По свидетельству очевидца иностранца Конрада Штуртцфлейша, уже превращенный в кровавый обрубок Степан Разин вдруг ожил и прошипел: «Молчи, собака!» Это были последние слова Разина, и их Штуртцфлейш записал латинскими буквами.

Как видно из документов, Фрола Разина уже через два дня жестоко пытали в Константино-Еленинской башне Кремля, и его показания были сообщены царю Алексею Михайловичу:

«…и про письма сказал, которые-де воровские письма брата его были к нему присланы откуда ни есть и всякие, что у него Степан Разин были, то все брат его, Стенька, ухо в землю… поклад в кувшин, и засмоля закопал в землю на острове по реке Дону, на урочище, на прорве, под вербою. А та-де верба крива посередке, а около нее густые вербы».

О показаниях Фрола Разина немедленно докладывали царю, который проявил большой интерес к кладам Степана, ибо по «отпискам» воевод, у бояр и богатого люда «разбойник награбил зело много добра всякого». В пытошной на дыбе орущий от нестерпимой боли в вывороченных суставах Фрол показал, что после разгрома восстания при бежавшем в Кагальник атамане был «сундук с рухлядью» и драгоценностями.

Показания Фрола были опубликованы известным историком Н.И. Костомаровым, они довольно интересны, и в них просматривается некая психологическая деталь: сделанный безымянным мастером из слоновой кости Константинополь (Цареград), видимо, очень нравился Степану, и он не пожелал с ним расстаться даже в минуту смертельной опасности, послав за этим сокровищем своего брата.

Весть о том, что во время казни на Красной площади брат Степана Разина крикнул «Слово и дело» и что царь хочет выведать у него места кладов, быстро распространилась среди московского люда, а затем и по всей России. Скоро возникли легенды о кладах Стеньки Разина и жуткие истории о заговоренных сокровищах, зарытых в разных местах на берегах Волги.

Историки не отрицают фактов существования «кладов разбойника Разина», но всерьез никто этой темой не занимался. Конечно, восставшие взяли приступом несколько городов и при этом экспроприировали значительные материальные ценности, принадлежавшие имущим слоям, и вполне уместен вопрос: «Куда делось все то богатство, которое попало в руки Разина?»

Тема о кладах Степана Разина начинается со времени его Персидского похода «за зипунами», как шутливо называли поход казаки, который был предпринят в 1667–1669 гг. Тогда на стругах со своей ватагой Степан двинулся от Красного Яра к Гурьеву, затем на Дербент – Баку и далее в Персию на Орешт – Гилянь – Фарабад, прошел вдоль восточного побережья Хвалынского моря (Каспия) и вернулся к островам Дуванному и Свинному близ Баку. Затем после короткого отдыха пошел на своих стругах мимо Астрахани к Черному Яру на Дон в Кагальницкий городок.

Много ходило разговоров о том, что Степан Разин ушел из Персии с зело великой добычей.

Интересно, что легенда о том, что Степан «заговоренный человек» и был неуязвим, появилась еще при жизни Разина. Царицынский воевода в 1670 г. отписывал царю: «Того атамана и есаула Разина ни пищаль ни сабля, ничего не берет».

В народе же говорили так: «У Стеньки кроме людской и другая сила была – он себя с малых лет нечистому продал – не боялся ни пули ни железа; на огне не горел и в воде не тонул. Бывало, сядет в кошму (кош – купеческое небольшое судно без палубы. – Авт.), по Волге плывет и вдруг на воздух на ней поднимался, потому как был он чернокнижник… Его в острог не раз садили за решетки, да на запоры. А он возьмет уголь, напишет на стене лодку, спросит воды испить, плеснет на стену этой водой – река станет! Сядет он в лодку, кликнет товарищей – глянь, уж на Волге Стенька!»

Для историков и фольклористов эти полеты Разина по воздуху довольно загадочны. Старый бакенщик на Каме близ Перми слышал от дедов на Волге, что-де разинцы подавали друг другу сигналы (с берега на берег и на разбойные струги) при помощи больших воздушных змеев, называемых «голубями», что непосвященным простым людом воспринималось как колдовство.

Нельзя не признать, что сигнализация разинцев при помощи змеев в значительной степени объясняет их осведомленность и внезапность нападений на купеческие струги на Волге. Без хорошей связи это было бы трудно сделать: собрать вооруженную ватагу, организовать засаду, в нужный момент ринуться на абордаж. Известно, что купцы были люди решительные, хорошо вооруженные, имели картечницы и дружными, меткими залпами из ружей не раз отгоняли разбойный люд и уходили от преследователей.

Однако обратимся к легендам, в них много интересного.

По народному поверью разбогатеть от кладов человеку трудно, так как большинство из них заговорены и просто так в руки не даются.

Клады Степана Разина – особые, они спрятаны в землю на человеческую голову или несколько голов. Чтобы их добыть, кладоискатель должен погубить известное «заговоренное» число людей, и тогда клад достанется без особых затруднений.

Иногда клад зарыт «на счастливого», но это бывало редко. Тогда «знак клада» является в виде черной кошки или собаки. В этом случае человек должен идти за такой кошкой, и когда она остановится и замяучит, то нужно не оплошать, ударить ее изо всех сил и сказать: «Рассыпься!» А потом в этом месте надо копать…

Еще рассказывают, что у кладов Степана Разина слишком трудны условия заговора.

Много мест связаны с именем атамана Степана Разина, особенно на правом берегу Волги, и туристам экскурсоводы часто показывают «Стенькины бугры».

Стоя на палубе теплохода, можно слышать: «Тут Стенька станом стоял. Здесь, по преданию, шапку оставил. Так и зовут это место: “Стенькина шапка”. На том бугре Стенька стольничал, говорят, там клад положен».

Например, близ деревни Банновки, между селом Золотым и устьем Большого Еруслана в Саратовской области, есть обрыв на Волге, который называют «Бугром Стеньки Разина». Местные жители уверяют, что еще в начале XX в., при закате солнца, когда тени длинные, на бугре можно было различить очертания ямы, где якобы была у Разина «канцелярия». Костей человеческих много в ней находили. По преданию, Разин долго жил на этом бугре в роскошном шатре с ватагою. Жилье у него было богатое – все дорогим бархатом да шелком обито.

А на самом «шихане» кресло стояло с насечкой из слоновой кости. С него, бывало, Разин высматривал купцов на Волге и расправу чинил. Большой, как уверяют, здесь клад зарыт.

В путеводителе 1900 г. есть такие строки: «Выше Камышина, верст за сорок, показывают еще “Бугор Стеньки Разина”. А верст на восемь выше слободы Даниловки лежит ущелье “Стенькина тюрьма”, иначе называемая еще “Дурманом”.

В старые годы оно окружено было густым лесом, в котором легко было заблудиться. Здесь, неподалеку, имеется множество пещер и Уракова-разбойника гора (близ колонии Добринки). Это высокий, в 70 сажень, бугор, где, по преданию, Разин зарубил Уракова, после чего тот семь лет зычным голосом кричал проходившим по Волге судам: “Приворачивай!” – приводя людей в трепет».

Теперь уместно задать вопрос: есть ли достоверные сведения о найденных кем-либо кладах Степана Разина? В «Донской газете» за 1875 г., № 88, помещена была заметка под названием «Старинные отыскиватели кладов». В ней сообщалось о попытке раздобыть клад Степана Разина.

«Донос наказного атамана Кутейникова на бывшего атамана Иловайского, который обвинялся в употреблении казаков на работы по своему мнению и для рытья клада под надзором новочеркасского полицеймейстера Хрещатицкого.

Из дознания обнаружилось, что действительно, рытье клада производилось в 1824 г. с июня по октябрь. Поводом к тому послужила жалоба двух лиц Иловайскому на одного казака, не дозволявшего рыть клад.

Казака вызвали к атаману. Оказалось, по рассказам старожилов, сокрыты в давние времена разбойниками Стеньки Разина в подземных погребах разные сокровища.

Оказалось об этом кладе-де есть предание. Еще до взятия Астрахани на том месте, где нынче сад казака Масленникова, жило 9 партий охотников-разинцев. Добытые ими сокровища они спрятали в тринадцати (?!) погребах, вырытых на глубине 16–17 саженей. Среди них под землей же устроена была церковь, в которой висела атаманская булатная сабля с 24 драгоценными камнями в ней, освещавшими церковь и погреба.

Это предание увлекло и самого Иловайского. Он велел рыть в земле коридоры, полагая, что открытые таким образом сокровища были бы весьма хорошею услугою государю императору. Рытье клада остановлено было Кутейниковым».

С конца XIX в. кладами Степана Разина интересовался И.Я. Стеллецкий, который сделал интересные записи:

«Одного помещичьего добра схоронил Разин близ своего утеса на 10 млн рублей. В 1914 г. в Царицыне близ церкви Троицы провалилась гора на 4 м в глубину. На дне провала оказались гробы и скелеты. Обнаружилось, что этот провал над тайником Степана Разина, идущий от названной церкви до самой пристани на Волге, куда приплывали “расписные Стеньки Разина челны”, груженные драгоценной добычей».

Следует сказать, что в материалах архива И.Я. Стеллецкого, ныне находящихся в ЦГАЛИ, есть и другие записи о попытках раскопать клады Разина.

А вот, можно сказать, недавний эпизод. Участник Великой Отечественной войны капитан 1-го ранга Г.И. Бессонов поведал, что во время жарких и зимних боев в районе Сталинграда, после налета бомбардировщиков Геринга, осыпался берег Волги. Случайно кто-то из бойцов обратил внимание, что вверху обрыва оголилось несколько старинных чугунных пушек, сложенных плотно в ряд.

Дульная часть одной из пушек, сильно проржавевшей, скололась, и из нее по откосу высыпались золотые браслеты, серьги, жемчуг, перстни, серебряные и золотые предметы, которые довольно быстро разошлись по рукам. Прошел слух, что это клад «волжских разбойников», а возможно, самого Стеньки Разина. Кое-кто попытался извлечь пушки из мерзлого грунта, но это оказалось трудным делом. К тому же участок простреливался противником. А скоро после очередной бомбежки берег осыпался, обильно пошел снег…

Бои шли тяжелые. Вскоре началось наступление на группировку Паулюса, и о кладе забыли.

Следует сказать, что в рассказе фронтовика присутствует важная историческая деталь: достоверно известно, что часть добытых драгоценностей атаман прятал в старые «порченные» пушки, забивал ствол кляпом, закапывал на берегу Волги, ставился памятный знак или ориентир, и само место и описание его заносилось в «грамотку», дабы при необходимости это место можно было отыскать.

Вернувшись из сибирской ссылки, мятежный протопоп Аввакум нашел здесь кров и пищу. А после того как его вновь сослали на Мезень, боярыня Морозова и ее родная сестра княгиня Е.Л. Урусова уже открыто выступили в защиту старой веры.

Не помогли увещевания архимандрита Иоакима, уговоры самого царя. Алексей Михайлович приказал отписать на себя половину вотчин боярыни, но и это не сломило ее. А власти довольствовались «малым лицемерием» Морозовой: она иногда, ради приличия, посещала богослужения по новому обряду.

Все резко изменилось после ее тайного пострига. Если боярыня Феодосия, живя в миру, могла кривить душой, то инокиня Феодора не имела права лицемерить. Она стала уклоняться не только от религиозных обязанностей по новому обряду, но и от мирских, связанных с ее положением при дворе.

В январе 1671 г. боярыня Морозова отказалась присутствовать на царской свадьбе, где ей предстояло «в первых стояти и титлу царскую говорити»; она сослалась на болезнь: «ноги ми зело прискорбны, и не могу ни ходити, ни стояти».

Это был прямой вызов, и Алексей Михайлович принял его как личное оскорбление. 16 ноября 1671 г. ее вместе с сестрой арестовали, а через несколько дней повезли на допрос в Чудов монастырь. Именно этот момент изображен на картине В.И. Сурикова: проезд мимо царского дворца.

Ни уговоры, ни соблазны не заставили сестер отказаться от старой веры. Даже мягкий нравом патриарх Питирим озверел и «ревый, яко медведь» закричал: «…яко пса чепию за выю (шею) влачише… отсюду!» Вытаскивали боярыню так, что она сосчитала головой все ступеньки.

Морозову заключили на подворье Псково-Печерского монастыря на Арбате, а Урусову в Алексеевском монастыре на Чертолье. Вскоре схватили и единомышленницу, жену стрелецкого полковника, пытавшуюся бежать на Дон.

В тоске по матушке умер сын Морозовой – Иван, последний отпрыск именитого рода. Руки у царя оказались развязаны: конфисковав все имущество, он «отчины, стада, коней разда болярам… а вещи все – златые и сребряные, и жемчужные – все распродати повеле». Алексей Михайлович разрешил пытать узниц.

Зимним днем 1673 г. на дворе Земского приказа было не протолкнуться. Известие о необычном зрелище разнеслось по всей Москве. Начали с Марии Даниловой – обнажив до пояса и связав сзади руки, ее подвесили на дыбе и сбросили с высоты на землю. Так же поступили и с княгиней Евдокией Урусовой. Морозову с вывернутыми руками полчаса держали на дыбе. После пытки обнаженных женщин бросили на снег, где они и пролежали несколько часов со связанными руками.

Патриарх, разъяренный упорством узниц, приказал сжечь Морозову. Уже поставили сруб на Болоте, осталось лишь получить разрешение у светских властей, но «бояре не потянули». А вскоре узниц перевели в Боровск, под строгий арест. Но стрелецкие сотники, возглавлявшие караул, были подкуплены да и, видимо, сочувствовали несчастным: узниц часто посещали единомышленники, приносили весточки из Пустозерска от Аввакума.

Узнав об этом, власти ужесточили режим. Узниц теперь держали в глубокой земляной тюрьме, запретив давать им пищу и воду. Первой, не выдержав голодной пытки, скончалась Евдокия Урусова. Через полтора месяца умерла Морозова; последней – М. Данилова.

В этот же день до Москвы доскакал гонец с известием о смерти Морозовой. Но когда Алексею Михайловичу доложили об этом, окружающим показалось, что он даже не сразу вспомнил, о ком идет речь.

А раскол на Руси набирал силу..

Неожиданно Тимоха опомнился. Он взял себя в руки, с гульбой завязал, с женой помирился и отправился покорять Москву.

В Белокаменной Тимоха устроился писцом в приказ Новой Чети, ведавший питейными заведениями. Умный и деятельный, он быстро сделал карьеру. Через три года Анкудинов стал руководить финансовой деятельностью приказа. В его ведении находилась касса. Его снова стали величать Тимофеем Дементьевичем. Начальник – князь Черкасский – его похваливал, коллеги завидовали, жена не нарадовалась, дом был полной чашей.

Но Тимохе праведная жизнь вскоре опостылела. Он опять запил и загулял.

Москва – не Вологда, здесь денег больше требовалось. Истратив свои, Анкудинов залез в кассу.

Приказ ожидал ревизию, а касса была пуста. Проворовавшимся чиновникам в те времена рубили правую руку. Заливая страх водкой, Тимоха лихорадочно искал выход.

В конце концов Тимоха вместе с собутыльником Конюховским запер и затем поджег свой дом, в котором находилась его жена, и ударился в бега. По дороге в Польшу друзья напоили и ограбили немецкого купца Миклафа.

Уже на польской границе Тимоха представился сыном покойного царя Василия Шуйского Иваном. Он приказал везти себя в Варшаву, к королю Владиславу. Простодушный Конюховский был немало удивлен чудесным превращением своего дружка.

Владислав, активный деятель Смутного времени, сразу понял, кто перед ним находится. Тимоха родился через пять лет после кончины умершего в плену царя, который, кстати, детей не имел, что отлично было известно полякам.

Тем не менее правительство Речи Посполитой решило эту карту держать в колоде. Старые счеты с Москвой не были забыты. Поэтому самозванца приняли как царского сына. Ему дали почетную стражу, слуг, выезд, дом, еду с королевского стола, три тысячи злотых в месяц на содержание.

Сытый и пьяный, Тимоха зажил развеселой жизнью. Он и в ус не дул, когда его опознали русские купцы. Слушая их жалобы, что Тимоха обокрал приказ, сжег живьем супругу и целую улицу, Владислав только посмеивался.

Однако жизнь у Христа за пазухой вскоре кончилась. Владислав умер, а новый король Ян-Казимир все силы отдавал борьбе с восставшей Украиной. Об Иване Шуйском забыли и денег ему больше не давали, а жить роскошно хотелось.

Темной ночью с верным Конюховским Анкудинов бежал из Варшавы к ее врагам. В Переяславле он явился к Богдану Хмельницкому и поведал ему ту же историю. Тимоха и к гетману вошел в доверие.

Посольство от Алексея Михайловича гетман, в свите которого находился и Анкудинов, встретил с большим почетом.

Неожиданно Тимоху опознал сослуживец по приказу Новой Чети – дьяк Козлов. Посол узнал, что Тимоха выдает себя за сына Шуйского и претендует на русский престол. Он потребовал немедленной выдачи самозванца, но того и след простыл.

Правительство издало указ о его поимке, а ограбленному купцу Миклафу выдало открытый лист на такую операцию и пообещало сто тысяч червонцев за помощь в этом деле – сумму огромную по тем временам.

А Тимоха был далеко. Он попался татарам, стал магометанином, очаровал крымского хана и по его протекции попал к турецкому султану.

Мехмет IV, правитель могучей Османской империи, также поддался чарам Тимохи. Он обласкал самозванца и пообещал свою помощь в возвращении отцовского престола. Это известие вызвало тревогу в Москве.

Вскоре Анкудинов стал самым влиятельным лицом в окружении султана.

И опять Тимоху шайтан попутал. По пьяной лавочке он залез в гарем другого фаворита султана и едва не попался. За это по шариату следовало платить головой. Пришлось срочно бежать.

С юга Европы он подался на север. Трансильванский князь Ракоци дал Тимохе 3000 талеров и рекомендательное письмо к шведской королеве Христине. С ними авантюрист поехал в Стокгольм. Христина также не устояла перед чарами Тимохи. На балах-маскарадах, приемах, пирах, охотах он блестяще исполнял роль принца, а то и короля.

Но рука Москвы дотянулась и до шведской столицы. Тимохе пришлось удирать в Ригу, оттуда – в Митаву, Мемель, Брабант… Красивая жизнь кончилась, и теперь он жил случайными заработками.

В Голштинии его настиг Миклаф. Под лютыми пытками и на очных ставках Анкудинов, доставленный в Москву, упрямо твердил, что он сын царя Василия Шуйского.

Его четвертовали в Кремле в августе 1654 года. Тимохе сначала отрубили левую руку и левую ногу, потом правые руку и ногу, а затем голову. Отрубленные конечности и голову палачи нацепили на колья в назидание другим возможным самозванцам.

Наибольшего расцвета торговля Курляндии с западноафриканским берегом достигла в 1655 г. при капитане Отто Штиле, проявившем себя умелым и хитрым администратором.

Добросовестным исполнением своих обязанностей отличились также майор фон Фок, Фридрих Вильгельм фон Трота, генант Трейден.

Особые уполномоченные сообщали в Гамбию о тех товарах, которые находили наибольший спрос в Курляндии. Местные жители охотно покупали металлические изделия, ткани в обмен на золото, слоновую кость, воск, шкуры животных, перец, другие пряности, растительное масло, кокосовые орехи.

Воодушевленный успешным ходом торговли на Африканском побережье, Яков уже вынашивал планы дальних походов в Новый Свет и южные моря. Он начал торговлю с Вест-Индией, где купил у графа Уоррика остров Тобаго; там он устроил несколько портов – Якобсфорт, Казимирсхафен, Фридрихсхафен.

Но времена быстро менялись. У курляндских владений в устье Гамбии появились опасные соседи. После того как голландцы отняли у португальцев большинство их владений в Западной Африке, они стали фактически полными хозяевами всего Атлантического побережья. В 1631 г. созданное в Англии Новое африканское общество основало фактории в Сьерра-Леоне и на Золотом Береге. Чуть позже здесь появились и шведы. За ними пришли датчане, потом – французы. Если прибавить к этому еще и бранденбургские крепости 80-х гг. XVII в., то создастся весьма пестрая и характерная картина раздела африканского «пирога».

Якова такое соседство пугало. Он решил искать новые земли – подальше от агрессивных соседей. В 1651 г. он испросил у папы Иннокентия X разрешение «пуститься в тяжкое предприятие, которое послужило бы на благо католической церкви» (как видим, папу не смущало то, что курляндская династия была лютеранской). Переговоры велись в Вильне и Полоцке с папским легатом доном Камильо Панфили. Яков был готов предоставить для экспедиции в южные моря флот из сорока судов и несколько тысяч человек команды, ассигновав на все предприятие три-четыре миллиона талеров.

Но этому плану не суждено было сбыться. 5 января 1655 г. папа неожиданно умер. В том же году разразилась шведско-польская война, в которую оказалась втянутой и Курляндия. Герцог с семьей угодил в плен к шведам. Неволя продлилась два года. За это время фактории в Гамбии стали приходить в запустение. Они просуществовали до 1666 г., когда в марте пять английских кораблей вошли в устье Гамбии и потребовали немедленной сдачи крепости. Колония Курляндии перешла в полное владение Англии.

Чуть дольше продержались владения герцога на острове Тобаго в Карибском море, который заселили в 1654 г. курляндские крестьяне и устроили здесь плантации. В 1696 г., уже после смерти Якова, оттуда вернулся домой последний колонист…

Почти пятнадцать лет продержались торговые отношения между факториями на западноафриканском берегу и самой Курляндией. Множество простых курляндцев – крепостных крестьян, нанятых на суда матросами и солдатами в гарнизоны, – повидали Африку, завязали контакты с африканцами.

То было первое знакомство жителей Прибалтики с далеким неведомым им миром племен и народностей, удивительной природой тропиков. Несомненно, обрывки этих ярких воспоминаний должны были сохраняться в памяти поколений, живших в прибрежных районах Курземе.

После Полтавской битвы Курляндское герцогство оказалось в сфере влияния России. Конечно, участников плаваний в Африку уже не было в живых. Но память, несомненно, жила. Были и архивные документы. Недалекая от Петербурга Курляндия наверняка сослужила немалую службу Петру I при подготовке его экспедиции в Индийский океан (по ряду причин она не состоялась в 1723 г.).

Сирано де Бержерак родился в 1619 г. в Париже. В 1637-м, закончив образование в колледже при Парижском университете, он в короткое время прославился виртуозным владением шпагой и участием в многочисленных дуэлях. Потом по настоянию своего друга Н. Лебре поступил на службу в действующую армию, но, получив несколько тяжелых ранений, в 1640 г. возвратился в Париж, где на некоторое время окунулся в светскую жизнь. Вскоре он неожиданно и резко изменил свое поведение, образ жизни и увлекся книгами…

С этого момента жизнь Сирано изобилует «белыми пятнами». Мы можем лишь догадываться о причинах резкого изменения его увлечений и поведения. Он познакомился с известнейшими философами-материалистами, учеными, писателями Франции того времени – П. Гассенди, Т. Лормитом и другими. Существует предположение, что некоторые из его друзей являлись членами ордена розенкрейцеров, бывали в Индии и имели там возможность познакомиться с достижениями древнеиндийских мудрецов.

Есть данные о том, что члены ордена розенкрейцеров действительно обладали некими научными «секретами» и знаниями, не соответствовавшими уровню научных достижений Франции эпохи кардиналов де Ришелье и Мазарини. Так, в одной из книг этого ордена содержится описание таинственных машин и «вечных» ламп. Де Бержерак вскользь упоминает о том, что большинство сведений и «секретов» члены ордена получили при контактах с существами других планет, более осведомленными о законах материальной Вселенной. Анализ трудов Сирано де Бержерака показывает, что и он сам был знаком с этими странными «техницизмами».

В книге «Путешествие на Солнце» Сирано формулирует (правда, в достаточно архаичной форме) основные принципы термодинамики, теорию распространения звука, рассказывает об упомянутых «вечных» лампах, с которыми, по-видимому, были хорошо знакомы древние жрецы. Мы не знаем даже принципа работы загадочных ламп, но то, что они могли существовать в действительности, говорят археологические находки и исторические исследования. При изучении внутренних помещений египетских пирамид и подземных храмов на фресках не было обнаружено копоти. А копоть неминуемо должна была оставаться от использования факелов, так как иных источников света, по современным представлениям, у древних египтян не имелось. Попытки объяснить этот феномен применением разнообразных зеркал для передачи солнечного света не увенчались успехом – лучи затухали еще до того, как попадали к месту работы художника. В 1936 г. при раскопках вблизи Багдада были обнаружена странные сосуды, которые, как показали исследования, оказались электрическими батареями, позволявшими получать ток напряжением 0,25—0,5 вольт с силой до 0,5–5 миллиампер. Некоторые исследователи склонны считать эти сосуды конденсаторами, служившими для накопления электрической энергии. А сравнительно недавно на фреске подземного египетского храма было обнаружено изображение странного сосуда, строение и детали которого позволяют серьезно говорить о знакомстве древних египтян принципом действия электрической лампы накаливания.

Может, напрасно мы приписываем Сирано контакт с представителями внеземной цивилизации, если все эти «техницизмы» были известны задолго до него? Оказывается, нет, и прежде всего потому, что его знания и представления древних имели, вероятно, один и тот же источник. Сирано де Бержерак неплохо разбирался в корпускулярной теории света, которую только через сто лет после него сформулировал великий русский ученый М.В. Ломоносов. Знал Сирано и о существовании давления света на поверхность. Этот эффект позднее был предсказан Дж. К. Максвеллом и в 1899 г. подтвержден на практике профессором В.П. Лебедевым.

В трудах Сирано содержится и много других достаточно странных технических описаний. Он много внимания уделял ракетной технике и другим средствам перемещения в космосе. Анализ этих описаний позволяет выделить семь основных видов передвижения. Если дать волю фантазии, оставаясь при этом в рамках современных научных представлений, то можно предположить, что первый способ полета основан на испарении какой-то жидкости под действием тепла или другого источника энергии; второй способ – на расширении и воспламенении некоего рабочего тела внутри замкнутого объема с помощью специального устройства «икосаэдра» с оптической системой линз. Третий способ – движение с помощью механизма, преобразующего энергию взрыва в поступательное движение с огромной скоростью. Четвертый способ – полет на воздушном шаре. Пятый, шестой и седьмой способы полета, возможно, основаны на гравитационном взаимодействии тел.

Сирано рассказывает и об устройстве космической трехступенчатой ракеты, описывает невесомость, эффекты, возникающие при торможении и разгоне ракеты в космическом пространстве и… свои личные ощущения! Такое невозможно выдумать, основываясь только на впечатлениях, возникающих при верховой езде или в карете.

В книге «Государство Луны» Сирано де Бержерак рассказывает о своем полете из предместья Парижа в Канаду, в район реки Св. Лаврентия, на каком-то аппарате с двигателем «испарительно-росяного» типа. На это путешествие он потратил 5–6 часов. Так как расстояние между этими географическими точками около шести тысяч километров, то скорость полета Сирано превышала скорость авиалайнера Ту-154!

В других главах этой же книги Сирано де Бержерак говорит о бесконечности вселенной, о ее разумных обитателях, рассказывает о бесконечности атома и т. д. Сирано утверждает, что «Солнце – огромное тело, которое в 434 раза больше Земли». Современные астрономы говорят, что по диаметру наше светило превосходит Землю в 109 раз, а по массе – в 333 434 раза. Возникновение этого расхождения можно объяснить либо ошибочными представлениями самого де Бержерака, либо тем, что его друг Н. Лебре при редактировании книги убрал первые три цифры, посчитав их слишком фантастическими.

Кроме того, Сирано упоминает об огромных светящихся городах, передвигающихся по лунной поверхности. Он указывает, что эти огромные сооружения могут за неделю перемещаться на расстояние до тысячи лье (4400 км), то есть со средней скоростью около 30 км в час. Казалось бы, бред, вымысел. Между тем современные астрономические наблюдения за лунной поверхностью позволили зафиксировать неоднократные перемещения каких-то неидентифицированных источников света. В США сводка таких наблюдений опубликована в «Хронологическом каталоге сообщений о лунных событиях» (технический рапорт НАСА Г-277, 1968 г.), в России – в журнале «Астрономический вестник». В упомянутом рапорте сообщается, что в районе Моря Спокойствия американские астрономы Харрис и Кросс 18 мая 1964 г. наблюдали белое светящееся пятно, перемещавшееся по лунной поверхности со скоростью 32 км в час и уменьшавшееся в размерах. 24 мая 1964 г. те же наблюдатели следили за движением по поверхности Луны другого светового пятна, двигавшегося с переменной скоростью 32–80 км в час на протяжении двух часов.

В работах Сирано встречаются описания странных приборов и аппаратов, предназначенных для записи и воспроизведения звуков! Вот как, например, де Бержерак описывает устройство, похожее на современный радиоприемник: «Открыв футляр, я нашел нечто металлическое, напоминающее наши стенные часы, наполненные мелкими пружинками (возможно, это электрическое сопротивление. – Авт.), крошечными механизмами. Это действительно книга, но чудесная книга, которая не имеет страниц и букв. Наконец, это книга, где можно учиться, не используя зрение – нужно только слушать. Если кто-либо захочет прочесть эту книгу, то машина напрягается всеми своими крошечными нервами, затем читатель поворачивает стрелку (возможно, шкальная система настройки. – Авт.) на ту главу (то есть соответствующую длину волны. – Авт.), которую он хочет услышать, и в этот момент машина начинает говорить как бы человеческим ртом или как музыкальный инструмент, издавая самые разнообразные звуки». В этом описании остается только один вопрос – где во Франции XVII в. Сирано де Бержерак ухитрился обнаружить передающую радиостанцию?

В другом месте «Дневников» Сирано описывает другую «книгу, переплет которой выточен из целого алмаза, куда более блестящего, чем наши…». Некоторые детали в описании этого «техницизма» позволяют предположить, что Сирано де Бержерак рассказывает о телевизоре XVII в.! А может быть, сказка о золотом яблочке, катящемся по серебряному блюдечку и позволяющему при этом видеть «земли дальние и чудеса заморские», является отголосками знаний древности об электронах, попавших на серебристые экраны телевизоров?..

В пользу реальности контакта Сирано де Бержерака с представителями других цивилизаций говорит следующий отрывок из его книги: «Они (то есть инопланетяне. – Авт.) тоже тело, но не такие, как мы; и вообще не такие, каких мы можем себе представить, ибо в просторечии мы называем телом лишь то, до чего можем дотронуться. Впрочем, в природе нет ничего, что не было бы материальным, и хотя они сами материальны, все же, когда они хотят стать для нас видимыми, им приходится принимать такие формы и размеры, которые доступны нашим органам чувств; поэтому-то многие думают, что истории, которые о них рассказывают, всего лишь бредни малодушных, тем более что они являются людям лишь по ночам… Тела эти не что иное, как тем или иным образом сгущенный воздух, поэтому свет, несущий с собой тепло, разрушает их, подобно тому, как он рассеивает туман.»

Удивительно созвучны с этим описанием мысли основоположника космонавтики К.Э. Циолковского, высказанные в отношении возможного облика представителей иных миров: «.Были прошлые времена, когда материя была в миллиарды раз легче, чем сейчас самая легкая. И все эти миры породили существ разумных, но почти невещественных – по их малой плотности.»

История с алмазными подвесками королевы, составляющая центральную интригу «Трех мушкетеров», вряд ли вообще имела место. А вот между французской королевой Анной Австрийской и английским герцогом Бекингемом действительно сложились любовные отношения.

Что касается кардинала Ришелье, то он, отвергнутый королевой, ревновал Анну Австрийскую и действительно пытался опорочить ее в глазах мужа Людовика XIII. Но реальный д’Артаньян не мог иметь к этому никакого отношения – он был тогда еще подростком и жил у себя в деревне.

Известно, что на д’Артаньяна было совершено несколько покушений. Однажды возле Люксембургского сада на него напали сразу семеро. Прижавшись к садовой решетке, он отбивался от нападавших, пока к нему на помощь не примчались его друзья-мушкетеры. В этой схватке погибли не только все нападавшие, но и Атос. 22 декабря 1643 г. его похоронили на кладбище Сен-Сюльпис.

В 1644 г., когда первым министром стал кардинал Мазарини, осуществилась давняя мечта д’Артаньяна: он получил мушкетерский плащ. Людовик XIV, которому было тогда 7 лет, увидев его в карауле, сказал: «Вы мне нравитесь, мушкетер!» Мазарини также заметил д’Артаньяна и привлек его к выполнению деликатных поручений. Вместе с Арамисом он был направлен в Лондон для переговоров с Оливером Кромвелем (Мазарини хотел заручиться поддержкой Англии в борьбе против Испании).

В августе 1654 г. д’Артаньян сражался с испанцами под стенами Арраса. Прямо на поле боя маршал Тюренн вручил ему патент на звание капитана гвардии. А неразлучный с ним Исаак Порто получил в этот день в командование роту.

В жизни реального Шарля д’Артаньяна не было госпожи Бонасье и любви к ней. Уже в зрелом возрасте он женился на богатой вдове, которая родила ему двух детей. Людовик XIV по-прежнему ему благоволил. В 37 лет он стал командиром «серых мушкетеров» – по сути дела, целого полка королевской гвардии.

В 1665 г. король предложил ему должность коменданта тюрьмы в Пиньероле, где содержались особо важные преступники. Д’Артаньян отказался, заявив, что лучше быть последним солдатом, чем первым тюремщиком. «Я вас за это еще больше уважаю, – заметил король. —

Ведь ремесло тюремщика обогащает, тогда как военное ремесло обогащает далеко не всегда».

Прошло еще 8 лет, началась новая война. Д’Артаньян погиб в сражении у стен Маастрихта, во Фландрии, в звании генерал-майора. Девизом его жизни были слова: «Шпагу – королю, сердце – женщине, честь – никому!»

Кто же был в пятерке? Одним из заключенных был монах-аферист, уличенный в обмане придворных дам, другим – офицер Дюбрей, посаженный в тюрьму за предательство. Третьим заключенным был итальянский граф Маттиоли, который поплатился свободой за обман самого Людовика XIV – именно ему многие исследователи отводили роль таинственного узника. Четвертый – слуга Фуке, который провинился только тем, что прислуживал своему хозяину, знавшему многие государственные секреты. Наконец, пятым заключенным являлся Эсташ Доже, который отбывал наказание по делу об отравлении.

Из этих пятерых Маттиоли, пожалуй, больше всех подходил на роль Железной Маски. Маттиоли был министром при дворе Карла IV, герцога Мантуанского, в ведении этого придворного находилась крепость Казале-Монферрато, которую вознамерился купить Людовик XIV. Французский король не только договорился с Маттиоли о продаже крепости, но и сделал ему весьма ценные подарки. Неизвестно, почему Маттиоли нарушил договоренность с королем. Для французского короля это был политический конфуз, за который он и решил отомстить Маттиоли.

Однако известно, что вся эта история с захватом итальянца не была в то время секретом, так что скрывать лицо этого узника не имело никакого смысла. Кроме того, в момент смерти Железной Маски в Бастилии Маттиоли исполнилось бы 63 года, тогда как таинственному узнику было всего около 45 лет. Сен-Мар уже после отъезда из Пинероля отмечал в переписке, что Маттиоли и Дюбрей остались в крепости, а монах-аферист умер. Таким образом, становится ясно, что с Сен-Маром в Эгзиль выехали слуга Фуке и Эсташ Доже. Слугу Фуке не стоило скрывать под маской, так что таинственным узником был явно Эсташ Доже. Известно, что в 1694 г., когда Сен-Мар уже являлся губернатором острова Святой Маргариты, к нему и Доже опять присоединились Маттиоли и Дюбрей. Маттиоли вскоре умер, и в Бастилию, на новое место службы, Сен-Мар едет опять с двумя заключенными – один из них в маске, другой Дюбрей. И этот факт подтверждает, что Железной Маской был Доже.

Считают, что он знал какую-то важную государственную тайну. Кроме того, одно время Доже заменял заболевшего слугу Фуке, прислуживая бывшему министру, и от него тоже мог узнать какие-нибудь секреты. А может, Доже все же на самом деле был братом Людовика? Известный французский историк Ален Деко категорически отвергает эту версию. В своей книге он пишет: «Никогда бы Король-Солнце не позволил сделать человека одной с ним крови лакеем Фуке!»

А что, если Доже являлся незаконнорожденным сыном какого-нибудь важного придворного и был на него очень похож? Может, он попытался его шантажировать и за это угодил в тюрьму? Тогда почтительное отношение к узнику и нежелание лишать его жизни можно было бы хоть как-то объяснить.

Начальник тюрьмы, заинтересованный ходом расследования, вызвал тринадцать недавно осужденных заключенных. Эмар проходил рядом с каждым со своим прутом. Тот начал двигаться, когда лозоходец встал перед молодым, хромым горбуном, который был заключен в тюрьму за час до того за мелкое воровство. Эмар был убежден, что этот человек принимал участие в лионских убийствах, но не был главным.

Горбуна привезли обратно в Лион. Сначала он отрицал, что когда-либо посещал этот город, но, когда его привели на место преступления, то раскололся. Он утверждал, что сам не совершал злодеяния, но признался, что был нанят двумя убийцами, южанами из Прованса, чтобы помочь им унести их добычу. Поиск преступников возобновился.

На сей раз Эмар, сопровождаемый отрядом стрелков, дошел до Тулона на средиземноморском побережье. С помощью своего прута он выяснил, что беглецы пообедали на одном постоялом дворе, а затем погрузились в лодку и отплыли в итальянский порт Геную.

Поскольку офицерам-сопровождающим не разрешалось пересекать границу Франции, а Эмар волновался относительно того, как итальянские сыщики отнесутся к лозоходцу, поиск был остановлен на этом этапе. Арестованный горбун, как обнаружилось, был пиратом из Тулона.

В то время было широко распространено убеждение, что насильственные действия оставляют следы на окружающей среде и что вещи хранят на себе особые отпечатки своих владельцев или людей, которые имели с ними дело.

Чтение таких следов сегодня известно как психометрия. Но действия Эмара, читавшего след в течение недели и на протяжении сотен километров шедшего при этом через переполненные улицы, по воде, а позже верхом, так легко не объяснишь. Эмар повторял этот «подвиг» неоднократно, что приводило к арестам преступников.

Эксперименты показали, что прут работал также и в руках других людей. Но вскоре стали раздаваться возражения, утверждающие, что если на этот метод полагаться при решении вопроса о вине или невиновности, то это приведет к возможным ошибкам.

Пьер Лебрен, священник и преподаватель риторики, написал отцу Николасу Мальбраншу, известному ученому-картезианцу, сообщая ему о «странной практике, которую, кажется, использует почти все население Гренобля и Дофине». Что касалось самого Лебрена, то он верил: прут действует выборочно по отношению к чему-либо такому, что пользователь определенно хочет найти, и ничему иному. Например, при поиске воды прут игнорирует металл, и наоборот.

Последовал публичный скандал. 3 сентября 1692 г. Эмар был вызван в Лион, чтобы пройти проверку у выдающегося врача Пьера Гамье перед свидетелями. Впоследствии был издан вердикт – «Философский трактат», в котором Гамье утверждал, что успехи Эмара вызваны вполне естественными причинами. Он заявил, что крошечные частицы, которые выдыхают убийцы во время преступления, отличны от тех, которые они испускают обычно. Эти частички проникают через кожу лозоходца и вызывают брожение в его крови, увеличивая ритм биения сердца и вызывая конвульсии. По его представлениям, эти частицы не затрагивают прут непосредственно, но проходят сразу в руки, заставляя их крутить прут.

Он предложил два новых термина, предвосхитив открытие того, что известно сегодня как магнитное поле: «материя убийства» (частицы, обнаруженные на месте преступления) и «материя преступления».

Но, независимо ни от чего, лозоходство во Франции процветало, и большое количество приоров, аббатов и викариев и даже сам епископ Гренобля взялись изучать это искусство и практиковать его. Эмар продолжал успешно работать, хотя с пьедестала национального героя он постепенно переместился в тень забвения. Но он, однако, заслужил свое место в истории лозоходства благодаря тому, что сильно расширил область его применения – до поиска людей.

Шведский клад у села Варвы пытались искать множество раз. Перед Первой мировой войной с этой целью в село приезжали какие-то «генералы», которые имели при себе «планы и документы». Но и этим кладоискателям не посчастливилось.

Так и лежит где-то казна шведского короля целехонькой. О том, что шведы действительно зарывали в украинскую землю не только деньги, но и оружие, свидетельствуют документы тех лет.

Например, в 1706 г., во время похода на Волынь, «король свейский, будучи в Дубно, услышал о приходе московских войск, так скоро затревожась, побежал, что все тяжести бросил: и двадцать осмь пушек медных… в Дубне в землю зарыл, о которых накрепко под смертию запретил сказывать».

Эти пушки были позднее найдены. А главное место среди ненайденных кладов той поры занимают клады, связанные с именем украинского гетмана Ивана Степановича Мазепы, перешедшего в 1708 г. на сторону шведского короля.

Генеральный есаул Иван Степанович Мазепа был избран гетманом Левобережной Украины в 1687 г. Всеми правдами и неправдами скопив огромное состояние, он стал одним из богатейших людей своего времени.

Часть его имущества составляли многочисленные царские пожалования: в 1689 г., будучи в Москве, «злой и прелестный» Мазепа сумел понравиться молодому царю Петру и с тех пор неизменно пользовался его щедротами. Другая часть составилась за время его двадцатилетнего гетманства.

На богатства Мазепы очень рассчитывал шведский король Карл XII, который постоянно нуждался в деньгах. Есть легенда, будто собираясь пристать к шведам, Мазепа послал к королю Карлу 30 возов с серебряными и золотыми монетами. Это, конечно, преувеличение, но финансовая подпитка Карла со стороны Мазепы действительно имела место. Как сложилась судьба гетмана – известно. А какова судьба сокровищ Мазепы? Известно, что гетманская «скарбница» находилась в Батурине, бывшем с 1669 г. столицей малороссийских гетманов.

В октябре 1708 г. Мазепа, сказавшись царю Петру больным, уехал в борзну, тайно отправив посольство к шведскому королю. 21 октября к нему прискакал его доверенный, Быстрицкий, с вестью о том, что шведская армия подходит к реке Десне. Одновременно Мазепу уведомили, что в Борзну от Петра едет Александр Данилович Меншиков, извещенный о загадочной «хирагрической и подагрической» болезни гетмана и желающий навестить мнимого больного.

Мазепа поздно вечером поехал из Борзны в Батурин. Всю ночь гетман отдавал последние приказы и распоряжения, а утром на другой день отправился из Батурина в Короб. На третий день, 24 октября, рано утром Мазепа переправился через Десну и прибыл к королю Карлу с отрядом в 1500 человек. С той поры гетман находился при шведском короле.

А где в это время находилась гетманская «скарбница»?

Несомненно, что очень значительная часть денег оставалась при Мазепе, в гетманском обозе, первоначально нашедшем убежище в Прилуках. В конце января 1709 г. обоз с гетманской казной отправили из Прилук в Лохвицу, а в феврале – в Хорол. Часть телег с «пожитками» Мазепы отбили русские войска, преследуя отступавшего из Лохвицы шведского генерала Крейца.

В марте гетманская «скарбница» была перевезена в Великие Будищи, где располагалась главная квартира Карла XII. Здесь казна Мазепы оставалась до самого Полтавского сражения (27 июня). Достоверно известно, что уже после Полтавы Мазепа, переправляясь через Днепр у Переволочны, захватил с собой 2 бочонка с золотыми монетами, несколько мешков серебра и множество другого «добра».

Предание утверждает, что во время переправы гетман приказал бросить часть сокровищ в Днепр, не имея возможности их спасти.

…В конце XIX столетия крестьяне показывали Д.И. Яворницкому близ приднепровского села Мишурин Рог камень с выбитой на нем буквой «М», уверяя, что это инициал Мазепы и что именно в этом месте гетман, спасаясь после Полтавского поражения, приказал бросить сундуки с деньгами и драгоценностями в Днепр.

О том, что Мазепа успел взять с собой большую сумму, свидетельствует тот факт, что даже находясь в изгнании, Мазепа имел возможность дать Карлу XII взаймы 240 тыс. талеров.

А после смерти Мазепы в 1710 г. в его казне осталось только деньгами 160 тыс. червонцев, не говоря о серебряной утвари и различных украшениях.

После поражения Мазепы русское правительство приложило огромные усилия к отысканию и конфискации имущества бывшего гетмана. Немалая часть мазепинских сокровищ хранилась в Киево-Печерской лавре и в Белой Церкви; они были конфискованы. Были взяты в казну и обширные поместья Мазепы.

Но одним из главных мест, где, возможно, до сих пор таится часть ненайденных сокровищ гетмана, неизменно назывался Батурин, столица Мазепы, где хранилась гетманская «скарбница». Мазепа последний раз побывал в Батурине в ночь с 22 на 23 октября 1708 г. А уже через несколько дней к Батурину подошел с войсками А.Д. Меншиков.

В городе заперлись верные сторонники Мазепы полковник Чечел и «арматный эсаул» (начальник артиллерии) Кенигсек. Мазепинцы завели было «лукавые» переговоры, рассчитывая, что им на помощь придут шведы, но Меншиков отдал приказ начать штурм и «истребить в замке всех без различия, не исключая и младенцев, но оставлять в живых начальников для предания их казни».

Штурм батуринского замка начался в 6 утра 1 ноября 1708 г., и уже через два часа все было кончено.

Описание Батурина, сделанное в 1726 г., свидетельствует, что среди этих поселенцев было немало бывших мазепинцев. И, вероятно, именно из их среды начали распространяться слухи о кладе гетмана, укрытом где-то в развалинах бывшего гетманского дворца…

…В 1716 г. некто Михайловский в городе Глухове в пьяном виде «господ офицеров бил и ругал матерно». Пытаясь унять буяна, ему пригрозили тем, что дело дойдет до царя Петра. В ответ Михайловский заявил: «Если я пропаду, то и государь пропадет».

За такие «поносные слова» его арестовали и доставили в Петербург, где под пыткой Михайловский сообщил, в частности, следующее: некий челядинец бывшего гетмана Мазепы несколько лет назад поведал ему, Михайловскому, о том, что в Батурине, в западной стене гетманского дворца Мазепа замуровал часть своих сокровищ. Эти показания были немедленно доведены до сведения царя, который приказал отправить в Батурин для поиска сокровищ воинскую команду.

Четыре дня солдаты искали тайник в развалинах дворца, но так ничего не нашли. В истории поисков батуринского клада есть один факт, который, на наш взгляд, сильно снижает вероятность его существования. Дело в том, что 12 ноября 1708 г. Мазепа еще раз побывал в Батурине вместе с переправившимися через Десну шведскими войсками.

Страшное зрелище предстало перед его глазами: «Все превратилось в безобразную кучу угля и щебня; воздух был испорчен испарениями от гниющих и полуобгорелых человеческих и скотских трупов, так что от смрада дышать было невозможно».

Но, тем не менее, во время этого короткого пребывания ничто не мешало Мазепе извлечь свой клад из укрытия – если этот клад, конечно, был. Между тем неподалеку от Батурина, в полуверсте от города, находится еще один вероятный адрес кладов опального гетмана – замок («подворок») Мазепы Гончаровка.

В последние годы гетманства Мазепа особенно заботился об укреплении Гончаровки, избрав его своей загородной резиденцией. По свидетельству недруга Мазепы Кочубея, Гончаровку в начале 1708 г. гетман «обнести велел знатным валом для якоись неведомой причины». Замок Мазепы находился в версте от Батурина, у дороги на Конотоп, на обрывистом берегу реки Сейм.

Спустя 17 лет после разгрома здесь еще можно было видеть остатки гетманских построек.

Был у Мазепы и еще один загородный дворец – на хуторе Поросючка под Бахмачем. Именно в Поросючке в ноябре 1708 г. все старшины, полковники, сотники и знатные войсковые товарищи принесли присягу на верность Мазепе и подтвердили готовность «надеяться на протекцию шведского короля».

Остатки мазепинского замка находятся неподалеку от современной железнодорожной станции Бахмач, в так называемом Поросюцком лесу, на искусственном острове, образованном широкими копаными рвами, соединенными с протекающей вблизи небольшой речкой Бахмач.

На острове до сих пор заметны следы каких-то старых строений. Но, впрочем, вряд ли Мазепа стал бы прятать сокровища на месте своих замков – уж слишком очевидный это ход. Нет, скорее уж они лежат где-то на дне Днепра или таятся в безвестных урочищах.

Тщательно осмотрев рану, проводивший вскрытие профессор Фриксель дал свое заключение, и его слова были тут же записаны в протокол: «Его величество убит выстрелом в голову из кремневого ружья».

Это заключение было сенсационным. Дело в том, что во всех учебниках по истории утверждалось, что король Карл пал, сраженный ядром.

«Но кто сделал этот трагический выстрел?» – спросил Карл XV.

«Боюсь, это великая тайна, которую еще не скоро удастся раскрыть. Вполне возможно, что смерть его величества есть результат тщательно подготовленного убийства…»

Как же это случилось?

В октябре 1718 г. Карл двинулся на завоевание Норвегии. Его войска подошли к стенам хорошо укрепленной крепости Фредрикстена, расположенного в устье реки Тистендаль, близ Датского пролива. Армии был дан приказ начать осаду, но солдаты, цепеневшие от холода, едва могли рыть кирками мерзлую землю в траншеях.

Вот как описывал дальнейшие события Вольтер: «30 ноября (1 декабря по н. с.) в день Св. Андрея в 9 часов вечера Карл отправился осматривать траншеи и, не найдя ожидаемого успеха в работах, казался очень недовольным. Мефе, французский инженер, руководивший работами, стал уверять его, что крепость будет взята в течение восьми дней.

“Посмотрим”, – сказал король и продолжал обходить работы. Затем он остановился в углу, на изломе траншеи и, упершись коленями на внутреннюю отлогость траншеи, облокотился на парапет, продолжая смотреть на работавших солдат, которые трудились при свете звезд.

Король высунулся из-за парапета почти до пояса, представляя собою, таким образом, цель. В ту минуту подле него находились только два француза: один – его личный секретарь Сигюр, умный и дельный человек, поступивший к нему на службу в Турции и который особенно был предан; другой – Мегре, инженер… В нескольких шагах от них находился граф Шверин, начальник траншеи, отдававший приказание графу Поссе и генерал-адъютанту Каульбарсу.

Вдруг Сигюр и Мегре увидели, что король падает на парапет, испуская глубокий вздох. Они приблизились к нему, но он был уже мертв: картечь весом в полфунта попала ему в правый висок и пробила дыру, в которую можно было вложить три пальца; голова его запрокинулась, правый глаз вошел вовнутрь, а левый совсем выскочил из орбиты.

Падая, он нашел в себе силы естественным движением положить правую руку на эфес шпаги и умер в таком положении. При виде мертвого короля Мегре, оригинальный и холодный человек, не нашел ничего другого как сказать: “Комедия закончилась, пойдем ужинать”.

Сигюр подбежал к графу Шверину сообщить ему о случившемся. Они решили скрыть от войска весть о смерти короля, пока не будет уведомлен принц Гессенский. Тело завернули в серый плащ. Сигюр надел свой парик и шляпу на голову Карла XII, чтобы солдаты не узнали в убитом короля.

Принц Гессенский тотчас приказал, чтобы никто не смел выходить из лагеря, и приказал охранять все дороги, идущие в Швецию. Ему нужно было время принять меры к тому, чтобы корона перешла его жене, и воспрепятствовать притязаниям на корону герцога Голштинского.

Так погиб в возрасте 36 лет Карл XII, король шведский, испытавший величайшие успехи и самые жестокие превратности судьбы.»

Рассказ Вольтера записан со слов очевидцев, которые еще были живы в его время. Однако у Вольтера говорится о том, что Карл был убит «картечью в полфунта». Но криминалистическое исследование неоспоримо доказало, что король был убит пулей. Проводивший же вскрытие профессор Фриксель, естественно, не мог ответить на вопрос: было это дело рук подосланного убийцы или это был выстрел снайпера со стен крепости?

Общественность России не осталась равнодушной к результатам расследования в Стокгольме. Самым неожиданным оказалось то, что оружие, из которого был убит шведский король Карл, вдруг отыскалось в Эстляндии, в родовом имении Каульбарсов. Об этом в своих записках поведал 50-летний барон Николай Каульбарс в 1891 г. Сам штуцер, как семейная реликвия, 170 лет передавался из поколения в поколение. По поводу гибели короля Николай Каульбарс сообщил несколько любопытных подробностей. В частности, он писал: «Рассмотрение обстоятельств, при которых это случилось, исключает всякую возможность поражения неприятельской пулею, и в настоящее время не подлежит сомнению, что король был убит своим личным секретарем – французом

Сигюром. Несмотря на это, еще до последнего времени много было писано о таинственной смерти короля…

Во время бытности моей военным агентом в Австрии, однажды в разговоре с шведским посланником господином Аккерманом мы затронули вопрос о таинственной смерти шведского короля Карла XII; причем я не без удивления узнал, что в Швеции еще до самого последнего времени по этому поводу ходили и даже высказывались в печати самые разноречивые мнения – и что вопрос этот до сих пор все еще считается не вполне разъясненным.

Я тут же рассказал ему, что в хронике нашего семейства находятся данные, из коих явствует, что Карл XII был убит в траншеях под Фредрикстена личным своим секретарем, французом Сигюром, и что штуцер, который служил орудием смерти короля, до сих пор хранится в родовом нашем имении Меддерс Эстляндской губернии Везенберг-ского уезда».

Далее Каульбарс писал, что после того как король был найден убитым в траншее, Сигюр бесследно исчез. На его квартире был найден упомянутый штуцер, зачерненный одним только выстрелом. А много лет спустя, лежа на смертном одре, Сигюр заявил, что он – убийца короля Карла XII.

Версия Каульбарса была не нова, и причастность Сигюра к убийству Карла опровергал еще Вольтер, причем когда Сигюр был жив и находился в своем имении на юге Франции. Вольтеру удалось дважды поговорить со стариком, прежде чем тот отправился в мир иной.

«Я не могу обойти молчанием одну клевету, – писал Вольтер. – В то время в Германии распространился слух, что Сигюр убил короля шведского. Этот храбрый офицер был в отчаянии от подобной клеветы. Однажды, говоря мне об этом, он сказал: “Я мог бы убить шведского короля, но я был преисполнен такого уважения к этому герою, что если бы даже хотел чего-нибудь подобного, то не посмел бы!” Мне известно, что сам Сигюр дал повод к подобному обвинению, которому часть Швеции верит до сих пор. Он мне рассказывал, что, находясь в Стокгольме, он, в припадке белой горячки, бормотал, что убил короля, и, в бреду открыв окно, просил прощения у народа за это цареубийство. Когда же по выздоровлении он узнал об этом, то чуть не умер от горя.

Я его видел незадолго до смерти и могу уверить, что он не только не убивал Карла, но сам тысячу раз дал бы убить себя за него. Если бы он был виновен в этом преступлении, то это, конечно, было бы с целью оказать услугу какому-нибудь государству, которое хорошо бы его вознаградило. Но он умер в бедности во Франции и нуждался в помощи друзей».

Каульбарс выслал в Стокгольм две фотографии штуцера и сургучный слепок с одной пули, при нем сохранившийся. Пулю эту сравнили с отверстиями в черепе, и оказалось, что они «ни по наружному очертанию, ни по величине вовсе ей не соответствовали». Кроме того, оказалось, что входное отверстие в черепе расположено несколько выше выходного, то есть король был поражен снарядом, летевшим по нисходящей траектории, а следовательно, пулей, выпущенной врагом из крепости. Но король находился вне досягаемости ружейного огня!

«Карабин Каульбарса» из которого якобы был убит Карл, принадлежит к типу кремневых нарезных штуцеров XVII в. Короткий, снаружи граненый и очень толстый ствол, небольшого калибра, внутри содержит прямые и довольно частые нарезы.

Сведения, сообщенные Каульбарсом, заставили шведских криминалистов провести новое расследование. В 1917 г. повторно был вскрыт саркофаг, и за дело взялась авторитетная комиссия, составленная из историков и криминалистов. Были произведены опытные выстрелы по манекену, замерены углы, рассчитана баллистика, а результаты тщательно обработаны и опубликованы. Но к окончательному выводу комиссия прийти не смогла.

Экспертиза показала, что, находясь в траншее, Карл XII из-за большой дистанции практически был неуязвим для ружейного огня со стен Фредрикстена. А вот для засады условия были идеальные. Когда Карл появился в изломе траншеи и, высунувшись из-за бруствера, смотрел на стены крепости, он был прекрасно виден на фоне белого снега. Произвести прицельный выстрел по такой мишени не составляло особого труда. Стрелял превосходный снайпер: пуля попала точно в висок. Стрелявший находился сзади под углом 12–15 градусов, немного возвышаясь, что определяется по входному и выходному отверстиям в черепе Карла.

Последнее обстоятельство говорит о том, что позиция была выбрана не случайно: услышав звук выстрела, сопровождавшие Карла люди невольно обратили свой взгляд в сторону противника, к стенам Фредрикстена, а стрелок тем временем скрылся.

Кто же стрелял в шведского короля?

Недавно была высказана романтическая гипотеза о том, что имя убийцы якобы выгравировано на стволе штуцера в числе других фамилий – Adreas de Hudowycz (Адреас Гудович), который якобы являлся сербом по имени Адрий Гудович, а у сербов якобы имелись особые причины для убийства шведского короля. «Он имел сербское происхождение и находился на службе у польского короля Августа. В 1719 г. он из рук его получил диплом, подтверждающий, кроме сербского, и его польское графское достоинство за особые заслуги… В этом же году он уехал в Россию, поступив на службу в русскую армию офицером, где у него родился сын Василий Гудович (1719–1764). Но и далее эта фамилия не затерялась среди российских дворянских родов», и т. д., и т. п.

Судя по этому пассажу, под неведомым сербом по имени Андрия (а не Адрий – такого имени в Сербии нет) Гудович, очевидно, имеется в виду Андрей Павлович Гудович, который в начале XVIII в. вместе с братом Степаном переселился в Малороссию и служил в украинских казачьих полках. У него действительно был сын Василий Гудович (умер в 1764 г.) – генеральный подскарбий Малороссии. Внук Василия, Иван, фельдмаршал русской армии, в 1797 г. был пожалован в графское достоинство Российской империи. О том, что якобы кто-то из Гудовичей в 1719 г. получил от польского короля Августа «диплом, подтверждающий, кроме сербского, и его польское графское достоинство», в анналах истории до сих пор сведений не было. Что же касается «сербского» происхождения Гудовичей, то о нем тоже до сих пор ничего не было известно. Гудовичи – старинный польский дворянский род. Родоначальник – Станислав, шляхтич герба Одровонж, в 1567 г. получил грамоту короля на имение Гудайце, отчего произошла фамилия Гудович. Его прямым потомком (правнуком), происходившим от младшего сына Станислава, Ивана, и являлся Андрей Павлович Гудович.

Впрочем, был и еще один Андрей Гудович – внук А.П. Гудовича, друг и ближайший соратник императора Петра III. В 1762 г. он был послан в Курляндию для подготовки избрания курляндским герцогом дяди императора – принца Георга (Жоржа) Голштинского. Не тогда ли появилось его имя на пресловутом штуцере Каульбарса? И вообще – каково происхождение «штуцера Каульбарса», какова его история? Насколько он аутентичен? Действительно ли из него был убит король Карл, ведь экспертиза вроде бы этого не подтвердила? Вопросы остались без ответа.

Официального расследования гибели Карла не было. Народу Швеции объявили, что их король убит ядром, а отсутствие левого глаза и огромная рана на голове не вызывали в этом больших сомнений.

В те далекие времена примерно там, где сейчас находится самый центр современного Санкт-Петербурга, между Троицкой площадью и зданием Нахимовского училища, в начале XVIII в. существовало древнее языческое капище. Его главной достопримечательностью и ценностью для чухонцев была причудливо искривленная балтийскими ветрами священная сосна. По ней жрецы точно предсказывали грядущие наводнения и даже могли указать уровень подъема воды: во время волховских мистерий на этой высоте на корявых ветвях дерева появлялись «огни святого Эльма», что неизменно приводило в мистический трепет зрителей.

Естественно, чухонским старцам не слишком пришлось по нраву соседство беспокойного белого царя, затеявшего на берегах Невы грандиозное строительство. Поэтому волхвы сначала очень осторожно, а потом все смелее и громче начали пророчествовать о странных и ужасных несчастьях, неминуемо ожидающих в будущем строящийся по велению царя город и всех его жителей. Они наивно надеялись, что царь услышит их и, узнав всю горькую правду о будущем, одумается и бросит свою опасную затею. Да, Петр I услышал их, но вот относительно дальнейшего волхвы просчитались.

Передаваемые из уст в уста и не на шутку будоражившие народ мрачные пророчества чухонских старцев вкупе с крайне переменчивым военным счастьем в бесконечных баталиях со шведами не улучшали царского настроения.

Не откладывая дела в долгий ящик, царь решил раз и навсегда покончить с «чухонскими чудесами». Краснея от натуги и матерясь сквозь зубы, Петр самолично срубил старую священную сосну и приказал отправить на дрова в солдатские кухни. А жрецам, чтобы больше не болтали чего ни попадя, приказал отрубить головы.

Перед казнью чухонские старцы, имен которых история не сохранила, сделали последние пророчества: каждый из трех языческих жрецов дал свой собственный прогноз развития событий в далеком будущем. Причем все они были неразрывно связаны с разоренным царем святилищем и местом их жестокой казни.

Первый из волхвов пробормотал заклинания и, стоя на коленях перед плахой, провещал:

– Заложенный царем новый город простоит ровно триста лет – столько же, сколько отпущено времени правления его потомкам. А потом городу на Неве быть пусту!

Фактически жрец «отпустил» заложенному Петром I в 1703 г. на Неве городу столько же лет, сколько правлению династии Романовых. Это достаточно хорошо известное предсказание имеет множество различных вариантов толкования. По одному из них, город утонет, весь уйдет под воду во время небывало сильного наводнения. Согласно другим, население вымрет от страшных болезней, голода и тому подобного.

Надо признать, что жуткое пророчество древнего чухонского волхва чуть было не исполнилось в страшные дни блокады во время Отечественной войны, но тогда до трехсотлетия города оставалось еще 60 лет.

Второй чухонский старец предсказал, перед тем как его лишили головы:

– Все проживающие на территории России финно-угорские народы объединятся в «Коотимаа», и тогда придет неминуемый конец владычеству белых царей!

«Коотимаа» – «общий дом финнов» – так называется некое почти мифическое единение всех финно-угорских народов, населяющих необъятную Россию. Это пророчество можно понимать не только как указание на неизбежное падение самодержавия в России, но и как предсказание неизбежного конца главенствующей роли представителей славянской расы.

Третий жрец перед смертью предрек, громко выкрикнув в серое низкое небо:

– Город Петра исчезнет с лица земли, когда в нем будут захоронены «три царя с востока»!

Царский приказ выполнили неукоснительно: чухонских жрецов-пророков обезглавили. Но казнь проходила при стечении народа, и последние слова чухонских старцев слышали многие.

Как выяснилось в последнее время, когда открылись доступы ко многим ранее спрятанным в секретных архивах документам, о пророчествах чухонских старцев прекрасно знали и лидеры большевиков, взявшие власть в октябре 1917 г. Особенное внимание эти пророчества привлекали у руководителей «вооруженного отряда партии» – ВЧК-ГПУ-НКВД.

Некоторые независимые эксперты-политологи, занимающиеся изучением национального вопроса в России, полагают, что Ленин, серьезно опасаясь катаклизма в Петрограде и создания пресловутого «Коотимаа» – «общего финского дома», очень быстро согласился дать независимость Финляндии. О пророчествах ему сообщил Дзержинский. Тогда же было принято решение о создании «преторианской гвардии» большевиков – красных латышских стрелков – в противовес возможному объединению финно-угорских народностей под флагом контрреволюции.

Судьба большинства из этих «преторианцев» оказалась незавидной: их уничтожили свои же товарищи, и, возможно, роковую роль здесь сыграли все те же древние предсказания.

Самое любопытное, что не исключено влияние предсказаний чухонских волхвов и на принятие решения о построении мавзолея В.И. Ульянова-Ленина в Москве на Красной площади и бальзамировании тела «вождя мирового пролетариата». Ведь Владимир Ильич вполне мог стать третьим «вождем-царем», рожденным на востоке и захороненным в Санкт-Петербурге, пусть даже и переименованном в Ленинград.

Известно, что вопросами национальной политики в СССР занимался лично товарищ Сталин, любовь которого к спецслужбам прекрасно знали все соратники. Постоянно учитывавший личные интересы в борьбе за безраздельную власть, «отец народов» согласился предоставить автономии народам Коми, Чувашии, Мордовии, Марий Эл и Удмуртии. В то же время, внимательно изучив предоставленные чекистами материалы, вождь дал распоряжение немедленно разыскать и ликвидировать всех, еще возможно оставшихся, тайных и явных чухонских старцев. Приказание генсека выполнили быстро и четко, «для верности» ликвидировав пару-тройку сотен подозреваемых. Так было окончательно покончено с волхвами.

Накануне ввода советских войск в Прибалтику и назревавшего конфликта с Финляндией в массовом порядке из Ленинградской области выселялись лица финно-угорских национальностей – «Коотимаа» НКВД была ни к чему! Так в Тверской области и других местах средней России появились целые поселения карелов, которые уже никогда больше не вернулись на места своего прежнего проживания.

К сожалению, в своей книге Пикуль не смог избежать фактической ошибки: он написал, что Лезюр опубликовал текст завещания; это не так – в памфлете был лишь пересказ документа, хотя и подробный.

Пик интереса к памфлету Лезюра между тем во Франции быстро прошел, а после изгнания Наполеона из России о книге практически забыли. Новый скандал, связанный с петровским завещанием, разразился через четверть (без малого) века, когда в 1836 г. опять-таки в Париже на прилавках магазинов появилась книга Фридриха Гальярде «Записки кавалера де Эона». Это были беллетризованные мемуары известного авантюриста, французского дипломата и разведчика, состоявшего с 1755 по 1760 г. при французском посольстве в Петербурге.

Искусством конспирации де Эон владел настолько умело, что 48 лет его считали мужчиной, а 38 – женщиной. В период царствования императрицы Елизаветы Петровны де Еон играл роль тайного дипломатического агента Людовика при русском дворе и одновременно шпиона, приставленного к французскому посланнику (о нем речь дальше).

Гальярде впервые и опубликовал текст того самого завещания Петра I, которое пересказал в своей книге Лезюр. Документ этот, как утверждал Гальярде, раздобыл в свое время кавалер де Эон. Гальярде писал: «В 1757 г. кавалер де Эон привез (в Париж) драгоценный документ, открытый им благодаря его безграничной дружбе (с императрицей) и бесконтрольным изысканиям в самых секретных царских архивах. Документ этот, о котором с тех пор заговорил весь свет, существование которого было известно, но которого никто не мог достать или списать, был тайно вручен де Эоном, вместе со специально написанным им сочинением о России министру иностранных дел аббату Берни и королю Людовику XV».

Документ настолько интересен, что процитируем его полностью, тем более что последний раз он в таком объеме публиковался на русском языке 120 лет назад. Итак:

«Полудержавному властелину» приходилось бороться с жестокими и жадными князьями Долгоруковыми, типичным боярином допетровской эпохи Голицыным. Меншикову удалось отстранить пытавшегося нейтрализовать Верховный совет Петра Толстого, с которым ранее он был в союзе и вместе возводил на престол Екатерину. Теперь же Александр Данилович вступил в тесный союз с графом Андреем Остерманом, хитрым дипломатом, способности которого к политической интриге Меншиков, как оказалось впоследствии, недооценил.

Деятельность правительства Екатерины I ограничивалась в основном мероприятиями частного характера. Было восстановлено деление провинций на уезды, несколько сокращено количество бюрократических учреждений аппарата управления, уменьшена подушная подать, облегчена служба дворян, городовые и губернские магистраты и ратуши стали подчиняться воеводам.

В мае 1727 г. Екатерина I умерла. По настоянию Меншикова она назначила своим преемником царевича Петра. Тому было лишь 12 лет, поэтому страной должен был править регент. Поскольку Петр был обручен с дочерью Меншикова, вполне естественно, что регентом стал именно Александр Данилович. 13 мая 1727 г. он первым в России получил титул генералиссимуса.

Однако стать регентом Меншиков не успел. Соотношение сил при дворе изменилось. Долгоруковым и Остерману удалось совершить переворот. 8 сентября 1727 г. Меншиков был обвинен в измене и хищениях государственной казны и арестован. Его огромное имущество и владения конфисковали, а самого вместе с семьей отправили в Березов Тобольской губернии (ныне Березово Тюменской обл.). Долгоруковы поспешили объявить новой невестой Петра II сестру князя Ивана Долгорукова. Власть оказалась в руках старой аристократии.

Меншиков прожил в сибирской ссылке менее полутора лет. Скончался он 12 ноября 1729 г. и был погребен у алтаря выстроенной его же руками деревянной церкви. Полтора месяца спустя умерла Мария Меншикова.

Донесения об их смерти дошли до Петербурга уже тогда, когда самого Петра II не было в живых: он скончался от оспы 19 января 1730 г., в день, назначенный для его свадьбы с княжной Екатериной Долгорукой.

Справедливости ради следует отметить, что незадолго до смерти Петр II, испытывая, очевидно, угрызения совести и сознавая несправедливость своего решения по меншиковскому делу, отдал распоряжение о возвращении детей Меншикова из ссылки. Они вернулись из Сибири в Петербург в 1730 г., и им была возвращена некоторая часть конфискованного имущества их отца.

Со временем пелена секретности, скрывавшая это предприятие, спала, но некоторые его детали так и остались невыясненными, хотя прожект, которым Вильстер ухитрился было соблазнить Петра I, неоднократно привлекал внимание историков. Одним из них был некто И. Зейдель. В 1867 г. он опубликовал в журнале «Морской сборник» статью, в которой весьма путано изложил ход событий и еще более путано их подоплеку.

Согласно описанию Зейделя, в начале XVIII в. в Стокгольме была получена петиция от индоокеанских пиратов шведского происхождения. Они испрашивали у властей амнистии и права на возвращение на родину. Король Карл XII с готовностью простил своих многогрешных подданных, а наследовавшая ему королева Ульрика подтвердила решение брата.

Решение это объяснялось, конечно, не христианским милосердием, а надеждой на то, что раскаявшиеся грешники вернутся на родину не с пустыми руками. Для шведской казны, истощенной войной, пиратская добыча была бы даром небес. Однако никаких последствий высочайшее милосердие не породило, так как индоокеанские пираты в Стокгольме не объявились. Зато там возник прожект создания шведской колонии на острове Мадагаскар. Из числа шведских подданных к нему были причастны командор Ульрих, вице-адмирал Вильстер и штатный секретарь министерства иностранных дел фон Гепкен.

Наместник шведской короны на острове Каспар Вильгельм Морган решил обратиться к королю. Учитывая ограниченные возможности шведской казны, опустошенной Северной войной, он предложил на свои средства снарядить 30 кораблей. Шведское же участие в предприятии предлагалось ограничить одним или двумя кораблями. Для большей убедительности Морган разыскал среди своих коллег (бывших подчиненных) две или три дюжины шведов и убедил их подписаться под прошением с просьбой о помиловании.

В Стокгольме сложилось впечатление, что на Мадагаскаре есть соотечественники, которые могут быть опорой в деле освоения острова. А тут еще Морган заявил, что европейские пираты на Мадагаскаре и тамошние аборигены желают стать шведскими подданными. Все это сочеталось с обещаниями сказочных прибылей, и неудивительно, что королевские министры не устояли перед соблазном.

Затем прожект был утвержден в высочайших инстанциях, но к его реализации удалось приступить лишь в 1721 г., после окончания Северной войны. Доля государственного участия в предприятии была при этом увеличена. Общее руководство всем предприятием возлагалось на капитана-командора шведского флота Карла Ульриха.

Специальная секретная инструкция предписывала ему организацию четкого взаимодействия с эскадрой Моргана, а так как последний тогда находился в Лондоне, то Ульрих должен был отправиться туда инкогнито для установления негласного контакта с английским пиратом. Затем ему надлежало следовать на Мадагаскар для создания там колонии и приведения в шведское подданство тамошнего населения.

Таким образом, в прожекте, адресованном Петру I, имела место мистификация, и автором ее был, очевидно, Вильстер. Во всяком случае, то, что он предлагал россиянам, являлось вариантом прожекта, предложенного шведам от лица Моргана. Разница была в некоторых деталях. Причем объяснений на этот счет господин Вильстер не представил. В частности, на Мадагаскаре обнаружилось некое королевство.

Владыка его искал европейского покровителя, роль которого господин-прожектер и предлагал русскому царю.

Надо сказать, что Петр заинтересовался прожектом Вильстера, в частности, он пожелал ознакомиться с деталями шведской экспедиции на Мадагаскар. Тогда Вильстер посоветовал царю подкупить штатного секретаря министерства иностранных дел Швеции фон Гепкена, что, судя по всему, и было сделано – секретная инструкция командору Ульриху попала в руки Петра I. Ознакомившись с ее содержанием, он принял решение отправить в Индийский океан экспедицию, однако круг ее задач был расширен.

Во-первых, Вильстер должен был передать письмо Петра мадагаскарскому владыке и договориться с ним об установлении дипломатических и торговых отношений между двумя странами. Планировалась также организация мадагаскарской миссии в Петербург, желательно во главе с самим королем.

Во-вторых (и это была наиболее секретная часть), Вильстер должен был следовать из Мадагаскара в Индию, а точнее в Бенгалию, дабы передать послание Петра I Великому Моголу, а также договориться об установлении дипломатических и торговых отношений между Индией и Россией.

Ясно, что Петр I планировал экспедицию в Индийский океан не для колониальных захватов, а для расширения дипломатических и экономических контактов своей державы со странами Востока. А для того чтобы европейские недруги не ставили препоны задуманному, царь принял меры по обеспечению секретности. Прежде всего, вицеадмирал Вильстер, хотя и был назначен начальником экспедиции, никакого участия в ее подготовке не принимал. Более того, его препроводили в Рогервик (впоследствии Балтийский порт), где до самого начала плавания он жил в доме коменданта в строжайшей изоляции, на положении узника.

Когда эскадра Вильстера вернулась в Ревель, царь был огорчен, но от своего решения не отказался. Корабли экспедиции по просьбе Вильстера были заменены фрегатами «Принц Евгений» и «Крюйсер». Однако в навигации 1724 г. они плавали уже совершенно с другими целями, т. е. экспедиция была отменена.

Чем же объясняются причины отказа от экспедиции в Индийский океан?

Видимо, для русского флота в петровскую эпоху подобный вояж был слишком сложен: Россия не имела необходимых для этого людей и кораблей. Таково мнение видного историографа русского флота Ф.Ф. Веселаго.

Истинные препятствия заключались в другом. Начнем с того, что на Мадагаскаре в то время не существовало никакого государства, а тем более короля из европейцев. Следовательно, устанавливать дипломатические отношения было не с кем. Русская коммерция на острове также была невозможной. Европейские пираты имели своих клиентов, да и возможность контактов с ними была очень проблематичной.

Что же касается аборигенов, то французы надолго привили им ненависть ко всем белым. К тому же они вряд ли смогли бы представить для обмена что-либо достойное внимания. И, наконец, всякое проникновение русских купцов на Мадагаскар вызвало бы противодействие европейских колониальных держав (прежде всего Франции). Дело в том, что от мысли овладеть Мадагаскаром французы не отказались. Они обосновались поблизости, на Сейшельских островах, и, без всякого сомнения, русское начинание вызвало бы у них активное противодействие. Не менее враждебной была бы реакция Англии.

Таким образом, вся мадагаскарская часть прожекта не что иное, как следствие дезинформации. Что же касается автора этой затеи, то трудно давать ему категорическую характеристику. Или Вильстер – провокатор, засланный в Россию с целью втянуть ее в конфликт с колониальными державами Европы. Или он простодушный и малоосведомленный моряк, стремившийся протолкнуть, хотя бы и нечистыми методами, проект, в целесообразность и реальность которого искренне верил.

А теперь перейдем к индийской части Индоокеанской экспедиции Петра I. После крестовых походов состоятельные западноевропейцы возымели страсть к восточным пряностям, а также к предметам роскоши, которые производились большей частью в Индии.

Индийские товары со временем стали непременной принадлежностью рынков Европы, и торговля ими сделала процветающим не одно коммерческое предприятие. Однако все это будет позже, а поначалу товары из Индии поступали к европейцам в ограниченном количестве, пройдя через многие руки.

К концу XV в. европейская торговля с Индией еще более осложнилась. Турки, захватившие Северную Африку, стали брать с купцов поистине грабительские пошлины, а корсаров развелось так много и они настолько преуспели в своем ремесле, что мореплавание на востоке Средиземноморья нередко вообще прекращалось. Одним словом, возникла острая необходимость найти какой-либо иной путь в Индию.

И его нашли португальцы. Стоит ли удивляться тому, что сравнительно небольшие их отряды закреплялись в ключевых районах Индостана, где вели торговлю, весьма похожую на грабеж. Однако маленькая Португалия, в экономике которой ведущее место принадлежало торговле, а не промышленности, не смогла сохранить свою монополию на Индию.

Как видим, замысел экспедиции был нереален с политической и экономической точек зрения. И Петр I со временем осознал это. В немалой степени изменению царских планов способствовала информация, полученная из зарубежных источников. Так, в 1724 г. в Ревеле объявился вышеупомянутый командор Ульрих (как и Вильстер, он решил сменить подданство). О своей службе под шведскими знаменами командор рассказал весьма подробно. Поведал он, в частности, об экспедиции на Мадагаскар в 1722 г. и о ее бесславном завершении.

Судя по всему, именно рассказ Ульриха и повлиял на решение Петра I отменить экспедицию.

После рождения Михайлы Ломоносова стала поступать помощь от казны. По повелению свыше в 1722 г. Миша Ломоносов был отправлен для обучения грамоте в школу на Выг. Чтобы ему было не скучно, с ним отправили двоюродного брата по матери – Петра Корельского. Во время пребывания Михайлы в школе от побоев мужа умирает мать мальчика. Петр I же, чтобы исключить попытки староверов спекулировать незаконнорожденным сыном, в 1724 г. коронует Екатерину Алексеевну.

Об этом сыне Петр I поведал на смертном одре главе Синода Феофану Прокоповичу. По преданиям, он повелел Феофану: «Обучи, владыка, его в московских школах и приобщи его к сану священника или государственного служащего, на что он будет способен».

В 1730 г. Михайлу Ломоносова втайне от мачехи увезли в Сийский монастырь, чтобы по установившейся зимней санной дороге доставить его в Москву.

В первых числах февраля 1731 г. настоятель Заиконо-Спасского монастыря в Москве Герман Копцевич зачислил Михайлу в школу при монастыре с содержанием за счет монастыря. Это могло быть сделано только по особому повелению главы Синода Феофана Прокоповича. Глава Синода вскоре, повысив Копцевича в сане, убрал его подальше от Москвы и Петербурга, чтобы он не разгласил тайну. Синод вскоре переехал в Петербург, и тогда же Ломоносов в числе 12 человек был направлен в Петербургскую академию, где как раз собирались послать за границу трех студентов для обучения наукам и горному делу. Феофан добился, чтобы в их число включили Ломоносова. В 1736 г., умирая, глава Синода призвал дочь Петра I Елизавету и открыл ей тайну отца. В это время ожидали смерти императрицы Анны Иоанновны, и слухи о происхождении Ломоносова были нежелательны. Поэтому верные Елизавете люди сделали все, чтобы Михайла не вернулся домой до срока.

6 июля 1740 г. Ломоносов женился на Христине Цильх, а осенью Елизавете донесли, что жена Михайлы забеременела. Из опасений, что немцы располагают сведениями о происхождении Ломоносова и могут воспользоваться ими в политических целях, Михайлу отзывают на родину. 23 февраля 1741 г. Шумахер выслал в Марбург для Ломоносова 100 рублей золотом на переезд. 8 июня 1741 г. будущее светило науки вернулся морем в Петербург и сразу получил место в академии.

25 ноября 1741 г. Елизавета взошла на престол. Не забыла она и брата: в первые же месяцы царствования она произвела Ломоносова в адъюнкты академии с содержанием в 360 рублей.

В 1745 г. она подписала указ о производстве Ломоносова в профессора академии, а 1 марта 1753 г. по указу императрицы Михайле Васильевичу были присвоены права дворянства. Ему отвели 9000 десятин земли и 212 душ крепостных.

Совсем иначе отнеслась к Ломоносову Екатерина, которая опасалась претендентов на трон. Возможно, ей была известна тайна происхождения Ломоносова, и она с ним расправилась в первую очередь. Случилось это на поминальном обеде по случаю кончины Елизаветы. В роду Корельских говорили, что на том обеде супруги Ломоносовы были отравлены медленно действующим ядом. Они сильно занемогли, причем одновременно. Михаил Васильевич обезножел, а его жена едва передвигалась. Целый год, до января 1763-го, Ломоносов не посещал академию. Летом 1764 г. Екатерина II изволила навестить Ломоносова в его доме. Вероятно, ей хотелось воочию убедиться, что отрава действует.

Ломоносов же не ведал подоплеки всех дворцовых интриг. Его заботой была слава отечественной науки. 4 апреля 1765 г. он умер в собственном доме, не оставив наследника по мужской линии.

Конечно, предложенная Василием Корельским версия о происхождении Ломоносова крайне интересна, но страдает отсутствием документальных подтверждений, что, в общем-то, неудивительно. Существуют и косвенные доказательства, хотя бы внешнее сходство. Ломоносов был высокого роста, узкокостный, полнощекий, румяный, с тонкими ногами, маленькими ступнями и миниатюрными кистями рук. То же самое можно сказать и о внешнем облике Петра I. Как и Петр, Ломоносов, погорячившись, мог поколотить нерадивых в научной работе. Поражает также и разносторонность научных интересов как царя, так и Михайлы Васильевича.

Был ли Ломоносов сыном Петра I? Как известно, в нашей истории все может быть.

В 1700 г., стремясь предупредить вторжение шведов в Ижорскую землю, Пётр выслал им навстречу войско под начальством Брюса, носившего уже чин генерал-майора артиллерии. Но неслаженность действий различных ведомств привела к тому, что Яков Вилимович не смог быстро собрать стоявшие в разных местах полки. В кабинетных делах Петра сохранилась запись: «28 июля 1700 посланы из Москвы Яков Брюс, Иван Чамберс, Василий Корчмин до Новгорода наскоро. Они поспели в Новгород в 15 дней, за что гнев восприял от его величества Яков Брюс и от команды ему отказано».

Однако царская опала не была продолжительной. Дальнейшие события и особенно поражение под Нарвой показали, что не только Брюс, но и всё русское войско ещё не готово было противостоять шведской армии. В 1701 г. Брюса направили в Новгород вместо новгородского воеводы князя И.Ю. Трубецкого, взятого в плен под Нарвой.

Яков Вилимович спешно принялся укреплять город, строить пушечный двор, изготавливать снаряды, обучать пушкарей.

Русская армия начала новое наступление. Брюс, не успев обжиться в Новгороде, кочевал со своими пушками по военным дорогам. В 1702 г. при его участии был взят Шлиссельбург, потом другие крепости, занятые шведами. Под его началом были открыты навигацкая, артиллерийская и инженерная школы.

Письма Якова Вилимовича почти не раскрывают его личной жизни, это деловые сообщения о количестве пушек и артиллерийских припасов, о выполненных царских поручениях и т. д. Казалось, личной жизни у него не было вовсе, все его помыслы и старания посвящены служению России. И всё-таки этот суровый, замкнутый человек знал увлечения и волнения, понятные немногим: он был страстным коллекционером. Брюс собирал картины, древние монеты и редкие минералы, гербарии. Он владел несколькими языками и имел богатейшую по тем временам библиотеку. О широте научных познаний и интересов Брюса говорят его книги – по математике, физике, химии, астрономии, медицине, ботанике, истории, искусству и т. д. Но особенно гордился Яков Вилимович домашней кунсткамерой – собранием различных раритетов и «курьёзов».

В описи кабинета, составленной после его смерти, значатся, например, такие вещи: «зеркало кругловитое небольшое, в котором кажет большое лицо»; «раковин разных больших и малых 99»; «туфли китайские, плетённые из травы»; «гриб каменный»; «тыква индейская»; «кость мамонтовой головы»; «янтари, в которых есть мушки»; коробочка с «маленькой натуральной змейкой» и тому подобные диковины. Некоторым предметам чиновники даже не могли дать определение и писали просто: «некакой фрукт продолговатый», «два мячика некакого фрукта»… Недаром французский посланник Кампредон, советуя в 1721 г. своему правительству, каким образом завоевать расположение Брюса, подчёркивал, что Яков Вилимович не из тех, кого можно подкупить деньгами, и предлагал использовать его собирательский азарт: «Его королевское величество доставил бы ему большое удовольствие, если бы подарил ему гравированное по приказанию покойного короля собрание эстампов королевских дворцов».

В 1697 г. предприимчивый устюжский мужик В.В. Атласов был послан обследовать камчатские земли. Вернувшись в Москву, он привёз с собой маленького желтокожего человека. Атласов забрал его у камчадалов, которые поведали любопытную историю. Года два назад к их берегу прибило большую лодку с незнакомыми людьми. Непривычные к суровому быту и скудной еде камчадалов, чужеземцы быстро умирали. Остался лишь один. В отчёте, составленном в 1701 г., Атласов отмечал: «А нравом тот полонёник гораздо вежлив и разумен». Когда пленник увидел русских землепроходцев, в которых чувствовалась принадлежность к цивилизованному миру, то «зело плакал» от радости. Чужеземец успешно осваивал русский язык. В Москве удалось наконец выяснить, что это – японец. Он был первым японцем, которого увидела Россия. И даже официальные чины не вполне представляли, где находится его страна и что за люди там живут. Атласов в отчёте именовал его «индейцем». В бумагах же Приказа артиллерии его назвали и того хитрее: «Апонского государства татарин именем Денбей».

А энергичный Пётр уже строил далеко идущие планы. Передав Денбея под опеку Приказа артиллерии, царь повелел: «А как он, Денбей, русскому языку и грамоте изучится, и ему, Денбею, учить своему японскому языку и грамоте робят человек 4 или 5». Насчёт вероисповедания Пётр распорядился Денбея не притеснять: «А о крещении в православную христианскую веру дать ему, иноземцу, на волю и его, иноземца, утешать и говорить ему: как он русскому языку и грамоте навыкнет и русских робят своему языку и грамоте научит – и его отпустят в Японскую землю». Но скорее всего Денбею так и не удалось вернуться к родным берегам. Известно, что он со временем крестился под именем Гавриила, а школа переводчиков с японского действовала в Москве до 1739 г.

Брюс, который в качестве главы Приказа артиллерии опекал и «утешал» Денбея, начал грезить Японией. Брауншвейгский резидент в России Ф.-Х. Бебер в своих «Записках» рассказывает, что Брюс мечтал найти путь из России в Японию и послал экспедицию, которая отчалила от дальневосточного побережья на поиски этой неведомой земли, но в бурю погибла. Ещё Вебер сообщал: «У сего Брюса был кабинет китайских редкостей, и он очень сожалел, что невозможно никак приобрести точных сведений о положении и особенностях Китайского государства, потому что наряжаемые туда посольства и все русские купцы не имеют права оставаться там долее 3 или самое большее 4 месяцев».

Пётр давал Брюсу и весьма деликатные поручения: поиск в Европе умов и талантов, которые могли бы послужить процветанию России. В 1711 г. царь отправил его в Берлин «для найму мастеровых людей знатных художеств, которые у нас потребны». Вполне доверяя широким познаниям и деловой экономности Брюса, царь в сопроводительной грамоте писал: «И что он, генерал наш, им в контрактах обещает и заключит, то от нас всё сдержано будет без умаления».

Брюс был возведён в графское достоинство и получил в награду 500 крестьянских дворов. В.Н. Татищев утверждал, что Пётр, желая придать Брюсу более значительности на переговорах, намеревался сделать его действительным тайным советником. Это второй после канцлера чин «Табели о рангах». Но честный и щепетильный Брюс отказался и «сам его величеству представлял, что хотя он подданой, но иноверец, оный чин ему неприличен и может впредь его величеству подать причину к сожалению».

Камер-юнкер Ф.-В. Берхгольц, прибывший в Россию в свите герцога Голштинского, отмечал в своём дневнике, что русский царь оказывал

Брюсу особенное расположение. Так, на свадьбе дочери И. Мусина-Пушкина в 1721 г. Пётр «сидел недалеко от входных дверей, но так, что мог видеть танцевавших, около него сидели все вельможи, но его величество большею частью разговаривал с генерал-фельдцейхмейстером Брюсом, сидевшим подле него с левой стороны». Брюс был не только верным исполнителем державных замыслов Петра, но и принимал участие в его семейных делах. Пётр поручил Якову Вилимовичу регулярно посещать царевича Алексея, очевидно, надеясь, что беседы умного и широкообразованного человека повлияют на непутёвого наследника. При дворе царевича состояла и супруга Брюса Мария Андреевна (Маргарита Мантойфель). Заметим, что под смертным приговором Алексею Брюс свою подпись не поставил.

Весной 1723 г. Пётр праздновал очередную годовщину бракосочетания с Екатериной. Яков Вилимович, распоряжаясь торжествами, устроил в Петербурге грандиозную процессию кораблей, поставленных на полозья и запряжённых лошадьми.

В 1724 г. во время коронации Екатерины Брюс нёс перед ней императорскую корону, а супруга Брюса была в числе пяти статс-дам, поддерживавших шлейф Екатерины. А в следующем году Брюсу пришлось в последний раз служить своему державному другу – он был главным распорядителем на похоронах Петра I.

Екатерина I, утвердившись на русском престоле, не забыла заслуг Брюса, наградила его орденом Александра Невского. Но увидев, как «птенцы гнезда Петрова», прежде дружно служившие русскому государству, начали враждовать, делить почести и сферы влияния при дворе Екатерины, Брюс в 1726 г. предпочёл удалиться в отставку в чине генерал-фельдмаршала. В 1727 г. он купил у А.Г. Долгорукого подмосковное имение Глинки, разбил регулярный парк, выстроил дом с обсерваторией и безвыездно уединился в имении, занимаясь любимыми науками. Он увлёкся медициной и оказывал помощь окрестным жителям, составляя лекарства из трав. Брюс скончался в 1735 г., немного не дожив до 66 лет. Детей у него не было.

Однако со временем в памяти народной упрочился иной образ Брюса – колдуна и чернокнижника. Повод для подобных подозрений Брюс подал ещё в молодости. В конце XVII в. в Москве была построена Сухарева башня, и москвичи с суеверным страхом стали замечать, что время от времени ночной порой в верхних окнах башни мерцал таинственно свет. Это друг царя Ф.Я. Лефорт собирал «Нептуново общество», увлекавшееся, по слухам, астрологией и магией. В общество входили ещё восемь человек и среди них – сам любознательный царь, неразлучный с ним Меншиков и Яков Брюс.

Тяготение к тайноведению у Брюса было, можно сказать, наследственным. Его предок шотландский король Роберт Брюс в XIV в. основал Орден святого Андрея, объединивший шотландских тамплиеров. По преданию, Яков Брюс после смерти Лефорта возглавил «Нептуново общество». Кроме того, на Сухаревой башне он занимался астрономическими наблюдениями. Репутация «звездочёта» и глубокие научные познания Брюса порождали среди обывателей фантастические легенды. Как рассказывал П.И. Богатырёв в очерках «Московская старина», москвичи уверились, «будто у Брюса была такая книга, которая открывала ему все тайны, и он мог посредством этой книги узнать, что находится на любом месте в земле, мог сказать, у кого что где спрятано… Книгу эту достать нельзя: она никому в руки не даётся и находится в таинственной комнате, куда никто не решается войти».

Основой для подобных преданий могли послужить реальные факты. Чиновники, составлявшие опись кабинета Брюса, нашли там немало необычных книг, например: «Философия мистика на немецком языке», «Небо новое на русском языке» – так обозначено в описи. Была и вовсе загадочная книга, состоявшая из семи деревянных дощечек с вырезанным на них непонятным текстом. Народная же молва утверждала, будто магическая Брюсова книга принадлежала некогда премудрому царю Соломону. И Брюс, не желая, чтобы она после его смерти попала в чужие руки, замуровал её в стене Сухаревой башни. А после того как башня была разрушена, стали поговаривать, что случилось это неспроста и виной всему – могучие и опасные чары, заключавшиеся в Брюсовой книге. Да и саму смерть Брюса порой приписывали его магическим экспериментам.

В качестве мага и чернокнижника Брюс фигурирует и в сочинениях русских романтиков: в повести В.Ф. Одоевского «Саламандра», в незавершённом романе И.И. Лажечникова «Колдун на Сухаревой башне».

Новая реальность XX в. вносила в легенды о Брюсе свои коррективы. Утверждали, будто он не умер, а создал воздушный корабль и улетел на нём неведомо куда. Царь же повелел книги его замуровать в Сухаревой башне, а все снадобья – сжечь. Таким образом разрастался и варьировал целый свод сказаний, в котором Брюс представал чем-то вроде русского Фауста.

В судьбе Брюса действительно есть что-то загадочное. Неясно, где и как сын служилого дворянина, на четырнадцатом году записанный в «потешные», сумел получить такое блестящее образование, которое позволило ему затем овладеть глубокими познаниями в самых различных областях науки? Непроницаемыми для постороннего взгляда остались его внутренний мир и домашняя жизнь, особенно в последние годы, проведённые почти в отшельническом уединении.

В свое время в бывшей брюсовской усадьбе с помощью местных краеведов открыли музей. Его деятельность несомненно поможет прояснить немало «белых пятен» в биографии одного из самых видных сподвижников Петра I.

«У тирана было два родных брата Гвоздевых. Один из них был начальником при дворе, другой же часто имел обычай потешаться и шутить за царским столом… Однажды, когда он особенно прибегал к шуткам, тиран велел ему отойти от стола и тем временем приказал принести кипящие щи. Затем тиран велел его позвать и подойти поближе. Как только тот подошел и склонил голову (в поклоне), тиран опрокинул ему на голову эти кипящие щи с капустой. Тот закричал от боли: «Помилуй ради бога, величайший царь!» и побежал от стола, но тиран, выхватив нож, догнал Гвоздева, схватил за руку и вонзил в него свой нож. От полученной раны тот упал. Его подхватили и вынесли на двор.

Тиран вскоре стал раскаиваться в своем поступке. и позвал врача, велев заняться врачеванием. Однако врач нашел его уже мертвым. Вернувшись, на вопрос царя он ответил: “Бог лишь единожды вкладывает в человека душу, и коль она его покинула, то никому не дано призвать ее обратно”. Тиран, досадливо махнув рукою, проговорил: “Так пусть дьявол приберет его, раз он не пожелал ожить!”»

Шло время. Менялись цари, менялись шуты, менялись нравы. Преобразователь России Петр Великий также любил шутов. Подаренный ему в детстве карлик Еким Волков по прозвищу Комар, по его словам, во время стрелецкого бунта в 1698 г. спас ему жизнь, предупредив о смертельной опасности. Кроме того, он часто давал весьма дельные советы, ибо был смышлен и наблюдателен. Кроме Екима Волкова, при дворе Петра обычно находилось еще 30–40 «карлов и карлиц» (лилипутов), которых царь охотно принимал. Одетые по моде, в напудренных париках, накормленные и ухоженные, одновременно и беззащитные, они были очень забавны.

Нынешние врачи могли бы сказать, что шуты бесспорно помогали Петру снимать жесточайшие стрессы. Однако следует отметить, что шуты при дворе Петра выполняли и другую весьма важную социальную функцию. При помощи шутов он боролся с вековым затворничеством у русских в пределах собственного двора, чванством, барством, взяточничеством, как среди своего окружения, так и среди широких слоев россиян. Благодаря шутам он во многом одолел неприятие просвещения. Ведь очень много могло сделать меткое слово, сказанное шутом.

До сей поры не предпринималось сколько-нибудь серьезного исследования жизни знаменитого шута Ивана Балакирева (1699–1763), не сохранилось даже его достоверного живописного портрета. Отчество его в литературе тоже дается по-разному: то Иван Алексеевич, то Иван Емельянович. Историкам известно, что Иван Алексеевич Балакирев родился в 1699 г. в семье костромского дворянина. В возрасте десяти лет он согласно заведенному порядку был представлен на смотр Петру и определен в Преображенский полк. После короткого разговора Петр узнал, что мальчик обучен грамоте и смышлен, после чего ему велено было обучаться инженерному искусству.

Об Иване Балакиреве известно много анекдотов, но, к сожалению, большая часть их появилась через 67 лет после его смерти, после выхода в свет книги писателя К.А. Полевого в 1830 г. под названием: «Собрание анекдотов Балакирева». В эту книгу вошло много историй, увы, не имеющих отношения к главному герою.

Знатоки русской старины В.П. Клюшников и П.Н. Петров говорят, что Иван Балакирев взят во дворец в качестве шута самим Петром, когда он вновь, как дворянский сын, был призван в Преображенский полк в возрасте 20–21 года. Произошло это при обстоятельствах не совсем обычных, не ранее 1719 г.

Молодой солдат Балакирев был поставлен на берегу строящегося канала вблизи дворца Екатерины. Изнывая от жары, он решил искупаться. Но едва разделся и влез в воду, как увидел, что по берегу с тростью в руке размашистой походкой идет царь. Сообразив, что за самовольное оставление поста Петр строго с него взыщет, он пулей выскочил на берег. Грозный царь быстро приближался, и времени одеться не было. Тогда солдат Балакирев надел парик и треуголку, наспех перебросил через плечо патронташ и, взяв ружье, замер, отдавая честь. На строгий вопрос Петра: «Что случилось?» Балакирев, несмотря на отчаянное положение, оставаясь мокрым и голым, не моргнув глазом, отвечал, что «исследовал пост и изучал обстановку в реке». Военный устав, написанный самим Петром, гласил, что тот, «который караул свой прогуляет, тот на теле (бит батогами), а кто оной просмотрит – смертельно казнен да будет». Балакирев этот пункт хорошо знал, однако попробовал отвести беду, «уложив свой грех в веселый смех». И природный юмор, и присутствие духа сделали свое дело. Долго крепившийся Петр не выдержал, солдат Балакирев рассмешил-таки его. «Грешить легко – трудно каяться», – наконец сказал он. Указал тростью на кусты, где висел мундир Балакирева, велел ему немедленно одеваться и следовать за ним во дворец.

Видимо, и там Балакирев не растерялся и после рассказа Петра, пребывавшего в хорошем расположении духа, сумел изрядно позабавить Екатерину и Меншикова находчивыми ответами, и его решили оставить при дворце.

Но, несомненно, появившись при дворе как «шут и в мундире», он должен был выдержать своеобразный «конкурсный экзамен» с уже «аккредитованными» шутами-старожилами, каковыми являлись Антоний Педрилло, выходец из Флоренции, приехавший в Россию в начале века, или итальянец Ян Лакоста (д’Акоста), довольно образованный шут, знавший несколько языков, любивший заводить с Петром богословские споры, не лишенные, впрочем, ума и тонких замечаний.

Сохранилось описание типичного шутовства молодого Ванечки Балакирева на ассамблее во дворце у Меншикова. Балакирев неожиданно, в разгар музыки и танцев, появился в длиннополом боярском кафтане и грохочущих сапогах и с подвязанной длинной бородой. На голове была огромных размеров меховая шапка, все время сползавшая ему на глаза. Дамы и кавалеры с веселым смехом окружали Балакирева и затевали с ним разговор. Балакирев незлобливо шутил, прохаживался с важным видом по ярко освещенным залам, все время поглядывая на большие двери, где должен был появиться Петр.

Наконец в сопровождении Екатерины и Меншикова, выделяясь огромным ростом и острым взглядом, входил царь. Дамы и кавалеры склонялись в изящном и грациозном поклоне. Петр легким поклоном, с поворотом головы попеременно налево и направо, проходил по залу, прося молодежь продолжать танцы. Вдруг, словно из-под земли, перед царем вырастал Балакирев. Неуклюже взмахнув руками, он валился в ноги царю. Петр, сразу поняв, в чем дело, хмурил брови и мгновенно включался в импровизацию. Следовал громкий и внятный вопрос: «Почто валяешься в ногах, аль указу не ведаешь? Встань!»

«Указ знаю, – с уморительной интонацией отвечал Балакирев, – но не встану! Ты сначала ответь, почто рабам твоим нельзя кланяться?»

«Я хочу видеть россиян на ногах, а не ползающих на карачках!»

Естественно, Балакирев не 24 часа в сутки носил личину шута. Большую часть времени он выполнял всевозможные поручения и нес службу при дворце.

Шел 1724 г. Балакирев уже пятый год как был в Петербурге и нес службу во дворце. Влияние и авторитет России среди европейских государств усилиями Петра и самих россиян стали огромны.

На фоне исторических событий жизнь Балакирева, пожалуй, была довольно сытой и безбедной. Как человек расторопный, остроумный и находчивый, он быстро выдвинулся. Ему стала покровительствовать императрица Екатерина I, сделавшая его ездовым или гонцом, ибо, по давней традиции, шуты развозили царскую почту, записки Петра и Екатерины различным лицам. Сохранилось немало писем Петра к Екатерине, написанных при пламени свечи. Они полны нежности и внимания к ней и детям. Вот типичный тон писем того времени:

«Катеринушка, друг мой сердешнинькой, дай Боже в радости и скоро вас видеть в Питербурхе…»

Последний раз Петр назвал ее «Катеринушкой» 31 октября 1824 года, после чего узнал, что она ему изменяет. Узнал, как и положено мужу, самым последним. И к этому горькому событию оказался причастным шут Иван Балакирев.

А началось все с того, что Екатерине приглянулся брат знаменитой «Монсихи» (Анны Монс), когда-то первой пассии и фаворитки Петра, вышедшей затем замуж за посла Кайзерлинга.

Ее брат, Виллим Иванович Монс, с 1703 г. служил в русской армии, участвовал в нескольких сражениях, в том числе под Лесной и Полтавой. Как исполнительный служака, он привлек внимание Петра и на некоторое время был назначен к нему в адъютанты. Далее благодаря стараниям его второй сестры Матрены Ивановны Балк, прозванной в народе «Балкиной», хорошо знавшей характер Екатерины и многие ее наклонности, Виллим Монс был определен на легкую и очень выгодную работу, которая давала ему изрядный «навар». Он стал управляющим вотчины Екатерины и после коронации по ее ходатайству был произведен (в мае 1724 г.) в камергеры. В тот год ему исполнилось 36 лет.

Он был довольно хорош собой, вальяжный, улыбчивый и уверенный в себе. Уже немолодой Екатерине он очень нравился.

26 апреля Балакирев из резиденции Екатерины в Преображенском отвез в Покровское к Монсу очередное тайное послание. Через некоторое время в разговоре с обойного дела учеником Суворовым он поведал ему, что не далее как вчера отвез письмо царицы: «Одно синенькое, что и рта разинуть боюсь», – сказал Балакирев, весьма расстроенный и, видно, знакомый с его содержанием.

По закоренелой шутовской привычке он не удержался от подвернувшейся на язык поговорки: «Любовь она, вишь, указу не ведает и царя в дураки поставит».

Однако, видимо, Балакирева не столько потрясла измена, сколько написанный рукой Екатерины какой-то рецепт с составом питья…

Суворов, смекнув, в чем дело, спустя некоторое время, желая похвастать своей осведомленностью, поведал о дворцовых делах знакомому купцу Ершову, а тот приятелю Ширяеву. Последний решил, что о столь важной тайне следует знать Петру. Он накропал подметное письмо без подписи. 2 ноября Петр прочитал его послание…

Когда ведающий Тайной канцелярией Его Императорского Величества Андрей Иванович Ушаков, поднаторевший в делах тайных и явных, получил приказ Петра начать сыск, он, поняв, о чем речь, несколько раз перекрестился и, не мешкая, позвал подручных.

Историк М.Н. Семевский, еще в XIX в. изучая государственный архив, обнаружил «Дело Виллима Монса». Он тщательно изучил бумаги, долгие годы хранившиеся в глубокой тайне, и был изрядно удивлен, что к делу причастен знаменитый шут Балакирев. В 1862 г. он издал книгу под названием «Семейство Монсов», с той поры ни разу не переиздававшуюся. Из опубликованных им протоколов допросов видно, что на них присутствовал сам Петр.

Когда приволокли Балакирева, он приказал вздернуть шута на дыбу. Повисев некоторое время на вывороченных руках, тот повинился, что возил письмо из Преображенского в Покровское к Монсу, а что было писано в том письме, ему неведомо.

Суворов и другие были словоохотливее, и Петр понял, что подметное письмо не врет.

Следствие особый интерес проявило к переписке Монса и «синенькому письму с рецептом питья». Однако конечный результат остался неясен, т. к. многие бумаги оказались уничтожены. Ушаков по приказу Петра (после разговора с Екатериной) не стал более затрагивать любовную сторону дела, а переключил сыск на государственную деятельность Виллима Монса, который оказался великим взяточником.

Список взяток был огромным, его оказалось достаточно, чтобы вынести суровый приговор. В заключении суда говорилось: «А поскольку Монс по делу явился во многих взятках и вступал за оные дела, не принадлежащие ему., мы согласно приговорили учинить ему Виллиму Монсу – смертную казнь. А имение его, движимое и недвижимое взять на Его Императорское Величество».

Остальных, проходивших по этому делу, подвергли суровым наказаниям. Шуту и камер-лакею Балакиреву досталось менее всех. Ему дали 60 палок и отправили в Рогервик на 3 года.

16 ноября 1724 г. в десятом часу пополудни на Троицкой площади была произведена экзекуция. Пастор Нацциус сделал последнее напутствие Виллиму Монсу. Держась за руки, они поднялись на помост, где стоял у плахи палач. Монс побелевшими губами шептал последнюю молитву. Его шатало. Перед плахой он опустился на колени, Нацциус его осенил крестным знамением и отошел в сторону. Монс положил голову на плаху, обняв ее руками.

Когда все было кончено, голову с полуоткрытыми глазами пиками водрузили на длинный шест. Обезглавленное тело пиками забросили на колесо, прибитое к гладкому бревну, где его быстро присыпал снег. Говорят, на второй день Петр, сидя в карете с Екатериной, приказал вознице завернуть на Троицкую площадь. У эшафота карета остановилась. Он открыл дверцу и молча смотрел на голову Монса. Екатерина также смотрела на вершину шеста, однако выдержала пытку, не дрогнула и не расплакалась.

27 января 1725 г. Петр скончался. Около него лежала грифельная доска с недописанным завещанием: «Оставить все.»

Едва кончился официальный траур, во дворце Екатерины начались нескончаемые увеселения и «машкерады». Сев на российский престол, с помощью Меншикова, Екатерина самоустранилась от государственных дел, равнодушно взирая на начавшуюся борьбу между П.А. Толстым, А.М. Девиером, А.И. Остерманом и другими из вновь созданного Верховного совета с всемогущим Меншиковым во главе.

Однако она не забыла о шуте Балакиреве и сразу послала с нарочным указ об его освобождении и возвращении ко двору. Изрядно помятый при розыске в Тайной канцелярии, Балакирев поседел. Вывороченные на дыбе суставы немилосердно ныли. Шутить теперь стал с оглядкой и тщательно избегал встреч с Меншиковым.

Скоро Екатерина занемогла. Балакирев видел, как торопился Меншиков расправиться со своими противниками, желавшими посадить на престол российский одну из дочерей Петра, а не внука, справедливо опасавшийся, что в будущем он отомстит за смерть отца – царевича

Алексея. Меншиков, как всегда, снедаемый непомерным тщеславием, предчувствуя скорую кончину Екатерины, решился на невероятную авантюру. Он решил обеспечить престол Петру II, женить его на своей дочери и тем самым навсегда породниться с царской династией. И пусть потомки знают, как московский бойкий мальчишка, продавец горячих пирожков, смог вознестись столь высоко (хотя так и не одолел грамоты!).

На глазах Балакирева разыгралась драма, какую не увидишь и в дурном сне. Графа Петра Андреевича Толстого, чью умную голову так высоко ценил Петр, Меншиков сослал на Соловки вместе с сыном и сгноил в тюрьме, предварительно лишив всех чинов и званий. Графа Антона Мануиловича Девиера, женатого на его родной сестре Анне, несмотря на ее слезы и стенания, отправил в Сибирь, в Тобольск. Позже выслал и ее с четырьмя детьми. Расправился и с другими «верховниками».

Балакирев долго помнил субботний день, пасмурный и ветреный, 6 мая 1727 г., первую половину дня Учрежденный суд слушал в полном составе «экстракты», неуклюже перечисляющие надуманные вины подсудимых. В третьем часу подписали «сентенции», затем поехали к умирающей императрице на доклад, непрестанно подгоняемые Меншиковым. Слабеющей рукой Екатерина в постели подписала подсунутый ей Меншиковым указ, а в 9-м часу вечера она неожиданно скоропостижно скончалась. Во дворце началась суматоха. Меншиков же был занят отправкой только что осужденных «в ссылку за караулом в указанные места». Знать бы ему, что впереди его ждет судьба еще более горькая!

В 1739 г., в конце царствования Анны Иоанновны, Ивану Балакиреву было сорок лет, но шутки его заметно потеряли дерзость и остроту. Видимо, он не забывал о застенке и о вывороченных суставах. Они стали добродушны и незлобивы.

Анна Иоанновна, обладая «мужским ударом», неплохо играла в бильярд, входивший тогда в моду, и обожала игру в карты. Еще она любила стрелять из мушкетов прямо из окон дворца по голубям, воронам и галкам.

Вечерами, изнывая от безделья, императрица приглашала сановников побогаче перекинуться в картишки. Игра шла на перстни, приглянувшиеся ей, на золотишко. Играли до поздней ночи при многих свечах…

Однажды, будучи в хорошем настроении, императрица предложила сыграть партию в винт и Балакиреву. Иван тотчас охотно согласился, но поставил условие, что будет играть только «на интерес», ибо ему, как солдату, не положено иметь при себе золото и бриллианты.

За карточный столик приглашены были еще два партнера, и Балакирев объяснил новые правила карточной игры. Проигравший партию должен был снять с себя какую-нибудь деталь одежды: камзол, парик, пряжки, башмаки и т. д. Императрице разрешалось, на ее усмотрение, либо откупаться содержимым ее кошелька, либо лентой, табакеркой и т. п.

Игра началась. Балакирев оказался неплохим игроком, и скоро оба приглашенных за столик сановника остались в нижнем белье и даже без чулков. Императрица Анна Иоанновна смеялась так, что ее громкий басовитый смех отдавался эхом в комнатах дворца.

Весьма довольная, она распорядилась впредь, в виде особой милости, отпускать Ивану Балакиреву обеды из царской кухни…

С середины 1730-х годов шутов и шутих во дворце насчитывалось около 40 человек. Анна Иоанновна учредила даже особый шутовской орден «Святого Бенедикта», носившийся в петлице на красной ленте.

После смерти царицы Иван Балакирев раз в три-четыре года за счет казны шил себе мундир преображенца и ведал хозяйственными делами, получал продукты для дворцовых слуг, хлопотал на праздниках, заботился о воспитании и обучении своих детей.

Пришедшие к власти новые фавориты и временщики с удивлением узнавали, что скромный и малоприметный Балакирев – знаменитый шут Петра.

Уже при императрице Елизавете Петровне он попросил «абшид» (отставку) и, получив небольшой пансион, отбыл в Костромскую губернию в свое захудалое имение, где и умер в возрасте 64 лет в 1763 г.

Знаменитый композитор, пианист и дирижер М.А. Балакирев, по утверждению некоторых историков, принадлежал к роду знаменитого шута, но сам Милий Алексеевич об этом никаких сведений или семейных преданий не оставил.

28 августа 1671 г. царь Алексей Михайлович венчался с Натальей Кирилловной. На следующее утро к царю явился Полоцкий и сообщил: ночью явилась недалеко от Марса «весьма светлая звезда» – знак того, что молодая царица зачала «во чреве матернем сына». Еще более изумился Алексей Михайлович от вести, что царевич появится на свет Божий З0 мая следующего года и будет наречен именем Петр.

– Сей царевич взойдет на престол твой, – вещал иеромонах, – никто из современников с ним не сравнится, и он приобретет величайшую похвалу. Слава его непрестанно будет возрастать, он будет великим и удивления достойным победителем; многие падут от меча его. Он победит враждующих своих соседей, сделает множество славных дел, каких никто еще из предков его произвести не мог, и учинится страшным. Он будет посещать многие ближние и дальние земли.

Но собственные его подданные будут делать ему много препятствий в его благополучии, он прекратит многие неустройства и возмущения, и при жизни его произведено будет много великих дел на море и сухом пути. Он истребит злых, будет любить прилежных, утвердит веру, и еще много славного произведет, как то необманчивое предсказание созвездия показывают. В сем созвездии, якобы в зеркале, видел я все теперь сказанное и письменно Вашему величеству подношу.

Немало подивился речи Симеона царь всея Руси. А еще более – бесстрашию прорицателя, рисковавшего не только местом при дворе, но и собственной головой. Пригласив Наталью Кирилловну, Алексей Михайлович зачитал ей предвещание, облобызал и познакомил с пророком, который, глядя царице в глаза, произнес:

– При разрешении от бремени три дня будешь ты терпеть великое страдание и болезнь, но Ваше величество и новорожденный царевич останетесь живы, здравы и Богом хранимы.

После этого Полоцкий многажды был приглашаем к великому государю для сокровенных бесед о звездоблюстительности и уже не сомневался, что «течение звезд по воле Божией показывает много настоящих и будущих приключений…»

Со дня венчания прошло, как и положено, девять месяцев.

«В 1673 году, 28 мая, царица мучилась уже родами, как Полоцкий пришел во дворец. Он прошел прямо в ту комнату, где был государь, и, нашедши его в печали, выслал всех из комнаты, притом же объявил, что царица еще двое суток будет страдать. Он остался у государя и проводил время в молитве. Наконец царица пришла в такое состояние, что должна была приобщаться святых тайн. Но Полоцкий утешал царя и всех прочих, находившихся между страхом и надеждою, и уверял, что царица останется жива и через пять часов разрешится от бремени. По происшествии четвертого часа Полоцкий пал на колени и молил Бога, чтоб царица еще час не разрешилась. Государь, разгневавшись на него, сказал ему:

– О чем ты молишься! Царица и так уже почти мертва!

Он же отвечал:

– Великий государь! Если царевич родится в первой половине часа, то жизнь его продлится около пятидесяти лет, если же в другой половине часа родится, то проживет лет семьдесят».

Как в воду глядел Симеон Полоцкий! Царица разрешилась от бремени в первой половине часа. Это и предопределило кончину Петра Великого в январе 1725 г., на пятьдесят третьем году жизни.

Внешность царицы вызывала суровую оценку – преимущественно у женщин. «Престрашного она была взору, – писала об Анне Иоанновне княжна Ксения Долгорукова. – Отвратное лицо имела. Так велика была, когда межу кавалеров идет – всех головой выше и чрезвычайно толста!» И действительно, двухметрового роста, восьмипудовая племянница Петра Великого со следами оспин на лице (рябая!) могла быть «отвратна взору».

Анна Иоанновна вместе со своим любимцем Бироном потрясала страну казнями, пытками, ссылками и сумасбродными увеселениями. Один из историков пишет: «Лихие ветры страну качали великую, забирали тысячи жизней, возводили и низвергали веселых фаворитов».

Русский двор при Петре I, отличавшийся своей малочисленностью и простотой обычаев, совершенно преобразился при Анне Иоанновне. А ведь прошло всего лишь 5–6 лет после смерти Петра!

Среди приживалок у Анны Иоанновны была одна немолодая и очень некрасивая шутиха – калмычка. Звали ее Авдотья Ивановна Буженинова. Однажды она сказала императрице, что охотно вышла бы замуж. Императрица пожелала сама подыскать калмычке жениха. На эту роль выбрали одного из шести шутов – разжалованного князя Михаила Алексеевича Голицына – внука знаменитого боярина петровского времени.

Немедленно создали особую «маскарадную комиссию». Решено было обвенчать шута и шутиху в специально построенном на Неве доме из льда! Благо на улице стояла жуткая стужа: термометр показывал минус 35 градусов. Свадьбу назначили на февраль 1740 года.

Комиссия выбрала для постройки Ледяного дома место на Неве между Адмиралтейством и Зимним дворцом – примерно там, где сейчас Дворцовый мост. Лед разрезали на большие плиты, укладывали их одну на другую и поливали водой, которая тотчас же замерзала, накрепко спаивая плиты.

В итоге фасад дома имел длину около 16 м, ширину 5 м и высоту – около 6 м. Вокруг всей крыши тянулась галерея, украшенная статуями. Крыльцо с резным фронтоном разделяло здание на две половины. В каждой было по две комнаты: одна – гостиная и буфет, другая – туалет и спальня. Перед домом были выставлены шесть ледяных пушек и две мортиры, которые, кстати, стреляли. У ворот красовались два ледяных дельфина, выбрасывавшие из челюстей горящую нефть. На воротах стояли горшки с ледяными ветками и листьями. На ветках сидели ледяные птицы. По обеим сторонам дома возвышались ледяные пирамиды, внутри которых висели большие восьмиугольные фонари. Ночью в пирамиды влезали люди и поворачивали светящиеся фонари перед окнами к удовольствию постоянно толпившихся зрителей.

По правую сторону дома стоял в натуральную величину ледяной слон с ледяным персиянином наверху. Около слона стояли две ледяные персиянки. «Сей слон внутри был пуст и столь хитро сделан, – рассказывает очевидец, – что днем воду вышиной почти четыре метра пускал. А ночью, к великому удивлению, горящую нефть выбрасывал!»

В Ледяном доме в одной из комнат стояли два ледяных зеркала, туалетный стол, несколько шандалов (подсвечников), большая двуспальная кровать, табурет и камин с ледяными дровами. Во второй комнате были ледяной стол, два дивана, два кресла и резной буфет с посудой. В углах этой комнаты красовались две статуи, изображавшие купидонов, а на столе стояли большие часы и лежали карты. Все эти вещи «были весьма искусно сделаны изо льда и выкрашены приличными натуральными красками»! Ледяные дрова и свечи намазывались нефтью и горели. Кроме того, при Ледяном доме по русскому обычаю была выстроена ледяная же баня! Ее несколько раз топили, и охотники парились!

По именному высочайшему повелению, к «курьезной свадьбе» привезли со всех концов России по два человека обоего пола «всех племен и народов». Всего набралось триста человек! Шестого февраля 1740 года состоялось бракосочетание сиятельного шута с шутихой – обычным порядком в церкви. После чего «свадебный поезд», управляемый канцлером Татищевым, проехал по главным улицам города.

Во главе «свадебного поезда» ехали «молодые» в железной клетке, поставленной на слона. А за слоном тянулись «поезжане», то есть приехавшие гости. Тут были абхазцы, остяки, чуваши, черемисы, вятичи, самоеды, камчадалы, киргизы, калмыки. Одни ехали на верблюдах, другие на оленях, третьи на собаках, четвертые на волах, пятые на козлах и т. п.

После обильного обеда во дворце начались танцы. Потешное зрелище чрезвычайно забавляло императрицу и вельможных зрителей. После бала «молодая пара», сопровождаемая по-прежнему длинным «поездом» разноплеменных гостей, отправилась в свой Ледяной дом. Там их с различными церемониями уложили в ледяную постель, а к дому приставили караул «из опасения, чтобы счастливая чета не вздумала раньше утра покинуть свое не совсем теплое и удобное ложе». Наутро почти насмерть замерзших шута и шутиху увезли отогреваться.

Дальнейшую судьбу Ледяного дома проследил один из современников: «Понеже жестокая стужа с начала января месяца по самый март почти беспрерывно продолжалась, то и оный дом до того времени стоял без всякого повреждения. В исходе марта месяца 1740 года начал он к падению клониться и помаленьку, особливо с полуденной стороны, валиться».

О Ледяном доме говорили по-разному, в том числе и как о «глупейшем позорище».

Луч света, прошедши сквозь сфокусированные линзы, встал на оптической шкале. Все увидели, как отходящий не плавно, а рывками утратил около 30 г изначального собственного веса. Некоторые видели и серую дымку, приняв ее за душу умершего. Я того не видел, но отдаю должное изобретателю, много лет назад проделывавшему при жизни своей многочисленные такие опыты».

Итак, Кулибин первым в России доказал существование души. В Великобритании его эксперимент повторил, используя прецизионные весы, Артур Конан Дойл. В 1930-е гг. аналогичные опыты были проведены в США, Германии, Швейцарии, Франции, Польше. Разброс в весе душ оказался значительным – от 30 до 37 граммов.

Современные достижения в оптике и электронике наконец-то позволили выполнить взвешивание души, претендующее на истинные значения. Американский физик Натан Шуберг сконструировал кровать-платформу, снабженную демпферными устройствами, помещенными в вязкую среду – глицерин. Платформа снабжена лазерными источниками света, уголковыми отражателями, изотопными опорными генераторами отсчета времени, электронными шкалами, отображающими микроскопические колебания веса. Это сложное устройство, «перенося» с их согласия в мир иной обреченных больных, хоть и выполнили печальную миссию, однако позволили прийти к выводу – все человеческие души подвержены колебаниям веса от 2,53 до 8,36 грамма. Причем души женщин гораздо тяжелее душ мужчин.

– С чем связана эта привилегия, пока не знаю, – говорит Шуберг, – но фотоснимки, сделанные в инфракрасных частотах, показали, что души женщин существенно плотнее и идеально повторяют, в отличие от мужских, очертание прижизненных тел.

В мае 1994 г. австралийский метеоролог Юрий Смыслов стал свидетелем исхода души его сестры Юлии. Вот что он рассказал корреспонденту газеты «Уикли Канберра ньюс»:

– Когда Юлию отпевали, в часовню проникла шаровая молния. Все мы, родственники, стоящие у гроба, буквально онемели, увидев, что огненный, величиной с теннисный, шарик на несколько секунд прилип ко лбу почившей, после чего, с громким хлопком взорвавшись, исчез. Из переносицы сестры выстрелил тоненький серебристый лучик, закрутился спиралью и преобразился в серую кляксу, отдаленно напоминающую тело человека в натуральную величину. Это, я полагаю, и была душа покойной… Вернувшись домой, я обнаружил на подоконнике гостиной тщательно отполированный кусок льда. Он был размерами и конфигурацией как страусиное яйцо. А на нем – синий рисунок: живое лицо Юлии, окруженное пунктирными кольцами оранжевого цвета. Что же, получается, души обладают свойством не только покидать бездыханные тела, но и отпечатываться портретно на посторонних предметах, к тому же естественного и искусственного происхождения?!

Всякий гений – провидец. Иван Кулибин, которому, по слухам, в собственной усадьбе в Нижегородской губернии удалось решить неразрешимую проблему вечного двигателя, на заключительной странице «Секретной тетради» сделал пометку: «Самодвижущаяся машина без вечно живой человеческой души мертва. В нас, вне нас нет ничего мертвого, все живет, все деятельно, вездесуще. Посему заставить души упокоенных трудиться можно и должно. Отклик труд их находит повсеместно, и там, где мы созерцаем кажущееся нам фокусничеством, то по хронометру бытийному отмеряется и распахнется для нас в грядущем, не очень далеком».

Может, уже распахнулось? Во всяком случае, Натан Шуберг не стоит на месте. Сплотив вокруг себя физиков-единомышленников, он пытается записывать на компьютерные носители информации эмоциональные и интеллектуальные составляющие душ усопших, отслеживая посмертные метаморфозы нашего бессмертного начала.

Вывод же Виргинский делает с точностью до наоборот: «Однако независимо от верности передачи данного текста, подобный случай вполне возможен».

Этот вывод – надо отдать должное автору книги «Рождение воздухоплавания» – он делает на основании того, что на Руси были попытки совершить полет на планере или крыльях-парашютах уже во времена Крякутного, например, в 1724 г. (приказчик Островков), 1729 г. (кузнец Черная Гроза), 1745 г. («какой-то Карачевец») и т. д. Недобросовестность примера Виргинского заключается в том, что он привел попытки полетов, о которых сообщалось якобы в записках Боголепова.

Кто же такой Александр Иванович Сулакадзев – автор мировой сенсации? Он вошел в историю как наиболее известный отечественный фальсификатор древних рукописей. По существу, это гений подделок.

Вместе с тем его отличали неуемная тяга к знаниям, бессистемная любознательность и романтическое фантазерство. Наряду с обширными историческими знаниями А.И. Сулакадзеву был присущ дилетантизм, стремление выдавать желаемое за действительное. Этот неординарный человек решал исторические вопросы не с помощью знаний, а самоуверенным напором и остроумной выдумкой.

Если верить автобиографическим запискам А.И. Сулакадзева, то он является потомком грузинского князя Г.М. Сулакидзе. Отец Александра Ивановича – обрусевший грузин И.Г. Сулакадзев (1741–1821) – воспитывался в гимназии при Московском университете. В нашем рассказе отец Александра Ивановича играет ключевую роль, по этой причине расскажем о нем подробнее. С 1782 по 1808 г. он служил рязанским губернским архитектором. Его сын писал: «Весь город перестроил и даже в уездах многое». В 1771 г. И.Г. Сулакадзев женился на дочери рязанского полицмейстера С.М. Боголепова – Е.С. Боголеповой.

В том же году у молодых супругов в небольшом селе Пехлеце Ряжской округи Рязанской губернии родился сын Александр.

Отец имел большое собрание рукописей и печатных книг. Некоторые из них дошли до нашего времени, они имеют специальный штамп.

Достоверно известно, что А.И. Сулакадзев действительно активно занимался сбором сведений о воздушных полетах в России.

Документы библиотеки Сулакадзева пополнялись из церковных и государственных хранилищ, а также из личных собраний других коллекционеров.

В.П. Козлов считал, что корни увлечения Сулакадзева фабрикацией никогда не существовавших памятников письменности берут свое начало из общественной и научной атмосферы первых десятилетий XIX в. В это время было совершено не только много научных открытий и технических изобретений, но и открытий в области русской литературы и славянской письменности. Например, в 1800 г. увидело свое первое издание «Слово о полку Игореве», в Италии были обнаружены «древянские рукописи», найдены книги Анны Ярославны и т. п. Энтузиазм первооткрывателей неизвестных источников был понятен: прошлое Отечества отодвигалось в глубь веков, приоткрывало свои тайны.

Несомненно, Сулакадзев также желал удивить публику древним документом, способным перевернуть исторические знания. Александр

Иванович действительно нашел тысячи неизвестных документов. Он фиксировал сведения (даже фантастические) о находках рукописей, составлял реестры мест, где можно было найти эти древние памятники письменности. Но с не меньшим энтузиазмом Сулакадзев фабриковал старинные документы.

Необходимо отдать дань справедливости: в дневнике Сулакадзева приведено большое количество выписок из журналов и газет того времени о полетах в разных странах. На их основе Александр Иванович создал своеобразный справочник обо всех известных ему полетах на Руси. Рукопись аккуратно написана, имеет минимальное число поправок и, по мысли В.П. Козлова, производит впечатление вполне добросовестного свода свидетельств о попытках полетов в России. Эта рукопись была присоединена по характеру сведений и форме изложения к другому труду Сулакадзева – «Хождения или путешествия россиян в разные страны света».

Создавая труд «О воздушном летании в России с 906 лета по Р.Х.», Александр Иванович старательно проштудировал публикации древнерусских источников, выписал из них все, что хотя бы в малейшей степени имело отношение к полетам. В его хронику вошли реальные факты, сказания, легендарные сюжеты и фольклорные записи, например, полет Змея Тугариновича.

Работа над рукописью «О воздушном летании в России с 906 лета по Р.Х.» потребовала от автора поистине титанического труда. Благодаря наличию ссылок, любой факт, приведенный Сулакадзевым, легко проверяется. В этой рукописи действительно собраны уникальные сведения о попытках русских людей построить летательные аппараты еще во времена глубокой древности. Исключение представляют лишь факты со ссылками на дела рязанской воеводской канцелярии и записки деда Александра Ивановича С.М. Боголепова, который служил в Рязани полицмейстером. Эти документы не найдены и, зная грешок Сулакадзева по фабрикации старинных документов, можно предположить, что записок деда вообще не существовало, а письменные дела воеводской канцелярии того времени не сохранились. Факт полета Крякутного приведен как раз со ссылкой на записки Боголепова.

После смерти Сулакадзева рукопись получила самостоятельную жизнь. Видимо, она тоже была продана в бумажную лавку, поменяла несколько хозяев. Ее обнаружил в конце XIX в. в библиотеке известного библиофила и библиографа Я.Ф. Березина-Ширяева выпускник математического факультета Санкт– Петербургского университета А.А. Родных. В 1901 г., после смерти Березина-Ширяева, Родных приобрел рукопись у его родственников и опубликовал в журнале «Россия».

На публикацию почти никто не обратил внимания, тогда к воздухоплавателям еще относились как к бродячим акробатам. Но через несколько лет, когда в воздух поднялся аэроплан братьев Райт, а русоко-японская война показала важность получения данных о противнике с помощью разведки с привязных аэростатов, в обществе пробудился громадный интерес к авиации. С ней связывали дальнейший прогресс человечества. А.А. Родных, уже будучи выдающимся историком воздухоплавания, фототипическим способом опубликовал рукопись Сулакадзева. Эта публикация и стала настоящей сенсацией.

Рукопись Сулакадзева «О воздушном летании в России с 906 лета по Р.Х.» стала использоваться как авторитетное справочное пособие по истории отечественного воздухоплавания. Крякутной начал свой мифический «полет», который уже ни у кого не вызывал сомнения. Фотокопии отдельных страниц рукописи были выставлены в Мюнхенском музее истории науки и техники. На примере Крякутного стали воспитывать патриотов, а в 1930–1950 гг., в эпоху борьбы с космополитизмом, он стал почти национальным героем.

Имя воеводского делопроизводителя вошло в уже упоминаемое нами 2-е издание БСЭ. 225-летию «полета» была посвящена почтовая марка, а в городе Нерехте был сооружен памятник Крякутному: здесь школьников принимали в пионеры. Подьячего на своих полотнах изобразили многие художники, в том числе всемирно известные И. Глазунов и Г. Савицкий. Сюжет с Крякутным включен в фильм А. Тарковского «Андрей Рублев». Знаменитый писатель В. Пикуль в одном из своих романов вывел Крякутного в качестве реального исторического лица. Писатель-фантаст Спартак Ахметов именем Крякутного в рассказе «Интернат “Баргузин”» назвал космический корабль.

Факт полета нерехтца был приведен П.Д. Дузем как достоверный в фундаментальной книге по истории отечественного воздухоплавания. В предыдущих веках полет человека на летательном аппарате типа планера был вполне возможен, но полет на аэростате представлял сильнейший интерес для историков и специалистов. С таким фактом было жалко расставаться, и во втором издании своей книги Петр Дмитриевич решил выйти из положения следующими словами: «В литературе нередко цитируют рукопись Сулакадзева “О воздушном летании в России с 906 лета по Р.Х.”. Многие авторы некритически отнеслись к этой рукописи и как об историческом факте говорят о якобы состоявшемся в 1731 г. в Рязани подъеме на воздушном шаре подьячего Крякутного…»

В.А. Попов, командовавший в конце 30-х годов эскадрой дирижаблей, даже теоретически реконструировал «аэростат Крякутного»: «Фурвин – громадный мешок… Допустим, что Крякутному удалось заполнить шар воздухом (дымом), подогретым до 100°. При этой температуре подъемная сила 1 куб. м воздуха составляет 0,33 кг. Конечно, Крякутной использовал для оболочки наилучшую из имевшихся в те времена плотных тканей – по-видимому, хорошее льняное полотно или тонкий шелк. Квадратный метр такой ткани весил около 0,25 кг. При диаметре оболочки в 10 м объем шара равен примерно 525 куб. м и поверхность его – 315 кв. м. Подъемная сила такого воздушного шара, заполненного воздухом с температурой 100 градусов, составила бы в момент взлета 175 кг, что достаточно для подъема оболочки весом около 80 кг и воздухоплавателя весом также около 80 кг. Постройка такого воздушного шара сама по себе не представляла особых затруднений даже в те далекие от нас времена и была осуществима средствами тогдашней техники».

В 1950-е годы началась работа над изданием сборника архивных работ «Воздухоплавание и авиация в России до 1907 г.». Рукопись в это время уже находилась в Рукописном отделе библиотеки Академии наук СССР. Составители сборника и сотрудники библиотеки при знакомстве с рукописью обратили внимание на исправление в записи о Крякутном. С исправлениями запись звучит так: «1731 года в Рязане при воеводе подьячий нерехтец Крякутной фурвин сделал как мячь большой, надул дымом поганым и вонючим, от него сделал петлю, сел в нее, и нечистая сила подняла его выше березы, и после ударила его о колокольню, но он уцепился за веревку, чем звонят, и остался тако жив, его выгнали из города, он ушел в Москву и хотели закопать живого в землю, или сжечь. Из записок Боголепова».

Результаты фотоанализа в инфракрасных лучах показали, что первоначально в тексте вместо «нерехтец» читалось «немец», вместо «Крякутной» – «крщеной» (то есть крещеный), вместо «фурвин» – вероятно, фамилия «крещеного немца» – «Фурцель». Итак, Сулакадзев в текст своей подделки вкладывал совсем другой смысл: какой-то крещеный немец Фурцель поднялся в Рязани на воздушном шаре, наполненном дымом.

«Прочитанная заново подлинная запись, – писал В.П. Козлов, – конечно, наносила болезненный удар по патриотизму составителей сборника “Воздухоплавание и авиация в России до 1917 г.”. Приходилось выбирать: или в интересах науки прямо сказать, что не существовало подьячего Крякутного, или, как в свое время Родных, умолчать об имеющихся в рукописи исправлениях. Составители нашли иной и прямо-таки достойный восхищения вывод: в примечаниях к публикации записи о Крякутном они невинно заметили, что в “записи за 1731 г., рассказывающей о подъеме рязанского воздухоплавателя (а ведь все так – и Фурцель, и Крякутной могут быть названы «рязанским воздухоплавателем»! – Авт.), имеются некоторые исправления (и это так. – Авт.), затрудняющие прочтение части текста, относящейся к лицу, совершившему подъем» (а это уже, мягко говоря, натяжка, граничащая с недобросовестностью. – Авт.).

Вскоре после выхода сборника появилась статья сотрудника отдела рукописей библиотеки Академии наук В.Ф. Покровской, которая и поведала миру об исправлениях в рукописи. Но самое интересное то, что Покровская вполне определенно заявила, что исправления не принадлежат руке Сулакадзева. В 1962 г. вышла книга академика Д.С. Лихачева, в которой он указывает, что в отечественной истории не было человека по фамилии Крякутной.

Итак, исторический факт первого в мире подъема человека на тепловом аэростате, который выдавался как русский приоритет, оказался вымыслом. Впоследствии и сама фальсификация в «патриотических целях» была подвергнута исправлениям. В журнале «Воздухоплаватель России» в специальном выпуске за 1995 г. О. Архипкин писал: «К сожалению, этот полет (полет Крякутного. – Авт.) пока не доказан документально, поэтому пальма первенства принадлежит французам, братьям Монгольфье. Но я уверен, что точка в этом вопросе будет поставлена в будущем». Точку можно поставить уже сейчас: пальма первенства первого в мире полета на тепловом аэростате принадлежит, увы, не России и даже… не Франции: на тепловых аэростатах более 2000 лет назад начали летать еще древние инки! Но вопрос не в этом. Вопрос в другом: можно ли на фальсифицированных фактах воспитывать истинных патриотов?

Неподалеку были разбросаны головы, сердца, легкие наших людей… Рядом собаки с урчанием рылись в окровавленных внутренностях…»

14 июля 1776 г. Кук отправился на двух кораблях в свое последнее плавание. Посетив Полинезию, Сандвичевы острова и побережье Берингова моря, повернул на юг и 16 января 1779 г. высадился на самом крупном острове Гавайского архипелага… Когда команда во главе с капитаном сошла на берег, толпа островитян повалилась на землю и поползла за Куком, приняв его за божество! Против этого сравнения практичный Кук не возражал. Тогда туземцы повели его в храм и «представили» местным богам. Кук обнял статую главного идола, разрешил натереть себя благовониями и украсить цветами…

Идиллия продолжалась около месяца, и все бы, скорее всего, закончилось благополучно, но англичане совершили несколько роковых ошибок. Они требовали от туземцев «подарков», ничего не давая взамен, и, главное, нарушали строгие местные табу, забираясь в запретные, святые для аборигенов места… Так новый «бог» превратился в глазах аборигенов во вредного и злого человека!

Конфликт был неизбежен. Финал драмы, по общепринятой версии, был таков. Однажды во время очередной ссоры матрос ударил по голове старого вождя веслом. В ответ толпа гавайцев закидала моряков камнями, но вождь, очнувшись, приказал им остановиться.

Ночью туземцы украли у англичан шлюпку. Кук пришел в ярость, велел захватить все туземные лодки и утром 14 ноября сошел с десятью матросами на берег. Моряки схватили одного из вождей с сыновьями и повели к шлюпке, а заодно убили другого вождя…

Аборигены, вооружившись копьями и камнями, двинулись на Кука. Капитан успел застрелить одного из них, второго уложил ударом приклада один из его офицеров, но перезаряжать ружья уже не было времени…

Тело Кука разрубили на куски и разослали островным вождям как доказательство, что «бог» вовсе не был бессмертным.

На военном совете оставшиеся в живых моряки потребовали «по-хорошему» выдать им труп капитана, но когда островитяне доставили им несколько окровавленных кусков тела, пришли в бешенство, спалили ближайшее селение и повесили двух гавайцев на реях… Тогда один из вождей принес в свертке на корабль голову, кисти рук и некоторые другие останки капитана Кука. Их, по обычаю, похоронили в море.

Таков общепринятый сценарий, который до сих пор никто не оспорил.

Так погиб один из величайших мореплавателей прошлого, записавший когда-то в своем дневнике: «Я должен сказать, что островитяне, хотя они, несомненно, каннибалы, обладают от природы мягким нравом и человечностью…»

Расскроем эту книгу. Вот рассказ о том, как барон пересек границу Российской империи и заночевал зимой в чистом поле. Коня он привязал за уздечку к какому-то колышку. А утром его рядом не оказалось. Снег за ночь растаял, и конь повис, привязанный за уздечку на шпиле… колокольни.

Или новелла о зайце, которого не могла догнать самая быстрая собака, ибо у косого было четыре ноги и еще четыре запасные – на спине. Многие приключения Мюнхгаузена стали хрестоматийными.

Успех книги был ошеломляющим. В первый же год она выдержала шесть изданий. Через два года книгу перевел с английского на немецкий известный поэт Годфрид Август Бюргер. Теперь ее название звучало так: «Удивительные путешествия, походы и веселые приключения барона Мюнхгаузена на суше и на воде, о которых он рассказывал за бутылкой вина в кругу своих друзей». Авторство Бюргера было установлено только в XIX в. Интересно, что ни Распе, ни Бюргер знакомы с Мюнхгаузеном не были. Другой немецкий писатель, Генрих Теодор Шнорр, в 1789 г. выпустил «Дополнение» к «Удивительным приключениям…», содержащее рассказы о новых похождениях нашего героя.

Уже после второго издания Бюргера имя Мюнхгаузена стало известным во всех немецких землях. Его величали теперь «королем лжецов», ему приходило множество писем. В имение Воденвердер чуть ли не ежедневно являлись любопытные поглазеть на живого Мюнхгаузена. Создалась довольно редкая в истории литературы ситуация. Реальный человек стал известным литературным героем при жизни. Но эта слава не принесла барону радости. Наоборот, он стал желчным и раздражительным. Все собирался отдать под суд «этих писак», да никак не мог их обнаружить. В феврале 1787 г., в возрасте 77 лет барон скончался.

Слава Мюнхгаузена живет уже третье столетие. Появилось огромное количество дополнений, переделок, вольных пересказов его приключений и подражаний им, иногда даже без указания подлинной фамилии барона. Вспомним, например, знаменитые «Звездные дневники Иона Тихого» Станислава Лема. Образ великого выдумщика продолжает жить и в век космоса.

До того как появиться в Париже, этот человек под разными именами жил в Англии, Голландии, Италии. Одни считали графа испанцем, другие – французом, третьи – русским. Находясь в Генуе и Ливорно, он выдавал себя за русского генерала Салтыкова.

Сен-Жермен был современником Калиостро, который, попав в лапы инквизиции, утверждал, что Сен-Жермен занимался алхимией и мог бы многое поведать, если его допросить с пристрастием.

Отъезд Сен-Жермена из Франции, несмотря на покровительство маркизы де Помпадур и внимание, которым окружил его король, был похож на бегство. Впрочем, поговаривали, что на самом деле он был выдворен из страны за шпионаж. Позже граф появился в Голландии, создал там процветающую фирму, но вскоре с деньгами компаньонов сбежал в Россию, где участвовал в военных действиях под именем генерала Бельдана. В 1770-х гг. он блистал при дворах немецких князей, называясь принцем Ракоци.

Через несколько лет Сен-Жермен объявился в Голштинии, где в своем замке провел в одиночестве несколько лет. В 1784 г. он скончался. Однако это была очень странная смерть: ни на одной из могильных плит на местном кладбище нет имени Сен-Жермен.

Год спустя в Париже состоялась встреча франкмасонов. В списке тех, кто присутствовал на ней, рядом с Месмером, Лафатером и другими значится Сен-Жермен. Королева Мария-Антуанетта незадолго до казни писала в своем дневнике, что в 1788 г. Сен-Жермен предупреждал ее о грядущей революции и предсказал ужасную участь.

В 1860 г. самозванцев насчитывалось так много, что Наполеон III приказал создать комиссию для расследования вопроса. Через 28 лет французский посланник в Венеции встретил Сен-Жермена на площади Св. Марка, а в годы Французской революции его видели в одной из тюрем.

Прошло много лет. Один отставной сановник весьма преклонного возраста случайно заметил Сен-Жермена на Елисейских Полях. К тому времени людей, знавших графа, уже почти не осталось. Каково же было изумление сановника, когда он лицом к лицу оказался с молодым и цветущим графом, которому, по самым скромным подсчетам, к тому времени должно было исполниться 73 года. И все-таки старичок не растерялся и, воспользовавшись незначительным предлогом, представился незнакомцу, который назвался майором Фрезером. Они разговорились, и как бы случайно отставной сановник начал предаваться воспоминаниям многолетней давности. Майор охотно поддерживал разговор и проявил удивительную осведомленность в делах «давно минувших дней». Даже когда речь шла о самых отдаленных временах и дальних странах, создавалось ощущение, что он говорит о том, что видел и слышал сам. Забыв об осторожности, старик сказал, что ему привелось встречаться с самим Сен-Жерменом. Собеседник его пожал плечами и поспешил откланяться.

Она впервые узнала, что на самом деле представляет собой ее муж, в 1769 г., после того как родила первого из трех детей, когда суд приговорил знатного распутника к 6 месяцам тюрьмы и определил местом заключения крепость Пьер-Энсиз, расположенную недалеко от Леона.

Пелаги не только не разлюбила его, но, как это ни странно, даже стала любить еще сильнее. Она сумела очаровать коменданта крепости, который беспрепятственно пускал ее в камеру мужа. Здесь они зачали своего второго сына.

Через два года после освобождения из Пьер-Энсиза, осенью 1771 г., спасаясь от кредиторов и дурной славы, де Сады с детьми уезжают из Парижа в Прованс.

Спрятавшись за высокими толстыми стенами фамильного замка, маркиз де Сад перестает сдерживать свои болезненные фантазии и страсти. В Провансе у него начался роман с младшей сестрой жены, Анной-Проспер, которая была на десять лет моложе Пелаги и собиралась стать монахиней. Тогда же последовал и скандал с проститутками, чуть было не погибшими из-за прихоти неукротимого искателя острых ощущений. Над неверным мужем нависло уголовное наказание. Маркиз рассказывает обо всем жене и решает, не дожидаясь приговора, бежать в Италию… с Анной-Проспер, но в очередной раз попадает в тюрьму, на этот раз в савойскую крепость Миолан.

Узнав об аресте любимого мужа, Пелаги отправляет детей к матери в Париж и мчится к нему на помощь. Переодевшись мужчиной, она несколько недель живет в соседней деревне и устраивает Донатьену побег.

Следующие полтора года де Сады прожили раздельно: Пелаги – в замке Ля Косте, а Донатьен с сестрой жены – в Италии. В 1774 г. он расстается с Анной-Проспер и возвращается во Францию.

А тем временем возненавидевшая зятя, а заодно и дочь за то, что она отказывалась развестись, мадам де Монтрей продолжала плести против него заговоры.

В конце концов маркиз был приговорен к пожизненному заключению без суда и следствия, приказ был подписан самим королем Людовиком XVI.

В ту же ночь он был отправлен в королевскую крепость. На свободу вышел только через 13 лет, уже после Французской революции.

Первые четыре с половиной года власти запретили де Садам встречаться, и они общались при помощи писем, которые поначалу были полны любви. Со временем, по мере развития болезни маркиза, тон его писем стал меняться.

Это были самые трудные годы в жизни Пелаги де Сад. Отношения с любимым мужем неожиданно испортились, отношения с родственниками испортились давно. Во всех своих бедах и несчастьях она обвиняла мать и даже подала на мадам де Монтрей в суд, обвинив ее в том, что она разлучила ее с мужем.

Летом 1781 г. де Садам разрешили встречи, но время было упущено. Болезнь маркиза зашла слишком далеко. На первом же свидании он обвинил супругу в романе с одним из своих бывших секретарей и с кузиной, а на прощание строго предупредил, что если она будет продолжать одеваться так же вызывающе, то он откажется с ней встречаться.

Эти необоснованные обвинения переполнили чашу терпения Пелаги. Она принимает решение уйти в монастырь и дождаться там выхода маркиза на свободу, после чего вернуться к нему.

В 1784 г. маркиза де Сада переводят в Бастилию, где начинается его писательская карьера. Следующие 5 лет Донатьен пишет главный труд своей жизни, своего рода энциклопедию секса, которую он называет «Сто двадцать дней Содома».

По мнению Пелаги, книги были главной причиной, по которой его не выпускали на свободу. Она безуспешно просила Донатьена перестать писать.

Вечером в Страстную пятницу 1790 г. почти 50-летний маркиз де Сад вышел из ворот Бастилии. Одет он был в лохмотья, облысел и стал таким толстым, что с трудом мог двигаться. Донатьен отправился в монастырь, где находилась Пелаги. Помирившаяся к тому времени с родственниками, Пелаги отказалась встречаться и сообщила, что разводится с ним.

Последние 13 лет своей жизни маркиз де Сад провел в больнице для умалишенных, куда в 1801 г. его посадили по приказу Наполеона, считавшего автора «Ста двадцати дней…» сумасшедшим. В 1814 г. Донатьен умер в больнице в возрасте 74 лет.

Ньютон утверждал, что истинная религия открывается людям через изучение природы. Инструмент познания всего сущего, а значит и божественного промысла – это наука. Исследуя природу, человек познает безграничную мудрость Творца, а, постигая смысл библейских пророчеств, узнает о намерениях Бога относительно будущего человечества.

В своей работе «Толкование к пророчествам Даниила и Апокалипсиса» Ньютон разработал метод, который в наше время назвали бы системным. Он сформулировал правила однозначной интерпретации пророчеств, составил словарь библейских символов и каталог 70 пророчеств. Его целью было добраться до подлинного текста Библии, еще не искаженного церковью и поколениями переписчиков, услышать в пророчествах метафорическую речь самого Бога.

Основываясь на текстах Библии, Ньютон делает попытку математическими методами определить дату Второго пришествия и Страшного суда. Сначала он полагал, что Страшный суд будет в 1867 г., потом, что это случится в 2060 г. В старости, правда, он отказался от намерения использовать Библию для предсказания будущих событий.

Ньютон занимался и древней историей. Он стремился увязать светскую и библейскую историю, беря за основу Библию. Для этого ему пришлось укоротить, к примеру, историю Древнего Египта. Делал он это весьма своеобразно. Многих царей, имевших одно имя, он засчитывал за одного царя, который якобы правил не более 18–20 лет. Таким образом, египетское государство появилось, по Ньютону, только в XI в. до н. э., тогда как, согласно современным представлениям, Верхний и Нижний Египет были объединены в одно государство в начале III тыс. до н. э. Разница получается в двадцать веков.

Но даже и ошибаясь, Ньютон сумел проявить себя новатором и здесь, на ниве исторической хронологии. При установлении дат исторических событий он первым использовал данные астрономии, сократил явно раздутые сроки мифических царствований некоторых фараонов, выявил сходные мифы и обратил внимание на близость некоторых культов и культур.

Ньютон считал, что Бог, создав Вселенную, после Акта Творения мало вмешивается в ее дела. Мироздание подчиняется определенным законам. Ньютон постоянно восхищался величием Бога-Творца, чудом дел Господних. Луна, например, писал он, вращается вокруг Земли со скоростью, которая не дает ей возможности упасть на Землю, а с другой стороны, Луна не может вообще оторваться от Земли. Разве это не чудо?

Вместе с тем Ньютон полагал, что с течением времени, скажем, во вращении планеты вокруг Солнца накапливается ошибка – и Богу приходится периодически «вносить поправку», корректировать это движение, чтобы планета не ушла с указанной ей орбиты. Кстати, это утверждение Ньютона вызвало резкий отпор Готфрида Лейбница, заявившего, что идея Ньютона, будто Творцу приходится постоянно подправлять Вселенную, богохульна. Разве всемогущий Господь сразу не мог создать абсолютно совершенную Вселенную?

Работая в колледже Святой Троицы, Ньютон по иронии судьбы отрицал канонический догмат о троичности Бога, не считал Иисуса Христа равным Богу-отцу. Видимо, по этой причине он не публиковал свои богословские сочинения. Они увидели свет лишь после его смерти. Публично посягать на догматы церкви было слишком опасно даже для Ньютона.

«Нам, россиянам, особенно интересно то, что у Ньютона были связи с Россией, – пишет в одной из своих работ кандидат исторических наук В. Мицуров. – В январе и апреле 1698 г. молодой Петр Первый несколько раз посетил Лондонский Монетный двор, смотрителем которого был в то время Ньютон. Вероятно, Петр и Ньютон встречались». В 1713 г. Ньютон выпустил второе издание своего главного труда «Математические начала натуральной философии». Сохранился список рассылки авторских экземпляров этой книги, в которой первым адресатом был царь Петр.

Уже после смерти Петра I в Петербурге по его замыслу начала работать Академия наук. 2 марта 1727 г. незадолго до своей кончины 85-летний Ньютон провел заседание Лондонского Королевского общества, где обсуждалось письмо Петербургской академии. В письме выражалась надежда на регулярные связи между научными центрами двух стран. Члены Петербургской академии писали, что хотели бы представлять свои доклады Королевскому Обществу и получать от него их оценку. В ответ на это обращение Королевское общество выразило согласие на тесное сотрудничество с Петербургской Академией наук.

…К концу жизни Исаак Ньютон охватил всю физику и механику, внес свой вклад в учения о теплоте, свете и звуке, породил ряд блестящих идей в области электрических и магнитных явлений. Система мира, созданная им, оказалась той отправной точкой, от которой, в сущности, и началось поступательное движение современной науки. Знаменитый английский поэт Александр Поуп, его современник, так сказал о нем: «Мир погружен был во тьму, но Бог сказал: “Да будет Ньютон!” И все осветилось.»

Наконец в июне 1767 г., благодаря щедрости и активности маркиза д’Апшера, который объявил крупную награду за волка-людоеда, была организована большая облава. На нее пригласили профессиональных охотников со всей страны и даже из Италии. Героем стал охотник Жан Шастель, который и подстрелил зверя.

В газетах писали, что Шастель стрелял в волка серебряной пулей, но, скорее всего, это была «утка». Также сообщалось, что в желудке у людоеда нашли часть ключицы ребенка.

Всего на счету у волка числилось от 60 до 100 человеческих жертв.

Смердящую тушу волка возили по округе более 2 недель и показывали крестьянам, чтобы прекратить их бегство из здешних мест и остановить панику.

С тех пор дискуссии о хищнике-людоеде возникали и затихали. А в 90-х гг. XX в. английский зоолог Майкл Мёргер, долгое время изучавший эту тему, выдвинул предположение, что это животное могло быть гибридом волка с пантерой или пантеры с гиеной и т. д. (что возможно сделать только в современной лаборатории).

К его мнению с любопытством прислушивались французские коллеги, но затем Мёргер «оскорбил» всех французов разом, объявив жеводанское чудовище вымыслом фольклористов, которые наградили обычного волка сверхъестественными размерами и кровожадностью сказочного вампира. Тогда французские ученые решили отстоять честь мундира и подняли документы имеющихся в стране архивов. И летом 1997 г. вездесущие журналисты переправили через Ла-Манш сенсационную новость: «Шкура чудовища, убитого Шастелем, обнаружена в коллекции парижского национального музея истории и природы».

Но пыл ученых поубавил таксидермист музея, который пояснил общественности, что чучело жеводанского чудовища находилось в этом музее в период с 1766 по 1819 г., а затем бесследно исчезло. А сейчас ученые нашли не чучело, а документы с его описанием, которые подтверждают его нахождение в музее в определенный период времени.

Согласно этим описаниям, чудовище было похоже на полосатую гиену очень крупных размеров. Возможно, это животное было гибридом. Именно к такому решению пришли зоологи и исследователи на основании документальных свидетельских показаний. Но самое интересное раскопали писатель Поррат и натуралист Манатори.

Оказалось, что сын Жана Шастеля, охотника, который подстрелил людоеда, Антуан, жил отшельником в лесах у горы Муше. Почему в лесу и отшельником? Да потому, что он был страстным естествоиспытателем и содержал там зверинец, о котором мало кто знал. Среди животных, которые в нем находились, были леопарды, гиены, пантеры. Естественно, что возникает подозрение: не мог ли Антуан сам натравливать или натаскивать кого-то из своих «питомцев» на детей?

Далее. Район Жеводан тогда считался пристанищем протестантов, при том, что остальная часть Франции была католической. Проверка архивных документов показала, что все жертвы чудовища были католиками. А отец и сын Шастели были протестантами. Это, вероятно, еще ничего не доказывало, но наводило на подозрения. Однако нашлись и другие весьма любопытные совпадения. Прежде всего, свидетели «победного» выстрела, произведенного Жаном Шастелем в чудовище, рассказывали, что когда они повстречали зверя-людоеда, то он, увидев Шастеля, замер и, не отрываясь, смотрел в глаза охотнику. Вполне возможно, что животное узнало Шастеля. Жан жил в Жеводане, мог навещать сына и подолгу гостить у него, ухаживать за животными в питомнике и т. д.

Зная патологическую алчность местных жителей, можно предположить, что Шастели специально задумали такую страшную интригу с целью дождаться, пока кто-либо не объявит награду за убийство монстра. Награду и немалую объявил маркиз д’Апшер. И она стала достоянием Жана Шастеля.

Но самое подозрительное событие произошло в 1765 г., когда Антуан Шастель серьезно повздорил с солдатами короля Людовика XV.

Солдаты хотели переночевать в его доме и закупить у него провианта. Голодные солдаты попытались «экспроприировать» продовольствие. Но прижимистый Шастель оказал солдатам короля серьезное сопротивление. За такое свинское отношение к своим солдатам Луи XV приговорил Антуана к 3 месяцам тюрьмы. Так, с марта по июнь 1765 г. Антуан сидел на строгой диете в местной тюрьме Сог. Любопытно, что как раз в этот промежуток времени в Жеводане не было зафиксировано ни единого случая пропажи людей. Опять совпадение?

Вполне возможно, что чудовищем-людоедом был один из питомцев зверинца Антуана. Но есть и другое предположение. Кое-кто считает, что Антуан Шастель был серийным убийцей, а может, и педофилом. Именно он похищал детей, в основном девочек, а затем скармливал их своим зверям. Но затем о наклонностях своего сына узнал Жан Шастель и «перевел стрелки» на одно из животных из зверинца своего сына.

Однако все выдвигаемые варианты остаются и, вероятно, останутся только предположениями.

Вообще-то он всегда хотел побывать в Индии. Его влекло море. Беневский побывал во многих портах Европы, в Гамбурге учился навигации. Скоро он взойдет на борт корабля и отправится к далеким берегам. Но в 1768 г. из Польши неожиданно приходит письмо: влиятельные польские аристократы создали конфедерацию для борьбы с королевской властью и вмешательством царской России в польские дела и, высоко оценивая боевой опыт барона, предлагают ему вступить в их ряды. Барон долго не раздумывает…

Он командует кавалерийским отрядом, геройски сражается в первых рядах. В одном из сражений израненный Беневский попадает в плен. Его везут в Киев, оттуда в Казань. С пленным полковником русские обращаются хорошо, он принят в лучших домах, но не такой Беневский человек, чтобы коротать свой век в ссылке. Его незаурядный ум требует действия. Впоследствии он напишет в мемуарах, что его деятельность в Казани сводилась к тому, чтобы добиться для татар и прочего нерусского населения «тех свобод и гарантий, которыми пользуются иные народы». Словом, барон начинает готовить восстание.

В ночь на 7 ноября 1769 г. за Беневским пришли. Барон бежал через черный ход, и вместе со своим другом, шведским майором Винбланом, они бросились вон из города. Их поймали только в Петербурге. Потом были Петропавловская крепость, этап по «Владимирке», бескрайние просторы Сибири и, наконец, Камчатка, Большерецкий острог.

Большерецкие узники не намерены сидеть сложа руки. Беневский сходится с Хрущовым. Долгие вечера они проводят, обсуждая план дерзкого побега. Эх, добыть бы корабль! «Вдвоем уйти немыслимо, – говорит Хрущов. – Чем больше нас сможет выбраться отсюда, тем вернее удастся побег».

Единомышленников и искать не надо – они все под рукой, люди бывалые, смелые, готовые на все. Создается «подпольный комитет»: Панов, Батурин, Винблан, Хрущов и Степанов, председатель – Беневский.

К «подпольному комитету» примкнули священник Устюжанинов, его 13-летний сын Иван, «шельмованный казак» Рюмин с женой, секретарь большерецкой канцелярии Спиридон Судейкин, адмиралтейский лекарь Магнус Мещер и множество других. Целой группой присоединились к заговорщикам работники купца Холодилова.

Участники бунта назвали себя «Собранная компания имени его императорского величества Павла Петровича» и присягнули «законному государю». Накануне отплытия ссыльные оставили «объявление» для сената на девяти листах.

В «объявлении» писалось, что законный государь Петр III, внук Петра Великого, свергнут с престола и убит, власть в стране захватила немка-узурпаторша, что царевич Павел незаконно лишается престола, что вмешательство в польские дела разоряет Россию и выгодно только Понятовскому (фавориту Екатерины II), что система винных и соляных откупов обогащает немногих и разоряет многих, и т. д.

Спустившись на плотах к морю, острожники погрузились в Че-кавинской гавани на галиот «Св. Петр». Отбив кувалдами и ломами вмерзшее в лед судно, вышли в открытое море. На маленьком корабле водоизмещением в 250 тонн поместилось 42 человека.

Выйдя из Большерецка, галиот пошел на юг вдоль Курильской гряды. Высадились на небольшом острове Маканруши. Здесь прожили дней десять – пекли хлеб, сушили сухари для дальнего пути, шили «аглинские» флаги. Между тем среди острожников созрел новый заговор: на этот раз уже против Беневского. Штурманские ученики Измайлов и Зябликов, присоединившиеся к мятежникам, в сущности, по недоразумению, решили захватить галиот. Их поддержали человек десять команды. Однако отыскался «пущий злодей», разоблачивший заговорщиков. Беневский был страшно возмущен этим вероломством и сгоряча хотел казнить зачинщиков, но, поостыв, приказал попросту высечь их. После этого галиот поднял якоря и отчалил, а зачинщиков оставили на острове с небольшим запасом «ржаного провианта».

В начале июля беглецы, испытав все муки долгого плавания, страдая от скверной еды, жары и нехватки пресной воды, достигли берегов Японии. Местные жители варили гостям еду, приносили рыбу и кокосовые орехи, угощали рисовой водкой…

Отремонтировав истрепанный дальним плаванием корабль, беглецы подняли паруса. Больше недели «Св. Петр» шел по пустынному морю, пока на горизонте не показалась земля. Это была Формоза (Тайвань). Первая же высадка на берег привела к стычке с аборигенами («индейцами»). В поисках удобной и безопасной бухты пришлось долго идти вдоль побережья. Но едва лишь снаряженная с галиота команда в поисках воды решилась проникнуть чуть дальше в глубь острова, как вновь произошло столкновение. Погибли поручик Панов и два матроса.

В своих мемуарах барон пишет, будто убил в «сражениях» на Формозе 1500 островитян, но это чрезмерное преувеличение (как и вообще многое из того, о чем пишет Беневский).

Барон направил галиот к берегам Китая. «Св. Петр» вошел в порт Макао – далекую португальскую колонию на китайском побережье. Беневский нанес визит губернатору и, после недолгих переговоров, продал ему галиот со всем такелажем, якорями, пушками, ружьями, порохом, артиллерийскими припасами и провиантом. Команда была переведена на берег и получила «довольную пищу» от португальцев.

Вскоре барон разругался со своими лучшими друзьями Винбланом и Степановым. Беневский обвинил их в бунте против португальских властей. Винблана и Степанова бросили в тюрьму. Поостыв, Винблан решил подчиниться воле барона. Бывший ротмистр и депутат Степанов отказался. Оставшись в Макао, он поступил на службу в голландскую Ост– Индскую компанию, побывал в Батавии (Индонезия) и Лондоне.

Между тем Беневский помирился со своими соратниками, и странники наконец покинули Макао, оставив лежать в здешней земле 15 своих товарищей.

Беневский уплатил Ост-Индской компании крупную сумму за перевозку его команды в качестве пассажиров до Франции. Прибыв во Францию, беглецы переехали в Порт-Луи, где им, как пишет в своих записках «шельмованный казак» Рюмин, «определена была квартира, и пища, и вина красного по бутылке в день, и денег по некоторому числу… и жили мы в том городе восемь месяцев и девятнадцать дней». Надо полагать, что и здесь барон позаботился о своих товарищах, прежде чем уехать в Париж. Они написали барону о желании вернуться на родину. Тот ответил им короткой запиской: «Ребята! Я ваше письмо получил. До моего приезду ваша командировка отменена. После всякий мне свое намерение скажет. Ваш приятель барон Беневский».

Чем же занимался Беневский в Париже? Его приняли радушно: известия о дерзком побеге с Камчатки и почти что кругосветном путешествии большерецких острожников уже давно обсуждались во всех столицах Европы. На Беневского смотрели как на героя. А он один за другим выдвигал головокружительные проекты подчинения французской короне Формозы, Алеутских, Курильских островов…

В Париже к ним отнеслись прохладно: эти острова лежат где-то на краю света, до них за год не доплывешь. Зато был нужен человек, способный организовать колонию на Мадагаскаре, и отважный Беневский с боевым прошлым и фантастической энергией годился для этого как нельзя более. В марте 1773 г. барон получил последние инструкции, касающиеся управления Мадагаскаром, и уехал в Порт-Луи, к своим «ребятам». Последовать за ним решились только 11 человек.

В феврале 1774 г. Беневский во главе полка волонтеров высадился на Мадагаскаре. Старый форт, за палисадом которого укрывался небольшой гарнизон, был единственным опорным пунктом французов на острове и имел весьма жалкий вид. Туземцы были настроены по отношению к пришельцам враждебно. Но Беневский не привык отступать. Первым делом он силой забрал с корабля, доставившего ему грузы, мастеровых для строительства жилищ. Из селений, расположенных поблизости, пригласил на работу лояльных островитян. Заложенную им новую крепость он назвал Луисбергом – в честь короля Людовика ХУ.

Постепенно в среде островитян у него стало появляться все больше сторонников. Близ Луисберга выросли еще два форта, между ними пролегла дорога, появились плантации, где произрастали злаки, сахарная свекла, хлопчатник. В залив Антонжиль все чаще стали заходить торговые суда. Барон грузил на них продукцию с плантаций, пряности, драгоценный палисандр, а взамен получал текстильные и металлические изделия.

В поездке во Францию Беневский представил свой проект овладения Мадагаскаром – не с помощью войск, а силами местной знати. Фактически он предлагал Франции установить протекторат над Мадагаскаром при признании его главой этого острова. Но французских чиновников его доводы не убедили. Беневский остался не у дел. Он вернулся в родную Австрию, вступил в армию и отправился на войну с Фридрихом Прусским. За боевые заслуги императрица Мария-Терезия простила ему старые прегрешения и даже велела возвратить Беневскому часть конфискованного когда-то имущества. Погостив у родственников, он возвращается в Париж – его неумолимо тянули к себе море, приключения, далекий Мадагаскар. Но здесь, как и прежде, он натыкается на стену непонимания и равнодушия. На счастье Беневского, в это время в Париже находился знаменитый американский ученый, писатель и философ Бенджамин Франклин. Североамериканские штаты вели борьбу за независимость, и помощь опытного и отважного вояки была как нельзя кстати. Барон отправился в Америку из Гамбурга во главе отряда из трехсот добровольцев. Корабль, однако, был задержан англичанами, и добровольцы оказались в английском плену. Но роль пленного – не для Беневского. Уж если с Камчатки он совершил воистину фантастический побег, то уж из Англии-то…

Словом, барон достиг-таки берегов Америки. Но воевать ему не пришлось: 19 октября 1781 г. английские войска капитулировали.

В апреле 1783 г. Беневский вновь вернулся во Францию. Мысль о возвращении на Мадагаскар не давала ему покоя. Он нашел средства, купил корабль, загрузил его товарами и продовольствием, и 25 октября 1784 г. вышел в море.

Беневский высадился на северо-западном берегу острова, в заливе Антангар. Хотя его не было на Мадагаскаре восемь лет, островитяне хорошо помнили барона. Беневскому везде отдавали почести, оказывали всемерную помощь. Барон делал все для того, чтобы упрочить свое положение и наладить старые связи.

Жизнь закипела. Беневский начал строить новую крепость Мавритания, разрабатывать залежи серебра, заложил плантации и уже собирал богатые урожаи. Вскоре он был готов снабжать французские колонии на Мадагаскаре и Маскаренских островах рисом, фруктами, овощами, скотом. Послания к мальгашским вождям Беневский подписывал так: «Мауриций Август, милостью Божией король Мадагаскара».

Колониальные власти считали, что Беневский полон опасных замыслов. Пора дать понять этому «королю», кто настоящий хозяин!

К форту Мавритания – столице Беневского – двинулся карательный отряд капитана Ларшера. Точной дороги никто в отряде не знал. Шли, пробираясь через девственный лес, и… случайно наткнулись на замаскированную тропинку. Беневский не предполагал, что французы ее обнаружат! Таким образом, Ларшер беспрепятственно обошел Мавританию с тыла.

На рассвете Беневский вышел на крыльцо и увидел бегущих к форту солдат. Он схватил мушкет и крикнул: «Всем к частоколу!»

Рядом с ним встали его соратники. Но, увы, одна из первьх пуль попала прямо в него, прошив грудь Беневского навылет. Удивительный каприз судьбы: в этой стычке не погиб никто, кроме 45-летнего «короля Мадагаскара».

Кем же был на самом деле этот удивительный человек? Сказать, что «авантюрист» – значит судить о нем предвзято и поверхностно. Словари толкуют слово «авантюрист» как «человек, ищущий приключений». А словарь В.И. Даля прибавляет – «землепроходец». Вот в этом смысле слова Беневский, несомненно, авантюрист. А еще – мужественный, неустрашимый, волевой человек. Англичанин У. Эллис, один из историков Мадагаскара, писал: «Взгляды Беневского опередили его эпоху, а его обращение с мальгашами было справедливее и лучше, чем обращение других европейцев». Этими своими качествами Беневский резко выделяется среди всех прославленных авантюристов XVIII столетия.

Почему дочь Елизаветы и Разумовского получила фамилию Таракановой, достоверно неизвестно. Предполагали, что происхождение фамилии связано с местом рождения графа Разумовского – слободой Таракановкой, никогда в реальности не существовавшей. Другие исследователи считают, что фамилия Тараканова произошла от искажённой фамилии Дараган: известно, что родная сестра графа А.Г. Разумовского Вера Григорьевна была замужем за казачьим полковником Е.Ф. Дараганом. Их дети были привезены в Петербург и жили при дворе.

Нагромождению слухов вокруг имени княжны Таракановой положил конец член московского Общества истории и древностей Российских граф В.Н. Панин, который обратился к Александру II с предложением рассекретить материалы следствия по делу княжны Таракановой. Эти материалы были опубликованы В.Н. Паниным в «Чтениях в Обществе истории и древностей Российских» (1867 г., кн. 1).

В начале 1770-х гг. в Европе объявилась молодая женщина весьма привлекательной, по отзывам современников, наружности и весьма неясного происхождения. Сама себя она называла по-разному: Франк, Шель, Тремуйль и т. д.

Все современники в один голос утверждают, что незнакомка имела весьма привлекательную наружность, хотя и косила на один глаз, «отличалась быстрым умом и не лишена была некоторого образования».

Если сопоставить дошедшие до нас версии, которые выдвигала самозванка, то её биография выглядела следующим образом. В младенческом возрасте «дочь Елизаветы Петровны» вывезли сперва во Францию в город Лион, а затем в Голштинское герцогство, в город Киль. В 1761 г. она вновь оказалась в Петербурге, но Пётр III, взойдя на престол и опасаясь своей конкурентки, выслал её в Сибирь (или в Персию). Тогда-то она и узнала о своём происхождении, но, опасаясь возвращаться в Россию, принялась странствовать по Европе, чтобы добиться признания своих прав.

Первые реальные следы незнакомки обнаруживаются в Берлине, откуда она через Гент и Лондон в 1772 г. прибыла в Париж. Здесь она именовала себя Али-Эмете, княжна Владимирская с Кавказа (в некоторых письмах она именует себя ещё «владетельницей Азова, единственной наследницей весьма древнего рода Волдомиров»), и утверждала, что чрезвычайно богата, так как владеет «персидскими сокровищами». При даме состоял некто барон Шенк, вероятно – её любовник, человек с крайне сомнительной репутацией, как выяснилось впоследствии – использовавший «Али-Эмете» в качестве орудия «для разных обманов».

В Париже «княжна Владимирская» жила на широкую ногу, завела знакомство со многими влиятельными и не очень влиятельными людьми, среди которых, в частности, оказался польский эмигрант, великий гетман литовский Михаил Огинский, который искал в лице Франции союзника в деле восстановления независимости разделённой и поглощённой соседними державами Польши.

Бурная жизнь «княжны Владимирской» в Париже окончилась тем, что она совершенно запуталась в долгах и была вынуждена бежать во Франкфурт-на-Майне, где её, однако, сразу посадили в тюрьму. Её выручил граф Ф. Лимбургский, по уши влюбившийся в авантюристку и всерьёз хотевший жениться на ней.

В декабре 1773 г. впервые пронёсся слух, что под именем «принцессы Владимирской» скрывается прямая наследница русского престола – княжна Елизавета Алексеевна Тараканова, дочь Елизаветы Петровны и её фаворита графа Разумовского, плод их законного, хотя и тайного, брака.

Судя по всему, граф Лимбургский в принципе ничего не имел против такого превращения своей любовницы, хотя и предостерегал её от необдуманных действий. Но возле «княжны Таракановой» уже появился некто, прозванный «мосбахским незнакомцем» и который при ближайшем рассмотрении оказался небогатым и незнатным польским шляхтичем-эмигрантом Михаилом Доманским, связанным с так называемой Генеральной конфедерацией. Эта встреча для Елизаветы оказалась судьбоносной и – роковой…

Но сначала – несколько слов о её новых покровителях.

В 1768 г. король Польши Станислав Август Понятовский заключил с Россией Варшавский договор о вечной дружбе. Многие положения договора вызвали неудовольствие польских магнатов. Пользуясь поддержкой Австрии и Франции, 18 (29) февраля 1768 г. противники короля создали в городе Бар (Подолия) конфедерацию и объявили Станислава Понятовского низложенным. Король и Сенат Речи Посполитой призвали на помощь русские войска. Конфедераты обратились за помощью к Турции, но султан отказал им и направил указы крымскому хану и молдавскому господарю, запрещающие им вмешиваться в польские дела.

В разгроме конфедератов решающую роль сыграл А.В. Суворов. После поражения вожди Барской конфедерации в августе 1772 г. бежали в Германию и Францию, где основали Генеральную конфедерацию. Почти 10 тысяч пленных конфедератов были отправлены во внутренние районы России. Около 7 тысяч конфедератов, в том числе их предводители – граф Потоцкий и А. Пулавский, находились в Казани.

Зимой 1773/74 г., когда «принцесса Елизавета» путешествовала по Европе, эмигрантские лидеры Генеральной конфедерации начали разрабатывать бредовые планы вторжения в Россию, стремясь использовать начавшуюся войну России с Турцией. План конфедератов предусматривал комбинированное наступление на Россию с трёх-четырёх сторон. Одну из главных ролей, по их расчётам, должен был сыграть Пугачёв. Конфедераты планировали установить с ним связь через А. Пулавского, который какое-то время находился в лагере Пугачёва. Но Пугачёв и пугачёвцы, как и всякие истинно русские люди, испытывали большую неприязнь и подозрительность к любым иностранцам, и Пулавский, ничего не добившись, отстал от пугачёвцев. Никакой реальной почвы под планами конфедератов не было – эмигранты не имели ни сил, ни средств, ни весомой международной поддержки. Зато в наличии была «законная наследница русского престола»…

В свою очередь, самозванка, когда в Европу стали приходить известия о восстании Пугачёва, развила бешеную активность. В 1774 г. она стала распускать слухи, что Пугачёв – её родной брат и действует с ней заодно. Но чем ближе ей казался российский престол, тем настойчивее она отделяла себя от родства с Пугачёвым. В 1775 г. она уже заявляла английскому посланнику в Неаполе, что Пугачёв не её брат, а донской казак, получивший заботами её матери императрицы Елизаветы Петровны «блестящее европейское образование».

Конечно, польские эмигрантские круги оказали решающее влияние на перерождение международной авантюристки в самозванку «княжну Тараканову». Не исключено, что и саму мысль назваться дочерью императрицы Елизаветы подал ей Михаил Доманский, который ещё в 1769 г. слышал от какого-то русского офицера, что Елизавета Петровна имела дочь от тайного брака с Разумовским.

Близость Михаила Доманского с самозванкой вскоре переросла в нечто большее. Во всяком случае, он стал наиболее преданным ей человеком. А в начале 1774 г. возле «княжны Таракановой» появляется фигура покрупнее – князь Карл Радзивилл, маршал Генеральной конфедерации, воевода виленский, личность, весьма популярная среди шляхты.

Переписка самозванки с Радзивиллом началась ещё в 1773 г. Характерно, что в одном из писем Радзивилл называет её «призванной провидением для спасения Польши». А первая встреча «княжны Таракановой» с Радзивиллом состоялась в Венеции, в доме французского консула. В Венецию самозванка прибыла в конце мая 1774 г. под именем графини Пинненберг. Её окружала небольшая свита, в числе которой находились Доманский, полковник барон Кнорр, ставший «гофмаршалом» её «двора», английский авантюрист Монтегю и другие.

План действий, разработанный польскими эмигрантами при участии французских доброхотов, был таков: самозванка с Радзивиллом и группой польских и французских добровольцев отправляются в Константинополь, где под знаменем «княжны Таракановой» создаётся польско-французский добровольческий корпус, во главе которого «княжна» прибывает на театр военных действий русско-турецкой войны и обращается к русской армии как «законная наследница престола»…

Игра в этот бред захватила самозванку, как малое дитя.

В июне 1774 г. корабль с самозванкой, Радзивиллом и добровольцами на борту наконец отправился в Константинополь, но из-за непогоды и дипломатических осложнений вся команда надолго застряла в Дубровнике (Рагузе), поселившись в доме французского консула.

У самозванки созрел план установить связь с командованием русской эскадры, находившейся у берегов Италии.

Появление новой самозванки не на шутку всполошило Екатерину II. Самозванка ведь не просто выдавала себя за дочь Елизаветы Петровны, но и заявляла права на российский престол.

Екатерина II предприняла энергичные меры по обезвреживанию самозванки. Она повелела графу А.Г. Орлову, находившемуся с русской эскадрой в Средиземном море, арестовать княжну – «поймать всклепавшую на себя имя во что бы то ни стало» – и переправить её в Россию. «Если это возможно, – писала императрица Орлову, – приманите её в таком месте, где б вам ловко бы было посадить на наш корабль и отправить её за караулом сюда». В случае провала этой затеи Екатерина даже разрешила Орлову бомбардировать Дубровник из корабельных орудий: сперва надлежало потребовать от городских властей выдачи «твари», а если они откажутся, «то дозволяю вам употребить угрозы, а буде и наказание нужно, что бомб несколько в город метать можно».

Разрабатывая план ареста самозванки, Екатерина и Орлов были озабочены захватом находившихся при ней бумаг. В одном из писем к Орлову княжна сообщала, что у неё есть копии с подлинных завещаний Петра I, Екатерины I и Елизаветы. А в августе 1774 г. самозванка прямо заявила Орлову, что собирается опубликовать в европейских газетах названные документы, которые, в особенности завещание Елизаветы Петровны, якобы подтверждают её права на русский трон. По мнению историка В.П. Козлова, эти бумаги явились плодом коллективного творчества польской эмиграции, выступавшей за восстановление разделённой Польши, «но возможно, что в какой-то степени к составлению “завещаний” мог быть причастен и Голштинский двор, и кто-то в России, заинтересованный в возведении на русский трон представителей этой династии».

Тем временем акции «княжны Таракановой» упали до нуля, и когда пришло известие о заключении Кючук-Кайнарджийского мира между Россией и Турцией, Радзивилл стал думать только о том, как спасти собственное лицо.

Конфедерация ссорилась с Радзивиллом, Радзивилл – с «княжной». Самозванка в отчаянии пыталась обрести почву под ногами. Её прежняя затея – овладеть русским флотом в Средиземном море – не давала ей покоя. Через англичанина Монтегю она пересылает личное письмо графу А. Орлову. К письму были приложены манифест от имени «Елизаветы II, Божиею милостию княжны Российской» и копия подложного «Завещания императрицы Елизаветы Петровны», в котором Елизавета якобы завещала права на русский престол своей дочери. В письме к Орлову самозванка писала, что блистательные успехи народного восстания, затеянного братом её, «называющимся ныне Пугачёвым», ободряют её как законную наследницу русского престола к предъявлению своих прав. Ей содействуют в этом турецкий султан и многие монархи Европы. Она имеет множество приверженцев в России. В заключение «княжна» обещала Орлову своё покровительство, величайшие почести и «нежнейшую благодарность».

Встреча Орлова и «княжны» состоялась в феврале 1775 г. в Пизе, куда самозванка прибыла под именем графини Силинской (Зелинской). Орлов заранее снял для неё в Пизе дом. Здесь Орлов впервые увидел знаменитую авантюристку.

Она была среднего роста, сухощава, статна, волосы чёрные, глаза карие, слегка косящие, нос с горбинкой. Своим обликом она напоминала итальянку. Самозванка в совершенстве владела французским и немецким языками, могла объясняться по-английски и по-итальянски, но совсем не знала русского языка, плохо разбиралась в русской истории, считала сестрой своей «матери» императрицу Анну Иоанновну (она спутала с ней Анну Петровну, мать Петра III), а своего «отца» называла украинским гетманом (на самом деле гетманом был брат фаворита, Кирилл Разумовский).

Орлов вёл себя с «княжной» очень предупредительно, являлся к ней всегда в парадной форме, с орденской лентой через плечо. Они вдвоём ездили на загородные прогулки, посещали оперу, появлялись в публичных местах. Вскоре по городу поползли слухи, что русский граф и прекрасная княжна – любовники.

Обычно говорят, что Орлов притворился влюблённым в «княжну», но как далеко простиралось его притворство и где кончалась грань между фальшью и истинным чувством, и было ли это истинное чувство – мы не знаем. Орлов предложил ей руку, сердце и свои услуги, «повсюду, где б она их не потребовала», поклялся возвести её на русский престол. Самозванка была очарована Орловым, но предложение руки вызвало у неё колебания. Может быть, что-то почувствовала своей женской интуицией?

21 февраля 1775 г. после завтрака у английского консула Орлов пригласил самозванку познакомиться с русскими кораблями, стоявшими на рейде Ливорно. Эскадра встретила княжну «Елизавету II» царским салютом, музыкой и криками «ура!». Самозванка поднялась на борт флагманского корабля «Три иерарха». В каюте адмирала Грейга свита самозванки и командование эскадры подняли за здоровье Елизаветы наполненные вином кубки. «Княжна» была счастлива как никогда.

Её пригласили на палубу: полюбоваться манёврами эскадры. Захваченная зрелищем «своего» флота, самозванка даже не заметила, как Орлов и Грейг куда-то исчезли…

Она пришла в себя только в запертой каюте, которую охраняли часовые. Волны били в борт корабля: на всех парусах он шёл в Россию.

Вместе с Елизаветой были захвачены Доманский, Чарномский, служанка и камердинер. В мае 1775 г. пленница была доставлена в Кронштадт. Отсюда была перевезена в Петербург и 26 мая заключена в Алексеевский равелин Петропавловской крепости. Для следствия по делу самозванки была создана специальная комиссия во главе с князем А.М. Голицыным. Главной целью комиссии было выяснение того, кто руководил самозванческой интригой – «кто начальник сей комедии».

«При естественной быстроте её ума, при обширных по некоторым отраслям сведениях, наконец, при привлекательной и вместе повелительной наружности, нет ничего удивительного, что она возбуждала в людях доверие и благоговение к себе», – писал Голицын императрице.

Строгое содержание пленницы в пути, а затем в крепости подорвало её здоровье. Лекарь обнаружил у неё чахотку (туберкулёз): «ибо у ней при сухом кашле бывает иногда рвота с кровью». Вдобавок оказалось, что узница находится на пятом месяце беременности. После этого её перевели в более сухое помещение – в подвал под домом коменданта Петропавловской крепости.

Заключение «княжна» переносила крайне тяжело, ею постоянно овладевали приступы истерики. Из своей камеры самозванка писала отчаянные письма императрице и князю Голицыну. «Я изнемогаю», – слёзно взывала она, просила Екатерину о личной встрече, просила о милосердии, клялась провести всю оставшуюся жизнь в монастыре.

Но её письма никого не разжалобили. Кроме того, Елизавета выдвигала в них такие причудливые версии своей жизни, что Голицын, читая их, просто хватался за голову. Так, Елизавета утверждала, что она родилась в горах Кавказа, родом она черкешенка, а воспитывалась в Персии. Персию она оставила, намереваясь с помощью России приобрести полосу земли вдоль Терека, пригласить туда французских и немецких поселенцев и основать небольшое пограничное государство на Кавказе, которые служило бы для России «связью с Востоком и оплотом против диких горцев». В этой затее ей якобы помогал граф Лимбургский.

На очередном допросе Голицын стал увещевать самозванку отказаться от безумных версий и рассказать наконец кто она и откуда.

– Легко может быть, что я родилась в Черкесии, – стояла на своём «княжна».

– Я имею явные доказательства, что ты дочь пражского трактирщика, в чём я советую тебе признаться! – настаивал Голицын.

– Я никогда не бывала в Праге! – заявила чахоточная «княжна». – И готова глаза выцарапать тому, кто осмелится приписать мне такое происхождение!

«Бесстыдно упорствует во лжи», – отметил в протоколе допроса секретарь.

Методы следствия, не распространяясь до пыток, тем не менее были направлены на то, чтобы морально сломить узницу. Её ограничивали в пище, одежде и других повседневных потребностях. Всё это не могло не сказаться на здоровье Елизаветы. Со второй половины октября она начала заметно слабеть. Уже 26 октября 1775 г. Голицын сообщал императрице, что узница «от давнего времени находится в слабости, пришла ныне в такое худое состояние здоровья, что пользующий её лекарь отчаивается в её излечении и сказывает, что она, конечно, долго не проживёт».

В ноябре самозванка разрешилась от бремени сыном. Его восприемниками стали генерал-прокурор князь А.А. Вяземский и жена коменданта Петропавловской крепости. (Забегая вперёд, скажем, что этот незаконнорождённый сын графа Алексея Орлова-Чесменского и «княжны Таракановой», как утверждают, был впоследствии известен под именем Александра Алексеевича Чесменского. Он служил в лейб-гвардии Конном полку и умер в молодом возрасте.)

В первых числах декабря стало ясно, что самозванка умирает от скоротечной чахотки. По её просьбе её исповедовал православный священник. Умирала «княжна» тяжело, агония длилась почти двое суток. 4 декабря Елизаветы не стало. Самозванка была тайно погребена на территории Петропавловской крепости, в Алексеевском равелине, унеся в могилу тайну своего происхождения.

Арестованные вместе с «княжной» её приближённые – Доманский, Чарномский, служанка и камердинер – после допросов были высланы за границу. Каждому из них было выдано на дорогу по пятьдесят рублей, и всем им под страхом смертной казни было запрещено приезжать в Россию.

Впоследствии появился слух, что княжна Тараканова погибла 10 (21) сентября 1777 г. во время наводнения в Петербурге. Эта легенда вдохновила К. Флавицкого на создание картины «Княжна Тараканова», ставшей классикой. Впрочем, образ таинственной узницы вызвал к жизни и целое море других легенд…

В 1785 г. в московский Ивановский монастырь по приказу императрицы Екатерины II была доставлена нестарая ещё женщина – среднего роста, худощавая, сохранившая на своём лице следы редкой красоты. Неизвестную постригли в монахини под именем Досифеи. Никто не знал ни её настоящего имени, ни её происхождения. Видно было только, что она «происхождения знатного, образования высокого». Говорили, что это – принцесса Августа Тараканова, дочь от тайного брака императрицы Елизаветы с графом Алексеем Григорьевичем Разумовским.

По преданию, она родилась через год или полтора после венчания Елизаветы с Разумовским. По отчеству «княжна» называла себя почему-то Матвеевной. До 1785 г. эта Августа Матвеевна Тараканова, по её словам, жила за границей. Когда и как она туда попала – неизвестно. Вполне вероятно, что это могло произойти после смерти Елизаветы (она умерла 25 декабря 1761 г.).

Мысль о том, что где-то за границей живёт «подлинная» (в отличие от «неподлинной» – самозванки Елизаветы Таракановой) дочь Елизаветы Петровны, тревожила Екатерину II не меньше других прочих забот с Иваном Антоновичем, Брауншвейгской фамилией, Петром III и толпой самозванцев.

О том, как осуществлялась операция по доставке княжны в Россию, известно только со слов самой инокини Досифеи. В несколько иносказательной форме, говоря о себе в третьем лице, она впоследствии рассказывала эту историю Г.И. Головиной: «Это было давно. Была одна девица, дочь очень-очень знатных родителей. Воспитывалась она далеко за морем, в тёплой стороне, образование получила блестящее, жила в роскоши и почёте, окружённая большим штатом прислуги. Один раз у неё были гости, и в числе их – один русский генерал, очень известный в то время. Генерал этот предложил покататься в шлюпке по взморью. Поехали с музыкой, с песнями, а как вышли в море, там стоял наготове русский корабль. Генерал и говорит ей: не угодно ли посмотреть устройство корабля? Она согласилась, вошла на корабль, а как только вошла, её уж силой отвели в каюту, заперли и приставили часовых. Это было в 1785 г.».

Далее, по легенде, схваченную княжну привезли в Петербург и представили императрице. Екатерина долго с ней беседовала, говорила о Пугачёве, о самозванке Таракановой – княжне Владимирской, о государственных потрясениях, которые возможны в случае, если «враги существующего порядка» воспользуются её именем, и, наконец, объявила, что во имя спокойствия в стране «княжна Тараканова» должна удалиться от мира и жить в монастыре в уединении, «чтобы не сделаться орудием в руках честолюбцев».

Местом заключения был избран Ивановский монастырь в Москве, который по указу императрицы Елизаветы от 20 июня 1761 г. служил местом «для призрения вдов и сирот знатных и заслуженных людей». Августа была отправлена в Москву. Екатерина II приказала игуменье монастыря «принять и содержать новоприбывшую в особенной тайне, постричь и никого не допускать к ней до свидания».

Княжна Тараканова была пострижена под именем Досифеи и в первые годы своего заточения в монастыре содержалась в большом секрете.

Рассказ Августы-Досифеи в главных чертах практически повторяет историю Елизаветы Таракановой. Похоже, что Августа когда-то где-то «слышала звон», но явно не знала «где он», а чтобы она не звонила на всех углах, её и запрятали в монастырь.

Моральное состояние Досифеи было очень тяжёлым: она постоянно чего-то боялась, при любом шорохе или стуке вздрагивала, бледнела и «тряслась всем телом».

После смерти императрицы Екатерины II положение Досифеи несколько улучшилось.

Досифея умерла в 1808 г. в возрасте 64 лет, после двадцатипятилетнего заключения, и была погребена в московском Новоспасском монастыре. В этом монастыре долго хранился портрет инокини Досифеи, на обратной стороне которого кем-то была сделана надпись: «Принцесса Августа Тараканова, во иноцех Досифея, постриженная в Московском Ивановском монастыре, где по многих летах праведной жизни своей и скончалась, погребена в Новоспасском монастыре».

При реконструкции Новоспасского монастыря в 1996 г. захоронение монахини Досифеи было вскрыто, и её останки изучались сотрудниками Республиканского центра судебно-медицинской экспертизы и известным профессором-криминалистом, доктором медицинских наук В.Н. Звягиным.

Исследования показали, что, во-первых, рассказы о красоте, или «былой красоте», предполагаемой княжны Августы Таракановой лишены всякого основания: красавицей её назвать было никак нельзя. Досифея была инвалидом детства: горбатой после перенесённой в детстве травмы, вдобавок круглолицей и невысокого роста. Вдоль её передних зубов шли горизонтальные бороздки – следствие стресса, голодания или травмы.

Итак, красивой легенде конец? Доктор исторических наук А.К. Станюкович, руководитель раскопок в Новоспасском монастыре, считает, что окончательно точку ставить рано: надгробие Досифеи могло быть смещено, например, во время разграбления французами монастыря в 1812 г. и оказаться над могилой какой-нибудь другой старицы. Кроме того, череп Досифеи настолько плохо сохранился, что со стопроцентной уверенностью идентифицировать его просто было невозможно. Иными словами, в деле «княжны Августы Таракановой» остаётся некая неопределённость, оставляющая простор для вымыслов…

В ходе следствия стали выясняться ужасающие подробности злодейств, которые творила Салтычиха в своем доме на Кузнецком мосту. Согласно показаниям многочисленных свидетелей, за период с 1756 по 1762 г. Кровавая Барыня собственноручно умертвила 138 человек! Однако в дальнейшем следствию удалось официально установить и предъявить обвинению факты лишь 38 убийств (Салтыкова и ее подручные умели прятать концы в воду). Но и этих случаев вполне хватило для того, чтобы пришли в неописуемый ужас даже видавшие виды судьи.

Даже когда следствие по делу Салтычихи было в самом разгаре, в доме Кровавой Барыни продолжались пытки и убийства: уничтожали свидетелей обвинения, посмевших жаловаться на свою хозяйку. Весь ужас того времени состоял в том, что крепостные, давая показания на своего барина или барыню, вынуждены были после допросов возвращаться к нему же.

Агрессивность Дарьи Салтыковой постоянно искала выхода и в конце концов начала выплескиваться не только на крепостных, но и на таких же, как и она, людей дворянского происхождения. Когда ее любовник – граф Тютчев – заявил ей, что хочет жениться на другой, Салтычиха до такой степени взъярилась, что приказала своим слугам убить и Тютчева, и его невесту, а также сжечь дотла их дома, чтобы ничто более не напоминало о нанесенном ей оскорблении. К счастью, обнадеженные ходом следствия слуги проигнорировали приказ своей хозяйки, и граф Тютчев остался жив.

Следствие по делу Дарьи Салтыковой велось долгих 6 лет. Салтычиха всячески «подмазывала» юристов, раздавая взятки направо и налево, а на светских раутах и балах, куда ее продолжали приглашать, не раз повторяла, что судить ее, во-первых, не за что, так как крепостные – не люди, а во-вторых, невозможно, поскольку она «голубых кровей».

Но наступил финал кровавой драмы.

Рассмотрев все обстоятельства дела, юстицколлегия вынесла Салтычихе смертный приговор, признав, что «она немалое число людей своих мужска и женска пола бесчеловечно, мучительски убивала до смерти».

Тут же были приведены в действие тайные механизмы, и Сенат в Петербурге принял другое решение – заменить смертную казнь наказанием кнутом и каторжными работами. Покровителей Салтычихи этот приговор также не удовлетворил, и в конце концов точку в деле поставила сама императрица Екатерина II. По ее именному указу Салтычиха была осуждена на один час стояния в центре Москвы у позорного столба и пожизненное заключение.

7 октября 1768 г. Салтыкову привезли в холщовом саване на Лобное место, повесили на грудь доску с надписью: «Мучительница и душегубица», дали в руки зажженную свечу и привязали к столбу.

Красная площадь была полна народу. Зеваки сидели даже на крышах домов и деревьях. В течение часа, пока Салтычиха стояла у позорного столба, у ее ног палачи били кнутами, клеймили раскаленным железом и вырезали ноздри тем, кто помогал ей в ее зверствах. Под конец «представления» клеймению был подвержен и священник, который по указке Салтыковой отпевал и хоронил замученных ею как умерших естественной смертью.

На следующий день всех подручных Дарьи Салтыковой отправили этапом в сибирский город Нерчинск на вечные каторжные работы, а саму Салтычиху препроводили в московский Ивановский девичий монастырь и опустили в глубокую темную яму, называемую самими монахинями «покаянная темница». В той темнице на воде и хлебе садистка провела долгих 11 лет. За эти годы свет она видела, только когда ей приносили пищу: вместе с едой в яму спускали и зажженную свечу.

В 1779 г. приговор Салтычихе был смягчен, и ее перевели в кирпичную «клетку» – пристройку к монастырской стене. Пристройка была снабжена зарешеченным окошком. Один из современников рассказывал, как через это окошко Салтычиха плевала на любопытствующих, матерно ругала их и старалась задеть просунутой сквозь прутья решетки палкой.

Удивительно, но факт: каким-то образом Салтычиха соблазнила охранявшего ее солдата и вступила с ним в интимную связь, в результате чего забеременела и родила ребенка. В то время ей было уже 50 лет! Солдата сурово наказали шпицрутенами и отправили на исправление в штрафную роту, о судьбе же младенца ничего не известно.

Умерла Дарья Салтыкова 27 ноября 1801 г. в возрасте 71 года. Похоронили ее в Донском монастыре, рядом с родственниками.

В среду 30 мая 1770 г. прекрасная погода позволила парижанам забыть про грозу, прервавшую за две недели до этого празднование помолвки престолонаследника и Марии-Антуанетты. День их бракосочетания был объявлен нерабочим, и о его исключительности с шести утра возвещал гул канонады.

Во избежание несчастного случая лейтенант полиции Сартин запретил сооружение помостов, которые могли бы сломаться под натиском толпы, а также катание на лодках по Сене. Министр полиции был проинформирован о мерах, принятых «купеческим прево» Арманом-Жеромом Биньоном, назначившим комендантом парижской гвардии Леламбурера де Блеренваля, а его помощником майора де Бара.

С начала праздничного вечера, когда раздача хлеба и мяса осчастливила самых бедных, горожане пешком и в каретах двинулись к площади Людовика XV. Почти не соблюдались правила движения экипажей, часть улицы Руаяль оказалась заблокированной остановившимся фиакром. Началось представление.

К сожалению, сам фейерверк описан очевидцами достаточно скупо. За первой вспышкой последовали гирлянды искр, за ними – финальный «букет». И вдруг в самый разгар праздника загорелся символический «Храм Гименея», из которого производились залпы, – макет, сделанный из дерева, штукатурки «под мрамор» и разрисованного холста.

Как это ни парадоксально, площадь, открытая с трех сторон, в тот вечер оставляла единственный выход для людской толпы: улицу Руаяль. Положение осложнялось тем, что на улице велись работы по реконструкции старых домов; края мостовой, заваленные строительными материалами, при слабом освещении улицы становились настоящими ловушками для неосторожных пешеходов.

Насмотревшись на фейерверк, около трехсот тысяч человек, столпившихся на площади, стали искать выхода на бульвары, чтобы принять участие в аттракционах ярмарки. Людской поток устремился на улицу Руаяль. Сначала все было спокойно, но минут через пятнадцать стало нарастать встречное движение горожан, уставших от суеты бульваров и пожелавших любоваться иллюминацией; одновременно на улице появились две пожарные кареты, спешащие на помощь догоравшему «Храму Гименея». Еще несколько карет, въехавших на улицу со стороны колоннады, разделили толпу на две части, давление в которых выросло настолько, что люди, спотыкаясь о мостовую, уже не могли подняться. Идущие следом, не в силах справиться с натиском толпы, топтали упавших и сами падали под ноги идущим. Напрасно они кричали и упирались, толпа продолжала движение.

Наконец общая суматоха и крики были услышаны майором де Баром, стоявшим на посту на углу улицы Руаяль и бульвара Мадлен. На помощь горожанам отправились гвардейцы, которые, зажатые со всех сторон, не смогли, однако, продвинуться дальше ворот.

После того как схлынул людской поток, стали видны последствия случившегося: мостовая была усеяна десятками тел. Некоторые из них, что были еще живы, отдышавшись, быстро приходили в чувство. Другие оставались в очень тяжелом состоянии. Сразу появилось двое хирургов, пытавшихся оказать им первую помощь. Для транспортировки раненых в госпиталь были реквизированы кареты, чьи владельцы не уступали их по доброй воле.

Самой юной жертвой происшествия оказался сын старьевщика, самым старым из погибших – 75-летний торговец коврами.

На ком же в действительности лежала ответственность за происшествие? С самого утра 31 мая в Париже собрался на заседание парламент. Пользуясь своим правом высшего командования полицией города Парижа, парламент решил начать расследование. В ходе следствия выявилась небрежность в действиях лиц, ответственных за безопасность.

До сих пор власти Парижа с неохотой вспоминают об этом жутком событии, многие детали которого по-прежнему таятся в архивах города.

В ту эпоху информация из страны в страну, из города в город шла месяцами. Так что «граф» имел время для принятия соответствующих мер. Им, в частности, была выпущена брошюра, из которой следовало, что он – благодетель человечества, а его хулители – клеветники и завистники.

Задерживался «граф» в городах, где были масонские ложи. Они помогали ему демонстрировать чудеса. Им даже был основан ряд новых лож.

Большие перспективы сулила Россия, и он приступил к ее «освоению» всерьез. Начал с Митавы (Курляндия). Продемонстрировав себя на периферии, «маг и чародей» затем появился в Санкт-Петербурге, где произвел должное впечатление. Полковник испанской армии (так он представился россиянам) лечил больных, занимался благотворительностью, брался увеличивать драгоценные камни (брал их «на время») и творил прочие чудеса. Популярность его была велика, и даже сообщение испанского посланника, что никакого Калиостро в испанской армии нет, не подорвало доверия к этому человеку. Сам князь Потемкин был его почитателем.

Далее произошло неизбежное: накопились конфузы, скандалы, разоблачения.

Так, одна знатная дама умоляла спасти ее умирающего сына. Граф принял младенца для лечения и вернул его матери здоровым. Но счастье последней было недолгим. Она убедилась, что ей возвращен чужой ребенок.

Лекарства, которые целитель раздавал пациентам, оказывались бесполезными или даже вредными, и «графа» выпроводили из России.

Сама императрица написала пьесу «Шаман сибирский», и в главном герое ее нетрудно узнать Калиостро.

Несмотря на все это, у него находились поклонники. Так, во Франции кардинал Роган публично целовал руки «магистра таинственных сил». И даже называл его «богом». На приеме у «магистра» этот князь католической церкви видел призраки Вольтера, Дидро, Монтескье… Причем газеты Франции повторяли без всякого сомнения упомянутую чушь. Он жил в Париже в роскошном особняке, устраивал пиры, приемы, окруженный почитателями и поклонницами, Публику «граф» уверял, что ему 300 лет, а затем «состарил» себя (был якобы свидетелем свадьбы в Кане Галлилейской, где Христос превратил воду в вино).

22 августа 1785 г. «граф Калиостро» был препровожден в Бастилию. Причиной стало дело об ожерелье королевы. Эта величайшая в истории ХVШ в. афера заслуживает отдельного описания, а мы ограничимся констатацией, что Калиостро был в ней замешан. Ему удалось оправдаться, но расследование его деяний было проведено. Через три года он был освобожден с предписанием оставить Францию и никогда в ней не появляться.

В Англии, куда перебрался «магистр таинственных сил», нашлось немало его поклонников (среди аристократов) и врагов (среди журналистов). Последовала серия статей, памфлетов, и «магистр» решил, что «климат Англии вреден ему». Он перебрался в Швейцарию, граждане которой недоверием к приезжим знаменитостям не страдали и со вниманием слушали прожект Калиостро о том, что следует растопить ледники страны (с помощью соли и уксуса), чтобы добывать сокрытые под ними золото и серебро.

Из Швейцарии он направился в Австрию, но к тому времени правдивая информация о нем уже успела распространиться по Европе. Из Австрии его выслали. Венецианский вояж также не принес доходов и популярности. Оставалась надежда на Рим, однако там масону грозили крупные неприятности. И вот основатель масонских лож покаялся перед отцами католицизма в своей ереси. Он был прощен, допущен в «вечный город», но через некоторое время вновь впал в ересь (связался-таки с масонами).

«Граф» был схвачен, обвинен в оскорблении религии и приговорен к смерти. Папа Пий VI заменил смертный приговор пожизненным заключением, и после четырех лет пребывания в замке Святого Ангела «граф Калиостро», он же Джузеппе Бальзамо, умер.

Кто же был этот человек? То, что он был мошенником, очевидно. Однако ограничить этим его характеристику нельзя. Вспомним прежде всего, в какую эпоху он жил и кто были его клиенты.

XVIII в. был отмечен крупными открытиями в области естественных наук, которые кое у кого стимулировали веру в «чудеса от науки». Отсюда вера в таинства масонов, мейсмеристов и прочих. Ученые мужи демонстрировали опыты, в ходе которых публике являлись призраки умерших. Они также предсказывали будущее и творили чудеса.

Примечательно, что даже серьезные ученые попадались в сети этой хиромантии.

«Странное сие предсказание оправдалось, – писал Гретри, – в течение трех лет лишился я всех дочерей моих…»

Имя Иоганна Каспара Лафатера (1741–1801) сейчас забыто, так же как и созданная им физиогномика. Не вспоминают и талантливейшего из его учеников – венского врача и анатома Франца Галля, дополнившего физиогномику френологией, теорией, согласно которой можно определить характер и судьбу человека по строению его черепа.

Галль жил в Париже с 1807 г. Возможно, что именно он был тем предсказателем, имя которого безуспешно пытался узнать Гретри. Слава Галля едва не затмила славу его учителя Лафатера, т. к. френология вскоре стала более популярной, чем физиогномика.

Суть же физиогномики Лафатера сводилась к следующему. Человек – существо животное, моральное и интеллектуальное, т. е. вожделеющее, чувствующее и мыслящее. Эта природа человека выражается во всей его фигуре, поэтому в широком смысле слова физиогномика исследует всю морфологию человеческого организма. Так как наиболее выразительным зеркалом души человека является голова, то физиогномика может ограничиться изучением лица. Интеллектуальная жизнь выражена в строении черепа и лба, моральная – в строении лицевых мышц, в очертании носа и щек, животные черты отражают линии рта и подбородка. Центр лица, его главная деталь – глаза, с окружающими их нервами и мышцами. Таким образом, лицо делится как бы на этажи, соответственно трем основным элементам, составляющим душу каждого. Физиогномика изучает лицо в покое. В движении и волнении его изучает патогномика.

Лафатер родился в Цюрихе, изучал там богословие и с 1768 г. до самой смерти занимал должность сначала приходского дьякона, а потом пастора в своем родном городе. Он продолжал рисовать уши, носы, подбородки, губы, глаза, профили, фасы, силуэты – и все это с комментариями. Постепенно Лафатер поверил в свою способность определять по внешности ум, характер и присутствие (или отсутствие) божественного начала в человеке. Он имел возможность проверять верность своих характеристик на исповедях. В его альбомах были рисунки фрагментов лиц всей его паствы, портреты людей знакомых и незнакомых, выдающихся, великих и обыкновенных.

По Лафатеру, скупцов и сластолюбцев отличает одинаково выпяченная нижняя губа. В лице Сократа есть задатки глупости, славолюбия, пьянства, даже зверства, но по лицу видно, что все это побеждено усилиями воли.

В мягких локонах Рафаэля проглядывает выражение простоты и нежности, составляющих сущность его индивидуальности.

У Игнатия Лойолы, бывшего сперва воином, затем – основателем ордена иезуитов, воинственность видна в остром контуре лица и губ, а иезуитство проявляется в «вынюхивающем носе» и в лицемерно полуопущенных веках.

Эти замечания, перемешанные с соображениями о темпераментах, «национальных» физиономиях и даже о мордах зверей, увлекательны и интересны, но научной ценности при отсутствии научных методов наблюдений не имеют.

Изложение основ физиогномики все время прерывается у Лафатера разными лирическими отступлениями: то он поучает читателя, то бранит врагов физиогномики, то цитирует физиогномические наблюдения Цицерона, Монтеня, Лейбница, Бэкона и других философов.

Кстати, Лафатер верил в Калиостро и его чудеса. И когда его надувательства были разоблачены, Лафатер стал утверждать, что это был другой Калиостро, а истинный – святой человек.

К Лафатеру начали приезжать, присылать портреты жен, невест, любовников (фотографию еще не изобрели), приводить детей.

Как-то в Цюрих приехал молодой красавец аббат. Лафатеру не понравилось его лицо. Прошло немного времени, и аббат совершил убийство.

Некий граф привез к Лафатеру свою молодую жену. Ему хотелось услышать от знаменитого физиогномиста, что он не ошибся в выборе.

Она была красавицей, и граф надеялся, что душа ее так же прекрасна. Лафатер усомнился в этом и, чтобы не огорчать мужа, попытался избежать прямого ответа. Граф настаивал. Пришлось сказать, что в действительности Лафатер думал о его жене. Граф обиделся и не поверил. Через два года жена бросила его и окончила свои дни в публичном доме.

Одна дама привезла из Парижа дочь. Взглянув на ребенка, Лафатер отказался говорить. Дама умоляла. Тогда он написал что-то на листе бумаги, вложил в конверт, запечатал и взял с дамы слово распечатать его не ранее чем через полгода. За это время девочка умерла. Мать вскрыла конверт и прочитала: «Скорблю вместе с Вами».

Поклонники боготворили Лафатера, считали его провидцем. Великие писатели и поэты изучали физиогномику для того, чтобы описания героев их произведений точнее соответствовали их внутреннему миру. Со ссылкой на Лафатера Михаил Юрьевич Лермонтов характеризует внешность Печорина в «Княгине Лиговской». Соответствия портретных характеристик с физиогномикой есть во многих произведениях Лермонтова. В феврале 1841 г. Лермонтов в письме к А.И. Бибикову сообщил, что покупает книгу Лафатера.

Его гибель в 1801 г. была результатом наивно-идеалистического взгляда на вещи. Он вздумал пуститься в душеспасительные рассуждения с пьяными французскими мародерами. Один из них выстрелил в него. От этой раны Лафатер и умер. Перед смертью он простил убийцу и даже посвятил ему стихотворение. Знал ли Лафатер, провидец судеб стольких людей, какая судьба ожидает его самого? На это у него нет никаких указаний.

Историки считают, что в различных французских тюрьмах в этот период побывало от 400 до 500 тысяч человек (статистика, особенно в провинции, всерьез хромала).

Около 40 тысяч из них были казнены, в том числе 12 тысяч – без приговора суда. В это число, конечно, не входят убитые во время «операций по умиротворению» по всей стране (вместе с семьями), представители высшего сословия и просто состоятельные люди.

…Добрым доктора Гильотена называли парижане не напрасно. Известный врач, профессор медицины, он был небезразличен к человеческим страданиям, с которыми встречался в силу своей профессии. Он пользовался большой популярностью в столице и стране, излечив множество пациентов.

В возрасте 51 года, как представитель третьего сословия, был избран в Генеральные штаты. Он был свидетелем первых дней революции, жестоких уличных расправ над семьями аристократов, чудовищных мучений осужденных на смерть более или менее правомочными приговорами.

1 декабря 1789 г. доктор Гильотен на заседании Учредительного собрания внес предложение об уравнивании прав осужденных на смерть, представив проект механизма, отрубающего головы быстро и безотказно.

«При помощи моей машины можно отрубить голову в мгновение ока, без малейших страданий осужденного», – уверял мягкосердечный доктор Гильотен депутатов, значительная часть которых смогла впоследствии лично убедиться – на собственном опыте – в надежности устройства.

«После нажатия кнопки палачом пружина освобождается, тяжелое и острое лезвие падает вниз по желобкам, проделанным в вертикальных опорах, отсекая осужденному голову легко и безболезненно. Он успевает почувствовать лишь легкий холодок на шее».

Учредительное собрание долго обсуждало предложение доктора. Законодательное решение об использовании этого плода технического прогресса последовало только 20 марта 1792 г.

Применяться он начал еще через месяц. Этому предшествовали публичные показы новой машины.

Первая экзекуция прошла 25 апреля 1792 г. – был казнен уголовник. Недостатки конструкции выявились позднее, когда начались массовые казни. Деревянные направляющие, по которым скользило лезвие, пропитывались кровью жертв и набухали.

Вопрос, как докладывал позже депутат-наблюдатель, был «решен изящно и просто» – опоры обили медью, и теперь машина действовала исправно.

В период особого разгула террора (сентябрь 1793 г. – июль 1794 г.) ежедневно казнили несколько десятков человек. Постоянным ритуалом было предъявление радостно ревущей толпе головы казненного палачом.

28 июля 1794 г. были отрублены головы Робеспьеру, его брату Огюстену, Сен-Жюсту и другим близким сотрудникам Неподкупного. После этого казнили 70 членов городского совета Парижа, пытавшихся добиться оправдания Робеспьера.

Всего в течение этих жестоких 11 месяцев террора гильотина пресекла жизни 1373 человек.

Местом казни чаще всего была площадь, носившая до переворота имя Людовика XVI, потом – Революции, а в наши дни – Согласия.

Техническое усовершенствование, предложенное доктором Гильотеном, навечно соединилось с его именем, хотя сам рационализатор упорно (но безуспешно) добивался разлучения с этой чудовищной машиной, и оно стало для него своеобразным пропуском в историю.

Прислушаемся к мнению барона де Гримма: «Трудно вообразить себе нечто более поразительное и, если называть вещи своими именами, более непристойное, чем мадемуазель д’Эон в юбке».

Итак, будем считать установленным если не пол, то хотя бы внешний облик кавалера д’Эона: в каком бы наряде он… или она ни появлялся (появлялась), выглядело это скорее мужеподобно.

Его повадки не покажутся нам странными, если мы вспомним, что он был драгунским капитаном.

«Историки еще поломают над этим голову», – написал Вольтер после встречи во Френее с существом, которое назвал «бесполой амфибией».

Для решения загадки нам придется шаг за шагом восстановить всю жизнь «монстра» – еще одно словечно Вольтера, который на сей раз все-таки несколько преувеличил. Попробуем проследить в деталях за существованием кавалера д’Эон.

Шарль Женевьева Дэон де Бомон родился 5 октября 1728 г. в Тоннере, что на границе Шампани и Бургундии. Одно имя мужское, другое женское! Как видим, двойственность окружала д’Эона с самого рождения. Вскоре Дэон превращается в д’Эона – по той же самой причине, по какой Дантон до революции предпочитал подписывать свои письма как «д’Антон».

В 1748 г. юный д’Эон покидает Парижский коллеж Мазарини с дипломом об окончании курса.

Именно юный д’Эон, ибо до сего момента ни о каких загадках нет и речи. Отметим, что кюре собора Тоннерской Богоматери получил от благородного Луи д’Эона де Бомона, выборного королевского советника Тоннера, управляющего имениями Его Величества, заявление о рождении сына. Юношей записался он и в коллеж Мазарини. По окончании последнего молодой человек изучает гражданское и каноническое право, берет уроки фехтования у знаменитого фехтмейстера Тейагори и учится верховой езде в королевском манеже.

И вдруг наш кавалер – кавалером он сделался для светской карьеры – превращается в барышню. Как это произошло? И почему?

Андре Франку и Жану Шамли удалось отыскать ранее не издававшиеся материалы, благодаря которым появляется более или менее приемлемое объяснение происшедшему.

Попробовав свои силы в «нелегком труде сочинительства», Шарль Женевьева д’Эон получает приглашение от интенданта Парижского финансового округа Бертье де Савиньи поработать в его кабинете. И господина д’Эона без проволочек привлекают к работе. Чего от него ждут? Чтобы он выполнил в Санкт-Петербурге миссию, которую до него благополучно провалили все, кому она была поручена.

Если и не в мозгу самого короля, то по крайней мере в голове одного из его приближенных созрела идея: д’Эон поедет в Санкт-Петербург в женском платье!

Следует полагать, что в ту пору Шарль Женевьева еще не превратился в того мужлана, о котором напишут де Гримм и Английский Шпион. Ему всего 27 лет, и отнюдь не исключено, что его и в самом деле отличали «внешняя привлекательность, нежная мягкая кожа и изящество молодой девушки».

Согласно легенде, которая мало-помалу начала окружать кавалера д’Эон и созданию которой, заметим, в немалой степени способствовал он сам, – Людовик XV впервые увидел Шарля Женевьеву на балу. Кавалер присутствовал на нем в женском наряде.

Ранним июльским утром 1755 г. из восточных ворот Парижа выехала почтовая карета, увозившая с собой прелестную юную особу. В книге отъезжающих она записалась как мадемуазель Лия де Бомон.

Мадемуазель де Бомон удастся без труда проскользнуть сквозь все до единой ячейки густой сети, натянутой Бестужевым вокруг царицы. Уже спустя несколько недель она окажется в числе приближенных Елизаветы и, по некоторым сведениям, даже станет ее «чтицей».

Когда Лия де Бомон поедет через Германию обратно во Францию, к груди она будет прижимать драгоценный томик «Духа законов», в потайной обложке которого спрятано письмо царицы Елизаветы королю Людовику XV.

Но вручит послание адресату уже не мадемуазель де Бомон, а кавалер д’Эон, с нескрываемым облегчением скинувший с себя бело-розовое муаровое платье.

Итак, первая миссия кавалера д’Эона (впервые представшего в роли кавалер-девицы д’Эон) завершилась успехом.

Об этой первой поездке в Россию в архивах департамента внешних сношений не сохранилось ни одного официального свидетельства: ни отчетов, ни писем. Единственные документы, в которых можно уловить хотя бы намек на секретную миссию, опубликованы Андре Франком. Выглядят они убедительно.

Еще через несколько месяцев д’Эон снова отправится в Россию, но на сей раз уедет он в мужском наряде. Чтобы объяснить свое сходство с очаровательной мадемуазель де Бомон, ему придется выдавать себя за брата упомянутой барышни.

Поездка снова окажется удачной. Д’Эон привезет в Версаль союзный договор, должным образом подписанный царицей.

От Людовика XV кавалер выйдет осыпанный милостями: ему вручат грамоту о назначении драгунским лейтенантом, выдадут вознаграждение из королевской казны и подарят золотую табакерку, усыпанную жемчугом и украшенную портретом Его Величества.

Драгунский лейтенант! Больше всего на свете его манит дипломатия. Его помыслы известны Людовику XV, который уже готовит ему новое поручение, на сей раз в Лондоне.

Речь идет о том, чтобы «приглядеть» за посланником графом де Герши, а в случае надобности и помешать последнему в исполнении его официальной миссии.

Именно так понимает Людовик XV внешнюю политику: интриги, заговоры, похищения и отравления должны стать орудием в неравной дуэли между посланником и его исполненным ненависти помощником.

В распоряжении Эона имеется испытанное средство – бесценный женский наряд. Андре Франк, разыскавший новые материалы, доказал, что за время своего пребывания в Лондоне кавалер д’Эон не раз превращался в кавалер-девицу.

Но отгадка так и не найдена. Тогда в дело решает вмешаться Бомарше. Прибывший в Лондон с очередным поручением, он загоняет д’Эона в угол своими вопросами, и последний в конце концов признается, что на самом деле он – женщина!

Но почему д’Эон сделал такое признание? В судьбе, сотканной из загадок, это одна из них.

Вмешательство Бомарше оказалось чревато довольно неприятными последствиями для д’Эона. Отныне из Версаля один за другим идут приказы, сурово предписывающие ему окончательно «вернуться» к женскому облику.

Тем не менее во Францию д’Эон приезжает в обличье драгунского капитана! Теперь кавалер-девица уже горько сожалеет о ранее сделанных признаниях, заставивших ее подписать договор. Ей явно не хватает мужества снова облачиться в «бабьи тряпки», которые ей предписано носить. Разумеется, имеется формальное обязательство, но д’Эон надеется, что сумеет от него освободиться, лично явившись ко двору.

17 августа 1777 г. она прибывает в Версаль. На ней по-прежнему драгунская форма. Она умоляет Вержена похлопотать за нее перед королем. Ответом на эти хлопоты станет подписанный Людовиком XVI приказ от 27 августа, запрещающий мадемуазель д’Эон «появляться в королевстве в иной одежде, кроме приличествующей женщине».

Мария-Антуанетта берется лично позаботиться о гардеробе барышни и предоставляет «капитану» в пользование свою личную портниху мадемуазель Бертен.

Итак, кавалер д’Эон умер. Кавалер-девица д’Эон переживет его на 33 года. В самом начале XIX в. в маленькой бедной лондонской квартирке проживали две старые дамы: первую звали миссис Мэри Коул, вторая отзывалась на имя мадемуазель д’Эон…

Да, богатая приключениями жизнь кавалер-девицы заканчивалась в Лондоне, куда она перебралась накануне революции, став «эмигранткой» заранее. В дальнейшем обстоятельства складывались таким образом, что покинуть английскую столицу ей больше не пришлось.

На жизнь она зарабатывала, выступая в поединках, так как по-прежнему оставалась великолепной фехтовальщицей. Наряд, в который она облачалась, придавал особую остроту зрелищу и привлекал широкую публику. Афиши сообщали: «Мадемуазель д’Эон выступит в форме, которую она носила будучи драгунским капитаном и адъютантом маршала герцога де Брогли».

Вместе со своей стародавней подругой Коул она жила на ничтожную пенсию в 50 фунтов стерлингов, выплачиваемую королевой Софией-Шарлоттой. Старушки понемногу распродавали реликвии драгунского капитана и влезали в долги. В 1804 г. один из кредиторов добился того, что 66-летнюю кавалер-девицу упрятали в долговую тюрьму. Просидев в ней пять месяцев, она совершенно разбитой вернется в нищенскую каморку Мэри Коул.

Кавалер-девица д’Эон скончалась в Лондоне 21 мая 1810 г., в 10 часов вечера, в присутствии отца Элизия и Мэри Коул. В завещании она попросила, чтобы на ее могиле высекли надпись:

На этом можно было бы закончить повествование о «бесполой амфибии», так поразившей Вольтера. В памяти потомков остался бы образ женщины, которую вкус и природная склонность толкали носить мужскую одежду и которую король, руководимый побуждениями морального толка, своим приказом поставил на место.

Однако считать свое любопытство полностью удовлетворенным мы все-таки не можем. Если вопрос об истинной половой принадлежности кавалера практически закрыт, то этого никак нельзя сказать о причинах, побудивших сначала Людовика XV, а за ним и Людовика XVI запретить д’Эону носить мужское платье.

Королевские приказы – реальный факт. С другой стороны, очевидно, что оба государя действовали вполне осознанно. В чем же причина появления этих приказов?

На определенном этапе выполнения своей английской миссии кавалер допустил ряд оплошностей. Существовало некое дело «о королевских бумагах», сильно повредившее его репутации. Он попытался довольно бессовестным образом извлечь материальную выгоду из своей тайной переписки с Людовиком XV. И даже «предоставил» некоторую часть последней англичанам – в обмен на звонкую монету. По всей видимости, в Версале поняли, что агент сделался «бесполезным».

Мало того, он стал опасным. И тогда вспомнили о его способности ловко превращаться в женщину. Почему бы не вынудить его носить эту маску постоянно? Если выяснится, что д’Эон женщина, его авторитет резко упадет. На самом деле так и произошло. Как только кавалер «снова стал» женщиной, его перестали воспринимать всерьез. Он сделал еще одну попытку шантажа, намекая на некие «бумаги», оставленные в Англии. И получил от Вержена более чем сухой ответ: «Мы полагаем, мадемуазель, что вы передали бумаги, имевшие отношение к тайной переписке, в полном объеме. Если же вдруг по некоей случайности, возможность которой я отметаю, зная ваш честный характер, вы вопреки принятому на себя обязательству сохранили у себя часть документов, знайте, что при наших нынешних отношениях с Англией они утратили свою важность…»

В истории такое случается нередко: ищешь причину события на другом конце земли, а она лежит у тебя под носом.

«Пожалуй, что есть. Вот, например, профессор Тихи».

Так Готфрид Тихи, профессор Института геологии и палеонтологии при Зальцбургском университете, был неожиданно приглашён осмотреть загадочный череп. Генеральный секретарь фонда Рудольф Ангермюллер торжественно вручил ему реликвию, надеясь на его порядочность и щепетильность.

Вскоре Тихи сообщил, что череп Моцарта подлинный. А потом, к ужасу сотрудников фонда, на первой полосе «Пари-матч» появился снимок, сделанный в одном из местных кафе. Взорам читателей предстал профессор Тихи, позирующий с черепом Моцарта в руках. «Очень скандально и непорядочно с его стороны». Вдобавок профессор так и не вынес никакого научного заключения, ограничившись лишь подробным описанием черепа.

В нём говорилось следующее: маленькая голова, очень женственная; крутой лоб; тонкая скуловая кость; облик типичен для жителя Южной Германии. Очевидно, череп принадлежал человеку маленького роста – что верно: рост Моцарта был чуть больше 1,50 м. Возраст покойного: от 30 до 40 лет (Моцарт умер в 35 лет). Кости черепа носят следы рахита, перенесённого вследствие недостатка витамина D: Моцарт был «зимним ребёнком»; он почти не гулял на солнце. Один из коренных зубов был сильно поражён кариесом и, очевидно, часто причинял композитору боль – тоже известный факт. Обе лобные кости рано срослись, поэтому глаза выдавались вперёд – вот почему, наверное, поэт Людвиг

Тик назвал глаза Моцарта «дурацкими». Удивление вызвали следы заживлённой трещины черепа. Как могла эта травма ускользнуть от внимания биографов Моцарта? Ведь в литературе мы нигде не найдём сообщения о том, что композитор когда-либо сильно ударился головой. Следствием этого удара, по словам Тихи, была «сильная гематома», причинявшая покойному острые головные боли.

Затем профессор спроецировал рентгеновский снимок черепа на увеличенную копию портрета Моцарта работы Доротеи Шток (1789). На нём композитор был показан в профиль. Череп «совершенно точно укладывался в портрет», заявил Готфрид Тихи.

Впрочем, если сравнить профиль черепа с другими «достоверными» картинами и рисунками, на которых запечатлён Моцарт, то и здесь обнаружится поразительное сходство. Однако сам облик композитора на этих портретах довольно сильно разнится. Как же в действительности выглядел Моцарт? «От него не осталось ничего, кроме жалких портретов, из которых ни один не похож на другой», – заявил его биограф Альфред Эйнштейн.

И всё-таки профессор Тихи настаивал: «Череп Моцарта аутентичен». Сотрудники Международного фонда не хотели доверять поспешному выводу. Нужно было раз и навсегда решить, что за реликвию они хранят. 9 февраля 1989 г. они обратились к двум учёным из Вены – Иоганну Шилвасси и Херберту Кричеру – с просьбой ещё раз исследовать череп.

Профессор Шилвасси представлял Судебно-медицинский институт, а доктор Кричер – Естественно-исторический музей. Первым делом они заявили, что «все проведённые прежде экспертизы так называемого черепа Моцарта на предмет его подлинности не имеют никакого значения». По их словам, «единственный метод, дающий неоспоримые доказательства, – а именно реконструкция мягких частей – до сих пор не применялся».

Сделав гипсовый отпечаток черепа, Шилвасси и Кричер сформировали на нём лицо, вылепив его из пластилина. Этот метод применяется в криминалистике, чтобы восстановить внешность покойных, подлежащих опознанию.

Шилвасси и Кричер, как и профессор Тихи, сравнили пластилиновую голову Моцарта с портретом Доротеи Шток. Их вывод таков: контуры черепа и облик мягких частей лица во многом совпадают с рисунком – такое возможно лишь, «когда речь идёт об одной и той же персоне». И, наконец, заключение: «Что касается черепа, предоставленного в распоряжение учёных, то речь идёт о черепе Вольфганга Амадея Моцарта».

Тем временем профессор Тихи написал книгу «Невольное завещание Моцарта». В ней он настаивает на своём: «Я не сомневаюсь ни на одну минуту в том, что это подлинный череп композитора».

Таково положение дел на сегодняшней день. Прежние методы исчерпали себя. Лишь генетический анализ может, наверное, сказать, что за реликвия хранится в одном из залов фонда «Моцартеум». И реликвия ли это? И могут ли генетики решить посмертную тайну композитора? Прежде чем ответить на последний вопрос, вспомним, каким образом «череп Моцарта» совершил путешествие с венского кладбища на музейную полку.

Эта детективная история начинается сразу после смерти Моцарта. По Вене поползли мрачные слухи: «Маэстро убит! Он отравлен!» Разве не сам Моцарт жаловался своей Констанции: «Я долго не протяну. Наверняка кто-то дал мне яд!»

Назывались даже имена возможных убийц. Что, если это – Франц Ксавер Зюсмайер, которого Моцарт как-то назвал «говном»? (Справедливости ради отметим, что именно Зюсмайеру в последние часы перед смертью Моцарт указал, как окончить партитуру «Реквиема».) Или его соперник на музыкальной стезе – Антонио Сальери, этот «итальяшка», который впоследствии сам как будто признался в убийстве? «Тяжкий совершил он долг!» – таким убийственным бюрократизмом заклеймил его поэт. (Ещё одно замечание справедливости ради: из трёх последних симфоний, написанных Моцартом, на сцене при его жизни была исполнена всего одна; она прозвучала в 1791 г. в благотворительном концерте, причём произошло это при содействии А. Сальери.)

А если это была сама Констанция, беспечная жёнушка поэта?

Все эти версии давно исследованы историками и опровергнуты. Наука оправдала всех – и Сальери, и Франца Ксавера, и спутницу жизни и смерти. Моцарт умер от ревматически-воспалительной лихорадки. В последние годы он был измучен бедностью и лишениями. После смерти императора Иосифа II, последовавшей в 1790 г., положение Моцарта стало вовсе безвыходным. На какое-то время ему пришлось уехать из Вены, спасаясь от преследования кредиторов. Незадолго до смерти его зачислили наконец на службу, назначив «бесплатным помощником капельмейстера собора Святого Стефана». После смерти капельмейстера Моцарт имел право занять его место, но первым умер он сам. 20 ноября он слёг и после двухнедельной болезни скончался 5 декабря 1791 г.

Давно разоблачена и другая легенда – о том, что Моцарта похоронили в общей могиле, как последнего нищего, и холм, увенчавший безвестный прах, даже не украсила табличка: «Здесь покоится великий австрийский…» Не всё в этой легенде лживо, но события тех печальных дней требуют иной оценки. Надо знать реалии тогдашней Вены.

Барон Готфрид ван Свитен, занявшийся похоронами, заказал для своего друга «погребение по третьему разряду». Стоимость: восемь гульденов, 56 крейцеров; сверх того три гульдена за катафалк. В то время это были самые обычные похороны, подобающие человеку, достойному во всех отношениях. В последнем ритуале, причитавшемся Моцарту, были строго соблюдены все регламенты похорон, принятые в Австрийской империи и привычные её жителям, но, может быть, удивительные для иностранцев, которые были готовы счесть соблюдение порядка за пренебрежение к останкам Моцарта.

Так, в этом регламенте, например, говорилось: «В могилах покойных, погребённых в гробах, предписано хоронить четверых взрослых и двух детей; за неимением же детей класть пять взрослых трупов». Обычные могилы были в самом деле общими, рассчитанными на нескольких человек, но так полагалось всем. Это не пренебрежение, это – правила.

Точно были определены даже размеры могилы. «Предписано копать ямы длиной в шесть футов, шириной в четыре фута и глубиной в шесть футов» (один фут соответствовал в Австрии примерно 32 см).

Вечером 6 декабря 1791 г., а быть может, днём позже, катафалк с гробом Моцарта покинул его последний приют и двинулся в сторону кладбища Св. Марка, находившегося в 4 км от города. В черте города в ту пору запрещались похороны. Могильщики оставили гроб до утра в мертвецкой, а потом, опустив его в землю, посыпали крышку негашёной известью.

Через семь-восемь лет могилы обретали новых постояльцев. Естественно, над этими холмиками не возводили никаких пышных надгробий. К Богу большинство жителей Вены являлись без всяких прикрас. Один металлический крест служил напоминанием об останках усопшего, но над могилой Моцарта не было и его. Не было никакой таблички (тут уж вопросы к жене, так и не посетившей ни разу могилу). Поэтому место, где был похоронен Моцарт, вскоре забыли.

После смерти композитора минуло полвека. Предположительно в 1843 г. гравёр из Вены Якоб Хиртль получил некий череп. Как гласит легенда, это «вместилище ума» подарил ему приятель – могильщик с кладбища Св. Марка. По словам дарителя, это был череп Моцарта. Реликвию сей «пролетарий последней лопаты» унаследовал от своего предшественника – Йозефа Ротмайера. Тот якобы откопал череп ещё в 1801 г., а может быть, и раньше, когда «могилу Моцарта» наполнили новой партией бренных останков, ведь конвейер похорон работал вовсю. Во время этой процедуры могильщик утаил череп. Так начиналась легенда.

Конечно, вполне может быть, что могильщик точно запомнил, где и в каком гробу похоронили Вольфганга Амадея, а освобождая общую могилу от прежних постояльцев, тихонько умыкнул интересовавший его череп. В то время охотники за реликвиями добывали на продажу останки знаменитых людей, совершая иногда настоящее надругательство над покойными.

15 октября 1868 г. умер неисправимый холостяк Якоб Хиртль. Его брат, Йозеф, навестив пенаты покойного, обнаружил череп Моцарта, завёрнутый в пожелтелую, засаленную бумагу.

Йозеф Хиртль (1811–1894) был человеком видным. Гофрат и профессор анатомии, снискавший европейскую славу. С 1833 г. – прозектор Венского анатомического музея; в 1837–1845 гг. – профессор анатомии в Праге, с 1845 по 1874 г. – профессор описательной, топографической и сравнительной анатомии в Вене и основатель Музея сравнительной анатомии. В «Энциклопедии Брокгауза» он назван «знаменитейшим из германских анатомов; сочинения его отличаются блестящим изложением в соединении с научной строгостью». Его учебник анатомии был переведён на многие европейские языки, в том числе многократно издан на русском. Кроме того, Хиртль наладил бойкую торговлю анатомическими препаратами и зарабатывал на этом неплохие деньги. Через несколько недель он уже показывал реликвию своему коллеге – доктору Людвигу Августу Франклю.

Тот сел и дотошно описал увиденное: «Он (череп) покоился на деревянном, чёрном полированном овале, под стеклянным колпаком, защищавшим его. Нижняя челюсть была подвязана проволокой. В верхней челюсти с правой стороны виднелись пять коренных зубов, а слева – два коренных зуба. В нижней челюсти справа было два, а слева – три коренных зуба…» Через несколько дней гофрат Хиртль посмотрел этот манускрипт, в чём и расписался: «Прочитал с умилением и радостью. 22 ноября 1868 г. Хиртль».

Почти 24 года рукопись Франкля пролежала в ящике стола. Лишь 8 января 1892 г. она была опубликована в «Нойе фрайе прессе» под заголовком «Череп Моцарта найден».

Строки Франкля впоследствии посеяли нескончаемые споры среди тех, кто пытался оценить подлинность черепа. По словам этого очевидца, в верхней челюсти Моцарта имелось семь зубов, а в нижней – пять зубов. Однако череп, хранящийся в «Моцартеуме», вообще остался без нижней челюсти (что объяснимо, ведь она и прежде была подвязана проволокой), и, самое главное, в верхней челюсти у него было одиннадцать (!) зубов, т. е. со времени первого дотошного осмотра у покойного «выросли» четыре новых зуба.

Это расхождение ничем не сгладить. Какими только доводами не пытались объяснить авторы различных гипотез странное превращение черепа! «Что ж, всякое бывает, – успокаивал профессор Тихи. – После любого несчастного случая сколько людей, столько и мнений. Все говорят абсолютно разное». В общем, стоит ли доверять одной-единственной записи, которую и напечатали-то четверть века спустя? К тому же «старый Хиртль тогда уже почти ничего не видел». Оба медика «были чересчур взволнованы», – таким психологизмом в 1906 г. объяснял избыток зубов Иоганн Энгль, биограф Моцарта.

Но почему разволновался «старый Хиртль»? Ведь удивительный череп лежал у него в квартире уже несколько недель, и за это время профессор анатомии вполне мог заметить, сколько зубов у его реликвии. Кроме того, Хиртль хоть и был человеком «старым» (в тот год ему исполнилось 57 лет), но здоровье имел недюжинное. Ему суждено было прожить ещё 26 лет. Йозеф Хиртль умер 17 июля 1894 г. Свою коллекцию черепов он завещал сиротскому приюту, основанному им в Медлинге, под Веной. Однако черепа Моцарта в ней не было; он загадочно исчез. Семь лет спустя он внезапно вновь был обретён. Его нашли в ящике с бумагами и другими вещами, оставшимися от профессора Хиртля (ящик долго пылился на чердаке приюта). Первыми увидели его господа из Венского антропологического общества. 12 мая 1901 г. они сделали вылазку в Медлинг. Йозеф Шеффель, куратор сиротского приюта, продемонстрировал им чудесно обретённую «голову Моцарта». Тогда череп был ещё с нижней челюстью. Таким он запечатлён на рисунке художника Йозефа Майерхофера, одного из участников той поездки. Пять дней спустя его рисунок появился на страницах одного из венских еженедельников.

Однако в последующие восемь недель с черепом произошла странная метаморфоза. 14 июля 1901 г. Хуго Шеппль на страницах «Естер-райхише иллюстрирте цайтунг» рассказал о том, каким он видел череп Вольфганга Амадея: «Мне тотчас бросилось в глаза, что у черепа не было нижней челюсти. На мой вопрос господин Шеффель самолично указал, что гофрат Хиртль, по-видимому… намучился с ней и потом вовсе её удалил. Число зубов в верхней челюсти составляет. шесть справа, пять слева».

Однако разве не сам Шеффель не далее как 12 мая 1901 г. демонстрировал гостям вполне достойно выглядевший череп, у которого всё ещё сохранялась нижняя челюсть, «мучавшая старого, подслеповатого Хиртля, разучившегося считать до пяти»? Научное расследование превращается в детектив. Или в тот день куратора подменили и кто-то другой показывал приезжим светилам череп? Или подменили сам череп? Или, сводим гипотезы воедино, куратор подменил череп? Что? Зачем? Почему?

30 октября 1907 г. Йозеф Шеффель писал Иоганну Энглю в Зальцбург, что он «как и вдова Хиртля, сомневается в легенде о черепе». Однако Августина Хиртль была вот уже шесть лет как мертва. Вспомнил ли Шеффель её давнюю реплику или попросту присочинил – неизвестно.

Тем временем с черепом, благополучно пролежавшим в ящиках, в свёртках, да под колпаками почти целое столетие, теперь происходят и другие перемены. На лобную кость черепа наклеивают оранжевый бумажный ярлык. На нём чёрными чернилами написаны шесть строк, в которые уместилась судьба реликвии: «От могильщика Йоз. Ротмайера, заметившего, где он закопал гроб Моцарта, и спасшего его (череп) в 1801 г., когда опустошали общее захоронение, и от его преемника Йоз. Радшопфа подарен моему брату Якобу в 1842 г. Хиртль».

Нижняя правая половина черепа украшена лирой. Под ней тянется надпись: «Вольфганг Амадей Моцарт f 1791, родился 1756». На правой височной кости приведено сокращённое изречение из оды римского поэта Горация: «Musa vetat mori» – «Муза, не дай ему умереть!»

Откуда появились эти надписи и бумажки? Неужели Шеффель развил такую бурную деятельность? Нет, ученики Хиртля – Франц Минних и Йозеф Поллак – заявили, что надписал бумагу и череп сам их учитель. Анализ почерка подтвердил их слова. Значит, именно этот череп с его одиннадцатью зубами находился во владении Хиртля и его описывал Франкль? Его никто не подменял? Выходит, да. Но эти неточности и несовпадения… Как с ними быть? Всё же в этой истории очень много неясного, чтобы доверять давно сделанным выводам. Нужна точная экспертиза.

Профессор Хиртль относился к черепу Моцарта как к святыне. Выполняя последнюю волю Хиртля, череп – после его повторного «обретения» – отвезли в Зальцбург. С 1902 по 1940 г. череп был выставлен для обозрения в доме, где родился Моцарт, на Гетрайдегассе, 9. Потом реликвию, вызвавшую так много споров, перевезли в библиотеку фонда «Моцартеум» на Шварцштрассе. Выяснить настоящую историю черепа так и не удалось.

«Единственное, на что мы можем надеяться, – говорит австрийский врач Ханс-Петер Казерер, – это анализ ДНК. Быть может, это разрешит, наконец, давнюю тайну, волнующую весь музыкальный мир». С помощью современной техники можно безошибочно установить личность человека, умершего много лет назад. Почему бы не применить её? Надо взять для анализа образцы тканей у кого-то из близких родственников композитора, например, у прямых потомков Вольфганга Амадея Моцарта, а также у потомков его сестры Марии Анны по прозвищу Наннерль. Можно ли это сделать? Какова судьба близких Моцарта?

Из шести детей композитора четверо умерли в детстве. Выросли лишь два сына. Оба остались холостяками; детей у них не было. Карл Томас Моцарт, родившийся в 1784 г., умер в 1858 г. в Милане и был похоронен 2 ноября 1858 г. на кладбище Мояццо (теперь оно закрыто). Позднее труп Карла Томаса Моцарта был эксгумирован и перезахоронен на другом кладбище. Если его могила указана точно и можно найти останки покойного, то следует провести экспертизу.

Младший брат Карла – Франц Ксавер Вольфганг, родившийся летом 1791 г., – умер в Карлсбаде 29 июля 1844 г. Его жизнь была связана с музыкой. Он учился ей, в том числе, у Сальери. Почти четверть века он прожил в Галиции – особенно долго во Львове: учил музыке шляхтичей, концертировал, организовал хор. Похоронили Франца Ксавера на кладбище при церкви Святого Андреаса. «Позднее его бренные останки были перевезены на общее коммунальное кладбище, – сообщает Казерер. – Потом их снова отправили на старое кладбище. Мы поехали туда, чтобы отыскать их, но нашли только жестянку, наполненную землёй. Никаких костей в ней не было».

Мать Моцарта, Анна Мария Вальбурга, урождённая Пертль, скончалась 3 июля 1778 г. в Париже, по-видимому, от тифа. На следующий день её похоронили на кладбище Сен-Эсташ. Оно уже не существует.

Иоганн Георг Леопольд Моцарт был похоронен 29 мая 1787 г. в Зальцбурге. Здесь, в так называемом семейном склепе Моцартов, покоится также его внучка Иоганна Мария Анна Элизабет Берхтольд фон Зонненберг, дочка Наннерль. Она умерла в шестнадцать лет – 1 сентября 1805 г. Бабушка Моцарта по материнской линии тоже обрела свой последний покой в этом семейном склепе: Мария Эуфросина Пертль была погребена здесь первой – в декабре 1755 г. Склеп несколько раз переносился; сюда не раз забирались грабители. «Там едва ли что можно найти», – полагает профессор Тихи. Следы самой Наннерль также теряются на зальцбургском кладбище. Она умерла 29 октября 1829 г. в 78 лет. В отличие от брата её похоронили в самой настоящей «общей могиле».

Если останки родственников так и не удастся найти, то можно прибегнуть лишь к исследованию волос композитора. В фонде «Моцар-теум» хранятся четыре образчика волос, переданных когда-то самой вдовой Моцарта. Ещё одна прядь волос хранится в Мемориальном музее Моцарта в Праге. Кроме того, Казерер может назвать имена немецких коллекционеров, у которых также припасено несколько локонов, срезанных пару столетий назад. Весь вопрос в том, что ни в одном из этих случаев нельзя точно сказать, что мы имеем дело с подлинными волосами Моцарта.

Доктор Казерер предложил провести генетическую экспертизу всех волос Моцарта. «Если ДНК нескольких проб совпадёт с ДНК костей черепа, то велика вероятность, что это – части тела одного и того же человека, а именно Моцарта». Остаётся лишь терпеливо проводить опыты и надеяться на успех.

Историю Екатерины писали не только в XIX столетии. Биография императрицы была написана уже в 1797 г., всего через год после её смерти, немецким писателем Иоганном Готфридом Зейме, позднее прославившимся своим сочинением «Прогулка в Сиракузы», книгой очерков, описывавших пешее путешествие из Германии в Сицилию.

Когда в издательстве «Алтона» вышло в свет сочинение Зейме «О жизни и характере российской императрицы Екатерины II», в Гамбурге была напечатана и биография князя Потёмкина. Поначалу, правда, не отдельной книгой, а в виде серии статей в журнале «Минерва». Эта биография – один из первых образчиков того, что в наши дни называют «убийственным журналистским пасквилем». Имя автора не было указано. Лишь впоследствии выяснилось, что им был саксонский дипломат по имени Гельбиг. Его измышления приобрели широкую популярность и стали основой для всей последующей клеветы на Потёмкина; некоторые из россказней Гельбига не только дожили до наших дней, но и роковым образом повлияли на политику.

Россказни были вовсе не безобидными; речь шла не только о растраченных деньгах, не только о домах из картона, дворцах из гипса, миллионах несчастных крепостных, коих переодевали в крестьян и вкупе со стадами скота спешно перегоняли из одной «потёмкинской деревни» в другую. Нет, ложь была страшнее: когда спектакль, разыгранный ловким мошенником, завершился, сотни тысяч бедных жертв его, влачившихся из одной деревни в другую, были якобы обречены на голодную смерть. Всю эту ложь, поведанную саксонским дипломатом и явленную публике в той злополучной серии статей, превративших Григория Александровича Потёмкина в лживого шарлатана, разоблачил лишь российский учёный Георгий Соловейчик, автор первой критической биографии Потёмкина. Произошло это спустя почти полтора века.

На самом деле Потёмкин являлся одним из крупнейших европейских политиков XVIII в. На протяжении семнадцати лет он был самым могущественным государственным деятелем Екатерининской России. Многое из созданного им сохранилось и поныне, потому что он занимался чем угодно, только не показной мишурой. Когда участники той самой инспекционной поездки, продолжавшейся не один месяц, приехали осматривать Севастополь, строительство которого Потёмкин начал всего за три года до этого, их встретили в порту сорок военных кораблей, салютовавших в честь императрицы. Когда же они осмотрели укрепления, верфи, причалы, склады, а в самом городе – церкви, больницы и даже школы, все высокие гости были необычайно поражены. Иосиф II, император Священной Римской империи, инкогнито участвовавший в этой поездке, дотошно всё осматривавший и, как свидетельствуют его записки, настроенный очень трезво и критично, был прямо-таки напуган этой выросшей как из-под земли базой русского военного флота.

Между тем строительство Севастополя – лишь один факт в череде разнообразных, достойных уважения деяний, совершённых Потёмкиным, а город этот – лишь один из целого перечня городов, основанных князем.

Естественно, не всё из задуманного Потёмкину удалось реализовать. Слишком обширны были его замыслы. И всё же многое, начатое им, выдержало проверку временем. Об этом свидетельствуют записки англичанки Мэри Гатри, непредвзятой наблюдательницы, посетившей в конце XVIII в. Южную Россию и объездившей всю территорию, обустраиваемую Потёмкиным.

Почему же в эту историю с «картонными деревнями» поверили не только иностранцы, но и россияне, и даже придворные? Всё объяснялось прежде всего тем важным положением, которое занимал Потёмкин. У фаворитов императрицы никогда не было недостатка в завистниках. Образовывались целые партии их сторонников или противников. В особенности это относилось к Потёмкину, ведь он, как никто другой из длинной череды любовников императрицы, влиял на политику России. Недоброжелатели считали, что назначение в Крым – это своего рода отставка для него, но когда они убедились, что за несколько лет он проделал там невероятное и что его влияние и на Екатерину, и на политику страны всё так же велико, тогда враги его с новой силой воспылали завистью к нему.

От Екатерины не могли утаиться наветы на князя Потёмкина. Она злилась, досадовала, но никак не руководствовалась ими. По возвращении в Царское Село она писала Потёмкину: «Между Вами и мной, мой друг, разговор короток. Вы мне служите, я Вам благодарна. Вот и всё. Что до Ваших врагов, то Вы Вашей преданностью мне и Вашими трудами на благо страны прижали их к ногтю».

После той поездки на юг она написала ему много благодарственных писем. И Потёмкин отвечал: «Как благодарен я Вам! Сколь часто я был Вами вознаграждён! И сколь велика Ваша милость, что простирается и на ближних моих! Но пуще всего я обязан Вам тем, что зависть и зложелательство вотще силились умалить меня в Ваших очах, и всяческие козни против меня не увенчались успехом. Такого на этом свете не встретишь…»

Это письмо было написано Потёмкиным 17 июля 1787 г.; тогда ему было 47 лет. Он пребывал на вершине карьеры, начавшейся тринадцать лет назад, когда Екатерина выбрала его своим фаворитом. Впрочем, выделила она его задолго до этого, в тот решающий для неё день, 28 июля 1762 г., когда свергла своего мужа, императора Петра III, и провозгласила себя «императрицей и самодержицей всея Руси» (низложенный император был вскоре убит). В то время Потёмкину было 23 года, он происходил из родовитой, но небогатой семьи.

Он принял активное участие в дворцовом перевороте. Ведущую роль в этом предприятии играли братья Орловы, с которыми гвардейский унтер-офицер Потёмкин был дружен. В день переворота Екатерина переоделась в офицерский мундир, и тут Потёмкин – так впоследствии рассказывал он сам – заметил, что на её сабле не оказалось темляка, тогда он предложил ей свою собственную саблю. Племянник Потёмкина, позднее писавший о нём, считал, что эта история выдумана; он указывал на то, что Григорий Потёмкин занимал тогда слишком низкий чин и его оружие не подошло бы императрице.

Было ли это или не было, но в тот день квартирмейстер Потёмкин наверняка чем-то снискал расположение Екатерины. Ведь его имя значилось в составленном ею списке тех сорока человек, что поддержали её во время переворота. В честь коронации Потёмкин получил серебряный сервиз и четыре сотни душ в Московской губернии.

Вскоре после коронации Екатерины Потёмкин получил звание камер-юнкера. Итак, он официально вошёл в круг придворных. Этим он обязан был прежде всего братьям Орловым. Они протежировали ему. Он был их хорошим приятелем, разговорчивым, остроумным, находчивым; он легко умел имитировать других; он был любителем выпить, завзятым игроком, легко и без сожаления делавшим долги.

В ту пору, когда Потёмкин только появился при дворе, Григорий Орлов считался, несомненно, самым могущественным – после правительницы – человеком в империи. Он был уверен, что власть его и его положение крепки. Однако когда он и его братья заметили, что императрице всё больше нравится молодой Потёмкин, когда до них дошёл слух, передаваемый при дворе, – говорили, что Потёмкин как-то раз бросился Екатерине в ноги, поцеловал её руки и пролепетал признание в любви, – тогда они решили преподать дерзкому сопернику урок. Григорий и Алексей потребовали от него объяснений; этот разговор, проходивший на квартире Григория во дворце императрицы, вылился в драку. По-видимому, тогда Потёмкин тяжело повредил себе левый глаз (в результате он его лишился).

Потёмкин был глубоко уязвлён. Он удалился от двора. В течение полутора лет жил анахоретом. Всё это время он много читал, в особенности его интересовали богословские труды. Итак, разгульная жизнь внезапно сменилась вдумчивым уединением в тиши рабочего кабинета. Причина подобного переворота крылась не только в увечье, полученном им, но и в самом характере этого человека. Для Потёмкина было характерно бросаться из одной крайности в другую. В студенческую пору он выделялся успехами. Его даже отметили золотой медалью и в числе двенадцати лучших учеников Московского университета направили в Петербург, дабы представить императрице Елизавете. Но именно с того самого момента, когда он добился наивысшего отличия, он вдруг изменился, стал пренебрегать занятиями, и через пару лет «за леность и нехождение в классы» его изгоняют из университета.

Прошло полтора года после драки с Орловыми, и Потёмкин вновь появился при дворе – не он этого хотел, за ним прислала Екатерина. Он был произведён в камергеры, и теперь его стали титуловать «ваше превосходительство». Однако, когда разразилась первая Русско-турецкая война, Потёмкин отправился в действующую армию.

Он не раз отличался в сражениях и потому быстро продвигался по службе, его наградили орденами Св. Анны и Св. Георгия. Его начальник, генерал Румянцев, писал в своём рапорте императрице о том, что Потёмкин «сражается, не щадя себя»: «Никем не побуждаемый, следуя одной своей воле, он использовал всякий повод, дабы участвовать в сражении».

Это произвело большое впечатление на Екатерину. Когда Потёмкин, получив отпуск, прибыл в Петербург, императрица дала ему аудиенцию, а, прощаясь, разрешила ему присылать письма лично ей.

Совершилась «революция в алькове». Теперь ему незачем было страшиться нового столкновения с Орловыми. Григорий Орлов попал у императрицы в немилость, ибо однажды она обнаружила, что он ей неверен. Одновременно Екатерина завела себе нового любовника. Им оказался гвардейский офицер Александр Васильчиков, молодой, миловидный человек, но ничего выдающегося в нём не проглядывалось.

В это время Потёмкин – уже десять месяцев он был фаворитом Екатерины – постепенно забирал бразды правления в свои руки. Оставаться одним лишь любовником государыни было ему мало, хотя и без того ему жилось вполне славно. Он занимал очень высокие посты, был членом Тайного совета, вице-президентом Военной академии в ранге генерала. Он был возведён в графское достоинство. Екатерина наградила его высшими российскими знаками отличия и позаботилась даже о том, чтобы иностранные правительства также отметили его.

Чего ещё не хватало ему? Его биограф, Соловейчик, уверен, что с конца 1774 г. Потёмкин перестал быть любовником Екатерины и стал её законным супругом. Его, человека, истово верующего, уязвляла незаконность их отношений, и потому «бывшая принцесса Софья Фредерика Августа Анхальт-Цербстская, ныне её величество императрица российская Екатерина II, вдова покойного императорского величества царя Петра III, по своей собственной доброй воле вышла замуж за Григория Александровича Потёмкина всего через несколько месяцев после того, как он стал её фаворитом».

Действительно ли состоялась свадьба, нельзя сказать наверняка. Соловейчик убеждён в этом. Так же считают ещё два русских историка. Но лишь на основании косвенных улик. Доказательств нет. К уликам относятся многочисленные любовные письма, в которых Екатерина именует Потёмкина своим «супругом» или «мужем», а себя называет «супругой». Наиболее значимо из этих писем следующее, цитируемое Соловейчиком: «Мой господин и любимый супруг, сперва хочу сказать о том, что меня больше всего волнует. Почему Ты печалишься? Почему доверяешь больше Твоей больной фантазии, чем осязаемым фактам, кои все лишь подтверждают слова Твоей жены? Разве два года назад не связала она себя священными узами с Тобой? Разве с тех пор я переменила отношение к Тебе? Может ли статься, что я Тебя разлюбила?

Доверься моим словам. Я люблю Тебя и связана с Тобой всеми возможными узами…»

Очевидно, Потёмкин усомнился в любви Екатерины, и тогда она написала ему это письмо. По-видимому, он постоянно сомневался в её любви. Современному человеку трудно понять, почему он так был настроен. Ведь Екатерина буквально осыпала его любовными письмами. Порой она писала ему записки по нескольку раз в день, часто адресовала ему пространные послания, в которых вновь и вновь признавалась ему в любви, хвалила его, восторгалась им, придумывала для него самые необычные ласкательные имена. Этого тучного, громадного человека, непрерывно грызшего ногти, императрица называла своим маленьким гав-гавчиком, своим золотым фазаном, своим милым голубчиком, своей кошечкой, своим маленьким попугаем, своим вторым «я», своим милым сердечком; впрочем, именовала его также тигром, львом посреди джунглей и даже раз назвала «самым великим ногтегрызом России».

Расставание произошло уже в 1776 г. На первый взгляд казалось, что милость императрицы отвернулась от Потёмкина. Иностранные посланники наперебой извещали свои правительства об изменившейся ситуации, а враги Потёмкина ликовали – у фаворита, вознёсшегося наверх с быстротой метеора, было много врагов. Но все они обманулись. Хотя Потёмкин уехал из столицы и поначалу проводил время в разъездах, власть его ничуть не умалилась. Как и прежде, он влиял на все важнейшие решения, принимаемые императрицей.

Он только не был теперь её любовником. Зато он, и лишь он один, определял, кому быть у неё в любовниках – и Екатерина соглашалась с ним; среди пятнадцати фаворитов, появившихся у неё после Потёмкина, лишь одного, последнего (ей было тогда уже 60), она завела против его воли. Потёмкин всё время подыскивал ей таких мужчин, которые были менее честолюбивы, чем он сам, и потому он мог их не опасаться.

В остальном отношения между ним и Екатериной остались неизменными. Когда он не ездил с проверками по губерниям, то пребывал в Петербурге, только уже не во дворце императрицы, а в своём собственном доме, подаренном ею. Занимался он прежде всего обустройством и укреплением территорий, отвоёванных у турок. В 1783 г. Екатерина аннексировала Крым, через год Османская Порта признала власть России над Таманским полуостровом и Кубанью, и теперь русские корабли могли беспрепятственно плавать по Чёрному морю и проходить Дарданеллы. После этого Потёмкин, проявляя удивительную энергию, занялся умиротворением и колонизацией этих столь важных для России земель. Всего за несколько лет здесь выросли города, возведённые им. К тому времени он был президентом Военного совета, начальником конной гвардии, фельдмаршалом. Эти должности явились знаком признания успешно проведённой им военной реформы: он изменил принципы вооружения и организации российской армии, а также всю её структуру.

Затем после того, как Потёмкин всего за несколько лет проделал огромную работу по освоению новых земель, Екатерина испросила у него разрешения посетить новороссийские земли. Она не просто хотела посмотреть результаты его трудов. Нет, поездка Екатерины на юг, – по замыслу Потёмкина, – должна была продемонстрировать всему миру могущество российской императрицы и одновременно доказать невероятный подъём, охвативший Россию.

18 января 1787 г. императрица выехала в Царское Село. Ехала она на огромных санях, похожих скорее на небольшой дом; сани волокли тридцать лошадей. Вслед за ней мчались ещё 150 саней. Её сопровождали не только придворные, но и иностранные посланники и многочисленные гости. Процессия двигалась быстро. Потёмкин организовал всё великолепно. Повсюду на станциях их поджидали сотни отдохнувших лошадей; были готовы мастерские, где кузнецы, шорники, плотники проворно починяли всё, что требовалось. Но в первую очередь Потёмкин заботился о местах отдыха путешественников: их поджидали многочисленные деревянные дворцы, построенные по его приказу.

Сам Потёмкин дожидался Екатерину в Киеве, древней столице Руси, куда императорский поезд прибыл после трёхнедельного путешествия. Там гости собирались пересесть на корабли. Но Днепр замёрз – зима выдалась очень холодной, и лёд сошёл только в мае, – поэтому в Киеве пришлось остановиться на несколько недель. Время коротали, устраивая различные празднества и приёмы, в которых, впрочем, сам Потёмкин, радушный хозяин, не участвовал: всё это время он проводил в старинном монастыре.

В мае началось путешествие по Днепру. Потёмкин распорядился построить семь громадных римских галер, оборудованных со всей мыслимой роскошью. Князь де Линь, австрийский офицер, участвовавший в поездке, назвал эти галеры и 73 следовавших за ними корабля «флотом Клеопатры». Флот этот медленно скользил по реке под залпы фейерверков, в обрамлении триумфальных арок.

Под Каневом к путешественникам присоединился Станислав Понятовский, бывший фаворит Екатерины, теперешний польский король. Ему тоже надлежало восхититься могуществом России. Поэтому Потёмкин и пригласил его. Он же уговорил участвовать в путешествии и Иосифа II. Иосиф примкнул к остальному обществу в Кайдаке. В Екатеринославе Иосиф и Екатерина вместе освятили тот самый собор, который Потёмкин был намерен возвести по образцу собора Св. Петра. Через несколько дней они были уже в Херсоне, городе, также основанном Потёмкиным, где были устроены военные парады, оперные представления, был показан спуск на воду кораблей.

Однако больше всего поразил путешественников Крым. Уже наступили жаркие летние дни, всё вокруг пышно цвело. Здесь, в древнем Бахчисарае, ещё недавно правил хан. Теперь в его сказочном дворце жили Екатерина и Иосиф. Потом общество переехало в Инкерман, где по приказанию Потёмкина был возведён великолепный замок; гости могли полюбоваться отсюда Чёрным морем и увидеть четыре десятка только что построенных военных кораблей. Завершалась поездка осмотром Севастополя, это и стало её кульминацией.

Потёмкин, которого императрица наградила титулом «князя Таврического», произвёл впечатление не только на европейцев, но и на турок. Однако те усмотрели в происходящем вызов, и уже в октябре 1787 г., всего через несколько месяцев после поездки Екатерины, военные действия возобновились. Во время этой второй Русско-турецкой войны укрепления, возведённые Потёмкиным, и его черноморский флот зарекомендовали себя с самой лучшей стороны. Напрасно клеветники говорили, что корабли построены из гнилого дерева, что они развалятся ещё раньше, чем дело дойдёт до сражения.

Однако люди скорее готовы были верить не очевидным успехам, достигнутым Потёмкиным, а сплетне о потёмкинских деревнях. Сообщение о них впервые было опубликовано в Германии, а затем облетело весь свет. Европейцы жадно обсасывали эту небылицу. И дело было не столько в Потёмкине, сколько в России: в «потёмкинские деревни» верили, потому что не хотели признавать тот факт, что Россия стала великой державой. Сперва был оболган человек, а затем это клише нависло над всей страной. Во многом из-за этой легенды Запад постоянно недооценивал Россию. Первым, кто сполна заплатил за это, стал Наполеон. Старый граф Сегюр, глубоко поражённый успехами Потёмкина, увещевал своего императора отказаться от войны с Россией – но безуспешно.

Война с турками подорвала здоровье Потёмкина, он подхватил малярию в Крыму. Екатерина снова осыпала его орденами и знаками отличия, но прежде всего деньгами, которых, впрочем, у него никогда не оказывалось в достатке, потому что он щедро раздавал их. Когда война закончилась, он ещё раз побывал в Петербурге. Перед обратной дорогой он заболел. Он падал в обморок, задыхался. Внезапно он решил, что надо непременно побывать в Николаеве – он сам основал этот город и очень его любил; он считал, что тамошний лесной воздух исцелит его. 4 октября он тронулся в путь. Прежде чем выехать, он, как ни трудно ему было, написал ещё одну весточку Екатерине: «Моя любимая, моя всемогущая Императрица. У меня уже нет сил выдерживать мои страдания. Остаётся одно лишь спасение: покинуть этот город, и я отдал приказ доставить меня в Николаев. Не знаю, что будет со мною». 5 октября 1791 г., на второй день пути, Григорий Александрович Потёмкин умер. Ему было 52 года.

Пройдёт всего несколько лет, и появится тот самый пасквиль о «потёмкинских деревнях», и рассказ о них облетит весь свет…

Пройдя вдоль берега Сахалина на юг, Лаперуз проследил более 700 км побережья острова вплоть до южной оконечности, названной им мысом Крильон. После кратковременной стоянки у мыса Крильон Лаперуз вышел из Японского моря в открытый океан проливом, впоследствии получившим его имя, затем прошел вдоль дуги Курильских островов и 7 сентября 1787 г. прибыл в гавань Петропавловска-Камчатского. Здесь «Буссоль» была встречена приветственными выстрелами из пушек.

Новые вести от Лаперуза пришли в Париж только через год. Почту на этот раз доставил Бартоломей Лессепс – единственный участник экспедиции, вернувшийся на родину. Он добирался с Камчатки через Сибирь на собачьих упряжках, на телеге и даже на верблюде. Из почты явствовало, что от берегов Камчатки оба фрегата ушли в Южное полушарие. Теперь вестей от них не ожидалось до самого прибытия к берегам острова Маврикий, намеченного на декабрь 1788 г. Поэтому Людовик XVI был удивлен, получив почту из Новой Голландии (Австралии), куда Лаперуз прибыл 26 января 1788 г. Сообщив о своих новых открытиях в Полинезии, начальник экспедиции писал, что собирается посетить острова Меланезии, в том числе Санта-Крус, обогнуть Новую Голландию и идти к острову Иль-де-Франс (Маврикий). Что ж, подождем следующей почты», – сказал король, прочитав доклад Лаперуза.

Но вестей от Лаперуза больше не было… В июле 1789 г. во Франции началась революция. Эти бурные события затмили собой все остальное, и о Лаперузе вспомнили только спустя два года. В феврале 1791 г. Национальное собрание признало «необходимость спасения Лаперуза и его моряков». Спустя семь месяцев из Бреста отплыли два корвета под начальством контр-адмирала Жозефа д’Антркасто.

В течение двух лет экспедиция д’Антркасто искала следы Лаперуза. Но никаких следов Лаперуза и его спутников не было.

…Майской ночью 1793 г. вахтенный матрос заметил остров по левому борту. При свете звезд видна была пена разбивавшихся о подводные скалы волн. Д’Антркасто, уже заболевший лихорадкой, которая вскоре свела его в могилу, посмотрел на карту: этого островка на ней не значилось. Не задумываясь, адмирал пошел дальше. Однако ему захотелось дать этому островку название, и он написал: «остров Поиск» – по названию своего корвета. Если бы не болезнь, адмирал, может быть, приказал бы осмотреть этот атолл. Тогда бы он, вероятно, назвал его островом Находка, и не пришлось бы ждать до 1827 г., чтобы раскрыть тайну исчезновения Лаперуза.

21 июля 1793 г. тело умершего адмирала д’Антркасто со всеми почестями опустили в море неподалеку от берегов Новой Бретани. Ровно за шесть месяцев до того в Париже скатилась на эшафот голова короля

Франции Людовика XVI. Садясь в повозку, которая должна была доставить его на казнь, король спросил своего палача:

– Нет ли вестей от Лаперуза?

Но вестей не было…

…34 года спустя английский фрегат с тем же названием «Поиск» подошел к атоллу Ваникоро (из группы островов Санта-Крус), который после смерти д’Антркасто никто не называл островом Поиск. Командир судна Питер Диллон много лет исследовал Коралловое море. В этих краях для него больше не было тайн – кроме одной, в которую он и хотел проникнуть. Дело в том, что незадолго до этого на острове Тикопия, где он пробыл несколько месяцев, туземцы продали ему серебряную гарду от эфеса шпаги. На ней был выгравирован герб. Питер Диллон почему-то решил, что это герб Лаперуза. Имя великого мореплавателя к тому времени знали все моряки мира.

Туземцы рассказали Диллону, что в последние годы рыбаки с далекого атолла Ваникоро часто привозили к ним на Тикопию серебряные ложки, топоры, чайные чашки. Продавая эти сокровища, они рассказывали историю двух кораблей белых людей, которые когда-то, очень давно, сели на мель у их берегов. Одни утверждали, что моряки с кораблей утонули, другие – что они были убиты.

Диллон хотел немедленно отправиться к Ваникоро, но его ждали в Пондишери, и он не решился отклониться от курса. По прибытии в Индию Диллон рассказал обо всем, что слышал, показал гарду шпаги и обратился к Ост-Индской компании с просьбой послать его на место предполагаемого кораблекрушения. Эта просьба была удовлетворена, и в 1827 г. из Пондишери вышло судно «Поиск».

7 июля «Поиск» подошел к острову Ваникоро.

На дне моря, совсем недалеко от берега, англичане обнаружили бронзовые пушки и корабельный колокол, на котором можно было разобрать надпись: «Меня отлил Базен. Брест, 1785». Туземцы продали Диллону дощечку с вырезанной на ней королевской лилией, подсвечник с гербом (это был, как потом стало ясно, герб Колильона, одного из ученых-натуралистов, бывших в экспедиции Лаперуза) и другие мелкие предметы.

Насколько можно было понять рассказы туземцев, корабли Лаперуза в сильный шторм разбились о рифы. Погибло много членов экипажей (их тела затем выбрасывало волнами на берег), но часть команды благополучно добралась до суши. Белые люди построили деревянную крепость и начали строить большую лодку. При этом они жаловались, что у них нет железа и железных топоров. Часть людей села в лодку и уплыла на ней, а те, кто не поместился, остались их ждать, но за ними никто не вернулся. Через несколько лет моряки, потерпевшие крушение, увидели в море два больших корабля (вероятно, это были корабли д’Антркасто) и, зажигая костры, пытались привлечь их внимание, но на кораблях не заметили этих сигналов.

Французы много лет прожили на уединенном острове. Они умирали от болезней, воевали и мирились с туземцами. Когда у них кончились боеприпасы, туземцы взяли их в плен, ограбили и оставили жить в своих деревнях. Последний из спутников Лаперуза умер всего за несколько лет до того, как Диллон посетил Ваникоро.

Позже французский мореплаватель Дюмон-Дюрвиль нашел остатки форта, где жили уцелевшие в кораблекрушении спутники Лаперуза. За его деревянными стенами стояли семь покосившихся хижин, в одной из которых была найдена доска с надписью «Буссоль». А среди скал, окружавших остров, Дюмон-Дюрвиль и его спутники увидели тот самый злополучный проход в рифах, где нашли свою гибель корабли Лаперуза.

Но куда ушли люди, построившие на острове Ваникоро лодку? Какова их судьба? И какова судьба самого Лаперуза? Погиб ли он в кораблекрушении, ушел ли на лодке в море, умер ли на острове или был убит туземцами? Никому до сих пор не удалось ответить на эти вопросы. Нет ответа.

Слава о необычном врачевателе пошла по всей Европе. Однако популярность Месмера вызывала зависть у многих современников. За свою жизнь он нажил немало врагов и даже из-за их происков был вынужден покинуть родную Австрию. А в 1784 г. король Людовик XVI подписал указ о проверке реального существования флюидов. Выводы королевской комиссии были для Месмера неутешительными: она сочла доказанным отсутствие флюидов. Этот вывод вдохновил злопыхателей. Учёному пришлось уничтожить часть своего архива, а вскоре после ажиотажа с «разоблачением» Месмер переехал из Франции в Швейцарию.

Швейцарский период был самым спокойным в жизни Месмера. Он продолжал экспериментировать с магнитами и до глубокой старости принимал пациентов.

Первое, что бросается в глаза при знакомстве с башней, это то, что сооружение наклонено. Она напоминает «падающую» башню в Пизе. Сегодня нет доказательств того, было ли невьянское сооружение построено с наклоном (Демидовы питали слабость ко всему итальянскому) или наклонилась по каким-то другим причинам. Мнения многих сводятся к тому, что башня начала «падать» в результате осадки фундамента.

Достоверно известно, что под башней находились огромные подвалы, лабиринты ходов, которые связывались с невьянским металлургическим заводом и домом Демидовых. Для чего же они были сооружены? На этот вопрос хотели дать ответы еще во времена демидовской династии. Но некоронованные короли Урала свято охраняли свою тайну.

Бытует легенда, что Невьянская башня покосилась именно от «злодеяний демидовских». Акинфий Демидов, прослышав как-то, что на завод с правительственной комиссией прибудет князь Вяземский, распорядился затопить вместе с людьми подвальные помещения башни. Вода размыла фундамент, и сооружение наклонилось.

И если это легенда, то имеется достоверный факт, как все тот же Акинфий своими доносами и жалобами, отправляемыми в Петербург, затерроризировал начальника уральских горных заводов В.Н. Татищева. Последний был неосмотрительным и пытался проникнуть в тайны «благородного семейства», за что и поплатился должностью (хорошо, что не жизнью!).

Сохранились свидетельства невьянских старожилов, которые спускались в подземелья Демидовых. Путешествуя по лабиринтам, они находили небольшие комнатки с деревянными нарами, возле которых валялись глиняные чашки. А к стенам были прибиты цепи с оковами. Иногда попадались человеческие кости.

А еще в подвальных помещениях люди обнаруживали плавильные печи. Для чего они нужны были Демидовым и почему находились под землей?

Акинфий Демидов был всегда рад гостям, но только тем, кто совсем не интересовался «железным делом». Любил перекинуться в картишки.

Приехал к нему как-то ревизор из Петербурга. Человеком оказался сговорчивым. Работу свою сделал, как Акинфий велел, ну и всю командировку с хозяином в карты резался. В один из вечеров Демидов проигрался до нитки. Играли они в Невьянской башне. Зарычал тогда Акинфий, не любил он проигрывать, стукнул кулаком по столу да выскочил из комнаты. Не прошло и нескольких минут, как снова вернулся и, хитро глядя на соперника, высыпал на стол кучу серебряных монет. Каждая монетка была новенькой, блестящей и еще теплой…

Куда же бегал Демидов? Есть основания полагать, что он спускался в те самые подвалы, в которых отливали серебро и чеканили монеты. Чтобы это заключение было убедительным, приведем свидетельство исследователя В.П. Доброхотова. Он рассказывал, что в Невьянске в 1890 г. в одном из заводских зданий была обнаружена подземная мастерская с несколькими плавильными горнами. Только вот что приготовлялось на том огне?

В 1970 г. исследователи решили сделать анализ сажи. Они соскоблили образцы с дымоходов Невьянской башни, расположенных на уровне четвертого этажа, и выявили, что в саже содержится серебро.

Пожалуй, именно это свидетельство дает ответ на вопрос, выплавлялось ли серебро в подземельях Демидовых. Еще императрица русская, гостившая в вотчине Акинфия Демидова, вдруг спросила его, увидев серебряные монеты: «Чьей работы, моей или твоей?» Демидов, прищурив один глаз и хитро улыбаясь, тут же нашелся: «Все твое, матушка.»

Конечно же, великий промышленник Урала лицемерил. Ведь, похоже, не для казны государственной чеканил он «деньгу», а ради собственного благополучия.

В сопровождении Орловых и офицеров Екатерина поехала в казармы Семеновского полка. Семеновцы с криками «ура!» присоединились к восставшим. Затем они направились в казармы Преображенского полка и к конной гвардии. Обе части присоединились к движению. Орловы обратились к командиру гвардейской артиллерии генералу Вильбуа, который после некоторых колебаний со своими солдатами перешел на сторону Екатерины. Старые вельможи И.И. Шувалов, Кирилл Разумовский, князь Волконский тоже примкнули к свите Екатерины. Окруженная сановниками, войском и десятками тысяч петербуржцев, она направилась к Казанскому собору. Там Екатерину встретили архиепископ Новгородский и высшее духовенство. После благодарственного молебна Екатерина была торжественно провозглашена самодержицей всея Руси, а ее сын Павел Петрович объявлен наследником престола.

Затем, теперь уже царица, Екатерина II поехала в Зимний дворец. Там ей принесли присягу Сенат и Синод. Дворец был тотчас защищен артиллерией, прекращено сообщение между Ораниенбаумом и Петергофом, в Кронштадт был послан адмирал Талызин. Были выпущены соответствующие документы о перемене царствующей особы и извещены представители иностранных государств.

Петр III, приехав в Петергоф и обнаружив там следы поспешного бегства Екатерины, отправился со своими приближенными в Петербург, но там большая часть свиты покинула его и присоединилась к Екатерине. Тогда он решил ехать в Кронштадт, но тот уже был занят Талызиным, и Петра там не приняли. Он вернулся в Ораниенбаум, где и был арестован 29 июня верными Екатерине войсками. Он подписал составленное Екатериной отречение от престола и был сослан в Ропшу. Там через несколько дней он был убит братьями Орловыми. Екатерина объявила, что Петр III скончался от «геморроидальной колики». В какой мере Екатерина знала о намерении Алексея Орлова и других офицеров убить Петра III и подавала ли она сама им эту мысль, остается предметом обсуждения историков и по сей день.

Начиная с конца XIX столетия классической версией считалась та, согласно которой свергнутый император был банальным образом задушен в Ропше охранявшими его гвардейскими офицерами. И даже доказательство предъявлялось в виде письма Алексея Орлова из Ропши, адресованное Екатерине II. В этом письме Орлов, с одной стороны, растерянно, с другой, не без определённого красноречия описывал смерть Петра III. В общих чертах картина складывалась такая: в заключении бывший император затосковал, стал злоупотреблять алкоголем и играть с гвардейцами в карты. И вот вечером 17 июля во время игры он заспорил с одним из офицеров. Спор быстро перешёл в потасовку, по окончании которой гвардейцы с изумлением и ужасом обнаружили, что Пётр Фёдорович лежит мёртвый.

О том, что Пётр III был убит тюремщиками, заявляет и другая версия, уточняющая, что он был задушен. Она основывается на том обстоятельстве, что во время похорон бывшего императора было отчётливо видно, несмотря на все попытки организаторов похорон скрыть этот факт, что лицо покойника потемнело практически до неузнаваемости, как это нередко происходит с повешенными и задушенными. Кстати, именно отсюда родился слух, что на самом деле похоронили «какого-то арапа», а сам государь жив и скрылся (на этой почве и появлялись затем многочисленные самозванцы). Здесь также в качестве претендентов на «почётное звание» убийцы назывались придворный Григорий Теплов, актёр Фёдор Волков и гвардеец Шванвич.

В связи с этим долгое время практически не рассматривалась другая, официальная версия смерти Петра III, согласно которой тот скончался от геморроидальных колик, которые подкосили его и без того слабое здоровье. К тому же, согласно официальным результатам вскрытия, проведённого по приказу Екатерины II, выяснилось, что у умершего были признаки апоплексии, дисфункция сердца и воспаление кишечника, усилившиеся вследствие неуемного приема алкоголя.

Однако есть обстоятельство, которое заставляет внимательнее отнестись к версии естественной смерти Петра III и, соответственно, усомниться в версии его убийства. Главное доказательство убийства бывшего императора, письмо Алексея Орлова с фактическим признанием, судя по всему, фальшивка. Оно известно лишь по копии, составленной другим человеком, тогда как оригинал якобы был уничтожен Павлом I. Это уже странно – Павел всегда придерживался версии об убийстве своего отца, и было бы странным уничтожать такое доказательство своей правоты. К тому же существуют два письма Орлова, написанные прежде и подлинность которых установлена: они отличаются и по стилистике, и по особенностям лингвистического построения.

Утверждается, что копию с этого письма снял Ф.В. Ростопчин. Современная историко-лингвистическая экспертиза доказывает, что это письмо является фальшивкой, и никакого оригинала никогда не существовало; версия же, предложенная Ростопчиным, была выгодна Павлу I, который, как известно, без симпатии относился к собственной матери и тем самым получил хорошую возможность очернить ее память. Из этого можно сделать вывод, что никаких серьезных и неопровержимых доказательств того, что Петр III действительно был убит А. Орловым или кем-то из окружения Екатерины, попросту нет. Современные ученые предполагают, что, вероятно, Петр страдал некоторыми наследственными болезнями, которые могли сказаться на состоянии его здоровья. Однако проверить достоверность этих данных также не представляется возможным.

Итак, 13 июня 1782 г. из ланкийского порта Тринкомали вышло в море английское судно «Гросвенор» с бесценным грузом на борту. Однако к месту назначения оно так и не прибыло…

…Из укрепленного форта на побережье Южной Африки выехал конный голландский патруль. Отъехали мили полторы от Порт-Элизабет, и вдруг сонно гарцевавший впереди офицер выпрямился в седле и поднял руку, призывая остальных к вниманию. По дороге, навстречу им, опустив в изнеможении голову и еле передвигая ноги, брел человек. Вид его был ужасен, чувствовалось, что незнакомец находился в пути не один день – он оброс, одежда превратилась в лохмотья. Увидев всадников, он упал без сил.

Лишь к вечеру незнакомец пришел в себя. Обведя мутным взглядом склонившегося над ним врача и стоявшего рядом офицера, он прошептал:

– Где я?

– Не волнуйтесь, дикари вам уже не страшны. Это Порт-Элизабет. Но кто вы? Как оказались здесь?

– Значит, дошел… – Больной тяжело задышал, но нашел в себе силы добавить: – Я – Уильям Хаббернс – с «Гросвенора»…

К 4 августа 1782 г. «Гросвенор» пересек Индийский океан и, по расчетам капитана, находился примерно в 100 милях от восточного побережья Южной Африки. Этот день выдался солнечным и тихим. Правда, к вечеру погода испортилась, небо покрылось тяжелыми тучами, и пошел дождь. А ночью разразился сильный шторм. Будучи уверенным, что судно находится достаточно далеко от берега, капитан ограничился приказом убрать паруса и увеличить количество вахтенных офицеров и матросов. Но не успели помощники капитана покинуть его каюту для выполнения отданного приказа, как раздался страшный грохот. «Гросвенор» наскочил на риф почти у самого берега. Третий помощник капитана и один из матросов сумели бросить якорь и закрепить канат за выступ рифа. Цепляясь за канат руками и ногами, пассажиры и матросы, почти касаясь бушующих волн, перебирались на риф, многие срывались и тонули, либо разбивались о скалы. Из трех наскоро сколоченных плотов, на которых команда пыталась перевезти женщин и детей, один опрокинулся, и все находившиеся на нем погибли. Между тем «Гросвенор», получивший огромную пробоину, стал крениться на левый борт и вскоре затонул.

К утру погода не улучшилась, хотя шторм несколько ослаб. Предпринятые поиски показали, что из 220 членов экипажа и 150 пассажиров осталось 123 человека, а среди них 20 женщин и детей.

Спасенные высадились на берег где-то между Дурбаном и Порт-Элизабет. После короткого совещания было решено идти вдоль побережья к порту тремя партиями. Второй помощник капитана возглавил первую партию, состоящую главным образом из матросов и офицеров «Гросвенора», вооруженных двумя винтовками и пистолетом с несколькими отсыревшими зарядами пороха. Эта партия должна была вести разведку, прокладывать путь и обеспечивать безопасность всей колонны.

Вторую партию – из женщин, детей и людей преклонного возраста – возглавил третий помощник капитана. Третью партию прикрытия возглавил капитан Коксон. В нее входили пассажиры-мужчины и несколько матросов. У капитана был пистолет и на два заряда пороха.

Уже первые мили пути показали, что переход предстоит предельно трудный. Впереди простирались непроходимые леса. Начались болезни. От кишечных заболеваний начали умирать дети. Колонну подстерегали и другие опасности. Уже с первых дней пути отряд Коксона стал подвергаться нападению со стороны аборигенов. В стычках несколько человек было убито и ранено.

Стало ясно, что большинство людей не выдержит перехода. Решили отобрать сорок наиболее крепких физически мужчин и отправить их в Порт-Элизабет за помощью. Остальные разобьют лагерь и будут ждать спасения. Командование лагерем приняли на себя капитан Коксон и его второй помощник. Третий помощник возглавил отряд, который пошел на юг…

Лишь через два с половиной месяца эту трагическую историю расскажет матрос Уильям Хаббернс, единственный из сорока человек, кому удалось добраться до Порт-Элизабет.

Уже через два дня по маршруту, указанному Хаббернсом, к месту расположения лагеря была снаряжена экспедиция из трехсот человек. Она прошла более 300 миль и обнаружила место, на котором, вероятно, и располагался лагерь. Но, кроме кострищ, нескольких взрослых и детских скелетов, полуистлевших кусков европейской одежды, никаких следов пребывания живых людей найти не удалось. Поиски периодически возобновлялись в течение двух с половиной лет, но результатов не дали.

В 1790 г. голландский губернатор в Кейптауне получил сообщение, что на земле племен пондо среди жен вождей некоторых племен есть белые женщины. Вновь созданная экспедиция подтвердила эти сведения. Женщин оказалось пять, и они действительно были с «Гросвенора». Но самым удивительным для голландцев было то, что женщины категорически отказались вернуться в Англию и даже не захотели встретиться с губернатором.

Между тем слух о сказочных богатствах «Гросвенора» достиг Европы и Америки. К месту гибели судна потянулись авантюристы. В начале 1800 г. англичане Александр Линдсей и Сидней Тернер снарядили экспедицию и в июле того же года, наняв три десятка ныряльщиков-малайцев, начали обшаривать дно вокруг «Гросвенора». Найденные ими более тысячи золотых и серебряных монет, несколько десятков золотых колец с трудом окупили затраты экспедиции, но не принесли желанных прибылей, и в сентябре англичане прекратили работы.

В 1842 г. адмиралтейство Великобритании решило разработать технический проект подъема «Гросвенора», используя силы прилива. Для предварительной разведки к месту гибели «Гросвенора» был направлен военный корабль под командой капитана Болдена и группа военных инженеров – специалистов по глубинным подводным работам. С помощью все тех же ныряльщиков-малайцев экспедиция разыскала останки судна. «Гросвенор» затонул между двумя рифами и лежал на боку в глубоком котловане, окруженном подводными скалами. Корпус судна занесло песком и тяжелыми горными породами. С учетом этих обстоятельств инженеры пришли к выводу, что о подъеме «Гросвенора» не может быть и речи и в данных условиях нет никаких перспектив высвободить «Гросвенор» из каменного плена.

В течение последующих 50 лет серьезных попыток поднять «Гросвенор» не предпринималось. Правда, поисками его сокровищ занимались рыбаки из прибрежных селений, но их добыча ограничивалась, как правило, нескольками монетами либо ювелирными изделиями.

Бурное развитие в конце XIX – начале XX в. водолазного дела, казалось, открыло путь к сокровищам затонувшего судна. В 1905 г. газеты Йоханнесбурга оповестили своих читателей об учреждении международного синдиката по подъему «Гросвенора». Идея была предельно проста. От берега к останкам судна следует проложить канал, по которому судно подтаскивается к берегу.

И вот летом 1905 г. в район гибели «Гросвенора» прибыли три судна, оборудованные по последнему слову инженерной техники того времени. Уже первые попытки проложить канал столкнулись с непреодолимыми трудностями. Из-за частых штормов работы приходилось постоянно прерывать, а новые наносы песка сводили к нулю все проделанное накануне. Безрезультатными оказались и попытки взорвать горные породы на пути к судну. К середине 1906 г. капитал синдиката поистощился, а сокровища «Гросвенора» оставались по-прежнему недосягаемыми.

В 1921 г. интерес к его сокровищам проявил американский миллионер Пит Крайн. Восторгаясь предприимчивостью Шлимана, раскопавшего Трою, Пит Крайн решил увековечить свое имя, овладев павлиньим троном. Проект подъема судна, взятый Крайном на вооружение, по существу, представлял собой модернизированный вариант идей международного синдиката в Йоханнесбурге, то есть от берега через рифы проложить к «Гросвенору» туннель. Работы велись в течение двух лет. Бесполезно потратив весьма ощутимую сумму, Пит Крайн убыл восвояси.

По мнению некоторых авторитетных историков, сокровища «Гросвенора» намеренно преувеличивались заинтересованными сторонами. Тем не менее на его борту, безусловно, находились определенные ценности. Один из исследователей обнаружил перечень алмазов, оцененных в пагодах (пагода – название старинной индийской золотой или серебряной монеты), и, пересчитав их стоимость в фунтах стерлингов, пришел к выводу, что в то время она составляла 8977 фунтов. Профессор П.В. Кирби нашел более подробное описание этих алмазов; по его подсчетам, их стоимость могла составлять 9739 фунтов. Эти камни принадлежали капитану корабля Коксону, везшему, кроме того, и свои личные сбережения – около 8000 фунтов. Один из пассажиров судна, Уильям Хосс, вез алмазы стоимостью 7300 фунтов, а также золотые и серебряные монеты на сумму 1700 фунтов.

С сокровищами «Гросвенора» П.В. Кирби связывает находку более тысячи необработанных алмазов не южноафриканского происхождения в Ки-Мауте (ЮАР) в 1927 г. Он предположил, что эти алмазы могли быть потеряны или спрятаны там кем-то из уцелевших пассажиров судна.

Алексей Григорьевич Бобринский (22.04.1762—02.07.1813). Отец: Григорий Орлов.

Елизавета Григорьевна Тёмкина (13.07.1775 —?). Отец: Григорий Потёмкин.

Кроме того, во дворце Екатерины II воспитывались её законные внуки, а также какое-то время старший внебрачный сын Павла I – Семён Великий.

Больше всего сведений сохранилось о Алексее Бобринском, дворец которого давно стал музеем в Богородицке Тульской области.

Будущий родоначальник рода Бобринских родился в Зимнем Дворце 11 апреля (22 апреля, по новому стилю) 1762 г. Немедленно младенец был отдан Екатериной II её гардеробмейстеру Василию Григорьевичу Шкурину, в семействе которого он и воспитывался до 1774 г., наравне с сыновьями Шкурина.

В 1775 г. ребенок был взят и передан И.И. Бецкому, причём Екатерина II решила присвоить ребёнку, носившему имя Алексей Григорьевич, фамилию Бобринский, по названию села Спасского, также известного как Бобрики, Епифанского уезда Тульской губернии, купленного для его материального обеспечения ещё в 1763 г. у Ладыженского.

Ребёнок, по словам Бецкого, был телосложения слабого, боязлив, робок, застенчив, нечувствителен ни к чему, но кроток и послушен. Познания его в 13-летнем возрасте ограничивались только французским и немецким языками (!), началами арифметики и очень малыми сведениями из географии.

Вскоре Бобринский был помещён в сухопутный кадетский корпус и продолжал бывать у Бецкого, расположением которого, видимо, пользовался. В 1782 г. Бобринский окончил курс обучения в корпусе и награждён золотой медалью меньшей величины и чином поручика армии. Вскоре он пожалован поручиком в лейб-гвардейский конный полк и уволен в отпуск для путешествия по России и за границей, по уставу кадетского корпуса того времени, вместе с другими наилучшими воспитанниками его выпуска.

Бобринский посетил Москву, Ярославль, Нижний Новгород, Екатеринбург, Билимбаевский завод, Уфу, Симбирск, Саратов, Астрахань, Кизляр, Таганрог, Херсон, Киев и затем прибыл в Варшаву, откуда отправился в дальнейшие путешествие по Европе. Навестив Вену, Венецию, Флоренцию, Рим, Неаполь, Турин, Женеву, Бобринский прибыл со своими спутниками в Париж весной 1785 г.

Всё путешествие совершалось на деньги, получаемые из Санкт-Петербурга Бобринским, в размере трёх тысяч рублей в месяц, и составлявшие проценты с капитала, положенного на его имя в опекунский совет Екатериной II.

В конце 1787 г. Бобринский из Парижа переехал в Лондон, но пробыл там недолго. По словам Комаровского, одна знакомая Бобринскому особа внезапно уехала в Париж, а за нею немедленно последовал и Бобринский.

Тем временем российский посол в Лондоне, граф С.Р Воронцов, получил приказание императрицы от 3 января 1788 г. потребовать немедленного возвращения в Россию через Ригу. Граф же П.В. Завадовский, на которого вместо И.П. Бецкого было возложено попечительство над Бобринским, писал тому же Воронцову, чтобы он приложил старание поскорее прислать Бобринского, но не давать почувствовать, что в Петербурге поведением его недовольны.

Только в апреле Бобринский прибыл в Ригу, откуда и послан был на житьё в Ревель.

Во время пребывания за границей Бобринский последовательно был произведён из поручиков в секунд-ротмистры (1 января 1785 г.).

В Ревеле Бобринский скоро отряхнулся от заграничных впечатлений, раскаялся в своём образе жизни за границей, выражал желание поступить на действительную службу и просил, в виде особенной милости, разрешения явиться в Петербург и пасть к стопам императрицы.

Екатерина II отвечала ему, что забыла прошлое его поведение и назначила ему, для его собственного исправления, местом пребывания город Ревель, в котором он конечно скучает, но может легко исправиться.

Вскоре после этого Бобринский попросил об увольнении его из ротмистров конной гвардии. Эта просьба была удовлетворена, и 18 июня 1790 г. он был уволен с чином бригадира.

Остальные годы царствования Екатерины II Бобринский провёл в Ревеле, несмотря на вторичную просьбу о разрешении приехать в Петербург.

В 1794 г. он купил себе имение в Лифляндии, близ города Юрьева (Дерпта), замок Обер-Пален, а 16 января 1796 г. вступил в брак с баронессой Анной Владимировной Унгерн-Штернберг, родители которой владели поместьем Кирна близ Ревеля.

Вскоре после свадьбы Бобринский с женой приезжал в Петербург на весьма короткое время, являлся императрице с супругой, был ласково принят, но опять вернулся в Обер-Пален, где и проживал до кончины Екатерины II.

11 ноября 1796 г. генерал-прокурор граф Самойлов сообщил Бобринскому высочайшее повеление нового императора приехать в Петербург. Он не замедлил этим воспользоваться и явился Павлу I, а 12 ноября 1796 г., будучи бригадиром в отставке, был назначен командиром четвёртого эскадрона лейб-гвардии конной гвардии и возведён в графское достоинство Российской империи, вместе с недавно родившимся сыном Алексеем. (Этот сын умер 20 июня 1797 г.) Кроме того, Павел I пожаловал Бобринскому огромный дом князя Орлова (так называемый Штегельманский дом; немного позднее этот дом был куплен у Бобринского для Александровского сиротского института).

В день коронования императора, 5 апреля 1797 г., Бобринский был произведён в генерал-майоры, с оставлением в конной гвардии, а 31 июня ему пожаловано командорство в Гдовском уезде, состоящее из 11 селений, присвоенное кавалеру ордена Святой Анны первой степени.

В 1798 г. он был уволен от военной службы, а вскоре удалился в Тульскую губернию, в Богородицк, где проживал большую часть года, продолжая навещать Обер-Пален и Петербург.

Он занимался сельским хозяйством, минералогией и астрономией, причём над своим домом на Галерной улице устроил себе башенку, служившую ему обсерваторией. Похоронен А. Бобринский в семейном склепе в Бобриках.

О дочери императрицы также достаточно известно. По ряду исторических свидетельств и семейных легенд, князь Г.А. Потёмкин-Таврический и императрица Екатерина II были тайно венчаны. В 1775 г. у них родилась девочка, которую назвали Елизаветой Григорьевной Тёмкиной (фамилия получена усечением от «Потёмкина»). Девочка появилась на свет тайно, обстоятельства её рождения были известны лишь узкому кругу приближенных. Для всех других у государыни случилось расстройство желудка из-за немытых фруктов. Роды прошли в Москве, в Пречистенском дворце, во время празднования Кючук-Кайнарджийского мира, которым закончилась Русско-турецкая война.

Грудного ребенка Григорий Потёмкин отвёз к сестре Марии Александровне Самойловой, опекуном девочки был назначен его племянник Александр Николаевич Самойлов. Позже, в 1780-е гг., в воспитатели Елизаветы Тёмкиной был определен лейб-медик Иван Филиппович Бек, лечивший внуков Екатерины II. Затем ребёнка отдали на обучение в пансион. Елизавета Тёмкина с детства знала тайну своего происхождения. В Херсонской губернии ей были пожалованы огромные поместья.

В 1794 г. дочь императрицы вышла замуж за секунд-майора Ивана Христофоровича Калагеорги. У них родилось 4 сына и 6 дочерей.

В 1797 г. Александр Самойлов заказал художнику Владимиру Боровиковскому портрет Елизаветы, которой было тогда 22 года. «Пускай Елизавета Григорьевна будет написана таким образом, чтоб шея была открыта, а волосы растрёпанными буклями лежали на оной без порядку». Портрет был готов через год. Боровиковский также выполнил его миниатюрное повторение на цинке, овальное, размером с открытку. Здесь Елизавета Тёмкина изображена в образе богини Дианы, с обнажённой грудью, с украшением в виде полумесяца в причёске. На старости лет один из сыновей Тёмкиной и Калагеорги – Константин Иванович – решил продать большой портрет за 6 тысяч рублей. Однако купить его тогда никто не решился. Только в 1907 г. вдова сына Константина продала его видному московскому коллекционеру, И.Е. Цветкову, а с 1925 г. портрет Е.Г. Тёмкиной находится в собрании Государственной Третьяковской галереи.

Начнем с неизвестного ранее фрагмента письма.

В мае 1800 г. первый «ныряющий корабль» «Наутилус» спустили на воду.

Он имел длину около 6,5 м, а диаметр (корпус представлял собой цилиндр) – чуть больше 2 м. У «Наутилуса» были три иллюминатора и четырехлопастный винт, который приводился во вращение силами двух дюжих матросов.

Роберт Фултон со своими двумя помощниками исчез в недрах необычного судна, задраил люк, и аппарат медленно ушел на глубину. Двум матросам, вращающим ходовой винт, оказалось трудно противостоять сильному встречному течению, и спустя 20 минут «Наутилус» всплыл у противоположного берега Сены.

В августе 1800 г. после устранения неполадок «Наутилус» своим ходом, частью под парусом, пришел в Гавр – морской порт неподалеку от устья Сены. Здесь лодка совершила еще несколько учебных погружений. Свежий воздух поступал в корпус через трубку, которая держалась на поверхности воды. Удалось усовершенствовать и гребной винт.

Экипаж «Наутилуса» продемонстрировал и установку мин под днищами кораблей. Мины эти имели вид медных бочонков, наполненных порохом и снабженных автоматическими взрывателями. Однако две попытки подвести боевые мины под днища вражеских судов оказались неудачными. Оба раза англичане, почувствовав опасность, быстро снимались с якоря и уходили в открытое море.

1 декабря 1800 г. Наполеон принял Роберта Фултона у себя во дворце Тюильри. Фултон сразу же поставил вопрос ребром: «Гражданин Первый консул, – начал он, – предоставьте мне средства для постройки десяти “Наутилусов”, обеспечьте их содержание в Бресте, Шербуре и Гавре, обучите тридцать храбрецов, и с Англией будет покончено». Наполеон отнесся к предложению Фултона без всякого интереса. Во-первых, он мало доверял иностранцам, во-вторых, Бонапарт, хотя и был артиллеристом, мало интересовался техническими новинками, даже в военном деле. Тогда, в декабре, во время своей единственной встречи с Фултоном Наполеон не дал ему определенного ответа.

Но изобретатель не отступил от задуманного. В Бресте он построил новую, усовершенствованную подводную лодку «Наутилус-3», которая погружалась на глубину до 10 м и, благодаря баллону со сжатым воздухом, могла находиться под водой почти 6 часов! Фултон пытался также создать мины с часовым механизмом. 11 августа на рейд Брестской гавани вывели списанный шлюп. Ориентируясь по компасу, Фултон подвел под него свой «Наутилус», подвесил под днище мину и взорвал ее. Шлюп разлетелся на куски.

Фултон несколько раз обращался и в Морское министерство, и к самому Наполеону. Ему, как правило, не отвечали. Тогда Фултон демонтировал лодку и затопил ее металлические части.

Наполеон был взбешен. Теперь он называл Фултона не иначе как мошенником, шарлатаном и вымогателем. Изобретателя спасло тогда только то, что он был американским гражданином.

В мае 1805 года разочарованный и почти разоренный Фултон перебрался в Британию. Там он пытался строить свои подводные лодки и совершенствовать минное оружие. Но после сокрушительного разгрома франко-испанского флота адмиралом Нельсоном у мыса Трафальгар в октябре 1805 г. Британское адмиралтейство перестало интересоваться разработками Фултона. Изобретатель закупил необходимые ему паровые машины и в декабре 1806 г. отбыл на родину, в США.

В феврале 1815 г., спасая друга, Роберт Фултон провалился под лед и простудился. Через несколько дней он умер от воспаления легких.

Год спустя Боттино прибыл на Иль-де-Франс (так прежде назывался Маврикий) и годом позже получил должность инженера.

В 1780 г. Боттино сообщил о своих способностях в Морское министерство Франции, маршалу де Кастри. Тот распорядился регистрировать все наблюдения Боттино в течение двух лет. Кстати, начались они еще 15 мая 1762 г. В тот день Боттино сообщил о скором появлении трех судов, которые и показались 17, 18 и 26 мая. А потом произошел тот самый случай, с которого и начался наш рассказ… Свой секрет Боттино оценил в 100 тысяч ливров плюс ежегодное пособие в 1200 ливров – ведь в 1778–1782 гг. он предсказал приход 575 судов за четыре дня до их появления в пределах видимости. Однако губернатор вместо испрошенных денег вручил Боттино рекомендательное письмо и отправил его во Францию.

За время плавания в Европу он немало удивил команду и пассажиров, угадав появление 27 встречных судов, и неоднократно заявлял, что может определять близость земли, скрытой за горизонтом. Однажды он предупредил капитана, что до земли, не различимой невооруженным глазом, осталось не более тридцати лиг. «Капитан сказал, что этого не может быть, – писал Боттино. – Однако, внимательно просмотрев навигационные расчеты, вынужден был признать, что в них вкралась ошибка, и тотчас изменил курс. На протяжении пути я определял землю трижды, один раз на расстоянии 150 лиг».

В июле 1784 г. Боттино прибыл во Францию, однако аудиенции у министра ему добиться не удалось. Но он не терял времени даром и «всячески развлекал публику Лорьяна, привычно применяя свои способности в порту этого городка». А в вестнике «Меркюр де Франс» появились «Выдержки из собственных воспоминаний месье Боттино о наускопии» («морское видение» – такое название дал он своему таинственному дару).

Способностями служащего с далекого острова в Индийском океане заинтересовался Жан Поль Марат, писавший в то время трактат по физике для того же издания.

О сущности своих методов Боттино высказывался весьма туманно. «Судно, приближающееся к берегу, производит на атмосферу определенное воздействие, – писал он Марату, – и в результате приближение его можно выявить опытным глазом, прежде чем корабль достигнет пределов видимости. Моим предсказаниям благоприятствовали чистое небо и ясная атмосфера, которые господствуют большую часть года на Иль-де-Франс. Я пробыл на острове шесть месяцев, пока не убедился в своем открытии, и оставалось только набраться опыта, чтобы наускопия стала подлинной наукой».

Скупые сведения о загадочном таланте Этьена Боттино есть и в «Секретных мемуарах, служащих для освещения истории Республики с 1764 г. до наших дней». В 12-м томе этой своеобразной летописи Франции XVIII в. имеется запись от 30 апреля 1785 г.: «Месье Боттино, старый служащий Ост-Индской компании на островах Иль-де-Франс и Бурбон (ныне Реюньон. – Авт.), только что опубликовал записку для правительства, в которой настаивает на том, что нашел физический метод обнаружения кораблей на расстояниях до 250 лье. Он открыл его около двадцати лет назад; изучил его, прошел путь ошибок и неуверенности, действовал на ощупь, пока не добился успеха – стал заранее сообщать о приходе судов, их числе и удалении от берегов. Из 155 судов, чей приход был им предсказан (цифра сильно занижена по сравнению с другими данными), половина пришла в порты, а что касается остальных, то он дал такое объяснение: ветры, боевые действия или иные препятствия побуждали капитанов неожиданно изменить курс. Одним из самых впечатляющих его результатов было предсказание появления английского флота, в том числе корвета и фрегата, подошедших два дня спустя. Этот факт упоминали офицеры и адмиралы, бывшие в то время на островах».

А вот сообщение от 1 марта 1786 г. Здесь приведены выдержки из собственных воспоминаний месье Боттино о наускопии.

«Уважаемая публика может вспомнить о моих опытах, проделанных в июле 1783 г. при большом скоплении народа, а также организованных “Сосьете попюлер” города Порт-Луи в мае 1784 г. Впрочем, это не гарантировало меня от нападок: меня высмеивали в тех случаях, когда я предсказывал приход судна, а оно не появлялось. Разгадка тут простая, оно шло не к нашему острову. Эти люди, в действиях которых нет проблеска мысли, не верят ничему, сомневаясь во всем, все подвергают осмеянию, говорят, что я шарлатан, а того, что я делаю, не может быть. Я вынужден жить среди этого сброда, тупых и жестоких людишек, погрязших в рутине, в штыки воспринимающих любое открытие и даже новость, хотя бы на йоту выпадающие из их собственного примитивного понимания мира».

В своих воспоминаниях, из которых до нас дошли лишь фрагменты, Боттино горько жалуется на атмосферу непонимания, неверия в его способности, окружающую его: «Я стал очередной жертвой колониальной рутины на далеких, забытых Богом и наукой островах, которые страдают от деспотизма чиновников, – писал он. – Если раздражение и разочарование станут причиной моей кончины, прежде чем я смогу объяснить свое открытие, то мир лишится на некоторое время знания об искусстве, которое сделало бы честь XVIII веку».

Так и произошло: Боттино умер, не доверив никому своей тайны.

Между тем, вернувшись в столицу и докладывая царице о постройке укреплений на южной границе, Суворов в самом деле был чем-то обеспокоен.

– О чем печаль, князь?

– Государыня, – отвечал Суворов, – у моих укреплений на Кубани нет главного – русской избы с горячими пахучими хлебами и крепким квасом.

– Что же ты предлагаешь, князь?

– Переселить в те места запорожцев – они прочно обживут кубанские степи и станут надежною защитой южных границ. Мои чудо-богатыри освободятся для новых дел во славу отечества.

Через несколько лет Суворову была поручена замена войсковой охраны на южной границе казаками. На Кубань потянулись сотни запорожских, а потом и донских казаков. Они пробирались в неведомый и беспокойный край водным путем и сушей. Флотилии из простых, до предела нагруженных лодок, нескончаемые обозы тянулись на юг. Путь был долог и труден.

Еще труднее оказались поиски мест для будущих куреней и станиц. Не знали переселенцы и чем заняться на неведомых землях. Охотой? Промыслом? Землепашеством?

– Ищите клад Суворова, – в один голос твердили солдаты, передавая казакам свои посты сторожевой службы. – Сказывают, его богатства на всех хватит.

Сначала казаки относились к этим словам как к несбыточной затее и даже шутке. А потом, с годами, поверили в существование клада Суворова.

После смерти князя поисками его занималось все большее и большее число людей. В конце концов к ним приобщились сами атаманы. Перекопав всю местность Копыла, где находились главная крепость и штаб-квартира Суворова, и ничего не обнаружив, казаки остепенились. Но ненадолго.

– Надо отыскать солдат, слыхавших хоть что-нибудь о кладе, и расспросить, где приблизительно он может быть, – предложил один из атаманов.

Среди немногих оставшихся на Кубани суворовских солдат удалось найти одного. Когда его, уже слабеющего старца, привели к атаману и объяснили, что от него требуется, он, теребя седой тощий ус, сообщил:

– Наш унтер сказывал: от другого унтера – своего земляка – он слыхивал рассказ еще одного унтера, но уже того самого унтера, который помогал батюшке князю Александру Васильевичу Суворову закладывать клад. Он, ентот унтер, уверял – отцу родному не скажет, что в том кладе. Потому, как клятву такую самому Александру Васильевичу дал. Не указал точно и где клад, потому как не служивым будто бы, а только тем, кто явился земли прикубанские обживать, он в руку был… Но я доподлинно от нашего унтера слыхал – зарыт клад где-то там, где кончается крепость Александровская и начинается неоглядная степь кубанская.

Рассказ старого солдата с новой силой разжег интерес казаков к кладу Суворова. Искали его теперь уже вокруг Александровской крепости. На двенадцатый день искатели напали на такое место, где земля оказалась податливой.

– Здесь клад!

Эта весть мигом облетела все хаты куреня. К месту клада сбежались стар и млад. Целая сотня дюжин казаков, сменяя друг друга, орудовали лопатами. И вот острие их уперлось во что-то твердое. Еще усилие – и из глубины показался верх огромного деревянного ларя, окованного железом.

Открывать с трудом извлеченный на поверхность ларь прибыли сам войсковой атаман с писарем и войсковой судья.

Когда по их команде ларь наконец был открыт, в нем оказались… новый добротный плуг с острым, чуть поблескивающим лемехом и мешок отборной ядреной пшеницы, отливающей золотом. От неожиданности казаки и их предводители развели руками.

Войсковой писарь не поверил глазам своим, залез в ларь и на том месте, где стоял мешок, обнаружил грамоту. «Злато-злата», – гласила она, что означало «золото среди золота, или дороже золота».

Под плугом писарь обнаружил вторую грамоту. В ней говорилось: «Плуг сей в руках держите, шашки в ножнах. Плуг богатству и силе служит, шашки токмо охране оных. С тем примите сие от князя Суворова».

Лишь после многократных чтений и долгих раздумий постигли казаки глубокий смысл и значение суворовской грамоты. Цену же клада они узнали позже, когда посеянная в зиму пшеница богатырский урожай дала, когда распаханные кубанские степи стали степями золотых озимых пшениц, равных которым не было на Руси.

После казни Людовика XVI в 1793 г. монархисты провозгласили королем Франции Людовиком XVII его сына Луи-Шарля, заточенного в тюрьме Тампль. Дофин до освобождения не дожил, скончавшись от туберкулеза в 1795 г., в возрасте 10 лет. Однако эксгумация и экспертиза его останков позволили заключить: в могиле наследника престола покоится вовсе не Луи-Шарль…

14 июля 1789 г. парижане взяли Бастилию – началась Великая французская революция. В октябре короля Людовика XVI, его жену Марию-Антуанетту и детей заставили покинуть Версаль и под конвоем возбужденной толпы препроводили в бурлящий Париж. Здесь короля вынудили утвердить реформы Национального собрания.

Людовик чувствовал, что тучи над ним и его семьей сгущаются, поэтому в июне 1791 г. пытался бежать. Увы, короля с домочадцами настигли и вернули в Париж.

21 сентября 1792 г. Национальный конвент упразднил монархию и провозгласил Республику. Короля Франции судили как предателя и приговорили к смерти. 21 января 1793 г. гильотина снесла Людовику XVI голову. Всего на девять месяцев пережила его Мария-Антуанетта: адское изобретение революции не пощадило и ее.

После казни Людовика XVI роялисты в изгнании провозгласили его малолетнего сына Людовиком XVII, назначив регентом при нем его дядю – графа Прованского. Совсем другое будущее готовили наследнику престола революционеры: по решению Национального конвента Луи-Шарля отдали на перевоспитание сапожнику Антуану Симону и его жене, которые поселились вместе с дофином в тюрьме Тампль.

По одним сведениям, это были настоящие садисты, которые издевались над ребенком, заставляя его распевать «Марсельезу» и при этом отпуская несчастному подзатыльники за ошибки в тексте. По другим свидетельствам, Симоны неплохо относились к мальчику, а Тампль покинули по приказу начальника тюрьмы Шометта.

После этого наследника престола бросили в ту же камеру-одиночку, где до казни находился его отец. Непонятно, какую угрозу представлял ребенок, но все окна в его камере заделали наглухо, дверь до половины замуровали, а верхнюю часть закрыли мощной решеткой с крохотным окошком для передачи пищи. В Тампле находилась и сестра дофина, 16-летняя Мария-Тереза.

Когда гильотина отсекла Робеспьеру голову, Поль де Баррас, лидер Национального конвента, сыгравший немалую роль в прекращении кровавого террора и казни его инициатора, первым делом отправился в Тампль проведать Луи-Шарля и Марию-Терезу. Дофин выглядел ужасающе: суставы сильно распухли и он едва мог передвигаться. Мальчик надрывно кашлял, его кровать кишела насекомыми, в камере было нечем дышать.

Мария-Тереза выглядела значительно лучше: оказалось, она даже не знала о заточении брата в той же башне, этажом ниже.

Баррас вызвал врача и распорядился обеспечить узникам приличные условия содержания, свежий воздух и усиленное питание. Увы! Наследник так и не поднялся с кровати и 18 июня 1795 г. скончался от туберкулеза.

Когда в 1814 г. (после поражения Наполеона) королем Франции Людовиком XVIII стал граф Прованский, ему пришлось изо всех сил отбиваться от претендентов на престол, в лице которых несчастный Луи-Шарль «воскресал» не менее 40 раз… От неутомимых мошенников досталось и Луи-Филиппу, который правил Францией с 1830 по 1848 г.

Пожалуй, особо в этом преуспел изобретательный часовщик Карл Вильгельм Наундорф из Германии. Хотя Наундорф едва говорил по-французски, ему почти удалось убедить суд в Версале, что он является сыном казненного Людовика.

Любопытно, что Мария-Тереза, хотя и признавала возможность подмены ее брата в тюрьме, отказалась встретиться с самозванцем, заявив, что не находит в предоставленном ей портрете ни капли сходства с братом. В результате по приказу короля Луи-Филиппа Наундорф был арестован и выслан в Англию.

Но часовщик не успокоился и продолжал заявлять претензии на престол. Наундорф говорил, что обязательно займет французский трон 1 января 1840 г. Однако время шло, а престол оставался за Бурбонами, и часовщик окончательно растерял своих сторонников. Скончался Наундорф 10 августа 1845 г. По одной версии, его отравили.

Потомки Наундорфа бились за свою принадлежность к королевской крови вплоть до XX в. В 1954 г. французский суд положил конец настойчивым претензиям потомков немецкого часовщика, вынеся вердикт: Людовик XVII скончался 8 июня 1795 г. в Тампле.

Несмотря на вердикт суда о смерти дофина, доказательства в пользу версии о подмене наследника существуют. Так, один из членов конвента, посетивший Луи-Шарля в начале 1795 г., утверждал, что мальчик был глухонемым (великолепный кандидат для подмены!), а охранник вспоминал о ребенке, слишком высоком для 10 лет. В подмену верила и вдова Симона, которая ухаживала за мальчиком до его заточения в одиночку. Ей об этом якобы рассказал повар, участвовавший в подготовке побега наследника. Да и врачи, осматривавшие ребенка, недвусмысленно намекали своим близким, что умер не Людовик XVII, а совсем другой мальчик.

В 1846 г. провели эксгумацию останков скончавшегося в тюрьме пленника, и эксперты пришли к выводу, что скелет принадлежит подростку 14 лет ростом 1 м 55 см. Но ведь дофину буквально перед смертью исполнилось 10 лет и он был невысок! Еще более интригующим оказалась экспертиза волос. Случайно сохранилась прядь волос наследника престола, которую Мария-Антуанетта послала в письме одной из подруг.

При эксгумации тоже была отрезана прядь. Через 150 лет обе пряди исследовали современными методами, и оказалось, что они принадлежат разным людям…

Вероятно, подменой можно объяснить и странную изоляцию узника, которого почти замуровали в камере, пытаясь скрыть побег дофина.

Узника мог продать роялистам сам начальник тюрьмы Шоммет, ведь именно по его приказу дофина разлучили с Симонами и заточили в одиночку…

Куда же исчез Людовик XVII? Скорее всего, судьба Людовика XVII так и останется одной из нераскрытых тайн истории.

В 10 часов утра 11 марта на плац-параде адъютант Конного полка поручик Ушаков сообщил Саблукову, что по именному приказанию великого князя Константина Павловича он назначается дежурным по полку. Это было вопиющим нарушением, так как на полковника, эскадрон которого стоял в карауле, никогда не возлагалось никаких других обязанностей. Однако, как ни был раздражен Саблуков, он не мог не исполнить приказания. И из караула был удален преданный царю начальник.

Когда в 8 часов вечера Саблуков явился в Михайловский замок сдать рапорт Константину, он сразу же погрузился в атмосферу ожидания каких-то важных событий. У большого подъезда камер-лакей собственных его высочества апартаментов, знакомый Саблукова, предложил ему не ходить к цесаревичу, так как лакей был обязан тотчас донести об этом государю. Доверенный камердинер Константина с удивлением спросил Саблукова, зачем он сюда пришел, и только после того как полковник объяснил, что он дежурный, отпер дверь. Саблуков отрапортовал цесаревичу о состоянии полка. Тотчас же явился Павел. Константин стоял перед ним навытяжку в нервном напряжении. После его ухода Константин сказал Александру, который находился тут же: «Ну, братец, что вы скажете о моих?» Александр спросил Саблукова: «Так вы ничего не знаете?» – «Ничего, – ответил полковник, – кроме того, что я дежурный не в очередь». – «Я так приказал», – сказал Константин. В передней камердинер, подавая Константину стакан воды, увидел в ней перышко и произнес загадочную фразу, бросая его на пол: «Сегодня оно плавает, а завтра потонет».

После полуночи в казармы конного полка к Саблукову прибыл ездовой от Константина и передал ему записку: «Собрать тотчас весь полк верхом, как можно скорее, с полной амуницией, но без поклажи и ждать моих приказаний». Записка была написана примерно в 11 часов 30 минут. На словах ездовой передал: великий князь велел сообщить, что дворец окружен войсками и чтобы зарядили карабины и пистолеты боевыми патронами.

…Таким образом, получается, что Константин не только бодрствовал в ту ночь, но энергично действовал против своего отца.

Сохранился документ, который проливает некоторый свет на события той мартовской ночи 1801 г. Это рескрипт императора Павла I на имя его сына цесаревича Константина. Бумага имеет пометку: «В Михайловском замке марта 11 дня 1801 г.». Она составлена императором перед смертью. Рескрипт гласит: «Константин Павлович! Повелеваю вам с вверенным вашему высочеству лейб-гвардии Конным полком выступить сего марта в 23 часа и следовать одному эскадрону в Царское Село, одному в Петергоф, одному в Гатчино и двум в Павловское, где и содержать караулы до смены их кирасирским Ромадановским полком. По прибытии же онаго сбираться всему полку вам вверенному в Павловске. Пребываю вам благосклонным. Павел».

Составив бумагу, Павел тем самым подписал себе смертный приговор. По сути дела, караул Конногвардейского полка был единственной верной стражей, которая могла помешать заговорщикам проникнуть в спальню царя.

По воспоминаниям Саблукова, ровно в девять часов вечера в казармы Конного полка явился фельдъегерь и передал приказ императора немедленно явиться во дворец. Когда Саблуков предстал перед своим караулом в Михайловском замке, внезапно появился император. Он сказал подполковнику по-французски: «Вы – якобинцы». Несколько озадаченный его словами Саблуков ответил: «Да, мой государь». Павел возразил: «Да не Вы, а Ваш полк». Полковник попытался не согласиться: «Пусть буду я, но относительно полка Вы ошибаетесь». Павел ответил по-русски: «А я лучше знаю. Сводить караул!»

«Якобинцы» – это самое тяжелое обвинение в устах Павла. С одной стороны, очевидно, что кто-то из руководителей заговора сумел внушить царю настолько сильное подозрение против Конной гвардии и Константина, что доверчивый Павел проникся убеждением: единственное спасение заключается в том, чтобы удалить людей, которых он еще недавно считал преданными себе. С другой, как знать, может, Павел и имел серьезные основания выслать полк Константина из Петербурга. Ведь его шеф действительно тайно действовал против отца: утром удалил Саблукова из Михайловского замка, а вечером приказал собрать полк.

На следующий день после переворота начальник Конногвардейского караула Андреевский из штандарт-юнкеров был произведен в корнеты. А поручик Ушаков, передавший приказ цесаревича Саблукову заступить на должность дежурного по полку, стал ротмистром. Если вклад Ушакова в убийство императора очевиден, то что выдающегося совершил Андреевский, осталось загадкой. Просто так новым чином не в очередь не награждали.

Константин 14 марта написал Елене Любомирской: «Моего отца нет в живых. Мой обожаемый брат – император… Весь Петербург как бы снова родился, а Россия, мое дорогое отечество, свободно дышит грудью».

Но как же заговорщики проникли в Михайловский замок?

Сын родной сестры создателя «Недоросля» Фонвизина сыграл роковую роль в жизни императора Павла I. Заговорщикам не удалось бы проникнуть в спальню царя, если бы не Аргамаков. Он обладал правом входить в личные апартаменты императора в любое время. По его требованию камер-гусары, охранявшие личные покои царя, открыли двери, и заговорщики проникли в опочивальню Павла. О каком Аргамакове идет речь и почему он имел право входить к императору в любое время дня и ночи?

В марте 1801 г. в полку служили два брата Аргамаковы, оба в чине поручика. И тот и другой имели инициалы А.В. Оба состояли в заговоре против Павла и являлись адъютантами. Только один из них – Александр – был адъютантом Преображенского полка, а другой – Алексей – адъютантом батальона генерал-лейтенанта Талызина, то есть лейб-гренадерского батальона, привилегированного подразделения, которое всегда несло караул в Михайловском замке. Павел собирался сделать его своей «лейб-компанией», иначе говоря, превратить в «исключительную стражу, охраняющую его особу».

Когда современники называли Алексея Аргамакова «адъютантом государя», они имели в виду именно адъютанта лейб-гренадерского батальона – человека, у которого были особые функции.

В 1819 г. писатель Цшокке в «Исторических материалах нашего времени» обнародовал на немецком языке анонимную французскую рукопись «К истории заговора против Павла I и воцарения Александра I». Здесь о роли Аргамакова в ночном походе рассказывалось буквально следующее: «Зубов и Бенигсен отправились вслед за… Аргамаковым… Он их провел по лестнице, которая прямо вела в прихожую, где находились на часах у императора два гусара и один лакей. Проходя по коридору, они были остановлены часовым, который им закричал: “Остановись там, кто идет?” Бенигсен ему отвечал: “Замолчи, несчастный, ты видишь, куда мы идем”. Часовой, поняв, о чем идет речь, наморщив брови, закричал: “Проходи.” После этого Аргамаков продолжал идти с наивеличайшей поспешностью и тихонько постучал в дверь комнаты камердинера. Этот, не отворяя, спросил, что ему надобно. “Я иду докладывать рапорт свой”. – “Что, разве глупы вы, теперь только полночь”. – “Что ты говоришь, уже шесть часов утра. Отворяй скорее или в противном случае ты навлечешь на меня большую неприятность от государя”. Камердинер отворил, наконец, но, увидя вошедших в комнату семь или восемь человек с обнаженными шпагами, спрятался в угол комнаты. Один из гусар, хотевший с храбростью сопротивляться, получил сабельный удар и тотчас же повалился… другой бежал. Таким образом Зубов и Бенигсен проникли в спальню императора.»

Немецкий драматург Коцебу утверждал, что во время переговоров с императором Аргамаков первый ударил Павла в висок рукояткой пистолета, а потом все ринулись на упавшего на пол царя. Яшвиль и Мансуров накинули ему шарф на шею и начали душить. Это единственное свидетельство о том, что руки Аргамакова обагрились царской кровью. Но оно не подтверждается другими источниками и, видимо, всецело находится на совести мемуариста. Но от того вина племянника Дениса Фонвизина в убийстве Павла ничуть не меньше!

В отделе рукописей Российской национальной библиотеки (Щедринки) хранится важнейший документ, проясняющий обстоятельства смерти императора Павла I. Это выписка из дневника барона Карла Ивановича фон дер Остен-Сакена, бывшего воспитателя старшего сына царя – великого князя Константина. В дневнике зафиксирован подлинный рассказ цесаревича о том, как убивали его отца. Ценность документа еще и в том, что он исходит от члена императорской фамилии, активного участника дворцового переворота. «15 апреля 1801 г. в гости приехал Константин и рассказывал о событиях 11 марта. Заговорщики вошли в комнату Павла благодаря тому, что адъютанту гвардейского полка было разрешено стучать в дверь императора. Это были Зубов, Бенигсен, Яшвиль, Татаринов, Лешерн фон Герцфельдт. Платон Зубов сказал Павлу, что он арестован и больше не император. Павел спросил: “По чьему приказу?” – “По приказу недовольной правлением нации”, – ответил Зубов. Павел умолял сохранить ему жизнь и обещал изменить свое поведение. Тогда Зубов произнес свою обычную присказку: “Чтобы съесть омлет, необходимо сперва разбить яйца”. Яшвиль первый ударил императора по голове. Потом на царя набросились и остальные.»

Константин не был в опочивальне, когда произошло убийство. Но рассказ его примечателен тем, что цесаревич называет имя еще одного человека из числа убийц Павла, ранее неизвестное: отставленный от службы лейб-гвардии Кирасирского полка подполковник Герцфельдт. За ночной «подвиг» на следующий день после переворота он был вновь принят на службу и произведен в чин полковника, о чем 14 марта 1801 г. сообщили «Санкт-Петербургские ведомости». В рассказе Константина есть еще одна очень важная деталь. Платон Зубов произносит фразу насчет омлета, которая призывает к активным действиям. Ранее считалось, что этими сакраментальными словами глава конспирации военный губернатор Пален напутствовал заговорщиков, когда они только отправлялись в Михайловский замок. Лидер как бы давал санкцию на кровь и убийство. Теперь же выясняется, что эти слова произнес в спальне последний фаворит Екатерины II. Дневник Остен-Сакена позволяет по-иному поставить вопрос о распределении вины непосредственных участников переворота и вносит существенные уточнения в традиционные представления о том, что произошло в Михайловском замке.

Вот описание трупа Павла, сделанное Коцебу: «На теле были многие следы насилия. Широкая полоса кругом шеи, сильный подтек на виске, красное пятно на боку, но ни одной раны острым орудием, два красных шрама на обеих ляжках; на коленах и далеко около них значительные повреждения, которые доказывают, что его заставили стать на колени, чтобы легче было задушить. Кроме того, все тело вообще было покрыто небольшими подтеками; они, вероятно, произошли от ударов, нанесенных уже после смерти». Пожалуй, самое важное в описании то, что на трупе не было «ни одной раны острым орудием».

Вначале все хвастались своим участием в этом «славном деле». Ходили в Михайловский замок и прямо на местах показывали, как все происходило. Если бы всех «убийц» Павла в то время можно было собрать вместе, то они не поместились бы в просторной опочивальне императора.

Дневники и записки современников сохранили целый ряд имен людей, которых в обществе считали убийцами Павла. Наряду со Скарятиным в числе цареубийц называли Зубова, Мансурова, Горданова, Аргамакова, Болговского, Вяземского. Кто же из них был убийцей Павла? Сразу же после переворота Гавриил Державин приехал во дворец с запиской провести тщательное расследование, но заговорщики, державшие юного царя, как в осаде, не допустили его до Александра.

И все же сегодня мы можем точно сказать, что убийц было трое, и в состоянии назвать их имена.

В конце августа 1801 г. в Петербурге появился швейцарец Лагарп, бывший воспитатель императора Александра. В числе прочих они обсуждали вопрос о том, как поступить с заговорщиками. После встречи 30 октября наставник написал Александру письмо, в котором посоветовал «предать суду главарей заговора или по крайней мере удалить из столицы трех непосредственных убийц Павла». 1 ноября 1801 года «Санкт-Петербургские ведомости» сообщили об отставке полковников Яшвиля и Татаринова.

Нет никакого сомнения, что они и были убийцами Павла. Третий – Николай Зубов. Его Александр не мог удалить, потому что позиции семейного клана последнего фаворита Екатерины II были пока еще сильны. Но через пару месяцев, в начале 1802 г., все братья Зубовы были уже удалены с околоцарской орбиты.

Стало быть, эти трое и есть истинные убийцы императора.

А из того, что осталось, можно догадаться, что в пустыни с Авелем произошло нечто из ряда вон выходящее.

После того события у новоявленного монаха появился дар предсказания. Ему стали являться голоса, которые и давали ему безошибочные советы в тех или иных случаях жизни.

Во всяком случае, когда в марте 1796 г. Авель попал на допрос в Тайную экспедицию, то на вопрос, когда впервые услыхал он «глас» согласно «Житию», что «когда он был в пустыни Валаамской, во едино время был ему из воздуха глас, яко боговидцу Моисею пророку, и якобы изречено ему тако: иди и скажи северной царице Екатерине Алексеевне всю правду. Еже аз тебе заповедаю»…

Случилось это, как помечено в протоколе допроса, в марте 1778 г. Там же указано, что далее Авель рассказал, что был вознесен на небо, где видел две книги, содержание которых впоследствии он и пересказывал в своих писаниях.

Почуяв свою силу, Авель последующие девять лет (опять тот же срок, что и в прошлый раз) посвящает странствиям. И всюду он проповедует Слово Божье, а также пророчествует.

Придя на Волгу, он попросил пристанища в Бабайках, местечке в Костромской губернии, где располагался монастырь Николая Чудотворца. Здесь Авель и написал «книгу мудрую и премудрую» – первую из «зело странных», пророческих описаний. В книге той сообщалось, в каком году и месяце, в который день и час смерть царица примет. Причем все это было написано примерно за год до предсказанных событий.

Закончив свой труд, Авель не стал держать его содержание в тайне, а показал свое сочинение монаху Аркадию. Тот исправно донес ее содержание до уха отца настоятеля. Ну а последний от греха подальше отправил и автора и его книгу в духовную консисторию. Оттуда материалы проведенного расследования были посланы костромскому архиерею – епископу Павлу.

Как пишет в своих воспоминаниях генерал А.П. Ермолов, который в описанный период пребывал как раз в Костроме, «находясь однажды за столом у губернатора Думпа, Авель предсказал день и час кончины императрицы Екатерины»…

В общем, по городу пошли слухи, так что Авеля пришлось отправить в местный острог. Но там он не задержался и вскоре был препровожден в Санкт-Петербург, пред строгое око главы Сената, генерала Самойлова.

Генерал, вопрошая, со всего маха врезал Авелю по физиономии: «Кто научил тебя такие секреты писать и зачем ты стал такую книгу составлять?!»

Однако тот не смутился: «Меня научил писать сию книгу Тот, Кто сотворил Небо и Землю, вся иже в них. Тот же повелел мне и все секреты составлять!»

Генерал решил представить Авеля как юродивого, а с сумасшедшего какой спрос?

Монаха на всякий случай приказал подержать пока в Тайной канцелярии, а сам о происшествии донес царице: так, мол, и так, какие будут распоряжения?

Та поинтересовалась, «кто же такой Авель есть и откуда»? А получив исчерпывающую информацию, велела отправить неудобного монаха в Шлиссельбургскую крепость на пожизненное заключение. Сюда Авеля и привезли 9 марта (опять «девятка»!) 1796 г.

И сидеть бы ему в камере № 22, в строжайшей изоляции, незнамо сколько, если бы во второй половине того же года его пророчество не исполнилось. Пятого ноября императрицу нашли на полу покоя без чувств, а на следующий день она скончалась, в полном соответствии, как утверждают, с записью, сделанной Авелем за год до описываемых событий.

В тот же день на престол взошел сын Екатерины II, император Павел I. Будучи с матерью не в очень хороших отношениях, новый правитель тут же принялся менять все и вся.

Полетел со своего поста генерал Самойлов, на его место сел князь А.Б. Куракин. Он тут же счел своим долгом донести своему повелителю весть, кто первый указал на скорую смерть императрицы.

Павел повелел разыскать автора и привезти к нему. Причем новоявленный император принял монаха в своем личном покое «с радостью и страхом» и даже попросил его благословения. Обласкав Авеля как мог, Павел I спросил о его дальнейших планах. Монах ответил, что хотел бы вернуться к монастырским занятиям.

После чего Авель был отпущен с миром. Павел велел поместить Авеля в Невский монастырь, чтобы в случае надобности находился под боком. Однако упрямый монах, пробыв на Неве год, в конце концов снова отправился в Валаамский монастырь, где принялся снова за вторую «зело страшную книгу».

Законченный труд тут же был отвезен в Петербург, к митрополиту, тот переправил ее в секретную палату, та – царю… А в итоге Авель снова попал в заключение, только теперь в Петропавловскую крепость. Как следует из донесения генерала Макарова, 26 мая 1800 г. монах «был привезен исправно и посажен в каземат в равелине».

«Он, кажется, только колобродит, и враки его ничего более не значат, – отмечает далее генерал, – а между тем думает мнимыми пророчествами и сновидениями выманить что-нибудь; нрава неспокойного».

Такова точка зрения военного человека, отличавшегося, как видно, достаточно крепкими нервами. А вот фаворитка Павла А.П. Лопухина, по свидетельству секретаря министра иностранных дел Ф.П. Лубянского, ознакомившись с предсказаниями Авеля, «с трепетом зарыдала, испуганная и расстроенная». Да и сам Павел выглядел весьма опечаленным.

Как известно из дальнейшего хода событий, ему было о чем печалиться. В ночь с 11 на 12 марта 1801 г. он был убит своими приближенными. Причем остается неизвестным, в точности ли эту дату гибели предсказал ему Авель.

Александр I приказал выпустить монаха Авеля из крепости и отправить в Соловецкий монастырь через 10 месяцев и 10 дней после его заточения. Именно столько же, отмечают историки, он просидел и в Шлиссельбургской крепости.

И вновь история повторяется. Оказавшись на свободе, за год и два месяца Авель успевает написать третью «зело страшную» книгу. На сей раз в ней повествуется в основном о событиях, которые должны были произойти через 10 лет и касались судьбы не столько императора, сколько всей империи. Говоря иначе, монах предрек, «как будет Москва взята и в который год».

Книга опять-таки доходит до императора и тот предпринимает ставший уже традиционным ход: «Монаха Авеля абие (тотчас) заключить в Соловецкую тюрьму, и быть ему там дотоле, когда будут его пророчества сомою вещию».

Десять лет Авель проводит в заточении. Однако как только Москва оказалась взятой французами, император вспомнил об опальном монахе и его предсказании, повелев выпустить его на свободу. К письму была сделана приписка: «Ежели он жив и здоров, то ехал бы к нам в Петербург, мы желаем его видеть и с ним нечто поговорить».

Однако такой встрече постарался воспрепятствовать настоятель Соловецкого монастыря архимандрит Иларион, который боялся, что от Авеля императору станет известно о творимых в монастыре безобразиях. И он послал ответ, в котором указывал, что «ныне отец Авель болен, и не может он к вам быть, разве что на будущий год весною»…

Ознакомившись с таким известием, Александр I приказал отпустить монаха на все четыре стороны и «дать ему паспорт во все российские города и монастыри; при том же, чтобы он всем был доволен, платьем и деньгами».

И вновь пошел монах по городам и весям. Был он и в Царь-Граде, и в Иерусалиме, и в Афонских горах. Но вернулся все-таки с чужбины на российскую землю, в стены Спасо-Ефимьевского монастыря, где и умер в возрасте 83 лет.

Однако на том история его пророчеств не заканчивается.

Как полагают некоторые историки, последние 15 лет, проведенные в стенах сначала Высотского, а потом Спасо-Ефимьевского монастырей, опять-таки смахивают на очередное заточение. За что ему могло быть такое наказание?

Может статься, что монах написал очередную книгу. И в ней снова предсказал какие-то неприятности для царского двора.

Впрочем, есть и другая точка зрения: Авелю пришлось расплачиваться еще раз за уже ранее сделанные предсказания. Во всяком случае, в начале 1930-х годов на Западе, в эмиграции было опубликовано историческое сказание «Вещий инок», принадлежавшее перу монархиста, участника Первой мировой войны П.Н. Шабельского-Борка, который принимал участие в попытке освобождения семьи царя Николая II из большевистского плена.

Попытка эта, как известно, не удалась. И, вероятно, в качестве оправдания Шабельский-Борк под псевдонимом Кирибеевич издал книгу, в которой проводил такую линию. Попытка освобождения, дескать, была обречена на провал, поскольку судьба Николая II и его семьи предначертана свыше. Во всяком случае, о кончине царского рода был осведомлен еще Павел I. А узнал он это печальное известие конечно же из беседы с монахом-пророком Авелем.

Содержание беседы было записано и запечатано в конверте, на котором Павел собственноручно изволил начертать: «Вскрыть Потомку Нашему в столетний день Моей кончины». Конверт был положен в ларец, опечатанный императорскою же печатью.

Ларец этот многие десятилетия простоял в особой зале Гатчинского дворца, пока 12 марта 1901 г. императору Николаю II не выпал жребий его вскрыть.

В то утро, говорят очевидцы, государь и государыня были весьма оживлены, к поездке в Гатчине они готовились, как к очередному развлечению. Однако вернулись они во дворец задумчивые и печальные и о том, что обнаружилось в ларце, никому рассказывать не стали.

Однако прочитанное, видимо, запало крепко в душу, поскольку литератор С.А. Нилус, например, описывает такой случай: «6 января 1903 г. у Зимнего дворца при салюте из орудий от Петропавловской крепости одно из орудий оказалось заряженным картечью, и часть ее ударила по беседке, где находилось духовенство и сам государь. Спокойствие, с которым государь отнесся к происшествию, было до того поразительно, что обратило на себя внимание окружавшей его свиты. Он, как говорится, и бровью не повел… “До 18-го года я ничего не боюсь”, – заметил царь».

Жрецы из романа обладали тайным знанием. У них были «некие книги, написанные непонятными буквами; знаки там, то изображением всякого рода животных сокращенные слова священных текстов передавая, то всякими узлами и сплетением линий, наподобие лозы извиваясь, сокровенный смысл чтения не открывали суетному любопытству…» Франсуа вспомнились читанные ранее у Климента Александрийского в «Строматах» описания священных письмен Древнего Египта (по-гречески «иерос» – священный, «глифо» – вырезаю). Писал Климент и о неких особых жреческих («иератикос») письменах.

Когда Франсуа было двенадцать лет, он впервые в жизни увидел подлинные памятники Древнего Египта: в 1802 г. в Гренобль прибыл Жозеф Фурье, который ранее занимал должность секретаря каирского Института по изучению Египта. Он привез с собой коллекцию египетских памятников. В их числе была и копия знаменитого Дендерского зодиака. (Забегая вперед, хотим обратить внимание на удивительное совпадение: одним из первых памятников египетской иероглифики, увиденных Шампольоном, был Дендерский зодиак. И он же оказался последним памятником, во время работы над которым ученого постиг второй удар, после которого он уже не смог оправиться…)

В шестнадцать лет Франсуа Шампольон отправляется в Париж, где продолжает свое образование, знакомится с известными учеными-ориенталистами. В Национальной библиотеке он работает над коптскими рукописями. На это стоит обратить внимание. Дело в том, что Шампольон считал язык египетских христиан – коптов – ключом к древнеегипетскому языку. Мысль эта была высказана задолго до него и принадлежала иезуиту Афанасию Кирхеру. Однако именно под влиянием фантастических теорий Кирхера о тайном, магическом значении египетских иероглифов их изучение зашло в тупик, поэтому труды его уже не считались ценными для науки. Но широта взглядов Шампольона, его интеллектуальная «всеядность» позволили разглядеть и среди «алхимических» изысканий Кирхера зерно истины. Коптским языком Шампольон заинтересовался еще в Гренобле. Но именно в Париже за чтением подлинных рукописей он овладевает им в совершенстве. Изучая тогда же древнеегипетскую скоропись, или, как ее еще называют, «сверхскоропись», Шампольон дает ей название «демотическое письмо» (от греческого «демотикос» – народный, это название употребляет для древнеегипетской скорописи Геродот), которое с его легкой руки приживается в новой науке, прочно закрепившись за этим видом письма.

Шампольон вырабатывает у себя привычку вести свои личные записи при помощи демотических знаков, а также пользоваться этими знаками для транскрипции коптских текстов. Он достигает в этом такого совершенства, что позднее, после его смерти один из таких текстов, обнаруженных среди его бумаг, ввел в заблуждение члена Французской академии надписей Солеи, который издал этот документ, приняв его за написанную рукой Шампольона копию подлинного демотического памятника.

Окончив курс в Лицее, в 1807 г. семнадцатилетний выпускник Франсуа Шампольон представляет в Гренобльской академии свой труд: географическую карту Древнего Востока и введение в историю Египта. Его сочинения оказываются настолько блестящими, что потрясенные коллеги незамедлительно избирают талантливого юношу в члены академии, где уже через год он становится профессором – в 18 лет! До 1821 г. он преподает в Гренобле, затем снова переезжает в Париж.

Еще во время своего первого визита в столицу он имел возможность ознакомиться с копией записи на Розеттском камне[1]. Этот памятник древней письменности сыграл ключевую роль в изучении египетских иероглифов. Именно с его обнаружением связано возрождение надежды расшифровать когда-нибудь эти знаки.

С момента первого знакомства с копиями текстов этого памятника Шампольон беспрестанно размышляет о нем. Сама судьба давала ученому миру ключ к тайнам египетских письмен, но никто не знал, как им воспользоваться! Шампольон решается поверить в идею о фонетическом характере иероглифических знаков и проверяет ее на практике. Используя распространенное мнение о том, что в египетских текстах имена фараонов заключались в овал – или «картуш», как его принято называть, он выделяет на Розеттском камне имена и с помощью греческой части надписи читает имя Птолемея. Дальше к нему в руки попадает другая копия – с двуязычной надписи на обелиске с острова Фил. В этой надписи, с помощью известных уже букв из имени Птолемея, ему удается разобрать имя Клеопатры. Так он узнает еще несколько букв-иероглифов. Затем, с помощью встречающегося там же имени Александра, он узнает о начертании в египетском варианте еще трех букв. Всего в его распоряжении оказывается пятнадцать знаков.

Здесь любой любитель детективов может сказать, что зная такое количество знаков и имея связный текст, в котором они используются, при достаточном терпении и усердии подобрать ключ к шифру можно довольно быстро. Это так. Но только если речь идет о привычной для нас алфавитной системе, количество знаков в которой колеблется в пределах тридцати. А если «алфавит» содержит сотни знаков? А ведь именно с такой системой письма имел дело Франсуа Шампольон.

После тщательнейшей проверки и изучения всех данных французский ученый приходит к выводу о смешанном, фонетико-идеографическом характере египетской иероглифической системы письма.

Как удалось молодому ученому сделать то, что до него не удавалось никому на протяжении сотен лет? Шампольон был особенным, необычным человеком. Но кроме необыкновенной одаренности, проявившейся у него с раннего детства, он обладал одним качеством, которое при желании может развить в себе каждый. Это – отсутствие косности мышления. Современные психологи, изучающие развитие интеллекта, одним из важнейших моментов считают способность к восприятию нового. Именно благодаря этой способности Шампольону и удалось совершить настоящий переворот в истории изучения Египта.

Решающей датой в его многолетнем труде стал день 14 сентября 1822 г., когда с помощью своей системы он прочел первые негреческие имена – Рамзеса и Тутмоса. По воспоминаниям племянника Шампольона, ученый вбежал в дом своего брата с криком «Я добился своего!» и после этого, видимо, из-за пережитого потрясения впал в состояние полного оцепенения, которое продолжалось целых несколько дней. Едва придя в себя, он пишет знаменитое «Письмо к господину Дасье» в Академию наук, а 27 сентября 1822 г. делает доклад в академии о своем открытии. Эта дата и является точкой отсчета для современной науки о Египте – египтологии.

Один из его современников сказал, что Шампольон оказался в положении человека, который искал остров, а нашел не только остров, но и целый материк.

В 1824 г. выходит в свет основной труд, в котором излагается теория Шампольона: «Очерк иероглифической системы древних египтян или изыскание об основных элементах этого священного письма, об их различных комбинациях и о связи между этой системой и другими египетскими графическими методами». В этом «Очерке» наука наконец получила ответ на те основные вопросы, без решения которых чтение египетских иероглифов было бы невозможно… Казалось бы, настала пора почивать на лаврах. Но в туманной Англии недовольно морщится известный специалист Юнг – автор статей о Древнем Египте в Британской энциклопедии. Открытие Шампольона пытаются опровергнуть, утверждая, что по-прежнему остаются недоступными для чтения древнейшие иероглифические тексты – тексты времен фараонов, которые написаны все-таки символическими, а не алфавитными знаками. Шампольон блестяще доказывает обратное, прочитав надписи на Луксорских и Карнакских обелисках. Его открытие – ключ ко всей иероглифической системе Древнего Египта.

Как известно, в 1783 г. братья Монгольфье поднялись на шаре, наполненном нагретым воздухом. В том же году взлетел и шар профессора Шарля, заполненный водородом. Началась эра полетов, которые, однако, большей частью имели не научный, а развлекательный характер. В условиях непрерывного ведения войн французы стали подумывать об использовании достижений воздухоплавания в военных целях. В Париже были даже сформированы два отряда боевых аэронавтов. Однако, в связи с неудачей военного применения шаров у немецкого города Майнц, Наполеон решил отказаться от специальных разработок и потерял к ним интерес.

Перед самой войной 1812 г. в Германии заявил о себе изобретатель военных летательных аппаратов Франц Леппих. Он родился в 1775 г. во Франконии. В детстве из-за неуспеваемости был выгнан из школы. Но оказалось, что у него был природный талант изобретателя.

Достижения французов в области воздухоплавания натолкнули Леппиха на мысль о создании большой «летательной машины», бомбометание с которой могло нанести существенный урон противнику. Ему казалось, что Наполеон, со своими военными амбициями, должен без колебаний ухватиться за реализацию предлагаемого проекта и использовать его в своих далекоидущих целях. Однако темпераментный корсиканец, не вникая глубоко в суть проекта, не только указал изобретателю на дверь, но и вообще выдворил его из Франции.

Леппих возненавидел Наполеона и поклялся во что бы то ни стало ему отомстить.

Весной 1812 г. он обратился к русскому посланнику при Штутгартском дворе с предложением своих услуг правительству России на предмет создания «летательной машины». Известие о механике Леппихе и его изобретении было тайно доставлено фельдъегерем в Петербург Александру I, который без раздумий дал указание немедленно, с соблюдением всех правил конспирации, привезти механика и его рабочих в Россию.

В середине мая фельдъегерь доставил Леппиха в Москву с собственноручным письмом государя Московскому губернатору Обрезкову, в котором тому поручалось тайно разместить строителей в окрестностях города и снабдить всеми средствами для производства работ.

В связи с предстоящим назначением графа Ростопчина московским генерал-губернатором Обрезков передал ему под большим секретом все дела и бумаги, касавшиеся строительства. Леппих для большей конспирации получил псевдоним Шмидта, под которым и жил до момента выезда из России.

Все «хозяйство» Леппиха было размещено в селе Воронцово в шести верстах от Москвы по Калужской дороге. Чтобы исключить контакты рабочих-строителей с жителями ближайших селений, место, где создавалась «летательная машина», находилось под постоянной охраной шести солдат во главе с полицейским унтер-офицером.

Работа шла без сбоев. Но со временем требования у Леппиха стали расти, особенно по поставкам материалов. Так, он потребовал специальную инструментальную сталь. Кроме того, оказалось, что для изготовления машины ему нужно свыше 5000 аршин (3560 м) плотной тафты. Такой необыкновенно большой и срочный заказ пришлось прикрывать легендой об изготовлении пластырей для военного ведомства. Требовавшиеся изобретателю материалы были не только дефицитными, но и весьма дорогими. Купорос для получения газа обошелся в 50 000 рублей. На такую же сумму была поставлена инструментальная сталь.

По указанию государя Ростопчин чуть не ежедневно отправлял депеши в Петербург с пространными донесениями. Из них следовало, что 100 человек рабочих ежедневно трудились по 17 часов в сутки, и дело приближалось к завершению.

В условиях военных неудач на фронтах Александр I, естественно, был весьма заинтересован в срочном окончании работ и в боевом запуске «летательной машины». Ожидалось, что все работы по строительству «летательной машины» завершатся к 15 августа. К этому сроку была подготовлена в полном составе команда для управления машиной и производства бомбометания. В Воронцово завезли в качестве авиационных бомб ящики с взрывчатым веществом, предназначенные для сбрасывания на французский военный штаб. Намеченный срок приближался, но окончанию строительства машины не было видно и конца. Тогда Леппих, чтобы хоть как-то выйти из создавшегося затруднительного положения, придумал запустить маленький экспериментальный шар, который, по словам изобретателя, должен был подтвердить правильность проекта «летательной машины» и осуществимость ее боевого полета.

В канун опыта, задуманного Леппихом, Ростопчин выпустил обращение к жителям Москвы и уведомил государя о предстоящем 23 августа пуске. Однако в тот день шар не взлетел, как и в последующие дни. Любопытство горожан, возбужденное объявлением Ростопчина, стало потихоньку угасать, а несостоявшееся обещание – забываться.

Ростопчин, выполняя волю Александра I, продолжал заботиться о судьбе изобретения Леппиха, пока не убедился в полной его несостоятельности. 29 августа он писал Александру: «С прискорбием извещаю Ваше Величество о неудаче Леппиха. Он построил шар, в котором должны были находиться 5 человек, и назначил час, когда он должен был подняться. Но шар не поднимал и двух человек. Большая машина не готова, и, кажется, нет надежды на успех, которого ожидали от этого предприятия. Леппих – сумасшедший шарлатан».

Из-за подхода наполеоновской армии к Москве, создававшаяся в Воронцове «летательная машина» с лодкой-гондолой, а также все рабочие-строители были отправлены в Нижний Новгород. Несмотря на весьма печальные результаты задуманного предприятия, Ростопчин по пожеланию Александра в сентябре 1812 г. отправил изобретателя Леппиха в Петербург.

Казалось бы, что вследствие полного разгрома французской армии и выдворения ее из России надобность в дальнейших работах над дорогостоящим детищем Леппиха должна была отпасть. Но из архивных материалов явствует, что еще два года в окрестностях Ораниенбаума под Петербургом продолжалась работа по созданию «летательной машины», однако все старания по ее запуску были, увы, тщетны.

Практически сразу же возник главный вопрос всей истории с московским пожаром – кто в нём виноват, кто несёт за него ответственность? Как известно, первой рассматривается версия победителей, а победила в Отечественной войне Россия. Итак, согласно официальной версии царского правительства, Москву подожгли супостаты, то есть занявшие город французы и их союзники. Впоследствии эта версия претерпевала множество изменений, воспринималась как более или менее вероятная, приобретала различные черты. Но и с самого начала было понятно, что изображать пожар Москвы как спланированное действие французской армии было бы совсем перебором с логической точки зрения: ни один здравомыслящий человек не поверил бы, что французы специально бы уничтожили свою базу для зимовки армии в условиях, когда враг, то есть русская армия, был сильно потрёпан, отступил, но был вполне боеспособен. Выдвигалась идея о том, что некий умалишённый француз стал поджигателем, но главный акцент делался на том, что это всё же был француз.

Куда более популярной в общественном мнении сразу после войны 1812 г. стала и по сей день остаётся версия, согласно которой московский пожар был заранее спланированной диверсионной акцией русского военного командования и московских властей с целью нанесения максимального ущерба войскам Наполеона. Главным организатором этой диверсии называется московский генерал-губернатор граф Ростопчин, который впоследствии постоянно «путался в показаниях»: то говорил, что не имеет к пожару никакого отношения, то гордо присваивал себе эту честь, ведь пожар Москвы стал отправной точкой падения Наполеона и его армии.

О том, что город подожгли русские, французы объявили ещё во время пожара. Наполеон в личном послании русскому императору Александру I прямо указывает на то, что Ростопчин приказал поджечь Москву – было поймано несколько поджигателей и все они признались в том, что действовали по прямому приказу генерал-губернатора. О том же в конце сентября – начале октября 1812 г. написали и французские газеты. Специалисты считают, что эта версия имеет под собой основания: в её пользу говорят и последующие события, то есть стратегическая выгода для русской стороны превращения Москвы из богатой зимней квартиры для французов в ловушку, и те обстоятельства, что из города было вывезено всё пожарное оборудование, а пожар начался одновременно в нескольких местах, в разных концах Москвы.

Версия о русской диверсии как главной причине пожара Москвы 1812 г. выглядит весьма правдоподобно и к тому же с некоторой стороны даже привлекательно. Такой вариант многими преподносится как свидетельство самопожертвования и самоотверженности русского народа, готового ради победы над вторгшимся врагом пожертвовать всем, в том числе и своей древней столицей. Но у данной версии с точки зрения исторической науки есть слабое место, так как отсутствуют прямые, неоспоримые доказательства. В силу этого среди профессиональных историков преобладает промежуточный вариант, более взвешенный и компромиссный. Звучит он следующим образом: пожар Москвы является печальным, но закономерным следствием военной ситуации, когда значительная часть города покидается его жителями, а на смену им приходят интервенты. Началось мародёрство, причём как со стороны части оставшихся в городе русских, так и со стороны французов.

1 ноября Наполеон был в Вязьме. Тащить повозки с драгоценностями, когда смерть глядела в лицо, казалось безрассудством. Наполеон отдал приказ спрятать награбленные сокровища. Участник наполеоновского похода граф Сегюр писал: «Нам пришлось бросить в Семлевское озеро вывезенную из Москвы добычу: пушки, старинное оружие, украшения Кремля и Крест Ивана Великого. Трофеи, слава – все те блага, ради которых мы пожертвовали всем, – стали нас тяготить».

Первым обратил внимание на строки о «московской добыче» в книге В. Скотта смоленский губернатор Николай Иванович Хмельницкий. Произошло это в 1835 г. Участник войны с Наполеоном, адъютант самого фельдмаршала Кутузова, Хмельницкий отличился в нескольких крупных сражениях и дошел с русскими войсками до Парижа.

В 1829 г. Хмельницкий был назначен смоленским губернатором. Прочитав о секрете Наполеона, он задался целью во что бы то ни стало найти клад.

В один прекрасный день Хмельницкий приказал запрячь лошадей и по осеннему пути отправился в Вяземский уезд к Семлевскому озеру. Оно находилось в лесу в двух километрах от села Семлево. Озеро и село соединяла дорога, по которой французский обоз мог свободно подойти к самой воде.

Обозрев местность и расспросив жителей села, губернатор утвердился в мысли, что клад находится именно здесь. На это указывало также то обстоятельство, что местный помещик Бирюков нашел на своих полях сорок лафетов от французских пушек! Стволы же как сквозь землю провалились. «Не бросил ли Наполеон орудийные стволы, – рассуждал Хмельницкий, – туда же, в озеро, чтобы не достались русским?»

Возвратившись из Семлева, Хмельницкий секретно сообщил о сокровищах управляющему строительством шоссе Смоленск – Москва инженеру Шванебаху. Он просил осмотреть озеро и выяснить, «не окажется ли невдалеке от берега признаков брошенных в сие озеро металлических тяжестей».

Секретное обращение губернатора взволновало Шванебаха. Он принялся за работу. Скоро инженер уже писал губернатору письмо о результатах исследований на Семлевском озере. В нем говорилось, что в 25 саженях от берега обнаружена «груда неправильной фигуры» каких-то предметов. Для того чтобы убедиться, из какого материала загадочные предметы сделаны, в озеро был опущен на веревке груз. Ударяя грузом о груду, инженер вроде бы слышал звук, похожий на удары о металл. Далее была спущена в воду двухпудовая гиря с привязанным к ней грубым напильником, рашпилем. Когда гирю подняли на поверхность, то на рашпиле, утверждал Шванебах, остались медные опилки.

В Петербурге сообщением Хмельницкого тоже заинтересовались. Через две-три недели в Смоленск прибыл столичный посланец подполковник Четвериков. Шел январь 1836 г. В озере разбили лед, сделали запруду и откачали воду там, где лежала таинственная «груда». Двадцать дней работала команда Четверикова. Это в пору-то крещенских морозов на обжигающем ветру! И какое же было разочарование, когда на дне нашли не драгоценности и даже не стволы пушек, а всего три камня «небольшого калибра».

Столичный полковник уехал, а Хмельницкому пришлось держать перед начальством ответ за безрезультатные поиски.

Минуло более сорока лет после первых изысканий, и кладом Наполеона заинтересовался помещик Шагаров. Он построил сруб – открытую сверху и снизу коробку из бревен – и спустил его в озеро. Сруб передвигался с места на место, но ничего так и не отыскали.

Прошло еще лет тридцать. В 1911 г. члены Вяземского комитета по увековечению памяти Отечественной воины снова начали искать «московскую добычу». Искали они ее не в Семлевском озере, а близко к нему, в местной реке Осьме и в пересохшем пруду на реке Семлевке. Кое-что нашли, например, лошадиные кости, железные части от повозки и даже саблю, но – ни единого предмета из пропавшего клада.

Уже в середине ХХ в. Юрию Анатольевичу Богомолову случайно попала в руки книга Вальтера Скотта. Он стал читать ее и наткнулся на строки о «московской добыче» французов. Богомолов решил обратиться к читателям «Комсомольской правды» с предложением начать поиски сокровищ.

В начале августа 1960 г. корреспондент «Комсомолки» Ярослав Голованов и взвод саперов приехали в село Семлево. Рассудили так. За полторы сотни лет озеро значительно уменьшилось в размерах. Там, где раньше была вода, теперь берег или трясина. Сокровища, некогда сброшенные в воду, со временем могли оказаться на суше под землей. Стало быть, в первую очередь нужно было исследовать металлоискателем берега озера, особенно места, расположенные ближе к дороге. Разбили район поисков на квадраты, прорубили просеки и начали разведку.

Она продолжалась около месяца. Но сколько ни ходили саперы с металлоискателями, сколько ни всматривались в шкалу индикаторного прибора, тот молчал. Один раз, правда, дрогнула стрелка. Весь взвод саперов сбежался, бросились копать. Лопата звякнула о металл. Осторожно разгребли землю руками: всего лишь обломок старого плуга.

Стало ясно, что искать надо не только у воды в черте старых берегов, но и под водой, вдали от берега. Ведь французы по льду замерзшего озера могли заехать хоть на его середину и прорубить там прорубь.

На Семлевское озеро приехали инженеры и ученые. Приехали они зимой, когда водоем покрылся льдом. Инженеры из научно-исследовательского института гидрогеологии провели химический анализ воды. Оказалось, что в озерной воде содержание золота, серебра, меди, олова, цинка в десять раз выше, чем в речной и колодезной. Но, что особенно удивительно, такое наблюдалось не везде. В севере западной части озера обнаружились две зоны, где содержание драгоценных металлов было особенно высоким.

Откуда же в озерную воду попали золото и серебро? Ученые пришли к выводу, что источник драгоценных металлов не природный. Очень возможно, что это какие-то золотые и серебряные предметы, лежащие на дне. И вот в феврале 1979 г. на Семлевское озеро прибыла большая, комплексная экспедиция. Возглавлял ее Станислав Станиславович Прапор, ученый из Московского института стали и сплавов, опытный спортсмен-подводник. К озеру протянули линию электропередачи. Подключили грунтосос для откачивания ила, за полтора века покрывшего дно толстым слоем. Приполз болотный экскаватор.

Работа кипела от зари до зари. Уходили в ледяную воду аквалангисты. Опять химики производили анализы воды, ила и даже засохших стеблей прибрежных растений. Геологи бурили дно, стараясь напасть на твердые предметы. И бывало, нападали. Вспыхивала надежда. Нет – то были камень, бревно или потерянная буровая штанга.

А летом на озеро приехали инженеры из Таганрога, специалисты по радиотехнике. Они привезли с собой особо чувствительный гидроакустический локатор. Две недели плавали таганрожцы на плоту, исследуя дно озера. Прибор их засек какой-то огромный предмет размером с легковой автомобиль. Потом была обнаружена еще одна «цель» меньших размеров. Увы, оказалось, камни.

С тех пор минуло много лет. События этого времени оттеснили на второй план интерес к пропавшим сокровищам. Но рано или поздно к загадке пропавших сокровищ Наполеона необходимо вернуться. Ведь где-то же должно покоиться несметное богатство?

Сюжетом для картины послужило событие, взволновавшее в ту пору всю Францию.

17 июня 1816 г. небольшая французская эскадра – фрегат «Медуза», корветы «Эхо» и «Луара» и бриг «Аргус» – отправилась из Франции в Сенегал. На борту каждого из кораблей находилось немалое число пассажиров – солдат, чиновников колониальной администрации и членов их семей. Флагманским кораблем «Медузой» и всей эскадрой командовал Дюруаде Шомарэ, неопытный капитан, получивший эту должность по протекции.

Входившие в состав эскадры корабли обладали разным запасом хода, и тихоходная «Луара» начала отставать от головных. Вскоре отстал и «Аргус». «Медуза» и «Эхо» оторвались от остальных кораблей и ушли далеко вперед.

«Эхом» командовал капитан Бетанкур, опытный моряк. Однако ему пришлось во всем подчиняться Шомарэ, а между тем с капитаном «Медузы» творилось что-то странное: похоже, он попросту заблудился в море. Через три дня Шомарэ рассчитывал достичь Мадейры, но этого не произошло: сказалась ошибка при прокладке курса. Но до Канарских островов все-таки добрались благополучно.

Запасшись в Санта-Крусе, столице острова Тенерифе, провизией, корабли продолжили путь. «Медуза» шла впереди «Эха». 1 июля корабли должны были миновать мыс Блан, но с борта «Медузы» этого мыса с характерной белой скалой так и не увидели. Шомарэ не придал этому значения, а на следующий день, отвечая на недоуменные вопросы офицеров, промямлил, что накануне они вроде бы проплыли что-то похожее на мыс Блан. На самом же деле фрегат ночью отнесло далеко к югу, и курс был выправлен лишь утром 2 июля. «Эхо» всю ночь шло правильным курсом, и к утру далеко обогнало «Медузу», скрывшись за горизонтом. Шомарэ был слегка удивлен исчезновением «Эха», но не попытался выяснить причины этого.

Шомарэ боялся сесть на мель у побережья Африки и распорядился постоянно измерять глубину. При первых промерах лот даже не достиг дна, и Шомарэ успокоился, решив, что может беспрепятственно вести корабль к берегу. Однако более опытные моряки предупредили его, что корабль, по-видимому, находится в районе отмели Арген. Шомарэ отмахнулся от этого предупреждения. В 160 км от берега «Медуза» со всего маху врезалась в мель… Все попытки снять корабль с отмели оказались тщетными. До 5 июля «Медуза» беспомощно простояла на мели, пока наконец не было решено построить плот, сгрузить на него все припасы и использовать его наравне со шлюпками для эвакуации команды и пассажиров.

Неожиданно задул сильный ветер. Уровень воды поднимался, и появлялась надежда на спасение. Однако под порывом ветра судно завалилось набок и затрещало по всем швам. В корпусе открылась течь, два насоса не успевали откачивать воду. На борту началась паника. В этих условиях было решено срочно приступить к эвакуации людей.

В их распоряжении имелись шесть шлюпок и наспех сколоченный плот – около 20 м в длину и 8 м в ширину. На плот погрузилось большинство пассажиров и часть экипажа, а другая часть экипажа, сев в шлюпки, должна была буксировать этот плот, идя на веслах. Таким способом предполагалось преодолеть те 160 км, что отделяли людей от заветного берега.

По всем морским законам Шомарэ как капитан должен был покинуть судно последним, но не сделал этого. Он, губернатор и старшие офицеры разместились в шлюпках. Несколько младших чинов, тридцать матросов и большая часть солдат и пассажиров попроще перешли на плот. Командовать плотом было поручено гардемарину Кудену, с трудом передвигавшемуся из-за травмы ноги.

Тем, кому выпало плыть на плоту, не разрешили даже взять с собой запасы провизии, чтобы не перегружать плот. На покинутом фрегате осталось 17 человек, которым не нашлось места ни на плоту, ни в шлюпках.

Транспортировать громоздкий тяжелый плот оказалось крайне сложно. Гребцы выбились из сил. Их, как и капитана «Медузы», находившегося в одной из шлюпок, уже волновала мысль лишь о собственном спасении – вот-вот могла нагрянуть буря. Неожиданно канат, удерживавший на буксире плот, оборвался.

Ничем не удерживаемые, шлюпки с капитаном и губернатором на борту устремились вперед. Лишь экипаж одной шлюпки вновь попытался взять плот на буксир, но после нескольких неудач тоже покинул его.

На плоту – без руля, без парусов, которым почти невозможно было управлять, – осталось 148 человек: 147 мужчин и одна женщина, бывшая маркитанка.

Когда шлюпки начали исчезать из виду, на плоту раздались крики отчаяния и ярости. Когда прошло первое оцепенение, сменившееся чувством ненависти и горечи, начали проверять наличные запасы: две бочки воды, пять бочек вина, ящик сухарей, подмоченных морской водой, – и все… Размокшие сухари съели в первый же день. Оставались только вино и вода.

К ночи плот стал погружаться в воду. «Погода была ужасной, – пишут в своей книге воспоминаний инженер Корреар и хирург Савиньи, участники дрейфа на плоту “Медузы”. – Бушующие волны захлестывали нас и порой сбивали с ног. Какое жуткое состояние! Невозможно себе представить всего этого! К семи часам утра море несколько успокоилось, но какая страшная картина открылась нашему взору. На плоту оказалось двадцать погибших. У двенадцати из них ноги были зажаты между досками, когда они скользили по палубе, остальных смыло за борт…»

Лишившись двадцати человек, плот несколько приподнялся, и над поверхностью моря показалась его середина. Там все и сгрудились. Сильные давили слабых, тела умерших бросали в море. Все жадно вглядывались в горизонт в надежде увидеть суда, спешащие им на помощь. Но море было абсолютно пустынным…

«Прошлая ночь была страшна, эта еще страшнее, – пишут далее Корреар и Савиньи. – Огромные волны обрушивались на плот каждую минуту и с яростью бурлили между нашими телами. Ни солдаты, ни матросы уже не сомневались, что пришел их последний час. Они решили облегчить себе предсмертные минуты, напившись до потери сознания. Опьянение не замедлило произвести путаницу в мозгах, и без того расстроенных опасностью и отсутствием пищи. Эти люди явно собирались разделаться с офицерами, а потом разрушить плот, перерезав тросы, соединявшие бревна. Один из них с абордажным топором в руках придвинулся к краю плота и стал рубить крепления. Меры были приняты немедленно. Безумец с топором был уничтожен, и тогда началась всеобщая свалка. Среди бурного моря, на этом обреченном плоту, люди дрались саблями, ножами и даже зубами. Огнестрельное оружие у солдат было отобрано при посадке на плот. Сквозь хрипы раненых прорвался женский крик: «Помогите! Тону!» Это кричала маркитантка, которую взбунтовавшиеся солдаты столкнули с плота. Корреар бросился в воду и вытащил ее. Таким же образом в океане оказался младший лейтенант Лозак, спасли и его; потом такое же бедствие с тем же исходом выпало и на долю гардемарина Кудена. До сих пор нам трудно постичь, как сумела ничтожная горстка людей устоять против такого огромного числа безумцев; нас было, вероятно, не больше двадцати, сражавшихся со всей этой бешеной ратью!»

Когда наступил рассвет, на плоту насчитали умерших или исчезнувших 65 человек. Обнаружилась и новая беда: во время свалки были выброшены в море две бочки с вином и две единственные на плоту бочки с водой. Еще два бочонка вина были выпиты накануне. Так что на всех оставшихся в живых – более шестидесяти человек – теперь оставалась только одна бочка с вином.

Проходили часы. Горизонт оставался убийственно чистым: ни земли, ни паруса. Людей начинал мучить голод. Несколько человек пытались организовать лов рыбы, соорудив снасти из подручного материала, но эта затея оказалась безуспешной. Следующая ночь оказалась более спокойной, чем предыдущие. Люди спали стоя, по колено в воде, тесно прижавшись друг к другу.

К утру четвертого дня на плоту оставалось чуть более пятидесяти человек. Стайка летучих рыб выпрыгнула из воды и шлепнулась на деревянный настил. Они были совсем маленькие, но очень хорошие на вкус. Их ели сырыми… В следующую ночь море оставалось спокойным, но на плоту бушевала настоящая буря. Часть солдат, недовольных установленной порцией вина, подняла бунт. Среди ночной тьмы опять закипела резня…

К утру на плоту оставалось в живых только 28 человек. «Морская вода разъедала кожу у нас на ногах; все мы были в ушибах и ранах, они горели от соленой воды, заставляя нас ежеминутно вскрикивать, – рассказывают в своей книге Корреар и Савиньи. – Вина оставалось только на четыре дня. Мы подсчитали, что в случае, если лодки не выбросило на берег, им потребуется по меньшей мере трое или четверо суток, чтобы достичь Сен-Луи, потом еще нужно время, чтобы снарядить суда, которые отправятся нас искать». Однако их никто и не искал…

Израненные, обессиленные, мучимые жаждой и голодом люди впали в состояние апатии и полной безнадежности. Многие сходили с ума. Некоторые уже пришли в такое исступление от голода, что накинулись на останки одного из своих товарищей по несчастью… «В первый момент многие из нас не притронулись к этой пище. Но через некоторое время к этой мере вынуждены были прибегнуть и все остальные».

Утром 17 июля на горизонте показался корабль, но вскоре исчез из виду. В полдень он появился снова и на это раз взял курс прямо на плот. Это был бриг «Аргус». Взорам его экипажа предстало страшное зрелище: полузатонувший плот и на нем пятнадцать истощенных до последней крайности, полумертвых людей (пять из них впоследствии скончались). А спустя пятьдесят два дня после катастрофы был найден и фрегат «Медуза» – он, ко всеобщему удивлению, не затонул, и на его борту еще были три живых человека из числа тех семнадцати, что остались на корабле.

В числе спасенных на плоту были офицеры Корреар и Савиньи. В 1817 г. они опубликовали записки об этих трагических событиях. Книга начиналась словами: «История морских путешествий не знает другого примера, столь же ужасного, как гибель “Медузы”». Публикация эта имела самый широкий резонанс. Франция была поражена, что ее просвещенные граждане могли опуститься до каннибализма.

Страшная катастрофа оставила заметный след во французской культуре. Были созданы трагедия «Плот “Медузы”» и одноименная опера; этот сюжет волновал и до сих пор продолжает волновать многих французских писателей и художников. Не мог, разумеется, оставаться в стороне и Теодор Жерико – сама жизнь подсказала ему необыкновенно яркий сюжет!

Дневниковые записи, сделанные людьми из окружения Наполеона (Лас-Касас, Монтолон, Бертран, Гурго и Маршан), позволяют с документальной точностью проследить ряд событий, происшедших после появления нефритовых шахмат в гостиной Лонгвуда.

Например, в пятницу 29 марта Наполеон отправился на прогулку.

Английский офицер, переодетый в штатское платье, сопровождал его несколько поодаль, попутно проверяя бдительность постов, расставленных по всему острову, как частокол. Тем не менее на прогулочной тропе откуда-то, неизвестно откуда, появился китаец. Наполеон обратился к нему с вопросами: кто он такой, что делает на острове? Оказалось, китаец – шкипер, к тому же неплохо владеющий французским. Наполеон стал подробно расспрашивать его об условиях плавания в этих широтах в разное время года. Охрана, не спускавшая глаз с Наполеона, доложила об этом разговоре адмиралу Кокбурну, временно исполнявшему обязанности губернатора острова. Заподозрив неладное и решив, что встреча со шкипером не случайна, адмирал распорядился, чтобы китайские суда заходили в порт только по одному, тщательно осматривались таможенниками и не задерживались вблизи острова более трех дней. Были усилены и караулы вокруг резиденции.

Лас-Касас отметил в дневнике, что во время обеда Наполеон неожиданно попросил присутствующих рассказать ему о той молве, которая распространилась в Европе после его успешного побега с острова Эльба, совершенного им в марте 1815 г. и добавившего ему еще сто дней царствования.

Лас-Касас хорошо помнил то время и ответил Наполеону: «В гостиных Европы смеялись. Не смеялся лишь Питт-младший в Англии!» Наполеон оживился и, не скрывая своего удовольствия, заявил: «Я сожалею, что не вторгся в Англию подобно Вильгельму Завоевателю и не сделал Англию республикой. В разных гаванях у меня было приготовлено к десанту 80 французских и испанских кораблей и разработан подробный план…»

Всю последующую субботу и воскресенье Наполеон пребывал в прекрасном расположении духа. Расхаживая по дому, он распевал итальянские песенки, трепал за уши слуг или давал им легкие подзатыльники, сопровождая все эти действия шутливыми замечаниями. Казалось, он забыл, что Лонгвуд стерегут бдительные часовые. Приказав приготовить себе походную кожаную ванну, Наполеон с наслаждением погрузился в теплую воду и попросил камердинера Маршана потереть ему щеткой спину. При этом он восклицал: «Сильнее, еще сильнее, знаешь, как осла!»

Следует сказать, что нефритовые шахматы, подаренные в тот день Наполеону, оказались с секретом.

В июле 1986 г., то есть почти через 170 лет после описываемых нами событий, мировая пресса сообщила, что фирмой «Кристи», специализирующейся на антиквариате, с аукциона проданы нефритовые шахматы Наполеона Бонапарта, бывшие с ним на острове Святой Елены. Новый владелец, тщательно исследуя шахматы, случайно обнаружил, что одна из фигур развинчивается. В ней оказался тайничок с вложенным в него листком бумаги, где был изложен подробный план побега Наполеона с острова. При этом газеты высказывали мнение, что Наполеон, вероятно, так и не узнал о послании, спрятанном в нефритовых шахматах, то есть план не попал ему в руки.

Последнее утверждение, пожалуй, ошибочно. Нефритовые шахматы, как и содержащийся в них план побега, упоминаются в мемуарах у генералов Гурго и Монтолона, добровольно отправившихся в изгнание вслед за свергнутым императором и, несомненно, посвященных в детали задуманного предприятия.

Кратко о готовившемся побеге можно сказать следующее. Получив известие, что все готово и что американский торговый парусник с заговорщиками – на подходе к острову, Наполеон должен был притвориться больным и не выходить из своей комнаты. Чтобы ввести в заблуждение охрану, один из друзей императора должен был вместо него лечь в постель, отвернувшись к стене, как это обычно делал Наполеон, когда ему нездоровилось.

Тем временем за ширмой Наполеон должен был переодеться в полосатые матросские штаны и куртку, а поверх этого в просторное китайское платье, что, по мнению заговорщиков, должно было до неузнаваемости изменить характерную фигуру императора. В то время на острове находилось много китайцев: мелких торговцев, строительных рабочих, разносчиков воды, всевозможных слуг, и появление еще одного «китайца» по дороге в порт едва ли привлекло бы внимание.

В порту, в условленном месте, Наполеона должны были встретить, помочь разгримироваться, избавиться от фальшивой косички и, уже под видом американского матроса, в группе с другими поднять на борт ожидавшего его корабля. Предполагалось, что удобнее всего это будет сделать во время загрузки судна провиантом и пресной водой. В трюме Наполеона должны были упрятать в специально для такого случая изготовленную бочку с двойной стенкой, внешне не отличавшуюся от других, в которой таможенникам было бы весьма трудно его обнаружить.

Однако побег не состоялся. Что помешало заговорщикам? Причин могло быть несколько. Одна из них, весьма немаловажная, заключалась в том, что англичане охраняли Наполеона с большой тщательностью. Об этом позаботились английский парламент и новый губернатор острова сэр Гудзон Лоу, бывший в молодые годы профессиональным шпионом. Все письма, посылки, подарки и книги, посылаемые Наполеону, проверялись самим губернатором. Жителям острова было объявлено, что, в случае содействия побегу бывшего императора, виновные будут подвергнуты смертной казни.

К этому следует добавить, что если всех жителей острова насчитывалось едва шесть тысяч, то для охраны единственного узника правительство его величества выделило два сторожевых корабля, курсировавших вблизи острова, восемь рот охраны, артиллерийский дивизион (для чего было построено две береговых батареи), доведя общую численность гарнизона острова до семи тысяч!

Наконец, на острове был сооружен еще и башенный оптический телеграф, запрашивающий все приходящие корабли, которые проходили тщательный досмотр и лишь после этого допускались в порт.

Узнав об исследованиях волос Наполеона Бонапарта, потомок генерала Монтолона Франсуа де Канде-Монтолон и предоставил документы, доселе неизвестные. Это были письма Шарля Монтолона жене Альбине, его личный дневник, воспоминания, черновики рукописей… После изучения этих документов Рене Мори пришел к выводу, что генерал Шарль Монтолон отравил императора из-за своей. алчности и ревности.

Шарль Монтолон очень любил свою жену Альбину и заботился о семье. Тем не менее он сам подталкивал жену к сближению с Наполеоном, чтобы расположить его к себе. В июле 1819 г., уже после того как Альбина де Монтолон стала любовницей императора и родила от него девочку, которую назвали Жозефиной, Наполеон приказал ей выехать с острова вместе с детьми.

Для Шарля Монтолона это было настоящим ударом. Наполеон запретил генералу следовать за семьей, приказав оставаться с ним до конца. А ведь Монтолону было всего 36 лет! Тогда, видимо, генерал и решил «ускорить этот конец», а заодно завладеть наследством Бонапарта. Об этом свидетельствует найденный черновик завещания императора, согласно которому Монтолон оставался главным наследником.

Но внезапная смерть Наполеона могла бы вызвать подозрения в его убийстве. Действия Монтолона Рене Мори объясняет так: «.Он должен был действовать достаточно быстро, чтобы сократить и собственные страдания из-за разрыва с любимой, и мучения жертвы, но не слишком быстро, чтобы обеспечить себе алиби и безопасность в случае подозрения в убийстве. Потому генерал стал добавлять в еду и питье императора малые дозы мышьяка.

Он почти все предусмотрел. Кроме одного. Несмотря на “болезнь” Наполеона, императору не разрешили покинуть остров Святой Елены. А 17 марта 1821 г. врачи обнаружили у пациента сурьму, вызывавшую рвоту. В сочетании с мышьяком сурьма являлась сильным отравляющим средством. Эта “гремучая смесь” в сочетании с хлористой ртутью, которую давали пациенту в виде слабительного, и вызвала сильнейшую интоксикацию организма Наполеона примерно через шесть недель. Ведь врачи ничего не знали о мышьяке! Об этом знал только убийца, пошедший на преступление, чтобы воссоединиться с семьей».

Налицо, как утверждает Рене Мори, классический любовный треугольник, который погубил Наполеона и не дал счастья Монтолону, подтолкнувшего жену к связи с императором. После смерти Наполеона супруги Альбина и Шарль расстались.

Бен Вейдер считает, что «это политико-финансовое преступление».

Канадский исследователь Бен Вейдер, прочитав мемуары бывшего слуги Наполеона Людовика Маршана, изданные только в 1952 г., стал сомневаться в том, что император умер от рака желудка. А после исследования волос Наполеона, в которых был обнаружен мышьяк, Вейдер заключил, что императору давали яд в течение пяти лет: с января 1816 г. по март 1821 г.

Вполне возможно, потому что 5 декабря 1820 г. Монтолон записал в своем дневнике: «Ему осталось жить не более полугода…» А настольной книгой генерала была «История маркизы Бренвилье», в которой рассказывается об известной отравительнице, «специализировавшейся» на мышьяке в XVIII в. По некоторым данным, Монтолон подсыпал яд в бутылки с вином, которое пил император.

По мнению Вейдера, Монтолон решил следовать в ссылку за императором для того, чтобы избежать исков кредиторов и ареста за большие долги. Ведь он рассчитывал на деньги Наполеона, которых ему так не хватало. И генерал стал единственным наследником императора. Ему достался немалый куш: 2 миллиона золотых наполеоновских франков.

Очевидно, что и лондонский кабинет, и французский двор были заинтересованы в физическом уничтожении Наполеона. Страх перед ним по-прежнему был велик, даже несмотря на то, что Наполеон находился в десяти тысячах километров от континента. Убийство императора произошло с их молчаливого согласия или, может быть, с одобрения.

Больше о нем ничего определенного сказать было нельзя.

В те времена страна радушно принимала искателей приключений и неудачников, нимало не интересуясь ни их прошлым, ни тем, какими средствами они располагали.

Питер Стюарт Ней принадлежал к той породе людей, которые умеют заставить признать себя, внушить к себе уважение любому. Он был довольно высокого роста, рыжеволос, с загорелым лицом. На вид сугубо штатский человек, затянутый в длинный синий редингот, он отличался, однако, военной выправкой. Его крупная голова и открытый лоб, покрытый шрамами, выражали силу и энергию. Его можно было бы принять за одного из тех отставных офицеров, незабываемый облик которых обрисовал Бальзак в своих романах «Темное дело» и «Полковник Шабер».

Обычно мрачный, скрытный и буйный, когда выпьет лишнее, Питер Стюарт Ней своим поведением возбуждал любопытство окружающих. Спустя несколько лет он оказывается в Северной Каролине, в Браунсвилле, где служит школьным учителем.

Он слыл превосходным наездником. Несмотря на это, после обильного возлияния ему случалось иногда и падать с коня. Свалившись однажды с лошади и растянувшись на улице Браунсвилла, он высокомерно отказался от любезного предложения негра помочь ему сесть в седло. Чтобы его, как мешок, да подсаживал какой-то цветной!

«Еще чего, так обращаться с герцогом Эльхингенским!» – пробурчал он. Кажется, именно в тот раз и зародилось в безумной голове Питера Стюарта Нея честолюбивое желание выдать себя не за кого-нибудь, а за самого маршала Нея. К этому побуждало и сходство фамилий. Остальное было делом искусной инсценировки. Таким заявлением он мог снискать себе уважение со стороны учеников и их родителей и привлечь к себе внимание окружающих.

В 1921 г. Питер Стюарт Ней угощает свою постоянную публику, доверчивых и наивных учеников, драматическим спектаклем, в котором с блеском исполняет главную и единственную роль.

Прочитав в газете, которую ему только что принесли в класс, известие о смерти Наполеона на острове Святой Елены, школьный учитель внезапно смертельно побледнел и как подкошенный упал на пол. Именно так написал позже Джон А. Роджер, один из его учеников, свидетель данного эпизода.

На следующий день, все еще охваченный отчаянием, он пытается ножом перерезать себе горло. Рана была поверхностной, но она оставила глубокий след в памяти свидетелей, которые слышали, как он восклицал: «Со смертью Наполеона исчезла моя последняя надежда!»

Начиная с этого момента Питер из обыкновенного мошенника превращается в актера. Все глубже и полнее вживается он в роль знаменитой личности, с которой его отождествляет воспаленное воображение. Вначале робко, ограничиваясь всего лишь туманными намеками, а затем, по мере того как его побасенка брала слушателей «за живое», все увереннее он объясняет, что избежал пуль взвода, выделенного для его расстрела, чудесным образом – благодаря сообщникам, имена которых он пока вынужден скрывать. Ему удалось бежать в Бордо, откуда он и отправился в Америку.

Год от года псевдомаршал шлифовал свою легенду. Теперь он поставил на видном месте на своем рабочем столе портрет императора. Его занятием, помимо уроков математики, – что было его «службой» и давало хлеб насущный, – стало ревностное поклонение великому человеку, под началом которого он, рискуя жизнью, прошел всю Европу.

Не был ли Питер Стюарт Ней случайно гением? Нет, просто у него была довольно хорошая память, и он умел извлечь выгоду из деталей, заимствованных из пары-тройки мемуаров, образчики которых имели широкое хождение в Париже в эпоху Реставрации. Доказательством того, что он их читал, является то, что он был в состоянии критиковать «Мемуары» Вальтера Скотта, которые только что были опубликованы и в которых искажался облик императора. Разумеется, после этого ему не было равных в описании эпизодов битвы при Ватерлоо. Он должен был их вспоминать или делать вид, что вспоминает, причем запечатленными куда больше глазами самого Нея, чем глазами Веллингтона!

Умело дозируя и искусно смешивая вычитанное в книгах, заимствованное из рассказов мемуаристов и летописцев, с выдуманными деталями, он живо и ярко рассказывает о событиях прошедших лет.

Заметим, что он часто меняет место жительства и место работы. В период с 1821 по 1830 г., то есть в течение 9 лет, он переезжает из Браунсвилла в Москвилл, из Южной Каролины в Северную, преподает в разных школах Роун-Кантри, два года живет в Вирджинии, затем вновь переезжает в Северную Каролину. В 1830 г. замышляет «возвратиться» (!) во Францию, затем отказывается от этой идеи. Не скажешь, что это уравновешенный человек!

Возможно, он ощущает потребность обновлять свою аудиторию, испытывать на разной публике воздействие своих россказней и способствовать их распространению. Возможно, он страдал психозом перемены мест, который часто бывает свойственен создателям мифов, выдумщикам и хвастунам.

Обладая весьма слабыми знаниями латыни, древнегреческого и иврита, он со временем выучил французский язык в такой степени, что мог свободно изъясняться и читать на нем.

Будучи человеком рассудительным и изворотливым, этот малый добавил к своим занятиям «высококвалифицированного преподавателя математики» то, что можно было бы назвать хобби: он изобрел систему стенографирования, которая позже приведет в отчаяние экспертов, корпящих над разгадыванием его «иероглифов».

Однажды ему показывают гравюру, на которой изображен расстрел маршала. Он заявляет, что все изображено неверно, и с карандашом в руке начинает вносить поверх изображения свои исправления, чтобы это больше «соответствовало действительности».

Один скептик, желая привести его в замешательство, сообщает, что в Париже, на кладбище Пер-Лашез, видел могилу великого наполеоновского солдата. Нисколько не смущенный, тот возражает ему с удивительной невозмутимостью: «Вы могли ее видеть, но Нея в ней нет, она пуста».

Все свидетели отмечали, что к старости Питер Стюарт Ней все больше предавался пьянству. Когда он был навеселе, то становился болтливым и откровенничал, изливая душу. Откровения, срывавшиеся с пьяных уст, попадали в чуткие уши, а затем передавались молвой, что и позволяет нам теперь приблизительно восстановить ход весьма рискованного предприятия – так называемого побега маршала.

Неосмотрительно добиваясь решения Верховного суда ультра-роялистской Палаты пэров, вместо того, чтобы предстать перед трибуналом, который, вероятно, оправдал бы руководителя изменников, маршал, не дрогнув, получил сообщение о роковом приговоре.

Остается только восхищаться мужеством, которое он проявлял до последней минуты своей жизни, оставаясь храбрейшим из храбрых: он сам командовал солдатами, расстреливавшими его.

Истинное положение дел… (в интерпретации сторонников версии спасения) заключалось в том, что операция по вызволению приговоренного к смерти была задумана в величайшей тайне. Победитель битвы при Ватерлоо английский фельдмаршал Веллингтон, охваченный угрызениями совести при мысли о Нее, символе воинской храбрости, который должен погибнуть от пуль французов, организовал a mock execution, мнимое приведение приговора в исполнение.

Общество розенкрейцеров, наиболее могущественное в эту эпоху, в лице Мишеля Нея видело одного из своих самых активных сторонников. Доказательством этого является тот факт, что все его дипломы и знаки отличия масона вошли в архив масонской ложи, созданию которого он содействовал, вложив туда свои средства. Масоном, хотя и принадлежавшим другому обществу, был также герцог Веллингтон. Именно это побудило его проявить масонскую солидарность по отношению к брату, попавшему в беду.

Условились, что место для приведения приговора в исполнение будет не площадь Гренеаль, а пространство перед Обсерваторией, менее людное место. Были тщательно отобраны солдаты взвода, получившие задание дать залп поверх головы приговоренного к смерти. Маршал должен был притвориться расстрелянным. О дальнейшем нетрудно догадаться.

Маршал падает. Разумеется, его щадят и не приканчивают последним выстрелом. С места расстрела его перевозят в лечебницу «Приют материнства», где другие сообщники подменяют мнимо расстрелянного маршала трупом неизвестного. Переодевшись и замаскировавшись, Ней покидает Париж, добирается до Бордо и оттуда направляется в США, где его уже ожидают братья-масоны, среди которых были друзья некоего Джона О’Доннела, полковника войск ополчения штата Мериленд. С этим человеком Ней, видимо, длительное время переписывался.

Так, по крайней мере, утверждает брошюра, изданная в 1946 г. К.В. Эллисоном в Северной Каролине. Автор, в свою очередь, ссылается на очерк доктора Джеймса А. Вестона, опубликованный в Нью-Йорке в 1895 г. под названием «Сомнения в казни маршала Нея».

Еще до этого, в 1891 г., в статье, опубликованной в газете «Сент-Луи Репаблик», была высказана мысль о том, что масонская ложа «Ансьен Фратернитэ» («Давнее братство») приняла участие в спасении маршала Нея. Для подтверждения своих слов автор приводит свидетельство некоего жителя Сент-Луи Джорджа Мэледи, который на встрече с Луи-Филиппом осмелился задать тому деликатный вопрос: «Установлен ли факт расстрела маршала Нея?» На это король якобы ответил, что ввиду своих высоких заслуг маршал Ней был избавлен от казни, однако он не уточнил, каким образом это было сделано.

Представляется, что примерно в это же время «на сцене» появляется Ида Сент-Эльм, современница Нея, свидетельствующая в пользу псевдомаршала, который был ее покровителем. Ее на самом деле невыразительное и бездоказательное повествование стало основой многословных мемуаров, изобилующих всяческими невероятными подробностями и публиковавшихся, как роман с продолжением, в газете. Пылкая Ида в своей хронике не высказала и тени сомнения по поводу факта спасения героя Березины.

Стоит ли продолжать сопоставлять подобные лживые заверения с категорическим их опровержением Историей, оказывая и далее услугу самозванцу? Несчастный маршал, несомненно, не смог избежать казни, даже если и предположить возможность вмешательства масонов. Приговор был приведен в исполнение среди бела дня на глазах внушительного количества свидетелей. Приговоренного к смерти, как водится, прикончили последним выстрелом.

Среди известных свидетелей фигурирует граф Рошешуар, начальник парижского гарнизона. Тело казненного оставалось на месте расстрела в течение четверти часа, затем его перенесли на носилках в лечебницу «Приют материнства», где всю ночь у его тела пребывали сестры милосердия. В полицейском отчете об этом событии говорится следующее: «Многие известные личности пришли взглянуть на тело маршала: пэры, генералы, офицеры, послы… Более 500 англичан прошли мимо тела, что заставило одного ветерана бросить злую реплику: “Не так вы на него смотрели во время битвы при Ватерлоо!”»

Что касается Веллингтона, то он никогда не выступал в защиту Нея, а после драмы 7 декабря (дня казни Нея. – Авт.) холодно писал русскому императору: «Сообщаю Вашему Величеству, что вчера утром был казнен маршал Ней. На публику это не произвело особого впечатления». Герцог де Брой (французский политик, который в 1815 г. единственный в Палате пэров выступил за оправдательный приговор маршалу Нею. – Авт.) с грустью констатировал: «Он действительно мог бы предотвратить эту жертву». Но он этого не сделал.

В 1946 г., к столетию со дня смерти Питера Стюарта Нея, на кладбище в Тедкрик была возведена стела, ставшая местом трогательного и в некотором роде нелепого поклонения, поскольку остается только гадать, чью же могилу здесь оплакивают. Не вносит ясности и надпись на стеле, которая гласит следующее: «Памяти Питера Стюарта Нея, уроженца Франции и солдата Французской революции во времена

Наполеона Бонапарта. Он ушел из жизни 15 ноября 1846 года, в возрасте 77 лет».

Эта бесхитростная эпитафия по-прежнему дает волю фантазии.

Другой ученый, Билл Уолш из американской национальной лаборатории «Аргон» в Чикаго, возглавлял группу ученых, обнаружившую свинец во фрагментах скелета Бетховена. Б. Уолш не отрицает возможности того, что косвенной причиной смерти композитора могли быть препараты доктора Ваврука. Однако, добавляет исследователь, на анализ волос нельзя полагаться полностью, так как на химический состав волос влияет слишком много внешних факторов, включая погодные условия и шампуни. По мнению Б. Уолша, для окончательного установления причины смерти Бетховена необходимо было еще не одно исследование. И оно состоялось. Его провел сотрудник Медицинской школы Маунт-Синай Эндрю Тодд.

По словам Тодда, при контакте со свинцом 95 процентов металла откладывается в костях, где его наличие можно определить спустя многие годы после смерти человека. Ученый попытался определить содержание свинца в одном из сохранившихся фрагментов черепа Бетховена с помощью рентгенофлуоресцентного анализа.

Данный метод позволяет установить химический состав исследуемого материала по спектру электромагнитных волн, возникающих в нем под воздействием рентгеновского излучения. По результатам проведенного анализа Тодд выяснил, что фрагмент черепа великого композитора содержит 12 микрограммов свинца на грамм костного вещества.

Однако по предположениям ученого, нормальный уровень свинца в костях среднестатистического мужчины, скончавшегося в возрасте

Бетховена, должен составлять примерно 21 микрограммов металла на грамм костного вещества. На основе полученных данных Тодд заключил, что смерть композитора в результате отравления свинцом маловероятна.

Однако, по словам Тодда, все свидетельствует о том, что Бетховен действительно подвергался воздействию металла в последние месяцы жизни, однако не доказывает, что концентрация свинца в его организме достигала опасного для жизни уровня.

Симптомы, наблюдавшиеся у Бетховена в конце жизни, в частности раздражительность, резкие боли в животе, а также почечная и печеночная недостаточность, указывают на возможное отравление композитора именно свинцом.

Георг Фридрих Даумер, главный воспитатель и учитель Каспара, оставил интереснейшие записки.

Юноша попал к нему совсем больным: у него подергивались лицо и конечности, он пугался резких звуков и яркого света. Но, в отличие от всех известных истории случаев, городской Маугли в несколько недель выучился связно говорить, приобрел навыки письма и счета. Теперь он мог рассказать о себе.

История его была проста и ужасна. Сколько он себя помнил, его держали в низком темном помещении, похожем на клетку, где он мог лишь сидеть. Иногда он впадал в сон, возможно, его одурманивали опиумом, а проснувшись, находил рядом с собой хлеб и кувшин воды, а на себе чистую одежду. Потом стал появляться человек, научивший простых слов и писать свое имя. Однажды человек провел его через лес, вывел на дорогу, дал в руки письмо и показал, куда идти.

Даумер стал лечить его прогулками, верховой ездой, теплыми ваннами, тишиной и покоем, легкими работами в саду или в столярной мастерской.

Хотя письмо к ротмистру представляло Каспара простолюдином, Даумер обратил внимание на его изящные нерабочие руки. Постепенно издерганный и напуганный дикарь стал приходить в норму, и туг обнаружились совершенно необычные, почти сверхъестественные способности. Даумер методично записывает: «От мясной пиши у него были приступы лихорадки, растительные кислоты вызывали сыпь и раздражение, к сладкому он чувствовал отврашение, все пряное и душистое его пугало. Он признавал только хлеб и воду. Весь его дух отличался необыкновенной чуткостью и свободой. На значительном расстоянии он чуял каплю бульона, добавленную в его водянистый суп. За 100 шагов различал по запаху несколько ягод голубики, а на половине этого расстояния мог ощутить разницу между голубикой и черникой. Его привыкшие к полумраку глаза видели в полной темноте, в которой обычный глаз не различал ни красок, ни очертаний. Ночью ему не нужен был свет, чтобы ориентироваться в доме и уверенно передвигаться, зато дневной свет его ослеплял».

Однажды ночью, когда Каспар вышел в сад, на него напал какой-то человек и сильно его ранил. 17 октября 1829 г. профессор Даумер, вернувшись домой, не нашел Каспара. Обследовав весь дом, он увидел кровь на лестнице, ведущей в подвал. Там и был найден Хаузер. От удара в висок он потерял сознание. Рана не была смертельной, но целый месяц юноша пролежал в постели.

Он рассказал, что его ударил человек, весь в черном, лицо которого было покрыто сажей. После этого случая добродушие и открытость юноши сменились недоверчивостью и грустью.

Вскоре он оставил дом Даумера, его перевезли во Франконию, в город Ансбах. Там покушение повторилось: 14 декабря 1833 г. неизвестный заманил его под каким-то предлогом в дворцовый парк, ударил кинжалом и скрылся. Истекающий кровью юноша сумел доползти до выхода, но глубокая рана оказалась смертельной.

Через три дня Каспар скончался. Ему был всего 21 год. Но перед смертью он успел рассказать, что какой-то незнакомец пообещал ему предоставить сведения о его родителях и назначил для этого свидание в дворцовом саду. А при встрече уронил на землю кошелек и папку. Когда Каспар нагнулся, чтобы поднять вещи, человек ударил его стилетом в грудь. Полиция нашла на месте преступления огромный кинжал, на лезвии которого были выгравированы череп со скрещенными костями, небольшой кошелек из красного шелка. В нем лежала записка: «Хаузер может вам сказать, кто я такой и откуда явился. Но я скажу вам сам, откуда я происхожу. Я родом с баварской границы у реки. Даже свое имя хочу я вам открыть: м.л. О.».

За голову убийцы «европейского сироты» была назначена премия в 1000 дукатов, но поиски оказались безрезультатны.

Прошло более 180 лет. Тайна Каспара Хаузера не открыта. Более того, появились новые загадки. На месте смертельного ранения Каспара Хаузера в центре Нюрнберга поставлен памятник с надписью: «Здесь один неизвестный был убит другим неизвестным».

Николая Васильевича Гоголя. На церемонии присутствовали литераторы Всеволод Иванов, Юрий Олеша, Михаил Светлов и другие. Когда вскрыли гроб, всех поразила необычная для покойника поза.

Но оказалось, что в том нет ничего удивительного. Как объяснили специалисты, первыми обычно подгнивают боковые доски гроба. Они самые узкие и непрочные. Крышка под тяжестью грунта начинает опускаться, давит на голову погребенного, и та поворачивается набок на так называемом атлантовом позвонке. Профессионалы по эксгумации утверждают, что такую позу покойников они встречают довольно часто. Однако всем известная мнительность Николая Васильевича Гоголя, его вера в загробные таинства покрыла налетом загадочности не только его смерть, но и сожжение рукописи второго тома «Мертвых душ».

Гоголь в последние годы своей жизни сильно пал духом: не принимал знакомых, оставался по ночам один, много времени проводил в молитвах, плакал, постился, думал о смерти, старался оставаться в кресле, считая, что постель будет для него смертным одром.

Перезахоронение писателя породило много толков. Посетившие могилу литераторы не обнаружили там тяжелого камня, напоминавшего очертаниями Голгофу. Не увидели они также и черного мраморного креста. Они исчезли. А через 20 лет камень появился на могиле писателя Михаила Булгакова. Тогда и вспомнили булгаковскую фразу из письма: «Учитель, укрой меня своей чугунной шинелью!» Но и это объяснилось просто. Вдова Булгакова камень обнаружила случайно среди обломков в сарае гранильщиков Новодевичьего кладбища. Зная любовь мужа к Гоголю, попросила перенести его на могилу.

Еще один интересный момент, который развенчивает миф о летаргическом сне писателя. Известный скульптор Николай Рамазанов снимал посмертную маску Гоголя. Согласно существующей технологии, на лицо умершего мастер накладывает горячий алебастр. Материал обжигает – поэтому скульптор работает в специальных перчатках. Даже если бы Гоголь и находился в летаргическом сне, он бы как-то отреагировал на разгоряченный материал, накладываемый на его лицо.

Оказывается, трагической гибели художника предшествовала громкая и некрасивая история, в которую были вовлечены многие, в том числе губернатор Тверской губернии и предводитель дворянства Вышневолоцкого уезда. Однако основными персонажами в ней были сам Венецианов, его приказчик Ларион Дмитриев и его дворовая женщина Елена Никитина.

Где было начало этой истории, установить уже невозможно, однако известно, что в 1843 г. Ларион осмелился на невиданный по тем временам шаг: написал губернатору жалобу на своего хозяина. В ней он обвинял дворовую девку Елену Никитину в том, что она находилась в недозволенной связи со своим помещиком, т. е. с Венециановым, который, кстати, к тому времени был уже давно вдовцом. Его жена, Марфа Афанасьевна, умерла в 1831-м. Ничего странного, что у него появилась женщина. (Сожительство господ со своими крепостными в то время было делом обычным, тем более в эпоху до отмены крепостного права в 1861 г.)

Но и это не все. Как бы сейчас сказали, получив «доступ к телу», Никитина стала третировать остальную дворню, и само собой – молодого приказчика.

Мы уже не знаем, как закончилась эта история для Никитиной, а вот для Лариона последствия оказались более чем плачевными. Губернатор на жалобу отреагировал письмом на имя уездного предводителя вышневолоцкого дворянства, в котором есть и такие строчки: «При сем прошу не оставить и обратить внимание на поведение г. Венецианова относительно дворовой женщины Никитиной». В результате Лариона заключили в острог и впоследствии осудили «за бродяжничество и несправедливую жалобу на помещика своего». Он был приговорен к наказанию плетьми и возвращен обратно «в вотчину», другими словами, своему хозяину Венецианову. Последний же решил

отделаться от своего бывшего приказчика радикальным способом – отдал его в солдаты.

Есть во всей этой истории и достаточно нелицеприятные эпизоды, которые могли повлиять на финал жизни Венецианова и говорящие о большом накале конфликта. Художник, увековечивший на своих полотнах простых русских крестьян, сам в своем кабинете лично выпорол розгами Лариона.

Что касается Елены Никитиной, то в том же 1843 г. Венециановым были написаны две картины – «Крестьянская девушка» и одна из лучших его поздних работ – «Девушка с васильками». Писал он девушек и позже. Из этого вполне можно сделать вывод о том, что кто-то рядом мог вдохновлять пожилого художника на дальнейшее творчество.

Возвращаясь к злополучному 1847 г., зададимся вопросами. Почему кучер Агап «выпал» из саней и остался жив, оставив своего хозяина в беде? Почему лошади вдруг понесли? Но самое странное в этой истории то, что Венецианов не смог выпрыгнуть из саней, каким-то образом запутавшись в вожжах. Причем он запутался так сильно, что лошади его волокли еще несколько верст, даже когда его выбросило из возка… Как-то все это маловероятно.

В книге «А.Г. Венецианов. Статьи, письма, современники о художнике», изданной в серии «Мир художника» в 1980 г., имеются воспоминания дочери Александры, в том числе и с описанием 4 декабря, где она говорит, что «кучер потерял силы удерживать лошадей, его первого сбросило на дорогу, и он, лежа (выделено автором), видел, как повозку свалило на бок и батюшка имел духу, схватил вожжи, когда тройка неслась, потом сваливает батюшку не совсем на дорогу, но, волоча его и ударяя обо что встречалось и, наконец, сбросив так, что он остался на дороге без дыхания».

Оставим без комментариев этот подробнейший рассказ кучера Агапа – ведь именно с его слов пишет Венецианова. Но он не только не убеждает, а скорее, наоборот, вносит сомнение в то, что именно так все и имело место.

Возникает предположение, что происшедшее с Венециановым – дело умысла. Ведь Агап и Ларион были знакомы, даже, вполне возможно, были друзьями или родственниками. А может быть, не только приказчик, но и кучер также пострадал от самоуправства хозяйской фаворитки.

Тогда то, что произошло с Венециановым, не простое «дорожнотранспортное происшествие», а хорошо спланированное и организованное убийство, так сказать, сельская месть.

Кроваво начиналось его более чем двадцатилетнее царствование, и еще одной крови – в конце его – Александр не хотел.

Стоит вспомнить, наверно, и то, что император по своим убеждениям и вере не был православным в полном смысле этого слова: пройдя через увлечение религиями Востока, он навсегда сохранил, например, веру в переселение душ и многократность жизней человека на Земле…

Вторая ночь, оставившая неизгладимый след в жизни Александра, – брачная. С самого детства он был любимцем своей великой бабки Екатерины. И стоит ли удивляться, что от внимания чрезвычайно опытной в любовных делах императрицы не ускользнул момент, когда юношу начали мучить плотские страсти. Еще беспредметные, на уровне, по свидетельству его воспитателя, ночных поллюций и не вполне приличных шалостей с лакеями и камердинером… Получив доклад у воспитателя, Екатерина осталась довольна. Перед ней открылась возможность и в этой сфере поопекать внука. Что она и сделала, вызвав в октябре 1792 г. из Бадена четырнадцатилетнюю принцессу Луизу, которой предстояло стать со временем русской императрицей Елизаветой…

Бракосочетание состоялось спустя год, 23 сентября. «Боже, как она прекрасна! – записывает Александр через два дня после свадьбы в своем дневнике. – Я никогда не смогу забыть этой ночи, в которую не сумел, не смог прикоснуться к ее белоснежному атласному телу, слишком прекрасному, чтобы возбуждать тот огонь, что рождали во мне русские женщины одним видом своим… Неужто глупо выглядел я в ее чудных синих очах?. О нет, она поняла меня прекрасно, более чем кто-либо…»

Юный Александр и не подозревал, сколько боли и разочарования принесет ему в грядущие годы его очаровательная белокурая жена…

Елизавета, едва появившись при русском дворе, произвела неизгладимое впечатление не только на Александра. Тогдашний любовник шестидесятилетней Екатерины Платон Зубов, рискуя потерять свое фаворитство, начал буквально преследовать бывшую немецкую принцессу. Александр был достаточно умен, чтобы заметить это, и достаточно азартен и ироничен, чтобы вслух, публично, на одном из приемов сообщить о влюбленности Зубова в его жену. Разумеется, Екатерине доложили… Опытная в чувственных делах, она решилась «излечить» своего любовника от роковой страсти способом, который только ей, пожалуй, и мог прийти в голову: устроив Зубову тайное свидание с Елизаветой…

Александру тогда так и не было суждено узнать об этом – в отличие от всего остального двора.

Лишь спустя много лет тайное стало для него явным, и Александр понял, что отнюдь не со всеми мужчинами его супруга так же холодна, как с ним… Как-то, войдя без предупреждения в спальню императрицы Елизаветы, он застал ее в страстных объятиях некоего ротмистра Охотникова… Между супругами состоялся долгий и тяжелый разговор. После него Александр записывает несколько слов в дневнике: «…Она сообщила мне о своей новой беременности – не от меня – и выразила желание уйти… Мне удалось убедить ее не допускать публичного скандала, возбудив чувство долга… Бог с ней».

Не так уж, возможно, и трудно было ему в тот момент простить супругу, поскольку его собственный бурный роман с фрейлиной Нарышкиной находился в самом разгаре…

Ну а что же третья ночь? Вот в ней-то и кроется главная тайна смерти императора.

В дневнике Александра I запись об этой ночи – одна из последних. Все, что касается третьей ночи, составлявшей, по его же словам, важнейшую часть собственной биографии, никак им не раскрывается и не комментируется. И все же таинственная ночь была или, по крайней мере, должна была быть.

И Александр, судя по его прежней записи в дневнике, знал о ней заранее…

Вспомним: этой ночи, храняшей тайну смерти Александра, предшествовали почти двадцать лет его царствования. Вместили эти годы взлеты и падения, триумфы и унижения императора. Отправлен в ссылку Сперанский, вместо предполагаемой отмены крепостного права после победы над французами в войне 1812 г. – военные поселения, жестокая аракчеевшина. К тому же бывшие близкие друзья точат на императора кинжалы. Как тут не прийти в отчаяние? Не отпускают мысли о тшете усилий, о черной неблаговарности окружаюших и народа, для которого, по мнению Александра, он творил только добро. Или он неправильно толковал само понятие добра?

И все-таки жила в нем надежда на спасение – спасение собственной души. Но от него требовались решительные действия.

К началу сентября 1825 г. Александр втайне от окружения подготовил все документы, необходимые для отречения от престола. Конверт с подготовленными бумагами был вручен московскому архиепископу Филарету лично императором со словами: «Хранить до моего личного востребования… В случае моего исчезновения (на самом конверте было написано «кончины») вскрыть…»

По письменному свидетельству отца Филарета, слова о возможном исчезновении привели его в некоторое замешательство. Спросить, однако, что именно подразумевает государь, Филарет не решился. Следующим шагом Александра было примирение с женой. В тот период Елизавета была очень больна, врачи рекомендовали ей отправиться в Европу с ее знаменитыми грязевыми лечебницами. Однако, глубоко тронутая вниманием мужа, она, услышав, что Александр намерен в первой половине сентября отбыть в Таганрог, с тем чтобы никогда более не возвращаться в столицу, изъявила желание ехать с ним. В ночь на десятое сентября между супругами состоялся долгий и тайный разговор, о содержании которого в дневнике императора не сохранилось ни одной записи. Через два дня Александр отбыл в Таганрог, один, без свиты… Елизавета отправится вслед за мужем спустя десять дней.

Было еще одно место кроме Таганрога, где ждали императора: Александро-Невская лавра. Заехав туда по дороге, император сразу уединился с монахами. Вот примерно с этого момента и вступают в противоречие официальная версия дальнейших событий в жизни государя и тайно хранимые свидетельства, найденные в архивах лавры в пятидесятые годы уже XX в.

По официальной версии, Александр продолжил свой путь в Таганрог один. По записям, сделанным со слов кучера, доставившего туда императора, вместе с ним был отвезен в Таганрог и тайно поселен в маленьком домике, где обосновалась императорская чета, тяжелобольной монах, с величайшей осторожностью уложенный в карету Александра и сопровождаемый еше одним монахом…

В пользу свидетельства кучера говорит, во всяком случае, тот образ жизни, который избрали царственные супруги. В их маленьком одноэтажном домике, чрезвычайно скудно обставленном лишь самым необходимым, не было никакой прислуги, если не считать старого сторожа, присматривающего за садом, – Федора. Впрочем, готовясь к приезду Елизаветы, Александр сам расчистил садовые дорожки. Сам передвигал мебель в доме, приделывал лампы, вколачивал гвозди, развешивая картины. А после приезда жены ухаживал за ней тоже без посторонней помощи…

Трудно было представить себе образ жизни более замкнутый и более нетрадиционный для императора. Все это невольно наводит на мысль о том, что дом, в который не допускали посторонних, хранил какую-то тайну.

Далее официальные документы сообщают, что во время прогулки в конце октября Александр простудился и заболел, слабея день ото дня… 19 ноября, хмурым и пасмурным утром, ровно в 10 часов, было объявлено о его кончине. Но вот еще одно свидетельство – неофициальное, принадлежащее тому самому Федору, присматривавшему за императорским садом и там же в саду проживавшему в маленькой сторожке. Записано с его слов дьячком Ореховского храма, что под Таганрогом.

…Ночь с 18 на 19 ноября стояла холодная и ветреная. Около полуночи Федор возвращался домой с внучкиных именин, по его клятвенному утверждению, «совершенно тверезый, поскольку отродясь ничего употреблять ему было невозможно из-за фурункулов, шедших после любой сивухи по всему телу» (надо полагать, Федор страдал выраженной аллергией на алкоголь).

Чем ближе подходил старик к саду, тем сильнее разыгрывалась непогода, ветер буквально валил его с ног. И вдруг все стихло.

Изумленный внезапностью перемены в погоде, сторож огляделся. Неожиданно весь сад осветился невероятным «диавольским» светом. Подняв голову к небу, Федор увидел громадный голубоватый шар, «вылепленный», по его словам, как бы из огня, от него-то и сделалось в саду светло, как днем…Ноги у старика подкосились от страха, и все дальнейшее он наблюдал, лежа за кустом. А наблюдать, судя по всему, было что!

пишет в поэме «Струфиан» известный русский поэт Давид Самойлов.

Уникальность некрополя Пирогова – неоспорима. Во-первых, ни в одной стране мира, где нынче покоятся забальзамированными тела исторических деятелей – Ленина, Хошимина и Ким Ир Сена, – нет примера столь длительного (более ста лет) сохранения в «нормальном» состоянии останков. Во-вторых, речь идет о мавзолее, который был создан в глухой провинции, в имении покойного – селе Вишня Винницкой губернии.

Как же удается столько лет сохранять тело человека, впервые в мире применившего эфирный наркоз при хирургических операциях, автора знаменитой книги «Основы общей военно-полевой хирургии»? Этот вопрос до сих пор остается открытым.

И зная некоторые детали из истории его болезни и смерти, подробности процесса бальзамирования в студеном декабре 1881 г., невольно восхищаешься талантом ученика Николая Ивановича – Давида Выводцева. Именно книга Д. Выводцева «О бальзамировании», которую благодарный ученик подарил своему учителю, и заставила жену Пирогова Александру Антоновну еще при жизни мужа, умиравшего от неизлечимой болезни, принять решение о сохранении его тела. «Милостивейший государь Давид Ильич, – пишет она письмо Выводцеву, – извините великодушно, если я Вас обеспокою моим печальным известием… Не сочтете ли Вы за труд, когда Господу Богу будет угодно призвать к себе

Николая Ивановича, приехать в с. Вишню и набальзамировать его тело, которое я хотела бы сохранить в нетленном виде для меня и потомков». Выводцев дал согласие, написав супруге Пирогова, что для этого нужно приготовить спирт, глицерин, тимол…

Когда 5 декабря 1881 г. Н. Пирогов скончался (Святейший синод уже дал согласие жене на то, чтобы не предавать Николая Ивановича земле, как велит христианский обычай), Выводцев приехал в усадьбу. К тому времени из Вены доставили труну, заблаговременно заказанную Александрой Антоновной. В ней, как утверждают сотрудники музея, он лежит и по сей час.

Только на четвертый день после смерти Выводцев приступил к бальзамированию. Ему помогал фельдшер. Процесс, при котором присутствовал священник, длился несколько часов. Когда близким было дозволено войти в комнату, они увидели покойного отца и мужа словно спящим. Таким он сохранялся более шести десятков лет! Вплоть до 1944–1945 гг., когда сразу же после освобождения Винницы от немецких захватчиков по приказу Ворошилова началась подготовка к первой ребальзамации тела легендарного хирурга. Всю войну, к слову, оно находилось в усадьбе, немцы его не тронули.

Любопытны детали, которые говорят о высоком мастерстве Д. Выводцева и уникальности его методики бальзамирования. Он оставил в неприкосновенности и мозг, и внутренние органы. По сей день на теле Николая Ивановича остались следы лишь нескольких надрезов – в области сонной артерии и паха. Используя закон физики о сообщающихся сосудах, ученик Пирогова заполнил под давлением крупные кровеносные артерии покойного особым раствором, который и обеспечил сохранность тела более полувека.

По всей вероятности, такой поразительный эффект достигнут и благодаря тому, что Пирогов был человеком «мелкой кости». Он никогда не страдал тучностью, был всю жизнь худощавым и подтянутым. И что, видимо, тоже существенно – в мир иной он, по сути, ушел от голодной смерти.

Заболел Пирогов неожиданно, когда уже проживал постоянно в своем имении Вишня. В верхней части челюсти образовалась язва. Как оказалось позже – злокачественная.

Усыпальница Николая Пирогова находится нынче как бы в подвальной части церкви-некрополя, построенной более ста лет назад на краю сельского кладбища. Именно тут Александра Антоновна предусмотрительно купила у деревенской общины под мавзолей мужа кусок земли за 200 рублей серебром. Здесь все ухожено, все в цветах, которые так любил знаменитый хирург.

В ритуальной церкви-некрополе над усыпальницей – прекрасный иконостас, старинные иконы. Ее реставрировали, а фактически воссоздали заново в соответствии со специальным постановлением Совета Министров УССР в 1980-х гг. Оно появилось после того, как здесь побывал в 1978 г. министр здравоохранения СССР академик Борис Петровский и увидел, в каком плачевном состоянии находится сооружение. В тот год сюда прибыла группа специалистов из уникального Московского центра по проблемам бальзамирования. Тело Пирогова решено было первый раз за все послевоенные годы отправить в лабораторию при мавзолее В.И. Ленина. И потом – в 1994-м и позднее ребальзамацию проводили московские специалисты.

Увы, в последние годы это вызвало бурю политических кривотолков: мол, москали, Россия хотят забрать у нас Николая Пирогова.

– Было очень неприятно читать, – заметила Зинаида Мартынова, главный хранитель «Пироговки», – явно несправедливые упреки в адрес наших московских коллег.

Как тут не вспомнить слова, которые еще в 1920-е гг. звучали с трибун съездов украинских врачей: «Пирогов принадлежит не только той стране, в которой родился, – он принадлежит мировой медицине. На долю же и честь Украины выпала миссия сохранить его останки».

Так, в ночь перед Бородинской битвой Алексей Петрович предсказал своему другу, молодому генералу Кутайсову, что тот найдет свою смерть «от пушечного ядра».

Предсказание сбылось: на другой день Кутайсов был убит 6-фунтовым ядром.

А накануне сражения под Лейпцигом, желая ободрить барона Остен-Сакена, Ермолов сказал ему: «Не робей,

Митя. Пули для тебя еще не отлито… Да и вообще никогда не будет отлито!» Дмитрий Ерофеевич Остен-Сакен прослужил в армии больше полувека, прошел 15 военных кампаний, участвовал в 92 боевых делах, украсил себя полным набором всех мыслимых военных наград и. не получил за все время ни единой царапины!

Отставленный от службы, Ермолов поселился в Москве, в собственном доме на Пречистенке, и здесь, уже после Крымской войны, его как-то навестил капитан артиллерии Берг, участник севастопольской обороны. В летах они разнились на полвека с лишним, однако это не помешало их обоюдной приязни, переросшей вскоре в настоящую дружбу. На протяжении многих месяцев они встречались чуть ли не каждый день, но весной 1859 г. вынуждены были расстаться: Николай Берг получил назначение военным наблюдателем в Италию, где назревал вооруженный конфликт между Австрией, Францией и Сардинским королевством. «Генерал, – писал Берг, – выслушал известие о моем отъезде с одушевлением, как если бы ему подлили в кровь молодости.»

– Езжай, Коля. Езжай! Потом все расскажешь. Как только вернешься в Москву – сразу же ко мне. Слышишь? Буду ждать!

Ермолову шел уже 83-й год. Ему стоило немалого труда перемещать громоздкую свою массу даже в пределах четырех стен, и сердце капитана вдруг болезненно сжалось: «А дождется ли?..» Непрошеные слезы сами собой брызнули из его глаз.

– Ну? Ты что это? – генерал положил тяжелую свою ладонь ему на плечо. – Думаешь, не дождусь? Помру?.. Нет, Коля! Еще свидимся. Непременно. Два года у меня есть.

Война в Ломбардии закончилась неожиданно скоро. Берг возвратился в Москву. Генерал его ждал, облаченный ради торжества в мундир с анненской лентой. Шумно дыша, он с усилием приблизился к письменному столу, долго возился с ключом, извлек на свет какие-то бумаги…

– Сейчас, Коля, ты кое-что выслушаешь, – объявил он, с облегчением опускаясь в обширное и глубокое кресло, сделанное когда-то по специальному его заказу. – Пятьдесят лет я молчал, ибо таков был данный мною обет. А теперь уже срок вышел.

«И я, – писал Николай Берг, – услышал повествование совершенно фантастическое.»

Случилось это в 1809 г. Генерал-майору Ермолову, тогда человеку совсем еще молодому, поручено было произвести некое служебное дознание в городке Жавтень Подольской губернии. Генеральская бричка долго тащилась по непролазной грязи, пока наконец Алексей Петрович не добрался до места. Запалив свечи, Ермолов разложил на столе привезенные бумаги, набил трубку и предался задумчивости. Вдруг повеяло будто бы сквозняком, пламя свечей согласно качнулось. Генерал поднял глаза. Посреди комнаты стоял некто – седовласый, «в мещанском сюртуке».

– Открой-ка чернильницу, – велел он Ермолову. – Чистая бумага перед тобою. Обмакни перо.

Сам не зная почему, генерал повиновался. «Мещанин» же, которого седые космы делали странно похожим на постаревшего льва, продиктовал первую фразу:

– Подлинная биография. Писал генерал от инфантерии Ермолов.

«Как? – мелькнуло в мозгу Ермолова. – Почему генерал от инфантерии? Ведь я пока всего лишь.»

А незнакомец между тем продолжал:

– Июля 1-го числа 1812 г. Высочайшим указом назначен начальником штаба 1-й Западной армии.

«Что за чушь? Не знаю я ни про какой такой штаб. И к тому же год сейчас 9-й, а не 12-й!..» Рассудок его пытался бунтовать, но рука, будто живя собственной и подвластной лишь голосу незнакомца жизнью, выводила новые и новые строки.

«…в 1817 г. отправился чрезвычайным и полномочным послом ко двору Фет-Али-шаха.»

Седой диктовал, генеральское перо едва поспевало за ним. Долго ли, коротко ли все это длилось – Ермолов не знал. Он утратил чувство реальности… Наконец на бумагу легло самое последнее: число, месяц и год его смерти.

– Вот и все, – сказал «мещанин». – Теперь мы с тобою расстанемся… до времени… Но прежде ты должен обещать мне, что будешь молчать о сегодняшней нашей встрече ровно пятьдесят лет.

– Обещаю, – тихо вымолвил генерал.

Снова будто сквозняк прошелестел по комнате. Пламя свечей качнулось. И прозвучало затихающее, чуть различимо: «Так помни – пятьдесят лет!..»

Минуту-полторы Ермолов сидел как в оцепенении. Затем, очнувшись, резко встал и рывком распахнул дверь в соседнюю комнату: попасть в ермоловский кабинет можно было только через нее. Писарь и денщик, совсем было расположившиеся ко сну, воззрились на генерала в искреннейшем недоумении. «Седой?.. Никак нет, барин! Вот вам истинный крест, никто тут не ходил. Да и кому ж ходить, ежели наружные двери давно заперты?»

Ермолов вернулся в кабинет, еще раз перечитал написанное, осенил себя крестным знамением и погасил свечи.

«Честно признаться, – писал потом Берг, – я по первости не поверил ермоловскому рассказу, сочтя его старческой смесью фантазий с отдаленными воспоминаниями. Генерал, однако ж, угадал мои мысли. Не говоря ни слова, он выложил передо мной листы – те самые, которые достал еще раньше из ящика своего стола.»

Желтый цвет бумаги говорил о почтенном ее возрасте. Почерк был несомненно ермоловский, по-молодому твердый, хотя чернила изрядно выцвели. «Подлинная биография.» – прочел Берг. На последующих пяти страницах повествовалось о жизненном пути Ермолова, о его вынужденной отставке, «московском» периоде, о Крымской войне, воцарении Александра Николаевича. В сильнейшем волнении Берг уже начал читать о предстоящей крестьянской реформе, но генеральская ладонь заслонила вдруг последний абзац.

– Это ты потом прочтешь. Ну., сам знаешь когда.

Некоторое время оба молчали. Затем капитан спросил:

– Алексей Петрович. А вы б узнали сейчас того «мещанина»?

– Еще бы! Так полвека и стоит перед глазами.

– Ну и… Каков же он из себя?

Генерал с усмешкой тряхнул седой шевелюрой:

– Видишь эту гриву? Так вот я и есть – ОН.

В жизни Дантеса, внешне респектабельной и благополучной, всегда присутствовала мучительная память о той роковой дуэли. Если даже на минуту встать на сторону друзей Дантеса, объяснивших все дикой ревностью поэта, его оскорбительным письмом Геккерену-старшему, Дантес был виноват перед Пушкиным и его потомками хотя бы в том, что ухаживал за Натали открыто, на глазах у всего света, что домогался близости с ней на специально подстроенном Идалией Полетикой (подругой Натали) свидании.

Даже сыну Дантеса приходилось расплачиваться за страшный поступок своего отца. Один из русских в Париже предлагал ему выйти к барьеру на тех же кровавых условиях, на которых дрался Пушкин с Дантесом (двадцать шагов между противниками).

И еще одно наказание. Несмотря на природную красоту и внешний лоск, несмотря на блестящую карьеру, Дантес, всегда пользовавшийся успехом у прекрасного пола, так и не смог полюбить ни одну женщину. (Скорее всего, это было связано с его нетрадиционной сексуальной ориентацией и необходимостью притворяться всю жизнь.) Вынужденная женитьба на Е.Н. Гончаровой была первой и последней в его жизни.

Вот как описал всё происходящее Василий Андреевич Жуковский: «Вместо того назначенную для отпевания церковь переменили, тело перенесли в неё ночью, с какою-то тайною, всех поразившею, без факелов, почти без проводников; и в минуту выноса, на который собралось не более десяти ближайших друзей Пушкина, жандармы наполнили ту горницу, где молились об умершем, нас оцепили, и мы, так сказать, под стражей проводили тело до церкви».

К тому, что никто точно не может сказать, где могила Пушкина, приложил руку его давний недруг – начальник жандармов Александр Бенкендорф. Согласно некоторым исследованиям, именно этот человек принимал непосредственное участие в организации убийства поэта, а значит, ему было выгодно спрятать тело. Отпевание больше напоминало военную операцию, поскольку церковь в последнюю минуту переменили, гроб выносили ночью, даже факелами не подсвечивали, а горница, в которой собрались молящиеся о покойнике, была оцеплена жандармами.

Панихиду пели над заколоченным ящиком, в котором был гроб, а затем «груз» отправили вместе с угодным императору Тургеневым в Псковскую губернию.

Вопрос о том, где похоронили Пушкина, поднимался и в первые месяцы после его смерти. В обществе ходили всевозможные слухи и домыслы, но прямо высказать свое мнение никто не смел. За все эти годы несколько раз предоставлялся случай открыть гроб и провести эксгумацию тела, но до сих пор это не было сделано.

Сначала никто не докапывался до сути, где похоронен Пушкин Александр Сергеевич, потому что не решался бросить вызов власти.

В августе 1953 г. на могиле поэта в Святогорском монастыре начались капитальные работы по укреплению памятника. Директор заповедника «Пушкинские Горы» С. Гейченко провел раскопки и открыл гроб. Этот человек не осмелился прямо высказать свои мысли, а лишь в очень осторожной и зашифрованной форме сообщил, что тело ничем не напоминает великого поэта.

Если бы тогда отправили на экспертизу сохранившиеся волосы, то уже тогда возникла бы загадка: где похоронили Пушкина по-настоящему? А решать ее не очень-то хотелось. Гейченко отправил в музейный фонд лишь кусочек отколовшегося от гроба дерева и гвоздь, а вот волосы не тронул.

«Прах Пушкина сильно истлел. Нетленными оказались волосы», – вот и всё, что написал обо всем этом археолог П.Н. Шульц. Почему-то он не увидел пулю в крестце поэта, которую Далю было запрещено вытаскивать. Может быть, про неё он не упомянул, поскольку она до сих пор находится в останках поэта – но не тех, что хранятся в Святогорском монастыре?..

После эксгумации останков можно было бы раз и навсегда решить вопрос: «Кто захоронен в поселке Пушкинские Горы?»

В этой истории очень много белых пятен. Найдутся ли ответы на многочисленные вопросы?

Дуэль. Рисунок пером М.Ю. Лермонтова. 1832–1834 гг.

В мае 1886 г. обе женщины покинули городок. Через пять лет «вюрцбургская затворница» умерла. А по прошествии еще ста лет ЮНЕСКО объявило 1991 г. годом ее имени.

Елена Петровна Блаватская родилась 12 августа 1831 г. в Екатеринославле. Среди предков были французы, немцы, русские. Во время крещения маленькой Елены на священнике загорелась одежда, несколько человек получили ожоги.

Сама же Елена была не по годам развитым ребенком и с детских лет обращала на себя внимание тем, что не признавала никаких авторитетов и не терпела дисциплину. Уже в раннем возрасте у нее проявились, как бы сейчас сказали, паранормальные способности, а тогда ее считали ребенком-медиумом. Например, она могла очень легко внушить своим товарищам по играм, что они тонут, и все дети бросались на песок, крича изо всех сил, уверенные, что они и вправду тонут в море.

7 июля 1848 г. Елена фон Ган выходит замуж за генерала Блаватского, старше ее в три раза, вице-губернатора Ереванской губернии. С помощью этого брака молодая девушка решила побыстрее избавиться от родительской опеки. В октябре 1848 г. она избавилась и от опеки генерала, совершив побег за границу. Она отсутствовала на родине десять лет. И лишь в 1859 г. Блаватская возвращается к своей сестре и отцу в имение Ругодево в Псковской губернии, а летом 1860-го приезжает на Кавказ, где живет пять лет. Пережив за это время жесточайший духовный и физический кризис, она смогла полностью научиться управлять своими аномальными способностями.

Тогда-то с ней и произошел случай, который цензура прошлых лет изъяла из всех ее биографий, да и в наше время он старательно замалчивался. А дело в том, что Блаватская встретилась с митрополитом Новгородским и Санкт-Петербургским, бывшим экзархом Грузии, преосвященным Исидором. Зная, что Блаватская «обладает столь странной силой», он очень долго с ней общался, сказав ей на прощание следующее: «…Мало ли неизведанных сил в природе? Но узнавать их не воспрещено, как не воспрещено и пользоваться ими. Бог да благословит вас на все хорошее и доброе».

После 1865 г. Блаватская уезжает из России, ненадолго приехав домой лишь в 1868 г. В третий раз ее видят здесь в мае 1872 г., а в марте 1873-го она отплывает на пароходе из Одессы в Париж. Больше Елена Петровна никогда родину не увидит. 8 мая 1891 г. она скончалась в Лондоне. Ее тело кремировали в Уокингском крематории графства Суррей.

В общей сложности Елена Петровна путешествовала более двадцати лет. Легче сказать, где она не была, чем перечислить все ее маршруты. За это время она изучила всевозможные оккультные общества, прошла немало посвящений в самых закрытых орденах и школах. Египетские копты, мексиканские нагвали, североамериканские шаманы, бакинские гебры – все принимали ее как своего человека и передавали ей опыт бесчисленных поколений. Мексика, Южная Америка, Цейлон – с 1852 по 1854 г. Индия, Япония, Тибет – с 1865 по 1871-й.

Елена Петровна сражалась добровольцем в армии Гарибальди против французских войск. В том историческом сражении 1867 г. она получила два перелома на левой руке от удара сабли, а в правом плече, как и в ноге, у нее застряли мушкетные пули, когда она выносила убитых и раненых с поля боя.

4 июля 1871 г. Блаватская оказывается на корабле, который потерпел крушение вблизи острова Специе в Эгейском море. Смертельно заболевает в Индии и Тибете. В общем, как однажды она выразилась, вся ее жизнь прошла «под цыганской палаткой».

Когда Россия вступила в войну с Турцией, в конце 1876-го и в течение всего 1877 г., она пишет разгромные статьи в американские газеты, выступая против антиславянских выпадов. Пока шла война, Елена Петровна все время высылала деньги на нужды русских раненых, даже ее гонорары за литературные труды шли туда же – на Красный крест и на бараки кавказских раненых.

Сойдя 7 июля 1873 г. на Американский континент, она решает объединить полученные ею знания в одну философскую концепцию.

После убийства Линкольна ее включают в комиссию из трех человек по расследованию этого преступления. Познакомилась Блаватская и с Уильямом Куаном Джаджем, молодым ирландским юристом, благодаря которому новое движение быстро завоевало Америку. А называться оно стало – теософия (божественная мудрость).

7 сентября 1875 г. Блаватская, Олькотт и Джадж вместе с еще несколькими людьми основали так называемое Теософское общество, задачей которого было распространение древних учений, причем основным направлением считалось исследование неизвестных законов природы и скрытых в человеке сил.

В сентябре 1877 г. в Нью-Йорке была опубликована крупная работа Блаватской «Разоблаченная Исида». В ней рассматривались история, распространение и развитие различных наук, происхождение разного рода психических феноменов.

Теософские общества стали образовываться не только в Америке, но и в Европе. А в декабре 1878 г. Блаватская и Олькотт отправились в Бомбей и там также основали Теософское общество. В этом сложном деле им помогал издатель газеты «Пионер» в Аллахабаде Альфред Перси Синнет. В мае 1882 г. в Южной Индии, в Адьяре, недалеко от Мадраса, было куплено поместье, куда и переехало Теософское общество.

20 февраля 1884 г. Блаватская вынуждена отплыть в Европу: сначала в Ниццу, потом в Лондон, затем в Германию, где ее и настигает пресловутое «Дело Куломбов».

В мае 1884 г. правление Теософского общества отказало супругам Куломбам, которые должны были поддерживать порядок в помещениях общества, за «недостойное поведение и злоупотребление денежными средствами». Тогда, по инициативе шотландского иезуита Патерсона, подкупленная им чета разыграла целый спектакль с подложными письмами и столярными сооружениями, при помощи которых якобы мадам Блаватская «обманывала доверчивых простаков…».

На основании этого Общество психических исследований в декабре 1885 г. заклеймило в своем докладе Блаватскую как «одного из совершеннейших, гениальнейших и интереснейших мошенников в истории». Вдобавок Блаватская была объявлена русской шпионкой. Даже в далекой Австралии, в мельбурнской газете «Эйдж» от 12 сентября 1885 г. в статье «Теософское общество: интриги русских или религиозная эволюция?» было сказано: «.политические интересы России лежат в основе “сложной системы вранья”, разработанной госпожой Блаватской».

Целый век этот вердикт кочевал по книгам, энциклопедиям и средствам массовой информации. Еще в 1980 г. в Ленинграде на международной конференции преподавателей современных языков в высшей школе был поднят вопрос о письмах Блаватской «на предмет возможного подлога». Затем в 1986 г. было выпущено пресс-коммюнике, предназначенное для ведущих газет и журналов Англии, Канады и США. Начинается оно со слов: «Согласно новейшим исследованиям, госпожа Блаватская, основательница теософского общества, была осуждена несправедливо». В конце отчета криминалисты и эксперты, руководители исследовательских лабораторий написали, что они просят прощения за то, «что нам потребовалось сто лет для подтверждения правоты этих слов». К сожалению, от России данная информация оказалась скрыта.

От всех треволнений в феврале 1885 г. Блаватская тяжело заболевает, 31 марта ее увозят в Неаполь, и она навсегда покидает Индию. «Я не хочу жить ни в одном из крупных европейских центров… Вюрцбург мне нравится…» Блаватская хочет жить без огласки и работать над «Тайной доктриной» (1888).

К сожалению, «Вюрцбургская затворница» и здесь не осталась без внимания. А благодарить за это надо Всеволода Соловьева, брата знаменитого философа Владимира Соловьева. Познакомились Блаватская и Соловьев в 1884 г. в Париже, и когда он навестил Елену Петровну в Вюрцбурге, она с радостью его приняла. Почти полтора месяца она передавала ему накопленные ею знания, с августа по сентябрь 1885 г., а уже через год в письме к Синнету от 3 марта 1886-го она назовет Соловьева «Яго теософии».

Что же произошло? А дело в том, что Соловьев буквально изнывал от нетерпения выпытать оккультные тайны и изводил Блаватскую просьбами. Решив, что «Старая леди» просто не хочет научить его, затаил на нее обиду. По возвращении в Россию он сделал все, чтобы опорочить имя Блаватской.

А город Вюрцбург, мало чем примечательный, в истории человечества останется, с одной стороны, как место, где зародилось одно из самых уникальных философских произведений, не имеющее аналогов в мире.

Но с другой стороны, Вюрцбург всегда будет напоминать, что рядом с гениальными личностями в мире процветают зависть и злоба, а рядом с высокой духовностью зарождаются и «духовные Франкенштейны».

Жестокость преступления насторожила сыщиков знаменитого Скотленд-Ярда. Но дело «повисло», а в ночь на 31 августа того же рокового года страшной смертью, очень похожей на гибель Марты, умерла еще одна лондонская «дама легкого поведения» – Энни Николс: ее горло было перерезано от уха до уха. Но на этом Джек Потрошитель не успокоился: уже 8 сентября от его рук погибла еще одна проститутка – Энни Чемпен. А 30 сентября он убивает уже двух «дам» за ночь, причем на сей раз жертвы были вскрыты от горла до промежности, что навело английских следователей на мысль, что Потрошитель (уже получивший свое имя от вездесущих английских журналистов) является человеком осведомленным в медицине или, по меньшей мере, листавшим анатомический атлас – настольную книгу любого хирурга.

Полиция сбилась с ног, но преступник был неуловим. И только тогда, когда убийца буквально вывернул наизнанку в кромешной лондонской ночи еще одну проститутку по имени Мери Келли, во тьме забрезжил лучик света. В поле зрения Скотленд-Ярда попал практикующий в восточной части Лондона русский фельдшер, представлявшийся в разных обстоятельствах под несколькими фамилиями: Острогов, Педоченко, Коновалов… Он прибыл в Англию из Франции, где также подозревался в убийстве проститутки! Да и все свои убийства Джек Потрошитель совершал именно в Восточном и близких к нему районах Лондона.

Казалось бы, круг сомкнулся и должна наступить развязка, но. неуловимый Джек Потрошитель скрывается на необозримых просторах Российской империи, в очередной раз сменив имя.

Как свидетельствуют архивные источники, не прошло и трех лет, как чудо-фельдшер укокошил еще одну представительницу древнейшей из профессий, теперь уже в нашей северной столице, в прекрасном Санкт-Петербурге. Но здесь в отличие от Лондона убийца был пойман – и все же ушел от суда! Он был признан судебной инстанцией душевнобольным, невменяемым и помещен в сумасшедший дом, откуда не выбрался до конца своих дней.

Приведенная большими усилиями команды «Деи Грации» в Гибралтар, она и предстала 8 декабря 1872 г. перед очами членов специальной комиссии под председательством главного прокурора города-крепости Солли Флуда.

Само следствие тянулось не один месяц. Были тщательно обследованы все помещения и оборудование бригантины, исследованы и проработаны все детали происшедшего, всесторонне обдуманы несколько версий случившегося. Вот некоторые из них.

1. Гибель членов экипажа и пассажиров произошла в результате шторма. Это могло произойти, так как во время их плавания из Нью-Йорка, по крайней мере, два раза сила ветра от норд-веста достигала свыше 9 баллов по шкале Бофорта, разгоняя большие волны, так что «Мария Небесная» могла попасть и в более жестокий шторм. Доказательством сего могут служить изодранные в клочья паруса фок-мачты и вода в трюмах. Вследствие этого капитан Бриггс был вынужден с экипажем и пассажирами срочно покинуть судно на шлюпке, которая смогла дойти до берега либо затонула. Много улик говорило и за и против. К примеру, по развязанным узлам конца, крепящего бочки с питьевой водой к мачте, можно было предположить, что одна из них была сдвинута с места не напором воды, обрушившейся на бак бригантины, а человеком, пытавшимся отвязать ее от остальных; по отсутствию на судне какой-либо приготовленной пищи можно было понять, что ее взяли с собой покинувшие парусник люди.

В пику этому, один старый капитан-парусник пришел к заключению, что оставление судна командой было инсценировано. Дело в том, что в открытом море шлюпку обычно спускают с подветренного борта, чтобы набегающие волны не разбили ее о борт и не нанесли вреда людям. А на палубе «Марии Небесной» снятые леера лежали по левому борту, в который как раз и дул норд-вест. Все это правильно. Но одного не учел старый морской волк. Что на судне была лишь одна шлюпка, стоявшая именно на левом шкафуте. Что касается второй, то ее вовсе не было. Разбитая каким-то грузом при погрузочных работах еще в нью-йоркском порту, она была оставлена там для ремонта. Было ли время у экипажа переташить наличную шлюпку с одного борта на другой в экстремальной обстановке – большой вопрос!

И все же какую-то долю правды в предположении инсценировки можно было узреть. Ведь на вопросы почему:

– трюмы бригантины оказались открытыми;

– люковые крышки носового трюма валялись на палубе перевернутыми;

– все иллюминаторы кормовой надстройки были забиты досками и брезентом;

– были открыты оба верхних световых люка кормовой надстройки;

– набор плотницких инструментов оказался в каюте первого штурмана;

– были спущены паруса грота;

– на борту судна не оказалось никаких судовых документов, кроме основного – вахтенного журнала;

– была вскрыта одна из бочек со спиртом, а также на некоторые другие, которые зачастую противоречили друг другу, не нашлось каких-либо вразумительных ответов.

2. На «Марии Небесной» вспыхнул мятеж. Мятежные матросы добрались до груза, вскрыли одну из бочек с коньячным спиртом и в пьяном угаре убили офицеров и самого Бриггса вместе с женой и ребенком. А сами, спасаясь от возмездия, ретировались с корабля на шлюпке. При этом фигурировала и улика – древняя итальянская сабля, принадлежавшая Бриггсу, который хранил ее в качестве реликвии в своей каюте. Она была найдена под койкой капитана и на клинке имела бурые пятна, отнесенные к запекшейся крови. В качестве улики не исключался и топор.

В то же время мятежниками на судне не было оставлено каких-либо явных следов насилия. А тщательная лабораторная проверка «запекшейся крови» на клинке сабли обнаружила следы коррозии металла.

Из прочих неясностей в этой версии превалировали: полная сохранность в каюте капитана драгоценных вещей, в том числе золотых медальонов его супруги, а также внешняя изоляция кормовой надстройки прибитыми к иллюминаторам досками и брезентом. Поиски мнимых мятежников на близлежаших островах и побережье ожидаемых результатов не принесли.

Итак, продолжительный и кропотливый труд многих десятков людей особой ясности в эту загадочную историю не внес, и 12 марта 1873 г. следствие по делу было прекрашено, а специальная комиссия распущена. Городской суд Гибралтара определил размер приза капитану Морхаузу – трагедия, разыгравшаяся в Северной Атлантике, принесла ему 1700 фунтов стерлингов. В то же время владелец Джеймс Винчестер был облагодетельствован возвращением ему «Марии Небесной», которая с новым экипажем на борту вскоре ошвартовалась у причала нью-йоркского порта.

На этом и закончилась бы сия печальная история, не будь столь «жареной» затронутая тема. История стала достоянием алчущей сенсаций прессы.

Писали о «пиратском следе», о вспыхнувшей на борту судна чуме или холере, о настигнувшем его гигантском кальмаре или чудовищном осьминоге, о магическом воздействии на людей черной кошки, о душевной болезни Бриггса, известной только его близким родственникам, который в порыве буйного помешательства своей саблей зарубил всех, кто был на судне, включая жену и дочь, а опомнившись, выбросил трупы в океан, сам же утонул на спущенной шлюпке.

Были случаи, когда некие авантюристы, поддавшись искушению наживы, стали выдавать себя за чудом спасшихся матросов бригантины, подтверждая или разоблачая при этом выдумки «маститых фантастов» и щелкоперов.

Со временем историю, связанную с бригантиной, забыли. И вполне могло статься, что забыли бы напрочь, если бы не случай…

Достоверно известно, что спустя 40 лет, весной 1913 г., издатель лондонского «Стренд мэгэзин» Стив Брэдли в беседе с его главным редактором Гарри Стоксом выразил неудовлетворенность утратой интереса к журналу читающей публикой: «Чтобы повысить его престижность, следует изыскать экстраординарные материалы. Мне пришла в голову идея об оживлении истории “Марии Небесной” с привлечением известных писателей и журналистов. Думается, на эту удочку клюнут многие из них».

И пишущая братия откликнулась. Один из очерков, напечатанный на страницах лондонского альманаха «Корнхилл мэгэзин», заставил доверчивого читателя поверить в реальность повествования, ведущегося якобы от лица участника приключившейся драмы. Его автором был Артур Конан Дойл.

Между тем подлинная история «Марии Целесты» закончилась печально.

В 1874 г. бывший владелец Винчестер продал ее с большим для себя убытком. А уже на следующий год судно, находясь с грузом леса близ Монтевидео, при ураганном ветре потеряла обе мачты. Восстановленная, с укрепленным корпусом, она продолжила трансатлантические плавания, пока близ острова Гаити не выскочила на полном ходу на рифы Рошелл, которые с помощью могучей океанской зыби превратили легендарное судно в груду плавающих на поверхности воды щепок.

Но, ознакомившись с вышеизложенным, читатель вправе спросить – а где же истина, какую версию можно принять за наиболее вероятную и правдоподобную?

Из компетентных источников стало известно, что по завершении затянувшегося следствия из зала гибралтарского суда бесследно исчезли наработанные материалы, включая и такой важный документ, как вахтенный журнал судна. А спустя много лет эти документы оказались у сына капитана «Деи Грации» – Гарри Морхауза, отец которого почил в 1905 г. Со слов Гарри, все эти документы были утрачены вследствие вспыхнувшего в доме пожара. Но по счастливой случайности с ними успел подробно ознакомиться племянник капитана Бриггса – Кобб, который, кроме того, детально изучил материалы следствия, сохранившиеся в архивах английского Адмиралтейства. В чем же заключалась его гипотеза?

Причиной трагедии послужил груз «Марии Небесной», представлявший собой 1700 деревянных бочек со спиртом, не вполне герметичных, а значит, пропускавших его пары, постепенно накапливавшиеся в наглухо закрытых трюмах. В результате этого 24 ноября в кормовом трюме произошел взрыв небольшой силы, и деревянные крышки остались на месте. Во избежание повторного взрыва в этом же трюме крышки с него были сняты. Вскоре пары спирта взорвались в носовом трюме, а так как он был намного сильнее первого, его отброшенные люковые крышки оказались в перевернутом положении.

Предчувствуя беду от возможных повторных взрывов, Бриггс поднял тревогу и приказал немедленно спускать шлюпку. Охватившая судно паника не способствовала разумным и четким действиям экипажа, а боязнь за жизнь жены и дочки отрицательным образом подействовала на самого капитана. В своей каюте он успел взять хронометр и секстан, но, собирая документы, забыл о вахтенном журнале. В то же время действовавший по его приказу расторопный кок успел собрать приготовленные к обеду продукты и прихватить их с собою.

Когда все уже находились в шлюпке, штурман вдруг вспомнил о компасе, а капитан, не мыслящий навсегда расстаться с судном и уверенный в скором возвращении туда всем экипажем, дал команду на доставку в шлюпку длинного каната. Матрос, посланный за компасом, в спешке сдвинул с места нактоуз, а сам прибор уронил на палубу, выведя его из строя. Не лучше обстояло с канатом, который на верхней палубе не был найден. Тогда парус грота был спущен, а деррик-фал, служащий для его подъема, обрублен найденным поблизости топором. Этим фалом, теперь служившим буксирным канатом, и оказалась принайтовленной к бригантине находившаяся на воде шлюпка, удерживаясь от нее на

расстоянии около 120 м. В это время судно медленно дрейфовало. Теперь все внимание было отдано третьему взрыву, после которого следовало возвращаться восвояси. Однако взрыва не произошло, потому что оба трюма уже были вскрыты, что создавало возможность парам спирта улетучиваться в атмосферу.

Но вот усилился попутный ветер, быстро наполнивший паруса фока бригантины, и она стала быстро набирать ход, натягивая буксирный канат, соединявший ее с перегруженной шлюпкой. Деррик-фал, не выдержав напряжения, лопнул. Парусник ушел вперед, а шлюпку, двигавшуюся на веслах, поглотил океан во время начавшегося шторма.

Эта трактовка не добавляла читателям оптимизма, не вселяла в их сознание толику надежды на более благоприятный исход происшедших событий. Зато версия Кобба до конца придерживалась логики, что позволило объяснить те вопросы, которые остались нерасколотым орешком у следственной комиссии.

Одно из самых известных политических убийств в истории произошло через пять дней после того, как капитулировала армия генерала Ли. 14 апреля Линкольн с женой собрались в театр Форда на комедию «Наша американская кузина». Актерам заранее сообщили, что в зале будет президент. Среди актеров был и Джон Уилкс Бут, южанин по происхождению, расист, люто ненавидевший Линкольна.

Молодой актер и его единомышленники уже давно готовили покушение на президента и даже совершили одну попытку, которая, правда, была сорвана. 14 апреля 1865 г. дерзкие заговорщики собирались убить не только Линкольна, но и его вице-президента Джонсона, госсекретаря Сьюарда и генерала Гранта, который в последний момент отказался идти в театр.

Бут явился в театр, вооруженный двумя револьверами и ножом. Надо сказать, что охрана президента была организована просто безобразно. Собственно, вход в президентскую ложу охранял один полицейский, который к тому же в начале одиннадцатого вечера отлучился со своего поста. Бут вошел в ложу и выстрелил в Линкольна в упор. Затем он перепрыгнул через барьер, упал на сцену и сломал при этом ногу. Со сцены убийца крикнул: «Смерть тиранам!» Самое поразительное, что с поврежденной ногой Бут все же смог уйти. Добравшись до запасного выхода, он вскочил на лошадь и ускакал. В тот же вечер другой заговорщик нанес ножевое ранение Сьюарду, но оно оказалось не смертельным.

К утру Авраам Линкольн скончался от полученной раны. Новым президентом согласно конституции стал вице-президент Эндрю Джонсон. Траурная процессия, проходившая через многие штаты до столицы Иллинойса Спрингфилда (где и был похоронен Линкольн), за которой наблюдали миллионы людей, стоявших вдоль дороги, стала манифестацией американской «гражданской религии». Благодаря примеру Линкольна идея жертвы, которую должен принести каждый американец и американский народ в целом для сохранения демократических ценностей, стала одним из принципов этой «религии».

Бута и одного из его соратников настигли в Мериленде. При задержании, несмотря на приказ брать преступников живыми, убийца президента был застрелен одним из солдат. Это, по мнению ряда исследователей, доказывает причастность к убийству секретаря по делам обороны Стэнтона. По всему выходит, что в деле убийства Линкольна, как и впоследствии в деле Дж. Кеннеди, больше вопросов, чем ответов.

Крепостных крестьян Варвара Петровна попросту гноила в деревнях. На этой почве у Тургенева начались с матушкой разногласия, кончившиеся взаимным неприятием и разрывом.

Каждое лето барыня Тургенева отправлялась по своим многочисленным поместьям в Орловской, Тульской и Курской губерниях. Ее выезд носил не только характер инспекторской проверки, но и убивал второго зайца – себя показать! И вот как-то, по дороге в Сычево, откуда ей поставляли прекрасную свежую рыбу, попался на глаза Варваре Петровне высокий и статный красавец-крестьянин. Его по барыниному хотению долго подзывали, но он не откликался. Оказалось, что от рождения парень был глухонемым. Рост и красота малого пришлись барыне по душе, а немота лишь усилила притягательность.

Андрей ходил в фаворитах. Его прекрасно кормили с барской кухни, одевали в красивые рубахи, выделили тройное жалованье, но… настрого запрещали жениться.

Кучер не протестовал. Он был готов ради Варвары Петровны на все. А она ревностно следила за его увлечениями, занятиями, досугом. Как и в рассказе Ивана Сергеевича, кучер завел собачку, подобрав на улице. Барыня сначала с умилением смотрела на прихоть фаворита, но вскоре отметила, что часть своей нежности и заботы кучер дарит уже не ей, а какому-то кабыздоху. Эгоистичная барыня такое стерпеть не могла. Приказ был однозначным: уничтожить! И Андрей довольно спокойно и безропотно расправился с несчастной собачонкой. Особых страданий не наблюдалось. Дальше все пошло по-прежнему.

Таков сюжет. Но почему Тургенев изменил концовку? Ведь реальная была много трагичней, а потому эффектней, чем прописано в рассказе. Но случилось то, что случилось…

После свадьбы с Ленорманом она поочередно родила ему трех девочек. Старшая и младшая были очаровательны, унаследовав красоту матери; средняя – Анна-Мария-Аделаида – оказалась попросту непривлекательной: низкого роста, с покатыми плечами и слишком продолговатым лицом; его, правда, украшали глаза – большие, темные, очень проницательные.

Были у нее и другие положительные качества – в школе Алексонского монастыря девочка отличалась интеллигентностью и быстротой восприятия. «Ее способности граничат с ясновидением», – записал в аттестате ее учитель, аббат Прольи. Согласитесь, что подобное мнение служителя церкви что-то да значит.

И для этого были основания. Она предсказала, например, смерть настоятельницы монастыря (внешне вполне здоровой) и указала ее преемницу. А одной из послушниц – вместо пострижения – похищение из монастыря, свадьбу с любимым человеком и множество детей в будущем.

Во время очередной эпидемии, опустошавшей Францию, скончались и ткач, и его прекрасная жена, а три дочки стали бедными сиротами. Будущее для младшей и старшей могло рисоваться в розовых красках – они были прелестны, и удачное замужество решило бы все проблемы.

Анне-Марии можно было полагаться только на свои способности.

В начале Французской революции, в разгар террора, она очутилась в Париже. Двадцатилетней провинциалке нужен был покровитель – им стал журналист Жак Эрбер, которого называли «кровожадной акулой Революции». Он был членом парижского магистрата, издавал популярную газету «Отец Дюшен» – главный орган пропаганды во времена террора.

Ее близкий человек, помощник пекаря Фламмермон, познакомил Анну-Марию с известной гадальщицей мадам Жильбер. Более опытная гадалка с удовольствием использовала дар молодой компаньонки, знакомя ее с «правилами» ремесла, вырабатывавшимися в течение веков.

Времена были страшные, никто не знал, что с ним будет завтра. Анна-Мария вначале пыталась не пользоваться картами и прочими профессиональными атрибутами, а лишь смотрела в глаза обратившегося к ней. Но это не очень нравилось многочисленным клиентам, желавшим за свои деньги получить настоящее гадание.

Пришлось перейти на обычную для гадальщиц «обрядность».

Удачные предсказания событий личной жизни клиентов становились известны их ближнему окружению, а затем и более широким кругам. Ясновидящая начала приобретать известность в определенных кругах. Служба безопасности якобинцев обратила на нее внимание, но не нашла ничего «общественно вредного» в ее деятельности.

«Дитя Нового Света предсказывает будущее» – такие рекламные объявления расклеивал в Париже верный Фламмермон, когда его приятельница, оставив свою старую патронессу, открыла собственный салон для гадания. Она выдавала себя за американку, недавно приехавшую во Францию. Биографы писали, что ее кабинет, очень скромный вначале, уже тогда был весьма посещаем, а через пять лет стал самым престижным салоном в Европе. Для того чтобы попасть к «пифии», приходилось записываться за неделю, а то и за месяц.

Именно тогда ее посетила молодая женщина в трауре. Она сказала, что ее муж, виконт, был гильотинирован на Гревской площади. А теперь ее благосклонности добивается некий военный родом с Корсики. Увы, более молодой и вдобавок – бедный. «Выходите за него замуж. Вас ждет корона императрицы», – сказала Анна-Мария изумленной Жозефине Богарне. Благодаря этому будущая супруга – вначале генерала, позже – первого консула, а затем – императора Наполеона – стала верной клиенткой пророчицы. И обеспечила приток в ее салон публики из самых высоких сфер.

Вновь пришедшего сажали за стол, покрытый зеленым сукном. На нем был живописно разложен веер из очень красивых карт. Их было 72, они отличались от традиционных карт таро; на каждой были изображены мифологические сцены, созвездия, известные древним астрономам, и растения, обладающие волшебными свойствами.

Ленорман, проницательно всматриваясь в глаза клиента, задавала ему разнообразные вопросы: в каком месяце родился, какая первая буква его имени, в какой местности родился, какое животное ему наиболее симпатично, а какое вызывает наибольшее отвращение, какой цветок любит… Получив ответы на эти и иные вопросы, не имевшие прямого отношения к причине обращения за предсказанием, она спрашивала также о размере суммы, которую клиент предназначил для оплаты. Разница была значительная – от 10 до 400 франков.

О том, что многие не жалели золотых монет, чтобы приподнять завесу будущего, говорят тайные рапорты агентов парижской полиции, хранящиеся до сих пор в архиве. Например, жена главного коменданта парижских стражей порядка в течение полутора лет (1807–1808) оставила у «пифии» с улицы Турнон 4 тысячи франков золотом.

Существует несколько версий предсказания судьбы Наполеона. Первая изложена самой Ленорман, описывающей краткий визит к ней первого консула в начале 1800 г. Многословное, изложенное выспренным слогом, оно характерно для «дорогостоящих» предсказаний, но дает лишь общий абрис судьбы.

Весьма вероятно, что Жозефина, не сообщая деталей, дала понять мужу о каком-то важном прорицании и уговорила Наполеона посетить салон «пифии» (в те времена Бонапарт вынужден был сам отправляться к Ленорман).

Предсказание гласило (в изложении Наполеона): «Придет время, когда он будет на вершине славы, но его гений повелит идти дальше. Упорство воли приведет его к неограниченному самовластию. Препятствия не смогут остановить его. Все преграды, стоящие на пути, будут преодолены. Благодаря гениальности он овладеет троном. Но затем его участь будет ужасной, непоправимой».

За последним словом будто рука писавшего дрогнула, до края листка протянулась чернильная полоска.

Теперь – предсказание в изложении мадам Ленорман: «Придет то время, когда вы будете на недосягаемой высоте славы, но ваш гений будет пылать высочайшим, повелительным и безмерным честолюбием. В вас глубоко таится источник великого, неколебимого самовластия, безмерно-упорной силы воли, постоянно мятущейся к непринужденному неограниченному господству. Провидение неоднократно наносило вам смертельные удары, но не могло сломить вашей закаленной, как сталь, воли. Вы – гений, вы преодолеете все в жизни, покорите и разрушите все преграды, стоящие на пути вашей жизни. Благодаря этому и гениальному уму вы овладеете троном, и потом вас постигнет ужасная, печальная участь, ничем и никогда непоправимая».

В воспоминаниях современников много прямых и косвенных указаний на обращение к Ленорман большей части «сильных мира сего» тогдашней Франции. В дневниках Талейрана есть неясные намеки на то, что всесильный министр пользовался услугами Пифии. Нет, не для того, чтобы узнать о своем будущем. С его-то амбициями, хитростью и предусмотрительностью! Он был слишком уверен в себе.

Он знал, что одним из предварительных условий конкретных предсказаний было хотя бы приблизительное, в общих чертах ознакомление с сутью проблемы. Именно таким образом она становилась обладательницей множества секретов не только интимных отношений или имущественных дрязг, но и политических планов владетельных особ, международных соглашений и тайн финансовых операций.

И эти тайны соглашалась продать – за большие деньги, конечно, однако не во вред своей репутации, с условием, что не будут нарушены ее предсказания, если они входили в противоречие с изменением ситуации.

Многие писавшие о судьбе одной из наиболее необыкновенных женщин Европы первой половины XIX в. приводили веские доказательства, что Анна-Мария была важным звеном шпионской сети. Что была эта организация создана ранее и «пифия» попросту была включена в ее деятельность. Чьи интересы она преследовала? Возможно, к ней имели отношение Талейран и Фуше, а также сменивший последнего в 1810 г. генерал Савари, расширивший и укрепивший систему полицейского сыска. Возможно, ему не хватало ума, ловкости и изощренной хитрости предшественника, но действуя методом «количества, а не качества», наводнив Париж и страну массой своих агентов, Савари никак не мог оставить без внимания салон мадам Ленорман.

Самый выдающийся шпион при Савари, Карл Шульмейстер, несколько раз посещал салон Ленорман. Маловероятно, чтобы «император шпионов», как называли его, интересовался своим будущим, тем более в гадательном варианте. Скорее всего, были совсем иные интересы, ибо в регистрационных книгах он был записан под фальшивыми именами. Хотя кто знает? И тогда секретные агенты были достаточно суеверны.

Как и многие средневековые поселения, Лурд вырос вокруг защищенного места. До 1858 г. и видений Бернадетты левый берег реки По был незаселен. Сегодня деревня располагается на обоих берегах, ее исконное население насчитывает двадцать пять тысяч человек, а на ежегодное паломничество приезжает более миллиона.

Ныне старый квартал на западном берегу соединен с новым мостом, который заходит на главную улицу, ведущую к базилике, церкви Четок и к гроту с целебной водой там, где, как сказала Блаженная Дева Мария Бернадетте Субиру, она должна появиться. Над гротом, на выступающей части скалы, стоит статуя Богородицы: Базилика была пристроена к гроту в 1876 г., а церковь Четок, что чуть-чуть ниже и спереди от нее, возводилась с 1884 по 1889 г. В 1907 г. папа Пий X повелел, чтобы празднование явления Непорочной Девы Марии в Лурде проходило 11 февраля, что придало гроту окончательный статус святости.

Кто же была Мари-Бернар Субиру, дочь мельника, которой явилась Богоматерь и передала ей свои приказы?

Бернадетта, старший ребенок Франсуа Субиру и Луизы (в девичестве Кастеро), родилась 7 января 1844 г. на мельнице Боли, что под стенами крепости. Ее крестили в честь старшей тетки по матери. Матриархат, унаследованный от далеких кельтских времен, продолжал господствовать на Пиренеях – у Кастеро были положение, деньги и влиятельность.

Здоровье девочки было некрепким с самого рождения. После перенесенной холеры, прошедшей по Пиренеям в 1855 г., она получила хроническую астму.

Отец был вынужден искать случайные заработки, где только мог. Мать нанималась стирать, убирать по дому и на сезонные работы в поле. Бернадетта заботилась о младших детях, а когда мать сама оставалась дома – собирала дрова, тряпки, кости и старое железо.

Предположительно, девочка ничего не слышала о Святой Троице и о других христианских догмах; ко времени ее видений она, как кажется, знала лишь «Отче наш», «Богородица Дева радуйся», «Славься» и «Символ веры» – то есть все то немногое, что выучила еще в родном доме.

Единственное, что мы знаем: 11 февраля 1858 г., в четверг, Бернадетта, ее сестра Туанетта и их подружка Жанна Абади отправились из лурдской тюрьмы в лес за дровами. День был холодный. Перейдя через мельничный поток Сави, две другие девочки тут же устали и начали хныкать. Бернадетта, оставшись на другом берегу, дрожала от холода и отказывалась вступать в речку, бывшую очень мелкой. Оставив ее, девочки убежали. Бернадетта в конце концов сняла чулки и перешла через поток, обнаружив, что вода в нем довольно теплая. Затем, сев на камень, она снова надела чулки.

По самым ранним записям ее слов (28 мая 1861 г.) дальше случилось следующее: «Я прошла еще немного дальше, чтобы посмотреть, не могла ли я где-нибудь перейти, не снимая туфелек и чулок. Выяснив, что не могла, вернулась обратно к гроту, чтобы снять их, тут услышала шум, повернулась к лугу и увидела, что деревья совсем не колышутся, продолжала снимать чулочки и снова слышала этот шум, подняла голову и поглядела на грот и увидела даму, одетую в белое, на ней были белое платье и синий пояс, и желтая роза на каждой ноге, цвета цепочки ее четок. Когда я увидела это, то стала тереть глаза, я подумала, что мне все чудится, положила руку в карман, нашла мои четки, я хотела перекреститься, но не смогла поднести руку ко лбу, она падала, тогда видение перекрестилось, затем моя рука задрожала, я снова попыталась перекреститься и сделала это, я произнесла по четкам молитву, видение перебрало четки, но губами не двигало, а когда я кончила свою молитву, видение внезапно исчезло…»

Это была первая из восемнадцати встреч, произошедших до середины июля.

Сделаем отступление. Экстатичные люди часто нечувствительны к жару, боли, холоду, шуму, движениям и другим внешним раздражителям. Более того, они не страдают от ожогов, уколов и падений, когда находятся в своем трансе. И, таким образом, нечувствительность Бернадетты к холоду мельнического потока, к жару и боли (при так называемом чуде со свечой 7 апреля), к внезапным звукам и резким движениям (14 февраля) и к увеличивающемуся числу других людей на протяжении всего времени ее видений – все это только доказывает ее экстатическое, трансоподобное состояние и, может быть, имеет отношение к чуду. А чудесными были сами исцеления, которые последовали после того, как забил ключ.

Открытие святого источника в Лурде – теперь часть мирового фольклора. Благодаря роману Франца Верфеля «Песнь Бернадетты» и одноименному фильму, получившему Оскара, история святой Бернадетты теперь широко известна.

Когда слух о ее видениях прошел по деревне, священник отец Пейрамаль предположил, что все видения были бесовским наваждением, и мать Бернадетты запретила ей выходить из дому. На второй свой визит к гроту Бернадетта принесла пузырек святой воды, которую Богоматерь повелела пролить на землю, предположительно на том самом месте, где позже забил святой ключ. Затем, услышав непонятные звуки падающих камней, другие дети в страхе бросились к домику мельника за помощью. Он и его жена принесли впавшую в транс Бернадетту домой.

Теперь об этом заговорил целый город. К счастью для Бернадетты, одна именитая его обитательница, Антуанетта Пейре, решила, что видение должно было быть духом ее покойной подруги, Элизы Латапи, которая была президентом лурдского собрания ордена Детей Марии. Вместе с напарницей, мадемуазель Милле, она убедила мать Бернадетты отпустить девочку в пещеру еще раз. Она принесла с собой свечи, как приказала Бернадетте Святая Дева, и оставила их в пещере. Хотя сами женщины ничего не видели и не слышали, но их весьма впечатлила горячность молитвы впавшей в прострацию Бернадетты. Обратно в деревню они пришли, прославляя ее, и с тех пор никто не ставил помех у девочки на пути.

При пятой встрече, 21 февраля 1858 г., Богоматерь научила Бернадетту молитве, которую та продолжала читать всю свою жизнь, но слов которой никому не открыла. Во время шестого посещения девочке было сказано «Молись за грешников». Врач, доктор Дозу, осмотрел Бернадетту, в то время как она пребывала в трансе. Он отметил, что «ее пульс был нормальным, дыхание незатрудненным, и ничто не указывало на нервное возбуждение». На этот раз Бернадетту сопровождало уже несколько сот человек. Некоторые пришли из деревень с равнины, чтобы поглядеть на крестьянскую девочку за молитвой. Начались паломничества, которых и требовала Богоматерь. По правде говоря, они начались с детей, которые пришли вместе с Бернадеттой во второй раз в надежде самим увидеть Присноблаженную.

Чиновника мэрии, месье Эстраде, хоть он и считался агностиком, настолько потрясла история девочки, что он стал ее ближайшим другом и записывал слово в слово ее поздние рассказы. Однако глава полиции Джакоме решил действовать посуровее. Однажды, когда Бернадетта возвращалась домой с вечерни, ее остановили и препроводили в его кабинет.

Именно в полицейском участке она впервые встретила месье Эстраде. Он пришел удостовериться, что никто не нарушает ее законных прав. После обычных вопросов Джакоме попросил ее описать сцены в гроте. Она выполнила его просьбу спокойно, сложив руки на коленях, как часто делала. Месье Эстраде мягко посоветовал девочке дать слово не приходить больше в грот. Она отказалась.

К счастью, отец Бернадетты узнал о ее задержании и явился в участок. Он дал слово месье Джакоме, что больше никаких неприятностей не возникнет, и Бернадетта была отпущена под его поручительство. Девочка тем не менее была намерена сдержать свое обещание, данное

Богоматери. Но хотя она и шла окружным путем, ее выследила полиция. Пока она молилась на коленях, полицейские почтительно стояли рядом, но стоило ей закончить, как ее тут же спросили, были ли у нее видения.

– Нет, в этот раз я ничего не видела, – отвечала она.

Ей позволили уйти домой, под свист жителей деревни, потешавшихся над идеей, что, мол, Блаженная Дева испугалась полиции и нашла себе место поспокойней.

При восьмом посещении ей трижды было сказано о покаянии, а на следующий день дано сказание «Выпей воды из фонтана и вымойся в нем». Бернадетта была озадачена: у Массабейля никогда не было ни источника, ни фонтана. Тем не менее она последовала велению Богоматери и стала скрести землю. При виде этого зрелища наблюдатели засомневались. Скептики начали хохотать, уверенные, что девочка потеряла остатки рассудка и что они просто-напросто следовали за деревенской дурочкой. Но вскоре из земли выступила вода. Бернадетта напилась из грязной лужи и вымыла в ней лицо. Даже самые верные из собравшихся отвернулись от нее, считая, что обмануты. Но на следующий день на месте лужи забил родник, и вода заструилась по скалам.

При десятом посещении Бернадетте было велено «поцеловать землю за всех грешников», что она немедленно выполнила. Многие из тех, кто собрался тогда, последовали ее примеру. Следующие повеления Богоматери исполнить было сложнее. Во время одиннадцатого и двенадцатого визитов в пещеру Бернадетте было приказано требовать у местных священников отстроить часовню у грота и организовать паломничества. Но как могла она, бедная, немощная и безграмотная крестьянка, требовать у церкви постройки часовни?

Тем не менее Бернадетта отправилась к аббату Пейрамалю, которого боялась больше, чем главы полиции, и сообщила ему о желании Богоматери. Священник в этот момент читал требник в саду и совсем не был в восторге от вмешательства Бернадетты в его молитвы. В резкой форме он заявил девочке, что церковь не строит часовен по требованиям таинственных незнакомок. Он заявил, что Дама должна назвать себя, а если Дама этого не уразумеет, значит, она – самозванка или просто галлюцинация Бернадетты. Через три дня Бернадетта вернулась рассказать кюре о том, что Дама требует крестного хода к источнику. На этот раз священник швырнул в нее своим требником.

Когда она пришла в грот четвертого марта, там ее ждали не только тысячи простых людей, но и солдаты и конная полиция, посланные мэром и местным комендантом. Когда появилась Бернадетта со свечкой, двадцать тысяч человек приглушенно зашептали: «Вот она! Вот она!»

Разочарование толпы было неизбежным. Они приходили в надежде увидеть и услышать Богоматерь. А вместо этого видели маленькую крестьянку на коленях, окруженную странным сиянием.

Шестнадцатое посещение было в день Благовещения. Месье Эстраде, теперь друг Бернадетты, сидел со своей сестрой, когда возбужденная девочка ворвалась в его дом. Она только что была в пещере и упросила Прекрасную Даму раскрыть свое имя, но совершенно не поняла ее ответных слов, хотя и слышала их очень ясно. Она спросила на своем горном наречии (наполовину французском, наполовину испанском) у Эстраде: «Que soy era Immaculado Conception?» – «Что такое Непорочное Зачатие?»

Эстраде терпеливо объяснил девочке значение этих слов, но те, кому не требовались разъяснения, уже бросились к гроту. Барон Масс, префект департамента, был весьма раздосадован всей этой кутерьмой. Он не желал в своем департаменте никаких подобных чудес и приказал, чтобы неспокойное дитя осмотрели три известных врача. Те сообщили, что Бернадетта физически и психически совершенно здорова. Толпа, несмотря на огромное число людей, оставалась спокойной и вела себя организованно. Мэр и префект считали, что народу убавится после Пасхи.

Может быть, они и оказались бы правы, не случись чуда со свечой. Бернадетта всегда приносила в пещеру свечку, как ей велела Прекрасная Дама. И вот во время семнадцатого посещения девочка села на колени, уже погрузившись в транс. Словно подчиняясь каким-то указам, она вытянула правую руку и поместила в самое пламя. И продолжала молиться по крайней мере четверть часа, а огонь сиял сквозь нее.

Когда она вышла из транса, доктор Дозу осмотрел ее руку, но не нашел ни следа от ожога. Он немедленно взял другую свечку и поднес ее к руке Бернадетты. Она с болью крикнула: «Вы меня обожгли!»

Мэр отправил протест префекту: грот становится «местом несанкционированных публичных молебнов», не будучи одобренным ни светскими, ни духовными властями. Все еще надеясь избавиться от этой досадной помехи, префект призвал епископа положить конец беспределам. Епископ, однако, считал, что до тех пор, пока дело не будет решено так или иначе, он должен ждать, когда Господь откроет ему последнюю истину.

Префект решил действовать самостоятельно. Он разобрал примитивный алтарь и выстроил вокруг грота баррикаду.

Теперь, когда Бернадетта была удостоена обещанного числа видений и Прекрасная Дама раскрыла себя, девочке не было особой надобности возвращаться к пещере. Но после причастия на празднестве Богоматери Кармельской Горы она почувствовала знакомый призыв. В сопровождении тети приблизилась к гроту и нашла перед ним группу из нескольких благочестивых женщин. Бернадетта встала на колени в траву перед баррикадой. Здесь ее снова охватило знакомое преображение, и девочка удостоилась последнего посещения Богоматери.

Многочисленные исцеления уже происходили у родника, но одно из них было особенно примечательно. В сентябре 1858 г. некая мадам Бруа посетила источник, чтобы набрать немного воды и отвезти в Париж. Когда ее заметили за сбором цветов у самой баррикады, то тут же арестовали. Но затем выяснилось, что она – жена знаменитого адмирала Бруа и является управляющей дома императора Луи Наполеона III и его жены, императрицы Евгении. В действительности она получила задание императрицы достать воды для излечения больного инфанта, Луи, известного как Лу-Лу. Когда мадам Бруа вернулась в Париж, вода, вероятно, была использована для исцеления Лу-Лу. Можно только предполагать, насколько успешным оказался курс такого лечения.

По существу, видения крестьянской девочки и ее настойчивость оказались сильнее местных властей. С этого дня тысячи верующих, особенно старые и больные, устремились к пещере у Массабейля.

Святая Бернадетта провела остаток жизни в монастыре, посвятив себя только молитве.

Исцеления здесь продолжаются многие годы. В противоположность широко распространенному убеждению, чудеса не обязательно происходят собственно в Лурде. Они могут случаться и в гроте, и в церкви, и в номере отеля, и в поезде на пути домой или даже вообще в очень далеком от источника месте.

Богоматерь ничего не говорила Бернадетте об исцелениях. Сама святая говорила: гораздо важнее, чем излеченная физическая слепота, – исцеление слепоты духовной. Бернадетта видела себя лишь грубым инструментом и говорила: «Если бы Блаженная Дева захотела выбрать кого-нибудь поученей, чем я, Она бы сделала это; но Она подняла меня, как камешек из-под глыбы».

Начиная с января 1829 г. в посольстве находили убежище армяне, просившие Грибоедова о помощи с возвращением на родину, которая к тому времени стала частью Российской империи. Несмотря на возможность опасных последствий для себя и посольства в целом, Грибоедов разрешил им укрыться в посольстве. Среди перебежавших были две армянки из гарема родственника шаха Аллаяр-хана и евнух-армянин из шахского гарема. Возможно, именно укрытие Грибоедовым армян в русском посольстве послужило причиной для роста недовольства исламских фанатиков, которые начали антирусскую пропаганду на базарах и мечетях.

В дальнейшем, чтобы загладить свою вину, персы стали оговаривать сотрудников посольства и Грибоедова, что они якобы систематически нарушали этикет шахского двора, действуя порой самым вызывающим образом. Поскольку секретарь посольства Мальцов поддержал этот оговор в присутствии шаха, некоторые наши историки, а за ними и Ю. Тынянов, приняли эти слова за правду, не вдаваясь в детали того, что Мальцов сделал это просто из страха.

Ненависть к послу в придворных кругах разжигали также и английские дипломаты, среди которых было больше разведчиков, чем работников МИДа, всегда традиционно строившие козни русским на Востоке. И надо полагать, нападение на русскую миссию было срежиссировано именно англичанами…

30 января (по новому стилю – 11 февраля) 1829 г. толпа тегеранцев, возглавляемая людьми Аллаяр-хана, напала на русское посольство. Зачинщиком нападения был муджшехид Месих. По показаниям персидских сановников в тот день у посольства находилось около 100 тыс. человек. Руководители заговора быстро потеряли контроль над ними. Понимая, какой опасности он подвергается, Грибоедов за день до нападения послал ноту шаху, заявляя, что он вынужден просить своё правительство об отзыве его миссии из Персии.

Несмотря на то что конвой миссии из 35 казаков оказывал сопротивление, перевес сил был очевиден. Грибоедов спустился ко входной двери, которую пытались оборонять казаки, и также включился в бой. В схватке погиб весь конвой миссии и, как принято считать, сам Грибоедов (тело дипломата, изуродованное до неузнаваемости, вроде бы опознали по остаткам посольского мундира и старому ранению, полученному на дуэли с А.И. Якубовичем в 1818 г.). Неудивительно, что из всего русского посольства спасся лишь секретарь миссии Мальцов.

Со слов самого Мальцова ему помог в этом слуга миссии, который завернул его в ковёр и поставил в угол комнаты, где стояли другие свёрнутые ковры. Но по словам исследователей, Мальцов воспользовался предложением дружески расположенного к нему хана перелезть через крышу и укрыться в его доме.

По данным Мальцова, в результате нападения погибли 37 находившихся в посольстве людей и 19 нападающих. Тело Грибоедова было перевезено и захоронено в Тифлисе на горе Мтацминда. Останки 35 казаков, защищавших миссию, были захоронены в братской могиле во дворе армянской церкви Святого Татевоса в Тегеране. Оставшуюся от могилы землю рабочие-армяне тайно выносили и выбрасывали подальше от церкви.

Резня в тегеранском посольстве вызвала дипломатический скандал. Улаживать отношения с Россией шах послал в Санкт-Петербург своего внука Хозрев-мирзу. В его задачу, по официальной версии, входило добиться принятия извинений за убийство посла и смягчения бремени контрибуции. В числе богатых подношений, врученных им российскому императору Николаю I, был и знаменитый алмаз «Шах». «Я предаю вечному забвению злополучное тегеранское происшествие», – заявил царь, получив дары.

С легкой руки Юрия Тынянова укоренилось мнение, будто бриллиант «Шах» был платой, принятой правительством Николая I от Ирана за убийство А.С. Грибоедова, и его вручение – главной целью миссии Хосров-мирзы. Но, вероятнее всего, это не более, чем выдумка писателя. Как установил видный русский ирановед В.Ф. Минорский в 1923 г., русское правительство и не думало требовать от персов «цены за кровь». Оно настаивало на двух пунктах для исчерпания конфликта: присылке посольства с извинениями иранского правительства и наказанием виновных. Шахское же правительство, отправляя в Петербург извинительную миссию во главе с принцем Хосров-мирзой, преследовало еще и другие цели, среди которых главной было желание добиться снижения контрибуции.

По Туркманчайскому договору 1828 г., Персия должна была выплатить России 10 кураров (20 миллионов рублей) контрибуции. Выплата ее оказалась очень тяжелой для Персии. Срезав с костюмов шахских жен и придворных бриллиантовые пуговицы, переплавив золотые дворцовые канделябры и даже заложив золотой шахский трон, персам удалось уплатить 8 кураров, но возможности страны были на исходе.

Направляя миссию в Петербург, шах уповал на то, что слезные мольбы Хосров-мирзы, а также дары, среди которых, кроме «Шаха», были двенадцать древних манускриптов, два кашмирских ковра, жемчужное ожерелье, сабли и другие ценности, умилостивят русское правительство. И миссия преуспела в своем намерении: Николай I принял дары. Он отказался от одного курара контрибуции и отсрочил на пять лет выплату второго.

Более того, он тут же отдарил Хосров-мирзу и его свиту равноценными подарками – бриллиантовым орлом, перстнями с бриллиантами и изумрудами, золотыми часами, редкими мехами, сервизами, изделиями из фарфора и несколькими тысячами червонцев.

Однако основной причиной царской милости оказались не персидские дары и даже не бриллиант «Шах», а нейтралитет Персии во время Русско-турецкой войны 1828–1829 гг.

Ну а в «Путешествии в Арзрум» А.С. Пушкин рассказал о встрече с Грибоедовым, тело которого везли на родину: «Я переехал через реку. Два вола, впряжённые в арбу, подымались по крутой дороге. Несколько грузин сопровождали арбу. “Откуда Вы?” – спросил я их. – “Из Тегерана”. – “Что вы везёте?” – “Грибоеда”. – Это было тело убитого Грибоедова, которого препровождали в Тифлис. Не думал я встретить уже когда-нибудь нашего Грибоедова! Я расстался с ним в прошлом году в Петербурге пред отъездом его в Персию. Он был печален и имел странные предчувствия. Я было хотел его успокоить; он мне сказал: “Вы ещё не знаете этих людей: вы увидите, что дело дойдёт до ножей”. Он полагал, что причиною кровопролития будет смерть шаха и междоусобица его семидесяти сыновей. Но престарелый шах ещё жив, а пророческие слова Грибоедова сбылись. Он погиб под кинжалами персиян, жертвой невежества и вероломства. Обезображенный труп его, бывший игралищем тегеранской черни, узнан был только по руке, некогда простреленной пистолетною пулею».

«Никого не допускай в мою комнату, даже самого императора», – приказал эрцгерцог Рудольф своему лакею Иоганну Лошеку перед тем, как удалиться в спальню около двух часов ночи в среду, 30 января. Лакей предположил, что наследник просто желает провести ночь со своей страстной новой возлюбленной баронессой Марией Вечерой. Пара прибыла в Майерлинг, что располагался в 30 км к югу от Вены, днем в понедельник. Наследный принц без охраны и, как считалось, один приехал якобы поохотиться со своим приятелем графом Хойосом и родственником принцем Кобургским. Мария, которая была тайно похищена из столицы и чье присутствие в замке держалось в секрете от остальных гостей, была привезена для интерлюдии в романтическом стиле.

В 6.30 утра Лошека разбудил хозяин. Приказав позвать его к завтраку через час, эрцгерцог снова удалился в спальню. После многократных безуспешных попыток достучаться в дверь между 7.30 и 8 часами лакей встревожился и позвал графа Хойоса и принца Кобургского. Когда они приказали ему взломать дверь, Лошек выдал тайну: эрцгерцог Рудольф не один в комнате, с ним – Мария Вечера. Топором лакей прорубил в двери отверстие, через которое они увидели жуткую картину. На кровати лежали полностью одетые эрцгерцог и Мария, оба мертвые. Молодая женщина держала в руках розу; ее любовник привалился к ночному столику, где стояло зеркало. Прострелив Марии голову, Рудольф использовал зеркало, чтобы прицелиться в себя.

Граф Хойос помчался в коляске к ближайшей железнодорожной станции, остановил поезд-экспресс и прибыл во дворец в Вену около 10.15 утра. У него недостало решимости рассказать императору о том, что произошло на самом деле, и он сказал императрице Елизавете, что Мария отравила себя и наследника престола.

Эта история стала первой ложной версией в безуспешных попытках сохранить страшную правду в тайне от общества. В четверг 31 января огромные заголовки на первых страницах газет в траурных рамках известили, что 30-летний наследник престола скончался. Сначала объявили, что причиной смерти был удар, потом – сердечный приступ и наконец – случайное огнестрельное ранение. И только на следующий день открылось, что это самоубийство; о Марии Вечера ничего не сообщалось.

Симпатичный наследный принц Рудольф никогда не был обделен вниманием женщин – и до, и после своей женитьбы в 1881 г. в возрасте 23 лет на принцессе Стефании, дочери короля Бельгии. Рассудительная, довольно непривлекательная, выбранная его отцом 16-летняя невеста была далека от того идеала женщины, что нравился Рудольфу. Их единственный ребенок, дочь, родилась двумя годами позже. Стефания, по всей видимости заразившаяся от своего мужа гонореей, больше не могла иметь детей, и вскоре супруги стали жить в отдельных покоях дворца, поддерживая лишь видимость брака, как того требовал этикет. Эрцгерцога, погрузившегося в пьянство, наркотики и разврат, вскоре охватило навязчивое желание смерти. Среди молодых женщин, пользовавшихся вниманием Рудольфа, была Митци Каспар, числившаяся в свите наследника «помощницей по хозяйству»; это была «прелестная девушка», преданная эрцгерцогу. Но когда Рудольф предложил ей совершить вместе с ним самоубийство, Митци сначала рассмеялась, приняв это за шутку, а затем, поняв, что он говорит серьезно, отказалась. Тогда наследный принц нашел более доверчивую девушку в октябре 1888 г.

Баронесса Мария Вечера – или Мери, как она просила себя называть, – была темноволосой красавицей, в жилах которой текла кровь греческих и чешско-австрийских предков, с выразительными глазами под тяжелыми веками и маленьким, чувственным ртом. «Из-за гибкой, хорошо развитой фигуры», рассказывала графиня Лариш-Валлерзее, ее подруга и покровительница при дворе, она казалась старше своих 17 лет; у нее была «грациозная, невероятно соблазнительная» походка.

Однажды в кабинете Рудольфа Мария обнаружила револьвер, лежавший рядом с черепом на его столе. Она взяла череп, чтобы получше его рассмотреть, когда в комнату вошел эрцгерцог. Заметив вопрос в его глазах, она сказала, что не боится смерти. В середине ноября он подарил ей железное кольцо с выгравированными буквами ILVBIDT; они, как он объяснил, означали фразу «In Liebe Vereint Bis In Den Tod» («Любовью соединены на смерть»). Она носила это кольцо на цепочке на шее, но спрятанным под лифом платья. Своей бывшей гувернантке Мария писала: «Если бы я могла отдать жизнь для его счастья, я бы с радостью это сделала, потому что я не дорожу своей жизнью». Они заключили соглашение, добавляла она. «После нескольких счастливых часов в никому не известном месте мы оба умрем».

Если верить тому, что написала Мария своей гувернантке, соглашение между эрцгерцогом и очаровательной баронессой было заключено не ранее 13 января 1889 г. Охваченная восторгом молодая женщина срочно заказала для Рудольфа золотой портсигар, на котором была выгравирована знаменательная дата и фраза «в благодарность судьбе». Придворные обязанности держали Рудольфа занятым почти все две последние недели месяца. Но независимо от того, как поздно заканчивался прием, почти каждое утро он вставал рано, чтобы отправиться на охоту.

Когда-то ходили разговоры о том, что Рудольф мог бы стать королем независимой Венгрии, и император пристально следил за политической активностью сына, возможно содержавшей зерна политической измены. 26 января состоялась бурная встреча императора с сыном. Спор мог начаться с выговора Франца Иосифа сыну за разгульную жизнь. А может быть, император просто спросил о развалившемся браке со Стефанией; он узнал, что сын пытался получить разрешение Ватикана на аннулирование брака. Неужели он думал о второй женитьбе на этой авантюристке Марии Вечере? Разговор неизбежно должен был перейти к политике и опасным заигрываниям Рудольфа с венгерскими сепаратистами. Видевшая Рудольфа позже в тот же день одна из фрейлин Стефании отмечала, что выглядел он «страшно расстроенным, просто потерянным»; рука, в которой он держал генеральскую шляпу, заметно дрожала. Лакей рассказал ей об аудиенции у Франца Иосифа и о том, что встреча закончилась криком разъяренного императора: «Ты не достоин быть моим наследником».

Так или иначе, Рудольф пережил конец недели с субботним обедом во дворце в честь дня рождения германского императора и воскресным приемом по этому же поводу в германском посольстве. После приема Рудольф отправился к Митци Каспар и оставался у нее до трех часов утра понедельника. Именно в этот день он сказал ей, что собирается еще раз на охоту, на этот раз последнюю. Когда они расставались, он перекрестил ей лоб. Поздно утром в понедельник, 28 января, два экипажа выехали из Вены по одной дороге, но с интервалом в полчаса. В первом была Мария Вечера; во втором – Рудольф, за которым осторожно следовали сотрудники тайной полиции.

Когда экипаж эрцгерцога замедлил ход, въехав в чащу леса, Рудольф быстро выпрыгнул и скрылся среди деревьев. Кучер повернул обратно к Вене, и полиция последовала за экипажем. Рудольф дошел лесом до гостиницы, закрытой на зиму, где его ожидал экипаж Марии Вечеры. Посмеиваясь над так легко удавшимся обманом, пара поехала в Майерлинг и добралась туда еще до ранних сумерек.

Ужиная со своими друзьями, эрцгерцог был в прекрасном расположении духа. В девять часов вечера гости удалились в отведенную им часть замка. Вскоре после этого появилась Мария Вечера, немного растрепанная, в том же платье, в котором она уехала из Вены днем раньше, и с нетерпением спросила ужин для себя. Слуге приказали петь и насвистывать популярные мелодии, и казавшаяся счастливой пара засиделась до раннего утра среды, когда Рудольф приказал не беспокоить его и отправился с юной баронессой в спальню.

Эрцгерцог оставил несколько прощальных писем: к матери, к жене, к Митци Каспар, к своему лакею Лошеку. Ни в одном из них он не объяснял причин самоубийства. «Теперь Вы свободны от моего присутствия и мучений, – писал он Стефании. – Я спокойно встречаю смерть, так как это единственный способ спасти мое доброе имя». Он благодарил Лошека за многие годы службы и просил позвать священника. «Я не имею права жить дальше, – писал он императрице Елизавете, по всей видимости уже застрелив Марию Вечеру. – Я убил…» Он просил похоронить себя вместе со своей возлюбленной возле монастыря Хайлигенкройц.

Францу Иосифу Рудольф не написал ни слова. Может быть, старому императору не требовалось объяснений. Все причины трагедии были выяснены еще четыре дня назад при последней мучительной встрече отца с сыном.

Только 31 января утром император узнал истинную причину смерти сына. Проявив признаки лишь кратковременного шока, он принял два быстрых непреложных решения. Невзирая на возражения духовных лиц, Рудольф должен быть похоронен по полному церковному обряду. От трупа Марии Вечеры необходимо избавиться как можно скорее; ее имя должно исчезнуть, как и она сама.

Чтобы избежать толков о том, что Рудольф умер в Майерлинге не один, катафалка не посылали. Вместо этого два дяди Марии отправились туда в экипаже под вечер, чтобы забрать тело. Смыв с лица девушки запекшуюся кровь и одев ее в пальто и шляпу, ее тело, скованное трупным окоченением, «провели» из замка к экипажу и посадили между двумя родственниками. Палка от метлы, прикрепленная сзади к ее платью, не позволяла телу Марии упасть вперед, пока они ехали к монастырю Хайлигенкройц, где она должна была быть похоронена без Рудольфа.

Дежурный полицейский позже описал свое потрясение: «Как только часы на башне пробили полночь, появился экипаж, а не катафалк, как я ожидал. Когда я вышел в темноте посмотреть, кто приехал, передо мной предстала дьявольская карикатура. Между двумя мужчинами на задней скамейке сидела Мария Вечера, полностью одетая, надменно прямая. Но совсем мертвая!»

По завершении тайных похорон офицер отправил в Вену шифрованную телеграмму: «Все сделано». Свидетельства о смерти не было выдано; только через несколько недель была сделана запись в приходской книге. Однако по недосмотру имперских цензоров одна из провинциальных газет сообщила, что баронесса Вечера внезапно скончалась в Венеции и похоронена в фамильном склепе в Богемии.

Что касается Рудольфа, придворные врачи после вскрытия пришли к выводу, что в момент наступления смерти он находился в состоянии сильного умственного расстройства. Поскольку его сознание было затуманено, его нельзя было признать ответственным за совершенное самоубийство. Церковь не могла возражать против его захоронения в фамильной усыпальнице Габсбургов в церкви Отцов-капуцинов. Одетое в белый генеральский мундир, с прикрытой головой, чтобы скрыть страшную рану, тело эрцгерцога было выставлено для прощания с народом. Тысячи людей прошли через дворцовую часовню, чтобы поклониться останкам.

Францу Иосифу предстояло еще четверть века самодержавного правления.

(По материалам alfedo.ya.ru)

В 1829 г. за заслуги перед отечеством исследователь был посвящен в рыцари и с 1836 по 1843 г. служил губернатором Тасмании. Однако Франклин мечтал вернуться в Заполярье и осуществить мечту всей жизни – отыскать северный морской проход между Атлантическим и Тихим океанами через моря и проливы Канадского Арктического архипелага.

В 1845 г. мечте суждено было сбыться. 19 мая сэр Франклин отплыл из Гринхайта. В состав экспедиции британского Адмиралтейства вошли 128 человек и два судна – «Эребус» и «Террор», имевшие на борту трехлетний запас воды и провизии. Однако судьба отважных путешественников была ужасной, возможно, обусловленной названием корабля (английское слово tеrror означает «ужас»). В последний раз суда видели британские китобои у северных берегов Баффиновой Земли в конце июля 1845 г.

Франклин был опытным полярным волком. Команду, состоявшую из офицеров и матросов королевского флота, отбирали из лучших людей.

Обнаружились предметы, находившиеся когда-то на борту двух судов, и тела погибших англичан, но ключа к разгадке тайны гибели экспедиции это не давало.

Канадец Дэвид Вудмен решил отыскать остовы «Эребуса» и «Террора», которые в условиях Заполярья должны были отлично сохраниться. Идея Вудмена состояла в том, чтобы поместить магнетометр на снегоход и исследовать место предполагаемого затопления судов. Магнитометр должен показать наличие большого количества металла на дне. На «Эребусе» и «Терроре», оборудованными по последнему слову техники своего времени, имелись гребные винты и паровые котлы, корпуса были укреплены стальными листами.

Вудмен, автор двух книг об английской экспедиции 1845 г., семь раз приезжал в Арктику в поисках следов экспедиции Франклина. Ученый изучил архивы, свидетельства очевидцев, отчеты и найденные предметы. Он был лучше всех осведомлен о печальной истории погибших британцев. Канадец уверен, что один из кораблей, нельзя сказать со всей определенностью, какой именно, лежит на дне на расстоянии 20–40 м от скалистого берега узкой полоски земли, именуемой полуостровом Аделаиды.

Проект поддержали ирландские полярники Джон Мюррей и Кевин Кронин, намеревавшиеся снять фильм об истории роковой экспедиции. В 2001 г. они вошли в команду энтузиастов, прошедших СевероЗападный морской путь.

В апреле 2002 г. Дэвид Вудмен и его друзья стартовали из канадского городка Джойя-Хейвен. Предстояло исследовать площадь 70 кв. км. Измерения проводились в точках, отстоящих друг от друга на расстоянии 50 м. Второе место возможной гибели судов площадью 140 кв. км находилось на 50 км южнее. Работа заняла несколько месяцев.

К сожалению, ничего обнаружить не удалось. Продолжение работы по поискам пропавшей экспедиции требует больших средств. Выделенных спонсорами денег не хватает. Все держится на энтузиазме Вудмена. Причина неудачи полярной одиссеи Франклина пока остается невыясненной.

И снова вспоминался неумолимый мститель, предводитель сипаев, известный уже нам Нана-сахиб.

В то время писатель работал над романом «Двадцать тысяч лье под водой». Однако в этом романе не было разгадки тайны капитана Немо. Впрочем, могло случиться и так, что профессор Аронакс, столь упорно стремившийся разгадать тайну капитана Немо, а вместе с ним и читатели вообще никогда не узнали бы, кто скрывался под этим именем, что за человек, откуда родом, какова его история.

Что касается читателей, как и профессор Аронакс, заинтригованных загадкой, то их явно не устраивали скудные сведения о капитане «Наутилуса». Письма, которые позже начал получать автор, содержали просьбу рассказать подробнее о командире сказочного подводного корабля.

И Жюль Верн раскрывает тайну капитана Немо на страницах новой книги – «Таинственный остров». В ней он расскажет о жизни и труде горстки колонистов, заброшенных судьбой на необитаемый остров в южной части Тихого океана.

Им приходится отстаивать свою колонию с оружием в руках – воевать с пиратами, пытающимися ее захватить. Смельчаки отважно ведут бой с многочисленным противником. Исход поединка, казалось, предрешен. И только вмешательство загадочного покровителя острова спасает колонистов…

Кто помогает обитателям таинственного острова? Кто их невидимый защитник? Им оказывается не кто иной, как капитан Немо, а непонятный предмет – это «Наутилус».

Несколько лет спустя Жюль Верн напишет роман «Паровой дом», где в главе «Восстание сипаев» продемонстрирует свою великолепную осведомленность о минувших событиях в Индии, о ее истории и географии. И неслучайно главным героем романа писатель сделает Нана-сахиба.

В горах Бунделькханда он пытается создать очаг восстания. Отныне у него одна цель – мстить ненавистным ферингам. Его месть жестока. Но разве не были жестоки солдаты полковника Мунро – главного врага Нана в романе, когда привязывали к жерлам своих пушек пленных сипаев, когда английские войска безжалостно истребляли жителей Дели и друтих городов, когда от их рук погибло «сто двадцать тысяч офицеров и солдат и двести тысяч индусов только за то, что они принимали участие в восстании во имя национальной независимости». Нана-сахибу не удается достичь своей цели, он попадает в плен и погибает. Видимо, и много лет спустя трагическая судьба Нана-сахиба продолжала волновать воображение писателя.

Около 7 ч. вечера из-за печи в дежурной комнате показалась тонкая струйка дыма. Император Николай I с императрицей, наследником, великим князем Михаилом Павловичем и великой княгиней Марией Николаевной находились в это время в театре, где шел балет «Влюбленная баядерка» с участием знаменитой Тальони. О пожаре в Зимнем дворце им сообщили после первого действия балета.

Государь немедленно покинул театр и вместе с великими князьями отправился на место пожара. Первой его заботой была безопасность его семейства, и он повелел отправить детей в другой дворец.

После этого император послал за войсками. Прежде других явился первый батальон лейб-гвардейского Преображенского полка, который был ближе других расположен.

В считаные минуты все гвардейские знамена и все портреты, украшавшие Фельдмаршальскую залу и Галерею 1812 г., были сняты и отнесены в безопасное место – часть к Александрийской колонне, часть – в Адмиралтейство. Из Дворцовой церкви удалось спасти всю ее богатую утварь, великолепную ризницу, образа с дорогими окладами, большую серебряную люстру. Но прежде всего вынесли святые мощи, хранившиеся в церкви.

Из Георгиевского зала убрали императорский трон, в величайшем порядке и без малейших повреждений из Зимнего дворца вынесли императорские регалии и бриллианты. Из Эрмитажа удалось спасти ценные картины, зеркала, мраморные статуи, китайскую мебель – сокровища, которые в течение многих лет собирались русскими царями.

Но хоть и много успели спасти, однако в пламени пожара погибло все архитектурно-декоративное убранство парадных залов и личных апартаментов царя. А ведь за 75 лет существования Зимнего дворца его отделывали такие выдающиеся зодчие, как Растрелли и Кваренги, Росси и Стасов и многие другие.

Чтобы выяснить причину пожара, Иван Лужин спустился в дворцовый подвал, где в небольшой комнатке со сводами располагалась лаборатория. В ней была устроена плита для приготовления лекарств, а над ней железный шатер. Однако шатер этот не мешал распространению дурного лекарственного запаха в комнате. И тогда в дымной трубе (под шатром) пробили дыру, чтобы дурной запах уносился вместе с дымом. Но вместе с испарениями уносилось из комнаты и тепло. Ночевавшая здесь прислуга коченела от холода и придумала на ночь затыкать дыру рогожей. Рогожа эта вскоре провалилась, и сажа стала часто загораться.

Так повторилось и 17 декабря. Но трубу прочистили, дым в комнате, соседней с флигельадъютантской, исчез, и все успокоились. Но, как оказалось, ненадолго. Огонь пробился в незаделанную отдушину Фельдмаршальской залы и запылал в перегородке между ее деревянной стеной и капитальной. Стена начала потихоньку тлеть, а потом огонь пробил себе выход в том углу залы, где было большое пространство между деревянными и каменными стенами – прямо над залой Петра Великого.

Сухие вощеные полы, золоченая или окрашенная масляной краской резьба наличников и осветительных приборов вспыхнули мгновенно.

Пожар расползался с неимоверной быстротой, зала за залой обрушивались, и вскоре пламя полностью охватило главное здание Зимнего дворца.

Солдаты и прибывшие пожарные по чердаку добрались до слухового окна (близ чердака малой церкви), потом по снегу и обледенелым листам – до Концертной залы. Ломами и топорами они стали выворачивать кровельные листы. И хотя сильный ветер направлял пламя прямо в сторону Эрмитажа, пожар все-таки не достиг его. Зато он побежал по верхним потолкам самого дворца, и они загорелись одновременно сразу в нескольких местах.

По рассказам очевидцев, зрелище было просто страшным, как будто посреди Петербурга извергался вулкан. Пока еще в среднем ярусе было темно и горело всего несколько ночников, по комнатам бегали испуганные люди со свечами в руках. Потом вдруг над ними загорелись потолки. Везде развевался густой дым, невозможно ничего было видеть, да и просто дышать. Под конец потоки огня заполнили все внутреннее пространство и полились уже наружу – в окна. В один миг весь громадный дворец запылал и превратился в гигантский костер.

Пламя костра то восходило к небу высоким столбом под тяжелыми тучами дыма, то волновалось, как море, волны которого метались зубчатыми огненными языками, то вспыхивало снопом бесчисленных ракет, которые сыпали огненный дождь на соседние здания.

Зарево от пожара видели за 50–70 верст от столицы путники на дорогах и крестьяне окрестных деревень и сел. Дворец горел еще двое суток – 18 и 19 декабря.

Долгое время официальные сообщения (а за ними и большинство мемуаристов) утверждали, что никто не погиб во время пожара. Но вот участник события Колокольцев написал свои воспоминания через 45 лет, уже в более мягких цензурных условиях. В частности, он сообщал, что погибли 30 человек из числа гвардейцев. «И вот когда разбирались эти кучи, представлялись сцены душу раздирающие. Множество трупов людей обгорелых и задохнувшихся было обнаружено по всему дворцу. Находили иных людей заживо похороненных, других обезображенных и покалеченных. Мы не могли без ужаса выслушивать рассказы наших солдат о том, в каких положениях они находили своего брата солдата… Я тоже помню, между прочим, фигуру одного обгоревшего солдата. Это был настоящий черный уголь, в нем положительно ничего невозможно было признать, кроме человеческого контура».

После пожара, естественно, были произведены мероприятия для его дальнейшей охраны от подобных бедствий. И везде дерево заменяли железом, чугуном и кирпичом.

Личность самого первооткрывателя также была легендарной. Канадец Уильям Леонард Хант работал продавцом в лавке и собирался жениться на дочке хозяина. Однажды с невестой он посетил представление Великого Блондена, который ходил по канату над Ниагарским водопадом. Увиденное настолько потрясло его, что он решил повторить эти трюки.

Однако эти планы будущим родственникам Уильяма не понравились. Хант потерял работу и невесту. Зато мир обрел великого канатоходца Фарини – такой псевдоним избрал себе Хант для выступлений. Долгое время он пытался превзойти подвиги Великого Блондена, затмить его бешеную славу. Однажды, например, Блонден на принесенной с собой плитке посреди висящего над ниагарским водопадом каната поджарил омлет. Тут же Фарини спустил на веревке ведро, зачерпнул ниагарской воды и в том же месте постирал дюжину носовых платков. Слава Фарини прогремела по всему миру. Позже он стал работать импресарио и организовывал различные поразительные зрелища, как в Америке, так и в Европе.

Однажды, организуя шоу, где «экспонатами» были живые африканцы, Фарини познакомился с Гертом Кертом Лоувом. Лоув был рожден от бушменки и белого в Южной Африке. Его рассказы об огромных богатствах этих земель, в первую очередь об алмазах, настолько распалили воображение Фарини, что он решился на поездку в эту отдаленную от цивилизации часть света.

Фарини, его сын Лулу и сопровождавший их Лоув на пароходе «Рослин Касл» прибыли в Кейптаун в начале января 1885 г. По железной дороге им удалось добраться до станции Хоуптаун, находящейся на границе Калахари. Дальнейшее их путешествие проходило в фургоне, запряженном сначала мулами, а позже волами и буйволами. В сопровождении нанятых охотников-полукровок, и имея на руках приобретенную у немецкого инженера самодельную карту Калахари, Фарини направился вглубь пустыни. Во время путешествия он охотился и собирал коллекцию местных насекомых.

Наконец, путешественники совершили главное открытие своей экспедиции. «Мы раскинули лагерь у подножия горы – у каменистой гряды, по своему виду напоминавшей китайскую стену после землетрясения. Это оказались развалины огромного строения, местами занесенного песком. Мы тщательно осмотрели эти развалины протяженностью почти в милю. Они представляли собой груду огромных тесаных камней, и кое-где между ними были ясно видны следы цемента… В общем, стена имела форму полукруга, внутри которого на расстоянии приблизительно сорок футов друг от друга располагались груды каменной кладки в форме овала или тупого эллипса высотой полтора фута. Поскольку все они в той или иной мере были занесены песком, мы приказали всем своим людям раскопать лопатами самое большое из них (а эта работа явно пришлась им не по вкусу) и обнаружили, что песок предохранил места стыков от разрушения. Раскопки отняли почти целый день, что вызвало немалое возмущение у слуг. Они не могли понять, зачем понадобилось откапывать старые камни. Для него это занятие представлялось пустой тратой времени. Мы стали раскапывать песок в средней части полукруга и обнаружили мостовую футов двадцать шириной, выложенную крупными камнями. Верхний слой был сложен из продолговатых камней, поставленных под прямым углом к нижнему слою. Эту мостовую пересекала другая такая же, образуя собой как бы мальтийский крест. Видимо, в центре его был когда-то какой-нибудь алтарь, колонна или памятник, о чем свидетельствовало сохранившееся основание – полуразрушенная каменная кладка. Мой сын попытался отыскать какие-нибудь иероглифы или надписи, но ничего не нашел. Тогда он сделал несколько фотоснимков и набросков. Пусть люди сведущие больше, чем я, судят по ним о том, когда и кем был построен этот город».

Это описание, взятое из книги Фарини «Через пустыню Калахари», является единственным сообщением о таинственном городе Калахари, больше его не видел никто. За время, прошедшее после публикации Фарини о существовании затерянного города в центре пустыни, было организовано не менее двадцати пяти экспедиций для его поисков. Несмотря на использование автомобилей и авиации, никаких следов таинственного памятника веков обнаружено не было.

Вскоре стали появляться различные версии, объясняющие эти неудачи. Первой и самой простой было то, что этот таинственный город Фарини попросту придумал, с целью оживить пошатнувшийся интерес к себе. Версия эта никакой критики не выдерживает. Книга написана и без того интересно. История об обнаруженном городе занимает в ней далеко не центральное место, а лишь является одним из эпизодов. В этих условиях его сыну не имело никакого смысла делать зарисовки несуществующих развалин и фальсифицировать их фотографии.

Профессор А. Дж. Клемент в 1964 г. выдвинул другую, более научную версию. По его мнению, за развалины города Фарини принял некую осыпь камней природного происхождения. И действительно, минерал долерит имеет свойство разрушаться под воздействием сил природы так, что производит впечатление обработанного человеком. Но эта версия не объясняет наличия цемента, о чем вполне конкретно пишет Фарини. Кроме того, ни одна экспедиция не сумела обнаружить осыпь долерита, мало-мальски напоминающую описанный город.

Видимо, таинственный город Фарини занесен песками, и поиски его необходимо продолжить.

С томиком Гомера в руках летом 1868 г. Шлиман приехал в Грецию. На него огромное впечатление произвели руины Микен и Тиринфа – именно оттуда начался поход на Трою войска ахейцев во главе с царём Агамемноном. Но если Микены и Тиринф – реальность, то почему бы не быть реальностью Трое?

«Илиада» была для Шлимана путеводителем, который он всегда держал при себе. Приехав в Турцию, на берегах древнего Геллеспонта он долго искал описанные в поэме два источника – горячий и холодный.

Описанные Гомером источники Шлиман нашёл у подножия холма Бунарбаши. Только оказалось их здесь не два, а 34. Тщательно осмотрев холм, Шлиман пришёл к выводу, что это всё же не Троя. Город Приама находится где-то поблизости, но это не он!

С томиком Гомера в руках Шлиман исходил все окрестности Бунар-баши, сверяя едва ли не каждый свой шаг по «Илиаде». Поиски привели его к холму 40-метровой высоты с многообещающим названием Гиссарлык («крепость», «замок»), вершина которого представляла собой ровное квадратное плато со сторонами в 233 м.

«…мы прибыли к огромному, высокому плато, покрытому черепками и кусочками обработанного мрамора, – писал Шлиман. – Четыре мраморные колонны сиротливо возвышались над землёй. Они наполовину вросли в почву, указывая место, где в древности находился храм. Тот факт, что на большой площади виднелись остатки древних строений, не оставлял сомнений, что мы находились у стен некогда цветущего большого города. Осмотр холма и привязка местности к указаниям Гомера не оставили никаких сомнений – здесь скрыты развалины легендарной Трои…»

Раскопкам предшествовало томительное ожидание разрешения на их проведение. Когда же в апреле 1870 г. работы в конце концов начались, стало ясно, что перед Шлиманом стоит очень нелёгкая задача: чтобы добраться до руин «гомеровской» Трои, ему предстояло пробиться через несколько культурных слоёв, относящихся к разным временам, – Гиссарлыкский холм, как, оказалось, был настоящим «слоёным пирогом». Уже много лет спустя было установлено, что всего на Гиссарлыке имеется девять обширных напластований, вобравших в себя около 50 фаз существования поселений различных эпох. Самые ранние из них относятся к III тыс. до н. э., а самые поздние – к 540 г. уже нашей эры.

И вот глазам Шлимана предстали остатки огромных ворот и крепостных стен, опалённых сильнейшим пожаром. Несомненно, решил Шлиман, что это – остатки дворца Приама, разрушенного ахейцами. Миф обрёл плоть: перед взором археолога лежали руины священной Трои.

Впоследствии оказалось, что Шлиман ошибся: город Приама лежал выше того, который он принял за Трою. Но подлинную Трою, хоть и сильно попортив её, он всё же откопал, сам того не ведая.

В тот день, наблюдая за ходом работ на развалинах «дворца Приама», Шлиман случайно заметил некий предмет. Мгновенно сориентировавшись, он объявил перерыв, отослал рабочих в лагерь, а сам с женой Софьей остался в раскопе. В величайшей спешке, работая одним ножом, Шлиман извлёк из земли сокровища неслыханной ценности.

Клад состоял из 8833 предметов – уникальные кубки из золота и электра, сосуды, домашняя медная и бронзовая утварь, две золотые диадемы, серебряные флаконы, бусины, цепи, пуговицы, застёжки, обломки кинжалов, девять боевых топоров из меди. Эти предметы спеклись в аккуратный куб, из чего Шлиман заключил, что когда-то они были плотно уложены в деревянный ларь, который полностью истлел за прошедшие столетия.

Шлиман был убеждён: он открыл сокровища легендарного троянского царя Приама. Однако позднее, уже после смерти первооткрывателя, учёные установили, что драгоценности принадлежали вовсе не этому царю, а другому, который жил за тысячу лет до гомеровского персонажа. Впрочем, это никак не умаляет ценности сделанной Шлиманом находки – «Клада Приама» («Сокровища Приама») являются уникальным по своей полноте и сохранности комплексом украшений эпохи бронзы, настоящим чудом Древнего мира!

По условиям договора с турецким правительством половина находки принадлежала Османской империи. Однако археолог наотрез отказался отдавать «Сокровище Приама» – у него были основания полагать, что турки попросту переплавят ценности. Шлиман решил переправить находки за рубеж, невзирая на то что это грозило ему конфискацией всего клада и судебным преследованием.

План вывоза был проработан заранее и хранился в строжайшем секрете. «Сокровище Приама» было упаковано в шесть деревянных ящиков и тайно перевезено сперва в дом британского консула Фрэнка Калверта, а оттуда – в бухту Каранлык-Лимани, расположенную в пяти километрах севернее Гиссарлыка. Здесь уже стояло зафрахтованное с помощью греческого консула Докоса судно «Таксиархис». Сопровождал груз сотрудник Шлимана, афинянин Спиридон Деметриу, у которого имелось сопроводительное письмо к другу шлимановского тестя, жившему на острове Силос (Киклады). Затем другой корабль доставил бесценный груз в Афины. Всё это было, увы, самой настоящей контрабандой…

Став полновластным обладателем клада, Шлиман пытался продать его во многие знаменитые музеи Европы. Он предлагал «Сокровище Приама» петербургскому Эрмитажу, Британскому музею, но всякий раз на пути вставали финансовые, дипломатические и разные другие затруднения. Неожиданный интерес к коллекции Шлимана проявили французы. Но во время его выступления перед членами Парижского географического общества последние вели себя довольно сдержанно, чем вызвали у Шлимана подозрение, что с ним обращаются как с «немецким шпионом».

В результате с 1877 по 1880 г. «Золото Трои» – 4416 предметов – было выставлено в лондонском музее Виктории и Альберта. Но Великобритании не суждено было стать обладательницей «сокровищ Приама» – неожиданно Шлиман решил подарить свой клад Берлину. Это решение удивило многих, поскольку в Германии у него тогда было гораздо больше врагов, чем друзей. Однако в налаживании отношений с Берлином Шлиману помог Рудольф Вирхов, председатель берлинского Общества антропологии, этнографии и истории.

Оставался нерешённым ещё один вопрос: как быть с той частью находок, которую Шлиман до 1879 г. вынужден был уступить Турции. Учёный намеревался собрать всю коллекцию воедино, чтобы представить её немецкой общественности полностью. С этой целью он обратился в германское министерство иностранных дел с предложением выкупить недостающую часть клада у Турции. Рейхсканцлер Отто Бисмарк лично поддержал предложение и поручил заняться этим ответственным делом немецкому послу в Стамбуле. Благодаря этому Шлиман в 1881 г. смог посетить стамбульский музей, чтобы начать переговоры о выставленных там троянских древностях. К величайшему его ужасу оказалось, что самые ценные находки (большая нагрудная подвеска, золотой орёл, несколько тысяч золотых бусин и т. д.) исчезли из музея. Шлиман был вне себя: его худшие опасения подтвердились. Но, увы, ему оставалось только смириться с этим…

7 февраля 1882 г. в двух залах берлинского Музея художественных ремёсел была торжественно открыта выставка «Золото Трои». В 1885 г. троянская коллекция переехала в только что отстроенное здание Музея народоведения. Шлиман постоянно посылал музею новые пополнения не только из Трои и окрестностей, но и из Микен. Со временем его коллекция стала одной из богатейших в мире.

После смерти Шлиман оставил завещание, согласно которому Германия становилась наследницей его коллекции.

В 1939 г. «золото Трои» по приказу Гитлера было надежно упрятано. А в конце 1941 г. экспонаты из драгоценных металлов и другие наиболее ценные вещи, в том числе и троянские сокровища, упакованные в три больших ящика, перевезли в одну из башен, расположенную на территории берлинского зоопарка. В 1945 г. почти все окрестные здания и сам зоопарк в результате непрерывных бомбёжек превратились в руины, но башня продолжала стоять. К маю 1945 г. немцы успели вывезти большую часть художественных ценностей берлинских музеев. Большое количество ящиков из Музея древнейшей и древней истории обнаружили в штольне возле Граслебена солдаты 1-й американской армии. Но троянского клада там не оказалось.

Эвакуацией «золота Трои» занимался Вильгельм Унферцагт, директор Музея древнейшей и древней истории. После войны его помощь потребовалась при начавшейся в 1950 г. инвентаризации сохранившихся музейных фондов. Однако куда исчезло «золото Трои», так и осталось неизвестным. Ходили слухи, что Унферцагт замуровал золотые вещи троянской коллекции в одном из соляных рудников.

Унферцагт умер 17 марта 1971 г. Среди его вещей были найдены микрофильмы всех каталогов и инвентарных описей шлимановской коллекции. Естественно, Унферцагт не мог не знать об огромной их ценности. Но почему он не пожелал их отдавать? Что хотел скрыть?

В некоторых письмах Унферцагт упоминал, что сразу после окончания войны вынужден был передать три ящика с музейными ценностями авторитетной советской комиссии. Но этому никто не верил. И лишь когда в 1989 г. вдова Унферцагта опубликовала материалы дневниковых записей мужа, стало ясно, что же на самом деле произошло с троянским золотом в апрельские дни 1945-го…

Как оказалось, Унферцагт на свой страх и риск решил не вывозить «Сокровище Приама» из Берлина, несмотря на строгий приказ фюрера. Он оставил три драгоценных ящика в башне и днём и ночью следил за ними, не спуская глаз. Когда в Берлин вошли советские войска, Унферцагт, стремясь предотвратить расхищение исторических ценностей, передал ящики советским властям. Но куда они были вывезены потом, он не знал.

После падения Берлинской стены вопрос о местонахождении «золота Приама» встал особенно остро. В 1991 г. в американской прессе появились публикации искусствоведа Константина Акинши и бывшего сотрудника Министерства культуры СССР Григория Козлова, который имел доступ к архивам и служебной переписке по поводу «Клада Приама». Впоследствии они выпустили книгу «Трофейное искусство», в которой, в частности, утверждалось следующее: «.1 мая 1945 г., на следующий день после самоубийства Гитлера, башню сдали русским. Вильгельму Унферцагту было объявлено, что он отвечает за сокровища, находящиеся в башне, вплоть до появления компетентной советской комиссии. 21 мая вывезли собрание Музея этнографии, и Унферцагту удалось наконец выяснить, что грузовики следуют в направлении Карлсхорста. Туда же позже отправили восемь шкафов с египетскими папирусами, доспехи французских королей Франциска I и Генриха II, а также множество других ценных экспонатов. Выдать ящики с троянским золотом Унферцагт отказывался. Он ждал авторитетных советских представителей.

26 мая в музей приехала группа людей в военной форме. Унферцагт услышал, как один из них что-то объясняет своим спутникам, и по его уверенному тону заключил, что он-то и является среди них главным. Это был Серафим Дружинин, майор, член трофейной бригады в Берлине, занимавшийся отправкой троянского золота и других ценностей из зенитной башни у зоопарка. Именно он сопровождал первый “трофейный” поезд № 176/2284 из Берлина. Унферцагт не мог не знать, что в числе этих людей был Андрей Константинов, заместитель председателя Всесоюзного комитета по делам искусств, который лично отвечал за вывоз трофейного искусства из Германии, а также Виктор Лазарев, знаменитый искусствовед, специалист по старому европейскому и византийскому искусству.

Константинов и Лазарев были в гражданском. В те дни только очень высокопоставленные лица могли появиться в Берлине в гражданской одежде… В конце концов ящики с золотой “диадемой Елены Прекрасной”, другими троянскими находками, а также сокровищами из Эберсвальде-Финов и Котбуса погрузили на студебеккер.

Поначалу вывоз трофеев из Германии никем не контролировался. С июля начались проблемы с таможней. Лишь после того как лейтенант Статуев, начальник контрольного пункта НКВД внуковского аэропорта, и начальник таможни узнали, что же находится в остальных шести ящиках, они разрешили их дальнейшую транспортировку. В ящиках лежало троянское золото, другие золотые и серебряные украшения, а также картины. Ирина Антонова, молодая сотрудница Музея имени Пушкина, ставшая впоследствии его директором, вместе со своими коллегами принимала ценный груз. К концу 1945 г. Музей имени Пушкина получил трофейных вещей больше, чем все остальные музеи страны: 2991 ящик, а также папку с рисунками.»

В 1992 г. в Берлине нашли советские маршрутные листы без даты, в которых было указано, что ящики с пометкой «MVF» (немецкая аббревиатура Музея древнейшей и древней истории) и общим числом 3 перевозились на армейских грузовиках. У каждого ящика имелся свой шифр: S 69 425, S 69 398, S 69 393. Не было указано только место назначения. По всей вероятности, это происходило до 30 июня 1945 г., поскольку именно в тот день особо ценный груз спецрейсом на самолёте был отправлен в Москву, как явствует из документов, отрывки которых опубликовали Акинша и Козлов.

12 июля 1945 г. все находки из коллекции Шлимана прибыли в Москву. В первом ящике находились 259 предметов, в том числе одна из золотых диадем. Остальные 414 экспонатов (керамика и изделия из бронзы) передали в Эрмитаж. Согласно двум инвентарным листам за подписью главного хранителя Пушкинского музея Н. Элиасберга (от 1.09.56 г. и от 28.03.57 г.), «золото Трои» поместили в спецхранилище отдела нумизматики, приспособленное под хранение благородных металлов. От приёмной посетителей хранилище отделяла стальная дверь, и никто не подозревал, что за сокровища за ней скрыты.

Тогдашний директор Пушкинского музея скульптор Сергей Меркуров с гордостью демонстрировал учёным, политической элите и избранным членам ЦК КПСС картины из Дрезденской галереи. По словам старейших сотрудников музея, показывали и троянское золото. Но с 1949 г. всё, что было вывезено из Германии, ушло в секретные фонды. Их ненадолго открывали лишь в 1955 и 1958 гг., когда ГДР в два этапа передавались картины из Дрезденской галереи.

Вплоть до 1992 г. коллекция оставалась засекреченной и ни разу не экспонировалась. Только в 1993 г. министр культуры России Евгений

Сидоров признал тот факт, что разыскиваемые во всём мире сокровища действительно были вывезены из Берлина в СССР.

Однако загадка троянских сокровищ этим не исчерпывается. Как утверждает в своей книге «Сокровища Трои и их история» немецкий археолог и историк Элли Г. Криш, в 1958 г. Советский Союз передал ГДР 4434 предмета из коллекции Шлимана, среди которых были керамические сосуды и знаменитая метопа с изображением Гелиоса. Они были выставлены для показа в 1963 г. во вновь открывшемся берлинском Музее древнейшей и древней истории. После объединения Германии эта часть коллекции была присоединена к другим шлимановским экспонатам из дворца Шарлоттенбург. Всего же из 9704 экспонатов, внесённых в инвентарный список 1902 г., в Берлине сейчас находится 6434. Отсутствует, следовательно, треть коллекции. Не нужно обладать большими познаниями в арифметике, чтобы подсчитать, сколько ещё не хватает экспонатов, добавив сюда предметы московской и санкт-петербургской коллекций. А не хватает их – 2597! И даже если учесть немногие оригиналы троянских золотых вещей, которые и сейчас находятся в музеях Афин, Стамбула и Филадельфии, то общее количество экспонатов всё равно не покроет эту цифру..

Где же остальное? В частных собраниях? Ответ на вопрос мы, возможно, когда-нибудь и получим. А может быть, не узнаем никогда.

Подписание договора состоялось 30 марта 1867 г. в Вашингтоне.

18 октября 1867 г. в 15 часов 30 минут состоялась смена флага на флагштоке перед домом главного правителя Аляски. Американские и русские войска выстроились у флагштока. По сигналу два унтер-офицера стали спускать флаг русско-американской компании. Церемония не теряла градуса торжественности до тех пор, пока флаг не запутался за веревки на самом верху, а фалинь не оборвался. По распоряжению русского комиссара несколько матросов полезли наверх, чтобы распутать флаг, который висел на мачте в лохмотьях. Не успели снизу крикнуть матросу, который первый долез до него, чтоб он не бросал флаг вниз, а слезал бы вместе с ним, как тот скинул его сверху: флаг угодил прямо на русские штыки…

Территория площадью 1 млн 519 тыс. кв. км была продана за 7,2 млн долларов золотом, то есть 0,0474 доллара за гектар. Много это или мало? Если нынешний доллар стоит 0,0223663 грамма золота, то тогдашний – образца 1861 г. – содержал 1,50463 грамма. А это значит, что тогдашний доллар был равен 67 долларам 27 центам в нынешних деньгах. Следовательно, Аляску мы продавали из расчета 3,19 нынешних доллара за гектар. Если бы нам сегодня пришлось по таким расценкам продавать всю Сибирь, то нам дали бы за нее всего-навсего 3 млрд 105 млн 241 тыс. долларов. Не густо.

За сколько же следовало продавать Русскую Америку? Одна десятина (2,1 га) стоила в европейских губерниях 50—100 рублей, в зависимости от качества земли. Бросовые же земли в Сибири продавались по 3 копейки за квадратную сажень (4,5369 кв. м). Так вот, если поделить все эти 1 млн 519 тыс. кв. км на число квадратных саженей и умножить всё это на три копейки, то получится сумма в 10 млрд и еще 44 млн рублей – в 1395 раз больше той суммы, за которую была продана Аляска. Правда, такую сумму Америка вряд ли смогла бы тогда заплатить – ее годовой бюджет равнялся 2,1 млрд долларов или 2,72 млрд тогдашних рублей.

Кстати, выплатить долг Ротшильдам деньгами, полученными за Аляску, тоже бы не удалось. Тогдашний британский фунт стоил 4,87 доллара. То есть занятая сумма составляла 73 млн долларов. Аляску же продали менее чем за десятую часть этой суммы.

Однако и эти деньги России не достались. Русский посол в САСШ (Северо-Американских Соединенных Штатах) Эдуард Стекль получил чек на сумму 7 миллионов 035 тыс. долларов – из первоначальных 7,2 млн 21 тыс. он оставил себе, а 144 тыс. раздал в качестве взяток сенаторам, голосовавшим за ратификацию договора. А эти 7 миллионов он перевел в Лондон банковским переводом, а уже из Лондона в Петербург морским путем повезли купленные на эту сумму золотые слитки. При конвертации сначала в фунты, а потом и в золото было потеряно еще 1,5 млн, но и это было не последней потерей.

Барк «Оркни», на борту которого был драгоценный груз, 16 июля 1868 г. затонул на подходе к Петербургу. Было ли в нем на тот момент золото, или оно вообще не покидало пределов Туманного Альбиона, неизвестно. Страховая компания, застраховавшая судно и груз, объявила себя банкротом, и ущерб был возмещен лишь частично.

Тайна гибели «Оркни» была раскрыта уже через семь лет: 11 декабря 1875 г. при погрузке багажа на пароход «Мозель», отправлявшийся из Бремена в Нью-Йорк, произошел мощный взрыв. 80 человек погибли, а еще 120 были ранены. Сопровождавшие груз документы уцелели, и уже к пяти часам вечера того же дня следствию стало известно имя владельца взорвавшегося багажа. Им оказался американский подданный Уильям Томсон.

Судя по документам, он плыл до Саутгемптона, а его багаж должен был отправиться в США. Когда Томсона попытались арестовать, он попытался застрелиться, но умер он лишь 17 числа от заражения крови. За это время он успел дать признательные показания. Однако признался он не только в попытке отправить на дно пароход «Мозель» с целью получения страховой выплаты за утраченный багаж.

Таким способом он уже отправил на дно почти десяток кораблей.

Выяснилось, что технологии изготовления бомб с часовым механизмом Томсон научился еще во время Гражданской войны в США, в которой в чине капитана воевал на стороне южан. Но, будучи капитаном, Томсон не командовал ни ротой, ни эскадроном, ни батареей. Служил он в SSC – Secret Service Corps. SSC было первым в мире диверсионным подразделением. Его агенты взрывали склады, поезда и корабли северян, нарушая снабжение армии противника.

Однако война кончилась, и капитан разбитой армии оказался не у дел. В поисках счастья он отплыл в Англию, где на него быстро обратили внимание тогдашние британские спецслужбы – его навыки не являлись для них секретом. Однажды Томсон был арестован за пьяную драку, а в камере к нему подсадили человека, который пообещал ему тысячу фунтов за выполнение одного деликатного поручения. Эти тысяча фунтов стоили тогда 4866 долларов, или 6293 рубля. На эти деньги в России можно было купить имение размером в сто десятин земли, а в Америке – огромное ранчо на тысячу голов скота.

Выйдя через несколько дней на свободу, Томсон устроился портовым грузчиком и под видом мешка с углем протащил на борт «Оркни» мину с часовым механизмом. Когда до входа в Петербургскую гавань оставалось несколько часов, в угольном трюме прогремел взрыв, и «Оркни» пошел ко дну.

Когда задание было выполнено, Томсон получил от этого же человека тысячу фунтов стерлингов и предписание немедленно покинуть Англию, подписанное самим премьер-министром Бенджамином Дизраэли. Томсон переехал в Дрезден – столицу тогда еще независимой Саксонии. Там он купил дом, женился, завел детей и мирно жил под именем Вильгельма Томаса, пока денежки не начали подходить к концу. Тогда-то Томсон и решил отправлять застрахованный багаж за океан и пускать на дно пароходы. В среднем он отправлял на дно по одному пароходу в год, и все они исчезали в районе Бермудского треугольника…

Сейчас место затопления «Оркни» находится в территориальных водах Финляндии. В 1975 г. совместная советско-финская экспедиция обследовала район его затопления и нашла обломки корабля. Исследование оных подтвердило, что на корабле был мощный взрыв и сильный пожар. Однако золота обнаружить не удалось – скорее всего, оно так и осталось в Англии.

Была, правда, от продажи Аляски всё-таки одна выгода – в качестве бонуса американцы передали России чертежи и технологию производства винтовки Бердана. Это вывело Россию из состояния перманентного перевооружения и позволило в ходе русско-турецкой войны взять частичный реванш за поражение в Крымской кампании.

В наше время, когда работа многих писателей и журналистов стала напоминать «нелегкий» труд папарацци в поисках пикантных подробностей интимной жизни «звезд» и прочих великих, появление честной, деликатной и научно обоснованной книги – большая радость и редкость.

Ее автор – сотрудник славянского и восточноевропейского отдела библиотеки Йельского университета США Александр Познанский, по его собственному признанию, начал изучать жизнь и творчество любимого композитора с юности, когда еще жил в СССР. Однако в 1940 г., когда отмечалось 100-летие со дня рождения Чайковского, у нас его официально объявили классиком, и было запрещено упоминать факты его биографии, способные, по мнению властей, хоть отдаленно бросить тень на его имя. Сверх этого, в работах советских авторов Петр Ильич, верующий человек и убежденный монархист, изображался представителем прогрессивной демократической интеллигенции, чуть ли не предтечей большевизма.

– Мне хотелось стать прежде всего историком русской культуры XIX в., чтобы разобраться во взглядах Чайковского и полнее представить его биографию. Но в советское время подобные исторические исследования не были возможны. Осознание этого факта привело меня к вынужденной эмиграции в США в 1977 г., – признался Александр Познанский во время презентации книги в духовно-просветительском центре «Святодуховский» Свято-Троицкой Александро-Невской лавры.

Будучи в библиотеке Йельского университета, он нашел статью в апрельском номере английского журнала Music Letters за 1981 г. Александры Орловой, которая когда-то работала в доме-музее Чайковского в Клину, а затем выехала из СССР. Статья была посвящена якобы сенсационным обстоятельствам кончины Петра Ильича. В ней сообщалось, что Чайковский был приговорен к смерти судом чести за безнравственное поведение, из-за чего отравился. В версию самоубийства, изложенную Орловой, поверил английский биограф Чайковского – Девид Браун, а также английский писатель-биограф Энтони Холден, чья книга «Петр Чайковский (биография)» вышла в «Эксмо» в 2003 г.

В качестве «объектов» домогательств Чайковского фигурируют то сын выдающегося хирурга Склифосовского, то племянник графа Стенбок-Фермора – разоблачение связи с одним из них якобы вынудило Чайковского покончить с собой. По версии автора, Чайковский мог избрать два способа самоубийства, причем второй из них довольно абсурден: принять яд или заразиться холерой, которая в то время свирепствовала в Петербурге, и не лечить ее. Для заражения достаточно было пить каждый день сырую воду.

– Дикость подобных утверждений у меня не вызывала сомнений, – утверждает Александр Познанский. – Я понимал, что версия Орловой невозможна, ведь она основана на сплетнях из третьих или четвертых рук. Еще более поразительно то, что на Западе она была принята на ура.

Автор детально исследовал более 70 тысяч писем Чайковского, а также весь мемуарный материал. Перед читателями предстает большой художник со сложным характером. Особенно полна противоречий, романтики и прагматизма его переписка с Надеждой фон Мекк. Оба прилагали усилия к тому, чтобы их дружба была идеальной.

Но он обходил ее любовные стремления к нему с искусством дипломата, воспринимая их как угрозу своей свободе. Мучимый угрызениями совести, он проявлял «гражданское мужество» и возвращал ей деньги, тут же жалея об этом.

Согласно официальной точке зрения, жизнь Чайковского выглядела вполне благопристойно. Некоторые биографы, правда, туманно намекали на какие-то приступы тоски и душевные муки. Вот только причина этих страданий долгое время оставалась загадкой.

Однажды, возвращаясь из театра, Петр Ильич в сопровождении брата Модеста и прочих родственников зашел в модный ресторан Лейнера, поел макарон, после чего попросил у официанта стакан воды. Кипяченой водицы в заведении почему-то не нашлось. Тогда Чайковский потребовал принести сырой из-под крана. Результат не замедлил себя ждать. На следующий день композитор заболел холерой и через шесть дней (6 ноября 1893 г.) умер.

Такая более чем странная кончина даже современникам Чайковского показалась подозрительной. Дело в том, что композитор долгое время страдал от болезней пищеварения, а потому очень строго относился к диете и был буквально зациклен на гигиене. Поэтому эпизод со стаканом воды в разгар эпидемии, когда газеты пестрили предупреждениями врачей и инструкциями по выживанию, выглядел не слишком убедительно.

Масла в огонь добавило еще одно странное совпадение. Незадолго до смерти Петр Ильич закончил шестую симфонию, трагический финал которой многие восприняли как прощание автора с жизнью.

Сергей Дягелев вспоминал, что в среде музыкантов поползли слухи о самоубийстве композитора и фальсификации медицинского заключения о смерти.

По одной из версий к такому шагу Чайковского подтолкнул сам царь – Александр III, возмутившийся будто бы имевшей место сомнительной интрижкой композитора со своим родственником.

Но подобные инсинуации продолжались недолго. Советская власть быстро заткнула клеветникам рот. Переписку и дневники Чайковского, перед тем как опубликовать, тщательно отредактировали, а подлинники спрятали в спецхран. Биографию подшлифовали и выпустили в одобренной Главлитом серии ЖЗЛ. Так на долгие годы Петр Ильич из реального человека превратился в бронзовый памятник.

Гром грянул в 1980 г., когда на страницах нью-йоркской газеты «Новый американец» появилась еще одна статья музыковеда Александры Орловой с сенсационными подробностями биографии Чайковского.

Орлова утверждала, что композитор покончил жизнь самоубийством, а привели его к этому «необузданные гомосексуальные наклонности».

Орлова утверждала, что факты стали ей известны от Александра Войтова – выпускника училища правоведения.

Кроме этого, Орлова привела множество косвенных доказательств, подтверждающих новую версию. В первую очередь это свидетельства очевидцев, которые заявляли, что после смерти Чайковского не были проведены необходимые в таких случаях карантинные мероприятия.

Римский-Корсаков, например, писал: «Как странно, Чайковский умер от холеры, но доступ на панихиду был свободный. Помню, как Вержбилович целовал покойного в голову и лицо». Это совершенно не вяжется с версией гибели от заразной болезни. Никто также не собирался дезинфицировать дом композитора, а использованные простыни вместо того, чтобы сжечь, отправили в прачечную.

Также Орлова утверждала, что, работая в закрытых архивах музея Чайковского в Клину, она собственными глазами видела письмо лечащего врача композитора доктора Бертенсона к брату Чайковского Модесту, где он давал наставления по поводу того, как следует описывать смерть от холеры. Это имело смысл лишь в одном случае – если бы Петр Ильич умер совершенно по другой причине.

В Советском Союзе, как и следовало ожидать, изыскания госпожи Орловой были квалифицированы чуть ли не как идеологическая диверсия. Отрицалась не только возможность самоубийства композитора, но даже и факт его нетрадиционной сексуальной ориентации. В самом деле, возможно ли, чтобы гений, написавший такое замечательное музыкальное произведение о любви, как «Ромео и Джульетта», вдохновлялся при его создании черт знает чем!

Но все тайное когда-нибудь становиться явным. После того как исследователей начали пускать в закрытые архивы, жизнь Петра Ильича предстала перед нами совершенно в ином свете. Валерий Соколов проделал уникальную работу, опубликовав все то, что было вычеркнуто цензорами из писем и дневников Чайковского. Оказалось, например, что редактированию и «усекновению» в общей сложности подверглись 248 писем композитора, в основном адресованных братьям Модесту и Анатолию. И во всех этих посланиях буквально кипели любовные страсти.

Поначалу осознание своей непохожести на других угнетало Чайковского. Он долго уговаривал брата Модеста (той же ориентации) бороться со своей порочной натурой. Говорил, что «бугорство» (гомосексуализм в России принято было называть «бугорством», а активных участников процесса – «буграми») и преподавательская деятельность несовместимы.

В 37 лет композитор решил жениться на влюбленной в него студентке Антонине Милюковой. Пытаясь тем самым доказать и себе и другим, что способен силой воли перебороть природные наклонности. Но уже в первую брачную ночь случилось фиаско, а вскоре пришло и осознание чудовищной ошибки. Выяснилось, что жить с женщиной он физически не может. Последовали отчуждение, разрыв, неудачные попытки развода, постоянный страх шантажа. Например, в письме к брату Анатолию от 7.01.1879 г. Петр Ильич высказывал опасение, не начнет ли Милюкова против него уголовное дело с обвинениями в «противоестественном» способе сожительства с ней.

На волне депрессии Чайковский даже совершил попытку самоубийства. Он вошел по шею в ледяную воду Москвы-реки в надежде простудиться и умереть. Но ничего из этой затеи не получилось.

В разные годы его связывали тесные отношения со своими студентами Иосифом Котеком, Владимиром Шиловским, поэтом Алексеем Апухтиным, виолончелистом Анатолием Брандуковым. Но могли ли эти похождения Чайковского привести его к самоубийству?

Несмотря на то что историю, рассказанную Орловой, подхватили писатель Доминик Фернандес и «королевский биограф» Энтони Холден, раздались и многочисленные критические голоса.

Вернемся ненадолго к моментам в биографии Петра Ильича, о которых вполголоса говорят лишь самые смелые исследователи. Вот всего несколько фрагментов из его дневника:

«22 мая [1884 года]. “Все время, когда я не работаю или не прогуливаюсь (а во время прогулок мой мозг тоже работает), я начинаю тосковать по Бобу и чувствовать себя одиноким. Я даже страшусь того, как я его люблю”.

<…>

31 мая. “Все время после обеда я неразлучно был рядом с моим прекрасным, несравненным Бобом; вначале он стоял, грациозно облокотившись на перила балкона, – такой обворожительный, томный, и что-то щебетал о моих сочинениях”.

<…>

3 июня. “Странное дело. Я ужасно не хочу уезжать отсюда. Думаю, что все это из-за Боба”».

Речь здесь идет о Владимире Давыдове, племяннике Чайковского, к которому композитор воспылал «настоящей любовью». Правда, никто не уточняет, что на момент написания этих строк Бобу было 13 лет.

Отвечая на предложение брата Модеста, жившего с юным глухонемым учеником Колей Конради, поселиться втроем, композитор сначала ответил отказом. Дескать, что скажут люди. Но потом присоединился к ним в Италии. Энтони Холден считает, что это путешествие двух взрослых с 12-летним ребенком имело далеко не альтруистические цели.

Там же в Италии произошло знакомство Чайковского с мальчиком – уличным певцом Витторио, которое в очередной раз разворошило сердце композитора.

Если предположить, что это нездоровое влечение к детям продолжалось и дальше, то история с племянником графа Стенбок-Фермора может наполниться новым содержанием. И действительно, по одной из версий этим юношей мог быть Александр Владимирович Стенбок-Фермор (1878–1945), которому на момент скандала исполнилось 15 лет. Но тогда его разгневанным дядей должен быть Алексей Александрович Стенбок-Фермор – шталмейстер при дворе Александра III. Фигура более чем влиятельная.

Опуская десятки других известных случаев (иначе может создаться впечатление о копании в белье), заметим лишь, что при таком раскладе повод для самоубийства может появиться у кого угодно.

Прогресс дорогого стоил. Многие моряки так и не возвращались домой. Их жизни уносил Океан. В 1820-х гг. на острове Нантакет, расположенном у восточных берегов США, цитадели американских китобоев, около четверти всех женщин старше двадцати трех лет были вдовами. Здесь же, у берегов Нантакета, начались странствия судна «Эссекс». Они увенчались сражением с китом. 12 августа 1819 г. капитан Джордж Поллард приказал поднять якорь. Трехмачтовое судно длиной 26 м и водоизмещением 238 т вышло в море. Среди членов его команды были Оуэн Чейз (22 года) и каютный стюард Томас Никерсон четырнадцати лет от роду. Им посчастливилось выжить.

Сперва все шло удачно. «Эссекс» пересек Атлантику, достиг берегов Западной Африки и затем направился к побережью Южной Америки. Обогнув мыс Горн, моряки подошли к берегам Перу. Трюм их судна уже заполняла ворвань, добытая из туш одиннадцати убитых ими китов.

Для китобоев эти многотонные создания давно уже были не живыми творениями, созданными Господом, а «плавающими бочками преотличнейшего жира».

Шлюпки с моряками приближались к китам на каких-нибудь 8 м. И тогда в тело исполинов вонзались гарпуны. Если раненый кит не успевал ударом хвоста опрокинуть хлипкое судно, начиналась бешеная гонка. Пытаясь спастись, кит плыл прочь от лодки и тянул ее за собой со скоростью 20 узлов. В конце концов, левиафан выбивался из сил. И тогда в его легочную артерию наносился смертельный удар.

«После этого кит начинал харкать кровью. Над ним взметывались кроваво-красные фонтаны высотой в 15–20 футов. Потом животное успокаивалось. В луже рвоты и крови всплывало громадное черное тулово» – так Филбрик описывает агонию кита.

Миновав портовый город Атакамес в Эквадоре и Галапагосские острова, судно стало удаляться в южную часть Тихого океана. Внезапно судьба моряков решительно персменилась. Из охотников они стали преследуемыми.

20 ноября 1820 г. всего в 40 морских милях южнее экватора моряки заметили фонтаны брызг, выпускаемые кашалотами. «Было ясное утро. Лучшего времени для убийства не придумать». Три шлюпки были спущены на воду. Одну из них кит быстро повредил, и матросы – среди них был Оуэн Чейз – вернулись на судно. Поднявшись на борт, неудачливые китобои занялись починкой. В это время Никерсон заметил неподалеку огромного кашалота длиной 85 футов. Его громадная голова была усеяна шрамами.

Два-три раза он выпустил фонтан, а затем скрылся под водой. Когда Чейз вновь увидел кита, тот изо всех сил плыл по направлению к кораблю. На полном ходу обезумевший зверь врезался в левый борт корабля. Моряки попадали с ног. Кит поднырнул под «Эссекс» и, выплыв с другой стороны корабля, повернулся, чтобы снова начать атаку.

Врезавшись в нос судна, кит остановил его, а затем мощными плавниками отбросил на несколько метров назад. Наконец, оставив поврежденный трехмачтовик, кит удалился в морскую пучину. Вскоре «Эссекс» затонул.

Впервые Герман Мелвилл услышал об этой истории, очевидно, в 1840 г., когда сам отправился в плавание на китобойце. Сын Чейза познакомил его с признаниями своего отца.

Случай и впрямь был необычным. Не ударами хвоста, не мощными челюстями орудовал кашалот. Нет, он не пожалел свою собственную голову, протаранив «Эссекс» – единственно с намерением нанести судну сколь можно больший ущерб. Почти точь-в-точь эта сцена описана в романе Мелвилла, где белый кит топит корабль капитана Ахава, увлекая их в бездну.

Что правдивого, а что вымышленного в истории капитана Ахава, потерявшего ногу в своем первом сражении с китом? Еще одна книга, вышедшая недавно в Англии, тоже посвящена попытке восстановить прошлое: «В поисках Моби Дика», принадлежащая перу Тима Северина. Следуя заветам Тура Хейердала, ирландский писатель и путешественник попытался в чем-то повторить опыт мелвилловских героев.

Северин поехал в Индонезию и вместе с туземцами отправился в погоню за белым китом. Он хотел проверить достоверность этой легенды. Сидя в короткой лодке, он расспрашивал охотников о странном животном. «Ответ породил нового Моби Дика», – пишет Северин. По словам туземцев, они регулярно видели белых кашалотов. Впрочем, те вели себя очень мирно.

Мы не знаем, откуда Мелвилл узнал о белых китах. Бесспорно лишь, что образцом для финальной части его романа послужила катастрофа на «Эссексе». Однако в жизни она имела неромантичное продолжение. Часть экипажа осталась жива. Ей предстояло совершить страшное путешествие.

Судно затонуло быстро, но не сразу. У моряков хватило времени, чтобы, оснастив парусами крохотные китобойные шлюпки и загрузив их припасами, спустить на воду.

В ближайшие недели морякам предстояло пережить бури, палящий зной и даже ураган. Однажды им повезло, и они увидели остров. Однако никакой провизией здесь разжиться не удалось. Тогда они покинули негостеприимный остров Хендерсона. Голод и жажда мучили людей все сильнее. Они держались из последних сил. Тела их высохли. Язык затвердел и распух. Дар речи покинул их. Веки нарывали; из глаз сочилась кровь.

Даже дышать было трудно. Они чувствовали себя «заживо утонувшими». Волны разметали шлюпки в разные стороны, их путь разделился.

Моряки «Эссекса» стали умирать. Первых двоих погибших похоронили по морскому обычаю. Потом начался кошмар. Полуголодные страдальцы впивались в еще не остывшие тела своих товарищей и глодали их. Когда они лишились и этой возможности поддерживать свое существование, то бросили жребий. Первым вытащил его Оуэн Коффин, юный кузен капитана. Он был съеден своими товарищами.

Сколько моряков погибло подобным образом? Это навсегда останется тайной. Спаслись лишь восемь человек, в том числе Чейз, Никерсон и капитан Поллард.

«Так закончилась одна из самых удивительных, но правдивых историй, которые когда-либо имели место», – подводит итог Филбрик.

Случилось это через несколько дней после прибытия «Клоринды» в Таганрог – в то время крупный купеческий город. На берегу его гавани и в ближайших улочках ютилось множество кабачков, где за стаканом вина веселились иностранные моряки. Однажды вечером в заведение итальянца Ардизери зашел Гарибальди. Тесный кабачок был полон народа, но обычного гама подвыпивших моряков не слышалось: все с напряженным вниманием слушали страстную речь человека, стоявшего за одним из столиков.

Это был Кунео – член тайной революционной организации «Молодая Италия», живший в Таганроге как политический изгнанник. Кунео обращался к своим соотечественникам с пламенным призывом начать борьбу с угнетателями Италии. Он говорил о прошлом величии их родины и о том унижении, которое переживала она теперь, о тирании австрийцев, захвативших часть страны, о гнете феодалов.

Эта речь произвела на Гарибальди необычайно сильное впечатление. Здесь же, в кабачке, он поклялся посвятить свою жизнь борьбе за освобождение родины. Впереди его ждала тяжелая судьба революционера.

Но Гарибальди не утратил связи с Россией. Он дружил с А.И. Герценом, многие русские сражались в его отрядах. Знаменитый хирург Н.И. Пирогов лечил Гарибальди после тяжелого ранения.

В архиве Крымского института виноделия однажды обнаружился загадочный документ – расписка в покупке вина. В конце ее рукой неизвестного человека было начертано: «Я уплатил, и означенное вино принял ноября 3 дня 1838 г. для доставки по принадлежности шкиперу Осипу Гарибальди». Кто этот Осип Гарибальди? Смущало не имя, ведь Осип, Иосиф, Джузеппе – имена равнозначные, а дата – 1838 г. Достоверно известно, что в этом году Джузеппе Гарибальди сражался в Южной Америке. А может быть, Осип Гарибальди – просто однофамилец героического итальянца или неверна дата?

Ответить на этот вопрос помогли другие архивные документы. Оказалось, что Гарибальди приезжал в Россию не один, а вместе со своим двоюродным братом, тоже Джузеппе Гарибальди и тоже моряком. Будущий герой Италии вскоре покинул Россию, а его брат остался в Крыму и многие годы служил капитаном на Черноморском флоте. В конце 1852 г. капитан Гарибальди обратился с просьбой к властям принять его в русское подданство. Просьба была удовлетворена. 19 февраля 1853 г. капитан принял присягу на верность России и стал ее гражданином.

«Русский Гарибальди» прожил долгую жизнь и умер в Крыму в 1916 г. в возрасте 112 лет…

Но и там они, увы, пролежали недолго. Слуги стали жаловаться, что гроб мерцает в темноте дьявольским светом.

Вновь ореховый ящик погрузили на повозку и повезли в морг лазарета в Виллафранке. Однако там взбунтовались местные служащие, которые, казалось бы, должны были быть привычны к мертвецам. Но и на них тело Паганини наводило непередаваемый ужас. Людям регулярно слышались стоны и вздохи призрака, сопровождаемые звуками страстной музыки.

И вновь друзья Паганини были вынуждены пуститься в дорогу вместе с печальным грузом…

Ги де Мопассан, воодушевленный этой невероятной эпопеей, написал в одном из своих романов, «что гроб из орехового дерева с телом музыканта более пяти лет покоился на пустынном скалистом острове Сент-Онора, пока сын Паганини добивался в Риме высочайшего разрешения предать его земле». Но граф Чессоле в своих воспоминаниях приводит совсем другую версию. Вот основные ее этапы.

В 1842 г. скрипача захоронили на мысе Сент-Оспис, у подножия старинной башни.

В апреле 1844 г. останки вновь откопали и перевезли в Ниццу.

В мае 1845 г. гроб перевезли на виллу графа Чессоле.

Но и это еще не все. Друзья не оставляли усилий захоронить маэстро по-христиански на кладбище. Усилия эти увенчались успехом лишь в 1876 г. – спустя тридцать лет после его смерти!

Но в 1893-м гроб вновь откопали, так как пошли слухи, что из-под земли доносятся странные звуки, словно там находится живое существо. В присутствии внука Паганини, чешского скрипача Франтишека Ондржичека, прогнивший ореховый ящик был вскрыт. Тело музыканта практически истлело, но голова, особенно лицо, загадочным образом великолепно сохранились. Это дало пищу для новой волны самых невероятных слухов и сплетен.

В 1897 г. гроб с останками Паганини вырыли еще раз и перевезли на новое кладбище…

– Это мой добрый знакомый, – представляя Екатерине офицера, сказал князь. – Его зовут Николай Михайлович Пржевальский. Господин Пржевальский – известный учёный, блестящий военный и отважный путешественник…

Итак, могла ли состояться эта поистине фантастическая встреча в забытом Богом городке Гори? Что мог делать там богатый смоленский помещик Николай Пржевальский? Этим вопросом часто задаются авторы и находят «несомненный» ответ: Николай Михайлович Пржевальский, смоленский дворянин, впоследстии генерал, исследователь Дальнего Востока и Центральной Азии, учёный, разведчик Генштаба, действительно в это время находился на Кавказе. Он на самом деле был хорошо знаком с князем Маминошвили и долгое время гостил в его доме в Гори…

Авторы (давайте же наконец назовем источник, откуда пошли первые слухи, – газета «Жиче Варшавы» за 1939 г., там в статье к столетию путешественника появились его портрет и фото вождя, но сенсация растворилась в грянувшей Второй мировой) утверждают, что визит Пржевальского в Гори случился именно в 1878 г. – между второй экспедицией в Джунгарию и к озеру Лобнор (1876–1877 гг.) и третьим походом в Тибет (1879–1880 гг.). Пржевальский был очарован красотой и непосредственностью молодой грузинки. Она-де приятно поразила его умом и образованностью. В свою очередь Екатерина Геладзе решилась обратить самое пристальное внимание на красивого, солидного русского офицера… Они стали настойчиво искать общества друг друга и часто с явным удовольствием проводили время вместе. После отъезда Николая Михайловича с Кавказа, а именно 6 декабря 1878 г., а не 21 декабря 1879 г., как всегда было принято считать, Екатерина Георгиевна Геладзе и родила сына, названного Иосифом.

Далее авторы газеты и других исследований говорят, что молодой Иосиф никогда не испытывал материальных затруднений. Пржевальский долгое время отправлял из России в Грузию весьма приличные деньги на содержание и образование сына.

Будущий отец всех трудящихся, ясное дело, скрыл точный год рождения и указал 1879-й, когда Пржевальский находился в Китае, чтобы ни у кого и мысли не возникло о не пролетарском происхождении вождя мирового пролетариата.

Но зато в энциклопедии сталинского периода портрет генерала Пржевальского дан в цвете, он крупнее изображений Маркса, Энгельса и даже Ленина! В 1946 г. была учреждена золотая медаль имени Пржевальского. О нём сняли цветной художественный фильм. И как тут не задаться вопросом: не в память ли о настоящем отце (да, пусть позже) Сталин отдал распоряжение сделать все это?

А еще, пишут некоторые исследователи, при жизни Сталина, особенно после войны, упорно муссировались слухи, что Сталин вовсе не «сын безграмотного сапожника» (а он, кстати, и не был сапожником в том уничижительном смысле, к которому мы все привыкли, а являлся работником фабричной артели, обувщиком). И в этом был особый государственный интерес. Тех, кто их распускал, не наказывали. Вождю, уже давно «царю всея Руси», это было приятно: как бы из низов поступала информация, что вождь-то благородных кровей!

Но о чём всё же говорят архивы? Старые фотографии и вправду свидетельствуют: великий русский путешественник Пржевальский действительно очень похож на Сталина! Но факты… Они опровергают саму возможность их родства.

То, что Сталин родился не 21 декабря 1879 г. (по н. ст.), а 6 декабря 1878 г. (по ст. ст.), и в самом деле подтверждается. (См.: И. Китаев, Л. Мошков, А. Чернев. Когда родился И.В. Сталин //Известия ЦК КПСС, 1990. № 11.)

Но где находился путешественник с февраля по май 1878 г.? Особенно в марте, то есть ровно за 9 месяцев до рождения Иосифа.

28 августа 1877 г. В этот день, находясь в Китае, в Кульдже, экспедиция Пржевальского направилась в Гучен и прибыла туда 4 ноября. Во время этого перехода большинство отряда, включая самого Николая Михайловича, заразились неприятной болезнью. «По выходе из Кульджи, – писал Пржевальский, – я заболел вздорною, но нестерпимою болезнью: у меня сильный зуд. Мы мазали табаком и дёгтем – не помогает: испытано последнее средство – синий купорос… Промучившись почти три месяца, я решился вернуться из Гучена в Зайсан (570 вёрст), вылечиться здесь совсем и ранней весной (в половине февраля) идти с новыми силами в Тибет… 27 ноября (1877 г.) мы выступили из Гучена к Зайсану».

В Зайсан экспедиции пришла 20 декабря 1877 г. Там медики приложили все усилия, чтобы спасти людей. Частые бани, примочки из свинцовой воды и разные мази хотя и облегчали страдания, но скорого выздоровления не обещали. «Облегчения пока ещё мало, – написал Пржевальский, – это болезнь упорная. Надеюсь, что к половине февраля (1878 г.), а быть может, и скорее, пройдёт». Ближе к весне состояние здоровья людей в отряде улучшилось, и с середины марта 1878 г. Пржевальский начал готовиться к походу в Тибет.

20 марта 1878 г. В этот день брат Владимир прислал телеграмму: «18 июня прошлого года мамаша скончалась…» «К ряду всех невзгод прибавилось ещё горе великое, – записал Пржевальский в дневнике. – Я любил свою мать всею душою…»

У путешественника появилась возможность поехать в Смоленск и навестить могилу матери: политические дрязги с Пекином позволили ему уехать в Петербург. К этому прибавились проблемы со здоровьем – сказывались недолеченные болячки. «Оставив верблюдов и всё снаряжение экспедиции в посту Зайсанском, я отправлюсь в Петербург, с тем, чтобы будущею зимою, в январе или феврале 1879 г., снова двинуться в путь».

Перед самым возвращением в Петербург в дневнике Пржевальского появились такие строки: «Сегодня исполнилось мне 39 лет, и день этот ознаменован для меня окончанием экспедиции… Всё-таки мне крайне тяжело и грустно ворочаться назад. Целый день вчера я был сам не свой и много раз плакал… Прощай же, моя счастливая жизнь, но прощай ненадолго. Пройдёт год, уладятся недоразумения с Китаем, поправится моё здоровье – и тогда я снова возьму страннический посох и снова направлюсь в азиатские пустыни…»

А как же любовь? Не было любви в марте 1878 г.!

И вот он в Петербурге. Врачи говорят, что болезнь его главным образом от нервного расстройства, вызванного общим переутомлением. Средство борьбы с нею – купание и жизнь в деревне. «Чему я очень рад, – писал Пржевальский. – Из Питера проеду прямо в Отрадное, не останавливаясь в Смоленске».

Жизнь в деревне существенно помогла закалиться, он каждый день купался или обливался холодной водой, охотился и грезил будущей экспедицией в Тибет.

В середине декабря 1878 г. пришло разрешение на командирование полковника Пржевальского в Тибет на два года. 20 января 1879 г. он выехал из Петербурга и 27 февраля был уже в Зайсане.

Давайте подумаем, можно ли было полковнику Генштаба при таком расписании, как подростку, увильнуть от службы, укрыться ото всех и на две недели удрать на Кавказ?

Простая логика говорит, что такое было просто немыслимо. Во-первых, он спешил на могилу матери. Во-вторых – и это очень важно! – его кожа несперпимо зудела, и это требовало постоянного внимания столичных (а не провинциальных) медиков и само собой никак не способствовало любовным приключениям. Ну и в-третьих, железнодорожной магистрали еще не было, а на перекладных да по весенней распутице полковник Пржевальский ехал очень и очень долго… К тому же у него были с собой секретные документы, с которыми на горных кавказских дорогах появляться было нежелательно.

…А они действительно похожи – эти два человека, которые теоретически действительно могли оказаться родственниками. Но никогда ими не были!

Через три года бедная женщина опять пришла в этот монастырь. На очередной церковный праздник собралось множество калек, которые сидели в два ряда и просили подаяния. Благочестивая женшина стала раздавать им милостыню со словами: «Помяните моего Ванюшку». Когда она подошла к последнему из калек – мальчику, и, подавая милостыню, произнесла эту фразу, тот сорвал со своих глаз грязную повязку и воскликнул: «Мама, это я, твой сын».

Пораженная мать долго не могла поверить, что это ее Ванюша. Наконец, убедившись в этом, она с рыданиями повалилась на землю. Мальчик горестно поведал собравшемуся народу, как он был украден нищими и какие претерпел мучения, когда эти изверги лишали его рук и ног, а потом выкололи глаза. Свою мать Ванюша узнал по голосу. Опомнившаяся от обморока мать, не веря своему счастью, повезла сына домой.

Как бы там ни было, присутствие исторических ценностей на маленьком канадском «острове сокровищ» можно было бы объяснить следующим образом. Когда Людовик XVI спешно бежал из Парижа, ему все-таки хватило ума бросить в дорожную карету сокровища короны. В Варенне королевская чета была задержана, но ценностей при ней не оказалось. Очевидно, сокровища казны и личные украшения Марии-Антуанетты удалось в суматохе ареста спрятать одной из служанок королевы, которая затем с ними бежала. Спустя несколько месяцев она – предположительно вместе с сокровищами – появляется в Луисбурге, бывшем французском королевском порту Новой Шотландии, бывшей французской Аркадии. Появляется, чтобы тут же загадочно исчезнуть. Если предположить, что прямо из Луисбурга эта отважная дама, прятавшая под кринолином сокровища короны, направилась к югу, то, скорее всего, она спешила к самому надежному из тайников, которому могла доверить свой бесценный груз, – к «колодцу сокровищ» острова Оук.

Дубовый остров – английское название Oak Island – это один из 350 островов и островков, рассеянных в заливе Мейхоун. В длину он тянется на 1200 м, в ширину – на 400 м. Впервые он стал известен под именем «Остров № 28», зарегистрированным в геологическом отчете за 1785 г., затем назывался островом Глостера, но в конце концов закрепилось нынешнее название – остров Оук, потому что из всех 350 островов залива Мейхоун он – единственный, на котором растут дубы.

Дуб играет исключительно важную роль во всей истории «Money Pit» – «денежного колодца», как называют главное сооружение неведомых строителей тайника. По всей 30-метровой глубине колодца (диаметр которого равен 12 футам, или около 3,65 м) через каждые три метра расположены горизонтальные перегородки из дубовых бревен толщиной от 15 до 20 см. Анализ, проведенный канадскими экспертами-лесоводами, позволяет утверждать, что тайник был построен между 1700 и 1750 г. Количество использованных бревен указывает на то, что прежде дубы росли на острове в изобилии, потому что сегодня их осталось здесь едва столько, чтобы оправдать название острова.

…Стояла весна 1795 г. Трое молодых парней из Честера – Дэниэл Мак-Джиннис, Джон Смит и Энтони Вогэн – охотились на острове на куропаток и случайно наткнулись на колодец.

Троица охотников хорошо помнила местное предание, согласно которому именно на этом острове пираты в давние времена прятали свои сокровища. И в ближайшие недели они приступили к раскопкам колодца. Раскопав вначале первую, а за ней и вторую из уже упоминавшихся перегородок (пространство между ними оказалось засыпано рыхлой землей), они за неимением средств вынуждены были прекратить работу – первопоселенцы Новой Шотландии были в основном людьми бедными.

Впрочем, новость о любопытной находке постепенно распространялась все шире, и в 1804 г. была основана первая компания по исследованию «колодца сокровищ» на острове Оук. Колодец разрыли до 30-метровой глубины, и тут в скважину внезапно хлынула морская вода. Рабочие, которые трудились на дне, едва успели спастись.

Именно в ходе этих первых серьезных раскопок были извлечены на свет те самые деревянные перегородки, о назначении которых пока приходилось только гадать. Искателям пришлось также пробиваться сквозь слой смолы, слой древесного угля, слой стружек кокосовой пальмы, вызвавший особое удивление своим присутствием. Кроме того, был найден плоский камень, испещренный «неразборчивыми значками». Последний стал предметом еще одной, дополнительной, загадки. Куда девался этот камень впоследствии – неизвестно.

Во время раскопок 1849–1850 гг. установили, что колодец сокровищ напрямую сообщался с морем через один или даже два искусственных канала. Именно по ним вода проникала в колодец и затопляла его до уровня, соответствовавшего уровню воды в океане. Искатели пытались зондировать колодец и в результате открыли так называемую камеру-сокровищницу, из которой были извлечены три звена золотой цепочки – неопровержимое вещественное доказательство того, что в тайнике действительно имеется драгоценный металл. Многие выдающиеся специалисты исследовали найденные фрагменты украшения, но установить точную дату изготовления последнего так и не смогли.

Отдельные попытки зондировать «Money Pit» позволили достичь почти 50-метровой отметки, откуда на поверхность по-прежнему извлекали обломки дубовых досок, стружку кокосовой пальмы и древесный уголь… А тайна острова продолжала прятаться глубже, чем опускалась самая глубокая из скважин.

После целого ряда многочисленных, но бесплодных попыток наиболее заметный след в поисках загадочного сокровища оставила компания «Oak Island Treasure Company», действовавшая с 1893 по 1899 г. Главная идея инженеров компании заключалась в следующем: вместо того чтобы стараться вычерпать Атлантический океан, не лучше ли блокировать сообщение между ним и колодцем?

Вскоре на острове высадилась небольшая армия рабочих и пришвартовалось несколько кораблей с оборудованием. В колодце и вокруг него закипела работа. Бурили скважины, рыли землю и возводили насыпи, но «перекрыть воду» компании так и не удалось. Цель снова не была достигнута.

Компания углубилась в колодец до 52 м. Этот результат не был превзойден и в дальнейшем и до сих пор остается «рекордным» за всю историю этой, если позволительно так выразиться, «битвы». Зонды, достигшие максимальной глубины, натолкнулись на металлическую поверхность и извлекли на свет божий железные опилки. Гораздо большую историческую ценность представляла другая добыча, полученная с помощью тех же зондов, – обрывок пергамента, на котором черными чернилами были начертаны некие значки, напоминающие буквы: то ли «ui», то ли «vi», то ли «wi»… Фрагмент исследовали специалисты по палеографии из Бостона, которые заключили, что он выделан из овечьей кожи, а значки написаны тушью и гусиным пером.

Наконец, в мае 1909 г. создается компания, одним из «партнеров» которой стал Франклин Д. Рузвельт. Компания носила самое романтическое название: «Old Gold Salvage and Wrecking Company», что примерно означает «Компания по поиску затерянных кладов и старинного золота». Рузвельт был тогда адвокатом в Нью-Йорке и впервые услышал о сокровище острова Оук на другом острове – Кампобелло, что в заливе Фанди, там располагалась летняя вилла его матери. История вызвала в нем живой интерес, и он потратил немало времени на ее изучение, в результате чего пришел к убеждению, что наличие на острове сокровища можно считать реальным фактом.

Рузвельт и его компаньоны оценивали стоимость клада более чем в 10 млн долларов, а вложили в предприятие 250 тыс. долларов капитала, что означало сразу две вещи: во-первых, то, что у них имелись серьезные основания верить в существование клада, а во-вторых, то, что прибыль в 4000 % никогда не пугала американских капиталистов.

Увы, ни Рузвельту, ни его компаньонам не пришлось думать, во что обращать свои доллары, поскольку предприятие не только не принесло дохода, но и съело вложенный капитал, хотя недра острова благодаря бурной деятельности компании были буквально изрыты вдоль и поперек.

Так кто же все-таки закопал клад на острове Оук? И что означала надпись на утерянном камне? Для чего колодец через каждые три метра перекрыли дубовыми перегородками? Откуда взялась кокосовая стружка, смола (для клейкости?) и древесный уголь? Кто задумал строительство колодца и кто его осуществил? На какую глубину уходит он под землю? Ни на один из этих вопросов до сих пор нет удовлетворительного ответа.

Как мы уже видели, Франции принадлежит исторически почетное место в «деле острова Оук», «владелицей» которого она так долго была. Версия о сокровищах французской короны – хоть и самая захватывающая, но далеко не единственная из «французских» гипотез, толкующих о возможном происхождении богатств Денежного колодца. Быть может, на дне колодца высится груда ящиков или бочек, наполненных золотыми монетами, которые Франция отправляла в Канаду для финансовой поддержки своей колониальной компании.

Сокровище могло также оказаться золотом, захваченным на одном из кораблей большой флотилии герцога д’Анвильского, которого Франция послала в 1746 г. попытаться отбить Луисбург (город на острове Бретонского Мыса) после первой осады города, имевшей место в 1745 г. Эскадру разметало штормом. Погибло много кораблей. Другие укрылись в бухте Чебукто. Вполне возможно, что один из груженных золотом кораблей попал таким образом в залив Мейхоун, и офицеры, поняв, что не сумеют снова выйти в море, решили спрятать сокровища на каком-нибудь подходящем острове. Например, на том, которому предстояло стать Оуком.

На самом деле подарки (их было приготовлено всего 400 тыс.) представляли собой кулек с сайкой, куском колбасы, пряником, орехами, леденцами и эмалированной кружкой с инициалами императора.

Уже к 5 ч. утра 18 мая около палаток и павильончиков началось столпотворение. Как писал потом в официальном отчете министр юстиции Н.В. Муравьев, «над народною массой стоял густым туманом пар, мешавший различать на близком расстоянии лица. Находившиеся даже в первых рядах обливались потом и имели измученный вид». Конечно, при таком скоплении народа можно было ожидать всяких беспорядков. Первые жертвы появились еще до того, как разразилась главная паника. Ослабевшие от жары и потерявшие сознание люди падали, несколько человек умерло. Трупы выталкивали из толпы и так над головами из рук в руки передавали к краю поля. Отодвинуться от покойников в сторону было невозможно, и это еще больше увеличивало давку… Раздавались крики, стоны, вопли, но вырваться из замкнутого квадрата уже не удавалось никому, никто не хотел расстаться со своим местом.

Полиция – 1800 человек – только наблюдала и не собиралась предпринимать какие-либо действия, хотя людей следовало рассредоточить и вывести из плотного квадрата Ходынского поля. Огражденной территории для такой толпы было явно маловато, и давка уже начиналась приличная.

Кое-где народные толпы смели палатки, и это стало своего рода сигналом. Артельщики, опасаясь, что их затопчут вместе с палатками, прежде назначенного времени стали швырять в толпу кульки-подарки. Однако это не только не успокоило людей, а наоборот – вызвало всеобщее недовольство.

За кульками бросались всей кучей, некоторые падали на землю, задние напирали, и люди за несколько минут оказывались втоптанными в землю. Местные полицейские, видевшие только верх толпы, не посчитали начавшуюся стихийную давку опасной.

Дальше события стали развиваться совсем не так, как рассчитывали городские власти. Неожиданно после 6 утра разнесся слух, что появились вагоны с дорогими подарками и началась их раздача. Народ двинулся к краю поля, где шла разгрузка. Деревянная ограда уже никого не могла остановить. Прошел слух, что подарков на всех не хватит и получат их только те, которые ближе всего к вагонам. Толпа сорвалась с места и помчалась, как сумасшедшая. Наблюдавший за всем происходящим эскадрон казаков уже не мог ничего сделать, их просто оттеснили в сторону. Напиравшие друг на друга люди не учли, что повсюду накопаны рвы и траншеи. Мужчины, особенно не очень трезвые, падали в них, а подняться уже не могли, их затаптывали следующие ряды бегущих. Женщин и детей также сбивала с ног и втаптывала в землю мятущаяся толпа. Потом, когда уже собирали тела, обратили внимание на то, что у многих погибших раздавленные ноздри, рты и даже уши были забиты землей.

Оказался в толпе и богач Савва Морозов. Когда его понесло вместе со всеми на рвы и ямы, он закричал, что даст 18 тыс. тому, кто его спасет. Но никто не мог ему протянуть руку помощи, даже если бы и захотел. Все уже зависели от стихийного движения массы, а толпу качало из стороны в сторону.

Пока слух о творившейся на Ходынке давке донесся до московского начальства, пока стали прибывать солдаты и казаки, пока стали подъезжать телеги, люди гибли в толпе десятками и сотнями.

К полудню все московские больницы были переполнены ранеными. Выбравшиеся из этого смертоубийства невредимыми рассказывали впоследствии страшные вещи.

В результате всеобщей паники (по официальным данным) на Ходынском поле погибло 1389 человек и полторы тысячи получили различные увечья. По неофициальным данным – от четырех до пяти тысяч. Сколько было погибших и покалеченных на самом деле, никто не знает. На Ваганьковском кладбище сохранился памятник жертвам Ходынской катастрофы.

Тогда не только Москва, вся Россия оцепенела от ужаса. Это была страшная трагедия, в которой увидели некое предзнаменование. От царя ожидали, что он отменит празднества, назначит комиссию по расследованию, распорядится об аресте ответственных за невинно убиенных, выступит перед народом со словами скорби. Но ничего этого не произошло. В тот самый вечер царь, в душе сильно переживавший случившееся, но не в силах противостоять настояниям своего двора, согласно церемониалу танцевал кадриль у французского посла. А для успокоения москвичей на следующий день повелел выдать каждой семье, в которой был погибший, по 1000 рублей.

Информация о подлинных масштабах гуманитарной катастрофы долгое время хранилась в секрете, и даже при советской власти не афишировалась.

…Шел 1921 г. До написания книги «Моя борьба» узником тюрьмы Ландсберг оставалось три года. Но уже в это время стало ясно, что пресловутые «Протоколы сионских мудрецов» являются не чем иным, как фальшивкой. Корреспондент лондонской газеты «Таймс» в Стамбуле мистер Филипп Грейвс установил, что большая часть пресловутых «Протоколов» представляет собой… плагиат. Он сумел разыскать книгу-первоисточник, о которой все к тому времени уже забыли.

Оказывается, что в 1864 г., когда Францией правил император Наполеон III, из печати вышла брошюра, озаглавленная «Диалог в аду между Макиавелли и Монтескье, или Политика Макиавелли в XIX в.». За этим пышным названием скрывалась едкая сатира. Ее автор, для отвода глаз превратившись в безвестного стенографиста, записавшего признания двух известных политологов прошлого, отправленных в ад на перековку, высмеял, дав волю гиперболам и фантазиям, политику «нового Наполеона». Его анонимность не стала защитой от полиции. Угодил ли адвокат Морис Жоли (1821–1878) в ад, нам неизвестно, но все-таки 15 месяцев во французской тюрьме он «за свой пасквиль» получил. Полиция конфисковала большую часть «Диалогов» и уничтожила их…

В течение трех дней, с 16 по 18 августа 1921 г., мистер Грейвс на страницах своей газеты опубликовал серию сенсационных статей, в которых разоблачил «Протоколы» как давнюю фальшивку.

Прицельный выстрел мистера Грейвса, однако, пришелся «в молоко». «Диалог» Жоли так и остался забытой брошюрой, а «Протоколы» вот уже целый век тревожат умы людей, превращая их отчаяние и смутные протесты в отчетливую, непреходящую ненависть к евреям…

В начале XIX столетия император Наполеон I уравнял евреев в гражданских правах с другим населением Европы. Множество евреев покидает гетто, некоторые из них стремительно богатеют. Нарицательным становится имя банкиров Ротшильдов. Они выступили на авансцену истории в самом конце наполеоновских войн. Их богатство вызывало зависть, раздражало.

Евреи же со страниц либеральных изданий настойчиво защищали гражданские свободы, которыми так ловко умели распорядиться. В глазах благонамеренного общества они не могли не казаться опаснейшими смутьянами и революционерами. Пришло время собирать факты и готовить обвинительное заключение против «духа еврейства, вырвавшегося за стены гетто и опошлившего жизнь и культуру европейских народов».

В 1862 г. на страницах мюнхенского журнала «ffistorisch-politische Blaetter» появилась анонимная статья. В ней говорилось, что евреи якобы группируются за кулисами политической жизни, создавая «псевдо-масонские» ложи, чтобы манипулировать оттуда националистическими движениями в итальянских и германских странах. Это было сказано в начале того десятилетия, которое взорвало привычные порядки в Италии и Германии и соединило множество мелких княжеств и земель в единые государства. Кто виноват? Евреи.

В 1868 г. немецкий журналист Херман Гедше (1815–1878), укрывшись под псевдонимом «сэр Джон Ретклифф», выпустил роман «Биарриц». Он вызвал сенсацию в обществе. Одна из глав этого романа озаглавлена «На еврейском кладбище в Праге». В ней описана тайная ночная сходка, состоявшаяся среди могил и склепов. Двенадцать фигур, облаченных в белые одежды, обступили усыпальницу знаменитого раввина. Это были посланцы от каждого колена Израилева. Они принялись обсуждать, как покорить своей власти весь христианский мир.

Сэр Ретклифф, он же герр Гедше, тщательно описал стратегию иудеев. Во-первых, многие из них крестятся, стараясь слиться с христианами, чтобы легче было проводить среди них свою политику. Каждый такой выкрест – шпион, каждый страшнее сотни русских казаков. Во-вторых, они стремятся подчинить себе биржи, банки и т. п. В-третьих, еврейские банкиры услужливо предоставляют аристократам займы, опутывая их, как пауки, своими сетями, чтобы потом разорить и погубить. В-четвертых, они настойчиво стремятся ослабить силы любой державы, добиваясь отделения церкви от государства. В-пятых, они всюду поддерживают смутьянов, они мечтают о революциях и в каждой принимают деятельное участие. Наконец, в-шестых, они подчиняют себе все газеты, чтобы несведущие люди могли судить о происходящем лишь так, как это угодно иудеям…

Таковы была фантазии Гедше. Нетрудно заметить, что его идеи – с некоторыми поправками – до сих пор служат современным антисемитам. Патроны, отлитые прусским писателем, все так же бьют в цель.

«Биарриц» стал бестселлером. Особой популярностью пользовалась глава о тайной еврейской вечере на пражском погосте. Наконец кто-то осмелился открыто сказать то, о чем так долго шептались и в каморках бедняков, и во дворцах аристократов! Книга была переведена на многие европейские языки и вошла в «сокровищницу» мировой антисемитской литературы.

В 1886 г. парижский публицист Эдуард Дрюмон выпустил книгу «Еврейская Франция». За короткое время было продано 100 тыс. экземпляров. В конце XIX в. во Франции жило всего 100 000 евреев (при населении почти в 38 млн человек), однако Дрюмон был уверен, что и это слишком много. В те годы он издавал антисемитскую газету «Свободное слово». Ее тираж в середине 1890-х гг. вырос до 300 тыс. экземпляров. Именно со страниц этой газеты обрушились обвинения в адрес офицера французского генерального штаба Альфреда Дрейфуса, еврея по национальности.

По сфабрикованному обвинению он был приговорен к пожизненной каторге, но в 1899 г. помилован, поскольку в противном случае представители США отказывались ехать на Всемирную парижскую выставку 1900 г. Нужно было выбирать между прибылью и принципиальностью. В 1906 г. Дрейфус – кстати, сам по себе неприятный человек – был реабилитирован.

Возникшие на этой волне «Протоколы сионских мудрецов», как установлено сегодня, были состряпаны выходцами из России. Непосредственно приложил к ним руку Петр Иванович Рачковский (1853–1911). В Петербурге его считали корифеем фальсификаций и блестящим мастером идеологической пропаганды. В 1882 г. Рачковский возглавил парижское бюро царской охранки. В те годы во французской столице жила большая колония русских революционеров – эмигрантов «минус первой волны». Рачковский внимательно следил за их деятельностью. Ему помогали его обширные связи. В частности, он был хорошо знаком с начальником парижской полиции и при случае посещал салон его супруги Жюльетт.

К концу XIX в. в царской России жило около 5 млн евреев. Большинство из них было вынуждено ютиться «за чертой оседлости» – в нищих городках и местечках Украины и Белоруссии. Некоторые из евреев богатели, становясь менялами или купцами. Именно евреи – «не наихудшие люди в России» (слова Н.С. Лескова) – стали объектом спровоцированной сверху травли. Уже в 1881–1882 гг. на юге России вспыхивают первые погромы.

Историки предполагают, что в высоких правительственных сферах было решено поручить Рачковскому инспирировать антиеврейскую кампанию. Несомненных выгод от этого могло быть несколько. Вот мотивы, которыми могли руководствоваться люди, приступавшие к фабрикации «Протоколов».

В Российской империи нарастало революционное движение. Надо было дискредитировать его. Почему бы не представить молодых людей, шедших в революцию, пособниками «международного еврейства»? Это вызовет всеобщую неприязнь к ним. Евреев, особенно состоятельных, надо принудить к эмиграции из России. Это даст преимущество их русским конкурентам. Погромы – пережиток Средних веков – могут быть оправданы лишь тем, что евреи готовили заговор против правительства и даже «против всех в мире правительств». Наконец, была удобна и международная ситуация. «Протоколы» перевели на русский язык.

Наступал решающий момент. Как преподнести их публике, чтобы она не распознала подделку?

Историки довольно точно проследили судьбу рукописи на ее пути от фабрикантов к читателю. Первым звеном в этой цепочке стала Юлиана Дмитриевна Глинка (1844–1918). Дочь русского посланника в Лиссабоне, фрейлина императрицы, поклонница Блаватской, она, возможно, была сотрудницей Рачковского. Вот она-то и призналась, что при необычных обстоятельствах завладела за границей некоей странной рукописью…

Вернувшись в Россию, дама поделилась своей добычей с жившим поблизости майором в отставке Алексеем Николаевичем Сухотиным. Она уверяла, что рукопись «добыта из тайных хранилищ главной сионской канцелярии». Сухотин немедленно вручил ее своему соседу по имению – правительственному чиновнику Филиппу Петровичу Степанову.

Не подозревавший подвоха чиновник стал первым распространителем этой рукописи. Он озаглавил ее «Порабощение мира евреями» и отпечатал сто экземпляров на гектографе. Чтения этих листков были удостоены видные сановники, министры и даже члены дома Романовых – великий князь Сергей Александрович, дядя императора, и его супруга Елизавета Федоровна, сестра императрицы. Многие из читавших рукопись заподозрили здесь интриги охранного отделения и поспешили держаться подальше от скандального памфлета. Однако великий князь Сергей Александрович и его супруга были убеждены в подлинности приведенных откровений. Дядя ознакомил с «Порабощением мира» своего племянника – императора Николая II – и его жену Александру Федоровну. Поначалу царь был поражен прочитанным: «Какая глубина мысли!» Однако, узнав от своих министров, какого происхождения эта рукопись, он пришел в ужас. В своем дневнике он записал, что решил отказаться от какой-либо поддержки этого сочинения: «Нельзя чистое дело защищать грязными способами».

Экземпляр рукописи попал и в руки Павла Крушевана – редактора-издателя газеты «Знамя», одного из лидеров «черной сотни», организатора погрома в Кишиневе, где было убито 45 евреев. Крушеван сразу посчитал «протоколы мудрецов» подлинным документом и в 1903 г. опубликовал их на страницах своей газеты под названием «Программа завоевания мира евреями». Публикация растянулась с 28 августа по 7 сентября и вызвала большой интерес. Окончательную точку в истории этой фальшивки поставил в 1905 г. литератор Сергей Нилус. «Протоколы» поразили его до такой степени, что он выпустил их приложением к своему роману «Большое в малом и Антихрист как близкая политическая возможность». Эту роскошно изданную книгу Нилус готовился преподнести Николаю II. Его супруга, Елена Александровна Озерова, была фрейлиной царицы. Ей без труда удалось получить разрешение на перепечатку брошюры.

Большая часть читавших это сочинение верила всему, что в нем написано. Протестовали лишь некоторые интеллигенты. Так, резко раскритиковал «Протоколы» Максим Горький.

После октябрьского переворота к власти в России пришли товарищи Ульянов-Бланк, Зиновьев-Радомысльский, Каменев-Розенфельд, Свердлов, Троцкий-Бронштейн. Императрица российская умерла, можно сказать, с «Протоколами» в руках, как и подобало жертве еврейского заговора: в доме Ипатьева, где она провела последние дни, у нее были лишь три книги – Библия, первый том «Войны и мира» и повесть Нилуса с «Протоколами».

В 1918 г. в Германии вспыхнула революция. Возвращаясь домой, немецкие солдаты и офицеры не узнавали свою страну – она катилась в хаос, стала игрушкой в руках фанатичных агитаторов и взбунтовавшихся солдат. Под напором превосходивших ее сил Антанты разоренная войной Германия капитулировала. После такой катастрофы нельзя было не задуматься над тем, кто виноват в происходящем. Но кто виновник всех бед, обрушившихся на страну? Эта мысль много раз билась в воспаленном мозгу самого знаменитого немецкого маргинала XX в. – Адольфа Гитлера.

Альфред Хугенберг, ярый немецкий националист, один из основателей Пангерманского союза, владелец многих немецких газет и издательств (куда только смотрели евреи?), наладил бурную деятельность по тиражированию «Протоколов сионских мудрецов». В первые послевоенные годы в Германии были проданы сотни тысяч экземпляров. Эта брошюрка стала настольной книгой для строителей Третьего рейха. Строчки из «Протоколов» отозвались сотнями страниц «Майн кампф».

Большой популярностью «Протоколы» пользовались и в среде победителей. В 1920 г. появилась их первая английская версия. Ее распространил московский корреспондент «Морнинг пост» Виктор Марсден. Он пережил в России страшные времена и теперь был убежден, что все худшее в этом мире происходит от евреев.

У брошюры нашелся влиятельный почитатель и в США – автомобильный магнат Генри Форд. Вдохновившись ими, он даже издал свой собственный опус, посвященный той же теме, – «Международное еврейство». В нем он обвинил евреев во всевозможных преступлениях, например в том, что, растлевая души простых американских рабочих, они придумали такие порочные развлечения, как синематограф и джаз. Впрочем, в 1927 г. Форд уже уверял, что «лишь по своей наивности» поверил в подлинность этих «Протоколов». Весь тираж его собственной книги был погружен на три грузовика, вывезен куда подальше и сожжен. Но джинн был уже выпущен из бутылки. В наши дни «Международное еврейство» Форда перепечатывают столь же исправно, как и выпускают его автомобили.

«Протоколы сионских мудрецов» благополучно пережили Вторую мировую войну и поражение гитлеровской Германии, денацификацию и судебные преследования за профашистские взгляды, хотя на них тоже лежит, пусть и косвенная, вина за холокост.

XX в. скрылся за горизонтом, но все новые пачки «Протоколов» появляются на лотках. Их читатели по-прежнему подозревают чуть ли не в каждом еврее идеальную машину для уничтожения всех народов Земли, которую приводят в действие некие кукловоды с Сиона.

В то время редакция журнала помещалась в квартире Филиппова на пятом этаже дома № 37 по улице Жуковского.

В этой же квартире находилась и химическая лаборатория, в которой Михаил Михайлович работал, засиживаясь далеко за полночь, а то и до утра.

«В последние годы своей жизни М.М. Филиппов, – писал его сын, – интенсивно занимался физико-техническими и пиротехническими исследованиями. Он приступил к разработке научной проблемы, решение которой, с его точки зрения, могло принести человечеству неоценимую пользу».

Что это была за научная проблема и какую задачу поставил перед собой ученый, стало ясно из его письма, посланного в редакцию газеты «Санкт-Петербургские ведомости» 11 июня 1903 г. Документ этот настолько интересен и важен, что приведем его полностью.

«В ранней юности, – писал Филиппов, – я прочел у Бокля, что изобретение пороха сделало войны менее кровопролитными. С тех пор меня преследовала мысль о возможности такого изобретения, которое сделало бы войны почти невозможными. Как это ни удивительно, но на днях мною сделано открытие, практическая разработка которого фактически упразднит войну.

Речь идет об изобретенном мною способе электрической передачи на расстояние волны взрыва, причем, судя по примененному методу, передача эта возможна и на расстояние тысяч километров, так что, сделав взрыв в Петербурге, можно будет передать его действие в Константинополь. Способ изумительно прост и дешев. Но при таком ведении войны на расстояниях, мною указанных, война фактически становится безумием и должна быть упразднена. Подробности я опубликую осенью в мемуарах Академии наук. Опыты замедляются необычайною опасностью применяемых веществ, частью весьма взрывчатых, как треххлористый азот, частью крайне ядовитых».

Как уже говорилось, письмо было послано в редакцию газеты 11 июня, а на следующий день Филиппов был обнаружен мертвым в своей домашней лаборатории.

Вдова ученого, Любовь Ивановна Филиппова, рассказывала: накануне смерти Михаил Михайлович предупредил родных, что будет работать долго, и просил разбудить его не ранее 12 часов дня. Никакого шума, тем более взрыва, в ту роковую ночь в лаборатории домашние не слышали. Ровно в 12 пошли будить. Дверь в лабораторию оказалась запертой. Постучали и, не услышав ответа, взломали дверь. Филиппов лежал без сюртука на полу, ничком, в лужице крови. Окно, выходившее на улицу Жуковского, было раскрыто. На лабораторном столе – аппараты, химическая посуда, реактивы. На письменном столе лежала короткая записка. «Опыты над передачею взрыва на расстояние, – бегло записал в ней Михаил Михайлович. – Опыт 12-й. Для этого опыта необходимо добыть безводную синильную кислоту. Требуется поэтому величайшая осторожность, как при опыте со взрывом окиси углерода. Опыт 13-й, взрыв окиси углерода вместе с кислородом. Надо купить элементы Лекланше и Румкорфову спираль. Опыт повторить здесь в большом помещении по отъезде семьи…»

По словам сына ученого, предварительные исследования были произведены в Териоках, в ссылке (в 1901–1902 гг.), но особенно активно Михаил Михайлович занялся ими в 1903 г. Более десятка успешных опытов дали основание считать, что поставленная цель, вероятно, достижима. Предстояли два последних, решающих эксперимента. Но внезапная смерть Филиппова остановила все.

Полиция провела следствие, был сделан обыск в лаборатории Филиппова. Но все это делалось как-то наспех и весьма непрофессионально. Даже медицинские эксперты сильно расходились в заключении о причинах смерти Филиппова. А вольнопрактикующий врач Полянский, приглашенный семьей покойного, написал по-латыни в медицинском свидетельстве: «Mors ex causa ignota» («Смерть от неизвестной причины»). Петербургские газеты живо обсуждали трагедию на улице Жуковского.

Похороны Михаила Михайловича Филиппова состоялись утром 25 июня. Присутствовали лишь его близкие, члены редакции журнала да немногие представители литературного мира. Тело ученого предали земле на Литераторских мостках Волкова кладбища – месте захоронения русских писателей, неподалеку от могил Белинского и Добролюбова.

Между тем толки о таинственном изобретении не прекращались. «Петербургская газета» приводила слова «лица, близко знавшего покойного» (фамилия его не называлась): «Работа, особенно в последнюю неделю, можно сказать, кипела у него, – говорил о Филиппове этот близкий ему человек. – В своем кабинете он проводил целые часы, и, видимо, опыты вполне удавались». Но особенно интересное интервью «Петербургским ведомостям» дал уже упомянутый профессор Трачевский. За три дня до трагической кончины ученого они виделись и беседовали. «Мне как историку, – говорил Трачевский, – М.М. мог сказать о своем замысле лишь в самых общих чертах. Когда я напомнил ему о разнице между теорией и практикой, он твердо сказал: “Проверено, были опыты, и еще сделаю”. Сущность секрета М.М. изложил мне приблизительно, как в письме в редакцию. И не раз говорил, ударяя рукой по столу: “Это так просто, притом дешево! Удивительно, как до сих пор не додумались”. Помнится, М.М. прибавил, что к этому немного подходили в Америке, но совсем иным и неудачным путем».

Прошло десять лет, и в 1913 г. в связи с десятилетием со дня гибели ученого газеты снова вернулись к этой теме. При этом припомнились новые важные детали. Например, московская газета «Русское слово» писала, что Филиппов еще в 1900 г. выезжал в Ригу, где производил в присутствии некоторых специалистов опыты взрывания на расстоянии. Возвратившись в Петербург, «он рассказывал, что остался чрезвычайно доволен результатами опытов».

Особенно много было разговоров о судьбе научной рукописи Филиппова, содержавшей, по утверждению одной из газет, «математические выкладки и результаты опытов взрывания на расстоянии». Как сообщила репортерам вдова ученого, на другой день после его гибели эту рукопись забрал известный тогда публицист Финн-Енотаевский, сотрудник «Научного обозрения». Он обещал снять с рукописи копию, а оригинал вернуть через несколько дней.

Прошли, однако, дни и месяцы, а Финн-Енотаевский и не думал возвращать важную рукопись. Когда же вдова Филиппова твердо потребовала возврата, он заявил, что рукописи у него больше нет, что он сжег ее, опасаясь обыска.

(Финн-Енотаевский дожил до сталинских времен и в 1931 г. был репрессирован. А что, если среди его бумаг в каком-нибудь секретном архиве до сих пор лежит рукопись, взятая им в лаборатории на улице Жуковского?)

Филиппов никогда не отличался бахвальством. «Борец за истину», он, конечно, писал чистую правду. Но уже в 1903 г., сразу же после трагедии, в газетах появились статьи, подвергавшие сомнению заявление ученого. Особенно старался журналист «Нового времени» некто Петерсен, подписывавший свои «научные фельетоны» псевдонимом «А-т». В заметке «Мрачная загадка» он призвал Менделеева выступить и, так сказать, поставить точки над «i».

И Дмитрий Иванович выступил в газете «Санкт-Петербургские ведомости», но в защиту покойного ученого-изобретателя. «Философски образованный человек, – с укоризной писал великий химик, – никогда себе не позволит подвергать столь резкому осуждению еще не произведенные открытия, тем более что идеи Филиппова (кстати сказать, насколько мне известно, изучавшего химию в Гейдельбергском университете) вполне могут выдержать научную критику».

Ну а каков же современный взгляд на таинственное открытие Филиппова? А. Полищук – автор многих очерков по истории химии – в своем интересном детективе «Дело о гибели Михаила Филиппова» высказал предположение, что петербургский ученый додумался (в начале XX в.!) до лучевого оружия, лазера, додумался интуитивно, не зная многих открытий, которые были сделаны физиками лишь десятки лет спустя. И притом – до лазера самого мощного типа, с химической накачкой. Известно, что в таком лазере вещество «накачивается» до нужной концентрации возбуждения при помощи взрыва. «Весьма взрывчатым» веществом Филиппов располагал (он сам указал на него в своем предсмертном письме). Это хлористый азот – страшная жидкость, готовая в любой момент разнести вдребезги все вокруг.

Надо было иметь еще специальные зеркала для сбора порций лучистой энергии, выделяющейся при взрыве. Можно предположить, что Филиппов использовал для этого сосуды с посеребренным вогнутым дном.

Специалисты-лазерщики, к которым Полищук обращался за консультацией, попытку создать лазер 100 лет назад не отрицали. Вот только изготовить сверхточные зеркала со строго рассчитанной кривизной в те времена было бы проблемой. Можно ли было сделать их случайно, в домашних условиях? Это практически невероятная вещь, фантастика. Однако есть лазеры, которые в зеркалах не нуждаются. В них используется эффект сверхлюминесценции, позволяющий лазеру «выстреливать» с одного прохода луча. Быть может, отыщутся новые документы, и тогда загадка будет наконец разгадана.

Однако десять лет спустя, в 1911 г., когда обе стали преподавать в оксфордском колледже, дамы объединили усилия и написали подробный отчет о своем необычайном путешествии во времени. Когда в следующем году отчет был опубликован, то авторы даже стали знаменитостями среди местного братства медработников. К тому времени учительницы подробно изучили историю Версаля и много передумали, прежде чем пришли к выводу, что они действительно проникли в прошлое благодаря какому-то временному сдвигу или пройдя через невидимые ворота между измерениями. Год, в который они, по их расчетам, попали, был 1789-й. По их мнению, непонятные «садовники», скорее всего, были швейцарской стражей, которая, как известно, охраняла двор Людовика XVI, а женщина и девочка, с которыми они пересеклись, были одеты в лохмотья, которые могли принадлежать французским крестьянкам, проживающим на окраинах дворцовой земли. Леди, рисовавшая лес, была определена ими с большой вероятностью как сама Мария-Антуанетта.

Скептики – а их было множество – принялись потешаться, настаивая на том, что учительницы просто сочинили всю историю из корыстных побуждений. Эти критики поспешили указать, что ни одна деталь теперь, в будущем, по отношению к XVIII в. не может быть проверена. Более того, поскольку ни в одном из доступных источников по истории дворца в XVIII в. не упоминалось о деревянном мосте, перекинутом над оврагом, эта существенная для всей истории подробность представлялась несовместимой с известными фактами, а тем самым и разоблачала все как неловкую выдумку.

Однако как раз тут скептики были посрамлены. В 1920-е гг. была найдена спрятанная в заложенной кирпичом каминной трубе старого дома в близлежащем городке копия плана дворца королевского архитектора. И что самое примечательное, в плане архитектора значился деревянный мост над лощиной, который, как и говорили учительницы, им довелось перейти. Неудивительно, что тут пострадавшие от насмешек англичанки заявили, что они наконец-то отомщены и спорить теперь, мол, нечего. И хотя эпизод с мостом не так уж решительно удостоверял, что они на самом деле проникали в прошлое, по крайней мере, стало гораздо сложнее сбросить со счетов сам инцидент.

Происшествие в Версале остается, возможно, самым известным примером того, как перед глазами человека XX столетия вдруг живьем появляются сцены прошлого, но оно никак не единственное…

Чуть позже вышел на русском языке роман «Человек-рыба» анонимного автора, созданный на основе текста Жана де ла Ира. Он был напечатан в петербургской газете «Земщина» осенью 1909 г. В русской переделке сохраняются основные сюжетные линии французского оригинала, но Фульбер становится евреем и старается подчинить мир международному жидомасонству, чтобы «поработить человеческую расу» (сказалось воздействие протоколов сионских мудрецов).

Литературовед М.Н. Золотоносов, указавший в 2003 г. на эти источники, считает, что непосредственным материалом для Беляева стал роман «Человек-рыба»: он его основательно переделал, от еврейства там не осталось и следа, а вот местом действия выбрал ту же Южную Америку, точнее Аргентину. Персонажи получили новые имена – Сальватор и Ихтиандр.

Как вспоминала дочь Александра Романовича Светлана, отец очень увлекся темой и стал собирать материалы. И вот тут-то мы вступаем в область совершенно непроверенных слухов и недоказанных фактов, за что заранее приносим извинения читателю.

Некоторые исследователи пишут, что в России имелся свой, совершенно реальный «профессор Сальватор». Весной 1903 г. в Гатчину прибыл военный врач капитан Артемий Мышкин. Это был не только великолепный хирург, но и человек, хорошо знающий химию. Распоряжением сверху он освобождался от своих непосредственных обязанностей – военврачу предстояло заниматься лишь научной работой. Более того, по первому требованию капитана ему должны были оказывать любую помощь. Как позже выяснилось, Мышкин проводил довольно странные опыты на животных, и ему удалось вживить собаке, а затем и обезьяне часть жабр акулы. Результаты этого эксперимента были поистине сенсационны – подопытные теперь могли дышать под водой. Однако чудо длилось недолго, вскоре диковинные амфибии погибли в результате отторжения чужеродных тканей.

А Мышкина вызвали в Петербург, где начальник управления специальных вооружений дал ему секретное поручение. Российскому флоту нужны были специалисты, способные минировать под водой вражеские суда и выполнять другие специфические задачи – то есть длительное время пребывать под водой без каких-либо приспособлений. Ему, капитану, следовало продолжить опыты… на людях. А вскоре нашелся и первый доброволец. На рискованный эксперимент согласился молодой солдат Игнатий Воропаев, правда, не из чувства патриотизма, а по той причине, что он страдал тяжелой формой болезни легких и иного выхода для него просто не было. К счастью, операция прошла успешно, и первый в России человек-амфибия сносно чувствовал себя и в воде, и на земле. Но, как и в случае с собакой и обезьяной, продолжалось это весьма ограниченное время. Последовало отторжение рыбьих органов, закончившееся смертью Воропаева. Эксперименты оказались под угрозой срыва, и тогда военный министр попросил разрешения у Николая II все-таки не прекращать работу. Ответ государя поставил все точки над «i»: «Это полезно, но богопротивно. А все богопротивное опасно!»

В этой информации многое вызывает сомнения и прежде всего то, что, по словам военных историков, в военной ведомстве не было отдела или управления «специальных вооружений». Да и человека с такими именем и фамилией до сих пор никто найти не может. (Хотя в 1920-е гг. аналогичные по экзотичности исследования, но связанные с проблемами омолаживания советской и партийной верхушки СССР велись – это подтверждают архивы, и человекообразные обезьяны для пересадки органов привозились аж из Гвинеи.)

Но дыма без огня не бывает. Наверняка что-то все-таки было.

Более точно известно, что в конце Второй мировой войны ученые вермахта проводили секретные эксперименты, в которых использовали специально подобранных узников концлагерей. В случае отрицательных результатов подопытным грозила смерть. Но та же участь ждала участников эксперимента и в случае результатов положительных, ведь исследования были секретными. Надо сказать, научные отделы криг-смарине действовали тогда весьма продуктивно. От опытов с заключенными экспериментаторы уже перешли к прямой помощи армии и флоту: благодаря специальным препаратам, которые впрыскивались в организм немецких пловцов, они могли обходиться без воздуха в течение 15–20 минут. И если бы война не кончилась, то неизвестно, куда бы дошли немецкие ученые в своих изысканиях. (И это касается не только этой научной отрасли.)

Еще по одним непроверенным сведениям, уже в наше время стать очередным Ихтиандром согласился американский акванавт Френсис Фалейчик. В Медицинском центре Дьюкского университета ему были вживлены искусственные жабры. Пробыв под водой около четырех часов, испытатель заявил: «Я совершенно не чувствовал никакого неудобства». Более того, Фалейчик якобы довольно продолжительное время обитал в водах океана на глубине более трех километров.

Многие современные ученые считают, что пересадка или приживление человеку жабр – дело далекого будущего, так как ни наука, ни медицина пока не в состоянии решать такие проблемы. Однако, несмотря на подобные высказывания, Джозеф и Цилия Бонавентура, ученые из научно-исследовательского института Северной Калифорнии, не прекращали научных изысканий. В результате упорного труда, великого множества опытов и длительных наблюдений за рыбами они добились своего и создали искусственные жабры, действующие по принципу и подобию рыбьих. Говорят, лабораторные испытания прошли успешно.

В истории имеется немало свидетельств появления перед обычными людьми неких созданий человеческого обличья, приспособленных для жизни в водной среде. Они жили и в древнюю эпоху (тритоны, сирены, медузы), в Средневековье и в Новое время (русалки, испанец Франсиско Касар и их «родственники»), и в новейшую эпоху (черноморские полифемы, каспийские суадамы).

Это тема большого отдельного разговора. Но перед тем как начинать эту тему, необходимо для начала хоть немного поверить в то, о чем мы рассказали, и допустить сам факт таких разработок.

Начинал семейное дело дед и тезка Саввы – хозяйственный мужик Савва Васильевич Морозов.

Семья Морозовых была старообрядческая и очень богатая. Особняк в Большом Трехсвятительском переулке имел зимнюю оранжерею и огромный сад с беседками и цветниками.

Будущий капиталист и вольнодумец Савва Морозов воспитывался в духе религиозного аскетизма, в исключительной строгости. В семейной молельне ежедневно служили священники из Рогожской старообрядческой общины. Чрезвычайно набожная хозяйка дома, Мария Федоровна, всегда была окружена приживалками. Любой ее каприз был законом для домочадцев.

По субботам в доме меняли нательное белье. Братьям, старшему Савве и младшему Сергею, выдавалась только одна чистая рубаха, которая обычно доставалась Сереже – маминому любимчику. Савве приходилось донашивать ту, что снимал с себя брат. Более чем странно для богатейшей купеческой семьи, но это было не единственное чудачество хозяйки. Занимая двухэтажный особняк в 20 комнат, она не пользовалась электрическим освещением, считая его бесовской силой. По той же причине не читала газет и журналов, чуралась литературы, театра, музыки. Тем не менее перемены неумолимо вторгались даже в прочно устоявшуюся старообрядческую жизнь.

Савва не отличался особым послушанием. По его собственным словам, еще в гимназии он научился курить и не верить в Бога. Характер у него был отцовский: решения принимал быстро и навсегда.

Он поступил на физико-математический факультет Московского университета. Там серьезно изучал философию, посещал лекции по истории В.О. Ключевского. Потом продолжил образование в Англии. Изучал химию в Кембридже, работал над диссертацией и одновременно знакомился с текстильным делом. В 1887-м, после морозовской стачки и болезни отца, оказался вынужден вернуться в Россию и принять управление делами. Было Савве тогда 25 лет.

В делах производственных Савва не мог не зависеть от матери. По сути, он был совладельцем-управляющим, а не полноправным хозяином. Но «Савва Второй» не был бы сыном своих родителей, не унаследуй он от них неуемную энергию и большую волю. Сам о себе говорил: «Если кто станет на моей дороге, перейду и не сморгну».

Он выписал из Англии новейшее оборудование. Отец категорически возражал – дорого, но Савва переломил отставшего от жизни папеньку. Старику претили нововведения сына, но в конце концов он сдался: на мануфактуре были отменены штрафы, изменены расценки, построены новые бараки. Тимофей Саввович топал на сына ногами и ругал его социалистом.

– А в добрые минуты, совсем уж старенький, гладит меня, бывало, по голове и приговаривает: «Эх, Саввушка, сломаешь ты себе шею».

Но до осуществления тревожного пророчества было еще далеко.

Дела в товариществе шли блестяще. Никольская мануфактура занимала третье место в России по рентабельности. Морозовские изделия вытесняли английские ткани даже в Персии и Китае. В конце 1890-х годов на фабриках было занято 13,5 тысячи человек, здесь ежегодно производилось около 440 тысяч пудов пряжи, почти два миллиона метров ткани.

Помимо своих производственных побед Савва одержал также одну скандальную – на любовном фронте. В Москве он наделал много шума, влюбившись в жену своего двоюродного племянника Сергея Викуловича Морозова – Зинаиду. Ходили слухи, что Сергей Викулович взял ее из ткачих на одной из морозовских фабрик. По другой версии, она происходила из купеческого рода Зиминых, и ее отец, богородский купец второй гильдии Григорий Зимин, был родом из Зуева.

В России развод не одобрялся ни светской, ни церковной властью. А для старообрядцев, к которым принадлежали Морозовы, это было не просто дурно – немыслимо. Савва пошел на чудовищный скандал и семейный позор – свадьба состоялась.

Морозовым везло на властных, надменных, умных и очень честолюбивых жен. Зинаида Григорьевна лишь подтверждает такое утверждение. Умная, но чрезвычайно претенциозная женщина, она тешила свое тщеславие способом, наиболее понятным купеческому миру: обожала роскошь и упивалась светскими успехами. Муж потворствовал всем ее прихотям.

Газеты подробно комментировали помпезное открытие нового морозовского особняка на Спиридоновке, который сразу же окрестили «московским чудом». Дом необычного стиля – сочетание готических и мавританских элементов, спаянных пластикой модерна – сразу же стал столичной достопримечательностью.

Кабинет и спальня хозяина выглядели здесь чуждо. Из украшений – лишь бронзовая голова Ивана Грозного работы Антокольского на книжном шкафу. Пустые комнаты напоминали жилище холостяка.

Вообще, матушкины уроки не пропали даром. По отношению к себе Савва Морозов был крайне неприхотлив, даже скуп – дома ходил в стоптанных туфлях, на улице мог появиться в заплатанных ботинках. В пику его непритязательности, мадам Морозова старалась иметь только «самое-самое»: если туалеты, то самые немыслимые, если курорты, то самые модные и дорогие.

Савва на женины дела смотрел сквозь пальцы: обоюдная бешеная страсть скоро переросла в равнодушие, а потом и в совершенное отчуждение. Они жили в одном доме, но практически не общались. Не спасли этот брак даже четверо детей.

Морозова была постоянно окружена светской молодежью, офицерами. Особым ее вниманием пользовался А.А. Рейнбот, офицер Генерального штаба, блестящий ухажер и светский лев. Позднее он получил генеральский чин за борьбу с революционным движением. А через два года после смерти Саввы Тимофеевича обвенчался с Зинаидой Григорьевной. Надо думать, ее тщеславие было удовлетворено: она стала потомственной дворянкой.

Ведя строгий счет каждому целковому, Савва не скупился на тысячные расходы ради хорошего, по его мнению, дела. Он давал деньги на издание книг, жертвовал Красному кресту, но его главный подвиг – финансирование МХТа. Только строительство здания театра в Камергерском переулке обошлось Морозову в 300 тыс. рублей.

Савва Тимофеевич был натурой увлекающейся и страстной. Недаром побаивалась матушка Мария Федоровна: «Горяч Саввушка!.. Увлечется каким-либо новшеством, с ненадежными людьми свяжется, не дай Бог».

Увы, Бог не уберег его от актрисы Художественного театра Марии Федоровны Андреевой, по иронии судьбы – тезки его матери.

Жена высокопоставленного чиновника А.А. Желябужского, Андреева не была счастлива в семье. Ее муж встретил другую любовь, но супруги, соблюдая приличия, жили одним домом ради двоих детей. Мария Федоровна находила утешение в театре. Андреева – это ее сценический псевдоним.

Став завсегдатаем Художественного театра, Морозов сделался и поклонником Андреевой – у нее была слава самой красивой актрисы русской сцены. Завязался бурный роман. Морозов восхищался ее редкостной красотой, преклонялся перед талантом и мчался выполнять любое желание. Мария Федоровна вертела Морозовым, как хотела.

В самом деле, Андреева была женщина истерическая, склонная к авантюрам и приключениям. Одного театра ей не хватало (точнее, она была уязвлена несомненным артистическим талантом Ольги Книппер-Чеховой), ей хотелось театра политического. Она была связана с большевиками и добывала для них деньги. Позже охранка установит, что Андреева собрала для РСДРП миллионы рублей.

«Товарищ феномен», как называл ее В.И. Ленин, сумела заставить раскошелиться на нужды революции крупнейшего российского капиталиста. Савва Тимофеевич пожертвовал большевикам значительную часть своего состояния.

При его поддержке издавалась ленинская «Искра», большевистские газеты «Новая жизнь» в Петербурге и «Борьба» в Москве. Он сам нелегально провозил типографские шрифты, прятал у себя наиболее ценных «товарищей», доставлял запрещенную литературу на… собственную фабрику. Именно в кабинете Морозова бдительный конторщик подобрал забытую хозяином «Искру» и доложил «куда следует». Савву Тимофеевича пригласил на беседу сам дядя царя, генерал-губернатор Москвы великий князь Сергей Александрович. Но и его увещевания, очень напоминающие полицейский шантаж, не достигли цели.

Не следует преувеличивать революционность Саввы Тимофеевича Морозова. Как писал Марк Алданов, «Савва субсидировал большевиков оттого, что ему чрезвычайно опротивели люди вообще, а люди его круга в особенности». Ему, человеку европейского образования, претил старообрядческий уклад. Славянофильство и народничество представлялись ему сентиментальными. Философия Ницше чересчур идеалистической, оторванной от жизни. А вот воззрения социал-демократов под влиянием обожаемой Машеньки и ее будущего гражданского мужа Максима Горького Савва воспринял сочувственно.

Трагедия началась с того, что Станиславский поссорился с Немировичем-Данченко. А поссорились они из-за артистки Андреевой, которая, в свою очередь, устроила скандал из-за артистки Книппер-Чеховой. Гениальную одаренность Ольги Леонардовны Книппер признавали абсолютно все. Андреевой же давали второстепенные роли – она требовала главных, жаловалась Станиславскому и Морозову на Немировича-Данченко. В конце концов два совладельца театра так возненавидели друг друга, что не могли спокойно разговаривать. Морозов отказался от своего директорства. Вместе со своим близким другом Максимом Горьким и Марией Федоровной он затеял новый театр.

Но тут Андреева и Горький полюбили друг друга. Это открытие стало для Саввы тяжелейшим потрясением.

Нормальный капиталист тут же бросил бы изменившую ему возлюбленную. Но смена поколений уже произошла: Савва Тимофеевич жил по законам русской литературы, где страдание от любви и потакание стервам и истеричкам почиталось за добродетель. Даже после того как Андреева и Горький стали жить вместе, Морозов все равно трепетно о Марии Федоровне заботился. Когда она на гастролях в Риге попала в больницу с перитонитом и была на волосок от смерти, ухаживал за ней именно Морозов. Ей он завещал страховой полис на случай своей смерти. После гибели Морозова Андреева получила по страховке 100 тысяч рублей.

…Но на дворе было уже начало 1905 г. Разгоралась революция. На Никольской мануфактуре вспыхнула забастовка. Чтобы договориться с рабочими, Морозов потребовал у матери доверенности на ведение дел. Но она, возмущенная его желанием договориться с рабочими, категорически отказалась и сама настояла на удалении сына от дел. А когда он попытался возразить, прикрикнула: «И слушать не хочу! Сам не уйдешь – заставим».

Круг одиночества неумолимо сжимался. Морозов остался в совершенной изоляции. Талантливый, умный, сильный, богатый человек не мог найти, на что опереться.

Любовь оказалась невозможной, неправдой. Светская жена раздражала. Друзей в своем кругу у него не было, да и вообще среди купцов ему было невообразимо скучно. Он презрительно называл коллег «волчьей стаей». «Стая» отвечала ему боязливой нелюбовью. Постепенно пришло понимание истинного отношения к нему со стороны «товарищей»: большевики видели в нем всего лишь глупую дойную корову и беззастенчиво пользовались его деньгами.

Савва впал в жестокую депрессию. По Москве поползли слухи о его безумии. Савва Тимофеевич начал избегать людей, много времени проводил в полном уединении, не желая никого видеть.

По настоянию жены и матери был созван консилиум, который поставил диагноз: тяжелое нервное расстройство, выражавшееся в чрезмерном возбуждении, беспокойстве, бессоннице, приступах тоски. Врачи рекомендовали направить «больного» для лечения за границу.

В сопровождении жены Савва Тимофеевич уехал в Канны. Здесь, в мае 1905 года, на берегу Средиземного моря, в номере «Ройяль-отеля», 44-летний ситцевый магнат застрелился. Говорили, что накануне ничто не предвещало трагической развязки – Савва собирался в казино и был в нормальном расположении духа.

Многие обстоятельства этого самоубийства до сих пор не ясны. Существует версия, что виновники гибели Морозова – революционеры, которые начали шантажировать своего «друга». Подобное объяснение имело широкое хождение в дореволюционной Москве и даже попало в мемуары Витте.

Так или иначе, но решение уйти из жизни вряд ли было внезапным для Морозова. Незадолго до смерти он застраховал свою жизнь на 100 тыс. рублей. Страховой полис «на предъявителя» он передал Марии Андреевой вместе с собственноручным письмом. По ее словам, в письме «Савва Тимофеевич поручает деньги мне, так как я одна знаю его желания, и что он никому, кроме меня, даже своим родственникам, довериться не может». Значительная часть этих средств была передана «Феноменом» в фонд большевистской партии.

Большая часть состояния Морозова отошла его жене, которая незадолго до революции продала акции мануфактуры.

У Саввы Тимофеевича Морозова, кроме паев фамильной фирмы огромного, мирового масштаба, ткацкого производства, имелись собственные рудники, лесозаготовки, химические заводы, больницы, газеты. Только благодаря его деньгам и небывалой щедрости возник и сумел выжить знаменитый МХАТ, ставший гордостью русской культуры. Клан фабрикантов Морозовых поддерживал и опекал многих деятелей искусства, в частности известного художника И. Левитана.

Да, Савва Морозов давал деньги и большевикам (или они умело вымогали их у него), давал приют и легальное прикрытие руководителю боевиков РСДРП Леониду Красину, работавшему на его фирме главным электриком, и знаменитому революционеру Николаю Бауману. Возможно, именно порядочность фабриканта, эта его странная связь с очень опасными людьми и погубила мецената?..

Иосиф Сталин в молодые годы в Киеве

Считается, что впервые мысль о шарообразности Земли пришла в голову древнегреческому философу Пифагору, а Аристотель эту мысль пытался обосновать физически. Он оперировал несколькими соображениями – лунными затмениями, углом падения предметов, различным углом видимости звезд в разных странах… Эратосфен же сумел довольно точно вычислить диаметр Земли. Впрочем, эта теория не стала общепризнанной в античном мире, но всё же имела своих сторонников и последователей.

Когда же Европа погрузилась во тьму средневековой инквизиции, считавшей шарообразность Земли ересью, а работы греков-язычников – богохульством, человечеству пришлось заново открывать мир. Морские путешествия в конце концов доказали очевидный факт о шарообразности нашей планеты и привели к появлению глобусов. На карты постепенно наносились берега материков и островов, уточнялись их протяженность и размеры. С портуланов исчезали гипотетические и мифические земли.

И вот в 1692 г. английский математик и астроном Эдмонд Галлей (1656–1742) опубликовал небольшую работу, которая называлась «О связи изменения положения магнитной стрелки с гипотезой о внутреннем строении Земли». В ней он пытался объяснить наличие на Земле сразу нескольких магнитных полюсов и выдвигал идею, будто наша планета представляет собой три вложенных одна в другую сферы с воздушным пространством между ними и центральным ядром, размером с Меркурий. Это пространство между сферами освещается неким «лучистым газом» («Aurora Borealis»).

Швейцарец Леонард Эйлер (1707–1783) – выдающийся математик, человек широких интересов и недюжинной научной плодовитости – выдвинул собственную теорию «полой Земли». Он предположил, что Земля внутри имеет просто небольшое солнце, расположенное в центральной точке внутренней сферы Земли.

Наиболее рьяным пропагандистом идеи «полой Земли» стал американец Джон Клайв Симмс (1780–1829), который абсолютно осознанно отстаивал её на протяжении всей жизни. Он был военным и не имел специального образования, однако в 1818 г. внезапно выдвинул свою теорию о «полой Земле»: «Я заявляю, что Земля является полой и пригодной для проживания внутри; она состоит из нескольких твердых концентрических сфер, одна внутри другой, и что она открыта на полюсах до 12 или 16 градусов». Он призывал достичь этих полярных отверстий, открывающих путь в земные недра, которые освещались солнечным светом, проходящим через эти отверстия. Для проверки этой гипотезы требовалась сотня надежных товарищей и специальное снаряжение, с помощью которых он собирался стартовать из Сибири в направлении Северного полюса на оленьих упряжках по льду Северного Ледовитого океана. Развивая свою теорию, с 1820 г. он стал выступать с лекциями в некоторых восточных штатах. По Симмсу, толщина наружной сферы составляет примерно 1300 км; в районах полюсов имеются круглые отверстия в нижний мир, имеющие 2300 км в диаметре. По мнению Симмса, открытие «полой Земли» сулило огромную выгоду Соединенным Штатам благодаря освоению новых богатых земель… Впрочем, и в Сенате, и в Конгрессе рассмотрение предложений Симмса постоянно откладывались. Но его настойчивость и аргументация возымели действие: на его сторону встали некоторые авторитетные люди, и в частности путешественник Джеймс МакБрайд, объявивший в 1826 г. о готовности поддержать идею Симмса об исследовании «полой Земли».

Усилия Симмса по снаряжению экспедиции так и остались нереализованными. Но между тем свет увидел роман некоего Адама Сиборна «Симзония» (1820), рассказывающий о «полой Земле». Содержание романа столь напоминало теорию Симмса, что ему быстро приписали его авторство. Впрочем, доказать это не удалось. А почти шестьюдесятью годами раньше, датчанин Людвиг Хольберг опубликовал роман «Клим в подземном мире» (1742), в котором главный герой – норвежец Нильс Клим – попадает через пещеру в подземный мир, населенный антропоморфными деревьями, и имеются свои солнце и звезды. Этим романом-утопией в то время вдохновлялись известные писатели, такие, как Э.А. По, М. Шелли и другие. Не исключено, что Жюль Верн в своем знаменитом романе «Путешествие к центру Земли» (1865) также опирался на работу Хольберга.

Поиском «входа под землю» пытался заняться другой энтузиаст – Иеремия Рейнольдс, однако он не смог попасть в состав экспедиции Вилкса (1838–1842) – одной из первых крупных научных миссий США. Так или иначе, зародившись в Старом Свете, теория «полой Земли» нашла плодородную почву и «расцвела» именно в США.

Дошло до того, что в 1913 г. некий проныра по имени Маршалл Гарднер опубликовал книгу «Путешествие на внутреннюю сторону Земли», сделал рабочую модель глобуса с солнцем внутри и запатентовал ее.

Популярный научно-фантастический журнал «Невероятные истории» («Amazing Stories») также заинтересовался теорией «полой Земли». В период с 1945 по 1949 г. в нем публиковались «реальные» истории Ричарда Шейвера, подававшиеся, впрочем, в явно фантастическом контексте.

Неудивительно, что теория «полой Земли» увлекла и падких на мистицизм нацистов. Она не пользовалась у них особенной популярностью, но тем не менее отразилась на фашистской символике: равносторонний балочный крест, изображаемый на танках и самолетах, рассматривался как стилизованное «Черное Солнце», сияющее внутри Земли.

Разновидностью теории «полой Земли» является гипотеза, согласно которой мы с вами живем не снаружи планеты, а внутри нее. Эта гениальная концепция пришла в голову физику Сайрусу Тиду (1839–1908) после того, как во время одного из лабораторных опытов он получил сильнейший удар током. Придя в себя, он вдруг понял, что люди живут на внутренней поверхности некоей сферы, в центре которой светит искусственное Солнце, созданное древними существами. Звезды и прочие астрономические объекты – следствие преломления его света, а земное притяжение – это лишь центробежные силы, возникающие при вращении сферы.

Удар током был настолько силен, что Сайрус основал собственную религию – корехизм (от еврейского «корех» – Сайрус, или Кир), в которой причудливо смешались алхимия, коммунизм, вера в реинкарнацию, безбрачие и прочие радикальные идеи.

С подобной теорией часто связывают эксперимент по радиолокации, якобы осуществленный немецким флотом в 1942 г. у острова Рюген (Балтийское море). В ходе него луч радара направлялся строго вверх. Предполагалось, что он отразится от некоей поверхности и «высветит» английский флот, базировавшийся в шотландской Скапа-Флоу.

Давайте разберемся, как обстоят «подземные дела» в реальности. По сведениям современной науки, земная кора состоит в основном из базальта и гранита. Ее толщина колеблется в интервалах от 5 до 10 км на океанском дне и до 20–70 км на суше.

Дальше идет расплавленная мантия Земли – основное «тело» планеты, составляющее около 67 % ее массы и имеющее примерно 2900 км в глубину. Ее температура варьируется от нескольких сотен градусов в верхних слоях до 3500 градусов ближе к центру Земли.

Ядро планеты делится на две части – внешнее, радиусом до 3500 километров и состоящее из жидкого железа, а также внутреннее – твердое (возможно, даже кристаллическое) из смеси железа и никеля, радиусом около 1250 км.

Наибольшая глубина, когда-либо достигнутая человеком, составляет 10 916 метров. Но путешествием под Землю это можно считать лишь с большой натяжкой. Речь идет об английском батискафе «Триест», который опустился в Марианскую впадину (Тихий океан) 23 января 1960 г. Его экипаж – Жак Пикар и Дон Уолш – провели на дне всего около 20 мин., так как основной запас кислорода израсходовался на длительный спуск и подъем (5 и 3 часа соответственно).

Двое этих храбрецов были единственными в мире людьми, приблизившимися к центру планеты на максимально близкое расстояние – до него оставалось «всего» 6366 км. Этот рекорд еще может быть побит. Северный Ледовитый океан имеет среднюю глубину в 4–4,5 км, что, учитывая «сплюснутую» с экваторов форму Земли, делает его дно самой близкой точкой к ее центру – 6352 км.

Самая глубокая в мире скважина пробурена в период с 1970 по 1991 г. на Кольском полуострове (Россия). Ее дно удалено от поверхности на 12 261 м. Температура внизу составляет 212 градусов.

Известны ли сегодня огромные подземные пустоты? И да, и нет. Дело в том, что таковыми можно считать лишь доступные для исследования пещеры. Максимальная глубина, на которую когда-либо человек опускался под землю (а не под воду), составляет около 2 км. Этот рекорд был поставлен в самой глубокой из известных мировых пещер – Вороньей пещере в Абхазии.

Пещера уходит под землю на 2080 м (разведанная глубина). Спуск туда очень труден – даже не технически, а в первую очередь психологически. Экспедиции занимают от одной недели и напоминают восхождение на гору (так же разбиваются базовые лагеря, организуется связь с внешним миром), только здесь движение идет в обратную сторону. На глубине очень холодно и сыро, под ногами чавкает грязь, а иногда приходится надевать гидрокостюм и преодолевать водные преграды.

Самой протяженной в мире является Мамонтова пещера в штате Кентукки, США. Ее длина в горизонтальном измерении составляет 579 км, а площадь – 214 кв. км. Следующая по длине пещера – «Оптимистичная» на Украине – достигает лишь 230 км.

Самая крупная подземная полость – Камера Саравак в национальном парке Саравак на острове Борнео (Малайзия). Ее размеры – примерно 600 на 400 м, высота – около 80 м.

Почти все разновидности теорий «пустой Земли» (кроме тех, которые предполагают наличие некоторой системы сообщающихся подземных пустот) противоречат законам геофизики. Подобные идеи паразитируют на отсутствии технических средств, позволяющих нам проникнуть в глубь планеты далее чем на десяток километров.

Вопреки распространенному представлению, люди вряд ли смогли бы стоять на внутренней поверхности Земли (даже если допустить, что она абсолютно пустая). Не принимая во внимание наличие Луны, можно предположить, что они должны испытывать состояние, близкое к невесомости. Центробежная сила вращающейся оболочки сможет создать не более 0,3 % от уровня обычной земной гравитации – причем этот максимум достигается лишь на экваторе.

Тем не менее отказаться от идеи «обитаемых подземелий» нам трудно – ведь она хороша даже в виде вымысла. Внутрь планеты «забирались» как сказочные персонажи (Орфей, Алладин, Незнайка – правда, последний делал это на Луне), так и ученые («Путешествие к центру Земли» Жюля Верна, «Плутония» Владимира Обручева).

Путешествия к центру Земли (пусть даже и не пустой) популярны в научной фантастике. Люди пробивались к залежам кипящего золота при помощи тепловых лазеров (Алексей Толстой, «Гиперболоид инженера Гарина») или отправлялись к ядру Земли на специальных «подземных лодках» (фильм «Земное ядро», 2003).

Трезво оценивая ситуацию, вряд ли можно предполагать, что рано или поздно люди найдут под землей гномов, динозавров или хотя бы сгинувших атлантов. С другой стороны, мы пока очень мало знаем о том, что на самом деле находится у нас под ногами. А это значит, что теорию «полой Земли» в ее общем виде сбрасывать со счетов еще рано. Ведь, как говорил Нильс Бор, чем безумнее идея, тем она правильнее.

– В 1903 году часть оборудования из Уорденклифа была вывезена за долги.

Но известно и другое – Тесла не сдался.

С начала 1907 г. после длительной депрессии он вновь приступил к экспериментам, причем именно в Уорденклифе, куда неоднократно приезжал тайком ночным поездом. На собственные средства он продолжает монтаж оборудования.

«Мне нужно завершить строительство моей станции. Это событие будет шагом человечества на целый век», – говорил Тесла.

Есть документы, подтверждающие, что в 1907 г. ученый вновь получил большое количество оборудования и что оно оставалось у Теслы вплоть до 1912 г.

В 1908 г., на вопрос, когда он закончил свои исследования на Лонг-Айленде, Тесла ответил, что он их никогда не прекращал, а его лаборатория продолжает существовать.

Все факты говорят о работоспособности в 1908 г. как самого Теслы, так и его лаборатории. Более того, сохранились судебные протоколы, в которых Тесла как истец под присягой сказал, что даже в 1915 г., то есть через семь лет после тунгусских событий, в Уорденклифе в исправном состоянии находилось огромное количество оборудования. Таким образом, в 1908 г. во время тунгусской катастрофы башня была исправна. Но обладала ли она достаточной мощностью?

«Безусловно, потому что я точно знаю, что диаметр конденсатора, который стоял там наверху, позволял получать разрядные токи до 10 000 ампер! А напряжение, которое он получал, достигало 100 000 000 млн вольт и мощность такой установки составляла 1 терро-ватт. Такую мощность Тесла мог получить больше ста лет назад, которую даже до сих пор никто не может получить, потому что максимум, что мы передаем, это 1 000 000 киловатт – это в тысячу раз меньше. Сейчас стали делать трансформаторы на 3 000 000 вольт – и это считается большим счастьем, а Тесла получал 100 000 000 вольт без всяких проблем», – рассказывает Д. Стребеков, доктор технических наук.

Но мог ли Тесла передать такую энергию в район Тунгуски?

«На первых порах эта версия кажется дурацкой, но когда начинаешь вникать и узнавать подробности тунгусской катастрофы, то видно, что эта версия вероятна», – говорит доктор физико-математических наук Б. Родионов.

«Это абсолютно реально, потому что есть его патенты, описывающие, как это делать, но для этого нужно несколько башен. Можно, конечно, и одну башню иметь, но тогда точность попадания не будет очень высокой», – заключает Д. Стребеков.

Если Тесла действительно причастен к тунгусским событиям, то находят объяснения и другие загадки. Так, еще за два месяцы до тунгусской катастрофы с мая 1908 г. в Европе и России в небе то и дело появлялись огромные всполохи света, а за девять дней необычные зарницы. Ночью было светло как во время полярного дня. Свечение резко усилилось за три дня до взрыва. Более того, еще за несколько месяцев до тунгусских событий в небе от Урала до Балтики начали появляться светящиеся раскаленные шары, своего рода уменьшенные копии тунгусского тела. Что это было? Пробные пристрелочные включения аппаратуры в Уорденклифе?

Еще известно, что Тесла мог получать шаровые молнии в лабораторных условиях, чего до сих пор ни один ученый не может повторить!

Гипотеза шаровых молний при объяснении тунгусского феномена имела место всегда. Она отчасти объясняет и загадку траектории светящегося тела, полет которого происходил в разных направлениях.

Ни один метеорит не может двигаться по нескольким траекториям, маневрировать они тоже не умеют. Другое дело плазменное образование, мощные шаровые молнии. Поэтому нельзя исключить, что именно опыты Теслы оказались пусковым механизмом, который высвободил огромные мощности природного электричества.

Еще в конце XIX в. геофизики, изучая магнитные аномалии, предположили, что между ионосферой и земным шаром протекают сверхмощные токи неизвестной природы. «Сегодня эти токи регистрируются современными приборами», – говорит Б. Родионов. Некоторые из этих токов, по всей видимости, имеют кольцевую структуру. И оказалось, что токи, которые возбуждают поле магнитного кольца, как раз проходят через район Тунгуски.

«Тесла со своим генератором создает разряд в большом пространстве, и кольцевой ток, проходящий над Нью-Йорком, возбуждается, и энергия передается в район Тунгуски. Если Тесла смог догадаться о существовании таких токов, то он с точностью до одного градуса мог рассчитать место вхождения кольцевого тока в поверхность Земли», – рассказывает Б. Родионов.

Через семь лет после тунгусских событий Тесла скажет: «Практическая передача электроэнергии без проводов и производство разрушительного воздействия на расстоянии безусловно возможно. Я уже конструировал беспроволочные передатчики, которые делают это. Мои навыки продвинулись так далеко, что воздействия разрушительной силы могут быть переданы в любую точку земного шара, определенную заранее, с большой точностью».

Недавно выяснилась весьма любопытная деталь: оказывается, в первой половине 1908 г., то есть за несколько месяцев до тунгусского взрыва, Тесла неоднократно заказывал в библиотеке конгресса США подробные карты центральной Сибири. Зачем?

«Был рассчитан регион с малой заселенностью, куда сигнал с башни в Уорденклифе был и направлен», – предполагает доктор технических наук В. Кузьмин.

Сегодня с уверенностью можно утверждать – у Теслы были и мотивы, и возможности, чтобы вызвать тунгусский феномен.

1 сентября 1985 г. трое участников подводной экспедиции, возглавляемой профессором Робертом Баллардом, опустились в батискафе «Альбин» на глубину свыше четырех километров и впервые через 73 года после катастрофы увидели на морском дне разломившийся на две части корпус «Титаника». Однако его обследование не только не прояснило некоторых загадочных обстоятельств гибели гигантского лайнера, но и вызвало много новых вопросов.

Так, все эти годы считалось, что «Титаник» затонул оттого, что при столкновении айсберг распорол ему обшивку правого борта ниже ватерлинии на длину около 60 м. Однако экспедиция Балларда обнаружила в обшивке корпуса только шесть сравнительно небольших разрывов, края которых были вывернуты наружу. Такие повреждения могли, например, возникнуть в результате взрыва (или взрывов) внутри корпуса судна. Но отчего произошли эти взрывы и как они связаны с ударом об айсберг?

Возможно, события развивались так. Айсберг пробил бортовую обшивку ниже ватерлинии на уровне машинного отделения, и туда хлынула холодная морская вода, имевшая температуру 2 градуса по Цельсию.

Когда она стала заливать паровые котлы, в их раскаленных стенках из-за резкой разницы температур возникли колоссальные напряжения. Металл не выдержал, стенки лопнули, и котлы, давление пара в которых достигало 150 атмосфер, начали взрываться. Взрывы увеличивали размеры полученных при столкновении пробоин и создавали новые, выворачивая их рваные края наружу..

Факт столкновения «Титаника» с плавучей ледяной горой сомнения вроде бы не вызывает. Его засвидетельствовали многочисленные пассажиры и члены команды, которым посчастливилось остаться в живых. Но почему, опять-таки по свидетельствам очевидцев, ни пассажиры, ни члены команды не почувствовали ничего, кроме легкого содрогания корпуса и как бы отзвука далекого взрыва? А ведь о гигантскую ледяную глыбу, имевшую твердость скалы, ударилось тело массой 66 000 т, двигавшееся со скоростью 40 км/час!

Может быть, «Титаник» вовсе и не столкнулся с айсбергом, а лишь слегка коснулся его? А столкнулся он с чем-то совсем другим? Или это «что-то» намеренно столкнулось с лайнером, использовав айсберг в качестве «ширмы» и став истинным виновником гибели судна? Ну а если все-таки виновник – айсберг, то почему вообще произошло это столкновение? Как могло случиться, что при ясной, безветренной погоде и полном отсутствии волнения на море – явлении удивительном для этих широт и этого времени года – вахтенным офицерам и матросам не удалось вовремя заметить опасность и принять меры к тому, чтобы избежать катастрофы?

Не поддается объяснению и странная беспечность капитана Смита и его двух вахтенных помощников, Мэрдока и Лайтоллера. В свое время ее причиной были признаны ясная погода и полный штиль на море. Эта беспечность проявилась, в частности, в том, что матросов-наблюдателей в «вороньем гнезде» на мачте даже не снабдили биноклями. Они следили за окружающей обстановкой невооруженным глазом! Не было и вахтенного-впередсмотрящего на носу корабля. Когда неизбежность столкновения с айсбергом стала очевидной, роковую и непростительную для профессионала ошибку совершил старший помощник капитана Уильям Мэрдок. Если бы в тот момент он дал команду «Полный назад! Прямо руль!», то «Титаник» остался бы на плаву. Расчеты показали, что в этом случае при столкновении оказались бы разбитыми два носовых водонепроницаемых отсека, судно получило бы дифферент на нос, который легко устранялся заполнением забортной водой двух кормовых отсеков. Оставшиеся невредимыми остальные 12 отсеков обеспечили бы «Титанику» плавучесть, и если при этом он все же не смог бы своим ходом дойти до Нью-Йорка, то, по крайней мере, все пассажиры и члены команды были бы спасены.

К несчастью, Мэрдок скомандовал по-другому: «Полный назад! Лево руля!», подставив под удар айсберга весь правый борт лайнера.

Комиссия, расследовавшая обстоятельства гибели «Титаника», пришла к заключению, что ближе всех от места катастрофы был пароход «Калифорниен» – единственное судно, которое, по мнению комиссии, могло бы прийти на помощь гибнущему лайнеру, тем более что оба они находились один от другого в пределах прямой видимости. Следственная комиссия признала Стенли Лорда, капитана парохода «Калифорниен», одним из виновников гибели более чем полутора тысяч человек, находившихся на борту «Титаника». Обвинение в умышленном неоказании помощи людям, терпящим бедствие на море, является столь тяжким для любого моряка, а тем более для капитана судна, что ставит крест на его профессиональной репутации и дальнейшей морской карьере.

В течение многих лет заключение комиссии не подвергалось сомнению, и лишь в 1968 г. Американская ассоциация капитанов торгового флота, повторно изучив обстоятельства гибели «Титаника», пришла к выводу, что обвинение, выдвинутое против капитана Стенли Лорда пятьдесят с лишним лет тому назад, было ошибочным. «Калифорниен» находился слишком далеко, с него не могли видеть тонущий «Титаник». Было доказано, что расстояние между этими двумя судами было настолько велико, что для них исключалась возможность видеть даже ходовые огни друг друга. Однако вместе с тем выяснилось, что между тонущим «Титаником» и лежащим в дрейфе «Калифорниен» оказалось еще какое-то судно, причем с «Титаника» его принимали за «Калифорниен», а с «Калифорниен» – за «Титаника». Название и принадлежность этого судна-призрака остаются загадкой до сих пор. Характер маневров таинственного судна (назовем его «Икс») удалось достаточно точно установить по записям в вахтенном журнале «Калифорниен» и по показаниям членов его команды, а также людей, спасшихся с «Титаника». Эти маневры представляются достаточно странными.

«Икс», идущий курсом с северо-востока на юго-запад, попадает в поле зрения вахтенных на обоих упомянутых судах примерно в одно и то же время – в 22.25. Ровно в 23.40, то есть в тот момент, когда «Титаник» сталкивается с айсбергом, «Икс» стопорит машины и ложится в дрейф, а затем… разворачивается на 180 градусов, словно намереваясь пойти обратным курсом! Однако он этого не делает и до 02.05 продолжает дрейфовать, словно бы издали – с расстояния около шести морских миль – наблюдая за развитием трагедии «Титаника». После этого «Икс» запускает машины, снова разворачивается на 180 градусов и уходит на юго-запад. В 02.40 его ходовые огни пропадают из поля зрения вахтенных на «Калифорниен».

Что же это был за «Икс» и почему он вел себя так странно? И если с него в течение двух с лишним часов безучастно наблюдали, как тонет «Титаник», то не причастен ли он к гибели лайнера? А может, «Икс» вовсе и не был судном?

(По материалам В. Ильина)