Более полувека секретные архивы КГБ хранили тайну замечательного советского разведчика-нелегала Арнольда Дейча — человека, имеющего неоценимые заслуги перед нашим Отечеством, гордости советской внешней разведки. Товарищи по работе звали его Стефаном Лангом. Имя «Стефан» было и оперативным псевдонимом разведчика, которым он подписывал свои донесения в Центр.

Впервые о Дейче было упомянуто лишь в 1990 году на страницах журнала «Курьер советской разведки» в связи с рассказом о деятельности созданной им группы наиболее ценных источников, получившей название «Кембриджской пятерки», члены которой в 1940—1950-е годы работали в самых секретных ведомствах Великобритании.

Арнольд Дейч родился 21 мая 1904 года в Вене в семье мелкого коммерсанта, бывшего сельского учителя из Словакии. С 1910 года учился в начальной школе, затем — в гимназии. Осенью 1923 года поступил на философский факультет Венского университета, в 1928 году окончил его с дипломом доктора философии. Одновременно увлекался естественными науками, особенно физикой, химией, а также психологией.

С юношеских лет Дейч принимал участие в революционном молодежном движении. В 1920 году стал членом Союза социалистических студентов, в 1924 году вступил в Коммунистическую партию Австрии (КПА).

В конце 1920-х годов в Австрии, как и в ряде других европейских стран, начал стремительно набирать силу фашизм. Дейч являлся бескомпромиссным противником этой идеологии и был готов бороться с ней всеми силами. С 1928 года он начал работать в подпольной организации Коминтерна. Выполняя поручения руководства, выезжал в качестве курьера и связника в Румынию, Грецию, Сирию, Палестину, Германию, Чехословакию. Пароли, явки, условности, обнаружение слежки и уход от нее — Дейч прошел всю эту школу, и она немало ему дала для будущей профессии разведчика-нелегала.

В январе 1932 года Дейч вместе с женой Жозефиной приехал в Москву, перевелся из КПА в компартию нашей страны, а спустя несколько месяцев по рекомендации Коминтерна начал работать в Иностранном отделе (ИНО — внешняя разведка) НКВД. Помимо родного немецкого и «рабочего» русского Дейч свободно владел английским, французским и итальянским языками, мог объясняться на испанском и голландском.

В те годы в ИНО работало лишь около 150 человек, половина из которых действовала за границей. Разведка не располагала необходимой базой и временем для тщательной подготовки сотрудников. Поэтому люди с опытом и знаниями Дейча представляли для разведки значительный интерес. В Иностранном отделе Дейч прошел ускоренный курс подготовки разведчика-нелегала, а его жена Жозефина освоила работу радистки.

В начале января 1933 года супругов направили на нелегальную работу во Францию. Дейч, теперь уже «Стефан», стал помощником, а через некоторое время — заместителем резидента советской нелегальной разведки в этой стране. С позиций Франции он успешно выполнял специальные задания Центра в Бельгии, Австрии, Голландии и Германии. Однако основная работа ждала «Стефана» впереди.

Для советской разведки того времени большой интерес представляла Великобритания, которая в 1929 году восстановила дипломатические отношения с Советским Союзом. В то же время британские спецслужбы установили в отношении официальных советских представителей жесткий контрразведывательный режим. За сотрудниками советских учреждений в Лондоне велась интенсивная слежка, их телефоны прослушивались, контролировалась почтовая корреспонденция. Поэтому Москва приняла решение об активизации разведывательной работы в Великобритании с нелегальных позиций.

«Стефан» получает задание обосноваться в Лондоне. В феврале 1934 года он переводится туда на нелегальную работу и для прикрытия становится студентом Лондонского университета, где совершенствует знания в области психологии.

Учеба в университете дала возможность завести широкие связи в среде студенческой молодежи. Будучи одаренным от природы, эрудированным человеком, натурой притягательной, тонко чувствующей сущность и внутренний мир людей, «Стефан» пользовался этим даром так, как ему подсказывали его наблюдения и интуиция. В Лондоне у него в полной мере проявилась такая важная черта профессионального разведчика, как умение отбирать нужных людей и терпеливо готовить их для работы на разведку. Он сосредоточил свои разведывательные интересы преимущественно на Кембриджском и Оксфордском университетах. Его как разведчика в первую очередь интересовали студенты, которые в перспективе могли стать надежными помощниками в разведывательной работе.

«Стефан» был первым советским разведчиком, который сделал твердую ставку на приобретение перспективной агентуры, которая впоследствии сможет влиять на внешнюю политику страны. Его неоценимая заслуга состоит в том, что он сумел создать и воспитать знаменитую «Кембриджскую пятерку» разведчиков, для которой стал «крестным отцом».

В середине 1970-х годов Ким Филби рассказывал по поводу использования перспективной агентуры и о работе «Стефана» в данном направлении: «На момент вербовки у меня не было доступа ни к какой секретной информации, да и вообще ни к какой информации, кроме радио и газет. У меня не было работы. Я даже не знал, куда мне удастся устроиться, считал только, что мои надежды скорее всего могут быть связаны с журналистикой. И тем не менее меня завербовали. Единственное, что было известно обо мне сотруднику нелегальной разведки, это мое желание работать на дело коммунизма (даже в нелегальных условиях, если потребуется), да еще то, что я происходил из безукоризненной буржуазной семьи, получил буржуазное воспитание и образование. По сути, он вытянул из пачки чистый лист бумаги в надежде на то, что в один прекрасный день сам или кто-то другой сможет написать на нем что-нибудь полезное».

Все привлеченные «Стефаном» к сотрудничеству с советской разведкой члены «Кембриджской пятерки» успешно работали на Москву, сумели проникнуть в святая святых английской власти — в ее разведку и контрразведку, в армию, в Министерство иностранных дел и даже в окружение короля Георга VI и королевы Елизаветы II.

Работая в Лондоне, «Стефан» приобрел для советской разведки более двадцати источников информации, которые долгие годы помогали нашей стране. Все известные сейчас воспитанники «Стефана» — выходцы из Кембриджского университета. Однако среди завербованных им агентов были и студенты Оксфордского университета, не менее талантливые и преданные советской разведке, чем кембриджцы. Никто из них, в отличие от «Кембриджской пятерки», так никогда и не был разоблачен.

«“Оксфордские кроты” Сталина, должно быть, прорыли такие же ходы в британское правительство, как и кембриджские, — писал английский историк и исследователь деятельности спецслужб Джон Костелло. — Большинство из них унесли в могилу тайну своей подпольной работы на Москву. Но можно только представить, до каких служебных высот они доросли и к каким тайнам английских секретных ведомств имели доступ!»

Однако разведывательную славу «Стефану» принесла именно «Кембриджская пятерка». О том, как работал разведчик-нелегал со своими источниками, Ким Филби впоследствии вспоминал:

«Это был трезвомыслящий и широко образованный марксист-ленинец. Он свободно рассуждал на философские, политические и экономические темы и всегда был способен помочь разобраться в наиболее трудных концепциях нашего учения. Он был отлично информирован в вопросах современной политики: читал множество газет и журналов на английском, французском и немецком языках. Мы вели долгие дискуссии по актуальным проблемам Европы, Америки и Дальнего Востока.

При этом он отличался редкой человечностью. Никогда не забывал, что у любого человека, как бы ни был он предан делу, может возникнуть потребность обсудить личные трудности, личные проблемы. Он неизменно был внимательным слушателем и, если в этом возникала необходимость, давал советы. Обсудив профессиональные вопросы, мы зачастую начинали болтать о всяких пустяках. Ему было присуще чувство юмора. И часто мы хохотали до упаду...

Он, безусловно, понимал, что потребуется время, возможно годы, прежде чем можно будет рассчитывать на получение от меня стоящей разведывательной информации. Поэтому наряду с изучением перспектив трудоустройства и возможностей закрепиться в том или ином месте он сосредоточил внимание на моей специальной подготовке. Он провел скрупулезную работу, основанную на продуманном сочетании теории и примеров из практики, частично из собственного опыта.

Должен признаться, что порою многое казалось мне нудным повторением. Однажды я заявил:

— Этот вопрос мы отрабатывали десять раз. Нужно ли повторять все снова и снова?

— Что?! — воскликнул он. — Только десять раз! Вам придется выслушать это сто раз, прежде чем мы покончим с этим вопросом.

Я глубоко благодарен ему за такую настойчивость. Когда я стал работать по-настоящему в нацистской Германии и в фашистской Испании, я был буквально переполнен идеями безопасности и конспирации. В значительной мере именно потому мне и удалось выжить».

Помимо работы с перспективными источниками «Стефан» успешно решал и другие оперативные задачи. Так, в конце 1934 года им совместно с другим выдающимся советским разведчиком-нелегалом Дмитрием Быстролётовым был привлечен к сотрудничеству шифровальщик Управления связи британского МИДа, в результате советская разведка получила доступ к секретам британской дипломатии.

Об отношении руководства нелегальной резидентуры к «Стефану» наглядно свидетельствует следующий пример. Когда встал вопрос о переводе «Стефана» по соображениям безопасности на короткое время в другую страну, резидент, не желая терять ценного сотрудника, написал в Центр:

«1. Вы должны быть в своем решении относительно “Стефана” чрезвычайно осторожны: он имеет настоящую книжку (имеется в виду паспорт. — В. А.), и его происхождение ничего общего с нашей страной не имеет.

2. Он здесь прекрасно легализовался.

3. Он передвигается за границей лучше, чем я и мой заместитель, и вызывает меньше подозрений в обществе, чем мы все. Кроме оперативной работы, которую выполняет, он еще блестяще разбирается в технических вопросах. Учтите и такую “мелочь”, как написание писем на родном для него немецком языке, чего никто, кроме него, сделать не может».

В сентябре 1937 года Арнольд Дейч был вынужден выехать из Лондона и временно прекратить работу со своими помощниками и источниками. Срок действия разрешения на его пребывание в стране истек. Предполагалось, что Дейч выедет за границу и там займется оформлением деловой визы для новой поездки в Англию. Однако от этого плана пришлось отказаться. Контрразведка заинтересовалась личностью Дейча, и по соображениям безопасности он был отозван в Москву.

Деятельность Дейча была высоко оценена руководством Центра. За достигнутые результаты он был представлен к награждению личным боевым оружием. В представлении, в частности, говорилось: «За период нелегальной работы за границей “Стефан” проявил себя на различных участках подполья как исключительно боевой и преданный работник... Товарищи, работавшие вместе с ним, отмечают его особые заслуги в организации нелегальной резидентуры, приобретении источников и работы с ними, исключительную инициативность по организации техники».

В другой характеристике указывалось: «Во время работы в Англии “Стефан” зарекомендовал себя как особо ценный работник лондонской резидентуры. Им лично приобретено более 20 источников, в том числе известная “пятерка”. Большинство из них поставляли особо ценные материалы...»

Дейч был не только активным разведчиком, но и талантливым изобретателем. Будучи в Лондоне, он запатентовал шесть изобретений, включая тренажер для обучения пилотов. Ему также принадлежало авторство ряда оперативных устройств и приспособлений, рецептов симпатических чернил.

В 1938 году Дейч, его жена и родившаяся в Лондоне дочь становятся советскими гражданами.

Однако период жизни в Москве разведчика оказался, пожалуй, наиболее тяжелым, так как совпал с «чистками», начавшимися в НКВД и разведке. Долгое время Дейча не привлекали ни к какой работе: видимо, и некому было это сделать, так как его руководители один за другим либо расстреливались, либо оказывались в лагерях.

19 декабря 1938 года помощник начальника отделения Сенькин представил рапорт на имя начальника разведки Владимира Деканозова (расстрелян в 1953 году по делу Берии) о выплате преподавателю русского языка 165 рублей за занятия со «Стефаном». Последовала резолюция: «Тов. Сенькин! Не занимайтесь чепухой. “Стефана” надо хорошо проверить, а не учить языкам. Деканозов».

К счастью, репрессии обошли стороной Дейча и его семью. Наконец, после одиннадцати месяцев вынужденного бездействия Дейч становится научным сотрудником Института мирового хозяйства и мировой экономики АН СССР, где с его знаниями и опытом действительно мог принести, и принес, немало пользы.

Сразу же после нападения гитлеровской Германии на СССР руководство разведки принимает решение направить Дейча на нелегальную работу в Латинскую Америку. Постоянным местом резидентуры была определена Аргентина, поддерживавшая в те годы политические и экономические отношения с фашистской Германией.

В ноябре 1941 года нелегальная группа была готова к отъезду. Предполагалось направить разведчиков через Иран, Индию, страны Юго-Восточной Азии. Уже были пройдены Персидский залив, Тегеран, Карачи. Однако в связи с началом войны между Японией и США дальнейший путь стал опасен, и группа застряла в Бомбее. Через восемь месяцев мытарств по морям и странам разведчики вновь оказались в Тегеране. В июне 1942 года Дейч направляет на имя начальника разведки Павла Михайловича Фитина письмо, в котором, в частности, пишет:

Обращаюсь к Вам как к начальнику и товарищу. Вот уже 8 месяцев я со своими товарищами нахожусь в пути, но от цели мы так же далеки, как и в самом начале. Нам не везет. Однако прошло уже 8 ценных месяцев, в течение которых каждый советский гражданин отдал все свои силы на боевом или трудовом фронте. Если не считать 3-х месяцев, проведенных на пароходе и в Индии, где я все же что-нибудь да сделал для нашего общего дела, я ничего полезного для войны не сумел осуществить. А сейчас больше, чем когда-либо, время ценно. Мне стыдно моего “трудового рекорда” во время Отечественной войны. Тот факт, что я лично в этом не виноват, меня не успокаивает.

Сейчас нам предстоит вновь неопределенность, выжидание. Этого я больше не могу совместить со своей совестью. Условия в странах нашего назначения с момента нашего отъезда из Москвы изменились. Поставленные тогда перед нами задания, насколько я понимаю, сейчас частично нереальны. Даже в самом лучшем случае нам потребуется 3—4 месяца, чтобы добраться до места. К тому времени война кончится или будет близка к концу.

Цель этого письма — изложить свои соображения и просить Вас как начальника и товарища помочь мне сейчас перейти на полезную работу и нагнать потерянное время.

Прошу извинить за беспокойство, но я лишен возможности лично переговорить с Вами, а особые условия, в которых мы находимся, не дают мне другой возможности.

Разрешите мне вернуться в СССР и пойти на фронт для выполнения непосредственной для войны работы. Вы помните, что я уже был мобилизован от Политуправления РККА, откуда Вы меня сняли. Я могу работать для вас, но очень прошу — не в тылу. Наконец, когда Красная Армия перейдет немецкую границу, — в Германию или Австрию — для меня найдется достаточно работы.

Если я нужен, пошлите меня на подпольную работу, куда хотите, чтобы у меня было сознание, что я делаю что-нибудь непосредственно для войны, для победы против фашистов...

Сейчас идет война, я коммунист и понимаю, что существует дисциплина. Поэтому я выполню все Ваши указания беспрекословно. Но итог последних 8 месяцев и перспектива затяжной бездеятельности вынуждают меня обратиться к Вам лично и просить Вашего быстрого решения.

С лучшим приветом,

Стефан».

Гарольд (Ким) Филби родился 1 января 1912 года в Амбале (провинция Пенджаб) в семье высокопоставленного чиновника британской колониальной администрации при правительстве раджи, а позже — широко известного востоковеда Гарри Сент-Джона Бриджера Филби. Имя Ким ему дал отец в честь одного из героев произведений Редьярда Киплинга, оно осталось с ним на всю жизнь.

Сам Ким считал, что является продолжателем старинного рода, предки которого вышли из Дании. Правда, первоначально их фамилия (Philby) начиналась с буквы «F», а со временем была заменена на «Ph». К тому же в графстве Норфолк, которое входит в состав региона Восточная Англия, с незапамятных времен существует небольшое поселение Филби Брод, где активно действует общество «Филби Сосайэти». А в графстве Эссекс, что на юго-востоке Англии, фамилия Филби в современном написании прослеживается вплоть до XVIII столетия.

Дед мальчика по отцу Монти Филби, владевший в конце XIX века кофейной плантацией на Цейлоне (Шри-Ланка), в 1883 году женился на Квини Дункан. Квини, или Мэй, как ее все называли, происходила из известной в Англии семьи потомственных военных: не менее 140 ее родственников принимали участие в Первой мировой войне.

Военные традиции продолжались в семье и дальше, одним из ее представителей являлся знаменитый британский полководец фельдмаршал Монтгомери, возглавивший в годы Второй мировой войны британский экспедиционный корпус в Европе.

У Мэй и Монти Филби было четыре сына: Ральф, Гарри, Гарольд и Деннис. В соответствии с английской семейной традицией, которая прослеживается во многих поколениях, мальчики сразу же получили прозвища: Том, Джек, Тим и Пэдди.

Таким образом, Джек, он же Гарри Сент-Джон Бриджер Филби, являлся отцом Кима, полное имя которого звучало довольно торжественно — Гарольд Адриан Рассел Филби.

Сент-Джон прибыл на работу в индийскую гражданскую службу в ноябре 1908 года после успешного окончания колледжа Тринити, где изучал современные языки, в том числе восточные, и специальной годичной подготовки по вопросам права и истории Индии.

Рассказывая об отце Кима Филби, английский журналист Филлип Найтли отмечал: «Он был одним из тех англичан, которого всю жизнь влек к себе Восток и который быстро устанавливал близкие отношения с любым местным человеком. У него были настолько хорошие отношения с индийцами, что один из начальников Сент-Джона по работе в индийской гражданской службе сделал такую запись в его личном деле: “Слишком много общается с местным населением”».

Дора Джонстон, мать Кима, была дочерью старшего инженера железнодорожной службы индийской провинции Пенджаб, ее мать (бабушка Кима) по линии своего отца имела глубокие шотландские корни, и девичья фамилия ее была О’Коннор. Сент-Джон женился на Доре в 1910 году, не проработав в Индии и двух лет. Данное обстоятельство создало для него ряд проблем, так как руководство британской колониальной администрации не поощряло женитьбу своих молодых служащих, пока они не проработают в стране не менее трех лет, а лучше — пять лет. Сент-Джон попал в определенную немилость у своего начальства из-за игнорирования рекомендаций, касающихся создания семьи. В результате для него некоторое время действовали ограничения по прибавкам к зарплате и повышению в должности. От нужды молодую семью в этот период спасали лишь выплаты за успешно сдаваемые Филби экзамены по местным языкам. Эти вознаграждения отменить было нельзя, так как они были призваны стимулировать сотрудников к изучению индийских наречий.

Вскоре молодая семья перебралась из Бомбея в уютный городок Амбала, где у нее родился первенец — Ким. В дальнейшем у Сент-Джона и Доры родились еще трое детей — все девочки.

Ким рос довольно шустрым ребенком. Родители, занятые своими делами, часто оставляли сына на попечении няни, как правило, женщины из местных жителей. Позже сам Ким рассказывал: «Я проводил со слугами и местными жителями больше времени, чем со своими родителями, и вскоре уже болтал с ними на пенджаби». Когда Киму исполнилось три года, семья переехала в Калькутту, где отец занял должность секретаря экзаменационной комиссии по бенгальскому языку.

Вскоре после начала Первой мировой войны Сент-Джон получил известие о гибели во Франции своего младшего брата Пэдди. Он начал забрасывать руководство просьбами о зачислении на военную службу. В ноябре 1915 года Сент-Джон был включен в состав английского экспедиционного корпуса, сражавшегося в Месопотамии[1] с турками.

Филби-старший выполнял обязанности гражданского администратора на оккупированных территориях. Одновременно, по некоторым сведениям, он активно занимался разведкой: под видом нищего араба обследовал транспортные магистрали в пригородах Багдада.

Однако на военной службе Сент-Джон находился недолго. Вскоре ему предложили место в составе политической миссии при короле Ибн-Сауде — лидере Саудовской Аравии.

Согласившись на это предложение, Сент-Джон радикально изменил всю свою дальнейшую жизнь. Между английским администратором и бедуинским монархом завязалась прочная дружба. Сент-Джону нравились аскетизм и строгая мораль арабов, их социальная система.

Упоминавшийся уже Филлип Найтли по этому поводу писал: «Сент-Джон принял мусульманское вероисповедание и взял саудовскую девушку из числа рабынь в качестве второй жены. Он жил в Мекке, одевался в арабскую одежду, хорошо себя чувствовал во время кочёвок с любым из местных племен, ел мясо верблюда и держал у себя абиссинских бабуинов. Он говорил на нескольких языках: французском, немецком, персидском, арабском, пушту и пенджаби. Но он никогда не переставал быть англичанином».

Поскольку Сент-Джон долго без семьи находился в Саудовской Аравии, его жена Дора и сын Ким жили в это время с бабушкой Мэй в городке Кэмберли, что в графстве Суррей на юго-востоке Англии. Однако Дора часто уезжала к мужу, и воспитанием Кима занималась бабушка, которая привила внуку большую любовь и уважение к отцу.

В январе 1919 года Сент-Джон приехал в Лондон в очередной отпуск, снял дом на Санкт-Петербург-плейс в Бейсуотере — элитном районе западной части города, и собрал вместе всю свою семью. К тому времени он уже являлся одним из наиболее известных в стране арабистом, за свои научные труды был удостоен ряда наград. Кроме того, Сент-Джон был человеком энциклопедических знаний, мог говорить об истории и классической литературе, политике и экономике, исламе, финансах и праве, современной литературе Франции и Германии. Он исследовал районы Аравийского полуострова и с такой точностью нанес их на карты, что они используются до сих пор при ведении геологической разведки.

Сент-Джон начал активно заниматься подготовкой сына к поступлению в Вестминстерскую королевскую школу, которую сам он когда-то блестяще окончил. В частности, Ким приступил к усиленному изучению немецкого языка с преподавателем, увлекся спортом (крикет, футбол, регби), который был популярен в школе.

Летом 1923 года Ким с отцом объехал весь Средний Восток, посетив Дамаск, Баальбек, Сидон, Тир, Назарет, Хайфу, Акру и Иерусалим.

Летом следующего года Сент-Джон официально ушел с индийской гражданской службы на пенсию. Он решил окончательно обосноваться в Лондоне и купил особняк на Аколь-роуд в Вест-Хемпштедте, который был достаточно просторным не только для его собственной семьи, но в дальнейшем и для семей его сына и дочерей.

18 сентября 1924 года Ким, которому не было еще и тринадцати лет, одетый в мантию с белым галстуком, вошел в группу королевских стипендиатов, составлявших элиту Вестминстера.

«Кембриджский университет, учиться в который Ким Филби поступил осенью 1929 года, — писал в конце 1980-х годов Филлип Найтли, — был привилегированным бастионом правящего класса Великобритании. Он расположен в очень красивом месте, где росли, учились и развлекались многие будущие лидеры страны. Кембридж славился спортивными соревнованиями и вечеринками, интересными за полночь беседами и чаем с клубникой. Принявший в свои стены Кима Филби, Гая Бёрджесса и Энтони Бланта, Тринити относился к числу самых больших и богатых колледжей, возможно и самых консервативных».

Филби поселился в комнате на Джизес Лейн, 8, и принялся за учебу. Большую часть времени он проводил в библиотеке колледжа, почти ни с кем не общаясь и отказываясь от вступления в какие-либо клубы. Однако постепенно его взгляды начали меняться. Объяснялось это в первую очередь неожиданно быстрыми изменениями общей атмосферы в самом Кембриджском университете. Из равнодушного к внешнему миру и чопорного учебного заведения университет в начальный период учебы в нем Филби стал превращаться в место острых политических дискуссий и споров. Ким примкнул к прогрессивно настроенным студентам университета, в частности к Социалистическому обществу, куда входили представители компартии Великобритании, активно выступал против фашизма. Под влиянием царивших в университете настроений формировалось мировоззрение и самого Филби.

Английский писатель Патрик Сил, отнюдь не симпатизировавший Советскому Союзу, в книге «Длинная дорога в Москву», посвященной Киму Филби, следующим образом охарактеризовал обстановку того времени, повлиявшую, как нам представляется, на мировоззрение не только Филби, но и других членов «Кембриджской пятерки»:

«Разочарованные предательской политикой социал-демократов и напуганные фашизмом, левонастроенные молодые люди обратили свои взоры к Советской России, которая стала все сильнее захватывать их воображение. В то время когда капиталистический Запад впал в состояние глубочайшей экономической депрессии, Россия приступила к осуществлению своего первого, поистине геркулесовского, пятилетнего плана. В Советской России всем до единого человека была предоставлена работа, а использование ею ресурсов стало государственной политикой. В то время как капиталистические страны находились в состоянии упадка, экономика СССР триумфально развивалась. Советский Союз был привлекателен для мыслящих людей на Западе не только из-за успехов его экономики, но и благодаря значительным достижениям в культурном строительстве: Россия дорожила своими учеными, в то время как на Западе они оказались без работы; советская пресса широко освещала жизнь не кинозвезд и гангстеров, а писателей. Русские фильмы завоевали мировую известность. Но самое главное состояло в том, что Россия не была похожа ни на какую другую нацию; для коммунистов 1930-х годов, в глазах которых национализм был дискредитирован Первой мировой войной, Россия стала эталоном нового всемирного общества».

Учеба Филби в университете совпала по времени с Великой депрессией и последовавшим за ней мировым экономическим кризисом, разразившимся в 1929 году сначала в США, а затем перекинувшимся на страны Европы. Студенты Кембриджа энергично обсуждали политические вопросы: почему возник этот кризис, в то время как в СССР наблюдается подъем экономики? Ким стал активно заниматься изучением марксизма и опыта строительства социализма в СССР и решил посвятить свою жизнь делу борьбы за идеалы социализма.

В июне 1933 года Филби с отличием окончил колледж. Позднее он вспоминал:

«Я принял решение работать в какой-нибудь форме на коммунистическое движение в мою последнюю неделю в Кембридже. Процесс моего прихода к этому решению продолжался около двух лет. Отчасти это был рациональный подход, отчасти эмоциональный. Он включал в себя изучение марксизма и, конечно, изучение “великой депрессии” и подъема фашистского движения. Конечно, у меня были и сомнения, и надежды, и критика самого себя, но мое самообразование и влияние внешних факторов, событий в мире привели меня к этому решению. Я уже не видел способов обойти этот вопрос: либо я должен принять это решение, либо я вообще должен бросить политику. И однажды вечером я сидел в своей комнате в Кембридже, сидел в кресле и принял решение. В то время это решение было известно только мне. Я сказал это самому себе».

Однако Филби не спешил стать членом Коммунистической партии Великобритании, насчитывавшей в то время до ста тысяч членов. Он искал более эффективный путь участия в антифашистской борьбе. В период учебы он выезжал в Германию, Австрию, Венгрию и Францию для изучения положения дел в этих странах.

В июне 1933 года Филби успешно сдал выпускные экзамены по экономике и, получив премию за отличную учебу и приличный гонорар за редактирование книги своего отца, приобрел мотоцикл. В это же время он принимает решение выехать в Австрию, чтобы там помогать борьбе антифашистов против гитлеровской угрозы. Страна находилась на грани фашистского переворота. Обстановка в Австрии усугублялась еще и тем, что в страну хлынул поток беженцев из Германии, спасавшихся от преследования нацистов. Прогрессивные партии, в первую очередь коммунисты, оказывали им помощь, организовывали переброску беженцев в «безопасные» страны.

Филби начал искал возможность связаться с австрийскими коммунистами. Он обратился за советом к своему преподавателю — профессору экономики Морису Доббу, который был членом компартии Великобритании.

Морис Херберт родился 24 июля 1900 года в Лондоне в семье землевладельцев графства Глостершир на западе Англии. Образование получил в колледжах Чартерхаус и Пемброук Оксфордского университета, где дважды занимал первое место по экономике. Степень доктора философии защитил в Лондонской школе экономики. Он являлся одним из столпов социализма в Великобритании и был, видимо, первым профессором в академическом мире страны, открыто имевшим с 1920 года билет члена коммунистической партии.

Добб не скрывал своих марксистских взглядов и пользовался большим уважением у большинства студентов.

Именно благодаря его усилиям коммунистические идеи получили распространение в Кембридже.

Скончался Морис Добб в Кембридже 17 августа 1976 года.

Профессор Добб одобрил намерение Кима выехать в Австрию, но предложил сделать это через Францию. Он вручил Филби рекомендательное письмо к одной из марксистских групп в Париже, и тот отправился в очередное путешествие на мотоцикле. Вскоре руководство этой группы связало Филби с подпольным коммунистическим движением в Вене.

Так Ким Филби оказался в Австрии. Перед отъездом из Лондона в своем окружении он объяснил, что намерен на несколько месяцев уехать в Вену, чтобы совершенствовать свой немецкий язык.

По рекомендации парижских коммунистов в австрийской столице Филби остановился в доме Израэля Колмана, приехавшего в Австрию из Польши перед Первой мировой войной. Он работал рядовым чиновником в муниципальной службе города, а в свободное время вместе с женой Гизелой занимался благотворительной деятельностью в местной еврейской коммуне.

Однако с австрийским коммунистическим подпольем и подпольной сетью Коминтерна Филби связался через их дочь — активистку австрийской компартии, темноволосую красавицу Алису Фридман, больше известную под уменьшительным именем Литци. За пару лет до этого она разошлась с мужем Карлом Фридманом — лидером одной из городских сионистских организаций. Вскоре молодые люди, которых связывали общность интересов и участие в рискованном деле, стали жить вместе.

Когда Филби прибыл в Вену, в городе шли ожесточенные столкновения между идеологическими противниками. Еще в мае 1932 года канцлером Австрии стал доктор Дольфус, лидер крайне правого крыла Христианской социалистической партии. В течение года он приостановил действие конституции, на неопределенное время распустил парламент, запретил проведение политических митингов, демонстраций, забастовок, ввел цензуру. Следует отметить, что такая ситуация продолжалась в городе и в целом по стране до 1938 года, когда Австрия была насильственно присоединена к Германии.

В венской организации МОПР[3] Филби пришлось выполнять различные обязанности. Он был казначеем ячейки, составителем листовок, сборщиком пожертвований, вместе с австрийскими коммунистами участвовал в вооруженном восстании в Вене. Однако главным его заданием было поддерживать связь с австрийскими коммунистами, нелегально проживавшими в Венгрии, Чехословакии и во Франции. Английский паспорт позволял ему беспрепятственно выезжать в эти страны. После введения в Австрии военного положения Филби занимался нелегальным вывозом из страны коммунистов и социалистов, которых разыскивала полиция.

Австрийский журналист Е. Кукридж, работавший в то время в ряде изданий социал-демократов, позже писал: «Я восхищался Кимом. Молодой англичанин с риском для жизни оказывал помощь подпольному движению за свободу в маленькой европейской стране, которая, очевидно, как таковая его мало интересовала. Он проявил смелость, когда во время февральских боев присоединился к осыпаемым снарядами защитникам рабочих поселений, разделяя их трудности и укрываясь вместе с ними в канализационном коллекторе».

Уже в начале 1934 года Филби стало ясно, что скоро власть в стране захватят нацисты. Одновременно он понял, что полиция идет по следу Литци Фридман, которая наполовину была еврейкой, к тому же отсидела в тюрьме за свою политическую деятельность. И Ким предпринял отчаянный шаг для спасения девушки: он решил жениться на ней, вернуться в Англию и уже там продолжить партийную работу. 24 февраля 1934 года в венском муниципалитете он зарегистрировал брак с Алисой Фридман. Это была тихая, торопливая церемония.

Позднее сама Литци так вспоминала об этом, правда, упирая на некоторые моменты, обговоренные ранее с Кимом на случай, если ее будут расспрашивать о нем: «Я впервые встретила Кима, когда он, только что закончив Кембриджский университет, приехал в Вену для изучения немецкого языка. Он остановился на квартире моих родителей, иногда из дома мы выходили вместе. Ким придерживался крайне левых, прогрессивных взглядов. Я была членом нелегальной в то время коммунистической партии, работала в подполье. Ким мне очень нравился, и мы стали жить вместе. Полиция выслеживала активных коммунистов, и вскоре я обнаружила, что она напала на мой след. Одним из путей избежать ареста было заключение брака с Кимом, получение британского паспорта и выезд из страны. Как раз это я и сделала. Я не могу сказать, что это был полностью брак по расчету, но в его основе лежали расчет и чувство».

В мае 1934 года Филби с женой выехал на мотоцикле в Лондон через Париж. Молодые остановились в доме матери Кима Доры, которая, кстати, их брака не одобрила, считая, что ее сын «попался на крючок», хотя Ким объяснил ей причины своей женитьбы. В письме мужу Сент-Джону, проживавшему в то время в Джидде (Саудовская Аравия), Дора отмечала: «Ким разрушил свое счастье: Литци хороша собой, но у нее трудный характер и она настроена командовать». К удовлетворению матери Кима, его брак с Литци просуществовал недолго.

Вернувшись в Лондон, Филби первым делом посетил штаб-квартиру компартии Великобритании, которая к тому времени находилась на нелегальном положении. Ким рассказал о своем участии в восстании пролетариата в Австрии, другой партийной работе. Ему было рекомендовано зайти через полтора месяца, поскольку эти сведения требовали перепроверки.

Эти шесть недель стали, пожалуй, поворотными в судьбе Кима Филби. Он так никогда и не стал членом компартии, оставаясь всю жизнь коммунистом.

К тому времени Филби уже некоторое время находился в поле зрения советской внешней разведки. Позже он вспоминал: «К счастью, еще до того, как закончился этот шестинедельный период, меня нашла одна моя знакомая по Австрии и предложила встретиться с одним очень важным человеком, который может меня заинтересовать». Имя этой знакомой было Эдит Тюдор-Харт, она работала на советскую разведку и одновременно являлась успешным публичным фотографом, чьи работы хранятся в национальных музеях многих стран.

Имя Эдит Тюдор-Харт стало широко известно в Англии в начале 1930-х годов благодаря фотографии «Девочка у витрины кондитерской». Как фотографа ее всегда привлекала социальная тематика: она фотографировала детей из бедных семей, бездомных, демонстрации, убогие дома лондонских трущоб. Ее брат Вольфганг Сушицки также стал известным британским фотографом.

Эдит Тюдор-Харт (в девичестве — Сушицки) родилась в 1908 году в Вене в семье социал-демократа, издателя и владельца книжного магазина. В доме всегда царил революционный дух. Поэтому события Октября 1917 года в России в семье были встречены с восторгом.

Эдит училась в Баухаусе — популярном институте дизайна и архитектуры. Именно в то время она стала убежденной коммунисткой, а в 1929 году вступила в компартию. В период учебы в институте девушка познакомилась с Арнольдом Дейчем (Стефаном Лангом, «Стефаном»), который привлек ее к работе на Коминтерн, а затем — на советскую разведку.

После окончания института Эдит, к удивлению родных, не стала фотографом, а несколько лет проработала воспитательницей в детском саду. Филби познакомился с Эдит в период пребывания в Вене. Она была близкой подругой и соратницей по партии Литци Фридман. Общаясь с молодым англичанином в период обострения политической ситуации в Вене, Эдит смогла в деле увидеть и оценить его потенциальные качества.

В начале 1930-х годов Эдит познакомилась с будущим мужем — британским аристократом, врачом Алексом Тюдор-Хартом, симпатизировавшим Коминтерну. В 1933 году молодые люди зарегистрировали брак в венском консульстве и вскоре выехали в Великобританию. Коммунистка и еврейка по национальности, Эдит уже успела побывать в венской тюрьме, и эмиграция фактически спасла ей жизнь. Переехав в Лондон, она стала активно публиковать свои фотоработы в английских журналах и газетах.

В Лондоне Эдит восстановила связь с Арнольдом Дейчем и стала выполнять обязанности агента-связника действовавшей там нелегальной резидентуры ИНО ОГПУ. Одновременно Дейч поставил перед ней задачу по изучению возможных кандидатов на вербовку среди представителей местной интеллигенции. Именно она предложила Дейчу для привлечения к разведывательной работе нескольких членов будущей «Кембриджской пятерки».

Эдит Тюдор-Харт скончалась в 68 лет.

Утверждают, что в британской контрразведке имеется солидное досье на Эдит Тюдор-Харт, хотя она ни разу ее не арестовывала. Некоторая часть материалов из этого досье была рассекречена в конце августа 2015 года и опубликована в открытой печати. Но в современной Англии эту женщину всё чаще вспоминают как фотографа, неравнодушного к социальным общественным проблемам. Одна из последних значительных выставок работ Тюдор-Харт прошла в мае 2013 года в Шотландской национальной галерее. Статья, посвященная ей и приуроченная к открытию экспозиции, вышла под заголовком «Советский шпион, у которого была совесть».

В июле 1934 года Центр поставил перед нелегальной резидентурой в Лондоне долговременную задачу по проникновению в британскую разведку — «Сикрет интеллидженс сервис» (СИС) для получения информации о ее планах и конкретных действиях против Советского Союза.

Решение этой задачи в то время было Филби не по плечу. Упоминавшийся уже английский журналист Филлип Найтли писал: «Британская разведка по традиции пополнялась из числа родственников и знакомых уже работавших в ней сотрудников. Она не относилась к числу организаций, на работу в которую можно было поступить по заявлению, поскольку такой шаг не только считался совершенно неприемлемой манерой действий, но и вызвал бы подозрения. По аналогии с масонской ложей следовало ждать приглашения. Служба в некоторых британских учреждениях была более перспективной с точки зрения поступления на работу в разведку. СИС набирала свои кадры в основном из числа военных, сотрудников МИДа, с Флит-стрит[4], а также из числа членов привилегированных лондонских клубов».

Однако оказалось, что и карьера на государственной службе для Филби закрыта в связи с отказом преподавателя экономики Кембриджского университета Дональда Робертсона — кстати, давнишнего друга его отца — дать Киму рекомендацию из-за его «взглядов радикального социалиста».

Филби должен был кормить семью и в поисках заработка устроился на работу помощником редактора и очеркистом в малозначительный еженедельник либерального толка «Обзор обзоров», который медленно умирал.

Казалось бы, путей проникновения в британскую разведку у Филби нет. Однако направленный в Лондон в конце 1934 года в качестве руководителя нелегальной резидентуры Александр Орлов, очень опытный и изобретательный разведчик, думал иначе. Именно журналистика открыла Филби путь в английскую разведку.

Как уже отмечалось, в конце июня 1940 года Филби, аккредитованный при штабе английских войск во Франции в качестве корреспондента «Таймс», вместе с последними британскими частями отбыл на пароходе из Бреста в Англию.

Во время непродолжительного плавания он познакомился с Хестер Марсдем Смидлей, которая являлась корреспондентом британской газеты «Дейли экспресс» в Бельгии. Они разговорились, и Смидлей поинтересовалась у Кима его оценкой развития политической и военной обстановки в Европе. Сославшись на свой опыт работы в Испании, Филби подчеркнул, что положение Англии стало чрезвычайно опасным. Это шапочное знакомство не заслуживало бы внимания, если бы не сыграло в дальнейшем весьма важную роль в поступлении Кима Филби на работу в английскую разведку.

Как выяснилось позже, Хестер являлась кадровой сотрудницей британской разведки и под прикрытием журналиста выполняла в Бельгии и Люксембурге задания по линии секции «D», занимавшейся организацией диверсий и саботажа, а также пропагандой в целях разложения тыла противника. Прибыв в Лондон, Хестер рекомендовала мисс Марджори Мэкси, руководителю политической линии секции «D» и одновременно занимавшейся подбором кадров, рассмотреть Филби в качестве кандидата на работу в это подразделение СИС.

Во время беседы Филби произвел на Мэкси очень хорошее впечатление. Ким упомянул о своей учебе в Кембриджском университете, и Мэкси навела справки о нем у Гая Бёрджесса, который уже работал в возглавляемой ею секции «D». Отзывы были, разумеется, самыми лестными, и мисс Мэкси предложила Филби работать под ее началом.

Наставником Кима был назначен Бёрджесс, и они должны были совместно организовать школу по подготовке диверсантов, которых предстояло забрасывать в оккупированные Германией страны для совершения актов саботажа и диверсий. Примечательно, что инструктором в этой школе работал Джордж Хилл, принимавший участие в «заговоре послов» против Советской России в августе 1918 года.

Однако работа в качестве преподавателя в школе диверсантов, расположенной неподалеку от города Хатворда, не приближала Филби к главной цели — проникновению в штаб-квартиру СИС. Он начал активно заводить знакомства среди преподавателей школы. Помимо Джорджа Хилла особо дружеские отношения у него сложились с Томми Харрисом, который до войны был крупным бизнесменом.

В декабре 1940 года в британскую столицу, ежедневно подвергавшуюся налетам германской авиации, после полугодового пребывания в Москве возвратился 33-летний разведчик Анатолий Вениаминович Горский, назначенный «легальным» резидентом советской внешней разведки в Англии. Ранее он находился в этой стране в качестве помощника руководителя резидентуры и шифровальщика, действовавшего под прикрытием должности технического сотрудника полпредства СССР в Великобритании.

На этот раз Горский (оперативный псевдоним «Вадим») прибыл в Лондон с паспортом атташе, а вскоре стал вторым секретарем полпредства.

В июле 1941 года Киму Филби было предложено перейти на работу в штаб-квартиру СИС в качестве руководителя испано-португальской секции. При этом большую роль сыграло то обстоятельство, что он хорошо знал обстановку во франкистской Испании, которая в то время занимала важное положение в войне разведок многих стран. Ведь несмотря на официальный нейтралитет Испании руководство страны во всем поддерживало Гитлера.

Филби успешно прошел проверку по учетам МИ-5 и СИС. Видимо, намерение Вивьена принять на работу сына своего друга сыграло свою роль, поэтому контрразведка не очень интересовалась его левым прошлым.

По словам сотрудников СИС, которые в то время работали с Филби, «к своим обязанностям он относился исключительно добросовестно и очень быстро овладевал профессиональными навыками».

Филби активно включился в работу по борьбе с нацистской агентурой на Пиренеях и получил доступ к важной для советской разведки информации, в том числе к дешифрованным англичанами телеграммам германского абвера (план «Ультра»).

В начале лета 1947 года Филби был направлен в Стамбул в качестве резидента английской секретной службы. Его официальным прикрытием стала должность первого секретаря британского посольства.

Турция в то время была одним из важнейших участков работы для западных разведок. Разведывательные службы западных стран сконцентрировали здесь, в непосредственной близости от границ с Советским Союзом, Болгарией и другими социалистическими странами, лучшие силы. Стамбул стал для разведок центром холодной войны. «Он, — подчеркивал Филби в своих мемуарах, — был главной южной базой, откуда велась разведывательная работа против Советского Союза и социалистических стран, расположенных на Балканах и в Восточной Европе».

Через Кима Филби проходил огромный поток ценнейшей информации о работе англо-американских служб с территории этой страны против Советского Союза. Все, что представляло интерес для советской разведки, немедленно переправлялось в Москву.

Сначала Филби выехал в Турцию без семьи, так как решил найти хорошую квартиру. Он снял прекрасную виллу в Бейлербее на азиатском берегу Босфора. Дом был просторным, фруктовый сад спускался к самой воде.

Вскоре к Филби приехали Айлин и четверо детей. Детям жизнь в Турции очень нравилась. Однако уже через пару лет у Айлин стали отмечаться приступы депрессии. В ходе поездки на автомашине по пустынной дороге на нее было совершено нападение с избиением. Затем она подхватила инфекцию, лечилась в одной из швейцарских клиник. После выздоровления она отказалась возвращаться на виллу в Бейлербей. Семья переехала в Стамбул. Через некоторое время, когда Филби находился в командировке в Лондоне, Айлин умудрилась устроить пожар в квартире и сильно обгорела. Затем снова подхватила инфекцию и вновь оказалась в швейцарской клинике. Поправлялась она медленно и когда достаточно окрепла, то на короткое время заглянула в Стамбул, а затем вместе с детьми возвратилась в Лондон.

С этого момента начался период постоянного раздельного проживания супругов, который в конечном итоге привел к разводу. К сожалению, у Айлин возобновились приступы депрессии. В 1957 году она скончалась от туберкулеза легких в возрасте 47 лет.

В августе 1949 года Филби получил из Лондона телеграмму, в которой ему предлагалось место представителя СИС в США, иными словами — место офицера связи при ЦРУ и ФБР. Он сразу же принял это предложение. В своей книге «Моя тайная война» Филби писал: «В этом предложении просматривались далекоидущие намерения руководства разведки. Сотрудничество между ЦРУ и СИС на уровне центров (но не резидентур) стало настолько тесным, что любой сотрудник, стоявший в списке кандидатов на руководящую должность в СИС, должен был хорошо знать работу американских спецслужб».

Таким образом, с 1949 по 1951 год Филби возглавлял в Вашингтоне британскую миссию связи с американской разведкой ЦРУ и с ФБР. Он установил устойчивые контакты с заместителем директора ЦРУ Алленом Даллесом, с бывшим директором ЦРУ Ричардом Хелмсом и с руководителем ФБР Джоном Эдгаром Гувером. Поддерживал тесные связи с руководителем директората внешней контрразведки ЦРУ Энглтоном, которому оказывал помощь в создании его подразделения. В Вашингтоне Филби координировал деятельность британских и американских спецслужб в борьбе с «коммунистической угрозой».

В мае 1951 года Ким Филби вновь оказался в серьезной ситуации, грозящей большими неприятностями.

Дело в том, что к этому времени американские спецслужбы, а также английские разведка и контрразведка завершили совместную работу по поиску источника утечки в 1944—1945 годах секретной информации по внешнеполитическим вопросам и атомной проблеме из английского посольства в Вашингтоне. Спецслужбы Англии пришли к выводу, что одним из причастных к этому делу лиц мог быть Дональд Маклин, являвшийся в 1944—1947 годах первым секретарем, а затем начальником канцелярии посольства Англии в США. Возвратившись в Лондон, он был направлен в командировку в Каир, а затем назначен в 1950 году руководителем американского отдела МИДа Великобритании. 28 мая 1951 года английские спецслужбы планировали провести в Лондоне операцию по задержанию и допросу Маклина, подозреваемого в работе на советскую разведку.

Однако Дональд Маклин накануне бесследно исчез. Причем исчез не один, а вместе с Гаем Бёрджессом, только что вернувшимся в Лондон из Вашингтона, где он работал первым секретарем английского посольства.

Руководство английских спецслужб было просто шокировано таким развитием событий.

Единственным человеком, который более или менее уверенно чувствовал себя в создавшейся ситуации, был находившийся в Вашингтоне представитель английской разведки при ЦРУ Ким Филби. Ведь это именно он предпринял энергичные меры, чтобы предупредить Маклина об угрозе ареста. К его спасению он с согласия Центра подключил другого своего единомышленника и друга — Гая Бёрджесса.

А развивались события следующим образом. Уже зная о подозрениях в отношении Маклина и проведя необходимые мероприятия по его спасению, Филби направил в Лондон дипломатической почтой свою аналитическую записку, касающуюся возможных источников утечки в 1944—1945 годах секретной информации из английского посольства в Вашингтоне. В документе Филби настоятельно рекомендовал обратить внимание не на технический персонал, а на некоторых бывших сотрудников посольства и именно среди них искать источник утечки информации. Последующая работа МИ-5 по предложенному Филби варианту позволила контрразведке заново переоценить имевшуюся информацию и прийти к выводу, что советским разведчиком мог быть Дональд Маклин. А его исчезновение подтвердило правоту Филби. Как отметил директор английской разведки генерал Мензис, выступивший на одном из совещаний против поспешного отзыва Филби из Вашингтона в Лондон, «если бы не поступившее именно от Филби обстоятельное сообщение по делу об утечке информации, контрразведчики продолжали бы и дальше бродить в тумане и проверять технический персонал».

Докладная записка Филби явилась результатом трезвой оценки острейшей ситуации, сложившейся вокруг Маклина. Было ясно, что его провал неизбежен. Но когда записка Филби «малой скоростью» дошла до Лондона, Дональд уже был в Москве. А в случае возникновения подозрений о причастности к делу Маклина самого Филби он, таким образом, обеспечивал себе отходные позиции, чтобы выиграть время для решения остальных задач, стоявших перед советской разведкой.

Наиболее сложным оказался вопрос о том, как предупредить Маклина о нависшей над ним угрозе. Но и здесь Филби нашел выход. Зная о крайне неприязненных отношениях английского посла с Бёрджессом, он посоветовал Гаю проехать по центральным улицам Вашингтона на большой скорости якобы в сильном алкогольном опьянении. Нота вашингтонской полиции сыграла свою роль: буквально на другой день британский посол отправил «нарушителя» в Лондон.

Предлагая Центру вариант спасения Маклина с помощью Бёрджесса, Филби исходил из того, что по его сведениям у Дональда во время последней командировки в Каир имели место серьезные психологические срывы. Сказались годы нервной напряженной работы. А короткий отдых и назначение на должность начальника американского отдела в МИДе Великобритании не помогли Маклину восстановить былую уверенность в себе и душевное равновесие. В этой связи Филби с Бёрджессом, а также лондонская резидентура и Центр пришли к общему выводу, что Маклину нужен сопровождающий, который обеспечил бы его конспиративный выезд из Англии. Кстати, к тому времени Маклин уже находился под оперативно-техническим контролем контрразведки и вряд ли сумел бы самостоятельно решить все вопросы выезда из страны. Сопровождать Маклина было поручено Бёрджессу. Но он должен был обязательно вернуться.

Одного только не учел Филби: Бёрджесс и сам был на грани нервного срыва. Да, он умело разыграл скандал с вызывающим нарушением правил дорожного движения, чтобы дать повод для своего досрочного откомандирования из Вашингтона. Но его побег вместе с Маклином поставил под угрозу работу самого Филби. Ведь теперь, тщательно изучая биографию Кима, контрразведка каждый раз будет сталкиваться с фамилией Бёрджесса: совместная учеба в Кембридже, когда у них обоих были прокоммунистические взгляды; причастность Бёрджесса к поступлению Кима на работу в английскую разведку; поездка Бёрджесса в 1948 году в гости к Киму в Стамбул, где он в то время был резидентом СИС, и, наконец, проживание Бёрджесса в Вашингтоне на квартире у Филби.

В создавшейся обстановке Центр разработал для Филби личный план нелегального выезда из США в случае неблагоприятного развития событий. Однако, поблагодарив Центр за заботу, Филби однозначно решил для себя, что будет бороться до конца.

Тем временем, продолжая работать в Вашингтоне, Филби получил из Лондона телеграмму, в которой его попросили прокомментировать факт бегства Бёрджесса вместе с Маклином и объяснить мотивы такого поступка.

Характер запроса убедил Филби в том, что в Лондоне не только основательно расследуют дело Маклина — Бёрджесса, но и вплотную занялись проверкой его возможной причастности к организации их побега. В «Очерках истории российской внешней разведки», касающихся дальнейших событий, связанных с развитием обстановки вокруг Филби, отмечается: «Вскоре заместитель начальника английской разведки Джек Истон, отвечавший за сотрудничество с американскими спецслужбами, направил с оказией Филби в Вашингтон личное письмо, написанное от руки, в котором сообщил, что вскоре он получит вызов в Лондон, и рекомендовал не затягивать с отъездом.

Внимательно перечитав это письмо, Ким Филби пришел к выводу, что МИ-5 и СИС, не располагая конкретными уликами против него, пытаются побудить его к активным действиям и тем самым выдать себя. Так же в свое время они поступили в отношении Маклина, когда лишили его доступа к секретной информации и установили наружное наблюдение.

Связав эти факты, Филби решил, что в Лондоне подозревают его не просто в причастности к побегу Маклина и Бёрджесса, но и в принадлежности к советской разведке».

Через некоторое время Филби получил телеграмму за подписью директора разведки о необходимости прибыть в Лондон.

Когда Филби вернулся в британскую столицу, у него началась серия бесед с Джеком Истоном, директором МИ-5 Диком Уайтом и генералом Мензисом. Киму пришлось подробно, по нескольку раз, рассказывать о себе: об учебе в Кембридже, участии в марксистском кружке, о поездках в Испанию, о собственной карьере в разведке, включая участие в деле Волкова.

В то же самое время генерал Мензис получил от директора ЦРУ Беделла Смита письмо, в котором приводились сведения относительно дружеских отношений Филби с Бёрджессом, а также содержались показания предателя Вальтера Кривицкого о том, что ОГПУ направляло во франкистскую Испанию своего агента — талантливого журналиста.

В конце письма Беделл Смит в категоричной форме ставил вопрос о невозможности возвращения Филби в СИТА в качестве представителя СИС.

Сообщив Филби о письме Смита, Мензис попросил его подать в отставку, что Филби и сделал.

По словам бывшего сотрудника СИС Лесли Никольсона, подозрения в отношении Филби вызвали у руководства английской разведки панику. Причина ее заключалась в том, что Филби одно время являлся руководителем отдела, работавшего против русских, то есть получалось, что человек, руководивший секретными операциями против русских, был их агентом.

Вскоре Филби сообщили о начале официального юридического расследования обстоятельств побега Маклина и Бёрджесса. Расследование возглавил королевский прокурор Милмо, работавший во время войны следователем в контрразведке.

Проведя ряд жестких допросов и ничего не добившись от Филби, Милмо поручил работу с ним опытному следователю МИ-5 Джиму Скардону. Однако и его попытки «разговорить» Филби успеха не имели. Дело закончилось тем, что Филби оставили в покое и выплатили ему небольшое выходное пособие.

Москва внимательно следила за развитием событий вокруг Филби. Резидентура смогла установить, что Ким с честью выдержал натиск контрразведки, но продолжает находиться под плотным наблюдением. Тем не менее ей удалось через связного конспиративно передать Киму деньги, так как выходного пособия надолго не хватило и он остался без денег и без работы.

В документах разведки того периода относительно поведения Филби отмечается: «Твердо отрицая причастность к делу Маклина — Бёрджесса и тем более к советской разведке, искусно строя защиту, Ким Филби ждал, когда его противники допустят просчет или ошибку, чтобы перейти от обороны к наступлению.

Не добившись от Филби признаний, МИ-5 инспирировала его травлю в желтой прессе. Вскоре последовал запрос члена парламента Маркуса Липтона премьер-министру Энтони Идену о роли Филби в деле Маклина — Бёрджесса (25 октября 1955 года).

Филби решил воспользоваться этим, чтобы перейти от обороны к наступлению. Он сумел добиться того, что министр иностранных дел Великобритании Гарольд Макмиллан во время дебатов в парламенте вынужден был публично снять с него все обвинения. Английским властям трудно было поверить, что талантливый разведчик Филби, награжденный за особые заслуги орденом Британской империи, — шпион».

Действительно, 7 ноября 1955 года в ходе дебатов в парламенте министр иностранных дел Великобритании реабилитировал Филби. По сообщению английских газет, «выступая от имени правительства, министр иностранных дел Гарольд Макмиллан сказал, что Филби исполнял служебные обязанности добросовестно и умело и что нет никаких доказательств того, что он предал интересы страны».

На другой день Филби провел в доме своей матери пресс-конференцию, на которой присутствовало много местных и иностранных журналистов. Подруга матери Филби Дульсия Сассун позже вспоминала: «Провел он пресс-конференцию превосходно. Спокойно, авторитетно, вежливо и обстоятельно. Стоя у камина гостиной в доме своей матери, Ким блестяще ответил на все вопросы репортеров, которые не имели возможности разоблачить его удивительную неправду. Наблюдая за поведением Кима, нельзя было не восхищаться его самообладанием».

Результаты пресс-конференции широко освещались в прессе. Завершил Филби общение с журналистами словами: «Инцидент исчерпан». Он был действительно исчерпан и оставался таковым в течение следующих семи лет.

Добившись снятия обвинений и публичной общественной реабилитации, Ким Филби при помощи своих старых и влиятельных друзей, которые продолжали работать в британской разведке и считали его жертвой провокаций со стороны ФБР и ЦРУ, стал готовиться к командировке в Ливан в качестве внештатного сотрудника СИС под прикрытием корреспондента английских газеты «Обсервер» и журнала «Экономист». В августе 1956 года он прибыл в Бейрут. В течение семи лет Филби находился в ливанской столице, где в то время располагался региональный центр ЦРУ на Ближнем Востоке.

Первые месяцы Филби жил у своего отца. Сент-Джон проживал в то время в деревне Аджалтаун примерно в 20 милях от Бейрута. Из его бунгало открывался великолепный вид на окружающие окрестности. После смерти короля Ибн-Сауда Сент-Джон не ужился с молодыми принцами и переехал в Ливан. В ноябре 1956 года Сент-Джон помирился с королевской семьей и возвратился в Эр-Риад.

Политическая обстановка в данном регионе была довольно сложной. Достаточно вспомнить Суэцкий кризис 1956 года и тройственную (Англия, Франция, Израиль) агрессию против Египта; падение в 1958 году королевского (проанглийского) режима в Ираке; крушение Багдадского пакта и американскую интервенцию в Ливане и Иордании.

Развитие событий в этом регионе в тот период достаточно полно свидетельствовало, по словам генерала Дуайта Эйзенхауэра, что «в мире не было более важного района, с точки зрения стратегической, чем Ближний и Средний Восток».

Проявляя свои бойцовские качества, Филби вновь включился в активную борьбу с происками американских и английских спецслужб против СССР с территории государств этого региона. От него сразу же стала поступать в Центр важная политическая и оперативная информация о работавших в этом регионе сотрудниках ЦРУ и СИС, их вербовочных устремлениях. В «Очерках истории российской внешней разведки» отмечается: «Складывалось впечатление, что Ким пытается наверстать упущенное время. Но советская разведка, зная о подозрениях МИ-5, принимала особые меры по обеспечению личной безопасности Филби».

Полковник внешней разведки Михаил К., являвшийся в те годы молодым сотрудником бейрутской резидентуры, вспоминал:

«Мне особенно памятна работа в Бейруте — центре сплетения и столкновения международных интересов, — где находился тогда и активно действовал Ким Филби.

“Для советской разведки, — считал Ким, — было небезынтересно познать в самом широком плане ближневосточный феномен, знать все о деятельности ЦРУ и СИС, о действительных намерениях США и Великобритании в этом регионе”.

Филби имел “неплохие позиции”, чтобы успешно осуществлять свою задачу. Обладая “блестящим и неотразимым человеческим очарованием”, Ким был и тонким проницательным наблюдателем, и профессионалом-оперативником высшей степени четкости и аккуратности. Подлинный талант Кима заключался в его умении анализировать информацию. “Идеальный разведчик, — говорил он, — это тот, кто... все время думает и анализирует”.

Я вспоминаю, с каким восторгом и восхищением мы читали маленькие листки его сообщений, аккуратно пронумерованные по абзацам, написанные характерным кимовским мелким-мелким почерком, содержащие серьезную, очень четко и ясно изложенную, отточенную и лаконичную информацию по самым важным вопросам. Мы старались как можно быстрее их перевести и переправить в Центр.

Информация Кима основывалась на анализе его бесед, дискуссий, обсуждений существа проблем с американскими и британскими официальными лицами, носителями достоверных знаний, влияющими на формирование политики США и Великобритании. Ким работал весьма активно. Он как бы торопился, или к этому его толкало бурное развитие событий.

Эти годы совместной работы оставили неизгладимый след в душе каждого, кто мог хотя бы соприкоснуться с живой “легендой” нашего времени».

Летом 1957 года в Лондоне ночью во сне умерла мать Кима Дора. Он глубоко переживал ее смерть. А 11 декабря 1957 года скончалась его бывшая жена, мать его четверых детей, Айлин.

В Бейруте Ким Филби в очередной раз влюбился. «Мой послужной список в этом отношении не из лучших», — заметил как-то Филби в беседе со своим коллегой. Он познакомился с Элеонорой, американкой, женой Сэма Поупа Брюера, американского журналиста, корреспондента газеты «Нью-Йорк тайме», которого он хорошо знал еще по Испании. Элеонора призналась Киму, что несчастлива в своем замужестве и что ее брак практически давно распался. Они стали проводить время вместе. В июле 1958 года Элеонора получила развод, и они поженились. Правда, возникли некоторые трудности с регистрацией брака в посольстве Великобритании. Тогда Ким и Элеонора поехали в Лондон и 24 января 1959 года зарегистрировали брак во второй раз.

Элеонора сопровождала Филби в его поездках по региону. У них в Бейруте были хорошая квартира и много интересных друзей.

«Я никогда не говорил Элеоноре о работе, — рассказывал позже Ким. — Она знала, что в Бейруте я работаю на британскую разведку. И это было отличным прикрытием для работы на КГБ. Бывало, я просто говорил, что ухожу на встречу. Но ее обманывать было жаль».

30 сентября 1960 года в Бейруте от острого сердечного приступа скончался отец Кима Сент-Джон. Ему было 75 лет. Он находился в Москве на конгрессе востоковедов, из Москвы заехал в Лондон, а затем отправился в Саудовскую Аравию. Чтобы немного «проветриться», он остановился по дороге в Бейруте у Кима и Элеоноры, где состоялось несколько вечеринок.

На следующее утро после смерти отца Ким организовал его скромные похороны на мусульманском кладбище, расположенном в бейрутском районе Баста. На надгробном камне была высечена надпись: «Величайшему из исследователей Аравии».

После смерти к Сент-Джону действительно пришла слава, которую он так искал всю жизнь. Со всего света поступали сообщения, в которых отдавалось должное его достижениям.

Так что же произошло в Бейруте в январе 1963 года? Обратимся вновь к воспоминаниям полковника внешней разведки Михаила К.:

«Все началось с того, что руководство СИС в конце 1961 года получило каким-то путем (кажется, через американцев от одного из советских перебежчиков) новое свидетельство, хотя еще и не доказательство, о связях Кима Филби с русскими. Примерно за месяц до ставшего памятным дождливого январского вечера 1963 года, а точнее — перед самым Рождеством Христовым, в Бейрут неожиданно вернулся Николас Элиотт — приятель Филби, поддерживавший его, и бывший резидент СИС в этом городе. Он был шефом британской разведки в Бейруте, одним из самых опытных работников СИС, специалистом по европейским делам, но слабо разбирался в арабской политике. Ким с 1959 года был его ближайшим советником. Элиотта, как выяснилось, направили из Лондона, чтобы представить Киму Филби “новые свидетельства”, из которых вытекало обвинение в его причастности к разведывательной деятельности в пользу русских.

Супруга Кима Элеонора, которая поведала позже о происшедшем, отмечала резкое изменение настроения Кима после его встречи с Элиоттом в маленьком бейрутском отеле “Ле Темпорель”. “Ким был буквально выбит из колеи, его нервы не выдержали, может быть, первый раз в его жизни”, — рассказывала она.

Деликатная миссия Элиотта состояла не в том, чтобы “вытащить” Кима для наказания, а в том, чтобы, используя свою долголетнюю дружбу с ним, заставить его заговорить и признаться во всем. Элеонора отмечала, что в тюрьме Ким молчал бы и был бы в этом смысле бесполезен. На свободе же его хотели убедить раскрыть ущерб, который он нанес. Это была критическая неделя, были окончательно разорваны связи с “Бритиш интеллидженс”».

В написанной позже книге Элеонора рассказывала об этих днях: «Приближался новый, 1963 год. Ким все больше старался оставаться дома. Казалось, единственное место, где он чувствовал себя спокойно, была квартира (на улице Кантари, возле президентского дворца). Отклонялись все приглашения. Даже день рождения Кима (1 января) отметили дома. Затем кризис прошел. Ким проявил кипучую деятельность. Последующие 6—7 дней он часто и надолго выходил».

В это время резидентура начала активно готовить комплекс мероприятий по обеспечению безопасности Кима и его «выводу из игры». Цепь тайниковых операций, моментальных встреч, проработка всех элементов операции; подготовка документов, передача денег, поиск путей выезда, получение помощи и рекомендаций — все это при согласовании с Центром. Кажется, что в эти дни радиолиния Бейрут — Москва была раскалена до предела.

6 января — срочный звонок из британского посольства. Кима приглашали встретиться с Питером Ланом — новым резидентом СИС. Это был угрюмый, малообщительный человек, которого Ким не знал столь хорошо, как Элиотта; у них не было ничего общего и по службе. Секретарша была очень настойчива, однако Ким не пошел на встречу.

Видимо, англичане хотели все-таки овладеть Кимом, пытались ввести его на территорию посольства, где они могли арестовать его, если бы захотели. Так считала Элеонора. Тем не менее до сих пор остается загадкой: британские власти не хотели или не могли задержать его?

На 24 января были заказаны места в ресторане «Лукулус» на берегу Средиземного моря. Приближалась годовщина свадьбы Кима и Элеоноры. «Однако за три дня до этого Ким отвез меня, — вспоминала Элеонора, — в одно уютное местечко (музыка, мартини)». Не было ли это его прощанием?

«Теперь ясно, что Ким уже планировал уход, ожидая сигнала от своих русских друзей, — писала Элеонора. — И вот в этот момент мы получили приглашение на обед к нашим старым друзьям Балфун-Полям, которые не имели отношения к СИС и, возможно, ничего не знали о разыгрывающейся драме. Ким не воспользовался этим приглашением. 23 января 1963 года он исчез».

В этой истории была еще одна сюжетная линия, которую не исключал Центр. Дело в том, что в 1961—1962 годах Англию захлестнула целая серия шпионских скандалов, и арест Филби мог бы привести к отставке правительства.

Хорошо зная Кима Филби, руководство СИС понимало, что он ради обещанного иммунитета не пойдет на предательство интересов советской разведки. Направляя в Бейрут Николаса Элиотта, руководство СИС исходило из того, что Филби правильно истолкует откровенную беседу с ним и примет единственно верное решение — исчезнуть из Бейрута.

В пользу этого варианта может свидетельствовать и интересное совпадение в этой истории. Так, в дни подготовки Филби к отъезду резидент английской разведки в Бейруте Питер Лан взял четырехдневный отпуск и катался на лыжах в горах. Чем еще можно объяснить демонстративную «беспечность» резидента СИС Лана после достаточно острого разговора Элиотта с Филби?

После того как 1 июля 1963 года Советский Союз официально объявил, что предоставил Киму Филби политическое убежище и гражданство, Элиотт и еще несколько сотрудников СИС, поддержавшие Кима, были без всякой огласки уволены. В отличие от 1951 — 1955 годов после исчезновения Филби не последовало и шумной кампании в прессе. А резидент СИС в Бейруте Питер Лан по возвращении из командировки был отмечен высокой наградой — орденом Святых Майкла и Джорджа.

Ким Филби прибыл в Советский Союз, ставший для него второй родиной, 27 января 1963 года, через четыре дня после отплытия из Бейрута на борту советского грузового судна «Долматов», спешно в полночь покинувшего бейрутский порт, оставив некоторые грузы на причале.

После краткого отдыха разведчик продолжил работу, которая была для него смыслом всей жизни.

Его жена Элеонора в мае 1963 года из Бейрута отправилась в Лондон и только 23 сентября прилетела в Москву. Ее, американку, привыкшую к изобилию потребительских товаров, раздражало в Москве буквально всё: отсутствие этих товаров в свободной продаже, холод, однообразие социальной жизни. Кроме того, она считала, что Филби «должен объясниться перед ней за годы обмана». Филби же в Москве все устраивало.

Первый толчок к разрыву брака Филби с Элеонорой дала ее поездка к дочери в Соединенные Штаты летом 1964 года. Она отсутствовала пять месяцев. Центр и Филби знали, что первые месяцы «одиночества» в Бейруте, а затем в ходе поездок в Лондон и США Элеонора поддерживала контакты с представителями СИС и ЦРУ, которые подробно опрашивали ее о Филби, его контактах и связях.

В конце концов Элеонора решила возвратиться на Запад. Она уехала 18 мая 1965 года. Скончалась в США в 1968 году.

Упоминавшийся уже Филлип Найтли очень верно подметил следующее: «Главная разница в жизни Элеоноры и Кима заключалась в том, что он имел в Москве работу и все остальное, связанное с этим: неудачи, награды и, прежде всего, постоянное теплое и чуткое отношение со стороны своих коллег».

От себя отметим, что Ким Филби был награжден орденами Ленина, Красного Знамени, Отечественной войны I степени, Дружбы народов, многими медалями, а также нагрудным знаком «Почетный сотрудник госбезопасности».

Поздней осенью 1970 года Филби познакомился с красивой, умной и очаровательной женщиной русско-польского происхождения — Руфиной Ивановной Пуховой. «Через 20 секунд после встречи с Руфой я понял, что это именно та женщина, которую я ждал», — вспоминал Филби. Они поженились 19 декабря 1971 года.

В 1980 году в Москве вышла книга Кима Филби «Моя тайная война», которая имела огромный успех. Первый тираж в 100 тысяч экземпляров разошелся в считанные дни. За ним последовали второй тираж, третий... Книга Филби была издана в Болгарии и Чехословакии.

Таким образом, следует констатировать, что последние 25 лет, проведенные в Москве, были для Филби годами нормальной полнокровной жизни: он счастливо женился, работал, путешествовал, отдыхал, увлеченно трудился над воспоминаниями. Во время многочисленных поездок по стране встречался с коллективами сотрудников территориальных органов КГБ. Являлся консультантом подразделения внешней разведки.

Было у него и любимое дело, к которому он относился с особым трепетом. Он вел учебные занятия с молодыми сотрудниками разведки. «Семинар Филби» — так назывались эти занятия — внес заметный вклад в разведывательную подготовку и воспитание молодых разведчиков.

Незадолго до кончины Ким Филби, как бы подводя итоги своей деятельности, в одном из интервью подчеркнул: «Что же касается возвращения на родину, то нынешняя Англия для меня — чужая страна. Здешняя жизнь — это моя жизнь, и переезжать я никуда не собираюсь. Это моя страна, которой я прослужил более пятидесяти лет. Я хочу быть похороненным здесь. Я хочу, чтобы мои останки покоились там, где я работал».

Легендарный советский разведчик Ким Филби скончался в возрасте 76 лет 11 мая 1988 года и был похоронен в Москве на Кунцевском кладбище со всеми воинскими почестями.

Бывший первый заместитель начальника советской внешней разведки генерал-лейтенант Вадим Кирпиченко в одной из своих книг, посвященных разведке и коллегам по работе, писал: «На мою долю выпала печальная миссия быть 13 мая 1988 года председателем комиссии по организации похорон Кима Филби. Проводить его в последний путь пришли разведчики разных поколений, приехали из Англии его дети, собрались иностранные корреспонденты.

Выступавшие на траурной церемонии рассказывали о жизненном пути знаменитого разведчика, о его неоценимых заслугах перед нашим государством, а я в последний раз всматривался в лицо Кима Филби. На нем уже не было привычной нам застенчивой улыбки. Но все равно это было лицо благородного, интеллигентного и мудрого человека».

21 ноября 1979 года английский парламент собрался на экстренное заседание. Спикер палаты общин Джордж Томас, председательствовавший, как обычно, на важных обсуждениях, внешне казался бесстрастным. Он лишь объявил парламентариям, что ожидается чрезвычайное сообщение премьер-министра страны.

Собравшиеся находились в крайнем недоумении. В первую очередь их удивило предупреждение спикера, обычно не вмешивавшегося в парламентскую дискуссию, что в ходе предстоящего обсуждения необходимо избегать резких выпадов в адрес кабинета министров и королевского двора.

Положение спикера осложнялось еще и тем обстоятельством, что предстояло обсуждение вопроса, связанного с человеком, который в годы войны боролся с фашизмом, в настоящее время занимал пост советника королевы и одновременно все это время работал на Советский Союз. Спикер оставался спокойным и пытался избежать излишней эмоциональности парламентариев, чтобы удержать их от возможных вопросов, касающихся отношения королевского двора к этому делу.

Безусловно, до многих депутатов доходили слухи, циркулировавшие в последнее время в околоправительственных кругах. Поговаривали о каком-то сверхшпионе, якобы проникшем в высшие эшелоны британской власти. Но вся эта информация оставалась лишь на уровне кулуарных разговоров.

Тем временем слово взяла премьер-министр страны Маргарет Тэтчер, женщина, которая всего за полгода до этого, в мае 1979 года, впервые за всю историю Великобритании, и не только ее, но и всей Европы, заняла столь высокий государственный пост. И тон, и содержание выступления уже тогда снискавшей себе славу «железной леди», не склонной к компромиссам, оказались неожиданными для членов парламента. Ее речь была очень спокойной. У слушателей создалось впечатление, что премьер говорит не о сенсации, связанной с крупнейшим провалом английских спецслужб, а о событии, касающемся больше истории, чем современности.

Маргарет Тэтчер сообщила, что английской контрразведке стало окончательно известно имя еще одного человека, входившего в так называемую «кембриджскую группу» советских разведчиков, начавших свою деятельность в предвоенные годы. Это профессор Энтони Блант — родственник и советник английских монархов. Здесь следует подчеркнуть, что он был хорошо известен всей стране, в частности, как хранитель несметных художественных ценностей королевской семьи...

Тэтчер называла Бланта не иначе как профессором. Она отметила, что в 1940 году Блант поступил на работу в английскую службу безопасности, то есть стал «двойным агентом». «Сегодня нам кажется экстраординарным, — подчеркнула Тэтчер, — что человек, который не скрывал своих сокровенных убеждений, мог быть принят на секретную службу в государственный аппарат». Этим и ограничилась критика премьер-министра в отношении действий английских служб безопасности.

Тэтчер признала, что в 1940—1945 годах Блант передавал сведения и документы русской разведке, но английская сторона якобы до сих пор не знает, что это были за материалы. В то же время она заявила, что военные операции Англии в результате действий Бланта «не были поставлены на грань катастрофы», а имевшие место заявления прессы о том, что Блант своими действиями подвергал опасности жизнь английских секретных агентов, например в Голландии, «не имеют под собой оснований». К тому же, по ее словам, после 1945-го и до 1951 года Блант вообще не передавал информацию русским, так как возобновил свою карьеру в области живописи. Одновременно Тэтчер отметила, что с 1951 по 1956 год Блант якобы помогал Филби в контакте с русской разведкой.

Непоследовательность заявлений премьер-министра местная пресса расценила как желание приуменьшить значение всей этой истории, болезненной как для английских спецслужб, так и для правительства. Однако, как отмечали английские газеты, в ходе парламентских дебатов поднимался вопрос об информированности ее величества по делу Бланта и о реакции королевского двора на все эти события. Отвечая на него, генеральный прокурор напомнил парламентариям, что «все переговоры с ее величеством являются абсолютно секретными и должны оставаться таковыми. Это касается и реакции королевского двора». Одновременно было указано, что круг лиц, которым было сообщено о результатах дознания по делу Бланта, был серьезно ограничен, чтобы противник не смог получить информацию по данному вопросу.

Единственный конкретный итог парламентской дискуссии при обсуждении вопроса, связанного с Блантом, заключался в том, что парламентарии подвергли резкой критике действия английской контрразведки, которая в очередной раз оказалась «не на высоте».

В этой главе мы предлагаем читателю познакомиться с Энтони Блантом, являвшимся одним из наиболее активных членов легендарной «кембриджской группы» и обладавшим незаурядными способностями во многих областях.

Видный ученый, профессор, родственник короля Георга VI и королевы Елизаветы II, служивший при британском дворе и достигший высоких постов, сэр Энтони Фредерик Блант родился 26 сентября 1907 года в семье Стэнли Бланта, священника церкви Святой Троицы в Борнмуте, небольшом провинциальном городке на юге Англии (графство Дорсет), на побережье Ла-Манша, примерно в 100 милях от главного южного порта страны — Плимута.

По традиции мужчины в семье Блант были служителями церкви. Дед Энтони являлся заместителем епископа города Халла (ранее — Гулля, графство Ист-Райдинг-оф-Йоркшир).

Видный советский разведчик Юрий Модин, который в Центре вел дела членов «кембриджской группы», а затем работал с ними в Лондоне, позже писал: «Артур Воган Стенли Блант — отец Энтони, умный и дальновидный человек, пользовался большим уважением среди духовенства. Блант-старший дал сыну отличное образование и передал многие черты своего характера: достоинство и суровые суждения о жизни и людях». Он был приверженцем англиканской церкви и очень настороженно относился к римской католической церкви. В то же время, будучи глубоко религиозным человеком, он не чурался и светской жизни — много внимания уделял спорту, активно занимался теннисом.

В семье Блант было трое сыновей: Уилфред был старше Энтони на шесть лет, а Кристофер — на два с половиной года. У Энтони сложились очень тесные, дружеские отношения со старшим братом.

Отец по-доброму относился к своим сыновьям, но из-за вечной занятости у него оставалось мало времени для них. Так что вся тяжесть воспитания детей легла на их мать — Хильду Вайолет Мастерс, которая была моложе своего мужа на десять лет. Она была женщиной очень строгих нравов и воспитывала своих детей в духе уважительного отношения к семье и к старшим.

Глава семьи Блант считался человеком среднего достатка, Хильда же была дочерью очень состоятельных родителей, имевших отношение к Восточно-Индийской компании и связанных родственными узами с самыми знатными аристократическими семьями Англии. Она была двоюродной сестрой графа Стрэтмора, дочь которого, Елизавета Боус Лайон, стала женой короля Георга VI, а следовательно — королевой. У Георга VI и Елизаветы Боус Лайон в 1926 году родилась дочь Елизавета, которая после его смерти в 1952 году взошла на английский трон под именем Елизаветы II. А Елизавета Боус Лайон с того времени стала именоваться королевой-матерью.

Таким образом, Энтони Блант был родственником супруги короля Георга VI, королевы Елизаветы, и ее дочери королевы Елизаветы II. Будущей королеве Великобритании Блант приходился троюродным братом. Когда она взошла на английский престол, Энтони Бланту было уже 45 лет.

Виктор Иванович Попов, видный советский дипломат, Чрезвычайный и Полномочный Посол СССР в Англии в 1980-е годы, ученый, автор многих популярных книг, в том числе об Энтони Бланте, рассказывая о родословной Энтони, писал: «Но этим не ограничивались аристократические связи Блантов. Семья была в близких отношениях с герцогиней Тек. Дочь герцогини, принцесса Мария, вышла замуж за герцога Йоркского Георга, впоследствии занявшего английский трон под именем Георга V, и стала именоваться королевой Марией. Бланты справедливо считали, что королева Мария была другом их семьи и могущественным патроном. Семья Блант участвовала в коронационной процессии Георга V и королевы Марии, состоявшейся в 1910 году.

Родственные связи Блантов с королевской семьей явились одной из причин быстрой церковной карьеры Стэнли Бланта. Уже на следующий год после коронации он был назначен на очень важный в церковной иерархии пост капеллана англиканской церкви в Париже, важнейшем “представительстве” протестантской церкви за рубежом.

Энтони Блант мог быть благодарен своим родителям за их родственные связи с королевским двором; они способствовали его блестящей карьере в будущем. К тому же его воспитание в духе строгой викторианской морали, казалось, обеспечивало его полную лояльность монархии, государству. Правящие круги могли доверять ему самые ответственные и секретные поручения».

В 1911 году отец Энтони был назначен на пост капеллана англиканского храма в Париже, и семья переехала на жительство во французскую столицу.

Блант-младший очень быстро в совершенстве овладел французским, который, по сути, стал его вторым родным языком. В год начала Первой мировой войны в семилетием возрасте он начал учиться в одной из парижских школ. Одновременно мальчик проникся огромным интересом к живописи, прежде всего западноевропейской. Энтони часами бродил по Лувру, собирал открытки наиболее понравившихся ему картин музея. Это увлечение осталось у него на всю жизнь. «Париж окрасил все мое будущее», — говорил Блант впоследствии.

Через несколько лет родители решили, что Энтони пора учиться в Англии, и отправили его в Лондон, к родному дяде сэру Ральфу Асшетону, члену британского парламента. Энтони сменил несколько престижных частных школ, а в 14 лет его отдали в школу Мальборо.

Школа в Мальборо, графство Уилтшир, в которой учились подростки от четырнадцати до восемнадцати лет, являлась привилегированным учебным заведением для мальчиков. Основанная в 1843 году как школа для сыновей духовенства англиканской церкви, в конце XIX века она стала очень популярной среди детей самых богатых и знатных семей страны. По рангу она соответствовала таким знаменитым учебным заведениям Англии, как Итон и Харроу, но отличалась от них значительно более суровой обстановкой и жесткими правилами дисциплины. Для всех школьников были обязательны занятия спортивными играми.

Уже в ту пору у Бланта проявились необычайные способности и выявилась разносторонность его увлечений. Он с удовольствием занимался живописью, искусством, французским языком. В старших классах к Бланту пришла популярность, его даже избрали секретарем дискуссионного клуба школы.

Наряду с искусством Блант увлекался математикой и добился таких успехов, что получил право на государственную стипендию и внеочередное поступление в Кембриджский университет. Имя Бланта в списке победителей стояло на первом месте. Это означало, что он был самым способным среди школьников Мальборо, занимавшихся математикой.

В 1926 году, в свой день рождения, девятнадцатилетний Энтони Блант стал студентом Тринити-колледжа Кембриджского университета.

Виктор Иванович Попов в одной из своих работ, посвященных Энтони Бланту, приводит следующее описание его внешности, сделанное его друзьями по колледжу: «Прежде всего бросался в глаза рост Бланта — он был очень высоким мужчиной и в разговоре с людьми среднего роста даже наклонялся к собеседникам. Все знавшие Бланта отмечали также интеллигентность его вида — посмотрев на него, сразу можно было определить, что это человек интеллектуального труда. Он был красивым мужчиной с несколько продолговатым “породистым” лицом, голубыми глазами, длинным узким носом и тонкими губами.

Блант был всегда худощав, а в юношеском возрасте был очень худым. Его коллеги по Мальборо и Кембриджу даже отмечали его острые локти и выступавшие ребра. С годами эта худощавость немного сгладилась, но полным он не стал.

Одет Блант был всегда аккуратно, со вкусом, но без претензий. Видно было, что большого внимания одежде он не уделял. В Кембридже он ходил в обычной студенческой форме: в темно-голубой мантии и темных брюках».

В Кембриджском университете Блант провел десять лет: и в качестве студента, и в должности преподавателя и профессора. Университет оказал на него огромное влияние. Помимо того что это было престижное учебное заведение, оно отличалось еще и свободомыслием с сильными левыми настроениями.

Блант активно участвовал в политической жизни Тринити-колледжа. Обучаясь в университете, он увлекся идеями марксизма, стал председателем Общества друзей Советского Союза, тесно общался со студентами левой ориентации, в том числе с членами компартии.

Бланту прочили славу великого математика. Но его больше привлекала история искусств. Будучи студентом, он в совершенстве овладел немецким языком, опубликовал в кембриджском литературном журнале «Венча» статью о барокко, которая произвела огромное впечатление в университетских научных кругах. В период учебы в Тринити-колледже Энтони неоднократно выезжал в европейские страны, в том числе и в Германию, где своими глазами увидел растущую опасность фашизма.

Как очень способный студент Блант окончил университет на год раньше положенного срока. Впрочем, он решил досрочно окончить учебу еще и потому, что в 1929 году серьезно заболел и вскоре умер его отец. Энтони был любимым сыном у матери, и заботы о семье в значительной степени легли на его плечи. В 1929 году он окончил университет, и ему был предложен достаточно важный пост куратора Кембриджского музея искусств. За выдающиеся успехи молодой аристократ получил «исследовательскую стипендию», которая давала право заниматься преподавательской и научной деятельностью. В 1935 году он защитил докторскую диссертацию по западной живописи и занялся исследовательской работой в области истории искусств. В 1933—1934 годах для изучения истории архитектуры выезжал в Италию и Германию.

В 1935 году вместе с группой лондонских студентов и преподавателей Блант посетил СССР в качестве туриста. Он побывал в Ленинграде и Москве, осмотрел картинные галереи и музеи. В результате поездки в СССР Блант твердо решил встать на сторону Советского Союза, чтобы противостоять надвигающейся фашистской опасности.

С 1937 года Энтони Блант одновременно с преподаванием в Тринити-колледже работал в институте Варбурга при Лондонском университете — крупном исследовательском центре в области истории искусств и культурологии, дававшем отсрочку от призыва в армию. В начале 1939 года его назначили директором этого института.

В 1937 году Энтони Блант по рекомендации Гая Бёрджесса, являвшегося его близким другом, был привлечен к сотрудничеству с советской разведкой на идейной основе разведчиком-нелегалом НКВД Арнольдом Дейчем. Проведя несколько встреч с Блантом, Дейч пришел к выводу, что англичанин может стать для Москвы исключительно перспективным и полезным помощником. На первых порах связь с ним осуществлялась через Бёрджесса. Перед Блантом была поставлена задача попасть на работу в английские спецслужбы, чтобы добывать интересующую советскую разведку информацию.

В то время в мире происходили грозные события. Пришедшие в Германии к власти национал-социалисты начали подготовку к захвату ряда европейских стран. Блант, ненавидевший фашизм, считал, что спасти мир от этой угрозы способен только СССР. Поэтому он без колебаний принял предложение советского разведчика-нелегала и сразу же приступил к выполнению поставленных задач. Таким образом, Энтони Блант стал одним из членов «кембриджской группы» (оперативный псевдоним «Тони»).

Биограф Бланта В. И. Попов писал: «Сам Блант характеризовал свою вербовку как приглашение присоединиться к движению международной солидарности против фашизма. В советской разведке этих молодых людей сравнивали с русскими декабристами, боровшимися за свободу и демократию против тоталитаризма царской власти. И сами будущие разведчики из Кембриджа, будучи студентами, уже проявляли определенную склонность к тайным обществам, понимая, что многие их взгляды, если они станут известными, не получат одобрения со стороны той среды, к которой они принадлежали».

Во время работы в Кембридже Блант являлся университетским куратором Джона Кернкросса — блестяще образованного молодого человека, имевшего ярко выраженные способности аналитика и лингвиста. Именно Блант рекомендовал Дейчу обратить внимание на Кернкросса, который вскоре также стал полноправным членом «Кембриджской пятерки».

В 1939 году с началом Второй мировой войны Блант пошел добровольцем на военную службу, несмотря на то что имел отсрочку от призыва в армию. Его направили на разведывательные курсы английского военного ведомства. Однако вскоре отчислили в связи с негативной характеристикой, полученной из Кембриджского университета: в досье Энтони фигурировали два отрицательных момента: поездка в СССР и ряд статей, опубликованных в студенческие годы в левом журнале «Лефт-ревю».

Блант лично обратился в военное министерство Великобритании и сумел доказать, что поездка в СССР в составе группы носила чисто научный характер, а что касается его статей, то они не имели никакой марксистской подоплеки, а являлись чисто искусствоведческими.

Обвинения с Бланта были сняты, его снова приняли на военную службу. Блестящая подготовка и знание двух иностранных языков — французского и немецкого — предопределили место его службы: в звании капитана Блант занял должность командира подразделения военно-полевой полиции. Вскоре он был направлен во Францию, в город Булонь, где его подразделение, входившее в состав Британского экспедиционного корпуса, занималось контрразведывательным обеспечением местного порта. Кроме того, на его подчиненных возлагались обязанности по ведению военной разведки, поддержанию контактов с французской полицией и осуществлению военной цензуры в экспедиционном корпусе.

Во время нацистского вторжения во Францию в мае 1940 года Блант проявил себя с самой лучшей стороны и эвакуировал свое подразделение в Англию организованно и без потерь. Впоследствии за мужество и самоотверженность, проявленные в боевых действиях во Франции, Энтони Блант был награжден французским правительством орденом Почетного легиона.

После возвращения Бланта в Англию оперативный контакт с ним восстановил резидент «легальной» резидентуры НКВД в Лондоне Анатолий Горский.

В тяжелые для Англии дни начального периода Второй мировой войны ее спецслужбы испытывали определенные кадровые трудности. Просто не хватало сотрудников, а тем более — опытных. Руководство страны приняло решение призвать на службу в разведку и контрразведку выпускников ряда престижных английских университетов, в число которых попал и Энтони Блант.

Бланта рекомендовал его близкий друг Виктор Ротшильд, член известной банкирской семьи, который к тому времени уже работал в контрразведке.

Осенью 1940 года Блант получил приглашение на работу в британскую контрразведку (МИ-5). Его направили в отдел «D», который занимался обеспечением безопасности военных предприятий, а также имел отношение к контрразведывательной работе в армии.

Являясь помощником руководителя отдела, Блант получил доступ к большому количеству секретных материалов, содержание которых он передавал в Москву.

Успешная работа Бланта была отмечена руководством отдела, и через некоторое время его перевели с повышением в управление «В» (контрразведка), он стал помощником заместителя начальника управления. Оперативная отдача от Бланта значительно возросла.

Подразделение, которое курировал Блант, осуществляло, в частности, наблюдение за иностранными посольствами, находившимися в британской столице. Благодаря поступавшей от него информации советская разведка в Лондоне не знала ни одного провала.

И на новом месте руководство контрразведки отмечало успешную работу Бланта. Так, он с блеском сумел выполнить задание, касающееся весьма щекотливой темы — организовать негласный досмотр дипломатической почты посольств и дипломатических миссий иностранных государств и правительств в эмиграции в Лондоне.

Сотрудники Бланта вскрывали вализы диппредставительств, пользовавшихся обычной почтой. Однако и те государства, которые использовали дипломатических курьеров, нередко становились жертвами британской контрразведки. Обычно под предлогом задержки транспорта или по другим причинам дипкурьерам предлагалось закрыть вализы в сейф в приемном пункте, а самим идти отдыхать. Двух-трех часов было достаточно, чтобы вскрыть вализу, сфотографировать находившиеся в ней документы и снова запечатать ее так, чтобы не оставалось никаких следов.

Кроме того, Блант сумел создать стройную систему работы подразделений наружного наблюдения английской контрразведки. Новшества, которые предложил Блант, значительно повысили уровень функционирования этих подразделений. Копии документов по данному вопросу он передал в резидентуру, что сыграло большую роль в организации встреч с агентурой. Сотрудники советской разведки были хорошо осведомлены о методах и приемах ведения английской контрразведкой наружного наблюдения, что значительно повысило безопасность их работы.

Блант регулярно информировал Москву о проводимых англичанами так называемых «активных мероприятиях» против Советского Союза, то есть о передаче по официальным и неофициальным каналам дезинформации. Лондонская резидентура заблаговременно получала от него информацию о планируемых подрывных акциях против советских учреждений в Англии и их персонала. Эти сведения давали возможность вовремя нейтрализовать действия английской контрразведки.

С помощью Бланта были получены сведения о секретных сепаратных переговорах эмиссаров Великобритании и США с представителями Третьего рейха в 1943—1944 годах. Эти переговоры были прекращены после решительного протеста Советского Союза.

Блант имел доступ к службе радиоперехвата и дешифрования, которая занималась дешифровкой немецких телеграмм, что давало ему возможность добывать важную информацию. В официальных материалах внешней разведки по этому поводу, в частности, указывается: «Пожалуй, самым значительным достижением Бланта в годы войны была организация передачи им советской разведке материалов английской дешифровальной службы».

Здесь следует обратить внимание еще на один важный момент: передаваемые Блантом данные дешифровки перекрывались материалами, поступавшими от Филби и Кернкросса, что позволяло с большей долей уверенности оценивать достоверность получаемых сведений.

Одним из важнейших достижений Бланта в этот период явилось также получение информации об исключительно ценном агенте английской разведки, который в течение семи лет работал в секретариате А. И. Микояна и направлял в Лондон имевшиеся в его распоряжении документы. Благодаря усилиям Бланта агент был установлен и обезврежен.

В начале 1940-х годов Блант некоторое время являлся связником между советской резидентурой и Бёрджессом. Последний в то время уже работал в Министерстве иностранных дел страны, однако по соображениям безопасности прямая связь резидентуры с ним была на некоторое время прервана. И именно Блант осуществлял связь между ним и резидентурой, передавая своему куратору полученные от Бёрджесса материалы.

И наконец, важная информация поступала от Бланта в годы войны как от сотрудника английской контрразведки — МИ-5. Ведь Блант имел доступ к работе агентурной сети МИ-5 в некоторых зарубежных странах, в том числе в Германии. В результате советская разведка имела важную информацию об экономическом, политическом и военном положении этих стран.

Однако, как уже отмечалось, не все было безоблачно в работе с этим выдающимся разведчиком и с «кембриджской группой» в целом. В середине 1942 года Центр стал сомневаться в искренности «пятерки». А дело заключалось в том, что в одном из оперативных писем в Центр резидентура упомянула о том, что Энтони Блант «связан по работе с начальником русского отделения МИ-5 Шилитто, который утверждает, что британская контрразведка против советских учреждений в Англии не работает».

Это сообщение насторожило Центр и, как показало дальнейшее развитие событий, негативно отразилось на работе всей лондонской резидентуры. В ответ на донесение резидентуры о встрече с Блантом, состоявшейся 26 августа 1942 года, в Лондон пришло оперативное письмо, в котором Центр проанализировал всю работу с «Кембриджской пятеркой». В нем, в частности, отмечалось, что Ким Филби и Энтони Блант «подозрительно преуменьшают работу английской разведки и контрразведки против советских представителей в стране», поскольку, согласно материалам того же Бланта, МИ-5 «активно разрабатывает югославскую и шведскую дипломатические миссии, а нас — нет». Центр счел это «абсурдом».

В последующих письмах с Лубянки отмечалась «неискренность» Бланта, поскольку в передаваемых им сводках наружного наблюдения британской контрразведки не фигурируют советские разведчики. Сотрудник Центра, который вел дело «пятерки», видимо, исходил из простой логики: если советская контрразведка держит под плотным «колпаком» британских представителей в Москве, то и британские спецслужбы должны поступать аналогичным образом.

Недоверие Центра к агентуре лондонской резидентуры объяснялось еще и тем, что до лета 1943 года, когда во внешней разведке было создано отдельное информационное подразделение, все донесения агентов докладывались непосредственно Сталину. Верховный главнокомандующий знал, что с тремя членами «пятерки» работал лично ему известный разведчик-нелегал Александр Орлов, который летом 1938 года отказался возвратиться в Москву из Мадрида и сбежал в США. Он направил личное письмо Сталину, в котором заявил, что не выдаст никого из известной ему агентуры (а знал он около шестидесяти агентов), если НКВД не тронет его престарелую мать. Свое слово Орлов сдержал. Поэтому Сталин, пользуясь информацией «пятерки», одновременно высказывал сомнения насчет ее искренности. Слова вождя, естественно, воспринимались сотрудниками разведки как «руководство к действию».

Исчерпывающий ответ на письмо Центра лондонская резидентура дала в октябре 1942 года. На встрече с оперработником Блант пояснил, что для британских спецслужб приоритетной является борьба с германским шпионажем. Поскольку немецких представителей в стране нет, контрразведка разрабатывает посольства нейтральных стран, дружественных Германии, и их сотрудников, которые могут работать на нацистские спецслужбы. Английская служба наружного наблюдения насчитывает всего 36 сотрудников, которые ведут слежку за дипломатами нейтральных стран, подозреваемых в сборе информации по Англии для гитлеровской разведки. К таковым МИ-5 относит Швецию, Испанию, Португалию и Ирландию.

Что же касается советского посольства, то оно разрабатывается британскими спецслужбами путем активного проникновения в компартию Великобритании: в контрразведке МИ-5 глубоко убеждены, что для ведения разведки за рубежом Москва активно использует Коминтерн. Поэтому МИ-5 разрабатывает компартию Великобритании, чтобы вскрыть ее связи с советским посольством и, следовательно, с русской разведкой. В 1943 году по предложению Сталина Коминтерн был распущен.

Эти разъяснения лондонской резидентуры на некоторое время успокоили Центр. В апреле 1943 года он запрашивает лондонскую резидентуру о том, где США и Великобритания намереваются высадить свои войска в Европе — на Балканах или в Италии. Это была своего рода проверка искренности членов «Кембриджской пятерки». Ответ, полученный от Бланта, был однозначным: вторжение союзников в Европу начнется 8 сентября высадкой в Неаполе (операция «Аваланч») и на юге Италии — в районе Сицилии и Сардинии (операции «Баттресс» и «Байтаун»). Эти сведения полностью совпали с имевшимися в Центре и на время рассеяли подозрения в отношении искренности «пятерки».

Следует также отметить, что в период работы в контрразведке Блант одновременно вел большую научно-педагогическую работу. В частности, он являлся профессором и заместителем директора института Курто, входившего в состав Лондонского университета и специализировавшегося на изучении живописи. Уже в те годы институт Курто являлся одним из авторитетных центров, разрабатывавшим проблемы искусствоведения. Блант читал студентам курс лекций по теории итальянского искусства. В 1947 году он стал директором этого института.

В 1943 году королевский двор поручил Бланту составить каталог рисунков королевской коллекции, находившейся в одном из королевских дворцов.

В конце войны Бланту было сделано предложение занять пост хранителя королевских картин Виндзорского, Букингемского и ряда других королевских дворцов. Этот пост был одним из самых важных и престижных в дворцовой иерархии. О том, что такое назначение может состояться, Блант и резидентура заранее информировали Центр. Безусловно, для Москвы больший интерес Блант представлял как сотрудник контрразведки. Но в то же время было ясно, что после войны он будет вынужден вернуться к своей основной профессии искусствоведа, и возражений Центра не последовало.

Одновременно Центр принял принципиальное решение — в случае перехода Бланта на работу в королевский двор не давать ему разведывательных заданий, связанных с королевской семьей.

В конце апреля 1945 года Энтони Блант был назначен хранителем королевских картин, размещенных в Виндзорском и Букингемском дворцах, стал советником короля Георга VI и выполнял конфиденциальные поручения британского монарха в ряде европейских стран. Это обстоятельство окончательно сделало Бланта своим человеком при королевском дворе.

Вскоре королевским указом ему было присвоено рыцарское звание. Он был награжден английским орденом Королевы Виктории и голландским орденом принца Нассау Оранского. Будучи королевским советником, сэр Энтони использовал свои связи в британском правительстве, с министрами, личным секретарем королевы для получения интересующей советскую разведку политической информации.

Работа Бланта в британской контрразведке была весьма результативной: он передал в Центр большое количество материалов о деятельности разведки и контрразведки Соединенного Королевства и их кадровом составе, сведения о наблюдении за советскими разведчиками в Лондоне, данные о работе германских спецслужб в СССР, дислокации немецких войск на Восточном фронте и ряд других ценных материалов.

Руководство советской внешней разведки очень высоко оценивало работу Бланта. В документах разведки отмечается: «Получаемые от Бланта материалы на 90 процентов являются документальными и представляют большой интерес для советского государства.

За передачу в мае 1943 года материалов об оперативных приказах германского командования на советско-германском фронте и радиограмм германской разведки о дислокации и перемещении частей Красной Армии, которые были высоко оценены Генеральным штабом Красной Армии, приказом народного комиссара государственной безопасности Бланту была объявлена благодарность.

4 октября 1944 года к годовщине Октябрьской революции за долговременную и плодотворную работу Бланту вновь была объявлена благодарность.

В 1945 году было принято решение установить Бланту пожизненную пенсию в размере 1200 фунтов стерлингов в год. Когда ему сообщили об этом решении, Блант заявил, что искренне благодарен за проявленную заботу, но не может согласиться на это, поскольку в деньгах не нуждается».

При этом необходимо отметить, что Блант и другие члены «кембриджской группы» постоянного денежного содержания от внешней разведки не получали, им выдавались лишь некоторые суммы на покрытие оперативных расходов. Делалось это по их желанию, так как они неоднократно подчеркивали, что работают не за деньги, а за идею.

После провала в 1951 году Дональда Маклина и Гая Бёрджесса, которым грозил арест и которые были вынуждены скрыться на территории СССР, у британской контрразведки возникли подозрения и в отношении Бланта. В частности, ею были получены сведения, что именно он предупредил беглецов о том, что они разоблачены, и подготовил их переброску в Москву. Кроме того, сотрудники МИ-5 полагали, что Блант посетил квартиру Бёрджесса после его бегства и изъял компрометирующие документы. Однако в тот период сотрудники контрразведки Соединенного Королевства не смогли собрать убедительных доказательств «двойной жизни» Бланта.

Центр посоветовал Бланту покинуть Англию и перебраться в СССР. Однако он отметил, что, по его мнению, у контрразведки нет достаточных улик против него и осложнений не должно быть. Кроме того, Блант считал, что правительство не рискнет преследовать лицо, близкое к королеве.

После событий, связанных с Дональдом Маклином и Гаем Бёрджессом, а затем и Кимом Филби, с Энтони Блантом беседовали следователи контрразведки, но каких-либо обвинений ему предъявлено не было. Осложнения начались в 1964 году. И начались они с той стороны, с которой меньше всего ожидались.

Некий американский гражданин Стрейт, литератор, писатель и искусствовед, был выдвинут в состав совещательного совета при президенте США Джоне Кеннеди по вопросам искусства. При этом его предупредили, что оформление займет некоторое время, поскольку необходимо провести проверку кандидатов, в том числе по линии ФБР.

Испугавшись, что ФБР раскроет его прошлое, Стрейт решил упредить события и попросил помощника президента США Артура Шлезингера принять его по неотложному личному делу. В ходе беседы Стрейт рассказал о своей принадлежности в прошлом к компартии и о том, что он некоторое время вел работу по заданию КГБ.

А ситуация с его прошлым выглядела следующим образом. В 1930-е годы он учился в Кембридже, в Тринити-колледже. Там он познакомился с некоторыми членами «Кембриджской пятерки». Вступил в компартию. Наиболее тесные отношения у него сложились с Энтони Блантом, который и привлек Стрейта к сотрудничеству в интересах Советского Союза. Блант дал ему задание отойти от компартии, а после окончания учебы возвратиться в США, заняться банковским делом, которым занимались его родители, и следить за тенденциями развития американской экономики.

Стрейт переехал в США, работал в Госдепартаменте. Перед войной он провел несколько встреч с представителем из Москвы, которому передал некоторую информацию. А затем никакой связи ни с Блантом, ни с представителями советской разведки не поддерживал.

Естественно, ни в какой совещательный совет по искусству Стрейт не попал, а им вплотную занялось ФБР. О полученной информации было немедленно сообщено британской контрразведке, которая без промедления занялась своим расследованием в отношении троюродного брата Елизаветы II, которое велось в обстановке строжайшей секретности. В течение десяти лет следователи пытались доказать его вину. Однако трудились они без особого успеха. У контрразведки не было достаточных доказательств, чтобы привлечь Бланта к суду, а сам подозреваемый на протяжении длительного времени все отрицал. Из-за родственных отношений сэра Энтони с королевской семьей сведения, касающиеся расследования, не доводились даже до высших государственных деятелей страны, включая премьер-министра и членов правительства, поскольку это могло скомпрометировать монархию.

В «Очерках истории российской внешней разведки» по данному поводу говорится: «Учитывая положение Бланта при дворе, а также нежелательность разглашения им на следствии и в суде сведений, связанных с деятельностью МИ-5 и заданиями короля, выполняемыми в Европе, в верхних эшелонах власти было принято решение отказаться от его судебного преследования.

Бланту было поставлено условие: если он признается в своей работе на русскую разведку и даст соответствующие показания, то получит полный иммунитет от судебного преследования, дело огласке предано не будет и он сохранит за собой все права и привилегии. Кроме того, иммунитет распространяется также и на лиц, которые помогали ему в добывании информации. Это было подтверждено генеральным прокурором.

Блант согласился дать показания. Он назвал некоторых из своих помощников и тем самым спас их от тюрьмы. На вопрос, кого он знал из агентов, которые непосредственно поддерживали связь с советскими разведчиками, он назвал имена людей, повредить которым не мог. Эти люди были уже в СССР или их не было в живых.

Во время следствия он настойчиво подчеркивал, что информация, которую он передавал русским, носила военный характер и касалась главным образом дешифрованных немецких сообщений, что правительство и так должно было сообщать советскому руководству, поскольку на это имелись союзнические обязательства, а также, что в годы Второй мировой войны Лондон и Москва, являясь союзниками, имели соглашение о проведении совместных разведывательных и контрразведывательных операций против фашистской Германии.

Следствие на этом закончилось. Блант, как и раньше, продолжал выполнять возложенные на него функции при дворе и вести насыщенную научно-педагогическую работу.

Однако относительное спокойствие продолжалось лишь до 1979 года. 21 ноября премьер-министр Англии Маргарет Тэтчер нарушила данный Бланту иммунитет и сделала в парламенте заявление, что Блант работал на советскую разведку. Английское правительство вынуждено было сделать это ввиду того, что к этому времени Стрейт и некоторые другие журналисты опубликовали книги и статьи, в которых Энтони разоблачался как советский агент. Чтобы не оказаться в положении оправдывающегося, Тэтчер и сделала это заявление, подчеркнув, что данные на Бланта поступили еще в 1964 году».

В ходе выступления перед британскими парламентариями премьер-министр Маргарет Тэтчер также подчеркнула, что королевский двор прислушался к совету британских спецслужб «ничего не предпринимать против Бланта».

После ноябрьских событий 1979 года положение Бланта осложнилось. Королева лишила его занимаемой должности. Учитывая сложившуюся ситуацию, Блант отказался от рыцарского звания. Тринити-колледж, где он учился и в свое время работал, лишил его почетной степени доктора наук.

Однако судебного преследования за этим не последовало.

В последующие годы Энтони Блант жил в английской столице и занимался научно-исследовательской деятельностью в области искусства и архитектуры. Он являлся автором более двадцати книг по истории искусств, в том числе монографий об У. Блейке, П. Пикассо и Н. Пуссене. Его книга об искусстве и литературе Франции была издана во Франции, Англии, США и Австралии. Многие произведения талантливого ученого-искусствоведа переиздаются до сего времени.

26 марта 1983 года Энтони Бланта не стало. Скончался он от сердечного приступа в возрасте 76 лет. Тело его было кремировано. В последний путь его провожали родственники. Было много венков, среди них — одиннадцать безымянных. Они были от друзей этого выдающегося разведчика, которые не могли открыто прийти на его похороны, чтобы отдать дань уважения рыцарю «Кембриджской пятерки». Позже прах Энтони Бланта был развеян по ветру на горе близ Мальборо, где он учился в школе.

Среди членов «Кембриджской пятерки» имя Гая Бёрджесса стоит на особом месте. Выпускник престижного Итона[6], он несколько лет учился в Британском королевском военно-морском колледже, а затем блестяще окончил не менее престижный Кембриджский университет.

Друг Филби, Маклина и Бланта, сын боевого английского вице-адмирала, Бёрджесс стал сотрудничать с советской разведкой по глубоким идейным соображениям. Он первым из своих соратников по разведывательной работе смог поступить на службу в СИС. К сожалению, и из жизни Бёрджесс ушел первым из друзей: он скончался в Москве в 1963 году в возрасте 52 лет.

Именно Ким Филби и Дональд Маклин рекомендовали разведчику-нелегалу Арнольду Дейчу обратить внимание на выпускника Кембриджского университета Гая Бёрджесса, придерживавшегося коммунистических взглядов. В январе 1935 года состоялось знакомство Дейча с Бёрджессом.

В «Очерках истории российской внешней разведки» о Гае Бёрджессе говорится следующее: «Бёрджесс был далеко не ординарной и весьма противоречивой личностью. Наряду с исключительной природной одаренностью, острым аналитическим умом и широким разносторонним образованием он порой удивлял свое окружение экстравагантными поступками. Отмежевываясь от “буржуазного мировоззрения”, Бёрджесс с присущими его характеру неуравновешенностью и открытостью демонстрировал этот разрыв своим “возмутительным” поведением и богемным образом жизни. Он нарочито неряшливо одевался, много пил, был агрессивен в спорах со своими оппонентами».

Казалось бы, подобные качества должны были стать для резидентуры серьезным препятствием в организации работы с Бёрджессом. И действительно, руководитель лондонской нелегальной резидентуры Александр Орлов и его заместитель Арнольд Дейч долго совещались, прежде чем принять решение о привлечении его к разведывательной работе. Однако, будучи хорошими психологами, Орлов и Дейч поняли, что за необузданным характером Бёрджесса в действительности скрывается легкоранимый, исключительно честный и порядочный человек, бунтующий против ненавистной ему среды.

И опытные чекисты-разведчики не ошиблись.

Правда, было и еще одно обстоятельство, побудившее резидентуру привлечь Бёрджесса к сотрудничеству. Заключалось оно в следующем.

Как уже упоминалось, Бёрджесс и Маклин были близкими друзьями. И когда Маклин, согласившись работать на советскую разведку и следуя указаниям Дейча, прервал все связи с коммунистами, Гай осудил позицию друга и стал допытываться, почему тот отошел от коммунистического движения. Филби, также друживший с Бёрджессом, позже вспоминал: «Если уж Гай решил добиться чего-нибудь, нет никакой силы ни на земле, ни на небе, которая могла бы его остановить». Филби предполагал, что Бёрджесс в поисках правды не отстанет от Маклина. Так оно и произошло: Маклин вынужден был признаться Бёрджессу, что по-прежнему продолжает работать на партию, только в ином качестве. Об этом разговоре он доложил своему куратору.

Данное обстоятельство серьезно встревожило Дейча, и очередная встреча нелегала с Бёрджессом завершилась его вербовкой.

Бёрджесс был рад, что разведчик предложил ему последовать примеру друга и тайно работать для дела революции. Он сказал, что «сочтет такую работу за честь и готов пожертвовать всем во имя дела».

Бёрджесс был привлечен к сотрудничеству с советской разведкой на идейной основе и стал полноправным членом знаменитой «кембриджской группы» (его оперативный псевдоним «Медхен»). Вскоре по требованию Дейча он также отошел от коммунистического движения и прекратил активную антифашистскую деятельность.

В отчете о вербовке Бёрджесса, который нелегальный резидент НКВД в Лондоне Александр Орлов направил в Центр, подчеркивалось, что Бёрджесса рекомендовали резидентуре Филби и Маклин, которые расценивают его как «очень способного молодого человека».

Далее Орлов указал, что Бёрджесс является «бывшим земляком» Филби и Маклина (то есть членом коммунистической ячейки в Кембриджском университете), очень образованным и общительным человеком с авантюрными наклонностями. «Хотя я его расцениваю ниже “Зенхен” и “Вайзе” (оперативные псевдонимы Филби и Маклина. — В. А.), считаю все же, что он может пригодиться», — писал Орлов.

А работавший с Бёрджессом на начальном этапе Арнольд Дейч так характеризовал его: «Он пришел в компартию на основании теоретического изучения марксизма. Очень образован и начитан, но поверхностен. Язык хорошо подвешен, и говорит он охотно и много... Очень важно, чтобы наши работники, которые будут с ним связаны, знали, что они должны быть во всех отношениях примером для него. Ему нужна безусловная строгость, авторитет и принципиальность. Необходимо все время обучать его правилам конспирации».

Гай Френсис де Монси Бёрджесс родился 16 апреля 1911 года на юго-западе Англии в портовом городе Девонпорт, расположенном на берегу залива Плимут-Саунд.

Ранее город, образовавшийся вокруг морских доков Плимута в XVIII веке, назывался Плимутским доком. Однако уже к 1823 году он значительно перерос сам Плимут и указом короля Георга IV был переименован в Девонпорт. Но административно Девонпорт до сих пор считается районом Плимута (графство Девон). Кстати, в настоящее время Девонпорт является одной из крупнейших военно-морских баз Королевского флота Великобритании, способной оказывать все виды поддержки (ремонт и оборудование) кораблям с ядерной энергетической установкой.

Отец Гая, Малкольм Кингсфорд де Монси Бёрджесс, был офицером Королевских военно-морских сил и служил на флоте безупречно. К началу войны с кайзеровской Германией он имел звание капитан-лейтенанта и командовал канонерской лодкой «Геба».

Бёрджесс-старший прослужил всю войну под командованием адмирала Фредерика Стерлинга, в 1916 году получил звание капитана 3-го ранга. Его «Геба» успешно участвовала в противодействии начатой Германией подводной блокаде Англии и Ирландии, топила немецкие подводные лодки, обеспечивала подъем с потопленных английскими крейсерами германских кораблей кодовых книг и шифровального оборудования.

Малкольм Бёрджесс был участником Ютландского сражения (31 мая — 1 июня 1916 года) — крупнейшего морского сражения Первой мировой войны, в котором сошлись германский и британский флоты. Произошло это в Северном море западнее датского Ютландского полуострова. Несмотря на большие потери, британский флот сохранил за собой господство на море и сумел запереть германскую эскадру в портах до конца войны, что оказало значительное влияние на ход войны в целом.

В 1917 году морской офицер был командирован на Ближний Восток, где британские войска вели борьбу за захват Газы, установление протектората над Египтом, Месопотамией (Ирак) и за создание на территории Палестины эмирата Трансиордания. Находясь на Ближнем Востоке, Бёрджесс-старший получил звание вице-адмирала и заслужил благодарность послевоенных правителей Египта, признанного к этому времени «независимым» королевством, но фактически оставшегося английской колонией. За боевые заслуги Малкольм Бёрджесс был награжден орденом Нила, который адмиралтейство разрешило ему носить в торжественных случаях.

Семья Бёрджесс имела глубокие аристократические корни и определенные амбиции. Поэтому, когда подошло время определяться с учебой сына, вопросов в семье не возникло. В 1924 году Гай поступил в самую престижную и привилегированную частную школу Великобритании — Итон. Он очень хорошо учился и заслужил репутацию не по годам начитанного и смышленого ученика.

В 1925 году неожиданно скончался отец Гая. После года обучения в Итоне Гай оставил школу и, следуя семейной традиции, поступил в колледж «Британия» Королевского военно-морского флота в Дартмуте, где провел около двух лет и отлично зарекомендовал себя большими успехами в учебе, самостоятельностью и целеустремленностью.

Это специальное учебное заведение тоже считается довольно престижным: в свое время в нем учились многие представители высшего света Великобритании, в частности принц Филипп — супруг королевы Елизаветы И, а также наследный принц Чарлз.

К сожалению, через два года учебы при очередном медицинском осмотре врачи обнаружили у Бёрджесса легкий дефект зрения и признали непригодным к несению боевой службы на море. Он был вынужден отказаться от карьеры военно-морского офицера и покинуть Дартмут. Гай вернулся в Итон, где успешно прошел собеседование с членами приемной комиссии и получил разрешение ректора и совета колледжа вновь приступить к учебе. Говорят, что из Итона весьма редко уходили, но практически никто не возвращался. Быть принятым в колледж вновь было весьма нелегким делом. Гаю помогло то, что память о нем в Итоне еще сохранилась, а директор колледжа в свое время был в восторге от его знаний и успехов в учебе.

К этому времени мать Гая вновь вышла замуж, на этот раз — за отставного армейского полковника Джона Бассета.

Бёрджесс пробыл в Итоне еще почти три года и очень быстро заработал именную стипендию выдающегося английского премьера Гладстона[7] на право обучения и получения стипендии в Кембриджском университете. В октябре 1930 года Гай Бёрджесс поступил в Тринити-колледж Кембриджского университета, где избрал себе в качестве основного предмета историю, став вскоре одним из лучших студентов своего курса. Следует отметить, что, где бы Бёрджесс ни учился — в Дартмуте, Итоне или Кембридже, определение «первый» всегда сопутствовало ему.

В документах СВР того периода говорится: «Обучаясь в Тринити-колледже в атмосфере всеобщего увлечения студентов и преподавателей марксизмом, Бёрджесс стал членом подпольной коммунистической группы. Но его путь к марксизму не был лишь данью моде 1930-х годов. Бёрджесс прочел огромное количество книг прошлых и современных мыслителей. И к марксизму он пришел через изучение теоретических трудов».

Во время учебы в Кембриджском университете Гай участвовал в прогрессивном движении студенческой молодежи, вел пропаганду против фашизма.

В 1932 году Бёрджесс вступил в тайное общество «Апостолы», созданное в Тринити-колледже еще в начале XIX века. Одни из первых его членов называли себя «Тайным обществом взаимного восхищения». Интересно, что членами общества в любое время могли стать не более двенадцати человек. В 1930-е годы общество превратилось в полулегальный элитный клуб британских революционных интеллектуалов, интересовавшихся марксизмом. Одним из лидеров клуба в те годы являлся Энтони Блант.

А видный британский журналист Эндрю Лоуни, написавший книгу о Гае Бёрджессе, отмечал: «В начале 1930-х годов в Британии считалось модным не скрывать своей принадлежности к компартии, и Бёрджесс на первых порах следовал этой традиции. Находясь в Кембридже, он в 1932 году вступил в элитный клуб “Апостолы”, членами которого были одаренные интеллектуалы-марксисты, ставшие его друзьями.

Бёрджесс в этой среде вызывал всеобщее восхищение, поскольку внешне был самым привлекательным, самым образованным, самым талантливым, самым остроумным и самым влиятельным, главным образом ввиду наличия у него обширных связей во всех ключевых слоях английского общества. Во всяком случае, Бёрджесс прекрасно чувствовал себя в британской университетской среде, для которой он был просто создан.

Всегда увлекавшийся выпивками и флиртами, обладавший несомненной мужской красотой, Бёрджесс пользовался исключительным успехом у женщин, которые, правда, его не особенно привлекали, поскольку с английской сентиментальностью он больше симпатизировал мужчинам».

Советский разведчик Юрий Модин, который работал с Бёрджессом в Лондоне, а затем поддерживал с ним отношения в Москве, дал следующую характеристику Гаю Бёрджессу: «Он был прекрасным собеседником и в высшем обществе чувствовал себя как дома. Его интеллект всех покорял. Университетские друзья считали его “самым блестящим студентом Кембриджа того времени”. И все же в нем было немало авторитарного, он запросто умел подчинять других своей воле и держать их в подчинении, хотя терпимо относился к чужим слабостям».

Учился Гай очень хорошо. Именно поэтому многие преподаватели Кембриджа стремились «заполучить» Бёрджесса под свое научное руководство, поскольку в те годы между ними было принято соревноваться в том, кто сможет распознать наиболее способных студентов и выпустить как можно больше блестящих интеллектуалов будущего.

В последний год обучения в Кембридже Бёрджесс получил «исследовательскую стипендию», дающую право преподавать и заниматься научной работой.

В начале 1935 года Бёрджесс по совету Дейча, который, как было сказано выше, привлек его к сотрудничеству с советской разведкой и являлся его куратором, совершил поездку в нацистскую Германию. Эта поездка лишь укрепила антифашистские взгляды Гая. В том же году он в составе группы английских студентов совершил поездку в СССР, где ознакомился с практикой строительства социализма.

Как уже отмечалось, после знакомства и бесед с Дейчем Бёрджесс по требованию разведчика отошел от коммунистического движения, прекратил активную антифашистскую деятельность и переехал из Кембриджа в Лондон.

Основная задача, которую поставила резидентура перед Бёрджессом, заключалась в проникновении в британскую разведку. Для достижения этой цели было решено использовать его связи. На одной из встреч Дейч попросил Бёрджесса составить список близких друзей и знакомых, чтобы среди них отобрать лиц, перспективных для изучения. Он представил такой список, включавший свыше двухсот фамилий. Наиболее интересными из них были лорд Кейнес и лорд Кэмроз, сотрудники британского МИДа Питер Хаттон и Кон О’Нейл, члены парламента от консервативной партии Гарольд Николсон и майор Джон Макнамара, сотрудник военного министерства Том Уайли и другие.

Отойдя от коммунистического движения и прекратив активную антифашистскую деятельность, «Медхен» придумал себе новую «легенду» — сторонника идей фашизма. Он вступил в Англо-германское товарищество и таким образом проник в прогермански настроенные английские аристократические круги. В этих же целях Бёрджесс несколько раз выезжал в Германию, где присутствовал на Олимпийских играх 1936 года.

В Берлине Бёрджесс быстро сумел подружиться с одним из высокопоставленных немецких дипломатов, который вплоть до начала Второй мировой войны снабжал его и лондонскую резидентуру советской разведки ценной информацией о политике Англии в отношении Германии и Франции.

Блестяще окончив Кембриджский университет, Гай Бёрджесс сразу же получил от научных обществ Кембриджа два приглашения на проведение научных исследований и преподавательскую работу. Однако по указанию лондонской резидентуры НКВД он отказался от научной карьеры, поскольку был нацелен на сбор политической информации.

В качестве первого шага Бёрджесс поступил на работу в Британскую радиовещательную корпорацию (Би-би-си). Ряд его выступлений на радио привлек к нему внимание слушателей. Как уже отмечалось, Бёрджесс обладал ценными для журналиста и разведчика качествами: коммуникабельностью, умением устанавливать знакомства и связи в различных кругах общества, в том числе — в самых высоких. Работа журналиста давала ему большие возможности и для поддержания контактов со своими связниками из Центра.

Став агентом советской разведки, Бёрджесс быстро включился в вербовочную работу лондонской резидентуры, по ее заданию занимаясь поиском подходящих кандидатов на вербовку. Так, именно он предложил резидентуре в качестве кандидата на вербовку своего преподавателя Энтони Бланта, с которым поддерживал дружеские отношения еще со времен совместной учебы в Тринити-колледже.

В ноябре 1935 года Бёрджесс занял должность личного помощника молодого члена парламента от консервативной партии Джека Макнамары, известного своими прогерманскими симпатиями. Он был членом Общества англо-германской дружбы, которое объединяло ряд высокопоставленных особ, сочувствовавших нацистам. В этом качестве Бёрджесс некоторое время вращался в тех же кругах, что и Филби.

В апреле 1936 года отбывшего к новому месту службы Александра Орлова сменил на посту руководителя лондонской нелегальной резидентуры Теодор Малли. Он же стал куратором Гая Бёрджесса. Через некоторое время в одном из писем в Центр резидент писал: «Раньше “Медхен” вел безалаберный образ жизни. Теперь стал серьезнее. Он не застенчив, а, наоборот, немного дерзок; какие бы ему ни дать задания, он везде пролезет. Когда ему скажешь: “Ты должен с тем-то и тем-то познакомиться”, он это очень быстро сделает. Причем он не навязывается, а умеет сделать так, что интересующее нас лицо само его приглашает».

В мае 1936 года Бёрджесс устроился на работу с испытательным сроком в британскую газету «Таймс», однако в силу своего непоседливого характера через месяц бросил ее. Затем он вновь вернулся на Би-би-си, где стал работать режиссером-постановщиком радиопередач.

Итак, Теодор Малли, возглавивший нелегальную лондонскую резидентуру, ознакомился со всеми материалами на Бёрджесса и решил использовать его для разработки сотрудников британской разведки.

В качестве первого задания ему было поручено внедриться в Школу славяноведения при Лондонском университете, где, по данным резидентуры, обучались русскому языку офицеры британской разведки. Преподавателем русского языка там была Элизабет Хилл, родная сестра бригадного генерала Джорджа Хилла, долгие годы жившая в России.

Элизабет Хилл была знакома с работой Бёрджесса на радио и с удовольствием откликнулась на его предложение организовать несколько передач, посвященных Школе славяноведения. Работая над этими передачами и общаясь со слушателями, Бёрджесс выяснил, что в ней действительно обучаются офицеры МИ-6, и собрал на них установочные сведения. Одновременно Гай готовил базу для личного поступления на работу в СИС.

Уже отмечалось, что Бёрджесс стал первым из членов «кембриджской группы», которому удалось внедриться в британские спецслужбы. А произошло это так. В начале 1937 года Маклин сообщил, что к нему в Форин Оффис заходил офицер МИ-6 Дэвид Футман, автор ряда детективных романов, и интересовался возможностью организовать радиопередачу на Би-би-си. Вскоре на него вышел Бёрджесс, который предложил сделать радиопередачу по одному из последних романов Футмана и даже согласился выплатить автору повышенный гонорар. Первая встреча состоялась в ресторане отеля «Лэнгем». За этим ланчем последовали другие. А подготовленные Гаем две передачи по произведениям Футмана вскоре вышли в эфир и имели определенный успех. Между молодыми людьми завязались дружеские отношения.

Через некоторое время Бёрджесс завоевал полное доверие Футмана, являвшегося, как выяснилось, заместителем начальника 1-го отдела (политическая разведка) СИС. Футман постарался привлечь Бёрджесса в качестве доверенного информатора к работе на МИ-6. С 1938 года Футман стал давать Бёрджессу регулярные поручения от английской политической разведки. Это был значительный шаг на пути внедрения Гая в британскую спецслужбу. Советский агент стал доверенным лицом Футмана и по его заданию даже выполнял обязанности курьера МИ-6 для передачи английскому премьер-министру Невиллу Чемберлену секретных писем от французского премьера Эдуарда Даладье. В своих письмах оба премьер-министра обговаривали планы умиротворения Гитлера за счет сдачи ему Чехословакии, чтобы открыть путь к агрессии Германии на восток.

В середине 1938 года Бёрджесс узнал об открывшейся вакансии в Контрольном бюро паспортов, которое МИ-6 активно использовала в качестве прикрытия для своих офицеров. Сотрудники этого бюро наблюдали за иностранцами на территории Великобритании и решали проблемы, связанные с их паспортами. Бёрджесс решил попробовать поступить в это бюро. Футман поддержал эту идею и представил Бёрджесса «нужному человеку» из британской разведки. В ходе беседы Бёрджессу посоветовали глубоко изучить марксизм, поскольку ему предстояло стать кандидатом на внедрение в коммунистическое движение. Правда, Центр был не в восторге от того, что один из его агентов будет разрабатывать компартию Англии, и предложил свернуть операции по внедрению Бёрджесса в МИ-6.

Однако через некоторое время этот вопрос отпал сам собой, так как руководство МИ-6 приняло решение принять Бёрджесса на работу в отдел «D» этого ведомства. Этот отдел действовал под прикрытием отдела статистических исследований военного министерства. Фактически это было подразделение, которое занималось дезинформацией и проводило мероприятия по активному воздействию в выгодном для англичан направлении на наиболее важные политические события.

Первым заданием Бёрджесса в отделе «D», который возглавлял майор Лоренс Гранд, была работа, связанная с выездом евреев в Палестину.

Это объяснялось тем, что Гитлер после прихода к власти начал преследовать евреев, которых в этой стране было более четырехсот тысяч человек. Их загоняли в гетто, лишали собственности и работы. Гитлер, однако, не препятствовал эмиграции евреев в Палестину, на их историческую родину. Туда накануне Второй мировой войны выехали несколько сотен тысяч евреев, которые мечтали о создании своего национального очага на Ближнем Востоке. Англия, которой принадлежал мандат Лиги Наций на Палестину, не желала, чтобы ее подмандатная территория получила независимость, поскольку за этим непременно последуют требования о независимости других британских колоний, и всячески противилась сионистскому движению.

Бёрджесс и его коллеги пытались предпринять меры по «расколу сионистского движения и созданию оппозиции сионизму и доктору Вейцману». МИ-6 стремилась изолировать и нейтрализовать сионистского лидера, который в 1935 году добился от Гитлера обещания не препятствовать эмиграции евреев.

Затем Бёрджесса подключили к работе отдела по Германии. Информируя Центр о политике Англии и работе английской разведки в этом направлении, Бёрджесс писал: «Основная политика — работать с Германией во что бы то ни стало и в конце концов против СССР... Главное препятствие — невозможность проводить эту политику в контакте с Гитлером и существующим строем в Германии... Главная цель — не сопротивляться германской экспансии на Восток».

Практически Бёрджесс стал связным между отделом английской разведки, Форин Оффис и Министерством информации. Он получил доступ к шифрпереписке и сводкам Министерства иностранных дел и даже дал подписку о неразглашении государственной тайны. Его разведывательные возможности значительно расширились. В частности, Бёрджесс первым сообщил в Центр информацию о том, что Англия не намерена заключать пакт об обороне с Советским Союзом.

Кроме того, Бёрджесс курировал радиовещание на Германию. Антигитлеровские пропагандистские передачи МИ-6 вела с территории Люксембурга и Лихтенштейна.

После начала Второй мировой войны поток секретной разведывательной информации от Бёрджесса значительно увеличился. Он поставлял самые разнообразные сведения — от планов британской разведки физически ликвидировать Гитлера до организованной МИ-6 забастовки шведских шахтеров с целью лишить Германию поставок шведской железной руды.

До начала 1940 года Бёрджесс совмещал работу на Би-би-си с функциями консультанта руководителя отдела «D» Лоренса Гранда. В апреле 1940 года он окончательно перешел на работу в отдел. Одним из направлений его деятельности было также создание диверсионной школы в Брикендонбери-холле. Британские разведчики в шутку называли ее «школой Гая Фокса» в память англичанина, пытавшегося в 1605 году взорвать британский парламент.

Однако вскоре школа была закрыта. Бёрджесс лишился работы в МИ-6 и вернулся на Би-би-си. Он заручился поддержкой Фугмана и своего друга Энтони Бланта, работавшего в британской контрразведке, чтобы попытаться устроиться на работу в МИ-5. Это было непростой задачей. Британские контрразведчики, представлявшие собой замкнутую касту, не принимали в свой круг «людей со стороны» без предварительного испытания. Поэтому МИ-5 первоначально использовала Бёрджесса в качестве агента. Ему было дано задание завербовать швейцарского журналиста, известного своими прогерманскими взглядами. С этой задачей Гай успешно справился. Журналист стал ценным источником информации об отношениях Германии со Швейцарией не только для британских, но и для советских спецслужб.

Советская разведка использовала Бёрджесса для получения наводок и разработки сотрудников МИ-5, а также выпускников Кембриджского университета.

Здесь необходимо отметить, что, будучи обаятельным человеком, Гай Бёрджесс во время войны приобрел множество друзей во всех важных английских учреждениях и получил такие разведывательные возможности, которые позволяли освещать практически любые вопросы, интересующие Москву. А видный советский разведчик полковник Юрий Иванович Модин, работавший с членами «Кембриджской пятерки» в 1947—1953 годах и позже написавший ставшую бестселлером книгу «Судьбы разведчиков. Мои кембриджские друзья», считал Бёрджесса «самым важным агентом, который был в состоянии выполнить любые, подчас чрезвычайно тяжелые задания Центра».

В своей среде Бёрджесс был душой общества и неизменно пользовался безоговорочным уважением своих товарищей, которые были всегда готовы прийти ему на помощь. Правда, влиятельных знакомых Бёрджесс довольно часто использовал и в своих личных интересах, особенно если такая необходимость возникала. Так, во время одного из отпусков он поехал в Гибралтар, где встретился с бывшими друзьями, сотрудниками резидентуры британской разведки. Приятели оказались, по его мнению, слишком «проамерикански» настроенными, и он с ними устроил драку, после которой в Лондон ушла жалоба. Высокопоставленные друзья Бёрджесса сумели замять неприятный инцидент.

До 1944 года Бёрджесс был наиболее результативным и энергичным членом «кембриджской группы». Выполняя задания своих друзей из МИ-5 и МИ-6, он сумел завоевать доверие многих сотрудников британских спецслужб, включая самых высокопоставленных. Бёрджесс скрупулезно собирал, а затем передавал своему куратору из лондонской резидентуры НКВД всю информацию, касающуюся сотрудников МИ-5 и МИ-6 и их агентуры, в том числе и за рубежом. Как отмечала резидентура в оперативных письмах в Центр, он выполнял эту работу «не потому, что ожидал материального вознаграждения, а потому, что верил, что выполняет особое задание, и это льстило его самолюбию».

Как уже отмечалось выше, в признание выдающихся заслуг каждого из членов английской «пятерки» руководство НКВД приняло решение назначить им пожизненную пенсию. Ее следовало передавать через лондонскую резидентуру или за месяц, или сразу за три месяца, или за год при соблюдении строгой конспирации.

Юрий Модин позже рассказывал:

«По тем временам эти пенсии выражались в довольно солидной сумме. Информацию о их назначении члены “пятерки” получили от своего связного. Ответ от них пришел не сразу. Со временем каждый йз них прислал в Центр личное письмо. Они поблагодарили нас за щедрый жест, но в то же время изложили мотивы своего сотрудничества с Советским Союзом: борьба против фашизма и содействие мировой революции. А в заключение все как один заявили, что им и в голову не приходило работать за деньги, а потому не может быть и речи, чтобы унизить дело, которому они себя посвятили, согласием принять даже самую незначительную сумму.

Начальник английского отдела попросил меня перевести на русский язык эти пять писем. Одно из них, подписанное Гаем Бёрджессом, заключало в себе следующие строки, которые я навсегда запомнил:

“Не могу себе представить, чтобы любой уважающий себя человек мог бы жить в моей стране и не работать для партии”».

Одновременно с Бёрджессом в МИ-5 работал другой агент советской разведки — Энтони Блант, от которого поступала информация о деятельности британских спецслужб. Поэтому в 1944 году Бёрджесс по заданию советской разведки устроился на работу в пресс-отдел МИДа Англии, а в 1946 году стал личным помощником Гектора Макнейла — второго лица в Министерстве иностранных дел лейбористского правительства Клемента Эттли и члена Тайного Королевского совета. Заняв эту должность, Бёрджесс получил доступ ко всей дипломатической корреспонденции Форин Оффис.

Обратимся еще раз к воспоминаниям Юрия Модина:

«Второй министр иностранных дел (назначенный лейбористами в помощь первому) Гектор Макнейл был человеком чрезвычайно умным и прямолинейным. К тому же он держался очень просто и никогда не подчеркивал своей значимости. Он превосходно ладил с Бёрджессом. Помимо больших достоинств Гектор Макнейл имел и свои слабости, главным образом — лень. Вместо того чтобы корпеть за письменным столом, он любил посещать рестораны, кино или театры. Гай сразу же подметил это и без единой жалобы взвалил на свои плечи всю работу Макнейла. Когда министра просили составить отчет или дать анализ целой подшивке документов, он поручал эту работу Бёрджессу. А Гай рад был услужить шефу. Все делалось оперативно. Макнейлу оставалось только поставить свою подпись и отправить документ в правительство или премьер-министру. В дальнейшем признательный босс проникся к Бёрджессу таким доверием, что поручил ему вести учет всех докладов и телеграмм, поступавших с международных послевоенных конференций.

Так что Бёрджесс продолжал активно помогать нам и в начале послевоенного периода».

За период работы Бёрджесса в МИДе Великобритании от него поступил большой объем ценных документальных материалов. Так, задолго до того, как западные державы уведомили советское правительство о сроках открытия второго фронта, руководство страны узнало об этом из разведдонесений Бёрджесса и своевременно скорректировало свои военные планы.

Весьма полезной оказалась полученная от Бёрджесса информация о ситуации в Болгарии, Венгрии и других странах Восточной Европы. Эти сведения раскрывали планы Англии и США сохранить в этих государствах режимы, враждебные Советскому Союзу.

Бёрджесс подробно сообщал в Центр о телеграфной переписке МИДа Великобритании со своими представительствами в Москве, Вашингтоне, Стокгольме, Париже и Анкаре. Ранее, благодаря информации Бёрджесса, советское правительство узнало о сепаратных переговорах американского представителя Аллена Даллеса в Берне с представителем Германии обергруппенфюрером СС Карлом Вольфом и секретных консультациях доверенного лица министра иностранных дел Германии Иоахима фон Риббентропа — Фрица Хессе с представителями Уинстона Черчилля (в доме шведского банкира Рауля Валленберга в Стокгольме в конце 1944 года).

Бёрджесс также смог предоставить советской разведке данные о позициях западных стран по вопросам послевоенного устройства в Европе, военной стратегии Великобритании, деятельности английских и американских спецслужб.

К этому необходимо прибавить устную информацию, которую Бёрджесс собирал во время своих бесед с политическими деятелями и офицерами английских секретных служб. И эта информация часто оказывалась более интересной и важной, чем бюрократические бумаги из гражданских учреждений.

Кроме того, из огромного количества документов по той или иной проблеме Бёрджесс мог составить великолепное резюме в одну-две страницы, полностью раскрывающее ее суть.

Этим официальным данным советской внешней разведки, содержащимся в очерках ее истории, вторит и британский журналист Эндрю Лоуни, который в одной из своих работ подчеркивал: «Бёрджесс передавал русским самую разнообразную информацию. Работая на Би-би-си, он установил связи со многими высокопоставленными людьми, у которых черпал сведения. После назначения на посты в разведке МИ-6 и контрразведке МИ-5 он получил доступ к особо секретной информации. Работая в Форин Оффис сразу после Второй мировой войны, он присутствовал на многочисленных конференциях и переговорах и передавал русским конфиденциальные планы переустройства послевоенного мира. Служба в Управлении Юго-Восточной Азии дала ему возможность известить советскую разведку о предстоящем признании Британией Китая в момент, когда США не признавали коммунистический Китай.

Очень трудно подсчитать урон, который нанесла деятельность Бёрджесса. Известно, что только во время Второй мировой войны он передал русским не менее пяти тысяч секретных документов. Известно, какие документы он передал, но неизвестно, как они были использованы русскими: кто и когда с ними знакомился и как они повлияли на советскую политику».

Одновременно с ведением активной информационной работы Бёрджесс реально помогал служебной карьере других членов агентурной сети лондонской резидентуры, был у них связником.

Лондонская резидентура НКВД довольно часто использовала Бёрджесса в качестве связника со своими ценными источниками информации. Известно, например, что во время Мюнхенского соглашения 1938 года Кернкросс добывал и передавал советской разведке через Бёрджесса «весьма ценную информацию о секретных планах британских и французских политиков, толкавших Германию к агрессии против СССР». Мы уже также рассказывали о том, что Ким Филби, который в этот период находился в Испании в качестве военного корреспондента, тоже поддерживал связь с Центром через Бёрджесса, который для этого периодически выезжал во Францию.

Гай Бёрджесс работал плодотворно, конспиративно и смело. Однако у курировавших его сотрудников резидентуры росло беспокойство по поводу его поведения. Он все больше стал увлекаться спиртным. Резидент и сотрудник, у которого Бёрджесс находился на связи, проводили с ним воспитательные беседы. Но серьезных результатов эти меры не давали. Бёрджессу необходима была смена обстановки, а работа в министерстве не способствовала переменам.

Бёрджесс уже стал подумывать о переходе на работу в прессу. Но в это время ему было сделано предложение поехать первым секретарем в британское посольство в Вашингтоне. Это предложение Бёрджесс принял.

Прилетев в Вашингтон, Бёрджесс некоторое время жил на квартире у Филби, пока не подобрал себе жилье.

Пребывание Бёрджесса в США совпало с неприятным для советской разведки открытием, которое сделали американские спецслужбы. Они пришли к твердому убеждению, что в британском Министерстве иностранных дел есть советский агент. Об этом были поставлены в известность и английские спецслужбы.

Филби из документов, с которыми регулярно знакомился по работе, видел, что кольцо вокруг «крота», как на профессиональном языке сотрудников спецслужб называли иностранных агентов, работающих в их службе, сужается и скоро он будет выявлен. Знал он и то, что человек, которого так упорно ищут, — Маклин.

Проанализировав ситуацию, Филби информировал Бёрджесса о нависшей над Маклином угрозе. Необходимо было срочно начать операцию по его спасению, и для этого Гай должен был как можно быстрее вылететь в Лондон. Предлог для этого был создан незамедлительно.

Была разработана оперативная комбинация, в ходе которой Бёрджесса трижды в течение одного дня задерживали за превышение скорости при управлении автомобилем. В одном случае Бёрджесс умудрился даже ударить полицейского. В любой стране полиция тщательно отслеживает все нарушения иностранными дипломатами правил дорожного движения. Хотя она и не имеет права взимать с дипломатов штрафы, но о нарушениях подобного рода незамедлительно ставит в известность Министерство иностранных дел, которое принимает меры соответствующего воздействия по дипломатическим каналам. В результате недопустимого поведения Бёрджесса губернатор Виргинии направил в Государственный департамент мотивированный протест по поводу злоупотреблений сотрудником посольства Великобритании дипломатическими привилегиями. Из Госдепа последовал немедленный протест послу Великобритании, и Бёрджессу было приказано возвращаться в Лондон.

Перед отъездом Филби передал Бёрджессу список из шести украинских агентов-парашютистов и места их выброски в СССР, подробно проинструктировал его о необходимости связаться с советскими товарищами и о том, как информировать об опасности Маклина.

Отъезд Бёрджесса выглядел совершенно естественно.

Они договорились, что Гай выедет с Дональдом из Лондона в качестве сопровождающего, а затем незамедлительно вернется в Англию. Дело в том, что Филби хорошо понимал, что уход самого Бёрджесса неизбежно осложнит его положение. Однако события развивались так, что Бёрджесс решил не возвращаться в Англию, а вместе с Дональдом Маклином остался в СССР.

Интересно, что в разыскном циркуляре, составленном в 1951 году после разоблачения и побега Бёрджесса, английские контрразведчики дали такое описание его внешности: «...рост 5 дюймов 8 футов (172,5 сантиметра. — В. Л.), плотного сложения, слегка лысоватый, с сединой на висках; объект ставит ноги носками внутрь... одет, как правило, неряшливо. Очень разговорчив... обладает даром злословия и любит обсуждать политические, философские вопросы, а также говорить об искусстве... свободно владеет французским».

Что же произошло после отлета Бёрджесса из Вашингтона?

Через несколько часов после возвращения в Лондон Бёрджесс предупредил Бланта о надвигающейся катастрофе, и тот на следующий же день передал сигнал опасности в резидентуру.

Получив указание Москвы организовать вывоз Маклина, резидентура провела встречи с Блантом и Бёрджессом.

Центр не возражал против того, что Бёрджесс будет сопровождать Маклина. Предполагалось, что он сможет после этого вернуться в Англию. Однако как и куда можно выехать из Лондона? Блант предложил воспользоваться тем, что для кратковременных поездок во Францию паспорт для британских подданных необязателен. Тут же Блант обошел агентов по продаже билетов на Оксфорд-стрит и выяснил, что из Саутгемптона в Сен-Мало отправляется теплоход «Фалез». На нем Маклин и Бёрджесс 25 мая 1951 года покинули Англию.

Прибыв в СССР, Бёрджесс и Маклин несколько месяцев находились в Куйбышеве (ныне Самара) на конспиративных квартирах. И лишь позже переехали в Москву.

Только в 1956 году Москва официально признала, что Бёрджесс и Маклин получили политическое убежище в СССР, но еще долго отрицала их работу на советскую разведку.

Первое время Бёрджесс являлся консультантом ПТУ КГБ СССР по некоторым оперативным и внешнеполитическим вопросам. Однако алкогольный недуг, которым страдал Бёрджесс, продолжал сказываться на его жизни и в СССР.

Скончался Гай Бёрджесс 19 августа 1963 года в Боткинской больнице в Москве. В своем завещании он оставил Филби часть своей библиотеки, которую собирал еще с кембриджских времен. Брату Найджелу было завещано право распоряжаться активами Бёрджесса в Великобритании, он прилетел в Москву. Через несколько дней после его приезда тело Гая Бёрджесса было кремировано.

При прощании с короткой речью выступил Маклин, который сказал, что «одаренный и смелый человек Бёрджесс посвятил себя делу мира и борьбе за лучшую жизнь для людей». Затем выступили несколько сотрудников внешней разведки.

Урна с прахом Гая Бёрджесса была перевезена в Англию и захоронена на церковном кладбище в деревне Уэст-Меон (графство Хэмпшир) рядом с прахом отца в фамильной могиле Бёрджессов, которая расположена на травяном склоне, обращенном в сторону деревни.

За самоотверженную работу на советскую разведку Гай Бёрджесс был награжден орденом Красного Знамени.

Юрий Модин, работавший с Гаем Бёрджессом в Лондоне, писал:

«Я всегда высоко ценил эффективную деятельность Гая, его твердость, силу убеждений, широкий кругозор, образованность и разнообразие интересов. Он мог отстоять свою точку зрения в споре с любым противником, приводящим самые логичные и убедительные доводы. Я начал понимать, почему у него так много знакомых: прямолинейных, ортодоксальных, элегантных и типичных англичан, которые стремятся к общению с ним, преклоняются перед его способностями и подпадают под его обаяние.

Я полностью согласен с Энтони Блантом, который в 1979 году сказал репортеру “Санди тайме”: “О Бёрджессе сказано так много плохого, что считаю своим долгом повторить: он был не только одним из самых блестящих интеллектуалов, каких я когда-либо встречал, но и человеком огромного обаяния и энергии”».

В ходе парламентских слушаний в ноябре 1979 года, посвященных деятельности на территории страны «кембриджской группы» советских разведчиков, премьер-министр Великобритании Маргарет Тэтчер была вынуждена с сожалением признать: «У нас в Британии находится лучшая разведка в мире — русская». От себя добавим, что Гай Бёрджесс являлся одним из самых активных ее бойцов.

5 октября 1995 года британская пресса сообщила о смерти 82-летнего отставного чиновника ООН Джона Кернкросса. Вскоре эта новость была подхвачена прессой всего мира. В сообщениях говорилось, что из жизни ушел пятый член знаменитой «Кембриджской пятерки», которая во время Второй мировой войны снабжала Советский Союз важнейшей стратегической информацией.

Особо подчеркивалось, что информация Кернкросса помогла советскому военному командованию выиграть Курскую битву и окончательно переломить ход военных действий в пользу СССР. Это событие не прошло незамеченным и в российской прессе, посвятившей Джону Кернкроссу ряд статей.

Джон Александр Керкленд Кернкросс родился 25 июля 1913 года в Глазго (Шотландия) в многодетной семье мелкого лавочника, торговца скобяными товарами, и учительницы. В семье было восемь детей.

Семья была небогатой, но отец Джона, упорный и честолюбивый, как все шотландцы, добился того, что все его дети получили хорошее образование. Окончив высшие учебные заведения, два старших брата Джона преподавали в университетах Глазго и Кембриджа, а в дальнейшем поступили на государственную службу. Сестры Джона стали школьными учительницами.

Один из братьев — сэр Александр Керкленд Кернкросс (1911—1998) — стал выдающимся английским экономистом. Во время Второй мировой войны работал в Министерстве авиационной промышленности, где дослужился до должности директора программ.

В 1961—1964 годах он являлся экономическим советником правительства Великобритании; в 1964—1969 годах — председателем правительственной экономической службы. В его послужном списке должности магистра колледжа Святого Петра в Оксфорде (1969—1978), канцлера университета в Глазго (1972—1996), почетного члена Королевского общества Эдинбурга.

После смерти сэра Александра Кернкросса Шотландское экономическое общество учредило премию его имени.

Джон был младшим ребенком в семье, поэтому самым любимым. До пятнадцати лет он учился в местной школе, а затем два года обучался в Гамильтоновской академии, приравниваемой в Шотландии к колледжу. В 1930 году Джон поступил в университет Глазго, где усиленно изучал политэкономию, немецкий и французский языки, а также английскую филологию.

Упорство молодого шотландца, который мог рассчитывать только на самого себя, а не на знатных родственников, было замечено руководством университета. В 1933 году он получил стипендию и был направлен в Париж, в знаменитую Сорбонну, для продолжения обучения и совершенствования французского языка. В то время такая возможность предоставлялась крайне редко, и молодому Кернкроссу пришлось побороться за это место со своими привилегированными соперниками из Оксфорда и Кембриджа, у которых были большие связи и которые беззастенчиво ими пользовались. За год обучения в Сорбонне Кернкросс получил степень кандидата филологии, после чего в октябре 1934 года с правом на стипендию поступил в аспирантуру кембриджского Тринити-колледжа.

В феврале 1934 года в Париже молодой человек стал свидетелем вылазки французских нацистов. Молодчики, одетые в черные куртки с капюшонами, провели шумную манифестацию на площади Согласия. Как любая другая вылазка кагуляров (кагуль (фр. cagoule) — монашеская ряса с капюшоном, в котором проделаны отверстия для глаз; отсюда и название французских фашистов перед Второй мировой войной), манифестация сопровождалась погромами и кровавыми стычками с полицией. Кагуляры выкрикивали антикоммунистические лозунги, грозили расправиться со всеми «красными» и «инородцами», бурно приветствовали победу Гитлера в Германии и установление там фашистского режима. Эти сцены разгула нацизма в одной из самых, как считал Кернкросс, демократических стран Европы произвели на него глубокое впечатление. Именно в Париже Джон стал убежденным противником нацизма.

В Тринити-колледже он не только углубленно изучал творчество великого французского драматурга Мольера, но и познакомился со студентами левых взглядов, объединившимися в Социалистический студенческий союз. Учебным куратором Джона по французскому языку стал член кембриджской разведывательной группы Энтони Блант. Касаясь их отношений, Юрий Модин позже рассказывал: «Чисто по-человечески они имели между собой мало общего. Отношения с Гаем Бёрджессом у Кернкросса были лучше, но в основном он продолжал оставаться для них чужим. Джон вообще не умел сходиться с людьми, и этот недостаток преследовал его всю жизнь».

Под влиянием Бланта Джон вступил в британскую компартию. В 1935 году посетил Германию, чтобы совершенствовать свой немецкий язык. После этой поездки его левые убеждения перешли в твердую уверенность, что Гитлера можно остановить только совместными усилиями Англии и Советского Союза, он начал сотрудничать с Международным комитетом помощи жертвам германского нацизма.

Вскоре Кернкросс с блеском защитил диссертацию, посвященную творчеству Мольера, и перевел на английский язык ряд его произведений.

В 1936 году он окончил Тринити-колледж со степенью бакалавра гуманитарных наук и по рекомендации Энтони Бланта успешно сдал экзамены на дипломатическую и гражданскую службу. Он прошел первым по результатам в списке экзаменуемых и был принят на работу в Министерство иностранных дел Великобритании в качестве третьего секретаря американской секции Форин Оффис. О своей прошлой принадлежности к компартии Великобритании он по совету Бланта не распространялся.

Куратор «пятерки» Юрий Модин писал: «Я всегда удивлялся, почему Джона вообще приняли в министерство иностранных дел. В то время таким, как он, непременно отказывали в приеме. Джон был очень умен, но это далеко не единственное качество, которое служило критерием для подбора сотрудников. Социальное происхождение, хорошие манеры и солидные связи считались более важными достоинствами претендента. Отец же Кернкросса был безвестным шотландским клерком, а сам Джон, неловкий и ершистый, никак не вписывался в общество».

В 1937 году Энтони Блант, продолжавший поддерживать с Кернкроссом приятельские отношения, рекомендовал его в качестве кандидата на вербовку сотруднику лондонской нелегальной резидентуры НКВД Арнольду Дейчу. Блант охарактеризовал его как перспективного помощника, способного добывать интересующую Центр разведывательную информацию, в том числе по США. Руководство разведки, однако, не спешило с вербовкой Кернкросса, дав указание Дейчу более глубоко и всесторонне изучить его личные и деловые качества, а также политические убеждения.

Здесь следует отметить, что в 1934 году Дейч привлек к сотрудничеству с советской нелегальной разведкой первого члена «Кембриджской пятерки» Кима Филби. Затем, по рекомендации Филби, сотрудничать с советской разведкой стали Дональд Маклин, Гай Бёрджесс и Энтони Блант. Когда Бёрджесс и Блант рекомендовали Дейчу обратить внимание на Кернкросса как на идейно близкого советской разведке человека, тот не стал торопиться. Он перепроверил шотландца через другие связи в студенческих кругах Кембриджа, которые подтвердили положительную характеристику, данную этому кандидату на вербовку. В частности, один из штатных психиатров университета описал Кернкросса как «человека невероятного ума, но несколько раздражительного из-за малого числа друзей. Происходя, скорее, из бедных слоев шотландского общества, он не понимал образа жизни, который вели в Кембридже большинство выходцев из зажиточных семей и который вызывал у него досаду».

Уже первые контакты Дейча с Кернкроссом показали, что тот действительно является идейно близким нам человеком, другом Советского Союза. Учитывая молодость шотландца, Дейч в первую очередь занялся его подготовкой к работе в качестве агента нелегальной разведки, хорошо понимая, что ему помимо идейной близости необходимо обладать глубокими навыками конспирации, знать приемы и правила агентурной работы. Кернкросс по рекомендации Дейча отошел от компартии и прервал контакты с ее членами.

Джону Кернкроссу был присвоен оперативный псевдоним «Лист» (у него, как и у других членов «Кембриджской пятерки», было несколько оперативных псевдонимов, но мы в нашем рассказе будем пользоваться только этим). В одном из оперативных писем в Центр Дейч писал:

«“Лист” происходит из шотландской мелкобуржуазной семьи. Шотландцы — народ религиозный. Поскольку жизнь у них тяжелая, они очень трудолюбивы и бережливы. Шотландцы не любят англичан. “Лист” унаследовал некоторые из этих черт. Он педантичный, дельный, старательный и бережливый человек. Он очень образован, серьезный и убежденный коммунист. Он сразу изъявил готовность работать с нами и относится к нашему делу очень ответственно. Интересуется всеми нашими партийными, практическими и теоретическими вопросами и неплохо разбирается в них. Очень любознателен. Он простой, скромный, иногда наивный и немного провинциальный человек. Он очень доверчив и с трудом может маскироваться. Внешне очень прост и мил. Нормален в отношении женщин. Дисциплинирован и осторожен. Полностью нам доверяет, и мы для него — большой авторитет».

В апреле 1937 года, через шесть месяцев после поступления на работу в МИД, Кернкросс был завербован Дейчем. В оперативном письме в Центр он доложил, что «Лист» завербован и что в начале мая с ним будет установлен постоянный контакт. А уже с сентября он стал снабжать советскую разведку совершенно секретными документами, главным образом по германской тематике. Кураторы Кернкросса отмечали: «“Лист” практически сообщал нам все, что попадало в поле его зрения. Его информация отличалась краткостью и деловитостью».

В МИДе Великобритании Кернкросс заменил в качестве источника документальной информации другого агента, члена «кембриджской группы» Дональда Маклина, получившего назначение на пост третьего секретаря английского посольства в Париже. Однако 10 октября 1937 года Арнольд Дейч, въехавший в Англию по австрийскому паспорту, по соображениям безопасности был отозван в Москву. Решение Центра было продиктовано тем, что в результате провала одного из сотрудников нелегальной резидентуры английской контрразведке стало известно о том, что целая серия австрийских паспортов была получена незаконным путем. Поэтому Центр решил временно отозвать Дейча. Из материалов Центра следует, однако, что в конце того же года он приезжал на десять дней в Лондон, чтобы восстановить контакт Дональда Маклина с советской разведкой.

В апреле 1938 года «Лист» был передан на связь руководителю «легальной» резидентуры в Лондоне Григорию Графпену (оперативный псевдоним «Сэм»), который стал курировать всю «Кембриджскую пятерку». Но в ноябре 1938 года «Сэм» был отозван в Москву, а 29 декабря арестован «за связь с троцкистами». Суд приговорил Григория Графлена к пяти годам исправительно-трудовых лагерей, и до декабря 1943 года он находился в заключении. «Листа» на связь принял сотрудник «легальной» резидентуры Анатолий Горский.

В МИДе Великобритании Кернкросс проработал до конца 1938 года, когда из Уайт-холла он был переведен в Министерство финансов. В английском дипломатическом ведомстве он поработал в нескольких отделах, однако закрепиться там в качестве кадрового дипломата ему не удалось. Объясняя причины увольнения «Листа» из МИДа, Горский в оперативном письме в Центр писал: «Сам он утверждает, что уволен оттуда только потому, что не окончил “Паблик скул”, а это в МИДе — цитадели снобизма и реакции — считается пятном, могущим погубить карьеру новичка даже с самыми блестящими способностями. “Стюарт” (в то время один из псевдонимов Дональда Маклина. — В. А.) как-то сказал мне, что “Лист” уволен только потому, что на фоне бездарной, но титулованной массы он сильно выделялся и пришелся не ко двору. Я считаю, что этому объяснению можно вполне верить».

Хотя в Министерстве финансов разведывательные возможности Кернкросса значительно сузились, он сумел передать советской разведке ряд интересующих ее документов, в том числе — об экономическом сотрудничестве Германии с Англией и США. Из документов «Листа» следовало, что США и Великобритания усиленно вооружают Германию, чтобы направить ее агрессию против Советского Союза. Только с октября 1924 года и до конца 1929-го германская промышленность получила через банки США свыше миллиарда долларов (по современному курсу эту сумму смело можно умножить на десять). К началу 1930-х годов в Германии действовали филиалы свыше шестидесяти американских компаний. Германия заключила с США свыше 160 картельных соглашений о разделе рынков, причем ведущая роль в этих соглашениях принадлежала Берлину. Концерн «И. Г. Фарбениндустри», «Стальной трест», в котором участвовал и британский капитал, «Сименс-Шуккерт» и другие получали многомиллионные американские и британские кредиты.

Паутина картельных договоров соединила германский Рур с банкирами Уолл-стрит и британского Сити. К моменту нападения Японии на американскую военно-морскую базу в Пёрл-Харборе только инвестиции крупнейшей американской нефтяной компании «Стандард ойл» в Германии составляли 120 миллионов долларов. Эта компания контролировала 90 процентов нефтяного рынка Германии и в годы войны продолжала исправно снабжать гитлеровскую армию горючим. Торговля с нацистами продолжалась до окончательного поражения Третьего рейха, несмотря на то, что в декабре 1941 года Германия объявила войну США, а от германских бомб и торпед гибли американские корабли, доставлявшие в Европу вооружение и продовольствие для Великобритании и СССР.

Такая политика американского капитала не была, разумеется, случайной. После Великой депрессии 1929— 1933 годов, когда американские товары перестали пользоваться повышенным спросом на мировых рынках в результате конкуренции окрепшей европейской промышленности, американским фирмам стало крайне выгодно вкладывать капиталы в милитаризацию экономики Германии, что давало немыслимую норму прибыли — до 100 процентов на вложенный капитал. Окрепшая в результате американских займов экономика Германии стремилась к мировой экспансии, что чутко уловил Гитлер, сделавший ставку на завоевание Германией мирового господства военной силой. В результате Второй мировой войны, к развязыванию которой «приложили руку» и крупнейшие монополии США, экономика Европы вновь была разрушена. Это позволило США в послевоенный период надолго утвердиться в качестве основного поставщика своей промышленной продукции на европейские рынки.

Как уже отмечалось, в феврале 1940 года по указанию нового наркома внутренних дел СССР Берии резидентура НКВД в Лондоне была ликвидирована. Это было связано с бегством в США Александра Орлова, который ранее возглавлял здесь нелегальную резидентуру и имел непосредственное отношение к работе с «кембриджской группой». После бегства Орлова в США связь с «Кембриджской пятеркой» была временно прекращена и возобновлена лишь в декабре 1940 года после повторного приезда в Лондон, но уже в качестве руководителя «легальной» резидентуры, отозванного ранее в Москву Анатолия Горского.

Перед Горским (оперативный псевдоним «Вадим») была поставлена основная задача — восстановить связь с «Кембриджской пятеркой». В кратчайшие сроки «Вадим» ее решил, однако встречаться с Кернкроссом и другими членами «пятерки» ему приходилось буквально под грохот бомб германской авиации, которая регулярно бомбила Лондон. В этой связи нельзя не отметить следующий парадоксальный факт: налеты германских люфтваффе фактически оплачивались... британскими ВВС. Дело в том, что они делали отчисления за используемое горючее для отражения этих атак британскому филиалу фирмы Рокфеллера «Стандард ойл», которая затем переправляла средства в нацистскую Германию. Эти деньги хранились на счетах «Стандард ойл» в банке «И. Г. Фарбениндустри» вплоть до конца войны.

На встрече с «Листом» в декабре 1940 года «Вадим» выяснил, что тот с июля 1940 года работает личным секретарем лорда Мориса Хэнки, занимавшего пост председателя Британского комитета по науке, канцлера герцогства Ланкастерского и министра без портфеля «военного кабинета».

«Лорд Хэнки, — писал в своих мемуарах Юрий Модин, — одна из наиболее интересных фигур в политической жизни Англии XX века. Он начал свою карьеру офицером разведки морского флота и стал со временем одним из основателей секретной службы Великобритании. В начале 1930-х годов он сделал подробнейший доклад о бешеной гонке вооружений в Германии и подал первый сигнал тревоги, сообщив, что нацисты проводят эксперименты с биологическим оружием. В 1938 году, сразу же после аншлюса[8], ему было дано важное задание: основываясь на плане организации гражданской обороны в чрезвычайной обстановке, создать специальные подразделения внутри страны.

Когда Кернкросс стал секретарем Хэнки, Уинстон Черчилль уже пришел к власти. Хэнки, бывший министр без портфеля в правительстве Чемберлена, несколько утратил свое влияние, но продолжал оставаться главной фигурой в секретной службе. В свое время он составил для Чемберлена очень важный отчет о состоянии британских служб контрразведки, разведки и расшифровки кодов. В этом докладе Хэнки предложил провести ряд реформ и создать совершенно новую службу — диверсионно-подрывную (Исполком специальных операций).

Параллельно с работой в секретной службе Хэнки председательствовал по крайней мере в десятке комиссий по делам обороны, безопасности, научных исследований и даже почты. Одно время он занимал пост министра почт и телеграфа. Стоило возникнуть какой-либо проблеме, как английский кабинет создавал комиссию или подкомиссию во главе с неутомимым Хэнки. Это был безотказный труженик, всегда готовый свернуть горы работы, от одной мысли о которой шарахались другие министры.

Такое экстраординарное положение обеспечивало ему и всяческие привилегии. Он не был министром в полном смысле слова, но тем не менее имел доступ ко всем самым важным правительственным документам. Сообщения чрезвычайной важности, касающиеся внешней политики, обороны, промышленности и координации научных исследований, постоянно ложились к нему на стол».

И это действительно было так. В период работы у него Кернкросса лорд Хэнки курировал вопросы ведения войны, вел работу по линии спецслужб Великобритании, был председателем многих комиссий. Пост личного секретаря лорда Хэнки вывел Кернкросса на исключительно важный канал секретной информации и значительно расширил его разведывательные возможности. Всякий раз, когда имя его шефа не попадало в список адресатов для получения сверхсекретных документов, Кернкросс писал жалобу лично министру иностранных дел. Результат не заставлял себя долго ждать: появлялся курьер и вручал документы прямо в руки нашего агента.

Так, с января по май 1941 года от источника были получены многочисленные материалы, свидетельствовавшие, что очередной жертвой нападения Германии станет Советский Союз. Среди этих документов были: телеграмма министра иностранных дел Великобритании Э. Идена в МИД о беседе Гитлера с наследником греческого престола принцем Павлом о нападении на СССР; телеграмма о беседе бывшего министра иностранных дел Англии, ставшего по решению Черчилля послом в США, с вице-президентом этой страны о предстоящем вторжении Германии на территорию СССР; телеграмма британского посла в Швеции о неизбежности войны Германии против СССР в том же году и многие другие документы подобного рода.

Информация от Кернкросса, свидетельствующая о близящемся германском вторжении и подтверждаемая сообщениями других источников советской внешней разведки, увеличивалась. Только в мае 1941 года от него, в частности, поступили: текст телеграммы, направленной английским послом в Анкаре, в которой говорилось о переброске немецких военных кораблей в Черное море; выдержки из очередного обзора британской разведки СИС с 4 по 11 мая о германских планах в отношении СССР; сведения о дислокации люфтваффе вблизи советско-польской границы и ряд других крайне важных материалов. По мере нарастания напряженности в отношениях СССР с Германией увеличивался поток документальной информации от агента.

В отчете о работе резидента с источником, направленном в Центр 31 мая 1941 года, говорилось, что полученные от него материалы составили 60 фотопленок. Среди них — множество шифртелеграмм британского МИДа, протоколы заседаний «военного кабинета» Англии, еженедельные доклады имперского Генерального штаба Англии, еженедельные сводки британской разведки СИС, разведотдела МИДа, разведки Министерства экономической войны и многие другие сведения стратегического характера. Все они свидетельствовали о близящейся войне.

В конце 1940 года руководитель научно-технической разведки НКВД Леонид Квасников разослал в ряд зарубежных резидентур указание добыть сведения о возможно ведущихся в этих странах работах по созданию атомного оружия. Проблема эта была новой, неизученной. Кроме того, Берия в то время считал ее явно надуманной и расценивал как попытку отвлечь разведку от решения ее главных проблем в условиях начавшейся войны.

Первой откликнулась лондонская резидентура НКВД. Личный секретарь лорда Хэнки первым из наших агентов известил НКВД, что американцы и англичане с конца 1940 года начали совместные работы по созданию атомной бомбы.

В конце сентября 1941 года «Лист» передал своему куратору «Вадиму» доклад «Уранового комитета» премьер-министру Уинстону Черчиллю. В документе, направленном в Центр, говорилось о начале работ по созданию в Великобритании и США атомной бомбы (проект «Тьюб Эллойз»), сообщалось о ее предполагаемой конструкции и перенесении центра тяжести дорогостоящих исследований и возможного производства на территорию США в связи с военной обстановкой в Европе. Этот документ в дальнейшем сыграл важную роль в том, что в Москве всерьез отнеслись к проблеме создания атомного оружия, а в послевоенный период Советский Союз сумел в кратчайшие сроки создать атомную бомбу и тем самым положить конец монополии США в этой области.

А по мнению британской разведки, именно данные об американских и британских исследованиях в области ядерного вооружения, переданные Кернкроссом, легли в основу советской ядерной программы.

Однако вскоре в связи с преобразованием аппарата лорда Хэнки и его переводом на другой пост встал вопрос о дальнейшей работе с Кернкроссом. Сам он заявил куратору, что намерен устроиться на работу в британскую службу радиоперехвата и дешифрования в Блетчли-парке. Это намерение было одобрено Центром: через него планировалось получить доступ к дешифрованным сообщениям британской разведки о планах германского командования в отношении СССР.

Через своих знакомых Кернкроссу удалось устроиться на учебу в школу, готовившую кадры для этой службы, а после ее окончания — в сверхсекретный отдел ИСОС («Источник разведданных Оливера Стрейчи»), Эта дешифровальная служба была названа по имени легендарного британского криптоаналитика времен Первой мировой войны Оливера Стрейчи, сумевшего вскрыть шифры стран «Четверного союза», включая германские. В дальнейшем он являлся ведущим экспертом британского МИДа по кодам и шифрам, а в годы Второй мировой войны возглавлял ИСОС.

Поскольку в Школе шифровальщиков правительственной связи (ШШПС), как позже стали называть британскую службу дешифрования, не хватало специалистов со знанием иностранных языков, Джону Кернкроссу без особого труда удалось устроиться на учебу.

Среди дешифрованных документов, к которым он получил доступ, было немало материалов, касающихся планов германского Верховного командования на Восточном фронте. Несмотря на то что в годы войны Советский Союз и Великобритания были союзниками по антигитлеровской коалиции, дешифрованные сведения относительно СССР англичане нам не сообщали. Однако благодаря Кернкроссу советское командование было в курсе планов вермахта на Восточном фронте. Его информация высоко оценивалась советским военным командованием. Но это стало возможным только в 1943 году, поскольку до этого времени Сталин по-прежнему с недоверием относился к информации советской разведки и в своем ближайшем окружении говорил, что «разведчикам не во всем можно доверять».

О причинах такого недоверия рассказано в главе, посвященной Энтони Бланту. Под подозрение попали и сообщения Джона Кернкросса, основанные на перехвате и расшифровке телеграмм гитлеровского военного командования. Так, он информировал Центр о том, что летом 1942 года Германия предпримет крупное наступление на юге СССР, чтобы овладеть Кавказом, а также нефтью Грозного, Майкопа и Баку. При этом главный удар будет нанесен в районе Ростова с целью прорыва к Сталинграду и на Северный Кавказ, а оттуда — к Каспийскому морю. Эти сведения были подтверждены сообщениями «Красной капеллы» в Берлине, а затем сообщениями советской разведки из Стамбула и Софии. По данным Кернкросса, летнее наступление вермахта в 1942 году должно было начаться в десятых числах июня. Чтобы скрыть южное направление удара в летней кампании 1942 года, гитлеровское командование разработало специальную дезинформационную директиву «Кремль» и на ее основе издало Приказ о наступлении на Москву, подписанный 29 мая 1942 года командующим группой армий «Центр» фельдмаршалом Клюге.

Несмотря на предупреждение советской разведки, Сталин поверил германской фальшивке и распорядился сосредоточить основные резервы Красной армии в районе Москвы. В результате в ходе летней кампании 1942 года немцам удалось прорваться к Сталинграду и выйти к Главному Кавказскому хребту. Это стоило Советскому Союзу потери сотен тысяч квадратных километров территории и больших людских потерь военнопленными и погибшими. Только в результате Сталинградской битвы советскому Верховному командованию удалось остановить дальнейшее продвижение вермахта вглубь территории Советского Союза и переломить ход войны.

Что же касается Джона Кернкросса и других членов «Кембриджской пятерки», то резидентуре потребовалось приложить немало усилий, чтобы доказать искренний характер их сотрудничества с советской разведкой.

7 мая 1943 года в Государственный Комитет Обороны из НКГБ СССР было направлено сообщение за № 136/М о полученных резидентурой НКГБ в Лондоне агентурных данных относительно немецкого плана наступательной операции «Цитадель» и оценки германским командованием боеготовности советских войск на Курске-Белгородском направлении. В нем, в частности, говорилось: «Резидентура НКГБ СССР в Лондоне сообщает полученный агентурным путем текст телеграммы, отправленной 25 апреля из Южной группы германских войск за подписью генерал-фельдмаршала фон Вейхса в адрес оперативного отдела верховного командования армии...»

Предыстория этого сообщения такова. Передал эту информацию Джон Кернкросс, который принимал непосредственное участие в ее расшифровке.

Имея доступ к документам британского плана «Ультра», Кернкросс получил возможность знакомиться с наиболее важными из них, содержание которых незамедлительно передавалось в резидентуру, а оттуда — в Москву. Он хранил секретные документы у себя в сейфе и по мере поступления мог передавать их содержание своему куратору из лондонской резидентуры. Англичане расшифровывали практически всю информацию, поступавшую из германского Генштаба, а также морского и авиационного штабов.

Кроме того, Кернкросс установил, что копии расшифрованных телеграмм в Школе правительственной связи Великобритании не регистрировались, а просто уничтожались, причем без акта. Он использовал это обстоятельство, чтобы передавать якобы уничтоженные копии своему куратору.

К этому времени Кернкросс был передан на связь новому куратору — Крешену. Тот очень тепло относился к своему подопечному, что дало превосходные результаты: информационная отдача от агента практически удвоилась.

Еще в апреле 1943 года от Кернкросса в резидентуру поступила крайне важная информация о том, что в ходе летней кампании Германия намерена взять реванш за поражение под Сталинградом и развернуть широкомасштабное наступление на советско-германском фронте в районе Курска и Орла. Операции вермахта было присвоено кодовое название «Цитадель», для ее проведения Гитлер выделил около пятидесяти дивизий вермахта.

Кернкросс указал примерные сроки наступления, передал технические характеристики новейшего немецкого вооружения, в том числе танков T-VI «Тигр» и «Пантера», а также самоходного орудия «Фердинанд», на которые Гитлер делал ставку в летней кампании 1943 года. Кроме того, от Кернкросса поступили подробнейший план дислокации немецких ВВС в предстоящей операции и позывные германских аэродромов на временно оккупированной советской территории.

11 мая 1943 года зафронтовая агентура управления контрразведки СМЕРШ Брянского фронта подтвердила сведения о концентрации немецких войск в районе Орла.

Наконец, 23 июня 1943 года из 4-го разведывательно-диверсионного управления НКГБ СССР были направлены в Разведывательное управление Генштаба Красной армии уточняющие данные следующего содержания: «По поступившим сведениям, немцы предполагают начать наступление на Восточном фронте с города Орла в направлении города Елец и в дальнейшем на город Пензу. С городов Курска и Харькова наступление должно развиваться на Воронеж, Белгород и Малоархангельск с задачей окружить и уничтожить группировку наших войск, которые в настоящее время находятся на этом участке фронта.

В район Орла противником стянуто девять армий, из которых половина танковых. В составе танковых армий находятся танки типа “Тигр”».

Одновременно разведчику отряда особого назначения «Победители» Николаю Кузнецову весной 1943 года удалось получить чрезвычайно ценную разведывательную информацию о подготовке противником крупной наступательной операции в районе Курска. Одно за другим в Центр ушли шифрованные сообщения, подписанные Кузнецовым: о передислокации из Франции в Белгород пехотной дивизии; о следовании из-под Ленинграда на Орел кружным путем танковой дивизии; о переброске немцами под Курск с африканского театра военных действий танковых частей.

Информация Кузнецова о стратегических наступательных замыслах гитлеровской ставки с использованием новых танков «Тигр» и «Пантера» также помогла советской разведке заблаговременно раскрыть тайну «Цитадели».

Все эти сведения, неоднократно подтвержденные и перепроверенные через различные источники, убедили Сталина в их достоверности. Советское Верховное командование приняло решение перейти к преднамеренной обороне на Курском выступе, чтобы измотать противника и выбить его танки. Непосредственно перед началом операции «Кутузов», как называлась Курская битва в документах советского командования, советская авиация нанесла 6, 7 и 8 мая 1943 года по немецким аэродромам в полосе протяженностью 1200 километров от Смоленска до Азовского моря сокрушительный превентивный бомбовый удар. Было уничтожено на земле более пятисот самолетов противника и сотни выведены из строя.

В ходе развернувшегося сражения план советского командования был успешно реализован. Обескровив ударные группировки врага в оборонительном сражении и создав этим благоприятные условия, Красная армия перешла в контрнаступление, а затем и в общее стратегическое наступление.

Под сокрушительными ударами Красной армии тщательно готовившаяся вермахтом наступательная операция «Цитадель» потерпела крах. Среди победителей одного из крупнейших в истории Великой Отечественной войны сражений достойнейшее место по праву принадлежит и бойцам невидимого фронта: замечательному советскому разведчику Николаю Ивановичу Кузнецову и разведчику-интернационалисту Джону Кернкроссу, а также многим другим закордонным разведчикам и участникам партизанской борьбы.

После поражений под Орлом и Курском Германия утратила способность проводить наступательные операции на советско-германском фронте, и стратегическая инициатива в войне окончательно перешла в руки советского военного командования.

5 августа 1943 года Москва первым в Великой Отечественной войне салютом чествовала героев Курской битвы — во всех отношениях судьбоносного сражения, положившего начало разгрому немецко-фашистских войск и окончательно определившего исход войны. Началось освобождение территории СССР от немецко-фашистских захватчиков.

Вклад Джона Кернкросса в победу советского оружия в Курском сражении был высоко оценен. За активную деятельность по добыванию важной информации, получившей высокую оценку советского командования, Джон Кернкросс был награжден орденом Красного Знамени.

Орден доставили в Лондон, и Крешин торжественно вручил его Кернкроссу, сказав, что это одна из самых высоких боевых наград в Советском Союзе. Кернкросс взял коробочку, отделанную красным бархатом, на котором лежал орден, и долго смотрел на него. Куратор понял, что Кернкросс тронут и взволнован. Потом Крешин деликатно забрал у него награду, упаковал ее, отнес в резидентуру и отправил в Москву. Сейчас она выставлена в экспозиции Зала истории внешней разведки.

В октябре 1944 года в ответ на награждение Кернкросс писал в Центр: «Я восхищен, что наши друзья сочли мою помощь заслуживающей внимания, и я горжусь тем, что внес некоторый вклад в дело победы, которая привела почти к полному очищению советской земли от захватчиков».

В конце 1943 года Кернкросс был переведен на работу в британскую разведку СИС. Это решение было вызвано ухудшением здоровья агента. Он с детства крайне слабо видел левым глазом. К тому же работа в дешифровальной службе резко ухудшила зрение и правого глаза. Резидентура предпринимала меры, чтобы помочь агенту с лечением, однако результаты были малоутешительными, и врачи рекомендовали сменить работу.

После перехода в СИС Кернкросс работал сначала в пятом, затем — в первом управлении британской секретной разведывательной службы. Он изучал и анализировал перехваченные сообщения германских разведчиков, действовавших в СССР и на Балканах, а также донесения британских агентов из этих стран. В первом управлении Кернкросс занимался анализом политической информации британской разведки. За это время он передал своим советским кураторам список английской агентуры на Балканах, который был реализован Центром после победы в этих странах народно-демократических революций.

Большой интерес для советской разведки представляли полученные им сведения, изложенные в спецсообгцении СИС от 28 октября 1944 года. В документе речь шла о секретной инструкции шефа гестапо Гиммлера о создании на территории Германии в случае вступления туда советских войск подпольной армии сопротивления. Однако благодаря заблаговременно принятым советским командованием мерам партизанское движение на территории Германии, как известно, не состоялось, в чем была определенная заслуга и Кернкросса.

За вклад в борьбу советского народа против фашистских захватчиков Джону Кернкроссу неоднократно объявлялись благодарности руководства внешней разведки органов госбезопасности.

Учитывая, что Джон Кернкросс сотрудничал с советской разведкой по идейным соображениям и не получал материального вознаграждения, а также в связи с ухудшением состояния его здоровья, в марте 1945 года ему была установлена пожизненная пенсия в размере тысячи фунтов стерлингов в год. Однако получать ее агент отказался, объяснив, что материально достаточно обеспечен.

После войны Кернкросс некоторое время работал в Управлении обороны Министерства финансов Великобритании, в 1947 году участвовал в подготовке Закона о радиоактивных элементах, в 1949-м возглавлял подкомитет по решению организационных вопросов, связанных с созданием НАТО.

Несколько позже он был переведен на работу в Министерство снабжения, где не было интересующих советскую разведку секретных материалов. Контакты с Кернкроссом стали носить эпизодический характер.

23 октября 1951 года Кернкросс на встрече с оперработником сообщил, что его допрашивал представитель британской контрразведки и интересовался характером его отношений с Гаем Бёрджессом и Дональдом Маклином, а также принадлежностью в прошлом к компартии Великобритании.

Кернкросс уже был подготовлен резидентурой к вопросам подобного рода. Он спокойно ответил, что с Дональдом Маклином просто здоровался, когда работал в МИДе Великобритании, своего членства в партии в период учебы в колледже не отрицал, но заметил, что после окончания Тринити-колледжа никаких связей с ней не поддерживал. Что касается Бёрджесса, то он действительно передал своему другу для личного ознакомления несколько конфиденциальных документов, содержание которых не представляло государственной тайны. Контрразведчик был удовлетворен и других вопросов не задавал. Допрос в контрразведке никак не отразился на положении Кернкросса в Министерстве снабжения, ничего подозрительного вокруг себя он не заметил.

Но Центр в связи с допросом Кернкросса в МИ-5 принял решение временно законсервировать работу с ним. Отрабатывался также вопрос о безопасном выводе агента за границу, но Кернкросс сообщал, что какой-либо опасности для себя в данный момент не чувствует. Работа с агентом была прекращена, контрольная встреча назначена на 23 января 1952 года. Однако на эту встречу Кернкросс не вышел. Связь с ним удалось восстановить только в начале марта. Кернкросс рассказал, что его опять вызывали в контрразведку и, как и в первый раз, интересовались его принадлежностью к компартии. После допроса его снова перевели на работу в Министерство финансов, причем в отдел, не связанный с секретными материалами. Кернкросс сказал оперработнику, что, по-видимому, контрразведка не оставит его в покое. На предложение куратора выехать в СССР в случае осложнения обстановки Кернкросс вновь ответил отрицательно, заявив, что у МИ-5 нет оснований для его ареста.

После встречи в марте 1952 года советская внешняя разведка окончательно утратила связь с Кернкроссом. Попытки ее восстановить не увенчались успехом. Центром было принято решение выяснить судьбу Кернкросса через Кима Филби, занимавшего видный пост в британской разведке и к тому времени еще не попавшего в поле зрения спецслужб. Было установлено, что при обыске на квартире Бёрджесса контрразведка обнаружила написанный рукой Кернкросса меморандум, содержащий разведывательную информацию. На агента пало серьезное подозрение, однако он сумел доказать, что это была служебная записка одного государственного служащего другому, не имеющая никакого отношения к государственной тайне.

Серьезных оснований для ареста Кернкросса у МИ-5 не было, однако он на всякий случай был уволен из Министерства финансов. О его местонахождении Филби осведомлен не был.

Контрразведка еще несколько раз допрашивала Джона Кернкросса. После провала Филби и его вывода в СССР в 1963 году у нее накопилось достаточно материалов о том, сведения какого характера Кернкросс мог передавать советской разведке. В 1964 году в обмен на иммунитет от судебного преследования он рассказал, что в годы войны работал на советскую разведку как на спецслужбу союзника по антигитлеровской коалиции. Он хорошо понимал, что эта информация уже никому не может повредить.

Он не был наказан в уголовном порядке, что впоследствии привело к обвинению правительства в том, что оно скрывало свою роль тайного соучастника. Причастность Кернкросса к «Кембриджской пятерке» оставалась недоказанной до 1990 года, когда перебежчик Олег Гордиевский, бывший полковник КГБ, указал на него.

После того как МИ-5 завершила разбирательство, Кернкроссу было разрешено выехать на преподавательскую работу в Канаду. В 1967 году он поступил на службу в Продовольственную и сельскохозяйственную организацию ООН (Италия). В 1970 году обосновался во Франции и жил в Провансе как частное лицо.

В 1981 году, отвечая на вопрос в парламенте, премьер-министр Великобритании Маргарет Тэтчер публично признала, что Джон Кернкросс работал на советскую разведку. Она также информировала членов парламента, что за давностью лет ему было дано разрешение возвратиться в Англию.

В начале 1995 года Джон Кернкросс вернулся в Англию. Официально женился на своей подруге, американской оперной певице Гейл Бринкерхоф, с которой жил в последние годы, и, поселившись на западе страны, приступил к написанию мемуаров.

5 октября 1995 года в возрасте 82 лет Джон Кернкросс скончался. Буквально через месяц увидели свет его мемуары, вышедшие в одном из английских издательств. О смерти пятого члена «Кембриджской пятерки» сообщила пресса разных стран, включая российскую. Принадлежность Джона Кернкросса к «кембриджской группе» официально подтвердила и Служба внешней разведки Российской Федерации.

Одним из первых заданий, полученных Кимом Филби от своих кураторов из резидентуры НКВД, было составление списка друзей, которые могли бы пойти на сотрудничество с советской разведкой. На первое место Ким поставил Дональда Маклина, своего надежного товарища и соратника.

Давая характеристику Маклину, Арнольд Дейч писал в Центр:

«Маклин — другой человек, чем Филби. Он проще и увереннее. Он высокий, красивый парень (рост — 190 см) и производит приятное впечатление. Он это знает, но не злоупотребляет этим...

Он пришел к нам из честных убеждений: интеллектуальная бессодержательность и бесцельность жизни буржуазного класса, к которому он принадлежал, его оттолкнула.

Он много читал, умен, но не так глубок, как Филби. Он скромен и с детства привык к скромному образу жизни, так как его отец хотя и был министром, но богатым человеком не был... Он сдержан и скрытен, редко показывает свой энтузиазм или восхищение...

Маклин честолюбив и не любит, когда ему доказывают, что он допустил ошибку. Он смелый человек и готов все для нас сделать... Ни он, ни Филби не знают, для какой организации они работают. Мы лишь сказали им, что это для партии и Советского Союза».

Назначение Маклина на должность третьего секретаря Западного отдела МИДа Великобритании открыло ему, и, следовательно, советской разведке, доступ к секретным документам и докладам, касающимся политики Англии в Нидерландах, Испании, Португалии и Швейцарии, а также к переписке, касающейся Лиги Наций. Вскоре, благодаря дружбе с одним из высокопоставленных сотрудников отдела, Маклин стал информировать Лубянку о политике Лондона в отношении нашей страны. Его дружба со знакомым по Кембриджу Тони Рамболдом, сыном британского дипломата сэра Гораса Рамболда, открыла советской разведке доступ к информации об отношениях Великобритании с Францией, Германией и Бельгией.

26 марта 1936 года Орлов в оперативном письме Слуцкому, сменившему Артузова на посту начальника внешней разведки, сообщает:

«Истекшие несколько месяцев показали, что Маклин пользуется свободным доступом ко всем документам, проходящим через его отдел. Обнаружилась весьма благоприятная обстановка для изъятия документов и их фотографирования».

Это был, несомненно, большой успех советской разведки. Однако вскоре Маклин доказал, что способен на большее.

В связи с тем, что в те годы в британском МИДе было весьма либеральное отношение к сохранности секретных документов, а его сотрудникам разрешалось работать с ними дома, Маклин начиная с января 1936 года стал тайно выносить материалы Форин Оффис, за ночь их переснимал фотограф нелегальной резидентуры, а утром следующего дня они возвращались на место. Вскоре объем подлинных документов возрос настолько, что Арнольд Дейч стал просить агента по возможности выносить их в пятницу вечером, чтобы дать возможность фотографу поработать с ними в течение двух дней и возвратить в понедельник утром.

Благодаря усилиям Маклина, пользовавшегося полным доверием своих сослуживцев, на Лубянку хлынул такой поток совершенно секретной документальной информации, что Дейчу стало довольно трудно руководить агентом и одновременно всей нелегальной агентурной сетью в Лондоне, так как Орлов был отозван из британской столицы и назначен резидентом НКВД в Испании. Перед отъездом в письме на имя начальника разведки Слуцкого Орлов поставил вопрос о расширении резидентуры и назначении на должность резидента другого опытного разведчика-нелегала.

В то время в возглавляемой Орловым резидентуре работал один из лучших нелегалов Центра Теодор Малли («Манн»), который и был направлен в Лондон в январе 1936 года для связи с шифровальщиком МИДа Великобритании «Магом». Ходатайство Орлова вскоре было удовлетворено, и в апреле «Манн» возглавил нелегальную резидентуру НКВД в Великобритании. Что же касается Дейча, то он по-прежнему руководил кембриджской группой агентов и принимал активные меры к дальнейшему расширению нелегальной агентурной сети.

Но и Дейч был потрясен обилием важных документальных материалов, поступавших от Маклина. 24 мая 1936 года он пишет в оперативном письме в Центр:

«Пришел вечером “Вайзе”, принес огромную пачку докладов. Мы сняли только часть, так как у нас вышли пленки, а сегодня воскресенье, да еще ночь. Он хотел вынести бюллетень военной разведки — не удалось сегодня. На Троицу он должен остаться в городе, надеемся, что сможет принести больше, включая то, что он до сих пор не сумел еще принести».

Когда пленки с копиями документов МИДа Англии поступили в Центр, где с ними ознакомился Орлов, он изумился их ценности. Ставка Артузова на перспективную агентуру, внедряемую в важнейшие правительственные учреждения разведываемых стран, блестяще себя оправдала. Это было новое слово в разведывательном искусстве. Ознакомившись с полученными из Лондона материалами, Орлов подготовил служебную записку на имя начальника разведки Слуцкого, в которой отмечал: «Есть основания считать, что мы наткнулись на линию английской военной разведки, действующей в ряде стран, в том числе в СССР. Документация, с которой мы только что познакомились, убедила меня в том, что мы вплотную подошли к одной из линий английской Интеллидженс сервис».

Здесь следует подчеркнуть, что Маклин не был просто передаточным звеном в цепочке «МИД — советская разведка». Имея обширные связи, он сам осмысливал и анализировал получаемую информацию. Особый интерес представляли поступавшие от него сведения о постановке шифровального и дешифровального дела в Форин Оффис.

Дальнейшее получение дополнительной информации от Маклина позволило советской контрразведке выйти на британского агента «Гибби», завербованного в 1933 году офицером МИ-6 Гарольдом Гибсоном в Наркомате иностранных дел.

Среди полученных от Маклина материалов британской разведки были весьма ценные сведения о состоянии германских военных заводов с точными цифровыми данными о выпуске ими военной продукции, а также мобилизационные планы Германии, Италии и Франции. Агент передал также доклад Комитета снабжения армии о переводе британской промышленности на военные рельсы в случае угрозы войны. В приложении к документу содержался совершенно секретный доклад Британского имперского комитета обороны о подготовке к войне на Дальнем Востоке, а также германская «Директива о пересмотре и переработке планов ведения войны в Европе» на пятилетний период (1934-1939 годы).

Необходимо отметить, что доклад Британского имперского комитета обороны сыграл свою зловещую роль в том, что в предвоенный период «мюнхенская» Англия, опираясь на мнение Комитета начальников штабов, считавшего, что британские вооруженные силы без труда разделаются с Гитлером, упорно отказывалась от всяческого сотрудничества с СССР в военно-политической области. Однако суровые реалии военной обстановки начала 1940-х годов развеяли иллюзии лондонских мальбруков, привыкших одерживать легкие победы над безоружными туземцами.

Секретные доклады высшему руководству Великобритании, поступавшие от Маклина, поражали не только своим объемом, но и глобальным охватом важнейших политических и военных проблем современности и представляли огромную ценность для Кремля, поскольку позволяли советскому руководству быть в курсе политики основных империалистических государств того времени.

Огромный интерес для руководства внешней разведки представляли документы британской службы дешифрования, получившей позже официальное название «Школа шифровальщиков правительственной связи» (ШШПС). Маклин сумел представить своим кураторам доказательства, что эта служба так и не сумела добиться успехов по вскрытию советских шифров. В то же время он информировал Москву, что англичане читают шифрованную переписку Коминтерна, а также сумели взломать шифры американского, французского и германского внешнеполитических ведомств.

В частности, агент сообщил, что служба Оливера Стрейчи с целью взлома советских шифров заручилась согласием британского депутата от консервативной партии инспирировать в парламенте дебаты по вопросу советско-британских отношений в надежде, что их текст будет дословно передан шифром в Москву. Однако предупрежденный разведкой нарком иностранных дел СССР дал указание послу в Лондоне И. Майскому направлять подобные материалы только в изложении, а полный текст высылать в непроявленной пленке. В результате провокационная затея ШШПС провалилась.

Помимо огромного количества совершенно секретной политической информации Маклин передал советской разведке сведения о структуре и руководящих кадрах британской контрразведывательной службы МИ-5, которую в ту пору возглавлял Вернон Келл. Организованное резидентурой наружное наблюдение за Келлом позволило советской разведке установить и других старших сотрудников МИ-5. Однако основной задачей, поставленной перед Маклином, оставалось проникновение в британскую разведку МИ-6. 8 октября 1936 года ему удалось познакомиться с сотрудником МИ-6 Дэвидом Футманом, на которого в дальнейшем был выведен другой член «Кембриджской пятерки» — Гай Бёрджесс.

Однако в 1937 году на сотрудников советской внешней разведки обрушились необоснованные репрессии. Куратор Маклина Теодор Малли был отозван в Москву и расстрелян. Выехал в Москву и Арнольд Дейч. Связь советской разведки с Маклином была на некоторое время утрачена.

Почти шесть месяцев — до весны 1938 года — Маклин и другие члены «Кембриджской пятерки» оставались без куратора, пока в апреле 1938 года в Лондон не прибыл новый руководитель «легальной» резидентуры Григорий Графлен (оперативный псевдоним «Сэм»).

Тогда же удалось реализовать и идею Теодора Малли, которого уже к тому времени не было в живых. А идея опытного разведчика заключалась в том, чтобы, учитывая большой информационный поток, поступавший от Маклина, выделить работу с ним в самостоятельную линию. Для поддержания связи с источником, который в переписке с Центром в связи с новыми обстоятельствами получил другой оперативный псевдоним — «Лирик», Москва направила в Лондон агента-связника нелегальной разведки «Джипси» («Цыганочка»). Этот оперативный псевдоним принадлежал канадке русского происхождения Китти Харрис. Она сняла квартиру, обустроилась и 4 апреля 1938 года установила с Маклином контакт по паролю. Встреча двух молодых людей выглядела естественной и не привлекла внимания окружающих.

А затем началась будничная разведывательная работа. Уже через несколько дней Маклин вручил Харрис на ее квартире большую пачку документов МИДа Англии, она сфотографировала их и передала «Сэму» для отправки в Центр.

Однако вскоре между молодыми людьми вспыхнул бурный роман, который поставил Центр в трудное положение, поскольку это могло отразиться на работе ценного агента. К тому же Маклин летом 1938 года получил назначение на пост третьего секретаря британского посольства в Париже, что соответствовало принятой в МИДе Англии практике ротации кадров. Резидентуре необходимо было срочно подумать о том, чтобы найти Маклину достойную замену в Форин Оффис.

Человеком, заменившим Маклина в Министерстве иностранных дел, стал член «Кембриджской пятерки» Джон Кернкросс.

В письме английскому послу во Франции лондонский шеф Маклина писал: «Дональд Маклин, прослужив в Министерстве иностранных дел два года, зарекомендовал себя как прекрасный работник. Это обаятельный, умный и рафинированный человек».

Вслед за Маклином в Париж по решению Центра была направлена и его связная Китти Харрис. Несмотря на то, что объем информации, поступавший от Маклина, значительно уменьшился, он тем не менее оставался ценным источником для советской разведки. На регулярной основе его связная передавала в резидентуру сведения по Испании, где продолжалась гражданская война, а также упреждающую информацию о намечавшемся «Мюнхенском сговоре» Германии, Англии, Франции и Италии, приведшем к расчленению и поглощению Чехословакии Третьим рейхом. В Мюнхене правящие круги Англии и Франции фактически благословили Гитлера на развязывание Второй мировой войны, дав ему свободу для территориальных приобретений на востоке.

Маклин, хорошо знавший изнанку политики британских «мюнхенцев», спокойно отнесся к заключению 23 августа 1939 года советско-германского Договора о ненападении. Несмотря на бешеную кампанию, развязанную британскими и французскими правящими кругами в отношении этого пакта, он понимал, что в условиях, когда правящие круги Великобритании и Франции делали все возможное, чтобы натравить Гитлера на Советский Союз, у Москвы просто не было другого выбора.

Во французской столице Маклину пришлось включиться в светскую дипломатическую жизнь, которую он, как человек замкнутый, не любил. Видя, что Маклин на грани кризиса, Китти Харрис в декабре 1939 года писала в Центр:

«Работа в Париже во многих отношениях является для него полной противоположностью той, к которой он привык. Когда он находился в Лондоне, он мог поступать так, как ему хотелось. У него было много личных друзей, он имел возможность много читать. Иначе обстоит дело в Париже. Он должен вести совершенно иную личную и общественную жизнь. Он должен посещать обеды и вечера. Вся жизнь сконцентрирована здесь вокруг узкого консульского круга людей. Он ненавидит эту атмосферу, но в то же время должен работать здесь...»

В Париже Маклин познакомился с американкой Мелиндой Марлинг, дочерью состоятельных родителей, проживавших в Америке и придерживавшихся либеральных взглядов. Их роман закончился бракосочетанием, которое состоялось 10 июня 1940 года в Париже, когда гитлеровские войска находились в двух днях пути от французской столицы.

Интересно, что перед свадьбой Маклин признался Мелинде в сотрудничестве с советской разведкой. Она легко приняла это известие и обещала ему всяческую поддержку, что бы ни случилось, и сдержала данное мужу слово. Позже он объяснил своему куратору это признание тем, что, будучи человеком серьезным и глубоко порядочным, он не считал возможным связывать свою судьбу с женщиной, которая не знала бы, чему он решил посвятить свою жизнь.

Через неделю молодые супруги отплыли из Бордо на британском эсминце в Англию. Китти Харрис с помощью коммунистического подполья также благополучно покинула Францию и продолжила свою разведывательную работу в других странах.

Маклин возвратился на прежнее место работы в центральном аппарате британского МИДа и продолжил оперативную связь с новым «легальным» резидентом НКВД в Лондоне Анатолием Горским, который восстановил с ним связь. Маклин продолжал передавать в Центр значительный объем совершенно секретных документальных материалов, которые представляли для Кремля большой интерес в связи с начавшейся Второй мировой войной.

В «Очерках истории российской внешней разведки», являющихся, по существу, официальным информационным документом Службы внешней разведки Российской Федерации, подчеркивается:

«В МИД Маклин считался способным и перспективным чиновником, которому поручались важные задания, в том числе подготовка секретных документов для кабинета министров.

Как разведчик он действовал расчетливо, аккуратно и смело. Добывал весомую документальную информацию, хорошо разбирался в складывавшейся военной и политической ситуации в мире, которая влияла на принятие тех или иных правительственных решений, и постоянно информировал об этом своего куратора».

С момента поступления Маклина на работу в МИД и по июнь 1940 года, когда он был вынужден покинуть Францию, от него было получено более четырнадцати тысяч листов совершенно секретной информации.

В первой половине 1941 года Маклин информировал Москву о подготовке Гитлера к нападению на СССР. Среди документов этого периода необходимо отметить сводку Министерства экономической войны Великобритании о неминуемом нападении Германии на СССР, подготовленную для доклада «военному кабинету». В сводке приводились данные о военных приготовлениях Германии на востоке и ее оперативных планах по разгрому Красной армии.

С началом войны советская внешняя разведка лишилась связи со своими источниками информации в Германии и оккупированных ею странах. Поступавшая от Маклина информация о военных планах Великобритании, переговорах У. Черчилля с Ф. Рузвельтом, сведения о военной промышленности Англии, доклады британской разведки по Германии и ее вооруженным силам представляли первостепенный интерес для Кремля. Маклин имел возможность знакомиться с документами, поступавшими из штаба британского Верховного главнокомандования, перепиской МИДа с посольствами за рубежом, обменом посланиями между британскими и американскими руководителями. В условиях, когда получить подобную информацию из других стран Европейского континента было невозможно, эти сведения представляли особую ценность.

В 1940 году, когда начались массированные бомбардировки Лондона, Маклин отправил свою жену с сыном к родственникам в США.

Центр давал высокую оценку информации, добываемой Маклином, и ставил перед ним конкретные задачи по наиболее актуальным вопросам. Так, Москву очень интересовали англо-французские отношения. У англичан была особая позиция в отношении послевоенной Франции, которая не разделялась французскими представителями за границей. В этой связи Англия не спешила признавать Французский комитет национального освобождения (ФКНО), сформированный в Алжире и возглавляемый генералом де Голлем.

Информация, переданная Маклином, наряду со сведениями из других источников дала возможность советскому правительству детально разобраться в этом вопросе и определить свою стратегию по отношению к Франции. СССР первым признал Французский комитет национального освобождения де Голля и установил с ним непосредственную связь. Впоследствии это обстоятельство сыграло существенную роль в развитии советско-французских отношений.

Работать агенту приходилось достаточно напряженно. Отдавая себе отчет в том, что сведения о германских вооруженных силах и планах Гитлера на Восточном фронте представляют первостепенный интерес для советского руководства, он зачастую шел на риск, чтобы их получить. Имея по роду работы доступ к этим документам, Маклин отбирал наиболее интересные и передавал для фотографирования сотруднику резидентуры Крешину, ставшему в годы войны куратором «Кембриджской пятерки».

Уже в 1942 году Центру стало ясно, что работа лондонской резидентуры с Маклином и его соратниками представляет особый интерес для внешней разведки. Поступавшие от «пятерки» сведения, в том числе документальные, позволяли советскому руководству не только быть в курсе замыслов Германии и ее союзников, но и отслеживать планы и намерения союзников СССР по антигитлеровской коалиции. Так, в январе 1943 года Маклин сообщил в Центр, что руководство Форин Оффис подготовило сверхсекретный доклад о стратегии внешней политики Великобритании в ходе войны и в послевоенный период. Этот документ получил название «доклад Джебба» — по имени его автора, начальника одного из отделов британского МИДа.

Сообщение Маклина было очень важным для Центра. В поступившей в лондонскую резидентуру телеграмме говорилось: «Документ представляет для нас исключительный интерес. Примите энергичные меры к его получению или к ознакомлению с ним нашего источника». Однако на первых порах Маклину не удалось получить доступ к этому докладу, который, как выяснилось, существовал всего в двух экземплярах, один из которых хранился у министра иностранных дел, а второй — у самого Джебба.

По заданию разведки Маклин стал выявлять лиц, знакомых с содержанием доклада. Одним из них оказался лорд Худ, с которым Маклин поддерживал приятельские отношения. Он рассказал Маклину, что «доклад Джебба» о послевоенной политике Англии был представлен на рассмотрение «военного кабинета» министров Англии. Премьер-министр Черчилль, открыто называвший себя империалистом, отверг его, поскольку, по его мнению, доклад мало учитывал интересы сохранения Британской империи в послевоенное время. В результате кабинет министров предложил автору доработать документ с учетом высказанных замечаний, что им и было сделано. В доработанном виде «доклад Джебба», состоящий из двадцати девяти пунктов, был утвержден.

Лорд Худ рассказал также, что в дополнение к «докладу Джебба» отдел Центральной Европы британского МИДа подготовил совершенно секретный меморандум о будущем устройстве Германии. Общий смысл его сводился к тому, что Англии следует поощрять в будущей Германии сепаратизм и федерализм, а существование единого центрального правительства этой страны совершенно отвергалось.

Впервые вопрос о послевоенном устройстве Германии был поднят по инициативе Черчилля в ходе Тегеранской конференции «Большой тройки» в ноябре — декабре 1943 года. Сталин, заранее ознакомленный с содержанием английского меморандума, был готов к попыткам британского премьера прозондировать отношение советского руководителя к идее расчленения Германии на ряд самостоятельных государств и прямо заявил, что СССР не намерен ни уничтожать, ни расчленять Германию.

«Охота» Маклина за «докладом Джебба» длилась более четырех месяцев. Им было установлено, что, после того как доклад был утвержден «военным кабинетом» Черчилля, было отпечатано и роздано высшим чиновникам МИДа несколько его экземпляров. Один экземпляр был прислан и начальнику отдела МИДа, в котором работал Маклин. Попытки сразу ознакомиться с ним успеха не принесли, но вскоре начальник отдела на короткое время дал Маклину этот документ для ознакомления. Через несколько дней содержание «доклада Джебба» было передано в Центр телеграфом и доложено советскому руководству.

В марте 1944 года Маклин получил назначение на пост первого секретаря посольства Великобритании в Вашингтоне. Это назначение представляло большой интерес для Центра, поскольку во время войны США значительно укрепили свои военные и политические позиции в мире. Кроме того, там полным ходом шли работы по созданию атомного оружия. Пост первого секретаря британского посольства в Вашингтоне позволял Маклину быть в курсе всех секретов британско-американских отношений.

Касаясь приезда Маклина в Вашингтон, Юрий Модин рассказывал: «Его жена Мелинда не последовала за ним в Вашингтон, хотя и назвала официальным американским властям посольство в качестве своего официального адреса. Она взяла с собой сына Фергуса и переехала в Нью-Йорк в дом своего отчима и матери, госпожи Данбар. К тому же она ожидала второго ребенка. О Маклине говорили, что, находясь в Соединенных Штатах, он не хотел жить со своей женой. На самом же деле Мелинда поселилась у родных в Нью-Йорке только потому, что в этом городе находился связник Маклина. Для встреч с ним Дональд ездил из Вашингтона на Манхэттен под идеальным предлогом навестить семью.

Одновременно время от времени он отправлялся в командировки в Лондон, где встречался с Гаем Бёрджессом и передавал ему собранную информацию».

Действительно, в первые месяцы по прибытии Маклина в Вашингтон основную связь с ним поддерживал сотрудник нью-йоркской «легальной» резидентуры. В то время в Нью-Йорке работал Борис Крешин, который ранее руководил Маклином в Лондоне и с которым у агента сложились великолепные отношения. Да и сам Маклин всегда предпочитал работать с людьми, которых он уже знал и которым доверял. Ну а с представителем вашингтонской резидентуры у него в то время была обговорена связь лишь на случай крайней необходимости. Однако очень скоро руководству вашингтонского загранаппарата стало ясно, что Маклин может быть для них исключительно ценным источником: он не только хорошо знаком с тем, какая информация представляет интерес для Центра, но и обучен правилам конспирации. В отчете о встрече с источником оперработник вашингтонской резидентуры отмечал:

«“Лирик” производит впечатление очень инициативного человека, не нуждающегося в том, чтобы его подталкивали в работе. Видно также, что он хорошо ориентируется в международной обстановке и понимает, какие вопросы представляют для нас наибольший интерес. С его стороны не чувствуется желания уклониться от работы с нами. Наоборот, он считает, что слишком редкие встречи не дают ему возможности своевременно передавать разведывательную информацию».

Понимая, что Маклин является наиболее результативным источником совершенно секретной политической информации по вопросам первостепенной важности, Центр принял решение направить в Вашингтон специально для работы с ним бывшего руководителя лондонской «легальной» резидентуры Анатолия Горского, хорошо знавшего агента и работавшего с ним в Англии.

На новое место работы Горский прибыл в октябре 1944 года. К приезду Горского в Вашингтон в США находились 18 оперативных работников и действовали три резидентуры. На связи у них находились несколько десятков агентов. Это позволяло советскому руководству быть в курсе всех основных политических, военных и научно-технических проблем ведущей страны Западного полушария.

Маклин безмерно обрадовался приезду Горского, и работа с ним заметно активизировалась, значительно увеличилась информационная отдача. За первое полугодие 1945 года только телеграфом в Центр было направлено содержание 191 секретного документа и 26 агентурных сообщений. Многие из этих материалов докладывались высшему советскому руководству, включая Сталина.

Среди документов, полученных разведкой органов госбезопасности от «Лирика», необходимо отметить перехваченную англичанами и американцами телеграмму министра иностранных дел Германии Риббентропа нацистскому послу в Дублине относительно попыток Берлина заключить сепаратный мир с западными союзниками СССР; телеграмму Черчилля президенту США Рузвельту о политике Лондона в отношении Польши и Румынии; серию телеграмм о позиции двух западных союзников по австрийскому вопросу в послевоенный период; телеграмму Черчилля новому президенту США Трумэну о проекте повестки дня Потсдамской конференции и другие документы.

Маклин во время своей работы в посольстве Великобритании в Вашингтоне был назначен секретарем англо-американского комитета по атомной энергии и новым аспектам в развитии атомной промышленности. В то время в США находился и Клаус Фукс, другой агент внешней разведки, работавший непосредственно в Лос-Аламосе в американской лаборатории, где создавалась атомная бомба, и поступавшая от них информация по «Манхэттенскому проекту» имела для советского руководства исключительное значение.

Послом Великобритании в Вашингтоне был в то время лорд Галифакс, бывший министр иностранных дел Англии, один из творцов «Мюнхенского сговора», приведшего страну к национальной катастрофе. Став премьер-министром Великобритании, Черчилль в 1940 году отправил его послом в США, чтобы ослабить влияние «мюнхенцев» на политику его кабинета. Поскольку Маклин был прекрасным специалистом в области внешней политики, лорд Галифакс постоянно привлекал его к подготовке материалов особой важности и срочности. Так, наш агент участвовал в доработке плана высадки англо-американских союзников во Франции, был членом совместной комиссии по подготовке мирного договора с Италией и занимался другими важными вопросами. Для согласования возникавших между США и Англией спорных вопросов он часто вылетал в Лондон.

Наиболее острые разногласия между Англией и США возникли в то время по «Манхэттенскому проекту». Несмотря на то что Англия, далее США продвинувшаяся в вопросе создания атомного оружия, внесла наибольший вклад в научно-исследовательские работы, Вашингтон вопреки достигнутым договоренностям не спешил делиться с Лондоном атомными секретами. Президент США Гарри Трумэн считал, что Вашингтону следует установить безраздельную монополию на обладание этим смертоносным оружием. В свете подобной политики США англичане в 1945 году отозвали своих ученых, принимавших участие в работе над «Манхэттенским проектом». Подробную информацию о всех перипетиях англо-американских разногласий Маклин передавал своему куратору Горскому.

В США Горский проработал с агентом всего год. В 1946 году он был отозван на родину, поскольку в США из Японии перебежал работавший там сотрудник советской внешней разведки Растворов. Так как предатель лично знал Горского, находившегося в США под фамилией Громов, Центр принял решение прервать его командировку и назначить начальником объединенного англо-американского отдела внешней разведки. «Лирик» был передан на связь другому сотруднику резидентуры.

По мнению английского посольского руководства и американских партнеров, Маклин работал очень хорошо и в феврале 1947 года был назначен на должность директора секретариата по координации англо-американо-канадской политики в области ядерной энергии. Естественно, у него появились новые возможности знакомиться с секретной документацией по этой проблематике. В большинстве случаев это были секретные спецсообщения, которыми обменивались американцы и англичане.

В октябре 1947 года Маклин на встрече с оперработником сообщил, что американская контрразведка арестовала двух граждан США, работавших на советскую разведку. В ходе их допросов у американцев сложилось твердое убеждение, что в британском посольстве в Вашингтоне работает советский агент. В Вашингтон в срочном порядке прибыли представители МИ-5, которые в контакте с Кимом Филби, являвшимся представителем английской разведки при разведке США, усиленно ищут «крота». В связи с обострением обстановки вокруг британского посольства Маклин предложил временно прекратить с ним связь. Однако поступавшая от него информация имела настолько важное значение, что Центр это предложение не поддержал и рекомендовал резидентуре усилить конспирацию в работе с источником и проводить с ним не более одной встречи в месяц.

Летом 1948 года Маклин был назначен советником британского посольства в Каире. Ему в то время исполнилось 35 лет. Это был самый молодой дипломат Форин Оффис, занимавший такой важный пост, что свидетельствовало о его незаурядных способностях. В английских дипломатических кругах его прочили на высокие должности в Министерстве иностранных дел Великобритании.

После недолгого пребывания в Лондоне Маклин отбыл с семьей в Египет. Резидентура внешней разведки в Каире восстановила с ним контакт, однако плодотворной работы с ним у нее не получилось. Маклин был оторван от основных и привычных ему по тематике источников информации. Большие нервные перегрузки, которые он испытывал на протяжении многих лет, серьезно сказались на здоровье. Маклин стал впадать в стрессовые состояния, начал злоупотреблять алкоголем. В письмах в Центр он все настойчивее ставил вопрос о переезде в СССР на постоянное жительство.

В 1950 году Маклин возвратился в Лондон и был назначен заведующим американским отделом МИДа Великобритании. В условиях начавшейся холодной войны Центр разработал план восстановления связи и продолжения работы с ним в Англии.

Однако в мае 1951 года британская контрразведка вышла на след Маклина. Американцы, занимавшиеся взломом советских шифров, в июне 1950 года сумели расшифровать отдельные фрагменты шифртелеграммы, в 1945 году отправленной в Москву вашингтонской резидентурой. Это стало возможным в результате ошибки шифровальщика, использовавшего один и тот же шифр при зашифровке двух различных телеграмм. В перехваченной телеграмме речь шла о секретных англо-американских переговорах. МИ-5 установила, что о содержании этих переговоров знали всего восемь человек. Методом исключения британская контрразведка остановилась на двух и установила за ними слежку. Одним из этих двоих был Маклин.

Находившийся в Вашингтоне Ким Филби, являвшийся представителем МИ-6 при ЦРУ, внимательно отслеживал обстановку вокруг Маклина и другого члена «Кембриджской пятерки» — Бёрджесса, который работал в посольстве Великобритании в Вашингтоне в должности первого секретаря. Слежку за ним осуществляли американцы. В связи с угрозой провала Филби информировал Бёрджесса о надвигающейся опасности и предложил ему срочно выехать в Лондон для встречи с представителями советской разведки. Бёрджесс должен был предупредить их и предложить немедленно вывести Маклина в СССР.

Руководство разведки, которому поступила эта тревожная информация, приняло решение вывести обоих агентов в СССР. Однако осуществить этот план было нелегко, поскольку Маклин уже находился под плотным «колпаком» британских спецслужб. Контакт с резидентурой он поддерживал через Бёрджесса, который имел возможность бывать в его рабочем кабинете и при разговорах на нейтральные темы писать на бумаге, что тот должен делать: кабинет Маклина в то время уже прослушивался агентами МИ-5.

Вечером в пятницу 25 мая 1951 года Бёрджесс заехал домой к Маклину. Они объявили домашним, что поедут на часок в клуб, и вышли из дома. На самом деле это была легенда для контрразведки, поскольку нельзя было исключать того, что контрразведка установила подслушивающее устройство в доме, а у Маклина в кармане уже лежали билеты на пароход, который через полчаса отплывал во Францию.

Отъезд агентов прошел спокойно. С помощью резидентуры в Париже Маклин и Бёрджесс из Франции выехали в Швейцарию, откуда через Прагу были доставлены в Москву.

Утром в понедельник Мелинда Маклин позвонила в американский отдел Министерства иностранных дел и спросила, на месте ли муж. Второй раз она позвонила начальнику службы безопасности министерства. Сказала, что муж в пятницу вечером уехал в клуб и с тех пор она ничего не знает о нем.

Только 30 мая, через пять дней после исчезновения Дональда, к Мелинде пришли представители МИ-5. Она находилась у своей свекрови, леди Маклин, в Кензингтоне (аристократический район Лондона).

7 июня леди Маклин получила успокоившую ее телеграмму, подписанную «Тинто», прозвищем, которое она дала сыну, когда он был маленьким. Вскоре и Мелинда получила весточку, но уже за подписью Дональда. В нескольких словах он просил жену простить его за внезапный отъезд, уверял, что здоров и по-прежнему любит ее.

По словам Юрия Модина, работавшего в то время в лондонской резидентуре и участвовавшего в организации вывода разведчиков в СССР, «бегство Бёрджесса и Маклина повергло правительственные круги Англии в безумную панику». Начались массовые проверки государственных служащих на политическую благонадежность. В контрразведке допрашивали всех, кто знал когда-либо Бёрджесса и Маклина, и в первую очередь — их университетских друзей. Родственников, находившихся на государственной службе, отправили в отставку.

По просьбе резидентуры Блант побывал на квартире Бёрджесса и уничтожил улики, которые могли бы скомпрометировать других членов «пятерки». Когда агенты контрразведки появились на квартире Бёрджесса, она была практически чиста.

В июне 1951 года у Мелинды Маклин родилась дочь, которую также назвали Мелиндой. Миссис Маклин заявила, что хочет на некоторое время уехать из Англии, чтобы отдохнуть от нашествия журналистов, постоянно докучавших ей: она старалась не выходить из дома, а ее сыновья Фергус и Дональд перестали посещать школу.

Перед отъездом к сестре на виллу в Боваллоне на Кот д’Азур Мелинду вызвали в МИ-5 и допросили. Она легко убедила следователя, что не причастна к деятельности своего мужа. Следователь попросил дать ему знать, если Дональд сделает попытку связаться с ней.

В июле, незадолго до отъезда Мелинды с детьми за границу, ее мать, госпожа Данбар, получила почтовое уведомление, что в Швейцарский банк на имя ее дочери сделан вклад в две тысячи фунтов стерлингов. Так Центр решил помочь Мелинде, которая осталась практически без денег после побега мужа.

В судьбе самого Маклина начался новый период. В Советском Союзе он прожил 30 лет. Сначала его по соображениям безопасности поселили в Куйбышеве, где он прожил до 1955 года. Затем он был переведен в Москву. Позже к нему приехала жена с детьми, семья получила советское гражданство.

В 1956 году Н. С. Хрущев официально подтвердил, что Бёрджесс и Маклин живут в Советском Союзе. Он объявил, что оба они обратились с просьбой предоставить им советское гражданство и что их желание было удовлетворено.

После переезда в Москву Маклин сначала был сотрудником журнала «Международная жизнь», а затем перешел в Институт мировой экономики и международных отношений, где проработал до конца жизни. Одновременно он был консультантом внешней разведки по Англии и США.

Будучи старшим научным сотрудником ИМЭМО, Маклин подготовил и защитил сначала кандидатскую, а затем докторскую диссертацию на тему «Внешняя политика Англии после Суэца», которая получила высокую оценку специалистов и была опубликована в нашей стране, а также в Англии и США.

Жизнь Маклина в СССР складывалась интересно и благополучно. Он постоянно был занят исследованием политических проблем, подготовкой научных докладов, статей, участвовал в научных конференциях, «круглых столах», воспитал целую плеяду специалистов в области советско-британских отношений, овладел русским языком, на котором говорил и писал без ошибок. Однажды он сказал своему близкому другу Джорджу Блейку: «Вместо того чтобы стать алкоголиком, я стал работоголиком».

В отличие от Дональда Маклина его жена и дети так и не смогли привыкнуть к жизни в СССР. В конце 1970-х годов его сыновья, которые уже имели свои семьи, возвратились в Англию. Постепенно вслед за ними СССР покинули и остальные члены его семьи, и он остался один. Особенно Дональд скучал по своей маленькой внучке. Его хозяйство вела домработница, добрый и отзывчивый человек. Не покидали его и друзья.

К сожалению, в конце 1970-х годов Дональд Маклин заболел раком. Он это знал, но, будучи сильным человеком, никому из близких об этом не говорил, а старался вести обычный образ жизни, мужественно перенося болезнь. До последнего дня работал над коллективным трудом, который редактировал.

У Дональда была летняя дача, и он с большим удовольствием отдыхал в саду среди цветов, выращивал ягоды и овощи. Он страстно любил лыжи и зимой целыми днями пропадал на лыжне.

В начале 1981 года его посетили в Москве брат Алан и старший сын Фергюс. Однако болезнь прогрессировала, и 9 марта 1983 года Дональд Маклин скончался.

Гражданская церемония прощания с ним состоялась в актовом зале ИМЭМО. Проститься с Дональдом Маклином пришло много людей. Выступали академики, научные сотрудники института, представители внешней разведки и друзья, хорошо знавшие и любившие его.

Тело Маклина было кремировано, урна с прахом перевезена в Англию и захоронена в фамильном склепе в Лондоне.

В библиотеке Института мировой экономики и международных отношений висят портреты работавших в нем знаменитых ученых, и среди них — портрет Дональда Маклина.

Выдающийся советский разведчик Джордж Блейк в своей книге «Иного выбора нет» писал, что уважение к этому человеку у сотрудников института и его друзей было настолько велико, что долгое время после его смерти у портрета всегда стояли живые цветы, которые приносили друзья и коллеги.

Заслуги Дональда Дюарта Маклина перед нашей страной были отмечены орденами Красного Знамени и Трудового Красного Знамени, а также многими медалями.

Имя Дональда Маклина навечно занесено на мемориальную доску Службы внешней разведки Российской Федерации.

Рассказывая о жизни и деятельности советских разведчиков — членов кембриджской агентурной группы, мы не можем не упомянуть о трудной судьбе простой девушки русского происхождения, работницы канадской табачной фабрики Китти Харрис, ставшей в 1930-е — 1940-е годы их активной помощницей. Именно она, секретный агент «Джипси», ежедневно подвергая себя огромной опасности и риску, помогала организовывать работу с легендарной «пятеркой».

В начале октября 1966 года в Горьком хоронили пожилую женщину. Хоронили торжественно, с оркестром, почетным караулом и венками. На одном из них было написано: «Славному патриоту Родины от товарищей по работе». Когда тело было предано земле, над могилой прогремел салют почетного караула. Кладбище было малолюдным, и только немногие из его посетителей в этот час знали, что из жизни ушла отважная разведчица, работавшая в нелегальных условиях в предвоенные и военные годы в разных странах и сменившая на своем веку почти два десятка оперативных псевдонимов. Она не оставила богатого наследства, среди ее вещей главное место занимали книги — множество томов на русском и иностранных языках. Сохранился также и небольшой кулон на золотой цепочке с надписью «К. от Д. 24.05.37», подаренный ей в день рождения другом и соратником по разведывательной работе Дональдом Маклином. Этот кулон она хранила до конца своих дней.

Только спустя 30 лет широкой общественности стало известно настоящее имя разведчицы — Китти Харрис. А еще позже — что именно она, связник-курьер «Джипси», много сделала для становления «Кембриджской пятерки», включавшей в себя выдающихся мастеров разведывательного дела.

Китти родилась 24 мая 1899 года в Лондоне. Кроме нее в семье было еще семеро детей, трое из которых умерли в младенчестве.

Родители Китти были выходцами из России, до переезда в 1905 году в Лондон проживали в городе Белостоке, что в Русской Польше, или в то время — в Привисленском крае. Отец, Натан, был сапожником, мать, Эстер, домохозяйкой, обремененной кучей ребятишек. С началом первой русской революции они по настоянию Исаака, брата Натана, владельца небольшой обувной фабрики, отправились в Лондон. Путь из Гдыни на торгово-пассажирском пароходе «Санит» продолжался целых 18 суток. Дядя Исаак встретил родственников в лондонском порту и привез к себе домой. То, что он называл фабрикой, на поверку оказалось обычной сапожной мастерской. Первое время они обосновались в его доме, и отец Китти помогал брату-сапожнику, обслуживая клиентов.

Однако и в Лондоне жизнь была не менее тяжелой, чем в Белостоке, поэтому в 1908 году, поддавшись на посулы зазывалы из Канады, родители Китти, которой в то время уже исполнилось восемь лет, решили переселиться за океан.

На пароходе они доплыли до Монреаля, прошли таможенный досмотр. До Виннипега, где решили обосноваться, добирались трое суток. Многочисленное семейство Харрис заняло целых два купе. В Виннипеге их разместили в пустующем доме, иммиграционные власти выдали семье кредит на приобретение жилья. Вскоре отец Китти открыл небольшую сапожную мастерскую, его жена занялась скорняжным ремеслом, детей определили в школу.

В Канаде окружение Китти было интернациональным, поэтому с детских лет она владела несколькими языками. В семье Харрис разговаривали на трех языках: русском, английском и идише. А рядом жили дети других эмигрантов — французов и немцев, так что Китти с раннего детства могла объясняться на пяти языках — английском, немецком, французском, русском и идише.

В школе Китти хорошо давались гуманитарные предметы. По истории, географии и литературе у нее были только отличные оценки, а вот математика и другие точные науки усваивала с трудом. После четырех лет учебы, в возрасте тринадцати лет, она была вынуждена расстаться со школой, начались ее «рабочие университеты».

Китти пошла работать на табачную фабрику ученицей. За смуглый цвет лица молодую работницу друзья прозвали «Джипси» — «Цыганочка». Годы спустя это прозвище станет одним из ее оперативных псевдонимов и навсегда сохранится в анналах внешней разведки нашей страны.

Рабочий день длился десять часов, а зарплата была мизерной, даже нищенской, ее едва хватало на обед и ужин. Китти проработала на табачной фабрике пять лет. Ее здоровье стало слабеть, и она сменила профессию, решив стать портнихой. К тому времени ей исполнилось 18 лет. Китти превратилась в стройную черноглазую красавицу, на которую заглядывались парни. Однако ее все больше увлекали идеи социализма. Китти с симпатией и восторгом встретила известие о победе Октябрьской революции в России, на земле ее родителей, где, по словам профсоюзных активистов, власть взяли в руки простые рабочие, такие как она и ее друзья.

Октябрьская революция в России вызвала подъем рабочего движения на Западе, и Китти приняла в нем активное участие: стала профсоюзной активисткой, секретарем местного комитета.

В 1919 году Китти вступила в Коммунистическую партию Канады. Она получила задание выяснить истинное лицо профсоюзных боссов, тесно связанных с американской мафией и предающих интересы рабочего класса. Полученные ею сведения были опубликованы в рабочей газете «Лейбор дейли» в день открытия съезда профсоюза. В результате руководство профсоюза было вынуждено подать в отставку.

После непродолжительного процветания, вызванного ростом военных заказов в период Первой мировой войны, в Канаде начался экономический спад. Жизнь в Виннипеге становилась все труднее, и отец Китти, легкий на подъем, решил вновь попытать счастья, на сей раз в соседних благополучных Соединенных Штатах Америки. На семейном совете было решено переехать в Чикаго.

В начале 1923 года Харрисы продали дом в Виннипеге и в полном составе переехали в Чикаго.

В те годы Чикаго был центром деятельности Коммунистической партии США. Китти пошла работать на швейную фабрику, вступила в профсоюз швейников, принимала активное участие в профсоюзном движении и была избрана секретарем местного отделения профсоюза швейной промышленности. Швеи традиционно считались в США одним из самых боевых отрядов пролетариата, и их часто называли «бунтующими амазонками». Китти даже участвовала в съезде профсоюзов в Монреале.

Активное участие принимала она и в партийной работе: отвечала за распространение партийной литературы среди членов профсоюза. У девушки явно присутствовала организаторская жилка, поэтому она быстро обзавелась помощниками и отлично справлялась с работой.

В 1924 году Харрис познакомилась в Чикаго с партийным активистом — будущим секретарем Национального комитета компартии США Эрлом Браудером. По заданию партии она распространяла партийную литературу на съезде профсоюзного объединения Американская федерация труда (АФТ), где и состоялось знакомство. Поскольку Китти имела всего лишь начальное образование, Браудер настоял, чтобы она поступила на курсы стенографисток. В 1926 году она окончила курсы. В том же году Эрл и Китти поженились. Началась ее семейная жизнь. Муж всецело отдавался партийной работе, много ездил по стране, выступал на митингах и собраниях.

В конце года супруги переехали в Нью-Йорк, где Китти поступила на работу в представительство Международной организации помощи рабочим — МОПР, тесно связанной с компартией США. Вскоре в Нью-Йорк перебрались и остальные члены семьи Харрис, которые так и не нашли своего счастья в Чикаго, несмотря на то что в 1920-е годы город переживал экономический бум. Две сестры Китти вышли замуж, один из братьев женился. Отец часто болел, но мать пока держалась.

В 1927 году Эрл Браудер по заданию Профинтерна уехал в китайский город Шанхай — налаживать там профсоюзную работу, а также в качестве связного Тихоокеанского профсоюзного центра. Китти последовала за мужем. Их путь в Шанхай пролегал через Москву, которую Китти мечтала увидеть с раннего детства. Они отбыли в Европу на торгово-пассажирском пароходе «Нордвик». Из Нью-Йорка он следовал в Лондон, а затем в Гамбург. Здесь молодые супруги сделали первую остановку. Они поселились в недорогой гостинице и стали знакомиться с городом, который считался морскими воротами Германии. В Гамбурге Китти впервые наблюдала за сборищем нацистов, которые набирали все большую силу в Германии.

На следующий день супруги пересели на советский пароход «Комсомол», который доставил их в Ленинград. Город потряс Китти. После грязного, мрачного Лондона она жила в Виннипеге, Чикаго, Нью-Йорке. Это были торговые, деловые города, построенные рационально, без особых затей, с учетом коммерческих интересов. Они ни в какое сравнение не шли с красавцем Ленинградом, и Китти не могла оторвать глаз от широкой Невы, на берегах которой раскинулись великолепные дома: Зимний дворец, Адмиралтейство, Исаакиевский собор. Их разместили в гостинице в солидном двухместном номере, а на следующий день организовали экскурсию в Эрмитаж, Детское Село, Петергоф.

Вечером поездом «Красная стрела» они выехали в Москву. В те времена советские поезда дальнего следования с международными вагонами были одними из лучших в мире. Удобное и уютное купе также произвело на Китти сильное впечатление. Утром следующего дня поезд прибыл в столицу, которая по сравнению с Ленинградом показалась ей тусклой и бедной: сказывались трудности семи лет мировой и Гражданской войн и послевоенной разрухи. Снова супруги поселились в прекрасном номере гостиницы «Савой». Эрл каждый день ездил в штаб-квартиру Профинтерна: ему необходимо было получить инструкции, запастись литературой, ознакомиться с новостями с мест. Поскольку Китти была официально утверждена его помощницей, на некоторые встречи с руководящими работниками Профинтерна приглашалась и она.

Профинтерн в то время был «дочерним учреждением» Коминтерна. Перед Эрлом и Китти стояла задача по налаживанию профсоюзной работы в колониях и полуколониях, где рабочее движение находилось в зачаточном состоянии. Колонизаторы преследовали профсоюзных активистов, организовывали их убийства, зверски расправлялись с участниками забастовок под громкие рассуждения о «свободе предпринимательства» и «правах человека». Разумеется, белого. Для раскола рабочего движения они использовали штрейкбрехеров и местных националистов, которые пытались разделить профсоюзы по национальному признаку.

В Москве Эрл и Китти встретили десятую годовщину Великого Октября, получили гостевые билеты на Красную площадь, смотрели парад войск и праздничную демонстрацию советских трудящихся. Через несколько дней молодые профсоюзные активисты выехали в Китай в международном вагоне поезда Москва — Чанчунь. Транссибирский экспресс отбыл из Москвы теплым ноябрьским днем, и Китти до самого вечера любовалась необъятными просторами нашей страны, золотом подмосковных лесов, тихими поселками и деревеньками, опустевшими полями.

На третий день пути, когда путешественники перевалили за Уральский хребет, все вокруг побелело от выпавшего снега. Путешествие до советско-китайской границы заняло шесть суток. На станции Маньчжурия они без труда прошли пограничный и таможенный контроль. Китти с опаской ожидала придирок со стороны китайских пограничников, поскольку они с Эрлом помимо личных вещей везли два чемодана книг. Однако, несмотря на пристрастное отношение китайских властей к путешественникам из Советской России, китайскую границу они преодолели также без особых хлопот: сказалось наличие у них американских паспортов.

В Чанчуне Эрл и Китти пересели в местный поезд, на котором доехали до порта Дайрен, он же Дальний, построенный в начале века русскими инженерами. Оттуда морем добрались до Шанхая — главной цели своего путешествия. В порту их встретил представитель Профинтерна — высокий худощавый человек с явно не китайской внешностью, который отлично говорил по-английски. Он назвался Джо Линьсинем и пояснил, что его отец был американским моряком, а мать китаянкой. Отсюда и знание им английского языка.

Из Шанхайского порта Джо доставил путешественников в американский сеттельмент — европейский городской квартал, пользующийся правами экстерриториальности и охраняемый полицейскими, и разместил в уютном двухэтажном доме, который до них занимал английский профессор.

В Китай Эрл и Китти прибыли с паспортами на имя супругов Харрисон и фактически находились там на нелегальном положении. Прикрытием для них служила фирма, занимавшаяся снабжением морских судов необходимыми припасами, что позволяло им встречаться с людьми самых различных национальностей и профессий. Супруги должны были установить связь с профсоюзными лидерами в Гонконге, Сингапуре, Бангкоке, Батавии (ныне — столица Индонезии Джакарта), Маниле и других городах Тихоокеанского бассейна, а там, где не было профсоюзов, — помочь их организовать.

В Китае уже 17 лет шла гражданская война. В конце декабря 1927 года гоминьдановское правительство закрыло консульские представительства СССР в Шанхае, Ханькоу и других городах, были арестованы их советские работники. Усилилась слежка за профсоюзными активистами, связь с Москвой из Шанхая прекратилась и теперь могла осуществляться только через Харбин, где находилось советское дипломатическое представительство.

Вскоре Эрл поручил Китти выехать в Батавию и передать тамошним профсоюзным руководителям письмо Профинтерна и литературу. 20 декабря 1927 года она отбыла туда на торговом пароходе под видом скучающей американской туристки, путешествующей из любопытства. Путь в столицу голландской Ост-Индии занял две недели. В Батавии Китти сняла номер в гостинице и на следующий день пошла на конспиративный адрес, где по паролю установила контакт с местным подпольным профсоюзным руководителем по имени Джхара. Передав ему письмо и литературу, она возвратилась в отель.

На следующий день Китти отбыла в Шанхай. Здесь она узнала, что Джхара был арестован и убит местными колониальными властями, успев, однако, перед арестом передать документы в надежные руки.

Вскоре Китти осуществила новую поездку, на этот раз в Гонконг — для встречи с представителями полулегального профсоюза портовых грузчиков. Приходилось ей выполнять и другие поручения Эрла и его друзей.

В начале лета 1928 года она получила задание передать в советское генконсульство в Харбине отчет Эрла для Профинтерна. Ей предстояло пересечь почти весь Китай, охваченный гражданской войной. Одновременно, прикрываясь американским паспортом, она должна была помочь добраться до Харбина делегату предстоящего конгресса Коминтерна по имени Ван. Поезд, которым они следовали в Харбин, обстреляли японские войска. По пути чанкайшисты попытались мобилизовать Вана в свою армию, однако Китти, предъявив американский паспорт и выдав Вана за своего секретаря, сумела добиться его освобождения.

В Харбине Китти остановилась на явочной квартире. На следующий день она посетила советское генеральное консульство и встретилась с сотрудницей внешней разведки Юноной Сосновской, женой известного разведчика-нелегала Эриха Такке. Ему Китти передала письмо Эрла для Профинтерна и сообщила о прибытии делегата Коминтерна Вана, которого все давно ждали. Через несколько дней Ван и другие члены китайской делегации были нелегально переправлены через границу и 17 июля 1928 года участвовали в открытии VI конгресса Коминтерна в Москве.

Через несколько дней Китти выехала в Шанхай, но, прибыв на место, не застала Эрла дома: он находился в Москве и тоже участвовал в работе конгресса Коминтерна. Эрл возвратился в Шанхай только через месяц и объявил Китти, что, по всей вероятности, им предстоит вернуться в Нью-Йорк, поскольку внутри компартии США развернулась ожесточенная фракционная борьба. В первых числах февраля 1929 года они покинули Шанхай и через Москву выехали в Нью-Йорк.

В середине февраля 1929 года Китти и Эрл возвратились в США. В марте открывался очередной съезд американской компартии, и Эрл всецело занялся партийной работой, ведя упорную борьбу с правым уклоном в партийных рядах. Китти получила возможность немного отдохнуть и провести время с семьей. Ее отец тяжело болел, хватало и других забот. Зарплата ее мужа в партии была мизерной, и она устроилась на работу в Американский негритянский рабочий конгресс. Но и здесь зарплата носила скорее символический характер, поэтому Китти пришлось подыскивать новое место работы.

Это было нелегким делом. В связи с Великой депрессией, поразившей экономику США в 1929—1932 годах, в стране царила безработица. Число лиц, ищущих постоянный заработок, превысило 17 миллионов. 20 мая 1931 года по партийной рекомендации Китти удалось устроиться секретарем в советско-американское акционерное торговое общество «Амторг». В нем она проработала до апреля 1932 года.

К сожалению, дальнейшая семейная жизнь после возвращения в США у Китти не задалась, и вскоре супруги расстались.

30 января 1930 года состоялось заседание Политбюро ЦК ВКП(б), посвященное работе советской внешней разведки и вопросам ее реорганизации. Это было вызвано серьезными провалами ИНО ОГПУ за рубежом в конце 1920-х годов. По предложению Артура Артузова в работе внешней разведки предполагалось использовать в основном нелегальные методы, сочетая их с деятельностью «легальных» резидентур. В этой работе Германии отводилось центральное место: она должна была стать не только объектом разведывательного интереса, но и своеобразным зарубежным центром советской внешней разведки, откуда легальные и нелегальные резидентуры должны были вести работу по соседним странам и даже США.

Весной 1931 года на работавшую в «Амторге» Китти Харрис обратила внимание советская внешняя разведка. Сотрудник нью-йоркской резидентуры Абрам Эйнгорн (оперативный псевдоним «Тарас») решил привлечь ее к разведывательной работе в качестве связника и спецкурьера внешней разведки в Европе. Вербовочную беседу с ней провел связанный с советской нелегальной разведкой американец Террас Харри, с которым Китти встречалась в Шанхае и по просьбе которого помогла переправить китайца с распространенным в Китае именем Ван в Москву для участия в конгрессе Коминтерна.

На предложение работать на советскую разведку Китти ответила согласием. Ей был присвоен оперативный псевдоним «Джипси» (за время работы в советской разведке Китти пришлось менять псевдонимы более двадцати раз).

К моменту своей вербовки Китти уже разошлась с мужем и жила отдельно.

Первым местом назначения разведчика-нелегала «Джипси» стала Германия. Здесь ей довелось работать связником вместе с опытными разведчиками Борисом Берманом, Федором Парпаровым, Василием Зарубиным, Эрихом Такке и другими сотрудниками нелегальной разведки ИНО ОГПУ. Обстановка в те годы в Германии была напряженной, в стране набирал силу фашизм. В этих сложных условиях, порой с риском для жизни, Китти десятки раз пересекала границы сопредельных государств, перевозя ценную информацию и документы, секретную почту берлинской резидентуры.

Всего же за всю свою разведывательную биографию Китти пришлось работать более чем с сорока оперативными сотрудниками и двадцатью четырьмя наиболее ценными источниками нелегальной разведки в различных странах. Это был своего рода рекорд.

15 апреля 1932 года Китти уволилась из «Амторга», а 25 апреля на трансатлантическом лайнере «Куин-Мери» отбыла в Европу под видом американской туристки. Из германского порта Бременсхафен она добралась до Берлина, где устроилась в недорогой гостинице. В немецкую столицу Китти приехала за год до прихода Гитлера к власти, ей предстояло работать в нелегальной резидентуре НКВД. Берлин в 1932 году напоминал растревоженный людской муравейник. Повсюду были видны молодчики в коричневых рубашках, множество людей в военной форме. Периодически между коммунистами и нацистами вспыхивали стычки, но полиция явно сочувствовала «наци». В назначенный день, волнуясь, Китти вышла на обусловленное место встречи в табачной лавке. Войдя в нее, она произнесла пароль и, услышав отзыв, успокоилась.

Продавец проводил ее в заднюю комнату и попросил подождать. Вскоре появился худощавый человек, назвавшийся Карлом. Он подробно расспросил Китти о том, как она добралась и где устроилась, рассказал об обстановке в стране. В качестве прикрытия нелегальной деятельности разведчик рекомендовал Китти поступить на учебу в Берлинский университет и подыскать недорогую квартиру в хорошем районе. Она должна понравиться хозяйке дома, завести знакомства с соседями, почтальоном, лавочником, короче, со всеми лицами, которые потенциально могут быть осведомителями полиции, и произвести на них впечатление скромной девушки, всецело занятой учебой и не интересующейся политикой.

По работе «Джипси» предстояло нелегально перевозить документы в непроявленной пленке в различные страны. В случае опасности от пленки необходимо было избавиться, предварительно засветив ее. Карл познакомил ее с хозяйкой магазина Герди, с которой ей предстояло работать. С Герди они обсудили способ поддержания связи, в том числе вызова на экстренную встречу. Договорились встретиться через две недели. За это время Китти должна была снять квартиру и устроиться в университет.

Она без труда решила обе задачи. В университете Китти изучала немецкий язык, стараясь не демонстрировать его знание. Впрочем, это оказалось не очень сложным делом, поскольку занятия выявили, что она была не в ладах с немецкой грамматикой.

В назначенный день Китти вновь встретилась с Карлом. Он вручил ей небольшой пакет, который можно было легко спрятать в дамской сумочке, и дал задание доставить его в Прагу.

В столицу Чехословакии Китти выехала по своему американскому паспорту и без труда прошла пограничный контроль. В Праге, не заезжая в гостиницу, где на нее могли обратить внимание, она направилась по указанному адресу и без труда нашла нужный магазин. Произнеся пароль и получив отзыв, прошла в комнату за стойкой магазина, где вскоре появился высокий голубоглазый блондин, представившийся Яношем. Ему она передала пакет с документами в непроявленной пленке. Китти еще несколько раз ездила в Прагу для встреч с Яношем. Все проходило благополучно, их встречи и прогулки по городу выглядели естественными и не привлекали внимания посторонних. Однако однажды, передав Яношу почту, она по привычке проверилась и вдруг увидела, что ее преследует какой-то подозрительный тип. Китти не растерялась. Зайдя в мясную лавку, она обратилась к мяснику с просьбой проводить ее через черный ход, объяснив, что к ней, замужней женщине, пристает незнакомый мужчина. Хозяин проводил ее через проходной двор и объяснил, как найти дорогу.

Все обошлось благополучно, однако Карл, которому Китти рассказала эту историю, встревожился. Яношу было дано указание прекратить всякую работу и затаиться. Через некоторое время он получил назначение на нелегальную работу в Париж. Китти тоже на всякий случай предстояло сменить маршрут поездок. Эти меры предосторожности диктовались условиями конспирации: Китти перевозила в пленке документы, имеющие отношение к новейшим образцам вооружений, производимых на знаменитых военных заводах «Шкода». Поскольку торговля оружием всегда связана с большим риском, малейшая оплошность со стороны разведчиков могла привести к серьезным последствиям для разведки в целом.

В июле 1932 года в Берлин приехал новый сотрудник резидентуры Василий Рощин. В Германии он находился с паспортом на имя Туманова и отвечал за связь с нелегальными резидентурами. С Рощиным Китти встречалась в Харбине. В Берлине Рощин создал паспортно-техническое бюро, которое обеспечивало документами разведчиков-нелегалов. Такой же «липовый» паспорт на имя Элеоноры Дэвис, уроженки Чикаго, был выдан Китти для выполнения очередного задания, связанного с поездкой в Париж.

Ее первая поездка в Париж состоялась в декабре 1932 года. Поскольку в сумочке Китти был поддельный паспорт, на этот раз она сильно волновалась. Однако все обошлось вполне благополучно. Поезд прибыл в Страсбург в два часа ночи, и полусонный жандарм, войдя в купе, молча проштамповал паспорт Китти. В столице Франции, встретившей ее дождем и мокрым снегом, Китти разыскала нужный ей адрес. В кафе она отдала коллеге почту, получила обратное письмо и без приключений добралась до Берлина.

В Берлине хозяйка дома рассказала Китти по секрету, что на днях полицейский интересовался, на какие средства живут квартирующие у нее иностранные студенты. Это сообщение встревожило резидента «легальной» резидентуры Бориса Бермана. Было решено, что Китти вернется в Нью-Йорк, чтобы сделать ряд денежных переводов от имени своей семьи на ее имя в Берлин. В Нью-Йорке она побывала в начале 1933 года, посетила могилу отца, встретилась с родственниками и вновь возвратилась в Германию, где ее ожидали неотложные дела.

В Германии в тот период действовали две нелегальные и одна «легальная» резидентура, которая руководила их работой. Связь с Центром нелегалы поддерживали через связников, и поэтому Китти приходилось выезжать в различные страны. Берлинская резидентура ИНО ОГПУ сумела наладить работу по добыче документальной информации о внешней и внутренней политике германского правительства, деятельности спецслужб и разведки МИДа. Эта информация, перевозимая Китти в непроявленной пленке, высоко оценивалась в Центре.

Однажды в канун Рождества 1932 года Китти по приглашению своего сокурсника, англичанина Джона Смита, члена фашистской партии Англии, возглавляемой Мосли, попала на вечеринку нацистов. Один из них доверительно сообщил собравшимся, что крупнейшие германские промышленники и финансисты решили поддержать Гитлера на предстоящих выборах и что 19 ноября они вручили престарелому президенту Гинденбургу петицию, в которой потребовали передать всю полноту власти в стране фюреру нацистской партии. Нацист хвастливо заявил, что в начале 1933 года власть будет в руках Гитлера. Эта информация, полученная от Китти, была доложена в Центр и получила его высокую оценку.

Однако не все было благополучно в ее работе. Вскоре после Рождества она вновь повезла почту в Париж. На этот раз пассажиров в поезде было мало, и молодой жандарм стал внимательно изучать паспорт разведчицы. Неожиданно он спросил ее:

— В каком штате находится город Чикаго?

— В Иллинойсе, — машинально ответила Китти.

— Правильно, и я так учил в школе. А у вас тут написано Индиана. Заберите свою «липу» и знайте, что с ней я вас во Францию не пропущу.

Китти пришлось сойти с поезда. Однако характер у Китти был упорный, и она решила попытаться въехать во Францию на автобусе. Эта попытка была успешной: видно, жандарм, проверявший паспорта, был не силен в географии. Обратно в Германию она предпочла возвращаться не через Страсбург, а через Саарбрюккен. О случившемся доложила Карлу. Карл, он же Феликс Гурский, возмутился и доложил в Центр. Китти получила новый паспорт, по которому совершала поездки во Францию, изредка использовав в этих целях и свой настоящий американский паспорт.

Предсказание нациста, сделанное в канун 1933 года, сбылось. Ошибся он всего на один месяц. 30 января 1933 года рейхсканцлером Германии стал бесноватый фюрер нацистов Гитлер. В марте начались преследования коммунистов, евреев и других противников нацистов. Социал-демократы, дружно голосовавшие в рейхстаге за запрет компартии Германии и лишение коммунистов депутатских мандатов, вскоре сами стали объектом преследования со стороны нацистов. В результате берлинская резидентура внешней разведки лишилась многих своих надежных агентов. Ряду сотрудников «легальной» и нелегальных резидентур, в основном еврейской национальности, пришлось срочно покинуть Германию.

В мае 1933 года нелегальную резидентуру ожидала еще одна неприятность. Во Франции был арестован агент-нелегал «Янош», с которым Китти встречалась в Праге. Существовала опасность, что через «Яноша» спецслужбы могут выйти на Китти, поэтому по решению Центра она была отозвана в Москву. Здесь ее разместили в общежитии для иностранцев и вскоре предложили путевку в санаторий в Сочи. Через три месяца, убедившись, что арест «Яноша» не повлиял на работу нелегальной резидентуры в Германии, работник Центра вручил Китти новый паспорт, с которым она возвратилась в Берлин.

В декабре 1933 года резидентом нелегальной разведки в Берлине был назначен опытный разведчик-нелегал Василий Зарубин. В Германии он работал вместе с женой, опытной разведчицей-нелегалом Елизаветой Зарубиной (оперативный псевдоним «Эрна»), Зарубин принял энергичные меры по перестройке нелегальной работы и обеспечению ее безопасности. Он восстановил связь с сотрудником гестапо Вилли Леманом («Брайтенбах»). От него начала поступать информация о провокациях гестапо в отношении сотрудников советских представительств в стране. Благодаря этой информации разведка не знала провалов в своей работе. Ценная информация поступала и от других источников резидентуры в МИДе Германии, промышленных корпораций, ряда иностранных посольств. Китти предстояло обеспечивать бесперебойную доставку этой информации в Москву.

Приехав в Берлин и устроившись, Китти пришла на старую явку — знакомую ей табачную лавку. Здесь она встретилась с «Эрной», с которой подружилась на всю жизнь. «Эрна» поставила перед Китти задачу установить контакт с агентом «Наследство», работавшим в германской фирме «Бамаг» и снабжавшим советскую разведку ценнейшей технической информацией. На встречи он обычно выходил вместе со своей женой.

В назначенный день Китти вышла на встречу в берлинском зоопарке Тиргартен и уже издалека увидела семейную пару. Присела к ним на скамейку и, обменявшись паролями, получила пакет с документальной информацией, который затем благополучно передала «Эрне». Работа «Джипси» с «Наследством» вошла в регулярный режим. Все шло хорошо, но вдруг агент перестал выходить на встречи. Встревоженный Центр поручил резидентуре выяснить его судьбу. Китти посетила агента и выяснила, что он жив и здоров, в поле зрения гестапо не попадал. Свой разрыв с советской разведкой он объяснил тем, что на полученное от нее денежное вознаграждение построил загородный дом и теперь ни в чем не нуждается.

После переписки с Центром было решено восстановить связь с этим ценным источником технической информации, имевшей оборонное значение. «Эрна», зная, что жена «Наследства» Гертруда неравнодушна к деньгам, поручила «Джипси» перехватить ее где-нибудь в городе по дороге в магазин. Несколько дней Китти поджидала Гертруду в самых различных местах и наконец встретилась с ней. В результате беседы выяснилось, что в связи с покупкой дома супруги весьма стеснены в средствах и хотели бы продолжить сотрудничество с советской разведкой. Контакт с агентом был восстановлен, и за период сотрудничества он получил за переданную информацию 35 тысяч марок, что по сегодняшнему курсу соответствует примерно 350 тысячам долларов США.

С начала 1934 года Китти вновь пришлось на регулярной основе выезжать в Париж. В первые годы правления нацистов пограничный режим в стране был несколько ослаблен. Объяснялось это тем, что нацистская Германия развернула тотальный шпионаж против своих соседей. Гитлер, например, заявил, что каждый немец должен быть разведчиком за границей и контрразведчиком в своей стране. Для облегчения поездок «фольксдойче» — этнических немцев, проживавших в других странах, были введены значительные послабления при пересечении границы. Кроме того, Гитлер стремился показать свои «достижения» в стране, в частности отсутствие безработицы, достигнутое за счет нещадной милитаризации Германии. Франция же, наоборот, столкнувшись с разгулом терроризма и растущей угрозой со стороны гитлеровской Германии, ужесточала пограничный режим, относясь с подозрением ко всем прибывающим из Третьего рейха.

У нелегального резидента Зарубина в Берлине имелась надежная конспиративная квартира. Как-то раз ее хозяйка, проживавшая с шестнадцатилетней дочерью, сообщила, что неожиданно появился ее брат, Эрих Такке, которого она не видела 15 лет. Он сообщил, что хочет обосноваться в столице надолго, снял меблированную комнату, интересовался старыми знакомыми. Василий изумился. Он знал Эриха по совместной разведывательной работе в Маньчжурии. Ему также было известно, что в Берлине раньше он находился на нелегальном положении, а затем был отозван в Центр. Через несколько дней «Брайтенбах» сообщил ему, что в гестапо поступило заявление от некоего Мейснера, бывшего социал-демократа, который сообщил о прибытии в Берлин из Москвы Эриха Такке. Резиденту-нелегалу стало ясно, что над его другом нависла серьезная опасность. Он поручил «Джипси» связаться с Эрихом через его племянницу и предупредить об угрозе провала. Задание было успешно выполнено: Такке укрыли в надежном месте, а затем с чехословацким паспортом отправили в Москву. Готовившуюся провокацию гестапо удалось предотвратить.

Вскоре «Джипси» получила новое задание. Ей предстояло изучить некоего Штадтлера, попавшего в поле зрения нелегальной резидентуры. Он работал инженером на военном заводе, поэтому прямой контакт с ним был нежелателен. Проследить за ним было решено через частное детективное бюро, в которое должна была обратиться Китти. Она успешно справилась с заданием. Получив сведения от детектива о том, что Штадтлер на Масленице будет присутствовать на карнавале, она познакомилась с ним и представила ему «своего двоюродного брата» — сотрудника нелегальной разведки, который впоследствии завербовал немца.

В 1934 году в связи с арестом польского разведчика Сосновского в Германии развернулась кампания шпиономании. По всей стране были расклеены плакаты, рассказывавшие о казни работавших с ним агентов, население призывалось к бдительности. Поэтому Центр принял решение временно отозвать «Джипси» из Германии и направить ее в Данию для поддержания связи с местной нелегальной резидентурой. Ей предстояло ездить из Дании в Германию и Швецию. Она, в частности, встречалась с немцем-подпольщиком Эрнстом Вольвебером. В 1936 году он создал в Дании нелегальную организацию «Бернхард», в которую вошли около шестидесяти разведчиков-диверсантов. С началом Второй мировой войны его организация стала проводить диверсии на судах, доставлявших грузы в Германию. В результате было потоплено около двадцати германских торговых судов, три итальянских, два японских и одно румынское судно. После оккупации Дании немецкими войсками он эмигрировал в Швецию.

Китти трижды ездила из Дании в Швецию, несколько раз в Германию, но в октябре 1935 года ее вызвали в Москву. Она была зачислена на разведывательные курсы, заниматься ей предстояло по индивидуальной программе. Китти добилась неплохих результатов в изучении русского языка и к концу обучения хорошо на нем говорила. Руководителем ее технической подготовки был Вильям Фишер — будущий знаменитый разведчик-нелегал, ставший широко известным под именем полковника Рудольфа Абеля. Однако технические дисциплины давались Китти плохо. Еще Зарубин в Германии пытался обучить ее фотографии, но безуспешно. На курсах она довольно сносно овладела этим ремеслом, а вот радиодело осваивала с трудом.

В 1936 году «Джипси» окончила курсы, и в апреле было принято решение направить ее на нелегальную работу во Францию под руководством Теодора Малли («Манн»). С ним она проработала несколько месяцев в качестве радистки резидентуры. Однако вскоре Малли был переведен в Лондон для работы с кембриджской агентурной группой, которая находилась в стадии активного создания. Одновременно в Лондон была переведена и Китти.

Руководителем «Джипси» в Лондоне стал Арнольд Дейч, возглавивший в то время нелегальную резидентуру.

Прибыв в Лондон, «Джипси» сняла в центре города благоустроенную квартиру и по заданию резидента стала встречаться с Дональдом Маклином, который работал в Министерстве иностранных дел Англии. Он приносил на квартиру к «Джипси» объемистый портфель с секретными документами, и они вдвоем фотографировали их. Утром Дональд возвращал документы на место, а «Джипси» встречалась с резидентом, которому передавала отснятые пленки.

Как рассказывалось выше, Гай Бёрджесс, работавший в то время на Би-би-си, получил задание внедриться в британскую разведывательную службу. По наводке Маклина ему удалось познакомиться с офицером этой службы Фугманом и провести с ним ряд встреч. По заданию Дейча «Джипси» отслеживала первую встречу Бёрджесса с Фугманом, чтобы затем сопоставить ее выводы с отчетом Гая.

В целом его рассказ о встрече полностью совпал с тем, что рассказала «Джипси». Бёрджессу удалось сблизиться с Фугманом, и офицер МИ-6 помог ему стать сначала внештатным, а затем постоянным сотрудником британской разведки.

Однако в середине 1937 года связь с Маклином и другими членами «Кембриджской пятерки» была временно прекращена в связи с арестом британской контрразведкой сотрудника МИДа, являвшегося в прошлом коммунистом. Китти выехала на некоторое время в Москву для решения ряда оперативных вопросов. 26 декабря 1937 года Китти Харрис получила советское гражданство.

В начале 1938 года «Джипси» возвратилась в Лондон и восстановила контакт с Маклином. К этому времени резидентуре стало ясно, что его положение в Форин Оффис остается прочным.

На первую же встречу Маклин принес большое количество материалов, которые едва уместились на трех фотопленках. Далее поток информации, поступавшей от него, только увеличивался. Он был огромным. Помимо документов британского МИДа Маклин передавал материалы СИС, а также ряда других ведомств.

В 1938 году советский теплоход «Комсомол», направлявшийся с грузом помощи республиканской Испании, был потоплен в Средиземном море франкистским военным кораблем. Судьба экипажа оставалась неизвестной. Центр поручил лондонской нелегальной резидентуре выяснить, что с ним произошло. Соответствующее задание было дано Маклину и агенту резидентуры «Нелли», которой поручалось выехать в Испанию. «Нелли» через своего мужа имела выход на британскую фашистскую партию, поэтому советская разведка использовала ее для выполнения разовых заданий только в крайних случаях. Дейч поручил «Джипси» встретиться с «Нелли» и передать ей задание Центра.

«Джипси» направилась по указанному адресу и позвонила в дверь квартиры. Неожиданно дверь открыл ее знакомый по Берлинскому университету Джон Смит, член британской фашистской партии. Он обрадовался встрече, видимо, приняв «Джипси» за единомышленницу. Она объяснила, что в Лондоне находится проездом, а его адрес дали ей «общие друзья», намекая на несуществующие связи с нацистами. Смит познакомил Китти со своей женой, которая действительно оказалась агентом советской разведки «Нелли». Когда Джон отлучился из комнаты, Китти объяснила ей задание Центра, и вскоре «Нелли» выехала в Испанию.

Маклину также удалось получить информацию о судьбе экипажа теплохода «Комсомол», которая вскоре была передана в Москву и опубликована в советской прессе. Центр принял меры к тому, чтобы на его положении в МИДе Англии эта публикация не отразилась.

Чтобы не вызывать подозрений окружающих, Китти и Маклин на людях разыгрывали влюбленных. Даже хозяйка дома, в котором Китти снимала квартиру, одобрила наличие у нее «постоянного друга». Однако, как это нередко бывает в разведке, оперативная легенда стала реальностью — они всерьез полюбили друг друга. Этому способствовала не только их молодость, но и общая работа, связанная с постоянным риском, забота о том, чтобы каждый из них не попал в поле зрения британских спецслужб. Об их отношениях стало известно Центру, который благосклонно отнесся к такому развитию событий, справедливо посчитав, что «служебный роман» только укрепит их оперативные отношения.

В 1938 году Германия, поглотившая Австрию, стала активно готовить захват Чехословакии. Москву интересовала позиция Лондона по данной проблеме. В мае 1938 года Дональд Маклин по заданию Форин Оффис выехал в Прагу в составе оперативной группы британского МИДа. Там он, работая шифровальщиком, сумел получить и передать советской разведке телеграммы о всех действиях Лондона по подготовке «Мюнхенского сговора». Москве стало ясно, что Англия дает «зеленый свет» агрессии Гитлера на восток. Маклин также сообщил об организации британской разведывательной работы в Праге, очень важным было его сообщение о безуспешных попытках британских криптоаналитиков раскрыть советские дипломатические шифры.

В конце мая Дональд возвратился в Лондон. Он привез Китти в подарок кулон на золотой цепочке, на котором было выгравировано «К. от Д.». Встретившись с Китти на ее квартире, Дональд вручил ей подарок ко дню рождения, а вскоре из ресторана был доставлен роскошный ужин на двоих.

Осенью 1938 года, когда Маклин получил назначение на должность второго секретаря посольства Великобритании в Париже, Центр принял решение, что связь с ним во французской столице будет поддерживать Китти.

28 сентября, в один и тот же день, но разными путями, Дональд и Китти выехали в Париж. Историки окрестили этот день «черной средой», поскольку немецкие генералы-заговорщики, напуганные планами Гитлера захватить Чехословакию, намеревались отстранить его от власти. Однако, узнав о том, что Гитлер встречается в Мюнхене с Даладье и Чемберленом, которые согласились «выдать» ему Чехословакию, заговорщики от своих планов отказались. Мюнхенская капитуляция Англии и Франции открыла дорогу Гитлеру к развязыванию Второй мировой войны.

Разумеется, Центр интересовали подробности сделки западных держав, фактически отдавших Чехословакию на растерзание Гитлеру. Маклин, занимавший высокую дипломатическую должность в британском посольстве в Париже, имел возможность знакомиться со всеми документами не только своего посольства, но и Форин Оффис, который направлял в Париж копии докладов британских послов в других странах. Однако выносить документы он не мог, поэтому устно пересказывал их содержание Китти.

На первых порах Китти не успела снять квартиру в Париже, поэтому ее встречи с Дональдом происходили в разных районах города, в основном в парках. По сравнению с Лондоном разведывательные возможности Дональда несколько сократились, однако он подробно информировал Китти о содержании всех документов, поступавших в британское посольство по линии МИДа. Особый интерес для Москвы представляла информация, касающаяся «Мюнхенского сговора» и дальнейших шагов Лондона и Парижа по сближению с Гитлером.

В июле 1939 года от Маклина поступила важная информация по Финляндии. Центр высоко оценил ее, однако дал понять, что его интересует не пересказ документа, а сам документ. Тогда Китти срочно сняла квартиру в Париже, в которую перевезла свои фотопринадлежности...

Здесь стоит вспомнить, что Англия и Франция с давних пор ревниво относились к действиям друг друга в отношении Германии. Когда в 1923 году Берлин отказался вносить репарации, Франция в ответ оккупировала демилитаризованную Рейнскую зону. Это вызвало резкую реакцию Лондона, который опасался усиления влияния Франции в этой стране. Когда же Англия и США стали усиленно предоставлять многомиллионные займы Германии на возрождение ее военной промышленности, это вызвало протесты со стороны Франции, не желавшей усиления военного могущества своей восточной соседки. Однако после заключения мюнхенской сделки Лондон и Париж «слились в экстазе», пытаясь направить агрессию Гитлера на восток. «Двести семей», правившие в то время во Франции и представлявшие крупный французский капитал, считали, что Гитлер лучше, чем «Народный фронт», победивший на выборах 1936 года.

Однако усилия «мюнхенцев» направить агрессию Гитлера против Советского Союза в конечном счете обернулись против них самих. 1 сентября 1939 года нападением Германии на Польшу началась Вторая мировая война. В Англии и Франции первоначально она получила название «странной войны», поскольку в ответ они объявили войну Германии, но не предпринимали никаких решительных действий. Покорив Польшу не без молчаливого согласия Англии и Франции, Гитлер внезапно изменил направление своего удара и весной 1940 года захватил Данию и Норвегию. В июне 1940 года пришел черед Бельгии и Франции, которая позорно капитулировала в Компьенском лесу 22 июня 1940 года. В том самом лесу, где 11 ноября 1918 года в 11 часов утра была подписана капитуляция Германии. Английский экспедиционный корпус был вынужден спешно эвакуироваться на Британские острова. Гитлер не мешал этой эвакуации. Во-первых, еще не был взят Париж, а германская армия только клином вышла к проливу Ла-Манш, и ей еще предстояли трудные бои по покорению Франции. Во-вторых, он рассчитывал договориться с Лондоном о совместном походе против СССР.

В июне 1939 года Китти поехала в отпуск на Средиземноморское побережье Франции, в Антиб. В ее отношениях с Маклином наметился разрыв: он встретил 23-летнюю американскую студентку Сорбонны Мелинду Марлинг и влюбился в нее. Китти болезненно переживала измену возлюбленного, однако продолжала работать с ним в качестве связной. Это сотрудничество продолжалось до мая 1940 года, когда Гитлер напал на Францию.

Уезжая в отпуск, Китти рассчиталась с квартирной хозяйкой, надеясь по возвращении снять новую, более удобную квартиру. В Париж она возвратилась в середине августа. Однако связь резидентуры с ней и Маклином была неожиданно утрачена. Для агентов это было тем более удивительно, что связь прекратилась в критически важный для Советского Союза момент, подписавшего 23 августа с Германией Договор о ненападении.

На самом деле все оказалось до банальности просто и в то же время трагично: в Москве началась очередная волна репрессий в отношении сотрудников разведки, и поддерживавшие с ними постоянный контакт разведчики из парижской резидентуры были отозваны в Центр. А в самой резидентуре даты встреч были перепутаны. Контакт с агентами был вынужден восстановить резидент внешней разведки НКВД в Париже Лев Василевский.

Одновременно Китти подстерегала новая неприятность. Сбежавший на Запад разведчик Вальтер Кривицкий примкнул к троцкистам и вскоре выпустил книгу «Я был агентом Сталина». В ней упоминалось имя Китти, с которой он встречался в Центре, как агента нелегальной разведки. Но на этом ее неприятности не закончились.

В сентябре 1939 года комиссия по расследованию антиамериканской деятельности, возглавляемая конгрессменом Дайсом, допросила бывшего члена бюро компартии США Гитлоу, исключенного из ее рядов как ренегат. Он заявил, что, по его данным, Китти Харрис является «агентом ОГПУ». Снова возник вопрос о безопасности Китти и Маклина. Однако, поскольку у Китти были документы на другое имя, а информация Маклина имела исключительно важное значение, Центр принял решение работу с разведчиками продолжить. Этот риск полностью себя оправдал. Китти по-прежнему регулярно передавала от Маклина важную секретную информацию, касающуюся в первую очередь политики западноевропейских стран в условиях разразившейся мировой войны.

В начале июня 1940 года, когда немцы находились всего в нескольких десятках километров от Парижа, состоялась очередная встреча Китти с Дональдом. Ни Дональд, ни Китти не знали, что это была их последняя встреча, что они больше никогда не увидят друг друга.

10 июня, за два дня до вступления вермахта во французскую столицу, Дональд Маклин и Мелинда Марлинг официально оформили свой брак. Вскоре молодожены были эвакуированы вместе с персоналом британского посольства на английском крейсере на родину.

В случае оккупации Парижа немцами Китти, имевшая канадский паспорт, а Канада объявила войну Германии, оставаться в городе не могла: гитлеровцы отправили бы ее в концлагерь. Выехать в Англию для поддержания связи с Маклином ей тоже не удалось.

Резидентура предприняла попытку эвакуировать Китти из Франции своими силами. Лев Василевский на автомашине посольства отправил ее на юг, куда немцы еще не дошли. Ей удалось добраться до французского городка Брив, а дальше пути не было, и Китти вернулась в Париж. Ее поселили в советском посольстве, а через несколько дней Центр прислал из Москвы паспорт для Китти на имя жены советского дипломата. 19 июля 1940 года она выехала в Берлин, а уже через неделю была в Москве. Там она встретилась с руководством разведки и отчиталась о работе во Франции.

Центр определил Китти в резерв разведки. Она занималась подготовкой молодых разведчиков, обучала их конспирации, знакомила с особенностями немецкого разговорного языка.

22 июня 1941 года Германия напала на СССР. После речи В. М. Молотова Китти подала рапорт на имя начальника разведки П. М. Фитина с просьбой отправить ее на фронт. В рапорте она писала: «Я требую немедленного привлечения меня к работе. Я могу идти радисткой на фронт, могу шить гимнастерки солдатам, наконец, имея большой опыт нелегальной работы, не боюсь идти в тыл врага».

Ознакомившись с рапортом Китти Харрис, Фитин наложил резолюцию: «Такими людьми разбрасываться нельзя. Это — золотой фонд советской разведки». Было принято решение отправить ее в США, а оттуда переправить в одну из стран Латинской Америки.

На полях сражений Великой Отечественной войны советские войска отстаивали свободу и независимость не только своей страны. Это была борьба и за независимость стран, захваченных фашистами. Освободительный характер войны отметил в своем выступлении по радио 3 июля 1941 года и И. В. Сталин. Единые цели в борьбе с фашизмом нашли отражение в создании антигитлеровской коалиции — военно-политического союза государств, в который вошли страны с диаметрально противоположными идеологическими и политическими системами.

Необходимо подчеркнуть, что антигитлеровская коалиция, объединившая в своих рядах коммунистический Советский Союз и западные страны — США и Англию, являлась уникальным военно-политическим явлением и преследовала в первую очередь необходимость устранения угрозы, которая исходила от германского нацизма и его военной машины. Союз этот был и с той, и с другой стороны вынужденным, рассматривался как нечто противоестественное и временное. Каждая сторона стремилась максимально использовать коалицию в своих интересах, чтобы подготовить выгодные для себя позиции на период после окончания войны.

До сих пор мало известно о том, что в период войны впервые между СССР, с одной стороны, и Англией — с другой, устанавливались контакты по линии разведывательных служб. И хотя стороны относились друг к другу настороженно, сам факт такого сотрудничества знаменателен как знак поиска новых форм отношений между членами антифашистской коалиции, несмотря на разделявшие их социальные и политические разногласия.

Первым серьезным шагом к созданию антигитлеровской коалиции было заключение 12 июля 1941 года соглашения между СССР и Великобританией о совместных действиях в войне против фашистской Германии, предусматривавшее оказание взаимной помощи. Соглашение было подписано в Москве в результате переговоров с представительной правительственной делегацией из Лондона.

А уже в конце июля в развитие этого соглашения английское правительство сделало предложение советскому правительству наладить взаимодействие между разведками двух стран в борьбе против нацистских спецслужб.

13 августа для переговоров в Москву прибыл представитель британской разведки полковник Гиннес. Англичане усиленно пытались скрыть от советской стороны официальное название службы, которую представлял Гиннес. Позже выяснилось, что он являлся ответственным сотрудником Спешиал оперейшен экзекютив (СОЭ) — специальной секретной службы по ведению подрывной работы против Германии и ее союзников, входившей в состав английского Министерства экономической войны. В оперативной переписке НКГБ эта служба получила кодовое название «Секта».

На другой день, 14 августа, начались переговоры о сотрудничестве между разведками двух стран. С советской стороны в них принимали участие опытнейшие сотрудники внешней разведки: один из ее руководителей, Василий Зарубин, который был представлен англичанам как генерал Николаев, и начальник англо-американского отдела разведки полковник Иван Андреевич Чичаев.

Переговоры велись конспиративно, без привлечения переводчика и секретаря. Об их истинном содержании знали только Сталин, Молотов и Берия. Как докладывал Гиннес своему руководству, о чем своевременно информировала Центр лондонская резидентура, получавшая информацию от одного из членов «Кембриджской пятерки», «переговоры начинались после завтрака ежедневно и продолжались до трех-четырех часов утра с перерывом на обед».

29 сентября были подписаны два документа по вопросам сотрудничества советской и британской внешних разведок: «Запись того, в чем согласились советские и британские представители в своих беседах по вопросу о подрывной работе против Германии и ее союзников» и «Предварительный план общей линии поведения в подрывной работе для руководства советской и британской секций связи». Свои подписи под документами поставили Николаев (Зарубин) и Гиннес. В своем отчете в Лондон последний подчеркивал: «Как мной, так и русскими представителями соглашение рассматривается не как политический договор, а как основа для практической работы наших связующих звеньев и не нуждается в официальной подписи».

Согласно этим документам обе стороны обязались оказывать друг другу помощь в обмене разведывательной информацией по гитлеровской Германии и ее сателлитам, в организации и проведении диверсий, заброске агентуры в оккупированные Германией европейские страны и организации связи с ней. Стороны также согласовали условия поддержки партизанского движения в оккупированных странах Европы. Главными объектами подрывной деятельности Англии и СССР в документах определялись все виды транспорта и военной промышленности противника.

В качестве связующих звеньев, которые должны были координировать усилия разведок двух стран в борьбе против гитлеровских спецслужб, документы предусматривали создание в Москве и Лондоне соответствующих миссий связи.

Руководителем советской миссии связи с британской разведкой в Лондоне был назначен Иван Андреевич Чичаев. В начале октября 1941 года он со своими сотрудниками прибыл в английскую столицу. Официально Чичаев являлся советником посольства СССР и поверенным в делах при находившихся в Лондоне эмигрантских правительствах европейских стран, оккупированных Германией и Италией. Однако эта должность была лишь официальным прикрытием его негласной деятельности в качестве представителя советской внешней разведки при спецслужбах Великобритании. Англичане не афишировали истинное содержание его пребывания на берегах Туманного Альбиона, однако пристально наблюдали за деятельностью советского разведчика.

Для поддержания контакта с советской миссией английские коллеги сформировали группу работников «Секты» во главе с полковником Гейскеллом. Встречи с ним обычно проходили на подобранной англичанами конспиративной квартире, иногда — в доме советского представителя.

В советской столице английскую разведку представлял полковник Хилл, которому вскоре было присвоено звание бригадного генерала.

Джордж Альфред Хилл родился в 1893 году в Лондоне. Его отец был британским коммерсантом, долгое время торговавшим в дореволюционной России и Персии. Детство и юность Джордж провел в трех странах — Англии, России и Персии. Он великолепно владел русским, персидским и армянским языками, позднее изучил французский, болгарский и немецкий языки.

Хилл очень гордился своим происхождением: он был наследником и продолжателем старинного английского рода Стюардов. Все его ближайшие родственники, как и сам Джордж Хилл, были масонами.

Учась в британском колледже, Джордж на время каникул приезжал в Россию к родителям. Окончив колледж в 1910 году, он стал компаньоном отца. В связи с коммерческой деятельностью много ездил по различным городам обширной Российской империи. Позже он часто рассказывал друзьям о своей встрече с великим пролетарским писателем Максимом Горьким, к которому всю жизнь относился с глубоким уважением.

Знание многих иностранных языков не могло не привлечь к Хиллу внимания британских спецслужб. Сам он в мемуарах писал, что попал на службу в британскую разведку СИС в годы Первой мировой войны.

Первая мировая война застала Хилла в Канаде, где он служил в армии в пехотном полку. Вскоре полк был переброшен во Францию. Хилл стал переводчиком: занимался допросами военнопленных и изучением захваченных документов. Привлекался к заброске британских агентов в оккупированные кайзеровской Германией страны. В 1915 году сам был заброшен с разведывательным заданием в Бельгию, где осуществлял визуальную разведку.

В годы Первой мировой войны Хилл по заданию СИС оказывал помощь русской контрразведке в борьбе с германским шпионажем. В августе 1917 года он был направлен в миссию генерал-лейтенанта Пула в Петрограде и причислен к Ставке Русской армии в Могилеве.

После победы Октябрьской революции английским руководством перед СИС была поставлена основная задача — не допустить сближения Германии с Россией и заключения мира между этими государствами. В декабре 1917 года Хилл вместе с канадским полковником Бойлем по заданию британской разведки отправился в Петроград с целью убедить советских руководителей продолжать сопротивление войскам кайзеровской Германии. В обмен Англия была готова взять на себя обязательство по снабжению Юго-Западного фронта.

Бойль и Хилл были приняты в Смольном. По словам последнего, они вели переговоры с Николаем Подвойским и Николаем Мураловым и занимались наведением порядка на российских железных дорогах и организацией снабжения продовольствием Москвы и Петрограда.

В марте 1918 года Хилл встречался в Москве с В. И. Лениным и Львом Троцким, которые произвели на него большое впечатление. Однако молодая Советская Россия не имела сил сопротивляться наступлению кайзеровских войск и была вынуждена подписать Брестский мир. В ответ страны Антанты организовали заговор против советского правительства. Джордж Хилл принимал участие в деятельности резидентуры британской разведки под руководством Локкарта, в том числе в «заговоре послов» против советского правительства.

После того как Локкарта выслали из России, Хилл возвратился в Лондон и работал в русском отделе СИС. Выезжал на юг России, на территорию, контролируемую Добровольческой армией Деникина. В годы оккупации британскими войсками русского Закавказья Хилл выполнял задания британской разведки в Грузии. После краха Белого движения был снова отозван в Лондон.

С 1921 года находился в командировках в Константинополе, Варшаве, Риге, Хельсинки, Варне, вел разведывательную работу по России. Позже являлся заместителем начальника подразделения по подготовке диверсантов.

Выдвижению Джорджа Хилла на ответственный пост представителя МИ-6 в Москве способствовал премьер-министр Уинстон Черчилль, протежировавший Хиллу и присвоивший ему звание бригадного генерала. Несмотря на роль Хилла в «заговоре Локкарта», Москва согласилась его принять в качестве представителя британской разведки.

В главе, посвященной Гаю Бёрджессу, рассказано, как по заданию резидентуры агент провел изучение Школы славяноведения при Лондонском университете и выяснил, что в данной школе обучались русскому языку офицеры британской разведки. А преподавала им русский язык Элизабет Хилл — родная сестра Джорджа Хилла, долгие годы жившая с ним в России.

В Москву Джордж Хилл прибыл в конце 1941 года. Контакт с ним поддерживал заместитель начальника внешней разведки Гайк Овакимян, который был представлен Хиллу как генерал Осипов. В 1943 году Овакимяна сменил начальник англо-американского отдела внешней разведки Андрей Траур, который до этого был заместителем Ивана Чичаева в миссии связи с британской разведкой в Лондоне. Траур был исключительно сильным разведчиком, работал во внешней разведке с 1938 года. До командировки в Лондон, где он приобрел ценный опыт взаимодействия с английскими коллегами, Траур выезжал на оперативную работу в США и Швецию.

Хиллу удалось наладить рабочий контакт с советской разведкой. В этом, безусловно, сказалась его близость к британскому премьер-министру. В 1942 году ему даже показали одну из баз подготовки разведывательно-диверсионных отрядов под Можайском, входившую в состав 4-го управления НКВД, которым руководил генерал-лейтенант Павел Судоплатов. Эта база произвела на Хилла серьезное впечатление, поскольку выгодно отличалась от подобных баз в Англии, одной из которых он в свое время руководил. Порядок и подготовка диверсантов, среди которых был будущий легендарный разведчик Николай Кузнецов, приятно его поразили.

В начальный период сотрудничества главное внимание уделялось работе по выброске с территории Англии агентуры советской разведки в Германию и оккупированные ею страны.

В первые месяцы 1942 года в Англию морским путем начали прибывать наши агенты-диверсанты, подготовленные Центром для заброски в немецкий тыл. Группы агентов, в которые входили от двух до четырех человек, встречали представители «Секты». Англичане размещали агентов на конспиративных квартирах и брали на полное обеспечение. В Англии они проходили дополнительную подготовку: тренировались в прыжках с парашютом, учились ориентироваться по немецким картам. Англичане взяли на себя заботу о соответствующей экипировке агентов, снабжении их продуктами, немецкими продуктовыми карточками, диверсионной техникой.

Всего со дня заключения соглашения по март 1944 года в Англию было отправлено 36 агентов, 29 из которых с помощью английской разведки были выброшены на парашютах в Германию, Австрию, Францию, Голландию, Бельгию и Италию. Трое погибли во время полета, четверо были возвращены в СССР.

В период Великой Отечественной войны советская и британская разведки активно взаимодействовали и на территории третьих стран.

Так, в Афганистане резидентуры НКВД и МИ-6 провели успешную совместную операцию по разгрому «Мародеров». Под этим псевдонимом в переписке с Москвой и Лондоном проходила агентурная сеть немецкой разведки, действовавшая в военные годы в этой стране.

Совместными усилиями были нанесены ощутимые удары по германской, японской и итальянской резидентурам, действовавшим на афганской земле. В результате объединенных усилий советской и британской разведок удалось предотвратить готовившийся нацистами переворот и введение германских войск в Афганистан. Высокой оценки обеих сторон заслужила также совместная акция по разгрому агентурно-диверсионной сети немецкой и японской разведок в Индии и Бирме.

Однако это не мешало англичанам одновременно вести против СССР целенаправленную подрывную работу. Так, резидентуре НКВД в Тегеране стало известно, что англичане создали в этом городе свою разведывательную школу. В нее набирали молодых людей со знанием русского языка и готовили их для заброски с разведывательными заданиями на территорию советских республик Средней Азии и Закавказья. Срок обучения — шесть месяцев, конспирация — строжайшая.

По заданию тегеранской резидентуры молодому нелегальному сотруднику «Амиру» (под этим оперативным псевдонимом действовал в те годы будущий видный советский разведчик-нелегал, Герой Советского Союза Геворк Вартанян) удалось внедриться в разведшколу. Через некоторое время у резидентуры была подробная информация о самой школе и ее слушателях.

Спустя несколько месяцев советский представитель встретился с официальным представителем английской разведки в Иране и предъявил ему претензии по поводу «несоюзнического поведения». Англичанин все отрицал, однако в скором времени школа перестала существовать.

Кстати, за полгода «Амир» прошел в английской разведшколе полный курс обучения. Полученная в ней от офицеров секретной службы его величества добротная оперативная подготовка — вербовочная работа, тайниковые операции, шифровальное дело, поддержание двусторонней связи, выявление наружного наблюдения — очень пригодилась советскому разведчику впоследствии.

В рамках соглашения о сотрудничестве представители советской разведки наладили устойчивый деловой контакт с сотрудниками английской разведки, действовавшими при штабе маршала Тито в Югославии. Хорошо обстояло дело и с обменом информацией о новых технических средствах и методах ведения подрывной работы. Стороны передавали друг другу образцы документов Германии и оккупированных ею стран для оснащения забрасываемой в эти страны агентуры (удостоверения личности, штампы и печати, продовольственные карточки и т. п.), обменивались данными о диверсионном снаряжении и экипировке агентуры, образцами раций и вооружения, различного типа взрывателей и мин.

Английская сторона положительно оценивала полученные от советской разведки образцы диверсионной техники. Со своей стороны 4-е управление НКГБ также высоко оценивало полученные через английскую разведку аналогичные материалы и образцы.

За время сотрудничества руководство английской разведки организовало для Чичаева посещение ряда специальных закрытых объектов, на которых он мог ознакомиться с подрывной спецтехникой: экспериментальной станции вблизи Лондона, выставки-музея спецтехники в Лондоне, парашютной школы в Манчестере.

Однако далеко не все было гладко в решении вопросов, связанных с выполнением достигнутых ранее конкретных соглашений. В частности, имели место и откровенные задержки английской разведкой передачи советской стороне важной оперативной информации. В середине 1944 года Джордж Хилл даже был вынужден сообщить из Москвы в Лондон: «Не могу не чувствовать, что у русских имеется довод, хороший довод против нашей готовности сотрудничать и довод против нас в смысле задержки разведывательных сведений, которые могут быть для них ценными».

В начале 1945 года, когда война близилась к завершению, стало очевидным, что сотрудничество с английской разведкой зашло в тупик. 10 марта Иван Чичаев получил из Центра указание информировать союзников о своем предстоящем отъезде в Советский Союз. Джордж Хилл, со своей стороны, заявил о готовности вернуться в Англию и 11 мая вылетел в Лондон.

Таким образом, миссии по связи с английской и советской разведками в Лондоне и Москве были закрыты. Они были созданы для решения задач, возникавших в ходе войны, и с подписанием Акта о капитуляции Германии изжили себя.

ЧАПСКИЙ Адольф Сигизмундович (настоящие имя и фамилия — Яков Соломонович Гельман). Родился в 1892 году в городе Велюнь Лодзинского уезда Калишской губернии в семье домоуправляющего. Окончил шесть классов коммерческого училища в Лодзи и Политехнический институт в городе Штрелице (Германия) в 1914 году.

Во время Первой мировой войны служил воентехником на Южном фронте. С 1917 года — эсер, затем левый эсер. С 1919 года в РККА. Воевал под Киевом и на польской границе. Мать и брат (член Бунда) с семьей остались в Польше. В 1921 году окончил Военную академию Генерального штаба РККА.

С 1921 года в ОГПУ. Работал во Франции, затем находился на нелегальной работе в Китае. В 1924—1926 годах — под именем Антона Вацлавовича Шустера резидент ИНО в Риме под прикрытием должности второго секретаря полпредства. В 1928-1930 годах работал в США. С 1931 года на руководящих должностях в центральном аппарате ОГПУ. Майор государственной безопасности.

С 1934 года руководил «легальной» резидентурой ИНО ГУГБ НКВД в Лондоне под прикрытием должности второго секретаря полпредства СССР в Великобритании. Курировал членов «кембриджской группы» советских разведчиков.

Летом 1937 года отозван в Москву. 19 сентября 1937 года арестован. 4 ноября по обвинению в шпионаже осужден комиссией в составе наркома внутренних дел СССР и прокурора СССР к высшей мере наказания и в тот же день расстрелян.

4 июля 1957 года определением Военной коллегии Верховного суда СССР приговор отменен и дело закрыто за отсутствием состава преступления.

АРТУЗОВ Артур Христианович (настоящие имя и фамилия — Артур Евгений Леонард Фраучи). Выдающийся организатор советской контрразведки и внешней разведки, корпусной комиссар (1935), внешней разведкой руководил с 1 августа 1931-го по 21 мая 1935 года.

Родился 16 февраля 1891 года в имении Устинове Кашинского уезда Тверской губернии в семье швейцарского сыровара итальянского происхождения Христиана Фраучи, эмигрировавшего в Россию.

Еще в детстве под руководством матери овладел французским и немецким языками. Уже взрослым самостоятельно выучил английский и польский языки.

Семья Фраучи была близка к революционным кругам России. После поражения первой русской революции 1905—1907 годов в семье скрывались большевики Подвойский, Ангарский, его брат Клестов и будущий видный чекист, член Коллегии ВЧК—ОГПУ Михаил Кедров, который позднее сыграл значительную роль в жизни Артура.

В 1909 году с золотой медалью окончил Новгородскую мужскую гимназию и поступил на металлургический факультет Петербургского политехнического института. Летние каникулы провел в Петербурге, по заданию Кедрова развозил пакеты с запрещенной большевистской литературой, приобретая первые навыки конспирации. Во время учебы в Политехническом институте активно участвовал в работе нелегальных партийных кружков.

Незадолго до Февральской революции 1917 года, получив диплом с отличием по специальности инженера-металлурга, Артур Фраучи стал работать в Металлургическом бюро, которым руководил выдающийся русский ученый-металлург В. Е. Грум-Гржимайло. При советской власти Металлургическое бюро преобразовали в Государственный институт по проектированию агрегатов сталелитейного производства — «Стальпроект».

Сослуживцы и сам профессор В. Е. Грум-Гржимайло прочили Артуру блестящую карьеру на инженерном поприще, однако он пошел иным путем. В декабре 1917 года вступил в большевистскую партию и целиком посвятил себя политической деятельности, навсегда оставив карьеру инженера. Тогда же берет партийный псевдоним Артузов, ставший позже его официальной фамилией. В Военной организации большевиков Артузов познакомился с профессиональным революционером, будущим преемником Дзержинского на посту председателя ОГПУ Менжинским, под руководством которого он позже разработает и осуществит ряд блестящих чекистских операций по обезвреживанию контрреволюционного подполья.

Весной 1918 года в северных районах России, особенно в Мурманске и Архангельске, создалась сложная и опасная обстановка. 6 марта в Мурманске высадился английский десант под предлогом защиты Севера от германского вторжения. За ним вскоре последовали французские и американские интервенты. К началу июля в Мурманске под командованием английского генерала Ф. Пула уже находилось до семнадцати тысяч интервентов, которых поддерживали около пяти тысяч белогвардейцев.

Совет народных комиссаров направляет на Север специальную комиссию под руководством М. С. Кедрова. В ее составе в качестве секретаря работает и Артузов. Сотрудники комиссии Кедрова устанавливали советскую власть на Севере России. Артузов принимал участие в боях с английскими интервентами под Архангельском. Ему была поручена эвакуация стратегических грузов из Архангельского порта. В короткий срок оттуда было вывезено свыше 40 миллионов пудов угля и большое количество боеприпасов.

К осени 1918 года функции комиссии Кедрова были исчерпаны. Артузов переезжает в Москву и по рекомендации Кедрова поступает на службу в ВЧК. Работает особоуполномоченным и следователем ВЧК, выполняет ответственные задания Дзержинского и Менжинского на Западном и Юго-Западном фронтах, принимает непосредственное участие в операциях по ликвидации крупных контрреволюционных организаций.

В начале 1920 года Артузов становится начальником Особого отдела ВЧК. Поскольку весной того же года панская Польша при поддержке Антанты начала войну против Советской России, Артузов трижды выезжал на фронт с мандатом ВЧК для согласования деятельности Особых отделов фронтов и армий.

В мае 1922 года из Особого отдела был выделен контрразведывательный отдел (КРО), возглавить который поручили Артузову. На этом посту он принимал непосредственное участие в проведении многих чекистских операций, в частности в ликвидации заговора монархистов-николаевцев, знаменитой операции «Синдикат-2» по выводу в СССР и аресту известного террориста Бориса Савинкова, в операции «Трест», завершившейся арестом международного шпиона и заговорщика, британского разведчика Сиднея Рейли, и многих других. Эти операции стали классическим примером совместной работы разведки и контрразведки и вошли в учебники многих спецслужб мира.

Летом 1930 года внешняя разведка органов государственной безопасности — ИНО ОГПУ — начала разработанную под руководством Артузова операцию под кодовым названием «Тарантелла». Ее целью являлось продвижение через подставную агентуру ОГПУ направленной информации в британские руководящие круги и штаб-квартиру СИС. По своей значимости «Тарантелла» смело может быть поставлена в один ряд с операциями «Трест» и «Синдикат». О наиболее существенных специальных мероприятиях «Тарантеллы» докладывалось непосредственно Сталину.

1 августа 1931 года Артур Артузов был назначен начальником внешней разведки и введен в состав коллегии ОГПУ. Одновременно он являлся кандидатом в члены ЦК партии.

В то время одним из главных зарубежных центров советской внешней разведки являлся Берлин, откуда разведывательная работа велась не только по Германии, но и по соседним странам и даже США.

«Легальным» резидентом ОГПУ в Берлине с 1931 года был видный разведчик Борис Берман, который руководил агентурной сетью непосредственно в Германии. Одновременно там находилась региональная резидентура, возглавляемая заместителем Артузова Абрамом Слуцким, который в 1936 году сменил его на посту начальника внешней разведки. Эта резидентура из Берлина руководила действиями резидентур в пятнадцати странах.

От надежных источников, имевших доступ к секретным документам МИДа Германии, других министерств и ведомств, люфтваффе, руководства национал-социалистической партии, полицай-президиума, гестапо, поступала ценнейшая информация о планах и намерениях гитлеровцев в отношении нашей страны и Европы в целом.

Выдающихся результатов в этот же период добилась действовавшая с позиций Франции нелегальная резидентура, которую возглавлял Борис Базаров. Под его руководством разведчик-нелегал Дмитрий Быстролётов, специализировавшийся на добывании шифров европейских стран, сумел завербовать сотрудника британского Форин Оффис «Арно», от которого поступали ценнейшие документальные материалы.

В 1933 году по инициативе Артузова была воссоздана нелегальная резидентура в Англии, руководимая знаменитым разведчиком-нелегалом Арнольдом Дейчем, лично завербовавшим свыше двадцати агентов. Этой резидентурой была приобретена знаменитая «Кембриджская пятерка».

В мае 1934 года, когда угроза гитлеровской агрессии стала реальностью и не исключалось создание блока западных стран на антисоветской основе, Политбюро рассмотрело вопрос о координации деятельности военной и политической разведок. Начальник ИНО ОГПУ Артузов был назначен по совместительству заместителем начальника Разведывательного управления РККА. 21 мая 1935 года он был освобожден от обязанностей начальника ИНО НКВД и полностью сосредоточился на работе в военной разведке, которую тогда возглавлял Ян Берзин.

Уже за первый год своей работы в военной разведке Артузов многое сделал для совершенствования ее деятельности. Однако положение его в Разведупре, несмотря на успешную деятельность, было непрочным. Нарком обороны Ворошилов с подозрением относился к нему и другим чекистам, пришедшим в военную разведку, считая, что они подосланы Сталиным для наблюдения за ним. Началось неприкрытое выживание Артузова и других бывших сотрудников НКВД из военной разведки. 11 января 1937 года по предложению Ворошилова Политбюро приняло решение освободить Артузова от работы в военной разведке и направить его в распоряжение кадров НКВД.

На Лубянке Артузов оказался не у дел, а его уникальный разведывательный опыт невостребованным. Артузова направили в архивное подразделение — якобы для написания книги, приуроченной к двадцатой годовщине органов государственной безопасности.

Награжден двумя орденами Красного Знамени и двумя нагрудными знаками «Почетный работник ВЧК — ГПУ» (1923, 1932).

В ночь на 13 мая 1937 года Артур Артузов был арестован в своем служебном кабинете на Лубянке.

Незадолго до ареста, выступая на партийном активе НКВД, он заявил: «При установившемся после смерти Менжинского фельдфебельском стиле руководства отдельные чекисты и даже целые звенья нашей организации вступили на опаснейший путь превращения в простых техников аппарата внутреннего ведомства со всеми недостатками, ставящими нас на одну доску с презренными охранками капиталистов».

«Простые техники» такого простить Артузову не смогли. Уже на следующий день после ареста началось «следствие» по его делу, которое закончилось 15 августа 1937 года. Артузова обвиняли по 58-й статье, точнее, по тому из ее пунктов, где говорилось о «контрреволюционных преступлениях» и «шпионаже», а также в принадлежности к «антисоветской организации правых, действовавшей в НКВД и возглавляемой Ягодой».

21 августа 1937 года «тройка» в составе председателя Военной коллегии Верховного суда СССР Ульриха, заместителя прокурора СССР Рогинского и заместителя наркома НКВД Бельского заочно приговорила Артузова к высшей мере наказания. В тот же день он был расстрелян.

7 марта 1956 года выдающийся чекист Артур Христианович Артузов был реабилитирован посмертно.

Иностранный отдел (ИНО) ВЧК при СНК РСФСР — 20 декабря 1920 — 6 февраля 1922.

Иностранный отдел (ИНО) Государственного политического управления (ГПУ) при НКВД РСФСР — 6 февраля 1922 — 2 ноября 1923.

Иностранный отдел (ИНО) Объединенного Государственного политического управления (ОГПУ) при СНК СССР — 2 ноября 1923 — 10 июля 1934.

Иностранный отдел (ИНО) Главного управления государственной безопасности (ГУГБ) НКВД СССР — 10 июля 1934 — 25 декабря 1936.

7-й (разведывательный) отдел ГУГБ НКВД СССР — 25 декабря 1936 — 9 июня 1938.

5-й (разведывательный) отдел Первого управления НКВД СССР — 9 июня 1938 — 29 сентября 1938.

5-й (разведывательный) отдел ГУГБ НКВД СССР — 29 сентября 1938 — 3 февраля 1941.

Первое (разведывательное) управление НКГБ СССР — 3 февраля — 20 июля 1941.

Первое (разведывательное) управление НКВД СССР — 20 июля 1941 — 14 апреля 1943.

Первое (разведывательное) управление НКГБ СССР — 14 апреля 1943 — 15 марта 1946.

Первое главное управление (ПГУ) МГБ СССР — 15 марта 1946 — 30 мая 1947.

Комитет информации (КИ) при СМ СССР — 30 мая 1947 — 29 января 1949.

Комитет информации (КИ) при МИДе СССР — 29 января 1949 — 2 ноября 1951.

Первое главное управление (ПГУ) МГБ СССР — 2 ноября 1951 — 5 января 1953.

Первое управление Главного разведывательного управления (ГРУ) МГБ СССР — 5 января — 5 марта 1953.

Второе главное управление (ВГУ) МВД СССР — 5 марта 1953 — 13 марта 1954.

Первое главное управление (ПГУ) КГБ при СМ СССР — 13 марта 1954 — 5 июля 1978.

Первое главное управление (ПГУ) КГБ СССР — 5 июля 1978 — 22 октября 1991.

Центральная служба разведки (ЦСР) СССР — 22 октября — 18 декабря 1991.

Служба внешней разведки (СВР) РСФСР — 18—25 декабря 1991.

Служба внешней разведки (СВР) Российской Федерации — с 25 декабря 1991 — по настоящее время.

Сержант госбезопасности — лейтенант

Младший лейтенант госбезопасности — старший лейтенант

Лейтенант госбезопасности — капитан

Старший лейтенант госбезопасности — майор

Капитан госбезопасности — подполковник

Майор госбезопасности — полковник

Старший майор госбезопасности (комиссар госбезопасности) — генерал-майор

Комиссар государственной безопасности 3-го ранга — генерал-лейтенант

Комиссар государственной безопасности 2-го ранга — генерал-полковник

Комиссар государственной безопасности 1-го ранга — генерал армии

Генеральный комиссар государственной безопасности — Маршал Советского Союза