10 июня 1241 года, 10 часов утра

Руперт фон Мюнстер приближался к месту своего назначения. Чаще встречались по сторонам деревеньки, бабы становились опрятнее, девки миловиднее, мужики основательнее. Жеребец пошел веселее и даже хромал чуть меньше, как бы понимая, что уже скоро ему будет теплая конюшня, полная кормушка, заботливый кузнец и вероятность приятных романтических знакомств. Руперт очнулся от полудремы. Являться прямо с дороги на прием к императору, конечно, не следовало. Какой бы срочной повесткой его не вызывали ко двору, нужно было потратить полчаса, чтобы поправить коню подкову, стряхнуть пыль с его попоны и надеть парадное оружие.

Что с того, что император и его придворные коня и оружие сами не увидят? Слуги увидят и болтать будут, до высоких ушей все равно дойдет и дойдет в самом безбожном и перевранном виде, что у фон Мюнстера жеребец как всегда хромает и попона на нем грязная, как обычно. Жеребец, положим, действительно хромает, но это он ступил неловко, когда через ручей переезжали, и подкова повредилась. Беда небольшая, сейчас в кузню завернем и в две минуты все поправим. Попона запылилась, потому что дорога долгая. Это ж где родная Вестфалия и где императорская Вена? Попону тоже почистим и ярко заблестит на ней его баронская корона. Потому что все должны понимать, что фон Мюнстеры — это не конские яблоки на дороге, а древний и знатный род, баронство в незапамятные времена получено, во всех альманахе прописаны, все европейское рыцарство может завидовать.

С самого детства слышал он историю славных деяний прабабки Шарлотты фон Мюнстер, сделавшей блистательную карьеру и кончившей в фаворитках у португальского короля (отравлена завистницами, король был неутешен, Лиссабон три дня в трауре). И если кто-то недопонимает и хихикает насчет постельного баронства, то шпага Рупертова — вот она, на левом боку висит и все генеалогические вывихи очень быстро исправляет. То же касается и географических вывихов, а именно дурацких вопросов далеко ли Вестфалия от Остфалии.

Вот уже два года, как Руперт не был при дворе. Давно прошли и порядком стерлись в памяти придворные ассамблеи и балы, военные советы, дипломатические рауты, торжественные приемы, парадные балеты и турниры. Виной всему был этот подлец и интриган Фихтенгольц. Ну зачем, спрашивается, было Фихтенгольцу тогда встревать на Комиссии по Христианской Политике и перебивать его, фон Мюнстера, горячую речь? Руперт тогда только-только закончил обоснование своего давно вынашиваемого плана об организации Женского крестового похода.

Все детали плана были готовы, согласованы с интендантами и ведущими иерархами Церкви, оставалась формальность получить благословение императора. Фон Мюнстер уже видел себя во главе отряда Христианнейших Амазонок, врывающимся в Иерусалим. О, сладкий момент славы! Сарацины, пораженные невиданным зрелищем, не могут поднять меча, их стрелы застывают в воздухе. Руперт и офицерши от Амазонок спешиваются, они подходят к освобожденному ими (ими!) Гробу Господню, Руперт благоговейно касается его завесы краешками пальцев, откуда-то с небес раздается гимн… И тут встает Фихтенгольц, прерывает Рупертов доклад, издевательским голосом вспоминает о том, неупоминаемом, Детском походе, похабно осведомляется о нереализованных сексуальных комплексах фон Мюнстера, вообще несет всякую ерунду. Руперт пытается возражать, пытается вернуться к обсуждению, но поздно, император улыбается, в публике пошли смешки, слуги у дверей не выдерживают и неприлично прыскают, вот уже все в голос смеются… В тот же день Руперт свистнул слугу и они, не испросив даже необходимого разрешения, уехали в свое вестфальское баронство.

Император все-таки Мюнстера уважал, на формальности упирать не стал и прислал позже свой, задним числом оформленный, приказ об увольнении в отпуск. В одночасье рухнуло то большое дело, к которому Руперт готовился полжизни. За два прошедших года он множество раз проигрывал в памяти то фатальное заседание, пытался понять, где случился прокол, что было неправильно подготовлено, недосогласовано, недоговорено. И не мог понять. Речь Фихтенгольца ничего кроме гнусных грязных глупых намеков не содержала. Какие-такие нереализованные комплексы? Да они же вместе когда-то шлялись по веселым кварталам Вены, еще и пари заключали, кто легче кошелек назад принесет. Фихтенгольц обычно выигрывал, но случалось, что и Руперт бывал в ударе. Опять же и право первой ночи никто в Вестфалии не отменял и посмотрел бы Руперт с интересом на того чудака, кто бы заикнулся о такой отмене. Детский Поход? Чего о нем вспоминать? Был авантюрой с начала и до конца, ничего не было подготовлено, продумано, командиры нормально не поставлены, интендантства не организованы, даже карт не было. Единственно, что было, попов громогласных нашли. Ну ушли они на голосовой поповской тяге, надолго ли хватило?

За два года домашнего заточения фон Мюнстер привел в порядок родное имение, публично повесил на березе двух управляющих (одного за дело, сразу по приезде, придурок совсем зарвался, второго ни за что, просто в педагогических целях, месяца через четыре, зато нынешний пока работает и на глазах не ворует), ввел трехполье вместо двуполья, восстановил плотину на речке и теперь своя мельница крутиться будет, поставил регулярные таможни на въездах в баронство (бюджет сразу поправился и ростовщики присмирели), прекратил рыцарские распри (пару браков межродовых устроил, самого задиристого пришлось заколоть на турнире), ну и мало ли дел по хозяйству?

Однако жизнь была скучноватая, Руперт томился и думал уже от скуки жениться, но не пришлось. Пока. Хотя герцогская рекомендация была очень даже ничего, все на месте, судя по портрету, глазки туда-сюда, приданое есть, род хороший. Правда древностью не взяли, но фаворитки в предках имеются, дедушка честно мотался в Палестину (не доехал, заплутали по дороге), герб красивый, так что мезальянсом не назовешь. Но не пришлось. Ночью прискакал императорский гонец, привез лаконичный приказ срочно и без огласки явиться, долой провинциальную дрему, жизнь начинается опять.

10 июня, от 10 до 11 часов утра

Вот и кузница, наконец. Руперт завернул коня с дороги на двор, позвал кузнеца, стал спешиваться и только тут заметил приткнувшегося у стены невзрачного человечка. Тот, закутавшись в плащ, стоял спокойно и неприметно, но цепкий его глаз ловил все, что двигалось по дороге, и ждал он явно не крестьянской телеги с просьбой подвезти. Человечек отделился от стены и шагнул к Руперту:

— Барон фон Мюнстер? — Он не столько спрашивал, сколько констатировал факт, что проезжего дворянина зовут фон Мюнстер и что он — барон. В правой руке его оказался как-то сам собой перстень с императорской печатью, которую он показал Руперту, позаботившись однако, чтобы окружающие не обратили на них внимания.

— Император ждет вас, барон. Вас приказано провести через Принцевы ворота. Садитесь в мою коляску, пожалуйста, я покажу.

«Вот ведь в бога душу мать вежливый какой: «пожалуйста», «садитесь», — но видимо и впрямь срочность большая, если этот тип ждет меня прямо здесь у кузницы. Давно, видимо, ждет, судя по тому, как изрядно запылился его плащ. И ведь не рядовая сошка, вон перстень какой ему доверили».

«Вот черти, как хорошо работают, — вдруг подумал Руперт, — у кузницы ждал, а не в трактире, значит донесли уже, что конь хромает. И когда успели? Скакал ведь почти без передышки. И зачем я им все таки понадобился?» — Руперт попытался восстановить в памяти события последних двух лет. Но, к сожалению, в провинцию новости из столицы проникали редко и с большим опозданием, поэтому никаких определенных выводов он сделать не смог. Последним громким скандалом, о котором знали и толковали все, был неудавшийся поход Фихтенгольца в Хельветию. На совершенно секретном заседании Фихтенгольцу удалось убедить императора в целесообразности и относительной дешевизне этой кампании, сулившей к тому же огромные прибыли. Дело в том, что хельветы сумели освоить и наладить (в небольшом городишке у отрогов Альп) производство голубой майолики, которая пользовалась необыкновенным спросом по всей Европе. Посуда шла нарасхват, хельветы богатели. Во многих местах майолика стала эквивалентом денег, а склады майолики в Хельветии привлекали все более настойчивое внимание соседей.

Однако хельветы были искусными воинами и умели постоять за себя (хотя в промежутках между этим суровым занятием настоящих мужчин, они частенько подрабатывали швейцарами в разросшейся сети трактиров-ночлежек в разных городах Европы и, в том числе, в самой Вене и ничем не выделялись среди мирных жителей). Фихтенгольц все же решил рискнуть. Он планировал свою первую неудавшуюся кампанию по всем правилам военного искусства. И несмотря на то, что то памятное заседание у императора и проходило в обстановке строгой и повышенной секретности, вскоре о стратегии и тактике предстоящей кампании толковали на каждом углу Вены. Неудивительно, что при такой поставке дела предводитель хельветов Уильям Шпицберген сумел наголову разбить войско Фихтенгольца, накрыв его отряды у самого входа в горные районы Хельветии снайперским огнем своих лучников.

«Неужели мой час пробил?» — спросил сам себя Руперт. Со времени неудачной кампании Фихтенгольца прошел год, поговаривали, что положение его при дворе сильно пошатнулось, начальника разведки, старого друга Фихтенгольца, барона Треплица заменили новым никому неизвестным человеком из Зальцбурга, к тому же фаворитка императора как никогда увлеклась коллекционированием голубой майолики.

Руперт слыл знатоком горных районов Хельветии, в молодости несколько раз ездил на курорты этого дивного края, чтобы поправить здоровье после ран, полученных в рыцарских турнирах (поговаривали, правда, что вовсе не раны он там лечил). Так неужели я понадобился именно за этим, — нужна вторая и на сей раз победоносная кампания? Размышляя так, Руперт не заметил, как они преодолели значительную часть пути от входа в город к императорскому дворцу. Конь Руперта как был, так и остался у кузницы, остаток пути фон Мюнстер и его спутник проделали в небольшой крытой двуконной коляске. Они выбрались наружу, коней заботливо тут же подхватил кто-то из слуг. Миновав вход, Руперт вдвоем со своим загадочным и молчаливым спутником приблизился к залу приемов. У дверей стояла стража — два рослых алебардиста, с тупыми, ничего не выражавшими лицами, но их пропустили немедля, без единого вопроса. «Как, однако, вышколены», — усмехнулся Руперт. Да, многое изменилось с тех пор, как он был здесь последний раз два года тому назад.

10 июня, 11 часов утра

Император встретил его сидя, полуулыбкой, стальным взглядом своих прохладных серых глаз. Постарел, подумал про себя Руперт. Заметно прибавилось морщин на лице, красным отливал шрам на левой щеке, полученный при падении со стены дворца в отрочестве, при попытке подглядеть за вечерним туалетом герцогини Шлосской. «Пьет наверное», — решил Руперт, а ведь не водилось ранее за ним такого, император всегда предпочитал седло и меч пирушкам и застольям. С удивлением он обнаружил в зале Фихтенгольца и фаворитку Эделию. Хороша стерва, отметил со сладким, приятной негой разлившемся по всему его телу чувством, Руперт. Эделия была дочкой герцогини, той самой, за которой так неудачно пытался подглядеть в туманной юности император; она унаследовала от маменьки пышность форм и очаровательное личико. Стол накрыт не был.

«Вот скряга! — чуть было не произнес в слух Руперт. — Я скакал, как оглашенный, устал, а он даже не предложил плохонького кабанчика и чарку доброго вина. Ох, не к добру…» Однако, восхищенный и многообещающий взгляд фаворитки говорил ему об обратном. Мюнстеру было приятно поймать этот откровенный взгляд. В свои сорок он ещё был хоть куда. Высок, широк в плечах и узок в талии, крепок. Особенный шарм его облику придавала небольшая хромота, которая так привлекала женщин. Да, Руперт хромал, так же как и его верный конь, хотя у последнего хромота была преходящей. Руперт, увы, избавиться от своей хромоты уже не мог, в одном из сражений копьём была повреждена берцовая кость.

— Барон, — начал император, — мы пригласили вас сюда не затем, чтобы вы так беззастенчиво разглядывали Эделию.

«Веселёнькое начало», — отметил ещё раз Руперт, в который раз восстанавливая в памяти всю цепочку событий, приведших его сегодня во дворец, к тому же такое обращение противоречит этикету, полагалось вначале поинтересоваться, как обстоят дела в его родовом имении…

Последние лет шесть к этикету при дворе сложилось двойственное отношение, хотя император и восстановил древний фамильный герб, добавив к орлу, терзающему лань, двух медведей, (последние были исключены из герба его прапрадедом, который считал, что медведи слишком грубы для характеристики его рода), но в остальном — обыденным стало отступление от традиций. Все чаще совещания проходили без внесения знамен и штандартов, а парадные рыцарские доспехи уступили облегченному варианту из кожи. Вот и сейчас император был одет в такой облегченный вариант, открывающий его всё ещё крепкую шею. «Старый лис, — подумал Руперт, — так что же ты мне приготовил?»

Император некоторое время молчал, глядя прямо в глаза Руперту, потом глубоко вздохнул, переведя взгляд сперва на собственные ботфорты, потом на потолок, а потом на Эделию. Если он при этом в чем-то еще колебался, то строгий взгляд широко распахнутых глаз фаворитки положил его сомнениям решительный конец. Полюбовавшись еще пару секунд полной грудью герцогини, император снова повернулся к барону:

— Мы крайне озабочены вашим здоровьем, дорогой друг, — промолвил он, чуть улыбнувшись уголками губ. — Как только прискорбные известия о вашем геморрое достигли нас, мы сейчас же послали за вами. Надеюсь, в дороге болезнь не сильно тревожила вас? У вас хорошая карета?

Руперт не смотрел на Эделию, но чувствовал, что теперь она бросает на него взгляды, полные насмешливой жалости. Он даже расслышал подавленный вздох.

— Честно говоря, Ваше Императорское Величество, у меня хороший жеребец, хотя и немного хромающий после нескольких суток скачки. И я хотел бы посмотреть на больного, который бы это выдержал.

Император снова посмотрел на потолок. Людей, все понимающих с полуслова при дворе много, но… Кому из них можно вполне доверять в деле опасном и почти безнадежном? Двум-трем, не более, и рисковать ими нельзя. Однако на роль больного здоровяк барон и правда подходит не слишком хорошо…

— Ладно, оставим это. Барон, вы по-прежнему хромаете?

— Когда я в седле, Ваше Императорское Величество, это не спасает ваших врагов! — излишне громко ответил Руперт, понемногу начиная выходить из себя. Какого черта? Он скакал сюда, чтобы император высмеивал его в присутствии Эделии? Руперт боялся даже посмотреть в ее сторону, она наверняка уже хихикает над ним. Да еще и Фихтенгольц как назло здесь торчит.

— Барон! — император тоже повысил голос. — Дело, для которого вы вызваны, необычайно важное, срочное и секретное. Мы хотим, чтобы вы хорошо запомнили это с самого начала, — он поднялся с трона и подошел к Руперту. — Кстати, и весьма опасное дело.

«Уж про это ты мог бы мне и не рассказывать, тоже мне секретник, уж это как водится, когда дело касается старины Руперта», — подумал барон, выкатывая глаза и преданно глядя на императора.

— Вы поедете лечиться, барон. В Хельветию. Вы ведь когда-то уже были у них в горах, не правда ли? Целебные источники… Они ведь от всего помогают. Вы, барон, поедете залечивать разыгравшуюся хромоту.

— Какую?.. — император нахмурился, и барон поспешил продолжить. — Да! Да, Ваше Императорское Величество! Как есть хромота разыгралась! Когда разрешите отправиться?

Император, все еще хмурясь, подвигал челюстью, этим он обычно иллюстрировал глубокую задумчивость.

— Барон, я надеюсь, вы не подумали, что я вас действительно на курорт посылаю? Ваша задача — составить карту горных троп. Наиподробнейшую, а чтобы вам было легче с этим справиться, я назначаю к вам врача — Карла Лотецки. Ему вы можете доверяться во всем. Он, кстати, уже ждет вас в карете. Я не сказал еще, что вы отбываете немедленно?

— Ваше императорское величество позволит мне передохнуть пару часов?

— Нет.

— Перекусить с дороги?

— Нет.

— Передать пару писем?

— Нет, и не просите меня отпустить вас умыться! Вы выезжаете прямо сейчас, подробности задания Лотецки расскажет вам в дороге. Прощайте, барон, благодарю вас за искреннюю готовность всегда служить своему государю! — император крепко пожал барону руку.

Прежде чем покинуть комнату, Руперт снова тщательно осмотрел фигуру Эделии, как бы стараясь запомнить ее во всех деталях перед опасным путешествием. Он твердо знал, что женщинам это нравится. — Прощайте, герцогиня, надеюсь…

— Или все же геморрой поедете лечить? — задумчиво произнес, отвернувшись к окну, император и барон торопливо согнулся в поклоне. Краем глаза он увидел раздраженное движение руки императора, полускрытую ухмылку Фихтенгольца и быстро вышел за дверь.

10 июня, от полудня до 7 часов вечера

«Ну и попал же я в оборот!» — это была единственная мысль барона Руперта фон Мюнстера, когда он оказался на свежем воздухе. Рыцарь ничего не имел против стать личным шпионом императора. Может быть, это и не вполне рыцарское занятие, но прецедентов достаточно, человек умный и достойный худого слова не скажет. Зато Руперт неминуемо будет знать нечто, чего простым придворным знать не положено. А это… Это пригодится. Кроме того, поручение вроде как опасное, это всегда сулит возможность отличиться, да и от прошлого своего посещения Хельветии впечатления у барона остались самые приятные. Достойные мужчины, привлекательные и не слишком холодные женщины… Но не дать благородному человеку отдохнуть, перекусить и повидать Вену после долгого отсутствия! По мнению Руперта, из всех августейших особ Европы на такое был способен только его царственный сюзерен.

Карета рыцарских времен, неказистое сооружение, напоминающее крепко сбитый сарай на огромных колесах, стояла у самых Принцевых ворот, практически полностью их перекрывая. В карету были запряжены четыре, весьма средние на вид, разномастные лошади. У открытой дверцы стоял худой черноволосый человек среднего роста, одетый в кожаную куртку, кожаные же штаны и тирольскую шапочку, более приличествующие браконьеру, нежели медику.

— Карл Лотецки? — спросил его Руперт, сходу запрыгивая в мерзко заскрипевшую карету.

— Да, господин барон.

— Какого сословия? — карета стонала и покачивалась, пока рыцарь устраивался на скамье.

— Из бюргеров, господин барон, — Карл махнул рукой отошедшему потрепаться со знакомым стражником вознице, и тот стрелой взлетел на козлы.

— Из бюргеров… Из бюргеров получаются хорошие висельники! — раздался из кареты раскатистый хохот. — Ну, что стоим? — Возница закричал, замахал кнутом, лошади напрягли ноги и карета тронулась. Карл вскочил на ходу и принялся возиться с маленьким засовом, закрывающим дверцу.

— Не старайся! — прервал его Руперт из глубины кареты, — У кузницы выскочишь, заберешь моего жеребца и привяжешь сзади. Я думаю, на такой скорости это не составит для тебя труда… Ох! — заднее колесо наехало на булыжник и пассажиров подбросило к низкому потолку. В карете скрипело, казалось, все. — «Кто же придумал возить в этом больных? Тут и здоровый-то растрясет всю печенку…»

Карета выехала за Принцевы ворота. Барон расположился на задней скамье, вытянув ноги во всю длину, Карл, готовый выпрыгнуть, присел на переднюю, почти под кучером, лицом к барону. За спиной Руперта оставалось еще изрядное количество места, отведенное под багажное отделение. Там, в темноте, виднелась груда тюков, что-то позвякивало и перекатывалось.

«Надо разобраться… — думал Руперт, глядя как по узкому лицу Карла пробегают прорывающиеся через щели солнечные лучи. — Разобраться с багажом, разобраться с этим Карлом, что он за доктор такой, потом с поручением… отчего это оно такое срочное? Не понимаю».

— Ты ведь не прочь пообедать, Карл? Скажи-ка этому парню на козлах, чтоб остановился у приличного трактира, как только немного отъедем от города.

— Но, господин барон… срочное поручение… — Карл, жестами подкрепляя слова, попытался в темноте кареты увидеть лицо барона и наклонился вперед. Тотчас же крепкая рука схватила его за ухо, сдернула со скамьи и, потрепав, с изрядной силой швырнула обратно.

— Не забывайся, приятель. Это я получил поручение от императора.

Карл недовольно завозился на своей скамье, но промолчал. «Ладно, — насупясь, подумал он. — Есть рыцарь, пусть он за все и отвечает, мое дело маленькое. А если будет драться — сбегу к хельветам. Я не тумаки получать нанимался. Не крестьянин какой».

Ловко соскочив у кузницы, Карл швырнул монету чумазому подмастерью и уселся на подкованного уже коня господина барона. Неспешной рысью догнал пылившую карету и, с помощью кучера, привязал благородное животное к задку экипажа. Занял свое место, карета тронулась, Карл завертел головой, осматривая тянущиеся вдоль дороги дома и подворья окраины города. Минули шлагбаум с парой сонных стражей. Карета обогнала несколько крестьянских повозок, груженых бочками и зеленью. Езда по тряской ухабистой дороге, порождала случайные разрозненные мысли. О доме, об Эделии, о Хельветии. Внезапно потянуло съестным. Карл отвлекся от размышлений и решительно рявкнул кучеру:

— Сворачивай!

Крепкий подзатыльник вернул Карла к действительности. Господин барон, убирая руку от Карловой шеи, скомандовал кучеру:

— Сворачивай! Забыл, кто здесь императорский порученец и барон, чучело? Я еще разберусь, каков ты дохтур и на кой черт его величество навязал тебя на мою голову, — рыкнул Руперт, уже остывая в предвкушении доброго обеда и кувшина-другого винца.

Не дожидаясь напоминаний, Карл сноровисто покинул жесткое сиденье кареты и двинулся на запах кухни. Стая облезлых собак подняла хай, обступила Карла, не давая ему сдвинуться с места. Барон Руперт фон Мюнстер вышел из кареты и, нимало не смущаясь слюнявых оскаленных клыков, наподдал ногой ближайшему из стаи, по-видимому вожаку. Дверь предупредительно открылась и под шорох разбегающейся стаи, путники вошли в харчевню.

— Хозяин, — крикнул барон, не замечая служку, открывшего двери.

— Дадут нам что-нибудь поесть или, клянусь ребром Адама, я разнесу эту лачугу вдоль и поперек!

— Сюда, сюда, благородный рыцарь, — просипел из-за двери хозяин харчевни.

— Наконец-то, — удовлетворенно хмыкнув, промолвил барон, усаживаясь на широкую лавку поближе к огню.

10 июня, 7 часов вечера

Служки забегали, словно догадываясь о сосущем чувстве голода высокородного гостя и его спутников. Кучер был отослан на кухню. На столе появились два влажных кувшина и две глиняные кружки. Не расплескав ни единой капли, барон налил в кружку до краев и с шумом стал пить. Карл, пытаясь налить вина себе, нечаянно опрокинул почти налитую кружку на камзол и штаны господина барона.

— Сто чертей тебе в бок! — начал было Руперт длинное ругательство, но потеряв терпение, заехал доктору в ухо. Затем встал, намереваясь добавить с левой по полному разряду, но Карл, сидевший с краю скамьи с грохотом повалился под стол. Скамья, оставаясь частично под Карлом, медленно повернулась по часовой стрелке и опустилась в блюдо с недоеденным фазаном на соседнем столе, в момент, когда доктор начал выкарабкиваться из-под своего. Хозяин блюда с фазаном очнулся от легкой дремы после сытного застолья и вопросительно повернулся к шумным соседям.

— Нас еще не представили друг дру…, - пытался вымолвить он, но злополучная скамья улеглась боком, сваливая остатки фазана на платье незнакомца. Сытая сонливость на лице пострадавшего быстро начала сменяться гневным багрянцем.

— Че-е-е-рт подер-р-р-и, — проревел он, распрямляясь во весь свой немалый рост, — шутить со мной вздумали голодранцы?

— ГГоло…го…, кто, кто..? — захлебнулся в свою очередь Руперт фон Мюнстер, кладя руку на эфес фамильного клинка. Незнакомец попятился назад, наступив на хвост огромному рыжему коту, спешно подбиравшему остатки роскошного фазана. Кот завопил, незнакомец подпрыгнул, сталкивая скамейку на пол. Несчастное животное, обезумев, метнулось куда глаза глядят, выдирая хвост из под каблука незнакомца. Отчаянным прыжком кот, пролетев четыре фута по воздуху, приземлился на клетку с говорящим попугаем, мудро молчавшим до сего момента. Клетка накренилась и рухнула на край стойки, покатилась в направлении камина, упала со стойки, дверца клетки распахнулась и рассерженная птица выпорхнула из плена, осыпая всех присутствующих площадной бранью.

Решив для себя, что самое безопасное место в харчевне, в свете развернувшихся событий, это дубовая люстра с шестью свечами по кругу, попугай приземлился на нее, где мы его и оставим на время. Той порой кот, продолжая паническое бегство, столкнулся с миловидной девушкой в чепце и черном дорожном платье, сидевшей несколько в стороне от стойки, и нырнул к ней под подол. Визг девушки и мяв рыжего кота слились воедино, перемежаясь яростным шипением. Девушка топталась вокруг стола, стараясь выдворить испуганное животное из пут многочисленных юбок, умудряясь при этом сохранять видимое приличие. Барон фон Мюнстер и незнакомец, прервавшие свои объяснения, вроде бы даже и забыли, с чего все началось. Они уставились на девушку. Наконец барон веско произнес:

— На воздух, и там я к вашим услугам!

— Извольте! — ответил незнакомец, и они решительно двинулись к выходу. Распахнув дверь, оба рассерженных мужчины попытались пройти сквозь проем одновременно. В этот момент меж ними вклинился Карл, с намерением помешать назревающей схватке и тем самым спасти императорскую волю, ибо не мог предположить с уверенностью, чем закончится опасное происшествие. В довершении сцены кот, наконец выпутавшийся из юбок прелестной незнакомки, шмыгнул прямиком под ноги компании, пытавшейся покинуть харчевню. Завязалась короткая возня меж тремя парами человеческих ног и пронырливой рыжей бестией. Победил кот. Все четверо, яростно вопя и чертыхаясь, вывалились во двор харчевни и живописным веером растянулись на земле. Победитель, оставаясь на ногах, продолжил движение зигзагом, ловко уворачиваясь от дворовых собак. Вожак собачьей стаи, видимо припомнив недавнее физическое оскорбление, нанесенное ему бароном, но не отличаясь хорошей памятью, дерзко тяпнул за лодыжку Карла, угодившего при падении лицом в навозную жижу.

Мужчины поднялись и осмотрелись, подводя итоги раздора. Барон в залитых вином штанах поглядывал на незнакомца, измазанного в подливе к жареной дичи, готового рассмеяться в свою очередь от вида Карла, перегаженного овечьим навозом. В дверях появилась девушка, смущенно оглядывая живописную компанию. Из-за ее спины раздавались издевательские выкрики попугая:

— Добр-р-р-о пожал-л-л-овать в наше пр-р-и-л-л-ичное заведение!!

Комичность момента стала настолько очевидной, что все от души рассмеялись.

— Господа, разрешите представить вам мою племянницу, — произнес наконец незнакомец, — принцесса Хельветская Манон Шпицберген! И я, ваш покорный слуга, вассал короля хельветского дюк Эллингтон!

— Барон Руперт фон Мюнстер, подданный его императорского величества.

— Доктор Карл Лотецки, — галантно представился Лотецки принцессе Хельветской. Руперт запечатлел поцелуй на миниатюрной ручке принцессы и покосился на Карла, намеревающегося сделать то же самое.

— Вели помыться и накрыть стол, — добавил барон, обращаясь к Лотецки, сдерживая желание основательно подкрепить распоряжение вручную.

Через полчаса, умытые и обтертые, теперь уже вчетвером, путешественники уселись за стол, с твердым намерением наконец потрапезничать на славу. Дюк Эллингтон, ссылаясь на недавний плотный обед, почти ничего не ел и предпочитал потягивать столовое вино. Принцесса Манон составила ему компанию. А наши друзья налегали на баранину, которую заказал Карл. Пока барон с аппетитом расправлялся с ребрышками, Лотецки успел сбегать на соседний луг и возвратился с приличным букетом луговых цветов, которые под оценивающим взглядом Руперта разделил на две далеко не равные части. Большую часть букета взял барон и преподнес принцессе Манон, а меньшую часть вместе с легким поцелуем ручки, вручил сам доктор, зардевшись при этом как маков цвет.

В харчевне начало темнеть, хозяин зажег свечи, спугнув старого попугая на люстре. Крылатый злословник с удовольствием забрался в свою привычную клетку и принялся хрустеть конопляным семенем, приговаривая что-то про непобедимые знамена герцога де Маликорна, картинно закатывая глаза и поводя огромным клювом.

— Пожалуй мы здесь заночуем, — обратился Руперт к Эллингтону, оставляя Карлу смириться с этим решением.

— Вы правы, любезный барон, — согласился с ним дюк и посмотрел на принцессу Манон, спугнув девичий взгляд, направленный в сторону Лотецки.

— Конечно, дядя, как вам будет угодно, дядя, — впервые прозвучал колокольчиком голос юной Манон. Лотецки удивленно опустил обглоданную баранью кость мимо тарелки, глаза его потеплели и затуманились…

10 июня, 8 часов вечера

Солнце садилось, все никак не могло сесть, словно прилипло к горизонту, лягай его выхухоль… Смеркалось. Стряхнув на пол шелуху от последней порции орешков, высокородная девица Строфокамилла неохотно покинула наблюдательный пункт у парадного окна. Рыцарь все не являлся. Вот и сегодня не явился. Как уехал проклятый Руперт фон Мюнстер, так и сгинул, ему и невдомек, что на него взгляды страстные метала, планы строила… Все дела у него, да поручения. То походы какие-то идиотские, словно в отечестве делать нечего, то кампании. Девица не больно-то разбиралась, где поход, где кампания, чем они разнятся и на какого нечистого нужны… Майолика какая-то, тьфу! Знала одно: все это мужики выдумали, лишь бы дома не сидеть, вожжа у них под мантией, это всегда так было. А нашей сестре одни слезы и тоска зеленая.

Два года назад по дороге в Вестфалию барон провел у них в доме целую неделю. Он постоянно молчал, переживая свое поражение, не обращал на хозяйку никакого внимания. Да и сама Строфокамилла не очень то тогда замечала фон Мюнстера, ее мысли занимал благородный и богатый рыцарь, живший по соседству. Ах, он оказался таким подлецом. А ведь она все внимание ему уделяла, она так преступно мало проводила времени с бароном, барон, бедняжка, так нуждался тогда в заботе и ласке. И так и уехал в свою далекую Вестфалию. А вчера вдруг как вихрь проскакал мимо, забежал торопливо в дом, спросил стакан вина, не узнал, не посмотрел, полетел дальше. Одно слово, мужчина. И опять сиди одна, как дура какая.

Позвать, что ли, бабку-сводницу все-таки? Вот этого не хотелось никак. Собой не уродина, кажись… Какая-никакая, а родовитая барышня. По харчевням не таскаюсь. Говорят, вчера в харчевню гости какие-то прибыли навороченные. Принцесса Манон Хельветцкая и с каким-то дюком Эллингтоном, ну и имечко, просто госссподи, натощак не выговорить. Басурман. Знаем мы таких принцесс, которые по харчевням шастают. Принцессы в замках сидят, под замком. Ждут рыцаря или там принца… Ждите, ждите. Охмурит его кабацкая вертихвостка, больно надо ему у замка горло драть… Ну хоть бы какую завалящую дуэль или скрипучую серенаду, а там и под венец… Правда, скоро осень, а там и зима, сезон ассамблей — последняя надежда.

Тьфу, опять эти мысли тягучие, надо дурака позвать — отвлечься… Дураками мир красен, читай, дурак, задаром, что ль, тебя в науку отдавали, читай придворный листок. Надо быть в курсе. Да и не дурак ты вовсе, всем бы такими дураками быть. Строфокамилла хоть и шпыняла дурака, чтоб не забывался, кто он есть, да место свое знал, но баллады его слушать любила, и смутно чувствовала: не простой он дурак.

Явился дурак, привычно и нестарательно потряс бубенчиками, лениво кувыркнулся. Надобности эти справлял абы как, для проформы, знал — так проще. Всем. Ну дурак я, дурак… Разгладил «Придворный листок», да ты аккуратнее, скотина, за него деньги плачены, гонцу опять же на эль в лапу дадено, не порви, запорю… Дурак сделал вид, что испуган, знал — сильно не запорет… Забубнил без души:

Нахохотавшись, несколько воспрявшая духом Строфокамилла отослала дурака, кинув ему талер, и велела прислать к себе девку из гардеробной: раздеваться. Мыться каждый божий месяц считалось выпендрежем и ересью, благовоний пока хватало. Рассупонив корсеты и управившись со стучащими об пол юбками, Строфокамилла загребла с блюда горсть медового печенья — погрызть в постели. Завтра непременно надобно девок расспросить, каковы туалеты на этой кабацкой потрепушке, да подослать кого пошустрее к ее горничной, что да зачем. Тут что-то непростое. Слыханное ли дело, принцесса — без свиты, без охраны…

А что там за шум? Безобразие! Шуметь ночью, когда весь дом знает, что я уже легла! Как они смеют?! Я, с моим положением при дворе, со здоровьем, расшатанным одиночеством, я должна терпеть такое хамство? И ведь не утихают! Никак стража перепилась и кухарок тискает. Это невыносимо, опять похабные игрища в моем доме! Завтра же всех на конюшню и пороть, пороть, пороть… Всех! Впрочем Вербициуса можно не трогать. Хотя нет, он так забавно рыдает. Всех так всех. Утром. После завтрака. — Строфокамилла успокоилась и даже испытала прилив острой радости, от того что славно все так решила, что завтрашний день скрасится негаданным развлечением.

Она довольно хихикнула и захлопала в ладоши, как вдруг, шум в передней вновь поднял голову, раздался глухой удар, взвизг, дверная щеколда сорвалась и со свистом пронесшись над головой томной девы, канула в открытом окне, створки дверей с грохотом раскинулись, врезавшись в стены, так что посыпалась штукатурка, а на туалетном столике рассыпалась пирамидка флаконов и пузырьков и в комнату, мортирным снарядом, влетела вопящая тушка мажордома Вербициуса. Описав плоскую дугу, Вербициус рухнул на середину кровати, встряв головой меж колен Строфокамиллы, а ногами запутавшись в кистях прикроватного балдахина.

10 июня, 9 часов вечера

— Ах! — расслабленно пискнула дева, но тут же справившись с секундной слабостью, вернув лицу подобающее ее положению выражение, сунула руку в суету шелковых простыней и нащупав ухо мажордома, стала накручивать его на палец.

— Вербициус, пошлый негодяй! Ты меня почти напугал, грязное животное! — мгновенно растерзав вялое ухо до крови, она принялась старательно рвать пучки жестких волос из каракулевой шевелюры мажордома. Тело несчастного забилось в корчах. Увлекшись, дева налилась помидорным соком, нежнейшие губки сбросили приметы женственности, вытянулись в две тонкие хищные пиявки. Она наклонилась и пронзительно заверещала:

— Как ты посмел лечь ко мне в постель? Как ты посмел сделать это без моего соизволения? Завтра же! Завтра же, я велю позвать коновала и он лишит тебя твоего единственного достоинства! Ты станешь мерином! Советовали мне знающие дамы, не связываться с прислугой, мол есть масса других способов. Так не же! Оказывается я доверилась похотливому кабану! Оказала такую честь, быть мне полезным! Держать мне зеркало и втирать благовония! Как ты посмел?! — и все больше раззадориваясь, Стофокамилла с наслаждением вонзила жемчужные коготки под кожу, раздирая в кровь, коленями пытаясь стукнуть мажордома по ушам. Вербициус неимоверным усилием вспучил рыхлое тельце, сорвал балдахин и вырвав из тисков голову, поднял красное как антрекот лицо, с луковицами вытаращенных глаз, орошавшими потоками слез тугие щеки.

— Госпо… госпо… Стро…ка…мила… — икая и отрыгивая, давясь звуками, он потешно причмокивал сардельками губ, пуская на тройной подбородок струйки слюней.

— Ну что? Что ты квакаешь, мой подсвиночек? — хлесткая пощечина мотнула его голову. Неожиданно это подействовало. Речь стала разборчивой:

— Это не я!

— Это не ты? Это колода мясника, влетела ко мне на кровать. Это тухлый окорок нарушил мой сон. Это… — новая пощечина, но с противоположной стороны, освежила мокрую щеку мажордома.

— Это не я! Я не сам! Меня послали! Ваш гость! — Вербициус рванулся и сверзился с кровати.

— Что ты несешь! Как ты посмел назвать себя мои гостем! Завтра же, коновала и покончим с этим! — вытянув руки, Стофокамилла попыталась вцепиться в лицо мажордома, но тот резво пригнулся и пополз на коленях вокруг кровати, одной рукой вытирая глаза, другой оглаживая пухлый зад.

— К вам, с визитом, прибыл милостивейший господин Фихтенгольц. Я не виноват. Они сами пришли. Я объяснял, что вы не можете принять, что почиваете. А они обошли меня и ногой. Сзади. — Вербициус вновь захлюпал носом. — А на сапоге у них шипчик! Ох!

— Шипчик?

— Ага. Шипчик. Острый такой.

— Ах, недоносок жирный, что ж ты сразу не сказал, что ко мне такой гость? Ах, Фихтенгольц, мой милый кузен. Ах, проказник. Ну что же ты стоишь, дурак. Горничных ко мне, одеваться. Принять коня у дорогого гостя. Свечи зажечь. Стол накрыть. Кузена провести в гостиную… — Стофокамилла, засуетившись, принялась выбираться из простыней, подол пеньюара сбился, обнажив прелестные коленки, достойные богини Авроры. Но тут на пороге мелькнула мужская фигура и, пнув по пути Вербициуса в бок, опустилась на колено перед дамой.

— Не беспокойтесь, дорогая кузина. Я уже здесь. У ваших ног. — Губы защекотали тонкое запястье.

— Ох, какая неожиданность! Я рада вновь видеть вас в моем доме. — Строфокамилла придала лицу гостеприимное выражение, но вспомнив, что неодета, попыталась спрятаться под одеялом. — Вы меня застали врасплох. Это не совсем прилично. Это скорее совсем неприлично. Что скажут завтра…

— Ну что вы, Строфокамилла, какие между нами могут быть приличия. Мы же очень близкие родственники. — Фихтенгольц проторил мелкими поцелуями дорожку от девичьих пальчиков к предплечью. Нам ли стесняться друг друга. Нас столько связывает. А потом я как всегда спешу. — Губы прошествовали до ключицы. — Столько дел и все спешные. Государственные дела. Государевы дела. И о себе надо не забыть. И о вас. У меня к вам дело. — Губы бесстрашно миновали ключицу и захватили в плен маленькое ушко. Строфокамилла, оглянувшись на мажордома, отпрянула и замахала руками.

— Вербициус, пойди прочь, болван. И скажи там, чтоб не мешали. Я вас слушаю, мой милый кузен. — Вы хотите выйти замуж?

Строфокамилла от неожиданности распахнула ротик, хлопнула пару раз ресничками, но взяв себя в руки, изобразила смущение:

— Милый Фихтенгольц, ах, как внезапно. Но я предчувствовала. Но как посмотрит на наш брак двор, ведь мы родственники. Но… Но я согласна! Я ваша! — дева кинулась на шею кузену, стиснула в объятьях, грозя оторвать голову.

— Да вы с ума сошли! При чем здесь я? Пустите же! Я слишком нужен отечеству, чтобы связать себя постоянными отношениями с одной женщиной!

— Как! Вы не хотите меня?! Это была злая шутка? — Строфокамилла обиженно отвернулась и взялась считать мушиные метки на зеркале. Ей срочно захотелось заплакать, но с глазами что то не ладилось, они оставались сухими.

— Какие шутки! Не будьте дурой. Все очень серьезно. Я предлагаю вам выйти замуж за Руперта фон Мюнстера. Забыв о невыжатых слезах, дева повернулась обратно.

— За Руперта? Это он прислал вас? Я поняла, вы делаете мне предложение от его имени. Вы голубок нашей с ним любви. Как это благородно с вашей стороны, отказаться от женщины ради друга.

— Строфокамилла! Я вас придушу! Какой друг? Замолчите же! Руперт еще не знает, что станет вашим мужем. Он еще не хочет этого. Но в наших с вами силах помочь ему захотеть.

— Как печально. Вы разбили мне сердце. Как много препятствий стоит на пути двух любящих сердец. Строфокамилла все таки выдавила слезу, но не удержавшись, блеснула жадным взглядом из под ладони. — Что я должна делать?

10 июня, 10 часов вечера

Эделия в нерешительности топталась у закрытых дверей маменькиного будуара… Ну знамо дело, опять маменька разглядывают свой таинственный медальон. Странноватая такая вещица — по белому фарфору голубые розы и какие-то вензелястые травки. Смахивает чем-то на хельветскую майолику, но не она. Розы больше на капусту похожи, разудалые такие розочки… Герцогиня называла этот медальон таинственным заморским словом, напоминающим звяк бубенца. Эделия вспомнила, как она в детстве, воспользовавшись тем, что маменька с папенькой были на ассамблее, пробралась в будуар и заглянула в медальон. Ничего особенного — ни портретика, ни прядки волос, ни зуба, на худой-то конец. Только надпись на неизвестном языке.

Эделия тихо поскреблась в дверь. Услышав приглашающее мычание, зашла. Так и есть… Герцогиня Корделия фон Шляппентохас, бывшая первая красавица двора Его Величества, сидела перед зеркальным туалетом и мечтательно оглаживала пальцами пресловутый медальон. Эделия с привычным испугом покосилась на стоящее в углу чучело огромного медведя, с серьгою в ухе и золотым подносом в передних лапах. Еще одна загадка. Ее маменька, отличавшаяся изысканнейшим вкусом во всем, что касалось внутреннего убранства дома, фигурной стрижки сада, наконец, бальных платьев, ни в какую не желала расстаться с этим страшилищем. Оно было не просто не к месту — оно было ужасно. К тому же в нем водилась моль. Эделия помнила это чудище всю свою жизнь. Краем уха она слышала, что маменька привезла этого красавца с хельветского горного курорта. Медведь приехал в огромном ящике и, будучи распакован, до смерти напугал старую герцогинину няню.

Эделия была поздним, долгожданным и единственным ребенком герцога и герцогини фон Шляппентохас. Но всяк, кто подумает, что ее сильно баловали, будет в корне не прав. Герцог вообще мало интересовался своим дитятею. Последние десять лет он коротал время в загородном имении в охоте, безудержном пьянстве и искрометном разврате. Герцогиня же считала дочь как бы своей собственностью, своим средством в достижении ее, герцогининых целей, одной ей ведомых. Если бы герцогине Корделии сказали, что у ее дочери есть свои страсти и желания, она была бы несказанно удивлена.

Вот и сейчас Эделия зашла рассказать маменьке о том, что барон фон Мюнстер благополучно отбыл в Хельветию за один черт знает каким рожном. Маменьку совершенно не интересовало (тут Эделия в душе заломила белы руки), что для того, чтобы убедить Его Величество отправить фон Мюнстера в Хельветию, Эделии пришлось отдать самое дорогое, что у нее было! И все потому, что маменьке нужна какая-то майоликовая вазочка. Вазочки эти водились во дворце фон Шляппентохасов в изобилии, но по каким-то, одной ей известным причинам, герцогиню-мать не устраивали.

Эделия присела на бархатный пуф цвета бедра испуганной нимфы. Она втайне надеялась, что маменька смягчится сердцем, услышав о том, что поручение ее выполнено. Но герцогиню не интересовали надежды ее дочери. Едва заслышав слово «Хельветия», она немедля ударилась в воспоминания:

— Ах, Хельветия, горный курорт, полынный вкус загадочных вин. Мы многим обязаны Хельветии… Мне ведь было уже… хм… за тридцать… Вся надежда была на этот курорт… И у меня родилась такая славная дочурка.

Последние слова в устах обычно несгибаемой маменьки придали смелости Эделии и она робко спросила: — Маменька и все ради какой-то майоликовой вазочки? Неужели у нас их мало? Если вам так уж нужна пара той, в вашем маленьком кабинете, неужели нельзя просто заказать ее у хельветских мастеров?

Герцогиня не любила советов:

— Ты будешь меня учить? И потом, сколько раз я говорила, что это (тут она потрясла медальоном) не майолика! Это — Гжель!!! Неужели так трудно запомнить?!

Слово «Гжель» звякнуло, как бубенец. Герцогиня, лениво махнула дочери, показывая, что аудиенция окончена. Эделия, глотая слёзы, отправилась переодеваться к вечернему катанию с Его Величеством. Оставшись одна, герцогиня Корделия прошла в свой маленький кабинет, соседствовавший розовому будуару. Там в обитой голубым бархатом нише стояла мало примечательная вазочка, или скорее, небольшая дарохранительница с крышкой. Аляповатая голубая птица непонятной породы — что-то вроде курицы с цветущим хвостом — по-хозяйски распласталась по белому толстому фарфору. — Хм… заказать у мастеров… глупая девчонка — пробормотала герцогиня. — она и не подозревает, что я стараюсь для ее будущего. Но где же… где же он ее спрятал?

Словно в поисках ответа, герцогиня со щелчком открыла фарфоровый медальон и, дальнозорко отставя руку, прочла привычно изученные (ах, любовь! — лучший учитель) слова, написанные русской вязью: «Царице моего сердца Корделии от покорного раба, князя Ярослава Хираго».

11 июня 1241 года, полдень

Когда Руперт проснулся, солнце стояло уже высоко. В комнате было тихо и пусто. Во всей харчевне было как-то тихо и пусто. Ни через окно, ни через дверь не доносилось ни звука. Все как будто вымерло. Фон Мюнстер прислушался к себе. Нет, ничего страшного. Голова почти не болит, во рту вкус почти нормальный. Одежда аккуратно сложена на стуле, пятен крови на одежде и руках нет. Постойте, а где же Карл? Он вчера вечером вот тут спать лег, у двери. Нет Карла, и следов его постели тоже нет. Неужели он, Руперт, так поздно проснулся? Нет, император за такое рвение его не похвалит. Скорее в путь!

Когда Руперт, натянув штаны и камзол, высунул голову наружу, то и в коридоре, и на лестнице тоже никого не обнаружил. На кухне слегка гремели посудой, из конюшни слышалось лошадиное ржание. Двери в комнаты дюка и принцессы были открыты, но сами комнаты были пусты и уже прибраны. Никакого следа пребывания вчерашних знакомцев. Куда все провалились? Где этот бездельник докторишка?

В обеденном зале слуга домывал пол, хозяин возился за стойкой, деловито протирая пузатые кружки. Фон Мюнстер выглянул за дверь. Двор харчевни был залит полдневным солнцем, в пыли возились цыплята, собачья свора в виде исключения не набросилась на чужака: псы решали свои проблемы где-то в других местах. Хозяин наконец поднял голову и заметил постояльца. Его лицо расплылось в улыбке:

— Господин барон! Как почивать изволили? Завтрак подавать?

— Да, подавай. И вина, что вчера наливал, тоже вели подать. Где Эллингтоны?

— Уехали уже, — приветливо сообщил хозяин, — Рано утром собрались все и уехали.

— А куда поехали, — без интереса поинтересовался Руперт, — в Вену или домой в Хельветию?

— Вроде бы, домой. Карета их на запад свернула.

Руперту принесли жаркое, а на столе появился кувшин вина. Того самого, что ему так понравилось вчера.

— Хозяин, что это за вино? Вроде бы, завозное. И явно не итальянское.

— Угадали, точно. У вас, господин барон, очень тонкий вкус к винам. Это портвейн, я специально заказываю. Господам путешественникам очень нравится. Вы знаете, господин барон, там в долине Тахо какая-то особая почва и ветры очень стабильные, розовый виноград, если его вовремя раскрыть и подвязку сделать, просто бесподобный получается. Я вот подумываю, что если у нас здесь в предгорьях попробовать…

— Ну, разболтался, — прервал фон Мюнстер словоохотливого трактирщика (Руперт как раз заканчивал обгладывать косточку), — Где Карл?

— Так уехал же, говорю я вам. Рано утром все гости кроме вас собрались и уехали.

— Как все уехали? Чего ты несешь? Это дюк и принцесса уехали. Карл где?

— Вместе с ними и уехал, — терпеливо пояснил трактирщик. Он уже собирался вернуться к рассуждениям о достоинствах розового португальского винограда и проблемах его выращивания в ближайших окрестностях, но барон почему-то неожиданно перестал жевать, поперхнулся вином, и даже как-то привстал из-за стола, отчего лавка под ним жалобно скрипнула.

— Я тебе сейчас же и немедленно все твои развесистые уши отрежу и язык в придачу, — рявкнул Руперт. — Говори, каналья, куда Карл делся?

— Ах, господин барон, что ж вы так сердитесь? Все гости, и дюк Эллингтон, и племянница его, принцесса Манон, и доктор Карл, рано утречком собрались, сели в карету, вы видели, господин барон, какая у них карета, замечательная карета, и уехали. Чуть цыпленка моего на дороге не раздавили, но он, молодец, отскочить успел. Да, так вот, если лозу…

Руперт уже потащил шпагу из ножен, лежавших рядом с ним на лавке, когда хозяин трактира наконец понял, что его сейчас будут бить, и что барон фон Мюнстер не расположен к обсуждению насущных вопросов виноградарства и виноделия.

— Господин барон, господин барон, — завопил несчастный, — погодите! Доктор Карл вам письмо просил передать. И еще одно письмо для вас утром привезли.

— Что ты несешь? Какое еще письмо? Давай все письма немедленно сюда!

Письмо от Карла было написано сбившимся торопливым почерком. Оно гласило:

Второе письмо было написано на надушенной бумаге изящным дамским почерком:

После того, как к Руперту вернулось дыхание (а вернулось оно не раньше, чем через десять минут судорожных попыток поймать глоток воздуха), он исторг нечленораздельный рык, из которого лишь потихоньку стали вычленяться осмысленные слова:

— Какой домашний доктор!? Что за чушь!? Кому он там нужен? Изменник! Подлый изменник! Дезертир! Вернуть! Какая еще к дьяволу Стро… Фро?.. Немедля! Кто такая эта фон Линц?

Последние слова вперемешку с дикими ругательствами он изрыгал уже на лестнице, по которой летел к себе в комнату за походными сапогами. В комнате, однако, он оказался не один. На стуле у окна сидел и ждал его незнакомец. Тот самый незнакомец, который когда-то перехватил его у ворот Вены. Незнакомец первым делом показал барону перстень с императорской печатью (пыл Руперта сразу остыл на два градуса) и стал спокойно ждать, пока фон Мюнстер окончательно придет в себя.

11 июня, половина первого пополудни

— Барон, разрешите вас поздравить с успешным выполнением вашего первого задания. — Это незнакомец сообщил, когда увидел, что Руперт способен к более или менее спокойному восприятию информации и адекватному общению. — Откровенно вам скажу, вы справились настолько ловко и успешно, что любой профессионал позавидует. Теперь у нас есть свой человек в ближайшем окружении принцессы, а, следовательно, и ее дорогого папочки, короля Уильяма. Хельветский король безумно балует свою старшую дочь. Я думаю даже, что у принцессы есть свой личный ключ от королевских покоев. Вы просто бесподобно разыграли комедию вчера за обедом и сегодня за завтраком. Мои искренние поздравления.

— Ты… вы что, хотите сказать, что меня использовали просто для отвода глаз, — фон Мюнстер опять начал кипятиться, — только как камуфляж для того, чтобы подсадить вашего шпиона к дюку? Мне уже не надо вести разведку горных троп?

— Ну что вы, барон, Карла пока нельзя назвать нашим шпионом. Человек, известный вам как Карл Лотецки, конечно, не просто врач, он прошел м-м-м… определенную подготовку, но своего настоящего задания он еще не знает. Пусть пока внедряется, обживает, так сказать, жизненное пространство. Недельки этак через две мы его активизируем. Извините, барон, но мы будем вами немножко его пугать. Если Карл чересчур сильно увлечется ролью поклонника принцессы Манон и попытается забыть об интересах м-м-м… императора, вы ведь сможете попытаться его найти, не так ли? Вряд ли он будет сильно обрадован перспективой новой встречи с вами. Да, горные тропы. Это задание, безусловно, отменяется. Незачем изображать козла и ползать по горам, если уже готовую карту мы теперь получим прямо из королевского тайника.

Руперт уже справился с новым приступом гнева и обрел дыхание.

— Так император передо мной комедию играл? Зачем?

— Ну, барон, вы же неглупый человек, вспомните, император был один в кабинете, когда вас принимал?

Фон Мюнстер осекся. Да, конечно, там была Эделия, охотница до хельветской майолики, и там был Фихтенгольц, проваливший первую хельветскую кампанию. Значит, это не он, Руперт, был героем комедии. Здесь дурачили кое-кого другого. О, это было приятной новостью. Так ему и надо, подлецу и карьеристу. За что же, интересно, натягивали нос прекрасной Эделии?

— Что же, мое задание окончено? Я могу возвращаться домой? — спросил Руперт, очень рассчитывая на отрицательный ответ. И он его получил.

— Ни в коем случае, господин барон. Хельветские дела только начинаются. Император твердо настроен провести вторую кампанию против хельветов осторожно и осмотрительно, он не хочет нового провала. Мы ведем пока подготовительную работу и вы были ее частью. Очень нужной частью, позвольте вам сказать. И пока суть да дело, вы нужнее в другом месте. У меня для вас новые инструкции. Если, конечно, вас не очень мучает геморрой…

— Абсолютно не мучает, уверяю вас. Что император приготовил мне теперь?

— Для начала, барон, я попрошу вас продолжать свой путь в вашей карете. Как я понимаю, она вам нравится, — незнакомец смотрел чуть насмешливо. — Завтра после полудня вы пересечете хельветскую границу. Не думаю, что благородному рыцарю будут докучать пограничным досмотром. Через полчаса после пересечения границы вы увидите постоялый двор — узнаете по флюгеру, у них такая птичка необычная на флюгере. Вас там встретит человек, передайте ему карету. И кучера тоже вместе с каретой. Отдадите ему вот это, — незнакомец протянул Руперту половинку талера. Сломанная монета имела неровные зазубренные края. — У него должна быть вторая половина. — Фон Мюнстер почему-то вспомнил тюки, перекатывавшиеся в багажном отделении кареты. — После чего садитесь на своего жеребца, — прекрасный кстати у вас жеребец, где покупали?.. и следуйте на юг. Вас ждут в Вечном Городе.

— В Рим? — удивился барон.

— Да. Папа просил императора в личном письме, — (незнакомец подчеркнул голосом слово «личном»), — рекомендовать ему надежного дворянина для исполнения некоторых м-м-м… частных поручений. Вы же понимаете, господин барон, Его Святейшеству не всегда удается найти нужного человека в своем ближайшем окружении. Его двор несколько м-м-м… специфичен. Но христианские государи Европы, как правило, не отказываются помочь Папе. Вот тут, кстати, император выделил для вас средства на необходимые в путешествии расходы, — Hезнакомец извлек откуда-то из-под плаща тугой позвякивающий мешочек.

— Что мне предстоит делать в Риме? Я получу аудиенцию у самого Папы?

— Это вряд ли. Думаю, с вами будет непосредственно работать один из его доверенных кардиналов. Но если вы справитесь с заданием, то тогда Папа наверное захочет вас поблагодарить лично. У вас ведь есть, о чем поговорить с Папой?

Незнакомец уже поднялся, чтобы уходить.

— Постойте, как вас зовут? И кто вы? — остановил его вопросом фон Мюнстер.

— Ну помилуйте, барон, к чему эти частности. Называйте меня Гюнтером, если вам так угодно. Я простой слуга нашего императора. Работа несколько м-м-м… необычная, но, уверяю вас, ничего сверхъестественного. Чаще всего надоедливая повседневная рутина. Заботимся, знаете ли, о короне. Вы по-своему, а я по-своему.

Гюнтер шагнул уже к двери, но задержался и повернулся к Руперту: — У вас, я вижу, еще одно письмо есть? От дамы?

Руперт отдал ему письмо Строфокамиллы:

— Я не знаю ее. Понятия не имею, откуда и зачем это письмо взялось.

— О, девица Строфокамилла Вами интересуется. Забавно. Вы, правда, ее не знаете? И кузена ее не знаете? — Гюнтер слегка улыбнулся. — Ну, ничего не потеряли. Оставьте девицу фон Линц пока в покое. Уверяю вас, когда вы будете возвращаться, вы найдете ее в том же самом положении, одинокую и жаждущую знакомства. Желаю вам счастливого пути, господин барон. Надеюсь, что кампанские вина придутся вам по вкусу не хуже португальских. Я думаю, что мы еще встретимся. И совсем уж напоследок. У них там в Риме некоторые обычаи могут показаться вам весьма странными. Мой совет, перед переездом границы Папства примите ванну.

11 июня, с половины первого до 4 часов пополудни

Прежде чем Руперт успел спросить, зачем собственно Папе нужно, чтобы потомок благородных фон Мюнстеров плескался в корыте на манер новорожденного, Гюнтер скользнул за дверь, неслышно прикрыв ее за собой. Некоторое время барон рассматривал царапины на двери, потом подумал, что пора трогаться в путь, если он хочет достичь хельветской границы завтра еще засветло в этой скрипучей телеге, но тут его тело, пережившее только что сильнейшее эмоциональное потрясение от неожиданных новостей, попросило разум Руперта обратить на него внимание. Барон, всегда с готовностью откликающийся на нужды своего могучего организма, сперва сел, уняв дрожь в коленях, потом крикнул трактирщику принести вина, потом скинул сапоги и, наконец, улегся на кровать.

— Чертова колымага… — проворчал Руперт себе в усы, и тут же, подтвердив собственное мнение о себе, как о человеке умнейшем, нашел решение: — А с какой стати я должен в ней тащиться, если у меня есть прекрасный жеребец? Ха! Да ведь я уже не больной, и на курорте мне делать нечего! Ха! Геморрой! Хромота разыгралась! Все, я здоров как… Как Руперт фон Мюнстер!

Это открытие привело барона в такой восторг, что он вскочил и, за неимением другой жидкости, наполовину осушил кувшин с водой, стоявший на столе на случай ночной жажды постояльцев. Чтобы подчеркнуть, как все хорошо устроилось, полегчавшая посудина полетела в дверь. Трактирщик, как раз в этот момент входивший в комнату, едва успел ее прикрыть, чем сохранил себе здоровье, а возможно и жизнь.

— Господин барон! Но вы ведь изволили просить вина! — послышался из-за двери жалобный голос чудом спасшегося.

— Стучаться надо, входя к благородным господам! — отрезал Руперт и вернулся на кровать, выставив навстречу трактирщику черные пятки. — Подай кубок!

Трактирщик наполнил доверху принесенную с собой высокую кружку хельветской майолики (не для каждого посетителя, даже если из благородных!) и с опаской протянул ее Руперту. Тот припал к вину, однако, противу своих правил, не допив до дна, («вот что значит лакать воду, как простолюдину!» — подумал он при этом), отдал кружку трактирщику и принялся давать указания:

— Так… Кучер мой пусть, не мешкая, отправляется к хельветской границе, да передай ему, чтоб поглядывал назад, чтоб не украли багаж всякие оборванцы. Мне же пусть оставит оседланного жеребца. Ты ведь, висельник, не забыл его накормить? Затем… Затем принеси мне еще кувшин вина, и я решу, что ты подашь мне к обеду.

На лице трактирщика появилось беспомощное выражение. Барон не любит, чтобы ему давали советы, но и господин Фихтенгольц спросит с трактирщика, если он не сделает хотя бы попытки… Ох уж этот господин Фихтенгольц! И откуда он все узнает? А господин Фихтенгольц сказал, что барон непременно, непременно захочет сделать остановку у высокородной Строфокамиллы… Кто же окажется теперь виноват, если вместо этого барон посвятит день смакованию портвейна? Трактирщик отставил от барона подальше кружку из майолики, практично, хоть и со вздохом, придвинул поближе к нему глиняный кувшин с вином, набрал побольше воздуха и проговорил:

— Господин барон, посыльный, что принес вам письмо от дамы… Вы ведь не забыли о письме от дамы? Посыльный говорил, что вы захотите посетить госпожу Строфокамиллу, когда прочтете письмо, так я могу показать вам дорогу…

Барон, погруженный в собственные мысли, вернувшиеся к Папе и ванной, не сразу среагировал на возмутительное поведение трактирщика.

— Что? Ты еще здесь, висельник? Какая Строфокамилла? — Руперт еще не успел вскипеть, но руки уже на всякий случай шарили вокруг в поисках тяжелых предметов.

— Госпожа Строфокамилла… — бормотал трактирщик, пятясь к двери. — От нее вам утром принесли письмо, она живет неподалеку, вы могли бы заехать к ней, это чуть дальше поворота на Хельветию…

Трактирщик смог благополучно добраться до двери и уже прикрывал ее за собой, когда барон застыл в грациозной позе с кувшином в отведенной руке и резко скомандовал:

— На-зад!

Трактирщик вернулся в комнату, прикрывая голову руками. Христианские мученики, бросаемые в клетку к львам, имели надежду на посмертное спасение, трактирщик же был лишен и этого. «За грехи свои страдаю… — горестно думал он. — Как впутал меня господин Фихтенгольц в свои богомерзкие делишки, так и конец мне настал».

Однако барон, глотнув из кувшина, передумал его бросать. Что-то шевельнулось в том дальнем уголке его памяти, где пылились воспоминания о малозначительных событиях. Запах цветов, непонятно чем вызванный смех, тонкие пальцы протягивают бокал… Дом, конюшня…

— Послушай-ка… Это не та ли девица Строфокамилла, что осиротела после чумного мора и коротает время в доме с красными воротами за тремя соснами? Там еще конюшня с прохудившейся крышей в дальнем углу, куда их покойный конюх любил ставить лошадей, на которых гости приезжали?

— Та самая. — Трактирщик перестал вспоминать молитву, временно отложив исполнение только что принятых обетов. — И письмо вам от нее. Воо-он оно лежит на полу, возле левого сапога вашей милости!

Барон огляделся, поднял письмо, заодно освидетельствовав полупротершуюся подошву сапога, и принялся перечитывать написанные красивым мелким почерком строки, по рассеянности прихлебывая вино прямо из кувшина. Трактирщик стоял тут же, зачем-то вытянув шею и разглядывая удивительные завитушки, в изобилии украшавшие письмо Строфокамиллы: читать-то он все равно не умел.

— Ты еще здесь, мерзавец? — заговорил барон, не отрываясь от бумаги. — Убирайся, и не забудь принести мне еще вина, если не хочешь увидеть свои потроха разбросанными по лестнице.

11 июня, от 4 до 5 часов дня

Прошло четверть часа, и карета, поскрипывая, поползла по дороге, чтобы вскоре повернуть на запад и двинуться к Хельветии. Пятью минутами позже трактирный служка на пегой лошади поскакал следом за еще пылящей вдали каретой, однако он не собирался сворачивать к Хельветии: его путь лежал к некоему дому с красными воротами. Еще через пять минут трактирщик привязал возле крыльца баронского жеребца и, прихватив на кухне кувшин вина, поднялся наверх.

Барона он застал уже обутым за сочинением ответного письма девице Строфокамилле. Не имея под рукой бумаги, барон использовал чистый краешек короткого письма Строфокамиллы, постаравшись аккуратно отрезать его кинжалом милосердия, который Руперт считал необходимым постоянно иметь при себе. В конце концов, ножи в трактирах иногда подают возмутительно тупые! Правда, на клочке листа теперь присутствовала пара жирных пятнышек… Да это незначительные мелочи, ведь письмо было от рыцаря, а не придворного лютненосца.

Если бы кто-то мог слышать мысли барона, когда он, высунув язык, водил скрипящим пером по бумаге, он услышал бы примерно следующее: «Вот черт, как же пишется эта буква? Не забыть бы чего… Стро-фо-ка-ми-ла… Помню я тебя, как же, вертихвостка, кто это, интересно, ее кузен?.. Лю-без-зней… Значит, втюрилась… Ну что же, это естественно для существа твоей породы… да и возраста… Ох! Не написать бы чего такого… Проклятые монахи, жалели розог на мое учение! За-честь… За честь. По-чту… Надо было «Почту за честь писать»… Да ладно, она и читать-то не станет… Вот, влюбленная девица это, скажу я вам, Ваше Императорское Величество… Я все узнаю про их козни, чего бы мне это не стоило. Фон Мюн-стер… И припечатать перстнем не забыть. Так, повар там неплох, девица хорошенькая, да глупенькая… А вот за жеребцом надо проследить, или, клянусь своим гербом, ей придется похоронить еще одного конюха!»

— Трактирщик, тупой бездельник!

— Я здесь, господин барон!

— Опять без стука?!! — барон никогда не забывал отданных распоряжений. — Сургуча немедля! Стой! Оставь вино! Убирайся! — барон умел и любил командовать. Особенно ему удавалось это искусство накануне решающего сражения. И сражение, которое барон готов был начать со Строфокамиллой, относилось именно к таким. В этом сражении он окончательно стряхнет с себя провинциальную пыль и постоит за честь фон Мюнстеров!

Таким образом, не прошло и десяти минут с тех пор, как трактирщик отправил служку с сообщением о непредсказуемом поведении барона, а пришлось уже и ему самому взгромоздиться на лошадь и поскакать все в том же направлении, к дому с красными воротами, оставив трактир на волю придурковатого слуги, провидения и барона. По крайней мере именно в таком порядке выстраивал их трактирщик по степени своего доверия.

А еще через пять минут из трактира вышел Руперт. Он недовольно посмотрел на солнце (обедать-то уже пора!), затянул потуже ремень (вот же напился вина на пустой желудок!), забрался на покачнувшегося жеребца (не забыть проверить, куда его поставят!), потом вдруг выхватил меч, сильно перепугав проезжавшую торговку горшками, отсалютовал кому-то и с возгласом «Вперед!» понесся по дороге во весь опор.

Жеребец, накануне донельзя истомленный привязью к тихоходной карете, несся стрелой, вытянув шею и прижав уши. Рыцарь размахивал мечом и опасно покачивался в седле. Эта великолепная картина, к огромному сожалению, не удостоилась лицезрения ни одной достойной особы. Особы же недостойные, как то: смерды, бредущие гуськом по обочине, лавочники, месящие грязь на доверху нагруженных телегах, нищие, на ходу протягивающие руки ко встречным и прочий сброд, что в изобилии попадался на дороге в это время суток, не могли оценить ниспосланного им счастья по причине низкого происхождения. Они вытирали грязь с лиц, угрюмо смотрели вслед всаднику, шевеля губами, а некоторые, особо отпетые, даже исподтишка грозили кулаком.

Однако Руперт и не думал производить на кого-либо впечатление, он просто чрезвычайно любил скакать галопом, когда-то в молодости он даже предпочитал это занятие хорошему вину. И сейчас воспоминания о молодости накатили на него с такой силой и остротой, что он не заметил ни поворота на Хельветию, где виднелась еще его карета, ни трактирщика, который спрыгнул с лошади и бросился в лес, как только увидел, с какой скоростью нагоняет его барон и чем при этом размахивает, ни упавшего с дерева Вербициуса, посаженного туда в дозор Фихтенгольцем с раннего утра, ни даже самого дома с красными воротами и испуганным лицом Строфокамиллы в окне. Впрочем, несколько дальше дорогу покрывала такая огромная лужа, что рыцарь очнулся, огляделся, поворотил коня, и подъехал к распахнутым воротам одновременно с хромавшим Вербициусом. Хромота последнего вызвала у Руперта сочувствие, и он дружелюбно хлопнул его по спине мечом, который до сих пор держал в руке. Сделал он это, надо отметить, плашмя, однако подлый Вербициус вообразил себя разрубленным напополам, и с уже знакомым читателям визгом повалился наземь.

— Зарубили!! — раздался истошный женский крик из окна, и Руперт, подняв глаза, увидел Строфокамиллу.

— Здравствуйте, прекраснейшая! — галантно склонился перед ней барон, едва не вывалившись из седла. — Я счастлив предстать перед Вами по первому зову! Вербициус, поверженный наземь, увидав над собой нависшую в поклоне фигуру барона, быстро начал перебирать локтями и коленями, отползая в сторону дома.

— Ва-а-а-мы-ы-ы-ы… господин барон прибыл! — наконец доложил мажордом, поднимаясь с колен. Опасливо косясь на барона, он произнес — Строфокамилла фон Линц! — и сделал шаг в сторону. — Боже правый, любезный барон! — напевно заговорила Строфокамилла, обращаясь к барону и довольная ожившим Вербициусом. — Милости прошу в мои апартаменты.

Руперт наконец принял вертикальное положение и, приосанившись в седле, дал шпоры жеребцу. Жеребец, не ожидая столь ярко выраженного приказания, рванул и понесся в сторону конюшни. Барон откинулся назад но, не ослабляя железной хватки, удержался в седле и поскакал, увлекаемый благородным животным. Остатки конюшни встретили разгоряченную пару и рухнули, накрывая собой обоих.

Мокро… брызги… вода. Руперт открыл глаза, отмахиваясь от струи воды из кувшина, который держал над ним Вербициус.

— Уфф… Где я?.

— Вы у меня в гостях, любезный барон, — ответила Строфокамилла, стоя рядом с бароном, но немного в стороне, остерегаясь брызг воды из кувшина. Барон грузно сел, упершись руками в землю.

— Э… это все, что осталось от дома с красной крышей? — спросил барон, приходя в себя, и тут же сам расхохотался басом, спугнув нескольких любопытных ворон с веток деревьев, окружающих усадьбу фон Линц. В этот момент подскакал трактирщик. Соскочив с коня, не узнавая в грязном и мокром, сидящем на земле человеке грозного барона, чьею волей сам же был послан с ответным письмом, подошел к Строфокамилле.

— Письмо от барона Руперта фон Мюнстера! Сей момент прибудут сами.

Строфокамилла, принимая письмо, медленно перевела взгляд на сидящего барона. Руперт, еще не вполне отошедший от молодецкой скачки, удивленно пялился на трактирщика, медленно закипая.

— Ах ты висельник! Так я и знал. Кто это еще здесь, кроме меня, барон фон Мюнстер? — Вскочив на ноги, Руперт двинулся на трактирщика, прицеливаясь как бы ловчее наподдать тому под зад.

Трактирщик, еще не признав в грязной заляпанной фигуре пославшего его барона, быстро отскочил от развалин и начал на всякий случай оправдываться, упоминая своего отца — такого же честного трактирщика и матушку из семьи духовника. Вербициус, хихикая, попытался предугадать его участь, предвещая тому быть заколотым баронским клинком, но ошибся, получив в ухо от трезвеющего барона, с уточнением, что благородный клинок служит дворянину не для черни.

Успокоив таким образом разгулявшийся гнев, Руперт увидел в глазах перепуганного трактирщика проблески догадки.

— Нижайше прошу прощения, господин барон, не признал вас в таком виде, — закончил трактирщик, упираясь задом в изгородь усадьбы.

— То-то же, болван, — подобрев, закончил барон и повернулся наконец к Строфокамилле.

— Прошу в дом, — сказала она и, подхватив кружевные юбки, направилась к парадному входу.

Барон приказал найти жеребца. Благородное животное щипало траву, ничем не выдавая недавний испуг. Руперт осмотрел задние бабки и приказал конюху позаботиться о жеребце. Подозвал к себе трактирщика. Опираясь на его плечо, двинулся к дому, где намерен был, как минимум, пообедать. В доме уже раздавался голос энергичной Строфокамиллы, из кухни несли полотенца для господина барона. Спустя некоторое время барон в вычищенном платье восседал в обеденном зале за накрытым столом со свечами в компании Строфокамиллы фон Линц.

11 июня, от 6 часов вечера до полуночи

— Пока все идет как надо! Лучше не придумаешь. — Прошептал тихонько себе под нос Фихтенгольц, отпихивая любопытного Вербициуса от щелки в задрапированной двери.

— Пусть поворкуют голубки, — подыграл ему Вербициус, но не был удостоен вниманием. Фихтенгольц прошел к столу в центре комнаты и, подвинув к себе шкатулку с письменными принадлежностями, написал несколько строк. Присыпал песком из песочницы и запечатал в конверт.

— Скачи… передай… — неразборчиво прошептал он Вербициусу на ухо и отослал его движением руки…

— …и его высочество, конечно, — рокотал Руперт в перерывах между кусками восхитительного жаркого и взглядами на Строфокамиллу, подливая вина в бокал. — Особенно тяжело дворянскому духу пребывать в безвестности, вдали от жизни двора, вдали от прелестных глаз придворных дам. Ах, любезная Строфокамилла, если бы вы знали как трепещет сердце, заслышав звук боевой трубы. В атаку! Вперед воины, за честь и справедливость!

— Осаждая бастион… — тут воспоминания Руперта были прерваны новым блюдом из рыбы под белым соусом.

— Ставь сюда, — указал он слуге, освобождая место поближе к себе, — и принеси белого вина.

Обед подходил к завершению, и скоро барон пересел поближе к распахнутому окну. Держа бокал и вдыхая полной грудью, Руперт слушал голосок Строфокамиллы. Во двор въехал всадник. Барон узнал в нем Вербициуса.

«Куда его черт носил? — подумал про себя Руперт, — это становится интересным».

— И все же, любезный барон, неужели все ваши достойные подвиги совершались только во славу отечества и монарха? — невинно поинтересовалась Строфокамилла, — нет ли в вашем сердце места для любви? Чтобы во имя ее повергать в прах города и страны?

— Есть у меня место и для любви, мадам, и для верности.

— Кто же она, назовите ее имя? — приподнимаясь в кресле, потребовала Строфокамилла.

— Долг и честь, мадам! — выкатывая глаза, выпалил Руперт, еле сдерживаясь, чтобы не расхохотаться. «А ты чего ждала? — подумал про себя Руперт, — я еще разберусь, куда и кто посылал Вербициуса и за какой надобностью».

С этой мыслью барон перегнулся через подоконник и сломал веточку вьющегося растения с белым цветком. Встав с кресла, он подошел к Строфокамилле и запечатлел поцелуй на ее руке. Дама, потупив глаза, достойно приняла подарок. Внезапно барон обнял Строфокамиллу и, приподняв на руки, понес в будуар.

— Сумасшедший, — слабо сопротивляясь напору, прошептала дама, на всякий случай лишаясь чувств.

Когда тяжелый гобелен сомкнулся на двери будуара, в гостиную вошел Фихтенгольц. Вслед за ним на расстоянии плавно вплыл Вербициус. Фихтенгольц подошел к окну и требовательно протянул руку назад. Вербициус вынул из-за пазухи письмо с сургучной печатью и отдал его Фихтенгольцу. Задумчиво распечатав конверт, тот внимательно прочел короткий ответ и улыбнулся. Из спальни Строфокамиллы доносились страстные звуки.

— Проследите, чтобы утром все было как надо, и никаких задержек, хватит испытывать фортуну, пришла пора действовать. — Некоторое время Фихтенгольц стоял у окна, любуясь на закатные краски, потом вышел из гостиной. За ним тенью прошествовал Вербициус. Снаружи совсем стемнело. Дом погрузился в ночную прохладу. Из будуара Строфокамиллы доносился богатырский храп Руперта фон Мюнстера и только обладающий самым тонким слухом человек мог бы услышать за руладами барона уютное посапывание мадам. Заржал накормленный жеребец, хлопнули ставни в комнате Фихтенгольца, дом уснул.

12 июня, от 6 до 7 часов утра

Утро застало Руперта в дороге. Еще не вполне пришедший в себя со сна, он мерно покачивался в седле, поеживаясь от предрассветной прохлады. Сбоку в седельной сумке приятно булькала фляга с тирольским и ощутимо пахло запеченной бараньей ногой. Роса усыпала придорожные кусты. Низкий исчезающий туман стлался в низине. Вороны лениво каркали, потревоженные храпом скакуна, и замолкали, исчезая за спиной. Взошло солнце. Начало пригревать, и Руперт немного вздремнул в седле, когда далеко сзади послышался шум скачущих лошадей.

— Четверо, — посчитал не оборачиваясь барон, стряхивая остатки утренней дремы. — Если это грабители, то нападут не церемонясь, если по службе… однако же пора. — Резко обернувшись, Руперт уклонился от удара шпагой и поднял коня на дыбы.

Нападающий проскакал дальше с намерением развернуться. Второй и третий взяли барона в клещи, готовясь атаковать с двух сторон. Они не учли длины шпаги и ловкости Руперта. Последовали молниеносные удары с подъемом в стременах, конец шпаги барона обагрился кровью.

«Все-таки грабители», — успел подумать барон, отбивая колющий выпад четвертого подоспевшего из членов шайки. Чувствуя за спиной приближение первого бойца, барон яростно набросился на противника, намереваясь покончить с ним прежде, чем первый сможет присоединиться к бою. Ему удалось достать соперника шпагой в грудь, пронзивши его насквозь. Но повернуться барон не успел. Первый из нападавших ударил его жеребца своим. Удар был настолько силен, что Руперт посчитал за благо вылететь из седла дабы не зацепиться в стременах. Перекатившись через голову, Руперт вскочил на ноги. Нападающий направил коня на барона, намереваясь затоптать его или достать шпагой, но в нужный момент барон отклонился, уходя от клинка в правой руке неприятеля, и изо всех сил заехал в морду жеребцу, целясь чуть ниже глаза. Жеребец упал как подкошенный накрывая собой человека со шпагой. Руперт живо подскочил к лежащему и занес нож над его горлом, но замедлил движение, увидев кровь на губах поверженного.

— Кто тебя прислал? — рявкнул барон, глядя в гаснущие глаза.

— П-п-папа…, - прошептал человек и смежил веки.

Обыскав остывающие тела, Руперт нашел кошелек с монетами и письмо с незнакомой печатью, свернутое в трубку. Быстро сломав печать, барон раскатал свиток. «Ваше Высочество…» — начиналось письмо нервными строками, быстро исчезавшими на глазах у потрясенного Руперта. Через пару секунд в руках у барона осталась никчемная пустая бумага, пахнущая благовонием из заморской страны.

— Дьявол! — выругался Руперт и отшвырнул ненужное более письмо. Свистом подозвал к себе жеребца и вскочил в седло.

— Однако дела закручиваются вокруг, только успевай поворачиваться, — пара глотков из фляги вернули барону утраченное равновесие. — Ну что ж, все тайное когда-нибудь становится явным. Род фон Мюнстеров имеет крепкие корни и я, дай Бог, не последний в этом роду, — спокойно промолвил Руперт и дал жеребцу шпоры.

Однако недолго проскакав галопом, он ощутил резкую боль в боку, схватился… рука попала во что-то липкое, мерзкое. «Достал-таки, скотина», — успел подумать Руперт, и все поплыло у него пред глазами.

12 июня, 9 часов вечера

…Руперт открыл глаза. Была ночь. На стене шевелилась тень омерзительной твари, по рассмотрении оказавшейся тараканом, балансировавшим на ободе большого кубка. Руперт машинально отправил его щелчком в огонь. Завоняло.

Кровать была мягкой и определенно знакомой. Альков цвета ланит зардевшейся невесты, хранивший еще следы былой роскоши, обрамляли резные деревянные купидончики, с напряженным идиотизмом надувавшие свои рахитичные щеки. «Где ж это я, — подумал Руперт, в борделе, что ли…» Слабость потихоньку проходила, но бок болел. Снаружи доносился легкий храп, плавно переходящий в нежное посвистывание. Он тихонько приподнялся и узрел спящую в кресле Строфокамиллу, явно намеревавшуюся до конца выдержать роль «дева у ложа раненого рыцаря». Представив себе дальнейшее развитие мелодрамы, Руперт мысленно застонал и сделал попытку сесть. Попытка удалась. Надо было бежать. Объяснимся с возлюбленной потом, нет у меня сейчас сил на вулканы страстей, нету. Он сгреб в охапку штаны и жилетку и бесшумно вышел на крыльцо.

В саду никого не было, светила луна. Следовало опасаться собак и стражи, но было тихо. Он осторожно пробирался по кустам к конюшне, когда заслышал разговор и поспешно спрятался за большой куст шиповника. Разговор приближался. Одним из собеседников был, к огромному изумлению Руперта, не кто иной, как Фихтенгольц, второго опознать пока не удалось. Но услышанное прямо-таки пригвоздило Руперта на месте:

— Отпустили б, что ли, господин, — уныло говорил второй. — Надоело дураком быть. Скоро и в самом деле дураком стану. Зачем вам тут резидент-дурак? Замену какую…

— Похоже, ты им уже стал. Какую в задницу замену? Сидишь, и сиди. Сыт, одет, не бьют… Или бьют?

— Бить не бьют… Лучше б били. Ну что, ваша милость, тут может быть интересного для Хельветии? Баба взбалмошная? Соседи-пьяницы? Трактирные драки? Что?

— Дурак, точно дурак. А рыцарь раненый? Ты думаешь, это кто? Это ж резидент, в Хельветию засланный! А при нем наверняка грамоты есть, послания. Может, знак какой. Вызнаешь — не обидим… Хельветия тебя не забудет… Может, какие подробности будут про дюка и Манон — тоже на ус мотай.

Руперт отсыревал. Куст немилосердно кололся. Но каков Фихтенгольц, а? Вот тебе и гуляка, вот тебе и незадачливый полководец… Или он после кампании к ним перекинулся? Нет, надо слушать. Нужны подробности! Голоса удалились, разбирать стало трудно. «Принцесса Манон… дядя… заговорщики…» обрывочно доносилось до него из кустов. Какая еще принцесса? Она же отбыла утром с дядей и Карлом, тоже, кстати, история с-а-а-а-вершенно неясная. Разговор опять приблизился, бубенчики звякнули совсем близко. Руперт перестал дышать.

— Какого дьявола ты в этой сбруе? — раздраженно ворчал Фихтенгольц. — Бренчишь, как цыганская лошадь. Не мог снять?

— Как раз не мог. Не учили бы ученого, господин… Это как раз было бы подозрительно. Всю жизнь в них, а тут вдруг снял. А так — дурак опять на луну пялится, все нормально… Я вот и лютню взял… Приучил я их, что сочинять баллады могу только при луне…

— Разумно. Дурак-дурак, а соображаешь…

Забренчали струны, и ветер донес заунывное пение:

Фихтенгольц глумливо хихикнул.

— И что, покупается твоя барышня на такое?

— Не то слово. Ревет, как марал в брачный сезон.

— Ну и дурища… Пожалуй, пора тебе жалованье прибавить. Ну ладно. К делу. Дюк этот совсем не в Хельветию поехал. Проехали версту-другую и поворотили по проселочным дорогам прямехонько в обратную сторону. Надобно распространить сведения, что он пытался короля Уильяма отравить, доктор ему уж состав составил, да не вышло. Бежит он, понял?

— А принцесса Манон? Она тоже?..

— Какая к черту принцесса! ты таких принцесс видел? (Я и никаких не видел, — обиженно вставил шут, но схлопотал гулкий удар под дых, шумно сглотнул и замолк). Это подсадная, маркитантка из Богемии. А где принцесса — неизвестно. Понял, скотина?! Его величество король Уильям подозревает, что убежала она с заезжим фокусником для распутных намерений. Ищут. А пока ищут, подменили ее. Потому что — какой же болван потом на ней женится…

Шаги удалились. Руперт вылез из куста, расправляя затекшие члены. Ай да дурак, ай да Фихтенгольц… Пожалуй, я тут подзадержусь денек. Любопытные дела… Тут еще этот Карл непонятный замешался, задачка…

Предутреннюю сырую тишину распорол визг проснувшейся Строфокамиллы. «Барон! Рыцарь! Руперт! Караул! Где же вы? Куда вы делись? Вы простудитесь! Вы же ранены!»

Руперт вдохнул много прохладного воздуха и, застегивая гульфик, зашагал к крыльцу.

12 июня, от часу до половины второго пополудни

Проклятый горностай как сквозь землю провалился. Девица Эделия была в отчаянии. Куда шмыгнула гнусная крыса? И что самое ужасное, ведь и наплевать нельзя на меховую гадину — подарок императора как-никак. Дар, так сказать, любви. Каков подарочек? — «Сцилла, Сцилла! кусь-кусь» — безнадежно повторяла Эделия, заглядывая во все углы и каморки. Оставалось одно: тварь забежала в апартамент маменьки. Надо было идти туда: отыскать проклятую, пока она не попортила любимого маменькиного медведя. Эта мысль обдала ужасом все ее существо: скандал будет феерический… Осторожно приоткрыв дверь, девица вошла в будуар герцогини.

Ну так и есть! хищная животина уже унюхала врага в набитом опилками медведе и, ворча от злобы, тормошила его лапу. Эделия привычно-опасливо схватила горностая за загривок и сунула его в приготовленный кожаный мешочек — носить гнусного зверя в руках врагу не пожелаешь, а руки фаворитке короля надобно иметь холеные. Ах, боже мой, уже успел лапу попортить! Она попыталась как-то замаскировать дыру, вызвав облачко моли и пыли, чихнула, покачнулась, схватилась за лапу — и тут с мелодичным звоном у медведя в брюхе обозначилась маленькая дверца! Эделия, опешив от неожиданности, потянула дверцу и ее изумленному взору предстала небольшая сандаловая шкатулка. Повинуясь более безотчетному порыву, чем голосу рассудка, дева откинула резную потертую крышечку. Внутри были бумаги. Эделия сомнамбулически взяла одно пожелтелое на сгибах письмо, написанное витиеватым старинным почерком, и стала читать:

Эделия некоторое время заворожено смотрела на письмо, пытаясь осознать написанное. Это получалось плохо. Она положила его в шкатулку и взяла еще одну бумагу, посвежее:

Пораженная ужасом, Эделия медленно приходила в себя. Сбросив оцепенение, она вложила письмо в коробку, коробку в тайник, захлопнула дверцу… и бросилась вон из будуара, забыв про горностая, шипевшего в мешке.

Прокравшись в гардеробную пажей, она схватила там самый маленький костюм для верховой езды, поспешно затворясь в своей спальне, решительно и без жалости отхватила ножницами свои локоны… и через небольшой промежуток времени неизвестный юный всадник покинул пределы замка и растворился в поднятых им клубах пыли.

12 июня, 9 часов вечера

Ступив на крыльцо дома Строфокамиллы, Руперт почувствовал жалящий укол боли. Рана беспокоила, корочка подсохшей крови стягивала кожу, не позволяла делать резких движений. «Ну что же, может оно и к лучшему, — решил барон. — Ночь на восстановление сил мне сейчас не повредит, да и разузнать не мешало бы, что же здесь все таки происходит…»

— Строфокамилла, душа моя, не стоит так волноваться. Прикажите подать ужин. Вот уже два года, как я взял за правило совершать вечерние прогулки, они очень способствуют пищеварению.

— Барон, о чем вы толкуете? Ну подойдите же скорее, поцелуйте меня!

Барон неспеша повиновался. Совершив сей ритуал, он, ведомый под руку Строфокамиллой, направился в гостиную, где уже суетились слуги, накрывавшие стол.

«И все же какая странная штука со мной приключилась, — продолжал размышлять Руперт, — всего несколько дней, как я покинул свое имение и… Где же ключ к разгадке того, что происходит со мной? Император, Фихтенгольц, Эделия, Хельветия, этот загадочный Гюнтер, шустрый докторишка Карл, который к тому же сбежал и вроде как и не сбежал вовсе. Всё это было лишь предлогом для того, чтобы вызволить меня из провинции? За каким же чертом? Я лишь прикрытие каких-то загадочных планов императора? Я должен ехать в Рим? Какая-то чушь! И Фихтенгольц ведет какую-то непонятную игру, он, впрочем, всегда искал выгоды только для себя».

От неловкого движения (фон Мюнстер потянулся за кувшином с вином) опять заныла рана. Проклятие! Руперт уже собрался было произнести пару крепких ругательств вслух, но вовремя спохватился. Да, эти четверо ещё, о которых сейчас ему напомнила тупая боль. О, майн гот!

— Любезный барон, я искренне хочу надеяться, что вы проведете несколько дней в моем доме.

— Строфокамилла, я почту за честь быть подле вас эти несколько дней. «Провались ты сквозь землю», — подумал он про себя, а вслух добавил, — Прикажите позвать шута, пусть спляшет и споет для нас, не сидеть же нам тут в тиши.

Как чертик из коробочки откуда-то внезапно появился шут, словно только и дожидался этих слов Руперта, и вдруг запел неожиданно высоким голосом:

Бубенчики смешно дергались на колпаке шута, он гримасничал и кривлялся, дико вращал глазами, то и дело показывал Руперту язык.

— Что за черт, — взревел Руперт, — поди прочь! Как он смеет? Строфокамилла, вели повесить его, это пойдет ему на пользу!

— Барон, простите его, он лишь жалкий шут, он сам не ведает, что сочиняет его слабый ум и произносит его язык…

12 июня, 10 часов вечера

— Госпожа! — слова Строфокамиллы были прерваны внезапным криком вбежавшего слуги. — Госпожа! Какой-то юный рыцарь просит дать ему кров и пищу в этом доме на одну ночь. Он утверждает, что скакал без устали весь день, он еле держится на ногах, он кажется необыкновенно бледным, хотя я с трудом разглядел его лицо, которое он скрывает под капюшоном плаща. Я осмелился побеспокоить вас, так как заметил на его руке перстень с императорским гербом.

— Хорошо, — Строфокамилла, небрежно махнула рукой. Вели принять. Он назвал себя?

— Нет.

— Зови.

Прошли считанные мгновения, и в комнату, поддерживаемый слугой, вошел рыцарь. Он был невысокого роста, сложением напоминал скорее мальчишку, чем зрелого мужчину, хотя все эти черты лишь смутно угадывались под длинным плащом, скрывавшим всю фигуру. Одной рукой он опирался на слугу, другой сжимал эфес небольшого клинка, что выглядывал из под плаща.

И Руперт, и Строфокамилла не удержались от того, чтобы бросить внимательный взгляд на руки вошедшего рыцаря. Но оба были крайне удивлены, не обнаружив и следов перстня. Рыцарь часто и порывисто дышал. Строфокамилла приняла позу, приличествующую хозяйке дома, закрыла распахнутый любопытством рот, выпрямилась в кресле и сквозь полуопущенные ресницы выжидающе посмотрела на незваного гостя. «Совсем мальчик. Просто ангелочек. Глазки грустные. Румянец во всю щеку. Лапочка. Если б не Руперт…»

Барон же не мог отделаться от ощущения, что где то встречал этого молокососа. Что-то… Где-то… Но память, ослабленная ранением, отказывалась помочь. В досаде Руперт хлопнул себя по колену и в упор, вызывающе, уставился на гостя.

— Позвольте представиться, дворянин Эдольфус фон Шрайбер, странствующий рыцарь. Путешествуя по зову сердца, в поисках подвига, который мог бы прославить мой, увы забытый при дворе, герб, я подвергся нападению разбойников. Здесь, недалеко от вашего дома. Их было так много, что я едва сумел избежать смерти, потеряв всё имущество и оруженосца. Припадаю к вашим ногам и прошу вашей милости и краткого пристанища в вашем доме, дабы привести себя в порядок и собраться с силами.

Эдольфус фон Шрайбер упал на колено. Строфокамилла милостиво протянула юноше правую руку для поцелуя, второй смахнув сентиментальную слёзку, набежавшую дабы указать на пылкость сердца и сострадание к пострадавшему. Барон же издевательски осклабился и громогласно гоготнув сказал:

— Ха! Неплохое начало для странствующего рыцаря. Пара таких подвигов, и ты, дружок, сможешь смело претендовать на место среди императорских скороходов. Там требуются быстрые ноги.

— Барон! Как вы можете! Вы жестоки. Мальчик только что избежал смертельной опасности. Строфокамилла фон Линц, хозяйка этого дома, к вашим услугам. Вы можете расчитывать на мое гостеприимство и быть моим гостем, пока вам это не наскучит. А этот грубиян — барон Руперт фон Мюнстер, не обижайтесь на его слова, он очень милый, но огрубел проведя много времени в сражениях и походах. Я сейчас же отдам распоряжение приготовить вам комнату и подать все необходимое. А потом вы мне все расскажете. Я так люблю эти страшные мужские приключения.

12 июня, 11 часов вечера

Жирную баранью ногу ухватить гораздо трудней, чем кухарку Марту прижать в углу. Марта, шалава, задом крутить и подолом махать очень горазда. А попробуй, где нибудь в кладовке её… и глазом не моргнешь, как останешься обниматься со своим животом.

Пальцы оскальзывались и нога норовила ускользнуть под стол. Можно б, конечно, баранину, как господа, ножом порубить. Да уж кусками в рот. Госпожа Строфокамилла с другой ногой так и сделала, а эту вот не осилила, с бароном уединиться торопилась. Но Вербициус не был господином и знал, как вкуснее всего есть баранью ногу, не портя удовольствие барскими выкрутасами.

Жареную баранью ногу следует положить целиком на подогретое блюдо, посыпав молотыми сухарями и зеленью, сдобрив невыносимо острым чесночным соусом и мелко порезанным луком, сбрызнуть вишневым уксусом, ухватить с двух концов покрепче, зажмурить глаза, глубоко выдохнуть и впиться со всего маху зубами в сочную мякоть, так чтоб жирный сок брызнул во все стороны. Делая короткие передышки, для освежения раскаленного неба, нужно постепенно поворачивать баранью ногу и вгрызаться, вгрызаться, вгрызаться! Пока не появятся первые проблески белоснежной кости. Тогда уж можно откинуться, утереть набежавшую слезу, глотнуть господского вина из утащенной загодя бутылки и смачно, вкладывая всю страсть, рыкоподобно рыгнуть. У-уф! И опять зубы в ход. И снова. До последнего лоскутка мяса на блестящей салом кости.

Вербициус произвел двенадцать атак и утомленным победителем, с легким сожалением о краткости счастья, обозревал результаты своей воинственности. — «И-ик! Барашек был… и-ик… и-ик… хорош, подлец. Порадовал». Осоловевшими глазами мажордом повел по кухне, приглашая в свидетели сковородки, кастрюли, чаны, акацию, лезшую ветвями в окно, кухаркину кошку. Взгляд уперся в сдобный зад Марты, туго обтянутый цветастой юбкой. Она наклонилась налить кошке молока в глиняный черепок. — «А не попробовать ли сейчас?.. И-и-ик! А? Пожалуй, нет. Сейчас — это вряд ли… — Вербициус дружески посмотрел на свое героическое пузо. — И-ик! Ить сейчас оно, подлое, пуговку оторвет на камзоле. Надо расстегнуться. И пояс распустить. Да и из кости мозг повыбить надо. Не собакам же оставлять! Говорят, от этого костного мозга у человека и свой крепче становится. Нам, конечно, по службе свой-то не особо как нужен. На то и господа, чтоб думать. Но в хозяйстве чего только не сгодится. Всякая дрянь бывает в дело идет. Вон, молодой господин прискакал как босяк, пары белья на смену нет, а не то, что там чего. А мы люди степенные, с местом, нам это не годится — мозги в ноге оставлять». И мажордом принялся колотить костью о блюдо.

— Эй Марта, плутовка, ты вина и фруктов молодому господину отправила? Иль забыла, со своими глупостями?

— Ой! Что вы такое говорите, господин мажордом. Даже обидно мне это слушать. Как я могла забыть? Я вон лучше повара нашего помню, какое блюдо он посолил, а какое еще нет. Как приказано было, в тот же час, с лакеем все отправила.

— Ну смотри у меня. Знаешь, если что…

— Да чтой-то вы меня пугаете? Я свою службу знаю. Еще никто не жаловался. Только вот скажу я вам, странный какой-то этот молодой рыцарь. Я давеча в окошко за ним смотрела. Он по саду гулял и все цветочки нюхал, и на птичек засматривался. Ровно девушка какая.

— Ну ты порассуждай у меня! И-ик! Тебе бы лишь, охальнице, на мужчин пялиться, да глазки строить.

Вербициус хлебнул вина, вытер с лица и рук подстывший бараний жир. С кряхтеньем поднялся. Покачиваясь, он минуту-другую раздумывал, а не вздремнуть ли в лакейской на лавке. Но побоялся, что слуги-бездельники донесут госпоже. Пора было делать вечерний обход. Все ли заперто, убрано ли в комнатах, на месте ли сторожа. У-уф!

Поднимаясь по задней, людской лестнице, Вербициус не мог выкинуть из головы слова Марты. — «И что ей взбрело в голову? Дура, она и есть дура. Хотя, кто его знает. Такой тихий раньше дом, ни гонцов, ни гостей, ни спешки, превратился в дорожный трактир. Поручения странные каждый день, туда пойди, этого не говори, один господин Фихтенгольц с его заговорщицким лицом такого страху нагонит, что прям хоть беги вон. Только успевай поворачиваться, да оглядываться. Хотя, если не зевать, глядишь и кошель серебра в руки упадет».

Взобравшись на площадку, Вербициус поковырялся в носу, покопошился в курчавых зарослях на маковке. Вздохнул и полез в одну из многочисленных кладовок. Щелкнул тайной пружиной на стене, стенка подалась, открывая секретный ход. Прапрадедушка Строфокамиллы, Агасфер Меркуриус фон Линц был мужчиной подозрительным и любознательным. При строительстве дома по его приказу между полами и потолками этажей оставили достаточно места для устройство потайного лаза с окошками в каждую комнату. Которые так необходимы для наблюдения за порядком в доме. Конечно, передвигаться в полный рост было нельзя. Но на локтях и коленях, в не совсем приличной для мужчины позе, очень даже и ничего. Вполне. Если этот мужчина не Вербициус. А ему пришлось лечь на брюхо и ползти, извиваясь беременным дождевым червем. — «Ох, грехи наши тяжкие! И все Марта, дура! Нет, чтоб до бараньей ноги свои глупости нести, так она нарочно, дождалась… Ох, сейчас лопну! Сегодня же ночью с ней поговорю строго, пусть только попробует вывернуться по своему обычаю… шалава… Ох!»

Проползая над комнатой барона Руперта фон Мюнстера, мажордом приоткрыл секретное окошко, посмотрел как Строфокамилла глупо хихикая вертелась вокруг кровати барона, делая вид что спасается от его шаловливых рук. — «И эта туда же. Вертихвостка почище Марты». Вербициус в сердцах плюнул себе на руку и забывшись, попытался вскочить, но стукнулся головой о занозистую балку перекрытия. Доски под ним предательски скрипнули. Он замер. Выждав минуту, закрыл окошко и пополз дальше. Задержался над столовой, углядел, как лакей ворует свечные огарки из канделябров. Ах каналья! Еще пять минут и он, задыхаясь от пыли, обвесившись паутиной, завис над комнатой для гостей. Осторожно заглянул. И обмер. На кровате сидел молодой рыцарь с персиком в руке, в одной нижней рубашке, ткань которой явственно оттопыривала острая девичья грудь. — «Вот так дела! Рыцарь с женской грудью! Это как же? Неужто бывает? Или… да это же девица! Истинный свет! Самая натуральная. Вот и ножки — тонкие, да ровные. Переодетая, значит. Никак шпионка? Ух ты! За шпионку господин Фихтенгольц отвалит мне деньжат!»

Обратный путь Вербициус проделал раза в три быстрее. Казалось, что живот переместился на спину. Но на одном из промежутков между балками он слишком сильно уперся коленом. И ах! Трухлявые доски с грохотом проломились под ним! Прочертив боками и ляжками по острым щепкам, мажордом, с воем рухнув вниз, плюхнулся в комнату своей госпожи, на спину барону Руперту фон Мюнстеру. Барон крякнул, словно получил удар бревном. Под ним задушено пискнула только что пойманная Строфокамилла фон Линц. Вербициус, с радостью поняв, что остался жив, скатился на пол и пополз прочь, боясь, что его заметит бешено вращающий головой барон.

— Что это было? Разрази меня гром, если это не лошадь меня лягнула!

Строфокамилла же, обращенная, в отличие от кавалера, к потолку не ягодицами, а глазами и видевшая полет слуги и дыру, оставшуюся в потолке, яростно завопила:

— Вербициус! Подлый негодяй! Это опять ты! Барон, дайте мне вылезти из-под вас! Эта сволочь постоянно влетает ко мне в постель! Дайте я в него вцеплюсь, пока он не уполз.

— Руперт мгновенно соскочил с расплющенной Строфокамиллы и, ухватив верещащего мажордома одной рукой за волосы, а другой за мякоть зада, принялся размахивать им, как мешком, приноравливаясь выкинуть в закрытое окно.

— У меня он вылетит один раз! Но навсегда!

— Не-е-е-ет! Господин Мюнстер фон Руперт, помилуйте! Не надо! Я важное известие к господину Фихтенгольцу рассказать! Не надо!

Барон, услышав про Фихтенгольца, с размаху поставил Вербициуса на пол. Правда на голову. Но утерев пот с глаз и поняв что ошибся, исправился.

— Фихтенгольц? Что ты должен ему рассказать? Ну? Говори или я выкину твою голову отдельно от тебя!

— Ой не надо! Я только хотел сказать, что рыцарь — это не барышня, а барышня — это не рыцарь. Ну, в смысле я видел, что тот молодой господин, что давеча приехал, на самом деле — переодетая девица. Вот.

Придя в себя от первого шока, испытанного от известия Вербициуса, барон затолкал незадачливого мажордома в его собственную мажордомову каморку и запер прохвоста на ключ. В голове не сложилось еще особого плана действий, одно было ясно барону: к Фихтенгольцу Вербициуса пускать нельзя. Если б нашелся какой свидетель и спросил барона напрямик — почему, мол, нельзя-то? — вряд ли бы барон сыскал, что ответить, но нутром чуял — нельзя.

Девица Строфокамилла, усмотревшая во всем этом шуме лишь угрозу влиянию своих прелестей на барона, успокоено вздохнула, когда Руперт вновь возник на пороге ее спальни. Ага, явился, не побежал любоваться на заезжую девку. Но, казалось, барон неуловимо изменился. Даже Строфокамилла, не будучи физиогномисткой, да и вообще, дамочкой выдающихся умственных способностей, заметила перемену в бароне. Трудно было не заметить! Он не выказал никакого желания продолжать затеянные было игры, выглядел рассеянным и, что было еще более странно и необъяснимо — задумавшимся. Фон Линц не видела особых причин для подобной ереси. Ну девка, мужиком переодетая… делов-то — отказать завтра с утра от дому, и вся недолга. Мало, что ли, трактиров на дороге, нечего в приличные дома соваться… Барон между тем явно начал томиться своим пребыванием в комнате хозяйки и, сославшись на поздний час и утомление всех членов, откланялся с необыкновенной тихостью.

Строфокамилла была разочарована. Ей хотелось довести барона до венца как можно более быстро. А что поделать! — как правило, дорога на церковный двор ведет через спальню. Неудовлетворенно ежась под взглядами облезших купидонов, окружающих кровать, она вновь и вновь давала себе клятву: завтра же — да нет, уже нынче, чем свет, первым делом указать на порог незваной гостье. И уж тогда барон от нее, Строфокамиллы фон Линц, никуда не денется! Так она лежала, глядя в темный потолок и строя планы завтрашних битв за руку барона. Про рупертово сердце особо не думалось. Постепенно усталость после шебутного дня взяла свое, и девица Строфокамилла мирно уснула. Ей снился господин барон с головой Вербициуса и она сама, въезжающая в красиво убранную церковь на сером скакуне в румяных розовых яблоках…

Барон Руперт меж тем и не собирался ложиться спать. Он думал и ждал. Думать с отвычки получалось у него не очень хорошо, ждать было попросту тошно. Но уж больно надоели барону окружавшие его загадки. Все вокруг имели какие-то свои цели, даже эта розовая дурочка, Строфокамилла фон… Один барон втерся в эту игру полным деревенским увальнем. Все-таки годы жизни в захолустье да обжиманье горничных по углам здорово притупили лоцманское чутье барона. А без лоцманского чутья в светском море того… или утонешь, или акула какая проглотит. Тот же Фихтенгольц.

Понемногу в доме все стихло. Даже проходимец Вербициус, похоже, уснул в своей каморке. Барон снял сапоги, чтобы не греметь шпорами об пол, подхватил стоявший у изголовья бронзовый подсвечник и, стараясь не издавать никакого шума, вышел в коридор. Тьма вокруг свечи хищно загустела, временами выхватывая такие же темные и зловещие портреты рода фон Линц на стенах. Барон крадучись проследовал мимо дверей хозяйской спальни. Тишина… только сопение сладкое. Спит… Дверь, конечно же, приоткрыта. «Глупая кокетка!» — усмехнулся про себя барон. А вот и дверь в комнату гостьи. Теперь главное, чтобы не заскрипела. Дверь таки издала легкий скрип, что в тихом доме было слышно, как удар колокола. Но гостья не проснулась… тихое такое дыхание, нежное. Барон подошел к кровати, прикрывая свечу рукой…

12 июня, полчаса до полуночи

К тому, что он увидел, барон был не готов и потому ощутимо вздрогнул. Сомнений не было — перед ним была спящая Эделия фон Шляппентохас, фаворитка императора. Золотистые волосы были нещадно острижены под пажа, но это была она. Барон с удовольствием разглядывал лицо спящей… Ну, чтобы удостовериться, конечно, а не из развратных каких побуждений, сами понимаете. Но вот ведь странность! Это без сомнения была Эделия, но в неверном ночном свете, с закрытыми глазами, она мучительно напоминала барону кого-то еще… «Маменьку, что ли, Корделию фон Шляппентохас?» — сам себя спросил барон… Да нет, кого-то совсем недавно встреченного… «Боже мой, да она же похожа на принцессу Манон! Только у той волосы каштановые, а у этой золотистые…» Но при свечке эти различия не были столь уж заметны… Ну да… и у Эделии глаза-то синие, помнится, а у той вроде как темные, карие, но когда глаза-то закрыты — этого ж опять-таки не видно… И как становятся похожи!

Чуть не позабыв о необходимости не шуметь, барон быстро двинулся к двери. Ему нужно, просто кровь из носу, было все это обдумать… Впрочем, думать он начал практически сразу, не дожидаясь, когда дойдет до своей спальни… Какая Манон? Фихтенгольц же сказал, что она подсадная маркитантка… А как может быть герцогиня Эделия похожа на подсадную маркитантку? В голове с непривычки работать мозгами шумело и что-то перекатывалось от виска к виску. От невыносимых мозговых усилий барон ухнул в кресло, как подкошенный. Все, сказал он себе. Пора наконец задуматься.

О мой терпеливейший друг! Так и вижу, как сидишь ты сейчас в тиши своей библиотеки с рюмкою кларета и вишневою трубкой и думаешь: «И почему это книжку эту переплели в столь дорогой кожаный переплет?» И правильно думаешь, мой терпеливый читатель! Ибо не может быть главным героем романа законченный идиот. Пьяница — может, забияка — может, но идиот… Идиот, друг ты мой, годится лишь на вторые роли, как растопка основного действа. В конце концов, лишь для того, чтобы оттенить ум и сообразительность главного героя. И ты будешь сто раз прав в своих сомнениях. Ибо барон Руперт фон Мюнстер, сколь ни абсурдно это может звучать — кто угодно, но не идиот.

Ну да, ну да, ну застоялись бароновы мозги от долгого их неупотребления. Но не означает же это, что этих самых мозгов у барона вовсе нет! Ты возразишь мне (и вновь будешь сто раз прав), что лишь работающий орган развивается. И у барона, соответственно, развиться должен ну никак не мозг… скорее уж рука для махания мечом. Ну так не всегда ж наш барон таким был. И уж кого-кого, а дураков в роду фон Мюнстеров отродясь не бывало.

Рискуя утомить тебя, мой читатель, назойливой аналогией, я таки сравню мозги Руперта фон Мюнстера с непаханым полем. Поле же, хоть и непаханое, это никак не пустыня. Растет же что-то, пусть и сорняки, но почва-то, почва добрая! Увы, подвигнуть барона на размышления и вообще, на мыслительный процесс как таковой, мог только крайний случай. Таким крайним случаем и оказалось то странное стечение загадок, в которое барон угодил. И самым мощным толчком, который пробудил-таки бароновы мозги от многолетней спячки, было явное ощущение, что он, барон Руперт фон Мюнстер, ни что иное, как мелкая, ничего не смыслящая пешка в чужой игре. Согласитесь, было от чего взбодриться!

И пусть он сидит в своем кресле, натужно искажая лицо проблесками просыпающегося интеллекта. Мы будем спокойны, мой читатель, ведь ему никогда не догадаться, кто переставляет фигуры на доске. И даже, если пригрезится ему в каком пророческом сне, как ты да я, играя перед камином, лениво передвигаем забавные фигурки… так не поймет же, отмахнется, и решит, разве что, поменьше есть на ночь жирного.

12 июня, 5 часов дня

Корделия фон Шляппентохас рассматривала испоганенный будуар с холодной яростью. Виновник всего этого безобразия преспокойно почивал на герцогининой атласной подушке, прикрыв нос коротковатым и облезлым хвостом. Но самое ужасное, что медведь — медведь был потрепан, и что хуже всего — нещадно выпотрошен. Тайные письма Корделии, покусанные и пожеванные, обильно вымазанные слюной, в живописном беспорядке валялись на кровати. Корделия, будучи женщиной неглупой, моментально сообразила, что девчонка как пить дать письма увидала и нос свой длинноватый в них сунула.

Плевать! — яростно сказала сама себе герцогиня. — Хуже от этого уже не будет… Ну возомнит дуреха себя принцессой… Тоже мне — радости полный кринолин! Предел мечтаний — заиметь себе нищее царство, полное майолики и протухшей сельтерской воды… Если бы девчонка знала, что ей куш покрупнее предназначен… Может, рассказать ей?

Герцогиня в сомнениях бродила по будуару… Рассказать — не рассказать… Картины давней поездки на курорты Хельветии вновь проносились перед ее внутренним взором. Два красавца, павшие к ее ногам… У одного, конечно, кровь поголубее была, зато другой существенно побогаче… А что с той крови-то? Голубая или нет — через кожу все равно не видать… Прогулки верхом… И эта дурацкая, ну пустяшная же ее проделка, обернувшаяся сценой ревности. Вот теперь она и расплачивается! Но кто бы мог подумать, что у Хираго хватит изобретательности из одной лишь вымышленной ревности затеять в Хельветии производство майолики с единственной целью — спрятать среди этой майолики нужную ей вазочку! Русич, варвар… варвар — он и есть варвар!

Герцогиня закручинилась. Она привыкла считать, что любит Ярослава Хираго, поэтому мысли о нем должны вызывать на ее челе грусть. Ладно, дурехе ничего не скажу, рано еще… Но тварь эту кусачую пусть заберет. Герцогиня лениво побрякала колокольчиком. Но холодная ее ярость быстро уступила место растерянности, когда вошедшая служанка сообщила, что герцогиня Эделия исчезла и ее нигде не могут найти.

13 июня 1241 года, от 5 утра до полудня

И снова рассвет застал фон Мюнстера в дороге. Еще затемно Руперт выбрался потихоньку из Строфиного дома, вывел жеребца из стойла и — в путь! Довольно с него непонятных заговоров, жадных взглядов Строфы (так он теперь запанибратски называл свою мимолетную подругу), визжащих мажордомов, переодетых фавориток, интриг, непонятных слухов о подмененных-увезенных принцессах, предателей, шпионов, нахальных шутов. Он — рыцарь, дворянин, гордый потомок знатного рода. У него поручение от императора. Вперед, вперед, сколько времени потрачено зря. Говорил ему Гюнтер — подождет Строфа, никуда не денется. Нет же, понесла нелегкая. Что он, провинциальных барышень никогда не видел? Не иначе, трактирщик опоил, винным зельем голову задурманил. Ему в Хельветию спешить надо, там его дело ждет, император лично повелел.

Барон миновал место недавней кровавой стычки, инстинктивно погладил бок. Рана еще саднила, но кровь успокоилась, отек заметно спал, по гладкой дороге скакать вполне можно. И потому — вперед, рассветное солнце ласкает спину, лес, обступивший дорогу, просыпается птичьим шелестом, ночная роса начинает слегка дымиться, отдохнувший конь несет его ровным шагом, долой загадки, да здравствует ясность нового дня!

«Ну что же, попробуем разобраться в этой интриге. Думай, Руперт, думай. На ставке твоя жизнь. На ставке больше, чем жизнь — на ставке честь рода фон Мюнстеров. Кто у нас действующие лица? Во-первых, я, барон фон Мюнстер, пока что полное посмешище и фишка в руках всех остальных. Во-вторых, император. В-третьих, таинственный Гюнтер. В-четвертых, незадачливая обольстительница Строфа. В-пятых, Фихтенгольц. В шестых и седьмых, Строфин дурак и Строфин мажордом. Да, еще в-восьмых — красотка Эделия, она же странствующий рыцарь Эдольфус. За Эделией может стоять ее властная и решительная мамаша, но мамашу пока оставим в стороне, ее следов я здесь не вижу и не чувствую. Кто еще? Трактирщик? Вряд ли. Гюнтер мельком упоминал Строфиного кузена. Не видел его. Фихтенгольц вокруг крутился, а кузена никакого не было. Так может Фихтенгольц и есть?.. Интересная идея, оставим про запас.

Итак, достоверно ясно, что Фихтенгольц — предатель и шпион. Как давно? Неизвестно и пока неважно. Шут, мажордом, трактирщик — все это мелкие пташки. Знает ли Гюнтер, что Фихтенгольц — шпион? Похоже, не знает. Знает ли император, что Фихтенгольц — шпион? По всему видно, что знает. Почему тогда Фихтенгольц свободно продает государственные секреты Империи? Значит императору это сейчас выгодно. Какая может быть выгода для Империи, если ее секреты утекают к врагу? Только в том случае, если эти секреты — липовые.

Если Фихтенгольца специально и направленно используют для того, чтобы пичкать хельветов дезинформацией. Тогда и Гюнтер должен обо всем этом знать, непрерывно следить и умело дезинформацию готовить. Я, Руперт, часть этой дезинформации. Меня послали в разведку в Хельветию. Но это дезинформация. Значит, разведка на самом деле не нужна. Нужна видимость разведки. Разведка должна была быть частью подготовки к будущей войне с Хельветией. Значит и подготовка к войне — только демонстрация. Император совсем не собирается воевать с Хельветией.

А что он хочет делать? Ну, это не моего ума дело, это я знать не могу. Могу только догадываться, что войны с Хельветией не будет, а будет, максимум, демонстрация враждебности. Я, барон фон Мюнстер, наверно и есть часть демонстрации. Меня могли убить руками хельветской банды, тут был бы налицо дипломатический скандал. Не случилось, я жив и почти здоров. Что может быть еще? Меня могут арестовать на границе, в карете везется какой-то таинственный груз. Нет, это слишком мелко. Продуктивней был бы арест в Хельветии нашего агента. Например, того самого, кому я должен отдать карету, кучера и груз. Если я задержусь при передаче кареты, то опять придется отбиваться. Теперь уже от хельветской полиции. А если я не стану терять времени, то они только мой след понюхать смогут. Да, так я и сделаю. Подергаем птицу судьбы за хвост еще раз.

Теперь женщины. Со Строфой все как будто бы ясно. Фихтенгольц ей наплел чего-нибудь, мозги задурил, она и клюнула, бросилась проезжего барона в силки ловить. Если Фихтенгольц действительно Строфин кузен, то обдурить провинциалку и родственницу ему было совсем нетрудно. А вот Эделия-Эдольфус? Как она в Гюнтерову схему ложится? Да никак не ложится. Вовлекать в международную и военную интригу фаворитку императора? Странно, необычно, непродуктивно и, скорее всего, неверно. Тогда получается, что Эделия гнет свою линию. Взяла, например, и сбежала из дворца. Поругались с императором, поцапались на какой-нибудь ерунде, она психанула и сбежала. Тогда мне, Руперту, надо как можно быстрее донести в Вену, что Эделия в Строфином доме и, возможно, в опасности. Фихтенгольц рано или поздно узнает, что это за молодой рыцарь ночует в доме и не захочет упустить такой неожиданный козырь.

Что же сейчас делать мне, Руперту? Ну первое действие я себе уже назначил — догнать свою карету, перевезти ее через границу, найти агента в трактире с необычной птичкой на флюгере и очень быстро из этого трактира исчезнуть. А потом? Гюнтер передал приказ императора ехать в Рим. Прямого приказа императора я ослушаться не могу. Значит, поедем в Рим. Нет, не поедем, поскачем, помчимся, понесемся, надо будет максимально быстро из Хельветии убраться. Мне, Руперту, совсем ни к чему быть частью международного шпионского скандала. В конце концов, разве император мне приказывал быть арестованным в Хельветии? Нет, нет и нет! Он, может быть, такую возможность подразумевал, но приказа же не было. А раз не приказывал, то и не надо. Приказано ехать в Рим — поеду в Рим. Приказано ехать быстро — поеду так быстро, как только могу».

Придя к решению и очнувшись, наконец, от размышлений о жизни, судьбе и имперско-хельветских отношениях, Руперт увидал, что солнце уже миновало полдень и что его верный конь не несется стрелой, а бредет себе потихонечку, нагло останавливаясь перед особо сочными островками травы. Вперед! Фон Мюнстер решительно вонзил в конские бока острые шпоры своих ботфорт и помчался на запад.

13 июня, от 7 до 9 часов вечера

К вечеру уже Руперт доскакал до пограничного шлагбаума. Его несуразная карета нелепо громоздилась на поляне, кучер дремал, привалившись к колесу. Хельветские стражники в своей несуразно расшитой форме (вылитые гуси. Вся Империя смеется) играли в кости за шлагбаумом. Играть-то они играли, но пирамида пик и арбалетов была у них тут же рядышком. Рупертов кучер обрадовался, увидав появившегося на поляне барона, радостно засуетился, залопотал что-то свое и побежал запрягать лошадей. Руперт спешился и направился к пограничному шлагбауму.

Дойти до шлагбаума он не успел. С востока послышался стук копыт, стук нарастал, перерос в грохот и вот на поляну влетел еще один всадник. Хельветская стража нервно напряглась. Всадник осадил коня, огляделся, увидел фон Мюнстера, лицо его озарилось радостной улыбкой, он соскочил на землю и бросился к барону. Руперт недовольно крякнул. Во всаднике он узнал юного рыцаря Эдольфуса фон Шрайбера — фаворитку его царственного сюзерена герцогиню Эделию фон Шляппентохас.

Однако он моментально спохватился, недовольство с лица стер и завесил его приличной случаю улыбкою. Приветствовать первым должен был, понятное дело, Эдольфус как младший по всему. То ли рыцарь, то ли дитя ряженое… Дитя взмахнуло плюмажем и произнесло необходимые формулы, содрогаясь от вежливости и восторга по поводу неожиданной встречи. Хельветы расслабились, шлагбаум поехал вверх.

После сосредоточенного изучения подорожных стража, с подобострастием поглядывая на нешуточных размеров меч Руперта и с плохо скрытой усмешкой — на шпагу Эдольфуса, расступилась. Волей-неволей всадники поехали бок о бок, приятно беседуя. Кучер взгромоздился на свое седалище и погнал карету в почтительном отдалении. Показался трактир.

— Угодно ли вам остановиться в этой харчевне, сударь, или поедем, поищем что-то более достойное благородных господ? — осведомилось дитя. Руперт уж было хотел, пользуясь якобы незнанием дамского полу спутника, выразиться весьма лаконически об этой поганой забегаловке, как, присмотревшись, узрел странной формы позолоченный флюгер, несомненно изображавший разинувшего рот в утренней побудке петуха, и передумал. Конечно, в трактире могла ждать засада, а то и просто стражник с ордером на арест. В этом следовало разобраться, и быстро. Однако ночевать в незнакомом лесу было ничуть не менее опасно, а к тому же еще и неприятно.

— Попробовать надобно, — процедил он сквозь зубы, — я буду не я, если не вытрясу из трактирщика приличного ужина и чистой постели!

При упоминании постели кавалерственное дитя слегка передернулось, а Руперт внутренне ухмыльнулся и решил выжать из ситуации максимум полезных сведений.

— Хоть одна-то перина у него найдется! — рявкнул он, косясь на дитятю. Эффект оправдал ожидания: дитя загрустило.

В харчевне все сошло на удивление гладко: то ли трактирщик был специальный такой, бесконфликтный, то ли что… «Теряю форму, — с опаской подумалось Руперту, — тихо все да без скандала…» Незаметный, как надвигающаяся старость, высунулся откуда-то из-за кресла гонец со второй половинкой монеты и карета сгинула в глубинах трактирного двора. («Так я и не посмотрел, что там было, в тех мешках, — подумал Руперт вяло, — нехорошо это…»). Через несколько минут протяжный натужный скрип возвестил ему, что бывшая его карета отправилась продолжать свое путешествие. «Ну что ж, это легче, значит с поличным меня здесь уже не возьмут. Тогда может действительно на ночь остаться?» — барон посмотрел на свою спутницу. Эделия после явно непривычной ей дневной скачки клевала носом и была в совершенно разбитом виде. «Куда с ней сейчас с такой ехать? И оставить одну тоже нельзя. Лошади устали. Ладно, ночуем здесь, а завтра с первым светом на коней и в путь».

И стол накрытый явился в мгновение ока, и вино было сносным, и ляжка свиная зажарена до хруста, и публика в салоне опасливо сторонилась господ. Скандала решительно не выходило. Дитя старательно изображало лихого воина. Комната нашлась тоже довольно приличная, с огромной кроватью под пыльным пологом. Мнимый Эдольфус уселся в кресло перед камином и сделал вид, что спит. Руперту, уставшему от дороги, тряски в седле, груза собственных мыслей и прочего, вдруг как-то разом все надоело.

— Эделия, вон из кресла и марш в кровать! — рявкнул он. — В кресле буду ночевать я, клянусь Святым Граалем и тысячей бочек нечистот!

На остолбеневшую Эделию было просто приятно посмотреть. Но вдруг губы ее искривились, и рыцарь позорным образом заревел. Пришлось усталому Руперту, вслух и про себя проклиная свой тяжкий жребий, битый час возиться с несчастным дитятею. Надо признать, то, что он узнал, было крайне интересно и в корне меняло дело. Рыцарь печального донельзя образа, сморкаясь и всхлипывая, поведал про горностая (вопрос августейшего подарка был по обоюдному согласию оставлен за скобками), про письма в медведе и ужасную судьбу, уготованную ни в чем не повинной Манон. Руперт призадумался. Дела пошли такие, что только пригибайся да хоронись. Про внедренного Лотецки он Эделии рассказывать, конечно, не стал, но совпадение сведений его убедило значительно больше, чем всякие там пыльные медвежьи тайны.

Объяснив ей, что Манон с дядей с тракта свернули и ни в какую. Хельветию не поехали, он вынужденно дал согласие путешествовать вместе. Эделия совсем растерялась, но о возвращении к мамочке и слышать не желала. К лучшему это выходило или к худшему — понять было трудно. С одной стороны, можно было радикально сменить легенду, перерядившись, к примеру, семейной парой едущей в святые ватиканские места вымаливать у мощей святой Лукреции отверзти ложесна… Нет лучше укрытия, чем в толпе паломников… С другой стороны, явный проигрыш в скорости и боеспособности, да еще необходимость подтирать сопли обрадовать не могли никак. А главное было — понять всю многоходовую комбинацию, вот что самое трудное. Руперт подавил вздох, вспомнив родное поместье, крестьянок попроще и побокастее, собственные погреба, охотничьи угодья… и длинно, витиевато и грязно выругался. Про себя.

13 июня, в течение дня

Просторный, как сарай, экипаж, в котором с комфортом расположились принцесса Манон и высокородный дюк Эллингтон, трясся совершенно не там, где предполагали стратеги и тактики дворцовых интриг. Вокруг щебетали пташки, изумрудно сияла трава и суровые хвойные растения предгорий Альп уступили место липам, каштанам и кипарисам. Карета приближалась к солнечной Италии.

На козлах рядом с кучером в ливрее сидел совершенно просветленный Карл Лотецки. Они неторопливо беседовали. Точнее, беседовал кучер, а Лотецки пребывал в состоянии, максимально приближенном к блаженству и слушал вполуха, тем более, что кучер бубнил уже давно, перемежая придворную хронику подробными бюллетенями роста цен на твердые и мягкие корма для скота, урожайность виноградников и падение нравов у современной молодежи. Жужжали шмели, что сильно резонировало с его монологом и окончательно сбивало на сон.

— Вот и говорю я, господин дохтур, дело-то сумнительное, как же без папского благословения, чтоб брат с сестрой венчались. Хоть и двоюродные они, а все ж родня. Тут какой хошь святой отец призадумается, свершать обряд или нет. А ежели сам Папа благословение даст, да еще, стало быть, какую грамотку писаную, тут уж чего… Вот и едут они, потому как венчаться-то надо, дело-то молодое, да и невеста больно завидная, можно и упустить, тогда свисти в кулак со своими имениями да вассалами бестолковыми…

«Какими вассалами», — подумал Лотецки, он-то еле слушая, думал, что кучер талдычит про какую-нибудь дочку мельника и сына местного кузнеца, а выходит, это посерьезнее дела…

— Кто чей брат-то, кто венчается с сестрой, что ты лопочешь, любезный, не возьму в толк, — пробурчал он.

— Ну как же сударь, ведь я вам всю дорогу толкую: сын благородного господина нашего дюка Эллингтона, молодой Фемистоклюс, он ведь ее высочеству принцессе Манон кузеном изволит доводиться! Потому дюк Эллингтон — брат Его Величества, а прекрасная Манон, да будет она благословенна — Его Величества единственное дитя. А как промеж них горячая любовь замечена и Его Величество высказался не против, то господин наш дюк и поспешил в Рим, дабы сам Папа рассеял сомнения в законности сего брака. А то не ровен час — просватают принцессу за заморского прынца какого или там короля, и пиши пропало… Оно конечно, может король иноземный и покруче будет жених, чем Фемистоклюс наш, да ведь свое дитя, не чужое… Ну, а Манон принцесса едет в Рим навестить свою достопочтенную маменьку, каковая маменька пребывает там в монастыре кармелиток, дабы солнцем южным да купаниями укрепить слабогрудие и малокровия избавиться…

Кучер журчал, не останавливаясь, но Лотецки больше не слышал его. Оцепенело сидел он на ставших внезапно жесткими козлах, не жужжали шмели, солнце задернулось кисеею туч и по спине пробежал тоскливый озноб.

13 июня, 11 часов утра

Прибытие Фихтенгольца к порядком уже ему поднадоевшему дому под красной крышей сопровождалось любопытным звуковым оформлением: криками подвергаемых жестокой порке слуг со стороны полуразрушенной конюшни, возмущенным ржанием непозавтракавших коней оттуда же, пением дурака, чьи куплеты были грустны и негромки, зато «Элон-алле, тра-ля ля-ля» выходило весело и пронзительно, визгом Строфокамиллы, стремительно перемещающейся где-то в глубине дома, и, наконец, звуком разбиваемой посуды.

«Звона не слышно, — благодушно подумал недавно отобедавший Фихтенгольц, дешевку бьет, значит, пока ничего страшного». Это же подтверждал и вид Вербициуса, лично отворившего Фихтенгольцу ворота. Вербициус откровенно и нагло ухмылялся.

— Ну, рассказывай! Подрались, что ли? — Фихтенгольц не въехал во двор, но пригнулся и осторожно рассматривал окна дома. — Где фон Мюнстер? Да выйди же сюда, ни к чему мне с ним встречаться!

— Сбежал! — радостно сообщил Вербициус и чуть ли не подмигнул Фихтенгольцу. — Сбежал еще до рассвета!

— Это скверно… — Фихтенгольц выпрямился в седле и подал коня вперед. — Надо было его еще попридержать… Впрочем, ладно, и так уже достаточно, все должно получиться. Но меня-то зачем звать? Она думает, я помчусь его поворачивать?

— Нет! — Вербициус просто сиял. — То есть, да! Но дело не только в том, что он сбежал! Он не один сбежал!

Фихтенгольц, перебросивший ногу через голову коня, чтобы лихо спешиться на хельветский манер, так и остался сидеть в седле, как на лавочке.

— С кем? С Эделией? — он так надеялся возвратить ее императору, даже сдуру послал горделивое письмо Арнульфу сразу после получения весточки от вырвавшегося ночью из-под ареста Вербициуса… Ведь как все хорошо вышло: только прискакал к трактиру, ставшему временной резиденцией Фихтенгольца, гонец с сообщением об исчезновении Эделии и предполагаемыми приметами ее мужского (ха!) гардероба, как тут же прибегает человек от Вербициуса с письмом о переодетой даме у кузины. И одежда точь-в-точь, и внешностью похожа! Ну как было отпустить императорского гонца без немедленного ответа? Не извольте беспокоиться, Ваше Императорское Величество, Ваш верный слуга уже давно предвидел и распорядился… А ведь была мыслишка, что неспроста Эделия оказалась возле фон Мюнстера… Отмахнулся, не может этот чурбан тонкую игру вести. И сам решил не показываться, пока барон не уедет. Вот он и уехал… «Что теперь делать?» Он съехал с седла, как с ледяной горки.

— Куда они поехали, ты узнал?

— В Хельветию! — захихикал Вербициус. — Как, значит, барон узнал, что он, рыцарь-то этот смешной, дама, так сразу с ней и сбежал! — Письмо! — Фихтенгольц быстро приходил в себя. — Все для письма приготовь мне, быстро!

— Кузе-е-е-е-е-е-ен!!!! — распахнулось окно прямо над головой Вербициуса и тот, вжав голову в плечи, быстро потрусил прочь. — Ку-у-у-у-у… зе-е-е-ен!..

— Я сейчас поднимусь, дорогая кузина, не убивайтесь так! — и Фихтенгольц вошел в дом.

На лестнице его чуть не сбил с ног кучер Строфокамиллы, бежавший вниз с испуганным выражением лица и огромным узлом в руках. Кто-то собирается в путь… Фихтенгольц унял раздражение, добавив кучеру скорости своим знаменитым шипчиком на сапоге, и хотел было продолжить путь наверх, но Строфокамилла уже стояла у лестницы. Глаза ее сверкали, а руки со сжатыми кулачками мелькали в воздухе так быстро, что сосчитать их было совершенно невозможно.

— Я помчусь за ним! Не нужно меня утешать! Не нужно меня останавливать! Я помчусь! Верхом! Я тоже одену штаны, коли он предпочитает обтянутые задницы! Я настигну! Я ей! Глаза! Нет, да я же ей сердце вырву!

Позади Фихтенгольца тактично кашлянул проворный Вербициус.

— Кузина, я должен написать Его Императорскому Величеству письмо, весьма срочное… А вы пока одевайтесь. То есть… Переодевайтесь.

Фихтенгольц, не дав Строфокамилле возможности ответить, выскользнул обратно во двор и зашарил глазами в поисках ровной поверхности, глазки Вербициуса старались помочь. Ничего.

— Поворачивайся, да не вздумай вздохнуть! — и Фихтенгольц выхватил бумагу и чернила из рук Вербициуса, примериваясь. — Нет, не так, на карачки опускайся. Да прекратите же там пороть! Или хоть орать, невозможно сосредоточиться!

Опытный придворный не задумывается, как начать письмо к императору, первые фразы слетали с пера легко, не требуя никакого внимания. Когда же подошло время сообщить нечто серьезное, то все уже было обдумано:

— Или все-таки после? — задумался Фихтенгольц, закончив письмо. — Да какая разница, хоть бы и одновременно! — и остро отточенное перо вонзилось в ягодицу Вербициуса. — Больно жирен ты, скотина, невозможно приличествующий почерк соблюсти!

Фихтенгольц помахивал письмом, а Вербициус, все в той же позе, делал пятую попытку дотянуться до торчащего из зада пера, когда Строфокамилла появилась в дверях. Ее наряд включал в себя дамскую охотничью шапочку, приталенный серый, под цвет глаз, сюртук, кожаный панцирь, удачно тесноватый в груди и оттого незашнурованный до верха, ослепительно белый шарфик, деланно небрежно завязанный и прикрывающий рвущуюся из панциря грудь, кожаные портки, несколько великоватые, сапожки из чудесно выделанной мягкой кожи и некоторое количество ленточек, повязанных там и сям…

— Я не слишком похожа на какую-нибудь ряженую? — спросила она с сомнением. — Не слишком. — двусмысленно ответил Фихтенгольц, но, вспомнив о безжалостном времени, тут же исправился: — Амазонка. Прекраснейшая амазонка, кузина. Однако, нам пора в путь.

— Нет, нет, не так сразу… — Строфокамилла неуверенно прошлась по двору. — Вот здесь сборит очень. Штаны надо немного ушить. И седло — у меня совсем нет подходящего седла, все дамские или сильно потертые.

— Дьявольщина… — Изощренный мозг Фихтенгольца предпочитал простые и надежные решения. Раз Строфокамилла собралась ехать, то место в плане ей найдется, и прекрасное место, но надо спешить. Нельзя доверять важные дела другим, в ключевых местах надо выходить на сцену самому и действовать быстро и точно. В то же время пуститься вдогонку за Рупертом, надеясь, что Строфокамилла догонит, полнейшее ребячество, она найдет себе утешителя не отъехав от дома и мили, уж свою-то кузину Фихтенгольц знал. — Вербициус! Седлай коня! Да не для госпожи, тупица, для себя!

Четверть часа спустя к хельветской границе скакал Вербициус, все еще продолжая вслух приводить доводы, по которым мажордом, особенно раненый, должен всегда оставаться дома.

14 июня, от 7 до 8 часов утра

Руперт плохо спал. Нет, виной тому не были тревожные события или недавняя рана, более того, даже прелестная девушка, посапывающая рядом в кровати, была тому причиной лишь косвенно. Просто барон не привык спать сидя. Несколько раз за ночь он уже совсем было собирался разуться и вытянуться на полу, но, представляя себя утром, глазами Эделии… Кроме того, в кресле он должен был меньше храпеть. Вопрос собственного храпа, на который барону жаловались многие, взволновал его впервые в жизни. Если бы Руперт любил копаться в себе, то это могло бы послужить еще одной причиной плохого сна.

Однако под утро он все же ненадолго забылся, незаметно сползя по креслу и упершись ногами в камин. Тут-то и раздались громкие шаги на лестнице, разбудившие Эделию, а затем и громкий стук в дверь, приведший барона в чувство. И в ужасное чувство.

— Убирайся!!! — только и прохрипел он, не подыскав даже подходящего ругательства.

— Откройте немедленно! Именем короля!

— Убирайся!.. Нет, теперь уж стой где стоишь! — барон полукряхтя-полурыча выбрался из кресла и отыскал меч. — Барон, не делайте этого! — проговорила Эделия, привстав и заматываясь в одеяло.

— Кто здесь, тысяча!.. Эделия? Успокойтесь, дитя мое, я только разрублю на куски пару негодяев и распоряжусь о завтраке.

Прежде чем Эделия успела сказать еще что-нибудь, Руперт откинул задвижку и выскочил из комнаты, выставив впереди себя меч. Раздался чей-то крик, потом еще чей-то… Эделия, отбросив одеяло, быстро одевалась. Грохот тела, покатившегося по лестнице, чья-то ругань, опять крик боли. Потом дверь тяжело содрогнулась, как если бы штурмующие попробовали высадить ее телом барона, что подтверждали и ужасные проклятия, произнесенные громким голосом Руперта. Однако, дело видимо обстояло не совсем так, потому что тут же раздалось несколько криков, снова кто-то прокатился по ступенькам, а потом наступила тишина, лишь откуда-то издалека доносилась ругань на хельветском диалекте. Через короткий промежуток времени ругань вдруг стала намного громче и ожесточеннее, как если бы барон, отбросив нападающих вниз, вспомнил о своей утренней нужде и тут же бы ее справил прямо на их головы. Точно этого Эделия сказать не могла, но смысл хельветских проклятий наводил именно на такие мысли.

Так или иначе, когда барон вернулся в комнату, Эделия была уже полностью одета, и даже помогла по мере сил забаррикадировать дверь кроватью и креслом.

— Мы в осаде! — гордо сообщил ей Руперт. — Этих мерзавцев там не меньше двух десятков, что не составило бы препятствия для меня, но…

— Я понимаю, барон. — Эделия опустила глаза. — Все это связано со мной, не правда ли?

— Хм… — по правде говоря, у Руперта не было времени подумать, с чем это связано. — Возможно… Но они махали какой-то бумагой от своего короля, и кричали об аресте. Я прежде не слышал, чтобы хельветы высказывали готовность ловить девушек для императора Арнульфа… Простите. — Эделия быстро отвернулась от барона и подошла к окну. — Простите, мне не следовало так говорить…

— Барон! Вы можете бежать через окно! Оставьте меня им и бегите! — наконец-то Эделии удалось хоть в чем-то быть ему полезной!

Фон Мюнстер выглянул в окно, оценивая предложение девушки. Деревянная мостовая, даже если и не поломаешь ног, так придется возвращаться в трактир, чтобы пройти на конюшню. А удирать пешком, надеясь обзавестись лошадьми в дороге… Руперту и одному бы эта мысль не понравилась, а уж с Эделией на руках (а барон и мысли не допускал оставить ее) — нет, не годится.

— Боюсь, что ничего не получится… Попробуем вступить в переговоры. — С этими словами барон подошел к двери и прокричал: — А какого черта вам от нас нужно?

— У нас приказ арестовать барона Руперта фон Мюнстера за шпионаж и перевоз через границу партии фальшивой майолики в арестованной карете! — последовал тут же ответ из-за двери. — Но уверяю вас, вы ответите также и за вооруженное сопротивление королевской страже, а также за убийство одного и ранение двух стражников!

— Ах! — сказала Эделия.

— Дьявол! — сказал Руперт. И продолжил: — А давно арестовали карету?

— Давно! Возница допрошен! Ваша вина доказана!

— Тогда мы сдаемся, — ответил Руперт и принялся разбирать баррикаду. — Придется вам, Эделия, не отставать…

Когда несколько стражников вошли в комнату, ощетинясь мечами, Руперт и Эделия стояли в ближнем к двери углу, при этом Руперт опирался на поставленную на попа кровать. Увидев, что остальные стражники входить не торопятся, а начальник стражи готовится зачитать официальную бумагу с королевской печатью, барон с приобретенным практикой изяществом уронил кровать на пол с таким расчетом, чтобы отрезать вошедших стражников от двери, заодно отдавив парочке из них ноги, и ринулся на лестницу, сметая на своем пути все и вся. Этот прием выручал барона уже несколько раз, а несколько раз, впрочем, и не выручал. Однако теперь все было в полном порядке: перепуганные, отрезанные от начальства стражники бежали перед Рупертом подобно сарацинам, а повизгивания Эделии, молотившей в его спину кулаками, казались им звуками рога Роланда.

Не прорубившись, а скорее пробежавшись через зал и внутренний дворик трактира, Руперт со спутницей достигли конюшни, где барон снова воздвиг преграду возможному преследованию из подпертой колом двери, и быстро оседлали коней. Начальник стражников еще не успел подсчитать потери (а несколько стражников неудачно упало с лестницы) и восстановить порядок в рядах подчиненных, а Руперт уже выехал из конюшни во всей своей непобедимости. Он довольно осмотрел стражу, пребывающую в тягостном молчании и не собирающуюся больше нападать на это воплощение рыцарской мощи, ухмыльнулся, крякнул и поскакал за оглядывающейся Эделией.

— Эй вы, трое! — проговорил начальник стражников. — Скачите за ними, но не приближайтесь. Как только повернут, пусть один дождется нас. А ты скачи за подкреплением. Да, если этот громила поскачет на вас, улепетывайте!

Последнее приказание, впрочем, было совершенно излишним. Затем командир попросил себе кружку вина и вышел на дорогу, чтобы немного проветриться. Местность была крайне живописна, и в смеси с вином чрезвычайно способствовала успокоению, если бы вид не портил приближающийся всадник, толстенький человечек с мукой на лице, как-то странно скособочившийся в седле.

14 июня, от 8 до 9 часов утра

Руки воина, уязвленного конфузом с бароном, сразу перестали дрожать и клокотавшая злоба («Как так? Что б он не выполнил приказа? Да никогда! Пусть лопнет тысяча жаб в брюхе у этого иноземного кабана! Пусть…») отпустила грудь. Но не исчезла. Она стекла в ноги и командир стражников почувствовал, как начинают дымиться подошвы его сапог. Как славно, что появился кто-то большой и мягкий, иначе ноги сами бы убежали раздавать пинки всем встречным задницам. Вот она жертва. Иди сюда мой милый, подъезжай! Фигура всадника, словно в правой ягодице торчала заноза, грузным кулем громоздилась на лошади, сбивая её с шага и натирая холку. Ему б в самый раз на кадушке с тестом ездить. Ну вот и добрался. Только б не спугнуть. Командир придал лицу выражение сладчайшей кротости и стал похож на раскаявшегося висельника.

— Почтенный путник, позволь приветствовать тебя на благословенной земле Хельветии.

— О благороднейший воин, приветствую тебя, и Хельветию, и это премилое заведение за твоей спиной, где, я надеюсь, найдется для усталого путника глоток вина, кусок мяса и мягкая постель. Я так устал, что не проеду мимо, пусть даже меня выпорет моя госпожа, но надеюсь она об этом не узнает.

— Откуда ж ты едешь, как тебя зовут, кто твоя госпожа и зачем ты пересек границу? Я капитан пограничной стражи Прокус и обязан задать тебе, путник, эти вопросы. Не спустишься ли ты на землю, мне будет легче расспросить тебя? — в глубине черепной коробки капитана со страшным скрипом заворочалось то, что у людей принято называть мозгами в попытке найти повод к ссоре.

— Зовут меня Вербициус, я мажордом высокородной госпожи Строфокамиллы фон Линц, двоюродной сестры господина Фихтенгольца, советника самого императора Арнульфа. Еду в Хельветию с важным поручением. Кстати, уважаемый Прокус, раз ты капитан пограничной стражи, то вероятно никто не проскользнет мимо твоего зоркого глаза, так не подскажешь ли, не проезжал ли здесь некий рыцарь в сопровождении девицы или юноши? Зовут рыцаря Руперт фон Мюнстер, манерами и нравом он сродни дикому вепрю, а силой сравнится с быком-трехлеткой. — Вербициус, стараясь не потревожить раненый зад, сполз с лошади и теперь растирал ноющую поясницу.

— Что?! Руперт фон Мюнстер?! — на лице командира стражников недолгое недоумение сменилось бурной радостью, словно он встретил давно пропавшего родственника. — Значит, уважаемый Вербициус, ты едешь к Руперту фон Мюнстеру?!

— Да, мое поручение некоторым образом связано с ним. — Мажордом надулся от важности, не замечая, что с каждой минутой радостное настроение капитана стражников увеличивается все более и более, уже смахивая на припадок падучей. Глаза вылезли из орбит, рот растянулся в улыбке, грозя разорвать лицо пополам, рыжие усы встопорщились как у мартовского кота при виде кошки.

— А не ты ли выронил эту серебряную монетку, когда слезал, уважаемый?

— Монетку? Я, конечно. Вечно из дырявого кармана все сыпется. Где она? Покажи мне скорее, куда она упала, честнейший из всех честных воинов.

— Да вот же, в луже, что у заднего левого копыта твоей лошади. Неужели не видишь, как она блестит? Нагнись же пониже.

Вербициус, обрадовавшись удаче (будет чем оплатить обед и ночлег, не залезая в свой кошель), низко нагнулся, явив небу свой обширный курдюк, туго обтянутый тесными штанами. Капитан минуту полюбовался на открывшийся вид, подкрутил ус и в упоении, как дитя наконец дорвавшееся до долгожданного лакомства, со всего размаху въехал сапогом в середину зада. Штаны лопнули, обнажив розовую плоть. Вербициус хрюкнул и рухнул в лужу под копыта и тут же получил новый пинок в бок.

— Как же нам не знать господина барона! Очень даже он нам знаком! Совсем недавно познакомились! Очень приятное знакомство! Никогда его не забудем! Друзья господина барона — наши друзья! Вот он просил передать тебе привет! Вот! И еще раз! И вот такой привет! И вот еще! И вот!

Несчастный мажордом, не понимая, что же случилось, но чувствуя боками и задом, что что-то нехорошее, хрюкая, оскальзываясь на мокрой глине, заметался под брюхом лошади, пытаясь увернуться. Капитан, проявив небывалую для старого солдата прыть, свойственную скорее новобранцу, бегал вокруг и, радостно гогоча, отпускал пинок за пинком. Вербициус, собрав в кулак последние остатки растерзанного разума и всю свою нелюбовь к телесным наказаниям, крутанулся на коленях, сделал обманный финт будто бы хочет выскочить с боку, а сам ломанулся между задних ног кобылы, ухватившись за ее хвост. Лошадь, неприятно удивленная обращением с ее хвостом и порядком утомившаяся от суеты, сделала шаг вперед, а потом обеими ногами лягнула Вербициуса. Вербициус, как опытное ядро, поучаствовавшее не в одной битве, описал в воздухе дугу и с грохотом вломился головой в забор.

Забор был сделан из крепкой сосны, но простоял к тому моменту не один десяток лет и потому, содрогнувшись от удара, со скрипом завалился. Капитан Прокус, потеряв жертву, выскочил из за кобылы и от удивления крякнул. Забор упал, но тело из капкана не выпустил. Голова Вербициуса оказалась снизу, уперевшись в землю, а сам он, как заправский акробат, сделал вертикальную стойку. Из под досок раздавалось жалобное поскуливание. Прокус почесал ороговевший затылок, прикидывая как теперь вытаскивать этого дурня, но, решив, что так даже удобней, подобрал с земли жердину и подошел к мажордому со стороны спины.

— Ну что, уважаемый, продолжим нашу беседу? Ты наверно жаждешь услышать причину такой горячей встречи? — палка со свистом рассекла воздух и опустилась на задницу Вербициуса.

— И-и-и-и! Не-е-е-т! Я не хочу-у-у-услышать! Я домой хочу-у-у! А-а-а! Отпустите меня-я-я!

— А причина в том, что барон Руперт фон Мюнстер — государственный преступник и все его знакомые тоже преступники. — Палка повторила свой путь.

— А-а-а! Не-е-е-ет! Я не его-о знакомы-ый, я мажордо-ом! Я все-е-е скажу! Не на-а-а-до! Я все все-е-е… Ай! А-а-а!

— Конечно скажешь, уважаемый. Но потерпи немного, мы отвезем тебя в секретную канцелярию и там тебя спросят. Там очень внимательные слушатели. Там ты и поговоришь в пыточной камере. А сейчас несколько слов ты услышишь от нас. Вот так! Вот такие слова! Вот! Все что мы хотели бы сказать барону, мы скажем тебе! Эй, ребята, ну-ка все сюда! У меня здесь для вас подарочек — дружок нашего беглеца! Идите потолкуйте-ка с ним!

14 июня, 1 час пополудни

Карл Лотецки переживал удивительное время. Когда-нибудь, возможно, он поймет, что это и было счастьем, но сейчас он страдал, ликовал, пылал, холодел и все одновременно! За те четыре дня и три ночи, что он провел в неспешном пути подле прелестной Манон, он великое множество раз то оказывался на самой вершине надежды, то падал в пропасть отчаяния.

Каждый вечер, когда путники располагались на ночлег в очередном трактире, Карл приносил Манон обязательный букет полевых цветов, чем вызывал на ее щеках нежный, как итальянская заря, румянец и неизменные тихие слова: «Зачем же, доктор?» А однажды — о, он помнит этот день — она взяла букет наутро с собой в карету и до самого обеда методично ощипывала подвядшие ромашки. Она его не забыла! Как Лотецки завидовал этому несчастному букету! Как бы ему самому хотелось, чтобы с него обрывали лепестки эти нежные, прозрачные пальцы! При этом Карла в его мечтах совершенно не заботило отсутствие у него, Карла, то есть, каких-либо лепестков. Мелочи, право.

Карл мысленно непрерывно взвешивал на ревнивых весах своей любви все знаки внимания, которые он получал от Манон, все мимолетные взгляды. Самые долгие взгляды, которые ему удавалось поймать, он хранил в сладчайших тайниках своей памяти, вспоминая их по вечерам, перед тем, как забыться сном в очередной придорожной гостинице. Как скупец, любующийся в подвалах своими монетами, он смаковал каждый жест, каждое слово, слетевшее с прекрасных губ.

Однажды — да, это было в тот день, когда Она взяла с собой в карету букет, Карл, как бы невзначай, а сам при этом весь сгорая от страха и надежды, завел разговор о кузинах и кузенах Манон. Манон рассказывала что-то о детских играх, катании на лошадках. Карл ждал, он ловил каждое слово в ожидании появления соперника. Но Манон тихо звенела своим нежнейшим голоском, а в ощипывании ромашек никакой дополнительной нервозности замечено не было. Жених Фемистоклюс в рассказах прекрасной Манон так и не появился. Карл терялся в сомнениях и догадках — ему и хотелось надеяться, что кучер переврал все на свете, и в то же время сладки были нынешние страдания. Продлись дорога не неделю, как то было запланировано, а пару недель, и, наверное, стало бы на свете одним доктором меньше, зато мир получил бы нового поэта.

Четвертый день пути после бегства Карла от барона был столь же ясен, нежен, журчащ ручьями и жужжащ шмелями, сколь и предыдущие. Солнечная, как всегда слегка пьяная, Италия окружала путников со всех сторон, и душа просто отказывалась верить, что всего в нескольких днях пути отсюда — чопорная Вена. Даже дядюшка дюк, казалось, немного поубавил прыти в своих шаперонских обязанностях и с весьма красноречивым удовольствием поглядывал на встречавшихся пейзанок.

К полудню, однако, стало жарко, в карете жужжали невесть как набившиеся мухи, дорога была пыльной и какой-то совершенно нескончаемой. От горизонта до горизонта тянулись виноградники, кое-где прерывавшиеся незначительными рощицами олив. Единственным спасением от дорожной скуки было забыться сном. Задремали в духоте кареты Манон и дюк, на козлах Карл полуспал, полугрезил о предмете своих воздыханий… Даже кучер клевал носом, периодически всхрапывая. Да что кучер — лошади, казалось, спали на ходу. Карлу привиделась его кроткая маменька, поджидающая его на пороге скромного хельветского домика, где Карл провел первые годы своей жизни… И даже покойный папенька, бывший лекарь при хельветских водных лечебницах был тут как тут. Такой, каким он запомнился Карлу той странной далекой ночью. Карлу было тогда всего-то лет пять.

Папенька вернулся после визита к больному поздней дождливой ночью в страшной экзальтации и долго копал что-то в саду. Маменька, по своему обыкновению, кротко сетовала в его сторону сковородкой. Папенька же, простудившись под дождем, скоро тихо скончался. Карлу вдруг подумалось во сне — если, конечно, во сне можно думать — что ведь так и не понял тогда никто, за каким бесом карлов папенька, лекарь водных лечебниц Густав Лотецки, копался в тот день в саду под дождем. Маменьку сей вопрос занимал мало, она была поглощена трауром и свершившимся вскоре переездом в свою родную Вену. Карл никогда больше не был в том маленьком домике при водных лечебницах, но тайна, иногда вдруг возвращаясь в снах, продолжала тревожить.

Мечты Карла неслись дальше, и вот он уже видел, как прелестная Манон знакомится с его кроткой маменькой, которая держит в руках непременную свою сковородку. Сковородка вдруг падает из ослабевших от счастья рук маменьки на каменный пол кухни домика Лотецки. Жуткий грохот! Грохот сковородки сбросил непроснувшегося Карла с козел кареты прямо на землю.

14 июня, от 1 до 4 часов пополудни

Стряхнув остатки сна, Карл увидел, что карета, скособочившись, остановилась, а одно колесо укатилось куда-то в придорожный бурьян. Причина была проста — колесо как-то особенно удачно наехало на камень, будто специально оставленный посреди дороги. Кучер, бормоча себе что-то под нос, с боязливой тоской поглядывал на недвижимую карету.

Дверца экипажа распахнулась, на землю тяжеловато, но не без достоинства спрыгнул дядюшка дюк. Легко, как перышко, за ним последовала Манон, на секунду ослепив Карла кружевами нижних юбок. Путешественники, еще не стряхнувшие с себя лень дорожного сна и полуденной духоты вяло разглядывали покалеченную карету. Было очевидно, что нужна помощь.

Вариантов, где именно искать помощь, особо не было. Практически насупротив злополучного камня, метрах в ста от дороги, стоял дом. Сложенный из крупных тесаных камней, он был размеров скорее разумных, нежели внушительных. Сам его вид предполагал если не уют, то хотя бы прохладу внутри. Лотецки, мысленно примеряя на себя роль спасителя прелестной Манон, двинулся через поле. За ним потянулись и остальные.

Вблизи дом казался много краше. Суровость каменных стен несколько скрашивали цветущие там и сям куртинки вьющихся роз и хмеля. В крошечном садике, полном цветов, покойно журчал маленький фонтан с полноватой, но аппетитной мраморной нимфочкой на постаменте. Лотецки решительно подошел к двери и постучал.

— Наша карета сломалась напротив вашего дома, — сказал Карл по-итальянски открывшему слуге, благословляя про себя никому непонятное упорство, с которым он обучался языкам.

— Синьор Глорио! — крикнул слуга куда-то в глубину комнат и жестом предложил путникам войти.

Внутри действительно было прохладно и немного гулко. Маленький, изящный, каменный вестибюль освещался лишь через окно в потолке. Пара кожаных кресел, низкий дубовый стол, невнятные картины на стенах, лестница, идущая куда-то наверх. Наверху распахнулась дверь и по лестнице начал спускаться господин средних лет с радушною улыбкой на открытом и умном лице.

— Господа, вы мои гости, — сказал он по-итальянски, а потом добавил по-немецки, с легким, смягчающим акцентом, — будьте как дома! Я для вас просто синьор Глорио, бедный, мало заметный падуанский граф!

Споро распорядившись разместить путников, подать им умыться, сбегать за каретой, собрать на стол, синьор Глорио пригласил всех в небольшую столовую. Обед пролетел в непринужденной болтовне. С портрета на стене, что была напротив Карла, за течением обеда, переменой блюд, светской болтовней со снисходительностью гостеприимной хозяйки дома наблюдала дама весьма примечательной красоты. На вопрос Карла, кем приходится эта красавица синьору Глорио, синьор Глорио ответил, что вина в этом сезоне обещают быть отменно хороши. Словом, ушел от ответа.

После обеда Карл поднялся к себе в комнату — просто так, как говорил он себе. А на самом деле проверить на месте ли его бесценная реликвия — платок, оброненный Манон третьего дни. Он просветленно разглядывал свое сокровище, когда дверь его комнаты открылась без стука и на пороге возник мужчина, абсолютно ему незнакомый. Не обращая внимание на возмущение Карла, мужчина быстро прикрыл за собой дверь и тихо сказал:

— Особого значения это не имеет, но поскольку сначала полагается представиться, то мое имя — Гюнтер.

14 июня 1241 года, 4 часа дня

Карла как будто обухом по затылку ударило. Куда улетучилось, исчезло, испарилось без следа то ощущение невесомого парения над землей, в котором он блаженно пребывал вот уже четыре дня? Лучших четыре дня его жизни! В голове осталось только тяжкое дурное похмелье. Лотецки бессильно опал в кресло.

— Почему Гюнтер? Опять Гюнтер? Сколько вас, Гюнтеров? — голоса не было, Карл едва шелестел словами.

Гюнтер ответил не сразу, он сперва внимательно оглядел Карла и, казалось, остался доволен осмотром. Затем, не торопясь, подтащил стул, водрузил его между креслом с останками того, что еще три минуты назад было Карлом, и аккуратно присел на краешек. Его взгляд продолжал цепко держать собеседника под прицелом.

— Нас достаточно много. Я рад, что вы понимаете ситуацию и мне не надо вдаваться в ненужные объяснения. Итак, вы сбежали, бросив барона фон Мюнстера при выполнении им важного поручения императора? Ай-ай-ай. Это называется дезертирство и измена, уважаемый герр Лотецки. Вы что же, полагаете, что вас за это по головке погладят? Что скажут ваши наставники? И, я боюсь даже упомянуть, что скажет ваша маменька? Кстати, пользуясь случаем, могу вам сообщить, что она теперь вполне здорова, лечение травами помогло и мигрени мучают ее значительно реже.

Карл никак не мог заговорить. Его разум отказывался верить. Как же так? Ведь вот только что все было так прекрасно и замечательно, был летний денек, смешная карета без колеса, этот уютный прохладный дом, гостеприимный хозяин, была Манон, ее улыбка, голосок, прозрачные пальчики. И где оно все? Остался только Гюнтер, сидящий напротив. Гюнтер, как будто, не имел четких очертаний, его фигура колыхалась в воздухе, обволакивала Карла со всех сторон, залепляла глаза и рот, душила, душила, душила. Как похож этот Гюнтер на того, другого Гюнтера. Который встретился ему невзначай в венском кабачке, весело смеялся, беззаботно шутил, хлопал по плечу, угощал вином, а в конце предложил ему мешочек со звонким серебром и дал расписаться на каком-то грязном клочке. Воздуха! Дайте глоток воздуха! Куда же подевался этот воздух?! Почему его никогда нет, когда он нужен?

Карл вцепился зубами в кружку с водой, которая невесть откуда возникла в протянутой руке Гюнтера, лязгая о край, выпил ее всю и, наконец, смог поднять на Гюнтера глаза.

— Что вам нужно? Я с вами давно рассчитался. Сколько вы еще будете меня терзать?

Гюнтер ответил не сразу.

— С Родиной нельзя рассчитаться, уважаемый. Мы все и всегда являемся должниками Родины.

— Какое вы имеете право? Какое вы имеете отношение к Родине? Вы не Родина, вы плесень на ней, вы… — Лотецки осекся и вспышка его улетучилась, не начавшись. Гюнтер спокойно переждал этот полупридушенный выкрик и продолжил:

— Не волнуйтесь так. Мы вам очень признательны за вашу службу. Дезертирство ваше непростительно, так и знайте, но я готов пойти с вами на сделку. Вы еще раз, в последний раз уже, выполните то, что я вам скажу, и после этого считайте себя свободным. Совсем свободным. Я отдам вам вашу расписку, маменьку вашу, я обещаю, привезем туда, куда вы скажете, и даже барон фон Мюнстер никогда не узнает, где вы находитесь. Помните барона?

Барона Карл помнил очень хорошо. И его крепкую руку помнил и меч его помнил. Карл даже поежился невольно от такого воспоминания.

— Ага, ну, значит, помните, — констатировал Гюнтер. — Тогда так. Вот вам пузырек с лекарством, — Гюнтер извлек из под одежды темную чуть прозрачную склянку. — Принцесса Манон очень нуждается в этом лекарстве. Сегодня за ужином подлейте ей в вино. И служба ваша после этого окончена. Вы — свободный человек. Идет? — Это что яд? Что будет с принцессой?

— После того, как принцесса допьет бокал, у вас будет еще минут двадцать, чтобы спокойно встать из-за стола и исчезнуть. Ваша свобода начнется сразу за оградой этого дома. Желаю вам успеха и надеюсь, что больше ни я, ни господин барон фон Мюнстер не станем вам докучать.

Когда Карл поднял глаза, Гюнтера в комнате не было. Может быть ему все это привиделось? Не было никакого Гюнтера, не было всего этого кошмара, продолжается летний денек, все еще вокруг него эта комната, и дом графа Глорио, и Манон где-то внизу. Она шелестит юбкой при ходьбе и улыбается. Или прилегла отдохнуть, но все равно улыбается в полудреме. Нет, не привиделось. Вот он стул, все еще стоит между ним и дверью. И рука, рука сжимает этот треклятый пузырек! Будь он проклят, этот Гюнтер! Будь он проклят, этот вестфальский барон! Будь он проклят, тот несчастный день в венском кабаке, когда ему не хватило пары монет и пары кружек пива. Что же делать?

14 июня, в течение дня

Руперт и Эделия неслись галопом. Трактир уже скрылся за деревьями, дорога повернула, погоня пропала из виду и затерялась позади. Руперт махнул Эделии рукой в сторону леса, придержал коня и съехал в зеленую тень. Когда они с Эделией оказались в полной чаще, он совсем остановился и дал Эделии знак спешиться. Они отпустили коней и присели на траву.

— Ну что мы теперь будем делать? — спросил Руперт, пытаясь сделать вид, что мнение Эделии на этот счет крайне важно для него.

— Я, я, я… не знаю — Эделия чуть всхлипнула. Напряжение схватки и погони еще не отпустило ее, Эделия впервые попала в настоящую передрягу, видела кровь и убитых на расстоянии своей вытянутой руки.

Она, конечно, бывала на турнирах, с удовольствием бросала платочек победителю, рукоплескала вместе со всеми, когда рыцарь падал с коня или принимал удар тяжелым копьем. И видела кровь на траве арены, видела, как слуги торопливо уносили раненых, посыпали свежим песком кровавые пятна. Но турнирный бой был там, за оградой. То ли бой, то ли представление. Трубачи, звонкоголосые герольды, плюмажи на рыцарских шлемах, традиционное, но все равно очень трогательное, обращение с просьбой быть дамой сердца. А здесь были живые, настоящие, сопящие, потные мужчины. Только что сильные, здоровые, полные жизни и пивных запахов и вот уже калеки или убитые. Убитые за то, что хотели схватить ее, Эделию, а барон за нее вступился (Эделия уже не помнила или так и не осознала в горячке поединка, что арестовывать пришли все-таки барона, а она просто рядом приключилась). А если бы Эделия не послушалась своего минутного порыва и не бросилась из дворца спасать неведомую ей дотоле хельветскую принцессу, то они все так и были бы живы и здоровы. О горностай, что же ты наделал?

— Я просто не хотела, чтобы с Манон случилось что-нибудь нехорошее. Она же ни в чем не виновата, правда? За что этот противный Гюнтер хочет ее убить? Я вовсе не хочу быть хельветской наследницей. Я так люблю Вену, никогда бы оттуда не уезжала. — Тут Эделия остановилась, сообразив, что из Вены она все-таки уехала и уехала сама, никто ее никуда не гнал и не посылал. «Ох, представить страшно, что сейчас во дворце творится. Мамаша, небось, такую суматоху устроила, что стенам жарко. А Арнульф, Боже мой, что скажет Арнульф! О, милый Арнульф!» На ее глазах выступили непрошеные слезы.

Руперт был и доволен и недоволен одновременно, узнав, что определенных планов у Эделии нет. Значит решать надо будет ему, мужчине. «И это правильно. Но и Эделию одну не оставишь. Оставлять женщину одну неправильно. Мне надо в Рим и надо быстро. Эделия хочет спасать Манон. Где может быть Манон? Это если считать, что встреченная мною Манон и есть настоящая Манон. Фихтенгольц упоминал, что они свернули с дороги и в Хельветию не поехали. Куда они могли свернуть? На север ехать тяжело, там очень быстро горы начинаются. А на юг — дело другое. Там Италия, солнце, море. Может они на море и поехали? Девицы обожают лечить малокровие морскими ваннами. Тогда их где-нибудь в Неаполе искать надо. Ха, да Рим же как раз по дороге будет. Значит я могут с чистой совестью взять Эделию с собой до Рима, а там пускай уже сама разбирается. Может мы Эллингтонов еще и раньше догоним».

«Но вот из Хельветии надо убраться максимально быстро. Они просто так не успокоятся. Могут начать и лес прочесывать. Хватит прохлаждаться. По коням!» Последнюю фразу Руперт незаметно для себя произнес вслух. Эделия вскочила на ноги и всем своим видом изъявляла желание и готовность немедленно ехать дальше, куда укажет ее могучий избавитель. Руперт исподволь осмотрел ее. Несмотря на всю суматоху утра Эделия успела полностью одеться и не забыла свою шпагу. Шпага, конечно, одно посмешище, парадное оружие, фехтовать толком нельзя, максимум пару выпадов отбить. О хорошей шпаге для Эделии надо будет позаботиться. Одежда на ней вполне приличная, путаться в дороге не будет. Кобылка Эделиина даже очень хороша, видно, император специально позаботился дать ей лучшее животное из своих конюшен. «Значит, поскачем».

И они поскакали. По лесным дорогам, по луговым тропинкам, по горным тропам, снова по лугам и лесам. Они заезжали в крайний дом в деревне, Руперт бросал монету хозяину, они покупали ломоть хлеба, кус жареного мяса, сыр, вино, пшеницу для лошадей, все это съедалось в ближайшем леске, короткий отдых для всех, и снова в путь. Всадники приникли к лошадям, конские хвосты развеваются по ветру, вперед, вперед!

Наконец, в очередной деревне хозяин ответил недоуменной улыбкой на вопрос Руперта, но радостно залопотал с Эделией-Эдольфусом, когда та перешла на итальянский. Все, выбрались, здесь хельветская полиция их уже не достанет. И снова вперед! В пути Руперт, когда он оказывался позади Эделии, невольно любовался ее фигуркой. И не мог не восхищаться. Ведь она, совсем еще молодая женщина, дитя дворца и придворного света, никогда носу не показывавшая за пределы Вены и императорских дач, терпеливо преодолевала второй подряд день напряженной скачки, не хныкала, не жаловалась, не жеманничала, не просилась к мамочке, покорно ела, что удавалось достать в дороге, пила простое крестьянское вино и ключевую воду. Ах, если бы удалась та, давнишняя уже, Рупертова задумка Женского Крестового Похода, то лучшего лейтенанта, чем Эделия, и желать было бы нельзя.

На одном из привалов Руперт показал своей спутнице несколько фехтовальных приемов. Эделия оказалась очень переимчивой. Силы у нее в руках, конечно, никакой не было, но природные изящество и ловкость позволили ей быстро овладеть простыми навыками защиты. Теперь они составляли вдвоем уже не просто группу из рыцаря и беззащитной девушки, нет, это был небольшой слаженный отряд.

От 9 часов вечера 14 июня до 9 часов утра 15 июня

Было уже совсем темно, когда Руперт решил, что на сегодня хватит. На ближайшем же перекрестке они подскакали к постоялому двору и, спешившись, потребовали у хозяина ужин и комнату. Эделия, умиравшая от усталости, даже не поев, едва добралась ползком до кровати и тут же провалилась в сон. Фон Мюнстер был привычен к таким нагрузкам, он хорошо поужинал, вознаграждая себя за весь прошедший день, распорядился найти коновала (обе лошади сильно устали, сюрпризы в пути не нужны), прошелся по окрестностям (всегда полезно знать пути отхода, мало ли что случиться может) и задержался еще на полчаса, чтобы поболтать с хозяином.

Хозяин «Лисы и курицы» мог объясниться по-немецки лишь с грехом пополам, но итальянская говорливость с лихвой возмещала его бедный словарный запас. Руперт узнал, что деревня и земли вокруг принадлежат проживающему тут же неподалеку графу Глорио. Граф, впрочем, небогат и живет только на деньги, получаемые от крестьян-арендаторов. Злые языки, однако, утверждают, что в молодости граф наоборот любил сорить деньгами и запросто мог бросить целое состояние к ногам какой-нибудь капризной красотки. Но давно уже прошли те времена и мало, кто помнил их воочию.

Наконец и Руперт поднялся наверх в комнату. Но он даже не успел снять ботфорты (Эделия проснулась от шума и, не понимая, смотрела сонная вокруг), как дверь за ним заскрипела опять. Фон Мюнстер обернулся и в гневе посмотрел на вошедшего.

— Граф Глорио — сразу представился тот, прикрывая за собой дверь. Граф остановился у двери, скромный, но уверенный в себе. Под плащем Глорио Руперт различил силуэт меча.

— Барон Руперт фон Мюнстер. Чем обязаны столь позднему визиту, граф?

— Скорее я, как владелец этих мест, доложен задать вам такой вопрос.

Руперт понял, что спровадить итальяшку без шума не получится. Однако присутствие Эделии заставило его повременить с крутыми мерами.

— Мой юный друг не привычен к долгой скачке и нуждается в отдыхе. Давайте перенесем нашу беседу в зал. Граф посвятил несколько секунд столь пристальному разглядыванию Эделии, что барон уже снова готов был взорваться.

— Хорошо. — Глорио повернулся и стремительно исчез за дверью.

— Я скоро вернусь, Эделия, спите, — пресек Руперт попытку спутницы подняться. — Не волнуйтесь, этот нахал не накличет нам неприятностей.

Закрывая дверь, барон увидел в глазах Эделии такую тоску, что сейчас же решил во что бы то ни стало исполнить обещание. «Главное — спровадить его сейчас. Я напущу ему полную голову тумана, клянусь сосцами кормилицы, а если потребует подробных объяснений, то пообещаю утром представить доказательства. Да лопни моя подпруга, пусть приходит утром! Утром и останется без головы, а пока девочке надо отдохнуть».

В пустом зале Глорио уже сидел за столом с кружкой вина в руке. Еще одна кружка ожидала барона. Теперь, в отсветах очага, барон смог рассмотреть графа как следует. Еще не стар, но порядком старше Руперта. Густой загар плохо скрывает мешки под глазами, белки в красных прожилках. Видно любителя выпить.

— Я наслышан о вас, как о тонком ценителе вин, граф. — Руперт не стал терять времени и начал с лести. Однако фраза, весьма светская и удачная по мнению барона, чем-то сильно удивила Глорио. Он поперхнулся вином и настороженно покосился на Руперта.

— Да?.. И что же вам еще обо мне говорили?

— Говорили… — Руперт сделал длинный глоток и вино в кружке кончилось. — Говорили что графство ваше изумительно красиво, а особенно красивы здесь женщины. Говорили, что вы человек честнейший и достойнейший, с древними корнями и богатым гербом. Говорили, что путники находят у вас гостеприимный кров и надежную защиту.

— Ага, — граф несколько расслабился, но смотрел на Руперта по прежнему недоверчиво. — Безусловно, я не только не препятствую вашему пребыванию на моих землях, но и напротив, всячески приветствую его и дозволяю вам с вашим спутником оставаться здесь, сколько пожелаете. Однако же в обязанности мои, коими наделен всякий землевладелец, входит и порасспросить проезжих, особенно если это люди достойные и родовитые. Не изволите ли рассказать, откуда держите путь и по какой надобности?

— По личной надобности. — Руперт крутил в руке пустую кружку. Ну на что годится пустая кружка? Разве что любопытным графам по голове бить… — Мои раны, полученные в сражениях под венскими знаменами, с возрастом стали открываться. Предчувствуя близкую кончину, я еду к Его Святейшеству исповедаться.

— К Его Святейшеству? — Граф теперь смотрел на Руперта с восхищением, что весьма тому нравилось. — Так, предчувствуя близкую кончину от открывшихся ран, вы вскочили на коня и понеслись через границы исповедаться Папе? Редкое счастье повстречать человека сколь мужественного, столь же и благочестивого. Вина нам, трактирщик, да не зевай впредь!

Трактирщик принес кувшин, наполнил кружку барону, затем графу и отошел на достаточное расстояние, чтобы не мешать господам беседовать. Куда только подевалась вся его живость.

Да, — вино было приличным, а граф любезным. Руперт решил немного задержаться.

— А юноша, сын одного из моих боевых товарищей, вызвался сопровождать меня. Не скажете ли, граф, сколько отсюда до Рима?

— Это как ехать… — граф говорил рассеянно, морща и без того порядком исчерченный лоб. — А этот ваш спутник… Как его имя?

— Эээ… Эдольфус фон Шрайбер… Да, Эдольфус фон Шрайбер. — барон махнул рукой хозяину, тот бесшумно скользнул к столу, быстро наполнил кружку и так же бесшумно вернулся к месту постоянной дислокации. «Какие тут замечательные трактирщики! — подумал Руперт. — Надо бы и наших пороть, пока не станут такими же.»

Граф между тем замолчал, чуть шевеля про себя губами. То ли он старался затвердить услышанное имя, то ли оно ему просто понравилось… Так или иначе, молчание затянулось, и прервал его Руперт.

— Граф, а часто ли через ваши земли проезжают достойные особы?

— Нередко, — тут же отозвался Глорио. — Весьма нередко. И многим из них я оказываю гостеприимство в своем доме. Надо сказать, что хоть я и пекусь неустанно о приличном состоянии постоялых дворов, иногда благородные путники не получают в них должных удобств.

— Да-да! — Руперт уже снова махал хозяину, позабыв тайную цель своего вопроса.. — Все эти трактирщики такие шельмы!

— Так вот… Не окажете ли вы мне честь перебраться завтра с утра в мои покои? Я распоряжусь, чтобы хозяин показал вам путь.

— О! Конечно! — кувшин был почти пуст, глаза барона слипались. — С превеликим удовольствием! Прямо как позавтракаем — отправимся к вам.

— Я польщен. — Глорио поднялся и чуть поклонился, прощаясь. Барон попытался воспроизвести движение итальянца, но забыл о кружке в руке и вылил почти все вино себе на сапоги. Впрочем, Глорио этого очевидно не заметил, так как даже не улыбнулся. Граф быстро вышел во двор, и, пока барон поднимался по скрипучей, словно в Вене, лестнице, послышался удаляющийся стук копыт.

При входе в комнату Руперта шатнуло, дверь с размаху ударилась об стену, задремавшая, уже полностью одетая, Эделия встрепенулась… Девушка, не ожидавшая, что на этот раз обойдется без крови, хотела уяснить себе причины такого поворота, но на все ее расспросы барон лишь пробурчал: «Утром… Достойный человек… А мы обманем… Треклятое вино… Шельмы!» После этого раздался храп, разговор явно был окончен. Эделия задвинула засов, подперла, как смогла, дверь стулом и, не раздеваясь, прилегла. Ей не спалось, и сон стал охватывать ее лишь под утро, на рассвете, за смеженными веками понеслись картинки детства, юности, веселья и игр, улыбка все отчетливее проявлялась на мягких губах…

И тут проснулся барон.

— Ооооооооууу… — изрек он, садясь на кровати и изучая обстановку. Этот процесс занял примерно полминуты, после чего Руперт пришел к единственно возможному выводу. — В путь!

— Что? — Эделия очнулась.

— В путь! Мерзавцы меня чем-то опоили. Не может голова болеть от такой малости. Значит так, завтракать нет времени, проломим голову хозяину заведения — и в путь. Графа этого я на обратном пути повстречаю, никуда не денется, отравитель. Однако поймать хозяина оказалось задачей нелегкой, непослушный итальяшка ни за что не хотел слезать с крыши. Наконец барон обратил внимание на солнце, полностью уже поднявшееся из-за холмов, и позволил Эделии уговорить себя не поджигать строение.

— Передай своему графу, что мы еще с ним повстречаемся!! Это говорю я, Руперт фон Мюнстер!! — проорал он напоследок и пришпорил коня.

15 июня, 10 часов утра

Увы, скачка была недолгой. Барон, прежде чем атаковать хозяина постоялого двора, предусмотрительно выяснил у него месторасположение графского дома, и теперь, опасаясь засады, решил обогнуть его лугами. Свернув с дороги, всадники понеслись под уклон по изумрудной зелени. Тяжело скакавшие кони, почувствовав облегчение, сами ускорили бег и Руперт слишком поздно заметил, что в высокой траве мелькают кротовые кучки. Барон натянул поводья, предостерегающе крикнув Эделии, жеребец на секунду вскинулся на дыбы, заслонив собой скачущую девушку, а когда опустился, несчастье уже произошло. Кобыла на полном скаку угодила передней ногой в скрывавшуюся под кучкой норку и теперь жалобно и визгливо ржала, от боли перекатываясь на спине из стороны в сторону. Рыцарь отыскал глазами свою спутницу и с облегчением увидел, как она приподнялась, опершись на руки.

Неожиданно оказавшись на земле, Эделия почувствовала как начинает саднить тело, сплошь ушибленное, и принялась было ждать обморока, но он не приходил. Через мгновение она поняла причину: острая боль в левой ноге. Боль стремительно нарастала, из глаз покатились слезы.

— Нога! Нога! — кричала она барону, который подошел помочь пострадавшей подняться и все не мог взять в толк, отчего та не может стоять ровно. — Нога сломана!

— Да, жалко кобылку. Но не расстраивайтесь так, мы пристроим ее к местным крестьянам, дадим пару золотых… Эделия? — Руперт никак не мог подобрать слов, чтобы объяснить девице, что хоть он и безумно счастлив, но повисать на его шее сейчас не вполне время и место. И еще его немного смущали потоки слез. Или это ее любимая лошадь? Так ведь даже ни разу не спросила, как ее кормят…

— Я! Я сломала ногу, барон!

Руперт словно окаменел, обнимая прижавшуюся к нему Эделию, но не ее слова были тому причиной. Через луг, спотыкаясь и хватаясь за высокую траву, прямо к обнявшимся рыцарям бежал Карл Лотецки. Доктору барон был бы лишь рад, но позади него на луг выезжали десятка три всадников с явным намерением изловить и бегущего доктора, и всех прочих.

— Чертова кобыла! — произнес барон с чувством, отчего Эделия сразу перестала рыдать.

Пытаясь понять, к ней или к лошади эти слова относятся, она обернулась. Всадники растянулись цепью и ехали не спеша, заботясь о конях. Несмотря на это, цепь быстро вытянулась подковой, а к тому моменту, как доктор добежал до барона, круг был готов замкнуться. Только тут Карл заметил обнявшуюся пару. Ловя воздух ртом и смахивая набегающий на глаза пот он некоторое время не знал, что сказать, но, наконец, выдавил из себя:

— Дюк Эллингтон… Отравлен… А у меня пузырек… Но я клянусь… Барон, простите меня… Спасите меня… — Карл повалился на колени скорее от усталости, чем в мольбе, и только тут увидел лицо Эделии. — Манон?! То есть… Простите…

Позади Руперта всхрапнул жеребец, рыцарь вдруг остро почувствовал запах гари. «Какое, однако, беспокойное место, — подумал барон. — Сутолока, вонь — словно на базаре в Танжере…» Всадники бестолково толкались по полянке, мешая друг другу: их послали за одним пешим беглецом, а тут трое, к тому же вид разъяренного Руперта слегка обескуражил и без того несобранное воинство.

— Горит!!! Дом графа горит! — завопил Руперт, тыча рукой в направлении, противоположном предполагаемому отходу. Предводитель сипло рявкнул «Все назад! За мной!» — и отряд отбыл на тушение. Руперт схватил Карла за ворот и сильно встряхнул.

— Истерики потом, — гаркнул он. — Надо убираться отсюда, и быстро! Подхватив охающую Эделию, он взгромоздил ее на своего коня, дал пинка Карлу и троица заковыляла к тракту. Довольно быстро выйдя на дорогу, Руперт увидел весьма кстати трюхающий по ней воз сена. Сунув вознице пару золотых и цыкнув на него зубом, отчего ополоумевший от страха и вида монет пейзанин горохом скатился с козел и брызнул в заросли, он впихнул Эделию в телегу, подсадил туда Карла на место возницы, и, со словами «Потом, все потом», вспрыгнул на коня и придал ему ускорение. И странная процессия быстро пропала из виду

15 июня, 11 часов утра

После того, как дом графа Глорио скрылся за горизонтом, тележные беглецы начали потихоньку приходить в себя. Все по-разному: фон Мюнстер орлиным оком оглядывал итальянские просторы в смутном предчувствии очередных сюрпризов, Эделия тихо попискивала от боли в ноге, Карл начал издавать более членораздельные звуки. Руперт размышлял: «Ногу Эделии надо бы срочно осмотреть и, по возможности, подлечить. Черт, — примерно так думал он, — знал бы я заранее, что в доме этого Глорио находится Манон, так не стал бы бегать, завез бы туда Эделию и пусть разбираются… А сейчас девушка ранена, помощь нужна… Правда, доктор есть, но не верится что-то в его исцеляющие способности. Ладно, отъехали мы на очень хорошее расстояние, — в конце концов решил барон, — с одной стороны, за нами уже не поскачут, с другой стороны — еще можно вернуться. Да и какой-то крестьянский домишко маячит за полем — можно купить вина и сыру и сделать остановку».

Эделия с радостью откликнулась на возможность привала — телега была тряской и каждая колдобина отдавалась болью в поврежденной ноге. Руперт проворно слетал за едой в примеченный домик. Когда попутчики утолили голод, Карл осмотрел ногу Эделии и наложил тугую повязку, для которой Руперт не пощадил одну из своих нижних рубашек тонкого голландского полотна. В кружевной тени жидкой оливковой рощицы было душновато, но покойно. Хотелось немного посидеть, поговорить, подумать. Честно говоря, Руперту не терпелось выслушать рассказ Карла, который почти совсем уже пришел в себя, если не считать легкой туповатой озадаченности, появлявшейся на его лице всякий раз, когда он смотрел на Эделию.

Заставлять Лотецки говорить не пришлось. Он поведал — даже без особой сбивчивости и истеричности — об обстоятельствах появления дюка и Манон в доме графа Глорио. По его словам, нынче поутру, после завтрака, синьор Глорио зазвал дюка к себе в кабинет отведать легкого вина и поговорить о жизни. Карл был несказанно рад этому, потому что мог сопровождать Манон в ее прогулке по садику, где они любовались бабочками и изумрудными лягушечками. О чем говорили граф и дюк за закрытыми дубовыми дверями — осталось загадкой, но беседа длилась около часу. Манон и Карл уже вернулись в дом и Манон расположилась у окна гостиной с вышиваньем, когда дверь графского кабинета с грохотом распахнулась и оттуда появился дюк. Он был не в лице. В том смысле, что его лицо было удушливо фиолетового оттенка. Бессмысленно поведя очами, дюк захрипел, схватился за ворот рубашки и повалился на пол.

Началась суматоха, восклицания Манон: «Дядюшка отравился, Карл, ну сделайте что-нибудь!» Граф, посмеиваясь, твердил: «Какое там, отравился, косточка от маслины, постучите его по спине»… И тут случилось самое страшное… Когда Карл хлопотал над дюком, из его кармана выкатился пузырек… гюнтеров пузырек… Пустой! Граф поднял пузырек, понюхал пробку и, нахмурившись взглянул на Карла… Карл бросился вон из дома, все в его голове смешалось… Это не он, не он…

На этом месте Карл вновь принялся всхлипывать и причитать. Она, она решит, что я злодей, а если не злодей, так трус, не знаю, что хуже! Руперт незлобиво ткнул Карла в бок. Просто, чтобы привести в чувство. Не волнуй девушку, лекарь… А расскажи-ка лучше, откуда у тебя пузырек с ядом… На этот вопрос Карл вовсе стал сбивчиво нести какую-то околесицу насчет маменьки, венской уроженки, и папеньки, хельветского лекаря… А потом вдруг обреченно молвил: «Гюнтер дал».

«Откуда, впрочем, знать барону фон Мюнстеру про какого-то там Гюнтера», — устало думал Карл. Суматоха последних часов так его вымотала, что он чувствовал себя пустым и гулким, как кувшин для вина, что выставили на солнце для просушки. А барон все не отставал со своими вопросами. Все ему интересно было знать о доме Глорио, что там, да как… Просто чтобы отвязаться от барона, Карл рассказал, что в столовой графа висит портрет красивой дамы. Видимо, дорог этот портрет графу, жена, верно, покойная… хельветская подданная, наверное… Барон в удивлении взглянул на Карла — «Почему ты решил, что хельветская подданная?» «Так медальон у нее на шее, — пробормотал Карл. — хельветской майолики, белый с голубой розой… дрянная, кстати, майолика, роза на капусту похожа… о Манон, Манон!»

Эделия, до сей поры молчаливо слушавшая мужчин, схватила барона за руку.

— Маменькин медальон, других таких нет, — жарко прошептала она ему прямо в ухо. — Помолчи, дитя, — предостерегающе сжал ей руку Руперт. «Мда, а граф-то интересная личность, оказывается, может и зря я пренебрег его гостеприимством…»

15 июня, полдень

Меж тем на дороге, где по-прежнему стояла телега наших друзей, появилась замечательная процессия. Три пестрых, ярко крашенных кибитки были влекомы впряженными в них разномастными лошадками в том самом направлении, откуда только что приехали наши герои — к дому графа Глорио. Из кибиток доносился нестройный гул голосов, лай, кукареканье, словом, мешанина звуков. Вся в целом картина не оставляла никаких сомнений в том, что это бродячая труппа — артисты, циркачи, гимнасты, тот забавный и неопасный сброд, который всегда можно встретить в любых теплых и хлебосольных краях.

Заприметив наших путников, актеры остановились, из кибиток появились люди в смешных костюмах. Не ожидая никаких приглашений, они подошли к нашим друзьям и затеяли непринужденный разговор. Собственно, их интересовало, правильно ли они едут к имению графа Глорио, который пригласил их показать «Сцены из мадридской жизни с исчезновением благородной доньи Эльвиры» — чувствительную пиесу с рядом волшебных эффектов и рыцарских поединков.

Узнав, что дорога правильная, артисты вовсе не собирались быстро уходить — напротив, они расположились позавтракать. Откуда ни возьмись появился кувшин с дешевым вином, яйца, молодой сыр, хлеб. Шум, шутки, атмосфера неожиданно нагрянувшего балагана.

Один из гимнастов склонился над ногой Эделии. «Вывих, — констатировал он, — сильный вывих». Не обращая внимания на писк Эделии, парень решительно дернул ее за лодыжку. «Ну вот… а теперь травку приложить…»

— Крисмегильда! — крикнул он куда-то в сторону повозок, — принеси-ка своего травяного зелья! Из последней кибитки, потягиваясь и демонстрируя в зевке два ряда великолепных жемчужных зубов, появилась девушка примечательной внешности.

Была она высока и дородна телом, огненно-рыжие волосы оттеняли молочно-белую кожу, яркие зеленые глаза смотрели на мир с непринужденным, веселым любопытством. От нее так и пыхало искрящимся, ослепительным здоровьем, любовью к жизни и свежей силой… Руперт от восхищения прям таки крякнул. Богиня плодородия, не иначе! Гимнаст, возившийся с ногой Эделии, понимающе подмигнул Руперту: «Наша Крисмегильда… меньше полугода с нами, а уже какие овации имела в роли Брунгильды, когда мы баварцам «Зигфрида и Нибелунгов» давали!!! А как собак дрессирует!»

Крисмегильда, ласково улыбнувшись Эделии, начала заматывать многострадальную эделиину лодыжку тряпочкой с какими-то мазями. От мазей исходил травяной, слегка болотный запах. Руперт с удовольствием поглядывал в сторону девушек — тонкая, прозрачная Эделия, воплощение придворной красоты, и Крисмегильда — истинное дитя окружающей природы… Да, такую во дворцах не взрастишь… Ее попробуй во дворце запереть — сбежит, как пить дать сбежит…

— Ничего, ничего, — приговаривала меж тем Крисмегильда, — сейчас тебе полегчает, а я пока тебя немного развлеку, ты и забудешь про боль… Тут Крисмегильда тихонько свистнула. Из ее повозки выскочил белый, как сахар, пудель, весь увешанный лентами. Ленты делали его ужасно похожим на придворного шаркуна. Вид у него был просто уморительный.

— Фемистоклюс, — звонко крикнула Крисмегильда, — а покажи нам, как надо кланяться его высочеству? Пудель принялся искательно кланяться направо и налево, периодически упадая на живот и проползая пару шагов будто бы в припадке верноподданичества. Все вокруг смеялись. Чувствовалось, что этот спектакль артистам никогда не приедается.

— А теперь, кузен Фемистоклюс нам покажет придворный балет! Алле, алле, Фемистоклюс, — хохотала Крисмегильда, меж тем, как пудель забавно кружил за задних лапах.

Руперт от души смеялся над проделками собаки. Да и хозяйка чудо как хороша. Но тут барон взглянул на Карла и чуть не поперхнулся смехом. Карл не смеялся, наоборот, на его лице застыло выражение озадаченной тоски, смешанной с ужасом. Как будто он увидел привидение.

«Черт знает что с ним делается, — недовольно подумал барон, глядя на доктора, — умом он тронулся, что ли?» Меж тем Эделия, утомленная бурными событиями дня, долгой дорогой и, чувствуя как утихает в ноге боль, смежила очи и тихо задремала. Прикрыв девушку большим лоскутным одеялом, Крисмегильда приложила изящный пальчик к своим пухленьким губкам и поманила путников к кибитке.

Тяжело ступая в нескольких шагах позади, Руперт подбирал подобающие случаю выражения благодарности, надеясь произвести весьма благоприятное впечатление и завязать разговор, как внезапно его опередил Карл. Он решительно обогнал барона, почти схватил Крисмегильду за руку и что-то горячо зашептал ей на ухо. Отстранившись, девушка странно посмотрела на доктора, потом молча кивнула и, показав остальным рукой, что ей надо поговорить с этим человеком наедине, двинулась вслед за Карлом в сторону от кибиток…

Когда Карл и Крисмегильда через час вернулись, Руперт уже весь извелся от нетерпения. За этот час в состоянии Эделии произошла разительная перемена. Лодыжка ее сначала посинела, потом начала чернеть и на ней стал вздуваться уродливый отек. Эделия уже проснулась от сильного приступа боли, но почти тут же провалилась в новое беспамятство. Лицо ее горело, она металась в лихорадке, изо рта срывались бесконтрольные несвязные слова. Эделия вспоминала маменьку, звала императора Арнульфа, упоминала какого-то неизвестного фон Мюнстеру Зуухеля, и, наконец, самого Руперта. Что еще за Зуухель такой? «Поймаю, уши отрежу», — решил про себя барон.

Женская природа мнимого рыцаря Эдольфуса уже не была ни для кого секретом, берет давно слетел с горящей в лихорадке головы, волосы разметались по плечам. Руперт, видя такое дело, прикупил у женщин из обоза показавшуюся ему приличной и подходящей по размеру одежду и попросил переодеть Эделию, чтобы ее не стесняли тесные мужские покровы. Да и запылился ее мужской наряд за эти дни, и дырок на нем было вдосталь.

Когда Карл и Крисмегильда наконец закончили свой таинственный разговор и вернулись, барон в очередной раз менял на лбу Эделии мокрую повязку. Карл и циркачка, бросив взгляд на больную, оба не на шутку встревожились и опять принялись совещаться. Крисмегильда тронула фон Мюнстера за плечо:

— Случилась беда, барон. Вашу спутницу укусила змея. Нога разута была, трава здесь высокая, ну и… Видите ранку? — Руперт ранки не увидел, вспотевший от напряжения Карл, стоя на коленях, отсасывал яд. — Ей нельзя оставаться здесь. Девушке нужна постель и хороший уход.

Руперт вопросительно посмотрел на Карла. Тот кивнул, подымаясь:

— Может понадобиться кровопускание, может быть даже иссечение. В лесу я не смогу этого сделать. Мы должны перенести ее в дом графа Глорио.

— Ну что ж, — поднялся Руперт с земли. — Давайте свяжем носилки и погрузим Эделию в повозку. Кстати, ты знаешь, кого ты, ничтожный предатель и изменник, имеешь счастье лечить? Это герцогиня императорского двора Эделия фон Шляппентохас. Слыхал про такую?

Карл слыхал. Он молча согнулся в почтительном поклоне. Эделия поклона не видела, она металась в бреду и горячке.

— Если ты ее не вылечишь, я тебя убивать не стану, не надейся. Я тебя изувечу. Будешь ползать в дерьме и блевотине, как самый мерзкий навозный жук, — пообещал Руперт Карлу. На всякий случай он положил руку на свой меч, но Карл и так ему поверил. Он опять склонился над Эделией и стал осторожно ощупывать ее опухшую лодыжку. Фон Мюнстер беспомощно озирался по сторонам, ища, на ком бы сорвать накатившее на него чувство безнадежности, беспомощности и отчаяния.

15 июня, 2 часа пополудни

Тут раздался стук повозки и на дорогу влетела легкая карета с двумя лошадьми в упряжке. Дверца кареты приоткрылась и из нее выпрыгнул Гюнтер. Он, растолкав хлопочущих Карла и Крисмегильду, бросился к лежащей Эделии, схватил ее за руку, заглянул под веко.

— Жива, слава Богу. Вот она где, наша беглянка. — После этого он поднялся и оглядел стоявших вокруг:

— Господин барон. Герр Лотецки.

Карл ответил ему невидящим и неузнающим взором и вернулся к своей пациентке.

А Руперт даже почувствовал облегчение. Ну наконец-то нашелся человек, который ответит на вопросы и даст полезный совет.

— Герр Гюнтер! Какими судьбами?

Карл резко вздрогнул при звуках этого имени, но носитель имени был ему незнаком и Карл опять потерял к нему всякий интерес. Гюнтер потянул Руперта за руку и они оба затворились в карете.

Гюнтер заговорил первым:

— Наконец-то я вас нашел. Вы не представляете, что творится во дворце после бегства молодой герцогини. Герцогиня-мать в бешенстве и отчаянии, император только и ищет повода, кого в отставку, кого в тюрьму, кого на эшафот. Если бы не донесение от Фихтенгольца, так и не знали бы где искать. Ну и вы тоже хороши. Уж весточку могли бы подать. Сами понимаете, с вами не просто девушка и даже не просто герцогиня. Тут приз целой империи и, может быть, судьба будущей войны.

— Фихтенгольц? — Руперт удивленно поднял бровь. — А вы знаете, что он…

— Предатель? — докончил за него Гюнтер. — Да, конечно. За что, по вашему, мне деньги платят?

— Тогда почему же…

— Он до сих пор не арестован? Ну, видите ли, господин барон, прямой метод не всегда самый лучший. Давайте я вам так скажу: Фихтенгольц на свободе нам сейчас полезнее, чем Фихтенгольц в тюрьме или на плахе. Я ответил на ваш вопрос?

— Да, вполне. То, что шут Строфкамиллин на Фихтенгольца работает, вы знаете?

— Ну, помилуйте, барон, вы меня еще кухарками и конюхами пугать начните. Что такое шут? Сегодня он жив-живехонек, поет, пляшет, и острит бездарно, а завтра от него кучка праха осталась. Простолюдины нас не интересуют. Что вы еще знаете, что могло бы быть мне интересным?

— Кое-что знаю. Я случайно слышал разговор Фихтенгольца о том, что принцесса Манон на самом деле подменена похожей на нее маркитанткой.

— Я уже в курсе. А вот если бы я узнал об этом хотя бы пару дней назад, многое пошло бы по-другому. Провели нас хельветы. Ох, как провели. Я себя таким идиотом чувствую. Готов бочонок портвейна хельветскому Гюнтеру послать. Помните портвейн? — Гюнтер слегка улыбнулся.

— Кто такой Зуухель?

— Смотря кого вы имеете в виду. Я знаю Зуухеля — булочника с улицы Барбароссы, Фридемана Зуухеля фон Цубербилера — начальника личной охраны императора и Зуухеля — слугу на посылках у ростовщика из еврейского квартала. Подумайте, христианин и на службе у гнусного ростовщика. Кстати, именно последний Зуухель периодически является к нашему другу Фихтенгольцу за платежами. А вы думаете почему Фихтенгольц пошел на измену? Причина весьма прозаична — деньги. Но кончит он на плахе, это я вам обещаю.

— Зачем вы велели Карлу отравить лжепринцессу? Не видели разве, что он по уши в нее втрескался?

— Во-первых, я еще не знал тогда, что Манон — фальшивка. Во-вторых, вы правы — мой человек сработал топорно и глупо. Выучил свою роль и гнет ее, смотреть по сторонам его уже не хватает. Он уже отправлен в Вену и там получит назначение командовать сторожевым постом на мазурской границе. В лесу, знаете ли, на болоте. Провалил дело, пусть теперь с комарами повоюет. Вы не представляете, господин барон, с какими людьми приходится работать. От Треплица, моего предшественника, такой сброд остался, что только держись. Да и теперь я только и слышу: возьмите того, примите этого. Наши дворяне почему-то считают, что работа в гюнтерах — лучшее, куда они могут пристроить своих байстрюков. Вы же знаете, в общественном мнении люди на нашей службе купаются в деньгах и с трудом отбиваются от сонма липнущих к ним красавиц.

— Зачем вам понадобилось убивать дюка Эллингтона?

— Абсолютно незачем, барон. Это не мы. Дюк — безобидный великовозрастный шалопай, в политику он не играется, наследником престола ни в коей мере не является. Ему велели таскать по Европе якобы принцессу, он и таскает.

— Так ли обязательно устранять Манон?

Молчание.

— Зачем вам нужна была полная карета фальшивой майолики?

Гюнтер снова не ответил. Его, казалось, больше привлекала игра солнечных лучей на ветвях деревьев за окном. Потом он перестал любоваться бликами на листьях и посерьезнел:

— Барон, нужна ваша помощь. В доме графа Глорио случилось что-то серьезное. Если действительно убит брат хельветского короля, то хельветские отряды могут здесь появиться уже послезавтра. Подданный Империи Карл Лотецки замешан в отравлении — последствия объяснять не надо? Лотецки служил у врага Хельветии, убийцы и контрабандиста фон Мюнстера — тут вы уже лично замешаны. В наших и ваших интересах погасить скандал как можно быстрее, не дать новостям уйти наружу, выиграть время. Это раз. Фаворитка императора и возможная наследница хельветского престола тяжело больна. Если Эделия умрет или останется инвалидом, император нам всем открутит головы. Это два. Таким образом и интересы государства и интересы ваши личные абсолютно совпадают. Они требуют, чтобы вы собственной персоной появились в доме Глорио и разобрались, что же там произошло. И позаботились о девушке. Известие в Вену, что Эделия найдена, я отправлю немедленно своими каналами. Вы согласны со мной?

— Согласен. — Руперт сказал это, даже понимая, что Гюнтер обращается к нему, как обращался бы к своему агенту. Но капризничать в его ситуации было бы глупостью. Гюнтер был прав во всем. Эделию надо спасать и с дюком тоже надо разбираться.

— Спасибо, барон. А у меня для вас письмо, просили из Вены передать. Письмо было от герцога и конверт, покрытый сургучными печатями, выглядел невскрытым. Руперт покосился на Гюнтера и стал читать. Письмо гласило:

Фон Мюнстер тяжело вздохнул. Еще и с этого края подпирают. Герцог, фактически, приказывает ему максимально быстро вернуться, жениться и обзавестись наследником. А иначе его земли и титул достанутся выскочке фон Вестфаллену. Ладно, об этом подумаем, когда будет время. Сейчас главное — Эделия и дюк.

— Простите, барон, есть еще несколько вещей, которые вам лучше узнать сейчас. Первое. Ваша знакомая Строфокамилла фон Линц пытается вас разыскать. В данный момент она следует в своей карете по направлению к югу и будет здесь где-то завтра к полудню.

— А?..

— Скорее всего вместе с нею, но не в одной карете. Второе. Граф Глорио такой же падуанский граф, как я — веселая девушка. По нашим сведениям вся эта земля вместе с титулом куплены им недавно, а прибыл он из далекой страны на востоке и переменил имя, а зачем — неизвестно. Если узнаете, будет хорошо. Когда-то, лет двадцать назад, он был очень дружен с герцогиней Корделией и даже сопровождал ее в поездке по хельветским минеральным курортам. У него в доме висит большой портрет Корделии, а у Корделии в будуаре стоит его подарок — чучело медведя. Возможно, он считает, что герцогиня Эделия — его дочь. Это хорошо, будет лучше о ней заботиться.

Руперт открыл рот и так с открытым ртом вышел из кареты. Когда он закрыл рот, карета с Гюнтером скрылась, как будто ее никогда не было…

15 июня, 7 часов вечера

Через несколько часов, когда солнце уже начинало садиться, во двор графского дома въехали цирковые фургоны. Из одного фургона быстро выскочили мускулистые ребята и вынесли носилки с лежащей на них девушкой. Носилки понесли в дом, Карл бежал впереди, показывая дорогу, рядом с носилками, заботливо поправляя повязку на лбу больной, шла рыжая девушка в простой одежде. Одним из носильщиков был среднего роста эфиоп, слегка прихрамывающий на левую ногу. Эфиоп вращал глазами и что-то мычал. Видно, был глухонемой.

На пороге дома, с любопытством глядя на эфиопа, стояла принцесса Манон. Кого-то он ей напоминал, этот чернокожий, какое-то событие — веселое, мимолетное и недавнее. Сама Манон, как ни странно, убитой горем племянницей отнюдь не выглядела. Глазки не заплаканы, волосы тщательно уложены, в руке зеркальце — недавний подарок графа. И откуда он только берет все эти заморские вещицы?

Увидев Карла, принцесса резко переменилась в лице и настроении: — Немедленно схватите этого человека! — закричала она, — это он пытался отравить моего дядю!

На крик принцессы словно из ниоткуда вынырнул раскосый стражник и решительно направился к Карлу. На Лотецки жалко было смотреть: съежился, поник, раскис и в нерешительности топтался рядом с носилками.

— Я не виновен, Ваше Высочество, — только и выдавил он, с отчаянием и мольбой глядя на Манон. В наступившей тишине неожиданно прозвучал глубокий и мягкий голос Крисмегильды:

— Ваше Высочество, Карл тут ни при чем. Поверьте, я это точно знаю.

Манон бросила презрительный взгляд на комедиантку и уже открыла было рот, чтобы приказать схватить и эту наглую девицу, но внезапно осеклась и, не веря своим глазам, уставилась на Крисмегильду.

Комедиантка отнюдь не смутилась и спокойно продолжала:

— Я наслышана о вашей доброте и справедливости, принцесса. И не в первый раз имею счастье видеть вас, — голос Крисмегильды был совершенно серьезным, но что-то неуловимо насмешливое слышалось в том, как она произносила титул Манон, — помните, года два назад в Италии вы почтили своим присутствием отряд хельветских рыцарей, чтобы воодушевить их на воинские подвиги?

Крисмегильда сделала паузу, многозначительно посмотрела на принцессу и продолжила:

— Очень прискорбно, что с вашим дядюшкой случилось несчастье, надеюсь сейчас с ним все в порядке? Он выздоровел? Поверьте, Карл не имеет отношения к этому отравлению. И мы бы хотели видеть графа Глорио: у нас больная девушка и ей срочно нужна помощь.

— Дядюшка при смерти! — тихим голосом сообщила Манон и, вытащив платочек, всхлипнула, — граф вот-вот должен вернуться с каким-то ученым лекарем, — и, обращаясь к Раскосому, добавила, — отпустите его, пусть граф Глорио сам разберется.

Вид у принцессы был явно растерянный, она никак не могла совместить в своей голове вернувшегося Карла и эту насмешливую девицу… ах, как же ее звали? Кажется, Крисмегильда… да еще этот дурацкий эфиоп напоминает ей кого-то, кого она видела не так давно… Ладно, потом, потом… Нельзя стоять с таким видом перед целой толпой. Что там сказала Крисмегильда? Кто у них болен?

Манон приняла сострадательный вид и, подойдя к носилкам, склонилась над больной.

— Кто это? — спросила принцесса, повернувшись к Крисмегильде. — Герцогиня Эделия фон Шляппентохас, — ответила комедиантка, — с ней случилось несчастье, змея укусила. Прошу вас, позвольте внести ее в дом.

Принцесса кивнула головой и громко распорядилась поместить больную в соседней с дюком Эллингтоном комнате. По молчаливому уговору, разговор о Карле был отложен. Манон бросила взгляд на Крисмегильду и та чуть кивнула головой. Им предстояла более важная беседа.

15 июня, от 7 до 9 часов вечера

Комната, куда внесли Эделию, оказалась просторной и пустой. Лишь посередине стояла массивная деревянная кровать с толстыми пуховыми перинами да в углу возвышался огромный, в человеческий рост, платяной шкаф. За раскрытыми окнами тихо шелестел большими зелеными листьями густой сад и откуда-то издалека доносился гомон располагавшихся на ночлег циркачей.

Едва ушли слуги, как в окне показалась черная физиономия эфиопа. Убедившись, что никого нет, эфиоп перелез через подоконник и очутился в комнате. На несколько секунд он склонился над лежащей девушкой, послушал ее неровное дыхание, сочувственно покачал головой и направился было к двери, как из коридора раздались приближающиеся голоса. Эфиоп оглянулся и, увидев большой шкаф, исчез за его дверцами.

В комнату вошли принцесса Манон и Крисмегильда.

— Здесь мы можем спокойно поговорить, — голос Манон звучал нервно, — тебя ведь, кажется, зовут Крисмегильда? А твоего брата звали Херлунг? Я его помню, он был сильный мужчина. Я никогда не встречала более сильного мужчины. Но один против девяти…

— Ты могла послать за помощью, Эрнестина, — во взгляде комедиантки проскользнула плохо скрываемая неприязнь, — но ты наслаждалась боем… Впрочем, я не собираюсь высказывать тебе упреки. И мне нет дела до Хельветии — выдавай себя хоть за короля Уильяма. Могу даже подарить накладную бороду. Единственное, чего я хочу — чтобы не пострадал невинный. Оставь Карла в покое. Боже мой, этот бедный юноша еще и влюблен в тебя!

— Да собственно, я и не хочу его обвинять, — уже более спокойно сказала Манон, — но вот что скажет граф?

— Карл все объяснит, — ответила Крисмегильда и, вздохнув, добавила, — по крайней мере, я на это надеюсь, — и вздрогнула, услыхав из гостиной громовой голос графа.

— Как ты сказал, паршивец? Фон Шляппентохас? Дочь герцогини Корделии? Черта тебе в задницу, куда вы ее положили?!

Словно ураган, Глорио ворвался в комнату и, не замечая ни принцессы, ни ее гостьи, бросился к кровати Эделии. За ним, неловко семеня маленькими ножками и подслеповато щуря глаза, вошел невысокий, по плечо Манон, щуплый и тщедушный человечек — тот самый ученый лекарь.

— Да, да — это она! — взволновано восклицал граф, — Что с ней? Боже мой, да сделайте же что-нибудь, доктор!

Манон и Крисмегильда переглянулись, удивленные такой трогательной заботой графа. Где-то в шкафу негромко скрипнула дверца.

Осмотр занял более получаса. Наконец, доктор, осторожно прикрыл Эделию одеялом, и, повернувшись к графу, сказал неожиданно тонким писклявым голосом: — Ничего страшного, граф. Укус змеи, совершенно неопасный! У вас в деревне половина мальчишек так перекусана. Несколько дней полежит без сознания и оклемается. Я приготовлю специальные компрессы и мази.

— Герцогиня — не половина мальчишек, — проворчал граф, но видно было, что он заметно успокоился, — давайте, готовьте ваши компрессы.

— А как же дядющка? — вмешалась Манон.

— Ах, да! — воскликнул граф, — принцесса, вы не проводите доктора?

Доктор и Манон отсутствовали не более двух минут. Когда они вернулись, в глазах принцессы стояли слезы, а доктор как будто стал еще меньше ростом.

— Граф Глорио, — чопорно обратился он к хозяину дома, — дюк Эллингтон скончался!

На короткий миг лицо графа окаменело, но затем взгляд его стал решительным и колючим:

— Принцесса, приношу вам свои глубочайшие соболезнования! Я очень любил и уважал вашего дядюшку и не могу передать словами, как мне тяжела эта утрата. Однако, думаю, вы поймете меня — его тело нужно немедленно переправить на землю Хельветии. Собирайтесь, принцесса, вы должны вернуться ко двору. Эй, слуга! — громогласно выкрикнул граф, — срочно снаряжайте карету и готовьте факелы. Мы будем ехать всю ночь.

Граф склонился перед принцессой в почтительном поклоне и тут же развил бурную деятельность. Он кричал на слуг, собирал свой отряд, подгонял конюхов, трижды получил заверения доктора, что в его отсутствие ничего страшного с герцогиней не произойдет и, совершенно уверившись в этом, сообщил тому, что после Хельветии, возможно задержится на денек по неотложным делам.

Когда карета вместе с телом покойного брата хельветского короля, принцессой Манон, графом и сопровождавшими их людьми отбыла, к Крисмегильде подошел Руперт. Он уже смыл весь маскарад и теперь выглядел на удивление свежо и молодо.

— Скажите, Крисмегильда, — попросил он, — о чем вы беседовали сегодня с Карлом?

Крисмегильда стряхнула с себя задумчивый вид и улыбнулась:

— Ай-ай-ай, — погрозив пальчиком, ответила она — вы, барон, и так слишком много знаете.

— Что я знаю? — удивился барон.

— Для тех, кто вырос на природе, — заметила Крисмегильда, — запахи словно буквы. Да и дверца шкафа скрипит.

Теперь уже широко заулыбался Руперт.

— Мне нужно ехать, Крисмегильда. Прямо сейчас, — сказал он, — Эделия будет здесь в безопасности. Все что хотел, я уже узнал.

— И о том, кто отравил дюка Эллингтона?

— И это тоже, — ответил Мюнстер и неожиданно поинтересовался, — а куда вы уедете после представления? Где вас искать?

— Не знаю, — рассмеялась Крисмегильда и лукаво посмотрела на барона, — но если действительно захотите, барон, то найдете даже на краю света!

— На край не на край… — проворчал Руперт, — а в Рим мне точно надо. А ваши гастроли где предполагаются, осмелюсь осведомиться?

— Да мы, артисты, как цыгане — редко знаем свои пути-дороги наперед, — улыбнулась рыжеволосая очаровательница. — Куда ветер понесет…

Руперт смотрел на нее, не скрывая заинтересованности. После томных и бледных принцесс и герцогинь, которых надо было перманентно от чего-то спасать, ее природная сила и здоровая красота были прямо-таки живительным эликсиром. Внезапно его осенило:

— А почему бы вам не направиться на юг? Италия — чудесный край, и искусство там весьма ценят. Может быть, вам еще пригодится некий эфиоп? Свои дела тут я завершил, Эделия в надежных руках. Да и погони утомили.

Крисмегильда оживилась.

— Давайте поговорим с Трильби, нашим предводителем. Мы все решаем вместе, но окончательное слово все-таки за импрессарио. Вообще-то силач у нас в труппе уже есть, Орсо…

— Поверьте, дорогая, я у него хлеб отбивать не намерен, и признание прекрасных дам тоже. Придумаем что-нибудь, чтобы он не пострадал. В конце концов, я за деньгами не гонюсь, никого не обберу. Скорее наоборот.

— И какой же нумер мы вам придумаем? Гири поднимать можете? Борьбу знаете?

— Справлюсь, — проворчал Руперт. — Тоже мне, хитрости.

И они, недолго думая, выскочили в окно (Руперт потянулся поддержать её, но был обдан комически-возмущенным взглядом) и шмыгнули к кибиткам цирка.

16 июня 1241 года, 11 часов утра

Фрибург — столица Хельветии — не отличался особой красотой и изяществом архитектуры. Узкие улочки, жмущиеся друг к другу домишки с редкими черепичными, а чаще соломенными крышами, грязь, мусор, хмельной запах постоялых дворов и трактиров, шумный гомон толпы на многочисленных маленьких базарчиках. Единственный позеленевший от старости фонтан на Соборной площади, вымощенной булыжником какого-то неприятного буро-болотного цвета. Нет, на столичный город это явно не тянуло, если бы… Если бы не королевский замок. Гордость и своего рода эмблема всей Хельветии. Замок этот был построен прадедом нынешнего короля — князем Шерлоком-Марией Шпицбергеном, которого даже придворные считали чудаком, если не сказать больше. Взбалмошный, крикливый, переменчивый, иногда он за день отдавал несколько сотен противоречащих друг другу приказов. Таким же получился и замок — путанным, разностильным, противоречивым… Но эти остроконечные башни среди альпийских вершин! Они выглядели столь надменно и величественно, что даже послы Империи невольно вздрагивали, первый раз подъезжая к воротам главного замка Хельветии.

Королевские покои Уильяма Шпицбергена были расположены в самой высокой и неприступной башне и состояли из двух спален (бирюзовой, где король предавался любви хоть и не столь частыми как в молодости, но от этого не менее сладострастными вечерами и гранатовой — для отдыха от дел государственных и личных, а попросту говоря — для сна), столовой, часовни, гостиной и рабочего кабинета с резными дубовыми панелями, массивной деревянной мебелью, искусными драпировками и поражающей воображение богатой росписью на стенах.

Гуунтер, уже немолодой, но по-прежнему сильный седовласый мужчина с хищным и цепким взглядом, вошел под мраморные своды, ведущие в покои короля, и на миг задержался у высоких двойных дверей, над которыми поблескивал позолотой огромный герб Хельветии, затем решительно взялся за массивную дверную ручку — он имел право входить без доклада.

Король Уильям пребывал в благодушном настроении — ночь он провел в бирюзовой спальне.

— Ваше Величество, — обратился к нему Гуунтер, — мне жаль нарушать ваш покой, но сообщения из Империи весьма тревожны.

— И что же опять затевает этот унылый интриган Арнульф? — поинтересовался король несколько игривым тоном. Мысли короля еще оставались в бирюзовой спальне.

— На границе с Империей, — начал доклад Гуунтер, — задержан груз с фальшивой майоликой. Агент Империи арестован, однако, он оказался просто перевозчиком, вытянуть из него ничего не удалось. К тому же был весьма слаб здоровьем.

— Был? — уже внимательнее переспросил король.

— Помер на дыбе, — пояснил Гуунтер. — Возглавлял же весь этот балаган с контрабандой некий барон Руперт фон Мюнстер. Если Вы помните, в свое время я докладывал Вашему Величеству о том, что в Империи собираются организовать женский крестовый…

— Помню, — резко прервал его король. Настроение Уильяма стремительно ухудшалось и это не осталось незамеченным Гуунтером.

— Почему ты назвал эту контрабанду балаганом?

— Это очевидно, — ответил Гуунтер. — Вся операция была настолько плохо спланирована, что у меня возникло стойкое убеждение — они страстно желали, чтобы мы задержали этот груз.

— Но зачем? — на этот раз король выглядел скорее удивленным, чем недовольным.

— Мы работаем над этим, — уклончиво ответил Гуунтер. — В частности, получено письмо от Фихтенгольца. Он сообщает, что первоначально император дал личные указания фон Мюнстеру о сборе сведений о наших горных дорогах. Однако, затем планы резко переменились, почему — Фихтенгольцу неизвестно. Кроме того, совсем странным выглядит его сообщение о том, что вместе с этим фон Мюнстером под именем Эдольфуса фон Шрайбера едет переодетая в мужское платье фаворитка императора.

— Идиот! — внезапно хихикнул король, — я всегда говорил, что император — идиот. Отправить фаворитку на секретное задание со своим придворным!

— Император в гневе, — тихо объяснил Гуунтер, — эта фаворитка сама сбежала из Вены.

— Полный идиот! — уже не сдерживаясь, громко загоготал Уильям, — от него даже фаворитки сбегают. Слушай, ее просто необходимо доставить к нашему двору. Лично ко мне, я сам хочу с ней побеседовать.

— Мм-м, — несколько замялся Гуунтер, — все дело в том, что им удалось скрыться. И барону фон Мюнстеру, и герцогине Эделии фон Шляппентохас, — видя, как наливается кровью лицо короля, Гуунтер поспешно добавил, — капитаном пограничной стражи Прокусом была послана погоня.

Неожиданно вспышка королевского гнева улеглась, так и не начавшись. Какая-то посторонняя мысль совершенно завладела королем. Несколько тягостных мгновений он обдумывал ее, медленно прохаживаясь по кабинету, затем спокойно спросил:

— Их не догнали?

— Отряд не решился двигаться дальше границы, — напряженно ответил Гуунтер, ожидая новой вспышки.

Однако тон короля оставался по-прежнему спокойным.

— Их необходимо найти, Гуунтер, — твердо сказал король, — взять под стражу и в глубочайшей тайне доставить лично ко мне. Ты понял? В глубочайшей тайне! Если барон будет мешать, можете его убить. Но чтобы с герцогиней ваш сброд вел себя подобающе. И ни одного волоска с ее головы! Ты понял, Гуунтер? — еще раз повторил король.

— Да, Ваше Величество, — ответил Гуунтер.

— Если твои люди провалят это дело, — только теперь лицо короля вновь стало наливаться кровью, — то знай: в Хельветии есть место для нерадивых слуг. Оно называется королевской тюрьмой. — И король стремительно вышел из гостиной.

С полудня 14 июня до полудня 16 июня

Корделия фон Шляппентохас скучала. Даже беспокойство последних дней — поиски сбежавшей дочери, торопливые сборы в путь после первого известия, поступившего к Арнульфу — даже вся эта белиберда, не могли развеять затягивающую, как душное болото, тоску и скуку дороги. Четверо воинов, которых Арнульф дал ей для охраны, расположились по углам, взяв карету в каре. Все четверо были хорошо вышколены и молчали. Герцогиня вообще сомневалась, умеют ли они говорить.

Корделия, откинувшись на подушки, вспоминала бестолковую суету последних дней. Самое неприятное, конечно, это разговор с Арнульфом. Герцогиня поежилась. Она почти что не любила лгать. То есть не то, чтобы не любила, но не любила отдавать себе отчет в том, что лжет. Всегда находились спасительные уловки, которые могли представить ее ложь как некую специально приготовленную правду. Но в данном случае герцогине пришлось прибегнуть к откровенной и неприкрытой лжи. А что прикажете делать? Арнульф был в бешенстве! Фаворитка, осчастливленная его вниманием, сбежала неизвестно куда! Пока что это удавалось скрывать от двора, говоря, что Эделия внезапно занемогла. Но Арнульф был вовсе не уверен, что хельветские шпионы еще не разнюхали пикантный факт.

— Если это дойдет до хельветского двора, — Арнульф метался по своему кабинету как смерч, — я буду посмешищем всей Европы!

Герцогиня не решилась возразить, что Европа гораздо более обширна, чем хельветский и венский двор. Не решилась во многом потому, что сама с трудом представляла размеры Европы.

— И главное, почему? Ну почему? — завывал Арнульф, — ей что, не хватало внимания, цветов, подарков, денег, наконец? Откуда эта черная неблагодарность?

Несмотря на полную сумятицу в мыслях, герцогиня точно знала одно — идею о неблагодарности Эделии в голову Его Величества допускать нельзя. И она ринулась в спасительную ложь:

— Ваше Величество, — зашептала она, всхлипывая и волнительно дыша, — Ваше Величество, это бегство не что иное, как доказательство ее любви к Вам и внутреннего смятения! Не от Вас она бежала, Ваше Величество! Но от своих чувств к Вам, охвативших ее до самого дна…

Тут герцогиня смешалась. До дна чего? Впрочем, какая разница, главное, что Арнульфа, похоже, эта мысль увлекла. Да и что говорить, мизансцена была восхитительна — склонившаяся в волнении перед императором герцогиня. Напоминания о ее былых прелестях бурным дыханием приподнимали брабантские кружева, очень благоразумно эти самые напоминания скрывавшие. Как она была хороша в своих осенних годах!

— Воспитанная в строгостях монастыря, — тут герцогиня даже и не солгала вовсе, — бедняжка была повергнута в смятение своей любовью к Вам… Ведь это не просто любовь! Это же просто языческая страсть! Что было делать ей?

Арнульф был добрым и примерным христианином. Поэтому мысль о том, что он может внушить кому-то языческую страсть, необычайно ему польстила. Герцогиня же, видя, что ее слова находят благодарный отклик, продолжала рассказывать о несчастной своей дочери, столь внезапно охваченной страстью. Воистину, легко обмануть того, кто сам жаждет обмануться!

Арнульф и герцогиня расстались сообщниками. Засим, немедленно по получении первого же известия от Фихтенгольца, герцогиня засобиралась вслед за беглянкой. При дворе распустили слух, что обе герцогини фон Шляппентохас отбывают на воды подправить пошатнувшееся здоровье.

С полудня 14 июня до полудня 16 июня

Герцогиня отдернула занавеску кареты… Третьи сутки один и тот же пейзаж. Скоро хельветская граница. Корделия не была столь наивна, чтобы доверять доносам Фихгтенгольца, поэтому в трактирах она неизменно справлялась о том, не проезжали ли тут несколько дней назад пара рыцарей… или рыцарь и паж. Мысль о том, что ее дочь путешествует сейчас одна с Рупертом фон Мюнстером, ее мало волновала. Она неплохо знала рыцарский кодекс чести и понимала, что барон Руперт лишнего себе не позволит.

Приближение Хельветии волновало герцогиню. Шутка ли — она не была там с момента рождения Эделии. Под убаюкивающий стук колес герцогиня вновь погрузилась в воспоминания. На этот раз о куда более давних событиях.

Корделия (тогда еще герцогиня Шлосская) воспитывалась до шестнадцати лет в одном из самых строгих монастырей. Молитвы, рукоделие, а во все прочее время — рассказы матушки-настоятельницы о тех соблазнах, которые ожидают девочек за стенами монастыря. В особый ужас матушку приводили мужчины, в изобилии водившиеся повсюду в мирской жизни. По ее словам все, что было связано с мужчинами, было отмечено печатью самого страшного греха. В стенах монастыря мужчин, естественно, не было, поэтому смело можно сказать, что до шестнадцати лет герцогиня Корделия мужчин вообще практически не видала.

Неудивительно, что после таких рассказов по выходе из монастыря она практически сразу же выскочила замуж, сделав, впрочем, прекрасную и благословленную родителями партию. Но ее брак существенно отличался от того, что рисовал (и обещал ей!) священный ужас матушки-настоятельницы. Муж был существенно старше нее, никаких склонностей к грешным проказам он не проявлял, а молодую жену лелеял несколько больше, чем своих охотничьих собак, хотя и куда меньше, чем свою любимую кобылу.

Казалось бы, герцогиня должна была ринуться в вихрь придворных развлечений и адюльтеров, тем более, что поклонников у нее всегда водилось в достатке. Но так уж случилось, что внешний блеск поклонения герцогиня предпочитала таинственным интригам. Отчасти по тщеславию, отчасти по незнанию сладости запретных утех. И так она, довольно скучно впрочем, процветала — бездетная, никого особо не любящая и никем особо не любимая. Но тут проводивший свое время в охоте герцог вдруг спохватился, что небо так и не послало им наследника. Корделию отправили лечиться на новый, только входивший тогда в моду, хельветский курорт.

Корделии было тогда уже около тридцати (если совсем честно, то слегка за тридцать). Но она выглядела юной и прелестной девушкой. Отсутствие страстей и душевных смут сохранили ее кожу нежной и свежей, а взгляд — невинным и незамутненным самомалейшей мыслью. Присущий ей вкус в одежде, врожденное чувство стиля, быстро сделали ее первой красавицей курорта.

Меж тем весь курортный городок был взволнован предстоящим визитом на воды наследного принца Хельветии Уильяма Шпицбергена в сопровождении послов и знатных особ разных стран. Тогдашний король Хельветии был озабочен идеей прославить хельветские лечебные воды на весь христианский мир. Естественно, в честь визита принца Уильяма был учинен грандиозный бал с представлением театра… И именно на этом балу…

Тут герцогиня тихонько вздохнула. Прошло больше двадцати лет, но она волновалась всякий раз, вспоминая те мгновения. Момент ее знакомства с послом далекой страны где-то на севере. Она смутно представляла себе, где именно находится эта страна. Князь Ярослав Хираго был светел и приятен лицом. Его чуть заметный мягкий акцент волновал и нежно щекотал где-то в самом центре души. Он танцевал с герцогиней весь вечер, временами лишь поневоле уступая принцу Уильяму. Принц Уильям же старался не терять времени даром — он пытался назначить герцогине свидание немедленно «на после бала». Более того, похоже, он был совершенно уверен в своей неотразимости. Герцогиня отвечала уклончиво, ожидая окончания танца…

В своих мыслях герцогиня делила свою жизнь на жизнь «до бала» в Хельветии и «после бала». Что случилось с этой безупречной и весьма чопорной красавицей? Увы! — Она полюбила. И все то, что дремало невостребованным под ее корсетом, вдруг вырвалось наружу. Дни и ночи смешались в сладости, в упоении новым, никогда не испытанным чувством. Герцогиня была счастлива! Почти незаметно для себя переступив запретную дотоле черту адюльтера, она упивалась своей тайной, как особую награду разглядывая по утрам в зеркальце голубые тени под глазами — следы бессонных ночей.

Она была особенно хороша в те дни. Повсюду ее сопровождали князь Хираго и неизменный принц Уильям, ничего, по-видимому, не замечавший и продолжавший при каждом удобном случае настоятельно просить о благосклонности. И вот — и как же проклинала впоследствии герцогиня себя за эту дурацкую выходку! — под влиянием минутной шалости она согласилась на свидание с принцем при условии, что в его покоях будет совершенно темно. Она послала тогда к принцу свою камеристку, даму, которой давно уже было нечего терять. Но кто же мог подумать, что принц Уильям будет столь болтлив! К тому же, по коварной прихоти судьбы, князь Хираго отлучился той злополучной ночью по каким-то одному ему ведомым дипломатическим делам. На следующее утро принц Уильям упивался своей победой, не скрывая на прогулке с Корделий и Хираго своих хозяйских прав на герцогиню. В глазах Хираго вспыхнула ревность…

Герцогиня вспомнила слова из записки принца Уильяма: «плод нашей взаимной горячности…» и горько усмехнулась. Жалкий, мелкий, глупый хвастун и болтун! Невинная шутка обернулась трагедией для герцогини. Хираго стал холоден, скуп на слова и наотрез отказывался принимать какие-либо объяснения. Так, неожиданно, как и началось, закончилось короткое герцогинино счастье. Она вернулась в Вену, привезя с собой подарки Хираго — чучело бурого медведя, вазу, фаянсовый медальон и маленькую дарохранительницу. Вскоре она убедилась в том, что беременна.

Герцогиня прекрасно понимала, что герцог не имеет ни малейшего отношения к ее положению. Герцог же благословил небо, подарил жене пару красивых лошадок и миленькую карету и заказал для будущего наследника красивый меч с гербом герцогов фон Шляппентохас.

Только однажды после своего отъезда из Хельветии герцогиня получила весть от князя Хираго. Посыльный принес ей записку…

Герцогиня рыдала. Он даже ни разу не назвал ее по имени! Представьте себе, до чего была расстроена Корделия, если она даже не сразу осознала весь смысл написанных строк! Какая там дарственная — если он даже не назвал ее по имени!

С полудня 14 июня до полудня 16 июня

Меж тем срок разрешения от бремени близился. И тут герцогиня Корделия удивила всех. Когда до положенного срока оставалось не более месяца, она пожелала… рожать в Хельветии! Объясняя это тем, что именно хельветские врачи помогли ей зачать наследника для герцога. Герцог был в легком недоумении, но с беременной женой спорить не решился. Вообще герцог обращался с Корделией последние месяцы осторожно как с поломанной куклой. На его лице стало обычным выражение натужного недопонимания. Видимо, таинство рождения ребенка для бездетного и престарелого герцога было непосильно… А может быть, он даже был рад возможности пропустить суетливые первые дни после появления ребенка… Герцогиня быстро собралась и в сопровождении няньки и пары повивальных бабок (на непредвиденный случай) укатила в сторону Хельветии в карете со специально умягченными рессорами.

Дорога проходила гладко, но до места краткого счастья Корделии они добраться не успели. Едва лишь переехали они хельветскую границу и потянулись за окнами кареты пейзажи окраинного, немодного вовсе курортного городишки Шларрафенхаузен-аб-дер-Штраубе, как стало ясно, что герцогиню надо срочно устраивать поудобнее. Придорожная гостиница оказалась вовсе неплоха, была принесена горячая вода, а вскоре появился и вертлявый человечек, назвавшийся лекарем местной водной лечебницы Густавом Лотецки. Врачом, впрочем, был он весьма неплохим. Герцогиня смутно помнила ту страшную ночь. Повивальные бабки, вертлявый доктор. В довершение ко всему, во дворе гостиницы на ночь остановились табором какие-то люди — то ли цыгане, то ли бродячая труппа, немилосердно шумевшие и кричавшие странные песни. Под утро у герцогини родились две девочки. Три последующих дня Корделия не помнила вовсе — все было в горячечном бреду. К ней уже хотели вызвать священника, когда она неожиданно пришла в себя среди тихого, промытого росой утра. Табора под окном не было. Скорбный лекарь сообщил герцогине, что одна из девочек родилась очень слабенькой и умерла. Корделия тихо поплакала над маленьким холмиком на кладбище.

Продолжать паломничество к местам своего счастья Корделия уже не хотела. Минувшие несколько дней отняли все ее силы. А любовь к Хираго, дотоле такая ясная в своем страдании и чистоте, приобрела немного другой оттенок. Корделия вдруг осознала, сколь несправедливо наказана. И пожелала найти спрятанную дарственную. Тем более — как говорила она себе — моя дочь имеет на эту дарственную все права!

Задача, которая казалась ей поначалу такой простой — трудно ли разыскать азиатскую диковинную вазу в Хельветии, да о появлении любой диковинки будут сплетничать все светские кумушки, — эта задача совершенно неожиданно усложнилась. Хельветия вдруг наполнилась майоликой — вазами, подсвечниками, — очень похожими по цвету и стилю на вазу, спрятанную в будуаре герцогини. Словно кто-то пожелал спрятать ту, единственную, что нужна была герцогине среди сонма очень похожих! Герцогиня долго дивилась этому совпадению, пока однажды не осознала — просто и ясно, как будто знала это всегда, что за производством хельветской майолики стоит Ярослав Хираго.

Герцогиня очнулась от раздумий. Карета стояла у хельветской границы. Пограничники хельветской стороны с любопытством разглядывали гербы на карете герцогини. Корделия щедро одарила золотом их начальника — человека с вороватой физиономией жестокого проходимца, представившегося капитаном Прокусом. После некоторых колебаний — то ли внутреннего монолога со спящей совестью, то ли просто подсчетов в уме, Прокус поведал, что рыцари, по описанию похожие на тех, кого искала Корделия, тут не только проезжали, но и оставили по себе память. И направились они далее не вглубь Хельветии, а свернули в сторону Италии. — В Италию, так в Италию, — устало подумала герцогиня…

Карета с гербами поворотила на юг.

16 июня, с 4 до 7 часов вечера

Мрачная процессия, состоявшая из кареты, в которой ехали Манон и Глорио, телеги, на которой везли сверток с телом дюка, и стражи, приближалась к хельветской заставе. Лже-Манон не была расположена к беседе, угрызаема нехорошими мыслями о своей судьбе. Глорио, снедаемый беспокойством за оставленную в беспамятстве Эделию, тоже не стремился к общению. Завидев вдали характерный столб пыли и заслышав топот, они насторожились, Глорио приосанился и проверил меч в ножнах.

Из тучи пыли вырисовалась группа всадников, предводитель подскакал к карете и громко приказал остановиться. Увидев, однако, знатного господина и величественную даму, немного сбавил обороты, а узрев предъявленный Глорио особый перстень, вытянулся в струнку и доложился хельветским патрулем, посланным на поиски герцогини Шляппентохас-младшей. Глорио посоветовал им искать получше, службу нести старательно, вольномыслие пресекать на корню, а для сопровождения на родину драгоценного праха брата хельветского государя и принцессы Манон выделить четверых всадников понадежнее. Затем с почтением передал им скорбный груз, бережно перепоручил мнимую принцессу, оделил пристойной суммой на дорожные и иные расходы — «да смотрите, невежды, чтоб принцесса ни в чем неудобства не ощутила! Госпожа в скорби, дело женское, слабое! Головами перед государем ответите!» — и с облегчением поскакал назад, только пыль завихрилась на дороге.

Похоронная процессия вскоре остановилась в придорожном захудалом трактиришке, не отмеченном ни на каких картах. Остолбеневший от страха и суеверного ужаса трактирщик был выведен из ступора пинком стражника, отвел Манон в свою собственную спальню, загнал кареты под навес и побежал в хлев резать любимого боровка.

Манон, впервые за эти страшные дни оставшись одна, расшнуровала корсет, распустила волосы и прилегла на скрипучее трактирщицыно ложе. Но напрасно, сон к ней не шел. Что будет дальше, было совершенно неясно, несомненно одно — как лже-Манон она больше не сгодится, а следовательно хельветским интриганам не нужна и даже опасна. Веселия это не прибавляло, тем более, что аванс был легкомысленно растрачен, а требовать остальную плату было как-то не с кого. Ветошь на кровати нестерпимо воняла псиной, и она с трудом отворила пыльную створку кривенького окошка. Свежий воздух живительно овеял ее гудящую голову, она потянулась… и подпрыгнула от испуга, зажав рот: за подоконник зацепилась рука, за рукой — лохматая голова просунулась, шепча: «Прошу вас, дорогая, не пугайтесь, это я, Карл». Успокоившись, она помогла ему влезть и закрыла окно.

Карл ввалился в каморку и перевел дух. В глазах его сверкало радостное безумие.

— Манон! — закричал он сиплым шепотом. — Как я рад, что вы не Манон! То есть не принцесса! Какое счастье! Я следую за вами от самого дома графа!

— Счастье? — шепотом же возопила псевдо-Манон. — Несчастная маркитантка вам дороже хельветской принцессы?

— Ну конечно! Ведь вы же не выходите ни за какого Фемистоклюса?! — сипел Карл, ловя ее руку и пытаясь запечатлеть на ней почтительное лобзание.

— Какой там Фемистоклюс, милый Карл, — вздохнула девушка. — Я просто не знаю, что со мной теперь будет! Ах, как я устала. И я боюсь.

— А что тут понимать, — оптимистично шептал Карл. — Свидетелей интриг всегда убирают, значит, надо бежать, и немедленно! Ма… То есть Эрнестина! Дорогая! Позвольте предложить вам руку и сердце, ведь вы знаете, что я не убивал старика! — с этими словами он рухнул на колени и жадно приник к ее юбкам.

Девушка перестала выпрастывать руку, каковой конечностью Карл тут же и завладел, нанеся на нее ряд поцелуев. Убедившись, что мысль о браке не вызывает у нее острого отвращения, он воспрял духом и принялся излагать свой план. У него есть тетка, живет в благословенном крае, в малюсеньком городишке недалеко от солнечной Тулузы. Тетка эта лет пятнадцать как вышла за аптекаря, а теперь аптекарь уж наверно помер, или совсем стар. Почему бы им не поселиться у тетушки, дабы помочь ей в трудах праведных, благо аптекарское дело Карлу не чуждо? Тулуза так далеко от Хельветии, от всех этих интриганов, там кругом виноградники, Гаронна, их никто не знает, они обвенчаются и заживут в лучшем виде… Тихо и мирно…

Увидев мысленным взором себя в белоснежном чепце и переднике за стойкой аптеки со склянками и пучками трав, Карла с ретортой и кучку загорелых детишек, обжирающихся виноградом, Эрнестина приободрилась. Да и Карл ей был отнюдь не противен, напротив, теперь не надо было изображать из себя гранд-даму, и это было приятно. А Лотецки продолжал искусительный шепот, сбивчиво излагая, что есть у него идея по аптекарскому ведомству, которая не потребует никаких затрат, кроме бычьих кишок, и несомненно прославит его имя и городишко в придачу… Суть идеи осталась Эрнестине неясна, но это было и неважно, главное — подальше отсюда, и поскорей!

— Карл, дорогой! Не будем терять времени. Бежать надо немедленно, до утра меня никто не потревожит. У вас есть лошади?

— Есть, любимая, есть пара славных выносливых лошадок. Вы правда согласны? О, я счастливейший из смертных! Царица моей души, скажите, как вас называли в детстве, Эрнестина?

— Несси! — прошептала девица и решительно затянула узелок со своим скарбом. — Поехали!

16 июня, с 6 до 8 часов вечера

Вечер этого дня в трактире «Лиса и курица» выдался на редкость тихим. Переполох с пожаром в особняке графа оказался напрасным: горела сторожка, подожженная пьяным смотрителем виноградников, а жуткий дым и вонь объяснялись тем, что он хранил в ней просмоленную ветошь. Халатный погорелец был уже отколочен, хибарка потушена. Население отдыхало, обмениваясь свежими впечатлениями, графа не было видно. Шепотом, на ухо друг другу передавалась весть, что он отправился на север сопровождать тело какого-то важного иностранца, умершего накануне у него в доме от апоплексического удара.

Вниманием пышнотелой кухарки Матильды всецело овладел видный из себя дородный господин, державший себя с необычайным достоинством, однако масленые взгляды его не укрылись от ее многоопытного сердца. Господин заказал баранью ногу и теперь отдавал ей должное в отдельном закутке трапезной, куда не допускалась всякая шваль. В перерывах между атаками на сочную баранью мякоть господин, назвавшийся Ательстаном из Цвибельфиша, поведывал замирающей от сладкого ужаса Матильде о своем утомлении от героических подвигов. «Подвиги, почтенная, хороши только в горячности молодости — величественно урчал он. — С течением лет начинаешь уставать и от славных битв, и от внимания черни. Хочется тихого уголка, участия и понимания какой-нибудь простой, но нежной души… хрхрхррр» — и он снова вгрызался в ножку.

На пылающем лице кухарки явственно читалось, что она-то и есть такая именно душа, но вот понимать ей до сих пор в этой глуши было решительно некого. Истории о разоблачении героическим Ательстаном банды переодетых в мужское платье безжалостных лазутчиц тайного ордена Молока Гидры и разгроме им шайки озверелых беглых каторжников повергли ее в глубокий трепет. Ситуация катилась по хорошо смазанному бараньим жиром пути. Залив пожар сердца кувшином вина из спецзапаса, дородный постоялец захотел отдохнуть. Кухарка верно оценила момент и вскоре пара незаметно проследовала в каморку Матильды под самой крышей, подальше от любопытных глаз.

Как уже несомненно догадался Внимательный Читатель, сим господином был не кто иной, как Вербициус. Неслыханно претерпев на хельветской таможне и бывши брошен поколоченным и с лопнувшими портами в кусты при дороге, он отлежался там до ночи, погибая от страха и опасаясь даже охать. Как стемнело, он, кряхтя, вылез из укрытия, вскрыл запрятанный поглубже и не замеченный стражниками заветный мешочек с серебром, прикупил у еврея-старьевщика штаны поприличнее, и решил ни поручений фихтенгольцевых не выполнять, ни вообще к Строфокамилле не возвращаться. «Что за служба такая членовредительская — еле-еле пыток избежал? — возмущался он — И это благодарность за беспорочную службу? Неееет, пусть кто хочет подставляет свой зад (он потер зад), а с меня довольно…»

Втихаря сговорившись с возчиком огромной телеги-бочки, направлявшимся в теплые южные края, он проспал ночь и день в пустой бочке и к вечеру высадился в живописном местечке, где и решил пока затаиться подальше от всех невзгод. О, если бы он не продрых почти сутки, одурманенный винными парами, и не увлекся кухаркой и сагами о своих подвигах, то узнал бы такое, что ноги бы его не было в этом трактире и вообще в радиусе тысячи миль от этого места…

16 июня, от полудня до 9 часов вечера

В полдень этого, столь богатого событиями дня, к трактиру «Лиса и курица» подъехала потертая карета со следами былой позолоты и неразборчивым гербом. На козлах рядом с кучером сидел тощий молодчик и бренчал на расстроенной лютне. Карета затормозила возле трактира и оттуда высунулась растрепанная женская голова. Выбежавшей прислуге было визгливо приказано поторопиться и не ловить ворон, и на свет появилась растрясенная дорогой Строфокамилла в самом дурном расположении духа. Быстро дав всем понять, какую огромную честь она им оказала, возжелав остановиться в этой гнусной забегаловке, Строфокамилла водрузилась в лучший трактирный нумер и приказала принести себе обед, всем затихнуть и ни в коем случае не пилить под ее окном никаких дурацких дров и заткнуть глотки петухам, а повара повесить, шута отрядила на сбор информации о Руперте, из конюшни были срочно вышвырнуты мохноногие крестьянские лошадки и на их место водружены ее две лошади, и до вечера все затихло.

Вечером в ее номер вежливо постучали и на пороге возник приличного вида сеньор. Кучеряво и затейливо взмахнув пером, он отрекомендовался здешним владельцем графом Глорио, и осведомился, не испытывает ли высокородная и прекрасная гостья каких-либо затруднений. Отдохнувшая Строфокамилла в полной мере оценила обхождение и манеры пришельца и развернула боевые маневры по полной программе. Вскоре она уже вздыхала над светскими историями графа и, тонко разузнав о его холостом положении, ненавязчиво поправляла спадающую бретельку. Вдруг ее жемчужный смех замер в воздухе… и она стремительно взгромоздилась на кресло:

— Мышь! Мышь! Я видела мышь! — негромко вопила она, от страха высоко подбирая подол. — Убейте ее, милый граф, прогоните ее!

Менее всего похожий на кота граф старательно поискал мышь под кушетками, не нашел, и приблизился к Строфокамилле с намерением успокоить чувствительную благородную особу, но тут она томно взвизгнула и рухнула с кресла прямо в объятия графа, отчего оба плюхнулись на просторную кушетку. Все шло как нельзя лучше…

В это время этажом выше в каморке кухарки новоявленный рыцарь Ательстан, уже оправившийся от воздействия бараньей ноги, перешел к решительным действиям. С полного одобрения кухарки он поместился на ее заботливо взбитое ложе и уже одной рукой незаметно развязал тесемочки на штанах, оглаживая другой рукой кухаркины арбузные прелести. И вдруг его слух как громом поразили до боли знакомые звуки — во дворе негромко бренчала лютня и раздавалась песня:

Кухарка пустила было слезу и уже оттопырила пухлые губки, но на ее кавалера песня произвела совершенно неожиданное и разительное действие: влюбленный подскочил, как ужаленный, заметался по комнате, и в состоянии умоисступления напролом вылез в чердачное окно, выходившее на покатую крышу. Запутавшись в недоразвязанных тесемочках и воя от ужаса, он грузно поехал по крыше, и, достигнув наклонного окна в крыше уровнем ниже, с треском проломил раму и шлепнулся на кушетку в аккурат между Глорио и Строфокамиллой.

В падении он боднул головой спинку кровати, как давеча лошадь лягнула его в зад. Толстая лобная кость выдержала. Беззащитная же спинка тонкой флорентийской резьбы дала трещину и, тоскливо скрипнув, отвалилась, увлекая за собой нарушителя покоя. Кувыркнувшись вниз, Вербициус приложился затылком и растянулся на полу наподобие морской звезды: ручка направо, ручка налево, ножка напра…

Граф схватился за то место, где должна была висеть шпага. Но ни шпаги, ни штанов не обнаружил. Строфокамилла привычно, словно актриса, в сотый раз играющая одну роль, открыла рот и издала такой визг, что две последующих недели в поместье графа не неслись куры и не доились коровы.

— Успокойтесь, дражайшая, это всего лишь приятель кухарки, сейчас я отрублю ему голову, да не вопите же вы так, прошу вас! — взревел граф. — Ведь народ же сбежится, а мы, пардон, не совсем одеты!

Услышав этот аргумент, Строфокамилла прибавила пару оборотов и вопила, вопила, вопила, будто за ее корсаж завалился целый выводок уховерток. Мозг мажордома, потревоженный кульбитами, оставил тело своим вниманием и с испуга уснул. Переполох, рычание благородного господина без штанов и ностальгически родной визг Строфокамиллы Вербициус встретил кроткой улыбкой, слюнкой на сочных губах и закатыванием глаз. «Как хорошо. Все кончилось. Я был птичкой, я летел и упал в реку, а теперь лежу на песчаном дне. Мне уже не больно и не страшно. Хорошо. Я утонул».

Но бока и зад мажордома имели крепкую память о всех злоключениях, случившихся в последнее время, голова и раньше не спасала их от увечий, а теперь, после проверки на прочность, надежды на нее не было вовсе. Тело обратилось за помощью к спинному мозгу. И, о чудо! Губы шевельнулись:

— Милый мой государь, дражайший господин Фихтенгольц, кланяется вам ваш покорный раб и верный слуга, мажордом одной известной вам особы, Вербициус. Обращаюсь к вашему милосердию, прошу простить меня и не карать строго за то, что не смог я, скудный умом и слабый телом, выполнить вашего секретного поручения и теперь одна известная вам особа, моя госпожа, умрет через неделю в страшных муках…

Строфокамилла обладавшая слухом летучей мыши, поперхнулась собственным визгом и вытаращилась на графа:

— Что он сказал? А-а-а?

— Да какая разница, милочка. Где же мои штаны и где моя шпага… Не могу ж я без штанов, да и кошель там… Апчхи! Ну вот уже простыл.

— А? О чем вы? Он сказал Фихтенгольц? Да? И его госпожа умрет? А?

— Да не забивайте себе голову, дорогуша, вот штаны это важно… — граф ползал на карачках по комнате и шарил под креслами. — Бредит он. Сейчас я ему помогу. Только шпагу отыщу и сразу вылечу. И штаны вот…

— Нет, нет. Тише граф! Прошу вас! Я должна его слышать. — Строфокамилла соскочила с кровати и склонилась над слугой, приблизив голову к его губам.

Вербициус вдруг звонко чмокнул ее в ухо и, гыкнув, пустил новую струйку слюны. Видно, на миг спинной мозг сдал свои позиции.

— А-а-а-а-а!!! Что он сказал?! А-а-а! Я ничего не слышу!

— Он вас поцеловал, милочка, видно принял за кухарку.

— Ну что же он молчит? Я сейчас не выдержу и выцарапаю ему глаза.

Вербициус дернул головой и заголосил на манер траурных плакальщиц:

— О, я несчастный из несчастнейших слуг! О, горе мне, горе! Скоро я осиротею, словно курица лишенная своих яиц! Разве плохо я служил своей госпоже, разве не оберегал я ее покой днем и ночью, разве не старался я угодить каждому ее желанию!

— Какой славный слуга, как любит свою хозяйку, жалко что повредился. Я бы взял его на службу и он бы отыскал мои штаны.

— Как ветер, неделю я скакал за преступником! Как пес, я вынюхивал следы отравителя! Я не спал и не ел! — губы Вербициуса растянулись в улыбке, желудок вспомнил о бараньей ноге. — Я почти настиг и уже готов был змеей вползти к нему на грудь, выкрасть спасительное противоядие! Вот-вот и госпожа была бы спасена! О, господин Фихтенгольц, я уже предвкушал!.. Но ужаснейший злодей, Руперт фон Мюнстер, почуял погоню, подкупив хельветскую стражу, он остановил меня. Я сражался как лев с десятью воинами, все мое тело покрыто шрамами, — предательница рука почесала зад. — Я победил, но Руперт скрылся. Ага, совсем. Увы мне.

Строфокамилла побледнела и грохнулась рядом со слугой. Но сознания не потеряла.

— Милочка ну что вы так расстраиваетесь. Надо просто быть аккуратней. Но какой интересный яд, ишь, не сразу, а через две недели, да еще в страшных муках. Рецептик бы добыть.

— Через неделю в страшных муках! Я не выдержу, я умру сейчас!

— Ну-ну, бросьте так переживать. Кто-то кого-то отравил, обычное дело. Далась вам его госпожа.

— Заткнитесь, старый дурак! Его хозяйка — это я!

— Кто я? — граф непонимающе уставился на даму. — Что вы имеете в виду?

— О, прощайте, моя госпожа Строфокамилла! Я сам распоряжусь вашими похоронами! Прекрасные розы усыпят вашу могилу! А потом, я клянусь, что не успокоюсь, пока не отомщу подлому отравителю! Я клянусь… — Вербициус перевернулся на живот и потихоньку пополз к двери. Дверь, скрипнув, пропустила его. Раздался грохот, словно в подвал высыпали мешок лука: сразу за порогом начиналась лестница.

Строфокамилла, пережив шок, вернула себе самообладание, свойственное в минуту личной опасности чересчур эгоистичным особам и, вскочив, принялась собирать разбросанные вещи. Граф изумленно таращился на штаны, лежавшие на том месте, откуда только что исчез Вербициус. Чему он удивлялся больше: услышанному от Строфокамиллы, исчезновению мажордома или возвращению штанов? Кто его знает. Вероятно всему сразу.

— Да что же вы сидите с голым задом?! У меня всего одна неделя! Торопитесь! Вперед! Хватайте штаны и в погоню за Рупертом! Вперед, мой граф!

16 июня, 10 часов вечера

По узкой улочке вечерней Вены, мимо старого здания сыромятни, насквозь пропахшего дубильной кислотой и овечьими шкурами, торопливо шел человек лет сорока. Вряд ли кто узнал бы в этом невзрачном прохожем, одетом в просторное платье обычного горожанина, графа Фридемана Зуухеля фон Цубербилера, приближенного Его Императорского Величества. И не просто приближенного — главу личной охраны Арнульфа VIII, фигуру при дворе грозную и значительную. Генерала, коему Император лично подарил две фарфоровые тарелки и атласную ленту через плечо. Правда, последнюю за подвиг вполне мирный и, скорее, дипломатический.

Неуклюже оглянувшись по сторонам, фон Цубербилер свернул к большому каменному дому и негромко постучал. Входные двери тут же отворились, и молчаливый одноглазый слуга, сильно смахивающий на сарацина, провел генерала в богато обставленную комнату.

Посередине залы стоял длинный широкий стол в виде буквы Т с разложенными свитками, полупустой чернильницей и подставкой с хорошо заточенными гусиными перьями. Рядом с чернильницей возвышался огромный тяжеловесный том в прочном переплете из двух досок, обтянутых кожей. «Не удивлюсь, если человечья», — невольно поежившись, подумал фон Цубербилер.

Тем временем одноглазый слуга, так и не сказав ни слова, удалился за хозяином — опальным бароном Адольфом Треплицем, бывшим начальником Имперской секретной службы. В ожидании хозяина генерал открыл книгу и с удивлением обнаружил, что это не религиозный или военный трактат, а аккуратно переписанная повесть некоего Кретьена де Труа «Perceval, ou Le Conte du Graal».

Сам фон Цубербилер повести, естественно, не читал, но о ней частенько упоминала Эделия (тут сердце генерала предательски екнуло), ставя главного героя — славного рыцаря Персиваля — ему в пример. Закрыв книгу, Фридеман посмотрел на гигантский гобелен, вытканный с изображением сцен крестового похода, и тут в комнату вошел хозяин. Вслед за ним тот же молчаливый слуга бесшумно внес поднос с кувшином вина и лакомствами: финиками, инжиром, миндалем и сахаром. Чем вызвал презрительный взгляд фон Цубербилера — он так и не привык к этим заморским сарацинским сладостям. И, несмотря на недавний плотный обед, предпочел бы закусить доброе вино добрым куском мяса.

16 июня, 10 часов вечера

— Что означает ваше приглашение, барон? — обратился он к фон Треплицу, едва исчез слуга, — императору может весьма не понравиться, узнай он о нашей встрече. И, кроме того, теперь у меня будет, что от него скрывать.

— Раньше не было? — довольно грубо спросил Треплиц.

— Что вы имеете ввиду? — холодно осведомился генерал.

Неожиданно голос опального барона стал сочувственным и почти нежным:

— Любовь… Такое сладкое чувство, граф, — Треплиц сделал паузу и скушал большую ложку сахара, — но с горьким привкусом ревности, в отличие от этого забавного лакомства. Каково видеть женщину, желание обладать которой сильнее долга и доводов рассудка, в объятиях другого мужчины? — на этот раз пауза была длинною в две ложки, — даже, если этот мужчина император…

Фридеман помедлил с ответом, неторопливо отпил из кружки и посмотрел на собеседника с вызовом:

— Желание ненаказуемо, Треплиц, — сквозь зубы произнес он, — даже если допустить, что оно есть.

— Возможно, — миролюбиво согласился барон, отведал инжира и, как бы невзначай, спросил, — граф, вы случайно не помните, что за болезнь приключилась с императором за неделю до Духова дня? Говорят, проспал почти двое суток…

Граф не ответил.

«Откуда, дьявол его побери?!! — подумал он, лихорадочно допивая вино, — Та ночь… Три тысячи чертей!!! Божественная ночь… Но, каким образом?!! Ведь они были вдвоем. Только он и Эделия… Единственный раз, когда она ему не отказала…»

Он поднял глаза на собеседника и, совладав с дрожью в голосе, спросил:

— Что вам от меня нужно? Если это заговор против императора…

— Помилуйте! — усмехнулся в седые усы Треплиц, — скорее наоборот. Разоблачение его тайных врагов. Несмотря на опалу, я по-прежнему верен трону. И человеку, который сейчас на нем. Но вот дурные люди вокруг трона… Вы ведь знаете Гюнтера?

— Да, — кратко ответил генерал, понимая, что попал меж двух жерновов.

— Он затеял некую интригу… — барон снова сделал паузу и, осторожно выбирая слова, продолжил, — осуществление ее приведет к весьма плачевным и нежелательным последствиям. Как для Империи и Императора, так и для нас с вами.

«Нас с вами», — про себя усмехнулся фон Цубербилер и, не надеясь на прямой ответ, все же спросил:

— Что за интрига?

— Мой милый граф, — снова улыбнулся барон, пододвигая к нему поднос со сладостями, — все же попробуйте этот белый порошок. Уверяю вас, это очень вкусно. Вы ведь понимаете, что все я вам не расскажу. Так что придется в чем-то поверить на слово. В центре данной интриги стоит небезызвестный вам Руперт фон Мюнстер…

— Фон Мюнстер? — удивился генерал, — этот идиот со своей безумной идеей женского крестового похода?

— Он далеко не идиот, — вздохнул Треплиц, — к сожалению. Сейчас он едет в Рим с секретным поручением Гюнтера и важно… очень важно!.. чтобы он его не выполнил. Вы меня понимаете?

Генерал задумался, взял ложку с выдавленной на ней монограммой и демонстративно попробовал сахар. После чего брезгливо скривился и запил большим глотком вина.

— А почему я? — поинтересовался он, — отправили бы парочку безродных бандитов. Под видом грабителей. И нет вопросов. У вас найдется парочка бандитов?

— У меня их было четверо, — нехотя признался барон, — судя по всему, каждому он уделил не больше минуты.

— Если он не идиот, как вы уверены, — растягивая слова, произнес фон Цубербилер, — то уже все про вас знает.

— Скорее наоборот, еще больше запутался, — ответил фон Треплиц. — Мои люди были убеждены, что работают по приказу Папы. Единственное, что меня беспокоит… При них было… Хотя нет, не может быть… Кстати, надеюсь вы уже знаете, что ваш предмет сейчас у фон Мюнстера?

— Какой предмет? — недоуменно спросил граф. И тут же вскочил, опрокидывая драгоценные сладости на барона:

— Она с ним?!!

17 июня, 10 часов утра

На грязной циновке сарая беспокойно ворочался изрядно помятый Вербициус, противно скрипя зубами во сне. Ему виделись кошмары: капитан Прокус с рыжими тараканьими усами соблазняет кухарку Матильду в курятнике. Вокруг слившихся в порыве страсти тел беспокойно бегают куры, взволнованно и глупо кудахтая.

— Да как же это… Да что же это… — невнятно бормотал мажордом, не решаясь вступить в драку со страшным Прокусом, — вы же всю живность подавите….

Ушат холодной воды прервал его сонные страдания. Вербициус открыл глаза и увидел чьи-то рыжие усы.

— Не-е-ет!!! — что есть мочи заорал он и тут наконец сообразил, что из двоих вошедших на Прокуса никто не похож. Пониже, пошире в плечах, смуглокожий и с раскосыми глазами. Явно, не просто солдат. За ним возвышался тощий и длинный верзила с рыжими усами и с совершенно тупым выражением лица.

— Не бейте меня, добрый господин, — принялся канючить мажордом, с трудом выговаривая слово «добрый». — Господь свидетель, непричастен я к злодеяниям беспутного барона фон Мюнстера.

— Вставай, скотина! — проревел Раскосый с совершенно чудовищным акцентом, — на допрос к графу пошли.

На улице вовсю светило солнышко, какие-то мужики чинили конюшню да местные сплетницы у колодца бойко обсуждали события последних дней. Шли молча. Впереди, как и положено, Раскосый, за ним, едва волоча ноги, толстячок Вербициус и, замыкая шествие, угрюмый верзила. Кажитбек (так звали Раскосого) был доволен. Он только недавно стал главой небольшого графского отряда и теперь откровенно упивался своей важностью. Как все-таки удачно легли кости! Когда граф привез истерично орущую девицу, уговаривая погостить в его доме, и начала организовываться погоня за каким-то бароном (обесчестил девицу этот барон, что ли?), Кажитбек сразу понял, что это шанс. И теперь он — он! — остался за командира, а вечно ненавистный ему Урсулай вполне может сгинуть в битве с неведомым рыцарем.

Вербициус читал про себя «Отче наш», постоянно сбиваясь на скабрезные мысли о Матильде и со страхом ожидая побоев. Ни с того, ни с сего припомнился покойный отец. Папаша был жалким и трусливым пьяницей, но любил налево и направо хвастаться, что в его роду были суровые воины викинги. Однажды по пьянке (будущему мажордому едва исполнилось десять лет) отец утонул, свалившись в колодец. Вербициуса передернуло. Ему отчаянно захотелось бежать и столь же отчаянно не хотелось разговора с графом, а более всего он желал, чтобы все разрешилось как-то само собой.

И если бы кто-то смог прочитать мысли долговязого усатого стражника, а затем записать их на пергамент, получилась бы длинная, но совершенно однообразная фраза: «Топ. Топ. Топ. Топ».

Маленькая процессия уже поравнялась с конюшней, когда случилось неожиданное, совершенно невероятное, можно сказать фантастическое событие. Увидев холеного скакуна с седлом и в сбруе, Вербициус, не сознавая, что делает, дико взревел, двинул локтем под дых идущему сзади верзиле, со всего размаха въехал кулаком повернувшемуся на шум Раскосому и, вскочив на коня, во весь опор поскакал куда глаза глядят.

17 июня, полдень

Рыжая лента дороги уходила вдаль, скрываясь в перелесках низины. Путников было трое: граф Фридеман Зуухель фон Цубербилер в запыленной дорожной одежде, дорогих сапогах из кордовской кожи и с длинным узким мечом на левом бедре, его оруженосец — молчаливый молодой человек лет 17-ти: лицо в веснушках, одежда попроще, за спиной лук и колчан со стрелами и низкорослый пожилой пасечник, с опаской и подобострастием глядящий на господ дворян.

— Вот здесь мы их со старухой и нашли, господин граф, — пояснил пасечник, указывая на поваленное у дороги дерево, — как вы и сказали — четверо. Кто их тут порешил, ума не приложу… Кровищи! А видать, благородные господа были- и по виду, и по оружию.

Цубербилер не спеша обошел вокруг дерева, минут пятнадцать молча изучал место битвы и, наконец, спросил:

— Что-нибудь ценное при них осталось?

— Ни монеты! — торжественно произнес пасечник, пряча, однако, глаза от внимательного взгляда графа, — подчистую, изверги, ограбили… Оно, может, и не те, кто убил, тракт тут ходкий, да и разбойников полно…

— Я не про деньги, старик, — ухмыльнулся граф, — может свитки, письма какие?

— Как же, помню, — оживился пасечник, — я еще жене говорю: «Смотри, старуха — важное письмо какое, с печатью!»

— А дальше? — напряженно спросил Фридеман.

— А что дальше, — вздохнул пасечник, — старуха-то у меня глухая, не расслышала.

— Что, дурак, с письмом сделал?! — грозно рявкнул Цубербилер.

— А не волнуйтесь, господин граф, — отбивая поклон, затараторил старик, — на пасеке у меня. Только странное оно какое-то, — пасечник хитро посмотрел на графа и добавил, — печать-то есть, а букв нету!

— Как это? — удивился Цубербилер, — кто будет пустой пергамент печатью скреплять?

— А вы пожалуйте ко мне, — махая рукой куда-то в сторону, предложил старик, — на пасеке все и посмотрите.

До пасеки оказалось мили три по тропинке, петлявшей между невысоких холмов и выведшей путников на просторный луг с большим ухоженным домом, конюшней, несколькими хозяйственными постройками и собственно пасекой — двумя рядами ульев, над которыми слышалось характерное жужжание пчел. Встретила господ юная смешливая девица, дочь хозяина, подавшая по просьбе графа кувшин с колодезной водой и озорно метнувшая взгляд на молоденького оруженосца. Взгляд явно нашел адресата. Подождав, пока граф с хозяином скроются в доме, оруженосец напоил лошадей и как-то очень быстро перестал быть молчаливым.

Фридеман внимательно осмотрел пожелтевший листок пергамента со взломанным сургучом, поданный ему стариком. Букв действительно не было. «В ближайшем городе найду алхимика», — решил, наконец, он и сунул бумагу в свой походный мешок.

— Ну что, хозяин, — благодушно обратился граф к пасечнику, — господа изволили проголодаться. Вели старухе накрывать на стол да зови моего оруженосца.

Граф уже обедал, когда вошел юноша, морщась от боли и прикрывая ладонью щеку.

— Что с тобой? — ухмыльнулся Фридеман.

— Пчелы, — угрюмо ответил оруженосец.

17 июня, 2 часа пополудни

Пестрая кавалькада кибиток, повозок и прочего скарба расположилась на отдых на уединенной приятной лужайке с ручьем в некотором отдалении от деревни графа Глорио. Мальчик-подручный распряг лошадей и отвел их на водопой, Крисмегильда накормила собачек и выпустила их побегать, женщины захлопотали возле походной кухни. Запахло кулешом, забулькало, вскрикнул трагично и умолк прихваченный в деревне петушок, загремели деревянные миски, дымок расстелился над вечерней дубравой. Руперт, опять в виде эфиопа, прихлебывая кулеш, обсуждал с импрессарио детали номера, и видно было, что он от души забавляется необычной ситуацией. Трильби что-то рассказывал, вращая глазами и меся воздух кулаками, старый паяц прислушивался и пытался вставить заветное «а вот у нас в Лангедоке…»

И тут в кустах раздался визгливый лай одной из собачонок и сдавленные стоны. Ветки зашевелились, заставив всех насторожиться и вытащить ножи из-за поясов, и из кустов выполз замученный толстый человечек. Он двигался как-то раскорячившись, носом жадно втягивал запах кулеша, глазом же искательно косил на главаря. Увидев его, эфиоп почему-то хрюкнул, сделал вид, что закашлялся и старательно выпучил глаза и надул губы. В носу у Руперта сидели шарики воска, лицо старательно вымазано сажей (входил в образ!) — и узнать его в таком виде могла разве что родная мать или влюбленная женщина. Вербициус (а это был он) не был ни той, ни другой. Он покинул убежище в кустах, влекомый ароматом божественной пищи (которую еще неделю назад не дал бы даже своим свиньям), и был готов на все.

Ножи вернулись на свои места. По принятому среди бродяг этикету, а также по доброте, свойственной всем, кто знает, что такое голод, его сначала накормили, а потом уж стали расспрашивать. Повесть о невероятных подвигах и нестерпимых бедах, свалившихся на его голову исключительно из-за коварства могущественных врагов, которых нельзя даже в лесу называть вслух, была встречена по-разному. Мальчик при конях слушал, разинув рот, толстая гадалка мадам Кунигунда пригорюнилась, всхлипывая, Трильби слушал с каменным лицом, паяц Бриссак морщился, силач Орсо сжимал кулаки, а новообретенный эфиоп отчего-то засунул голову в свой мешок и что-то там искал, трясясь от усердия. Крисмегильда смотрела на это все с лукавым огоньком в зеленых глазах и особенно ее радовала скрюченная позиция Руперта.

Закончил свою сагу пришелец, отрекомендовавшийся Ательстаном из Цвибельфиша, просьбой приютить его и тем спасти от неминучей и злой смерти. Видно было, что идея его захватила и глядел он на Трильби очень преданно.

Трильби с сомнением покосился на эфиопа: не много ли новичков за эти хлопотливые дни. Но вид Руперта его успокоил, было ясно, что пришельца он знает хорошо и никакой опасности от него не предвидится. А к Руперту Трильби сразу проникся безотчетным доверием — вожаку стаи приходилось быть физиогномистом и психологом, даже в те времена. когда этих слов еще не придумали.

— Ладно, — проворчал он сурово. — Положите его в той повозке, где хомуты. Пусть подрыхнет, а завтра придумаем, на что он может сгодиться.

Толстячок угодливо закивал и, оттопырив зад, полез в возок. Руперт допивал из миски остатки соуса, как вдруг фыркнул так, что разбрызгал подливу и долго протирал глаза кулаком.

— Что рассмешило вас, друг мой? — спросила Крисмегильда задорно. — Мы тоже хотим посмеяться, верно, братья?

Компания выразила согласие одобрительным ворчанием. На другие выражения чувств после сытной подливы ни у кого не было сил.

— Кажется, я придумал замечательно кассовый нумер для этого толстяка! — заявил Руперт. Труппа заинтересовалась, он сделал приглашающий жест и зашептал, заходясь от смеха. Вскоре раскаты разноголосого хохота вспугнули стайку сорок на кудрявых дубках, да негодующий ворон взлетел и скрылся в лесной чаще.

Спустя несколько дней кибитки передвижного цирка расположились кружком на базарной площади крохотного тосканского городишки. В толпу любопытных горожан и особенно горожанок ввинтился пестро раскрашенный глашатай в полосатых одеждах и колпаке. Он зазывно вопил, приглашая, соблазняя и обещая невиданное. Зеленоглазая красотка ловко жонглировала тремя яблоками, дрессированные собачки ходили на задних лапах, паяц ненатурально хохотал, силач поднимал невероятного размера тяжести, играя мускулами и время от времени ронял паяца, карлик вращал глазами и скалил зубы, но венцом представления, диковиной диковин и сенсацией дня была бородатая женщина с пышным бюстом, восседавшая в одной из кибиток. За дополнительную плату каждый желающий мог подергать ее за бороду, дабы убедиться, что все без обмана. Это было совершенно непревзойденное зрелище.

17 июня, 2 часа пополудни

На пыльных мостовых города Грамсдринкшнеллера отпечатались сотни следов башмаков, сапог и голых пяток, все ведущих в одну сторону, к рыночной площади. Но никого из оставивших эти следы не было видно. Тишина и безлюдье. Словно все горожане разом вспомнили про некупленную к ужину репу и отправились на рынок дожидаться, пока она вызреет.

Два всадника, один — плотного телосложения, сидящий в седле словно в удобном кресле, второй — мелкий вертлявый, ухваткой напоминавший таксу, готовую нырнуть в лисью нору, на рысях проехали городские ворота, осмотрелись и, никем не остановленные, мимо пустой будки стражников углубились в лабиринт квартала.

Они долго крутились между домов, проклиная путаницу прямых как хребет горбуна улиц и переулков, задевая шляпами низкие балконы, вспугивая домашнюю птицу и греющихся на солнце кошек, в надежде найти хоть одну живую душу, пока не выбились из сил.

— Священный багамут посетил сей город, чтоб он сгорел, и переселил горожан в свое брюхо. Не сомневаюсь, что они заслужили. Но хоть бы одного нам оставил. — Старший из всадников остановил лошадь, откинул плащ и, вытащив из за пояса фляжку, жадно присосался.

— Или арлазийская ламия утащила их в пустыню, — сказал ломающимся баском второй, жадно поглядывая на фляжку. — Что болтаешь, дурак, какие здесь пустыни. Да и ламий никаких нет. Это бредни пьянчуг и мошенников, что таскались в обозах крестоносцев, а теперь рассказывают их по кабакам бездельникам и ротозеям за кружку дарового вина.

— За кружку вина я и сам бы чего рассказал, а то вишь ламий нет, а багамут значит есть?

— Поговори у меня, охвостье коровье.

— Дык я и помолчу, горло то уже ссохлось как гадючья шкурка. С утра как псы рыщем.

— Ладно не ной. Держи, — старший кинул фляжку спутнику. — Если б не моя доброта и ты бы не был моим лучшим учеником, давно висел бы на старой осине, выпучив бельма. Смотри, нарвешься на одного из дворцовых лизунов, он тебя за дерзкий язык быстро в Старые Подвалы определит и мое заступничество не поможет.

— Не определит. Меня еще поймать надо.

— Заткнись Фриц. Можно подумать, ты не с государева жалования живешь, а с разбоя. Поворачиваем назад. Видно, никого не найдем. А разбираться некогда.

— А что разбираться, — молодой перегнулся через седло, рассматривая землю, — если Его Светлость граф Цубербилер послушает коровье охвостье, то оно доставит вас туда куда надо. Следы все в одну сторону ведут вдоль по улице. А улица к центру. Значит, все на площади. А если все на площади, значит кого-то казнят. Вот мы и развлечемся: и в трактир зайдем и порасспросим.

— Что ж ты молчал, дурень. Столько времени потеряли.

— Дык потому и молчал, что дурень. Вы ж не любите дурацкие бредни.

— Ладно, поехали. Хватит болтать.

— Ну дык я и говорю…

17 июня, 2 часа пополудни

Город Грамсдринкшнеллер — по количеству жителей его и городом-то назвать было трудно, не больше хорошего села — как положено, имел городскую стену, костел, магистрат и площадь, свободно вмещающую повозки и телеги торговцев и крестьян, но становившуюся тесной во время праздников и казней, когда на нее втискивались все горожане и приезжие от мала до велика.

Подъехав к плотной стене людских спин, всадники попытались рассмотреть что происходит в центре на помосте. Три десятка солдат оттесняли толпу. Два плечистых молодца в красных колпаках и черных, подпоясанных толстой пенькой, кафтанах держали за плечи стоявшего на коленях щуплого преступника. С балкона магистрата, позевывая, взирали вниз дородные отцы города, по их потным багровым лицам было видно, что они устали от затянувшегося действа, от жары, полчищ рыночных мух и непрочь подремать в теньке. На краю помоста долговязый глашатай, напрягая из последних сил натруженное горло, скрипучим, как старый жернов, голосом выкрикивал приговор суда. Но ровный гул толпы съедал окончания слов и о чем он надрывается, понять было нельзя.

Фриц спрыгнул на землю и, взяв под уздцы лошадей, пинками принялся прокладывать дорогу, успевая сунуть кулак в каждое обернувшееся лицо. Тот, кто пытался дать ему сдачи, получал удар ножнами от графа, звероподобно щерившегося с лошади. Пробившись к оцепленью, Фриц с размаху долбанул кулаком в кирасу ближайшего солдата, тот крякнул и покачнулся.

— Эй служивый, кого казнят?

Обернувшаяся распаренная харя, расчерченная струйками пота, стекавшими из под раскаленного шлема, возмущенно булькнула и изобразила крайнюю степень ярости — нижняя челюсть по щучьи выдвинулась вперед, брови, объединившись, сползли на глаза, а те, пытаясь разглядеть собеседника, едва не вывалились на толстые щеки.

— Ты что? Это меня? А ну подай взад! Я те щас стукну! Эй Пауль, Ганс хватайте его! Нападение на стражу при исполнении…

— Протри глаза, пивная бочка, — Фриц ловко вытащил из перчатки серебряный жетон. — Императорская охрана, Фриц Нагель.

— Ганс, Пауль, ну чего вы приперлись, а ну на место, у вас вон народ к помосту лезет. Извините, господин Нагель, старшина я, мы тут держим, в смысле чтоб порядок, не пущаем значит. Нас ведь с утра поставили, стоим как горшки в печи, такой праздник в городе, такой праздник… а нам даже помочиться не отойти, не то что горло промочить…

Цубербилер нагнулся с лошади и подтянув за воротник массивную тушу стражника рыкнул в лицо:

— Кого казнят, дубина?

— Так я и говорю, господин хороший, ваше высочество, ваше превосходительство, такой праздник у нас, самого главного городского свинокрада изловили. Ведь какая он свинья, украл лучшего поросенка господина мэра…

— Ну так за поросенка штраф полагается.

— Так если бы одного, а то ведь пропасть сколько умыкнул, да вы вон послушайте, второй час зачитывают. Меня уж ноги не держат. Пивка бы…

17 июня, от 2 до 3 часов дня

Задвинув стражника на место, фон Цубербилер, повернулся к глашатаю — «… а как гласит пункт четырнадцатый параграфа шестого городского уложения о краже свиней — если кто украдет поросенка во внутреннем хлеву, присуждается к уплате 15 марок и наказанию пятью ударами плети, как гласит пункт девятнадцатый параграфа двенадцатого — если же кто украдет поросенка, который может жить без матери, и будет уличен, присуждается к уплате 40 марок и наказанию десятью ударами плети… — глашатай сипло вздохнул и промочил горло из фляжки — …как гласит пункт двадцать третий того же параграфа — если кто украдет кабана или свинью, ведущую стадо, присуждается к уплате 100 марок и наказанию тридцатью ударами плети…»

— Эй служивый, а преступник кто такой? Мясник что ли?

— Да нет, аптекарь.

— Куда ж ему столько свиней?

— Да почем я знаю. Он их столько натаскал, всей городской страже на зиму хватит. Никто на него и подумать не мог. Ученый человек. Весь город к нему за мазями да присыпками ходил. Правда, он не в себе. Два раза пожар устраивал. Чудной. Весь дом в банках-склянках, везде камни да книги. Алхимик, одно слово. А тут как поймали, обыск пришли делать, а у него за домом яма вся свиными костями и шкурами полна. Как на кладбище. А ведь такой худой, кожа да кости, куда в него влезло…

«…и назначается Нестерусу Лимберу наказание, выплата ущерба и штраф в размере девятисот восьмидесяти имперских марок, кои он должен выплатить судебному приставу в течении суток, и сто пятьдесят ударов плетью, немедленно. В случае же, если штраф не будет уплачен в срок, приговоренный Нестерус Лимбер будет повешен завтра на городской площади до заката солнца. А дабы не сбежал упомянутый Нестерус Лимбер, к дому его будет приставлена стража из двух солдат с алебардами…»

— Эх судьба, опять завтра целый день стоять в железе.

— Зачем?

— Ну так где ж он такие деньги возьмет? Даже если дом продаст, то и трети не наскребет. Да и кто его дом купит. У нас почитай с весны никого не вешали, все ждут не дождутся, кто же праздник-то испортит. А, значит, завтра к вечеру… его вешать будут, а нам мучайся…

— Так ты с ним поменяйся, он против не будет.

Когда отсвистели плети и горожане потянулись по домам, бурно обсуждая, какой из ударов был крепче и сколько будет заживать спина, если, конечно, завтра Нестеруса Лимбера не сунут в петлю, а надо бы…, когда преступника отвязали от столба и, облив водой, кинули приходить в себя, когда стража построилась и, покинув караул, утопала в казарму, граф Фридеман Зуухель фон Цубербилер оставил лошадей Фрицу и подошел к помосту.

— Господин Лимбер?

Голова аптекаря шевельнулась, по худому и желтому как петушиная пятка лицу пробежала гримаса страдания, но через мгновение тонкие губы над кудлатой бороденкой растянулись в кривой язвительной усмешке, одно веко приподнялось и в графа уперся жесткий взгляд воспаленного глаза.

— Всего лишь его тело, принесенное в жертву свиньям.

— Фридеман Зуухель фон Цубербилер. У меня к вам дело. Весьма важное и срочное.

— Я сейчас несколько занят, господин Цубербилер. Приходите послезавтра, а лучше через недельку.

— Но вас завтра повесят!

— У вас такое срочное дело, что вы торопитесь сильнее этих скотов?

— Срочное. Я нахожусь на императорской службе и дело связано с безопасностью государя. Вы поможете мне, а я помогу вам. Мне сказали, что вы алхимик.

Нестерус Лимбер приподнялся на локте и, открыв второй глаз, внимательно окинул графа взглядом. Цубербилер почувствовал, что с него содрали кожу.

— А еще сказали, что я съел всех свиней города. Что вам надо? Вы из сыска святой инквизиции? В кострах не хватает дров и понадобился старый Лимбер?

— Нет, свинячье копыто тебе в глотку! Старый дурак! Не выводи меня из себя, а то тебя повесят прямо сейчас. Я это обещаю.

— Ну вот, другой разговор.

— У меня есть свиток, письмо. Но то, что там написано, исчезло. А я должен знать. Вы можете мне помочь?

— Вы заплатите за меня штраф, девятьсот восемьдесят марок?

— Нет, конечно. Но я вам дам императорскую охранную грамоту. Вас пальцем не тронут, даже если вы подожжете город с четырех концов.

— С четырех? Заманчиво. Я над этим подумаю. Но… э-э-э… то бишь вам это обойдется бесплатно? — Почти. Но и вам тоже. Услуга за услугу.

— В придачу вы мне дадите еще двести марок.

— Вас завтра повесят.

— Ну а вы тогда не узнаете, что там написано. Приходите вечером ко мне домой, я к тому времени встану на ноги.

13 июня 1241 года, полдень

Фихтенгольц подсадил кузину в карету, вскочил за ней следом, и они отправились. Строфокамилла, редко выезжавшая из своего дома, сначала была возбуждена дорогой, постоянно высовывалась из окна, подавала советы кучеру, ругала погоду, пыталась объяснить двоюродному братцу, какие ужасные существа эти мужчины и как страдают от них все честные и добропорядочные женщины. Фихтенгольц, в общем-то и без рассказов своей кузины знавший мужскую породу, не слушал ее. Он разглядывал через окно место недавнего побоища Руперта с четырьмя нападавшими. Трупов на дороге уже не было, окрестные крестьяне-крепостные давно уже опустошили их кошели и переметные сумы и, от греха и расспросов подальше, закопали окровавленные тела тут же в леске. Но два лошадиных тела, безобразно вздувшиеся на жаре, еще лежали по противоположным сторонам дороги. Строфокамилла брезгливо зажала нос рукой и спряталась поглубже в сиденье. Фихтенгольц, напротив, жадно осматривал место недавней схватки, пытаясь ухватить побольше деталей, воссоздать для себя картину боя. Вот здесь Руперт впервые услышал за спиной погоню, вот здесь обернулся, завернул коня. Тут упал его первый противник, здесь, чуть подальше, легли остальные, помятые придорожные кусты, казалось, еще хранили отпечаток бесчувственного окровавленного баронского тела.

Какой идиот организовал эту бессмысленную стычку? Кому еще понадобилось убивать фон Мюнстера? Ведь элементарная же истина, сначала узнай намерения лазутчика, потом уже расправляйся с ним. Фихтенгольц, посылая донесения хельветскому резиденту с известными ему деталями миссии Руперта (а Фихтенгольц от самого императора знал, что Руперт должен вести разведку горных троп с очевидной целью подготовки нового удара по Хельветии, но где? В каком конкретно районе?) и не помышлял о возможном покушении на барона. Слежка, выяснение явок, паролей, может быть даже арест, но убивать зачем? Ах, как неосторожно! Ведь Руперта могли убить или искалечить. Ах, Руперт, Руперт, что же ты все прешься напролом, поехал бы себе аккуратно лесочком, был бы цел и невредим.

А вот он, Фихтенгольц, смог бы так же шутя и играючи расправиться с четырьмя нападавшими? Сейчас нет, обрюзг, потяжелел. А в молодости, пожалуй, и смог бы. Нападали ведь любители, сразу видно, профессионалы не стали бы так глупо кидаться по одному — они сначала бы окружили противника, завертели ему голову, не дали бы сделать более одного выпада. Уши Треплица здесь издалека видны. Его тактика — брать числом, наваливаться сильнее, одолевать массой. Ту злосчастную кампанию, провалившийся год назад хельветский поход, точно так же и организовывали. Народу побольше, лошадей потяжелее, обозы, провиант, припасы, фураж — зачем им было столько? Необученные солдаты не могли толком передвигаться строем, ползли еле-еле, шумели, неудивительно, что хельветы успели отмобилизоваться и организованно встретить их в отрогах. А его люди бессмысленно метались под стрелами противника, не догадались, не были обучены, построиться в ответ, грянуть боевой клич, ударить сомкнутым строем на врага, смести его со склона и преследовать, преследовать. Ведь именно так Александр Великий опрокинул войско иллирийцев, загородивших ему ущелье.

И что он мог сделать? Метался между своих обезумевших солдат, ругался, умолял, самолично заколол пару беглецов, потерял ординарца и коня в схватке, сам был ранен (в руку, легко, стрела на излете ударила мимо кольчуги), увлечен наконец потоком бегущих, опомнился только уже на равнине, далеко от смертоносных хельветских стрел. Ах, как должно быть тогда ликовал фрибуржский венценосец. И он имел право на радость. А Фихтенгольц, опустошенный, грязный, с рукой на перевязи, вернулся с позором в Вену. Лучше бы он бросился тогда на меч, подобно героям древности.

Но не бросился, вернулся, валялся в ногах у императора, вымаливая прощение. И император простил. Не огласил позорной отставки, не отправил в поместье, не дал бессмысленного назначения с глаз долой. Треплица выгнали с позором и бесчестьем, а его оставили. На потеху оставили, как шута. Как живое напоминание о провале, о катастрофе. Вон он, вон он, смотрите все — это Фихтенгольц, трус и бездарность, придворный блюдолиз. Вы думаете, это император виноват? Нет, это Фихтенгольц виноват. Фихтенгольц, жалкий трус и ничтожество. Вот он ходит между нами — живой пример, как не надо служить Империи, как не надо вести войско, как нельзя командовать. И показывают в спину пальцем и корчат рожи.

Фихтенгольц возненавидел императора до боли сердечной. Ведь это все он подстроил. Не мог сам как следует дело организовать и свалил все на него. Для того и оставил при дворе, чтобы свалить. Жирный урод. Тупица. Ничтожество. Прыщ. Импотент. И когда поманил его старый друг Треплиц, пообещал денег (а деньги нужны, ох, как нужны. Этот самодовольный Зуухель каждую неделю как штык появляется под дверьми, звякает в колокольчик, нагло протягивает ладошку), заверил в полной безопасности, Фихтенгольц колебался не долго. Он покажет Арнульфишке, кто из них чего стоит.

Однако, странное дело, показать все не удавалось. Что бы ни делал Фихтенгольц, какие бы подслушанные и услышанные разговоры он ни передавал, все это, казалось, не только не вредило императору, а даже и наоборот, шло ему на пользу. А уж он, Фихтенгольц, казалось бы был допущен к самым что ни на есть секретам, император охотно откровенничал с ним, Гюнтер не таился и говорил вполне открыто. И все же, все же. Несколько раз он отмечал, как, завидев его, собеседники резко, хотя и непринужденно на вид, перескакивали на другой предмет. А на балу в честь дня рождения наследника он в начищенной до блеска колонне увидел, подглядел, как смотрит Гюнтер ему в спину. Он быстро обернулся тогда, но Гюнтер уже увлеченно обсуждал с начальником охраны императора фон Цубербилером количество и окрас щенков, принесенных одной из придворных сук.

Почему фон Мюнстер избежал всего этого? Почему опозоренный и изгнанный, он позволяет себе не вздрагивать от звука шагов за спиной, держаться с достоинством перед императором и перед Эделией? Да он бы и перед самим Гюнтером не сробел бы, не прошибла бы его противная дрожь, возникающая непрошено где-то под коленками. Руперт, почему тебе все так легко дается? Запросто ускользнул из дома кузины, смел этих четверых, пальцем не шевельнув, увлек за собой красавицу герцогиню. Интересно, как бы ты повел себя под хельветскими стрелами, в гуще бегущих, орущих от страха солдат? Впрочем, гадать особенно не приходилось. Фихтенгольц почему-то знал ответ на этот вопрос. Не хотел самому себе признаться, но знал. Знал, что Руперт не явился бы раненый ко двору с докладом и виноватым видом. А что лежал бы он, покрытый смертным потом, на позорном поле поражения. И что стрелы бы торчали не в спине его, а в груди. И глаза были бы открыты и рука сжимала бесполезный щит. И что вокруг его тела не было бы сладенького запаха позора, каким насквозь пропиталось все то злосчастное ущелье, а стоял бы крепкий дух мужского тела — дух рыцарской доблести и геройской смерти за честь рода и во славу императора.

С утра 14 июня до 2 часов пополудни 16 июня

Уже на второй день пути Строфокамилле безумно надоели дорога, карета, пыль, дожди, толчки, рывки, лошадиный помет, трактиры с блохами, угрюмый братец, а сильнее всего — неуловимый барон со своей девкой-рыцарем. Чтобы из-за мужчин терпеть эту немыслимую муку? Да стоят ли они все вместе взятые ее баснословных неописуемых мучений? Она давно избавилась от нелепого полумужского наряда (как должно быть глупы эти мужчины, что надевают такое неудобное непотребство) и тряслась теперь на своей лавочке в своем привычном платье.

Милый братец наконец не выдержал. Пробурчав, что ему надо разведать дорогу и подготовить запасы, Фихтенгольц вскочил на своего коня и с облегчением стал втягивать в ноздри свежий горный воздух. Разведывать было особенно нечего. Они уже знали, что опасный контрабандист, убийца и шпион барон фон Мюнстер объявлен в розыск и, что хотя поимкой его озабочена половина хельветской полиции и пограничной стражи, он, скорее всего, ускользнул через южную границу и скрылся в лоскутах итальянских наперсточных княжеств. Несколько беспокоило, что Вербициус, посланный вдогонку и хорошо подогретый шипчиком на сапоге и известием, что его любимая добрая госпожа отравлена злодеем-бароном, а противоядие Руперт носит при себе и никогда с ним не расстается, исчез без следа. Ну и ладно, сестренка, как вернется, сразу сможет заняться поиском нового мажордома; меньше времени останется для истерик.

На третий день пути Фихтенгольц смог напасть на след беглецов. Хозяин «Лисы и курицы», постоялого двора в падуанских землях, с ужасом, замирая, поведал ему о кошмарном госте и его спутнике, выпивших все вино из его погреба, оравших всю ночь пьяные песни и забывших наутро заплатить, но зато чуть не поджегших его трактир и только случайно не передавивших кухарку и водовоза, неудачно приключившихся во дворе. Да, это вполне в стиле Руперта: спешить по секретному поручению, не забывая о собственных глотке и желудке — в этом весь Руперт. А спутник его похож по описанию на Эделию в костюме Эдольфуса. Куда они делись потом и в какую сторону направились, трактирщик не знал. Зато рассказал, что в доме графа Глорио, благородного владельца этих благословенных мест, остановились заезжие гости из Хельветии: немолодой уже мужчина, девушка, наверно его дочь, и их домашний лекарь. С мужчиной случилась беда, он внезапно скончался, похоже, от удара, и граф с девушкой отправились с его телом на север. Кстати, не угодно ли будет благородному синьору почтить своим вниманием выступление бродячей цирковой труппы? Они прямо в графском дворе расположились, а представление обещано на деревенской площади.

Нет, спасибо, обойдемся без скоморохов. Фихтенгольц видел, как заехала в трактир карета Строфокамиллы, как, устроив привычный скандал, его кузина проследовала внутрь, шут, спрыгнув с козел, стал распеваться и настраивать лютню. Видел, но подходить к ним не стал. Он отправился по направлению к графскому дому, узнавать про хельветских гостей. По всему выходило, что побывали здесь дюк Эллингтон и принцесса Манон. Ну, не принцесса, конечно, а та, которая… В общем, пусть лучше называется принцессой. Непонятно, откуда врач взялся, врач эллингтоновский помер еще в прошлом месяце. Не иначе, в дороге лекаришку подцепил. Любил дюк свои лекарства на лекаришках испытывать. И если это сам дюк Эллингтон скончался от удара, то дело пахло жареным. Брат короля, пусть не наследник, но все же принц королевской крови, просто так умереть не может. Будут перестановки по семейной иерархии, вся служебная лестница придет в движение. Империя будет как-то реагировать, от Венеции жди сюрпризов — дюк по слухам сильно задолжал тамошним банкирам, дож не будет в стороне оставаться.

Большой двор был уставлен цирковыми кибитками, горели костры, мускулистые молодые парни затеяли шутливую борьбу между собой, женщины с удовольствием смотрели на них, паяц то и дело срывал взрывы хохота, комментируя действия борцов. Один из зрителей, эфиоп в ярком тюрбане, вдруг привстал и пристально посмотрел на Фихтенгольца. Потом спрятал глаза, промычал что-то невнятное, и пошел, чуть прихрамывая, к лошадям.

— Он глухонемой, не обращайте внимания, синьор, — объяснил паяц. И добавил: — Дитя природы, что мы можем сказать ему такого, чего мать-природа еще не сказала?

Фихтенгольц хрюкнул и пошел со двора, Рупертом тут не пахло.

17 июня, от 4 часов дня до 7 часов вечера

Строфокамилла умирала. Не радовал ее ни виноград элитных сортов с виноградников графа Глорио, ни баллады шута, ни перспектива опутывания Глорио брачными узами. Да и какое это может иметь значение, если жить осталось меньше недели? Она возлежала на кушетке в доме графа, положив на лоб платок, смоченный в уксусе, и только временами томно вздыхала и покашливала. Время от времени она то щупала свой обширный бюст, то требовала зеркало и озабоченно оттягивала веко и высовывала язык.

Воодушевление и порыв, направленные на поимку Руперта и изъятие у него противоядия, уступили место апатии и унынию. От всех этих мыслей ей и в самом деле стало нехорошо и горько во рту, и она почти радостно уцепилась за эти симптомы. Озабоченный Глорио согнал к ней всех, кого мог: деревенского знахаря, цирюльника, повитуху и даже гадалку. Она слабо и обреченно поблагодарила его и снова погрузилась в уныние.

— Как бы в самом деле, не того… не преставилась, — думал шут. Он уж присиделся на этом месте, притерпелся к ее чудачествам, и искать новую крышу было бы крайне некстати. Да в общем-то он не так уж плохо относился к чудаковатой и взбалмошной, но не злобной барыне. — В самом деле, уж выходила бы за этого Глорио, что ли…

В своем беспокойстве он дошел даже до того, что намекнул Глорио на такой метод излечения, и замордованный граф немедля сделал Строфокамилле предложение по всей форме. О, если бы это случилось чуть раньше! Как впилась бы она в него, каким смерчем понеслась бы по модным лавкам, портнихам, ювелирам и мебельщикам в предвкушении неизреченного счастья Выйти Замуж За Графа!!! Какие водопады вздохов и страстей изверглись бы из ее упитанной груди на счастливца! Но увы! Сегодня она лишь возвела очи горе и прошептала что-то про небесного жениха, который уж заждался ее там, наверху…

В отчаянии Глорио зазвал на лужайку у фасада каких-то звенящих и бренчащих циркачей, но она не пожелала спуститься к ним. Шут, однако, отпросился на представление на предмет перенимания новых веселых песенок для услаждения слуха госпожи, и был отпущен с христианскою кротостию.

Цирк выступал в ослабленном составе — не было эфиопа, и не было цветущей красотки, а собачками неумело руководил молоденький парнишка. Паяц шутил как-то неактивно, силач таскал гири вполсилы, в общем — представление было так себе. Со скуки шут подобрался к бородатой женщине и присмотрелся поближе. Бородатая мадам отчего-то съежилась, посерела лицом и старательно прикрылась вуалью. Так-так-так… — оживился шут, — а ведь это чудо природы я определенно откуда-то знаю, и хорошо знаю! Надо, надо ее разъяснить…

Он как ни в чем не бывало отошел от кибитки с бородатой диковиной и стал ждать. Закончив представление, циркачи раскланялись, быстренько упаковались в повозки и ненавязчиво убрались вон — очевидно, все было оплачено заранее. Шут крадучись последовал за обозом и затаился.

Когда не очень шумная толпа кочевых артистов угнездилась на лужайке и занялась житейскими делами, шут тихонько подкрался к бородатой мадаме и поманил ее в кусты, прикладывая палец к губам. Вербициус счел за лучшее не поднимать шуму и проследовал в указанном направлении.

— Ты что ж, старый хрен, совсем ума решился? Что вытворяешь, а? — завопил шут свистящим шепотом.

— Не выдавайте меня, глубокоуважаемый шут. Ведь я всегда ценил вас и восхищался вашим пением! (на самом-то деле обжора моментально засыпал при первых же звуках лютни, но шуту было не до этого).

— Да на кой ты мне сдался, старый пройдоха! Хочешь быть посмешищем — и на здоровье, хоть рожай. Ты зачем Строфокамиллу насмерть запугал? Какой такой яд? Откуда ты это все выкопал? А?

— Ой, с перепугу чего не скажешь, приятель! — осмелел Вербициус. — Я человек тучный, рыхлый, да еще с крыши упал… А тут его светлость за шпагу хватается, госпожа наша орать изволит… ну я и это… зарапортовался, проговорился, что мне господин Фихтенгольц по большому секрету сообщить изволили. Только я наверно в беспамятстве тогдашнем не сказал, что верно господин Фихтенгольц изволили пошутить надо мною. Вы уж как-нибудь разуверьте ее, разубедите, только про меня не говорите, Пресветлым нашим Господом заклинаю! Не могу я больше такую опасную жизнь вести… Вот поработаю тут, пока все стихнет, потом на Матильде, может, женюсь…

— Да хоть женись, хоть замуж выходи, бочка пивная! Ведь не поверит она! Тьфу ты, недоразумение! — ругнулся шут. — Твое счастье, времени у меня нет, после еще побеседуем. Завтра как стемнеет, приду, побалакаем… По душам… — и с этими словами он ввинтился в заросли лещины и исчез. Вербициус, вздыхая как ламантин, полез в возок и от огорчения съел припасенную на черный день краюху хлеба с сыром.

Шут же без промедления направился к рыжему неторопливому деревенскому ветеринару и долго шептался с ним. В результате совершился такой обмен: хорошенькая золотая монетка из кошеля шута перешла к ветеринару, а шут обрел некий флакончик с маслянистой жидкостью неопределенного цвета, которую коновал применял при тугом разрешении стула у коров и овец. Понюхав зелье и попробовав на язык, шут довольно хихикнул и затрусил к имению графа.

В покоях несчастной страдалицы все было по-прежнему, горела лампада, служанка махала веером, новым было только присутствие сельского каноника падре Алоизиуса, который что-то слащаво бубнил. Шут поклонился и позвенел бубенчиками.

— Чего тебе? — томно спросила Строфокамилла, жестом отпуская каноника. — Ты знаешь, что мне не до твоих баллад. О, услышу ль я пение ангельское у престола Отца Нашего, или мне суждено шкворчать в смоле и сере? — слезы опять засочились из ее глаз, и без того не отличавшихся красотой.

— Позвольте, госпожа, пару слов, очень важно! — дрожащим голосом пролепетал шут, давая понять, что осознает весь трагизм ситуации. — С великой опасностью для жизни я встретился с алхимиком, рассказал ему про нечестивый яд и мне удалось настолько разжалобить его вашими страданиями и удручить видением геенны огненной, что он дал… точнее — продал мне противоядие! Правда, мне пришлось отдать все, накопленное за годы беспорочной службы, но могло ли это остановить меня…

— Прекрати трепотню, где лекарство?!! — взвизгнула Строфокамилла, роняя тряпки с уксусом и бутылочки с солями, — давай его сюда, мучитель! — схватив флакончик, она двумя глотками выхлебала маслянистую жидкость, некоторое время хватала ртом воздух, а затем, подобрав юбки, с несвойственной кандидатам в покойники прытью скрылась в задней комнате.

Шут ждал.

Через некоторое время бледная и изнуренная, но довольная Строфокамилла выплыла из будуара и крепким шагом направилась искать графа Глорио.

17 июня, от 6 до 7 часов вечера

Карета с гербами герцогов фон Шляппентохас без особых приключений продвигалась вглубь Италии. Герцогиня продолжала предаваться воспоминаниям, благо других занятий у нее все одно — не было. Давно, ой как давно, она не позволяла памяти увлечь ее так далеко вглубь прошлого. Вспомнился ей загадочный посыльный, который явился к ней в комнату. В той далекой гостиничке в городе Шларрафенхаузен-аб-дер-Штраубе. Всем было тогда уже ясно, что рождение ребенка Корделии — дело нескольких часов. Она лежала на высокой кровати в спасительной полудреме, когда дверь вдруг распахнулась и в комнату быстрым шагом вошел незнакомый ей мужчина. Его лица она не запомнила совершенно, да и не была уверена теперь, было ли вообще у него лицо.

Быстро поклонившись, мужчина передал ей медальон с указанием от «особы, принимающей в герцогине настойчивое участие» надеть этот медальон на младенца, как только младенец сей появится на свет. После чего мужчина резко удалился. Впоследствии герцогиня не была уже уверена в том, что этот посыльный действительно существовал. Она смутно помнила, что раскрыла медальон, прочитала в нем «CORDELIA pl WILLIAM eq AMOR», после чего бросила его с досадою на прикроватный столик, да так и забыла о нем. Помнится, пронзила молнией мысль: «Венценосный дурак». На свою дочь Корделия вовсе и не собиралась этот медальон навешивать, да если бы и захотела — не смогла бы — медальон таинственно исчез. «Да и Бог с ним, — думала Корделия и тогда и нынче, — наверное, гостиничная прислуга стащила…»

Карета меж тем приблизилась к трактиру с флюгером в форме петуха на крыше. Петух имел вид довольно потрепанный, но вполне неустрашимый. Надпись над входом гласила: «Лиса и Курица». Герцогиня, замешкавшись, попыталась отыскать глазами лису. Лиса была обнаружена только внутри трактира — старое, пыльное, траченое молью чучело. Трактирщик был не прочь занять внимание знатной дамы рассказами о том, что этот тихий до недавнего времени уголок стал вдруг центром странных происшествий. Он мешал в одну кучу неистовые поиски по всей округе злодея-отравителя и его рыжей сообщницы, падение Вербициуса с крыши и слухи о том, что в усадьбе графа Глорио после укуса змеи один рыцарь по волшебству превратился в девушку невиданной красоты. В последнее он, впрочем, не слишком верил сам, и приплел только для того, чтобы приезжая дама окончательно пронялась сознанием особой роли его трактира в происходящих вокруг важнейших мировых событиях.

И он был очень потрясен, осознав неожиданно, что его знатную гостью только этот сомнительный эпизод и интересует. Ну тут уж он дал волю воображению! Тем более, никакими достоверными знаниями сие воображение подкреплено не было. Он поведал герцогине, что девице этой стало хуже, скоро помрет, и уж созваны к ней со всей округи коновал, повитуха и ворожея. А нынче и священника уже позвали. Тут он многозначительно поглядел Корделии в глаза. Герцогиня поняла, что мешкать нельзя ни минуты. Кинув трактирщику пару монет, она подхватила юбки и бросилась в карету. Трактирщик долго махал ей рукою, умиленно думая про себя, как истинно по-христиански помог он совершенно незнакомой ему знатной даме.

Герцогиня, сжав в руке кружевной платок и тщетно пытаясь не лить слез, терзалась мыслями, как мало она любила свою дочь и как мало она, в сущности, о своей дочери знает. Потратив двадцать лет на добывание ей наследства, на попытки отомстить Хираго, она даже не заметила, что Эделия теперь совершенно самостоятельное существо, со своими желаниями и проблемами. Что заставило Эделию бежать из дворца, где ее окружала, пусть недолговечная, но весьма почетная любовь Арнульфа? Ведь ее ожидал прекрасный брак — жениться на бывшей фаворитке императора было бы честью для большинства взыскующих светского успеха мужчин. Но она бежала, бежала, как подозревала — да, подозревала Корделия, чтобы спасти неведомую ей принцессу, которой, как Корделия знала теперь точно, ну совершенно ничего не угрожает.

И вот ее дитя, ее сладкая девочка, лежит, укушенная подлой змеей, а смерть уже простирает крыла над ее кружевной колыбелью. Как это часто случается с перепуганными мамами, дочка Корделии сильно уменьшилась в ее воображении возрастом и размерами и теперь мирно пускала в этом воображении пузырящиеся слюни в колыбельке. «Отныне — только вместе!» — шептала Корделия в пароксизме нежданно нахлынувшей материнской любви.

Дом графа Глорио точно соответствовал описанию, данному трактирщиком — невелик, но очень уютен на вид. Когда карета герцогини была совсем уже рядом с домом, навстречу ей попался священник, мирно бредущий восвояси.

— Что с больной девушкой? — вскричала Корделия, не в силах сдерживать волнения.

— Я ей больше не нужен, — был ответ, — у нее теперь другие заботы.

После чего, скорбно покачивая головой, священник побрел дальше. Корделия с перепуга даже не задумалась, что священники обычно не слишком веселы, когда беседуют с мирянами. «Все кончено, — подумала она, — другие заботы… небесная юдоль…» Тихо, скорбно, она приотворила дверь и оказалась в прохладном, темноватом вестибюле. Медленно-медленно герцогиня пересекла темный холл, огляделась, прислушалась. Из-под одной из дверей пробивалась полоска света…

17 июня, половина восьмого вечера

Граф Глорио сидел в столовой перед портретом своей возлюбленной. «Самой любимой», как часто называл про себя граф сию даму. Конечно, граф постригов не принимал, и в разные времена у него случались быть «не самые любимые». Но самая сладкая нега и самая сильная боль были у него в жизни связаны лишь с одной женщиной — Корделией фон Шляппентохас. Много раз он хотел отказаться от своего плана мести за ее измену, броситься к ее ногам и молить, молить о прощении за то, что он смел усомниться в ней. Но снова и снова ложная гордость брала верх. Воспоминания о давнишней страшной душевной муке преследовали его. Он, скрываясь, следовал за каретой, которая везла двадцать лет назад герцогиню в Хельветию, где герцогиня пожелала родить свое дитя. Он помнил ту страшную дождливую ночь, смутную гостиницу, шумных людей за окнами — табор? бродячие актеры? И самое ужасное — случайного собутыльника с неясным, будто бы вовсе не существующим лицом, который с великой важностью говорил ему о поручении к знатной даме на сносях.

В приступе откровения он показал Глорио — тогда еще его звали Ярослав Хираго — медальон с надписью внутри… Все потемнело в глазах Хираго, он бросился в ночь, чтобы никогда — никогда — не видеть более эту подлую, лживую женщину. Он запутал следы, он вложил неисчислимые деньги в производство ненужной ему майолики для того только, чтобы оградить себя от лживых, как он был убежден, притязаний этой дамы. И что же? Стоило ему понять, что нежданная, укушенная змеей гостья — дочь Корделии, с какой нежностью он стал вглядываться в ее черты, пытаясь уловить в них сходство с собою. Даже время не излечило несчастного графа. Ничего не забылось.

Последние дни дались графу тяжело. Шутка ли — обычно тихий и уединенный дом, где гости были большой редкостью, наполнился малознакомыми шумными людьми. Сначала дюк и его племянница — подозрительная троица, сгинувшая, как в страшном сне. Потом больная Эделия, потом пышнотелая, угасающая Строфокамилла. Граф чувствовал себя чужим в этом круговороте людей. А ведь все началось с глупейшей случайности. Ему-то нужен был лишь Руперт фон Мюнстер. Зная от своих осведомителей, что Руперт должен был следовать в карете, граф загодя приказал выложить перед домом большой камень… А на камень напоролась карета дюка! А Руперт вовсе прибыл на лошади… И норовил улизнуть — беседы с ним не получалось, темнил барон, ничего не вытянешь.

Все люди, появившиеся в доме графа, были как-то таинственно связаны, откуда-то друг друга знали, отчего казались со стороны, да и себе самим, наверное, хозяевами в доме, где граф чувствовал себя уже просто потерянным гостем. В совершенно разбитом состоянии духа он сделал предложение Строфокамилле, точно зная, что под венец идти ему не грозит. Оставила тут графа обычная прозорливость. Одна радость — Эделия быстро шла на поправку, много спала, хорошо и с аппетитом ела и вообще оказалась очень веселого, милого нрава. Граф проводил у ее постели почти все время, читая ей вслух и просто любуясь ею, когда она спала. И самая большая радость всколыхнула сердце графа, когда он осознал вдруг, что нет у нее на шее никакого дурацкого медальона!

Граф, как всегда задумчиво, разглядывал портрет на стене, когда дверь в столовую распахнулась и в комнату неотвратимым шагом судьбы вошла Строфокамилла. Очищающее действие противоядия придало обычно румяным щекам ее нежную пастельную бледность. Граф, ожидавший с минуты на минуту сообщения о ее кончине, даже усомнился — уж не бесплотный дух ли это? Но его сомнения быстро развеялись, когда девица, радостно взвизгнув, повисла на шее поднявшегося ей навстречу графа… Плоть была на месте. Граф придушенно крякнул.

Строфокамилла выпустила на мгновение графа из объятий — ей необходимо было обсудить наболевший вопрос — свадьбу. Она вовсе не собиралась торопиться с торжественной церемонией, как она немедленно поведала графу. Она же честная и серьезная девушка и не может выйти замуж второпях. Свадьбу следовало сыграть по вдумчивой подготовке, скажем, — тут девица Строфокамилла задумалась — в следующее воскресенье.

Ошарашенный граф взирал на Строфокамиллу, начисто утратив дар речи. Девица приняла это как должное, приписав утерю речи безумной радости жениха по поводу счастливого исцеления невесты. Но сюрпризы на тот вечер для графа еще не кончились. Дверь в столовую вновь приоткрылась, на этот раз — тихо и робко. В комнату проскользнула дама. У графа закружилась голова. В неверном вечернем свете Корделия фон Шляппентохас выглядела почти столь же молодой, как и двадцать лет назад. Граф инстинктивно отодвинул Строфокамиллу и замер между портретом и оригиналом. Сердце готово было выскочить из его груди.

17 июня, 8 часов вечера

С последними лучами заходящего солнца в трактир на самой окраине тихого городка вошли чуть прихрамывающий господин лет сорока с молодой рыжеволосой девушкой. Руперт и Крисмегильда (а это были они), выбрали столик, и барон тут же потребовал самый хороший ужин и самого дорогого вина. Затем огляделся, рассматривая немногочисленных посетителей. За соседним столом сидела шумная компания рыцарей, очевидно франков, как понял по их разговору Руперт. Франков было четверо (Седой, Толстый, Усатый и Красавчик, как тут же определил их для себя барон). В дальнем углу расположилась компания потише и попроще — четверо дюжих мужчин во главе с высоким жилистым азиатом. Взгляды барона и азиата встретились, и последний тут же отвел глаза.

— Вам не кажется, Крисмегильда, — обратился Руперт к своей спутнице, ожидая пока подадут на стол, — что сегодня удивительно прекрасный вечер?

— Да, — тепло улыбнулась девушка, — мне уже давно не было так хорошо! Сегодня и впрямь прекрасный вечер, барон.

— Мы можем продлить его до утра, — глядя в зеленые глаза девушки, предложил Руперт.

Крисмегильда снова улыбнулась и изящно погрозила барону пальчиком:

— Мы ведь уже говорили об этом, Руперт.

— Я вам не нравлюсь? — грустно спросил барон.

— Вы мне всего лишь нравитесь, — лукаво ответила Крисмегильда, — и давайте сменим тему. Вы обещали рассказать, кто отравил дюка Эллингтона.

Руперт тяжело вздохнул, мотнул головой, словно смахивая ненужные мысли и, посмотрев на улыбку Крисмегильды, улыбнулся в ответ:

— А с чего вы решили, что дюк умер? — спросил он.

— Как?! — изумилась девушка, — ведь врач… и труп… да я и сама видела тело… Ну, Руперт, не томите, говорите, что вы узнали!

— Хм… — теперь Руперт был весел и беззаботен, — а вот и не скажу, прекраснейшая из дам моего сердца. Это будет моя маленькая месть. Клянусь здоровьем своего скакуна, мне еще никогда не отказывали так долго!

— Какой мстительный! — деланно возмутилась Крисмегильда, — в следующий раз вас не я, а Орсо будет в эфиопа перекрашивать!

Сдаюсь! — рассмеялся Руперт, — дело в том, что когда все убежали организовывать отъезд, мне удалось подслушать разговор графа с этим лекарем. Так вот, не знаю по каким причинам, но дюк сам инсценировал свою смерть. Может, покушения испугался? А может по иным причинам. Короче говоря, ему дали какое-то особое снотворное, когда человек становится почти похожим на труп. Скорее всего его должны передать на границе хельветам, чтобы те убедились в наличии трупа, а потом выкрасть. Впрочем, это мои предположения. Врач больше всего беспокоился, не придется ли ему отвечать за свои действия…

В этот момент из-за соседнего столика к ним повернулся толстый франк и пьяным голосом поинтересовался:

— Эй, красотка, тебе не скучно с этим заморышем? — он окинул Руперта презрительным взглядом, — здесь есть более привлекательные мужчины!

Кровь бросилась Руперту в лицо, он резко вскочил и запустил недопитой кружкой прямо в лоб наглецу. Толстяк хрюкнул и, поддев стол ногами, тяжело шлепнулся на пол. Стол опрокинулся и накрыл Усатого, обрушив на него заодно и кучу обглоданных костей. Кружки разлетелись в стороны, обдавая своим содержимым Седого и Красавчика.

Через две секунды франки были уже на ногах и вытаскивали мечи. Первым в атаку бросился толстяк, круша мощным торсом все, что попадалось ему на пути, брызгая слюной и размахивая мечом так, как будто был водяной мельницей. Руперт спокойно подождал, пока тот приблизится на расстояние удара, а затем сделал быстрый шаг в сторону, оставляя одну ногу на месте. Толстяк запнулся и со всего разбега врезался головой в массивную дубовую стойку, выронил меч и, напоследок еще раз хрюкнув, затих. Оставшиеся в строю франки действовали более осторожно. Они разошлись и стали медленно приближаться к Руперту с разных сторон. Неожиданно для всех Крисмегильда, едва успевшая отскочить во время атаки толстяка, подобрала его упавший меч и встала рядом с Рупертом.

— Уходите! — рявкнул тот. — Не путайтесь под ногами, черт вас подери!

Однако Крисмегильда бежать явно не собиралась и уже отбивала атаку Усатого. На самого Руперта накинулись двое. Выпад одного он отразил, от второго уклонился, но тут же почувствовал, как Седой достал его в плечо. Дальше все слилось в сплошной клубок криков, ругательств, топота ног, грохота падающих столов и разбитой посуды. Через некоторое время Красавчик уже лежал возле окна, прижимая руку к животу и пьяно читая какую-то молитву. Седой еще раз достал Руперта в уже раненое плечо, и барон, чувствуя, что не может драться правой рукой, перекинул меч в левую. Седой яростно наступал и теснил Руперта в угол. К ране плеча прибавился болезненный порез на груди, тут же расплывшийся по белой рубахе большим кровавым пятном. Руперт начал задыхаться, но тут неожиданно пришла помощь от Крисмегильды, которая все-таки уложила Усатого. Воспользовавшись этим, барон собрал последние силы и сам перешел в атаку. Совместными усилиями они прижали Седого к стойке и, наконец, барону удался стремительный выпад: Седой схватился за бок, осел на пол и, с ненавистью посмотрев на Руперта, демонстративно отбросил меч в сторону.

Барон взглянул на девушку: ее рыжие волосы разметались по плечам, глаза блестели веселым азартом боя, грудь вздымалась, как после долгого бега.

— Где ты научилась так владеть мечом? — морщась от боли, наконец спросил он.

— Мой брат был хорошим воином, — весело ответила Крисмегильда и неожиданно добавила, — таким же, как и ты. Три тысячи чертей!!

Она подошла к барону и жарко поцеловала его в губы. Руперт отбросил меч, крепко обнял девушку и вдруг как-то обмяк и стал опускаться на пол.

— Рыцаря сразил поцелуй? — игриво поинтересовалась Крисмегильда и тут увидела позади падающего Руперта смуглую физиономию азиата. Девушка хотела что-то сказать, но почувствовала холодную сталь клинка, приставленного к горлу.

— Урсулай всегда выполняет прыказы, — усмехнулся азиат и громко добавил, — обоых связать и в фургон!

17 июня, 8 часов вечера

По курчавым дубравам южной Европы медленно и степенно влачился караван. Конечно, верблюдов там не было, но значительное количество мулов было нагружено аккуратными увесистыми тюками, на лошадях гарцевал добрый десяток наемных стражников, а на терпеливых осликах ехали хозяин всего этого добра Мордехай бен Седекия, его двое сыновей и другие домочадцы. Позади каравана неторопливо трусили крепкие лошадки, на которых сидели Карл и Несси. Путешествовать всегда опасно, а с караваном как-то спокойнее, рассудили они, и Карл нанялся к Мордехаю дорожным лекарем, а Эрнестина — поварихой. Старый Мордехай и сыновья, конечно, готовили себе сами, в особой посуде и с соблюдением невероятно сложных запретов, но стражники вполне удовлетворялись стряпней Эрнестины. Карл особо не перетруждался, болезни ограничивались потертостями у лошадей и похмелюгой стражи, да и то не часто. Зато они ехали в относительной безопасности и неуклонно приближались к светлому будущему — аптеке в городишке с гордым и звучным названием Кондом, что под Тулузой, где и намеревались зажить тихой и незаметной жизнью счастливых обывателей.

Неторопливый ход каравана и частые привалы располагали к беседам о прошлом и будущем. О будущем говорили больше, о прошлом — с оглядкой. Эрнестина не без основания опасалась, что не все моменты ее жизни хорошо согласуются с розовым образом непорочной новобрачной, но Карлу на это было плевать: он полюбил ее, какая она есть. Карлу тоже было что скрывать и оттаивал он постепенно.

Как-то погожим вечером, когда все поужинали и стражники захрапели, а Мордехай углубился в чтение старинной наоборотной книжищи, испещренной квадратными значочками, Карл заговорил о детстве. Слушая описания его маменьки со сковородкой наперевес, Несси звонко смеялась, а потом спросила об отце.

— Да я его почти и не помню, — отвечал Карл. — Скучный он был, все грустил, молился… Мать говорила, что он не всегда такой был — мол это года три перед смертью все что-то мучило его, тайна какая-то. Умер он когда мне было пять лет. Помню, что скосила его какая-то странная простуда — в обед дождичком прохватило, а к утру он уж отошел. И осталось мне от него немногое: скудное состояние, нелепый домишко, да вот непонятное письмо.

— Письмо? Он написал тебе письмо?

— Да, много лет спустя я рылся в его вещах, и нашел бумагу с надписью «Моему сыну Карлу, когда ему исполнится 18 лет».

— И что там было? — с интересом спросила Эрнестина.

— Какая-то странная исповедь, — ответил Карл. — Да вот, почитай. Я всегда с собой его ношу, как талисман. — Он порылся за пазухой и вытащил замшевый мешочек на шнурочке, в котором лежало несколько пиастров и затертый на сгибах лист пергамента.

«Моему сыну», — гласила надпись. Эрнестина осторожно развернула лист и принялась читать с возрастающим интересом:

Дочитав сие послание, Эрнестина схватилась за грудь. — Тебе плохо? — обеспокоился Карл. — Я утомил тебя своими рассказами?

— Да не в этом дело!.. прошептала Эрнестина. — Смотри сюда! — Она вытащила из укромного места на своем корсаже медальон, раскрыла его… и взору Карла предстала надпись «CORDELIA pl WILLIAM eq AMOR»…

17 июня, 9 часов вечера

Вечер наступил быстро. Еще полчаса назад блики заходящего солнца, словно маленькие огненные саламандры, плясали на крышах домов славного города Грамсдринкшнеллера, а вот уже нет ни саламандр, ни домов, ни самого города. Лишь едва различимые силуэты в кромешной темноте да слабые огоньки свечей в незанавешенных окнах.

— Вроде бы здесь, господин граф, — вглядываясь во тьму, проговорил Фриц, — точно здесь, вон колодец, о котором кузнец говорил.

— Ну что ж, стучи, — приказал Фридеман фон Цубербилер.

На стук Фрица дверь открыла молоденькая рыжеволосая служанка. Она с любопытством поглядела на графа, стрельнула глазами в сторону оруженосца и спросила: — Вы к господину Лимберу? Они вас ждут.

Комната, куда провела их служанка, просто поразила воображение графа. Многочисленные стеклянные колбы, диковинные камни, какие-то сушеные травы, развешенные вдоль стен, кислый запах шипящих, словно змеи, растворов и книги, книги, книги… Лимбер полулежал на кровати, тихо постанывая.

— Деньги принесли? — первым делом спросил он, не удосужившись даже поблагодарить графа за свое чудесное спасение.

Граф молча достал тугой мешочек с монетами, но направившись к Лимберу, споткнулся о какой-то огромный фолиант, больно ударив ногу.

— Авиценна, господин граф! — весело прокомментировал Лимбер, — вы даже не представляете что он сделал для человечества!

— Представляю, — буркнул Фридеман, — синяк мне на ногу поставил. Вот ваши монеты, а вот тот пергамент, который необходимо прочесть.

Лимбер некоторое время внимательно изучал свиток, наконец, довольно крякнув и сказав:

— Мне необходимо ровно полчаса, — исчез в соседней комнате. Решительно не пустив туда графа. Фон Цубербилер посмотрел ему вслед, затем уселся на кровать, поискал глазами Фрица, удивился, что того нет, но, вспомнив о молоденькой служанке, успокоился. Минут десять он прислушивался к шорохам и восклицаниям Лимбера за стеной, еще минут десять с интересом и некоторой брезгливостью разглядывал комнату, затем снова прислушивался, снова разглядывал и, наконец, вскочил, увидев входящего алхимика. Тот внес небольшую кастрюльку с чем-то кипящим и булькающим, установил ее прямо на пол, достал свиток и несколько минут держал его над паром. Сначала ничего не менялось, но затем, медленно-медленно на пергаменте стали проступать едва видимые буквы.

— Ну вот, — с удовлетворением произнес Лимбер, — готово. К сожалению, лучше не получится, уж больно давно написано, — алхимик поднес к глазам свиток, пытаясь разобрать написанное.

— А вот этого не надо, — прервал его Фридеман, забирая письмо, — у меня самого зрение острое, — после чего, не спрашивая разрешения хозяина, зажег несколько валявшихся свечей и стал внимательно читать.

Дочитав письмо, генерал еще несколько секунд внимательно рассматривал подпись, затем свернул пергамент, сунул его за пазуху и улыбнулся. Боже мой, как он не любил этих выскочек из секретной службы! А теперь он одним ударом прихлопнет обоих — и прежнего, и нынешнего. И перед Императором оправдается. Какая такая Эделия? Да это же все наветы из мести! Да, Эделия… Прежде всего она, ее надо вырвать из рук этого зарвавшегося барона.

Генерал повернулся к Лимберу, кивком головы поблагодарил алхимика, а затем громко крикнул:

— Эй, Фриц! Где ты?!

Дверь тут же приоткрылась. Морщась от боли и прикрывая ладонью щеку, в комнату вошел Фриц.

— Что с тобой? — ухмыльнулся Фридеман.

— Кипяток, — угрюмо ответил оруженосец.

17 июня 1241 года, 9 часов утра

Арнульф, одетый уже в походный костюм (парадная одежда вся аккуратно запакована, связана в тюки, уложена в обоз), присел напоследок на краешек кресла. Откуда пришла эта традиция, присесть перед дорогой? Вроде бы классики не знали такого обычая, во всяком случае его учитель латыни ничего не упоминал об этом ни у Плиния, ни у Катона. Германские предки принесли? Наверное. Больше неоткуда.

Ничего не забыто, все взято, люди организованы, службы работают, отъезд монарха из постоянной резиденции не должен прерывать нормального течения государственных дел. Великое это дело — людишек погонять. Награду посулить или припугнуть чем, голос повысить или дать почувствовать себя важным — из любого можно веревки вить. Государством ворочать, это дело непростое. Да и каким еще государством! Где еще в Европе такую страну найдешь — огромная территория, что с севера на юг, что с запада на восток, а как все хорошо устроено. Вассалы сидят тихо, не то что эти франкские смутьяны, крестьяне пашут и жнут, горожане ткут и куют, дворянчики по мере сил развлекаются по замкам, монахи молятся, придворные бегают с докладами и по возможности друг на друга ябедничают. Лепота! Со времен Карла Великого такой страны не было. Но чтоб лепота стояла и не прекращалась, он, Арнульф, должен все держать под контролем, все обо всех знать, непрерывно понукать, подгонять и отслеживать.

А чуть расслабишься, так сразу рассыпается. Вот год назад он излишне понадеялся на Треплица, выпустил из виду подготовку военного похода на хельветов и в результате все пошло наперекосяк. Как смешон и жалок был тогда командующий Фихтенгольц, явившийся назад с поджатым хвостом, как побитый пес. А в чем его вина была? Когда кампания дурно организована, то будь ты хоть Цезарь, хоть сам Александр, все равно ничего не сможешь сделать. Организация, организация и еще раз организация. А потом уже полководческий талант, удача, героизм. Какой герой был Ганнибал! Как он задал перцу предкам нынешних итальяшек при Каннах. А кто войну выиграл? Кто дело организовал, тот и выиграл. А Ганнибал, будь он хоть трижды герой, остался в дураках. Да, в дураках. Кто там его победил?

Арнульф не смог вспомнить, кто же все-таки победил Ганнибала (история подчас так несправедлива к своим истинным героям!), и мыслями вернулся опять к Фихтенгольцу. Конечно, не было его вины в поражении. Фихтенгольц был храбрым рыцарем и умелым воином, не раз доказывал это делом, шрамы на его теле были лучшим тому свидетельством. Вот и тогда раненый явился, рука на перевязи. Значит, не прятался в своем шатре, не сидел в обозах, а был среди солдат, стоял как все под стрелами. Треплиц, негодяй, все провалил, превратил то, что задумывалось вначале как неожиданный стремительный набег, в громоздкий неповоротливый поход. Зачем ему понадобилось тащить всю эту кучу продовольствия в обозах? Что, по дороге нельзя было захватить? По тем местам уже лет двадцать никто войной не ходил, крестьяне должны были достаточно поразжиться. Зачем он тащил с собой артиллерию? Где это видано, в горы с баллистами на руках карабкаться. Ведь был же план в ставке утвержден: внезапно ударить, прорваться через перевалы, преследовать налегке, обложить Фрибург и только тогда уже начать правильную осаду. На месте бы уже все метательные орудия построили, тараны навесили, камней подходящих набрали бы. В горах, да чтоб камней не найти!

Но Треплиц, обстоятельный как наседка, все решил тащить с собой. Тьфу! Лучше бы солдат обучил как следует. А он, Арнульф, не уследил. Как раз тогда Эделия появилась впервые на придворном балу. Ах, Эделия! Где она была раньше? В каком монастыре прятала ее хитроумная мамаша? Арнульф влюбился немедленно и без памяти. Розмари получила отставку (с чего бы это она так недовольна была? Ведь приличное приданое получила), а в его сердце и спальне безраздельно воцарилась Эделия фон Шляппентохас. И… не уследил за приготовлениями, пустил на самотек, доверился Треплицу.

Ну Треплиц, понятно, сапогом под зад получил, вылетел из кабинета в пять минут с треском и дымом и в обнимку со всеми своими приказами о заготовке провианта и зимней одежды для армии, а Фихтенгольц не только остался, но и был приближен в советники. Храбрые преданные служаки всегда нужны. И когда пришел нынешний Гюнтер и молча положил перед ним на стол свидетельства фихтенгольцевой измены, то Арнульф отказался им верить. Только прочитав сам перехваченное с курьером донесение своего любимца и лично курьера допросив, он поверил. И распорядился без лишнего шума удавить Фихтенгольца в темном углу. Зачем здесь нужны огласка, суд, позор? Но Гюнтер отсоветовал. Гюнтер предложил тогда показавшуюся ему очень дельной идею снабжать хельветов через Фихтенгольца ложной информацией.

У императора уже был готов план новой кампании. Теперь никакой войны. Тихая аккуратная организация, осторожность, настойчивость и Хельветия сама упадет к его ногам. Ведь у Уильяма Хельветского нет наследника мужеска пола. Есть только дочь, принцесса Манон. А все (ну, все кому положено) знают, что Уильям в молодости имел бурный роман с герцогиней фон Шляппентохас. Теперь уже Шляппентохас-старшей. Потому что есть уже и Шляппентохас- младшая. Да-да, та самая Эделия, зазноба его сердца, услада его зрелых лет. И есть письмо от Уильяма к герцогине Корделии с признанием, что Эделия — его дочь. Внебрачная, но дочь. Так что если вдруг с Манон что-нибудь случится, то Эделия становится претенденткой на хельветский трон. Это ж надо, идиоты, допустили женское престолонаследие. И если умело нажать на брата Уильяма, то он признает Эделию наследницей. Не будем устраивать широких жестов, войн, переворотов. Пусть брат Уильям спокойно досиживает на фрибуржском троне сколько ему судьба и Господь еще отпустят, а следующим обладателем хельветской короны станет имперская герцогиня Эделия фон Шляппентохас. Чисто и спокойно. Ни бурь, ни громов, только кропотливая аккуратная работа. И в Империи появится еще одно герцогство.

Но что-то сломалось. Что-то пошло не так. Изящный план внедрения агента в ближайшее окружение Манон Хельветской казалось бы блестяще удался, а на самом деле провалился, потому что на месте Манон оказалась какая-то подмена, а где сама Манон — неизвестно и когда Гюнтер сможет ее найти — Бог знает. Вторая часть плана — нажать на хельветов, припугнуть их, как раз удалась. Полная карета фальшивой майолики благополучно доехала до хельветской границы и конечно же была немедленно перехвачена хельветской таможней. Пусть-ка брат Уильям поломает голову над этой загадкой — зачем каретами возить в Хельветию фальшивую майолику. И пусть догадается, что это предупреждение — основной предмет хельветского экспорта под угрозой. Источник денег в казну, каким этот экспорт является, может и поиссякнуть. А если с первого раза не поймет, то уже и вторая карета готова и со дня на день может отправиться на запад.

Может отправиться, но не отправится. Потому что сломался план. Гюнтер уже донес голубиной почтой, что где-то в Падуанской провинции умер, отравленный, дюк Эллингтон, младший брат Уильяма, и тело его местный сеньорчик, граф Глорио, повез на север, во Фрибург. И что в доме у этого Глорио лежит без чувств и возможно при смерти его Эделия. И что рядом находится его посланец — барон фон Мюнстер. А из Фрибурга голубок принес весть, что там уже знают о кончине дюка и подозревают вражескую руку. И, значит, несомненно поскачет туда хельветский отряд. И будет искать следов вражеской руки. Его руки, хотя видит Бог, он здесь ни при чем. И Уильям не удержится от соблазна захватить Эделию. Может быть он и сам туда сорвется? Очень может быть. А тогда надо и ему собираться. Скандал надо гасить немедленно, к войне сейчас не готовы. И нельзя допустить недружественной коалиции, в которую могут войти Хельветия и Венеция. А для этого савойцев толкать придется, Женеву им посулить, они давно зарятся. В общем, надо ехать и организовывать.

А Треплиц, что Треплиц? Его дни на этом свете сочтены. Уж как доволен был Арнульф, когда вчера, ночью уже, в его спальне появился верный Фридеман и доложил, что Треплиц — предатель и шпион, злоумышляет против Империи и императора. На этом выявление всей хельветской агентуры можно было считать законченным. Треплиц явно был верховным шпионом, а стойкостью он никогда не отличался и под пыткой немедленно выдаст всех остальных. В доме у Треплица уже поместился наряд гюнтеров, а фон Цубербилер послан для сбора последних доказательств. Организация покушения, пусть и неудавшегося, на личного посланца императора — этого уже достаточно для показательного суда и эшафота.

Арнульф надел походную шляпу и пошел из кабинета и из дворца садиться в карету.

17 июня, 9 часов утра

Король Уильям Шпицберген Хельветский в это самое время тоже собирался в дорогу. Уже прискакал гонец с известием о смерти брата и столица была в трауре. Кому и зачем надо было травить безвреднейшего дюка? Ну в долгах весь был, так не убивать же за это. Что-то здесь было не то, а что именно не то, Уильям понять не мог, да и не хотел понимать. В делах управления государством Уильям был полной противоположностью своему восточному соседу. Он никогда не проявлял особого рвения и даже не пытался входить в детали. Министры назначены, пусть работают. Плохо будут работать, жалобами достанут, сменить и вся недолга. И действовало. Народ пахал землю, тачал сапоги, платил подати, послушно собирался в ополчение. От венцев год назад прекрасно отбились, утерли нос зазнайке Арнульфу, майолика идет на ура, вассалы не бузят. А чего бузить, когда все прекрасно и проблем нет? Чем меньше вмешиваться, тем лучше. Как жизнь заведена, так пусть и идет.

Истину эту, что волноваться надо меньше, Уильям усвоил еще в молодости. Когда, посещая только что открытый курорт в восточной провинции, он повстречал и влюбился в венскую герцогиню, которая лечилась на тамошних водах от чего-то своего женско-мнительного. За герцогиней Корделией вовсю увивался новгородский посол, князь Хираго, но пристало ли наследному принцу обращать внимания на такие мелочи, как интриги заезжих хлыщей? Напористость, природное обаяние, красивый профиль, и вот уже прекрасная Корделия у его ног. А незадачливому послу осталось облизываться и страдать в уголке. Казалось бы возможны международные осложнения, ну там ноты протеста какие-нибудь. А ничего подобного. Посол с горя свихнулся и стал заводы строить и майолику выпускать. И теперь с этой майолики всей Хельветии и ему Уильяму большая прибыль. А Хираго сгинул и больше его не видали.

Так же и с военными делами. Ничего сам не делал, все Гуунтер вертел. А шпионов по всей Империи насадили, да так, что из самого дворца донесения получали. Не успели венцы поход собрать, а во Фрибурге уже знали, заставы поставили, дороги заложили, ну и показали этим наглецам. Те, небось, до самой Вены драпали, не переставая. Вот и сейчас — нежданно-негаданно объявилась его потерянная дочь. Да-да, от прекрасной Корделии. Мамаша ему все уши прожужжала — нельзя, опасно, найти, изловить, похитить. Ну и зачем? Вот Эделия сама из Вены сбежала и только ждет, когда посланный отряд ее найдет и во Фрибург привезет. Интересно, она похожа на свою маму? Ведь они с Манон почти ровесницы.

Но сейчас надо ехать. Иностранный министр еще со вчерашнего вечера настаивает: смерть Эллингтона нельзя просто так оставить, император Арнульф по всем расчетам уже сам едет. Ну надо, так надо, проще поехать, чем со всеми ними спорить.

Утро того дня во Фрибурге выдалось дождливым и королевский выезд не отличался обычной помпезностью. Мокрая кавалькада карет и конной прислуги вытянулась за городские стены и зачавкала дорожной грязью, направляясь к югу.

17 июня, 8 часов вечера

Строфокамилла, выпустив полузадохшегося графа из своих просторных объятий, с досадою обернулась на некстати появившуюся незнакомку. Досада ее, впрочем, быстро улетучилась от первой же фразы неизвестной дамы: «Где моя дочь?» Кроме того, от по-женски острого взгляда барышни фон Линц не ускользнул почтенный возраст дамы. Никак не позволявший рассматривать вторгшуюся как соперницу. Строфокамилла, будучи девицей хорошего воспитания, всегда с подчеркнутым уважением относилась к старшим. С особым удовольствием она демонстрировала это почтение старшим дамам.

Быстро махнув юбкой в книксене, настолько почтительном, что при желании его можно было принять за издевательство, Строфокамилла выскользнула за дверь, не забыв одарить графа призывным взглядом.

Да, увы не так представляли наши герои эту долгожданную встречу!

— Герцогиня, поверьте, — начал было граф, сам не понимая во что именно он пытается заставить поверить Корделию.

— Потом, потом, — устало махнула та рукой, — проводите меня к дочери.

Эделия мирно спала. Нежно розовеющий румянец не давал повода усомниться в том, что она уверенно идет на поправку. Корделия нежно погладила дочь по золотистым волосам. Жалость к славной девочке, которую она сделала простой игрушкой в своих мстительных планах, подкатила комком к горлу. Какая месть? Кому мстить? За что? В ее-то годы? Удалиться в деревню, нянчить внуков, распоряжаться насчет рождественского гуся! Да-да, вдруг подумалось герцогине, — внуков и гуся! Картина мирной деревенской жизни во всей ее красе — с летней истомой и комарами, осенней распутицей и лаем собак, загоняющих оленя, зимними темными вечерами, весенним звоном колокола над маленьким сельским кладбищем, вдруг стала герцогине столь отрадна, что, казалось, и сил-то не достанет дождаться, когда можно будет все это воплотить.

Быстро поцеловав дочь, герцогиня последовала за графом в его кабинет. Она шла за ним по коридорам и лестницам и думала о том, что вот ведь — идет перед нею совершенно незнакомый человек, на химеру любви к которому она потратила почти всю свою жизнь.

Сумрак графского кабинета, казалось, только подчеркивала единственная свеча, стоявшая на столе. Герцогиня и граф молчали. Каждый о своем. Ну, мысли их в чем-то были схожи, конечно. Каждый из них осознавал, что глуп. Граф изредка поглядывал на сидевшую напротив в кресле даму. Не было в этой светской даме в возрасте ничего от той чаровницы-злодейки, что вот уж двадцать с лишним лет жила в его душе. Ну да, красивая еще дама. Но усталость во всем облике и почти нарочитая приземленность взгляда полностью разрушали дорогой образ.

Проще всего для обоих было бы расстаться тотчас. И постараться позабыть об этой разочаровывающей встрече. Вычеркнуть ее из жизни. Постараться спасти ту глупую страсть, что так долго их питала. Но… они сами бы себе в том не признались, но надо же и поговорить в конце-то концов! Лучше поздно, чем никогда. Удовлетворить болезненное любопытство, столько лет мучившее их обоих.

И вот, поддавшись безрассудному любопытству, они, наконец, ринулись с головой в разговор, который должен был окончательно развеять наваждение этой долгой страсти. Да, увы, это часто бывает — вязкость нашей психики не позволяет нам просто молча уйти… все что-то хочется выяснить и понять. И этими долгими выяснениями мы окончательно убиваем крупицы очарования…

— Князь… или граф — уж и не знаю, как вас величать, — начала герцогиня, — поверьте, я не претендую более на ваше завещание. Пора покончить с этой игрой. Да и вам негоже обделять вашу семью… Насколько я понимаю, эта барышня ваша жена? Или невеста?

Даже самый пристрастный слушатель не усмотрел бы в словах и интонациях герцогини ни капли ревности. Это была простая констатация факта.

— Герцогиня, вы можете мне не верить, — невесело усмехнулся граф Глорио, — но я и сам толком не знаю, где находится пресловутая дарственная. И цела ли она по сей день…

В ответ на удивленный взгляд Корделии, граф рассказал, что год или полтора спустя после рождения Эделии, он вновь приехал в неведомый когда-то, но ставший неожиданно таким важным, городок Шларафенхаузен-об-дер-Траубе. Он сам не знал точно, зачем. Хотя… если подумать… просто чувства к герцогине, а особенно чувство мести нуждались в постоянном топливе. Честно говоря, он приехал растравить свои раны. Ему, совсем молодому тогда человеку, это казалось естественным. Вновь он сидел в трактире той самой гостиницы. Ну и собеседник оказался весьма кстати. Не простой собеседник, а врач местной водолечебницы Густав Лотецки.

— Лотецки? — воскликнула герцогиня…

— Да, Лотецки… Мы изрядно выпили и стали друзьями. Он рассказал мне о том, как принимал роды у знатной дамы. И что младенец, явившийся на свет — наследник хельветского престола. Врачу этому много пришлось перенести — самой королеве-матери противостоять в ее попытках убить младенца. Смелый был, видать… хоть и на руку нечист, — тут граф сконфуженно замолчал. — Слово за слово, я рассказал ему о том, что вожу с собой свое самое дорогое сокровище… и вазочку показал… ну… потом мы еще выпили, а потом еще выпили. Проснулся я у себя в комнате, голова гудит. Решил, что хватит вспоминать прошедшее, велел седлать коня и уехал. А «всего самого дорогого», вазочки то есть, хватился только через пару дней. Лотецки, видать не промах был и вазочку у меня украл…Уж не знаю, что он там подумал про то, что внутри — верно считал, она бриллиантами набита. Вернулся я где-то неделю спустя в тот городок, чтоб Лотецки к ответу призвать — а он… того, помер. И никто никакой вазочки у него не видал.

— Но вы же могли аннулировать дарственную? — сказала равнодушно герцогиня.

— Знаете, мне тогда думалось — я ж вам слово дал — помните письмо?.. и потом — ну аннулирую я дарственную, и тогда меня с вами вообще ничего как бы связывать не будет.

— Письмо помню, — обронила герцогиня. «Надо бы повыбрасывать старый хлам из шкатулок» — подумалось ей некстати.

— А Лотецки мне еще сказал, что медальон Уильяма на девочку собственноручно надел. Тут у меня в голове все от ревности совсем уж помутилось…

— Ваш Лотецки — лжец, — спокойно отвечала герцогиня, — нет у Эделии никакого медальона. Помню, приносил посланец какой-то медальон, только пропал он, медальон этот, украли, верно. И носит его теперь какая-нибудь обозная маркитантка… — с прозрением, неведомым даже ей самой, добавила Корделия.

— Послушайте, кн… граф, а как Эделия у вас оказалась? — спросила герцогиня, чтобы просто поддержать разговор.

— Да слух прошел, — помедлив, ответил граф. — Один из имперских гюнтеров — мне друг. Ну… не друг, а так… услуги оказывает… Но и он толком ничего не знал, только было такое подозрение, что Руперт, барон фон Мюнстер, в Рим едет, чтобы с папой договориться о разводе Арнульфа. Ну а дальше ясно становилось: Руперт договаривается с папой, император разводится, женится на Эделии и подгребает под себя всю Хельветию. Это ли не лучшее доказательство того, что Эделия — дочь Уильяма? И захотелось мне выведать все у фон Мюнстера… я стороной слыхал, что он недалек весьма. Ну я ему тут всякие ставил ловушки… а с ним Эделия оказалась… — граф смолк, чувствуя, что говорит путано.

Однако герцогиню, похоже, объяснение графа вполне устроило. Опять воцарилось тягостное молчание.

— Теперь, я, конечно, понимаю, — продолжал граф с неожиданной смелостью, — предполагать, что Эделия не моя дочь, было просто глупо… Я же чувствую голос крови!

— Конечно, — откликнулась герцогиня, — а выслушать меня вам никогда не приходило в голову!

— Я был уверен, что вы обманете меня! Вы провели тогда ночь с Уильямом. — начал было Хираго, и вдруг остановился… Когда — тогда? Было ли все это или приснилось ему в длинном кошмарном сне?

— Я не была у Уильяма. Я подослала ему свою камеристку. Мне казалось это такой забавной шуткой, — устало сказала герцогиня. — Я думала поделиться ею с вами при случае… чтобы вместе посмеяться… как же все глупо…

Собеседники погрузились в какое-то уж вовсе беспросветное молчание.

Неожиданно дверь скрипнула, на пороге появилась Строфокамилла.

— Ваше сиятельство, ваша дочь проснулась. — Строфокамилле явно не терпелось остаться с графом наедине.

Герцогиня, кивнув графу на прощание, быстро вышла из комнаты. Оба расстались с явным облегчением.

Строфокамилла поинтересовалась, не хочет ли граф легкий поздний ужин. Это неожиданное заявление вдруг растрогало графа. «А что, — вдруг подумалось ему, — а почему бы и нет? А вот возьму и женюсь! Ну вздорная она, конечно, но зато добрая. И никаких! Да! Никаких страстей!!!»

— Не откажусь, — сказал он, улыбаясь, — и, душенька-голубушка, вы уже обдумали подвенечное платье? Следующее воскресенье-то — не за горами!

17 июня, 9 часов вечера

Герцогиня вошла в спальню Эделии.

— Маменька, — девушка приподнялась на подушках, — маменька, простите меня…

Сердце герцогини сжалось горечью и состраданием. Теперь, когда румянец сна слетел с ее щек, Эделия выглядела бледненькой и осунувшейся. Стало вдруг заметно, насколько ее изменили испытания последних нескольких дней. Она повзрослела, из глаз смотрела зрелая, взрослая печаль. Нет, это была уже не та девочка, что стремглав бросилась на помощь неведомой сказочной принцессе.

— Молчи, дитя, молчи, это ты меня прости, — от умиления собственной добротой и великодушием герцогиню просквозила судорога слезы, — теперь, — шептала она, — теперь все будет иначе.

И как бы в доказательство своих слов, герцогиня взяла стоявшую на комоде вазочку хельветской майолики и с наслаждением хватила ее о стену.

17 июня, половина девятого вечера

Карл остолбенело глядел на медальон.

— Тот самый… — мрачно проговорил он. — Все-таки значит, ты королевская дочка, хоть и незаконная. Ну, и что теперь делать? Пошли-ка спать, утром рассудим.

И он уныло зашагал к берегу небольшой заболоченной речушки, где стоял отведенный им шатерчик. Эрнестина последовала за ним, ошеломленная широким разбросом своих жизненных ролей. Детство, проведенное у цыган, было хоть и нелегким, но довольно беззаботным, пока не пришла пора зарабатывать на жизнь. Потом череда пестрых, не запомнившихся приключений. Вдруг незаметную маркитантку роты лучников нанимают какие-то всесильные люди, и в течение некоторого времени она вживается в роль принцессы Хельветии. Ее даже подучили манерам и политесу, и она старалась. Хотя все время было страшновато, тянуло на волю, да и молчаливый дюк пугал. Потом суматоха в имении Глорио, отравления, растерянность, бегство… и она опять становится неприкаянной и бесприютной.

Теперь этот смешной и трогательный человек, который так по-детски обрадовался, что она не принцесса. Он заставил девушку впервые вообразить себя дородной матроной в чистеньком домике, окруженной ухоженными детишками. Это было смешно, но неожиданно тронуло ее сердце. Тихая пристань и надежная гавань. Да и сам он был даже симпатичен, у него были какие-то свои странные невзгоды, и очень хотелось его защитить и оберечь. И вот — караван, направляющийся в Тулузу, нелюбопытные спутники и слабая надежда на новую жизнь.

А тут вдруг это письмо, медальон… Опять судьба делает кувырок, как не в меру разошедшийся шут… И она опять знатная дама, на сей раз настоящая. Хотя и незаконная. Ну да это не помеха, известны случаи, когда бастарды добивались и славы, и положения, и свет забывал, что они бастарды.

Вопрос в том, хочет ли она добиваться. Бороться, травить кого-то в буквальном и переносном смысле, карабкаться наверх, умышлять планы, вербовать сторонников, топить противников, торжествовать и опять бороться. Видение чистенькой аптеки на кривой улице, залитой солнцем, померкло, затем засветилось снова.

Эрнестина влезла в палатку вслед за Карлом. Он покопался в своем мешке, что-то достал, и посмотрел на нее. Его глаза горели мрачным пламенем отчаяния.

— Ну, раз уж я начал, надо рассказывать все, — угрюмо сказал он. — Коли батюшка мой в такие дела замешан, может и это имеет к тебе отношение.

Он протянул ей белую вазочку с красивым синим узором. Узкое горлышко было залито свинцовой печатью.

— Что это? — спросила она, взяв штуковину. — Распечатывал?

— Нет. Эту штуку мой батюшка незадолго до смерти прикопал в саду. Потом, когда я письмо-то прочел, стал я задумываться и разные странности вспоминать, и припомнил, что копал он что-то, озираясь, таясь. И я вернулся в наш старый дом и принялся искать. Долго искал, место-то я плохо помнил. Но наконец нашел вот эту штуку, завернутую в ветошь. Распечатывать я побоялся, все думал надо сначала разузнать, что это и чье оно. Да так и не разузнал. Золота там быть не может, маленькая она, легкая. Верней всего — опять письмо какое. Лучше б я и того письма не читал! — вырвалось у него неожиданно отчаянно.

— Тайны, тайны… Карл, милый, (он встрепенулся при слове «милый» и вскинул голову), тебе не хочется, чтоб я была знатной дамой?

— Ты еще спрашиваешь! — он снова насупился. — А я-то так мечтал… Размечтался, дурак…

— Тогда дай мне эту вещицу.

Он протянул ей вазочку:

— Распечатаем?

— Кто знает, какие еще тайны она хранит? — задумчиво сказала Несси. И вдруг сняла с шеи злополучный медальон, обмотала цепочку вокруг горлышка вазочки, и выскочила из палатки. Карл рванулся за ней. Она подбежала к болотистому бережку, размахнулась… и всплеск воды на краткий миг утихомирил неистовое вечернее кваканье громкоголосых падуанских лягушек.

17 июня, час до полуночи

Руперт пришел в себя в темном амбаре. Пахло сыростью. Болела голова, к тому же она отчего-то была мокрая. Он попробовал встать и застонал.

— Лежи, не вставай! — услыхал он горячий шепот и прохлада женских рук нежно, но сильно уложила его обратно. — После такого удара по голове надо отлежаться, не то никуда ты потом не сгодишься.

— Где я? — прохрипел Руперт. — Почему?

— В амбаре у Глорио. Его проклятые косоглазые стражники нас повязали в кабаке и тут заперли. Говорят, приказ. Лежи, лежи. Ночь на дворе. А у тебя голова. — И Крисмегильда ловко приложила к его затылку мокрую тряпку.

— Не лежать… бежать… — прохрипел Руперт. — Смываться надо…

— Придумаем что-нибудь, да не сейчас. Куда тебе бежать, плохой ты совсем. Хорошо, что мои травки кровь остановили и порезы твои затянулись.

— Не знаешь ты баронских голов! — уже совсем внятно прошептал Руперт и сел. Отцепил от пояса флягу, предложил девушке. Она мотнула головой отрицательно. Он присосался к горлышку и глотнул. Заткнул, спрятал, прокашлялся.

— Тихо! Тут кто-то есть! — возопила Крисмегильда. В углу действительно зашуршало, заскреблось.

— Крысы, наверно, — необдуманно брякнул Руперт и почувствовал, как Крисмегильда схватила его за руку. Графских баскаков она не боялась, как не боялась и дрессированных кобр, лихих людей, шатких мостиков и темного леса. Но крысы — это совсем другое, это древняя неуправляемая брезгливость… На всякий случай Руперт обнял ее.

— На крыс непохоже, это что-то покрупнее — утешительно просипел он. — Надо глянуть…

И он осторожно подобрался к источнику звука и разбросал солому. Там ничего не было, шум шел снаружи. Неистовое шебуршанье усилилось, и еще им удалось услышать повизгивание.

— Фунтик! — шепотом завопила Крисмегильда. — Это мой Фунтик! Он роет подкоп! — Гениально. Купим ему золотой ошейник и поставим памятник в нашем имении. Выходит, тут совсем тонкие стены? — Руперт обшарил взглядом помещение и углядел вилы. Он выдернул их из кучи хозяйственного хлама и принялся сноровисто рыхлить землю в углу, откуда доносился шорох, а Крисмегильда отгребала комья оловянной миской, в которой перед этим смачивала платок. Повизгивание усилилось. Усталость и недомогания оставили Руперта, он разогрелся и даже что-то сквозь зубы напевал. И через час такой обоюдной работы в образовавшуюся щель просунулся собачий нос, а за ним вся собака. После пароксизма радости и объятий они расширили нору до такого состояния, что Руперт смог выпихнуться наружу, а о гибкой Крисмегильде и говорить нечего.

Троица перелезла через графскую ограду и подалась в сторону леса.

18 июня, 9 часов утра

Треплиц был в растерянности. Он не пробыл в отъезде и пары дней, а ситуация так решительно изменилась. Обнаружить у себя дома засаду — это черт знает что! Благо, хоть не попался… Теперь он торопливо шагал по узким венским улочкам и размышлял. Откуда-то из дворов приглушенно доносились перекликающиеся голоса, несколько раз навстречу попадались небольшие компании совершенно пьяных мастеровых — горшечники города всю ночь отмечали какой-то праздник и особо рьяные захватили еще и утро. Но барону было не до прохожих и их веселья.

«Черт возьми, — думал Треплиц, — что-то случилось. И что-то очень серьезное — не иначе как был приказ самого Арнульфа. Без приказа это свиное рыло из Зальцбурга не посмело бы наводнить мой дом своими агентами. Ну и осел! Простую операцию и то провалил», — барон почувствовал нечто вроде мстительного удовольствия: калитка во двор приоткрыта, занавеси в окнах зала раздвинуты, соглядатай на углу квартала вертится (хорошо, не узнал, верно, новенький). Как все-таки ему повезло с той девицей. Ведь хотел вернуться домой вечером, но, видать, Бог сберег.

Так что же случилось? Проведали про связи с Хельветией? А доказательства? Да и знал он Арнульфа — тот скорее приказал бы тихо-мирно удавить изменника. Неужели Цубербилер донес? Или, не дай Бог, нашли Манон? Ладно, это потом, потом. А вот куда бежать теперь? Вон из столицы? Нет уж, Гюнтер только этого и ждет. Необходимо затаиться здесь, в центре событий, где у него еще остались связи, агенты, возможности, средства. Значит, тамплиеры. Что ж, как «Гость Храма» он немало сделал для Ордена — пора и Ордену кое-что сделать для него…

Барон резко свернул в проулок и налетел прямо на графа Фридемана Зуухеля фон Цубербилера. Граф был при полном параде — сапоги начищены, генеральский мундир сверкает, грудь колесом. Он только что вернулся из своей поездки в Грамсдринкшнеллер и выглядел сейчас усталым, но довольным. Поручение императора выполнено, доказательства измены Треплица — вот они, в свитке за пазухой, а в небольшом домике за углом его ждет отдых и завтрак. Правда, времени на отдых совсем мало, необходимо спешить вдогонку за Арнульфом, но что поделаешь… такова служба.

Столкнувшись лицом к лицу, Адольф и Фридеман от неожиданности на какое-то мгновение замерли, однако рефлексы военного оказались быстрее. В глазах барона еще не прошло удивление, а меч уже был приставлен к его груди.

— Ваше оружие, барон, — ехидно произнес Фридеман, — вы арестованы за измену императору.

Треплиц устало поник плечами, медленно отстегнул меч и протянул генералу. Фридеман, ожидавший чего угодно, но только не молчаливой покорности, даже несколько опешил. Этого мига барону вполне хватило. Откуда-то из складок одежды Адольф выхватил горсть рыжего порошка и бросил прямо в глаза своему противнику. Фон Цубербилер ошарашено замигал, закашлялся, по его щекам потекли слезы. Теперь барон не медлил: в его руках возник небольшой острый клинок и он ударил. Бывший глава секретной службы хорошо знал куда бить — смерть наступила сразу…

Барон оттащил тело в сторонку и огляделся. Этот район Вены был ему хорошо знаком. Квартала через два жил его старый соратник и, пожалуй, единственный друг. Быстро подобрав генеральский меч и отстегнув мешочек с деньгами, барон собрался было пошарить за пазухой — мало ли что, как вдруг заслышал гулкие шаги случайного прохожего. Треплиц отдернул руку и поспешил прочь…

18 июня, половина десятого утра

Гюнтер только что проснулся и еще нежился в постели, когда внезапно поступило сразу два сообщения. Первым пришел сменившийся соглядатай от дома Треплица и объявил, что барон до сих пор не появлялся, а ребята спрашивают ждать ли им в доме весь день, и если ждать, то можно ли зажечь камин?

Сон как рукой сняло. Соглядатай вылетел из дома, ошпаренный длинным и цветистым ругательством, в котором поминались все известные теологии демоны, сам соглядатай и все его предки вплоть до десятого колена, а также предки всех тех олухов, которые сидели в засаде. Взбешенный Гюнтер забегал по кабинету.

Ему было 35, но он уже начал седеть: чертова работа. И если бы все зависело только от него — но приходится работать с совершенно непроходимыми тупицами! Можно ли зажечь камин! А про каминную трубу мозгов не хватило подумать? Кретины! Может еще пирушку устроить да менестрелей пригласить? Просто кошмар какой-то. Он-то думал, что хоть в столице работники получше, а оказалось, такие же бездари. Гюнтер был до того зол, что даже забыл, что в засаде сидят исключительно его люди из Зальцбурга.

Второе послание принес какой-то старый служака — Гюнтер даже имени его не помнил. Он сообщил, что полчаса назад на окраине Вены найден труп генерала фон Цубербилера, убитого ударом ножа. Ни денег, ни оружия при генерале не оказалось.

— Грабители! — высказал свое мнение служивый и жадно покосился на кувшин вина, стоящий на столе, — совсем обнаглели, почитай средь бела дня лютуют!

Гюнтер кивнул головой, старик налил себе в кружку вина, выпил, крякнул от удовольствия и удалился.

Злость Гюнтера уже прошла. Известие о смерти фон Цубербилера одновременно и обрадовало его, и насторожило. С одной стороны, он недолюбливал имевшего большое влияние генерала. Однако… Теперь придется расследовать это убийство, а у него и так дел невпроворот: Манон, Треплиц… Куда запропастился этот старый индюк? Неужели снова перехитрил? И теперь, вместо казавшегося таким легким ареста, за Треплицем придется гоняться по всей Европе. А он так нужен — кто кроме него знает где Манон? Надо срочно перекрыть дороги…

Гюнтер налил себе вина из кувшина, стоявшего на столе, и жадно отпил из чашки. Вино горчило. «Странно, — подумал он, — отчего такой привкус?» И внезапно вспомнил имя старого служаки… Перед глазами все поплыло и Гюнтер медленно опустился на пол.

18 июня, 10 часов утра

Ничем не примечательный одноэтажный домик стоял в глубине сада на окраине Вены. На несколько мгновений Треплиц замер у двери, как будто не решаясь войти, но затем решительно постучал и замер в ожидании. Дверь не открывали долго. Наконец, она отворилась, и в темном проеме показался пожилой худощавый господин в надвинутом на глаза капюшоне. Треплица он узнал сразу и слегка кивнул, приглашая пройти в дом.

В просторной и совершенно пустой комнате царил полумрак, горела лишь толстая высокая свеча перед большим распятием. Человек в капюшоне молча указал Треплицу на простую деревянную скамью у стены.

— Вы запыхались, мой друг, — тихим голосом сказал он.

— Возраст, — пожал плечами Треплиц.

Ему никогда не нравился этот аскетичный старик — руководитель провинции храмовников в Вене. Про него ходили жуткие слухи и их несколько встреч в бытность барона на посту главы секретной службы, оставили самое неприятное впечатление. Но решение было принято и отступать было поздно. Труп генерала наверняка найден, дороги перекрыты, интересно, жив ли еще Гюнтер?

— Вы знаете мой статус? — поинтересовался Треплиц.

— Желанный Гость Храма, — чуть скривив губы в едва заметной усмешке так же тихо произнес хозяин.

Барон позволил себе улыбнуться в ответ.

— У меня важное, — он сделал паузу, выделяя слово «важное», — и очень срочное сообщение для Великого Магистра.

Старик в капюшоне внимательно посмотрел на Треплица:

— Я вас слушаю.

— Но не понимаете, — чуть раздраженно ответил тот. — Мое сообщение только для Великого Магистра, — Треплиц сделал привычную паузу и добавил, — от этого зависит судьба Священной Империи.

— Чего же вы хотите от меня?

— Укрытия, — глядя прямо в глаза старика, заявил Треплиц, — я знаком с тайным шифром Ордена, — лицо хозяина непроизвольно вытянулось, — и азами алхимии. Отправьте мое письмо голубиной почтой и обеспечьте надежное укрытие до того, как придет ответ…

17 июня 1241 года, 11 часов утра

Последнюю неделю младшему гуунтеру хельветской секретной службы отчаянно, просто безумно не везло. Все летело кувырком, вставало с ног на голову, трещало по швам… Старая карга Судьба язвительно гримасничала и показывала свой противный сморщенный язык. Отправился в церковь — срезали кошелек с месячным жалованием. Заскочил на службу оформить донос — получил нагоняй за отсутствие должного усердия. Вернулся домой, заглянул в соседнюю конюшню — застал жену с конюхом. Хотел тут же заколоть негодяя, поскользнулся и угодил головой прямо в неубранную кучу навоза. Конюх сбежал. Жена прекратила истерично реветь и начала истерично смеяться. Умылся, вяло поколотил жену, сел ужинать с детьми, глядь, младшенький — ну вылитый конюх! Как раньше не замечал? Старший, слава Господу, совсем другой. Но если подумать, так на бывшего повара смахивает.

Теперь вот это дурацкое задание, от которого ни чинов, ни денег… Какой-то идиот донес, что в Богом забытой деревушке на границе с Империей местный лекарь Ахногель Гриппиус занимается изготовлением фальшивой майолики. Дурость какая — лекарь и майолика! Конечно, никакой майолики у этого Гриппиуса не оказалось — ни фальшивой, ни настоящей. Просто у соседей козы попередохли, которых Ахногель со своего огорода гонять замаялся — вот и вся майолика. Только задницу от долгой езды отбил.

Сам лекарь оказался человеком весьма учтивым, угостил гостя «сладким льдом» собственного приготовления, предложил отдохнуть денек-другой перед обратной дорогой, подлечить… э… больное место специальными мазями. И вот теперь они неторопливо закусывали, разбавляя тихий летний день вином и беседой. Болтал, правда, больше сам Ахногель. А гуунтер вполуха слушал местные деревенские сплетни. О том, как лет пять назад поймали настоящую ведьму — в канун святого праздника Пасхи наслала понос на полдеревни. О том, как деревенские девки пытались кузнеца приворотным зельем опоить. О том, какое несчастье случилось с молодой знатной парой… О, пожалуй, это стоит послушать внимательнее.

— Приехали они сюда уж месяца как два, — продолжал Гриппиус, — по всему видать, знатные господа. Молодые оба, должно быть, поженились только. Да тайком от родителей, так подозреваю. Я-то у них часто бывал, — доктор печально вздохнул, — молодой господин очень хворал. Лихорадка его мучила, да странная какая-то: временами вроде бы на поправку идет, а затем снова еле жив. Слыхал я, что в сарацинских странах такая болезнь водится. Короче говоря, помер он намедни. Вчера похоронили на нашем кладбище. А она, как увидела, что муж сподобился, так умом и тронулась. Сидит лохматая, неприбранная, в одной, простите, рубашке да хохочет целыми днями. Хохочет да плачет. При дворе себя воображает, будто принцесса она…

— Кто?! — вскочил пораженный гуунтер, — принцесса?! Ну-ка, старый дуралей, одевайся скорее да веди к ней!

17 июня, полчаса до полуночи

Отдалившись на безопасное расстояние от имения графа и его баскаков, Руперт и Крисмегильда устроили привал в небольшом лесном гроте, хорошо укрытом с дороги кустами лещины и можжевельника. Под ногами стелился толстый слой пружинистой хвои, на который они набросали свежей травы и расстелили рупертов плащ. Надо было передохнуть и обдумать — куда дальше двигать и на чем. Руперт предложил спрятаться в цирке до завтра, подкрепиться, а потом найти для девушки лошадь — и в Рим. Все казалось ему хорошо и ладно, наверно это уравновешенная и неунывающая Крисмегильда действовала на него как аквавита. От совокупного действия вчерашнего удара по башке, голода, удавшегося так легко побега и свежего воздуха, голова слегка кружилась, и все виделось как бы в голубой дымке.

Но Крисмегильду никто по голове не бил, к голоду она относилась привычно-стоически, а на жизнь смотрела трезво. Поэтому когда ее слова внезапно донесло до сознания Руперта, его словно обдало холодом:

— …забирайте своего коня, дорогой барон, достану вам снеди на дорогу, и к ночи вы сможете выбраться на заброшенную просеку, что лесорубы оставили — там вполне можно проехать незамеченным, я узнавала в деревне.

— Подожди, как это?.. — Забормотал он. — А ты?.. А мы?.. Разве ты не поедешь со мной?

— А вы представляете меня в кринолине, дорогой барон? В замке на приеме у короля? Да я там еще растеряюсь, чего доброго! — лукаво ответила девушка. — Каждому свое… Не по душе мне все эти интриги и хитрости, корсеты и шнуровки. Да и Орсо, поди, тоскует без меня, простая душа. И собачки. И…

— Нет, как же так?.. — не понял Руперт. — После всего, что было?.. (он прокашлялся). Ты, может, сомневаешься, так это, прямо в Риме и обвенчаемся, мое слово крепко. Из тебя выйдет замечательная баронесса!

Крисмегильда грустно улыбнулась:

— Руперт, милый, вы дороги моему сердцу, как никто прежде, но поверьте — зачахну я в замке, да и в баронессы не гожусь, не учена я политесу. Простимся без грусти, авось господь приведет еще встретиться и вспомнить славные денечки. Обдумайте все без страсти — и вы согласитесь со мной.

Руперт подавленно молчал. Возразить было совершенно нечего, но все равно ужасно грустно. Миссия в Риме, двор Арнульфа, хмурая усадьба, все эти гюнтеры и зуухели — все показалось таким унылым и серым. Он вообразил себя в цирке, с гирями и в обтягивающем полосатом трико и вздохнул:

— Триста тысяч пинков в крестец, ты как всегда права… Эх, проклятая жизнь! — он с размаху хватил кулаком по обросшему мхом валуну. — Раз в жизни встретил женщину, с которой мне воистину хорошо, и вот уже теряю ее!

— Впереди у вас, барон, сияющее будущее, при вашей доблести и благородстве вы еще завоюете себе самую прекрасную высокородную даму, — лукаво ответила Крисмегильда. — Но ведь расставаться нам только завтра, сегодняшний вечер принадлежит нам! Мы заслужили его, верно, дорогой? — и она нежно прильнула к нему, увлекая его в шатер пышной зелени. Руперт вздохнул и сжал ее со всей силы в объятиях. Что ж сделаешь, судьба!

18 июня, 11 часов утра

Утреннее солнце почти не проникало в лесной грот. Оно только слегка освещало кусты лещины перед входом. В гроте было свежо и уютно. Руперт чувствовал себя удивительно спокойным и счастливым. Конечно, не давала покоя мысль о скорой — уже совсем скорой — разлуке с Крисмегильдой, но даже о таком горе думать сейчас совсем не хотелось.

За кустами послышалось звонкое тявканье и в пещерку вбежал крисмегильдин пудель. Он явно успел поживиться какой-то лесной дичью, ну или не дичью, а так — воробья поймал. Его проказливая мордочка была вся в перьях. Крисмегильда открыла глаза, сладко потянулась и расхохоталась:

— Ах, Фемистоклюс, проказник! Нет, чтобы хозяйке принести что-нибудь вкусненькое!

«Проснулась, — подумал барон, — сейчас пора будет двигаться дальше…»

— А что это имя у него какое-то странное? — Руперту просто хотелось протянуть время в этом уютном сумраке лесного грота, ведь счет до расставания шел уже на минуты.

— Да это я так, пошутила… довольно зло… — неожиданно охотно откликнулась девушка, — я в юности была в подружках принцессы Манон. Ну, в общем, тогда из меня папенька пытались сделать знатную даму, — несколько туманно добавила она, но решила не вдаваться в подробности. — А у Манон кузен есть, Фемистоклюс. Шаркун паркетный! Прилизанный весь, ффу… Все время за нами бегал. Еще с детства. Мы все смеялись — кого из нас он любит? Поделить не могли! Ну потом-то ясно стало — он далеко пойдет. Он на Манон глаз положил, трон ему подавай, — совершенно беззлобно, без тени зависти добавила Крисмегильда.

Червячок ревности, начавший было возиться в баронской груди, моментально затих.

— А потом уже, когда я с цирком у… когда я в цирк поступила, — пространно продолжила Крисмегильда (клянусь, это звучало столь же величественно, как «Когда я получила ангажемент в столичном театре»!) — у меня пудель этот появился. Орсо принес, чтобы меня позабавить. Я глянула — батюшки! Вылитый Фемистоклюс!

Крисмегильда опять звонко расхохоталась. А барон приуныл. Ну про имя пуделя он знал теперь, пожалуй, даже больше, чем хотел знать. А минуты — последние минуты вместе с самой прекрасной девушкой в мире — стремительно истекали. И вдруг…

— Руперт, ну не будь таким букой! Я не собираюсь расставаться с тобой на голодный желудок! — воскликнула Крисмегильда, — сначала надо найти, где позавтракать!

Барон сразу воспрял духом. Отсрочка до «после завтрака» показалась ему очень и очень долгой! Ведь завтраки, бывает, затягиваются. А бывает, что вся жизнь — вечный завтрак! С такими, прямо скажем, довольно-таки романтическими мыслями Руперт устремился вслед за циркачкой по лесной тропинке.

18 июня, полдень

Если Глорио полагал, что с выздоровлением Эделии и исцелением Строфокамиллы его проблемы закончились и он теперь может спокойно ожидать своего неминуемого бракосочетания, то он жестоко ошибался. Ибо уже в полдень следующего дня на большой поляне прямо напротив его поместья поднялась суматоха — команда военных в хельветской форме принялась торопливо возводить шатры и строить укрепленный периметр. Граф, преисполненный возмущения от факта внезапного непрошеного вторжения на его территорию, послал к строителям гонца с требованием им немедленно убраться восвояси и был ошеломлен известием, которое принес ему сконфуженный гонец — его дом собирается посетить с визитом Его Величество король Хельветии и прибытие его ожидается с минуты на минуту.

Это что же получается, не успела Корделия устроиться в своей спальне и как следует осмотреть окрестности, как уже тут как тут собственной персоной неизбежный ее спутник Уильям Хельветский. Они что, сговорились? Что здесь делать хельветскому королю? Объяснение командира строителей, что во-первых, Его Величество изволит ехать в Рим с поклоном к Папе, а во-вторых, он не обязан давать отчета никому, кроме своего сюзерена, Глорио совершенно не устроило. Вся его ревность, все подозрения, казалось бы не далее как вчера уснувшие навсегда, ожили опять и с новой силой схватили его за сердце. О, коварная! Там, где ты появляешься, там идут за тобой по пятам измена и порок.

Король, однако, к ожидаемому моменту не прибыл, и Глорио пришлось битый час слоняться перед своей калиткой в нелепо выглядевшем и крайне неудобном парадном платье. А задержался Уильям потому, что вскоре после отъезда из своего замка дорогу королевскому кортежу неожиданно преградила карета, которую сопровождали четверо хельветских всадников в форме. Занавески в карете были плотно задернуты, но кучер, соскочивший с козел, прошептал на ухо командиру авангарда что-то такое, от чего тот немедленно спешился и побежал докладывать королю. Король выслушал, скомандовал своим людям привал, а сам пошел навстречу странной карете и, открыв дверцу, скрылся в ней.

В карете Его Величество встретил ухмыляющегося Его Высочество. Довольный произведенным эффектом дюк Эллингтон поприветствовал старшего брата и стал терпеливо ждать, пока Уильям оправится от шока.

— Да, да, это я, не удивляйся, живой и здоровый. Хотел заранее предупредить тебя, но побоялся дворцовых шпионов. Как я сыграл?

— Но зачем?..

— Во-первых, забавно. Можно увидеть, что о тебе скажут после твоей смерти. Тебе никогда не было интересно? Во-вторых, надо было. Заимодавцы одолели, деваться от них некуда. Вроде бы венецианцы, христиане, а хуже нехристей-евреев на поверку оказались. Я специально место выбрал поближе к ним, чтоб быстрей узнали и легче поверили. А иначе пришлось бы тебя впутывать, ну я и выбрал, что мне проще показалось.

— Куда же ты теперь?

— Ну, мир большой, места хватит. Я для начала к бриттам прокачусь, а там видно будет.

Уильям помолчал, переваривая ситуацию. Учудил братец, нечего сказать. От долгов он, конечно, замечательно скрылся, но ведь дело почти войной из-за него пахнет. Это, впрочем, не королевское дело, пусть иностранный министр распутывает. Всей правды мы ему не скажем, но что-нибудь придумаем. Ох, дюк, ох, подарочек…

— Писать будешь?

— Еще задолжаю, напишу. Кто меня из константинопольской ямы вытаскивать станет? — дюк даже развеселился от подобной перспективы.

Уильям еще помолчал, потом вспомнил:

— А где эта, которая вместо Манон? Болтать станет?

— Сбежала куда-то. Но она ничего не подозревает, честно играла убитую горем племянницу. Пусть живет, солдат новых тебе рожает. Знает только один граф итальянский, где я всю комедию разыгрывал. Он же мне и карету вслед подослал. Ужасно неудобно ехать трупом на телеге.

Братья неловко обнялись, Уильям поплотнее притворил за собой дверцу, и карета с дюком затрусила по лесной дороге. Уильям проводил ее взглядом, вздохнул от чего-то и опять предстал королем: он приосанился, придирчиво осмотрел столпившихся вокруг дворян и властно дал сигнал всем ехать дальше.

18 июня, 1 час пополудни

Глорио уже совсем истомился, когда на дороге сначала показалась пыльная туча, а потом из нее стали выплывать всадники и кареты. Из самой роскошной кареты, гордо несшей на себе королевский герб, выбрался Уильям в помятом дорожном платье и стал разминать затекшие члены. Глорио склонился перед ним, помахал шляпой и произнес ритуальное приветствие и приглашение быть его повелителем и распоряжаться как своим верным слугой. Уильям проследовал в дом и… замер перед портретом.

— Кто это? Как она похожа на… неужели это она? Откуда у тебя портрет? Ты ее знаешь? Ты родственник ей?

— Нет, Ваше Величество. Я не родственник герцогини Корделии. Но я ее хорошо знаю. Вернее, знал когда-то. Мы с вами вместе ее знали. Помните хельветский курорт, двадцать лет назад, мы все такие молодые и беззаботные?

Ошеломленный Уильям пристально вгляделся в Глорио, но в холле было темновато.

— Да, Ваше Величество, это я. Вы знали меня как князя Ярослава Хираго, я был послом Великого Новгорода при дворе вашего покойного отца.

— О, теперь я вспоминаю, ты тот пылкий славянин, все вокруг герцогини увивался. Да, хорошее было времечко. А помнишь…

Собеседники, продолжая предаваться воспоминаниям, перешли в графскую библиотеку. Хираго больше молчал, как бы готовясь к главному для него вопросу. Наконец, он вступил:

— Ваша Величество, вы знаете, что у герцогини Корделии есть дочь, Эделия, и что ей скоро двадцать?

— Конечно знаю, ты что, меня за дурака держишь? Кто ее отец по-твоему? Уж, во всяком случае, не ты.

— Почему вы так уверены?

— А она мне все рассказывала. Как ты перед ней стелился и подарки дорогие слал, а понравиться ей не мог. Потому что любила она меня.

— Герцогиня сама вам это все говорила?

— Сама, сама. Беседы на подушке — самые откровенные, тут все как на духу выкладывается. Впрочем, откуда тебе знать? Тебе же герцогиня отказала. — Король довольно хихикнул.

Хираго опять помолчал, давая Уильяму время горделиво упиваться своим мужским превосходством.

— А вы уверены, Ваше Величество, что держали в своих объятиях именно герцогиню? — осторожно начал он опять, — ведь женщинам иногда свойственно лукавство, никогда не знаешь, что от них можно ожидать.

— Ну какой же ты идиот, Хираго — захохотал в голос Уильям. — Ясное дело, уверен. Я что, не узнаю в ночной женщине дневную? Знаешь, я даже иногда жалею тебя, что ты тогда не добился от Корделии благосклонности. О, наша герцогиня в постели — это нечто особенное. Как у нее хороша была родинка на левой груди!

Хираго вспыхнул. Родинка на левой груди! Теперь сомнений не оставалось. Коварная изменщица была в постели Уильяма. Они — любовники. Он, Ярослав Хираго, действительно был обманут как последний идиот. Ведь эта родинка — была ЕГО родинка. Ее он ласкал короткими страстными ночами. Ее он покрывал поцелуями и гладил в минуты передышки от любовного пыла. Как могла Корделия подставить ее этому индюку Уильяму? Вот цена всем женским уверениям и клятвам! Евино отродье!

— Родинка на левой груди? — переспросил он растерянно и жалко.

— На левой, на левой. Вот этой самой рукой я ее ласкал. — И король, как бы в знак доказательства, потряс в воздухе рукой.

Хираго внезапно успокоился, безумие ревности разом оставило его. Он не только полностью пришел в себя и обрел свою былую, почти потерянную уже, уверенность, но даже и смотрел теперь на Уильяма с каким-то полунасмешливым, полужалостливым любопытством. Потому что он увидел, что Уильям тряс перед его носом своей ЛЕВОЙ рукой. Не правой, а именно левой. Не была Корделия у Уильяма! А была какая-то другая, неважно какая женщина тоже с родинкой, но на правой груди. О, как легко стало Ярославу. Груз, двадцать лет лежавший на сердце, терзавший его душу, исчез, растворился без следа. Жизнь была прекрасна! «Корделия, прости меня, глупого ревнивца» — мысленно воззвал он к своей бывшей подруге. «Эделия, дочь моя, как ты красива!».

— Ваше Величество, — Хираго был приветлив и учтив — вы, конечно, знаете, что у меня в доме в настоящее время находится герцогиня Эделия, выздоравливающая после серьезной болезни. Рад сообщить вам, что волею Божьей Эделия благополучно поправляется.

— Это замечательно, замечательно. Спасибо тебе за заботу. Она точно вне опасности? А она знает, что она моя дочь?

— Я вам точно не могу сказать, Ваше Величество, но думаю, что нет. Во всяком случае мне она об этом ничего не говорила. Я полагаю, что Эделия абсолютно уверена в своем законном происхождении. Вы хотите ей сказать?

— Нет, зачем же. Пусть и дальше будет уверена. Посмотрю на нее, поговорю немножко и можно будет дальше ехать. Кстати, я встретил по дороге карету дюка, спасибо тебе за помощь. Он не очень тебе докучал?

— Что вы, Ваше Величество, оказать маленькую услугу особе королевской крови — большая честь для меня. Излишне и говорить, что вы можете всецело полагаться на мою преданность вам и вашей семье.

— А где тот барон, что был с нею?

— О, здесь совсем комическая история приключилась. Мои люди вчера поймали его, приняв за кого-то другого, и посадили под замок. Так он выкопал подземный ход и сбежал, не дождавшись, пока я приду поблагодарить его за заботу о больной Эделии.

— Сбежал? — Уильям недоуменно поднял бровь. — Что ж это у тебя за тюрьма, откуда можно сбежать? Погоню послал уже? Как поймаешь, мы его с удовольствием у тебя выкупим. Должок за ним в Хельветии остался.

— Можете быть спокойны, Ваше Величество, — Хираго согнулся в почтительном поклоне. Его разбирал смех и было очень трудно скрывать от Уильяма веселых чертиков, прыгающих в его глазах.

— Ладно, поговорили и будет. — Уильям поднялся со своего кресла. — Пойдем, проводишь меня к дочери.

— Слушаюсь, Ваше Величество. Позвольте еще один вопрос, Ваше Величество. Если вы признаете Эделию как свою внебрачную дочь, означает ли это, что она является наследницей вашего престола, следующей по очереди после принцессы Манон?

— Кто тебе сказал эту ерунду? Лет пятнадцать еще назад при покойном папаше дворцовый совет постановил, что незаконные дети наследниками быть не могут. Решение это тогда не оглашалось, ну ты понимаешь, мы же не можем публично объявить о наличии у нас незаконных детей. Но никакой наследницей Эделия и близко не является. — И с этими словами Уильям с Хираго скрылись за дверями.

18 июня, 4 часа дня

Последнюю неделю младшему гюнтеру имперской секретной службы сопутствовала удача. Все дела свершались как-то сами собой, случайные знакомства с дамами заканчивались романтическими встречами, начальство не переставало хвалить. Судьба — девушка с золотыми волосами и смазливым личиком — мило улыбалась и кокетливо играла глазками. Отправился в церковь — нашел кошелек с почти полугодовым жалованием. Зашел выпить в трактир — познакомился с милашкой Бэтти, от поцелуев которой до сих пор голова кругом идет. Выпорхнул из ее уютного гнездышка — в переулке наткнулся на убитого Цубербилера, а при нем какой-то важный свиток.

А теперь вот новое задание, сулившее повышение по службе и награду, возможно, из рук самого императора. Задержать фон Треплица при выходе из дома, где его приютили тамплиеры. Причем, сказано было твердо: в дом не входить, но за территорией разрешено делать все. Вплоть до личного обыска и задержания самих храмовников. С одной стороны, конечно, страшновато. Но с другой… Недаром ведь поговаривали, что император сильно недолюбливает Орден. Так что, если подсуетиться… А ежели что, то он человек маленький, выполнял приказ сверху.

На всякий случай с гюнтером были направлены десяток солдат и новенький офицер из службы покойного фон Цубербилера — некий Иоганн Пфайфер. Офицер оказался весьма словоохотливым, и теперь они коротали время в разговорах, наблюдая за домом, что стал убежищем некогда всесильного фон Треплица.

— Слушайте, господин гюнтер, — поинтересовался Иоганн, — никак не пойму, зачем такая толпа? Этот Треплиц, конечно, хитер и все такое, но он уже давно старик. Домик весь на виду, незамеченным не выйдешь. А силой пробиваться — он же не граф Махноуг.

— Кто? — не понял гюнтер.

— А, это у нас в бывшем полку присказка такая, — пояснил Иоганн, — между прочим, от меня пошла. Был я несколько лет назад знаком с одним хельветским графом — Херлунгом Махноугом. Ох, и здоровый был рыцарь! Ударом кулака быка с ног валил. Дрался — пятеро разбегались. Легенда, одним словом.

— Был? — переспросил гюнтер, — он что, помер?

— Ага, — подтвердил Пфайфер, — темная история, как я слышал. Будто предательство какое. Гостил я пару месяцев назад у его младшего брата Фефтунга, так он мне и рассказал. Влюбился этот Херлунг в маркитанточку одну, такой у них роман был! А потом ее бывший дружок появился… Одному против Херлунга идти, понятно, бесполезно. Так он восемь своих дружков привел. Говорят, та еще драка была — девять против одного. Граф с собой в могилу шестерых забрал. И из-за кого?! Из-за какой-то маркитантки безродной! Впрочем, у них в роду все такие. Папаша покойный своим сыновьям дочку от кухарки подарил. Даже удочерил ее после смерти жены. Да только не вышло из нее знатной дамы — сбежала с каким-то цирком.

В это время у ворот дома, за которым наблюдал гюнтер, началась непонятная суета. Подогнали карету, затем вышел хозяин — худой бледный старик — и отдал какой-то приказ. Кучер и трое слуг вытащили огромный кованый сундук и, осторожно поставив на запятки кареты, стали привязывать его, чтобы не свалился в дороге.

— Смекаешь? — ухмыльнулся гюнтер, — не такой уж и хитрец этот Треплиц!

— Не понял, — не понял Иоганн.

— Треплиц уезжает! В сундуке! — в этот момент гюнтер мысленно уже получал награду из рук Арнульфа. Девушка с золотыми волосами снова кокетливо улыбнулась своему избраннику.

Глава местных тамплиеров усаживался в карету, когда к нему подошли офицер с десятком солдат и неприметный молодой человек лет двадцати пяти.

— Прошу прощения, — вежливо, но твердо начал разговор молодой человек, — прикажите своим людям снять сундук и открыть его для досмотра.

— По какому праву? — глухо поинтересовался хозяин кареты. Гюнтер молча показал императорский перстень.

— А вы знаете, юноша, с кем имеете дело?

— Да, мой господин, — склонил голову гюнтер, — еще раз прошу прощения, но у меня высочайший приказ досматривать все вещи, выносимые из этого дома.

— Ну что ж, — сухо ответил старик, — в следующий раз я прикажу выносить свой ночной горшок через парадную дверь. Смотрите, ежели у вас приказ. А с императором по его возвращении я еще поговорю…

Слуги отвязали сундук, с грохотом поставили его на землю и открыли. Гюнтер заглянул внутрь и не смог скрыть разочарования: внутри ничего не было. Несколько секунд он тупо смотрел в пустоту сундука, не соображая что же делать дальше. Девушка с золотыми волосами ехидно ухмыльнулась и, повернувшись спиной, ушла к другому, игриво покачивая бедрами. Наконец, гюнтер совладал с эмоциями и поднял глаза на тамплиера:

— Приношу свои глубочайшие извинения, — пробормотал он и, махнув Иоганну и солдатам, поспешил прочь.

Старик приказал водрузить сундук на его законное место и скосил глаза на кучера. Тот тихонько улыбнулся в густую черную бороду и тихо прошептал:

— Ну что я вам говорил? Ослы!

18 июня, от 6 до 8 часов вечера

Строфокамилла летала по дому, как на крыльях. Прислуга вздохнуть не успевала, как вновь и вновь получала совершенно срочные приказания. Ничто не могло укрыться от хозяйственного взора, все пришло в движение — выбивались сто лет не выбитые перины, перебиралось и перетрясалось замшелое добро в сундуках, с окон были содраны пропылившиеся и выцветшие гардины, сметена вековая паутина со стропил, отправлены в стирку скатерти с немодными тяжелыми кистями, в кухне так и гудело от чистки закопченных кастрюль и сковородок. Даже томимые нехорошими предчувствиями куры и гуси так и носились по двору, близко к сердцу приняв невиданный переполох.

Однако, к удивлению шута, привыкшего к капризам и вздорности своей госпожи, Строфокамилла никого не тиранила, расправой не грозила и вообще изменилась самым коренным образом. То ли ее преобразила любовь, то ли чудесное избавление от неминучей гибели, но теперь она напоминала не прокисшую ромовую бабу, а домовитую и жизнерадостную пышечку. Шут осторожно заехал с разговором о компенсации затрат на лекарство, и неожиданно легко получил более чем солидную сумму. Такую, что пожалуй отныне можно было деликатно послать Фихтенгольца ко всем демонам и отдаться сочинению Настоящего Органного Хорала, о чем он мечтал уже давно.

С этим решением он и удалился в «Лису и курицу» — привыкать к новым обстоятельствам следовало постепенно и щадяще, и пенный эль местного производства мог этому немало поспособствовать… В трактире царила тишь да благодать, посетителей было немного. Шут примостился в уголке и принялся цедить напиток, загрызая его симпатичным ребрышком. В тумане своего глубокого удовлетворения жизнью и элем он не сразу обратил внимание на расстроенную и заплаканную Матильду, но старые навыки соглядатая все же сработали: добрая женщина явно была в больших грустях.

Подозвав и усадив ее за кружечку эля, он без труда доведался, что причиной неизбывной печали пышнотелой богини очагов и духовок был исчезнувший бесследно рыцарь Ательстан. «У него столько могущественных врагов, — шептала она, сморкаясь. — Я так волнуюсь. У нас зародилось такое большое и светлое чувство, и он не мог бы покинуть меня просто так. Ах, я вне себя от беспокойства и тоски…» Шут (отрекомендовавшийся менестрелем) все сочувственно выслушал, повздыхал над жестокостью судьбы, а затем прямо-таки вдохнул жизнь в поблекшие было ланиты трепещущей Матильды, заявив, что догадывается, где можно отыскать Ательстана Великолепного. Воспылавшая надеждой Матильда пообещала ему вечный кредит в виде жареных каплунов и бочонков эля и теплый уголок на кухне пожизненно, и тронутый такой силой любви шут, пошатываясь от сытости, незаметно удалился в направлении лагеря комедиантов.

Найдя там бородатую женщину и пошептавшись с нею, он вернулся в трактир и передал Матильде некое устное сообщение, от которого ее глаза вспыхнули невиданным светом извечной женской надежды на счастье.

Дом Глорио постепенно посветлел от вымытых окон и свежих розовых кисейных занавесок, о существовании которых Глорио доселе и не подозревал, ограничиваясь тяжелыми бархатными шторами цвета раздраженного тарантула. С кухни потянуло яблочным штруделем и жареной утятиной, а когда вечером усталый граф вернулся домой, изнуренный беседой с Уильямом и всеми происшествиями дня, и бухнулся в кресло у камина, ему были поданы козьего пуха домашние тапки, халат и огромная кружка горячего пунша. Взбудораженный разговорами о далеком прошлом, он поначалу и не заметил благотворных перемен, произошедших с домом. Но вместе с пуншем по его закореневшему в одиночестве организму разлилось непонятное тепло, халат мягко обнял талию, тапки довершили впечатление…

И граф, воскресший для жизни и любви, отправился искать Строфокамиллу.

18 июня, 7 часов вечера

Император уже выехал из пределов своей державы и стоял лагерем в предгорьях, когда его поезд догнали всадник одвуконь и легкая карета, запряженная парой. В монаршую палатку вошли двое, усталые, запыленные, закутанные в дорожные плащи. Один был неприлично задиристо молод, второму было за тридцать. На пальце у него блестел перстень, увидев который, стража императора безмолвно расступилась.

— Ваше Величество, — начал тот, что постарше, — у меня для вас очень плохие новости. Сегодня утром на Гончарной улице найдено тело генерала вашей свиты графа Фридемана Зуухеля фон Цубербилера. Граф был убит кинжалом в сердце. Убийца скрылся, труп нашли прохожие. На теле убитого найден свиток, который он несомненно вез вам.

Арнульф впился глазами в поданный ему пергамент.

— Где Гюнтер?

— Это моя вторая плохая новость, Ваше Величество. Сегодня же, в это несчастное утро ваш верный слуга Гюнтер найден мертвым у себя в кабинете. Судя по всему, отравлен.

— Убийца?

— Скрылся.

— Треплиц?

— Не найден. Но сегодня утром человека, похожего на него, видели входящим в резиденцию Ордена Тамплиеров. Вокруг выставлен караул, но наружу никто оттуда не выходил. Обыскать их мы не можем, они находятся под прямым покровительством Папы.

Император чуть заметно скрипнул зубами.

— А ты кто? — обратился он к гонцу.

— Последний год я был заместителем Гюнтера. По роду службы я полностью в курсе всех операций, которые у нас ведутся. Ваше Величество, вот перстень Гюнтера. Разрешите мне отправиться в Вену и там ожидать распоряжений от моего будущего начальника. — И гонец начал движение к повороту «кругом» и выходу из палатки.

Но император остановил его:

— Теперь я буду твоим начальником. Одень свой перстень, Гюнтер.

— Благодарю вас, Ваше Величество.

— Откуда это письмо?

Вперед выступил юноша, спутник Гюнтера:

— Ваше Величество, меня зовут Фриц Нагель, я был оруженосцем убитого генерала. — И Фриц коротко доложил как был найден и прочитан пергамент.

— Читать-писать умеешь?

— Умею, Ваше Величество.

— Латынь?

— Знаю.

— Писание? Классиков?

— Учен, Ваше Величество, хвала моему батюшке покойному.

— Бери вон там клочок пергамента, пиши мне на память вторую главы книги Иова.

Фриц несколько секунд постоял в задумчивости, потом заскрипел пером. Император, однако, не стал дожидаться, пока Нагель окончит и нетерпеливо прервал его через две минуты, взяв у него исписанный клочок и внимательно его изучая.

— Кто сейчас королем в Британии?

— Его Величество Генрих Третий Плантагенет.

— Чьи жизнеописания приведены у Светония?

— Цезарь, Август, Тиберий…. - начал перечислять Фриц и опять его прервали.

— Как Светоний характеризует Нерона?

Фриц отбарабанил по памяти пару латинских абзацев.

— Ладно, хватит. Почерк хороший, про то, что знаешь, не врешь или врешь не сильно. Как так получилось, что тебя не было рядом с моим верным Фридеманом?

— Государь, мы вернулись из поездки и должны были отправляться за вами следом. Господин генерал отпустили меня на пару часов повидать маменьку.

— Ну и как, повидал ты ее?

Фриц слегка покраснел и замялся с ответом:

— Нет, я… понимаете… я не попал домой… я задержался… задержался по дороге…

— Ладно, понятно, сам был молодой когда-то. За то что правду говоришь, молодец. Будешь моим походным секретарем. Немедленно составь письма в Рим, Париж, Лондон, Мадрид… ээ… Константинополь о том, что монахи Ордена Тамплиеров помогли скрыться важному государственному преступнику, злоумышлявшему на устои нашей монаршей власти. В Мадрид и Лондон надо особо намекнуть, что и у них возможны те же эксцессы. В парижском письме упор сделать на денежное могущество Ордена, позволяющее ему ставить себя выше королевских особ. Ох, допрыгаются эти ребятки, пожалеют они, что Треплицу убежище дали.

— Что у нас по Манон? — обратился опять император к Гюнтеру. Гюнтер не ответил, показав глазами на Нагеля.

— Иди, работай, — отправил Арнульф Фрица. — За час справишься?

— Да, Ваше Величество.

— Хорошо, иди. Да, и доложись квартирмейстеру, пусть устроит тебя по рангу.

— Слушаюсь, Ваше Величество. — Фриц выбежал из палатки, повторяя про себя названия столиц и имена монархов, куда ему предстояло писать. Это было его первое задание в новой должности и Фриц уже дал себе клятву, что исполнит его как нельзя лучше.

А император тем временем дал знак Гюнтеру задернуть полог палатки и приступить к докладу. Ему сегодня еще предстояло много работы.

19 июня, 10 часов утра

Эделия не могла дождаться, когда же, наконец, маменька увезет ее из дома Глорио. Нет, сам граф Глорио не вызывал у Эделии никаких отрицательных эмоций — приветлив, предупредителен, но без навязчивости. Полюбилась девушке и невеста графа. Она постоянно присылала с кухни в комнату Эделии то необыкновенно красивые фрукты, то свежевыжатый сок, а то и горячие, прямо-таки тающие во рту пирожки. Словом, нельзя было признать в этой аппетитно сбитой хозяюшке ту вздорную особу, которой Строфокамилла запомнилась Эделии по первой встрече. Воистину — счастье творит с людьми чудеса! Всякий раз, когда Эделия видела девицу фон Линц, ей в голову приходила эта немудрящая мысль. Тут Эделия, как правило, затуманивалась слезами. Ее собственное счастье неизвестно где скиталось и вообще непонятно было, встретятся ли они когда-нибудь. Да и было ли оно в этом мире — эделиино счастье?

Так что граф и Строфокамилла скорее радовали выздоравливающую Эделию. Но вот прибывший вчера хельветский король… Сказать, что он был странен, значило не сказать ничего. Он непрерывно рассказывал Эделии, что у нее в точности такой же нос, как был у его королевской бабушки. Или принимался целовать Эделии ручки, приговаривая, что такие ручки были только у его кузины, умершей горячкой в возрасте пятнадцати лет. Эделия чувствовала себя в его присутствии как торт, который режут на куски. И нельзя сказать, что ощущение было приятным. Потому надо ли удивляться, что сборы герцогинь в дорогу пошли с приездом венценосного болвана (как окрестила его про себя Эделия) гораздо быстрее.

Они собирались выехать ранним утром, но задержались — Строфокамилла не желала отпустить их без солидной корзинки со всякой домашней снедью. Вот и пришлось ждать, когда будет готов паштет из перепелов. Солнце стояло уже довольно высоко, когда сердечно расцеловавшись с графом Глорио и Строфокамиллой и куда менее сердечно, но продолжительно — с королем Уильямом, Эделия, наконец-то смогла спрятаться за занавесками кареты. Маменька была почему-то немного грустной. Эделия впервые увидела маменьку такой уставшей. «А ведь она уже немолода», — вдруг молнией пронзила мысль… и жалость… Эделия чувствовала, что ее маменьку связывает с Глорио и Уильямом что-то давнее, но не забытое. Но расспрашивать не решилась. И не из-за прежней маменькиной непреклонности. Впервые Эделия не решилась расспрашивать маменьку из-за страха, что та расплачется.

19 июня, 11 часов утра

Только-только скрылся за оливковой рощей графский дом, только-только дорожная скука подкралась к карете усыпляющей тенью, как вдруг на горизонте появилась туча пыли. Явно скрывающая собой крупный кортеж. Корделия озабоченно выглянула в окно. Она догадывалась, что это может быть такое… «Только этого нам не хватало, — мелькнула мысль, — бедная девочка».

Так и есть — по дороге, навстречу им двигался кортеж Его Императорского Величества Арнульфа. Кортеж не потерял своей внушительности даже под изрядным слоем дорожной пыли. И сам Арнульф выглядывал из кареты с торжествующей улыбкой. Корделия внутренне содрогнулась: ни тени волнения не было на лице монарха — только торжество.

Кареты поравнялись и остановились. Арнульф распахнул дверцу и, прихрамывая (нога затекла в дороге), двинулся к карете с герцогскими гербами. Навстречу ему вышла Корделия.

— Ваше Величество, она еще очень слаба после перенесенной болезни, — начала было герцогиня. Но Арнульф, не дослушав ее, вспрыгнул в карету к Эделии и безапелляционно задвинул занавески. Корделия осталась стоять на пыльной дороге.

В полумраке кареты Арнульф увидел хрупкую девушку в скромном дорожном платье. Огромные печальные глаза, занимавшие, казалось, большую часть ее лица, более пристали монашке, а не светской львице и бесшабашной фаворитке императора. Эделия стала еще более прекрасна, чем прежде (отметил про себя Арнульф), но представить ее королевой бала? В декольтированном платье? танцующей арабеску с шалью? Это было невозможно даже при изрядном воображении. А у императора воображение вообще было не на высоте. Арнульф озадаченно крякнул. Как-то все получалось уж очень хлопотно. Нет, он, конечно, Эделию любил, но ведь монарх же должен соответствовать. В монархе все должно быть прекрасно — подданные, супруга, фаворитка. А тут вместо фаворитки, скажем прямо, тень какая-то загробная.

И Арнульф уже раскрыл рот, чтобы поплакаться Эделии сколь он, император, не волен в своих деяниях и движениях души, как вдруг она сама пришла ему на помощь:

— Мы с маменькой возвращаемся в столицу, — ее голос прозвучал совсем тихо, — а потом на воды отправимся.

— И это хорошо, — радостно воскликнул Арнульф, — там вы быстро вернете себе пошатнувшееся здоровье. А я пока тут с делами управлюсь. С Уильямом вот встретиться надо бы…

Наскоро поцеловав совсем прозрачную руку Эделии, Арнульф выскочил из кареты и крикнул, чтобы его кортеж двигался дальше. «Ну и пусть. Даже хорошо. Так проще. Ведь нельзя ее больше на виду держать. Сбежала, совсем одна, с мужчиной долго ездила. Слухи, сплетни пойдут. Кому это на пользу? И на монашку стала похожа. Да, на монашку».

И только когда они проехали уже изрядно, его вдруг пронзило странное ощущение — это что же получается… это же не он, Арнульф, ее бросил, а она, Эделия, его, императора, бросила. Или как? Как ни бился Арнульф, получалось-таки, что бросила его Эделия. Одно утешало — никто никогда об этом не узнает. «Вот с Уильямом встречусь, все будут думать, затем и ездил — успокаивало себя Его Императорское Величество. — Съесть что ли, что-нибудь? А то привкус во рту какой-то странный после разговора». В тот момент Его Величество еще не знало, что этот странный привкус останется с ним навсегда — противный привкус поражения.

19 июня, полдень

Полдень еще не наступил, когда Арнульф со свитой подъехал к имению Глорио и на поляне, прямо напротив хельветского лагеря, стали споро вырастать имперские шатры. Император, успевший переодеться в карете, принял приветствие хозяина, местного графа, и, выйдя за гарнизонную черту, стал ждать Хельвета, уже шествовавшего с небольшой свитой к нему навстречу.

Они отсалютовали друг другу и расселись на легкие кресла, поднесенные слугами с обеих сторон. Арнульф с ходу выразил свое глубокое соболезнование по поводу безвременной кончины дюка Эллингтона. Он красиво и витиевато обрисовал чувство скорби, охватившее его, при известии о неожиданном горе, постигшем Хельветию. Вспомнил, как хорошо он знал и любил покойного и каким образцом добродетелей тот являлся. Ни один самый опытный физиогномист не уловил бы фальши в его словах и выражении лица (ах, как вовремя было сегодня утром получено известие от Гюнтерова лазутчика о мнимой смерти дюка).

Уильям сухо принял соболезнования и выразил надежду, что ниспосланные судьбой испытания не омрачат дружбы и добрососедских отношений, традиционно связывающих венский и фрибуржский дворы. Потом Арнульф и Уильям протокольно осведомились о здоровье уважаемого высокородного собеседника, о здоровье членов семьи и о погоде в пути. Уильям, против Арнульфова ожидания, не сбился, отвечая на вопрос о самочувствии его дражайшей наследницы Ее Высочества принцессы Манон, а, напротив, подробно рассказал, что после смерти дюка Манон решила закончить свое путешествие по стране и окрестностям, и со дня на день ожидается прибытием домой.

Когда ритуальная часть диалога закончилась, Уильям вдруг поинтересовался, зачем его венценосный брат послал ему груз майолики. У него, Уильяма, майолики достаточно и он беспокоится, не нанесут ли столь крупные подарки ущерба Империи. Нет, нисколько, ответствовал Арнульф, у него такой майолики тоже много (слово «такой» было несколько выделено голосом) и он будет только рад сделать приятное соседу. Уильям вдруг почувствовал, как за его спиной напрягся казначей и что-то быстро зашептал иностранному министру. Тот склонился к уху своего монарха и тоже начал шептать ему. После совещания улыбка сбежала с лица Уильяма и он перескочил на другую тему, а именно вспомнил, что сразу, как только в Хельветии закончится траур по дюку, в его дворце состоится костюмированный бал в честь годовщины бракосочетания его покойных родителей, будут приглашены многочисленные гости, принцесса Манон несомненно почтит бал своим присутствием, так не угодно ли будет наследнику Арнульфа прибыть на эти дни во Фрибург с визитом?

Арнульф, казалось, был удивлен таким вопросом. Он вопросительно посмотрел на свою свиту и тут же два министра подскочили к нему и они зашептались. После чего Арнульф сердечно поблагодарил Уильяма за любезное приглашение и заверил его, что наследник всенепременнейше будет.

Но на этой мажорной ноте беседа не кончилась. Уильям поведал своему брату Арнульфу, что пять дней назад имперский дворянин барон фон Мюнстер отказался подчиниться совершенно законному требованию хельветской стражи и устроил побоище с нанесением смертельных и тяжких телесных повреждений хельветским солдатам. Проведенное расследование показало, что барон по-видимому неверно истолковал намерения стражников и просто пытался защитить находившуюся с ним даму, молодую герцогиню фон Шляппентохас. Уильям выразил восхищение рыцарскими качествами барона, но попросил принять к сведению, что на территорию Хельветии фон Мюнстеру в ближайшее время лучше не заезжать, так как рядовые участники схватки возможно сохранили не совсем добрые чувства по отношению к барону. Не правда ли, спросил также Уильям, герцогиня фон Шляппентохас хорошо известна Арнульфу и при венском дворе? И даже не стал скрывать ухмылки.

Император вспыхнул. И здесь знают. Все вокруг знают, что его фаворитка сбежала из дворца и шлялась несколько дней, неизвестно где, одна, в компании с бароном. Немедленно — с глаз долой, поскорее и подальше. Обоих. Но почему этот странный привкус во рту?

19 июня, 1 час пополудни

Граф Глорио, окончательно обалдевший от стоявшего вокруг гама, вернулся домой и застал Строфокамиллу в необычно таинственном настроении. Она увлекла графа в безлюдный коридор и, жарко дыша ему в ухо, попросила немедленно идти за ней, потому что его очень ждут и надо пойти и встретиться.

— Ничего не понимаю, — идти сейчас из дома и с кем-то там встречаться было последнее, что Глорио сейчас хотелось.

— Там ждут, там ждут, там кузен, — Строфокамилла уверенно тащила его за собой сначала за ограду, потом через рощицу и все дальше от императорского и королевского лагерей.

За рощицей на опушке сидел на пеньке незнакомый графу человек, совершенно укрытый под своим одеянием и с капюшоном почти на все лицо.

— Граф, познакомьтесь, пожалуйста, мой двоюродный брат.

— Фихтенгольц, — представился незнакомец, откидывая капюшон, но не поднимая руки для приветствия.

Строфокамилла споро повернулась и отошла подальше в сторонку, чтобы не мешать мужчинам.

— Чем могу быть вам полезным? — Глорио был здорово озадачен неожиданным гостем.

— Граф, я слышал о вас, как о благородном человеке. Я, граф, вынужден прибегнуть к вашей помощи. Волею судьбы я попал в такое положение, что путь в отечество мне закрыт навеки. И нет вокруг сейчас такого места, куда я мог бы отправиться. Кузина рассказала мне, что вы происходите из далекой страны на самом краю обитаемого мира. Не могли бы вы оказать мне покровительство при устройстве на службу в вашем далеком краю?

Граф смотрел на гостя и молчал. Строфокамилла говорила ему о своем двоюродном брате, важном генерале при императорском дворе, но что такое с ним стряслось, что путь в отечество ему закрыт? Интриги придворных или гнев монарха?

— Я думаю, что смогу помочь вам, — ответил он наконец. — Я получил недавно письмо от князя, правителя моей прежней страны, в котором он просит меня порекомендовать ему опытного военного, сведущего в тактике и вооружении имперских войск и умеющего тренировать солдат. Согласитесь?

Фихтенгольц размышлял недолго:

— Соглашусь. Я могу отправляться немедленно?

— Можете, письмо к князю я вам дам. Но, знаете, лучше вам подождать немного. Через неделю я отправляю домой группу моих людей, почему бы вам к ней не присоединиться? И безопаснее для всех и дорогу проще найдете.

— Благодарю вас, граф. Я искренне рад, что кузина нашла свое счастье именно в вашем доме.

19 июня, 2 часа пополудни

На прием к императору фон Мюнстер допущен не был. Подойдя к палатке, он доложился стражнику и к нему вышел чрезвычайно молодой веснушчатый незнакомый ему слуга с заляпанными чернилами большим пальцем:

— Господин барон, Его Величество сейчас принимает посла, а потом будет обедать. Он извещен о вашем приходе и, если захочет с вами говорить, за вами пошлют.

Руперт даже крякнул от обиды. Высылать ему навстречу какого-то мальчишку! После всего того, что Руперт перенес в последние дни, выполняя Арнульфов приказ! Он повернулся и побрел через поляну. Хельветские шатры уже были сняты, Уильям со всей своей свитой отбыл в родные горы. Ветер доносил откуда-то противный запах прокисшей еды. Руперт не мог разобрать, откуда шел кислый дух, с венской стороны или с хельветской, но почему-то хотелось думать, что с хельветской. Куда же ему теперь?

Уже на самой линии лагеря его внезапно перехватил высокий господин в гражданской одежде, не мальчик, но явно младше его самого. На пальце у мужчины блестел такой знакомый фон Мюнстеру перстень, хотя обладатель перстня был Руперту абсолютно незнаком.

— Господин барон Руперт фон Мюнстер? — осведомился незнакомец, нарочито показывая свой перстень.

— Да. А вы, я полагаю, з-э-э, Гюнтер?

— Совершенно верно, господин барон. Не угодно ли вам будет пройти со мной?

— А где?..

— У нас очень опасная служба, господин барон. Вот сюда, пожалуйста.

Руперт даже повеселел немного. Значит его не совсем забыли. Гюнтеры всегда отличались умением вносить ясность в запутанные ситуации. Хорошо все же, что есть кто-то, кто может за тебя принять решение. Тяжело это — решения принимать.

Проведя Руперта к себе в палатку (она была совсем небольшой и стояла на отшибе лагеря), Гюнтер указал барону на походное кресло, а сам уселся в такое же напротив. Начал он почти сразу же:

— Господин барон, прежде всего позвольте поблагодарить вас от имени императора за вашу службу. Не все удалось так, как хотелось бы, но все, что вы лично сделали, было только на пользу Империи.

Руперт приосанился. Гюнтер дал ему время радостно попыхтеть и продолжил:

— Думаю, вы и сами понимаете, что ваше первоначальное задание теперь отменяется. Вы были посланы в Рим для выполнения некоего деликатного поручения… знаю, знаю что вы с ним незнакомы, поверьте, я и сам не очень в курсе, но вы теперь замешаны в шумной истории на хельветской таможне и тамошние пограничники уже имеют на руках ваше словесное описание и приказ на поимку и арест живым или мертвым. Для выполнения деликатного поручения вы уже не годитесь и мы будем предлагать Папе другую кандидатуру. Остаться служить при дворе вы тоже не сможете. Увы, за последние несколько дней вы стали невольным свидетелем и участником таких событий, что не только огласка, но даже и намек на которые, были бы для Империи крайне нежелательны. Император просил передать вам несколько предложений на ваш выбор.

Ого, император ему выбор предоставляет. Значит, действительно ценит. Руперт не знал еще никого из придворных или офицеров, которые могли бы выбирать для себя место службы. Обычно гонец приносил приказ с императорской печатью, три часа на сборы и… попробуй задержаться подольше.

— Вы можете отправиться к себе в имение, где вы поступите в распоряжение герцога Вестфальского. У вас там, кажется, были некоторые семейные планы? — Гюнтер еле заметно улыбнулся.

Руперт дернулся, вспоминая последнее письмо герцога с прямым распоряжением жениться и родить наследника.

— Второй вариант не сулит вам такой спокойной жизни. — Гюнтер уже опять был серьезен. — И долгой жизни, боюсь, тоже не сулит. Как вы знаете, наши северные крестоносцы имеют от Папы и императора директиву проводить активную миссионерскую политику среди местного населения. И они проводят. К сожалению, в последнее время они столкнулись с сильным противодействием со стороны восточного соседа и наш прямой долг оказать посильную помощь святому делу Братьев Креста. В ближайшие недели в Ливонию отправится экипированная рота рыцарей-добровольцев, вакансия командира роты пока открыта и она может быть вашей.

— Есть и третье предложение? — Руперт почти уже принял решение, но надо же выслушать все, что есть.

— Третье предложение исходит лично от меня, но в случае вашего согласия я берусь добиться одобрения Его Величества. Покойный Гюнтер очень высоко отзывался о вашем умении войти в доверие к противнику и вашей замечательной реакции и искусстве фехтования. Не хотите ли поступить в гюнтеры? Для начала поедете резидентом куда-нибудь в Данию, в Эльсиноре вам понравится, обещаю, а потом будет видно.

Руперт помолчал, взвешивая варианты. Назад в деревню? Брррр. В шпионы? Тоже нет. Значит, в Ливонию. Пусть там леса и болота, но там достойная рыцаря и христианина служба. Долгая жизнь? Ха! Только трусы доживают до старости! Погибнуть в бою, неся крест на груди, родовой герб на щите, с именем Господа на устах и с кровью врага на мече — какая смерть может быть приятней и почетней?

— Герр Гюнтер, я прошу вас передать Его Величеству, что я с благодарностью принимаю его милостивейшее предложение зачислить меня на ливонскую службу. Когда заступать?

— Вы, барон, поезжайте сначала к себе, устройте дела, — тут Гюнтер опять слегка усмехнулся, — а к началу августа вам надо будет явиться в Дерпт, доложиться ландмейстеру Ордена и принять команду. У вас есть еще вопросы?

Вопросы у Руперта, конечно, были. Но на свой главный вопрос, почему и за что его так запросто выкидывают из столицы, он внятного объяснения все равно не получит. И Руперт задал второй по главности вопрос:

— Не знаете ли вы, что будет теперь с госпожой герцогиней Эделией фон Шляппентохас?

— Боюсь, господин барон, что у госпожи Эделии не такой уж большой выбор. Ей прямая дорога принять послушничество в одном из отдаленных монастырей. Если только…

— Если только что?

— Если только кто-нибудь из дворян немедленно не предложит ей замужество и не увезет подальше от столицы. Кстати, у нее очень неплохое приданое.

Сказав это, Гюнтер почему-то задержал свой взгляд на Руперте и замолчал. Руперт тоже молчал. Бедняжка Эделия! С ней обошлись, пожалуй, покруче, чем с ним. В монастырь — это даже не в деревню. Вот во что обернулся ей один безоглядный благородный поступок. Эх, Эделия, боевой товарищ… Вчера знатна, красива, богата, завтра — под монашеской одеждой за стенами. Если только… Да, знатна, красива, богата… И герцог настаивает…

— Где я могу найти герцогиню?

В ответ Гюнтер уже не усмехнулся по своему обыкновению, а просто и открыто улыбнулся:

— Они сейчас едут по северной дороге. Умелый всадник на хорошей лошади должен догнать их за два часа.

Руперт встал и, одергивая одежду, вышел из палатки. Уже в спину он услышал:

— Вы благородный человек, господин барон. Примите, пожалуйста, мое искреннее почтение.

В конце марта (еще вовсю стояла зима, и снег, и мороз, и ледок на реках) рота фон Мюнстера, прочесывая окрестности Дерпта в поисках появившихся там по слухам новгородских отрядов, наткнулась на вооруженную группу. Вымуштрованным и экипированным рыцарям не составило труда опрокинуть новгородцев и обратить их в бегство. Домаша и Керебета с гиканьем гнали до самой границы, но легкие всадники князя Александра смогли ускользнуть живыми.

Вернувшись к главным силам, Руперт, повинуясь приказу ландмейстера, поставил роту в авангард и именно он на восходе следующего дня первым увидел неприятельский заслон. Новгородцы стояли на своем берегу Пейпуса и, казалось, ждали атаки. Ждали — получите. «В боевой порядок — становись!»

Жестоким ударом обрушились ливонцы в центр позиции врага. Рыцарский клин пробил линию обороняющихся, завязалась свалка, но где ж новгородцам было устоять против закованных в стальные кирасы крестоносцев. «Смелей! Еще немного, и всех порубим! Да здравствует Орден!»

Но «еще немного» не случилось. Откуда-то ниоткуда, и слева, и справа, на них налетели свежие полки и вмиг решили сражение в свою пользу. Ох, непрост оказался князь Александр! Он как будто заранее знал, как пойдут ливонцы на удар, как расположат свои силы, где будут командиры, когда выводить засадное войско.

Когда сомкнулись за спиной вражеские крылья, Руперт ясно понял, что сегодня, 5 апреля, будет его последняя битва. Вот здесь, на этом озере, он умрет. Умрет так, как мечтал — с мечом в руке, лицом к врагу. И нет уже времени подумать, кто родится у Эделии (а баронессе как раз срок подходил) и как они смогут обойтись без него. Потому что думать — некогда. Пришло время умирать. И только одно теперь было важным — сколько врагов сможет убить он, прежде чем враги убьют его.

Руперт соскочил с раненого коня (тот сразу повалился на бок и захрипел), собрал вокруг товарищей и, построившись кольцом, они встретили натиск. Этот сражающийся круг оказался неожиданностью для новгородцев, они бросили преследование и все обратились на эту кучку непожелавших сдаться безумцев. Остальные силы Братьев Креста, те что были еще в состоянии бежать или сохранили коней, в полной мере воспользовались передышкой. Ливонская колонна во главе с ландмейстером убралась со льда и ускакала прочь. Ускакала через заснеженное поле и скрылась в лесу. Сам ландмейстер, все высшие офицеры, все епископы, большинство рыцарей ушли на Орденскую сторону. На льду, среди свежих полыней, остались лежать вперемешку тела крестоносцев и новгородцев.

Уже начинало темнеть, когда командиры победителей спустились на Чудский лед осматривать добычу. Сеча была знатная, что и говорить. Фихтенгольц шел, несколько отстав от князя Александра и его свиты. Только что Васька Петух, конюший князя, хлопнул его по плечу и сказал с чувством: «Молодца, немчура! Славно мы им шею намылили. Князь доволен, жди награды». Не радовала его награда. Вот только что, сейчас, закончилась битва, его битва, закончилась столь впечатляющей победой, а он не радовался. Вокруг на льду лежали убитые и стонущие рыцари и стонали они на его родном языке. Разве не с ними было его место? Почему опять он оказался не с той стороны?

Князем Александром Ярославичем владели смешанные чувства. Да, победа. Да, малой кровью. Но не то, что было два года назад на Неве против Биргера. Сколько они тогда врагов положили, сколько пленных и добычи забрали! А здесь? Уже доложили ему, что убитых крестоносцев не больше десяти сороков, а пленных — только один сорок. Вся главная добыча оторвалась и ушла. И это при таком превосходстве в силах! Ландмейстер ушел, обоз ушел, остались сорок пленных, да лошади, бесцельно бродящие по замерзшему озеру. И все потому, что какой-то безумец из рыцарей держал их на льду и не желал почетного плена, и выкупа, и жизни, и свободы, а желал здесь умереть. Рыцарская честь! А теперь верхушка ливонцев ушла, и основные силы рыцарей ушли, и нельзя будет с наскоку взять Юрьев и Ригу, и Новгород останется без этих лакомых кусочков. А он останется не Невским и Чудским полководцем, а только Невским.

Фихтенгольц осматривал павших крестоносцев и словно боялся увидеть того, кого искал. Боялся, потому что знал — здесь он, не убежал и не укрылся. И нашел. Тело Руперта, без шлема, в помятой кирасе, с чистым лицом и кровавым пятном, начинавшимся от шеи и идущим вниз, с открытыми глазами, с перебитой рукой и с мечом в другой руке, лежало в самой гуще сражения, там, где был сломлен последний очаг ливонской обороны. Фихтенгольц постоял и помолчал. Потом закрыл Руперту глаза, проверил на месте ли нательный крест и, аккуратно вытащив тело из свалки, понес его к берегу.

В имении графа Глорио жизнь идет свои чередом. Помолодевшего и приосанившегося графа часто видят проносящимся по лесам со свитой на охоте, со вкусом обучающим всему необходимому дворянским детям занятию крепенького подростка, юного наследника Гвидо. В добродетельной и домовитой графине, всецело погруженной в благоденствие семьи в целом и лично графа в частности, вряд ли кто опознает прежде вздорную Строфокамиллу. Тем не менее, это она. И она опять в интересном положении. В этот раз супруги Глорио ждут девочку.

В степенном и важном господине Ансельмо — учителе Гвидо — еще можно узнать прежнего шута. В свободное время он с неослабевающим энтузиазмом предается сочинению Настоящего Органного Хорала и скоро уже надеется перейти на четвертую страницу.

Обновленный свежим дубовым тесом трактир «Лиса и курица» славится непревзойденной кухней толстухи Матильды, вдовы бесстрашного рыцаря Ательстана из Цвибельфиша, безвременно почившего от ран и испытаний бурной молодости (а скорее от невоздержанности в еде и питье, но мы не станем этого уточнять). Почтенная Матильда свято блюдет память героического супруга, и того, кто осмелится подвергнуть сомнению бравое прошлое Ательстана, ждет неописуемая буря негодования, а пожалуй что и шквал чугунных сковородок.

Крисмегильда покинула цирк и поселилась где-то под Мантуей. Орсо навещает ее всякий раз, когда цирку случается проезжать в окрестностях. Крисмегильда живет очень бедно, но не унывает. Утешением ей служит ее маленький сынишка.

В далекой солнечной Аквитании стопы всех страждущих и скорбных здоровьем с надеждой направляются к прославленной аптеке провизора мсье Лотецки. Пока высокоученый Карл смешивает микстуры и толчет порошки, за прилавком стоит его цветущая и на редкость сметливая супруга Эрнестина в крахмальном чепчике, а ей слегка мешает румяный карапуз Жанна. Склянки, колбы и реторты сияют хорошо промытым стеклом, пучки сушеных трав благоухают в специальных сушилках, аптекарские весы показывают немыслимую точность, пожелтелые манускрипты излучают тайную мудрость, а сушеные саламандры под потолком сообщают помещению необходимый колорит и нагоняют трепет. Неподалеку располагается поросший сиренью и виноградом домик, крытый красной черепицей, двор которого носит следы ощутимого урона всюду, куда удается дотянуться пронырливым ручонкам Луизы. Это старшенькая.

И никто не сказал бы, что было время, когда эти добропорядочные господа и простолюдины скакали дни и ночи, удирая от длинных рук гюнтеров, неприятного прошлого, интриг и сомнительных поручений высоких по рождению особ, чудом избежав участи стать фишками в политических манипуляциях и неизбежного бесславного конца…

На родовом кладбище баронского рода фон Мюнстеров внимание проезжающих путников привлекает могила с пышным надгробием. На могильном камне готической вязью высечено «Барон и баронесса Руперт и Эделия фон Мюнстер». Указаны и даты рождения и смерти. Нет, барон и баронесса умерли не в один день, баронесса простилась с жизнью на две недели позже своего супруга. И умерла она, судя по могильной надписи, совсем молодой, ей не было и двадцати одного года. Крестьяне, жители деревни по соседству, за небольшую плату могут рассказать, как в солнечный апрельский день подъехала к баронскому замку телега со страшным грузом — на телеге был простой плохо обструганный гроб, а лошадь вел под уздцы угрюмый мужчина, зябко кутавшийся в походный плащ. Плащ его был грязен, видно от дальней дороги и весенней распутицы, из под плаща при ходьбе были видны ножны с мечом.

Лошадь завезла телегу во двор и вскоре оттуда послышались женский крик и плач. Голосили молодая баронесса и ее старая мать, про которую был слух, что она герцогиня и жила в столице и один раз видела императора, но никто не верил. Баронесса была на сносях и в тот же день разрешилась здоровеньким мальчиком, но сама сделалась сильно больна и, не приходя в себя и даже не увидев своего сына, умерла в лихорадке.

Младенчик, однако, выжил. Его, Руперта фон Мюнстера, полноправного владельца этих мест и обладателя баронской короны рода фон Мюнстеров, немного уже подросшего, вы часто можете увидеть вместе с бабушкой, молящимися у этой могилы. Таинственный мужчина, привезший тело старого барона, сопровождает их до ворот кладбища, но к могиле не подходит, стоит в стороне и ждет, чтобы проводить старуху и молодого барона домой.