Инструктаж оказался не таким, как ожидал Тайлер.

Ему сказали, что они должны будут просмотреть какую-то презентацию, прежде чем их отправят патрулировать границу, и он предположил, что это будет стандартный видеоролик "делай то, не делай это", закрепляющий подготовку, которую он уже прошел. Но когда он и другие новобранцы сели в конференц-зале, первое, что им показали, была фотография в Пауэр Пойнт очень темного маленького мальчика, хмуро смотрящего в камеру.

- Это, - сказал капитан Стрингфилд, - мальчик из Сальвадора. Вы его увидите. И когда это случится, не вступайте с ним в контакт.

Не было ни вступления, ни преамбулы. Никакого общего обзора, только очень конкретные инструкции. Капитан говорил как сержант по строевой подготовке. Тайлер сразу понял, что ему не понравится работать на этого человека, но ему нужна была эта работа, поэтому он постарался не только внимательно слушать, но и сделал так, чтобы  капитан и другие новые агенты знали, что он внимательно слушает. 

- Когда вы увидите мальчика, - продолжал капитан Стрингфилд, - и не "если", а "когда", - вы должны немедленно доложить о его появлении. Не разговаривайте с мальчиком и не пытайтесь его задержать. Запомните местоположение и немедленно покиньте территорию.

Не став ждать, прежде чем его спросят, агент справа от Тайлера сам поднял руку и задал свой вопрос.

- Разве это не наша работа - задерживать людей, пересекающих границу?

Капитан Стрингфилд нахмурился.

- Сэр, - быстро добавил агент.

- Мальчик из Сальвадора уже здесь. И несмотря на то, что вы, возможно, слышали по телевизору или читали в интернете, агенты пограничного патруля не обязаны задерживать каждого несовершеннолетнего ребенка, которого встретят.

- Но если он нелегал...

- Не вступайте в контакт! - проревел капитан. - Разве я недостаточно ясно выражаюсь? Ты что, не соображаешь о чем я говорю?

- Нет, сэр, - быстро ответил агент.

- У кого-нибудь из вас есть трудности с выполнением приказов?

- Нет, сэр! - хором ответили они.

Стрингфилд кивнул, и остальная часть инструктажа перешла к более рутинному описанию обязанностей и перспектив. И только в самом конце капитан снова поднял тему мальчика из Сальвадора. На белой стене снова появилась хмурая фотография. Стрингфилд наугад указал на собравшихся рекрутов. Его палец выделил Тайлера.

- Что ты будешь делать, если встретишь этого ребенка?

- Не вступать с ним в контакт, - сказал Тайлер. - Помечу время и место, и доложу вам об этом.

- Совершенно верно, - сказал Стрингфилд. - Вы все свободны. Возьмите свои задания у дежурного.

- Странно, - прошептал Тайлеру агент, который задавал вопросы во время инструктажа, когда они вышли из конференц-зала. По бейджику было видно, что это Норрис.

Агент рядом с ними фыркнул.

- Мальчик из Сальвадора? Похоже, у нас капитан, преследующий своего собственного белого кита[1].

Норрис рассмеялся.

- Я не думал о Моби, но должен признать, что слово “Дик" пришло мне в голову, когда я слушал его речь.

Тайлер тоже рассмеялся, но за общим юмором скрывалось беспокойство. Втроем они последовали за шестью другими новобранцами к дежурному получить свои задания.

Все они работали в паре с более опытными агентами. Гэри, напарник Тайлера, повез его на джипе по грунтовой дороге, пересекающей три самых больших ранчо на границе. По периметру каждого участка находилась защитная сетка для скота и на въезде ворота. Задача Тайлера состояла в том, чтобы выскочить, открыть ворота, а затем закрыть их за джипом, как только Гэри проедет через них.

- Здесь когда-то был главный проход для контрабандистов, - сказал Гэри, указывая на широкое пространство перед ними. - Все успокоилось с тех пор, как мы раскусили их, но часть нашей работы - делать так, чтобы все знали, что мы все ещё патрулируем здесь, чтобы они больше не вернулись.

В одном месте, когда они мчались по особенно изрытому колеями участку каменистой дороги, трое мужчин соскочили с обочины дороги. Уровень адреналин Тайлера зашкалил. Он подумал, что они сейчас будут производить арест, но оказалось, что это фермер и его сыновья работают на этом отрезке забора. Гэри даже не сбавил скорость - посигналил им и проехал мимо.

- Так что это за мальчик, о котором нам рассказывал капитан? - спросил Тайлер, когда они наконец остановились перекусить. Они вдвоем сидели на плоском камне на краю небольшого каньона.

- Мальчик из Сальвадора? Я не знаю, почему он так сильно переживает из-за этого ребенка.

- Он сказал нам, что если мы его увидим, то должны просто сообщить, где и когда, но ничего не предпринимать.

- Вы обязательно его увидите.

- Капитан сказал то же самое.

- Этот парень шутник. Вечно он что-то замышляет.

- Тогда почему бы нам не взять его?

- О, вы не сможете поймать этого мальчика.

- Но почему? Потому что он слишком быстр?

- Нет, - ответил Гэри, но больше ничего не добавил.

На следующий день Норрис не вернулся на работу. Его напарник, толстый брюзга, которого все называли Скивом[2], провел за закрытыми дверями совещание с капитаном Стрингфилдом и несколькими администраторами. Все они казались гораздо более взволнованными, чем следовало бы, уходом нового рекрута, и это заставило Тайлера задуматься, что же произошло.

В тот день они с Гэри наткнулись на группу из семи человек, гуськом марширующих по пыльной арройо[3], примыкающей к сервитуту[4] энергетической компании. При виде их люди бросились врассыпную. Двум агентам не было никакой возможности поймать их всех, поэтому Гэри сконцентрировался на человеке впереди, койоте[5], и они задержали его и еще одного мужчину, который остался с ним, у подножия гигантского трубчатого кактуса-органа.

На следующий день Гэри не появился на работе. Тайлер боялся, что его поставят в пару со Скивом, но то ли это была награда за вчерашний арест, то ли потому, что он казался компетентным и надежным, ему разрешили выехать одному. Он не настолько хорошо знал местность, чтобы выпендриваться, поэтому придерживался дорог и тропинок, которые показывал ему Гэри, в соответствующих местах ставя джип на паркинг и выбегая, чтобы самому открывать и закрывать ворота.

В середине утра Тайлер очутился в месте, которое навигатор автомобиля определил как Национальный лесной массив, хотя на сотни миль вокруг не было никакого леса, только кустарник, кактусы и все, что еще могло здесь расти, в этом адском ландшафте. Некоторое время назад он не туда свернул на развилке, но ему было интересно посмотреть, куда ведет грунтовая дорога, поэтому он продолжил путь. Прошел час с тех пор, как он видел здание, добрых двадцать минут с тех пор, как он видел знак или забор, но внезапно впереди него кто-то перебежал через дорогу, перепрыгнул через перекати-поле, стремительно обежал сагуаро и исчез. Воодушевленный вчерашним успехом, Тайлер повел джип по бездорожью, надеясь сделать сольное задержание и укрепить свою репутацию. Два ареста за два дня, после всего лишь трех дней работы? Очень скоро у него будет возможность выбора заданий.

Впереди твердая земля превратилась в мягкий песок. Затормозив, он выпрыгнул из машины. Боковым зрением Тайлер заметил движение слева от себя, и последовал за бегуном так быстро, как только позволяли ноги.

- Стой! - приказал он. - Парар![6]

Он бежал мимо кустов окотилло и деревьев паловерде, около валунов и позади холмов, пока не оказался в русле пересохшего ручья. Человека, за которым он гнался, нигде не было видно, но на ровной твердой земле на противоположной стороне сухого русла ручья стояла маленькая лачуга - прямоугольное строение, едва ли больше флигеля. Когда-то она была белая, но стихии выветрили ее, безжалостная пустыня облупила краску, песчаные бури и муссоны испортили цвет.

Размеры лачуги казались неправильными. Тайлер почувствовал инстинктивное, почти физическое отвращение к этому сооружению, но все равно пошел вперед, не сводя глаз со слишком узкой двери. Он не сомневался, что его цель укрылась в лачуге. Приблизившись, Тайлер выхватил пистолет.

- Выходи оттуда! - крикнул он. - Салир!

Ответа не последовало. С нарастающим чувством страха Тайлер двинулся вперед. Он не знал, что именно отталкивало его в этой лачуге, но в глубине души чувствовал, что это маленькое строение было просто... неправильным. Ее здесь быть не должно, она не должна быть такого размера, ее вообще быть не должно. Держа оружие наготове в правой руке, он протянул левую руку и постучал в узкую дверь, немедленно отступив назад. У него возникло внезапное желание  вытереть и вымыть руку, коснувшуюся двери.

- Выходи! - снова позвал он. - Ахора! Сейчас же!

Дверь открыл мальчик.

Мальчик из Сальвадора.

Тайлер сразу же узнал его. Он выглядел точно так же, как на фотографии, вплоть до воинственного хмурого взгляда. Неужели это тот, за кем он гнался? Он думал, что это был кто-то более крупный, взрослый, но понял, что на самом деле не видел человека, которого преследовал, а лишь краем глаза заметил убегающую фигуру.

Что бы сделал капитан Стрингфилд, окажись он здесь? - задумался Тайлер. Он представил себе, как босс выбивает дверь, вместо того чтобы отдать команду, а затем внутри бьет ребенка пистолетом. Эта воображаемая последовательность событий не казалась такой уж неправдоподобной.

- Выходи, - приказал Тайлер.

Мальчик ничего не сказал, но поманил его в лачугу. Это не было приветливой просьбой. В этом едва заметном движении руки чувствовалась явная враждебность, за мнимым приглашением скрывалось недоброе намерение, и хотя Тайлер был вооружен и уверен, судя по размерам строения, что ребенок был единственным внутри, он боялся войти.

Хмурый взгляд превратился в легкую улыбку, как будто паренек мог читать его мысли. Мальчик медленно закрыл дверь. Тайлер несколько секунд молча стоял, прежде чем, наконец, опустить оружие. Он повернулся и, не оглядываясь, пошел обратно к джипу.

Вернувшись ближе к вечеру в офис, Тайлер не доложил о обнаружении мальчика, как ему было приказано. Он не был уверен, было ли это потому, что он боялся за безопасность мальчика или потому, что он боялся за безопасность капитана.

В ту ночь ему приснился мальчик из Сальвадора, преследовавший его по всей пустыне. Проснувшись вскоре после двух сходить в туалет, Тайлер обнаружил, что боится вставать с постели.

Что, черт возьми, происходит? Ради бога, он же взрослый человек. Даже в детстве его не пугали странные ночные звуки и тени, которые он не мог ассоциировать с чем-либо. Он никогда в жизни не боялся темноты.

Однако сейчас он был напуган, и если бы ему так сильно не приспичило, он бы переждал ночь в постели, оставаясь в безопасности под одеялом до рассвета. В конце концов Тайлер откинул одеяло и включил лампу рядом с тумбочкой, затем подошел к двери и включил верхний свет в комнате. Он вышел в коридор...

... и увидел хмурого мальчика, стоящего в темном дверном проеме ванной.

От неожиданности Тайлер чуть не споткнулся. Его рука нащупала выключатель в коридоре, но когда он его включил, в ванне никого не было. С этого ракурса он видел и корзину для белья и унитаз, и он решил, что преломленный лунный свет из маленького окошка ванной комнаты осветил один из этих двух предметов таким образом, что после кошмара во сне ему показалось, будто он увидел мальчика в дверном проеме.

Но он не выключил свет в коридоре, чтобы проверить свою теорию.

Быстро сходив в ванную комнату, Тайлер оставил весь свет включенным, и снова забрался в постель.

Гэри вернулся на работу на следующий день. Тайлер не решался рассказать напарнику о том, что он обнаружил вчера один. Они почти не разговаривали друг с другом, исчерпав все свои персональные истории, и после почти часового молчания Тайлер откашлялся.

- Вчера кое-что случилось, - сказал он.

- Ну и?

- Я видел мальчика, - сказал он Гэри. - Мальчика из Сальвадора. Но я ничего не сказал Стрингфилду. Как ты думаешь, мне следовало это сделать?

- Необязательно, - более опытный коллега казался лишь слегка заинтересованным. - А что он делал?

- Он был в такой маленькой лачуге...

Гэри резко затормозил, подняв облако пыли, на мгновение окутавшее их.

- Ты видел лачугу?

Тайлер кивнул.

- Это совсем другое дело, - пробормотал Гэри.

- Но почему? Что такого важного в этой лачуге?

Второй агент оглядел пустынный ландшафт, словно опасаясь, что кто-то может их подслушать.

- Потому что именно там умер мальчик. Там-то Стрингфилд и убил его.

Тайлер не был так удивлен, как следовало бы. Он думал, что возможно даже подозревал это с самого начала, хотя его разум не позволял этим подозрениям объединиться в сознательную мысль.

Поверил ли он в это?

Определенно поверил.

Гэри не стал вдаваться в подробности и запретил ему говорить о мальчике. Остаток дня прошел в напряженном молчании. Они расстались, не попрощавшись. 

Его выходным днем на этой неделе была суббота, хотя не всегда это будет именно так. В то утро, после раннего завтрака, Тайлер взял свой грузовик и отправился искать лачугу. Он не был уверен, законно ли пересекать частную территорию в свободное от службы время, поэтому на всякий случай захватил с собой удостоверение личности.

И свой пистолет.

В первый раз, когда он обнаружил обветшалую постройку, это была случайность, но он смог довольно легко восстановить свой маршрут, и два часа спустя он уже шел пешком к пересохшему руслу ручья. Маленькое здание стояло там же, где он его и оставил, хотя на этот раз дверь была открыта.

Он снова испытал чувство отвращения, глядя на это сооружение. Он уставился себе под ноги, приближаясь к нему через сухое русло ручья, боясь смотреть на него слишком долго. Перед ним, на песке, что-то блеснуло на солнце, привлекая его внимание.

Бейджик. Бейджик агента. Он поднял его, перевернул и стряхнул пыль.

Норрис.

Температура уже перевалила за девяносто, но Тайлеру вдруг стало холодно. Может быть, именно поэтому Норрис не вернулся на работу? Неужели он... умер здесь?

Тайлер остановился, оглядываясь в поисках тела, костей или, возможно, могильного холмика, но не увидел ничего необычного. Его взгляд скользнул вверх и вперед к хижине и ее темному входу. Открытая дверь, все еще пугающе пропорциональная, слегка раскачивалась, ударяясь о переднюю стену лачуги и издавая ритмичный стук, хотя никакого ветра, способного сдвинуть ее с места, не было.

Может быть тело Норриса внутри?

Тайлер понимал, что ему следует немедленно уходить, убираться отсюда к чертовой матери, но вместо этого вытащил оружие и продолжил путь. Он ступил на твердую землю по другую сторону русла ручья и, собравшись с духом, заглянул в дверной проем. Несмотря на яркое солнце, из-за отсутствия окон и небольшого выступа крыши лачуги внутри было почти темно.

Он не вошел, а остался стоять, положив одну руку на дверной косяк, а другую на табельный револьвер. Во мраке послышался шепот, сопровождаемый мягким топотанием по песку, возможно, принадлежавшее маленьким животным, но это было не так.

- Эй? - позвал он. Он почти ожидал, что его голос отдастся эхом, несмотря на ограниченное пространство внутри, но его крик прозвучал приглушенно.

Тайлер оказался не так храбр, как думал, потому что вместо того, чтобы войти, он развернулся, чтобы уйти.

Там, в центре пересохшего русла, рядом с тем местом, где он нашел бейджик Норриса, стоял мальчик из Сальвадора.

Даже на открытом воздухе, при свете дня, было что-то тревожное в неизменном облике этой фигуры, в ее потрепанной одежде, в неподвижном и хмуром взгляде. Для призрака он казался слишком материальным. Тайлер подумал, что если он выстрелит в мальчика, то пуля разорвет его тело.

Только он никогда не сможет этого сделать. Зачем ему вообще стрелять в ребенка?

Почему Стрингфилд убил мальчика?

Этот вопрос не выходил у него из головы с тех пор, как Гэри впервые рассказал ему о случившемся. Воображение Тайлера за это время нарисовало множество сценариев. Однако ни одному из них не удалось оправдать этот поступок. Даже если бы мальчик каким-то образом, по какой-то причине угрожал капитану, опытный сотрудник правоохранительных органов - взрослый, - смог бы разрешить ситуацию, не прибегая к огнестрельному оружию.

Так почему он убил мальчика?

И почему он предупреждает новобранцев о ребенке?

Тайлер больше не мог смотреть на мальчика. Он отвернулся и стал уходить, но его мысли продолжались. Все это не имело никакого смысла. Может быть, он и получит какие-то ответы, если спросит капитана Стрингфилда, но он никогда этого не сделает. Этот человек пугал его, тем более сейчас, когда он узнал, что сделал капитан. Неужели все в отделе знают, что произошло? Гэри явно знал и не казался слишком обеспокоенным этим, но как насчет начальства? Было ли проведено расследование? Или такое происходит постоянно?

Тайлер вернулся к грузовику. Он чувствовал тревогу и беспокойство во время поездки домой через пустыню, и эти чувства только усилились, когда он обнаружил незнакомую машину на подъездной дорожке и увидел капитана Стрингфилда, ожидающего его на крыльце. Он вышел из пикапа и осторожно приблизился к капитану.

Стрингфилд, казалось, не спал уже несколько дней. Его обычно чисто выбритое лицо было покрыто жесткой щетиной, а короткие волосы нечесаны, что придавало ему вид стареющего панка. Он был одет в свою служебную форму, но она была мятая и грязная, как будто он спал в ней на земле.

- Капитан? - осторожно спросил Тайлер.

Стрингфилд бросился к нему, схватив за ворот рубашки.

- Ты нашел лачугу?

Тайлер кивнул, боясь говорить.

- Почему ты не доложил об этом? Ты же знаешь, что должен был доложить. Я узнал об этом от Гэри!

Черт бы его побрал, подумал Тайлер.

- Ты знаешь, где это?

Тайлер снова кивнул.

- Ты отвезешь меня туда. Сейчас же.

Ему хотелось задать миллион вопросов, но он не осмелился, а просто кивнул и, достав ключи, поплелся обратно к грузовику. Стрингфилд последовал за ним. Его ощущение, что мальчик обладал физическим объемом и твердостью, было, возможно, не так уж и далеко от истины, потому что пока они ехали, капитан достал свой служебный револьвер и проверил, заряжен ли он.

Его действия встревожили Тайлера. Если Стрингфилд убил мальчика, как утверждал Гэри, то убить его снова будет невозможно. С другой стороны, а вдруг Гэри ошибся и Стрингфилд хотел убить ребенка. Тайлеру не нравилась мысль, что возможно он везет капитана совершить убийство.

Он откашлялся.

- Прошу прощения, капитан...

- Он уже мертв, - сказал Стрингфилд, как будто Тайлер вслух высказал свои вопросы. - Мне просто нужно убедиться.

То, как он говорил, ясно давало понять, что никакого дополнительного обсуждения не будет. Тайлер кивнул, заткнулся и продолжал вести машину, смирившись с тем, что он может никогда не узнать, что произошло на самом деле.

Солнце уже садилось, когда они добрались до участка грунтовой дороги, где им пришлось остановиться. Сказав капитану выходить и объяснив, что остаток пути им придется пройти пешком, Тайлер открыл бардачок и достал фонарик. Он надеялся вернуться до наступления темноты, но на всякий случай решил перестраховаться.

Стрингфилд громко ахнул, когда они наконец добрались до лачуги. Еще не стемнело, но тени уже удлинялись. Им обоим потребовалось некоторое время, чтобы заметить, что в дверях стоит мальчик из Сальвадора. Он широко улыбался. В угасающем свете его зубы казались ослепительно белыми.

- Оставь нас, - приказал Стрингфилд.

- Вы хотите, чтобы я подождал?..

- Уезжай!

Вытащив пистолет, капитан двинулся вперед, а мальчик растворился в темноте внутри маленького здания. Стрингфилд шагнул внутрь, и дверь за ним закрылась.

Мне по-прежнему не нравится эта дверь, подумал Тайлер.

Из хижины донесся одиночный выстрел.

Затем наступила тишина.

Он постоял там несколько мгновений, ожидая, не откроется ли дверь снова, не выйдет ли кто-нибудь из них, но не было ни движения, ни звука, только солнце продолжало садиться на западе. Даже окружающая среда была неподвижна: ни ящерица, ни птица, ни жук не выдавали своего присутствия. Он подумал было подойти к лачуге, открыть дверь и заглянуть внутрь, но в конце концов решил, что лучше ничего не знать.

Включив фонарик, не оглядываясь, Тайлер вернулся к джипу.

Он решил, что завтра же уволится и найдет другую работу.

И поехал один сквозь сгущающуюся тьму обратно тем же путем, каким и приехал. 

Это была не фигура Девы Марии на оконном стекле или на кафеле в душе, это была не статуя индуистского бога Ганеша, пьющая молоко.

Это был камень, поющий оперу.

Явная бессмысленность чуда, отсутствие связи с основными религиями - именно это и беспокоило всех. Другие так называемые чудеса были столь же бессмысленны, но за ними стояла мифология; обычные зрители и верующие все-таки могли вложить хоть какой-то смысл в бессмысленность силуэта, якобы напоминающего классические  художественные изображения библейских фигур.

Не то что камень.

Явный реализм чуда вызывал у людей беспокойство. Оно не было неопределенным, двусмысленным или открытым для интерпретации. Это было конкретное, осязаемое, реальное, измеримое явление. Оно было тем, чем оно было, и его нельзя было спутать ни с чем другим.

Кроме того, камень не следовал никакому расписанию, не выступал по команде, а разражался песней, когда хотел.

Это тоже вызывало тревогу.

Это был современный камень, в том смысле, что он игнорировал мелодраматические стереотипы девятнадцатого века в пользу сериализма и минимализма, и других, более современных оперных форм. Некоторые эксперты предположили, что его цель - познакомить людей с новой музыкой, рассказать общественности о важности и жизнеспособности современного искусства. Другие пытались разобраться в тексте его либретто, ища какое-то сообщение или связное послание в словах, выбранных им для исполнения. Они думали, что таким образом, возможно, он пытается общаться.

Оуэн ничему из этого не верил. Это был его камень, и он знал его лучше, чем кто-либо другой. Оуэн обнаружил его в своем холодильнике однажды мартовским утром на своем ранчо в южном Колорадо. Он жил один, никогда не был женат, и как раз собирался взять немного яиц и молока, чтобы приготовить тесто для блинчиков, когда увидел камень, лежащий на средней металлической полке холодильника рядом с кувшином апельсинового сока. Оуэн потянулся за ним, гадая, что это такое и как сюда попало, и камень запел, глубоким низким басом на каком-то иностранном языке.

Испугавшись, он захлопнул дверцу холодильника и отшатнулся, наткнувшись на кухонный стол. Возможно, даже закричал; он не был в этом уверен на сто процентов. Камень продолжал петь, его голос был четким, но приглушенным стенками холодильника. Оуэн попятился, обогнул стол и вышел из кухни, задаваясь вопросом, что, черт возьми, ему с этим делать. В тот момент ему как никогда хотелось, чтобы рядом был кто-то еще - его родители, жена, сожительница, кто-нибудь, не важно, кто, - но он был совсем один, а город находился в двадцати милях от дома.

Несмотря на то, что он был в одних кальсонах, его первым порывом было схватить ключи, выбежать к грузовику и уехать. Вся эта ситуация напоминала сцену из фильма ужасов, и он понятия не имел, что с этим делать. Это был не вор, не медведь, не какая-то физическая угроза, в которые он мог бы выстрелить. Это было нечто за пределами его понимания. Он понятия не имел, что здесь происходит. В его доме могли быть привидения. Или он сам мог быть одержим.

Но страх выставить себя дураком был даже сильнее, чем его страх перед камнем. Если он помчится в город и вызовет полицию и священника, то когда они вернутся, в холодильнике явно ничего не будет, кроме молока, яиц и масла. Ни с его-то счастьем.

Он снова прокрался назад, ко входу в кухню. В комнате царила тишина. Не было слышно ни звука.

Затем камень снова запел, на еще одном языке, его голос по-прежнему был приглушен стенками холодильника. Оуэн быстро ретировался, бросившись через столовую в гостиную.

Надо звонить 911, подумал он. Вот что он должен сделать. Позвонить властям, пусть они приедут и разберутся, что здесь происходит.

Он поспешил к телефону, снял трубку, уже начал набирать номер, но потом вернул трубку на место, даже не дождавшись ответа. Что он им собирался сказать? Неужели он действительно хотел вызвать на ранчо полицию, потому что в его холодильнике пел камень? Что в этом такого угрожающего?

Что в этом такого угрожающего?

Он не знал. На самом деле, ничего. Он был напуган, потому что это было необычно, потому что это было неожиданно, потому что это было что-то, о чем он никогда раньше не слышал и с чем никогда раньше не сталкивался, а совсем не из-за чего-то, по своей сути пугающего.

С опаской, он вернулся на кухню. Приглушенное пение все еще доносилось из холодильника. Осторожно, он открыл дверцу агрегата. Голос стал громким. Несколько мгновений он просто смотрел на камень. Скорее всего, это просто шутка, уговаривал он себя, розыгрыш. В камень встроен ресивер, воспроизводящий музыку, которая передается из какого-то другого места.

Но на самом деле он в это не верил.

Он прикоснулся к камню, почувствовал вибрации звука, пульсирующие по его неровной поверхности. Он все еще боялся взять его в руки, а просто кончиками пальцев толкал, поворачивал, ища динамик, выключатель, кусочек металла, да что угодно, указывающее на то, что камень был изменен по сравнению с его естественным состоянием.

Кто поместил его сюда? задумался он. Кто оставил его здесь?

Ответ был очевиден: никто.

Никто не мог проникнуть в его дом ночью. Никто не мог вломиться к нему в дом, положить камень в холодильник, а затем уйти, заперев все двери за собой.

Камень только появился.

Это было чудо.

Об этом стоило подумать. Чудо. Чудо - это то, что происходило в библейские времена, давным-давно, в далеких-далеких землях. Не здесь, не сейчас, не для него. К тому же чудеса обычно были связаны со спасением угнетенных людей, или с кормлением бедных и голодных, или каким-то образом с изменениями хода истории.

Они не были такими мелочными, они не были такими своеобразными.             

Это были не поющие камни, появляющиеся в бытовых приборах.

Но с другой стороны - почему нет? подумал он. Почему они не могут быть такими?

Он осторожно сунул руку в холодильник и вытащил камень. Это был обычный кусок желтовато-коричневого песчаника, и, если не считать звуковых вибраций, ощущался в руке совершенно нормально; ничто в его весе или текстуре не указывало на то, что это что-то иное, чем обычный камень, который он видел или о который спотыкался тысячу раз в день на тропинке к ручью.

Но он пел. Громко, четко, голосом, слышным по всему дому, с идеальной четкостью самой дорогой стереосистемы. Он поднес камень к самому лицу, покрутил его, тщательно осмотрел, но не смог определить откуда исходил голос - то ли из центра, то ли с внешней поверхности камня.

И так, и так, предположил он.

Он положил камень на пол, немного понаблюдал за ним, прислушиваясь к пению. Оуэн понимал, что должен позвонить кому-нибудь, рассказать им о своей находке, но не знал кому, поэтому позвонил своему другу Заку - пусть лучше слухи распространятся от него.

И слухи разлетелись повсюду.

Не было никаких киношных глупостей, обычно сопровождающих подобное событие в фильме или на телевидении. Ни одно секретное правительственное агентство не пыталось отнять у него камень, ни один ушлый шоумен не пытался выманить его у него. Да, были интервью в средствах массовой информации, было повышенное внимание, да, адвокаты и агенты предлагали представлять его интересы, но все уважали его право собственности, все прислушивались к его мнению, уважали его решения. Отчасти это был страх, решил он. Никто не знал, что делать с камнем, и даже среди самых беспристрастных научных умов  факт того, что он был избран, что камень попал именно к нему, заставлял относится к нему с явным пиететом.

Постоянное общемировое пристальное внимание к его персоне поначалу было довольно пугающим. Профессор из одного восточного колледжа завел с ним разговор об отличие звукопроводящих свойств гранита от песчаника, другой профессор из другого колледжа хотел изучить конкретно его и его влияние на другие породы и минералы. Поступало много предложений сняться в ночных телевизионных ток-шоу, писатели-призраки предлагали написать его историю и в дальнейшем опубликовать в крупных издательствах, многочисленные режиссеры и начинающие документалисты хотели снять все, что возможно, от одного дня из жизни камня до его собственных скучных будней на ранчо.

Все согласились с тем, что камень был чудом. По этому поводу не было никаких дискуссий. Оуэн был тем, кто первым сформулировал эту позицию, и авторитет, дарованный ему правом собственности, запрещал споры. Мужчины и женщины, прослывшие в наши дни философами, спорили о значении чуда, церковные лидеры пытались подчинить его простоту своим собственным догмам, однако назначение и природа камня оставались совершенно непостижимы.

У Оуэна не было предубеждений, он не придерживался той или иной теории и не чувствовал необходимости классифицировать или понимать чудо. Он просто принял его.

Он познал и стал ценить оперу с тех пор, как обнаружил камень. Оуэн всегда был поклонником музыки кантри, и у него никогда не было никакого интереса к джазу или классике. Он не понимал такого рода музыку и автоматически считал, что не способен наслаждаться ею.

Но камень научил его другому.

Теперь он лежит в ящике, в уединенной комнатке. Оуэн слышит, как начинается чудо. Сатьяграха Филипа Гласса. Высокий тенор, поющий минималистичную партию.

Это одна из самых странных вещей в камне, размышлял Оуэн. У него был свой собственный голос. Он мог петь и сопрано, и баритоном, и тенором, и делать это в совершенстве, но голос камня всегда был одним и тем же, удивительно податливым инструментом с мгновенно узнаваемыми, изначально уникальными качествами.

Камень был певцом.

Может пение и есть чудо, думал он. Может именно поэтому камень здесь - учить их петь.

Но это звучало как какой-то бред, и он с неохотой отверг эту идею.

Он целует экран компьютера. Приятно ощущается холодное и твердое стекло под его теплыми мягкими губами. Он позволяет своему языку двигаться вперед, и тот тоже натыкается на преграду из холодного стекла, упирается в ту же твердую плоскость. Его руки ласкают терминал, ощущая непрерывную гладкость пластиковой рамы, окружающей экран, переходя к ребристым вентиляционным отверстиям сбоку и текстурированной  поверхности большого корпуса.

Он чувствует, как член становится твердым, и расстегивает брюки, освобождая свою растущую эрекцию. Высвободившись из тесноты штанов, его твердый пенис устремляется вверх к компьютеру. Он отстраняется от терминала и поворачивает его так, чтобы задняя сторона была обращена к нему, наклоняет его вперед, пока не появляется круглая соблазнительная дырочка. Кабель, который должен быть вставлен в отверстие, намного меньше его пениса, но мысль плотно вставить возбуждает его еще больше. Он смазывает свой эрегированный член слюной и прижимает к отверстию.

Когда он всовывает, электрошок вырубает его.

Потом он приходит в себя, позже, гораздо позже. Сперма на ноге и на терминале высохла. Он видит несколько небольших луж на полу между краем рабочей станции и местом, где он упал. Кончик его пениса почернел, обожжен, а агония ужасна.

Но он все равно хочет еще.

Пять, думает он. Шесть, восемь, один...

Вебстер больше всего на свете ненавидел бардак на рабочем столе. Дэйв глубоко вздохнул и вернулся к бумагам отдела снабжения. Эти отчеты были обычной формальностью. Тед Брукс, его бывший начальник, не воспринимал их всерьез. Дэйв заполнял необходимые бланки отчетности неизменно в позитивном ключе, а затем ложил их ему на стол, и тот, как появлялась свободная минутка, не глядя их подписывал. Но в отличие от Брукса, Вебстер очень серьезно относился к анализу эффективности работы, и с тех пор как в прошлом году Дэйв перешел в отдел кадров, он боялся этих ежеквартальных отчетов как огня. Менеджер по персоналу был помешан на аккуратности, и оценивал не только эффективность работы, но и порядок в офисе и внешний вид сотрудников.

Раздался стук в дверь. Дэйв выдавил из себя улыбку, когда Вебстер вошел в кабинет.

Менеджер по персоналу, держа в руках пачку бумаг, целеустремленно зашагал по кабинету. Это было первое, что насторожило Дэйва; явно происходило нечто из ряда вон выходящее. Обычно Вебстер некоторое время стоял в дверях и внимательно оглядывал кабинет, подмечая каждый брошенный лист бумаги, каждую валявшуюся скрепку, после чего медленно шел вперед и проводил скурпулезный осмотр стола. Однако на этот раз он прошел прямо по покрытому ковром полу, даже не потрудившись оглядеть кабинет.

- Присаживайтесь, Дэйв. Присаживайтесь, - Вебстер перегнулся через стол и протянул Дэйву скрепленные степлером бланки. - Вот ваш отчет. Просмотрите его и подпишите в удобное для вас время. Если захотите что-то обсудить, дайте мне знать.

Дэйв лишь бегло просмотрел верхнюю страницу, но сразу же обратил внимание, что почти все галочки стоят в колонке "Выше стандартных показателей компании".

Теперь он окончательно понял, что происходит что-то странное. Положительный отчет? И никаких обсуждений? Неужели в Вебстера вселился кто-то другой?

Менеджер по персоналу сел в кресло по другую сторону стола. 

- Итак. Как у вас дела? Работаете?

Дэйв неуверенно кивнул.

- Ага... То есть, да.

- Какие-нибудь проблемы?

- Э-э, нет. 

Дэйв махнул рукой, все еще недоумевая, к чему весь этот разговор.

- Отлично. Отлично. - Вебстер улыбнулся. Он наклонился вперед, поправляя галстук. - Я хотел спросить, не могли бы вы оказать мне небольшую услугу?

Так вот в чем дело. Дэйв внезапно все понял. Вебстер оценил его работу на отлично и устроил ему "песни и пляски" потому что чего-то хотел от него.

Он был удивлен, но постарался не показать этого. Дэйв не считал Вебстера человеком, который придерживается принципа "я помогу тебе, а ты помоги мне". Он всегда думал, что этот человек более порядочен, чем кажется. Каким бы мудаком он ни был, менеджер по персоналу, по крайней мере, казался истинно верующим - и  Дэйв уважал это.

А теперь оказалось, что он был просто еще одним офисным политиком, набиравшим голоса избирателей.

Дэйв заставил себя улыбнуться.

- Конечно, - сказал он. - Что вам нужно?

- Хотел спросить, не могли бы вы в эти выходные помочь мне с переездом?

Просьба прозвучала как гром среди ясного неба. Он ожидал, что его попросят выполнить какую-нибудь грязную офисную работу, но просьба оказать вот такую услугу застала его врасплох. Он тупо уставился на менеджера по персоналу, не способный вымолвить ни слова.

- Я был бы вам очень признателен. Мы с женой...  расстаемся, я переезжаю. Буду снимать квартиру. Мне нужен кто-нибудь, кто поможет перевезти большие коробки и мебель. Это займет не больше часа, двух. Я возьму на прокат грузовик в U-Haul. Большинство вещей я перевезу сам, надеюсь, но с более тяжелыми вещами мне нужна помощь.

Потрясенный, Дэйв кивнул.

- Хорошо.

- Спасибо, - сказал Вебстер, вставая и протягивая руку через стол. - Я знал, что могу на вас рассчитывать.

Сначала я решил, что она меня просто подкалывает.

— Как думаешь, что Санта подарит тебе на Рождество?

Я взглянул на Пэтти. Не было ни дурашливого выражения на ее лице, ни бровей «домиком», и сказала она это не писклявым детским голоском. Слава Богу. Терпеть не могу, когда взрослая женщина начинает сюсюкать со мной как маленький ребенок. Тогда зачем она вообще это спросила?

— Без понятия. — сказал я. — Собачью говняшку?

Она засмеялась и шутливо ткнула меня кулаком. — Прекрати. Я серьезно.

— Серьезно? О чем?

— О Санте. Санта-Клаус. Как думаешь, что он тебе подарит?

Такое вообще возможно? Возможно, чтобы человек проживший на этом свете уже двадцать три года все еще верил в Санта-Клауса? Я снова взглянул на нее. Хм. Похоже возможно.

Этот вопрос не из тех, что приходят на ум в обычной беседе. Мы были знакомы шесть лет, из них три года уже были вместе, но у меня даже в мыслях не было спросить ее верит ли она в Санта Клауса. Конечно, я интересовался, что бы ей хотелось получить на Рождество, но думать не думал узнавать от КОГО она хочет это получить. Тогда я как-то не придавал этому значения.

Но теперь мы были женаты.

С минуту я размышлял не позвонить ли мне ее родителям и поподробнее разузнать об их религиозных верованиях, но потом передумал. Какого черта, у каждого из нас свои тараканы. Вот я, например, боюсь темноты.

Поэтому я просто решил ей подыграть. — А как думаешь, что он подарит тебе?

Она улыбнулась и приложила палец к губам. — Я не могу сказать.

— Почему?

— Потому что если скажу, то желание не сбудется.

Я пожал плечами и вернулся к елочным украшениям. Бога ради. Если моей жене так хочется верить во всю эту чушь, я не собирался ее что-то доказывать.

«Это же какими упоротыми должны быть ее родители, чтобы их дочь до сих пор верила в сказки?» — удивлялся я, укрепляя звезду на макушке ёлки. Мне они всегда казались вполне нормальными. Да, немного консервативными, но это было в порядке вещей, если живешь в округе Ориндж.

Надо как-нибудь расспросить ее о них поподробнее.

Мы закончили наряжать елку, подмели пол, и принялись украшать гостиную. У Пэтти было несколько вертепных композиций[9], стопка рождественских календарей и вырезанный из картона олененок Рудольф в натуральную величину. А еще гирлянда, склеенная из листов зеленой бумаги с какой-то непонятной надписью.

— Ва-ху-воорис-да-ху-доорис[10], — прочитал я. — Это на каком?

Она рассмеялась.

— Это же из «Гринча». Ну, та песенка, которую пели ктовичи. Я сама сделала эту гирлянду когда мне было двенадцать. «Гринч» — моя любимая рождественская сказка.

Я не помнил эту песенку, да и сам мультфильм в последний раз видел, наверное, лет восемь назад. Надо бы освежить память.

— А что у тебя? — спросила она.

Я протянул ей свой единственный вклад — стеклянный шар заполнен водой и бутафорным снегом, который падал на маленькие пластмассовые сосенки, если его встряхнуть.

Она поставила его на стол в гостиной и покачала головой.

— Мне тебя жаль. Правда жаль. В тебе нет ни капли духа Рождества. — Она поцеловала меня в нос. — Но я все равно тебя люблю.

— Я тебя тоже. — сказал я, возвращая ей поцелуй.

Зима была холодной, стояли просто ЛЮТЫЕ МОРОЗЫ, и большую часть декабря мы провели, кутаясь в плед у камина. Это был наш медовый месяц, поэтому нам без труда удалось отбиться от многочисленных гостей и приглашений. Чему я был несказанно рад. Ненавижу всю эту возню. А, если честно, мне больше всего не хотелось, чтобы мои друзья узнали о том, что я женился на девушке, которая все еще верит в Санту. В рождественские праздники все разговоры только о Рождестве, и кто-нибудь обязательно задал бы такой вопрос.

Итак, мы остались праздновать дома. Болтали, читали, смотрели телик, пили горячий чай и много трахались. В постели она была хороша. Чертовски хороша. По-правде сказать, она была лучшей из всех, кто был у меня до нее. Вытворяла иногда такое, от чего волосы вставали дыбом.

Однажды я спросил о ее сексуальном опыте до знакомства со мной, и она удивила меня, сказав, что у нее его не было. На мой вопрос откуда-же тогда ей столько известно, Пэтти улыбнулась. — Все приходит как-то само собой.

Вместе с тем как долгий день подходил к концу, моя жена становилась все более возбужденной. Стала насвистывать и напевать рождественские песенки себе под нос. Все время улыбалась. Лепетала что-то.

Стоит признаться, глядя на нее такую я тоже начал слегка нервничать.

Вечер Рождества мы провели у телевизора. Пэтти крутила видеофильмы: «Гринч», «Рудольф» и еще что-то из ее любимого. В основном детские сказки. Она хихикала и хлопала в ладоши каждый раз так, словно не видела все это уже раз по сто.

До полуночи оставалось еще время, и я хотел было поставить какой-нибудь фильм, но Пэтти настояла, чтобы мы перебрались в постель.

— Санта не придет, пока мы не будем крепко спать, — заявила она.

В принципе, меня это устраивало. Я загодя накупил на двадцатку всякой мелочи, которую планировал засунуть в ее рождественский чулок, и чем раньше она уснет, тем скорее я смогу это сделать.

Она была слишком взволнована, чтобы заняться сексом и все мои любовные поползновения были встречены ее шутливыми отмашками и хихикающим «не сейчас». Так что пришлось оставить ее в покое. Через десять минут, она спала как убитая, приоткрыв свой сексуальный рот, и тихонько посапывая. Я выполз из-под одеяла, достал подарки из заначки под раковиной и высыпал их в чулок Пэтти. Парочку кинул в свой собственный, висящий рядом, чтобы она думала, будто это и вправду был Санта. Все что мы делаем, мы делаем ради любви, как пелось в какой-то песенке.

Потом вернулся в кровать, залез под одеяло, и прижался к ее теплой мягкой заднице.

Разбудил меня какой-то странный звук.

Я сел на кровати и взглянул на Пэтти. Она все так же мирно посапывала. Синие цифры электронных часов над ее головой показывали два часа ночи.

Опять этот звук. Словно кто-то отстукивал палкой на крыше нашего дома. «А еще это похоже на топот оленьих копыт», — сказал голос из глубин моего подсознания.

Стук раздался снова на этот раз прямо над моей головой и стал перемещаться в сторону гостиной. К камину.

Сердце мое застучало сильнее. Откуда-то ко мне было известно, что это не простой стук. И точно не грабитель. Там наверху был тот, о ком я даже боялся подумать. Тот, с мешком и в красно-белом костюме.

Но это же безумие. Санта Клаус не существует. Это миф, сказка, придуманная взрослыми на потеху своим маленьким детям, а после грамотно раскрученная маркетологами для выколачивания бабла из родителей. Он — вымышленная фигура, персонаж мультфильмов. Как Поль Баньян или Багз Банни[11]. Я пытался успокоиться. Это всего лишь мое воображение, разыгравшееся после того разговора с Пэтти.

По крыше простучало снова.

Нет, не воображение.

Господи. Это и вправду было похоже на топот оленьих копыт. Самый желанный звук, который, затаив дыхание, мы ждем на протяжении всего нашего детства. Звук приходящего праздника. Но сейчас мне отчего-то было не до веселья. Я просто хотел, чтобы он исчез. Потому что, это начинало пугать меня до усрачки.

Мне хотелось залезть под одеяло, зажать уши руками и лежать так пока не взойдет солнце. Страх словно желчь расползался по телу, покрывая его мурашками от пяток до темени. Меня начало трясти, не просто трясти, колотить.

Под одеяло я прятаться не стал. Вместо этого соскочил с кровати, подбежал к выключателю и зажег в спальне свет. Потом замер, прислушиваясь. Пэтти по-прежнему спала.

Резкий скрежет заставил меня подскочить на месте. Что-то проехало с крыши по каминной трубе прямо в гостиную. Я был в шоке.

— Пэтти! — зашипел я. — Пэтти!

Она даже не шелохнулась.

В голову пришла мысль позвонить в полицию, но я быстро отказался от этой идеи.

Кто бы там ни был, он определенно уже в доме. Я слышал его шаги, тяжело протопавшие из гостиной на кухню. Дверца холодильника открылась, потом захлопнулась снова.

Шаги переместились обратно к камину. Что-то посыпалось на пол гостиной и захрустело у него под ногами. Затем раздался свист. Боже, теперь он еще и насвистывал себе что-то под нос! Я напряг слух — это была какая-то нелепая пародия на популярный рождественский гимн.

«Кто же там может быть?» — гадал я. — «И какого хрена здесь вообще происходит?»

Был только один способ выяснить это, но я не мог заставить себя сдвинуться с места. Просто стоял рядом с выключателем, пытаясь собраться с мыслями, и сформулировать хоть какой-нибудь план.

Ноги начали двигаться без моего согласия, переступив через порог спальни, и потащили меня в коридор. В гостиной горел свет — я всегда оставляю его на ночь — поэтому я медленно крался вдоль стены, стараясь не шуметь. Мне не хотелось, чтобы он меня заметил.

Как герой в сказке Клемента Мура[12]я осторожно выглянул из-за угла и увидел кого-то в красном одеянии, стоящего у камина ко мне спиной. Незнакомец складывал что-то в чулок Пэтти. Мои подарки были вытряхнуты из него и лежали растоптанные на полу гостиной. Мой собственный чулок остался не тронутым.

Затаив дыхание я продолжал смотреть. У ног его лежал огромный холщовый мешок (точно такой же, как я себе представлял) доверху наполненный подарками — в основном детскими игрушками. А еще этот кто-то был полноватым, что, впрочем, сейчас меня уже не особо удивляло.

Потом он повернулся и я ахнул.

Его кожа была темно-зеленого цвета в грязно коричневых крапинках. Борода отсутствовала вовсе. Близко посаженные глаза, круглые, как пришитые бусинки, были полностью желтыми без зрачка и радужки. Рот под большим крючковатым носом заполняли ряды мелких, острых зубов, таких же желтых, как и его глаза.

Но не его лицо приковало мой взгляд. Под красным пальто он был абсолютно гол — только зеленовато-коричневая кожа и торчащий вверх гигантских размеров пенис.

Он услышал мой вздох, взглянул на меня и улыбнулся. Но ямочки на его щеках смотрелись не весело. «С праздником», — сказал он тонким визгливым фальцетом, едва вообще похожим на человеческий голос.

А потом желтый туман заволок мне глаза.

Наверное, я пролежал без сознания несколько минут, потому что когда очнулся, этого существа в комнате не было. Но его мешок так и остался лежать у камина, поэтому я предположил, что этот тип все еще где-то в доме. Я помотал головой, пытаясь избавиться от тяжести в голове. Потом попробовал подняться на ноги. Движения давались мне с трудом, как будто я двигался под водой.

— Да! Да!

Визгливый голосок донесся до меня из нашей спальни, и я поплелся туда, чувствуя, как мои кишки заплетаются в узел.

Пэтти была на кровати. Стояла на коленках задницей вверх с задранной до лопаток ночнушкой. Ее голова лежала на подушке, глаза были закрыты. Она выглядела все еще спящей, не смотря на то, что все ее тело сотрясалось, словно в конвульсиях.

Существо пристроилось сзади, и тыкало в нее своим габаритным членом. — Да! — скандировало оно. — Да! Да!

— Нет! — заорал я во всю силу своих легких, но крик вышел у меня изо рта тихим шепотом. Он снова взглянул на меня и тело мое застыло будто парализованное. На этот раз я остался в сознании, и понял — эта тварь хочет, чтобы я все видел. Существо улыбнулось мне, показав свои желтые зубы.

— ПРЕКРАТИ! — завопил я. — СВАЛИ НА ХЕР ОТСЮДА! — Но губы мои даже не шелохнулись. Мышцы лица словно заморозило. Слезы покатились по моим щекам.

Он вышел из Пэтти, и по тому, как стал примерять свой член чуть повыше я догадался, что эта сволочь собирается трахнуть мою жену в задницу.

Грязная брань и проклятия сотрясали мой разум, но я был вынужден смотреть. Существо прижалось к спине Пэтти, обхватив сзади руками ее полные груди и мяло их, сжимая и лаская. Мой безумный взгляд сулил ему тысячи немыслимых смертей и изощренных пыток.

Ублюдок кончил, вздрагивая всем телом, и вышел из нее снова. Тошнотворная желтая жидкость капала с конца его огромного члена.

Потом он перекатил Пэтти на спину и сунул свой агрегат ей в рот, полностью, по самые яйца. Я видел, как растянулись, выпирая, мышцы на ее щеке. Глаза Пэтти по-прежнему были закрыты, и я знал, что, каким-то образом, она все еще прибывает в состоянии сна. Эта тварь трахала мою жену без ее ведома, против ее воли, и не давала ей проснуться.

Он кончил еще раз, хихикая, спрыгнул с кровати, отсалютовал мне, приставив большой палец к своему носу, и выбежал из спальни. Через минуту, я услышал скрежет в каминной трубе. Потом простучало по крыше и стало тихо. Откуда-то издалека ветер донес до меня, обрывок свиста рождественской мелодии.

Утром Пэтти ПРОСНУЛАСЬ счастливая и посвежевшая и сразу бросилась к камину увидеть свои подарки. Она смеялась и визжала от восторга, перебирая содержимое своего рождественского чулка.

Мне хотелось изо всех сил двинуть ей в рыло, выколотить из нее все дерьмо. Я обвинял ее в том, что случилось, хотя, какая-то часть меня понимала, что все произошло не по ее воле. Но глубоко внутри осадок остался, иррациональное чувство того, что моя жена мне изменила. Что этой ночью ее трахал кто-то, или что-то другое.

В то же самое время куски головоломки сложились у меня в голове, и все встало на свои места. Теперь я знал, что приходило на смену леденцам и игрушкам, когда мы оставляли позади наше детство. Теперь я знал, что Санта дарил на Рождество взрослым.

Я смотрел в невинные глаза своей жены. Они искрились счастьем, восторгом, и неподдельной радостью праздника.

Но для меня это Рождество превратилось в ад.

Я размышлял об этом весь день и решил — у меня есть год, чтобы убедить ее в том, что Санта Клаус не существует. Что сначала ее родители — а теперь вот я — наполняли ее чулок подарками. У меня год на то, чтобы сокрушить ее веру. Год, чтобы превратить ее в нормальную, разумную, неверующую в сказки взрослую.

Тогда мне казалось что это целая куча времени.

Но ВОТ УЖЕ март. После трех месяцев бесконечных попыток промыть Пэтти мозги, ее вера в Санту по-прежнему незыблема как скала.

А в последние дни, она все чаще говорит о Пасхальном Кролике.

Бля, я не знаю что делать.

К середине утра мы загнали новых бычков, купленных у старика Джейкобса, и папа приступил к ремонту северной изгороди. Я собирался помочь, но он велел мне сгонять к Блюму Пикенсу и забрать деньги, которые Блюм задолжал нам за кордвуд. Мне совсем не хотелось этого делать. Было во владельце "куриного ранчо" что-то такое, что мне не нравилось. Во-первых, он был злобным старым мерзавцем, а во-вторых, у него была дурная привычка уставиться на тебя и практически не моргать. Это пугало меня до чертиков, да и не только меня - почти всех детей в Долине. Папа разрешил мне поехать к Блюму на Старом Блэке, если я конечно захочу, но учитывая то, что мне придется как-то выудить деньги у Блюма, я решил не торопиться и пройтись пешком.

Однако путь туда лежал не близкий, и уже на полдороги я пожалел, что не поехал верхом на Старом Блэке. Каждое утро, как только Блюм просыпался, он становился все злее и злее с каждой секундой, и если я приду слишком поздно, он вообще может не отдать мне деньги. Кроме того, я хотел пить и проголодался, а солнце уже стояло высоко, прямо над головой, и нещадно палило. Если я не вернусь до того, как папа приготовит себе что-нибудь поесть, у меня не будет еды до ужина, потому что, как папа всегда говорил, если ты пропустил обед, значит ты его пропустил безвозвратно.

Поэтому я решил поторопиться.

Я думаю, скорее всего Блюм знал, что я приду, потому что, когда я к нему добрался, он стоял и ждал меня сбоку от дома в тени тополя.

- Здоро́во, - сказал он. - За деньгами пришел?

Я кивнул, и мы поднялись по старым разбитым ступенькам на крыльцо.

Дом Блюма вонял так же, как и его курятники. Все, что окружало его, всегда пахло куриным дерьмом. Это была еще одна из причин, по которой я никогда не хотел сюда приходить. Обычно Блюм передавал мне деньги на крыльце, заставляя стоять и ждать, пока он доставал их из своей потайной банки или где он там их хранит в своем доме, но на этот раз он пригласил меня войти. Я никогда раньше не переступал порог его дома и не хотел этого делать сейчас, но я не мог сказать "нет", мне было нужно, чтобы он отдал деньги, которые задолжал, а если я его разозлю, то он, быстрее всего, этого не сделает. И папа надерет мне задницу, если я вернусь с пустыми руками. Поэтому я сказал "конечно" и вошел внутрь.

Там было темно, как в аду, и пахло еще хуже, чем во дворе. Я осторожно ступал, почти уверенный, что на полу куриное дерьмо. Возможно, и собачье тоже. Блюм велел мне ждать и ушел в другую комнату за деньгами. Это заняло у него некоторое время. Постепенно мои глаза привыкли к темноте и я увидел на стене, на узкой самодельной полке, рядом со стойкой для оружия шеренгу вроде бы маленьких кукол. Я подошел поближе, чтобы получше рассмотреть их. Они были сделаны из высохших частей животных, в основном куриных потрохов, скрученных и связанных вместе волосами и леской. На них было надето немного одежды: брюки, рубашки и даже шляпы.

Фигурки были похожи на наших соседей, других фермеров и владельцев ранчо.

- Я сделал их сам, - гордо сказал Блюм, входя в дверь.

Я просто кивнул, не знал, как на это еще можно реагировать.

- Собираюсь показывать их всем.

- На ярмарке?

- Нет. Устрою у себя музей.

Я кивнул, как будто то, что он сказал, имело смысл. Он снова не мигая вытаращился на меня.

- Хочешь посмотреть?

На самом деле я этого не хотел, но у меня еще не было денег, поэтому я солгал и сказал "да". Мы вышли обратно на улицу, и я наконец-то смог нормально дышать. Запах куриного дерьма все еще ощущался, но он был не таким сильным, и к тому же дул легкий ветерок.

То, что Блюм назвал своим “музеем”, было сараем. Точнее комнатой в сарае, комнатой, которую он сделал сам в том месте, где у обыкновенного владельца ранчо были бы стойла, только Блюму не нужны были стойла, он разводил исключительно кур и не держал ни коров, ни коз, ни даже лошади. Он настелил там деревянный пол, и по краям расставил столы, оставив центр комнаты пустым. На столах я увидел ряды маленьких фигурок, похожих на те, что были в доме.

- Все они сделаны людьми здесь, в Долине, - сказал он. - Я собирал их на протяжении многих лет и теперь выставлю в своем музее.

Я посмотрел на ближайший столик. Куклы на нем были сделаны из всякой всячины, но все они выглядели так, будто это одна и та же женщина, и ни на одной из них не было никакой одежды.

Блюм поднял одну. Обычная засохшая глина, которую размяли и покрасили, чтобы она приобрела реальные очертания. Он протянул ее мне.

- Знаешь, что это такое? - спросил он с хитрым выражением на лице.

Хотелось бы мне сказать, что я этого не знаю, но я все прекрасно знал, потому что у меня у самого в шкафу было несколько точно таких же.

Я кивнул, боясь заговорить, боясь, что он может услышать дрожь в моем голосе.

Он уставился на меня так, словно знал, о чем я думаю, и мне пришлось отвести взгляд.

По правде говоря, я был совсем маленьким ребенком, когда увидел эту женщину. Однажды ночью, когда папа спал, она вошла в мою комнату, голышом. Я ясно видел ее в лунном свете. Там, где должна была быть пиписка, я увидел большой волосатый треугольник. Я смотрел на него и не мог отвести взгляд. Мне понравился этот треугольник. Увидев его, я занервничал и заволновался. Она увидела, куда я смотрю, и улыбнулась мне. Мне не понравилась эта улыбка... но в тоже время вроде как и понравилась. Было в ней что-то такое, что заставило меня почувствовать одновременно и страх, и возбуждение. Она подошла к моей кровати и наклонилась ко мне. Ее тяжелые груди свисали около моих рук. Это меня еще больше возбудило, и мне захотелось протянуть руки и прикоснуться к ним.

- Позже, - прошептала она. Ее голос был сухим и скрипучим, и напомнил мне сыплющуюся землю. И ее дыхание пахло землей. В тот момент я очень сильно испугался. За всю свою жизнь я никого так не боялся, как эту женщину.

Потом она выпрямилась и ушла. Я видел ее ягодицы, и мне они тоже понравились. Она как бы исчезла в тени на краю комнаты, куда не попадал лунный свет. Я не слышал, как открывалась или закрывалась дверь, но каким-то образом знал, что она ушла.

Всю оставшуюся ночь я не спал - был слишком напуган, чтобы заснуть.

Я больше никогда не видел эту женщину, но периодически думал о ней, например в ванной комнате, во время мытья в ванне, а когда стал подростком, начал делать... ее маленькие скульптурки - можно и так их назвать. Ее маленькие статуэтки из индийской глины, которую я выкапывал в нашем дворе. Не знаю, почему я это делал, но ничего не мог с собой поделать, и каждые пару месяцев, после того, как папа ложился спать, засиживался допоздна и делал себе ее маленькую статуэтку, а потом прятал в своем шкафу.

Блюм положил глиняную фигурку обратно и поднял другую. Казалось, будто она сделана из дубленой коровьей кожи.

- А вот эта твоего папочки, - сказал Блюм. Сказал это со злорадством, хотел произвести на меня эффект, и добился своего.

Мое лицо запылало. Я не хотел смотреть на куклу, но не мог отвернуться. Папа не был художником, но каким-то образом сделал этот кусок коровьей шкуры практически точь-в-точь похожим на женщину. Только она не стояла, как ее делали я и большинство других людей. Она лежала, широко раздвинув ноги. Под треугольником, там где должна была быть ее пиписка, он проделал что-то вроде маленькой дырочки. Я испытал то же самое чувство возбуждения, что и тогда, когда впервые увидел ее, но это было ненормально, ведь куклу сделал мой папа.

Блюм поставил маленькую женщину обратно в ряд.

- Кто она? - спросил я.

- Она - мать всех нас, - сказал он. От этих слов я почувствовал себя странно, ведь у меня никогда не было матери. Она умерла, когда я родился, и я впервые понял, что даже не знаю, как она выглядит. У нас в доме не было ее снимков.

Мне резко расхотелось об этом думать.

- Папа сказал мне забрать деньги за кордвуд, - выпалил я. - Вы отдадите нам наши деньги?

- Отдам, - сказал старик. Он смотрел на меня своим жутким взглядом и улыбался, как будто знал, о чем я думаю. Он полез в карман рубашки, достал деньги и отсчитал сотню, которую нам задолжал.

Я поблагодарил его и ушел, но всю дорогу домой продолжал думать о тех маленьких женщинах, сделанных папой и другими фермерами и владельцами ранчо, и которые Блюм собирался выставлять в своем музее. Я подумал о тех фигурках, которые собственноручно сделал и спрятал в своем шкафу, и решил, что как только вернусь домой, выброшу их все и больше никогда не буду их делать.

Но я не сделал этого. Эти маленькие скульптурки что-то значили для меня, и хотя я не знал, что именно и почему, не мог просто взять и избавиться от них.

В ту ночь я сделал то, что периодически делал - перед сном положил одну из фигурок в нижнее белье. От этого я почувствовал себя значительно лучше. Утром, когда я достал ее из нижнего белья, она была вся мокрая. Я вытер ее и убрал обратно в шкаф.

Я ничего не рассказал папе о том, что видел на ферме. Однако Блюм как и обещал, действительно серьезно занялся своим музеем, и примерно через месяц папа сказал мне, что он пригласили нас на “торжественное открытие” - так это мероприятие назвал сам Блюм. Рассказывая об этом, папа даже слегка посмеивался, но это слово - “открытие” - заставило меня вспомнить о дыре, которую папа проделал между ног своей маленькой фигурки. Поэтому мне это приглашение не показалось таким уж смешным.

- Я не хочу идти! - выпалил я, но он треснул меня по голове и сказал, что мы оба идем, потому что это “торжественное открытие” - единственный раз, когда музей Блюма будет бесплатным. После него он собирался взимать с людей плату за просмотр.

Когда мы пришли на “открытие”, во дворе Блюма стояли машины, пикапы и пара лошадей. Я не ожидал, что здесь будет так многолюдно. Многие люди были нарядно одеты, хотя мы с папой и большинство других владельцев ранчо были в простой, нашей обычной одежде.

По задумке это был музей, но внутри он больше походил на церковь. Все вели себя тихо, говорили только шепотом, шли очень медленно, оглядываясь по сторонам. Блюм сидел внутри, как какой-нибудь король, в мягком кресле, принесенном из дома и установленном у задней стены, чтобы можно было спокойно наблюдать за всеми. Помимо маленьких статуэток женщины, экспонатов прибавилось: разнообразные кости, невесть где найденные Блюмом; скелеты крошечных, неизвестных мне животных; коробка, похоже сделанная из кожи ящерицы, и перевязанная джутом; несколько древних инструментов, возможно принадлежавших индейцам или, не исключено, людям еще до индейцев. Было даже детское ведерко для ланча, одно из тех, старых, металлических. Оно наполовину проржавело, но на нем все еще можно было разглядеть большое улыбающееся лицо под словом “Clubhouse”. Это было лицо из ночного кошмара. Я не мог смотреть на него больше нескольких секунд, потому что страшно боялся его зубов.

Но главными экспонатами музея были скульптурки женщины. Около них топталось больше всего народу, тщательно изучая фигурки. Я разглядывал совсем крошечную куколку, скорее всего сделанную из конского хвоста, уж очень она была похожа на куколки, виденные мной среди игрушек на ярмарке, и как раз в это время за моей спиной Кэл Джеймс затеял ссору с Блюмом. Весь пунцовый, Кэл держал маленькую фигурку, вырезанную из дерева, и тряс ею перед лицом Блюма.

- Где ты ее достал? Я не давал ее тебе!

- Не бери в голову, - сказал Блюм. - Где надо, там и достал.

- Ты украл ее! Ворюга!

- Убирайся из моего музея! - закричал Блюм. - Я тебя сюда не звал!

- Я заберу ее с собой!

- Черта с два!

Прежде чем кто-либо успел что-то предпринять, Блюм вскочил, выхватил фигурку из рук Кэла и толчком в грудь повалил его на землю. Кэл вскочил и хотел ударить Блюма по лицу, но папа и несколько владельцев ранчо схватили его и заламали руки за спину.

- Забудь о ней, - сказал папа.

- Но она моя!

- Я не знаю, как он ее заполучил, но как-то ему это удалось, и теперь она принадлежит ему, - сказал папа.

Старик Джейкобс громко прокричал:

- Все расходимся! Шоу окончено! Пошевеливайтесь!

Я все еще стоял и глазел вокруг, вместе с несколькими такими же ротозеями, пока папа не схватил меня за плечо и не вытолкнул из музея. Как велел старик Джейкобс, народ быстро расходился.

- Вы вернетесь! - сказал Блюм, откидываясь на спинку кресла и улыбаясь. - Вы вернетесь!

В этом он был прав. Я хотел вернуться, но не собирался платить пятьдесят центов. Однако несколько ночей спустя все-таки отправился в музей с Роупером, Беном и другом Бена Оуэном. Мы собирались тайно проникнуть внутрь. Я знал, что это не есть хорошо, но нам очень хотелось досмотреть коллекцию Блюма. Оуэн приехал на пикапе и отвез нас на "куриное ранчо", припарковав машину на дороге, немного не доехав до дома. Остаток пути мы прошли пешком. Было уже поздно. Мы ожидали, что музей будет пуст, однако боковая дверь сарая оказалась открыта, и внутри горел свет.

Мы тихо подошли. Ни у кого из нас не хватило смелости войти в дверь. Увидев в торце здания что-то похожее на маленькое окошко, мы обошли сарай и заглянули внутрь.

И увидели в комнате Блюма, причем ближе к окошку, чем я думал. Он принес из дома несколько своих куколок из куриных потрохов и играл с ними, будто маленький ребенок, скрещивая их на среднем столе с женскими скульптурками. Я видел, как он взял куколку, похожую на старика Джейкобса, и снял с нее маленький комбинезон. Затем взял одну из обнаженных женщин и соединил их вместе. Он поставил их на пол, и они начали... двигаться - толкаться друг о друга. Блюм тихонько рассмеялся и что-то пробормотал. Слов мы не расслышали, но звучало как какое-то стихотворение. Потом он встал и расстегнул штаны. Тут-то мы и бросились оттуда от греха подальше. Что бы ни собирался делать Блюм, это было ненормально. Мы все это поняли. На обратном пути никто из нас не проронил ни слова.

В ту ночь, впервые с тех пор, как я был маленьким, ко мне пришла женщина. Она по прежнему была обнажена и выглядела точно так же, как и в первый раз. Я увидел ее, когда проснулся, чтобы сходить в уборную. Она просто стояла в углу комнаты. Я замер, когда она подошла ко мне. Вся комната пропахла влажной землей. Мне было страшно, так же страшно, как и в прошлый раз. Я хотел позвать папу, но мой голос меня не слушался. От запаха земли подкатила тошнота, но когда она взяла мои руки и положила их на свои груди, я совсем забыл о запахе. Она протянула руку, стянула с меня пижамные штаны и толкнула меня на кровать.

Мы пробыли в постели некоторое время, и мне уже не надо было идти в уборную, и запах влажной земли меня уже не беспокоил.

Она что-то делала со мной в постели. Некоторые вещи я хотел, чтобы она делала, но большую часть нет. Когда все это закончилось, я заплакал, и как только она ушла, бросился в свой шкаф и разбил все маленькие скульптурки, которые сделал. Я больше не хотел иметь ничего общего с ней. На следующее утро, когда папа был занят бритьем и прочим, я собрал осколки, вынес их на задний двор и бросил на кучу веток, которую мы собирались сжечь на следующей неделе.

Позже, в тот же день, я наконец набрался смелости поговорить с папой о музее и спросил его, знает ли он, кто была эта женщина.

- Блюм сказал 'Она мать всех нас', - сообщил я ему.

- У Блюма куриные мозги. Он не знает, о чем говорит.

От этих слов я рассмеялся, но папе было не до смеха. Он перестал полоть, оперся на мотыгу, и посмотрел на меня с каким-то серьезным выражением лица.

- Никто не знает, кто эта женщина, - сказал он. - Одно время ходили разговоры, что она была здесь, в Долине, еще до нас, когда здесь жили только индейцы. Старик Джейкобс говорил, что помнит ее со своего детства, и тогда она выглядела точно так же, - папа покачал головой. - Все, что я знаю, если когда-нибудь увидишь эту женщину, держись от нее подальше. Не подходи близко. Иначе.., - его голос постепенно затих. Он задумчиво посмотрел на Долину. Я был уверен, что он думает о женщине. Вспомнив маленькую скульптурку из коровьей шкуры, которую он сделал с маленькой дырочкой между ног, вспомнив, что женщина делала со мной, меня пробрал жуткий холод.

На минуту мы погрузились в молчание.

- Как выглядела мама? - спросил я. Раньше я собирался задать этот вопрос миллион раз, но так и не смог решиться. - Я никогда не видел ее снимка.

Он снова начал полоть, делая это так, чтобы не смотреть мне в глаза.

- Не думай об этом, - сказал он. Это был не тот ответ, который я хотел услышать. - Лучше возвращайся к своим делам.

Я вернулся к работе, но не переставал думать об этом. Я не мог понять, почему Блюм не делал скульптурок женщины, а только обычных людей, людей из Долины, людей, которые как раз таки делали скульптурки женщины. Для меня это была какая-то бессмыслица.

Позже, в тот же день, мы узнали, что Ропер, Бен и друг Бена Оуэн накануне вечером погибли в аварии на Пайнтоп-роуд. По видимому, это произошло сразу после того, как они высадили меня. Мне повезло, что они высадили меня первым, иначе я тоже мог бы погибнуть. Шериф сказал, что они, должно быть, выпили. Я точно знал, что это неправда, и не мог отделаться от мысли - авария как-то связана с этой женщиной.

Может именно поэтому она пришла в мою комнату.

Я был напуган, как никогда в жизни, и следующие несколько дней оставался рядом с домом: спал, ел, занимался домашними делами, держась как можно ближе к папе. Даже если мне нужно было пописать посреди ночи, я сдерживался, не вставал и крепко держал глаза закрытыми до утра. Я не видел эту женщину и ничего не слышал, и больше не делал скульптурок, хотя, по правде говоря, когда я копал яму для столбов и наткнулся на индейскую глину, мне очень даже захотелось этого.

Несколько дней спустя к нам пришла толстая женщина.

Я, как всегда, ел хлопья на кухне, а папа пил кофе на веранде, чего он почти никогда не делал. Выглядело так, будто он знал, что она придет. Ее привел Блюм. Какое-то время они сидели и шептались на крыльце, а потом позвали меня.

- Никогда не угадаешь, кого она выберет, - тихо говорил папа, но как только я вышел на улицу, сразу же замолчал и вскочил со стула. Все трое стояли на другом конце крыльца - толстая женщина посередине. Блюм держал ее за руку, будто маленького ребенка. Выглядела она как какой-то великовозрастной дебил. Папа откашлялся и попытался улыбнуться мне.

- Какое-то время у нас будет гость. Мистера Пикенса, э... 

- Сестра, - подсказал Блюм.

- Сестра поживет у нас некоторое время. Она из...

- Из-за пределов Долины, - сказал Блюм.

- И я сказал мистеру Пикенсу, что она может пожить в твоей комнате.

- Почему бы ей не пожить с мистером Пикенсом? - спросил я. Не очень то мне хотелось, чтобы кто-то занимал мою комнату.

Блюм в своей излюбленной манере вытаращился на меня.

- Это невозможно.

- У нас достаточно места, - сказал мне папа, и от того, как он это сказал, мне совсем расхотелось дальше задавать какие-либо вопросы.

Всю следующую неделю женщина жила у нас. За все это время Блюм так ни разу и не навестил ее, и в мою голову закралась мысль, что на самом деле она не была его сестрой. Она почти не выходила из моей комнаты, только покушать, но даже тогда практически не разговаривала, почему я и решил, что она скорее всего дебилка. Однажды, когда мы ужинали, она закончила есть и улыбнулась. Ее улыбка напугала меня до чертиков. Она наклонилась над столом и сказала:

- Уже скоро.

Я понял, что она обращалась ко мне, но не знал, что она имела ввиду.

- О чем она говорит? - спросила я папу после того, как она встала и вернулась в мою комнату. - Что произойдет скоро?

Он покачал головой и ничего не ответил.

Я сплю на диване, но в ту ночь папа уступил мне свою кровать и сказал, что будет сам спать на диване. Он велел мне запереть дверь спальни и не выходить, что бы я ни услышал.

Я чувствовал, что что-то происходит, и планировал бодрствовать всю ночь. Я хотел выяснить, что конкретно происходит, но сразу же заснул и ни разу не проснулся. На утро, когда я зашел на кухню, папа уже завтракал.

- Комната снова твоя, - все, что он сказал мне.

Вот как я узнал, что толстая женщина ушла.

Он больше ничего об этом не говорил, да и я особо не вспоминал, но примерно через неделю, когда мы загоняли бычков в загон, подошел Блюм Пикенс и спросил:

- Где она?

Папа только пожал плечами и продолжил работать.

- Она уже должна была все сделать!

- Вашей сестры здесь больше нет, - сказал я ему.

Блюм выглядел потрясенным и, похоже, немного испуганным.

- Где она?

- Не знаю, - сказал папа и сплюнул. - Просто исчезла одной ночью.

Теперь Блюм выглядел просто взбешенным.

- Так дела не делаются!

- Он мой мальчик! - сказал папа, указывая на меня. Теперь уже он выглядел как безумный.

- Ты знаешь, что он...

Голос папы стал низким и серьезным.

- Я знаю, что тебе лучше убраться к черту с моей территории.

- Ты не можешь...

- Сейчас же!

Мы смотрели, как Блюм уходит. Он выглядел немного нервным и, как мне казалось, испуганным что ли. Наверное, все-таки больше испуганным. У меня был миллион вопросов, и папа знал это, однако спокойно посмотрел на меня и сказал:

- Возвращайся к работе.

После обеда папа велел мне оставаться дома и заниматься уборкой, а сам куда-то поехал по делам. Не было его долго. Он вернулся, когда уже стемнело. Папа приехал не один, с ним прибыла большая группа фермеров и владельцев ранчо, и все они прихватили свои дробовики.

- Что происходит? - спросил я его.

Он положил руки мне на плечи и заглянул в глаза.

- Я знаю, ты видел женщину, - сказал он мне. - А когда-нибудь делал ее...статуэтки?

- Делал, - сказал я. - Но больше не делаю. Перестал.

- Где они сейчас?

- Я разломал их и бросил в кучу веток, которую мы сожгли.

- Всех?

Я кивнул.

- Это хорошо, - сказал он.

- Я ничего не понимаю. Что происходит? - я кивнул в сторону мужчин.

- Нам нужно кое-что сделать.

- Что?

- Давным-давно Блюм Пикенс был назначен ответственным за то, к чему он не должен был иметь никакого отношения. Мы это исправим.

- Это все, что тебе нужно знать, - сказал старик Джейкобс, вмешиваясь. - Просто будь благодарен, что мы делаем это, иначе ты бы...

- Сиди дома, пока нас не будет, - папа оборвал старика Джейкобса, грозно зыркнув на него. - И не открывай дверь никому и ничему, пока я не вернусь. Ты меня слышишь?

Я кивнул.

Ночь выдалась безлунной. Я сидел и ждал. Все было тихо. Ночью в Долине звуки разносятся довольно далеко, и я думал, что услышу крики, стрельбу или что-то подобное, но ничего не было слышно. Даже птицы и насекомые не издавали ни звука. Я немного пособирал головоломку: за́мок, над которым уже довольно давно корпел. Потом попытался вырезать себе что-нибудь из палки, но у меня ничего не получилось. Потом я просто сидел и думал. Я пытался понять, что происходит, но ничего путного в голову не лезло, и в конце концов заснул в папином кресле.

Что-то меня разбудило, но что, так и не понял. Когда я открыл глаза, было уже далеко за полночь. Мне было страшно, так же страшно, как тогда, когда приходила женщина. В этот момент мне так захотелось оказаться в своей постели, под одеялом, полностью накрывшись с головой. Я уже подумывал броситься в свою комнату и прыгнуть в кровать, но побоялся - вдруг она будет там меня ждать, - и остался сидеть в кресле. Был бы я религиозен, мог бы помолиться, но увы, мы не были на́божными людьми.

Послышался скрип половиц на крыльце. Я громко спросил:

- Папа?

Но никто не ответил, и я понял, что это не он.

Мое сердце бешено заколотилось. Я закрыл глаза, боясь, что могу увидеть женщину, подглядывающую за мной. Крыльцо снова заскрипело. Я услышал еще один странный звук, и сначала подумал, что это кошка, но потом мелькнула другая мысль - это ребенок. Я крепче зажмурил глаза и пальцами заткнул уши, чтобы ничего не слышать и не видеть.

Папа не вернулся к утру. Я не спал всю ночь, и только когда солнце забралось на небо максимально высоко, наконец-то открыл входную дверь и вышел наружу. На крыльце лежал ребенок. Я это предчувствовал, но надеялся, что к этому времени он уже будет мертв. Это было не так.

Я посмотрел на него. В руке он держал маленькую голую женщину, сделанную из коровьей шкуры. Ту, которую сделал папа. Рядом с ним на крыльце стояла маленькая куколка, похожая на папу, сделанная из куриных потрохов.

Начало крутить живот, и я почувствовал, что меня вот-вот вырвет.

Я услышал звук подъезжающего пикапа и посмотрел на подъездную дорожку. Это был папин грузовик. У меня на секунду отлегло от сердца, но когда грузовик припарковался, из него вылезли мужчины, и я увидел, что за рулем был старик Джейкобс. Я почувствовал себя так, словно меня ударили под дых. У старика Джейкобса было печальное выражение лица. Он посмотрел на меня, а я посмотрел на ребенка. Я хотел наступить на него. И в тоже время хотел поднять его и подержать на руках.

Так или иначе, я догадался - теперь он мой.

Я назову его в честь папы, поклялся я.

Я наблюдал, как владельцы ранчо поднимаются на крыльцо.

- Мне жаль... - начал старик Джейкобс.

Тут до меня дошло - я не знаю имени папы.

И я начал плакать.

БЕНТЛИ ЛИТТЛ - луддит, не имеющий доступа к Интернету, а это значит, что он все еще верит в такие устаревшие понятия, как факты, правда, справедливость и демократия. О, и наука. Он все еще верит в науку.

Теперь она хотела быть хиппи.

Это было уже слишком. Эл смирился с ее прежними прихотями и капризами, с ее непродолжительными набегами в мир моды и флиртом с модной жизнью элиты. Но он не собирался позволять этим грязным, вонючим, бородатым, длинноволосым, обутым в сандалии с протекторами уродам наводнить дом только потому, что Конни теперь хотела присоединиться к отбросам человечества, которые по какой-то безбожной причине, казалось, были нынешними культурными законодателями мод нации.

"Народ". Это была ее фраза в данное время. Она хотела быть единой с народом, помочь народу обрести власть, остановить войну, навязанную народу. Народ, народ, народ... Неважно, что она была богатой сукой, живущей в особняке своей мамки и не отработавшей ни одного честного рабочего дня в своей жизни. Она не понимала, что за люди находятся рядом с ней, пока они не сделают ей какую-нибудь гадость. В очередной раз у нее открылись глаза, и она собиралась в этом новом образе сделать себя защитником простого человека, революционером для своего времени, поставляя финансовую поддержку группам и организациям, которые были слишком передовыми и прогрессивными для традиционной Америки, чтобы их признали.

Через полгода она, вероятно, покончит с этим и перейдет к чему-то другому, к следующему тренду, но пока она хиппи, она будет предана этому делу. Она не была бы собой, если бы не посвятила себя этому. Она полностью погружалась в свои новообретенные интересы, какими бы скоротечными ни оказались эти увлечения, и хиппи не стали исключением.

Только на этот раз он не собирался с этим соглашаться.

Дело было не только в том, что он находил детей цветов эстетически отталкивающими (хотя он так и считал), но и в их системе ценностей, против которой он возражал, в их неприятии всего, что ему было дорого. И он не одобрял всей их антивоенной деятельности, их... агитации. Его собственный сын Джимми был там, во Вьетнаме, и он гордился мальчиком. Но в последнее время ему стало стыдно за свои убеждения, за моральную поддержку собственного ребенка - и это ему совсем не нравилось. Только вчера какой-то женоподобный парнишка в рваных джинсах и в чем-то похожем на обрезанное муу-муу[13] своей мамы затеял с ним скандал, в конце концов заставив Эла признать, что он не знает, почему американские войска постоянно направляются во Вьетнам. Это не имеет значения, пытался он сказать парню. Когда твоя страна просила вас что-то сделать, вы это делали. Вот что значит быть американцем. Но маленькая тайная часть его чувствовала себя неловко из-за того, что что-то - что угодно - из того, что сказал парень имело смысл, и что мальчик действительно смог вырвать признание из него.

Он чувствовал себя предателем по отношению к своему сыну. Каким бы крутым он себя ни считал, даже он был испорчен радикализмом, охватившим страну.

Вот почему внезапное приятие Конни этого образа жизни так сильно задело его за живое. Конни была слаба, притягиваясь, как булавка, к магниту, к любой моде, которая появлялась. Только эта причуда с силой цветов была гораздо опаснее, чем те, что были раньше. Дело было не только в внешнем лоске, но и в самой сути. Она включала в себя модели поведения, образы мышления.

На кухонном столе лежала записка от Конни, и Эл, не глядя, сунул ее в карман пальто. Он вышел в фойе забрать сегодняшнюю почту. Проходя мимо, бросил взгляд на семейные портреты на изогнутой стене.

Ее мать была звездой. Как и ее тетя. Но Конни была знаменита только тем, что была знаменита. Она наслаждалась всеми привилегиями, не обладая ни одним из талантов. Она без особого энтузиазма сходила на несколько прослушиваний - в прошлом году на роль задушевного друга Блофелда в фильме "Живешь только дважды"[14], а в начале этого года - на небольшие роли в фильмах "Даффи" и "Себастьян"[15], - но роли ей не достались, да она и не очень хотела. Конни не знала, чем ей заниматься, и в этом была вся ее проблема.

Но в тоже время и часть ее очарования.

А Конни умела быть очаровательной.

Вот почему он оставался здесь так долго, вот почему он долгие годы терпел бесцельные подростковые привилегии, бесконечное избегание взрослых обязанностей. С Конни, когда она хотела, было весело, и большую часть времени он искренне любил работать на нее.

Корзина под почтовым ящиком была пуста. По-видимому Мэвис или Кейт забрали почту. Он обнаружил стопку конвертов, сложенных на маленьком столике под портретом Конни. 

Он схватил письма, счета и приглашения, и принялся их перебирать...

... и тут раздался звонок в дверь.

Эл замер. Он посмотрел на дверь, но на него что-то нашло, и он тупо стоял, с почтой в руке, не двигаясь, не делая попыток открыть дверь, пока снова не прозвенел звонок.

Он медленно двинулся вперед. Эл не знал, почему решил, что это плохие новости, но именно так он подумал. Это могла быть Велма. Или Хэнк. Или Робби, Одри или Шерил. Это могла быть группа этих грязных хиппи, пришедших перекусить. Но что-то подсказывало ему, что это не так, и, открыв дверь, он увидел человека, протягивающего ему телеграмму "Вестерн Юнион".

- Эл Джонсон?

Его сердце замерло в груди.

Нет, подумал он. Не дай этому случиться.

Он взял телеграмму, закрыл дверь, вскрыл конверт и прочел сообщение, не зная, что и думать, ничего не чувствуя, ошеломленный, но почему-то не удивленный.

Джимми был убит недалеко от Дананга.

Его тело доставят домой в пятницу.

Он чувствовал провал внутри себя, пустоту, как будто из него выскоблили каждый кусочек живой ткани. Единственное, что говорило ему о том, что он жив, - это трепетание телеграммы в его дрожащей руке.

Он перечитал сообщение. Все было просто, по существу, без каких-либо подробностей, но его разум уже заполнял пробелы. Он представил себе последние мысли сына, представил, какая часть его тела была поражена и насколько сильна была боль.

Эл заставил себя прервать эту цепочку мыслей, пока она не зашла слишком далеко. Глубоко вздохнув, он сложил телеграмму и сунул ее в карман пальто. Его пальцы коснулись более тонкой и хрупкой бумаги записки Конни. Он вытащил ее, впервые читая, пытаясь отвлечься на обыденные мелочи повседневной рутины.

Он просмотрел список конкретных и типично подробных инструкций Конни: купить три унции масла пачули, дюжину ароматических палочек сандалового дерева, две песочные свечи, достаточное количество пластиковых бусин, чтобы заменить внутренние двери особняка, кресло-мешок и три подушки для сидения, стробоскопическую лампу, ультрафиолетовую лампу и четыре флюоресцирующих постера: Адам и Ева на вершине горы[16], любой плакат Питера Макса[17], Боги в фильме "Касабланка"[18] и У. К. Филдс в фильме "Моя маленькая синица"[19]. Купить продукты, но только органические продукты, и не покупать их в "Трифтимарт", он принадлежит  праворадикальному стороннику войны...

Эл смял инструкцию и бросил скомканный комок бумаги на пол. Пустота внутри него сменилась гневом. Вместо того, чтобы отвлекать его, работа - потакание каждому легкомысленному капризу Конни, - напомнила ему, как много он на самом деле потерял, заставила осознать, чего стоила ему неспособность правильно расставить приоритеты в своей жизни. Он подумал о Конни и представил себе, как она томно лежит на кровати, глядя на залив или вполглаза наблюдая за какой-нибудь жалкой мыльной оперой. Он был переполнен невероятной ненавистью, жгучей раскаленной яростью, не похожей ни на что другое, что он когда-либо испытывал. Он взглянул на портрет Конни и понял, как сильно ненавидит ее лицо. Ее лицо? Он ненавидел все в ней, и, со все еще пылающим от ярости собственным лицом, поднялся по винтовой лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, и целеустремленно зашагал по длинному коридору наверху к ее комнате.

Дверь была открыта. Конни, развалившись на кровати, небрежно вылизывала свой хвост. Она улыбнулась ему, когда он вошел, но ничего не сказала, и ее легкомысленное пренебрежительное отношение еще больше разозлило его.

Он подошел прямо к кровати, взял ее на руки и натянуто улыбнулся.

- Миленькая кошечка, - сказал он. - Миленькая кошечка.

А потом свернул ей шею.

- Раковина снова засорилась! - крикнула Джули.

Энди вздохнул.

- Я залью немного Драно.

Но на этот раз дело было не только в раковине. Во всем. Слив в душе также был засорен, а когда он спустил воду в унитазе, из слива в ванной поднялась сероватая вода. Что-то было неладно с их трубами, и он не выдержал и вызвал сантехника, даже зная, что это будет стоить ему кучу денег.

Для новых домовладельцев все это было неизведанной территорией. Еще полгода назад они жили в апартаментах, а там обо всем заботился арендодатель, поэтому они особо не вникали в особенности технического обслуживания. Энди даже был не в курсе, как и где лучше выбрать сантехника - заглянуть в "Желтые страницы"? Почитать отзывы на Yelp? - и в итоге позвонил их старому арендодателю и попросил его кого-нибудь ему порекомендовать.

Час спустя появился лысеющий, тучный мужчина в возрасте в темно-синем комбинезоне. Над сердцем на квадратной белой нашивке красной строчкой было написано его имя: Бад. Он нес грязную холщовую сумку, набитую инструментами. Когда Энди открыл дверь, впуская его, сантехник ехидно ухмыльнулся.

- Так, где пожар?

- У нас в ванной комнате засорилась канализация.

- Хотите, чтобы я прочистил сточную трубу, так?

- И не только, - признался Энди. - Раковина засорилась. И душ. И когда я спускаю воду в унитазе, в ванне из слива поднимается вода.

Бад с умным видом кивнул.

- Мы позаботимся об этом, - и жестом показал Энди, чтобы тот показывал дорогу.

В ванной комнате сантехник открыл свою сумку и достал нечто, напоминающее старую игровую приставку Геймбой с прикрепленным длинным тонким кабелем.

- Давайте посмотрим, с чем мы здесь имеем дело. 

Сантехник засунул руку в стоячую воду в раковине, вытащил пробку из слива и спустил туда кабель. Он включил прибор и уставился на крошечный экран, на котором отображалась почерневшая внутренняя поверхность сточной трубы.

- Вижу проблему, - сказал он, выключая аппарат и вытягивая кабель.

- Что там?

Сантехник положил грязный кабель на тумбу около раковины; черная жижа растеклась по чистому кафелю рядом с их зубными щетками.

- Похоже, вы или ваша жена - или и вы, и ваша жена - мыли волосы в раковине.

- Я мою голову в душе, - сказал Энди.

- Значит ваша жена...

- Да. Я мою голову в раковине, - из дверного проема позади них раздался оправдывающийся голос Джули. - Я всегда так делала, и никогда не было никаких проблем.

- Ну, теперь у вас проблемы, милочка.

Энди не понравился тон сантехника. Но он не собирался ссориться с ним, им нужно было починить раковину, к тому же он не хотел, чтобы этот человек взвинтил цену. Энди бросил на Джули взгляд, который, как он надеялся, выражал именно эти его мысли, но она, должно быть, прочитала в нем что-то еще, исчезнув так же быстро, как и появилась. Он услышал, как она шумно идет в переднюю часть дома.

Бад пожал плечами.

- Людям не нравится это слышать, но волосы и канализация - плохое сочетание. С ними справится ваш обычный слив для душа. Сливные отверстия для душа имеют бо́льшую окружность. Черт возьми, некоторые из новых сливов настолько велики, что в них можно насрать, не препятствуя потоку воды, - он усмехнулся. - А вот ваш обычный слив из раковины, особенно такой старый, как этот, не очень хорошо дружит с волосами. Особенно длинными женскими волосами. А, осмелюсь заявить, у вашей жены роскошная грива.

Энди почувствовал какой-то дискомфорт...

Действительно ли это тот самый сантехник, услугами которого пользовался их старый арендодатель?

... но по-прежнему не хотел вступать в конфронтацию с этим человеком из-за его неуместных комментариев - ему нужно было починить сантехнику в ванной комнате.

И Бад пугал его.

Вот - настоящая причина. Ему было стыдно в этом признаваться, но вот она - правда. Что-то в сантехнике тревожило его. Несмотря на то, что именно он платил за работу, он был его работодателем, а Бад - наемным работником, Энди немного побаивался пожилого человека.

- Давайте проверим вашу проблему с унитазом, - сказал сантехник.

- Когда смываешь унитаз, вода поднимается в ванне, - услужливо подсказал Энди.

Бад нажал на ручку унитаза. Из сливного отверстия ванны донеслось бульканье, и вверх поднялась серая вода.

- Здесь проблема в туалетной бумаге, которой вы пользуетесь. Что вы покупаете? Двухслойную? - он оторвал лист от рулона и  растер его между большим и указательным пальцами. - Вам нельзя пользоваться вот этой мягкой, пышной бумагой. Может она и приятная для вашего чувствительного ануса и нежной киски вашей жены, но слишком быстро разрушается, а когда в доме старые медные трубы - как у вас - кусочки застревают по краям участков коррозии, вызывая налипание. Вам нужно выбросить этот рулон и все другие, которые у вас есть, и купить какую-нибудь жесткую, дешевую однослойную бумагу, достаточно прочную, чтобы ее можно было смыть в неизменном виде в центральную канализацию.

Бад взял с тумбы рядом с раковиной свое устройство с камерой и начал запихивать кабель в унитаз, включив экран дисплея.

- Ага. Стык с основной канализационной трубой полностью заблокирован. Вот почему вода возвращается в ванну. Я могу пробить засор, но в любом случае вам нужно менять свою жизнь, если конечно не хотите, чтобы это происходило ежемесячно.

Энди так и подмывало съязвить, что он пользовался туалетами всю свою жизнь и никогда не сталкивался с такой проблемой, но решил промолчать; он просто хотел, чтобы этот человек прочистил трубы и убрался отсюда.

В следующий раз он вызовет другого сантехника.

- Сколько это займет времени? - спросил он, взглянув на часы; делая вид, что у него есть важные дела и ему катастрофически не хватает времени.

- Прочистить трубы? Не долго. Как только я все подготовлю, сам процесс займет около десяти минут, где-то так.

- Хорошо, - сказал Энди. - Мне нужно сделать несколько звонков. Дайте мне знать, когда закончите.

Он быстро вышел из ванной комнаты и направился в кухню, куда Джули пошла попить воды. Ему не хотелось оставлять сантехника одного - в одном из ящиков лежали тампоны Джули вместе со старым тюбиком интимной смазки, оставшимся с тех времен, когда они еще пытались экспериментировать, - но если ему не с кем будет поговорить, возможно, он быстрее закончит работу и уйдет.

- Милочка? - возмущенно сказала Джули.

Энди вздохнул.

- Давай не будем.

- Что не так с этим типом?

- Я не знаю, но больше не собираюсь ему звонить.

- Как ты думаешь, Кевин действительно пользуется его услугами, когда ему нужен сантехник, или он решил поиздеваться над нами, потому что мы так и не заплатили за уборку?

Энди покачал головой.

- Кевин не такой.

- Значит и с ним не все в порядке, если это его любимый сантехник-эксперт.

С другой стороны дома донесся пронзительный вой электродвигателя, за которым сразу же последовал грубый скрежещущий звук. Могло ли в его сумке находиться что-то, способное издавать такие звуки? У Энди не укладывалось в голове, как такое возможно. Он бросился обратно в ванную комнату и увидел сантехника, стоящего в душевой кабинке с чем-то похожим на исхудавший отбойный молоток. Устройство располагалось над сливом душа. Вой мотора и скрежет отражались от плитки единым какофоническим грохотом. От механизма, непосредственно прочищающего трубы, Энди чувствовал вибрацию под ногами. Пока он стоял пораженный, громкое Хлюп! вырвалось из сливного отверстия ванны, затем раздался идентичный звук из раковины, потом заклокотал унитаз, и вода спустилась.

Бад выключил свое устройство.

- Все чисто.

Он открыл все краны и еще раз спустил воду в унитазе. Казалось, все работает.

- Спасибо, - с благодарностью сказал Энди.

Сантехник разобрал свое оборудование и по частям запихал в сумку.

- За все шестьсот долларов.

- ШЕСТЬСОТ ДОЛЛАРОВ?

Бад застегнул молнию на сумке.

- Так точно.

Энди не мог поверить в то, что услышал.

- Парни из Рото-Рутер берут около восьмидесяти баксов!

- Ну, я даю гарантию на свою работу...

- Все дают гарантию на свою работу! Это закон! 

Это было невероятно. Шестьсот долларов?

- От меня вы получаете полный сервис, - Бад спокойно посмотрел на него. - Услуги Рутер? Конечно, существенно дешевле. Но один звонок для большинства их сантехников - это сотня баксов. Просто за выезд. Независимо от того, делают они что-нибудь или нет. Я же предоставляю вам полное обслуживание всей ванной комнаты - раковины, унитаза, ванны, душа - на целый год, - он вызывающе вздернул подбородок. - Я отвечаю за свою работу.

Энди начал осознавать чудовищность этого числа. Он по-прежнему считал эту сумму возмутительной, но стал понимать точку зрения сантехника. Что, если у них действительно возникнут проблемы с канализацией в течение следующего года, было бы логично заранее заплатить за возможный ремонт. Он велел себе думать об этом как о своего рода страховке.

- Вы принимаете чек? - побежденный, сказал он.

- Конечно.

Десять минут спустя Бад выписал квитанцию, собрал свои вещи и уехал. Через переднее окно они наблюдали, как отъезжает его грузовик.

- Господи, - сказала Джули. - Что не так с этим типом?

- Я не знаю, - сказал Энди, отворачиваясь. - Но хотя бы все починил.

Унитаз переполнился посреди ночи, затопив ванную комнату, и утро началось с лужи воды, просочившейся в коридор.

Джули первой обнаружила потоп, когда встала и пошла в ванную комнату, и именно ее крик вырвал Энди из снившегося ему кошмара. На короткую долю секунды он подумал, что кто-то проник в их дом и ударил ее ножом - остаточные образы из его сна, - но в ту минуту, когда он выбежал в коридор, он уже точно знал, что произошло.

- Пол, - простонала Джули. - Он испортится!

- Этот ублюдок заплатит за это, - поклялся Энди. - Какая бы франшиза домовладельца у нас ни была, он ее оплатит.

Но Джули не слушала. Совсем позабыв о том, что ей нужно пописать, она помчалась в  подсобку, вернувшись через несколько мгновений со шваброй, ведром, губкой и рулоном бумажных полотенец. В это время Энди перекрыл кран, подающий воду в унитаз, и они оба начали убирать воду с пола. Когда вроде как удалось взять ситуацию под контроль, Энди пошел вызывать сантехника. Было всего шесть часов утра, и он очень надеялся разбудить мужчину, но на звонок тот ответил уже после второго гудка.

- Бад слушает.

Сантехник не только не спал, он даже не был сонным. По силе его голоса казалось, что он не спит уже несколько часов.

А может он вообще никогда не спит...

Что натолкнуло его на такие бредовые мысли?

- Это Энди Брок, - сказал он. - Вы вчера работали в нашей ванной комнате? Мы только что проснулись, а унитаз переполнился и вода разлилась по всему полу в ванной комнате и в коридоре.

Тон был обвиняющим, и он хотел, чтобы его голос звучал именно так.

Сантехник, по-видимому, заметил это.

- Насколько я помню, я прочистил все ваши канализационные трубы. Этот потоп вызван забитой канализацией?

- Я не знаю, - признался Энди.

- Думаю, нет. Как мне кажется, судя по всему у вас есть какие-то дополнительные проблемы с сантехникой, скорее всего, внутри сливного бачка. Ладно, я приеду и посмотрю. Тогда и решим, что делать дальше. Вас устроит такой вариант?

Сантехник не стал дожидаться ответа и отключился. Энди только и оставалось, что слушать длинный гудок. Он вышел обратно из спальни. Коридор был практически сухим; ряды бумажных полотенец впитывали остатки воды. К счастью, никаких отдаленных повреждений пола от воды вроде не предвиделось. Когда он вчера позвонил сантехнику, тот появился примерно через час, и сегодня он ожидал, что ему потребуется примерно столько же времени. Но буквально через пару минут после того, как Энди повесил трубку, раздался звонок в дверь.

Неужели он все это время ждал снаружи их дома?

Они с Джули недоуменно переглянулись, быстро натягивая вчерашнюю одежду. Они оба знали, кто это был, еще до того, как вышли в гостиную и открыли дверь, и ни одному из них не понравился тот факт, что он оказался здесь так быстро. 

И действительно, на крыльце с сумкой в руке стоял сантехник. Энди заметил на белом фоне нашивки с его именем темно-красное пятно. Пятно, которого вчера там не было.

Соус для спагетти? С надеждой подумал он. Губная помада?

Он не хотел рассматривать никакие другие варианты.

- Итак, унитаз затопил вашу ванную комнату, правильно? - Бад протиснулся мимо них и зашагал по коридору. - Бачок переполнился или чаша?

- Чаша, - сказал Энди. - Я думал, вы прочистили слив. 

- О, я прочистил, прочистил, - они зашли в ванную комнату. Сантехник поставил сумку на пол. - Постоянный поток воды означает, что что-то не так со спускным клапаном или с клапаном перекрытия подачи воды внутри бачка. Арматура, скорее всего, нуждается в замене. А вот переполненная чаша означает, что есть какое-то препятствие. Что-то произошло после того, как я был здесь, - многозначительно сказал он и нажал на спусковой рычаг унитаза.

- Я отключил воду, - объяснил Энди.

Сантехник кивнул. Он потянулся к задней стенке унитаза и снова открыл запорный вентиль. Сразу же раздался звук воды, льющейся в бачок. Он снял крышку, отложил ее в сторону, затем покопался во внутренностях бачка, а потом снова закрыл запорный вентиль.

- Знаете, - сказал Бад, - дом похож на человеческое тело. И канализация - это его пищеварительная система.

- Так вы оказывается еще и гастроэнтеролог? - ехидно спросила Джули.

Сантехник ухмыльнулся.

- В точку! - Он запустил руку в унитаз, засунув пальцы глубоко за край сливного отверстия, и вытащил комок чего-то, что когда-то могло быть туалетной бумагой, но теперь превратилось в коричнево-черную массу шлама. - Раз уж мы заговорили о пищеварительной системе, не мешало бы вам двоим внести некоторые изменения в свой рацион, если вы, конечно, хотите, чтобы ваши трубы были проходимы.

Бад поднес к лицу эту гадость, которую держал в руках, и принюхался. Энди отвернулся, подавляя рвотные позывы. Даже с расстояния в несколько футов он чувствовал отвратительную смесь ужасных запахов, более тошнотворных, чем все, с чем он сталкивался в своей жизни.

- Больше никакого красного мяса, - посоветовал сантехник. - И я бы сократил потребление обработанных пищевых продуктов, - сжатыми вместе большим и указательным пальцами левой руки он раздвинул черную кучу на ладони. Выражение его лица помрачнело. - Я же вроде сказал вам сменить туалетную бумагу.

- Мы так и сделаем, - сказал Энди, чувствуя нарастающее напряжение. - Но после того, как используем наши старые...

- Нет! - Бад хлопнул ладонью по полу, разбрызгивая шлам. - Неужели вы не понимаете? - он стоял лицом к ним, с выражением чистой ярости. - Я пытаюсь помочь вам, люди, но вы никогда не слушаете, вы никогда не слушаете...

Казалось, он больше разговаривал сам с собой, чем с ними, и от этой диссоциативной тирады по рукам Энди побежали мурашки.

Бад обвел рукой ванную комнату.

- А как насчет других стоков? Вы собираетесь заботиться о них? Я отвечаю за результаты своей работы, но и вам придется внести свой вклад. Каким мылом и шампунем вы пользуетесь? Покажите мне!

Нервничая, Энди указал на маркировку на куске мыла в углублении раковины рядом с краном.

- Приемлемо, - признал сантехник.

- Мы используем VOS, - испуганно сказала Джули. - Для наших волос. Я покупаю его в CVS.

- НЕТ, НЕТ! НЕТ! - Он в отчаянии хлопнул себя по лбу, оставив черную жирную кляксу, медленно стекающую на его густые седые брови. - Prell! Только Prell!

Энди даже не был уверен, выпускают ли сейчас Prell. Это была марка, которой пользовались его родители, но он не мог вспомнить, видел ли он этот шампунь в последние годы. Тем не менее, он кивнул в знак согласия, боясь еще больше разозлить этого человека.

Бад вытер грязные руки о комбинезон.

- Так, вы пользуетесь прокладками или тампонами?

- Это не ваше дело! - ответила Джули.

- Вы спускаете их в унитаз или ...

- Я не идиотка! - ответила она.

- Как часто вы испражняетесь, милочка? И насколько велики ваши какашки?

Взбешенная, Джули выскочила из ванной и побежала куда-то по коридору.

- А как насчет бритья? - теперь спросил сантехник у Энди. - Какой маркой крема для бритья вы пользуетесь? Вы смываете крем и щетину в раковину или вытираете салфеткой и выбрасываете в мусорную корзину, утилизируя должным образом?

- Вытираю салфеткой и выбрасываю - солгал Энди.

Бад тяжело дышал. Он закрыл глаза и замедлил дыхание, пытаясь успокоиться.

- Я начинаю беспокоиться о сантехнике в остальной части дома, - сказал он. - Давайте проверим кухню.

Резко сорвавшись, он выбежал из ванной. Энди стоял и слушал топот его шагов по полу, пока он мчался на кухню.

Может стоит позвонить в полицию? Энди не знал, как реагировать и что делать. Он вышел в коридор и увидел Джули, высунувшую голову из-за полуоткрытой двери спальни.

- Нам нужно как-то избавиться от него, - испуганно прошептала она. - Он сумасшедший.

- Вы оба! Идите сюда!

С кухни донесся крик - приказ, - полный гнева и разочарования. Они могли уйти из дома, могли просто выйти через парадную дверь, должны были выйти через парадную дверь, но по какой-то причине оба послушно прошли на кухню.

Сантехник был взбешен, нервно притопывая ногой, пока их ждал, и снова выражение злости исказило его черты лица.

- Ребятушки, нам нужно серьезно поговорить о вашем образе жизни. Я знаю, вы, молодежь, думаете, что можете вот так просто вальсировать по жизни, не обращая никакого внимания на свое окружение, но вы живете в реальном мире. Все, что вы делаете, имеет свои последствия.

Энди кивнул, прикидывая, сможет ли он раньше Бада добраться до подставки с ножами на стойке рядом с плитой.

Протянув руку и взявшись за кухонный кран, сантехник снова закрыл глаза, пытаясь успокоиться.

- Все, что вы делаете, имеет свои последствия, - мягко повторил он, нежно поглаживая изогнутый кран; злость исчезла с его лица. - Особенно это касается вашей канализационной системы.

Его глаза резко распахнулись.

- Прежде всего, вам нужна новая посудомоечная машина. Этот монстр такой старый. Он чрезмерно перенапрягает вашу канализационную систему. Я дам вам список приемлемых марок и моделей. А его отключите как можно скорее. Сейчас, за дополнительные пятьсот долларов, надо установить небольшие камеры на каждом стыке труб, чтобы мы могли проводить регулярные видеоинспекции. В результате мы сможем контролировать всю вашу канализационную систему двадцать четыре часа в сутки...

Энди больше не мог этого выносить.

- Убирайтесь.

Сантехник замолчал, нахмурившись.

- Простите?

Джули сжала его руку, намекая, чтобы он прекратил так себя вести, но с него уже было достаточно.

- Убирайтесь, - повторил он. - Я хочу, чтобы вы ушли из моего дома. Сейчас же.

Он нервничал, вступая в конфронтацию с сантехником, который был больше и массивнее его...

да еще и сумасшедший

... но он стоял на своем.

- Ни на что я не собираюсь тратить пятьсот долларов. У меня нет лишних пятисот долларов. Я позвонил вам только потому, что наш унитаз затопил ванную комнату после того, как вы якобы починили его. Так что, если вы не можете нормально починить унитаз - и бесплатно, - я хочу, чтобы вы ушли отсюда. Я позвоню кому-нибудь еще.

Реакция сантехника оказалась совсем не такой, какой ее ожидал Энди. Он ожидал драки; был готов вызвать полицию, пригрозить судебным иском, схватить кухонную утварь, защищая себя, схватить Джули за руку и убежать, если понадобится. Чего он не ожидал, так это реакции, которая последовала: моментальное согласие.

- Вы правы, - сказал сантехник. - Я должен починить унитаз в ванной комнате. Извините. Иногда я немного слетаю с катушек.

Он встретился взглядом с Энди, и Энди пришлось отвести глаза. Голос мужчины был спокоен, а слова абсолютно рациональны и корректны, но его глаза - фанатичные, безумные, и то, что Энди увидел в них, напугало его.

Бад закрылся в ванной комнате. Через двадцать минут он вышел и сказал:

- Я все починил.

Джули спустила воду в унитазе один, два, три раза. Вроде все было в порядке. Сантехник ушел. О дополнительной оплате речи не шло.

Когда он ушел, они оба вздохнули с облегчением.

- Мы больше не будем ему звонить, - сказала Джули.

- Нет, - согласился Энди, - мы - точно нет.

Остаток дня и ночь прошли без каких-либо происшествий с канализацией. Утром, когда они проснулись, пол в ванной комнате был сухим.

Но когда они в тот день вернулись домой с работы...

Сантехник копал яму у них во дворе.

- Срань господня, - выдохнула Джули.

На земле вокруг сантехника валялись кучи маленьких пустых коробок. Энди заехал на подъездную дорожку и, быстро выскочив из машины, подошел к нему. Присмотревшись, он увидел, что коробки были от оптоволоконного кабеля и миниатюрных камер.

- Что вы делаете? - требовательно спросил он.

- Я же вам говорил. За пятьсот долларов я устанавливаю камеры в ваших трубах, чтобы следить за потоками, - рациональности их последнего общения как не бывало. Вернулась агрессивность и устрашающая манера поведения. - А теперь позвольте мне закончить свою работу.

Энди собрался с духом.

- Вы закончили.

Мужчина ухмыльнулся, и в этой улыбке было что-то большее, чем легкая невменяемость. В его глазах вообще не было улыбки, они были смертельно серьезны.

- О нет, я не закончил.

Сантехник снова начал копать. Энди оглянулся на Джули. У нее был телефон, и он понял - она набирает 911.

Сантехник, не поднимаю глаз от земли, произнес:

- Сделаете звонок, милочка, и ой-как пожалеете об этом.

Энди услышал звуковой сигнал отбоя, и Джули медленно положила телефон обратно в карман.

- Я буду лично следить за вашими трубами из своего дома, но также постараюсь обеспечить и вам доступ к картинке, вдруг вы что-нибудь заметите, что я могу пропустить. Я очень надеюсь, что вы будете доступны для проверки. Каждое утро или вечер - на ваш выбор - я буду встречаться с вами, мы будем обсуждать то, что выяснили, и определять наш план действий на следующие двадцать четыре часа. Подойдет такой вариант? 

Разгневанный, но напуганный, желая быть достаточно храбрым для отпора, но понимая, что это совсем не так, Энди бессильно развернулся, взял Джули за руку, и они вдвоем вошли в дом, заперев за собой дверь. Они задернули шторы, вполголоса обсуждая, как им положить конец этому кошмару, но так и не пришли ни к какому выводу. Когда он снова выглянул наружу, сантехника уже не было.

- Почему бы нам прямо сейчас не вызвать полицию? - предложил Энди.

- Нет! - в голосе Джули слышалась паника.

- Он ушел.

- Что, если он...

- Что?

- Убьет нас, - прошептала она.

Это должно было прозвучать более шокирующе, чем получилось на самом деле - просто они оба думали об одном и том же. Энди устало кивнул.

- Мы попытаемся что-нибудь... придумать.

Как обычно, они вместе приготовили ужин, и, прежде чем приступить к еде, Энди включил телевизор, собираясь посмотреть ночные новости. 

Только новостей в телевизоре не было.

Вообще никаких программ; по всем каналам транслировались изображения небольших участков труб.

Джули начала плакать.

- Выключи! Выключи!

Хоть радио все еще работало, и во время еды они слушали музыку. Потом Энди почитал газету, а Джули просмотрела кое-какие документы, которые принесла домой из офиса. Они всеми силами старались вести себя так, будто ничего не случилось.

Они почти не разговаривали, а когда заводили разговор, то приглушенными голосами. Они боялись пользоваться ванной комнатой, но Джули в конце концов не выдержала и пошла в туалет. Телефон зазвонил через несколько секунд после того, как она спустила воду в унитазе. Энди снял трубку.

- Если она будет ходить по большому таким дерьмом, - начал сантехник, - ей придется...

Он тут же повесил трубку. 

- Кто это был? - спросила Джули, возвращаясь в гостиную.

Он покачал головой.

Телефон зазвонил снова. Джули пошла ответить на звонок

- Нет! - крикнул Энди.

Она посмотрела на него со страхом на внезапно побледневшем лице.

- Это он.

Энди поднял трубку и бросил ее обратно на рычаг, затем выключил звонок.

- Что же нам делать? - всхлипнула Джули. - Как нам выпутаться из этого?

- Я не знаю, - признался он.

Ответ пришел с неожиданной стороны. Они рано легли спать, уставшие и напряженные от всего произошедшего, и были разбужены звонком мобильного Энди. Сонный, он посмотрел на будильник.

1:40.

Он мгновенно насторожился. Звонок в 1:40 ночи вряд ли принесет что-то хорошее. Он сбросил одеяло и поспешил к телефону.

- Что...? - пробормотала Джули.

Он снял трубку после четвертого гудка. На секунду он подумал, что это сантехник, но это была его мама из Огайо. Его отец перенес инсульт и находился в отделении интенсивной терапии в Цинциннати Дженерал. В эту секунду их проблемы с сантехником внезапно стали тривиальными и несущественными. Его мама начала плакать.

- Я не знаю, что делать.

- Я приеду, мама, - заверил он ее.  - Мы вылетим первым же рейсом. Я буду у тебя, как только смогу.

Джули лучше разбиралась в компьютере и мгновенно вышла в Интернет. Десять минут спустя они забронировали билеты на беспосадочный рейс Delta в Цинциннати, вылетающий из Лос-Анджелеса в 5 утра.

Возможности снова лечь и поспать у них не было - времени на сон уже не оставалось; одна дорога в аэропорт занимает не меньше часа, - поэтому они оделись, сложили сменную одежду в чемодан, взяли его iPad и ее Kindle, установили таймер включения лампы в гостиной, и выехали в аэропорт.

- Нас же не будет дома, когда он приедет на проверку, - пока они не оказались в самолете, эта мысль даже не приходила ему в голову.

Джули сразу поняла, о чем он говорит.

- Ну и хорошо, - сказала она.

Его отец, к счастью, был не в такой плохом состоянии, как описывала его мама. Да, у него был инсульт, с небольшим левосторонним гемипарезом, но без психических нарушений, и даже физические последствия инсульта, скорее всего, отстроятся за несколько недель активной реабилитации. Врачи продержат его в больнице еще три дня - наибольшая вероятность повторного инсульта в течение первых сорока восьми часов, ну а учитывая его возраст, плюс еще один день для подстраховки, - и если все пойдет хорошо, к выходным он уже будет дома.

Его мама находилась в больничной палате, у постели отца, с самого момента его госпитализации, поэтому Энди посоветовал ей сходить домой, немного поесть и отдохнуть. А он ее подменит.

- Я говорил ей это всю ночь, - прорычал отец, и хотя его речь была слегка невнятной, зато поведение типично отцовское, и этот признак нормальности вызвал неожиданные слезы на глазах Энди.

Отец увидел слезы.

- Размазня, - пробормотал он, но когда закрыл глаза и снова погрузился в сон, на его губах появилась умиротворенная улыбка.

Энди оставался с отцом весь день, каждый час докладывая маме и Джули последние новости. Они вдвоем пришли ему на смену во время ужина, но отец приказал всем идти домой и хорошенько выспаться.

- Ради всего святого, я же не ребенок.

- Митч... - начала мама.

- Ребята, вы уже два дня здесь сидите и пялитесь на меня. Меня уже тошнит от этого. Вы хотите, чтобы мне стало лучше? Дайте мне немного свободы.

По правде говоря, отцу действительно уже было лучше; часом раньше приходил врач и сказал, что с учетом препаратов, разжижающих кровь, и того количества времени, которое прошло, вероятность повторного инсульта теперь крайне маловероятна. И даже с минимальной физической и логопедической терапией, предлагаемой больницей, голос его отца уже звучал более внятно. Но все равно, никто из них не хотел оставлять его одного.

- Валите! - приказал он. - Вам позвонят, если я сдохну!

Мама Энди в слезах выбежала из палаты. Энди покачал головой.

- Очень тактично, как всегда, да пап?

Он взял Джули за руку, и они вдвоем вышли в холл, последовав за его мамой.

Они вернулись в дом родителей Энди и сумели немного поспать. Утром Энди зашел в единственную в доме ванную комнату.

Унитаз был засорен.

Когда это случилось? Он испробовал все: пытался прочистить вантузом, который его родители до сих пор хранили под раковиной, залил в унитаз целую батарею средств для прочистки канализационных труб из подсобки, хотя все инструкции запрещали это делать.

Ничего не помогало.

- Нам придется вызвать сантехника, - сказала мама.

Сантехника.

Сама мысль об этом заставила его вспотеть. Что, если сантехник, которого она вызовет, окажется... Бадом?

Это было нелепо. Он был на другом конце страны, за тысячи миль отсюда.

Тем не менее, когда Энди взглянул на Джули, то увидел на ее лице то же выражение страха, которое, как он предполагал, было и у него самого.

Его мама нахмурилась.

- Что с вами? Я сама заплачу.

- Дело не в этом, мам.

- А в чем?

Ответила Джули.

- В сантехнике, - сказала она. - Его зовут Бад?

Мать, видимо, услышала страх в ее голосе, и впервые с тех пор, как они приехали в Огайо, рассмеялась. Слабый короткий смешок, но, тем не менее, смех.

- Бад? С чего вы взяли, что его зовут Бад? Это Боб Кэмпбелл. Ты ходил в школу с его сыном Джошем. Помнишь?

Энди вспомнил. Внезапно чары рассеялись, и он сам рассмеялся.

- Тогда звони. Сейчас же. Мне скоро надо будет уехать.

Не прошло и двадцати минут, как появился Боб Кэмпбелл; большой плюс, когда вы лично знаете своего сантехника. Мама представила его, и они с Бобом несколько минут поговорили о его отце и инсульте, а также о Джоше, который теперь работал управляющим в банке в Акроне. И вот, наконец, сантехник зашел в ванную комнату.

- Никаких проблем, - сказал Боб, проверяя унитаз. - Сейчас "змеей" пробьем.

Он сходил к своему грузовику и вернулся со свернутым гибким стальным тросом, прикрепленным к обычной дрели. Без всяких предисловий надел резиновые перчатки, завел трос в канализацию, а затем включил дрель. Через несколько секунд вытянул трос и спустил воду в унитазе; все было в порядке.

- Приготовить чашечку кофе? - спросила его мама.

- Не стоит хлопот. У тебя и так сейчас много забот, и...

- Глупости!

Мама вышла на кухню. Боб сразу повернулся к Энди и Джули. Его лицо стало строгим.

- Никогда раньше у твоей матери не было такой проблемы.

Энди опешил. Он взглянул на Джули, не зная, что на это сказать.

- Бад предупреждал меня о вас двоих.

Энди вдруг стало чертовски холодно.

Боб закивал, будто еще раз соглашаясь с тем, что он собирался им сказать.

- Если вы собираетесь остаться в этом доме, вам придется изменить свою диету, - сказал он. - Во-первых, больше никаких клейких углеводов. Чтобы поддерживать канализационные трубы в чистоте в этом доме, вам нужно есть больше фруктов и овощей. Это обеспечит правильную консистенцию вашего стула.

- Нет, - простонала Джули. - Нет, нет, нет, нет.

- Никаких газированных напитков или алкоголя. И это не обсуждается. А когда задумаете стирать, вы должны убедиться, что...

И вот оно опять.

Сначала Эллисон обнаружил упоминание о нем в записанной на языке пима истории народа хохокам[30], или Тех-Кто-Исчез, – упоминание о Темном Человеке, положившем конец древней культуре. В его руках находился аналог библейских апокрифов: запретного, отреченного знания, которому надлежало оставаться сокрытым и погребенным, неразделенным и неявленным. Сидя в одиночестве в крупной научной библиотеке Хантингтона, он с волнением перебирал разложенные на столе перед ним стопки подлинных документов и ксерокопий, разыскивая другие упоминания. Находка не относилась к области его интересов и не могла дополнить собой его диссертацию, однако история являет свою суть посредством подобных случайных открытий и связей, и под стук заторопившегося сердца он все глубже зарывался в бумаги. Да, пока что он всего лишь студент-последипломник, однако, возможно, что именно ему удалось впервые заметить появление этой темной, рожденной хаосом фигуры в различных культурах и временах.

Появление возможное, однако невероятное.

И вот опять такое же! Он наткнулся именно на то, что искал: на упоминание в испанских документах о малоизвестном колорадском племени нахапи, исчезнувшем спустя столетие после явления испанцев, о чьей участи до сих пор гадали те, с кем они торговали. Конечно, придется еще раз проверить, насколько точен перевод, однако в английской версии дневника испанского миссионера говорилось, что нахапи бежали со своих земель и рассеялись среди чужаков, конец их был вызван появлением таинственного черного духа в облике человека, явившегося из восточной пустыни и сеявшего за собой болезнь и раздоры.

Эллисон извлек чистую папку, надписал на этикетке «Темный Человек» и отправил в нее копии записи из дневника миссионера и записанную на пима историю хохокамов. Он даже не заметил бы связи между двумя этими фигурами, если бы не вспомнил вовремя аналогичный рассказ, присутствующий в мифологии майя. По чистой случайности в прошлом сентябре он писал статью о мезоамериканской цивилизации для семинара по культурной антропологии и в процессе своих исследований выяснил, что распаду этого общества предшествовало явление с севера темного, черного как смоль пророка, чьи предсказания засухи и голода, войны и мора неожиданно оказались удивительно точными. Воспоминание об этом так и оставшемся неиспользованным факте прозвонило в колокольчик в тот самый момент, когда он читал о конце хохокамов. Теперь нужно было заново просмотреть эту информацию из истории майя, проверить, нельзя ли найти ей параллели в истории других культур.

Когда возникнет возможность.

Лучше обратиться к этой теме потом. А сейчас все внимание нужно сконцентрировать на диссертации. И на приближающемся устном экзамене. A потом на защите. И на поисках работы, наконец…

Однако прошло целых четыре года, прежде чем ему довелось снова обратиться к материалам из этой папки. По правде сказать, Эллисон начисто забыл обо всех злосчастных следствиях появления таинственной черной фигуры, и вспомнил он о ней, только когда начал сортировать свой архив, сохраняя подлинные документы, оцифровывая копии и утилизируя внушительный объем ненужных заметок. Тогда-то он и наткнулся на папку, подписанную «Темный Человек». Теперь он работал научным сотрудником в Мискатоникском университете, расположенном на противоположном краю континента от Университета Калифорнийского, и трудился теперь над проектом, проводившимся в сотрудничестве с Британским музеем, посвященным обзору археологических открытий, совершенных в золотой век империи. Его пригласили провести месяц в музее, исследуя и составляя хронику континентального исторического нарратива, основанного на артефактах, приготовленных для выставки, и по этой причине он перелистывал все свои старые бумаги, пытаясь обнаружить нечто такое, что можно было бы использовать в Британии, и попутно избавиться от того, что ему никогда более не пригодится.

Наиболее тесно по работе он был связан с британским археологом Уильямом Кроули, который и встретил Эллисона у дверей музея в день его появления. Эллисон ожидал встретить пожилого чопорного академика – из тех, кому удается самым серьезным и не комичным образом произносить укоризненное и надменное «в самом деле», – однако Кроули оказался молодым человеком отнюдь не строгого вида, стриженным под ежик и лишь на несколько лет старше его самого. Оба молодых человека немедленно взялись за дело и провели все утро в турне по задним комнатам музея, в которых, собственно, и производится бóльшая часть работы исследователя.

Несколько дней спустя, просматривая детали толкования некоторых минойских пиктограмм, Кроули случайно упомянул об известном сходстве Крита и Нового Света, которое он усмотрел в том, что предвестники падения культур минойцев и анасази[31] оказались удивительно схожими. По его словам, перед падением обеих цивилизаций в каждой из них из неведомой глуши объявился таинственный темный человек, вестник хаоса, на Крите сначала посеявший политические разногласия, а затем поразивший бесплодием женщин различных общественных слоев, а на американском Юго-Западе словно бы единым взмахом косы срезавший селения индейцев.

Итак, Эллисон не первым подметил кросс-культурные параллели в образе Темного Человека. Этого следовало ожидать, однако он все же ощущал разочарование, ибо втайне надеялся оказаться единственным открывателем никем прежде не замеченной связи между с виду совершенно несопоставимыми обществами. И то, что его как бы уже отодвинули на задний план, заставило Эллисона несколько приуныть.

И все же ничто не могло помешать ему пролить новый свет на существующую теорию, и посему он дал себе обет, что в свободное время – не то чтобы у него было много такового – он тщательно исследует схожие моменты апокалиптических мифов, рожденных исчезнувшими цивилизациями различных стран.

Примерно через неделю-другую он рассказал Кроули о своих факультативных интересах. Оба они обедали – жареной рыбой и чипсами – на задних ступенях музея, наблюдая за тем, как рабочие разгружают ящики с присланными на время выставки египетскими артефактами, когда Эллисон обратился к теме Темного Человека и рассказал Кроули о папке, которую начал вести еще последипломником. Поправ прежние амбиции, он рассказал, как нашел упоминания о черной фигуре в истории племени нахапи и погибших хохокамов, после того как обнаружил аналогичный сюжет в истории майянской цивилизации, с которой знакомился для выпускного семинара.

– А теперь оказывается, существует миф, утверждающий, что очень похожая фигура присутствовала при конце минойцев. Я не знал об этом, пока ты не рассказал мне, однако с тех пор память о нем не покидает меня. Интересно, каким образом путешествуют между культурами подобные сюжеты? Ведь многие из этих обществ разделяют тысячелетия, кроме того, они расположены в частях света, между которыми, насколько нам известно, не существовало культурных контактов. Каким образом аналогичные концепции появляются в столь не связанных друг с другом системах преданий?

– Возможно, они основаны на реальных фактах, – проговорил Кроули.

– То есть ты хочешь сказать…

– Я ничего не хочу сказать. – Кроули скомкал замасленный пакет, в котором совсем недавно находился его ленч. – Пойдем-ка. Лучше вернемся к работе. Нам нужно еще много сделать.

…реальных фактах. Интонация, с которой он произнес эти два слова, заставила Эллисона подумать, что археологу известно нечто большее, чем он готов сказать. Или же, по меньшей мере, обладает кое-какими обоснованными предположениями на сей счет.

К этому времени Эллисон уже успел познакомиться с коллегой в достаточной мере для того, чтобы понять, что Кроули не станет высказывать никаких предположений, не имея для них прочного обоснования.

И потому он не стал настаивать, решив до поры оставить тему в покое, чтобы успеть и самому раскопать какие-нибудь новые свидетельства, прежде чем приступать к более глубокому разговору.

Однако уже на следующий день имя этого Темного Человека обнаружилось в одном из вспомогательных исследовательских материалов, сопровождавших минойские пиктограммы.

Петохталрейн.

Насколько он мог судить, это слово читалось согласно бессмысленной огласовке, приданной минойским знакам в начале девятнадцатого столетия британским ученым, впервые дерзнувшим произвести попытку перевода. Не на латыни, но в подражание ей. Фонетически слово разлагалось на компоненты, звучавшие как «пет тотал рейн»[32], и, хотя он прекрасно знал, что английский язык того времени не во всем соответствовал современному, связи выглядели достаточно очевидно. Хотя слова, безусловно, не принадлежали староанглийскому, с легким внутренним волнением он начал гадать, не содержит ли это имя упоминания Потопа.

Тотальный дождь, ливень? И питомцы?

А не Петохталрейн ли это предупредил Моисея о грядущем Потопе?

Эллисон даже спросил Кроули, однако его коллега не слышал, чтобы кто-либо связывал эти моменты. Более того, быстрый поиск по базе данных показал, что никаких связей между Темным Человеком и христианством не существует. Итак, перед ним открылось полностью свободное поле для размышлений.

Однако он забегал вперед себя самого, позволяя честолюбию затмевать трезвое суждение. Если он действительно хочет поднять эту тему и сделать себе имя за счет создания оригинальной теории распространения апокалиптических мифов, необходимо сконцентрировать свое внимание на конкретике и прямых кросс-культурных корреляциях.

В самом деле, если подумать, повествование о Вавилонской Башне действительно может быть каким-то косвенным образом связано с хаосом, сопутствовавшим последним дням существования нахапи. И что, если представление о Темном Человеке незримо пронизывает всю Библию, скрыто присутствуя во многих ее трагических повествованиях?

После рабочего дня они отправились в паб, где обсудили служебные дела и личные проблемы Кроули, девушка которого настаивала на том, чтобы он начал подрабатывать в банке. После этого Эллисон помолчал какое-то время, а потом посмотрел на археолога.

– А что ты имел в виду, когда сказал, что мифы, о которых мы говорим, основаны на реальных фактах?

Кроули пристально посмотрел на него.

– Так что ты имел тогда в виду?

– Тебе действительно нужно это знать? – спросил Кроули.

Эллисон был заинтригован. В вопросе угадывалось скрытое предостережение… предупреждение о том, что продолжение разговора может привести к неожиданному и нежеланному ответу. Он посмотрел на своего собеседника.

– Так почему же?

Кроули уже был слегка навеселе, так что Эллисон был готов к неожиданностям, однако ответ археолога тем не менее удивил его.

– В музее существует хранилище, которое я тебе пока еще не показывал, которое показывать тебе не должен и, более того, скорее всего, не должен знать о нем сам. Там хранятся такие вещи… – он умолк, качая головой.

Однако еще одной пинты и скромной порции лести хватило на то, чтобы уговорить его вернуться в музей и, под предлогом наличия какой-то неоконченной работы, спуститься в подвал, в рабочую комнату и в то самое хранилище, располагавшееся за нею.

Кроули воспользовался своим пропуском для того, чтобы открыть дверь, а потом отступил в сторону, пропуская Эллисона в помещение. Низкая, лишенная окон комната, выглядела скорее как бункер, чем хранилище: вдоль нее выстроились два ряда длинных металлических столов, занятых разного рода археологическими находками. У дальней стены располагался старомодный картотечный шкаф – рядом с металлической конторкой и шкафом со стеклянными дверцами, занятыми всякого рода приборами и инструментами. Компьютера нигде не было видно. Вдоль боковых стен тянулись два ряда некрашеных дубовых шкафов.

– И кто работает с этими материалами? – поинтересовался Эллисон.

Кроули пожал плечами.

– Не знаю. Не уверен в том, что в этой комнате вообще кто-либо работает. Я никогда не видел здесь никого, и за те два года, что я знаю о ее существовании, в облике комнаты не произошло никаких изменений, указывающих на то, что ее посещают.

– Но кто-то ведь должен знать о ней?

– Ну, в этом сомневаться не приходится. Откровенно говоря, когда я впервые стал расспрашивать о ней, мне велели заткнуться, после чего вообще рекомендовали помалкивать на эту тему. А уж потом держаться от нее подальше, хотя, как ни странно, не отобрали пропуск, открывавший мне доступ в нее. Не знаю, по какой причине… потому ли, что никто не знал, что проход в нее открыт для меня, или же потому, что люди, знавшие об этом, не желали напоминать об этой комнате своему начальству. Перед твоим приездом сам Спенсер велел мне не рассказывать тебе об этой комнате.

Почему?

Обогнув край ближайшего к нему стола, Кроули прошел по центральному проходу между рядами и пальцем поманил за собой Эллисона. По обе стороны от них были разложены, словно для выставки, древние каменные инструменты и таблички. За ними, как пояснил Кроули, находилась запретная керамика, скрываемая не только от публики, но и от музейного персонала и приезжих ученых.

Причина была ясна Эллисону. Неправильны были сами очертания этих предметов, они оскорбляли глаз на самых фундаментальных уровнях зрения и лишь каким-то боком соответствовали своей предположительной функции… рисунки, изображенные на слишком гладких поверхностях, выглядели настолько мерзко, что вселяли инстинктивное отвращение. На одном из этих непонятных предметов, похожем на кувшин для воды – впрочем, в той же мере, как и на все другое, был изображен небольшой городок, уродливое сообщество, жители которого обитали в домах, стены которых выписывали такие невозможные углы, что от одного взгляда на них кружилась голова, а по кривой центральной улочке шествовала черная фигура с квадратной головой, за которой теснились обитатели.

– Откуда это? – спросил Эллисон.

Оказавшись в тесном помещении, Кроули каким-то образом протрезвел.

– Не знаю и боюсь выяснять.

Эллисон ощущал похожие чувства. И все же во всем этом ужасе усматривалась своеобразная красота, некое высшее великолепие проступало в жутких очертаниях и формах.

Он посмотрел налево. Соседний стол был завален грудами мелких косточек и смонтированными скелетами крыс. В некоторых из прочтенных им материалов крысы, появление их стай как бы предвещали появление Петохталрейна.

– Это крысы из… – начал он свой вопрос.

– Ну, это не крысы, – возразил Кроули.

Эллисон нахмурился.

– Что же тогда такое?

– Посмотри внимательнее.

Последовав указанию, он заметил, что каждая из конечностей заканчивается не приличествующими животному когтями, но косточками кисти и пальцев – крошечными человеческими ладошками. Эллисон посмотрел на коллегу, не скрывая потрясения.

– Это невозможно!

– Наверно, поэтому доступ в эту комнату и закрыт. Не могу сказать, откуда именно привезли эти останки, но так как лично изучал их – могу сказать, что они подлинные.

Оба ученых молча смотрели на скелетики псевдокрыс.

– Некоторыми знаниями невозможно делиться, – проговорил Кроули. – Иная информация не подлежит разглашению.

Покинув зал и музей, они вернулись в паб, где молча пили до самого закрытия.

В ту ночь, лежа в постели, Эллисон понял, что никак не может уснуть. Отчасти причиной тому был алкоголь; он не привык пить в таком количестве. Однако причиной в большей степени было увиденное. Эти жуткие контуры, силуэты, не говоря уже об отвратительных крысах, преследовали его разум, делая темные уголки комнаты еще более темными – и не совсем пустыми.

Если Кроули был прав, если существование Петохталрейна являлось чем-то большим, чем просто миф, переходящий от одного общества к соседнему, если он действительно существовал реально, являясь на протяжении всей истории то одному обществу, то другому, не стесняя себя географическими ограничениями… – и если то, что он видел в потайной комнате, свидетельствовало именно об этом… тогда, тогда, где именно его видели в последний раз? Завтра, решил Эллисон, он внесет все известное ему на эту тему в свой портативный компьютер и попытается зафиксировать временную последовательность, к которой можно будет добавлять новые данные по мере их поступления.

Уснул он уже перед самым рассветом, и в единственный остававшийся ему до пробуждения, точнее до звонка будильника, час видел во сне высокого мужа, целиком от пят до квадратной головы вытесанного из полированного обсидиана, размашистым шагом проходившего под его окном со свитой грязных и серых крыс, бесшумно кравшихся за ним, ступая бледными человеческими ладошками.

Ко времени своего возвращения в Штаты Эллисон натолкнулся еще на один случай посещения исчезнувшего общества Темным Человеком.

Петохталрейн.

Турецкий Чатал-Хююк – цивилизация, исчезнувшая примерно шесть тысяч лет назад, – как считалось, пала в результате обыкновенного стечения естественных причин, однако сохранившийся текст указывал на общество, пораженное в высшей степени неестественными бедствиями – предсказанными пророком, названным современниками «Темным Незнакомцем».

Вернувшись в Мискатоник, Эллисон продолжил свои не санкционированные начальством исследования, не забывая и о своих прямых обязанностях, что заставляло его просиживать лишние часы в библиотеке и даже совершать короткие поездки в интересные для него области в промежутке между выполнением официальных заданий. И за последовавшие несколько месяцев обнаружил упоминания об аналогичных черных фигурах в литературных источниках, относящихся к времени падения нескольких туземных северо– и южноамериканских культур, с которыми прежде не был знаком.

Однако вся информация была получена из вторых рук и ограниченного числа источников. Но где можно найти более подробные материалы? Похоже, не в справочных данных… возможно, они сохранялись как часть устной традиции, передававшейся от поколения к поколению. Если найти человека из туземного племени, знающего фольклор своего народа, возможно, ему удастся составить более полную и точную картину. И с этой целью Эллисон разослал пробные шары историкам из Старого, Нового и Третьего мира, надеясь получить от них какую-то помощь.

Кроме того, конечно, были видения.

Эллисон не был уверен в том, к какому разряду следует отнести подобные сообщения, однако они смущали его в большей степени, чем он готов был признать. Он сумел вывести параметры своего исследования за академические рамки и воспользоваться более общими методиками, давшими ему возможность найти упоминания о личностях, утверждавших, что видели, чаще всего во сне, некие сущности, удивительным образом соответствовавшие описаниям Петохталрейна – значительно более высокого, чем обыкновенный человек, чернокожего, пустолицего, с квадратной головой и наделенного трудноопределимым духом инаковости. Подобные явления красноречивым образом сопровождались массовыми вторжениями грызунов.

Однако не существовало единой поисковой категории, сводившей всю информацию воедино, никакого общего перечня явлений. Они были разбросаны по всей сетевой вселенной, и только пристальное внимание позволяло ему заметить связь между ними.

Впрочем, видения носили самый возмутительный характер. Во-первых, они были связаны с крысами. Женщина из Квинса утверждала, что всякий раз, когда она пробуждалась ото сна, в котором видела «Темного», в стенах ее дома раздавался шорох крысиных шагов. Уроженец сельских краев Джорджии, сообщавший, что заметил в лесу во время охоты «Черного Франкенштейна», дополнял свое сообщение тем, что мимо него протек целый ручеек полевых мышей, направлявшихся к черному силуэту.

Кроме того, появление этой фигуры всегда сопровождалось подавляющим волю ощущением собственной обреченности. Люди, утверждавшие, что видели его – во сне или наяву, – воспринимали Черного Человека как вестника предстоящего несчастья.

Тем не менее все эти фантомы были лишь косвенно связаны с исследованием Эллисона, представляя собой интересную, однако, возможно, всего лишь случайную параллель, никоим образом не связанную с его работой, и в какой-то момент времени он отказался от рассмотрения этих видений, предпочитая не думать о них, убедив себя в том, что ими можно будет заняться потом.

Наконец в одной из своих поездок – короткой экскурсии в Нью-Йорк, предпринятой ради консультации с доктором Джоном Доутривом, профессором Нью-Йоркского университета, специалистом по искусству доколумбовой Америки – он познакомился с Дженни. Особой, отнюдь не являвшейся командированной в этот город сотрудницей какого-нибудь престижного научного заведения и даже не дипломницей, подвизавшейся в области археологии или антропологии, но простой официанткой в кофейне, в которой он завтракал в субботу. Эллисон не принадлежал к числу общительных людей и впоследствии не мог в точности припомнить, каким образом завязался разговор между ними двоими, однако к тому моменту, когда он оплатил счет, свидание уже было назначено на вечер того же дня. Почти через два года после последнего в его жизни свидания с подружкой невесты одного из коллег, закончившегося явным провалом и спором на тротуаре перед ее домом.

Эллисон надеялся на то, что на сей раз история не повторится.

Обед в обществе Дженни прошел великолепно, как и ленч на следующий день. Отношения складывались так удачно, что он уже начал подумывать о том, как бы провести с ней следующий уик-энд, изобретая совершенно недостойную внимания причину, заставлявшую снова приехать в Нью-Йорк.

Дженни оказалась девушкой смышленой, интересной и очень привлекательной, определенно не принадлежавшей к обычному для него типу. И уже на третьем свидании Эллисон решился упомянуть о своей удаче, о том, как ему повезло, что он познакомился с ней, понимая, что столь интимное и трепетное признание способно либо возвести на новый уровень зарождающуюся приязнь, либо разбить ее, как младенца о камень.

– Ну, не скажу, чтобы это была именно удача, – сказала она.

Он посмотрел на нее через ресторанный столик с выражением Спока[33] на лице.

– Мне рассказал о тебе Темный Человек, – призналась она. – Я видела тебя несколько раз во сне.

Эллисону показалось, что он получил удар под дых: потеряв дар слова, он только смотрел на нее.

– Ну, скажи что-нибудь! – потребовала она.

– … емный Человек?

Она кивнула.

Он не был уверен в том, что верит собственным ушам, он определенно не хотел верить им, однако это вполне объясняло причину, заставившую ее заговорить с ним и почему они успели поладить друг с другом.

– То есть ты выслеживала меня?

– Нет. – Она улыбнулась. – Я ждала тебя.

Почти немедленно расплатившись и провожая Дженни домой, Эллисон подверг ее допросу третьей степени. Она сказала ему, что последние четыре месяца Темный Человек снился ей почти каждую ночь. Сначала он появлялся вдали – нечетким силуэтом, маячившим на краю толпы, пока она шла по людным тротуарам Манхэттена. Она осознавала его присутствие, боялась его, однако видеть не могла. Во снах ее он постепенно приближался, угольно-черная голова его маячила над прочими пешеходами, привлекая ее внимание. По мере приближения он становился все менее и менее грозным, и, когда они, наконец, встретились лицом к лицу, она заметила, что толпа поредела, по тротуару шагало не так много людей, не так много машин катило по улице, и она каким-то образом поняла, что все окружающие ее люди мертвы.

Однако Темный Человек защищал ее. И хотя они не разговаривали друг с другом обыкновенным образом, умом она слышала его голос, и тогда он велел ей искать Эллисона, который скоро появится, чтобы поесть в том кафе, в котором она работала. Внутри этого сна оказался другой сон, Темный Человек показал ей, каким образом будет происходить встреча и как выглядит Эллисон.

– Но зачем ему понадобилось, чтобы мы встретились? – спросил Эллисон.

Дженни пожала плечами, а потом взяла его руку и покрепче сжала ее.

– И ты видела такие сны каждую ночь?

– В течение последних четырех месяцев.

Целых четыре месяца, подумал Эллисон.

Как раз четыре месяца назад он возвратился из Англии.

Она провела его в свою небольшую квартирку-студию. На кухонном столе были выставлены зарисовки Темного Человека, которые она хотела показать ему. Нечто заставляло Дженни сохранять свои видения, хотя она и не понимала причину.

– Я – не слишком хорошая художница, – честно призналась она.

Дженни не скромничала – она действительно не была даже хорошей художницей, – однако ее примитивные изображения тем не менее позволили ему увидеть, причем так, как он даже не мог вообразить, детали внешности Темного Человека, всю нечеловеческую суть его облика, недобрые пропорции его тела.

Эллисон перевел взгляд на Дженни. Стоит ли верить ей?

Стоит, решил он.

И эта мысль ужаснула его.

С этого места началась их взаимная зависимость. Это были странные отношения. Они не были коллегами, они не были обычными любовниками, однако их соединяло некое не вполне ясное обоим партнерство. Он рассказал ей о своих исследованиях и в своих теперь частых поездках в Нью-Йорк нередко приносил к ней переводы и копии обнаруженных материалов, чтобы посмотреть, не прольет ли она на них дополнительный свет. Видения прекратились, однако Эллисон по-прежнему стремился извлечь из Дженни как можно больше информации, и однажды ночью, в постели, старательно прокрутив в голове обстоятельства появления Петохталрейна перед концом каждой цивилизации и то, что сновидения Дженни поместили его на тротуары Манхэттена, он не мог не спросить:

– Он не возвращается?

Нахмурясь, она помотала головой.

– Я… едва ли оно может это сделать.

– Почему ты так говоришь?

– Так просто. Такое сложилось ощущение. Еще когда я увидела Это, мне показалось, что оно попало в какую-то западню и поэтому может являться только во снах.

– А почему ты называешь его Оно? – спросил он. – Думаю, вполне очевидно, что Темный Человек… ну, мужчина, что ли.

Она повернула к нему окаменевшее лицо.

– Нет. Это Оно.

Голос ее был полон мрачной уверенности, и это, в своем роде, испугало его больше всего прочего.

Начальство Эллисона проведало про его наваждение, и, после того как он представил им сделанную в PowerPoint презентацию и рассказал о проделанной работе, было решено, что он может уделять своему проекту все свое рабочее время при полной поддержке университета. Результаты голосования не только предоставили ему дополнительное рабочее время, но и обеспечили доступ к другим, куда более полным ресурсам.

Достаточно странным образом после знакомства с Дженни в душе его возникло нечто вроде… не то чтобы симпатии… и не родства… скорее всего, понимания, когда речь заходила о Темном Человеке. Презентация по программе PowerPoint донесла до него эту мысль. Поскольку за каждой отдельной историей угадывалась общая схема, и в каждом случае гибель народа приводила к его замещению более гармоничным обществом. Черная фигура – Петохталрейн – насколько он мог судить, представляла собой жнеца богов, скашивавшего нежеланные народы и возделывавшего человечество, словно почву, чтобы могли вырастать новые цивилизации. Жнеца этого, быть может, следовало бояться, но и в известной мере подобало восхищаться им.

Опираясь на престиж Мискатоника, он сумел выцыганить себе оплату поездки на Юго-Запад и встретиться там с экспертами, проводившими разнообразные раскопки в штатах Четырех углов, один из которых направил его к Рику Хауэллу, впавшему в немилость бывшему куратору музея Хёрда[34]. Университет оплачивал только его расходы, однако Дженни полагался какой-то отпуск, и она на собственные деньги купила билет на самолет, платила за еду, но ездила в арендованной Эллисоном машине и ночевала в его комнате.

Самым последним случаем вымирания в истории по-прежнему оставалась гибель народа нахапи на территории, ныне определяемой как юго-запад штата Колорадо, и согласно Хауэллу, находки, сделанные в самой крупной деревне этого племени, как будто бы предлагали конкретные ключи к существованию Темного Человека. Так что после встреч со специалистом по анасази в каньоне Чако Эллисон и Дженни предприняли путешествие на север, чтобы посетить Хауэлла в его доме в Фармингтоне, Нью-Мексико. Было ясно, что никто в академических или научных кругах не воспринимает всерьез этого человека. Он погубил собственную карьеру составлением каталога жутких божеств, которые, по его мнению, являлись подлинными источниками вдохновения не только современных религий, но и всей теологии рода людского. Имена их оказались смехотворно длинными и даже почти преднамеренно неудобопроизносимыми – ну как Петохталрейн.

Однако Хауэлл считал имена их подлинными, самих богов существовавшими и видел в религиях человечества бледную тень этой космической истины, более понятной и легче перевариваемой, чем куда более жуткая и непостижимая реальность.

Рик Хауэлл обитал отнюдь не в уединенном, сложенном из сырцового кирпича ранчо, которое рассчитывал увидеть Эллисон, но во вполне типовом доме посреди других строений среднего класса неподалеку от окраины Фармингтона. Однако внутри дом этот выглядел совершенно иначе. Традиционную мебель заменяли шкафы и витрины, наполненные керамикой и прочими артефактами, на взгляд словно бы выкраденными из первоклассного музея. На стенах размещались карты, схемы и пришпиленные кнопками фотографии.

Разговор предстоял отнюдь не банальный. Оба ученых мужа успели переговорить по телефону, пообщаться по электронной почте, и потому Хауэлл знал, что именно ищет Эллисон и почему оказался в его доме. Хауэлл уже подготовил стопку фотографий и ряд артефактов, имеющих отношение к предпринятому его гостем исследованию, и сразу же показал Эллисону и Дженни вырезанную из обсидиана фигурку. Увидев ее, Дженни побледнела.

– Ты узнаешь… – начал Эллисон.

Она кивнула, обрывая расспросы.

Он повнимательнее рассмотрел статуэтку. Если она вызвала у Дженни столь сильную реакцию, то, значит, должна близко соответствовать оригиналу; Эллисона обдало холодом, когда он вгляделся в пустое лицо и странные пропорции тела. Невзирая на малый размер, от изваяния распространялось ощущение колоссальной мощи, и, если рисунки Дженни и большая часть упоминаний заставили Эллисона считать, что рост Темного Человека составляет что-нибудь между семью и двенадцатью футами, фигурка свидетельствовала о том, что на самом деле рост Петохталрейна значительно больше. Он вглядывался в два проделанных в обсидиане зрачка, и глаза эти как будто бы целенаправленно смотрели на него.

– Так вы ищете именно это, не так ли?

Эллисон глубоко вздохнул.

– Ага.

– Ну, тогда я хочу показать вам вот это, – проговорил Хауэлл, передавая ему фотоснимок. – Я обнаружил фигурку в этом месте.

Эллисон нахмурился и покрутил снимок, ставя то вертикально, то горизонтально, не зная, как правильно следует рассматривать его.

– Что это?

– Комната, которую я обнаружил под одним из домов, – ответил Хауэлл, переворачивая фото в правильное положение, – построенном под скальным навесом, как в Меса Верде. Официальные археологи видят в ней зернохранилище. Похожа она, по вашему мнению, на амбар?

Сходства не было. Более того, Эллисон вообще не мог сказать, на что она похожа. Пропорции помещения восходили к чуждой человеку геометрии, настолько выходящей за пределы повседневного опыта, что даже при рассмотрении в нужной перспективе она ничем не напоминала комнату. Он повертел снимок в руках, стараясь заставить его вызвать какие-то разумные ассоциации.

– Здесь это нельзя увидеть, однако в полу есть отверстие с лестницей, ведущее в последовательность тоннелей. – Хауэлл передал ему стопку снимков, изображавших подземные проходы и палаты. – Я лично обследовал эти тоннели – пока меня не выставили из научной команды. После чего все подземелье было закрыто. Как слишком далекое, требующее слишком больших расходов. Но я был близко. Близко!

Ему незачем было объяснять Эллисону, что значит это «близко».

– Вы уверены?

Хауэлл кивнул.

– Я ощущал это.

Он вытащил нарисованную от руки карту и еще одно фото, на сей раз почти полностью черное. Трудно было сказать, что именно оно изображает, однако в центре картинка светлела, и проступавшие контуры каменной стены и потолка указывали на то, что снимок был сделан в пещере. Он показал на фото и на точку на краю карты, помеченную жирным крестом.

Здесь и лежала скульптурка Темного Человека.

Петохталрейна.

Впрочем, почему? Почему ее упрятали под землю? Оставалось только гадать. Эллисон вспомнил слова Дженни о том, что Темный Человек якобы заточен где-то и способен общаться только посредством снов. Возможно, он чем-то не угодил своим господам: богам или чудовищам, еще более могущественным, чем он сам, которые сослали его, заключили в подземную темницу. Похоже было, что он видел свою роль в том, чтобы уничтожать цивилизацию за цивилизацией и даже полностью истребить человечество, и, быть может, способность рода людского сопротивляться, его воля к жизни, его нежелание сдаваться обрекли Темного Человека на поражение, заставили тех, кто тянет за ниточки, отставить его в сторону.

– Не его, – напомнила Эллисону Дженни. – Это Оно.

Хауэлл кивнул в знак согласия.

Эллисон прихватил с собой флешку, чтобы поделиться с Хауэллом результатами собственной работы; получив, тот вставил ее в компьютер, выскочило название файла «Петохталрейн».

– Мы считаем, что это его имя, – проговорил Эллисон, глянув на Дженни. – То есть Оно так зовется. Этим именем британские ученые в девятнадцатом веке называли минойскую концепцию Темного Человека…

Хауэлл покачал головой.

– Нет.

– Нет?

– Они просто боялись произносить подлинное имя этого существа и потому записали составляющие его буквы в обратном порядке, чтобы не видеть это имя и случайно не произнести его. – Он набрал на клавиатуре название файла начиная с конца, и Эллисон прочитал его вслух: – Нейрлатотеп… Ньярлатотеп.

Хауэлл поежился.

– Да. Ньярлатотеп. Таково его подлинное имя.

Эллисон знал, что это действительно так. Нечто, содержащееся в этих слогах, красноречиво говорило ему о себе, порождая отвращение даже в костях, близкое к тому омерзению, которое он пережил, рассматривая содержимое тайной кладовой Британского музея. Дженни не выпускала его руку из своей, слишком сильно стискивая ее.

Потом несколько часов они провели, обмениваясь информацией. И Хауэлл отметил, что, поскольку место селения нахапи в настоящее время осталось без надзора, они могут самостоятельно обследовать его. Он показал на лежавшую на столе карту.

– Я могу проводить вас туда.

– И вы считаете, что мы можем найти…

– Допускаю такую возможность, – ответил Хауэлл.

На следующее утро они пустились в путь – Эллисон и Дженни в арендованной машине, Хауэлл в своем джипе. Фармингтон располагался значительно ближе к границе Колорадо, чем представлялось Эллисону, и всего через три часа они оказались на месте, в не располагающем к себе тесном каньоне, отгороженном от окружающей глуши проволочной сеткой. Эллисон даже не успел толком представить себе, каким образом они будут пробираться внутрь, когда джип Хауэлла повалил хлипкие, преграждавшие грунтовую дорогу ворота, открывая дорогу обеим машинам к впечатляющему утесу, высившемуся в конце каньона.

Подземные ходы оказались в точности такими, как их описывал Хауэлл и какими они получились на фотографиях… вычерченная от руки схема также была удивительно точной. Однако тоннелей на самом деле существовало много больше, чем рассчитывал увидеть Эллисон, и, когда в конце дня они поднялись на поверхность, чтобы разбить лагерь и поесть, он осознал, что Хауэлл нанес на свою карту лишь малую долю подземных коридоров, находящихся под заброшенным городом.

Очень малую долю.

И пропущенные им ходы действительно уводили в глубины.

В ту ночь Дженни снова приснился Темный Человек – Ньярлатотеп.

– и, когда разбуженный криками Эллисон встряхнул ее, чтобы пробудить от кошмара, она сказала ему, что Оно снова говорило с ней.

О том, что ждет их.

Поиски оказались безумными и бесплодными, и Эллисон остался на месте, даже когда истекло отпущенное ему на эту работу время, не делая никакого осознанного решения, не потрудившись проинформировать свое университетское начальство, не сообщив никому и ничего, просто продолжая деятельность, как бы ставшую для него повседневной рутиной, словно бы он занимался ей и только ей всю свою жизнь. Проснувшись на заре, они быстро завтракали, после чего спускались вниз, в подземелье все трое разделялись, чтобы составить карту более глубоких уровней, вечером поднимались на поверхность, обедали, не разогревая пищу, и спали в руинах. По прошествии нескольких дней Хауэлл уезжал, чтобы купить еды и батарейки в ближайшем городке, расположенном в часе езды, однако Эллисон отказывался ездить с ним, отказывался отрываться от дела, понимая, что по мере того, как карта расширяется, превращаясь в лабиринт, они все ближе и ближе становятся к своей цели.

Спутники рассказывали ему о том, что слышали в подземных ходах звуки, крысиный топоток мелких тварей, пробегавших где-то рядом в каких-то незримых параллельных тоннелях, и, хотя сам он ничего подобного не слышал, на память приходили скелеты, которые Кроули показывал ему в тайной комнате Британского музея.

Так прошло десять дней, и, когда однажды вечером Хауэлл не вернулся из своего подземного похода, Эллисон понял, что поиски их закончены. Дженни, утомленная долгим хождением в подземелье и испуганная в куда большей степени, чем она готова была признать, хотела ждать Хауэлла наверху, однако охваченный волнением Эллисон настоял на том, чтобы они спустились и прошли по следам опоздавшего коллеги.

Через два часа, идя по незнакомому коридору, они заметили, что свет их фонарей начал заметно ослабевать, и, воспользовавшись одним на двоих резервным фонариком, спускаясь по резко устремившемуся вниз полу, они заметили слабый свет, пробивавшийся из-за поворота и сопровождавшийся незнакомыми, низкими, негромкими и невнятными звуками.

– Поворачиваем назад, – выдохнула Дженни полным ужаса голосом.

Схватив ее за запястье так, чтобы она не могла убежать, ощущая напряжение ее мышц, он сказал:

– Нет.

Там за углом, на спуске, их охватило такое гнилое зловоние, что он задохнулся, а Дженни немедленно вырвало. Подземный коридор заканчивался в пещере, настолько огромной, что конца ей не было видно… сталактиты и сталагмиты ее величиной превышали многоэтажные здания, очертания их, изъеденные, искореженные, тем не менее складывались в мерзостные силуэты, воспринимавшиеся лишь на глубоко инстинктивном уровне, но немедленно вызывавшие отвращение.

Эллисону припомнилась строка из стихотворения Кольриджа «Кубла Хан»:

Вот что лежало перед ним: подземная страна, настолько огромная, что на исследования ее ушла бы целая жизнь, и настолько омерзительная, что ни один человек не посмел бы заняться такими исследованиями. Создававшийся каким-то неизвестным источником свет выхватывал из тьмы колоссальное пространство, являя взору сцену, которую не могли изобразить самые порочные его мысли. Ибо открытую равнину величиной в целый город занимали несчетные орды лоснящихся белых человекоподобных фигур, окружавших куда более крупный, черный как смоль силуэт, находившийся на прогалине размером в городской сквер в середине скопища. Теперь Эллисон понял, что именно случилось с нахапи, хохокамами, анасази, минойцами и всеми другими народами, без вести исчезнувшими за прошедшие века с лика земли. Все они теперь обитали здесь, в этом нечистом логове, тысячами слепых альбиносов, холуев и приспешников, безволосых, утративших человеческий облик потомков былых жителей земной поверхности, теперь почитавших безумную безликую тварь.

Ньярлатотепа.

Бога, уведшего с собой тех, кто не был убит, упрятавшего их в недра земли, где они скрещивались друг с другом самым порочным образом, превращаясь в липкую гнусность, населявшую теперь не знающий солнечного света подземный край.

Эллисону следовало бы бежать назад без оглядки туда, откуда пришел, следовало бы вытащить Дженни из лабиринта тоннелей на поверхность, сделать все необходимое для того, чтобы вход в этот ад был залит бетоном, сделать все для того, чтобы его невозможно было вскрыть. Однако он не испытывал подобающего ситуации страха. Более того, он не чувствовал страха вообще. Он понимал, свидетелем какого ужаса является, однако взирал на него бесстрастно – как наблюдатель, а не участник.

Нет, не совсем так. Он был участником. Как и Дженни.

И он не был испуган.

Не выпуская руки Дженни, он шагнул вперед, спускаясь по склону. Камень задвигался перед ними: то, что он считал черной глыбой, расступилось, обнажая истинную скалу, и он понял, что принимал за нее сплошной ковер из живых уродливых грызунов. Он понимал, что видит не просто обезображенных крыс, но выродков, детей, порожденных альбиносами-поклонниками, которые волной закрывали пол и стену прохода, в своем бурлении изредка обнажая светлые, человеческие конечности, приспособленные к темным мохнатым телам.

Они продолжили путь. За считаные секунды до того, как они оказались на краю сборища, вся конгрегация единым духом пала на колени, склонившись перед собственным божеством, следуя какому-то незримому и неслышимому указанию. Одновременное движение тысяч тел возбудило новую волну тошнотворной вони, и, борясь с дурнотой, Эллисон и Дженни зажали носы.

Но не остановились.

Впереди в бессильной ярости топал Ньярлатотеп, глухие, задушенные звуки, подобных которым Эллисону не приходилось слышать, возникали посреди его лишенного черт лица, и Эллисон понял, что они с Хауэллом не ошиблись. Существо это было заточено здесь, сослано вместе с теми, кого оно должно было уничтожить, наказано созданиями куда более могущественными и ужасными, чем Оно.

Но где сейчас Хауэлл?

Мертв, подумал он. Съеден.

Однако верно это или нет, на пути в недра каверны он продолжал искать его среди колоссальной толпы, хотя и не рассчитывал найти.

Почему же не убили их с Дженни?

Причины этому Эллисон не знал, однако присутствие их как будто бы оставалось совершенно незамеченным. Они словно сделались невидимыми, и хотя он понимал, что такое положение может измениться в любой момент, но был благодарен за это.

Столь же жуткими, как вонь, докучавшая их обонянию, были звуки, терзавшие их уши: посвист крыс, наполнявших пещеру; гортанное бурчание альбиносов-поклонников; задушенные крики безумного, топающего бога. Однако подо всеми этими звуками угадывалось нечто, куда более худшее: непрерывная и немелодичная музыка, негромкий высокий стон сумасшедшей волынки, изрыгающей ноты, эквивалентные этим жутким очертаниям и углам, и он попытался игнорировать этот звук, понимая, что если будет слишком долго вслушиваться в него, то сойдет с ума.

Яростные метания Ньярлатотепа не переменились, однако он услышал голос этой твари, спокойный и повелевающий. Голос, басовитый и нечеловеческий, звучал в его голове, произнося слова, понятные ему, хотя они и не принадлежали к известным на земле языкам. Оно приказало доставить Дженни в центр круга, хотя Эллисон и не нуждался в подобном приказании. Именно это он и хотел сделать. Именно этого она сама и ждала от него, и он вел ее за руку вперед между коленопреклоненными поклонниками, пока они не оказались перед Темным Человеком.

Оно повернулось лицом к ним. Поэтому была призвана Дженни, поэтому ей снилось Оно, поэтому он снился ей. Таково было ее предназначение… сорвав с себя одежду, она легла перед божеством.

Оно вошло в нее немедленно, с буйной извращенной яростью, которая могла длиться секунды, могла длиться часами, могла длиться годами. Время не существовало здесь, и, сколько бы ни продлился процесс, он оставил ее окровавленной и безумной, стонущей от боли и хохочущей в своем безумии, в то время как порождение чудовища, не нуждающееся в вынашивании, истекало между ее раздвинутых ног: черная жидкая слизь, которая, оказавшись на воздухе, загустела, принимая очертания порочной человеческой фигуры.

Голос снова зазвучал в голове Эллисона, наполняя его разум образами и идеями, сразу предельно ненормальными и вместе с тем абсолютно осмысленными. Он почтительно склонился, осознавая, что именно ему надлежит делать, а также то, что все это давно было частью его планов. Пробормотав хвалу Ньярлатотепу, он поблагодарил бога и присягнул ему в вечной покорности. Голос велел ему восстать, и, поднявшись, Эллисон обратился лицом к рядам мутировавших альбиносов, также уже оказавшихся на ногах.

Он мог вывести их отсюда, это войско спасенных, потомков погибших племен, способных завершить начатое Ньярлатотепом дело, очистить землю от недостойного человечества, замостить путь для возвращения жутких богов Хауэлла. Завершив свое задание, Ньярлатотеп снова получит свободу от своих господ, сможет, наконец, оставить свою подземную темницу.

Ему показалось, что он должен что-то сказать, ободрить речью свое войско, объявить о своих планах, однако на самом деле он не был вождем, он был пешкой, и Голос бога, сказавший ему, что делать, уже распоряжался своими последователями.

Тоннели, которыми они с Дженни явились сюда, были слишком малы для того, чтобы пропустить на поверхность тысячи тел, однако Эллисон узнал, что он не должен искать путь наверх; ему предстоит направлять эту рать по земле. Лишь он один в этом подземелье знал внешний мир, и его делом будет вести эту армию от города к городу, наступая и покоряя.

Клевреты Ньярлатотепа теперь были вооружены, он видел в их руках оружие, похожее на копья, ножи и мечи, казавшиеся сразу старинными и более сложными, форма их и очертания были полностью чужды человеческому взору.

Им предстояло оставить подземный край через отверстие, оказавшееся в милях отсюда, и, осознав это умом, он повалился навзничь, и его понесли вперед быстроногие крысиные выродки, мчавшие его сквозь ряды подземного многочисленного войска все глубже и дальше в эту адову каверну. Эллисон зажмурил глаза, не желая смотреть на камни, страшась даже смотреть на них. Минуя ряды, он ощущал гнусное прикосновение липких лап теперь его собственных легионов, касаясь их своей кожей; и, по прошествии нескольких часов, он оказался во главе армии. Ньярлатотеп сопровождал его, беззаботно ступая по своим солдатам, попавшимся под его ноги, расчищая себе путь сквозь ряды почитателей, пока они, наконец, не оказались перед брешью в стене каверны величиной с гору Рашмор. С поверхности задувал теплый ветерок, казавшийся дыханием небес после подземной вони. И Эллисон с благодарностью вдохнул чистый воздух.

Никаких последних наставлений не было, последовал лишь резкий умственный толчок, который послал Эллисона в брешь во главе бесконечного потока мутантов.

Божество, Оно, осталось на прежнем месте… титаническое неудовольствие его будоражило воздух, словно психический водоворот, настолько сильный, что его можно было ощутить.

Под землей они зашли много дальше, чем думал Эллисон, однако с каждым шагом вперед голова его свежела, разум прояснялся, мерзкая вонь меркла, бесконечная музыка безумного дудочника затихала. Перед ними простиралась тьма, однако мрак постепенно редел, и, наконец, слабый свет известил его о том, что они приближаются к дневной поверхности. Глаза его привыкали, ослепительный белый свет разделился на синеву неба и белизну облаков. Подумав о том, какой эффект произведет свет на его последователей, он обернулся, чтобы посмотреть на них, и впервые увидел их… не моргающие черные бусинки глазок, взирающие с белых, кожистых, словно у тритона, лиц.

Эллисон ступил на поверхность, вывернувшись из-под сложенной песчаником скалы, выходящей к незнакомому ему юго-западному городку, начинавшемуся в какой-то паре кварталов.

– Вперед! – выкрикнул он, потому лишь, что, по его мнению, надо было что-то сказать.

Голосу его ответил хор полных боли стенаний и мучительных воплей. Эллисон обернулся. Солдаты его войска вспыхивали огнем, как только лучи солнца касались их. Кожа их шипела, словно жир на сковородке, белые фигуры катались по земле, корчась от боли, гнусные слизистые тела чернели и съеживались, словно червяки на огне.

Однако подобные им валили из-под земли, попирая ногами упавших, и принимали такую же участь, опаленные лучами солнца, которого не видели никогда.

Он слышал Голос, грохотавший в его голове, ощущал бессильный гнев Ньярлатотепа и задумывался о том, как часто предпринимались подобные попытки и сколько раз это божество пыталось бежать из своей тюрьмы.

На земле уже лежали многие десятки погибших и горящих исчадий, однако наступление остановилось, и те, кто находился в пещере, перешли в отступление.

Эллисон посмотрел в сторону города и подумал о том, не рвануть ли к нему в одиночку, однако притяжение Ньярлатотепа было сильнее, и потому он также повернул обратно и направился в темные и безопасные недра земли. Попытка провалилась, даже еще не начавшись…

Будет новая, произнес Голос.

Но Эллисон и без того знал теперь, что ему следует делать. Он станет отцом следующего войска. Если Дженни еще жива, он соединится с нею… с нею и теми, кто – или что – живут в этом подземелье. Ньярлатотеп изгнан под землю, и существо это, как и его отродья, не может оставить свою тюрьму. Однако он, Эллисон, не подвержен влиянию солнца, и, хотя на это могут уйти поколения, он все-таки создаст армию, способную выжить на дневной поверхности. И армия эта раз и навсегда очистит землю от человеческой скверны, и Ньярлатотеп снова займет свое законное место среди своей зловещей братии.

Память его содержала карты… карты городов, штатов, стран, континентов, им он обучит собственные порождения, создав силу, мощную, умелую и непобедимую, способную очистить весь мир… силу, достойную Ньярлатотепа.

Последний раз вдохнув свежего воздуха, бросив последний взгляд на солнце и небо, Эллисон последовал за отступающими клевретами мрака, нисходя во тьму своего нового дома.

Когда в конце августа Мария приехала навестить нас, было уже явно видно, что она беременна: все еще в штанах, но на ней уже была одна из тех, похожих на палатку, блузок, которые свободно ниспадают, а не заправляются в брюки. К тому же она переваливалась, когда шла, будто утка. Увидев нас, Мария попыталась сделать жизнерадостное лицо, надеясь, что мы либо проигнорируем, либо не заметим потеки туши, параллельными линиями стекающие по ее щекам. Мы ей ничего об этом не сказали, но я думаю, все и так было написано на наших лицах.

- Выше нос! - сказала она, входя через парадную дверь в гостиную. Ее голос был счастливым - слишком счастливым, - и в нем чувствовалась странная дрожь. Когда она попыталась улыбнуться, потеки туши сморщились. - Все классно!

- Ты беременна, - просто сказала Дениз.

Мария кивнула. 

- Но все нормально. 

Фальшивая улыбка так и осталась приклеенной к ее лицу.

- И ты не можешь найти отца...

Мария бросили чемоданы. 

- Что все это значит? Я приехала сюда отдохнуть, расслабиться, хорошо провести время!

Дениз посмотрела на меня взглядом социального работника, взяла Марию за руку и крепко сжала ее между своими ладонями. 

- Конечно мы рады, что ты здесь. И мы хорошо проведем время. Но ты же знаешь, мы беспокоимся о тебе. И не пытайся притворяться, что все нормально. Не закрывайся от нас. Мы - семья. 

Эти слова сделали свое дело. Потеки туши исчезли под потоком свежих слез, и Мария, теперь уже громко рыдающая, обняла Дениз и крепко прижалась к ней. Я стоял, чувствуя себя смущенным и никому ненужным, неуклюже похлопывая ее по спине и бормоча успокаивающие банальности.

- Пошли, - сказала Дениз. Она оглянулась на меня. - Джим, я отведу Марию на кухню. Там мы сможем спокойно с ней поговорить. А ты займись ее чемоданами.

Я кивнул.

- Спасибо. 

Они вдвоем прошли через холл на кухню. Я поднял чемоданы. Хотя с виду оба были одинакового размера, один из них оказался неестественно легким. Я потряс его. Что-то - что-то определенно неметаллическое - ударилось о твердые внутренности чемодана. Что, черт возьми, там такое? Интересно. Явно не одежда, и слишком легкое для книг. Я посмотрел в сторону кухни. Я не мог понять, о чем они говорили, но мог различить успокаивающий голос Дениз и рыдающее сопрано Марии. Я отнес багаж в комнату для гостей и бросил оба чемодана на кровать. Уже собравшись уходить, мое любопытство все-таки взяло верх, и развернувшись обратно, я открыл подозрительный чемодан.

Он был наполнен таблетками и порошками в маленьких бутылочках и коробочках.

Я стоял, потрясенный. Мария всегда была бунтаркой. Она была своенравной уже с десятилетнего возраста, а подростком стала еще более необузданной. Но, насколько я знал, она никогда не употребляла наркотики.

Я взял коричневую пластиковую бутылочку, чем-то похожую на лекарство, выписываемое по рецепту и взглянул на полоску белой бумаги, приклеенную скотчем. На ней было написано - молотая раковина мидии.

Что это за чертовы лекарства?

Я схватил еще одну бутылочку.  Козий Рог.

Другую. Сушеные пальцы опоссума.

Я бросил бутылочку обратно в чемодан и помчался по коридору на кухню. Возможно, Мария и не была типичной наркоманкой или кислотницей, но что-то определенно, черт возьми, было не так. Я влетел на кухню и остановился. Мария пристально смотрела на меня снизу вверх. Она сидела  за кухонным столом напротив Дениз, из ее носа свободно вытекали сопли. Ее рот с необычно красными губами открывался и закрывался в беззвучных рыданиях. На ее лице было так много слез, что казалось, будто она только что вышла из сауны.

Она выглядела такой потерянной, такой жалкой, такой несчастной, что мои вопросы о ее чемодане внезапно показались мне абсурдными. Всю эту проблему можно было отложить и на потом. Я посмотрел на Марию и попытался улыбнуться. Она попыталась улыбнуться в ответ, но получилось что-то среднее между кривой улыбкой и рыдающим оскалом. Внезапно она стала выглядеть на пятнадцать лет моложе. Под лицом молодой женщины я увидел свою девятилетнюю сестру, выглядевшую точно так же, как в те времена, когда умер папа.

Я пододвинул стул и сел между ней и Дениз, положив свою руку на ее.

- Рассказывай, - сказал я.

Тук-тук… тук-тук… тук-тук… тук-тук…

Я слышу это даже сейчас, стук, похожий на биение моего сердца. Но издает его не сердце. И не кровь, бегущая по венам, хотя исходит он изнутри.

Или может быть снаружи.

Сложно сказать.

Мне хочется думать, что этот звук исходит из той части моего сознания, которая называется памятью, но, в отличие от обычных воспоминаний, его появление внезапно, и слышу я его гораздо чаще.

Чтобы заплатить за отопление денег пособия не хватало, и в начале февраля Дедушка умер. Он замёрз в сарае, а Мама вроде как сошла с ума и не разрешила нам похоронить его. Папы не было — он работал на трубопроводе, а наших возражений Мама не воспринимала. Она нас даже не слушала.

Я, в общем-то, особо не возражал. Было здорово, что Дедушка, пусть и мёртвый, рядом. Он замерз, когда сидел и отдыхал в старом кресле-качалке, которое Мама вышвырнула из дома прошлым летом. Дуэйн и я усаживались у ног Дедушки и разговаривали с ним. Мы часами сидели рядом, болтали, и нам становилось лучше, даже несмотря на то, что он не отвечал.

Сомневаюсь, что люди за пределами семьи смогли бы понять нас. Но Опоссум смог. Он частенько приходил, ненадолго усаживался с нами у ног дедушки и разговаривал с ним, прямо как мы. Хоть мы никогда не уставали болтать с Дедушкой, иногда нам нечего было рассказать. И тогда Опоссум начинал разговаривать с нами. Опосум был счастливчиком — его Папа и Мама совсем за него не волновались, поэтому, даже зимой он бродил, где хотел и делал, что хотел. После того, как выпал снег, наша Мама даже из дома не разрешала выходить и единственные новости, которые мы получали из города, исходили от Опоссума. Я не жалуюсь. Хорошо, когда у тебя есть Мама, которая о тебе заботится. Но частенько я хотел, чтобы Мама позволяла нам чуть больше, или чтобы у меня были родители как у Опоссума.

Это Опоссум рассказал нам, что старый Кроуфорд, владелец рыболовного магазина у озера, сильно болеет и, наверное, не переживет зиму. «Врач думает, что возможно это рак», сказал Опоссум, «поговаривают о перевозе Кроуфорда в больницу в Атланте».

О том, что мистер и миссис О'Нил наконец-то разводятся мы тоже узнали от Опоссума. Услышав это мы удивились, но лишь потому, что думали, что ни одному из них не хватит смелости бросить другого. С тех пор, как поженились, эти двое дрались, кричали, спорили и бросались друг в друга вещами, и то, что они продержались вместе так долго, было просто чудом. Опоссум, как обычно, приписал все заслуги себе, рассказав нам, что это он уговорил мистера О'Нила принять окончательное решение. Дуэйн и я восприняли это с сомнением. Если послушать Опоссума, то он имел какое-то отношение ко всему, что случалось как в городке, так и в холмах, или на озере и на фермах. Кажется, он никогда не понимал, что был таким же ребенком, как и мы, и что взрослые никогда не обращают внимания на детей, и мы об этом знаем. Он просто продолжал рассказывать нам что происходит, врать и делать себя частью произошедшего.

Казалось странным, что Мама не возражала, когда мы с Дуэйном ходили в сарай и болтали с дедушкой (иногда она и сама так делала), но была против того, чтобы мы водились с Опоссумом. Почему-то она терпеть его не могла. «Он мне не нравится», сказала Мама однажды. «И мне все равно, как вы к нему относитесь. Я не хочу, чтобы вы приглашали его сюда. Ему не место в моем доме. Это понятно?»

Дуэйн и я согласно кивнули, но оба не всерьёз. После этого, мы просто встречались с Опоссумом в лесу, на краю нашего участка; либо ходили к нему домой, или еще как-нибудь. А потом, когда Дедушка умер и Мама типа чокнулась, она, кажется, больше не замечала его. Опоссум приходил, и мы вместе навещали дедушку в сарае. Мы даже заходили пару раз на кухню взять немного горячего какао, но Мама так ничего и не сказала.

Затем стало немного теплее. Снег ещё укрывал землю, но снегопады уже прекратились, и маме, кажется, стало немного лучше: она стала больше походить на прежнюю себя.

Субботним утром, закончив прибираться на кухне, мы с Дуэйном отправились из дома в сарай, чтобы рассказать дедушке об утренних событиях. Опоссум, прибежавший через поле, а не по дороге, присоединился к нам чуть позже и рассказал, как он помог Джуниору Кэмпбеллу продать дрова, которые тот всю зиму пытался сбагрить старой миссис Монтгомери. Вдруг внезапно дверь в сарай распахнулась, и влекомые ветром снежинки запорошили застывшее лицо дедушки.

В дверях, тёмным силуэтом на фоне утреннего солнца стояла Мама.

В руках она держала метлу.

— Я же говорила вам, что не хочу, чтобы вы приводили сюда эту тварь, — сказала она, подняв метлу и быстро направляясь к Опоссуму. — Они разносят заразу.

Мама ударила Опоссума метёлкой, приплющив мех на спине. Опоссум съёжился, попытался пробежать у неё между ног и выскочить за дверь. До нас доносилось сбивчивое дыхание и топот лап, но он ничего не сказал.

— Богом клянусь, я начну ставить ловушки, если вы двое это не прекратите. — Мама попыталась ударить Опоссума еще раз, промахнулась, и он выбежал за дверь.

Разозлившись, я встал:

— Опоссум — наш друг.

— Я не разрешаю тебе играть с грызунами. Играй с Дуэйном.

— Мне тоже нравится Опоссум, — поднялся Дуэйн.

Мама покачала метлой, как своим пальцем:

— Если я ещё раз увижу эту тварь поблизости, то поставлю на неё ловушку, ты меня слышишь? — она оглядела сарай, остановив взгляд на дедушке.

— А его мы похороним. Началась оттепель, очень скоро он оттает и начнет гнить.

Мама повернулась и вышла за дверь.

Не говоря ни слова, Дуэйн и я посмотрели друг на друга. В дверь украдкой зашел Опоссум.

— Извини, — сказал Дуэйн. — Не знаю, что на неё нашло.

— Просто не обращай на неё внимания, — сказал я подбежавшему ко мне Опоссуму.

Опоссум поднял взгляд и посмотрел мне прямо в глаза:

— Слишком поздно. Она хочет избавиться от меня и… — он кивнул в сторону неподвижно сидящего на стуле Дедушки, — хочет похоронить его.

Я мельком глянул на Дедушку. Я привык к нему такому. Мне нравилось, как он смотрел на меня всякий раз, когда я с ним разговаривал, нравилась постоянная неподвижная полуулыбка, в которой застыл его рот. Нравился голубовато-серый цвет его кожи. И я не хотел Дедушку терять. Почувствовал неожиданный прилив злости на Маму, я снова посмотрел на Опоссума.

— Ну и что мы может с этим поделать?

— Да, — сказал Дуэйн.

Опоссум посмотрел на нас, и какое-то странное выражение пробежало по его лицу. Он вроде как улыбнулся, но не по-настоящему.

— Помните, что я сказал Джоуи сделать со своим папой? — спросил он.

Я покачал головой. Я помнил, что, по его словам, он сказал Джоуи, но мотал головой потому, что не хотел слышать то, что Опоссум скажет следом. Дуэйн закрыл уши.

Опоссум ухмыльнулся и его голос стал по-настоящему тихим:

— Мы избавимся от неё, — сказал он. — Она должна уйти.

Через несколько дней я свыкся с этой идеей. Дуэйн — тоже. И мы начали планировать.

Поначалу, Опоссум хотел, чтобы мы разлили по всему дому что-нибудь вроде бензина и подожгли его, чтобы Мама сгорела, но я сказал ему, что тогда нам негде будет жить. Опоссум ответил, что мы можем жить у него в доме. Но, несмотря на то, что ходить к нему в гости было здорово, жить там я бы не хотел. И я не думал, что его родителям это понравится.

Мы решили её отравить.

Через несколько дней Опоссум кое-что принёс нам. Крысиный яд. Он сказал, что взял его в магазине старого Кроуфорда. Возможно, именно с помощью этой отравы Мама собиралась избавиться от Опоссума.

Дуэйн положил яд в её овсянку.

Опоссум ждал снаружи, наблюдая за всем через окно, и когда она съела овсянку наполовину, он вошёл.

— Что..? — начала Мама, а затем закашляла. — Что это существо делает здесь? Я же вам говорила… — Её лицо изменилось, его обычный цвет сменился на красный и белый. Мама посмотрела на меня, открыла рот и начала задыхаться. На мгновение я почувствовал сожаление и вину, я захотел выбежать из дома и позвать на помощь. Но затем Опоссум захихикал и, посмотрев на Маму, я увидел, что она выглядит довольно забавно. К этому времени она отбросила стул и стояла на полу на четвереньках. Маму тошнило, и изо рта выходила красная жижа похожая на кровь.

Опоссум всё смеялся и смеялся. Мама посмотрела на него, и он очень тихо что-то ей сказал — я не расслышал что. Она попыталась отодвинуться, но её руки обессилели, и Мама свалилась на пол, а Опоссум всё продолжал хохотать.

После того как Мама умерла, мы оттащили ее в сарай и примостили рядом с дедушкой. Оттепель была не очень сильной, и примерно через день кровь на мамином лице совсем замерзла, а лицо немного посерело.

Опоссум выгнал меня и Дуэйна из сарая.

— Дайте мне позаботиться об этом.

Мы ушли, сделали пару сэндвичей, а затем вернулись. Мама выглядела милой, хорошей и счастливой — совсем как живая. Опоссум гордо улыбался:

— Она продержится, пока последние оттепели не закончатся.

Дуэйн и я уселись на пол между мамой и дедушкой. Опоссум сел рядом с нами.

И мы болтали до вечера.

- Мама сказала, мне нельзя с тобой играть.

Ли оторвал взгляд от тротуара, где рисовал мелом ракету. Он не знал мальчика, стоящего перед ним, и не мог вспомнить, видел ли его когда-либо раньше.

- Ладно.

- А ты не хочешь узнать, почему?

- Не очень.

Ли уже не нравился этот парень. Не нравился его акцент, его чопорная одежда. Он вернулся к своей ракете.

- Мама сказала, ты плохой.

- Ладно.

Ли нарисовал огонь, вырывающийся из нижней части ракеты.

- Меня зовут Дейл.

Ли проигнорировал мальчика, надеясь, что тот уйдет.

Дейл подошел немного ближе, встал позади Ли и посмотрел на рисунок.

- Это что, ракета?

- Нет, - сказал Ли.

- Ты врунишка. Врунишка, врунишка, в огне штанишки! Мама права. Ты плохой.

- Тогда почему бы тебе не рассказать об этом своей маме?

- Расскажу, - ответил Дейл.

И убежал.

Он снова увидел мальчика на следующий день. Это был один из тех влажных летних дней, когда начинаешь потеть с самого утра, почти сразу после пробуждения, а к обеду духота становится еще более ужасной. Пришел его друг Джейк. Они немного поиграли на заднем дворе, а потом пошли к мамам просить разрешение сходить на озеро поплавать. Мать Джейка сказала, что не против, если мать Ли не против, а мать Ли сказала, что ей все равно, поэтому они надели плавки и сандалии, взяли несколько полотенец и спустились к озеру.

Они немного поплавали, пока им не надоело, затем обвязали полотенца вокруг пояса и пошли вдоль береговой линии к лодочному причалу, где увидели кузена Джейка Лейна, который рыбачил с края причала. Лейн уже собирался уезжать и, укладывая удочки и снасти в багажник, спросил, не подвезти ли их обратно домой. Джейк с радостью согласился, а вот Ли пока не собирался возвращаться домой, несмотря на то, что время приближалось к обеду.

- Не купайся один, - серьезным голосом предупредил Джейк, садясь в машину. - Можешь утонуть.

- Не буду, - сказал Ли, и больше в воду не полез, но ему стало немного грустно от того, что его друг беспокоился о его безопасности больше, чем его собственная мать, которая даже не сказала ему быть осторожным перед тем, как они ушли. 

Джейк уехал с Лейном, а Ли пошел дальше вокруг озера. Как только он миновал причал, местность стала довольно пустынной. В какой-то мере ему это нравилось, но было странно находиться здесь одному. Он не думал, что родители кого-нибудь из его друзей оставят своих детей одних на озере, где они могут утонуть, или их похитят, или… кто знает, что еще может случиться. Даже он понимал, что был слишком мал, чтобы находиться здесь в одиночестве, но по какой-то причине его мать этого не понимала, и уже не в первый раз он подумал, что, возможно, она не самый лучший родитель в мире.

Впереди показалась небольшая бухта, и Ли направился к ней, следуя по песчаной тропинке, огибающей густой кустарник... и, там был Дейл.

Даже здесь он все еще был одет в свою чопорную одежду. Его руки по какой-то причине были сложены, будто в молитве. Ли собирался проигнорировать его и просто пройти мимо, но когда приблизился, лицо Дейла просияло.

- Странно встретить тебя здесь!

- Действительно странно, - сказал Ли.

Дейл начал спускаться к воде, возбужденно жестикулируя.

- Пошли! Двигай за мной!

Двигай.

Он хотел пойти дальше своей дорогой, но чрезмерный энтузиазм Дейла заинтриговал, и Ли следом за парнем спустился к кромке воды.

Поставив правое колено на скошенную деревянную чурку и опершись левой рукой о большой камень, Дейл наклонился и вытащил из мутной воды промокший холщовый мешок, перетянутый сверху бечевкой, размером примерно с мешок из-под картошки. Когда он встал и поднял мешок, что-то внутри его стало извиваться и брыкаться.

- Что это? - С любопытством спросил Ли. - Ты поймал рыбу или что-то типа рыбы?

Дейл рассмеялся.

- Нет, конечно. Это Мама.

К тому времени, как смысл этого невероятного ответа наконец-то дошел до Ли, Дейл подошел к нему вплотную, развязал и открыл мокрый мешок, демонстрируя Ли его содержимое.

Он заглянул внутрь. В мешке сидело промокшее существо размером с небольшую собаку, зеленое и склизкое, со слишком большой пастью и тонкими ручонками, которые заканчивались щелкающими когтями. Его глаза беспорядочно вращались в глазницах, казалось, без какой-либо связи со зрением или с мыслями, а толстый черный язык периодически высовывался между неровными красными зубами.

Ли побежал.

Он бежал с максимально возможной скоростью, как можно дальше от Дейла, и не останавливался, пока полностью не выдохся. Легкие горели огнем, сердце, казалось, вот-вот разорвется на части. В конце концов Ли остановился, наклонился вперед, уперся руками в колени и глубоко задышал, стараясь, чтобы его не вырвало.

Что это было за существо?

Это Мама. 

Пытаясь вытряхнуть грязь и мелкие камешки из сандалии, Ли затряс правой ногой. Нахлынули воспоминания: существо, бьющееся внутри мокрого мешка после того, как Дейл вытащил его из озера. От этой картинки Ли задрожал, каждый волосок на теле встал дыбом. Он ни за какие коврижки не собирался возвращаться тем же путем, и больше всего на свете жалел, что не вернулся домой с Джейком и его кузеном. Теперь у него оставалось только два варианта: продолжать идти вокруг озера, пока не вернется туда, откуда начинал свой путь, или пробираться сквозь деревья к дороге. Он выбрал дорогу, не стал ждать, когда Дейл последует за ним, а снова побежал, бросившись вверх по лесистому склону, пока, наконец, не достиг тротуара.

Пока он спешил домой, в голове крутилась куча мыслей. Что конкретно он увидел в мешке? Принес ли существо Дейл или поймал его? Неужели подобные создания действительно обитают в водах озера?

Неужели мальчик реально думал, что это существо - его мать? 

Это был хороший вопрос, однако Ли не был уверен, что хочет знать на него ответ.

Одно он знал точно: больше он ни за что на свете не пойдет купаться в озере.

Когда он вернулся домой, мать уже обедала на кухне, а на столе рядом с ней лежал раскрытый журнал. Она рассеянно подняла глаза.

- Извини, я ничего не приготовила тебе на обед. Возьми в холодильнике вчерашние остатки. Или можешь сделать себе сэндвич с арахисовым маслом и фруктовым джемом.

- На самом деле я не очень голоден, - ответил Ли. Он сказал правду, но ему все равно хотелось, чтобы мать лично приготовила ему что-нибудь поесть. Он пошел в ванную комнату, принял душ, оделся, а плавки бросил на край ванны. 

Он был в своей спальне, когда раздался звонок в дверь. Ли подумал, что это Джейк, и прошел по коридору в гостиную... где в дверях стоял Дейл.

- Вы, должно быть, мама Ли, - сказал мальчик со своим раздражающим акцентом. - Эээ,  друг Ли, Дейл, - он протянул руку для рукопожатия. - Рад с вами познакомиться.

Как мальчишка узнал, где он живет? Ли не знал, но тот факт, что его выследили, разозлил его.

И, если быть честным, немного напугал.

Это Мама.

Его первой реакцией было желание вернуться обратно в свою спальню и спрятаться, но злость заставила Ли выйти вперед, и как раз когда мать закончила пожимать руку Дейлу, он встал рядом с ней. Она посмотрела на Ли и улыбнулась.

- Твой новый друг очень вежлив.

Он мне не друг, хотел сказать Ли, но вовремя сообразил, что это наверняка невежливо и, скорее всего, у него будут серьезные неприятности. В итоге он посмотрел на мать и утвердительно кивнул, и она довольная ушла обратно на кухню, оставив его наедине с Дейлом.

- Чего тебе надо? - понизив голос, требовательно спросил Ли. - И как ты узнал, где я живу?

- Мама больше не считает, что ты плохой. Она думает, мы можем стать хорошими друзьями.

- Убирайся отсюда, - сказал Ли. - И больше не возвращайся.

- Но мама... 

- Если ты думаешь, что это чудовище в озере - твоя мама, если ты думаешь, что оно разговаривает с тобой, у тебя явно не все в порядке с головой. А теперь уходи! Не хочу тебя больше видеть, никогда.

Ли захлопнул и запер дверь, а затем пошел на кухню. Он ожидал, что мать задаст целую кучу вопросов о его новом "друге", и был готов рассказать ей все, но она уже говорила по телефону и просто отмахнулась от него. Он достал из холодильника пластиковую бутылку Санни Ди и вернулся в свою комнату.

Той ночью ему приснилось, что он спит не в своей кровати, а в детской кроватке, хотя ему было столько же лет, сколько и сейчас. Он посмотрел сквозь деревянные прутья и увидел большую желтую луну, светящую в открытое окно. Луна почему-то напугала его, и он позвал мать. 

И через секунду дверь в его спальню со скрипом отворилась, и хотя он не видел, как кто-то вошел, скользкое черно-зеленое существо со слишком большим ртом и беспорядочно вращающимися глазами начало карабкаться по краю кроватки, подтягиваясь крошечными когтистыми ручонками. С мокрым шлепком оно упало на матрас рядом с ним, и он понял, что это его мать, пришедшая спасти его от неправильной луны. Он крепко обнял ее, уткнувшись лицом в маслянистую, склизкую кожу, а она открыла рот и дико завизжала.

- Твоя мама тебя не любит.

Ли обернулся на звук знакомого акцента. Он шел по тротуару перед своим домом, направляясь к соседнему дому Джейка. Дейл выскочил откуда-то сзади и стоял прямо у него за спиной. Мальчик выглядел уставшим, потрепанным, на нем была та же одежда, что и накануне.

Неужели он ждал его возле их дома всю ночь напролет?

Ли повернулся к нему лицом.

- Прекрати преследовать меня! Иди домой!

Дейл спокойно смотрел на него, почесывая растрепанные волосы.

- Убирайся отсюда!

Ли побежал к дому Джейка, взлетел на крыльцо и заколотил в дверь. Джейк почти сразу выглянул на улицу, и Ли быстро проскользнул внутрь, захлопнув за собой дверь.

- Что... - начал Джейк.

- Какой-то странный парень преследует меня. Я пытаюсь убежать от него.

Джейк подошел к окну и выглянул наружу.

- Похоже, он уже ушел. Я никого не вижу.

Ли тоже выглянул в окно, крутя головой из стороны в сторону, но нигде на улице не было никаких признаков Дейла. С огромным облегчением он повернулся обратно к Джейку и уже собирался рассказать своему другу все... но что-то остановило его. Дело было даже не в том, что Джейк не поверит в такое - Ли наверняка бы заставил его поверить - а в том, что это было нечто личное, и казалось неправильным делиться этим с кем бы то ни было.

Это была странная мысль. Но даже сообразив, что эти размышления не имеют никакого логического смысла, Ли решил все-таки оставить все это при себе. По крайней мере, то, что касается...

Мамы. 

- Так кто этот парнишка? - Спросил Джейк.

- Я не знаю. Позавчера, когда я рисовал ракету на тротуаре, начал цепляться ко мне, вчера, как только ты уехал, я встретил его на берегу озера, а сегодня он почему-то ошивается около моего дома.

- Странно, - сказал Джейк. - Ты рассказал матери?

- Расскажу, когда вернусь домой, - солгал Джейк и, меняя тему, указал на игровую приставку своего друга. - Поиграем в Марио Карт?

Когда Ли возвращался домой на обед, Дейла по-прежнему нигде не было видно, но позже, ближе к вечеру, несколько раз звонил телефон, и на другом конце провода стояла мертвая тишина. Хоть у Ли не было никаких доказательств, но он почти на сто процентов был уверен, что это Дейл пытался связаться с ним.

Но есть ли у Дейла вообще телефон? Ли так не думал. Каким бы безумием это ни казалось, но он начинал верить, что у Дейла нет дома, что он живет на улице, вероятно, где-то на берегу озера. Еще большее беспокойство вызывало то, что Ли, казалось, начинал привыкать к мысли о том, что существо в мешке действительно было мамой мальчика. Он даже мысленно видел Дейла, сидящего посреди ночи в своей чопорной одежде у кромки воды и держащегося за бечевку, стягивающую холщовый мешок, будто за руку своей матери.

Летом мать разрешала Ли ложиться спать в любое время по его желанию, но в тот вечер он лег пораньше, хотел крепко уснуть до того, как на улице совсем стемнеет.

Он проснулся посреди ночи и сел в постели, сердце колотилось так, словно ему приснился кошмар. Обычно он спал до утра, если только не был болен, но сейчас он не чувствовал себя больным, просто чувствовал себя странно, как будто что-то было не так. Ли прислушался, пытаясь уловить какие-либо необычные звуки в доме, но ничего не услышал, только слабый храп матери, доносившийся с другого конца коридора. Тем не менее, странное чувство не покидало его. Ли протянул руку, приподнял одну из планок жалюзи и выглянул в окно через образовавшуюся щель. Прищурившись, вроде бы увидел какое-то движение, но было слишком темно, чтобы сказать наверняка. Он встал с кровати и выключил ночник, чтобы лучше видеть в темноте, а затем снова посмотрел сквозь щель в жалюзи.

Через лужайку к дому шел Дейл, неся тот самый промокший холщовый мешок, который он вытащил из озера.

Это Мама.

Ли охватила паника. Он бросился в комнату матери и стал будить ее, тряся за плечо.

- Ма! Ма!

Она быстро вскочила, локтем ударив Ли в подбородок так, что громко клацнули зубы.

- Что? Что такое?

- Тот мальчик, Дейл, пытается проникнуть в наш дом! На самом деле он мне не друг, он сумасшедший, у него в мешке чудовище, он вытащил его из озера! - Ли понимал, то, что он говорит, звучит сумбурно и иррационально, как слова безумца, но ничего не мог с собой поделать. - Он последовал за мной к Джейку, и я думаю, он провел ночь в нашем дворе, потому что на нем была та же одежда, и ... 

- Хватит! - по-настоящему разозлившись, воскликнула мать. - Возвращайся в постель. Тебе нужно выспаться, да и мне тоже.

- Но он там! Просто выгляни в окно!

- Там никого нет. Тебе приснился кошмар. А теперь перестань вести себя как ребенок и возвращайся в постель. Тебе уже больше не три года. 

- Но...

Глаза матери расширились от удивления. Ли обернулся и увидел Дейла, стоящего в дверях спальни с промокшим холщовым мешком в руках.

Я же тебе говорил, подумал Ли, при этом крайне озадаченный, как же Дейл попал в дом, когда все двери заперты. А мать уже орала:

- Убирайся из дома! Я звоню в полицию!

Она подняла трубку телефона, стоявшего рядом с ее кроватью, и он услышал тональный набор трех цифр. 911.

- Ваш телефон не работает, - спокойно сказал Дейл, и, судя по всему, не соврал, мать уже начала набирать номер повторно.

Существо в мешке начало дергаться и брыкаться. Дейл положил мешок на пол и начал развязывать бечевку, закрывающую горловину, и в этот момент изнутри донесся отвратительный визг.

- Она тоже хочет быть твоей мамой.

Гнев взял верх над страхом.

- У меня уже есть мама! - Яростно ответил Ли. Ему не понравилось, что он употребил слово "мама". - Мать, - поправил он себя.

- Твоя мама тебя не любит, - мягко сказал Дейл.

Из мешка донесся как будто бы успокаивающий звук.

Дейл наконец-то развязал бечевку и полностью раскрыл холщовый мешок. Из темноты выползла его мама. От нее исходил запах тухлой рыбы, на белый ковер с ее тела стекала черная вода, но выглядела она не так чудовищно, как помнил Ли. Маленькие когтистые ручонки чуть ли не с какими-то изяществом помогли ей подняться на ноги, и Ли впервые смог увидеть ее ножки - короткие, глянцево-зеленые, но в то же время определенно женственные. В движениях черного языка, скользящего между красными зубами, появилась некая грация, а в беспорядочно вращающихся глазах он увидел сочувствие и понимание.

Позади Ли его мать в дикой панике барахталась в постели, пытаясь выпутаться из простыней. Ночь была жаркой, как и он, мать была одета только в нижнее белье. Ли повернулся к ней, потянулся к ее руке, но она, вскрикнув от ужаса и, казалось, не замечая его, проскочила мимо, вбежала в ванную комнату и тут же заперла дверь. 

Ли стоял, потрясенный. Она не взяла его за руку, не схватила и не потащила за собой в ванную комнату, а оставила его здесь одного, с... ними.

- Твоя мама тебя не любит, - мягко повторил Дейл.

Ли со всей силы постучал в дверь ванной.

- Ма?

Она не ответила, но изнутри донесся скрип -  маленькое прямоугольное окошко над ванной сдвинулось по металлическим направляющим. Его мать ну никак не могла пролезть в это крошечное окошко, но, похоже, все же собиралась выползти на улицу через него. Он услышал глухой удар и короткий вскрик, когда ее ноги поскользнулись на фарфоре ванны и она ударилась то ли коленом, то ли локтем.

- Она не хочет быть твоей мамой, - сказал Дейл. - Моя мама хочет быть твоей мамой.

Ли заколотил в дверь.

- Ма!

- Помогите! - закричала его мать. - Помогите!

Голос доносился приглушенным; по-видимому она стояла в ванне на цыпочках и кричала в окно.

- Ма? - взмолился он, стараясь не заплакать.

Он не мог поверить, что она бросила его одного.

Но на самом деле...

На самом деле мог. Ли обернулся и посмотрел Дейлу в лицо. Как бы ему не было неприятно признавать это, чудак ведь прав. Его мать не хотела быть его матерью. Такие мысли уже давно посещали Ли, но он не хотел, чтобы это было правдой, старался не зацикливаться на этом. Но теперь она откровенно бросила его, забыв, что он тоже здесь, и думая только о том, как защитить себя. Отречение матери глубоко ранило его, и он понял, прямо сейчас ему все равно, что с ней случится.

Отвернувшись от двери, Ли увидел, что Дейл и его мама исчезли, остался только мокрый открытый мешок посреди ковра. На секунду Ли подумал, что они ушли, направились обратно в то место, которое называли своим домом, но затем из-за двери ванной комнаты послышался звук, будто что-то мокрое упало из маленького окошка в ванну, и спустя мгновение раздался крик его матери.

Один.

Затем что-то затрещало, захрустело, послышались влажные звуки.

Чавкающие звуки.

Через несколько мгновений все стихло.

Ли подергал дверную ручку, но она по-прежнему была заперта и не поворачивалась. Несмотря на то, что он был в одних трусах, Ли побежал на улицу. Входная дверь была распахнута настежь. Он босиком выскочил на крыльцо и понесся вокруг дома, едва замечая, как веточки и гравий впиваются в стопы. На заднем дворе освещения не было, но в свете полной луны он все-таки увидел Дейла, стоящего перед открытым окошком ванной комнаты.

Тот счастливо улыбаясь, смотрел на него.

- Мы скоро станем братьями!

Ему все еще не нравился этот акцент.

Мама Дейла с помощью своих крошечных коготков вылезла из узкого прямоугольного окошка и с визгом спрыгнула вниз.

Ли заметил, что стал... понимать ее.

Он включил воду и подал Дейлу садовый шланг, чтобы тот смыл кровь со склизкой кожи мамы, а затем сбегал в дом за холщовым мешком, и они вдвоем осторожно положили ее внутрь.

Она накричала на него, и, следуя маминым наставлениям, Ли вернулся в дом. Она была права. У него молодой растущий организм. Ему нужно было выспаться. Он не должен вот так бодрствовать всю ночь.

Ли забрался в постель и натянул на себя простыню. Дейл положил открытый мешок на пол, и мгновение спустя Ли почувствовал натяжение простыни и движение в изножье кровати. Он закрыл глаза, наслаждаясь легкой успокаивающей тяжестью, перемещающейся по телу; от ступней к бедрам, от животу к груди. Слизистый рыбий рот поцеловал его в щеку, и Ли улыбнулся, чувствуя уют и безмерное счастье.

- Теперь твоя мама любит тебя, - откуда-то неподалеку донесся голос Дейла.

Он прав, подумал Ли, проваливаясь в сон. Она любит его.

Мама любит его.

Отвергаемый читателями, ненавидимый рецензентами, игнорируемый организациями, присуждающими премии, Бентли Литтл живет в ужасающем одиночестве и невероятной нищете. Злоба - его единственный компаньон.

Мы видели эти знаки на протяжении последних ста миль.

Они размещались в двадцати пяти милях друг от друга: единственные рукотворные объекты на всём протяжении этого богом забытого пустынного шоссе и, должен признать, как реклама были чертовски эффективны. Говорить было не о чем, обратить внимание было не на что, и без всяких визуальных конкурентов знаки привлекали всё внимание водителей. Расстояние между ними давало время обсудить следующий приближающийся знак, и это только увеличивало внимание, получаемое от автомобилистов.

Как специалист по коммуникации с уклоном в рекламу и общественные отношения, я восхищался этими рекламными щитами, их способностью грубо и незамысловато завлекать и интриговать, захватывая свою аудиторию. В то же время я знал, что эта аудитория мала: в эти дни большинство предпочитает добираться до пункта назначения самолетом, а не на автомобиле, и это делало знаки, как бы эффективны они не были, всего лишь причудливой реликвией из ранней эры маркетинга.

Я смотрел в лобовое стекло. Приближался следующий знак: ярко красный прямоугольник увеличивался по мере нашего приближения к нему.

Рэй посмотрел на меня.

— Что это за место?

— Откуда мне знать? — я покачал головой и сделал глоток теплого растаявшего льда из стакана, что стоял у меня между ног.

Почти в миле впереди виднелся другой плакат. Где бы оно не было, мы приближались. Я осознал, что мы до сих пор не знаем как называется этот музей, магазин, или ловушка для туристов, зачаровавшая нас своими чудесами. Умный ход.

— «Место?» — сказал я. — Так оно называется?

— Откуда я знаю? — улыбнулся мне Рэй.

Впереди мы видели серию знаков, расположенных примерно в миле друг от друга. Знаки отсчитывали расстояние до Места. Четыре мили. Три мили. Две. Одна.

— Давай заглянем, — сказал Рэй, когда мы проехали последний знак.

Я кивнул:

— Конечно.

Я уже мог различить небольшое обветшалое здание на обочине автострады. Прямо возле подъездной дороги стоял последний рекламный щит с указывающей на здание стрелой и напечатанными огромными буквами словами: ВОТ ЭТО МЕСТО!!! Рэй притормозил и остановился.

Мы припарковались на грязной стоянке рядом с запыленным красным пикапом — единственным автомобилем здесь, не считая нашего. Не знаю, чего я ожидал, но конечно не этого. Как минимум я предполагал, что Место будет больше. Я понимал, что дорожка из знаков была предназначена для заманивания лохов, но в уме, в соответствии с знаками, я представлял здание большим и броским. После всех этих рекламных трюков и заманух, ветхая деревянная конструкция перед нами однозначно была не тем, что я ожидал.

Видимо, я был одним из лохов.

Я вышел из машины и и размял ноги. Рэй сделал тоже самое. Мы посмотрели друг на друга поверх машины.

— Все еще хочешь зайти? — спросил я.

— Можно. Раз уж мы здесь. Кроме того, я ссать хочу.

Входная дверь была из зеркального стекла, отражающего шоссе и пустыню за ним. Мы открыли дверь и вошли внутрь.

Внутри было темно: Место освещалось лишь одной люминесцентной лампой и солнечным светом, достаточно сильным, чтобы проникнуть сквозь фильтр пыли на стеклах. Воздух, охлаждаемый древним кондиционером, который я заметил на крыше, был влажный и чуть прохладнее, чем воздух снаружи. Все это выглядело как магазинчик сувениров, что-то вроде захудалой ловушки для туристов, которые обычно находились при автозаправках в городках, располагавшихся на основных автострадах, прежде чем были построены новые, объездные. На полках и на прилавке я заметил распиленные жеоды, поддельные индейские украшения, разные сладости, и всякий новодел, который производят в Азии, но называют по-местному, пытаясь выдать их за оригиналы. За кассой стоял улыбавшийся нам старик, которому наверно было за шестьдесят, но высушенное солнцем лицо заставляло его выглядеть так, словно ему было за восемьдесят.

— Доброго дня, — сказал он. — Добро пожаловать в Место.

— У вас есть туалет? — спросил Рэй.

— Удобства во дворе, по левую сторону.

Рэй вопросительно посмотрел на меня.

— Подожду тебя здесь, — сказал я.

Он вышел, и я повернулся к старику:

— Я думал здесь что-то вроде музея.

— Ах, это, — ответил старик. — Здесь всего лишь магазин. Музей там, за дверью. — Через плечо он указал на проход позади себя. — Доллар за вход.

— Всего лишь?

— Дешевле не бывает. — сказал старик. — Не в этих местах. — Он хрипло засмеялся.

Почему нет? подумал я. Порылся в скомканных купюрах, что лежали у меня в кармане, достал одну и протянул старику.

— Вот.

Он взял деньги, отошёл и щёлкнул выключателем рядом с дверью. В музее за ним зажегся ряд приглушенных светильников. Старик показал на вход.

— Заходите. Экскурсий мы не проводим, но все наши экспонаты подробно подписаны. Если будут вопросы, крикните меня.

Я кивнул и зашел мимо него в музей.

Он был больше, чем я думал. Магазинчик был маленьким, и я полагал, что музей будет таким же небольшим, но он простирался довольно далеко назад, хоть и был узким. В отличии от грубой внешней наружности здания и дешевой отделки магазина, стены музея были совершенно белые, больше подходившие для столичной галереи искусств, чем для этой коллекции китча посреди пустыни.

Я подошел к первому экспонату, большой застекленной витрине, в которой разместилась электрогитара «Гибсон». Неяркий светильник, находившийся на потолке над витриной, был направлен прямо на инструмент, драматически его подсвечивая. Простая табличка сбоку гласила: «Гитара Джона Леннона». Только эти три слова, других описаний и пояснений не было.

Я не знаю, принадлежала ли эта гитара Леннону на самом деле, но я был настроен уже не столь скептически, как раньше. Что-то в этом музее и в его экспозиции говорило о подлинности.

Не зная с чего начать, я огляделся и решил обойти комнату по часовой стрелке. Подошел к следующей витрине по правой стороне и прочитал табличку.

Я посмотрел сквозь стекло. На дне витрины лежал серовато-зеленая кучка, похожая на заплесневелый комок ткани. Я вгляделся, моргнул и двинулся дальше. Наверное, эта покрытая подозрительным пушком ткань могла быть заплесневелыми трусиками, но это зрелище было таким неожиданным и странным, настолько расходившимся с моим представлением о Мэрилин Монро, что поразило меня. Я ожидал увидеть эротическое белье: атлас или какие-нибудь вычурные кружева, а не этот отвратительный комок грязи, и я не мог отвести от него глаз. Если это на самом деле были трусики Мэрилин Монро, как они оказались в таком состоянии? Их выбросили на какую-нибудь помойку или в мусорный бак? Они годами лежали рядом с гниющей пищей? Они заплесневели, потому что на них попала влага.

Ее влага?

Эта мысль взбудоражила меня. То, что лежавший в центре витрины заплесневевший комок материи выглядел сгнившим, не имело значения: идея того, что плесень росла на соках Мэрилин Монро, возбудила меня. Я уставился в витрину.

И комок шевельнулся.

Он не пополз, не прыгнул на стекло: он шевельнулся, едва заметно. Но ткань определенно переместилась, почти дернулась.

И в этом было нечто волнующее.

Я почувствовал шевеление в паху.

Еще движение. Я глубоко вздохнул, продолжая их разглядывать Эти трусики приманивают меня?

Я коснулся стекла рукой и иллюзия пропала. Был лишь темный мохнатый комок хлопковой ткани на дне витрины. Он не двигался. Он не мог двигаться.

Но влечение еще не прошло, и с эрекцией, жестко упиравшейся в хлопок моих джинс, я разглядывал трусики.

— Чувак!

В тишине комнаты раздался голос Рэя и я обернулся, чтобы увидеть его позади, по другую сторону прилавка, в магазинчике.

— Там есть на что посмотреть?

Я рискнул в последний раз взглянуть на трусики, затем покачал головой и пошел в сторону входа в музей, незаметно прижав мои штаны спереди.

— Ничего особенного.

— Мы теряем время. Готов ехать дальше?

Выходя из музея, я кивнул. Почему-то я не хотел, чтобы Рэй увидел трусики. Я почти ревновал к тому, что видел, чувствовал себя собственником и не хотел делиться. Я оглянулся на витрины, которые еще не осмотрел, но понял, что мне все равно, что в них находится. Несмотря на первоначальное любопытство, я просто сбегал отсюда.

Я обошел прилавок, за которым Рэй пил купленную Кока-Колу. Старик ухмыльнулся, когда я прошел мимо него: казалось знал, что я там испытал, что я почувствовал, хотя, возможно, это были лишь мои параноидальные фантазии.

— Увидели что-нибудь, что вам понравилось?

Мои ответ прозвучал грубее, чем я рассчитывал:

— Нет, вибратора твоей мамы там не было.

Старик засмеялся высоким каркающим смехом, я не оглядываясь последовал за Рэем из здания на парковку.

— Видел что—нибудь из тех вещей, что рекламировали на билбордах? — спросил Рэй. — Парик Гитлера, Униформу Элвиса, Трусики Мэрилин Монро?

Я покачал головой.

— Там были одни подделки.

— Так я и думал.

Разговаривать не хотелось, и в машине я прислонился головой к окну и притворился спящим. Я пытался выбросить из головы то, что увидел в Месте, но не мог думать ни о чем другом, и надеясь, что Рэй ничего не заметит, я продолжал держать руки на коленях, прижимая свою эрекцию.

В конечном счете я заснул.

Мне снились трусики Мэрилин Монро.

Феникса, города, где мы должны были расстаться, мы достигли тремя часами позже.

На весенние каникулы я планировал остаться в доме моего брата Джима, а Рэй уехать в Палм Спрингс, где он надеялся конкретно потусить. Через шесть дней он вернется, чтобы забрать меня, и вместе мы вернемся в Альбукерк.

Я молча достал из багажника сумку и чемодан; помогая занести портативный холодильник в дом брата, Рэй странно посмотрел на меня.

— Ты в порядке?

— Конечно. Все нормально.

Он кивнул, но вряд ли поверил мне: десятью минутами позже, прощаясь и уезжая, он всё ещё выглядел обеспокоенным.

С начала семестра я с нетерпением ждал возможности остановиться у Джима. Я давно с ним не виделся и полагал, что мы могли бы вместе отдохнуть, может быть прогуляться, пройтись по нашим старым местам, но сидя за пивом в гостиной брата, слушая его рассказы о работе и о девчонках, которые у него были со времени нашей последней встречи, я чувствовал, что перестаю следить за разговором.

И думаю о Месте.

Несомненно, у меня в голове эта грязная заплесневевшая ткань была трусиками Мэрилин Монро, но я все еще не мог понять, как они оказались здесь, в Богом забытом месте, в руках этого старика. Все это казалось мне жутковатым, выбивающим из колеи; и факт что я не могу перестать об этом думать — и то, что воспоминание об увиденном возбуждает — пугал меня.

— Что ты собираешься делать вечером? — спросил Джек. — Хочешь прошвырнуться по клубам?

Не осознавая, что делаю, я обнаружил себя кивающим.

— Конечно — сказал я. — Это было бы круто.

За те два года, что меня не было, модными стали другие клубы. Джим отвел меня в самый популярный, и познакомился на танцполе с высокой блондистой телкой, которая была более чем готова пойти к нему домой. Я сидел в баре один, изо всех сил пытаясь ни с кем не знакомиться и не разговаривать, Джим сел на стул рядом со мной и спросил, не буду ли я против, если он приведет девушку на ночь, и я сказал, что мне все равно, и что я готов уйти когда он захочет.

На пути домой, я сидел на заднем сиденье автомобиля, они вдвоем сидели впереди, и как только мы приехали в дом Джима, я пожелал спокойной ночи и закрылся в своей спальне.

Где-то посреди ночи я проснулся, чтобы пописать, надел джинсы и пошел по коридору в ванную. Я включил свет, закрыл дверь и увидел на коврике рядом с ванной одежду. Джима и той женщины. Я уставился на черные атласные трусики, лежащие на смятом миниплатье. Я нагнулся и медленно поднял их, пробегая пальцами по гладкому материалу. С тех пор, когда у меня был секс, прошло много времени, больше года, и это женское белье должно было возбудить меня. Но приложив мягкие трусики к лицу, я не почувствовал ничего.

Я размышлял, насколько сексуальнее были бы эти трусики, если бы их носила Мэрилин Монро.

Если бы на них была плесень.

При мысли о серо-зеленом пухе на той скомканной кучке в витрине музея, моя эрекция восстала к жизни, я бросил трусики.

Что со мной не так, черт возьми?

Я поспешил обратно в спальню.

Я пытался заснуть, но сна не было ни в одном глазу: мой мозг не мог сконцентрироваться ни на чем другом, кроме увиденного в Месте. В конце-концов я не выдержал: стянул трусы, схватил свой стояк и начал мастурбировать, думая о том, как чувственно заплесневевшие трусики дернулись ко мне, поманили меня. Я яростно кончил, испытав ярчайший оргазм, что у меня был и выплеснув себе на грудь нескончаемые, казалось, потоки спермы.

Я вытерся салфетками Клинекс, выбросил их в мусорную корзину, и лежал глубоко дыша, пока наконец не заснул.

Утром я знал, что должен сделать.

Я спросил брата, могу ли я позаимствовать его старенький «Дарт». Поначалу Джим противился, спрашивал для чего он мне нужен, и я сказал, что хочу повидать старую подругу. Я напомнил ему, что у него есть еще Лексус, если понадобиться куда-то ехать, и Джим сказал «хорошо», и позволил мне взять Дарт, но мне пришлось пообещать, что я верну его до темноты, потому что задние фонари не работают.

Я сказал, что верну и солгал.

До Места я доехал только после полудня.

За прилавком снова был старик, только на этот раз, когда я заплатил свой доллар и прошел в музей, он посмотрел на меня с большим подозрением. Или, возможно, я просто параноик.

Трусики были такими же мерзкими и отвратительными, как я их запомнил. Почерневшие, серо-зеленые и пушистые. Полагаю, именно это и возбуждало. Возбуждало больше всего на свете. Мой член начал расти, эрекция натянула штаны. Больше всего на свете мне хотелось разбить стекло, чтобы между мной и трусиками ничего не было. Я осмотрел ящик и увидел, что одна из стеклянных боковин — та что была напротив опознавательной таблички — на петлях. Замка на ней не было, я прикоснулся к ней и она открылась наружу.

Чтобы убедиться, что старик не видит меня, я быстро глянул в сторону двери, но смог увидеть лишь его затылок и правую половину тела. Оглядывая музей, я быстро закрыл дверку витрины. Кроме входа, в который я вошел, здесь было еще две двери, и бросив на трусики Мэрилин последний любящий взгляд, я подошел к двери в боковой стене. Чтобы убедиться, что старик не наблюдает за мной, я оглянулся на вход еще раз. Не увидев его совсем, я быстро повернул ручку и открыл дверь.

Так же быстро я ее закрыл. Эта дверь выходила в пустыню сбоку от Места.

Возможность.

Бросив взгляд на вход, я подошел к задней части музея, затем попытался повернуть ручку двери. Она была заперта.

Это все решило. Если я хочу проникнуть внутрь, я сделаю это через боковую дверь.

Я осмотрел другие экспонаты музея, затем снова вернулся к витрине с трусиками Мэрилин.

— Время вышло.

Посмотрев в сторону входа, я увидел разглядывающего меня старика.

— Твое время закончилось. — сказал он.

Доставая бумажник, я пошел к нему.

— Мне не нужны твои деньги, — сказал он. — Я хочу чтобы ты ушел.

— Что? — я посмотрел на него.

— Вон отсюда. — Он стоял возле двери и я поспешил мимо него, обходя прилавок в магазинчик.

— Я не… — начал я.

Он указал на надпись над кассой: «Мы оставляем за собой право любому отказать в обслуживании».

— Я не хочу видеть тебя здесь снова, — сказал он.

Мое лицо запылало. Должно быть он видел меня, подумал я. Наверное он знает. Я отвернулся и пошел к двери.

— И больше не возвращайся!

— Иди на хер! — крикнул я через плечо.

Я шел по грязи к Дарту, мое сердце колотилось в груди. Обычно я не ввязываюсь в ссоры, словесные или какие-либо другие. Я всегда стремлюсь избежать конфронтации. Но при мысли, что старик мог видеть, как я разглядываю трусики, во мне включилось что-то вроде странной самозащиты, и я был настолько зол, что ударил бы старика, если бы он как-то ответил на мое ругательство, или вышел из здания и пошел за мной.

Я сел в Дарт и выехал со стоянки, направившись к шоссе. Я проехал пять миль на восток, пока не увидел заднюю сторону билборда, который наблюдал раньше с противоположной стороны автострады. Поглядев в зеркало заднего вида, чтобы убедиться, что это тот самый знак, я замедлился, затем проехал по грунту центрального разделителя и припарковался под словами «Посмотри на трусики Мэрилин Монро!»

Я ждал до темноты.

Я не обратил внимания во сколько «Место» закрывается, поэтому подъехал поближе, так, чтобы видеть здание. Огни на магазине еще горели, поэтому я остановился на обочине и начал ждать.

В семь часов огни погасли. Я выждал еще час, но пикап на стоянке не двигался, и я предположил, что старик живет где-то в здании и никуда не уедет. Для подстраховки, я прождал до девяти, затем выключив фары, подъехал к стрелке-указателю и накатом доехал до места на стоянке. Я подождал пару секунд, чтобы понять, не заметили ли меня, не выйдет ли старик, затем взял из бардачка фонарик, вышел из машины, и тихо поспешил к боковой стороне здания, где была дверь. Как я и опасался, дверь была закрыта, но я знал, что она закрыта на защелку, а не на засов или что-то вроде этого, и я достал свою заправочную карту Тексако, просунул ее в дверную раму, двинул вниз и был вознагражден звуком щелчка, и видом приоткрывшейся двери. Я открыл дверь и вошел внутрь. Включив фонарик, я быстро прошел по комнате к витрине, в которой выставлялись трусики Мэрилин. Там я встал, направив свет сквозь стекло. Луч света высветил темный пушок покрывающий ткань. И трусики шевельнулись.

Я замер, фонарик трясся у меня в руке. У меня перехватило дыхание, и я заставил себя выдохнуть. Это было глупо. Луч света дрогнул в моей трясущейся руке. Или мои чувства обманули меня. Трусики не двигаются сами по себе.

Они пошевелились снова.

Вглядываясь сквозь стекло, я шагнул веред, испуганный и завороженный одновременно. Теперь трусики определенно двигались, медленно перемещались по дну ящика подобно червю, и это было неестественно, тошнотворно и почему-то возбуждало.

У меня уже стоял, и пока правая рука освещала ползущие трусики фонариком, левой я высвободил пряжку ремня. Рывком расстегнул пуговицы ширинки, спустил штаны и белье. Мой член был твердым и негнущимся, тверже чем когда-либо раньше, и я протянул руку и открыл боковину витрины.

Я почувствовал вонь грязи и плесени, гнили и разложения; я хотел прикоснуться к себе, чтобы подрочить, но уже кончал: мои бедра конвульсивно дергались в воздухе, пока мое семя выстреливало в витрину, густая белая жидкость брызгала на трусики, а трусики двигались взад-вперед по дну ящика, стараясь поймать мою беспорядочно извергаемую сперму, всю до последней капли.

Казалось прошли минуты, прежде чем мой член, все еще ритмически сокращающийся в оргазменных судорогах, но уже без спермы, не стал болезненным и чувствительным. Я трясся, задыхался и слегка облокотившись на раму смотрел в витрину, наблюдая, как белая субстанция темнеет, уплотняется, твердеет, образовывая что-то вроде корки поверх гнили и плесени. Отдельные лужи и лужицы, капли и капельки перемещались по неровной поверхности трусиков, встречаясь посередине, образуя единую однородную массу, которая пульсировала и двигалась в настолько чуждом ритме, что даже в отголосках своего оргазма я испугался его странности.

Хлопковые трусики дернулись разок, сбросив затвердевший, все еще пульсирующий, комок потемневшей спермы, упавший рядом, на дно ящика. Кучка спермы увеличилась, вытянулась, перекрутилась, и под заплесневевшей поверхностью я вроде бы смог различить фигурку, смутно похожую на человеческую.

В музее включился свет.

Я подпрыгнул, сразу же поглядев на дверь магазина. Там, уставившись на меня, стоял старик, его рука была на выключателе. Я был почти уверен, что в руках у него дробовик, но он был невооружен. Я быстро нагнулся и натянул штаны.

— Я понял, что ты можешь вернуться, — сказал он. — Надеялся, что не будешь, но понимал, что можешь.

Я облизал губы, не зная что сказать.

Он вошел в музей.

— Я знаю каково это, мальчик. Я знаю, как это случается.

Он посмотрел в витрину, я тоже. Моя заплесневелая сперма была теперь размером с книгу, и из ворсистой черноты вытянулись бледные выпуклости, определенно похожие на руки. Я сглотнул.

— Что это? — спросил я. Мой голос был тихим, чуть громче шепота.

— Это твое. Твое и Мэрилин.

— Это. Это случалось раньше?

— Можно сказать, — кивнул старик.

Я посмотрел на него.

— Вы… вы позвоните в полицию?

Он потряс головой.

— Нет смысла. Ты контролировал это не больше, чем я. Это не ты. Это она. — Он показал на трусики, которые съежились в углу напротив открытой дверцы.

Пульсирующая масса теперь определенно стала человекоподобной, куски затвердевшей плесени и желатиновой черноты потрескались и съехали с маленькой фигурки, пока она боролась сама с собой. Я видел голову, глаза, рот.

Старик прочистил горло:

— Я могу помочь тебе избавиться от этого, — сказал он.

Я посмотрел на него, не зная что сказать, не уверенный в том, что я чувствую.

— Иди сюда, — сказал он. — Следуй за мной.

Я рискнул еще раз взглянуть на извивающееся существо, на трусики в углу, и последовал за стариком к дальней части музея. Мы прошли через заднюю дверь и оказались позади Места. Было полнолуние, и хотя позади здания не было освещения, я мог отчетливо все видеть и мне не нужен был фонарик. По едва сохранившийся грязной дорожке за зарослями фукьерии, я пошел за стариком и поднялся на небольшое возвышение.

И посмотрел в яму.

Это было легко сделать из-за того, что большое, как футбольное поле, пространство, опустилось ниже уровня пустыни на двадцать или тридцать футов. Старик, очевидно, использовал это место как свою свалку. Там в грязи лежали мешки с бакалеей, диван, автомобильная дверца, обломки и всякий хлам.

Но там было кое-что еще.

Я почувствовал тошноту, когда вгляделся в иссохшие человекоподобные тела, сваленные на склоне ямы, когда увидел маленькие кости торчащие из грязи.

— Десять баксов, — сказал он. — Никто ничего не узнает.

Я не знаю, что шокировало меня больше: факт того, что у него на заднем дворе было поле смерти и он был готов убить для меня мое существо, или то, что он хотел, чтобы я заплатил за это.

По моему молчанию, он должно быть догадался о чем я думаю, потому что его голос был мягче, когда он заговорил.

— Это не человек, — сказал он.

Я кивнул.

— Хочешь, чтобы я избавил тебя от него?

Глядя на перекрывающие друг друга тела в яме, я помотал головой.

— Что ж, тогда нам лучше убрать его к тебе в машину.

Мы пошли обратно в музей, и он взял большую коробку из стопки возле задней двери. Я подошел к витрине и вид выпрыгнувшего или выпавшего и лежащего теперь на полу возле витрины существа поверг меня в шок. Теперь оно было размером со среднего пса.

— Как… — начал я, но мой голос дрогнул. Я прочистил горло. — Насколько большим оно собирается стать?

— Какого ты роста?

Я нахмурился.

— Шесть футов.

— Оно будет шесть футов ростом.

Я смотрел, как старик осторожно берет существо и кладет его в коробку. Его рот открылся, словно оно пыталось закричать, когда старик это сделал, но оно не издало ни звука. Черно-белые глаза существа странно закатились.

— Возьми, — сказал старик.

Я был испуган, но заставил себя взять коробку. Она была легче, чем я думал. Я посмотрел на существо. Оно не было человеком, но выглядело как я. Также, оно немного походило на Мэрилин и я инстинктивно оберегал его. Часть меня это существо отвращало, но другая часть меня хотела позаботиться о нем.

Старик оставил боковую дверь открытой и прошел со мной, пока я нес к коробку к машине и ставил ее на заднее сиденье.

— Помни, сказал он. — Я могу тебя от него избавить.

Я покачал головой:

— Нет, спасибо.

Он протянул руку.

— С тебя пять долларов.

Я моргнул.

— Чего?

— Пять долларов.

— За что?

— Это наполовину Мэрилин, — сказал он.

Спорить я не хотел, поэтому достал бумажник и дал ему пятерку.

Я сел в машину, сдал назад и выехал на шоссе, направившись в сторону Феникса. Других машин на автостраде я не видел, других огней тоже, и я мог слышать эту… это существо на заднем сиденье, издающее странное мяуканье; и звуки мнущегося целлофана и ломающихся веток, исходящие откуда-то из ее растущего тела. Звуки бросали меня в дрожь, и я включил радио, чтобы заглушить их. Единственной станцией, которую я смог здесь поймать, был канал госпелов, но мне было все равно, я пытался сосредоточиться на музыке, стараясь не слушать звуки с заднего сиденья.

Десятью минутами позже я услышал, как оно вылезло из коробки.

В любую минуту я ожидал прикосновение холодных скользких рук к моей шее, но боялся оглянуться, не хотел съезжать на обочину и продолжал ехать, потому что знал, что могу не вернуться в машину.

Когда мы доехали до Феникса, в зеркале заднего вида я увидел существо, сидящее на заднем сиденье. Оно было ростом с меня. У него было лицо Мэрилин.

Оно улыбнулось мне в зеркале, и против своей воли я почувствовал, что возбуждаюсь.

Я въехал на стоянку круглосуточного супермаркета. Существа я больше не боялся, но нужно было реально поразмыслить. Как я приведу это в дом моего брата? гадал я. Что я скажу? Как я буду все объяснять?

Я припарковал машину под одним из фонарей в пустой секции парковки, и повернулся к существу.

Это был самец.

Вид длинного и изящно изогнутого члена шокировал меня. Лицо принадлежало Мэрилин, прическа тоже, и я автоматически предположил, что это существо женщина. Грудей я не видел, но в зеркале заднего вида я не мог видеть так низко.

Теперь я видел все.

И чувствовал влечение к этому.

Существо улыбнулось мне.

И его пенис напрягся.

Какого черта происходит? Моя собственная эрекция начала расти, хотя я не желал этого: даже если мой мозг отвращало происходящее, мое тело отвечало этому чудовищу. Это даже не человек, говорил я себе. Три часа назад оно было комком спермы, упавшим на заплесневелые трусики Мэрилин Монро.

Существо наклонилось вперед и надуло губы, и хотя вокруг его рта не было помады, это смотрелось точь-в-точь, как одна из классических поз Мэрилин.

Мой член стал твердым до боли. Я не хотел вставлять свой член в это существо, не хотел вставить ему в рот или в зад. Я хотел сделать то же, что сделал с трусиками: я хотел на него кончить.

Но что случится с этой спермой?

В уме я видел как она чернеет, разлагается, объединяется с плотью этого монстра, чтобы породить еще одно чудовище.

Первоначальное чувство, что мне нужно защитить это чудовище прошло, сменилось неестественной похотью. Отвращение все еще присутствовало, хотя и дополнилось беспричинной яростью. Я вышел из машины, открыл заднюю дверь, схватил существо за руку и выдернул наружу. Его кожа была мягкой, эротически гладкой при прикосновении, и вытаскивая его из машины, я не мог не смотреть вниз на его возбужденный орган, торчащий вперед из паха.

Я ударил его по голове гаечным ключом, который взял из багажника Дарта. Существо смятой кучей упало на парковку, но крови не было. Оно даже не пыталось избежать удара, и хотя мимолетная вспышка ощущения, что мне нужно защищать это чудовище вернулось, когда я ударил, мои ярость и страх перевесили это чувство, и я ударил его еще раз.

И еще раз.

Я оглядел стоянку, чтобы посмотреть, не стал ли кто-нибудь очевидцем этого избиения, но за исключением нескольких автомобилей у входа в супермаркет, стоянка была пуста и признаков людей не было.

Я поднял существо и положил его на заднее сиденье.

Выехав за окраину города, я поехал со скоростью семьдесят миль в час, но до Места я добрался только на рассвете. Я зарулил на стоянку и притормозил. Открыл заднюю дверь и посмотрел на фигуру моего сына. Я не знал, мёртв ли он или без сознания, мне было все равно.

Я взял его. Он был теплым, все еще живым. Чувственная гладкость его кожи снова меня возбудила, я невольно взглянул на его тонкий пенис, и почувствовал, как твердеет мой собственный.

Я пинком закрыл дверь автомобиля и понес существо в Место.

Передняя дверь была открыта, старик меня ждал. Он посмотрел на меня: на его лице не было ни тени ужаса или юмора, в его глазах не было выражения я-же-тебе-говорил. Он просто посмотрел на фигуру у меня в руках и кивнул.

— Хочешь чтобы я позаботился об этом? — спросил он.

Я даже не мог заставить себя говорить. Я кивнул.

— Десять долларов, — сказал он.

Я достал бумажник, вручил ему две пятерки.

Он взял деньги и положил их в карман.

Думая о трусиках Мэрилин, я мельком глянул на вход в музей, затем заставил себя развернуться и уйти из Места. Я поправил свой вставший член. Я не оглядывался.

Конная тропа пролегала по соседству с нашим домом чуть дальше по улице - реликвия тех времен, когда округ Ориндж был гораздо более сельским, а лошадей фактически использовали как транспортные средства. От своей начальной точки в нашем районе для среднего класса она проходила через лесополосу, петляя по городу позади некоторых более красивых и богатых домов. Хотя ее по-прежнему периодически использовали несколько всадников, чаще всего тропа посещалась, в основном по выходным, бегунами и велосипедистами.

Это означало, что в будние дни для нас, детей, она была свободна.

Мы там часто играли. В прятки, в цепи кованые, во все обычные игры. Мы ловили жуков, охотились за камнями, собирали воду с водорослями для  изучения под микроскопом, делали вид, что пробираемся по тайным тропам через затерянные джунгли, как Индиана Джонс.

Лесополоса была широкая; низкий каньон между рядами дорогих домов на вершинах холмов с обеих сторон. Конная тропа была раздвоена, с довольно глубокой дренажной канавой, проходящей между двумя параллельными дорожками, которые начинались вместе в начале тропы, но почти мгновенно разделялись. Дорожки петляли между деревьями и кустарником, становясь в разных местах то ближе, то дальше друг от друга; иногда рядом, меньше, чем в двух шагах, а иногда так далеко, что человек, идущий по одной стороне, не мог видеть человека, идущего по другой. Примерно в миле от северной трассы, ответвлялась еще одна дорожка, ведущая в другой район. Именно оттуда приходило большинство туристов и велосипедистов, но мы, дети, всегда оставались на главной тропе, которая продолжалась через сосновый участок, прежде чем снова приблизиться к канаве.

Именно здесь располагался пешеходный мост.

Предположительно, где-то за мостом две половины тропы снова соединялись, и для нас это был способ перебраться с одной стороны на другую. Мы неизменно поднимались по одной дорожке, пересекали мост, а затем возвращались по другой.

Мост был чудно, искусно сложен. Вместо пары досок, перекинутых через канаву, это было арочное сказочное сооружение с перилами высотой по пояс, выкрашенными в белый цвет. Он выглядел потрясно. Нам хотелось пройти по нему и, пожалуй, мы бы сделали это в любом случае. Даже если бы наши родители не предупредили нас не ходить через него.

Почему мы не могли перейти на другую сторону моста?

Никто не знал. Но самой популярной теорией было то, что причиной всего этого послужило случившиеся с Джонни Франклином. Подросток, живший в полуквартале от нас, Джонни Франклин, был умственно отсталым. Ходили слухи, что он обладал нормальным интеллектом, пока в десять лет не послушался родителей и проследовал по конной тропе до самого конца. Он ушел один, перешел на другую сторону моста, и когда уже почти наступило время ужина, а он все еще не вернулся домой, отец пошел искать его.

Однако он не нашел его, как и ни одна из поисковых групп. Или полиция.

Джонни не было три дня, и когда он наконец вернулся, бредя назад по дорожке из-за моста, он был другим.

С ним что-то случилось.

Он стал умственно отсталым.

Возможно, это была всего лишь городская легенда, но мы все в нее верили, а наши родители не утруждали себя объяснениями, и это удерживало целое поколение детей от того, чтобы перейти на другую сторону моста.

Я отвез Джун домой во время весенних каникул, чтобы познакомить ее с моими родителями. Я преподавал в местном колледже неподалеку от Оберна, она преподавала в местной средней школе. Наши отпуска совпали, чего, как я был уверен, не случалось в течение последних шести лет и может не случиться еще в течение двенадцати. Я познакомился с Джун полтора года назад, мы жили вместе с января, и хотя я рассказывал родителям о ней и наоборот, они еще не встречались.

Знакомство прошло хорошо. Моим родителям понравилась Джун, как я и предполагал, и они понравились ей, опять же как я и предполагал. Мы остановились в отеле, чтобы избежать неловкости, но мама настояла, чтобы мы кушали у них дома. На второй день после обеда Джун сказала, что съела слишком много, и предложила прогуляться по окрестностям.

- Или мы могли бы вернуться в отель и поплавать, - сказал я.

Она снисходительно улыбнулась.

- Или мы могли бы прогуляться по окрестностям.

Поэтому мы сказали моим родителям, что еще вернемся, и пошли вниз по улице. Я показал ей дома, где жили мои друзья, и даже рассказал ей забавную историю о том, как старая миссис Уэйкфилд обрызгала нас из шланга, потому что, как она сказала, звук наших скейтбордов разбудил ее таксу во время сна.

Впереди было открытое пространство между двумя домами, и я увидел коричневую деревянную табличку с надписью "Гринбелт Трэйл[45]".

- А это что такое? - спросила Джун, когда мы подошли ближе.

- Это пешеходная тропа, - сказал я ей. - Мы часто играли на ней, когда были детьми.

- Это здорово! Давай пройдемся!

Держа меня за руку, она свернула направо и повела меня по грязной дорожке. Мы отошли в сторону, чтобы пропустить троих велосипедистов, мчавшихся на нас, а затем спустились по пологому склону, прячась от солнца в тени. Слева кто-то привязал веревочные качели к ветке дерева, и два мальчика по очереди качались на них.

- Я хочу жить в таком районе, - сказала Джун.

- Ну, - пошутил я, - когда мои родители умрут, я унаследую дом.

Она ударила меня по плечу.

- Как ты можешь говорить такое?

Холмы вокруг нас становились все выше, а дома - все дальше. Мы видели меньше людей, больше деревьев и кустарника.

- Что это такое? - спросила Джун, указывая налево. - Ручей?

Она бросилась к нему, очарованная, по ковру из сухих листьев.

- Скорее канава, - сказал я. - Я думаю, это для того, чтобы отводить стоки с верхних улиц.

Но в ее детстве такого никогда не было.

- Ручей, - сказала она. - Это так здорово!

Мы продолжали идти. Я не был здесь уже много лет, наверное, с тех пор, как закончил среднюю школу. Как только мои друзья и я начали тусоваться, слушать музыку и играть в видеоигры, мы вроде как забыли о тропе или решили, что походы доставляют больше хлопот, чем они того стоят. Но теперь я видел это все глазами Джун, и это было довольно круто. В наши дни такая первоклассная собственность не могла оставаться неконтролируемой; либо дополнительные дома были бы втиснуты в эту область, либо дворы домов, окружающие лесополосу, были бы расширены, захватив и тропу, чтобы застройщики могли взимать плату за очень большие участки.

Мы шли, держась за руки, не разговаривая, прислушиваясь к карканью птиц на деревьях и звукам ящериц, пробирающихся сквозь подлесок при нашем приближении. Впереди, слева, такой же белый и искусно сделанный, каким я его помнил, мост выгибался аркой над канавой и соединял две половины тропы.

- Ладно, - сказал я. - Пора возвращаться.

Она удивленно посмотрела на меня.

- Что?

- Здесь мы должны повернуть назад.

- Почему?

На этот вопрос у меня не было ответа. Потому что моя мама не разрешает мне? Потому что никто не должен переходить на другую сторону моста? Потому что я боюсь?

Но я подумал о Джонни Франклине и понял, что мне лучше что-нибудь придумать. Потому что я не собирался продолжать двигаться дальше.

- Уже поздно, - сказал я. - Ты ведь хотела сегодня поехать в Бальбоа[46], не так ли? С такими темпами мы доберемся туда только к ночи.

Она всматривалась на другую сторону моста.

- Джун?

Она неохотно уступила, и мы пошли обратно.

В целом, это был короткий отпуск. Хоть она и хотела, у нас просто не было времени снова пройтись по тропе. Я уж точно не хотел, и специально занимал нас разными поездками и визитами к семье и друзьям, пока наш отпуск не закончился, и мы не вернулись в Оберн.

Летом мы снова съездили в Южную Калифорнию.

Джун преподавала в Летней школе, но она закончилась в первую неделю июля. Мы заскочили на несколько дней ко мне домой, чтобы повидаться с родителями, прежде чем отправиться в Финикс к ее родственникам. Я сделал ей предложение на выходных, проведенных в Сан-Франциско, и хотя мы отправили по электронной почте фотографии, ни одна семья не видела кольцо и не могла поздравить нас лично.

Мы разорились на отель на пляже, и после первого ужина с родителями я надеялся провести остаток нашего времени на берегу, купаясь и греясь на солнце. Я пригласил родителей провести с нами второй день, собираясь сводить их в "Краб Кукер"[47], но мама настояла, чтобы мы пришли к ним домой на обед.

- Зачем нам ехать туда только для того, чтобы поесть, - сказал я маме, - когда можно выйти на пляж и наслаждаться целым днем?

- Потому что, - ответила она тоном, не терпящим возражений.

- Я думаю, она хочет показать нас всем своим друзьям и соседям, - предположила Джун, когда я выразил свое недоумение.

Она была права. Когда мы приехали, нас ждала целая компания, и следующие два часа были заняты показом кольца и пересказом нашей истории разным людям, которых я не видел годами. Это было что-то вроде обеда в складчину: почти каждый что-то принес. Я попробовал слишком много всего, и хотел сесть и ничего не делать, но Джун была настроена как раз наоборот и предложила нам "проветриться". Я был за то, чтобы убраться подальше от всех, поэтому согласился прогуляться, позволив ей придумать какую-нибудь отговорку.

И вот так мы снова оказались на тропе.

Мне не хотелось туда идти. Я попытался предложить просто побродить по соседним улицам, разглядывая дома, но Джун была настойчива, а я не успел придумать причину, чтобы не идти по тропе.

Как и прежде, мы свернули направо и пошли между деревьями и кустами по расширяющейся  лесополосе, кивая и махая другим любителям пеших прогулок и бега, которые иногда проходили мимо нас. Я пытался придумать причину, чтобы снова около моста повернуть назад - мы слишком долго отсутствовали и нам нужно попрощаться с людьми... становится поздно, и я хочу вернуться на пляж, - но Джун словно угадала, о чем я думаю.

- Давай пройдем весь путь до конца тропы, - сказала она.

Паника нарастала внутри меня.

- Это за много миль отсюда, - сказал я ей, хотя понятия не имел, правда это или нет. - Мы не вернемся до самой ночи.

Она кивнула.

- Хорошо. Но мы пройдем немного дальше, чем в прошлый раз. Я хочу посмотреть, что там, за этим мостом.

С колотящимся сердцем я оглянулся, глядя на ее лицо. Неужели она делает это нарочно? Знала ли она, что в прошлый раз я умышленно не дал ей переступить эту черту?

Я не мог сказать. Но мост приближался, и прежде чем я смог сформулировать связный аргумент против дальнейшего продвижения, она перешла через него, взяв меня за руку и потянув за собой. Мы вошли на неизведанную территорию.

"Не переходи на другую сторону моста."

Мне нечего было волноваться. Мы пересекли мост и ничего не произошло. Дорожка, извиваясь, петляла, следуя за рельефом местности, затем выпрямилась, выглядя точно так же, как и на протяжении примерно последней мили.

Только…

Только растительность казалась немного другой: деревья выше и с меньшим количеством листьев, кусты полнее и шире, пустые пространства между ними заполнены колючими сорняками. А еще там было как-то темнее, хотя в этом не было никакого смысла. Более редкий лесной покров должен был пропускать больше света, но этого не произошло, и я списал это на более крутые склоны холмов, прекрасно понимая, что причина кроется не в этом.

На плоском открытом участке, где не росли ни деревья, ни кустарник, а земля была покрыта сухими мертвыми листьями, две половинки тропы снова соединялись.

- Ладно, - сказал я, останавливаясь. - Давай вернемся.

- Подожди минутку. Что это такое?

Джун указала на что-то, и я проследил за ее пальцем. Впереди, за этим маленьким бесплодным участком, было что-то похожее на ряд коротких, круглых, очень тщательно посаженных кустов. Дальше тропа проходила через небольшой луг, окруженный соснами. В центре луга стояло какое-то высокое, белое, ярко украшенное сооружение, напоминавшее мне мост.

- Я не знаю, что это такое, - сказал я ей и все это мне не нравилось. - Давай вернемся.

- Пойдем посмотрим.

Не обращая на меня внимания, она двинулась вперед, и я был вынужден последовать за ней. Подойдя поближе, мы увидели, что это за сооружение.

Беседка.

Джун подбежала к ней, взбежала по низким ступенькам, раскинула руки и закружилась, словно Джули Эндрюс[48].

- Мы должны здесь пожениться! - воскликнула она. - Рядом со свадебной тропой? Разве это не прекрасно?

- Она не свадебная, типа для новобрачных, - заметил я. - Она конная, типа для лошадей.[49]

Она отмахнулась от меня.

- Не важно. Звучит практически одинаково.

Положив руки на перила беседки, она огляделась.

День был теплым, но в тени деревьев было прохладнее, и внизу почему-то стоял туман. Она оглядывала небольшую поросшую травой площадку, а я смотрел вдаль, туда, где тропа продолжалась и исчезала в тумане. "В летний день тумана быть не должно", - подумал я, и сам факт этого чертовски напугал меня.

"Не переходи на другую сторону моста."

- Разве это не самое идеальное место? - вздохнула Джун.

Нет! Хотел я ей выпалить, но просто сказал:

- Да, здесь мило, - и сделал вид, что смотрю на часы. - Знаешь, уже поздно.

- Ладно, ладно.

Мы спустились по ступенькам беседки. Выскочив из тумана, мимо нас пробежала женщина. Она была первым человеком, которого мы увидели за довольно долгое время. Она улыбнулась и помахала нам рукой. Она была стройной и привлекательной, в шортах для бега и спортивном лифчике, и все же…

В ней было что-то не женское.

Я наблюдал за ней, когда она пробегала мимо. Джун ударила меня по плечу.

- Привет, приятель. Я здесь.

- Извини, - сказал я. - Эта женщина показалась мне знакомой.

Это была ложь... но в тоже время и не ложь. Не по этой причине я смотрел на нее, но все же что-то в этой женщине показалось мне знакомым, хотя я никак не мог понять, что именно. Когда мы возвращались по тропе к дому моих родителей, я все еще ломал голову над этим вопросом.

Я надеялся, что Джун забудет о беседке и свадебной тропе. Начался учебный год, мы вернулись к работе и окунулись в свою обычную рутину, а когда речь зашла о браке, я приложил все усилия, чтобы превознести достоинства Северной Калифорнии.

"Разве не романтично было бы пожениться в долине, окруженной секвойями?"

Или: "А как насчет той милой маленькой церкви в Йосемити[50]?"

Но она действительно была увлечена этой беседкой и была непреклонна. Я начал задаваться вопросом, а не имеет ли это место какое-то влияние на нее, и хотя я знал, что это была глупая мысль, я не мог полностью отбросить ее.

Когда я попросил ее выйти за меня замуж, я оставил сроки открытыми. Я не спешил торопить события, но она была настроена на июньскую свадьбу - ее звали Джун[51], в конце концов, - а когда она начала обсуждать это с людьми, особенно с нашими родителями, все вроде как стало официальным. Это увеличило давление на меня, так как если я не смогу уговорить ее провести свадьбу в другом месте, и довольно быстро, колеса предварительного планирования будут приведены в движение.

Однако я не смог убедить ее передумать, и у меня начался повторяющийся стрессовый сон. В нем мы собирались пожениться, стоя в беседке. Проповедник перед нами сказал: "берешь ли ты эту женщину в законные жены?" Я посмотрел на Джун, а она выглядела умственно отсталой.

В конце концов я сдался. Мне пришлось. Не было никаких логических причин сопротивляться ее выбору места свадьбы, и мысль о взрослом мужчине, боящемся детских слухов, начала смущать даже меня. Конечно, легко быть храбрым, когда я находился на расстоянии в половину штата, но чем глубже мы входили в стадии планирования - выбирали платье, выбирали торт, решали, кого пригласить, - тем меньше я волновалась. Возможно, Джонни Франклин вернулся с конца тропы дебилом, но мы собирались устроить свадебную вечеринку примерно из тридцати человек, включая священника. Ничего не могло случиться с такой большой группой. Если бы это произошло, это был бы самый большой случай паранормальных явлений в истории.

Я позволил Джун заниматься логистикой вместе с моей и ее мамой.

А сам держался в стороне от этого.

Накануне вечером была репетиция, но было решено, что слишком неудобно заставлять всех тащиться по тропе туда и обратно, поэтому мы попрактиковались в церкви священника. Куском веревки по кругу обозначили контуры беседки, чтобы члены группы знали наверняка, что они будут находиться на своих местах.

По правде говоря, с приближением часа икс я все больше нервничал, а накануне ночью вообще не спал. Утром я был уставший, но принял храбрый вид и сфотографировался с Джун, моими родителями и моим шафером Патриком в родительском доме, прежде чем мы все вместе пошли по улице в своих нарядах, чтобы встретиться с остальными гостями у входа на конную тропу.

Мы с Джун пошли по дорожке, следуя за белыми лепестками роз, которые были разбросаны перед нами.

- Это прекрасно, - выдохнула Джун, держа меня за руку.

- Да, - солгал я.

Я был в порядке, пока мы не прошли мост.

В этот момент я посмотрел на своих родителей, чтобы увидеть их реакцию, но не было никаких признаков того, что они чувствовали какое-то беспокойство по поводу дальнейшего продолжения. Очевидно, переход через мост был плохим для детей, но хорошим для взрослых. То же самое безразличие, казалось, относилось и к Патрику, и к другим людям, выросшим по соседству. Я был единственным взволнованным и единственным, кто, казалось, помнил Джонни Франклина. Я старался быть смелым, но мое беспокойство росло с каждым шагом.

На другой стороне моста у деревьев были лица. Узловатые отверстия походили на глаза, с выступами для носов, а линии на коре образовывали рты с различными выражениями. Мне не нравились эти лица. Они казались подлыми и хитрыми, как будто хранили секреты. Они также, казалось, наблюдали за мной, и как бы я ни старалась убедить себя, что думать так глупо, я не мог заставить себя поверить во что-то еще.

Воздух остыл, но стал более влажным, и я увидел белые завитки тумана за деревьями и кустами по обе стороны дорожки.

Почему я согласилась на свадьбу именно здесь? Помимо любых иррациональных страхов, которые у меня могли быть, это было глупое и неудобное место для такого события. Если бы я указал на практические недостатки моим родителям и Джун, мы могли бы объединиться против нее и убедить ее провести свадьбу в церкви, или парке, или на пляже, или где-нибудь еще, но не здесь.

- Не думаю, что выдержу все это, - сказал я Джун.

Она беспечно улыбнулась.

- Все волнуются перед таким важным событием. Не переживай. Ты справишься с этим.

Впереди, на лугу, складные стулья и красиво украшенная беседка были окутаны белой пеленой.

- Мне это не нравится, - сказал я. - Слишком туманно.

Ее голос стал низким и раздраженным.

- Сейчас мы уже ничего не сможем изменить.

В тумане за беседкой виднелись фигуры... формы... создания, которые я почти узнал, но так и не смог узнать.

Мы с Джун разделились, она отошла влево вместе с отцом, а я двинулся рядом с Патриком.  

Мы достигли луга, и... 

Я сбежал.

Я знал, как это выглядит для Джун, моей семьи, моих друзей... но я не мог оставаться там больше ни секунды, и я побежал, как ребенок, назад по тропе, в страхе за свою жизнь, с бешено колотящимся сердцем.

Бегуны проскочили мимо меня, направляясь в противоположном направлении. Я слышал обрывки разговоров, когда они пробегали мимо.

"Мой отец был…"

"Я сказал моей маме…"

Все они, казалось, говорили о семье. Мужчина в бордовом спортивном костюме посмотрел на меня и кивнул, когда я пробегал мимо. Он показался мне знакомым, но я никак не мог его вспомнить. Он напомнил мне миссис Беркхолдер, соседку, которая бросила свою семью, когда я был маленьким. Ее сын Ричи учился со мной в третьем классе.

Я задыхался, но продолжал бежать, подгоняя себя. Джун, наверное, подумала, что я струсил. Я знал, что она рассердится. Будучи ответственным человеком, она, без сомнения, велела всем оставаться на своих местах, а сама поспешила найти меня и образумить.

Но я не мог остановиться. Я миновал мост и наконец позволил себе сбавить скорость, хотя прошел еще несколько ярдов, прежде чем наклонился вперед, упершись руками в колени, чтобы отдышаться. Несколько мгновений я смотрел на землю, на белые лепестки, разбросанные по грязи. Подняв глаза, я ожидал увидеть разъяренную Джун, несущуюся за мной. Я собирался предложить ей оставить всех там и сбежать, найти мирового судью и пожениться. Это было бы романтично, сказал бы я ей.

Но ее не было. Когда прошло несколько минут и я понял, что она не придет, все внутри у меня упало.

Я знал, что произойдет, и эта мысль пробрала меня до костей.

Когда Джун, наконец, выйдет на тропу за мостом, она будет умственно отсталой.

Она и все гости со свадьбы.

Только они не вышли умственно отсталыми. Они вообще не вышли, а я вернулся в родительский дом и все ждал и ждал.

Когда на следующее утро я пошел в полицию и сообщил о пропаже всей свадебной компании, мое заявление было встречено тем, что можно вежливо назвать скептицизмом, но более точно описать как враждебность. Я провел двух полицейских через мост и вывел к беседке, нервничая; боясь, что даже люди в форме, несущие все атрибуты и полномочия правоохранительных органов, будут здесь не более чем приманкой. Однако, разумеется, ничего не произошло.

Как я и ожидал, не было никаких вещественных доказательств, подтверждающих мою историю. Украшения, которые были выставлены, исчезли, стулья пропали, и осталась только пустая беседка на пустом лугу.

Я сказал полиции, чтобы они связались с церковью священника. У него должен был быть график или какая-то запись, где указано, что он будет проводить церемонию на нашей свадьбе. Он и сделал это, но место не было помечено, и после этого участие полиции по сути прекратилось. Мне кажется, они думали, что я сошел с ума, и хотя мне дали номер дела и попросили заглянуть через несколько дней, мне было ясно, что не будет предпринято никаких усилий для расследования того, что произошло.

Я не знал друзей Джун, но позвонил семьям своих друзей. Я не мог рассказать им, что произошло на самом деле - никто бы мне и не поверил, - но я сообщил им, что их близкие исчезли, и придумал историю, что они так и не появились на свадьбе. Я попросил позвонить, когда мои друзья вернутся домой, надеясь, что семьи все-таки окажут какое-нибудь давление на полицию, но, как ни странно, ни один из них так со мной и не связался. Я позвонил родителям Патрика во второй раз где-то через неделю, и еще раз через неделю после этого, но реакция, которую я получил, была неприветливая и неоднозначная. Разве они не заметили, что их сын пропал? Или им все равно?

Или Патрик не пропал? Может, он поехал домой и рассказал им историю моего побега? Может быть, все злились и просто прятались от меня.

Так или иначе, в этом не было никакого смысла, потому что Джун не вернулась, как и мои мама и папа. Я оставался в доме родителей, оплачивал счета, которые приходили, и ждал. Но когда июнь сменился июлем, их по-прежнему все не было.

Месяц спустя, на юбилей того события, который должен был стать моим юбилеем, я снова спустился по тропе, впервые с тех пор, как отправился туда с полицией. Я остановился у моста, не желая снова пересекать его.

Хотя день был не просто теплым, а жарким, за мостом стоял туман, плотная белая стена, которая поглотила тропу и деревья, холм и кустарник. Я увидел движение в этой белизне, силуэт фигуры, который становился все четче по мере приближения. Кто-то бежал. Молодая женщина в сером спортивном костюме, которая почему-то напомнила мне моего отца.

- Эй! - позвал я, но фигура развернулась и направилась в туман, туда, откуда и прибыла.

Я стоял там, ожидая, наблюдая, и еще один бегун появился из тумана, пожилой джентльмен, который какое-то время бежал на месте, глядя на меня.

Джун.

Это была она.

Не представляю, как я узнал, но я сразу это понял. Старик ничем не походил на молодую женщину, которую я оставил у алтаря, казалось, у них не было ничего общего, но это была она, я был уверен в этом. Бегун поднял руку, подзывая меня к себе.

Я сделал шаг вперед, но тут же остановился, боясь идти дальше.

"Не переходи на другую сторону моста."

Я не мог. Это плохо. Бегун жестом пригласил меня присоединиться к нему, и хотя часть меня хотела сделать именно это, я остался стоять на месте и покачал головой. Все еще бегая на месте, старик грустно улыбнулся, помахал рукой, затем медленно развернулся, исчезая в тумане, пока даже его очертания не поблекли в белизне.

Я смотрел ему вслед.

- Джун, - тихо сказала я, и мои глаза наполнились слезами. - Джун…

Без десяти девять, закрываться скоро, и Патнэму отчаянно хочется в туалет. Он сдвигает ноги, стискивает зубы. В книжном магазинчике — ни души. Последний покупатель умотал минуту назад, два часа проторчал, на цент не купил, слава Богу, больше никто не пришел. Он размышляет, решает — пора, наверно, уже закрывать, точнее, это мочевой пузырь за него решает. Мистер Карр узнает — повесится, а может, и нет, наверно, старик подумает — пусть уж лучше раньше запрет, чем хоть на время бросит магазин на произвол судьбы.

Он подцепляет с полки у кассы связку ключей, торопится к двери, выбирает нужный ключ, находит, вставляет в замочную скважину, поворачивает с усилием, пока не раздается звонкий щелчок. Переворачивает знак на витрине — было «МЫ ОТКРЫТЫ», стало «ИЗВИНИТЕ, МЫ ЗАКРЫТЫ». Опрометью, галопом несется в туалет позади магазинчика.

В самый раз вовремя.

Патнэм отправился на маленький склад, туда, где вешалка, не торопясь, в блаженном облегчении. Застегивая ремень, поднял глаза и обнаружил, что глядит прямехонько на узкую деревянную дверь напротив туалета. Офигеть можно. Почти месяц в магазине работает, как только каникулы начались, сюда пришел, ясно ж, видел уже эту дверь, а словно бы и не замечал.

Напрягает это почему-то.

Подошел, повернул почернелую металлическую ручку — ни черта. Дверь заперта. Оставил в покое ручку — а если ключом? Половину ключей из связки перепробовал на случай, вдруг какой подойдет, а потом подумал — нет, наверно, лучше у мистера Карра спросить. Может, там просто чулан. А может, хранилище для особо ценных книжек, да мало ли что, нечего самому себе проблемы создавать.

Он засунул ключи в карман и отправился обратно в магазин.

На следующий день, когда инвентаризацию с мистером Карром проводили, и правда спросил. Думал, старикашка ему просто расскажет, что там за дверью, объяснит скучающим, унылым тоном, как про все объяснял, где что находится. Нет, ТАКОЙ реакции никак не ожидал.

Такого страха.

Такого ужаса.

Господи, ну прям как в кино, мистер Карр на глазах побелел. Не то что со щек — с губ краска сбежала, глаза круглыми стали, смешно. В руку Патнэму вцепился, сжал, пальцы костлявые, больно — жуть.

— Ты туда случайно не заходил?

— Туда? Заходил? Да я, наоборот, спрашиваю, что там.

Мистер Карр облизнул губы.

— Я сам виноват, надо было тебе раньше рассказать. — Пальцы разжал, рука безвольно повисла вдоль тела, только голос остался испуганным. — За дверью — лестница в театр. Понимаешь, эти магазинчики… — Указал пальцем, видимо, в сторону бутика и ювелирной лавочки, что за стеной. — Когда-то были связаны между собой. А наверху — театр. Первый оперный театр в этом штате, первый, который вообще у нас в стране открылся. Потом-то владельцы разорились, но тогда, в начале девятисотых, у них величайшие таланты выступали. Сам великий Карузо там пел, много тогдашних звезд. Но мало было настоящих ценителей, чтоб окупать такой театр, вот он и перестал существовать. Здание пустовало довольно долго, а потом кто-то его купил — разбил первый этаж на все эти магазинчики. А второй этаж и театр, конечно, просто заброшены.

Патнэм подождал в надежде услышать еще. Но нет — старик уже отворачивается, наклоняется, озирает стопки книг на полу. Патнэм не шевелится. Смотрит на руки мистера Карра, что поднимают пыльный, в кожу переплетенный фолиант. А руки дрожат, и книга вот-вот упадет. С чего бы это мистер Карр так задергался? Хотел спросить, а потом поглядел на блестящую лысину на макушке старикана в венчике тонких седых волос — и почему-то передумал.

Опустился на колени, начал помогать.

По воскресеньям Патнэм один работает. Мистер Карр по воскресеньям книги скупает, рыщет по развалам, по гаражным распродажам, по дешевым аукционам, а магазин на попечении Патнэма оставляет. Магазин, как все маленькие лавчонки в центре старого города. По выходным в шесть закрывается, Патнэм дома бывает как раз к «Двадцатке самых-самых».

Но на сегодня у него другие планы.

Запер двери в пять минут седьмого. Проследил, как запоздалый студент волочет к машине кипу секондхэндовых учебников, перевернул знак, потушил свет в витрине и пошел на склад. Постоял немножко перед дверью, размышляя, чем же она отличается от двери в туалет, может, негативные вибрации уловятся? Фиги. Нормальное такое ощущение ребячьего тайного восторга. Какое всегда бывает, когда делаешь что-нибудь запретное.

Патнэм стал пробовать ключи дальше.

На четвертой попытке дверь отперлась как миленькая, и вот уже Патнэм медленно поворачивает ручку, толкает от себя. А за дверью — и вправду лестница, много-много хлипких деревянных ступенек, покрытых серой пылью. А высокие стены — тоже деревянные. А на большущей балке в центре потолка — две голые лампочки, древние как незнамо что. Он всмотрелся в сумрак впереди, выше по лестнице — наверно, где-то там черный ход в театр, наверно, этой лестницей осветители и рабочие сцены пользовались. Пошел наверх. Перил у лестницы нет — кажется, вот-вот равновесие потеряешь, но это проходит, если за стены держаться. Один шаг — две ступеньки.

Дошел. Остановился. Впереди тянется вдаль какой-то коридор, длинный, через все здание, похоже, заканчивается где-то над бутиком, или над ювелирной лавчонкой, или за ней, над сувенирным магазином. В коридоре — темень, хоть глаз выколи, только и свету малость пробивается, который снизу, из книжного, а на том конце — черно. В темноте — участки темноты еще большей, у него такое чувство, что там — выходы из коридора в другие комнаты. Но наверняка не скажешь, больно темно; он помчался вниз по лестнице, отыскал под прилавком фонарик и — бегом назад.

Наверху он включил фонарик и посветил в коридор. Правда, проемы дверные, а дверей нет, и он сунулся в ближайший. Желтая полоска света заплясала на голых стенах, на пыльной батарее, на заложенном кирпичами окне. В дальнем конце комнаты, в левой стене — еще один проход, его шаги по паркету гулко отдаются в тишине. Направил свет в черный проем. Увидел низкую ванну, одинокий умывальник, старинный унитаз. Мгновение оглядывал ванную, ощущая странную неловкость, потом торопливо обернулся и через первую комнату вышел в коридор.

Следующий проход. И еще один. И еще.

И вот это — театр? Больше на отель смахивает. Куда из коридора ни зайдешь — везде сплошные спальни и ванные, спланированные один к одному, каждая следующая — копия предыдущей. Он продолжал исследование, чем дальше по коридору — тем тревожней на душе. Несколько комнат оказались совершенно пусты, во всех остальных сохранилась мебель: кровати с высокими спинками, керосиновые лампы на ночных столиках, темные деревянные бюро, жесткие стулья. В каждой комнате — батарея и замурованное окно, когда-то, должно быть, выходившее на улицу.

Он заглянул наконец в последнюю комнату.

Увидел мертвеца, сидящего в покрытом пропыленным чехлом кресле.

Подскочил. Уронил фонарик. Чуть не закричал.

Уже собирался удирать — и вдруг в свете упавшего фонарика различил, что фигура — вовсе не человек. Оно не мертвое, оно живым-то никогда не было. Просто брюки и рубашка, увенчанные старой болванкой для париков.

Он наклонился, поднял фонарик, высветил сначала фигуру, потом прошелся лучом по комнате. Не спальня. Уже. Длиннее. Пол явно скошен вверх. Замурованное окно скрыто за плотным красным занавесом. Ни кроватей, ни тумбочек, только четыре кресла, одно, болванкой увенчанное, — лицом к двери, остальные — к стене?

Нет, не к стене.

К СЦЕНЕ.

Патнэм шагнул в комнату.

Вот, значит, что от театра осталось.

Страшно ему почему-то. Думал, увидит нечто величественное, громадное, оркестровую яму, балкон, зрительный зал — гигантский, с витыми колоннами, с креслами, бархатом обитыми. Уж никак не эту унылую узкую комнату, одинокого зрителя-болванку, жалкую, простенькую, доморощенную сцену. Все — странное, высвечиваемое неверным лучом.

ТЫ ТУДА СЛУЧАЙНО НЕ ЗАХОДИЛ?

Он направляет фонарик вверх, на сцену. А на возвышении — целый стол маленьких фигурок, с кукол размером, жуткие, уродливые твари, упакованные в тканевые и меховые прикиды. Он подходит ближе. Луч фокусируется на ближайшей фигурке. Грязная. Гнусная. Противоестественная. Голова — больше тела, и сделана вроде как из выдолбленной тыквы. А может, из батата? Или все-таки из тыквы, что-то типа этого. Глаза — глубоко посаженные камушки. Деревянный нос торчит. А зубы — настоящие, человеческие зубы, блестят в искривленной усмешкой дыре рта.

По спине мороз идет, но фонарик движется, от одной фигурки — к другой, у каждой — свое выражение, свой костюм, но все одинаково жутковатые, и все, похоже, из одних и тех же материалов. Все расставлены и рассажены так, будто застыли посреди представления.

Патнэм и подумать не успевает, а уже делает шаг к сцене. Холодно, откуда-то резким сквозняком веет, но странный перепад температуры как-то скользит по краю восприятия, у него внутри уж и так все похолодело. Он тянется пальцем к ближайшей фигурке и осторожно дотрагивается. Такая теплая. И мягкая.

Он отскочил. Даже затошнило от отвращения. Буквально отпрыгнул — лишь бы скорей от сцены подальше. Палец, которым до куклы дотронулся, чуть скользкий, и Патнэм вытягивает его перед собой, точно боится испачкаться.

Назад, к двери, осторожно, только ни к чему не прикасаться. Поганые куклы, поганый театр! Возненавидел он их страстно, странной, иррациональной ненавистью, такой даже не ожидаешь, такую и по полочкам раскладывать неохота. Одного хочется — убраться от этого места подальше. Обратно в магазин. Не надо было ему сюда подниматься. Что-то здесь… неправильное, сначала от этого страх пробрал, а теперь — необъяснимое омерзение.

Он почти бегом выбежал в коридор, а к тому времени как добрался до конца, до лестницы, уже во всю мочь несся. Снова — по две ступеньки за раз, и вниз, и захлопнуть за собой дверь, и повернуть ключ — дрожащими руками. Неплохо бы палец помыть, да уж больно не хочется в магазине находиться, нет, только не в одиночестве, только не с этой комнатой наверху, и вместо того чтоб в туалет зайти, он торопливо выключает оставшийся свет, запирает дверь и уматывает.

Постоял немножко на улице возле магазина, пот льется, дыхание тяжелое. Оглядывал длинное здание. Никогда не замечал, что все лавчонки расположены в одном доме, фасады у них — совершенно разные, и уж точно бы не заметил, что есть здесь еще и второй этаж. Но теперь-то, когда он знает, очень хорошо заметны заштукатуренные кирпичные прямоугольники, замурованные окна наверху. Попытался было посчитать окна от книжного магазина и дальше, интересно, а за какими кирпичами спрятан театр, попытался — и бросил. Нет, не стоит узнавать.

Дрожа, поплелся за угол, за углом — парковка, там он машину свою оставляет.

Пять минут спустя он был уже дома. Первым делом — в ванную, палец мыть. Отскребал кожу сначала «Давом», потом — мало показалось — «Аяксом», а ощущение скользкости так до конца и не прошло. Он полез в аптечку, вынул коробочку лейкопластырей, в несколько слоев замотал палец и почувствовал себя малость получше.

— Патнэм! — Голос матери из кухни. — Это ты? Ты вернулся?.

— Да! — вопит он в ответ. — Я дома! — Надо же, как странно, кричит — а голос тихим кажется.

— Скоро обедать будем!

Он идет в холл.

— Обедать… а что у нас?

Голова матери высовывается из кухонной двери.

— Цыпленок с жареной тыквой.

С ТЫКВОЙ.

Он мигает. В голове картинка: мать оглаживает тыкву, надевает на нее парик, прорезает глаза, рот, вставляет нос. Мать смотрит в холл, прямо на него. Сердце в груди падает. Почему она так на него смотрит? Что у нее за улыбочка, словно бы подозрительная?

Он отводит глаза. Бред какой-то. Сумасшествие. И все равно — мать возвращается в кухню, а он не может идти следом, страшно, страшно, что увидишь на столе у плиты. Одну из тех кукол?

Он глубоко вздыхает. Только бы руки перестали дрожать. Что ж он такое, этот театр? Что за куклы такие, отчего они его так напрягают? Почему та, другая фигура, та болванка не произвела на него впечатления, а вот куклы?.. Наоборот, теперь, когда вспоминаешь то сидящее нечто, думаешь про шмотки на стуле, про болванку для париков, взирающую на дверь, чувствуешь нелепое успокоение.

— Патнэм! Зови сестру! Есть пора!

— Щас, мам! — Голос у него уже не заторможенный, громкий, нормальный, и он направляется в гостиную, где сидит на ковре перед телевизором Дженни.

А рядом на полу — кукла с тыквенной башкой, овощная физиономия в обрамлении черных косм, огромная пасть раз и навсегда разинута в неестественной улыбке.

У Патнэма сердце — как молоток кузнечный бьет.

— Ты что здесь делаешь, с ЭТИМ? — рычит он.

Хватает куклу с пола, стискивает в руках, жмет, чувствует ладонями липкую мягкость тыквенной плоти, инстинктивно отшвыривает фигурку, наступает, давя на нее ногой.

Дженни уставилась в шоке. Зарыдала. Закричала:

— Ты — ее — убил!

Он посмотрел вниз на растерзанную игрушку. На пластиковую красоточку с малиновыми щеками и платиновыми кудрями. Обычная кукла, да таких тысячи, ни черта особенного.

Дженни все всхлипывала.

— Почему ты убил мою куколку?

Он попытался сглотнуть. Заговорить. Рот открылся, но там — не то что слов, слюны не оказалось. Еле успел добежать до туалета и наклониться над унитазом — наизнанку вывернуло.

На следующий день ему было плохо. Правда, плохо. Не прикидывался. Позвонил мистеру Карру, сказал старику, что не придет, а на другом конце провода — каменное молчание.

Он откашлялся.

— Завтра, наверно, я уже смогу прийти.

Голос у мистера Карра еле слышный:

— Все-таки побывал наверху, да? Видел театр?

Наверно, надо бы соврать, наверно, промолчать… но он смотрит на палец, замотанный лейкопластырем, и неожиданно шепчет: «Да».

Снова зависает молчание. Наконец мистер Карр выдавливает из себя: «Они не могут оттуда спуститься. И никогда не смогут».

Патнэм с сомнением качает головой — хорошо, старик его не видит.

— Я не… — пытается он.

— Я тебя предупреждал — не ходи туда.

— Я пришлю вам ключи. Я… я не могу туда вернуться.

— Вернешься, — отвечает мистер Карр печально.

— Нет уж, — Патнэм чувствует, как в глазах закипают слезы.

— Вернешься, конечно.

— Нет. — А вот теперь он уже всерьез ревет, слезы по щекам сбегают.

— Да, — мягко говорит мистер Карр.

Патнэм дает отбой. Вешает трубку. Снова снимает.

— Да, — шипит он свободным гудкам.

Единственным местом, где он мог не думать о театре и о куклах, оказался магазин. Дома, в супермаркетах, на улице — везде в глазах одно и то же, никак не избавиться. Все время ждал — вот-вот появится одна из этих фигурок, та ли, другая ли, — ждал, понимая, что ждет напрасно, ждал, почти наяву видя маленьких жутких монстров в машинах, в кустах, в туалете…

А вот на работу утром как приходишь — и будто выключатель в голове щелкает, от мыслей, от картинок сознание отключает. Только через порог переступишь — и с тобой уже все нормально, ты такой, каким раньше был, о чем угодно думать можешь, о настоящем, прошедшем, будущем, и образы этих… тварей… не пристебываются.

Он так и не поговорил с мистером Карром о том, что видел, да и старикашка про это больше не упоминал.

Иногда он думал: наверно, все на свете предопределено, предрешено, наверно, все может идти только как идет, не иначе. Такой уж сценарий, по которому он должен был найти работу в книжном магазинчике, а потом обнаружить дверь, а потом — прокрасться наверх.

Должен был увидеть театр.

Он заставлял себя подумать о другом — заставлял, потому что думать об этом страшно. Думать об этом — значит поверить в силу театра, силу его обитателей, признать их зримыми, значимыми для мира за ступеньками старой лестницы. А тогда все, во что он всю жизнь свою верил, — фигня, спасительная, успокоительная ложь и не хрена больше.

Он убеждал себя: все случившееся — просто стечение обстоятельств, самая обычная невезуха.

И даже пытался себе поверить.

Дома — мамочка, которую колышут лишь политика да карьера, сестричка, которую, кроме игр да телевизора, вообще ни черта не колышет.

Он бродит по соседним улицам, раскатывает по всему городу, жутко, все время один, а может, он именно потому себя и насилует, заставляет этим заниматься?..

Проходил однажды мимо винного, на углу Восьмой и Центральной, а навстречу — мужик, огромный, заросший, сгреб его за плечи, сам безумным взглядом по улице шарит то туда, то сюда. Брюки и пиджак — грязные, мятые, от разных костюмов, потом, перегаром и рвотой за милю воняет. Зубы — щербатые, всех возможных оттенков желтизны.

— Где Братишка? — орет мужик.

— Какой Братишка?

— Собака моя, парень! Пес мой хренов! Ты его видал?

Патнэм мотает головой, пятится назад.

— Нет, — мямлит он, — не видел. Кажется. А к-как о-он в-выгляд-дел?

Что-то изменяется, смещается то ли в глазах у Патнэма, то ли в лице мужика, а может, просто в воздухе. Мужик ухмыляется, а зубы во рту — гнилые и кажутся внезапно какими-то ИСКУССТВЕННЫМИ.

— Дюймов шесть высотой, — говорит мужик, уже не ревет истерично, тихо говорит, уверенно, твердо. — Оранжевый, липкий и сделанный из тыквы.

Патнэм отскакивает, чуть спиной о дверь винного магазина не ударяется, чувствует, как в горле зарождается крик.

— Эй, ты. — Голос у мужика уже снова бешеный. — Большой такой черный засранец, на добермана поганого похож! Видал?

— Нет, — кричит Патнэм. — Не видел я вашу собаку!

Всю дорогу домой он бежит бегом.

Может, неделя прошла, может, больше, и его мамочка посадила в своем садике на заднем дворе кое-что новенькое.

Тыкву и ямс.

Мистер Карр теперь — еще холодней, еще суровей, еще отстраненней, чем раньше, только раз и показалось, что способен он реагировать — тогда по телефону, но теперь — все, было, да сплыло. Нет, теперь он вообще с Патнэмом не особо разговаривает, разве что пару слов по необходимости выдавит с презрительным отвращением. Похоже, старый сукин сын просто специально его злит. Уволиться вынуждает, так Патнэму кажется.

И еще — четкое, непрестанное ощущение: словно бы хозяин магазинчика завидует ему, почему — непонятно.

Но уволиться-то он как раз и не может, хочет, да не может. Конечно, магазинчик для него — ад, кошмар, каждый день, подъезжая, взглядывает на второй этаж — и прямо все внутри переворачивается. Только магазинчик — еще и единственное его убежище от мучений, от мыслей безумных, в голове намертво засевших. И лишь под защитой этих стен может он вспоминать про болванку-зрителя — не про фигурки актеров.

Мистер Карр ли, нет ли — а работать в магазинчике ему НАДО.

Воскресенье — а ехать книжки скупать мистер Карр и не подумал. Торчит в магазине, распаковывает старые коробки, расставляет содержимое по полкам, а Патнэм, ясно, стоит за прилавком. Уже в обеденный перерыв он неожиданно понял — старика здесь нет. Нет ни у одной из полок, нет в каморке, служащей складом, нет в туалете.

А это значит, что может он быть только в одном месте.

Патнэм думает — может, сходить куда пообедать? Можно домой съездить, можно в «Макдоналдс». А может, остаться у прилавка, подождать мистера Карра?

Думает — а идет наверх.

Почему он вдруг надумал вернуться в театр — и сам толком не понимал, не было для этого никакой разумной причины, понимал же — если там все равно мистер Карр, то ни черта новенького в театре поглядеть не удастся, да и не хотелось, не хотелось глядеть, от одной мысли, что снова увидишь те фигурки, голова начинала раскалываться…

Все так — а он идет наверх.

Взял под прилавком фонарик. Мистер Карр, между прочим, дверь за собой забыл закрыть, Патнэм притворил ее за собой и — на цыпочках — вверх по ступенькам. По коридору — тихо-тихо, осторожненько, нельзя шуметь, мимо одинаковых пустых дверных проемов… ну вот, наконец и последний. Нервы на пределе, сердце прыгает, ладони — также мокрые, что фонарик трудно держать, — и он переводит дыхание, и переглатывает комок в горле, и направляет луч света в театр.

На мистера Карра.

Старик полулежит в самом дальнем от болванки кресле. Голый. Брюки, рубашка, туфли — все как попало свалено у ног на пыльный пол.

А по его телу в разных позах расставлены куклы.

Патнэм смотрит не отрываясь. Ведь ясно же, должен бы старик заметить фонарик, его высветивший, а — не реагирует. Касается фигурки на своем колене, потом — другой, на плече, дрожащими пальцами поглаживает тыквенные щеки, ерошит гнусные жесткие патлы.

И улыбается.

Патнэм все так же люто ненавидит и театр, и кукол, все так же сатанеет от непонятного гнева и острого отвращения, но одновременно в нем вдруг пробуждается странная зависть к мистеру Карру. Словно бы где-то глубоко внутри ему тоже этого хочется. Раздеться. Опуститься в какое-нибудь из зрительских кресел. Почувствовать близость кукол.

Он выронил фонарик и бросился бежать по коридору к лестнице.

По ступенькам — бегом. Прочь из магазина — бегом.

На следующий день он сидел дома. Когда мать сказала, что мистер Карр звонил и просил его перезвонить в магазин, ответил — для мистера Карра его никогда не будет дома.

В магазинчик он вернулся. Вот так вот. Два дня прошло — и вернулся. Сделал вид, что книжку выбирает, слава Богу, мистер Карр был у прилавка по горло занят, и он долго прятался за стеллажами, но когда уже несколько часов спустя он уходил, держась в тени парочки, нагруженной рюкзаками, когда уходил… старик взглянул прямо на него. Улыбнулся и головой покачал. Печальная вышла улыбочка. Патнэм бросился к своей машине вне себя от стыда и смутного ощущения вины.

…Во сне он был фермером, и во все стороны, на сколько глаз хватает, на мили и мили от него тянулись окружающие ферму поля. Поля, поля и поля поспевающих ямса и тыквы.

Он убил мистера Карра в воскресенье вечером, когда ушли последние покупатели, когда магазинчик закрылся. Размозжил старику голову гигантской тыквой. Обрушивал ее, тяжеленную, на хрупкие кости старческого черепа снова и снова. И снова, и снова, и снова — пока не превратилось лицо в кровавое месиво, пока не исчезли черты, пока не стала тыква в его руках бесформенно-мягкой.

Постоял над бездвижным телом старика — дыхание тяжелое, руки, одежда — все в крови. Чувствовал усталость. Чувствовал облегчение А еще — незавершенность, недовыполненность, словно чего-то важного не хватает. Он побрел вдоль стеллажей туда-сюда, тыква все еще судорожно сжата в руках, невозможно сосредоточиться, найти недостающее стеклышко в мозаике. А потом взгляд его упал на нераспакованную коробку с книгами, на большой нож на коробке — и все мгновенно встало на место.

Он срывал книги с полок, отдирал обложки, вырывал, кромсая, страницы, пока не выросла на полу гора бумаги. Отбежал от стеллажа к телу, снял со старика все — туфли, носки, брюки, рубашку, белье.

Набил одежду бумагой, связал для верности упаковочным шпагатом.

Наконец вырезал из тыквы нечто, напоминающее человеческую фигурку. Отхватил несколько прядей собственных волос. Прилепил при помощи крови старика отрезанные волосы к мягкому тыквенному черепу.

Конечно, законченной его работу не назовешь — не произведение искусства, так, нечто полуоформленное, полупригодное, но это — лучшее, на что он способен при подобных обстоятельствах, ладно, надежда умирает последней, может, и сойдет. Он ухватил безголовое, набитое бумагой чучело и обнаженную, грубо вырезанную куклу — и понес наверх.

В театре он усадил чучело в одежде мистера Карра в кресло — возле болванки. Куклу поставил на сцену. Ненависть вернулась, но не такая отчаянная, как раньше. Отвращение точно размылось изнутри. Он принялся раздеваться, срывая с себя шмотки, торопливо сбрасывая их на пол. Мгновение просто стоял, ощущая, как странный прохладный ветерок ласкает кожу, а потом вспрыгнул на сцену. Поднял сначала куклу, которую вырезал сам, затем остальных. Растянулся на спине на пыльных досках и стал расставлять в торжественных театральных позах на собственном теле маленькие фигурки, невольно ежась от скользкой теплоты.

Последнюю фигурку — себе на грудь. И что теперь? Сначала — абсолютно ничего. И вдруг ненависть исчезла, будто испарилась, обратилась в удовлетворение. Показалось, в тишине театра он услышал эхо отдаленного пения.

Наверно, надо бы сесть, надо бы взглянуть, что происходит, но нет, слишком ему спокойно, слишком большой кайф, и он остается лежать очень спокойно, и пение — все громче, все отчетливее.

Он закрывает глаза. Он ждет.

И в темноте на сцене его тела куклы начинают представление…

У меня нет моральных возражений против азартных игр. Но когда Дон предложил скинуться и посмотреть петушиные бои, я сказал нет. Меня беспокоили не азартные игры и даже не жестокое обращение с животными, а вульгарность, гнусность, чистая неподдельная порочность всей этой кухни. Я знал, какие люди устраивают петушиные бои. Я знал, какие люди ходят к ним. И не хотел в этом участвовать.

- Забудь, - сказал я ему. - Ты идешь один.

- Ну пошли.

- Нет, - я посмотрел на него. - Возьми Джастина. Или Ли. Да кого угодно.

- Я уже спрашивал Джастина. Он не может. И Ли... Если я приведу Ли в подобное место, они выбьют из меня все дерьмо.

Я растянулся на диване посреди нашей квартиры.

- Ну вот, это и есть одна из причин, по которой я не пойду. Не хочу, чтобы из меня выбили все дерьмо. И тем более не хочу, чтобы меня арестовали...

- Никого не арестуют. Это абсолютно безопасно.

- Откуда ты знаешь?

- Туда ходит один мой друг. Он разбирается в таких делах.

- Какой друг?

- Его зовут Филипп. Филипп Эстебан.

- Отлично. Вот и сходи с Филиппом Эстебаном, - я взбил под головой старую подушку и повернулся к телевизору. Шли "Флинстоуны". Я демонстративно сосредоточился на Фреде, Барни и вертолете Барни, игнорируя Дона, надеясь, что он поймет намек и сменит тему.

Не тут-то было.

- Послушай, какие важные дела ты запланировал на эти выходные? Встречаешься с Джоан?

- Неа.

- Ну так что ты будешь делать?

- Абсолютно ничего.

- Тогда пошли.

- Нет. Не хочу.

Он встал перед экраном телевизора, пытаясь заставить меня посмотреть на него. Я небрежно отвернулся, поднял с пола смятый пакетик от картофельных чипсов и высыпал в рот последние несколько крошек.

Он выдернул пакетик у меня из рук.

- Проклятье! Что с тобой, черт возьми, не так?

- Ничего. Я просто не хочу туда идти.

- Но нужно пробовать что-то новое. Ты не можешь провести всю свою жизнь, сидя взаперти в этой квартире.

- Я могу. 

Он тяжело вздохнул, оглядел комнату, словно проверяя, нет ли вокруг лишних ушей, и сел на подлокотник дивана, рядом с моими ногами.

- Послушай, я должен пойти. Я задолжал немного денег.

Я сел. Это стоило послушать.

- Филипп сказал, что аннулирует долг, если я приду на бой. Судя по всему, есть плата за вход, и он получает процент от этих денег. Он там работает.

- За что ты ему должен?

Он смущенно улыбнулся.

- Ставка на футбол.

- Господи, и сколько?

- Больше, чем у меня есть.

Я покачал головой. Дон не умел откладывать деньги. К тому же, из-за сокращения бюджета он недавно потерял работу в библиотеке колледжа, и в течение последнего месяца я вносил арендную плату и покупал продукты. Правда его родители присылали ему немного денег, но только для того, чтобы он мог вносить платежи за свою машину. И теперь он еще сделал какую-то мегаставку на футбол.

- Когда ты вложил деньги?

- До того, как потерял работу. Эй, ты же знаешь, я бы никогда не стал вкладывать деньги, которых у меня нет.

Я пристально посмотрел на него, заставив опустить глаза.

- Ладно, я думал, что смогу срубить немного легких деньжат.

- Тупой ты ублюдок. Надо бы тебя наказать, заставить помучиться. Пусть бы Филипп Эстебан и его друзья сломали тебе руки.

- Ты не знаешь Филиппа. Он может.

- Я заставлю тебя проглотить горькую пилюлю. Заставлю тебя заплатить кровью. Заставлю тебя.., - я пытался придумать еще какое-нибудь клише.

- Сожрать эти бабки?

- Да.

- Но ты этого не сделаешь?

- Нет.

Он изобразил Барни Раббла[52]. 

- Потому что ты мой закадычный друг, самый мой близкий корефан, дружище навеки?!

Я бросил в него пустую обертку от жевательной резинки.

- Нет. Потому что ты неприспособленный к жизни мудак, и кто-то должен присматривать за тобой.

- Так ты пойдешь на петушиный бой?

Я неохотно кивнул. Я уже сожалел о своем решении, но, вопреки здравому смыслу, все-таки согласился.

- Да. Пойду.

Они вернулись домой из трехдневного отпуска и обнаружили, что их ограбили.

Позже они стали ругать себя за все, что сделали неправильно — не оставили включенным свет на таймер, не предупредили соседей о том, что уезжают — но их первой реакцией, когда они открыли дверь, было потрясение и недоумение. Кент быстро обошел дом, чтобы убедиться, что грабители уже ушли, и заметил разбитое окно в своем кабинете. Очевидно, воры проникли в дом через него и вышли через входную дверь.

Он вернулся в гостиную и увидел Дебби, которая бродила по пустой комнате, наступая на осколки стекла, и смотрела туда, где раньше стоял их новый плазменный телевизор.

— Они разбили вазу моей мамы, — произнесла она растерянно. — Ее свадебный подарок.

Кент достал телефон и набрал 911.

— Ничего не трогай, — предупредил он Дебби, — здесь могут быть отпечатки.

Но их не было.

Приехала полиция — детектив и два криминалиста в форме — уставшие и измученные мужчины, которые поверхностно проверили дом на наличие отпечатков, задали несколько вопросов, затем оставили бланк, в который нужно было вписать список пропавших вещей.

— Вынужден сообщить вам, — начал детектив, вручая Кенту свою визитку с номером, — что обычно такие дела остаются нераскрытыми. Если мы не нашли свидетелей, или не поймали преступников на месте, то им удается скрыться. Это не значит, что мы не предпримем все усилия, чтобы поймать грабителей, — быстро добавил он. — Просто если мы не находим никаких следов, а мы не нашли никаких следов, у нас нет зацепок для продолжения расследования.

Несмотря на это, несколько дней спустя Кент пришел в полицейский участок, чтобы отнести список пропавших вещей и проверить, как движется расследование. Он узнал, что делу присвоен статус «неактивного» из-за отсутствия улик.

— Тогда зачем вы попросили нас составить список пропавших вещей? — сердито спросил Кент.

Детектив взглянул на него:

— Это нужно вам. Для страхования.

Дебби предложила установить сигнализацию, обосновав это тем, что они часто уезжают и затраты оправдаются, и заявила, что она не хочет переживать подобное снова. Кент согласился и начал созваниваться с компаниями, чьи номера были записаны в справочнике в разделе «Безопасность», пытаясь назначить встречи со всеми пятью компаниями сразу.

Только компаний было не пять. В справочнике были записаны пять разных названий и пять разных номеров, но везде трубку поднимал один и тот же оператор, который с нарастающим весельем сообщал, что он уже назначил встречу с консультантом по безопасности на десять утра в субботу.

В десять часов Кент и Дебби открыли дверь и увидели гладко выбритого молодого человека в деловом костюме и с кейсом в руке. Из его кармана выглядывал ламинированный значок, похожий на идентификационную карточку полицейского, но около фотографии блестела надпись АБС Секьюрити.

Парень протянул руку:

— Тед Роллингс, — представился он. — Консультант по безопасности.

Кент пожал протянутую руку. Рукопожатие было твердым, ладонь консультанта сухой, его глаза смотрели прямо в глаза Кента.

Но…

Но что-то было не так. Он не мог понять, в чем дело, но даже когда консультант по безопасности объяснял, какую строжайшую проверку проходят все сотрудники АБС, Кент понимал, что ему не нравится этот парень.

И не доверял ему.

Это было гораздо важнее. Он не думал, что консультант может что-то украсть или дать кому-нибудь наводку, Кент просто думал, что… Хорошо, он не был уверен, о чем именно он думал. Все что он знал — это то, что он не собирается покупать сигнализацию или что-нибудь еще у этого человека.

Они прошли в дом, пока консультант делал заметки, и затем все трое сели в гостиной. Консультант описывал систему, которая, по его мнению, отлично подошла бы для их дома, и назвал цену.

— Мы подумаем, — сказал Кент. Он не мог понять реакцию Дебби, но сам он хотел поскорее закончить встречу и выдворить консультанта из дома. Только когда дверь закрылась на замок и фургон АБС скрылся из виду, Кент смог расслабиться.

— Ну, что думаешь? — спросила Дебби. В ее голосе слышалось смятение, по которому можно было понять, что она чувствовала тоже самое, что и Кент.

Однако по какой-то причине он не хотел произносить свои мысли вслух.

— Давай пока подождем, — ответил он.

Это произошло неделей позже.

Консультант по безопасности звонил каждый вечер, каждый раз используя новый повод — снижение цен, скидки на услуги, предложения на дополнительное оборудование — и пытался убедить их купить новую систему безопасности.

В конце концов, Кент собрался с духом и сказал: «Мы приняли решение и не хотим покупать систему. Извините, что потратили ваше время».

Когда они проснулись на следующее утро, они обнаружили, что все окна заклеены бумагой.

Сначала они не заметили этого, потому что принимали душ и завтракали с закрытыми шторами, но когда Дебби открыла шторы на кухне, она увидела не цветы у себя на заднем дворе, а плотные листы белой бумаги, приклеенные к стеклу. Изнутри можно было видеть буквы, написанные с уличной стороны, но прочитать их было невозможно.

Дебби испуганно вскрикнула, и Кент подскочил со стула, чтобы посмотреть, что случилось.

Внезапно он побежал в гостиную, ванную, спальни, свой кабинет, по пути раскрывая шторы и поднимая занавески, чувствуя, как холод поднимается у него внутри от осознания того, что кто-то прокрался к их дому ночью и пробыл здесь не менее часа, может быть дольше — приклеивая на окна листы бумаги. Они еще не до конца пришли в себя после ограбления, а этот случай заставил его чувствовать себя еще уязвимее и испуганнее, чем после того, как они обнаружили, что их ограбили.

Это произошло, когда они были в доме. Их могли убить, пока они спали.

— Что написано снаружи? — спросила Дебби. — Ты можешь что-нибудь прочитать?

Он не мог, и поэтому открыл дверь и вышел на улицу. На каждом окне было написано одно и то же предложение, но разными шрифтами: Соседи не заметят того, кто разобьет окно.

В доме зазвонил телефон и Кент бросился отвечать на звонок.

— Случаев незаконного проникновения в дома и ограблений становится все больше.

Кенту не нужно было время, чтобы понять, кто звонит. Он сразу узнал голос.

Консультант по безопасности.

— Если кто-то захочет ограбить ваш дом, он свяжет вас и заберет все, что захочет, причинив вам ущерб на сотни, а то и на тысячи долларов. Однако если вы установите нашу специализированную систему, то в течение трех минут после взлома прибудет вооруженная группа.

— Вы вторглись на мою территорию, — гневно произнес Кент. — Вы изуродовали мой дом. Я вызову полицию.

— У нас очень хорошие связи с полицейским управлением. И если вы взглянете на надпись, напечатанную мелким шрифтом на описании, которое я вам оставил, вы увидите, что АБС оставляет за собой право продемонстрировать вам места, в которых ваш дом особенно уязвим, любым способом на наше усмотрение.

— Мы никогда не купим у вас сигнализацию. Вы только потеряли клиента.

Кент бросил трубку.

Секундой позже телефон зазвонил снова.

— Да? — с осторожностью ответил Кент, догадываясь, кто звонит.

— Случаев незаконного проникновения в дома и …

Кент отключил телефон.

— Кто звонил? — поинтересовалась Дебби, входя в комнату.

— Консультант по безопасности. — Кент указал на окна. — Это сделал он, чтобы показать нам, насколько уязвим наш дом.

— Господи, — выдохнула Дебби.

— Я сказал ему, что он потерял клиента.

— Позвони его начальнику. И директору компании тоже.

— Не волнуйся, — ответил Кент. — Я позвоню. Только давай сначала снимем это дерьмо с окон.

Когда они пришли домой после работы, они обнаружили консультанта по безопасности, который лежал на их диване и смотрел телевизор.

— Видите, как просто я смог проникнуть в ваш дом? — сказал он, когда они остановились у двери. — Я даже понюхал твои трусики, Дебби.

— Убирайся! — крикнул Кент. — Прямо сейчас убирайся из моего дома или я выбью тебе зубы!

— Я уже ухожу, — ответил консультант по безопасности, спрыгивая с дивана. — Но позвольте мне отметить, что настоящий преступник не будет так милостив. Возможно, он свяжет тебя, угрожая ножом, — Тед указал на Кента, — а затем трахнет ее в задницу.

— Убирайся! — завопил Кент.

Он и Дебби отошли в сторону, когда консультант проталкивался через них. Каким-то образом он умудрился просунуть флаер в руку Кента и проскользнул к двери. Кент взглянул на бумагу и увидел, что это было предложение о пятидесятипроцентной скидке за установку новой системы.

Кент скомкал флаер, выбросил в мусорное ведро около двери и пошел за консультантом, чтобы убедиться, что он действительно ушел. — Не смей больше приближаться к нам! — крикнул он, когда Тед возвращался к припаркованной машине.

Консультант по безопасности дружелюбно помахал рукой.

— Что будем делать? — спросила Дебби. Ее голос был на удивление спокойным.

Я даже понюхал твои трусики.

— Не знаю, — признался Кент. — Думаю, нужно вызвать полицию, может, они смогут что-нибудь сделать.

— Наверное, нам нужна система безопасности, чтобы защитить нас от парня, предлагающего систему безопасности, — сказала Дебби.

Кент решил, что это неплохая идея — и задумался, а не было ли все это частью плана консультанта по безопасности.

В четверг по пути домой они заехали в супермаркет. За последние три дня не было никаких происшествий, и Кент надеялся, что консультант по безопасности сдался и нашел более сговорчивого покупателя. Они приехали домой после захода солнца. Увидев темные окна дома, Кент почувствовал, как глубоко внутри зарождается страх.

Он огляделся. На улице не было незнакомых машин, никаких признаков того, что что-то не так. Кент открыл дверь. На всякий случай он отпустил руку Дебби, чтобы она не вошла в дом.

— Если ты здесь, — крикнул Кент, — лучше покажись мне сейчас же или я надеру тебе задницу! — В доме было тихо. И что более важно, чувствовалось, что там никого нет.

— Его здесь нет, — сказала Дебби, отодвигая его в сторону. — Дай пройти, мне нужно принять душ.

Кент включил свет в гостиной и уже собирался отнести первый огромный пакет на кухню, как услышал крик из ванной, затем утробные звуки, сопровождаемые бранью.

— Что случилось? — крикнул он, торопясь к Дебби.

Она вышла из ванной, указывая на нее пальцем. Кент заглянул за дверь.

Кто-то нагадил в их ванну.

Кента чуть не стошнило.

Зазвонил телефон. Кент поднял трубку.

— Вы нашли мой подарок? — это был консультант по безопасности. — Видите, как легко проникнуть в ваш дом и разгромить его? Я всего лишь наложил кучу в вашу ванну. А кто-нибудь еще мог бы сделать намного, намного хуже. — Он усмехнулся. — Кстати, на вашем месте я бы не стал пить апельсиновый сок, который стоит в холодильнике.

Кент повесил трубку. — Я вызываю полицию, — сообщил он.

— Кто звонил? — спросила Дебби.

— Консультант по безопасности. Он сказал, что это его рук дело. — Кент уже набрал 911. — Еще он помочился в сок.

Сорок пять минут спустя прибыл полицейский. Он написал отчет, осмотрел ванну, и по настоянию Кента понюхал апельсиновый сок.

— Честно сказать, — сказал полицейский, вручая образец заявления, — мы ничего не можем сделать.

— Возьмите образец ДНК! — Кент указал на ванную.

— Что значит «вы ничего не можете сделать»? — спросила Дебби. — Мы знаем, кто это сделал, он сам признался по телефону. Все что вам нужно это забрать его в участок и мы выдвинем обвинения.

— У меня есть его визитка! — Кент достал карточку из своего кошелька.

— Все не так просто, — сообщил полицейский. — Кроме того, вандализм — преступление низкого приоритета…

— Это взлом и проникновение! — закричала Дебби.

— Взгляните, он из АБС. У нас были с ними конфликты, они хорошо выкручиваются. Он оставил вам описание? В нем сказано, что вы разрешаете консультантам по безопасности АБС заходить в ваш дом до тех пор, пока вы не приобретете систему. — Он кивнул в сторону ванной. — Я согласен, что это совершенно недопустимо, но не думаю, что смогу найти какие-то зацепки…

— Мне плевать, — сказал Кент. — Арестуйте его как угодно.

— Я не собираюсь его арестовывать, — грубо отрезал коп. Он перевел взгляд с Дебби на Кента. — Хотите мой совет? Купите систему безопасности.

— Он именно этого от нас и добивается! В этом все дело! Я не удивлюсь, если именно этот ублюдок устроил ограбление, чтобы мы впустили его в дом.

— В таком случае, купите систему у кого-нибудь другого.

— Нет никого другого! — Кент практически кричал.

Полицейский вздохнул:

— Мне не следует делать этого, но… — Он достал из заднего кармана кошелек, покопался в нем немного и, наконец, вытащил помятую визитную карточку. — Мы пользуемся услугами этой компании. Полицейское управление. Как представителю закона, мне не разрешается рекламировать различные компании или давать определенные рекомендации, но вы можете позвонить этим ребятам. Они не связаны с АБС.

Кент выдохнул:

— Спасибо.

— Я вам ничего не говорил.

Полицейский попрощался и ушел, аккуратно закрыв за собой дверь.

Кент и Дебби посмотрели друг на друга.

— Кто будет убираться? — спросил Кент.

Дебби развела руками:

— Я. Все-таки это женское дело, верно?

— Нет. Лучше я сам. Но… как?

— Я справлюсь, — ответила Дебби с отвращением.

— Это не моя вина, — сказал он, но Дебби уже направилась в кладовку за ведром, мылом и бумажными полотенцами.

Раздался стук в дверь.

— Я открою! — крикнул Кент.

На ступеньках стояли двое: взрослый лысый мужчина в униформе, похожей на униформу работника Мэйтег, и молодой парень, который должно быть был еще подростком, весь в татуировках и одетый в футболку. — Спасибо, — сказал взрослый, когда Кент открыл дверь, и, оттолкнув его, оба вошли в дом.

— Эй! — от неожиданности вырвалось у Кента. Мужчины занесли длинный черный ящик. Они остановились, когда Кент вскрикнул, и поставили ящик на пол.

— И что, по-вашему, вы делаете? — задал вопрос Кент.

— Мы пришли установить вам новую систему безопасности.

— Что?

— Мы уйдем через час. Обещаю.

— Стойте…

— Мы установим систему на испытательный срок. Вам не нужно платить за нее. Если она вам не понравится, мы просто придем и снимем оборудование.

Кент глубоко вдохнул, пытаясь успокоиться:

— Мы не заказывали новую систему безопасности.

— Зато попользовавшись ей, вы будете поражены тем, как жили без нее раньше.

Мужчины подняли ящик.

— Что здесь происходит? — из кухни появилась Дебби, державшая в руке ведро с мыльной водой. Она перевела взгляд с Кента на установщиков.

— Мы просто устанавливаем вам новую систему. — Мужчины завернули за угол и направились в коридор.

— Эй! — крикнул Кент, торопясь за ними. Коридор был пуст; установщики уже вышли, но дверь в офис Кента была закрыта и оттуда доносился визг дрели. — Господи! — Он побежал по гостиной. Кент был готов выбить дверь при необходимости, но она оказалась не запертой.

Мужчины открыли черный ящик и вытаскивали что-то, что выглядело как кишечник животного, розовато-оранжевого цвета и, казалось, было несколько ярдов в длину.

— Что это за херня? — спросил Кент.

— Мы растянем эту штуку по вашему чердаку.

Он почувствовал первый приступ страха, настоящего, подсознательного страха, который он не испытывал с самого детства.

Страха перед монстрами.

Да, именно так. Чувство, растущее у него внутри, напоминало интуитивный ужас и подавляющую беспомощность ребенка, который столкнулся с силами зла, в существование которых взрослые отказываются верить.

— Кто вы? Как называется ваша компания? Я хочу видеть документы!

Старший мужчина остановился и посмотрел на него.

— Мы из ETT. Мы занимаемся установкой систем для большинства полицейских управлений Южной Калифорнии, многих крупных компаний…

Кент взглянул на карточку, которую ему вручил коп. На ней было написано: ЕТТ, Специалисты по Безопасности.

Как они могли прийти сюда так быстро? Откуда они узнали?

Он посмотрел на мужчину, на розовато-оранжевый предмет в его руках, и страх усилился.

— Государственных учреждений, музеев…

— Просто дайте нам шанс, — попросил молодой, заговорив первый раз с тех пор, как пришел. Его голос был обезоруживающим, обнадеживающим.

Нормальным.

Это был самый обычный голос, обладателем которого был простой парень, нанятый на работу в компанию по установке техники; голос, который рассеивал страх, затуманивший разум Кента.

Дебби высунула голову из комнаты позади них:

— Что это?

— Часть системы, — ответил старший. Они снова взяли ее в руки и понесли к открытой дверце, ведущей на чердак. — Наши сигнализации самые надежные в использовании. Не нужно менять батарейки, подсоединяться к источникам питания, даже если кто-то перережет провода, система все равно будет работать.

На чердак не вела лестница, но мужчины умудрились забросить весь

кишечник

на свободное место и затем поднялись сами. Кент шагнул ближе, чтобы посмотреть в открытый черный ящик, и увидел нечто, напоминающее прозрачные пластиковые контейнеры, наполненные красной желеобразной массой; квадратные беловатые сгустки, которые походили на куриный жир, и горстку дергающихся существ, похожих на тараканов, которых скрестили с устрицами.

— Твою мать, что все это значит? — Кент посмотрел на Дебби, надеясь, что страх не отпечатался на его лице. Он не хотел, чтобы она увидела то, что увидел он, и пытался огородить ее от этого.

— Мы уже заканчиваем! — крикнул старший. — Когда все установим, мы объясним, как она работает!

— Ладно! — ответил Кент.

Но они не объяснили.

Дебби ушла чистить ванную, а Кент остался наблюдать, как мужчины перемещаются по чердаку и развешивают по нему странные предметы из черного ящика, и другие предметы, которых, Кент мог поклясться, в ящике раньше не было. После того, как все было закончено, мужчины собрали инструменты, вынесли их на улицу, затем вернулись с желтой копией контракта, и сообщили Кенту, что система установлена и готова к использованию.

— Система ваша на месячный испытательный срок, — сказал старший установщик. — Если через месяц вы решите, что она вам не подходит, мы разберем ее. Если же вы оставите систему, к вам придет менеджер по продажам, чтобы обсудить условия.

— Но… как она работает? — спросил Кент.

— Она автоматическая.

— Как ее включать и выключать?

— Вам ничего не нужно делать, — кивнул мужчина и улыбнулся. — Хорошего дня.

Установщики ушли.

Кент и Дебби посмотрели друг на друга. Они закрыли переднюю дверь, открыли, обошли дом, открывая и закрывая окна.

— Не думаю, что система работает, — сказала Дебби. — Она же должна реагировать на то, что двери и окна открываются?

— Может, нужно попробовать открыть их снаружи, — предположил Кент.

Они попробовали. Дебби заперла дверь, а Кент попытался проникнуть в дом, открыв окно, которое было плохо закрыто.

Ничего.

— Может, она знает нас, — сказал он.

— Разве такое возможно?

Кент подумал об органических предметах из длинного черного ящика:

— Не знаю, — ответил он. — Может и возможно.

Они не смогли заставить сигнализацию работать, но это их и не заботило.

Все чего они хотели — это чтобы через месяц ее не было дома.

Прошло несколько дней.

Неделя.

Две.

Три.

Невозможно было не думать о системе безопасности —

кишечнике

развешанной по чердаку и как-то прикрепленной на тараканьих устриц, куриный жир, кроваво-красную массу и бог знает что еще.

По ночам Кент не спал: лежал в кровати, рядом сопела Дебби, а он смотрел на потолок и думал что же там на чердаке. Он представлял странные органы или части тела или что это еще было; как они пульсировали над его головой будто живые организмы, следили за всем, что происходит в доме, и единственное, что он мог сделать — это не спрятаться с головой под одеяло как в детстве.

Они ужинали с друзьями в шикарном ресторане — праздновали юбилей. Много пили и поэтому пришли домой только после полуночи.

Кент открыл входную дверь, включил свет в прихожей. В остальной части дома было темно, даже слишком, и у Кента возникло нехорошее предчувствие. Он попытался быстро пройти и включить свет в гостиной, но боковым зрением заметил какое-то движение в углу.

Позади него вскрикнула Дебби и схватила его за руку. Она тоже заметила движение. Оба посмотрели в коридор.

Шаркающий силуэт возник перед ними. Ужасная, сгорбленная фигура была в несколько раз чернее, чем окружающая темнота. Когда она дотащилась ближе, они смогли разглядеть детали: волокнистую паклю волос, мохнатые руки, множество лап, похожих на лапки паука. В нижней части того, что могло быть только лицом, сбоку виднелось что-то светлое — похожая на месяц улыбка. Больше ничего на морде существа не получилось разглядеть.

— Что это? — испуганно спросила Дебби, ее голос дрожал.

Неожиданно Кент понял:

— Наша система безопасности.

Достаточно уверенно, существо вышло на свет и они увидели у него в лапах… голову Теда Роллингса, консультанта по безопасности АБС.

Крови не было — каким-то образом рану на шее прижгли сразу же после обезглавливания — на лице консультанта застыла та самая ухмылка, которую Кент так хорошо знал и ненавидел. Очевидно, парень пытался проникнуть в дом, пока их не было, чтобы вытворить очередную мерзкую проделку в попытках заставить их купить АБС-систему.

И его поймали.

Существо… несшее голову консультанта остановилось, растянуло свой кривой рот в невероятно широкой улыбке, положило голову в образовавшуюся черную дыру. Голова провалилась, рот закрылся, и существо, улыбаясь, пошаркало обратно в темноту. Кент увидел, как за фигурой тянется розовато-оранжевый кишечник.

Зазвонил телефон и Кент бросился отвечать. Вдруг он понял, что Дебби не кричала, хотя он ожидал этого.

Он взял трубку, взглянул на Дебби и увидел довольную улыбку на ее лице.

— Ваша система безопасности активирована и готова к использованию, — сообщил мужчина на другом конце провода. — Вам нужна дальнейшая помощь?

— Нет, нет, обо всем… позаботились, — ответил Кент.

— Очень хорошо, сэр. — Возникла небольшая пауза. — Ваш испытательный срок почти истек, думаю, самое время спросить, что Вы думаете о покупке системы и использовании наших услуг?

Кент посмотрел на Дебби, на черную фигуру, исчезающую в темноте гостиной, подумал о застывшей ухмылке на оторванной голове консультанта по безопасности.

— Берем.

Дерек нетерпеливо посмотрел на часы, всем своим видом показывая Джине, как он раздражен. Но она была полностью сконцентрирована на поиске удачного кадра, и либо не видела его, либо ей было все равно. Она сидела на корточках на песке, прижав видоискатель к глазу, медленно перемещая объектив вправо, пытаясь запечатлеть солнце, сияющее сквозь тонкую щель между двумя валунами.

Почему ее новым хобби стала фотография? Почему она не увлеклась судоку или рукоделием, чем-нибудь таким, что можно делать в машине, пока они едут?

Самое обидное - он почти на сто процентов был уверен, что к концу года, а быстрее всего к концу лета, она наиграется и забросит свое новое увлечение. Фотография неминуемо повторит участь ее предыдущих хобби: скрапбукинга, составления букетов, приготовления суши и, конечно же, этого проклятого книжного клуба. Но прямо сейчас это увлечение  превращало его и без того слишком короткий отпуск в сущий ад. Он снова посмотрел на часы и громко сказал:

- Давай быстрее! Нам предстоит долгий путь. Они не будут держать комнату для нас, если мы не зарегистрируемся к шести!

- Расслабься! - ответила Джина. - Там около тысячи комнат. Плюс сейчас межсезонье. Все будет нормально.

Она была права. Отель Фернес-Крик-Инн был огромен. Да и какие еще идиоты, кроме них самих, решат отдохнуть в Долине Смерти[53] в середине июля? Наверняка они могли бы приехать туда безо всякого бронирования и получить лучший номер в отеле.

- Все равно поторопись! - крикнул он.

- Постараюсь! - в ответ крикнула она.

Дерек открыл дверцу машины, сел на пассажирское сиденье и глянув на карту, немного успокоился. До того, как Джина свернула на проселочную дорогу в поисках живописных мест, они проехали больше, чем планировали. Если они в течение ближайших тридцати минут смогут вернуться на шоссе, то несмотря на задержку, все равно доберутся до национального парка к середине дня. Он еще раз просмотрел их маршрут, хотя делал это уже тысячу раз, а затем полистал справочник ААА в поисках будущих мест отдыха. Через некоторое время, подняв глаза, уверенный, что у нее было достаточно времени нафотографироваться и вернуться к машине, он увидел, что она даже не пошевелилась. Джина была в точно такой же позе, как и десять минут назад.

Это уже было не смешно.

Дерек с грохотом захлопнул бардачок и торопливо зашагал к ней по песку, готовый устроить Джине хороший разнос. Она встала при его приближении.

- Я как раз собиралась за тобой идти, - с энтузиазмом воскликнула она. - Там стоит старое здание. Смотри, - и указала мимо валунов, вниз по склону, на равнину.

О нет, подумал он.

- Получится отличная фотография.

Она протянула ему свой фотоаппарат.

- Господи, - пробормотал он, но послушно посмотрел в фотообъектив. Отсюда здание казалось заброшенной заправочной станцией (ЭССО, судя по форме железного каркаса вывески). Он не видел никаких признаков присутствия машин или людей. Дерек вернул фотоаппарат. - Ну сделай ты этот снимок побыстрее, да поехали.

- Только не отсюда! - она хлопнула его по плечу. - Я хочу спуститься туда!

- Уже прошло...

- Я по быстрому, - пообещала она.

- Мне кажется, - сказал он ей. - Если Долина Смерти удовлетворила Энсела Адамса[54], удовлетворит она и тебя.

- В этом-то все и дело, - сказала она. - Перебор. Все, кто туда приезжает, делают фотки. Здесь же что-то новенькое. Может, я буду единственной, кто когда-либо фотографировал это здание.

- Сомневаюсь, - сказал он, но согласился дать ей десять минут при условии, что после они сразу же отсюда уедут.

Они вернулись обратно в машину.

Дерек ехал быстро, поднимая позади облако пыли. На дороге не было никакого покрытия, и маловероятно, что она вообще когда-нибудь чем-то была вымощена. Более того, едва заметные колеи заканчивались на заправочной станции. Странно, подумал он. Обычно станции технического обслуживания строились вдоль автомобильных дорог. Как правило, сами по себе они не являются конечной целью путешествий. Что-то тут казалось неправильным, но Дерек убедил себя, что поскольку это, скорее всего, была единственная заправочная станция на сотни миль, путешественники, пожалуй, особо бы не возражали проехать пару-тройку лишних миль по проселочной дороге.

Он затормозил между пустым бетонным островком и закрытой дверью гаража. Ворота серьезно пострадали от природных катаклизмов, но на удивление не могли похвастаться граффити. Насосов не осталось, только металлические фундаменты, вмурованные в бетон, из которых торчали секции труб и шлангов. Они вдвоем вышли из машины.

- О, это чудесно, - воскликнула Джина. - Так много хороших ракурсов и такой высокий контраст света и тени.

- Десять минут, - напомнил он ей. - Или я уезжаю без тебя.

Ему не нравилось это место. Этот кусок земли в конце дороги беспокоил его, да и само здание также вызывало у него непонятную тревогу. Он обошел сзади машину и посмотрел на закрытую дверь гаража с облупившейся краской, вмятинами и необъяснимым отсутствием граффити. У основания гаражной двери образовалась небольшая веерообразная песчаная насыпь, но линия песка была слишком ровной, слишком идеальной, и это ему тоже не нравилось.

Он направился к офису. Разбитое окно уже давно было заколочено, зато дверь отсутствовала, и Дерек заглянул внутрь. Все выглядело примерно так, как он и ожидал. Стул. Покрытый пылью металлический письменный стол. Лежащие на нем пожелтевшие бумаги и пепельница. Журнальный столик с пустой картонной упаковкой от предохранителей и разорванным ремнем вентилятора. Доска объявлений с рекламкой шин и безвкусный настенный календарь за 1955 год с полуголыми девицами.

Внутри не было ничего необычного. И все же что-то во всем этом казалось неправильным. Он уже собирался свалить, сказать Джине, что им пора ехать, когда она протиснулась мимо него и вошла в офис.

- Ух ты, - сказала она, махая рукой перед лицом. - Ну и затхлость.

В стене рядом с письменным столом находилась закрытая дверь, и прежде чем он успел сказать хоть слово, она пересекла офис, открыла ее и заглянула в темную заднюю комнату.

Дерек внутренне приготовился к ее реакции, потому что каким-то образом почувствовал, что она будет.

И она последовала.

- О Боже, - воскликнула она, отшатнувшись от двери с вытаращенными глазами и побледневший лицом. - О Боже.

Он бросился к ней, чтобы все увидеть самому.

В комнате без окон было темно, но света, проникающего в помещение из открытой двери, было достаточно, чтобы все подробно рассмотреть. В отличие от металлических и стеклянных конструкций остальной части здания, здесь пол, потолок и стены были сделаны из трухлявого неокрашенного дерева. В центре комнаты стоял один единственный стул с прямой спинкой.

На нем распласталось тело мертвого человека.

Выглядело все это более чем шокирующе, но не от этого ноги Дерека задрожали, а от того, кем был этот человек.

Это был президент Соединенных Штатов - хотя на самом деле он должен был находиться в турне по Азии. Сегодня утром Дерек видел президента в новостях, произносящим речь на банкете в Токио. Он был одет точно так же, как и сегодня утром, в перекроенный смокинг, но его лицо было бледно-серым, с восковым оттенком, а широко открытые глаза неподвижны. Это мог быть имитатор, кто-то, загримированный под президента, но Дерек каким-то образом знал, что это не так. В этом человеке даже после смерти сохранилась харизма, самое настоящее величие, не вызывающее сомнения в подлинности его тела.

Возможно, имитатором был человек в Японии, копирующий президента, который на самом деле... что? С кем-то встречался здесь, посреди пустыни? Находился с визитом на этой заброшенной заправочной станции? Ни один из сценариев, которые он мог себе представить, не имел никакого смысла. Это то и беспокоило его больше всего. Если бы для все этого существовали объективные причины, хотя бы малейшее правдоподобное объяснение найденному трупу президента в задней комнате этого заброшенного необитаемого здания, тогда он не чувствовал бы себя таким совершенно запутавшимся и шокированным до глубины души. Но в данной ситуации не было и намека на рациональность. В этот момент он был напуган больше, чем когда-либо в своей жизни.

Дерек развернулся, схватил Джину за руку, и они вдвоем бегом пересекли офис, выскочили с заправки и вернулись к машине. Он не стал дожидаться, пока она пристегнет ремень безопасности, а сразу рванул с места, с грохотом выбрасывая гравий из-под колес и поднимая облака пыли. Они прямиком помчались к шоссе, выехали обратно на асфальт и понеслись на север на максимально возможной для их Тойоты скорости. По дороге они вообще не разговаривали, пока два часа спустя не добрались до пункта взимания платы на въезде в Долину Смерти.

Долина Смерти.

Подходящее название.

Они зарегистрировались в Фернес-Крик как раз перед прибытием автобуса с немецкими туристами. Переносив весь свой багаж в номер, Джина сразу же пошла принимать душ, а Дерек включил телевизор, не желая оставаться один в тишине.

К тому времени, как Джина закончила принимать душ, он уже был в курсе последних событий. Она вышла из ванной, одетая, причесанная, и остановилась как вкопанная, уставившись с открытым ртом на картинку на настенном телевизоре. Большую часть экрана занимали кадры из студии СиЭнЭн в Вашингтоне с ведущими политическими экспертами, в углу в небольшом квадрате транслировалось прямое включение из токийской больницы, переполненной репортерами, а внизу экрана бежала надпись - "Смерть президента".

- У него случился сердечный приступ, - сказал Дерек. - Сегодня утром, на банкете. Он умер мгновенно.

Она посмотрела на него.

- Его тело пропало?

- Насколько я слышал, нет.

Джина глубоко вздохнула.

- Что же мы тогда видели? - спросила она. - Что там произошло?

- Я не знаю, - признался он.

Последовала пауза.

- Я хочу вернуться.

- Что? - он аж подскочил в кровати.

- Я хочу сфотографировать его, - сказала Джина. - Надо было еще тогда его сфотографировать.

- Нет, - сказал он ей, качая головой. - Ни за что.

- Никто раньше такого не фотографировал. Я буду первой. Это будет совершенно уникально...

- Нет. Этому не бывать.

- Мы единственные, кто знает о нем, единственные, кто его видел.

- Мы туда не поедем. Мы останемся здесь. Сфотографируй песчаные дюны. Или камни.

- Мы там уже были, и с нами ничего не случилось. Это не опасно, просто странно.

- Это.., - он изо всех сил пытался найти правильное слово. Неправильно? Плохо? Ни одно из них не было точным, но любое подошло бы.

На ее лице застыло упрямство.

- Я возвращаюсь. С тобой или без тебя.

Спор продолжался еще минут двадцать, но, по правде говоря, на том же и закончился. Было уже поздно, и единственное, на что он ее уговорил, это подождать до следующего утра - ни один из них не хотел ночью находиться в том месте. На рассвете они выписались из отеля, упаковали вещи в машину и поехали обратно той же дорогой.

Они добрались до заправочной станции к середине утра. Жара в пустыне стояла невыносимая, однако Дерека пробирал озноб. Джина тоже нервничала, но не хотела признаваться в этом. Она пыталась вести себя так, будто ничего необычного не произошло, но ее голос дрожал, а руки тряслись, беря фотоаппарат с заднего сиденья.

Они немного постояли перед открытой дверью в офис, заглядывая внутрь. Воздух был неподвижен, слишком неподвижен. Даже при ярком полуденном солнце свет проникал только в переднее помещение, оставляя тайную комнату в задней части здания затененной, во мраке, несмотря на оставленную ими в спешке во время вчерашнего бегства открытую дверь.

Дерек жалел, что не взял с собой фонарик, но у него его просто не было.

Джина пошла первой, держа фотоаппарат перед собой, как защитный талисман. Он последовал за ней, пройдя мимо металлического письменного стола и пыльного столика в заднюю комнату.

Президент исчез, но на стуле сидел другой мужчина. Он тоже был мертв, только причина его смерти сразу бросалась в глаза: травма головы от удара тупым предметом. Вся задняя часть его черепа была раздроблена. В спутанной массе крови и каштановых волос виднелись белые кусочки кости. Его глаза были закрыты, но рот открыт, губы застыли в крике шока и агонии.

- Ты узнаешь его? - прошептала Джина. Что-то в этом месте требовало тишины.

Дерек покачал головой, боясь говорить. Его мозг отчаянно пытался разобраться в этом, найти смысл в иррациональности. Был ли это Рай? Или Ад? Или это своего рода промежуточная станция на пути в загробную жизнь? Последняя мысль логичнее всего, учитывая тот факт, что тело президента исчезло, а вместо него появился труп другого человека. Но в таком случае тела должны появляться и исчезать каждую секунду. Люди ведь постоянно умирают.

Повинуясь импульсу, он шагнул вперед, протянул руку и коснулся руки мертвеца. Тело было твердым. Он почти ожидал, что это будет какая-то бестелесная структура, призрак или тень - как-никак, тело президента находилось на виду у кучи свидетелей в Японии в то же самое время, когда они видели его здесь, - и осязаемая реальность его существования делала все намного более запутанным.

Комната озарилась светом, когда Джина сделала снимок.

Дерек вздрогнул от неожиданности.

Последовала еще одна вспышка.

Изменилось ли выражение лица мертвеца?

Трудно сказать, но ему показалось, что черты лица слегка изменились. Дерек попятился от стула. Сердце бешено заколотилось в груди.

- Я стараюсь все делать как можно быстрее, - сказала Джина, словно прочитав его мысли. - Я не меньше твоего хочу убраться отсюда. Мне тоже не нравится это место.

Не дожидаясь ее, Дерек поднырнул под ее руку с фотоаппаратом и первым вернулся в офис. Она сразу же последовала за ним, явно боясь оставаться в комнате одна.

- Давай быстрее.

На выходе он все же рискнул оглянуться. С этого ракурса Дерек увидел только ноги мертвеца, а затем проступающее на затененной поверхности трухлявой деревянной стены нечто похожее на лицо, сформированное из контурных линий кривых досок - вызывающий тревогу фанатичный лик с глазами из плесени, носом из тени и ртом из текстуры древесины. Это могло ничего не значить, могло быть простым совпадением, но в таком месте и при таких обстоятельствах в это трудно было поверить. Он тут же отвернулся и поспешил на солнечный свет, не смея оглядываться, пока не обежал машину и не залез внутрь.

Они помчались прочь оттуда - в последний раз, пообещал он себе, - и когда машина сильно подпрыгнула на неровной грунтовой дороге, сделал глубокий вдох, до этой секунды даже не подозревая, что задержал дыхание. Джина тоже вздохнула с облегчением, хотя прозвучало это скорее как стон, чем вздох, и крепче сжала фотоаппарат на коленях, словно опасаясь, что кто-нибудь попытается его украсть.

- Надо было мне взять с собой и цифровой фотоаппарат, - сказала она. - Тогда бы мы могли просмотреть снимки прямо сейчас, - она повернулась к нему лицом. - Что, если фотки не получились? Если на кадрах слишком темно, или они засвечены, или этого... бедолаги на них нет?

Он не ответил. Не хотел отвечать. Они выехали на шоссе и направились на юг, домой.

Фотографии все-таки получились. Дерек внимательно просмотрел сделанные Джиной снимки и его внутренности скрутило в тугой ледяной комок. Было всего три кадра мертвого мужчины на стуле, но они получились настолько четкими и реалистичными, что мгновенно вернули его в ту ужасную комнату. Он практически почувствовал запах застарелой пыли, почти услышал ту звенящую зловещую тишину. На первой фотографии, вид сбоку, Джина сделала акцент на голове и верхней части туловища. Он мог видеть проломленной участок черепа, мог даже разглядеть кровь, капающую на воротник его рубашки. С этого ракурса открытый рот казался не криком, а гротескным уродством. Следующим был снимок всего тела, очень похожий на "Мать Уистлера"[55], только портрет в центре композиции представлял собой труп убитого мужчины. Дерек обратил внимание, что вместо фигуры мужчины тщательно изучает задний фон фотографии, ища то лицо на стене. Но не разглядев его, и так и не понял, испытывает он от этого облегчение или тревогу.

Однако больше всего привлек его внимание третий снимок. По какой-то причине именно на этом кадре вспышка не сработала, и сцена получилась слишком темной. Мертвый мужчина в кресле выглядел не более чем силуэтом на размытом и зернистом фоне. Тем не менее, даже в полумраке Дерек смог разглядеть что-то похожее на платье поверх брюк мужчины и по бокам стула тонкие женские пальчики на концах свисающих рук.

Джина запечатлела труп, когда он превращался из избитого мужчины в женщину.

Возможно, подумал Дерек, существо в кресле было каким-то изменяющим форму созданием, которое впитывает физические характеристики скоропостижно умерших, будто антенна улавливая сущность мертвых.

Нет. Он ведь прикоснулся к последнему трупу. Это был человек. Реальный человек.

Это все комната и заправочная станция, неправильные и плохие, а не тела на стуле. Они пешки... или жертвы... или что-то подобное...

Зазвонил телефон. Джина сняла трубку. Она не позвала его - звонили явно не ему. Сначала он вообще не обращал внимания на разговор, а продолжал рассматривать фотографии, в том числе снимки заправочной станции, сделанные с помощью зум-объектива из места скопления валунов. Но постепенно он начал понимать - тон ее голоса был слишком мрачным и она почти ничего не говорила. Он посмотрел на нее как раз в тот момент, когда она спросила: “Когда он умер?” 

Подслушав оставшуюся часть телефонного разговора, он так ничего и не понял.

Потрясенная, Джина наконец-то повесила трубку.

- Муж Сью умер. Сердечный приступ.

Его первой реакцией был шок - Джим был на два года младше его, - затем накатила печаль, быстро сменившаяся страхом. Он встретился взглядом с Джиной.

- Думаешь, он был... там?

Она быстро отвела взгляд, но он знал - она задавала себе тот же вопрос. Он снова взглянул на снимки в своей руке, на темную верхнюю фотографию, где мужчина превращался в женщину, и задрожал.

Той ночью, в постели, Джина повернулась к нему как раз в тот момент, когда он уже собирался перевернуться на другой бок и заснуть.

- Я тут подумала, - начала она.

Он не хотел этого слышать.

- О заправочной станции.

Дерек молчал, не собираясь заглатывать наживку.

- Как ты думаешь, все попадают туда, когда умирают?

- Нет.

- Тогда кто? И почему? - она повернулась на бок, устраиваясь по удобнее. - Должен быть способ все выяснить, все проверить. А если бы мы узнали, что кто-то умрет? - спросила она. - Я имею в виду, в ближайшее время. Один из нас мог бы ждать с этим человеком, а другой мог бы ждать на заправочной станции, и у нас обоих будут мобильные телефоны...

Дерек покачал головой.

- Или, еще и лучше, мы можем отвезти этого человека туда! И когда он умрет - или она, - посмотрим, что произойдет. Прямо в момент смерти.

Ему совсем не понравился ход ее мыслей, и он решил на этом прервать разговор, сказав, что устал и ему нужно поспать. Но сон не принес облегчения - в нем Джина похитила маленького мальчика, увезла его в пустыню, в задней комнате заправочной станции задушила его и с волнением наблюдала, как на стуле появляется точная копия ребенка.

Утром, когда он проснулся, Джины уже не было. Первое время у него еще теплилась слабая надежда, что она просто занимается спортом или гуляет по окрестностям, а может быть, зашла в Старбакс выпить латте. Но когда он увидел, что она взяла его Тойоту вместо своего старого Доджа, и особенно когда она не вернулась через час, он понял, что произошло, понял, где она теперь.

На пути на заправочную станцию. 

Дерек понятия не имел, сможет ли Додж выбраться из округа Ориндж, не говоря уже о том, чтобы добраться до середины Мохаве, но у него не было выбора, кроме как последовать за своей женой. Дерек не обманывал себя, он не понимал, что двигало ею, что побудило ее совершить столь далекое путешествие. Но если уж быть на сто процентов честным с самим собой, разве он тоже не чувствовал чего-то подобного? Заброшенная заправочная станция жутко пугала его, и если бы у него был выбор, больше никогда в жизни он бы не видел ее и даже не думал бы о ней. Черт, да лучше бы они вообще никогда с ней не сталкивались. Но в то же время он хотел вернуться обратно. Где-то глубоко внутри его засело едва осознаваемое, почти подсознательное желание узнать, что происходит в той задней комнате, потребность снова увидеть, кто сидит на стуле. 

У нее было больше часа форы. А может быть и два, возможно и три. Даже если он будет ехать на максимальной скорости и машина не сломается где-нибудь по дороге, Джина будет на заправочной станции задолго до него.

Что произойдет, когда она туда доберется?

Он не знал.

Он боялся даже думать об этом.

Дерек помчался на максимально возможной для этой машины скорости, намного превышая скоростные лимиты, и только невероятная удача помешала ему схлопотать штраф. Несмотря на такую скорость, поездка, казалось, заняла целую вечность - разве это не одна из теорем Эйнштейна? - и только около полудня он наконец-то съехал с шоссе на необозначенную грунтовую дорогу, которая вела к заправочной станции. Подпрыгивая на скрипучих амортизаторах, он промчался мимо скопления валунов, изначально привлекших внимание Джины к этому месту, проклиная и это место, и ее одержимость фотографией, в результате чего они оказались здесь. Перевалив через холм, он увидел внизу, на пустынной равнине, заброшенную заправочную станцию.

И красную Тойоту, припаркованную рядом с одним из пустых бетонных островков, от лобового стекла которой отражался яркий солнечный свет.

Сердце Дерека бешено колотилось в груди. Он был наполнен леденящим страхом, гораздо большим, чем когда-либо прежде. Подъезжая, Дерек посигналил, надеясь, что шум привлечет Джину, но не увидел никакого движения ни через разбитое окно, ни через открытую дверь офиса. Когда он подъехал к Тойоте и заглушил двигатель, руки на руле лихорадочно дрожали.

Он открыл водительскую дверь и вылез из машины.

- Джина! - позвал он как можно громче. Он боялся заходить в здание, хотел, чтобы она вышла и встретила его, но предчувствовал, что этому не суждено сбыться. - Джина! - снова позвал он, на этот раз со злостью.

Ничего.

Мир был погружен в молчание.

Дерек захлопнул дверцу машины. Прозвучало очень тихо, приглушенно удушающей жарой и тяжелым воздухом. Он по-прежнему не видел никакого движения в офисе, а дверь в заднюю комнату была совершенно темной. Он поспешил внутрь, жалея, что не продумал все более тщательно и не захватил что-нибудь с собой. Фонарик. Оружие.

Оружие?

Да, подумал он, пробегая мимо уже знакомого металлического стола. На всякий случай.

Он остановился в дверях потайной комнаты.

- Джина?

Он не знал, зачем она сюда пришла, что планировала делать и что на самом деле произошло, но ее тело неподвижно лежало на пыльном полу. Одна рука Джины была вытянута, будто она тянулась к цифровому фотоаппарату, валявшемуся рядом, вне пределов ее досягаемости.

И на стуле тоже была она.

Непроизвольно закричав от горя, Дерек упал на колени и прижался своим лицом к лицу Джины. Кожа на ее щеках была холодной, глаза полуприкрыты веками, будто она умерла мгновенно, не успев моргнуть. Он потянулся к ее руке, схватил ее, но она тоже была холодной. Вялой и тяжелой одновременно. Она была мертва, но он понятия не имел, как она умерла. Дерек посмотрел на тело на стуле в поисках подсказок. На его взгляд, не было ничего, что указывало бы на причину смерти, кроме того факта, что она сидела, а не лежала на полу.

Он был слишком потрясен, чтобы плакать. Лишь низкий непрерывный стон прорывался сквозь сжатые зубы. Ему даже было трудно дышать. Он должен был ожидать нечто подобное, но почему-то оказался не готов к этому. Казалось, от шока он уже был не способен связно мыслить.

Дерек вдруг понял, что тело на стуле может в любой момент исчезнуть, заместившись трупом другого. Он быстро схватил эту Джину за талию и с большим трудом опустил ее на пол. А затем, не задумываясь, пинком опрокинул стул и отшвырнул его в угол маленькой комнаты.

Он повернулся и посмотрел на свою жену. На обе ее версии. За исключением их поз, они были совершенно одинаковыми, вплоть до полуопущенных век и приоткрытого рта. Его взгляд привлекло тусклое серебряное свечение фотоаппарата, лежащего вне досягаемости тела, которое он считал настоящим телом Джины. Это была ее цифровая камера, а не пленочная 35-миллиметровая, и его осенило - если она сделала какие-нибудь фотографии, то он может их просмотреть.

Неужели он действительно этого хотел?

Даже не задумавшись над этим вопросом, Дерек взял фотоаппарат и нажал кнопку, прокручивая назад последние сделанные снимки. Он перескочил слишком далеко, и ему пришлось прокрутить вперед серию фотографий, сделанных в День матери: Джина с мамой разворачивают подарки, едят блюда из салат-бара. Нахлынула печаль, острая и болезненная, принеся с собой организационные и практические проблемы, а также воспоминания. Затем он пролистал личные фотографии и наконец-то добрался до фотографий из пустыни. Заправочная станция. Офис. Задняя комната. На стуле сидит ребенок, темнокожий, почти голый мальчик, по-видимому, умерший от недоедания. И последний кадр: мальчик исчезает, Джина занимает его место, обе фигуры нематериальные, почти прозрачные.

Дерек уставился на маленький экран фотоаппарата, пытаясь понять, что происходит в кадре. Насколько он мог судить, мертвая Джина начала появляться на стуле в то время, когда настоящая Джина была жива и фотографировала происходящее. Он понятия не имел, как такое возможно и что это значит, но больше она не сделала ни одного снимка. Что бы с ней ни случилось, это случилось именно во время кадра или сразу после него. Он посмотрел на тело, лежащее на земле с вытянутой рукой. Должно быть, она что-то увидела, потому что после того, как ее ударили или каким-то другим образом вырубили, она все равно пыталась дотянуться до упавшего фотоаппарата. Ее последним поступком была попытка сделать снимок, а он всегда принижал ее страсть к фотографированию, и теперь за это его переполняло чувство вины.

Его взгляд упал на участок стены, который напоминал лицо. Странный лик выглядел точно так же, как и раньше: сочетание трухлявого дерева, теней и плесени создавало пугающе пронзительную гримасу. Только с этого ракурса казалось, что черные глаза смотрят прямо на него с выражением, которое могло быть и гневом, а могло быть и голодом.

Он хотел снести это здание, хотел вернуться с гребаным бульдозером и сравнять его с землей. Он даже подумывал сбегать к машине, достать из багажника монтировку, вернуться и разломать стул, содрать лицо, лупить по стенам, отрывать доски - по возможности разрушить как можно больше этой комнаты.

Но он этого не сделал. Вместо этого он посмотрел на тела своей жены, пытаясь прочесть выражение, запечатленное на обоих лицах. Она умерла мгновенно, решил он, и из-за этого после смерти на лицах не было никаких специфических эмоций. Язык тела сказал ему больше. Сидящая Джина казалась зачарованной, словно видела или слышала что-то совершенно завораживающее. Джина, лежащая на полу и тянущаяся к фотоаппарату, выглядела отчаявшейся, пытаясь запечатлеть что-то жизненно важное. Ни одна из них, казалось, не испытывала боли. Но несмотря на то, что его жена не умерла в муках, ее больше нет, и он, по всей видимости, никогда не узнает, почему это произошло и как.

Он подошел к лицу на стене и плюнул в него.

С такого близкого расстояния оно даже не напоминало лицо. По отдельности его составляющие выглядели так, как они и должны выглядеть: труха и плесень, тени и текстура. Но на самом деле все было не так, как казалось. Он взглянул на перевернутый стул в углу, затем подошел к нему, поднял и снова поставил точно на то же место, где он стоял раньше.

Он должен убраться отсюда, вернуться к цивилизации, позвонить в полицию, готовиться к похоронам. Но он посмотрел на двух Джин и понял, что не может уехать. Неважно, как сильно он ненавидел это место. Неважно, насколько он был напуган.

Как и она, он должен все узнать.

Сделав глубокий вдох, он сел на стул.

И стал ждать.

Когда я был маленьким и путешествовал с родителями между Аризоной и Калифорнией, мы всегда останавливались на заправочной станции Teксaкo на окраине Десерт-Сентер в калифорнийской пустыне. В конце 1960-х или начале 1970-х годов было построено новое шоссе в стороне от города. С годами я смотрел из окна машины на старую дорогу и наблюдал, как заправочная станция меняла владельцев, обанкротилась, покрылась граффити и постепенно пришла в упадок. А несколько лет назад я увидел специальный выпуск о певице и композиторе Кэрол Кинг, и, что довольно удивительно, ее показали на съемках музыкального клипа на той же заброшенной заправочной станции. Концепция известного человека на заправке подала мне идею для этой истории.

Он держал их на верхнем этаже - восстановленные скелеты всех женщин, которых он убил. Первый он положил в кабинет рядом со своим столом. И второй. И третий. Но вскоре они заполнили гостевую спальню, ванную, холл, пока не заняли весь верхний этаж дома.

Он часто думал о том, чтобы нанять профессионала, способного покрыть кости "живым" латексом, сделать скелеты реалистичными копиями женщин, которых он убил, но он знал, что не может попросить кого-то сделать это, не вызвав подозрений. И уж точно в городе не было никого, кто мог бы выполнить такую детальную работу.

Кроме того, он любил своих женщин такими, какие они есть. Каждую ночь, за час до сна, он стоял у подножия лестницы, глядя вверх в темноту, видя молочные очертания костей в темноте. Он снимал с себя одежду - сначала ботинки, потом носки, потом рубашку, брюки, нижнее белье - и шел наверх, где бродил среди рядов скелетов, тихо бормоча что-то, позволяя голой плоти касаться холодной гладкости костей, прежде чем выбрать себе спутницу на ночь.

Шериф Уокер Хейман был счастливым мужчиной.

В дверь постучали, и Хейман оторвался от своих бумаг.

- В чем дело?

Дверь открылась.

- Шериф?

Джим Притчард вошел в кабинет и нервно откашлялся.

- Мы задержали одну, сэр.

- Женщина?

- Да.

- Взрослая или ребенок?

- Взрослая.

- Отлично.

Шериф встал и отложил ручку.

- Проводи меня к ней.

Он последовал за своим заместителем по коридору к первой камере, где хорошо одетая женщина лет тридцати пяти гневно расхаживала из угла в угол. Она подняла глаза, когда двое мужчин вошли, и Хейман увидел под прядью светлых волос рану на лбу, куда ее ударили рукояткой пистолета.

Он надеялся, что это не оставит вмятины на ее черепе.

А он мог сказать, что у нее хороший череп.

- Что все это значит? - потребовала объяснений женщина. - По какому праву вы задерживаете меня?

Хейман улыбнулся.

- Добрый день, маленькая леди.

- Я не маленькая леди. Я большая леди. С большими деньгами. И я могу себе позволить  оплатить крупного  талантливого юриста, - она сердито погрозила ему пальцем. - Я собираюсь представить вас перед наблюдательным советом так быстро, что у вас голова пойдет кругом. А эти обезьяны, которые работают на вас... - Притчард угрожающе шагнул вперед, но шериф удержал его. - ...это худшее проявление полицейской жестокости, которое я когда-либо видела. Я даже не превышала скорость. Меня остановили за...  я не знаю, за что именно. За то, что я женщина...

- Да, - сказал Притчард.

- Вы это слышали? - она обратилась к шерифу. - Он сам признался.

Хейман кивнул, улыбнулся и достал пистолет.

- Вы хотите, чтобы это было здесь или на публике?

Женщина в шоке уставилась на него. - Что?

Он всадил ей пулю в живот и наблюдал, как она рухнула на пол, держась обеими руками за кровоточащую рану, ее рот превратился в круг боли и недоумения. Он повернулся к Притчарду.

- Разберись с этим бардаком, - сказал он. - И притащи ее ко мне, когда она будет чистой.

Он вернулся в свой кабинет, чувствуя себя хорошо.

Он надеялся, что пуля не задела кость.

Мэр Джим Джонсон открыл дверь на четвертом звонке и был удивлен, увидев шерифа, стоящего перед ним с коробкой в подарочной упаковке в руке.

- Джим, - сказал Хейман, кивая в знак приветствия.

Мэр жадно разглядывал коробку, зная, что в ней находится, даже не спрашивая.

- Ты добыл еще одну, не так ли? - спросил он, ухмыляясь и хлопая шерифа по спине. - Ах ты, старый проходимец!

Хейман протянул пакет. Мэр с нетерпением разорвал его и открыл коробку, вытаскивая зеленое деловое платье последнего фасона. Под ним он нашел соответствующие туфли, золотые серьги-гвоздики, маленькую сумочку, колготки, нижнюю юбку, черный кружевной лифчик и белые хлопчатобумажные трусики.

- Я не могу в это поверить! - воскликнул он.

Шериф рассмеялся.

- В платье есть небольшое пулевое отверстие, но кроме этого, все в идеальной порядке. Кровь отмыли без проблем.

- Анне это понравится! - мэр виновато посмотрел на Хеймана. - Извини, я должен дать Анне примерить все это. У нее так давно не было новой одежды, и...

- Я понимаю, - сказал шериф. - Мне в любом случае нужно домой.

- Спасибо тебе! - крикнул мэр, когда Хейман, махнув рукой, уходил по подъездной дорожке. Он закрыл дверь и побежал наверх.

- Анна! - позвал он. - У меня есть кое-что для тебя!

Он распахнул дверь спальни. Его жена свисала с потолка, слегка вращаясь, хотя ветра не было. За год, прошедший с тех пор, как он вздернул ее, веревка погрузилась в разлагающуюся плоть ее шеи. Ее одежда, в последний раз переодетая два месяца назад, была грязной, испачканной и воняла впитанными трупными выделениями.

Взволнованный мэр сорвал с жены платье и стащил с нее нижнее белье. Он с любовью погладил новую одежду.

- Нам будет так весело, - сказал он.

Хейман хорошо спал, зная, что проделал хорошую работу. Части тела женщины были розданы тем в городе, кто принесет наибольшую пользу, а ее обнаженное тело теперь пропитывалось растворяющим средством в пожарной части. К завтрашней ночи у него будет еще один скелет, который пополнит его растущую компанию.

Утром он проснулся бодрым и счастливым и, насвистывая веселую мелодию, приготовил себе блинчики, слушая по радио репортаж Пола Харви[56]. Телефон зазвонил во время приготовления завтрака. Он снял трубку одной рукой, пока другой переворачивал блины.

- Алло?

- Шериф? У нас еще одна!

Хейман рассмеялся.

- Я сейчас приеду.

Он повесил трубку, проглотил оладьи и поставил грязную посуду в раковину.

Уже можно было сказать, что это будет замечательный день.

Вокруг машины, припаркованной перед офисом шерифа, собралась толпа. Свет и сирена были выключены, но, очевидно, новость просочилась наружу. Хейман протиснулся сквозь море возбужденных лиц и увидел девушку на заднем сиденье машины. Ей было не больше пятнадцати или шестнадцати. Ее лицо было разбито, одежда порвана, а на красивом лице застыло выражение паники.

- Слишком молода, - объявил шериф, глядя на девушку. - Она еще не женщина. Она не готова умереть.

Он сделал знак одному из своих заместителей.

- Отведите ее к остальным.

Помощник шерифа кивнул, вытаскивая девушку из машины. Хейман внимательно взглянул на нее. Она была худой, почти анорексичной, ее кости проглядывали в нескольких местах. Это были красивые кости, хорошо сформированные, и он почувствовал, что начинает возбуждаться.

- Забудь, - сказал он, хватая подростка за руку. - Я сам отведу.

Он почувствовал жесткое запястье сквозь ее тонкую кожу.

Толпа рассеялась, когда он повел ее к зданию позади офиса шерифа, где содержались несовершеннолетние.  Крепко держа ее за руку, чувствуя под пальцами успокаивающую твердость костей, он потащил ее по узкой тропинке через поле.

- Не делай мне больно! - сказала она испуганным голосом. - Я сделаю все, что ты захочешь!

Он не обращал на нее никакого внимания.

- Я сделаю это прямо здесь, если хочешь! И как хочешь!

Потрясенный, он ударил ее по лицу. Она разрыдалась и подняла руку, растирая красное пятно на коже. Еще даже не женщина, а уже шлюха. О, от нее будет весело избавиться. Черт возьми, он мог бы даже задушить ее собственными руками, если бы ему представилась такая возможность.

Теперь перед ними был дом для несовершеннолетних, фальшивые стекла на его кирпичных окнах отражали яркое утреннее солнце. Хейман кивнул Тиму Фельдспуру, охраннику, который встал и вытащил связку ключей.

- Нашли нам новую, да?

Шериф кивнул.

- Открывай.

Фельдспур отпер целый ряд замков и засовов, которыми была надежно закрыта металлическая дверь. Держа пистолет наготове, он распахнул дверь.

В темном, лишенном мебели интерьере дома для несовершеннолетних шериф увидел кучу кишащих, извивающихся друг на друге малолетних тел.

- Нет! - воскликнула девушка. Она попыталась вырваться, но его хватка была слишком сильной. Она умоляюще посмотрела на Фельдспура.

- Я сделаю для тебя все! - сказала она. - Все, что захочешь!

Хейман втолкнул ее в дом и закрыл дверь.

- Запирай, - сказал он охраннику.

Он улыбнулся.

- Я вернусь за ней через несколько лет.

Он провел эту ночь с первой женщиной, которую убил, Титией Реалто. Сначала ее кости были холодными и неподатливыми, но он согрел их, и под одеялом она ожила для него. Это было восхитительное чувство, и, как всегда, он наслаждался тем, что было невозможно до Перемены.

Он заснул, довольный и спокойный.

А проснулся, чувствуя нож у своего горла.

Это была девушка, которую он отправил сегодня утром в дом для несовершеннолетних. Ее лицо было покрыто свежей кровью, и он сразу понял, что она каким-то образом убила Фельдспура. Холодная рациональность и паническое помешательство боролись за главенство на ее лице.

- Вставай! - приказала она. - Сейчас же!

Он медленно откинул одеяло, стараясь не задеть кости Титии, пытаясь вспомнить, куда положил револьвер.

Нож сильнее прижался к его горлу. Он почувствовал резкую вспышку боли и из раны потекла кровь.

- Делай в точности то, что я говорю, или я тебя прямо здесь и порешу.

- Ладно, - прохрипел он.

Она заставила его спуститься по лестнице, все еще голого, и сесть в машину. Выключив свет, он следовал ее указаниям, покидая город. Она, казалось, хорошо знала дорогу, и он понял, что она, вероятно, жила здесь до Перемены.

Он ожидал увидеть полчища бродящих по городу других девушек, освобожденных из заточения, но улицы были пусты. Он все-таки еще надеялся увидеть какого-нибудь мужчину. Тогда он немедленно разобьет машину и будет надеяться на лучшее, уверенный, по крайней мере, хоть в какой-то помощи, но никого не было. Город был мертв.

Затем они выехали за пределы города и помчались через пустыню. Она разрешила включить свет, но он только подчеркивал одиночество дороги. Хейман понимал, что если она оставит его здесь, то скорее всего, он не сможет вернуться.

Уже почти рассвело, когда он увидел огни другого города. Каков был ее план? Неужели она собирается сдать его властям? Они никогда ничего ему не сделают. Он посмотрел на нее. В постепенно увеличивающемся свете зари и мягком сиянии ламп приборной панели она выглядела безумной, сумасшедшей. Он только надеялся, что она не собирается подвергать его какому-то самосуду.

- Притормози, - приказала она. Она протянула руку и дважды нажала на клаксон.

Машина миновала пустую заправку и закрытый киоск с гамбургерами.

Впереди он увидел черные очертания на дороге, что-то большое и темное.

Девушка велела ему снова притормозить, и когда черная фигура приблизилась, он увидел, что это была группа женщин.

Женщина оглядела свою коллекцию голов, выстроенных в ряд по размеру, с высунутыми языками. Ну, на самом деле это были не языки. Она велела Бет Кандински, медсестре, пришить фальшивые придатки из красной резины, но зато они хорошо смотрелись и соответствовали ее потребностям. Она прошла вдоль ряда полок, ее глаза остановились на новой добыче - шерифе, которого захватила Кейт.

Он был мерзким гадом, но это с лихвой компенсировал очень длинный язык, который Бет прикрепила к его рту.

Она задумалась на мгновение, затем подняла голову за волосы. Она возьмет ее в постель сегодня вечером, попробует. Дрожь предвкушения пробежала по ее телу. Прошло уже много времени с тех пор, когда у нее была свежая добыча. Она отнесла голову в спальню и, откинув одеяло, положила ее на подушку. Она выключила свет и сняла ночнушку.

Мэр Дебора Джонс была счастливой женщиной.

- Ваш гараж такой крутой, - сказал Мэтт, оглядываясь по сторонам. - У вас в нем столько барахла. В нашем ничего такого нет. Мой папа всегда говорит, что мы должны оставить место для машины, хотя он и паркует ее на подъездной дорожке вместо гаража.

Это было действительно круто, должен был признать Дерек. Он никогда не думал об этом раньше, но у его отца действительно были некоторые довольно офигенные вещи, хранящиеся здесь. На стене над граблями, метлой и газонокосилкой висел зеленый уличный знак с Андерсон-Лейн, который его отец украл с проселочной дороги во время поездки в Кливленд. Их фамилия была Андерсон. В углу, рядом с папиным верстаком, находился гипсовый лось со сломанной ногой, которого отец нашел на свалке. Единственная причина, по которой лось мог стоять, заключалась в том, что верхняя половина ноги покоилась на бревне, которое было распилено так, чтобы выглядеть как медвежья лапа. По периметру гаража стояли различные оранжевые и желтые дорожные конусы, а также пустые деревянные кабельные катушки размером со столы, на которых находились различные части сломанной техники, которую его отец  подобрал и со временем планировал починить. Центр переполненного пространства был занят коробками, сундуками, стеллажами и книжными шкафами, забитыми остатками вещей из дома, которые не поместились там и хранились здесь. С открытой потолочной балки свисали воздушный змей, несколько удочек и каяк.

На полке они нашли кучу старых примитивных видеоигр, небольших портативные устройств, на крошечных экранах которых были нарисованы разметки для американского футбола, стойки ворот, бейсбольные поля и теннисные сетки.  Большинство игр были мертвы, но у одной все еще сохранились работающие батарейки. Они оба засмеялись, когда Дерек включил ее. Она издавала электронные звуковые сигналы, когда маленькие красные точки судорожно перемещались по футбольному полю, имитируя игроков.

- Это то, с чем играл мой отец? - удивленно спросил Дерек. - Это же отстой!

Они пришли сюда в поисках  насоса, чтобы накачать полупустой баскетбольный мяч, который все еще лежал на подъездной дорожке, но, отвлекшись на все это барахло, что они нашли в переполненном гараже, закончили тем, что копались среди огромного количества разнообразных вещей, пока не пришло время Мэтту идти домой.

После того, как его друг ушел, Дерек продолжил свои исследования. В старом сундуке он обнаружил детские игрушки, о которых совсем забыл, но которые тут же всколыхнули его память. В картонной коробке лежали видеокассеты со старыми фильмами 1980-х годов. Открыв шкафчик, расположенный за картонной фигурой Принцессы Леи[57] в натуральную величину, он обнаружил три жестяные полки, пустые, за исключением грязного, странного на вид устройства, которое стояло точно в центре шкафа. Это была какая-то машина. Чуть больше обувной коробки, она была сделана из тусклого некогда золотого металла и имела кнопку и тумблер по бокам от пыльного куполообразного фонаря. Рядом с фонарем был маленький колебательный клапан, а на одном уровне с верхом корпуса располагалась единственная шестерня, сцепленная с колесом со спицами. Не было никакого шнура питания, и он не мог найти место, где могли бы поместиться батареи. На боковой поверхности машины, в ее центре, находилось отверстие.

Что делала машина? Или для чего она предназначалась? Он повертел ее в руках, но не смог придумать никакого возможного назначения для устройства. Возможно, потому что она была явно сломана. Какой-то старый радиоприемник? Это было лучшее, что он мог придумать, хотя, просто взглянув на нее, он понял, что это неправильно. Он щелкнул тумблером, нажал кнопку, пальцем повернул колесо и шестерню, но ничего не произошло.

Что действительно заинтриговало его, так это дыра. Он боялся сунуть туда палец, боялся, что машина вдруг оживет и отрубит его или покалечит до неузнаваемости, но все же поднял устройство так, чтобы отверстие было на уровне глаз и он мог заглянуть внутрь. Но даже при включенном свете в гараже было темно, и дыра была совершенно черной; в ней ничего не было видно.

Ранее они с Мэттом наткнулись на фонарик, и Дерек вернулся и забрал его. Когда он включил фонарик, луч был ярким, но когда направил его в отверстие, чернота, казалось, поглотила свет, оставив внутренность машины такой же темной, как и прежде. Взяв отвертку с папиного верстака, крепко ухватившись за пластиковую ручку, Дерек вставил в отверстие конический металлический стержень, но ничего не произошло. Машина не включилась, не было ни искр, ни звуков, отвертка не вибрировала в руке. Однако было странно, что кончик отвертки не ударил в противоположную стенку устройства, хотя должен был, так как инструмент был почти такой же длинны, как ширина машина.

Странно.

- Дерек!

Он услышал, как мама зовет его и, прежде чем поспешно выбежать из гаража, отложил машину и отвертку, выключил фонарик и оставил его на цементе рядом с устройством.

- Иду! - крикнул он.

Было время ужина, и когда он вышел, солнце уже почти село. Он с удивлением обнаружил, что уже так поздно. Бросив последний взгляд назад, он помчался через лужайку, через задний дворик в дом.

В ту ночь, лежа в постели, он прокручивал в голове события в гараже и, думая о машине, вспоминая круглую черную дыру в ее боку, чувствовал странное покалывание, дрожь возбуждения, охватившее все его тело, с эпицентром между ног. Его пенис затвердел и торчал, прижимаясь к пижамным штанишкам, как это иногда уже бывало, и у него мелькнула мысль, каково было бы засунуть его в отверстие машины. Идея была совершенно безумной и не имела никакого смысла, хотя он для себя отметил, что отверстие было как раз подходящего размера для этого.

Утром он проснулся задолго до родителей, как делал это каждые выходные, только на этот раз не разбудил маму, чтобы она приготовила ему завтрак. Нет, на этот раз он осторожно надел тапочки, затем прошел по коридору в прачечную, где тихо повернул замок и открыл дверь на задний двор. Он остановился на мгновение, чтобы убедиться, что ни один из его родителей не проснулся, затем на цыпочках прошел через внутренний дворик и бесшумно поспешил по траве к гаражу.

Прошлой ночью ему приснился гараж. Точнее, машина. Он все еще не был уверен, был ли этот сон кошмаром. В нем он стоял голым на коленях на цементном полу, держа машину обеими руками, и вставлял свой орган в отверстие. Ощущение было потрясающим, и когда он проснулся, его член торчал вверх, пульсировал и был таким твердым, что это причиняло боль.

У него все еще был стояк, и именно поэтому он тайком пробирался в гараж.

Он хотел вставить член в машину.

Дерек понимал, насколько глупа эта идея и насколько опасным может быть такое действие. Он понятия не имел, что произойдет, когда он вставит свой член в отверстие. Но импульс был сильным, и, движимый его опытом во сне...

кошмаре

... он открыл маленькую дверь гаража и пробрался сквозь мрак туда, где оставил машину на цементе. Отвертка и фонарик лежали  там же, где он их и оставил. Он включил фонарик, направив луч на сторону с отверстием.

Пожалуй, его член стал еще тверже. Как и во сне, он стянул штаны, опустился на колени на холодный твердый пол, положил фонарик, поднял устройство, расположил отверстие перед промежностью и медленно просунул туда свой член.

Ощущение было поразительным, непохожим ни на что, что он когда-либо испытывал, намного лучше, чем мог себе представить даже его спящий мозг. Отверстие вокруг него было мягким, гладким, как будто выстланным шелком, и был легкий намек на давление, которое усиливало его ощущения в члене. Действуя инстинктивно, крепко удерживая машину на месте, он начал двигать свой пенис, внутрь и наружу, медленными ровными движениями. С каждой секундой он чувствовал себя все лучше и лучше, увеличивая интенсивность все больше и больше. Он ускорил движение своего таза, становясь все более жестким и больше возбужденным, пока, наконец, в финале, толчок экстаза не пронзил его, заставив все его тело задрожать. На верхней части устройства вспыхнул зеленый огонек, и маленький клапан задвигался вверх и вниз, испуская низкий приятный свист.

Затем машина снова замерла и замолчала.

Теперь его пенис был мягким, и Дерек внезапно наполнился всепоглощающей печалью, чувствуя себя одновременно виновным и разочарованным, измученным и опустошенным.

Он вытянул член, встал и подтянул штаны. Теперь он с трудом мог смотреть на машину. Сама мысль о ней вызывала у него отвращение. Он осторожно поднял ее, держа на расстоянии вытянутой руки, и вернул в шкаф, в котором ее нашел. Посветив фонариком, он повесил отвертку и вернулся в дом, где, к счастью, его родители еще не проснулись.

Он пошел в гостиную, включил телевизор и свою приставку Вии, и играл в Марио, пока его мама не встала и не спросила его, что он хочет поесть.

За завтраком его родители не разговаривали друг с другом, хотя они оба говорили с ним. Как долго это продолжается? Он попытался вспомнить то время, когда они общались друг с другом за завтраком, и понял, что, возможно, они никогда этого и не делали. Он не мог припомнить, чтобы они когда-нибудь разговаривали за едой, и ему было интересно, с чем это связано, и почему он не замечал этого до сегодняшнего дня.

Он чувствовал себя иначе, чем до использования машины. Что-то изменилось, хотя он и не знал, что именно.

Дерек перевел взгляд с матери на отца. Между ними не было никакой вражды, но и ничего другого тоже не было. Мама спросила его, что он планирует делать сегодня, отец спросил его, становится ли его бросок в прыжке лучше, и оба они ободряюще улыбнулись его ответам.

Мэтт пришел около 11 утра. Дерек хотел показать ему машину, спросить своего друга, что он думает об этом, но в то же время он хотел сохранить это в секрете, и вместо того, чтобы взять Мэтта в гараж, они вдвоем играли в баскетбол в переулке.

Его мама пригласила Мэтта остаться на обед, но у них были только остатки вчерашней еды, а Мэтт ненавидел такую пищу, поэтому он сделал вид, будто его родители заставляют его возвращаться домой на обед. Дерек пообещал прийти после того, как поест. Мэтт сказал, что они могут поиграть в новую игру, которую он получил для своей приставки  Икс-бокс.

Однако после обеда Дерек прокрался в гараж. Он сказал маме, что идет к Мэтту, и он собирался это сделать, в конце концов, но сначала он хотел снова увидеть машину.

Она была точно там, где он ее оставил, в шкафу, хотя за долю секунды до того, как открыть деревянную дверцу шкафа, он был полностью уверен, что она сдвинулась, что она спряталась от него в другой части гаража. Однако машина стояла там же, спокойно покоясь в одиночестве на средней полке, ее металл был таким же тусклым, как и всегда, а конструкция такой же загадочно старомодной.

И ее дырочка так же тепло манила.

Неужели он поставил ее в такое положение, чтобы отверстие было обращено наружу? По какой-то причине он думал, что нет, хотя и не был уверен в этом. Сомнения тревожили его, и это удерживало его от того, чтобы протянуть руку и взять устройство, а он очень хотел это сделать.

В чем был смысл этой машины? Хотел бы он знать. Для чего она нужна? Кто ее сделал и почему? У него не было ответов ни на один из этих вопросов. Он даже не был уверен, что ему нужны ответы, поэтому закрыл дверцу шкафа, вышел из гаража и поспешил к дому Мэтта.

Обычно день у Мэтта пролетал незаметно, но даже Икс-бокс не могла отвлечь его разум от мыслей о машине и эмоциональных воспоминаний о том, что он мог сделать с ней этим утром, а день тянулся и тянулся. Больше всего на свете ему хотелось вернуться домой, в гараж, но он заставил себя остаться у Мэтта даже дольше, чем обычно.

Когда он вернулся домой, было уже почти время ужина. Его мама готовила на кухне, отец сидел в гостиной и смотрел новости. После того, как он выпил воды и объявил им обоим, что вернулся, Дерек выскользнул наружу, на задний двор и в гараж. Он решил принести машину в свою спальню и спрятать ее в шкафу, даже не представляя, когда эта мысль пришла ему в голову. Тем не менее, он загорелся этой идеей, поднял машину и понес ее к открытой двери гаража. Прежде чем перебежать к дому, проверил, чтобы его мама не смотрела в окно кухни.

Он нес машину перед собой, держа ее обеими руками, и ее положение было почти таким же, как и тогда, когда он использовал ее. Дырка была на уровне промежности, и когда он торопливо шел по траве, она ритмично стукалась о его пах. Он осознавал эту ситуацию, и представлял, что если бы был голым, то мог бы засунуть свой член в машину во время такого перемещения. От этой мысли его член сразу стал твердым.

Войдя в дом, он проскользнул из прачечной в коридор, а затем в свою спальню, где сунул машину под кровать. И как раз вовремя, потому что через несколько секунд его мама крикнула:

- Пора кушать!

Он вымыл руки в раковине в ванной и пошел в столовую, куда мама принесла тарелки со спагетти. Его родители по прежнему игнорировали друг друга, и только расспрашивали его, как он там повеселился у Мэтта.

Завтра был учебный день, поэтому ему пришлось принять ванну и лечь спать пораньше. Он не был уверен, что сможет заснуть, зная, что машина находится под его кроватью. Хотелось бы ему знать, что заставило его принести ее в дом первым делом. Но он почти сразу же задремал и не просыпался до тех пор, пока на следующее утро в шесть часов не пришел отец и не сказал ему, что пора собираться в школу.

День был длинный, и ему хотелось, чтобы наступило лето. Его мысли постоянно возвращались к машине, и однажды, когда он думал об этом на перемене, его член встал. Чтобы не смущаться, ему пришлось прятаться в туалете, пока он не опустился.

Когда он вернулся домой, мама уже ждала его на диване.

Машина стояла перед ней на кофейном столике.

Увидев это, Дерек наполнился смесью страха и ужаса. Он должен был догадаться, что она может найти ее. В понедельник она стирала белье и всегда проверяла пол в его комнате, в том числе и под кроватью, чтобы убедиться, что он не оставил там рубашек или носков вместо того, чтобы положить их в корзину. Во рту у него пересохло, он внимательно наблюдал за ней. Она не выглядела рассерженной, но он по-прежнему молчал, ожидая, что она заговорит первой.

Мама с улыбкой указала на аппарат.

- Так где же ты ее нашел?

Он неловко поежился.

- В гараже.

- Это семейная реликвия. Ты знал, что она принадлежала твоему дедушке? Он сказал мне, что раньше она принадлежала его дедушке, так что она очень старая.

Судя по всему, у него не будет неприятностей, и ему удалось немного расслабиться.

- Для чего она? - спросил Дерек.

Может быть, его мама знала.

- Что она делает?

Она взяла устройство и повернула его.

- Видишь эту дыру? Тебе надо засовывать в нее свой хер.

Дереку стало холодно. Он никогда раньше не слышал, чтобы мама произносила такие слова. Он был потрясен, узнав, что она вообще знает это слово. И она, конечно, не должна была использовать его перед ним. Что подумает его отец, если услышит, что она говорит?

Это машина, подумал он. Это она заставила ее сказать это.

Она протянула ему устройство.

- Почему бы тебе не спустить штаны и не попробовать?

- Нет! - крикнул он и выбежал из комнаты. Его сердце колотилось как бешенное. Он выскочил из дома тем же путем, каким вошел и  остановился, глубоко дыша, рядом с их автомобилем на подъездной дорожке. Он оглянулся на окно гостиной, радуясь, что с этого ракурса оно казалось темным, радуясь, что не может видеть маму. Он не был уверен, почему так остро отреагировал, почему ее предложение вызвало в нем такую бурную реакцию, но он знал, что не хочет, чтобы она была в курсе, что он уже использовал машину.

В чем он не хотел признаваться себе, и в чем никогда не признался бы своей маме, так это в том, что он хотел сделать это снова. В тот первый раз, в гараже, он чувствовал себя ужасно после этого, низко, чем когда-либо в своей жизни, но высота перед низостью была настолько удивительной, что стоило страдать от разочарования, и правда заключалась в том, что с тех пор в его мозгу было мало места для любых других мыслей. Вот почему он тайком пронес устройство в свою спальню, вот почему ему пришлось прятаться в ванной на перемене. Даже сейчас его член был твердым.

Что же будет дальше? Неужели его мама собирается оставить машину себе? Положить ее обратно в спальню, где она ее нашла? Вернуть ее в гараж? Рассказать об этом отцу? Он не знал, чувствуя тревогу от этой неопределенности.

Не зная, что делать, боясь возвращаться в дом, он пошел на задний двор, нашел свой баскетбольный мяч и бросал по кольцу в переулке, пока через два часа мама не послала отца сказать ему, что пора ужинать.

Машины больше не было на кофейном столике, и мама ничего не говорила ему об этом ни до, ни во время, ни после ужина. Когда он позже лег спать, сделав домашнее задание и посмотрев телевизор с отцом, он нашел устройство под кроватью.

Не в силах заснуть, он лежал, размышляя, планируя, всякий раз закрывая глаза, когда родители заходили проверить его. Позже, гораздо позже, когда он был уверен, что они спят, он вытащил машину, поставил ее на край матраса с дырой наружу, стянул пижамные штаны и нижнее белье, засунул свой уже твердый член в отверстие и начал трахаться.

Он кончил.

Загорелся зеленый свет, клапан затрепетал и свистнул.

И снова следом - восторг и экстаз, депрессия, грусть, сожаление.

Он начал использовать ее каждую ночь, а когда не использовал - постоянно думал о ней. Не раз, возвращаясь из школы, он замечал, что машина была перемещена, но он предпочитал верить, что она двигалась сама по себе, потому что альтернатива состояла в том, что мама входила в его спальню, пока его не было, и осматривала машину, чтобы увидеть, что он с ней делает. Это заставляло его чувствовать отвращение и тошноту.

Постепенно он стал храбрее. В субботу утром он использовал машину, пока его отец косил газон, а мама выдергивала сорняки на своей клумбе. Однажды, в будний вечер, он принес ее с собой в ванную посреди ужина, извинившись за столом, и быстро воспользовался ей, пока его родители ели. Это была мания. Увеличение частоты не уменьшало его желания, а усиливало.

В следующую пятницу он сдал экзамен по математике. В связи с этим, Дерек решил вознаградить себя, использовав машину сразу после школы,  - мысль, которой он будоражил себя весь день. Он побежал прямо домой, опередив Мэтта и их друга Ника, держа учебник перед явно заметной выпуклостью в передней части штанов. Сбросив рюкзак и бросив книгу на кофейный столик, он помчался в спальню, надеясь закончить до того, как мама узнает, что он вернулся.

Она сидела на его кровати и ждала его.

Дерек вздрогнул, чуть не вскрикнув от неожиданности.

- Ищешь свою маленькую игрушку?

В ее тоне было что-то обвиняющее.

- Нет, - солгал он.

- Твой отец ею пользуется.

Дерек наполнился чувством отвращения. Одна только мысль о том, что его отец засунул свою... штуку... в отверстие машины, вызвала у него тошноту, ему захотелось выбежать из дома и никогда не возвращаться. Но за отвращением скрывалось другое чувство. Ревность? Не совсем, хотя и что-то близкое. Это было больше похоже на вторжение в его личное пространство, что-то похожее на ограбление. Машина принадлежала ему, и как отец посмел забрать ее себе? Устройство пролежало в гараже много лет. Почему отец не использовал ее раньше? Почему он ждал, пока Дерек найдет ее, чтобы... делать то, что он делал?

- Он сейчас в спальне, - сказала она. - Засовывает туда свой хер.

Разве это не то, что он должен делать с тобой? Дерек подумал, и возникло чувство, как будто мама могла читать его мысли, потому что она грустно улыбнулась ему и сказала:

- Иногда некоторые вещи нельзя изменить.

Что это значит? Он вдруг почувствовал, что видит свою маму и своего отца в новом свете, но он не знал, что это был за свет. Он чувствовал себя растерянным и испуганным, и жалел, что рылся в гараже и нашел эту дурацкую вещь.

В то же время он чувствовал ее притяжение.

Не желая быть там, когда отец кончит, Дерек оставил маму на кровати, вышел на улицу, зашел в гараж и остановился, тяжело дыша, перед открытой дверью шкафа, где он нашел машину. Когда он смотрел на пустые полки, боязнь, смятение и тревога, все это скрутилось внутри него в один тяжелый узел всеобщего страха.

Что же ему теперь делать?

Он не знал. Но завтра в школу, и по идее, надо делать домашнее задание. Он хотел бы остаться здесь на всю ночь, хотел бы убежать и никогда больше не встречаться с родителями, но ни то, ни другое было невозможно. Он беспокойно бродил внутри гаража, сбрасывая некоторые из инструментов отца, пиная дырявую картонную коробку - пытаясь успокоиться, прежде чем, наконец, заставить себя вернуться домой. Его мучила жажда, и первое, что он сделал, это напился воды.

Когда он наполнял свою кружку в раковине, вошел его отец, весь сияющий.

- Как дела, спортсмен?

Дерек кивнул, что-то пробормотал и ушел, прежде чем кто-либо из них начал задавать друг другу неудобные вопросы.

В его спальне мама все еще сидела на кровати. Она держала машину на коленях. Он посмотрел на нее с отвращением. Тот факт, что его отец использовал ее, было просто омерзительно. Действуя импульсивно, он схватил машину, поднял ее над головой и разбил об пол. Несколько кусков металла откололись, но машина все еще оставалась практически неповрежденной, поэтому он схватил свою бейсбольную биту, прислоненную к стенке комода и начал яростно колотить по устройству, используя всю свою силу, чтобы уничтожить ее и остановившись только тогда, когда машину уже больше было не узнать. Она представляла собой просто набор металлических фрагментов, разбросанных по полу. Он даже не мог различить части, которые когда-то создавали отверстие.

Он ожидал, что шум привлечет его отца, но из передней части дома он слышал лишь звук телевизора и СиЭнЭн. Он знал, что его отец не придет.

Дерек вернул биту на место. Глядя на части машины, он внезапно почувствовал желание упасть на колени, собрать обломки и соединить все воедино. Он хотел снова использовать эту дыру, хотел почувствовать это чудесное ощущение проникновения, экстаз извержения и даже печаль после этого. Он хотел увидеть, как зажжется свет, хотел, чтобы клапан поднялся и свистнул.

В то же время он знал, что поступил правильно, и посмотрел на маму, ожидая одобрения. Но она только сказала:

- Ты думаешь, это что-то изменит?

Она покачала головой и одарила его той же печальной улыбкой, что и раньше.

- Иногда некоторые вещи нельзя изменить, - повторила она.

Кто были его родители? Хотел бы он знать. А что он действительно знал о них? Он еще никогда не чувствовал себя таким далеким ото всех, и ему было интересно, чувствуют ли и они то же самое по отношению к нему, ведь они просто незнакомцы, живущие под одной крышей.

Его мама встала с кровати и вышла из комнаты, ничего не говоря.

Может быть, ему удастся снова собрать машину, подумал Дерек. Или, возможно, он мог бы построить еще одну. Возможно, он мог бы построить две: одну для себя, одну для своего отца.

Может быть.

Иногда некоторые вещи нельзя изменить

Может быть.

- Вот и все жильцы, - сказала миссис Роджерс. - Оо, за исключением мистера Ханикэтта в задней комнате, но он редко покидает свое жилище, так что с ним проблем не будет. Хотите с ним познакомиться?

Я взглянул на Мелиссу. Было понятно, что она хотела этого не больше, чем я, но наша новая хозяйка явно стремилась познакомить нас с каждым обитателем пансионата, поэтому ради гармоничных отношений с нашими новыми соседями мы оба кивнули, и миссис Роджерс с радостью снова повела нас вниз, мимо ее собственных покоев и столовой, к закрытой двери в конце коридора первого этажа.

Она постучала в дверь.

- Мистер Ханикэтт? - ответа не последовало. - Ему трудно передвигаться, - призналась хозяйка. - Давайте я сама открою и мы быстренько поздороваемся, -  достав свой ключ-карту, миссис Роджерс разблокировала замок и медленно открыла дверь. - Мистер Ханикэтт? Это Эстель. Хотела познакомить тебя с нашими новыми жильцами.

Через ее плечо я увидел затемненную комнату, меньшую, чем та, которую мы снимали; единственная мебель, попавшая в поле зрения - кровать, видавшее виды кресло с откидной спинкой, карточный столик и старомодный телевизор на дешевой металлической подставке. Шторы на единственном окне были задернуты.

Я не видел никого в комнате, и, по-видимому, миссис Роджерс поначалу тоже никого не увидела. А затем рассмеялась.

- Ааа, вот ты где, - сказала она.

И указала на маленькую фигурку, сделанную из испорченных грецких орехов, лежащую на белой простыне незастеленной кровати.

На секунду я подумал, что это какая-то шутка. Но затем, глухо загремев, фигура пошевелилась, сдвинулась с места и села. Она была около двух футов[58] высотой и по форме напоминала человека; кучка гнилых грецких орехов, отдаленно напоминающих голову, сидела на бугристом округлом теле. По бокам и снизу туловища торчали культяпки, очень похожие на руки и ноги, также состоящие из соединенных грецких орехов. Фигура казалась незаконченной - не было ни пальцев на ногах, ни черт лица, ни каких-либо других деталей, - и я не мог понять, что удерживало грецкие орехи вместе.

- Это наши новые постояльцы, - улыбаясь, сказала миссис Роджерс. - Тодд и Мелисса. Будут жить наверху, в старой комнате Герреросов, - она наклонилась вперед. - Кстати, я тебе вроде еще не рассказывала. Фредди действительно устроился на работу в бухгалтерской фирме. Ты был прав. Зря я так волновалась.

Маленькая фигурка слегка кивнула, грецкие орехи снова загремели.

- Ладно. Не будем тебе мешать. Я просто хотела вас познакомить. Хочешь, закрою дверь?

Еще один кивок. И снова громыхание.

- Хорошо. Если не увидимся за ужином, оставлю тебе немного курицы. - довольная, миссис Роджерс закрыла дверь. - Теперь уж точно все жильцы, - она направилась обратно в свои покои. - Как я уже говорила, если у вас возникнут какие-либо вопросы или проблемы, позвоните мне. Или просто спуститесь и постучите в мою дверь. Я почти всегда здесь.

- Мы так и сделаем, - сказала Мелисса. - Спасибо.

- Ужин в шесть. Если вы планируете пойти куда-нибудь поесть или купить нездоровой пищи, пожалуйста, постарайтесь сообщить мне об этом по крайней мере за два часа, чтобы я могла заранее спланировать ужин.

- Обязательно, - пообещал я.

- Тогда, я думаю, это все. Увидимся за ужином?

- Мы придем, - сказала Мелисса.

Еще раз поблагодарив ее, мы отправились наверх. Никто из нас не произнес ни слова, пока мы не оказались за закрытой дверью в нашей комнате.

- О... Боже... ты... мой, - прошептала Мелисса.

А я не мог вымолвить и слова.

- Мистер Ханикэтт? Она вела себя так, словно это реальный человек!

Я думал точно о том же. А также думал, что нам нужно найти какое-нибудь другое жилье. Ни каким образом мы не сможем оставаться в месте, где существует подобная хрень.

- Что это, черт возьми, такое? - озадаченный, наконец-то спросил я.

Мы все еще говорили тихо, боясь, что нас подслушают.

Мелисса дрожала.

- Это монстр.

Это было самое подходящее описание, и я мысленно представил, как оно садилось, когда миссис Роджерс вошла в комнату. Я был рад, что мы находились на другом этаже.

- Она разговаривала с ним, - сказала Мелисса. - И оно знало, что она говорит.

Я не понимал всего этого. Пансионат казался ответом на наши молитвы, когда мы наткнулись на него. Мы еще не могли позволить себе снять квартиру - ни на мою зарплату; не раньше, чем Мелисса тоже найдет себе работу, - да и позволить себе остановиться в отеле мы тоже не могли. Пансионат находился не только в хорошем районе и недалеко от моей новой работы, но и был недорогим по оплате, и комната была меблирована.

Теперь это казалось кошмаром.

- Я не уверен, что нам следовало говорить ей, что мы останемся на ужин.

- Ужин входит в стоимость номера, - сказала Мелисса. - И сэкономит нам деньги. К тому же другие постояльцы кажутся милыми.

- А что, если это существо появится?

- Не думаю, что это случится, но даже если и появится, сможем посмотреть, как оно питается. Разве тебе хоть немного не любопытно? Как оно будет сидеть за столом? Есть ли у него стульчик для кормления?

- Ладно, сегодня сходим на ужин. Посмотрим, что из этого выйдет, - сказал я ей. - Но если там все окажется странным и ненормальным, сразу же уходим.

- Да, посмотрим, что из этого выйдет, - согласилась Мелисса.

На самом деле ужин прошел довольно неплохо. Миссис Роджерс, на удивление, оказалась хорошей кухаркой, а другие жильцы - Кэл Сипвелл, разведенный специалист по телемаркетингу; Билл и Нэнси Джеймс, пожилая пара, чей дом конфисковали без права выкупа; и Чунь Ли, сторож в местном колледже, - веселой компанией. Мистер Ханикэтт не появился, и когда Мелисса спросила, как часто он приходит на ужин, я увидел, как остальные переглянулись.

- Иногда, - весело ответила миссис Роджерс и сменила тему.

Утром за завтраком были только Билл и Нэнси.

- Чунь и Кэл рано начинают работать, - объяснил Билл. - Я думаю, по дороге на работу они перекусывают пончиками или чем-то подобным. Так что обычно мы остаемся вдвоем.

Нэнси улыбнулась.

- Приятно, что у нас появилась компания.

Миссис Роджерс принесла апельсиновый сок, молоко и хлопья, но с нами не ела. Однако после того, как мы покушали, попросила меня и Мелиссу на минутку зайти с ней на кухню. Заинтригованные, мы последовали за ней в другую комнату.

Она смущенно улыбнулась.

- Простите, но я не хотела ставить вас в неловкое положение перед Нэнси и Биллом.

Мелисса нахмурилась.

- В чем дело?

- В общем... похоже, мистер Ханикэтт считает, что вы проявили неуважение, когда спросили, как часто он с нами ужинает. 

Я подумал, что единственный способ, как

оно

могло об этом узнать - миссис Роджерс лично доложила ему, что мы говорили. Вот теперь я еще с большей настороженностью взглянул на нее и решил, что пока мы здесь, нам следует тщательно следить за тем, что мы будем говорить в ее присутствии.

- Он хочет, чтобы вы извинились, - сказала она нам.

Прежде чем я успел ответить, Мелисса твердо заявила:

- Этому не бывать, - я узнал упрямое выражение ее лица. За это я ее и любил. - Мы мило побеседовали за ужином, и я задала совершенно нормальный, разумный вопрос. Нам не за что извиняться.

- Боюсь, мистер Ханикэтт...

- Мне нет дела до мистера Ханикэтта, - сказала Мелисса. - А теперь, с вашего позволения, мне нужно собираться. Сегодня утром у меня собеседование насчет работы.

- Красиво отшила, - сказал я ей, когда мы поднялись по лестнице.

- Я думаю, нам нужно найти новое жилье, - сказала она, когда мы вошли в нашу комнату. - Не знаю, как долго я смогу выносить это безумие.

- Согласен с тобой. Если сегодня будет возможность, зайду в Интернет и посмотрю, что еще там есть из жилья. Кстати, ты действительно собираешься сегодня выйти в город? Тогда смотри внимательно, может и тебе что-нибудь попадется на глаза.

- Без вопросов. Обязательно присмотрюсь.

Но ни один из нас так и не смог найти никакой альтернативы пансионату, и в середине дня я позвонил миссис Роджерс и сообщил ей, что нас не будет сегодня на ужине. Чтобы сохранить хорошие отношения, я притворился, что это не имеет никакого отношения к мистеру Ханикэтту, сказал, что мой новый босс пригласил нас вместе с другими сотрудниками на корпоратив.

На самом деле покушали мы в Тако Белл. А потом сидели за крошечным пластиковым столиком, подливая себе напитки и выжидая время, пока ужин в пансионате не закончится. 

Вернувшись, вроде бы и не собирались тайком пробираться в дом, однако открывая входную дверь, старались сделать это максимально беззвучно. К этому времени остальные жильцы вернулись в свои комнаты, но похоже, миссис Роджерс ждала нас. Она появилась в коридоре, когда я закрывал входную дверь.

- Вам понравился ужин? - спросила она.

Тон ее голоса был чуть ли не обвиняющим. Я изобразил на лице приятную улыбку.

- Нам все понравилось, спасибо. Думаю, на новой работе все у меня будет хорошо.

- А я думаю, что вы не нравитесь мистеру Ханикэтту, - сказала она, сверля меня тяжелым взглядом. Прежде чем кто-либо из нас успел ответить, она ушла обратно на кухню.

Из-за двери в конце коридора донеслась серия глухих деревянных щелчков, за которыми последовал оглушительный грохот; такое чувство, словно что-то тяжелое упало и разбилось в комнате за дверью. Я ожидал, что миссис Роджерс выйдет посмотреть, что случилось, но она этого не сделала. Я, естественно, тоже не собирался проверять и, взяв Мелиссу за руку, повел ее вверх по лестнице в нашу комнату.

- Надо убираться отсюда, - сказала она после того, как дверь закрылась.

- Да, давай сваливать, - согласился я.

Я запер дверь, но Мелисса еще дополнительно придвинула к ней диванчик, заблокировав дверь на случай, если кто-нибудь попытается открыть ее снаружи.

- А если посреди ночи случится пожар и нам придется быстро выбираться отсюда? - спросил я.

Она пристально посмотрела на меня.

- Я все же рискну.

Где-то после полуночи меня разбудила Мелисса. Она сидела рядом со мной и отчаянно трясла меня за плечо. Ее глаза были открыты так широко, что я мог видеть их в темноте.

- Что случилось? - сонно спросила я, приподнимаясь.

- Послушай.

Сначала я ничего не услышал.

Но потом услышал.

В ночной тишине пансионата раздавалось легкое деревянное постукивание.

Мелисса сжала мою руку. Мы молча сидели, а постукивание становилось все громче по мере того, как существо, производившее шум, двигалось по коридору.

Ища нас.

Мы сидели, уставившись друг на друга в темноте, едва осмеливаясь дышать. В конце концов все прекратилось; мы услышали, как щелкающие звуки стали слабеть, а затем затихли где-то внизу на первом этаже. Я взглянул на будильник на туалетном столике. Было 1:13.

- Все закончилось, - сказал я Мелиссе, поцеловал ее и снова лег. - Давай попробуем немного поспать.

- Попробую, - с сомнением сказала она.

И через десять минут уже храпела.

А я не спал всю ночь.

Все прислушивался.

Утром мы пораньше собрались и вышли из дома еще до того, как миссис Роджерс успела накрыть стол на завтрак, и прежде чем разошлись каждый по своим делам, перекусили  в "Макдоналдсе" картофельными оладьями и макмаффинами.

Сразу после обеда мне на работу позвонила Мелисса. Она проходила собеседование на должность исполнительного ассистента в крупнейшем и самом известном финансовом учреждении Альбукерке. Собеседование прошло хорошо, и она была почти уверена, что получила работу, но звонила не по этому поводу.

- Когда я вернулась.., - она понизила голос. - ...в нашей комнате пахло гнилыми грецкими орехами. Я думаю, он был здесь.

Несмотря на то, что я находился за много миль от нее, в переполненном и хорошо освещенном офисе, от этой новости у меня мурашки побежали по коже.

- Хочешь, я приеду? - спросил я. - Могу отпроситься...

- Нет, - ее голос был едва громче шепота. - Я просто соберу наши вещи и уйду отсюда. Больше мы здесь не останемся.

- Мы же заплатили до конца недели...

- Я готова пожертвовать этими деньгами, - мне показалось, я услышал в ее голосе что-то похожее на облегчение. - Я найду нам какое-нибудь жилье на ночь. Дешевое. Там и решим, что нам делать дальше.

- Хорошо, - сказал я ей.

- Я когда найду подходящее жилье, позвоню тебе и скажу адрес. А сейчас я собираюсь как можно незаметнее свалить отсюда.

- Люблю тебя, - сказал я.

- Я тоже тебя люблю.

Мотель, который она нашла, оказался не сильно хорошим, но и не сильно ужасным. Он располагался на другом конце города, и пока это было все, на что мы могли рассчитывать. Мы очень надеялись вскоре подобрать что-нибудь получше, если конечно Мелисса действительно получит работу ассистента.

В тот вечер мы отпраздновали это событие, отправившись в настоящий ресторан, а не в забегаловку быстрого питания. Это было не высококлассное заведение, просто китайский ресторан в торговом центре, но цены были приемлемыми, еда вкусно пахла, а тот факт, что обеденный зал был под завязку заполнен по большей части азиатскими лицами, навел нас на мысль, что здесь, по всей видимости, довольно вкусно готовят.

Когда мы вошли в ресторан, Мелисса улыбнулась мне и сыронизировала:

- Что угодно, только не курицу с грецкими орехами.

Это была прекрасная ночь. Восхитительная еда, а по возвращении в мотель удобная кровать, на кабельном больше каналов, чем со спутника в пансионате, да и телевизор с плоским экраном новее и лучше. Мы позанимались любовью и спали как младенцы.

Утром, когда мы завтракали в Деннис через дорогу от мотеля, Мелиссе позвонили на мобильный. Она получила должность исполнительного ассистента, и фирма хотела знать, сможет ли она приступить к работе уже сегодня утром.

- Я буду у вас к восьми, - пообещала она.

Она улыбнулась мне.

- Мы на верном пути.

Был почти полдень, когда позвонила секретарша офиса и сообщила, что мне поступил внешний звонок; судя по всему, Мелисса рано ушла на обед. Мне не терпелось узнать, как прошел ее первый рабочий день.

- Четвертая линия, - сказала секретарша.

- Спасибо, - поблагодарив ее, я нажал на мигающую лампочку на своей консоли.

На секунду послышалась фоновая музыка, щелчок.., а затем деревянный звук стучащих друг о друга в гневном ритме стаккато грецких орехов.

Я немедленно повесил трубку, отодвинув телефон в сторону. Мое сердце бешено колотилось. Первое, что промелькнуло в голове - иррациональная мысль: Он нашел нас. Телефон зазвонил снова. Я подскочил, чуть не вскрикнув, и снова снял трубку - секретарша соединила меня с другим звонком, на этот раз от Мелиссы. Я раздумывал, стоит ли рассказывать ей о том, что произошло, но решил этого не делать; не стоит волновать ее и вгонять в стресс в первый день на новой работе.

Она сказала мне, что все у нее нормально. Одна из коллег-ассистенток Мелиссы пригласила ее пообедать, поэтому прямо сейчас у нее особо не было времени долго разговаривать, но вечером она обещала посвятить меня во все детали.

Когда я вешал трубку, у меня дрожали руки, я весь вспотел, лицо пылало. Я направился в туалет для сотрудников ополоснуть лицо водой, успокоиться. Проходя через вращающуюся дверь, я увидел, что одна из шести дверей кабинок открыта, и перед ней, на белом кафельном полу лежит что-то круглое и коричневое. Меня перекривило от отвращения. Неужели кто-то...?

Потом я понял, что это было.

Грецкий орех.

Охваченный паникой, я выскочил из уборной и сразу же спустился по лестнице вниз, в туалет на первом этаже. Зайдя внутрь, обрадовался, увидев, что одна из кабинок занята, а еще один мужчина мочится в писсуар. Бросившись к ближайшей раковине, включил холодную воду и сполоснул разгоряченное лицо.

Я уставился на себя в зеркало.

Неужели мистер Ханикэтт выследил меня? Мог ли он действительно так разозлиться только из-за того, что Мелисса спросила, как часто он ужинает с другими постояльцами миссис Роджерс?

Я быстро оборвал эту вереницу мыслей, не уверенный, что хуже - приписывать сложные эмоции кучке испорченных грецких орехов или всерьез думать об этой штуке как о “мистере Ханикэтте”.

После инцидента в туалете я не мог не рассказать Мелиссе о том, что произошло, но решил подождать и посвятить ее в суть дела только вечером - пусть хоть один день проведет в неведении. Хотя я должен был работать над проектом, остаток дня я провел, тайком ища работу в других штатах и рассылая по фирмам свое резюме.

В тот вечер, после того как я рассказал ей все, Мелисса тоже начала искать другую работу.

Поиск занял больше времени, чем нам бы хотелось, но в конце концов мы оба нашли работу в Сан-Диего, подальше от пансионата и мистера Ханикэтта. За это время никаких происшествий не произошло, и мы были безмерно благодарны за это, но никто из нас ни секунды не думал, что мы в безопасности. Подсознательно мы всегда знали, что мистер Ханикэтт охотится за нами и мы можем столкнуться с ним где угодно и когда угодно.

Что он такое?

Вопрос, на который не было ответа. Похоже, миссис Роджерс могла это знать, поскольку, как нам показалось, она была способна понимать его, а он понимать ее, но мы не собирались связываться с домовладелицей - в наших мыслях она превратилась в фигуру почти такую же угрожающую, как и мистер Ханикэтт.

Так что мы были постоянно на чеку, ожидая, что в любой момент произойдет... что? Нападение? Ранение? Убийство? Что на самом деле может сделать с нами горстка грецких орехов?

Мы не знали, и не хотели это выяснять.

Как только мы переехали в Сан-Диего, стало полегче. Новый город, новый штат. Под солнечным небом Южной Калифорнии тьма, рожденная в том пансионате в Альбукерке, казалось, осталась где-то очень-очень далеко. Зарабатывали мы оба предостаточно, и быстро нашли хорошую квартиру в прибрежном районе с видом на голубой Тихий океан.

Все свое свободное время мы тратили на покупку мебели для нашего нового жилья, но через неделю или две после переезда наконец-то решили устроить себе в воскресенье выходной и отправились на пикник в близлежащий региональный парк. День выдался теплым, и после пешей прогулки по одной из хорошо протоптанных дорожек мы вернулись к машине, достали одеяло, еду и напитки, и начали раскладываться в тени ближайшего дерева. Это было мрачное дерево с грязными пыльными листьями. Я уже собирался предложить перейти в более приятное место, когда увидел на земле россыпь грецких орехов. Несмотря на температуру, меня пробрал жуткий холод. Я понял, что мы находимся под ореховым деревом, а рядом со мной на земле лежит кучка гнилых грецких орехов, прикрепленных к сломанной ветке. Они выглядели как...

Я услышал, как рядом со мной ахнула Мелисса.

Она тоже это увидела.

Мы быстро собрали вещи и отнесли их обратно в машину. После того, что мы увидели, у нас полностью пропало настроение продолжать пикник. В итоге мы вернулись домой и поели в квартире.

Мелисса попыталась перевести все в шутку.

- Посмотри на нас, - сказала она, садясь за стол напротив меня и откручивая колпачок с бутылки Снэпл. - Сидим, дрожим от страха. Чего ради?

- Ага, - сказал я. - Пустяки. Просто странное совпадение.

Но никто из нас в это не верил, и следующие несколько дней мы ходили как на иголках, ожидая, что что-то произойдет.

И в пятницу произошло.

Я пришел домой с работы раньше Мелиссы и обнаружил  на коврике у входной двери коричневую картонную коробку службы доставки. Насколько я знал, в последнее время никто из нас ничего в интернет-магазинах не заказывал. Я проверил этикетку, чтобы убедиться, что посылка доставлена правильно. Коробка была адресована именно нам. Но обратного адреса не было.

Стоял почтовый штемпель Альбукерке.

У меня перехватило дыхание. Осторожно взяв коробку, я встряхнул ее.

Изнутри донеслось негромкое деревянное постукивание.

Я чуть не выронил коробку, но как-то сдержался, и еще крепче сжал ее. Мелисса пока не вернулась, и мне совсем не хотелось, чтобы она увидела посылку, поэтому я быстро сбегал на задний двор и выбросил коробку в мусорный контейнер. Сначала я подумывал растоптать ее, раздавив то, что было внутри, но решил оставить оно

его

запакованным в коробку и запертым в картонной ловушке, надеясь, что в понедельник, когда приедут мусорщики, коробку заберут вместе со всем остальным мусором, отвезут на свалку и похоронят под тоннами другого мусора.

За те несколько минут, что меня не было, приехала Мелисса. Когда я вернулся в квартиру, она уже была внутри. Ее сумочка лежала на диване, а сама она на кухне готовила себе выпить. Увидев меня, она нахмурилась.

- Что случилось?

- Ничего, - солгал я.

- Ты выглядишь так, будто.., - она замолчала, ее лицо побледнело. - О Боже.

- Нет, - сказал я.

- Ты видел его. Оно.

- Нет, - заверил я ее, и технически это было правдой. Я не видел ничего, кроме внешней стороны коробки.

- Ты...

- Все нормально, - сказал я ей. - Просто немного взбудоражен. Помогал одному из наших соседей кое-что выбросить в мусорку.

- Ты не только выглядишь взбудораженным. У тебя такой вид, будто ты что-то увидел. Ты выглядишь испуганным.

- Да в порядке я. Успокойся. Не о чем беспокоиться. Тот кошмар остался в прошлом. Мы свободны.

- Ты мне не врешь?

- Да не вру я.

Я увидел, что она немного расслабилась. Возможно, полностью она мне не поверила, но ей очень хотелось мне поверить.

- Клянешься? - спросила она.

- Клянусь, - сказал я.

Она улыбнулась, и я обнял ее.

Мы вместе приготовили вкусные макароны и прекрасно поужинали, а потом посмотрели давно запланированный фильм. Внешнее я был абсолютно спокоен, в отличие от моего встревоженного разума, сконцентрированного на коробке, найденной мной на пороге нашего дома, и на громыхающем звуке, который она издавала, когда я тряс ее. Мне не нравился тот факт, что коробка все еще лежала в мусорном контейнере за нашим домом, и я пожалел, что не сжег ее. Я чувствовал себя не в своей тарелке; ведь оно было так близко.

Может, мне удастся уговорить Мелиссу завтра отправиться на пару дней на экскурсию; уехать подальше от дома, а вернуться после того, как в понедельник заберут мусор.

Мы засиделись допоздна и оба, полностью вымотанные, легли спать.

- Я люблю тебя, - сказала Мелисса перед тем, как заснуть.

- Я тоже тебя люблю, - сказал я.

Мне снилось, будто я вернулся на три месяца назад и снова оказался в пансионате. Я уже знал, что произойдет, и когда Мелисса спросила миссис Роджерс, почему мистер Ханикэтт не обедает с нами, я вмешался и возмущенно сказал: “Это очень невежливый вопрос”.

Миссис Роджерс просияла, глядя на меня.

Я встал из-за стола.

- Я думаю, мы должны немедленно извиниться перед мистером Ханикэттом, объяснить ему, что мы не хотели его обидеть.

Миссис Роджерс наклонилась вперед.

- Я думаю, это прекрасная идея! Мистер Ханикэтт будет очень доволен.

Сидевшие за столом другие постояльцы одобрительно закивали.

Я выскользнул из своего сна взволнованным, но в тоже время и вдохновленным. Мы должны позвонить миссис Роджерс, извиниться, сказать ей, что мы очень сожалеем о своем поведении, и попросить ее, чтобы она сообщила мистеру Ханикэтту о нашем раскаянии. Если надо, мы готовы лично поговорить с мистером Ханикэттом и все исправить.

Потом я вспомнил о коробке в мусорном контейнере. Мистер Ханикэтт больше не в пансионате. Он

оно

здесь.

Возможно, мы можем лично извиниться перед ним. И прямо сейчас покончить с этим раз и навсегда.

Я повернулся на бок. Решил разбудить Мелиссу, но когда я прикоснулся к ее обнаженному плечу, кожа оказалась ледяной. Мое сердце замерло в груди. Я пошевелил ее руку, тяжелую руку. Слишком тяжелую.

Мертвенно тяжелую.

Из-под одеяла донеслось негромкое деревянное постукивание. Что-то твердое, шершавое и бугристое прижалось к моим пальцам ног. В нос ударил запах испорченных грецких орехов. Давящие хаотичные прикосновения стали перемещаться от моей ступни вверх по голени.

Постукивание звучало будто издевательский смех.

- Мистер Ханикэтт? - сказал я. 

Бывший влиятельный человек в социальных сетях БЕНТЛИ ЛИТТЛ претерпел гротескную физическую трансформацию после приема редкого жизненно важного лекарства из Индонезии. Теперь он вообще не выходит из дома, чтобы не пугать местных ребятишек и домашних животных.

Женщина в красной «Сентре» превысила скорость, хотя, на самом деле, ехала не быстрее, чем ближайшие машины. На самом деле, Эд возможно и не остановил бы её, не будь она столь шикарной красоткой. Но было уже далеко за полдень, у него была квота, которую нужно было выполнить, и Эд полагал, что вполне может остановить кого-нибудь, чтобы немного скрасить свой день. А если она предложит минет, чтобы избежать штрафа? Что ж… этот участок пустыни довольно безлюдный и, как говорят в рекламе, то, что случится в Вегасе, останется в Вегасе.

Эд пробил номера — естественно, всё в порядке — затем дал женщине немного посидеть, понервничать, и лишь потом выбрался из патрульной машины и неторопливо подошёл к к дверце водителя. Окно было открыто, женщина уже достала свои права и регистрацию, и прежде чем Эд смог спросить: «Вы знаете, почему я вас остановил?», заговорила.

— Простите, — чуть не плача сказала она. — Я не смотрела на спидометр. Я просто думала, что если буду ехать наравне с остальными, то всё будет в порядке. Этот закон о скорости движения и всё такое. Я, правда, сожалею. Очень.

После враждебного отношения, с которым Эд столкнулся на дороге этим утром, честность женщины показалась особенно обезоруживающей. Она не пыталась отрицать произошедшее, или солгать, чтобы вывернуться; она просто извинялась и отчаянно пыталась не зарыдать.

— Ну, хорошо, — смягчился Эд. — На этот раз я отпущу вас без предупреждения. Но обращайте внимание на спидометр. Для этого они и существуют. Вам понятно?

— Да, офицер. — Женщина закивала, пытаясь улыбнуться. — Спасибо вам. Я сожалею. Это больше не повторится.

Эд захлопнул квитанционную книжку и жестом приказал ей отъезжать:

— Езжайте. И будьте осторожны.

— Спасибо вам. Спасибо.

Просигналив, женщина медленно выехала с обочины на хайвей. Отъезжая, помахала ему, вытянув тонкую руку в водительское окно. Эд, нахмурившись, смотрел ей вслед.

Мы

Она сказала: «Просто мы торопились». Нормальные люди так не говорят. Боги и королевские особы — да. Политики и знаменитости. Но не молодая одинокая женщина на пути в Вегас.

С ней в машине был кто-то ещё?

Эд не припоминал, что видел кого-либо, и это его беспокоило. Всё происходило на том самом отрезке пустынного шоссе, на котором в прошлом году был убит Боб Дэниэлс — застрелен мотоциклистом, которого остановил для рутинной проверки. С тех пор при каждом контакте Эд и остальные в департаменте были очень внимательны к возможной опасности. Поэтому Эд всегда был очень внимателен к поведению и движениям каждого человека, в каждой машине, которую он останавливал.

Но Эд мог поклясться, что женщина была единственным человеком в «Сентре».

Он проиграл встречу в уме. Вспомнил, что на сиденье рядом женщиной было нечто вроде пятна. Не совсем пятно, скорее небольшая лужица вязкой коричневой жижи, которая пролилась на кожу обивки. На неё указывала женщина, когда говорила «мы»? Теперь, когда Эд задумался над этим, казалось, что так она и сделала.

Но это не имело никакого смысла.

Превышая скорость, несмотря на то, что на обочине был ясно виден патрульный автомобиль с включёнными мигалками, мимо пронёсся серебряный «Корвет». Эд быстро вернулся к машине. Тот говнюк уже свалил и был в безопасности, но у Эда была квота на задержания, и больше он никому не позволит уехать без штрафа. Эд сел в машину, выключил проблесковые маячки и вытащил радар.

Пора работать.

* * *

Вечер пятницы был для казино. Для Эда азартные игры уже давно утратили свою привлекательность, но он всё ещё получал удовольствие от атмосферы казино — игровые автоматы, стриптизёрши; и, обычно после смены, он с кучкой приятелей проводил время в одном из сохранившихся олдскульных отелей. В этот вечер было по-другому лишь потому, что Эд пришёл один. Все остальные были на мальчишнике у Майка Мартинеса. Мальчишники Эду нравились, его тоже пригласили, но Мартинес был заносчивым мудаком, и даже перспектива халявной выпивки не могла заставить Эда притвориться, что он чувствует к этому говнюку что-нибудь кроме презрения.

Поэтому вечеринку Эд пропустил и в одиночку отправился в «Регент», казино настолько неприметное, что никогда не обновлялось и не обретало былую известность по одной простой причине — этой былой известности никогда не было. «Регент» всегда был тем, чем являлся сейчас: старомодным, третьесортным и малопопулярным местом, которое посещали лишь потрёпанные игроманы и местные.

Эд расположился не в одной из обитых красным «Ногахайдом» кабинок вдоль стены, а в лаунж-зоне, выбрав один из стульев перед баром. Он заказал пиво и потягивал его, оглядывая зал в поисках шансов. За столиком возле дальней стены — компания алкашей, в ближайшей кабинке тискается — губы соприкасаются, рук не видать — жутковатая «кожаная» парочка. Одинокий мужчина в одной кабинке, одинокая женщина — в другой. Его взгляд скользнул дальше, затем вернулся. Эд понял, что узнаёт эту одинокую женщину. Это была та сексуальная малышка в красной «Сентре», которую он остановил сегодня днём. Намереваясь включить своё обаяние, и посмотреть к чему это приведёт, Эд допил пиво для смелости и направился к ней. С его стороны было благородно не флиртовать с женщиной на шоссе, но сейчас он был не на дежурстве. Они были в баре, двое свободных и разумных взрослых, и если Эд сможет убедить её отправиться к нему домой, можно будет считать, что вечер прошёл не зря.

Подойдя к кабинке, Эд прочистил горло:

— Привет.

Было очевидно, что она его не узнала, поэтому Эд шутливо сказал:

— Пару сотен я вам сэкономил, так что можете купить мне выпивку.

— Что? — женщина нахмурилась.

Глупо. Как обычно, он сказал нелепость, и быстро попытался исправиться:

— Это была шутка. Боюсь, плохая. Меня зовут Эд, я тот патрульный офицер, что остановил вас сегодня днём на пятнадцатой автостраде.

— А, — сказала женщина, наконец-то опознав его. Улыбнувшись, она оглядела Эда и раздражённой при этом не выглядела. — Простите, не узнала вас. Меня зовут Лоис.

— Приятно познакомиться, Лоис. Я могу присесть?

Её лицо выразило нечто вроде замешательства. Лоис, казалось, смутилась:

— Мы здесь кое-что наметили. Я думаю, нам нужно немного уединения.

Мы

Женщина выпрямилась, и свет лампы висящей над столом осветил ту часть кабинки, которая была в тени.

Склизкое коричневое пятно на сияюще-красной обивке.

Зрелище обеспокоило Эда гораздо больше, чем следовало, и он попытался проигнорировать его, старался не замечать. Но подумал о том пятне, которое увидел на сиденье её машины…

Мы

… и неожиданно почувствовал озноб. Кажется, здесь происходило нечто, чего он не понимал, и вряд ли захочет понять.

Лоис увидела, куда смотрят его глаза и, как ни в чём не бывало, небрежно, словно это было самая естественная вещь на свете, подвинулась, приподняла ягодицу и уселась на коричневое пятно. У неё вырвался короткий всхлип, а затем, всё ещё глядя на Эда, она улыбнулась, хотя её лицо выражало нечто вроде «Ты всё ещё здесь?».

Эд поднял руки в извиняющемся жесте и попятился. Он не произнёс ни слова. Сказать было нечего.

Вместо того, чтобы вернуться к стулу возле бара, Эд вышел из казино и уехал… в никуда. Просто повёл машину через город обратно в пустыню. Он хотел поехать куда-нибудь, но не знал куда, хотел сделать что-нибудь, но не знал — что. Эд переживал, ему было не себе, и он осознал, что в свете фар каждой встречной машины он поворачивается в салон и проверяет соседнее кресло, желая быть уверенным, что на нём нет ни пятен, не комков. Почти жалея о том, что не пошёл на мальчишник этого говнюка Мартинеса, Эд, в конце концов, направился домой и вернулся в свою квартиру пораньше.

Там ему приснилось, что он пришёл навестить своих ещё живых родителей, в их домике в Огайо, они сидят на старом оранжевом диванчике, на диванной подушке между ними липкая коричневая масса, и указывая на неё мама говорит: «Мы рады, что ты вернулся, Эд. Поздоровайся со своим новым братиком».

На следующее утро, в раздевалке, перед дежурством, он рассказал Робу Элиссону об обеих встречах с Лоис.

— Знаешь, — сказал Боб, — эти чокнутые сучки в кровати лучше всех. Они просто бешеные. Готовы на всё.

— Да, уж, — признал Эд, но он не был уверен наверняка, что Лоис была бешеной. Она производила другое впечатление; более беспокоящее что ли. Её неправильность была чем-то большим, чем просто сумасшествие. Эд надеялся, что Роб это поймёт и возможно скажет что-то умное, или, по крайней мере, проявит проницательность, но тонкости ситуации прошли мимо друга, и Эд понятия не имел как объяснить произошедшее, чтобы самому не прослыть безумцем.

Сегодня было его дневное дежурство, его очередь патрулировать пересекающее город шоссе, и навёрстывая вчерашний день Эд не только выполнил норму по штрафам, но и удвоил её. В городе всегда было много любителей превысить скорость, или сесть пьяными за руль, и поиск правонарушителя для наказания был похож на рыбалку в бочке. Но всё утро, Эд ловил себя на том, что на каждом пустом пассажирском сиденье он тщательно выискивает признаки пятен, или грязи. Эд пытался заставить себя не делать то же самое после обеда, но старания, которые он для этого прикладывал, были настолько сильными и так напрягали его чувства, что Эд быстро сдался и продолжил осматривать обшивку каждого салона.

После работы, он и Роб, сопроводили Марлона, Пола и Сэма Б. в новый полицейский бар на окраине делового района. Они были из дорожного патруля и городские копы их не особо жаловали, но, паршивые овцы, или нет, они всё ещё были частью «голубой» семьи и после небольших наездов с каждой стороны, их, в общем-то, оставили в покое.

Что-то сегодня было не так. Марлон и Сэм выглядели задумчивыми и рассеянными. Обычно болтливый, Марлон почти не разговаривал, а Сэм Б., кажется, сильно хотел быть где-то ещё, словно у него были другие планы от которых друзья его отрывали.

В конце концов, Сэм Б. сказал:

— Мне пора. Нам нужно кое-чем заняться. Ребята, увидимся позже.

И он ушёл.

— У нас тоже дела, — вставая, произнёс Марлон.

— О чём вы, чёрт возьми, говорите? — спросил Пол. И Марлон и Сэм были одинокими и в отношениях пока не состояли: они злились и постоянно ныли из-за этого.

— Увидимся завтра.

— Тогда зачем вы вообще сюда пришли? — захотел узнать Пол. Но Марлон быстро отошёл от бара и не ответил.

— Мы? — Роб огляделся вокруг столика. — Кто это мы?

Пол пожал плечами:

— Наверное они встретили каких-нибудь тёлочек, а нам не рассказали.

— А может они педики, — ухмыльнулся Роб, — и отправились в дешёвый мотель на тайное свидание.

— Да все вы педики! — провозгласил сидящий рядом городской коп, который случайно их подслушал.

— Твоя мама мне этого не говорила, — парировал Пол.

Эд в разговоре не участвовал. Мы. Это слово ему не нравилось, и мысленно Эдди представлял, как Марлон и Сэм спешат по домам, чтобы сесть на диван рядом с пятнами отвратительной коричневой субстанции.

Остаток вечера они провели троём, за выпивкой и обсуждениями работы, коллег, жизни, и хотя в итоге никто из них не был достаточно трезвым, чтобы сесть за руль, они разъехались, уверенные в том, что чтобы не случилось, их не оштрафуют. Можно было позвонить жене Роба, чтобы она приехала и забрала их, или дочери Пола, но ждать никто не хотел, поэтому они ушли и рискнули.

На следующий день, ни Марлон, ни Сэм на работе не появились, и когда Эд справился у дежурного, то оказалось, что никто из них даже не позвонил. Это было не просто необычно, это было неслыханно и, направляясь на шоссе, он заехал к обоим. Если они и были дома, то прятались, потому что ни в квартире Сэма Б., ни в доме Марлона к двери никто не подошёл. Эд заметил, что машины Марлона нет на подъездной дорожке. В тот же день, возвращаясь в участок, он заехал ещё раз, и хотя Марлона всё ещё не было, Сэм Б. после пятого стука, подошёл к двери. Он приоткрыл её и выглянул наружу. Увидев Эдда улыбнулся, но впускать его не стал:

— Извини, — сказал Сэм. — Мы заняты. Увидимся завтра.

Мы заняты.

— Сэм… — начал Эд.

Дверь закрыли и заперли.

Вернувшись в участок, Эд отметился. Была пересменка, но в раздевалке не было никого, кроме Майка Мартинеса, который сидел в трусах на низкой скамейке и бормотал что-то себе под нос. Эд всё также терпеть не мог этого говнюка, но обнаружил, что доволен тем, что здесь кто-то есть и, изображая благородство, сказал:

— Извини, что не смог придти на твой мальчишник. Поздравляю с женитьбой.

Мартинес не обратил на него внимания, продолжая что-то бубнить самому себе.

Нет, понял Эд. Другой полицейский не разговаривал сам с собой. Он беседовал с поблёскивающим коричневым пятном на скамейке рядом с ним.

Так и оставшись в униформе, Эд поскорее оттуда свалил. Его трясло, когда он выходил из раздевалки. Первым побуждением было рассказать всё дежурному, хотя он понятия не имел, как объяснить увиденное. Но когда Эд подошёл к стойке и увидел сержанта, Пула, который стоял разглядывая сиденье своего стула и говорил кому-то по телефону: «Прямо сейчас мы не можем, мы заняты», то вышел из отделения и поспешил к своей машине. Пот лился градом, и Эду пришло в голову, что возможно он сходит с ума. Всё происходящее не имело смысла и больше походило на его галлюцинации, чем на… на… на что? Эд не знал. Он понятия не имел, что происходит. Его мозг не мог увязать происходящее, или выдать предположение, которое хоть как-то объясняло бы всё увиденное.

Ему нужно было выпить. Ответы ему тоже были необходимы, но выпить нужно было больше, и Эд отправился прямиком в «Регент» зная, что сможет накачаться дешёвой выпивкой и зная, что там может быть Лоис. Там он видел её в последний раз, и если кто и мог объяснить происходящее, так это Лоис. Чёрт, она очень даже могла быть причиной всего этого. Эд подумал о том пятне на обивке её Сентры.

Мы

Всё началось после её приезда. Была вероятность, что Лоис привезла это в Лас-Вегас.

Вот если бы она умерла на шоссе в пустыне…

Эд выбросил мысль из головы.

В «Регенте» Эд сразу же заказал стопку «Джека». Он никогда не видел казино таким пустым. Бар — да, но игровой зал, который всегда был битком, сегодня определённо выглядел постапокалиптично, как последнее казино в мире, который загадочно и неожиданно обезлюдел. Эта аналогия Эду не понравилась, выпив свой напиток, другой он заказывать не стал. Лоис здесь не было — никого не было — и, впервые за долгое время, Эд захотел отправиться на Лас-Вегас-Стрип. Он страстно желал компании, нуждался в людском окружении, даже если они были лишь толпой анонимных туристов посещающих именитые развлекательные комплексы.

Но, к его удивлению, даже на Стрипе народу было меньше, чем обычно. Да, конечно же, там были машины и люди, но даже близко не столько, сколько должно было быть. Проезжая мимо автобусной остановки Эд увидел скудно одетую девушку, которая смотрела рядом с собой на скамейку и разговаривала с ней. На соседней автостоянке контролёр вместо того, чтобы пробивать талоны, тупо уставилась на сиденье мотоцикла, который незаконно припарковали на месте для инвалидов.

Эд рассчитывал остановиться и провести вечер в одном из развлекательных комплексов, утопив своё беспокойство среди семейств из Калифорнии, командировочных из Небраски, парочек из Аризоны. Но он больше не знал, что делать. Что бы ни произошло, оно распространялось. Быстро. И проехавшись до конца Стрип и обратно, Эд решил нигде не останавливаться. Для него лучше и безопаснее будет оставаться дома, смотреть телевизор и напиваться, пока не заснёт. Возможно, ему стоило собрать чемодан, и уехать прочь, оставить Вегас в зеркале заднего вида и не оглядываться. Это было бы умным ходом, логическим поступком. Но Эд не мог. У него была работа, на которую завтра нужно было идти.

Вернувшись в квартиру, он проверил постель, осмотрев сначала одеяло, затем простыни, а потом подушку с обеих сторон. Эд притворялся самому себе, что ищет не что-то конкретное, а просто устроил генеральный досмотр, но это было неправдой.

Эд знал, что ищет.

Коричневое пятно на белой ткани.

* * *

На следующий день, на работе, не перезвонив, отсутствовали шесть из двенадцати офицеров приписанных к его смене. Это было неслыханно. Если только не было забастовки, о которой его не предупредили — весьма маловероятно, поскольку Эд был одним из самых ярых членов профсоюза — этого никак не могло случиться.

Но это случилось, и Эд был почти уверен, что знал почему.

Здесь был Роб, Роб пришёл, но Роб был… другим. Эд сразу же это заметил и, глядя, как его друг рассеянно кивает другим дежурным офицерам, а затем направляется в раздевалку, пал духом. После увиденного вчера вечером Эд планировал избегать раздевалки: он был в униформе дома, снова надел её утром и убедился, что сегодня у него не будет поводов идти переодеваться. Но после того как вошёл Роб, Эд последовал за ним через дверь, намереваясь задать несколько вопросов. Он с удовлетворением заметил, что в комнате больше никого нет, и его взгляд машинально метнулся к длинной скамье между шкафчиками. Не увидев на ней ничего необычного, Эд почувствовал облегчение.

Он подошёл к другу и спросил:

— Что происходит?

Роб не смотрел на него:

— Ты о чём?

— Ты прекрасно знаешь, о чём я.

Последовала пауза.

— Вчера я встретился с кое-кем, — сказал Роб. — С кем-то действительно необычным.

— С женщиной?

Всё ещё не глядя на Эда, Роб кивнул.

— Кто она? Как её зовут?

— Давай покажу — Роб закрыл дверь шкафчика, которую только что распахнул, и Эд, ощущая глубоко в кишках страх, последовал за ним прочь из здания, на автостоянку. Роб подошёл к своему «Джипу Чероки» и открыл пассажирскую дверцу. Там, на рыжеватой обивке сиденья, было пятно вязкой коричневой жижи размером с серебряный доллар.

Эд не удивился. Именно этого он и ожидал. Но он был удивлён, когда Роб улыбнулся пятну и непринуждённо сказал:

— Это мой друг, Эд.

Пятно пошевелилось.

Эд ушёл. Он просто развернулся, ушёл обратно в участок, взял своё назначение и отправился в гараж. Роба на парковке уже не было. Эд не знал где он, ему было всё равно. Всё чего он хотел — выбраться на шоссе, в одиночку, чтобы у него было немного пространства и времени поразмыслить над увиденным.

Он завёл машину, и выжимая больше сотни миль в час, пулей помчался прочь из города, вырулив, в конце концов, на обочину где-то в тридцати милях от Вегаса. Эд тяжело дышал, в голове стучало, мышцы шеи и спины болели от напряжения. Выключив зажигание, он сидел и сквозь лобовое стекло смотрел, как вокруг внезапно остановившейся машины рассеиваются облака пыли. Эд закрыл глаза, пытаясь сложить все кусочки воедино, проигрывая в голове всё, что случилось за последние несколько дней. Воспоминания об увиденном пугали и мозг Эда сопротивлялся, соглашаясь лишь скользить по поверхности событий. Наконец Эд решил, что будет лучше просто взяться за дело и заняться своей работой — засекать гонщиков и выписывать штрафы. В этом было нечто подбадривающее и одновременно успокаивающее: быть на автопилоте и не задумываться ни о чём кроме повседневной рабочей рутины. Создавалось впечатление, что мир нормален, что всё в порядке и это было именно тем, что сейчас Эду было нужно.

Эд перепарковал машину и вытащил радар. Большая часть дорожного движения приходилась на другую полосу разделённого шоссе, ту, что вела в Лас-Вегас, но, моментом позже, он увидел, как значительно превышая допустимую скорость по автостраде ведущей в Калифорнию пронеслась…

Красная «Сентра».

Зная, что это её машина, Эд включил мигалку, врубил сирену, вырулил на щебёнку и быстро оставил другие машины в хвосте. Это действительно была Лоис, и на этот раз она не была ни заплаканной, ни огорчённой. Вместо этого она поджидала его с правами и лицензией наготове.

Перри. На лицензии Эд увидел, что её фамилия Перри, и что она живёт в Сан-Диего.

— Простите, — сказал ей Эд, — но я должен вас оштрафовать.

— Всё в порядке, — ответила Лоис и по тону её голоса, сочувствующему и огорчённому, было ясно, что она не думает, что этот штраф придётся когда-либо оплачивать.

Эд оглянулся через правое плечо, посмотрев на туманные очертания города. Что там происходит? — гадал Эд. Что будет дальше? Он хотел спросить Лоис, но, в то же время, не хотел спрашивать. Он понял, что так напуган, что у него не хватает смелости посмотреть на сиденье рядом с ней, чтобы увидеть — есть ли ещё на обивке пятно.

Ему так много нужно было ей сказать, но, тем не менее, Эд обнаружил, что отчитывает Лоис так, словно она какой-то анонимный гонщик, кто-то, кого он раньше никогда не встречал. Как на автомате, Эд выписал квитанцию, подал ей и попрощался банальным: «Водите с осторожностью».

Лоис угрюмо кивнула, а он стоял, глядя, как её машина отъезжает, становясь всё меньше и меньше, и исчезает вдали. Эд медленно вернулся в свой автомобиль, сел за руль и закончил заполнять квитанцию. Взгляд уловил движение на соседнем сиденье, Эд быстро повернул голову и увидел…

… пятно.

Оно было идеально круглым и, в отличии от других увиденных Эдом, не жутким, а скорее манящим и дружелюбным. В нёй не было ничего пугающего, ничего неестественного. На самом деле, подумалось Эду, она, в каком-то смысле, даже симпатичная.

Её? Она?

Да, пятно было женского пола, и Эд сразу же почувствовал к ней близость, мгновенную привязанность, которая делала его радостным и счастливым.

Нет. Это неправильно. Здесь что-то не так. Этого не должно было случиться.

Но Эд не знал, что с этим поделать, и мысль пришедшая к нему в голову начала угасать.

Он посмотрел сквозь лобовое стекло на простирающуюся перед ним пустыню, посмотрел в зеркало заднего вида на город оставшийся позади, посмотрел на пятно, что лежало на сиденье рядом.

— Привет, — сказал он наконец и глубоко вздохнул. — Меня зовут Эд. А тебя?

В какой-то момент своего жизненного пути Чарли потерял интерес к охоте. Он не знал когда, не знал как, не знал почему. Все, что он знал - убийство животных больше не привлекало его, как когда-то в молодости. Однако он по-прежнему был заядлым туристом, и во многих отношениях стал гораздо лучшим туристом. Без дополнительного груза оружия и боеприпасов, без обязательного нудного выслеживания, бесконечного ожидания, торопливого преследования, он спокойно исследовал окружающий мир, углубляясь в лес гораздо дальше, чем мог себе это позволить раньше.

К тому же теперь он выбирался в походы один, и восприятие окружающего мира стало ничем не запятнано. Раньше он всегда ходил на охоту в компании друзей, но в последний поход с ними чувствовал себя некомфортно. Он видел - друзья считают его мертвым грузом, тянущим их вниз. Короче, сейчас он ходил в поход и разбивал лагерь в одиночку, и не просто углублялся далеко в дремучие леса, он видел истинное лицо дикой природы, ибо не был частью группы, слоняющейся без дела туда-сюда и приносящей с собой дары цивилизации. Он был один-одинешенек и, как и другие животные в лесу, был скорее элементом природы, чем грубым вторжением в нее.

Конечно не Эдвард Эбби[59], но где-то близко к нему.

На этот раз он отправился в пятидневное путешествие в самое сердце Кайбаба[60]. В первый же день он покинул проторенные маршруты и после этого прокладывал свои собственные, в процессе встречая поистине захватывающие пейзажи. Наткнулся на древнюю карстовую воронку, похожую на миниатюрный каньон, заросшую лианами и кустарником, на дне которой фактически образовался папоротниковый лес. На лугу на водопое увидел мирно пьющую семью лосей. Довольно неожиданно обнаружил горный кряж, с которого открывался потрясающий вид на бесконечные акры платанов и дубов, простиравшихся под слоисто-кучевым небом насколько хватало глаз.

Однако сегодня, с того момента, как он проснулся этим утром, большую часть времени он шел по равнине сквозь дремучий лес с таким густым пологом, что казалось, будто под деревьями вечные сумерки. Если бы он не захватил с собой компас, то скорее всего давно бы заблудился - было невозможно определить по солнцу, в каком направлении он движется. 

Вскоре впереди деревья стали расти все ближе и ближе друг к другу. Чтобы двигаться дальше, ему придется боком протискиваться между ними. В принципе он мог изменить направление и обойти это место, однако за деревьями был какой-то просвет и ему стало любопытно, что там. Он снял рюкзак, прижал его к боку и проскользнул между двумя дубами, переплетенными ветвями.

И оказался на небольшой поляне. Над головой не было полога из листьев, только чистое голубое небо - вот почему здесь было так светло.

В центре поляны стоял стул.

Чарли замер, нахмурившись. Не было никакой тропы, которая бы сюда вела, да и вообще, он уже больше суток не видел никаких признаков человеческого присутствия. И все же в этом месте, так далеко от цивилизации, кто-то поставил деревянный стул с высокой спинкой. Это была какая-то бессмыслица.

Он огляделся по сторонам. Тесно растущие дубы окружали поляну так, будто их специально здесь посадили много десятилетий назад. Судя по всему, стул был установлен в этом месте в тоже время, поскольку слишком широк, чтобы пролезть между деревьями, если только его не спустили с вертолета, но это уже полный бред. Действительно, с виду стул выглядел старинным, со спинкой в миссионерском стиле и широкими плоскими подлокотниками. Но в тоже время он был в идеальном состоянии - блестящая, сверкающая, отполированная древесина, - а такого ожидать от вещи, долгое время подвергавшейся воздействию непогоды, просто невозможно.

От всего этого у него появилось нехорошее предчувствие. Кто сюда принес стул и для чего? Двинувшись вперед, чтобы поближе рассмотреть его, Чарли сразу же остановился, не пройдя и нескольких шагов. Он понял, что не хочет видеть стул вблизи.

Он боялся его.

Сердце Чарли заколотилось. Тому, что он чувствовал, не было логической причины - никаких вырезанных на древесине демонических лиц, никаких шипов на сиденье, - но что-то в этом стуле пробирало его до мозга костей. Дело было не только в том, что стул находился в неположенном месте - здесь, у черта на куличках, в принципе не должно было быть никакой мебели. И даже не в странном несоответствии - стул оставался в первозданном состоянии, несмотря на воздействие погодных условий, насекомых, животных и Бог знает чего еще. Нет, его напугал сам стул, что-то в простом дизайне обычного предмета домашнего обихода остановило его, заставило медленно отступить и покинуть луг тем же путем, каким он и пришел.

Напоследок он набрался смелости и быстро оглянулся -  в промежутке между двумя деревьями виднелись плоское сиденье и две прямые ножки стула, залитые солнечным светом, - а затем поспешил сквозь темный лес, побыстрее уходя оттуда.

Ему потребовался целый день, чтобы вернуться на официальную тропу, с которой он свернул, отправившись в лесные дебри в одиночку, и еще около восьми часов, чтобы добраться до начала тропы и своего джипа. Он шел без остановок, и ночью и днем, на ходу перекусывал и пил воду, не спал, постоянно высматривая очертания какой-либо другой мебели.

Вернувшись домой, назад в город, он попытался забыть о том, что произошло в лесу. В конце концов, уговаривал себя Чарли, не так уж это и важно. Ну увидел он стул на поляне. Подумаешь. Но он не переставал думать о нем, и в своих снах постоянно натыкался на стул во многих местах: на песке на пляже, на скале в горах, во дворе дома, в центре переполненного ресторана. Никто никогда не сидел на нем, и в своих снах Чарли задавался вопросом, случится ли что-нибудь с человеком, который осмелится сесть на стул.

Чарли решил не рассказывать никому из своих друзей о том, что он обнаружил. Они бы все равно не поняли. Да и как вообще он мог это описать? Как он мог объяснить им абсолютную чуждость этого совершенно обычного предмета, пугающую невозможность его местонахождения, жуткий страх, который стул породил в нем? Черт возьми, если бы кто-то попытался рассказать ему что-то подобное, он бы подумал, что этот парень сумасшедший. И смеялся бы до упаду.

Сны продолжались.

Неделю спустя Чарли заскочил в Хоум Дипо купить новую разбрызгивающую головку взамен старой, которую он случайно повредил во время стрижки газона. Он уже направлялся к кассе, когда что-то заставило его посмотреть в сторону отдела с пиломатериалами. В конце прохода, на витрине, на самом видном месте, стояла связка шестифутовых брусков два на два дюйма. Они были длинными и тонкими, и ему показалось, прямо созданы для того, чтобы из них сделать...

Ножки стула.

Внезапно он понял, что должен сделать. Вернувшись к главному входу в магазин, Чарли схватил тележку и покатил ее к отделу пиломатериалов. Взял три бруска, затем выбрал несколько плоских и широких листов орехового дерева, из которых можно было вырезать сиденье и спинку стула нужного размера. Он не был столяром, но умел работать руками и не сомневался, что сможет смастерить стул. Может не с первого раза, но путем проб и ошибок все у него получится.

Он купил доски, отнес их домой и принялся за работу.

Весь остаток выходных он пытался соорудить стул, и так увлекся, что даже проигнорировал несколько раз звонивший телефон, не подняв трубку. Поначалу его попытки создать стул ничего кроме смеха не вызывали, но он знал, что ему нужно делать - идеальный шаблон был запечатлен в его памяти - и после еще нескольких поездок в Хоум Дипо он собрал приемлемый черновой вариант того, что он хотел. Всю оставшуюся неделю он проводил каждый свободный час, до работы и после работы, обрабатывая предмет своей одержимости, доводя до совершенства стыки и сочленения, шлифуя, шлифуя, и шлифуя, и покрывая лаком. Наконец, в середине воскресного утра, после тяжелой бессонной ночи, стул был готов.

Закончив, Чарли любовался плодом своего труда, ходя вокруг стула, ласково касаясь подлокотников, нежно поглаживая спинку.

Но что с ним делать дальше?

Повинуясь внезапному порыву, он закрыл дверь гаража, разделся и сел на деревянное сиденье. Под его голыми ягодицами оно было гладким и холодным, и эти тактильные ощущения, осязание кожей дерева, вызвали у него мгновенную эрекцию. Он медленно встал, все еще возбужденный, и по кругу обошел стул, прикидывая, как бы он выглядел, если бы на нем сидела обнаженная женщина. Чарли представлял то Майру с работы, то Джуди из дома напротив, то блондинку-кассиршу из Сейфуэй, то двух своих бывших подружек. Он мог бы прикрутить хомуты к подлокотникам, скобы к ножкам.

Нет.

Как бы это заманчиво не выглядело, вся эстетика его шедевра была бы испорчена. Если бы женщина сама захотела посидеть на стуле - это одно. Но заставить ее силой, сковав цепями и наручниками. Нет, это было бы неправильно.

Его эрекция ослабевала. Все эти мысли о переоборудовании стула подорвали его либидо. Чарли понял, что если этот предмет останется здесь, в его доме, он, скорее всего, не сохранит того первозданного совершенства, которым обладал сейчас. Даже если он воздержится от переделок, стул наверняка окажется завален коробками или книгами, как и все остальное в его доме.

Может, ему следует отнести его куда-нибудь в лес и оставить там. Разве не так кто-то поступил с оригиналом? Эта идея пришлась ему по душе. Он мог бы перенести его в лес и оставить там...

Звук дверного звонка заставил его подпрыгнуть.

Только сейчас сообразив, что он абсолютно голый, Чарли быстро натянул трусы и брюки, накинул рубашку, и не обуваясь, босиком выбежал из гаража на кухню и бросился к входной двери. На крыльце стоял его друг Уилл.

- Привет, - поздоровался Уилл.

Чарли кивнул.

- Привет.

- Давно тебя не видел, чувак. Ты где пропадал?

- Был занят, - пробормотал Чарли.

- Короче, я отправляюсь в Пайнвью. Когда мы разговаривали с тобой в прошлый раз, ты мне сказал, что если я когда-нибудь снова соберусь в те края, ты хочешь поехать со мной и набрать немного известняка из карьера.

Чарли был застигнут врасплох и не смог сразу придумать какую-нибудь отговорку. По правде говоря, он вроде как и хотел поехать. Не потому, что ему нужен был известняк, хотя и это тоже, а потому, что в последнее время он проводил много времени в одиночестве, и было бы неплохо снова увидеть людей, пообщаться со своими друзьями. Его жизнь после последнего похода стала слишком замкнутой, и он подумал, что, возможно, если он будет больше выходить в свет, понемногу снова начнет общаться с людьми, то сможет вернуться в прежнее русло и перестанет зацикливаться на стуле.

Стул.

Часть его хотела показать Уиллу дело своих рук, хотела узнать мнение со стороны, посмотреть, будет ли у другого человека такая же реакция на стул, как у него. Но другая часть, более сильная, хотела сохранить все это в секрете, и он сказал:

- Ты же приехал на своем грузовике, так? Там и встретимся. Дай мне пару минут, захвачу перчатки и долото.

Он закрыл дверь за Уиллом, чтобы у его друга не возникло соблазна последовать за ним в гараж, затем надел носки и ботинки, и через минуту вышел с рабочими перчатками и долотом.

Уилл обнаружил заброшенный карьер в районе Пайнвью, точнее, ему рассказали о нем. Он отправился туда и набрал себе плитняка, выложив им извилистую декоративную дорожку через цветник своей жены. Чарли же подумывал соорудить себе на заднем дворе патио и вместо деревянного настила использовать плоский камень и бетон. Пока этот проект вроде как отошел на второй план, но, возможно, сейчас самое время его возродить. Вряд ли он сможет перевезти за одну поездку достаточно плитняка для всего патио, но это станет хорошим началом.

Когда Чарли запрыгнул в кабину пикапа, Уилл уже завел двигатель.

- Поехали.

До Пайнвью было больше часа езды, так что у них хватало времени поговорить друг с другом. Уилл стал расспрашивать его о том, где он был и что делал, но Чарли дал расплывчатые ответы, мол он был занят, накопилось много дел, и эта тема постепенно сошла на нет. Однако их беседа была непринужденной, и они легко перескочили на другие темы. Чарли был очень рад, что поехал. Было так приятно находиться вдали от дома, а не вариться в собственном соку. Когда они свернули направо на грунтовую дорогу, ведущую к карьеру, он чувствовал себя значительно лучше.

Проехав милю или две, Уилл остановился перед полуразрушенным деревянным домом, лачугой, примыкающей к дороге.

- Надо остановиться, - прошептал он. - Засвидетельствовать наше почтение. Старый хрыч, который здесь живет, контролирует доступ к карьеру. Мы не въедем без его разрешения.

Хорошее настроение Чарли испарилось.

На крыльце деревенской лачуги стоял стул.

Стул.

Затаив дыхание, Чарли вышел из пикапа и медленно направился к крыльцу.

- Эй, там! - позвал Уилл.

Вышел старик, сгорбленный и седой, с трубкой во рту, выглядящий, как какой-нибудь типичный киношный деревенщина.

- Да?

- Мы хотим съездить в карьер, набрать немного камня, - сказал Уилл. - Хорошо?

Старик кивнул.

- Да.

Чарли взглянул на мужчину лишь тогда, когда тот вышел на крыльцо, а все остальное время не мог отвести глаз от стула.

- Мне надо отлить, - сказал Уилл.

- Кусты вон там, - старик кивком указал направление.

Уилл направился туда, оставив их вдвоем.

- Где вы взяли этот стул? - спросил Чарли, стараясь, чтобы его голос звучал небрежно.

- Сделал его, - старик посмотрел на него, и когда их глаза встретились, они все поняли.

- Где вы его видели? - тихо спросил Чарли.

Мужчина не ответил, просто развернулся и пошел обратно в дом. Чарли немного подождал - вдруг он зашел за чем-нибудь и вернется, но старик не вернулся, и когда Уилл вышел из кустов и сказал - "Готов ехать?" - Чарли последовал за ним к грузовику.

К своему удивлению, больше всего Чарли потряс тот факт, что стул видел еще кто-то - где-то - и также, как и он, сделал копию, и хотя Чарли работал с Уиллом в карьере в течение следующих двух часов, откалывая куски известняка и загружая их в грузовик, он ни на минуту не переставал думать о стуле. Это было такое расточительство - стоять на крыльце этой зачуханной лачуги.  Это было…

Неправильно.

Да. Стул заслуживал лучшего. Он был слишком важен, чтобы оставлять его в таком месте, хотя почему он был важен и какое место было бы для него лучше, Чарли не мог сказать.

А как насчет его собственного стула? Что с ним ему делать? Его первым побуждением было отнести его в лес и оставить на той же уединенной поляне, где он видел оригинал. У стула был смысл, цель, и он знал, что эта цель была чем-то большим, чем просто сиденье, спрятанное в его гараже.

Сможет ли он снова найти то место в лесу? Он не знал, но сомневался в этом. Тропы к поляне не было, и, хотя он придерживался примерно одного направления во время своего похода, накрутил он достаточно зигзагов. В таком густом лесу он мог пройти в двадцати футах от нужного места и не заметить его.

Хотел ли он снова найти то место? Сложный вопрос. Одна часть его хотела, другая - нет. Он не забыл, как боялся стула, как его неестественность не позволяла Чарли даже приблизиться к нему. Но после возвращения он все чаще и чаще думал о том, чтобы вернуться и посидеть на нем, и теперь, когда он сам соорудил стул, ему станет значительно легче, он сможет находится рядом с ним, видеть его.

Прикасаться к нему.

К тому времени, как Уилл высадил его у дома и они вдвоем выгрузили долю плитняка Чарли, день уже клонился к вечеру, солнце садилось. Уилл предложил перекусить бургерами, но Чарли отказался, сказав, что устал, не спал всю ночь и ему нужно выспаться, так как завтра рано утром вставать на работу.

- Решил пораньше завалиться, а? - его друг усмехнулся.

Чарли думал о стуле, стоявшем в гараже.

- Ага.

Как только Уилл ушел, он запер входную дверь, задернул шторы и пошел в гараж, включив там свет. На фоне выцветшего старого хлама, годами хранящегося в гараже, стул стоял свежий, сияющий. Опилки и обрезки дерева, появившиеся в процессе его создания, были разбросаны вокруг по бетонному полу. Он стоял один, простой, но безупречный, и, созерцая его совершенство, Чарли заплакал. Он опустился перед ним на колени, положил голову на сиденье и позволил дереву впитывать его слезы.

Когда он, наконец, снова встал, уже наступило утро. Свет рассвета тоненькой полоской просачивался сквозь щель с правой стороны гаражной двери. Чарли посмотрел на часы. Шесть тридцать пять. Он провел всю ночь, стоя на коленях на полу гаража, и спал, положив голову на сиденье стула.

Как ни странно, он чувствовал себя отдохнувшим: шея не затекла, спина не болела, и не было ни малейшего мышечного дискомфорта, обычно возникающего после того, как поспишь где-нибудь не в своей постели.

Чарли уставился на стул, не зная, что с ним делать. Стул, который он нашел в лесу, принадлежал тому месту, а тот, что стоял на деревенском крыльце, принадлежал... какому-то другому месту, явно не тому, где он находился. Но как насчет стула Чарли? Он был его создателем - но не совсем. Он был каналом, через который был создан стул.

Он вспомнил свои сны и решил, что этому стулу самое место на пляже. Он не знал почему, но, просто глядя на него, он понял - стул должен стоять на песке, рядом с океаном, а не в лесу, или в его гараже.

Чарли на мгновение задумался, затем вошел в дом и позвонил на работу, оставив сообщение на автоответчике, что он болен и сегодня не придет.

Теперь он был готов.

Он ехал три дня подряд, направляясь к Атлантике, и спал только один раз, когда остановился выпить кофе в Макдоналдсе и ненадолго задремал в пластиковой кабинке, ожидая, пока кофе остынет. Все это время стул стоял на заднем сиденье его джипа, непривязанный, нетронутый, неподвижный.

Добравшись до конца континента, пляжа в Вирджинии, Чарли припарковал джип на общественной стоянке, взял стул и спустился на берег. Было раннее утро, кроме него на пляже никого не было, но по пешеходным дорожкам и вышкам спасателей он понял - это популярный участок побережья. А ему было нужно какое-нибудь менее посещаемое, безлюдное место. Со стулом в руках, Чарли двинулся вдоль береговой линии.

Он шел почти час, прежде чем нашел небольшой участок песка между выступающими скалами, под крутым обрывом, вдали от общественных пляжей и прибрежных домов. Было трудно перетащить стул через скалы, не поцарапав дерево, но он справился с этим и поставил стул на песок в центр свободного пространства. Глядя на него, Чарли понял, он сделал все правильно, и его наполнило странное ощущение, незнакомая эмоция, которой не было названия, но которая заставила Чарли почувствовать, что его миссия завершена, будто бы он выполнил в этой жизни все, что ему было суждено совершить и теперь мог спокойно умереть.

Покончить с собой, и это было бы... прекрасно.

Чарли попятился, отступая, снова взобрался на скалы и посмотрел вниз на стул на песке. На долю секунды он засомневался - может надо было поставить стул подальше от воды. Вдруг его зацепит прилив и смоет волнами?

Нет.

Единственное, что он точно знал, этого никогда не случится. Пока стул здесь, он останется нетронутым стихией, в идеальной форме. Навечно.

Чарли спустился со скал и пошел обратно по берегу тем же путем, которым пришел.

Интересно, кто в конце концов найдет стул.

И когда.

И что произойдет, когда они его найдут.

Эта позиция была новой — закладная досталась ей лишь потому, что Уолт Ли в пятницу уволился — и, хотя Лоис просмотрела фотографии и ознакомилась с характеристиками, до сегодняшнего дня возможности посетить домовладение у неё не было.

Хороший район, подметила она, проезжая по Бруквью-стрит: одноквартирные дома, по большей части двухэтажные; ухоженные газоны. Из прочитанного Лоис знала, что дома на этой улице в аренду не сдавались и, на протяжении почти десятилетия, ни одно владение в радиусе почти двух кварталов на продажу не выставлялось. В сущности, описание для рекламного буклета сочинялось само собой.

Лоис притормозила перед домовладением и вышла из машины. Как обычно, неудачные фотографии Уолта, снятые на камеру телефона, а не на фотоаппарат, не соответствовали действительности и, перед тем как войти внутрь и найти лучшие ракурсы, чтобы представить каждую комнату в наилучшем виде, Лоис сама сфотографировала и недавно благоустроенный двор, и внешний вид дома.

Когда она распахнула шторы на кухне, чтобы впустить больше света, её шокировало состояние заднего двора. В отличие от идеально ухоженной и безукоризненно размещённой цветущей растительности перед домом, задний двор представлял собой плоское месиво засохшей грязи и разросшихся сорняков. Ясно, что ландшафтные дизайнеры здесь не колдовали и, по возвращению в офис, Лоис сразу же позвонит и займёт их работой. Это нужно было сделать ещё вчера, потому что пока не доделают задний двор, начать показывать дом она не могла, если только не хочет сбить с цены добрых пять тысяч.

Лоис открыла раздвижную стеклянную дверь и вышла наружу. В центре заросшего сорняками заднего двора стоял детский игровой домик — самодельная облупившаяся деревянная постройка с оконным ящиком, заполненным поблёкшими пластмассовыми цветами. Эта штука тоже нуждается в новом слое краски. Лоис ненадолго задумалась о сносе, но в таком престижном районе добротный игровой домик мог оказаться отличной приманкой для родителей с маленькими детьми.

Заглянув в окошко, Лоис увидела деревянную полку, на которой стояли пластиковые ведёрки, наполненные листьями и грязью. В центре комнаты лежал опрокинутый детский стульчик, а в одном из углов — сломанная игрушечная кухонная плита.

Подожди-ка. Грязь?

Лоис нахмурилась. Собственность была отчуждена почти два месяца назад. Лето на дворе. Смесь земли и воды давно должна была засохнуть.

Здесь играли соседские дети?

Нужно убедиться, что ворота запираются. Меньше всего ей нужно, чтобы какие-нибудь местные хулиганы угробили её идеально-выставочный дом.

Игровой домик был высотой с Лоис, и даже если заходя в дверь ей пришлось весьма сильно пригнуться, то оказавшись внутри она легко могла передвигаться лишь слегка наклонив голову. Пола в домике не было — стены постройки стояли прямо на твёрдой земле, но в остальном домик казался крепким и построенным на совесть. Сквозь проём открытой двери и окно в одной из боковых стен внутрь проникал свет, освещая противоположную от входа сплошную стену, на которой на некрашеной доске, удерживаемой металлическими кронштейнами, стояли ведёрки с грязью и листьями.

Лоис подняла перевёрнутый стул и поставила его перед полкой, на которой стояли три ведёрка — жёлтое, красное и фиолетовое. Сидя, Лоис потянулась к фиолетовому ведёрку справа, засунула в него руку, ощутив прохладное месиво грязи.

И тут же вытащила её обратно. Что с ней не так? Зачем она это сделала? Она не собиралась делать ничего подобного.

По сути, чего она вообще здесь расселась? Зачем вообще вошла в этот домик?

Нахмурившись, Лоис встала со стульчика и вышла наружу.

Солнце светило по-другому. Оно казалось дневным, а не утренним и, опустив взгляд на часы, Лоис увидела, что уже час пополудни. На три часа больше, чем предполагалось. Лоис застыла и холодные мурашки побежали по её спине и по всему телу, пока не захватили его полностью.

Что произошло?

Лоис не знала, но на ум ей пришло слово «заколдованный» и она поспешила прочь с заросшего сорняками заднего двора и из дома. Закрывая входную дверь, она не была уверена, что закрыла раздвижную дверь на кухне, не говоря уж о том, чтобы запереть её на замок, но возвращаться обратно и проверять Лоис не собиралась. Она быстро дошла до машины, забралась внутрь и уехала, позволив себе перевести дух лишь свернув на другую улицу.

В офисе, сидя за столом, Лоис задумалась — почему же она так испугалась. Даже если она и потеряла где-то пару часов, ничего страшного в этом не было. На самом деле, ощущение от прикосновений к грязи было приятным и, что удивительно, она не приставала к пальцам. Грязь была немного липкой, но, когда Лоис вытащила руки из ведёрка, они были чистыми.

Сейчас, вдали от домика, имея время поразмыслить над случившимся, Лоис подумалось, что общее впечатление оказалось не пугающим, а просто… странным. Нет, даже не так. Скорее не странным, а необычным, словно этот случай был не примечательным, а просто из тех, что случаются нечасто.

На столе стоял горшок с цветами: один из недавних клиентов подарил ей цветущую хризантему, и Лоис пришло в голову, что она мило смотрелась бы в том домике. Лоис частенько покупала в комиссионках и на распродажах предметы декора для создания настроения, или атмосферы в домах, которые пыталась продать, но она прекрасно понимала, что этот горшок на продаваемость дома никак не повлияет. Она думала лишь о том, что хризантема казалась созданной для этого игрового домика.

Импульсивно Лоис взяла горшок, сказала Беверли, что уезжает показать кондо, но будет на связи; и поехала обратно к отчуждённой собственности на Бруквью. Проехав мимо дома, она отпёрла своими ключами боковые ворота, прошла на задний двор, занесла горшок с цветком в домик и разместила его на полке рядом с ведёрками. По мнению Лоис, он весьма оживил интерьер маленькой комнаты.

Переполненная гордостью, она оглядела домик. Один из этих предметов здесь лишний, подумала Лоис и достала из угла сломанную детскую кухонную плиту. Ей здесь не место. Не только потому, что своим грязным и потрескавшимся пластиком она мозолит глаза, но и потому что она слишком детская для этой комнаты. Вытащив игрушку наружу Лоис увидела, что солнце заходит.

Сколько времени прошло?

Она бросила плиту на землю и глянула на часы. Было почти шесть часов вечера!

Чувствуя себя дезориентированной, Лоис покачала головой. Озноба, который она ощутила в прошлый раз, не было, но его сменило смущение и это, в каком-то смысле, было ещё хуже, потому что предполагало влияние на её ощущения, словно что-то вторглось в её разум.

Лоис бросила плиту в бурьян, закрыла за собой ворота, заперла их и ушла с заднего двора. Она проверила сотовый телефон и увидела тринадцать пропущенных звонков. Как такое могло случиться? Её мобильник был включён. Лоис услышала бы звонок.

Заколдованный.

Пролистывая список входящих, она увидела шесть сообщений от Беверли, пять от клиентов, и два — от мужа. Лоис мгновенно решила, как поступить.

Вместо того чтобы перезванивать всем и признаваться, что она получила их звонки, но не ответила, Лоис решила всем сказать, что потеряла свой телефон. Отперев и открыв ворота ещё раз, она прошла к домику и аккуратно положила телефон между двумя выцветшими пластиковыми розами в цветочном ящике на окне, а после вернулась обратно к машине.

Когда она вернулась домой, Том был раздражён.

— Где ты была? — стал вопрошать он. — Я пытался дозвониться, но тебя не было на работе, ты не отвечала и не перезванивала…

— Я потеряла телефон, — сказала ему Лоис. — И искала его.

— Вот как? Просто моя машина сдохла на 405-й и, из-за того, что ты была недоступна, мне пришлось звонить в 3А[61], а потом искать кого-нибудь, кто отвезёт меня домой.

Лоис даже не заметила, что машины Тома не было на подъездной дорожке.

— Прости, — сказала она, действительно сожалея. — Виновата.

— Так и есть, черт возьми. Где ты была?

— Я же сказала. Искала телефон.

— Весь день?

— И готовила новую позицию. Милый дом, в хорошем районе, отчуждённый. Продастся быстро. — Но я не хочу его продавать, поняла Лоис. Она подумала об игровом домике.

— Ну, тогда завтра утром нам нужно арендовать машину, — голос Тома принял саркастический оттенок. — То есть, если ты не сильно занята.

Она позвонила на работу, а на следующее утро отвезла Тома в «Авис»[62].

— Купи себе новый телефон, — сказал он. — И проверяй на работе сообщения. Меня нужно будет подвезти, когда сделают машину.

— Я почти уверена, что знаю, где оставила мобильник, — сказала Лоис. — Если найду — перезвоню.

Он лежал именно там, где его оставили — в приоконном ящике игрового домика. Лоис включила телефон, чтобы посмотреть, не приходили ли за прошедшее время новые сообщения, и увидела, что их пришло…

Три миллиона шестьсот пятьдесят.

Это было… невозможно. Это какой-то глюк. Наверняка. Лоис разглядывала экран. Ни в одном из новых сообщений не был указан соответствующий номер телефона и, поднеся устройство к уху, она прослушала первое из них.

Ничего.

Она проверила ещё пять, вразнобой, и все сообщения были одинаковыми.

Молчание.

По её телу пробежала дрожь страха. Лоис поняла, что этот задний двор ей не нравится. Слишком высокие заросли сорняков, слишком твёрдая земля, слишком старый забор. Дом ей тоже не нравился. Спереди он выглядел так же, как и остальные соседские дома, но с тыла создавалось впечатление ветхости и скорого упадка, а окна казались темными и пустыми.

Её жёлтая и яркая цветущая хризантема, стоявшая на полке в домике, выглядела гостеприимно и приглашающе, и Лоис зашла за угол, пригнулась и вошла внутрь. Маленькая комната была уютной и симпатичной. Чувствуя себя здесь как дома, Лоис села на стульчик, пододвинулась к полке и достала из одного ведёрка коричневый дубовый лист. Положив его на дерево полки перед собой, Лоис взяла из соседнего ведёрка небольшую пригоршню грязи. Скатав из неё шарик, Лоис положила его на лист. Она делала это снова и снова, пока на листьях перед ней не появился ряд комков грязи.

Когда у неё затекла шея, Лоис встала. Внезапно ей показалось, что в домике есть кто-то ещё, и она тут же обернулась, но маленькая комната была пуста. Это чувство не проходило, и Лоис поспешила наружу, двигаясь так быстро, словно её преследовали. Оказавшись на открытом воздухе, она выпрямилась во весь рост. Пригревало солнце, но ей было холодно и, услышав звук открывающейся раздвижной стеклянной двери на кухне, Лоис вздрогнула.

— …и, как вы видите, тут у нас задний двор приличного размера, идеальный для растущей семьи вроде вашей. — Это была Джанет Квон, и ещё один риелтор, которые, увидев Лоис, испуганно остановились. Джанет моргнула: — Что ты здесь делаешь?

— Что ты здесь делаешь? — возразила Лоис. — Это моя позиция.

Джанет изобразила фальшивую улыбку:

— Извините, мы ненадолго, — сказала она паре, стоявшей позади неё. — Дайте нам минуточку. Почему бы вам не заглянуть наверх и не проверить другие спальни? — Джанет закрыла за собой дверь и зашагала через лужайку…

Которая была зелёной и свежескошенной.

Лоис растерянно огляделась. Трава прекрасная, сорняки исчезли, у забора высажены розы. Но, самое ужасное, домик был недавно покрашен.

Ей вдруг стало трудно дышать. Что здесь происходит?

Джанет шагнула к ней, её улыбка исчезла:

— Послушай, Лоис: я не знаю, что ты, по-твоему, делаешь…

— Это моя позиция!

— Это была твоя позиция, — сказала Джанет. — После того, как ты за три недели не смогла найти ни одного покупателя, что было проще простого, Брент отдал её мне.

— Три недели? Я только в пятницу эту позицию получила.

— Три недели назад.

Холодок вернулся.

— Ты даже в офисе теперь не работаешь. Нельзя просто исчезнуть на несколько недель, а потом привальсировать обратно без каких-либо последствий.

— Брент меня уволил?

— Девять дней назад. Ты даже сотовый не проверяла?

Лоис боялась взглянуть на свой телефон. Она не знала, сколько сообщений будет в нём сейчас.

Том!

Если её действительно не было три недели, что с Томом? Может он позвонил в полицию и написал заявление о пропаже человека? Может, выбросил все её вещи на улицу? Нужно ему позвонить. Но сперва нужно избавиться от Джанет.

— Вали отсюда, — приказала Лоис.

Джанет ушам своим не поверила:

— Что?

— Ты меня слышала.

— Это просто смешно. Ты проникла на чужую территорию. Уходи, или я вызову… Что ты делаешь?

Лоис попятилась к домику и просунула руку в окно позади себя. Её пальцы, найдя искомое, сомкнулись вокруг одного из комков грязи, которые она слепила. Он была твёрдым и сухим, а лист под ним — хрупким. Лоис вытащила руку и швырнула ком грязи. Прицелилась она точно, и комок сильно ударил застигнутую врасплох Джанет в лоб. Раздался слишком громкий шлепок, слишком короткий крик, а затем другой риелтор упала навзничь.

Лоис в панике бросилась бежать. В доме была пара, которой Джанет показывала дом, и Лоис не хотела, чтобы кто-либо из них смог её опознать. Она открыла боковую калитку, выбежала на улицу, но её машины уже не было. Однако Лоис, не колеблясь, просто продолжила бежать, свернув на следующей улице налево, потом направо, выбралась из квартала и добежала до магазина «7-11» на повороте. Тяжело дыша, она достала телефон и позвонила Тому.

— Мне нужно, чтобы ты меня забрал! — удалось ей выговорить.

— Лоис? — В голосе её мужа звучало недоверие.

— Ну конечно же!

— Где тебя черти носили? Я был…

— Я все объясню. Просто забери меня. Я в «7-11» на Центральной, у поворота на Роузвуд.

На мгновение воцарилась тишина и Лоис испугалась, что Том не приедет, но потом он сказал: — Хорошо, — и повесил трубку.

Столь сильного облегчения Лоис не испытывала никогда, поэтому она зашла в магазин и купила себе большой стакан Спрайта. Десять минут спустя она стояла на тротуаре и всё ещё пила свой напиток, а заметив «Лексус» Тома, помахала мужу рукой.

Лоис понимала, что для него она отсутствовала три недели, хотя ей они показались всего часом, или около того, и, не давая мужу вставить ни слова, начала извиняться, пока полностью не рассказала свою историю. Упомянув про домик, Лоис тут же поняла, что потерпела поражение, но всё же продолжила.

Том просто смотрел на неё, никак не реагируя.

— Я не знал, где ты, — сказал он. — Не знал, что с тобой случилось.

— Ну, теперь ты знаешь, — разочарованно ответила Лоис.

— Думаешь, я в это поверю?

Она устало вздохнула:

— Где моя машина?

— Дома.

— Ты отвезёшь меня туда?

Том завёл «Лексус» на полную мощность:

— Знаешь, я едва не вызвал полицию и не подал заявление о пропаже человека.

Лоис посмотрела на мужа:

— Едва?

— Да, но подумал, что ты… — голос Тома затих. — Не знаю, о чём я думал, — признался он. — Наверное, я не поверил всерьёз, что ты пропала. Я подумал, что может мы на время расстались, ты забила на меня и решила развеяться, что-то в этом роде.

— Просто отвези меня домой, — сказала Лоис.

— Домой? Вот даже как? В чей дом? Твой? Мой? Наш?

Лоис поняла, что на самом деле домой возвращаться ей не хочется. Она просто хотела добраться до своей машины. Она хотела…

Вернуться в домик.

Джанет всё ещё там? Вызвали ли возможные покупатели скорую помощь? Достаточно ли оправилась Джанет, чтобы сесть за руль? Она умерла?

Лоис понятия не имела, и ей было все равно. Она знала лишь то, что ей нужно вернуться.

Но для начала она хотела забрать из дома несколько вещей. Лоис и Том не разговаривали, пока добрались до своей улицы, а подъехав к обочине Том даже не потрудился припарковать машину: он просто притормозил и коротко сказал:

— Мне нужно вернуться на работу.

Лоис не ответила, но выбралась из «Лексуса», хлопнув за собой дверцей. Слыша, как машина Тома быстро уезжает, она не оглядываясь зашагала по дорожке к входной двери. В доме Лоис собрала вещи, за которыми пришла: висевший в коридоре принт Джорджии О'Кифф[63] в раме; подставку для растений из гостиной и стоявшую на ней фарфоровую статуэтку Хюммель[64]; пальму в горшке. Лоис потребовалось три захода чтобы погрузить всё в машину. Большой стакан из-под Спрайта, оставленный на кухонном столе, был пустой: Лоис наполнила его водой и, прижимая крышку, направилась к машине.

Она поехала к дому на Бруквью-стрит.

К нижней части знака «ПРОДАЁТСЯ» на лужайке перед домом была привинчена металлическая табличка с красными буквами и контактным номером Джанет Квон, и прежде чем зайти на задний двор, Лоис сняла её и швырнула в кусты изгороди соседнего дома. В правой руке у неё была подставка для цветов, в левой — принт Джорджии О'Кифф, который Лоис держала за проволоку позади рамы. Она поставила подставку, чтобы открыть калитку, а после зашла на задний двор.

Когда Лоис подошла к домику, из открытого окна вылетел камень и ударился в центр обрамлённой картины, разбив стекло.

Нет, не камень. Один из её комков грязи.

Прилетел ещё один, разорвавший, на этот раз, саму картину, и Лоис услышала, как Джанет хихикнула. Разъярённая, как вторжением в частную жизнь, примером которого было присвоение её грязевых шариков, так и самим нападением, Лоис выронила раму и обеими руками ухватилась за ножки подставки для растений. Выставив её как таран, она с криком бросилась вперёд, заталкивая верхнюю часть подставки в окно домика.

Джанет внутри вскрикнула, хотя Лоис сложно было сказать, от боли, или от удивления. Выскочив из-за угла, она пригнула голову и забежала в маленькое здание. Джанет не пострадала. На самом деле, она взяла подставку для цветов, поставила её в угол и водрузила сверху горшок с хризантемой.

— Выглядит неплохо, — признала Лоис.

Джанет отступила назад.

— Так и есть, не правда ли?

Почему они вообще дерутся? — удивилась Лоис. У них не было причин рвать друг другу глотки. Они были на одной стороне.

— В моей машине остались ещё кое-какие вещи, — сказала она. — Статуэтка и маленькая пальма. Хочешь, я принесу их сюда?

— Конечно, — ответила Джанет. Она виновато улыбнулась. — Прости за картину. Она бы хорошо смотрелась здесь.

— Ничего страшного.

— Не знаю, что на меня нашло.

— Это я начала, — сказала Лоис. — Это моя вина. — Она посмотрела на чистое и здоровое лицо другой женщины. — Ого, твой лоб быстро зажил.

— Это случилось несколько месяцев назад, — отмахнулась от неё Джанет.

Несколько месяцев назад?

Так ли это? Лоис могла бы поклясться, что прошёл всего час, или два, но время и раньше обманывало её, и она знала, что плохо в этом разбирается. Прошло уже несколько месяцев, решила она.

Внезапно Лоис стало страшно выходить из домика. Что, если она выйдет на улицу, а её машины не будет? Или ещё хуже, если на лужайке перед домом будет стоять знак другого агентства недвижимости?

А что, если кто-то уже купил этот участок?

Охваченная паникой, Лоис посмотрела в окно на дом, высматривая открытые занавески, выставленную на улицу мебель: какие-либо признаки того, что в доме живут люди. Ничего подобного не было видно, но это был только вопрос времени, и она повернулась к Джанет.

— Нам нужно наделать ещё, — сказала она, кивая на шарики затвердевшей земли на полке.

Другой риэлтор кивнула, села в кресло и полезла в пурпурное ведёрко. Грязь, как всегда, была влажной и свежей, и Джанет взяла горсть, хотя, кажется, не знала, что с ней делать. Лоис присела рядом с ней на корточки, вытащила из соседнего ведёрка сухой лист, положила его на деревянную полку, затем сама взяла горсть грязи, скатала её в шарик и положила на лист. Понимающе кивнув, Дженет сделала то же самое.

Каждая из них сделала по три комка, достаточно, чтобы заменить те, которыми бросались, и занять место, оставшееся после горшка, который перенесли на подставку для растений.

Снаружи послышались голоса. Лоис выглянула в окно, ожидая увидеть ещё одного риелтора, показывающего недвижимость, или даже дом, в котором теперь живут люди: с новыми занавесками на окнах и детьми, играющими на заднем дворе. Но зрелище, открывшееся ей, оказалось неожиданным и ещё более ошеломляющим. Она увидела ряд сломанных стиральных машин, облупившиеся столы для пикника, ржавые газонокосилки и кучу велосипедов. Лоис увидела, как мимо прошёл бедно одетый мужчина, взял с одной из стиральных машин старый гаечный ключ, посмотрел на него и положил на место.

Внезапно она поняла, где они находятся. Свалка. Или что-то вроде барахолки. Кто-то выкупил участок, и сдал домик сюда.

Мы мертвы, — подумала Лоис. Мы умерли, и оказались здесь в ловушке.

Но она знала, что это не так. Они не были мертвы и могут уйти в любой момент — если только захотят.

Лоис выпрямилась и оглядела маленькую комнату. С полки ничего не упало, цветочный горшок все ещё стоял на подставке для цветов, а сама она не чувствовала никакого движения. Лоис понимала, что произошло, но не могла понять — как.

Раздался громкий треск, когда о макушку деревянной крыши что-то ударилось снаружи. Сидевшая в кресле Джанет тут же вскочила с места. Лоис непроизвольно подняла голову, и тут раздался звук ещё одного удара, за ним тут же последовал ещё один. Что-то билось о стену, и Лоис поспешила наружу, чтобы взглянуть на происходящее.

Стоять прямо, а не сгорбившись было приятно, но удовольствие длилось всего несколько секунд. Обойдя игровой домик, Лоис увидела дальше по проходу ещё один — рядом с ржавыми качелями и горкой, перед выпотрошенным мотоциклом. В дверном проёме стоял старик с розовым пластмассовым ведёрком камней возле ног. Он нагнулся, поднял камешек и швырнул в неё. Лоис пригнулась, но бросок, в любом случае, был неточным, и камень пролетел мимо, звякнув о ближайшую стиральную машину.

Этого человека Лоис не знала, но знала мужчин подобного типа. Она окинула взглядом его шорты-бермуды, безвкусную рубашку от «Izod» и огромные очки. За годы работы риелтором она десятки раз имела дело с парнями вроде него. Они всегда были продавцами, но никогда покупателями, и они были настолько придирчивы и ставили так много условий по каждой составляющей сделки, что работать с ними было кошмаром.

Когда старик снова полез в ведро, Лоис обдумывала варианты. Она могла бы вернуться в домик и переждать: заняться ремонтом, наделать ещё комков грязи, и в следующий раз, когда она выйдет, старик, наверное, уже уйдёт. Или Лоис могла бы встретиться с ним лицом к лицу. Это казалось более разумным вариантом, так как казалось, что он собирался напасть.

Мимо её головы просвистел камешек, ударившийся в стену домика.

Повинуясь инстинкту, Лоис бросилась внутрь и поспешила к полке. Все комки грязи затвердели. Она взяла по одному в каждую руку и жестом велела Джанет сделать то же самое.

— Жди, пока он не подойдёт поближе, — сказала она, направляясь к выходу. — Целься в голову.

Они завернули за угол домика. Хитроумный старик действительно приблизился, он прятался за сломанным навесом патио, а затем подкрался с ведром поближе, чтобы следить за ними из-за холодильника без дверцы.

Джанет замахнулась и бросила. Твёрдый ком грязи врезался в нос старика, вызвав резкий крик боли. Хлынула кровь, и старик выронил камень из руки, чтобы остановить кровотечение. Следом Джанет, хорошенько прицелившись, швырнула изо всех сил ещё один комок грязи, который попал прямо между глаз над растопыренной пятернёй.

Их соперник упал.

Стискивая в руках комья грязи Лоис бросилась вперёд. Встав над стариком, она сделала своё дело, бросая комки изо всех сил. После первого удара старик в агонии закричал; сразу же после второго его крик оборвался — на таком близком расстоянии повреждения оказались смертельными.

Лоис и Джанет переглянулись.

— Ты какой выберешь? — спросила Лоис.

Другая риэлтор пожала плечами:

— Мне вроде нравится тот, где я сейчас.

Лоис кивнула. По проходу между свалками она дошла до другого игрушечного домика. Он показался ей большим, и добротно построенным. Дверь была пониже, но крыша выше, и Лоис предположила, что сможет стоять внутри не нагибаясь. Она обернулась к Джанет:

— Удачи.

И, не дожидаясь ответа, зашла в домик.

Он был обставлен лучше, чем Лоис ожидала. Должно быть, старик прожил здесь какое-то время. Вместо стула здесь стоял двухместный диванчик и весьма пошарпанный кофейный столик. В комнате было не одно, а два окна; напротив двери на стене висели семейные фотографии в рамках: старик со старухой и девочка-подросток. В придвинутом к стене ящике лежали камешки, ракушки и всякие хозяйственные инструменты. В углу стояла бейсбольная бита.

Лоис ненадолго присела на диванчик. У неё зазвонил телефон. Она сняла трубку:

— Алло? — ответила она, но услышала в ответ лишь зияющее молчание, которое её напугало. Лоис быстро положила трубку.

Освещение снаружи изменилось. Всё ещё был день — здесь вообще бывает ночь? — но это был оранжевый насыщенный полуденный свет, а не яркая белизна утра, как мгновение назад. Лоис встала. Краем глаза она заметила, что свалка, кажется, исчезла, но сдержалась и не повернула голову, чтобы посмотреть. Вместо этого Лоис слегка пригнулась и шагнула вперёд, готовясь к тому, что может увидеть.

Она сделала глубокий вздох и выглянула в окно.

Во сне он снова был целым и невредимым, в отличном настроении и с высоко поднятой головой он шёл по залитой солнцем улице, чувствуя гордость, думая о жене, нисколько не сомневаясь в том, что Барбара принадлежит только ему и на другого мужчину даже не посмотрит.

Он опустил взгляд на пальцы. Они были длинными, очень необычными, очень неестественными; но изгибались изящно, почти чувственно. Он пошевелил пальцами левой руки. Они отвечали на команды его мозга, но делали это с задержкой, спустя пару ударов сердца после начала хода мысли.

Он поднял взгляд, и там была Барбара. Она стояла посреди тротуара, в купальнике, который он купил ей во время медового месяца в Калифорнии. Слева он мог видеть дом, белый двухэтажный дом с зеленой отделкой. Он никогда раньше его не видел, но почему-то дом ему нравился, поднимал настроение.

— Я люблю тебя, — сказала Барбара. Её голос был гортанным возбуждающим шёпотом.

Он обнял жену, длинные пальцы ласкали кожу её спины; Барбара прижалась к нему, их губы встретились и они поцеловались.

Эд проснулся расстроенным, его тело напряглось и вспотело. Он посмотрел на лежащую рядом Барбару, на её плечо, показавшееся из-под одеяла. Некоторое время он тяжело дышал, затем откинулся на подушку, закрыл глаза и попытался отстраниться от чувств охвативших его. В миллионный раз он проклял аварию, лишившую его… мужественности. Эд глубоко вздохнул и потянулся к Барбаре, но она от него отодвинулась, хмурясь и бормоча что-то во сне. Одинокий на свой половине кровати, он уставился ей в затылок, из-под век невольно побежали слёзы, и он заплакал.

За завтраком всё было в порядке.

Эд проснулся первым, принял душ и побрился; ко времени, когда на кухню спустились проснувшиеся Барбара и Лиза, он уже сделал апельсиновый сок и принялся за яичницу. Барбара довольно улыбнулась и чмокнула его в щеку, а Лиза быстро обняла, прежде чем сесть за стол и выудить из газеты развлекательную страничку.

Было здорово вот так проводить время с семьёй, и в такие моменты у него почти получалось убедить себя, что важно именно это. Быть близкими друг другу. Быть вместе. Заботиться друг о друге. Он почти мог убедить себя, что секс, в конце концов, всего лишь незначительная часть жизни.

Почти.

Эд посмотрел на Барбару, которая пила сок глядя в окно. Она была так же красива, как и в день их свадьбы. Возможно, ещё красивее. Появилось несколько морщинок вокруг глаз, несколько лишних фунтов на бёдрах, но это был естественный результат жизненного опыта и он добавлял характера и женственности внешней красоте её юности. Ему сложно было разумно объяснить, но её красота стала более глубокой и настоящей, чем раньше.

Иногда это его беспокоило.

Его взгляд переместился на дочку, сидящую за столом напротив. Естественно, Лиза знала об аварии, но о его проблеме — нет и вряд ли когда-либо узнает. Он и Барбара долго это обсуждали, но так ничего и не решили. Как бы там ни было, основываясь на прошлом опыте, на том, как трудно было для каждого из них обсуждать со своим ребенком даже азы секса, Эд полагал, что его… физический недостаток они, скорее всего, не будут обсуждать никогда.

Об этом ей знать не нужно. В конце концов, он не был в курсе подробностей интимной жизни своих родителей и не думал, что должен что-то знать об этом. Некоторые вещи должны оставаться личными.

Лиза подняла глаза от газеты, поймала его взгляд и улыбнулась.

— Что, папочка?

— Ничего, — покачал он головой.

— Можно я поеду сегодня в школу с Китом и Еленой?

Эд посмотрел на неё с поддельной болью:

— Ты стыдишься меня, так ведь? Стыдишься своего бедного старого отца…

— Папа, перестань.

Он усмехнулся.

— Я не против, если мама разрешит.

— Мам?

— Конечно, дорогая, — рассеянно кивнула Барбара.

— Отлично!

Эд поддел лопаткой яйца со сковородки, выложил их на тарелку и подал Лизе.

— Впрочем, сегодня я вернусь пораньше. И если ты задержишься хоть на минуту, всё. До конца года будешь ездить со мной.

Лиза покачала головой:

— Ты с ума сошел.

— Эд, — сказала Барбара. — Ты носишься с ней как курица с яйцом.

Легкомысленный комментарий был всего лишь шуткой, но если Лиза вроде поняла несерьёзность его замечания, Барбара приняла всё за чистую монету. Эд нахмурился. В последнее время с ней частенько такое бывало: чего-то она недопонимала, не видела юмора там, где он подразумевался. С момента аварии он не изменился, но изменилась она, и это, кажется, разрушило возникшую между ними за двадцать лет гармонию. Он обнаружил, что высказывания, которые раньше она понимала, теперь приходилось объяснять.

Эд покачал головой. Может всё дело в нём. Может он слишком остро реагирует и выискивает в событиях смысл, которого в них просто нет.

— Я не ношусь с ней как курица с яйцом, — услышал он свой ответ.

Улыбнувшись, Барбара посмотрела на него, и неожиданно он почувствовал себя глупо.

— Я пошутила, — сказала она.

— Вот как. — Он повернулся к плите и разбил на сковородку ещё одно яйцо. Желток растёкся, и Эд смотрел, как желтизна разливается по белку щупальцами и ручейками, похожими почему-то на кровь.

Работник по техническому обслуживанию.

Уборщик.

«Работник по техническому обслуживанию» так официально называлась его должность, так она писалась в шапке годовых отчётов и на единственном листе его должностной инструкции, но ему больше нравилось слово «уборщик». Оно казалось более честным и настоящим, точнее описывало его непосредственные обязанности. Он не был уверен в том, что Барбара и Лиза предпочли бы этот термин, но Эд никогда их не спрашивал. И хотя они никогда этого не говорили и никоим образом не показывали, что чувствуют, у него было стойкое подозрение, от которого он никак не мог избавиться. Ему казалось, что жена и дочь немного стыдятся того, чем он занимается.

Эд испытывал легкое чувство вины из-за своей работы, несмотря на то, что он получал от неё удовольствие, и ему нравилось работать в школе и находиться среди детей. Очевидно, что эта ситуация должна была быть лишь промежуточной станцией; временным отрезком заполненным молодыми детьми на их пути вверх и пожилыми людьми на их пути вниз, а не способом зарабатывать на хлеб для среднеклассового, средневозрастного мужчины с женой и дочерью.

Но работа ему нравилась. Она была весёлой, не требовала грандиозных замыслов, поступков или усилий; обеспечивала безопасность, хорошую зарплату и безоблачную жизнь человеку его возраста и образования. Чего еще желать?

Перебирая связку ключей, он отыскал тот, что открывает склад обеспечения. Эд вошел в плохо освещенную подсобку; прошел мимо покрытого газетой стола в заднюю часть помещения к изогнутой полке, на которой хранились лампы дневного света. Вчера в художественном классе перегорел один из светильников, и из-за получившихся теней некоторым новичкам стало сложно различать близкие цветовые оттенки. После занятий и до конца смены времени зайти в класс не было, поэтому Эд пообещал учителю, что решит проблему этим утром, до начала уроков.

Эд нашел коробку с лампой нужного размера, вынес её в коридор, закрыл и запер за собой склад. Он повернулся и почти врезался в Кэти Эпштейн, одну из лучших подруг дочери и единственную, всё ещё жившую на их улице.

— Прости, Кэти, — сказал он. — Не заметил тебя.

Девушка посмотрела на него и её глаза расширились. Взгляд метался от груди к лицу и обратно.

— Где вы взяли этот свитер? — спросила она. Её голос, как ему показалось, был тонким, дрожащим и испуганным.

Он посмотрел на одежду, в которую был одет и увидел на себе свитер в красно-зелёную полоску. Где и когда купил этот свитер и почему решил надеть его этим утром, Эд вспомнить не мог. Он посмотрел на Кэти и пожал плечами.

— Не знаю, — сказал он. — Наверное, жена купила его мне. А что?

Она ничего не ответила, лишь попятилась назад; её голова тряслась, лицо побледнело.

Эд нахмурился.

— Кэти? — спросил он. — С тобой всё в порядке?

Она подняла руку, чтобы остановить его расспросы и попыталась улыбнуться.

— Всё нормально, — ответила она, но он мог сказать что, судя по голосу, Кэти лжет. — Мне, эээ, нужно идти, мистер Уильямс. Увидимся позже.

Он посмотрел, как она пошла по коридору дальше, затем глянул на свой свитер. Это его она испугалась? В это верилось с трудом. Свитер? Он оттянул ткань, туго её натянув. Он даже не мог вспомнить, надевал ли его раньше, но свитер был ему к лицу и был удобным.

Эд пожал плечами, затем пошел по коридору в художественный класс.

Лишь благополучно покинув коридор и заняв свое место на алгебре, Кэти Эпштейн вздохнула спокойно. Она сложила учебники в ящик под сиденьем и лишь тогда обнаружила, что у неё трясутся руки.

Что с ней не так?

Раньше её никогда так не пугали ночные кошмары; их детали, сохранившие свой ужас в реальном мире.

Но раньше у неё никогда не было кошмаров, вроде того что приснился ей прошлой ночью.

Даже сейчас, по рукам поползли мурашки, когда она подумала о нём. Во сне она пришла на вечеринку в доме Лизы. Кэти уверенно прошла по дорожке, открыла дверь и вошла в дом. Вечеринка внутри была в полном разгаре. Но из мебели в доме не было ничего, кроме уродливого стола заставленного самой разной посудой для питья: дорогой хрусталь, обычные стаканы, пустые баночки из-под желе. В гостиной она никого не узнала, поэтому прошла сквозь толпу тусовщиков в другую комнату, потом дальше и ещё дальше. Дом был больше, чем следовало, и Кэти продолжала идти, пока количество гостей не уменьшилось. Наконец она оказалась в маленькой белой комнате, где за компьютером сидела Лиза.

Она повернулся, но это была не Лиза. Это была кукла Барби в натуральную величину.

И кукла ей ухмыльнулась.

Кэти повернулась и побежала обратно. В передней части дома, в центре той же гостиной, волчком вертелся труп, из которого хлестала кровь, разбрызгиваясь по стенам и капая в бокалы на столе, в то время как все присутствующие гости собрались в круг, хлопая в ладоши и улюлюкая.

Затем аплодисменты и одобрительные возгласы прекратились, свет погас, и комната погрузилась в тишину. Лишь было слышно, как вращается тело и капает кровь.

И в комнату вошел он.

Кэти не могла вспомнить, была ли она за всю жизнь так испугана. Человек ничего не делал, просто стоял в дверях, но само его присутствие понижало температуру в комнате градусов на двадцать и заставляло замереть на месте и замолчать от ужаса даже тех тусовщиков, которые моментом раньше праздновали кровавый фонтан из вращающегося тела. Кэти смотрела, не в силах отвести взгляд. В его существовании было что-то настолько зловещее, настолько изначально неправильное, что просто глядя на него, она чувствовала себя грязной и испорченной. Его лицо, спрятанное тенями и низко надвинутой на лоб шляпой, оставалось в темноте, но у Кэти было ощущение, что оно сильно обезображено. Её взгляд двинулся вниз. Его пальцы были длинными, неестественно длинными и изогнутыми. Кэти видела их силуэт на светлом фоне ночи за дверью, и почему-то эти пальцы испугали её больше всего.

За секунду до того, как она с криком проснулась, он повернулся, и она смогла разглядеть широкие красные и зеленые полосы на его старом свитере.

Такой же свитер носил мистер Ульямс.

Кэти оглядела комнату, успокаивая себя её освещением, людьми, реальностью их существования. Как она могла позволить сну так испугать себя? Так испугать, что её ужаснул свитер, надетый человеком, которого она знает с детства. Может, ей нужна помощь? Помощь психиатра. Подростки ходят к психиатру?

Кэти покачала головой. Хотелось оставить кошмар позади, забыть его, как она обычно делала, когда у неё бывали плохие сны, но, кажется, это было не в её силах.

Потому что он больше походил на воспоминание о реальном событии, а не о сне.

Это глупо, сказала она себе. Ты ведёшь себя как маленький ребенок.

Но мысли не уходили, и до конца дня она передвигалась между классами с оглядкой, избегая мистера Уильямса.

За обедом в столовой стошнило ребенка, и хотя Эд быстро всё затёр мыльной водой, которая уже была у него в ведре, стало ясно, что придётся вернуться позже и отмыть всё начисто с «Лизолом».

День был тяжёлым. Вдобавок к обычным обязанностям, Эд взял на себя работу Руди Мартинеса, ушедшего на больничный уборщика другой смены, поэтому смог зайти на склад лишь после звонка на пятый урок.

Если всё и дальше так пойдёт, он задержится здесь до шести вечера.

На полу возле стола, там, где ему и полагалось быть, «Лизола» не было (об этом он поговорит с ночной сменой), поэтому Эд пошёл к стеллажам с запасами, чтобы найти его. Пройдя мимо инструментов, он поискал глазами знакомую бутылку на полке с моющими средствами, и его взгляд остановился на наполовину видимом странном предмете, который он нашел на прошлой неделе.

Кожаная перчатка с длинными стальными лезвиями, прикрепленными к пальцам.

Эд отшагнул, словно от удара током. Он совсем забыл о ней. На перчатку погребенную в куче старого тряпья в подвале, возле мусоросжигательной печи, Эд наткнулся случайно, и теперь он вспомнил, что собирался поговорить о своей находке с директором и спросить, что с ней делать.

Но почему-то он обо всём забыл.

Эд поднял перчатку, держа её с опаской. Пальцы-лезвия безвольно повисли и сошлись вместе, издав приятный металлический звук. Без сомнения, она была вдохновительницей его сна. Его сна о длинных пальцах. Его сна о потенции. Эд надел перчатку. Она была туговатой, но удобной, и длинные стальные пальцы определённо каким-то образом заставляли его чувствовать себя более сильным, более мужественным.

Более могущественным.

Откуда-то до него донесся звук детского пения, мелодия смутно знакомой песенки, которая казалась невинной и одновременно пробирала до костей. Эд резанул воздух пальцами раз, другой и пение исчезло, сменилось приятной тишиной. Он постучал лезвиями по металлической полке. Они щелкали громко и приятно, производя звук барабанной дроби. Эд осмотрелся и над собой, на верхней полке, увидел запечатанную коробку. Он потянулся и пальцы, достаточно длинные, чтобы достать коробку, легко и чисто прорезали картон, вызвав обрушившийся ему на голову водопад высыпавшихся карандашей.

Эд улыбнулся и снял перчатку. Когда он её положил, стальные лезвия, бывшие продолжением его коротких пальцев из плоти и крови, бессильно легли на полку.

Улыбка с его лица исчезла. Счастье, которое он ощущал секундой раньше, сменило неприятное ощущение пустоты. Эд уставился на перчатку, на коричневую кожу и приглушенное сияние лезвий. Перчатка была ему как раз, удобно сидела на руке, но сейчас, когда он смотрел неё, это почему-то казалось неправильным. Она выглядела как оружие. Кто мог сделать перчатку с лезвиями на пальцах? Кто вообще мог придумать нечто подобное? Какой-нибудь ребенок на уроке труда? Эд так не думал.

Он будет придерживаться своего первоначального плана: скажет о перчатке директору и пусть тот сам решает, что с ней делать.

Эд нашел бутылку «Лизола», взял её с полки и понес из комнаты. В коридоре он остановился, закрыл и запер за собой дверь, затем, слегка озадаченный, остановился. Он знал, что хотел пойти в кабинет мистера Кинни и что-то ему сказать, но хоть убей, не мог вспомнить, что именно.

Он посмотрел на руку, пошевелил пальцами, и забытое почти вернулась к нему. Но потом всё о чем он думал померкло, обратилось в ничто.

Ну и ладно. Рано или поздно вспомнит.

Эд взял швабру, «Лизол» и начал мыть коридор, ведущий к столовой.

Лиза проснулась в больнице. Где-то рядом раздавалось ритмичное пульсирующее пиканье современной медицины в действии. Но ни голосов, ни людей она не слышала. Лиза села, огляделась и обнаружила, что находится в длинной белой комнате, заставленной букетами цветов, стоящими в ряд вдоль стены. Ни мебели, ни медицинских приспособлений в комнате не было. Рядом с кроватью — стена миниатюрных телеэкранов, каждый монитор был сплошь залит красным цветом. Лиз моргнула. Это не было похоже ни на одну больничную палату, что она когда-либо видела.

Чувствуя легкое головокружение, Лиза поднялась с постели. Увидела окно за кроватью. Она подошла к нему и выглянула, но за квадратом стекла увидела другую больничную палату, идентичную её собственной, за исключением того, что стены и кровать были красные, а стена миниатюрных телевизоров показывала сплошную белизну.

На кровати лежала кукла Барби в человеческий рост.

Лиза отвернулась от окна и через всю комнату побежала к выходу. Она распахнула дверь и рванулась в коридор, но тут же, возле стены, остановилась. Всё здесь было неправильным, пугающе смещённым, резко угловатым. Пол, стены и потолок соединялись под странно острыми углами, шахматная плитка пола была двигающейся оптической иллюзией. Металлические стыки инвалидного кресла в центре коридора, скреплялись искривленными соединениями, которые казались невозможными.

— Помогите! — закричала Лиза. Эхо её голоса по мере удаления изменялось: вместо того чтобы ослабеть и затухнуть, оно становилось ниже и увереннее, пока не вернулось к ней в поистине ужасающем образе и звучании.

Она побежала по больничному коридору прочь от эха, миновала комнату со стеклянными стенами. Эта была палата новорождённых, но кроватки и колыбельки были разломаны и опрокинуты, а постельное белье изрезано в клочья. Освещения не было, но, даже мельком глянув, она увидела брошенные на пол маленькие неподвижные тела. На полке у окна, были рассажены шесть или семь голых младенцев, личики которых смотрели в противоположную от стекла сторону. На безволосых затылках детских головок были вырезаны окровавленные треугольники глаз и носов, злобные ухмыляющиеся рты тыкв-фонарей.

Лиза побежала быстрее, завернула за угол, и там перед ней стоял монстр в человеческом обличье, самое страшное существо, которое она когда-либо видела.

Фредди.

Фредди.

Она понятия не имела, откуда ей известно его имя, но она его знала.

И, хуже того, она знала, чего Фредди хочет.

Ей хотелось закричать, заплакать, хотелось убежать, исчезнуть, но она могла лишь стоять как вкопанная, разглядывая стоящее перед ней… существо. Её сердце билось в груди как безумное, стучало так бешено, что казалось, что оно скоро лопнет.

Лиза почти желала этого.

Фредди стоял, сцепив руки за спиной и слегка покачиваясь на пятках. Его лицо было гротескной мешаниной сросшейся рубцовой ткани. Он уставился на нее маленькими холодными глазами и улыбнулся, обнажив неровные ряды мелких, странно детских зубов, побуревших от гнили и почерневших от огня. Мясистый язык в черной дыре его рта, шершавый под слизистой поверхностью, был кроваво-красным, и он похабно скользнул по плоскому куску расплавленной кожи, который был его губами.

— Лиза, — сказал Фредди, и его голос был низким нечеловеческим рычанием. — Я тебя ждал. Ты почему так долго?

Он шагнул вперед, вытаскивая руки из-за спины, и теперь она видела, что на одной руке пальцы сделаны из лезвий, длинных сверкающих лезвий, поблескивающих в стерильном холодном свете больницы. Они щелкали друг о друга со смертоносной точностью.

— Я знал, что мы столкнемся в одну из этих ночей. В одну из этих старых безумных ночей.

При его приближении Лиз почувствовала запах крови, крови и гнили, и этот запах больше всего остального придал ей смелости отвернуться от него и убежать.

Фредди рассмеялся скрежещущим, звучащим как наждачная бумага на стальной щетине звуком, который разросся и пронесся эхом по коридорам.

Она пробежала один коридор, затем другой. Повернула направо, повернула налево. Затем забежала за угол…

…и оказалась в огромном помещении, заполненном металлическими трубами, ржавыми резервуарами и вибрирующим оборудованием. Лиза остановилась. Воздух был затхлый и холодный, наполненный тяжелой давящей атмосферой, не имеющей ничего общего с физическими элементами окружения. С потолка высоко над ней свисали десятки гремящих цепей.

Многие из них заканчивались крюком на конце.

Был слышна ритмичная вибрация, оглушающий шум, который при приближении становился громче, интенсивнее, и на его фоне другой звук, гораздо более тихий и пугающий. Пронзительный скрип металла о металл.

Звук царапающих по трубе лезвий.

Лиз хотела убежать, хотела спрятаться, но проходы между оборудованием выглядели одинаково, и она знала, что Фредди может прятаться в любом из них. Она сделала глубокий вздох и начала кричать так громко и так долго, как только смогла.

Проснувшись, она всё еще кричала.

Когда Лиза вышла к завтраку, ночной кошмар всё ещё был с ней. Обычно она забывала свои сны сразу после пробуждения. Она не могла вспомнить, разве что смутно, даже хорошие сны, те которые хотела запомнить: про медвежью шкуру, домик в сосновом лесу и про Фила Хогана. Но этот кошмар застрял в её сознании, и убрать его оттуда было невозможно. Прошлой ночью она даже почувствовала, что он снова возвращается, как только она начала засыпать, и Лиза заставила себя бодрствовать всю ночь, чтобы быть уверенной в том, что кошмар не приснится ей снова.

Фредди.

До недавнего времени это имя казалось ей глупым и немного забавным. На ум приходили Флинстоуны[66], или возможно «Фредди и мечтатели»[67] из старых записей матери. Но этим утром имя казалось ей зловещим, как в том ночном кошмаре, ассоциировалось с извращенным насилием и смертью.

Лиза скользнула на стул, сделала глоток из стакана с апельсиновым соком, что поставил перед ней отец, и начала рыться в газете в поисках развлекательной странички.

— Ты в порядке? — обеспокоенно спросил её отец. Это он прошлой ночью первым прибежал в её комнату, он первым обнял её, успокаивая.

— Да, — устало кивнула она.

— У тебя же больше не было кошмаров, не так ли?

Она подумывала сказать правду, сказать, что не ложилась больше спать, но решила, что не хочет его беспокоить.

— Нет.

— Это хорошо. — Он поставил перед ней коробку хлопьев и тарелку с ложкой. — Позавтракай на скорую руку. Сегодня мне нужно уехать на работу пораньше. Поедешь со мной, или тебя снова подвезут Кит и Елена?

— Наверное, поеду с Кэти. Сегодня мама позволила ей взять «Т-берд».

— «Т-берд», вот как? Вам двоим лучше не ездить снимать парней.

— В семь утра? Ты серьезно, папа?

— Я всё равно вас проконтролирую, — сказал он с ухмылкой.

Лиза положила себе немного хлопьев, сдобрила их «Свит’н’Лоу»[68] и добавила молока. Отец из кухни ушел, и она обнаружила, что прислушивается к новостям по радио. Обострение ситуации на Ближнем Востоке, неудавшийся госпереворот в Латинской Америке. Местные новости: прошлой ночью в Лютеранском госпитале погибло шесть младенцев.

Она перестала жевать, вспоминая свой сон.

Хэллоунские физиономии, вырезанные на круглых головках детей.

На кухне вдруг стало холодно. Лиза неподвижно сидела и прислушивалась. Дети умерли от того, что было диагностировано, как синдром внезапной детской смерти.

Тем не менее, возможность смерти шести младенцев за ночь от этого загадочного убийцы были сколь невероятна, столь и подозрительна, и уже велось расследование.

Лиза подняла взгляд и увидела стоящего в дверях отца. Его лицо было бледным, а рот открыт, словно он был чем-то потрясён. Поза отца, то, как он стоял, напомнила ей о чём-то или о ком-то, хотя она не могла толком…

Фредди.

У неё перехватило дыхание. Лиз посмотрела на лицо отца. Их глаза встретились, она увидела в его взгляде что-то незнакомое, и это ей не понравилось.

Она вдруг почувствовала себя неуютно находясь на кухне с ним наедине, и была благодарна, когда мгновением позже вошла мать. Лиза поспешно отпросилась и, почистив зубы, накрасившись и надев туфли, поспешила к дому Кэти.

Эд сидел в подсобке, уставившись в пустую стену.

Ему было не по себе. Историю о младенцах Эд услышал в новостях, и хоть на самом деле он не считал, что имеет отношение к внезапным смертям в больнице на другом конце города, он просто не мог не думать о сне, который приснился ему прошлой ночью. Эд с болезненной четкостью вспоминал детали своего сна: пальцы, которые у него были, длинные пальцы, острые пальцы; как весело было разрушать больницу; и с каким наслаждением он вырезал хеллоуинские лица на пухлой детской плоти. Во сне всё это казалось забавным и увлекательным, но, проснувшись, Эд был сам себе отвратителен, он был испуган болезненно изуверским потенциалом своего воображения. Как будто во сне он был другим человеком, а не самим собой, хотя, возможно это была лишь всего лишь попытка дать разумное объяснение жестокости своих подсознательных мыслей. Эд гадал, что психиатр сказал бы обо всём этом.

Он продолжал смотреть на стену. Было ещё кое-что. Кое-что, связанное со сном. Кое-что ускользающее от хватки его бодрствующего разума. Девушка? Одна из учениц средней школы? Он не мог вспомнить. Но где-то на задворках мозга оставалось назойливое ощущение, чувство, что информация, которую он забыл, важнее той, которую он помнил.

Эд думал о выражении, которое увидел на лице Лизы, когда они слушали новости: оно задело и обеспокоило его больше всего остального. Лиза смотрела на него так, словно боялась его, словно знала о том, что ему приснилось, и в какой-то степени обвиняла его в смерти детей.

Но это нелепо, так ведь?

Или нет?

Раздался звонок, и шипение статики, когда интерком над столом пробудился к жизни. Это была Нора Холман, секретарша директора школы.

— Эд? — спросила она. — Ты там?

Он нажал кнопку ответа.

— Я здесь, Нора.

— В кабинете мистера Кинни нахулиганили. Прошлой ночью кто-то, я думаю что дети, бросил камень в окно. Я уже позвонила в округ, и до обеда они пришлют кого-нибудь заменить стекло, но я хотела узнать: не мог бы ты или Руди прийти и прибраться немного, пока не пришёл директор. Там везде осколки: на столе, по всему полу, а в кресле лежит камень. Вы же знаете, какой мистер Кинни будет…

Эд улыбнулся. Он знал, какой будет мистер Кинни, и знал, что если до его приезда кабинет не будет в идеальном, или близком к тому состоянии, насколько это возможно в данной ситуации, Кинни будет весь день срывать зло на Норе и на каждом встречном.

— Не переживай, Нора. Через минуту я буду там.

— Спасибо, Эд.

Он поднялся, выбросил из головы все мысли о прошлой ночи и взял щётку.

После работы он обнаружил, что едет сквозь промышленный район города, легко ориентируясь в лабиринте разъезженных дорог пресекаемых железнодорожными путями, словно знал здешние места, как будто уже бывал здесь. Эд никогда раньше здесь не был и, не считая квартала грязных домов справа от шоссе, никогда по-настоящему этот район не видел, но сейчас он колесил по дорогам и переулкам между массивных зданий, разъезжал туда-сюда, словно искал что-то.

Он понятия не имел, что ищет, но знал, что, когда проедет мимо, — узнает.

Эд проехал мимо завода по переработке алюминия, мимо места похожего на автомобильную свалку, затем выехал на обочину и остановился. Уставился на окно в близлежащем здании. Оно ещё не использовалось; было новым и недавно построенным, но его контуры на фоне постепенно заходящего солнца почему-то казались знакомыми. Знакомыми и приветливыми.

Эд выбрался из машины, вытянул ноги. Здание чем-то манило его, каким-то образом казалось дружелюбным и располагало к себе, и Эд обнаружил, что идёт ко входу по частично вымощенной и незаконченной дорожке. Передние двери — затемненное стекло, всё ещё хранящее на себе заводские наклейки, — были заперты, но это было ожидаемо; пройдя через небольшую автостоянку и завернув за угол здания, он нашел то, что искал — небольшую металлическую дверь, вделанную в бетонную стену. Эд толкнул дверь, и она открылась.

Внутри здания было темно, но ноги инстинктивно повели его вперед, сквозь огромное помещение и вниз по небольшому лестничному пролету. Эд прошёл через пустой зал с белыми стенами; сквозь заставленный высокими рядами закрытых ящиков другой зал, поменьше; мимо привинченного к полу работающего кондиционера, затем вверх по металлическим ступеням, и там остановился.

Здесь.

Эд огляделся. Он оказался в котельной, в огромном помещении, заполненном шипящим паром и грохочущим оборудованием. Всё здесь было знакомо: запахи, звуки, солнечный свет, пробивающийся сквозь грязный саван стеклянной крыши. Здание было новым, недавно построенным, но котельная выглядела старой, казалась работающей давно, и Эд подумал, что никогда не видел места, которое было таким угрожающе техногенным и в то же время уютно-интимным. Он огляделся, чувствуя себя счастливым и довольным.

Эд обошел цистерну с пропаном и остановился перед мусоросжигателем. Любовно коснулся теплого металла. Ощущение было точно таким, как ему запомнилось. Его пальцы поискали и нашли несколько грубых царапин. Они были здесь, он помнил, как вырезал лезвиями своё имя: Фредди.

И имена детишек, которых он любил.

Эд отшагнул, нахмурившись и тряся головой. Что это за херня? Его зовут не Фредди. И он никогда в жизни здесь раньше не был.

Сбитый с толку, он огляделся. Какого черта он здесь делает? Если кто-нибудь его здесь застанет, его могут арестовать за взлом с проникновением. Как он объяснит это Барбаре и Лизе?

Он повернулся, намереваясь уйти, выбраться отсюда как можно быстрее, но его взгляд остановился на крюке, висящем на цепи, прикрепленной к металлической балке в потолке. Эд протянул руку, потрогал крюк, почувствовал восхитительную дрожь, пронзившую его тело.

Жаль, что он не принес перчатку.

Он моргнул. Перчатку. Какого черта он сделал с этой штукой? Разве он не вернул её мистеру Кинни? Он хотел отдать её директору, но не мог вспомнить, сделал ли это на самом деле. Эд посмотрел вокруг. Почему он до сих пор здесь? Почему он всё ещё в этом здании?

Эд поспешно вышел из котельной и второпях, методом тыка, нашел выход из фабрики. Шагнул в холодный ночной воздух.

Холодный ночной воздух?

И в самом деле: солнце зашло, поднялась луна, мерцали звезды. Эд посмотрел на часы и был поражен, увидев, что уже без пятнадцати минут девять.

Он пробыл в здании три часа.

Испуганный, он обежал угол здания и через небольшую стоянку направился к улице.

Когда он приехал, его ждала Барбара. На её лице смешалось двойственное чувство гнева и беспокойства, но когда она его увидела, злость взяла верх.

— Где, черт возьми, ты был? — возмутилась она. — Я хотела звонить в полицию.

Всю дорогу домой он придумывал ответ, правдоподобный ответ, но в голову ничего не пришло.

— Я уезжал, — сказал он.

— Уезжал?

— Ага.

— А ты не мог позвонить мне и сказать, где ты или почему задерживаешься? — Она не ждала ответа. — Куда ты уезжал?

— Здесь, недалеко. — Он посмотрел ей через плечо, увидел стоящую в гостиной Лизу. Нахмурившись, она странно смотрела на него, её лицо было обеспокоенным. Эд успокаивающе улыбнулся ей.

— Папа? — сказала она.

— Ммм?

— Где ты взял этот свитер?

Опять свитер. Эд посмотрел на свою грудь, разгладил смятый материал. Он и не знал, что надел его. Обычно он не надевал одни и те же вещи два дня подряд.

— Наверное, твоя мама купила мне его. А что?

— Я его не покупала, — сказала Барбара.

Эд глянул на неё, затем повернулся к дочери.

— А что? — повторил он.

— Не знаю. Просто он… кое-что мне напоминает.

— Что?

Безуспешно пытаясь улыбнуться, она покачала головой:

— Ничего.

— Я не покупала этот уродливый свитер, — повторила Барбара. — И тебе бы не позволила купить такой. Наверное, он уже был у тебя до того, как мы встретились. — Она сердито смотрела на него. — Так куда же «недалеко» ты ездил?

Эд устало отстранил её.

— Поговорим об этом внутри. Я проголодался. Мне нужно что-нибудь съесть.

Барбара хлопнула за ним дверью.

И Барбара, и Лиза легли спать рано. Барбара — рассерженная, Лиза — испуганная. Эд в одиночестве сидел в гостиной и смотрел телевизор. Что-то происходило. Что-то нехорошее. Он мог понять гнев Барбары. Он был обоснованным и полностью оправданным. Но он не мог понять своё странное поведение и страх боявшейся его Лизы. Казалось, она боится оставаться в одной комнате с ним. Что, чёрт возьми, это было?

Началась реклама, и он пошел на кухню, чтобы взять что-нибудь попить. Взяв из шкафчика стакан, он бросил взгляд на кухонный стол возле раковины. По всей видимости, недавно сюда заходила Лиза и сделала себе сэндвич с джемом и арахисовым малом. Там лежал испачканный в масле нож, а рядом на столе были три параллельные линии клубничного джема стёкшие, скорее всего, с края хлеба.

Неподвижно, он стоял со стаканом в руке, разглядывая джем. Эти полоски на столе о чём-то ему напомнили, о чём-то лежащем чуть дальше края его сознания, о чём-то, что он почти мог вспомнить, но всё же не помнил. Эд разглядывал линии. Они выглядели как…

…кровавые раны на коже.

Он нахмурился. Почему это пришло ему в голову? Сглотнул комок в горле, Эд впервые подумал, что с ним на самом деле что-то не так. Сны с насилием, мысли о насилии, провалы в памяти? Всё это, безусловно, казалось серьезным. Он вспомнил о дяде Барбары, Джозефе, который считал, что из телевизора за ним следят инопланетяне. Они думали, что сошел с ума, что возможно его нужно положить в психушку, но врач сказал, что бредовые идеи дяди Джозефа вызваны химическим дисбалансом в мозге, и прописал лекарства, которые решили проблему.

Эд надеялся, что происходящему с ним есть такое же простое объяснение.

Он снова посмотрел на джем на столе и увидел…

…бритвенные разрезы.

Черт, да что с ним такое? Он заставил себя разглядывать линии, пытаясь увидеть их в другом, более невинном свете, но ужасный образ был у него в голове и от него невозможно было избавиться. Эд раздраженно вытер джем тряпкой и бросил её в раковину. Взял стакан и встревоженный пошел обратно в гостиную.

После репетиции Кэти поехала домой, с Линкольн она свернула на улицу Вязов.

Но её дома там не было.

Она замедлила машину, вглядываясь в лобовое стекло. Её дом должен был быть здесь, но было очевидно, что найти его она не сможет, потому что все дома на улице выглядели одинаково: двухэтажные белые постройки с зеленой отделкой и штакетными заборами. Кэти медленно ехала по улице, выискивая почтовые ящики, детские игрушки, номера домов, что-нибудь, что позволит ей отличить один дом от другого, но сходство казалось неотличимым.

Она начала чувствовать страх. Внешне дома выглядели приветливо, но внешнее благополучие скрывало нечто тёмное и явно безумное, нечто заставляющее её нервничать и чувствовать себя крайне неуютно. Проезжая мимо, Кэти смотрела на дома, и их фасады неожиданно показались ей фальшивыми прикрытиями, симпатичными картинками скрывающими гниль и разложение.

Она была уверена, что из окон домов за ней наблюдают.

Теперь Кэти однозначно была напугана, и впервые заметила, что других машин на улице нет и признаков других людей тоже. Она почувствовала себя загнанной в угол, попавшей в ловушку. Кэти знала, что ей нужно бежать, даже если это означало бы возвращение в школу, и прибавила ходу, сворачивая на Вашингтон, но дома там выглядели точно также: типовые копии домов с улицы Вязов. Она сворачивала на Берч, на Джексон, Седар, но дома везде были одинаковые, и через некоторое время Кэти понятия не имела, где находится. Небо было безоблачным и сияюще-белым; на улице не было ни знаков, ни указателей. Вдоль каждой улицы стояли два ряда одинаковых домов.

Она остановила машину и увидела один дом непохожий на остальные. Невысокий, одноэтажный, покрашенный когда-то в ярко-розовый цвет, который давно выцвел в грязно-белый. Кэти вышла из машины и подбежала к дому; поднялась по крыльцу перешагивая через две ступеньки за раз и, распахнув сетчатую дверь, ворвалась внутрь.

В доме была одна комната, огромная, отделанная темными панелями комната, заполненная прекрасным антиквариатом. Возле дальней стены в кожаном кресле с высокой спинкой сидела старуха.

— Подойди ко мне, дитя, — сказала она. Её голос был старым и добрым, наполненным теплыми интонациями любящей бабушки.

Кэти направилась через комнату. На полпути к старой женщине она начала понимать, что прекрасные антикварные редкости вовсе не так уж прекрасны, как ей вначале показалось. Картины в рамках на стене представляли собой сцены пыток и извращений. На накрытых скатертями столиках располагались кандалы, тавро для клеймения и зловещего вида ножи. Сиденья кресел ощерились гвоздями, торчащими остриями вверх.

Старушка улыбнулась. Рядом с ней Кэти заметила металлическое сиденье, на котором покачивалась полная утка.

С неё медленно капало на пол.

— Привет, — неуверенно сказала Кэти.

— Здравствуй, — сказала старая женщина. Вблизи она уже не казалась такой уж ласковой, а её голос не казался добрым. — Хочешь куклу?

Она показала направо, и Кэти увидела сидящую на ковре девочку в белом платье. Девочка хихикнула порочным, знающим смешком. Хитро улыбнулась. «Раз, другой — Фредди идёт за тобой,» — запела она странно соблазнительным голосом. Что-то в том, как девочка выделила слово «идёт», заставило кровь Кэти застыть в жилах.

— А где кукла? — спросила Кэти.

— Я кукла, — сказала девочка, стыдливо опустив взгляд.

— Фредди идёт, — сказала старуха, и казалось, она получала удовольствие, заявляя это.

Тем же путём, мимо извращенных редкостей, Кэти помчалась обратно и выбежала из дверей.

И там был он.

На пороге Кэти остановилась. Неожиданно стало трудно дышать. Она уставилась на монстра на крыльце. Глубоких теней и искаженного света, которые раньше хотя бы частично оставляли его особенности в темноте, не было, и она ясно видела соединяющиеся друг с другом гладкие бугры ожоговых шрамов пересекающих его лицо, отвратительную сеть бесцветной расплавленной кожи видоизменившейся и повторяющей форму мышц его тощей безволосой головы. Он безжалостно улыбнулся: в безгубом разрезе рта — маленькие зубы, бесформенные и обгоревшие.

— Кэти, — прошептал он. — Я пришел за тобой.

Фредди, подумала она, его зовут Фредди.

Прежде чем она смогла пошевелиться, отпрыгнуть, уйти с его пути, монстр оказался возле нее. Рука бесцеремонно обхватила её грудь, и в живот вонзились бритвы, длинные острые лезвия с наслаждением втыкались ей в тело, беспорядочно пронзая органы и артерии. Ухмыляющийся Фредди втыкал свои пальцы-лезвия сильнее, быстрее, выше.

Снова.

Снова.

И снова.

Кэти чувствовала, как из ряда одинаковых разрезов горячими струйками мерно струится кровь, отражая замедляющееся биение её умирающего сердца. Она ощущала тошнотворный привкус крови во рту, чувствовала зловоние желчи в ноздрях. Сквозь головокружительную пелену охватившей её боли, Кэти посмотрела в маленькие безжалостные глаза Фредди Крюгера.

— Приятных снов, — прошептал он, улыбаясь.

Теперь он путешествовал, уезжая очень далеко. Миннесота. Айдахо. Невада. Аризона. Вел свой автофургон, останавливался в маленьких городках, убивал, ехал дальше. От каждого ребенка он оставлял что-нибудь себе на память. Ухо. Зуб. Палец. Он хранил их в маленьком холодильнике в задней части фургона.

Позже он их высушит и нанижет.

Кроме того, в кузове фургона в одинаковых коробках он хранил запас кукол Барби и грузовиков Тонка. Их он использовал для заманивания, предлагая детям игрушки, чтобы они прокатились с ним. Пока куклы Барби срабатывали лучше — девочек он заманил больше, чем мальчиков.

Он доехал до побережья, до самой Калифорнии, где натянул перчатку и вскрыл светловолосого подростка-серфера, выпотрошил его как рыбу и оставил на песке.

Коллекционируя пальцы, носы и коленные чашечки, он проделал путь обратно — Аризона, Невада, Колорадо, Айдахо.

Он вернулся домой довольный, использовал свой ключ, чтобы без предупреждения открыть дверь, заглянул в гостиную и увидел на полу Барбару, лежащую на спине и изогнувшегося над ней молодого мускулистого самца, целующего её в шею. «Наконец-то, мужчина!» — стонала она страстным и хриплым голосом, голосом который он помнил из прошлого, до аварии. «Наконец-то настоящий мужчина!» Эд уронил перчатку, пальцы нестройно звякнули, когда она упала на пол.

Вспотевший, он проснулся.

Тем утром он чувствовал себя виноватым, ему было стыдно за свой сон, и он был почти рад, когда Лиза не осталась на завтрак и уехала пораньше. Барбара вышла, поцеловала его как обычно и села за стол, но он почему-то не мог стряхнуть эмоциональный осадок своего сна и понимал, что немного агрессивен и зол на неё, словно она предала его не только во сне, но и в реальной жизни. В очередной раз Эд заметил, насколько она привлекательна, как хорошо выглядит, и вспомнил, как часто раньше они занимались любовью.

Она действительно этим пожертвовала?

Прекрати, сказал он себе. Ты становишься параноиком.

Но смотреть ей в глаза оказалось сложно, и они завтракали молча.

Прежде чем уехать в школу, Эд облил машину из шланга, чтобы смыть росу, и бумажным полотенцем протер лобовое и заднее стекла. Он открыл переднюю дверь машины, желая кинуть смятое полотенце под заднее сиденье, и увидел нечто заставившее сердце в груди екнуть.

Две коробки сзади, на сиденье.

Одна была наполнена куклами Барби.

Другая — грузовичками Тонка.

Нет, подумал он. Этого не может быть.

Но так оно и было. Там были коробки. Они были настоящими. Эд открыл заднюю дверь, собираясь взять коробку с куклами и отнести её в гараж, но подумал о Барбаре. Что если она её увидит? Как он это объяснит?

На мгновение он задумался, затем захлопнул дверь. Сел машину, выехал с подъездной дорожки и направился в школу. Эд пытался не замечать коробки, не думать о них, пытался притвориться, что у них нет ничего общего с его сном, но каждый раз, глядя в зеркало заднего вида, он видел коричневый картон и груды игрушек.

Казалось, куклы Барби улыбаются ему.

Атмосфера в школе отличалась от обычной. Заходившие дети, были тише и молчаливее, многие из них казались оторопевшими, чем-то испуганными. Обычную возню в коридоре, сменила тихая торжественность. Что-то случилось, и скоро от одного из учителей он узнал что.

Прошлой ночью, Кэти Эпштейн умерла во сне.

Сперва Эд подумал о Лизе. Собиралась ли его дочь ехать с Кэти этим утром? Он не был уверен, но, кажется, нет. Она бы вернулась домой, и он бы всё услышал.

— Это всегда потрясение, когда кто-то умирает таким молодым, — сказал учитель. — Особенно шокированы ученики, которые думают, что с ними не может случиться ничего подобного. Это всегда отрезвляет.

— Да, — признал Эд.

Почувствовав прикосновение к плечу, он обернулся и увидел стоящую позади него Лизу. Её глаза были красными и опухшими, по щекам катились слезы.

— Ох, папа! — сказала она, и напряженная неловкость, которая была между ними последние несколько дней, исчезла. — Кэти умерла!

Он обнял её, прижал к себе.

— Я знаю, милая.

— Ей было всего шестнадцать!

— Я знаю, — он погладил её по спине.

Мимо прошла компания футболистов. Один из них, самый здоровый — Хоган? так его звали? — ухмыльнулся.

— Инцест, — сказал он.

Его приятели засмеялись.

Зарывшись лицом в его плечо, Лиза заплакала еще сильнее, и Эду захотелось ударить парнишку по лицу. Чертов панк. Он свирепо уставился на ребенка, который быстро удалился.

Он понял, что думает о Кэти, о последнем разе, когда он её видел…

Где вы взяли этот свитер?

…и неожиданно вспомнил, что видел Кэти во сне прошлой ночью, что ему снилось, как преследует её, надевает перчатку и преследует её.

Ему снилось, как он её убивает.

Похолодев он с трудом сглотнул. Лиза продолжала плакать, но теперь он утешал её машинально, автоматически, не думая.

Эд гадал про себя: что если этой ночью другие дети умерли во сне.

Дети в Миннесоте, Айдахо, Аризоне…

С тех пор как похоронили Кэти, Лиза не могла толком выспаться. Её ночи заполняли обрывки сна, ухваченные между старыми фильмами, дни — дремота в классе. Родители беспокоились, но относились с пониманием. Они сделали ей небольшую поблажку, когда она сказала, что слишком переживает, чтобы уснуть, что телевизор успокаивает её и помогает чувствовать себя лучше. Сказать им правду она не посмела.

Лиза не посмела сказать им, что боится заснуть.

Что боится увидеть сны.

Месяц назад, даже две недели назад она бы всем поделилась с родителями. По крайней мере, с отцом — с ним она всегда была ближе, чем с матерью. Но что-то случилось, что-то изменилось, и теперь Лиза всё больше и больше времени проводила одна. Она заметила, что другие люди, другие ученики в школе тоже избегают её отца. Он всегда был одним из самых популярных работников, один из немногих взрослых, которые не разговаривали со школьниками свысока, но в последнее время работал в одиночестве, без обычной свиты обожателей.

Это очень её беспокоило.

Ещё больше беспокоило то, что прошлой ночью она слышала, как отец разговаривал во сне. Его голос звучал иначе, ниже и грубее. Он напомнил ей…

Фредди.

Она поежилась. За прошедшую неделю она несколько раз пыталась обсудить свои сны с друзьями — Китом и Еленой, и с другими одноклассниками, которые в последнее время выглядели уставшими, словно не высыпались, но была слишком смущённой, не знала, как поднять эту тему.

— Лиза!

Она подняла взгляд с тротуара, чтобы увидеть машину Кита, медленно едущую рядом с ней по улице. Кэти прищурилась на солнце, помахала.

— Мы можем поговорить? — крикнула Елена.

Лиза подошла к машине, наклонилась к пассажирскому окну.

— Конечно, что случилось.

Елена посмотрела на Кита, затем снова на Лизу. Когда она заговорила, её голос был неуверенным и сомневающимся.

— Ты выглядишь уставшей, — сказала она.

— Толком не сплю в последнее время, — кивнула Лиза.

— А кто спит? — сказал Кит.

Елена облизнула губы.

— Не знаю, как сказать, — произнесла она. — Это так глупо звучит…

— Говори. — Пульс Лизы участился.

— Мы обсуждали это с Китом, и у нас обоих… ночные кошмары. Я знаю, что это звучит безумно, но… Ну, нам обоим снится одно и тоже…

— Фредди, — тихо сказала Лиза.

Кит и Елена посмотрели друг на друга.

— Я тебе говорила, — сказала Елена.

Кит кивнул.

— Садись в машину, — сказал он Лизе. — Нам нужно показать тебе кое-что.

— Это имеет отношение к происходящему?

— Садись в машину.

Пятнадцать минут спустя, «Хонда» Кита остановилась перед большим пустым заводом посреди городской промзоны.

— Мы приехали, — сказал он.

Все трое вышли из машины. Хотя температура в этот полдень была около восьмидесяти градусов[69], озябшая Лиза поёжилась. Она смотрела на здание перед ними. Лиза ничего о нём не знала и раньше никогда его не видела, но что-то в этом месте пугало её, заставляло чувствовать себя грязной, нечистой и отчаянно нуждавшейся в ванной. Это было почти физическое ощущение, и ей пришлось заставить себя смотреть на здание, не отворачиваясь.

— Ладно, — сказала она. — Мы здесь. Что всё это значит?

— Вот здесь его убили, — сказала Елена.

— Кого?

Кит посмотрел на нее.

— Фредди.

Теперь у неё была причина для страха, и, глядя на свежевыкрашенный фасад, она поняла, для чего это было сделано — обеление прошлого, попытка придать благополучный вид месту, которое вовсе не было таковым. Может здание и было всего лишь кирпичом и цементом, металлом и стеклом, строительными материалами; но было в нём и что-то от него тоже, от Фредди, и поэтому это место казалось неправильным, зловещим. Прищуриваясь на сияние полуденного солнца, Кэти разглядывала одно из фронтальных окон и думала, что может в новом здании разглядеть старую фабрику, ветхую, сожжённую и снесённую.

Кэти повернулась лицом к Киту и спросила.

— Что здесь произошло?

Он сглотнул.

— Нуу, думаю, сначала я должен сказать тебе, как мы разузнали об этом…

— Меня не волнует, как ты об этом узнал. Просто расскажи мне, что случилось.

— Хорошо. Знаю, что это звучит как в ужастиках, но Фредди был растлителем детей…

— Детоубийцей, — поправила Елена.

— …который из-за формальностей был освобожден в начале семидесятых. Наверное, родители детей посмотрели слишком много фильмов с Чарльзом Бронсоном или что-то в этом духе, потому что после освобождения они следили за ним. Они выследили его здесь. Он был в котельной, якобы играл с окровавленной одеждой одного из убитых им детей и разговаривал сам с собой. Он надел свою перчатку, ту, с пальцами-лезвиями, и он похоже разрезал одежду. Родители… ну, они прихватили с собой бензин… — Кит прочистил горло. — Они подожгли здание. Они его убили.

— Боже мой, — выдохнула Лиза.

— Самое ужасное, что ему, кажется, было всё равно. Он не сопротивлялся, ничего такого. Не знаю, правда это или нет, но его последними словами были: «Но много дел скопилось у меня, и миль немало впереди до сна». — Кит сделал глубокий вздох. — Он сказал это, когда горел, когда был объят пламенем.

— Господи Иисусе.

— А затем он начал смеяться.

— Но почему здесь? Почему он пришел сюда?

— Здесь было место, куда он приводил все свои жертвы. Здесь он их убивал.

— Да, но я хотела сказать, почему он приводил их именно сюда.

— У него были ключи. Он был уборщиком.

Уборщиком.

По рукам Лизы побежали мурашки. Он подумала об отце, о странном выражении, которое она замечала в последнее время на его лице.

Глядя друг на друга, они ненадолго замолчали.

И хотя никто из них не произнес ни слова, каждый чувствовал себя испуганным и почему-то очень уязвимым.

— Мы можем войти? — спросила Лиза. — Хочу кое-что увидеть.

Елена кивнула.

— Хочешь посмотреть выглядит ли всё так, как в твоём сне?

— Да.

— Я тоже.

Прогулявшись по усыпанной строительным мусором площадке, Кит поднял кусок бетона, лежащий среди обломков оставленных стройматериалов.

— Вот почему мы здесь, — сказал он и направился к зданию. — Пошли. Здесь должна быть задняя дверь, окно, или еще что-нибудь. Мы взломаем его.

Ничего взламывать не пришлось. Одна из боковых дверей была незаперта, они потихоньку открыли её, убедились, что никто не видит, и прошмыгнули внутрь. Электричества в здании не было, но откуда-то — из окон, от стеклянного потолка — исходил рассеянный свет, и они бродили по пустым помещениям.

— Постойте, — сказала Лиза, склонив голову. — Я что-то слышала.

— Я не…

— Тсс!

Теперь все они услышали. Колебания или вибрацию, ритмичный механический звук, исходящий от потолка над ними.

— Наверху, — сказал Кит.

Вниз, а затем вверх по ступенькам, они последовали за ним.

И оказались в котельной.

Лиза узнала её из своих снов, и по выражению лиц Кита и Елены, могла сказать, что и они тоже. Она стояла и не двигалась. Пахло углём, химикатами и медью, огнём, расплавленным металлом, и неявно, чем-то сладковатым и болезненно-тошнотворным. Ритмичный шум стоящего вокруг оборудования был громким и слегка гипнотичным. Над ней тянулась череда помостов, прямолинейно следующих за огромными трубами. Пол под ногами был скользким черным бетоном.

Лиза нерешительно шагнула вперед. Горячий и влажный воздух истекал конденсатом. Шипели паром разные трубы и манометры. Даже если бы она не знала, что здесь случилось, она бы почувствовала, что с этим местом что-то не так. Нечто пугающее было в этом помещении, явное ощущение неправильности, которое невозможно было ни спрятать, ни скрыть, на которое реагировал даже самый невосприимчивый человек. Здесь Фредди, когда был жив, убил множество невинных детей; здесь он медленно и нежно перерезал им глотки, играя в свои отвратительные кровавые игры.

Отсюда сейчас мертвый Фредди забирал детей в их снах.

— Давайте уйдём отсюда, — сказала Елена. Её голос был высоким и испуганным.

Кит сделал шаг вперед.

— Подожди минутку. Я хочу…

— Давайте уйдем отсюда! — крикнула Елена. Отозвавшись эхом, её голос исчез в гуле машин.

Лиза осмотрелась возле бойлера. Здесь бетон был темнее, чем в других местах, и на этой черноте она увидела клок белого.

Нагнувшись чтобы посмотреть, она нахмурилась и шокированная отпрянула назад.

Папин носовой платок. Это был папин носовой платок. Один из набора, подаренного ему на прошлый День Отца.

Нет, он просто похож на платок её отца. Это не может быть правдой. Это не может быть…

— Что это? — подойдя к ней сзади, спросил Кит.

Лиза повернулась, потрясла головой пытаясь унять тревогу в груди.

— Ничего, — сказала она. — Пойдем отсюда.

— Что ты увидела?

— Ничего!

Он оттолкнул её, поднял маленький квадрат белой ткани.

— Вот! Что это?

Не говори! предупреждала её часть мозга. Ты не знаешь наверняка!

— Это папин, — сказала она. — Это носовой платок моего отца.

Эти вечером Эд чувствовал себя странно. Не только из-за того, что Лиза смотрела на него с этим мерзким подозревающим выражением лица, с которым она ходила последнюю неделю. И не из-за того, что, когда он избавлялся от коробок в своей машине, они возвращались снова.

И снова.

Нет, было что-то ещё, его беспокоило нечто другое. Игнорируя совместные взгляды жены и дочери, Эд быстро поужинал, заглатывая еду. Он пытался читать, смотреть телевизор, но в итоге оказывалось, что он беспокойно расхаживает по дому, бродит туда-сюда.

Затем он понял, в чём дело.

Ему было скучно бодрствовать.

Ему хотелось лечь спать.

Следовало испугаться, он знал, что должен испугаться, но этого не случилось, ему было всё равно. Эд посмотрел на Барбару, сидящую на диване и смотрящую фильм по кабельному. Сегодня она выглядит иначе? Так и есть. Она выглядит более счастливой и жизнерадостной, что ли. Её кожа выглядела покрасневшей, словно она загорала.

Или занималась сексом.

Возможно ли это? Впервые примерно за неделю он почувствовал тревогу и неопределённость. Дерзкая, почти наглая самоуверенность, которую он испытывал с тех пор, как начал видеть сны, в которых он был…

Фредди

снова целым, ушла, сменилась былой неуверенностью в себе. Он изучал лицо Барбары. Боже, она была красивой. И всё еще молодой. Вполне естественно, что она хочет…

Нет, сказала часть его разума, холодная рассудочная часть, не терпящая возражений. Для нее неестественно хотеть чего-либо. И если она хотя бы задумается о другом мужчине, она заслужит…

Эд оборвал эту мысль, прежде чем она закончилась. Он всё ещё ощущал беспокойство и неловкость, но заставил себя сесть в кресло. Некоторое время безучастно смотрел какую-то чушь по телевизору, затем краем глаза глянул на Барбару и Лизу.

Боже, как ему хотелось лечь спать.

Эд фальшиво зевнул, громко и наигранно, чем тут же привлек внимание Лизы и Барбары.

— Я устал, — сказал он. — Наверное, отправлюсь на боковую.

— Хорошо, — сказала Барбара.

Лиза просто смотрела на него.

Раньше он поцеловал бы их обоих и пожелал спокойной ночи, но этим вечером желания целовать кого-либо не было. Эд прошел по коридору в спальню, где взял из шкафа купленные накануне свитер и шляпу.

Он надел их, залез в кровать и, улыбаясь, закрыл глаза.

Скорей бы заснуть.

Скорей бы увидеть сон.

У продавца в хозяйственном магазине было лицо форели.

Как у какого-то персонажа из журналов Рипли[70].

Минуя кассу на пути к садоводческому отделу, Елена пыталась не глазеть, но проходя мимо продавца не смогла отвернуться в сторону. Из белого воротника рубашки торчала сияющая серой чешуей, вытянутая голова. Под аккуратным пробором волос выпирали два огромных студенистых глаза. Носа у человека не было, но его безгубый О-образный рот открывался и закрывался в ритмичном контрапункте звуку её шагов по плитке.

Отчаянно пытаясь спрятаться от продавца, Елена поспешила по проходу как можно дальше. Ей следовало развернуться и уйти сразу же, как только она его увидела, но во имя благовоспитанной жалости, ощущаемой к инвалидам, она не хотела ранить его чувства и решила притвориться, что уродства не заметила.

Это было решение, о котором она пожалела. В магазине было тихо, и других покупателей, как и возможности покинуть магазин, не привлекая внимание продавца, судя по всему, не было.

Елена посмотрела на полки перед собой, но там, где должны были быть винты, гайки, трубы и сантехника, увидела лишь ряды кукол Барби разного размера.

Её сердце заколотилось. Неожиданно она испугалась чего-то гораздо худшего, чем рыбоголовый продавец.

Елена развернулась и побежала по проходу обратно. Её шаги были громкими, но не настолько, чтобы заглушить тяжелый неуклюжий топот рабочих ботинок позади. Её преследовали.

Фредди.

Она не посмела обернуться. Если б она его увидела, её ноги превратились бы в желе и она не смогла бы бежать. Проход был свободен. Впереди она увидела выход.

И стоящего за кассой Фредди.

На лезвия пальцев была насажена окровавленная голова продавца.

Монстр лизнул один глаз рыбины, укусил его. Брызнула зеленая жидкость. Фредди обнажил в улыбке гнилые зубы, кривые и стертые, какие-то слишком маленькие для его головы.

— Вкуснятина, — сказал он. — Хочешь кусочек?

Елена поняла, что качает головой.

Беги! сказала она себе. Беги! Но тело её не слушалось.

Фредди медленно обошел стойку с кассой. Опустил руку — рыбья голова плюхнулась на пол. Поманил Елену окровавленным пальцем-лезвием, металл громко клацал в тишине магазина.

— Я люблю все сорта рыб, — сказал он.

Затем он оказался рядом, затем схватил её, затем она закричала.

Кит был в мексиканском ресторанчике, вместе с Хоганом и его приятелями-футболистами. Это было странно. Обычно Хоган, самый успешный и популярный спортсмен в школе, не тратил на него своё время. Но сейчас они сидели за самым большим столом в ресторане, болтая как старые друзья.

Судя по рождественской елке на видимом месте в центре комнаты, были каникулы. Сияющее разноцветными огоньками дерево было украшено сушёными жуками и головами грызунов.

Головы грызунов? Жуки? В этом было что-то неправильное, но Кит не мог понять, что конкретно ему кажется неуместным. Он повернул голову, чтобы посмотреть на кабину позади, и увидел, как двое сидящих ножами для стейка вырезают куски из плоти обнаженного мужчины лежащего на столе.

— …но он как-то изменился, — говорил Хоган. — Он не похож на мистера Уильямса. Недавно шёл мимо по коридору, только глянул на него и у меня мурашки по телу побежали.

Подошёл официант и поставил перед ними большие тарелки, на которых возвышались грузовички Тонка.

— Аккуратнее, — сказал официант. — Тарелки горячие.

Кит посмотрел на грузовик у себя на тарелке, затем поднял взгляд…

…и оказался в умывальнике рядом со школьной мужской раздевалкой. Вокруг стояли Хоган и другие футболисты, но все они молчали. Кит понял, что они напуганы.

Раздался глубокий басовый звук, низкий гул, и дверь в умывальник с грохотом распахнулась.

— Это тренер, — сказал Хоган. Его лицо побледнело.

Кит повернулся к двери.

И там был Фредди.

— Сегодня мы учимся гигиене, — сказал Фредди.

Ухмыляясь, он поднял зубную щетку, только вместо щетины из красного пластика ручки торчали сотни крошечных булавок и иголок. Он указал на Джимми Хита, самого низкорослого футболиста в команде.

— Держи, — сказал он.

Он усмехнулся, когда испуганный мальчик взял щетку из его руки.

— Ты должен чистить зубы после каждого приема пищи, — сказал Фредди. — Это единственный способ избавиться от этого налёта. И от этой эмали. И от этих дёсен.

Джимми начал чистить зубы. Иглы громко скребли по зубам. Изо рта на подбородок потекла кровь.

Смеясь, Фредди двинулся к Киту и приобнял его. Пальцы-лезвия многозначительно свисали с плеча Кита.

— Я покажу вам, как принимать душ.

Пока Фредди вел его через умывальник в раздевалку и к душевым, Кит хотел вырваться, убежать, но ничего не мог поделать. Он почувствовал, как с него сорвали одежду и толкнули на плитку, затем — болезненные струи обжигающей воды, бьющие ему в лицо.

Он закричал от мучительной боли.

— Мойся хорошенько, — сказал Фредди. Он пронзил кусок мыла одним из лезвий и начал скрести мылом и лезвием по груди Кита.

Кровь обильно стекала на плитку и, закручиваясь, медленно исчезала в стоке.

— Эд.

Громче:

— Эд!

Вздрогнув он проснулся и открыл глаза на звука голоса. Некоторое время тщетно пытался понять, где он. Эд думал, что всё еще находится в котельной. Затем замешательство прошло, и он понял, что он в подсобке. В дверях стоял мистер Кинни.

— Не высыпаешься в последнее время? — директор улыбнулся, заходя в офис. — Слушай, Эд, я хотел поговорить с тобой о… — Его голос замер, а на лице появилось жесткое выражение. — Где ты это взял? — спросил он, указывая.

Эд посмотрел вниз, на перчатку. Та была у него на руке, пальцы-лезвия нескладно лязгали, пока он снимал её.

— Это пустяк, — ответил он.

— Я знаю, что это, — возразил мистер Кинни, — и хочу, чтобы ты отдал это мне немедленно. — Его голос немного дрожал. — Я не знаю, шутка это или что-то вроде, но если это шутка, то очень дурная. Эд, не знаю, что по-твоему ты делаешь, но… — Он протянул руку.

Эд отпрянул.

— Она моя.

— Эд.

— Она моя. — Эд взял шляпу и надел. Пальцы громко лязгнули, когда он это сделал. Неожиданно он почувствовал злость и с удивлением понял, что ненавидит директора.

— Эд, я не знаю, что ты…

— Заткнись, Кинни, — выплюнул Эд. — Я не обязан тебя выслушивать. И не обязан делать то, что ты говоришь. Я больше на тебя не работаю, сукин ты сын.

— Что…

Он оттолкнул директора и вышел в коридор.

— Ты с ума сошел! — крикнул мистер Кинни ему вслед. — Я позвоню в округ. Я полицию вызову.

Эд развернулся.

— Только попробуй, и я убью тебя.

Он повернулся спиной к директору и пошел по коридору прочь из здания. На открытом воздухе он посочувствовал себя лучше, ближе к нормальному состоянию, и дезориентированный, на мгновение остановился на ступеньках, прищурившись на солнце и делая глубокий вдох. Эд посмотрел на руку, на безвольно покачивающиеся сияющие лезвия и почувствовал себя глупо и нелепо. Идя через парковку, он снял перчатку. Та легко соскользнула с руки, и он моргнул, не в силах вспомнить, почему чуть раньше так разозлился на директора, почему так сильно его возненавидел. Эд открыл дверь машины, бросил пальцы-лезвия внутрь.

— Ты ублюдок!

Эд повернулся, чтобы увидеть бегущую к нему через стоянку футбольную знаменитость (Логан? Хоган?) и группу его приятелей-спортсменов. Очевидно они были взбудоражены, и очевидно из-за него. Эд видел стиснутые челюсти и сжатые кулаки. Также он видел и ощущал ярость в их движениях. Но прежде чем он смог сесть в машину и, закрыв двери, обезопаситься, игроки в мяч окружили его неровным полукругом.

— Ты чертов убийца, — сказал Хоган.

Спортсмены столпились ближе.

Эд притворился озадаченным.

— В чём дело?

— Я знаю, что ты сделал. Я видел тебя в своих кошмарах.

— Я тоже! — прокричал другой парень.

— И я!

— Послушайте, — сказал Эд отступив к машине. — Я понятия не имею, о чем вы говорите.

— Ты убил Кэти, ты убил Кита и ты убил Елену! — Хоган толкнул его. — Сейчас мы позаботимся, чтобы ты никому больше не причинил вреда!

— Ты слышишь, что говоришь? Ты понимаешь, какое это безумие? — Эд смотрел на них, широко открыв глаза. Отчасти он верил своим протестам, в искренность каждого произнесенного им слова, но всё же, где-то в голове он помнил Хогана из сна прошлой ночью. Помнил Кита и Елену. Он помнил невысокого друга Хогана и зубную щетку, похожую на подушечку для иголок.

Эд бросил быстрый взгляд в сторону самого невысокого в шайке.

Увидел бинты вокруг странно опухшего рта ребенка.

— Ты не… — начал он.

Они накинулись на него всей командой. Он смог лишь поднять руки, чтобы отразить удары, а после упал, замечая лишь красные кулаки, побагровевшие лица и пинающие его грязные белые кроссовки. Сопротивлялись навалившимся, Эд заставил себя встать, с невероятным усилием открыл дверь машины и схватил перчатку.

Избиение прекратилось.

— Я убью вас, — сказал Эд. Его голос звучал не как обычно, был низким и тихим. Дети посмотрели на него со страхом, и он почувствовал себя лучше, сильнее, могущественнее. Надел перчатку, веером растопырил пальцы. Ухмыльнулся. — Помните их, мальчики?

Спортсмены, такие смелые секунду назад, посмотрели на него, посмотрели друг на друга и пустились бежать.

Эд смеялся, глядя как они улепетывают.

Он всё еще смеялся, когда сел в машину и выехал со стоянки.

Лиза нервно стучала ногой по полу телефонной будки. Кит и Елена. Мертвы. Оба мертвы. Она отерла лоб. Ей было жарко, она вспотела. Топик лип к телу, лифчик был слишком тугим, и она чувствовала кислую вонь собственного пота. Лиза вытерла щёки. Телефонный гудок. Еще один. И еще один. На четвертом гудке включился автоответчик. Она услышала запись неспешного снисходительного голоса матери.

Мам, пожалуйста, подумала она. Возьми трубку.

Но трубку никто не взял, послание закончилось, и, расплескивая слова, Лиза быстро сказала то, что хотела.

— Мам, — сказала она задыхаясь. — Это я. Я хочу, чтобы ты ушла из дома. Прямо сейчас. Пока папа домой не вернулся. Я не могу объяснить, но тебе нужно оттуда уйти. Не говори папе, куда идешь. У меня есть немного денег, и я сяду на автобус до Чикаго. К бабушке. Позвони мне или встреть меня там. Только папе не говори. Он опасен.

Произнося слова, в голове она видела обгоревшего человека, приснившегося ей прошлой ночью. Фредди. Он не увидел её, направляясь в сторону хозяйственного магазина, и не заметил её сидящую в одной из машин на оживленной улице, но она его видела. Его лицо было другим: более угловатым, более жестоким, но его походка и движения, напомнили ей отца.

На нём был папин красно-зелёный свитер.

И его шляпа.

Это она знала наверняка.

Перед тем как повесить трубку, она закрыла глаза.

— Я люблю тебя, мама, — сказала она.

Лиза закрыла глаза, с трудом сглотнула, прислонилась к наполовину стеклянной будке.

Она молилась. Впервые с тех пор, как в четвертом классе она перестала ходить в Воскресную школу, она молилась.

Лиза надеялась, что Господь услышит её.

Дом был всего лишь в пяти минутах езды от школы, но дорога заняла у Эда почти час. Он сворачивал и сворачивал на боковые улицы, желая держаться подальше, желая остановить самого себя и не причинить боль Барбаре.

Но зачем ему причинять Барбаре вред?

Потому что она лживая, неверная шлюха.

Но он её любит.

Но она его — нет.

Однажды он почти въехал в грузовик на встречной полосе и на краткое мгновение почувствовал себя хорошо, будто принял правильное решение. Затем прежние доводы вновь заявили о себе, и Эд свернул с дороги, игнорируя гудки и крики из окружающих машин.

И всё-таки, наконец, он утомился. Наконец он приехал домой. Эд заглушил машину, вытащил ключ из замка зажигания и некоторое время сидел, уставившись на пустое лицо гаражных ворот. Он посмотрел на соседнее сиденье. Увидел перчатку. Увидел шляпу. Медленно надел их.

Вышел из машины.

Он убил Барбару, пока она спала. Она лежала в постели, улыбаясь в послеобеденном сне, и наверняка ей снился какой-нибудь мускулистый молодой самец. Эд натянул перчатку потуже и, скрежетнув пальцами-лезвиями, полоснул тонкую нежную плоть живота. Кожа разошлась аккуратно и абсурдно легко, из одинаково расположенных порезов хлынула кровь и заструилась по её телу на кровать. Барбара попыталась закричать, открыв глаза и рот в шокирующе ужасном тандеме, но он срезал ей лицо, а дальше кровь была везде.

Эд вышел, закрыл дверь спальни, затем спокойно спустился на кухню, где отмыл свои лезвия в раковине: красная кровь размываемая водой становилась розовой.

Он взял пузырек снотворных таблеток из аптечки возле набора для приправ и положил его в карман, на потом.

Вернувшись в спальню, Эд вытащил из шкафа свою поношенную шляпу и красно-зеленый свитер. Надел их, затем снова натянул перчатку. Увидел мигающий красный свет на автоответчике и острым как бритва кончиком лезвия нажал кнопку «проиграть сообщения». Услышав испуганный голос дочери, Эд не удержался и захихикал. Она звучала так чертовски испуганно.

Но он терял время. Они будут разыскивать его, скоро придут за ним, Он это знал. Так случалось всегда.

Эд вышел наружу и сел в машину. На заднем сиденье, там, где и должны были быть, находились две коробки: с Барби и с грузовичками Тонка. Это его порадовало. Ему нравилось быть подготовленным.

Теперь всё что ему нужно, это убраться отсюда и найти местечко поспокойнее.

Он улыбнулся сам себе, подумав о котельной, о футбольной команде, о мистере Кинни. Он повеселится. Он их всех достанет.

Но это будет позже. Сначала Чикаго.

И Лиза.

И может быть ещё несколько детишек.

Он завел машину, сдал на дорогу. Но много дел скопилось у меня, подумал он. И миль немало впереди до сна.

И миль немало впереди до сна.

Он догнал «Грейхаунд» в часе езды от города, и последовал за ним в Город Ветров[71]. Всю дорогу он барабанил пальцами по рулевому колесу и сам себе ухмылялся.

Мне захотелось крутануть колесо ещё раз.

Трею и Букеру это было просто не интересно, и они сразу же ушли, но Эдуардо остался. В прошлый раз его там не было, но про колесо он знал, и ему было любопытно. Мы стояли на улице, на щербатой, плотно утрамбованной площадке перед жилым комплексом, в котором жили, и наблюдали за малышнёй, играющей в свою разновидность футбола. Я мог сказать, что мне было скучно — и так оно и было, — но правда заключалась в том, что всю неделю я думал о колесе. Оно даже приснилось мне, и я запомнил сон, а такого со мной не случалось давно.

Ожидающие ремонта парадные двери здания были заперты и заколочены досками, поэтому внутрь мы зашли через боковой вход. В любом случае, так было ближе к дальней лестнице, и я хотел быть уверенным, что по пути мы никого не встретим. Мы перешагнули через ноги наркомана, дремавшего на первой ступеньке, а затем, лавируя вокруг привычных куч выброшенных бутылок, пакетов и банок, отправились наверх.

Вдова, которой принадлежало колесо, жила в квартире 6-Г, двумя этажами ниже нас. Родители запретили мне туда ходить, но в прошлый раз к старухе меня привёл Тони Бракко и всё оказалось вовсе не так плохо, как я ожидал. Хотя, честно говоря, я и не знал, чего ожидать. Подробностей родители мне никогда не рассказывали.

— Какое оно? — спросил Эдуардо, пока мы поднимались. — Это колесо. Что оно делает?

Я пожал плечами.

— Как оно выглядит?

— Как в том шоу… как его? «Своя игра»? Нет, «Колесо фортуны». Знаешь, где крутишь его, пока не получишь приз?

— А здесь приз дают?

— Сам увидишь, — ответил я.

Эдуардо остановился.

— Папа говорит, что нам нельзя туда ходить.

— Я знаю.

— Может, не стоит…

— Ничего страшного, — сказал я и усмехнулся. — Это прикольно.

Эдуардо пристально на меня посмотрел, пытаясь определить, говорю ли я правду.

— Идёшь, или нет. — Я снова двинулся вперёд. — Сам решай. Я пошёл.

Эдуардо как-то неохотно последовал за мной, мы поднялись на площадку шестого этажа, и я спросил:

— Готов?

Не дожидаясь ответа, я открыл дверь на лестничную площадку и зашёл в коридор. Было темно. Все потолочные лампы были перегоревшими, и лишь сквозь грязные окна в обоих концах коридора пробивалось немного солнечного света. Квартира 6-Г была в середине коридора и, пока мы туда добирались, мои глаза привыкли, и видеть стало немного легче.

Я дважды постучал и стал ждать. Вдова была старой, и ей требовалось время, чтобы дойти до двери. Тони говорил, что если продолжать стучать, пытаясь её поторопить, то старуха разозлится и вообще не откроет. «Так что просто постучи два раза», сказал он мне. «Она услышит и подойдёт. Рано, или поздно».

Конечно же, старуха подошла и, беззубо улыбаясь, открыла дверь; морщинистое лицо окружали растрёпанные волосы. Как и прежде, она ничего не сказала, но отступила в сторону, чтобы впустить нас. Я завёл Эдуардо в дверь.

А вот и оно.

Колесо занимало отдельную стену без каких-либо картин, полок с безделушками, или чего-либо, что отвлекало бы от него внимание. Перед ним было пусто — никакой мебели. Очевидно, в квартире вдовы колесо было центром внимания, оно не только занимало почётное место: его присутствие определяло обстановку остальной части комнаты. Колесо выглядело ровно так, как запомнилось, и только от того, что снова оказался здесь, меня немного пробрало. Я увидел, что Эдуардо уставился на колесо как заколдованный, и понимал, что он чувствует.

Колесо было старое и сделано из дерева. Из-за его внешнего края торчали гвозди, а к стене, над самым верхом, был прикреплён ржавый металлический флажок-указатель. Хотя на узких сегментах, разделяющих колесо, цветная краска выцвела и облупилась, написанные там слова все ещё были отчётливо видны.

Чтобы посмотреть и прочитать, на каком из них указатель остановился в прошлый раз, мне пришлось повернуть голову набок. Флажок указывал на «придуши узкоглазого».

В прошлый раз мой остановился на «пни жида».

Во всех секторах были такие же устаревшие слова; выражения, которые никто уже не употреблял. Но если ты крутил колесо, ты должен был делать то, что на нем написано. Таковы правила. Цель была в том, чтобы остановиться в чёрном секторе, который гласил: «Забери 100 долларов». Но, по словам Тони, он никогда не слышал, чтобы этот сектор кому-нибудь выпадал, и даже если бы это случилось, он сомневался, что вдова смогла бы эти сто долларов отдать.

Тем не менее, я последовал правилам, и через день или два после того, как покрутил колесо, возле винного магазина на Третьей улице я увидел Барри Голдштейна. На нем была его маленькая ермолка, один вид которой выводил меня из себя. Поэтому я его пнул. Сначала по левой ноге, затем по правой. Изо всех сил. Позже, свернув за угол и сбежав, я чувствовал себя легко и весело, словно освободился от большой ответственности. Я не мог вспомнить, когда в последний раз был так счастлив.

И все это из-за колеса.

С тех пор мне не терпелось к нему вернуться.

Я всё смотрел на него, гадая, кто и когда крутил его последним.

 придуши узкоглазого

Я вдруг вспомнил, что на прошлой неделе видел возле дома «Скорую Помощь». Кто-то сказал, что в подвале нашли мёртвого старика-китайца.

Может нам не стоит этого делать, подумал я. Но тут вдова вывела Эдуардо на середину комнаты.

— Крути, — сказала она сухим надтреснутым голосом, и прежде чем я успел его остановить, мой друг протянул руку, схватил край колеса, потянул его вниз и отпустил.

Деревянный диск быстро закрутился по часовой стрелке, детали на его поверхности расплывались от скорости вращения. Маркер, щелкая по гвоздям, звучал как маленький моторчик. Я перевела взгляд с Эдуардо на вдову, и на обоих лицах увидел одинаковое выражение возбуждённого предвкушения. Я знал, что они чувствуют, знал, что раньше такое же выражение было и на моем лице.

И будет снова через несколько минут.

Когда колесо замедлилось, цветные сегменты стали более чёткими и менее калейдоскопичными, а когда маркер защёлкал в более умеренном темпе, звук стал более различимым. Колесо замедлило ход. Остановилось. Оно остановилось на цвете настолько блеклом, что я даже не мог сказать, каким он был. Но я мог прочесть написанные на нём слова.

разбей латиноса

Эдуардо был пуэрториканцем.

Он уже качал головой.

— А что значит «разбей»? — удивился я.

— Не знаю, — ответил Эдуардо. — Но это что-то плохое.

Вдова изобразила, что бьёт кого-то по голове. Она сжала кулак, как будто держала в нем что-то, чем можно было расколоть человеку череп. «Разбить», объяснила она.

Меня затошнило, но я встретился взглядом с другом.

— Ты должен это сделать, — сказал я.

— Но почему? — спросил Эдуардо.

— Потому что.

— А если не сделаю?

Я схватил его за плечи.

— Ты должен делать то, что оно говорит.

— А кого я должен ударить, а? Отца? Братьев? Друзей? Маму?

— Не знаю, — признался я. — Но ты должен.

— Не буду! — крикнул он и убежал, открыв дверь и бросившись в грязный коридор. Я слышал его суматошный шаги по полу и, кажется, впервые осознал, что обычные звуков жизни, слышимых на всех остальных этажах здания, здесь не существовали. Не было слышно никаких звуков, кроме удаляющихся шагов Эдуардо.

Вдова быстро подошла и закрыла за ним дверь. Мы с ней обменялись взглядами. Затем она мягко коснулась моей руки, надавила на спину, приводя в нужное положение.

— Вращай, — сказала она сухим, надтреснутым голосом.

И я крутанул колесо.

На следующее утро я проснулся со странным чувством. Взволнованный. Обеспокоенный. Я знал, что должен был быть счастлив, но не был.

получи 100 долларов

Вот на чём остановилось колесо, когда я его раскрутил, и той ночью, в конверте, подсунутом под дверь моей спальни, я нашёл стодолларовую купюру. Меня беспокоило то, что кто-то смог незаметно войти в квартиру, смог проникнуть в нашу новую квартиру, чтобы принести деньги, и я пожалел, что не послушался родителей и крутанул колесо.

Деньги принесла вдова? Это она проникла в наш дом? Я не знал и не был уверен, что хочу знать.

Я достал из-под кровати книгу, между страницами которой спрятал деньги и посмотрел на них. Что мне делать с сотней долларов? Я не мог их потратить, потому что этих денег у меня быть не должно, и возникнут всяческие вопросы о том, где я их взял. Можно было открыть счёт и положить их в банк, но банков поблизости не было, и вряд ли я смогу это сделать без одобрения родителей.

Я положил купюру в книгу, которую сунул обратно под кровать и провёл день занимаясь обычными делами. Я чуть было не похвастался Тони Бракко, что кое-кому выпало «Получи 100 долларов», и этим человеком был я, но в последнюю минуту решил этого не делать. Почему-то мне казалось, что лучше держать всё в тайне.

Неделей позже, в одном из строительных мусорных контейнеров на другой стороне улицы, нашли тело Эдуардо. Ему проломили голову.

Разбили

Я не видел Эдуардо с тех пор, как он сбежал из квартиры вдовы. Я дал ему несколько дней, чтобы остыть, но когда всё-таки зашёл к нему, сестра Эдуардо сказала, что его дома нет, и она не знает где он. Я ей не поверил, думая, что он все ещё избегает меня, но на следующее утро в квартире Эдуардо появился полицейский, а к вечеру по всему дому развесили листовки «Пропал Ребёнок».

Тело Эдуардо нашли через два дня.

Сначала его убили, а потом выбросили в мусорный контейнер, так сказали полицейские и медики, которые вытащили его оттуда и положили в мешок для трупов. Вокруг собралась большая толпа, и почти все глазели, но я просто не мог этого видеть. Вместо этого я уставился на здание, считая этажи от земли, пока не нашёл тот, где находилась квартира вдовы. Я знал, что Эдуардо убили, потому что он не сделал то, что ему велело колесо, и я хотел кому-нибудь — друзьям, родителям, полиции — кому-нибудь рассказать, но боялся. Тем более что этого никак нельзя было доказать.

Были слышны плач и причитания. Мама и сестра Эдуардо. Там плакал и рыдал его отец и почему-то это было хуже всего. Я попятился от толпы, выбрался на тротуар и побежал вниз по улице. Я бежал, пока не заболели сердце и лёгкие, а ноги не ослабели настолько, что я не мог пошевелиться, а потом остановился. Я оказался перед винным магазином, тем самым, возле которого напал на Барри Голдштейна. Я на мгновение остановился, переводя дыхание.

Потом сел на тротуар.

И зарыдал.

После этого Трей и Букер избегали меня. Только они знали, что мы с Эдуардо ходили в квартиру вдовы и, думаю, в его смерти они винили меня, потому что решили, что колесо имеет к этому какое-то отношение. Либо потому что меня боялись.

Либо всё вместе.

Я чувствовал себя ужасно. Злым, виноватым, отчуждённым, одиноким. Эдуардо был моим лучшим другом, и меня переполняли горе и муки совести. Я жалел, что вообще узнал о колесе, и ненавидел Тони Бракко за то, что он привёл меня туда в первый раз.

И всё же мне очень хотелось крутануть это колесо ещё.

Как такое возможно? Наверное, я был единственным человеком, который когда-либо получал эти сто долларов. Это была моя цель, верно? Это была цель каждого. На этом стоило остановиться. Но почему-то я этого не делал. Я хотел вернуться.

Два дня спустя я стоял перед дверью вдовы. Сказал себе, что просто пойду, прогуляюсь пару раз по коридору и погляжу, не придёт ли кто-нибудь ещё покрутить колесо. Сказал себе, что не буду заходить внутрь.

Я солгал.

Я постучал в дверь, подождал. На этот раз вдова задержалась дольше обычного, и я мог бы ускользнуть, мог бы спуститься вниз и понаблюдать, как малолетки играют в футбол, мог бы подняться наверх, в свою квартиру, и посмотреть телевизор, мог бы просто убежать, и вдова ничего бы не узнала. Но я этого не сделал. Я ждал.

Беззубая и ухмыляющаяся, она открыла дверь и отступила в сторону, впуская меня. Я вошёл в комнату, думая о том разе, когда был в этой квартире с Эдуардо. Посмотрел на колесо на стене. Какая-то часть меня боялась здесь находиться, но какая-то часть хотела его крутануть.

Я позволил отвести себя в переднюю часть комнаты. Дрожь, пронзившая меня, была и страхом, и предвкушением одновременно; я протянул руку, схватился за грубую деревянную боковину колеса и потянул вниз так сильно, как только мог. Раздавалось знакомое скорострельное щёлканье гвоздей по краю диска, проносившихся мимо маркера на стене, и цветные сегменты расплылись в неразличимое месиво, прежде чем опять разделиться на отдельные фрагменты. Колесо вращалось все медленнее, медленнее, медленнее…

Затем остановилось.

Я наклонил голову, чтобы прочитать слова.

грохни макаронника

Что такое «грохни»?

Что такое «макаронник»?

Я обернулся — вдова открывала дверцу шкафа и что-то доставала из темноты. Она вытащила пистолет и протянула его мне.

— Грохни, — сказала она ободряюще.

грохни оказалось пистолетом.

Моё тело застыло и не подчинялось мозгу. Я хотел убежать, но вместо этого протянул руку и взял у вдовы пистолет. Он был маленький, чуть больше игрушки. Я уже видел такое оружие, но никогда не держал его в руках, и он оказалось тяжелее, чем я ожидал. Хотелось спросить, заряжен ли пистолет, хотелось спросить, что же с ним делать, но ответ на эти вопросы уже был известен. Я положил его…

грохни

… в карман куртки и ушёл, не сказав ни слова.

Я все ещё не знал, что такое «макаронник». К обеду отец, как обычно, ушёл, но мама была дома, и я как бы невзначай спросил у неё. Она рассеянно оторвала взгляд от спагетти с сыром.

— Что?

— А что такое «макаронник»? — спросил я.

— Даже не знаю. — мама покачала головой. — Может быть что-то… итальянское?

Это казалось верным. Итальянец. Я на мгновение задумался. Знаю ли я хоть одного итальянца?

Тони Бракко.

Я должен убить Тони?

Невозможно было даже вообразить себе нечто подобное. Мысленно я попытался представить, как стреляю в Тони, чтобы положить конец его жизни. В один момент он живой, умоляет меня не убивать его. А в следующий момент он мёртв: его сердце и мозг остановились, а из пулевой раны течёт кровь.

Нет, я не могу это сделать.

Мой отец вернулся домой позже, и я удостоверился у него что такое макаронник, и он сказал, что это значит итальянец. «Или итальяшка», сказал он. «Итальяшка, макаронник, бриолинщик, ийтай. Все это значит одно и то же».

Я пошёл в спальню и запер дверь. Вытащил пистолет и посмотрел на него.

Я не могу убить человека.

Но умру, если этого не сделаю.

Как Эдуардо.

Я должен был «грохнуть макаронника». Кроме того, в этом была какая-то справедливость. Если бы Тони не привёл меня к вдове, я бы никогда туда не вернулся, и Эдуардо был бы жив. В том, что его убили, виноват Тони и, возможно, это правильно, что он должен за это заплатить.

Я спрятал пистолет под матрас и лёг спать, хотя было всего лишь восемь часов. Почувствовав под собой твёрдый бугор оружия, я отодвинулся от него к краю кровати. Откуда взялось это колесо? — размышлял я. Она его сделала? Купила? Унаследовала? Старуха была вдовой. Может быть, его сделал её муж. Может это была его задумка.

Но для чего?

Я подумал о своих родителях, о том, что все наши родители говорили не приближаться к колесу, и это заставило меня задуматься: они тоже знали о нём, тоже крутили его.

В ту ночь мне снилось, как я убиваю Тони Бракко. Во сне я шёл за Тони, выслеживал его на строительной площадке через улицу, а затем, в одном из скрытых бетонных каньонов, образованных чудовищными насыпями щебня, вывезенного со стройки, стрелял в него из пистолета вдовы

И на следующий день именно так я и поступил.

Я знал, что Тони тусовался с парнем по имени Льюис из соседнего дома, и что чаще всего они уходили на другую сторону улицы, туда, где их не могли видеть родители, чтобы покурить и посмотреть порножурналы. Поэтому я проснулся пораньше, тайком взял с собой пистолет и занял место, откуда было видно фасад нашего дома. В течение следующего часа, или около того, многие дети, взрослые и подростки входили и выходили, но в конце концов я увидел Тони, который направился к дому Льюиса. Немного отстав я последовал за ним, а затем проследил их обоих до строительной площадки. Слыша, как они разговаривают впереди меня, я спрятался в закоулке свалки, за грудой сложенных досок.

Они простояли там довольно долго, но, в конце концов, услышав, как Тони сказал: «Бывай», я отошёл подальше, в то время как один из них ушёл, направившись к улице. Это оказался Льюис, что для меня оказалось большой удачей, и я выждал несколько минут, пока не убедился, что он ушёл и больше не вернётся.

Тони докуривал сигарету и, кажется, тоже собирался уходить. Выйдя из-за угла, я сказал: «Тони, привет!», с улыбаясь подошёл к нему, и в последнюю секунду вытащил из-за спины пистолет, приставил дуло ко лбу Тони и выстрелил.

грохни макаронника

Кровь плеснула не только из затылка, но и по сторонам. Но когда Тони, дёргаясь, упал на землю, я отпрыгнул и на меня ничего не попало. На пути вниз он ударился щекой о щербатый кусок бетона и распорол лицо, ставшее неузнаваемым.

Тело Тони, как и пистолет я оставил в развалинах стройплощадки. Я посмотрел достаточно фильмов, чтобы догадаться стереть рубашкой отпечатки пальцев с оружия; сделав это, я пошёл домой.

Дома никого не было, родители ушли, и я заглянул в холодильник, пытаясь найти что-нибудь попить. Пить хотелось больше, чем когда-либо в жизни, но все, что я отыскал — это почти пустой пакет испорченного молока. Попив воды из-под крана, я прошёл в спальню, закрыл дверь, запер её и достал сто долларов. Я разглядывал банкноту и размышлял, сколько же времени понадобится, чтобы кто-нибудь нашёл тело Тони. Я должен был чувствовать себя плохо, должен был чувствовать печаль, должен был чувствовать что-нибудь, но нет.

Единственное, что я чувствовал — это желание крутануть колесо ещё раз.

Я убрал купюру и прошёл два пролёта от нашего этажа до квартиры вдовы.

Колесо было перекрашено, а слова изменились. Войдя в квартиру, я наклонил голову, пытаясь разглядеть где оно остановилось в прошлый раз, но вдова преградила мне путь. Она схватила меня за руку, потащила вперёд и подвела к колесу.

— Вращай, — сказала она.

Я так и сделал, слушая щёлкающие звуки гвоздей, ожидая, где остановится указатель.

вдарь вдове

Я обернулся. Она стояла позади меня, беззубо улыбаясь и кивая. В руке у неё был топорик.

вдарь вдове

Я попятился, качая головой и выставив руки ладонями вперёд, словно отгоняя старуху.

— Нет, — сказал я. — Нет…

Она кивнула:

— Да.

Внезапно раздался стук в дверь. Кто-то ещё пришёл крутить колесо. Вдова по привычке пошла впустить гостя. Может быть, мне удастся сбежать, подумал я. Может быть…

В дверь вошёл отец.

Его взгляд устремился на колесо, и я узнал это выражение лица. Желание. Потребность. Мне хотелось обнять отца, прижаться к нему, как в три года. Хотелось рассказать ему, что случилось, что я натворил, чтобы отец всё исправил, вытащил меня из всего этого, или сказал, что всё в порядке. Но я просто стоял, не говоря ни слова.

Наконец он перевёл взгляд на меня, хоть и не сразу понял, кто я такой. Потом отец посмотрел на колесо, на вдову и впервые заметил топор в её руке. Он наклонил голову, читая вслух слова, на которых остановился мой указатель. «вдарь вдове».

Он знал, что это значит, и, должно быть, увидел боль в моих глазах.

— Я сделаю это, — сказал отец.

И сделал.

Отец взял у вдовы топор, отвёл её в другую комнату, и я услышал, как она вскрикнула. Один раз. После было слышно лишь кряхтение отца и тошнотворный хлюпающий звук топора, разрубающего тело старой леди. Я оставался на месте, а через некоторое время вышел отец: его лицо и одежда были покрыты кровью. Отец выглядел ошеломлённым, сбитым с толку, но, когда он посмотрел на колесо, его взгляд сосредоточился.

Я на мгновение задумался, а затем, направляя, подтолкнул отца вперёд. В его глазах была печаль, печаль и желание.

Я шагнул назад и сказал:

— Вращай.

Я посадил ее трусики при свете луны. Я полил их мочой.

Это желание охватило меня внезапно, но откуда оно пришло, или как я узнал, что делать, я сказать не могу. Эта симпатичная мамочка была моей соседкой и как-то раз, когда она ушла забирать своего младшего из садика, я перелез через наш общий забор на задний двор её дома. Там была развешена выстиранная одежда семейства — детская по большей части, но позади ряда маленьких джинсов сушилось её белье, которое я тщательно осмотрел, прежде чем взять розовые плавки-бикини. Я аккуратно сложил их промежностью вверх, затем положил в карман и перелез через забор обратно.

Когда она вернулась, я чинил разбрызгиватель перед домом и помахал ей, когда она с мальчиком пошли домой обедать.

Той ночью я пошел в лес, вырыл яму у подножья старого дуба и посадил трусики.

Это был засушливый год, и с гор спустились медведи. Одного возле Альтависты видел Майк Хеффернон; другого, сидевшего в центре Арбор Серкл и отказывавшегося уходить, пришлось забрать полиции. Горожан предупредили о том, что нужно держаться подальше от нежилых районов, а Лесная служба не только запретила разводить костры в кемпингах, но и закрыла их совсем, как и туристические тропы.

И всё же, каждую лунную ночь я шел в лес и писал на место, где посадил трусики, желая увидеть, что же вырастет.

Её звали Анна. Анна Хоуэлл. И несмотря на то, что она была как минимум на десять лет старше меня (ей было под сорок), и была матерью троих детей, Анна всё равно оставалась самой красивой женщиной, что я видел. При этом, я был беспристрастным ценителем. Я не желал её, не пытался соблазнить, не фантазировал об интрижке с ней, не представлял себе её лицо или тело, когда мастурбировал ночью.

Но всё-таки, меня сподвигло украсть её трусики и посадить их, и смутное, почти сексуальное побуждение поливать их при свете луны, было всегда со мной.

Иногда, мастурбируя, я думал об её скомканных трусиках, лежащих в холодной сырой земле и гниющих.

И это заставляло меня кончать намного быстрее.

В детстве Коулмэн не понимал, откуда берутся пробки. Каждый раз, когда они с семьей застревали на автостраде, он спрашивал отца: почему машины едут так медленно. Отец терпеливо объяснял, что пробки — это неотъемлемая часть жизни в густонаселенном столичном районе, но Коулмэн спорил, что загруженные дороги не появляются просто так, и должна быть какая-то причина. Он говорил, что в самом начале должны находиться машина или грузовик, которые столкнулись; либо автомобиль, который сломался, или просто медленно движущийся транспорт, из-за которого и возникают пробки.

— Нет никакого начала, — отвечал отец. — Ты прав, иногда действительно случаются аварии, но обычно на дорогах очень много машин, полосы перегружены, и поэтому остальные машины тоже едут медленнее.

— Но ведь пробки не длятся вечно, — говорил Коулмэн. — У них должно быть начало. Должна быть машина, с которой всё начинается.

— Начала нет, — повторял отец.

И Коулмэн кивал, делая вид, что понимает, хотя на самом деле не понимал.

Сейчас, пролетая над автострадой Санта-Аны в вертолете радиостанции, он смотрел вниз на извивающуюся змеей дорогу и огромную пробку, тянущуюся внизу. Первые солнечные лучи падали на тысячи лобовых стекол, из-за чего казалось, что блики играют на поверхности воды.

Пилот взглянул на него:

— Волнуешься?

Коулмэн покачал головой. Его ладони немного вспотели, но нервничал он не сильно. Это был его первый репортаж о пробках на настоящей радиостанции, но последние два года он вел прямые эфиры на радио университета, поэтому перспектива вещать с воздуха нисколько его не пугала.

— Четыре минуты — сообщил пилот.

Коулмэн поправил наушники и проверил микрофон, затем посмотрел вниз на загруженную автостраду.

На начало пробки.

Он быстро повернулся к пилоту:

— Вы видите это? — спросил Коулмэн, указывая на окно вертолета. Четыре автомобиля медленно двигались по каждой линии автострады, загораживая всю дорогу. Полосы перед ними были свободны. Позади на мили растянулась пробка.

Пилот равнодушно глянул вниз:

— Стопперы.

— Что? — спросил Коулмэн.

— Две минуты до эфира.

Пилот пощелкал переключателями на панели перед собой. В наушниках зазвучала вступительная речь диктора со станции.

Коулмэн быстро перебрал свои заметки и набросал текст, описывающий ситуацию внизу, после вытер потные ладони о брюки и заговорил:

— Движение заблокировано на 605-м южном направлении от 91-й развязки до Спринг Стрит. — Он почувствовал невероятное возбуждение от осознания того, что во многих машинах на дороге по радио сейчас звучит его голос. — На крайней правой полосе по автостраде Голден Стэйт произошла утечка химических веществ…

— Жаль, что у меня нет камеры, — рассказывал он Лене той ночью. — В жизни не видел ничего более удивительного. Четыре автомобиля идеальным рядом двигались со скоростью около пяти миль в час и блокировали движение по всей дороге до самой Ла Мирады.

— Почему ты не сказал об этом в репортаже?

— Не знаю — признался он, удивившись, что ни разу об этом не подумал. Коулмэн откинулся на подушку и уставился в потолок. — Стопперы, — произнес он.

Лена вопросительно посмотрела на него.

— Стопперы. Так их назвал Рэд. Стопперы.

— Что это значит?

— Не знаю. — Вздохнул Коулмэн. — Забыл спросить.

На южной развязке автострады Сан-Диего движение было заблокировано и Коулмэн попросил пилота пролететь над извилистой лентой стоящих внизу машин, чтобы посмотреть на какое расстояние протянулась пробка. Передняя часть вертолета наклонилась и он на полной скорости полетел через Торранс, Лонг Бич, Сил Бич и Хантингтон.

— Вот они, — сказал Рэд, делая широкий круг над автострадой.

Четыре автомобиля медленно двигались ровной линией, препятствуя движению на всех полосах.

Коулмэн посмотрел на часы. До передачи оставалось еще пятнадцать минут, но он уже сделал заметки о всех необходимых трассах. Коулмэн повернулся к Рэду:

— Давайте немного снизимся?

Пилот уставился на него, будто тот попросил разбить вертолет о ближайшее здание:

— Я не могу.

Коулмэн нахмурился:

— Почему?

— Внизу Стопперы.

— Да кто такие эти Стопперы?

— Ты многого не знаешь, парень. — Покачал головой Рэд. Вместо того, чтобы следовать за дорогой, вертолет развернулся и полетел на север, прямо к центру Лос-Анджелеса.

— Куда мы летим?

— Назад.

— Что за чертовщина здесь происходит?

Пилот не ответил.

— Отлично. Тогда я спрошу Андреаса, когда мы вернемся на станцию. Он расскажет.

Рэд вздохнул:

— Нужно было предупредить тебя заранее. Рассказать о правилах игры. Моя вина: я думал, ты уже знаешь.

— Знаю что?

— О Стопперах. — В голосе пилота прозвучали серьезность и глубокомысленность, которых Коулмэн никогда не слышал.

— Кто такие Стопперы? — Коулман хотел, чтобы его голос был твердым и уверенным, однако, вопреки его желанию, голос дрожал.

— Ты видел. Из-за них возникают пробки.

— Они на кого-то работают? — спросил Коулман в замешательстве. — Или так развлекаются?

— Я не знаю, кто, или что они на самом деле. Никто не знает. Они просто есть. Репортеры, пилоты — все, кто постоянно летают, знают о них.

Коулмэн взглянул на него:

— Вы их боитесь, да?

— Ты чертовски прав, да, я их боюсь. И ты должен бояться. Они опасны. Они… — Пилот глубоко вдохнул. — К ним нельзя подходить слишком близко, поэтому лучшее, что ты можешь сделать — держаться подальше. Если лететь слишком низко, пытаться их преследовать… — Он не закончил. — Эй, просто оставь все как есть, парень, окей? Делай свою работу, давай репортажи, рассказывай всем, какие полосы загружены.

— Да ладно, вы рассказали мне какую-то странную историю о людях, которых вы называете Стопперами, и думаете, что мне не будет любопытно?

— Вот она проблема репортеров, — ответил Рэд. — Вы слишком любопытны. У Хоуторна была та же проблема.

Клэй Хоуторн, предшественник Коулмэна, две недели назад погиб в крушении вертолета на автостраде Санта Моники.

Коулмэн посмотрел вниз. Они пролетали над 710-й трассой. Под ними не спеша, блокируя всё движение, синхронно двигались четыре автомобиля.

— Мне это не нравится, — сказала Лена.

— Да, пугает, — признал Коулмэн.

— Как выглядят эти автомобили? Они черные как катафалки?

— Нет, обычные. — Он покачал головой. — Без определенного цвета, марки или модели. Безликие.

— Может, это шутка или что-то в этом роде. Или какой-то странный ритуал.

— Наверняка. — рассмеялся Коулмэн. — Моя маленькая радиостанция, в период сокращения штата и урезания бюджета, тратит тысячи долларов, чтобы нанять людей, которые медленно едут по разным автострадам и создают пробки, чтобы свести меня с ума.

— Ну, если ты так считаешь…

— Они даже не потрудились достать для меня новый вертолет.

Лена села:

— То есть ты хочешь сказать, что ты летаешь в той же разбитой груде металла?

— С вертолетом все не так уж плохо. Он в порядке, правда. Немного помят с одной стороны.

— Будь осторожен. Следи, чтобы пилот летал аккуратно. И, пожалуйста, держись от этих Стопперов подальше.

— Не волнуйся. Рэд не станет к ним приближаться, даже если я захочу.

На выходных Коулмэн пытался просчитать, на каких дорогах могут быть пробки. Стояло лето, на улице было тепло и хорошо, и он знал, что многие люди собираются на пляж. Поэтому он разбудил Лену рано утром в воскресенье и сообщил ей, что они едут на пикник в Корона дель Мар.

— Пляж? — спросила она. — Там будет куча народу.

— Зато будет весело. Тем более, если мы выедем сейчас, то приедем почти раньше всех. Ну же, поехали.

Дорога встала, не успели они проехать и полпути. Движение замедлилось с 65 миль до 40, до 30, и затем до десяти. Еще позже они поползли со скоростью, которую спидометр даже не улавливал.

— Давай съедем с трассы, — предложила Лена. — Думаю, по городу будет быстрее.

Коулмэн покачал головой:

— Дорога скоро освободится, — ответил он.

Пробка рассосалась за несколько миль до пляжа, исчезнув почти так же быстро, как и появилась, и хоть Коулмэн и пытался разглядеть хоть какой-нибудь намек на присутствие Стопперов, он не увидел ничего.

Через переднее стекло вертолета Коулмэн указал на дорогу:

— Как насчет машин прямо под нами? — спросил он. — Эти водители должны знать, кто является причиной пробок. Они должны видеть, что перед ними только один ряд машин. Они должны знать, что перед Стопперами дорога свободна.

— Ты слышишь хоть один гудок? — спросил Рэд.

Коулмэн покачал головой. Он не слышал, но это не означало, что никто не сигналит. Он сомневался, что может услышать даже ракетный двигатель из-за гула лопастей вертолета.

— Никто не сигналит, — сказал Рэд. — Либо эти водители знают, кто перед ними, и боятся того, что может с ними случиться, либо они заодно. Может быть они сообщники, а может… тоже Стопперы. — Он щелкнул переключателями на панели перед собой. — Одна минута до эфира.

На следующий, день по дороге на работу, Коулмэн попал в пробку.

И на следующий день.

И через день.

Неважно во сколько Коулмэн выезжал из дома, неважно какой дорогой он ехал — каждый раз он оказывался в пробке, и каждый раз он злился, потому что думал о Стопперах.

— Похоже, это то, чего они добиваются, — думал он. — Они играют со мной.

— Мне не следует этого делать. — Голос Рэда трещал и заикался в дешевом приемнике. — Это неправильно.

— Проблемы только у тех, кто смотрит на дорогу сверху. Видите машины за ними? Ничего не происходит. Всех всё устраивает.

— Мне это не нравится.

Коулмэн бесцельно ехал, не ответив. Этим утром он заболел, но о своих планах рассказал Рэду еще вчера в обед.

— Ты ненормальный. — ответил пилот. — Ты работаешь здесь всего две недели, но я уже понял, что ты еще более чокнутый, чем был Хоуторн.

Однако, после нескольких часов активных уговоров и нескольких напитков в Кантина Эль Пасо, Рэд согласился ему помочь.

Сердце Коулмэна колотилось. Он был очень взволнован от мысли увидеть Стопперов вблизи, но и напуган в той же степени. Приемник затрещал, но Рэда не было слышно.

— Я нашел их, — сообщил пилот через несколько минут. — Они на 91-й автостраде сразу на восток от Роузкрэнс, движутся на запад.

— С какой скоростью?

— Около десяти, максимум.

Коулмэн быстро подсчитал: даже если он будет стоять на красный на каждом светофоре, он все равно окажется на автостраде задолго до того, как Стопперы доберутся до Торранса. При условии, что они не исчезнут до этого времени.

Он развернулся на пустой автозаправке и поехал на юг.

— Спасибо, Рэд.

— Я останусь с тобой, — ответил пилот. — Не хочу, чтобы что-то было на моей совести.

— Но разве вы не должны быть…

— Я в самоволке, — насмешливо ответил он. — Уже придумал отмазку. Проблемы с двигателем. Сообщение из центра придет через полчаса.

Коулмэн поехал быстрее, чувствуя себя увереннее, чем следовало. План был простой: он приедет на автостраду раньше Стопперов; остановится у обочины, делая вид, что машина сломалась; и посмотрит как они проедут мимо. Ничего больше. Он не собирался их выслеживать, или разговаривать с ними, ничего такого.

Он просто хотел посмотреть как они выглядят.

Меньше чем за пятнадцать минут Коулмэн доехал до автострады и съехал на обочину. Полосы были необычайно пустыми, лишь один пикап пронесся мимо машины Коулмэна. Он поднял микрофон приемника:

— Вы здесь?

— Так точно, — ответил Рэд.

Коулмэн пригнулся и через лобовое стекло посмотрел вверх. Высоко в небе кружил вертолет. Это придало ему храбрости.

— Я сообщу, когда они будут рядом, — сказал Рэд.

— Спасибо, — ответил Коулмэн.

Он уставился на пустые полосы. Дорога без машин пугала. Отсутствие транспорта было неестественным, в реальной жизни Коулмэн никогда такого не видел, и это напрягало. Он сжимал руль так сильно, что заболели мышцы, поэтому ему пришлось сделать усилие, чтобы расслабиться. Он опустил стекла, включил радио; начал искать станции, но из динамиков раздавались лишь потрескивания.

— Едут, — доложил Рэд, и даже через приемник Коулмэн услышал в его голосе страх.

Он посмотрел в зеркало заднего вида. Сзади, на расстоянии одной-двух миль, в его направлении медленно двигался ряд машин. Коулмэн попытался сглотнуть слюну, но во рту внезапно пересохло, а ладони вспотели.

Машины приближались.

— Как глупо, — сказал он себе.

Он мог прямо сейчас нажать на педаль газа, съехать на ближайшей развилке, затеряться на улицах города и быть в безопасности. Не было никакой причины оставаться там. Нечего было доказывать.

Но он хотел увидеть Стопперов.

— Думаю, тебе лучше уехать, — прокомментировал Рэд.

Коулмэн не ответил.

— Мне все это не нравится, плохая идея.

Машины подъехали еще ближе.

Между ними оставалось не больше мили, и он увидел, что автомобили не обычные, как казалось сверху. Это были седаны средних размеров, но капот каждого был индивидуален. Один был заостренный, другой круглый, еще два — зигзагообразные. На черном седане, который ближе всех находился к Коулмэну, крепилась странная радиаторная решетка, напоминавшая злую улыбку. Когда они приблизились, он заметил, что она не хромированная, а из зеркального стекла, и на ней что-то написано на непонятном языке.

За лобовыми стеклами он не увидел ничего кроме темноты.

Линия машин приближалась. Десять ярдов до Коулмэна.

Семь.

Пять.

Поравнявшись с ним, машины одновременно остановились. Он быстро поднял стекла и закрыл дверь.

— Убирайся оттуда! — закричал из приемника Рэд.

Дверь ближайшей машины открылась, и из нее вышел пожилой мужчина. Самый обычный пожилой мужчина. Он улыбнулся Коулмэну и помахал ему, чтобы тот опустил стекло. Коулмэн сидел неподвижно, слишком ошеломленный, чтобы реагировать. Он ожидал чего-то другого, скорее отвратительного монстра. Или зомби. Или… нечто. Но никак не этого слишком обычного мужчину. Его взгляд на мгновенье устремился в небо. Над ними шумел вертолет Рэда.

Пожилой мужчина снова жестом попросил опустить стекло, Коулмэн немного его приоткрыл.

— Вы в порядке? — спросил мужчина. — Мы увидели, что ваша машина остановилась и подумали, что вам, возможно, нужна помощь. — Шаркающей походкой он подошел ближе. — Я могу вас подвезти, если хотите.

— Кто вы?

— Меня зовут Карл Джонс. — Он подошел к навороченному капоту и решетке своего автомобиля, и улыбнулся, обнажив беззубый рот. — Классная тачка, да?

— Что вы здесь делаете?

Мужчина озадачено посмотрел на него:

— Наш автоклуб каждый день патрулирует этот участок дороги.

Автоклуб? Что? Все эти пробки появлялись из-за группки дряхлых, дружелюбных стариканов, которые просто слишком медленно ехали?

Сзади засигналили машины.

— Пойдемте. — сказал мужчина. — Я довезу вас до ближайшей заправки.

— Все в порядке, — ответил Коулмэн. — Кажется, двигатель барахлит. Через минуту все наладится.

— Похоже, вы просто не хотите со мной ехать. — Старик усмехнулся и направился к автомобилю, стоящему у автострады, и Коулмэн впервые почувствовал, что левая часть его машины ниже, чем правая. Он открыл дверь, вышел, и увидел, что две шины его автомобиля спущены.

— Все-таки вам придется поехать, не так ли?

— Все нормально. Я позвоню в ААА[72].

— Здесь не ловит сеть. И телефонных автоматов на этом участке дороги нет.

Не слишком ли настойчив этот мужчина? Не пытается ли он заставить Коулмэна поехать с ним?

Из радиоприемника что-то неразборчивое прокричал Рэд.

— Мы не можем ждать здесь вечно, — сказал старик. Машины за ними сигналили. Несколько водителей высунулись из автомобилей и орали, чтобы они убирались с дороги. Он открыл пассажирскую дверь и жестом пригласил Коулмэна сесть в машину.

Нервничая, Коулмэн посмотрел на спущенные шины, затем на доброе лицо мужчины. Все нормально, сказал он себе. Все будет хорошо. Он сел на переднее сиденье седана, пока старик обходил машину с другой стороны. Сиденье было мягким. Слишком мягким.

Старик сел на место водителя и обе двери одновременно захлопнулись. Коулмэн увидел, что внутренние панели были без дверных ручек, гладкими и бесформенными.

Пожилой мужчина завел машину и все четыре автомобиля поехали как один.

Коулмэн оглянулся на машины позади, из которых совсем недавно громко ругались водители, и заметил, что в них никого нет. За рулями никто не сидел.

Краем глаза он заметил, что охваченный пламенем вертолет Рэда рухнул на землю.

— Нет никакого начала, — сказал старик голосом отца Коулмэна.

— Какого хрена?? — Коулмэн в панике повернулся к старику, но тот уже начал перевоплощаться. Морщинистая кожа зашевелилась, растягиваясь и меняя цвет. Коулмэн успел разглядеть черную пустоту под бурлящей плотью.

И его отбросило назад на сиденье, когда все четыре машины стремительно помчались вперед.

Когда отец нас бросил, мне было десять лет. Он никому не говорил, что собирается уйти, и никогда потом не звонил, даже письмеца не прислал. Просто как-то утром мы встали, а его не было. Сначала мы не знали, убит он или похищен; вдруг его уволокли пришельцы или спрятали по программе защиты свидетелей? Но когда мама сказала нам, что он забрал свою одежду и любимые компакт-диски, когда через пару дней обнаружила, что он снял деньги с банковского счета (хотя и не все), когда узнала, что он уволился, уведомив работодателя за две недели, — то есть поняла, что он спланировал все заранее, — она усадила нас и сказала просто, серьезным тоном: «Ваш отец ушел из семьи».

Больше она никогда о нем не говорила, и если я или Клара о нем упоминали, она сразу меняла тему.

Несмотря на свою жгучую ненависть к нашему отцу, мама позволила моей сестре и мне держать по одной его фотографии в своих комнатах. Других его фотографий в доме не было — все совместные снимки моих родителей были убраны с глаз долой, зато у меня на комоде красовался отец со мной на плечах, перед муляжом швейцарской горы Маттерхорн в Диснейленде. На этом снимке мне было лет пять. В комнате Клары висела на стене фотография в рамке, на которой папа помогает ей строить на пляже песчаный замок. Не знаю, как Клара, мы с ней никогда этого не обсуждали, но я по прошествии лет стал забывать разные связанные с отцом мелочи: какую он носил обувь, как смеялся, какую еду предпочитал. Его образ в моем сознании осыпался, все больше утрачивая целостность.

Единственное, что четко врезалось мне в память, — это те его слова, произнесенные шепотом ночью и ставшие частью моего сна: «В комнате я исполняю танец».

Набор картин по номерам Рик нашел, убираясь в гараже после смерти матери. Коробка, зажатая между двумя настольными играми — «Парчизи» и «Монополия» — была почти расплющена, правый клапан оторван, и из нее Рик достал единственный прямоугольник бальсового дерева размером чуть больше листа машинописной бумаги. На дереве были напечатаны волнистые черные линии, которые разделяли доску на фрагменты, каждый из которых был пронумерован. Хотя три участка верхнего правого угла были раскрашены, и различные оттенки синего изображали, кажется, облачное небо, из-за беспорядочного нагромождения очерченных контуров определить, что именно должна изображать законченная картина, было невозможно.

На коробке не было ничего указывающего на то, что должна изображать готовая картина — ни слов, ни рисунка, лишь белые буквы на оранжевом фоне, описывающие радость раскрашивания по номерам.

Определив по весу, что внутри осталось что-то еще, Рик повернул коробку открытой стороной вниз и вытряхнул засохшую кисть и несколько маленьких, не больше стопки из шести четвертаков, пластиковых контейнеров для краски: круглых баночек, соединенных между собой маленькими язычками.

Сложив все обратно, Рик задумался: стоит ли добавить коробку в стопку пожертвований. Она принадлежала матери. Это его мама начала раскрашивать, и Рик поймал себя на том, что размышляет — когда и почему. Он не помнил, чтобы мать когда-либо проявляла интерес к искусству: это объясняло то, почему она забросила эту попытку; но сам факт того, что мама вообще купила набор и пыталась рисовать, даже если продвинулась недалеко, означал, что в какой-то момент ей это нравилось. Каким-то образом это делало коробку более личной и сокровенной, чем прочие вещи в гараже, и после кратких размышлений Рик решил оставить набор.

Он продолжил разбирать содержимое гаража и о коробке больше не вспоминал, пока часом позже не стал загружать машину. Все пожертвования Рик распихал в три здоровенных мешка, которые затолкал в багажник, намереваясь оставить их в «Гудвилле»[73] по дороге домой. Когда он упаковывал вещи, которые решил оставить себе, плоская оранжевая коробка опять привлекла его внимание. Снова заинтересовавшись набором для рисования, Рик убрал его от остальных вещей и положил не на пол сзади, а на пассажирское сиденье рядом с собой.

Вернувшись домой, он открыл коробку и, разложив ее содержимое на кухонном столе, стал рассматривать тот маленький кусочек голубого градиента, что нарисовала мать. Рику пришло в голову, что он мог бы закончить картину, и мысль о подобном сотрудничестве с мамой подарила ему теплое успокаивающее чувство. Он даже может вставить картину в рамку, когда закончит.

Рик осмотрел доску и ряд пластиковых контейнеров для краски. Там было лишь восемь цветов, хотя на доске было шестнадцать цифр. Отсутствовал целый спектр красок. Красные, оранжевые и желтые, по заключению Рика.

А те, что остались, вообще пригодны?

Они были такими старыми, что, вероятно, высохли и стали твердыми, как камень. Рик открыл крышку одной из красок, макнул в нее палец и с удивлением обнаружил, что она все еще влажная и липкая. Остальные тоже были в хорошем состоянии.

Ему просто нужно найти другие краски, которые соответствовали бы номерам. Это означало — найти еще один такой набор.

Рик не был уверен, остались ли еще какие-нибудь магазины хобби, или их постигла судьба магазинов грампластинок, но он заглянул в «Желтые страницы» и действительно нашел в округе Ориндж два таких магазина: один в Хантингтон-Бич и один в Анахайме. Поскольку Анахайм был ближе, и он проезжал через него по пути на работу и обратно, Рик решил заехать туда завтра и посмотреть, смогут ли там помочь.

Он взял с собой весь набор. Кроме полного бородатого мужчины за прилавком, в темном магазине, заполненном рядами моделей поездов и дистанционно управляемых машинок всех мастей, не было никого. Рик объяснил свою ситуацию и показал мужчине набор с картиной по номерам.

— Нет, такие мы не продаем, — сказал он, разглядывая коробку. — И я не знаю, кто продает. Попробуйте eBay. Или… — продавец на мгновение задумался. — Знаете, на Линкольн-стрит, в двух кварталах отсюда, есть пара антикварных магазинов. В одном из них много винтажных игрушек и вещей. Может, там что-нибудь есть. Или, по крайней мере, они смогут подсказать, где найти то, что вам нужно.

— Большое вам спасибо, — ответил Рик.

Два антикварных магазина располагались через дорогу друг от друга. В первом Рик не нашел ничего, но во втором, справа от двери, был киоск, полный старых игрушек и игр: конструкторы Tinker Toys и Lincoln Logs; машинки Hot Wheels и Lionel Trains, Головоломки Twister, Password и KerPlunk. Порывшись на забитых полках, он нашел несколько наборов для раскрашивания: один в стиле вестерн, с ковбоем; другой — с ракетой, третий — с упрощенной репродукцией Моны Лизы.

Рик подошел к кассе.

— Простите, — сказал он стоявшей за ней женщине средних лет. — Я разглядывал вон тот прилавок… — он махнул рукой. — … и у меня есть несколько вопросов по наборам с картинами по номерам. С кем их можно обсудить? С вами?

— Это будка Боба Ламберта, — улыбнулась ему женщина. — Обычно он здесь только по выходным, но я могу ему позвонить…

— Меня кто-то звал? — из ближайшего прохода появился парень, похожий на хиппи.

— Прости, Боб. Не знала, что ты здесь.

— Ага, надо сделать кое-что. Какие проблемы?

— У этого молодого человека к тебе вопрос.

Рик объяснил, что, убираясь в мамином гараже нашел старый набор картин по номерам, и что ищет недостающие краски для картины, которую желает закончить.

— Я видел те, что у вас на прилавке, и подумал, что вы сможете помочь.

— Ну, это зависит от того, кто производитель вашего набора, — сказал антиквар. — Те, что выставлены сейчас — «Петерсен», а еще на продажу есть несколько «Роллос», которые еще не выставлены.

— Он у меня в машине, если вы хотите на него взглянуть.

Рик не принес свой набор в магазин, чтобы кто-нибудь не подумал, что он его украл, и Боб проводил его на улицу. Рик отпер и открыл пассажирскую дверь, и вытащил оранжевую коробку.

— Это «Тайриз», — сказал впечатленный продавец. — Большая редкость. Очень трудно найти. Это компания из Сент-Пола, и они выпускали такие наборы лишь в течение трех лет, с 1964 по 1967 год. Тогда они продавались не очень хорошо, но с тех пор обрели много поклонников. Я дам за него шестьдесят долларов.

— Нет, — покачал головой Рик.

— Семьдесят пять. Это хорошая цена, тем более, что, по вашим словам, половина красок отсутствует.

— Он не продается. Я же сказал, что просто ищу недостающие краски. У меня есть номера с первого по восьмой, но мне нужны с девятого по шестнадцатый. Вы знаете, где я смогу их достать?

— Отчасти именно поэтому наборы от «Тайриз» такие редкие. У вас должны быть именно конкретные цвета, иначе картина не получится. Вообще. И не просто зеленые-синие-красные-желтые, как у большинство других производителей. Цвета очень сложные. Если ваш апельсин на полтона светлее или темнее, чем он должен быть, картина получится дерьмовой, простите мой французский. — Продавец улыбнулся. — Держу пари, вы даже понятия не имеете, какой должна быть картина, верно?

— Нет, — признался Рик.

— Вот почему эти наборы «Тайриз» такие гениальные. Вы позволите?

Рик кивнул, и торговец осторожно наклонил коробку и вытащил из нее деревянную пластину.

— Мило, — сказал он, рассматривая ее. — Здесь только одна?

— Вы о чем?

— В наборах от «Тайриз» всегда по три картины. Это единственная?

— Видимо, да.

— Набор неполный, — грустно произнес Боб. — Это немного снижает ценность.

— Я же сказал. Она не продается.

Три? — подумал Рик. Если в коробке лежали еще две, которых сейчас нет, значит мама их раскрасила. Не припоминая, что когда-либо видел картины по дереву, Рик размышлял: что же с ними случилось. Внезапно факт того, что мать настолько заинтересовалась этой затеей, что закончила два рисунка, пусть и не раскрасила третий, делал для него эту картину еще более ценной.

— Извините, но ничем не могу вам помочь. — Антиквар аккуратно сложил все обратно в коробку и вернул набор Рику. — Мой совет? Идите в Интернет. Существует целое сообщество раскрасчиков «Тайриз», которые обмениваются советами, продают доски и помогают друг другу искать недостающие элементы из наборов. Они будут рады единомышленнику.

— Спасибо, — сказал Рик. — Премного благодарен.

Вернувшись домой, он зашел в Интернет, и действительно обнаружил весьма активный клуб любителей «Тайриз» с обстоятельным веб-сайтом, содержащим несколько форумов. Странно, что на таком фансайте не было ни одной фотографии картин, хотя были фотографии коробок с наборами. Рик задался вопросом, почему, и предположил, что возможно из-за каких-то ограничений по авторским правам.

Через полчаса после постинга описания своей ситуации и потребностей Рик получил более сорока ответов от поклонников «Тайриз» по всей стране. К счастью, двое из них, муж и жена жившие в Мишн-Вьехо, находились рядом, в округе Ориндж. Парочка хотела посмотреть, что у него есть и предложила пообщаться по скайпу, поэтому Рик написал на указанную электронную почту, и через десять минут они болтали по видеосвязи втроем.

Рик сам не знал, чего ожидать. Старых хиппи, вроде того парня в антикварном магазине? Пенсионеров? Джонни и Пралликс Ли не были ни теми, ни другим. Парочка молодых готов, одетые в черное и расписанные татуировками — по мнению Рика, они были не из тех, кто является поклонниками картин по номерам. Но, услышав о находке, они были взбудоражены и попросили Рика поднести доску к веб-камере, чтобы ее рассмотреть.

— Невероятно, — сказала Пралликс.

Джонни кивнул.

— Покажи нам краски.

Рик так и сделал.

— Так вот: во-первых, охраняй их ценой своей жизни. Оригинальные краски «Тайриз» очень редкие.

— Полагаю, это значит, что отыскать остальные будет непросто.

— Практически невозможно.

Рик вздохнул:

— Ясно, а есть ли какая-нибудь замена, которую можно использовать? Краски из других наборов, например?

— Окей, — сказал Джонни. — Дело вот в чем. Я могу рассказать, как сымитировать краски, но хочу, чтобы взамен ты кое-что сделал для меня.

— Что? — настороженно спросил Рик. Если все пойдет так, как он думает, то он свалит отсюда.

— Сфотографируй свою картину. В хорошем качестве. Загрузи и отправь нам.

— Чтобы ты смог раскрасить свой вариант?

— Именно. — радостно кивнула Пралликс.

— Конечно, — ответил Рик. — Не вопрос.

— Хорошо, — сказал Джонни. — Какой номер модели на боку коробки? Цифры в таком маленьком белом квадратике, прямо под ценой.

Рик зачитал.

— Один момент, — Джонни на мгновение пропал с экрана, наклонившись вправо, чтобы на что-то посмотреть. — Так вот. Если смешаешь немного кошачьей мочи с той синей номер три, что у тебя есть, то получишь нужный тебе номер десять.

Это шутка такая? Рик тупо уставился на лица супругов.

Видимо, нет.

— Можно взять номер шесть, красный из нового набора «Петерсен» и добавить шесть капель крови — получится почти то же самое, что и старый номер двенадцать от «Тайриз».

— Но это должна быть собачья кровь, — уточнила Пралликс.

— Ерунда. Я уколол палец, использовал свою, и это отлично сработало. Любая кровь подойдет. Ты это знаешь.

— Записываешь? — спросила Пралликс.

— Простите. Наверное, я просто продолжу поиски. Спасибо. — Рик быстро вышел из программы и выключил ноутбук. Черт возьми, что это было? Рик откинулся на спинку стула, уставившись на потемневший экран. Хотелось верить, что он только что столкнулся с парочкой психов, но его переполняло смутное подозрение, что они не были такими уж ненормальными. Почти во всех полученных письмах была не только увлеченность, но и доля фанатизма и Рик решил, что связываться с этим просто не стоит.

Поэтому заканчивать мамину картину он не будет. В конце концов, она у него есть. Этого должно быть достаточно.

Но как бы не так.

Поклонники «Тайриз» не оставляли попыток связаться с ним, в почтовом ящике копились электронные письма, и через несколько дней нарастающего любопытства, Рик целый вечер потратил на их просмотр. Ему нравилось читать послания от раскрасчиков «Тайриз», но ничего полезного в них не было, и ни на одно из писем Рик не ответил. Однако ему хотелось закончить картину, и когда он упомянул об этом коллеге Джошу, тот сказал, что раскрашиванием по номерам увлекается его дядя.

— Без обид, — сказал Джош, — но эта хрень у него по всему дому.

— Никаких обид. Я знаю, что они безвкусные. Но эта принадлежала маме…

— Хочешь, я позвоню и спрошу, не знает ли он, где достать краску?

— Конечно, спасибо.

— Я могу дать ему твой номер, чтобы он позвонил?

Раздумья заняли секунду.

— Думаю, да.

— Тогда ладно.

Дядя Джоша позвонил в тот же вечер, сразу после семи. Просматривая в очередной раз содержимое коробки, Рик поднял трубку и грубый голос произнес:

— Вы Рик? Это Билл, дядя Джоша.

Они разговаривали пару минут. Хотя они оба жили в Южной Калифорнии, через сайт «Тайриз» Билл с ним не связывался, поэтому Рик предположил, что он использовал более новые наборы картин по номерам, изготовленные другими компаниями. Но короткая беседа доказала, что, хоть Биллу и приходилось раскрашивать самые разные наборы, поскольку он утверждал, что заканчивает картину в неделю, предпочитал он те, что изготовлены «Тайриз».

То, что все серьезные художники, по словам Билла, предпочитали «Тайриз», усугубляло их редкость.

— В этом моя проблема, — сказал Рик. — Подобрать нужные цвета невозможно.

— Черт, все, что тебе нужно, ты можешь купить в магазине красок, — сказал Билл. — Хотя большинство магазинов не будут тебе помогать, если узнают, что это для набора «Тайриз».

Это звучало немного параноидально, но Рик ничего не сказал. Картины-по-номерам эти энтузиасты воспринимали очень серьезно.

— Что же я сделал — вломился в «Шервин-Уильямс».[74] Мой друг, который там работал, собирался уволиться, поэтому однажды ночью отключил сигнализацию, оставил заднюю дверь открытой, и я использовал их анализатор, чтобы подобрать эквивалент красок, которые у меня уже были, и смешать их вместе. Я получил по пинте каждой.

Рик почувствовал слабый проблеск надежды:

— Что-нибудь осталось?

— Нет. Я израсходовал их и обменял. Кроме того, все наборы разные. Это ты должен знать. — Голос Билла наполнило презрение.

— Но она подошла? Обычная краска из магазина?

— Да, — Билл заколебался. — Ну, типа того. Можно было сказать, что за картина должна быть, но получалось… не совсем точно. — Последовала пауза. — Вот почему эти придурки вышвырнули меня из своего «Тайриз»-клуба. Вот почему я больше не могу меняться с ними, или получать копии.

— Но цвета получались достаточно точными, верно?

— Верно, верно. Если у тебя есть немного нужной краски, даже засохшей, это оборудование может проанализировать ее и скопировать.

У Рика сердце оборвалось. Образцов красок с девятого по шестнадцатый у него не было. Он все еще предполагал, что это были красные, оранжевые и желтые, но понятия не имел, какие именно. Хотя… если, ему удастся связаться с Джонни и Пралликс. Может они знают.

Нужно добавить шесть капель крови.

Нет.

Рик снова решил отказаться — для него весь этот фанатизм был чересчур — и коротко попрощался с дядей Джоша. С Рика достаточно, он завязал, хватит.

Но на следующий день, проверяя в офисе электронную почту перед работой, Рик наткнулся на сообщение с заголовком «Краски «Тайриз» продажа». Оказалось, что кто-то в Делавэре продавал несколько разных наборов. Список был разнесен по номерам и вечером, когда Рик вернулся домой, он увидел, что полный набор красок для его набора можно купить за четыреста долларов.

Даже притворяясь, что обсуждает сам с собой все «за» и «против», Рик знал, что купит его. Да, дорого, очень дорого, но всё же лучше, чем использовать кровь и мочу, чтобы замешивать краски самому.

Мамину картину нужно закончить.

Краски прибыли меньше, чем через неделю.

Процесс рисования оказался гораздо сложнее, чем предполагалось. От поклонников «Тайриз» приходили послания, и, хотя Рик ни на одно из них не отвечал, он читал все сообщения, благодарный за множество полученных советов. Хотя кисть из коробки была засохшей и бесполезной, он проигнорировал фанатиков, которые говорили, что нужно найти оригинальную кисть «Тайриз», либо преодолевая невероятные крайности, сделать точную копию. Вместо этого Рик вернулся в магазин хобби и просто купил обычную кисточку, из тех, что используются для раскрашивания моделей.

Но пронумерованные области на доске часто были настолько малы и так хитро расположены, что их закрашивание действительно требовало большого мастерства. Поначалу Рик сделал несколько ошибок и, запаниковав, вытирал краску влажным бумажным полотенцем, прежде чем она высохла (как предлагали многие), убедившись, что дерево было полностью чистое, чтобы его цвета не были испорчены.

Он работал с картиной каждый вечер, понемногу, затягивая процесс, поскольку не хотел, чтобы он заканчивался. Это занятие заставило Рика почувствовать себя ближе к матери, и, хотя он начал работу с нижней правой части доски, его внимание было сосредоточено на маленьком голубом пятне в правом верхнем углу; на участке неба, который нарисовала его мама. Рик одновременно желал и страшился того дня, когда нарисует последний переход, соединяющий его работу с ее.

Этот день наступил раньше, чем ему хотелось. На самом деле Рик уже окунул кисть в синий номера два, когда понял, что на дереве больше нет не закрашенных мест, не осталось контуров, которые можно было бы заполнить. Рик закончил и, желая продлить это мгновение, помыл кисточку, закрыл краски и сполоснул руки, прежде чем взять картину и посмотреть на нее.

Хотя Рик уже несколько дней был близок к завершению, его глаза, или мозг, или они вместе, почему-то не могли понять смысл картины или увидеть ее полностью. Рик воспринимал не картину в целом, но лишь отдельные элементы. Или, может, только их он хотел видеть. Но теперь Рик видел все целиком: унылый бесплодный пейзаж; картину, настолько лишенную жизни и надежды, что даже ее созерцание делало существование бессмысленным, а самоубийство казалось не самой плохой альтернативой.

Рик тут же уничтожил картину: сломал бальсу пополам, затем разломал куски пополам еще раз и выбросил в мусорное ведро. Но этого все еще было недостаточно. Рик не хотел, чтобы картина находилась в доме, поэтому вынес ведро в переулок и выбросил его содержимое в мусорный контейнер здания.

Рик вернулся в квартиру, закрыл и запер дверь и сел на диван, тяжело дыша и стараясь не думать о ножах на кухне, о молотке в шкафу прихожей, и о бутылке со щелочью под раковиной в ванной.

Мать сделала то же самое? Уничтожила свою работу после того, как завершила ее? Не потому ли он не мог припомнить, что видел другие две картины из коробки?

Рик очень на это надеялся.

Он не только выбросил картину, он выбросил краски, кисть и разорвал коробку, прежде чем отправить ее в мусорное ведро. Рик почувствовал облегчение осознав, что от набора картин по номерам не осталось ничего. На форуме «Тайриз» он написал, что закончил, и попросил всех оставить его в покое.

Но со временем.… Рик начал скучать. Не по самой картине, но по процессу раскрашивания. И по духу товарищества в тех постоянных электронных письмах, подсказывающих что и как делать. Теперь его ночи казались пустыми. Рик пробовал читать, смотреть телевизор, тусоваться с коллегами, даже начал проходить видеоигру, которая, он был уверен, ему понравится. Но бессмысленность всего этого напомнила ему тот безрадостный пейзаж…

самоубийство

…и заставила задуматься, к чему вообще все это. Раскрашивая картину, Рик ничего подобного не чувствовал, и больше всего ему не хватало целеустремленности. Он задумался, почувствовала ли его мама после первой картины то же самое, и не поэтому ли она продолжила и закончила вторую.

Рик только что промотал фильм, который, как предполагалось, ему понравится, когда в дверь постучали. Странно. Он никого не ждал, а его друзья были не из тех, кто приходит без предупреждения. Рик встал, отпер замок и открыл дверь, чтобы посмотреть, кто это, а на крыльце стояли Джонни и Пралликс в готических прикидах с головы до пят.

Рик не был уверен, что давал им свой адрес, но эта деталь тут же забылась, когда он увидел, что у Джонни в руках.

Доска из бальсового дерева.

Картина.

Рик мог захлопнуть перед ними дверь, мог сказать, чтобы они уходили, но не сделал ни того, ни другого: он просто стоял и ждал, когда гости покажут то, что принесли. Его мышцы напряглись, когда Джонни перевернул и поднял доску.

Рик посмотрел на картину.

Это было лицо.

Самое страшное лицо, которое он когда-либо видел.

Содрогнувшись, Рик отвернулся. Такого лица он никогда раньше не видел. Это было не чудовище: там не было искаженных демонических черт или гипертрофированной внешности какого-либо ужасного существа. Там было изображено лицо человека, но то был самый зловещий человек, которого Рик когда-либо видел, и выражение нарисованного лица было настолько реалистичным, что наполнило Рика ужасом.

— Я раскрасил ее на прошлой неделе, — сказал Джонни. Пралликс, стоявшая рядом, кивнула.

— Очень мило, — сказал им Рик.

Это была неправда, и пара это понимала, но все трое делали вид, что это самая красивая картина, которую они когда-либо видели. Рик увидел в глазах Джонни ту же безнадежность, ту же отчаянную потребность отогнать отчаяние, какую испытывал сам. Лицо Пралликс было бесстрастным.

По-прежнему не глядя на картину, Рик снова подумал о матери. Почему после двух картин она остановилась? спрашивал он себя. Если первая ее не разубедила, и она продолжила дальше, то почему не закончила третью?

Наборы «Тайриз» выпускались лишь с 1964 по 1967 год. В 1967 году она познакомилась и вышла замуж за его отца. Она поэтому отказалась от картин? Потому что в ее жизни появилось нечто более важное?

Но тогда зачем мать сохранила набор? Хотела когда-нибудь вернуться к нему и закончить последнюю картину?

Наверное, она была в ужасе от того, что сотворила, но, возможно, в то время ничего другого в ее жизни не было. И может быть, когда появился он, мать наконец-то забыла о картинах, и коробка осталась гнить в гараже.

У Рика не было ни жены, ни ребенка, ничего, что могло бы внести смысл в его жизнь.

Он снова взглянул на картину, желая ее уничтожить, но не сделал этого.

— Входите, — сказал он, открывая дверь пошире. — Рад, что вы пришли.

Джонни и Пралликс ему помогли. Ему помогали все последователи «Тайриз», посылая советы и слова ободрения, послания товарищества и взаимовыручки.

Новую кисть Рик сделал из резной куриной кости и сплетенной крысиной шерсти.

Свой запас красок он пополнил, покупая новые наборы от разных компаний. Чтобы получить всю палитру «Тайриз», от первого номера до шестнадцатого, он смешивал их с зубной пастой, средством от насекомых, грязью, мочой, слюной и собственной кровью.

Рисунок, присланный ему Джонни и Пралликс, Рик распечатал, а затем, следуя их инструкциям, оттиснул на куске бальсы размером 23 х 28.

Разглядывая доску, Рик понятия не имел, что же на ней будет когда он закончит и эта неопределенность ему нравилась, он счастливо улыбался сам себе.

Рик взял кисть.

Он был готов начать.

«Новая жизнь старых вещей».

Таково название нашей компании, и оно как нельзя лучше отражает то, чем мы занимаемся.

Мы — платные охотники за содержимым мусорных бачков. Выискиваем игрушки чьего-нибудь детства, добываем украшения в старинном стиле, ходим по домам, где распродают утварь, перерываем автомобильные кладбища и магазины подержанных товаров ради брошенной вещи, принадлежавшей когда-то одному человеку, а теперь ставшей недостающим кусочком в головоломке счастья другого. Отличная работа, интересная, захватывающая. Одно удовольствие.

По крайней мере, так все начиналось.

В силу несерьезности нашего дела клиентура у нас всегда была особая: в основном богачи-бездельники с причудами и крупные киностудии. Большинство заказов приходит именно от студий: найти предметы старины для художников-декораторов и реквизиторских цехов, разыскать невообразимые объекты, необходимые режиссерам для воплощения визуальных фантазий. Вот со студии-то все беды и начались.

Мы бегали в поисках напольных ламп пятидесятых годов и обстановки для художественной мастерской, которые понадобились в одной из сцен драматической любовной истории, развивавшейся на протяжении нескольких десятилетий. Картину ставили в декорациях ультрамодного и беспрестанно меняющегося мира нью-йоркской богемы. Сроки поджимали. Тим Хендрикс, художник-постановщик, уже нашел все остальное, но режиссер картины, раздражительный британец с непомерным самолюбием, поклялся, что не допустит подтасовки в отношении даже малейшей детали. Вместо того чтобы разрешить реквизиторам смастерить пару ламп и мольбертов в стиле ретро, он нанял нас.

Режиссер дал неделю сроку, но исполнительный продюсер сообщил, с многозначительными подмигиваниями и похлопываниями по плечу, что студия не собирается нас разорять, даже если эти вещи вообще не найдутся. Похоже, он хотел проучить режиссера, используя нашу компанию, но для нас предоставить все предметы согласно контракту было делом профессиональной чести. Несмотря на то что разумность сроков, мягко говоря, вызывала сомнение, мы собирались успеть.

Состоялось совещание по вопросам стратегии, на котором Тони заявил, что пару месяцев назад видел уйму кичовых вещей в «Стране выгодных покупок», в пустыне за Ланкастером. Так что на следующий день после получения заказа мы с ним выехали в сторону Мохаве, оставив Кэрол и Симза держать оборону и обзванивать злачные места в Лос-Анджелесе.

Мы легко отыскали «Страну выгодных покупок» по указателям на облупившихся рекламных щитах: это был полупустой мебельный магазин в недостроенном загородном районе. Там мы нашли и лампу, и мольберт, но в части оборудования для мастерской выбор, мягко говоря, оставлял желать лучшего. Владелец, бородатый забулдыга, похожий на Гэбби Хэйеса и ради соответствия образу укладывавший волосы так же на пробор, рассказал нам, что в нескольких милях стоит пустой дом, в котором когда-то жила некая община. «В той халупе было полно художников, — объяснял он, — но когда их главного взяли за травку, остальные разбрелись кто куда. Вещи почти все оставили. В самом доме что можно уже подрастащили, а снаружи в песке еще много валяется, рухлядь всякая, никому не нужная».

Мы разузнали дорогу, сунули хозяину лишнюю пятерку в качестве благодарности и вернулись к фургону.

— Посмотрим? — предложил Тони.

— Похоже, вещи шестидесятых — начала семидесятых, — ответил я.

— Да, но это ж хиппи, беднота. Если у них и были художественные принадлежности, то наверняка подержанные. Спорю, мы найдем там чем поживиться.

— Поехали, — кивнул я.

Во времена последней покраски — произведенной, вероятно, несколько десятков лет назад, — кирпичный домик поражал глаз умопомрачительным розовым цветом. На двери гаража испускало волнистые лучи светло-желтое улыбающееся солнце. Но от жаркого дыхания пустынных ветров краска выцвела и местами сошла, отчего дом приобрел чуть ли не современный, модный вид.

В комнатах мы нашли совсем немного вещей, которые валялись беспорядочными кучами, по большей части разбитые или неисправные. Все в доме было покрыто необычайно толстым слоем песка.

Я вздохнул и посмотрел на Тони:

— Пройдись, что ли, по комнатам, вдруг что подвернется. А я взгляну снаружи, за домом.

Он кивнул и сразу направился к куче в углу, в которой, по-видимому, лежали кроватные пружины и деревянные бруски. Я прошел по кухне, заваленной пустыми пивными банками, и вышел через заднюю дверь. Рядом с пустой картинной рамой и печкой, сделанной из стального бочонка, из горки песка торчал остов мотоцикла. Я подошел и вытащил из песка раму, но она была сломана с одной стороны и слишком попорчена, чтобы представлять какой-то интерес. Осмотревшись, я заметил коробки из-под масла, решетку для барбекю и столбик, предназначавшийся для бельевой веревки. А где же художественные принадлежности?

Тут мой глаз уловил отблеск света, отражение солнца от чего-то, лежавшего рядом с островком бурых сорняков, и я пошел туда по песку, усыпанному мусором. Возможно, разбитое зеркало или стеклянный осколок, но они бы не сверкали так сильно. Может, кусок скульптуры, отлитой из металла, или нечто подобное?

Я подошел к сорнякам и остановился.

Источник отражения лежал передо мной, наполовину занесенный песком.

Фигурка, похожая на человеческую, но размером с небольшую собаку.

Я стал рассматривать эту вещь, и внутри у меня внезапно похолодело. Я не совсем понимал, что это такое, но оно мне не нравилось. Я принялся разглядывать его форму, и от этого пристального вглядывания по спине и плечам у меня побежали мурашки. Предмет очень напоминал куклу, но что-то выдавало в нем органическое происхождение. Коричневое морщинистое и блестящее лицо напоминало обезьянье, однако таких черт я раньше нигде не видел. Глаз не было, пустые глазницы казались слишком маленькими относительно всего лица. Ни носа, ни чего-либо похожего на ноздри, только рот, необычно изогнутая прорезь в форме улыбки, не выражавшая, однако, никакой радости. На макушке фигурки сидела мягкая красная клоунская шляпка, а туловище прикрывала ослепительно яркая коричневая накидка из того же материала. На ножке, торчавшей из песка, красовалась сказочная туфля с бубенчиками, на руках — белые перчатки.

Пролежав бог знает сколько лет в пустыне, фигурка осталась совершенно не тронутой временем. Даже цвета облачения не поблекли. Однако каким-то образом создавалось ощущение, что она очень древняя; в воображении я видел динозавров, тяжело ступающих по девственному лесу, и эту фигурку в кричащем одеянии, точь-в-точь такую же, как теперь, лежащую у подножия доисторического дерева.

От этих мыслей мне почему-то стало страшно.

— Нашел что-нибудь?

Я вздрогнул, услышав голос Тони.

Мне хотелось уйти от этой фигурки, увести его в другую часть двора, чтобы он ее не заметил, но, прежде чем я успел двинуться с места, Тони уже стоял рядом.

Он даже присвистнул от изумления.

— Вот так находка, — похвалил он.

Я покачал головой:

— Не думаю, что она сгодится для проекта.

— Шутишь? Снять клоунское тряпье — вот тебе и глиняная скульптура.

И правда. Сроки поджимали, а это было бесплатно и как раз то, что нужно. Но мне эта фигурка все равно не нравилась. Чем-то она меня беспокоила, хотя я никак не мог уловить причину.

— Может, Кэрол с Симзом что-то нашли, — предположил я.

— А может, нет. Думаю, надо брать.

Он наклонился, потянулся за ней, но я его опередил, схватил фигурку за руку и выдернул из песка. Мне не хотелось, чтобы Тони ее касался. Даже сквозь ткань она была неприятной, чужеродной на ощупь, и я боролся с желанием швырнуть ее наземь и растоптать.

— Пора двигать отсюда, — сказал Тони. — Тут не меньше часа езды, а нам еще предстоит порыскать сегодня.

— Поехали, — согласился я.

Неся эту вещь к фургону, я старался, чтобы отвращение не проявлялось у меня на лице.

Всю обратную дорогу, каждый раз, когда машина подпрыгивала на колдобинах, на ногах у фигурки позванивали бубенчики.

* * *

Вещь, найденная в пустыне, не выходила у меня из головы.

Мы вскоре переключились на другой заказ, от клиента, пытавшегося сделать из амбара в своем владении в каньоне помещение для отдыха и воспроизвести в нем интерьер пиццерии, которой владел его отец; ему требовалось найти новенький орган фирмы «Вурлитцер» пятьдесят шестого года.

Однако эта фигурка никак не давала мне покоя.

Она снилась мне ночами, и во сне у нее были когти.

Спустя девять месяцев нас, разумеется, пригласили на премьеру картины. Звезды фильма и их друзья из киноиндустрии, прибывая на сеанс, дефилировали перед папарацци; толпы жаждущих славы и вышедших из ее зенита также собрались, надеясь попасть в хронику «Энтертейнмент тунайт» или, по крайней мере, мелькнуть в одном из выпусков местных лос-анджелесских новостей.

Мы сидели в заднем ряду. Не знаю, как Кэрол, Симз и Тони, а я больше внимания обращал на декорации и художественное оформление, чем на сюжет и актерскую игру. У меня всегда так: даже если фильм великолепен, я только со второго раза могу воспринять его в целом. Однако тот фильм сложно было бы назвать великолепным даже человеку с очень богатой фантазией, и уже задолго до титров стало ясно, что студия намучается с этим товаром.

Все звезды и звездочки, которые с таким нарочитым удовольствием держались на виду по дороге в кинотеатр, при выходе избегали камер «Энтертейнмент тунайт», не желая говорить плохо о друзьях, участвовавших в картине, или публично расточать похвалы безусловно провальному фильму.

А я все не мог выкинуть из головы ту фигурку. Она располагалась далеко на заднем плане художественной мастерской, изображая неоконченную скульптуру или какой-то неудавшийся черновой вариант, и находилась на экране в общей сложности не более минуты, будучи половину времени не в фокусе. Однако она сразу притянула мое внимание и настолько завладела им, что в течение всей сцены я не мог отвести взгляд и сосредоточиться на чем-то другом.

Меня интересовало, не сложилось ли еще у кого-то подобного ощущения, но спросить я не решился.

Как ни странно, режиссер не снял с нее клоунский наряд и шляпу. Это не давало мне покоя. После неимоверных усилий, потраченных на то, чтобы во всем, до мельчайших деталей, соблюсти правдоподобие, режиссер решил оставить в мастерской эту кричащую куклу. Без костюма она могла бы сойти за незаконченную работу, но в таком виде только раздражала, выбиваясь из общей картины.

Тем не менее я никому ничего не сказал. Ни Тони, ни Кэрол, ни Симзу, ни своей жене Вэл.

Затем мы все вместе пошли на вечеринку в честь премьеры.

На следующее утро в газете «Таймс» я прочел, что Сьюзен Беллами, звезда этого фильма, умерла от передозировки.

Я дал прочитать статью Вэл и сам еще раз пробежал текст, стоя у нее за спиной. Закончив, она сложила газету и какое-то мгновение просто сидела, глядя в окно закутка, где мы обычно завтракали, на другие дома, стоявшие на холме.

— Это может быть только несчастный случай, — произнесла она наконец. — Со Сьюзен вчера было все в порядке.

Несчастный случай.

Разумное объяснение. Фильм провалился, но, по общему признанию, Сьюзен как актриса показала себя в прежнем блеске и единственная вышла незапятнанной из этой постановки. Не могло быть и речи, чтобы она совершила подобную ужасную вещь, будучи в угнетенном состоянии из-за реакции на премьеру. К тому же все знали, что в увеселениях она нередко переходила грань, кутила навзничь. Несчастный случай казался приемлемым объяснением. Даже весьма вероятным.

Но я в это не верил.

Не знаю почему. Не могу сказать, откуда взялась моя убежденность. Наверное, интуиция. А может быть, дело в том, что я сам соприкасался с этой… вещью. Однако что бы ни говорили в газетах и что бы кто ни думал, я знал, что случилось на самом деле. Всем сердцем, всем нутром я чуял.

Она умерла, потому что снялась в той сцене с куклой.

Никакого рационального объяснения здесь быть не могло, но я с непреодолимой уверенностью чувствовал, что это правда. Так что, когда около часа спустя я позвонил Тони и узнал, что скончался Роберт Финч, — тем же утром он перерезал вены в ванной у себя дома в Беверли Хиллз, — не могу сказать, что это меня действительно потрясло.

Финч играл художника и снимался в той сцене вместе со Сьюзен.

И куклой.

Я сказал Тони, что опоздаю, если вообще приду. Попросил работать дальше по нашему текущему альтернативному проекту, сообщил Вэл обстоятельства смерти Финча и, ничего больше не говоря, отправился на киностудию.

Там царило крайнее волнение. Смерть обоих ведущих актеров в одно и то же утро ввергла людей в панику. В веренице офисов, составлявших мозг студии, в одно и то же время причитали, спасали шкуру и снимали с трагедии сливки временной популярности. Я прошел сквозь эпицентр урагана, получил пропуск у охраны и, никем не замеченный, направился к реквизиторскому корпусу. Я знал, что Тим Хендрикс должен находиться где-то там: он работал на малобюджетном ужастике, выход которого намечался через четыре месяца. Ориентируясь по невразумительному мычанию и кивкам, я наконец добраться до павильона звукозаписи, где Тим сооружал бутафорскую лестницу.

Я кашлянул, чтобы привлечь его внимание, и он поднял глаза.

— Слышал уже?

Он выпрямился, кивнул:

— А кто не слышал?

Он подошел.

— У меня к тебе вопрос, — начал я и, не находя удачных слов, спросил напрямик: — Куда ты дел декорации с той картины? Скульптуры и остальной реквизит на заднем плане мастерской художника?

Он нахмурился.

— А что?

— Хочу выкупить одну вещь.

— Какую?

— Фигурку высотой около фута. В клоунском костюме. Сделана как будто из…

Ах, эту… — На лице Тима появилась гримаса одновременно испуга и отвращения. — Не нужна она тебе.

— Нужна.

— Нет, не нужна. Это… — он опустил взгляд, — дурная вещь.

Я удивленно уставился на Хендрикса. Он казался мне, пожалуй, самым рациональным, практичным и наименее суеверным человеком из всех, кого я встречал. Даже в среде киношников, где циник на цинике, где любой нарушит все десять заповедей и еще парочку, если это обеспечит удачную премьеру, Хендрикс стоял особняком. Он посмеивался над всеми актерскими приметами, гнушался разговоров на религиозные темы и спокойно признавался в своем неверии в Бога и во что бы то ни было, помимо материального мира, его окружавшего.

А вот куклы этой он боялся.

Я вздрогнул, вспомнив холодок, пробежавший по телу тогда, в первый день, в пустыне.

— Я знаю, зачем она тебе, — продолжил он.

Я просто смотрел на него, не спрашивая, не объясняя, не говоря ничего.

Он заглянул мне в глаза.

— Я знаю, что у тебя на уме, и, может быть, ты и прав. Возможно, она имеет отношение к Сью и Робу. А возможно, нет. В любом случае, тебе не стоит шутить с этой штукой.

— Я и не собираюсь с ней шутить, — возразил я.

— А что тогда? Найдешь применение? Используешь против кого-нибудь, кто тебе не нравится?

— Я положу ее туда, где нашел.

Тим замолчал и уставился себе под ноги, вытирая руки о джинсы.

— Я тебе верю, — произнес он наконец. — И отдал бы ее тебе, если бы мог. Но она пропала. Я сам искал сегодня утром. Не знаю, может, Тэйлор отдал ее кому-то в аренду или…

Он не закончил фразу, и я вдруг представил себе, как кукла сама по себе выползает из здания, как она движется ночью по темной студии с мрачной полуулыбкой, застывшей на тонких губах.

— А ты что собирался с ней сделать? — спросил я.

— Сжечь. Ацетиленом.

Я кивнул:

— Если найдешь, так и сделай. Но я хочу, чтобы ты дал мне знать.

— Ага.

Он отвернулся, явно не желая продолжать разговор, и двинулся обратно к своей лестнице.

Я вышел тем же путем; на душе у меня скребли кошки.

Поскольку мы нашли куклу вместе с Тони, я рассказал ему о своих подозрениях, но просил ничего не говорить ни Симзу, ни Кэрол — только попросить, чтобы они посмотрели, не объявится ли она где-нибудь. Тони не поверил и высмеял меня, но я понимал, что не смогу придумать ничего более умного.

С Вэл я вообще не разговаривал на эту тему.

Лишь через год в трогательной комедии мне снова довелось увидеть ту фигурку. Она лежала на постели в комнате богатой избалованной девочки среди других кукол и игрушек.

Девочка умерла сразу же после премьеры. Врач определил — от врожденного порока сердца, не выявленного вовремя.

На студии все — от художника-декоратора и до заведующего реквизитом — отвечали мне, что понятия не имеют, куда делась кукла.

Спустя месяц трое пожилых звездных актеров золотых времен Голливуда, собравшиеся, чтобы снять криминальный телефильм о банде постаревших грабителей банков, погибли в авиакатастрофе.

Фильм показали за день до этого.

Кукла находилась в витрине ломбарда, в который влезли, чтобы раздобыть оружие, трое незадачливых воров.

Внешне моя жизнь текла как обычно. По крайней мере, я старался не подавать вида; выполнял заказы, продолжал видеться с друзьями, днем руководил подчиненными, вечером приходил домой к жене. Но внутри я чувствовал себя убийцей, сознавая, что из-за меня погибли шесть человек, шестеро актеров.

Как минимум. Их могло быть и больше.

После того как меня посетила это мысль, я отправился в библиотеку и выяснил, кто из киношников — актеров, режиссеров, сценаристов, продюсеров — умер за прошлый год. У некоторых из них, насколько я знал, незадолго до смерти выходили новые фильмы; я разыскал эти фильмы в видеопрокате.

Разумеется, я готовился к худшему, но, к моему удивлению, ни в одной из картин куклы не было.

Слава богу.

Мысли об этой кукле приходили ко мне чаще и чаще, не давая покоя: что она такое, откуда взялась? Я тайно следил за судьбами большинства артистов, занятых в фильме со Сьюзен и Финчем, но больше смертей не последовало, и это подкрепило мою теорию о том, что они погибли, потому что были сняты в фильме вместе с фигуркой.

В памяти я снова и снова возвращался к тому дню за городом. Сколько раз я задавался вопросом, как бы все повернулось, не блесни мне из сорняков тот солнечный зайчик, не выйди я на задний двор того общинного пристанища. Скорее всего, так бы она и лежала, наполовину занесенная песком; и пролежала бы, вероятно, еще годы, а может, десятилетия, прежде чем кто-нибудь ее нашел бы.

Кроме того, я сообразил, что и Тони в этом замешан. Это он сбил меня с толку и убедил взять куклу с собой. Отчасти он тоже несет за это ответственность. Но главная вина лежала на мне: я был начальником. Я мог сказать «нет», принять решение не брать ее.

Но не сделал этого.

«Новая жизнь старых вещей». Теперь название нашей компании казалось мне почти пророческим.

Жизнь продолжалась. Моя работа не волновала и не увлекала меня, как раньше, но от кредитных выплат за дом и машину было никуда не деться, а Вэл заговаривала о том, что хорошо бы родить ребенка. Да и, честно говоря, мне не приходило на ум другое занятие, которое могло бы меня хоть как-то заинтересовать. Я продолжал двигаться по инерции, хотя блеск Голливуда больше не слепил мне глаза, и каждый раз, когда мы выполняли заказ той или иной студии, я все думал, не наткнутся ли участники проекта где-нибудь на эту фигурку, не придется ли мне читать некрологи звезд, которых я видел вчера?

Время от времени мы встречались с Хендриксом. Даже работали вместе на ностальгической картине о восемнадцатилетних. Но про куклу не разговаривали.

И тут два дня назад я вновь ее увидел.

На своем дне рождения.

В качестве подарка.

По крайней мере, мне показалось, что это она.

Воспоминания того вечера уже потеряли четкость, события мешались в голове. Вэл повела меня в «Массо и Фрэнкс», где мне предстояло удивиться неожиданной вечеринке. Там собрался целый зал друзей, знакомых, клиентов; подарки, настоящие и шуточные, лежали горой на двух сдвинутых столах. Мы разговаривали, пили, танцевали, пили, ели и снова пили, так что за полночь, когда я добрался до подарков, уже невозможно было определить, что от кого. Да и какая разница? Фотограф заведения снимал все на тридцатипятимиллиметровую пленку для будущих поколений, а одна из подруг Вэл — на видео. Уже почти закончив с подарками, я случайно взглянул окрест себя и на куче коробок и оберточной бумаги увидел ту куклу.

Она выглядела так же, как в первый день, когда я ее нашел: блестящее коричневое лицо, древние чужеродные черты, яркий клоунский наряд, — и только тогда я осознал, насколько четко и прочно ее вид въелся мне в память.

Тут мелькнула вспышка фотоаппарата, и внезапно я понял, что нас с ней вместе снимают на фото.

И на видео.

Я вскочил, перепрыгнул через стол, подарки полетели во все стороны. Гости, должно быть, подумали, что я свихнулся. Я выхватил фотоаппарат из рук фотографа, изо всех сил ударил его о стол, потом бросил на пол и стал топтать. Затем оглянулся в поисках подруги Вэл с видеокамерой: поняв мои намерения, она торопливо шла в сторону женской комнаты. Я отпихнул друзей, пронесся сквозь толпу, догнал женщину на выходе в холл, вырвал у нее из рук камеру и что есть мочи швырнул о пол. Камера оказалась прочной, и тогда я нагнулся, вытащил кассету и раздавил ее каблуком.

Несмотря на обильные извинения с моей стороны, гости были встревожены и не знали, как реагировать; несколько человек уже направлялись к выходу. Кто-то бормотал «перепил», еще кто-то произнес «кокс», но я не обращал внимания. Я отмахнулся от расспросов обеспокоенных Тони и Вэл и двинулся обратно к столу.

Фигурка все так же лежала на куче коробок.

— Мне надо идти, — сказал я. — Нужно кое-что сделать.

Схватив куклу за руку, я вновь испытал мерзкое ощущение от того, что находилось под тканью.

— Стой, — возразил Тони. — Старик, ты не…

В другом конце зала стоял Хендрикс. Он поймал мой взгляд и угрюмо кивнул. Он понимал.

— Мне надо идти! — заорал я.

Крепко держа куклу за длинную тонкую руку, я выбежал из ресторана, прыгнул в машину и поехал.

Когда я добрался до дома хиппи, уже занимался рассвет; розовое зарево солнца росло на восточной окраине пустынной равнины. Я остановил машину, достал из бардачка фонарик и схватил куклу. Садясь за руль, я бросил ее на заднее сиденье, и, пока мы ехали, мне не раз казалось, что она сейчас начнет двигаться, попытается напасть, задушить меня, но я поборол желание оглянуться. Она лежала все в том же положении.

Я торопливо обогнул дом.

За минувшие два года над нашими краями пролетело много ветров и пролилось дождей; песчаная поверхность заднего двора изменила свой облик. Но природа не тронула то маленькое углубление, в котором я нашел фигурку. Песок не засыпал яму, вода не размыла ее контуры. Она располагалась рядом с пятном сорняков и все так же походила на могилку, приблизительно повторяя очертания человеческого тела.

Я осторожно взял куклу пальцами за кончик клоунской шляпы и опустил в углубление. Звякнув бубенчиками на ноге, она точно вошла в него, а вокруг собрался песок, присыпав нижнюю половину и левую сторону сверху. Она выглядела совершенно так же, как в день, когда я ее забрал.

Затем я пошел обратно к машине, глядя себе под ноги, сел и поехал в Лос-Анджелес.

Прошло уже два дня; не знаю, что со мной будет. Сьюзен и Финч не прожили двух дней после премьеры, и все остальные умирали раньше. По-моему, это хороший знак.

Возможно, мне спасло жизнь то, что я уничтожил и пленку и видеокассету прежде, чем кто-либо их увидел. Не уверен. Но думаю, что так. Надеюсь.

Вэл до сих пор не понимает.

Тони о чем-то догадывается.

Не знаю, почему я не сжег фигурку, как хотел Хендрикс или не уничтожил ее как-нибудь еще. В ту ночь я действовав инстинктивно, не размышляя; а интуиция подсказала, что нужно вернуть ее на место, в пустыню. Так я и сделал. Тогда мне казалось, что это правильно, да и сейчас тоже. Возможно все случилось именно так, как должно было.

Посмотрим.

Теперь мне остается только ждать. И молиться, что на вечеринку в честь моего дня рождения больше никто не захватил с собой фотоаппарат.

Редж вытер ладонью пот со лба, а потом вытер ладонь о свои Ливайсы. Благодарно улыбаясь, он принял мокрый стакан пива из рук согбенного старика, вышедшего из дома на крыльцо.

- Большое спасибо, - сказал он.

Старик сел на некогда белый плетеный диванчик на правой стороне крыльца и сделал глоток пива.

- Жарко сегодня, не так ли?

- Да.

- Примерно так же было, когда я познакомился с Биллом, - он посмотрел на Реджа. - Биллом Фолкнером.

- Подождите секунду, - Редж протянул руку и включил портативный диктофон. - Все, нормально.

- Да, все было именно так, когда я познакомился с Биллом. Тоже был август, - он улыбнулся, обнажив несколько отсутствующих зубов. - Он просто шел по дороге, спотыкаясь, пьяный до чертиков, - старик махнул рукой в сторону ухабистой узкой дорожки, вьющейся через лес перед домом. - Его чуть не переехал молочный фургон. Я крикнул ему, чтобы он убирал свою задницу с дороги. Шатаясь, он подошел ко мне, весь такой воинственный, но я предложил ему выпить, и он тут же сел. Прямо там, рядом с тем местом, где вы сидите. Сказал мне, что его зовут Билл Фолкнер, сказал, что он писатель, но в то время я не слышал ни о чем из того, что он написал. Черт возьми, а кто слышал? - старик рассмеялся, и его клокочущий смех превратился в грубый кашель. Он харкнул и сплюнул. - Проклятые легкие так набухли жидкостью, что я едва могу дышать.

Редж и сам откашлялся.

- О чем вы говорили с Фолкнером?

Старик улыбнулся. Пальцем почесал грубую белую щетину на подбородке.

- Призраки, - сказал он. - Демоны, ведьмы, привидения.

Редж взволнованно подался вперед. Он быстро взглянул на диктофон, проверяя, вращаются ли кассетные колесики. Никто из тех, с кем он до сих пор разговаривал, не упоминал об интересе Фолкнера к сверхъестественному, к суевериям.

- О чем именно вы говорили?

Откуда-то из зарослей сорняков перед домом донесся злобный лай большущей дворняги.

- Да заткнись ты, черт возьми! - заорал старик во всю глотку. Убийственный лай собаки перешел в испуганный вой; вой животного, знакомого с незамедлительными пинками ботинок со стальными носками. Старик повернулся к Реджу и улыбнулся.

- Мы больше всего говорили о миссис Кэффри, - сказал он. - И Плохом Месте. Старина Билл хотел знать все о Плохом Месте.

- А кем была эта миссис Кэффри?

- Была? Есть, - старик громко кашлянул и сплюнул. - Старая ведьма, живет в маленьком трейлере на берегу озера. Черт возьми, она и тогда уже была древней, но все равно выглядела не старше шестидесяти, - он сделал глоток пива. - Билл ходил к ней насчет лечения своей ноги. За неделю или две до того, как он попал сюда, на рыбалке что-то укусило его за ногу, и нога так сильно распухла, что штанина стала плотно обтягивать ее, как вторая кожа. Можно было видеть, как она впивается в плоть. Наверное, кто-то рассказал ему о миссис Кэффри, и он пошел к ней лечить ногу.

- Это было до или после вашей встречи?

- До. Вот почему он был так пьян. Она вылечила ему ногу - стала как новенькая. Вот он и отпраздновал это дело. Он проходил здесь, возвращаясь в город.

- Что вы ему рассказали о миссис Кэффри?

Старик пожал плечами.

- Да особо и рассказывать было нечего.

- Но она все еще жива? Могу я с ней поговорить?

- Да. Она живет на берегу озера. Спроси любого в городе. Они расскажут тебе, как туда добраться.

- Ладно, вы упомянули "плохое место". Что это? Ад? 

Старик беспокойно заерзал на стуле и нервно почесал затылок.

- Я уже не уверен, что это была хорошая идея - разговаривать с тобой об этом.

Редж встретился с ним взглядом, понимая, что тот вот-вот умолкнет.

- Я не пытаюсь совать свой нос в ваши личные верования. Я просто пытаюсь получить точную картину того, о чем вы говорили. Все, о чем рассказывал Фолкнер, каким бы незначительным оно ни было, может оказаться важным для моей работы. Сегодня вы уже дали мне много новой информации, - он продолжал смотреть старику в глаза и ласково улыбаться, стараясь завоевать его доверие. - Что именно Фолкнер сказал о "плохом месте"?

- Он слышал о нем от какого-то пьяницы и хотел собственными глазами все увидеть. Он был очень взволнован. Все время задавал мне кучу вопросов, как и вы.

- Каких вопросов?

Старик встал.

- Извините, я больше не могу об этом говорить.

Редж тоже встал.

- Вы ответили на его вопросы?

- Да! - прокричал старик. - Я сказал ему, где это! Он вошел туда пьяный и глупый, а через десять минут выбежал трезвый, перепуганный до смерти, рыдающий и плачущий, как сладкожопый голубок, которым он и был!

Старик вошел в дом и захлопнул дверь.

Фолкнер - сладкожопый голубок, подумал Редж. Он улыбнулся. Это будет отличное название. Ученые сойдут с ума, но студентам, которым придется читать книгу, оно понравится.

На улице перед ним проходил футбольный матч. Когда его "Мерседес" подъехал достаточно близко, обе команды расступились, часть отошла на одну обочину, часть - на другую, пропуская его. Однако вместо того, чтобы проехать мимо, он притормозил и опустил стекло. Редж улыбнулся трем маленьким мальчикам-подросткам.

- Прошу прощения, - сказал он. - Вы не могли бы мне помочь?

Парень в выцветших обрезанных джинсах и без рубашки, очевидно, главарь группы, выдвинулся вперед.

- Чё те надо?

Редж запнулся, не совсем понимая, как заговорить об этом.

- Вы когда-нибудь слышали о "плохом месте"? - спросил он.

Трое мальчиков попятились, лица побледнели. Один из парней, самый маленький, бросился бежать. Старший мальчик, вожак, стараясь изо всех сил быть храбрым, посмотрел на Реджа.

- Что вы хотите узнать о Плохом Месте?

Редж вытер пот со лба тыльной стороной ладони. Влажность здесь реально действовала ему на нервы.

- Просто расскажи мне, как туда добраться, - сказал он. - Это все, что я хочу знать. Просто расскажи мне, где оно.

Теперь даже самый старший мальчик выглядел испуганным.

- Вам лучше не ходить туда без крайней необходимости, - сказал он.

- Мне как раз очень надо, - ответил Редж, ухватившись за эту возможность. - Как мне туда попасть?

- Вам надо, но вы не знаете, где это? - мальчик покачал головой.

Редж быстро соображал.

- Миссис Кэффри мне не сказала.

Глаза мальчика расширились.

- Миссис Кэффри?

- Ты можешь сказать мне, как туда добраться?

Мальчик махнул рукой в сторону леса на дальнем конце города.

- Оно там, - сказал он. - В лесу. Однако никакой карты туда нет. Просто начинайте идти. Если вам суждено его найти, вы его найдете. Никто не сможет вам точно сказать, как туда добраться.

- Просто начать идти?

- Просто начать идти.

- По лесу?

- По лесу.

Редж припарковал "Мерседес" на обочине и, немного подумав, достал диктофон. Возможно, он захочет записать свои наблюдения. Он вышел из машины, запер дверцы и направился через пустырь к лесу.

Он решил после этого похода поговорить с миссис Кэффри. День обещал быть довольно продуктивным. Возможно, ему удастся откопать здесь еще каких-нибудь старожилов, которые знали писателя или, по крайней мере, разговаривали с ним.

Он прошел через обширные заросли высохших бурых сорняков и оказался лицом к лицу с лесом. Редж уставился на стену огромных лиственных деревьев перед собой. Взглянув немного вправо, увидел что-то похожее на протоптаную грунтовую тропинку, ведущую в лес. Перешагнув через несколько больших камней и продравшись сквозь темно-зеленый куст, полный колючек, он увидел - тропинка действительно ведет в лес. Он не совсем понимал, что ищет, но казалось - эта тропинка и есть то, что ему надо. Да и располагалась она недалеко от того места, где предположительно вошел в лес Фолкнер.

Он поправил диктофон, висящий на ремешке на шее, и пошел по тропинке.

Почти сразу же стало темно. Тяжелые листья и ветви над головой сплетались в нечто вроде естественного потолка, отсекающего все, кроме самого рассеянного света. То тут, то там отдельные лучи пыльного солнечного света пробивались сквозь деревья, освещая участки зеленой буйной растительности, раскинувшейся внизу. Позади него яркий августовский полдень быстро угасал по мере того, как тропинка, извиваясь, сворачивала в сторону от своего исходного начала.

Однако в этой тени температура не упала, как ожидал Редж. Воздух стал более горячим, более влажным, наполненным живой, дышащей влагой тысяч дико растущих трав, кустов и папоротников. Почти как в тропическом лесу.

Редж включил диктофон.

- Неестественно влажно, - заметил он и улыбнулся про себя. - Богатое изобилие, - невольно добавил он, прежде чем выключить диктофон.

Дорожка становилась все более каменистой и узкой по мере того, как он шел через осиновую рощу и без всякой видимой причины петлял, огибая то одно дерево, то другое, словно проходил какую-то странную полосу препятствий. Деревья вокруг него становились все выше и гуще. Темный мох рос со всех сторон, густо выстилая стволы. Казалось, часть мха, свисая с верхних ветвей, слегка и ритмично покачивалась, хотя ветра не было и в помине.

Примерно через час он подошел к развилке и остановился. Одно ответвление, правое, вело вглубь леса. Другое к чему-то похожему на поляну. Он на мгновение задумался, а потом выбрал левое ответвление. Редж ускорил шаг и пошел быстрее. По ходу взглянул на свой "Таймекс", но часы, по-видимому, не работали. Цифра 3 постоянно монотонно мигала. Редж потряс запястьем перед глазами, и часы совсем остановились. Он с недовольством уставился на циферблат "Таймекса".

И чуть не шагнул в лужу.

Вовремя спохватившись, он резко остановился. Перед ним тропинку пересекала небольшая лужа с зеленой грязной водой. Откуда-то сверху на этот гнилостный водоем падал луч света.

"Святилище"! взволнованно подумал Редж. Это была та самая лужа из "Святилища", где впервые появился Попай!

Он обошел вокруг небольшой лужы, отмечая соответствие с описанием в романе. Редж быстро и с энтузиазмом заговорил в диктофон, а потом вдруг выключил его.

- Черт! - сказал он вслух.

Он забыл взять с собой фотоаппарат. Снимки этого места были бы прекрасным, интересным дополнением в фотостраницы его книги, чередуясь с изображениями друзей и семьей великого писателя. Ему придется вернуться с фотоаппаратом. И вспышкой. Здесь было очень темно.

Редж задержался еще на несколько мгновений у лужи, а затем продолжил свой путь, двинувшись дальше по другую сторону зловонной зеленой воды. Тропинка постепенно поворачивала, огибая неровную холмистую местность.

И там, за поворотом, находился дом и сарай из "Святилища"!

Редж побежал вперед, чуть не крича от радости. Это было слишком хорошо, чтобы быть правдой. Он крутанулся по кругу, оглядывая все вокруг. Дом и сарай стояли посреди небольшого луга, окруженного деревьями и густым кустарником. Наверху потолок из листьев исчез, но летнее небо было странно затянуто тучами, темно-серые облака закрывали солнечный свет.

Редж продолжил бежать, несколько раз чуть не споткнувшись, прежде чем заметил, что топает по когда-то обработанному полю. Он резко остановился и посмотрел на дом, ища признаки жилья, но окна были либо разбиты, либо отсутствовали, а входная дверь оторвана и лежала поперек крыльца. Сарай, как он заметил, выглядел таким же заброшенным. Здесь уже много лет никто не жил. Возможно, десятилетия.

Редж посмотрел на ряды на земле у своих ног и заметил, - посевы, которые когда-то были посажены здесь, мертвы. Коричневые, обезвоженные и сгнившие. Он медленно размышлял, почему земля такая сухая, почему лес не захватил этот небольшой участок земли.

Перед ним, отвернувшись, стояло оборванное пугало, насаженное на длинный деревянный шест. Редж пробежал мимо пугала в дом. Он носился по заброшенному зданию из комнаты в комнату с включенным диктофоном и, тяжело дыша, записывал свои впечатления по мере их появления. Мебель в доме осталась нетронутой, - все еще узнаваемая мебель из романа, хотя и покрытая толстым слоем пыли. Комнаты тоже были такими же, планировка идентичная, и к тому времени, как Редж спустился в последнюю комнату, кухню, он был вымотан, а в горле пересохло от разговоров.

Он положил диктофон на покрытый пылью кухонный стол, подошел к раковине и попробовал запустить насос. Ничего не вышло. Он откашлялся и облизнул губы. Это нормально. Он выдержит, пока не доберется до машины.

Редж выдвинул стул и сел. Он тяжело дышал, его дыхание было единственным звуком в безмолвном доме.

Единственным звуком.

Он быстро поднял глаза, оглядывая кухню. Внезапно он осознал, где находится и что ищет. Плохое Место. Он не знал, что это за Плохое Место, и не был уверен, что даже если бы и знал, то поверил бы в него, но внезапно осознал тот факт, что сидит в заброшенном доме, глубоко в лесу, далеко от шоссе и цивилизации. Он почувствовал, как тонкие волоски у него на затылке встают дыбом. В комнате вдруг стало холоднее.

Никто даже не знал, где он.

Редж встал. Ему хотелось поближе познакомиться с этим местом, осмотреть сарай, увидеть стойло для лошадей, где Попай совершил свой ужасный поступок, но внезапно почувствовал необъяснимый страх. Он вернется позже. И не один. Он приведет кого-нибудь еще. И возьмет с собой фотоаппарат. Он хотел...

Из одной из комнат в передней части дома послышался звук, похожий на шелест бумаги.

Редж стоял совершенно неподвижно. Он почувствовал, как холодный пот выступил у него под мышками и на лбу. Звук раздался снова, ближе. Он повернулся к сетчатой двери кухни и выглянул наружу.

И увидел справа в поле голый деревянный столб.

Пугало исчезло.

Шорох за спиной стал громче, и Редж резко повернулся. Тонкая рука из кукурузной шелухи ухватилась за край дверного проема.

Осознав, что кричит, Редж выбежал за дверь, перепрыгнул через ступеньки и бросился прямиком к тропинке в дальнем конце поля. Бумажное шарканье, теперь уже громкое - невыносимо, неестественно громкое, - последовало за ним. В панике он несколько раз споткнулся о вспаханную землю. Даже не оглядываясь, Редж чувствовал, что пугало догоняет его.

Он добрался до леса и побежал по тропинке. Дыхание стало прерывистым. Он не сможет в таком темпе пробежать весь путь до опушки леса, до своей машины. Одна надежда, что это существо не может покинуть ферму.

А потом он споткнулся о корень и упал лицом в грязную лужу. Его нос и рот наполнились отвратительной, застоявшейся, полной водорослей, водой. Он приподнялся, давясь этой гадостью.

Слева, на небольшом возвышении, в том самом месте, где Попай впервые появился в романе, послышался шелестящий вздох, как будто засохшие пальмовые листья остановились.

Редж вскинул голову и закричал еще до того, как увидел фетровую шляпу, низко надвинутую на лицо пугала из кукурузной шелухи, еще до того, как увидел его невероятно живые соломенные руки и цепкие пальцы. Все, что он мог сделать, - это встать на четвереньки в сырой зеленой воде.

Из затененной листвы вынырнуло существо, ступив в луч августовского солнца.

И Редж увидел высохший кукурузный початок, торчащий между ног пугала.

И засохшую кровь на кукурузном початке.

И нарисованную улыбку на месте рта пугала.

- Нет! - закричал он во всю глотку. - Нет!

Когда доктор Реджинальд Харрисон появился из леса перед домом старика - ровно через десять минут после того, как вошел туда, - он рыдал и плакал, как сладкожопый голубок.[75]

Мне никогда не нравилась Дарла. Просто так, без причины. По крайней мере, логичного объяснения этому не было. Просто некоторые друзья ваших детей вам нравятся, а некоторые нет. Будучи взрослым, вы можете разглядеть в детях зачатки того, в кого они превратятся, когда вырастут.

И мне было видно, что Дарла будет относиться к тому типу людей, которых я терпеть не мог.

Однако она была подругой Стейси, а её мать была подругой Джун, поэтому я никому из них ничего не говорил. Она не была ни паршивой овцой в семье, ни Дэмьеном[76] в юбке, ни ещё кем-то в этом духе. Она была просто… неприятной.

Изредка бывало, что Дарла приходила в гости, когда Джун не было дома, и тогда я оставался один присматривать за обеими девочками; обычно я позволял им делать всё, что им заблагорассудится или в комнате Стейси, или на заднем дворе. Я же в это время смотрел телевизор, стараясь не обращать на них внимания.

Этот раз тоже был совершенно обычным. Была суббота, послеполуденное время, играла команда Университета Южной Калифорнии — матч, который я действительно хотел посмотреть — так что когда Дарла постучала в окно и спросила, дома ли Стейси, я сказал, что она может заходить. Стейси была у себя в комнате, и они чем-то там занимались какое-то время, прежде чем вышли на кухню перекусить крекерами «Золотая рыбка». Игра была по-настоящему захватывающей, и я потерял детей из виду. Лишь когда наступил перерыв, я задался вопросом, где они и чем занимаются.

Как раз в этот момент хлопнула дверь заднего двора, и в дом вбежала Дарла. Набрав в грудь воздуха, она остановилась перед креслом, в котором я сидел, и схватила меня за руку.

— Мистер Харрисон! Мистер Харрисон! Пойдёмте! Я хочу вам что-то показать!

— А просто сказать мне ты не можешь?

— Нет, — заканючила она. — Вы должны это посмотреть. Поторопитесь! Стейси ждёт!

Поняв, что придётся проверить, что там у них делается, я изобразил заинтересованность, которой не испытывал, и позволил вытащить себя из дома на задний двор к беспорядочной куче досок, которую Стейси называла «клубом». Дарла оттащила в сторону кусок фанеры, который прикрывал вход, и полезла внутрь. Я нагнулся и последовал за ней, проникнув в импровизированную комнату.

Кровь была повсюду, и сначала я даже не понял, что вижу. Не говоря ни слова, я тупо моргнул. В левом углу лежала мёртвая собака, искалеченный труп лабрадора, в котором я узнал Скаута, любимца наших соседей. Справа от него, на низком журнальном столике, который мы стащили из мусора у других наших соседей, накрытое заношенной, пропитавшейся красным тряпкой, что-то шевелилось. У задней стенки стоял окровавленный топор. Сердце отбойным молотком застучало у меня в груди. Под столом я увидел забрызганный тёмно-красным кусок плоти, похожий на ногу.

Дарла подошла к столу и стянула тряпку.

— Посмотрите, что я сделала, мистер Харрисон? Видите?

Я видел. Дарла отрубила ногу Стейси выше колена и каким-то образом пристроила на её место собачью лапу. На мгновение я упал в обморок, или во что-то типа него, и почувствовал, что меня сейчас вырвет. Самым странным — возможно, даже самым жутким — было то, что складывалось ощущение, будто Стейси совсем не больно. Она смеялась и была радостно взволнована, затем она села, потом встала, выставив ногу напоказ. На ней не было никакой одежды, кроме нижнего белья, и то место, где лохматая лапа собаки переходила в её собственное бедро, выглядело гладко и неприметно.

Дарла глядела на меня снизу вверх, и мне захотелось её огреть, захотелось врезать, чтобы стереть ожидание одобрения и выражение самодовольства с её маленького льстивого лица.

— Вам не кажется, что я проделала хорошую работу? Да, мистер Харрисон? Разве это не хорошо смотрится?

Стейси шагнула вперёд. Когда она шевельнула ногой, та ужасно завизжала; звук напомнил скрип плохих тормозов у старых автомобилей. Она что-то сказала мне, но я не расслышал что именно. Она не могла идти и говорить одновременно. Скрип ноги был настолько громким, что ей надо было останавливаться для того, чтобы её было слышно.

Она остановилась, взглянула на меня и улыбнулась.

— Разве это не замечательно, папочка? Дарла сказала, что может это сделать и сделала! — Стейси на мгновение загрустила. — Правда, я не думала, что Скауту придётся умереть.

И тут же её лицо просветлело.

— Зато мне нравится моя новая нога! Она гораздо лучше старой!

Стейси махнула рукой в сторону отрубленной конечности под окровавленным столом, и меня затошнило. Я смог качнуться влево подальше от девочек, и меня вывернуло в угол. Не потому что мне было противно, просто… всё вместе наложилось одно на другое. Это зрелище, запах, звук, Дарла, Стейси, ампутированная нога, окровавленная комната — всё это забурлило внутри меня, и моё тело выразило свои чувства рвотой.

Я вытер рот рукавом. Снаружи я услышал весёлый, жизнерадостный, ни о чём не подозревающий голос Джун, благодарившую Кристи, мать Дарлы, за совместный поход по магазинам. Дарла тут же выскочила из «клуба», захлопнув за собой фанерную дверь. Стейси возбуждённо что-то закричала — «Мамочка!», подумал я — она тотчас же кинулась вслед за подругой, однако голос её был заглушен отвратительным скрипом ноги.

Я набрал в грудь воздуха, затем отодвинул в сторону фанерку, придерживая открытую дверь для Стейси, ковылявшую к выходу. Её новая нога, заметил я, была короче старой, и Стейси кренило вправо.

Дарла болтала со своей матерью, хвастаясь тем, что сделала. Джун выглядела смущённой, однако посматривала, как Стейси вылезает из «клуба».

Она взглянула на дочь.

И упала в обморок.

Вон она, только что зашла внутрь. Поп-звезда. В окружении свиты телохранителей, в чёрном кожаном прикиде, под которым частично видно одну из её сисек. Это сделано нарочно, напоказ, но уж никак не вяжется со здешней обстановкой. Похоже, она специально так бродит в поисках приключений. Вот она распахнула дверь и вошла в бар с хозяйским видом, будто явилась к себе домой. Но заметив, что никто здесь не обращает на неё внимания, она сразу же всем своим видом показывает удивление. На ней парик, ведь она, якобы, путешествует инкогнито. Но теперь, видя, что никто её не узнаёт, она принимает свою самую узнаваемую позу. На её лице читается отчаянное желание, чтобы её хоть кто-нибудь узнал.

Но никто её не узнаёт.

Кроме меня. Только я не подаю вида, просто молча наблюдаю. Я видал её клипы, читал о ней статейки в Playboy, Rolling Stone и TV Guide, статейки о том, какая она безбашенная, какие у неё якобы извращённые предпочтения в сексе, как она любит подбирать попутчиков — исключительно молодых чёрных парней — а потом делать с ними всё, что захочет. И вот смотрю я на неё сейчас, на эту избалованную шлюху, и мне смешно. Дикая и безбашенная? Я покажу тебе дикость. Я покажу тебе безбашенность.

Добро пожаловать в Бар Уродов.

В одном из интервью она говорила, что любит, когда её шлёпают. С пафосом рассуждала о тонкой грани между болью и наслаждением и о том, что у неё эта грань иногда стирается. Слыхали мы эту песенку. Это может шокировать какого-нибудь дедулю из Канзаса, но здесь, в баре, это всё детский лепет. Я смотрю на её гладкую чистую кожу, увлажнённую дорогим кремом, и понимаю: она даже не представляет, что это такое — наслаждение болью. И сразу же вспоминаю Дездемону: как я аккуратно снимал кожу с её левой ягодицы и натирал рану уксусом и лимонным соком, в то время как Дик мочился ей в рот. Не могу даже представить, чтобы наша звезда была способна на такое.

Хотя нет, представить-то могу — но ей это уж точно бы не понравилось.

Притворщица, вот кто к нам пожаловал, ребята. Та, которая любит риск, но только тщательно спланированный. Маленькие шалости с чётко определёнными границами дозволенного и путями к отступлению, если всё зайдёт чуть дальше, чем предполагалось.

Не помню, что это — строчка из её песни? Или откуда-то из многочисленных видео с её участием? Я смотрю на неё, на её голливудский костюм. Почти одно и то же, говоришь? А доказать ты это сможешь? Я знаю, что это всё игра на публику, что она просто развлекает людей, любит пощекотать им нервы, но мне плевать. Раз она явилась в Бар Уродов, значит, это уже не просто игра. Значит, она начинает сама во всё это верить. Она думает, что она и в самом деле вся такая смелая, дерзкая и сумасбродная.

Я смотрю вокруг, ловлю взгляды посетителей. Некоторые кивают. Я вижу, что все присутствующие хотят поучаствовать в этой игре.

Я подхожу к ней, предлагаю выпить. Сперва она смотрит на моё лицо, затем на ширинку моих брюк. Она боится. Боится не меня — боится потерять контроль над ситуацией. Хоть она и болтала в своих интервью, что ей нравятся большие мужчины с огромными членами, жаловалась, что никак не может найти такого, который бы её удовлетворил — но сейчас, когда один из таких мужчин стоит перед ней, она напугана. И ей это совсем не нравится.

Я отодвигаю её телохранителей, и двое наших, появившихся откуда-то из темноты, оттаскивают их в сторону, чтобы не мешались. Она собирает всю свою уверенность, основанную на деньгах и популярности, и отвечает, что не прочь выпить. Бармен наливает ей напиток, опускает стакан между ног и размешивает содержимое членом. В стакан явно попала пара капель его спермы. Он протягивает стакан мне.

Ухмыляясь, я отдаю стакан ей.

— Вот, держи, и чтоб до дна.

Скривив лицо, она берёт стакан, держит его какое-то время на вытянутой руке, а затем ставит на барную стойку и отталкивает подальше от себя:

— Боже!

Остальные посетители смеются над ней. Похоже, она только сейчас поняла, что в этом баре её популярность ничего не значит.

Она смотрит по сторонам, но телохранителей нигде нет. Я снова вижу страх на её лице, хотя она и пытается сделать вид, что совсем не напугана. Она отходит подальше от меня, к другому концу барной стойки. Она шагает грациозно и уверенно, как танцовщица. Ей приходится поддерживать себя в хорошей форме, чтобы выступать на сцене. Но когда я закончу с ней, она уже не будет так ходить. Она будет запинаться и хромать — может быть, будет ещё истекать кровью, ведь у неё внутри побывает мистер Толстый Хрен. Но танцевать она точно больше не сможет. Каждый её шаг будет наполнен болью и будет служить напоминанием о былом притворстве и о том, как она столкнулась с жестокой реальностью.

А что если вырезать ей коленные чашечки, обработать раны жидкостью для зажигалок и поджечь, а кровь использовать как смазку для её дырок?

Сможет ли она после такого жить на протезах?

Она смотрит на меня с безопасного, как ей кажется, расстояния — от другого конца стойки.

— Сколько у тебя? Меня интересует длина, — спрашивает она с притворной смелостью.

— Члена или руки?

Она моргает.

— Член два фута, рука — четыре. Рукой можно глубже забраться. Я могу там внутри всё прощупать, даже матку, могу достать пальцами до тех штук по бокам, в которых растут дети. Ни с чем такое не сравнится, малышка.

Похоже, её сейчас стошнит, она пытается что-то сказать. Она явно хочет поскорее убраться отсюда, но телохранители куда-то пропали, до двери далеко, и похоже, что она застряла тут одна и надолго, так что придётся смириться с этим.

Вокруг уже собралась целая толпа. Мамаша, Зик, мистер Толстый Хрен и Кабан. Ещё подошли Джинджер и Лиз. В воздухе чувствуется какой-то животный запах. Страсть. Похоть. Посетители требуют жертв.

Посетителям всегда мало, разве нет?

Я выпиваю напиток из её стакана — тот самый, с каплями спермы, и делаю шаг в сторону. Теперь к ней подходит Кабан:

— Один вопрос, — говорит он. — Как ты думаешь, можно ли заниматься сексом без любви?

Похоже, он так и не узнал её.

Она с нескрываемым ужасом смотрит на его длинный, похожий на кнут член, и нерешительно качает головой. Её голос разом стал тоненьким, как у девчонки, и испуганным.

— Нет, — пытается соврать она.

— Любовь — это пустая трата времени, — отвечает он. — А секс — это просто секс. — Он ухмыляется, а затем, фыркнув, демонстрирует ей свой член. И только сейчас я понимаю, что он тоже узнал её. Ведь он только что процитировал фразу из её автобиографии.

И теперь ей страшно не на шутку.

Иногда Бар Уродов поражает даже меня.

Она срывается с места по направлению к выходу. Но на её пути встаёт Мамаша.

Я небрежно киваю в сторону члена Кабана:

— Он хорош, сама увидишь, — говорю я.

— Выпустите меня отсюда! — она пытается обойти Мамашу, но Мамаша делает шаг в сторону и снова преграждает ей выход.

— Хочешь ещё выпить? — Я изо всех сил пытаюсь сдержать смех.

— Я хочу уйти отсюда!

— А зачем ты тогда сюда пришла?

Она смотрит на меня и ничего не отвечает. В баре она разговаривала только со мной, и похоже, ей кажется, что между нами возникла какая-то связь. Ей кажется, что я чувствую свою вину перед ней, ведь я смотрю ей прямо в глаза. Но она пока даже не догадывается, в какое дерьмо вляпалась.

Я поглаживаю свой член:

— Я займусь тобой, — говорю я ей. — Даже могу сделать тебе больно, если захочешь.

— Выпустите меня!

— Нет.

Мой краткий отказ ошеломил её. Не помню, были ли её губы накрашены, когда она пришла сюда? Сейчас на них нет ни следа помады. Губы у неё сухие и тонкие. А левый глаз уже начинает дёргаться.

— Да ты не знаешь, с кем связался! — говорит она. — Меня будет искать много людей. Целая толпа! Ты не знаешь, кто я такая!..

— Да знаю я, кто ты, — отвечаю я.

Она молча уставилась на меня. Лицо её побледнело, теперь оно больше напоминает личико фарфоровой куклы.

— Ну, пошли.

Я беру её за руку. Рука у неё мягкая, тонкая, можно прощупать каждую косточку. Тащу её к двери, ведущей в заднюю комнату.

— У меня… У меня месячные! — снова пытается соврать она.

Я усмехаюсь:

— Чем больше будет крови, тем лучше.

— О боже… О боже… О боже… — она начинает плакать. Вся трясётся от страха. Размазывает тушь по лицу. Шмыгает носом. Теперь она уже не похожа на поп-звезду.

— Прошу вас… — всхлипывая, она начинает умолять меня отпустить её.

А я тащу её в заднюю комнату.

Там есть кровать с водяным матрасом, наполненным спермой, кровью, мочой и плацентой. Но я веду её не к кровати, а к столу. Закрепляю её руки и ноги в кожаные петли. Её тело такое безвольное и податливое, что я могу делать с ней всё, что захочу. Она смотрит по сторонам, видит вокруг кости, мёртвых младенцев и животных, разные приспособления. Вряд ли она осознаёт, что происходит. Она нерешительно прикасается к липкой стене, медленно кладёт палец в рот, пока я пристёгиваю её ремнями. И вот её уже тошнит. Она сплёвывает слюну, пытаясь сдержать рвоту. Лиз подходит к ней и слизывает слюну с её рта и подбородка.

Она сопротивляется, извивается, и Лиз бьёт её по лицу. Пять раз. Быстро.

Игра начинается.

Певичка смотрит на меня, открыв рот. По её лицу стекают слёзы и кровь — у неё разбит нос.

— Сожми руку в кулак, — приказываю я.

Она делает то, что я сказал. Сжимает кулак. Джинджер садится на кулак и медленно скользит по её руке вниз — она уже вся мокрая. Певичка инстинктивно пытается отдёрнуть руку, она орёт от отвращения, пытаясь стряхнуть Джинджер, но пизда Джинджер — как стальной капкан, который так просто не разожмёшь. Она вертится на руке певички и вскрикивает каждый раз, когда приближается к оргазму.

— Убери её! — орёт певичка. — Убери её!

Но Джинджер ещё не закончила. В выделениях, стекающих по руке певички, появилась кровь.

Не могу сказать точно, чья это кровь — Джинджер или певички.

Кабан подходит поближе. Он сжимает свой член и начинает лупить им певичку по груди.

Она кричит. Кричит скорее от страха, нежели от боли. Хотя какая разница.

Джинджер уже слезла с кулака. По руке певички стекает кровь, а на груди уже появляются синяки.

Все хотят принять в этом участие, все посетители бара. Я не жадный, я люблю делиться, но рот певички никому не отдам. Я заслужил такое право. Я говорю об этом всем, и никто не возражает. Зик держит её голову, пока я открываю ей рот. Она уже не кричит — похоже, теряет сознание, но мне всё равно. Это не помешает мне сделать то, что я задумал. У неё во рту ещё остались осколки зубов — и я выбиваю их все. Её рот полон крови, как я люблю. Она приходит в себя, её снова тошнит. А я расстёгиваю брюки, достаю член и заталкиваю ей в рот.

Из её рта брызжет кровь, и Лиз подходит поближе — ей нравится купаться в брызгах крови.

Внезапно я понимаю, что всё зашло слишком далеко. Девчонка не выживет. Я хотел, чтобы она изменилась, стала другой, но я не хотел убивать её. Теперь уже поздно, назад пути нет, и раз уж так получилось — то так тому и быть. Или ты знаменитость, или тебя никто знать не знает. Третьего не дано.

Все, кто находится сейчас в задней комнате бара, согласны с этим.

Мы не торопимся, и певичка всё ещё жива — гораздо дольше, чем я ожидал. Но вот мы её и прикончили, и к этому моменту от её тела уже мало что осталось.

А то, что осталось, сбрасывается в общую кучу отходов.

Мы отмечаем это дело алкоголем.

Позднее к нам явились официальные представители закона — их закона. Они искали свою певичку. Но — нет, офицеры, к нам такая не заходила. Дайте-ка ещё раз взглянуть на фото. Не, мы таких точно здесь не видели. Эй, ребята, никто из вас случайно не видал эту фифу в нашем баре?

Среди копов есть один узкоглазый старик — лейтенант Упёртая Задница, измождённый и линялый мистер я-всё-знаю. Я ловлю на себе взгляды других завсегдатаев бара, вижу, как они слегка кивают и улыбаются. И снова смотрю на копа, который думает, что раскусил нас.

Другие офицеры уже вышли из бара и ушли в сторону машины.

Я даю знак остальным, чтобы они не выпускали его, если он вдруг захочет выйти.

Я смотрю на него, ловлю на себе его взгляд.

Он смущён и, похоже, слегка напуган. Оглядывается по сторонам, осматривает тёмную комнату и снова поворачивается ко мне.

Я усмехаюсь.

Добро пожаловать в Бар Уродов.

ОБСТАНОВКА:

Стивен стоял в одиночестве на краю игровой площадки, разглядывая свою новую школу. Вокруг него мальчишки резвились на качелях, горках и рукоходах, то и дело начиная играть в мяч и салки. Девочки играли в тетербол, квадрат и классики. Повсюду дети болтали, смеялись и делились последними новостями со школьными друзьями, которых не видели целое лето.

Стивен подумывал пойти на площадку и, быть может, покачаться на качелях, но ему не хотелось обращать на себя внимания больше, чем сейчас. И он не хотел в первый же день обзавестись врагами. Все ненавидят новеньких, которые пытаются влезть в компанию старых друзей. Лучше он не торопясь пойдёт в сторону класса. Пока он туда доберётся, возможно, уже прозвенит звонок.

Стивен повернулся и почти что налетел на уборщика, который мёл длинной метлой дорожку перед кабинетом директора. Уборщик, сутулый старик с кольцом жидких седых волос вокруг лысого обгоревшего на солнце темени, ему улыбнулся. Его зубы были чересчур длинными и немного кривыми. Ноздри на широком плоском носу были огромными и придавали лицу почти свиноподобный вид.

— Новенький? — спросил уборщик.

Стивен кивнул. Он на секунду встретился взглядом с уборщиком и тут же отвернулся. Глаза у старика были неприятные, злые.

— Добро пожаловать в Санникрест, — произнёс уборщик, протягивая руку. — Меня зовут мистер Чайлз.

Стивен взялся за предложенную руку и почувствовал, как дрожь отвращения пробежала по его телу. Сморщенная ладонь уборщика была холодной и скользкой. Он попытался улыбнуться старику, но без особого успеха.

— Рад познакомиться, — пробормотал он.

— Нет, не рад, — произнёс уборщик, — но будешь.

В этот момент прозвенел звонок, и обрадованный Стивен, крепко вцепившись в коробку с обедом, направился в сторону своей классной комнаты.

В классе он появился первый.

— Приветик.

— Ой. Приветик. Давненько не виделись.

— Ага, давненько…

— Что у тебя?

— Просто обычный осмотр.

— У меня тоже.

— Ну, вообще-то, у меня просто обычный осмотр и ещё один шатающийся зуб. Вот, видишь.

— Ничего себе! Как это тебя угораздило?

— Долгая история.

— Я никуда не спешу.

— Правда хочешь, чтобы я рассказала?

— Конечно.

— Ну, тогда слушай. Знаешь тот дом на Оливковой улице? Здоровенный такой особняк? Тот, что ремонтируют уже последние года три? Я пробегаю мимо него каждое утро, когда делаю зарядку, и тут как-то раз замечаю — не помню уже точно когда, возможно недели три или четыре назад — что они прекратили все строительные работы. Думаю, у владельцев просто закончились деньги. Весь передний двор в сорняках, повсюду кучи мусора и черепица на крыше уложена только наполовину. Окна без штор и даже с улицы видно, что внутри нет и намека на мебель.

— В общем, бегу я в среду утром как обычно мимо этого дома и вижу, что к двери приклеена какая-то бумажка, ну, что-то на вроде объявления. Я сворачиваю на подъездную дорожку и забегаю во двор, взглянуть, что же там такое написано. Ну, знаешь, любопытно. Думала, может дом выставили на продажу, ну или что-то в этом роде, но это оказалась просто листовка областной администрации, с предупреждением, что скоро они начнут опылять в этом районе деревья, чтобы отпугнуть дрозофил. И тут вдруг дверь неожиданно открывается, а за ней — мужик. Совершенно голый.

— И какой он был?

— Худющий, кожа да кости, коротко стриженный, где-то на пару сантиметром выше меня…

— Нет. Я имела ввиду, какой он был у него… там?

— Ой. Он был… твёрдый. Торчал, указывая прямо на меня, потому-то я и споткнулась. Отпрянула от него как ошпаренная, а на земле лежал этот кирпич, в общем, я об него запнулась и стала падать назад. Махала руками, стараясь сохранить равновесие, но в результате все равно грохнулась, только уже вперёд. Я не успела выставить локти, и врезалась в землю прямо челюстью. Зубы клацнули так, что один чуть не сломался. А потом я подняла голову и увидела, что этот мужик стоит на крыльце и… мастурбирует. Рядом, всего в паре шагов. Направив свой член прямо на меня! Если бы он кончил, это все попало мне точно на голову! Я вскочила на ноги и дала оттуда дёру. Бежала так, что земли под собой не чуяла.

— Ну и дела.

— Ага, представляешь?

— Куда катиться этот мир.

— И не говори.

— А знаешь, и со мной ведь на днях случилось нечто подобное. Нет, не в точности прям как у тебя, но в чём-то схожее. Недели две назад. Я тоже по утрам делаю зарядку. Бегаю, как и ты, только по Луговой, ну это та улица, сразу за средней школой, помнишь? Так вот, пробегаю я пару кварталов и решаю остановиться, чтобы немного передохнуть. В горле пересохло. Обычно я беру с собой бутылку воды, но в этот раз почему-то не взяла. Но суть не в этом, а в том, что навстречу мне идёт парень. Где-то среднего возраста, и сходу такой: «Привет». Но, я то знаю, что у него на уме, потому что вижу, как у него выпирает. Там. А дело происходит у того дома, где во дворе выложен из камней, типа, альпинарий, ну ты должна знать этот дом, он там, на Луговой, такой один.

— Ага.

— Так вот, «привет», говорит он мне, подходит почти вплотную, и улыбается, делая вид, что хочет просто пройти мимо. «Отвали, уёбок!», ору я на него. Реально прям ору, громко. Типа, вот так: «ОТВАЛИ, УЁБОК!!!» Потом хватаю первый попавшийся под руку булыжник с того альпинария и хрясь им ему по морде. С размаху, прямо в нос. Он заваливается на оградку, а я еще раз хрясь, и ещё хрясь, хрясь, хрясь, и колочу, и колочу его этим булыжником, до тех пор, пока он не перестаёт визжать и не затихает.

— О, мой Бог. Он умер? Ты что, его убила?

— Угу. И знаешь, чего мне хотелось в тот момент больше всего? Когда он заткнулся? Хотелось взять нож и отрезать ему член. Отрезать под самый корень и швырнуть на дорогу, чтобы какой-нибудь грузовик проехался по нему и размазал по асфальту как повидло. Но, у меня не было с собой ножа.

— И что ты сделала дальше?

— Снова ударила его булыжником. Туда. Врезала так сильно, как только могла. И продолжала бить, бить, бить, пока его яйца и хер не превратились в кровавый студень и не стекли ему в штаны. А потом положила булыжник на место. Я испугалась, что кто-то мог видеть то, что я сделала, ну представь себя на моём месте, поэтому быстро огляделась по сторонам, но вроде как, не считая парочки припаркованных на обочине машин, улица была пуста. Да, кто-то, возможно, мог наблюдать за мной в окно стоявшего напротив дома, но, похоже, не наблюдал.

— В доме никого не было?

— Ну, я не была уверена на все сто процентов, да и мне, собственно, в тот момент было до лампочки. Я просто не могла перестать думать о той выпуклости у него в штанах. Ну, ты же знаешь, как омерзительны эти мужчины.

— Уж поверь, еще как знаю.

— В общем, я затащила его обратно во двор, закрыла калитку, и заглянула в окна, чтобы удостовериться, что в доме никого больше нет. Похоже, там и правда никого не было, но я на всякий случай постучала в заднюю дверь. Никто не отозвался, поэтому я оставила этого мудака лежать, где лежит, и пошла в гараж. Ты, наверное, в курсе, что в тех домах гаражи расположены позади дома, потому, что удобней всего заезжать во двор не с улицы, а с переулка, который с другой стороны.

— Ага.

— Короче, стоит там гараж, тесненький такой, низенький, дверь открыта, ну я и захожу. Не знаю, что я хотела там найти, но тут вдруг мой взгляд цепляется за старую сумку с клюшками для гольфа, прислоненную к стене. Я вытянула из неё одну, вышла во двор, ну и давай молотить ею этого парня по голове. Била до тех пор, пока лицо у него не превратилось в кашу, выбила ему все зубы и вдобавок раскрошила дёсны. К концу утомилась не на шутку, но нашла в себе силы раздробить ему ещё и пальцы — все до единого — колотила по ним, пока они не превратились в лепёшки. Так что, больше никто не смог бы опознать его ни по отпечаткам, ни по зубным слепкам. Думаю, это я умно придумала.

— Еще бы. Очень умно. А куда потом дела клюшку?

— О, просто выбросила её в бассейн.

— Там и бассейн был?

— Ага. Надо сказать, ничего так себе, миленький. Вообще-то, с начала я хотела утопить в нем этого придурка, но, к тому времени он был весь такой гадкий и липкий, а я не хотела пачкаться в его крови.

— И ты… вот так просто ушла?

— Вернулась к пробежке. Добежала до Парковой, и оттуда уже по Косогорной, прям до дома. Ой! Это же объявили мой номерок! Не подашь мне сумочку, она вон там?

— Вот, держи.

— Ну, приятно было с тобой поболтать. Ты уж давай, не теряйся больше надолго.

— Ты тоже.

— И удачи тебе с твоим зубом.

— Спасибо. Пока.

— Пока.

Женщина стоит у реки. Полностью обнаженная. С раскрытыми чреслами. Они зеленые, а не розовые; с моего места это хорошо видно. Зеленый цвет мне нравится больше. Я останавливаю машину, но, прежде чем успеваю открыть дверь и выскочить наружу, она прыгает в воду. С середины реки женщина ухмыляется и машет мне рукой.

Селена перевела взгляд с красной линии градусника на бледное лицо сына. Тридцать восемь и три. Она положила градусник на комод и приложила одну руку ко лбу Бобби, другую — к своему собственному. Между ними ощущалась заметная разница. Она с состраданием посмотрела на сына:

— Как ты себя чувствуешь?

Бобби откинулся на кровать и натянул одеяло до подбородка:

— Холодно, — сказал он слабым и трясущимся голосом.

— А что-нибудь ещё? У тебя голова болит? А живот? Не тошнит?

— Живот немного болит.

— Ну тогда в школу сегодня не пойдёшь. Я хочу, чтобы ты остался дома. Позвоню и скажу, что ты заболел. — Селена взяла с комода градусник, положила его в маленький пластиковый чехол и защёлкнула. — Хочешь чего-нибудь поесть? Тост? Сок? Чай с мёдом?

Бобби покачал головой.

— Тогда отдыхай. Я буду на кухне. — Она подоткнула края одеяла и поцеловала Бобби в тёплую щеку. — Если что-нибудь будет нужно — позови.

Он откашлялся:

— Мам?

Селена обернулась:

— Что?

— Можно я телевизор посмотрю?

Она улыбнулась ему и покачала головой изображая неодобрение:

— Телевизор днём. Куда катится этот мир?

Бобби собирался что-то ответить, но его глаза внезапно расширились, и он, прихлопнув рот ладонью, выпрыгнул из кровати. Он пробежал по короткому коридору в ванную и Селена, сразу же последовавшая за ним, услышала, как его громко рвёт в унитаз. Она ворвалась в крошечную ванную комнату, её лицо отображало беспокойство. Бобби всё ещё сильно рвало, и Селена ободряюще положила руку ему на спину. В этом замкнутом пространстве зловоние было сильным, почти невыносимым, и она глубоко вздохнула, прежде чем заглянуть через плечо Бобби в унитаз.

Селена закричала.

Среди оранжево-коричневой смеси полупереваренных кусочков пищи и густой липкой жижи плавала отрубленная голова крысы. Бобби стошнило ещё раз, и она увидела в рвоте несколько чёрных жуков и нечто похожее на мохнатую серую кошачью лапу. Тяжело дыша и закрыв глаза, он несколько раз сплюнул в унитаз и вытер рот тыльной стороной ладони.

Селена схватила Бобби за плечи и рывком подняла на ноги.

— Что это такое? — закричала она, указывая на унитаз. — Что ты ел?

— Ничего, — сказал Бобби, держась за свой всё ещё ноющий живот.

— Это не ничего! — сильно встряхнула его Селена.

— Не знаю! — воскликнул он. Слезы текли по его щекам, омывая лицо.

— Что за гадость ты съел?

Уставившись на пол Бобби ничего не ответил, и Селена сердито вытерла ему рот полотенцем, прежде чем отвести обратно в постель. Воду в унитазе Селена спускать не стала. Она подождёт возвращения Уэйда, а потом попросит его взглянуть на это. Он решит, что делать дальше.

Бобби снова забрался в постель и дрожа, натянул одеяло до самого подбородка. Селена молча посмотрела на него сверху вниз. Она злилась на сына и, в то же время, беспокоилась. Надо будет вызвать врача и выяснить: не нужно ли сделать какие-нибудь уколы, или принять какое-нибудь лекарство, если Бобби вдруг подхватил какую-то болезнь.

Чем же он занимался?

Сейчас глаза её сына были закрыты, и он казался заснувшим. Бобби выглядел таким опрятным, таким здоровым и невинным. Трудно было поверить, что из его рта выплеснулись те отвратительные насекомые и части животных.

Школа, подумала Селена. Наверняка это школа. Всё воскресенье Бобби провёл дома, вместе с ними, а в понедельник ходил лишь в школу.

Она пошла в прихожую, чтобы позвонить Уэйду и попросить его вернуться домой побыстрее.

Проходя мимо открытой двери ванной, она намеренно отвела взгляд.

Это случилось на третий день после переезда. Кент уехал на работу, и Кристина вышла полить клумбу возле подъездной дорожки. Пора бы уже распаковывать вещи, но один только вид всех этих коробок наводил уныние, так что она вышла хоть как-то отвлечься от стресса, что уже на протяжении двух недель был ее постоянным спутником. Ни она, ни Кент не знали никого в районе, так что, увидев двух женщин на тротуаре перед соседним домом, Кристина решила взять инициативу в свои руки и познакомиться.

Дженна жила в том самом соседнем доме, разведенная мама с сыном — тот ходил в местную начальную школу. Стройная, элегантная, она выглядела как типичная мама из рекламы моющих средств, и оказалась неожиданно приятной в общении. Вторая женщина, Саманта («называй меня Сэм»), жила с мужем и двумя дочерьми в том самом двухэтажном доме с шикарно обустроенным двориком, которым Кристина восхищалась еще до покупки своего дома. Обе они, к радости Кристины, были домохозяйками. Они с Кентом пытались зачать ребенка, так что в марте Кристина ушла с работы. У нее была куча свободного времени, но при этом очень не хватало живого общения — намного больше, чем она могла представить.

Так что знакомство с соседками было настоящим счастьем.

Дженна, как оказалось, жила на весьма щедрые алименты от бывшего мужа. Она организовала с соседями гражданский патруль, и раз в два месяца проводила у себя дома заседание книжного клуба, не считая собраний Женского комитета. Ее сын, Уилли, был парнем крепким — увлекался футболом, регби, бейсболом и баскетболом. Учился в пятом классе, но уже стал президентом школы. Муж Сэм был ортодонтом, а сама она — церковной активисткой и президентом клуба садоводов. Обе ее дочери состояли в команде чирлидерш.

Кристине с ними было очень уютно, и она размечталась, что когда у них родится ребенок, для него или для нее это будет отличное место, и все они станут хорошими соседями.

Во время разговора легкий ветерок, растрепавший ее волосы, подул в другую сторону, и тут воздух наполнился разрастающимся смрадом, отвратительной смесью запахов тухлых яиц и дерьма. Она не хотела ничего говорить, и промолчала бы, чтобы не показаться невежливой, но Дженна кивнула в сторону мальчика, проходившего мимо них на противоположной стороне улицы, вслед за стайкой хихикающих девочек.

— Это он, — сказала она, поморщив нос в отвращении. — Каждый раз, как он тут появляется, воняет на всю улицу.

— Не может быть, — сказала Кристина. — На таком расстоянии?

— Может, может, — подтвердила Сэм.

Конечно же, как только мальчик ушел дальше, запах начал рассеиваться.

Дженна наклонилась, и доверительным тоном сказала:

— Он не играет в футбол, знаешь. И не состоит в бойскаутах.

— Он…? — Кристина подняла руку, ладонью вниз, и поводила взад-вперед: в пригородах такой жест значит «гей».

— И не сомневаюсь.

— Его мама еле говорит по-английски, — добавила Сэм. — Они с Ближнего Востока. В прошлом году, на родительском собрании, она встала, чтобы представиться, и так разнервничалась, что вся вспотела. Пришла в каком-то халате, голова замотана шарфом, и из-за акцента ее никто не понял. Даже ей было ясно, что ей там делать нечего, так что больше она не приходила.

Кристина проследила взглядом за мальчиком до самого конца квартала. Проходили и другие школьники — кто-то парами, кто-то — группами. Похоже, тот мальчик единственный ходил один.

— Ладно, мне пора, — сказала Сэм. — У меня занятие по йоге.

Дженна кивнула.

— И мне надо выгулять собаку, пока она не взбесилась.

— Рада была с вами познакомится, — сказала Кристина.

Она знала, что надо бы идти заняться вещами, — одна мысль о подобной перспективе повергала ее в ужас. День казался бесконечно длинным. Поэтому, когда Дженна сказала: «Эй, как насчет зайти на чай после ланча, познакомимся поближе?», Кристина подпрыгнула от радости.

— Конечно, — сказала она.

Дженна повернулась к Сэм.

— А ты?

— Приду.

Дженна улыбнулась.

— Увидимся в час.

— А я сегодня познакомилась с соседками, — сказала Кристина за ужином.

— И…?

— Понравились. Дженна живет в соседнем доме. В разводе, у нее сын. Ему, наверное, лет десять, не знаю. Сэм, Саманта, живет в том шикарном доме. У нее с мужем две дочери, они чирлидерши.

— Чирлидерши? Ну ничего себе!

— Ну прекрати. Они — хорошие люди.

— Ну хорошо, хорошо. Ужин ты сегодня заслужила. Мы должны знать своих соседей.

Кристина замялась.

— И еще утром произошла одна странная вещь. Мы стоим на тротуаре, разговариваем. И тут внезапно появился запах… как из канализации. Я не поняла, откуда он, но как оказалось, он шел от мальчика, который шел в школу.

Кент растерянно нахмурился.

— От мальчика пахло канализацией?

— Да. Я думала, они пошутили, но это не так. Клянусь, как только он ушел, запах пропал. — Она решила сменить тему. — Короче, утром я поливала цветы, и познакомилась с соседками, а потом Дженна пригласила меня к себе на чай после обеда, и мы поговорили.

— И о чем же?

— Ну… о всяком.

— Так вот почему вещи как лежали, так и лежат.

— Я разобрала кое-что. И еще, — сказала она многозначительно, — дела пошли бы намного быстрей, если бы мне кое-кто помог. Откуда мне знать, что делать со всеми этими сувенирами «Доджерсов»?

Кент засмеялся.

— Ну хорошо, хорошо, — сказал он. — После ужина посмотрим.

На следующий день это случилось снова.

В этот раз Кристина не поливала клумбу. Кент уехал в офис пораньше, и она тоже встала рано, быстро позавтракала, переоделась в рабочее, и принялась разбирать вещи. К тому времени она уже перебрала несколько коробок и вышла на улицу, чтобы успеть смять коробки и сложить картон в бак до приезда мусорщиков, и тут снова почувствовала тот самый смрад. На другой стороне дороги она увидела нестройные ряды детей, — кто шел, кто бежал, а кто скакал по тротуару.

Мальчик шел один. Тут с ним поравнялся паренек постарше, выбил книги у него из рук, и со смехом убежал. Вонючий мальчик остановился, наклонился, и безропотно собрал свои книги. Двигался он медленно, и Кристина подумала что он, наверное, слабоумный. Да, вполне может быть, только это не вызвало в ней ни капли сочувствия. Его покорность и заторможенность только раздражали — понятно, почему над ним издевались.

Она задержала дыхание, лишь бы не дышать этой мерзостью, но вдохнуть пришлось, так что она заткнула рот. Запах был такой, как будто сантехник вытащил черную дрянь, которой забилась труба в ванной, и бросил ее в кошачий лоток. Это все, что она могла сделать, чтобы не проблеваться прямо перед домом, так что она зажала нос и пулей понеслась в дом, едва успев домчаться до туалета.

Позже тем утром она пошла к Дженне. Соседка открыла дверь в спортивном костюме и с бутылкой воды в руке.

— Прости, я как раз занималась, — сказала она.

— Ой, я не хотела отвлекать, — извинилась Кристина. — Зайду попозже.

— Да ну, ты что. Заходи. Все равно мне пора передохнуть.

Она прошла в дом вслед за Дженной.

— Я тут просто подумала: мы можем что-нибудь сделать с этим мальчиком? Я выносила мусор утром, когда он шел в школу, а запах стоял такой, что меня вырвало! Это что, каждый день теперь так будет? Может, можно поговорить с его родителями, или с властями, или… что-то еще.

Дженна пожала плечами.

— Не думаю. У нас свободная страна. Хочешь — воняешь, не хочешь — не воняешь.

— Но разве школа не должна заботиться о детях? Представь себе, что у него в классе творится! Это, мягко говоря, отвлекает. Может, его уберут куда-нибудь или позовут родителей на лекцию по гигиене?

— Неплохая идея, — сказала Дженна. — Я поговорю с директором, когда заеду за Вайли в школу. Мы с ней дружим. Посмотрим, что она скажет.

— А раньше вы об этом не говорили?

— Это — не мое дело. Он ходит в другой класс, так что Вайли с ним не пересекается. И у меня никогда не было такой… сильной реакции, как у тебя. Просто раздражает немного, и все. — Она усмехнулась. — Тебя правда вырвало?

Кристина улыбнулась.

— Ага.

Дженна погладила ее по руке.

— Посмотрим, чем смогу помочь.

Телефон зазвенел, когда Кристина разделывала курицу. Шел уже шестой час, но Кент еще не вернулся с работы. Она уже было собралась оставить звонок на откуп автоответчику, но на случай, если это звонил Кент, — сообщить что у него сломалась машина, или стряслось что-нибудь еще, — все-таки вытерла руки бумажной салфеткой и ответила.

— Алло?

— Кристина? Это Дженна. Я поговорила с директором насчет этого мальчика. Она сказала, что жалоб не было. Ни от учеников, ни от учителей.

— Ты объяснила?

— Я попыталась.

— И что она сказала?

— Попыталась обставить дело так, будто проблема во мне. Сказала, что кухни разных этнических групп пахнут не так, как наша, и мы должны относиться к этому с пониманием. Пыталась выставить меня расисткой какой-то. — Дженна рассердилась. — Ноги ее не будет в моем клубе! Вон!

Кристина не поверила своим ушам.

— Еда не так пахнет? Это не какая-нибудь экзотическая приправа, которую можно унюхать только когда он открывает свое ведерко с обедом. От него же через дорогу прет, как будто в серной бане насрали.

— Как будто я не знаю. — По голосу Кристина поняла, что она улыбается. — Насрали в серной бане? Неплохо, неплохо.

Кристина улыбнулась сама себе.

— Да, неплохо. Но от него и правда так пахнет.

Дженна вздохнула.

— Ну что же, тогда нам придется сидеть дома, закрывать двери и окна, и ждать, пока он не пройдет мимо.

— Придется, — согласилась Кристина.

И все же, дома она сидеть не стала. Просто не могла. Было в этом мальчике что-то странным образом притягательное, так что на следующее утро она сидела на крыльце с газетой в руках. Так ведь заведено в пригородах, да? Выходить на свежий воздух в хорошую погоду?

К соседнему дому подъехала машина Дженны, и они с Сэм вышли. Видимо, отвозили детей в школу. Увидев Кристину, они помахали ей и подошли.

— Привет.

— Доброе утро, — поприветствовала Кристина.

— Угадай, кто идет! — поддразнила Дженна.

— Мы видели его по пути, — сказала Сэм.

Тут, как по сигналу, показался мальчик — сегодня он шел по их стороне дороги, всего лишь в каком-то футе от ее двора. С такого расстояния она смогла разглядеть, что он и вправду выглядит по-ближневосточному — темная кожа, пестрая рубашка со странными узорами. Дул легкий ветерок, но, — слава, тебе, Господи, — в другую сторону, так что запаха она сегодня не почувствовала. Но с виду мальчик был чумазый. Даже учебники в его руке были покрыты слоем грязи. Проезжавший рядом на велосипеде школьник швырнул ему персик в голову, мальчик увернулся, и персик покатился по тротуару.

Кристина не могла сдержать улыбку.

Мальчик посмотрел на нее — словно почувствовал, что она находит произошедшее смешным. На секунду они встретились взглядом. Она видела ненависть в его взгляде, и, не выдержав, отвернулась. Да как ты посмел злиться, это от тебя воняет на всю улицу, черт возьми! Она повернулась вновь посмотреть на него, но он уже ушел.

— Как грубо! Вы это видели?

— Вот бы он сделал нам одолжение и сдох. — Сэм выпучила глаза и прикрыла рот рукой, словно поразившись собственным словам, и внезапно прыснула от смеха.

Дженна тоже засмеялась.

— Утонул в бочке духов.

Сэм расхохоталась до слез.

— Простите! Простите!

— Не извиняйся, — сказала Дженна. — Мы все об этом думали. И, наверное, не мы одни.

— Кроме нашей директрисы, — вставила Кристина.

— Ага, — сказала Сэм. — И кто ее в жопу клюнул?

Она снова выпучила глаза, и вновь расхохоталась.

Как и ее подруги.

На следующее утро он пошел в школу пораньше. Кристина была дома и увидела его в окно. Детей было немного, но откуда-то к мальчику с улюлюканьем подбежали две девочки, повалили его на землю, и побежали дальше. Кристина усмехнулась, наблюдая, как он возился на земле — из-за тяжелого рюкзака он был похож на перевернутую черепаху, пытающую встать на ноги. Потом он встал, осмотрелся, и уставился на ее дом.

Ах ты ублюдок мелкий, подумала она.

Через день он вышел позже. Улица опустела — взрослые уже ушли на работу, дети — в школу, а домохозяйки уже попрятались по домам. Кристина вышла отдохнуть от расстановки мебели, и сажала кустик хризантемы, подаренный Дженной на новоселье. Она унюхала мальчика раньше, чем увидела, — этот отвратительный смрад, донесенный легчайшим порывом ветра, и первое, что она подумала — мальчик опоздает в школу. Ну и хорошо! Осмотревшись, она подпрыгнула, увидев его на тротуаре прямо перед собой.

Она испуганно ахнула, и мальчик повернулся к ней. Что это у него на лице? Презрение? Гнев? Ненависть? Неважно, что это было, потому что тут он споткнулся о черенок ее лопаты, лежавшей на тротуаре, и упал вперед, слишком внезапно, чтобы хоть как-то закрыться. Грохнулся головой в бетон, все так же сжимая книжки в безвольно повисших руках.

Послышался настоящий хруст!

Кристина подскочила. Инстинктивно, она должна была помочь, но вместо этого подумала — засудят ее или нет. Прежде чем проверить, в порядке ли мальчик, она оттащила лопату и бросила ее на газон, — так, на случай, если кто-то будет проезжать мимо, то подумает, что мальчик просто потерял равновесие, а не споткнулся об ее садовый инвентарь. Чтобы обезопасить себя еще больше, она развязала шнурки на одной из его туфель, так что можно будет повесить все беды на них.

Он не вставал — плохой знак, но стонал, а значит, был жив. Вонь стояла невыносимая, но она не обращала внимания и наклонилась, чтобы осмотреть его внимательней. Он свалился лицом вперед, но как-то выкрутился в падении, так что теперь полулежал на боку. Под головой медленно разрасталась лужица крови. Он смотрел на нее с нескрываемой ненавистью, и у нее в голове мелькнула мысль прибрать следы своих садовых работ, уйти домой, и оставить все как есть.

Но как только его откачают, мальчик все расскажет. Может быть, ей удастся убедить всех, что от удара у него повредился рассудок, может быть, ей все сойдет с рук — а может быть и нет.

Нет, она не сядет в тюрьму только за то, что этот гаденыш не смотрит под ноги.

Он все так же не отрывал от нее глаз, и она, не задумываясь, схватила его за волосы.

Подняла его голову.

И отпустила.

Снова что-то хрустнуло, и теперь стоны прекратились. Мальчик не шевелился, и взгляд стал совсем стеклянный.

На всякий случай, она снова подняла голову и снова отпустила.

А потом пошла в дом и позвонила в 911.

Как она собиралась рассказать об этом Кенту? Что сказать? Надо было позвонить сразу, как все случилось. Тело забрали быстро, но полиция немного задержалась — вот тогда и надо было рассказывать. Можно было даже позвонить сразу после их ухода. Но вместо этого она осталась на улице — поболтать со столпившимися перед домом соседями, снова и снова пересказывая им одну и ту же историю, а потом пошла домой, приготовила поесть, и весь остаток дня провела за телевизором, смотря CNN, словно ждала, что смерть мальчика покажут в новостях.

Кент зашел домой, хлопнул дверью, и с жутким акцентом, как у Рикки Рикардо[80] провозгласил: «Я дома!»

Кристина вздрогнула. Нахмурившись, она посмотрела в окно и удивилась, что не слышала, как «лексус» мужа подъехал к дому.

— Где машина?

— Там грузовик стоит. Пришлось припарковаться на улице.

Так и есть — перед домом стоял белый грузовик городской коммунальной службы, а человек в оранжевом костюме как раз спускался в люк перед машиной. Вслед за мужчиной в люк змейкой пополз толстый желтый шланг.

— Чинят там что-то. Видать, с канализацией проблемы. Поэтому, наверное, и запах такой жуткий.

Сердце Кристины застучало. Нет. Она бросилась к двери, распахнула ее, и глубоко вдохнула, втянув хорошо знакомую отвратительную вонь.

К горлу подступила тошнота. Ноги отказывались слушаться. Приникнув к дверной раме, она посмотрела туда, где упал мальчик. Там оставалось темное пятно — полиция не смыла кровь. Видимо, подумала она, это дело оставили мне.

— Дорогая, что случилось? — Кент положил ей руки на плечи.

— Я чувствую его запах, того мальчика, — сказала она.

— Так ты об этом запахе говорила?

Она отрешенно кивнула.

— Это из канализации. Ты думала, это тот ребенок? Да как такое быть может?

— Кент…, — сказала она, и глубоко вдохнула. И рассказала ему. Не все, а то, что рассказала полиции, врачам, медикам, Дженне и Сэм, рассказала другим соседям, а он крепко обнимал ее, говорил, что она не виновата, говорил, что все будет хорошо, но от этого становилось только хуже.

Ложась спать той ночью, она все еще оставалась на взводе… но не чувствовала себя плохо. Даже хорошо. Мальчик был проблемой, неважно, правда ли от него так уж воняло или нет — это несущественно; главное, что проблема решена. Теперь он никогда не будет ходить по их улице. Она чмокнула Кента на ночь, а потом уставилась в темноту. Чем больше она думала о случившемся, тем лучше становилось на душе. Она поступила так, как надо.

Ночь прошла спокойно, без снов.

Проснулась она свежей и отдохнувшей. Позавтракала, проводила Кента на работу, а потом вышла посмотреть на детей, идущих в школу. Дженна и Сэм отвезли детей в школу и заглянули к ней.

— Хорошо сегодня пахнет, — сказала Сэм, виновато улыбнувшись. — Наверное, нельзя так говорить.

Кристина улыбнулась в ответ.

— Нет. Ты права. Хорошо.

— Ужасно, конечно, что с ним так вышло. Но, ты знаешь, некоторые сами себе создают проблемы.

— Так и есть, — согласилась Дженна.

В воздухе пронесся легкий запах гнили. Не та жуткая смесь тухлых яиц и дерьма, а едва различимый аромат разложения, как от гнилых фруктов в мусорном ведре. Кристина поморщилась.

— Вы это чувствуете? Или мне кажется?

— Нет, я тоже чувствую, — подтвердила Сэм.

— Как думаете, что это? — Дженна огляделась в поисках источника запаха. — Мусор сегодня не вывозят.

— Я думаю, это вон тот мальчик, — показала Кристина. На противоположной стороне дороги двое крупных, сильных школьников швыряли из рук в руки тщедушного, бледного мальчишку.

Сэм кивнула.

— Родерик. Тиффани говорила мне, что он не ходит на физкультуру. Может, у него проблемы со здоровьем, но вместо того, чтобы заниматься спортом, он просто сидит целыми днями и читает.

— И еще, его родители — атеисты, — добавила Дженна. — В прошлом году они даже не пришли на нашу рождественскую вечеринку.

На мгновение повисла тишина.

Дженна многозначительно посмотрела на Кристину.

— Знаешь, я думаю, это он.

— И я так думаю, — Сэм тоже смотрела на нее.

Обе смотрели на нее.

Кристина все поняла и со вздохом кивнула.

"Преследование белого кита" - образное выражение, обозначающее стремление к чему-то недостижимому. Зацикленность на этом. Эта фраза происходит от романа американского писателя Германа Мелвилла "Моби Дик, или кит" 1851 года, где главный герой (безуспешно) преследует белого кита. В данном контексте слово Дик (dick) - хер, мудак (сленг).

Вызывающий отвращение.

Арройо - высохшее русло реки.

Сервитут - право прохода через чужую землю.

Койот - тот, кто занимается переправкой нелегальных иммигрантов через границу.

Здесь и далее дублирование на испанском: Parar - Стой! Salir - Выходи! Ahora - Сейчас же!

Джордж Джозеф Крескин (George Joseph Kresge, 1935) — признанный менталист № 1 нашего времени. Многие называют Крескина «Нострадамусом двадцатого столетия».

Феликс Ангер - персонаж телешоу «Странная парочка» (1970–75). Сверхаккуратный и чрезмерно педантичный человек.

Вертепная композиция — воспроизведение сцены Рождества с использованием объемных фигур или фигурок, выполненных из различного материала. В католических странах именно такой вертеп получил наибольшее распространение.

«Fahoo fores dahoo dores» — псевдо-латынь, придуманный рождественский напев, из песни «Добро пожаловать, Рождество», которую народец ктовичи поет в мультфильме 1966 года «Как Гринч украл Рождество!». На гирлянде фраза написана с ошибками, что не удивительно для двенадцатилетней девочки, которая писала ее скорее всего на слух.

Пол Баньян — вымышленный гигантский дровосек, персонаж американского фольклора.

Багз Банни — герой мультфильмов и комиксов, находчивый, бесстрашный и немного нахальный кролик.

Клемент Кларк Мур (1779–1863) — американский протестантский священник, учитель греческой и восточной литературы в духовной семинарии, большой любитель поэзии, который оказался в одночасье автором самой знаменитой в Америке рождественской баллады «Рождественская ночь», классиком американской поэзии и «отцом» Санты Клауса.

Длинное свободное платье с гавайским рисунком.

«Живёшь только дважды» (You Only Live Twice) (1967) — пятый фильм о британском суперагенте Джеймсе Бонде. Экранизация одноимённого романа Яна Флеминга, написанного в 1964 году.

«Даффи» (Duffy) (1968) - британско-американская криминальная комедия. «Себастьян» (Sebastian) (1968) - британский шпионский фильм.

Цветная гравюра методом меццо-тинто Adam & Eve (1794), автор неизвестен.

Питер Макс (настоящее имя — Петер Финкельштейн) (Peter Max) — современный американский художник поп-арта, иллюстратор и график, известный использованием в своих работах психоделических форм.

Боги - прозвище Хамфри Богарта, американского киноактёра. Сыграл одну из главных ролей в фильме Касабланка (1942).

Уильям Клод Дукенфилд, более известный как У. К. Филдс - американский комик, актер, жонглер и писатель. Сыграл одну из главных ролей в фильме "Моя маленькая синица" (1940).

Колокол, книга и свеча (Bell Book and Candle) - американская комедийная мелодрама 1958 года. Pyewacket - фамильяр (волшебный дух) ведьмы в форме сиамской кошки из данного фильма.

Эта дикая кошка (That Darn Cat!) - американская криминальная комедия 1965 года. Одну из главных ролей сыграла сиамская кошка.

Хайт-Эшбери (Haight-Ashbury). Район в центральной части г. Сан-Франциско, ставший известным в 60-е гг. как место сборищ хиппи и центр наркокультуры, что отразилось в одном из его прозвищ - "Гашишбери". Центром района считается пересечение улиц Хайт и Эшбери, что и определило его название. Место проведения "Лета любви" (1967) и других эпатажных акций тех лет. Название практически стало синонимом понятия "контркультуры".

Рин Тин Тин (Rin Tin Tin) — знаменитая собака породы немецкая овчарка, снявшаяся в двадцати шести фильмах. Рин Тин Тин вёл на радио собственное шоу и заслужил звезду на Аллее славы в Голливуде. Лесси (Lassie) — вымышленная собака породы колли, персонаж многих фильмов, сериалов и книг.

Член банды мотоциклистов, зародившейся в США в 1950-х годах, которые обычно одеваются в джинсовую одежду и атрибутику в нацистском стиле и известны своими обрядами инициации, беззаконным поведением и т. д.

«Ситцевыми» (calico) называют кошек, имеющих трехцветный черно-бело-рыжий окрас.

Министр обороны США при президентах Джоне Кеннеди и Линдоне Джонсоне. Идеолог войны во Вьетнаме - «архитектор вьетнамской войны».

Парк «Золотые ворота» (Golden Gate Park) — городской парк, расположенный в Сан-Франциско. В 1967 году в парке прошёл знаменитый «сбор племён» хиппи, ставший прелюдией к «лету любви».

Рональд Рейган - в то время губернатор штата Калифорния. Активно участвовал в конфликтах с различными движениями протеста.

Морские ведьмы (Hellcats of the Navy) - американский фильм 1957 года с Рональдом и Нэнси Рейган в главных ролях.

Крупная доколумбовая археологическая культура, существовавшая на юго-западе (пустыня), частично затрагивавшая также территорию современной Мексики. Существовала с I по XV в. н. э.

Культура анасази, или пуэбло, – доисторическая индейская культура, существовавшая на территории современного региона на юго-западе США, известного как Четыре угла (штаты Колорадо, Юта, Аризона, Нью-Мексико). Для культуры анасази был характерен собственный стиль керамики и сооружения жилищ. До сих пор среди археологов продолжается спор о датировке возникновения этой культуры.

Любимец/домашний питомец + полный/тотальный + дождь, англ.

Спок – вымышленный персонаж сериала Стар Трек.

Музей Хёрда, расположенный в Фениксе, штат Аризона, является частным, некоммерческим заведением, занимающимся пропагандой искусства американских индейцев. Музей наглядно иллюстрирует историю коренных американских народов, a также экспонирует произведения современного и традиционного искусства.

Культовые американские игрушки соответственно фирмы Mattel и Hasbro.

eat her - жарг. орально удовлетворять женщину.

Whitney Houston - американская певица, актриса, продюсер, фотомодель. Одна из самых коммерчески успешных исполнительниц в истории мировой музыки. Известна своими музыкальными достижениями, вокальными способностями и скандальной личной жизнью. Умерла в 2012 году.

Richard Nixon - 37-й президент США. Первый и единственный президент США, ушедший в отставку до окончания срока. Умер в 1994 году.

Paul Newman - американский актер, кинорежиссер, продюсер, которого называют одним из столпов Голливуда. Умер в 2008 году.

Douglas MacArthur (1880 - 1964) — американский военачальник, обладатель высшего звания — генерал армии США, фельдмаршал филиппинской армии, командующий войсками союзников в период Второй Мировой войны.

Херст-касл (Hearst Castle, то есть «замок Херста») — Калифорнийский Тадж Махал, национальный исторический памятник США на тихоокеанском побережье Калифорнии, примерно на полпути между Лос-Анджелесом и Сан-Франциско.

"Zip-a-Dee-Doo-Dah" - строчка из припева одноименной песенки из анимационного фильма Песня Юга 1946 года ( Song of the South) в исполнении Джеймса Баскетта. В этом фильме мультяшки развлекают публику вместе с живыми актерами. В 1948 году фильм получил премию Оскар за лучшую музыку. Единственный фильм, не доступный на канале "Disney +" - за политнекорректность и даже расистский подтекст, не говоря уже о пренебрежительном отношении к темнокожим. На создание данной композиции повлиял припев народной песни "Zip Coon", вариация "Turkey in the Straw": "Zip duden duden duden zip duden day".

Рондо Хэттон (1894—1946) — американский солдат, журналист и киноактёр. Заболевание акромегалия, проявившееся в зрелом возрасте, вызванное чрезмерной выработкой соматотропного гормона передней долей гипофиза, изуродовало его лицо, из-за чего он получил прозвище «самый уродливый киноактёр». Считалось, что толчок заболеванию дало отравление ипритом во время Первой мировой войны. Став актёром, играл уродливых злодеев в фильмах ужасов.

Джеймс Мэйтленд Стюарт ( известный под именем Джимми Стюарт (Jimmy Stewart); 1908 - 1997) — американский киноактёр, лауреат премии «Оскар» (1941) за лучшую мужскую роль в картине «Филадельфийская история». Один из величайших актёров в истории кино.

"Greenbelt Trail". Общее, официальное название. Пешеходная тропа, проходящая через различные зеленые насаждения ( парки, лесополосы, посадки и тд). Местные же ее называют по старинке - The bridle trail - Конная тропа.

Парк Бальбоа (Balboa Park) — это гигантский (490 га) городской культурный парк в Сан-Диего, штат Калифорния, полный зон для отдыха, природной зелени, клумб, садов, дорожек и многочисленных культурных объектов. В нем расположено несколько музеев и театров, а также знаменитый на весь мир зоопарк Сан-Диего. Названный в честь морского исследователя Нуньес де Бальбоа, со всеми архитектурными и ландшафтными объектами является национальным историческим памятником.

The Crab Cooker - популярный ресторан в Южной Калифорнии, специализирующийся на морепродуктах. Ресторан расположен на полуострове Бальбоа в Ньюпорт-Бич.

Джули Эндрюс (Julie Andrews; род. 1 октября 1935) — английская актриса театра и кино, обладательница премий Оскар, Золото Глобус и Эмми. Джули Эндрюс прославилась благодаря исполнению роли Элизы Дулитл в бродвейской постановке «Моя прекрасная леди», а всемирную славу ей принесла главная роль в экранизации мюзикла «Мэри Поппинс» в 1964 году.

Здесь требуется пояснение. bridle trail, дословно переводится как тропа уздечки, или конная тропа (более адаптировано к русскому языку). Джун же услышала похожую фразу bridal trail - свадебная тропа. Игра слов: bridal и bridle.

Национальный парк Йосемити (Yosemite National Park) — один из самых красивых заповедников США, расположенный в горах Сьерра-Невада, штат Калифорния. С 1984 года парк находится под охраной ЮНЕСКО.

June - женское имя Джун, а также месяц июнь.

Барни Раббл — вымышленный персонаж мультсериала «Флинтстоуны», миниатюрный светловолосый пещерный человек. Его сосед Фред постоянно придумывает всевозможные схемы быстрого обогащения, в то время как самого Барни жизнь устраивает, он всем всегда доволен, но учавствует в авантюрах Фреда, так как Фред его закадычный друг, дружбан «до гробовой доски».

Долина Смерти — национальный заповедник США, одно из красивейших мест в Калифорнии. Находится в восточной части Калифорнии, почти у границы с Невадой и представляет собой часть пустыни Мохаве, окруженную с востока и запада горами. Это место считается самым жарким на земле. Согласно статистике, в июле 1913 г. здесь была зарегистрирована температура 57°С в тени. Пик сезона приходится на весенние месяцы, когда распускаются цветы. Центр парка — Фернес-Крик (Furnace Creek).

Энсел Адамс (Ansel Adams) — американский фотограф, наиболее известный своими черно-белыми снимками американского Запада. В американских национальных парках Адамс провел значительную часть своей творческой жизни.

"Мать Уистлера" - наиболее известная картина американского художника Джеймса Уистлера, написанная в 1871 году. Настоящее название - "Аранжировка в сером и черном, № 1: портрет матери". На картине изображена в профиль мать Уистлера в почти натуральную величину, сидящая на стуле.

Пол Харви - консервативный американский радиокомментатор для радиосетей ABC. Он выходил в эфир по будням утром и в середине дня, а также в полдень по субботам в программе «Новости и комментарии».

Принцесса Лея — вымышленный персонаж вселенной «Звёздных войн».

2 фута - примерно 60 см.

Эдвард Эбби (1927-1989) - известный американский писатель, видный философ, а также один из самых противоречивых, влиятельных и эпатажных идеологов и практиков радикальной природоохраны. Ревностный защитник дикой природы, Эбби не раз заявлял, что он скорее убьет человека, чем змею. Автор нашумевших книг «Отшельник пустыни», «Банда гаечного ключа», «Путешествие домой». Эбби является одним из теоретиков экологического саботажа (экотажа), т. е. скрытого повреждения оборудования и техники, призванного сделать экологически вредные действия экономически невыгодными.

Кайбаб - Национальный лес в Аризоне.

ААА (Triple A) — Автомобильная Ассоциация Америки

Avis — компания проката и аренды автомобилей.

Джорджия Тотто О’Кифф (Georgia Totto O'Keeffe; 15.11.1887–6.03.1986) — американская художница известная своими пейзажами и натюрмортами.

Хюммель (Hummel) — общее названия для стиля художницы Марии Иннокентии Хюммель (Maria Innocentia Hummel), по рисункам которой создавались фарфоровые статуэтки. Основной мотив творчества — дети.

В рассказе использованы строки из известного стихотворения Роберта Фроста «Остановившись у леса снежным вечером» (Stopping by Woods on a Snowy Evening), в переводе Бориса Зверева

Главного героя мультсериала «Флинтстоуны» звали Фред Флинтстоун.

«Freddie and the Dreamers» — британская поп-группа 1960-х.

«Sweet'N Low» — марка сахарозаменителя.

По Фаренгейту. Примерно 27° по шкале Цельсия.

Роберт Лерой Рипли (Robert LeRoy Ripley; 1890–1949) — составитель знаменитого сборника «Believe it or not!» («Хотите верьте, хотите нет!») о всякого рода курьезных случаях, малоизвестных фактах и явлениях, уникальных способностях людей.

Город ветров — одно из прозвищ Чикаго. Его происхождение связывают, как с погодными условиями, так и с политикой.

ААА — Американская Автомобильная Ассоциация

"Goodwill" — сеть благотворительных организаций.

Sherwin-Williams Company — компания по производству лакокрасочных покрытий.

Рассказ Литтла назван по аналогии с опубликованным в 1932 году романом знаменитого американского писателя Уильяма Фолкнера «Свет в августе» (

«Святилище» (Sanctuary) — роман Фолкнера, впервые опубликованный в 1931 году. Попай - один из главных персонажей Святилища. Отморозок, изнасиловавший кукурузным початком Темпл Дрейк.

Вероятно, имеется в виду Дэмьен из межавторского цикла «Омен».

Факел тики - украшение, пришедшее с островов Океании, ставшее популярным в Соединенных Штатах в середине 20-го века. Представляет из себя бамбуковую палку с контейнером с горючей жидкостью наверху. Сверху контейнера торчит фитиль.

Тимоти Лири — американский писатель, психолог, пионер психоделики. Именно благодаря ему в 60-х годах ЛСД перекочевал из научных лабораторий в массы. Умер в своей постели в 1996 году от рака простаты. По просьбе Лири его смерть была снята на видео.

Отсылка к библии: «Из уст младенцев и грудных детей Ты устроил хвалу, ради врагов Твоих, дабы сделать безмолвным врага и мстителя.» Пс 8:3

Персонаж известного ситкома 50-х годов «Я люблю Люси». Рикки — американец кубинского происхождения, руководитель оркестра популярной кубинской музыки.