За всю свою жизнь я ни разу не встречал человека, который хотел бы работать в системе государственной безопасности. Она могла называться как угодно — НКВД, МГБ, КГБ, ФСБ, любые другие страшные для обывателей аббревиатуры, — но принцип оставался неизменным: все сотрудники приходили в эту систему безо всякого желания. Конечно, кому-то удавалось сесть на денежные потоки, и у них появлялось желание обеспечить безбедную старость самим себе, женам и любовницам, а также детям и, желательно, внукам. Эти ребята рассматривали госбезопасность исключительно как собственный свечной заводик, что в основном практиковалось в годы безвременья, но тех, кто путал свою шерсть с государственной, периодически отлавливали — не всех, к сожалению, некоторых по каким-то причинам трогать было нельзя.

В общем, все попадали в органы безо всякого желания — просто получали в какой-то момент предложение, от которого не стоило отказываться. Они и не отказывались, а честно выполняли свою работу; они часто выходили за границы обычных «с десяти до девятнадцати» и болели за дело всей душой. Какую цену они за это платили — никого не интересовало; разрушенные семьи и скандалы с женами, упущенные дети — всё это меркло на фоне возможных проблем, которые появлялись постоянно. Особенно тогда, в начале 2010-х, когда в ГБ руководили те, кто помнил, чем всё закончилось в восьмидесятые.

Я, пожалуй, ничем не отличался от этого большинства. В Контору попал сразу после института, который с госбезопасностью никак связан не был; кто меня там заметил — не знал и даже не рассчитывал, что когда-либо узнаю. Наверное, на самом дне личного дела хранится тот листок бумаги с первичной характеристикой, от, например, какого-нибудь неприметного доцента нашей кафедры, а на этой характеристике имеется пара-тройка резолюций, которые сильно повлияли на мою жизнь и судьбу. Но кто мне это личное дело покажет? Правильно, никто.

Поначалу всё выглядело, как самая обычная работа — именно что с десяти до девятнадцати с часовым перерывом на обед. Но прошло полгода стажировки — и всё изменилось. От сидения за столом с компьютером я, разумеется, не избавился, поскольку уже набил нужные шишки и научился документировать каждый свой чих. Но теперь меня кормили ноги — надо было хорошенько побегать, чтобы выполнить поставленные руководством задачи, уложившись в разумные сроки. Я был молод, бегал хорошо, успевал почти везде, и мои старания оценили, а меня взвесили и признали годным. Через десять лет я уже был капитаном и примеривался к майорской звезде, надо было всего лишь выработать положенный срок; сам я бегал только после пинка от начальства — за меня это делали молодые лейтенанты, которых я превращал в людей, подходящих нашему заведению. С зарплатой меня не обижали, ну а ненормированный рабочий день… супруга понимала и не пилила — она и сама была из нашей системы, хотя и работала во вспомогательных службах. С детьми дела обстояли сложнее, но пока они были слишком малы, чтобы слишком обижаться на отца.

Всё изменилось в одночасье.

Ни я, ни мои коллеги не любили политические акции. Более того — мы их ненавидели всем сердцем и готовы были расстрелять всех причастных, благо, старый коридорчик в подвале основного здания Лубянки можно было быстро вернуть к использованию по назначению. Но таких приказов нам не отдавали, а потому в эти дни мы переодевались в гражданское и шли работать среди людей — хотя как раз людьми наших подопечных мы не считали. Один из их лидеров как-то назвал свои последователей «хомячками» — и это определение, наверное, лучше всего показывало наше отношение к этому контингенту. Нам было за что не любить этих акционеров — всё происходило вечерами, а если случались какие-нибудь эксцессы, то наша работа могла затянуться и до утра. А эксцессы происходили регулярно.

На этот раз поначалу всё было мирно. Толпа тысяч в десять человек прошла сквозь строй полицейских по назначенному маршруту и собралась на проспекте, которому какие-то шутники присвоили имя прожженного русофоба Сахарова. Как-то один из наших предложил переименовать в честь его супруги Боннер кусок параллельной Мясницкой, тем более что именно эта женщина была ответственна за все взгляды и поступки своего мужа времен его диссидентства. Конечно, до такого московские власти вряд ли опустились, но если бы мантра собравшихся на Сахарова «мы здесь власть» стала больше, чем простое сотрясание воздуха, то ещё неизвестно, как бы сложилась судьба названий всех столичных магистралей.

«Качаться» толпа начала во время речи предводителя. Я не особо вдавался в смысл его завываний, это была зона ответственности других наших ребят, которые искали в словах выступающих хоть что-то похожее на крамолу. Но, кажется, он и не говорил ничего выдающегося — всё та же речевка «мы здесь власть» на разные лады. Но люди зашевелились — и тут наступило моё время. Моё и моих ребят.

Нам нужно было вычленить из толпы тех, кто её заводил, идентифицировать их и подвести под «фотографов» — ну или просто и без затей задержать. Например, для разбирательств, чтобы получить больше информации. Впрочем, по прошлому опыту было понятно, что план-максимум выполнить будет сложно. Эти заводилы имели серьезную подготовку, они очень ловко растворялись среди обычных протестунов, и была большая вероятность спутать настоящего революционера с каким-нибудь безобидным и скорбным на всю голову офисным планктоном, на которого лишь уйдет драгоценное время. Мы, конечно, тоже были не пальцами деланные, но известно, что убегающий всегда имеет фору перед догоняющим; к тому же это лет через десять Москву утыкали системами видеонаблюдения, которая позволяла тем, кто пришел нам на смену, рассматривать ситуацию издалека и с удобных ракурсов. Нам же приходилось заходить в агрессивно настроенную к любым представителям системы толпу, и это был серьезный риск, о котором я жене никогда не рассказывал. Незачем её волновать.

Впрочем, именно в тот вечер она всё узнала. Сложно не узнать, когда в новостях только и разговоров, что о прошедшем митинге, который закончился стычками демонстрантов с полицией и тысячами задержанных, а твой муж оказался в больнице после того, как ему в шею прилетел здоровый кусок кирпича. Таких пострадавших тогда среди нас было множество — ситуация быстро вышла из-под контроля, кто-то из заводил нас срисовал и отдал приказ, который был тут же выполнен. Ну а поскольку наша работа была толком не закончена, а отчеты пока что находились только в наших головах, полиции и пришлось хватать всех без разбору, в надежде поймать хоть кого-то серьезного. Но, насколько я знал, не поймали — ребята были, напомню, умелые, избавляться от внешнего наблюдения они умели на профессиональном уровне, так что уйти от пацанов из ментовки для них не составляло никакого труда.

С того дня моя жизнь стала совсем другой. Кирпич прилетел очень неудачно — что-то там повредил, из-за чего ноги перестали меня слушаться. По врачам я мыкался с год, но потом плюнул и начал привыкать к новым обстоятельствам. Из Конторы, правда, пришлось уйти — инвалид на моей должности работать не должен, да и не может, но связи остались. Пришлось срочно осваивать литературный труд — не самому писать, упаси боже, такого выверта моё бывшее начальство и не поняло бы. Редактура, корректура, переводы — я неплохо знал пару иностранных языков, да и программы соответствующие с каждым годом становились всё лучше и лучше. Без работы не сидел — коллеги всё же надзирали за различными издательствами, так что посоветовать тому или иному редактору отдать выгодный заказ конкретному человеку могли без хлопот. Не скажу, что мне всё это нравилось, но другого выхода я не видел, поэтому приказал себе смириться. И смирился.

Единственное что меня раздражало в моей новой жизни — невозможность установить настоящего виновника того, что я оказался прикован к инвалидной коляске. Полицейское сито тогда, правда, сработало неплохо, но на скамью подсудимых села некрасивая и полная девчонка-оторва с насквозь промытыми революционерами мозгами. Причем если поначалу она была достаточно откровенна, то потом её товарищи по борьбе подогнали ей годного адвоката, который посоветовал своей подзащитной «завалить хлебало», если не хочет наговорить себе на пожизненное; сообщать ей о том, что женщинам пожизненное не дают, он по каким-то своим резонам не стал. Но она в любом случае его послушалась, отказалась от предыдущих показаний, начала говорить правильные для себя вещи — и в результате получила «двушечку» за неумышленное нанесение тяжких телесных. К сожалению, законным способом её прижать было невозможно — я выжил, а она, по её словам, не преследовала цели попасть в меня, а кидала тот кирпич просто от избытка чувств. В общем, такой одуванчик, который не хотел, но совершил.

Я присутствовал на суде и видел, как она на меня зыркала — это был взгляд победительницы, человека, который добился своего, но избежал справедливого наказания. Я тогда поделился своими мыслями кое с кем из бывших коллег и перестал следить за её судьбой, когда один из товарищей рассказал мне, что она почти ослепла и оглохла. Нет, её никто не бил и не калечил — да этого и не требовалось. Просто пребывание за решеткой требует соблюдения определенных правил, касающихся здоровья, а воспитанная в интеллигентной семье девочка о них была ни сном, ни духом. В общем, я посчитал себя отмщенным.

А потом случилась война.

Для меня война началась на неделю раньше, чем для читателей газет и телевизионных зрителей. Пришел один из коллег — майор, которого я помнил зеленым лейтенантом и сам натаскивал на оперативную работу; он и рассказал о том, что будет совсем скоро. Я поверил не сразу, хотя и понимал, что просто так он бы с подобным предупреждением не пришел; он настаивал, приводил доводы из открытых источников, убеждал. И в конце концов убедил.

Подготовиться к войне невозможно, но кое-что я успел сделать. Хуже было то, что слегка оскудел поток переводов, за которые платили больше, чем за редактуру. Впрочем, жена ещё работала, сыновья уже выросли и сами могли помогать родителям, так что мы как-то справлялись. У бывших коллег работы прибавилось, но она стала какой-то более понятной — враг определился, он уже не прикрывался заботой о благе страны, да и критерии «врага» получили более четкое определение. Для меня всё было просто — я лишь хотел, чтобы моя родина выбралась и из этого испытания, и желательно — без особых потерь, хотя и понимал, что потери будут. Они и были; несколько раз я ездил на кладбища, провожая тех, кого знал; они уходили без слов об их героизме, потому что это было не принято. Такое говорили лишь в специальных кабинетах с защитой от прослушки, и там же отдавали ордена погибших их семьям. Иначе было нельзя.

В один из дней я попросил того майора — вернее, уже подполковника — найти мне оружие.

— Зачем? — только и спросил он.

— Предчувствия, — я пожал плечами. — Всего лишь предчувствия.

Потертый ПМ был у меня через неделю — заслуженный труженик, из которого стреляли не раз и не два, но вполне рабочий. Я завернул его в промасленную тряпицу и закопал в одном из ящиков, в которых хранил инструменты для работы по дому — что-то осталось ещё от родителей, что-то я завел сам, но ничем из этого никто не пользовался все те годы, что я провел в коляске. Жена, разумеется, про эту захоронку знала, но не спрашивала.

Мои предчувствия были туманны, но сбылись через год после начала войны и совсем не так, как я предполагал. Дело в том, что война отменила одну большую, на весь мир, эпидемию, вот только самой эпидемии об этом, кажется, сообщить забыли. Она никуда не делась, а просто ждала своего часа, чтобы вцепиться в меня.

За несколько дней я узнал много нового о человеческом организме — хотя и до этого знал о нём многое из того, чего предпочел бы не знать никогда и ни при каких обстоятельствах. Среди новых знаний была, например, информация про маленькие альвеолы — они находятся в легких и через них кислород попадает в кровь. При пневмонии эти альвеолы повреждаются, но всё остальное вокруг них продолжает функционировать в прежнем режиме, и маленькие мышцы привычно сдувают и раздувают поврежденные мешочки, усугубляя болезнь. Альвеолы повреждаются всё больше и больше, пока ситуация не станет необратимой.

Впрочем, врачи научились с этим бороться, как рассказал мне один из них. Его лица я не видел — он был в маске, которая отражала весеннее яркое солнце и мир за окном палаты, а мне было так хреново, что я лишь по привычке всё запоминать положил в память и эту информацию. Мне надели намордник, и всё шло вроде бы нормально, но уже через пару часов тот же — а, может, другой — доктор грустно сообщил мне, что неинвазивно ничего не получится, и нужно переходить к более суровым методам. Инвазивным.

Этот термин я тоже запомнил.

А потом начался кошмар, который никак не заканчивался. Я иногда впадал в забытье, временами приходил в себя; вокруг ходили, кажется, медсестры, но они от мужчин-докторов отличались только ростом, а мой угол обзора был серьезно ограничен аппаратом искусственной вентиляции легких и какой-то ещё аппаратурой, которая противно пищала, о чем-то сообщая специалистам. Меня вроде бы кормили, но это происходило — если происходило — через трубку, которую врачи засунули мне прямо в рот, так что и в этом я не был уверен. Ещё меня уговаривали не терпеть и мочиться, если хочется, но это я считал бредом.

Наверное, мне стоило воспользоваться пистолетом сразу, как только я почувствовал первые симптомы. Но тогда мне показалось, что всё не настолько серьезно, ПМ остался лежать в ящике с инструментом, а я оказался в больнице с суровым пропускным режимом. Меня никто не навещал — было нельзя; мне ничего не передавали — было нельзя; со мной разговаривали только врачи и очень редко. Сколько продолжалась пытка инвазивным методом — я не знал; мне сказали — неделя, я был уверен — годы.

Выписали меня совершенно больным — доктора решили, что дальше лечить бесполезно, хотя от заразы меня избавили. Но легкие так и не восстановились до конца, а хуже было то, что болезнь повлияла на те нервы, которые раньше позволяли хоть немного чувствовать нижнюю часть тела. От меня мрачные прогнозы никто не скрывал — доктор во всё той же закрывающей лицо маске сказал, что жить мне осталось меньше года, и медицина бессильна, она может лишь облегчить страдания. Ещё он напомнил, что у нас запрещено помогать больным умирать — это квалифицируется как убийство и наказывается по соответствующей статье Уголовного кодекса. Сидеть пожизненно ради меня этот врач не собирался.

С женой я поговорил, и она всё поняла. Да и что там было не понять — на одной чашке весов был год медленного превращения в растение, а на другой — быстрая и почти безболезненная смерть. Отношение церкви к самоубийцам меня не пугало — я никогда не был убежденным верующим, свечки ставил очень иногда, по большим праздникам, ну а возможностью того, что меня не разрешат хоронить в пределах ограды, мы решили пренебречь. В конце концов, мне будет всё равно, да и жене, пожалуй, тоже.

Ещё я предупредил того майора, который как раз стал подполковником, — но он успокоил меня, что через пистолет на него не выйдут. Впрочем, я и сам видел, что все номера заботливо спилены и затерты, да и прочие манипуляции прослеживались — это был по-настоящему анонимный ствол, принадлежность которого не определят даже в нашей отстрелочной лаборатории, пусть там и была самая большая база по огнестрельному оружию.

Предсмертные хлопоты заняли ещё какое-то время; я и сам оттягивал тот самый день, как только возможно — впрочем, никто не мог сказать, что он всецело готов к тому, чтобы уйти из жизни. И я не чувствовал себя готовым. Но боль действительно усиливалась, становилась нестерпимой, я дважды попадал в больницы — и дважды выходил из них, убежденный, что без этого опыта мне было бы лучше. Ну а тот самый день наступил, когда руки впервые отказались помочь мне перебраться с кровати в коляску. Пришлось звать жену — и сразу же проверять, что я смогу сделать с пистолетом. К счастью, с ним никаких проблем не было.

И я решился. Не стал дожидаться, когда у моего организма откажет ещё какая-нибудь необходимая для функционирования деталь.

По идее, воспоминание о принятом решение должно было быть моим последним воспоминанием. Во всяком случае, я был в этом уверен. Но потом оказалось, что я очень хорошо помню ещё и выстрел, помню резкий запах пороховых газов, помню внезапно ставшие очень близкими и четкими наши обои в мелкий цветочек — в общем, всё, что при таких обстоятельствах помнить был не должен.

А потом я услышал потусторонний голос, который сказал слова, сложившиеся во вполне обыденную фразу:

— Помогите, Витьке плохо!

Я почему-то ничего не видел, но эта фраза помогла мне понять, что жизнь после смерти существует.

Потому что я не был Виктором, а после выстрела в висок состояние человека можно описать как угодно, только не «плохо».

— Выведите его в коридор, похоже, от духоты сомлел, — сказал другой голос, чуть более властный. — А мы продолжим, товарищи. Итак, планы оперативной работы на первое полугодие 1972 года не сдали следующие товарищи…

Кто-то меня подхватил, приподнял и куда-то понес, а затем я услышал милосердный хлопок двери, который оборвал продолжение этого бреда. Мы остановились, и меня к чему-то прислонили. Зрение всё ещё оставалось недоступным, запахов я тоже не чувствовал, и не мог понять, что происходит.

— Витёк, ты как? — сказал тот голос, который предупреждал кого-то там, что мне поплохело.

— Вы… выэва…

— Вот беда… — голос стал очень обеспокоенным. — Может, скорую вызвать? Я слышал, что если с сердцем проблемы, то тоже речь нарушается…

Меня пару раз легонько стукнули по щекам.

— Ыва…

— Ты не замирай, двигайся.

Я попробовал пошевелиться, но всё ощущалось чужим — язык, кстати, тоже, и поэтому я не мог выдавить ни одного нормального слова. Голова кружилась, словно при похмелье, и в целом я ощущал себя очень больным и старым — каким, собственно и был перед тем, как нажал на спусковой крючок пистолета.

И одновременно я чувствовал себя очень и очень здоровым.

Эта двойственность очень пугала меня, хотя совсем недавно я пережил то, что не хотел бы больше никогда переживать. Впрочем, меня вообще сейчас ничего не должно было пугать, ведь я всё-таки был атеистом — хотя в церковь ходил, пусть без фанатизма, но всё-таки. Так было положено, а кто я такой, чтобы сопротивляться воле партии и правительства? Так и без работы можно остаться, да ещё и с волчьим билетом.

— Вить, не пропадай!

Я снова получил пару ударов по щекам, и они словно что-то включили в моём организме. Я наконец смог открыть глаза — но лишь для того, чтобы увидеть круглую щекастую голову с глазами чуть навыкате и с зачесанной налево некрасивой челкой.

«Макс» — всплыло в голове имя обладателя этого лица.

Я видел голову Макса очень четко, от чего отвык за многие годы своей близорукости. Я моргнул — и Макс послушно пропал на мгновение, тут же появившись вновь.

— Оклемался? — с надеждой спросил он.

— Ы… Да! — у меня неожиданно получилось сказать то, что я хотел.

Правда, голос был совсем не похожий на мой. Жена называла мой голос «скрипучим» — мол, снова завел свой скрипучий патефон. А сейчас моё «да» прозвучало очень чисто и каким-то приятным баритоном. От неожиданности я не сразу смог продолжить говорить, но быстро собрался.

— Где я?

— Сильно же тебя приложило… — пробормотал Макс. — Совещание у нас было по отделу, а тут ты начал на бок заваливаться, еле успел твою тушу поймать… Чего это ты?

Ответил я не сразу. Ко мне вдруг окончательно вернулся слух — и я смог слышать не только какие-то слова, но и всё остальное, что обычно наполняет воздух. Вот кто-то прошел, слегка хромая. Вот простучали каблуки — наверняка это женщина или девушка. Вот ещё одни мужские шаги — тяжелые, редкие. Они замерли рядом, а их обладатель спросил:

— Всё в порядке? Помощь не требуется?

— Нет, товарищ генерал, сморило вот… но уже очухал… простите, пришел в себя.

— Это хорошо, — веско сказал «товарищ генерал». — Юрий Владимирович там?

— Так точно, — совсем не по-армейски ответил Макс.

— Вольно, капитан… Как зовут вашего товарища?

— Виктор…

— Тёзка, значит, — как-то добродушно сказал «товарищ генерал».

А я вспомнил его имя — Виктор Иванович Алидин, целый генерал-майор, руководитель Управления КГБ СССР по Москве и Московской области, «варяг», которого назначил Андропов, чтоб его…

«Стоп!»

Я незаметно помотал головой и чуть пошевелился, чтобы этот Алидин попал в поле моего зрения. Генерал был крупным мужчиной, с широким квадратным лицом потомственного бульдога и узкими татарскими глазами. Судя по всему, у него было какое-то дело к тому человеку, который ругал подчиненных за отсутствующие планы — в памяти услужливо всплыла фамилия Денисова, руководителя нашего пятого отдела…

«Нашего?»

Мне очень захотелось снова потерять сознание. Я ничего не понимал, в моей голове роились не мои мысли и воспоминания, словно это был не я, а кто-то другой — например, тот самый Виктор, как меня упорно называл этот Макс. Впрочем, я и Макса не помнил — вернее, помнил, но «новой» памятью, «старые» воспоминания ничего о нем не говорили. Я попытался отделить старое от нового, не преуспел, но сумел выдавить из себя:

— Простите, товарищ генерал…

— За что? — удивился тот. — Приходите в себя… с кем не бывает. Наверное, забыли пообедать сегодня? Эх, молодость, молодость. Потом поймете, что нужно питаться регулярно и не доводить до такого… Советую к врачу сходить, думаю, ваш начальник возражать не будет.

Он сделал шаг и пропал из вида, и где-то там хлопнула дверь. Новая память подсказала — это большой зал с лепниной и гипсовыми нимфами, который иногда использовался по назначению, для проведения концертов, приуроченных к различным датам. Акустика там была очень неплохой, а вот репертуар… впрочем, Виктору, кажется, подбор артистов нравился — он вспомнил приезд Аиды Ведищевой, которая очень отважно спела перед сотрудниками КГБ свой хит «Помоги мне». Но ей, наверное, могли бы и помочь — красоту любили и тут.

Я снова едва заметно помотал головой — и вспомнил, что рядом со входом в этот зал в стены были замурованы два зеркала в богатых рамах. Рамы меня сейчас интересовали мало, а вот сами зеркала — очень сильно.

— Макс, — попросил я. — Помоги встать.

Возможно, я бы и сам встал, но решил не рисковать.

— Зачем? — удивился тот.

— В зеркало хочу заглянуть, — объяснил я. — Только не в зеркало души, а в одно из наших.

— Вот ты… — пробормотал Макс, но просьбу мою выполнил.

Когда я взглянул на своё отражение, то не смог сдержаться — расхохотался так, что если бы не Макс, то упал бы снова, прямо на начищенный паркет бывшей усадьбы Растопчина. Буквально за дверью находился и начальник нашего управления, и начальник нашего отдела, которые потом потребовали бы объяснений, почему едва не окочурившийся подчиненный ржет аки конь сивый.

Но я не сдерживался — слишком много эмоций вызвало у меня тот человек, которого я увидел в зеркале. У Господа Бога было безупречное чувство юмора.

Нам показывали очень смутную фотографию этого человека, но я всё равно узнал его сразу, хотя лично мы, разумеется, не встречались. Его арестовали ещё до моего рождения по простой причине — он сливал информацию о деятельности КГБ тем, за кем должен был присматривать. Работал он в пятом отделе московского управления — в общесоюзном Комитете аналогичными делами занималось Пятое управление — и должен был присматривать за диссидентами, разоблачая их козни против советской власти. Но в какой-то момент принял сторону своих «клиентов», предупреждал их об обысках, арестах и других операциях. Его почему-то не расстреляли, а дали какой-то смешной для подобного деяния срок — лет десять, что ли; после освобождения он безуспешно пытался пристроиться к тем самым диссидентам, но был отвергнут.

В девяностые этот человек вдруг решил написать книгу воспоминаний, но забыл, что бывших чекистов не бывает. А следователь, который когда-то вёл его дело и уже дослужился до начальника ФСБ по Москве и области, об этом помнил хорошо. Так что несостоявшийся мемуарист снова отъехал в места не столь отдаленные, где вроде бы понял, что писательство — занятие далеко не для всех. Американцы в итоге всё-таки вывезли к себе, но пенсию платить, кажется, не стали.

В общем, человек сложной судьбы, и эту судьбу использовали как наглядный пример так называемого «стокгольмского синдрома», который не был выдумкой психологов, он существовал на самом деле и принимал самые вычурные формы. Женщинам-следователям регулярно напоминали о судьбе их коллеги Натальи Воронцовой, которая внезапно прониклась душещипательным рассказом подследственного убийцы и едва не обеспечила его побег; их также заставляли смотреть фильм про это с Нееловой и Абдуловым. Ну а нам, «кровавой гебне», рассказывали историю капитана КГБ Виктора Орехова, которого я и увидел в зеркале. Про него, правда, никакого фильма не сняли[2].

Смеялся я, впрочем, недолго. Буквально через пару мгновений в мой мозг хлынул поток воспоминаний, и это оказалось настолько болезненно, что я захрипел и рухнул обратно на паркетный пол. Макс успел меня подхватить, так что обошлось без членовредительства, он что-то спрашивал, но ответить я ему не мог — все мышцы оказались сведены судорогой, и моё состояние напомнило мне про тот недолгий промежуток времени, когда меня переводили с неинвазивного метода лечения пневмонии на инвазивный. Я не мог говорить, не мог дышать, не мог управлять своим телом. Я мог только корчиться, чувствуя, как в мозг впиваются миллионы нитей прошедших событий, разговоров и разочарований.

Чувство юмора у Бога было ещё и предельно жестоким.

Кто-то из великих сказал, что любой человек может написать как минимум одну книгу, всего лишь изложив события собственной жизни, ничего не приукрашивая и ничего не выдумывая. Наверное, я тоже мог бы написать такую книгу — с полным осознанием того, что её сразу бы положили под гриф и напечатали бы, наверное, в количестве трех экземпляров. Впрочем, про выходцев из КГБ, ставших писателями, мне слышать доводилось; тот же Юлиан Семенов, сочиняя свои книжки про Штирлица, очень плотно работал с сотрудниками Первого главного — и не только он. Например, цикл про «Резидента» сочинили двое бывших комитетчиков, которые, правда, бывшими действительно не бывают; по слухам, их творчество согласовывали те, кто занял их кресла в кабинетах на Лубянке, и критика эта была очень суровой.

Но про жизнь Виктора Орехова книгу было не написать, хотя его биография была в каких-то частностях похожа на мою — с некоторыми отличиями, делавшими её прямолинейной, из которой при всём желании ничего захватывающего не выкружить. Сейчас ему было 28 лет, он ребенок войны, с прочерком вместо фамилии отца в свидетельстве о рождении; тогда таких было много, а его отцом мог быть и немец — город Сумы освободили лишь за шесть месяцев до его появления на свет. Но вопросы к его матери если и возникли, то были разрешены на уровне органов внутренних дел Сумской области и в дальнейшем никакого влияния на судьбу ребенка не оказывали.

Он спокойно отучился в школе, в армии попал в пограничные войска, честно отслужил три года без особых подвигов, на дембель вышел с парой приличных значков, получил рекомендацию в Высшую школу КГБ, а после неё попал в московское управление, в «диссидентский» пятый отдел. Здесь тоже обошлось пока что без подвигов, и в целом его биография описывалась тремя словами — не был, не состоял, не привлекался. Дисциплинарных взысканий Орехов не имел, поощрений тоже, был обычным служакой-оперативником, чинами его не обходили, всё выдавали в положенный срок, так что год назад он стал старлеем. Ещё года три-четыре — и капитанские погоны примерит. А если подвиг совершит или особо злобного диссидента поймает — то раньше. Но это вряд ли.

Я сам работал по линии аналогичного управления, правда, уже в другой стране, и хорошо знал всё, что о нас говорят. Считалось, что «Пятка» — место для неудачников, тех, кого не взяли в Первое или Второе, в разведку или контрразведку, сотрудникам которых и были посвящены все фильмы и книги про госбезопасность. Там было интереснее, престижнее, да и должность резидента при какой-нибудь дипломатической миссии в капиталистическом государстве оплачивалась валютными чеками, что было мечтой многих советских граждан, особенно в 1970-е.

Пятое же управление работало внутрь, хотя выезды за рубеж были — «мой» Орехов в прошлом году два месяца провел в Японии с Большим театром. Но такие задания случались редко, руководством рассматривались как поощрение, а в реальности были как эквилибристика на горящем канате над бассейном с крокодилами. Дело в том, что артистам балета было гораздо проще стать невозвращенцами — танцевать умирающего лебедя можно и без знания языка, а советская школа балета всегда считалась лучшей в мире. Правда, всё равно бежали немногие. В шестьдесят первом был Рудольф Нуреев, пару лет назад — балерина Кировского Наталия Макарова. Для оставшихся всё закончилось печально — проглядевшего Макарову худрука уволили с неприятной, но не смертельной формулировкой, а вот сопровождающего труппу на гастролях гебиста выгнали с волчьим билетом и лишением наград и званий.

Я впитал эмоции Орехова от ярких огней Токио и его страх за собственную карьеру — и открыл глаза.

— …хорошо? — Макс закончил вопрос, начало которого я не услышал.

— Что?

— С тобой всё хорошо, спрашиваю? — не поленился повторить он. — Ты прямо посинел весь, но всё быстро прошло, я даже на помощь позвать не успел.

Ну конечно. Изучение биографии Виктора Орехова со всеми его личными переживаниями заняло буквально секунду. Сейчас никакие нити не буравили мою бедную голову, зато в ней поселилось два набора воспоминаний — мои из будущего и Орехова из 1971 года. Я точно знал, что сегодня была пятница, 31 декабря, до Нового года оставались считанные часы, а потом меня — и большинство советских граждан — ожидало три выходных, потому что 1 января выпало на субботу. В общем, если я дотяну до конца рабочего дня, у меня будет целых три дня, чтобы привести эти воспоминания в какую-то гармонию и окончательно смириться с тем, что произошло.

Я не любил фантастику, хотя что-то почитывал на досуге. Большинство фантастических книг было откровенно скучными, поскольку их авторы писали о том, что не могли представить, и прятали свою скудную фантазию за нагромождением сложных слов. Лучше дело обстояло с детективами, но и там приходилось вручную перебирать кучу засохшего навоза в поисках крупиц жемчуга. Да и времени на чтение находилось редко, только по дороге на работу и обратно, а дома я предпочитал потупить в телевизор, где показывали какие-нибудь «Тайны следствия» или, прости Господи, «Ищейку», в которых всё было просто и понятно, а сложные преступления обязательно раскрывались к концу серии. Правда, обычно я до финала не досиживал — на меня эти сериалы действовали гораздо лучше любого самого качественного снотворного.

Но про машины времени я знал, и не только потому, что так называлась рок-группа, лидер которой под конец своей многострадальной жизни заделался записным израильским патриотом. Правда, я не помнил, чтобы во времени переносилось только сознание, хотя это могло было быть последствием того способа, который я выбрал, чтобы закончить свои мучения.

Но думать об этом мне не хотелось, и я поступил привычным для себя образом — принял новую данность, обойдясь без рефлексий и прочего дерьма. Если всё это мне кажется после несостоявшегося самоубийства — значит, в какой-то момент я очнусь в больничной палате. Ну а если не кажется, то не стоит с ходу ломать дрова и совершать необратимые поступки.

— Голова закружилась, Макс, — виновато ответил я. — Но вряд ли от голода, мы же с тобой ходили днем в столовку… Так что товарищ генерал попал пальцем в небо.

Макс улыбнулся, и я посчитал это хорошим знаком. Орехов был с этим пареньком знаком лет семь — один набор школы КГБ, одна группа, оба после армии, правда, Максим Степанов служил не погранцом, но тоже в элите — в десанте, в семьдесят шестой Псковской дивизии. Так что точки соприкосновения нашлись быстро, ну а когда их распределили в один отдел, дружба только укрепилась. Я порылся в свежеобретенных воспоминаниях — собственно, даже с последней девушкой, молоденькой программисткой Ириной, я познакомился через Макса, вернее, через его подругу Ольгу. Это воспоминание потянуло за собой другое — из-за работы Виктор не звонил Ирине уже недели три, что было не очень хорошо по отношению к ней. Но исправлять это упущение прямо сейчас я не собирался. После Нового года, в январе у нас обычно с графиком попроще. Праздник мне предстояло встречать в гордом одиночестве.

— Мог сожрать чего-то не то, — добавил я. — Надо было котлеты брать, как ты советовал, а я чего-то на эту солянку облизнулся.

— Возможно, — снова улыбнулся Макс. — Сейчас-то как? Пойдем туда? — он мотнул головой в сторону зала. — Шеф ещё с полчаса будет про борьбу с врагом говорить.

— Да я…

Закончить фразу я не успел. Макс ошибся — совещание закончилось раньше его ожиданий, двери зала распахнулись, и оттуда гуськом потянулись наши коллеги. Несколько человек из тех, с кем Виктор часто пересекался по работе, остановились рядом, поинтересовались моим самочувствием; обычная вежливость, на которую я также вежливо ответил, что всё уже в порядке. К финалу расспросов из зала вышли и оба начальника — и услышали, как я заверял всех присутствующих в своем хорошем самочувствии.

— Оклемался, значит, Орехов? — недобро зыркнул на меня полковник по фамилии Денисов.

Мой непосредственный начальник, раздражать которого категорически не рекомендовалось.

Впрочем, я уже действительно чувствовал себя нормально, да и с линией поведения определился. Поэтому я отстранил Макса, смог в одно легкое движение подняться на ноги, чудом удержался от того, чтобы козырнуть — к пустой голове руку не прикладывают, — принял вид лихой и придурковатый и отчитался:

— Так точно, товарищ полковник, оклемался.

И бесстрашно глянул прямо на Денисова.

— Ну-ну, Юрий Владимирович, не накидывайся на человека, — вмешался Алидин. — Со всяким случиться может. Службу-то он тянет?

— Тянет, Виктор Иванович, — вынужден был признать Денисов.

Я и сам уже помнил, что претензий к Орехову пока никаких нет. Даже поездку в Японию с балеринами ему, видимо, записали в нужном ракурсе — никто же не сбежал, не остался в капиталистическом раю.

— Вот и хорошо, — кивнул генерал и повернулся ко мне: — Рад, что у тебя всё в порядке, тёзка. С праздником вас, товарищи. Отмечайте, не позоря мундира, — Это уже не мне, а всем присутствующим — и Денисову тоже. — Юрий Владимирович, от вас я жду четвертого предложения.

Он грузно развернулся и пошел в своё генеральное крыло, где у него находился кабинет — с помощником в приемной и неудобными стульями для незваных посетителей. «Мой» Орехов был там несколько раз — когда только устраивался на службу и потом на расширенных совещаниях, где могло понадобиться имеющаяся у него информация. Впрочем, до этого пока ни разу не доходило.

Денисов проводил начальника долгим взглядом, а потом повернулся ко мне. Потом посмотрел на Макса — и снова обратился ко мне.

— Что ж… всё хорошо, что хорошо заканчивается, Орехов, — сказал он. — Больше до такого не доводите — это приказ, слышите?

— Так точно, товарищ полковник! — бодро отозвался я.

— Правильный ответ, — чуть более благожелательно кивнул Денисов. — Так… — он оглядел собравшихся сотрудников, и я увидел, как прожженные опера пытались спрятаться от этого пронзающего плоть взгляда. — Все свободны. Кроме… Орехов, Степанов, за мной.

Я услышал, как тихонько, на грани, обреченно вздохнул Макс, но его вздох потерялся за шумом облегчения, с которым покидали место действия все остальные. Получать задание накануне Нового года не хотелось никому — Макс, например, должен был встретить свою Ольгу после работы, они собирались в гости к её родителям. У остальных тоже были дела — и я даже был в курсе некоторых из них.

У меня же приказ никаких эмоций не вызвал. Всё равно я пока плыл по течению, особых планов на новогоднюю ночь не имел, ну а работа — что может быть лучше для привыкания к новой реальности, чем знакомая работа? В том, что Денисов предложит мне — или нам с Максом — что-то необычное, я сомневался. В памяти Виктора я обнаружил, что все задания начальника были вполне выполнимыми и в чем-то даже простыми. Впрочем, в 1971-м они другими и быть не могли, особенно для оперативников нашего ранга — не доросли мы ещё до хитрых комбинаций, да и клиентелла у нас была своеобразная. Тут я хихикнул, но лишь про себя, стараясь, чтобы лицо оставалось серьезным.

Дело в том, что мы с Максом занимались актерами и прочим творческим людом, эти персонажи были предельно несерьезными, опасности от них не было никакой, особенно если не выпускать их из виду. Разумеется, они <i>баловались</i> — поэты писали стишки с двойным и тройным дном, писатели пытались донести до читателей правду, как они её понимали, режиссеры ставили революционные спектакли, которые правильнее было назвать контрреволюционными, если подходить к ним с правильных идеологических позиций. У многих имелась в кармане фига, и часто — не одна, у многих были левые заработки, которые часто превышали зарплаты по месту службы. Но в общей своей массе все эти артисты мало чем отличались от инженеров или рабочих — они также жили от зарплаты до зарплаты, выпивали, ждали увеличения окладов и почетных званий… хотели заниматься любимым делом — и чтобы их любили. Ничего необычного. Поэтому и работали в этой среде аккуратно, чтобы не подтолкнуть того или иного деятеля к открытой антисоветчине. Примеры неосторожного обращения с этими ребятами, к сожалению, были — ещё при Хрущеве зачем-то заклевали поэта Бродского, а уже при новой власти — Синявского и Даниэля, и тех после шумного процесса подняли на знамя доморощенные диссиденты, с которыми наш отдел в основном и вёл борьбу, безнадежно проигрывая.

Это я уже помнил памятью увечного капитана из будущего. Борьбу с диссидентами советская власть проиграла с разгромным счетом — любые меры вводились с диким опозданием, не в полном объеме, давая время противнику адаптироваться к ним и выработать способы противодействия. Причин этого нам никогда не объясняли; исходя из своего опыта, я считал, что это очередная «игра башен», которая здорово попила крови оперативникам в борьбе с так называемой «несистемной оппозицией». Правда, за давностью лет система кремлевских башен образца 1971 года была для меня загадкой, но я был уверен, что у меня появился шанс разобраться во всём самому и очень быстро.

— Проходите оба-два, садитесь, — буркнул Денисов, занимая место за собственным столом — большим, массивным, с полированной столешницей и девственно чистым.

Мы сели друг напротив друга на стулья у второго стола, который стоял торцом к столу начальства. Макс кинул на меня обреченный взгляд и тут же скромно посмотрел куда-то под стол.

— Догадываетесь, зачем я вас вызвал? — неожиданно спросил полковник.

Вопрос был с подвохом, и отвечать на него можно было лишь единственно возможным способом.

— Никак нет, товарищ полковник, — быстро ответил я, пока Макс не ляпнул что-либо жизнерадостное, что усугубит наше положение.

Водился за ним такой грешок.

— Никак нет… — проворчал Денисов. — Только и знаете, что по уставу отвечать, но забываете, что вы уже не в армии, Орехов, а в Комитете государственной безопасности! — он ткнул пальцем в лепной потолок. — По планам к вам претензий нет… сдали всё вовремя и в срок. Вот только планы ваши мне не по душе.

— Почему, товарищ полковник? — не выдержал Макс.

— По кочану да по капусте! — вдруг рявкнул тот. — Души в них нет, одни мероприятия для галочки. С тем поговорить, этих проверить на предмет… на разные предметы. Профилактика, опять же, Степанов. А в итоге что?

Я мысленно вздохнул. В такой ситуации я бывал не раз и не два, да и Орехов уже попадал начальству под горячую руку. Собственно, сейчас нас разносили из-за меня — Денисову не понравилось, что я потерял сознание прямо перед его начальственным ликом, а поскольку я действительно выглядел, наверное, очень плохо, то предъявить мне было нечего. Вот он и искал негров, ворующих уголь из темной комнаты, закидывая невод как можно шире в надежде, что мы в какой-то момент потеряемся в пучине неправедных претензий и дадим повод для настоящего разноса. Или, например, повод для приказа отправиться в новогоднюю ночь следить за квартирой какого-нибудь артиста, который в это время будет развлекать кого-нибудь из горкома или даже ЦК совсем по другому адресу. Ну а назавтра представить полноценный отчет по этой слежке, причем к девяти утра. Сам Денисов в это время будет сладко спать, если, конечно, его не дернет Алидин, так что мы с Максом ещё и первое января проведем с великой пользой для дела революции.

— Товарищ полковник, разрешите вопрос?

На меня уставились четыре удивленных глаза. Я даже не дернулся, терпеливо дожидаясь ответа.

— Ну… давай, Орехов… спрашивай.

— Есть у меня одна идея, как систематизировать борьбу с антисоветчиками, но она потребует, думаю, выхода на уровень Политбюро ЦК КПСС и перемены законодательства, — полковник заметно посуровел, и я торопливо добавил: — Поэтому и не стал включать эту идею в план, думал после праздников записаться к вам на прием, чтобы посоветоваться. Но могу и сейчас всё изложить.

Денисов на секунду задумался, и я понимал его колебания. Возможность отложить серьезный разговор до начала новой рабочей недели была очень заманчивой. Ведь одно дело — отправить пару старлеев топтать башмаки в бесполезной слежке, и совсем другое — выслушивать от тех же старлеев некие идеи, которые могут серьезно загрузить мозг. Напрягаться самому накануне праздников никогда не нравилось начальству. И я был бы признателен Денисову, если бы он принял разумное решение — идите с Богом, подчиненные, а ты, Орехов, с утра во вторник рысью ко мне в кабинет, помощника я предупрежу.

С другой стороны, если моя мысль окажется очень нужной и полезной для нашего общего дела, а товарищ полковник отложит её обсуждение из-за какого-то Нового года, и об этом узнает тот же товарищ генерал-майор… пенсия в ближайшее время, несмотря на возраст, гарантирована. Или досиживание до той же пенсии в первом отделе Богом забытого НИИ — и хорошо, если НИИ будет московским. В общем, разумное решение не всегда верное, особенно в организации, в которой все от зеленых новичков до седоволосых ветеранов плаща и кинжала обязаны знать не только то, что до них доводят, но и всё, что может даже в теории иметь отношение к делу.

Денисов не был новичком в органах, поэтому он всего через секунду отверг разумную альтернативу и выбрал верное решение.

— Говори сейчас, Орехов, чего время тянуть, — процедил он.

Взгляд у него при этом был очень недобрым. Скорее всего, начальник теперь затаит на меня обиду, а это может аукнуться чем угодно — от внезапной командировки на Крайний Север месяцев на шесть для передачи опыта до перманентной слежки за скучным инженером, у которого вся радость жизни заключается в ежегодном выезде с любимой гитарой на Грушинский фестиваль[3].

— Я подумал, что действия антисоветских элементов обычно остаются без последствий. Бывает, что их арестовывают, судят, дают какие-то не слишком большие сроки. Но после освобождения они снова попадают в ту же компанию, с которой общались до ареста, и продолжают заниматься всё той же антисоветчиной. А там на их судимость никто не смотрит, она никого не волнует — они считают, что страдают за правду, а наше советское государство жестоко угнетает их свободу самовыражения, — на одном дыхании сказал я и запнулся.

Пауза мне понадобилась, чтобы покопаться в памяти Виктора и убедиться, что я не слишком далеко отошел от истины. Всё примерно так и было — диссидентов сажали, лечили в психиатрических клиниках, но после освобождения их друзья и соратники обеспечивали их работой, помогали и снова вовлекали в процесс, который лучше всего описывался 70-й статьей Уголовного кодекса РСФСР от 1960 года. Причем «своими» для таких уголовников были все — от тех, кто требовал, чтобы советские власти соблюдали собственную конституцию, до тех, кто желал видеть на карте мира независимую Эстонию или ещё более независимую Украину. К ним ещё примыкали евреи, которые внезапно возжелали уехать на историческую родину — правда, не в воюющий Израиль, а в США обетованные, но суть была не в этом. Вся эта кодла горой стояла за своих, и попадание в их круг гарантировало человеку, что его не бросят в трудной ситуации.

— Любопытная мысль, — как-то одобрительно кивнул Денисов. — И у тебя есть рецепт, как исправить эту ситуацию.

Кажется, он тоже замечал что-то подобное, поэтому и смягчил свой тон.

— Только предложения, я их пока не оформлял. Таким людям нужно присваивать особый статус… — я сделал вид, что задумался, — например, называть их «иностранными агентами». Частичное поражение в правах… степень, думаю, стоит всесторонне обсудить, но, к примеру — пусть они отчитываются о расходах денежных средств, сообщают о своих передвижениях правоохранительным органам. В общем, находятся на контроле.

— Зачем нужны отчеты о расходах? — недоуменно спросил полковник.

— Это точнее, чем отчет о доходах, по тратам лучше видно, как живет человек.

— Разумно, — согласился Денисов. — И так ты предлагаешь маркировать только осужденных?

— Необязательно. Иногда кто-то на срок ещё не навредил, но если ему плашку такую поставить — ему труднее будет продолжать свою деятельность и он может вернуться к честному труду, — с готовностью объяснил я.

Вольный пересказ принятого в далеком будущем закона об иноагентах явно произвел впечатление на Денисова. Он с минуту молчал, глядя в стол, а мы с Максом воспользовались этим, чтобы разыграть нехитрую пантомиму — он вопрошающе посмотрел на меня, а я успокаивающе кивнул. Мол, всё в порядке и под контролем.

— Интересная идея, — наконец сказал полковник. — Только это уже было после революции, тогда почти всех бывших записали в лишенцев. Никаких избирательных прав, никакого высшего образования, до руководящих постов их не допускали… В тридцать шестом отменили, к двадцатилетию Октября… Чем твоя идея отличается?

— Фактически ничем, — признался я, хотя про тех, довоенных лишенцев просто-напросто забыл. — Впрочем, существенное отличие есть — тогда поражали в правах тех, кто мог ничего противозаконного и не сделать, лишь по факту происхождения. Я же предлагаю ввести такое поражение в качестве одного из наказаний за уже совершенное деяние. К тому же это позволит через какое-то время накопить статистику — сколько лиц в нашей стране склонны к антисоветской деятельности. Правда, главное — не перегнуть палку, иначе найдутся активисты, они и нас с вами в иностранных агентов запишут.

Я невесело улыбнулся, давая понять, что совсем не шучу. И Денисов мой намек считал мгновенно.

— Да… — пробормотал он. — Идея интересная, но Запад сразу же поднимет вой о возвращении репрессивного механизма. Они и так Комитет поливают помоями регулярно.

— А нехай клевещут, — отмахнулся я. — В эту категорию надо ещё и тех прописать, кто напрямую финансирование от враждебных государств принимает. Пусть пока таких не выявлено, но в эту категорию можно записывать и тех, кто, допустим, печатается в эмигрантских журналах — ведь за публикацию положен гонорар, так что пусть докажет, что ему этот гонорар не выплатили. Есть у меня данные, что среди этих людей существует целая система взаимозачетов — одни тратят на Западе, а потом компенсируют уже здесь, рублями.

— Это можно доказать? — встрепенулся Денисов.

— К сожалению, пока нет, в основном лишь мои догадки, — я покачал головой. — Но если вы дадите разрешение, я собираюсь серьезно заняться этим направлением… если мне и Степанов поможет, то, думаю, быстрее управимся. Но есть шанс, что это ложный след.

— Жаль, если ложный… — согласился он. — Степанов, ты не против поработать с Виктором по этому направлению?

Вот как — уже не Орехов, а Виктор. Расту.

— Нет… вернее, да… — от волнения Макс запутался в отрицаниях. — В общем, я готов, товарищ полковник.

— Вот и хорошо, — Денисов снова одобрительно кивнул. — Тогда порешим так: во вторник вы с утра приносите мне свои предложения — на бумаге, письменно, в перепечатку не отдавайте. Мы их смотрим, обсуждаем, правим — и я подам рапорт выше. И план мероприятий по выявлению каналов финансирования антисоветской деятельности со стороны Запада не забудьте.

— Скорее всего, там и первый отдел со вторым лишними не будут, — Макс соображал быстро.

— При необходимости всех мобилизуем, — оскалился Денисов. — Так что берите по максимуму. Свободны!

Я понимал его радость. Денисов не был дураком, солдафоном или недалеким служакой и хорошо понимал перспективы того, что я предложил. В кои-то веки его подчиненный выдал годную идею, которая позволяла в буквальном смысле вытащить «Пятку» из того загончика с артистами и учеными, в котором она обреталась, и сделать это управление серьезным игроком в войне здешних башен. Думаю, за выходные дни полковник поговорит не только с Алидиным — чтобы не прыгать через голову непосредственного начальника, — но и с руководителем общесоюзного пятого управления КГБ, генерал-майором Филиппом Денисовичем Бобковым. Его я помнил ещё живым — в моем времени он был бодрым старичком, который стойко перенес почти сорок лет критики своей предыдущей деятельности и умер несломленным. Правда, в какой-то момент он повинился перед диссидентами, но это было в русле времени и вряд ли кто осудит отставного генерала за такой поступок, тем более совершенный в другое время и в другой стране.

Ну и наверняка об этой инициативе донесут Семёну Кузьмичу Цвигуну — первому заму председателя КГБ СССР, который курировал «Пятку».

Меня эти игры небожителей не пугали — пусть обсуждают, делают какие-то предварительные выводы, потом будет легче проталкивать иноагентство. И пусть я эту идею придумал — или вспомнил — всего лишь от нежелания выполнять прихоти начальства, которому померещилось неуважение к себе. Всё равно она была стоящей — законодатели будущего её размыли и не дотянули, а сейчас есть шанс всё сделать по уму. Для меня это своего рода дело чести — сделать сейчас то, что я не смог сделать в своей жизни, пусть и руками несостоявшегося предателя Виктора Орехова. То есть построить всякую несистемную оппозицию в строй и пинками погнать её в светлое будущее, чтобы с её помощью слегка укрепить разваливающееся здание страны почти победившего социализма.

Я на автомате выполнил положенные ритуалы покидания начальственного кабинета — остановился перед дверями и вытянулся в струнку, краем глаза видя, что Макс повторяет мои движения с механической точностью. Потом мы вышли в коридор, вытерли пот со лбов и посмотрели друг на друга.

— И что это сейчас было, Вить? — тихо спросил Макс.

— Понятия не имею, — тоже шепотом ответил я. — Но у тебя есть возможность встретить Новый год с твоей Ольгой. Завтра вечером давай созвонимся, обговорим всё, что нужно сделать. И не кипишуй, два дня — это много.

Конечно, много, даже дофига — особенно если не выдумывать что-то заново, а просто вспомнить то, что ты уже знаешь.

Хороший начальник умеет выжимать из подчиненных все соки, не выдавливая из них раба. Хороший подчиненный умеет поддерживать в начальнике иллюзию, что сока в нем уже не осталось, а вот раба — сколько угодно. Именно поэтому мы с Денисовым разошлись мирно и довольные друг другом — полковник считал, что он отмщен, поскольку два старлея будут вкладывать на выходных, как папы Карло, ну а два старлея — то есть я и Макс — были счастливы, что отползли малой кровью.

Макс в мою выдумку пока что глубоко вникать не стал. Ему хватило моих заверений, что всё под контролем, и что большую часть работы я беру на себя. Его же ждала Ольга — из памяти Орехова я извлек знание о том, что дела у этой парочки активно двигались к ЗАГСу, и совместная встреча Нового года была хорошим подспорьем на этой дороге. Правда, Макс зачем-то позвал и меня к ним в гости — он был в курсе, что у нас с Ириной не сложилось, и оставлять друга одного в такую ночь казалось ему неправильным. Но мне было недосуг вставать на пути счастья двух молодых людей, поэтому я легко отказался — а Макс легко принял мой отказ.

Так что домой я возвращался один, и у меня было время хоть немного перевести дух и обдумать ситуацию, в которой я оказался.

Несколько лет я был прикован к инвалидному креслу, и это заставило моё сознание измениться. Иначе и быть не могло, ведь моё тело, которым я всегда управлял с различной степенью легкости, теперь подчинялось мне условно — руки ещё слушались приказов, поступающих из мозга, а ноги — уже нет. Это было странное чувство, и я вряд ли продержался бы все эти годы, если бы не моя вторая половинка, которой впору было присваивать звание жены-героини за такой подвиг и награждать соответствующей медалью.

Сейчас моё сознание оказалось в совершенно чужом теле. Но оно слушалось меня… вернее, начало слушаться после пары приступов, так что по улице Дзержинского и проспекту Маркса я шел достаточно уверенно, хотя постоянно прислушивался к своим ощущениям. К тому же я давненько не ходил — и с каким-то неземным наслаждением переставлял ноги по асфальту, покрытому тонкой коркой льда, оставшемся после недавней оттепели. Кое-где дворники успели набросать песка, но далеко не везде, и приходилось ещё и выбирать место, на которое я поставлю подошву модного югославского ботинка.

Я даже не думал жаловаться на суровую судьбу. Всё, что со мной происходило раньше и произошло сегодня, могло быть заслужено, но могло быть и простой цепочкой совпадений, на которые человек не влияет никак и никогда. Я склонялся ко второму — всё же моя вера была очень условна; но и у верующих есть поговорка про человека, который предполагает, и Бога, который располагает. Человечество вообще с самого своего появления страдало фатализмом в острой форме, и у всех народов мира были боги, которые отвечали за судьбу. У древних греков — мойры, у римлян — парки, у викингов — норны, у славян — то ли судицы, то ли суженицы. И кто я такой, чтобы спорить со всем этим пантеоном?

Я и не стал, просто молча смирился, что теперь я имею внешность Виктора Орехова и могу пользоваться его памятью, что было очень кстати — непонятное поведение сотрудника нашей Конторы могло привести к очень серьезным разбирательствам и проверкам с неоднозначным для объекта, то есть меня, результатом. Правда, я уже подпрыгнул выше среднего со своей инициативой, но Денисов сам подсказал мне хорошее объяснение для любой комиссии — мол, вспомнил про институт поражения в правах, про американский закон об иностранных агентах, сложил два и два и получил четыре. Никто не докопается. Случайное озарение, в полном соответствии с представлениями древних о судьбе.

Я улыбнулся девушке, которую судьба посадила напротив меня в вагоне метро, и чуть прикрыл глаза, пытаясь выудить из памяти Виктора сведения о том, как живут обычные сотрудники КГБ в 1971 году.

Впрочем, и по данному вопросу товарищ Орехов многого сообщить не мог. По сравнению со средним здешним уровнем мой старлей жил очень хорошо. Три года назад ему выписали ордер на двушку-распашонку в новой девятиэтажке на Фестивальной — явно на вырост, с намеком на то, что неплохо было бы завести семью и остепениться. Ибо холостой представитель Конторы может стать целью для разработки врагом, особенно если имеет странные наклонности. Орехов ожиданий начальства пока не оправдал, но и наклонностей, тем более странных, не имел. С девушками у него складывалось в целом легко — но на длинной дистанции все кандидатки отваливались сами собой, не в силах вытерпеть ненормированный рабочий день и сложный характер. С Ириной, правда, он завязал сам — но и это сложилось само собой, не потребовав особых усилий с его стороны. Из его памяти я выудил, что он уже всерьез обдумывал идею создать семью с какой-нибудь девушкой, например, из машбюро — в учреждениях этого времени такой отдел был главным поставщиком невест, к тому же знакомых со спецификой службы. Но реализовать этот план он банально не успел — его место занял я, и теперь именно мне предстояло снова решать задачу, успешно решенную однажды, много лет назад. Причем я не мог пойти по знакомому пути — моя жена из будущего ещё даже не родилась, как и я сам…

Тут я вспомнил о своих родителях, и мои мысли свернули на новое направление.

Отец и мать в 1971 году ещё учились в школе, хоть и в старших классах. Отец родился в Нижнем, вернее, в нынешнем Горьком, мать — в Кирове, который смог сохранить своё название и обратно в Вятку по какой-то причине не превратился. Встретятся они как раз в Горьком, лет через пять — оба учились в институте иностранных языков и впоследствии очень гордились, что их сокурсником — пусть с другого факультета и на пару лет старше — был известный режиссер Алексей Балабанов. Потом в их жизни будет некий этап, когда они помотаются по европейской части страны, но к развалу СССР окажутся в Москве. И оба уйдут из жизни вскоре после завершения сытых нулевых, друг за другом, от болячек, заработанных в эпоху первоначального накопления капитала. От них останется квартира, которую мы с женой сумеем превратить путем обмена в просторную трешку — и когда в меня прилетел тот кусок кирпича, нам хотя бы не нужно было думать о том, где жить.

В общем, информации о родителях у меня было достаточно, чтобы найти их без особого труда — если не самому, то с помощью коллег из Горького и Кирова. Вот только я сомневался, что мне стоит их искать — по двум самым прозаичным причинам.

Из прочитанной фантастики я вынес знание о так называемом «эффекте бабочки», который во время путешествий во времени может привести к самым неожиданным последствиям. Например, я могу что-то сделать, родители не встретятся, я не появлюсь на свет, не попаду в прошлое, возникнет катаклизм, который сотрет из реальности всю Вселенную. Конечно, были и другие теории — по одной из них именно мой «присмотр» обеспечил их встречу в Горьком… но я в это не верил и склонялся к самому суровому варианту.

Но больше всего я боялся привлечь к родителям внимание своих нынешних коллег. Если я сделаю запрос в областные управления о конкретных людях, да ещё и школьниках, моё начальство однозначно воспримет этот неожиданный интерес подчиненного как странность и начнет присматриваться ко мне с повышенным рвением. А мы и так все ходили под колпаком — пусть не у Мюллера, как было в ещё не снятом фильме, а у своих, советских, но хрен редьки не слаще. Подвесят наружку, начнут изучать всё под лупой, могут и избить до полусмерти в подворотне, чтобы спровоцировать на что-то… нет, лучше не рисковать. Пусть мать и отец спокойно доживут до развала этой страны, а там посмотрим. В девяностые у тех, кто работал в КГБ, появилось много интересных возможностей, а контроль над сотрудниками серьезно ослаб. И если не зарываться и делиться, то можно было пройти между Сциллой и Харибдой беззакония и правосудия целым и невредимым.

В этот момент мои мысли снова уехали — на этот раз в сторону развала Советского Союза.

До этого события оставалось ровно двадцать лет без нескольких дней, и за это время, наверное, можно было сделать всё, чтобы никакого развала не случилось. Правда, это «всё» упиралось в вопрос, которым задавался ещё дореволюционный писатель Чернышевский — а что, собственно, делать? Мои старшие товарищи сходились на том, что спусковым крючком была элементарная борьба за власть, которую на всю страну развернули Горбачев с Ельциным — в какой-то момент они слишком увлеклись и не заметили, как ситуация стала необратимой. Но просто вывести этих двоих из уравнения было бессмысленной тратой ресурсов — не будет их, на их место найдутся желающие, и не факт, что новые лица удастся вовремя отследить.

Ещё говорили о том, что Брежнев не сумел обеспечить преемственность власти; впрочем, то же самое говорили и про Сталина, и про Ленина, да и про Хрущева — мол, уйди они вовремя, всё могло быть иначе. Правда, такие говоруны упускают одну мелочь — все эти люди были достаточно молоды. Ленин умер в 54 года, Сталин — в 74, Брежнев — в 75, а Хрущева отправили на пенсию, когда ему было 68. Да и не были они единоличными правителями, пусть со стороны казалось именно так — все годы советской власти у руля государства стоял вполне коллегиальный орган; сейчас он назывался Политбюро ЦК КПСС, и в нем заседало пятнадцать человек, отвечающих за все важнейшие направления деятельности огромной страны. Все годы Политбюро было монолитом — по крайней мере, для массовой аудитории, и как раз попытка Горбачева подмять его под себя, сделать проводником своей воли и привела к пресловутому ГКЧП и всем последующим трагедиям.

А ещё говорили, что власти СССР сильно опоздали с реформами — мол, нужно было ещё в семидесятые двигаться по китайскому пути, и тогда бы всё получилось. Правда, в семидесятые ещё и сам Китай по китайскому пути двигаться не начинал, да и потом долгое время было непонятно, во что это выльется. И было два коренных отличия Советского Союза от Китая. Во-первых, в СССР ни одна из западных стран не стала бы вливать сумасшедшее бабло почем зря — а Китай весь свой рост построил на американских инвестициях. А во-вторых, руководство Союза было буквально отравлено разоблачением культа личности, а потому посылать армию против безоружных — да и вооруженных тоже — демонстрантов категорически не хотело. Китайцы же спокойно выкатили на площадь Тяньаньмэнь танки, а потом пересажали уцелевших — без рефлексий и прочих колебаний. Горбачев же слишком ориентировался на мнение западных «друзей», которые подобное отношение к инакомыслящим не одобрили бы.

Мои мысли снова вильнули — на этот раз в сторону тех иноагентов, судьбу которых я собирался определять в самом ближайшем будущем.

На самом деле я не был абсолютно уверен, что советские диссиденты работают по заданию западных спецслужб. Во всех мемуарах бывших чекистов работа ведомства, в котором служил Виктор Орехов, выставлялась похожей на анекдот. Ведь Пятое управление КГБ СССР никогда не было многочисленным — во всех союзных, республиканских, областных и городских управлениях служило дай Бог тысячи три сотрудников, от девочек из машбюро до седовласых генералов с большим количеством звезд на погонах. Правда, и диссидентов — даже вместе с националистами всех мастей — считали не легионами; их было-то тысяч десять по самым смелым прикидкам. Вот эти некрупные армии времен Тридцатилетней войны и бегали по СССР друг за другом, играя в полицейских и воров — одни вели подрывную пропаганду среди себя же, а другие их за это сажали или выдавливали из страны.

Самое обидное, что сорок лет спустя мы в аналогичном подразделении занимались примерно тем же — небольшой кучкой гонялись за такой же кучкой диссидентов нового времени, а те азартно от нас скрывались.

Я чуть поморщился. Мне не понравились эти мысли — они делали мою жизнь и жизнь моих товарищей бессмысленной, а наши жертвы — бесполезными. Но факт оставался фактом: до конца искоренить подрывные элементы не удалось ни «Пятке», ни нам. И это было очень и очень обидно.

— Поезд дальше не идет, просьба освободить вагоны.

Искаженный плохими громкоговорителями женский голос пробормотал знакомую речевку, и я вынужден был бросить свои мысли на самом интересном месте. До станции «Речной вокзал» доезжали многие — не только жители окрестных микрорайонов, пока ещё застроенных сталинскими и хрущевскими пятиэтажками или брежневскими девятиэтажками, но и обитатели Химок, Зеленограда и Долгопрудного — больших пригородов большой Москвы, в которые было очень сложно попасть и в далеком будущем. Я пропустил почти всю толпу, поднялся по эскалатору и оказался в новом для себя городе.

Район Лубянки почти не изменился за прошедшие годы — сейчас он выглядел лишь самую малость поскромнее, чем в мои времена. Тот же «Госужас», те же «Детский мир» и Политехнический музей, те же Большой и Малый театры, непременный ЦУМ и расположенная на другой стороне проспекта гостиница «Метрополь». Правда, сейчас ещё стоял на своем месте памятник задумчивому Дзержинскому, улицы назывались иначе, но я всё равно не терял ориентации в пространстве.

На «Речном» всё было иначе. Правда, я в этом районе бывал от силы раз пять, причем пару раз — добираясь до «Шереметьево», то есть бегом и не глядя по сторонам. Сейчас у меня было время, так что я остановился ненадолго. Позади был парк, на другой стороне улицы — выделяющиеся желтым кирпичом свежепостроенные башни Вулыха для каких-то не слишком крупных чиновников, в ближайшей к дороге в стилобате расположен большой универсам, который так и называется — «Универсам». И всю немалую площадь между двумя выходами занимали самые разнообразные и разноцветные автобусы — местные, московские, и междугородние. В основном, конечно, это были «ЛиАЗ-677», тоже относительно новые, их начали выпускать года четыре назад, но встречалась и продукция других автобусных заводов СССР.

До дома, в котором жил Орехов, идти было с километр; из его памяти я «вспомнил», что он всегда ходил пешком — что, впрочем, было даже логично. Виктор был молод, занимался спортом и поддерживал себя в хорошей форме, так что этот километр он буквально пробегал минут за десять — если учитывать время, потраченное на ожидание зеленого сигнала светофоров. Я не стал ломать традицию и тоже двинулся направо — вдоль парка, по тротуару. Правда, здесь снег убирали гораздо хуже, чем в центре, так что бежать я не стал — просто шел, стараясь не поскользнуться на всё ещё чужих ногах.

По дороге я рассматривал людей, и это было даже интереснее, чем глядеть на смутно знакомые здания. С модой сотрудников КГБ я уже ознакомился — одинаковые серые костюмы с большими отворотами и широкими гастуками-лопатами вырвиглазных расцветок; у меня, например, галстук был с черными, желтыми и белыми полосками, что, наверное, должно было напоминать знающему человеку про времена Российской империи. Ну и непременная дубленка, купленная при посредничестве ушлого коллеги Анатолия, у которого был родственник — директор комиссионного магазина на Калужской. В принципе, «мой» Виктор и сам мог организовать себе такого «родственника», но так было принято, и он не стал выделяться; услугами Анатолия не брезговал пользоваться и Денисов — но там всё было по высшему разряду. Впрочем, и мне было грех жаловаться — зимние ботинки из Югославии и пыжиковая шапка попали ко мне по тому же каналу.

Из воспоминаний Виктора я знал, что раз в неделю мне предстояло относить в расположенную на Смольной химчистку пару костюмов и рубашки — там их приводили в порядок гораздо лучше, чем это мог сделать холостяк с ненормированным рабочим графиком. Стиральная машина в квартире у Орехова присутствовала — обычная «Вятка», купленная опять же благодаря хорошим знакомствам в соответствующей среде; правда, пользовался Виктор ею изредка — не привык к подобной роскоши. К тому же она стояла в углу коридора, и для работы её нужно было затащить в ванную комнату, перегородив доступ к умывальнику. Впрочем, по нынешним меркам и это считалось роскошью — соаетские люди стояли в очередях за подобным новинками технического прогресса годами.

Большинство обычных прохожих мало выделялось из толпы — черные пальто, ушанки из кролика с подвязанными ушами или пуховые платки; правда, у женщин расцветки верхней одежды были поразнообразнее, некоторые щеголяли модными меховыми воротниками и большими вязаными сферами. Попадались и модники с модницами — первые подметали снег невообразимыми клешами и, несмотря на легкий мороз, демонстрировали огромные пестрые воротники своих рубашек, а вторые носили укороченные, выше колена пальто или дубленки и сапоги-чулки ярких расцветок. Но таких было немного.

В бытность здоровым человеком я привык к другой одежде — например, у нас не возбранялось прийти в Контору в джинсах. Ну а после травмы мне было не до моды — что жена натянула на мои ноги, то и носил. Сейчас же мне нужно было просто следовать здешним негласным обычаям, не слишком выделяясь из толпы своих сослуживцев. И лучше всего — действительно завести жену, чтобы она следила за этой областью человеческих взаимоотношений. К тому же на супругу можно многое свалить, если начальство вдруг заинтересуется, почему подчиненный не повязал на шею традиционную лопату, а косит под вымерших стиляг со своим узким шнурком вместо галстука.

За улицей Лавочкина я сделал остановку — вернее, зашел в ещё один универсам, открытый пару месяцев назад. Посетителей там было многовато, но я мужественно отстоял очередь и вышел на улицу с буханкой черного хлеба и странным тортом под банальным названием «Праздничный». Сладкого я, правда, не любил, но сейчас было слишком много поводов, чтобы либо напиться, либо побаловать себя чем-то вкусненьким. Начинать свою вторую жизнь с похмелья я не хотел, поэтому и остановился на тортике, с которым мне откровенно повезло — их принесли и положили на стеллаж прямо рядом со мной, и мне оставалось только протянуть руку, а потом позорно сбежать от рванувшей в мою сторону толпы. Стоять за чем-то другим я не стал — Виктор был товарищем хозяйственным, и в его квартире имелся какой-то запас продуктов, которых мне должно было хватить на первое время. Ну а потом… так далеко я пока не загадывал.

Я свернул с Фестивальной к своему дому, «вспомнил» номер подъезда — второй — и увидел Ирину. Ей было двадцать шесть, и она относилась к тем редким модницам, которых я уже видел по дороге от метро — красные сапожки в обтяжку, светлые колготки, розоватое пальто чуть выше колен, под которым — я был в этом уверен — надето ещё более короткое платье. Как я понял, мода на ультрамини пока ещё не ушла, но в КГБ она не приветствовалась, и наши сотрудницы носили юбки вполне приличной длины.

Меня Ирина не заметила — сегодня было, конечно, не так холодно, как вчера, когда температура опустилась ниже минус двадцати, но все равно зябко, да и легкий ветер добавлял пару градусов мороза. Поэтому девушка ходила туда-сюда перед моим подъездом, опустив нос в мех воротника и не глядя по сторонам. Наверное, я мог бы легко проскочить мимо, но решил не бежать от опасности, а встретить её лицом к лицу, как и подобает настоящему советскому офицеру.

Я подошел поближе, встал у неё на пути, а когда она подняла голову, просто сказал:

— Здравствуй, Ирина. Ко мне?

Разумеется, Ирина пришла ко мне. Она знала, где я живу, была здесь несколько раз — собственно, все наши свидания заканчивались у меня, потому что она жила с родителями где-то в районе Таганки. Правда, свиданий этих было — кот наплакал, из памяти Виктора я извлек воспоминания о семи встречах «с постелью» и о ещё трех коротких пересечениях в городе. Последний раз они виделись в самом начале декабря, обещали друг другу созвониться, но так и не сдержали данного слова — ни он, ни она. У Орехова началась страдная пора, к концу года начальство требовало не только составления планов на следующий год, но и отчетов о проделанной работе, так что вместо свиданий с симпатичной девушкой нужно было встречаться с осведомителями, оформлять результаты в виде рапортов и агентурных сообщений. В общем, он бегал, как голодный волк, а затем проводил вечера наедине с пишущей машинкой прямо в здании управления — в таких вещах секретность соблюдалась дотошно.

Чем была занята Ирина, «мой» Орехов не знал; возможно, она звонила ему на домашний номер, но он возвращался в эту квартиру очень поздно. В итоге они не виделись четыре недели — солидный срок для недавно познакомившихся молодых людей. За это время и он мог найти себе новую пассию — если бы не был так загружен работой, — и она могла познакомиться с каким-нибудь перспективным молодым человеком, у которого работа не на первом месте.

— Конечно, к тебе, — сурово ответила Ирина. — К кому ещё я могла приехать в такую даль?

Даль — это полчаса на метро и пятнадцать минут пешком. Москвичи всё-таки слишком избалованы. Правда, как я уже знал, Ирина родилась в Средней Азии, где её родители жили в эвакуации, но в столицу её привезли совсем маленькой. Так что тоже москвичка, и не в первом поколении.

Она действительно была симпатичной — красавицей её мог назвать только записной казанова, да и то лишь ради собственной выгоды. У неё была очень милая улыбка, большие карие глаза и модный по нынешним временам «каскад» — для меня он выглядел весьма забавно, но сейчас под женскими сферами такого рода причесок скрывалось великое множество. Виктор мысленно даже сравнивал её с какой-то актрисой, имя которой мне ничего не говорило, но я подозревал, что так он объяснял свою тягу к этой девушке. Ну а что она нашла в младшем офицере УКГБ по Москве и области — Бог весть. Возможно, это была просто любовь.

Орехов, кстати, её проверил — сразу после знакомства. Поздний ребенок, родители-учителя, учительствовали в не самой престижной школе Москвы, но сумели дать дочери высшее образование — она стала программистом, служила в каком-то бессмысленном НИИ в Люблино, получала меньше любого дворника, но очень гордилась своей работой. Она знала, где работает Виктор, но о его службе они ни разу не говорили. В общем, идеальный кандидат на позицию супруги из Комитета — особенно в том случае, если сейчас заявилась сюда не с целью устроить скандал, а просто захотела проверить, всё ли с ним в порядке.

— Мало ли, — я улыбнулся. — Мы давно не виделись, вдруг ты нашла кого-то? И он по счастливому совпадению живет именно в этом доме и в этом подъезде?

— Дурак ты, Орехов, — она мягко улыбнулась. — Таких совпадений не бывает. Пригласишь?

Она кивнула на дверь подъезда.

— Может, и дурак, — пробормотал я. — Заходи.

В прихожей я принял у Ирины пальто и пристроил его на весьма кондовую вешалку. Она за это время успела стянуть свои сапоги и как-то привычно облачилась в относительно новые тапочки — они были ей по размеру, поскольку и покупались именно для неё. Платье у неё действительно оказалось мини, правда, лишь чуточку выше колен, что было в рамках приличий. А ещё оно было из шерсти, прекрасно тянулось и отчетливо демонстрировало небольшой животик.

Из памяти Орехова я извлек, что месяц назад Ирина была более стройной. В то, что весь декабрь девушка жрала вредную пищу на сложных углеводородах, заедая жареную картошку пирожными и запивая их сладким чаем, я не верил. К тому же такая диета обязательно отразилась бы на лице, но вот с этой частью её тела всё было в полном порядке — если не считать ужасного, «совкового» макияжа, который был obligatum для сотрудников советских НИИ. Правда, я не знал, была ли эта «обязательность» подкреплена каким-либо законом, но соблюдалась она свято.

И поэтому вывод из наличия животика сделал однозначный.

— Какой срок? — как можно небрежнее спросил я.

— Четыре месяца, — её ответ тоже прозвучал беззаботно. — Это не твой… к сожалению.

Что ж. Я мысленно поставил Ирине жирный плюс на обложке выдуманного личного дела, которое хранилось в мозгу Виктора. Она могла пытаться заявить, что ребенок мой — то есть, конечно, Орехова, но теперь и мой тоже. Вот только первая встреча Виктора и Ирины состоялась седьмого ноября, после Октябрьской демонстрации Макс позвал друга с собой, а Ольга привела подругу. Акция была явно спланирована, но никто претензий не предъявлял — правила игры Виктор понимал, и точно знал, что ордер на двухкомнатную квартиру надо будет оправдывать. К тому же Ирина ему понравилась, а он, кажется, понравился ей. В общем, такой счастливый случай, из которого и вырастают крепкие семьи.

Но, как в анекдоте, невеста оказалась с подвохом.

Впрочем, ничего неожиданного в этом не было — на мой взгляд из будущего. Виктор точно знал, что до встречи с ним Ирина не жила в монастыре, у неё были любовники, с которыми она и сексом занималась. В конце концов, многие её ровесницы уже были замужем и растили ребенка, а то и не одного. И она, наверное, хотела создать семью с любимым человеком, завести детей, свить уютное гнездышко — в общем, всего того, что обычно хотят люди нашего с ней возраста. Виктор, кстати, тоже монахом не был — так что тут счет был равный. Ну а то, что Ирина не знала о своей беременности — дело насквозь житейское, в этом времени до ранней диагностики ещё не добрались, непраздность женщины определяли по старинке, и точность могла гулять в очень широких пределах. Это на четвертом месяце невозможно не заметить прибавление в объеме талии, а на третьем и раньше — легко.

— Да, жаль… — согласился я. — А кто он?

— Наш сотрудник, из соседнего отдела, у нас был роман… летом. Потом мы расстались, я познакомилась с тобой… но оказалось, что рано, — путанно объяснила она. — Он уже знает и не возражает против того, чтобы дать ребенку свою фамилию.

— Что ж, хорошо, если так, — кивнул я. — Ты проходи… давай на кухне посидим, чайник сейчас поставлю, и тортик вот есть — отметим это событие. Всё-таки новая жизнь. Пол ещё не определяли?

— Нет, — она мотнула головой. — Бабушка-соседка обещает сына, а я больше дочку хочу.

— Значит, само решит, когда вырастет, — откликнулся я.

Ирина ожидаемо хихикнула, не подозревая, что в этой шутке есть лишь доля шутки.

Мне, наверное, не стоило начинать ужин с торта и чая, но заставлять Ирину ждать, когда я приготовлю что-то серьезное — и тем более просить её заняться готовкой, — я не хотел. После известия о беременности, к которой никакой Виктор Орехов не был причастен, я не находил ни капли смысла в её визите ко мне. Сообщить «радостные» новости о том, что она возвращается к своему прежнему любовнику, Ирина могла и по телефону, когда и если я соизволил бы до неё дозвониться. Приезжать ради этого в нашу Тьмутаракань было странно и нелепо. Судя по её несколько нервному поведению, она тоже это понимала и лишь ждала подходящего случая, чтобы поговорить о том, ради чего она проделала всю эту дорогу.

Я же не торопил события — ел торт, пил чай, рассказывал что-то сам, конечно, не связанное с работой, простой пересказ семейных историй, услышанных от сослуживцев, причем сильно приукрашенных и перевранных. Ирина улыбалась в нужных местах, активно участвовала в разговоре, угощением не брезговала… Наверное, любой сторонний наблюдатель принял бы нас за семейную пару, которая встретилась после долгой разлуки — например, после командировки в отдаленные районы Советского Союза. Возможно, он бы даже уловил в нашей болтовне намек на то, что скоро мы перейдем к интимным упражнениям в постели — в принципе, такая прелюдия между мужчиной и женщиной была допустима. И этот наблюдатель ошибся бы. Никакого секса наша болтовня не предполагала даже в теории — хотя я не исключал, что Ирина была бы совсем не против.

Правда, тут мне снова пришла на помощь память Орехова — он не был героем-любовником, а Ирина не была неутомимой кошкой, и их секс происходил скучно и даже нелепо, если тут применимо это слово, и нисколько не был похож на то, что показывают в западном кино. Впрочем, судя по всему, сейчас это было в пределах той же нормы, которая определяла длину женских юбок, так что оба партнера не жаловались. Да и некому им было жаловаться.

К главной цели своего визита Ирина перешла лишь после того, как доела свой кусок торта и отказалась от предложенной мной добавки. Она решительно отодвинула от себя тарелку и чашку, положила локти на стол, скрестила пальцы и посмотрела на меня чуть исподлобья.

— Виктор… — начала она и запнулась.

— Что? — я помог ей собрать разбегающиеся мысли в кучу.

— Виктор… ты знаешь, я никогда не спрашивала тебя про твою службу… ну… в Комитете государственной безопасности…

И снова заминка.

— Правильно делала, — ответил я. — Я бы не ответил, ты бы обиделась.

— Я это и предполагала, — она слабо улыбнулась. — У тебя серьезная работа, и отношение к ней наверняка серьезное. Но сейчас я тебя прошу… нет — умоляю! Умоляю помочь мне!

Был бы у неё чуть более эмоциональный характер, последнюю фразу она бы прокричала. А так эти слова прозвучали очень неприятным фальцетом — для меня неприятным.

Иностранные разведки всегда искали подходы к сотрудникам органов госбезопасности других стран. Сотрудники КГБ СССР исключением не были, их пытались вербовать чуть ли не с момента появления этой структуры, и иногда эти попытки даже оказывались успешными. Самый известный предатель, Олег Пеньковский, получил высшую меру всего восемь лет назад, ещё одного, Петра Попова, расстреляли в 1960-м. Я точно знал про одного действующего агента — Владимир Ветров почему-то купился на посулы французов; у нас его разоблачили только в восьмидесятые, и мне надо было придумать, как сдать информацию о нем, не выдавая своего послезнания. Впрочем, эта задача представлялась мне не слишком сложной, и я собирался покончить с ней сразу после праздников. Сливки с этого Ветрова агенты бывшей Сюртэ Женераль уже сняли, так что никакой спешки не было. Был ещё Олег Гордиевский, которого, кажется, уже завербовали англичане, но тут моя память давала сбои, и я не собрался рубить с плеча.

Я помнил ещё несколько фамилий, но они выйдут на разведку врага позже, так что время предотвратить те предательства было достаточно. А до некоторых я вряд ли мог добраться — тот же Олег Калугин так и не раскрылся в качестве агента ЦРУ, а обвиняли его за интервью, данные уже после отставки, лишения наград и звания и развала СССР. Впрочем, гебешники бывшими не бывают, а к их мемуарам внимание самое пристальное.

И заход Ирины выглядел так, словно она собирается меня вербовать. Правда, в это я верил слабо — судя по памяти Орехова, она вряд ли была агентом хоть ЦРУ, хоть МИ-6, хоть тех же французов. Не её это уровень — вербовать действующего офицера КГБ. Да и чем я мог быть интересен секретным иностранцам? Тут я вспомнил, как сложилась биография «моего» Виктора, и у меня забрезжила тень понимания.

— Ирина, не кипишуй, — спокойно сказал я. — Помочь в чем?

Она пару раз сделала глубокий вдох.

— У моих знакомых недавно арестовали подругу, — тихо сказала она. Её уже осудили и сослали. Писать письма, наверное, не разрешают, весточек никаких, и они за неё очень переживают. Они уже обращались, куда только можно, но всё бесполезно — никто им не отвечает. У неё муж тоже сослан, но три года назад…

— Как зовут знакомую? — сухо уточнил я.

— Надежда Емелькина.

Я мысленно выругался. Про эту безумную девицу я знал — правда, не своей памятью, а памятью Орехова. Видимо, в школе на Надежду произвели неизгладимое впечатление истории девушек-комиссаров времен Октябрьской революции и Гражданской войны, а позже эффект закрепил очень хороший фильм «Оптимистическая трагедия»[4].

Потом эта Надежда как-то набрела на диссидентов, прониклась их идеями, вообразила себя революционеркой и начала отдавать всю себя их борьбе. Правда, она была даже не солдатом, а кем-то вроде подносчицы патронов — с каким-то бешеным энтузиазмом перепечатывала всякую антисоветскую литературу, которую настоящие диссиденты потом переправляли на Запад. В общем, такой бесплатный ксерокс. Она даже работу выбрала так, чтобы больше времени оставалось на эту перепечатку — дежурила в больнице сутки через трое с соответствующей зарплатой. Диссиденты ей, кстати, не платили, но она быстро выскочила замуж за Виктора Красина, который боролся с советской властью ещё со сталинских времен. Так могло продолжать долго, но пару лет назад Красина в очередной раз арестовали и сослали, если Орехов ничего не путал, в Красноярский край, и Емелькина окончательно слетела с катушек.

Судя по агентурным данным, она не раз порывалась выйти в люди с плакатами, но диссиденты не хотели терять живую печатную машинку и останавливали её от необдуманных поступков. Но в июне семьдесят первого не уследили — и девушка оказалась на Пушкинской площади с собственноручно нарисованным плакатом и пачкой листовок, на которых написала свои нехитрые требования: свободу политзаключенным, особенно Владимиру Буковскому (и мужу, разумеется). Её приняли, продержали несколько месяцев в Бутырке, но дали всего пять лет ссылки, которая среди диссидентов считалась мягким наказанием. Суд над ней состоялся в конце ноября, и я предполагал, что Наденька ещё даже не добралась до места ссылки — этот процесс во все времена не был быстрым. Ну а в дороге «никто кормить не обещал» — то есть в переписку ей вступать пока нельзя, у конвоя другие задачи. Я подумал, что гуманное советское правосудие решило организовать жене ссылку в тех же местах, где уже сидел муж — это был очень вероятный исход для этой инкарнации истории Ленина и Крупской.

В принципе, ничто не мешало мне изложить эти соображения Ирине — секретных сведений я не разглашал, зато мог успокоить саму девушку и её неведомых друзей.

Но этот путь вёл меня прямиком в пропасть.

Теперь я мог очень достоверно представить всю хронологию падения Виктора Орехова. Скорее всего, этот разговор состоялся бы и без моего участия — может, без торта, но не он был определяющим фактором. Скорее всего, Виктор даже не заметил бы, что Ирина беременна, и ей не пришлось бы рассказывать про отца ребенка — теперь я сомневался, что мне сказали всю правду, хотя нынешние диссиденты работали в самых неожиданных местах, да и НИИ со скучными и бессмысленными названиями они любили. В общем, товарищ Орехов попался бы на крючок, за что, возможно, даже получил бы поощрение в виде не очень выдающегося секса.

Ну а потом Ирина приходила бы к нему снова и снова, потом познакомила бы его с кем-нибудь более хватким… И Орехов начал бы сдавать даты и персоналии следующих мероприятий своего отдела, а его товарищи находили бы на добытых потом и кровью адресах натуральные пустышки, поскольку всё интересное оказывалось вывезено на другие квартиры. Долго подобное продолжаться не могло, Виктора вычислили — и его жизнь навсегда была сломана. Себе я подобной судьбы не хотел. К тому же я не чувствовал к этой девушке ничего — ни любви, ни даже симпатии. Мне было лишь жаль её ещё нерожденного ребенка — думаю, с такими родителями расти ему сиротой, пусть и в фигуральном смысле, ведь отец и мать все свои силы направят на борьбу со страной и народом.

Я покачал головой и спокойно сказал:

— Что-то слышал, кажется, но подробностей не знаю. Лезть в это не буду, может оказаться чревато.

Ирина поникла. Видимо, она поняла, что добыть у меня информацию не получится — и была очень расстроена этим обстоятельством.

— Вот как… — пробормотала она. — Даже несмотря на то, что я прошу?

— Даже несмотря на это.

Она тяжело вздохнула.

— Но почему?

— Ну… ты же сама сказала, что у меня серьезная работа. И я отношусь к ней очень серьезно.

— А ко мне, значит, несерьезно?

Я пожал плечами. Женщины любят делать парадоксальные неверные выводы.

— И к тебе серьезно. Относился, — напомнил я. — Сейчас ты для меня просто знакомая, с которой у меня были хорошие отношения. И было бы неплохо, если бы мы сохранили эти отношения и дальше. А этого не случится, если ты будешь заставлять меня выбирать, к чему мне относиться более серьезно — к тебе или к работе.

— Это потому, что я беременна от другого? — в её глазах блеснули слезы.

Впрочем, я не знал, были ли эти слезы настоящими. К тому же у беременных случаются спонтанные перепады настроения.

— Это-то тут при чем? — я вложил в свой голос как можно больше недоумения. — Не смешивай мягкое с круглым.

— Но что я должна думать?

— Ты должна думать в первую очередь о своем ребенке, — наставительно произнес я. — А не выполнять странные просьбы каких-то знакомых… Кто они, кстати?

Она на секунду замешкалась.

— Ты их не знаешь!

— Откуда тебе это известно? Раз они знают обо мне, то и я могу о них знать. Москва — всего лишь большая деревня, слышала об этом? Мы с тобой, кстати, находимся на том месте, где совсем недавно была деревня, Аксиньино называлась.

Это было не совсем так, но вряд ли Ирина сейчас находилась в том состоянии, чтобы опровергать меня историческими фактами.

Она всё ещё колебалась, а я не торопил события, лишь внимательно смотрел на неё. И она не выдержала.

— Марк Морозов, — тихо сказала она.

— Тоже работает у вас?

Такой фамилии Орехов не слышал, по ориентировкам этот человек не проходил, что, впрочем, было вполне логично, если Морозов не относился к творческим людям и пока не натворил никаких заметных дел — как та же Надежда Емелькина, — а лишь тихо перечитывал по ночам «Архипелаг ГУЛАГ». Правда, в эту теорию не вписывалась его просьба Ирине поговорить со мной о делах службы, но эту ниточку в любом случае придется отрабатывать — может, не мне, а профильным коллегам. Хотя с Денисова станется повесить на меня и этого Морозова. Вот не было забот, купила баба порося…

— Нет… он программист, но в другом институте, и кандидат математических наук.

С этими установочными данными найти Морозова было проще простого — я уж думал, придется пытать Ирину на предмет других подробностей жизни этого несомненно великого диссидента.

— Понятно, — кивнул я. — А больше он ничего не просил узнать?

На этот раз Ирина колебалась значительно дольше.

— Просил…

— И чего же он ещё хотел?

— Дату суда над Владимиром… — еле слышно пробормотала она.

— Буковским?! — воскликнул я. — А у этого твоего Морозова губа не дура… дай ложку, дай говно… С чего он вообще взял, что я в курсе, когда и кого судят?

— Ну ты же в Комитете работаешь… — Ирина была готова разреветься.

— У нас много кто работает, потому что тех, кто не работает — увольняют. Такова се ля ви, — сказал я. — Вот что, Ирина… хочешь, кстати, ещё торта?

Она молча помотала головой.

— Ну да, много сладкого вредно, — улыбнулся я. — Но чай я тебе всё-таки налью.

Я встал и подчеркнуто повернулся к ней спиной, загремев чайником. Пусть видит, что я чувствую себя хозяином положения. Она ничего не сказала.

— Так что, Ирина… Морозову своему скажи, что я ничего не знаю. Тупой опер, сразу лапать полез, чего с него взять. Так и тебе будет проще, и мне. Будущий муж в курсе этих дел?

— Н-нет…

— Вот и хорошо. Пусть так и дальше остается. Если этот Морозов снова тебя начнет ко мне подсылать — отказывайся, скажи, что поругались, что у тебя свадьба на носу, роды, беременность сложно проходит… ты, кстати, на учет в женскую консультацию уже встала?

От неожиданной смены темы она на пару секунд растерялась.

— Д-да… неделю назад.

— Вот и хорошо, — повторился я. — Занимайся личной жизнью, готовься к появлению ребенка — это очень ответственное дело, его нельзя пускать на самотек. Если вдруг какие-то проблемы будут — звони, попробую помочь, думаю, удастся тебя на обследование в нашу ведомственную клинику направить. Поняла?

— Д-да, п-поняла…

— Вот и хорошо, — блин, привязалось это выражение. — Вот, держи свой чай, — я поставил полную кружку перед Ириной. — И запомни — не стоит лезть во взрослые игры, если ты в них ничего не понимаешь и не имеешь своей выгоды. Те вопросы, которые ты мне задавала, очень опасные. Для тебя в первую очередь. А Морозов слиняет, оставив тебя разбираться с последствиями. На него даже не надейся.

Это тоже было не совсем так, но Ирине пока не стоило знать истинное положение вещей. В конце концов, ей всего двадцать шесть.

Она отхлебнула горячий напиток и с мольбой посмотрела на меня.

— Ты всё-таки обиделся, что я теперь не с тобой… — у неё получилось сказать это как-то жалобно — простая констатация факта, не более.

— Задета моя мужская гордость, не более, — улыбнулся я. — А в остальном я и в самом деле желаю тебе счастья в личной жизни и здорового ребенка. Надеюсь, твой первенец будет мальчиком. Когда ему срок подойдет?

— В мае… но я вижу, что ты совсем не огорчен, что мы расстаемся…

— Ирина, а я по долгу службы и не должен устраивать истерики и бить посуду. К тому же скоро Новый год, по телевизору новый «Кабачок „Тринадцать стульев“» покажут, жизнь прекрасна и удивительна, а в тебе растет новый человечек — разве это стоит моего огорчения?

Она помотала неодобрительно головой.

— Что ж, тогда мне пора. Спасибо, что угостил тортом, он был очень вкусный.

Собралась она на удивление быстро. Моё предложение забрать остатки «Праздничного» отвергла, хотя и после обдумывания — и скрылась за дверью. Провожать её я не пошел.

Вместо этого я вернулся на кухню, допил чай, вымыл посуду, потом перебрался в комнату, включил свой верный «Рекорд» и под шутки пана Спортсмена достал пару листов писчей бумаги, заправил чернилами ручку и аккуратно вывел на бумаге:

Завтра придется ехать в Контору и регистрировать этот совсекретный документ, а во вторник докладывать Денисову ещё и об этом. Но я был готов к этому. Ведь фактически я вышел из этой ситуации победителем — и, возможно, установил ещё одного диссидента, который до сих пор выпадал из поля зрения нашего управления.

Звонок телефона раздался ровно без пятнадцати пять — я специально посмотрел на часы.

— Орехов? Зайди. Один, — быстро сказал Денисов, и в трубке прозвучали короткие сигналы отбоя.

Этого звонка я ждал чуть меньше восьми часов — и почти четыре дня. Новый год у меня прошел сумбурно, хотя я даже ничего не выпил. Досидел до поздравления от Генерального Секретаря ЦК КПСС Леонида Ильича Брежнева — кажется, это было впервые в истории отечественного телевидения, но меня не впечатлило, оно почти ничем не отличалось от того, что было и полвека спустя[5].

«Новогодний Огонек» я вытерпел минут двадцать, потом выключил телевизор и завалился спать. Мне снилось не пойми чего — ночью я просыпался со странной периодичностью в один час, один раз — в холодном поту после какого-то кошмара, но сами сны забывал сразу после пробуждения. Наутро осталось лишь ощущение, что мозг пытался как-то примирить два набора воспоминаний — мои и Виктора Орехова, в теле которого я оказался, но никаких доказательств этого не было. Впрочем, я чувствовал себя гораздо лучше — и, что самое главное, не забыл ничего. Ни своего личного, ни того, что мне досталось от Виктора. Было бы забавно, если бы я эти три дня пытался судорожно придумать то, на что подписался под воздействием послезнания.

А так составление рапорта про иноагентов и примерного плана мероприятий по разоблачению финансирования отечественных диссидентов враждебными государствами прошло очень легко и быстро. Макс был человеком ответственным, он позвонил, как мы и договаривались, вечером первого января, но его участие мне было нужно лишь для подстраховки. Впрочем, определенная польза была и от этого звонка — мы устроили натуральный мозговой штурм, а он неплохо поработал адвокатом дьявола, в результате чего мы обнаружили пару забытых мною вещей, которые я добавил в черновик.

Также первого я съездил в Контору, сильно удивив дежурного. Впрочем, он безропотно организовал мне работу первого отдела по упрощенной схеме, я завел секретную папку на Ирину, единственным содержимым которой был мой рапорт о её вчерашнем визите.

Все остальные документы я составил уже второго, а третье посвятил себе — проспал почти до обеда, съездил в центр, чтобы пообедать в «Праге», а вечером тупил в телевизор, одновременно заново прогоняя в голове аргументы в пользу своей позиции. Ну и во вторник, уже четвертого января, за пятнадцать минут до официального начала рабочего дня, я сидел в пустой приемной полковника Денисова под любопытствующим взглядом его помощника — капитана средних лет, которого звали Александр и которого, насколько я знал, его работа более чем устраивала. На мой вкус, она, эта работа, была чуточку собачьей, но от него не требовалось бегать по городу, встречаться с осведомителями и сексотами, вербовать капризных артистов и по копеечными обмолвкам делать выводы на пару сотен рублей. Впрочем, каждому своё. Я бы за столом этой приемной долго не высидел.

Без пяти девять ко мне присоединился и Макс — вызывали же нас двоих.

Но мои ожидания не оправдались. Денисов забежал в приемную с опозданием минут на пять, принимать нас сразу не стал, хотя папку с моей писаниной забрал. И отослал ждать звонка. Это ожидание сломало всю привычную схему моей работы — я не мог не только отъехать по делам, но и просто отойти, например, в столовую. Сидел за столом, чертил карандашом схемы в обычной школьной тетрадке — она стоила две копейки, а мои схемы — ничего. Насупившийся Макс сидел за соседним столом, но у него нашлась работа, которую надо было доделать с прошлого года — и он пользовался этими спокойными часами по полной программе.

При этом я ловил себя на том, что совершенно не волнуюсь. Моя идея была хороша, она прекрасно работала в Штатах и в других странах загнивающего капитализма, и я не видел причин, почему бы её не использовать в обществе почти победившего социализма. К тому же я помнил, что подобные законы англосаксы приберегали для себя, а когда нечто подобное пытались внедрить их вассалы, то получали по рукам — ограничивать себя в возможности вмешиваться во внутреннюю политику какого-либо государства те же Штаты не собирались. И если сейчас мы — я уже мысленно сформировал целую команду, во главе которой должен встать достаточно всемогущий Андропов — не облажаемся и не нарубим дров, то получим очень серьезный аргумент против всякого рода писателей, журналистов и просто дурных на всю голову активистов, которым не терпится открыть народу глаза на преступления Коммунистической партии Советского Союза. Правда, взамен надо будет устроить собственный выпускной клапан для излишнего пара, но он будет контролироваться не кем попало, а теми, кому положено по должности.

Ещё я пытался понять, зачем я во всё это лезу. Лично мне было бы проще тянуть лямку по-старому, без всяких новшеств, которые гарантировали увеличение рабочей нагрузки как бы не в разы. Впрочем, через несколько часов мне пришло в голову простое объяснение — это месть за тот кирпич, который когда-то сделал меня инвалидом. Конечно, кидала его совсем юная девчонка, которая родится лет через двадцать от текущей даты; но её руку направляли совсем другие люди — в том числе и пережившие репрессии кровавой гебни диссиденты образца 1972 года. Они благославляли тех, кто выходил на бульвары и на проспект Сахарова, кто пытался прорвать полицейское оцепление, кто изо всех сил качал вполне мирную ситуацию и срывал горло, доказывая кому-то, что они здесь власть. Правда, вся их программа заключалась исключительно в захвате этой самой власти — о том, что будет дальше, они не задумывались, я знал это совершенно точно, потому что некоторые допросы проводил лично. Видимо, они предполагали, что сразу после победы российских демократических сил придут такие же силы из-за океана, которые и расскажут, что делать.

И вот наконец моё ожидание подошло к концу — Денисов позвал меня к себе. Но почему-то только меня.

— Вызывают? — с надеждой спросил Макс.

— Да, но только меня, — ответил я и предупредил его вопрос: — Не знаю, он не сказал. Постараюсь уточнить, может, Сашка позвонит?

Макс мрачно кивнул.

— Ну давай тогда, удачи, — сказал он.

И вернулся к заполнению листка казенными формулировками про беседу с агентом «А» и агентессой «Б» — или как там он их называл. Мы не заглядывали в бумаги друга.

До кабинета Денисова мне было идти три минуты — по лестнице наверх, на второй этаж, мимо актового зала и зеркал, в левое крыло и по коридору почти до конца. Помощник в приемной сразу сделал мне знак рукой — заходи, мол, ждут-с. Я кивком поблагодарил его и открыл тяжелую дверь, оставшуюся, наверное, ещё с царских времен.

Полковник был в кабинете один. Он сидел за своим столом и собирал пасьянс из четырех рукописных листков — именно так выглядело моё праздничное творчество. Я видел, что он даже не пытался читать — просто брал одну из страниц, пару секунд смотрел на неё, откладывал в сторону, брал следующую. Выглядело это забавно и пугающе — одновременно.

Я остановился у дверей и доложил:

— По вашему вызову прибыл!

— Вижу, что прибыл, Орехов, — пробормотал Денисов. — Проходи и садись. Поговорим.

По лицу нашего полковника никогда нельзя было понять, в каком он пребывал настроении. Впрочем, в эту ловушку обычно попадали исключительно новички — они пытались угадать, что на душе у начальника, ошибались и подставлялись под удар. Ну а бить товарищ Денисов умел и делал это с удовольствием.

Те, кто работал в его отделе достаточно долго, умели считывать незаметные и невербальные сигналы этого человека, описания которых не было ни в одной книге по психологии поведения. Из памяти Виктора я знал, что Денисов прошел войну, честно заслужил там десяток серьезных наград, с первых дней работал в СМЕРШ и вообще к врагам партии и народа относился с предубеждением. Правда, в силу биографии он считал потенциальными врагами вообще всех окружающих, которым надо было очень постараться, чтобы выбраться хотя бы на периферию круга подозреваемых, но тут мне повезло. «Мой» Орехов особых ошибок в общении с полковником не допустил, а пару раз даже сумел ему потрафить, и их отношения были в целом нейтральными. Впрочем, это могло измениться в любой момент, если я допущу ошибку — так было, например, тридцать первого, когда Денисов был готов сожрать нас с Максом с потрохами.

Судя по всему, сейчас начальник был в растерянности и толком не знал, что делать. Поэтому я просто прошел к его столу, сел точно на тот же стул, который занимал в нашу предыдущую беседу и взглядом выразил готовность внимать.

Честно говоря, я был уверен, что сейчас речь пойдет об иноагентстве. План мероприятий по выявлению иностранного финансирования был в меру сырой, а полковник — достаточно занятой, чтобы глубоко вникать в этот перечень пунктов, который не сулил немедленной отдачи. А вот иноагентство — что-то подсказывало мне, что эти три листка за прошедшие девять часов были изучены под лупой и не только в этом кабинете, скорее всего, они пропутешествовали и в главное здание общесоюзного КГБ, причем к людям в немалых погонах. Благо, тут идти было минут пять, даже если остановиться на перекур.

Но Денисов сумел меня удивить.

— Что там за история с этой девицей? — хмуро спросил он.

Нет ничего странного, что сотрудник управления заводит совсекретную папку на очередной контакт, даже если он делает это в выходной день. Все инструкции требовали, чтобы такие папочки заводились как можно быстрее, правда, степень оперативности определялась самим сотрудником. Эта папка могла использоваться активно, но могла быть и похоронена в архиве управления, и через положенный срок после последнего обращения её уничтожали. Я ещё не знал, какая судьба ожидает папку с именем Ирины на обложке; если она прислушается к моему совету, займется семьей и ребенком и перестанет откликаться на невинные вроде бы просьбы случайных знакомых, в ней так и останется один, мало кому интересный листок. Правда, выдержки из него станут основой для другой папки, посвященной Марку Морозову, но фамилия Ирины там уже фигурировать не будет — «по сообщению контакта» очень удобная формулировка для того, чтобы за ней можно было спрятать что угодно.

В принципе, я собирался обсудить с Денисовым судьбу этой папки, но чуть позже. Морозов вызвал у меня чисто гастрономический интерес, его деятельность, конечно, напрямую относилась к нашему отделу, но таких диссидентов было слишком много, чтобы бросать всё и заниматься только им. Я предполагал, что полковник отдаст его в разработку кому-то из молодых, тот установит конкретную личность, которая скрывалась за этими именем, фамилией и ученой степенью, проверит её контакты, найдет осведомителей среди знакомых, соберет информацию. Может, что и выкружит из этой истории себе в заслугу.

Но, видимо, на мою фамилию ещё в пятницу подвесили «колокольчик», так что про заведенное дело Денисову стало известно достаточно быстро, и он, скорее всего, даже ознакомился с моим рапортом. Возможно, эта история его заинтересовала, и он просто решил уточнить детали. Но, возможно, он просто решил поручить разработку Морозова именно мне.

Я мысленно вздохнул и кратко изложил историю нашего с Ириной знакомства, а также содержание наших бесед во время её предновогоднего визита.

— Значит, оставила она тебя с носом? — всё так же мрачно спросил он.

— Выходит так, товарищ полковник, — покорно согласился я.

— Ну ничего, дело молодое, девушек в Советском Союзе много, — сказал он. — Ты лучше вот что мне скажи — эта девица подходит для того, чтобы сделать её агентом? Сможет она сообщать нам о настроениях в соответствующей среде?

К этому вопросу я как раз был готов.

— Никак нет, товарищ полковник, — как можно увереннее сказал я.

— Почему?

Задавая этот вопрос, он поднял одну бровь, и это был хороший знак. Из воспоминаний Виктора я знал, что так Денисов реагирует, если в целом согласен с подчиненным, но желает его помучить. Впрочем, я пока не видел тут никакой почвы для мучений.

— Несколько соображений, — ответил я. — Её знакомые знают, что она была связана со мной, и знают, что я сотрудник Комитета. Даже если она будет всех уверять, что мы расстались, сильно поругавшись напоследок, до конца ей не поверят, а потому к серьезным делам подпускать не будут, зато в какой-то момент могут скормить нам откровенную дезу. И если они верно подгадают момент, мы можем оказаться в цейтноте, не успеть проверить информацию по другим источникам, и попасть в нехорошую ситуацию. Лучше эту возможность у них отнять сразу.

— Согласен, — кивнул Денисов. — А ещё?

— Наши контакты. Она собирается замуж, ей через пять месяцев рожать, то есть какие-то разумные встречи с ней возможны минимум через год-полтора, после рождения ребенка и когда женские органы начнут функционировать. Контакты, например, можно оформить как тайную измену мужу, подведя к ней другого сотрудника. А за это время она может отойти от той компании, которая пытается её вовлекать в антисоветскую деятельность, и тогда эта операция и вовсе будет выглядеть, как напрасная трата ресурсов.

— И снова согласен, — сказал Денисов. — Вижу, ты хорошо обдумал этот вопрос?

— Если честно, товарищ полковник, то нет, я занимался другими вещами, — я кивнул на разложенные у него на столе листы. — Но эти возражения лежат на поверхности, я про них подумал ещё во время разговора, поэтому и посоветовал ей заняться достойным советского человека делом, а не всей этой халабудой. В конце концов, если удастся направить её на путь истинный, это тоже будет наша победа.

— Может быть, — поморщился Денисов. — Но, несмотря на все эти доводы, я тебе предлагаю рассмотреть возможность её вербовки ещё раз. Через неделю доложишь результаты.

— Так точно, товарищ подполковник.

А что я ещё мог сказать? Спорить с прямым приказом начальства — не самая умная затея в нашем ведомстве.

Денисов перелистнул несколько страниц в настольном календаре и что-то там пометил — наверняка записал мою нынешнюю фамилию и причину контроля. Через неделю придется приходить, причем не просто так, а с какими-то предложениями в руках. И, желательно, не слишком фантастическими и завиральными. Впрочем, идеи, как отбиться ещё и от этой напасти, у меня уже были.

— С этим разобрались, — он вернул календарь на сегодняшнюю дату и посмотрел мне прямо в глаза. — А по этому Морозову ты ещё не работал?

Вопрос прозвучал таким тоном, словно я должен был представить результаты допроса означенного Морозова, который уже сидел в нашей камере предварительного заключения — оформленный, как положено, по высшему разряду. Впрочем, и тут мне пришла на помощь память Виктора — невыполнимые вещи Денисов никогда не требовал. Самодуром он всё же не был, и возможности своих подчиненных оценивал здраво.

— Он программист, математик, техническая интеллигенция, — объяснил я. — Ими у нас Ветров занимается, поэтому я хотел бы сначала получить приказ, а уже потом нарушать подведомственность.

— Развели тут бюрократию… — проворчал Денисов, но сделал это достаточно добродушно.

Орехов помнил, что его коллеги всегда трепетно относились к зонам своей ответственности, и начальство это отношение всецело поощряло. И в соответствии с этим негласным кодексом, я действительно не мог начать работать этого Морозова, не поставив в известность Серегу Ветрова, который к тому же был капитаном, то есть старшим по званию, хотя я и не был его подчиненным. Со стороны это действительно выглядело, как замшелая бюрократия. На самом деле, именно такой подход к делу обеспечивал определенный порядок в нашем общем хаосе.

— Простое уважение к товарищу, — я позволил себе легкую улыбку.

Мы оба знали, что при получении приказа ссылки на уважение к товарищам перестают работать. И я просто ждал, как Денисов разрешит эту ситуацию. Формально — да, Морозов находился в компетенции Ветрова, так что и разрабатывать этого человека должен именно он. Но, опять же формально, выход на него обнаружил я, и по праву первородства эта похлебка, за которой могли с одинаковой вероятностью скрываться как пустышка, так и непременные награды, принадлежит мне.

Мне эти возможные награды были не очень важны, и я был готов отдать пальму первенства Сереге, поскольку рассчитывал, что заработаю серьезные бонусы после внедрения моей идеи про иноагентов. Но вслух я этого произносить не стал — мне было интересно, как выйдет из положения Денисов. Полковник явно понимал легкость задачи с этим программистом и возможные последствия в виде плюшек и строчек в отчетах, и фактически ему нужно было прямо сейчас назначить одного из нас любимой женой. Жаль, что Ветров сидел в своем кабинете и не знал о том, что происходит здесь и сейчас. Было бы любопытно посмотреть, как вывернулся Денисов, если бы мы оба находились перед ним. А так у меня имелась некоторая фора.

Полковник молчал долго — думал. Я его не торопил — не по чину, да и спешить мне было уже некуда.

— Вот что, Виктор, — наконец сказал он. — Бери этого Морозова себе. Приказ оформим, как положено. Заводи на него дело, регистрируй на себя. Чую я, что там не просто программист и математик, а что-то другое, больше тебе подходящее.

— Так точно, — сдержав улыбку, ответил я. — Завтра же займусь.

— Хорошо, принято, жду план мероприятий к обеду.

Времени он, конечно, давал в обрез, но и ничего сверхъестественного не требовал. Переписать рапорт по Ирине, зайти в первый отдел, завести новую папку с именем-фамилией на обложке, потом заполнить почти стандартный бланк, в котором перечислить последовательность своих действий, оставить его у помощника, дождаться визы. И действовать.

Честно говоря, я уже не ждал, что Денисов будет обсуждать со мной мой проект про иноагентов. Мы проговорили битый час, а уделять столько времени рядовому сотруднику было не в его правилах — обыкновенно он лишь выслушивал короткие рапорты и раздавал указания, и этого хватало, чтобы достаточно хорошо руководить отделом. Я думал, что после разрешения вопроса с Морозовым мне кинут короткое «свободен» — и оставят на некоторое время в недоумении. Ведь я возлагал на иноагентов серьезные надежды — в случае, если эта идея окажется востребованной, меня ждало, как минимум, внеочередное звание и премия или даже что погуще, несравнимое с любыми плюшками, которые мне могли принести разработки Ирины или даже Морозова.

Но Денисов не торопился отпускать меня. Он снова начал раскладывать пасьянс из моих записей, и я мысленно предположил, что следующим блюдом в этой вечерней трапезе окажутся те мероприятия, которые должны были раскрыть источники финансирования нынешней несистемной оппозиции. Впрочем, там ничего особенного не было — негласные указания имеющимся агентам, которым предстояло теперь следить ещё и за тем, сколько денег тратят наши диссиденты, как это бьется с их официальными доходами. Ещё я предлагал привлечь Первое главное управление КГБ и его легальную резидентуру в западных странах — пусть периодически ходят по книжным и смотрят новинки эмигрантских изданий; в принципе, эту работу можно было заменить на простую подписку, например, на журнал «Посев», но у меня были сомнения, что в «Посеве» сидят идиоты, которые сами будут присылать новые номера в советское посольство.

В общем, нам нужна была информация — выходит, допустим, у Солженицына книга на Западе, а мы уже имеем представление о примерном уровне его доходов и можем отследить различные флуктуации. Работа не самая интеллектуальная, нужно перерывать гору информации в попытках добыть нужное — и не факт, что таким путем вообще получится что-либо узнать. Но если легализация западных гонораров существует, то рано или поздно в эту сеть попадется кто-то осведомленный, с кем уже можно работать более плотно. Зато мы с Максом имели бы занятие на несколько ближайших лет и становились бы чем-то вроде центра обширной паутины с весьма серьезными возможностями. В общем, как в анекдоте — не догоню, так хоть согреюсь.

Но нет. Денисов отложил листок с планом в сторону и продолжил перебирать оставшиеся три страницы. Молчание становилось совсем тяжелым, я уже собирался спросить о Максе, который наверняка сидел в нашем кабинете и нервничал. Не успел.

Зазвонил телефон, Денисов быстро схватил трубку, послушал — положил трубку, не говоря ни слова. Потом снова перетасовал мои письмена и отложил их в сторону. А сам уставился на дверь. Я тоже повернулся в ту сторону — и вовремя.

Дверь в кабинет распахнулась, и в помещение вошел генерал-майор Филипп Денисович Бобков — почти всемогущий начальник Пятого главного управления КГБ СССР и наш с Денисовым начальник по функциональности. Вслед за ним шел Алидин — наш непосредственный и прямой начальник.

— Здравствуйте, товарищи, — веско сказал Бобков. — Прошу прощения за опоздание, дела.

— Здравствуйте, товарищ генерал! — ответили мы с Денисовым — почти хором и уже стоя.

Я и сам не заметил, как оказался на ногах, хотя выбираться из-за приставного стола в кабинете нашего полковника — та ещё задачка.

— Вольно, вольно, — Бобков махнул рукой. — Давайте не будем терять времени. Виктор Иванович, — он повернулся к Алидину, — здесь останемся или к вам?

Оба генерала со скепсисом оглядели кабинет Денисова. Тот заметно порозовел.

— Думаю, здесь, Филипп Денисович. Как вы говорите — не будем терять времени на бессмысленную ходьбу.

— Договорились.

Бобков подошел к приставному столу, сам отодвинул стул и уселся напротив меня. Алидин сел рядом с ним — то ли не захотел сгонять меня, то ли по другим соображениям. Но памятью Орехова я помнил, что он вообще был чужд заведенным правилам — а ведь подавляющее большинство начальников считали порядок рассадки очень важным фактором. Вслед за ними важным его считали и наши потенциальные противники, которые постоянно пытались угадать будущее СССР по расположению членов Политбюро на Мавзолее.

Бобков посмотрел на меня снизу вверх.

— Это вы — старший лейтенант Орехов?

— Так точно, товарищ генерал!

— Ну-ну, не тянись. Садись, поговорим. И вы тоже, Юрий Владимирович, нечего тут в армию играть.

Я вернулся за стол и почувствовал, что меня немного потряхивает. Моя затея завела меня очень далеко и высоко, и падать с этой высоты будет смертельно больно. Тем не менее, я втайне гордился тем, чего сумел добиться за считанные дни и мысленно готовил дырку под четвертую звездочку на погонах парадного кителя, пусть и надевал его лишь по великим праздникам.

Но вопрос генерала вернул меня с небес на грешную землю.

— Виктор, что за история с вербовкой, которую затеяли в отношении вас наши враги?

На углу улицы Дзержинского и Кузнецкого моста я решительно свернул на брусчатку, хотя обычно не любил ходить по ней — по гладкому асфальту передвигаться было проще и комфортнее. К одному из старинных домов приткнулся табачный киоск, и я подошел к нему, чтобы в растерянности побродить глазами по ассортименту. Орехов не курил, я в своей первой жизни — тоже. Но сейчас мне надо было либо выпить, либо закурить — впрочем, ни в том, ни в другом я ещё не был уверен.

Два часа — столько генералы и примкнувший к ним полковник расспрашивали меня про Ирину и наш разговор, состоявшийся четыре дня назад. Они умели задавать вопросы, чувствовалась большая практика бесед с врагами народа, да и мне скрывать было нечего — только что разочарование от того, что темой этой беседы стала не моя идея об иноагентстве, а проходной эпизод из моей обыденной работы, который, на мой взгляд, яйца выеденного не стоил. Спустя два часа два генерала и один полковник знали всё про Ирину, наши с ней отношения и обстоятельства знакомства. Они знали, сколько раз мы оказывались в постели, о чем беседовали до и после половых актов, что она любила из еды, а что — ненавидела, как воспринимала различные запахи, а также как часто я дарил ей цветы.

Но больше всего меня бесило то, что я совершенно не представлял, для чего им все эти знания. Задать прямой вопрос я не мог, это было не по чину, а мои догадки, скорее всего, даже близко не приближались к истине. При этом оба генерала и один полковник выглядели очень заинтересованными в теме нашей с ними беседы, они внимательно выслушивали мои ответы, задавали уточняющие вопросы и пробовали разные подходы для гарантированного пробуждения мои воспоминаний.

Итога у допроса не было никакого. Протокола, разумеется, никто не вёл, так что поставить подпись «с моих слов записано верно» мне было негде. И короткое «свободен», которым меня отпустил Бобков, прозвучало какой-то мягкой версией приговора, который определял мои последующие действия. Завтра мне придется снова записываться на прием к Денисову, чтобы уточнить, что мне делать дальше — задач мне никаких не поставили, а обязанность писать отчеты по любому поводу могла в равной степени как касаться этого разговора, так и не относиться к нему. В общем, мой полковник должен был прояснить мою судьбу — если, конечно, у него есть санкция на подобное вмешательство в игры больших начальников. В то, что такое было затеяно без ведома Андропова или хотя бы Цвигуна, я не верил абсолютно, причем склонялся именно к Андропову — ходили слухи, что Семен Кузьмич серьезно болен, и ему не до нынешних подковерных игр. Я со своим послезнанием в эти слухи верил безоговорочно, но помнил, что Цвигун прожил ещё лет десять, что означало — пока болезнь у него недостаточно смертельная, но могли быть какие-нибудь приступы[6].

Но это завтра. А сейчас мне надо было как-то снять стресс — и стоя у киоска я выбирал между табаком и водкой. Чуть ниже по Кузнецкому имелась относительно приличная распивочная; можно было и просто зайти в магазин, взять водки и поехать домой. Я пожалел, что под рукой нет Макса — когда я вернулся в наш кабинет, того и след простыл, то ли Денисов сподобился предупредить, то ли тот сам ушел, на свой страх и риск.

— Будешь что-то брать? — в окошке киоска я увидел широкое лицо пожилой женщины, обрамленное сероватым пуховым платком.

Обогрева в таких киосках наверняка не было, и голос женщины звучал недовольно.

Я посмотрел на время работы киоска — да, ему время закрываться. Снова бросил взгляд на набор разноцветных пачек.

— «Яву», пожалуйста.

Из кошелька я извлек металлический рубль и бережно опустил его на побитое жизнью блюдечко.

— Без сдачи нет? — ворчливо спросила продавщица. — Тридцать копеек.

— Давайте три пачки… остальное оставьте, — великодушно разрешил я.

— Нет уж, у нас всё строго, — значительно добродушнее сказала она. — Вот, держи.

Я сгреб из окошка три пачки «Явы» и десять копеек сдачи, отошел от киоска и распотрошил одну пачку. Потом вспомнил, что спичек у меня нет, дернулся было обратно, но женщина уже запирала своё рабочее место, и я не стал её беспокоить. Подумал немного — и распихал пачки по карманам.

Мне почему-то резко расхотелось курить. Да и пить тоже.

* * *

Госбезопасность — это игра. В эту игру играют все разведки всех без исключения стран мира, в том числе и КГБ СССР. И работают в этих структурах именно игроки — вернее, именно они приживаются, не уходят раньше срока, а досиживают до пенсий и высоких званий. И не стоит понимать под словом «игра» что-то несерьезное — нет, наоборот, всё очень серьезно, по взрослому, когда выигрыш можно и не увидеть, а проигрыш почти наверняка означает чьи-то смерти, увечья или сломанные судьбы.

Я слишком давно выпал из системы и почти забыл эту атмосферу ежедневной игры, хотя был на контакте с людьми изнутри, и мне казалось, что я остаюсь всё тем же активным оперативником, только без возможности самому бегать в поле. Но нет, двенадцать лет сидения дома и редактирования чужих текстов сделали меня пассивным наблюдателем, а память Виктора Орехова могла лишь подсказать какие-то факты, но не передать то, чем живет организация, в которой ему выпала честь служить. Я медленно шел мимо Дома художника, рассматривал большие окна фасада, выставленные в них картины — и копался в воспоминаниях моего предшественника, пытаясь найти следы здешней игровой реальности. И постепенно сатанел от того, что не находил их.

Виктор не считал свою работу игрой. Он относился к ней со звериной серьезностью, и это, наверное, через несколько лет сподвигло его предать себя и своих товарищей. Госбезопасность нужно воспринимать серьезно — с этим никто не спорит, но обеспечивать её можно, только играя. Вовремя отдавая пас, скидывая ненужные карты, рассчитывая козыри и вероятность выпадения нужных граней на кубиках. Потому что серьезен ты или нет — игра в любом случае идет, а ты в любом случае в ней участвуешь, и эта двойственность бьет по психике хуже любых наркотиков.

С этой точки зрения действия моих начальников были верхом логики. Молодой подчиненный, которого они знали, как посредственного, но добросовестного служаку, внезапно выдал идею, которая давала КГБ — и особенно его Пятому управлению — парочку не самых слабых козырей. Для выигрыша их, возможно, было недостаточно, но само их наличие серьезно меняло ситуацию на поле. Начальники не знали, что думать — то ли это счастливое озарение, которое, в принципе, укладывалось в правила игры, если у неё вообще были правила, то ли это чужая игра, на которую надо реагировать своей контригрой. И они начали разбираться в ситуации, как могли, как умели и как привыкли.

А я, забывший о самой игре, снова превратился в посредственного и добросовестного, но, в принципе, недалекого служаку. Я провел несколько часов своей жизни очень бездарно — и заодно почти убедил двух генералов и одного полковника в том, что я бездарен.

Я ещё раз прокрутил в голове финал разговора — и едва не вздохнул с облегчением. Всё же я не был безнадежен, а приобретенные когда-то рефлексы сработали в мою пользу. Я оставил достаточно намеков на то, что притворяюсь — и начальство эти намеки считало. А это означало, что ничего ещё не закончено. Меня ждал следующий этап.

— Простите, закурить не найдется?

А вот, кстати, и он.

* * *

— Не курю, — сказал я.

И сразу же сделал шаг в сторону, резко развернулся и двинулся обратно — настолько быстро, насколько можно было идти, не переходя на бег. На Кузнецком мосту это было трудно — брусчатка зимой была почти постоянно покрыта тонкой коркой льда, по которой предательски скользили подошвы ботинок. Но я старался.

Оперативники очень быстро вырабатывают круговое зрение. Смотреть на все триста шестьдесят градусов, конечно, никто не умел, но видеть, что происходит сразу с обеих сторон, тоже было полезно для здоровья. Не во всех ситуациях, мой случай тому прямое подтверждение, но в большинстве из них.

И вот этим круговым зрением я увидел, что меня «вели». В обычной ситуации я их не должен был заметить — да и не замечал от самого нашего особняка, если честно. Просто они получили команду раскачать меня посильнее — и выполнили её в меру своего разумения. Я не знал, где они взяли эту группу; за время, которое они себе выделили, людей для наружки можно было привезти даже с Дальнего Востока. Но эти выглядели чуть провинциально — и я подозревал, что они работали в управлении какого-то небольшого городка недалеко от Москвы. Вариантов было много — Загорск, Клин, Подольск… игра игралась и там, но не в таких масштабах, как у нас, в Ленинграде или, например, в Киеве. И эти ребята оказались расслабленными чуть сильнее, чем это было допустимо. Впрочем, если бы на моём месте был обычный человек, их навыков хватило бы с лихвой. Но по сравнению со мной, вовремя вспомнившего об игре, они были игроки низшего дивизиона против форварда премьер-лиги. Выйти на одно поле мы могли, разумеется, но исход игры был однозначным.

Кажется, их кураторы это поняли. Наружка не стала со мной сближаться, чего я немного опасался — это в наблюдении они проигрывали мне по всем статьям, а вот по силовой подготовке, да против трех-четырех здоровых лбов, проигрывал уже я, причем с разгромным счетом. И никто не ввяжется, не поможет — своих рядом нет, а случайные прохожие, которых пока ещё было достаточно, не полезут. К тому же всё, скорее всего, должно было произойти быстро, почти мгновенно — не каждый и сообразит, что что-то не так, пока я не окажусь на земле с парой переломов и затрудненным дыханием.

Стараясь не крутить головой, я шел к своей новой цели. Она располагалась недалеко — вернуться до улицы Жданова, свернуть направо, пройти мимо арок, которые вели к будущей станции метро «Кузнецкий мост», свернуть на Пушечную, перейти Дзержинского и войти в нужный подъезд. Наружку я потерял ещё на Жданова, потому что засветившихся коллег оперативно поменяли, и не стал делать попыток определить, кто из «случайных» прохожих ходит тут по мою душу — бесполезно, а временами и очень болезненно. Я надеялся, что они поняли, куда я иду, и не будут делать глупостей. В конце концов, я тоже вернулся в игру — пусть и с некоторым опозданием.

И ещё я ждал. Мне было очень любопытно, когда им надоест, что я веду свою игру, ведь именно они предпочитали быть ведущими. Статус ведомого в играх спецслужб часто означал проигрыш, причем без вариантов.

Но окликнули меня лишь перед самым подъездом.

— Товарищ Орехов, подождите.

Я повернулся на голос — его обладателем был мужчина незапоминающейся внешности, но весьма характерной фигуры. «Мой» Виктор с возрастом тоже должен был стать таким, если не будет пренебрегать утренней зарядкой и физической подготовкой с силовыми упражнениями. Этому «топтуну» я бы дал лет пятьдесят, а звание его определил как майорское; через несколько лет он станет подполковником, чтобы уйти на пенсию с тремя большими звездами на погонах. Обычная практика в наших широтах.

— Да? Чем могу быть полезен? — ответил я слегка раздраженно — как человек, которого отвлекли от важного дела.

— Скорее, это я вам могу быть полезен, — улыбнулся этот человек. — Идите за мной.

Я мысленно пожал плечами. Со стороны работа нашей Конторы выглядела забавно.

— Как скажете.

Мы прошли мимо центрального входа и свернули за угол. Здание центрального аппарата КГБ СССР сильно отличалось от того, к которому я привык — оно пока ещё сохраняло черты того строения, в котором последовательно располагались дореволюционное страховое общество «Россия», а потом — вполне революционный Народный комиссариат внутренних дел. Когда это ведомство окончательно поделили на МВД и КГБ, министерство внутренних дел уже обживало известный по фильму адрес на улице Огарёва. Ну а КГБ осталось в старом особняке, который со временем разросся, изменился, а после реконструкции в 1980-х вообще потерял хоть какую-то связь с тем, что было раньше. Хотя при желании и сейчас можно было найти ту дверь, которую один якобы художник-пироман поджег в середине 2010-х.

Ещё одна дверь, за ней — пост охраны. Мой сопровождающий предъявил удостоверение и что-то сказал постовому; тот кивнул, но всё равно полез в толстый кондуит, где, наверное, были записаны все посетители со времен царя Гороха. Шуршание страниц, на мой взгляд, продолжалось бесконечно долго, но в конце концов завершилось — лейтенант отошел в сторону, и мы прошли внутрь. Лестница, длинный коридор, ещё одна лестница, ещё один коридор — все обшитые деревянными панелями, с красными коврами на полу, краска на которых давно поблекла от тысяч ботинок, которые топтали их ежедневно.

Мы остановились перед дверью — одной из многих одинаковых дверей в этом коридоре. Провожатый отпер её своим ключом, который тут же убрал в карман, открыл…

— Проходите, товарищ Орехов.

— Спасибо, — ответил я.

Благодарил я его искренне — в конце концов, меня сюда могли принести совсем в другом виде, отмудоханным до невменяемого состояния. Правда, сейчас подобные трюки, особенно со своими, и особенно если они не были предателями, кажется, уже не практиковались. Осталось понять — меня пощадили потому, что считают своим, или из каких-то других, высших соображений.

Я сделал шаг вперед и вошел в комнату.

* * *

Ничего интересно в этом кабинете не было. Не слишком обширное, почти квадратное помещение, метра четыре в длину и столько же в ширину. Единственное окно, кажется, выходило на Фуркасовский переулок, но я благоразумно не стал подходить и уточнять — это тоже было частью игры, которая явно не закончилась, потому что ко мне никто не пришел. Я вошел, сел за единственный стол, на один из двух стульев, и принялся ждать.

Время тянулось неимоверно медленно, а сидеть спокойно было невыносимо. Хотелось хоть что-то делать — хотя бы достать из внутреннего кармана дубленки блокнот и ручку и порисовать чертиков. Или прикинуть план разработки Морозова и Ирины — да, её тоже придется разрабатывать, поскольку приказы начальства не обсуждаются, а выполняются. И пусть для меня итог этой разработки уже известен, и я точно знаю, что лишь потеряю время, но пока Денисов внятно и под запись не отменил собственный приказ, я буду его выполнять. Глупо, но это тоже игра, в которую приходится играть.

Я не знал, наблюдают за мной или нет, но ничего не доставал, и чертики оставались ненарисованными, а план оформлялся только у меня в голове. Я лишь положил руки так, чтобы видеть часы, и старался смотреть на них не слишком часто. Но всё равно получалось почти непрерывно — от одного взгляда до другого проходило иногда минуты две, не больше.

Наверное, в какой-то момент я должен был сломаться окончательно, выйти в пустой коридор и пойти бродить по огромному пустому зданию в бесплодных попытках найти хоть кого-то, кто может меня сориентировать и указать, где выход. Возможно, в полночь я так и поступил бы. Но всё завершилось значительно раньше.

На часах было без одной минуты девять, когда дверь за моей спиной тихонько скрипнула, открываясь, по паркетной доске прогрохотали шаги, и кто-то остановился рядом со мной. Я поднял голову — и тут же вскочил со стула.

— Товарищ Андропов, старший лейтенант Орехов по вашему приказанию прибыл! — бодро доложил я, словно не просидел тут почти битый час до судорог в ногах.

— Что же вы не сняли верхнюю одежду, Виктор? — добродушно спросил глава Комитета. — В ней, наверное, было душно, у нас тут очень хорошо топят.

— Вешалки нет, товарищ Андропов, — объяснил я. — А сваливать пальто на стол мне показалось неправильным.

Он с удивлением огляделся, словно впервые видел эту комнату — хотя я не исключал, что так оно и было.

— Да, действительно, вешалки нет… — сказал он чуть рассеяно. — Ну что ж, завтра же это исправят. А пока посиди так, мы ненадолго. И извини, что пришлось обождать, срочные дела.

— Я понимаю, товарищ…

— Называй меня по имени-отчеству, — по его лицу пробежала легкая тень. — Иначе наше с тобой общение будет слишком официальным, а это не соответствует действительности. Итак… расскажи мне, что это за идея с иностранными агентами?

Меня отпустило, но продолжало слегка потряхивать. Когда знаешь расклад, играть становится много легче, да и игрой это назвать сложно — простое перекладывание фишек из одной кучки в другую. Но кое-что мне всё равно не нравилось. Ещё утром я надеялся обкатать свои предложения сначала на Денисове, а потом — кого пришлют по иерархии. Но они сделали хитрый ход, и поэтому вместо партии в шашки я вынужден был играть в домино на доске для го. И теперь мне нужно было «обкатывать» иноагентство непосредственно на председателе КГБ СССР, прожженном аппаратчике, который таких зеленых юнцов, как я, употреблял на завтрак. Макс в качестве тестировщика хорош своей доступностью, но широта взгляда на проблему у него не идет ни в какое сравнение с андроповским. Это несоизмеримые величины.

В целом я бы предпочел, чтобы во время этой беседы по правую руку от меня сидел полковник Денисов, а по левую — генерал-майор Бобков. Ну а если бы тылы нам прикрывал генерал-майор Алидин, было бы совсем замечательно.

Но о подобной роскоши я мог сейчас только мечтать.

«Видишь ли, Юра…»

— Слушаюсь, Юрий Владимирович! — бойко начал я.

Мой доклад уложился в десять минут — но мне и рассказывать было особо нечего, ведь если исключить из уравнения мои знания из будущего, всё сводилось к случайному озарению. Но я сделал экскурс в наше советское прошлое, на что Андропов понимающе покивал, поскольку и сам всё это хорошо помнил. Потом я прошелся по американскому закону, который как раз и регулировал деятельность иноагентов; именно на этом я и сделал упор — наш закон нужен не для запретов, а для регулирования, иначе получится не как лучше, а как всегда. Ну и кратко описал райские сады, которые произрастут на месте Москвы и Ленинграда с Киевом, когда эта практика станет общесоюзной.

После моего рассказа повисло недолго молчание.

— Почему ты предлагаешь использовать эту маркировку не для наказания? — наконец спросил Андропов.

— Для наказания хватает существующих законов, — этот момент мы с Максом разбирали, да и в будущем вокруг него было сломано много копий. — К тому же получение денег от иностранных государств может и не приводить к ярлыку иноагента. Например, писатель Шолохов получает гонорары за зарубежные издания, но он их тратит на строительство школ и просветительскую деятельность. Но если на иностранные деньги другой писатель начинает клеветать на советскую власть, фактически работая на враждебную пропаганду — мне кажется, это совсем другое дело.

Андропов кивнул и даже слегка улыбнулся.

— Что ж, всё выглядит логично, — сказал он. — И ты, думаю, уже прикидывал, кто… кто первым достоин этого совсем не почетного звания?

Разумеется, прикидывал.

— Например, писатель Солженицын, — без промедления ответил я. — Он издается на Западе, пишет клевету на советский строй, отказываться от своих убеждений не собирается. Его произведения уже используются пропагандой противника…

— Вероятного противника, — поправил меня Андропов.

— Да, пропагандой вероятного противника. Все признаки.

Честно говоря, я ждал следующего вопроса с легким нетерпением, и председатель КГБ не подвел.

— А вы уверены, товарищ Орехов, что товарищ Солженицын пишет неправду? — и блеснул глазами за стеклами очков в тяжелой роговой оправе.

— Так точно, Юрий Владимирович. У него есть правильные произведения, написанные на основе его собственного опыта — например, повесть «Один день Ивана Денисовича».

— Её осудили, как фальсификацию истории, — напомнил Андропов.

— Извините, Юрий Владимирович, но у нас ещё много кампанейщины, — я чувствовал, что сейчас могу говорить относительно свободно. — Напечатали и напечатали, что ж теперь… как раз после запретов его и начали активно обхаживать на Западе, даже Нобелевскую премию дали, а он вообразил себя мессией, который несет миру правду. Вокруг него даже определенный круг людей сложился, там через одного — наши клиенты, ещё один шаг — и он вполне может организовать собственную религию.

— Ты хочешь сказать, что мы неправильно боремся с антисоветскими элементами? Надо было всё, что написал этот… хм… писатель, издать миллионными тиражами и раздать бесплатно каждому гражданину Советского государства?

Вопрос был с подвохом.

— Скорее, заставить этого Солженицына работать на нас… привлечь его, например, к изготовлению документального фильма про тот же ГУЛАГ, но не односторонний взгляд, как у него получилось, а рассмотрение проблемы со всех сторон — почему создали это управление, была ли альтернатива. Про перегибы упомянуть, конечно — были же решения съездов партии, там всё сказано.

— Да, решения были, — согласился со мной Андропов. — Так что с борьбой?

Я вздохнул.

— Мы вынуждены следовать законодательству, а наши оппоненты свободны от этого, — я слегка пожал плечами. — Но это проблема любых правоохранительных органов в любой стране. Но на закон нам плевать нельзя, иначе выйдет только хуже. Зато в наших силах так менять закон, чтобы он был на нашей стороне. Именно в этом и состоит суть моих предложений.

Я вспомнил про Фонд Солженицына, который, кажется, уже существует. Список тем, которые мне предстояло легализовать через сообщения анонимных — а, проще говоря, выдуманных, — агентов, становился слишком обширным. Боюсь, так я привлеку дополнительное внимание, которое мне совсем не нужно. И ведь придется выбирать, что важнее — разоблачение шпионов-предателей или слишком вольготно чувствующие себя в Стране Советов диссиденты, одно из двух, а третьего не дано. Выбор был очень неприятным. Агенты западных разведок напрямую вредили нашей деятельности, но не Пятого управления, а Первого и, пожалуй, Второго, а диссиденты находились в зоне ответственности моего главка. Впрочем, рубить с плеча я не собирался. Время у меня пока было.

С минуту Андропов обдумывал мои слова.

— Я понял, что ты имел в виду, когда подавал этот рапорт. Но пока эта идея признана преждевременной. Тем не менее, я считаю, что тебя стоит за оба эти предложения наградить уже сейчас, — он залез во внутренний карман строго черного пиджака и извлек оттуда чуть мятый длинный конверт. — Вот, это поощрение за работу мысли — с пожеланием не закостенеть и иногда радовать нас, стариков, свежими идеями.

Я с трудом не улыбнулся — «старику» сейчас было 57 лет.

Андропов положил конверт на стол и подтолкнул его ко мне. Конверт не был запечатан, словно приглашая меня заглянуть внутрь, но я на всякий случай вопросительно посмотрел на председателя всего КГБ. Тот ободряюще кивнул.

Я не знал, чего ожидать. В этом конверте с равной вероятностью могли находиться деньги — своеобразная премия за ударный труд на благо общества; рублей пятьдесят, например. Или же приказ о досрочном присвоении мне звания капитана госбезопасности — с одновременным переводом в центральный аппарат. Или опять же приказ, но о назначение меня старшим оперуполномоченным управления КГБ по городу Дудинка — очень важное в свете навигации по Северному морскому пути место, которое очень плохо приспособлено для комфортного проживания людей.

Поэтому конверт я открывал с определенной опаской, и был очень удивлен, когда достал оттуда два билета с узнаваемой эмблемой театра на Таганке. Спектакль «Гамлет», постановка — Юрия Любимова, в роли Принца Датского — актер Владимир Высоцкий.

По долгу службы я, разумеется, знал об этом спектакле. Премьера состоялась относительно недавно — в ноябре, и до сих пор он шел с аншлагом. Впрочем, на Таганке всё шло с аншлагом — это было очень модное место в среде московской интеллигенции, и достать заветный билетик хотели многие. Я в число этих «многих» вряд ли когда вошел бы, да и «мой» Орехов был к театру равнодушен. Впрочем, почему бы и не сходить на легендарный спектакль? Но почему билетов два?

Андропов словно прочел мои мысли.

— Сходи с девушкой, думаю, ей будет приятно. Да и тебе тоже, — он слегка улыбнулся, показывая, что шутит.

Я с готовностью улыбнулся в ответ.

— Спасибо, Юрий Владимирович, постараюсь оправдать, — я был действительно благодарен ему.

— Кстати… — сказал он так, словно только что вспомнил о чем-то. — Второе ваше предложение признано разумным. В отделе, где ты работаешь, будет создана группа по поиску иностранных источников финансирования деятельности антисоветских элементов. Руководителем этой группы решено поставить тебя. Через полгода подведем итоги, оценим деятельность, и тогда уже будем принимать решение, что делать с другим твоим предложением.

— Служу Советскому Союзу! — только и мог пробормотать я.

Ну а что тут ещё скажешь? Руководитель группы — это уже серьезный карьерный рост. Именно так со временем и становятся начальниками управлений и других главков. Главное — не обосраться.

Уже на улице я рассмотрел эти билеты чуть внимательнее. Они были на пятницу, 7 января. До этой даты мне предстояло сделать целую кучу неотложных дел, которые мне сегодня накидало начальство, а заодно где-то взять девушку — пожелание начальства такого уровня тоже сродни приказу, не выполнить который чревато различными неприятными последствиями.

Я попытался подумать об этом, но потом плюнул и пошел к метро — без опасений, не оглядываясь по сторонам. Мои коллеги в одни и те же игры, конечно, играли, но это был не тот случай. Со мной они сегодня наигрались вволю.

Отыскать в многомиллионной Москве одного кандидата математических наук казалось мне делом очень простым, но заняла эта затея два полных дня, без обеденных перерывов и прочих вольностей с рабочим временем. За это время я успел оформить нужные бумаги, заполучить у Денисова приказ относительно Морозова и поговорить с Серёгой, повинившись, что такое-сякое начальство передало мне одного представителя его контингента. Тот ситуацию понял не хуже меня, но разговор вывел так, чтобы закрепить за мной должок. Я, в принципе, с этим не спорил, поскольку о неформальных взаимоотношениях с коллегами понимание имел, так что расхождение у нас с Ветровым могло быть только относительно величины этого долга. Впрочем, это были приятные хлопоты. Неприятности начались в четверг после обеда, когда выяснилось, что Морозов является секретоносителем, и это очень сильно влияло на всю эту ситуацию. Я уже пожалел, что не отдал его Серёге с потрохами — пусть бы он выпутывался из всего этого дерьма, а я бы в это время агитировал Ирину за советскую власть. Но, как правильно говорят в народе, попала собака в колесо — пищи, но беги. Я и побежал. Прямиком в отдельное конструкторское бюро имени товарища Миля, которое находилось в Сокольниках.

Начальника секретной части КБ звали Василий Иванович. На актера Бориса Бабочкина он похож не был, но войну прошел — был сапером, на Курской дуге потерял все пальцы на правой руке, после чего и поселился в первых отделах различных предприятий. Сейчас ему было хорошо за пятьдесят, дело своё он знал туго, но ответить на вопрос, почему согласовал прием на работу Марка Морозова, с ходу не смог.

— Ах, этот, — стукнул он себя культей по лбу, когда добыл из несгораемого шкафа соответствующее личное дело. — Погромист, — хмыкнул он. — Рассчитывает всякое по заданиям наших конструкторов. Они ему формулу, а он им — готовые циферки. Раньше-то всё вручную считали, но потом сначала одну дуру поставили, а сейчас целую залу под новую отвели, как для какой-то барыни. Что тут скажешь… С расчетами этот Морозов хорошо управляется, а в секретные дела его не пускают — думаю, он и не знает, что и для чего считает. А считать в этом деле много надо — и тепловые режимы, и материалы соответствующие. Я сам-то без образования, только ускоренный курс в войну осилил, звездочку на погоны получил — и под Обоянь, танкоопасные направления минировать. Но кой-чего нахватался, с этим не поспоришь. Я сам ещё с Братухиным тут начинал, с тех пор под всеми главными конструкторами походил. Сейчас вообще всех вертолетчиков тут собрали, государству, наверное, так удобнее. И в Люберцах место под новый завод выделили.

«Дура» — это советский совсем не персональный компьютер БЭСМ-6, какой-то аналог, кажется, американского гроба от IBM. Его программирование требовало определенной сноровки — сначала нужная формула переносилась на карточки-перфокарты, эту программу вводили в память машины вместе с переменными, после чего получали готовый результат. Потом цикл повторялся с новыми переменными — и так до полного удовлетворения разработчика. Формулы, насколько я знал — и насколько знал «мой» Орехов, — были зубодробительные, но совсем недавно конструкторы действительно обсчитывали их вручную. И ничего — и вертолеты летали, это КБ уже МИ-8 выпустило и к Ми-24 присматривалось, и ракеты в космос тоже, пусть и не всегда с первого раза. Впрочем, последнее, судя по событиям из будущего, от мощности и удобства компьютеров не зависело абсолютно[7].

В принципе, я был согласен с Василием Ивановичем. Компьютерные расчеты, которые велись в интересах наших конструкторов самых лучших в мире вертолетов — последнее, что могло заинтересовать западные разведки. Вот характеристики будущей техники, особенно перспективной, близкой к принятию на вооружение — могли. А расчеты… впрочем, отметать эту версию с ходу я не стал. Агенты ЦРУ и МИ-6 коварны и могут заходить с разных сторон.

— То есть он не замечен в каких-то подозрительных расспросах или чем-то подобном? — уточнил я.

— Да не, этого точно не было, мне бы доложили, — подтвердил Василий Иванович. — К тому же… эх, не хотел этого говорить, но чего уж… не с кем ему разговоры разговаривать. И с ним никто близко не сходится, и он как-то особняком от ребят и девчат, как бирюк, на работе никогда не задерживается, отсидит своё — и бежать на проходную. В семнадцать ноль ноль уже пропуск сдает.

Я понимающе кивнул. Для этого программиста понедельник точно не начинался в субботу. У него была другая, более интересная жизнь за пределами КБ Миля, где он получал минимальную зарплату, которой с трудом хватало на жизнь. Ну а друзья на воле, что у него были, возможно, и не знали, что он работает на очень секретном производстве. Хотя, может, и знали — но у них были другие задачи, которые не включали шпионаж за изготовителями советских вертолетов. Или же этот Морозов был настолько никчемным, что привлекать его к шпионской деятельности настоящие агенты ЦРУ попросту побоялись. В любом случае, копать под него мне предстояло в других местах.

— А что он за человек в целом? — спросил я. — Общие впечатления?

— Неприятный, — поморщился Василий Иванович. — Ему сейчас чуть за сорок, но выглядит так, словно глубоко за пятьдесят… даже хуже меня. Рассказывал, что болел в детстве часто, причем серьезно — туберкулёз или что-то подобное, в школу не ходил толком. В институт его не сразу взяли… но тут, я мыслю, он сам дурак — конец сороковых, в стране с космополитами борются, а он в МГУ полез. Потом одумался, в автомеханический институт пошел, и после этого уже в МГУ кандидатскую защитил. Так-то оно, думаю, проще. Что ещё… женат, ребенок есть маленький, живет неподалеку, в Перово.

Такое себе неподалеку, на мой взгляд, метро туда ещё не докопали.

— То есть с другими сотрудниками не общается?

Я уже понял, что надо закругляться, поскольку здесь я ничего не найду. Придется делать выписки из личного дела и идти по биографии этого Морозова с самого рождения в надежде чего-нибудь откопать. А заодно начать пробивать его круг общения — там улов обещал быть более интересный.

— Нет, почему же, общается, — усмехнулся Василий Иванович. — В основном — ругается. У него есть бзик — он всех, кто на него косо взглянет, антисемитами считает и начинает изводить. Будь дело в цеху, быстро бы по лицу от рабочих схлопотал — там люди простые, высоких материй не разумеют. А в вычцентре один женский контингент. Они только плакать могут. С ним уже и начальник ихний говорил, и к директору вызывали, и на собрании пропесочивали — а он всё одно твердит. Мол, вы ко мне плохо относитесь, потому что я еврей.

Это уже было интереснее, но ничего не объясняло. Конечно, среди диссидентов евреев было много, но такую странную борьбу с антисемитизмом никто из них не вёл. Я снова подумал, что мне досталась какая-то пустышка. Правда, теперь придется встречаться с Ириной не только для галочки — надо будет узнать, как они с Морозовым сумели оказаться в одной точке времени и пространства.

Я поблагодарил Василия Ивановича за информацию, попросил оформить выдержки из личного дела Морозова и переслать их мне, получив твердое обещание, что вскоре у меня всё будет. Ну а напоследок мне показали мой объект — время лишь только приближалось к концу рабочего дня, и он пока ещё сидел в машинном зале, скрючившись над каким-то непонятным устройством, в которое засовывал картонные карточки.

Я наблюдал за ним минут десять — и ничего не происходило. Часы тикали, карточки исчезали в приемнике, Морозов ни на что не отвлекался, он был полностью поглощен этим делом. Но ровно без двух минут пять он вдруг встрепенулся, отложил оставшиеся карточки в сторону, снял халат, повесил его на вешалку в углу — и быстрой походкой направился к выходу.

— Морозов, ты закончил? — крикнула ему вслед одна из женщин.

Она только вошла в зал — видимо, была из следующей смены. Большие советские ЭВМ работали круглосуточно, с редкими перерывами на протирку чистым спиртом, запах которого стоял тут почти столбом.

— Нет, там половина осталась, — бросил он на бегу.

И скрылся за дверьми.

Женщина покачала головой и пошла к оставленной Морозовым стопке карточек — видимо, расчеты были нужны сегодня, и ей предстояло доделывать то, что не сделал этот «погромист».

Я же мысленно усмехнулся и тоже поспешил на выход. Мне вдруг стало интересно, куда этот Морозов так спешил.

Пожалуй, я погорячился. Морозов быстро оделся в раздевалке, потом выскочил за проходную, перешел железку, добрался до Русаковской, проехался на трамвае до Комсомольской площади, там спустился в метро, на следующей станции вышел, на Курском вокзале прошел прямо на перрон — и также целеустремленно доехал до Кусково. Перово было застроено не так давно, в нем преобладали стандартные пятиэтажки времен Хрущева — в одной из них, в километре на север от платформы электричек, и обитал мой объект.

Правда, именно этот дом носил следы «архитектурных излишеств», да и вообще был выстроен из кирпича, а не из железобетонных блоков. Правда, никаких балконов или лоджий этот проект не предусматривал, но, думаю, в будущем квартиры тут будут чуть подороже, чем в типовых домах по соседству. Как рассказал мне Василий Иванович, Морозов жил тут у жены, причем вместе с тещей и маленьким ребенком — и все вместе они как-то помещались в небольшой тридцатиметровой однушке.

У самого поворота с дороги я остановился, а Морозов, который, судя по всему, меня не заметил, пробежал вдоль дома. По дороге он толкнул плечом пожилую женщину, которая что-то прокричала ему вслед. Он не обратил на её крик никакого внимания и скрылся в одном из подъездов — третьем. Ему нужно было подняться на третий этаж.

Он давно давно уже скрылся в подъезде, а я всё ещё топтался на углу здания. Сегодня было морозно — к вечеру похолодало до пятнадцати градусов ниже нуля, а ночью обещали все двадцать, — но я не торопился. Та женщина медленно приближалась ко мне, продолжая, кажется, ругать Морозова чуть ли не во весь голос. И когда она проходила мимо меня, я решил воспользоваться этой оказией.

— Простите, это вы мне?

— Что? — она наконец заметила меня.

— Говорю — простите, это вы про меня сейчас говорили? Ну, что я ирод царя небесного и всё такое?

— А, это… — женщина улыбнулась. — Это я про вон ту грешную душу, соседа нашего, прости Господи.

— А что с ним не так?

— Да всё с ним не так! — в сердцах воскликнула она. — Ни поздоровается никогда, ни доброго слова не скажет, уткнется в землю и прёт вперед. А что там интересного, в земле-то?

— Ну, вдруг кто копеечку обронит — денежка малая, а всё прибыток, — ответил я.

Шутка оказалась в кассу — женщина благодарно засмеялась.

— Разве что так, только он сам скорее копеечки потеряет, чем найдет что. И чего в нём Ленка нашла? Девка-то хорошая, жаль, что с матерью у ей так плохо сложилось…

— А что с ней?

— Паралич разбил, года три уже, — охотно сообщила она. — Так и лежит без движения, а Ленка за ней ходит. Потом этот у ней появился — за ним тоже начала ходить. Ребенок родился — уже за тремя смотреть пришлось. Смотрю на неё — и слезу вышибает! Я ж её вот такой знала, конфетками угощала!

Она показала, что ростом тогда Ленка была этой женщине по пояс. Конечно, это было художественное преуменьшение, потому что восемьдесят сантиметров дети должны набирать раньше года, когда им ещё не до конфет, но смысл я понял. Дому было лет двадцать, с тех пор моя собеседница и Ленка с матерью тут и обитали. А пару лет назад у них появился зять — тот ещё подарочек, похоже. Ну и ребенок родился — с одной стороны, радость, с другой — дополнительные хлопоты.

— И что же, он совсем-совсем не помогает жене? — с осуждением в голосе спросил я.

— Совсем! — подтвердила женщина. — Да его и дома-то не быват, то на работе, то так, от безделья бегат куда-то. Наверное, и сейчас спешит — зайдет в квартиру, жрать потребует, слопает всё, что Ленка приготовила, и снова убежит.

— Да, не дело так жить, — я покачал головой. — А что же Ленка терпит его выкрутасы? Выгнать — и всех делов.

— Ой, не говори! — она махнула рукой. — Но так просто не выгонишь же.

— Это ещё почему?

— Дык ведь она-то не работает, на дочку пособие получает и пенсию за мать. А там слезы одни. Вот и живут на его зарплату — он же всё-таки работает, что-то домой приносит.

— А, ну раз так, значит, не всё плохо, — я позволил себе улыбнуться. — Ну а что убегает куда-то — так ведь обратно возвращается.

— Возвращается, — подтвердила женщина. — Но всё равно — недобрый он человек!

Я с ней согласился, и мы расстались, очень довольные друг другом. Она — тем, что сумела выплеснуть негатив в отношении Морозова на совершенного нового человека, а не на привычных подружек. Ну а я узнал несколько фактов, которые, возможно, помогут мне разобраться с этим делом без особых проблем.

Что я мог сказать про Марка Морозова после двух разговоров с людьми, которые его немного знали и недолгого наблюдения за ним самим? Не так уж и мало. Судя по всему, он был в какой-то мере обижен на советскую власть, которая не оценила его таланты и заставила всего лишь вводить данные в ЭВМ. У братьев Стругацких, помнится, в книге «Понедельник начинается в субботу», этим занимались некие «девочки», а у главного героя были более интересные занятия. Морозову роль «девочки» явно претила, но он стиснул зубы и держался, понимая, что найти подобное место, да ещё и в оборонке, ему будет непросто. В КБ Миля он, кстати, проработал уже лет пять — с тех пор, как там решили завести собственного компьютерного монстра, — так что считался старожилом, а такими кадрами на советских предприятиях стараются не разбрасываться.

То есть Морозов был крепким профессионалом, да ещё и сумевшим защитить кандидатскую степень; я мысленно дал себе задание узнать название его кандидатской диссертации — это, правда, к моему делу относилось мало, но удовлетворять своё любопытство за государственный счет умели не только инженеры советских НИИ. И при этом он явно не был агентом вражеских разведок — в противном случае он бы больше интересовался разработками своего КБ, и этот интерес рано или поздно заметил бы Василий Иванович. Правда, в этом я уверен не был — секретчик у Миля был хоть и свой, из старых, проверенных кадров, но и работал он явно по старинке. Впрочем, в эту область человеческих знаний я вряд ли сунусь. Пусть тёзка Чапаева спокойно доживет до пенсии, он это заслужил хотя бы потерянными на войне пальцами, тем более что ему и осталось-то хрен да нихрена — меньше года. Разработка Морозова может занять как раз весь этот срок.

Да, торопиться в его случае я не собирался — просто не видел смысла. Морозов не был тайной за семью печатями, напротив — он был открыт настолько, насколько это возможно. Его ежедневные отлучки наверняка были как-то связаны с диссидентскими посиделками на чьей-либо кухне, где несколько друзей-товарищей обсуждали, какая плохая в стране власть. Возможно, они почитывали Солженицына, трепетно приникали к мудрости великого писателя и Нобелевского лауреата, ругали на чём свет кровавого Сталина и жалели, что капиталисты никак не организуют очередной освободительный поход на Восток. При этом они не думали, что смогут дожить до падения и развала Страны Советов, перехода от социализма к капитализму — в общем, до времени, когда все их хотелки сбудутся буквально и очень нехорошо для подавляющего числа сограждан.

В девяностые мне было слишком мало лет, чтобы от той эпохи у меня осталось что-то кроме каких-то детских воспоминаний про красочные диснеевские мультфильмы, про жвачку с пузырями и вкладышами и про крутые голливудские боевики со всепобеждающим Шварцем. Ну а потом жизнь почти устаканилась, хотя к концу жизни я понял, почему мои родители ушли так рано. И, честно говоря, мне не хотелось повторения той судьбы. Но на пути уже моих хотелок стояли такие, как Марк Морозов — и это означало, что неведомая мне Ленка останется без мужа и его зарплаты, если означенный Марк не одумается и будет упорствовать в своем желании угробить Советский Союз.

Я посмотрел на часы — самое начало седьмого. Я не собирался ждать, когда Морозов поест и поедет к своим друзьям-диссидентам. Это в целом было против наших внутренних инструкций, я и с его сопровождением от работы до дома слегка перегнул палку — но не сильно, а ровно до той степени, когда ещё мог объяснить свои действия «оперативным чутьем». Денисова это объяснение обычно устраивало. Но дальше надо было действовать правильно.

Поэтому я пошел обратно, в сторону Кусково. Меня ждал наш кабинет, в котором наверняка уже не было Макса, и машинка, на которой я напечатаю несколько бумаг. Среди них будет отчет о сегодняшнем плодотворном дне, а также заявки на наружное наблюдение за неким математиком Марком Морозовым, который подозревается в очень серьезном преступлении — невосторженном образе мыслей и попытке получения сведений, составляющих государственную тайну.

Дата суда над Буковским точно была государственной тайной.

Но оказавшись в кабинете, я первым делом набрал хорошо знакомый «моему» Орехову номер. Ирина ответила почти мгновенно.

— Ир, привет, это Виктор, — напомнил я о своем существовании.

— Здравствуй, — её голос прозвучал очень холодно и неприветливо. — Чего надо?

— Да хотел извиниться… А в качестве извинений — у меня есть билеты на Таганку на завтра, там «Гамлета» будут показывать. Составишь компанию?

Пауза продлилась чуть дольше, чем могла себе позволить почти замужняя и хорошо беременная девушка.

— Нет, не составлю, завтра я не могу, — сказала она.

Разочарование в её голосе, думаю, заметил бы и такой носорог, каким был Орехов.

— Жаль, — искренне сказал я. — Но нам всё равно нужно встретиться. Как насчет субботы?

— Во сколько и где?

— «Прага», полдень, — быстро прикинул я. — Подойдет?

И снова пауза, которая не подходила девушке в её положении.

— Да, давай в «Праге», я приду, — вдруг сказала она.

А я уже был готов настаивать.

— Хорошо, спасибо, — отозвался я. — Надеюсь, мои извинения будут приняты. Как Новый год?

— Встретила… — уклончиво ответила она. — Больше и сказать нечего. А ты?

— Пришлось потрудиться, — честно признался я. — Внезапно вызвали, срочно, как у нас всё и бывает.

— Опять врагов народа ловили? — усмехнулась она.

— Если бы… — я вздохнул. — Бумажки в порядок приводили. Ну, знаешь — отчеты, планы. У нас всё должно быть четко, как в бухгалтерии. Или у вас… ты, кстати, на чем программируешь?

Почему-то Орехов не удосужился узнать эту деталь из биографии своей любовницы.

— Зачем… — начала она, но быстро осеклась и закончила с определенной гордостью: — У нас «Мир-2» стоит, киевская, новая разработка академика Глушкова.

Я про этого академика что-то слышал, причем у нас, в будущем. Вроде бы он с Косыгиным, нынешним главой союзного правительства, работал, но сейчас уже весь выработался.

— Хорошая машина, — похвалил я.

Мне не трудно, а ей, думаю, будет приятно.

— Лучшая! — подтвердила она мои опасения и спохватилась: — А зачем тебе?

— Просто интересно. Сегодня был в одном институте, там БЭСМ-6 стоит. Вот и думал всю дорогу, на чем ты работаешь — и ничего не придумал, потому что не знал.

— А, понятно, — протянула она. — По службе?

— Не совсем… так получилось, — уклонился я от ответа.

Мне было любопытно, свяжет она моё посещение некой конторы, в которой стоит БЭСМ, с Морозовым. Наверняка же они обсуждали свои рабочие инструменты — или я слишком глубоко копаю? Они могли и не быть настолько хорошо знакомы. Но в любом случае — всё это выяснится уже в субботу.

Жаль, что не завтра. Девушку на второй билет предстояло ещё где-то найти — не идти же в Таганку с Максом?

Конечно, я много лет не имел касательства к оперативной деятельности, и поэтому кое-что подзабыл. Но оказалось, что даже моих обрывочных знаний вполне хватает, чтобы не слишком привлекать к себе внимание неправильным исполнением необходимых документов. К тому же в памяти Орехова обнаружились буквально залежи очень полезных сведений; я был уверен, что он и сам не про всё мог вспомнить сразу, но мне был доступен весь массив, достаточно было правильно сформулировать запрос. Да и печатные машинки по принципу действия не слишком отличались от их дальних потомков в виде персональных компьютеров. Мне лишь приходилось заставлять себя не торопиться и проверять, на какую клавишу я нажимаю — перепечатывать лист, на котором допущена опечатка, было муторно, пусть и не слишком долго.

В общем, с утра пятницы я оформил всё, что требовалось по делу Марка Морозова, отнес требующие визы начальства запросы к его помощнику — и вскоре получил на руки уже подписанные документы. Потом пришлось немного побегать, поуговаривать, поугрожать и наобещать всякого — наружка, как обычно, была чрезвычайно занята всякой малозначительной ерундой, — но своего я добился. С понедельника и на протяжении недели товарищ Морозов окажется под неусыпным контролем нашего недремлющего ока — правда, я благоразумно не стал требовать, чтобы это око было круглосуточным. Мне было достаточно знать, что делает и к кому ходит этот товарищ по вечерам. Аналогичный надзор я попросил установить и для телефона, который стоял в его квартире в Перово; был, конечно, шанс, что Морозов пользуется телефонной связью на службе, но пока что я отмел эту возможность.

Он откуда-то узнал обо мне и о том, что Ирина со мной связана — но выяснить это с помощью наружного наблюдения и контроля телефонных звонков я не рассчитывал. Самым простым было вызвать Морозова к нам, поговорить с ним по душам и всё такое, но в этом случае на вербовке Ирины можно было сразу ставить крест. Такой допрос выдаст источник сведений «кровавой гебни» с потрохами, и потом девушку не подпустят к диссидентским игрищам и на пушечный выстрел.

Дату процесса над Буковским, кстати, нашим удалось сохранить в тайне. Этого диссидента судили в Московском городском суде в среду, пятого января, приговорили к 7 годам заключения с последующей пятилетней ссылкой, и на процессе не было ни одного представителя его группы поддержки. Правда, диссиденты все равно узнали, когда будут судить узника их совести — накануне суд оповестил родственников Буковского, ну а те язык за зубами держать не стали. Но сорганизоваться не успели, да и наши подготовились хорошо — пройти через оцепление из крепких парней с повязками дружинников на руках не удалось даже академику Сахарову. Но наш отдел был на подхвате, и мы сидели в нашем особнячке в полной готовности, надеясь, что обойдется малой кровью и без задержаний — нечего радовать западных корреспондентов.

Меня Буковский волновал мало. Через несколько лет его поменяют на лидера чилийских коммунистов, а один из соратников Буковского по борьбе напишет смешные — исключительно по его и его коллег по движению мнению — стишки: «Обменяли хулигана на Луиса Корвалана. Где б найти такую блядь, чтоб на Брежнева сменять?!». Кажется, автор сам не понимал, кого на кого должны менять, чтобы в стране всё стало так, как он хочет. Впрочем, в будущем от этого стишка останется только первая половина, а через полвека та самая западная демократия в лице полиции Великобритании обнаружит у видного борца с коммунизмом тонны детской порнографии. Буковского не осудили, кажется, исключительно по причине своевременной смерти[8].

Я не исключал, что устраивать этот обмен было не нужно, но была высокая вероятность, что оба его фигуранта — и Корвалан, и Буковский — прожили бы значительно более короткую жизнь. Поэтому с общечеловеческих позиций ту операцию определенно стоило проводить. С другой стороны, насколько я помнил, диссиденты бурно радовались этому событию — так что, возможно, наши просто-напросто продешевили.

В любом случае — сейчас Буковский отъехал в места не столь отдаленные, и о нём можно было на время забыть. Как и про Морозова — хотя бы до конца следующей недели, если, конечно, в его деле не появится что-то из ряда вон выходящее. Ну а меня ждал театр и «Гамлет» с Высоцким.

— У вас нет лишнего билетика? У вас не будет лишнего билетика? Лишний билетик…

Страждущие причаститься к откровениям Таганки начинали приставать к прохожим ещё на платформах станций метро, их было до неприличия много, а сами они слегка перегибали с наглостью — ровно до той степени, чтобы вызывать негативные эмоции у тех, кто про этот театр лишь слышал, но никогда в нем не бывал.

Я в театре на Таганке тоже не был. Во время учебы как-то не сложилось, потом навалилась работа, да и Таганка была уже вовсе не той, какой она была при «совке», хотя в ней по-прежнему художественно руководил Юрий Любимов. Правда, к тому времени ему уже было хорошо за девяносто, с труппой он был на ножах, а в 2011 году его и вовсе вынудили уйти в отставку, после чего весь остаток легендарности с этого театра схлынул в одно мгновение. Идти на эти руины мне не хотелось, а потом я был занят совсем другими вещами и театральные дела беспокоили меня мало.

А вот «мой» Орехов тут был — года три назад ему вдруг достался билет на спектакль «Антимиры», который, правда, его совсем не восхитил. Впрочем, я своего предшественника понимал — на сцене ходят какие-то люди в обычной одежде, бренчат на гитарах, пытаются петь неизвестные песни, пусть и на стихи известного поэта Вознесенского. Но Орехов был в театре не один, а девушка, благодаря которой он и оказался в этом храме искусств, осталась в восторге… так что в итоге всё сложилось не так уж и плохо.

Я же про все эти спектакли, разумеется, слышал только хорошее — но делал поправки на то, что это могла быть обычная ностальгия по давно ушедшей юности, когда и трава была зеленее, и актеры играли на разрыв аорты. Впрочем, эта ностальгия иногда по-настоящему затмевала говорящим разум — например, они бездумно превозносили всё, что снималось, ставилось и выпускалось во времена Советского Союза, хотя закон про «80 и 20» неукоснительно действовал и в первом социалистическом государстве. Поэтому «Кавказскую пленницу» зрители и через полвека могли пересматривать с любого места и до въевшегося в подкорку финала, а какое-нибудь, прости Господи, «Шестое июля» можно найти только после долгих поисков в интернете[9].

Поэтому от конкретно этого «Гамлета» я никаких откровений не ждал, но мне надо было посетить спектакль, да ещё и с девушкой. Надежды на Ирину не оправдались — думаю, она бы точно согласилась, если бы не была чем-то занята. В конце концов, сейчас от посещения Таганки — да ещё на халяву и на спектакль с Высоцким — без веской причины не отказываются. Найти кого-то ещё за два дня я просто не успел, и теперь внимательно вертел головой по сторонам, всматриваясь в лица просителей лишнего билетика. Особых требований к везунчику у меня не было — это должна быть девушка, относительно миловидная, хотя и это не обязательно, и, желательно, без особых требований.

Подходящий объект обнаружился уже на улице. Невысокая, слегка полноватая девушка в смешном клетчатом пальто и огромной вязаной шапке уже слегка подмерзла на январском вечернем морозце, и её заклинание про лишний билетик звучало достаточно безнадежно, чтобы я почувствовал себя рыцарем, спасающем невинную деву от лап дракона.

— Девушка, как вас зовут?

— У вас нет лишнего… — на автомате повторила она. — Что?

Мне пришлось чуть вернуться — я хоть и шел относительно медленно, но проскочил мимо, пока обдумывал её кандидатуру. Поэтому она не сразу поняла, откуда к ней обращаются и с каким вопросом.

— Как вас зовут, спрашиваю, — улыбнулся я.

— Нина… — пробормотала она и самую малость покраснела.

Но на её замерзшем лице этот румянец был хорошо заметен.

— Нина, — повторил я. — Меня — Виктор. И у меня как раз есть лишний билетик… если он вам, конечно, ещё нужен.

— Нужен! — она заметно оживилась. — Сколько? У меня есть…

Нина суетливо сдернула варежку и попыталась замерзшими пальцами что-то найти в кармане своего далеко не модного пальто.

Речь явно шла о деньгах.

— Давай об этом потом, — я тронул её за руку, и она послушно замерла. — Здесь не жарко, лучше, думаю, про такие вещи говорить в другой обстановке. Например, в театральном буфете.

Она мгновение осознавала, что я ей сказал, но потом упрямо мотнула головой.

— А вдруг… — она слегка запнулась от волнения, но всё же отважно выпалила: — А вдруг у меня не хватит?

— Хватит, — уверил я и снова улыбнулся как можно благожелательнее. — Обещаю тебе — у тебя хватит. Но сначала — пара вопросов. Ты же комсомолка?

— Д-да… — Нина откровенно растерялась, но быстро собралась и пояснила: — Комсорг группы.

— О, значит, в институте учишься?

— Да, в пищевом, — чуть смелее сказала она.

— Замечательно! Ну а спортом-то точно, думаю, занимаешь?

Нина наконец поняла, к чему я веду, и рассмеялась.

— Конечно, лыжами, второй юношеский, — с легкой гордостью сказала она. — Так что, прошла я ваш тест?

— Прошла, — кивнул я. — Только ещё одно…

Она посмурнела.

— Сегодня вечером мы на ты, — продолжил я почти без паузы. — Никаких «вы» не допускается. Да и возраст у нас с тобой… в общем, без выканья обойдемся. Договорились?

— Договорились, — настала её очередь кивать.

— Вот и хорошо, — сказал я. — Прошу!

Я чуть отставил локоть, и Нина безропотно взяла меня под руку. Мы уже шагнули по направлению к парадному входу в театр, когда к нам подлетел взъерошенный юнец в шапке-петушке и какой-то осенней, совсем не по погоде, зато модной болоньевой куртке.

— Билеты есть? — очень грубо спросил он.

— Уже нет, — мирно ответил я.

Конфликт мне совсем не был нужен, а здешние театралы, как рассказывали коллеги, существа очень агрессивные. Я надеялся, что с Ниной моя интуиция сработала как положено, и она не начнет кусать меня прямо в разгар спектакля.

— Точно нет? — юнец зыркнул в сторону девушки, потом снова уставился на меня.

Был он неприятный и слишком наглый. Мне хотелось достать удостоверение и положить его на запорошенный снегом асфальт, чтобы потом сдать окоченевший трупик наряду милиции. У таких юнцов всегда найдется за душой пара-тройка правонарушений, ну а если прямо сейчас он не совершил ничего противозаконного, то его можно просто привлечь за хулиганство в общественном месте — и отправить суток на десять, строить новое жилье с цивилизованными студентами.

— Точнее не бывает, — отрезал я.

И буквально потянул Нину за собой. Юнец, кажется, что-то сказал нам в спину, но толпа уже была достаточно большой, и её гул перекрывал любые отдельные слова.

— Ты его знаешь? — небрежно спросил я, когда мы отошли подальше.

— Впервые вижу, — помотала она головой. — Хотя… я тут часто бываю, может, и попадался на глаза. Но не общались — это точно.

— Да и шут с ним, — я махнул свободной рукой. — Ещё думать о всяких.

Но сам всё же задумался. Билетная мафия вокруг театров в это время уже существовала, и зарабатывали её члены очень неплохие по советским меркам деньги. К тому же обладание дефицитным товаром позволяло им в каком-то смысле влиять на молодежь — например, какие-то студенты столичных вузов могли пойти на многое ради приобретения заветных билетиков. И ещё — это действительно была мафия, с распределенной структурой, которую просто так не вскроешь, а попасть в её ряды нашим оперативникам было практически невозможно. Вычисляли на дальних подступах и обрубали все концы. Я мысленно сделал зарубку подумать ещё и об этой проблеме — хотя там завязаны администраторы и директора самих театров, а эта публика просто так такую кормушку не отдаст. Но вряд ли эта идея получит развитие. Моё начальство не рискнет санкционировать небольшую войну в самом центре столицы.

В театре было людно, суетно и душно, и я быстро понял, что фанатом театрального искусства мне не стать. Но мы с Ниной сумели отстоять очередь в гардероб, где я безропотно заплатил рубль за бинокль, хотя он был нам не нужен абсолютно — билеты от Андропова были на первый ряд, с которого возможно рассмотреть всё, не прибегая к услугам оптики сомнительного качества. Но к биноклю прилагалась опция получить вещи без очереди — и мне показалось, что она стоила потраченных денег. Правда, через три часа нам предстояло выяснить на практике, как тут работают прописанные в местных инструкциях правила.

Очередь в буфете продвигалась быстро. Продавщицы своё дело знали туго, и я понимал причину их спешки — им нужно было за какой-то час сделать дневную выручку, и, желательно, с превышением плана. Никаких касс, одна голая наличка; ещё один способ пополнения карманов местных директоров и администраторов — а, возможно, и всесильного худрука, ведь на одних постановочных гонорарах далеко не уедешь. Я с тоской вспомнил, как в будущем писаки обсуждали суровость советских законов и неотвратимость наказания за их нарушение. Этих писак надо бы сюда, в этот буфет, чтобы они потом проследили весь путь мятых рублей, которыми посетители расплачивались за выдохшееся шампанское, разбавленное пиво и черствые пирожные-бизе.

Я незаметно встряхнул головой, чтобы выбросить любые мысли о работе.

— Что будешь пить? Шампанское, лимонад, водка? — спросил я у Нины.

Она затравленно оглядела скудный ассортимент.

— Я… эм… не знаю… у меня нет денег на это… — выдавила она. — И вы… ты так и не сказал, сколько я должна заплатить за билет.

— Нина, ну не здесь же это обсуждать, — с осуждением сказал я. — А угощение — считай это бонусом к билету. Не думаю, что мне понравится смотреть, как ты сглатываешь слюну, пока я ем здешние пирожные, так что это что-то вроде вложения в моё хорошее настроение.

— Да? — в её голосе явно читалось сомнение. — Ну… тогда… тогда возьми на свой вкус.

Мой вкус, я надеялся, её порадовал. Среди прочего я углядел в ярко оформленном прейскуранте некий напиток под названием «Коктейль „Маргарита“» за полтора рубля — и немедленно его заказал. Продавщица поморщилась, но быстро смешала нам парочку — безо всяких шейкеров и прочего барахла. В составе этой «Маргариты» было обычное белое вино, что-то сладко-газированное и какой-то ягодный сироп, и я решил, что от такой смеси Нину не развезет на середине сеанса, как могло бы от коварного шампанского или той же водки. Ну и несколько бутербродов с копченой колбасой тоже взял — они уже подвяли, но выглядели съедобно.

Каким-то чудом мы нашли свободный столик, чокнулись — «за знакомство», — и за нехитрым ужином я узнал, что Нина учится аж на третьем курсе, а после окончания своего пищевого института собирается работать на комбинате имени Микояна.

— А ты где работаешь? — после коктейля она пришла в гармонию с миром и перестала сбиваться на «вы».

— В институте одном, вряд ли ты знаешь.

— А занимаешься там чем? Или всё очень секретно?

— Нет, почему же обязательно секретно, — усмехнулся я. — Просто скучно для посторонних. Расчеты, подсчеты, проверки, переделки… Но иначе не выяснить, что такое счастье и что такое смысл жизни.

Цитату из Стругацких Нина не узнала, но глубокомысленно кивнула.

— Понимаю… А билеты откуда?

— Разыгрывали через профсоюз, и мне в кои-то веки повезло, — выдал я подготовленный ответ. — Ни разу даже в моментальную лотерею ничего не выигрывал, а тут такое! Знала бы ты, как на меня наши театралы смотрели. Тройную цену предлагали, но я не сдался.

— Вот как? — на меня посмотрели с недоверием. — А почему один тогда? Обычно сюда только парочки ходят…

Попытка выяснить моё семейное положение была такой откровенной, что я даже слегка растерялся.

— И я так планировал, но судьбе обычно плевать на наши планы, — туманно ответил я. — Или ей вдруг захотелось, чтобы этот спектакль увидела студентка пищевого института Нина.

Девушка снова порозовела — правда, теперь румянец на её щеках был не так хорошо заметен. Она уже отогрелась, да и порция алкоголя, пусть и небольшая, сделала своё дело.

— В институте, говоришь, разыгрывали… — прошипела Нина мне в ухо, когда я провел её к нашим местам.

— В институте, — подтвердил я и снова повторил: — Повезло же, говорю, и тройную цену давали. А вообще — не бери в голову. Спектакль-то уже начался…

— Как? — она отчаянно завертела головой. — Шутишь?

— Нисколько. Вон туда посмотри, — и указал на левую стенку зала, рядом с закрытой занавесом сценой.

Там стоял стул, а на стуле сидел невзрачный человек, одетый в черные джинсы и черный свитер. На коленях у человека лежала гитара, и он поглаживал деку, иногда задевая струны — звука в гуле толпы слышно не было, но мы сидели недалеко, и я видел их вибрации. Знакомое лицо с чуть грубоватым профилем и привычной прической с челкой, глаза бегают туда-сюда, вслед за зрителями, которые неспешно заходят в зал и занимают свои места[10].

Думаю, он и нас с Ниной также проводил взглядом, тут же переключившись на других людей — сегодня в Таганке был аншлаг. Впрочем, последние лет восемь тут всегда был аншлаг.

— Это жемфш…

Я успел закрыть Нине рот до того, как её голос набрал силу.

— Нина, — осуждающе сказал я. — Не стоит вопить на весь зал и портить задумку режиссера и артистов. К тому же у нас на самом деле первый ряд, и мы должны быть идеальными зрителями — так что готовься аплодировать в нужных местах, а в конце — кричать «браво». Это входит в цену билета. Андестенд?

Она кивнула, и я осторожно убрал ладонь, очень надеясь, что ей удастся взять свои эмоции под контроль.

— Извини… я не сдержалась, — повинилась Нина. — Знаешь, сколько я пыталась сюда попасть? На что угодно, на любой спектакль… Я год сюда езжу по вечерам, как заведенная повторяю — «у вас нет лишнего билетика», «у вас нет лишнего билетика». И ничего. Ни у кого нет лишнего билетика… не было, до сегодняшнего дня.

Я улыбнулся.

— Понимаю. Значит, это всё-таки судьба. Знаешь анекдот про лотерею?

— Э. Расскажи.

Анекдот был, разумеется, еврейский, поэтому я его на ходу переделал — Абрама заменил на мужика без национальности, что совершенно не испортило притчу.

— …Тут на небе появляется бог и говорит: «Нет, мужик, сначала ты мне дай шанс — купи лотерейный билет».

Нина благодарно рассмеялась, а я отметил, что и Высоцкий, который явно услышал мою импровизацию, улыбнулся — правда, одними уголками губ. Наши взгляды на мгновение встретили, а потом актер продолжил следить за зрителями.

— Я всё-таки не верю в судьбу, — сказала Нина, отсмеявшись. — Хотя я рада, что мне повезло… но ты до сих пор не сказал, сколько нужно заплатить за билет.

Её этот вопрос явно беспокоил.

— Давай после спектакля? — предложил я. — Но обещаю, что цену ломить не буду.

Я вообще не собирался брать с неё деньги — всё равно эти билеты достались мне бесплатно. Да и продолжать это знакомство тоже не собирался, не был уверен, что оно мне нужно. Но помучить девочку очень хотелось, хотя, наверное, так она получит меньше удовольствия от самого спектакля…

Впрочем, я быстро убедился, что на подобное какие-то презренные купюры с профилем Ленина не способны категорически. Вскоре прозвенел третий звонок, свет в зале начал гаснуть, а Высоцкий, за которым Нина следила хоть и искоса, но внимательно, встал, перехватил гитару поудобнее — и поднялся на сцену. Он вышел вперед, встал чуть сбоку от наших мест — они были не по центру, а ближе к левому краю, — оглядел зал, дождался абсолютной тишины.

И начал:

— Гул затих. Я вышел на подмостки…

Нина приоткрыла рот, уставилась прямо на актера — и, кажется, полностью забыла про меня, про билеты, про их цену и про всё прочее, что было в её жизни.

Сейчас для неё существовал только Гамлет-Высоцкий — ну и другие актеры, занятые в этом спектакле, конечно. Но они с разгромным счетом проигрывали Гамлету.

Я мысленно вздохнул и приготовился, чтобы не пропустить, когда надо будет аплодировать и всячески выражать восторг. Портить спектакль в мои планы не входило.

Спектакль мне в основном понравился. Правда, чаще я скучал, глядя на то, что происходило на сцене, и развлекался, угадывая актеров, которые не были заняты в главных ролях. Смехова-короля я узнал сразу, хотя он выглядел помоложе усталого Атоса из «Трех мушкетеров»; совсем молодой и безусый Леонид Филатов играл Горацио — того самого, к которому обращена знаменитая фраза Гамлета про мудрецов. Имя игравшей королеву актрисы долго вертелось у меня на языке, не давая покоя, но при одном из наиболее удачных её пассажей Нина восхищенно ахнула: «Ох, Демидова!» — и всё встало на свои места. Правда, про Офелию она так ничего и не сказала — то ли не знала, то ли её игра моей спутнице не понравилась, и я так и остался в неведении, укоряя себя за то, что просто не купил программку, которая стоила какие-то скромные копейки.

Ближе к концу мне пришлось по-настоящему бороться со сном — не спасал даже Высоцкий, — но сцена дуэли Гамлета и Лаэрта-Пороховщикова оказалась очень занятной и решенной не без изящества. Так что хлопал я вместе со всеми вполне искренне, но в основном от того, что всё наконец завершилось. Ещё я негромко кричал «бис» и соглашался с Ниной, что зря мы не прихватили цветов — с первого ряда было бы удобно дарить их актерам. Впрочем, я считал, что мы были хорошими зрителями — Нина смеялась в нужных местах и превращалась в слух на многочисленных монологах и диалогах. В какой-то момент она крепко обхватила мою руку — от избытка чувств и, возможно, чтобы не выбежать на сцену, дабы оградить главного героя от неминуемой смерти[11].

В общем, я оценил свой культпоход в театр положительно. Нас даже с биноклем не обманули — мы смогли пробиться через толпу и получили нашу одежду без каких-либо неприятных споров. И я уже прикидывал, как бы ловчее распрощаться с Ниной, поблагодарив её за прекрасный вечер, как увидел прекрасную незнакомку.

Эту актрису я приметил ещё во время спектакля — она периодически, но ненадолго выходила на сцену, чтобы выполнить какие-то второстепенные действия или создать массовку. В общем, не звезда, обычная театральная рабочая лошадка. На ней, разумеется, был гротескный сценический грим, а одета она была в некое рубище, что в сочетании со вполне современными босоножками на огромной платформе смотрелось забавно. Она не должна была отвлекать внимание зрителей от главных героев пьесы Шекспира, но моё — отвлекла прочно. Я даже в какой-то момент понял, что жду её редких появлений, как манны небесной — и попытался разобраться в своих чувствах.

Когда я понял, что больше всего это было похоже на любовь с первого взгляда, то натуральным образом испугался. После того, как моё сознание оказалось в теле Виктора Орехова, мне и так было, чем заняться — и на первый план выходили проблемы выживания. Будь товарищ Орехов обычным инженером — даже пусть и «погромистом» в секретном КБ, — мне было бы гораздо проще. Но он работал в серьезном заведении, где малейшая невнимательность могла привести к очень печальным последствиям — своих «кровавая гебня» карала по всей строгости и с особым цинизмом.

Последнюю неделю я ежедневно чувствовал себя как сапер, внезапно оказавшийся посреди минного поля, и пока лишь нащупывал безопасный проход. К тому же я и так выделился из серой массы безликих сотрудников — в конце концов, не с каждым оперативником в звании старшего лейтенанта разговаривает сам Андропов. Впрочем, это мог быть и хороший знак — например, мне могли простить мелкие прегрешения, если я сохраню верность. Причем верность не стране, а своим отцам-командирам. В конце концов, тот же Бобков прожил долгую жизнь, спокойно сменив хозяев в начале девяностых. Да и следователь, который вел дело «моего» Орехова, сумел совершить впечатляющий взлет в чинах уже после развала СССР; этот Трофимов, кстати, и сейчас служил в нашем московском управлении, но в следственном отделе, и мне, скорее всего, предстоит с ним взаимодействовать по службе.

В общем, никакая любовь с первого взгляда в новую парадигму моей жизни не укладывалась. Любовь расхолаживает, заставляет делать необдуманные поступки, которые имеют непредсказуемые последствия. Да и влюбляться в актрису… я не мог себе этого позволить.

Но всё это я осознавал разумом. А моё тело само по себе шло к той двери, за которой скрылась та девушка, и какая-то часть моего разума уговаривала другую, что мы всего лишь узнаем, как зовут эту прелестницу — и больше ничего.

Про Нину я забыл напрочь.

* * *

В лабиринтах театрального закулисья неподготовленный человек терялся легко и непринужденно. Здесь было какое-то запредельное количество узких коридорчиков и дверей, которые вели в другие коридорчики, и я не мог понять, куда мне идти. К счастью, навстречу мне попалась парочка возрастных мужчин в рабочих спецовках — какие-то осветители или грузчики, судя по скуке на пропитых лицах.

— Мужики, тут девушка только что проходила, не видели, куда она пошла? — в отчаянии я был готов принять помощь даже от них.

— Танька что ли? — спросил тот, что был повыше. — К Володьке, поди, побегла, куда же ещё?

Оба переглянулись и как-то нехорошо рассмеялись. Мне стоило немалых сил сдержаться и не начать размахивать своим бордовым удостоверением.

— К Высоцкому?

— Ну да, к нему, — подтвердил высокий и махнул рукой себе за спину: — Туда иди, не пропустишь.

Они двинулись дальше, а я, даже не поблагодарив добрых грузчиков, пошел в нужную сторону.

Пропустить гримерку Высоцкого действительно оказалось невозможно. Дверь в неё была раскрыта настежь, а внутри стоял гомон, который могла издавать только целая толпа. Я подошел поближе и заглянул внутрь.

Реальность оказалась чуть скромнее. В крошечной комнатке было четыре стола с зеркалами, на каждом был разбросан грим — какие-то палетки, баночки и тюбики, на паре столов стояли головы-болваны в париках. Смехов — его я опознал даже со спины — снимал грим, а Высоцкий прямо в образе Гамлета развалился на своем стуле и о чем-то разговаривал с двумя коллегами, одетыми в сценические костюмы. Их лица мне ничего не говорили. Беседовали они громко, особенно старался Высоцкий, но суть спора я не уловил. Мой взгляд сразу же оказался прикован к прекрасной незнакомке — правда, я быстро понял причину гаденького смеха тех рабочих.

Девушка стояла за стулом, на котором сидел Высоцкий, и по-хозяйски положила на его плечи свои руки с наманикюренными ногтями. Она делала вид, что внимательно слушает говоривших, но мне хватило пары мгновений, чтобы понять — слышит она только Высоцкого и смеется только его репликам. Это был настоящий облом — зато я с облегчением почувствовал, как влюбленность быстро уходит из моего сердца.

— Товарищ, вы к кому?

Хриплый голос заставил меня перевести взгляд на настоящего хозяина этой комнаты. Высоцкий смотрел на меня без эмоций — возможно, он ещё не отошел от удачного спектакля и был добродушен. А вот его собеседники и та девушка по имени Татьяна — даже Смехов обернулся — глянули в мою сторону откровенно враждебно — мол, кто ты такой, чтобы отвлекать Высоцкого от нас? Но откровенно грубить они не стали.

— К вам, Владимир Семенович, — любезным голосом ответил я. — Хотел выразить впечатление спектаклем — ни разу не видел, что с помощью одного лишь занавеса можно представить всё, что придумал Шекспир, от покоев средневекового замка до разверстой пасти свежей могилы… Это очень впечатляет, честно, — я прижал руки к груди. — И ваша игра, конечно, — это нечто! От самого начала, когда вы молча сидите у сцены, не обращая внимания на зрителей, и до финала, этого условного поединка с Лаэртом с разных концов сцены… Я в восхищении!

Высоцкий заметно успокоился. Ну да, всего лишь ещё один поклонник, который пришел выразить свои чувства к звезде. Возможно, ему было бы приятней, будь на моем месте симпатичная девица — например, та же Нина, — но и мужчина средних лет вполне подходит для данной роли, тем более прилично одетый.

— Это всё решения нашего режиссера, — скромно сказал он. — Юрий Петрович — вот настоящий гений, без него мы не смогли бы так выразительно сыграть…

— Но и режиссер ничего не может без понимающих актеров! — воскликнул я. — И именно вы, — я обвел широким жестом всех присутствующих в гримерке, — делаете задуманный им спектакль таким, что зрители выходят с него ошарашенными!

Тут приободрились и остальные — видимо, на их долю похвала от зрителей выпадала нечасто. Впрочем, это было заметно ещё при выходах на бис — цветы в основном доставались Высоцкому и Демидовой, а остальным — сущие крохи. Часть этого цветочного богатства сейчас присутствовала и в этом кабинете, издавая очень сильный аромат.

Бог знает, зачем я продолжал нести в актерские массы эти панегирики, которые совершенно не передавали мои впечатления от спектакля. Лучшие слова, которые я мог подобрать для описания того действа, которым наслаждался почти три часа с перерывом на антракт — бедненько, но чистенько. Всё остальное я говорил, основательно кривя душой. Но слушателям мои речи явно были по душе.

— Спасибо, — улыбнулся Высоцкий. — Вы впервые в нашем театре?

— Нет, был уже, пару лет назад смотрел «Антимиры», — вспомнил я опыт «моего» Орехова и пожаловался: — К вам очень сложно достать билеты…

— Ну а что ты хочешь — лучший театр Москвы! — вмешался незнакомый актер, который во время моего вторжения беседовал с Высоцким.

— Да какое Москвы — Союза! — поддержал его Смехов.

— О чем спорим? — раздался за моей спиной ещё один знакомый голос.

Золотухин. Его я узнал сразу, хотя Бумбарашем этот актер ещё не стал, а в спектакле был занят, как и девушка Таня, на вторых ролях. Я повернулся и вежливо сказал.

— Здравствуйте, Валерий Сергеевич[12].

До этого он смотрел мимо меня — на Высоцкого, разумеется. Но теперь уставился прямо в мои глаза. Подумал, и тоже вежливо сказал:

— Здрасте, — и снова посмотрел вглубь гримерки.

От Золотухина ощутимо несло алкоголем, а пришел он во главе небольшой толпы — пару человек в ней я даже видел уже, они тоже появлялись в «Гамлете». Но фамилий их я не знал.

— Народ, — крикнул Золотухин, — есть предложение продолжить вечер у нас! Невозможно же просто так разойтись после «Гамлета»!

Стоявшие за ним поддержали лидера согласным гулом, а те, кто был в комнате, дружно посмотрели на Высоцкого. Судя по всему, всё зависело от него одного — но к этой роли он точно должен был уже привыкнуть.

Размышления у ещё не переодевшегося Гамлета заняли буквально секунду.

— Марина снова ругаться будет, — с легким сомнением сказал он. — Но она в Париже, а в мы — в Москве, так что — пойдем!

Тут его взгляд пересекся с моим, и он едва заметно кивнул. Это было приглашение — очень своеобразное, конечно, но, видимо, принятое в этой среде. Я немного поколебался. Идти в тесно спитую компанию полу- и малознакомых людей не хотелось, но Золотухин был прав — разойтись просто так после такого вечера было решительно невозможно. Я отступил чуть в сторону, чтобы влиться в ту толпу, что заявилась сюда с Золотухиным и смешаться с ней, но наткнулся на что-то маленькое и пискнувшее. Обернулся — позади меня стояла Нина. Одним движением я подхватил девушку под локоть и всё-таки выполнил задуманный маневр.

— Ты зачем здесь? — прошипел я ей прямо в ухо.

Она чуть поморщилась.

— Я деньги за билет не отдала… у меня вот… — она вытащила из кармана пальто вспотевшую ладошку, разжала кулачок — и я увидел комок купюр разного достоинства.

В основном это были желтоватые рубли.

Я накрыл её ладонь своей и с силой снова сжал ей пальцы в кулак.

— Какие деньги, Нина? Билет мне достался бесплатно, пойти мне было не с кем, а ты была настолько любезна, что составила мне компанию… никаких денег! Считай, что судьба была на нашей с тобой стороне… хотя сейчас мы с тобой, кажется, ещё и на квартирнике побываем…

Она повертела головой.

— В смысле?

— Слышала приглашение? — она кивнула. — Оно и к нам относится. Так что домой ты сегодня попадешь поздно. Но родителей предупредить уже не успеешь, так что готовься — они будут недовольны.

Нина помотала головой, но вдруг подхватила меня под руку и крепко прижалась — словно решила, что без меня её ни на какой квартирник не возьмут.

* * *

В компании все сделали вид, что я и Нина всю жизнь только и делали, что ходили в гости к Золотухину. По моим воспоминаниям, этот актер сейчас был женат на Нине Шацкой, актрисе той же Таганки, но их брак уже трещал по всем возможным швам, несмотря на маленького ребенка. Через несколько лет они разведутся, Шацкая прибьется к Филатову, у Золотухина тоже появится новая семья, потом ещё одна — и в итоге, когда все действующие лица этой драмы уйдут из жизни, их грязное белье достанут на потеху публике обозреватели различных желтых изданий. Сейчас всё было не так публично, и, похоже, даже коллеги знали далеко не всё. Я мельком услышал, как Золотухин рассказывал кому-то, что квартиру в доме на расположенной неподалеку от Таганки улице Большие Каменщики он лишь снимает, но с прицелом купить её и использовать для обустройства своей новой семьи. Впрочем, сейчас все три огромные комнаты пустовали — и лишь в самой большой, которая, видимо, считалась гостиной, имелся продавленный диван, стол, холодильник с батареями винных бутылок и несколько табуретов и стульев. Хватило не всем, но остальные — и мы с Ниной в том числе — спокойно расселись на полу.

Высоцкого попросили выступить после пары стаканов какого-то отвратного пойла, которое я вливал в себя через силу. Высоцкий тоже выпил и тоже морщась, но, кажется, почти не захмелел — словно адреналин со спектакля продолжал действовать. А вот Золотухина повело — он взял на себя роль тамады, но выполнял её из рук вон плохо. Но народу нравилось — хотя им бы нравилась сейчас любая дичь, которую творили хозяин шикарной квартиры и приглашенная звезда.

Мне же понравилось, что Высоцкий не ломался, не говорил, что устал и хочет лишь посидеть в кругу друзей. Он просто взял гитару, которую принес с собой, чуть подстроил её — и спел подряд несколько песен. Все их я знал, кроме одной, но она называлась «Мой Гамлет» и, видимо, была сочинена после выхода спектакля, который мы сегодня смотрели. Слушали его очень внимательно, словно в первый раз — хотя наверняка такие концерты актерам Таганки были не в новинку.

А после концерта началось то, чего я не ожидал — а потому даже не знал, как реагировать.

— Ну ты, Володя, сегодня прям в ударе был, — громко и пьяно сказал Золотухин. — «Прогнило что-то в Датском королевстве…» — сильно, сильно! В зале Гришин сидел, он аж побелел на этих словах!

Народ поддержал его ухмылками, и Высоцкий тоже улыбнулся. Гришин был партийным главой Москвы и членом Политбюро ЦК, и ему фиги в кармане от мастеров искусств с Таганки были поперек горла — не всем нравилась бравада Любимова и его труппы. Я его тоже заметил — он был с женой и вёл себя очень скромно, хотя сидел прямо по центру того же первого ряда.

По-хорошему, я должен был что-то сделать с этими откровениями — да хоть удостоверение показать и попросить перестать нарушать дисциплину под угрозой серьезных санкций, но влезать в разговор пьяных артистов мне показалось неправильным.

— Иван, а как твой тесть реагирует? — спросил один из тех, кого я по фамилии не знал. — Он вроде был уже у нас, смотрел «Гамлета»…

Обращался он к тому артисту, который говорил с Высоцким перед моим появлением в гримерке. Его я тоже не узнавал, хотя он казался мне знакомым.

Тот усмехнулся.

— Был, даже дважды, — похвалился он. — И после каждого раза приходил к нам и говорил: «Дыховичный, вашу богадельню скоро закроют, а вас разгонят без выходного пособия! И как вы после этого будете обеспечивать мою дочь и моего внука? Пойдете на паперть побираться?».

Он явно пародировал кого-то, знакомого этой публике, но эта пародия прошла мимо меня. Но эту фамилию я знал — памятью Виктора. Пару лет назад была громкая история с женитьбой этого артиста на дочери Дмитрия Степановича Полянского, зампреда Совмина СССР и члена Политбюро. По нашему направлению даже пронесся небольшой шторм — мол, не предупредили, просмотрели, но в итоге всё обошлось без серьезных оргвыводов.

Слушатели благодарно рассмеялись этому рассказу и налили ещё по одной — на этот раз мне удалось избежать полного стакана. Но я с тревогой смотрел на Нину — та пила наравне с этими зубрами алкогольных наук, быстро пьянела, и, кажется, это превращалось в мою проблему.

— …Каждый спектакль это интерпретация, — вещал высокий актер, лицо которого мне было немного знакомо — или же это сказывались выпитые два стакана отборной бормотухи. — И каждая постановка осовременивает исходный текст! Поэтому и отношение к нам такое — они просто не понимают, как такое возможно, потому что не учились этому…

С ним бурно согласились — и выпили снова. А мне снова удалось избежать полного стакана. Правда, мою хитрость заметил Высоцкий, но он лишь усмехнулся и ничего не сказал.

— Я недавно читал пьесу одного английского драматурга, Тома Стоппарда, — неожиданно для самого себя сказал я достаточно громко, чтобы меня услышали. — Называется «Розенкранц и Гильденстерн мертвы». Помните же этих персонажей? — мне дружно покивали. — Вот они там главные действующие лица. Очень любопытное переложение истории Гамлета, было бы, наверное, круто поставить у нас. Только перевода ещё нет.

— Я тоже слышал про неё, — поддержал меня Высоцкий. — Марина рассказывала, несколько лет назад эта пьеса фурор на фестивале в Эдинбурге произвела. Думаю, эта Маша не про нашу честь, — он криво усмехнулся. — Хотя, мне говорили, «Иностранка» проявила интерес… Но двух Гамлетов, боюсь, нашей Таганке не разрешат[13].

Я заставил себя не продолжать эту тему. Пьесу Стоппарда я, разумеется, не читал — видел фильм, который ещё не был снят, а уже студентом ходил на спектакль в какой-то странный театр, название которого напрочь вылетело у меня из головы. В целом мне понравилось, хотя я и ожидал от этой распиаренной пьесы большего; впрочем, мне вдруг стало любопытно, во что её сумеет превратить Любимов, да ещё и с участием Высоцкого. Впрочем, бард был прав — двух Гамлетов Таганка не вынесет.

Вернее, ей не разрешат.

* * *

Этот спор, наверное, мог бы и продолжиться, но я решил снова взять инициативу в свои руки.

— Владимир, а можно гитару? — спросил я.

И снова этот вопрос был для меня полной неожиданностью.

— Умеешь? — спросил Высоцкий.

Инструмент он передал без вопросов.

— На шестиструнке… но, думаю, и с семью струнами справлюсь, — храбро ответил я, и тут же попробовал.

Вышло на удивление неплохо. Я мысленно вздохнул — прости, тёзка, тебе придется придумать что-то другое, — сыграл простой проигрыш на трех аккордах и запел:

— Песен еще ненаписанных, сколько?…

Слушали меня поначалу невнимательно, но уже второй куплет я исполнял в полной тишине. В принципе, я ожидал на «Кукушку» именно такую реакцию — почва для подобного творчества была уже подготовлена многочисленными бардами, а без электрогитар эта песня вполне могла бы прозвучать и на том же Грушинском фестивале. И стать там хитом.

«Солнце мое, взгляни на меня – Моя ладонь превратилась в кулак, И если есть порох — дай огня. Вот так…»

Я поднял взгляд от гитары и обвел присутствующих долгим взглядом. Актеры и сочувствующие смотрели на меня во все глаза, но никто не решался сказать что-то первым. Но долго это продолжаться не могло.

— Твоя? — коротко спросил Высоцкий.

Я заметил, что он чуть посмурнел — впрочем, много позже о нем писали, что он был очень ревнив к чужому успеху. Ну а «Кукушка» как минимум не уступала его «Охоте на волков», которую он сегодня пел.

Я кивнул.

— Да… но для слушателей исполняю впервые, — я улыбнулся. — Раньше как-то не было повода.

— А хорошо получилось… ведь хорошо же? — он обвел взглядом своих приятелей.

Те дружно подтвердили, что хорошо.

— Тогда… — Высоцкий на мгновение задумался. — У меня… у нас с Иваном скоро концерт будет. Сможешь присоединиться? В середине выйдешь, споешь про кукушку… думаю, народ будет в восторге. А ещё что-то есть?

«Да полно», — хотел ответить я — и не смог.

Наваждение пропало, я по-прежнему сидел на полу, гитара стояла у стены рядом со стулом, на котором сидел Высоцкий, а собравшиеся снова разливали свой портвейн под неспешный разговор про авангардные прочтения Шекспира.

Я облегченно выдохнул. Ничего не было, я не перепевал Цоя и не становился конкурентом — или же коллегой — Владимира Высоцкого на бардовской сцене. Правда, кое-что в окружающей меня обстановке всё же изменилось — я посмотрел на полный стакан, который оказался передо мной — и заметил очень хитрый, сквозь прищур, взгляд Высоцкого. Это была явно его диверсия, и мне срочно надо было придумывать, как ей противостоять. Но этого не потребовалось.

Я чуть пошевелился — и навалившаяся на меня Нина вдруг сползла на пол и застыла на нем неподвижным комочком. Свой пустой стакан — четвертый, пятый? я не знал — она из руки так и не выпустила. У меня начало сводить низ живота.

— Развезло… — сказал кто-то.

Но я и сам уже увидел, что она дышит и что в целом с ней всё в порядке, если не считать, конечно, непривычной для её организма алкогольной интоксикации, наложенной на недостаточное питание. В квартире Золотухина закусывать было нечем.

Правда, теперь передо мной в полный рост встала следующая проблема — надо было срочно решать, что делать. Оставаться здесь с отключившейся девушкой мне не хотелось, включаться в здешние беседы — тем более. Да и вообще меня тут уже ничего не держало. Наоборот — мне хотелось остаться одному и обдумать мысль, которую я с трудом поймал за хвост, когда возвращался из мира грёз в мир реальный.

— Народ, поможете вызвать такси? Я ни одного номера не знаю, куда звонить…

Я не знал, как правильно назвать ту яркую картинку, которую нарисовало моё подсознание — я беру у Высоцкого гитару и пою песню Цоя, вызывая жгучую зависть знаменитого барда и восхищение его окружения. Это было то ли видение, то ли воспоминание о том, что могло случиться, но не случилось. И главная моя проблема была в том, что я почти отчетливо, несмотря на легкое опьянение, помнил ощущение жестких струн, почти разрезавших непривычные к такому насилию подушечки пальцев левой руки. Правда, в реальности никаких отметин там не осталось, так что и на гитаре я, скорее всего, играл лишь в собственном воображении. Но всё равно в душе был отголосок какой-то тоски об упущенной возможности — хотя я сильно сомневался, что какая-либо песня, кроме как исполненная Высоцким, могла произвести на эту нетрезвую компанию хоть какое-то заметное впечатление.

Играть на гитаре я умел. Не как мастер-виртуоз, на это моих талантов не хватило — слуха у меня отродясь не было, да и голоса Бог не дал. Но, как неоднократно повторял один из врачей, которых я посещал за годы болезни, «многое можно достигнуть простым упражнением». Для игры на гитаре оказалось достаточно зачаточного чувства ритма — всё остальное приложилось в процессе тех самых упражнений. Да, тот врач посоветовал мне играть на чем-то струнном, хоть на балалайке, чтобы сохранить мелкую моторику рук. Я послушался этого совета, но купил обычную шестиструнную гитару с нейлоновыми струнами. Благо, уже было время, когда учителя оказались необязательны — интернет у меня был, а в интернете были видеоуроки, в которых энтузиасты разбирали все аспекты управления этим инструментом. Но высот я, повторюсь, не достиг, остановился на обычной «восьмерке», но и её хватило, чтобы играть какие-то не слишком сложные песни.

Я выучил аккорды для песен вокально-инструментальных ансамблей советского периода, для песен западных групп; в мой репертуар входили песни «Воскресенья», «Машины времени» и, конечно, Цоя — ничего сложного там не было. Когда мне надоело просто молотить по струнам, я попробовал совместить игру с пением — этот опыт оказался новым и долго мне не давался, но спустя какое-то время дело пошло на лад. Правда, с голосом никаким упражнениям справиться не удалось, для этого всё же нужны были очные уроки у профессиональных педагогов по вокалу, а на них у меня никогда не было ни времени, ни денег, ни особого желания.

Впрочем, я и так мог бы стать кумиром нашего двора — если бы дело происходило годах в семидесятых двадцатого века. Я прямо представил эту картину: я выезжаю на своем кресле из подъезда и подманиваю на «Я готов целовать песок» окрестную шпану, которая мне рукоплещет. Но дело происходило не в семидесятые, а много позже, поэтому играл я в основном для себя. Жена, кстати, мои штудии одобряла, но не переносила. Во время моих упражнений она тактично уходила из комнаты, прикрыв за собой дверь, и я её не осуждал. Я тоже постарался бы оказаться как можно дальше во время собственного пения, но это противоречило законам природы.

Когда я оказался в теле Орехова, то сделал несколько открытий, которые просто отложил в дальний ящик сознания. У него был музыкальный слух — совершенно неразвитый, но фальшивые ноты он ловил на лету, правда, для этого мне приходило напрягаться. И, например, игра Высоцкого на слегка расстроенной гитаре была для моих новых ушей сущим наказанием. Слышали ли этот диссонанс другие? Не знаю. Кто-то наверняка слышал — в конце концов, музыкальный слух не такое редкое явление среди человеков, — но они почему-то предпочитали молчать. Впрочем, в будущем я читал какие-то критические замечания по манере его исполнения — наверное, кто-то и сейчас говорил что-то подобное в очень узком кругу, потому что Высоцкого было принято боготворить. Правда, того уровня обожания, которого он добился к концу десятилетия, я пока не наблюдал, но в своем кругу он уже был очень весомой единицей, несмотря на откровенно небольшой рост[14].

Ещё у «моего» Орехова обнаружился приятный голос — но тоже совершенно необработанный. Возможно, пройди он через музыкальную школу, у него был бы шанс сделать карьеру на сцене какого-нибудь музыкального театра и даже стать там солистом — или же просто выступать на эстраде с песнями советских композиторов. Но его матери было не до вокальных данных сына, которого она растила одна, выбиваясь из последних сил, и этот путь оказался для него закрыт. Я находился в теле Виктора уже неделю, но пел лишь пару раз, на новогодних праздниках, негромко и лишь для себя. Впрочем, этого мне хватило, чтобы понять — этому телу тоже нужны упражнения, если я хочу поразить окружающих своим вокалом.

То же самое касалось и игры на гитаре — теоретически я мог бы сыграть на подходящем инструменте, но Орехов никогда ни на чем не играл, только на нервах матери, начальства и своих подруг, и его пальцы остро нуждались в упражнениях, прежде чем они изобразят что-то музыкальное на публику.

Именно поэтому я и не поверил в своё видение, посчитал его обычной мечтой — но дал себе зарок, что при первой же возможности дойду до музыкального магазина и куплю себе гитару, чтобы восстановить былые навыки. Правда, поражать Высоцкого песнями Цоя я не планировал, но если меня вдруг погонят из КГБ по какой-нибудь причине, то я смогу собрать свою группу и давать подпольные концерты в разных институтах. Ну а Цой… его время наступит нескоро, тогда и будем думать, что с ним делать. Сейчас будущей звезде по имени Солнце ещё и десяти лет не исполнилось, и с гитарой он, кажется, даже не познакомился. Всё это можно было легко уточнить — много ли в Ленинграде инженеров с корейскими фамилиями? — но я не видел в этих поисках ни малейшего смысла. Если уж и искать кого в городе на Неве, так это одного будущего политика рыжей масти…[15]

Такси для нас с Ниной вызвал сам Золотухин — он знал волшебный телефон ближайшего таксопарка, а в таксопарке знали его, так что машину пообещали подать быстро — в течение получаса. Мне помогли одеть мою спутницу в её пальто — даже Татьяна поучаствовала, хотя и косилась она на меня неодобрительно. А потом — к моему удивлению — нас вызвался проводить Высоцкий. Мол, один я с телом Нины не справлюсь, нужна помощь, а ему нужно развеяться и проветриться. Спорить с ним никто не стал, как и напрашиваться нам в дополнительные провожатые — в холодильнике ещё оставалось несколько бутылок вина, а артисты уже были в том состоянии, когда им море по колено.

Правда, Татьяна, которая почти не пила, совсем сникла, но я не собирался лезть в их с Высоцким отношения. К тому же я подозревал, что ему действительно захотелось вдохнуть свежего воздуха — после спертых атмосфер театра и квартиры.

Нина начала шевелиться ещё во время одевания, но и на улице в себя толком не пришла — висела на моем плече неприятной тяжестью. Высоцкий потоптался рядом с нами, но потом замер на месте и закурил.

— Тебе в самом деле понравился спектакль? — вдруг спросил он.

— Хороший, — уверенно подтвердил я. — Думаю, лучший в вашем репертуаре. Хотя, мне кажется, вы не закладывали в него такой откровенный протест, о котором говорил Золотухин. Просто некоторые вещи становятся больше, если в них вкладывать то, чего в них изначально не было.

Высоцкий рассмеялся.

— Может, и так, — согласился он. — А другие наши работы?

— «Антимиры» всё же на любителя… про остальные только слышал, но, кажется, и они чуть похуже, чем «Гамлет».

— Сходи на «Доброго человека из Сезуана», — смягчившись, посоветовал он. — Вот там полный отвал башки, отвечаю. Если хочешь, достану контрамарку.

Нина, похоже, отреагировала на знакомое слово и пробормотала «Хочу» — правда, так и не открыв глаз и продолжая висеть на мне. Мы с Высоцким улыбнулись.

— Не откажусь, — ответил я.

Даже если сам не пойду — найду, куда пристроить.

— Договорились! Подходи как-нибудь к нам, попросишь на вахте позвать меня, я вынесу. Ты где работаешь? — спросил он.

— В одном институте… — туманно ответил я, продолжая поддерживать свою легенду. — Билет в лотерею выиграл.

— На первый ряд? — усмехнулся Высоцкий. — Ври убедительней, мы же знаем, как эти места распределяются. Горком?

Я дернул плечом — надеясь, что мой жест заметят под верхней одеждой. Он заметил.

— Ну и ладно, не хочешь говорить — не говори, — миролюбиво произнес он. — Главное, что от театра удовольствие получили. А она тебе кто?

Он указал на Нину.

— Девушка, — пожал я плечами. — Сегодня познакомились, Ниной зовут, лишний билетик спрашивала, а у меня как раз был, вот и выручил, как такую не выручить. Говорит, что комсомолка, студентка и спортсменка. Ну и красавица — но это ты, думаю, и сам заметил.

Высоцкий рассмеялся — цитату он тоже узнал.

— А на Таньку чего так смотрел? — с напускным безразличием спросил он.

— На Таньку? — я сделал удивленное лицо. — Кто это?

— Ты ещё и не знаешь, как её зовут? — мне удалось его удивить. — Актриса наша, весь вечер рядом со мной просидела, не мог не заметить. Самая красивая в труппе.

— А, эта… — протянул я, выигрывая время. — Да, она красивая… Её лицо само взгляд притягивает.

Он исподлобья глянул прямо мне в глаза.

— Это ты точно сказал… Притягивает… Только не вздумай влюбляться — она ещё и целеустремленная, как к нам пришла — прилипла ко мне и ни на шаг не отходит вот уже много лет. К ней многие клинья подбивают… ну, сам понимаешь — круг у нас такой, замкнутый, все про всё знают. Но нет, всем отказывает. В нее вообще все влюбляются, но только я могу ее выдержать. И только она может выдержать меня. Мы как две красивые машины, будто связанные тросом.

Последнее предложение он продекламировал — словно это была строчка из какого-то стихотворения, но сам стих я не узнал[16].

— А Марина Влади? — не удержался я.

Он зыркнул на меня, и, кажется, хотел ответить резко, но сдержался.

— Это другое, — сказал он.

— Это то же самое, — улыбнулся я. — У вас же с француженкой уже брак, я ничего не путаю?

— Да, мы женаты… но это не то же самое. Мы с ней всё обговорили на берегу, и она поняла. Да и… — он на мгновение задумался, но потом резко махнул рукой. — Да и выгоден нам обоим этот союз. Она приезжает к нам в любое время, скоро и я могу ездить за границу без обычных проволочек. В другой ситуации нам бы этого не разрешили.

Я обдумал эту информацию. В принципе, Высоцкий и Влади сумели найти пробелы в советской системе и использовали их ради собственного удовольствия — осуждать можно, но, скорее, надо завидовать. Правда, было непонятно, ради чего французской актрисе нужно много ездить в Советский Союз, но это её дело — может, действительно необходимо.

— Татьяна? — напомнил я.

— Она в курсе… ей не нравится, но она всё понимает и принимает меня таким, какой я есть. Хорошая девушка… жаль, что как актриса не очень. Но я ей помогаю, чем могу, правда, возможностей у меня мало. Роль там, роль сям. Всё добавка к ставке.

С моей точки зрения это был забавный симбиоз. Правда, я пока так и не понял, кто в этом треугольнике был акулой. Внешне эта роль очень подходила Высоцкому, но, кажется, он просто делал то, что нужно было женщинам, которых любил — ну и про себя не забывал.

— Кстати, — продолжил Высоцкий. — А ты куда свою Нину собирался отправлять? Валерка вызывал машину без адреса.

— Да бог её знает… я понятия не имею, где она живет, — признался я. — Была мысль к себе её отвезти, а утром не метро отправить домой. Не оставлять же девушку вам на растерзание.

— А ты где живешь?

— На Речном, это север зеленой ветки.

— Далековато, — он неодобрительно покачал головой.

Потом сделал шаг к Нине, легонько похлопал её по щекам, а потом вдруг зажал ей нос. Поначалу она никак не реагировала, но через несколько секунд резко вдохнула широко открытым ртом и распахнула глаза.

— А? Что? Где… — пробормотала она совершенно пьяным голосом.

— Нина, — ласково спросил Высоцкий, — ты где живешь?

Такой ласковый голос был, наверное, у палачей при царях, и преступники всех мастей мочились, когда к ним так обращались.

— В Лю… Люб… Лю-бер-цы, — с третьего раза выговорила она и снова закрыла глаза, обмякнув чуть ли не сильнее, чем раньше.

— Иногда помогает, — объяснил мне Высоцкий. — Некоторые коллеги пользуются, когда нашатыря под рукой нет, а надо срочно на сцену ненадолго. М-да, Люберцы. Туда такси не поедет, а моя «реношка» у дома стоит, в гараже…

Он говорил задумчиво, но с плохо скрытой гордостью — мол, и машина у меня иностранная, и гараж имеется. Я пропустил эту похвальбу мимо ушей — в будущем «рено» за хорошую машину не считалась. Но сейчас, видимо, котировалась высоко, как и любая другая иномарка.

— Вот что, — решительно сказал он. — Могу её себе забрать — это поближе и подешевле будет, чем к тебе такси гонять, да и тебе беспокойства меньше. У меня четыре комнаты, размещу где-нибудь. А утром и в самом деле — на метро домой пусть едет. Похмелить чем — найду. Как тебе такое?

Предложение было очень необычным. Я с сомнением посмотрел на Высоцкого, покосился на Нину, снова на Высоцкого. Она была мне никто, он — тем более. И если я смогу одновременно избавиться от них обоих… Мне такая комбинация даже нравилась. Оставалось одно «но».

— А как же твоя компания? Потеряют, искать будут, — напомнил я.

— Не будут, — усмехнулся Высоцкий. — Сейчас допьют это пойло… где его только Валерка нашел, наверное, подогнал какой-то поклонник… кто-то домой поползет на бровях, остальные прямо там уснут. Не до меня им, много уже выпили.

— А Татьяна?

Высоцкий поморщился.

— Сама доберется, если захочет, — как-то резковато ответил он, но быстро смягчился и пояснил: — Иногда не хочет. Особенно после таких посиделок.

— Да уж… — пробормотал я. — Высокие, высокие отношения…

— Цитата? — Высоцкий цепко глянул на меня.

— Что? А, нет, я просто… Просто мне странно всё это узнавать. Непривычно. Хотя и сам не аскет в этом отношении[17].

— Да разное в жизни бывает…

Вдалеке показалась бежевая двадцать первая «Волга» с шашечками на боку.

— Едет, — сказал Высоцкий, тоже заметивший машину. — Ну так что? Принимаешь моё предложение?

Я кивнул.

— Принимаю. Только не обижай её — всё-таки студентка, комсомолка и спортсменка. Если пожалуется, придется тебя наказывать… по всей строгости, — я улыбнулся, давая понять, что шучу.

Хотя я вовсе не шутил. Мне не хотелось, чтобы этот актер испортил Нине жизнь. С другой стороны, у неё появится возможность в старости давать интервью про отношения с Высоцким, и ещё она, наверное, напишет толстую книжку, в которой этот вечер и эта ночь превратятся в нечто грандиозное — хотя большую их часть она просто проспит.

— Не обижу, — он хлопнул меня по плечу — и вдруг засуетился, роясь в карманах.

— Черт! Бумажник в театре забыл… — сказал он расстроено. — Слушай, не в службу, а в дружбу — червонец не займешь? Я отдам вместе с контрамарками.

Я улыбнулся, достал красную купюру и отдал ему.

— Если что — у этой дамы в кармане пальто целый комок денег, — сказал я. — рублей двадцать. Правда, она их копила, думаю, целый год, так что… в общем, ей тебе точно придется компенсировать всё до копейки. Договорились?

Высоцкий снова рассмеялся.

— Договорились! Уж этого от меня точно ожидать не стоит — комсомолок и красавиц я никогда не грабил.

Машина остановилась рядом с нами, мы погрузили Нину на заднее сиденье, Высоцкий сел вперед — водитель его узнал и буквально настоял, чтобы актер сидел рядом с ним, — и они отправились в следующее великое приключение, как говорил герой одной ещё не написанной сказки.

Я пожалел, что «мой» Орехов не курил — в этот момент сигарета была бы как нельзя кстати. Но сигарет не было, от спонтанной покупки я избавился на следующий же день, раздав коллегам, так что я просто стоял и смотрел им вслед.

— Уехали?

Голос был женский и тот самый, что хотелось слушать вечность. Я обернулся.

— Да, Татьяна. Владимир предложил устроить девушку у него. Ко мне везти далеко, а где она живет, я не знаю. Где-то в Люберцах.

— Что же вы так плохо подготовились к свиданию? — спросила она.

— А это и не было свиданием, — я пожал плечами. — Мы познакомились прямо перед театром. Она искала лишний билет, а у меня он как раз был.

— Кто-то не пришел?

— Никто и не должен был… так получилось. Мне достались два билета, но на второй никто не претендовал.

— Забавно… человек получает билеты в первый ряд… да, я вас заметила, мы хорошо видим тех, кто там сидит… это второй ряд уже теряется в тенях, а первый видно. И знаем, что эти билеты просто так никому не попадают. Обычно это какие-то полезные люди. А вы? — спросила она. — Вы — полезный человек?

— Надеюсь, — ответил я. — Но, думаю, о пользе моей судить не мне.

— Вы из КГБ, — уверенно сказала Татьяна. — Не возражайте. Я права. И как вас к нам занесло?

Я всё-таки обдумал возможность возражений — и отбросил эту идею, как бесперспективную. Переубедить её, кажется, было очень сложно, если не невозможно.

— Случайно, — я улыбнулся. — Я действительно пришел в ваш театр, как обычный зритель, а билеты мне достались благодаря везению.

Говорить о том, кто мне дал билеты, я бы не стал даже под пытками.

— Знаете… — она внимательно посмотрела мне в глаза, и я почувствовал, что та влюбленность возвращается. — А я вам верю. Да. Всё случайно. И всё случайность. Игра судьбы. Как в «Гамлете». Жаль, мне не дали сыграть там Офелию, я очень хотела. Но Юрий Петрович сказал, что я неправильная Офелия. Мне было обидно. Вы где живете?

Переход был слишком резким, я даже слегка растерялся, но быстро собрался.

— На Речном, это север зеленой ветки, — повторился я.

— Далеко, — она чуть наклонила голову. — Но до закрытия пересадки ещё пятьдесят минут, и мы успеем. Поедем к вам?

Я обдумал эти слова, которые прозвучали очень непонятно — то ли как предложение, то ли как констатация факта. Правда, этот факт ещё не свершился.

— А Владимир?

— Володя? — эхом откликнулась она. — У Володи всё хорошо. Он полночи будет писать песни, потом эта девушка придет в себя, они немного выпьют и чудесно проведут время. Так уже было, и так будет. Не мне его менять. Но я тоже хочу чудесно провести время. Или вы против?

Я чуточку промедлил — самую малость.

— Ты, — сказал я.

— Что?

— Давай на ты?

— Можно на ты. Это правильно. Так ты против?

— Нет. Поехали, — в голове роились миллион мыслей, и не все из них были цензурные. — Точно на метро?

— Я езжу на метро. Это не страшно. Я всегда ездила на метро. До встречи с ним, после встречи с ним. Это не страшно.

Она начинала меня пугать. Мне почему-то казалось, что она — большой ребенок, и я совершаю что-то непоправимое. Приходилось встряхиваться и напоминать себе, что передо мной стояла взрослая женщина, которая была немного старше меня… или она просто так выглядела после сегодняшнего спектакля и последующих возлияний? Но играла и пила она мало, я и то больше — пил, не играл.

— Конечно, не страшно, — я улыбнулся. — Тогда пошли? По кольцу до «Белорусской», а там пересадку сделаем. Должны успеть.

Денисов вызвал меня в четверг после обеда. С утра я честь по чести доложился его помощнику, что у меня есть данные по разрабатываемому делу, и начальник откликнулся достаточно оперативно. Впрочем, вся эта история в целом раскручивалась оперативно — я даже удивлялся, что всё выходит так складно и быстро.

— Что там у тебя? — Денисов был в хорошем настроении, но я не обманывался.

Полковник и в благодушном настроении вполне мог свернуть подчиненного в бараний рог.

— Это по делу Морозова. Морозов — это тот, что интересовался датой суда над диссидентом Буковским, — пояснил я, и Денисов кивнул — мол, дальше. — За ним было установлено наблюдение, а звонки с его телефона регистрировались без прослушивания.

— Почему так? — вяло поинтересовался он.

Словно не сам утверждал написанный мной план оперативных мероприятий. Но хозяин — барин.

— Посчитал нецелесообразным сразу делать его по полной программе, и результаты подтвердили, что это решение было правильным.

Денисов поднял одну бровь — продолжай, интересно.

— Он очевидно примыкает к диссидентскому движению, а как нам известно из других источников, члены этого движения стараются шифроваться в телефонных разговорах. Возможно, мы бы получили какие-то данные о том, что подозрительные беседы Морозов ведет, но без соответствующего ключа это будет лишь набор фраз, лишенный для нас всякого смысла. При этом для получения этой информации пришлось бы задействовать серьезные технические возможности и тратить время сотрудников, которые могли принести больше пользы нашему делу.

— О деле, значит, беспокоишься? — хмыкнул Денисов. — Ну хорошо, что о деле. Так что, получилось подцепить его?

— В основном — да. Нужна дальнейшая разработка, но уже сейчас наружное наблюдение выявило три адреса, которые Морозов обходил после работы. На двух адресах он задерживался ненадолго — от пятнадцати минут до получаса, на третьем проводил остаток вечера допоздна. Потом возвращался домой. При этом предварительно он обзванивал все три адреса, разговоры длились до двух минут. Скорее всего, просто уточнял, в силе ли предварительные договоренности. Думаю, о подробностях они договаривались при личных встречах.

— Известно, кто живет на этих квартирах?

— По одному из двух «коротких» адресов живет Петр Якир, — я заметил, как Денисов вскинулся при этой фамилии. — По второму — дочь Якира Ирина. «Длинный» адрес принадлежит Людмиле Алексеевой, она уже попадала в поле нашего зрения из-за своих связей с различными диссидентскими и правозащитными деятелями. В общем, думаю, он ходит на встречи с единомышленниками. Возможно, заодно исполняет роль курьера — например, передает что-то от Якиров Алексеевой. Но для подтверждения этой теории нужна санкция на силовое воздействие… хотя я бы не стал её просить.

Якиров этих поколений я помнил плохо — вроде бы в итоге старшего арестовали и он назвал какую-то уйму фамилий, среди которых не было имени его дочери. Дочь же была замужем за одним из «официальных» советских бардов Юлием Кимом, её пытались закрыть за самиздат, но она так и не отсидела ни дня. А вот фамилия Алексеевой меня порадовала — эта тетка и в будущем попила немало крови моим коллегам.

В памяти же Виктора особых сведений про этих фигурантов не было — они проходили по сводкам, но там обычно упоминалось множество фамилий, и выделить какие-то из них было сложно.

— Почему? — уточнил Денисов.

— Два соображения. Вряд ли там что-то секретное и опасное — думаю, обычные материалы для этого их сборника, который они перепечатывают на машинках и которым борются с советской властью. В общем — ну возьмем мы его с этими бумажками, а дальше? Обвинение рассыплется, дадут ему пару лет ссылки максимум, и на этом всё закончится. А вся эта сеть останется. Ну и второе — если мы заберем этого курьера, они найдут другого, которого мы не знаем. В общем, я бы пока оставил этого Морозова в покое. К тому же он предсказуемый, если я правильно просчитал его характер, и нелюдимый. То есть он так и будет тыркаться к знакомым, на новые контакты не выйдет. Когда потребуется — тогда и возьмем. Можно телефон оставить под присмотром, без прослушивания — если будут появляться новые номера, это расширит наше понимание той организации, членом которой Морозов очевидно является.

— М-да… ещё один правозащитничек на нашу голову, — процедил Денисов. — А ты, я смотрю, по мелочам размениваться не собираешься. Хочешь сразу антисоветскую организацию накрыть?

— Так она же явно существует, — я с видимым безразличием пожал плечами. — Мы вытягиваем оттуда одного-два человека, но остальные-то остаются.

— Это потому, что мы на лидеров выйти не можем, — с какой-то грустью сказал он. — Думаю, и Якир этот тоже пешка, не более, и дочка его… А мы лишь ходим вокруг и… ты правильно сказал — откусываем по кусочку. А надо сразу в центр бить, без лидера они быстро развалятся.

Последнюю фразу полковник произнес с такой затаенной злобой, что я и сам испугался. Впрочем, ему было чуть за пятьдесят, и примерно в моем нынешнем возрасте он не ловил сраных чмошников, а шел сразу за передовыми батальонами, чтобы вырвать с корнем всю ту сволочь, которую немцы в изобилии оставляли на нашей земле.

Я вдруг задумался — а где я и «мой» Орехов будем через четверть века? Неужели так и продолжим сидеть в своей двушке на Фестивальной, дрочить до зеркального блеска заныканный после какой-нибудь операции ствол, смотреть на то, что происходит вокруг — и надеяться, что снова обойдется, что и на этот раз демократы не будут запускать конские люстрации? Нет, такой судьбы я себе не хотел.

Этот полет мысли на границе сознания внезапно помог мне понять и проблему моего начальника. Я вспомнил ту шелупонь, в борьбе с которой потерял возможность ходить — и аналогии сами пришли мне в голову. Осталось только сформулировать их так, чтобы не взбесить товарища полковника.

Дело в том, что он привык к тому, что любая организация — это иерархическая структура, в которой есть рядовые члены, есть руководители звеньев, руководители руководителей и, наконец, самый главный начальник. Убери самого главного — и организация посыплется; убери одного из начальников второго, третьего, четвертого уровня — и от организации отвалится огромный пласт, который больше не будет мучить советскую власть. В общем, главное для Денисова — и, видимо, для моих начальников повыше рангом — было найти центр этой диссидентской паутины, которая пронизала буквально всё советское общество. Если я правильно помнил, все эти правозащитники вполне легально работали в различных институтах и издательствах, официально печатали свои произведения — если, конечно, в них не было никакой антисоветчины — и также официально получали авторские отчисления за музыку к кино и спектаклям. И доблестные сотрудники госбезопасности с риском для жизни обрывали эту паутину, вытаскивали её нити и сжигали их — но делали это предельно осторожно, чтобы не повредить остальной организм.

Проблема была в том, что эта теория изначально базировалась на неправильных посылках.

Я это знал. Все мои коллеги из будущего знали. Поэтому из тех протестунов, которые тогда выходили на проспект Сахарова, за решетки попадали единицы — те, кто в своем протесте переходил определенную грань и делал что-то, подпадающее под уголовную статью. Например, кидал кусок кирпича в действующего офицера госбезопасности при исполнении и наносил ему тяжкие телесные повреждения. Таких закрывали, даже если они были няшами и совершали своё злодеяние нечаянно.

Но сейчас, в начале 1970-х, теория сетевых сообществ ещё не была разработана до конца, она только оттачивалась — в том числе и с помощью советских диссидентов. ЦРУ и прочие МИ-6 внимательно анализировали опыт работы своих подопечных, чтобы потом применить его в других странах и даже в других условиях. Я вдруг понял, что у меня есть шанс поломать этим «уважаемым партнерам» всю их многолетнюю игру.

Но для этого мне надо было найти правильные слова для моего непосредственного начальника, полковника КГБ Денисова.

— Юрий Владимирович, — сказал я. — А что, если у них нет лидера?

Денисов некоторое время смотрел на меня, как на недоумка. Я с честью выдержал этот взгляд, глаз не отвел и вообще — выражал своим видом полную уверенность в своей правоте. Впрочем, определенные сомнения у меня были — даже в моё время у той же «несистемной оппозиции» был некий главный, который одновременно служил лицом и знаменем всех несогласных с политикой партии и правительства. Причем делал он это и из-за решетки, куда его всё-таки в конечном счете засунули, и даже после своей скоропостижной смерти, по поводу которой все наши либералы тут же подняли вой, поддержанный всем прогрессивным миром, ограниченным, правда, исключительно «золотым миллиардом». Негры и китайцы в эти игры не играли с самого начала.

Но сама смерть этого лидера не стала концом его организации. Нашлись другие люди, которые сумели переключить на себя финансовые потоки, что означало — борьба против страны будет продолжена до исчерпания всех возможных ресурсов. В конце концов, даже до революции антиправительственная деятельность иногда оплачивалась очень неплохо, хотя многие большевики старой закваски и были натуральными бессребрениками.

То есть налицо были все признаки той самой сетевой организации, в которой любой рядовой мог в мгновение ока стать маршалом, если это шло на пользу общему делу — и все принимали такое положение дел нормальным и обоснованным. Правда, на практике власть там крутилась внутри небольшой кучки одних и тех же деятелей, но известно, что любой коллектив при самоорганизации чаще всего вырождается в натуральную диктатуру. У здешних диссидентов пока не было столько времени, чтобы вырастить в своей среде пиночета, да и КГБ не дремало — наши укусы всё-таки, что ни говори, были для этих самоназначенных правозащитников очень болезненными.

— С чего ты это взял? — угрюмо спросил Денисов. — Всегда должен быть лидер, и у этих он тоже есть, просто мы ещё до него не добрались. Сахаров, Солженицын, Буковский — они сами по себе, это понятно. Авторитетны, но не они определяют стратегию и тактику. А такие люди есть… Должны быть!

Я немного помедлил, давая время полковнику успокоиться — мне показалось, что он слишком завелся.

— Тут всё может быть немного по-другому, Юрий Владимирович, — мягко сказал я. — Я, наверное, неточно выразился. Лидер есть, но он всё время меняется. Вчера за какое-то направление отвечал один, мы его взяли — тут же этим занялся другой, третий, — я покопался в памяти Орехова. — Это как с этим альманахом, который они выпускают. Там же целый коллектив, работа ведется коллегиально, а если кто-то попадает в поле нашего зрения, его функции берет на себя другой человек. Если нам повезет, и мы переловим весь текущий состав, всё равно останутся материалы и наработки, которые позволят совсем другим людям оформить выпуск, пусть и с задержкой.

— Хочешь сказать, что наша работа бесполезна?

Это прозвучало угрожающе, и я был вынужден сбавить тон. В конце концов, как помнил «мой» Виктор, за составителями этого альманаха — авторы с претензией назвали его «Хроникой текущих событий» — КГБ вёл настоящую охоту, и иногда в сети попадала крупная рыба. Другое дело, что большинство из них были кем-то научены, а поэтому вину-то они признавали, но соратников не выдавали — и получали по минимуму, какие-то смешные сроки. Некоторые и вовсе отделывались исключением из КПСС или из комсомола и увольнением с непыльных должностей.

— Я про такое даже не думал, — честно сказал я и улыбнулся: — На то и кот в доме, чтобы мыши не наглели. Дай им волю — у нас тут всё будет заклеено листовками о том, какой коммунизм плохой и какие коммунисты сволочи. А наши усилия приводят к тому, что они пока варятся в собственном кругу. Но нам ни разу не удалось подвести их под антисоветскую организацию. Отдельные кружки — да. Отдельные группы — да. Но всё это сообщество — к сожалению, нет.

— К чему ты это ведешь? — Денисов чуть оттаял.

— Я предлагаю оставить Морозова на свободе, пусть ходит и носит то, что он носит. Но некоторые из его адресов необходимо потрясти. Например, Петра Якира.

— Якир… — голос полковника стал очень задумчивым. — Ты же знаешь, кем был его отец и как он кончил?

Я кивнул.

— Так вот… — продолжил он. — Санкцию на обыск у него придется получать там, — Денисов ткнул пальцем в потолок. — И не факт, что её дадут. Не маленький, сам должен понимать — задержать человека с такой фамилией означает дать повод нашим врагам снова попытаться опорочить всю нашу страну.

— Можно и не задерживать… — сказал я. — Только если совсем железные доказательства работы на врагов будут. Просто обыск — в рамках оперативных мероприятий по этому делу, — я положил ладонь на папку с материалами по Морозову. — Но дело совсекретное, поэтому в постановлении написать что-то расплывчатое. Главное даже не найти что-то, а заставить того же Морозова сойти с привычного маршрута. Пусть он позвонит ещё кому-то, сходит ещё куда-то. Ещё можно установить наблюдение за Якирами, но, боюсь, эти люди очень осторожны, и наружка лишь зря потратит время. А вот Алексеева… если у неё проходят собрания диссидентов, это может помочь выявить сразу многих. Возможно, мы их и так знаем… скорее всего, знаем. Но точно установить горизонтальные связи не помешает. По той же схеме, что с Морозовым.

Денисов склонил голову и надолго замолчал. Лишь минуты через три он вскинулся.

— Вижу, ты хочешь досрочно капитанскую звезду получить? — он улыбнулся. — Похвально. Есть только одно соображение, которое может помешать твоим наполеоновским планам. Разработку этой группы кроме нас ведет ещё и центральный аппарат. У них свои операции, свои приемы, свои цели. И нам могут не согласовать оперативные мероприятия в отношении некоторых персон, причем без объяснения причин. А вот результаты потребуют обязательно. Вот я и хочу у тебя спросить — готов ты к этому? Может, проще завербовать этого Морозова и получать у него нужную информацию?

Над возможностью вербовки Морозова я думал всю неделю, и ответ у меня был наготове.

— Он ненормальный, — сказал я. — Привлечь к агентурной работе можно, но потом на проверку его сведений уйдет столько сил и времени, что их не останется ни на что другое. Поэтому предлагаю оставить его на вольных хлебах. Меня только смущает, что он работает на почтовом ящике — то есть надо бы за ним смотреть повнимательнее, вдруг его начнут использовать разведки оппонентов?

— Когда начнут — тогда и будем думать, — как-то безразлично ответил Денисов. — Там и статьи другие, и сроки побольше, чем за антисоветскую агитацию. Хорошо, по Морозову согласен, трогать пока не будем. А с той девицей что?

С Ириной мы встретились в субботу, как и договаривались, пообедали вместе в «Праге» — в этот престижный ресторан по вечерам было не пробиться, но днем попасть туда было легко. К тому же «моего» Орехова там знали, и швейцары не наглели, даже удостоверение предъявлять не приходилось. И закончилась наша встреча очень удачно — и для неё, и для меня.

— Она согласна сотрудничать, но сейчас у неё другие заботы — беременность, скорая свадьба, потом ребенок, — рассказал я. — Если что-то узнает — позвонит, но это дело случая. Когда у неё ситуация устаканится, проведу нужные мероприятия. Пока же побудет под временным псевдонимом «Дон Кихот».

— Что ж… тебе видней, хотя я бы предпочел, чтобы она уже была оформлена как агент. Но приказывать не буду. А почему «Дон Кихот»?

Я усмехнулся.

— Чтобы никто не догадался, как в том фильме.

Денисов тоже коротко хохотнул.

Ирине я, разумеется, про этот псевдоним не говорил — ещё обидится, а обиженные женщины непредсказуемы, особенно беременные. Но на контакт она пошла действительно легко, хотя и предупредила, что с диссидентами никаких дел не имеет. С Морозовым она познакомилась с год назад на конференции по ЭВМ, но это знакомство тогда не продолжилось — он всплыл самостоятельно, сам откуда-то знал, что я работаю в КГБ, и слезно умолял задать мне два вопроса. Ирина вполне могла отказать Морозову и, наверное, была обязана сделать это. Но тот активно напирал на несчастную судьбу той Наденьки, а также на то, что дату процесса над Буковским скрывают даже от его старенькой матушки, чем едва не довел Ирину до натурального разрыва сердца. Она настолько прониклась несправедливостью этих ситуаций, что безропотно отправилась ко мне домой без предварительного звонка, ткнулась в запертую дверь моей квартиры и пошла наматывать круги у подъезда, сильно промерзнув ко времени моего возвращения. Морозову она потом позвонила, но лишь сказала, что ничего не узнала — а он никак на это не отреагировал.

В общем за всем этим стояла некая загадка, которую мне ещё предстояло разгадать. Говорить об этом начальнику я пока не стал.

— Так, это всё хорошо… — сказал он и замолчал.

А я понял, что хорошее закончилось и настало время для плохого.

— Можно идти, Юрий Владимирович? — невинно спросил я.

— Нет, не можно. Виктор, а почему ты утаил, что едва не испортил операцию нашим коллегам из центрального аппарата?

Это было неожиданно, но подобных грехов я за собой не знал. Я вообще не помнил, чтобы вмешивался в чью-либо операцию и портил её. Все мои действия были санкционированы Денисовым, и планы мероприятий по Морозову и Ирине с его визой лежали в соответствующих папках.

Если только… но озвучивать свои догадки я не стал.

— Не понимаю, о чем речь, товарищ полковник, — четко произнес я, давая понять, что перешел на официальный тон.

— Не понимаешь, товарищ старший лейтенант? — Денисов вдруг встал, резко и с грохотом отодвинув кресло и навис надо мной так, что мне пришлось смотреть на него снизу вверх. — Не понимаешь?! Какого черта ты полез к этим актерам? За каким… они тебе понадобились?!! Это не твоя сфера деятельности! Но нет, мы же самые умные, мы всё умеем, всё знаем… И ладно бы сходил, послушал этого… Высоцкого. Но где рапорт? Где, спрашивается, рапорт о том, как ты весело провел время? И что за девица, с которой ты уехал оттуда? Почему, сукин ты сын, я должен краснеть перед руководством, как школьница из шестого «Б» класса?

На этот вопрос у меня тоже был ответ. Я точно знал, что делать, когда начальство в гневе.

— Виноват, товарищ полковник, — хоть и снизу вверх, но я смотрел Денисову прямо в глаза. — Не подумал. Разрешите отбыть в свой кабинет для составления отчета о том вечере?

Полковник подтянул кресло обратно и грузно плюхнулся на него.

— Не разрешаю, — много спокойнее сказал он. — Понапишешь туда всякого, знаю я вас… Просто рассказывай, куда тебя занесло, чтобы я в курсе был.

Я облегченно вздохнул. Расправа откладывалась на неопределенный срок.

За прошедшие дни я много размышлял о том, почему тогда, в ту пятницу, так легко согласился на предложение актрисы Татьяны. Да, она меня сразила в самое сердце в тот момент, когда я впервые увидел её на сцене, и потом, после спектакля, я покорно, как баран на закланье, пошел за ней в служебные помещения театра. Зачем я это сделал? Неужели всего лишь в надежде увидеть её в другой обстановке, не подразумевающей ослепляющих софитов, духоты, кучки актеров и целого зала, заполненного зрителями под завязку? Однозначного ответа на этот вопрос у меня не было.

Потом, когда я понял, что эта женщина со всеми своими прелестными потрохами принадлежит Высоцкому, наваждение отпустило, но, видимо, не до конца. Ещё и алкоголь… под его влиянием может всякое пригрезиться, не только исполнение песен Цоя для толпы возбужденных поклонников. Наверное, ещё и обида примешалась — на Высоцкого, на судьбу, на то, что мы принадлежим к разным кругам советского общества, которые не пересекаются, как параллельные прямые… Впрочем, как оказалось, мы находились в римановом пространстве, где этот постулат не действовал, наши круги пересеклись — и она сделала мне предложение, от которого я был не в силах отказаться. Как там говорилось — лучше сделать и жалеть, чем жалеть, что не сделал? Видимо, именно этой максимой я и руководствовался, когда вёз Татьяну к себе домой.

Вопреки моим опасениям, она не выдвигала никаких требований. Покорно сидела рядом на жесткой скамейке поезда метро, взяв меня под руку и прижавшись — не тесно, но достаточно, чтобы я постоянно ощущал её присутствие. Впрочем, зимняя одежда не предполагала каких-то интимных контактов на этой стадии знакомства. Но и дома она легко согласилась на чай и легкий ужин, в хозяйстве Орехова нашлась бутылка неплохого вина, которое мы, впрочем, лишь пригубили…

А утром она просто собралась и ушла. Очень рано, часов в шесть, объяснив, что ей надо быть в другом месте. Наверное, я должен был спросить, что это за место. Возможно, я должен был и спросить, когда мы встретимся в следующий раз. Но ни одного вопроса на эту тему я ей не задал, хотя видел, что она их ждала.

— Я могу тебя проводить или давай вызовем такси, — вместо этого сказал я. — Правда, я не помню телефон нашего таксопарка, но, думаю, справочная нам в этом поможет.

— Нет, это всё лишнее. Я смогу найти дорогу, и такси мне не нужно. Доберусь на метро. Во вторник Володя будет петь в институте… — она забавно сморщила лоб, припоминая. — В институте медико-биологических проблем! Вот. Это на Хорошевском шоссе, рядом с метро. Если хочешь, приходи. Я тоже там буду, я помогу попасть внутрь. В четыре часа. Ты придешь?

— Конечно, — я с усилием улыбнулся.

И она ушла.

Во вторник я никуда не поехал, хотя уйти из Конторы мог в любой момент — а потом прикрыться не явившимся на встречу агентом. Многие сослуживцы пользовались этим; впрочем, и сами агенты частенько не приходили, они были не самые обязательные люди, а телефонов с напоминалками в 1972 году пока не изобрели. Начальство смотрело на эту хитрость сквозь пальцы, во всяком случае, до тех пор, пока оперативник приносил результаты. Но я решил не рисковать — и, как показал четверг, угадал. Судя по всему, я уже был под оптикой, так что поход на концерт для медицинских биологов мог стать той соломинкой, что сломила бы мой хребет.

В принципе, к четвергу я уже был способен мыслить рационально и понимал, что мы с Татьяной будем очень нестабильной парой. Её манера разговаривать, её жесты, всё её женское естество наверняка привлекали кучу мужчин, и я бы в какой-то момент сгорел от ревности и сжёг бы её. Это сейчас, когда она при Высоцком, её коллеги ходят вокруг неё на кошачьих лапках. А когда её мужем будет обычный опер, пусть и из госбезопасности, их ничто не сможет сдержать.

Но всё это я понимал умом, а вот внутри меня поселилась легкая тоска по тому будущему, в котором мы были с Татьяной вместе. Правда, никаких подробностей этого будущего я представить не мог.

Зато очень хорошо представлял, что будет, если мне не удастся удовлетворить любопытство Денисова. Наш начальник человеком был, конечно, справедливым, но при этом очень суровым. «Мой» Орехов пока помогал мне с ним справиться, но в данной ситуации я мог рассчитывать только на себя.

— С вашего позволения, Юрий Владимирович, я сначала отвечу на последний вопрос. Эта девушка — актриса театра на Таганке Татьяна Иваненко, любовница Высоцкого. Поехать ко мне она предложила сама, я возражать не стал.

Фамилию Татьяны я узнал очень просто — позвонил в театр и сделал вид, что забыл. Женщины из билетных касс были даже рады помочь поклоннику одной из актрис победить его так некстати нагрянувший склероз.

Денисов недоуменно посмотрел на меня.

— Странная история, не находишь?

— Немного, — я натянуто улыбнулся. — Впрочем, утром она ушла. Телефонами мы не обменялись, о следующих встречах не договаривались… Возможно, это была какая-то прихоть с её стороны. В конце концов, Высоцкий чуть ли не у неё на глазах уехал с той вечеринки с юной поклонницей его талантов.

То, что красавица, комсомолка и спортсменка Нина была в почти невменяемом состоянии, я уточнять не стал.

— Артисты… — осуждающе пробормотал Денисов. — Ну а ты вообще как там оказался? С чего тебя в этот театр-то понесло?

— Дали билеты, я и сходил, — с легким безразличием пояснил я. — Билетов было два, поэтому прямо перед театром предложил этой Нине пойти со мной — она спрашивала, есть у кого лишний. Но там таких много, Таганка же. Выбрал её случайно, особо не разговаривали, откуда я — ей не известно. Она, по её словам — студентка пищевого института, я потом проверил, учится такая. Видите, особенно и не о чем было докладывать. Обычная личная жизнь, поэтому и не стал вас беспокоить.

— Не стал он… ты и сам, как эти — артист, — пробурчал полковник. — А билеты где взял?

Я обдумал, насколько откровенным могу быть в этом вопросе — и решил стоять до конца.

— Боюсь, этого я сказать не могу, — твердо произнес я.

Наверное, это стоило того, чтобы увидеть выражение лица Денисова.

— Что за тайны мадридского двора?

— Мы вообще тут с тайнами работаем, — улыбнулся я. — Но если вам об этом не сообщили, то, думаю, и я не должен этого делать.

— Ох ты ж… шпиён чертов!

— Да какое там… учусь помаленьку, под вашим руководством, Юрий Владимирович.

Его имя и отчество я произнес с легким нажимом, и до него наконец-то дошло. Он на секунду замер, потом повертел головой и уставился прямо на меня.

— Что ж… Мой тебе приказ — держись от этого театра и от его актеров подальше. Увидишь кого на улице — переходи на другую сторону. Понял?

Я помялся. Денисов заметил это и вопросительно уставился на меня.

— Разрешите вопрос, Юрий Владимирович?

— Разрешаю, — бросил он.

— Высоцкий предложил мне две контрамарки на спектакль «Добрый человек из Сезуана». Просто так билеты туда, сами понимаете, не достать, обидно от такой возможности отказываться. Даже если сам не пойду — подарю кому-нибудь.

Например, вам, товарищ полковник. Про это я вслух не сказал, но он и так всё понял правильно.

— К тому же этот Высоцкий должен мне десять рублей, у него на такси денег не было, — привел я последний аргумент.

— Понял, понял… хорошо, за «десяткой» своей сходи, — проворчал Денисов. — Но потом — всё, полный стоп!

— Так точно, Юрий Владимирович.

Мне стоило очень больших усилий не улыбнуться.

— Тэк-с… с этой проблемой порешили. Перейдем к следующей. Вот, ознакомься.

Денисов достал из ящика стола лист бумаги с характерным гербом сверху и подвинул его мне по столешнице. Я взял его и прочитал небольшой текст, который непосредственно касался меня.

Это был приказ о создании группы в составе нашего отдела, и я назначался её руководителем. Названия у группы не было, задачи тоже не обозначались, но Макс, который по этому приказу становился членом группы, в качестве непосредственного начальника получал меня. Правда, состав группы определялся в три штатные единицы, но вместо фамилии третьего члена было указано, что эта вакансия заполняется начальником 5-го отдела УКГБ по городу Москве по мере необходимости.

Я это понял так, что необходимость заполнения вакансии Денисов будет определять в зависимости от наших с Максом успехов. Если этих успехов будет мало, мы так и останемся вдвоем. А если их не будет совсем — группа закончится так же быстро, как и появилась.

— Поздравляю, Виктор. Начальник группы — это капитанская должность, — с намеком сказал он и тут же добавил: — Доверие высокое, но его нужно оправдать.

— Рад стараться, товарищ полковник, — ответил я, выпрямив спину.

— Вот и старайся, артист, — усмехнулся Денисов. — Всё, свободен. Завтра жду доклад о планах работы группы. От текущих дел освобождать не буду.

Макса я отправил знакомиться с приказом, а сам взял чистый лист бумаги и долго смотрел на него, не решаясь написать первый пункт плана работы своей собственной группы. В принципе, мне не нужно было изобретать велосипед — за основу можно было взять тот документ, который я показывал Денисову сразу после новогодних выходных. К тому же тот мой план уже попутешествовал по коридорам КГБ, прошел и московское управление и, судя по всему, центральный аппарат, и явно получил одобрение на самом верху. Полученные от Андропова билеты на Таганку этому были очевидным подтверждением — хотя их вручение и выглядело как награда за отвергнутую идею с иноагентами.

Но что-то противилось карандашу, и он не хотел выводить на бумаге даже первую цифру. Пришлось проводить срочный самоанализ — и я понял, что думаю совсем не о планах борьбы с проникновением мирового капитала в страну победившего социализма. Эта проблема вообще начала казаться мне слишком надуманной и пошлой. Ею, разумеется, придется заниматься — приказы за подписью Андропова просто так игнорировать нельзя, — но, видимо, по остаточному принципу. Впрочем, я надеялся решить поставленную задачу даже малыми силами. А пока…

Карандаш всё-таки опустился на бумагу, но написал я совсем не то, что собирался. И уставился на два слова, появившихся на чистом листе против моей воли.

«Татьяна Иваненко».

С минуту я всматривался в эти казавшиеся почти незнакомыми буквы и чем дальше, тем сильнее в моей душе разгоралось недоумение. Я не понимал, почему написал имя и фамилию этой актрисы, с которой провел ночь — вовсе не незабываемую, как любят писать авторы любовных романов. Она не была волшебницей в постели, как можно было бы надеяться, узнав имя её любовника. Ну а я… чего можно было ожидать от человека, возможности которого последние годы были сильно ограничены? И от человека, который оказался в чужом теле? Я, конечно, уже почти привык к телу Виктора Орехова, но в каких-то ситуациях оно всё ещё чувствовалось чужим. И особенно сильно это проявилось во время секса с Татьяной. Впрочем, она, кажется, не обратила на это внимания, словно и не ожидала ничего другого — ну а я не стал её убеждать, что ещё пара месяцев — и я буду о-го-го какой любовник. Пустое это всё. Как буду — тогда и стоит об этом говорить.

К тому же у меня вряд ли будет ещё один шанс доказать ей, что наша первая ночь получилась такой из-за кучи нелепых случайностей. Я не пойду на Таганку, она не приедет ко мне в квартиру на Фестивальной. Я не знаю, где она живет и какой у неё график, а она, возможно, не располагает свободным временем, чтобы кататься по окраинам Москвы к случайным знакомым. И мы действительно принадлежали к разным кругам. «Мой» Орехов, наверное, забыл об этом, когда пошел на своё предательство…

Я крест-накрест перечеркнул имя и фамилию Татьяны и написал под ним ещё два слова.

«Ирина Гривнина».

И понял, что теперь я оказался на правильном пути. Ирина была тем звеном, что связывала меня с Марком Морозовым, а он — тем, кто интересовался служебными сведениями, кто знал о том, где я работаю, и надеялся использовать это знание для своих дел. Вернее, не совсем для своих — судя по тому, что я узнал, Морозов не мог иметь собственных дел такого уровня. Кто-то его попросил, и он не мог отказать этому кому-то в такой малости.

Чуть ниже имени Ирины появилась фамилия Морозова, от которой тянулась стрелочка к большому вопросительному знаку. Потом я нарисовал такую же стрелочку вбок от Ирины и дописал: «Ольга». Девушка Макса, которая и познакомила меня с Ириной. Кажется, они были подругами, но я не знал обстоятельств их знакомства. Но это можно было выяснить достаточно быстро, тем более что Макс как раз вернулся из приемной Денисова.

— Всё прочитал? — спросил я.

— Там читать-то, — проворчал он. — Дольше ходил туда-сюда и ждал, когда Саня заполнит свой журнал.

— Радуйся, что так. Это означает, что высокое начальство в нас верит, — наставительно произнес я. — Осталось самим в себя поверить. Ты, кстати, чего такой смурной?

Макс действительно выглядел огорченным.

— Да фиг знает, — отмахнулся он. — С одной стороны — попадание в отдельную группу — дело перспективное. С другой, теперь ты — мой начальник, будешь отчетами изводить и нравоучения читать, знаю я твой шкодный характер. С третьей — я пока не проникся важностью этого дела, так что просто ожидаю не плюшек и новых звезд на погоны или хотя бы благодарностей в личное дело с выплатой соответствующей материальной компенсации, а дополнительной работы. Так что есть от чего быть смурным.

Мы рассмеялись. В принципе, я и надеялся, что Макс воспримет создание этой группы правильно — и он меня не подвел.

— Будут тебе плюшки, — пообещал я. — Пока надо составить список вражеских журналов и газет, за которыми присмотр нужен. Отправим его в МИД по нашей линии, получим данные, потом и смотреть будем, кто из наших подопечных может лишние бабки получать. Ну и агентуру надо поднимать и направлять. Но это потом. Сначала список, потом все документы, их согласование и прочее. Сам же знаешь — больше бумаги, чище задница.

— Знаю, — угрюмо ответил он. — Сделаю я такой список… завтра.

Мы оба знали, что перечень диссидентских изданий занимал меньше страницы машинописного текста.

— Вот и договорились, — улыбнулся я. — Считай — устную благодарность уже заслужил. Большим пока порадовать не могу. Зато будем надеяться, что вакансию заполнят молодой красивой девушкой с институтской скамьи.

Про Ирину и моё с ней расставание Макс уже знал, он даже предлагал — я подозревал, что с подачи Ольги — познакомить меня с другими кандидатками на моё сердце, но я пока взял паузу.

— Да, было бы неплохо. Мы бы ей поручили чайник ставить и чай заваривать, а то всё сами и сами.

— И это тоже, — поддержал я его. — Кстати, о молодых и красивых. Макс, а откуда Ольга знает Ирину?

Макс ушел искать список вражеских журналов и издательств, а я перевернул свой листок, зачеркнул на нем Ольгу и снова занёс карандаш, не понимая, что может быть здесь написано ещё.

Ольга, к счастью, была не при делах. С Ириной они познакомились в детстве, когда обе росли в солнечной Фергане. Жили рядом, потом пошли в одну школу, даже доучились вместе до четвертого класса. Потом Ирину увезли в Москву, они с Ольгой с год переписывались, но когда и Ольга с родителями вернулась в столицу, потеряли контакты друг друга. Снова встретились случайно, просто на улице, уже в бытность студентками. Обменялись телефонами и адресами, начали общаться — не так активно, как в детстве, но плотно. И со мной Ольга Ирину познакомила, когда узнала, что та рассталась с предыдущим ухажёром, тем самым коллегой по институту, без каких-либо задних мыслей. И Ирина со мной знакомилась, похоже, тоже без задних мыслей. И эти мысли не возникали у неё до самого конца декабря, когда знакомый попросил ее узнать у меня парочку вещей, которых обычному человеку знать не надо…

В общем, это была очень странная история, в которой меня смущало примерно всё. Например, мне не хотелось думать, что где-то у диссидентов хранятся все списки сотрудников нашего управления, а некий мозговой центр вычисляет необходимые связи, чтобы в итоге подвести ко мне и моим коллегам членов антисоветского подполья.

Для прояснения ситуации мне нужно было понять, кто дал Морозову задание отправить Ирину ко мне. Просто подойти и спросить, конечно, было можно — мне на это не раз прямым текстом указывал Денисов. Но я чувствовал, что это будет очень серьезная ошибка, которая ни к какому мозговому центру меня не выведет. Все это мне предстояло выяснять самому, без участия агента «Альфонс». Который, впрочем, и не был агентом в полном понимании этого слова.

Но в целом гражданин Марк Морозов работал как агент, хотя и не знал об этом.

Я подумал ещё немного — и написал под вопросительным знаком фамилию Якира. Ему было около пятидесяти лет, он родился ещё в двадцатых, когда красный командир Иона Якир был в прямом и переносном смысле на коне — возглавлял Украинский военный округ, то есть имел под рукой немалую силу, которая прикрывала самое опасное направление будущей войны. Отца будущего диссидента расстреляли в тридцать седьмом, а он сам провел следующие двадцать лет, мотаясь по ссылкам и лагерям. Там же нашел себе жену, такую же ссыльно-заключенную, они родили дочь, дождались смерти Сталина, получили реабилитацию и вернулись в Москву. Хрущев от щедрот выделил им неплохую трешку на Автозаводской — видимо, новые хозяева не пожелали освобождать квартиру в доме на Набережной. Якиру-младшему дали закончить институт — он выбрал историко-архивный, — потом пристроили в один из институтов РАН… Бог знает, почему, но этот человек не принял подобных извинений. Вернее, он принял их как должное, но отблагодарил своих благодетелей очень странно — вскоре стал одним из зачинателей диссидентского движения и одним из самых авторитетных его членов. Наверное, именно он был наиболее близок к тому, чтобы считаться лидером антисоветской общины, которого хотел найти Денисов. Правда, его арест — а он должен был состояться в этом году, если я не сверну историю на новый путь — к разгрому диссидентства не привел, несмотря на то, что Якир активно сотрудничал со следствием и сдал около двухсот своих товарищей по борьбе. Наши ему даже покаянную пресс-конференцию организовали для иностранных корреспондентов, но закончилось все тем, что его авторитет среди диссиды упал до отрицательных величин, от чего этот товарищ так и не отправился — тихо помер уже в восьмидесятые от алкоголизма.

В принципе, потрясти этого Якира было полезно, а вот арестовывать и вообще «возиться» — нет, хотя такое дело сулило много плюшек, на которые был так падок Макс. Диссиденты в будущем очень хорошо научились «дружить» против тех, кого считали предателями. Сейчас, в этом времени они только оттачивали нужные навыки, но в целом приемами исторгания чужих из своих рядов уже владели неплохо. И организовывать дискредитацию их рядов можно было лишь в том случае, если этот процесс был бы автоматическим, а его скорость была бы больше скорости распространения самиздата. Но любое дело против диссидента — это год-полтора допросов, обысков и очных ставок, а за это время тот же «Архипелаг ГУЛАГ» прочитают не меньше тысячи-двух неокрепших умов. Никакого КГБ не хватит, чтобы остановить эту лавину.

Я на мгновение задумался — и нарисовал от Якира стрелочку вниз и вывел там ещё одно имя: Виктор Красин.

Этот диссидент — по воспоминаниям «моего» Виктора — сейчас должен был находиться в ссылке в Красноярском крае, и именно к нему направлялась на нескором поезде главная печатница диссидентов Надежда Емелькина. По воспоминаниям из будущего я знал, что Якир и Красин будут раскаиваться вместе, но обстоятельства этого раскаяния помнил смутно. Ещё более смутно я помнил биографию этого Красина — но она наверняка должна была быть в его деле, которое хранилось в нашем архиве. В принципе, я мог с ним ознакомиться — раз уж меня боком зацепило его женой, Денисов подпишет разрешение без особых вопросов.

Осталось понять, нужно мне копать в этом направлении или же стоит сосредоточиться на чем-то другом.

Я скептически осмотрел свою куцую схему. Из Ирины я выжал, пожалуй, всё, её можно оставить в покое. Марка Морозова моё начальство согласилось не трогать — так что и с ним в ближайшее время я буду работать опосредованно. К Якиру меня могут тупо не пустить — скажут, что не по Сеньке шапка, и я умоюсь. Поэтому я порвал лист со схемой на очень мелкие кусочки, выбросил их в мусорную урну, заправил новый листок в машинку — и начал печатать запрос на ознакомление с личным делом осуждённого Виктора Красина.

Там нужны были номера его дела и статьи, по которым он сел, но их я впишу чуть позже, если Денисов одобрит мои действия.

Квартира мне не понравилась. Дом был — обычная «хрущевка», но самых первых серий, ещё до начала борьбы с излишествами, даже из кирпича, такие пережили все последующие катаклизмы, даже затеянную властями Москвы реновацию конца 2010-х. А вот планировка этой трехкомнатной квартиры была странной — две крошечные комнатки, видимо, подразумевалось, что их будут использовать под спальни, но в итоге туда даже нормальная кровать не влезала, и одна огромная, за двадцать квадратов, которая выглядела очень неуютно. Хозяева по нынешней моде забили эту огромную комнату тяжелой старомодной мебелью, оставив свободной половину дальней стены, которая, впрочем, была сплошь завешана иконами — они выглядели очень по-старинному, но я не был уверен, что это не подделки. Ещё посреди этой комнаты они впихнули круглый стол на гнутых ножках — получился аналог гостиных из старинных усадеб с картин русских передвижников. Маленькие комнаты они тоже забили мебелью по самый потолок, но там метраж не позволял развернуться на полную катушку. Ещё в этой квартире имелась небольшая кухня — какие обычно и бывают в «хрущевках», но со столом и даже разбитым креслом; устроиться там могли человек пять, но толкаясь локтями и, желательно, не вставая — впрочем, даже так они могли дотянуться до любой точки. Ну и раздельный санузел — два крошечных пенальчика, один — с унитазом, другой — с ванной. Но тут хотя бы не было этих ужасных газовых колонок, с нею кухня оказалась бы ещё меньше.

Уже два часа в свой заслуженный выходной я торчал в коридоре этой квартиры у входа в большую комнату и наблюдал, как мои коллеги из центрального управления КГБ ищут хоть что-то незаконное. Утром меня разбудил звонок Денисова, который одновременно обрадовал и огорчил — верхи дали добро на обыск у Якира-старшего, но проводить его решили не силами московского управления; мне предписывалось потратить воскресенье на поездку до метро «Автозаводская», где и обитал товарищ Петр Якир с супругой.

В принципе, тот факт, что мне эта квартира не нравилась, означал лишь то, что я был недоволен подобной организацией. Так-то это была очень неплохая жилплощадь для бывшего, пусть и реабилитированного зека — видимо, Хрущев очень хотел хоть как-то загладить вину перед ним и его семьей, вот и выделил им эти хоромы. Ведь дело происходило в конце пятидесятых, когда строительство пятиэтажек по тогдашним окраинам Москвы ещё не приняло массовый характер, и миллионы людей жили в общежитиях, в деревянных бараках и коммуналках. Но Якирам от щедрот досталось вот это — а они, как скажет царь из ещё не снятого фильма, презлым заплатили за предобрейшее.

Ещё меня расстраивало, что коллеги сразу же обозначили мою роль в этом действе — просто стоять в сторонке и не мешаться профессионалам, пригрозив серьезными проблемами, если я буду настаивать. Впрочем, я не знал, благодаря каким договоренностям оказался участником этого мероприятия, поэтому на рожон не лез, просто подмечая всё, что происходит, для последующего отчета начальству. У меня были сомнения, что с меня потребуют официальный рапорт, но спросит Денисов обязательно — и будет очень огорчен, если я промычу что-то нечленораздельное.

Правда, за эти два часа не произошло буквально ничего. Три опера и один следователь сначала разобрались с маленькими комнатами, проигнорировали ванную, туалет и кухню, после чего приступили к осмотру гостиной; всё это — в присутствии двух понятых и меня. Ну и хозяев, конечно. Мордатый и лохматый, похожий на цыгана Будулая Петр Якир и его почти незаметная на фоне мужа жена послушно ходили, куда их звали, отвечали на какие-то несущественные вопросы, но залежей неподцензурной литературы не выдавали и вообще чувствовали себя очень вольготно. Мать Якира, сухая старушка, всё это время неподвижно лежала в дальней маленькой комнатке и не произнесла ни слова.

Поэтому мне было скучно. Я ещё после первой комнаты мог бы сказать, что опера таким макаром ничего не найдут — впрочем, я не был уверен, что перед ними вообще ставилась задача хоть что-то найти. Возможно, этот спектакль был вольной начальственной интерпретацией моего предложения «потрясти» кого-то из тех, к кому на регулярной основе наведывается Морозов. Но сливов точно не было — наружка не выявила каких-то изменений в поведении этого «погромиста» в предшествующие дни, так что я предполагал, что Якиры просто были уверены, что их тайник не будет найден. В принципе, они имели для этого все основания. Опергруппа не только оставила без внимания некоторые помещения, но и вела себя предельно аккуратно — ничего из ящиков и шкафов на пол не выгребала, не раскидывала книги и журналы. Они даже ничего не сломали — ну разве не душки? И разве такие целеустремленные ребята могут найти что-то, что спрятал человек, который предполагает, что КГБ постоянно следит за ним?

— Петр Ионович, распишитесь вот тут, в протоколе, — предложил следователь.

Потом он предложит расписаться в протоколе понятых, и на этом обыск можно было считать законченным. Я огляделся — моя персона никого не интересовала, все трое оперативников находились в комнате, и в мою сторону не смотрели. Я чуть отступил назад, в полумрак коридора, сделал несколько шагов — и скрылся в свободной маленькой комнате. Дверь чуть скрипнула, но вряд ли в гостиной услышали этот звук.

— Товарищи понятые, распишитесь в протоколе, — услышал я приглушенный голос следователя.

Минута тишины, которую нарушали только шаги. Я закрыл дверь, прошел чуть вглубь и встал за шкафом — так меня не сразу заметят, даже если заглянут в эту комнату. А если посмотрят мельком — как они смотрели на всё остальное в этой квартире, — то точно меня не найдут.

— Всё, товарищи, спасибо, вы нам очень помогли.

В коридоре активно зашагали — уходили понятые, следом вышли из гостиной оперативники.

— А где этот, московский? — спросил один из них.

Я затаил дыхание.

— Да шут его знает, — безразлично ответил другой. — Недавно его видел, стоял, косяк подпирал. Наверное, решил свинтить пораньше. Счастливчик… ему-то отчет не писать. Зачем его к нам прикрепили только?

— Начальству видней, — философски ответил первый. — Ладно, пойдем, Колька сам тут закончит. Курить хочется — уши уже в трубку свернулись.

Хлопнула входная дверь, но шаги снова застучали по паркетной доске прихожей.

— Прошу прощения, Петр Ионович, Валентина Ивановна. Сами понимаете — приказ.

— Конечно, мы понимаем, — за двоих пробасил Якир. — Но вы скажите там, что у нас ничего нет, искать бесполезно.

— Обязательно передам.

Дверь хлопнула ещё раз, но хозяева не торопились уходить из прихожей. Я дал бы палец на отсечение, что они оба приткнулись ушами к тонкому дереву и слушали, как уходят следователь с третьим оперативником.

— Ушли, — раздался женский шепот.

— Да… пронесло, — этой уже Якир. — Ты как почувствовала вчера — хорошо, что всё убрали.

Я вышел из-за шкафа и открыл дверь в спальню.

— Что убрали, Петр Ионович? — доброжелательно спросил я.

Он застыл столбом, но его жена взвизгнула от неожиданности — и Якир пришел в себя.

— Вы почему здесь? Уходите, я милицию вызову! Кто вы вообще такой?

Я молча продемонстрировал обложку своего удостоверения.

— Вы были с ними! — женщина обвиняюще ткнула в меня указательным пальцем. — Петя, скажи ему, чтобы уходил!

— Вы слышали мою жену! Ваш обыск закончен, ордер больше не действует, мы не обязаны терпеть ваше присутствие!

Мне показалось, что он попытался надвинуться на меня — такая зековская привычка, которая иногда позволяет одержать победу в конфликте ещё до его начала, но узкие двери «хрущевки» не дали ему совершить этот маневр. К тому же супруга не поняла замысла своего Пети и мешалась у него на пути.

— Прошу прощения, но я не уйду. А если и уйду, то позвоню начальнику той группы, — кивок в сторону входной двери, — и поинтересуюсь, почему они оставили без внимания две коробки, которые вы укрыли под ванной, нелепо замаскировав их половыми тряпками. Что-то мне подсказывает — они вернутся очень быстро. А понятые, наверное, ещё не успели разбежаться, так что соберут их обратно быстро. Так что? Мне уйти или поговорим?

Я блефовал, конечно — никто бы сюда возвращаться не стал, мои коллеги с Лубянки не затем приходили. И моя помощь им была без надобности, я бы только нажил дополнительных проблем. Но у меня имелись собственные резоны для общения с Якиром, и я считал, что немного запугиваний не помешает. К тому же мой блеф сработал.

Якир перестал рваться ко мне и замер. Его жена вообще закрыла рукой рот — такой универсальный жест, который выражал охвативший её ужас от моего знания о наличии у них в квартире запрещенной литературы. Правда, я понятия не имел, что хранится в тех коробках. А там могли быть, например, запасы хозяйственного мыла или крупы на черный день. Но реакция супругов убедила меня, что я на правильном пути.

— Так что, товарищ Якир, — я выделил голосом слово «товарищ», показывая, что предстоящая беседа будет мирной — насколько это возможно в наше время, — поговорим или мне идти к телефонному аппарату?

Он потух, словно где-то внутри его тела выключился невидимый реактор, и уже не смотрел на меня с ненавистью и раздражением — теперь его взгляд выражал, скорее, опаску. Я был неизвестной величиной, а любой человек боится неизвестности.

— Поговорим, — пробормотал он и чуть отступил назад.

— Тогда давайте на кухне? — предложил я. — А то в комнатах коллеги наследили.

Он согласился.

Наверное, мне стоило сразу переходить к тому, что меня интересовало. Но я решил зайти издалека.

— Вам эту квартиру после реабилитации дали? — спросил я, хотя и сам знал ответ.

Жена Якира ничего не сказала — она сразу отвернулась, чтобы поставить чайник. Да и вообще, насколько я мог понять, была женщиной молчаливой, задавленной домашним бытом и авторитетом мужа. Но сам Якир в разговор включился.

— Да, сразу после возвращения в Москву, — с плохо скрытой гордостью подтвердил он. — Водки не предлагаю, нету.

Я покосился на холодильник.

— Водки не надо, благодарю, — сказал я. — Чаю, пожалуй, тоже, не хочется в разгар разговора бегать в уборную.

Я улыбнулся, давая понять, что почти шучу. Но в моей шутке была лишь доля шутки — я уже увидел посуду, присутствующую в этом жилище, она была похожа на хозяина — весьма расхристанная и неухоженная. Впрочем, для бывшего зека и будущего алкоголика Якир выглядел вполне презентабельно. А вот его жена мне не понравилась — вернее, не понравилось её состояние. Судя по всему, лагеря оставили ей на память серьезно подорванное здоровье; я не помнил подробностей, но, кажется, и дочь она рожала ещё за колючей проволокой — что тоже вряд ли шло на пользу женскому организму[18].

— Валюша, оставь, я тоже тогда не буду, — сказал-приказал Якир.

Она послушно выключила газ.

— Я тогда пойду… не буду мешать, — и робко глянула на меня.

Я благосклонно кивнул. Мне на её присутствие было всё равно — есть она, нет её, я всё равно буду говорить то, что и собирался. Но дождался, пока за ней не хлопнула дверь дальней комнаты.

— Виктор Орехов, старший оперуполномоченный пятого отдела управления КГБ по Москве и области, — представился я.

И очень внимательно посмотрел на собеседника. Он не подвел.

— Не скажу, что приятно познакомиться… Ну меня ты знаешь… иначе не сидел бы тут. Так чего ты хотел, чекист? — Якир зыркнул на меня исподлобья, и взгляд его был очень недобрым.

— ЧК упразднили 6 февраля 1922 года, — поделился я знаниями с уроков истории. — Так что ваш выстрел ушел в молоко, и теперь моя очередь. Вам что-нибудь говорит имя Николая Гуля?

Якир на пару мгновений задумался.

— Нет. А должно?

— Бог знает, а я нет, — снова улыбнулся я.

— Кто это хоть? У меня много народу бывает, я всех и не вспомню.

— Танцор из музыкального театра имени Станиславского и Немировича-Данченко, — пояснил я. — Не солист, из кордебалета, третий стражник во втором ряду в «Борисе Годунове». Или второй лев в «Баядерке». В общем, вы, надеюсь, поняли.

— Понял, что не Нуреев, — пробормотал Якир. — Но каким боком…

— Дело в том, что одна из моих обязанностей — проверять артистов труппы перед загранкомандировками, — не совсем вежливо перебил я его. — Сами же вспомнили Нуреева, так что, думаю, согласны, что проверять балетный народ надо очень пристально.

— Не согласен, пусть едет, кто хочет, — он снова набычился.

— Если будет принято такое решение на уровне ЦК — почему бы и нет, я разве против? — почти искренне удивился я. — Правда, в этом случае, скорее всего, будут другие условия обучения и работы, но ведь главное — свобода?

Он помотал головой.

— Я не понимаю, к чему ты ведешь? Какое я имею отношение к какому-то пидарасу из этого… музыкального театра?

— Он не педераст, тут вы снова промахнулись, это известно достоверно, — я весело посмотрел на собеседника. — А к вам у него непосредственное отношение. Так получилось, что его застали за чтением книги писателя Войновича «Приключения солдата Ивана Чонкина». Машинописной копии, разумеется, поскольку официально эта книга в СССР не печаталась. И знаете, что показал артист балета Гуль во время опроса?

— Н-ну?

Кажется, мне удалось довести Якира до кондиции — он с трудом сдерживался, чтобы не вцепиться в меня. Но и перегибать палку мне не хотелось.

— Что он получил копию этой книги у вас! — торжественно объявил я.

— Да? — Якир как-то даже расслабился. — И что?

В принципе, он был прав. Самиздат самиздату рознь, и за «Чонкина» его даже не пожурили бы, всего лишь отобрали бы все найденные копии — и дело с концом.

— Ничего, — я безразлично пожал плечами. — Хочу уточнить — давали ли вы артисту балета Гулю копию романа писателя Войновича?

— Может, и давал, — вальяжно ответил Якир. — А, может, и нет. Говорю же — народу много ходит, всех не упомнишь. Копия ко мне попадала, тут отпираться не буду. От кого — запамятовал, звиняй, начальник. Возможно, этому вашему Гулю я её и отдал, потому что сейчас у меня этой копии нет.

Он торжествующе посмотрел на меня — мол, съел? Нету у вас приемов против Кости Сапрыкина, как говорил герой хорошего фильма о социалистической законности, в котором ещё пока не сыграл один мой знакомый бард.

— Хорошо, — покладисто согласился я. — Если не можете подтвердить, значит, артист балета Гуль мне всё наврал. Наверное, ему есть что скрывать и кроме «Чонкина». Поспрашиваю его ещё… но никуда он уже, конечно, не поедет. Скажу Льву Дмитриевичу, чтобы искал другого льва.

— Льву? Льва? Куда льва? — Якир слегка растерялся.

— В «Баядерку» же. Там должно быть два льва на заднем плане, — терпеливо объяснил я.

— Нет, я имел в виду другого льва…

— А с другим львом всё в порядке, — уверил я. — К нему у нас претензий нет. «Чонкина» он не читал.

Случай с Гулем достался мне по наследству от Орехова. «Мой» Виктор вообще занимался больше театрами — правда, не всякими, ту же Таганку ему не давали. Это уже я полез в заоблачные импереи, так что разнос от Денисова за поход на квартирник к Высоцкому был вполне по делу. Ещё Орехов надзирал за народными коллективами, эстрадой и прочими филармониями — в общем, имел множество вариантов наломать дров, присматривая за склонными к бегству балерунами и суровыми мужиками в квазинародных косоворотках. Впрочем, через это проходили чуть ли не все сотрудники «Пятки», что в Москве, что в центральном аппарате. Работы было много, артисты — существа непостоянные и с тонкой душевной организацией, но агентура у Орехова была хорошая, причем многие работали по совести.

Вот только фамилии Якира «мой» Орехов от Гуля не слышал. Рукопись случайно обнаружили во время рейда студсовета, оттуда просигнализировали нам, и Виктору пришлось разбираться в тамошней паутине псевдодиссидентства, поскольку этот «Чонкин» хорошо попутешествовал по комнатам общаги. Ни Орехов, ни я не понимали, что бывших и нынешних студентов-балерунов так увлекло в этой книге — на мой взгляд, просто причастность к чему-то запретному. Орехов сумел размотать этот порочный клубок почти до конца, крайним оказался вышеупомянутый артист Гуль, но он категорически отказывался сказать, у кого получил заветную папку с заполненными слепой машинописью листами. Впрочем, его признание было только вопросом времени, и хотя это дело теперь висело уже надо мной в виде соответствующей строчки в плане работы на первое полугодие, я особо не переживал. «Мой» Виктор собирался сделать Гуля своим информатором, чтобы окончательно не испортить дурню жизнь, и я в целом этот план одобрял. К тому же «Стасик» летом собирался на гастроли в Германию, и подобный факт в биографии ставил жирный крест на участии в этих гастролях второго льва из «Баядерки» — а с моей помощью этот Гуль вполне мог стать первым царем зверей. Или даже — единственным[19].

Якир молчал и смотрел на меня. Я тоже молчал и смотрел на него — как можно дружелюбнее, словно у нас идет приятная беседа, которая никоим образом не касается судеб отдельно взятых артистов балета. В принципе, мне было неважно, что он скажет. Мне было интересно, когда он поймет, что я «гоню пургу».

Ему потребовалось минуты три.

— Начальник, не пойму — ты меня на понт берешь, что ли? — пробурчал он.

— Можно и так сказать, — согласился я. — Ладно, отставим несчастного артиста балета Гуля в сторону и поговорим о делах действительно важных. Согласны?

— Смотря что за дела, — осторожно ответил он.

— Обычные, почти те, что у прокурора, — не остался я в долгу. — Скажите, Петр Ионович, почему вы ненавидите советскую власть?

И с легким удовлетворением отметил, что по лицу Якира пробежала самая настоящая гримаса ужаса.

Денисов подписал мне разрешение на ознакомление с делом Виктора Красина сразу, без всяких вопросов — я даже удивился его покладистости. И поскольку время у меня было, то я поспешил в архив, пока начальство не передумало. Впрочем, управился я быстро — дело хоть было и пухлое, но в целом меня там заинтересовали очень и очень немногие листы.

Биография у этого Виктора была примерно такого же пошиба, как и у «моего» — куцая и не вызывающая любопытства. Во всяком случае, первые сорок лет. Он был из того поколения, которое на войну опоздало — двадцать девятого года рождения, дитя «Великого перелома». В раннем детстве жил в Киеве, наверное, ходил по тем же улицам, что и маленький Петр Якир — но это я мог только предполагать, хотя вряд ли киевляне могли как-то избежать появления на Крещатике или посещения Андреевского спуска. Впрочем, киевского адреса в деле Красина не было, как не было и сведений о его отце — лишь указывалось, что того репрессировали в тридцать восьмом. За что, какая мера социальной защиты — неизвестно. Наши следователи так глубоко не копали, запросы в КГБ УССР не отправляли, в общем, прояснять этот вопрос они не стали по каким-то своим резонам. В целом я их понимал — с самим Красиным всё было предельно ясно.

Из Киева они с матерью сбежали в Москву — разумный ход, если нет желания оказаться в АЛЖИРе, Акмолинском лагере жён изменников Родины, и в детском доме. В Москве как-то пристроились… опять лакуна — где, у кого, что за люди… дожили до войны, съездили в Среднюю Азию в эвакуацию. На этом месте у меня впервые ёкнуло — местом жительства семьи Красиных была Фергана. Но потом я соотнес года и почти что облегченно выдохнул — встретиться они с Ириной не могли даже теоретически, поскольку та родилась уже после Победы, а этот вернулся в столицу ещё в сорок третьем. Совпадение, хотя и забавное.

Дальше тоже не слишком интересно — школа с отличием, философский факультет МГУ. Тут я сделал паузу, поскольку вспомнил, как в будущем читал о кровавом сталинском режиме, который ещё до войны ввел плату за старшие классы средней школы и за высшее образование. Там было не так много — в пересчете на среднюю зарплату по стране, — но мать-одиночка могла и не потянуть обучение сына-балбеса по полной программе. Сведений о том, где тогда работала мать Красина, в его биографии тоже не было; о том, что он платил за возможность обучаться философии, не было сказано ни слова. Я записал этот момент в свой блокнот, подумал, добавил туда же вопросы про Киев и отца — и вернулся к изучению жизни этого невеликого человека.

В будущем народ ломал копья относительно настоящей кровавости сталинского режима. Кто-то вслед за Солженицыным повторял мантру про сто тысяч миллионов замученных лично Сталиным; другие приводили данные различных исследователей и цифры, озвученные одним из последних председателей КГБ — они были ближе к истине. В целом можно было сказать, что статистика в то время велась так себе, а многие документы не пережили войну и прочие катаклизмы и были не доступны исследователям ГУЛАГа. Я всё это специально не изучал, но живя в независимой России, пройти мимо темы сталинских репрессий сложно. И поразило меня не то, сколько народу прошло через лагеря или было подведено под расстрельные статьи, а кое-что другое.

Дело в том, что про сами репрессии конца тридцатых при СССР говорили глухо. Да, про них рассказывал с трибуны двадцатого съезда Хрущев, в перестройку те самые сто тысяч миллионов были главных хитом «Огонька», да и «Мемориал» регулярно устраивал свои ритуальные пляски на костях вплоть до начала той, будущей войны. Но книги и фильмы советского времени — особенно тех же тридцатых и сороковых годов — показывали обычную жизнь обычных людей, которые строили заводы, фабрики, перекрывали реки огромными ГЭС. Людей, которые победили объединенную Гитлером Европу. И они не боялись каждого стука в дверь, как уверяли авторы перестроечных романов и режиссеры перестроечных фильмов. Они вообще ничего не боялись — жила бы страна родная.

Наверное, кто-то всё же боялся. Те же жильцы Дома на Набережной — но они попадали под удар в силу принадлежности к определенной прослойке. Может, ещё кто-нибудь. Та же мать нашего Виктора Красина, которая увезла сына из ставшего негостеприимным Киева в Москву, в которой можно было легко затеряться… например, сменив фамилию. Но десятки миллионов рабочих и крестьян не боялись.

Мне довелось читать воспоминания конструктора лучших орудий Великой Отечественной Грабина — он писал их уже после хрущевской оттепели, и мог не слишком приукрашивать действительность. Так вот. У него в книге репрессии были, но они оказывались какими-то не такими… его репрессии были обоснованными. И сам он, кстати, не раз ходил под дамокловым мечом, но до печального итога так и не дошло.

И в биографии Красина я увидел то самое поразившее меня когда-то отсутствие страха. Ему было двадцать лет, он пережил арест отца и бегство из родного города, вырос фактически на чужбине, мать должна привить ему чувство осторожности, да и война с её жестокостью и жесткостью должна была повлиять на его характер. Но этот «юноша бледный со взором горящим», который постигал науку философию в стенах самого престижного советского университета, не придумал ничего лучше, чем собрать толпу себе подобных и начать критиковать советскую власть. Правда, скорее всего, всё выглядело не так идиотски, как в скупых и казенных строчках протоколов. Возможно, у студентов под бутылочку чего-нибудь крепкого развязались языки, и Красин наболтал больше всех. Про этот его проступок мог никто и не узнать, но кто-то из бдительных однокурсников всё-таки сообщил куда следует… Может, это была не разовая акция, а сознательная попытка создать некий дискуссионный клуб вне комсомольских вертикалей, потому что Красин получил восемь лет лагерей, а не пять, которые, по известному анекдоту, дают «ни за что».

Но он отсидел как раз пять, вышел по амнистии и вроде бы угомонился. Его даже приняли обратно в МГУ, правда, уже не на философский, а на экономический факультет. После диплома бывшего зека ещё и в аспирантуру взяли, а потом пристроили в соответствующий институт РАН — советская власть всё же была очень гуманна. И этот тоже, как Годунов — презлым заплатил за предобрейшее. В 1968-м связался с диссидентами, начал подписывать всякие бумажки и воззвания, развелся с первой женой, которой оставил трех детей, женился на той самой Наденьке… И через год получил пять лет — но не тюрьмы, как можно было ожидать, а ссылки во вполне уже обжитую Сибирь. Отправили Красина — я зачем-то записал себе и эту информацию — в село Маковское Енисейского района Красноярского края, где он наконец-то занялся производительным трудом в местном колхозе.

Выходил я из архива со смешанными чувствами. С одной стороны, я удовлетворил своё любопытство. С другой — всё, что я узнал, ни на йоту не приближало меня к моей цели. Это была совершенно излишняя информация, я не мог её использовать для расширения своей схемы, которая сейчас прочно поселилась у меня в мозгу. Фактически, после ознакомления с подробностями жизни Красина в этой схеме остался только один элемент, который мог быть мне полезен — Петр Якир, но к нему я не мог завалиться просто потому, что мне захотелось. А судя по словам Денисова, я не мог пойти к этому Якиру даже в том невероятном случае, если бы нашел неопровержимые доказательства его преступлений. Меня бы просто отстранили от этого расследования.

Но буквально через два дня сам Денисов позвонил мне, чтобы сообщить адрес проживания Якира, и любезно предложил съездить к этому человеку. Конечно, я был бесплатным и не очень нужным приложением к группе из центрального аппарата, но сам факт этого приглашения я расценил как знак свыше. А кто я такой, чтобы спорить с богинями, отвечающими за случай?

Именно поэтому я тайно остался в квартире после завершения обыска, добился от Якира согласия на беседу — и ждал, когда он переварит мой прямой вопрос и справится со своим страхом.

На этот раз Якир молчал минут пять.

— С чего ты взял, что я ненавижу советскую власть?

Я мягко улыбнулся и сказал:

— По плодам их узнаете их. Собирают ли с терновника виноград, или с репейника смоквы?

Он несколько мгновений ошарашено смотрел на меня, потом смог выдавить:

— Библия? Но откуда?..

— От Матфея, — пояснил я. — Глава седьмая, стих шестнадцатый. Всё просто же. Но, думаю, сейчас не время для богословия, да и вряд ли вы сведущи в этом вопросе…

— У меня историческое образование! — гордо заявил Якир.

— Историко-архивное, — уточнил я. — Близко, но не совсем то, что нужно для религиозных диспутов, особенно с учетом упора на марксизм-ленинизм. Тем не менее, Петр Ионович, так почему вы ненавидите советскую власть? Вы не бойтесь, протокола я не веду, это не допрос, и записывающей аппаратуры у меня нет.

Я распахнул дубленку и продемонстрировал отсутствие тех монстров, которые в этом времени называли «скрытым микрофоном». До относительно компактных устройств оставалось несколько лет.

— Я не… — он сбился под моим взглядом. — Ну хорошо, хорошо! Вам же известна моя биография? — я кивнул. — Тогда к чему все эти расспросы? Неужели не понятно, что после всего, что я пережил, у меня будет… хмм… определенное отношение к тем, кто это проделал с моей семьей?

— А, я понял. Вы недовольны, что после возвращения из мест заключения вас не назначили командовать Киевским военным округом и не дали вам маршальские погоны?

— При чем тут это? — в его глазах я видел плохо скрытое недоумение.

— Ну как при чем… При всём. Смотрите. До четырнадцати лет вы были ребенком военного высшего ранга. Ваш отец руководил всеми войсками Красной армии на Украине, потом стал командующим Киевским военным округом в чине командарма 1-го ранга, был членом ЦК… Думаю, у вас было всё, чего только может пожелать ребенок такого папы в те годы…

— Мой отец был честным человеком! — перебил он меня.

— Вполне возможно, — я безразлично пожал плечами. — Скорее всего, ему и не нужно было воровать или как-то иначе преступать закон, чтобы его семья содержалась на высшем уровне. Ничего плохого в этом нет. Думаю, вы и сами понимаете, что, допустим, семьи членов ЦК и сейчас получают чуть больше благ, чем другие граждане? Дело в том, что так устроен государственный механизм — у руководителя высокого уровня не должна болеть голова на тему того, что его дети будут есть на ужин, и он не должен вместо государственных задач обдумывать, где взять деньги для покупки еды. Но вернемся к вам. В силу положения вашего отца вы учились в хорошей школе, у вас была хорошая одежда и хорошие игрушки. Потом, после ареста Ионы Эммануиловича, со всем этим пришлось попрощаться. Вы на это были обижены?

Якир нехорошо зыркнул на меня.

— При чем тут это? Почему ты всё сводишь к материальным благам? — возмущенно спросил он. — Меня лишили отца, меня разлучили с матерью, его расстреляли, нас с ней гоняли по этапам! А что мы сделали, чтобы с нами поступили вот так?

С 1937 годом была одна проблема — никто точно не знал, почему тогда так внезапно раскрутился маховик репрессий невиданного масштаба. В перестройку всё сводили к личной кровожадности Сталина — ну или Ежова, если человек был более подкован в истории. Чуть позже отдельные смельчаки утверждали, что у террора был повод, и в СССР на самом деле существовал обширный заговор, участники которого в будущей войне могли стать натуральной «пятой колонной». Как дело обстояло в реальности, не знал никто. Но поскольку всё тогда началось с Троцкого и его окружения, в которое входил и Иона Якир, я решил, что если использовать теорию одного исследователя, то большой беды не будет.

— Потому что ваш отец был участником военного заговора. Сместить Сталина и остальное Политбюро, установить военную хунту, вступить в союз с нацистской Германией… дальше продолжать? Они ещё легко отделались, их просто расстреляли. В Германии тех, кто был уличен в заговоре, вешали на рояльных струнах, а это не самая быстрая казнь и очень болезненная для жертвы.

Он не сразу нашелся, что сказать.

— Я… я… я читал дело отца! — выпалил Якир. — Там абсурдные обвинения в работе на иностранные разведки, предположения о подготовке поражения в случае войны… да, есть и то, про что ты сказал, но в основном его обвиняли в троцкизме! И он эти обвинения не признал.

— Понимаете, Петр Ионович, тут дело такое. Следствие велось быстро, приговорили к расстрелу ещё быстрее, да и расстреляли на следующий день, так что точных обстоятельств того, что же такого натворил ваш отец и его сообщники — особенно сообщники, думаю, Петр Якир пошел за компанию с Тухачевским, — нет. Не существует их. А знаете, почему так спешили? Почему не провели полноценного следствия? — он помотал головой. — Следствие такого уровня — это годы. Допросы, опросы, запросы, очные ставки, справки, экспертизы. Но когда у вас под носом созрел военный заговор, есть шанс, что оставшиеся на свободе заговорщики могут попробовать, допустим, освободить своих сообщников. Или вообще провернуть всё без них — ведь если комдив не участвует в деле, то что мешает амбициозному комбригу занять его место?

— Это твои домыслы, — отмахнулся Якир. — Я так понял, доказательств у твоей конторы нет. Зато у меня есть справка о реабилитации отца! И она полностью опровергает твои слова!

Я усмехнулся.

— Ох, Петр Ионович… несмотря на всю вашу ненависть к советской власти, вы всё-таки очень советский человек, свято верящий в силу каких-то там бумажек. А эти бумажки всего лишь бумажки. В случае нужды они не будут иметь совершенного никакого значения. Что касается доказательств… в тридцать седьмом взяли далеко не всех, а чистки даже позволили кое-кому сделать очень серьезную карьеру. Был такой генерал Павлов, когда расстреливали вашего отца — обычный комбриг, воевал в Испании. Возможно, поэтому и уцелел, даже Героем Советского Союза стал. За три года буквально взлетел — стал командующим Белорусским особым военным округом, того самого, что с началом войны превратился в Западный фронт. Вы же историк, Петр Ионович, пусть и архивист. Наверняка помните, на который день после начала войны войска Западного фронта сдали Минск?

— На шестой… — буркнул Якир.

— Впрочем, доказывать причастность Павлова к группе Тухачевского не стали — нашлись другие статьи, да и время было такое, не до доказательств. Так расстреляли. Чуть позже и на Украине была катастрофа, но там держались получше… думаю, без падения Западного фронта держались бы ещё лучше, но это всё альтернативная история, если бы да кабы, да во рту росли грибы… В общем, у вашего отца был шанс повторить судьбу генерала Павлова — а это ещё миллионы погибших и попавших в плен солдат Красной армии, а их и так было немало. Павлова, кстати, тоже реабилитировали — мол, ни в чем не виноват, просто не на своем месте оказался. Любопытная судьба, не правда ли? Семью Павлова тоже репрессировали, так что, думаю, у вас и не было шансов избежать тюрьмы или ссылки. Не в четырнадцать лет, а в восемнадцать, но хрен редьки не слаще.

— Зачем ты мне всё это рассказываешь?

— Пытаюсь донести до вас простую мысль — человек на такой должности не имеет права ошибаться. А оступился ваш отец в тридцать седьмом или сдал бы Киев на шестой день войны в сорок первом — особой разницы для вас нет. До вас вообще дела никому не было, вас наказывали как сына Ионы Якира, красного командира, который предал дело революции. Так за что вы сейчас мстите советской власти? За своего отца, который, с очень большой вероятностью затевал военный мятеж накануне страшной войны, или за то, что у вас отняли привычный уровень жизни и заставили приспосабливаться к обитанию в тюремных бараках с очень разными людьми?

Якир угрюмо промолчал. Впрочем, его молчание было очень красноречиво.

— Поймите, я вас не агитирую за советскую власть, — продолжил я. — Вам столько лет, что вас поздно агитировать. Но вы всё-таки должны знать несколько вещей. Например, что ваш отец, сын аптекаря из Бессарабии, мог стать командармом 1-го ранга только в СССР. Ваш дед вполне мог эмигрировать, в те годы и из тех мест многие перебирались в Америку, которая, конечно, страна возможностей, весь Голливуд — это выходцы из украинских и белорусских местечек и их потомки. Но я не знаю в армии США ни одного пятизвездного генерала, который был бы потомком таких мигрантов. Актеры, банкиры, инвесторы — да, есть. Газетчики, писатели — тоже. Кто-то пробивался, кто-то падал на дно. Но вот сделать карьеру в армии ни один из них так и не смог.

— И что?

Якир выглядел очень недовольным.

— А то. Подумайте ещё и о том, что после возвращения из заключения вас без экзаменов приняли в институт и позволили в нем выучиться. Дали вот эту квартиру — она вам, кстати, нравится?

— Сойдет…

— Ну да, конечно. Когда ваш отец был жив, вы, наверное, жили лучше, — улыбнулся я. — Но ещё подумайте вот о чем — все эти подарки вам подарили только один раз. Больше их не будет. И если вы вдруг загремите снова, у вас отберут всё, и эту квартиру тоже. Ведь она получена от государства, которое прямо сейчас предаете уже вы.

— Ты угрожаешь? — Якир попытался приподняться, но под моим взглядом плюхнулся обратно на табурет. — Думаешь, всё и всех можно купить? Да, я благодарен, что моей семье дали эту квартиру, что нам с Валей позволили работать. Но я никогда не допущу, чтобы сталинские времена вернулись! Никогда!! И если для этого нужно будет сесть в тюрьму — значит, так тому и быть. И моя семья меня поддерживает! Они все со мной солидарны — сталинизм пройти не должен!

Пассаж про Сталина получился у Якира таким искренним, что я на мгновение растерялся. А потом мне резко стало скучно, я откинулся чуть назад и с легкой грустью посмотрел на Якира. Тот ощетинился, словно я собирался убеждать его в том, что сталинизм это прекрасно и даже в чем-то весело.

— Мне жаль вас, Петр Ионович, — сказал я. — Вы живете призраками прошлого и никак не хотите их отпустить. Отца вы не вернете, проведенные в лагерях годы — тоже. Но своей упертостью, своей борьбой непонятно с чем вы портите жизнь не только себе, но и своей семье. Вашу дочь уже отчислили из института, исключили из комсомола, у вашего зятя серьезные ограничения на творчество, что очень печально, потому что он талантливый автор, у него хорошие песни…

— И что ты предлагаешь? Отказаться от борьбы? И пусть эти сталинисты, которые всё ещё сидят в ЦК, возвращают нас в старые времена? В Праге СССР действовал так, что Сталин, наверное, очень радовался на том свете!

— Вы опять смотрите на частности, не замечая общей картины, — я покачал головой. — Чехословакия находится в таком месте, что её переход в НАТО рушит всю оборону стран Варшавского договора. Вот и всё. Поэтому там должно быть лояльное нам правительство, и это правительство не должно позволять себе шаги, которые ведут её прямиком в объятия наших дорогих западных партнеров. И ваша борьба против подавления выступления чехословаков — это борьба против советской власти. Квод эрат демонстрандум. И если вы не измените свою позицию, в следующий раз обыск у вас будет по полной программе. И не только у вас, а у всех, кто вовлечен в ваш небольшой кружок.

— Ты… — он запнулся. — Ты подменяешь понятия!

— К сожалению, нет. Это всё элементарно, если вы потрудитесь и рассмотрите карту Европы чуть более внимательно, а потом наложите на неё стрелочки плана Барбароссы. Уход Чехословакии в НАТО — это удлинение фронта, это увеличение армии, это лишние расходы, которые можно было потратить на исследование космоса или производство товаров народного потребления. Уход Чехословакии — это, например, непостроенные дома и невыполнение плана по переселению людей из бараков, в которых уже и жить-то нельзя. И это ещё я не учитываю нарушение кооперации в рамках соцблока, а также возможное бурление такого же интеллигентского дерьма в других странах, на которые тоже придется тратить силы и время. И всё это капиталисты получают фактически бесплатно — не считать же за расходы оплату гонораров для наших диссидентов или подачки таким, как вы, чтобы эта ваша пресловутая «Хроника» выходила вовремя!

— Я не беру денег у американцев! — взревел Якир. — Я не предатель!!

Он вскочил, табурет с грохотом упал, а в дверях кухни показалась его обеспокоенная супруга.

— Петя? — тихо спросила она.

— Иди к себе! — рявкнул он, и она безропотно скрылась. — Что ты себе позволяешь, начальник? Я никогда не работал ни на американцев, ни на англичан, ни на Уругвай! У меня есть зарплата, мне платят гонорары за статьи, за переиздания книги воспоминаний об отце! И Валя тоже работает! Нам не нужны деньги из-за границы!

Я молча наблюдал за этим припадком. Мне всё ещё было скучно, хотя мне наконец удалось вывернуть разговор туда, куда я и собирался. Впрочем, хватило Якира ненадолго — он быстро угомонился, вернул табурет на место и уселся сам.

— Вам не удастся обвинить меня в предательстве! — он даже погрозил мне пальцем. — У меня есть убеждения!

— Убеждения есть у всех, — усмехнулся я. — Но то, что лично вы не берете денег у какого-нибудь ЦРУ, не означает вашей невиновности в измене Родине. Это лишь означает, что вы делаете то, что нужно уругвайской разведке, совершенно бесплатно, — он вскинулся, но я продолжил, не давая ему вставить ни слова: — Вот я точно знаю, что эту вашу «Хронику», с которой вы носитесь, как курица с яйцом, без денег не сделать. Бумага, перепечатка, перевозка. Всё это что-то стоит, хотя и выглядит, как бесплатный добровольный труд. Согласны?

— Нет.

— Хорошо, мне ваше согласие, в принципе, и не нужно. Что вы передаете Людмиле Михайловне Алексеевой?

— Ниче…

— Подумайте ещё раз, прежде чем соврать, — перебил я его.

Он замолчал. Так мы просидели довольно долго — я смотрел на него, а он пытался пробуравить во мне дырку своит разгневанным взглядом.

— Я не буду никого закладывать, — тихо сказал Якир. — Я готов отвечать за свои поступки, но других я не предам.

— Этого и не требуется, Петр Ионович, — успокоительно произнес я. — Так что вы передавали гражданке Алексеевой?

— Сообщения для сборника, — буркнул он. — Их приносят сюда, я собираю и передаю ей. Что с ними происходит дальше, я не знаю. Но в сборнике эти сообщения появляются.

— И всё?

— Деньги, — это слово он произнес через силу. — Их дают те, кто забирает экземпляры сборника. Себе я ничего не оставляю, всё передаю по той же цепочке.

— Что-то вроде платы за выпуски? — уточнил я.

— Пожертвования. Ты всё правильно сказал, начальник, бесплатно сборник не сделать. Мы ещё и заключенным помогаем, этим Витька раньше занимался, недолго, потом его сослали, а после возвращения он не захотел снова в это влезать. Я это говорю лишь потому, что ваши тогда всё это раскопали… может, ты по молодости и не знаешь, но спроси у своих начальников, они в курсе. Как сейчас дела обстоят, не знаю. Никогда в это не лез и своим не советовал.

Я зацепился за знакомое имя.

— Виктор Красин?

Якир угрюмо кивнул.

— Красин же в ссылке, куда он мог вернуться? — недоуменно спросил я.

Судя по личному делу, Виктор Красин и сейчас продолжал работать колхозником.

— Был в ссылке, да весь вышел. В декабре приехал, как раз через две недели после того, как его Надьку в те края отправили. Умеют ваши издеваться над людьми…

Это было неожиданно, и я потерял нить беседы. Персональные дела мои коллеги старались поддерживать в актуальном состоянии — другой «википедии» сейчас не было, и если в архиве был непорядок, это могло стоить ведущему дело сотруднику серьезных неприятностей. Правда, дело Красина вёл следователь из центрального аппарата, судьба которого мне, в принципе, была не так интересна.

— Что ж, Петр Ионович, спасибо вам за беседу, — сказал я и встал. — Было интересно и познавательно. Надеюсь, вы тоже сделаете выводы из того, что услышали сегодня.

— И тебе не хворать, — ответил он и тоже поднялся. — Странный ты какой-то комитетчик… Не понимаю я тебя.

— Иногда я сам себя не понимаю, — я улыбнулся. — Но — блажен тот пастырь, кто во имя милосердия и доброты ведёт слабых за собой сквозь долину тьмы. До встречи. И не трудитесь меня провожать.

Уже на улице я с каким-то неземным удовольствием вдохнул свежий морозный воздух, застегнул дубленку и поплотнее натянул шапку на голову. Сегодня было очень холодно, и простыть после того, как я почти три часа провел в парилке квартиры Якира, было очень легко. А болеть мне сейчас было нельзя.

К счастью, дом находился не очень далеко от станции метро. Я проехал одну остановку, перешел на Кольцевую — и вскоре подходил к Таганке.

Контрамарки сами себя не заберут.

Ходить по центру Москвы в двадцатиградусный мороз не очень приятно. Но после всех событий этого дня мне нужна была длинная прогулка — привести мысли в порядок и просто успокоиться. К тому же надежда на возможную встречу с Татьяной не сбылась — когда я спросил у тетки на вахте театра о Высоцком и назвал своё имя, она просто отдала мне конверт, подписанный «Виктору от Высоцкого» и посетовала, что артисты сейчас заняты, потому что Юрий Петрович загнал всех на репетицию. Мне ничего не оставалось, как взять конверт и ретироваться.

Я перекусил в ближайшей пельменной, там же посмотрел, что приготовил для меня наш бард. Тот оказался честным — в конверте лежали две контрамарки на «Доброго человека», правда, на тридцатое число, ровно через две недели. Я идти на этот спектакль не собирался и насчет даты волноваться не стал — воскресенье так воскресенье. Ещё в конверте были две купюры по пять рублей, обернутые бумажной полоской с размашистой надписью: «Спасибо! В.В.». Я хмыкнул и убрал деньги в бумажник.

А вот последняя вещь из конверта оставила у меня странное впечатление. Это был листок, судя по всему, второпях вырванный из записной книжки. На нем было пять цифр с двумя дефисами — 3-27-07, дописка округлым почерком отличницы «из Москвы — 17 и номер» и имя из четырех букв. Нина.

Мне эта информация была не нужна — я и так знал про эту Нину больше, чем хотел. Она жила с мамой, в одной комнате большой коммуналки недалеко от станции, училась хорошо и, в принципе, у неё был неплохой шанс после диплома попасть на Микояновский мясокомбинат. Правда, в последний год её успеваемость немного упала, но я хорошо знал причину — невозможно без последствий проводить все вечера на Таганке, выпрашивая лишний билетик. Причин этой мании я не знал, но в этом времени московские — да и, наверное, любые другие — студенты вообще много времени уделяли тому, чтобы достать билеты на какой-нибудь спектакль, желательно, конечно, в престижном театре. Это было что-то вроде игры, которую студенты вели со спекулянтами — и, надо отметить, играли они на равных.

Мне целеустремленность Нины понравилась. Я даже мельком подумал, что она может стать хорошей женой для сотрудника госбезопасности и наполнить уютом и свежей микояновской колбасой высшего сорта мою двушку на Фестивальной. Правда, смущало то, что ночь с Высоцким она всё-таки провела — пусть не по своей воле и с неизвестным мне результатом. С другой стороны, я фактически сам её туда отправил; скажи я твердое «нет», и бард не стал бы настаивать. Это накладывало на меня определенные обязательства о отношению к девушке.

Так ничего и не придумав, я и этот листок отправил в бумажник, а конверт с контрамарками положил во внутренний карман пиджака.

За то время, что я потратил на все эти хлопоты, я наконец избавился от ощущения несвежей парилки, которое преследовало меня, пока я находился в квартире Якира. Воспоминания об обыске и разговоре вообще стали слегка притупляться, вытесненные эмоциями от несостоявшейся встречи с Татьяной и записки Нины. Вот для того, чтобы задать своим мозгам нужное направление, я и решил прогуляться.

Путь мой лежал в наше управление. Несмотря на выходной день, мне нужно было написать хотя бы черновик отчета об обыске и тезисно изложить свой разговор с Якиром. Спросит об этом товарищ полковник — вопрос дискуссионный, может даже не поинтересоваться. Но если спросит — все материалы должны быть готовы «вчера». То есть сегодня.

Поэтому я шел не торопясь, но маршрут выбрал относительно прямо — по Верхней Радищевской, потом по Интернациональной, Яузской и Солянке до Китай-города, затем по переулкам мимо Старой площади, чтобы выйти на Дзержинского с Фуркасовского.

И шёл, похоже, впустую — никаких мыслей от размеренной ходьбы в голове не появлялось, я вообще не мог сосредоточиться на чем-то одном, а периодически ловил себя на том, что просто пялюсь на старые здания, до которых ещё не добрались реноваторы более поздних времен. Здания, правда, были порядком обшарпаны — их не только не реставрировали, но и не содержали толком. Где-то отвалилась штукатурка, где-то раскрошилась кирпичная кладка, и везде — облупилась и выцвела краска.

Но эта прогулка оказалась полезной.

Меня осенило ровно на половине дороги.

— Полковник Денисов передал, чтобы ты зашел к нему, как придешь, — сказал дежурный.

Васька, такой же старлей, как и я. Только без Высшей школы КГБ за спиной, после пограничного училища и пяти лет службы в какой-то глуши в Средней Азии. Он был чуть смуглым, и мы шутили, что с него ещё загар не сошел. Он не обижался.

Я поблагодарил, но сразу к начальству не поскакал — сначала зашел в наш кабинет, сбросил верхнюю одежду и, немного подумав, прихватил служебную записку наверх с перечнем вражеских журналов и книжных издательств. Макс закончил этот список в пятницу, но мы рассудили, что подавать такой документ в конце рабочей недели нецелесообразно. Но раз Денисов вызывает сам — то так тому и быть.

Вызову я не удивился. Это всего лишь означает, что меня вели — Бог знает, по какой причине именно сегодня, хотя в свете этого открытия становилось понятно, зачем меня дернули на обыск у Якира. Наши любили убивать одним выстрелом двух или даже трех зайцев, на большее у них обычно не хватало дроби в заряде. Впрочем, я особой вины за собой не чувствовал; на обыске я честно отбыл от звонка до звонка, а неформальное общение с Якиром всегда можно списать на агентурную проработку. Правда, я не был уверен, что сегодня эта дежурная отмазка сработает как надо. Скорее, всё уже решено и так, и мне всего лишь надо досидеть до подведения итогов, не особо накосячив в процессе допроса.

Воспринимать этот вызов как милую беседу начальника с подчиненным я себе запретил.

Денисов был в своем кабинете один, он сидел за столом, нахохлившись и положив руки на столешницу, и ничем явным не занимался. В принципе, на мой взгляд, он был именно тем, кем выглядел — выдернутым на работу человеком, который наметил на выходные много дел, с работой не связанных. Я понимал, что он злится не на тех, кто его заставил сидеть в этом кабинете в ожидании неспешно прогуливающегося по Москве старшего лейтенанта, а как раз на этого самого старлея, который, как я знал точно, ни в каких смертных грехах замечен не был. Но мы с Денисовым играли в одну игру и по одним правилам, поэтому я коротко доложился, прошел к столу и сел, положив перед собой папку из кожзаменителя, в который для солидности засунул несколько пустых листов — в дополнение к служебной записке Макса.

Денисов неодобрительно покосился на эту папку, но ничего не спросил. Вместо этого он коротко бросил:

— Рассказывай.

И уткнулся взглядом в стол, избегая смотреть на меня. Это могло быть как хорошим, так и плохим знаком. Впрочем, максимум, что мне грозило — увольнение с лишением звания, но на такое наказание я, кажется, ещё не наработал.

Я начал с вызова на обыск у Якира. Мол, получил недвусмысленный приказ начальства, прибыл, поелику возможно быстро, загнав по дороге парочку лошадей, затем внимательно наблюдал за работой группы наших коллег из центрального аппарата…

— С чего ты взял, что они ничего не собирались находить?

— Коробки с неподцензурной литературой и прочими антисоветскими материалами стояли в ванной комнате, прямо под ванной, накрытые грязными тряпками, — пояснил я. — Они туда даже не заглядывали, как и в туалет, где в сантехническом коробе тоже можно спрятать много интересного. Ещё пропустили кухню, но я не знаю, было ли там что-либо…

— Понятно, — перебил он меня. — О чем ты говорил с хозяевами квартиры?

Отпираться, судя по всему, было бессмысленно.

— Только с Петром Ионовичем. Его мать весь обыск провела в одной из комнат, я её и видел мельком, а супруга ушла, когда он согласился со мной поговорить.

— Хорошо. И о чем ты разговаривал с Петром Ионовичем?

— Поначалу я пытался вывести его из равновесия, использовав одно дело из текучки — если помните, артист из музыкального театра, у которого самиздатовского «Чонкина» нашли, — Денисов коротко кивнул. — Неудачно, этот Якир на такие фокусы не попадается. Пришлось спрашивать его в лоб, какие у него претензии к советской власти.

Денисов заинтересовался и даже посмотрел на меня.

— Вот как… — протянул он. — И что же он тебе ответил?

— Он боится возвращения сталинских времен, — я сказал это как можно более безразличным тоном. — В принципе, это неудивительно, учитывая его биографию. Другое дело, что своими действиями он приближает тот момент, когда нам придется применить к нему меры социальной защиты… не те, что к его отцу, конечно, попроще, но для его семьи хрен редьки не слаще. К тому же его дочь тоже замечена в диссидентских делах.

— И зачем же ты это спрашивал? — угрюмо спросил полковник.

— Цель была та же самая — вывести его из равновесия, заставить ошибаться и раскрыться.

— Удалось?

— Частично. Правда, мне не очень понравилось то, что я услышал, — я закинул крючок и ждал хорошей поклевки.

— И что же ты услышал?

«Есть!»

— То, что моя теория о финансировании диссидентского движения из-за рубежа оказалась неправильной.

Теперь я заинтересовал Денисова по полной программе. Он убрал руки со стола и уже безо всяких экивоков уставился на меня широко открытыми глазами.

— Ты и об этом с ним говорил?! — с легкой угрозой спросил он.

— Это была основная цель беседы с моей стороны, — повинился я. — Дело в том, что заходить с эмигрантской прессы и изданных на Западе книг можно, но в какой-то момент нам всё равно потребуется информация изнутри этого сообщества. Насколько я знаю, с информаторами в их кругах у нас туго, поэтому самый простой способ — спросить напрямую у тех, кто может обладать соответствующей информацией.

«Мой» Орехов про наличие информаторов КГБ среди диссидентов ничего не знал, и я считал это отсутствием у него амбиций и стремления к расширению поля деятельности — ему вполне хватало общения с его артистами, и на большее он не претендовал. Но любой сотрудник органов должен иногда смотреть по сторонам, чтобы не пропустить что-то жирное и вкусное, что может помочь сделать карьеру в вертикальном направлении. Правда, в моём будущем это выражалось не так сильно, но здесь, насколько я успел разобраться, подобное перетягивание каната было чуть ли не официальным видом спорта внутри Конторы. Поэтому я рискнул выдать свои догадки и обрывки знаний за непреложный факт — и, кажется, попал в цель с первого выстрела.

Денисов посмурнел.

— А почему не взял разрешение на этот разговор? — спросил он. — Я бы его точно дал, а так, выходит, ты проявил самовольство.

Ага, «точно дал». А потом догнал бы и добавил. Знаем мы этих давальщиков, проходили не раз. Да и «присмотр» коллег от самой квартиры Якиров говорил о многом — то, что он был, я не сомневался, иначе откуда бы Денисов узнал, что я направляюсь в Контору? Думаю, если бы я после пельменной на Таганке решил поехать домой, мне бы ненавязчиво порекомендовали всё-таки посетить рабочее место — чтобы начальник не зря сидел в выходной день в своем кабинете и ждал какого-то подчинённого.

— Так времени не было, Юрий Владимирович, — покаялся я. — Когда ехал на адрес, даже не предполагал, что заведу этот разговор. Я ничего не знал о Петре Ионовиче, о его характере, о том, какое место занимает в диссидентской иерархии…

— И за время обыска ты всё это сумел выяснить, не сказав ни единого слова? — со скепсисом спросил Денисов.

— Так точно, — кивнул я. — Слова и не нужны — достаточно было посмотреть, как он держался, что говорил, на его жесты и эмоции. Так что в какой-то момент я понял — сейчас или никогда. Если бы я просто ушел, например, к вам за санкцией на этот разговор, то по возвращении, скорее всего, меня бы и на порог не пустили без постановления. А так ему и деваться было некуда, и внутренне он оказался готов к определенной откровенности.

— Ну ты… артист, — пробормотал Денисов и недовольно покрутил головой.

А я понял, что победил. За самовольство меня ругать не будут, правда, и за инициативность не похвалят. Разойдемся при своих.

Триумфа я, разумеется, не праздновал, а смотрел на начальника в меру подобострастно, с легким чувством вины в глазах. А ему мне было нечего предъявить — «проявлять храбрость, инициативу и находчивость» предписывалось не только воинским уставом Советской армии, но и внутренними должностными инструкциями КГБ.

— Хорошо, я понял… — пробурчал Денисов. — Тогда докладывай, почему ты решил, что ошибся с иностранным финансированием.

На моем маршруте от Таганки до Лубянки был узкий, но длинный переулок, который в советское время назвали нейтрально — улица Архипова. До установления и после упразднения СССР он носил более помпезное имя — Большой Спасоглинищевский, и тянулся параллельно проезду Серова между двумя выходами из станции метро «Китай-город». И где-то в середине этого переулка-улицы имелось примечательное желтоватое здание в стиле XIX века с массивными колоннами на входе — старинная хоральная синагога[20].

В моё время антирелигиозная истерия уже стихла, и наши присматривали лишь за сектантами разного толка, поэтому я даже и не знал, что эта синагога располагается в самом центре столицы, неподалеку от Старой площади, где сейчас находилась резиденция Центрального комитета КПСС. И тем более я не знал, что эта синагога работала и во времена СССР, когда храмы закрывались тысячами и сотнями — сносились до основания. Но эта борьба с религией как-то обошла московскую синагогу стороной — на ней была соответствующая табличка, двери были прикрыты, но не заперты, и прямо при мне в них вошел ничем не примечательный человек в обычной одежде и с портфелем[21].

Я при виде этого здания в первую очередь вспомнил о теориях из будущего, согласно которым диссидентское движение подпитывал израильский «Моссад». Сторонники этой версии опирались на национальный состав диссидентов, среди которых евреем был каждый второй, не считая каждого первого. На мой взгляд, это был сильно утрированный подход, среди диссидентов хватало представителей всех ста наций и народностей, проживающих в СССР — эта чума избежала, пожалуй, только каких-нибудь чукчей или нганасанов, да и то не факт, урбанизация и тут могла сделать своё черное дело. Но теория с «Моссадом» была живучей — особенно среди любителей соединить её с банкирами из западных стран, у которых было еврейское происхождение. Правда, никто не мог внятно объяснить, зачем еврейскому государству, которое и жило в шестидесятые и семидесятые годы XX века от войны до теракта и от теракта до войны, ещё и возможные неприятности с СССР — если их дела всплывут на поверхность. А с учетом склонности диссидентов к болтовне, долго скрывать такую помощь было бы сложно.

Другое дело ЦРУ. Эти умели помогать анонимно, умели выбирать кадры и работать с ними. И я помнил скандал уже моего времени, когда внезапно выяснилось, что публикацию «Доктора Живаго» на Западе спонсировала именно американская разведка — через подставные фирмы, конечно, но из своего бюджета. Скорее всего, и Нобелевские премии по литературе для Пастернака и Солженицына проталкивало именно ЦРУ — хотя тут был не вопрос финансирования протестной деятельности в СССР, а простое желание нагадить хотя бы так. Пастернак, насколько я помнил, участвовать в этом цирке с конями отказался, но из-за переживаний скончался до срока, дав повод обвинить в его смерти советские власти. Солженицына, кстати, тоже травили — словно забыли уроки истории, — но этот оказался покрепче, хотя из страны его и вытурили.

Всё это как-то сложилось с тем, что мне рассказал Якир, и я получил довольно ясную картину происходящего.

— Не очень много есть, что доложить, Юрий Владимирович, — сказал я. — Возможно, нужно лучше изучить этот вопрос, чтобы получить железобетонные доказательства, но я уже сейчас уверен, что с Запада идет очень скромный поток денег. Все эти гонорары за то, что выходит там, по большей части тратятся там же — на обустройство эмигрантов, например. Не всех, конечно, тех, кто входит в диссидентский ближний круг. Но им обычно предоставляется жилье, подыскивается работа. Им дают подъемные на первое время. В сумме, думаю, немного, но там и гонорары не миллионные, в ЦРУ, как и у нас, бюджет не резиновый.

Я невесело усмехнулся, показывая, что это совсем не шутки.

— И что, ты так спокойно говоришь о том, что твою группу, приказ о создании которой был подписан несколько дней назад, необходимо распустить? — спросил Денисов.

— Это на ваше усмотрение, — дипломатично ответил я. — В принципе, какие-то деньги с Запада к нам всё-таки попадают, разными путями — и эти пути необходимо установить и, например, внимательно отслеживать. Но этого мало… а раз уж группа есть, целесообразно просто нарезать нам с Максом другой круг задач.

— И какой же? — Денисов не стал сопротивляться и продолжил разыгрывать мой сценарий.

— Установить, как вообще обстоят дела с деньгами у диссидентов. Нужно понять, откуда у них дровишки. Один француз говорил, что для войны нужны три вещи — деньги, деньги и ещё раз деньги. Если у нас получится выполнить поставленные задачи, мы оставим противника ни с чем. Ему не на что будет с нами воевать.

Теперь хмыкнул полковник.

— И ты, наверное, уже знаешь, кто снабжает наших, как ты сказал, противников деньгами?

Я уверенно кивнул.

— Да, Юрий Владимирович. Мы сами и снабжаем.

Я всё-таки смог удивить Денисова. Наверное, он ожидал чего-то другого, например, предложения представить через какое-то разумное время план работы, в результате исполнения которого будут получены некие данные, которые уже потом можно будет использовать для того, чтобы наметить другие мероприятия… в общем, «нарезать» своей уже имеющейся группе круг задач на ближайшую пятилетку. Возможно, полковник даже был готов к тому, чтобы согласиться с моим подходом — не отменяя, разумеется, текущих обязанностей по отслеживанию настроений в среде эстрадных певцов и прочего творческого люда. Но я зашел с козырей, и он был вынужден реагировать.

— Интересно-интересно, — кивнул он. — Излагай.

— Многого действительно не скажу, Юрий Владимирович, — с приличествующей случаю скромностью сказал я. — В беседе со мной Петр Якир упомянул некие взносы, которые делают те, кто получает их альманах — они его называют «Хроникой текущих событий». Фактически этот альманах с антисоветской информацией распространяется платно, но всё происходит на добровольной основе. И если распространение этой книжки идет кустовым методом — получил один экземпляр, перепечатал с копиями, отдал дальше, то деньги идут в обратном направлении и в итоге попадают к тем, кто и является редакцией этого сборника.

— Вот видишь, я же говорил, что главные у них есть, — с легкой ноткой самодовольства произнес Денисов.

— В каждый момент времени — да, безусловно, — согласился я. — Без главного даже шашлыки на природе организовать не получится. Но как я и говорил, даже если мы пересажаем всю редакцию этих «Хроник», завтра у них будет новая редакция, состав которой мы знать не будем.

— Ну хорошо, хорошо. Так что с деньгами? Я пока не вижу повода для беспокойство. Ну платят они друг другу какие-то копейки, тираж у этого альманаха вроде бы не слишком большой, несколько тысяч… — тут он додумался перевести эти тысячи в рубли и замолчал. — Да, ты, пожалуй, прав. На эти деньги уже можно хорошо развернуться.

— Так точно, Юрий Владимирович, — поддержал я начальство. — Но как мне представляется, всё не так просто. Большинство распространителей не просто так платят трудовые рубли за удовольствие читать о суде над очередным диссидентом или о нравах в советских колониях. Перепечатка альманаха идет, думаю, в рабочее время и в ущерб рабочим обязанностям, ведь печатные машинки есть далеко не у всех, да и бумагу покупать — разоришься, они её тоже на работе берут. Я бы оценил ущерб от каждого номера тысяч в пятьдесят… точнее подсчитать сложно. Ну и сколько именно получает редакция «Хроник», сейчас даже прикинуть не получится — эти тысячи от подписчиков, назовем их так, думаю — капля в море. Возможно, сбор идет ещё и через национальные общины, но это лишь мои предположения.

— Что ты имеешь в виду?

— Синагога на Архипова, — кратко пояснил я. — Если раввин посоветует кому-то из знаменитых пожертвовать на благое дело малую толику своего гонорара, тот вряд ли пойдет в отказ… А вы сами знаете, сколько зарабатывают композиторы и авторы пьес.

Один из информаторов «моего» Орехова — средней популярности певец, который пел на эстраде патриотические песни, а в свободное время калымил в ресторанах с аполитичными хитами — как-то пожаловался ему, что композиторам капает копеечка за каждое исполнение их музыки. Неважно где, неважно кем — и в итоге ручеек этих копеечек сливался в тысячи рублей ежемесячного дохода. Орехов этой темой заинтересовался, он вообще был неравнодушен к деньгам, хотя на зарплату не жаловался, поспрашивал ещё и в других подведомственных ему местах, узнал про доходы драматургов — в том числе бытописателя жизни Ленина Михаила Шатрова и главного «гимнюка» страны Сергея Михалкова — и натуральным образом охренел. Чтобы вернуть веру в людей, Орехов пошел как раз к Денисову, а тот и просветил молодого оперативника, что в СССР существуют вполне легальные миллионеры, которые ничего плохого не сделали, а просто оказались достаточно талантливыми ребятами. Я эту информацию считал из памяти Виктора, добавил свои догадки — и мои слова упали на нужную почву.

— Это невозможно будет доказать, — хмуро сказал Денисов. — Там наверняка всё наличными, из рук в руки, да ещё и обставляется, как пожертвование самой синагоге.

Я кивнул.

— Я не уверен, что стоит в это влезать, особенно сейчас. Думаю, многие религиозные организации проворачивают нечто подобное со своей паствой. Но вы правы, мы ничего не сможем доказать, а вот сподвигнуть на определенное противодействие — можем.

Я хотел добавить, что и до революции всякие капиталисты-староверы давали денег большевикам на революцию, поскольку ненавидели царскую власть, но вовремя прикусил язык. Сейчас не самое подходящее время для этих перестроечных откровений.

— Так что ты предлагаешь?

— Поменять подход к диссидентам, — Денисов насторожился. — Предъявлять им обвинение сразу по 64-й или 65-й статьям, где и наказания серьезные, и предусмотрена возможность деятельного раскаяния объектов с отменой уголовного преследования.

Некоторое время полковник молчал. Потом открыл рот. Закрыл. Снова открыл. Наконец его отпустило.

— Орехов, — с легкой угрозой сказал он. — Хочешь поставить дело таким образом, что Якир окажется прав, и мы собираемся вернуть сталинские времена?

Ничего подобного я, разумеется, не хотел. Но и другого выхода не видел. Мне эта идея нравилась, потому что мало кто из нынешних диссидентов был готов на откровенное самопожертвование, а расстрельные статьи подразумевали именно это. Они были смелыми лишь до тех пор, пока их жизням ничего не угрожало, а самым страшным наказанием советские власти полагали лишение гражданства СССР. Да, сейчас нашим диссидентам приходится испытывать определенные неудобства, у них есть сложности с работой, но в целом их жизнь расписана от и до. Борьба в Союзе, небольшой срок, причем чаще всего без отсидки, а потом — отъезд на благословенный Запад. И всё. Как писали в интернете — что ты мне сделаешь, я в другом городе. А они будут в другой стране, куда только наемных убийц засылать, но СССР не будет тратить на это драгоценную валюту.

— Нет, товарищ полковник, даже в мыслях не было, — отчеканил я.

— Вот что, Орехов, — тихо сказал Денисов. — Во время войны у нас в «Смерше» были горячие головы вроде тебя. Они считали, что доказывать вину пойманного диверсанта не нужно, ведь и так всё очевидно — вот его вещмешок, в нем полкило тротила с запальными шнурами, а вот пистолет за ремнем. Ну и зачем тащить такую откровенную сволочь к следователям, загружать и так загруженных сверх всякой меры людей работой? Что-то писать, оформлять… Ведь можно просто довести пойманного до ближайшей стенки, пустить ему пулю в затылок — и всех делов. Но простой путь не всегда бывает самым лучшим, у нас в истории было то, что должно навсегда отвратить нас от таких вот простых решений. Вы, молодежь, с этим не сталкивались, вам всё надо здесь и сейчас, а скучные бумажки пусть собирает кто-нибудь другой. В общем, рано, рано тебе по политическим работать. Скройся с глаз моих и отныне занимайся делами по утвержденным планам. Без отклонений! Всё понял?

— Так точно, товарищ полковник!

— Свободен!

Кое-то осталось мне непонятным, конечно — например, зачем меня сегодня послали к Якиру, но, думаю, Денисов и сам этого не знал. Впрочем, нарушать прямой приказ я не собирался и отправился домой в относительно умиротворенном состоянии души.

Тем более что про контрамарки на «Доброго человека из Сезуана» Денисов так и не вспомнил. Хотя наверняка знал, что я заворачивал на Таганку.

Спрашивать у Якира напрямую, кто просил Марка Морозова отправить ко мне Ирину, я не стал — по понятным причинам. В среде нынешних диссидентов сотрудничество с КГБ считалось западло, и они отвечали лишь на определенный набор вопросов, и то только в том случае, если эти вопросы не касались напрямую третьих лиц. Иногда могло повезти — как повезло мне; например, Якир был уверен, что я знаю ту информацию, которую он мне выдал. Но «мой» Орехов оказался не слишком любопытным товарищем, и был не в курсе той ситуации.

Меня частично выручал полный доступ к памяти Виктора — я мог «вспомнить» даже то, что он слышал краем уха, пусть даже не осознавая важность услышанного. Но после моего появления в этом теле эта опция для меня закрылась, и мне приходилось полагаться только на себя — ну и на какие-то обрывочные сведения из будущего, где имелись когда-то прочитанные заметки в газетах и более подробно изученные книги, которые я редактировал. По странной иронии судьбы, работа, которую подкидывали мне бывшие коллеги, часто была посвящена именно старым операциям спецслужб. Правда, моя собственная память оставалась на прежнем уровне и не была похожа на флэшку с набором файлов. Я всё-таки был обычным человеком.

В случае же с Якиром мне пришлось полагаться на косвенные свидетельства — именно поэтому я назвал ему своё имя и должность. Мне была интересна его реакция, и она полностью оправдала мои подозрения. Ему была знакома моя фамилию, но он явно слышал её мимоходом, впроброс, и сам касательства к тому, что я оказался связан с Морозовым, не имел. Скорее всего, он лишь присутствовал при разговоре, во время которого некто неизвестный инструктировал несчастного «погромиста» о том, что тому нужно сказать своей знакомой, парнем которой является сотрудник госбезопасности. Я мысленно обвел жирным кружком вопросительный знак, к которому тянулась стрелочка от фамилии Морозова на давно уничтоженном листке с куцей схемой попытки моей вербовки.

Этот вопросительный знак начал обзаводиться реальными контурами. Этот человек на самом деле существовал; он приходил к Якиру; Морозов считал, что этот человек имел право на подобные просьбы-приказы. Впрочем, у диссидентов действительно не было строго выраженной иерархии, и Морозов мог просто выполнять просьбу товарища по движению, поскольку был уверен, что это ради общего блага. Или же это вообще был какой-то массовый вброс — я точно знал, что диссидентам кровь из носа надо было узнать, когда будет суд над Буковским, чтобы успеть организовать некую акцию, и над получением информации работало сразу много людей, а они задействовали любые, даже не самые очевидные возможности. Помнится, я читал, что сам Сахаров приезжал к авиаконструктору Туполеву, чтобы тот приложил к делу ещё и свой авторитет. Если эта теория о массовом вбросе была верна, мне нужно было прислушаться к голосу разума в лице Денисова, задержать и вдумчиво расспросить Морозова, откуда тот узнал, что парень его случайной знакомой служит в Конторе. Правда, Морозов наверняка не ответит, а будет настаивать на том, что ничего об этом не слышал. Придется устраивать ему очную ставку с Ириной, а она сейчас в таком положении, что тащить её на допрос мне не хотелось категорически.

К тому же я вынужден был признаться хотя бы самому себе — мне было бы неприятно выяснить, что Ирина меня обманывала, что она связана с диссидентами более тесно, чем говорила, и что идея расспросить меня о Буковском целиком принадлежала ей. Конечно, вера в людей у меня и так была на достаточно низком уровне — с другими установками в Конторе работать сложно, — но предательство Ирины выглядело бы очень унизительно. Пусть даже она знакомилась со мной без задних мыслей, а поэксплуатировать решила потом, когда припекло.

После разговора с Денисовым прошло пять дней. Начальник проявлял себя только в текущих делах, а мы с Максом, как и было приказано, работали по намеченным планам. Нашу группу никто не расформировал, служебную записку про диссидентские издания полковник подписал в понедельник, и она спокойно отправилась в своё долгое плавание по кабинетам КГБ и МИД. Я почти дотянул дело артиста Гуля до устраивающего нас обоих финала, и сейчас тот мучительно торговался со своей совестью относительно цены, за которую был готов сдать мне поставщика запрещенки. На всякий случай я вмешался в этот аукцион — сказал, что тому человеку вряд ли грозит расстрел или хотя бы арест. Это было правдой, но не всей — я собирался и его сделать своим информатором, просто на всякий случай и ради повышения своих акций внутри нашей Конторы. За перевыполнение плана нам давали премии.

— Эй, заснул что ли?

Макс громким шепотом выдернул меня из дурных мыслей и указал на телефон. На звонки он сегодня отвечал первым — ждал какого-то важного разговора, но, кажется, пока так и не дождался. Я поднял трубку своего аппарата, дождался отбоя у Макса.

— Виктор Орехов, пятый отдел, слушаю.

— Доброго дня, Виктор, это Василий Иванович, с Миля… Не забыл ещё?

Голос старого начальника первого отдела из конструкторского бюро, в котором работал Марк Морозов, я узнал сразу. Свой номер я ему оставил на всякий случай, не очень представляя, что это за случай может быть. Но закладка, кажется, сработала, правда, от вопроса тезки Чапаева я даже улыбнулся — с нашей встречи прошло всего две недели, а я вроде бы не производил впечатления человека, страдающего болезнью Альцгеймера.

Но ответил я ему со всей возможной серьезностью.

— Не забыл, Василий Иванович, как я мог? Что-то случилось?

— Да хрен его знает! — немного резковато ответил он. — Только вот твой интересант третий день на работе не появляется. Думали сначала, что приболел, но он не сообщил ничего… хотели проверить — да куда там, никто не отзывался, словно телефон выключили… а, может, и выключили… а где он живет, никого из наших рядом нет. Начальство думают уже в милицию сообщать, вдруг чего серьезное, да и предприятие у нас секретное, сам понимаешь… но я решил и тебе тоже, раз ты им интересовался.

Слово «интересант» Василий Иванович употребил не совсем уместно, но в понятном контексте, так что я не стал указывать на ошибку. Не мне учить человека предпенсионного возраста русскому языку, да и ситуация с Морозовым не предполагала лекций на посторонние темы.

— Спасибо, что сообщили, Василий Иванович, — поблагодарил я собеседника. — То есть, я правильно понял, что его нет на работе со среды?

— Точно так. Во вторник отработал как обычно, домой ушел вовремя, ни с кем ничего не обсуждал, и сотрудники говорят — больным не выглядел. В среду уже его не было, но тревоги никто тогда не поднял, я уже сделал выговор начальнику смену. В четверг тоже не явился, ему пытались позвонить, но трубку никто не брал. Тогда-то и начали выяснять, кто там поближе живет, чтобы зайти, поинтересоваться, но никого нет. Ну а сегодня решили, что надо через милицию. И через вас тоже.

Я мысленно выругался и обозвал себя остолопом. В это неторопливое время человека начинали искать с собаками лишь тогда, когда его пропажа становилась очевидной всем вокруг. Ну и связаться с кем-либо было той ещё проблемой, особенно если абонент на другом конце провода не хотел общаться… Наверное, я бы заметил странность в поведении Морозова, но до донесения с его телефонными контактами за эту неделю оставалось — я посмотрел на часы — минут сорок, а каждый день думать об этом недодиссиденте я не мог в силу объективных причин.

Да ещё и само это дело оказалось в подвешенном состоянии. Его раскрутка неминуемо выводила меня на наше доморощенное диссидентское подполье, но Денисов прямо запретил мне проявлять никому не нужную инициативу. Вот только по Морозову имелся утвержденный тем же Денисовым план мероприятий, который продолжал выполняться в автоматическом режиме. Что означало — наружку давно сняли, но за его телефоном следили, а данные сегодня поступили бы ко мне.

— Спасибо, Василий Иванович, — сказал я. — Я попробую что-нибудь выяснить по нашей линии. Если что узнаю, обязательно сообщу.

Конечно, сообщу. Но уже в понедельник.

Макс вопросительно посмотрел на меня, но я лишь отмахнулся — ерунда, ничего серьезного. Хотя моё сердце очень нехорошо колотилось о ребра.

Дело в том, что подспудно я ожидал каких-то последствий своей воскресной беседы с Петром Якиром. У него был большой вес среди диссидентов, он явно знал об интересе к моей персоне и знал, через кого этот интерес пытались реализовать. Моё появление у него дома он был обязан хоть как-то объяснить — себе и своим товарищам по борьбе, и любое объяснение должно было отразиться на Марке Морозове. В самом травоядном случае Морозова должны были на время отстранить от диссидентских дел — просто на тот случай, что КГБ в моём лице хочет через него выйти на всю сеть. Крайне жесткая реакция тоже был возможна, но я ни разу не слышал, чтобы диссиденты практиковали обычаи времен «Народной воли», в которой даже за подозрение в предательстве полагалась смертная казнь. Впрочем, эти ребята могли возродить ту практику в любой момент, и случай с Морозовым очень подходил для этого. Но я надеялся, что этот человек ещё жив.

Я поднял трубку и позвонил ребятам, которые занимались телефонами. Мне всё равно не сиделось на одном месте, но работа требовала именно этого. Так что прогулка в соседнее крыло нашего здания была хорошим паллиативом.

Наши технические службы могли хорошо собирать данные, но обрабатывать их не умели — или даже не собрались этим заниматься. Иначе они бы заметили, что Морозов только в понедельник звонил по трем прежним номерам — Якиру-отцу, его дочери и Алексеевой. Во вторник звонок был только один — Якиру. В среду появились два незнакомых номера, в четверг — ещё один, и все эти звонки были совершены очень рано, около семи утра, а потом телефон весь день молчал. Сегодня Морозов вообще никуда не звонил.

В сводке указывались владельцы неизвестных номеров, и мы с «моим» Ореховым могли кое-что о них рассказать. Четверговый номер принадлежал Вадиму Делоне, который после обмена Буковского на Корвалана написал стишок про хулигана — из безопасной заграницы, где КГБ до него не мог дотянуться. Этот Делоне проходил по нашим каналам, был, похоже, убежденным врагом советской власти, на горячем попадался регулярно и освободился из заключения всего с полгода назад. Телефоны со среды принадлежали таким же закоренелым диссидентам — это были некие Габриэль Суперфин и Юрий Шиханович. Оба раньше преподавали в вузах, Шиханович вообще учил студентов в МГУ математике, но к настоящему времени они уже сменили род занятий — в том числе и благодаря пристальному вниманию КГБ к их деятельности.

Я лично был уверен, что все эти люди так или иначе вовлечены в составление и распространение «Хроник». Возможно, они даже кормятся с этого альманаха — поскольку были лишены высокого дохода, который имели раньше, но вряд ли поменяли привычки.

Эта информация была интересной, но мне не давала ничего. Разрабатывать новых диссидентов Денисов мне определенно запретил, но дело Морозова с меня никто не снимал. Поэтому я начал действовать кружным путем.

Звонок в опорный пункт милиции района Перово оказался относительно результативным — я попал на участкового, который рассказал, что за прошедшие три дня никаких происшествий по указанному адресу не было. То же самое со станцией скорой помощи — вызовы к Морозову не фиксировались. Я думал позвонить ещё и в морг, но решил, что это уже слишком. Если Морозов отбросил коньки, значит, так тому и быть — дело будет закрыто и передано в архив, а я вернусь к своим музыкантам. Например, мой «Мишка» ещё в понедельник просил о личной встрече, но я волюнтаристски перенес её на следующую неделю. Этот ресторанный певец редко приносил хороший материал, зато был многословен, и я опасался, что после общения с Якиром и Денисовым не сдержусь.

В принципе, ситуация с Морозовым выглядела как минимум странно. В понедельник диссиденты привечали его, как обычно — он звонил им, уточнял возможность посещения, потом, видимо, ехал по нужным адресам, поздно вечером возвращался домой. Что-то случилось во вторник — то ли Якир наконец вспомнил, кто такой Виктор Орехов, то ли ещё что; узнать это из моего кабинета было невозможно. Скорее всего, в тот вечер Морозов никуда не поехал — и выяснил, что его планы меняются, только после обязательного вечернего обзвона своих контрагентов. В среду он попытался узнать, что случилось, у других известных ему людей, но, видимо, неудачно; в четверг попробовал снова — и, возможно, ему намекнули, что пока в его услугах н нуждаются, потому что в пятницу он уже никуда не звонил, но и на работу не вернулся. Я начал подозревать элементарный запой, в который ушел гражданин Морозов, и мне эта версия понравилась. Вот только подтвердить или опровергнуть её я опять же не мог. Для этого надо было ехать на его квартиру и всё выяснять на месте, но такого самоуправства мне Денисов точно не спустит.

Я мысленно вздохнул и взял трубку внутреннего телефона.

— Саня, Сам у себя? Не занят? Мне на пять минут, с важной информацией.

Я положил листок с данными прослушки в папку из кожзама, зачем-то поправил галстук…

— Я к Денисову, если что — не жди, — сказал я на вопросительный взгляд Макса.

Денисов меня принял не сразу — заставил помариноваться в приемной минут пятнадцать. Но я терпеливо ждал, внутренне готовясь к легкому пропистону от начальства. Серьезно меня ругать не за что, информацию я принес, возможно, важную, с дела Морозова меня никто не снимал. В общем, я чувствовал свою правоту, хотя и понимал — у нас в Конторе правым достается сильнее всего, особенно если их правота идет вразрез с желаниями начальства. Это был именно тот случай.

— Рассказывай, что там у тебя, только быстро, — он демонстративно посмотрел на наручные часы.

Я рассказал, постаравшись говорить только по делу, без собственных домыслов.

Денисов с тоской посмотрел на меня.

— Ох, Орехов… Вот как чувствовал — нельзя тебя к этим антисоветчикам подпускать, но решил-таки дать шанс, попробовать себя в настоящем деле. И получилось… получилось, как всегда. Лучше бы ты выполнил моё распоряжение и вернулся к своим артистам… зачем ты снова во всё это полез?

Я проговорил заготовленную речь про то, что планы утверждены и цели ясны. Денисов осуждающе покачал головой.

— Последний дурак бы понял, что я всего лишь забыл передать это дело по принадлежности, — сказал он. — А ты, Орехов, не дурак. Признайся, не дурак?

— Я тогда не стал уточнять по всем делам, товарищ полковник, — ответил я. — И я честно занимался своим направлением. Но сегодня сначала позвонил человек из конструкторского бюро Миля, а затем пришли данные прослушки. Я по собственной инициативе позвонил участковому и в скорую помощь… Всё. Не идти же к вам с пустыми руками?

Денисов промолчал, уставившись в стол. Думаю, он понимал, что я кругом прав, хотя хотел обратного, и подчиненному в таком положении сложно позавидовать. Я себе и не завидовал, а просто ждал, чем всё закончится.

— Почему ты так хочешь продолжать вести это дело? — наконец спросил он.

К этому вопросу я был готов.

— Личный интерес, товарищ полковник, — сказал я. — Меня пытались завербовать через этого Морозова… возможно, это была разовая акция, но я склоняюсь к тому, что через какое-то время на меня бы вышли снова, начали бы шантажировать и требовать предать своих товарищей. Поэтому я хочу разобраться в ситуации до конца — кто, зачем и почему именно я. Возможно, они что-то обо мне знают, о чем я сам не подозреваю, и тогда нам нужно что-то сделать с этим уязвимым местом. Если будет нужно, готов написать рапорт об увольнении из Комитета.

Денисов посмотрел на меня совсем другими глазами.

— В самопожертвование, значит, играешь? — ухмыльнулся он. — Не стоит, меня этим не проймешь. После твоих слов я точно должен тебя отстранить, потому что ты теперь оказываешься под подозрением, и передать дело Морозова другому сотруднику. Ну а по результатам будем делать выводы и по твоей дальнейшей службе. Так, кажется, положено?

Я кивнул.

— Так точно, товарищ полковник.

Я не то чтобы боялся этого увольнения из КГБ. В СССР имеются тысячи достойных профессий, образование у меня достаточно внятное, хотя, конечно, многие считают нашу Высшую школу чем-то вроде военного училища и не относятся к нему серьезно. Но я уже сейчас мог претендовать на определенные инженерные должности во многих НИИ, а если после трудоустройства пойти учиться выбранной специальности — например, заочно, — то и вовсе через несколько лет меня ждет повышение в должности и зарплате. Правда, было немного жалко терять ту устоявшуюся жизнь, которую мне оставил в наследство Виктор Орехов, да и с квартирой непонятно — хотя её как раз мне, скорее всего, оставят. Но в целом уход из Конторы мог быть и во благо.

Показывать этого я, разумеется, не стал. Просто ел начальство глазами и ждал решения своей судьбы.

— Эх, Орехов, Орехов… Нет в тебе огня. Я понимаю, почему его нет. Тебе нужно всё и сразу, и ты забываешь, что результат нашей работы — дело не сиюминутное, что он проявится не сегодня и не завтра, и даже не через год. Дай бог, если эти результаты увидят наши дети или внуки…

Полковник Денисов был хорошим человеком и хорошим сотрудником госбезопасности. Я был уверен, что его карьера ещё не завершилась — через несколько лет он наверняка окажется в центральном аппарате КГБ, возможно, станет одним из заместителей председателя Комитета… Он будет продолжать бороться с врагами советской власти, с каждым днём видя, что эта борьба всё больше похожа на агонию, что эти враги умножились в числе и уже не только собираются на диссидентских квартирах, но и расселись на всех этажах власти, от задрипанного министерства до самого ЦК и даже Политбюро. И мне было заранее жаль полковника — или к тому времени уже генерала — Денисова, который этот процесс будет наблюдать во всех возможных подробностях, но ничего сделать не сможет.

И что мне сказать Денисову? Что его дети и внуки увидят совсем другую реальность, в которой коммунизм превратится в ругательное слово, а коммунисты выродятся до товарища Зюганова, который сейчас секретарит в Орловском областном комитете комсомола и, в принципе, разделяет все установки руководящей и направляющей?

Денисов ещё что-то говорил, но меня словно выключили — я даже испугался, что на этом всё моё попаданство в Виктора Орехова закончится, и я очнусь на полу своей квартиры в Чертаново лежащим на полу, а рядом будет валяться ПМ, который я не смогу взять отказавшими руками. Но это наваждение быстро пропало — гораздо быстрее, чем так и несыгранный концерт из ненаписанных пока песен Цоя.

Я незаметно помотал головой, напоминая себе, для чего я пришел сюда.

— Товарищ полковник, я пришел не за этим, — вклинился я в небольшую паузу в его монологе. — Мне нужна ясность — продолжаю я заниматься этим делом или мне стоит передать все материалы Ветрову, а самому вернуться к артистам.

Вырванный из пучины мыслей Денисов секунд пять смотрел на меня очень недовольно. Но потом черты его лица смягчились.

— И что ты предполагаешь делать, если я дам санкцию на продолжение работы по Морозову?

— Съезжу к нему домой, посмотрю на месте, что там происходит. Я вообще уверен, что он просто запил от расстройства, но лучше убедиться, — сказал я. — Да и думаю, вы были правы — надо у него прямо спросить, откуда он узнал о моём месте работы. Это будет проще, чем любые другие способы.

— Ты же был уверен, что он не ответит, — напомнил мне Денисов.

— Я и сейчас не уверен, — кивнул я. — Но это как с обыском у Якира — он либо позвонит, либо сам поедет к тому человеку. Причем, думаю, сделает это сразу после того, как я уйду. На всякий случай стоило бы наружное наблюдение организовать, но, боюсь, уже не успеем. Пятница, вечер…

— Если нужно — всё успеем, — Денисов был сама уверенность. — Вот только тут я тебя не поддержу. Не поедет он сразу, сначала позвонит. А телефон мы и так отслеживаем. И не бойся, не опоздаем, в этих делах два дня туда-сюда роли не играют.

В принципе, в этом я был согласен с полковником — наши клиенты редко срывались с адреса проживания в сторону финской границы. Вроде было несколько случаев, когда они прятались по знакомым, но такие прятки всё равно очень быстро заканчивались в кабинете у следователя, у которого появлялся дополнительный рычаг давления на таких бегунов.

— Так…

Закончить я не успел. На столе Денисова прозвучал сигнал коммутатора, он поднял тяжелую черную трубку, послушал — и бросил:

— Пусть войдет, — и уже мне: — Твой Степанов, говорит, что срочно и по твоему делу.

Я удивился — Макс не знал, что я занимаюсь Марком Морозовым, не знал, как я на него вышел, и о служебных делах мы с ним говорили только в очень ограниченных рамках. Кто-то позвонил мне во время моего отсутствия и сообщил что-то, что Макс решил сразу доложить начальнику? Я чуть сдвинулся назад и посмотрел на дверь.

Макс вошел в кабинет почти строевой походкой, остановился у ножки Т-образного стола и сказал:

— Товарищ полковник, разрешите поговорить с Виктором?

Денисов благосклонно кивнул, и Макс сразу же лишился всего приобретенного в армии лоска.

— Вить, — каким-то странным голосом сказал он. — Олька звонила, Ирина твоя в больницу попала, вроде бы на неё напали…

— Известно, что случилось?

На «моей Ирине» я решил не акцентироваться — не та ситуация.

— Её по скорой привезли, она номер Ольки дала, из приемной позвонили, а она уже мне набрала.

— Ясно, что ничего не ясно… — пробормотал я, поднимаясь. — Юрий Владимирович, можно…

— Погодите, — Денисов жестом дал понять, чтобы я вернулся обратно. — Ирина — это та, что вывела тебя на Морозова?

Я заметил недоуменный взгляд Макса.

— Да, она, — подтвердил я. — Надеюсь, там ничего серьезного… но я съезжу, если вы разрешите, чтобы убедиться.

— Разрешу. Через минуту, — достаточно сурово сказал Денисов. — Если это она, то тебе стоит проверить, не связано ли нападение на неё с тем делом, которое мы обсуждали. Оно остается за тобой. Езжайте… оба-два. Степанов, у тебя, кажется, машина была? Отвези товарища — и считай, что это приказ. Можете заехать к этой… Ирине. Но потом — пулей к Морозову. Если что срочное — сообщайте. Всё понятно?

Мы вразнобой ответили, что всё поняли.

Хотя я опять не понимал Денисова и того, почему он решил, что это происшествие с Ириной связано с исчезновением Морозова. Впрочем, если это было так, я бы не стал завидовать моему диссиденту.

У Макса имелся 412-й «Москвич», который он купил год назад. Наверное, «мой» Орехов тоже мог бы стать автолюбителем, но он предпочитал складывать все излишки своей достаточно высокой по советским меркам зарплаты на сберегательную книжку, где сейчас хранилась внушительная сумма в три с половиной тысячи рублей. Я уже обдумывал разные варианты использования этих накоплений, но пока склонялся к тому, что сначала надо обзавестись семьей, которая, видимо, и решит проблему этого «золотого запаса».

«Москвич» у Макса был модным — приборная панель у него была выполнена из красного пластика, но он относился к этой особенности своей машины с легкой иронией. Впрочем, в остальном этот автомобиль ничем не выделялся из продукции АЗЛК — ездил также, на неровностях дороги грохотал, как любой другой экземпляр, да и скоростным мог считаться только по сравнению с предыдущей моделью.

В рабочее время он оставлял свою гордость напротив нашего здания, так что до нужного места мы добрались быстро — путь от выхода из кабинета начальника до приемной института Склифосовского занял у нас минут пятнадцать, не больше. За это время Макс ни разу не спросил меня об оговорке Денисова, но перед самой больнице всё-таки не выдержал.

— Что там за дела с Ириной? — спросил он.

— Ничего серьезного, — как можно небрежнее ответил я. — Ко мне диссиденты пытались подойти через неё.

— Ты поэтому тогда спрашивал, как они с Ольгой познакомились?

— Конечно. Надо же было понять, что происходит, — пояснил я. — Но они обе не при делах, там цепь случайностей. Вот её я сейчас и разматываю, периодически залезая на поляну Сереги, за что мне прилетает от Денисова.

Я попытался перевести всю ситуацию в нечто навроде шутки, но Макс оставался предельно серьезен.

— Точно Ольга ни при чем? Сам же знаешь, мы с ней…

— Знаю и помню, — уверил я его. — Я и сам думал, что с Ириной наконец нашел ту самую, но оно вон как всё обернулось.

— Да… — протянул Макс. — Не повезло.

Конечно, беременность Ирины от предыдущего любовника можно было объяснить моим невезением, но я предпочитал думать, что это судьба. Её знакомства в диссидентской среде могли проявиться позже, когда мы уже были бы прочно женаты, и тогда бы мне было сложнее выставить её за порог, сделав своим информатором со смешным кодовым именем «Дон Кихот». Так что я считал, что отделался малой кровью — хотя меня ещё грызли мысли, что случайности в этом деле были не совсем случайны, а, значит, диссиденты действительно знают про меня что-то такое, чего я не мог найти в памяти «моего» Виктора.

В приемной «Склифа» обнаружилась встревоженная и расстроенная Ольга — она сразу кинулась к Максу и начала ему рассказывать в подробностях то, что кратко сообщила по телефону. Мне же достался мужчина.

— Владимир, — представился он. — Мы с Ириной собираемся пожениться, поэтому я и приехал сюда, благо, был по делам в центре. А вы?..

— Ты, — улыбнулся я. — Приятель и коллега вон того паренька, ошалевшего от избытка информации, которую на него выливает его невеста. Но ничего, он привычный, разберется.

— Вы… то есть ты, конечно… Ты с ней был знаком?

— Встречались несколько раз в общих компаниях, они же с Ольгой подруги, — объяснил я. — Меня Виктор зовут. Есть данные, что произошло?

Он качнул головой.

— Она в сознании, доктора говорят, что угрозы нет… она беременна, но ребенку тоже ничего не угрожает. Её ударили палкой, задели голову, сильный ушиб на плече.

— А нападавшего она видела?

— Этого не знаю… Её сейчас милиционер опрашивает, нас с Ольгой сразу выставили за дверь.

Я задумался. Если оперативник из местного отдела МВД уже тут, проще всего дать ему закончить его работу — они, как правило, лучше знают, что спрашивать, на что обращать внимание. Мы с Максом всё-таки мелких уголовников не ловили, а наши с ним погранично-десантные навыки тут малоприменимы. Вот если выяснится, что нападавшим действительно был некий Марк Морозов, придется забирать дело к нам. Но что-то мне подсказывало, что это произойдет не сейчас.

Опер вышел минут через тридцать — и, кажется, не сам, а по настоянию врачей. Я вообще удивился, что его не выставили раньше, учитывая состояние Ирины, но у медицины на всё была своя точка зрения.

Опер был пожилой, в помятом костюме, но толковый; я не стал спрашивать его анкетные данные, но он, наверное, служил «на земле» чуть ли не со времен Ежова. Впрочем, методы у него были самые обычные.

— Не видела она ничего, — скучно сказал он. — Шла домой, остановилась, чтобы покопаться в сумочке, получила удар, потом ещё один. Били бы посильнее или точнее — либо голову проломили, либо ключицу сломали. А так — ссадина под ухом и пара синяков на плече. Сразу закричала, думаю, этим криком и спугнула… когда оглянулась, рядом никого не было. Кто-то из жильцов вышел, помог ей и скорую вызвал. Отработаем сегодня-завтра, если наша шпана развлекалась, быстро на них выйдем. А если заезжие — то, думаю, «висяк». А у вас в чем интерес? Забрать хотите?

— Всё возможно, — уклончиво ответил я. — Девушка просто наша знакомая, если вдруг выяснится, что нападавшие по нашей линии проходят, то заберем однозначно. Но пока выглядит, как обычная хулиганка.

— А, ну это да, — согласился оперативник и потерял ко мне интерес.

Впрочем, я знал — в этом деле теперь появилась невидимая галочка, так что копать менты будут ответственно. Хотя КГБ и МВД в это время были на ножах, но суть у ведомств одна и та же, так что мы для таких вот «ежовских» оперативников — свои. А за своих вписывались и они, и мы.

— Макс, поехали, — тронул я товарища за рукав.

Он беспомощно оглянулся.

— Ольга…

— Справится твоя Ольга, — уверил я его. — Тут сейчас и справляться не с чем, разве что из дома вещи привезти, но с этим и она, и этот Владимир, и родители Ирины разберутся. У нас дело, забыл?

Он вынужден был со мной согласиться. Я дал ему предупредить подружку, и мы отправились дальше — в суровое место под названием Перово. К тому же уже было темно, а в советское время градоначальники не любили попусту жечь электричество для освещения улиц. Да и ещё и машину несколько раз слегка заносило из-за плохо почищенных дорог и летней резины — другой всё равно не было. Но всё обошлось, и мы как-то сумели добраться до пункта назначения.

— Ты пойдешь, меня он знает, может испугаться, глупостей наделать. Скажи, что с работы, он в конструкторском бюро Миля работает, вертолеты на компьютере считает. Зовут — Марк, живет с женой, ребенком и больной тещей. Давай, третий этаж, вторая справа дверь. Я тут посмотрю.

Я закончился напутствовать Макса и демонстративно привалился к его автомобилю. Отсюда открывался хороший вид на всю длинную пятиэтажку, тут было рядом с подъездом, в котором обитал Морозов, и если он попробует сбежать, то я был уверен, что перехвачу его. Правда, ещё сильнее я был уверен, что того нет дома, а его семья не знает, где его носит. По-хорошему, надо было всё-таки уточнить у Денисова, разрешает он контакты с другими диссидентами — Морозов мог скрываться и у них, — но происшествие с Ириной очень сильно сократило процедуры постановки задачи и начальственного пинка в наши оперативные задницы.

Макс скрылся за дверью, я засек время и приготовился к скучному времяпрепровождению. Но тут из соседнего подъезда вышла та бабушка, с которой я беседовал пару недель назад. Она подслеповато щурилась, но это не помешало ей оглянуться по сторонам, заметить меня и тут же построить новый маршрут.

— Зачем автомобиль свой сюда загнали? — с напором спросила она. — В другом месте остановиться нельзя было? А если кто с коляской пойдет?!

Меня она не узнала, а её претензии выглядели по меньшей мере странно. Мы припарковались на придомовом проезде, где было достаточно просторно, чтобы две машины могли свободно разъехаться. К тому же тут стоял не только «Москвич» Макса, но и ещё пара автомобилей — черная 24-я «Волга» и свеженькие «Жигули».

— Мы скоро уедем, — миролюбиво ответил я. — Товарища проведаем и уедем, обещаю. Пять минут, не больше. Да и я тут — если кому помощь с коляской потребуется, обязательно помогу.

— Всё равно не надо было тут вставать! — категорично заявила женщина. — Вон у того дома сколько места!

Я посмотрел в указанном направлении — там стояла похожая пятиэтажка, только без архитектурных излишеств, с точно таким же проездом вдоль дома.

— Да, согласен, там места больше, — подтвердил я. — Извините, а вы случаем Марка Морозова из третьего подъезда не знаете?

— Марка-то? — охотно переключилась женщина на новую тему. — Знаю. На третьем этаже вот тут живет, ирод. А вам зачем?

— Мы с его работы, он сегодня на смену не вышел, вот и заехали узнать, всё ли в порядке, — выдал я легенду. — Не видели его в последнее время?

Она ненадолго задумалась.

— А видела! Видела, вот как тебя сейчас! Вчера откуда-то шел, и сегодня выходил.

У меня немного отлегло от сердца — Морозова видели соседи, значит, в бега он не подался и от правосудия не скрывается. Правда… это также означало, что Макс сейчас может столкнуться с моим диссидентом нос к носу, и мне всё-таки надо было его подстраховать.

— Спасибо вам, от всей души, — поблагодарил я женщину. — Пойду тоже поднимусь. А машину скоро уберем, обещаю!

Я действительно направился к подъезду, ощущая спиной взгляд этой женщины, которая не слишком любила Марка Морозова, но сочувствовала его жене. Она была прямо находкой для любого участкового или оперативника — всех знала, всё подмечала. Наверное, она могла путаться в деталях или менять свои предпочтения, но основу для розыска кого-либо создавала железную. Я мельком подумал, что надо было позвать с собой того опера из больницы, но потом отбросил эту мысль — такого самоуправства мне бы точно не простили. Да и вообще всё выглядело так, что само это дело и в самом деле перекочует к нам — нельзя же на весь мир орать, что у нас диссиденты друг друга пытаются убить из-за неудачной вербовки сотрудника КГБ? Пусть даже Ирина и не была диссидентом, но она была моим информатором — что тоже накладывало определенные обязательства.

Подниматься мне не пришлось, я даже до двери дойти не успел — она открылась, и на улицу вышел Макс. Он хотел мне что-то сказать, но, видимо, заметил женщину, поэтому промолчал и сначала подошел вплотную.

— Пойдем в машину, прохладно тут уже, — нарочито беззаботным тоном сказал он и продолжил лишь после того, как мы устроились внутри «Москвича», под негромко тарахтящий двигатель: — Твоего Морозова нет дома. Ушел с утра, своим сказал — на работу. Вчера и позавчера было то же самое, уходил с утра, возвращался вечером. По словам жены — вёл себя, как обычно. Жалко её, молодая, а выглядит замученной вконец.

— У них ребенок малой, её мать парализованная лежит, а муж в игры играет с государством, — пояснил я. — Но живут на его зарплату, пенсия у матери слёзы, так что она терпит.

— Да уж…

— Вот именно — да уж. В общем так. Думаю, сегодня он тоже сделает вид, что был на работе. Сейчас, — я глянул на часы, — пять с копейками, его смена уже закончилась, и обычно он в это время выходит из своего КБ. Ехать ему около часа. Значит, сидим до шести… шести десяти для надежности, и если Морозов не появляется, ты подвозишь меня до метро, а сам отправляешь к Ольге. Как тебе план?

— Надежный, блин, как швейцарский нож, — с досадой ответил Макс.

Я его понимал — мне тоже не улыбалось провести тут следующий час ради неизвестно чего. Но и упускать Морозова я считал неправильным. Правда, при этом я не очень понимал, что с ним делать дальше — только что расспросить о том, что меня интересует, да порекомендовать покончить с переживаниями и вернуться на работу. В конце концов, он делал важное для страны дело. Но это в том случае, если Морозов сдуру не признается, что именно он ударил Ирину палкой. А если признается…

В этом случае всё было чуть посложнее — его придется вести в то отделение милиции, на территории которого произошло нападение, отдавать местным операм, чтобы те понадежнее изолировали бы Морозова от общества, а самому двигаться в Контору, чтобы через Денисова пробивать передачу дела нам. В общем, выходных у меня не будет. Правда, их не ожидалось при любом исходе, и из-за этого я чувствовал к Морозову самую настоящую классовую ненависть.

— Полседьмого, — мрачно сказал Макс.

Я и сам знал, сколько сейчас времени. В принципе, наверное, можно было спокойно уезжать, но меня останавливало несколько причин. Объявить Морозова в розыск было невозможно — формально он ничего не натворил, не пропал, с его прогулами у Миля должен разбираться не КГБ, а тамошний отдел кадров. Да и проблемы это недодиссидента с настоящими диссидентами не описывал ни уголовный, ни административный кодекс. В общем, как бы мне ни хотелось видеть его у себя на допросе, оснований для этого не было никаких. В его нападение на Ирину я не верил, несмотря на слова Денисова, так что и это дело ему пришить, скорее всего, не удастся. Оставался вот такой кавалерийский наскок, который и пытались применить мы с Максом сегодня, но, похоже, наш удар пришелся в пустоту.

Я вздохнул.

— Слушай, Макс, ты давай, уезжай, а я ещё тут с полчасика покручусь, — решился я. — Тоже, наверное, впустую, но хоть совесть будет спокойна.

— А у меня, значит, совести нет? — грустно ухмыльнулся он.

— Ты сегодня уже своё отработал, так что вали, пока я добрый, — не остался я в долгу.

— Ну смотри, как знаешь, — Макс пожал плечами.

Я вылез из машины, она мигнула фарами, развернулась и медленно поползла к выезду на дорогу. Я проводил её долгим взглядом и пошел в подъезд.

Тут я ещё ни разу не был, но, в принципе, обстановка внутри оказалась ожидаемой — облезлые, давно не крашеные стены в зеленых тонах, грязноватая побелка со следами от бычков и грязь на лестницах и площадках. Дверь в квартиру Морозова ничем не отличалась от других дверей — такая же хлипкая деревяшка, обитая старым кожзамом, который давно следовало поменять.

Я снова вздохнул, нажал на кнопку звонка и приготовился ждать. Но к моему удивлению, дверь распахнулась сразу, словно кто-то в квартире ждал моего визита. И ещё больше меня удивило то, что этим кем-то был сам Морозов.

— Вы к кому? — грозно спросил он.

Ну или хотел спросить грозно, а получилось не очень.

— К вам, Марк Аронович. КГБ СССР, управление по Москве и Московской области. Могу я войти?

А ещё меня удивило то, что Морозов меня не узнал; видимо, он меня никогда не видел, ему не показывали на меня пальцем с заданием завербовать конкретно этого старшего лейтенанта госбезопасности. Поэтому я не назвал свою фамилию, прикрывшись тем, что у нашей организации было длинное и грозное имя. Заодно я лихорадочно прокручивал в голове события последних полутора часов — где-то мы с Максом лоханулись, и объект сумел проскочить мимо нашей машины в свой подъезд.

Морозов слегка распетушился — я уже ожидал, что он откажется говорить со мной без своего адвоката или что-то вроде этого, но он потух также быстро, как и возбудился. Открыл дверь пошире, отступил в сторону.

— Проходите… на кухню, — сказал он тихо. — В комнате жена с ребенком.

— Понимаю, — также тихо ответил я. — Я ненадолго.

В этой квартире было очень бедненько, но при этом — почти стерильно чисто. Лишь запахи выдавали неблагополучие, мне они напомнили о больничной палате; впрочем, самых густым был запах чего-то тушеного, и шёл он с кухни.

— Жена готовит… — виновато произнес Морозов.

— Понимаю, — повторился я.

На кухне тоже ничего особенного не было. На небольшой площади стояла плита, рядом с ней — небольшой столик и в углу — раковина; вся эта конструкция заменяла наборные модели, которые уже набирали популярность. В моей квартире, например, было нечто подобное — на что-то изысканное Орехов не сподобился, а я пока не успел озаботиться. Старый, поцарапанный и громкий холодильник «ЗиЛ», ещё один маленький столик, половину которого занимала хлебница и какая-то трогательная композиция с искусственными цветами. Я решил, что эти цветы — дело рук супруги Морозова, которая пыталась добавить в это место хоть немного уюта. Попытка, впрочем, изначально была обречена на неудачу.

Обстановку кухни венчали две тяжелые табуретки, которые мы с Морозовым и заняли.

— Чем обязан?..

Он слегка запнулся, поняв, что не знает моего имени, а я сделал вид, что всё в порядке.

— Вы ходите на собрания к антисоветским элементам, товарищ Морозов, — сказал я. — Этим и вызван наш интерес к вам. Я хочу задать несколько вопросов и рассчитываю, что вы ответите на них честно, как и полагается советскому гражданину. Ведь вы, наверное, слышали, что врать не хорошо?

Он снова ощетинился.

— А если я откажусь отвечать? Вы не сможете меня заставить!

— Верно, не смогу, — согласился я. — Даже пытаться не буду. Просто тогда ситуация с вами выйдет на совсем другой уровень, а там у вас уже не будет выбора, отвечать или нет. Пока же это просто беседа, которая может и не иметь никаких последствий. Я лишь хочу уточнить некоторые моменты, которые мне не до конца ясны.

Ещё при первом знакомстве Морозов показался мне жалким. Сорокалетний мужик, обиженный на весь мир, вообще производит неприятное впечатление, а он этот образ заботливо лелеял, что лишь всё усугубляло. Я подумал, что не могу понять, что та Ленка нашла в этом человечке — мужского начала в нём было очень мало, у него даже в расслабленном состоянии была такая физиономия, словно он собирался расплакаться. Но она не только что-то обнаружила, но и рискнула завести с ним ребенка — а это многое говорило, только я не мог решить — о нём или о ней. Заглядывать в комнату, чтобы посмотреть на эту героическую женщину, я посчитал излишним.

Морозов напряженно обдумывал мои слова, и этот процесс занял у него с минуту. Я его не торопил, мне некуда было спешить. Я уже всюду сегодня опоздал.

— Хорошо… — пробормотал он. — Задавайте свои вопросы. Я постараюсь отвечать на них честно… если это никому не повредит.

— Конечно. Мне тоже не хотелось бы, чтобы ваши слова кому-либо повредили. Вы знаете Ирину Гривнину?

Морозов растерялся, но быстро пришел в себя.

— Да, — с каким-то вызовом сказал он. — Мы встречались.

— Когда была последняя встреча?

— В… в декабре.

— Что вы просили её сделать?

— Узнать…

— Узнать что?

— Узнать у её любовника, когда произойдут определенные события.

— Определенные события — это суд над диссидентом Буковским? — прямо спросил я.

— Д-да.

— Ну же, в этом нет ничего запретного, — успокаивающе произнес я. — Дату суда тогда многие пытались узнать, и ни у кого не получилось, так что вы не одиноки в вашем провале. А что вы знали про любовника Ирины?

Морозов снова задумался — видимо, решал, может эта информация повредить кому-либо или нет.

— Кажется, он служит в органах, — всё-таки признался он. — Поэтому я и согласился с ней поговорить.

— Любопытно, — я кивнул. — То есть вы сами не были уверены, что любовник Ирины Гривниной обладает нужной вам информацией?

Он помолчал.

— Получается, что так, — согласился он.

— Что ж, это сильно упрощает дело, — я улыбнулся. — Выходит, вы выступили своего рода ретранслятором, а сами ничего не хотели узнать?

— Хотел! — он чуть повысил голос, но сразу же осекся, потому что в комнате захныкал ребенок. — Вы не понимаете, к этому судилищу…

— Марк Аронович, вы, кажется, забыли где я работаю, — перебил я его. — Не стоит в моём присутствии употреблять слово «судилище» применительно к нашему советскому суду. К тому же я хорошо понимаю, чем руководствовались диссиденты и примкнувшие к ним, и точно знаю, во что это могло бы вылиться. Это к делу касательства не имеет. Если подходить формально, вы не знали, у кого Ирина Гривнина должна была добыть нужную вам информацию. Вернее, не вам, а… кому, Марк Аронович?

— Якобсону… — слетело с его языка — и он сразу понял свою ошибку.

Но мне было это невыгодно.

— А, Якобсону, — небрежно сказал я. — Да, знаю, знаю. К сожалению, это ничего нам не дает, его уже проверяли, он такой же ретранслятор, как и вы. Тупик. Услышал по вражескому «голосу» и начал действовать на свой страх и риск, не арестовывать же его за это?

Я даже развел руками, чтобы усилить впечатление.

Никакого Якобсона я не знал, но «мой» Орехов был о нем в курсе, хотя и без подробностей — обычный диссидент-антисоветчик, который пока что прошел краем мимо всех значимых диссидентских акций, срок не получил и находился на свободе. Впрочем, несколько лет назад его выперли из школы, где он умудрился создать целый кружок по изучению опальных поэтов — в основном Пастернака, — на который ходили его товарищи по борьбе с советской властью. Что-то знакомое мелькало уже в моей памяти, из будущего, но поймать это воспоминание за хвост я сходу не смог. Но сейчас мне было важно оставить у Морозова впечатление незначительности его оговорки, чтобы он сразу после моего ухода не побежал звонить этому своему товарищу и предупреждать того о моем интересе. Пусть уверится, что ничего страшного не случилось — во всяком случае, я на это очень рассчитывал.

— Ну если так… — обеспокоенно проговорил Морозов.

— Именно так. Но у меня к вам ещё один вопрос. Вы уже третий день не ходите на работу, так?

— Да, — он снова нахохлился и, кажется, приготовился спорить.

— А почему?

Он немного поколебался, но решил, что проще ответить.

— Я… я сейчас не могу работать, как положено, а ошибаться у нас нельзя.

— Ошибаться в любом деле не стоит, — сказал я. — Но вы могли предупредить ваших коллег, телефон у вас есть, он работает. Почему вы заставили их волноваться?

— Они обо мне не волнуются, — с пренебрежением ответил Морозов. — Им было бы лучше, если бы я уволился. Но я не доставлю им такой радости. Пусть сами меня увольняют — тогда все увидят их антисемитскую сущность.

Я негромко рассмеялся.

— Ох, Марк Аронович… Сейчас вас могут уволить за прогулы — они будут в своём праве, потому что вы действительно прогуливали, так что ваше увольнение никак не будет связано с их убеждениями, будь то антисемитизм, интернационализм или что-то третье. К тому же… с вашим характером, уж извините за прямоту, вам будет непросто устроиться в место, где есть и активно используется компьютерная техника. Так что я бы на вашем месте держался за это конструкторское бюро руками и ногами. Ну и не стоит везде искать врагов и недоброжелателей, оставьте это на долю той организации, в которой я имею честь служить. Поэтому вы очень обяжете лично меня, если с утра понедельника явитесь на рабочее место, извинитесь перед вашим начальником и вернетесь к выполнению ваших рабочих обязанностей. А переживания из-за ваших… хмм… других увлечений оставите на вечера. Или вообще отложите их до пенсии.

Морозов посмотрел на меня с огромным недоверием.

— Вам-то что с этого?

— Колеса должны крутиться, а работа — работаться, — философски заметил я. — Возможно, в вычислительном центре конструкторского бюро обойдутся и без вас. Возможно, без вас не обойдутся. Но лично вам стоит больше думать о жене и ребенке, а не о том, примут вас сегодня у Петра Ионовича или откажут. Право слово, как дети…

Оговорку про Якира я допустил специально — пусть знает, что Конторе известен каждый его шаг, а, возможно, и звонок. Это было далеко не так, но глаза у страха велики, так что Морозов будет думать в нужном направлении и бояться лишний раз ступить на кривую дорожку диссидентства. Я всё-таки оказался прав, называя его недодиссидентом — это человек никаким диссидентом не был, он делал лишь первые шаги в этом направлении, и пока что его можно было вернуть к семье и ребенку. Если он сам захочет, разумеется. Нянчиться с ним никто не будет.

— К тому же, у вас солидная база, — подпустил я немного елея. — Высшее математическое образование, кандидатская диссертация. При некотором желании вы можете серьезно продвинуться по служебной лестнице… начальником вычцентра вас, разумеется, не сделают…

— Потому что я еврей? — сварливо спросил он.

— Да, именно поэтому, — не стал увиливать я. — Отношения с государством Израиль, как вы, надеюсь, знаете, у Советского Союза не самые лучшие. Есть большая вероятность, что лица с высшим образованием будут стремиться покинуть СССР, чтобы оказаться там, а мы, как вы тоже понимаете, не сможем выпустить тех, кто является носителями государственных тайн.

— А если я дам клятву, что никакой репатриации не замышляю? — с непонятным мне пафосом спросил Морозов.

— Вы вольны делать, что вам заблагорассудится, — устало ответил я. — Давать клятвы, не давать клятвы… Это мало что изменит. Вот скажите — кому вы собираетесь давать эту вашу клятву, и что те люди должны будут предпринимать в связи с этим, если вы вдруг решите всё-таки уехать?

— Посадить меня в тюрьму? — недоуменно спросил он.

Я подумал, что и этот, как приснопамятная Наденька Емелькина, наверняка начитался какой-то революционной литературы или посмотрел фильм на ту же тематику — и проникся. Кажется, в «Неуловимых мстителях» было что-то подобное…

— За что? Марк Аронович, вам решительным образом пора повзрослеть. Клятвы… Вы можете клясться в чём угодно, но пока вы называете эмиграцию в Израиль словом «репатриация», вам никто не поверит.

— Это ещё почему? — недоумение на его лице было написано аршинными буквами.

— Потому что «репатриация»- это дословно «возвращение на родину», — наставительно произнес я. — Произнося этот термин, вы даете понять, что ваша родина — совсем не Советский Союз, а другое государство. Это вам понятно, товарищ Морозов? Или слишком сложно? В общем, работайте. А статус отказника вы всегда успеете заработать, хотя он и не лучший в вашем положении.

— Я ничего не боюсь, и мне ничего не надо! — гордо заявил Морозов.

— А я вам ничего и не предлагаю, — я пожал плечами. — Я лишь советую совершить некоторые действия, которые пойдут вам и вашей семье во пользу. А следовать моим советам или нет — ваше личное дело. Кстати, ещё один совет — перестаньте жертвовать деньги на эти диссидентские «Хроники».

— Что?.. Почему это?

— По кочану и по капусте. Просто так. Не тратьте денег зря. Но это — опять же по желанию. Я лично ни на чем не настаиваю. На этом у меня всё. Благодарю за беседу, надеюсь, в понедельник Василий Иванович уже сообщит мне, что вы его больше не огорчаете. А, кстати! Совсем забыл, вот башка дырявая! — для убедительности я даже хлопнул себя по лбу. — Не подскажете, как называлась ваша кандидатская диссертация?

— Что? — он посмотрел недоуменно.

— Диссертация, — терпеливо повторил я. — Ваша. Как она называлась? Если помните, конечно.

— Помню, что там забывать, — он говорил нехотя, но голос его окреп. — «Рекурсивные функции и неразрешимость некоторых проблем для исчислений высказываний»[22].

— О как! — я восхищенно прищелкнул языком. — Позвольте, я запишу?

Он позволил.

Я записал — сам не знаю, зачем.

Вернее, я точно знал, что больше всего удовольствия люди получают, когда кто-то посторонний интересуется их любимым делом. Бог знает, насколько Морозов любил эти «рекурсивные функции» и «проблемы исчисления высказываний», но он посвятил им несколько лет, пробивался ради них сквозь массу препятствий, так что ему должен был понравиться мой интерес. Ну и я тоже — хотя я надеялся, что эта опция мне не пригодится.

Главное, чтобы он про Якобсона не вспомнил. Достаточно того, что про этого Якобсона помню я.

Я сидел в нашем с Максом кабинете и с ручкой в руках разглядывал листок, на котором написал рапорт об увольнении. Не до конца — оставалось указать, с какого именно числа старший лейтенант Виктор Орехов хочет покинуть место нынешней работы, и расписаться. Рапорт я написал часа полтора назад, и всё это время просидел, буравя взглядом буквы уже знакомого мне почерка и изредка поправляя то один, то другой завиток. Я понимал, что тяну время не просто так. Мне жутко не хотелось уходить из Конторы.

Впрочем, меня никто не гнал. Я не бросался громкими словами в кабинете Денисова, не скандалил — в общем, не делал ничего, после чего появление рапорта об увольнение становилось неизбежным. Более того — никто не был в курсе, что я пишу что-то подобное. Даже Макс не знал, его вообще сегодня не было на службе, потому что он с утра умотал по каким-то своим секретным делам. Возможно, если бы он сидел тут, в нашем небольшом закутке, стучал бы на машинке или старательно что-то писал, то мне бы и в голову не пришло сочинять этот документ. Но Макса не было, я был один, и мне было очень тоскливо.

Разработку Анатолия Якобсона мне не одобрили. Денисов, к которому я сходил ещё в понедельник, посчитал, что Морозов эту фамилию назвал от безысходности, и предложил проверить информацию по другим источникам. В принципе, Якобсон действительно не выглядел слишком перспективной целью. Он считался видным литературоведом, правда, в основном лишь среди таких же антисоветских элементов, но при этом диссидентом в полной мере не был. Его семью сильно изломали при Сталине, и теперь он всеми силами пытался не допустить возрождения сталинизма — я подозревал, что не без влияния Якира, — видя проявления оного в самых неочевидных вещах. Был он суетным, как и все слишком погруженные в свою тему ученые, в своей борьбе за правое дело частенько заходил за красные линии, но делал это, скорее, по природному безрассудству, а не специально, и потому его по серьезному не трогали. Но из школы, где он преподавал историю и литературу и где вёл какой-то кружок с восхвалениями Пастернака, его убрали несколько лет назад — нечего смущать подрастающее поколение.

Но в целом Якобсону — если он, конечно, не оборзеет окончательно — была уготована участь Юлия Кима, который мог писать свои песенки на строго очерченные темы и получать солидные авторские. Ему разрешали переводить зарубежных поэтов, что-то даже публиковали — в общем, он жил относительно сытно, хотя далеко не роскошно, и мог спокойно продолжать это делать, если, конечно, не начнет бегать по столице со знаменем и говорить крамолу.

По сути Денисов был прав — нужно было подтверждение из несколько источников, что Якобсон не такой тюфяк, каким кажется на первый взгляд. Но этим требованием полковник ставил меня в странное положение. Я не мог плотно работать в диссидентской среде — это был не мой профиль, вернее, не профиль Виктора Орехова, чтоб ему пусто было, — а, значит, не мог найти никаких дополнительных подтверждений необычных способностей этого литературоведа. Фактически это означало, что дело Марка Морозова отправляется в архив и хоронится там, а я возвращаюсь к решению судьбы второго льва из балета «Баядерка» и прочим интересным вещам. Орехову, наверное, этого было бы достаточно, но от него сейчас осталась только память в моей башке. А вот мне, знающему будущее, этого было чертовски мало. С артистами я не мог развернуться во всю ширь своей души, не мог хоть как-то повлиять на будущие события и рисковал утонуть в рутине и стать обычным обывателем начала 1970-х. Спустя полгода мне и останется только пойти к мастеру-надомнику и рублей за семьдесят построить себе крутые клеши, чтобы не слишком выделяться на фоне здешних модников.

Такой судьбы я себе не хотел.

Впрочем, когда Денисов не согласовал Якобсона, мыслей об увольнении у меня не возникло. Это был обычный рабочий момент — сегодня не разрешили, завтра разрешат, ещё и строго спросят, почему ещё не сделано. Да и всегда оставался шанс, что этого Якобсона ведет центральный аппарат, что означало сложно-запутанную игру, влезать в которую было себе дороже.

Но я тогда же предложил начальнику вполне адекватную, на мой взгляд, замену — Виктора Красина, к кандидатуре которого придраться, кажется, было нельзя. В моей новой жизни Красин всплывал несколько раз — в связи с вопросом Ирины о его жене, из моих воспоминаний про его отношения с Якиром и в разговоре с последним, где тот признался, что Красин до ссылки был бухгалтером диссидентских «Хроник». Ещё я его зачем-то упомянул в своей схеме, но лишь в пару с Якиром, а затем оставил в покое — хватало других забот. Про схему я умолчал, а остальные доводы на Денисова впечатления не произвели — даже то, что этот Красин сейчас вместо Сибири спокойно разгуливает по Москве.

И разговор с товарищем полковником у нас вышел примечательный.

— Его могли и освободить досрочно, если вёл себя прилично. Что тебя смущает? Гуманность нашего суда? — поинтересовался Денисов.

— В это я как раз поверю охотно, — согласился я. — Просто он собирал деньги на «Хронику», пусть и давно. Якир, правда, уверен, что сейчас Красин к этому никаким боком, но я лично сомневаюсь. Хотя это может быть какая-нибудь операция центрального аппарата, в которую влезать не хочется…

— Вот и не влезай, — очень мягко посоветовал Денисов. — Займись пока своими делами. И ускорьтесь уже со Степановым по деньгам из-за границы — а то вы за неделю смогли только одну служебную записку изобразить. Такими темпами скоро вашу группу разгонять придется… а мне этого делать не хочется.

Но я видел — про заграничные деньги Денисов упомянул лишь затем, чтобы уколоть меня, потому что должен понимать: такие мероприятия на стыке сразу нескольких ведомств быстро не делаются. Но в моей голове рекомендация «не лезть» к Красину, наложенная на запрет разработки Якобсона и сдобренная необоснованными претензиями по текущей работе расположились так, что единственным выходом я видел только увольнение.

Впрочем, подавать рапорт прямо сейчас я не стал. Убрал его в сейф, на самое дно — чтобы дольше искали, если будут, а сам вернулся за стол и набрал знакомый номер.

— Ирина? Это Виктор. Да, понимаю и прошу прощения. Но надо встретиться. Сегодня.

Ирину продержали в больнице несколько часов, а уже вечером сунули ей в зубы выписку и отправили домой, долечивать отшибленное плечо. По самому происшествию она мало что могла сказать — ей звонили из милиции, спрашивали, может ли опознать нападавших, но она отказалась, потому что никого не видела даже мельком. Больше её не беспокоили, но, судя по всему, тот опер взял какой-то след. Меня это дело интересовало мало — Морозов к нему не причастен, и оснований для передачи его нам не было никаких. Возможно, действительно местная шпана — хотели, например, шапку сорвать или сумочку подрезать, но не сложилось.

Я понимал, что со звонком на работу могу подставить её — раз уж они с будущим мужем работают вместе, кто-то из женщин-коллег может и растрепать, что будущей жене постоянно названивает посторонний мужчина. Но сегодня мне повезло, она взяла трубку сама и предложила для встречи Пушкинскую площадь, на которой я оказался незадолго до шести.

Ирина тоже не стала испытывать моё терпение, и пришла вовремя.

— Смотри, что достала! — она радостно показала мне скромную коробочку. — Французские, в ЦУМе выбросили! Очередина — хвост на улице! Но у меня там знакомая работает, так что я быстро обернулась.

В парфюмерии я откровенно плавал, Виктор тоже не был помощником в этом вопросе, поэтому я отделался всего лишь сдержанным поздравлением. И сразу перешел к делу.

— У тебя сколько времени?

— Не очень много, Володя знает про знакомую, так что на очередь сослаться не получится, — с легкой грустью ответила она.

— Можно сказать, что там была очередь из знакомых, — улыбнулся я. — Но лучше не врать. Давай по бульвару прогуляемся, туда и обратно, думаю, быстро управимся.

Мы перешли по переходу, который был непривычно узким и вообще — незнакомым. Метро сейчас ещё только развивалась, до нормального «паука» оставались годы — в день моего попаданства строители наконец соединили северный и южный участки оранжевой ветки и открыли движение от «Баррикадной», но лишь до «Октябрьского поля». Сейчас ещё не было «Пушкинской» — до неё, как и до станции «Дзержинская», будущая «Лубянка», оставалось несколько лет. Пока же пассажиры катались от того же «Октябрьского поля» до «Ждановской» с двумя пересадками. Впрочем, Ирина по сторонам смотрела мало, но она и на меня старалась лишний раз взгляд не переводить.

— Что ты хотел спросить?

— Почему сразу спросить? — удивился я. — Вдруг я собирался что-то рассказать.

— Виктор, я тебя хорошо знаю, — угу, за месяц раскусила. — Ты хотел что-то именно спросить. Спрашивай, я отвечу и пойду.

«Ну хорошо».

— Ирина, а как давно ты начала ходить на собрания диссидентов?

Сегодня было почти тепло по меркам января, и даже недавнее Крещение не повлияло на погоду — но всё-таки не настолько жарко, чтобы относительно легко одетую девушку бросало в пот. И то, что Ирина скомканным платком из кармана пальто протерла тот участок лба, что виднелся из-под её шапки, говорило о многом.

— Ты… ты давно знаешь? — её голос предательски дрожал.

— Только что узнал, — честно признался я. — Из тебя очень плохой шпион получится. У меня были догадки… даже опасения. Но не волнуйся, никто из твоих… скажем так — знакомых… никто из твоих знакомых тебя не выдал. Молчали, как партизаны, друг на друга стрелки переводили. Но твоя реакция говорит всё за тебя. Так что — теперь знаю.

— И… и что ты будешь делать? — она продолжала комкать платок в руке.

Мне же хотелось его отобрать, аккуратно сложить и убрать обратно в карман её пальто. Просто для того, чтобы она хоть немного походила на ту Ирину, которую знал «мой» Орехов.

— Скорее всего, ничего, — сказал я. — Посещение собраний диссидентов у нас не является уголовным преступлением, за него даже административка не положена. Но я будут тебе признателен, если ты ответишь на несколько вопросов.

Я не собирался оформлять эти вопросы в виде донесения, но Ирине об этом знать было совсем не обязательно.

Она немного помолчала. Потом всё-таки решительно убрала платок — правда, в скомканном виде.

— Спрашивай.

— Так когда ты начала к ним ходить?

— Весной… в прошлом году… хотя нет — самый первый раз был осенью семидесятого, — она говорила чуть сбивчиво, но понятно. — Я тогда как раз познакомилась с Марком, как я и говорила, на городской конференции по ЭВМ, у него был небольшой доклад, я задала вопрос… Он и предложил мне прийти…

— К кому? К Алексеевой?

— Да, туда, — она кивнула. — Но мне не понравилось — много незнакомых людей, накурено, все пьют, зачитывают какие-то отрывки непонятно откуда… Я тогда ушла, а когда Марк позвонил и предложил ещё раз туда пойти, то отказалась. А весной мне уже у нас в институте дали несколько глав большого романа Александра Солженицына… и я уже сама перезвонила и напросилась. Но к лету снова перестала там появляться — сначала Владимир, потом ты… Нет, я сходила после ноябрьских, но мне там снова стало скучно.

— Ты тогда рассказала Морозову, где я работаю?

— Ну… да, — с силой выдавила она. — Там случайно получилось, просто разговорились, я и сказала, что ты мог бы нас арестовать — в шутку, конечно.

— Ещё раз повторю — за собрания никто никого не арестовывает, — устало сказал я. — Ладно, дело прошлое. Надеюсь, ты больше туда ходить не будешь? Табачный дым вреден для развития ребенка, а передозировка антисоветских текстов — для мозгов взрослого. Будешь там дневать и ночевать — скоро и программировать не сможешь на своём «Мире». Договорились?

Она смущенно улыбнулась.

— Я… я обещаю, что больше ни ногой!

— Вот и хорошо… — пробормотал я. — А с Анатолием Якобсоном не доводилось сталкиваться на этих встречах?

— С Тошей-то? — она явно удивилась моему вопросу, но сразу засмущалась. — Ну, его так все зовут. Он странноватый немного, я с ним не общалась ни разу. А что?

— Ничего, — ответил я. — Хорошо, что не общалась. Надеюсь, так и дальше будет. Спасибо, что согласилась встретиться… Только… почему ты сразу не призналась?

Ответ она обдумывала очень долго — мы успели пройти стройку будущего МХАТ имени Горького, осколок ещё одного некогда великого тетра, и повернуть обратно, к метро.

— Я боялась, — призналась она наконец. — Не знаю чего… раз ты говоришь, что за это не арестовывают… но боялась. И сейчас всё ещё боюсь.

— Твой… жених знает об этом?

— Нет, ему я тоже не говорила.

— И не говори, по-дружески советую. И не ходи никуда больше. Бессмысленное времяпрепровождение, от него уровень желчи в крови повышается… шучу, конечно, но лишь отчасти. Не ходи, не надо.

— Хорошо, — согласилась она. — Не пойду.

До самого перехода мы молчали, а там как-то быстро попрощались и разбежались в разные стороны. Я не стал её целовать на прощание — хотя она, кажется, этого ждала.

Формально дело было раскрыто, но никакого удовлетворения мне это не принесло. Слишком всё оказалось просто — и в то же время сложно. Несдержанная на язык великовозрастная девица попала в опьяняющую атмосферу борцов за всё хорошее против всего плохого, рассказала, что буквально ходит по лезвию ножа, чтобы поднять свой рейтинг среди диссидентов, кто-то из этих двоих — Морозов или, скорее, Якобсон — эту похвальбу услышал и запомнил, а, может, даже записал. И когда этим доморощенным революционерам потребовалась информация о Буковском, они вспомнили тот рассказ, обработали Ирину и отправили её ко мне. Судьба девушки им была безразлична, она стала лишь инструментом, да и то — не основным. К тому же результат она не выдала, облажалась по полной программе и товарищей по борьбе подставила.

Я же сейчас чувствовал в её отношении только злость. Правда, умом я понимал, что злюсь не только на Ирину, но и на себя тоже — надо было сразу её обработать, чтобы не пришлось тратить время на всяких Морозовых. Два заданных вечером тридцать первого декабря вопроса — и всё, пиши рапорт, закрывай дело. Правда, у самой Ирины могли быть неприятности, но моё расположение к ней было лишь своеобразной данью памяти Виктору Орехову, чьё тело я так вероломно занял. Уволить её не могли — привилегия беременных женщин, лишить премии тоже, любой суд встанет на её сторону, и директора это прекрасно понимают. Скорее всего, постараются как можно скорее выпнуть проблемную сотрудницу в декретный отпуск — сейчас он был всего год, но и это большой срок, чтобы всё забылось. В общем, всё бы закончилось как обычно — то есть ничем.

У меня были оправдания и для себя. В тот день я только-только оказался в новом для себя положении, худо-бедно адаптировался к прямохождению и не был до конца готов к внезапным оперативным действиям. Вот если бы Ирина пришла ко мне после новогоднего мини-отпуска, я бы…

Тут я с грустью признался себе, что в этом случае, наверное, действовал бы так же. Характер был такой, мягкий. Да нас и не учили повышенной жестокости — времена изменились, изменился и подход органов госбезопасности к работе с подведомственными персонами. Впрочем, он и сейчас относительно мягкий, правда, не потому, что КГБ состоит сплошь из гуманистов и защитников прав человека. Комитет за последние полтора десятка лет прошел через столько всего, его ломали через все возможные колени, и хоть какую-то стабильность получил только с приходом Андропова. Правда, отстраниться от борьбы между разными кланами в руководстве страны Комитету так и не удалось, отсюда и запреты на разработки отдельных персон, странно малые и мягкие наказания для других, неприкосновенность третьих… те самые «башни Кремля», которыми пугали друг друга диссиденты через полвека, существовали и сейчас. Одну я знал точно — это был Андропов, который уже набрал солидный вес и мог позволить себе покрывать ту же Таганку с её ребяческим протестом.

А кто ещё?

Точно — Брежнев. И, наверное, не один — первое лицо в стране и в партии обязано было иметь некоторое количество доверенных сторонников. Относился ли к ним Андропов? Исключать это я не мог, и память Орехова мне в этом ничем помочь не могла — фамилии членов Политбюро ЦК КПСС он, конечно, знал, но в хитросплетении их отношений разобраться даже не пытался.

Впрочем, в этом Политбюро нынешнего извода явно — ну, с точки зрения будущего — выделялась фракция региональных руководителей — там были представители Украины, Белоруссии, Казахстана, Грузии, а также Москвы. Ещё одна группа — это люди из Совета Министров СССР, в неё входил и тесть актера Дыховичного. Кто-то представлял собственно Центральный Комитет — это секретари по направлениям, как идеолог Суслов.

Вычислить в этом месиве персоналий конкурирующие друг с другом башни представлялось мне неподъемной задачей. Я отметил только наличие в списке Шелепина, который когда-то руководил КГБ и оставил о себе недобрую память, получив прозвище «Железный Шурик» — режиссер Гайдай серьезно подсуропил ему с именем своего комического героя. Но Шелепин сидел на Комитете ещё до прихода туда Орехова, и тот о нем знал только по отзывам сослуживцев. Он немного захватил следующего председателя — Семичастного, но не был в курсе, куда того дели, когда на его место сел Андропов. Точно не расстреляли, не те времена[23].

Я вынырнул из дурных мыслей и огляделся. В раздумьях я дошел уже до площади Маяковского и идти дальше пешком не собирался — пора было спускать под землю и ехать домой. Но я вспомнил про одно обещание, данное мной самому себе — и прямо за магазином «Колбасы» решительно свернул направо, на Садовое кольцо.

Это было притягательное место для всех меломанов Москвы. Только-только старую застройку тут сменили три высокие кирпичные башни, квартиры в которых получили многие творческие люди, и некоторые из них относились к моей компетенции — не потому, что они активно боролись против советской власти, а потому, что я занимался как раз этими артистами.

В стилобате этих трех башен находилось много всякого интересного, но меня интересовал лишь один магазин — «Советская музыка». На первом этаже тут продавали пианино и рояли, а вот на втором находилось небольшое царство гитар. До закрытия ещё было немного времени, но посетителей уже было немного, и три продавца откровенно скучали.

Я примерно знал, чего должен хотеть в меру опытный гитарист, но боялся, что придется обходиться тем, что есть — советская торговля не поощряла разнообразие моделей. Сейчас этот магазин предлагал очень скудный выбор — если не вдаваться в детали. Несколько моделей натуральных «деревяшек» за три рубля — на них я даже смотреть не стал, нарваться там на что-то приличное было из разряда фантастики. Шиховские и луначарские гитары за семь с полтиной уже подходили для новичков — стоили недорого и строй держали, во всяком случае, на блатных аккордах.

Была ещё более дорогая продукция этих фабрик — там надо было копаться, но шанс на что-то приличное был высокий, а цена в двадцать-тридцать рублей меня не пугала. Семиструнные гитары имелись в количестве, но их я смотреть отказался сразу — не потому, что не хотел подражать Высоцкому, а из нежелания переучиваться. Равнодушно просмотрел набор разноцветных электрогитар — в основном с того же ленинградского завода имени Луначарского, но уже попадались и «Уралы».

Ничто из представленного на витринах меня не прельщало, и я обратился к одному из продавцов — мужчине в возрасте, с длинными пальцами музыканта, который смотрел на потенциальных покупателей с легкой тоской в глазах. Я его понимал — до закрытия оставались минуты, и он уже, наверное, представлял, как поедет домой.

— Здравствуйте, — вежливо поздоровался я.

— Здравствуйте, — равнодушно ответил он. — Что-то присмотрели?

В бытность работы редактором ко мне попадала самая разная литература — в том числе и воспоминания музыкантов этого времени. Они ругали дубовые «Уралы», кляли на чем свет стоит продукцию ленинградской фабрики, да и в целом не очень лояльно относились к тому, что выпускалось в СССР. И в одной из книжек я прочитал о том, как её автор испытал неземной восторг, когда ему случайно попала в руки «Музима» из ГДР — он сравнивал её с «Кремоной», которую тоже производили страны соцлагеря, и уверял, что это небо и земля. Собственно, что-то подобное я себе и хотел, понимая, что получить желаемое будет очень и очень нелегко, и почти был готов поднять связи в музыкальной среде, чтобы мне привезли её под заказ.

— К сожалению, нет. Но знакомый рассказывал, что вам завезли «Музимы», — сказал я. — Вот её бы я попробовал.

— Все бы попробовали, — продавец чуть заинтересовался и обвел взглядом покупателей.

Но я специально подобрал момент, когда рядом не было никого.

— Не все готовы красненькую сверху дать, — задумчиво произнес я.

Я наблюдал в прямом эфире, как на лице продавца осторожность боролась с жадностью. Насколько я помнил, эти «Музимы» стоили сотни полторы, так что червонец сверху выглядел нормальной сделкой. Я вспомнил, что герои одного из фильмов недалекого будущего заплатили за возможность приобрести польский мебельный гарнитур лишь в два раза больше — при несопоставимых ценах, гитары всё-таки стоили много дешевле.

И продавец решил. Он отошел чуть в сторону — я последовал за ним, — перегнулся через прилавок и прошептал:

— «Музимы» будут на следующей неделе, — он произнес это с легким сожалением. — Сейчас есть чехословацкая «Кремона»… для неё десятка много, пятерки хватит. Но не советую, партия не очень, если со слухом всё в порядке, быстро начнет раздражать.

— Предлагаете подождать до завоза? — я тоже понизил голос.

— Это как хотите, — он снова пробежался взглядом по залу. — Но могу предложить один экземпляр, мастеровой. За качество лично поручусь, но цена… цена — две сотни. И к десятке ещё бы синенькую добавить… Но звучать будет не хуже «Фендера».

Мастеровой — это, видимо, выполненный мастером. Ручная работа, хорошие материалы, какая-то гарантия качества, если у мастера руки растут из нужного места. Впрочем, кого попало мастером не назовут?

Наличие этой гитары в государственном магазине меня не особенно удивило. Тот же мастер принес знакомому продавцу, чтобы он предлагал инструмент привередливым покупателям вроде меня — и кто-то решался выложить за гитару с неизвестной историей две сотенных в надежде получить воплощенную в дерево мечту.

Сдавать продавца я не собирался. Он не был спекулянтом, не ломил две-три-четыре цены даже за импортный товар, а всего лишь просил небольшой бакшиш за свои услуги. И если эта мастеровая гитара того стоит — мне лично всё равно, стоит она ровно двести или же двести пятнадцать рублей. Нам недавно выдали аванс, так что деньги у меня имелись, да и про сберкнижку забывать не стоит, пусть я и решил отложить те тысячи до появления у меня семьи. В общем, я кивнул — мол, давай, посмотрим, что там у тебя за чудо-гитара.

Продавец не стал сразу тащить меня в подсобку. Он жестом попросил подождать, и через несколько минут громогласно объявил на весь зал:

— Товарищи, магазин закрывается! Закрываемся! Приходите завтра, если не успели выбрать себе инструмент!

Последовало немного суеты — кто-то сразу потянулся на выход, кто-то пытался всё-таки выписать нужный товар, чтобы оплатить через кассу. Впрочем, таких было немного, и упорствовали они недолго. Но выпроваживали покупателей два других продавца. А мой, пользуясь суетой, незаметно провел меня в заставленные коробками служебные помещения.

Именно в полутьме подсобки я и увидел её — гитару моей мечты. Внешне она ничем не отличалась от тех гитар ленинградской фабрики, которые продавались по двадцать три рубля — у неё был хваткий, сужающийся к первому ладу гриф, обычный корпус «восьмеркой», а вокруг розетки вился незамысловатый узор. Я взял её в руки, примерился, тронул струны — стояли модные сейчас «золоченные», но вроде ничего выдающегося — и понял, что готов выложить и больше заявленной цены, лишь бы она стала моей. Но я приказал себе не суетиться — и спокойно сказал:

— Подходит, беру. Есть во что упаковать?

Чехол за трешку нашелся — обычная искожа. Продавец выдал мне два комплекта струн, объяснив, что они идут вместе с гитарой; заодно предупредил, что лучше ставить такие же — и пообещал содействие. Эту попытку понравиться мне я ему зачел — сейчас продавцы редко шли навстречу покупателям. Но, возможно, это была особенность музыкальных магазинов.

Я поблагодарил его, мы рассчитались, и я вышел на Садово-Триумфальную. Ночь, зима… я с сомнением посмотрел на гитару, скрытую под дерматином, подошел к краю тротуара и решительно поднял руку. Везти эту красавицу на метро мне показалось натуральным кощунством.

И уже в квартире, выжидая время, чтобы гитара привыкла к новому климату, я вспомнил, что совсем забыл спросить имя её изготовителя. Но потом поразмыслил — и понял, что мне это и не нужно. Даже если она развалится через месяц, этот месяц она будет меня радовать, за что я был заранее благодарен неизвестному мастеру.

Вечер, проведенный наедине с гитарой, привел меня в благостное расположение духа. Я с трудом выждал пару часов, потом схватил инструмент — и понял, что опять нужны упражнения, поскольку тело Виктора Орехова было плохо приспособлено для нормальной игры. Пальцы слушались плохо, оказывались не на тех струнах и не на тех ладах, элементарная восьмерка не давалась… Я с разочарованием отложил гитару где-то через час мучений, твердо пообещав себе, что буду обязательно выделять время — и играть, играть, играть. Ну и с голосом тоже что-то надо было делать — но тут без нормальных преподавателей был большой шанс всё угробить окончательно.

В принципе, никто не мешал мне записаться в какой-нибудь хор. Думаю, даже начальство оценит тягу старшего лейтенанта Орехова к прекрасному, особенно если оно хоть немного совпадает с профилем его работы. В хоре и голос поставят, и к сцене приучат — такие коллективы были желанными гостями на любых сборных концертах. Конечно, не в Государственном Кремлёвском дворце, а в заведениях рангом много ниже — например, в районном доме культуры. В общем, всё бы хорошо, но хор нельзя посещать время от времени, а с моим рабочим графиком получалось бы именно так. Так что путь у меня оставался один — идти на поклон к специалистам из подведомственных организаций и брать частные уроки, заранее извиняясь за возможные прогулы.

В любом случае, за этот час я понял, что мои музыкальные способности тянут максимум на троечку — да и то, я был уверен, что безбожно себе польстил. Мне явно рано было становиться конкурентом Высоцкому, да и любому из его коллег я пока что не соперник. Наверное, я мог бы попробовать свои силы на каком-нибудь бардовском фестивале, но моё участие в этом мероприятии вызвало бы недоумение у того же Денисова. Сами по себе барды считались существами безобидными, но их междусобойчики облюбовали те самые диссиденты, за которыми присматривал мой отдел и пятое управление в целом. Да и главные барды — вернее, самые известные и популярные — скорее, относились именно к протестной публике, хотя и конформизмом не брезговали. Галич, Окуджава, Ким, тот же Высоцкий…

Ещё на слуху был скандал четырехлетней давности с фестивалем, как они его назвали, «песенной поэзии», который прошел в марте 1968-го в новосибирском академгородке. Из грандов туда, правда, поехал только Галич, для которого это стало единственным официальным выступлением в СССР, и пусть организаторы как-то хитро поделили первый приз, их это не спасло. Фестиваль прикрыли, а Галич попал в прицел — слава Богу, не настоящего ружья. Ему почти перекрыли кислород, начали выдавливать отовсюду, и сейчас он находился в сильно подвешенном состоянии, фактически ожидая, когда будет принято решение, что советское гражданство ему не нужно. По моим воспоминаниям, он умрет какой-то странной смертью в Париже, через несколько лет после отъезда, и диссиденты по привычке будут обвинять всемогущий КГБ в убийстве светоча советской демократии.

В общем, соваться к бардам мне было категорически нельзя.

Но сами по себе звуки — пусть и убогие — ещё не написанных песен примирили меня с собой. Я даже что-то спел — вернее, прошептал. «В моей душе осадок зла и счастья старого зола…» — она почему-то лучше всего подошла моему настроению, хотя самый финал — «В конечном счёте будет прав тот, кто зажёг огонь добра» — вызвал у меня сильнейшую оскомину своей неприкрытой пошлостью. Но сейчас и в восьмидесятые народу такое нравилось — «по дороге разочарований снова очарованный пойду».

Пойду, конечно, хотя разум и чувствует новую беду. К тому же примерно сейчас зарождался советский рок, первые группы были созданы считанные годы назад. Никольский, например, только вернулся из армии — мой контакт под псевдонимом «Мишка» упоминал, что тот играет у Стаса Намина в «Цветах» и переигрывает всех, в том числе и самого Намина[24].

Наши доморощенными рокерами целенаправленно не занимались — те в политику не лезли, поэтому проходили по большей части по линии ОБХСС за концерты в обход государственных организаций. Несколько команд, которых можно с натяжкой назвать рок-группами, было и в моём подведомственном хозяйстве. Они вообще попадались в самых неожиданных местах — рассказывали, что одну группу накрыли, когда они попытались записать своё музицирование на закрытом и строго режимном предприятии, проникнув туда, разумеется, совершенно незаконно. Обошлось, впрочем, без жертв — с них, кажется, даже штраф не взяли, хотя могли законопатить всерьез и надолго. Военные очень трепетно относились к своим тайнам.

Много позже наши знаменитые рокеры будут говорить, что организовали свои группы примерно в эти годы — «Машина времени» как бы не в 1969-м, «Аквариум» — в начале семидесятых, точной даты я не помнил. Правда, они это заявляли по одной простой причине — чтобы на афишах как бы юбилейных концертов красовались красивые большие цифры, ведь 25 всяко лучше, чем 5 или 8,5?[25]

В реальности они в массе своей сейчас играли и пели не пойми что — в основном западную музыку на плохом английском — на тех кондовых «Уралах», от которых у меня скулы сводило в «Советской музыке», и только избранные могли позволить себе импортные инструменты. Например, Намин — на самом деле Анастас Микоян, внук настоящего Анастаса Микояна, того самого, который «от Ильича до Ильича», внучатый племянник придумавшего самолет МиГ авиаконструктора Артема Микояна и сын военного летчика Алексея Микояна. Или Макаревич, у которого и семья была не самая простая по нынешним временам, и был друг — наполовину японец, чей отец привозил сыну всякое интересное из Страны Восходящего Солнца.

В общем, я рассудил, что бедному крестьянину податься абсолютно некуда, и на следующее утро пришел на службу с твердым намерением уничтожить свидетельство моей вчерашней паники. Или свидетельство поражения в игре, в которую я играл со своими оппонентами. Я и сам ещё не решил, что именно символизировал рапорт на увольнение.

Вот только рапорта в сейфе не оказалось.

Что ж, этого тоже стоило ожидать. Несмотря на все мои старания, Виктор Орехов в моём исполнении вёл себя достаточно странно, чтобы начальство им заинтересовалось, а заинтересованное начальство способно на любую подлость и низость. Правда, в воспоминаниях Орехова был небольшой эпизод, когда начальник только что образованного пятого отдела подполковник Денисов посоветовал молодому выпускнику Высшей школы КГБ не хранить в сейфе ничего предосудительного — ради собственного блага. Орехов, кстати, к этому совету отнесся слегка наплевательски, но у него и компромата-то не было, разве что початая бутылка «Столичной». А вот я даже не додумался отправить в память «моего» Виктора соответствующий запрос — и спокойно положил рапорт с незаполненными лакунами туда, где его могли найти наши контролеры. Их имен Орехов не знал — ну а я тем более. Но искать они умели.

Впрочем, как гласит народная мудрость, сделанного не воротишь, так что я спокойно начал ждать, когда у Денисова выдастся свободная минутка, чтобы выпороть слишком много возомнившего о себе сотрудника.

Товарищ полковник был в кабинете один, но не на своем месте. Он зачем-то занял тот стул, на котором в нашу первую встречу, тридцать первого декабря, сидел Макс. Мне он предложил сесть напротив, на тот стул, который я мысленно уже называл «своим». Никаких тайных знаков в такой рассадке считывать не стоило — у советских людей, тем более офицеров, тем более из КГБ, было своеобразное представление о равенстве, и выход из-за солидного начальственного стола был одним из самых распространенных способов это равенство продемонстрировать.

Перед Денисовым лежал одинокий лист бумаги с несколькими строками, написанными моим почерком. Я не собирался возмущаться такому откровенному вторжению в мою частную жизнь — понимал, где работаю, понимал, что за мной будет присмотр, но вот — дал слабину и теперь буду за это отвечать. В конце концов тот же Денисов предупреждал — не меня, конечно, а «настоящего» Орехова, но в данном случае это не имело никакого значения. Бить всё равно будут меня, независимо от того, в каком теле я нахожусь.

— И как это понимать, Виктор? — он чуть подвинул листок ко мне, но так, чтобы показать — хватать его и рвать на части не стоит.

Несмотря на возраст, ухватки у Денисова остались прежние, со времен «Смерша». «Мой» Орехов против него был зеленым сосунком, хотя и имел за плечами три года в погранвойсках.

Я посмотрел начальнику прямо в глаза.

— Минутная слабость, накатило вчера, — объяснил я. — К ночи уже справился, думал, успею утром уничтожить. Да и поздно было возвращаться.

— Слабость… — Денисов покатал это слово на языке. — У нас с тобой не должно быть слабости — ни минутной, ни любой другой. На что ты так… расслабился?

Я обдумал варианты и решил, что честность — лучшая политика.

— Отказы в разработке Якобсона и Красина, — четко сказал я. — Я сейчас точно знаю, что вербовать меня никто не собирался, но если бы ситуация сложилась иначе, и я бы не узнал, что та девушка тесно связана с диссидентами, это могло произойти, рано или поздно. Скорее, рано.

— Девушка — это твой «Дон Кихот»?

— Так точно, — повинную голову меч не сечёт.

— Внимательнее надо быть к якобы случайным знакомствам, я тебе не раз это говорил, — наставительно произнес Денисов. — Но ты же самый умный, это мы тут лаптем щи хлебаем и избу по-черному топим, а ты лучше всех всё знаешь. Проверять надо таких знакомых, прежде чем в койку тащить. Про-ве-рять! Очень дотошно, досконально, до седьмого колена! И лишь убедившись, что всё нормально, сувать в них то, что ты обычно кладешь на работу!

А вот и обещанная порка. Память Виктора советовала не оправдываться — так полковник быстрее выговорится и перейдет к конкретике, с которой уже и можно будет спорить. Но всё моё естество требовало защитить свою честь и достоинство. Возможно, это было последствия того, что я вчера вечером играл рок — музыку бунтарей, и успел заразиться духом свободы, равенства и братства. Я прикинул разные варианты — и понял, что победила не осторожность Орехова, а мой нигилизм.

— Товарищ полковник, но невозможно же вечно жить, подозревая всех и вся, — твёрдо сказал я. — Я исхожу из презумпции невиновности — пока не будет показано обратное, человек чист перед законом. С «Дон Кихотом» — признаю, моя оплошность, мне нужно было сразу, в её первый визит в конце декабря, заподозрить неладное. Но она меня сбила с толку, назвав фамилию Морозова — я её раньше не слышал, поэтому решил, что это некая неизвестная нам величина в диссидентских кругах. Вот и пошел по ложному пути.

Денисов буквально впился в меня своими цепкими глазами.

— Повинную голову меч не сечёт? — понимающе проговорил он. — Думаешь, если признаешь, что был неправ, тебя простят и позволят вернуться к работе?

Мне стало весело.

— Думаете, не простят и не позволят, товарищ полковник?

— А это не тебе решать! — он пристукнул ладонью по столу. — Не тебе, понял?

— Да чего тут непонятно, — я откинулся на спинку стула и снисходительно посмотрел на начальника. — Не мне, так не мне. Я и так тут ничего никогда не решал, только приказы выполнял. Почему это должно поменяться сейчас?

— Зубоскалишь?

— В мыслях не было.

— А что это за спектакль, артист?

— Никакого спектакля, товарищ полковник, — я легонько пожал плечами. — Вчера я был уверен, что для меня нет места в Комитете. Сегодня думаю, что я всё-таки смогу что-то сделать на благо родины и партии. Если вы считаете, что Комитет обойдется без меня, то кто я такой, чтобы вам перечить? Одно ваше слово — я подписываю этот рапорт, ставлю в нём сегодняшнее число и иду оформлять трудовую книжку.

— Вот, значит, как…

— А есть другие варианты? — усмехнулся я. — Можно, наверное, написать жалобу на произвол в ЦК, но у нас это ведь не принято?

Если бы было возможно, Денисов уже давно просверлил бы во мне дырку своим взглядом, а напоследок бы ещё и испепелил. Ну да, товарищ полковник и начальник отдела не привык, чтобы какие-то старшие лейтенанты чувствовали в его кабинете так вольготно. Кажется, он уже пожалел о том, что начал нашу беседу с имитации демократии. Правда, самый логичный ход — пересесть в своё обычное кресло — он почему-то не делал.

Зато тяжело опустил руки прямо на моё заявление и переплел пальцы.

— Чего ты добиваешься, Орехов? — мрачно спросил он.

«Того, чего хотел добиться друг моего детства Коля Остен-Бакен от подруги моего же детства, польской красавицы Инги Зайонц».

Этого я, разумеется, вслух не сказал. Да и не был Денисов похож на польскую красавицу.

— Настоящей работы, товарищ полковник.

Он немного помолчал.

— А мы, по твоему мнению, тут шутки шутим? — очень недобрым тоном спросил он.

— Да, товарищ полковник, — твердо ответил я. — пока что всё выглядит именно так.

Из 1972 года это было незаметно, но со знаниями из будущего все нынешние мероприятия КГБ по усмирению внутренней оппозиции смотрелись действительно как шутки. Я уже намекал на это — не только Денисову, но и Андропову; оба пропустили мои слова мимо ушей, сосредоточившись на частностях. С одной стороны, этого и следовало ожидать — формально власть войну с диссидентами выигрывала, и ничто не говорило о том, что ситуация ухудшится. С другой — я знал, что финальный счет будет в пользу именно диссидентов, а это означало, что сейчас игры с антисоветчиками шли не по тем правилам, которые надежно обеспечивали бы преимущество государству рабочих и крестьян и его передовому отряду.

Но продавить эту систему из моего нынешнего положения было невозможно. Старлеев в Комитете полно, оперативников тоже. Всерьез прислушиваться к их завиральным идеям никто из руководства не будет, и это нормально. Но и ждать, когда я достигну должности и звания, на которых смогу применить свои знания из будущего, я не мог — это произошло бы как раз к самой перестройке, если не в её разгар, а тогда уже будет поздно что-либо менять. В восьмидесятые мои иноагентские задумки не остановят вал повальной антисоветчины, которой займутся все, кому не лень. С той толпой надо было бы справляться тотальными расстрелами, но я не хотел доводить до такого. Сейчас можно было обойтись малой кровью.

Примером мне, как ни странно, снова послужили Штаты. Их иноагентский закон в этом времени работал не совсем так, как было нужно СССР, именно поэтому в своём предложении я опирался на то, что в муках родила Госдума будущего. Но ФБР умело действовать в серой области законодательства, дополняя официальные документы здоровой инициативой на местах, агенты бюро применяли шантаж, подкуп, тайное финансирование нежелательных организаций с последующим разоблачением через самую свободную в мире прессу, а заодно не брезговали и убийствами, если речь шла о совсем несговорчивых оппонентах[26].

В общем, если перенести на нашу почву все прелести общества развитого капитализма, про которые обычно не пишут — не потому, что то самое ФБР запрещает, а чтобы не попасть в список нежелательных оппонентов, — может получиться именно то, что надо Советскому Союзу. Правда, насчет убийств я уверен не был — не имелось у нас достойных целей для подобного, но всё остальное стоило позаимствовать без стеснения. Ну и заодно донести до всех и каждого, что такое харам и с чем его едят во внутренней политике.

В принципе, программа американцев оказалась очень результативной, хотя им пришлось кое-чем пожертвовать — частным, не общим. Жертвой оказалась война во Вьетнаме, которая в 1972-м ещё продолжалась, но уже в вялотекущем для Америки формате. Фактически они её уже сливали, согласившись на поражение. Вот только я точно знал, что за несколько последующих десятилетий это поражение превратится в победу. Дело в том, что американским властям удалось главное — они сыграли в поддавки, сделали вчерашних оппонентов победителями, те, успокоенные, разошлись по домам, а игра меж тем продолжалась. В итоге весь пар шестидесятых вышел в свисток, так и не сломав политическую систему Соединенных Штатов.

В общем-то ФБР действовало исподволь, несколькими волнами. В пятидесятые, под предлогом борьбы с коммунистами, они вычистили всех потенциально нелояльных граждан из массовой общественной жизни — в основном из Голливуда, из образования и государственных проектов особой важности. Через десять лет гонения вроде как прекратились, но выросло уже целое поколение, которое было воспитано в нужном ключе, и бывшие «коммунисты» оказались никому не нужны — их места заняли другие люди, которые не собирались пускать «отщепенцев» обратно к кормушке. Вьетнам, конечно, едва не свёл все предыдущие усилия на нет — но ФБР удалось утрамбовать всеобъемлющий протест в обычный антивоенный хайп. Тут ещё и битлы вовремя взлетели, а заодно и негры захотели странного — а тем вообще весь этот протест был до лампочки, он растворился в их массе, и от него ничего не осталось, словно и не было.

Вообще любопытно, что огромный вклад в этот проигрыш протеста внесли те, кто выходил на многотысячные демонстрации с придуманными хиппи лозунгами «make love not war». Это и режиссеры, которые сняли «Апокалипсис сегодня» или «Рожденного четвертого июля» — они не показывали поражение американцев, они показывали американцев-героев. Это и поэты-музыканты, которые свели протест к скандированию песенок с мутным содержанием. «Дайте миру шанс». И те же хиппи, которые активно боролись за своё право невозбранно курить травку и слушать рок, а на всё остальное плевали с самого высокого дерева в Вудстоке.

В СССР, конечно, Сталин постарался оставить наследникам хороший задел по истреблению инакомыслия, но его достижения уже не работали. Сейчас нам нужно было нечто подобное, но я не понимал, как донести эту мысль до своего руководства, которое тоже боялось возрождения сталинизма, хотя и не по тем причинам, по которым этого явления старался не допустить Петр Ионович Якир.

Молчание затянулось. Денисов ничего не говорил, только многозначительно положил ладонь на моё заявление. Я ничего не говорил, потому что ждал прямого вопроса — не может же товарищ полковник просто проглотить то, что я сказал.

— Поясни, — очень коротко бросил он.

Что ж, я сюда пришел в том числе и за этим.

— Вы всё это уже слышали, Юрий Владимирович. Наши диссиденты играют — они похожи на взрослых детей, и иначе не могут. Тайны, конспирация, подполье — всё это на виду, в книгах и фильмах про революцию, тут они ничего нового не придумали, но взяли методы оттуда за основу. А что в этих книгах неизменно? Как хитро наши обвели вокруг пальца ненаших. Помните, как товарищ Ленин сделал чернильницу из хлеба, а чернила из молока? — при упоминании имени вождя мирового пролетариата Денисов хотел что-то сказать, но я не дал. — Вот это всё оно. Игры, хитрости. И мы им подыгрываем, фактически исполняя роль царской охранки.

— Ты не увлекайся, — всё же подал реплику полковник. — Какая такая царская охранка?

— Та самая, которая Ленина гнобила, — невозмутимо ответил я. — Они же себя за революционеров держат, за настоящих большевиков нашего времени. А мы для них — враги, а, значит, царские сатрапы, хоть и царя никакого нет уже шестьдесят лет, и государство у нас совсем другое.

— Это всё хорошо, — кивнул Денисов, словно соглашаясь. — Допустим, ты прав. Играем, как дети во дворе. Но если не играть, как ты выражаешься, эти твои новые большевики в кавычках совсем распояшутся. Мы должны реагировать.

— Должны, конечно, я же не говорю, что не должны. Но именно реагировать. Всерьез, без скидок на их тонкую душевную организацию. Менять правила в свою пользу. делать то, о чем я уже говорил — возбуждать дела не по семидесятой, а сразу по шестьдесят четвертой. И пусть они поймут, что их действия — это не какая-то там антисоветская агитация или пропаганда, которую ещё надо убедительно доказать, а самая настоящая измена родине. А в шестьдесят пятой статье помимо сведений, составляющих государственную или военную тайну, есть пункт про некие иные сведения, которые используют в ущерб интересам СССР. На мой взгляд, «иными» могут быть те сведения, которые наш суд сочтет таковыми. Ну и любимые развлечения наших антисоветчиков, например, общение с иностранной прессой или пересылка материалов на Запад — это настоящий шпионаж, на мой взгляд. Я подозреваю, что и деньги оттуда они получают через всяких специальных корреспондентов «Ассошиэйтед Пресс» или «Ройтерс», но чтобы это доказать, нужны определенные мероприятия.

На этот раз молчание длилось совсем долго. По лицу Денисова нельзя было прочитать его мысли; я надеялся, что когда-нибудь смогу так же управляться со своими эмоциями. Но кое-что его выдавало — та ладонь, которая лежала на моём заявлении, изредка шевелилась, словно на начальника напал нервный тик. Возможно, так и было.

— Всё-таки скучаешь ты по тем временам… — протянул полковник. — Простых решений ищешь, а я ведь тебя предупреждал.

— В чем вы тут увидели простое решение? — деланно удивился я. — Наоборот, работы прибавится, и всяких экспертиз из институтов русского языка уже будет недостаточно. Шпионаж — дело очень серьезное.

— Простое — это значит, расстрельное! — чуть повысил голос Денисов. — Напрямую тебе говорю — никто не даст нам права на то, чтобы вывести антисоветские элементы под ноль. Не те времена, Орехов, ты всё время об этом забываешь.

— Товарищ полковник, не надо обвинять меня в излишней кровожадности, — очень четко произнес я. — Никого я расстреливать не собираюсь.

— Чтобы чистеньким остаться? Другим дашь право на спусковой крючок нажимать? — он нехорошо ухмыльнулся.

— Нет, — я выдержал его взгляд. — Я не про это. Вы не разделяете понятия возбуждение дела и вынесенный приговор. Я предлагаю элементарную операцию прикрытия. Мы возбуждаем дело по шестьдесят четвертой или шестьдесят пятой и добиваемся всего, что нам нужно от подследственного. А потом с чистой совестью переквалифицируем на семидесятую и отдаем в суд. Если, конечно, подследственный не натворил дел как раз на расстрел.

— Зачем такие сложности? — недоуменно спросил Денисов.

— Чтобы показать им, что игрушки кончились, — объяснил я. — Это сразу отсеет очень многих. Нам вообще надо быть жестче, как в Америке.

— В Америке не жестко, — отмахнулся он. — Они не знают, как справиться с массовыми протестами по любому поводу. Во Вьетнаме из-за этого…

— Извините, Юрий Владимирович, но всё они знают, — перебил я его, что было, конечно, не самым умным поступком. — И они уже справились. Дали черным немного прав, артистам чуть увеличили гонорары, да и в целом — ясно дали всем понять, что протестовать можно только против войны во Вьетнаме. К тому же то, что я предлагаю, они проделали двадцать лет назад. Помните сенатора Маккарти? У нас мало освещали. А это была чистка, и очень серьезная, почти как у нас в тридцатые. Причем никто никого не расстреливал, обошлись без этого. Поэтому и сейчас у них протест быстро закончится — настоящих буйных почти не осталось.

Я не помнил, когда Высоцкий написал свою «Дорогую передачу», но это было неважно — даже если песни ещё не было, я ничем не рисковал.

Денисов усмехнулся — но уже по-доброму.

— В ПГУ лыжи навострил? — спросил он.

— Нет, зачем мне туда, — отбил я подачу. — Там скучно.

— А у нас, значит, весело… и именно поэтому ты решил диссидентов под расстрел подвести.

— Нам нужно их выключить из активной общественной жизни, — терпеливо сказал я. — Очертить красные линии, за которые лучше не заходить. Чтобы те же артисты боялись даже подумать, что слова Гамлета про гнилое Датское королевство можно отнести к Советскому Союзу. Чтобы перед пресс-конференцией с западной прессой они понимали, что завтра им предъявят обвинение в шпионаже, независимо от того, что они там скажут. Чтобы человека, который хоть каплю рабочего времени потратит на перепечатку неподцензурной литературы, увольняли бы тут же, безо всякой жалости, просто по факту. Извините, Юрий Владимирович, наболело. Мы действительно с ними очень сильно нянчимся. Они плюют на нас, на СССР, на советский народ. При этом живут в хороших квартирах, работают там, где нет численных показателей производительности, где нельзя понять, выполняют они план или уже нет, но всё равно получают неплохие зарплаты, гонорары и живут на широкую ногу. Пьют, в конце концов, как не в себя, словно в этом смысл жизни.

— Ты не завидуй, — улыбнулся Денисов. — Зависть, Орехов, она до добра не доводит.

— Я и не завидую. Чему там завидовать? Я же видел, как они живут, это не для меня. Но они хотят, чтобы все жили так, как они. И с моей точки зрения, это очень серьезная проблема, которую надо срочно решать. А не ограничивать возможности разработки тех или иных лиц только потому, что мы не хотим кого-то там обижать.

— Срочно ему… — проворчал он. — Да, Орехов, тебе бы шашку да лихого коня, ты бы хорошо смотрелся — глаза горят, в сердце — ненависть к классовым врагам, удар поставлен… Вот только время кавалерийских наскоков давно прошло. Сто раз уже повторил — время другое, не то. Не старое, а сегодняшнее. И жить надо именно сейчас, а не в прошлом.

— Я…

— Ты! — теперь он жестко перебил меня, и я понял, что мои дозволенные речи закончились. — Ты, Орехов, слишком близко всё принимаешь к сердцу. Но действуешь… действуешь как эти твои… диссиденты. Да, точно! Ещё немного поваришься в собственном соку — и готовый диссидент на выходе! — он злобно осклабился. — Вот как мы поступим. Твой рапорт я не подпишу. И никто не подпишет. Решишь не являться на работу — дело твоё, но спрос будет, как с дезертира. Это понятно?

— Понятно, товарищ полковник.

— Это, значит, первое. Второе. Думаю, тебе будет полезно немного сменить обстановку. Ты когда последний раз мать видел?

Вопрос был неожиданный, но информацию из памяти Орехова по этому поводу я уже как-то доставал — из простого любопытства.

— Летом, Юрий Владимирович, в отпуск ездил.

— Хорошо, что в отпуск ездил, — кивнул он. — В Сумском управлении есть хорошая вакансия — заместитель начальника управления. Должность майорская, относится к вертикали центрального аппарата, но ни одного свободного майора у них под рукой нет. И капитана тоже, чтобы ты глупостей не спрашивал. К тому же ты у нас руководитель группы, так что тебе и карты в руки. Командировка на полгода. Задачи на это время — наладить работу по нашему направлению, воспитать кадры, обучить. Чтобы твой сменщик пришел не на руины, которые там имеются сейчас, а на налаженное хозяйство. Всё понятно?

Сумы? На кой мне Сумы? В голове начала заваривать каша из вопросов, которые надо было обязательно задать Денисову, и оправданий, почему прямо сейчас я никуда поехать не могу и не хочу. Но я помимо собственной воли тупо ответил:

— Так точно, товарищ полковник.

— Хорошо, что так точно, — он удовлетворенно кивнул.

Потом сгреб со стола моё заявление и медленно разорвал его пополам. Сложил половинки вместе — и порвал уже их. Ещё и ещё. Как завороженный, я смотрел на этот процесс, но рекордов Денисов решил не ставить — остановился на шести итерациях.

Он встал, грузно дошел до мусорного ведра, выбросил клочки моего заявления, достал из ящика своего стола целый лист — и толкнул его по столешнице в мою сторону.

— Ознакомься и подпиши.

Я пробежал текст глазами — обычный приказ, откомандирование сотрудника такого-то в такое-то управление, срок — полгода, с 15 февраля. Вот только…

— Юрий Владимирович, здесь указано, что я — капитан, — я ткнул пальцем в соответствующее место в приказе.

Он усмехнулся.

— Ну раз указано, значит, надо привести всё в соответствие.

Из ящика появился следующий лист — и снова отправился по столу ко мне. Приказ о присвоении Орехову Виктору Алексеевичу звания капитана.

— Служу Советскому Союзу, — отчеканил я, вскочив с места.

— Сядь, — сказал Денисов. — Хорошо, что служишь. Служи и дальше.

Я повиновался.

— Юрий Владимирович, а группа?..

— А что группа? — он даже удивился. — Ваш план как раз разумный, кавалерийских атак не предусматривает, всё размеренно. Первоначальный импульс вы уже дали, пусть Степанов продолжает… сделаем его исполняющим обязанности, тоже засиделся в лейтенантах, надо проверить, что у него в голове.

Я кивнул — не по уставу, а по обстановке — и расписался на обоих приказах.

— Я могу быть свободен, товарищ полковник?

— Не можешь, — Денисов наконец уселся на своё место. — Я тебя не отпускал, капитан Орехов. Про твои мысли… Ты всё правильно говоришь, но не Комитет определяет, кому и сколько выдавать благ. Для этого в нашей стране есть другие органы. Поэтому пока забудь об этой идее… можешь разрабатывать её в командировке, но досконально, так, чтобы комар носу не подточил. Впрочем, дел у тебя будет много, если ответственно подойдешь к работе. В Сумах полный завал… и не только там. На всей Украине, если по честному. Вот ты и попробуй хоть немного уменьшить тамошний бардак. Ну а как справишься, то и над твоими предложениями, изложенными в правильной форме и поданными в правильное время, можно будет подумать. Свободен!

Ничего необычного в приказе о моей командировке не было. Это была часть игры советских спецслужб, вернее, его руководства, введенная, скорее всего, из тех соображений, чтобы кадры не слишком застаивались на одном месте. Всех не повысишь — должностей не хватит, а поездка в новый регион могла подстегнуть энтузиазм сотрудников и не дать им окончательно закиснуть в рутине.

В общем, офицеры московского управления ездили, например, в какой-нибудь Ереван или, прости Господи, Алма-Ату, оттуда их коллеги перемещались в Горький или Ленинград и даже участвовали в каких-нибудь знаковых разработках тех же диссидентов первого ряда. Сумы в этом отношении ничем не выделялись, хотя из русских областей туда никого старались на обмен не посылать — а вот обратный поток был весьма солидным. Но «старались» — не значит, что не посылали. И одним из таких «посылаемых» кадров оказался я. Возможно, сыграло свою роль то, что это был родной город «моего» Виктора, в котором он вырос и окончил школу. Впрочем, судя по его памяти, он давно не ощущал себя украинцем — точнее, никогда не ощущал. Ну а после призыва о национальности он вспоминал, только когда заполнял анкеты. Правда, там везде было указано, что Орехов — русский.

Конечно, я хорошо понимал, что включение меня в списки на обмен — это ссылка, пусть и почетная, с самыми разными плюшками, которые ждут меня в случае успешного выполнения поручения. Наладить дела в областном управлении, кстати, было не так уж и сложно. К тому же в этом месяце на Украине и в Молдавии прокатилась волна арестов самых одиозных диссидентов, и посадили, кажется, всех арестованных. В общем, поляна была расчищена, оставалось лишь присматривать за уцелевшими. Я робко надеялся, что в Сумах таковых будет не так уж и много.

Но это была хоть и почетная, но всё равно ссылка. Впрочем, я понимал также, что этой ссылкой Денисов выводил меня из-под какого-то удара — то ли я сам влез во что-то не то, то ли это решили за меня. А так — уехал человек и уехал, хотите с ним пообщаться — добро пожаловать на Украину, где сидит Федорчук, человек самостоятельный и очень опытный. Я вспомнил, что в 1982-м этого Федорчука поставят «блюсти место» председателя КГБ, а потом отправят на укрепление общесоюзного МВД, которое оказалось в раздрае после смерти Брежнева и самоубийства Щелокова. В общем, человек системы, но правильной. Кажется, человеком Андропова он не был.

Я ещё немного посидел в своём кабинете, глядя на темноту за окном. День уже давно пошел на прибавку, но мы до сих пор приходили и уходили с работы затемно. На улице стояли морозы, эта зима мне уже надоела, хотелось лета и тепла. В Сумах климат получше московского, и солнце поднимается повыше. Во всём надо искать плюсы.

Я решительно пододвинул к себе телефон, достал из кошелька нужную бумажку и набрал номер.

Ответили мне не сразу, но голос я узнал.

— Здравствуй, Нина, — весело сказал я. — Это Виктор, помнишь, наверное — Таганка, «Гамлет»? У меня есть лишняя контрамарка на «Доброго человека из Сезуана», в это воскресенье. Не хочешь составить компанию? Высоцкого с песнями не обещаю, но пирожными в буфете угощу обязательно.

— Тебе определенно везет, — с почти незаметным вздохом сказала Нина.

— Так и тебе тоже, — ответил я.

Она не смогла устоять перед волшебным словосочетанием «контрамарка на Таганку» и согласилась пойти со мной на «Доброго человека из Сезуана» сразу, как только я озвучил своё предложение. Но я на это и рассчитывал, хотя в тот момент, когда набирал её номер телефона, с трудом понимал, почему я это делаю. В конце концов, ничто не мешало мне найти у театра ещё одну девушку, подходящую под мои нехитрые требования, и осчастливить уже её. Но я решил снова пригласить Нину, потому что испытывал к ней очень странные чувства, которые лучше всего описал один французский летчик: мы в ответе за тех, кого приручили.

Нину я, разумеется, не приручал — просто так сложились обстоятельства, что она оказалась вовлечена в круговорот событий, в результате которых я познакомился с Высоцким и переспал с прекрасной нимфой из этого театра; хорошо, что не наоборот. Но Татьяна действительно была прекрасна, и она относилась к той категории «баб с Таганки», перед которыми, в полном соответствии с двустишием Вознесенского, все богини были «как поганки». В общем, я считал тот вечер и ту ночь одной из лучших в своих жизнях — той и этой; «мой» Орехов, наверное, был бы со мной согласен. Правда, моё начальство, кажется, считало иначе, но кого в таких обстоятельствах интересует мнение каких-то начальников?

Но был один нюанс. В результате того самого круговорота Нина провела ночь в квартире Высоцкого, и я понятия не имел, чем они там занимались. Впрочем, девушка тогда серьезно выпила, и, думаю, постельные утехи интересовали её в последнюю очередь; но любвеобильность народного барда была делом известным — его не останавливало даже то, что он якобы счастливо женат на французской актрисе. Как он там выразился? Она — в Париже, он — в Москве, кто будет следить за его нравственностью, и кто устережёт сторожей? Не я — точно. Ну а если у них с Ниной всё же случилось что-то интимное, то Бог им судья, не я — опять же.

Уже после звонка и согласия Нины я обдумал всё это, и понял, что поступил правильно. В конце концов, девушка заслуживала вознаграждения за преданность театру — шутка ли, целый год, в любую погоду торчать у входа и просить у прохожих лишний билетик? Способ, кстати, не самый безнадежный и относительно рабочий; возможно, конкретно ей не хватало элементарного везения — или же она не умела правильно выбирать людей из идущей в театр толпы. Наверное, я бы справился за один-два вечера. Впрочем, спектаклей в Таганке шло много, и чтобы попасть на все, нужно потратить уйму времени — даже если иметь солидный блат и мохнатую лапу. У меня такой задачи не было, а в скором времени мне придется изучать репертуар театра украинского города Сумы; избежать этого развлечения я не надеялся — за артистами мне там присматривать тоже придется.

Ну а второй причиной моего приглашения Нине было то, что она оказалась простой и понятной. Я очень надеялся, что Высоцкий её не испортил — в хорошем смысле этого слова, — и пока что мои надежды оправдывались. Девушка была всё той же любопытной и непосредственной студенткой, как и в первую нашу встречу.

— А почему ты тогда предложил лишний билет мне? — спросила она.

— Случайным образом, — я пожал плечами, хотя она не могла видеть этот жест. — Тоже элемент везения — выделиться из толпы.

На этот раз билеты нам достались не в первый ряд партера, но тоже, на мой неискушенный взгляд, неплохие. Мы сидели на бельэтаже, в левом боковом отростке, который лишь немного не дотягивал до сцены. Но саму сцену нам было видно прекрасно, а заодно мы могли разглядывать весь зал — и для этого даже не нужно было крутиться всем телом, достаточно было лишь немного повернуть голову. Единственным неудобством было то, что кресла в этом отростке располагались друг за другом и были чуть повернуты в сторону сцены. Я сидел позади Нины, и вот ей-то, чтобы посмотреть на меня, нужно было разворачиваться полностью. Но она то ли стеснялась делать это, то ли вообще не горела желанием видеть меня — судя по её движениям, она была полностью поглощена открывшемся ей видом.

На мой взгляд, смотреть там было не на что. Занавес, похоже, в этом театре не использовался вовсе, и сцена была открыта зрителям вплоть до желтого задника; впрочем, какая-то черная занавеска справа имелась. Поверху был прикреплен большой транспарант из светло-серой холщовой ткани с гордой надписью «Добрый человек из Сезуана», выполненной «киношными» буквами. Слева висел небольшой плакат с указанием, что это «Театр улиц» — без разъяснений, что именно это означает, а справа — плохо выполненный портрет немолодого ухмыляющегося мужчины в очках и надписью «Б.Брехт». Автор пьесы, по которой и был поставлен самый известный спектакль Таганки. По сцене там и сям были разбросаны обтянутые парусиной невысокие параллелепипеды — их я уже видел в «Гамлете».

Но именно на эту пустоту и смотрела Нина — возможно, надеясь снова увидеть приткнувшегося сбоку Высоцкого. Но этот прием, видимо, режиссер Любимов приберегал для истории датского принца.

И хотя я ожидал чего-то подобного, спектакль всё равно начался неожиданно для меня. Просто погас свет, зажглись софиты, они осветили сцену, на которую стайкой выбежала толпа актеров; как и в «Гамлете», они носили обыденную для нынешней Москвы одежду — лишь один был в каком-то затрапезном и драном пиджачишке и фуражечке на немецкий лад. В этой толпе выделялась Алла Демидова — Гертруда, мать Гамлета. Здесь же — я сверился со всё-таки купленной программкой — она играла госпожу Янг, и примой спектакля не была. В «Добром человеке» была только одна прима.

К этому походу в театр я подготовился — в меру своих скромных сил, но основательно. В субботу я добрался до нашей районной библиотеки — она располагалась на другой стороне Фестивальной рядом со школой — и прочитал пьесу Брехта прямо там. Не полностью, не выискивая скрытый смысл, а почти по диагонали, пропуская монологи и диалоги, потому что мне нужно было лишь общее понимание того, что я увижу. В принципе, краткое содержание имелось и в программке, но оно оказалось очень куцым, словно его составитель экономил слова и получал за это премию. Впрочем, от таганковской программки мне нужны были только фамилии актеров. Сейчас в спектакле были заняты Демидова, Высоцкий играл главную мужскую роль, безработного летчика Янг Суна, который пытался обмануть несчастную проститутку, приютившую Трёх Богов. Вот исполнительница этой роли — актриса Зинаида Славина, которая играла обе ипостаси своей героини, женскую и мужскую, — и была настоящей примой «Доброго человека». Татьяна в постановке задействована не была, что меня не сильно расстроило — страсть к ней утихла, но я не был уверен, что она не вернется, если я увижу её снова.

Толпа актеров немного бестолково посуетилась, неимоверными усилиями они сумели водрузить над собой транспарант «Пьеса-притча в 3-х действиях. Исполняет студийная труппа», потом расступились, отошли в стороны, в центре остался один — и он по местному обычаю обратился прямо в зал:

— Вы, артисты, устраивающие свои театры в больших домах, под искусственными светочами, перед молчащей толпой, — ищите время от времени театр улиц, повседневный, тысячеликий и ничем не прославленный, но зато столь жизненный земной театр, корни которого уходят в жизнь улицы!..

Он говорил что-то ещё, я узнавал прочитанные накануне слова и понимал, что больше всего мне хочется уйти, не дожидаясь появления водоноса-Золотухина и Трех Богов.

Обещанного Высоцким «полного отвала башки» у меня не случилось. Весь спектакль я неимоверно скучал, потому что смотреть кривляния актеров было на редкость невыносимо. У меня вообще сложилось впечатление, что из всей труппы старалась одна Славина и ещё пара актеров — например, Хмельницкий с гармошкой, поющий незамысловатые песенки, да некий Антонов, который играл, судя по программке, полицейского. Этот Антонов не был похож на актера — скорее, на гопника в подворотне, года три отпахавшего в пока не набравших популярность качалках. Он был могуч и мордаст, а его кулачищи были размером с голову актрисы, игравшей мелкого пацана. Я не знал, какой у Антонова характер, но мне было всерьез страшно за его партнершу, особенно в те моменты, когда он хватал её за шиворот — казалось, ещё одно усилие, и дух из этой маленькой женщины вылетит вон. Но обошлось.

Но таких волнительных сцен было мало, и я даже радовался, что сижу чуть позади Нины, за которой мог спрятаться, чтобы укрыть очередной зевок, выворачивающий челюсть. Девушка, кстати, ничего не замечала, целиком увлеченная происходящим на сцене. Но когда всё закончилось, то хлопал я от всей души, хотя дарить цветы артистам — на этот раз мы действительно хорошо подготовились — отправил Нину. Она выбрала Демидову. Я бы, наверное, отдал предпочтение Славиной.

Ну а зрительный зал я покидал с чувством глубокого удовлетворения ещё одним закрытым гешефтом. Нина молчала — кажется, из-за того, что Демидова, склонившись за цветами, поцеловала её. А я молчал, потому что не знал, что сказать. И ещё мне было грустно из-за того, что в этом театре я, похоже, был в последний раз.

И именно на этой мысли я увидел Татьяну. Она стояла в холле, кого-то высматривая в толпе — и, разумеется, сорвалась с места, лишь завидев нас. Или меня.

— Привет! Я могу тебя украсть на несколько минут?

Да, наверное, меня.

Я придержал Нину за локоть.

— Подождешь? — она кивнула с какой-то тоской во взгляде, и я тут же пообещал: — Я скоро, как раз основной поток в гардеробе схлынет. Хорошо?

— Хорошо… — Нина натянуто улыбнулась и недоверчиво посмотрела на Татьяну.

Всё же та была намного эффектней студентки третьего курса пищевого института.

* * *

— Как тебе спектакль?

Мы зашли в ту самую дверь, в которую я нагло вломился в прошлый раз, но дальше не пошли, остались стоять в неприглядном коридоре с ободранными стенами в маркой побелке. Татьяна выглядела чуть напряженной — почти так, как Нина, когда глядела на неё.

— Скучно и грустно, и некому руку подать, — улыбнулся я. — Нормально. Правда, Высоцкий обещал отвал башки, но с этим не сложилось, уж не знаю, почему.

— Устали все, — как-то обреченно сказала она. — Только Зина живая, но ей одной всех расшевелить не под силу… Юрий Петрович ругаться будет завтра. Ему нужно, чтобы каждый выход был как первый, но не все на такое способны. Ты знаешь, что Володя когда-то играл в спектакле Бога, а потом его понизили?

— Нет, откуда? Надеюсь, хотя бы первого?

— Второго, — Татьяна грустно улыбнулась. — Но формально они равны.

— Не буду спорить, — я снова улыбнулся.

Мне всё ещё было непонятно, зачем ей был нужен этот разговор. Тем для беседы у нас и в ту единственную нашу встречу было немного.

— Володя просил извиниться за него, — вдруг сказала она.

— А что он натворил? — я действительно не понял, так что мой вопрос прозвучал очень искренне.

— За то, что вас по его контрамарке посадили наверху, — объяснила Татьяна. — Он поспорил с Юрием Петровичем… опять… и тот отдал такой приказ администраторам. Все контрамарки Высоцкого — на бельэтаж.

— Сурово тут у вас, — проворчал я. — Но вообще-то нам было даже удобно. Вид оттуда шикарный. А Нина… это та девушка… была готова и на полу в проходе сидеть. Она к вашему входу год ходила, лишний билетик выпрашивала. А тут ей два спектакля подряд, да ещё и с местами, не самыми плохими.

Татьяна тоже улыбнулась, но только губами — глаза у неё так и остались серьезными.

— Хорошо, если так.

— Именно так! — уверил я её. — Поэтому передай Владимиру спасибо от нас двоих… ну и если вдруг у него появятся ещё контрамарки, мы готовы к такому подарку.

Мысленно я пообещал всем богам принести им богатые жертвы, если в моей жизни больше не случится ни одной Таганки.

— Я передам, — Татьяна не заметила подвоха. — Ты дашь мне свой номер телефона?

Я обдумал эту просьбу. Денисов мог быть прав, но мог быть и лев.

— Дам, — я кивнул. — Только через две недели я уезжаю в командировку, и очень надолго, на полгода. Сомневаюсь, что смогу выбраться куда-либо или принять гостей.

— Я учту… у тебя есть, где записать?

Конечно, у меня целая записная книжка имеется. И с ручкой я не расстаюсь. Здесь этот набор как смартфон в будущем.

— Зачем тебе мой номер? — я всё-таки решил не поддерживать эту игру в умолчания. — Или это тайна?

Некоторые вещи у некоторых людей лучше спрашивать прямо.

— Нет, какая тайна, — она снова улыбнулась только губами. — Я поняла, как мне пережить всё это. Но для этого мне понадобиться твоя помощь.

Я на секунду завис, пытаясь понять, что она подразумевает под «всем этим», но быстро понял, что речь опять о Высоцком. Газеты писали, что Влади сейчас в Москве, так что у Татьяны есть повод для расстройства. Только вот готов ли я быть подушкой, в которую она будет выплакивать своё горе-несчастье?

Я быстро написал семь цифр своего домашнего телефона и протянул ей.

— Звони, — безразлично сказал я. — Только лучше вечером. Днём я очень тяжело работаю.

Давать ей свой служебный номер я не собирался.

— Хорошо… тогда я… пойду?

— Скорее, это я пойду, потому что ты дома, если говорят правду, что театр — второй дом.

Я сделал шаг вперед и крепко обнял её. И получил ответные объятия, которые она быстро прервала и отстранилась.

— Скажи… скажи… — Татьяна пыталась продолжить фразу, но оба раз сбилась и замолчала, слегка порозовев.

— Что сказать? — я не хотел бросать её в беде.

Она растерянно оглянулась по сторонам.

— Скажи… ему… ничего не грозит?

— Кому? — уточнил я, хотя знал, про кого она говорит.

— Володе…

Вопрос можно было заболтать — что грозит, по какой части, но и так было понятно, что речь шла о госбезопасности. Андропов всё же не был силён в конспирации, иначе бы он ни за что не подарил бы мне билеты в первый ряд партера. Скорее всего, он и сам не знал, что мне досталось — председатель КГБ просто поручил помощникам озаботиться, а те и рады были стараться. И я помнил, как легко Татьяна меня «раскрыла» — хотя я не особо и возражал.

— Не знаю, честно, — я приложил руку к сердцу. — Скорее нет, чем да, он же ничего противозаконного не делает?

Я точно знал, что не делает — если не считать полуподпольных концертов, замаскированных под «встречи со зрителями», организаторы которых собирали солидные мешки с наличкой. Но на общем фоне нашей эстрады эти суммы выглядели, как подачка нищему.

— Не делает… — эхом повторила она.

— Вот пусть и дальше не делает, — я улыбнулся. — А если ещё с выпивкой завяжет — вообще хорошо будет, проживет долгую и плодотворную жизнь.

По лицу Татьяны пробежала тень — проблемы у Высоцкого с алкоголем были серьезными, и кому, как не ей, знать о них. По слухам, через несколько лет он подсядет ещё и на наркотики, и вскоре после этого выяснится, что ему не стоило соревноваться на этом поле с Китом Ричардсом, которого препараты, кажется, только молодили.

— Да, конечно… я попробую ему сказать… А ты иди, тебя девушка ждет. Это же она из Люберец?

Ну а кто же.

Я кивнул — и не стал ждать, пока она скроется в лабиринтах закулисья.

Нина обнаружилась на том самом месте и вроде бы в той самой позе, в которой я её оставил. Я, конечно, отсутствовал не слишком долго, но она могла бы хоть шаг в сторону сделать — это стояние столбом было хуже, чем сто тысяч сцен ревности. Правда, я не очень понимал, каким боком тут ревность, к кому и, главное, зачем. Но после разговора с Татьяной мне не хотелось вникать во всё это.

Я подошел к Нине, тронул её за плечо и сказал:

— У меня есть к тебе предложение, подкупающее своей новизной. Поехали ко мне?

* * *

К моему удивлению, Нина согласилась сразу и без раздумий — лишь слегка наморщила лоб и тут же выдала: «Да». Правда, всю дорогу до «Речного», а потом и от станции вдоль Фестивальной она была задумчивой и часто отвечала невпопад, но с помощью наводящих вопросов я выяснил, что это не связано с мамой или учебой. В институте её ждали через неделю, а сейчас Нина наслаждалась заслуженными каникулами — зимнюю сессию она сдала достаточно успешно, без троек, так что могла рассчитывать даже на крошечную по моим меркам стипендию. Ну а мама… мама, как я понял, привыкла к частым отлучкам дочери и не особенно волновалась по этому поводу. Впрочем, Нина считалась — и была — взрослой и самостоятельной, и если бы пищевики выделили ей общежитие — давно бы съехала. Но Люберцы были почти Москвой, и тамошним обитателям подобные льготы не полагались.

Нина была третьей представительницей слабого пола, попавшей в мою холостяцкую берлогу после того, как я осознал себя в теле Виктора Орехова, и она очень сильно отличалась от Ирины или Татьяны. Те принимали мои легкие ухаживания — ничего особенного, взять пальто, помочь с обувью — как должное, не заостряя на этих моментах внимания. Нина же явно стеснялась, когда я помогал ей разоблачиться, а потом застеснялась ещё больше, когда из обычных, совсем не модных сапог, на свет явились её ножки в очень домашних колготках — примерно таких, в которые одевали детсадовцев. Впрочем, я уже заметил, что по зимней поре многие женщины предпочитают комфорт моде, поэтому сделал вид, что мне всё равно на этот предмет одежды. От предложенных тапочек Нина не отказалась — и даже не поинтересовалась, для кого они были куплены.

Я оставил её в прихожей, поправлять прическу перед зеркалом, а сам прошел на кухню и поставил чайник. Я ещё не представлял, как продолжится этот вечер, но у меня имелось и вино — то самое, что мы не выпили с Татьяной. Я достал из холодильника остатки былой роскоши — то есть новогоднего продуктового набора — и принялся делать нарезку, которая подходила бы и в качестве перекуса, и как закуска. И не сразу заметил, что Нина как-то примолкла. Но потом я спохватился, посмотрел в её сторону — и увидел, что она стояла в дверях кухни, неловко держась за косяк, а лицо у неё было совершенно белым.

— Что-то случилось? — я отложил нож в сторону.

Просто на всякий случай.

— Я с ним не спала! — выпалила она.

— С кем? — спокойно спросил я.

И вернулся к размеренному намазыванию масла на кусок хлеба.

Правда, мне не требовалось уточнять, о ком она говорит. Всё о том же Высоцком. Почему-то сегодня все женщины считают своим долгом поговорить со мной об этом несомненно великом артисте.

— С… Вол… С Владимиром Семеновичем! — она справилась с волнением почти на «пятерку».

— Ты жалуешься или хвастаешься? — я улыбнулся, давая понять, что говорю несерьезно, но Нина всё равно надула губы. — Извини, переборщил. Просто не уверен, что мне стоило это знать. Ты взрослый человек, он взрослый человек… зачем в отношениях двух взрослых людей нужен третий? Правильно — ни для чего он там не нужен. Кроме того, спала ты с ним или нет, но ночь-то вы точно провели вместе?

— Угу…

— Вот тебе и «угу». Значит, теперь ты можешь называть его запросто — Володька. Эй, Володька, билетика нет?

Нина всё-таки рассмеялась.

— Скажешь тоже… — она махнула рукой. — Ночь… я и не помню ничего, а когда проснулась — вообще перепугалась до смерти, непонятно же, куда меня занесло. Начала собираться, а тут из комнаты выходит Он! Я чуть не описалась прямо там…

Нина смущенно замолчала, а я мысленно обозвал себя дураком. Нежелание возиться с малознакомой девушкой могло иметь очень серьезные проблемы — сердце, например, не выдержало бы, у фанаток такое бывает. Правда, сходу я не смог припомнить ни одного случая, но какой-то из фильмов про поклонниц «Битлз» показывал очень экзальтированных девиц, готовых на всё ради того, чтобы увидеть своего кумира. А сейчас Таганка и особенно Высоцкий были для определенной группы — они себя называли «очередь» — центром притяжения и смыслом существования. Был ещё «Современник», но год назад оттуда ушли почти все идейные вдохновители — в первую очередь Олег Ефремов, — и сейчас эта звезда понемногу гаснет. По-хорошему, Таганку тоже надо было бы превратить обратно в обычный советский театр, а «очередь» занять созидательным трудом, но я уже понял, что этот орешек мне не по зубам — за театром Любимова и Высоцкого стояли такие персоны, перед которыми я никто и ничто.

Правда, и этих персон моя активность насторожила — иначе бы меня не убирали в длинную командировку. Или же это могло быть лишь совпадением — например, я мог предположить, что в недрах московского управления существовали некие списки на подобные поездки, и моя очередь подошла именно сейчас.

Свист чайника позволил мне оборвать эту беседу на скользкую тему. Я вернулся к плите, так и не дотронувшись до девушки — чего она, кажется, слегка опасалась.

— Ты с сахаром чай пьешь?

— Что? А, да… одна ложка.

— Ты проходи, садись, я не буду сервировать тебе столик у дверей.

Послышался тихий смешок — как сигнал того, что Нина слегка оттаяла. Она даже не возражала, просто устроилась за столом и, кажется, съела кусочек чего-то, пользуясь тем, что я стою спиной. Я и сам был голоден — в антракте мы общим решением в буфет не ходили, так что последний раз я ел много часов назад. Ну и она тоже.

Я сел напротив неё и обвел широким жестом все тарелки — с колбасой, сыром и безвкусным «длинным» огурцом.

— Всё можно есть, не стесняйся, — сказал я. — Пока чай, но если захочешь — есть вино. Я не хочу, ещё от театра не отошел, может, позже…

Она обвела продукты голодным глазами, схватилась за горячую кружку — и пробубнила, глядя куда-то в стол:

— Мы будем заниматься любовью?

Я не сразу разобрал её бормотание, а когда понял смысл вопроса, меня неудержимо потянуло демонически расхохотаться и сказать: «Конечно».

Но мне категорически не хотелось обижать эту, в общем-то, неплохую девушку. Поэтому я не озвучил и вторую мысль, которая пришла в мою дурную голову — мол, любовь ещё надо заслужить, а у нас будет дикий животный секс. Пришлось собрать всю свою серьезность в кулак и говорить спокойно, чтобы не спугнуть эту студентку, комсомолку и — ладно — красавицу.

— Нина, тебе стоило задать этот вопрос, когда я пригласил тебя к себе домой, — я доброжелательно улыбнулся. — А раз ты приняла это предложение и даже уже добралась до места — поздно уточнять условия и всё такое. Но я тебе отвечу: возможно. Через силу этой твоей любовью всё равно лучше не заниматься, только хуже будет… хотя есть люди, которым даже нравится, и мужчинам, и женщинам. Но я вообще-то над всеобщим счастьем работаю, мне такое не к лицу. Так что прислушайся к себе, чего ты хочешь, чего можешь и всё такое. А я пока тебе во второй комнате постелю.

Я действительно встал — и наткнулся на недоуменный взгляд. Пришлось спрашивать в лоб:

— Что?

Нина замялась.

— Да это… ты странный, ты знаешь об этом?

— Мне говорили. Но никто не знает, что он странный. Есть такой… ну пусть будет анекдот. Когда ты умер, ты об этом не знаешь, только другим тяжело. То же самое, когда ты тупой. Или вот — странный. Это только со стороны заметно. Для меня я самый талантливый, умный и красивый.

Она наконец рассмеялась — громко, искренне и очень заразительно. Пришлось улыбнуться.

— Но вообще я затащил тебя к себе с коварной целью, — смех резко оборвался, а на меня уставились два недоверчивых глаза. — Только я чуть позже тебе об этом скажу, ладно? А пока поешь, мы давно не перекусывали. Для чего-то серьезного поздно, но если хочешь — могу яичницу сделать… или можешь сама сделать, надеюсь, ты умеешь пользоваться газовой плитой и сковородкой. Потому что если не умеешь — то та цель так и останется во мне. Так что?

— Я… не хочу яичницу, — она покосилась на мои богатства. — Просто не хочу. Но с плитой обращаться умею, честное слово.

— Доверяй, но проверяй, — улыбнулся я. — Всё, ешь, а я тебе пуховую перину взобью и горошину под неё положу.

— Какую горошину?

Вопрос она задала моей спине — и я счел возможным не отвечать, а просто махнуть рукой. Надеюсь, получилось правильно. Как в мультиках.

* * *

— Ты меня обманул?

Диван во второй комнате я для Нины приготовил, а потом ушел в ту комнату, в которой, собственно, и жил. Включил телевизор — трансляции тут заканчивались рано, но на второй передаче только начался старый, ещё довоенный «Маскарад», который я и оставил для фона. Взял гитару — и немного выпал из реальности, перебирая струны нотами ещё ненаписанных песен. Появление девушки застало меня в творческом трансе. Пришлось импровизировать.

— Ах, здравствуй, Нина… наконец! Давно пора…

— Ты о чем? — она слегка растеряла боевой задор.

— Это Лермонтов, — я кивнул в сторону «Рекорда». — Там главную героиню как раз Ниной зовут.

— Не сбивай меня с толку!..

— Хорошо.

— Виктор!

— Ладно, — я отложил гитару и встал. — Что опять-то случилось?

— Ты меня обманул, — повторила она, но без прежней уверенности.

И ткнула пальцем в мой мундир, который висел на деревянных плечиках в шифоньере с незакрытой дверцей.

«Черт!»

Поскольку денщиков и адъютантов младшему офицерскому составу в СССР и особенно у нас, в Комитете, не полагалось, новые погоны я пришивал сам. Наука нехитрая, хотя и слегка подзабытая, потому что с предыдущего раза прошли годы — что для меня, что для «моего» Виктора. Но я успешно справился, и теперь мог красоваться в новенькой форме, соответствующей моему текущему званию. Правда, форму мы носили только по очень большим праздникам, но никогда не знаешь, когда этот праздник случится, поэтому приходится быть готовым всё время. В общем, мундир я подготовил — вчера вечером, сразу после библиотеки, — убрал его на место, а сейчас просто забыл закрыть дверцу, когда доставал постельное белье для Нины.

— И что?

Я решил держать оборону до конца.

— Ты!.. Ты не работаешь ни в каком институте!

— А где я работаю?

— Ты военный!

Я сначала подумал, что ослышался.

— С чего ты взяла?

— Это же мундир! Его военные носят!

— Ну военные, и что? Что тебя смущает? — спросил я ровным голосом, давая понять, что её разоблачение нисколько меня не волнует.

— Ты говорил, что работаешь в институте…

— Я и работаю в институте.

— В каком?

— Секретная информация, — строго сказал я. — Нина, зачем тебе эти сведения? Ты шпион?

Она заметно испугалась — а заодно и растерялась.

— Шучу, — улыбнулся я и подошел к ней. — Ничего секретного, но название настолько абстрактное, что с твоим пищевым не сравнится. И мы там действительно занимаемся счастьем народным. И звание у меня не слишком высокое, поэтому приходится вкалывать за себя и за того парня. Так что не бойся, всё в порядке. Я почти обычный человек. Только мне совершенно не хочется говорить о работе… давай лучше о спектакле? Тебе понравилось?

— Нет… — она попыталась собраться с мыслями. — Нет. Я ожидала большего… если честно.

— Татьяна говорит, что актеры устали, загонял их режиссер, — я улыбнулся. — А ты как, и дальше хочешь проводить вечера у Таганки?

Она задумалась.

— Не знаю, честно, — призналась она. — Это была мечта, а тут она раз — и исполнилась.

— Даже два раза, — добавил я.

— Да, даже два раза… Мне девчонки в институте не поверили, когда я сказала, что на «Гамлета» попала и в первом ряду сидела, сказали, что я всё выдумала. Я им даже про Высоцкого не стала говорить, чтобы совсем за врушку не начали держать…

— Да и правильно, — я легонько тронул её за плечо. — Это твоя жизнь, ты знаешь, что правда, а что неправда, а им об этом и знать незачем. Ну что, посмотрим «Маскарад»? Или показать тебе, где ты спать будешь?

Она задумчиво понаблюдала за Арбениным, который обменивался репликами с богато наряженным мужчиной, и помотала головой.

— Нет, ещё одного спектакля я сегодня не выдержу. А ты играешь на гитаре?

— Немного, — осторожно ответил я.

Обычно такие вопросы заканчиваются одинаково, хотя я ни разу не попадал в подобную ситуацию — моя жена всё же трезво оценивала мои музыкальные способности.

— А сыграй что-нибудь?

«Ну вот».

— Что-то конкретное? Или на свой вкус? — я решил не ломаться.

Всё же я не был настоящим музыкантом, хотя тот же Высоцкий охотно брал гитару и тоже не доводил до настойчивых уговоров.

Нина снова задумалась.

— Давай на свой.

Она оглянулась и указала на стол у стола:

— Можно?

— Конечно.

Она села и приготовилась внимать, а я взял гитару и задумался. Можно было сыграть что-то из популярного сейчас — с современными хитами я уже немного разобрался, и даже если отбросить патриотичные и партийные песни, то всё равно выбор был. По радио тут регулярно пускали «Ваше благородие», «Ледяной потолок» или «Увезу тебя я в тундру», крутили и «Свадьбу», и даже «Черную кошку». Этот вариант был узнаваем, беспроигрышен — и очень, до скрежета зубовного банален. Хуже, наверное, было лишь попытаться изобразить что-то из Высоцкого — во мне точно не было его экспрессии, а в спокойном состоянии его стихи не работали. Можно было, наверное, попробовать воплотить в жизнь то видение, которое меня посетило во время импровизированного сейшена на квартире Золотухина, но здесь и сейчас «Кукушка» — да и весь Цой целиком — был на редкость неуместен. Я мысленно перебрал тот репертуар, что успел опробовать за прошедшие с покупки гитары три дня — и остановился на песне, которая в среду лучше всего отражала моё упадническое настроение и привела к появлению на свет рапорта на увольнение и к покупке гитары за космические по советским меркам деньги. При этом сама по себе эта песня упаднической не была.

Я перехватил гитару поудобнее, посмотрел на Нину, которая приготовилась слушать — словно отличница лекцию по важному предмету. Сыграл небольшой проигрыш — и запел.

«Если день в тоске постылой тащится с утра, Если снова все как было — вечное вчера. Свет небесный, путь земной, нет вдали огня. Будь со мною, будь со мной, не оставь меня…»

«Не оставь» я не тянул — дыхалки не хватало. С плавным переходом «Не оставь меня скитаться — В городе пустом» у меня тоже не получалось, надо было тренироваться. Но даже в таком убогом — на мой взгляд и слух — виде поздний хит «Воскресенья» произвел на Нину магическое впечатление. Она слушала меня, приоткрыв рот и забыв обо всем на свете — о том, что она сидит в квартире случайного в общем-то знакомого, о котором не знает ничего, о том, что ей здесь предстоит ночевать в компании этого самого знакомого, о том, что на ней надеты детские колготы, совершенно не подходящие девушке её лет, которая старается идти в ногу с модой. Я уже видел её в подобном состоянии — на «Гамлете», когда она внимала актерам Таганки, которые делали спектакль в паре шагов от неё. Даже на квартирнике после она не смотрела на Высоцкого с подобным пиететом, затаив дыхание. И мне почему-то очень нравилась эта аудитория, состоящая всего лишь из одного человека.

«А когда во тьме кромешной засияет вновь Вслед за доброю надеждой — верная любовь. Над землею, над весной, крыльями звеня Будь со мною, будь со мной, не оставь меня!»

Я не стал заканчивать песню проигрышем — просто резко перестал играть. В комнате повисла тишина, и лишь сбоку Арбенин что-то тихо выговаривал своей Нине.

А я смотрел на эту Нину, и она смотрела на меня. Наверное, такая обстановка лучше всего подходит, чтобы затащить пораженную девушку в постель, но я не стал использовать своё преимущество.

— Понравилось?

Она очнулась, скинула наваждение — и снова превратилась в обычную Нину, студентку, комсомолку и просто красавицу из пищевого института.

— Д-да… — почти прошептала она. — Я никогда не слышала этой песни, кто её поёт?

— Я, — скромно признался я. — Я пою.

Она ахнула и прикрыла рот ладошкой.

— И ты сам её написал?

Я ещё более скромно кивнул. Алексей Романов сейчас учился в архитектурном вместе с Макаревичем, играл в каких-то ноунейм-группах, которые быстро разваливались, сочинял песни, которые будут основой первого альбома «Воскресенья», и периодически упоминался моими информаторами, правда, в положительном ключе. «Не оставь меня» он напишет на исходе девяностых, на волне второго возрождения русского рока. Нравственная проблема авторства беспокоила меня меньше всего. Когда до какого-то события нужно ждать тридцать лет, неспешно двигаясь по реке времени, это наводит на грустные мысли. К тому же я не верил в свои композиторские таланты.

— Ты должен записать мне слова! — потребовала Нина.

— Зачем? — удивился я.

Мне только славы поэта не хватало. Денисов меня с дерьмом сожрет и не подавится.

— Но это же классная песня! — Нина подалась вперед. — Я её подружкам покажу, они обзавидуются! — она поняла, что это совсем не аргумент и быстро добавила: — И надо, чтобы все её услышали!

— Кому надо — уже услышали, — философски сказал я. — Вот что, Нина. Утро вечера мудренее, и это ты завтра бездельничаешь, а мне на службу надо. Так что пора к отбою готовиться… если ты не захотела всё-таки выпить чего-нибудь, но предупреждаю — выбор у меня небогатый.

Я всё-таки произвел на неё впечатление — и выброс адреналина у неё оказался очень сильным. Мы вернулись на кухню, где окончательно подъели остатки деликатесов. А я, глядя на аккуратно жующую девушку, раскручивал идею, которая пришла мне в голову ещё в театре, но окончательно оформилась в тот момент, когда я тянул последнее «не оставь».

— Нина, у меня появилось к тебе ещё одно предложение, которое на этот раз действительно подкупает своей новизной и необычностью, — сказал я, когда она доела и приступила к чаю.

Нина отставила кружку и с тревогой посмотрела на меня. Ну да, повод волноваться по поводу моих идей у неё был.

— Нет, ничего страшного я не задумал, — быстро произнес я, чтобы развеять её страхи, но, кажется, лишь усилил их. — Дело в том, что скоро я уезжаю в командировку. Надолго, на полгода. Возможно, буду приезжать, возможно, не получится. В любом случае — эта квартира будет стоять пустой и беспризорной. Но если ты согласишься в ней пожить, то я с удовольствием оставлю тебе ключи. Нам это обоим выгодно — я буду знать, что моя квартира под присмотром, а тебе удобнее добираться до института. Сколько у тебя сейчас занимает дорога?

— Почти полтора часа, — грустно ответила она[27].

— Ну вот, — обрадовано сказал я. — А отсюда — максимум час, да ещё и против потока. Соглашайся! Денег не возьму, только попрошу коммуналку оплачивать. Но это и в твоих интересах — ЖЭК тут жуткий, могут и провода перерезать. А мне из командировки будет не очень удобно.

Эта проблема решалась достаточно просто, но Нине я решил про простоту не говорить. Я и условие это придумал на ходу и лишь для того, чтобы моё предложение не выглядело подозрительно щедрым. В конце концов, не только я был для Нины шапочным знакомым, но и она для меня. Но в отличие от неё я точно знал, что она не является квартирной мошенницей и не уведет у меня ценную московскую жилплощадь. Сейчас это и не было принято.

— Я не знаю… — протянула она.

Но я по её лицу видел, что она уже согласна — хотя и опасается чего-то. Я грешил на её маму, суровую воспитательницу в детском саду — девушке было важно получить её согласие на эту авантюру. Впрочем, то, что я знал про эту семью, подсказывало мне, что та возражать не будет. Дочь и так у неё была свободным человеком.

— А ты не торопись с ответом, — сказал я. — Пойдем спать уже, завтра у тебя будет целый день, может посмотреть, что тут и как, пока я буду работать. Ну а вообще я уезжаю через две недели, так что окончательно можешь решить хоть за день до моего отъезда. Ну что, по рукам?

Я протянул ей ладонь — и она пожала её после небольшой задержки.

— По рукам! — она улыбнулась. — Только…

— Что?

— Ты споешь мне ещё раз ту песню?

Спою, конечно. И раз, и два, хоть десять. Столько, сколько потребуется. Мне и в самом деле хотелось чуть облегчить жизнь этой хорошей в сущности девушки. Тем более что мне это ничего не стоило[28].

Названия глав — строчки из песен Высоцкого.

Фильм 1993 года режиссера Евгения Татарского по сценарию Сергея Соловьева «Тюремный романс» — впрочем, там все события были слегка перевраны с сохранением общей коллизии.

Грушинский фестиваль проводится с 1968 года, но по-настоящему массовым явлением он стал где-то с середины 1970-х.

Фильм 1963 года, снят по одноименной пьесе Всеволода Вишневского про женщину-комиссара (её сыграла Маргарита Володина), которая железной рукой навела порядок на анархистском корабле «Громобой». В СССР фильм посмотрели 46 млн зрителей, в Каннах он получил один из призов, а Володину признали лучшей актрисой года по опросу журнала «Советский экран». Если не смотрели — советую; ключевая фраза — «Ну, кто ещё хочет комиссарского тела?»

31 декабря 1971 года Брежнев действительно впервые поздравил советский народ с Новым годом в прямом эфире — это был набор обычных клише того времени (повышение удоев, выплавки стали и мира во всем мире), ограниченный лишь телевизионным форматом. Сама традиция в целом прижилась, но странно — на следующий год, например, зрителей поздравлял Председатель Президиума Верховного Совета СССР Николай Подгорный. В последующем члены Политбюро так и менялись, Брежнев выступил ещё пару раз ближе к концу 1970-х. В перестройку эта традиция почти превратилась в какой-то «Камеди Клаб» — в 1991-м поздравляющим был сатирик Михаил Задорнов, и лишь позже всё устаканилось: эту обязанность возложили на президента России.

Семен Цвигун застрелился в январе 1982 года, в возрасте 64 лет. Считалось, что у него был рак легких, с которым он боролся с начала 70-х; некоторые исследователи это опровергали. В свидетельство о смерти записали: «острая сердечная недостаточность».

На самом деле считается, что БЭСМ была аналогом системы CDC 1604 американской фирмы Control Data Corporation, от которой сейчас почти ничего не осталось, а то, что осталось, выпуском компьютеров не занимается. Аналогом систем от IBM (System/360 и System/370) была запущенная в 1971 году серия ЕС ЭВМ, но и там сходство относительно условное.

Автором был 30-летний Вадим Делоне, который тогда уже эмигрировал из СССР (уехал в 1975-м). В 1972-м Делоне находился на свободе после предыдущих отсидок — он с начала 1960-х активно участвовал в диссидентском движении и выходил на различные демонстрации протеста.

«Шестое июля» — фильм 1968 года, режиссер Юлий Карасик, по пьесе Михаила Шатрова. Один из многих фильмов советской киноленинианы, которыми опальные кинематографисты зарабатывали себе прощение перед Коммунистической партией и советским народом. Иногда удачно.

Полного спектакля «Гамлет» с Высоцким не сохранилось, но есть небольшие отрывки из него, позволяющие оценить в первом приближении, на что шла публика.

https://www.youtube.com/watch?v=U2rgqg-kKG0

Первый состав этого спектакля выглядел так:

Гамлет — Владимир Высоцкий.

Гертруда — Алла Демидова.

Клавдий — Вениамин Смехов.

Офелия — Наталия Сайко.

Горацио — Леонид Филатов.

Александр Пороховщиков, кажется, делил роль Клавдия (короля) со Смеховым, но на видео вроде бы именно он играет Лаэрта. Если это не так, то прошу прощения, пусть это будет признаком легких отклонений и альтернативности истории.

Фильм «Бумбараш» впервые показали по Центральному ТВ 1 мая 1972 года — с этого, собственно, и началась настоящая карьера Золотухина, которая в итоге привела его в кресло худрука Таганки после изгнания оттуда Любимова. Но к тому времени Золотухин был уже тяжело болен и толком ничем управлять не мог. Окончательно добили его тяжбы по поводу запретов спектаклей в любимовской постановке, а умер Золотухин, кстати, на год раньше Любимова — в 2013-м. Эта тяжба, кстати, и привели к тому, что сейчас Таганка уже не та.

На русский язык пьесу (она 1966 года) перевёл в конце 1960-х годов Иосиф Бродский, но тот перевод так и не был опубликован, оставшись похороненным в архиве журнала «Иностранная литература». Публикация состоялась лишь в 1990-м, и в том же году вышел фильм — авторская экранизация пьесы. В 90-е и нулевые спектакль по этой пьесе шел в театре имени Маяковского и в его филиале на Сретенке.

Рост Высоцкого — 162 см.

Поиски, кстати, могли быть чреваты — отец Чубайса был военным, в 1972-м преподавал марксизм-ленинизм в военном инженерно-техническом училище, так что любопытство к этой персоне могло привлечь внимание борцов с разведками вероятным противников. Сам Чубайс в этом году учился в 10 классе и готовился поступать в инженерно-экономический институт, откуда через пару десятков лет и десантируется во власть.

«Песня о двух красивых автомобилях», 1971 год; вроде бы посвящена как раз Татьяне Иваненко.

Пьесу «Покровские ворота» драматург Леонид Зорин написал в 1974 году, а фильм вышел в 1982-м.

С Валентиной Ивановной Савенковой ситуация весьма забавная, если можно так выразиться. В википедии на странице Петра Якира нет упоминаний о его жене — только о дочери и о её муже, барде Юлии Киме. Но на странице дочери указаны имя, отчество и фамилия её матери. В этих ваших интернетах Савенкова упоминается только в связи с Якиром и никак больше; есть неполная карточка на всяких сайтах о политзаключенных — и всё. Даже год смерти разный — то ли 1973-й, то ли 1983-й. Такой вот призрак реального человека. Ирину Якир она рожала, кстати, уже на свободе (в 1948-м в Пензенской области), но освобождалась беременной.

Если что — артиста балета Гуля я выдумал. И я понятия не имею, была ли «Баядерка» в Стасике в указанное время; скорее всего, нет. Отсылку ко льву, надеюсь, все узнали.

Большой Спасоглинищевский переулок назывался улицей Архипова относительно недолго — с 1960-го по 1991-й. Советское имя он получил в честь художника-передвижника Абрама Архипова, а несоветское — в честь церкви Спаса Преображения в Глинищах. Проезд Серова — советское название Лубянского проезда, идущего параллельно улице (!) Старая площадь.

Московская хоральная синагога была построена в 1885 году и несколько раз перестраивалась. Вскоре после революции её пытались закрыть, но неудачно, она так и работала всего годы советской власти. В 1948-м в синагогу приходила Голда Меир — она была первым послом Израиля в СССР, а к 1972 году тут действовал ещё и иешива, религиозный институт.

Я нагло позаимствовал название кандидатской диссертации некоего А. В. Кузнецова, которую он защитил в 1965 году в Математическом институте им. В. А. Стеклова АН СССР.

Состав Политбюро ЦК в 1971-м был такой:

Л. И. Брежнев, Г. И. Воронов, В. В. Гришин, А. П. Кириленко, А. Н. Косыгин, Ф. Д. Кулаков, Д. А. Кунаев, К. Т. Мазуров, А. Я. Пельше, Н. В. Подгорный, Д. С. Полянский, М. А. Суслов, А. Н. Шелепин, П. Е. Шелест, В. В. Щербицкий.

Кандидаты в члены Политбюро:

Ю. В. Андропов, П. Н. Демичев, П. М. Машеров, В. П. Мжаванадзе, Ш. Р. Рашидов, Д. Ф. Устинов, М. С. Соломенцев.

Андропов стал полноправным членом лишь в 1973-м (вместе с Гречко и Громыко). Рокировка украинца Шелеста на украинца же Пономарева случилась в несколько этапов в 1972-73 годах. Грузина Мжанавадзе убрали в декабре 1972-го в связи с делами цеховиков. Следующими представителями Закавказья в ПБ стали уже в 80-е Алиев, а потом и Шеварнадзе.

Семичастный после отставки до 1981 года работал зампредсовмина УССР.

Первой советской рок-группой считается московская команда «Сокол», образованная в 1964 году. Они даже какое-то время побыли официалами, работали при Тульской филармонии, но потом ушли обратно в любители и распались в 1969-м. Именно «Сокол» играет тот забойный рок-н-ролл в мультфильме Федора Хитрука «Фильм, фильм, фильм» (поют солисты ВИА «Орфей»).

https://youtu.be/sa-xYI-01RQ?si=B8ZygPADJlHa1r76

Макаревич утверждал, что собрал «Машину» в последнем классе школы. В принципе, если рассматривать эту группу как «Макар и ребята», то всё верно — 1969-й. В реальности «Машина» — это примерно штук пять разных групп. Среди них — школьный ВИА, студенческая группа начала 70-х, недолгий период конца 70-х, с Кавагоэ и Маргулисом, тот коллектив, который собрался в 1979-м, написал «Поворот» и потом сумел стать одним из символов перестройки, ну и то, во что превратилась «Машина» в 90-е и много позже.

«Аквариум» впервые собрался в июле 1972-го — Гребенщиков тогда был студентом ЛГУ, так что это был некий союз единомышленников, не более, и так продолжалось до 1980 года и фестиваля в Тбилиси, где музыканты сделали всё, чтобы спровоцировать скандал.

Если интересно, прочитайте в этих ваших интернетах про ФБРовскую программу COINTELPRO, очень увлекательно. Только имейте в виду — в 1971 году она не закончилась, что-то аналогичное есть и сейчас, только из-за секретности мы узнаем об этом лет через 50.

Просто для справки — Московский технологический институт мясной и молочной промышленности в те годы располагался на улице Талалихина, 33, это метро «Волгоградский проспект». Нине нужно было попасть на электричку в Люберцах (утром тот ещё квест, особенно в те годы), выйти на «Ждановской» («Выхино») и забиться в вагон метро. Вечером проделать всё это в обратном порядке — как правило, поезда на «Волгоградский проспект» от «Таганской» приходили уже полные, там и сейчас смертоубийство, а в советские годы было вообще жутко.

Мне нравится вот эта версия — https://youtu.be/QnaxsBvbiPQ?si=YN03g0_BXOc5jxNI