Держись, кому говорю.

Вот так: подними руку и положи на черное, смутное, оно движется, но ты не обращай внимания. Это называется поручень – может быть, ты и помнил когда-то название, но сегодня приходится напоминать обо всем. Пусть под рукой трепещет, выворачивается, а ты знай себе держись – будто рыбку в ладошках держишь, а она бьется, задыхается, не умирает от сгущенного осеннего воздуха.

Бледненькое на черном – хорошо. У меня по контрасту рука красная, сильная. Держись крепко.

Не выпускай рыбку, ты знаешь, что ее нельзя выпускать.

Мы поднимаемся по эскалатору, но тебе, наверное, чудится, что и вовсе несемся, – для меня все медленно, а окружающие смотрят, таращатся, а кто-то глаза отводит. И тогда хочу сама смотреть в глаза – нормальный он, обычный, нечего смотреть, это вам не диковинка, не уродец. Может, они и не смотрят, а я придумала. Я часто придумываю о себе и о тебе разное, чтобы не так страшно было.

Уважаемые пассажиры, напоминаем вам, что метрополитен – транспортное предприятие, связанное…

Ты вздрагиваешь, хочешь посмотреть на меня, но я давно сказала, что на эскалаторе оборачиваться нельзя, а то и упасть недолго, – слушаешься. Смотрю на твою спину – слабую, нежную, ты ступенькой ниже стоишь, не оборачиваешься.

Легонько глажу по плечу.

Не бойся, милый. Это не нам. Разве может быть такое, чтобы на нас так страшно кричали? Никогда не было.

Дальше не слушаем, о своем молчим.

А минуту только назад долго стояли в центре зала, и я думала, на удивление долго решая, в какую сторону идти: люди растекаются реками-потоками, не сталкиваются, проплывают мимо, а вот девочка в розовом парике, вот мальчик в белой рубашке, вот мужчина в плюшевом костюме животного с откинутой на плечи большой мягкой головой. Голова безглазая, мертвая.

Помню, как одна девочка пришла в таком костюме на семинар – подрабатывала на Арбате, а к двенадцати, к началу, прибежала. И серьезная была, говорила о чьей-то повести, о страдании, сочувствии. И ей не сказали ничего, не велели идти домой переодеваться – как-то внешнее тогда вообще истаивало из разговоров, оставалась только литература, выращенные в горшочках герани, бальзамины и гортензии литературы, чахлые, невозросшие, а у кого-то красивые, яркие. Мне хотелось, чтобы и у меня были красивые. Только мало на них внимания обращала, думала, что сами вырастут. И они росли – тихо-тихо, незаметно, но иногда посмотришь – светлые, зеленеют. И так радостно было.

У меня тогда шла восьмая неделя, и я думала о скорой боли. Хотя до нее далеко оставалось, но уже думала, что надо будет потом прийти в деканат, сказать, что хочу заявление на академический отпуск написать. Они там не любят такого – вроде как не для того поступала, чтобы потом с пузом ходить, но на справку от врача посмотрят, согласятся, никуда не денутся.

Может быть, ты и тогда успел почувствовать, как к горлу слезы подкатили, как я подумала, что хотела бы еще легкой походить, спокойной – не успокоившейся, а свободной.

Может быть, это я виновата, что сейчас мы на ощупь среди всех звуков метро движемся, медленно, изломанно как-то, застреваем на каждом шагу. И не один ты ногами шаркаешь, не торопишься, но и я тоже – томительная, нелепая.

Вот же глупость, как только вспомнить не могла? Ведь несколько лет же ходила, наизусть выучила дорогу. А в первый раз даже Тверской бульвар найти не сумела – вечно улицы уводили в другие места, разбегались.

А здесь – что? Здесь понятно.

Но потом вспомнила, что нужно идти в противоположную сторону от «Чеховской» – прямо найти направление, указывающее на нее, и пойти прочь, и тогда точно выйдешь к правильному эскалатору, к «Тверскому пассажу», к «Макдоналдсу».

– Милый, сейчас приедем. Ты знаешь, как нужно сходить с эскалатора?

Нельзя спешить, но и медлить тоже. Помогу, конечно. На руки не подниму, но руки не отпускай – легче будет. Сейчас. Готовься.

Нужно шаг вперед сделать, шажок – и ты на твердом, неподвижном. Я держу тебя за руку.

И все расплывается…

Могла ли подумать, что о нас?

Н-н-нет, говоришь ты, н-н-не видно.

И только тогда замечаю, что случилось. Ты все равно делаешь шаг вперед, но вытягиваешь перед собой свободную руку, будто опасаясь на стену натолкнуться.

Подожди, милый, надо очки поправить, они же сбились совсем. Нас люди обходят, в спины не толкают, хотя мы и задержались при сходе с эскалатора. Простите, у нас никогда еще быстрее не получалось. Когда я хочу, чтобы было быстрее, говорю тебе – мы рыбки, представь, что мы юркие маленькие рыбы, помнишь, мы видели? Тогда ты, ненадолго превратившись в такую рыбку, начинаешь спешить, но ловко, собранно. Потом рыбка умирает, а ты останавливаешься.

Я веду тебя к витринам «Тверского пассажа», всматриваюсь в лицо – очки в роговой оправе съехали на нос, наверное, поэтому ты еще в вагоне стал хныкать, теребить их, и вот теперь стекла заляпаны, плачешь громче. Сейчас вытру платочком, подождешь?

Ты моргаешь, вглядываясь в надвинувшийся туман. У мамы тоже такое: очки в роговой оправе, жесткие контактные линзы, что кипели в особом контейнере на плите, а потом царапали и раздражали глаза, потом мягкие силиконовые линзы, на которые не хватало денег, потому носились месяцами, пока вовсе не высыхали.

Тебе пока нельзя операцию, потому что миопия прогрессирует, но только всегда держу за руку, чтобы смешанный смутный мир не напал, не обрушился. Ты не любишь не видеть, боишься. Может быть, из-за этого голова начинает болеть сильнее. Но когда она болит по-настоящему сильно – несколько раз в неделю, – ты сидишь в затемненной комнате и кричишь, если кто-то заходит, от самого движения воздуха кричишь.

Тогда мне хочется лечь на пол и лицом вжаться в вытертую светло-коричневую краску, в самую грязь. Потихоньку голова проходит, и ты сидишь бледный, вспотевший. Лекарства не действуют, а ты отчего-то и так не любишь таблетки, сразу выплевываешь. В больнице и не мучились: когда ты начинал кричать, сразу внутривенно вводили. Но я не научилась, да и страшно – у тебя и так руки были почерневшие, жуткие. Из-за них тоже хотелось лечь на пол.

Потому и билеты в Москву побежала покупать сразу после очередного приступа – надеялась съездить, пока не болит. А чего хотела? Ничего не хотела, разве что показать тебе метро, большие здания и памятники, мой институт.

Сейчас мы пойдем в место, где стоит много разных духов – флакончики и флакончики, и я надушу твои ладошки и предплечья, и рюкзак тоже, чтобы все пахло вкусно, чтобы на улице ветер долго не уносил, – а может, даже и домой увезем запах, нужно только постараться не растерять, идти с прямой спиной, высоко подняв голову. Сможем так?

И я показываю как, выпрямляюсь.

Не см-м-могу, отвечаешь ты.

Давай, пожалуйста. Ведь мы не зря есть, мы должны красивыми со станции выйти, там, на поверхности, – широкая улица, красивые здания, театры, в которых не были. Но все равно ходить надо так, словно были.

Ты перестаешь плакать, это так действует – мы не плачем, когда нужно идти с прямой спиной. Я хочу отвести тебя в «Тверской пассаж», но там нет никакого пассажа.

Витрины набиты картоном, и стоим перед ними вдвоем, и помню, как заходила перед парами, останавливалась возле пробников, красила веки пальцем под взглядами консультантов, потом брызгала на волосы нарсисо родригес, выходила на Большую Бронную. И красивой шла в красной юбке из секонд-хенда, и так нравилась эта юбка-карандаш на скользящей подкладке, из-за которой вечно приходилось придерживать на бедрах, зато в ней и на каблуках-рюмочках была похожа на Литвинову, а теперь на кого?

Но я гоню мысль, поворачиваюсь – видишь, нам ничего не оставили, хотя уже пять лет прошло с тех пор, когда я в последний раз выходила на «Пушкинской».

Это там была на Литвинову похожа.

Двери остались. Двери тяжелые, их словно горячий воздух держит.

Запахи не ушли.

Запахи: нагретого металла, теплого воздуха, слежавшихся простыней, мочи, кофе, кожаных дамских сумочек, окропленных дождем. Дождем? А ты без капюшона, снова из-за сырости, от острых дождевых капель в лицо разболеешься, заплачешь – от грязи с бульваров, краски на карточках на проезд. Эти, красные, только приезжие берут, а сегодня взяла и сама (а кто мы, если не приезжие?..). Зачем «Тройку» покупать, если на один день в Москве, уезжаем завтра? Хотя и стоило, может быть, – я считала-считала возле касс станции «Комсомольская», но так и не поняла. И забыла, можно ли будет вдвоем по одной карте пройти.

Пять лет назад, уже написав в деканате заявление, я подошла к мастеру и сказала, что я всё. Что всё, он спросил, ты что, собираешься домой вернуться? Думаешь, там будет лучше?

А здесь что будет; да вы хоть знаете что, хотела спросить, но промолчала, потому что он всегда как-то по-человечески относился, хвалил, говорил, что я непременно стану писателем, нужно только о том писать, что видела, вот о детстве, например, трудном, тяжелом детстве, но я не хотела.

И все, все кончилось. Мои гортензии выпали из рук, керамический горшок с голубой глазурью треснул и разлетелся, засыпав пол на «Пушкинской» черной землей вперемешку с керамзитом. Гранулы еще бусинками рассыпались – хоть на коленках ползай, собирай. Но я и на колени опуститься не могла, заледенела.

Я знаю, конечно, что умер он, мой мастер, умер два года назад, не вовсе же новостей не читала. Но ведь и страшно, если бы он спросил – ну что, написала ли о детстве, о трудном, тяжелом детстве? А потом бы посмотрел на тебя.

Не капризничай, пойдем.

Нет, я ничего не написала.

Ты упираешься, не хочешь наверх. Наверное, с твоей рыбкой что-то произошло.

Говоришь: больно, не веди.

Ты чего? Посмотри – вон и полицейский на нас обернулся с подозрением, ты что, хочешь, чтобы я тебя ему отдала? Хочешь? Ну ладно, ладно. Не плачь. Тебя не возьмет полицейский – вон он глаза отводит, будто увидел что-то стыдное, неприятное.

А что ты скажешь, если мы никуда не пойдем? Серьезно, не пойдем – если не к мастеру, то не к кому идти, а я просто хотела посмотреть; но не все ли равно. Лучше спустимся, встанем перед огромной красочной схемой, зажмуримся и ткнем пальцем наугад: какая станция выпадет – туда и поедем. Хочешь? А у меня все равно больше нет никаких гортензий.

Хорошо, милый. Мы сейчас снова спустимся, хорошо? Там тебе легче будет.

Думала, что ты испугаешься, но ты стал рыбкой между людей. Сейчас рыбка умерла, и ты остановился.

Никаких рыбок.

Никаких азалий.

Пять лет назад перед первой парой мне позвонила мама и сказала, что ты разбился на машине, что у тебя закрытая черепно-мозговая травма, что ты в коме и что – господи, за что нам, у вас же свадьба в сентябре должна быть, куда вы так торопились, диплом бы получила сначала, ведь недолго осталось, хотя никогда не понимала, зачем тебе он нужен, такой диплом, куда с ним, ты что, взаправду книжки писать будешь, и разве это настоящее дело, которое тебя прокормит…

Я прервала. Дело уже и не в свадьбе стало, не в том, куда торопились, – хотя мы торопились, я не хотела, чтобы живот был на фотографиях под платьем заметен. Глупо. Что – фотографии. Я уже пять лет не фотографировалась, разве что на какие-то документы.

Я купила билет домой, пошла в женскую консультацию, взяла у них и выпила таблетку.

Мама даже не ругалась, кивнула – мол, теперь тебе точно муж не муж, никогда им не станет, так и ребенку незачем быть. А ребенка никакого не было, он давно выболел. Я тогда и не почувствовала ничего, потому что к невыносимому готовилась. Но болело терпимо, почти привычно. Два дня полежала, а после пришла к тебе в больницу.

Через пять лет я показываю тебе Москву. Ты еще не до конца освоился с палочкой, но тебе лучше, гораздо лучше: реабилитолог говорит, что скоро выработаются навыки самообслуживания, бытовые навыки. Про таблетку ничего не говорила; про литературу тоже. Пусть она тоже выходит из меня; может быть, и вышла давно.

Мы разворачиваемся, едем по эскалатору вниз, и я снова говорю: держись, потому что ты успел забыть и едва снова не заплакал при виде черного, движущегося, страшного; несем комнатные цветы, держим своих мертвых рыбок в ладошках, не выпускаем.

Внизу мы поднимаем головы и долго-долго смотрим на бронзово-белую огромную люстру, что всегда горит, но почему-то не слепит глаза.

– Тебе нравится такое? – спрашиваю, хотя знаю, что ты теперь не различаешь красивое, а только больное, мягкое, колючее, теплое; но ты улыбаешься и киваешь.

Улыбка теперь на уровне моего лица, хотя еще пять лет назад приходилось подниматься на цыпочки, чтобы тебя поцеловать.

Крис, когда будешь писать стихотворение, начни с простой ямочки: сядь на бортик песочницы, поправь джинсовую юбочку, чтобы не впились занозы, потому что иначе до ночи вынимать придется, ковырять прокаленной на конфорке иголочкой, да так и оставить кроваво-синюшные пятнышки, которые будут затягиваться еще неделю, саднить под зеленкой, если найдешь ее в родительском шкафчике, где открытый грязный бактерицидный пластырь приклеился к пузырьку салициловой кислоты – не отдерешь.

Так, сидя на бортике, возьми детский совочек и аккуратно копни – неглубоко совсем, не нажимая, как будто руки слабые, тонкие, детские. У тебя и на самом деле такие, они не делаются большими и сильными, на них не растут мускулы, хотя ты и умеешь нести домой два пакета, полные еды из «Перекрестка» – печенья, молока и хрупких спрятанных яиц.

Так и выйдет, потихонечку песок расступится, рядом образуется горка, мокрая от вчерашнего дождя; или потому что бродячих собак и кошек здесь никто не стреляет, не ловит, они ходят по дворам невозбранно, и по твоему двору ходили. Тогда ты еще никого не боялась; ничего.

На собак не обращаешь внимания, а на кошек смотришь – вдруг да и мелькнет похожий на твоего Гошу, умершего в свои шестнадцать, в твои двадцать четыре? И, как назло, множество таких, черных с белой грудкой, чтобы ты всякий раз думала, что именно в этого-то убежала-вселилась душа твоего, почему-то не допускала мысли, что окрас может быть другим. И вообще он мог стать не котом снова, а чем-то иным – камушком, листиком, стебельком; человеческим ребенком.

Нет, Крис, он не мог стать камушком, он был хорошим котом, а в камушки только наказанные за что-то перерождаются. Но ты все равно искала среди всех, а на неживое не смотрела. Его принесли, когда тебе было семь, и ты не спала, а тоже ходила все время, не занималась ничем, проводя последнее августовское томительное время среди погнутых турников, не возвратившихся с каникул подружек, тронутой предосенней желтизной листвы, уже потихоньку опадающей с нелюбимых тобой деревьев.

Тополей или лип?

От нечего делать к тебе подходит мальчик и не садится рядом. Тебе семь, ему тоже; на нем джинсовые чистенькие шортики, не дачные, новые, городские, в которых, конечно, в школу не пойдешь, а во двор, в котором котлован стали рыть в июне, а к августу только разрыли глубже и не закончили, – можно вполне. Наверное, ненадолго мальчика отпустили – через полчаса ужинать, походи только, но не бегай, на рябинки вон посмотри, не пробуй, горьковато-неспелая она, а на ужин картофельное пюре с молоком, как ты любишь, и к нему две сосиски. И горка зеленого горошка для красоты.

Мальчик показывает тебе две конфетки фрутеллы, зажатые в кулачке, – кто ему дал перед обедом? Наверняка из своих запасов выковырял, может, с прошлого лета лежали в баночке, где копятся монеты, найденные и подаренные, вырученные за зеленые бутылки из-под пива, – это если он собирал и сдавал, а не похоже, чтобы так. Это что еще, спросишь, скажет, что девочки в городском лагере с ним за это ходили к домам, за деревья. Ты не понимаешь сразу, зачем ходили.

Зачем они с тобой ходили, спрашиваешь, а он только сжимает кулачок обратно, приминает фантики. И не хотела вовсе, и противно из его рук – обертка чуть отклеилась, и он прямо розовато-персиковую поверхность трогал, мял, отчего она сделалась глянцевитой, скользкой. Как и разглядела за секунду только, что он показывал перед тем, как снова сжать кулак?..

Потом мальчик расстегивает джинсовые шортики, а там что-то, похожее на фрутеллу без фантика, розовое, белое, но ты почти сразу же отворачиваешься; не потому, что стесняешься видеть, а потому, что выходит так, что ты тоже должна отойти с ним к домам, где никого нет, где не увидят с балкона, тоже показать то стыдное, потому что иначе получится – ему одному себя стыдиться придется, а если двое, то вроде и ничего, ваш стыд один на другой наложится и уничтожится взаимно, ничего после себя не оставив. Разве что крошечки какие на песок и землю упадут.

Ты уходишь с ним под тополя или липы, под низкий балкон второго этажа, где всегда пахнет мочой и бывают рассыпаны неспелые абрикосы, – когда вы их находили, они успевали созреть, поэтому не считалось чем-то зазорным собрать, обтереть о футболки и съесть, представляя потом смерть от ядовитых, червивых, немытых плодов. Но никто не умер, и ты потом жила, и живот не болел.

Там ты приподнимаешь платье и оттягиваешь трусы – всего на секунду, но там ничего напоминающего фрутеллу, поэтому мальчику неинтересно, он видит и не видит, оглядывается – как будто вместо тебя вот-вот придет кто-то настоящий. Ты собираешь крошки стыда на асфальте под балконом, где теперь никаких незрелых абрикосов.

Мальчик уходит первым, ты наблюдаешь, к какому подъезду спешит, но потом не хочешь смотреть, чтобы случайно не запомнить, а то ведь так и будешь ждать год, два года: вдруг выйдет и крошки стыда не посыплются, не уколют ладони? Вроде бы всё собрала. И ямочку вырыла в песочнице чьей-то брошенной лопаткой – какого-то малыша, его увели давно, – и бросила крошки, и закопала, и прихлопнула сверху, утрамбовала. Никто не найдет. Потом только увидела, что мальчик сунул тебе в кармашек платья конфеты. Положишь в рот, будешь слюнявить расползшуюся мякоть, не желая глотать. Так никогда потом и не сможешь проглотить.

Когда ты, двадцатичетырехлетняя, не дождешься во дворе своего мертвого кота, начни с простой ямочки: копни поглубже, вдруг там крошки стыда в пшеничные пышные хлеба обратились.

Снилось, что потеряла родителей в большом торговом центре – «Охотный ряд», несколько этажей, никого не найти; разгар дня, огромного и шумного, потому что туристы со всех сторон, звучат языки, которых не знаю. И когда пытаюсь позвонить папе – не набираются буквы:

ша

шва

шв

шла

Никак не ищется по фамилии, и не вспоминаю, что папа в телефоне не по фамилии записан, а во сне не догадываюсь. И номер телефона не вспоминается, и с каждым касанием садится батарея – вот уже красная палочка, и знаю, что потом будет.

В слезах хожу между магазинами просто так и вдруг вижу родителей, сидящих в кафе на белых диванах. Они не одни.

С ними моя бабушка, умершая в июле, и прабабушка, умершая очень давно, – помню только от нее красный (темно-красный, в белых пятнышках?) халат с коротким рукавом, невысокий рост, темные, непоседевшие волосы, забранные в хвостик.

Но они сидят вместе, у них какая-то еда в тарелках.

Я подошла, и они встали мне навстречу – у бабушки нет ноги, она ампутирована до колена, и я смутно вспоминаю, что так и должно быть, что так бы и произошло, если бы она не умерла. Удивляюсь только, что встает легко и никто на покалеченную ногу не смотрит, но не нарочно отводя глаза, а просто не замечая.

Обнимаю и в щеку целую, приготовившись к запаху – не знаю, как описать, ему имени нет, но, скажем, это запах очень старой мебели в квартире, пыли, каких-то особых выделений тела, которых не бывает у молодых, но отчего-то ничем не пахнет, и от этого и странно, и легко, и не по себе.

А прабабушка встает не торопясь, выговаривает мне за что-то – не так оделась? не так разговариваю? – хотя смутно помню, что при жизни она ничего подобного не говорила ни обо мне, ни о маме, а тут что-то после смерти сделалось.

И вдруг становится так обидно, что поворачиваюсь спиной, чтобы не видеть – и бабушек мертвых, и родителей, убегаю в туалет торгового центра: наверное, плакать.

Телефона нет. Наверное, забыла на белом кожаном диване, но как вернешься после того, что сказала?.. Возвращаюсь все равно, думаю, что смотреть осуждающе станут, – но никто, мама только показала, где телефон лежит. Да, на белом диване. Он тоже белый, потому и не заметила сразу.

ша

шва

шв

шла

куда шла

Все еще хочется набрать, чтобы отозвался кто-то – может быть, папа, который на меня не обиделся, все понял, почему я не хотела рядом с ними садиться, я просто хотела всегда помнить:

Как блестел обломок гребенки в волосах у прабабушки Марии.

Как ели блины из «Шоколадницы» со сладким маком – они лежали на тарелках, чернея рассеченным нутром.

Проснулась и не знала, кому рассказать.

Прабабушке Мане все велико – потому швейная машинка дома стрекочет, не умолкая: подшивает брюки, а то все смеются – тебе, Маня, в детском отделе одеваться надо. И она бы одевалась, да только давно сама себе одежду не покупает, всё отдают.

Прабабушка Маня жарит в сковородке молочный сахар, печет пироги с брусникой, а другого сладкого здесь не едят, не покупают ни печенье, ни вафли, чтобы ее стряпню не обижать.

Что-то ты кашляешь, говорит она, сейчас горяченького налью. Долго гуляли.

Мы два часа бродили по роще, я мать-и-мачеху искала, а ветер северный, злой, крепкий.

А меня никакая хворь не берет, вдруг говорит бабушка, даже и забыла, какие они на вкус – лекарства-то.

Я пробую горячий еще молочный сахар, обжигая язык, потом встаю от нечего делать – бабушка мне до плеча.

Хочу подарить ей мой топик, футболку с «Титаником», – кажется, она ей до колен будет; ничего.

Когда родители задерживаются на работе, Женя представляет себе автомобильную катастрофу. Их часто подвозил дядя на стареньком «Опеле», и мама с папой не пристегивались от стеснения, от дядиного да ладно вам, на заднем сиденье ведь. Сидели, вцепившись друг в друга, с напряженными лицами. Дядя тоже не пристегивался, накидывал ремень для вида перед постами ГАИ.

Сегодня родители могли и на автобусе поехать, но Женя не останавливалась, все представляла. Еще десять минут – и нужно будет спуститься к таксофону под домом, купить в палатке жетончик – она только номер бабушки и помнит наизусть:

32–17–43

Когда-то мама велела запомнить, и она запомнила, а первое время хитрила – делала вид, что вспоминала, а сама выходила в прихожую и тихонечко открывала мамину записную книжку. Там и номеров было немного, а только:

ПАПА РАБОТА

ЛЕНА

БАБУШКА

еще кто-то

Нужно будет позвонить и сказать, что они разбились, и бабушка поверит сразу, заголосит, велит оставаться на месте, никуда не уходить, не подниматься в квартиру.

Бабушка приедет, сойдет с автобуса, и ее зеленый плащ будет хорошо заметен на остановке, и Женя побежит к ней. Но даже и вдвоем они не станут подниматься.

Когда родители все-таки приходят и достают из пакетов продукты и фрукты, спрашивают – ты чего куксишься, не хочешь? Это же любимые твои. И тогда Женя успокаивается и даже не спрашивает, пристегнулись они сегодня или нет.

Она протягивает той, другой девочке большую раковину, это не настоящая раковина, не прямо здесь нашли, не на берегу. Это старая раковина, она как вещь, как позапрошлогоднее платьице, из которого выросла, но все равно хочется надеть, потому что мама смотрела и радовалась, оно ведь из тех было, что еще она покупала, не из папиных. Папины тоже хорошие, даже и дороже, из универмага, из отделов Детская нарядная одежда, My princess, но иногда они приносят чуть меньше радости, пап, ты только не обижайся.

Папа не обижается, но все видит.

Поедем и в этом году в Судак, хочешь? Как всегда ездили.

Она хотела, она обрадовалась, взвизгнула, пошла собирать вещи – и в пять лет могла, по крайней мере вытащить из маленького комода синий купальник.

И они поехали в Судак, где ели на набережной большую пиццу с двойным сыром и чуть сыроватым тестом, как любили оба, но только мама говорила, что это странно и не очень полезно, а вдруг там яйца?.. Но какой вред в яйцах, в конце концов, их часто давали в садике к завтраку, и можно было раскручивать-раскручивать-раскручивать прямо на столе. Другие дети говорили, что это проверка на – проверка на что, она не догадалась и не запомнила, но все равно крутила, наблюдала.

Смотри, какая, говорит она и протягивает раковину малышке с крупными родинками на лице. У нее тоже родинки, мама говорила – счастливая моя, вот у тебя пятнышки крес-то-об-раз-ные, разные, очень красивые, ты будешь очень счастлива.

Как тебя зовут, говорит она, и малышка с другими родинками говорит что-то вроде Тина, тина, какая еще тина, болотная темная тина?..

Она переспрашивает: Тина?

Малышка кивает, уверенная в имени.

Это хорошая раковина, говорит Тина, не болотная тина, а хорошая, пенная, вот-сейчас-настоящая, горячая, пляжная, но не до невозможности раскаленная, потому что приехали в конце сентября, потому что мама не переносила жару, нельзя ей было, сразу же сильно болела голова и поднималась температура, но даже папа не может ответить, почему поехали в сентябре и вдвоем.

Ей кажется, что они должны были встретить на пляже маму – в большой соломенной шляпе, светлой рубашке, закрывающей плечи, белую от солнцезащитного крема, но не встретили, поэтому папа и пошел дернуть рюмашечку, да, так он стал говорить с прошлого мая, оправдываясь и извиняясь, а потом уже и не извиняясь.

Тина гладит раковину, а потом ее зовет мама, она убегает, не прощаясь, и ждут абрикосы в темных пятнышках, ломтики теплого арбуза, медовая трубочка, купленная тут же, у торговки с большой тканевой сумкой, в которой все, в которой чурчхела и все вкусное. Мама не разрешала, понятно. Все они с папой, тайком.

Она тоже озирается, но папы нигде нет, хотя понятно, что он тоже мог бы купить и принести абрикосы, все вкусное, но только он обещал вернуться через час, но где он, этот час, как понять, прошел ли?

И она ждет, сидит на парапете, потом ходит возле гранатов.

Ее замечает та самая маленькая продавщица чурчхелы, у которой мама Тины купила трубочки, подходит и спрашивает.

Нет, ну это совсем безобразие. В милицию надо.

Она хотела в милицию, в милиции раньше работал папа, и это было хорошее время, ну хорошо, может, и не надо так сразу в милицию, а тут аквапарк есть, пойдем туда, может, что скажут. Тебя как зовут? А папу?..

Папа Женя, малышка Саша ожидает вас напротив комплекса «Прибой», говорят по громкой связи, а маленькая продавщица чурчхелы все теребит – а мама твоя где, как ее имя?

И почему-то оно не вспоминается сразу.

У Ксюши двадцать ошибок в диктанте. Или двадцать пять, я все никак не могла сосредоточиться и посчитать палочки и галочки, которые налепила на полях густо-густо, одну к одной – и мне бы за такое самой двойки не избежать было, потому что неаккуратно, некрасиво, наша русичка не любила.

Ксюша всегда кричит, сопротивляется.

У тебя двадцать ошибок в диктанте, Ксюша. Что будем делать?

Ксюша сопротивляется.

Я жду ее родителей, но они не приходят.

(Я никого не жду – было бы страшно в глаза смотреть, как будто это я дел наворотила.)

Ксюша остается после уроков и переписывает слова.

Осинь грусная пара но как красив лес осинью Сряди. золотых бирёз пылают богровые листья клёнов рибин. Когда крушатся и падают здиревьев жолтые листья ты не слышиш шёраха ты только видиш их безумный палёт. Тишына и бизмолвье вокрук

Что такое «бизмолвье», Ксюш? Ты перечитывала, что написала?

Это когда ты молчишь, единственная в классе, даже когда обращаются. Даже когда мальчики пытаются надеть тебе на голову пластиковый пакет. Впрочем, нет – тогда ты кричишь, гоняешь их, а им только смешно. Но со мной никогда не можешь поговорить, ни на один вопрос не можешь ответить.

Ты на биологии тоже так?

И на математике?

Знаю, что не она виновата, что она вообще не должна быть здесь – в этой школе, в моем классе; что ей нужно особую, хорошую, где знают, как работать с такими детьми, я же ничего не умею. Я умею только считать орфографические и пунктуационные ошибки, палочки-галочки, злиться умею, разговаривать, после уроков оставлять.

Ксюша сопротивляется.

Ксюша сопротивляется: сейчас сломается ручка, в пальцах зажатая, – синяя, с толстым стержнем, дешевая, отчего чернила смазываются сразу же под руками; или бог его знает отчего, от ее ладошек, вечно влажных, липких. В первом классе ее уродиной дразнили, говорили, что она после туалета руки не моет. И я почти верю – иначе отчего все время какие-то следы, темноватые пятна на страницах тетрадей, даже трогать не хочется. И именно ее тетради никогда не носила домой, а оставляла на столе, а утром быстро просматривала. И потому мои пометки и исправления сделаны такой же плохой и дешевой красной ручкой, найденной здесь же в ящике стола, в котором вечно море забытого прежними.

– Бизмолвье – сидеть за столом, – говорит Ксюша, – не писать ничего.

Я сижу и объясняю каждое слово, хотя она все равно ничего не запомнит, и только через двадцать пять минут кончится час, отведенный для индивидуальной работы с неуспевающими, а потом я пойду домой в «бизмолвье» осенней дороги.

Мама дала старую сумку, желто-коричневую, кожаную, на застежке металлической – щелк-щелк, а пальцам приятно, прохладно: хорошо, когда есть застежка, хорошо, когда она так правильно чувствуется. Всю дорогу в детский сад щелкала щелк-щелк, маме надоедала.

В группе щелкала.

На прогулке.

Куртку сняла – щелкала.

Шарф размотала – щелкала. И потом.

Там ничего не было, в сумке, ничего не положила – хотя видела, что мама носила яблоки, салфетки, розовую помаду, маленькую расческу.

Девочки подходили, спрашивали – а это что у тебя такое, что за замечательная взрослая сумочка, просили поиграть, просили их вещи ненадолго положить, совсем ненадолго: всем отказывала, говорила, что они свои сумочки могут завести, а в эту я ничего не положу, даже трамвайный билетик, найденный возле веранды, грязный и влажный, потому что вчера дождь был. Даже клипсы не положу, хотя их подарил папа и сказал, что к школе будут настоящие серьги.

Я хочу, чтобы были настоящие, но клипсы все-таки пока люблю больше: девочки говорят, что прокалывать уши совсем не больно; так, будто секунду жжет что-то, словно комарик кусает. Но комарики кусают так, что не жжется, а просто больно немного, а иногда даже не замечаешь, потом только, когда расчесываешь красное пятно на щеке, а мама говорит: прекрати, заразу занесешь.

Я прекращала.

Зараза у меня на руках, под ногтями – их надо мыть тщательнее, царапать мыло, чтобы глубокие вмятины оставались. Можно щеткой, но не люблю, боюсь – она совсем больно пальцам делает, до крови даже.

Так вот, даже клипсы в сумку не положу, потому что это же мамина, совсем замечательная мамина сумочка. А клипсы золотые, маленькие. Папа с зарплаты принес, а маме что-то еще принес, тоже золотое. И мама так на него смотрела – хорошо смотрела.

Татьяниванна велела на тихий час идти, а я не хотела, никто не хотел, но все равно пришлось снять одежду возле стульчика, повесить аккуратно, а дальше к кровати в майке и трусах пойти.

Ну куда ты со своей сумкой, оставь. Щелк-щелк появился, вылетел из-под пальцев. Ну что ты сегодня целый день щелкаешь, надоела.

Татьяниванна загородила дорогу, протянула руки – давай, давай возьму, нечего грязь в постель нести.

Какая грязь? Это моя сумка!.. Грязь только у меня под ногтями, а потом на мыле разводы.

Не хочу отдавать, но сумка словно бы сама собой вырывается из рук, поднимается вверх, оказывается под мышкой у Татьяниванны.

Не реви, слышишь? Вот я сюда на стульчик положу, а после тихого часа возьмешь. Слышишь? Все равно ревет. Да она у тебя все равно пустая.

И все смотрят, и все пальцами показывают, что я реву.

Я ложусь на кровать и реву, и реву, и не поворачиваюсь, не смотрю ни на кого. Потом от скуки стала пальцем расковыривать нос, распухший от слез, и пошла кровь, полилась на наволочку.

Лилась, а потом я заснула.

После тихого часа Татьяниванна посмотрела на меня, на постель и закричала.

Ты что тут устроила, кричала. Не могла в туалет отпроситься, раз кровь носом пошла? Как теперь спать на такой подушке будешь?

Я посмотрела. И совсем крови немного, так, капельки.

Ты что, думаешь, что за тебя кто-то стирать это будет? Возьмешь домой, и пусть родители дома стирают. На руках или в машинке. Мне все равно.

Она не дала мне никакого пакета, но знаю отчего, чтобы я сложила окровавленную наволочку в мою сумку, в мою пустую сумку.

Я сложила, скомкала наволочку, а она еле вместилась, можно сказать, что и не вместилась совсем, а сумка не закрылась, и никогда больше не было щелк-щелк.

Они расходились по номерам, не своим – он заглянул в один, там сидели посреди пола в дыму, играли. На наручных половина второго ночи, но все не заканчивали. Кто-то поднял голову, осмотрел его как чужого – разъял, расчленил глазами: хорошие черные брюки, школьная светлая рубашка, пробивающаяся щетина на подбородке (не брился утром, торопился на автовокзал, где всех ждал арендованный автобус), подрагивающие каштановые ресницы, слишком длинные для мальчика (но потом, в четырнадцать лет, когда впервые получил серьезный рейтинг, перестал думать о них и обо всем). Алексей, сказал один из тех, поддержишь? Он мельком взглянул на доску – мат через восемь ходов, но они не замечают. Он постоял чуть, покачал головой, дождался хода черных – Руслан, его зовут Руслан, вдруг вспомнилось имя, доверенное памяти еще, кажется, в одном из первых турниров, не в региональном даже, а в их, клубном. Руслан, сказал тогда темноволосый парень в олимпийке со сломанной молнией. Они ждали результатов, смешно ходили возле разросшихся парковых акаций. У Руслана тогда было первое место, у него ничего, и потом, когда мама напекла желтых толстых блинов и разложила по тарелкам, даже подумал, что не имеет права ничего есть. Бог знает, отчего так думал.

– Алексей, – повторил Руслан, – присоединишься?

В номере пахло густым мальчишеским воздухом, несвежими футболками, коньяком. Он только два месяца назад впервые попробовал – острое, жаркое. Ничего не почувствовал толком, а обожгло рот, хотелось потом долго запивать водой.

Он снова покачал головой: черные стояли.

– Что так?

– Да завтра вставать ведь, – он услышал свой голос.

– Да брось.

Андрей Валентинович поехал с ними, но он внизу, на первом этаже, не увидит и не услышит. Поэтому можно не спать, а в пять утра упасть, не умываясь, чтобы в восемь уже быть в столовой, где сядут на свободные места, не чувствуя вкуса овсяной каши, творожной запеканки.

Руслан встал и, покачиваясь, сделал движение навстречу. Когда дождались результатов, Руслан неожиданно пошел с ним до остановки. Польстило – кандидат в мастера, на год старше, необычное открытое лицо. Хлынул дождь, и под ближайший козырек уже бежали. В какой-то момент Руслан снял с себя олимпийку и распростер над головами обоих. Где ты занимаешься, спросил, задыхаясь. Нигде, он ответил. Приходи в клуб по субботам и четвергам, я буду, пообещал Руслан. Маршрутка приехала, в небе заблестело, загрохотало, глаза зажмурил: верил – от этого молния непременно пройдет мимо, ударит в высотный дом, в колокольню, не в него. Глаза открыл: попрощались. Но когда ехал, чувствовал стеснение, напряжение, а это наверняка было оттого, что всю дорогу Руслан был слишком близко к нему, как раньше никто, а от олимпийки пахло теплой человеческой кожей. И дома, перед тем как выйти к маме и желтым блинам, долго-долго успокаивал себя в комнате, старался думать про ферзя, просчитать и сосчитать еще раз. У него не было друзей. Может быть, это теперь Руслан?

– Брось. Ты же не собираешься прямо сейчас пойти баиньки?

Алексей всмотрелся в него. Руслан не видел мата через восемь ходов, что-то случилось. Потому что тогда, с той поры, когда они стали встречаться в клубе по четвергам и субботам, важное произошло, поменялось. И когда это поменялось, он перестал думать о ресницах, о школе, о маме, о Вике, а только представлял себя на открытой местности, полной дождя и грозы, от которой уже бессмысленно закрывать глаза.

– Может, и собираюсь.

– Тогда непонятно, зачем ехал сюда.

– Как – зачем? Играть.

Играть, повторил Руслан, а он придумал, досказал про себя: ну вот ты сыграешь завтра, хорошо. Ты выиграешь, а потом еще выиграешь, вернешься в отель, вечером заберет автобус, чтобы везти домой, а что останется? Дождь, он хотел сказать. Но Руслан не добавил ничего. Но застыл, странный.

– У меня болит тут, – он показал на область под ребрами: там и вправду болит, когда долго не ешь, – пойду лягу.

Это устроило, и Руслан вернулся к недоигранной партии.

После того дождя, и еще дождя, и еще трех дождей они перестали видеться. В последний дождь они пошли домой к Алексею: не договаривались, просто маршрутка забрала обоих.

Потом кончились, истаяли долгие разговоры. То есть встречались, конечно, руки пожимали, и все потом казалось, что рука пахнет теплой человеческой кожей, автобусным билетиком, деревом.

Развернулся и пошел в свой номер в другом конце коридора, но не успел снять белую школьную рубашку, уже чуть-чуть маленькую под мышками, как в дверь постучали: Руслан. Не качался, смотрел сосредоточенно – не в глаза.

– Я тут подумал, что все-таки чего-нибудь безалкогольного тебе выпить не помешает. У тебя же нет?

Руслан осмотрел номер, пролетел взглядом – увидел и кувшин с кипяченой водой, и его собственную маленькую бутылочку с минералкой.

– Держи.

В руке – пластиковый стаканчик с апельсиновым соком.

– Я пошел.

– Вы доиграли? – Алексей окликнул; захотелось сделать что-то приятное, сказать.

– Нет, мы…

Конечно, им еще долго, но только зачем пришел, прервался? Он бы никогда, разве только раньше, когда еще по-настоящему дружили. Руслан помотал головой и пошел по коридору. Прямо. Прошел свой номер. Выругался, вернулся, хлопнул дверью.

Да, нужно снять рубашку. Она старая, в ней давно, в ней же и сфотографировали для городской газеты, подписали: самый многообещающий – или что-то такое написали, уже и не вспомнить. А на фотографии глупо вышел: неулыбающийся, мокрый, челка ко лбу прилипла. Но мама читала самый многообещающий, и все читали самый многообещающий, а ему иногда хотелось не быть никаким многообещающим, и чтобы запахло деревом, и чтобы Руслан снова и снова раскрывал над ними олимпийку, точно маленький зонтик, не для чего-то, а просто так, чтобы дождь не попадал, хотя он все равно попадал. В клубе после публикации окружили, смотрели, улыбались, думали, что вот сейчас-то все начнется. Воспитали. И только Руслан смотрел странно и холодновато, хотя поздравил первым, улыбнулся, руку пожал. И им никак не удавалось сойтись в местных турнирах, завтра – завтра непременно сведет судьба, если не жеребьевка, так на каком-нибудь туре доведется за одним из первых столов играть. Можно ли было представить, что он – с Русланом? Да и тот почти наверняка сразу улетит куда-нибудь в середину, разве можно было представить и это?..

Алексей снял рубашку, повесил на спинку стула, чтобы не помялась, посмотрел на себя в зеркала на шкафу – на груди следы от прыщей, что раньше давил, ковырял ногтями. За последний год прошло: он оставил себя в покое, перестал обращать внимание, и хотя мама уже несколько раз спрашивала, в самом ли деле он никуда не хочет поехать летом и почему плавки, купленные нарочно для купания в Волге в июле, лежат на полке с приклеенным ценником, – было и доброе: он перестал думать, что скоро умрет, хотя в пятнадцать лет только об этом.

Стакан с апельсиновым соком стоял на тумбочке. Руслан поставил? – нет, он дальше порога не проходил. Значит, сам, как не заметил?..

Он стал пить, и странным вначале показалось на языке, потом притерпелось.

В восемь нужно быть на завтраке, подумал он, и выпитый сок вдруг подкатил к горлу – сейчас, сейчас пройдет. А завтра уймется и тихая резь под солнечным сплетением – может, и не стоило бы пить кислый сок сейчас, на голодный желудок, но только отчего принес Руслан: захотел извиниться за все? за то, что нарочно в автобусе громко говорил Андрею Валентиновичу, что он не считает для себя зазорным учиться у того, кто разбирается лучше? за то, что после тех дождей прошло почти четыре года и с тех пор ни с кем не разговаривал, как нужно по-настоящему разговаривать –

Что-то прижалось к голове, мягкое, теплое – сон подобрался, приник, как обычно не приходил, сжал виски. Ну что тебе еще, что; и ведь постарался с вечера отдохнуть, выспаться, упросил маму не включать телевизор, чтобы побыть в тишине, чтобы не звучали в ушах случайные всполохи звука, – и она послушалась, заглушила обычно шепчущийся и звучащий дом.

Ну вот как же он не увидел, что мат будет через восемь ходов?

Лешенька, как же хорошо, что у тебя появился друг, проговорила мама где-то далеко.

Во рту на секунду стало горько, потом – больно. Молния вспыхнула над его головой, вздрогнула и переломилась пополам.

7 ноября, воскресенье

Вот я и купила в канцтоварах большой красный блокнот, хотела простую тетрадь в клетку, но когда взяла в руки отчего-то вспомнила как всю жизнь писала в обычных с зелеными обложками, а когда школу заканчивала, уже появились разные, даже такие, которые словно бы не подходили под алгебру или английский, словно бы созданные просто так. Я извиняюсь перед психологом за то, что не всегда буду правильно ставить запятые и другие знаки препинания, потому что в школе училась давно и никогда не думала, что это потребуется для обычной жизни но вот теперь. А потом-то мне зачем писать было, вот и не заходила в канцтовары много лет. А сейчас смотрю сколько всего появилось еще больше еще больше.

Но я все равно купила БЛОКНОТ, а не тетрадь, потому что это вроде как взрослая вещь, которую покупать не стыдно.

Она велела мне записывать все о чем думаю, даже если думаю глупые вещи и вообще о чем не говорят, но она сказала: «вы все равно записывайте даже если никому не покажете даже если сами перечитывать не будете».

Ну я думаю, что Вася козел, но не потому что не купил мне ту юбку которую я попросила, а у меня на карте осталось всего полторы тысячи рублей, когда я хотела еще и бустгатер бюсгалер бюстгальтер. Не потому что я шла из торгового центра без новой юбки и все время выговаривала Васе, он разозлился, но терпел, а дома когда я снова завела ту же тему, замахнулся не ударил, так только, припугнуть хотел. Наверное он поэтому и козел, хотя если так подумать, то я и сама немного виновата, потому что вместо бустгатера могла бы купить юбку сама, а не тратить деньги просто так и не надела потому что в самом деле у меня этого белья полный шкаф я просто не смотрю вечно забываю есть ли мука например или средства для мытья посуды или уже кончилось. Это Вася меня ругает, что не смотрю, хотя ведь не ему мыть.

И тогда она мне эта женщина в дурацких штанах с широкими штанинами такие еще называются «аладдинами» велела все записывать даже про юбку и про белье, хотя это стыдно и совсем не нужно

что я чувствовала когда он замахнулся

что я чувствую когда он замахивается

что я чувствую когда он поднимает на меня руку

я тогда чувствую себя так точно я его птица я его вещь

что это страшно а потом будет даже немного приятно когда он извинится и возможно завтра купит ту юбку о которой я плакала

больше я ничего не чувствую

Она всегда поет. Всегда – и не ерунду какую-нибудь намурлыкивает, а настоящее: то, что мы слушали с пластинок на уроках музыки, и потом учительница писала на доске:

АРИЯ – ЭТО ПЕСНЯ В ОПЕРЕ.

И до сих пор только такое определение помню, хотя она как-то раз рассказывала, что это неправильно. Про структуру, про форму. Только все равно – песня. Потому что поется, больше нечему быть.

Я и слушаю, когда она поет, прислушиваюсь. Иногда стою у закрытых дверей ванной, когда она в душе, – там совсем не стесняется, голосит под плеск, который, как ей кажется, маскирует неточности и несовершенства (которых я не слышу), и вот тогда-то я выучил всех-всех ее композиторов – Моцарта, Римского-Корсакова и Дунаевского. Она мне про каждого говорила потом, но не запомнил. Она не пела никогда ту АРИЮ, что нам включала учительница музыки, но понимаю почему – она же для мужского голоса. В детстве даже не думал, что арии могут петься женскими голосами. Это она рассказала, что бывают даже не только арии, но и дуэты, и трио, и разные голоса в них звучат, в них что-то другое общее. А общее – кажется, мне только предстояло понять, но так и не понял, потому что кончилось слишком быстро.

В детстве она чему-то училась, ходила заниматься вокалом к преподавателю, но потом забросила, забыла: ее бывший не очень интересовался таким, а я один раз включил ролик, где одна женщина с темными волосами и ярко подведенными глазами что-то высокое и резкое выкрикивала, а внизу была подпись – Die Zauberflöte, спросил – знаешь, что такое? Она знала, рассказала. И это тоже была ария, не такая красивая, как я в детстве представлял. Кажется, она хотела петь такое, но я как представлю, что такое звучит дома, в нашей тихой однушке, где с одной стороны – старушка с кошками, которая и их шаги слышит, а с другой – не знаю кто. Их и не видно, но почему-то предполагается, что им точно не будет нравиться твой голос, это же обычные люди. Вот я обычный, совершенно обычный, поэтому и Die Zauberflöte так себе пришлась, сознаю. Ничего во мне не изменилось за пять лет жизни с ней.

И я все предлагал не самой дома петь, а пойти в вокальную, что ли, студию, найти педагога, а она отказывалась сначала, а потом согласилась. Я сам нашел на Поварской мужчину, что давал частные уроки и сидел все время в большом и красивом помещении, в собственном классе с роялем, настоящим роялем. Только в кино видел, честно. Она стала ездить к нему два раза в неделю, но мне все не пела, говорила, что еще плохо научилась.

А мне так хотелось послушать, что просил каждый день, умолял буквально, хотел увидеть прогресс, должен ведь во всем прогресс быть, иначе зачем? Может быть, она теперь будет лучше той женщины на видео, то есть она уже лучше, потому что не такая полная, наоборот – тоненькая, прозрачная, за то и полюбил, когда встретились в любительской актерской студии, я тогда толстый был, сам не любил себя, вот и пришел, чтобы хоть как-то. Это называлось борьбой с зажимами, блоками, но у меня не было никаких зажимов, просто хотелось выкинуть на помойку тело, грузное и больное.

Писал с работы – может быть, я вернусь и ты мне после ужина споешь?

Она смайлик в ответ присылала. И все на том. Смайлик один. Пять лет живем, а я так хотел, чтобы она пела, чтобы был прогресс.

И однажды я подумал – может быть, она одна поет, когда меня нет? Может быть, это немного нечестно, но только ничего плохого не хочу – только понять про чертов прогресс, может ли он быть или не может, любит ли она меня, раз присылает смайлики, что делает, когда поет, как дышит, поет ли что-то красивое, медленное или только громкие арии свои? И оставил включенным диктофон на столе, прикрыл тонкой тетрадкой.

Ночью стал слушать – а она не поет вовсе, а разговаривает со своим педагогом по вокалу, с мужчиной этим, целый день разговаривает: я только ее слышал, конечно, но понял, что с ним, больше не с кем, потому что они вечно о музыке что-то начинали, а потом продолжали о разном. И так говорили, что сердце заболело и оборвалось, стало биться часто-часто, а раньше я вовсе не чувствовал никакого сердца. Это почему – так? Почему со мной – так? И ведь раньше мы говорили по телефону часами, пусть не о музыке, ну не мог я говорить о музыке, но о другом, она тогда работала учительницей начальных классов и ездила к семи тридцати в какую-то невероятную даль, за Люберцами. Так я сказал ей: не езди никуда, только будь со мной, пой, читай, у нас будет вот такая квартира, маленькая, да, а потом – вот такая квартира, я все смогу. И она вначале упрямилась, продолжала ездить к детишкам, а потом, когда в очередной раз что-то не получилось, – просто расплакалась и не поехала. Все, я сказал, ясно же видно, что это не для тебя.

Теперь мужчина из класса с роялем – он, что ли, тебя ко всем врачам возил, когда тебе плохо было, приносил тебе кофе из кофейни прямо домой, когда тебе не хотелось варить самой, а хотелось какой-то другой, вкусный? Он ни черта не делал.

А ты с ним о таком – о том, какое ты мороженое любишь, говоришь. Блин, да ему совершенно, совершенно безразлично это, он не собирался и не собирается тебе его привозить, а я…

Сначала я хотел поехать на Поварскую, разнести там все, разбить рояль, а потом подумал – это же будет как в книжке, в повести, которую дала мне в одиннадцатом классе учительница литературы, не по программе, а мне одному, сказала, что это великая повесть и что мне очень понравится. Подержал у себя две недели из вежливости, а потом вернул, не открывая, – не так уж я любил повести, если так подумать. А потом случайно увидел кино, обычный советский фильм с Олегом Янковским – так вот это кино так же называлось. И я посмотрел фильм, и так страшно стало, и подумалось – а вдруг учительница оставляла мне что-то между страниц книжки, какую-то записку, что-то важное?

Потому что у нас вообще не было принято книжками обмениваться, и помню ее странное лицо в тот момент, когда я положил так и не прочитанную повесть на стол.

Поэтому я никуда не поехал, переждал ночь, а на следующий день ты нашла диктофон, очень кричала, потом собрала вещи и переехала к этому мужчине. Слышал потом, что у вас что-то не задалось, что ты вынуждена была вернуться в ту самую школу, откуда сбежала пять лет назад, но мне это уже было безразлично, совершенно, совершенно безразлично.

Он попросил ее остаться, когда она зашнуровывала кроссовки, чувствуя, как песчинки-чешуйки грязи остаются на руках (надо помыть руки, но ведь не здесь же; дома обычно тщательно следила за кроссовками, мыла над ведром: отдраивала подошвы, но тут, опьянев от нового города, тропинок, резко уводящих вниз, к Волге, окруженной яблоневыми садами и разномастными домиками, на крышах которых сидели кошки, не могла себя заставить сделать что-то привычное, рутинное. Захотела даже изменить прическу – не прямой пробор, а какой-то еще. Долго стояла перед зеркалом, примеряла; но ей ничего не шло, кроме прямого).

Она осталась, и они трогали друг друга перед выключенным телевизором, а потом, когда она вышла из его номера и пошла вниз к мужу, поминутно подносила раскрытую ладонь, проверяла: пахло ясеневыми семенами.

– А вы разве не знаете, что случилось? – спрашивает у него следователь. Он сидит на деревянном стуле напротив, знает, что нужно быть откровенным и прямым, чтобы они ничего такого не подумали. Он ничего и не делал.

– Только слышал, подробностей не знаю.

– Мы можем показать фотографии. Если хотите.

– Не хочу.

Следователь кивает.

– Я бы и сам не хотел смотреть. Вы можете, ничего. Скажите, вы кого-нибудь подозреваете? Ну, мог кто-нибудь сделать такое?

– Нет.

– Может быть, она с кем-то была в ссоре? С нынешним молодым человеком?

– Мы не общались десять лет. Не знаю, кто нынешний.

– Но десять лет назад она была вашей женой.

Была, да.

Не разговаривали, разошлись спокойно и тихо, он даже не знал, с кем она сейчас живет, но знал, что живет, хотя никогда не встречал в «Пятерочке» или возле рынка. И в парикмахерскую она не ходила, и в Сбербанк – будто ничем не жила, будто ничего не надо было. Но на окна ее родительской квартиры поглядывал, конечно. Там свет горел, угасал, вспыхивал. Иногда света не было несколько недель, думал тогда – наверное, уехала отдыхать к морю, которое так любила, на которое у него вечно не было денег. А пару лет назад перестал смотреть и на окна.

Только недавно, листая какой-то новостной паблик, увидел заголовок:

Известная в прошлом певица найдена мертвой в своей квартире, следствие рассматривает…

Дальше не стал читать, внутри что-то заныло – глухо и не по-настоящему, как давным-давно удаленный зуб. Сразу подумал, что позвонят ему, поэтому сразу включил компьютер и удалил все фотографии, на которых она позировала ему обнаженной.

Зажигалка сломалась, но где-то были спички – кажется, во втором ящике. Она проверяет, шарит рукой вслепую: коробок, фольга для запекания, старый пластиковый половник, еще что-то. Она вытаскивает маленькую фигурку веселого тигра made in China, яркого, потому что не был на свету ни дня – так и отправился в ящик с рождения, с самого появления в доме, потому что она ужасно не любит такие вещи, все эти вазочки, рамочки, сувениры, что неизменно становятся видимыми к праздникам, а больше никогда. Наверное, тигренка тоже убрала, даже не посмотрев, не решилась выкинуть.

Она кладет его на стол перед собой и вспоминает – да, тогда был конец декабря и они возвращались из магазина в квартиру родителей, в которой те уже почти накрыли новогодний стол.

Несли с собой копченую колбасу в вакууме, черный хлеб, развесные конфеты и еще всякое, что забыли купить заранее, и вдруг ее друг вспомнил, что не купил никакого подарка, то есть ей купил, а вот про родителей не подумал, и это совсем плохо получится, когда они впервые все вместе собрались. Погоди, сказал он, я еще к киоскам подойду, посмотрю – и чудом увидел один, открытый еще, – и купил большой сладкий подарок, что наверняка понравится всем. Родители поулыбались, не обиделись. Они не хотели ничего такого – ни гелей для душа, ни чашек, ни бритвенных приборов. Стряхнули снег с обуви, что скоро растекся в коридоре грязной лужей, остался до первого января, и сели вчетвером слушать президента.

В подарок был вложен тигренок, на которого никто не обратил внимания. А конфеты вкусные, но родители ели только те, что с белой начинкой, уверяя, что эти-то самые хорошие. Так всегда отдавали, ничего не брали хорошего себе, потому что все знают – конфеты с белой начинкой едят в последнюю очередь, когда выходят хорошие. Потом она убрала фигурку от стыда в ящик, и после этого Нового года они были вместе несколько лет, а потом расстались.

И вот сейчас, вернувшись в квартиру родителей, она захотела сварить спагетти и долго-долго щелкала зажигалкой, пока не поняла, что газ, наверное, закончился, но где-то наверняка должны быть спички – и вдруг вспомнила, что вчера покупала в супермаркете кетчуп, а кругом сидели мягкие, и пластмассовые, и стеклянные тигры, и это значит, что она в последний раз слушала речь президента двенадцать лет назад.

Она варит спагетти, но отвлекается, опаздывает – они становятся разваренными, слишком мягкими; но с кетчупом из стеклянной бутылки есть можно, даже и не чувствуешь. Родители придут, скажут – как это, словно и не перед праздником, вон рыбки бы взяла. Это сейчас у них и красная нарезанная рыба появилась, и зелень, и хорошее сливочное масло. Раньше ничего похожего, но она не может вспомнить, в каком году что-то изменилось. Наверное, когда вернулась к родителям из Москвы и устроилась на работу. Папа пугал: восемь тысяч будут платить. Вначале и верно платили восемь. Потом стало свободнее, спокойнее, она уже не так часто открывала приложение Сбербанка, чтобы посмотреть сумму на карте, – приучила себя рассчитывать заранее, сколько остается.

Но родителей все нет, ей тридцать два года, и кетчуп разъедает рот.

Тогда она ставит тарелку в раковину и звонит Леше, хотя в последний раз разговаривали невероятно давно, когда она последние книги и вещи из его квартиры забирала. Он в чемодан сложил, поставил у двери аккуратно, ровно, а она думала: походить по квартире, собирая, заново плача, но он не дал, не хотел, чтобы снова. Так и разошлись, а теперь – сама не знает, отчего плачет. Двенадцать лет. Двенадцать лет.

– Да, – он говорит, – слушаю.

Голос изменившийся, будто бы хриплым стал с тех пор, как слышала в последний раз.

– Привет.

– Неужели у тебя прежний номер?

Пожимает плечами, спохватывается.

– Не задумывалась. Ну да, прежний. А зачем нужно было менять?

– Понятно.

Он молчит. Нет, не хриплый, просто от разговоров отвыкший.

– А чего звонишь, случилось что-то?

Нет, ничего; и она рассказывает про игрушечного тигра, про конфеты с невкусной белой начинкой, про снег в капюшоне и на волосах, выкрашенных хной в медный, красивый медный со вспыхивающими искорками.

– Не помню такого, что я и в самом деле додумался такое покупать, ты чего? Я же всегда к твоим родителям нормально приезжал, с хорошими вещами из Москвы. С блендером там, кухонными весами дорогими… Ты чего говоришь?

– Ничего не говорю, а просто хотела сварить макароны, а спички закончились, и вот в ящике нашла…

– Ты путаешь. Ты точно что-то путаешь. Наверное, я тот подарок просто так купил, чтобы хоть сладкое на столе было.

– Можно подумать, что без этого не было бы.

– Не знаю. Не помню, как у твоих родителей с этим. Вроде как мама не особо увлекалась, все худела.

– Моя мама никогда больше пятидесяти килограммов не весила, зачем ей худеть?

Захотела заступиться, чтобы плохого не думал. И у нее тело в маму, сухое, стройное. Раньше радовалась, разглядывала себя в зеркалах.

– Хорошо, хорошо.

Звенят нетерпеливые нотки, знакомые такие.

– Но все же не понимаю, ты только это хотела рассказать? Больше ничего нового не появилось? Только игрушку нашла? Ты, кажется, детей хотела.

Она никого не хотела; возможно, только тогда, когда они с колбасой в вакуумной упаковке из магазина шли, но не осознавала, не говорила, просто подразумевала где-то внутри, что все еще будет, пускай и не очень скоро, но обязательно жизнь будет становиться большой, радостной, светлой, а для этого нужны дети, большие собаки, долгие прогулки.

– Ничего.

Он молчит, сочувствуя. И нечего меня жалеть: я сама для себя, я сама с собой. Сейчас вернутся родители, мы включим телевизор, приготовим торт по рецепту прабабушки (долго делали без яиц его, пока не поняли, что прабабушка не нарочно так записала, а от дефицита; но долго не могли привыкнуть к изменившемуся вкусу, точно уже и не прабабушкин пирог, новый, неродной), будем вспоминать разное.

– Ты тоже хотел детей.

Он по-настоящему хотел, много раз говорил. Она смеялась. Мол, мужчинам бы еще и рожать научиться, а так – пока сама не решит; надо стать кем-то, кем хотела. А кем хотела? Она и не помнит, все смазалось, растаяло, стало грязью в прихожей: в ее городе самый белый снег оборачивается грязью, с детства привыкла.

– Ну я просто хотела спросить, – она молчит недолго, потом решается, – как ты думаешь, что этот тигр держит – воздушный шарик? Но как они не подумали, что у него когти, что шарик лопнет? А? Почему? Мне это покоя не дает, знаешь. Весь вечер. Думаю, думаю, и макароны невкусные, а ведь так любила, и стемнело в три часа, почему темнеет так рано, где моя зима, кристальная и прозрачная, вьюжная и серебряная? Нигде? И в Москве не было, конечно, но здесь-то, на севере… Должна быть. И расстались-то из-за какой-то ерунды незначительной, а так подумаешь – и хорошо.

Кажется, родители идут.

Она научилась слышать, различать – мелодия домофона, стук-стук по бетону, плавное движение кабины лифта. В его шахте до сих пор лежат мамины ключи.

Леша не отвечает, и она слышит скрежет ключа в замке – возвращаются с улицы родители, отряхивают снежинки с воротников, ставят пакеты на тумбочку, и ничего, ничего-то нельзя им говорить про двенадцать лет.

Смотри, говорит мама, мы тебе игрушку купили.

Он вытирает салфетками шею под воротничком, а потом салфетки кончаются – и он перестает. Тогда на темно-синей рубашке – черную не нашел, все шкафы перерыл, все антресоли, у соседей спрашивал – проступают темные заметные пятна, а под мышками давно были. Никто не смотрит: сами обмахиваются сложенными листочками, какими-то конвертами, документами. И кругом ни деревца, ни ветерка – весной сажали березы, но засохли на корню, ничем не стали; маячат сгоревшими листьями, бесшумными мертвыми верхушками. А от ветра бы колыхались сухо, часто; но ветра нет, ничего не чувствует лицо, тело болит под неприятно липнущей некачественной синтетической тканью. Где и взял эту темно-синюю рубашку, с рынка вещевого принес?.. Не помнит, как выбирал. Может, Галя купила по давнишней привычке – все выбрать без человека, без примерки, без всего. И носи, и мучайся, и зашвыривай подальше, если совсем уж не понравится. Он и зашвырнул, только теперь достал.

Потом подходит она.

– Пап, держись, – говорит она, протягивает минеральную воду в бутылке, он не берет, потому что пить не хочется, хотя язык сухой, глупый и неповоротливый, а губы обметало. Он поднимает руку, трогает корочки, отдирает, снова прикасается – тогда на пальце остается красная капелька.

– Пап, – она просит. Тогда он быстро стирает кровь, опускает руку и больше не трогает, ждет, чтобы высохло на солнце.

– Ты бы хоть не в спортивном раз в жизни пришел, – это не она, это Инга неслышно подходит, встает между ним и дочерью, – стыдно же. Эти штаны я бы вообще на помойку давно отнесла.

Он не привык, поэтому кто-то – не дочь даже – говорит Инге: заткнись, и она замолкает, обижается. Он тоже не ожидал, что так резко выйдет, но и радость чувствует: тридцать лет хотел, чтобы Инге так сказали, но не он и не жена, а вот тут смогли. Кто смог? Сквозь жаркое марево и не различить. А голова кружится, не перестает. Дочери не сказал, чтобы зря не плакала. А голова обязательно пройдет, стоит только уехать, вернуться в темную бездыханную квартиру. Но там другое начнется, он уже знает.

Молодые мокрые рабочие опускают гроб в яму на веревках.

Инга не причитает от злости, поэтому всё в тишине. Сын молчит, и дочь молчит, и внуки не шепчутся.

Когда рабочие отходят от края ямы, дочь снова говорит – папа, держись, хотя он держится. Хочется снова расковырять губу – до боли, до крови, но теперь все увидят, теперь все на него смотрят.

После всего нужно ехать в торжественный зал, нет, не в торжественный, в ритуальный зал, да, так это называется. Он не заботился ни о чем, все сын – арендовал зал в кафе «Астра», заказал еду. Закуски и горячее. Пирожки с ливером, с рисом и яйцом, с черничным вареньем. Хоть бы не попался с черничным вареньем, ненавидит его. Оно и до сих пор стоит в шкафу, пять литров с прошлого года, ягоды сам собирал, а она варила. В этом году никакой черники, даже когда сезон наступит.

Никто не сварит, а ягоды на третий день белым налетом покроются, никому отдать не успеет, так и выбросит в мусорку.

Может быть, надо все равно пойти.

Может быть, ягоды будет полезно поесть с молоком, растолченными. Брал обычную деревянную толкушку для картофеля и толок чернику, пока молоко не становилось синим, черноватым. Верил, что так полезнее, что как-то подействует на зрение и предметы перестанут расплываться. Таблицу Сивцева двадцать лет учил, чтобы профосмотры проходить, так и не знает, сколько строчек видит на самом деле. Может быть, не видит вообще.

И сейчас – вроде и можно разглядеть, если прищуриться, и Ингу, и Алину, и Сережу, но точно не скажешь, да и они все в черном, с белыми только лицами.

– Пап, пойдем в машину, – говорит Алина, – уже на поминки пора, ждут нас.

Он позволяет взять себя под локоть, и тут оказывается, что голова уже давно кружится от солнца, а стоял с непокрытой, понятное дело, что нужно с непокрытой, но заломило в висках, желтые мертвые березовые листочки зарябили в глазах.

– Ты иди, я подойду сейчас, – и хочет отцепиться, остаться.

– Ты чего, я тебя тут не оставлю, пошли с нами. Уже и машину завели, пап, пора. Полдень скоро.

И верно – скоро; нужно было раньше приезжать. Но раньше нельзя, сказали. В похоронном бюро объяснили, не извинились, а просто – ну вот так. Раньше все занято, некому. Потому прождали почти до самого пекла, хотя в городе почти не бывает жары. Но тут такой страшный август обрушился, голуби мертвыми становятся раньше, чем успеваешь их распугать. Никогда нарочно не пугал, впрочем, а здесь они и нужны – голуби, голуби, синички, приходите склевывать пшенные крупинки, рисовые зернышки, все мелкое, рассыпанное по взвихренной непритоптанной мягкой земле.

– Садись назад, пап, – Алина придерживает дверь, ждет, когда он заберется, неловко и медленно, сядет. В машине и вовсе нечем дышать, хотя двери распахнуты были. Просто из-за черного. Сереже, наверное, руки руль обжигает.

Сейчас пройдет, только нужно ехать, сейчас в открытые окна дуть будет, поехали, Сереж. И они едут, следом еще машина, там Инга и еще кто-то. Помладше кто – на маршрутку пошел, тут недалеко остановка, хотя он бы не добрался, ясно.

Вытирает лоб тыльной стороной ладони.

Там мокрое и отчего-то красное остается.

– Но хорошо сделали, – говорит Алина, – все хорошо. Вовремя успели, не задержались. И лежала она, знаешь…

И сама понимает, что нужно прекратить, но не может. Под разговор, а затем в молчании едут к кафе «Астра», но в зал не идут, ждут остальных.

Внуки приезжают через полчаса, взмокшие, расхристанные после маршрутки, и ему на секунду стыдно становится – он-то на машине, они вместе со всеми, с незнакомыми людьми, тесно и неудобно. Но внуки причесываются у зеркала, кто-то уходит в туалет, возвращается с мокрыми волосами. «Здравствуйте, столы уже накрыты», – говорит девушка в белой блузке с намазанными чем-то губами, Алина раньше тоже мазала, потом, в сорок лет, перестала.

Алина кладет ему в пластиковую тарелку тушеную печенку, которую он раньше любил больше всего, сыр, какие-то овощи.

– Ешь, ты должен поесть.

На середине стола стоит большое блюдо с рисом и изюмом, к нему никто не притрагивается.

– Говорила, что не нужна кутья.

Алина пожимает плечами:

– Но у них это входит в стоимость, что ли. Вот и приготовили. А нам совсем не нужно.

– Как не нужно, – громко говорит Инга, – вам ничего не нужно, что ни спросишь. И кутья не нужна, ни даже подушечка в гроб и покрывало. А что нужно?

– Да ей теперь ничего, Инга Александровна, – Алина поворачивается, смотрит, – вы же знаете, понимаете всё, что это только нам…

– Только вам, да. Сложно было нормальную машину нанять, чтобы всех с кладбища увезли? Тряслись по жаре…

– Инга Александровна, я вам сразу сказала, что по такой жаре на кладбище лучше не ехать. И у меня-то уже сердце болит, не ровен час…

– Ну да, не ехать. Я Галю сорок лет знала. Ты хоть понимаешь, что такое – сорок лет?

– Мне пятьдесят.

– Ну так что же.

Инга подходит ближе, у нее из уголка рта тоненькой струйкой слюна течет – это после инсульта началось, из вежливости не замечает никто.

– Инга Александровна, вы ешьте. Хотите, я вам положу?

Алина, не дожидаясь ответа, кладет в тарелку всего, как и ему. Он все думает – чем же этот стол отличается от обыкновенного, праздничного? А потом понимает – на нем ничего яркого, ни яблок, ни мандаринов, вообще никаких фруктов. То-то внуки не едят ничего, и им грустно.

– Алин, вы бы хоть сладостей каких детям дали, – говорит он.

– Да ну ладно, пап, какие дети – по двадцать лет всем, обойдутся, ничего. Сладости и дома есть. Сейчас пирожки принесут.

– А с чем?

– Бог их знает с чем; с черникой, с рисом и яйцом.

Он думает – а младшеньким-то, наверное, понравятся с черникой.

Смотрят с мужем Midsomer murders, едят сушки и халву с чаем. Сначала долго не ела сладкое, чувствовала себя виноватой, потом забыла – и верно, разве что-то исправится, если выбросить купленную на той неделе вкусную подсолнечную халву, карамель со сливочной начинкой, пачку «Юбилейного»? Ведь затем и покупали, чтобы сидеть вместе перед телевизором, перекатывать карамель на языке, чувствовать. Только потом Сережа позвонил и сказал, что мама умерла. Тогда спрятала все, хотела выбросить – из-за дочери не стала.

И можно ли было подумать, что уже через три недели они будут снова сидеть вдвоем (Лиза через два дня после похорон уехала, хорошо, пускай, что здесь торчать – у нее свое), разгадывать давно разгаданные преступления, потому как смотрят не в первый раз, смеяться над котом, друг над другом?

– Алин, – говорит муж, – давай на паузу поставим, а я еще горяченького налью?

– Давай.

Муж приносит свежий чай и еще сладостей на большом блюде, несколько шоколадных конфет без фантиков.

– А это зачем?

– Разве не хочется?

Ей не хочется. Она вспоминает, как мама любила шоколадные конфеты, но нельзя было из-за диабета. Они старались купить особенные, на фруктозе, и она брала, радовалась, но, кажется, все равно тайком покупала и ела самые обыкновенные, приторные. Но ведь не сказать было, не доказать. Только отец мог, но отец и раньше все время молчал.

– Все-таки странно, – говорит муж, – что он не одернул эту Ингу, не сказал ничего. Она же такую ерунду несла, и – где…

– Ну вот ты и сказал. Может быть, поэтому я так и хотела, чтобы ты пришел.

– Спасибо.

– Да не в том дело. А в том, что они с мамой и в самом деле всю жизнь были знакомы. А если всю жизнь – то что скажешь? Значит, имеет право. Она помнит день, когда я в школу пошла.

– Ничего она не помнит, говорит только. Еще и к папе твоему пристала в такой момент…

– Отец не обиделся, он вообще ее не слушал.

Midsomer murders на паузе, никто не включает. Инспектор Барнаби смотрит на кого-то за пределами кадра.

– Наверное, плохо, что мы его к себе не зовем.

– Кто не зовет?

– Ты.

– Хорошо, я сейчас позвоню. Только пьяным приедет, этого хочешь?

– Пусть пьяным приезжает.

– Хорошо.

Алина звонит отцу, он долго не берет трубку, она даже начинает думать, что все, можно легко сказать, оправдаться – не взял, занят или спит, перезвоню позже; и этого позже еще долго может не быть. Сама не могла быть с ним долго после того дня, как они с женой Сережи приезжали в квартире убираться. Полы помыли, выбросили пустые бутылки. Отец сидел в кресле перед выключенным телевизором, ничего не хотел. Жена Сережи предлагала вызвать нарколога или психиатра, но Алина не смогла.

Как вызвать отцу психиатра, если он всегда с балкона на детскую площадку смотрел, чтобы ее не обидели?.. У всех-то только мамы смотрели, а чтобы отец – никогда. Это отличало, выделяло ее.

Полы мыла и плакала.

Потому что поняла – не хотела, чтобы смотрела мама, еще и потому, что та закричать могла на весь двор, хотя, когда Алина росла, уже не принято было кричать. Может быть, потому отец молчал и дома.

А теперь ему нельзя молчать.

Так и не вызвали никого, решили между собой – приедем, будем каждые два дня приезжать по очереди, только бы не оставлять одного. Но как решили – так и забылось. Может быть, жена Сережи и приезжала, Алина – нет. Первые дни еще звонила, потом не смогла себя заставить.

Но после пятого гудка отец вдруг берет трубку.

– Алин, ты?

– Да, пап. Как ты?

– Я? Да ничего.

– Ничего?

– Да.

У него голос спокойный, трезвый. Телевизор работает, звук пробивается в микрофон. Музыка – и еще чей-то голос, живой, близкий.

– Ты один?

Он мнется, потом говорит – нет, не один.

Алина думает – с кем, с медсестрой, с соседкой, с Ингой? Нет, с ней точно не станет. Но ведь поздно уже.

– Да я тут давно хотел сказать тебе, – вдруг начинает отец, – только ты ведь не одобришь наверняка. Я тут женщину одну хорошую встретил.

– Женщину?

– Ну да. Бабушку, можно сказать.

– Какую еще бабушку, пап?

– Да вот обычную бабушку, Алевтиной зовут.

– И давно ты ее встретил?

Молчит.

– Ну чего ты хочешь, чего? Еще тогда, в августе. В конце.

– Это что – через неделю после мамы?

Алина думает про себя, не говорит.

– А где вы познакомились?

– На почте.

– Что, просто на почте? И ты первым подошел? Пап, может, не знаю, ты нас познакомишь?

– Да я не подходил, она какую-то бумажку уронила, поднять не могла… ну, я и поднял. Познакомлю, конечно, только не сейчас, хорошо? Придем к тебе в октябре, поздравим… Сейчас рано.

– Да я, может, и отмечать не буду.

– Это почему?

Он помолчал.

– Отмечай обязательно.

Алина кладет телефон на комод, поднимает глаза на мужа.

Смотрят дальше, разгадывают забытое.

– Это что же, – вдруг говорит он, – у тебя, получается, мачеха будет?

И смеются, давно так не смеялись.

Поднять не смогла, ночью думает Алина, не может уснуть. Да нет, ерунда. И в сорок-то лет уже было тяжело нагибаться.

– Может быть, мне не стоило идти, – говорит Алевтина. На ней платье – не спортивные брюки с кофтой, не удобная юбка с резинкой, а настоящее платье, купленное в магазине, не доставшееся от кого-то, не перешитое.

– Да ладно, что ты придумываешь. Ведь идем.

Они вышли из подъезда, отвернулись от ветра.

– Можно было и раньше познакомиться, но я ждал…

Он ждал, когда пройдет приличное время после похорон, понятно. Всем понятно, потому и не тормошили. Алина и звонить перестала, когда поняла, что Алевтина, Аля, как он ее называл, такая – и полы помыть может, и приготовить, и радио слушать любит, даже пляшет под него. Когда впервые увидел – испугался немного, потом привык.

– Там же твои родственники, не мои. Дочка, сын. А я кто?

– Да неважно кто. Ты со мной, и все. Поняла?

В прихожей Алевтина снимает плащ, долго стоит перед зеркалом, не решается зайти в зал, где все сидят за накрытым столом. Собрались ко дню рождения Алины – она не хотела отмечать, все вспоминала о маме, но уговорили: никому хуже не сделаешь. Он не торопит – пускай привыкнет, почувствует себя своей.

А потом она подновляет помаду и входит в комнату, и хозяйка сразу же поднимается навстречу, говорит: «Здравствуйте, садитесь. Ждали вас».

– А это куда? – спрашивает Алевтина.

И Алина осторожно принимает из ее рук палочку, прислоняет к стене возле дивана, чтобы удобно было взять.

Ну и как тебе она, Алина на кухне спрашивает брата. Никак, говорит он, а ты ведь поняла, что это на самом деле мама? Ну как же ты не поняла, вот сейчас вернемся, и заметишь, только внимательно смотри.

Ты имеешь в виду – похожа на маму, да? Но она совсем не…

Да нет, он перебивает, ты как была дура в детстве, так и осталась. Это совсем мама, поняла, дура?

Нам надо расстаться, сказал Олег.

Я ждала его с восьми часов. Сварила ленивые вареники, две пачки творога извела, обожгла пальцы брызгами, долго-долго держала под холодной водой. Теперь не болит почти, так, онемели. Но все равно доварила, откинула на дуршлаг, слила воду, сложила обратно в кастрюлю, крышкой накрыла, закутала, чтобы не остыли до его прихода.

Расстаться?

– А я не знаю, почему ты сидишь, – неловко говорит Олег, – я думал, что ты будешь кричать.

– Просто не знаю, что сказать. А почему ты так решил?

Он снял куртку, расстегнул ботинки – и вдруг сел прямо в прихожей на маленькую скамеечку, которую ненавидел и не присаживался никогда, даже когда нужно было зашнуровать кроссовки.

– Мы же не говорим, понимаешь, – говорит он, – то есть мы говорим, но только о еде. Допустим, вот сейчас нужно было сказать, что я очень люблю вареники, особенно когда свежий творог, а раньше мама такие делала из залежалого немного, ну не то чтобы прямо испорченного, но и не совсем свежего, который из холодильника не стоит есть, иначе заболит живот; или еще о чем-нибудь незначительном, без разговоров о котором могли бы обойтись.

– И поэтому нам надо расстаться?

Мои руки в белой муке.

Мука сыплется на пол, становится незаметной на светлом линолеуме.

Потом стану пол мыть, увижу: увижу, если лицо близко-близко будет, чтобы каждая точечка, каждая песчинка, мусоринка видна была.

Подношу руки к лицу, убираю ото рта приставшую прядку, наверное, и лицо мукой пачкаю, потому что Олег смотрит внимательно на это белое.

– Понимаешь, я вот прихожу на работу – а она там. Она там, со мной. Мы кофе пить садимся, она приносит. Или я приношу. И нам все равно, кто приносит, – мы никогда не считали, не отдавали друг другу деньги.

Трогаю кастрюлю, в которой вареники – теплые, не успели еще остыть.

Пахнет сахаром, хотя еще не посыпала.

Моя мама никогда не делала ничего из несвежего – выкидывала все. Даже когда последний день срока годности был. Даже когда запах был хороший. Все в мусорное ведро, все. Но только меня все равно часто тошнило, мама думала, что снова не усмотрела за чем-то, проверяла холодильник, смотрела на консервы, думала на них. Я не ела шпроты. Я не ела пожелтевшего масла. Первую ложку открытого варенья смывала в раковину.

Но все равно тошнило.

Меня и сейчас.

– Я ей сказал про тебя. Ну, что десять лет вместе, все такое.

Я кивнула.

Я открыла крышку.

Там белые-белые вареники.

Там бе

Почему он сидит на этой дурацкой скамеечке, почему его коленки торчат нелепо и высоко?

Почему так тошнит, хотя не ела целый день, ждала?

Вставай, это же глупо. Или сядь на обычный стул, а лучше – вообще стой, я не хочу тебя на этой скамеечке видеть через десять лет, через двадцать лет.

И я пинаю скамеечку, не знаю зачем, она же не виновата ни в чем, а только та женщина, с которой вы пьете кофе, – она ведь еще не видела тебя на скамеечке, она и не подозревает ничего.

Он боялся ослепнуть. Не постоянно боялся, а только в море, в первый день – обычно они приезжали к вечеру, когда жене уже было купаться холодно и она сидела на пляже в джинсовой юбке и футболке, ждала. Предполагалось, что он не мерзнет и всегда готов поплавать; это было не совсем так, но не разубеждал. Пусть он любит море, пусть он любит хотя бы что-нибудь по-настоящему. В городе она смеялась – ты любишь только еду и по вечерам дома оставаться. Он и верно не любил выходить, смотреть, обсуждать фильмы, которых не понимал и не любил. Но только она, кажется, тоже не любила, а только хотела любить.

Этим летом они появлялись на пляже около пяти – не так поздно, и она бы тоже могла пойти, но не хотела оставлять бумажник, телефоны. Поплавай, сказала, я потом.

– Тут ни одного кафе на пляже, – он посмотрел.

– Но мы же не собираемся здесь ужинать, – она поморщилась.

Но дело было в том, что из кафе обычно доносится музыка, а сейчас ее не было – пляж стоял в тишине.

– Сплавай, что ты? А то этот обед в самолете – ужас какой жирный, кекс шоколадный, масло… Как только люди такое едят?

– Чтобы не бояться разбиться.

– А что, если съешь – не будешь бояться? Ерунда какая.

– Не ерунда. Отвлекаешься.

– Иди плавай, – она разделась, легла на полотенце, растерла по груди и животу немного белого крема от загара, – как можно от такого отвлечься? Я вот все время боюсь.

Я тоже, он хотел сказать, но нельзя было говорить.

Он надел очки для плавания, чтобы смотреть на скатов и маленьких цветных рыбок, которых видел в прошлом году, и вошел в воду – нырнул, не привыкая, чтобы острый холод сразу достал до сердца.

Он плыл и плыл, а сзади никакой музыки – и если ослепнет прямо сейчас, то не сможет понять, где берег. И даже ее криков за шумом волн не услышит, будет плыть и плыть, пока руки не устанут. Тогда он перевернется на спину и прекратит.

Она, в слезах прищурившись на берегу в свои минус пять и не разглядев его головы в волнах, подумала, что даже не знает, на каком языке нужно будет звать спасателей.

Спасите, спасите, спасите. Спасите: чьи это слова, почему они тяжелы на языке?

Каждый день в девять часов вечера она звонит бывшему мужу; с новым нельзя плакать, с новым нужно быть хорошей и радостной девочкой, и она долго была такой, а потом перестала. Бывший муж выслушивает слезы, говорит, к какому врачу нужно пойти, если что-то болит, а когда можно перетерпеть самой, когда ничего страшного. И только он знает, когда ничего страшного, только ему и можно верить. И даже когда они расставались, она точно знала, что это ничего страшного, что нужно подождать и потерпеть, посидеть дома, полежать в постели, попить теплого чая с малиной и тогда молодой организм сам справится, ну что ты плачешь, почему тебя не утешает тот, другой?

Каждый день она звонит оператору службы 112.

Ее знают, слушают, только недолго. Больше всего она любит, когда на звонки отвечает Полина – она сама придумала такое имя, потому что отвечающая сразу показалась похожей на Полину: серовато-русые пушистые кудри, на работе, впрочем, лаком приглаженные. Полина всегда заканчивает разговор одинаково.

Вам нужна помощь экстренных служб?

Она долго молчит, думает. На перилах балкона сидят голуби. На кухне, кажется, немного пахнет газом, но только потому, что она никак не могла утром зажечь спичку.

Нет, говорит она, наверное, нет.

Тогда я вынуждена закончить разговор, говорит Полина.

Да, конечно, торопится она и хочет что-то добавить, но не получается, слова не стекают с языка, а потом Полина кладет трубку.

Можно позвонить еще раз, но тогда точно будет другой диспетчер – без кудряшек, без розоватой помады, с чужим строгим голосом; разве только попросить его перевести вызов на Полину, но она знает, что не послушают. Уже делала раньше, пыталась.

Придумывала себе сердце, головокружение, нагоняла мыслью температуру, ощущала жар из-за закрытых дверей, чувствовала дым, гарь, открытую воду. Но потом совестливо исправлялась, говорила – все хорошо, не посылайте ко мне никого.

Потом Полина выучила ее имя. Светлана Васильевна.

Светлана Васильевна, она говорила, что у вас случилось?

Удивлялась только тому, что часто Полина говорила разными голосами. Звонким и хриплым. Низким и легким. Грудным, ласковым. Иногда скрипела, еле произносила, точно при ангине. Хотела ей леденцы посоветовать – пахнущие невкусными лечебными травами; те, что еще в детстве помогали; забыла название.

Нужно вспоминать, потому что иначе Полина совсем расчеловечится, станет всеми сразу, осколочками изойдет.

Ваш номер в очереди – тридцать шесть.

Ваш номер в очереди…

Голос повторяет и повторяет, а после включается музыка.

Кристина больше не может слушать. Кристине хочется узнать, опознать музыку. Это вальс, три четверти. Раз-два-три, раз-два-три… Дирижировать легко, больше всего любила, когда на три четверти – рука описывает треугольник, вот так. И рука Кристины чертит над смятым одеялом треугольник. Раз-два-три. Раз-два-три.

Музыка не останавливается.

Ваш номер в очереди – тридцать шесть.

Идет медленно, движется неторопливо. Хочется, чтобы музыку больше не включали, потому что начала действовать, раздражать – и хотя не узнала, уже не хочется узнавать, потому что она перестала быть красивой, непонятной, новой, она с комнатой сжилась: блеклые обои, вытертый пол, вон от ножек стульев следы. В детстве надо было особые кругляшки вырезать, чтобы пол поберечь, а здесь, на съемной, вроде и не нужно ничего такого. Но мама бы не смогла смотреть спокойно на страшные белые царапины на коричневой краске – точно бы побежала в строительный магазин, вернулась с какими-нибудь красящими мелками, обещающими убрать царапины, а то и вовсе с банкой краски.

Ваш номер в очереди…

Кристина замечает, что номер не меняется уже несколько минут, ничего – утешает себя, захватывает в горсть ткань пододеяльника, словно кулаки сжимает до боли, чтобы легче стало, – это просто кто-то говорит долго, может быть, с ним обсуждают лечение, срочное. Может быть, у человека температура сорок градусов.

(Смог бы он говорить тогда? Смог бы. Без разговора ничего не получится, ничего не выйдет – даже скорой нужно все говорить про себя, представиться, назваться. Или хотя бы поздороваться, если не можешь ничего больше.)

А если у тебя жар.

А если у тебя боль в груди.

Вызовите врача, оставайтесь дома.

Кристина остается дома, пятый день остается дома. Ей приносят апельсины и мед, только мед горячий на языке, а апельсины пресные, никакие. Мама говорила, что при температуре не стоит есть – разве что-то легкое, йогурт там, а потом нужно потихонечку набирать вес, входить в силу. В Кристине сорок четыре килограмма. Кристина ест апельсины, терпит горечь. Даже рассматривала язык в зеркале в ванной – может, там воспаление какое-то, царапины. Но он бело-розовый, обычный на взгляд, никаких ранок. А апельсины – просто, просто испортился вкус, разонравился, бывает так. В семь лет Кристина любила шоколадные конфеты «Белочка», могла целую вазочку съесть, а потом красные пятна диатеза расчесывать, а недавно нарочно купила в «Перекрестке», так и проглотить не смогла, как откусила. Мерзкое, темное, неразборчивое.

Может, уже?

Кристина слушает напряженно, внимательно.

Ваш номер в очереди:

Тридцать пять.

Тридцать четыре.

Тридцать один.

Через несколько месяцев ей будет тридцать один, а что значит – ничего не значит, раньше думала, что будет плакать, не захочет себя помыслить после тридцати, а вот же: все так же любит мороженое, кошек, остановившиеся карусели.

Кристина прочитала, что при одышке нужно дышать по треугольнику.

Может быть, для того вальс включили.

А как дышать по треугольнику, что представлять?

Закрывает глаза, представляет, как вот это все, что есть внутри, легкие и трахея, отделяются от тела и описывают треугольник в воздухе – как на той картине Фриды Кало, где над ней на кровавых привязях-пуповинах матка и ребенок. Но только у Кристины вовсе ничего не привязано – так, над ней, сверху; без ничего, без ленточек.

Помню как.

Треугольником.

Треугольником.

Трахея.

Гортань.

Кольца.

С пальцев давно кольца сняла, когда температура поднялась, – казалось, что впиваются, мешают. Хотя раньше хранили. От боли, от всего.

Помню ли что-то? Помню названия хрящей, но выговорить не смогу – от боли горло словно слиплось, сжалось. Спреем на травах брызнула, не уснула с трубкой возле уха. Спрей пахнет мятой, обжигает. Наверное, нужно что-то еще, хорошее, действенное, но мама только его и покупала. Еще календулой просила рот полоскать, ромашкой.

Сейчас бы встать, прополоскать – только кто будет номер в очереди слушать, хотя и ясно, что быстро-то не выйдет? Все равно страшно отойти. Вдруг именно сейчас?

Ваш номер в очереди –

двадцать восемь.

В двадцать восемь Кристина думала, что не хочет детей. Никогда. Вообще. Что бы сейчас дети думали? Пришлось бы встать, улыбнуться, суп разогреть. И все равно, что лекарство жжет нёбо.

А что, если сказать не смогу, когда трубку поднимут?

Кристина боится. Кристина говорит.

А что говорить, когда нечего? Это может быть стихотворение, это может быть старое стихотворение, но ни одного наизусть не помню.

Я жизнь люблю и умереть боюсь.

Я

Дальше Кристина не помнит, даже имя автора не идет на ум, не появляется во рту – точно карамель, о которой думаешь, что не всю еще рассосал, а она – вот, гляди, истаяла, исчезла, только красное пятнышко на языке и осталось. Во рту сухо, но гортань работает, все хорошо со складками и складочками. Нет одышки. Она боится одышки.

Иногда даже хочется подойти к пианино, проверить – выйдет ли спеть хотя бы что-нибудь? Хотя бы легкое, в пределах октавы, чтобы точно выдержать, испугаться и не сорваться. Но тогда можно заглушить ту музыку, что не замолкает в телефоне.

Ничего нельзя делать.

Только вслушиваться.

Я жизнь люблю и умереть боюсь.

Я жизнь люблю и…

Почему вальс не заканчивается? Сколько еще вальса?

Ваш номер в очереди –

три.

Кристина слышит, но не понимает уже, что такое три – близко ли, далёко ли, низко ли, высоко ли: а что такое три? Означает ли, что скоро мне станет лучше, что пройдет голова, горечь во рту, вот это горячее во всем теле?

Два.

Один.

А потом короткие гудки.

Кристина не поверила. Слушала-слушала, как вальс замолк, пропал. Почему короткие?

Она сверила телефоны – да-да, это регистратура городской больницы номер 4, больше нет никаких номеров.

И тогда Кристина говорит – самой себе, не убирая телефона от уха, – я жизнь люблю, и у меня высокая температура, и я пью и пью горячую воду и противовирусные, но уже не могу.

Утром у Кристины падает температура, и она даже может спеть несколько нот.

Начало романса.

Ее музыка пахнет кипятком, травяным лекарством от горла, старой постелью.

Мой косметолог рассказывает: раз на дежурстве в интернатуре нужно было поставить подключичный катетер какому-то мужику в лихорадке, он в боксе лежал, грязный, мокрый, ничей, никто его не знал, не подходил. И хотя это врачебная манипуляция, но учиться-то когда-то нужно. Пошла, боялась немного, а он неадекватный, мечется – такое огромное, неповоротливое тело. Поставила с горем пополам, ничего. А так рука дрогнет – эмболия легочной артерии, и привет. Может, он и умер потом, тот мужик. Микоплазма в легких. Но до сих пор собой немного горжусь, что вошла в тот бокс. Он плевался еще, кашлял. Вот так.

И я подумала – неужели и в больнице нужно быть непременно чьим-то, себе не принадлежать; иначе умрешь в боксе, бесправный, безвестный?

Может, он папа чей-то был, тот мужик.

Подумаешь, мокрый.

Это с кем угодно может произойти.

Она маленьким шпателем накладывает на мое лицо омолаживающую и осветляющую маску – надеюсь, что скоро себя другую увижу.

Они ждут поезда в центр в семь утра – скученно, слаженно, подходят так близко к платформе, что, кажется, кого-то может ударить зеркало, в которое смотрит машинист, когда закрывает на станции двери. Однажды он не заметил женщину. Закричали кругом, принялись дверь разжимать, тогда увидел, открыл. Женщина ничего, поехала тем же поездом, потому что сзади напирали, опаздывали на работу.

Я хочу быть девушкой, работающей в кафе официанткой.

Я хочу быть мужчиной, работающим в адвокатском бюро.

Я хочу быть женщиной, везущей ребенка к платному врачу на другой конец Москвы.

Я хочу, чтобы была такая тяжесть за глазными яблоками, как будто занимаешься чем-то важным и нужным.

Я здесь единственная из центра, и мое дело необязательное – все видят, и стыдно.

Тяжелый чехол с фотоаппаратом и двумя объективами больно оттягивает плечо, и на выходе уже ждет заказчица – скинула мне вчера фотографии из лесопарка какой-то девушки в пышном арендном платье, написала хочу так же. Хорошо, я осторожно ответила, давайте я скину вам контакты хорошего проката платьев. Еще нужен визажист – или у вас свой?

Да ладно, она набрала, меня подружка накрасит.

Сейчас замерзнет, будет через каждые пять минут пуховик на плечи набрасывать, отхлебывать из термоса. И подружка накрасит плохо, грязно – или не накрасит вовсе, не встанет рано.

А я термос не взяла, потому что тогда совсем тяжело будет, а мне сказали, чтобы еще как минимум месяц ничего такого не поднимала.

Первый курьер привозит лекарство от молочницы, завернутое в коричневую бумагу, в которую обычно в дорогих цветочных магазинах упаковывают розы. Поняли ли они в аптеке, что нужно вот так в непрозрачном нести, не в пакете, – или у них так всегда? Курьер ничего не видел, не смотрел с жалостью. Хотя мужчины не знают, что такое молочница. Скажешь – так каждый второй подумает, что это болезнь в груди, молочная.

Может быть, показалось. Может быть, ничего и не начнется.

Я ставлю лекарство на холодильник, не открываю, не читаю инструкцию. У меня много такого, что купила на всякий случай, – они портятся в аптечке, у всего сроки годности тихо выходят, но выкидывать жалко. Всякий раз думаю – заболею, тогда и понадобится. И только от молочницы не было ничего.

Второй курьер привозит готовую еду. Надрываю защитную пленку на упаковке с гречневой лапшой, ставлю в микроволновку. Плюс тридцать секунд. Еще плюс тридцать секунд. Макароны плавают в растительном масле, и первую минуту вкусно, а дальше почему-то нет. Долго пытаюсь отмыть вилку, долго ищу ей место.

Через полтора часа молочница начинается на самом деле, но уже не могу заставить себя распаковать пакет – как легла на диван, так и вставать не хочется.

Надо сходить. Надо взять.

И только вечером заставляю себя принять таблетку – и снова ложусь на диван, замирая, прислушиваясь: была аллергия на лекарство, название которого не помню, и с тех пор любое пью с дрожью внутри – будет или нет?

Через двадцать минут начинает словно бы покалывать во рту, но утешаю себя, что ничего – если и было бы, то не так. Потом покалывать перестает, и я засыпаю.

Сквозь сон работает телевизор на приглушенном звуке – с недавних пор засыпаю только так, потому что даже курьеры перестали со мной разговаривать.

Пробовала много раз обратиться, заговорить – молчат.

Когда я узнала про протромбиновое время, было утро, и никакого другого времени – я просыпалась рано из-за болезни, в шесть или семь утра, больше спать не могла. А тут уведомление на почту – ваши анализы готовы, там незнакомые слова. Антитромбин. Д-димер. Протромбиновое время. Ничего-то не узнала, а только то, что за это время что-то происходит с моей кровью в пробирке – она сворачивается или нет, в нее добавляют какие-то реактивы, взбалтывают, замораживают.

У моей крови есть свое время, она течет в нем, продолжается.

Когда молодая медсестра неловко протыкает вену и кровь брызжет на валик, на одежду – не удивляюсь, потому что, верно, настало ей такое время. Протромбиновое время удлиняется. Я вижу деревья, заглядывающие в окна моего третьего этажа, – а когда мы с мужем заселились в эту квартиру, совсем маленькие были, чахлые, я уж думала – не вырастут.

Зажигается окошко чата, там он и Алена. У Алены рыжие волосы, она долго расспрашивает, спокойно ли ему, один ли он в комнате, не чувствует ли какого-то стеснения, неприятия.

Он вспоминает, что вчера смотрел ее дипломы и подумал, что все-таки лучше было найти кого-то из Москвы, настоящего психолога, взрослую женщину, не ее.

О чем вы сегодня хотите поговорить?

Алена поднимает голову, всматривается в его лицо.

Алена, почему она ко мне не возвращается?

У него на столе пять нераспечатанных упаковок бумажных носовых платков.

За месяц впервые попробовала кофе, раньше боялась, запугали в больнице: давление, да с твоим давлением – разве кофе пить? никуда, никогда. Никакого чая, никакого кофе. Никакой соли. Понимаешь? Кашу себе рисовую варить начнешь – не досаливай. Иначе опять свалит, опять попадешь. И цепочку серебряную где-то в больнице потеряла, значит – забыла; вернешься.

Потому в детстве из больницы нужно было забирать даже драные тапочки, даже погнутую алюминиевую ложку. Если забирать – не вернешься. И она до сорока лет не возвращалась.

К сорока годам подошла обычно: дочь не выросла, кот не умер, муж не опротивел – любила мужа, все еще любила, хотя и сошлись семнадцати лет, в самую невинную, глупую пору. Тогда-то они и завели кота, который и до сих пор бодрый, веселый, хотя по всему было видно, когда с улицы забрали, что он уже взрослый, может быть, даже семилетний. Но не о ком было вздыхать, некого выслушивать из коридора (она все вспоминала маму – как горевала об их шестнадцатилетней Муське, все-то казалось, что та на кухне мяукает, мама бросалась смотреть, но, конечно, никого).

Так что радовалась, что никто не умирает.

Бабушка Настя живет, соседка, хотя у нее сахарный диабет и толстые-претолстые ноги, на которые смотреть страшно: вечно что-то белое, не вмещающееся, из туфель торчит, с синевой.

Николай Валентинович с работы живет, хотя его давно оперировали из-за рака.

Живут голуби без лапок.

Живут одноглазые котята.

Она жила с женщинами в палате две недели.

Они были старше, они были тяжелее.

Илона – самая тяжелая, не смеялась даже над собой, как остальные. Но только ничего не ела, хотя и была тяжелая, – ни пшенную кашу на воде утром, ни постный борщ и капусту в обед. Иногда еще были разгрузочные дни – давали кефир с ложкой сахара, печенье. И потом размешиваешь сахар, а он не растворяется, хрустит крупинками на зубах, а тебе все кажется, что это стекло: рассматриваешь в туалете красный израненный язык.

В эпикризе написали: индапамид пожизненно, исключить чай, кофе.

Почему пожизненно: пожизненно – это надолго, это очень надолго. В двадцать лет она бы и представить не могла, что бывает так надолго. Спрятала эпикриз в сумочку, вещи собрала. Еще не думала, что придется.

Ждала мужа.

Он забирал из больницы, сразу увидела, узнала издалека: грязноватая шапка, в помещении никогда не снимал, потому сразу намокала челка; вытирал испарину кончиками пальцев. Увидев, он выхватил из ее рук белый пластиковый пакет с чашкой и расколотым блюдцем, ночной рубашкой, хотя пакет совсем не тяжелый.

– Ничего, – она говорит, – вот только чай мы с тобой сегодня вечером не выпьем.

– Не выдумывай. Чай-то им чем не угодил?

Не поздоровался, не обнял, по голове не погладил. Не сказал даже, что рад, что все обошлось, что с сердцем – а подумали на него, и сейчас еще не все прошло – благополучно оказалось, пока благополучно, а дальше смысла нет загадывать.

Давление от него, она отвечает. Отмахивается. И тут она видит жалкое – он пришел в одной рубашке под курткой, хотя и холодно уже, свитер не помешает, а на ткани – разводы от стирального порошка, белые, заметные. Твердила – засыпай в машинку столько порошка, сколько в мерный стаканчик влезает, не надо на глаз сыпать, все равно точно не выйдет. Он отмахивался, и вот вечно получалось, что стираешь-стираешь, да только все равно перестирывать приходится, на полоскание отдельно ставить. А это еще полчаса. Так смотрела-смотрела в крутящийся барабан стиральной машинки, занимала себя. Он, конечно, не перестирывал, так и ходил с разводами, пытаясь изредка счистить мокрой рукой.

Так за две недели он стал слабым, белым, и чай горчил на языке. Он не вытаскивал пакетик, так и пил с ним, хоть и вредно. У тебя настоящий чифирь выходит, не выдержала как-то. Плечами пожимал – мол, выходит и выходит. Ему важно это было – чтобы чай, и не с печеньем, не с карамельками – с бутербродами с вареной колбасой, майонезом. Сам покупал, следил, чтобы в холодильнике всегда было. Когда забывал, и вовсе не пил, так, водичку горячую.

Кипяточек.

У них кипяточек – горячая вода.

А дома было – кипяченая вода, из графина, холодная. Так и не переучилась говорить, хоть он и не понимал вначале – что, мол, тебе чайник поставить? А то на улице дубак. Вода, вода, она заставляла себя, проговаривала. Не смогла.

– А Дашка где? – спросила она.

– Придет сейчас. Я сообщение написал, что мы дома.

(Дочь часто в последнее время стала уходить, но об этом – после, после, когда успокоюсь, смою с себя кислый запах больницы.)

– Что, кипяточку?

Он спросил, улыбнулся.

Она поняла, кивнула.

Он налил простую воду, своего кипяточка, горячего.

– Ну что там было, страшно? Что делали вообще, раз не сердце?

– Страшно.

Там было очень страшно, но иногда становилось легко.

И никто не умирал.

Даже Илона.

Даже Любушка, у которой сахар был десять.

(Не осознала, что вслух.)

– Это много, что ли?

– Ну да. Она могла даже в кому впасть, не контролировала это вообще. Сдобные булочки ела, газировку пила.

– Ну и дура.

Ее кольнуло, повернулась на табуретке.

– Вот зачем так говоришь, разве знаешь Любушку?

Хотела грубее сказать, хуже, но отчего-то самой смешно стало: ведь это же из песни. Кто не знает Любочку, Любу знают все. Только не он, конечно, не про него. Он и песни не узнал, не улыбнулся.

– Тебе что, еще и петь велели?

– Не велели. Я сама.

– Может, не надо вечером?

– Да какой вечер – шесть часов. И я тихо пою.

– Не знаю. Всю жизнь тебя еще с площадки слышал. Иногда иду вот так из магазина – останавливаюсь, прислушиваюсь.

– И не нравилось?

Помолчал.

– Почему, нравилось.

В больнице не пела. Любушка, у которой сахар десять, пела.

Потом всем стало лучше – и Любушке, и другим женщинам в палате, и ей. Стали потихоньку выписывать – только кровати пустыми долго не стояли: приходили другие женщины, недолго наклонялись над тумбочками, потом ложились, лежали, скоро становились Настями, Сонями, Марьпетровнами; никто не становился Илоной или Любушкой, как будто и имена отслужили, отлежали свое.

Тогда ее выписали.

И она так радовалась, что никто не умирает.

– Слушай, а кофе у нас есть?

– Ты же сказала, мол, никакого кофе? От него давление будто бы…

Вдруг обрадовалась, что муж запомнил про кофе. Ведь давно сказала, в больнице, потом домой сколько ехали, а он все забывал раньше, не принимал во внимание. Оправдывался – мол, кровь в голове стучит, все вымывает: что было, чего не было.

– Ладно, я полторы ложечки на чашку положу.

И она пробует кофе, думая, что это – последний раз, потому что велели, потому что иначе умру, хотя никто не умирает, и кофе горчит на языке, впивается, заставляет долго молчать.

– Ладно, я тоже выпью, – говорит он.

И кладет себе не полторы ложечки, а две, чтобы первому умереть.

Перед тем как пойти в операционную, женщина быстро зашла в палату и достала из сумочки маленькое зеркальце. Посмотрелась, проверяя себя, плотнее завязала халат поверх шелковой сорочки с кружевной отделкой. Кружево она и до этого придирчиво расправляла, когда достала из сумки все: скляночки-пузыречки, маску для сна, резинки и металлические блестящие заколки, точно она не в больнице, а в обычном санатории или даже номере отеля. Мне тоже страшно, но совсем все равно, как выгляжу, меня привели в палату рано утром, и операция должна быть утром, но всё откладывали и откладывали, привозили срочных – с кровотечением, всяким таким. И я не обижалась, потому что хорошо ведь, раз нет кровотечения, но с другой стороны – я ела в последний раз сутки назад, потому что сказали, чтобы ни крошечки с восемнадцати часов в рот не брала, и уже начинает кружиться голова. Можно не вставать с постели, тогда и не упадешь.

– Вам страшно? – спрашиваю с жалостью, поднимаю на нее глаза: и ведь медсестра стоит, ждет, пока она посмотрит, помаду поправит. Краситься перед операцией, еще и наверняка полостной; такое себе.

Она кивает.

– Мне тоже, – и так хочу, чтобы пожалела эта взрослая женщина, у меня первая операция под наркозом, и все думаю, что увижу, если не проснусь.

– Тебе внутривенный будут делать? – спрашивает она, я и не знаю, но да, киваю, наверное.

– Ну так это ничего. У меня вот рак.

Медсестра морщится – ни к чему это сейчас, не надо начинать, идем уже. Раздевайся. И женщина, резко и неосторожно дернувшись, размазывает уголок губ, снимает халат, снимает свою красивую сорочку, снимает трусы – я закрываю глаза, чтобы случайно не посмотреть. И тогда медсестра накидывает на нее больничную одноразовую простыню, и они выходят вместе в коридор: господи, неужели и мне скоро?

Возвращаясь к метро из больницы имени Ганнушкина, заметила, что какая-то женщина, вышедшая из ворот вместе со мной, идет медленно, а я – за ней по узкой тропинке, побеспокоила, женщина почувствовала, что я иду, возможно, злюсь даже, что приходится плестись; но я не злилась. Женщина обернулась, посмотрела в мои заплаканные глаза – я приходила в больницу дважды в неделю, всякий раз надеясь, что пройдет эта противная дрожь внутри, что перестанут пугать деревья без листьев, что наконец-то смогу сказать врачу – нет, встала нормально, ничего не болит внутри; но несколько месяцев не менялось ничего. Но только у женщины глаза были совсем не заплаканные, сухие, страшные. Отвернулась, не могла смотреть.

– Ты чего это? – спрашивает женщина.

– Ничего. Плохо вот.

Даже не знаю, как сказать.

Нет ничего непоправимого, кроме смерти, забормотала женщина, и я, хотя понимала и слышала раньше, вдруг почувствовала, что она это для меня нарочно сказала, выдумала сейчас и сказала (хотя и было придумано до нее).

Женщина посторонилась, дала пройти, но мы шли обе медленно к Преображенской площади, а потом зашли в метро и разъехались, и я так и не узнала, к кому она ходит и отчего у нее такие глаза.

Врачи страшно матерятся в ординаторской. Слышу, проходя мимо, – и вроде бы стыдно подслушивать, но я ничего, ничего поделать не могу.

– Мне поебать, как ты это сделаешь, – говорит кто-то знакомым голосом, – сделаешь, и все.

Ему кто-то долго и неслышно возражает: голос слабее, тише, не разобрать. Мне все время кажется, что будут говорить обо мне, – потому лучше не слушать, пойти дальше по коридору. Но что-то заставляет остаться; увидят – сделаю вид, что голова закружилась; придумаю.

– Мне все равно, что ты из всех пёзд только свою девку и видел. Тебе должно быть наплевать на все это. А кто пойдет – я? Так я не за этим тут торчу. Я, бля, учился для этого хренову тучу лет. Ты для чего учился? Чтобы канючить тут?

Отвечают, все еще не слышу.

Потом выходит белобрысый медбрат, мрачный, со мной взглядом не встречается и идет ставить мочевой катетер моей соседке по палате, красивой девушке – она каждый день красит брови карандашом перед обходом, я же не крашусь совсем.

Радостно впервые за пять дней вымыть волосы, но они отчего-то никогда не выходят полностью чистыми сразу, словно им, как и тебе, тоже нужно успокоиться, восстановиться, снова стать пшеничными, настоящими; поэтому сначала после мытья ты целый день трогаешь голову, проверяя, хорошо ли промыты корни, но быстро понимаешь, что нет, нужен еще один день, и вот тогда-то станешь собой.

Когда отец вышел из больницы после частичной резекции желудка, я подумал – господи, да ведь я никогда раньше не видел прозрачного человека. Дома мама выкинула в мусорное ведро его отвратительный растворимый кофе, чтобы точно не нашел и не принялся себе намешивать, выкинула наливки, настойки, хотя он и говорил что-то раньше насчет того, что лучше всего язва водкой и салом лечится, ага, конечно. Когда его на скорой увозили, скорчившегося, черного от боли – потом оказалось, что открылось кровотечение, успели вовремя, слава богу, что успели, – оно и было видно, как водка помогла.

Отец опустился в кресло, посмотрел в сторону кухни – я-то понимал, что он хотел кофе или крепкий чай, заваренный почти до черноты, но мама принесла овсяный кисель, манную кашу, какие-то раскрошенные таблетки с черным нутром, вот, сказала, ты теперь должен их перед едой пить. И папа так посмотрел на эти таблетки, потом на манную кашу, затем на меня.

А на маму даже головы не поднял – к нам, когда он в больнице был, два раза заходил дядя Юра, и я папе сказал, радостный такой: мол, дядя Юра дрова для бани принес, хорошо-то так. А папа сделался еще бледнее, еще прозрачнее.

Я так думаю, что совершенно ничего, что дядя Юра приходил, но почему у мамы такие больные, заплаканные глаза, почему в манной каше, которой теперь кормят и меня, словно бы кристаллики поваренной соли?..

Возле военного госпиталя кофейня – не кофейня даже, а просто палаточка, где наливают ненамеренно американо слишком горячим, сдирающим кожу на нёбе до беленьких и розовеньких лоскутков, которые потом долго пытаешься сама в себе зализать, приладить на место языком, а никто больше не может. И я иду мимо кофейни, увязая каблуками в ледяной каше: вот так, ножка к ножке, чтобы не упасть у них на глазах.

Они здесь недавно.

И жалко сначала было, когда провожала взглядом: они ведь окаменевшими возвращаются, у кого нога, у кого – руки до локтей, что и не поднять. Даже думала: и как они такие отводят распушившуюся прядку от губ, если нужно будет? В госпитале их, конечно, коротко стригли, но ведь когда-нибудь, когда никакого госпиталя не станет, никакой палатки с кофе, – тогда волосы отрастут ведь. Непременно отрастут, тогда что будут делать? Но пока помогают друг другу, если санитарки не дозовутся: тот, что с каменными ногами, помогает тому, у кого гранитом заросла половина лица – из-за того он не может нахмуриться и улыбнуться, говорить тоже не может, а ведь обязательно нужно отвечать военному врачу. Когда он придет и спросит, что беспокоит тебя сегодня и давно ли началось такое, что гранитные крошки падают и остаются везде: на постельном белье, на полу в коридоре? А отвечать, что ему отвечать: началось недавно, несколько дней назад, несильно и нерезко, подумал, что просто – ну, шелушение, какое на женских руках зимой бывает, а тут вон чего. И военный врач ничего не скажет, а пойдет искать в учебниках, уже зная, что никакого смысла, что это еще придется самому описывать.

Но сильно-то хуже не становилось, а там и о жизни задумались, прежде чем выписаться из госпиталя и разъехаться по своим городам.

А потом, когда их стали выпускать ненадолго – просто погулять в город, спуститься к реке, посмотреть достопримечательности, памятники и дома, – стала и сама замечать хрупкие серые чешуйки, лежащие везде. И потому тщательно мыла ботинки после улицы, чтобы не принести это серое в квартиру. По-хорошему, надо и вовсе в коридоре тщательно ноги вытирать, но только соседи могут увидеть, что я такая брезгливая, а чем это вы занимаетесь, милочка, не иначе как ножки отряхиваете, а как это вам не стыдно, вы что же, думаете, что мальчики вам что-то плохое привезли? так вы должны и дышать этим, и не сомневаться, и на божничку поставить. Что поставить-то? Что? А вот память эту каменную, крошечки и поставить. Положить. А? Положить. Вы хотели сказать – положить.

Потому я разным таким у себя в квартире занимаюсь, чтобы не отвечать на вопросы, не начинать разговоры.

Но сегодня что-то особенно много их возле кофейни, хотя они кофе не пьют, не пьют, им совсем не хочется обжигаться, да и зачем, если в госпитале наливают сладкий теплый чай, который так хорошо восстанавливает силы, – но стоят и смотрят, и мне страшно проходить мимо. Так и хочется навсегда остаться, застрять в снегу, не вытаскивать из мерзлой каши каблучков. Но день такой, что придется пройти, и пускай буду мыть потом сапоги в целом ведре с водой, и менять, и менять воду часто, будто после грязного пола в кухне, когда мама разделывала куриные тушки, в сторону откладывала мертвые розовые гребешки.

Тот, что на каменных ногах, смотрит. У него хорошее лицо; больно только.

Тот, что с каменной рукой, взглядом провожает.

А у третьего каменные глаза, он не смотрит, не может.

И тогда я смотрю на него, понимая, что с живых глаз потом никакой водой не смыть.

Я поскальзываюсь, лечу вниз – под взглядами, вскриком, падаю на спину, подвернув под себя правую ногу. Сильная и быстрая боль, как же так: ведь я шла куда-то, неужели не приду?

Небо рябит в глазах, солнце превращается.

Потом кто-то протягивает каменную руку, и я хватаюсь за нее, чувствую под пальцами теплое и шершавое, а дальше меня вздергивают наверх, возвращают.

Иду, и нестерпимо от себя тяжело, и серые хлопья за мной тянутся по снегу, падают оловянными капельками.

Женщина полусидит на кровати и держит мешки с кровью и чем-то желтым, мутным. Постаралась не смотреть в ту сторону, на мешки, на трубки, на все, но уже посмотрела и запомнила, ничего не сделаешь.

– Здравствуйте, – говорю, а женщина отвечает так, точно и нет мешков.

– Доброе утро.

На моей кровати у окна лежит белая больничная ночная рубашка, гладкая и выглаженная, сложенная по швам. Трогаю – жесткая, неприятно к телу будет; но, когда наденешь, так и привыкнешь, Сашенька, примнется, оденет тебя хорошо, тщательно. Наверное, нужно отойти, закрыться от женщины, но мало времени, да и она скоро увидит меня совсем некрасивую, голую, поэтому отворачиваюсь к окну, снимаю футболку – и сразу сорочка. Она не велика почти, только немного видно. Стягиваю ворот у шеи, чтобы не было.

– Забавно, что сорочка по размеру.

– А у них тут два – для полных и для худых. Сама слышала, как нянечка медсестру спрашивала: а эта девочка у вас толстенькая или худенькая? Мы обе худенькие, так что у нас одинаковые.

Присматриваюсь, а на женщине такая же, только измазанная бурым.

– Это засохло, – она мой взгляд замечает, – попрошу сегодня поменять.

– Да нет, ничего, – смущаюсь, отвожу взгляд.

– Ну как – ничего. Грязно же.

Она шевелится и стонет.

– Вот наделали со мной, не повернешься.

– А вам… а вам – что делали?

– Да всё сделали, – она кивает на живот, – убрали оттуда.

– Как – всё?

– Ну, матку, придатки. Вырезали.

– Почему так?

– Ну, надо было. Не сама захотела.

Страшно получилось, грустно – а нам жить, спать здесь. Не знаю, сколько дней.

– Простите, – говорю, – болтаю много.

– Ничего страшного. Я с позавчерашнего дня не говорила ни с кем.

Женщина представляется – она Алла, лежит уже неделю.

Мы скоро и ты говорим друг другу, хотя она старше на пятнадцать лет. Но сорочки и верно одного размера – а с тем, с кем одинаковую больничную одежду носишь, по-другому не получается, если только совсем не старик. Не старуха. Хотя в соседней палате и на самом деле старики лежат, мужчины – успела заметить через приоткрытую дверь, когда медсестра вела коридором. У них там сок стоит, вода, судно на полу. У нас пока ничего, только ее пакеты. И моя неразобранная сумка, все не хочу браться.

– Не знаешь, это очень страшно?

– Что? Операция? Да нет. Уснула, проснулась. Вообще ничего.

– Понятно.

У нее темно-рыжие волосы, веснушки.

Она шевелится в кровати, пытается сесть удобнее, но, видимо, не выходит. Замечаю еще одно – третью трубку, ведущую прямо к ее позвоночнику.

– А это – больно?

– Нет. Когда иголку втыкали только. Сейчас вообще не чувствую почти. Это эпидуралка, чтобы не болело. Только все равно болит.

Потом приходит врач и говорит, что моя операция только вечером, и пока мы можем с Аллой играть, скажем, в морской бой или смотреть сериалы.

За день Алле дважды позвонила десятилетняя дочь, один раз – муж, мама что-то писала, телефон вечно всхлипывал. Около шести вечера Алла смогла встать и подойти к зеркалу над общим столом, на котором теперь лишняя подушка лежит, – подошла, положила руки на живот и сказала – знаешь, я вот все врачей спрашивала: ведь там же теперь пустота образовалась, ведь нет же ничего, ну, ни матки, ни яичников – и что теперь займет пустоту? Или так и будет во мне дыра, которую буду чувствовать? Сейчас кажется, что чувствую.

– Господи, Алла, какая еще дыра. Придумаешь тоже.

Нет там никакой дыры, не может быть. То есть я не знаю, что там на самом деле, я почти ничего не помню из анатомии, не люблю и на сайтах про тела читать, про болезни, но ведь совершенно точно мы не так устроены.

Алла все живот гладит – точно радостная, точно беременная. По часовой стрелке, что-то шепчет.

– Это мама учила – гладить, если болит, – оправдывается. Она сорочку подтянула до пояса. На ней нет трусов, но все равно. Стараюсь не смотреть на беловатую тусклую кожу с синенькими пятнышками. – И, знаешь, помогает, до сих пор помогает. Врачам сказала – думала, будут смеяться, а они: нет, ничего, все правильно, гладь. Я и глажу. И вот когда глажу, так и кажется: что-то вместо дыры растет, появляется.

Он не улыбается, когда протягивает запечатанный бумажный пакет, – значит, они и на самом деле не смотрят, что внутри; нельзя или неинтересно. Благодарю, забираю, раздираю скрепку – да, все верно, внутри эвитест, бело-фиолетовая упаковка. Раньше покупал бывший муж, а я стеснялась, вот и теперь решила не ходить в аптеку, заказать. Наверняка курьер не станет смотреть, а фармацевту придется все как есть сказать, еще и очередь услышит. Решат, что развратная, грязная. Все, все будут думать; не хочу.

Я вытаскиваю тест из упаковки и разворачиваю инструкцию – она короткая, да и так знаю: все равно читаю, пусть не сразу будет то, что должно. Пусть не сразу узнаю, пусть не сразу буду бояться. Почему-то вспомнила героиню фильма «Дикая» – там общественный туалет, кабинки, и мы видим глазами ее подруги только ноги в ботинках, может быть, еще спущенные трусы. И крик. Это флешбэк, а до того было путешествие, горы, рюкзак, ботинки. Это кара, наказание. Только я не отправлюсь в путешествие, потому что и сто тридцать четыре рубля на тест с трудом нашла. Еще за доставку пришлось доплачивать, потому что до минимальной суммы для бесплатной не хватало. Прибавила перекись водорода, но ничего не изменилось.

По инструкции нужно собрать мочу в какую-нибудь емкость – оглядываюсь, но в этой новой съемной комнате ни баночки, ни бутылки. Вспоминаю, что выкидывала утром засохшую зубную пасту, – долго роюсь в ведре, нахожу: среди гниющих банановых шкурок и фольги от йогурта. Отвинчиваю крышку тюбика. Надеюсь, этого хватит.

Погрузите тест-полоску вертикально в чистую емкость с мочой до отметки, указанной стрелками, на десять секунд.

Зажмурившись, я считаю до десяти.

Один.

Если он будет положительным, я позвоню родителям и буду плакать, даже не стану слушать, что они говорят, как утешают. А ведь наверняка – уже давно чувствую, как что-то набухло, зародилось внутри. Все говорят, что нельзя не почувствовать – даже боль какую-то, кровавое пятнышко. Имплантационное кровотечение. У меня еще не было, но скоро начнется наверняка.

Пять.

В груди колотится что-то, не понимает.

Семь.

Мне будет больно, и мне будет рано, всегда рано, даже в тридцать лет, в сорок.

Десять.

Я столько стихотворений об этом написала, чтобы не было так страшно.

Я вытаскиваю тест-полоску, но пока можно не смотреть, рано. Я кладу ее на бачок, боюсь, что соскользнет – или увижу неправильно, не смогу с моим зрением разглядеть.

Оцените результат через три-пять минут, но не позднее чем через десять минут.

Месячные должны были начаться пять дней назад, и такое бывало часто, что не приходили вовремя, но отчего-то именно вчера забеспокоилась, стала трогать грудь, искать набухшее, болезненное, искать на форумах те самые ощущения, субъективные данные. Но еще для всего рано. Для тошноты, головокружения.

Если он будет положительным, я позвоню бывшему мужу и скажу – видишь, я не зря боялась. Может быть, снова заплачу, если не отрыдаю свое перед родителями.

Через пять минут я оцениваю результат: тест показывает одну полоску, и только потом вспоминаю, что развелась с мужем три месяца назад и почти сразу переехала в эту комнату на Лермонтовском проспекте и с той поры ни с кем не была.

Снимаю наушники, задумываюсь – верно, нужно сделать что-то с высокими, сейчас резковато, бьет по ушам. Надо будет написать ребятам, сказать: а то у нас релиз весной, надо бы поторопиться, причесать все; и хочу сразу, но только зовут в кабинет, укладывают на кушетку.

– У вас рубец на матке, знаете? – говорит врач ультразвуковой диагностики, несильно и небольно поворачивая датчик внутри.

– Нет. Обещали, что не останется.

– Ну как могло не остаться – такая операция. Он небольшой, только… – щурится, смотрит на экран с нечетким зернистым изображением, в котором я уже совсем ничего не понимаю.

После операции шрамов не боялась, потому что и так много – над бровью, беленький, от качелей; на мочках ушей – незажившие проколы от сережек, баловались с подружкой. Еще на ногах, на голенях, там уже и считать незачем.

– Он небольшой, только располагается уж очень нехорошо.

Спрашиваю, что такого нехорошего в нем, врач не говорит всего – или говорит, а я не понимаю, вытираюсь, выкидываю в урну салфетки, пропитанные гелем с моего тела, одеваюсь и в такси уже читаю про вероятность разрыва матки при беременности при определенных обстоятельствах: не могу сказать, что у меня они определенные, но только и совсем забыть не могу.

Из такси звоню тебе и говорю – знаешь, кажется, у нас никогда не будет детей.

– Никому не известно, – отвечаешь ты, – и потом: у вас ведь весной выйдет альбом? Вроде пока это важнее.

Блин, думаю, какой альбом, если у меня рубец на матке, должно ведь быть страшно?

Но ничего не порвется, если я буду петь.

Ничего не порвется, если куплю самокат и поеду по набережной, а потом буду выбирать из волос соцветия акации.

Помню, как в десятом классе села вместе с новенькой девочкой, которая в тот день пришла с аппаратом, записывающим сердцебиение, под расстегнутой толстовкой. Я испугалась, что у нее что-то страшное с сердцем, но девочка успокоила – ничего плохого, разве что рожать самой нельзя. И я подумала – господи, и чего ты так рано об этом, нам еще до выпускного два года, еще же платья выбирать?

Дома переслушиваю финальную версию нашего альбома, радуюсь звуку.

Фотографии той девочки все смотрела в соцсетях, удивлялась – что это у нее ребенок не растет, а сколько прошло времени; потом поняла, что это уже второй, маленький, и, кажется, уже девочка.

Но и платье на выпускной у меня было красивое – шелковое, гладкое, красное.

Мы просыпаемся в палате, а потом по-разному прислушиваемся к себе, как к семенам, растениям, – принялось, не принялось? А потом больно смотреть на засыхающие березки, которые воткнули в грунт возле метро, – как тяжело искали воду, какие-то свои питательные вещества, но не нашли. Потом в палату заходит репродуктолог и говорит, обращаясь сразу ко всем: «Девочки, у нас все благополучно, теперь только ждем». Меня чуточку тошнит от наркоза, но все равно хочется, чтобы это именно мне сказали. И вот как оно – ждать, я не спрашиваю. Не спрашиваю у сорокалетней Веры, которая делает за свои деньги, не по квоте. Не спрашиваю у Вики, которую провожал двадцатипятилетний красивый муж с темными ласковыми глазами, и они себя совсем виноватыми не чувствовали, а муж не подразумевал ничего такого; просто медицинская манипуляция, не в насмешку над его мужским, не случившимся. Тоже думаю, что все просто так, просто медицина. Сейчас успокоится голова, вызову такси и поеду.

И ты вернешься только вечером, и у меня не будет сил злиться за то, что не забрала из больницы, хотя происходило важное для обеих.

Мы сразу решили.

Мы теперь сестры, сказала ты вчера, сестры не забирают друг друга из больницы.

У тебя никогда не было сестры, ты не знаешь. Может быть, и встречают, и сидят, и ухаживают. Но не стала спорить, а засобиралась – влажные салфетки взяла, сменное белье.

Дома задернули занавески, а обнялись потом – нет-нет, у меня все хорошо. Теперь только ждать.

Близко видит Аня каталку – и это хорошо, это радостно, потому что на других, высоких и железных, странно узких, живых не возят – они следуют из палат и реанимации в секционную на особом лифте, а потом отчего-то общим коридором (Аня увидела ненароком, когда села в приемном отделении, а не хотела). На невысокой каталке – бабушка, до подбородка закутанная в зеленое байковое одеяло, на одеяле немного крови.

Аня вжимается в стену, чтобы каталка не задела, но санитары везут аккуратно, тихо, не касаются ничего. Она обращает внимание на одного из них – мальчика с красивой косой челкой, мелированной прядкой, тонкими деревянными бусами на шее. И один белый беспроводной наушник в ухе. Что слушает, слушает прямо сейчас, когда толкает перед собой каталку с бабушкой в детском одеялке?

Он ловит взгляд Ани, не улыбается. От него пахнет дымом, от второго санитара – тоже. От всех – чистым воздухом с улицы, потому что дверь в приемный покой долго открытой держали, чтобы каталка проехала. А очередь волнуется, запахивается в куртки. Аня дышит. Пока с дороги никаких запахов, ночь. Только изредка скорые и такси – за теми, кого в больнице не оставляют.

Аня думает, что ее тоже не оставят, – хотя внутренне приготовилась к плохому: аппендициту, холециститу, почечной колике. Перечитала всего на сайтах, сама себя напугала. Сидит, за бок держится. Если не думать, отвлекаться – не болит почти. Если думать – сильно болит, и она уже представила, как расплачется перед хирургом и тот вызовет красивого санитара – провожать ее в отделение, в оперблок, на высокие этажи.

Ладно, бред. Никто не поведет в оперблок. Даже у тех, что после ДТП, берут кровь, наблюдают, стабилизируют. А у тебя, может, и ничего смертельного – вчера съела слишком много кисло-сладких яблок, вот и болит. Выпей спазмолитик. Выпей анальгин. Полежи. Диету соблюдай пару дней.

Санитар увозит бабушку далеко, не оглядывается. Вот ее-то наверняка на высокие этажи – каталку потом вернут только, из скорой она, не больничная. Они тут смотрят, что чье. Может быть, он потом этим же коридором пойдет – конечно, пойдет, больше тут некуда; да и новых к тому времени привезут наверняка.

– Здравствуйте, можно?

Аня стучится, хирург не поднимает лица от компьютера, кивает, говорит «присаживайтесь».

Пугает, что на вы, – они все здесь не стараются быть вежливыми, потому что так выходит быстрее. Она вспоминает капельки крови на одеяле бабушки. Может быть, у нее кровь из носа от гипертонии хлынула, вроде бы так бывает. Может быть, это пока не страшное дело.

– Ну что, – говорит хирург, – случилось?

– Да вот, – показывает на бок, – боюсь, не аппендицит ли. Болит и болит, а…

Хирург поворачивается от компьютера, просит встать, затем лечь. Несколько раз сильно нажимает на живот. И еще раз. Просит перевернуться на левый бок. Встает со стула, не моет рук – у меня чистый живот, чистый, утешает себя она, а после тех, что сидят в коридоре, он бы наверняка помыл. Или хотя бы антисептиком протер. Там женщина с завязанными в пучок темными волосами раскачивается, держится за низ живота. Ее каждые пять минут рвет в пакет. Ее бы пропустили вперед, да только по фамилии вызывают, ничего не сделаешь.

Хирург – молодой парень с пробивающейся щетиной на лице – медленный, усталый.

– Всё, вставайте. Нет у вас никакого аппендицита, – говорит.

– А что есть?

– Ничего.

Садится обратно за компьютер, щелкает.

– Я вам сейчас справку выпишу, что вы обращались. Хорошо?

– Хорошо. А что делать-то?

– Ничего. Спазмолитик выпейте. И к терапевту, если не пройдет.

– А если сильнее заболит?

– Слушайте, – он впервые смотрит на Аню, – я бы вас положил, поверьте. Даже в коридор. Я вот тут и парня до вас положил, и девушку…

Аня поднимает рюкзак с пола.

Спасибо.

В коридоре она стыдится очереди – они-то сидели, им еще сидеть, ждать, может быть, у кого-то из них вправду аппендицит или прободение язвы. И у нее меньше болит, хотя и нужно заехать в аптеку за спазмолитиком.

Снова воздух раскрывается, пахнет ночной пустотой – везут каталку, на ней мужчина с синими руками. Она отворачивается, но не успевает. Очередь не дышит. Красивый санитар закрывает руки мужчины простыней. Теперь уже и он оглядывается на Аню, но не с интересом, не с симпатией – как-то она неловко остановилась посреди коридора: девушка, дайте каталке проехать.

И она делает шаг назад, прижимается спиной к сто первому кабинету, снова не успевает закрыть глаза, когда мимо провозят мужчину, и от санитара пахнет дешевыми сладковатыми мужскими духами из эйвон: папе заказывала давно, а запах остался.

Моя стена во «ВКонтакте» покрыта стихами, словно спина – мелкими красными, негноящимися прыщиками, возникающими из-за жары, перепадов температуры, от простыни, сотни раз постиранного в горячей воде жесткого хлопка с невидимыми, но ощутимыми кожей сухими острыми катышками. И как открываешь спину перед собой, обнажаешь ее, чтобы удостовериться, что они никуда не исчезли, не стали меньше, – а в плохие дни и вовсе каждые несколько минут смотришь, сама себе надоедаешь футболку поднимать, – так нажимаешь постоянно кнопку «Обновить», похожую на маленькую мертвую змейку с головой-стрелочкой, чтобы увидеть всевозможные, не оставленные еще комментарии и лайки, придирчиво радуешься каждому, ждешь.

И прыщи пройдут, и стихи начнутся, когда перестанешь смотреть, когда отойдешь навсегда от зеркал.

В Кристинке росла опухоль.

Каждые полгода она приходила и ложилась на белую, застланную полиэтиленовой клеенкой кушетку и ждала цифр. Цифры значили сантиметры. Когда сантиметров станет слишком много, ей придется лечь в районную больницу, в отделение гинекологии, и вырезать – все из себя, всю себя. Но пока-то было можно, пока сантиметры были не такими страшными, ходила и ходила, думала, что рано или поздно оно остановится, потому что внутри и места-то столько нет. Каждый раз, когда ложилась, неловко ерзала голой кожей на голубоватой поверхности. В кабинете не холодно, не горячо – нарочно сделали, чтобы тела не чувствовать в воздухе.

Сегодня врач водила датчик внутри особенно внимательно и больно, а потом сразу пошла к столу. Она писала и подчеркивала.

Писала и подчеркивала.

Что, спросила Кристинка, не поднимаясь, не сведя коленей вместе, пора?

Не хотела: звонить в больницу, слушать, как не отвечают, стесняясь, говорить, что это нужно по страховому полису сделать, а ее спросят, где родилась, почему не поедет туда, где такой полис всем известен, голубовато-белый, он сейчас не нужен и лежит в паспорте, потому что УЗИ она делает платно, каждые полгода отнимая от продуктов, мелирования прядей и платьишка из эйчэндэма за полторы тысячи. Но шестидесяти на операцию от платьишка не отнимешь, поэтому ей хотелось, чтобы врач теперь выдохнула – ну вот, кажется, стабилизировалась, можете не волноваться. Или какое слово должно быть. Но врач, кажется, вовсе не дышала.

Закончилась, рассосалась, хотя так не бывает, Кристинка много читает об этом, открывает каждое утро новую вкладку браузера.

Врач не отвечала, а опухоль росла, не останавливалась, каждую минуту становилась тяжелее, ощутимее.

Сначала Анна нащупала что-то в груди, под соском – будто кусочек сердца оторвался и не вышел через кожу ни к кому, остался. Нащупала, внимания не обратила – подумала, рассосется к следующему разу, вернется обратно, к сердцу прирастет. Но на десятый день цикла, когда снова водила руками по груди в душе, ощупывала, прижимала – почувствовала, что узелок на месте, ничего не сделалось. Не растворился и не исчез; больше тоже не стал. Хорошо, решила она, пусть будет так – буду растить, нянчить. Ничего не сделаешь.

Анна назвала ее – сразу решила, что ее, – Соней, разговаривала – ах ты моя девочка, моя Сонечка, не боли, не рвись, держись себе, ведь не больно же, правда, не больно? Не расти. И Соня не росла месяц, второй месяц, как и просили. Соня слушалась и не болела – только вот так, если при мытье сильнее надавить, если лифчик тугой купить. И она перестала покупать лифчики, хотя всегда раньше по весне, к лету ближе, к маю, мечтала о тонком кружевном, бесшовном – отчетливее представляла себя в нем девочкой, юницей. Но теперь-то из-за Сони надела и всегда носила старенький бежевый, с растянутыми лямками, с катышками на чашечках. Раньше и он натирал, но косточки со временем ослабли, расслабились, приспособились к ее телу. Зато не виден под любым платьем, под белой футболкой – и Сонечку не тревожит.

Через три месяца Сонечка стала расти. То есть, наверное, и раньше росла, только под пальцами не ощущалось – и она уговаривала уже не узелок, а себя, что все хорошо, что все остановилось. Но однажды раздевалась перед большим зеркалом в прихожей, бросила взгляд – а там заметно, уже и трогать не надо; проступило. Тогда решила позвонить маме.

Мама в другом городе взяла трубку и сказала – срочно иди к врачу, вот прямо сейчас, при мне, звони и записывайся. Как же так, мама, сказала она и заплакала. А потом положила трубку и стала искать адрес женской консультации в своем новом городе, к которому еще не привыкла до конца, не освоилась. Знала только кофейню через два квартала, клумбы в парках, набережную с размеченной велосипедной дорожкой, магазин со вкусными слойками, а больше ничего.

У меня растет Соня, сказала она врачу, белокурой молодой женщине, которой боялась, потому что когда-то, когда впервые пришла лет в семнадцать к такому же врачу в другом городе (а там врач была пожилая, крепкая, с голубыми веками и тонкими бровями), та так больно и резко засунула в нее палец, что она криком кричала, а потом еще и укоры выслушивала, что громко, – так и не смогла опомниться, понять, что никогда не забирается внутрь, никто не убил.

Молодая белокурая женщина потрогала Сонечку, велела поднять руки вверх – как на пляже лежите, сказала. Она подняла, переживая о подмышках, о темноватых отросших волосках.

Сонечке не нравится.

Сонечка уже такая выросла, что не терпит, когда ее трогают, нажимают.

– Вам бы на ультразвук сходить, – хмурилась врач, гладя лимфоузлы, – вон какие воспаленные сделались, огромные. Сейчас я вам направление напишу, пойдете в поликлинику. По гинекологии что-нибудь беспокоит, будете на кресле смотреться?

Анна покачала головой. Ничего не надо, ничего, только не трогайте больше.

– Мне одеваться?

– Подождите.

Врач уже за столом сидела, хотела направление писать, но голову подняла – на что-то обратила внимание. Подошла снова и нажала где-то справа, неловко и сильно.

Сонечка вздрогнула и родилась.

У врача на руках красные следы остались, будто поцарапалась, – все смотрела на руки, потом на Сонечку; будто не верила.

– Это – что это у вас? Это кто? Вы как его принесли – под кофтой?

Но она стояла перед врачом без кофты, с руками, все еще поднятыми вверх, как на пляже. А карта на стуле лежала, а футболка под ней.

Рот распахнула, некрасиво раззявила – она увидела неровные кариозные зубы, без шестерки и семерки слева, – хотела позвать медсестру, охранника, чтобы вынесли, выгнали это, изгнали.

Но Сонечка пошевелилась, заиграла – и она очнулась, подхватила кофту, оделась, а в футболку мягкую хлопчатобумажную завернула Соню.

Надо идти, надо бежать, чтобы не смотрели, чтобы не пришли.

Врач закричала, но дверь уже открылась – это только в частных клиниках закрываются на осмотр, а в консультациях женских забывают часто. Но ничего же не делали, не смотрели на кресле, так только, едва начали. Не успели. А надо было. Потому что мало ли что у вас там выросло, мало ли, может, такое…

Она тащила Сонечку людным коридором, роняла с низких столиков брошюрки «Мама, не убивай меня» с толстыми зелеными буквами и странным белым младенцем с черными глазами и нарисованным белым бликом на радужке, задевала колени женщин, сидящих в очереди, слушала, что они говорят вслед; натыкалась на врачей. Наткнулась и на охранника, но он не подумал, что орали на нее, потому что она несла Сонечку, как ребенка, а то, что в футболку запеленала, точно кота, не заметил, хотя и должен бы часто матерей с младенцами видеть. Но проскользнула мимо, встала на крыльце под навесом.

Врач все кричала из окна на первом этаже.

И отсюда уходить надо, пока не очнулись. Ведь охранник сейчас спросит, что произошло. И тогда утихнет вопль, начнутся разговоры, расспросы. Может, полиция приедет. Расскажет, ей не поверят, конечно. Решат – что-то украли, хотя что? зеркало? фонендоскоп? Ничего бы она не взяла в том кабинете.

И она вернулась домой со свертком в руках, стала подниматься по лестнице – на площадке между первым и вторым остановилась, раздумывая – может быть, в лифте будет меньше вероятности с кем-то столкнуться? Но только из замкнутого пространства точно будет некуда деться, если вдруг; потому по лестнице надежнее выходит. Можно и отвернуться, разойтись.

Шаги навстречу, но это незнакомая бабка – сама себе под ноги глядит, под палочку, по сторонам не смотрит.

Она прошла боком, постаравшись не задеть.

Хорошо еще, что Сонечка не заплакала. Подумала – а может ли она вообще плакать? Может ли статься, что речью никогда не овладеет, так и останется немой? Ведь у врача не заплакала, когда об пол ударилась, – смолчала. Она украдкой прислушалась к ее сердцу, но услышала только свое.

– Это кто там у тебя, вроде как игрушка? – бабка вдруг подняла голову, притиснулась ближе, заглянула. – И страшненькая какая, для кого хоть? навроде жабы, господи прости.

Она всмотрелась в сердце, вслушалась в лицо – нет, ничего от жабы, это же Сонечка. Не нужно так спрашивать. Она вспомнила бабку – это та, что высаживает по весне возле подъезда самые дорогие, самые пышные цветы, а потом их вытаптывают дети и наркоманы. К июлю только черная земля остается, желтая земля, а бабка все ходит, поливает, приговаривает – не растите, мол, не растите, нам бы зиму теперь пережить. Может быть, у нее там тоже кто-то.

– Игрушка, игрушка, – наскоро ответила бабке, постаралась быстрее идти, но сверток дернулся, задышал.

– А вроде и нет, – бабка посмотрела странно, но они уже поднялись выше, а там и до четвертого этажа рукой подать. Все-таки нужно было на лифте, хотя там и запах стоит, не выветривается. Там бездомный жил. Та же бабка – Нина, вспомнила – прогнала его со своего шестого, он и поехал вниз. Но сразу не вышел, какое-то время жил в лифте, пока мужики не шуганули. Она видела из подъезда, как он идет, глубоко увязая в сугробах.

Дома она положила Сонечку на диван и стала рассматривать. Футболку убрала, в сторону откинула, всю в слизи. Слизь, наверное, от взгляда соседки появилась, неоткуда больше. Слизь черноватая, захолодевшая на площадке.

Она отошла на шаг и всмотрелась.

Обычная, розовая, но только если повернешься и посмотришь как бы самым краешком глаз, на грани того, что уже исчезает, уходит картинка, – и вроде бы на самом деле видно, что что-то не так, но не игрушка, конечно, не жаба.

Но только девочка больше не плакала совсем.

Она думала завернуть в простыню, ведь пеленают же младенцев, но увидела, что ручки-ножки уже длинненькие, что скоро ходить сможет. Посадила, спустила ножки с дивана, сказала – иди. Но Сонечка поболтала-поболтала ногами и не пошла. Тогда Анна взяла ее на руки – девочка не перестала болтать ногами и больно ударила ее под ребро – и принесла на кухню.

– Что ты ешь, милая? – спросила Анна, посадив дочку за стол. Стул уже не был таким высоким, хотя несколько минут назад она была уверена, что Сонечка уткнется в клеенку подбородком. И выставила сладкие йогурты, орехи в сахаре, положила сдобное печенье на тарелку с золотистой каемкой, груши нарезала, но Соня ничего не брала, от всего лицо отворачивала.

– Ну что еще достать, – Анна стояла перед открытым холодильником, но там все те же йогурты – сама только ими питалась уже полгода, редко-редко варила сосиски или макароны от неохоты и усталости. В йогуртах же все – быстро, белок, молочное, кальций, полезное.

Громко заурчал у Сони живот – как у собаки, как у взрослого человека. И Анна вспомнила, что давным-давно купила замороженный фарш и кинула в морозилку, забыла, и хотя он там, может, разложился уже – хотя как мог на морозе, – но все равно следует предложить девочке, вдруг она его ждала.

И точно – Соня разорвала ногтями полиэтиленовую пленку, стала заталкивать в рот куски ледяного фарша.

– Дай погрею, – сказала Анна и протянула руку.

Соня зарычала.

Через полчаса Анна звонила маме в другой город. Мама через три гудка взяла трубку, будто затаилась там, ждала внучку.

– Ну что, – сказала, – ты была у врача? Наверное, фиброаденома. Фиброаденома же, так? Или они сразу не могут сказать?

– Нет, не она.

Мама сразу заголосила, запричитала, что и не в кого, и слишком рано, и что же ты себя не берегла, нервничала и без мужика столько лет, нужно было остаться с Русланом, нормальный же был, а ты только вечно плохое в людях выискиваешь. Пахло у него изо рта, подумаешь. Потерпела бы, ничего страшного не происходило, все пахнут, от всех пахнет.

– Мам, ладно тебе, это не рак.

– А что тогда? Ох, хорошо-то как – с другой стороны, откуда у тебя раку взяться? Возраст не тот. Хотя вон у Катерины, тети моей, в двадцать восемь лет было, и она…

– Ладно, хватит, мам.

– Я про тетю Катю наверняка уже миллион раз рассказывала, да?

– Рассказывала.

Анна вспомнила эти разговоры про тетю Катю – тогда еще, в том городе. В двадцать восемь лет умерла от рака груди. Лечили, не лечили – все без толку, потому как поздно заметила. А что она думала – неужели никогда не смотрела на себя в зеркало? Вон Анна про Сонечку сразу поняла – это не рак, это что-то.

– А с тобой что?

– Ничего. Но только я не знаю, чем ее кормить.

– Ее?

– Да, ее. Мам, не притворяйся, что не понимаешь.

– Так ты что же мне не сказала? Ты что же… как это сказать… ребенка из приюта взяла?

(А почему ты не спрашиваешь – ты что же, ребенка родила? Как будто знаешь, что я не могу родить, хотя никогда не говорила. Никогда. Как не говорила, что Руслан из-за этого ушел. А запах был, да, мерзкий белково-кислый запах изо рта, такой, что поцеловать нельзя. Они и не целовались, хотя он все шутил – ты же знаешь, что от этого дети не появляются? А ведь знал, он-то знал, все знал.)

– Не брала я никакого ребенка, это Сонечка, мама. Она теперь на диване спит.

Мама долго молчала, дышала в трубку.

– Анют, может, тебе к другому доктору пойти? Пойми, что в этом ничего стыдного нет, а просто ты устала, перенапряглась… о Руслане, наверное, думаешь, о том, как у вас не получилось. Расстроилась, что не родила до тридцати пяти, а ведь в этом ничего такого, сейчас, говорят, и в сорок женщины первого рожают, медицина-то на месте не стоит, может, и Катю бы сейчас спасли, кто знает… А? Как ты думаешь?

– Может, и спасли бы. Да. Никак я не думаю. Я думаю, что в сорок – это поздно.

– Да нет, я про доктора.

– Мам, я в порядке. Серьезно, в порядке. Они там грудь щупали и датчиком водили. Так что все хорошо.

– Ну и что – датчиком, когда я тебе совсем про другое.

– А я про другое не хочу. Пока, мам.

– Пока…

И мама замолчала в другом городе, а Анна повесила трубку.

Сонечка не проснулась, а только на другой бок на диване перевернулась. Большая сделалась за время разговора, длинноногая. Ноги тонкие, когда прямо взглянешь – словно у двенадцатилетки, худой, быстро выросшей. Но если чуть сбоку – то длинными остаются, но чуть собачьими, заросшими густой рыжеватой шерстью. Анна моргнула, и все пропало, только спящая Сонечка осталась.

На обед Соня доела остатки замороженного фарша, заскулила, запросила еще.

– Ну что я тебе сделаю, милая. В холодильнике больше ничего. Только сладкое, но ты ведь у нас не ешь сладкого.

Соня скулила.

– Ну тише, давай только потише? Не хватало еще, чтобы…

Анна прислушалась, но в дверь уже звонили.

И страшно открывать, но нельзя не. Уже услышали, уже всё поняли. Надо объяснить, надо объясниться, показать. Решала, что сказать, когда к двери шла, когда Соня не замолкала.

Там соседка, но не бабка, а другая – худая девушка, из квартиры справа, высокая, без косметики. В шортах и короткой маечке, переступает с ноги на ногу. В шлепках. На пальцах лак золотистый, облупившийся.

– Слушай, – говорит, – это круто, конечно, завести собаку, но она так скулит… У вас там все в порядке?

Собаку?

– В порядке. Она просто не привыкла.

– Из приюта, что ли?

– Ага.

– Ну вообще приютские, они разные бывают, да. Слушай, я немного разбираюсь… Хочешь, вместе ее на улицу выведем, посмотрим? Они иногда не очень слушаются, тогда надо…

– Мы были на улице, все отлично.

– Да? Я просто не видела… Ну ладно. Но ты мне скажи, если что, ладно? Просто я все понимаю, но мне нужно работать, а она скулит. И у меня мороз по коже, как скулит, будто бы и совсем не собака… А какая порода?

Девушка пригладила волосы, отвернулась, замерзла совсем.

Анна кивнула несколько раз, закрыла дверь и вернулась к замолчавшей Соне.

Она совсем взрослой уже сидела на диване, ноги спустила, и они на линолеум встали уверенно. Только холодно, наверное: поджимала пальчики, ежилась. Сейчас, я сейчас, забормотала Анна. Нашла тапочки – не свои, Руслана, огромные, красные, с грязными подошвами. Так и запихнула в тумбочку, стирать не стала – кто же знал, что пригодятся? Соня сунула ноги в тапочки, и почти по размеру оказались. Почти. А Руслан крупный мужчина был, высокий.

– Я сейчас еще за фаршем схожу, хорошо? Ты посидишь здесь, подождешь?

Сонечка неуловимо головой покачала.

Нет, а что ж тогда – со мной? Не знаю, можно ли тебе сейчас на улицу… Эта девушка, кажется, не ушла, стоит в коридоре, и лучше ей не видеть тебя, как думаешь? Нет, нельзя видеть. Подождешь?

Дочка качала головой, сильно раскачивалась. Потом снова завыла от голода – взрослому телу нужно много, очень много.

И зефир не ест.

И пастилу не ест.

И молочные конфеты не ест.

И клюквенное варенье.

И соленые огурцы.

И сухую заварку.

И побелку.

И антисептик.

Ничего.

Ничего.

Ничего.

Тогда Анна опустилась на колени и подставила Сонечке лицо, зажмурив глаза перед скорой болью.

Вжимаюсь в стенку, пропускаю каталку, на человека не смотрю – кажется, что я просто самозванкой сюда пришла, у меня ничего не болит, а так только, поднывает, но только это совершенно не повод для того, чтобы прийти.

Палец проколот, на нем капелька крови выступила.

Господи, я клянусь быть самой хорошей.

Обещаю сделать что-нибудь важное и прекрасное, думать о новом, о том, что может поменять все.

Я постараюсь не завидовать больше никому, а спокойно делать то, что должна.

Только, Господи, пусть я буду здорова, пусть все это пройдет хорошо.

Маленькая ранка заживает, можно уже выкинуть ватку в мусорное ведро. Пусть так будет. Теперь палец совсем не болит, и можно жить той, прежней, совсем моей жизнью, которая в последнее время изменилась. Но ватка уже в мусорном ведре.

Помню, как еще совсем недавно мечтала, что пойду в церковь, когда выздоровею, – не одна, непременно не одна; представляла, как мы встанем у иконы, которой совсем не знаем, будем думать, молиться о других и немного о себе, а кругом свечи будут гореть, отбрасывая тени. Но когда пришли, ничего не горело, словно выключили давно и позабыли, словно мы пришли в неурочное время.

Возле пристани сидит на корточках мужчина, пьет воду из маленькой детской бутылочки большими глотками, иногда вода льется на подбородок, но он не замечает. У него плачущее лицо, руки – возле сердца, прижимает его, словно успокаивает. Все плывет в солнце, в запахе алкоголя. К нему дважды при мне подходят, спрашивают – что?

– Что?

Машет рукой – проходите, не отвечает никому, но ведь видно. Жара, сердце. В полдень тридцать два градуса, и сейчас вверх ползет.

Потом кто-то жалостливый дает воду.

Каждый оставляет воду, никто не остается, на земле много бутылочек, но мужчина и одной не выпил.

Он ждет теплохода, как и мы, который отвезет в город, подальше, подальше от яблонь и бесконечных дач, профнастила резаного, участков от собственника, бурения скважин на воду, аренды велосипедов, но только теплоход плывет сорок пять минут, и никто не знает.

Потому сидит, не встает, отдыхает до объявления посадки. И только чьи-то дети заглядывают в лицо, а матери говорят – отвернись, что же ты; хотя ничего плохого, стыдного, он аккуратный, с ровной стрижкой, в опрятной светлой рубашке. Думаю, что это именно из-за плачущего лица – посмотрит-посмотрит ребенок, да сам заголосит.

Качаемся на теплоходе, и я иду среди сумок, пакетов и чужих ног – нет мужчины, словно его оставили на том берегу.

Множество шрамиков на запястье, вырезанных вдоль браслетов «Пандора» и обыкновенных бисерных фенечек, памятных еще с две тысячи девятого года, когда нарочно заходила за ними в ремесленную лавку, – потом уже стала плести сама, только шрамиков от этого меньше не сделалось. На случайно раскрывшихся страницах учебника алгебры увидела термин нигде не плотное множество и подумала, что они, наверное, у некоторых так хорошо спрятаны под курткой, высокими воротниками и длинными руками, что никто и ведать не ведает.

Выхожу из «Золотого яблока», где наблюдала за женщинами, растирала на запястье разноцветные блестки, – машина ждет, выходите, бесплатное ожидание три минуты, но успеваю за две: пройти навстречу вдоль других остановившихся машин, не споткнуться на шатких каблуках, которые надела нарочно для магазина, чтобы выглядеть уместно, сообразно, соответственно. Ныряю в душное пространство, здороваюсь, не глядя на водителя, потом только приглядываюсь – молодой парень, намного младше меня, в грязном спортивном костюме, но не как обычно носят мужчины, а почти женском, из мягкой теплой ткани.

Из колонки поет Сурганова, та самая новая странная версия песни «Корабли» – когда в припеве вторит словно бы мужской голос, не знаю чей, в ту пору уже не слушала.

Помню, как в одиннадцатом классе вслушивалась, чуть ли не плакала: почему не приходят за мной корабли, почему и я, и я их не вижу?

Парень-таксист раскачивается невидимо, улыбается в зеркало.

Хочу спросить, давно ли он такое слушает, сколько лет, был ли на концерте, вообще на каких концертах бывает, – не решаюсь; что это, в самом деле, когда никто не обязан разговаривать со мной.

И мы едем по Московскому проспекту – всегда ли это название обозначает, что я не в Москве, а в другом, непривычном городе? – поворачиваем на Мичурина, стоим на светофоре, возвращаемся на проспект снова, потому что там нельзя было развернуться, и что он думает обо мне: пахнет парфюмом, насквозь пропахла, ходит мелкими шажками, не может сделать нормальный человеческий шаг, пропустила все корабли, если они когда-нибудь и появлялись.

Размазываю помаду по запястью – нужно было взять салфетку и стереть, но не стала: все-таки идет этот винный цвет, особенно модный этой зимой.

Таблетки лизоцима под языком расползаются в белесую кашу, в месиво – ни проглотить, ни выплюнуть: сплюнешь – так точно не поможет, не уберет кроваво-палевых точек с миндалин, розовых жилок с задней стенки горла. А проглотишь, так и смотреть не захочется на поздний мартовский снег. Снег второй половины марта – кто-то говорил, писал стихотворение, ты не помнишь кто.

Не о том скорблю.

Не о том горишь, тоскуешь.

Нет, все на самом деле хорошо, хоть и от холода собралось в горле – грязь, слизь, склизкое больное прошлое.

Это просто соль второй октавы, всего лишь соль второй, неужели так сложно? Помнишь: нужно провалить глубоко в грудь, в живот, почувствовать ее низко, всем женским своим ощутить.

Ветер вошел глубоко в горло, остался.

Он входил глубоко в горло, не двигался, не чувствовал, когда задыхалась, не могла больше, но он был долго, был соленым, вязким, тягучим. Точно рыба остается во рту, а там умирает, потом в ванной долго вынимаешь пальцами изо рта чешуйки, серое испортившееся мясо, и как быстро испортившееся – за два года? Не может быть, чтобы так быстро. Но все удивляются, спрашивают: а ты точно уверена? точно? Но она не была уверена, а только царапала чешуя.

Потом в горле больное, не понимала – одно или другое? Любовь или ангина? Никак не откашливается соль второй октавы, белая соль на мартовский снег.

Сканер пищит громко под высокими сводами. Взять две книги, положить в тележку, потом подъехать к другой ячейке, положить три. Иногда больше, но все написано, об этом не приходится думать, когда руки помнят, когда глаза определяют.

Иногда пытаешься услышать и назвать ноту – никогда не было абсолютного слуха, ничего похожего, но ведь так приятно представить, что можешь, что ничего за время безголосное не утратила.

Отчего безголосное?

Вадим сразу сказал – как хочешь, где хочешь, но не в квартире, нет, тут же соседи, они непременно подумают, что ты, как это, певица, что ничего собой не представляешь.

Ну и что ты думаешь делать, спрашивает он, ты же не просто так сюда приехала? Чего хотела?

Я хотела настоящей жизни, чтобы руки чувствовать, хотела поработать на этом твоем складе, ты же начальником здесь, возьмешь?

Чувствовать руки, он думает, не восстает, кивает. Ну иди. Устройся на любую работу по объявлению, на самую неквалифицированную. Что там обычно делают? Листовки у метро раздают? Почему обязательно сюда, почему ко мне? Чтобы еще сильнее глаза друг другу намозолить – и без того ведь видимся вечерами. Достали уже, а хоть здесь покой.

Как так – достали? Ты не говорил.

Слезы застыли, не потекли.

Не о том скорблю. Сейчас совсем все равно, что он говорит. И глаза некрасивые, а раньше были.

Не знаю, куда тебе еще идти.

И она позвонила, и она сказала, притворилась сильной, оделась нарочно непривычно – в джинсы и самую простую черную футболку, хотя в жизни не терпела черного, всегда выбирала из висящих на вешалке белое и красное, другое пропускала.

Вадим смотрит: ты тяжести-то поднимать сможешь? Не скажешь потом, что ребенка из-за этого родить не сможешь, как вы все говорите? Женщинам запретил бы вовсе в таких местах работать. Вот что ты тут будешь делать?

Видите?

Она показывает руки, а там ногти нарочно обломанные, с потеками-остатками красного лака. Это ты что с собой сделала, он еще спросил, почему нельзя было просто смыть, просто сделать аккуратно и незаметно, без дурацкой рисовки?

И Вадим смотрит на обломанные ногти, медленно кивает. Хорошо, считай, что принята. Ты не пьешь же? Это смеется так. Знает, что пьет, конечно, но только изредка, не так, чтобы не проснуться утром. Хотя она иногда представляла, что не просыпается, – что тогда?

Первого марта – первый рабочий день, белесые таблетки побаливают в горле. Она в черной толстовке, молния слишком близко подступает к горлу, тошнит.

Тошнит?..

Она посчитала, потом не смогла посчитать.

Неделя, две?..

И всякий раз, возвращаясь домой с работы, хочет купить тест, но один раз аптека оказывается закрытой, в другую ей и самой не хочется заходить из-за слишком яркого и неестественного света, который почти наверняка лишит сна. И на фонари-то старалась не смотреть, а тут – дневные лампы, прозрачные плафоны.

Ну так что?

Сколько недель?

Просто нервы. Поэтому пропали, не может быть иначе.

Может, эти чешуйки как-то прошли, затекли через горло?

Но от чешуек разве может быть?

Читала, слышала от женщин, что все может быть, что нужно всегда быть аккуратной и внимательной, потому что мужчине все равно, потому что не он будет с тобой, а ты будешь всегда с собой, и будешь болеть, и будешь кровить, и будешь кричать, и немигающие лампы вокруг операционного гинекологического кресла посмотрят в твои глаза.

Ну так что, говорит он, как работа? И что с твоим лицом?

А это просто темно там, так тени легли.

Тени легли и остались.

Ветер вышел, оставив впечатление.

Тошнит.

От света, от темноты.

И тогда она наклоняется и поднимает сразу всю пачку, штук двадцать, наверное, она так и не приноровилась запомнить, но почему-то поднимать очень легко, точно в руках появилась злая особая сила. И наверх подняла, и не сразу положила на тележку, а задержала с собой, возле себя в воздухе.

И вдруг ветер закончился, а началась боль.

Она выплевывает лизоцим на бетонный пол, на котором еще недавно сидела, отдыхала.

Не о том скорблю.

А о чем?

Рыбьи чешуйки проросли внутри, чем-то сделались.

А это чья кровь на полу?

Это моя?..

Боль внизу живота вспыхнула остро, залила все, всю, голос и память.

И вот уже Вадим бежит, и еще кто-то бежит, а она – опрокинутая на пол, неправильная и перевернутая, вокруг белое и кровавое, бело-красно-белое.

Так лежали рядом с нерожденным ребенком, неслышно баюкая друг друга.

На вопрос врача о самочувствии утром моя соседка отвечает – хорошо, даже сон снился. Какой сон, спрашивает врач; она не помнит – просто, говорит, сон. До того нам совсем ничего не снилось, ни капельки. Это значило, что мы выздоравливаем, что мы уже не так сосредоточены на этом своем; а другая соседка даже впервые съела положенную ей порцию каши, уже и без того словно для ребенка.

bad_diаna в чате

join now

Кажется, так выглядит со стороны.

Я сама никогда не смотрела.

Нет, вру – один раз пялилась двадцать минут на томную бабу в кружевном белье цвета шампань, так она даже трусы не сняла. А я-то хотела понять, когда нужно, ну то есть если ты сидишь дольше двадцати минут – непременно ли надо снимать? Так и не поняла. Вообще да. Никто не станет долго смотреть, если не снимешь трусы.

На самой всегда – хлопковое белье с рисунком, потому как играю школьницу. Ну, типа, всем ясно, что мне больше восемнадцати, иначе быстро бы, мигом прилетело по первое число. Будто бы. Самой про себя фантазировать всякое приятно, а иногда вообще пофиг. Хлопковое так хлопковое, сорок второго размера. Или даже сорокового. Кости такие. Конституция. Когда в восьмом классе впервые повели всех девчонок из класса к детскому гинекологу, то смотрели не на кресле, а на кушетке, просили колени развести: унизительно, но не страшно. И тогда врач, нависнув надо мной, заправив за воротничок халата обесцвеченный тонюсенький хвостик, сказала: «Как ты рожать будешь с такими бедрами?»

Больше ничего не сказала. А я все думала потом – узкие или широкие, что не так? И разве виновата, что такие, какие?

Зато сейчас вру сколько угодно, не палят.

Учусь в одиннадцатом классе, да. Раньше врала про десятый, потом решила не борщить.

О, такая маленькая, а давно этим занимаешься?

Недавно, это мой третий стрим всего.

А зачем ты это делаешь? Все же тебе надо учиться? Или как?

Мне нравится знакомиться с новыми людьми из разных стран, практиковаться в языках.

Но он уже успел заметить мой плохой английский – стал допытываться, из какой страны. Польша? Румыния? Ох, да отстань ты. Какая тебе разница вообще? В кадре и нет ничего такого, только я.

Это мой первый раз был, не второй и не третий – об этом тоже врать пришлось, чтобы не смеялся. Хотя девчонки в тематических чатах говорили, что после первого раза могут пойти с тобой в приват просто потому, что это твой первый раз, тебя никто не видел еще. Но тот чувак не пошел. И хрен с ним, сама не больно хотела.

Сегодня другая.

Я сажусь в кресло, не раздвигаю пока колени – пусть не каждый видит хлопчатобумажные трусики, а только те, кого позову. Сегодняшний стрим уже не считаю, он, наверное, пятидесятый. Но я – всегда я, к этому привыкли: прозрачная розовая помада, короткая маечка с мультяшным персонажем (не знаю даже откуда, не смотрю такое давно).

bad_diаna в чате

Всем здравствуйте. Посижу, музыку послушаю. Минут через двадцать, если никого не будет, подниму маечку, тогда прибегут. У меня маленькая грудь, я самая мелкосисечная еще со школы, но теперь ничего не скажут. Теперь всем даже прикольно такое.

Так сижу, и не скучно с собой.

Но вскоре появляется тот самый мужик, что вечно тусуется в общем чате и дрочит, а сам в приват не идет, хоть я и зазываю всякий раз. Но давно поняла – этого не дозовешься, он из этих, из жмотов. Или жена есть, детишки – и он думает, что стыдно от них отнимать.

А перед девчонкой бесплатно дрочить – не стыдно.

Смешные, я не могу.

Но он давно меня смотрит, я бы даже бесплатно позвала, из жалости. Он ничего, прикольный. Только нельзя бесплатно.

А сейчас смотрю – приглашение, от него. Хорошо, пусть так и будет. Не за так хотя бы майку снимать стану.

В привате он присылает запрос на включение камеры – да включай ты, включай. Чего я там не видела.

Экран загорается, а он не очень старый – лет тридцати пяти, только волосы негустые и живот под белой футболкой. Пишет быстро, у меня загорается:

hey!

could you just watch?

do not say anything.

Да ладно, блин. Давай, доставай своего дружка. Посмотрю, чего уж там. Но я вежливо отвечаю, улыбаюсь даже, всматриваюсь в него. Он симпатичный даже немного, этот мужик, с гладкой белой кожей. Еще обычно у них там освещение адское, изжелта-зеленоватое, а тут ничего.

Он потом нагибается, достает что-то – сначала и не страшно, не поняла.

У него в руках игрушечный пистолет – у меня в детстве был такой, папа вместо кукол вечно норовил подарить что-то мальчишеское, веселое, потому и танки железные, и дартс, и пистолеты, стреляющие маленькими пластиковыми пульками. Если в живот попадет – больно станет, но отчего-то (может, именно и для боли той) я несколько раз пробовала стрелять в себя, всякий раз живой выходила. Где этот пистолет валяется сейчас – у родителей?

И вот он стреляет в свой живот под футболкой из игрушечного пистолета, но только маленькая пластмассовая пулька отчего-то делается оглушительно громкой, невозможно страшной, ее звук перегружает его микрофон, он будто лопается и шипит, потом снова начинает работать, когда пулька смолкает. Но только там тишина теперь.

И я сижу на стуле, застеленном розовой пушистой накидкой, и у меня живот болит от пластмассовой пульки, сильно болит, но ничего не будет, даже синяка, никто не пожалеет, не подует; жду, что вот сейчас к нему прибегут дети, но никто не бежит, а мне что делать, в полицию звонить? – но я даже не знаю, из какой он страны, из какого города.

what happened?

Бля бля я не знаю как это будет по-английски как мне это написать

ЧЕРТ!

ЧТО ЭТО С ТОБОЙ? ЧЕРТ!

Печатаю, а руки дрожат, как сволочи.

Он почти соскальзывает с кресла, и вижу что-то темное, красное, страшное на его белой футболке.

Я хочу закончить стрим, но не могу заставить себя приподняться, протянуть руку – словно и меня задело, словно я, как и он, могу теперь только сползать вниз. И я сползаю, и больше не вижу ничего.

Потом несколько дней ходила, все футболку поднимала, на живот свой смотрела, проверяла, затянулась ли рана.

Обнаженная стояла под розовым фильтром.

Фотограф нарочно заранее наклеил на лампу пленку цвета фуксии, отчего тело на фотографиях будет прохладным, нежным.

Обнаженная думала, что за ними наблюдают, но не могла найти взглядом камеру. Но она должна быть. Поэтому девушка не убирала рук с лона, хотя фотограф просил дважды.

– Слушай, мы тут ломаться будем? Или как? – он опустил фотоаппарат, смотрел прямо на нее. Розовый свет не режет глаза, скорее расслабляет, успокаивает, но она не хотела успокаиваться.

Фотограф вспоминал ее имя, хотел, чтобы подходящее сорвалось с языка, – Леночка, девочка, ведь мы же договорились, я же и студию оплатил, ты мне ни копейки не заплатишь, знаю, сама же спросила, мол, снимаю ли tfp, а я ответил – да, только мне сейчас интересно ню, ты сказала, что вообще-то никогда раньше, но обязательно подумаешь.

Фотограф думал, что она не придет.

Опусти руки, блин, хватит.

А, нет, не Леночка. Марина? Да, Марина. Пусть будет Марина.

– Мариночка, – он начинает снова, ласково, – ты же понимаешь, что я не мужчина здесь, я вообще никто, меня нет, а мы собрались сделать хорошие снимки, а они не выйдут хорошими, если ты будешь такой зажатой. Ты же писала мне – раскрепощенная, подвижная, легкая? Где же твоя легкость? Куда это все испарилось? Давай, становись, раскрепощайся, расслабляйся, вот так… Давай, отпускай, время не резиновое, не век же я так буду стоять; руки. Что руки? Руки уже снимал. Меня руки твои не так сильно интересуют.

Они синюшные вышли, холодновато в студии, нужно было тепловую пушку попросить. Но всего три часа, и сорок минут она красилась у гримировального столика, хотя фотограф просил, чтобы заранее. Но хорошо, пусть бы красилась: но покажи уже это чертово лоно что ж я по-твоему никогда не видел женской промежности вряд ли она у тебя отличается от других ну может быть клитор слишком выступающий или волосы но вообще-то перед фотосессией ты наверняка все там выбрила так что скорее всего не волосы а ранки и маленькие гнойники от вросших волосков это все не страшно я все обработаю будет гладкая кожа ну может не гладкая но хорошая вполне себе кожа как у всех женщин которых я видел я видел немало можешь поверить нет не в этом плане мне не так интересно с ними спать как…

– Ты стесняешься, что ли?

– На меня до сих пор никто, – еле слышно.

– Что?

– Никто так не смотрел.

– А муж у тебя есть, Марина? Что, и он не смотрел?

Обнаженная покачала головой.

– Но тут совсем не как с мужем. Ты же это понимаешь? Не знаю даже – тебя вот в школе в Пушкинский музей водили? Помнишь? Да помнишь ты все, где между белых статуй ходишь, там и мужики, и бабы – все в одних залах, только успевай разглядывать? Так вот, они закрываются, да, рукой или краешком какой-нибудь тряпки, драпировкой, но кажется, что они в любой момент могут убрать руки, побежать куда-нибудь, начать танцевать, ты это чувствуешь? Понимаешь?

Обнаженная не отвечала, и тогда фотограф подошел и оторвал ее руки силой.

Обнаженная вздрогнула, а руки вдруг отделились от тела и осыпались гипсовыми белыми осколками на пол.

Я дважды звонил с утра, он не отвечал.

Двадцать тысяч за квартиру лежали на тумбочке в прихожей, сверху стикер – с суммой, меняющейся каждый месяц: это я считал воду и газ. Он никогда не пересчитывал, верил; так только, болтал о ерунде. Вроде и говорили все, что я дешевле квартиру найти могу, все же не центр, темно кругом после заката, фонари разбитые, и не ремонтирует никто, по вечерам выходят мужики без маек, садятся на лавочки, пьют «Жигулевское» из бутылок, а днем – то же «Жигулевское», только из маленьких жестяных банок; вроде так приличнее выходит.

Уже два года каждый месяц Николай приходил за квартплатой: минута в минуту, ровно, не задерживаясь, в руках такое же пиво, как у всех, но сам пивом не пах, наверное, открывал только потом, когда выходил от меня и вызывал лифт. Никогда не шел пешком с третьего этажа, а мне бы терпения не хватило ждать на площадке просто так.

Я позвонил еще два раза после обеда, но он опять не ответил.

Деньги лежали на тумбочке, но нельзя оставить до завтра, я просто не мог представить себе, что уйду на работу и оставлю просто так, совсем близко к тоненькой стене между моей прихожей и общим тамбуром, тут и дверь железная, но ненадежная, а вообще страшно: вот приду вечером, а деньги лежат, словно бы напоминают, что это я опоздал, что это я здесь временно, что в любой момент попросить могут. Попросить. Это мама всегда так говорит. Николай бы не попросил, а мялся-мялся у входа, заикался, рассматривал углы, пока я бы наконец напрямик не спросил. Что, пора, я бы спросил. Первый.

Он пришел в десять тридцать пять, встал в прихожей, смотрел.

– Что, – говорю, – что-то случилось?

У нас никакого договора не было, ничего. Поэтому я каждый раз был готов, даже иногда боялся новые рубашки в шкафу развешивать, потому что вроде как все ненадолго.

– Да вот, – говорит, – мама лежит.

– Как так – лежит?

– Да вот, лежмя лежит.

– Давно?

– Четыре, бля, месяца, – а сам в угол смотрит.

– И что значит?

– Что значит?

Николай вдруг поднимает голову, но не смотрит на меня.

– Ну не могу я, бля, понимаешь. Она пахнет, бля, хотя я нанял эту, как ее, ну, нянечку, типа, чтобы ходила, мыла там, убирала. Но она пахнет, понимаешь, и…

– Сиделку. Я понимаю.

– И…

Я понимаю.

– А мне на работу надо, там смотрят и не спрашивают – что от тебя так воняет? – нет, не спрашивают, а просто смотрят. Но все ж ясно…

– Когда?

– Не, ну ты, – теперь шарит взглядом по лицу, ищет глаза, – ты не думай, ты живи сегодня, завтра, выходные, но только потом – понимаешь, никто ведь не спросит на работе: а почему это, Коляныч, от тебя пахнет? А никто не спросит, бля, что у тебя, бля, мать не лежит еще? Она ведь старенькая у тебя, бля. А я такой – лежит, да. Никому не скажу.

– Хорошо, я съеду завтра.

– Не, ты не думай. Не думаешь, что я… нет?

– Нет. Вот деньги за месяц.

– Ну ты че? Деньги. Вот еще, с тебя деньги брать, когда я такое…

– Я же прожил этот месяц, все правильно. Бери.

Он запихивает деньги во внутренний карман, не пересчитывая. Хочет еще сказать, но оглядывается и выходит.

Ночью я складываю в чемодан книги и рубашки, а утром выхожу под желтоватые октябрьские деревья.

Пожилая женщина смотрела через забор детского сада, где ворона прыгала в траве, шебуршила. Да ты не прячь, каркуша, кушай спокойно, пробормотала женщина словно бы про себя, и я замерла от нежного, колотившегося. А как ее зовут, спрашиваю, неужели на самом деле Каркуша? Женщина спокойно смотрит, точно ожидая меня, – на самом деле должны быть знакомы уже давно, потому что она из второго подъезда, а я – из девятого, совсем близко, но я не подходила.

Нет, не Каркушей, конечно, это я так, ласково – мол, каркуша ты мой хороший, никто не отнимет, никто не отберет. Хотя тут много ворон, возле детского сада особенно. И зимой, не знаю, откуда они берутся.

Я хочу ей сказать, что вороны разоряют соловьиные гнезда, но, глядя на ее спокойное и радостное лицо, не решаюсь.

– А почему вы кормите именно эту, если их много?

– Бог его знает, девочка, – отвечает с той же лаской, – и другим перепадает, а как же. А про эту мне все кажется, что это муж мой прилетает. Почему решила, что муж? – а по повадкам, он, знаешь, такой тоже аккуратный был, даже брезгливый, посуду сам мыл, потому что я, видите ли, не так тщательно каждую-то приставшую крошку отскабливала. Ну точно он, один в один. В пятьдесят три года умер, рано. Потому и приношу молочные сосиски, пюре иногда тоже в пакетике, а то он очень любил.

Хочу сразу отвернуться, развернуться и пойти к девятому подъезду, потому что осенний близящийся холодок пополз по коже, нет, я не хочу ничего похожего чувствовать, а к старухе каждый день прилетает муж в облике вороны, хотела бы, чтобы так и со мною сделалось?

Да, хотела бы. Пусть хотя бы так.

– А иногда он не прилетает, – продолжает женщина, – и тогда я просто молюсь, ну, просто чтобы с ним все в порядке было, ну, на свалках, на помойках возле детских садов, на деревьях. Так и молюсь: Господи, сделай так, чтобы с ним все было в порядке, когда он сидит на дереве.

Господи, сохрани его среди всех деревьев.

Почти налетаю на старуху на узкой заснеженной дорожке вдоль подъезда, но она не обращает внимания, зовет кого-то – Гоша, Гоша! И смотрит куда-то, я тоже поворачиваюсь, ожидая, что кто-то прибежит – наверное, собака, черный косматый пуделек с нестриженой челкой. Но пуста аллея под голыми деревьями возле детского сада, из которого сейчас, в восемь вечера, уже все ушли. Может быть, осталась воспитательница последней, замешкалась; охранник никуда не уйдет, достанет из тумбочки сахар в стеклянной банке и чайные пакетики.

Но старуха не унимается: Гоша, Гоша! – и я обхожу ее, и снежно-грязная крупа из-под ног разлетается, брызжет: на мои темные джинсы, на ее длинную юбку и коричневые колготки, или что там, не разглядеть. Извините, бормочу, извините, я не; я ничего не хотела плохого, а только Гошу увидеть, когда он побежит, когда он понесется, когда он предстанет; когда поставит лапы, пачкая старухино пальто.

И уже возле подъезда оглядываюсь, нашаривая ключи в порванном кармане – куда-то далеко провалились и неудобно, но никогда не зашиваю дырки в карманах, все надеюсь, что зима быстрее пройдет, – никого, а все зовет.

Потом с балкона еще нарочно выглянула – нет, никого.

Два года она не пробовала, никого не ела из животных, кожу животных не носила, ничего не брала, что они дают, – ни яиц, ни молока, ни меда. Все думала, что перестанут сниться, перестанут подходить и пугать, лапы класть на колени, в лицо заглядывать и царапать, царапать. Но они не успокаивались.

Тогда она купила пакет обезжиренного молока и сосиски в вакуумной упаковке, села перед телевизором, приготовилась есть. На вкус чувствовала хорошее, не считала себя виноватой.

Яблоко кислое, ты кривишься и сплевываешь в траву. Бросаешь и недоеденное – за невысокий деревянный забор, где гниющих фруктов теперь множество накопилось. Они плохо падают, все больше рвут прохожие, швыряют. Раньше бы подумала, что съедают маленькие дети, уличные мальчишки, которые в рот все тянут, но теперь нет – слишком привыкли ко вкусу сладких жевательных конфет на языке, даже те, что живут здесь, ночуют в необогретых деревянных домах.

Жалко, ты, расстроенный, ходишь вдоль заборчика, тебе хочется прошлого, вот того яблочного забытого вкуса, странно – такие крупные.

А еще кошек целый двор.

Мы и не за яблоками вовсе приходим, не просто так забредаем – все знаем, молчим. Два года не решаемся завести никого, хотя с детства привыкли – у тебя кот, у меня кот, который потом умер, а родители завели другого, который до сих пор. И здесь просто смотрим, опускаемся на корточки, гладим. И если я спрашиваю – когда? – то ты отвечаешь, что, по-твоему, это жестоко, просто жестоко. У нас маленькая квартирка на девятом этаже, но кот туда точно поместится. Или, не знаю – мы могли бы тогда вечерами больше разговаривать, садиться рядом.

Глажу маленькую беременную кошку, она ласковая привычно – трется о руки, не хочет отходить. Живот выпирает заметно, поэтому она не по-кошачьи неловкая, неуклюжая.

Аня, ты говоришь. Поднимаю голову: кто-то смотрит.

У подъезда стоит старуха с фиолетовой головой, всматривается в нас, щурится.

– Здравствуйте, – ты всегда обращаешься первым, вежливо, заговаривая им зубы, словно бы мы не имеем права здесь находиться, – как у вас тут…

Ты хочешь сказать – красиво, но: обветшалый деревянный забор, запах фруктовой гнили, выброшенных книг, заготовленных на зиму консервированных овощей. Только яблоня и красива по-настоящему, но ты уже спиной повернулся.

– Я смотрю, вам мои кошки нравятся, – говорит старуха.

У нее спокойный голос, рада нам.

– Да, они такие…

Ты хочешь сказать.

– Я к вам сейчас еще одну выпущу, подождите.

Скрывается за дверью, не закрывает. Она легонько отходит от дверного проема из-за ветра – несильного, но настойчивого.

Надо уйти, но невежливо – вроде как нас позвали к чему-то, чему-то сделали свидетелями, будто она ушла за чаем.

Из подъезда выбегает огромная белая собака с розовыми глазами, розовой кожей возле пасти, белыми мокрыми зубами – и я первая кричу, мне первой больно, а еще их всегда боялась, именно я, и выходит, что сама виновата.

Что мы вам сделали, хочу крикнуть.

Это что у вас, это кто…

Ты успеваешь сказать.

Бежим, хватаем друг друга за грязные окровавленные руки, уже под аркой ты оступаешься и почти падаешь, и целую секунду решаю, смогла бы я остаться и умереть вместе с тобой; и когда понимаю, что нет, ты выравниваешь корпус, сжимаешь крепче руку и тащишь за собой – на улицу, прочь, прочь.

Долго смываем кровь в туалете травмпункта, стараясь в зеркале не встречаться глазами. Хорошо нам, что никогда никого не будет – ни собак, ни кошек, ни детей.

Потому что была из тех, кому мерещились тигры и звери, кто всматривался в светлеющий потолок, прислушивался к начинающимся трамваям; и знала, что вот подступает утро, уже нестрашное утро, и проваливалась в сон; а потом удивлялись, отчего днем спит, отчего постоянно днем спит. Возили на обследования, выписывали, ставили. Один раз оставили в темной комнате с присосками на голове – приказывали: моргай/не моргай, прямо сиди.

Они искали что-то в моей голове, но не нашли. Потом перестала вздрагивать, проситься в родительскую кровать, а ведь большая уже была, стыдно. И до сих пор помню страшный момент, когда в деревне надо было ночью идти в туалет – в нежилое темное помещение по лестнице, а справа сеновал, в котором вечно кто-то скребся. Надо было успеть пробежать быстро, чтобы не испугаться.

Мне до сих пор кажется, что в том старом доме кто-то жил на чердаке, и хотя я сейчас могу просто сесть на автобус, вернуться и проверить – не проверяю, не делаю. Как будто дом теперь ему принадлежит и принадлежал, а мне ничего не досталось.

Квантовая запутанность – это связь фотонов за пределами любых известных взаимоотношений. Если бы я писала текст для популярной песни, то в ней обязательно было бы: мы с тобой запутались, как фотоны, у меня болит сердце, когда у тебя болит, что-то такое, только еще нужно зарифмовать. Но я не пишу песен, поэтому оставляю просто так – без смысла и без цели. Мы как трепетные птицы. Мы как спутанные фотоны. Я бы очень долго могла так продолжать.

На расстоянии в тысячу километров чувствую тепло твоей руки, сжимавшей на вокзале мою вечно замерзшую.

Он тяжело дышал ночью. Маша хотела подняться, выйти в трусиках и футболке, спросить – что случилось, не плачешь ли, но он почти наверняка не плакал или сказал у меня все хорошо, иди спать, но спать бы она все равно не смогла. Потому не спала просто так, думала о наволочке, которая слишком пахнет лаком для волос, всеми укладочными средствами, которые ленилась после концерта смывать. Надо постирать. Надо тут все вычистить, чтобы и духу Маши не было.

А он тяжело дышал.

Ей казалось, что у него:

астма

бронхит

пневмония

потому что иначе зачем так дышать, он не курил, ничего такого. Все дышал и дышал, не давал уснуть – или она себе не давала, потому что думала о прошедшем концерте, на котором сбилась на третьем такте, не то чтобы сбилась, но была неуверенной, вдохнула невпопад, а там и остальное посыпалось. Хлопали, конечно, но ей казалось, что из жалости больше. И преподавательница ничего не сказала, кивнула в утешение – ничего, ты, Машенька, еще выправишься, мы сколько с тобой занимаемся, год? Вот и ничего страшного, нечего расстраиваться. Еще так запоешь, что все закачаются, и этот твой, что в первом ряду сидел. Хотя ему, кажется, и так нравится.

Но вот что все-таки случилось, почему вместо

Желанный мой, приди же

скорей, желанный мой

вышла какая-то ерунда, даже не вспомнить точно, что именно. Не сорвалась, а именно вдохнула неловко – слишком глубоко, что ли. И там глубоко что-то обозначилось и затрепетало. Потом отдышалась, попила теплой водички из чайника, допела программу. И ведь нарочно арию первой поставила, чтобы не устать. А вышло так, что и романсы так себе прозвучали, хотя в классе получались.

Что же он плачет тогда, раз все понравилось?

И сама видела – улыбался, цветы подарил, белые хризантемы, вон в вазе стоят без воды, позабыла налить, а наутро пожалеет, увидев желтоватую кайму. Хоть выбрасывай, раз высохли, нельзя дома вянущие цветы держать: сама увянешь, а ей еще петь, говорить.

Ей казалось, что у него:

астма

бронхит

пневмония

пневмоторакс

хотя даже не знала, вызывает ли это последнее, страшное, кашель, – должно вызывать, это же дыхание, легкие, внутренности.

Хотела погуглить, но телефон на зарядке лежал далеко.

Но он все дышал, не прекращал – и тогда она встала, ощутила холод пола, не стала тапочки искать, а проскользнула в коридор, прислушалась, легко зачем-то постучала и приоткрыла дверь в его комнату, а он там не дышал и не кричал, спал спокойно, разве что одеяло сбросил, разметался на кровати. Но в его кабинете тихо, а больше в квартире никого.

Пневмоторакс, подумала она.

Вдруг резко закружилась голова.

Ночью царапают руки животные, дикие и домашние: мыши, крысы, кошки.

Маленькие собачки, которых никто не боится.

Большие собаки почти не снятся.

Мыши уходят в землю.

Крысы спускаются в подвалы.

Кошки скрываются за гаражами.

Собачек хозяйки берут на руки, успокаивают.

Больших собак даже во сне стараюсь не видеть. Наяву не боюсь, они всё мимо проскальзывают. Доберманы. Ризеншнауцеры. Золотистые ретриверы. Все бегают за палками, за кольцами, оставляют следы в рыхлом снегу, на черных листьях. Иногда бывает так, что я стараюсь не наступать на следы на снегу. Успокаиваю себя, если все же нужно, – ведь везде они, следы, на асфальте и на земле, просто не видишь. Всё в следах, всё, весь мир. Однажды зашла в реку и не смогла ступить на берег, потому что там все в следах было – в птичьих, в собачьих; а босоножки далеко остались. Потом осмелела, но все равно под ноги смотрела, перепрыгивала, если нужно. Смешно выглядела, наверное.

Просыпалась и рассматривала руки – нет, никаких следов, никто не царапал, чистая белая рука, а все приснилось. И так радовалась, что приснилось. И потом в течение дня нет-нет да и посматривала – не появились ли точечки какие, полосочки. Ничего не появлялось, и я ходила спокойно, забывала обо всем, разве что изредка на приеме у терапевта жаловалась – мол, сплю плохо, а так терплю. Терапевт выписывала мелатонин, но я не принимала – с детства боялась таблеток, думала, что однажды обязательно появится такая, от какой задохнусь. И я задыхалась от страха, от бессонницы. А когда все-таки засыпала, они появлялись.

Мыши.

Лисы.

Кошки.

Про животных терапевту не рассказывала, боялась, что в психушку пошлет. Но только даже в психушке не смогут прогнать животных из моих снов, не скажут им, чтобы больше не приходили, нет никакого брысь им. И сама во сне не знаю такого слова.

В десять лет меня укусила за палец маленькая белая собачка, не собачка даже – щенок, и я совсем не испугалась, а пошла домой, смыла под краном кровь, даже не мазала ничем, потому что быстро перестало кровоточить. А когда мама домой пришла и спросила, почему раковина вся в бурых разводах, показала. И, порадовать думая, прибавила, что совсем не больно было, что потерпела, не закричала. А мама как услышала – не посмотрела даже на ранку, не подула, не пожалела. Собирайся, сказала, быстро. В травмпункт пойдем.

Что за собака, чья?..

Я стала плакать, я не знала, чья собака; но травмпункт – так страшно прозвучало, высветило какие-то другие воспоминания: как рука нестерпимо болит и как какой-то дядя делает еще больнее.

Что за собака? Бездомная?

Спросила в травмпункте. И не дядя совсем, а девушка. Мама кивнула. Я молчала, не знала ничего про собаку, но она чистенькая была, беленькая; все повторяла. Девушка меня не слушала. Велела маме расписаться, а мне в соседнюю комнату пойти, где медсестра укол сделает. В десять лет уколов не боялась, смело пошла, села на кушетку.

Медсестра сказала, что у меня ручка тоненькая и чтобы я никогда к чужим животным не подходила – ни к собакам, ни к кошкам; а если лису увижу – то чтобы бежала, кричала, говорила взрослым. Потому что лисы только бешеные близко к людям подходят, нечего им здесь делать. Глупые дети подходят к лисам, и те их кусают. А потом дети умирают.

Но потом видела лис, собак, кошек: когда закрывала глаза, они все становились, возникали.

Если будет болеть, ничего страшного, сказала медсестра. Не станешь больше ерундой заниматься.

Не болело.

Мам, я спрашивала, что сделала плохого? Теперь нельзя гладить и кормить кошек, собак? Ты же сама кормишь, вон у подъезда вечно сухой корм лежит, размокший от снега. Это же ты. Всегда знала, что ты, больше никого жалостливого нет, только на работу ходят. А ты покупаешь. Я видела.

Ничего ты не видела.

И больше о том с ней не говорили. Они с папой все время ругались из-за того, что мама больше животных любит, вечно кого-нибудь с улицы притаскивает, грязного, лишайного, а нам тут дышать этим. Мерзость.

У той беленькой собачки совсем никакого лишая не было, никакой мерзости.

Через десять лет стали сниться животные – мыши, ласки, хорьки, куницы, собаки, кошки. Они царапали руки, играя, не со злости, но каждую царапину я разглядывала – вот что с ней теперь делать? нужно ли снова идти в кабинет, где медсестра сделает укол? нужно ли говорить маме, хотя они с отцом так и не развелись тогда?

Утром на мне ни царапинки.

Но я все равно боюсь, что когда-нибудь проснусь с настоящей ранкой.

Тогда нужно будет бежать, кричать взрослым – я увидела лису, бегущую по парку, сделайте что-нибудь.

Показалось сегодня, что к нам вернулись ласточки, что летом уже оглушительно кричали, выводили птенцов, а потом стихли и улетели. А сегодня они снова под балконом в декабре – будто знали, что я давно приготовила им кров.

На балконе стоит от прошлых хозяев большой железный шкаф – он всегда закрыт, внутри ничего, и не нужен нам, но разве вынесешь: огромный, совершенно неподъемный. Но только открываю раз в несколько дней, выпускаю ласточек, забравшихся внутрь. Ни щелочки, ни окошка – верю, что они как-то сами собой заводятся там, рождаясь прямиком в смерть.

Добрый день, дорогие друзья

Цветочек или солнышко – нет, все-таки солнышко, потому что она такая расположенная ко всем, радостная. Здравствуйте, я Алла Владимировна, вот так по отчеству сразу представилась, будто старше намного.

Проснулась в смятой разворошенной постели в квартире любовника, да, я уже пятый раз здесь, все считала, и это считалось пятой изменой (или пятым разом одной измены, не определюсь, никак не решу, может быть, изменой считается только секс с проникновением, но не то, что происходило несколько часов назад? наверняка да, и тогда это никакой раз). Твоя мама, в квартире которой до сих пор жила, хотя и не стоило, по всем хорошим и человеческим – не стоило, просила – Саш, покорми кошек, пожалуйста, буду на даче, только на следующий день приеду, днем или к вечеру. А я уехала к любовнику, забыла про кошек. В слезах беру телефон, звоню твоей маме, говорю – простите меня, но как могла; сейчас я вернусь тогда, уеду от любовника, вызову такси, хотя с «Авиамоторной» в Люберцы не ближний свет. Твоя мама ответила – брось, не умрут ведь до завтра, а вода есть, я доверху миски наполнила. И я ждала такого ответа, надеялась – потому что на самом деле не хотела ночью вызывать такси, это ведь, наверное, в тысячу встанет. И что самое плохое – я совершенно, совершенно не хотела вставать с теплой разворошенной постели, пахнущей человеческой кожей, кремом после бритья, седеющими волосами и всем взрослым обрюзгшим телом моего любовника, поэтому успокоила себя внутри – не умрут, конечно же, не умрут, до завтра дотерпят; а утром первым делом, и ведь не факт даже, что они утреннюю порцию корма съели, ведь наверняка твоя мама насыпала, собираясь на дачу.

Черный кот вечно укладывался между нами; почему-то перед ним было особенно стыдно.

Через пять лет позвонила тебе и спросила, как там эти коты: оказалось, что пожилая кошечка умерла, почки больные были, а я и не знала; но черный кот, что укладывался между нами, живет; ничего.

Она рассматривает мою кожу – это что за веснушки, что за родинки, шрамы? Такое жившее, живое тело, что много приняло в себя, сделало своим, изменилось за пятьдесят лет. Ниже спускается – ой, а такое разве бывает? И больно, и не скажешь ничего. Сама белая, новая. И родинка только одна – на пояснице, под джинсами. Десять лет назад она бы всем ее ненароком показывала, но теперь все брюки с высокой талией носят, поэтому – только мне.

Ее отцу пятьдесят два. Она говорит, что хочет учить детей литературе, но сама знает мало – только школьное, только то, что даже я помню. Горький там, а Чернышевского уже не знает совсем. Впрочем, что-то и рассказать может – я прошу иногда, если скучно, хотя и скучаю теперь редко. Она хмурится, но подчиняется – почему-то всегда о каких-то несчастных девушках; о Вареньке из «Бедных людей», о Неточке Незвановой, о Сонечке. Когда заговаривает о Сонечке, хочу прервать; не решаюсь.

Сама же часто просит кинуть на карту две, три тысячи – на колготки, карандаши для глаз. Останешься в Москве, когда институт закончишь, спросил ее однажды, а она плечами пожимает. А где ты хочешь жить вообще? Неужели в этом твоем городе, я забыл название? Но она не напомнила название, только рассмеялась моей беспамятности. Не знаю, я еще не думала. Нигде не хочу жить. Я хочу, чтобы всегда так было, как вот сейчас. И так может быть, но ведь закончишь же ты когда-то учебу? Вот где хочешь жить, с кем хочешь жить? Хочешь – могу с тобой, отвечала она, но я молчал.

Почему я промолчал тогда, ведь так просто было сказать: будь со мной, живи со мной, я тоже этого хочу. Я развелся несколько месяцев назад, ничего не хотел определенного, не хотел смотреть каждое утро на следы зубной пасты в раковине, на ватные диски, вот все зарубки женского присутствия.

И я засмеялся, перевел разговор на другую тему, перевел десять тысяч, чтобы она не плакала, но она не плакала и так.

Я встретил ее зимой, на остановке, в самую муть – когда все уже сапожки надели, а она в кедах стояла. В машине сняла сразу, стала массировать ноги в беленьких мокроватых носках. Давай, сказал, поедем и купим тебе нормальные теплые ботинки. И мы поехали.

Ей нужно было в институт, но мы все равно поехали за обувью в хороший торговый центр. Она облюбовала маленькие коричневые ботинки – и мне так понравилось, как она в зеркало смотрела – не на себя, а только на них, будто остальное не интересовало. И совсем не любовалась собой – ни коленками острыми, ни локотками. На кассе сказал – не убирайте в коробку, девушка так пойдет. А ее размокшие кеды в урну выбросил. И мы ушли из торгового центра, и она стала со мной навсегда – и ко второй паре не поехала тоже, а в сквере на улице Радио я купил ей кофе в бумажном стаканчике и следил, чтобы не обожгла губы.

После зачетов на третьем курсе она вдруг сказала, что хочет съездить к родителям, одна. Она жила где-то в Вологодской области, я не запоминал – в каком-то городе, на какой-то станции с финно-угорским названием – Хемалда, Ирдоматка, Шайма. Я ждал месяц, но она не звонила, не отвечала на сообщения. Вначале подумал простое – может, потеряла телефон, а номер хранился в его памяти, как же она ответит? Тогда просто вернется, когда-нибудь же вернется? Но ведь мы так и не стали жить вместе, куда она вернется – в общагу? к подружке, у которой иногда жила? И я приезжал к общежитию, к дому подружки, к той остановке, возле которой мы впервые встретились, но никого не было, даже близко похожих на нее. Но это ведь Москва, я подумал, может быть, сюда просто не приезжают похожие?

Тогда я поехал искать ее по этим селам с финно-угорскими названиями, останавливался у каждой автобусной остановки, у каждого разваливающегося кирпичного здания с вывеской «Продукты», у всех спрашивал, но никто ее не знал, а девчонки здесь все светловолосые и светлоглазые, все похожие на нее, совершенно невозможно найти, будто нарочно так замаскировалась. Я знал только, как ее зовут, по дурости даже фамилию не спросил, а ведь мог бы, она сидела во всех соцсетях, бросала паспорт везде, и я думал – будет еще время, будет еще много времени: чтобы и на вопросы ответить, и решить, как дальше быть, и фамилию ее узнать.

И вот теперь начинается: кто-нибудь видел мою девушку, у нее прозрачные серые глаза, русые волосы с частым-частым мелированием, у нее слегка несимметричная улыбка, приглушенный смех, она учится… она училась на филолога, но живет здесь, я точно знаю. Может быть, в этой пятиэтажке.

Но никто не видел, и я больше никогда.

Ходили c тобой собирать чернику, сразу сказала: заледенеешь, вымерзнешь, там низами-то мокрядь, дубак, мы же в наклон все время будем, а иногда и на корточках. Болота до самой Ирдоматки идут, а то бы ягоды посохли, не выросли – вот и радуйся болоту. Велела надеть резиновые сапожки, штанины в них заправить, а ты отмахивалась, в кедах шла. И не знаю, промочила ли ноги, зачерпнула ли мутной жижицы, вынимали ли потом мертвое месиво водомерок, что днем живые дрожали на воде, а потом сжались, скукожились, затекли под ноги вместе с водой? Молилась только, чтобы ты не простудилась, а то легко. Не страшно одним по лесу идти, спрашивала ты, а я смеялась, леса с юности выхожены-выброжены насквозь, да и какие леса? На просвет видно. До самой Ирдоматки. Но страшно, до сих пор страшно, хотя этого никогда не показывала, смеялась все.

Так вспоминала дочку во сне, после сна она иногда тоже была некоторое время, не исчезала, и приходилось заставлять себя не видеть; тем более что утром непременно приходила Марьяша, с ней было не так больно, не так давят стены больничные, хотя дочка с сыном и постарались, чтобы была хорошая палата, чистая и светлая. Договорились. А она еще по молодости помнит – из мужского отделения все на лестнице стояли, курили, никогда не выходили на улицу, к ним и женщины ходили, те, которые могли.

Сейчас она не может, а почему-то невероятно захотелось выйти и покурить, постоять с ними, хотя всю жизнь не курила. Просто постоять, вдохнуть дым дешевых сигарет – как они называются, может, это удастся вспомнить?

Просыпайся, родимая, это меня Марьяша будит, за плечо теребит. А ей самой, родимой, хорошо если двадцать годиков исполнилось, а ласковая, внимательная, хоть и странная. Иногда становится медленной, рассеянной, а я бы сказала – блаженненькой, какая еще сюда работать пойдет. Не работать, ей не платят ничего – я во-лон-тер-ка, бабушка, меня так и ужалило, сразу сказала, что, мол, Валентиной звать, никакая не бабушка.

Ва-лен-ти-на, тоже по слогам повторила, чтобы девочка поняла, но она, оказывается, знала раньше – от медсестры. Вот бабушка, сказала, Валентина Петровна, она неделю отходить будет, ничего, вменяемая бабушка, только слышит плохо. Неходячая. Все никак не могу привыкнуть, что неходячая, хотя он, хирург-то, шепнул – встанешь как миленькая через неделю, не вздумай лежать, поднимай себя. Я тебе серьезно говорю, надо вставать, хоть и больно. Встану, пообещала ему, вон сёдни ночью с дочкой за чарникой ходили, уси ноги стоптала, болят, вот тут над косточкой посшупай – ай, больно. Дочка-то моя Ирочка, Ириночка, она ко мне каждыю ночь прииходит, мерещится, понимаешь, а ты на нее похожая, не на такую, как она сиичас стала, а на прежнюю. Ирочку, когда еще была Ирочка.

А Марьяша не медичка даже, ее можно не бояться, даже и про коридор рассказать, про курящих ходячих.

А что Марьяшу Марьяшей зовут – сразу запомнила, ее из коридора все время кличут. Когда слуховой аппарат звенит вот так: кс-кс-кс – ничего не слышу, даже когда зовут. Потому она, во-лон-тер-ка, и не полагается теперь на слова, прикасается, теребит, если разбудить надо. Родимая, я уже говорила, что если кс-кс-кс нет, то ничего, можно говорить, погромче только старайся, а вообще услышу. Но она, верно, подумала, что это мне заблажилось-замечталось, а на самом деле ничего.

Она убирает отяжелевший подгузник, не морщится, никогда не морщится, идет выбрасывать – недалеко до туалета идти, а я сжимаюсь, сжимаю все, чтобы не осрамиться, хотя, наверное, и то не так страшно, просто стыдно. И когда она возвращается и достает из большой пачки новый подгузник – чуть радуюсь, что дотерпела, а она говорит: что, больно? Позвать медсестру, чтобы укол сделали? Не терпи, вредно.

Но терплю.

Дочка не приходит, дочка снится, приходит Марьяша, каждый день приходит Марьяша, то есть не каждый, конечно, у нее выходные есть, тогда появляются какие-то молодые парни, но они совсем ей никого не напоминают, потому и не запоминаются.

Но снится снова: как собираем чернику, ходим вместе, и нет дыма и боли. Наклоняюсь низко, выбираю по ягодке. Когда встаю, разгибаюсь – сразу вступает в спину, щемит, словно позвоночник с двух сторон зубами прихватили, то вижу деревья незнакомыми, полянку – чужой. А ты собираешь ягоды, аккуратно срываешь по одной, стараешься, чтобы ведерко чистым вышло, без веточек и листиков, да и черничник сам жалеешь. А я-то все время хотела из пластиковой бутылки особый совочек, чтобы р-раз – и посыпались, да только потом кустарники уж больно ощипанными получаются, жалкими. Ничего, мы ручками. У нас на ладонях синеватые пятна, что еще долго не отмоются. Ты помнишь, откуда мы вышли, спрашиваю, а ты не отвечаешь, и знаю, что промолчишь от злости. Это я найти должна.

Кс-кс-кс.

Вон дерево, ветром изломанное.

Вон белая тряпочка к ветке привязана.

Это не мы привязали.

Сюда?

Сюда, мы отсюда.

Ты вытираешь вспотевший лоб грязной ладошкой, отчего проступает чернильная полоса – дойдем до реки, умоемся, я ведь помнила, где река.

Там, где веточка?

Там, где бурелом?

Ирочка, Ириночка, как же ты дорогу не увидела своими зоркими молодыми глазками?

– У меня кот черненький, а у тебя – беленький, – Марьяша вечером поправляет подушку.

– Откуда знаешь, что беленький?

– У тебя черный бархатный очешник весь шерстью обметан. Видела сама?

– Видела. Его же не помыть никак. А вообще, дома все в шерсти.

– Линяет, да? Весной?

– И весной, и летом. Паразит.

Смотрю вниз, а я без всего лежу, грудь простыней раздавлена, на самой – короткая сорочка, чтобы Марьяше удобно было переодеть, помыть. Влажные салфетки тоже мои принесли, домашние, в больнице не было, сразу сказали, что много нет, списком; шприцы есть. И то рада была, а то так бы и вытирали до ранок серой туалетной бумагой.

Не вышли к реке, ноги заболели, наверное, они тогда и стали словно бы загнивать внизу, с ногтей, незаметно и нестрашно. Тогда и не заметила даже, резиновые сапоги сняла, чтобы отдохнули, остыли, а заметила бы тогда червоточину: изменилось бы? излечилось? Сели, разложили на скатерти половинки отваренных яиц, черный хлеб, посыпали солью, съели. Мам, говоришь ты, а я сейчас вроде бы нашего Барсика видела. Не придумывай, я пробую ягоду, а она, как на грех, единственной гнилой оказывается, мягкой, выплевываю сразу, но потом долго мерзко-сладковатое на языке. Откуда Барсику взяться? Дома он, на подоконнике лежит, на солнышке греется. Мам, какое солнышко, ты удивленно смотришь, его уже и нет почти, так, отсветы, а мы так и не выбрались. Вон он, Барсик, у ольхи мелькнул.

А после сна все время мерзкий привкус во рту, не сплюнуть даже, некуда. Хочется оглядеть себя всю, понять, какая я.

На ноги не смотрю, нельзя пока, не велели. Они ведь давно почернели, из-за диабета, как говорят, – вначале просто никому не показывала, прятала под длинными юбками, компрессионными чулками, которые, как оказалось, вообще нельзя было, они только усугубили все. А показала, только когда чернота поднялась высоко, захватила стопу целиком. Тогда и сказала – Ирочка, глянь-ка, что такое случилось, а то я сослепу не разберусь. Вроде как цвет странный стал, нет? Ирочка наклонилась, посмотрела и крикнула.

Это потом уже договорились и насчет больницы, палаты хорошей, отремонтированной, хирурга, чтобы он постарался, хотя и плохо думать, что в другом случае он не постарался бы.

Уйду я отсюда на своих ногах?

Нет, ты скажи как есть.

Сделаем, бабуль, не волнуйся, только и повторял он. Но только Марьяша просила не смотреть почему-то.

Что-й, спрашиваю, там кости торчать?

Да ну, какие кости. Заживет.

Улыбается уверенно, хотя ей откуда знать. Оттого и в сон не могу провалиться, и проснуться совсем тоже. Марьяша приносит овощной суп и разваренные куски рыбы на подносе, поешь, родимая, а я понюхала, отвернулась, мерзко запахло, плотью распадающейся, хотя дома жарила судака, ничего.

Надо поесть, неуверенно говорит во-лон-тер-ка, чтобы силы были. Повторяет, что в детстве слышала, – мне зачем силы, лежать? И без сил полежу. И во сне только бегу.

Мы бежим за Барсиком, бросив ведерки, полные ягод, и ты испачкала белые кеды, но незаметно в темноте, лишь бы добежать, а куда он нас ведет, к реке? – хорошо бы к реке. Барсик умный, стрекоз ловит, а жестких крылышек никогда не трогает; может, и выведет.

У меня черненький, у меня от него на халате шерсть, она показывает на рукав, стираю, а толку. Марьяша отходит от кровати, теперь другие на очереди, с остальными поговорит, а их полная палата, хотя и не слышу, – разносить еду быстро надо, а то бабки капризничают.

Слуховой аппарат снова заводится, какая-то тяжесть в груди, и кажется, что Барсик прибежал сюда из лесочка, по которому с дочкой ходили, да так и не выбрались; забрался на кровать, заглянул в лицо. Может быть, кусочки рыбы почуял, судака с разваренными костями и белыми глазами, выпавшими, закрутившимися по тарелке; Марьяша не убрала, сказала – может, доешь еще, не прямо же в помойку порцию выбрасывать, жалко. А я не могу, может, хотя бы Барсик съест, все не пропадет.

Ты чего, матушка, беленький-серенький, ты чего здесь, как прибежал? Мы за мостом живем, там машины, фонари, вода – не мог, ты лучше обратно в лес иди, выведи нас с дочкой, а то она белые кеды так замарает, что не отмыть.

Наверное, нас искали, речушки переходили.

Барсик-Барсик, не сиди надо мной, мне не страшно, а как-то смутно, размыто.

Кот вроде как пасть раскрывает, плачет, но ни звука.

Марьяша что-то кричит фоном, зовет – настоящую медичку, она же ненастоящая, она во-лон-тер-ка, это точно никак нельзя забыть, сбрасывать со счетов, сбрасывать со счётов – так Ирочка взрослая говорила, когда вышла замуж, когда развелась, когда снова вышла и стала ездить реже и реже, реже приезжать в гости, вот и осталась память о лесе, сколько ей лет тогда было? двенадцать, тринадцать? Тогда вышли, сейчас остались.

Осталась.

Марьяша кричит, потом шепчет.

Кс-кс-кс.

Это меня.

Сестры болели черной оспой. Их привязали спина к спине, к двум стульям, чтобы не расчесывали пузырьки.

– Манька, побойся бога, развяжи.

Ей не велели. Сказали: развяжешь – умрут. Им вначале руки поясом от халата закрутили, чтобы мягкое, но сестры порвали, взявшись вместе, припугнули, сказали, что изобьют, раз ее никакая зараза не берет. Она не знала почему. По всему ясно, что должна была так же на стуле сидеть, кричать, не чувствовать рук и только прижиматься спиной сильнее, чтобы хоть там унять.

– Манька, развязывай. А то я в тебя плюну – слюна заразнее воздуха, так что мигом заболеешь. А ты мелкая, сразу помрешь. Хочешь? – Сонька подняла голову. Эти у нее на лице уже.

Замотала головой. Ей нужно раз в час поить их водой из старой чашки, которую нельзя ставить на стол или лавку, а только на пол, к порогу. И самой не пить, конечно. Только она обманула маму – отпила глоток тихонечко, пока никто не видел, чтобы не сидеть здесь, не слушать, а тоже заболеть, отдохнуть. Она не спала: боялась, что сестры освободятся и задушат ее за муки.

Раз в два часа ей нужно было смазывать самые страшные коросты на лице разбавленной водкой, хотя фельдшерица сразу сказала, что лучше бы специальное средство в аптеке купить, а только пойти уже некому было. Родители не пойдут, а Мане не велено – ну и что, что сама против этой хвори стойкая, может другим принести. А это слобода, там люди дальше заразу понесут по дворам.

Вот и сидели.

Плюй, сказала Маня.

Сонька изловчилась и плюнула – вытянула губы трубочкой, но – от лихорадки ли, от полутемного дома, в котором шторы трогать запретили? – не попала, слюна на давно не стиранном платье застыла. Сонька вздрогнула и заплакала. Аня ругалась матерными словами, но никто теперь не бил по губам.

– Дай вытру, не реви.

Маня встала, сходила на кухню, принесла ветошку. Ветошка на голландке лежала, мама велела рвать по чуть-чуть, но только потом в выгребную яму не кидать, а складывать в банку из-под краски, чтобы отец сжег потом, залив бензином. Там уже много тряпок накопилось: Маня вытирала им лбы в испарине, губы.

Вытерла подолом, и всего-то маленькое влажное пятнышко осталось, которое скоро высохнет в теплом непроветренном доме, но Сонька не замолкала, и Анька не замолкала.

Родители ушли жить к Прохоровым и вернутся только через две недели, когда сестры умрут.

И ты не умерла, спрашиваю я прабабушку Маню, а она заплетает мои волосы в две тоненькие косички.

Нет, милая, тогда не умерла.

Мой отец вернулся с войны не домой. Что, спросил он моего деда, как без меня жили, что делали? Спокойным вернулся, пришел молодым, хотя дольше других задержался. Писем не было.

Мой отец сел за стол без скатерти. Что-то не так стало. Потому что дед любил есть не на кухне, как все мужики, а сюда приходить, в комнату, и без газеты ставить на стол – редиску, вытащенную из земли и слегка только сполоснутую в пруду, бутылку кислого молока, черный хлеб и беловатую карамельку без фантика. И потом на столе следы оставались, отец и сам отмывал, пытался – не любил за грязный стол садиться.

А теперь стол чистый.

– А жарко сегодня, – сказал мой дед, – парит от земли. Сегодня отдохни, а завтра пойдем на Комёлу, она полноводная сделалась, снега были.

Моему деду лет пятьдесят, все у него хорошо, только с зубами страх – черные пеньки одни и остались. В районной больнице предлагали – давай хоть железные вставь, Васильич, а то ходишь, людей пугаешь. Но вставлять зубы дед отчего-то боялся.

– Подумал – тебе и без нас там весело, что докучать буду. Вот и писал, что все хорошо.

– А на самом деле?

– И на самом деле хорошо, – торопится ответить дед, – ты что, думаешь, врали? Сегодня выходной дали, сына встретил. Уже вроде как не положено, но упросил. Что ж они, не понимают, что ли. А ты есть-то хочешь? А то приготовили ведь.

Мой отец вспоминает, как просыпался по субботам, шел на запах горячей побелки – мама уже встала, тесто поднялось. Можно тебе помочь, спрашивал отец. И мама давала один пирожок защипать, а получалось детскими, и непривычными, и слабыми руками плохо, но она никогда за ним не переделывала, так оставляла. А потом, когда вынимали противень с готовыми пирожками, мой отец всегда искал тот, свой – и гордился, что вышло, получилось. И самым вкусным казался, поэтому половинку всегда маме отламывал – мол, на, хочешь моего пирожка? И сама всегда ела, хвалила. Какой вкусный пирожок у тебя вышел, Ванечка.

Дед несет пирожки на блюде, под салфеткой вышитой.

Отец не берет.

– Ты что, сынок? Не голодный? Пока ехал…

– Нет, проголодался. Только не знаю, откуда пирожки.

– Как откуда? Да напекли.

– Кто напек?

Отец смотрит прямо и замечает, что он высокий, загорелый, в морщинках только мелких белых, а глаза немного выцветшие от солнца, но не злые.

– Да кто, – дед опускает глаза, и нелепо выглядит так, когда большой, сильный человек смущается, не знает, куда деться от сына.

– Кто она?

Широкие запястья и костистые руки деда черны от загара, а если рукав закатает, так там белое будет, молочное. Это оттого, что на пастбище так загар ложится – лицо, шея, прорезь воротника, руки. И можно понять, кто в совхозе работает.

– Да Анька Медведева, – поднимает глаза.

– Да, припоминаю.

– Куды припоминаешь! – дед смеется, нервно и громко, слишком громко – смех ударяется о стены, о стекла, возвращается. – Да вы с ней вместе бегали…

Отец не помнит, с кем бегал. Славку помнит, Пашку. Ольгу еще Смирнову. А Аньку Медведеву – нет.

– Не выдумывай, – нервничает дед, двигает блюдо, поворачивает, – она любовно пекла, старалась, чтобы к твоему приходу. Хорошо хоть телеграмма пришла, упредила нас. А то бы только тесто к десяти утра поднялось.

– У мамы к девяти уже пироги были. Помню, встанешь, отоспишься, а уже на весь дом пахнет. И встаешь, и идешь по холодному полу.

– Ты матери не касайся. Незачем.

– Как незачем? Может, тебе уже и незачем.

– Мать восемь лет назад померла. Ты что же, так и будешь ворошить?

– А раз восемь лет – надо Аньку Медведеву скорее в дом позвать?

Дед страшно белеет лицом, встает.

– А ты в мои дела не лезь. Тебя тут не было. Ты не знаешь, каково пришлось…

– Ты знаешь, где я был.

– Я знаю. Но это тебе права никакого не дает. Да мы тут, если хочешь знать… Тебя только ждали, чтобы жить по-старому. Анька тоже работала, и я работал, и все…

– Я уже понял, как она работала. Надеюсь, что тебе ейная работа нравится, ночью в особенности.

Нет, отец не думал, что он ударит.

Ударил.

Будто и не почувствовал ничего – только загорелось на скуле, будто насекомое ужалило. Встал, прошел мимо, поднял вещмешок, что поставил у порога и не разобрал, спустился по лесенке, прошел мимо сарая – и со двора вышел, калитку на задвижку закрыл, руку между планок протянул.

Мой отец повернулся, посмотрел напоследок на дом – фасад голубым выкрасили, неужели краску в сельпо завезли? Но потом, когда мимо других дворов шел, увидел – нет, никто этой краской рамы не подновил, заборы не выкрасил. Значит, достал откуда-то – может, даже в магазин в самой Вологде съездил.

А зачем в Вологду съездил? Ручаюсь, чтобы Аньке Медведевой юбку или колечко купить. Отец вспоминает материно кольцо – не снимала никогда, потому что обратно на распухший от времени палец не надеть, потому и руки темные, сухие, в красноватых пятнышках. Когда летом доила – еще ничего было, а зимой пятнышки становились трещинками и расходились от ногтей, как те линии, которые на картинах от старости встречаются. Неужели нельзя никак заделать, перерисовать?

Так и запомнить хотелось дом – ярким, нарядным.

Мальвы еще самосевом у крыльца разрослись.

Справа от деревни течет Комёла. Речушка меленькая, скудная, берега в ивняке, а высокие – полезешь бездумно, так и ноги переломаешь. Но знали места, хоть в любой момент из-под ног мог песок с сухими корнями осыпаться, да и будешь падать до самой воды.

Тихим надо идти, робким.

Мой отец прошел почти до конца деревни, где совсем уж бедные дома, и только дяди Леши дом ничего, стоит, так, осел только чуть, так что наклониться надо, чтобы головой о притолоку не стукнуться. В доме деда, который теперь забыть надо, похоже устроено – только в сенях пахнет приятно, деревом и инструментами, а у дяди Леши – тряпками, нечистой обувью.

Дома только Владик.

– Дядь Вань, – он удивляется, радуется – сам беленький, тоненький мальчонка, выросший в худого юношу, беспокойного, – а мы ждали, что вы придете.

– Здравствуй, Владик. Ты болеешь, что ли?

– Уже два года, – тихонько улыбается, – а как вы?

– Я теперь у вас жить буду, если твой отец не прогонит.

– А чего ему прогонять, – Владик отчего-то не удивляется, – если нам всем места хватает, то и вам тоже хватит. В горнице будете спать, матрас есть. Там еще только я сплю, потому что никак не могу ночью со всеми – дышать перестаю.

– Как это – перестаешь?

– А так, – снова улыбается, а глаза прозрачные, не как у деда, от работы и солнца, – а потому что всё в доме, пишет в тетрадочку, шьет какие-то вещи на продажу. А на огороде, конечно, не может. И в совхозе тоже. Но отцу почему-то понравилось, что берегут такого, напрасно на работу не гонят.

– А так, – повторяет, – больно становится здесь, в грудине, как будто поселился кто-то, какое-то теплое тяжелое животное. Как, знаете, кошки иногда на грудь садятся – терпишь вначале, а потом стряхиваешь? Так и тут. Только не стряхнуть.

Отец молчит.

– Ладно, пойду в горницу, можно ведь? Разбуди, когда дядя Леша придет.

– Он в шесть придет. Разбужу.

В горнице прямо в портянках спать лег, поставил вещмешок рядом с матрасом.

Потом ничего.

Вань, ему мерещится шепот, Вань.

– А, что, – говорит, – что случилось?

Темно, но кто-то стоит в темноте и повторяет – Вань, Вань. Пахнет плохо, но это от него, от его ног.

Владик стоит.

– Что, дядя Леша пришел?

– Давно пришел, но тебя не велел будить. Ты извини.

– А, слушай, Владь, а тазик грязный дашь? Хочу на пруд сходить, ноги вымыть.

– Там мама поесть оставила. А тазики в сенях есть, бери любой. Только там ржавые.

– Да ничего.

У них на кухне пирожками не пахнет, да и спят все давно. И только Владик стелет клеенку, ставит на нее тарелку с жидким супом, кладет ложку черенком вниз. И хлеб, и котлету из жил и хлеба на блюдце. Вкусно.

– Спасибо, – отец поднимается и хочет идти.

– Ты спать лучше иди опять, – советует Влад, – а я завтра помою, после завтрака. Завтра у отца выходной, тогда и скажешь.

Отец хочет еще раз спасибо сказать, но взаправду нельзя, чтобы все слышали, – и так пришел, спать завалился. Стыдно. Ничего, утром объясниться можно. Дядя Леша и сам понять должен, сам знал ведь, что творится. Дядя Леша – дедов брат. Был еще и третий, младший, но помер. Задохнулся, не смог прогнать зверька с груди.

Мой отец вернулся в горенку и спал еще семь часов до утра.

Проснулся утром – никого кругом, Владик на матрасе своем аккуратно одеяло положил. Встает и идет в избу – надо дядю Лешу застать. Не ушел никуда, сидит. Зубов у него еще меньше, чем у деда, но улыбается, здоровается.

– Дядь Леш, – говорит мой отец, – можно я у тебя поживу? Угол займу в горенке, меня и не видно будет. Приживальщиком не стану – пойду сегодня о работе в совхозе спрошу.

– Работа есть, – кивает дядя Леша, – да только не в субботу. А что случилось-то?

– А то вы не знаете.

– Знаю. А все-таки?

– Ничего. Просто не хочу жить с отцом.

– Если это из-за Ани Медведевой…

– Дядь Леш, – прерывает отец, – вот не хочу об этом. Не хочу.

– Как знаешь. Мать твоя хорошая женщина была.

– Да.

Помолчали.

– А ты есть садись. Картошка вон отварная, прошлогодняя. Вкусная. Ты ешь. Не думай ни о чем таком, это теперь нельзя. Ты вот что думай – как с отцом помириться, нельзя же так. Наговорить разного всякий может. А тут человек вернулся, он на любое слово вскипеть может… И отец твой понимает.

Отец поднимает голову, смотрит.

– Экое что у тебя на морде-то, – медленно говорит дедов брат, – тогда вот что думай – что устроишься на работу, а покуда с нами поживешь. У меня вон внуков четверо да внучек шестеро. Да парни, да жены их. И ты тут будешь заместо среднего, что ли. Вон Владику хоть ума вложишь.

– А что такое?

– Да он учиться не хочет. В институт, говорит, не пойду. А сам задачки как орешки щелкает… Учительница приходила, да. Принесла его тетрадку, показывала. Сказала, что ему в институт надо. Ну, соберем, раз надо. Разве не соберем? А он артачится.

– Почему?

– Да, говорит, нету моего такого стремления к точным наукам. Поди ж ты. Поговорил бы с ним? А?

– Поговорю, – отец думает о своем. К нам домой тоже учительница приходила. Пять лет назад. Говорила: способный мальчик, ему инженером быть.

Так и не сделался.

– А насчет Медведевой Анны я тебе так скажу, – серьезнее становится, – ведь что с того, что ты с ней в школе гулял. Ты, небось, и забыл ее, и девушки у тебя были… Мужики рассказывали, что вы и с местными там жили, ничего. Не осуждаем. И твоему отцу худо без бабы, и сам еще нестарый. У Аньки-то, слышь, ребенок должен был родиться – сказывали, что от тебя. А когда ты писать перестал – всё, решили, плакать надо. А твой отец не плакал, а сказал – так, мол, и так, иди за меня, а то люди засмеют. Брюхатая баба без мужика – нехорошо. Да и дома ее обижали. Вот она и пошла. А ребеночек все равно мертвый родился, но ты не верь, что говорить станут.

– А что станут?

– Ну, скажут, что нельзя женщине, если тяжелая ходит, с мужиком жить. А твой отец… Ну да это, может, и неправда все. Может, и не было ничего. Твой папаня тоже не без башки. Но потом тяжело им пришлось – вместе тяжко, но никуда не денешься. Ждали, когда ты придешь, чтобы объясниться, сказать.

– Хватит. Хватит. Спасибо, что в доме оставил.

Вдруг открывается дверь в избу, и как-то слишком медленно заходит Владик – у него белые глаза, и говорит:

– Иди, Иван, там твой отец в Комёле утопился.

Мой отец прибежал на берег реки почти одновременно с Анной Медведевой, да и там только взглянули друг на друга под плакучими ивами, разросшимися травами, стояли, спуститься не решаясь.

В мое время Комёла мелкая стала – текла, текла да и кончилась.

Любила в восемь лет в старом папином деревенском доме рассматривать фотографию – слева от часов, возле окна: там молодые бабушка с дедушкой, которых никогда не видела. У дедушки белые волосы, которых никому больше в роду не досталось. У бабушки темнее – наверное, русые, большего черно-белая фотография не передает, только разницу – контраст. У меня как раз такие же, русые. Раньше жалела, что не дедушкины; перестала.

Бабушка мрачнее, словно бы старше, но красивая, с четко очерченным подбородком; дедушка и вовсе необычен, похож на киноактера.

Другие фотографии дедушки: он на лошади, кругом снег.

Он возле здания райсовета.

Дальше он не стареет.

У бабушки: я, голенькая, на коленях. Она на фоне выкрашенного забора. Фасад дома еще тот, старый, которого не помню.

Больше бабушка не стареет.

Но что досталось мне, кроме цвета волос и имени, от нее, работавшей телятницей, встававшей в четыре утра? Что от него, два раза переплывавшего Волгу в самом широком месте, курившего сигареты без фильтра (и мой папа курил; в этом-то как раз ничего особенного)?

Бабушка на той фотографии в темной блузке; тогда еще не придумали на праздники надевать светлое.

Нужно было перекреститься, когда подняли полог с золотого ковчега. Они перекрестились, помнили как. Поднимали не для них, конечно, для паломников из России, которые приехали в Цетинье утром, а они вроде как пристали, примазались. Слушали священника, который рассказывал про святого по-английски.

Когда полог подняли, она не успела ничего разглядеть – что-то желтое, коричнево-красное, не похожее на нетленное, а скорее ссохшееся, покрытое солью, раствором или песком. Вспомнила, что в египетских залах всегда с тем же интересом смотрела на настоящие маленькие мумии, – и хотя напоминала себе здесь, в монастыре, что так нельзя думать, что тут совсем иное, что нужно чувствовать, чувствовать трепет и умиление, – все равно вздрогнула, чуть отпрянула. Паломники склонились над стеклом, закрывая головами коричнево-красное. Женщины в косынках, плотно завязанных сзади. Она тоже в платке.

Когда приходит их очередь – а все расступились и ждут, – она понимает, что не может наклониться к этой руке, что все мертво, что ничего, никакой жизни будущаго века. Наверное, священник это понимает, потому что вдруг опускает полог, быстро и нервно расправляет золотом шитую ткань.

И она только радость чувствует – не придется, не заставит никто. А как целуют иконы и не боятся? – ведь на самом деле целуют, не делают вид. Видела однажды, как старуха протирала стекло грязной бесцветной тряпкой, а потом снова люди стали подходить.

Когда через два с половиной часа она целует его в кафе, то еще некоторое время чувствует формалиново-восковой налет на губах.

Вы зашли в Преображенскую церковь, застыли от темноты. Кругом никого, но тихо начинается служба, видны стиснутые спины, но только дальше, дальше. Они там сами себе светят, а тут темно. Подошли к аналою, а там в подсвечниках ни одной свечи не горит. А вы всегда с детства помнили, что в храме ярко должно быть: много огня, и немного пригарью пахнет даже, особенно по праздникам, когда много людей.

Вы протянули свечки к тускло горящей красной лампадке, зажгли. Потом основания оплавили, чтобы в подсвечнике лучше держались. Поставили, перекрестились. Помнили как.

Это что же, забормотала бабка-лампадница, это вы что же, от лампады? А ну как погаснет? От горящих свечей надо зажигать, от горящих.

Вы оглянулись на нее, посмотрели – низенькая; вам, наверное, по плечо, остроносая, юркая, в черном платочке. Злая. Но сами вы не злились.

Извините, сказали, не зная, что еще.

Свечки горели.

Извините, бабка передразнила, подошла, поправила лампаду, а если каждый зажигать будет?

Так ведь никого сегодня. Вы осмелели, вы расправили плечи, потому что бабка одна. Она не ответила, перестала смотреть, но время длилось, уходить нельзя, потому что в детстве всегда долго длилось, долго-долго; значит, и теперь должно.

Кто-то из вас от скуки стал читать про себя имена святых на иконах – и понял, что ни одного разобрать не может. Старается, шевелит губами.

Святая блаженная Ксения Петербургская

Кажется, так.

Два раза проверяет себя, потом радостно читает вслух – вот же, вышло, не все еще позабыл!

Одному из вас становится не по себе, и он выходит из храма, стоит потом на снегу, елозит от нечего делать осенним промокшим ботинком, чувствует, как подошва раскисает от сырости.

Второй остается, но бабка его не замечает, протискивается боком, быстро крестится перед иконой, не глядя почти. На ее щеке большая темная асимметричная родинка, плоская и плохая, и второй даже хочет ей об этом сказать, посоветовать бросить все здесь, бежать к онкологу в районную поликлинику, а если направление только через месяц смогут дать, тогда падать на пол прямо возле регистратуры, плакать и умолять, чтобы нашли окошечко, окошечко-то всегда можно найти, но только чтобы посмотрели, чтобы свели, чтобы удалили, чтобы совсем в страшное не превратилось. Второй когда-то на себе такие родинки все искал; не нашел пока.

Но когда она отошла от иконы и прошмыгнула, не видя, сквозь него, второй подумал, что это пятно на щеке, может быть, не такое уж и опасное, наверное, и бабка утром в зеркало смотрится и все прекрасно видит; а вообще похоже на родимое, может быть, оно у нее с детства, оттого и стеснялась всю жизнь, замуж не вышла, живет здесь, при храме, шепотом отчитывает прихожан: всех девиц с яркими глазами, женщин в брюках, мужчин, что спиной к алтарю становятся, праздно разглядывая убранство. И тех, кто от лампады свечки зажигает, хотя они столько раз делали – ничего не гасло, ни разу.

Второй подумал так и вышел на снег к первому, и вы курили за воротами, когда к вам подошла жена и сказала, обращаясь почему-то к двоим (она всегда так делает, не объяснишь, не расскажешь), – наконец-то, я уж решила, что ты никогда не выйдешь.

А где Ирина, дочка?

Старая женщина стоит на пороге, хочет внутрь, но не отхожу. И открыла-то только потому, что заметила седые кудряшки, выбивающиеся из-под берета, а старики разве опасными могут быть? – хотя и промелькнуло в голове, что и уловки случаются, ловушки, и недаром в детстве всякие передачи по НТВ смотрела. Но потом передачи куда-то делись; или это я делась? Я спросила кто, а она – мне в восьмидесятую квартиру, а это моя. Только женщину не знаю.

– Тут бабушка одна лежала, Ирина, Ирина Львовна. Где она? – повторяет.

Стою, растерянная, в наскоро надетых футболке и джинсах: вылезла из душа на звонок, а вытереться не успела, и теперь ткань намокла, в тамбуре прохладно, дует с площадки.

У женщины красные пятна на лице, не с холода – морозы утихли на этой неделе, – а значит, давно были, с самого начала. У стариков вечно на щеках розы цветут.

Acne rosacea

Не знаю, почему такое вертится в голове.

– Тут никого, я одна.

– А Ирина что ж – померла?

– Может, вы домом ошиблись? Не было никакой Ирины.

– Да как же – я сюда на восьмом трамвае столько лет ездила, от самой Хлебной площади. Выходишь после ремонта обуви, переходишь дорогу, там скверик, первый подъезд… А ты говоришь – домом ошиблась. Я и голос Ирины слышала – на лестнице, там стенка какая тоненькая, что ли, все слышно. Вслух она читает, да? Или молится? Вроде как нараспев говорит.

– Извините. Тут никого нет.

И я закрываю дверь, и возвращаюсь в комнату, и проверяю, точно ли на самом деле никакой Ирины Львовны, и вдруг понимаю – господи, так ведь нет давно восьмого трамвая и ремонта обуви, а у старухи наверняка начался какой-нибудь Альцгеймер, вот и поехала, сейчас заблудится в снегу, потеряется, встанет одна, пока кто-нибудь сердобольный внимание не обратит. А ведь могут долго не посмотреть, мало теперь смотрят.

Выбегаю в тамбур обратно, дверь открываю, вниз несусь, но никого на лестнице, возле подъезда, во дворе; и только я буду до конца виновата.

Спускаясь вниз с пятого этажа, увидела возле лифта на первом вещи: будто кто-то переезжает, а здесь это часто; возле подъезда тумбочки, засыхающие комнатные цветы, выставленные рамы и старая мебель, но почти сразу поняла, что никакие не вещи – большой деревянный крест, странно высокий, почти под потолок, лакированная крышка гроба. Сначала-то снятой дверью шифоньера показалась, еще чем-то обычным. Хотела пройти, пробежать мимо, потом остановилась, суеверно прищурилась – нет, какой-то дедушка тридцать седьмого года рождения, сейчас всюду такое, говорят, во всех подъездах, на каждой улице.

Когда возвращалась, крест еще стоял возле лифта (а ничего другого бы не оставили без присмотра) – и, поднимаясь, все боялась столкнуться с несущими гроб.

– Приди и забери.

– Мне не надо ничего.

– Она оставила – значит, надо.

– Всем оставила, а мне просто так – чтобы странным не казалось, ради всех. Но я не хочу, чтобы было ради всех.

– Сложно просто сесть на автобус и приехать? Это два часа.

– Это чертов пригород, я потом не выберусь. Слушай, если это так важно, – переведи мне на карту просто, а я перечислю в благотворительный фонд или еще куда…

– Нет. Она наличные оставила, она сама считала, своими руками, понимаешь? Облизывала пальцы, пересчитывала, вон в секретер положила под палехскую шкатулку, помнишь, где всякие сережки лежали, бижутерия?

– Не помню.

– Неважно. Так что ты приедешь и возьмешь ее деньги. Они под палехской шкатулкой были, резиночкой перетянутые, а под резинкой записка – Игорю, мол.

– Игорю. Забавно.

– Скажешь, и теперь не возьмешь? Я-то хочу, чтобы ты именно те деньги взял, что она считала.

– Ты меня теперь всю жизнь упрекать будешь, что на похороны не приехал?

– Ты мог бы приехать. Серьезно, мог. Всего два часа.

– Да.

– Что?

– Мог бы.

– Не знаю, что с тобой такое, какой-то холодный, точно не с нами. Юльке вон сережки золотые достались, так она подошла к зеркалу – не проколоты были уши, оказывается, что-то она маленькой боялась, не хотела сережки – и проколола сама, прямо этим старым золотом. Кровь текла, вот так она бабушку любит, что запомнить захотела. А ты любил разве?

И Игорь посмотрел на свое лицо неокровавленное, на тело непронзенное – нет, не любил.

Отчего-то звонили с вологодского номера, с детства помню такие: у всех девятьсот одиннадцать или девятьсот двадцать один, а как в Москву перебрался – другие стали, разные, не могу запомнить.

Алло, говорю.

Я не могу говорить, я в метро – сейчас загрохочет, сейчас связь кончится, когда к «Трубной» помчимся, – хотя иногда видел, как разговаривают прямо из вагона, из-под самой земли, не знаю, как у них выходило.

Алло, говорю, я вас не слышу.

Завозились в трубке, задышали.

Алё, сказал старческий голос, женский голос, а больше ничего, замолчал дальше, как будто только это и нужно было сказать.

И сколько ни упрашивал, ни говорил: не продолжали, но дышали, шелестели. Потом отключились.

Я выскочил на «Сретенском бульваре», позвонил на этот номер пять раз в то утро, и на следующий день десять раз, и потом, и через неделю, но никто не отвечал, а сообщения не стал писать, потому что помнил точно, что бабушка, умершая три года назад, так и не научилась на них отвечать. Открыть могла, посмотреть, но только не ответить. Тыкала, тыкала в кнопки, все не выходило. Научи меня, Славка, просила, а я врал, что непременно, что когда-нибудь.

бабушка, я в метро я под землей

Пишу на этот новый номер, и доставлено загорается.

Уже два года звонит пожилая женщина и спрашивает Яну. Просто начинает разговаривать, будто продолжая прерванное, не слушает мое сбивчивое дыхание, говорит – Яна, ты? послушай, Яна, – и хочет что-то такое важное ей рассказать, не терпящее никакого отлагательства: может быть, хочет посоветовать Яне, как лучше растить детей, наказывать или нет, запрещать ли смотреть телевизор, покупать ли сладкую вату; или же, если Яна еще маленькая, хочет спросить что-нибудь про парней, про школу, но только Яна не может быть очень маленькой, потому что нет у женщины в голосе никакого сюсюканья, снисходительности. Но только я все время мешаю, говорю – извините, но вы ошиблись; или – знаете, это снова не Яна. Это не Яна, это я. Но женщина уже не спрашивает, что за я, а разочарованно бормочет – да что ж такое, точно я виновата, и завершает вызов.

Бывает, что звонит несколько раз.

Иногда я хочу записать ее номер, чтобы просто не брать трубку, но отчего-то не записываю, хочу всякий раз не знать.

На втором курсе парень, который мне нравился, был влюблен в какую-то Яну, что вечно приходила на пары в длинной юбке и зеленых кроксах. Я пыталась потом одеваться так же, но все как на пугале сидело, ничего не шло.

Была наша голубятня, на которую ходили смотреть всякий раз по воскресеньям после визита в грузинский ресторан: раз нашли ее среди самарских двориков, курмышей, как здесь говорят, а я раньше такого слова не слышала, нашли и больше не отпускали, говорили друг другу: ну что, смотрим в эти выходные на кошек или на голубей? И это означало, что нужно было решить, на какую улицу мы едем, заказываем ли такси, идем ли пешком.

Они ворковали, летали вокруг, а нас обступало настоящее, дома, фонарные столбы, и я подумала – ведь есть же человек на свете, который все это устроил, который чистит, кормит их, смотрит, чтобы какие мальчишки не привязались, уличные собаки, может быть, ему просто нравится смотреть на них, любоваться: и все-то белые-белые, без единого пятнышка. В моем детстве в роще была такая же голубятня – она упала, или снесли, или просто сама разрушилась от ветхости; и почему-то очень грустно, что я не могу вспомнить, когда именно это произошло. Большая была или маленькая?

Через три месяца после того, как я тебя оставила и уехала из твоего города навсегда, пишу тебе: я бы хотела приехать и снова смотреть на голубятню, может ли случиться так, что я увижу ее снова?

А ты пишешь: наверное, нет, не стоит. Но я потом долго цепляюсь за это наверное, как будто оно что-то значит на самом деле.

Почувствовала, как в руку, распластанную по земле, вошло что-то острое – неглубоко, немного больно, не опасно острое, но предупреждающее. Приподнимаюсь, чтобы осмотреть – вдруг кровавая капля выступит, и это будет значить, это будет значить – что? Подо мной смятая тонкая трава, созревающие семена подорожника, которые раньше любила счищать с толстого стебля, а потом под ногтями оставалось зелено-коричневое месиво, уже неспособное принести плоды. Я вымывала эти семена над раковиной, как потом буду смывать с рук настоящее, уже мужское или мальчишечье семя, если был в ту пору мальчик. Мужское семя смывается медленнее, тяжелее, оно прилипает у рукам, хоть и не забирается под ногти, не образует траурной каемочки – почему траурной, всегда хотела спросить маму, ведь траурным бывает только треугольник на фотографии человека, а под ней всегда надпись «После продолжительной болезни», а если нет, то это всегда значило в моем городе автокатастрофу, а здесь не знаю, что значит.

На земле под тонкой травой вижу жуков-пожарников, склеенных воедино, что это значит? Когда один идет, а другой словно бы неохотно движется следом? Кажется, что один съел голову другого и идет, дирижируя чужим мертвым телом, чужим пустым телом. Может быть, они так спариваются, хотя об этом думать противнее, чем об остальном.

Наконец, мой взгляд останавливается на том, что причинило боль, – белом, непонятном. Вначале приняла за семечко тыквы, потом вытащила из земли, осмотрела – позвонок, птичий или голубиный – никогда не считала за настоящих птиц, как будто может быть что-то настоящее. А кругом еще много белого – выходит, я сижу на голубиной земле, на голубином кладбище; может быть, они втайне ночью здесь хоронят своих, а днем притворяются прежними, глупыми. Или их сбрасывают сверху, с Волжского проспекта, чтобы не валялись, раздавленные, не пачкали чистые колеса.

Размазываю по пальцу выступившую капельку крови, достаю влажную салфетку – уж кровь-то смоется скорее любого семени. Может быть, я заражусь и стану голубем, голубкой, голубикой, хоть кем-нибудь стану, а позвонок буду носить с собой как оберег, вымою, вычищу, на цепочку повешу.

Папа говорит дома – ты что, дурочка, выброси; но я дурочка, я не выбрасываю.

Он купил ей кольцо из белого золота с маленьким бриллиантом. Она не любила бриллианты, и он знал, но все равно купил, словно назло, подарил. И не красивой, одетой, надушенной – ранней, ранимой, испачканной зубной пастой, в растянутой утренней футболке, на которой давно мелкие дырочки проступили (давно говорил – выброси, что ходишь неряхой, а она улыбалась и никогда не выбрасывала, все дома донашивала до прозрачности, а на улицу наряжалась), – просто надел на палец. Как влитое село, хотя пальчик тоненький, детский. Он проверял в ювелирном по первой фаланге собственного мизинца – и то боялся, что велико будет. Это в первый раз, когда первое кольцо покупал – боялся.

Это третье.

– Ну ты что, зачем, – сказала она. Она в трусиках и футболке, у зеркала. Пасту уже вытерла возле рта.

– Просто. Чтобы ты знала, что я…

– Почему ты мне все время даришь кольца, – перебивает, оборачивается, – ты же знаешь, что я не люблю этого, еще и золото, словно я взрослая женщина. Мне вообще такое не идет.

– А что идет?

– Ты не знаешь все равно, – отмахивается, снимает кольцо, – а коробочка есть?

Он подает ей розовую, что в магазине дали. Она снимает колечко, убирает.

– Почему не хочешь носить?

– Ну, руки же мою. Неудобно, мешается. Потом, с платьем, может, и надену куда. Не злись.

Он не злился. Он так и не вымолвил, не выдавил из себя того, что хотел. Она снова отвернулась к зеркалу и стала мазать руки кремом. Колечко в открытой коробке на край полки отодвинула, рассеянно, равнодушно.

Тогда он понял, что за сорок пять лет так и не научился плакать.

Я два раза училась играть в шахматы. Первый – в семь лет, в маленькой комнате, на застеленной кровати, от которой остро пахло бабушкой и дедушкой. Вернее, бабушкой только – я знала, что уже двадцать лет они спят раздельно, а дед – на диване в зале.

Доска была черной, лакированной, холодной и тяжелой, ферзи – обезглавленными (кто-то давно играл, но не по правилам, а как хотел).

Мы начинали на покрывале, усеянном белыми волосками их очередного белого кота – только белых и заводили, – и очень скоро мои пешки оказывались с дедушкиной стороны. Фигуры мы почти не трогали – кажется, дед и сам не знал, что дальше. Только потом мы медленно выводили коней и ничего не делали, только смотрели.

Потом я выросла, и доска завалилась за кровать, и фигурки катали белые коты.

Через двадцать лет ты объясняешь мне, что дальше.

Но не знаю, откуда это красное появилось, почему стекло в ванну, некрасиво собралось возле сливного отверстия, а дальше не идет. Ну так это у нее вечно засор был, а когда я говорил, что нужно позвать сантехника, потому как сам не могу прочистить, не умею, брезгую, она отвечала, что никогда в жизни не позовет в свою квартиру чужого, я спрашивал – а как же я? – ну какой же ты чужой, Славочка, отвечала. Считала меня за внука или еще за кого, забыла быстро, с какой легендой появился. Но я на самом деле чужой, потому что иначе при виде этого красного слезы бы хлынули, неприятно защекотали веки, пришлось бы умываться прямо здесь, над красным, под этим краном, разбавляя застывшее в ванне, а ведь нужно оставить все как оно есть сейчас, каким впервые увидел. А было вот что: открыл дверь в ванную, чтобы после улицы руки помыть, а там свет выключен и сидит она, бабка, – наклонилась над ванной, а из перерезанного бритвой горла кровь стекла и остановилась.

Бритвой.

Откуда мне знать, что бритвой?

Чем еще? Ведь горло режут бритвой, всегда. Ты же читал много, читал литературу. Там всегда про нее, про бритву. Вот ты и знаешь.

Бритвой.

Вон она валяется.

Это мужская модная опасная бритва, опасная универсальная бритва со сменными лезвиями, еще радовался, что удалось купить за скромную цену, а смотрелась отлично, и чувствовал себя человеком, когда брился, пусть это и дольше выходило, зато точно никогда не вспомнишь больше мерзкие маленькие бритвочки в Вологде, купленные в магазине бытовой химии и парфюмерии, и я больше никогда таким не буду, и я больше никогда таким не был.

Я шел с десятого, наверное, собеседования – нужно было найти дешевую столовую, но в центре ничего, а в желудке жгло, приходилось все время сглатывать слюну, а иногда накатывало головокружение – утешал себя, что от жары, не от голода, а такого августа никто не ожидал. Я свернул в один из переулков, название прочитал и забыл, а только потом узнал по-настоящему: Леонтьевский переулок, у старухи с худыми безволосыми ногами, в красной юбке из-под цветастого халата, что сидела на скамейке возле бледно-розового дома, обмахивалась сложенным тетрадным листиком.

Я понял, что должен остановиться, присесть, иначе проклятое головокружение повалит на асфальт, на плиты, примут за пьянчужку, да и чертов брючный костюм нельзя ни мять, ни пачкать, потому что собеседования я не прошел, а еще сколько их, и на каждое нужно приходить аккуратным. Друг отца, давным-давно переехавший в Реутов, приютивший на первое время, сказал – ты по центру не шляйся, дуй назад, пельмехи сварим. Но я в Вологде столько варил пельмехи, что даже думать не хотелось, мутило.

Я извинился и присел на край скамейки.

Старуха откашлялась и вдруг спросила – высоко, крепко: скажите, пожалуйста, а вы ведь на телевидении работаете?

Не знаю, зачем кивнул, голова сама опустилась, согласилась.

– Ой, а я же так люблю вашу передачу, так люблю…

– Мне жить негде, – я ее перебиваю, – мне все пельмени мерещатся, дурной тяжелый запах в голове.

Скоро мы уже сидели в ее квартире на втором этаже, и там был другой запах, теплый.

В Вологду не вернулся, в Реутов не поехал, даже вещи не забрал. Старуха открыла передо мной створки платяного шкафа – выбирай, милый, все от сына осталось. Сын был худой, высокий, как на меня сшито все, особенно демисезонное пальто – серое, хорошее.

Каждое утро я шел работать на телевидение – обычно ехал в Парк культуры, гулял по набережной, долго стоял под деревьями. Потом возвращался, встречала вежливо, по имени называла, ставила на стол все приготовленное, горячее, пахнущее теплым домом. Колбасу покупала, хотя я ей и не велел. Старался хоть двести-триста рублей каждый день оставлять, чтобы не думала, что я на телевидении вовсе зарплаты не получаю.

Раз закапризничала – сказала, что там, в телевизоре, так-то хорошо я на гитаре играю, пою веселые песни, а тут вечерами букой сижу, будто расстроили чем-то. А я не сидел, а не знал, как разговаривать, чтобы другим показаться, не как сыновья и внуки ее подружек. Счастье еще, что подружек в подъезде мало осталось, умерли все, а те, что остались, на меня подозрительно смотрели. Молчали.

Но она стояла на своем, держалась.

Подумал уже, что Лизку можно будет в скором времени привезти, сказать старухе, что это какой-нибудь, не знаю, редактор, бывает же на телевидении редактор, тоже очень важная роль у нее, а что перед камерами не появляется – не всё на виду, многое и скрыто. Поверила бы, наверняка поверила. А места много, хотя кухня и не очень большая, зато в той комнате, что она выделила мне, окно, выходящее на свет, – а там, кто знает, может, и старуха бы перебралась в маленькую комнату, а мы с Лизой в ее, потому что мы молодые, нас больше, нас надо жалеть, а старуху уже незачем.

На гитаре-то играл – прошелся по подъездам, но нашел все-таки, наврал, что сыну к экзаменам готовиться надо, а инструмент сломался, разжалобил.

Притащил, сыграл ей по памяти «Кукушку». Ей вроде и понравилось, но не особенно, сказала, что это, мол, молодежная песня, что ей бы другие. Выкупил гитару у тех людей, смешные деньги отдал. Стал узнавать, что она там в юности слушала. Лабуду какую-то, если честно. Но разучил, играл.

Вот так я веселил и пел, но старуха все не писала завещания, все не умирала, и месяцы шли, и Лизка сказала, что я совсем заблудился в своей Москве, а у нее жизнь, важная жизнь, и она ко мне не приедет, не вернется, потому что делать мне нечего жить в какой-то вонючей комнате в общежитии а ведь только ее ты и можешь снять не надо говорить что это не так так было всегда что самое плохое самое жалкое самое дешевое пиво всегда троллейбус или автобус и никогда такси а вот у девочек

И вот однажды я вернулся с телевидения, снял размокшие в мокром снегу ботиночки на тонкой подошве, повесил пальто ее мертвого сына на гвоздик в коридоре и пошел в ванную мыть руки: и не знаю, не знаю, не знаю, откуда красное появилось.

Кажутся прекрасными только лица мертвых актрис – или давно прошедших, сведенных на нет болезнью. «Приключение», шестидесятый; «Отвращение», шестьдесят пятый; «Зеркало», семьдесят четвертый. Из них только одна – мертвая: на других смотрю, когда хочу утвердить себя в мысли о старости. В поисковых запросах все чаще появляется [имя, фамилия] в молодости, в молодости: никто не хочет смотреть сейчас, потому что сейчас – это по определению. Что сделалось с их глазами, кожей, белыми и рыжеватыми волосами – можно не смотреть, потому что время поступило одинаково. Почему-то особенно больно смотреть на Монику Витти в очках, закрывающих ее пристальные, распахнутые, недоступные, странные глаза.

«Зеркало» не пересматриваю.

Что случится с моими волосами, когда не смогу откинуть их женственно и красиво, обнажая перед палачом тонкую шею?

Пахнет мокрыми листьями, теплой землей – небо набухло, вот сейчас начнется, но со мной ничего, я ничего: много лет не ношу зонтика, от тяжести и непривычки. Капли падают на щеку, размазывая тональный крем. Если промокну всерьез, нужно будет зайти в туалет на выходе – буду долго оттирать лицо кусочками туалетной бумаги. Будет много черного: тушь, жидкая растекшаяся подводка, карандаш для бровей – и белого: крем, блестящие тени, так и не успевшая загореть за все время кожа. Дождь начинается быстро, и забываю о лице. Белое платье мое намокает, прилипает к груди – аллеей иду, почти бегу, кругом никого, только возле самой далекой лавочки женщина торопливо накидывает прозрачный синтетический чехол на коляску со спящим ребенком. Лифчик телесного цвета обозначается под одеждой явно и некрасиво, хочется снять, стянуть с себя. Сдираю, выпрастываю лямочки – они путаются в руках, скручиваются. Складываю и убираю в сумочку.

И никто не смотрит, никто, когда быстро иду по закипающим дорожкам Филёвского парка, – только потом, в городе, возле наземной линии метро, осознала, что иду раскрытая, мокрая. Навстречу по узкой асфальтированной дорожке маршируют солдаты – бог знает откуда взялись, потому что не встречала раньше. Каждый младше меня на десять лет; головы не поднимаю, но сама чувствую все.

Дома, стоя под душем, подумала, что раньше непременно захотела бы смыть взгляды, но сейчас чистой встала в ванну: только с ног вода растеклась темной лужицей – много черной земли в парке, сосновых иголок, созревших ягод.

В конце лета он спросил ее – как удалось сохранить такую белую кожу, точно ни солнца не было, ни лучей от воды, ни темного смога, поднимающегося от горящих сухих болот, ни дыма от дизеля речных судов? И ей вдруг так захотелось иметь не эту белую, а красные следы на бедрах и запястьях от его рук, прозрачную слюну на внутренней поверхности бедра, но он слушает-слушает-слушается-удаляется-удаляется-удаляется: скоро уйдет на работу, исчезнет; точно не было никогда.

Она присела на краешек белого шезлонга посмотреть на море, почти невидимое в темноте. Над узенькой набережной нависал город, убегал улочками с овощными лавками, сложенными пляжными зонтиками, матросками ивановских ситцев, солнечными очками, пазлами, магнитиками, лавандовыми гидролатами, чеканкой медных монет, плетением афрокосичек, татуировками хной, домашними обедами, кофе по-турецки, общественными туалетами, мягким мороженым, янтарными подвесками, живыми устрицами, мертвыми осами.

Через несколько минут пришел черноволосый парень, закрыл собой море.

– Здесь нельзя сидеть, девушка, здесь платно.

Она подняла глаза.

– Я сейчас уйду.

– Тогда сто рублей.

Поднялась, отряхнула юбку, не хотела платить сто рублей, да и не было налички. Пошла к лестнице, а черноволосый парень не отставал, трогал за локти.

– У меня все равно нет, вы не идите за мной.

– Как платить будем?

Вверху закрыли лестницу, ведущую на пляж. Он до одиннадцати работал, да, точно, она вспоминала. Пожала плечами, остановилась.

– Ты фотографировала тут, да? А хочешь, отвезу тебя туда, где такие фотографии сделаешь, что никто не поверит?

– Это куда?

– Я уж знаю куда.

Он схватил ее за бедра и развернул к белому строению с надписью «Медпункт». Там что – там красный крест на белом фоне, фон отстает от себя, белой крошкой падает потихоньку на бетонные плиты.

– Ты откуда приехала? – поднимая вверх ее юбку.

Из Иркутска, у нее на сумке написано – Иркутск: что-то там случилось, какой-то съезд, форум, где дали сумку, в которой и привезла все с собой на юг. Купальник, маленькое полотенце. Купаться не собиралась сегодня, но взяла – вдруг будет настроение, но не было весь день, весь вечер. Скоро появится, скоро захочется все с себя смыть.

После надела трусы от купальника, а те, что сняла, смяла комком и засунула в сумку. Хотела выбросить, чтобы не вспоминать потом, но хорошие, новые, и жалко.

– Тебя как зовут? – после всего спросил парень.

– Алена, – она подняла с мокрого песка имя, которое не было ее именем.

– Алена, можешь не платить, – он улыбался, вытирал руки бумажной салфеткой.

Она подобрала сумку, на которой написано Иркутск, поднялась по лестнице, не слышала парня, подошла к закрытой калитке, после которой набережная, где люди ходили, не останавливались, и можно было кричать – даже музыка не смолкла, все еще доносилось из открытой шашлычной Владимирский централ, ветер северный, и какая-то блондинка в прозрачной блузке на ярко-красный купальник кружилась одна. А перелезть легко невысокий заборчик, только на руках подтянулась, а слезла с той стороны. Оказалась.

Прошлась вдоль магазинчиков, зашла в открытую кофейню – трусы от купальника неприятно натирали внутреннюю поверхность бедер, но в кофейне не было туалета.

– Маленький капучино с корицей, пожалуйста, – попросила она, – оплата картой.

Она прижала карту к терминалу на несколько секунд, мелькнули серебристые буквы имени и фамилии, и вдруг не захотелось читать, заново вспоминая себя.

На телефоне загорелось уведомление о списании ста пятидесяти рублей: порадовалась, что кофе дешевле московского, а говорили, что в Крыму все дорого будет – и косметика, и еда, и вещи.

А когда хочешь запомнить запах – он каким-то удивительным образом не запоминается, ускользает, делается обрывочным: поднесешь руки к лицу, проверяя, что там осталось, осталось ли хоть что-то? Ничего, даже памяти.

Но потом, полгода или год спустя, обнаружив среди рубашек чужой надушенный носовой платок, так и не вспомнив ту, которой принадлежал, почувствуешь: у нее были теплые волосы, разворошенные о подушку теплые светлые волосы.

Впервые увидел на каком-то литературном вечере, она была из нечитающих, маленькая и скучающая, за всеми, среди всех: желтые кукольные волосы, завитые и накрученные, иссушенные плойкой, про которую не сказали, как нужно обращаться, – умилило детское неумение, такое ненужное во взрослой девушке. Лет двадцать пять, тридцать – неясно, по каким признакам, по каким причинам видно, а только: не накрасилась, пришла со своими неяркими (детскими) бровями, светленькими, невидными. В зале полутемно, выступающие у микрофона кривляются, а она книжку читает, наклоняется близко-близко к ногтям, к лежащей на странице желтой прядке. Без очков, с очками стесняется.

Можно сесть к вам, спросил. Промолчала, проморгала, не нашла сил в себе сопротивляться?

Не дождавшись ответа, сел за ее столик, пока тридцатилетняя женщина с обезвоженными твердыми губами говорила со сцены, как ей тяжело среди людей притворяться живой; нет, другое.

Как вас зовут?

И она впервые подняла лицо от книжки, всмотрелась в меня – думаю, что все равно был слишком далеко, а придвинуться, чтобы рассмотреть, не могла, стеснялась, не имела интереса.

Мария.

И все, больше не говорили, а она навсегда Мария была – на поэтических вечерах, читках, объявлениях коротких списков премий, литературных резиденциях, мастер-классах, экскурсиях по пушкинским местам; всюду.

Я звал ее на велосипедные прогулки, на кофе, на ретроспективу Годара. Не отвечала, никуда не шла – если просил вдвоем, без товарищей, без полненьких вертлявых литературных дев. Потом и звать перестал, и на литературных вечерах перестал появляться – закрутилось что-то, расформировали отдел, поэтому мало спал, привыкал к новым обязанностям.

Через два года увидел ее в переходе на «Киевской», в пустой дневной час – она спускалась с лестницы, но что-то изменилось. Волосы, понял, они больше не были вьющимися, желтыми. От них вообще почти и не осталось ничего – выше ушей, но не красиво, по-девичьи, а почти как у меня, резко и властно обрубленное, остриженное. Шла она неплавно, как-то нервно, резко, некрасиво и неправильно перешагивая через две ступеньки. Ее руки, ладони словно бы стали тяжелее, заставляя низко склоняться к самой земле, к сероватому узорчатому граниту. Ее ладони стали похожи на мужские.

Привет, Мария, я сказал, а она подняла глаза, в которых ничего, совершенно ничего от Марии не осталось.

На ипподроме прибирается человек, подметает разбросанную траву, у него в наушниках Iron Maiden – я только однажды решился подойти к бывшему известному, словно боясь заразиться – и сигаретами этими, и вытертой курткой, и китайскими одноразовыми наушниками, и острым запахом разбавленного спирта. Но только запах травы мне нравится, запах конского навоза нравится, потому иногда прогуливал первые уроки, чтобы прийти и посмотреть. И никто не виноват, что школа так близко к улицам: Беговая, Скаковая – господи, как красиво, а сейчас, в семнадцатом году, тут невыразимо тихо, то есть в целом громче стало, а от топота копыт пыль не летит по полю, все смолкло, человек снял куртку, чтобы отмыть пятнышки краски бензином. А, это ты приходил десять лет назад: я хотел, чтобы спросил человек.

И он оборачивается ко мне и спрашивает, и лошади тихонько переступают в денниках.

Утром каждого лета, выходя на балкон, я слышу голос, тенор.

Кажется, одно и то же, какие-то куски мелодии, причем оперу я никогда узнать не могу, хоть и стараюсь. Гремят в доме из открытых окон ложечками, стаканчиками с мороженым, мисками земляники, а слов не разобрать. Слышу певучее итальянское звучание, знакомое, старое.

Хотела выследить, отследить, останавливалась у подъездов.

Выйдет ли он, остановится под навесом из виноградных неплодоносящих лоз?

И у меня есть музыка, только тише, спокойнее.

Вы в театре работаете, однажды спросила соседка – значит, слышно, хотя я и закрываю плотно двери, когда пою.

Вы в театре работаете, спрошу у него.

И кто-то, похожий на молодого Паваротти, встанет навстречу, и прозвенит по самарскому узкому дворику Una furtiva lagrima, во мне загорится.

Кто-то, невероятно похожий на ее мертвого мужа, стоял в очереди к фруктовому прилавку, складывал в прозрачно-розовый пакет помидоры сорта «черный принц», она знала такие, сама любила. Она постаралась присмотреться, разочароваться, убедиться в неправоте, но он все никак не мог развернуться лицом, склонялся и склонялся, бесконечно выбирая из ящика самые сочные плоды, придирчиво оглядывая каждый – и для кого, для чего? неужели у него другая жена, другие дети, ради которых стоит?

Она никогда не выбирала сама от равнодушия, все просила Гузель, чтобы она своими сухими маленькими руками складывала все – и яблоки, и алычу, и вишню. Любила больше черешню, но на себя внимания не обращала.

Мужчина протянул пакет Гузель, та положила на весы – мужчина не смотрел, оглядывал дома за спиной продавщицы.

Витенька, она хотела сказать, но он расплатился, собрался, отвернулся, чтобы зашагать, снова уйти.

Витенька, она хотела сказать, но только и пошла за ним.

Мужчина, похожий на ее мертвого мужа, шел к пятиэтажкам, выбирал из них свою, а какая была ее, в которой вместе жили, выставляли на балкон лыжные палки и пятилитровые банки, развешивали тоненькое выцветшее белье, расправляли капроновые веревки?

Витенька потом еще одну веревку нашел, толстую, из нескольких сплетенную.

Она следовала медленнее.

Она забыла абрикосы, которые хотела купить, она вернется домой с пустыми руками, ляжет спать, не поужинав.

Он выбрал ее дом, ее подъезд, вошел, пропал в темноте – наверное, поехал на лифте, что она ненавидела, и тогда она потащилась по лестнице, слишком крепко держалась за перила – потом придется дуть на ладони, разодранные облупившейся краской.

Она хотела открыть ключом незапертую отчего-то квартиру, но только провозилась зря, прошла коридором в обуви, а на кухне ее мертвый муж выкладывал на стол помидоры сорта «черный принц», отборные, блестящие.

Привет, она сказала, уходи. Нельзя, чтобы ты был здесь, мертвые должны быть среди мертвых, не хочу тебя видеть. Он только улыбался, прошел мимо нее обратно к дверям – она подумала, что тут и исчезнет, что уйдет навсегда, но он, оказывается, еще какие-то продукты на лестничной клетке оставил – странно, что она не заметила, когда поднималась. Он выложил на стол молоко и сыр, потом только ушел окончательно, но не навсегда.

Долго потом она замечала, что и белье кто-то выстиранное из машинки достает, и даже вынимает из слива ванной ее длинные черные волосы, потому что в какой-то день во время уборки она вдруг перестала их замечать. Потом все меньше и меньше дел оставалось по хозяйству, так что она все чаще замирала на лавочке и думала – зачем сказала не хочу тебя видеть, когда на самом деле хочется больше жизни?

Где-то полгода назад, когда появились мандарины на прилавках, она осторожно решила купить сама и впервые разбирала пакеты сама, оглянулась – а он вот, на стуле, улыбается просто, не говорит. Наверное, условие такое, чтобы не говорил, поняла она, но было как-то совсем все равно, говорит или нет. Но она все-таки попробовала – хочу тебя слышать, сказала, так хочу тебя слышать.

Кристина, он сказал, Кристиночка.

Карина села на полку и замерла. Ничего нет, никого. Богдана прижала к груди. Глаша возится на полу, собирая пыль на колготки – колготки, когда-то бывшие бирюзовыми, соседи отдали, нет, это она съездила за ящиком всяческого детского по объявлению «отдам даром казань», там вообще всё отдают, всё – бутылочки, соски, пеленки, но все сил не было ехать, а тут оказалось, что девушка живет в двух остановках, собралась, Богдана-Глашу взяла, поехала. Девушка хотела чай оставить пить, пожалела, но они не остались. Колготки оказались отличными, все оказалось отличным, мало ношенным, только Глаша так любит по полу ползать, по всем коврам, по бетонным, по разным, что колготки почти сразу же протерлись на коленях и на попе, потеряли цвет. И так потом горевала, что не смогла остаться у той девушки, что отдавала вещи, пропустила один автобус, следующий, а Витя все равно спросил, почему поздно, почему нельзя было поехать днем, когда он работает. Не знала, что ответить. Нужно было остаться с девушкой. Она показала, какое на столе лежит печенье, шоколадные конфеты. Конфеты-то и у нас есть, не придумывай, ладно. Вообще, разве можно конфеты: говорят, от этого у детей красные щеки, красные руки, ты что, хочешь, чтобы Богдан…

Не хотела ничего.

Поезд не двигается – Карина рано приехала, боялась.

По вокзалу не ходила – сидела тихо-тихо на лавочке, боялась, что Богдан проснется. Глаша в этом возрасте не засыпала никогда, сиди и сиди, качай, поглаживай. Живот, плечики. Болели отчего-то, и в этом тоже была виновата, потому что наелась конфет, напилась газировки, кофе, который очень любила, а Витя говорил, что в растворимом хоть и меньше кофеина, а все равно нельзя, всю беременность твердил, что нельзя. Она тайком выходила на кухню, брала из его банки ложку, жевала, не заваривала кипятком, чтобы не было запаха. Но Витя все равно догадался, заорал. Потом унес банку из дома – сказал, буду на работе пить, а ты не смей. Так и не решилась купить, хотя тогда еще могла. Потом Витя сказал – ты дай мне карточку, а я сам буду продукты приносить, потому как тебе тяжело: так и до выкидыша недалеко, а ты ведь не хочешь, чтобы Богдан…

Нет, не Богдан. Тогда еще Глаша.

Она не хотела, не хотела, но, господи, иногда хотела.

Никто не заходил в купе, хотя должны бы трое – она взяла себе нижнюю полку, а Богдану-Глаше детские как не занимающим отдельного места. Но полка узкая, и Карине показалось, что, когда дети улягутся, именно ей и не хватит места.

Ма-а-а, затянул Богдан, ма-а, затянул, он долго может тянуть.

Затеребил за джинсы, дернул один раз, другой.

Потом полез под откидной столик, выпрямился, заорал – сразу услышала, что ударился не сильно, но хныкал – пришлось наклониться, погладить по голове, поприговаривать: ах ты глупенький мой, хороший, у кисы боли, у собаки боли –

Она замерла, и рука замерла.

Богдан заплакал сильнее, не услышав продолжения, хотя знал наизусть, множество раз слышал – и когда падал с высоты роста на хрупких ногах, раскачавшись, и когда бежал по асфальтированной дорожке и снова упал, собрал ссадины на колени и локти, и когда учили прикладывать подорожник, сама прикладывала, но помнила, что дома нужно будет непременно промыть перекисью водорода, но дома забывала, и ссадины заживали сами собой.

Глаша встала, вытянув вперед ручки.

Держалась за полку, но Карина все равно ничего не почувствовала – Глаша могла бы теперь не просто встать в первый раз, но и танцевать, стоять на голове, это ничего бы не изменило.

Ма-а, затянул Богдан.

Как мы приложим подорожник, когда здесь нет.

Карина не спала двое суток. Ночью Витя теребил, требовал рассказать, что же ты со мной не разговариваешь, повторял, давай объяснимся. Почему тебя несет к матери, ну давай ты сдашь билет, а я потом вас отвезу на машине – ну или не на машине, я сам, сам куплю билеты на поезд, возьму вам хорошие билеты, может быть, выкуплю купе целиком, чтобы только. А ты сейчас поговори со мной. Ты скажи.

Она ничего не сказала.

Билеты к матери купила месяц назад.

Двое суток – и она практически ничего не взяла, ничего детского: придется выходить на каждой долгой станции, искать магазин. Дура, что не взяла. Не могла заставить себя, боялась, что Витя остановит. Но он не останавливал, ушел на работу молча, кажется, не до конца веря. И тогда она быстро-быстро покидала влажные-салфетки-колготки-капли-для-глаз-сухое-печенье-книжку-которую-уже-читала, забыв остальное, вызвала такси и поехала на вокзал. Таксист еще без детского креслица приехал вначале, посмотрел – что же вы не написали? Но она никогда раньше не ездила на такси с детьми. И хотелось кофе, так нестерпимо хотелось кофе – и подорожник.

Открылась дверь купе, зеркало в сторону уехало – и Карина исчезла, и Богдан-Глаша исчезли, появился мужчина.

На нем одежда наподобие черной рясы, с обтрепанным грязноватым подолом – Карина подумала отстраненно, что у Вити иногда рубашки на манжетах рвались: нарочно он, что ли? И ведь не зашить, не сделать ничего, сразу в ведро. Не может он чучелом каким на работу ходить, видишь ли.

Нужно найти подорож…

– Здравствуйте, – сказал мужчина.

Богдан перестал плакать, уставился с любопытством.

Глаша стояла, не пошатнувшись, не оглянувшись.

– А у меня, видите, – глупо сказала Карина, – дочь пошла. Не ходила все, хоть и пора бы.

И слезы пошли.

Мужчина вдруг протянул руку – Карина даже вскрикнуть не успела – и опустил на голову Богдана.

– Болит у него, – проговорил мужчина, – унять надо.

И он унимал, а они сидели.

– Вот, теперь не будет. Забирайся на мою полку.

И Богдан послушался, хотя никого до этого, даже Карину – реже, реже. Мужчина тоже на нижней ехал, а больше никто не пришел.

– Вы до Краснодара едете? – спросил сосед.

– Да. К матери, – неясно, зачем сказала, словно бы слово само вылетело, промолвилось.

От мужчины пахло странно – не обычным мужским, кисловатым, несвежим, а хорошим, древесным, притом по виду не из тех, кто духами пользуется. Она не чувствовала в воздухе ни пота, ни дезодоранта, ни сигарет, ни больных, загнивающих зубов. И ничего-то у него не было с собой, только термос, который он аккуратно поставил к окну. И все. Ни яиц, ни хлеба, ни пива. Когда они раньше с Витькой путешествовали еще, так ясно было, что без пива никуда.

Она хотела почувствовать еще – вдыхала, вдыхала. Голова закружилась, за окном медленно двинулся перрон.

Карина ненадолго прикрыла глаза, а когда открыла – в окнах был почти Краснодар, а Глаша спала на коленях у мужчины. Богдан сидел рядом, неторопливо и внимательно разглядывая зелень, тычущуюся, лезущую в приоткрытую форточку.

Мужчина тихонечко приподнял руку над Глашей и пододвинул чашку по столешнице ближе к Карине. В лицо, в нос ударил кофейный аромат – она схватила руку мужчины и стала целовать, целовать, целовать.

Ты должен был умереть двадцать шестого октября, и мне снится: полумрак, пахнет мочой и вылитым в раковину коньяком, и страхом, и порохом, и чем-то нечеловеческим, просто так стоящим в воздухе, темнотой, чернотой. Ты должен был умереть двадцать шестого октября 2002 года, когда мне было одиннадцать лет, – и что же получается, что никогда бы не встретилась с тобой и тебя бы от смерти не защитила, как обещаю сейчас, не зная даже, имею ли я право давать такие обещания?.. Снится шорох комьев земли, шелковые нежные побеги, проклевывающиеся сквозь расколотые гранитные плиты. И птицы. Они там с земли не поднимаются, тяжелые от ощущения смерти, для них смерть – как еда, тронутая первыми заморозками звенящая рябина.

Как-то раз вечером жена подходит к тебе, когда сидишь за компьютером, склоняет голову на твое плечо, говорит – так давно нигде не были, как же не надоело вечерами дома, ты весь в работе, ты на меня не смотришь, не заметил даже, что у меня волосы отросли, помнишь, всегда хотел, чтобы были длинные? Вот теперь можно гулять и быть для всех новой, красивой парой.

А ты не помнишь ничего про длинные волосы, но говоришь хорошие ласковые слова, оборачиваешься, чтобы взглянуть на нее, замечаешь обиду в глазах, замершие непролившиеся слезы и решаешь, что нужно непременно куда-то пойти, выйти в люди, а то ведь действительно – кто-то же должен увидеть новые красивые волосы, раз не получается быть внимательным самому, смотришь в интернете – ага, послезавтра вот что-то будет, кажется, интересное, хочешь? И она рассматривает афишу недолго, кивает.

В понедельник ты идешь на работу, все странные, неразговорчивые, придавленные, встречают новостью – а помнишь, помнишь того паренька, который документы развозил, странный еще, как будто медленный, но он не по глупости, по болезни? Умер, говорят, сердце, да, вот так внезапно в молодом возрасте, нужно мать успокоить и на кладбище ехать. Завтра. Как завтра, успеваешь подумать ты, она же ждет. У меня в браке все так плохо, может быть, она скоро заговорит о разводе, а вы говорите, что нужно ехать на кладбище? Я не поеду, у меня билеты на мюзикл, мне нужно нас спасти. Но потом ты вспоминаешь, что именно он, этот паренек с оспинками на лице, должен был привезти билеты, а ты еще поставил себе зарубку непременно дать ему денег за нерабочее поручение, то есть на самом деле никаких билетов нет, он не привез, но умер, и вы не можете никуда поехать.

Первое чувство, за которое потом себя долго корить будешь, – злость. Потом раздражение: ну как так можно было, почему нужно было умереть именно сейчас? И почему в детстве не сделали операцию, так ведь должно быть, почему довели до того, что человек не поехал, не привез билеты, а теперь все рушится?

Нужно ехать на кладбище, теперь говорят снова, и вот тогда вспыхивает: как же я так мог, тут смерть, тут непоправимое, а о чем думаю? Как все мелко, неслышно, неважно, пусть лучше и вовсе музыки не будет никакой.

И ты, конечно же, едешь, объясняешь жене, что возникли невозможные, непреодолимые обстоятельства, она даже понимающе так говорит, что это ничего страшного, что можно сходить в другой раз, да и вообще она не очень любит мюзиклы, лучше бы в драматический театр, а мальчика очень жалко, отчего он умер? И она такая нежная, понимающая, что кажется – может быть, все и без совместных выходов будет хорошо, может быть, когда-нибудь она научится ходить в театр одна?..

Порок сердца не оперировали, отвечаешь ты, и она не говорит о разводе, потому что ты ни в чем не виноват.

На кладбище, когда земля шуршит, когда траву слышишь, думаешь только о жене – может, было бы лучше позвать ее и сюда, чтобы видела своими глазами, что бывает смерть, что ты не нарочно выдумал. Но она боится мертвецов, ей никогда нельзя было показывать – даже когда фильмы смотрите, она трогательно закрывает глаза ладошкой, чтобы не испугаться, а здесь как будет?

Когда ты приезжаешь домой и смываешь землю с рук, она почему-то белая выходит, другая, бросается обнимать тебя, осыпает поцелуями, тебе даже странно немного, больно, непривычно, вы давно не целовались, что могло такого произойти?..

Мы должны были умереть сегодня, говорит она, и пока ты не успеваешь спросить, о чем она, в новостях что-то говорят про смертниц, про то, сколько есть выходов из здания, о том, что иностранных граждан выпускают, а вот детей, кажется, нет, а тех, кто старше четырнадцати лет, и не обещают выпустить.

Господи, хорошо, что у нас нет детей, проносится у тебя в голове, а потом вы три дня не выключаете телевизор, хотя двадцать шестого октября показывают мертвых женщин в черной одежде, все время словно одно и то же, у тебя в глазах темнота, чернота. В некоторых репортажах отчетливо видно, что они убиты выстрелами в затылок и кровь некрасиво, неопрятно запеклась на черной ткани, на выбившихся волосах.

В начале ноября ты снова едешь на кладбище, долго ищешь участок, долго смотришь на фотографию парня с оспинками на лице, странно, что не стали ретушировать, что он и теперь похож на себя в жизни – каким появлялся в офисе, неловкий и высокий, длинноногий, нескладный.

И ты снова повторяешь, прижавшись лбом к белому кресту, сладковато пахнущему ясенем: хорошо, что у нас нет детей, господи, как же хорошо, а то ведь обязательно поехали бы, а как бы там стало с детьми? Может, с нами еще и не так важно, ведь никогда не осознаешь собственную смерть.

В конце ноября успокаивается все, и ты идешь с женой на Таганку, как она и просила. Ее волосы становятся еще длиннее, блестят на нечастом пробивающемся солнце неподдельным каштаном, и ты вспоминаешь, что за эти волосы и любил ее, и еще за то, что она все поняла про паренька, расплакалась и не возразила.

В начале декабря, когда мне исполняется двенадцать лет, тебе перестает сниться паренек с оспинками на щеках.