здоровье, так и на росте. На улице сверстники поддразнивали: от горшка два вершка и того не видно, поэтому в школу ему пришлось пойти в десять лет. В 1905 году он с грехом пополам окончил первый класс начального училища, и на том учеба прекратилась. Причина состояла не в отсутствии у него ума, а в материальном положении семьи. Ежовы с трудом сводили концы с концами и вынуждены были отдать сына в подмастерья в слесарно-механическую мастерскую. В ней он не задержался, в нем проснулась тяга к портняжному делу, и он сменил профессию. Спустя годы навыки шитья, приобретенные в юности, пригодились Ежову в должности наркома НКВД СССР. Самые что ни на есть липовые дела, состряпанные им самим и подручными, были «шиты белыми нитками», однако проходили в судах без сучка и без задоринки. Все это у него было еще впереди. А тогда, в бурные предреволюционные для России годы он не был замечен полицией в антигосударственной деятельности. В отличие от ребят с рабочих окраин, подтаскивавших на баррикады оружие пролетариата — булыжники, юный Коля предпочитал затворничество. Книга стала его постоянным спутником и самым близким другом. Он запоем читал все подряд, за что от сверстников получил прозвище: «Колька-книжник».

Самостоятельная жизнь для него началась рано. В 1907 году в 12 лет юный Ежов отправился на заработки в Литву. До 1909 года трудился на заводе Тильманса в городе Ковно, затем возвратился в Санкт-Петербург и пять лет проработал на кроватной фабрике Путиловского завода. Возмужавший и подросший, голова уже торчала над столом — он, наконец, был замечен вожаками большевиков и вовлечен в подпольную работу. Несмотря на маленький рост в 151 сантиметр и тихий голос, бдительное око полиции разглядело в нем одного из будущих советских вождей и выслало в провинцию. Местные столоначальники не стали морочить себе голову и от греха подальше отправили его в армию.

К концу 1915 года положение на фронте складывалось не в пользу России, и Ежова в числе других новобранцев бросили затыкать бреши в обороне. В одном из боев он получил тяжелое ранение и чудом выжил, шесть месяцев провел на больничной койке, после выздоровления возвратился в армию, в команду нестроевых Двинского военного округа, где и встретил Февральскую революцию. Тогда-то и пробил его звездный час, и не только его, а и тысяч тех, «кто был никем» и кого революция сделала «всем». В марте 1917 года он вступил в РСДРП(б) (партию большевиков. — Примеч. авт.) и принял деятельное участие в создании партийной ячейки в Витебске.

С того дня начался долгий путь восхождения Ежова к вершине властной пирамиды в СССР. Уступая в росте, внешности и в голосе трибунам-революционерам и отчаянным рубакам-командирам, он, несмотря на обширные книжные знания и пролетарское происхождение, долго прозябал на второстепенных партийных и административных должностях. До конца 20‐х годов ему пришлось помотаться по периферии и заниматься рутинной партийной работой в Татарстане, Марий Эл и Киргизии.

В гору Ежова пошел, когда в стране махровым цветом расцвел бюрократический социализм Сталина. Партийный аппарат взял верх над старой «ленинской гвардией», теперь в нем многое, если не все, решала «функция». Умение «винтика» в многосложной бюрократической махине грамотно составить бумагу и подать ее наверх, вовремя уловить, в каком направлении дуют ветры во властных кабинетах, ценилось больше всего. В этом Ежов мог дать фору недавним кумирам народных масс и творцам революции. Исключительная исполнительность, красивый почерк, отработанный стиль письма, пусть медленно, но помогали ему подниматься по служебной лестнице. Его начальники, получив очередное назначение, не забывали про «скромную трудовую лошадку», безропотно везущую «воз дел», и тащили за собой.

В 1927 году Ежова выдвинули на должность помощника заведующего организационно-распределительного отдела ЦК ВКП(б), это назначение стало поворотным в его судьбе. Оказавшись в Москве, да еще в составе партийного аппарата, он почувствовал себя как рыба в воде. Смехотворный рост — злые языки шутили: «Нашего Колю можно заметить по тени или по шороху», неброская внешность и тихий нрав делали его в глазах ярких и амбициозных коллег не конкурентом в борьбе за близость к НЕМУ — Вождю. Ежов же до поры до времени терпел насмешки коллег-конкурентов, тихим сапом карабкался по аппаратной лестнице и дорос до должности заместителя председателя Комитета партийного контроля при ЦК ВКП(б) — партийной инквизиции. На ней он, возможно бы, и застрял, если бы не случай.

1 декабря 1934 года громом средь ясного неба прозвучало убийство в стенах «партийного храма» — в Смольном первого секретаря Ленинградского обкома и горкома партии, «любимца партии» Сергея Кирова. События, связанные с ним, послужили трамплином для прыжка Ежова на самую вершину властной пирамиды. 2 декабря он в составе партийно-чекистского десанта, возглавляемого Сталиным, высадился в Ленинграде. Ежову поручили по линии Комитета партийного контроля провести проверку состояния дел в ленинградской партийной организации.

В отличие от начальника УНКВД по Ленинградской области заслуженного чекиста Филиппа Медведя, расценившего действия убийцы — Леонида Николаева, приревновавшего Кирова к своей супруге — Мильде Грауде, как уголовное преступление и поплатившегося за это головой, Ежов с полунамека понял Сталина, что в Северной столице засели «враги советской власти». Он, подобно Малюте Скуратову, принялся безжалостно искоренять политическую вольницу и фронду в партийных организациях Ленинграда. Ему удалось разглядеть за спиной убийцы-ревнивца далеко идущий заговор, направленный против «товарища Сталина и проводимой им линии на индустриализацию и коллективизацию страны». И не просто заговор местных партийных оппозиционеров, а заговор, нити которого вели за границу к заклятому врагу Вождя — Троцкому и оппонентам в партии Зиновьеву и Каменеву.

Усердие, проявленное Ежовым при зачистке политического поля от конкурентов, Вождь учел в своем новом кадровом пасьянсе. Ключевое место в нем занимал нарком НКВД, действующий его глава — Генрих Ягода (Гершенович. — Примеч. авт.), руками которого он ранее расправился со сторонниками Троцкого. В последнее время тот стал заигрывать с «новой оппозицией» в лице Зиновьева (Радомысльского. — Примеч. авт.), Рыкова, Каменева (Розенфельда. — Примеч. авт.), Радека (Собельсона. — Примеч. авт.). В руках Ягоды находился не только грозный Наркомат внутренних дел, но и серьезный рычаг воздействия на армию и флот через подчиненную ему военную контрразведку. Чтобы лишить Ягоду этой опоры, Сталин использовал хорошо отработанную схему. 26 сентября 1936 года по «рекомендации» Политбюро ЦК ВКП(б) для укрепления «важной народно-хозяйственной отрасли» Ягоду перевели на должность наркома связи СССР.

В тот день хозяином Лубянки стал Ежов, и те, кто еще вчера барственно похлопывал его по плечу, теперь за версту раскланивались. С момента назначения он, как и Сталин, получил доступ к «особым материалам». Сообщения тайных осведомителей, агентов, записи телефонных переговоров, данные перлюстрации почтовой переписки и не только оппозиционеров, а и на тех, кто находился рядом со Сталиным, были аккуратно пронумерованы и подшиты в «особые папки». Годами в них копилась подноготная на партийных функционеров, героев и народных кумиров, чтобы, когда придет час, по одному движению пальца Вождя, а теперь и его — Ежова — низвергнуть их в земной ад.

Те немногие из чекистов, кто чудом уцелел во время репрессий, ставшие свидетелями воцарения Ежова, вспоминали: первым делом он спустился в расстрельные камеры внутренней тюрьмы и распорядился сменить истрепанные пулями пеньковые канаты на стене, к которой ставили приговоренных к расстрелу. Новый нарком готовился к поголовному укосу противников Вождя, известному в советской истории как «Большой террор».

Перед тем как чудовищная кровавая волна должна была накрыть всю страну и погрести под собой сотни тысяч жертв, Ежов получил от Вождя карт-бланш на уничтожение всех тех, кто сомневался в его непогрешимости. Это невиданное возвышение и полномочия были подкреплены воистину царскими подарками, о которых не могли мечтать даже заслуженные боевые генералы. 28 января 1937 года на плечи бывшего рядового 3‐го пехотного полка еще той, императорской армии, скатилась маршальская звезда — Ежову было присвоено высшее специальное звание в системе органов государственной безопасности — Генеральный комиссар, спустя шесть месяцев 17 июля на его тщедушной груди появился орден Ленина, а 25 октября того же года к нему прибавился орден Красного Знамени.

Новая должность пробудила чудовище, дремавшее в глубине черной души этого невзрачного человечка. Первым делом 28 марта 1937 года он лично арестовал своего предшественника — Ягоду. Бывший нарком, во многом преуспевший в создании машины по борьбе с контрреволюцией и антисоветским элементом, подвергнутый жестоким допросам, быстро поплыл. Ежову и его подручным не пришлось прибегать к изощренным пыткам, Ягода дал «развернутые признательные показания об участии в «Правотроцкистском антисоветском блоке», а в последующем выступил с обличением его участников на открытом судебном процессе.

13 марта 1938 года Военная коллегия Верховного суда СССР за «организацию троцкистско-фашистского заговора в НКВД, подготовку покушения на т. Сталина и Ежова, подготовку государственного переворота и интервенцию» приговорила Ягоду к высшей мере наказания, на следующий день он был расстрелян. Режиссуру «открытого судебного процесса», написанную в кремлевском кабинете Сталина, Ежов исполнил точно до буквы, до запятой. Не только Ягода, позже остальные подсудимые, участники «Правотроцкистского антисоветского блока» — Бухарин, Рыков и другие — дружно каялись в преступлениях, которых не совершали, но это не спасло их от смерти.

Колесо репрессий, запущенное Сталиным, продолжало катиться по стране, одних, давя в кровавую лепешку, других превращая в лагерную пыль. Записи в журнале посещений Сталина не оставляют сомнений в том, что главным режиссером чудовищных сценариев различных заговоров как действительных, так и в большинстве своем порожденных в его воспаленном сознании являлся он сам. За два с лишним года руководства Ежовым НКВД СССР Вождь принял его 290 раз! Общая продолжительность встреч Ежова со Сталиным составила 850 часов. Чаще, чем Ежов, с ним встречался только нарком В. Молотов.

К осени 1937 года репрессии прибрели безумный размах. Можно предположить, что большую часть времени у Сталина с Ежовым занимало не обсуждение вопросов, связанных с противодействием разведывательно-подрывной деятельности иностранных спецслужб и направляемых ими зарубежных националистических формирований, а разработка различных сценариев судебных процессов над участниками т. н. «Московского центра», «Ленинградского центра», «Троцкистско-зиновьевского террористического центра», «Правотроцкистского блока», «Военно-фашистского заговора в Рабоче-Крестьянской Красной армии», «Украинского национального центра», «Военно-офицерской организации» (дело «Весна». — Примеч. авт.) и множества других. После их завершения и ликвидации «заговорщиков, террористов и вредителей» политическое поле в СССР было полностью зачищено от оппозиции. На нем несокрушимой глыбой высился только он один — «великий и непогрешимый товарищ Сталин», и тогда его взгляд обратился на внешних врагов — Троцкого и главарей ОУН. Они должны были умереть!

Молодой сотрудник помощник начальника 4‐го отделения 7‐го отдела ГУГБ НКВД СССР Павел Судоплатов был далек от того, что происходило в высоких кремлевских кабинетах, он жил воспоминаниями о прошедшем празднике, посвященном 20‐й годовщине Великой Октябрьской социалистической революции.

Выступавший на торжественном собрании коллектива управления начальник ГУГБ НКВД СССР комкор Михаил Фриновский отметил Павла в числе лучших сотрудников и подчеркнул его заслуги в борьбе с украинскими националистами. Спустя шесть дней 13 ноября 1937 года за «успешную разведывательную работу в условиях повышенного риска» старший лейтенант Судоплатов был награжден орденом Красного Знамени. Орден стал первой столь высокой наградой за 12 лет службы в органах госбезопасности.

Праздники закончились. Павел продолжал приходить на работу в приподнятом настроении, его не могла убить даже такая рутинная процедура, как приобщение документов в материалы оперативных дел. За то время, что ему пришлось выполнять задания, находясь за границей, их: разведывательных донесений из закордонных резидентур, сообщений агентуры, внедренной в ОУН, указаний руководства, накопилась целая гора. Павел часами не выпускал из рук иголку, шило, нитки и до синяков наколол себе пальцы. На незлобное подтрунивание коллег он добродушно отвечал, что самое острое оружие чекиста — это шило с иголкой, а чтобы у начальства не было претензий, дела надо шить не белыми, а серыми нитками.

Очередной рабочий день начался для Павла с этого неблагодарного занятия. После обеда он, наконец, занялся аналитической работой, перелопачивал последние донесения, поступившие из закордонных резидентур, делал из них выжимку, чтобы затем подготовить еженедельную сводку для начальника управления Фриновского.

За этой работой незаметно наступил вечер, когда зазвонил телефон внутренней связи. Павел снял трубку, в ней зазвучал требовательный голос начальника ИНО ГУГБ СССР Абрама Слуцкого, он распорядился немедленно прибыть к нему в кабинет. Сложив документы в сейф, Павел поспешил выполнить указание, но у Слуцкого не задержался и вместе с ним проследовал в приемную наркома Ежова. Там их встретил начальник секретариата НКВД Яков Дейч и попросил подождать. Те несколько минут, что Павел провел в приемной, показались ему вечностью. Голова шла кругом, он не мог себе представить, зачем Генеральному комиссару госбезопасности понадобился старший лейтенант, между ними пролегала огромная служебная дистанция.

Как сквозь вату до Павла донесся голос Дейча. Не чувствуя под собой ног, он вошел в кабинет наркома и смешался. Вблизи Ежов совсем не походил на того грозного наркома, портреты которого висели в кабинетах Лубянки и на плакатах. Карликового роста и неказистой внешности, он потерялся в огромном кабинете. Такой же неказистой была и его речь — это была не речь профессионала, а скорее дилетанта в вопросах разведки и контрразведки. Павел так вспоминал о ней:

«…Вопросы, которые он (Ежов. — Примеч. авт.) касались самих элементарных для любого разведчика вещей и звучали некомпетентно. Чувствовалось, что он не знает самих основ работы с источниками информации. Более того, похоже, что его вообще не интересовали раздоры внутри организации украинских эмигрантов…»

Дальше произошло и вовсе невероятное.

«…Выслушав мое сообщение относительно предстоящих встреч с украинскими националистами, Ежов внезапно предложил, чтобы я сопровождал его в ЦК. Я был просто поражен, когда наша машина въехала в Кремль, допуск в который имел весьма ограниченный круг лиц. Мое удивление еще больше возросло после того, как Ежов объявил, что нас примет лично товарищ Сталин…»

То была первая встреча Павла Анатольевича с Вождем, и она произвела на него неизгладимое впечатление:

«…Мне было тридцать лет, но я так и не научился сдерживать свои эмоции. Я был вне себя от радости и едва верил тому, что руководитель страны захотел встретиться с рядовым работником. После того как Сталин пожал мне руку, я не мог собраться, чтобы четко ответить на его вопросы. Улыбнувшись, Сталин заметил:

— Не волнуйтесь, молодой человек. Докладывайте основные факты. В вашем распоряжении только двадцать минут.

— Товарищ Сталин, — ответил я, — для рядового члена партии встреча с вами — величайшее событие в жизни. Я понимаю, что вызван сюда по делу. Через минуту я возьму себя в руки и смогу доложить основные факты вам и товарищу Ежову» (Судоплатов П. Спецоперации. Лубянка и Кремль. 1930–1950 годы. С. 37).

Павел Анатольевич собрался с духом и приступил к докладу. В ходе него Сталин в отличие от Ежова вникал в детали, расспрашивал о положении в украинском эмигрантском движении, интересовался оценками лидеров ОУН и существующими между ними противоречиями. Павел в течение двух лет выполнявший разведывательные задания по ОУН и лично хорошо знавший Коновальца, четко доложил и в заключение сделал вывод, что главную угрозу, по его мнению, представляет Коновалец, «поскольку он активно готовился к участию в войне против нас вместе с немцами».

Сталин, внимательно выслушав, поинтересовался:

«…— Ваши предложения? — короткий вопрос Сталина как бы повис в воздухе.

Ежов хранил молчание. Я тоже. Потом, собравшись с духом, я сказал, что сейчас не готов ответить.

— Тогда через неделю представьте свои предложения, — заметил Сталин…» (Судоплатов П. Спецоперации. Лубянка и Кремль. 1930–1950 годы. С. 38).

Сталин пожал руку Ежову, Павлу Анатольевичу, и на том встреча закончилась.

На следующий день Павел выехал в Киев, чтобы там встретиться с председателем ВУЦИК Григорием Петровским и руководством Наркомата НКВД, чтобы выслушать их мнения и предложения по нейтрализации подрывной деятельности ОУН и ее главаря Коновальца. В архивах и новых оперативных разработках, которые велись контрразведчиками Украины на нелегальные боёвки оуновцев, имелось предостаточно материалов о их шпионской, диверсионной и террористической деятельности. Страницы дел буквально сочились кровью тысяч убитых ими сотрудников НКВД, партийных работников и простых граждан, не желавших делить себя по национальному признаку. Самого Коновальца на Украине ждал смертный приговор. Он был вынесен ему заочно Верховным судом республики еще в 1921 году за злодеяния, совершенные в отношении рабочих киевского завода «Арсенал», поднявших восстание, а позже мирного населения западных областей, поддержавших советскую власть.

Одновременно с этим с участием сотрудников НКВД Украины и Лебедя, одного из самых ценных агентов в ОУН, в прошлом ближайшего соратника Коновальца, а в настоящем «координатора» местных низовых организаций, была согласована информация, которую Павлу предстояло довести до главарей украинских националистов во время встречи с ними в одной из европейских стран. Предыдущие проходили в Антверпене, Роттердаме либо в Гавре, куда заходило грузовое судно «Шилка», на котором по легенде прикрытия Павел состоял радистом. Сам Коновалец также шифровался и приезжал на встречи с ним по фальшивому литовскому паспорту, выданному на имя Новака.

По возвращении из Киева в Москву, как воспоминал Павел Анатольевич:

«…Ежов в одиннадцать часов вечера вновь привел меня в кабинет к Сталину. На этот раз там находился Петровский, что меня не удивило. Всего за пять минут я изложил план оперативных мероприятий против ОУН, подчеркнув, что главная цель — проникновение в абвер (гитлеровская военная разведка и контрразведка) через украинские каналы, поскольку абвер является нашим главным противником в предстоящей войне. Сталин попросил Петровского высказаться. Тот торжественно объявил, что на Украине Коновалец заочно приговорен к смертной казни за тягчайшие преступления против украинского пролетариата: он отдал приказ и лично руководил казнью революционных рабочих киевского «Арсенала» в январе 1918 года.

Сталин, перебив его, сказал:

— Это не акт мести, хотя Коновалец и является агентом германского фашизма. Наша цель — обезглавить движение украинского фашизма и заставить этих бандитов уничтожить друг друга в борьбе за власть.

Тут же он обратился ко мне с вопросом:

— А какие вкусы, слабости и привязанности у Коновальца? Постарайтесь их использовать.

— Коновалец очень любит шоколадные конфеты, — ответил я и добавил, что куда бы мы с ним ни ездили, он везде первым делом покупал шикарную коробку конфет.

— Обдумайте это, — предложил Сталин.

За все время беседы Ежов не проронил ни слова. Прощаясь, Сталин спросил меня, правильно ли я понимаю политическое значение поручаемого мне боевого задания.

— Да, — ответил я и заверил его, что отдам жизнь, если потребуется, для выполнения задания партии.

— Желаю успеха, — сказал Сталин, пожимая мне руку…» (Судоплатов П. Спецоперации. Лубянка и Кремль. 1930–1950 годы. С. 39–40).

Вариант устранения Коновальца, предложенный Сталиным, лег в основу будущей операции. Вождь знал, что предлагать, так как мог дать фору в деле ликвидации не только Ежову, но и такому признанному специалисту, как Шпигельглаз.

В прошлом в своей революционной деятельности Сталин возглавлял боевую организацию большевиков на Кавказе, занимавшуюся экспроприацией ценностей на нужды революции. К 27 годам он имел на своем счету несколько крупных успешных операций, получивших хлесткое и грозное слово «экс». Сообщение об одном из них облетело весь мир:

«…Сухум. 20 сентября. На отошедшем ночью на Батум пароходе русского общества «Георгий» 25 злоумышленников под угрозой смерти принудили капитана остановить пароход около Кодора, забрали почту и 16 000 рублей. Выстрелами злоумышленники загнали пассажиров и команду в помещение 3‐гоклассаизаняливыход. Пассажиры1‐гоклассапопыталисьоказатьсопротивлениеипроизвеливыстрел, нограбителипригрозилиубитьнаходившихсявихрукахзаложниковвлицедвухпомощниковкапитанаичетырехматросов. Потребовавшлюпки, грабители в сопровождении заложников высадились на берег».

21 сентября 1906 года данное сообщение появилось на информационных лентах Санкт-Петербургского телеграфного агентства.

За двое суток до этого события, потрясшего всю Россию, ничто не предвещало его наступления. Новороссийск, уставший от изнурительной, не по-осеннему небывалой жары, после проливного дождя нежился в освежающей прохладе. Наступил долгожданный бархатный сезон: морская вода еще не успела остыть, и сотни любителей плавания, спеша насладиться «последними теплыми денечками», толпами устремлялись к «золотым» пляжам Анапы; солнце, уставшее за долгое лето, умерило свой жар и ласкало нежными лучами; в воздухе появилась особенная хрустальная прозрачность, которая бывает только в это время года. Еще одним напоминанием местным жителям о приходе бархатного сезона стал приезд полчищ столичных светских львиц с модными в то время бархатными кошельками. Их владелицы бежали не столько от слякотной осени, пришедшей в северные и средние широты, сколько от ужасов революции, конвульсии которой продолжали сотрясать обе столицы Российской империи.

Здесь же, на беспечном юге, обласканном теплом, о ней однажды напомнил мятежный броненосец «Потемкин». Подобно грозному призраку грядущих великих потрясений в России, он появился на рейде Новороссийска, но встреченный орудийным огнем береговых батарей и верных царю кораблей, броненосец вынужден был взять курс на Абхазию. Но и там, не найдя поддержки, мятежники отправились в Румынию, чтобы сдаться на милость местных властей.

Революция в России, особенно жестоко и кроваво давшая о себе знать в старой столице, резко пошла на убыль. Московский великосветский бомонд, стремясь поскорее забыть об ее ужасах, устремился к благословенным берегам Крыма и Черноморского побережья. Особой популярностью пользовались круизы по морю в Абхазию и Батум. На один из последних рейсов, отправлявшийся по маршруту Новороссийск — Новый Афон — Сухум — Очамчира — Батум, билеты можно было достать только с боем.

18 сентября 1906 года счастливые их обладатели столпились у трапа парохода «Цесаревич Георгий». Он выглядел настоящим франтом на фоне чумазых, закопченных российских купеческих сухогрузов и утлых турецких фелюг. Под стать ему была и команда, одетая в парадную форму, она сверкала на солнце надраенными до зеркального блеска пуговицами и встречала пассажиров лучезарными улыбками. Капитан парохода Михаил Сенькевич — опытный морской волк, как и положено, занимал место на капитанском мостике. Попыхивая трубкой, он излучал собою непоколебимую уверенность в том, что его непреклонной воле подвластен не только экипаж, но и сама морская стихия. Особую торжественность моменту придавали духовой оркестр, выдувавший медь на верхней палубе, и пестрая группа цыган на причале, зажигательным танцем поднимавшая настроение пассажирам, провожающим и зевакам.

Сенькевич барственно кивнул головой. Вахтенные заняли места у верхней и нижней части трапа. Первыми к нему чинной чередой выстроились пассажиры первого класса: господа голубых кровей с чадами и домочадцами, за ними следовали заводчики, фабриканты, купцы и замыкали эту очередь довольных собой и своей жизнью мещане и пролетарии. Посадка подходила к концу, и здесь возникла заминка, у пограничной стражи появились вопросы к двенадцати паломникам, направлявшимся в Новый Афон к святым мощам апостола Христа Симона Кананита. Молодые, крепкого сложения они больше смахивали на абреков, чем на смиренных овечек. Препирательство между ними и пограничной стражей продолжалось недолго, за паломников вступился рыжеусый кавказец-монах, он так и сыпал цитатами из Библии. Конфликт завершился мирно, паломники поднялись на борт парохода и заняли свободные места на корме.

К тому времени суета на палубах улеглась, и сотни нетерпеливых взглядов пассажиров снова сошлись на капитане Сенькевиче. Тот, преисполненный собственной значимости, выдержав паузу, махнул рукой оркестру. В лучах яркого солнца медь инструментов полыхнула жаром. Музыканты выдали заключительный аккорд, и, когда затих последний звук, Сенькевич распорядился поднять трап и отдать швартовые.

В воздух взлетели канаты и шлепнулись на палубу. Вахтенные подхватили их и сноровисто закрепили на кнехтах. Заливистый гудок парохода «Цесаревич Георгий» проплыл над Цемесской бухтой. В ответ причал взорвался прощальными возгласами провожающих. Через мгновение этот радостно-оживленный гам потонул в мощном гуле заработавшего на полную мощь дизеля. Корпус парохода сотрясла крупная дрожь. Прошла секунда-другая, вода за кормой вспенилась седыми бурунами, «Цесаревич Георгий» медленно отчалил от причала, совершил левый разворот и, набирая ход, лег на заданный курс.

Сенькевич, поручив управление пароходом первому помощнику, покинул капитанский мостик и спустился в кают-компанию. Там от его имени был дан обед для петербургской и московской знати. Среди нее находилась графиня Дашкова, о которой в Москве только и было что разговоров о ее нашумевшем романе с индийским йогом и магом Похериманду. Он прославился тем, что целиком глотал не только сабли, но и ядовитых змей. Не оставался без внимания и князь Повесов. Слухи о баснословном богатстве, свалившемся на голову ловеласа после смерти старухи-скряги Жлобской, не давали покоя великосветским львицам. Сердца же юных, наивных дев больше занимал герой-красавец поручик Долбаков. В декабре в Москве, на Красной Пресне он под градом пуль бунтовщиков первым поднялся в атаку и повел своих подчиненных на приступ баррикад. Ранение не остановило поручика, он продолжал сражаться до тех пор, пока сознание не покинуло его. О тех суровых днях напоминал шрам на левой щеке Долбакова и мертвенная бледность лица. Она давала повод завистникам и злым языкам подозревать его в том, что он извел на свою физиономию не меньше пуда пудры. Поручик же не обращал внимания на злопыхателей и продолжал купаться в многообещающих взглядах пылких юных красавиц.

После завершения обеда последовал неизбежный в курортной жизни променад, сопровождавшийся перестрелкой многозначительными взглядами и легким флиртом. Опытные в делах сердечных матроны ни на шаг не отпускали от себя неискушенных дев и пытались оградить их от домогательств московских и петербургских повес, жаждущих бурных развлечений. Но все эти попытки были тщетны, в воздухе, казалось, был разлит эликсир любви и страстного желания. Он кружил головы как молодым, так и старым и порождал скоротечные бурные романы.

На нижней палубе царила иная атмосфера. Ее пассажирам было не до морских красот и любовного флирта, большинство из них, купив на последние гроши билет, бежали от беспросветной нужды и разрухи, в которые после революционных потрясений все глубже погружалась центральная часть России. Одни надеялись пережить в Грузии холодную зиму и найти хоть какой-то заработок, другие — паломники, — их оказалось немало, полагаясь на волю Божью, рассчитывали обрести душевное успокоение и надежду на лучшее будущее в святых местах Нового Афона.

Особняком от остальных пассажиров держалась дружная компания из двенадцати паломников. Собравшись вокруг рыжеусого кавказца-монаха, они что-то живо обсуждали. Обрывки разговора если и долетали до постороннего уха, то вряд ли могли сказать что-то непосвященному. Короткие распоряжения рыжеусого монаха принимались паломниками без спора и возражений. Выслушав его, компания, разбившись на пары и прихватив с собой увесистые торбы, разбрелась по пароходу.

Не успел скрыться за горизонтом Новороссийск, как погода резко изменилась. Море покрыла мелкая рябь, солнце затянула сизая дымка, в снастях сердито засвистал ветер, седые барашки вспенились перед носом парохода. Прошел час, и диск солнца, подобно запылившейся керосиновой лампе, тусклым светом залил море. Приближался шторм. Волны росли на глазах и, наливаясь свинцом, жадными языками облизывали пароход. Под их ударами корпус жалобно поскрипывал, а палуба отзывалась судорожной дрожью. Она передавалась пассажирам, великосветская публика поспешила разойтись по каютам, а простому люду на нижней палубе ничего другого не оставалось, как искать укрытия от ветра и волн за палубными надстройками.

Сенькевич вынужден был оставить гостей в кают-компании и подняться на капитанский мостик, чтобы взять управление пароходом на себя. Шторм быстро набирал силу. Море вспучилось и грозно зарокотало. Нос «Цесаревича Георгия» все глубже зарывался в волну. Бурные потоки воды раз за разом обрушивались на нижнюю палубу, злобно шипящие языки извивались под ногами пассажиров третьего класса, забирались под шлюпки и, прихватив с собой что-нибудь из вещей, скатывались за борт.

Бессонная ночь доставила немало хлопот как экипажу, так и пассажирам. Перед рассветом шторм пошел на убыль, и вскоре о нем напоминала лишь серая стайка облаков, робко кравшаяся у кромки морского горизонта. Попутный ветер позволил наверстать упущенное, после полудня слева по борту возник берег Абхазии. Она вздыбилась горными вершинами, самые дальние были покрыты вечными снегами. С наступлением темноты «Цесаревич Георгий» бросил якорь на рейде у знаменитой православной святыни на юге России — усыпальницы апостола Христа Симона Кананита.

Наступила ночь. Круглолицая луна выплыла из-за гор, и в ее призрачном свете окрестности Нового Афона с поразительной точностью стали напоминать библейские сюжеты со знаменитых полотен художников Бруни и Куинджи. Позолоченный купол колокольни центрального собора, подобно Вифлеемской звезде, загадочно мерцал на фоне величественной панорамы гор. Они, как драгоценное ожерелье, обрамляли бухту и весело перемигивались гостеприимно светящимися окошками домов, гроздьями рассыпанных по склонам.

Все вокруг дышало миром и покоем. Казалось, что само время умерило свой неумолимый бег у стен усыпальницы Симона Кананита. Две тысячи лет назад Слово Божье, произнесенное им среди этих величественных гор, оказалось крепче крепостных стен некогда неприступной Анакопийской цитадели и власти самых жестоких тиранов. Перед ним оказалось бессильно властолюбие сильных мира сего, возомнивших себя повелителями и вершителями судеб целых народов. Все они обратились во вселенскую пыль, и лишь одно здесь осталось вечным — божественная красота Нового Афона, воспетая Симоном Кананитом.

Она не могла оставить равнодушным даже самое холодное сердце. Пассажиры, все от мала и до велика, высыпали на палубы и долго любовались земным раем. Легкий ветерок, потягивавший с берега, доносил до них нежные запахи набравшего цвет осман-дерева и осенних цветов. В призрачном свете фонарей раскидистые кроны эвкалиптов и платанов в приморском парке напоминали мохнатые папахи джигитов, а пальмы походили на огромные шатры разбившего здесь свой военный лагерь грозного царя Митридата. Довершало сказочную красоту Нового Афона рукотворное чудо — монастырь Симона Кананита.

К полночи жизнь на море и на берегу замерла. Наступившую благостную тишину изредка нарушала перекличка вахтенных «Цесаревича Георгия», морского пограничного патруля, цокот копыт конных разъездов, совершавших объезд окрестностей Нового Афона, да отрывистые команды, доносившиеся с военного фрегата: его команда наводила порядок после завершившихся накануне учений. Теплая южная ночь укутала монастырь, горы, море, корабли невидимым бархатистым покрывалом, и все погрузилось в безмятежный сон.

О наступлении нового дня жителям Нового Афона, командам кораблей и пассажирам возвестил мелодичный звон колоколов монастыря. Затем под заливистую трель свистка боцмана на ноги поднялся экипаж военного фрегата. В девять часов нарядно одетая публика первого и второго класса неспешно потянулась в зал ресторана.

После завтрака к пароходу причалили десятки шлюпок, и сотни желающих отправиться на прогулку по местам, где ступала нога Симона Кананита, Андрея Первозванного, Иоанна Златоуста и двух российских императоров Александра III и Николая II, заняли в них места. К ним присоединились двенадцать паломников во главе с рыжеусым кавказцем-монахом. Команда «Цесаревича Георгия» занялась приборкой, а Сенькович взялся за проверку записей в судовом журнале.

Прогулка по горным тропам быстро утомила пассажиров первого класса, и они первыми поднялись на борт корабля. За ними потянулась публика попроще, последними возвратились двенадцать паломников с рыжеусым монахом. Судя по их оживленным лицам, мимике и исходившему от них запаху костра, они явно причащались не только святым духом. Их компания пополнилась еще восьмью человеками, все они оказались молодыми людьми крепкого сложения и имели полупролетарский вид.

Прошло несколько минут, суета на палубах улеглась, наступило время вечерней трапезы, и воздух наполнился ароматными запахами. После ее завершения пароход покинул гостеприимную Новоафонскую бухту, проплыл мимо военного фрегата, на котором шла вечерняя приборка, обогнул Эшерский мыс и взял курс на Сухум.

Столица Абхазии — Сухум, зажатая горами, изнывала от небывалой жары. Такого знойного сентября не могли припомнить даже старожилы, в полдень металлические крыши раскалялись будто сковородки, в домах стоял жар как в духовке, а на улицах асфальт превращался в студенистую жижу. Прошедший несколько часов назад короткий, но обильный дождь и наступившая ночь принесли с собой долгожданную свежесть и прохладу. Горожане спешили воспользоваться передышкой и семьями потянулись на набережную, чтобы полюбоваться последними парусниками, доживавшими свой век. На фоне величавой панорамы гор они напоминали белоснежные айсберги, каким-то чудом занесенные в южные широты.

В 10 часов вечера в Сухумскую бухту, подобно старой галоше, хлюпая винтами, вполз направлявшийся в Батум грузовой пароход «Российского общества П. и Т.» «Дмитрий». Через час он покинул порт и вышел в открытое море. Вслед за ним, напоминая лощеного франта, на рейде появился пароход «Цесаревич Георгий». Сенькевич не стал причаливать к пирсу и распорядился спустить на воду две шлюпки, в них сели гребцы и десять пассажиров.

Появление парохода вызвало оживление на набережной: торговцы потрясали вязанками знаменитой вяленой рыбешки — барабульки, сушеной хурмы и баклажками вина, собиратели древностей манили пассажиров артефактами прошлых цивилизаций. Они оставили здесь заметный след. Наивные романтики продолжали искать знаменитое «золотое руно».

Не меньший интерес к курортной жемчужине Кавказского побережья — Сухуму проявили и пассажиры «Цесаревич Георгий». Они с жадным любопытством разглядывали знаменитую городскую набережную, так ярко описанную многими известными писателями. Она вытянулась почти на две версты и, подсвеченная газовыми фонарями, напоминала собой драгоценный пояс. В нем каждый «камень» — величественные развалины древних крепостных стен Диоскурии, помнящие отважных аргонавтов, белокаменная колоннада, под сводами которой писатель Максим Горький не чурался общаться с местными босяками и абреками, был бесценен.

Поклонники творчества другого великого русского писателя Антона Чехова без труда отыскали гостиницу «Франция». В ней он останавливался всего на сутки, но и этого ему хватило, чтобы воспеть божественную красоту здешних мест.

«…Я в Абхазии! Ночь ночевал в монастыре Новый Афон, а сегодня с утра сижу в Сухуме. Природа удивительная до бешенства и отчаяния. Все ново, сказочно, глупо и поэтично. Эвкалипты, чайные кусты, кипарисы, кедры, пальмы, ослы, лебеди, буйволы, сизые журавли, а главное — горы, горы и горы без конца и краю… Сижу я сейчас на балконе, а мимо лениво прохаживаются абхазцы в костюмах маскарадных капуцинов; через дорогу бульвар с маслинами, кедрами и кипарисами, за бульваром темно-синее море…»

Стоянка «Цесаревича Георгия» в Сухуме заняла меньше часа. В кассах было продано всего 13 билетов, эта, как позже оказалось, роковая цифра и пятеро молодых абрековского вида пассажиров не насторожили местных полицейских, лениво полузгивавших семечки, ни тем более команду парохода. Она спешила сняться с якоря и выбраться из Сухумской бухты с ее коварным и изменчивым течением. Не желал медлить и капитан Сенькевич, давно положивший глаз на томную блондинку, изнывавшую скорее не от жары, а от сексуальной неудовлетворенности. Он уже предвкушал с ней бурную ночь и, проводив нетерпеливым взглядом поднявшихся на палубу пассажиров, распорядился сниматься с якоря.

Благостный покой Сухумской бухты нарушили грохот якорной цепи и заработавшего на полные обороты дизеля. Совершив правый разворот, «Цесаревич Георгий» взял курс на Очамчиру — небольшой порт, расположенный вблизи границы Абхазии с Грузией. Морское течение было попутным, через полчаса о Сухуме напоминало блеклое пятно за кормой, впереди мрачной громадой проступил Кодорский мыс. Стрелки на часах показали начало первого, когда размеренный ритм жизни команды парохода и пассажиров нарушили отрывистые команды. Сенькевич бросил недовольный взгляд на палубу, и резкое слово замерло на губах.

Хлесткий выстрел взорвал тишину, а затем серые тени, как по команде, рассыпались по палубам. Налетчики действовали стремительно и, похоже, по заранее разработанному плану. За несколько минут они перекрыли все переходы, отрезали экипаж от пароходной прислуги, а тех пассажиров, кто не лег спать, загнали в каюты и заперли.

Сенькевич лихорадочно зашарил по ящикам в поисках револьвера, но так и не успел достать. На капитанский мостик стремительно ворвались три налетчика. Возглавлял их невысокого роста молодой рыжеусый монах лет чуть больше двадцати пяти по кличке Коба. Сенькевич осекся, когда увидел грозно сверкнувший в лунном свете вороненый ствол револьвера. Рыжеусый не дал ему опомниться и объявил, что они не грабители, а революционеры и что им нужны средства на революцию. В случае сопротивления он пригрозил взорвать пароход. Его решительный вид не оставлял сомнений, что угроза будет приведена в исполнение. Сенькевич подчинился и выдал казенные деньги. Две тысячи рублей — пожертвования на строительство монастыря налетчики не взяли.

Вся операция заняла не более 10 минут и закончилась без жертв. За исключением поручика Долбакова, герой-любовник оказался единственным, кто попытался остановить налетчиков и расплатился за это выбитыми зубами. По требованию рыжеусого атамана часть экипажа была взята в заложники. Помощники капитана и шестеро моряков заняли места за веслами шлюпок и вместе с налетчиками взяли курс на берег — на Кодорский мыс.

На поиски налетчиков были брошены не только силы жандармерии, полиции Сухумского округа, но и казаки. Помимо них к облаве привлекли армейские части — по тревоге подняли 258‐й пехотный резервный полк под командованием полковника фон Бадера. Возглавил розыск сам начальник Сухумского округа князь Леван Джандиери.

Предварительные его результаты показали: налет готовился самым тщательным образом, во главе его стоял человек дерзкий, рисковый и с недюжинными организаторскими способностями. Об этом свидетельствовало то, что ни он, ни другие налетчики не допустили малейшего сбоя в операции. Они действовали как хорошо отлаженная машина, и только многолетний опыт сыскной работы подчиненных Джандиери — помощника начальника Кутаисского жандармского управления в Сухумском округе ротмистра Федора Ушинского и следователя Арнольда Цепляева — позволил предположить, что за налетом могли стоять боевики большевиков.

Почерк преступления указывал на группу некоего Кобы (подпольный псевдоним Сталина. — Примеч. авт.). Предыдущие ее эксы — экспроприация денежных и иных государственных средств, как именовал подобные акции вождь большевиков Владимир Ульянов-Ленин, также отличала особая дерзость. Но на этот раз в логику действий большевистских боевиков не укладывались два факта: первый состоял в том, что они не тронули пожертвований, предназначавшихся на строительство монастыря, а второй — рыжеусый атаман распорядился выдать нижним чинам экипажа, сидевшим за веслами, по 10 рублей на чай.

Предположения Ушинского, что к налету все-таки причастны боевики большевиков, подтвердил на допросе капитан корабля «Цесаревич Георгий» Сенькевич. В частности, он показал:

«…Боевая группа состояла из 25 человек, почти все из рабочих и несколько из интеллигентов. Вооружение: револьверы, берданки, бомбы, которыми они грозили разнести пароход в случае неповиновения. Садились группами в Новороссийске, Новом Афоне и Сухуме.

Распоряжался всем один, по-видимому атаман, с типичным восточным лицом и грузинским акцентом. Два субъекта направили на меня стволы револьверов.

— Мы революционеры с головы до ног, — обратился ко мне один из них, — мы не разбойники. Для целей революции нам нужны средства, но мы берем только казенные деньги. Подчиняйтесь нашим приказам, и дело обойдется без крови и жертв. Но беда вам, если вздумаете сопротивляться. Мы перебьем всех вас и взорвем пароход…

Я повиновался…»

Несмотря на все усилия полиции и жандармерии, им так и не удалось установить ни имен, ни фамилий налетчиков, не говоря уже о том, чтобы кого-то задержать, они как в воду канули. Спустя много лет, после революции стало известно имя организатора налета — Сталин. Захваченные его боевой группой деньги все без остатка ушли на закупку оружия для рабочих дружин и подготовку первой конференции военных и боевых организаций РСДРП.

Она проходила в Финляндии в небольшом городке Таммерфорсе с 29 ноября по 5 декабря 1906 года. Там же состоялась первая личная встреча вождя большевиков — Владимира Ульянова-Ленина с «умелым организатором и смелым руководителем боевой организации РСДРП на Кавказе товарищем Кобой». Она стала знаковой для них, и она же предопределила невероятную судьбу этого тогда еще молодого человека, настоящая фамилия и имя которого были Иосиф Джугашвили. Спустя 18 лет он стал во главе огромной страны — СССР, железной рукой собрал ее в кулак, и затем в 1941–1945 годах она сокрушила орды европейских нацистов.

Поэтому рекомендации Сталина по ликвидации Коновальца в НКВД были приняты как руководство к действию. Слуцкий и Шпигельглаз с участием Павла приступили к разработке операции, она получила кодовое название «Ставка». Исходя из того положения, какое к тому времени он занимал в иерархии ОУН, а также учитывая его близость к Коновальцу, выполнение задания Сталина, как представлялось Ежову и Слуцкому, не требовало каких-то сверхусилий. Павел, два года назад внедренный в ОУН, проявив незаурядные артистические способности и хладнокровие, выдержал все коварные проверки националистов и с течением временем стал не просто доверенным лицом Коновальца, а его глазами и ушами на Украине.

Исходя из этого, Слуцкий и Шпигельглаз остановились на двух вариантах выполнения задания. В первом, при благоприятно складывающейся обстановке, Павел должен был застрелить Коновальца из пистолета, во втором — ликвидировать с помощью взрывного устройства, вмонтированного в «ценный подарок». Взвесив все за и все против, они остановились на втором варианте. Он позволял существенно снизить риск захвата Павла охраной Коновальца. Кроме того, взрыв уничтожил бы все улики и бросил бы тень на конкурентов Коновальца за власть в ОУН. И если «подарок Коновальцу» не вызвал споров — учитывалась его «шоколадная» страсть, он виделся в виде коробки конфет, то сама его конструкция потребовала от специалистов отдела оперативно-технических средств недюжинной смекалки. Они успешно справились с этой непростой задачей, а вот с типом взрывателя им пришлось изрядно поломать голову.

Позже Павел Анатольевич так вспоминал об этом:

«…Вся проблема состояла в том, что мне предстояло незаметно нажать на переключатель, чтобы запустить часовой механизм. Мне этот вариант не слишком нравился, так как яркая коробка сразу привлекла бы внимание Коновальца. Кроме того, он мог передать эту коробку постоянно сопровождавшему его Барановскому» (Судоплатов П. Спецоперации. Лубянка и Кремль. 1930–1950 годы. С. 40).

Основной разработчик «шоколадной мины» и взрывного устройства, сотрудника отдела оперативно-технических средств Александр Тимашков, отказавшись от часового механизма, предложил использовать химический детонатор, который бы сработал при изменении положения коробки из вертикального на горизонтальное. После его изготовления и неоднократных проверок на специальном полигоне предложенная Тимашковым конструкция показала исключительную надежность и точность работы механизма. Но не столько результаты многочисленных успешных испытаний «шоколадной бомбы», сколько предстоящий отчет перед Сталиным заставил руководство НКВД перестраховаться и командировать на выполнение задания вместе с Судоплатовым самого Тимашкова.

Решить данную задачу для Шпигельглаза не составило большого труда. Капитан грузового корабля «Шилка» был надежным и проверенным не в одном деле человеком и все хватал на лету. Во время предыдущих выездов Павла за границу для встреч с Коновальцем капитан умело поддерживал легенду прикрытия, и за все время никто из состава экипажа «Шилки» так и не догадался об истинной роли Судоплатова и содержании выполняемых им разведывательных заданий. Тимашков, так же как и Павел, по факту исполнявший обязанности радиста, под легендой технического специалиста был включен в состав судовой команды грузового корабля «Шилка».

Непосредственно перед отъездом на задание нарком Ежов решил лично провести инструктаж Судоплатова. В сопровождении Шпигельглаза он прошел в приемную, в ней они не задержались. Помощник предупредительно распахнул перед ними дверь. Первым в кабинет вошел Шпигельглаз, за ним последовал Павел и застыл у порога. Ежов стремительно встал из-за стола, прошел к ним навстречу, энергично поздоровался за руку и затем кивнул на стол для заседаний. Они подождали, когда он сядет, и заняли места перед Ежовым. Он строгим взглядом пробежался по Шпигельглазу, задержал на Судоплатове и после долгой паузы спросил:

— Товарищ Судоплатов, вы готовы выполнить задание и уничтожить заклятого врага советской власти и наймита мирового империализма Коновальца?

Павел вскочил. Ежов махнул рукой и повторил вопрос:

— Товарищ Судоплатов, так вы готовы выполнить задание и уничтожить заклятого врага советской власти и наймита мирового империализма Коновальца?

— Так точно, товарищ Генеральный комиссар государственной безопасности! — доложил Павел.

— И не просто задание, а задание товарища Сталина! Вы понимаете всю меру ответственности, товарищ Судоплатов?

— Так точно, товарищ Генеральный комиссар государственной безопасности!

— И запомните, товарищ Судоплатов, это не просто задание! Это экзамен для НКВД. Мы должны доказать товарищу Сталину и партии, что с бандой предателя Ягоды покончено. Мы вооруженный отряд товарища Сталина и партии! Наш священный долг безжалостно уничтожать всех врагов, кто встанет на их пути! — дальше нарком сорвался на крик: — Коновалец — эта шавка международного империализма и его националистические выродки уже давно должны были быть уничтожены под корень!.. Мерзавец Ягода!.. Наймит троцкистов и фашистов он со своей бандой пробрался в органы НКВД!.. Они делали все, чтобы не допустить это!.. Они позволяли Коновальцу и его своре убивать лучших коммунистов!.. Их жертвой едва не стал министр иностранных дел товарищ Литвинов!.. Ягода готовил фашистский заговор против товарища Сталина и партии Ленина — Сталина!.. Но прозорливый товарищ Сталин вовремя заметил опасность!.. Он вырвал ядовитое жало у этой гидры мирового империализма!.. Органы НКВД должны сделать все, чтобы смыть с себя это позорное пятно предательства и измены!.. Мы должны очистить от скверны славное слово «чекист»! Оно должно снова засиять своей первозданной чистотой!..

Дальше Ежов долго и путанно говорил о важности операции по ликвидации Коновальца, о высоком доверии Сталина, которое надо непременно оправдать. Павел слушал этот бесконечный монолог, а в душе не испытывал того трепета, что ощущал в кабинете Сталина. Это не осталось без внимания наблюдательного Шпигельглаза. Покинув кабинет Ежова, он предложил:

— Павел, пройдем ко мне!

Судоплатов шел по коридору и мысленно находился не на Лубянке, а в Кремле. В его памяти с фотографической точностью возник кабинет Сталина, его сосредоточенное лицо и взгляд, обращенный к нему. Сталин словно заглядывал к нему в душу и пытался понять, способен ли он выполнить это связанное со смертельным риском задание. В ушах Павла, словно тот находился рядом, звучал голос Сталина:

«…Это не акт мести, хотя Коновалец и является агентом германского фашизма. Наша цель — обезглавить движение украинского фашизма и заставить этих бандитов уничтожить друг друга в борьбе за власть… Желаю успеха».

Скрип двери в кабинете Шпигельглаза, заставил Павла встрепенуться и вернуться из Кремля на Лубянку.

— Проходи! — пригласил Шпигельглаз.

Павел переступил порог и остановился.

— Садись! В ногах правды нет! — Шпигельглаз кивнул на стул за приставным столом, сам прошел к встроенному в стену шкафу, распахнул дверцы, достал бутылку водки, затем коньяка и поинтересовался: — Что будешь пить?

Судоплатов, помявшись, ответил:

— Товарищ майор, если можно, то лучше чай.

— Чай? И то верно. Водку или коньяк мы выпьем, когда вернешься с задания, — согласился Шпигельглаз и предложил: — На твой выбор: есть наш — грузинский, есть ихний — цейлонский, привез из последней командировки во Францию.

— На ваше усмотрение, товарищ майор.

— Да перестань ты выкать и щелкать каблуками! Мы не на плацу и не на служебном совещании, а за товарищеским ужином.

— Понял, Сергей Михайлович.

— Другое дело, — с улыбкой произнес Шпигельглаз, обратно поставил бутылки с водкой и коньяком в шкаф, достал круг копченой колбасы, буханку серого хлеба, сахар, разложил по тарелкам, пробежался по ним взглядом и посетовал:

— Извини, Павел, чем богаты, тем и рады.

— Да я не голодный, Сергей Михайлович.

— Я тоже, это так для аппетита. Колбаса отменная, не из нашего продпайка, а с рынка. Попробуй, потом не оторвешь, — заверил Шпигельглаз, взял нож и принялся кромсать колбасу.

Судоплатов подхватился со стула и предложил:

— Сергей Михайлович, давайте я порежу.

— Да сиди ты, — отмахнулся Шпигельглаз и, хмыкнув, сказал: — Начальник не каждый день предлагает подчиненному выпить, да еще и режет колбасу.

Смутившись, Судоплатов присел и молча наблюдал за тем, как Шпигельглаз сноровисто нарезает колбасу и хлеб. Разложив их по тарелкам, он насыпал цейлонский чай в заварной чайник, включил в розетку самовар, вернулся к столу, сел напротив и, пытливо посмотрев в глаза Павлу, спросил:

— Настрой как, боевой?

— Так точно, товарищ майор! — заверил Судоплатов.

— А другого и не должно быть! Далеко не каждому выпадает честь выполнить личное задание товарища Сталина!

— Я все понимаю, Сергей Михайлович! И сделаю все, что в моих силах, чтобы выполнить его.

— Нет, Павел! Ответ должен быть только один — оно будет выполнено! Понимаешь, выполнено! Выполнено, чего бы это тебе ни стоило!

— Да! Да! — твердил Павел.

— Тебе надо напрочь забыть, что перед тобой человек, с которым многое связывает! Что он относится к тебе как к близкому человеку! — Шпигельглаз говорил так, будто вбивал гвозди: — Смотри на Коновальца как на порождение зла! Как на абсолютное зло! Не дай воли своим эмоциям! В тебе не должно быть места ни чувству жалости, ни чувству мести!

— Не будет! Нет! Я понимаю…

— Погоди! — остановил Шпигельглаз и продолжил:

— Погоди! Одного понимания будет мало. Коновалец — это зверь! Он нутром чувствует опасность! И здесь важно не выдать себя! А потому смотри на него как на Сатану в человечьем обличии, и тогда рука не дрогнет!

— Не дрогнет! — заверил Павел.

— Твоей рукой наше правосудие приведет в исполнение приговор, вынесенный Коновальцу шестнадцать лет назад! — напомнил Шпигельглаз и посмотрел Павлу в глаза.

Тот не отвел их в сторону и заявил:

— Сергей Михайлович, можете не сомневаться, я выполню задание товарища Сталина! Ну, а если так случится… — Павел пытался подобрать нужные слова, не нашел и сказал: — В общем, вы меня понимаете, Сергей Михайлович.

Шпигельглаз кивнул головой и продолжил этот разговор, скорее, с самим собой:

— Понимаешь, Павел, в нашей профессия наступает такой момент, когда приходится делать выбор между делом, которому служишь, и собственной жизнью. Невероятно сложный и невероятно трудный выбор. Да, есть приказ, а есть собственная совесть. И здесь судьей выступаешь только ты сам.

— Сергей Михайлович, я сделал этот выбор 20 лет назад. Мне было двенадцать, когда я вместе с бойцами первого Мелитопольского полка ушел бить беляков.

— Говоришь, 20 лет назад. Но в этом мире нет ничего постоянного, как говорится: все течет, все изменяется. Меняемся и мы, но в одном надо остаться постоянным — в верности делу, которому служишь, и своим товарищам. Так может случиться, что операция обернется для тебя… Она может стать для тебя последней и тогда…

— Я выполню задание товарища Сталина! Я… — воскликнул Павел.

— Погоди! Погоди! В твоей решимости я не сомневаюсь. Но бывает так, что обстоятельства оказываются непреодолимыми, и тогда надо сделать этот выбор. Ты должен поступить как настоящий мужчина. Ты не должен попасть живым в руки наших врагов!

— Этого не будет, Сергей Михайлович! Клянусь вам!

— Верю! — в голосе Шпигельглаза не было и тени сомнений. Тяжело вздохнув, он открыл ящик стола, достал из него пистолет вальтер и предложил: — Возьми, на всякий случай. За все время он ни разу не подвел меня.

Павел принял пистолет, но так и не успел ничего сказать. На тумбочке сердито запыхтел самовар. Шпигельглаз подхватился со стула, взял заварной чайник и наполнил кипятком. В кабинете запахло ароматом цейлонского чая. Шпигельглаз глубоко вдохнул, а потом улыбнулся и сказал:

— Будешь за границей, ничего крепче чая не пить!

— А я не любитель выпить, — признался Павел.

— Ты нет, а наш алхимик Тимашков, он не против.

— Значит, будем пить чай грузинский.

— А вот это будет ошибкой.

— Это же почему?

— Ты уже далеко не новичок в разведке. А в ней, сам знаешь, значение имеют мелочи, — заметил Шпигельглаз, разлил чай по кружкам и с улыбкой произнес: — Поэтому в Европе надо пить чай только цейлонский.

— Курить не наши папиросы «Беломорканал», а сигареты «Pall Mall», — в тон ему сказал Павел.

— Все правильно. Ладно, соловья баснями не кормят. Давай налегай на колбаску, — предложил Шпигельглаз.

Чай оказался восхитительным, такого Павел еще не пил, а колбаса превосходной. Он вспомнил, что с утра ничего не ел, и вскоре Шпигельглазу пришлось доставать из загашника сало. Вскоре и от него остался сиротливо лежать на тарелке небольшой шматок. Бой настенных часов напомнил им, что рабочий день давно уже закончился.

Шпигельглаз встрепенулся, бросил взгляд на циферблат, стрелки показывали начало одиннадцатого, и заметил:

— Засиделись мы с тобой, Павел. Итак, давай коротко пробежимся по заданию и потом домой. Павел кивнул головой.

— Завтра вы с Тимашковым выезжаете в Мурманск. Там все подготовлено. Начальник управления НКВД поставлен в известность. Его задача вас встретить и организовать встречу с капитаном «Шилки». К вашему приезду капитан будет проинструктирован, что и как делать, так что на том этапе не должно быть никаких накладок.

— И не будет. У нас с капитаном полный контакт, — заверил Павел.

— Хорошо. Идем дальше. Берген. Там у тебя явка с нашим резидентом Антоном Волльвебером. Он представит тебе отчет о работе резидентуры. Ты передашь ему деньги и зашифрованное задание. Ключ к расшифровке у него есть. На явку пойдешь без прикрытия. Тимашков остается на борту «Шилки».

— Понял.

— Что бы с тобой ни случилось в Бергене или на встрече с Коновальцем, Тимашков не должен ничего предпринимать. Он остается на борту «Шилки» — это приказ!

— Ясно!

— Пароль для связи с Антоном помнишь?

— Да.

— Место встречи и маршрут выхода на явку представляешь?

— Можно сказать, как свои пять пальцев, — заверил Павел.

— С опознанием Антона как, не ошибешься?

— Думаю, что нет. Тем более у меня есть его фотография.

— Имей в виду, она пятилетней давности, — напомнил Шпигельглаз и заметил: — Не вздумай брать ее с собой на явку.

— Обижаете, Сергей Михайлович! Я же…

— Ладно! Ладно! Фотографию после встречи с Антоном уничтожь.

— Само собой разумеется.

— И еще, только не обижайся, но лишний раз хочу напомнить. После того как ликвидируешь Коновальца и сядешь на поезд, не вздумай ехать до самого Парижа.

— Это понятно, Сергей Михайлович. У полиции и контрразведки на железной дороге самая густая сеть агентов.

— В первую очередь это те, кто сидит в кассах. Они если не агенты, то осведомители.

— Поэтому буду чаще менять транспорт, чтобы не засветиться.

— Все правильно. Но, прежде чем уходить в отрыв, смени прическу и верхнюю одежду.

— Хорошо.

— А, вот еще что! Ты с Коновальцем встречался в основном в ресторанах, не так ли?

— Да.

— Официант — он тоже представляет опасность. У них на лица хорошая память, постарайся не бросаться ему в глаза.

— Понял.

— И последнее, по Парижу. Когда доберешься, там тебя встретит Иван Агаянц. В лицо ты его должен знать.

— Да, и хорошо, — заверил Павел.

— Он будет ждать тебя на известной станции парижского метро. Надеюсь, название не забудешь?

— Обижаете, Сергей Михайлович.

— Не обижаю, а заостряю твое внимание. В общем, через него получишь дополнительные указания. Вопросы есть?

— У матросов нет вопросов!

Шпигельглаз хмыкнул и, похлопав Павла по плечу, сказал:

— Остается пожелать тебе счастливого плавания, матрос.

— Спасибо, — поблагодарил Павел.

— Кажется, все обсудили, — подвел итог Шпигельглаз и предложил: — Расходимся! Впереди нас ждут великие дела!

Покидали они Лубянку, когда уже наступила ночь. На этот раз до квартиры Павлу не пришлось добираться на метро, служебная машина Шпигельглаза подвезла его к самому подъезду. Эмма еще не спала и быстро накрыла на стол. Тонкий и проницательный человек, начавшая службу в контрразведке раньше мужа, она почувствовала владевшее им напряжение и не удержалась от вопросов. Павлу ничего другого не оставалось, как рассказать о предстоящей командировке за границу по линии ОУН, но он не сказал ей главного — о задании Сталина. Усталость и напряжение последних дней дали о себе знать, Павел начал клевать носом в тарелку и, не закончив ужина, отправился спать.

На ноги его поднял требовательный звонок будильника. Умывшись, побрившись, наскоро перекусив, он торопливо простился с женой, подхватил «тревожный чемоданчик», в нем находилось все необходимое, начиная от зубной щетки и заканчивая парой теплых носков, спустился в двор. В машине его ждали Шпигельглаз и Тимашков. Вместе они проехали на Ленинградский вокзал.

Морозная дымка окутывала попыхивающий парами паровоз. Унылое февральское солнце тусклыми бликами отражалось на шпиле центрального здания вокзала и металлических ручках вагонов. Поземка шершавым языком стелилась по платформе и закручивалась в спираль у ног проводников, застывших у дверей вагонов. Порывы северного ветра наотмашь хлестали по лицу, Павел, спасаясь, поднял воротник пальто. Шпигельглаз проводил их до самого вагона и был немногословен. Все нужные слова он уже сказал, поэтому, крепко пожав руки, пожелал только одного: успешно выполнить задание и живыми вернуться домой. Павел и Александр поднялись в вагон, прошли в купе и оказались одни. Шпигельглаз сделал все, чтобы за время в пути их не беспокоили посторонние. Подтверждение тому служило то, что соседние купе занимали коллеги.

Оживленную суету, царившую в вагоне, нарушил задорный гудок паровоза. Выпустив клубы пара, локомотив натужился, лязгнул металлическими внутренностями, и поезд, оттолкнувшись от перрона, медленно набирая скорость, покатил вперед. Под колесами тонко пискнула выходная стрелка, позади остались запорошенные снегом станционные постройки, бетонно-кирпичные городские джунгли надвинулись со всех сторон и стиснули в своих объятиях железнодорожные пути. Локомотив, сердито попыхивая, время от времени требовательно посвистывая, рвался на простор. Вскоре о Москве напоминали только дачные поселки. Метель, бушевавшая накануне, занесла их снегом по самые крыши. Монотонный сельский пейзаж, тянувшийся за окном, изредка оживляли церквушки, напоминавшие рождественские куличи.

Приготовив постель, Павел не стал ложиться, в голове царил сумбур мыслей, вышел в коридор и приник к окну. За ним простирались бескрайние просторы, их величие вносило умиротворение в его душу. Он безоглядно отдался во власть природы и своих внутренних ощущений. В них не было места ни Коновальцу, ни его тени — телохранителю Барановскому, ни верному псу и правой руке Мельнику, ни амбициозному Бандере. В прошлом осталась и школа абвера, где немецкие инструкторы готовили из Павла боевика, а вместе с ними полковник Лахузен, выделивший его из числа националистического сброда и видевший в нем будущего суперагента.

Память возвратила Павла в трудное, полуголодное, но по-своему счастливое детство. На губах появилась медовая сладость арбуза с бахчи купца Фирисиди. Подошвы ног согревал песок с пляжей «Молочки». Ласковая волна Азовского моря покачивала под ним и братом Николаем плот, сооруженный на автомобильных камерах. Саднящая боль на сбитых после футбола коленках уходила, когда их касались заботливые руки матери.

Голос Тимашкова вернул Павла из прошлого в настоящее. Он возвратился в купе, в нем витали аппетитные ароматы. Банка с маринованными опятами, запеченная в духовке курица и квашеная капуста на столе пробудили аппетит. Павел порылся в плетеной корзинке с припасами, подготовленными Эммой, и прибавил к ним неизменное украинское сало, банку с молоком и пирожки с яйцом и луком.

Тимашков пробежался взглядом по этому изобилию, довольно крякнул, извлек из загашника бутыль первача, две стопочки, предусмотрительно захваченные из дому, и предложил выпить самогончика для душевного разговорчика. Павел попытался отказаться, но погрустневший коллега и долгая дорога вынудили принять на грудь по маленькой. Тимашков на этом не остановился, за маленькой последовал «небольшой прицеп», а сколько в нем оказалось «вагончиков», Павел вскоре сбился со счета. В конце концов он должен был признать, что Тимашков оказался мастером не только в изготовлении разных хитроумных технических штучек, а и в самогоноварении. Крепкий градус и усталость дали знать о себе, они не заметили, как уснули крепким сном.

Поднял их на ноги разноголосый шум за окном. Это была первая крупная остановка, со сменой паровоза и локомотивной бригады. Павел и Александр не замедлили этим воспользоваться и по очереди выходили из вагона, чтобы прогуляться. Возвратившись в купе, они заказали у проводника чай с печеньем и обратились к книгам. Так получилось, что у них на руках оказались нашумевшие сатирические романы Ильфа и Петрова «Двенадцать стульев» и «Золотой теленок». Павел и Александр с головой погрузились в захватывающе интересный мир главных героев. Изобретательность и находчивость «сына турецкоподданного» Остапа Бендера вызывала у них восхищение, а злоключения незадачливых «сына лейтенанта Шмидта» — Шуры Балаганова, «великого слепого» — Михаила Паниковского и далеко не святого отца Федора, вызывали у них приступы гомерического смеха.

За этим занятием поездка незаметно подошла к концу. Столица Заполярья — Мурманск встретила Павла и Александра метелью и пронизывающим ветром. Но мерзнуть и кутаться в воротник пальто им не пришлось. И здесь их продолжала сопровождать и оберегать незримая тень Шпигельглаза. На выходе из вагона Павла и Александра встретил помощник дежурного местного управления НКВД и проводил на стоянку к машине. Ранее, в пути коллеги из соседнего купе брали на себя настойчивых парней: моряка дальнего плавания, шахтера и геолога, пытавшихся развеять их одиночество.

Тимашков бережно, как ребенка, положил рядом с собой на заднее сиденье чемодан со своим арсеналом — «игрушками». Павел занял место рядом с водителем, и тот тронул машину. Дорога до управления НКВД заняла не больше десяти минут, у дежурного они не задержались и, оставив вещи, в его сопровождении поднялись в кабинет начальника управления. Тот был не один, здесь же находился капитан «Шилки». Тепло поздоровавшись, Судоплатов представил ему Тимашкова и затем обратил взгляд на начальника управления. Тот понял все без слов, сказывалась предварительная работа Шпигельглаза. Обменявшись крепким рукопожатием, он проводил их в отдельный кабинет и распорядился, чтобы из столовой принесли чай и гренки. Оставшись наедине с капитаном, Судоплатов и Тимашков обговорили с ним как рабочие вопросы, связанные с исполнением ими непосредственных обязанностей в качестве членов команды, так и касающиеся их зашифровки и подстраховки на случай непредвиденных обстоятельств. Выпив чай и съев гренки, они расстались, чтобы через несколько часов снова встретиться, но уже на борту «Шилки».

Возвратившись в кабинет начальника управления, Судоплатов по телефону ВЧ-связи доложил Шпигельглазу о прибытии в Мурманск и результатах встречи с капитаном «Шилки». Тот, уточнив время выхода в моря и прибытия в Берген, других вопросов не задал и, завершая разговор, пожелал удачи. Теперь, когда все организационные вопросы были решены, Павел и Александр на дежурной машине управления проехали к порту и дальше пешком отправились искать причал, где пришвартовалась «Шилка». Идти долго им не пришлось, она стояла в нескольких сотнях метров от проходной. На борт Павел поднялся с чешским паспортом, тремя тысячами долларов, по тем временам огромной суммой, предназначенной для содержания резидентуры Антона, и «подарком» Шпигельглаза — пистолетом вальтер. На трапе ему пришлось помочь Тимашкову нести его чемодан «мечта оккупанта», в нем хранился особый арсенал. На палубе их встретил капитан и распорядился, чтобы старший помощник проводил в каюту. Они внесли чемоданы, распаковали и принялись обживать ее, а затем осваиваться со своими рабочими местами и знакомиться с командой, часть ее Павлу была знакома по прошлым выходам в море.

На следующий день хмурым утром «Шилка» покинула мурманский порт и взяла курс на Норвегию. Теперь Павлу оставалось надеяться на самого себя, профессиональное мастерство Тимашкова и на удачу. Первым норвежским портом, куда зашло судно, стал Берген. Здесь Павлу предстояла встреча с резидентом Антоном — Эрнстом Волльвебером, руководителем одной из самых эффективных нелегальных разведывательно-диверсионных резидентур в составе «группы Яши» (Особая группа при председателе ОГПУ — наркоме НКВД СССР, на которую возлагались задачи по осуществлению в глубоком тылу противника диверсий на крупных транспортных узлах и в морских портах, а также проведению акции по устранению лидеров зарубежных антисоветских организаций и предателей. С 1929 года и до дня своего ареста в ноябре 1938 года руководителем этого спецподразделения являлся будущая легенда отечественных спецслужб Яков Серебрянский. — Примеч. авт.).

Не без душевного трепета Павел отправился на явку с Волльвебером. О нем самом и деятельности его резидентуры в НКВД ходили легенды. В теперь уже далеком 1918 году во время революции в Германии он возглавил восстание на флоте. После его поражения военный трибунал приговорил Волльвебера к смертной казни, и ему пришлось скрыться. Вторую Родину он обрел в СССР и, оставаясь верным коммунистическим идеалам, продолжал бороться за них в рядах советской разведки. Вместе с Серебрянским они в кратчайшие сроки создали из числа коммунистов и антифашистов сеть глубоко законспирированных нелегальных разведывательно-диверсионных групп в Германии, Нидерландах, Норвегии, Швеции, Бельгии и Франции, которым, в случае войны с Германией, по замыслу советского политического руководства, предстояло срывать транспортировки военных грузов.

Время для их действий наступило гораздо раньше, с началом гражданской войны в Испании. Она стала сигналом для «группы Яши» и резидентуры Волльвебера. В течение нескольких лет они, оставаясь неуязвимыми для спецслужб Германии, Италии и Испании, успешно провели ряд крупных диверсий на судах, доставлявших военные грузы армии генерала Франко. Только в одной Франции группой Волльвебера было проведено минирование семи транспортных судов. После обнаружения минной лаборатории германскими спецслужбами ему и большинству участников диверсионной группы удалось уйти от преследования и скрыться в Норвегии. Легализовавшись, они продолжили свою работу и провели очередной диверсионный акт на грузовом судне «Стефан Баторий». Корабль так и не доплыл до порта назначения в Испании и затонул с грузом стратегических материалов в Северном море.

Позже, 10 июля 1941 года при докладе рейхсфюреру СС Гиммлеру о деятельности «лиги Волльвебера», такое название она получила в гитлеровских спецслужбах, начальник Главного управления имперской безопасности (РСХА) группенфюрер Гейдрих сообщал:

«…Наряду с созданными английской секретной службой группами саботажников, целью которых в мирное время было уничтожение немецких судов, существовала еще более разветвленная, созданная Коминтерном террористическая организация, главной задачей которой было уничтожение судов тех государств, которые в свое время примкнули к Антикоминтерновскому блоку. Доказано, что члены этой организации до конца 1940 года действовали в Дании и оттуда пытались снова перенести свою деятельность на территорию рейха. Руководителем этой организации был немецкий эмигрант Эрнст Волльвебер».

Далее Гейдрих более подробно раскрывал роль Волльвебера как главного организатора акиций:

«…Он в значительной степени несет ответственность за организацию и активную деятельность созданных по указанию из Москвы групп саботажников в Германии, Норвегии, Швеции, Дании, Голландии, Бельгии, Франции и бывших прибалтийских государствах-лимитрофах. Он осуществлял в широких масштабах закупку и транспортировку взрывчатых веществ и других материалов для саботажа и располагал большими денежными средствами, ассигнованными Коминтерном для финансирования этой организации и для оплаты агентов. После вступления немецких войск в Осло в мае 1940 года Волльвебер бежал в Швецию».

Касаясь результатов деятельности «лиги Волльвебера», Гейдрих отмечал, что:

«…Деятельность этих, распространившихся на всю Европу, коммунистических террористических групп включает в себя акты саботажа против 16 немецких, 3 итальянских и 2 японских судов, которые в двух случаях привели к их полной потере».

Проверяясь по пути, Павел не обнаружил за собой слежки и вышел на явку с Волльвебером. Она состоялась в небольшом ресторане неподалеку от порта. Среди немногочисленных посетителей он и без фотографии безошибочно бы узнал резидента Антона. Время и испытания не слишком изменили его, разве что черты лица стали более жесткими, а взгляд более тяжелым. Обменявшись паролями, они заняли свободный столик, с него хорошо просматривались весь зал, вход, и сделали заказ. Подождав, когда официант удалится, Павел передал Волльвеберу зашифрованное задание, деньги — три тысячи долларов и приготовился выслушать отчет. Он не занял много времени, содержащиеся в нем цифры потерь, понесенных фашистами при транспортировке грузов и оружия для армии Франко в Испании, говорили сами за себя. Соблюдая конспирацию, они дождались, когда официант принесет заказ и, пообедав, расстались, не подозревая, что изменчивая военная судьба снова сведет их вместе в борьбе с общим врагом — фашизмом, на этот раз на советской земле в составе Особой группы при наркоме НКВД — 4‐го управления НКВД СССР.

Эрнст Волльвебер — этот неординарный человек и пламенный коммунист оставил в памяти Павла Анатольевича заметный след. Спустя годы он так написал о нем:

«…Волльвебер произвел на меня сильное впечатление. …Организация Волльвебера сыграла важную роль в норвежском Сопротивлении. Волльвебер и его люди, вернувшиеся в Москву в 1941–1944 года, помогли нам в вербовке после начала войны немецких военнопленных для операций нашей разведки.

После окончания войны Волльвебер некоторое время возглавлял министерство госбезопасности ГДР. В 1958 году в связи с конфликтом, возникшим у него с Хрущевым, Ульбрихт (Глава ГДР. — Примеч. авт.) сместил Волльвебера с занимаемого поста» (Судоплатов П. Спецоперации. Лубянка и Кремль. 1930–1950 годы. С. 41–42).

Волльвебер поплатился за то, что прямо и открыто говорил в глаза партийным функционерам ГДР об ошибках в стиле их руководства, который приобретал все более авторитарный характер, работа с населением становилась все более бездушной и формальной. Он, не один раз смотревший смерти в глаза, по-другому поступить не мог и за это поплатился. Такова была благодарность партийных вождей тем, кто служил идее и народу и не рвался к должностям и материальным благам.

Выполнив первую часть задания, Павел приступил к осуществлению главной и основной его части — подготовке к ликвидации Коновальца. Здесь же, в Бергене, он по телефону связался с ним. Само начало разговора поставило под угрозу выполнение задания Сталина. Павел Анатольевич так вспоминал об этом:

«…В ответ на мой звонок из Норвегии он (Коновалец. — Примеч. авт.) вдруг предложил, чтобы мы встретились в Киле (Германии) или я прилетел бы к нему в Италию на немецком самолете, который он пришлет за мной. Я ответил, что не располагаю временем: хотя капитан судна и является членом украинской организации, но мне нельзя на сей раз отлучаться во время стоянок больше чем на пять часов. Тогда мы договорились, что встретимся в Роттердаме, в ресторане «Атлант…» (Судоплатов П. Спецоперации. Лубянка и Кремль. 1930–1950 годы. С. 44).

В результате Павлу удалось избежать возможного капкана германской разведки, державшей Коновальца под плотным колпаком, и тем самым увеличить шансы остаться в живых после выполнения задания.

«Шилка» покинула Берген, неспешно утюжила носом свинцовую северную волну, держала курс на Голландию. Для Судоплатова и Тимашкова потянулись дни томительного ожидания. Они не теряли времени даром, в многочисленных тренировках до автоматизма оттачивали каждое движение с макетом коробки-бомбы, до секунды отмеряли время разговора с Коновальцем и прорабатывали варианты отхода после выполнения акции. К отходу, этому одному из самых ключевых моментов в операции, Павел подходил с особой тщательностью, так как не исключал, что в самый последний момент Коновалец мог изменить место встречи:

«…Я самым внимательным образом изучал все возможные маршруты побега в тех городах, где могла произойти наша встреча с Коновальцем. Для каждого из них у меня имелся детально разработанный план» (Судоплатов П. Спецоперации. Лубянка и Кремль. 1930–1950 годы. С. 44).

Позади остались холодные волны Баренцева моря, справа в морской дымке возник Туманный Альбион. Нежно-изумрудный оттенок суровых прибрежных скал Шотландии говорил о наступившей весне. «Шилка» взяла курс на юго-восток. С каждым новым днем все явственнее ощущалось живительное весеннее дыхание. Вскоре небо очистилось от свинцово-серых туч и отливало нежной синевой. Солнце все выше вскарабкивалось по небосклону и своими жаркими лучами согревало экипаж команды «Шилки», на лицах моряков появился яркий загар. Свирепые шторма все реже трепали судно, и, на сколько хватало глаз, вокруг простиралось безмятежное море. Так в монотонном течении будней к концу подошел апрель, наступил май. С каждым новым днем Павел становился все ближе к конечной цели и торопил время, чтобы, наконец, сбросить со своих плеч груз колоссальной ответственности.

23 мая 1938 года на горизонте в утренней дымке за лесом портовых кранов проступил Роттердам. Экипаж высыпал на палубу и приготовился к швартовке. Прошло несколько минут, гребные винты вспенили воду за кормой, в воздух взлетели швартовые, судно, ответив мелкой дрожью на работу дизеля, замерло у причала. На борт поднялись представители портовых служб. Проверка длилась недолго. Проводив чиновников до трапа, капитан распорядился приступить к разгрузке судна. Одна часть команды заняла свои места согласно штатному расписанию и приступила к работе, а другая, наиболее отличившихся во время рейса моряков, прошла в кают-компанию на инструктаж к помощнику капитана по политической части. В их числе оказался и Павел. Ему и остальным шестерым матросам, прежде чем сойти на берег и отправиться в увольнение, пришлось в течение двадцати минут выслушать подробные наставления помполита о том, как должен вести себя советский человек в чужом иностранном городе, чтобы не уронить его честь перед лицом буржуазной Европы.

Выслушав наставления помполита, Павел прошел в каюту к капитану, тот был один и понял все с полуслова.

«…Я сказал капитану, который получил инструкции выполнять все мои распоряжения, что, если не вернусь на судно к четырем часам, ему надлежит отплыть без меня. Тимашков, изготовитель взрывного устройства, сопровождал меня в этой поездке и за десять минут до моего ухода с судна зарядил его» (Судоплатов П. Спецоперации. Лубянка и Кремль. 1930–1950 годы. С. 45).

В эти последние минуты, перед тем как ему покинуть «Шилку», нервы Павла дали о себе знать. Он облизывал внезапно пересохшие губы и нервно сглатывал колючий ком, застрявший в горле. Что не осталось незамеченным Тимашковым, тот и сам был на взводе, но старался этого не показать и бодро заявил:

— Паша, у меня все готово! Сделано лучше, чем в аптеке.

— Надеюсь, доктора не придется вызывать, — пытался шутить Павел, а у самого на душе скребли кошки.

Нет, это был не страх перед возможной смертью, он давно уже воспринимал ее как должное. Его мучила одна и та же мысль, что при встрече с Коновальцем и Барановским, обладавшими звериным чутьем на опасность, ему не удастся совладать со своими нервами. Он выдаст себя с головой, и тогда усилия десятков людей в разных странах, объединенных единой целью и подчиненных непреклонной воле Сталина, пойдут прахом.

Избегая взгляда Тимашкова, в нем смешались боль и тревога, Павел проверил вальтер — «подарок» Шпигельглаза, механизм работал исправно, подсоединил к нему магазин с патронами и спрятал в карман пиджака. Здесь уже нервы сдали у Тимашкова, и с вымученной улыбкой он сказал:

— Паша, вальтер тебе не понадобится. Моя игрушка сработает безотказно.

— Да?.. Саня, а ты ничего не напутал? — пытался сохранять спокойствие Павел.

— В смысле?

— А ты случайно в нее не самогон ли налил?

— Еще чего! Такое добро на этого гада изводить. Залил то, что надо. Рванет так, что от его поганых потрохов ничего не останется! — заверил Тимашков и напомнил: — Максимум отклонения две-три секунды.

— Знаю. Но я с ним засиживаться не собираюсь.

— И правильно. Его черти давно уже в аду заждались.

— Ладно, Саня, они и без нас разберутся, на какой круг этих мерзавцев отправлять. Давай свою игрушку! — поторопил Павел.

Тимашков вытащил из зажимов коробку-бомбу. Павел отработанным движением, сохраняя ее в вертикальном положении, осторожно положил в специально сшитый на пиджаке внутренний карман, вторую коробку с конфетами опустил в другой, крутнулся на месте и спросил:

— И как?

— Нормально! Ничего не заметно! — оценил Тимашков.

— Вот теперь все. Мне пора!

— Удачи тебе, Паша! У тебя все получится! До встречи в Москве!

— Удача, говоришь? Ох, как она мне нужна, — согласился Павел и решительно направился на выход из каюты.

Тимашков проводил его до трапа. Павел сошел на причал, обернулся и бросил прощальный взгляд на корабль. Сердце внезапно защемило, при любом исходе операции ему категорически запрещалось искать спасения на этих нескольких сотнях квадратных метров советской земли. С этой минуты тысячи километров отделяли его от Москвы, где ждали Шпигельглаз, товарищи по службе и Эмма, ничего не подозревавшая о смертельно опасном задании — задании самого Сталина. Павел поискал взглядом среди экипажа Тимашкова. Он так и остался стоять у трапа. То ли воображение, то ли на самом деле большой палец Тимашкова был поднят вверх, и это придало уверенности Павлу. Он решительно направился на выход из порта, возможно, в свой последний земной путь, но старался не думать об этом. Его пальцы коснулись затаившейся смерти — коробки-бомбы, и здесь в памяти, как заклинание, прозвучало напутствие Шпигельглаза:

«…Забудь, что перед тобой человек, с которым тебя что-то связывает! Смотри на Коновальца как на порождение зла! Не дай воли своим эмоциям! В тебе нет места ни ненависти, ни жалости! Коновалец — это зверь! Он нутром чувствует опасность! Ты не должен выдать себя! Смотри на него как на Сатану в человечьем обличии, и тогда твоя рука не дрогнет, она приведет в исполнение справедливый приговор!»

— Да, приговор! Он должен свершиться! А там будь что будет! Задание Сталина должно быть выполнено! — сорвалось с губ Павла.

Он невольно замедлил шаг, бросил взгляд по сторонам, на него никто не обращал внимания, и направился к ресторану «Атлант».

После короткого дождя яркое весеннее солнце щедро заливало теплом улицы и площади Роттердама, веселыми зайчиками поигрывало в лужах и в витринах магазинов. Павел, опасаясь оступиться, осторожно ставил ногу на скользкую мостовую и крепко придерживал рукой коробку-бомбу. Одно неловкое движение — и неизвестно, как поведет себя заложенная в нее адская машинка.

Стрелки часов приближались к двенадцати, впереди разноцветными бликами сверкнула вывеска ресторана «Атлант». Прежде чем войти, Павел внимательно осмотрел подходы к нему и не обнаружил признаков опасности. На входе лениво позевывал швейцар, за окнами зала бестелесными тенями скользили официанты, за столиками оживленно переговаривались редкие для этого часа парочки. В одном из окон Павел увидел Коновальца, и сердце радостно встрепенулось. Коновалец, не ступавший и шага без своей «тени» — телохранителя Барановского, известного в узких кругах как Пан Инженер, на этот раз был один.

«…Время без десяти двенадцать. Прогуливаясь по переулку возле ресторана «Атлант», я увидел сидящего за столиком у окна Коновальца, ожидавшего моего прихода. На сей раз он был один» (Судоплатов П. Спецоперации. Лубянка и Кремль. 1930–1950 годы. С. 45).

Удача, которую Павлу пожелал Тимашков, в тот день сопутствовала ему во всем. Он решительно пересек улицу и вошел в ресторан. Время обеда еще не наступило, и в зале было немноголюдно. Коновалец издалека увидел своего «посланца» с Украины, поднялся навстречу, расплылся в широкой улыбке и растрогался, когда появилась коробка шоколадных конфет киевской кондитерской фабрики. Страхуясь от случайности, Павел первой подал ту, где были конфеты, открыл ее и пододвинул к Коновальцу. Тот ответил благодарным взглядом, не избежал искушения и съел несколько штук. И только после этого Павел достал из внутреннего кармана пиджака вторую коробку с взрывным устройством и положил перед Коновальцем. С этого мгновения механизм взрывного устройства начал неумолимый отсчет времени. Секунды складывались в минуты. Последние полчаса земной жизни Коновальца подходили к концу, а он продолжал с жадным интересом расспрашивать курьера о ситуации на Украине и положении боевки ОУН.

До взрыва оставалось всего несколько минут. И только предупреждение Павла, что опоздание на корабль может вызвать осложнения с капитаном и тот не отпустит его в увольнение, вынудили Коновальца прервать встречу и перенести ее на 17 часов вечера. Но этого вечера у главаря ОУН уже не было. Спустя 17 лет пришло время отвечать Коновальцу за злодеяния, совершенные в отношении рабочих киевского завода «Арсенал» и мирного населения западных областей Украины.

Павел на непослушных ногах вышел за дверь ресторана и с трудом сдерживал себя, чтобы не сорваться на бег. Позади осталась парковка для машин, он перешел на другую сторону улицы, когда за спиной громыхнул взрыв. 23 мая 1938 года личное задание Сталина было выполнено. Тот, кто пытался уничтожить министра иностранных дел СССР Литвинова, на ком была кровь тысяч безвинных, сам угодил в ту яму, что рыл для других.

Павел Анатольевич так описывал то, что он испытывал в те мгновения, которые определяли его и жизнь Коновальца:

«…Мы пожали друг другу руки, и я вышел, сдерживая свое инстинктивное желание тут же броситься бежать.

Помню, как выйдя из ресторана, свернул направо на боковую улочку, по обе стороны которой расположились многочисленные магазины… Выходя из магазина, я услышал звук, напоминающий хлопок лопнувшей шины. Люди вокруг меня побежали в сторону ресторана…» (Судоплатов П. Спецоперации. Лубянка и Кремль. 1930–1950 годы. С. 45–46).

При всей важности задания Сталина и длительной морально-психологической подготовке к его выполнению Павел Анатольевич прежде всего оставался человеком. Убить даже преступника, на котором немерено безвинной человеческой крови, приговоренного судом к смерти, было и остается тяжелым испытанием для человека, ценящего свою и чужую жизнь.

«…Возле бельгийской границы я заказал обед в местном ресторане, но был не в состоянии притронуться к еде из-за страшной головной боли» (Судоплатов П. Спецоперации. Лубянка и Кремль. 1930–1950 годы. С. 45).

В конце концов профессионализм взял верх над эмоциями, Павел собрал волю в кулак и дальше действовал по инструкции Шпигельглаза:

«…В первом же из них (магазине), торгующем мужской одеждой, я купил шляпу и белый плащ… Я поспешил на вокзал, сел на первый же поезд, отправлявшийся в Париж, где утром в метро меня должен был встретить человек, лично мне знакомый. Чтобы меня не запомнила поездная бригада, я сошел на остановке в часе езды от Роттердама» (Судоплатов П. Спецоперации. Лубянка и Кремль. 1930–1950 годы. С. 45).

Сойдя с поезда и нигде не задержавшись, Павел взял такси, на нем пересек голландско-бельгийскую границу, доехал до Брюсселя и там сел на ближайший поезд, идущий на Париж. С этой минуты он уже был недосягаем для голландской полиции. Она же разрабатывала ложный след и подвергла интенсивному допросу «тень Коновальца» — телохранителя Барановского. И на то у нее имелись веские основания. «Тень Коновальца» — Пан Инженер в тот роковой для главаря ОУН день не оказался рядом. Барановский был арестован, но после первых же допросов его отпустили. У него имелось железное алиби — железнодорожный билет на поезде из Берлина в Роттердам, который прибыл к месту, когда Коновалец был уже мертв, а также показания нескольких свидетелей.

Оставив Барановского в покое, полиция принялась разрабатывать другую версию — о причастности к ликвидации Коновальца советской спецслужбы. Полицейские ринулись в порт и подвергли тотальной проверке все советские суда и экипажи, но так и не обнаружили того, кого описал официант из ресторана «Атлант». И тогда все усилия полиции и спецслужбы сосредоточились на поиске молодого человек, запечатленного наружкой германской контрразведки на фотографии во время его встречи с Коновальцем в Берлине. Она поступила в Роттердам из столицы Германии поздно вечером, когда Павел был уже на пути в Париж. Качество фотографии было невысоким, и вряд ли бы с помощью ее удалось бы установить ликвидатора. Поиски загадочной связи Коновальца, с которой он встречался в тот роковой для себя день, затянулись и не дали результата. «Шилка» покинула порт Роттердама без своего радиста, для команды он стал предателем-невозвращенцем.

К этому времени Павел уже находился в столице Франции — Париже и, наконец, вздохнул с облегчением. Теперь он был не один и мог рассчитывать на поддержку сотрудника разведки Ивана Агаянца, работавшего под «крышей» третьего секретаря советского посольства. До явки с ним оставались вечер и вся ночь. Чтобы лишний раз не светиться перед полицией, Павел не стал останавливаться на ночлег в отеле, решил прогуляться по вечернему Парижу, а когда ноги загудели от усталости, зашел в ночной кинотеатр и все сеансы напролет проспал. С наступлением утра следующие несколько часов он прогулялся по Парижу и, прежде чем отправиться на явку с Агаянцем, привел себя в порядок в парикмахерской. После бритья и стрижки его окончательно покинуло гнетущее чувство того, что ему пришлось совершить в отношении Коновальца. С ног словно сняли невидимые гири, и Павел всей душой отдался очарованию Парижа. Прогуливаясь по улицам и заглядывая в магазины, он не заметил, как пролетело время, и опоздал на явку с Агаянцем. Стрелки часов перевалили за 10.00. Угроза остаться без связи, один на один в малознакомом и враждебном городе становилась реальной. Срываясь на бег, он спустился в подземку, взглядом поискал Агаянца и с облегчением вздохнул.

«…Он уже уходил, но, заметив меня, тут же вернулся и сделал знак следовать за ним» (Судоплатов П. Спецоперации. Лубянка и Кремль. 1930–1950 годы. С. 46).

На выходе из метро Агаянц взял такси, они проехали в ресторан, располагавшийся в Булонском лесу, и там позавтракали. Павел, строго соблюдая одно из важнейших правил разведки: коллега должен знать не больше того, что должно, ни словом ни обмолвился о выполнении задания, передал Агаянцу вальтер и попросил срочно шифром сообщить в Москву записку следующего содержания:

«Подарок вручен. Посылка сейчас в Париже, а шина автомобиля, на котором я путешествовал, лопнула, пока я ходил по магазинам» (Судоплатов П. Спецоперации. Лубянка и Кремль. 1930–1950 годы. С. 46).

После завтрака Агаянц отвез Павла на явочную квартиру советской разведки в пригороде Парижа. В ней ему пришлось провести около двух недель в ожидании дальнейших указаний Центра и новых документов прикрытия. Теперь, когда угроза жизни миновала, его интересовало только одно — результаты акции по Коновальцу.

В местных газетах не было ни одного слова об «инциденте в Роттердаме». И только спустя десять дней наступила ясность, в прессе появились сообщения «о странном происшествии в Роттердаме» — гибели при взрыве на улице лидера ОУН Коновальца. Журналисты выдвигали три версии: первая — его устранили большевики, вторая — конкуренты из соперничающей группировки ОУН и третья — месть поляков за убийство украинскими националистами своего министра внутренних дел Б. Перацкого.

Тем временем полиция и спецслужбы продолжали поиски загадочного человека, запечатленного на фотографии, поступившей из Берлина. Но ни они, ни Барановский, ни СБ ОУН так и не смогли опознать неизвестного, не говоря уже о том, чтобы выйти на след этой загадочной связи Коновальца. Все, что им удалось установить, состояло в том, что 23 мая 1938 года в ресторане «Атлант» имела место конспиративная встреча Коновальца с одним из:

«…курьеров — радистом с советского судна, появлявшимся в Западной Европе» (Судоплатов П. Спецоперации. Лубянка и Кремль. 1930–1950 годы. С. 47).

В конечном итоге подозрения пали на «своих» и в верхушке ОУН началась беспощадная грызня за власть. Замысел Сталина — столкнуть лбами окружение Коновальца — полностью удался.

Сам Павел, находясь в Париже под надежным крылом советской разведки, старался без нужды не покидать явочной квартиры, а если и выходил, то ненадолго. Короткая отлучка в ателье, где он заказал себе два костюма, а затем попросил Агаянца после исполнения заказа переслать их в Москву. Эта кажущаяся мелочь, пустяк, имела самые неожиданные последствия для Павла. Пройдет всего полгода, и эта история с костюмами обернется для него большой бедой. Она едва не приведет к крушению карьеры, к потере жизни. Подобного он не мог представить себе даже в самом страшном сне. Все это было еще впереди, а пока в те майские дни 1938 года за его спиной словно выросли крылья: ему удалось выполнить задание самого Сталина и остаться живым. Павел торопил время и с нетерпением ждал встречи с Родиной, товарищами и женой и, конечно же, мечтал о заслуженной награде. Разыгравшееся воображение рисовало ему захватывающую дух картину: Кремль. Георгиевский зал и сам товарищ Сталин вручает ему второй орден Красного Знамени.

Подходила к концу вторая неделя вынужденного затворничества Павла, когда, наконец, он мог покинуть Париж и отправиться в долгий, кружной путь домой. Сменив чешский паспорт на польский, Павел занял место в машине Агаянца, выехал из Парижа, сошел на ближайшей железнодорожной станции и направился в здание вокзала.

Густой туман, поднимавшийся над рекой, кисельной пеленой окутывал станционные постройки, перрон, мелкими бисеринками оседал на крышах и тонкими струйками стекал на мостовую. В тусклом свете осветительных фонарей поезд напоминал огромную ядовито-зеленую гусеницу. Она сердито попыхивала парами и время от времени сиплыми гудками напоминала о скором отправлении. Из приоткрытых дверей тамбуров вагонов бледными полосками пробивался свет и рассеивался в тумане. У ступенек лестниц заспанные проводники переминались с ноги на ногу и, помахивая фонарями, выкрикивали номера вагонов.

В этот ранний час на посадку в поезд, следовавший в направлении Испании, где третий год шла кровопролитная гражданская война, охотников было немного. О ней напоминали усиленные полицейские патрули, прохаживавшиеся по привокзальной площади и перрону. Цепкими, придирчивыми взглядами они прощупывали немногочисленных мужчин-пассажиров и искали среди них отчаянных добровольцев-интернационалистов, отправлявшихся на помощь республиканскому правительству Испании.

Павел посмотрел на часы, до отправления поезда оставалось всего несколько минут, нащупал в кармане рубашки свои новые документы — польский паспорт; он не должен был вызвать подозрений, над ним работали лучшие специалисты оперативно-технического отдела советской разведки, мысленно повторил свою новую фамилию и двинулся на выход. В дверях, пропустив вперед даму с ребенком, вышел на перрон, стрельнул взглядом по сторонам, и в следующее мгновение холодок окатил спину. Несмотря на то что туман скрадывал очертания, высокие тульи на фуражках и тусклый отблеск металла на плечах кителя не оставляли сомнений — это был полицейский патруль. От них Павла отделяло всего несколько метров, и они с трудом дались ему.

«Один… два», — он мысленно отсчитывал шаги, и когда поравнялся с патрульными, то они приняли сторожевую стойку. Долговязый что-то сказал коренастому, тот в ответ кивнул головою. Леденящий холодок снова окатил Павлу спину.

К этому времени эхо взрыва в Роттердаме, у ресторана «Атлант» докатилось и до Франции. Первые полосы местных газет пестрели кричащими заголовками: «Загадочное убийство у ресторана «Атлант», «Грызня за власть среди верхушки Организации украинских националистов», «Расплата за убийство министра внутренних дел Польши Перацкого», «Куда ведут следы после убийства Евгена Коновальца?»

Для спецслужб это не составляло большого секрета: следы могли вести в два города — в Берлин либо в Париж. В тот последний, предвоенный год перед началом Второй мировой войны обе столицы стали центрами политических интриг, заговоров и шпионажа. Разведчики наружного наблюдения и полицейские патрули не знали передышки и сбились с ног в розыске агентов из тайной армии соперничающих разведок.

Фотография в газетах и чемодан с брендом голландской фирмы «March» выдавали Павла с головой.

«Уходить! Уходить немедленно!.. Но куда?» — он лихорадочно соображал в поисках выхода.

Взгляд коренастого полицейского обшарил его с головы до ног. Прошло мгновение, он что-то сказал своему долговязому, и его правая рука легла на кобуру с пистолетом.

«Первым валить долговязого!» — решил Павел. Его тело сжалось как пружина, пальцы нащупали в кармане пиджака металлическую расческу, в умелых руках она превращалась в грозное оружие. Он изготовился к короткому разящему выпаду, и здесь пронзительный свисток, донесшийся с противоположного конца платформы, сорвал полицейских с места. Павел с облегчением выдохнул и быстрым шагом направился к поезду, по выкрикам проводников нашел свой вагон, поднялся в купе и оказался единственным пассажиром. Закрыв дверь, он забросил чемодан на верхнюю полку, опустился на нижнее сиденье, и в следующее мгновение обезоруживающая слабость разлилась по всему телу. Оно стало невесомым, а в душе возникла пустота. Остановившимся взглядом Павел смотрел в окно, за ним мелькали размытые тени и раздавались приглушенные голоса. Еще один барьер на пути к далекой Родине был преодолен.

Резкий толчок заставил его встрепенуться. Сиплый свисток паровоза потонул в лязге металла, клубы густого пара окутали перрон, полицейских и немногочисленных провожающих. Поезд тронулся и, набирая ход, устремился на юг, и только тогда с плеч Павла словно гора свалилась. Под мерное покачивание вагона он не заметил, как уснул, проснулся, когда было далеко за полдень. Озорные солнечные зайчики скакали по купе, лицу и заглядывали ему в глаза. Павел потянулся до хруста в костях, приятная истома разлилась по телу, и несколько минут пролежал без движения. На ноги его подняли ароматные запахи кофе и вина, доносившиеся из коридора, в соседнем вагоне находился ресторан, они пробудили в нем зверский аппетит. Он привел себя в порядок и отправился на обед.

В вагоне-ресторане было немноголюдно. Несколько семейных пар и небольшая молодежная компания были заняты самими собой и не обращали внимания на то, что происходило вокруг. Два официанта, не обремененные работой, убивали время, разгадывая кроссворды. Павел выбрал столик, с которого просматривались оба входа в вагон-ресторан, заказал луковый суп, на второе — телячью печень по-лионски, круассаны, крепкий кофе и обратил взгляд за окно.

За ним тянулись пасторальные пейзажи Южной Франции. Среди тенистых дубрав, напоминая пасхальные куличи, суровыми стражами застыли средневековые замки. В лучах яркого летнего солнца, отливая бронзой, уходили за горизонт расчерченные словно по линейке бескрайние поля пшеницы, ячменя и ржи. Тенистые сады привольно раскинулись по склонам пологих холмов. По этому гигантскому рукотворному ковру растекались жемчужными нитями десятки рек и речушек. В знойном мареве пейзажи, тянувшиеся за окном, напоминали Павлу живописные полотна кисти непревзойденного мастера Франсуа Буше. Такую невероятную гамму цветов: от нежно-голубого и золотистого, которую создала искусница природа, было под силу запечатлеть только ему.

Уединение Павла нарушил официант, он принес заказ. Суп оказался замечательным, а телячья печень по-лионски таяла во рту. Утолив голод и отпивая кофе мелкими глотками, Павел обратил взгляд на окно и снова отдался во власть природы. Вскоре земля вспучилась отрогами гор, их склоны покрывали виноградники сортов: Шато Лафит-Ротшильд, Шато Латур, Шато Мутон-Ротшильд и Шато Марго. Они напоминали застывшие на марше полковые колонны. Вскоре плантации виноградников остались позади, и на востоке из сиреневой дымки проступила зубчатая стена Французских Альп. Их суровый величественный лик, испещрённый глубокими ущельями-морщинами, напоминал лицо старого воина, прошедшего через множество испытаний. Над горами в небесной вышине диковинными воздушными кораблями плыли розово-золотистые облака. Все вокруг дышало миром, покоем и было исполнено радостью жизни.

Ощущение радости жизни и бытия, витавшее в воздухе, передалось и Павлу. Приказ заместителя начальника 5‐го отдела ГУГБ НКВД СССР Сергея Шпигельглаза — «застрелиться в случае провала операции и угрозы захвата охраной Коновальца» ему не пришлось выполнять. Умница Тимашков не подкачал и рассчитал заряд до долей секунды. Их хватило Павлу, чтобы не сорваться на бег, неспешным шагом выйти за дверь ресторана «Атлант», прежде чем внешне безобидная коробка конфет киевской кондитерской фабрики превратилась в бомбу.

Приказ Сталина: «обезглавить движение украинского фашизма и заставить этих бандитов уничтожить друг друга в борьбе за власть», был выполнен. И не просто выполнен, Павел не оставил даже малейшей зацепки, которая бы вывела цепного пса Коновальца — Барановского и его головорезов на след советской разведки. Мощный взрыв разметал на куски тело Коновальца и уничтожил главную улику — коробку из-под конфет. В полиции Роттердама и сам Барановский посчитали ликвидацию Коновальца делом рук «молодых волчат» — Бандеры и его ближайшего окружения. В последние месяцы они все чаще показывали зубы и уже не считали нужным скрывать своих амбиций на верховную власть в ОУН.

После гибели Коновальца среди верхушки украинских националистов началась безжалостная грызня. Его правая рука и по совместительству агент абвера Консул — Андрей Мельник (завербованный в начале 1938 года заместителем руководителя отдела «Абвер‐2» полковником Шольце на берлинской конспиративной квартире, содержателем которой являлся офицер Кнюсман. — Примеч. авт.) стал новым главой ОУН, но не смог удержать власть. Заматеревший Бандера вместе со Стецько и Шухевичем, не без помощи все того же абвера, исповедующего известный принцип «разделяй и властвуй», меньше чем за год начисто переиграли потерявшего нюх Мельника. Тот не смирился, и за верховную власть в ОУН разгорелась настоящая война не на жизнь, а на смерть. В ход пошла не только излюбленная боевиками боевки удавка, а ножи, взрывчатка и пистолеты с автоматами. К 1942 году сторонники Бандеры уничтожили почти всех ближайших сподвижников Мельника: Барановского, Сциборского, Грибивского, Сушко, Лемека и ряд других. Самого Мельника абвер не позволил тронуть, он все еще был нужен для того, чтобы держать в узде амбициозного Бандеру.

Так, «осколки» взрыва, прозвучавшего 23 мая 1938 года в ресторане «Атлант», спустя четыре года все еще продолжали уносить жизни ближайшего окружения Коновальца. Замысел Сталина ослабить ОУН перед грядущей войной с фашистской Германией удался.

И только спустя четыре года после смерти Коновальца в гитлеровских спецслужбах и ОУН выяснили, что ликвидация Коновальца была осуществлена НКВД, и, наконец, установили исполнителя.

19 июня 1942 года из Берлина в низовые органы гестапо и абвера поступил циркуляр с описанием примет Яценко (под этой фамилией П. Судоплатов был известен в ОУН. — Примеч. авт.) по его розыску и уничтожению.

Но это было потом, а пока Павла больше занимала мысль: «Как поскорее добраться до Испании?»

Там шла война и не просто война, в ней воевали все против всех. Павел Анатольевич так вспоминал об этом:

«…в Испании шла, в сущности, не одна, а две войны, обе не на жизнь а на смерть. В одной войне схлестнулись националистические силы, руководимые Франко, которому помогал Гитлер, и силы испанских республиканцев, помощь которым оказывал Советский Союз. Вторая, совершенно отдельная война шла внутри республиканского лагеря. С одной стороны Сталин и Советский Союз, а с другой — Троцкий, находившийся в изгнании: оба хотели предстать перед миром в качестве спасителей и гарантов республиканцев и подчинить своему руководству испанское революционное антифашистское движение» (Судоплатов П. Спецоперации. Лубянка и Кремль. 1930–1950 годы. С. 55–56).

Такова была Испания, напоминавшая адский омут противоречий, в который предстояло окунуться Павлу. В новой столице Испании Барселоне ему была назначена явка в отеле «Гэйлорд» с резидентом советской разведки — Шведом — Александром Орловым-Фельдбиным. Тот уже более двух лет успешно использовал в качестве прикрытия для своей деятельности должность атташе по политическим вопросам при полпредстве СССР в Испании и оставался неуязвим для германских, итальянских и спецслужб генерала Франко. Центр возложил на Орлова важную задачу: снабдить Павла новыми документами и обеспечить безопасную отправку в СССР морским транспортом.

Путь в Барселону таил немало опасностей, поэтому Павлу приходилось рассчитывать только на самого себя и удачу. В душе он не раз благодарил Ивана Агаянца за то, что тот снабдил его надежными документами и дал несколько дельных советов, как вести себя, если к нему будут придираться полицейские.

Избежав опасности попасть в засаду фалангистов и погибнуть под бомбежками, Павел, наконец, добрался до Барселоны. Она встретила его палящим зноем и надрывным воем сирен воздушной тревоги. Прошло несколько минут, и над головой появились хищные стаи «хейнкелей» и «мессершмиттов». Навстречу им поднялись юркие советские истребители И‐15 и И‐15 бис. В небе завязался воздушный бой, а на земле разверзся настоящий ад. Под взрывами тяжелых авиабомб рушились здания вековой постройки, пламя пожарищ охватило целые кварталы, зловещие черные тюльпаны взметнулись к небу. Этим не преминули воспользоваться боевики из «пятой колонны», они, стремясь посеять панику и хаос, совершали террористические акты и разбрасывали листовки, содержащие призывы к вооруженному выступлению против законной власти — власти республиканцев.

Налет также внезапно окончился, как и начался. Павел выбрался из подвала дома, не успел сделать и нескольких шагов, как был задержан комендантским патрулем. Не столько его документы, сколько несколько фраз, произнесенных по-русски, стали самым надежным пропуском. Так от патруля к патрулю он добрался до отеля «Гэйлорд», ставшего временным штабом для советской разведки. В холле его встретил немногословный дежурный-часовой. Внимательно выслушав, он долго изучал документы, затем вызвал коменданта, и только тогда Павел решил раскрыть себя, сообщил, что является не просто добровольцем, а прибыл в распоряжение товарища Шведа.

Комендант, ничего не сказав, распахнул дверь и шагнул к лестнице. Они поднялись на этаж, проследовали в конец коридора и вошли в просторный номер. Обстановка в нем больше напоминала рабочий кабинет: стену занимала карта крупного масштаба центрального региона Испании, алым цветом ее уродовали шрамы фронтов, удавкой сжимавшиеся вокруг Барселоны; большой двухтумбовый стол располагался между окон, справа и слева от него выстроились в шеренги стулья; в углу на металлической подставке стоял несгораемый сейф. Дополняли эту военную обстановку висевшие на вешалке американский пистолет-пулемет Томпсона, бинокль и полевая офицерская сумка.

Навстречу Павлу поднялся из кресла крепко сбитый с правильными чертами лица и с пронзительным взглядом мужчина лет 35–40. В нем он узнал Наума Эйтингона, с которым познакомился в 1933 году в Москве. С тех пор тот мало изменился, время будто не было властно над ним, в густых и черных как смоль волосах не было ни одного седого волоска, а в живых карих глазах по-прежнему скакали лукавые чертики.

Эйтингон, поздоровавшись с Павлом, кивнул коменданту, тот понял все без слов, попятился к двери и оставил их одних. В тот день, в далекой, опаленной гражданской войной Испании, было положено начало крепкой, проверенной временем и испытаниями мужской дружбе будущих выдающихся советских разведчиков и гениев специальных операций. Под псевдонимом полковника Котова, советника по вопросам безопасности республиканского правительства Испании действовал заместитель резидента советской разведки капитан госбезопасности Эйтингон Наум Исаакович (Наумов Леонид Александрович).

Павел и Леонид прощупывали друг друга изучающими взглядами, разведка не терпит суеты и поспешных действий. Возникла долгая пауза, первым ее нарушил Павел. Субординацию никто не отменял, он представился, назвал пароль и, извинившись, доложил:

— Товарищ полковник, Центр предписал мне поступить в распоряжение товарища Шведа и дальше действовать в соответствии с его указаниями.

— Товарища Шведа сейчас нет на месте, — сообщил Эйтингон.

— А когда он будет? — уточнил Судоплатов и поспешил пояснить: — В Москве товарищ Шпигельглаз ждет моего доклада о выполнении особого задания.

— Я в курсе. В шифровке Центра перед нашей резидентурой поставлена задача: оказать вам всю необходимую помощь и с первым же судном отправить на Родину.

— Спасибо, — поблагодарил Павел и, не сдержавшись, признался: — Честно говоря, очень соскучился по дому.

Эйтингон улыбнулся и сказал:

— Понимаю вас, как добрались?

— Если не считать нюансов, то, можно сказать, нормально

— И что за нюансы? — насторожился Эйтингон.

— Скорее, их можно отнести к игре моего воображения. Главное, я нигде не засветился и не оставил за собой хвоста, — поспешил рассеять его опасения Павел.

— Да, это самое важное в нашей работе, — согласился Эйтингон и предложил: — Присаживайтесь. Я распоряжусь, чтобы из ресторана принесли покушать.

— Спасибо, не откажусь. Честно говоря, со вчерашнего вечера ничего не ел.

— В таком случае вам непременно надо отведать паэлью — блюдо из риса, подкрашенного шафраном, с добавлением оливкового масла. Здесь ее великолепно готовят, — порекомендовал Эйтингон.

— Спасибо. В таком случае положусь на ваш вкус, — согласился Павел.

— Я распоряжусь. А вы пока отдыхайте, — предложил Эйтингон и покинул номер.

Павел, оставшись один, расположился на диване и сморенный усталостью не заметил, как задремал. Разбудили его приглушенные голоса и аппетитные запахи. Он открыл глаза, пробежался взглядом по столу, в желудке засосало, о себе напомнил голод, и задержал на высоком, худощавом брюнете лет тридцати. Это был сотрудник советской резидентуры, командир разведывательно-диверсионной группы, старший советник Особого отдела Мадридского фронта старший лейтенант госбезопасности Лев Василевский.

Судоплатов подхватился с дивана и, смущаясь, принялся приводить себя в порядок.

— Перестань, Павел, мы не на приеме у британской королевы. Здесь все свои, — пошутил Эйтингон и представил коллегу: — Познакомься, Лев Василевский. Настоящий лев, в нашем деле он съел не одну вражескую собаку.

— Ну, перестань, Леонид Александрович, — смутился Василевский.

— Ладно, соловья баснями не кормят. Паэлья стынет, прошу к столу, — пригласил Эйтингон.

Паэлья действительно оказалась великолепной, Павел оставил после себя чистую тарелку, на шакшуку — блюдо из яиц, жаренных в соусе из помидоров, острого перца, лукa и приправ, у него уже не осталось сил, глаза снова начали слипаться. Эйтингон и Василевский не стали утомлять его разговорами. Лев сопроводил Павла до номера, а Эйтингон занялся подготовкой донесения в Центр новому руководителю советской разведки старшему майору государственной безопасности Зальману Пассову. Оно уложилось всего в одной строке:

«Андрей» (оперативный псевдоним Судоплатова. — Примеч. авт.) прибыл. Жду дальнейших указаний».

Ответ не заставил себя ждать. Пассов был краток:

«Готовим канал вывода «Андрея». Время и место будет сообщено дополнительно. Прошу обеспечить личную безопасность «Андрея» и ограничиться привлечением его только к разработке операций».

Павлу ничего другого не оставалось, как запастись терпением. В тот и на следующий день он так и не дождался резидента Шведа. Тот так и не появился в отеле, и, чтобы не стать обузой для Эйтингона и Василевского, Павел активно включился в работу и первым делом постарался вникнуть в оперативную обстановку в Испании. В те июньские дни 1938 года она напоминала готовый взорваться паровой котел. В нем смешались коммунисты, социалисты, троцкисты, фалангисты и нацисты, в этом военно-политическом вареве действовали все какие возможно разведки. Пытаясь во всем этом разобраться, Павел вынужден был обратиться к изначальным событиям, превратившим Испанию в пороховую бочку Европы.

Палящий июльский зной, от которого, казалось, плавились пески в испанском анклаве Марокко, а в столице метрополии Мадриде иссякла вода в фонтанах, еще больше подогрел градус противостояния между победившими на недавних выборах в кортесы (парламент) сторонниками Народного фронта и их непримиримыми противниками из правых партий — фалангистами. В воздухе запахло порохом, сердца миллионов испанцев сжались в предчувствии неминуемой войны, и она грянула.

Ранним утром 17 июля 1936 года руководитель военного заговора генерал Х. Санхурхо направил генералам Ф. Франко и М. Годеду шифрованные радиограммы: «17‐го в 17». План государственного переворота, который еще весной разработал командующий войсками в провинции Наварра Э. Мола, был приведен в действие.

Франко, накануне прибывший в Марокко чартерным британским рейсом, опираясь на верные ему части, быстро и без больших потерь взял власть в свои руки. Его поддержали Иностранный легион и Африканский корпус. На следующее утро радиостанция города Сеуты (Марокко) передала в эфир условный сигнал к остальным мятежникам:

«Над всей Испанией безоблачное небо».

Мятеж, подобно лесному пожару, охватил территорию метрополии, но Санхурхо не получил той поддержки, какую имел молодой и амбициозный Франко в Марокко. Центральная Испания, Каталония и Страна Басков сохранили верность законно избранному правительству. Заговор грозил обернуться провалом, и тут вовремя вмешался то ли случай, то ли чья-то опытная рука: генерал Санхурхо погиб в авиакатастрофе.

Энергичный Франко, к которому перешло командование мятежниками, не стал медлить и 22 июля обратился за военной помощью к правительствам Германии и Италии. Его противник, премьер-министр республиканцев Х. Хираль, тоже не терял времени даром и принялся искать поддержки во Франции. Но правительство умеренного социалиста Л. Блюма заняло нейтральную позицию и ограничилось тем, что запретило ввоз в Испанию всех видов вооружений и военных материалов.

В отличие от Парижа в Берлине и Риме немедленно откликнулись на обращение Франко. По распоряжению фашистских вождей Гитлера и Муссолини на военных аэродромах Марокко тайно приземлились 20 транспортных самолетов «Юнкерс-52» и 12 бомбардировщиков «Савойя-81» с оружием и боеприпасами на борту. Воздушный мост помощи мятежникам заработал на полную мощь, но 30 июля, после вынужденной посадки итальянского бомбардировщика в Алжире, эта тайна раскрылась. В Париже и Лондоне подняли шум, а затем французский премьер-министр Блюм выступил с новой инициативой о подписании всеми заинтересованными сторонами «Пакта о невмешательстве». Позднее, 23 августа советское руководство официально присоединилось к нему, его также поддержали Германия с Италией. Но эти договоренности не просуществовали и месяца, уже в сентябре Берлин и Рим возобновили поставки боевой техники и направили инструкторов в части генерала Франко.

Война набирала обороты, Испания все больше разделялась не только территориально, но и по духу. Социалистические идеи столь популярные в то время в мире и активно продвигавшиеся советским руководством, столкнулись на испанской земле в жестком противоборстве с неоконсерватизмом, густо замешанном на фашизме. Масла в огонь противостояния поспешил подлить Троцкий. Его сторонники занимали далеко не последние позиции в республиканском правительстве, и он, желая отомстить Сталину, видимо, лелеял в душе планы построения в Испании «своего социализма». Троцкисты боролись за власть не столько с мятежниками, сколько со своими «союзниками» — социалистами и коммунистами.

В Кремле уже одно только упоминание имени Троцкого вызывало приступ бешеной ярости. Сталин не мог позволить своему заклятому врагу перехватить пальму первенства в Испании и начал действовать. После неудачных попыток совершения социалистических революций в Венгрии в 1918 году, в Германии и Болгарии в 1923 году и в Эстонии в 1924 году в советском руководстве не хотели упускать шанс разорвать кольцо враждебного капиталистического окружения вокруг страны и с позиций далекой Испании решили снова пойти на штурм капиталистических твердынь. О том, что это было именно так, лишний раз свидетельствует телеграмма Сталина лидеру испанских коммунистов Х. Диасу, направленная в его адрес 16 октября 1936 года. В ней он писал:

«…Испанская война— это не частное дело испанцев. Это общее дело всего передового и прогрессивного человечества…» (Царев О., Костелло Д. Утраченные иллюзии. С. 290).

Позиция Сталина была подкреплена и конкретными действиями. На третий день после начала мятежа состоялось закрытое заседание Политбюро ВКП(б). В ходе него обсуждалось положение в Испании и был принят ряд организационных решений, направленных на оказание помощи республиканскому правительству. На первом этапе советское политическое руководство предпочло действовать через подконтрольный ему Коминтерн. Его разветвленные структуры, существовавшие во многих странах, должны были взять на себя выполнение деликатной задачи — вербовку в ряды республиканской армии добровольцев из числа коммунистов и социалистов. Такой подход позволял Сталину избежать со стороны европейских стран обвинений в нарушении положений «Пакта о невмешательстве» и в разжигании войны в Испании.

Руководство Коминтерна оперативно откликнулось на просьбу Политбюро ВКП(б). 26 июля в Праге на заседании Бюро Профинтерна (одна из структур Коминтерна) было принято решение о формировании нескольких интернациональных бригад из числа добровольцев. С того дня по всей Европе, а также в Америке функционеры Коминтерна развернули масштабную агитационную работу. Тысячи коммунистов и просто честных, смелых людей, ненавидевших фашизм, оставив теплые квартиры, работу и семьи, отправились в дальний и рискованный путь. Их не могли остановить ни французские пограничники, перекрывшие границу с Испанией, ни коммандос фалангистов, рыскавшие у горных перевалов и троп, по которым добровольцы прорывались на помощь республиканцам, ни налеты фашистской авиации, топившие морские суда на подходах к порту Картахены.

К концу 1937 года в Испании уже находилось свыше тридцати тысяч добровольцев. Из них были сформированы семь интернациональных бригад: 11, 12, 13, 14, 15, 129, 159‐я. Они стали основной ударной силой республиканской армии и во многих сражениях с фалангистами решали исход сражений. В этом не было ничего удивительного: ими, романтиками-идеалистами, двигали не корысть или жажда славы, а политические убеждения и ненависть к фашизму, растущая угроза которого становилась очевидной для них.

С каждым днем война в Испании приобретала все больший размах и ожесточение. Несмотря на то что республиканское правительство поддержало больше половины населения, а значительная часть армии сохранила верность присяге, оно, в силу амбиций и противоречий среди своих лидеров, не смогло организовать достойный отпор фалангистам и уступало одну позицию за другой. В Кремле не могли дальше безучастно наблюдать за тем, как развивались события в Испании, и поручили руководителям военных ведомств и органов государственной безопасности обеспечить в кратчайшие сроки подготовку и последующее направление в помощь республиканцам военных советников и специалистов. По линии Наркомата обороны им стал опытный командир Г. Штерн (генерал Клебер), от военной разведки (4‐е управление Генштаба Красной армии. — Примеч. авт.) — ее бывший начальник Я. Берзин, а от НКВД — А. Орлов (Швед), личность яркая и незаурядная, оставившая в советской разведке заметный и противоречивый след.

Родился Орлов 21 августа 1895 года в белорусском городе Бобруйске, в семье Лазаря и Анны Фельдбиных. Дед был крупным лесопромышленником и глубоко верующим человеком. Еще в 1885 году, во время поездки в Землю обетованную, он прикупил на будущее значительный участок земли и назвал его «Врата надежды». Но его внук, Лейба, при обедневшем отце, предпочел искать надежду не на берегах Мертвого моря, а в России, в мутных водах революции.

В марте 1917 года, после отречения от престола императора Николая II и с приходом к власти Временного правительства во главе с А. Керенским в отношении граждан еврейской национальности бывшей Российской империи были отменены «черта оседлости» и другие ограничения, касавшиеся службы в полиции, жандармерии и армии. Л. Фельдбин, у которого еще в юности проявились лидерские качества и стремление к военной карьере, наконец, смог себя реализовать. После года службы в качестве рядового в резервном полку в марте 1917 года он успешно сдал экзамены в школу прапорщиков, а спустя некоторое время вступил в РСДРП. Вскоре начинающий революционер познакомился с будущим генсеком Профинтерна С. Лозовским и с его «легкой руки» стал быстро подниматься по ступенькам карьерной лестницы.

С ноября 1917 года и до середины октября 1918 года Фельдбин занимал не последнюю должность в СНК — руководил информационной службой Верховного финансового совета, но вскоре возвратился в Красную армию на офицерскую должность. И там в его судьбе произошел резкий поворот, определивший всю дальнейшую жизнь. Весной 1920 года «преданного бойца партии» назначили на ответственный участок работы — сотрудником Особого отдела ВЧК по 12‐й армии, сражавшейся против войск белополяков на Западном фронте. И здесь Фельдбин показал себя не только храбрым человеком, но и способным организатором разведывательных и диверсионных акций. Под его командованием и при непосредственном участии был проведен ряд дерзких операций в тылу противника. В результате одной из них удалось захватить в плен командира польских разведывательно-диверсионных групп полковника К. Сеньковского.

На инициативного, находчивого и с неординарным умом сотрудника обратил внимание будущий руководитель советской разведки, в то время особоуполномоченный Особого отдела ВЧК по 12‐й армии А. Артузов, и рекомендовал его в центральный аппарат. В Москве 26‐летний, обстрелянный в боевых операциях и бегло говоривший на английском и немецком языках Фельдбин долго не задержался. В начале 1921 года его выдвинули на самостоятельный участок работы — начальником секретно-оперативной части (СОЧ) ВЧК в Архангельск.

В те дни северный форпост был буквально наводнен шпионами, завербованными англичанами при оккупации города. Кроме того, в нем продолжали действовать миссии ряда западноевропейских государств. Молодой начальник, к тому времени сменивший фамилию и ставший Никольским, сделавший это, чтобы скрыть свое еврейское происхождение и тем самым облегчить вербовки среди бывших царских офицеров, негативно относившихся к лицам этой национальности. Свои и усилия подчиненной ему СОЧ он направил на оперативное проникновение в иностранные миссии, являвшиеся центрами шпионажа, и на вербовки агентов в британских и американских спецслужбах. И эта тактика оправдала себя: вскоре один за другим последовали разоблачения вражеских агентов.

Достигнутые им успехи не остались незамеченными руководством ВЧК, и уже осенью Никольский возвратился в Москву. Прежде чем окунуться в оперативную работу, ему пришлось пройти переподготовку в Школе правоведения. После окончания учебы он в течение непродолжительного времени поработал помощником прокурора и в 1923 году возвратился на службу в органы государственной безопасности во вновь созданное экономическое управление (ЭКУ). Прошло еще два года, и перспективный, инициативный работник был брошен на ответственный участок — укреплять советскую границу в Грузии и бороться с происками местных меньшевиков и националистов. Под его началом находилась бригада в 11 тысяч штыков. С присущей ему напористостью молодой комбриг быстро усмирил непокорных, загнал в горы абреков и перекрыл пути контрабандистам.

Расчетливый, амбициозный и самоуверенный щеголь у многих сотрудников вызывал неприязнь и зависть. Но в Москве на эти недостатки не обращали внимания, в центральном аппарате ОГПУ больше ценили его организаторские способности, железную хватку и знание иностранных языков. В 1926 году Никольского перевели в разведку и сразу же назначили на должность легального резидента ИНО под «крышу» советского торгпредства в Париже.

В очередной раз сменив фамилию и став Николаевым, он активно взялся за новое для себя дело и первое, что сделал, так это провел ревизию агентурной сети. Она произвела на него удручающее впечатление. Одни агенты оказались «засвеченными» перед французской контрразведкой и по факту являлись дезинформаторами, другие, бездарно растранжирив оперативные средства, отпускаемые Центром на создание прикрытия — различных коммерческих фирм, работали вхолостую. Но главные причины низкой результативности резидентуры, по его мнению, заключались в слабой профессиональной подготовке сотрудников и уязвимости агентуры, работа с ней в основном велась с официальных позиций. В своих предложениях, направленных на Лубянку, он настаивал на укреплении резидентуры профессионалами, а не партийными назначенцами и переносе центра тяжести в разведывательной работе на нелегальную сеть. Однако в Москве не спешили прислушиваться к мнению новичка, пока сами обстоятельства не заставили руководство ИНО и ОГПУ пересмотреть свою позицию.

В марте 1927 года в Варшаве польская контрразведка накрыла почти всю советскую разведывательную сеть, что привело к грандиозному политическому скандалу. Не успело ОГПУ оправиться от провала, как снова оказалось в центре нового скандала. На этот раз под каток турецкой контрразведки попало торгпредство в Стамбуле. В результате большинство оперативных позиций в Турции оказались утерянными. Спустя месяц, 6 апреля китайская полиция совершила налет на советское консульство в Пекине и ее добычей стала значительная часть секретной документации, раскрывавшая содержание агентурно-оперативной работы резидентуры. Но наиболее серьезный урон разведка понесла в Лондоне. Там ей пришлось полностью свернуть работу.

Эти следовавшие один за другим провалы резидентур сопровождавшиеся громкими скандалами в прессе, подрывали и без того не безупречную политическую репутацию СССР. В связи с чем, а также учитывая возросшие требования со стороны советского руководства к качеству и содержанию добываемой разведкой информации, руководство ОГПУ вынуждено было перестраивать свою работу. Время настойчиво требовало, чтобы на смену «идейно убежденным» партийцам и «кавалерийским рубакам» пришли интеллектуалы-профессионалы. Но и среди них далеко не всем была по плечу работа в качестве резидента-нелегала.

Фельдбину-Николаеву это было дано. Разносторонние знания, обаяние, хладнокровие и тонкий расчет при определенной доле авантюризма с течением времени сделали его одним из лучших вербовщиков в советской разведке. Он мог найти «ключ» как к рафинированному денди, так и к убежденному противнику коммунистических воззрений. Ряд проведенных вербовок из числа троцкистов, представителей белой эмиграции и французских общественных деятелей, а также добытая ценная разведывательная информация заставили говорить о нем в Центре.

После года работы в Париже в январе 1928 года его перевели под «крышу» торгпредства в Берлин, в те годы ставшего центром европейского шпионажа. Здесь под фамилией Фельделя, используя в качестве прикрытия торгово-коммерческую деятельность, он продолжал заниматься своим прямым делом — разведкой. Напор и щедрость в средствах, выделяемых по статье оперативных расходов, позволили ему быстро обзавестись нужными связями среди промышленников, политиков и приступить к их вербовкам.

Наряду с получением традиционной информации о замыслах белой эмиграции Центр требовал от него материалы, касавшиеся технических новинок. В Советском Союзе приступили к выполнению грандиозного и амбициозного плана первой пятилетки, но на одном только энтузиазме трудовых масс прорыв к индустриальным вершинам был невозможен. Для их достижения требовались новейшие научные разработки, имевшиеся в избытке в компаниях «Сименс», «АЭГ», «И.Г. Фарбен», «Юнкерс», «БМВ», на которые нацелилась советская резидентура. В результате ее деятельности в этой области, по данным германского «Бюро по борьбе с промышленным шпионажем», действовавшим при «Рейхсфербан дер дейчен индустрии», нанесенный ущерб составил около 250 млн долларов. Центральная и местная пресса пестрела заголовками о засилье советских шпионов. Не дремала и контрразведка, вскоре над Фельделем, игравшим далеко не последнюю роль в добывании промышленных секретов, нависла угроза расшифровки. Чтобы ее не допустить, в апреле 1931 года он был отозван в Москву и назначен на должность начальника только что образованного 7‐го отделения, в задачу которого входило проведение экономической разведки.

В течение двух лет ему пришлось налаживать работу на новом и весьма специфическом участке работы. В это же время он совершил ряд разведывательных поездок за рубеж. В одной из них, в США, сумел обзавестись подлинными документами: 23 ноября 1932 года официальным путем получил паспорт № 566042 на имя Уильяма Голдина.

В 1933 году, по предложению руководителя ИНО Артузова, его снова направили в Париж, на этот раз для руководства нелегальной резидентурой. С точки зрения будущей карьеры это было перспективное назначение. После того как в Германии к власти пришли фашисты и начали охоту на коммунистов и представителей других левых движений, служивших основной вербовочной базой для советской разведки, ее центр переместился из Берлина в Париж. Перед молодым резидентом была поставлена сверхзадача: путем проведения вербовок проникнуть в самое сердце французского Генерального штаба — во Второе бюро (разведка. — Примеч. авт.). С добытым во время поездки в США подлинным паспортом на имя Голдина теперь уже резидент Швед с женой, связной Жанной, отправились в Швейцарию, чтобы оттуда двинуться на приступ цитадели французской разведки.

Оперативная группа «Экспресс» (такое кодовое название она получила в Центре. — Примеч. авт.) в составе всего четырех человек и с 1500 долларов в кармане резидента приступила к операции. Но вскоре ее пришлось свернуть, поскольку предыдущее пребывание в Париже под «крышей» советского торгпредства «подсветило» Шведа. Несколько случайных встреч со старыми знакомыми грозили расшифровкой, в Центре, решив не искушать судьбу, переориентировали работу резидентуры на Великобританию, Данию и Швецию. И там пробил «звездный час» Фельдбина-Шведа.

15 июля 1934 года в порту Гарвич на Восточном побережье Великобритании на берег сошел американский бизнесмен Голдин. Прибыл он на Туманный Альбион для открытия импортной конторы по поставкам холодильников американского производства, но главная и истинная его цель состояла в том, чтобы принять на связь у резидента А. Дейча агентурную сеть и затем заняться наращиванием разведывательных позиций. В наследство Шведу перешло несколько ценных агентов, работавших в лондонском университете и государственных учреждениях, а также ряд перспективных кандидатов на вербовку, в числе которых оказался и Гарольд (Ким) Филби. Первым его изучение начал в 1933 году резидент Т. Малли, затем продолжил А. Дейч, а окончательное решение о привлечении к сотрудничеству с советской разведкой принял Швед. И он не ошибся. В последующем Филби занял один из ключевых постов в британской разведке (МИ‐6) — руководителя секции 9, занимавшейся проведением спецопераций против СССР и стран Восточного блока. Кроме него Швед привлек к сотрудничеству еще двоих из ставшей впоследствии знаменитой «великолепной кембриджской пятерки». Будущие дипломаты Д. Маклейн и Г. Берджес с течением времени далеко продвинулись по служебной лестнице и сделали многие тайны британского внешнеполитического ведомства явными для советской разведки. Кроме них советской резидентурой в Великобритании был привлечен к сотрудничеству Э. Блант, советник королевы, хранитель Королевской картинной галереи и заодно тайн двора ее величества. Последний и долго находившийся в тени член «кембриджской группы» Д. Кернкросс работал в шифровальной службе и добывал секреты прямо со стола британского премьер-министра. Все пятеро имели не только прямой доступ к ним, но и сыграли важную роль в расширении советской разведывательной сети среди британского истеблишмента. Их оперативные наводки позволили следующим после Шведа резидентам провести еще ряд успешных вербовок и добывать ценнейшую стратегическую информацию.

Курс руководства ИНО на создание разведпозиций среди чуждых социальных слоев, в том числе и аристократии, с течением времени оправдал себя. В этом отношении Швед одним из первых смог найти наиболее убедительную основу для привлечения к сотрудничеству «сэров» и «пэров» с представителями рабоче-крестьянской власти. Она представляла собой удивительную смесь марксистских и анархистских взглядов, густо замешанную на нигилизме «устаревших буржуазных ценностей и традиций». Филби, Берджес, Маклейн, Кернкросс, Блант и другие молодые британские аристократы задыхались в пропитанной фальшью атмосфере «Пит клуба», прочих элитных заведений и, как то свойственно большинству молодежи, жаждали борьбы и острых ощущений. В атмосфере 1930‐х годов, когда западные страны охватила Великая депрессия, а дерзкий «русский эксперимент», о котором одни говорили с ненавистью, а другие с восхищением, вряд ли мог оставить равнодушными пылкие сердца, которые еще «для чести живы». С приходом Гитлера к власти в Германии и попустительстве его захватнической политике и националистической идеологии со стороны руководителей Великобритании и Франции мотивы к сотрудничеству с советской разведкой получили дополнительное политическое и моральное подкрепление для ее будущих и действующих агентов.

В Испании, в условиях гражданской войны, где их проверка проводилась боем, вербовочные возможности советской разведки стали практически неограниченными. Защищать молодую республику и социалистические идеалы ринулись десятки тысяч добровольцев. Именно они на долгие годы стали неисчерпаемым резервом пополнения для нелегальных советских резидентур. Данное обстоятельство учитывалось руководством ИНО и НКВД при определении кандидатуры будущего резидента. Для этих важных задач Швед подходил как никто другой, в его пользу говорили: несомненное обаяние, без которых невозможен высококлассный разведчик, результативная работа в Великобритании, Германии и Франции, а также опыт в организации повстанческой деятельности, приобретенный еще во время гражданской войны.

16 сентября 1936 года майор государственной безопасности теперь уже под фамилией Орлов Швед прибыл в Мадрид. В качестве прикрытия для своей деятельности им использовалась должность атташе по политическим вопросам при полпредстве СССР в Испании. К его приезду обстановка в столице и на фронтах была близка к критической. В Мадриде царил хаос, а на передовой разобщенные части республиканской армии терпели от фалангистов одно поражение за другим. В сложившихся условиях ему пришлось на ходу налаживать работу разведки и контрразведки, чтобы обеспечить выполнение задач, поставленных руководством НКВД. А оно требовало от него, а также резидентур во Франции, Италии и Германии:

«…1. Незамедлительно предоставить советскому руководству объективную информацию о состоянии и перспективах развития ситуации в Испании.

2. Оказать помощь республиканскому правительству в создании собственных органов безопасности.

3. Обеспечить бесперебойную работу нелегальных каналов поставки в Испанию оружия, боеприпасов и добровольцев.

4. Организовать на базе создаваемых специальных центров обучение разведчиков-диверсантов и руководителей повстанческого движения.

5. Приступить к проведению диверсий в портах и на судах, доставлявших вооружения и военные материалы фалангистам.

6. Заняться подбором, изучением и последующей вербовкой перспективных источников разведывательной информации из числа испанцев и добровольцев-интернационалистов.

7. Не допустить прихода к власти «троцкистов» и нейтрализовать их лидеров…»

Швед и Берзин быстро вошли в обстановку и доложили о ее реальном состоянии в Москву. Их первые сообщения, поступившие в НКВД и 4‐е управление (разведывательное) Генштаба Красной армии, мало чем отличались друг от друга. В обоих констатировалось удручающее состояние не только в области разведки и контрразведки, которых фактически не существовало у республиканского правительства, но и в управлении разрозненными армейскими частями.

Последующий ход боевых действий подтвердил обоснованность и объективность выводов Шведа и Берзина. Несмотря на превосходство республиканских войск в живой силе и технике, они значительно уступали в организации ведения войны и под ударами фалангистов все ближе откатывались к Мадриду.

В сложившейся критической ситуации 13 сентября правительство уполномочило премьер-министра Л. Кабальеро и министра финансов Х. Негрина вывести из столицы золотой запас страны (четвертый в мире по своему объему) — золотые слитки стоимостью около 600 млн долларов — в безопасное место. Таковым оказались пещеры в Южной Испании, вблизи порта Картахена, находившегося под надежной охраной верных республиканцам воинских частей.

К концу сентября положение на фронтах стало и вовсе угрожающим, а после падения обороны Толедо прямая угроза нависла и над Мадридом. Власть республиканцев держалась на волоске, и тогда Кабальеро с Негрином обратились к правительству Советского Союза с просьбой принять золотой запас страны на временное хранение. Сталин с готовностью откликнулся на их предложение.

20 октября на имя резидента Шведа за подписью наркома Ежова поступило подлежащее личной расшифровке спецсообщение. В нем содержалась ссылка на приказ самого Хозяина — Ивана Васильевича (оперативный псевдоним Сталина, использовавшийся в секретной переписке. — Примеч. авт.), который требовал:

«…Вместе с послом Розенбергом договоритесь с главой испанского правительства Кабальеро об отправке испанских золотых запасов в Советский Союз. Используйте для этих целей советский пароход. Операция должна проводиться в обстановке абсолютной секретности. Если испанцы потребуют расписку в получении, откажитесь от этого. Повторяю: откажитесь подписывать что-либо и скажите, что формальная расписка будет выдана в Москве Государственным банком. Назначаю вас лично ответственным за эту операцию. Розенберг проинформирован соответственно» (Царев О., Костелло Д. Утраченные иллюзии. С. 293).

«Швед тут же отправился на встречу с Розенбергом. Посол не стал задавать ему лишних вопросов, упоминание одной только фамилии Сталина заставило его действовать немедленно. Вместе они отправились на прием к министру финансов Негрину. Беседа с ним не заняла много времени. Угроза захвата золотого запаса фалангистами становилась все более реальной. Она исходила не только от них, а и от троцкистов с анархистами, которые никому не подчинялись. Поэтому Негрин не долго колебался и принял решение о вывозе золотого запаса Испании в СССР. Его предложение использовать помощь республиканской армии в доставке золота из пещер Картхены на борт советского парохода Швед, опасаясь утечки информации, не принял и выдвинул альтернативный вариант: задействовать экипажи советских танкистов. Негрин с ним согласился. Чтобы избежать серьезного внутреннего конфликта в самом лагере республиканцев, в котором имелось немало противников все более усиливавшегося советского влияния на внутренние дела, Негрин и Кабальеро решили довести до них легенду-прикрытие операции — вывоз золота в США.

После согласования последних деталей плана операции Швед уже на следующий день прибыл в Картахену и там встретился с советским военно-морским атташе Кузнецовым, но даже ему не раскрыл тайны, связанной с вывозом в СССР золотого запаса Испании. До него он довел другую легенду-прикрытие — вывоз никелевой руды. Кузнецов удовлетворился ею, немедленно связался с командиром военно-морской базы Тогоресом и договорился с ним о выделении 60 человек для охраны груза. Ни сам Кузнецов, ни тем более Тогорес с его подчиненными так и не узнали, что в тяжелых деревянных ящиках, которые предстояло погрузить на борт советского парохода, находилась не никелевая руда, а золотой запас Испании.

Одновременно со Шведом сотрудники резидентуры Василевский и Савченко занимались отбором из числа только что прибывших в Испанию экипажей советских танкистов опытных водителей. Работу они выполнили меньше чем за сутки, скомплектовали группу из двадцати человек. Теперь, когда люди и техника — грузовики — были готовы, наступила самая ответственная часть операции. Несмотря на то что временное тайное хранилище с золотом находилось всего в восьми километрах от порта, помимо опасности возможного авианалета или атаки диверсантов в буквальном смысле «золотой конвой» поджидала и другая вполне реальная угроза: с наступлением дождей крутой горный серпантин превратился в настоящий каток. Погода не долго капризничала и смилостивилась над участниками операции, ненастье прекратилось, дорога подсохла и «золотой караван» начал движение.

В течение трех безлунных ночей, при строжайшем соблюдении светомаскировки 7800 ящиков общим весом 51 079 529,3 грамма, итоговой стоимостью 518 млн долларов были перевезены в порт и затем погружены на борт четырех советских пароходов. Чего это стоило Шведу и сотрудникам резидентуры, знают только они. Колоссальный груз ответственности, который лег на их плечи, вероятно, был потяжелее страха перед вражеской бомбежкой. Несмотря на все меры предосторожности, им не удалось избежать ЧП. На одном из поворотов тяжело груженный грузовик не удержался на дороге и свалился под откос. Не успела закончиться эпопея с ним, как Орлову, Василевскому и Савченко пришлось пережить настоящий стресс. В установленное время в порт не прибыли четыре грузовика. Всю ночь они рыскали по окрестностям в их поиске. Следы грузовиков отыскались только под утро, как оказалось, в темноте водители сбились с дороги. И только когда золотой запас Испании оказался на борту советских кораблей, Орлов и его подчиненные смогли, наконец, перевести дыхание.

Спустя неделю 6 ноября «золотой караван» прибыл в порт Одессы и дальше на специальном поезде под надежной охраной был переправлен в Москву. Там посол Испании М. Паскуа передал его по акту в Народный комиссариат финансов СССР. С советской стороны подписи поставили заместитель наркома иностранных дел Н. Крестинский и заместитель министра финансов Г. Гринько.

После войны, в 1952 году, Орлов опубликовал в Нью-Йорке свою книгу «Секретная история Сталинских преступлений» (The Secret History of Stalins Crimes), в которой рассказал о тайне «золотого каравана». Она вызвала волну обвинений со стороны западных стран о присвоении советским руководством золотого запаса Испании. Излагая свою версию, Орлов, видимо, желая себя обелить, постарался переложить всю ответственность за «совершенное преступление» на Сталина.

Но преступления как такового не существовало. В действительности, по согласованию с республиканским правительством, в течение трех лет войны «испанское золото» использовалось на закупки вооружений, поддержку испанских эмигрантов и финансирование разведывательной деятельности, направленной против фашистских режимов. Более того, в ходе развернувшейся в СССР кампании солидарности в поддержку борьбы испанского народа против фашистской агрессии советскими гражданами только за август — декабрь 1936 года, по отчетам ВЦСПС, было собрано 115,5 млн рублей. И эта помощь продолжалась и в дальнейшем. Окончательно вопрос с «золотым запасом» перед правительством Испании был закрыт в 1960 году поставками нефти из СССР по клиринговым ценам.

Но тогда, в 1936 году, Орлов и не помышлял уличать Сталина в «воровстве» золота и других преступлениях. Указания, поступавшие от самого Хозяина, несомненно, тешили его честолюбие, и он лез из кожи, чтобы выполнить любое задание, исходившее от Ивана Васильевича. Майор государственной безопасности, имевший «счастье» раз в году, в годовщину образования ВЧК — НКВД, лицезреть в президиуме советских вождей и часами дожидавшийся приема у начальника управления, теперь в роскошном номере отеля «Гэйлорд», расположенного неподалеку от знаменитого дворца Прадо, в окружении вооруженной до зубов охраны, вкусив всю сладость почти неограниченной власти, спешил воспользоваться ею сполна. Его модный, надраенный до зеркального блеска ботинок бесцеремонно открывал двери в самые высокие кабинеты испанского правительства. Премьер Л. Кабальеро, министр финансов Х. Негрин, лидеры партий Х. Диас и другие ловили каждое слово самого «представителя Сталина» — так, без лишней скромности, представлял себя Орлов. Его слово весило гораздо больше других советских высокопоставленных советников — Штерна и Берзина, елозивших животами по переднему краю обороны, так как звучало не только в кабинетах наркомата, но и в Кремле.

Из многочисленных воспоминаний современников Орлова о том периоде его жизни наиболее яркие и достоверные оставляют впечатления бойца интербригады, впоследствии сотрудника советской резидентуры в Испании К. Хенкина. В числе других добровольцев он по нелегальному каналу прибыл из Франции в Испанию. После бессонной ночи, проведенной в душном, битком набитом добровольцами вагоне поезда, голодный и усталый он добрался до Валенсии и отыскал отель «Метрополь», куда переместилась штаб-квартира советской разведки. Пароль, полученный в Париже от ее негласного сотрудника С. Эфрона, открыл ему доступ на особо охраняемый шестой этаж, где проживал Орлов.

Дальше слово лучше предоставить самому Хенкину:

«Когда мы (Хенкин с телохранителем. — Примеч. авт.) вошли в комнату, Орлов сидел довольно далеко от меня. Я поразился, насколько тщательно он ухаживал за собой. Он только что побрился и сбрызнул себя одеколоном. На нем была утренняя одежда: фланелевые брюки и шелковая сорочка без галстука. На поясе, в открытой замшевой кобуре, виднелся «Вальтер» калибра 7,65…» (Царев О., Костелло Д. Утраченные иллюзии. С. 316).

Усталый и голодный доброволец, горевший желанием поскорее сразиться с фалангистами, видимо, ожидал увидеть перед собой изможденного и пропахшего порохом аскета-коммуниста, отдававшего всего себя фронту и победе. И чем дольше продолжался этот прием, тем во все большее изумление приходил Хенкин:

«…Я был заворожен и парализован видом роскошного завтрака, накрытого на сервировочном столике, который вкатил слуга в белой униформе. Орлов намазал маслом подрумяненный ломтик хлеба, откусил кусочек и занялся яичницей с ветчиной, время от времени прихлебывая кофе. Он слушал меня рассеянно, иногда задавая вопросы, чтобы смутить меня, но большую часть времени он меня не перебивал. Что касается меня, то я изо всех сил старался не пялиться на еду — не для того, чтобы скрыть, что я голоден, а чтобы не утратить достоинство. Целые сутки у меня не было крошки во рту. Подобрав яичный желток и допив свою чашку кофе, Орлов вынул пачку «Лаки страйк», зажег сигарету и, показывая, что разговор завершен, сказал: «Мы с вами свяжемся» (Царев О., Костелло Д. Утраченные иллюзии. С. 316–317).

Удивлению Хенкина есть вполне понятное объяснение. Система власти, которой Орлов до поры до времени служил, вероятно, больше не по совести, а из карьеристских побуждений, с течением времени превратила его в циничного, расчетливого и высокомерного по отношению к тем, кто был ниже по своему положению, бюрократа. Оказавшись вдали от московского начальства и имея почти диктаторские полномочия, он упивался свалившейся на него почти неограниченной властью.

Тем временем ситуация на фронтах резко осложнилась. К концу октября 1936 года войска Франко, не встречая на своем пути серьезного сопротивления, четырьмя колоннами стремительно продвигались к Мадриду и 6 ноября уже стояли у его стен. В самом городе активно действовала т. н. «пятая колонна» из числа фалангистов, они были повсюду: в армии, милиции и правительстве. Республиканская власть напоминала головку швейцарского сыра, готовую вот-вот свалиться в пасть фашистского дракона, все сильнее сжимавшего кольцо осады вокруг столицы.

В этих условиях Орлову, его заместителю Эйтингону, а также Василевскому, Цветкову и другим сотрудникам резидентуры совместно с советскими военными советниками и бойцами из интербригад приходилось предпринимать титанические усилия, чтобы организовать разношерстные войска республиканцев и удержать фронт, трещавший по всем швам под ударами мятежников. В те горячие ноябрьские дни казалось, что еще одно усилие фалангистов — и Мадрид падет к их ногам, а вместе с ним и власть республиканцев, но этого не произошло.

В Москве не стали медлить. На внеочередном заседании Политбюро ВКП(б) было принято решение об оказании республиканскому правительству Испании более масштабной помощи. Операция получила кодовое название «Х». Первые пароходы с танками Т‐26, самолетами СБ, И‐15 и военными специалистами на борту вышли из Одессы и взяли курс на Испанию. В начале ноября караван из 16 советских судов пришвартовался в порту Картахены, и обескровленная республиканская армия пополнилась сотнями военных советников и бойцов-коминтерновцев. Вместе с ними поступило стрелковое оружие, артиллеристские системы, танки, минометы, сотни тысяч тон боеприпасов, без которых республиканская армия задыхалась.

Помощь подоспела вовремя, и бригада генерала Клебера — Штерна, ядро которой составляли около 500 бойцов-коминтерновцев, не только выстояла перед натиском во много раз превосходящих сил противника, но и перешла в контрнаступление. Войска генерала Франко вынуждены были отступить. Блицкрига не получилось, война приобрела затяжной характер. Но в силу своей разобщенности республиканское правительство не смогло воспользоваться плодами победы и погрязло в политических склоках и борьбе за власть.

Орлов-Швед, к тому времени создавший разветвленную агентурную сеть в республиканском правительстве и армии, полностью контролировал обстановку и 27 февраля 1937 года в очередном докладе в Центр сообщал следующее:

«…Правительство Испании обладает всеми возможностями для победоносной войны. Оно имеет хорошее вооружение, прекрасную авиацию, танки, громадный резерв людей, флот и значительную территорию с базой военной промышленности, достаточную для такой «малой войны» (заводы Испано-суизо и другие), продовольственную базу и прочее. Численность правительственных войск значительно превосходит войска неприятеля. Вся эта машина, все эти ресурсы разъедаются:

1. Межпартийной борьбой, при которой главная энергия людей употребляется на завоевание большего авторитета и власти в стране для своей партии и дискредитирования других, а не на борьбу с фашизмом.

2. Гнилым составом правительства, часть которого ничего общего с революцией не имеющая, пассивно относящаяся к событиям и думающая лишь о своем бегстве в случае крушения.

3. Притуплением у правительства чувства подлинной опасности положения в результате пережитых не раз тревог и чрезмерных паник. Настоящая угроза судьбе республиканской Испании, нависшая сейчас, воспринимается ими как обычная тревога.

4. Безответственностью и саботажем правительственных аппаратов и штабов по обеспечению армии и ее операций.

5. Не использованием сотен тысяч здоровых мужчин, проживающих в городах (Мадриде, Барселоне, Валенсии и ряде других), для тыловых работ и возведения укреплений.

6. Отсутствием подлинного штаба с авторитетным и крупным советником с нашей стороны. Горев военного опыта не имеет. Для такой войны он — младенец. Гришин — хороший партиец, но не специалист, а это — головка нашего командования. При таком руководстве сводятся на нет способности ряда подчиненных им наших специалистов. (Хороши только авиация, танки и их героический личный состав, но они не могут заменить армию).

7. Внутренней контрреволюцией и шпионажем…» (Царев О., Костелло Д. Утраченные иллюзии. С. 300–301).

Констатируя столь удручающее положение дел, Орлов не остался сторонним наблюдателем, а будучи человеком действия, предпринимал энергичные меры по противодействию разведывательно-диверсионной и террористической деятельности фалангистов. Как профессионал, он хорошо понимал, что в затяжной гражданской войне, когда трудно определить, где заканчивается тыл, а где начинается фронт, значительно возрастает роль спецслужб. Орлов сделал ставку на диверсионную и повстанческую деятельность резидентуры, которые, по его расчету, должны были истощить силы противника и перевесить чашу весов в пользу тех, кто окажется более искусным. Он принялся энергично создавать из разобщенных «карманных» служб безопасности партий единую и централизованную структуру. Выполняя волю Сталина и имея почти диктаторские полномочия, Орлов со свирепостью восточного сатрапа взялся насаждать подходы и методику НКВД в организацию работы республиканских служб безопасности. Война придала его изворотливому уму еще большее коварство, а в поступки привнесла еще больший цинизм и пренебрежение к человеческой жизни.

Первая его попытка провести задуманную реформу оказалась неудачной. Начавшийся под его давлением на республиканское правительство процесс создания центрального аппарата службы безопасности и структурных подразделений на местах так и не завершился. Во время ноябрьских боев, когда фалангисты были близки к тому, чтобы захватить Мадрид, многие ее сотрудники попросту разбежались, а самого главу Хустинианосу арестовали за сотни километров от столицы, в Барселоне. При обыске в его машине обнаружили около 500 килограммов золота и несколько ценных картин. Швед еще раз утвердился в мысли, что с такими кадрами, как Хустинианоса, испанскую спецслужбу не создать и 29 декабря 1936 года с горечью доложил в Центр:

«…Советы, которые мы даем центральному аппарату госбезопасности, и вся наша помощь в виде инструктирования и оперативного руководства на места пока не доходят. Там политическими партиями создаются свои органы контрразведки, ими руководят местные комитеты Народного фронта» (Царев О., Костелло Д. Утраченные иллюзии. С. 298).

Выход из положения он видел в том, чтобы взять испанскую службу безопасности под свой полный контроль и иметь в ней на ключевых постах свои «глаза и уши». В начале 1937 года по его настоянию руководство НВКД дополнительно направило в Испанию группу сотрудников, которые в качестве советников вошли в центральный аппарат СИМ (Службы военных расследований) и ее отделений в Барселоне, Бильбао и Альмерии.

Наряду с этими кадровыми мерами для осуществления акций ликвидации крупных фигур из числа фалангистов Орлов, по типу так называемых «летучих групп НКВД», создал спецподразделения из числа наиболее проверенных и обстрелянных на фронте командиров и бойцов интербригад. Одновременно в Мадриде, Бенимамете, а затем в Барселоне, Бильбао и Архене в короткий срок были образованы и начали действовать центры по подготовке специалистов минно-взрывного дела, радистов, организаторов повстанческой деятельности и боевиков. На этом Орлов не остановился и организовал секретные тюрьмы, в которых содержались не только пленные фалангисты, но и «неверные» союзники: социалисты, анархисты и троцкисты.

Главные же свои усилия Орлов и другие сотрудники резидентуры направляли на приобретение высококлассной агентуры. Как истинный профессионал, он прекрасно понимал ее исключительную роль и значение не только в настоящей, а и в будущей войне с нацистами. Только она могла обеспечить доступ к самым сокровенным тайнам противника. Под его руководством сотрудники резидентуры действовали дерзко, с размахом и сумели добиться значительных успехов в этом направлении. Им удалось создать надежные оперативные позиции в лагере генерала Франко, в руководстве ПОУМ (Рабочая партия марксистского единства), где первую скрипку играли троцкисты, а также среди многочисленных иностранных представительств, в журналистском корпусе, не говоря уже об испанском правительстве.

Все вместе взятое позволило советской резидентуре, несмотря на слабость испанского правительства и ее спецслужбы СИМ, добиться ощутимых разведывательных и контрразведывательных результатов.

Так, в результате оперативного проникновения в разведпост Второго бюро французского Генштаба агенту советской резидентуры удалось «сфотографировать 6000 документов».

Позже, 5 марта 1937 года Швед доложил в Москву об очередном успехе:

«…В Мадриде при нашем участии раскрыты две организации фашистов: 27 и 32 человека. В Валенсии на основе архива итальянского консула арестованы итальянцы, братья Богани и Карлоти Полити, и 13 испанцев. Полити сознались, что вели разведывательную работу в Валенсии по поручению итальянского консула» (Царев О., Костелло Д. Утраченные иллюзии. С. 304).

В июне 1937 года советской резидентуре удалось вскрыть несколько разветвленных разведывательных сетей, в их числе английскую и немецкую. По итогам этой работы Швед коротко сообщил шифровкой в Центр:

«…Арестован шпион-лейтенант интербригады Максим Стар, член НСДАП, агент гестапо, бывший член штурмового отряда, провокатор в компартии Германии. Арестованы немецкие шпионы Эрнест Клемент и Мюллер. Взят радиопередатчик.

В голландском посольстве обнаружен и арестован руководитель германского шпионажа в Испании, бывший атташе посольства Алекс.

В результате агентурной разработки по нашему указанию арестован племянник короля Альфонса подполковник Хосе Бурбон де ла Торе. Следствие выясняет его фашистские связи.

В Валенсии выявлен подпольный склад оружия и 400 бомб. Разоблачен и арестован крупный аферист Маркенштейн, получивший от Прието 5000 фунтов на поставку оружия…

Арестован агент Интеллидженс сервис индус Эрик Эдуард Дут, прибывший из Саламанки в Валенсию по заданию И.С.

В Саламанке Дут был связан с руководителем гестапо Фишером. При обыске у Дута найдена копия секретного доклада, посланного из Саламанки в И.С., о его деятельности за время пребывания на территории Франко.

На основании имевшихся агентурных данных арестован также английский разведчик Кинг, у которого обнаружен вопросник Интеллидженс сервис для заполнения данными о состоянии республиканских войск. Арестованный по этому делу информатор Кинга немец Рудольф Ширман состоял в Интернациональной бригаде» (Царев О., Костелло Д. Утраченные иллюзии. С. 304–305).

Но настоящей головной болью для республиканского правительства и резидентуры являлась не столько шпионская деятельность противника, сколько само существование ПОУМ (политическое движение троцкистского толка. — Примеч. авт.) и ее лидера А. Нина. Они дезорганизовывали деятельность правительства Кабальеро и вносили разлад в его ряды. Более того, Нин обвинял советскую сторону во всех смертных грехах и для исправления «допущенных провалов в тылу и на фронте» пригласил в Испанию своего кумира Троцкого, чтобы вместе «свергнуть поддержанную коммунистами буржуазную демократию Народного фронта». Тем самым он подписал себе смертный приговор. Сталин, помнивший Нина еще по работе в Москве в качестве одного из ближайших соратников Троцкого и опасавшийся, что последний решится возглавить левые силы в Испании, потребовал от Орлова головы несговорчивого испанца.

Выполняя задание Ивана Васильевича, Швед разработал дьявольски изощренную многоходовую оперативную комбинацию. На первом ее этапе он рассчитывал с помощью вождя испанских коммунистов Х. Диаса и поддерживающих его левых группировок сместить с поста премьера Кабальеро, выступавшего против устранения ПОУМ с политической арены, и тем самым убить двух зайцев. Но Кабальеро не поддался нажиму коммунистов, Нин устоял и сохранил свои позиции в правительстве. Опытный и искушенный политик, он понял, откуда дует ветер — с советской стороны, принялся готовить ответный удар и проиграл.

К тому времени Орлову и сотрудникам резидентуры удалось приобрести в руководстве ПОУМ и в непосредственном окружении Нина надежную агентуру. Она своевременно сообщала о всех его замыслах. Он и его сторонники в правительстве Кабальеро настаивали на отставке министра финансов Негрина, ориентировавшегося на Москву. В своем стремлении добиться этой цели Нин и его окружение опускались до грязных оскорблений и заявляли:

«Франко — фашист. Фашистом является и Негрин».

Они пошли даже дальше и впрямую подвергали нападкам советскую сторону. Они обвиняли ее в предательстве интересов народа Испании и заигрывании с антисоциалистическими силами. В апреле на улицах Барселоны активисты ПОУМ открыто распространяли листовки антисоветского содержания, в них содержались клеветнические измышления:

«…Испанские рабочие! Не доверяйте помощи СССР. Задумайтесь хорошенько над подлинными целями этих новоявленных друзей», «Долой вмешательство в испанские дела со стороны Германии, Италии и СССР! Все они торгуют нашим народом…»

Подобные действия ПОУМ обострили до предела и без того непростую ситуацию внутри республиканских сил. Попытки коммунистов и социалистов найти компромисс, напрочь отвергались Нином. Положение становилось все более нетерпимым, и Центр требовал от Шведа решительных действий. Он прекрасно понимал политическую цену вопроса и в ожидании подходящего случая проявил поразительное терпение и ждал подходящего случая, и тот вскоре представился.

4 мая 1937 года в Каталонии возник вооруженный конфликт между анархистами и республиканцами. Поводом для него послужила гибель семи анархистов. Перестрелка быстро переросла в вооруженный мятеж, к нему присоединились сторонники ПОУМ.

5 мая газеты троцкистского толка, выходившие в Барселоне, пестрели обращениями:

«…Покончить с марксистами и мирно соединиться с войсками Франко на арагонском фронте».

В тот день по всему городу начались и в течение трех дней шли кровопролитные бои. В ходе которых погибло около тысячи человек и еще несколько тысяч получили ранения. После всего происшедшего премьеру Кабальеро и его министрам ничего другого не оставалось, как подать в отставку. Ему на смену пришел социалист Негрин, лояльный Москве.

И тогда Орлов решил, что пришел его час, и начал действовать. По наводке агентуры советской резидентуры республиканская служба безопасности вскрыла подпольную фашистскую сеть в Мадриде и Барселоне. В результате совместно проведенной операции удалось арестовать 270 человек, захватить две радиостанции с шифрами и изъять большое количество взрывчатки. Успех был несомненный. Но Орлов не стал почивать на лаврах, его изобретательный ум искал дальнейшее развитие операции и нашел — в голове родился дьявольски коварный план: как не только нейтрализовать Нина с ПОУМ, но и окончательно политически скомпрометировать движение троцкистов в Испании. По своему замыслу он был прост, но весьма эффективен по возможным будущим результатам. Орлов решил, используя захваченные коды немецкой разведки, подготовить зашифрованное письмо, в котором раскрывалась бы связь руководства ПОУМ с «испанской фалангой», а через нее — с Франко и спецслужбами Германии.

23 мая свой замысел по компрометации Нина и ПОУМ Орлов сообщил в Центр:

«…Ввиду того, что это дело (на фашистскую разведсеть в Мадриде. — Примеч. авт.), по которому большинство созналось, произвело серьезное впечатление на военные и правительственные круги, и что это дело крепко документировано и обосновано полным сознанием обвиняемых, я решил использовать значимость и бесспорность дела для того, чтобы вовлечь в него руководство ПОУМ» (Царев О., Костелло Д. Утраченные иллюзии. С. 326–327).

Далее Орлов подробно описал технологический процесс подготовки фальшивки, начиная с того, какие будут использованы симпатические чернила, и заканчивая тем, как «документ» попадет в контрразведку республиканцев. В конце докладной им был сделан следующий вывод:

«Ждем от этого дела большого эффекта. После той роли, которую ПОУМ сыграла в Барселонском восстании, изобличение прямой связи одного из его руководителей с Франко должно содействовать принятию правительством ряда административных мер против испанских троцкистов и полностью дискредитировать ПОУМ как германо-фашистскую организацию» (Царев О., Костелло Д. Утраченные иллюзии. С. 327).

На Лубянке, получив предложения Шведа, одобрили их без оговорок. Имея на руках санкцию наркома Ежова, он немедленно приступил к выполнению задания. Все прошло согласно разработанному им плану: полиция, проводившая обыск в штаб-квартире ПОУМ, обнаружила множество улик «враждебной деятельности», в том числе то самое «письмо», и передала в СИМ. В республиканской контрразведке с помощью специалистов расшифровали текст «письма». Его содержание не оставляло сомнений в связях руководства ПОУМ с фалангистами и спецслужбами Германии. Дополнительным подтверждением тому служило то, что зашифровка материала осуществлялась тем же самым ключом, который использовался фашистскими агентами, захваченными на радиоточках в Мадриде и в Барселоне в конце мая. Само содержание текста носило откровенно шпионский характер. При таких «доказательствах» судьба Нина и его ближайших соратников была предрешена.

16 июня генерал Р. Бурильо, ответственный за общественный порядок в Барселоне, выполняя указание генерального директора безопасности полковника А. Ортеги, приказал арестовать лидера ПОУМ и еще сорок видных функционеров. В тот же день республиканские газеты вышли с сенсационными сообщениями о том, что «полиция захватила в штаб-квартире ПОУМ шифры, телеграммы, коды, документы, касающиеся финансов, закупок оружия и его контрабанды». Были так же обнаружены изобличающие документы, указывающие на то, что руководство ПОУМ, а именно Андрэу Нин, замешано в шпионаже.

В барселонской тюрьме лидеры ПОУМ долго не задержались. По указанию Ортеги, опасавшегося, что троцкисты могут предпринять попытку по их освобождению, 18 июня арестованных перевезли в Мадрид и поместили в строго охраняемый дом в пригороде Алкала-де-Энарес.

Первую часть задания по политической дискредитации Нина и ПОУМ Швед успешно выполнил, но вторую часть — его ликвидацию — Центр не отменял. И здесь он снова проявил изобретательность. 21 июня спецгруппа, некоторые ее участники говорили на немецком языке, проникла в дом на Алкала-де-Энарес и «освободила» Нина. Последующие его поиски, которые вели СИМ и полиция, ни к чему не привели. Им удалось выяснить только то, что арестованных освободили немцы, что дало лишний повод для новых обвинений руководства ПОУМ в сотрудничестве с фашистской разведкой, рискнувшей пойти на проведение спецоперации ради «спасения своего ценного агента».

Впоследствии, во время допросов в ФБР и на слушаниях в сенатской комиссии, Орлов категорически отрицал свою причастность к операции (кодовое название «Николай». — Примеч. авт.), связанной с похищением и ликвидацией Нина. Его позиция понятна, ведь «мокрые дела» в такой «сверх демократической» стране, как США, не прощаются даже самым высокопоставленным перебежчикам. Поэтому ФБР не стало «раскручивать» столь скользкую тему, а бывший советский предатель-резидент, конечно, предпочел дальше не распространяться, так как это грозило его свободе. И тогда вместо Орлова «заговорили» бесстрастные секретные документы, хранившиеся в досье на Орлова-Шведа, также в материалах операции «Николай». Они недвусмысленно раскрывали не только его организаторскую роль в похищении Нина, а и прямо указывали на непосредственное участие в убийстве.

24 июня 1937 года в очередном отчете в Центр Орлов-Швед сообщил:

«…Об участниках дела «Николай». Основные участники — это 1) Л. и 2) А. Ф., И.М. был самым косвенным пособником. Когда он приносил кушать в адресное помещение и ему открывали ворота, наши люди прошли во двор…

Полтавский должен был вам сообщить из Парижа о выезде к вам последнего участника операции — «Юзика»…

Его рукой был написан основной известный вам шифрованный документ. Он служил мне переводчиком по тому делу, был со мной в машине у самого помещения, из которого вывозили объект…

Его значком полицейского мы избавлялись от слишком внимательного осмотра машины со стороны дорожных патрулей, когда мы вывозили груз».

Что это был за «груз» и какая его постигла судьба, можно понять по одному, но весьма красноречивому документу, приобщенному к первому тому досье Орлова-Шведа на странице 164. На нем имеется следующая запись, выполненная карандашом:

«Н. из Алкала-де-Энарес в направлении Перане-де-Тхунья, на полпути, в ста метрах от дороги, в поле. Присутствовали: «Бем», «Швед», «Юзик», два испанца. Водитель «Пьера» «Виктор» (Царев О., Костелло Д. Утраченные иллюзии. С. 330–331).

Нин являлся далеко не единственной жертвой Орлова и его подчиненных. Война, в том числе тайная, не обходится без потерь. Их противники действовали не менее жестоко и безжалостно. Поэтому если отрешиться от вполне уместных здесь эмоций, а рассматривать разведку как инструмент в руках политиков, позволяющий конспиративными способами обеспечить защиту национальных интересов, то основная доля ответственности за неоправданные жертвы ложится именно на них.

Ликвидируя Нина и отдавая приказы на уничтожение других политических противников, Орлов вряд ли испытывал муки совести. Выросший и воспитанный в системе, которая с пеленок вбивала в головы беспрекословную преданность только ему, «великому, непогрешимому товарищу Сталину», требовала от сотрудника органов госбезопасности беспрекословного выполнения приказа и девальвировала в его глазах ценность человеческой жизни.

После того как руками республиканской полиции и СИМ с политической арены была убрана ПОУМ, Швед основные усилия резидентуры сосредоточил на борьбе со шпионажем, организации диверсионно-повстанческой деятельности в тылу войск генерала Франко и вербовках перспективной агентуры. На первых порах им удалось добиться определенных успехов, но к концу 1937 года разведка и контрразведка фалангистов при прямой помощи многочисленных советников из спецслужб Германии и Италии, пользуясь разбродом и прямым предательством в рядах республиканцев, восстановила паритет. Теперь тайная война шла с переменным успехом.

Летом 1937 года диверсионной группе фалангистов удалось проникнуть в порт Картахены и подорвать линейный корабль республиканского флота «Хаиме 1». Еще более масштабная диверсия была проведена 10 января 1938 года на центральном артиллерийском складе, оборудованном в Мадридском метро. Чудовищный взрыв унес жизни 173 человек и полностью разрушил станцию.

К середине 1938 года несмотря на то, что положение на фронтах и в самой столице, где все более дерзко действовала «пятая колонна», продолжало ухудшаться, позиции самого Шведа казались непоколебимыми. Однако в его душе нарастала неясная тревога. В далекую Испанию просачивалась тревожная информация об исчезновении одного за другим резидентов, отозванных в Москву якобы для консультаций, назначения на новую должность или получения награды. Среди них оказались и те, с кем он не один год работал и дружил, а это был дурной знак. Еще один все более «тревожный звонок» прозвучал в конце 1937 года, когда коса репрессий задела и родственника Шведа В Киеве арестовали его зятя — А. Канцельсона, занимавшего далеко не последнюю должность в наркомате внутренних дел Украины.

Последний «тревожный звонок», как посчитал Швед прозвучал 9 июля 1938 года. В тот день на его личное имя из Центра поступила шифрованная телеграмма № 1743. Она предписывала ему незамедлительно выехать в Париж, там встретиться с советским генконсулом Бинюковым, а затем вместе с ним 14 июля прибыть в порт Антверпен и найти пароход «Свирь». Следуя распоряжению, содержащемуся в телеграмме, Швед должен был подняться на борт судна и принять участие в совещании «с одним неназванным человеком, которого вы знаете». Этим человеком был не кто иной, как С. Шпигельглаз, известный «охотник на предателей».

Все вместе взятое возбудило в Шведе с еще большей силой прежние страхи о готовящейся его ликвидации.

Память услужливо подсказывала ему и другие настораживающие факты, которые складывались в пугающую цепочку. Ранее, в августе 1937 года, Центр неожиданно проявил трогательную заботу о его безопасности. В очередной шифровке начальник ИНО А. Слуцкий известил о выделении ему охраны из двенадцати человек. В связи с чем, как позже писал в своей книге Швед-Орлов, «мне сразу же подумалось, что эти телохранители, возможно, получили приказ ликвидировать меня».

Но, пожалуй, больше всего его насторожил неожиданный приезд в Мадрид в октябре 1937 года самого Шпигельглаза. Свое появление тот объяснил необходимостью подготовки условий для вывода агента Фермера (Скоблина) из Франции после завершения операции, связанной с похищением генерала Миллера. Возможно, Швед и не придал бы этому большого значения, если бы не одно обстоятельство. По своим каналам ему стало известно о конспиративной встрече Шпигельглаза с агентом НКВД Болодиным, руководившим «летучей группой ликвидаторов». Тот, как то положено, не доложил своему начальнику-резиденту, о чем с ним говорил Шпигельглаз. Швед расценил это как непосредственную угрозу для себя и решил действовать на опережение. Первым делом, чтобы обезопасить жену и дочь от ликвидаторов, он тайно вывез их во Францию и поселил на известной только ему вилле.

Шифрованная телеграмма № 1743 Центра стала для Шведа тем самым последним сигналом к совершению решительного шага — спасению собственной жизни. Позже в своих воспоминаниях, а также в показаниях ФБР и на слушаниях в сенатской комиссии США он мотивировал свои последующие действия тем, что подозревал:

«…Это судно должно было стать моей плавучей тюрьмой».

Но то было лишь его предположением. Несмотря на холодное в последнее время отношение к нему Ежова, тот каких-либо письменных указаний на сей счет не давал. Их следы в архивных документах отсутствуют. Видимо, у страха Орлова глаза оказались слишком велики. В его воспаленном воображении, вероятно, рисовалась картина того, что как только он поднимется на борт парохода «Свирь», так в тот же момент «неназванный человек» (Шпигельглаз) защелкнет на его руках наручники. Сам Шпигельглаз тоже оказался в затруднительном положении и не решался сойти на берег. Он и не без оснований опасался быть арестованным полицией, перед которой засветился ранее при похищении генерала Миллера.

В пепельнице медленно догорали остатки телеграммы Центра. Вместе с ней Орлов сжигал за собой последние мосты, связывавшие его с НКВД и Советским Союзом, где осталась мать. Не став искушать судьбу, 12 июля 1938 года он, прихватив с собой несколько десятков тысяч долларов, предназначавшихся для оперативных расходов, бросился в бега. На границе с Францией расстался с телохранителем и продолжил путь с водителем в Перпиньян. Там в «Гранд-отеле» его ждали жена с дочерью. Оттуда всей семьей ночным поездом они выехали в Париж, и потом на целых четырнадцать лет следы бывшего советского резидента Шведа затерялись.

Его неожиданное исчезновение вызвало переполох в Мадриде и Москве, а после того, как обнаружилось отсутствие жены и дочери, он перерос в панику. Резидент-перебежчик, державший в своих руках нити всех операций и не только в Испании, знавший тайну исчезновения ее золотого запаса, работавший с ключевыми агентами в Великобритании, осведомленный о пикантных деталях жизни «кремлевских небожителей», на стороне противника мог оказаться пострашнее любой бомбы.

В Кремле и на Лубянке пришли в ярость и потребовали от Шпигельглаза доставить иуду в Москву живым или мертвым. Тот рыскал по Европе, его «волкодавы» сбились с ног, разыскивая высокопоставленного перебежчика, но безрезультатно. На этот раз они имели дело не просто с профессионалом, а с мастером, в активе которого были десятки операций, связанных с ликвидацией агентов-двурушников, троцкистов, и который, как никто другой, умел путать следы.

Что касается самого Орлова, то он не питал иллюзий в отношении своей неуязвимости, так как хорошо знал систему изнутри. Всех его предшественников рано или поздно настигали пуля либо нож боевиков из «летучей группы». Он ясно отдавал себе отчет в том, что руководство НКВД не пожалеет ни людей, ни средств, чтобы добраться до него, и потому первым сделал неординарный ход. Его обращение с личным письмом к Сталину, поступившее к Ежову, вызвало у того приступ бешеной ярости. Зарвавшийся предатель предложил торг: в обмен на свою жизнь, жизнь семьи и престарелой матери сохранить все известное ему о деятельности советской разведки в тайне от иностранных спецслужб. В противном случае Орлов грозил предать огласке секретные материалы, которые предусмотрительно передал на хранение адвокату.

Достоверно неизвестно, дошло ли письмо до Сталина, поскольку на нем отсутствует его резолюция. Но, вне всякого сомнения, содержание стало известно Вождю. В противном случае как Ежов, так и потом Берия без санкции Сталина не решились бы отменить «охоту» на высокопоставленного перебежчика.

Орлов оказался единственным резидентом НКВД, которому удалось не только унести ноги от «летучих групп», но и спасти от расправы семью. Позже, из далекой Америки, когда умерли его главные враги — Ежов, Берия и Сталин, — перебежчик позволил себе смелость обвинить их во всех смертных грехах, которых на собственной совести имел предостаточно. И как бы он ни пытался обелить себя, от одного ему никогда не отмыться. Разведчика, позже раскрывшего имена агентов, доверивших ему свою честь и жизнь, в лучшем случае можно считать сумасшедшим, а в худшем — банальным предателем.

Причем очередное предательство Орлов совершил уже вскоре после своего побега. Он нарушил молчание, что едва не привело к срыву одной из самых важных операций советской разведки того периода — операции «Утка» — ликвидации самого непримиримого противника Сталина, в прошлом ближайшего соратника вождя большевиков Владимира Ульянова-Ленина, создателя Красной армии и главного идеолога глобальной социалистической революции Льва Троцкого (Лейба Бронштейн. — Примеч. авт.).

В феврале 1939 года Орлов направил в его адрес анонимное письмо. В нем он предупреждал:

«…Лев Давидович, будьте на страже, не доверяйте ни одному мужчине или женщине, которых провокатор может прислать или рекомендовать».

Троцкий воспринял это как провокацию. Он не мог знать, что замысел «Утки» только еще вызревал в голове Сталина. Раскольническая деятельность троцкистов в Испании во многом стала причиной поражения социалистических сил. Фашизм утвердился в этой истерзанной гражданской войне стране, а в Германии и в Италии он уже рвался за пределы своих границ. Аншлюс Германией Австрии, произошедший 12 марта 1938 года, не оставлял у Сталина сомнений в дальнейшем векторе экспансии — «Drang nach Оsten» — натиске на Восток. В предвоенной ситуации, складывавшейся в Европе, позиция глобалиста Троцкого и его окружения, пытавшихся создать свой альтернативный Коминтерну «Четвертый Интернационал», вела к расколу международного коммунистического движения, несла серьезную угрозу для СССР и ослабляла его позиции перед лицом неминуемой схватки с фашизмом. В складывающейся ситуации Троцкий стал еще более опасен, чем ликвидированный глава ОУН Коновалец. Логика последующих событий не оставляла ему места на политической доске Сталина. Эйтингон, не говоря уже о Судоплатове, пока были далеки от этих, зреющих в голове Вождя замыслов. Тем более они не могли знать о той ключевой роли, которую им предстояло исполнить в ходе операции «Утка», их все больше тревожило отсутствие резидента.

В тот день 13 июля 1938 года ни Эйтингону, ни Василевскому даже в самом страшном сне не могло присниться, что их начальник, один из самых успешных руководителей советской закордонной разведки, информация которого докладывалась самому Сталину, к которому благоволил грозный нарком НКВД Ежов, мог изменить Родине и совершить побег. Тщательный осмотр гостиничного номера, что занимала семья Орлова, беседы с его телохранителем и водителем машины однозначно говорили им, что резидент Швед совершил тягчайший грех — изменил делу, в верности которому поклялся двадцать один год назад.

В сложившейся ситуации Эйтингону ничего другого не оставалось, как временно взять на себя руководство советской резидентурой в Испании. Окончательное решение оставалось за Центром. В далекой Москве поверили ему и утвердили назначение. Свою преданность революционным идеалам Эйтингон подтвердил делами и самой жизнью. На тот момент одному из самых результативных советских разведчиков исполнилось всего 37 лет. К тому времени за его спиной были годы полной риска нелегальной работы в качестве резидента в Шанхае, Пекине и Харбине. В 1930 году он прошел боевую обкатку в качестве заместителя Серебрянского в «группе Яши». Наиболее полно и ярко раскрылись способности Эйтингона как разведчика-агентуриста и блестящего организатора именно в Испании. Разносторонний человек, ироничный и тонкий собеседник, хороший психолог, он обладал уникальным даром увидеть в кандидате на вербовку будущего политического или военного деятеля, крупного ученого. Многие из приобретенных им в Испании агентов и не только из представителей левых движений, а и из числа троцкистов и фашистов вошли в «золотой фонд» советской разведки и еще долго служили ее интересам.

Архивы спецслужб пока открыли только некоторых из них: Рамона Меркадера и его мать Каридад Меркадер, сыгравших ключевую роль в операции советской разведки под кодовым названием «Утка», связанной с ликвидацией главного врага Сталина Троцкого. Другой агент, Гай Берджес, входивший в состав «великолепной кембриджской пятерки», с полным правом занимает центральное место в «Зале славы» Службы внешней разведки России (СВР). Еще один агент, де Куэста, основавший испанскую фашистскую партию Фалангу, также успешно много лет работал на советскую разведку.

Путь Эйтингона в органы государственной безопасности, как и для многих его сверстников, начался с приобщения к марксистской идеологии. Во время учебы в Могилевском коммерческом училище он познакомился с революционной литературой и в феврале 1917 года вступил в партию эсеров. Касаясь того периода своей политической деятельности, Эйтингон в своей автобиографии, написанной 14 ноября 1946 года, прямо указал:

«…Это была моя единственная политическая ошибка за всю мою жизнь. В эсеровской партии я пробыл всего лишь несколько месяцев. В августе или сентябре 1917 года (до Октябрьской революции) я из партии с-р вышел, так как на ряде фактов (отношение к войне, защита помещичьих усадеб и прочее) убедился в ее контрреволюционной сущности».

Вся дальнейшая его жизнь и работа была связана с партией большевиков. В гомельском отделе ВКП(б) «Губкомпродукта», где Эйтингон работал в составе продотряда, обратили внимание на смышленого, деятельного паренька и в апреле 1919 года направили на учебу в Москву на курсы при Всероссийском совете рабочей кооперации. По возвращении в Гомель в октябре 1919 года его приняли в члены ВКП(б).

К тому времени на Западном фронте сложилось угрожающее положение, войска Польши захватили значительную часть Белоруссии. Молодой коммунист Эйтингон ни минуты не колебался и отправился добровольцем на фронт, чтобы воевать в рядах Красной армии. В боях с белополяками он сражался мужественно, проявил твердую волю и поразительное самообладание. Эти его качества не остались незамеченными старшими товарищами. В мае 1920 года партийная организация направила «преданного бойца» Эйтингона на работу в местный Особый отдел ВЧК. Службу он начинал в качестве оперуполномоченного и занимался борьбой с контрреволюцией и саботажем в частях Красной армии. После расформирования части и последовавшей ликвидации особого отдела Эйтингона откомандировали в распоряжение Могилевской губернской ЧК.

Опытный, обстрелянный работник, агентурист от Бога, Эйтингон стремительно поднимался по служебной лестнице и в конце года уже занимал должность заместителя начальника. Занимаясь разработкой чекистских операций, он не отсиживался в кабинете, а вместе с подчиненными принимал непосредственное участие в их проведении. Как отмечалось в его служебной аттестации:

«…В 1920 году на Гомельщине организовал и руководил борьбой с бандитизмом. Принимал личное участие в разгроме банд. Агентурно разрабатывал и лично участвовал в поимке известного савинковского эмиссара Оперпута и в ликвидации савинковской организации в Гомельской губернии (агентурное дело «Крот»).

Столь самоотверженная и результативная работа Эйтингона была замечена руководством ВЧК, и вскоре последовало новое назначение. С учетом полученного им практического опыта в проведении чекистско-войсковых операций в 1921 году его направили в Башкирию, чтобы подавить поднявшее голову националистическое отребье. Там он также проявил себя с наилучшей стороны. Несмотря на высокую должность, принимал личное участие в нейтрализации главарей банд. Во время одной из таких операций получил ранение. После лечения снова возвратился в боевой строй и продолжил непримиримую борьбу с бандподпольем.

В 1922 году Эйтингона вызвали в Москву и назначили на должность помощника начальника отделения центрального аппарата ГПУ. Через три года в его судьбе и службе произошел резкий поворот — он перешел в разведку. До момента встречи с Судоплатовым из восемнадцати лет службы большую ее часть ему пришлось провести на нелегальном положении за кордоном. Все это время Эйтингон оставался недосягаем для контрразведки десятка стран и создал в них мощные агентурные сети. В той же служебной аттестации на него подчеркивалось:

«…Разведывательную и специальную работу за кордоном ведет с 1925 года. За кордоном в общей сложности пробыл в общей сложности около 14 лет. За эти годы им проведена большая работа по созданию кадров агентуры за кордоном. Лично осуществил в условиях закордона много ценных вербовок агентов. Многие из завербованных им людей и сейчас работают в нашей разведке.

Заслуживает особо быть отмеченной работа тов. ЭЙТИНГОНА с троцкистами за кордоном. Это относится прежде всего к представителям так называемого 4‐гоИнтернационала, ПОУМвИспанииитроцкистскиморганизациямвдругихстранах.

Имел серьезные успехи в работе по разложению белоэмигрантских организаций в Китае, Европе и пресечению враждебной работы против нас отдельных белоэмигрантов…

Смелый, инициативный, вдумчивый, опытный оперативный работник, хорошо знающий условия закордонной работы, умеющий быстро ориентироваться в обстановке, принимать соответствующие решения и энергично эти решения осуществлять.

За кордоном и внутри страны повседневно занимается вопросами подготовки молодых кадров чекистов. Умеет прививать людям вкус к агентурной работе.

Партии ЛЕНИНА — СТАЛИНА, нашей Родине предан…»

Там, в далекой Испании в лице Эйтингона Павел встретил настоящего аса разведки, для которого не существовало тайн в этой особой сфере деятельности. Далеко сам не новичок в таком сложнейшем искусстве, как разведка, он не считал зазорным учиться у него мастерству организации зафронтовой разведывательно-диверсионной деятельности малыми, мобильными оперативно-боевыми группами.

Именно там, в Испании были заложены основы будущего успеха и феноменальных результатов, которых под руководством Судоплатова и Эйтингона добились легендарные Особая группа при наркоме НКВД СССР — 4‐е управление НКВД — НКГБ СССР в годы Великой Отечественной войны, а также возникла крепкая мужская дружба, которой они не изменили в самых сложных ситуациях и остались верны до конца жизни.

Все это было еще впереди, а пока Павел с головой ушел в работу и под надежным крылом Эйтингона не замечал времени. Закончилась третья неделя его пребывания в Испании, когда, наконец, от руководителя советской разведки Залмана Пассова, сменившего на этом посту Слуцкого, поступило распоряжение. Оно предписывало резиденту Котову обеспечить:

«…надежное сопровождение «Андрея» (оперативный псевдоним Судоплатова. — Примеч. авт.) в порт Франции Бордо и посадку на борт советского торгового судна. Название судна и пароль для связи сообщу дополнительно».

Выполнение задания Центра Эйтингон взял лично на себя и сопроводил Павла до самого трапа советского торгового судна. За этим стояло нечто большее, чем исполнение приказа, который мог выполнить и Василевский, хорошо владевший обстановкой во Франции. Прощаясь, Павел испытывал противоречивые чувства — чувство невольной вины, что оставляет товарища в один из самых трудных периодов, когда падение правительства республиканцев становилось все более очевидным, а с другой — он рвался на Родину. Поднявшись на палубу, Павел еще долго провожал взглядом чужой берег пока он не скрылся в морской дали. Под его ногами покачивалась не просто палуба, а кусочек родной, советской земли. Необыкновенная легкость охватила все тело, оно стало невесомым, ему казалось, что он парит в воздухе. Он вдыхал в полную грудь и не мог надышаться воздухом безграничной свободы.

Эйтингон возвратился в Мадрид и с присущей ему энергией принялся за дело. В вопросах диверсионно-повстанческой деятельности он был далеко не новичок. Во время предыдущей работы в составе шанхайской и харбинской резидентур ему не раз приходилось организовывать и лично участвовать в проведении ряда спецопераций.

Опираясь на помощь Л. Василевского, Н. Прокопюка, И. Старинова, Г. Сыроежкина, К. Орловского и других, основное внимание сосредоточил на подготовке разведывательно-диверсионных групп для действий в тылу противника на базе уже созданных двух центров подготовки в окрестностях Мадрида и Валенсии. Через месяц в дополнение к ним было создано еще четыре центра: три в Барселоне, Бильбао и Архене. В общей сложности за годы войны через них прошло около 3000 человек.

Изменившийся характер боевых действий, в них все больший перевес получали войска под командованием Франко, вынуждал Эйтингона и Василевского искать новые тактические формы действий разведывательно-диверсионных групп. Они отказались от так называемых «кавалерийских наскоков» на передовые боевые порядки и перешли к проведению долговременных и более масштабных операций в глубоком тылу противника. Хорошо организованные и вооруженные отряды со своими средствами связи численностью до 50 человек проникали на территорию, занятую фалангистами, на глубину до нескольких сотен километров. После чего в труднодоступных местах оборудовали основную базу и затем с ее позиций мелкими группами по 10–15 человек осуществляли диверсионные рейды.

С течением времени характер деятельности разведывательно-диверсионных групп все более приближался к классической разведке с ее неизменным арсеналом: агентами, резидентами, явочными и конспиративными квартирами, а уровень добываемой информации в ряде случаев имел стратегическое значение. Такая схема построения и тактика действий разведывательно-диверсионных отрядов способствовала существенному росту повстанческого движения. С течением времени они становились их организационным ядром. В последующем, в годы Великой Отечественной войны эта тактика успешно применялась Судоплатовым и руководством 4‐го управления НКВД — НКГБ СССР в борьбе против фашистских войск на оккупированной советской территории и в странах Восточной Европы.

Наряду с подготовкой мастеров в области диверсионно-повстанческой деятельности Эйтингон и его подчиненные самое серьезное внимание уделяли вопросам подбора и подготовки будущих кадров для стратегической разведки. Они быстро оценили те уникальные возможности, которые открылись перед ними в Испании, — это неограниченный выбор кандидатов в агенты и возможность их «обкатки» в боевых условиях.

В этих целях в обстановке строжайшей секретности был образован нелегальный разведывательный центр, получивший кодовое название «Строительство». Он стал первой заграничной разведшколой НКВД, где из наиболее подготовленных бойцов интербригад, с соблюдением всех правил конспирации, по особой программе велось их обучение с перспективой последующего внедрения в политические, военные круги и спецслужбы тех стран, из которых они прибыли в Испанию. После бегства Орлова ее работа, а также сама программа «Новый набор», целью которой являлось развертывание агентурных сетей на территории тех стран, где, по мнению руководителей советской разведки, наиболее вероятно ведение боевых действий с фашистской Германией, были свернуты.

В последние недели существования республиканского правительства на Эйтингона и его подчиненных, «группу Яши», испанскую и французскую резидентуры легла тяжелая ноша, связанная с выводом из Испании членов республиканского правительства и добровольцев из состава интербригад. Эту задачу они успешно выполнили. Контрразведка генерала Франко не смогла захватить в плен сколь-нибудь значимых фигур.

7 февраля 1939 года Н. Липовка, радист резидентуры, к тому времени уже действовавшей в полевых условиях, из пригорода Барселоны в последний раз вышел в эфир. Он передал сообщение Эйтингона о сворачивании деятельности ее сотрудников и их выводе из Испании.

С революцией в Испании было покончено. Оставшиеся в живых Эйтингон, Василевский, Орловский, Прудников, Савченко и десятки других разведчиков с тяжелым сердцем возвращались на Родину. Несмотря на неутешительный военный результат, они свою тайную войну не проиграли, и это подтвердило время. В далекой Испании был сформирован «золотой фонд» отечественной разведки, обеспечивший на многие годы вперед ее преимущество в борьбе с западными спецслужбами. Идеалисты-романтики, прошедшие через горнило борьбы с фашизмом, они во время Второй мировой войны и потом, с наступлением холодной войны продолжали успешно вести войну на тайном фронте.

В ходе испанской кампании советская разведка наряду с существенным расширением и укреплением агентурной сети приобрела огромный опыт в организации и проведении диверсионной и повстанческой деятельности в условиях полномасштабной войны. В ходе нее на практике было доказано, что мобильные, хорошо организованные оперативно-боевые группы, действующие в тылу противника, в руках грамотных руководителей могут стать грозной силой.

Окончательные итоги испанской кампании предстояло подводить партийным функционерам, и здесь последнее слово оставалось за Сталиным.

Поражение разобщенных прокоммунистических сил в Испании стало закономерным итогом почти трехлетней гражданской войны. Республиканское правительство, этот во многом искусственный и недолговечный союз коммунистов, социалистов, анархистов, который всячески стремились подорвать троцкисты, в силу политических противоречий и непомерных амбиций своих вождей был обречен на поражение.

Военная и политическая неудача социалистических сил в Испании явилась болезненным и тяжелым ударом для советских вождей. Идеи социализма так и не смогли прорасти на выжженной палящим южным солнцем и опаленной порохом испанской земле. Вставить «революционный фитиль старухе Европе» на этот раз тоже не удалось, и тогда начались поиск «козлов отпущения» и наказание невиновных. Долго искать их не пришлось. Бегство на Запад такой крупной фигуры, как резидент Швед-Орлов, видимо, стало той последней каплей, которая переполнила чашу терпения советского руководства и предопределила трагическую судьбу многих разведчиков и контрразведчиков.

После октябрьского 1938 года заседания Политбюро ЦК ВКП(б), на котором НКВД подвергся жестокой критике за провалы в Испании, Ежов и пришедший ему на смену Берия вместе со своим ставленником в ИНО В. Деканозовым после зачистки центрального аппарата взялись за резидентуры. Под различными предлогами: «переназначение» или «награждение», было отозвано из-за границы и арестовано подавляющее число резидентов и агентов-нелегалов, в том числе и заслуженные коммунисты, члены зарубежных компартий.

В результате репрессий 1937–1938 годов были утрачены ценнейшие агентурные позиции в Германии, Франции, Польше, Италии и других странах Европы, на Ближнем и Дальнем Востоке, так необходимые для обороны страны. Урон, который понесли органы государственной безопасности после чистки кадрового состава и агентуры, по мнению авторов сборника «Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне», том 1, страница 3, составленного на основе архивных документов НКВД — ФСК РФ в 1995 году:

«…был несравним с ущербом, нанесенным спецслужбами зарубежных государств».

Красноречивым подтверждением тому могут служить воспоминания руководителя 1‐го управления НКГБ — НКВД — МГБ СССР Павла Фитина (руководил советской внешней разведкой в период с 26 февраля 1941 по 15 июня 1946 года). В частности, он отмечал:

«…После захвата в сентябре 1938 года Чехословакии фашистской Германией руководство советской разведки в течение 127 дней не представило ни одного доклада в Политбюро ЦК ВКП(б)».

«Меч Лубянки» — разведка — был брошен Ежовым под молот репрессий. Одним из первых под него попал ее многолетний руководитель А. Артузов. Он был арестован по абсурдному обвинению — «в связях с вражескими разведками и попытках организации антисоветского заговора», а затем расстрелян.

Не избежал этой печальной участи и видный руководитель разведывательно-диверсионных резидентур в Западной и Восточной Европе, на Ближнем Востоке и в США, «охотник» на перебежчиков, заместитель руководителя ИНО Шпигельглаз. По возвращении в Москву его арестовали и предъявили стандартное обвинение — «измена, сокрытие связи с «врагами народа» (своими непосредственными начальниками — руководителем ИНО Слуцким и наркомом НКВД УССР В. Балицким, объявленных врагами народа. — Примеч. авт.). «Вину» Шпигельглаза не могли смягчить ни участие в организации наиболее важных «активных акций», связанных с ликвидацией перебежчиков: бывшего резидента военной разведки И. Рейсса (Н. Порецкого. — Примеч. авт.), бывшего резидента ОГПУ в Стамбуле Г. Агабекова и других, уничтожением лидера ОУН Е. Коновальца, похищением генерала Е. Миллера, ни успешно проведенные диверсии на судах, доставлявших оружие войскам генерала Франко. Для следователей, «не нюхавших пороха», но зато научившихся «выбивать» признания из самых упрямых, все это ровным счетом ничего не значило, если наверху на жертве было поставлено клеймо «предатель».

В течение многих дней, лишая сна, они подвергали Шпигельглаза жестоким пыткам, стараясь добиться признания в «шпионской и террористической деятельности». В абсурдности своих обвинений зашли так далеко, что инкриминировали ему связь с заклятым врагом Троцким. Поводом к этому послужил срыв операции по его ликвидации в 1937 году, за подготовку которой отвечал Шпигельглаз. Несмотря на его стойкость и отсутствие каких-либо фактов, свидетельствующих о «предательской деятельности», следствие по уголовному делу закончилось стандартным приговором. Особым совещанием при наркоме НКВД он был осужден к высшей мере наказания и расстрелян.

Подобная участь постигла и ветерана органов государственной безопасности Г. Сыроежкина, блестяще проявившего себя еще в первых операциях, проводившихся ВЧК. В Испании ему принадлежала видная роль в организации повстанческого движения в тылу франкистских войск и в руководстве разведывательно-диверсионными группами. По возвращении в Москву он также был арестован и приговорен Особым совещанием при наркоме НКВД к высшей мере наказания — расстрелу.

Вслед за ними волна репрессий накрыла и многих других «испанцев». Отчаянный и лихой командир разведывательно-диверсионной группы, проведший в тылу франкистов не одну боевую операцию, а до этого добывший информацию о подготовке оуновцами покушения на министра иностранных дел Литвинова, И. Каминский был арестован по обвинению в «польском шпионаже» и приговорен к длительному сроку заключения.

Н. Прокопюку, имевшему на своем счету десятки успешно проведенных операций против фалангистов, это нисколько не помогло. При рассмотрении его кандидатуры на должность начальника отделения в центральный аппарат НКВД УССР она была отклонена Первым секретарем ВКП(б) Украины Н. Хрущевым. Причиной для отказа послужило то, что брат Прокопюка, бывший член коллегии Наркомата просвещения, «оказался польским шпионом», был репрессирован и затем расстрелян.

Р. Фишер, впоследствии ставший знаменитым и более известным под именем Рудольфа Абеля, по возвращении из-за границы в Москву чудом избежал смерти. Его работа в качестве радиста у резидента-перебежчика Орлова, казалось, не оставляла шансов на жизнь, но он уцелел. Коса репрессий прошла над головой Абеля — его уволили со службы.

Будущий руководитель разведывательно-диверсионных резидентур 4‐го управления НКВД — НКГБ СССР (опергруппа «Митя» и партизанский отряд «Победители») Герой Советского Союза Д. Медведев также отделался сравнительно «легко». После проведения расследования 3 ноября 1939 года его уволили из органов государственной безопасности «за массовые необоснованные прекращения следственных дел».

Не лучшая доля ждала и добровольцев коммунистов-коминтерновцев: болгар, немцев, поляков и других. С началом войны в Испании И. Винаров, Ц. Радойнов, Д. Димитров, Г. Янков, А. Николов, Л. Партынский, Ф. Кропф и сотни других по зову сердца отправились воевать на стороне республиканского правительства. Многие начинали службу рядовыми бойцами и с течением времени стали командирами разведывательно-диверсионных групп и войсковых подразделений. Возвратившись в СССР, те из них, кто уцелел от пуль и не попал в тюрьмы НКВД, устраивали свою жизнь как могли. Простые «винтики» в гигантской и бездушной государственной машине, которая, по замыслу вождей, должна была перемолоть человеческий материал во имя эфемерного «светлого будущего», их мало интересовали.

Красноречивым подтверждением тому может служить судьба выдающегося мастера разведывательно-диверсионных операций Я. Серебрянского. На протяжении десяти лет он успешно руководил деятельностью Особой группы при председателе ОГПУ, а затем при наркоме НКВД. За эти годы им были созданы в крупных портах и на транспортных узлах ряда стран Западной Европы, Ближнего Востока и США 12 разведывательно-диверсионных резидентур из числа агентов-нелегалов коммунистов-коминтерновцев и патриотов, «не засвеченных» в публичной деятельности.

Во время войны в Испании ими осуществлялась нелегальная переброска оружия бойцам интернациональных бригад и спецгруппам НКВД, проводились диверсии на транспортных судах, направлявшихся с грузами для армии Франко, был захвачен ряд новейших образцов военной техники. И «награда» не заставила себя долго ждать. По возвращении в СССР Серебрянского ждало не повышение по службе, а камера во внутренней тюрьме и абсурдные обвинения в предательстве и сотрудничестве чуть ли не со всеми разведками стран, где действовала «группа Яши», а затем приговор к расстрелу с отсрочкой исполнения.

В последний момент что-то остановило руку Берии — в то время уже полновластного хозяина Лубянки — над расстрельным списком. Вряд ли всесильный нарком руководствовался человеческими чувствами. Будучи профессионалом, дальновидным и практичным человеком, он отдавал должное таланту разведчика Серебрянского и, предчувствуя грядущую войну, отложил его смерть про запас. В данном случае он мало рисковал. Серебрянский в отличие от Артузова со Шпигельглазом не был политической фигурой и не засветился в пасьянсах, которые раскладывались в Кремле. Кроме того, за ним не водилось таких «грехов», как за Шпигельглазом, «завалившим» операцию по Троцкому и упустившим Орлова с Кривицким. Последний наделал немало шума на Западе своими выступлениями во французской прессе, обличающими Сталина.

Сам же Серебрянский, находясь в одиночной камере, в течение двух лет встречал каждый новый рассвет с одной и той же мыслью — «это моя последняя ночь». И как бы кощунственно подобное ни звучало, от смерти его спасла война.

Таков был печальный итог военной компании для многих чекистов, который подвели партийные функционеры.

Вскоре это почувствовал на себе и Павел Судоплатов. А пока, покинув французский порт Бордо на борту советского парохода, он жил одной только мыслью — поскорее вернуться домой. В ту последнюю ночь перед прибытием в Ленинград ему с трудом удалось усидеть на месте. Ноги сами выносили его на верхнюю палубу, он напряженно всматривался в горизонт на востоке и силился разглядеть в предрассветном полумраке родные берега. Но перед ним по-прежнему простиралась бескрайняя гладь моря, серебрившаяся лунной дорожкой, уходящей в бесконечность к тускло мерцавшему Млечному Пути. В конце концов нервное напряжение и свинцовая усталость сморили Павла, и он забылся в коротком сне. Разбудили его грохот якорной цепи, громкие голоса и топот ног. Торопливо умывшись, на ходу одевшись, он выскочил из каюты и, перескакивая через ступеньки, поднялся на верхнюю палубу. В следующее мгновение блаженная слабость охватила Павла.

Перед ним в легкой дымке проступила захватывающая дух панорама, созданная императором Петром I и великими зодчими Трезини, Монферраном, Растрелли, Воронихиным и Баженовым. От бешеной радости сердце Павла готово было выскочить из груди. Он плохо помнил, как спустился в каюту, как собрал чемодан с вещами, кубарем скатился по трапу на причал, как добрался до Московского вокзала, как занял место в купе поезда и торопил встречу с ней, той единственной, что жила в его сердце — женой и боевой соратницей Эммой.

До глубокого вечера Павел не отходил от окна и не мог оторвать взгляда от родных русских пейзажей. Они вносили в его душу умиротворение и покой. Все то, что ему пришлось пережить за последние шесть месяцев, теперь представлялось каким-то фантастическим сном. После ужина он забрался на вторую полку и впервые за последнее время быстро уснул. Подняли его на ноги запахи кофе и оживленная суета в коридоре. За окном тянулись пригороды Москвы. Павел, забыв про завтрак, уже не мог найти себе места и мысленно отсчитывал минуты до долгожданной встречи.

Поезд сбавил ход, по сторонам потянулись станционные постройки, справа возникла железнодорожная платформа Ленинградского вокзала. Павел, не дожидаясь полной остановки вагона, ринулся на выход, протиснулся вперед, выскочил из тамбура, сделал несколько шагов и замер. Он не замечал начальников Пассова и Шпигельглаза. Отдавая должное подвигу своего подчиненного, они отложили все дела в сторону и, сияя улыбками, спешили ему навстречу. Но Павел видел только ее — Эмму.

Она будто возникла из пьянящего голову воздуха, бесконечного неба и ярких солнечных лучей. Летящей походкой она спешила к нему навстречу. Под легким дуновением ветерка простенькое ситцевое платьице, плотно облегавшее точеную фигуру, подчеркивало ее достоинства. Волнистая прядь золотистого оттенка волос озорно ниспадала на высокий лоб. В небесной голубизны глазах плескалась безудержная радость. В этот счастливый, сладостный миг Павел не чувствовал под собой земли и не видел никого, кроме нее. Легкое, подобно дуновению ветерка прикосновение губ Эммы к щеке опалило его жаром. Пришел он в себя, когда вместе с женой, Шпигельглазом занял место в машине Пассова.

В тот день Судоплатовы были предоставлены самим себе, а на следующий Шпигельглаз и Пассов в кабинете на Лубянке заслушали доклад Павла не только по результатам выполнения задания в отношении Коновальца, а и о состоянии работы резидентур, руководимых Волльвебером и Эйтингоном. Блеск в их глаза и короткие одобрительные реплики говорили сами за себя — его работа была признана блестящей. Окончательную оценку он услышал от недавно назначенного на должность первого заместителя наркома НКВД СССР Лаврентия Берии. Это была их первая встреча.

На нее Павел шел со смешанным чувством тревоги и любопытства. Назначение 22 августа 1938 года Берии, в прошлом первого секретаря Закавказского крайкома ВКП(б) первого секретаря Тбилисского горкома КП(б) Грузии на должность первого заместителя наркома НКВД СССР — начальника ГУГБ НКВД СССР для большинства руководителей и сотрудников центрального аппарата наркомата стало полной неожиданностью.

Его назначению предшествовал ряд зловещих событий, произошедших в стенах Лубянки. Одним из них стала внезапная смерть начальника 7‐го отдела (разведка) ГУГБ НКВД СССР комиссара госбезопасности 2‐го ранга Абрама Слуцкого, якобы скончавшегося от «сердечной недостаточности». Произошло это 17 февраля 1938 года в кабинете первого заместителя наркома НКВД СССР — начальника ГУГБ НКВД СССР командарма 1‐го ранга Михаила Фриновского.

Появившиеся было слухи о насильственной смерти Слуцкого развеял траурный некролог, опубликованный в центральном печатном органе ВКП(б), газете «Правда». В нем сообщалось:

«17 февраля с.г. умер на боевом посту один из видных солдат нашей партии орденоносец-чекист, начальник отдела ГУГБ НКВД, комиссар госбезопасности второго ранга товарищ Слуцкий Абрам Аронович, — говорилось в некрологе. — Имя его знали во всех концах необъятной Родины. Враги боялись этого имени…

…До последней минуты своей жизни он беспощадно боролся со злыми врагами нашей Родины.

Образ Абрама Слуцкого, верного сталинца, навсегда останется в памяти товарищей, знавших его…»

Слуцкий был похоронен со всеми воинскими почестями в Москве на Новодевичьем кладбище.

Прошло немного времени, и слухи о его насильственной смерти нашли подтверждение. Гром грянул на Лубянке 8 сентября 1938 года. В тот день был арестован Фриновский. На нем аресты не закончились, ряд соседних с ним кабинетов также опустел. Все это вместе взятое, как полагали некоторые хорошо осведомленные в аппаратных играх долгожители с Лубянки, расчищало дорогу для Берии к креслу наркома. К тому времени оно закачалось и под самим Ежовым. Зачистив политическое поле от оппонентов Сталина и уничтожив фальсификатор различных «антисоветских заговоров» из числа чекистов, он стал не нужен и потому был обречен. Его все реже приглашали в Кремль, последняя встреча со Сталиным состоялась 23 ноября 1938 года. С нее на Лубянку Ежов возвратился мрачнее тучи. Незадолго до нее Сталин провел конфиденциальную беседу с Берией, о чем они говорили, так и осталось тайной.

Тем временем маховик очередного «антисоветского заговора», во главе которого на этот раз стояли Фриновский, комиссар госбезопасности 1‐го ранга Леонид (Генрих) Заковский (Штубис. — Примеч. авт.) и врид начальника 2‐го спецотдела (оперативная техника) НКВД СССР майор госбезопасности Михаил Алехин (Смоляров. — Примеч. авт.), набирал обороты. Не выдержав изощренных пыток, они заговорили и начали давать показания.

В частности, Алехин на допросе показал, что 17 февраля 1938 года Фриновский пригласил его к себе и распорядился спрятаться в смежной комнате, а затем вызвал Слуцкого. Тот прибыл для доклада и занял место за приставным столиком. Прошло несколько минут, и вслед за ним в кабинет вошел Заковский, расположился на диване за его спиной и сделал вид, что читает газету.

Вслед за Алехиным заговорил и сам Фриновский. По его словам, в кабинете произошло следующее:

«…Улучшив момент, Заковский набросил на лицо Слуцкого маску с хлороформом. Последний через пару минут заснул и тогда, поджидавший нас в соседней комнате Алёхин, впрыснул в мышцу правой руки яд, от которого Слуцкий немедленно умер. Через несколько минут я вызвал из санотдела дежурного врача, который констатировал скоропостижную смерть Слуцкого».

В официальном рапорте, представленном Фриновским и дежурным врачом, в качестве причины смерти Слуцкого была указана сердечная недостаточность. Справедливости ради надо признать, что ранее со Слуцким случались сердечные приступы.

Версия насильственной смерти Слуцкого вполне обоснованна. Позже ее подтвердил и сам Ежов. После своего ареста 10 апреля 1939 года на допросе у следователя он показал, что:

«…Имел от директивных органов указание не арестовывать, а устранить Слуцкого».

Каких именно директивных органов, Ежов так и не сказал.

Но и без его показаний за всем этим усматривается рука настоящего Мастера — Сталина. В результате многоходовой комбинации он устранил всех тех, чьими руками уничтожил всю внутреннюю оппозицию, и расчистил поле для новых политических игр. Теперь главным исполнителем его новых замыслов предстояло стать Берии, с которым Сталина связывали не просто давние, а еще и земляческие отношения…

Спустя десять лет после рождения в городе Гори Тифлисской губернии в семье сапожника Виссариона Джугашвили мальчика, в крещении названного Иосифом, за несколько сот километров от него на обласканной солнцем и ласковым Черным морем земле благословенной Абхазии 17 марта 1899 года в отдаленном горном селе Мерхеули Сухумского округа Кутаисской губернии, в семье переселенцев из Мингрелии — Павле Берии и Марты Джакелии, появился на свет другой мальчик. Ему, как и Иосифу, будет суждено войти в историю будущего Советского государства.

Родители назвали его Лаврентием — увенчанный лаврами. Назвав его так, они и не предполагали, какого рода лавры увенчают их сына. Тем более, они не могли знать сколь яркое и неоднозначное будущее ждет кроху — будущее Генерального комиссара государственной безопасности, Маршала Советского Союза, Героя Социалистического Труда, «отца» советской ядерной бомбы и организатора одной из самых эффективных спецслужб мира.

С рождением Лаврика, казалось, что для семьи Берии все несчастья остались позади. Их дом нельзя было назвать полной чашей, но и нищета не смотрела на гостя изо всех углов. Щедрая абхазская земля дала им не только кров, а и надежду на лучшее будущее. Но это только казалось, над семьей словно довлел злой рок. Первый муж Марты из-за болезни рано ушел из жизни, она осталась одна с тремя детьми на руках. Спас их от беспросветной нужды ее брат, взявший ребят на воспитание в свою семью. Второй брак Марты с Павле Берией также оказался неудачным, в двухлетнем возрасте от оспы скончался первенец, а дочь после тяжелой болезни потеряла слух и речь. Из всех Берия только к Лаврентию судьба проявила благосклонность, наделив его любознательным умом, крепкой памятью и отменным здоровьем.

Умная, волевая Марта оценила способности сына как дар божий и жертвовала всем ради того, чтобы вывести его в люди. Мир оказался не без добрых людей, ей помогали односельчане кто деньгами, кто продуктами. Юный Лаврентий не разочаровал ни мать, ни друзей семьи, в 1906 году без труда поступил в сухумское высшее начальное училище и в 1915 году окончил с отличием. В свои неполные 16 лет он обнаружил способности к рисованию, математике, проявил твердый характер и, что было удивительно для сельского паренька, тонкий вкус.

Будучи еще подростком, Берия понял, что трудом праведным не нажить палат каменных, тем более не сделать быстрой и блестящей карьеры. Провинциальный Сухум, где утро начиналось с чашки кофе, жаркий полдень проходит в ленивой дреме и бесцельном трепе все за той же чашкой кофе, а вечер завершался вальяжной прогулкой по приморской набережной, был не тем местом, где можно было добиться успеха. Амбиции подвигли его на смелый шаг, Лаврентий дерзнул отправиться в Баку. В те годы город представлял собой индустриальный и интеллектуальный центр всего Кавказа, в нем энергичные и хваткие быстро делали миллионные состояния и стремительно поднимались по карьерной лестнице.

По приезде в Баку Лаврентий поступил в среднее механико-строительное техническое училище и одновременно занимался подработкой. Смышленого юношу, в руках которого горело дело, подрядчики охотно брали в поднаем. Стремясь к успеху, Лаврентий не забывал про мать с сестрой и, встав на ноги, перевез их к себе. Казалось бы, перед семьей Берии открывались новые и обнадеживающие перспективы. Но их определяли не его деловая хватка, знания и природные способности, а обстоятельства, не подвластные воле человека. Некогда могущественная Российская империя доживала свои последние дни. Революционные идеи, будоражившие юные умы, завладели и Берией. Он сблизился с членами марксистского кружка, в марте 1917 года вступил в партию большевиков (РСДРП(б) и принял активное участие в пропагандистской деятельности среди бакинских рабочих. Соратники по партии оценили не только его ораторские способности, а также скрупулезность и ответственное отношение к делу — ему доверили кассу кружка!

В 1917 году революционные вихри смели старую — самодержавную, а затем и новую — власть Временного правительства сначала в Петербурге, а затем и в Баку. Мелкие хищники — десятки партий и мировые акулы — Германия, Англия и Турция повели войну не на жизнь, а на смерть за главное богатство Азербайджана — бакинскую нефть. О ее ожесточенности говорили обезглавленные, изуродованные тела, ежедневно десятками всплывавшие в водах Каспийского моря, и ожесточенные ночные перестрелки. Большевики, оказавшись в меньшинстве, ушли в глубокое подполье. Лаврентий, смертельно рискуя, остался на легальном положении и возглавил подпольную ячейку большевиков. В дальнейшем по заданию партии «Гуммет» он поступил на службу в мусаватистскую контрразведку. Проявив смелость и находчивость, он успешно справился с заданием.

В 1920 году в Азербайджане всерьез и надолго установилась советская власть. Ее представитель на Кавказе — видный большевик Сергей Киров по достоинству оценил разведывательные способности молодого большевика Берии и решил использовать его для организации подпольной работы в Грузии. В апреле по нелегальному каналу Берия под фамилией Лакербая проник в Тифлис и занялся созданием большевистских подпольных структур. Меньшевистская контрразведка не дала ему развернуться; среди грузинских подпольщиков действовали ее провокаторы, Берию и ряд членов ЦК РСДРП(б) Грузии арестовали и выдворили за пределы республики. Но это не остановило его, в мае того же года он возобновил подпольно-разведывательную деятельность на ее территории, но снова был арестован и после двух месяцев отсидки в камере кутаисской тюрьмы выслан в Азербайджан.

В Баку Берию ждала важная должность управляющего делами ЦК КП(б) Азербайджана, на то время ему едва исполнился двадцать один год. Занимаясь партийно-хозяйственными делами, он одновременно учился в бакинском политехническом институте. В апреле 1921 года по предложению Кирова Берию направили на службу в органы госбезопасности в качестве заместителя начальника секретно-оперативного отделения ЧК Азербайджана. Уже на первом году для молодого чекиста она могла закончиться плачевно. Коллеги по работе обвинили его в якобы превышении полномочий и фальсификации дел. Было ли это интригой конкурентов или недоброжелателей, комиссия, занимавшаяся расследованием, так и не довела его до конца. В ход расследования вмешался влиятельный член ЦК ВКП(б) Анастас Микоян. Берия не только остался в органах, а и получил более высокое назначение, он стал заместителем председателя ЧК Азербайджана и сделал блестящую карьеру.

После назначения на должность заместителя председателя Закавказской ГПУ Берия без труда подмял под себя ее руководителя Станислава Реденса, тот часто заглядывал в стакан и не проходил мимо хорошенькой юбки. Но не это сгубило Реденса, а отсутствие умения колебаться с генеральной линией ЦК ВКП(б) и товарища Сталина, которого в избытке хватало у Берии. Заняв кресло председателя Закавказской ГПУ, он развернулся в полную силу и в короткие сроки выкорчевал последние остатки оппозиции. На Лубянке высоко оценили его работу и 18 августа 1931 года ввели в состав Коллегии ОГПУ СССР.

Но одного этого Берии было уже мало. С непомерными амбициями и неукротимой энергией ему стало тесно в кресле главного чекиста Закавказья. Он стал поглядывать на место местного партийного вождя, но на то требовалась воля Сталина. Путь к нему Берия принялся искать через земляков: члена Политбюро ЦК ВКП(б) Серго Орджоникидзе и главу совнаркома Республики Абхазии Нестора Лакобу, находившихся на короткой ноге с Вождем.

В 1929 году на озере Рица они подвели перспективного чекиста к Сталину, но тот не воспринял их протеже. В широченных галифе, худой, нескладный, в пенсне, постоянно сползшем на кончик птичьего носа, Берия выглядел нелепо и не произвел впечатления. Казалось бы, он мог навсегда забыть о дальнейшей карьере, но помог случай. Любимец Вождя — Лакоба насмерть разругался с первым секретарем Закавказского крайкома ВКП(б) Иваном Орахелашвили. И тогда, чтобы ослабить позиции Орахелашвили, Лакоба предпринял еще одну попытку через Сталина пропихнуть Берию на должность второго секретаря крайкома. На этот раз она зашел к Вождю с другой стороны. В октябре 1931 года, когда тот приехал на отдых в Абхазию и остановился на госдаче «Холодная речка», близ Гагры, Лакоба вместе с Ворошиловым отправился к нему в гости и вместе с собой прихватили Берию.

На даче они появились перед завтраком и не с пустыми руками. Берия подсуетился и привез бочонок «Хванчкары» с виноградников родины Вождя — Гори. На первых порах он не высовывался и скромно держался в тени Ворошилова и Лакобы. Те, предвкушая застолье, косились на чайный домик, из него доносился звон посуды и голоса прислуги. На летней террасе пыхтел пузатый самовар, а в глубине комнаты тускло отсвечивал зеленым сукном и манил к себе великолепный бильярдный стол.

Ворошилов не утерпел и подтолкнул плечом Лакобу, тот то же загорелся: оба были отменными игроками и не упускали возможности сразиться. Сталин не поддержал их предложение; погожая погода и благоухающий осенний сад не располагали к бильярду, и пригласил на летнюю террасу, чтобы полюбоваться восхитительной панорамой. Гости последовали за ним.

После ливневых дождей в Абхазии установились погожие дни. Изнурительная жара, стоявшая в сентябре, спала, воздух стал кристально чист и прозрачен. В сине-бирюзовой дымке причудливыми замками угадывались вершины Главного Кавказского хребта. Склоны гор полыхали багровым пожаром увядающей листвы. Привольно раскинувшаяся Бзыбская долина напоминала огромный персидский ковер, щедро усыпанный золотистым цветом созревающей хурмы и мандарин. Безмятежную гладь залива морщил неугомонный дежурный катер-сторожевик.

Легкий ветерок доносил со стороны поселка запахи мамалыги, чурчхелы и копченого мяса. В верховьях речки монотонно скрипело мельничное колесо. Из глубины леса веселым звоном отзывалась пила. В ответ раскатистым эхом звучали удары топора. Все вокруг было исполнено покоем и неизъяснимой неги.

Сталин потер ладони и, бросив насмешливый взгляд на наглаженных и благоухающих одеколоном гостей, строго заметил:

— Ну, что, бездельники, как насчет того, чтобы поработать?

Лакоба и Ворошилов оборвали смех и переглянулись. Берия насторожился и нервно затеребил пояс.

— Коба, о чем ты? — спросил Ворошилов.

— Давайте уберем дикий кустарник, он мешает саду! — предложил Сталин.

Гости дружно поддержали его предложение. Охрана принесла метлы, топоры, грабли и садовые ножницы. Сталин взял ножницы и принялся срезать ветви дикого орешника. Его примеру последовали остальные. Ворошилов, как в кавалерийской атаке, лихо рубил топором сучья, Нестор, как заправский дворник, подметал метлой дорожку к чайному домику.

Берии достались грабли. Работа у него не заладилась, зубья цеплялись за расщелины, корни и грабли выскальзывали из рук, это выводило его из себя. Рядом охранник лупил топором по узловатому корню кизила. Берия отшвырнул грабли в сторону, отобрал у него топор и громко, так громко, чтобы слышали все, воскликнул:

— Мне под силу рубить под корень любой кустарник, на который укажет хозяин этого сада — Иосиф Виссарионович!

Топор со свистом опустился, и корень отлетел в сторону.

— Смотри, Лаврентий, между ног не зацепи, — поддел Ворошилов.

Берия хмыкнул и, опустив топор на плечо, с вызовом посмотрел на Сталина

В последние годы так дерзко смотреть на него мало кто отваживался. Берия серьезно рисковал, но, как расчетливый игрок, понимал: без риска добиться успеха в политике невозможно. Он впервые попал в ближний круг Вождя, и это произошло не в Кремле, где сотни партийных секретарей проходили безликой массой перед «живым богом», а на земле Кавказа. Где веками жили их предки, где родились и выросли они сами. Роднило их не только это, а и неуемная жажда власти.

В то октябрьское утро 1931 года бесстрастный объектив фотоаппарата запечатлел участников «субботника» на госдаче «Холодная речка»: Сталина, Ворошилова, Лакобу, Берию и двух сотрудников охраны. В руках Берии зловеще поблескивал огромный топор. Злой рок, властвовавший над его семьей, уже тогда предопределил ему роль всесоюзного палача и одновременно жертвы в борьбе за власть с «товарищами»-соперниками. Все это было еще впереди, а тогда за завтраком у Сталина в судьбе Берии произошел очередной и важный поворот.

Эту занимательную историю рассказал мне известный абхазский историк Станислав Лакоба и продемонстрировал фотографию, запечатлевшую участников того «субботника».

Не прошло и месяца после той знаменательной встречи на «Холодной речке», как 31 октября 1931 года Берия был избран вторым секретарем Закавказского крайкома ВКП(б). Деловая хватка и организаторские способности, а также знание подноготной партийных коллег-конкурентов, полученное во время службы в органах госбезопасности, обеспечили ему быстрое продвижение к вершине власти. В октябре следующего года он стал полновластным хозяином в республике, занял пост первого секретаря. При нем в Грузии воцарилось политическое единодушие. Что касается экономики, то в этой области он проявил себя как деятельный и умелый организатор. За семь лет его руководства Грузией объем промышленного производства возрос в 10 раз по сравнению с 1913 годом, а сельского хозяйства в 2,5 раза, появились новые, динамично развивающиеся отрасли, такие как энергетика, металлургия и курортная сфера. Его заслуги были высоко оценены в Москве, он стал одним из самых заслуженных орденоносцев среди руководителей союзных республик. Одно только перечисление наград занимает целый абзац.

Первый свой орден — Красного Знамени Грузинской ССР он получил 02.07.23 г., за ним последовали орден Красного Знамени 03.04.24 г., орден Трудового Красного Знамени Грузинской ССР 10.04.31 г., орден Трудового Красного Знамени Азербайджанской ССР 14.03.32 г., нагрудные знаки «Почетный работник ВЧК — ОГПУ 5» и «Почетный работник ВЧК — ГПУ 15» и орден Ленина № 1236 17.03.35 г.

В 1938 году Берии исполнилось всего 38 лет, когда в его карьере произошел очередной крутой поворот, он вышел на всесоюзный уровень. 28 августа 1938 года он вошел в здание № 2 на площади Дзержинского и занял кабинет первого заместителя наркома НКВД СССР.

Сталин раскладывал новый кадровый пасьянс и посчитал, что пришло время менять караул в наркомате, убрать Ежова и его команду, сделавших свое дело — устранивших политических конкурентов; тысячи невинных, которые попали под косу репрессий, были не в счет, как говорится: лес рубят, щепки летят. В новой политической реальности потребовался именно Берия, земляк, понимавший все с полуслова, чтобы обрубить «ежовские хвосты», а народу, натерпевшемуся страха в «ежовых рукавицах», показать виновников и дать перевести дыхание.

С Берией судьба связала Судоплатова на долгие годы. Спустя пятнадцать лет это самым роковым образом отразится на нем и его семье. А пока, с трудом справляясь с волнением, он вслед за Пассовым переступил порог кабинета первого заместителя наркома и, застыв по стойке смирно, представился. Берия как-то буднично поздоровался и кивнул на кресла за приставным столиком. Первым присел Пассов, напротив него занял место Павел и стрельнул взглядом в того, о ком в последнее время было столько разговоров в кабинетах на Лубянке.

Внешне Берия ничем особенным не выделялся и походил на обыкновенного советского служащего, пройдешь мимо такого и не заметишь. Одет он был в неброский костюм, держался просто, но за этой внешней простотой в движениях властных и энергичных, во взгляде глаз, прятавшихся за стекляшками пенсне, угадывались твердая воля и твердый характер. Они проявились с первых же минут беседы. Берия не позволял отвлекаться на второстепенные вопросы и сосредоточился на главных, принципиальных, но при этом не давил на собеседника и позволял свободно высказывать свою точку зрения. Несмотря на то что в новой должности он пребывал всего несколько недель, обнаружил хорошее знание обстановки в ОУН. Его вопросы носили сугубо профессиональный и конкретный характер, что лишний раз свидетельствовало о стремлении досконально разобраться с существующей проблемой и найти оптимальные и эффективные пути ее решения. В отличие от Ежова Берия показал не только высокую профессиональную подготовку, а детальное знание работы с агентурой в условиях нелегального положения, которые он приобрел во время выполнения заданий по проникновению во вражескую муссаватистскую контрразведку, а позже во время подпольной работы в Грузии.

Встреча с Берией произвела на Павла Анатольевича сильное впечатление. Позже он так писал о ней:

«…она продолжалась, кажется, около четырех часов. Все это время Пассов хранил молчание. Берия задавал мне вопрос за вопросом, желая знать обо всех деталях операции против Коновальца и об ОУН с начала ее деятельности…»

При этом Павел Анатольевич отмечал скрупулезность будущего наркома и стремление досконально разобраться в проблемах. В частности, он вспоминал, что:

«…Спустя час Берия распорядился, чтобы Пассов принес папку с литерным делом «Ставка», где были зафиксированы все детали этой операции. Из вопросов Берии мне стало ясно, что это высококомпетентный в вопросах разведывательной работы и диверсий человек. Позднее я понял: Берия задавал свои вопросы для того, чтобы понять, каким образом я смог вписаться в западную жизнь.

Особенное впечатление на Берию произвела весьма простая на первый взгляд процедура приобретения железнодорожных билетов, позволявших мне беспрепятственно путешествовать по всей Западной Европе. Помню, как он интересовался техникой продажи железнодорожных билетов для пассажиров на внутренних линиях и зарубежных маршрутах. В Голландии, Бельгии и Франции пассажиры, ехавшие в другие страны, подходили к кассиру по одному — и только после звонка дежурного. Мы предположили, что это делалось с определенной целью, а именно: позволить кассиру лучше запомнить тех, кто приобретал билеты.

Далее Берия поинтересовался, обратил ли я внимание на количество выходов, включая и запасной, на явочной квартире, которая находилась в пригороде Парижа. Его немало удивило, что я этого не сделал, поскольку слишком устал. Из этого я заключил, что Берия обладал опытом работы в подполье, приобретенным в закавказской ЧК…» (Судоплатов П. Спецоперации. Лубянка и Кремль. 1930–1950 годы. С. 66–67).

Пассов и Шпигельглаз, как отмечал Павел Анатольевич, были «в восторге от моей встречи с Берией». Они настолько прониклись уважением и симпатией к своему подчиненному, что отправились провожать его на Киевский вокзал, откуда он в отпуск отъезжал на Украину. Спустя четыре месяца эти теплые отношения начальников дорого обошлись Павлу Анатольевичу.

В отпуске Павел навестил мать, жившую в Мелитополе, а затем родителей жены в Харькове. И пока он проводил время у родных, Пассов подготовил три представления: к назначению старшего лейтенанта Судоплатова на должность своего помощника — начальника 5‐го отдела ГУГБ НКВД СССР, досрочному присвоению воинского звания «капитан» и к награждению орденом Красного Знамени.

25 сентября 1938 года на погон Павла Анатольевича скатилась еще одна звезда — третья. В тот момент, казалось своего профессионального триумфа, он и не подозревал, что эти три документа могут сыграть роковую роль в его судьбе и судьбе жены и послужить основанием для вынесения смертного приговора.

До очередного испытания оставался один месяц и 28 дней, а пока Павел с головой окунулся в работу. Времени на отдых почти не оставалось, из закордонных резидентур к ИНО поступала все более тревожная информация, Она не оставляла сомнений в том, что заматеревший хищник — фашистская Германия готовится к большой войне. В это же самое время в СССР полным ходом шла кампания по изобличению троцкистов и «врагов народа», с каждым новым днем она приобретала все более безумные масштабы.

В душе Павла нарастала тревога, ее усиливали обмолвки коллег из подразделений военной контрразведки. В последние недели они сутками пропадали на службе, а руководитель-комбриг Николай Федоров по нескольку раз в день прибывал с докладами в кабинет Ежова. Профессиональный опыт и интуиция подсказывали Павлу Анатольевичу, что что-то неблагополучное происходит в самой армии. Громом средь ясного неба для него прозвучало сообщение в советской печати о раскрытии «военно-фашистского заговора в Красной армии», во главе которого стояли прославленные полководцы времен Гражданской войны Маршалы Советского Союза Михаил Тухачевский, Василий Блюхер, Александр Егоров и другие военачальники. Их обвиняли в том, что они, «вступив в сговор с Троцким и нацистской Германией, готовили военно-фашистский переворот». Приговор им был суровый — расстрелять!

Маховик репрессий, запущенный Сталиным, набирал обороты. Вслед за ними:

«…Из 108 членов Военного совета при наркомате обороны к ноябрю 1938 года от прежнего состава осталось только 10 человек. В 1937–1938 годах были осуждены Военной коллегией Верховного суда СССР 408 человек из числа руководителей и начальствующего состава РККА и ВМФ. К высшей мере — 403 человека, 7 — к разным срокам наказания в исправительно-трудовых лагерях. Всего за этот период в РККА, ВМФ и НКВД было арестовано 28 тыс. 62 военнослужащих» (Военная контрразведка. История, события, люди. Кн. 1. С. 81).

В ноябре 1938 года нарком обороны маршал Семен Тимошенко, выступая перед руководящим комсоставом Красной армии, назвал общую цифру тех, кто по тем или иным причинам был исключен из рядов Вооруженных сил СССР. В частности, он заявил:

«…из Красной армии «вычистили» 40 тысяч человек, то есть было уволено, а также репрессировано около 45 % командного состава и политработников РКК» (Военная контрразведка. История, события, люди. Кн. 1. С. 81).

Для людей военных эти цифры скажут все, если подразделение имеет некомплект личного состава 30 %, то оно считается не боеготовым. Здесь же надо вести речь не просто о некомплекте, а о катастрофическом некомплекте командных кадров, от которых в бою зависит многое, если не все.

Такое же положение с кадрами, как в Красной армии, сложилось и в органах госбезопасности. Практически с момента назначения на должность наркома Ежов со свирепостью восточного сатрапа принялся «очищать ряды НКВД, от проникших в них троцкистов и других враждебных элементов». К концу 1938 года со своих должностей были сняты все 18 комиссаров государственной безопасности. Они были либо расстреляны, либо посажены в тюрьмы, за исключением Слуцкого, «скончавшегося» в кабинете Фриновского. Из 122 высших офицеров центрального аппарата НКВД на своих местах остался только 21 человек.

Одновременно с разоблачением главных заговорщиков в Москве и Ленинграде в республиках, краях и областях, подобно тифозным вшам на теле тяжелобольного, десятками множились свои «параллельные» и «резервные» «левые» и «правые заговоры». Ретивые первые секретари и начальники управлений НКВД, демонстрируя свою преданность Вождю, стремились перещеголять друг друга в достижении чудовищных показателей по количеству уничтоженных и осужденных «врагов народа», не подозревая, что вскоре сами станут жертвами.

Безумие, исходившее от Сталина и его окружения, по-другому это никак нельзя назвать, привело к тому, что система органов безопасности стала сама себя пожирать. Вчерашние палачи вскоре сами становились жертвами. Примером тому являлась судьба одного из них — комиссара госбезопасности 3‐го ранга Генриха Люшкова. Его, как и многих его современников, к вершинам власти и последующему падению привела революция…

Убогая каморка в бедняцком квартале Одессы. В ней в 1900 году в семье еврея-портного родился третий ребенок — мальчик. Бог любит троицу и, кажется, полюбил Геню. С его рождением у отца появились денежные заказы, с того дня по большим праздникам семья могла позволить себе роскошь намазывать масло, пока еще тонким слоем, на толстый ломоть хлеба. Выбившись из нищеты, родители постарались дать детям начальное образование. Больше всех преуспел в учебе Геня. Смышленый, хватающий все на лету, он без труда окончил шесть классов казенного училища и одновременно успевал помогать отцу в работе. Со временем Геня, возможно, шил бы не только толстовки и косоворотки на чужое плечо, как это делал отец, а стал бы владельцем швейной мастерской, если бы не случилась революция.

Подобно стремительному весеннему половодью, она захлестнула Одессу шумными, многолюдными митингами и собраниями. Город превратился в один огромный театр, в котором все смешалось: драма, комедия и буффонада. Деятельный, жаждущий действий Люшков забросил швейную машинку «Зингер» и безоглядно окунулся в омут революционной стихии, вместе с братом мотался с одного митинга на другой, расклеивал по городу большевистские листовки и одним из первых записался в боевую рабочую дружину. С приходом в Одессу частей Красной гвардии вступил в ее ряды, а когда к городу приблизились немецкие и французские войска, по решению бюро «Союза социалистической молодежи Одессы» остался на подпольной работе. Во время одной из акций в феврале 1919 года он был арестован, но сумел бежать из-под стражи и пробиться к частям Красной армии, отступавшим к Николаеву.

Службу Люшков начал рядовым, но в этой должности не засиделся. Природный ум, хватка, ораторские способности были замечены командованием, и он получил назначение на должность политработника 1‐го Николаевского советского полка. Спустя десять месяцев, в декабре 1919 года 19-летний Люшков уже возглавлял политотдел 2‐й бригады 57‐й стрелковой дивизии. И здесь в его судьбе произошел резкий поворот, на энергичного и беспощадного к врагам революции комиссара положили глаз военные контрразведчики.

В июне 1920 года Люшков перешел на службу в Особый отдел ВЧК по 57‐й дивизии, но она у него не задалась. К 1924 году он сменил одиннадцать рядовых должностей, помотался по уездным городкам Юго-Западной Украины, но так и не добился высоких чинов, пока судьба не свела его с Израилем Леплевским. Сын официанта из харьковского ресторана, тот, как и Люшков, поднялся на гребне революционной волны. Но волна Леплевского катилась по более высоким кабинетам новой советской власти, и потому на момент встречи с Люшковым он уже занимал значимую должность в ГПУ Украины, а на его груди сверкал орден Красного Знамени.

Встретившись, они поняли друг друга с первого взгляда: тому и другому требовались «резонансные дела», которые бы прогремели наверху. Препятствием на пути к ним был давний недоброжелатель и начальник Люшкова Лютый, не скрывавший своей лютой неприязни к евреям и державший его в черном теле. Но он убыл к новому месту службы. Люшков, получив свободу рук, развил бурную деятельность по выявлению и изобличению контрреволюционеров. Из Проскуровского окружного отделения ГПУ (с 1 августа 1925 года — отдел), который он возглавил, валом повалили перспективные дела. Он знал, как «развернуть показания» арестованных, чтобы «дело получило резонанс». На совещаниях в Подольском губернском отделе ГПУ Леплевский все чаще приводил в пример «результативную и творческую работу товарища Люшкова, отмечал его как способного агентуриста и умелого разработчика контрреволюционного элемента».

В Харькове (до 1939 года столице советской Украины. — Примеч. авт.), в центральном аппарате ГПУ заметили перспективных работников. В октябре 1925 года Леплевского первым выдвинули на более ответственный участок, назначив начальником губернского ГПУ в Одессу. Он, в свою очередь, не забыл «способного агентуриста-разработчика» Люшкова и рекомендовал в центральный аппарат ГПУ Украины: «свои люди» наверху всегда нужны. В должности начальника информационно-осведомительского отдела (ИНФО) ГПУ Украины Люшков пробыл пять лет. Несмотря на то что ему, сидя в кабинете, удалось раскрыть «террористическую группу», готовившую покушение на председателя Всеукраинского Центрального исполнительного комитета (ВУЦИК) Григория Петровского, эта заслуга не была оценена, Люшков в круг соратников председателя украинской ГПУ не входил.

Все изменилось с приходом в Харьков старого покровителя — Леплевского. Возглавив Секретно-оперативное управление (СОУ) ГПУ Украины, он принялся подтягивать к себе надежные и проверенные в прошлой совместной работе кадры. Люшков был в числе их. 3 мая 1930 года его назначили начальником секретного отдела СОУ. Под руководством Леплевского он принимал самое активное участие в оперативной разработке подпольных «контрреволюционных, повстанческих организаций»: «Украинского национального центра», «Военно-офицерской организации» (дело «Весна») и других. Их работа не осталась незамеченной начальством.

Председатель ГПУ УССР Всеволод Балицкий так оценил вклад в нее Люшкова:

«…Личные выезды т. Люшкова в районы, руководство агентурой, результативные допросы ряда крупных фигурантов во многом способствовали раскрытию и ликвидации упомянутых организаций».

Не обошел стороной Балицкий и покровителя Люшкова Леплевского. В его адрес он также не жалел громких слов и особо подчеркивал:

«…Благодаря исключительной энергии, четкости и оперативному руководству и непосредственному участию в практической работе со стороны т. Леплевского были ликвидированы крупные контрреволюционные организации».

Спустя шесть лет Леплевский и Балицкий, стравленные Сталиным и Ежовым, терзали друг друга, как пауки в банке. Но тогда, в начале 30‐х годов Украина и они «гремели» в НКВД СССР своими результатами в борьбе с контрреволюцией. И этот гром услышали в Кремле.

Первым взяли в Москву Леплевского. Вслед за ним 17 августа 1931 года в центральный аппарат ОГПУ СССР отправился Люшков. За короткий срок он вырос до заместителя начальника одного из ведущих отделов — Секретно-политического отдела (СПО) Главного управления госбезопасности (ГУГБ) НКВД СССР, занимавшегося оперативной разработкой политической внутрипартийной оппозиции. За пять лет совместной работы с начальником отдела Георгием Молчановым, игравшим одну из ключевых ролей в планах Сталина по ликвидации оппозиционеров, у Люшкова сложились с ним приятельские отношения. Впоследствии эта близость с Молчановым и Леплевским сыграла роковую роль в его судьбе, а пока он шел в гору. 29 ноября 1935 года Люшкову было присвоено генеральское звание «комиссар госбезопасности 3‐го ранга». Он стал одним из самых молодых генералов в наркомате, и перед ним открывались захватывающие дух перспективы.

Люшкова принял сам Вождь. Прием у Сталина занял чуть больше девяти минут. Рядом с земным богом Люшков не замечал времени, оно будто остановило свой бег. Он ловил каждое слово, каждый его жест и старался отвечать на вопросы лаконично, с глубоким знанием дела. Это понравилось Вождю. В его тоне зазвучали теплые нотки. Он уже не просто наставлял молодого руководителя одного из важнейших управлений Наркомата внутренних дел, а по-житейски советовал и рекомендовал. Что вызвало у Люшкова необыкновенный духовный подъем, в те минуты он готов был не раздумывая отдать за Вождя свою жизнь и свернуть горы. Ему казалось, что он соприкоснулся с чем-то сокровенным и недоступным для обыкновенного смертного.

В приемную Люшков вышел сам не свой и от счастья находился на седьмом небе. Он не чувствовал под собой ног и смутно помнил, как вместе с наркомом Генрихом Ягодой спустился к машине и занял в ней место. В себя Люшков пришел, когда они приехали на Лубянку и поднялись в кабинет Ягоды. Тот тоже был доволен, его протеже не только не подкачал, а и произвел самое благоприятное впечатление на Вождя. Лишним подтверждением тому служил его личный подарок Люшкову — часы с дарственной надписью. Ягода поднял рюмку за хорошее начало в новой должности и в завершение разговора предоставил Люшкову краткосрочный отпуск.

До конца Люшков его не отгулял. 28 августа 1936 года он вынужден был прервать отпуск, чтобы выехать в Ростов-на-Дону и вступить в должность начальника УНКВД громадного Азово-Черноморского края, площадь которого занимала территорию от Дона до Черного моря. По прибытии к месту службы он первым делом заехал в представительство НКВД СССР на Северном Кавказе и представился Евдокимову. Тот был сама любезность: пел ему дифирамбы и обещал всяческое содействие в становлении на новом месте службы. И тому были причины, нарком Ягода, направляя Люшкова в Ростов, преследовал личную цель — ослабить позиции своего возможного соперника — полпреда НКВД СССР на Северном Кавказе Евдокимова. Но этот его ход уже ничего не решал, Сталин раскладывал новый кадровый пасьянс. 26 сентября 1936 года Ягоду освободили от должности и назначили наркомом связи, а его место занял не чекист, а партийный выдвиженец Сталина Николай Ежов.

Новый нарком не только не потопил Люшкова, но и оставил на плаву, поручив ему убрать секретаря крайкома Бориса Шеболдаева и зачистить местные партийные организации, «засоренные троцкистским и оппортунистическим элементом». И здесь Люшкову волей-неволей пришлось вступить в борьбу с Евдокимовым. Тот всячески выгораживал Шеболдаева, с которым поддерживал приятельские отношения. Но не выполнить приказ наркома Люшков не мог и потому вынужден был всячески изощряться. К Шеболдаеву он решил подобраться со стороны и начал плести плотную осведомительскую сеть вокруг его заместителей Белобородова и Глебова. Осведомители ловили каждое неосторожно оброненное ими слово в адрес Сталина и критические высказывания в отношении «генеральной линии партии».

Сын портного Люшков знал, как «шить» политические дела, и к ноябрю 1936 года «троцкисты-зиновьевцы Белобородов и Глебов» безнадежно запутались в паутине доносов. Оказавшись в тюремных камерах, они, не выдержав пыток и истязаний, оклеветали себя и своих сослуживцев. Вслед за ними в тюрьму УНКВД отправилось свыше двухсот человек руководящего партийно-хозяйственного актива Азово-Черноморского края.

Результаты проделанной Люшковым «работы» оценили не только в Наркомате НКВД, а и выше. 2 января 1937 года Политбюро ЦК ВКП(б) приняло специальное постановление «Об ошибках секретаря Азово-Черноморского края т. Шеболдаева и неудовлетворительном политическом руководстве крайкома ВКП(б)». После такого разгромного постановления судьбы Белобородова, Глебова и остальных «коммунистов-перерожденцев» были решены — они были исключены из партии и осуждены. Их участи не избежал и Шеболдаев. Сработала известная схема: сначала его «задвинули» в Курский обком, потом сняли с должности, исключили из партии и репрессировали.

Казалось бы, Люшков снова «на коне». И здесь судьба в очередной раз подставила ему подножку, на место Шеболдаева назначили Евдокимова. В довершение ко всему на февральском пленуме ЦК ВКП(б) Ежов обвинил бывшего его покровителя Ягоду в том, что тот позволил «предателям» и «вредителям» проникнуть в центральный аппарат органов госбезопасности. Грозовые тучи не просто сгустились над Люшковым, его судьба повисла на волоске. Страхуя себя от обвинений в связях с «врагами народа», он сделал ловкий ход: одним из первых выступил застрельщиком в изобличении перерожденцев-предателей в рядах чекистов и «развернул» дела на своих подчиненных, начальника Таганрогского горотдела УНКВД Баланюка и Новочеркасского райотдела УНКВД Шаповалова.

Но не только это спасло Люшкова от репрессий. Наряду с политической задачей — «очисткой парторганизаций края от троцкистских и оппортунистических элементов» — перед ним стояла еще одна, не менее важная задача, связанная с оперативным обеспечением безопасности Сталина во время его пребывания на спецобъектах — черноморских госдачах. Одна из них строилась в Сочи — «Сосновая роща». Перед ее сдачей Люшков оттуда не вылезал и вместе с архитектором Мироном Мержановым подчищал последние «хвосты». Хозяин, посетивший спецобъект, остался доволен, и награда не заставила себя ждать. 3 июля 1937 года Люшков был награжден орденом Ленина.

Судьба снова улыбнулась ему, трамплин в Москву был готов, но пришла беда, откуда он ее вовсе не ждал. На объект «Сосновая роща» прибыл с проверкой начальник охраны Сталина Николай Власик и прибыл не в духе. Люшков с Мержановым решили поднять ему настроение и приготовили сюрприз. На площадке перед дачей Власика ожидал загадочный шатер. Люшков махнул рукой рабочим. Они дернули за веревки, полог слетел на землю, открылся фонтан, и затем заработали насосы. Да так заработали, что на Власика обрушился настоящий водопад. Он взбеленился и долго гонял Люшкова с Мержановым по даче, тыкал мордами в цветочные вазы и в задницы статуй древнегреческих богов, грозил отправить обоих туда, куда Макар телят не гонял.

С того дня неудачи одна за другой стали преследовать Люшкова. Его давние покровители Леплевский и Балицкий не смогли поделить между собой власть в Киеве. Ежов принял сторону Леплевского. В мае Балицкого сняли с должности наркома внутренних дел Украины и направили с понижением начальником УНКВД по Дальневосточному краю. Леплевский, заняв его кресло, вспомнил прошлые обиды. К августу 1937 года были сняты с должностей и затем арестованы все заместители Балицкого, большинство начальников отделов центрального аппарата и областных управлений на Украине. В своей мести Леплевский зашел так далеко, что бывших выдвиженцев Балицкого оперативные группы арестовывали по всей стране. В далеком Ташкенте отыскали начальника второстепенного 3‐го отдела Рахлиса. Вскоре был арестован и сам Балицкий.

Люшков на первый взгляд мог не опасаться, Леплевский находился в фаворе, и волна репрессий миновала его. Зато новый выдвиженец Сталина — начальник Главного управления госбезопасности (ГУГБ) НКВД СССР Михаил Фриновский, тесно связанный с Евдокимовым и много лет проработавший в органах на Северном Кавказе, не простил Люшкову разоблачений «чекистов-перерожденцев» в УНКВД по Азово-Черноморскому краю и начал копать под него. Вывел Люшкова из-под удара Фриновского сам Ежов. С ним Люшков познакомился в Ленинграде во время работы по расследованию дела об убийстве Кирова. Тогда, по поручению Сталина, по линии партии Ежов как ее представитель курировал ход расследования, а Люшков с позиций органов вел оперативную разработку. В результате их «активной работы» свыше 20 тысяч питерских партийно-хозяйственных и чекистских кадров попали под репрессии. Ежов помнил об этом и, не желая столкновений Фриновского с Люшковым, «развел» их по дальним углам.

31 июля 1937 года Люшков получил назначение на должность начальника УНКВД по Дальневосточному краю, сменив на этом посту комиссара 1‐го ранга Дерибаса. Приступив к работе, он всячески старался отвести от себя нависшую опасность и с учетом «ростовского опыта» рьяно взялся за «выкорчевывание» в партийных организациях края и органах госбезопасности троцкистов, зиновьевцев и прочих «замаскировавшихся врагов».

Первым, в ком Люшков распознал «врага», был не кто иной, как его предшественник Дерибас. Он оказался «главным организатором в крае «правотроцкистского Дальневосточного центра». Выбить из Дерибаса нужные показания для команды костоломов Люшкова не составило большого труда. После чего оставалось только заполнить схему заговора исполнителями. Их долго искать не пришлось, все они были под рукой — заместители Дерибаса Семен Западный и Иосиф Барминский; последнего попутно сделали «японским шпионом». «Заговорщики», естественно, действовали не в одиночку и «втянули в свою преступную деятельность перерожденцев-предателей» — начальников областных управлений НКВД Леонида Липовского, Сергея Сидорова, Александра Лавтакова и других. Волна репрессий докатилась до последнего опера.

Под руководством Люшкова очистка органов госбезопасности и партийного аппарата Дальневосточного края от «врагов народа» и «изменников» шла такими темпами, что лимиты на приговоры «троек» по «первой категории» — расстрел (2000 человек) и «второй категории» — осуждение к длительным срокам (4000 человек) были исчерпаны к октябрю 1937 года. В наркомате пошли навстречу его настойчивым просьбам и пересмотрели их в сторону увеличения.

От такой работы Люшкова был в восторге первый секретарь Дальневосточного крайкома ВКП(б) Иосиф Варейкис. В письме к Сталину от 8 сентября 1937 года он писал:

«…После приезда в край нового начальника НКВД Люшкова было вскрыто и установлено, что также активную роль в правотроцкистском Дальневосточном центре занимал бывший начальник НКВД Дерибас … — и далее отмечал: — Только среди работников железных дорог были выявлены и расстреляны 500 шпионов».

В конце письма Варейкис заверял товарища Сталина в том, что «партийные организации и дальше будут беспощадно бороться с «перерожденцами».

Когда он писал эти строки, то вряд ли предполагал, что «новый начальник НКВД Люшков» уже копает яму и под него. Не прошло и месяца после письма Варейкиса Сталину, как его освободили от должности и вызвали в Москву для объяснений в ЦК ВКП(б). До столицы он так и не доехал, был снят с поезда и арестован. Объяснения ему пришлось давать не в ЦК ВКП(б), а в камере на Лубянке. Следователь НКВД не стал их слушать, а предъявил Варейкису обвинение в организации «правотроцкистского Дальневосточного центра». Того самого центра, который еще недавно тот громогласно громил с партийных трибун и утверждал расстрельные списки на его участников.

В результате «активной разоблачительной деятельности» Люшкова в Дальневосточном крае подверглись репрессиям помимо славившего его Варейкиса второй секретарь крайкома партии Владимир Птуха, председатель Далькрайисполкома Михаил Вольский, первые секретари Приморского обкома партии Павел и Николай Мякинен, первый секретарь Хабаровского обкома Илья Слинкин, первый секретарь Сахалинского обкома Павел Ульянский, начальник штаба Приморской группы войск Отдельной Краснознаменной Дальневосточной армии (ОКДВА) Алексей Балакирев, командующий ВВС Приморской группы войск ОКДВА Иван Флеровский, а также предшественники Люшкова начальники УНКВД по Дальневосточному краю комиссар 1‐го ранга Терентий Дерибас, комиссар 1‐го ранга Балицкий и многие другие.

Маховик репрессий, раскрученный Люшковым, набирал обороты, и здесь он совершил ошибку. Ему изменило чутье, Он не уловил, что из Кремля повеяли другие ветры. Было ли это связано с отдаленностью от Москвы, то ли с тем, что под давним его покровителем Леплевским закачалось руководящее кресло начальника 3‐го управления военной контрразведки НКВД СССР и тому стало не до своего протеже. Как бы там ни было, но оказалось, что Люшков зашагал не в ногу с партией.

С наступлением 1938 года Сталин начал раскладывать новый кадровый пасьянс и сметать с политического поля лишние фигуры. 14 января 1938 года на Пленуме ЦК ВКП(б) с докладом выступил член Политбюро Георгий Маленков. Он подверг резкой критике «перегибы» и «перекосы» в работе партийных организаций, связанные с «необоснованными исключениями коммунистов». По итогам заседания было принято постановление «Об ошибках парторганизаций при исключении коммунистов из партии».

Сталин посчитал, что пришло время осадить своего «цепного пса» Ежова, а стране и народу в очередной раз явить «врагов» — виновников чудовищных злодеяний и преступлений. Одним из первых «козлов отпущения» стал Леплевский, наиболее рьяный исполнитель предыдущих разоблачений «военно-фашистского заговора в Красной армии» и в партийных организациях Украины. Выправлять линию партии в органах госбезопасности взялся новый ставленник Сталина Михаил Фриновский. Он со своей командой, поработав как следует в Киеве, подготовил «схему заговора» и подобрал в нее исполнителей. И когда все было готово, настал черед самого Леплевского. 26 апреля 1938 года его арестовали и предъявили стандартное обвинение: «участие в правотроцкистской антисоветской организации и проведение контрреволюционной деятельности».

Арест Леплевского, а затем Молчанова послужил сигналом для Люшкова, что и над его головой сгущаются тучи. Холодная логика говорила: следующим в этой цепочке арестов станет он. Поэтому вызов в Москву для него мог закончиться в камере внутренней тюрьмы на Лубянке. Лишним подтверждением тому являлся предстоящий приезд в Хабаровск ставленника Фриновского и Евдокимова начальника УНКВД по Западно-Сибирской области майора госбезопасности Григория Горбача. В телефонном разговоре он что-то плел насчет того, что по указанию наркома едет изучать положительный опыт работы управления по Дальневосточному краю в выявлении и изобличении заговорщиков. Но это не ввело в заблуждение Люшкова.

Он без сил рухнул в кресло и долго не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. Им овладело полное безразличие ко всему происходящему. Как сквозь вату до него доносились телефонные звонки, но он не брал трубки. Все его существо замирало в ужасе от одной только мысли оказаться в руках следователя-садиста Хвата или Влодзимирского — начальника следственной части по особо важным делам НКВД СССР. В сравнении с их пыточным арсеналом тот, что Люшков и его подчиненные применяли к подследственным: «бутылочка», когда несчастного заставляли часами сидеть на горлышке бутылки, «шкатулка» — сутками держали в стенном шкафу или «пианино» — крошили пальцы ящиками письменного стола, выглядел детской забавой.

Люшков в ужасе вжался в кресло. Его воспаленный мозг терзали нечеловеческие крики, стоны и мольба замученных им жертв; хруст сломанных костей и треск рвущейся на куски кожи; рев, истеричные вопли и мат озверевших от пролитой крови садистов-следователей и их подручных из комендантской роты; монотонная дробь пишущей машинки, и шелест накрахмаленной блузки секретаря-машинистки.

Люшков ринулся к сейфу и принялся перебирать документы, остановил выбор на особой важности материалах: Алфавитной книге пофамильного учета внутренней и закордонной агентуры, шифркодах, обобщенной справке на арестованных и находящихся в оперативной разработке японских резидентов и агентов, карте с расположением частей Особой Краснознаменной Дальневосточной армии, и запихнул в портфель. Подумав, добавил к ним две гранаты, запер кабинет, спустился к дежурному по управлению и объявил, что выезжает на явку с особо ценным агентом.

Водитель предупредительно выскочил ему навстречу и распахнул дверцу. Люшков швырнул портфель на заднее сиденье, сам занял место впереди, остановившимся взглядом смотрел перед собой и ничего не замечал. Он жил только одной мыслью: «Вперед к границе!» Позади остались пригороды Хабаровска. Вскоре шоссейка сменилась проселочной дорогой, и суровая тайга подступила к обочине. Машину затрясло на ухабах. Люшков не обращал на них внимания, торопил время и подгонял водителя. Незадолго до рассвета они подъехали к воротам 59‐го Посьетского погранотряда. Часовой-рядовой впервые увидел столь высокого начальника, как комиссар государственной безопасности 3‐го ранга, растерялся, забыл спросить пароль и открыл проезд. Машина вкатилась во внутренний двор. На гул мотора из штаба выскочил капитан — начальник погранотряда. Одернув на ходу гимнастерку и чеканя шаг, он направился к машине. Люшков открыл дверцу и ступил на землю. Капитан вытянулся в струнку, вскинул руку к козырьку фуражки и обратился с рапортом:

— Товарищ комиссар госбезопасности 3‐го ранга… — и осекся. Его лицо исказила судорожная гримаса.

— В чем дело, капитан?! Это что за доклад? — рявкнул Люшков, и его пронзила страшная догадка: «Сволочи, неужели доперли?! У него приказ на мой арест!»

Подтверждение ей он нашел в глазах капитана. В них плескались растерянность и страх. Его рука дернулась к кобуре с пистолетом, а с побелевших губ сорвалось:

— Т-товарищ комиссар госбезопасности 3‐го ранга, у-у меня приказ арестовать вас.

«У-у, б… очухались! Что делать?! Что?! Не дай ему опомниться! Сбивай с толку!» — и Люшков обрушился на начальника погранотряда:

— Ты чо несешь, капитан?! Ты чо, не видишь, кто перед тобой стоит?!

— В-вижу, но у меня приказ, — лепетал тот.

— Какой, на хрен, приказ?! Это деза врага, а ты уши развесил!

— Никак нет.

— По каким средствам связи получил приказ?

— По телефону, товарищ комиссар госбезопасности 3‐го ранга.

— Телефону?! Дурак! А ты не подумал, что это японские агенты вклинились в линию! Идиот, на кого работаешь? Война на носу! Я тебя под трибунал отдам! — грозил Люшков.

— Я-я разберусь. Я-я разберусь. Я… — потерял голову начальник погранотряда.

— И немедленно! Высылай наряд на линию и пусть ищет подключение. Сам поступаешь в мое распоряжение и обеспечиваешь «окно» на границе! У меня важная встреча с закордонным агентом. Ты меня понял?

Капитан продолжал топтаться на месте.

— Ну, чо стоишь, лом проглотил? Давай, давай шевелись, а то под трибунал загремишь! — подгонял Люшков.

Начальник погранотряда встрепенулся и на негнущихся ногах затрусил к штабу. Люшков, не выпуская из рук портфель с документами, не отставал от него ни на шаг. Поднявшись к дежурному, капитан распорядился поднять «В ружье» группу подвижного резерва и направить на обследование линии связи, потом взял двух бойцов из бодрствующей смены и присоединился к Люшкову. Возвратившись к машине, они выехали к границе. Через несколько километров хорошо укатанная лесная дорога перешла в лежневку. Под колесами потрескивали бревна, хлюпала вода, а скорость упала до черепашьей. У Люшкова иссякло терпение, и он спросил:

— Капитан, сколько осталось до границы?

— По прямой около километра, а по дозорной тропе где-то полтора, — доложил тот.

— Миша, остаешься здесь и ждешь нас! — распорядился Люшков.

— Есть! — принял к исполнению водитель.

— Наряд, к машине! — приказал начальник погранотряда.

Два пограничника заняли позицию у дозорной тропы. Капитан присоединился к ним и вопросительно посмотрел на Люшкова. Тот выбрался из машины, под ногами утробно чавкнуло болото, размял затекшие ноги и поторопил:

— Чо стоим, капитан, веди к границе!

— Есть! — ответил тот и спросил: — Разрешите уточнить, товарищ комиссар госбезопасности 3‐го ранга, к какому участку?

«Вот же, зараза! Откуда ты такой дотошный выискался?» — костерил его в душе Люшков и сердито буркнул:

— Веди к нейтралке, а там видно будет.

— Есть! — произнес капитан, обернулся к пограничникам и приказал: — Наряд, слушай мою команду: младший сержант Сергеев возглавляет движение, рядовой Иванов замыкает движение. Расстояние между основной группой не более 20 шагов. При обнаружении опасности подать условный сигнал: дважды крякнуть уткой и взять оружие на изготовку. Стрелять только по моей команде. Ясно?

— Так точно, товарищ капитан! — в один голос ответили Сергеев и Иванов.

— Наряд, по местам!

Пограничники заняли свои места согласно боевому расчету. Капитан стал перед Люшковым и дал команду:

— Шагом марш!

«Слава богу, теперь они меня не догонят! — с облегчением вздохнул Люшков, шагнул вперед и спохватился: «А портфель?!» Обернувшись, он окликнул водителя:

— Миша!

— Я, Генрих Самойлович! — откликнулся он.

— Тащи портфель!

— Щас, Генрих Самойлович! Щас! — Михаил нырнул в машину, схватил портфель и напролом через кусты ринулся к Люшкову.

Забрав у него портфель, Люшков занял место в строю, и они двинулись к границе. Через сотню метров под ногами появилась твердая почва. Дозорная тропа вывела к сопке и змейкой запетляла по ее восточному склону. У ручья головной дозорный остановился. Люшков насторожился. Справа, как ему показалось, раздался шорох и под неловкой ногой треснул сучок. Его рука скользнула к кобуре с пистолетом. В блеклом лунном свете словно из-под земли возникло два силуэта и в воздухе прошелестело:

— Пароль!

— Хабаровск, — назвал Сергеев.

— Амур, — ответил старший секрета.

— Как обстановка, Зайцев?! — спросил начальник погранотряда.

— Товарищ капитан, за время несения дежурства нами не обнаружено признаков нарушения государственной границы СССР, — доложил тот.

— Хорошо, продолжайте службу! Обращаю ваше внимание…

— Капитан, не время для инструктажа! Я опаздываю на явку! — перебил его Люшков и потребовал: — Давай вперед!

— Есть! — принял к исполнению начальник погранотряда и распорядился: — Сергеев, продолжаем движение!

Они прошли еще около двухсот метров, лес расступился и впереди в предрассветном полумраке возник пограничный столб. Люшков забыл про страх и усталость, ноги сами несли его к границе. Ему оставалось сделать всего каких-то двести шагов, чтобы избавиться от смерти, ее леденящее дыхание он ощущал на своем затылке. Забыв об осторожности, Люшков оттолкнул начальника погранотряда в сторону и устремился к границе.

Тот бросился за ним вдогонку и, не решаясь остановить, срывающимся голосом повторял:

— Вы куда, товарищ комиссар госбезопасности 3‐го ранга?! Вы куда?! Там может быть засада!

Люшков налетел на Сергеева, едва не свалился на землю и отрезвел. С трудом взяв себя в руки, он внезапно осипшим голосом произнес:

— Капитан, я ж тебе русским языком говорил: у меня явка с агентом срывается! А ты ползешь как черепаха.

— Товарищ комиссар госбезопасности 3‐го ранга, но я же…

— Кончай болтать, давай вперед! — прорычал Люшков.

— А-а куда, товарищ комиссар госбезопасности 3‐го ранга?

— Ну, не к япошкам же!

— Так куда?

— На кудыкину гору! Доложи основные ориентиры на участке, и я скажу куда!

— Справа, в двухстах метрах течет ручей Безымянный. Слева — распадок. Прямо по ходу движения, на маньчжурской стороне — сопка Плоская. Если взять…

— Достаточно, капитан, идем строго на сопку Плоская.

— Есть, товарищ комиссар 3‐го ранга! Разрешите уточнить, а куда именно?

— Много будешь знать, рано состаришься, — отрезал Люшков и поторопил: — Давай, капитан, вперед, а то скоро светать начнет!

Выстроившись в цепочку, теперь ее возглавил начальник погранотряда, они двинулись к нейтральной полосе. Люшков с трудом сдерживал себя, чтобы не сорваться на бег. Приближался рассвет. Бледно-розовая полоска зари робко окрасила горизонт на востоке. Звезды трепетно мигнули и поблекли. Воздух стал недвижим. Стихли все звуки, и через мгновение яркая вспышка разорвала предрассветный полумрак. Из-за сопки показалась алая кромка солнца. Все ожило и пришло в движение. В кустах защебетали птицы. Порыв ветра зеленой волной прокатился по бескрайнему морю папоротника. На озере заиграла рыба, и зеркальную гладь покрыли сотни больших и малых кругов. Новый день вступил в свои права.

Остановившись перед нейтральной полосой, Люшков распорядился:

— Все, капитан, дальше я один!

— Товарищ комиссар госбезопасности 3‐го ранга, разрешите лично обеспечить ваше прикрытие? — предложил тот.

— Нет, оставайтесь здесь и займите позицию! — приказал Люшков.

— Товарищ комиссар госбезопасности 3‐го ранга, а если засада? Потом же с меня голову снимут!

— Не сцы, капитан, я свою голову ценю не меньше твоей. Жди меня здесь!

— Товарищ комиссар госбезопасности 3‐го ранга, это опасно! Японцы в последнее время совсем обнаглели.

— Ты чо, глухой? Я же тебе русским языком сказал: жди здесь! Меня прикроют мои разведчики.

— Разведчики?! Я про них ничего не знаю!

— Тебе и не положено! — отрезал Люшков и шагнул вперед.

— Товарищ комиссар госбезопасности 3‐го ранга, когда вас ждать обратно? — бросил вдогонку начальник погранотряда, но так и не услышал ответа.

Густая стена из папоротника скрыла начальника УНКВД Дальневосточного края — грозу шпионов, вредителей и антисоветского элемента комиссара госбезопасности 3‐го ранга Генриха Люшкова.

Начальник погранотряда и наряд напряженно вслушивались в тишину и ловили каждый подозрительный шорох. Характерный металлический звук заставил их насторожиться. Прошла минута, и на маньчжурской стороне, на дозорной тропе возникли два серых силуэта патрульных японской погранполицейской службы. Они приближались. Над Люшковым нависла смертельная опасность, и здесь выдержка изменила пограничникам. Несмотря на его категоричный приказ обеспечивать прикрытие явки с дальних позиций, они ринулись к нейтральной полосе. Японцы заметили их движение, один из них сбросил с плеча винтовку и взял на изготовку. Это не остановило пограничников, ими двигал ужас того, что комиссара могли захватить в плен. Они бежали с одной только мыслью: опередить японцев и спасти Люшкова. Заросли папоротника закончились, перед ними метрах в сорока возникла знакомая фигура, в следующее мгновение она исчезла в густой пелене тумана.

Молочной рекой он выплеснулся из распадка на нейтральную полосу, серебристой росой оседал на высокой траве, голенищах сапог, прохладными струйками тек по пышущему жаром лицу Люшкова. Пограничники продолжали что-то кричать вслед, а он упорно шел вперед, страшась оглянуться назад и увидеть вспышку выстрела. Закончилась полоска вспаханной земли. Их, проклятой земли! Он не выдержал и сорвался на бег. Прочь от ненавистного Ежова, живодера Фриновского и проклятой советской власти! Власти, которая выпила, высосала из него все соки. Власти, которой он отдал всего себя без остатка. Еще один шаг, еще одно усилие, и Люшков стал для них недосягаем…

Предательство Люшкова новой волной прокатилось по сотрудникам органов госбезопасности.

Авторы историко-документального сборника «Лубянка» приводят следующие данные по их зачистке:

«…За период с 1 октября 1936 года по 1 января 1939 года по Центру и периферии убыль руководящего и оперативного состава при общей численности в 24 500 составила 5898 человек. Из них: арестовано— 1373, уволено вовсе и в запас— 3048, переведено в другие организации — 1324, умерло— 153. Количество арестованных по руководящим должностям соответственно составило: нач. УНКВД, наркомы, их замы и помы— 59; нач. отделов УГБ, их замы и помы— 98; нач. ОКРО, ГО РО, их замы и помы— 23; нач. райгоротделений— 194; нач. отделений, их замы и помы— 157; нач. оперпунктов 6‐гоотдела–29» (Лубянка 2. С. 204).

Такова была изнанка сталинского социализма. Но это нисколько не умаляет самоотверженного, подвижнического труда миллионов рядовых коммунистов, комсомольцев и простых советских граждан, которые верили в светлую идею и яркую звезду социализма, которую для них зажгла революция. Подтверждение тому я находил не у кабинетных историков, наглотавшихся архивной пыли, и краснобаев из литературных салонов, а в беседах с живыми свидетелями той трагической и одновременно героической эпохи. В частности, руководителем военной контрразведки КГБ при Совете Министров СССР с 1970 по 1974 год генерал-лейтенантом Иваном Лаврентьевичем Устиновым, его первым заместителем генерал-лейтенантом Александром Ивановичем Матвеевым и начальником Особого отдела КГБ СССР по Московскому военному округу генерал-майором Леонидом Георгиевичем Ивановым.

К своим высотам они пришли из самых низов — из семей рабочих и крестьян. С 22 июня 1941 года и до последнего дня Великой Отечественной войны воевали на фронте. За долгую жизнь повидали всякого, но не олицетворяли советскую власть с карьеристами, приспособленцами и партийными функционерами. Не они, а школьный учитель, вырвавший их из мрака невежества и открывший мир знаний, командир учебного взвода, учивший выживать и побеждать на поле боя, управдом, вручавший ключи от бесплатной квартиры, представляли родную и близкую им власть.

Они голодали, мерзли, теряли друзей, жертвовали здоровьем и бились насмерть за свою дерзкую мечту — мир, в котором бы правили справедливость, свободный и творческий труд.

При обсуждении с Иваном Лаврентьевичем его будущей книги «На рубеже исторических перемен» («Крепче стали» ее первый вариант) он, возвращаясь ко временам своей молодости, вспоминал:

«…ушедшее из жизни и еще оставшееся в ней старые поколения воспринимали советскую социалистическую систему не из-за страха, а как прогрессивную необходимость, как новый шаг к дальнейшему совершенствованию государственности, общественного устройства. На ее базовой основе советский народ не только формировал образ своего мышления, жизненные принципы, строил великое государство, но и отдал миллионы своих жизней в кровавых боях по его защите. При всех ее недостатках она была признана всем миром достойным оппонентом капиталистического устройства, являла собой силу, с которой считалось все мировое сообщество… Система социализма удивляла мир не только сплоченностью и трудолюбием народа, военной силой, но и выдающимися достижениями научной мысли, своими великими успехами в создании уникальной техники, в спорте, литературе и искусстве…»

Не без горечи, с тревогой он говорил о сегодняшнем дне:

«Наша страна в послереволюционный период, после 1917 г. при всех трудностях, бедах, кровопролитных войнах, жестокостях и нарушениях правовых норм не была в столь бедственном положении как сейчас. Полное отсутствие идейных основ, противоречивость законов и решений вызывают всеобщее неуважение… В миролюбивом характере нашего народа отчетливо стали проявляться массовое недоверие к власть имущим, озлобленность, нетерпимость, национальная враждебность и классовая обособленность».

Об этом же, с присущей ему прямотой, заявлял Леонид Георгиевич:

«…произошло это из-за перерождения руководящих советских кадров. Их жажда наживы, боязнь принять на себя личную ответственность, конформизм привели к разрушению великого государства. Они пристроились сами, пристроили свою челядь, расплодили целый класс особенно наглых, ловких и беззастенчивых воров — так называемых олигархов…

Пьянице Ельцину были устроены дорогостоящие пышные похороны, объявлен конкурс на проект памятника. Уверен, история разберется с этой одиозной фигурой — место ее на свалке истории».

На эти суровые оценки он имел полное право:

«…только благодаря советской власти я получил высшее образование, стал генералом, имею прекрасную квартиру в престижном районе, которую получил бесплатно. Если, скажем, родился бы я в настоящее время, то мог ли я из беднейшей семьи, из тамбовской глухомани, не имея денег, добиться всего этого? Да никогда».

Волна репрессий безжалостной косой прошлась не только по рядам Красной армии и контрразведки, а и по подразделениям советской разведки. Позже ее руководитель Павел Фитин, до марта 1938 года работавший заместителем главного редактора второразрядного издательства «Сельхозгиза», докладывал наркому НКВД:

«К началу 1939 года в результате разоблачения вражеского руководства Иностранного отдела почти все резиденты за кордоном были отозваны и отстранены от работы. Большинство из них затем было арестовано, а остальная часть подлежала проверке. Ни о какой разведывательной работе за кордоном при таком положении не могло идти и речи. Задача состояла в том, чтобы, наряду созданием аппарата самого отдела, создать и аппарат резидентур за кордоном».

Павел Анатольевич оказался одним из немногих кадровых сотрудников разведки, которого, как казалось, репрессии обошли стороной, но это только казалось.

День 23 ноября 1938 года для него мало чем отличался от предыдущих. За час до начала рабочего дня он уже был в кабинете на Лубянке, открыл сейф, достал донесения из закордонных резидентур, поступившие накануне, и приступил к изучению. В большинстве из них ему так и не удалось найти материалы, которые бы можно было включить в ежедневную сводку для первого заместителя наркома НКВД Берии. После прошедшей зачистки аппарата закордонных резидентур, от проникших в него троцкистов, зиновьевцев и другого враждебного элемента, в большинстве из них не осталось даже последнего опера, способного представить доклад. Партийные назначенцы, пришедшие с улицы на смену профессионалам, с трудом могли выговорить слово «агент». Поэтому Павлу ничего другого не оставалось, как снова обратиться к тем нескольким донесениям резидентов, в надежде выжать из них хоть что-то для доклада, когда из коридора донесся голос секретаря парткома 5‐го отдела ГУГБ НКВД СССР Леоненко:

— Товарищи коммунисты, прошу отложить все дела и срочно прибыть на партийное собрание! Оно состоится в актовом зале! Явка для всех строго обязательна!

Павел, чертыхнувшись в душе, смахнул донесения в папку, сложил в сейф, закрыл на ключ и вышел в коридор. Впереди мелькнула и скрылась за дверью актового зала спина Благутина, из противоположного конца коридора, срываясь на бег, спешил Дудукин. Павел прибавил шаг, одним из последних вошел в зал, протиснулся на свободное место, бросил взгляд на президиум собрания, и недобрые предчувствия охватили его. Привычную картину в президиуме в лице Леоненко нарушало присутствие представителя парткома ГУГБ НКВД Филатова и отсутствие на столе кумачовой скатерти.

— Сам Филатов?.. Он-то, что здесь делает? — обронил Павел.

— Как что? Будет добивать Пассова, — буркнул сидевший рядом Пудин.

— Да куда уж дальше, он уже арестован.

Пудин перешел на шепот:

— Ты что, разве не понимаешь? Враг народа не может быть коммунистом. Будем исключать мерзавца из партии, чтобы не поганил наши ряды. Мне в первом кабинете рекомендовали…

Окончания Павел не расслышал, его заглушил голос Леоненко.

— Товарищи коммунисты, попрошу тишины!

Движение в зале прекратилось, и все взгляды обратились на президиум. Леоненко, выдержав паузу, обратился к аудитории:

— Товарищи коммунисты, кто за то, чтобы открыть наше собрание?

Он еще не успел закончить фразы, как в воздух взметнулся лес рук.

— Погодите! Погодите, товарищи! Попрошу вас голосовать партийными билетами!

По залу прокатилась легкая волна, и в руках появились красные книжицы — партийные билеты.

Филатов приподнялся, пробежался взглядом по рядам и объявил:

— Единогласно!

— Погодите! Погодите, товарищ Леоненко! — остановил его Филатов и, ткнув рукой куда-то за спину Павла, поинтересовался:

— Вот вы, товарищ, как вас там?

— Вы имеете в виду меня, товарищ Филатов? — Дудукин приподнялся и, наливаясь пунцовой краской, представился.

— Да! Да, именно, вас, товарищ Дудукин. Так вы против или воздержались?

На Дудукина обратились десятки взглядов, в одних читалось удивление, в других — осуждение, в третьих — гнев. Он съежился, стал как-будто меньше и потерянно пролепетал:

— И… извините, я забыл партийный билет в сейфе. Разрешите сбегать?

Лицо Филатова затвердело, а в голосе появился металл:

— Товарищ Дудукин, должен вам напомнить, что настоящий коммунист должен всегда иметь при себе партийный билет и не просто иметь, а носить его рядом с сердцем.

Дудукин побледнел как полотно и пролепетал:

— Я… я сейчас сбегаю… Сбегаю.

— Ладно, сидите! Семеро одного не ждут. Не так ли, товарищ Леоненко?

Тот тоже чувствовал себя не в своей тарелке, ожег Дудукина испепеляющим взглядом и, прокашлявшись, севшим голосом произнес:

— Товарищ Филатов, мы разберемся с проступком товарища Дудукина и дадим ему соответствующую оценку.

— Да! Да! Подобное поведение Дудукина не должно остаться без последствий, — сурово произнес Филатов и поторопил: — Не затягивайте, товарищ Леоненко, начинайте собрание!

Тот нервно сглотнул и севшим голосом объявил:

— Итак, товарищи, полагаю, что собрание партийной организации 5‐го отдела Главного управления государственной безопасности можно считать открытым. В повестке дня всего один вопрос: об антипартийной, вредительской деятельности коммуниста Пассова…

Филатов, перебиравший лежащие перед ним проекты документов, встрепенулся, повернул голову, с недоумением посмотрел на Леоненко и ледяным тоном спросил:

— Какого еще там коммуниста Пассова?.. О чем вы?

Леоненко смешался и скороговоркой произнес:

— Врага партии и народа Пассова, который обманным путем проник в наши ряды и занимался вредительской деятельностью!

Филатов барственно кивнул головой, и Леоненко продолжил:

— Товарищи, сегодня вы обязаны дать принципиальную, большевистскую оценку этому вопиющему факту! Каждый из вас с партийной прямотой и принципиальностью должен высказаться по факту мерзкого предательства, произошедшего в наших рядах…

— И не только по факту предательства Пассова, — перебил Филатов, бросил взгляд в зал и заявил: — А также самокритично оценить: почему ваша партийная организация длительное время не замечала его преступной деятельности?

— Совершенно верно, товарищ Филатов! Наша партийная организация и впредь будет каленым железом выжигать измену в рядах чекистов! Я требую от вас, товарищи коммунисты, честности и принципиальности в своих в оценках! Партия Ленина — Сталина будет и дальше решительно освобождаться о перерожденцев и таких, как враг народа Пассов! Итак, товарищи, кто желает выступить? — спросил Леоненко и, смахнув со лба испарину, присел на стул.

В зале воцарилась гробовая тишина. Прошла секунда-другая, никто не решался нарушить ее. Филатов подался к Леоненко и что-то сказал. Тот дернулся как от удара электрическим током, гневным взглядом прошелся по аудитории, остановил на Благутине и звенящим от напряжения голосом произнес:

— Товарищи коммунисты, вам что, нечего сказать? Где же ваша принципиальность? Вы…

— Разрешите мне? — подал голос Благутин.

— Да, конечно! Конечно! — оживился Леоненко.

— Можно с места?

— Нет, товарищ Благутин. Проходите сюда, к трибуне! — потребовал Филатов и задержал на нем взгляд.

Благутин смешался, тяжело ступая, будто к ногам были привязаны пудовые гири, прошел к трибуне и, пряча глаза, с трудом выдавил из себя:

— Товарищи… Я… я…

— Смелее! Смелее, товарищ Благутин. Говорите прямо, вы среди своих товарищей! — поторопил Леоненко.

Переступив с ноги на ногу, Благутин севшим голосом произнес:

— Товарищи коммунисты, мне трудно об этом сказать. Я не буду юлить перед партией и вами, товарищи.

— Правильно, товарищ Благутин! Так должен поступать настоящий коммунист! Продолжайте, мы вас слушаем! — поддержал его Леоненко.

— Я не снимаю с себя ответственности, что допустил притупление политической бдительности. Я не рассмотрел в Пассове затаившегося врага народа. Он хитрый, коварный и ловко маскировался, но это не оправдывает меня. Я готов понести за это заслуженное наказание. Клянусь, что докажу свою преданность партии и смою с себя позорное пятно.

— Время покажет, товарищ Благутин, — многозначительно заметил Леоненко и распорядился: — Можете занять свое место!

Собрание продолжилось. Вызывать к трибуне новых обличителей Леоненко не пришлось, к ней выстроилась очередь из желающих покаяться и обвинить во всех смертных грехах «врага народа Пассова». Те, кто еще вчера пели ему дифирамбы, сегодня не жалели худых слов, чтобы заклеймить его позором. Все происходящее казалось Павлу театром абсурда. С каждым новым выступлением звучали все более тяжкие обвинения в «сотрудничестве с иностранными разведками и участии в троцкистском заговоре в органах НКВД» не только в адрес Пассова, а и Шпигельглаза. Последнего 2 ноября отстранили от должности, с того дня он больше не появлялся на Лубянке и, по слухам, был арестован.

Павел со все возрастающим изумлением смотрел на своих, как ему казалось, соратников и не узнавал их. В его голове не укладывалось, как они, кто еще вчера ловил каждое слово Пассова и Шпигельглаза, обласканных самим наркомом и представленных к самым высоким наградам за операцию по ликвидации Коновальца, вдруг стали злейшими врагами советской власти. Власти, ради которой Пассов и Шпигельглаз не один раз рисковали собственными жизнями. С каждым новым выступлением рос список обвинений в их адрес, и в представлении Павла они становились все более абсурдными. В президиуме собрания даже не считали нужным вникать в их суть. Леоненко и Филатов своими репликами только распаляли выступающих. Атмосфера всеобщей ненависти к Пассову и Шпигельглазу, подобно ядовитому облаку, заполнила все свободное пространство актового зала. Павел был уже не в силах все это слушать и попытался замкнуться в себе. В какой-то момент сквозь звон тысяч невидимых молоточков, звучавший в ушах, ему показалось, что кто-то произнес его фамилию. Он встрепенулся, поднял голову и с недоумением посмотрел на очередного выступающего — Сенькина.

В недавнем прошлом партийный работник, присланный из ЦК ВКП(б) для «оздоровления рядов чекистов, засоренных троцкистскими элементами», он не стремился познать тонкости и сложности разведывательно-агентурной работы и рассматривал свое назначение как очередную ступеньку в карьере. Требования своего непосредственного начальника Судоплатова должным образом организовать оперативную работу Сенькин рассматривал как мелочные придирки.

Не выдержав удивленного взгляда Павла, он отвел глаза в сторону и, обращаясь к президиуму собрания, продолжил:

«…взаимоотношения Судоплатова с работниками отделения были ненормальные. Он явился в отделение не руководить, а командовать. Он не интересовался работой сотрудников отделения и использовал их не по прямому назначению. Судоплатова имел чрезвычайно большое высокомерие по отношению к людям, стоящим ниже его. Он не замечал их. Судоплатов поддерживал вражескую линию Пассова на удаление из отдела честных вновь присланных работников, и он сделал бы многое, если бы Пассова не убрали из отдела. У Судоплатова нет ничего партийного и ему не место в партии, ибо он ничем не оправдал звание члена партии…»

Еще более чудовищным по своему содержанию стало выступление Чернонебова. Он, покаявшись в притуплении политической бдительности, а именно в том, что просмотрел врагов в лице Пассова и Шпигельглаза, затем обрушился с нелепыми обвинениями на Павла:

«…Товарищи, и это надо признать, мы закрывали глаза на поведение коммуниста Судоплатова. Судоплатова нужно рассматривать с точки зрения его партийности в нашей организации. Судоплатов не принимал никакого участия в разоблачении врагов народа, он молчал. Этим молчанием он укрывал их и это не случайно, товарищи, ибо Судоплатов был тесно связан с целым рядом ныне разоблаченных врагов, он сросся с ними и был для них удобным человеком…»

Здесь Чернонебов сделал паузу, метнул взгляд на Леоненко, тот кивнул головой, и продолжил:

«…Судоплатов игнорировал отдельных членов партии, выступавших с разоблачением врагов народа, а когда мы выступили с разоблачением врага народа Соболь, то большинство из ныне разоблаченных врагов обвинили нас в клевете, в том числе был Судоплатов и Каганова. Мне кажется, что у Судоплатова была тесная связь с врагом Горожаниным, который принимал участие в переброске Судоплатова на работу в Москву.

Судоплатов, потерявший партийное лицо, ничем не оправдал звание члена партии, и ему не место в партии…»

Вслед за Сенькиным и Чернонебовым в обличении новой жертвы принялись соревноваться и другие сотрудники. Спасая себя, они искали «крайнего» и припомнили Павлу Анатольевичу все: «преступную связь» с бывшим начальником ИНО Слуцким; старую дружбу с семьей Соболь, в свое время рекомендовавшей его на службу в органы госбезопасности; пассивное участие в работе редколлегии стенной газеты, клеймившей на своих страницах «врагов народа». В приступе «шпиономании» они припомнили ему даже пребывание в плену в течение нескольких дней у генерала Шкуро. При этом никого не интересовало то, что добровольцу Красной армии Павлику Судоплатову шел всего тринадцатый годок, это уже было не важно. Не имело значения даже то, что совсем недавно, смертельно рискуя собой, он выполнил важнейшее задание советского правительства — ликвидировал второго по важности после Троцкого врага — лидера ОУН Коновальца. Система требовала новых жертв, а кто, как не он, выдвиженец «врагов народа» Слуцкого, Шпигельглаза и Пассова подходил на такую роль.

С каждым новым выступлением грозные тучи сгущались не только над головой Павла, а и его женой. В них шла речь уже не о его проступках как коммуниста, а о враждебной деятельности, которую он осуществлял совместно с Пассовым и Шпигельглазом. В этом Павла обличал Прудников:

«…Судоплатов — старый работник отдела, знал многих из ныне разоблаченных врагов, но он ничего не сделал, чтобы помочь партии. Он не выступил с разоблачением и тем самым оказал услугу врагам, давал им возможность творить их гнусные дела. Вражеское руководство отдела в лице Пассова видело это и старалось втянуть Судоплатова в свое болото, приблизить его к себе, для чего Судоплатову создавались привилегии. Он был на особом положении у врагов.

Вокруг Судоплатова и его жены Кагановой группировались все бывшие работники отдела, ныне разоблаченные враги, и создавали этим самым круг особых лиц, не переваривавших новых товарищей, пришедших на работу в отдел. Судоплатов был на особом положении у Слуцкого, ибо он был нужен Слуцкому. Слуцкий тянул на работу в отдел Судоплатова и, очевидно, это было неспроста. Судоплатов посещал вечеринки на квартире у него, где собирались все ныне разоблаченные враги. Судоплатов ничем не оправдал звание члена партии и ему не место в партии».

Прудникову вторил Пудин. Он пошел еще дальше и обвинил Павла ни много ни мало, а в том, что тот в составе группы «врагов народа» с давних пор вел враждебную деятельность. Пудин утверждал:

«…Защита троцкиста Горожанина Судоплатовым не случайна: не может быть, чтобы Судоплатов, будучи членом парткома ГПУ УССР, не знал о троцкистском прошлом Горожанина. Он должен был знать это, и он, безусловно, знал Горожанина как троцкиста, ибо не зря Горожанина принимал такое горячее участие в переброске Судоплатова на работу в Москву. В этом вопросе Судоплатов не искренен. Взаимоотношения Судоплатова со Слуцким довольно странные. Возьмите его участие во встрече Нового года на квартире у Слуцкого, которая по существу являлась просто прикрытием для сбора врагов. Мы знаем, что на этих встречах Слуцкий высказывал свое удовлетворение подбором аппарата и его сработанностью. А кто же остался из этих участников встречи на сегодняшний день? Никого. Все они оказались врагами народа. У Судоплатова нехорошие отношения с работниками отделений Сенькиным, Нагибиным. Спрашивается — почему? Почему Судоплатов не смог сработаться с этими товарищами, присланными на работу из ЦК? Почему у Судоплатова чиновничье отношение к этим товарищам? Очевидно, Судоплатов стремится к тому, чтобы скомпрометировать этих товарищей и убрать их из отдела.

Для меня кажутся совершенно странными отношения Судоплатова со Шпигельглазом и заявление последнего о том, что он, Шпигельглаз, шпион, причем это было сказано в моем присутствии. Это для меня остается непонятным. Почему Шпигельглаз не сказал этого никому другому, а именно Судоплатову. Делая вывод, я должен сказать, что у Судоплатова нет ничего партийного, он не ведет никакой партийной работы, он не оправдал звания члена партии, и я думаю, что ему не место в партии».

После такого заявления дал себе волю другой выходец из ЦК ВКП(б) Нагибин. Он обрушился на Павла с новыми еще более тяжкими обвинениями:

«…Судоплатову я не доверял и не доверяю. Его мы еще не раскрыли до конца. Судоплатова держала рука Слуцкого. Судоплатов держал себя высокомерно. Он считал себя выше всех— героем, а остальных — пешками, толпой, массой. Все эти качества у Судоплатова воспитывала та банда врагов, которая долгое время орудовала в отделе. Судоплатов не искренен в своем заявлении, что у него с Соболь были только безобидные дружеские отношения, он также нагло врет и о своих взаимоотношениях с Быстролетовым, с которым работал вместе, а пытается уверить партком, что он его совсем не знал, и, наконец, все сводит к тому, что он, видите ли, забыл это. Судоплатов скрывал имеющийся у него компрометирующий Быстролетова материал, он не ставил вопрос об аресте Быстролетова. Судоплатов не был искренен и на парткоме при разборе заявления о приеме в партию его жены Кагановой…»

Нагибин продолжал бить в самое уязвимое и больное место Павла — по жене.

«Судоплатов не поставил в известность партком, что друзья Кагановой Соболь и Коган арестованы. Судоплатов также врет, что не знал о троцкистском прошлом Горожанина и о том, что он подписал «платформу 83» и выступил на собрании с защитой Горожанина. Я не верю этому. Судоплатов знал о троцкистском прошлом Горожанина, и выступление его на собрании было заранее продуманным. Судоплатов не был на высоте своего положения как партиец и как чекист. Он использовал свое служебное положение, получал вещи из-за границы, используя методы врага Ягоды и других, и по существу занимался контрабандой. И, наконец, возьмите его отношения с врагом Шпигельглазом и заявление последнего Судоплатову о том, что он (Шпигельглаз) является шпионом, и чтобы ему помогли разыскать обвиняющий его материал. Судоплатов, зная это заявление Шпигельглаза, не поставил об этом в известность партком, сославшись на то, что материал на Шпигельглаза находится у товарища Берии. Это поведение Судоплатова было прямой помощью врагу. И не зря враг народа Каминский, характеризуя взаимоотношения Судоплатова с Пассовым и Шпигельглазом, назвал его «удобным человеком». Все это ставит Судоплатова вне рядов партии, он не оправдал доверия и должен нести ответственность. Судоплатова нужно исключить из партии».

В заключение этого партийного собрания-судилища Леоненко предоставил слово Павлу. Он не стал каяться, отмел абсурдные обвинения, выдвинутые против него, и сказал:

«…Заявляю, что никогда никаких преступных связей с врагами народа не имел. Со Слуцким был связан исключительно делом, которое я проводил, и у него на квартире был два раза: один раз — на встрече Нового года и второй раз — по делу, когда Слуцкий был болен. Для партии был честен и предан ей. Никаких преступлений перед партией не совершал. Оставался и остаюсь честным и преданным партии и для партии человек не потерянный».

Выступление Павла Анатольевича уже ничего не решало, конвейер, запущенный партийными бюрократами, перемолов Пассова со Шпигельглазом, породил еще одну безвинную жертву. По результатам заседания партийного комитета 5‐го партколлектива ГУГБ НКВД СССР было принято постановление. Его зачитал Леоненко, за него проголосовали почти единогласно, за исключением одного человека — Павла Фитина, недавно назначенного на должность заместителя начальника 5‐го отдела. Свою позицию Павел Михайлович объяснил тем, что:

«Судоплатов мне абсолютно неизвестен».

По итогу обсуждения партийное собрание приняло следующее постановление:

«…1) за притупление большевистской бдительности, выразившееся в том, что СУДОПЛАТОВ, работая на протяжении ряда лет в отделе, находясь в близких взаимоотношениях с быв. нач. отдела СЛУЦКИМ, быв. зам. нач. отдела ШПИГЕЛЬГЛАЗОМ, быв. сотрудницей 5‐гоотделаСОБОЛЬиеемужемРЕВЗИНЫМ, непыталсяинесумелразоблачитьихкаквраговнарода;

2) за то, что находился в близких взаимоотношениях с ныне разоблаченным врагом народа ГОРОЖАНИНЫМ, с которым работал до прихода в ИНО на Украине, и когда парторганизация разоблачила ГОРОЖАНИНА как скрытого троцкиста, СУДОПЛАТОВ выступал с защитой ГОРОЖАНИНА;

3) за то, что не принял мер к разоблачению эсера-белогвардейца БЫСТРОЛЕТОВА, материалы о котором находились у СУДОПЛАТОВА с 1933 года и он, БЫСТРОЛЕТОВ, в 1937 году работал в отделе и привлекался СУДОПЛАТОВЫМ к оформлению стенгазеты;

4) за то, что СУДОПЛАТОВ не принимал активного участия в борьбе парторганизации за очищение отдела от предателей и шпионов, пробравшихся в отдел, за использование служебного положения в личных целях:

П.А. СУДОПЛАТОВА из рядов ВКП(б) исключить.

Секретарь парткома 5‐гоотделаГУГБНКВДЛЕОНЕНКО».

Сегодня, когда читаешь пожелтевшие от времени страницы протокола того партийного заседания, хранящиеся в архиве № 1 РГАСПИ (г. Йошкар-Ола. — Примеч. авт.), то с трудом представляешь, как одним только словом можно было вычеркнуть человека не просто из рядов ВКП(б), а лишить свободы и даже жизни. В то суровое и безжалостное время, когда во имя призрачных идеалов приносились в жертву тысячи человеческих жизней, одна из них на весах партийных вождей ничего не стоила. Награды и прежние заслуги также не имели значения, если на тебя пала тень подозрений в «отходе от генеральной линии партии» или недостаточной преданности Вождю. Мимолетно оброненное неосторожное слово, поездка на дом, пусть и деловая, к заболевшему руководителю, как оказалось, «врагу, пробравшемуся в орган», пара костюмов, присланных Агаянцем из Парижа (тех самых, что Павел заказал в ателье), и даже пассивное участие в работе редколлегии стенной газеты могли послужить веским основанием для обвинений в пособничестве изменникам.

В тот день, 23 ноября 1938 года капитан госбезопасности Павел Судоплатов, блестяще выполнивший личное задание Сталина, из героя в мгновение ока превратился во «врага народа». Безжалостный маховик репрессий, запущенный партийными функционерами, не знал остановки. Карающий меч, изображенный на эмблеме НКВД, был занесен над головами Павла Анатольевича и его жены. Со дня на день они ожидали ареста. Позже он так вспоминал о том проклятом для его семьи времени:

«…Я чувствовал себя подавленным. Жена тоже сильно тревожилась, понимая, что над нами нависла серьезная угроза. Мы были уверены, что на нас уже есть компромат, сфабрикованный и выбитый во время следствия у наших друзей. Но я все-таки надеялся, что, поскольку был лично известен руководству НКВД как преданный делу работник, мой арест не будет санкционирован. В те годы я еще жил иллюзией, что несправедливость может быть допущена к члену партии лишь из-за некомпетентности или в силу простой ошибки…»

И далее:

«…Сталин виноват не только в преступлениях, совершенных по его указанию, но и в том, что позволил своим подчиненным от его имени уничтожать тех, кто оказался неугоден местному партийному начальству на районном и областном уровнях… То была целенаправленная политика. На руководящие должности назначались некомпетентные люди, которым можно было отдавать любые приказания. Впервые мы (с женой) боялись за свою жизнь, оказавшись под угрозой уничтожения нашей же собственной системой» (Судоплатов П. Спецоперации. Лубянка и Кремль 1930–1959 годы. С. 98–99).

А она, угроза смерти, напоминала о себе каждый день и каждый час. Тревожный шепоток об очередном аресте знакомых или сослуживцев, гулявший по коридорам Лубянки, все более сгущал жуткую атмосферу вокруг семьи Судоплатовых. Он приходил на работу и:

«…сидел у себя в кабинете за столом, ничего не делая. Новые сотрудники не решались общаться со мной, боясь скомпрометировать себя. Помню, что начальник отделения Гаранин, беседуя со своим заместителем в моем присутствии, переходил на шепот, опасаясь, что я могу подслушать» (Судоплатов П. Спецоперации. Лубянка и Кремль 1930–1959 годы. С. 99).

Горечью и досадой на своих соратников пропитаны эти строки. Но Павел Анатольевич не упрекал их в слабости, поскольку каждый выживал как мог. Теперь не только его судьба, но и жизнь жены висели на волоске. Исключение из партии для сотрудника органов госбезопасности в то время было равносильно смертному приговору не только ему самому, а родственникам, в лучшем случае грозило ссылкой

Логического, разумного объяснения тому, что произошло с Судоплатовым, тысячами других сотрудников органов госбезопасности, с полководцами и командирами Красной армии, найти трудно. Можно лишь предположить, что годы непримиримой борьбы за власть над партией и огромной страной с идейными противниками Троцким, Зиновьевым, Радеком и другими в горячечном сознании Сталина «породили чудовищ». Их первыми жертвами стали представители т. н. «ленинской гвардии», за ними наступил черед сотрудников органов госбезопасности, руками которых Сталин расправлялся со своими политическими оппонентами.

В наши дни, когда этот документ-выписка из протокола № 15 заседания партийного комитета 5‐го партколлектива ГУГБ НКВД СССР от 23 ноября 1938 года стал достоянием гласности, даже самый пристрастный к Павлу Анатольевичу критик не обнаружит в нем ни одного факта, дающего основания подозревать его в тех абсурдных обвинениях, которые пытались инкриминировать ему выступавшие. В них звучали раздражение и зависть к его успехам, быстрой карьере и несомненному таланту, который так ярко проявится в грядущей войне. Обыкновенная серость всех этих гукасовых, нагибиных и дудукиных только и может, что существовать, испачкав в грязи тех, кто ярок и независим.

Приняв решение об исключении Судоплатова из партии, они поторопились поставить на нем крест, но судьба распорядилась иначе. Главный «режиссер» Сталин решил, что очередной «мавр», Ежов, сделав свое дело, должен быть удален. 25 ноября 1938 года с назначением «дикорастущего» земляка Вождя Лаврентия Берии на должность наркома НКВД СССР «конвейер репрессий» приостановился.

Задыхающимся в тисках террора стране и народу требовалось объяснить, кто виновен в чудовищных злодеяниях, что творились последние годы. Искать долго не пришлось — «козлом отпущения» в очередной раз оказались «враги, пробравшиеся в органы государственной безопасности» во главе с Ежовым, как позже выяснилось, «готовившими заговор и убийство товарища Сталина».

К тому времени «главный режиссер» Сталин посчитал, что пришел час опустить занавес во всесоюзной драме, получившей название «Большой террор». Сделал он это с присущим ему блеском. 17 ноября 1938 года по его инициативе было принято совместное постановление Совета народных комиссаров (СНК) СССР и ЦК ВКП(б) «Об арестах, прокурорском надзоре и ведении следствия». В нем в очередной раз партийные функционеры постарались обелить себя и лицемерно представить народу, что все случившееся с ним есть не что иное, как результат действий троцкистов — врагов молодого Советского государства — и их «пятой колонны», существующей в стране. В частности, в постановлении подчеркивалось:

«…СНК СССР и ЦК ВКП(б) отмечают, что в 1937–1938 годах под руководством партии органы НКВД проделали большую работу по разгрому врагов народа и очистке СССР от многочисленных шпионских, террористических, диверсионных и вредительских кадров из троцкистов, бухаринцев, эсеров, меньшевиков, буржуазных националистов, белогвардейцев, беглых кулаков и уголовников, представлявших серьезную пищу для иностранных разведок в СССР, и в особенности разведок Японии, Германии, Польши, Англии и Франции…

Очистка страны от диверсионных, повстанческих и шпионских кадров сыграла свою положительную роль в деле обеспечения дальнейших успехов социалистического строительства…

Массовые операции по разгрому и выкорчевыванию вражеских элементов, проведенные органами НКВД в 1937–1938 годах при упрощенном ведении следствия и суда, не могли не привести к ряду крупнейших недостатков и извращений в работе органов НКВД и Прокуратуры.

Больше того, враги народа и шпионы иностранных разведок, пробравшиеся в органы НКВД, как в центре, так и на местах продолжали вести свою подрывную работу, старались всячески запутать следствие и агентурные дела, сознательно извращали советские законы, проводили массовые и необоснованные аресты, в то же самое время спасая от разгрома своих сообщников, и в особенности засевших в органах НКВД».

В постановлении не была упомянута фамилия наркома Ежова, но посвященным было и так ясно, что тот обречен. 25 ноября 1938 года его освободили от должности и позже переместили на второразрядный пост наркома водного транспорта СССР. Опытный режиссер Сталин, прежде чем отдать свою жертву под топор палача, на время ее «подвешивал».

10 апреля 1939 года Ежова арестовали. Вслед за этим началась очередная зачистка органов от ставших уже ненужными и опасными исполнителей воли Вождя. В камеры внутренней тюрьмы один за другим последовали другие руководители НКВД: Михаил Фриновский, Израиль Леплевский, Николай Николаев-Журид, Николай Федоров и Исаак Шапиро. К середине 1939 года были сняты со своих должностей почти все наркомы внутренних дел союзных и автономных республик, большинство начальников УНКВД краев и областей.

Так сами разоблачители «врагов народа» пополнили собой их списки. Специальные комиссии из ЦК ВКП(б) и сотрудников наркомата, назначенных Берией, занялись пересмотром тех дел, что фабриковали подчиненные Ежова. По результатам проверки часть жертв была реабилитирована, а те, кто уцелел после «следственного конвейера ежовщины», вышел на свободу из тюрем и лагерей. Таких оказалось свыше двухсот тысяч человек.

Не обошли стороной эти перемены и Павла Анатольевича. Партийное расследование «о его враждебной деятельности» было приостановлено. Теперь все зависело от того, куда качнется чаша весов в руках нового наркома Берии. А тому, похоже, пока было не до Судоплатова, так как приходилось разгребать «завалы врага народа Ежова». Затихли и злопыхатели Павла Анатольевича. Молчал и «большой партком» — ГУГБ НКВД СССР, где в течение восьми месяцев пылились материалы персонального дела бывшего коммуниста Судоплатова.

14 июля 1939 года, наконец, состоялось заседание бюро парткома ГУГБ НКВД СССР. Началось оно с заслушивания Павла Анатольевича по существу обвинений, предъявленных ему на партийном собрании 5‐го партколлектива ГУГБ НКВД от 23 ноября 1938 года. Вот что он сказал членам бюро:

«…В части отношений с разоблаченным врагом народа СОБОЛЬ и ее мужем. Мы с ней дружили, в особенности после того, как моя жена с ней познакомилась в доме отдыха, с ее мужем я не дружил. О ее преступной деятельности я ничего не знал.

Вопрос о ГОРОЖАНИНЕ: вся эта история тянется долгое время. Надо сказать, что, когда я приехал в прошлом году из командировки, меня везде поздравляли с успешным выполнением задания партии и правительства, а вот в ноябре меня исключают из партии.

По существу личных отношений с ГОРОЖАНИНЫМ: у меня не было сведений о том, что он подписывал «платформу 83». Я не знал, и это даже меня поразило, ибо я его знал как ответственного работника. На Украине он руководил операциями по троцкистам, и для меня было непонятно, как он может вдруг сам оказаться троцкистом, поэтому я выступал на партсобрании и говорил, что это дело нужно расследовать. Когда мне разъясняли все это дело, я согласился с этим и на партсобрании голосовал за его исключение.

О БЫСТРОЛЕТОВЕ: сначала мне говорили, что я никакого участия не принимал в розыске и аресте БЫСТРОЛЕТОВА, несмотря на то, что имеются на него мои докладные записки и рапорта. Могло случиться так, что я в это время писал о БЫСТРОЛЕТОВЕ спецсообщение, а мог работать, так как мы знаем людей по кличкам.

Я неоднократно ставил вопрос об аресте БЫСТРОЛЕТОВА перед ШПИГЕЛЬГЛАЗОМ. По тем данным, которыми я располагаю, ПАССОВ пришел к нам в отдел в апреле, а он был уволен в январе. Следователь ПАССОВ не мог знать этого человека. Между тем, я все время твердил, что этот человек не арестован.

Как-то я зашел к ШПИГЕЛЬГЛАЗУ, смотрю: он бегает по комнате взад-вперед и кричит: «Я — японский шпион, я — японский шпион». И тут же мне сказал, что ему передали ключи от сейфа и в нем обнаружили материалы, в которых он изобличается как японский шпион. В это время следствие шло полным ходом, и если бы я подал заявление, оно бы ничем не помогло, поэтому ничего и не писал. ШПИГЕЛЬГЛАЗ тут же вызвал одного из начальников отделения и дал ему распоряжение, чтобы он принес ему дело, в котором имеются материалы о его борьбе с японской разведкой на ДВК.

Я считаю, что все эти обвинения, которые мне приписывают, я их не заслуживаю, единственно то, что я действительно дружил с СОБОЛЬ…»

После разъяснений Павла Анатольевича последнее слово оставалось за членами бюро «большого парткома». Оно, вероятно, уже было предопределено сверху. На этот раз Павлу Анатольевичу не пришлось выслушивать вздорных обвинений. Заслушивание покатилось не по обвинительной колее. И здесь лучше снова обратиться к беспристрастным строчкам протокола.

«Вопрос СУДОПЛАТОВУ:

— Вот вы говорите, что дело ГОРОЖАНИНА вас ошарашило, в каком году это было?

— Это было в 1936 году.

— Когда вы разговаривали с ПАССОВЫМ о БЫСТРОЛЕТОВЕ, что он высказал?

— ПАССОВ мне сказал, что он арестован, и тогда я никаких мер не принимал. Но вдруг через несколько дней раздается звонок по телефону и мне говорит свою фамилию БЫСТРОЛЕТОВ, что вот, мол, он работал у нас, у него сейчас нет военного билета, послужного списка и так далее и спрашивал, как это можно получить. Я ему сказал, чтобы он позвонил мне через пару дней».

Дальше слово взял член «большого парткома» Кравцов:

«…У т. СУДОПЛАТОВА было много времени, чтобы подумать, в чем он виноват, а вот здесь, на бюро парткома НКВД, он снова заявляет, что все это неправильно. 4‐йпараграфимбылпризнанправильным, аздесьотрицает. Напартсобраниипризналиегоошибкикакполитические, нонекриминальные. ОтносительноШПИГЕЛЬГЛАЗА: ШПИГЕЛЬГЛАЗвприсутствииСУДОПЛАТОВАвызвалксебеначальникаотд. ЯРИКАиемудалраспоряжение, чтобыонподбиралматериалы, реабилитирующиеегокакшпиона. СУДОПЛАТОВнесообщилпарторганизацииобэтом или наркому. У меня сейчас впечатление, что СУДОПЛАТОВ все отрицает, кроме связи с СОБОЛЬ. В 1937 году СУДОПЛАТОВ выступал на партсобрании с положительной характеристикой на ГОРОЖАНИНА в то время, когда этот вопрос был для всех ясен. Т. СУДОПЛАТОВ совершенно справедливо гордится своими заслугами, много он сделал для партии и правительства и поэтому ему и предъявляют обвинение не криминального порядка и политического…»

Видимо, здесь Павел Анатольевич перевел дыхание. Выступление Кравцова стало первым сигналом, говорившим, что его положение не столь уж безнадежно. В последующих выступлениях также не было той агрессии, с которой он столкнулся при обсуждении его персонального дела 17 ноября 1938 года на партсобрании 5‐го отдела ГУГБ НКВД СССР. Не звучало больше и нелепых обвинений, что он, покрывая «врагов народа», уклонялся от работы в стенной печати, а два костюма, присланные ему Агаянцем из Парижа, не могут свидетельствовать о буржуазном перерождении. Дальнейшее обсуждение носило скорее нравоучительный характер.

Другой член «большого парткома», в частности ПИНЗУР, сказал:

«…Вообще это дело т. СУДОПЛАТОВУ непростительно. Это можно квалифицировать как политическую беспечность. Особенно в 1938 году, после прихода Лаврентия Павловича Берии, когда это время характеризуется как период чекистских событий, когда требовалась от каждого чекиста-коммуниста настороженность. Я имею в виду факт со свидетелем. Ни для кого не секрет, что 5‐йотделбылзасорен. Ввашемприсутствииявляетсячеловек, онемуприказываетподобратьреабилитирующийматериалнаяпонскогошпиона. Т. СУДОПЛАТОВ, выдолжны были понять это и сделать соответствующие выводы, к тому, мне кажется, что у вас здесь играет ваш гонор. То, что вы сделали для партии и нашего правительства — это очень хорошо, ведь вы — коммунист, но, вместе с тем, вы должны понять свои ошибки и элементы зазнайства.

Дело с ГОРОЖАНИНЫМ было в 1937 году. Так как т. СУДОПЛАТОВ на партсобрании признал свою ошибку, голосовал за исключение его из партии, это дело отпадает.

Дело по обвинению его в связи с врагом народа СОБОЛЬ он признал.

О БЫСТРОЛЕТОВЕ: здесь видно, что СУДОПЛАТОВ приложил много усилий к аресту БЫСТРОЛЕТОВА.

Самое тяжкое то, что он знал, что на ШПИГЕЛЬГЛАЗА имеются материалы как на крупного шпиона, и никому ничего не говорил, а события в наркомате в это время должны были насторожить всех чекистов.

Вот если учесть его основные моменты и то, что все же он признал за собой вину, можно будет ограничиться вынесением не строгого выговора, а выговора…»

Предложение Пинзура поддержал и следующий выступающий Буланов. К нему присоединился Семенов. Он упрекнул Леоненко — секретаря партийного комитета 5‐го партколлектива ГУГБ НКВД в его непоследовательности и недостаточной принципиальности, заявил:

«…Я знаю историю всего этого дела. Вот, например, пишут справки на СУДОПЛАТОВА (зачитывает справку, а также выдержку из справки на БЫСТРОЛЕТОВА). Вот такого рода справки и документы пишутся на человека и, безусловно, такие документы могут вывести человека из колеи. Я себе представляю положение СУДОПЛАТОВА на собрании, но в таких случаях нужно всегда быть принципиальным во всем. Я считаю, что товарищи 27.12. 38 г. неправильно составили справку, представили наркому, которая не соответствует действительности. Пишут справки про одно, а через некоторое время ставится уже вопрос о его исключении. Правда, товарищ допустил грубую ошибку, в то время как это дело было недостаточно проверено. Я считаю, что серьезным политическим обвинением СУДОПЛАТОВА является то, что здесь было сказано выше товарищами, он не имел никакого права этого допускать. Видя, что враг мечется из угла в угол, и ничего никому не говорить. У меня остается мнение, что т. СУДОПЛАТОВ сегодня не осознал до конца своих проступков. То, что вы допустили беспечность в отношении ШПИГЕЛЬГЛАЗА — это верно. Почему вы не пришли в парторганизацию и не рассказали, что слышали от ШПИГЕЛЬГЛАЗА? Это разве не называется политической беспечностью?

В деле с ГОРОЖАНИНЫМ я ничего не вижу компрометирующего т. СУДОПЛАТОВА: он голосовал за его исключение из партии тогда на собрании, а сейчас ему это инкриминируют.

Т. ЛЕОНЕНКО не хочет признать, что они тогда неверно поступили с этими справками и так далее. Вина СУДОПЛАТОВА еще и в том, что, будучи в близких отношениях с СОБОЛЬ, он не смог распознать врага. Я согласен с предложениями т. БУЛАНОВА и ПИНЗУРА: за проявление политической беспечности объявить выговор с занесением в личное дело».

Леоненко ничего другого не оставалось, как следовать новой линии партии, направленной на искоренение «перегибов и ежовщины». Он вынужден был изгибаться вместе с нею.

Позиция Семенова нашла поддержку у остальных членов бюро «большого парткома», и они постановили:

«…За притупление политической бдительности т. СУДОПЛАТОВУ объявить выговор с занесением в личную карточку.

ВЕРНО: пом. секретаря парткома ФИЛАТОВ».

Показательная и поучительная для остальных сотрудников 5‐го отдела ГУГБ НКВД порка Судоплатова состоялась. Потом он не один раз вспоминал ироничное высказывание своего будущего соратника и друга Эйтингона. Тот говорил:

«Чтобы не угодить под репрессии, надо быть не евреем и не генералом госбезопасности».

В словах Эйтингона, на самом деле, была немалая доля истины. Павел был капитаном госбезопасности, по национальности украинцем, и потому не только остался в партии, а и продолжил службу в окружении очередного «партийного набора», направленного на оздоровление органов госбезопасности.

К тому времени большинство профессионалов, прошедших «школу» в Испании и нелегальных резидентурах «группы Яши», было расстреляно, а те, кто уцелел, «мотали» двузначные сроки в лагерях ГУЛАГа (Главное управление лагерей. — Примеч. авт.) НКВД СССР, редкие счастливцы, оставшиеся на свободе, с «волчьим билетом» перебивались случайными заработками. Их детище — резидентуры и спецгруппы в странах Западной Европы и на Ближнем Востоке — были ликвидированы.

Из штатной численности ИНО — 5‐го отдела ГУГБ НКВД СССР подверглось репрессиям около 70 % ее сотрудников, из них 92 были арестованы, а 87 уволены. Фактически советская разведка как таковая перестала существовать. Документы на имя членов Политбюро зачастую подписывали рядовые сотрудники.

Комиссия ЦК ВКП(б), работавшая в январе 1939 года в ИНО — 5‐м отделе ГУГБ НКВД СССР, констатировала:

«…НКВД не имеет за рубежом практически ни одного резидента и ни одного проверенного агента».

После такого разгрома отечественной разведки, казалось бы, уже не подняться с колен. И тем удивительнее, что спустя короткое время она снова смогла восстановить свои оперативные позиции за рубежом и обеспечить получение важной политической, экономической и военной информации.

В чем причина этого? Ответ надо искать в том, что у представителей левых движений, интеллектуалов, а также значительной части патриотично настроенной аристократии соглашательская позиция ведущих западных держав США, Великобритании и Франции с захватнической политикой фашистской Германии вызвала резкое неприятие. После «мюнхенского сговора» 1938 года Чемберлена и Даладье с Гитлером и Муссолини, в результате которого на растерзание вермахта была отдана Чехословакия, а спустя год пала Польша, антифашисты видели в Советском Союзе своего единственного защитника. И нет ничего удивительного в том, что бывшие царские генералы и отпрыски из аристократических русских семей, потомки сэров и пэров, они, в подавляющем своем большинстве, бескорыстно шли на сотрудничество с советской разведкой.

Несмотря на весь трагизм положения — репрессии 1930‐х годов — предвоенные годы можно по праву назвать «золотым веком» советской разведки. Идеи социализма и борьбы с фашизмом окрасили ее деятельность самым привлекательным для горячих сердец цветом — цветом патриотизма и романтики. В противном случае английские аристократы Ким Филби, Энтони Блант, Гай Бёрджес, Дональд Маклин и Джон Кернкросс из «великолепной кембриджской пятерки», знаменитый мексиканский художник Давид Сикейрос, звезда немецкого театра, русская актриса Ольга Чехова, крупные физики-ядерщики Клаус Фукс, супруги Розенберг и многие другие, имена которых до сих пор хранят в тайне архивы отечественных спецслужб, вряд ли бы стали сотрудничать с советской разведкой.

Разведка — это прежде всего интеллектуальный союз между разведчиком и агентом. Он возможен в том случае, если есть доверие, основанное на взаимном уважении и близости во взглядах. Зависимость, страх и деньги — это не самый прочный и лучший фундамент, на котором зиждется успех в разведке, рано или поздно он дает трещину. Фундаментом такого негласного сотрудничества выступают идеология и успехи в экономике. В конце 30‐х годов Советский Союз обладал и тем и другим.

На фоне деградации буржуазных демократий и продажности правителей фантастический рывок СССР из вековой отсталости и разрухи многолетней Гражданской войны выглядел впечатляющим. К 1939 году его экономика вышла на второе место в мире, а достигнутые ею результаты поражали воображение самых закоренелых скептиков. Еще ни одному народу и ни одной идее не удалось сделать то, что свершилось тогда в Советской России.

Разгадку этого невероятного феномена можно найти не у апологетов социализма и Сталина, а у их противников, в частности, у конкретного капиталиста, председателя правления британского банка «Юнайтед доминион» Гиббсона Джарви.

В октябре 1932 года он посетил СССР, перед ним были открыты многие двери. И он не через замочную скважину, а воочию мог увидеть все то, что происходило в СССР. По возвращении в Англию Джарви поделился своим впечатлениями в прессе. Они заслуживают того, чтобы привести их:

«…Я хочу разъяснить, что я не коммунист и не большевик, я — определенный капиталист и индивидуалист… Россия движется вперед, в то время, как слишком много наших заводов бездействует и примерно 3 млн нашего народа ищут в отчаянии работы. Пятилетку высмеивали и предсказывали провал. Но вы можете считать несомненным, что в условиях пятилетнего плана сделано больше, чем намечалось… Не пытайтесь недооценивать русских планов и не делайте ошибки, надеясь, что Советское правительство может провалиться… Сегодняшняя Россия — страна с душой и идеалом. Россия — страна удивительной активности… Быть может, самое главное, важное — в том, что вся молодежь и рабочие в России имеют одну вещь, которой, к сожалению, недостает сегодня в капиталистических странах, а именно — надежду» (История Великой Отечественной войны Советского Союза 1941–1945 годов. Т. 1. С. 55. М., 1963).

Джарви — до мозга костей капиталист, но которому не откажешь в уме и прагматизме, увидел главный стержень советской России — новый дух нации и мобилизационный характер экономики. Именно «вся молодежь и рабочие», воспитанные в любви к Отечеству и свято верящие в идеи социализма, в час тяжких испытаний 1941–1945 годов спасли страну от порабощения и уничтожения.

Подтверждение тому можно найти и в воспоминаниях Павла Анатольевича. В частности, он писал:

«…Мое восприятие событий того времени (революции. — Примеч. авт.) можно считать типичным для семей с низким достатком, которым нечего было терять. Вполне естественно, я всей душой поверил, прочтя «Азбуку революции», что общественная собственность будет означать построение справедливого общества, где все будут равны, а страной будут управлять представители крестьянства и рабочего класса в интересах простых людей, а не помещиков и капиталистов» (Судоплатов П. Спецоперации. Лубянка и Кремль. 1930–1950 годы. С. 16).

Оказавшись в полной изоляции, в кольце врагов, власть большевиков не капитулировала перед ними, так как опиралась на доверие и поддержку подавляющей части населения. Рабочие, крестьяне и значительная часть интеллигенции видели в ней свою кровную власть. Она вместе с ними воплощала в жизнь мечту-надежду о справедливом обществе с равными возможностями для всех. Она пробудила дремавшую в народе колоссальную созидательную и творческую энергию. И он — народ — совершил невозможное, нашел в себе силы киркой и лопатой поднять страну из ужасающей восьмилетней разрухи после Первой мировой и братоубийственной Гражданской войны. Своим самоотверженным трудом он опроверг все пессимистические прогнозы ненавистников советской власти, отводивших ей не более нескольких лет. Она утвердилась на гигантской территории всерьез и надолго. То, что за двадцать с небольшим лет совершили наши деды, отцы и матери, иначе, как историческим подвигом не назовешь

Таков был феномен того времени и таков был феномен той советской власти. Пережив чудовищные репрессии и одновременно добившись невиданных успехов в экономике и духовной сфере, страна в раздвоенном состоянии подходила к своему главному испытанию — Великой Отечественной войне. Ее грозные всполохи все более отчетливо вспыхивали как на восточных, так и на западных границах. Угрозу грядущей агрессии фашистской Германии и ее сателлитов усиливал раскол в международном коммунистическом движении. Идеолог глобальной всемирной революции Троцкий и его окружение, ослепленные ненавистью к Сталину и опираясь на финансовую поддержку магнатов из США, готовы были на все, даже на союз с дьяволом ради того, чтобы сокрушить его и разрушить модель «сталинского социализма».

В Кремле отдавили себе в этом отчет. Уничтожив так называемую «пятую колону», в чем Сталин был убежден, он сосредоточился на подготовке страны к войне с Германией и Японией. В ее неизбежности у него не существовало ни малейших сомнений. Позже он рассказал об этом при личной встрече с премьер-министром Великобритании У. Черчиллем. Она имела место в Москве и проходила с 12 по 17 августа 1942 года. Как вспоминал Черчилль, в разговоре с ним Сталин прямо заявлял:

«…Мне не нужно было никаких предупреждений. Я знал, что война начнется, но я думал, что мне удастся выиграть еще месяцев шесть или около этого» (Черчилль У. Вторая мировая война. Кн. 2. Т. 4. С. 522).

Как искушенный политик, Сталин почувствовал эту угрозу гораздо раньше, когда в Германии к власти пришли нацисты во главе с Гитлером. О неизбежности военного столкновения он впервые открыто сказал 21 мая 1937 года на закрытом совещании руководства наркоматов НКВД и обороны. Сталин обращал их внимание на то, что:

«…Необходимо полностью учесть урок сотрудничества с немцами. Рапполо, тесные взаимоотношения создают иллюзию дружбы. Немцы же, оставаясь нашими врагами, лезли к нам и насадили свою сеть» (Смерш. Исторические очерки и архивные документы. С. 13).

При этом Сталин и не подозревал, что в тени двух «империалистических хищников» таился третий еще более коварный.