Красная армия оставила Киев 19 сентября 1941 года, так и не получив приказа об отступлении. Отходили, взорвав мосты через Днепр. Разбившись на группы, двигались в восточном направлении. А там разрозненные части Юго-Западного фронта сражались в окружении. Впоследствии все эти очаги отчаянного сопротивления – расчлененные, лишённые связи друг с другом – назвали Киевским котлом. Трагедия, неразбериха, хаос первых месяцев войны отправили под откос многие судьбы. Так случилось и с Иосифом Пискуновым. Сибарит и кутила, полковник Пискунов в мирное время участвовал в строительстве Киевского укрепрайона, что не мешало ему наслаждаться жизнью в обществе молоденькой любовницы. Война изменила многое, превратив незатейливый «рай» Иосифа в котёл с кипящей смолой, в котором сгинула вся его семья. Обстоятельства вынудили полковника к сотрудничеству с врагом. Потеряв все, он пожертвовал и офицерской честью ради спасения сына, чтобы тот сумел выжить и смог бороться с врагом с оружием в руках.
1.0 – создание FB2 – (nvcvet)
Кроме молитв, единственным моим занятием в эти самые черные из дней стали забавы с единственной моей пищей – овсяным зерном. Я пересыпал его из ладони в ладонь, время от времени отправляя в рот несколько зернышек. Иногда зерна просыпались меж моих пальцев на каменный пол, и тогда я слышал, как они шелестят. Долгое время шелест этот являлся единственным из слышимых мною звуков.
Я пытался жевать овсяные зерна, но у меня это плохо получалось. За время пребывания в темнице тело мое так ослабело, что почти утратило способность к пережевыванию столь грубой пищи. Голод уже перестал терзать меня. Тело перестало чувствовать муки голода и старческие хворобы. Но душа болела пуще прежнего.
Я, смиренный Гермоген, Божьею милостью патриарх града Москвы и всей Руси, уже не в силах напомнить о себе людям. Оказавшись в темнице Чудова монастыря и пребывая здесь с сентября 1611 года по сей день, я, возможно, позабыт всеми. Сколько дней минуло с даты, когда присные утеснителя моего, пана Гонсевского[1], кинули меня сюда? По моим расчетам, уже должен был наступить февраль, а новой весны не узреть моим ослепленным долгой темнотой глазам.
Да, тело мое в темнице, но я продолжаю дело моей жизни, суть которого – стояние за веру, но душа стремится к братьям моим священнического и иноческого чина, и боярам, и окольничим, и дворянам, и дьякам, и детям боярским, и приказным людям, и стрельцам, и казакам, и всяким ратным, и торговым, и пашенным людям. К тем людям, что забыли обеты православной христианской нашей веры, в которой родились и крестились, и воспитывались, и возросли. К тем людям, что, будучи свободны в выборе, своею волею иноязычным подчинились. Эти преступили крестное целование и клятву в стоянии за дом пречистой Богородицы и за Московское государство до крови и до смерти. Душа болит о клятвопреступниках, к ложно-мнимому, от поляк поставленному царику, приставших.
Если б дал мне Христос голос такой силы, я бы из колодца моего возопил: помилуйте, помилуйте, братья и чада единородные, вникните в смысл воплей моих и уразумейте, и возвратитесь к Православной церкви. Ибо Отечество стоит, чужими расхищаемое. И святые иконы, и церкви поруганы. И невинная кровь льется и вопиет к Богу, как кровь праведного Авеля, умоляя об отмщении.
Так болела моя душа о судьбах Родины. И я пытался унять душевную боль молитвой. Однако принять достойное положение для ее совершения получалось не сразу. Преодолевая немочь, изнемогая, цепляясь ногтями за камень стены, мне удавалось приподняться, чтобы принять подходящее для молитвы положение. Но мысли мои путались. Сосредоточиться на Божественном было несказанно тяжело. Я обращался уже не к Богу, но к моему страдающему телу, умоляя его разомкнуть тленные объятия, чтобы душа выпорхнула навстречу своей судьбе.
В этот-то момент и возник мой странный собеседник. Легкая тень налетела на оконце темницы, будто полупрозрачное облачко, словно сон только что родившегося младенца. Поначалу я подумал, будто это тот же человек, посланник земцев, невиданной отваги и глубокого ума муж, имени которого не знаю. Он записывал мои речения в особые грамоты, которые потом относил за стены Китай-города. Грамоты предназначались вождям земского ополчения – товарищам оклеветанного Прокопия Ляпунова, Ивану Заруцкому и Дмитрию Трубецкому[2]. Этот же милостивей нашептывал мне новости с того света, который я, как видится мне сейчас, покинул уже навек.
Итак, тень мелькнула в оконце, на короткий миг загородив собой узкую полоску света, сбегавшую по стене на дно моего колодца. Я хотел предупредить посланца о том, что дух мой ослабел, силы иссякли, и нет мне мочи диктовать новые грамоты, но милостивец обратился ко мне первым.
Опасаясь ранить мои привыкшие к абсолютной тишине уши, он, как водится, заговорил шепотом. Я почуял подмену сразу, потому что посланец Ляпуновцев обращался ко мне не иначе, как «отче», или титуловал саном. А этот сначала окликнул меня старым, оставленным в позапрошлой жизни именем. Я отвык от того имени и потому не сразу отозвался. Но когда я нашел в себе силы поднять голову к блюдцу оконца, едва светившемуся под высоким потолком моего последнего пристанища, милостивец сказал:
– Я помогу тебе выбраться отсюда, Ермолай.
– Это невозможно, – ответил я. – Я стар и измучен. Дни утекают меж пальцев, как эти зерна. Мне не выбраться. Возможно, я уже мертв.
– Ты жив! – возразил милостивец. – И еще поживешь немного. Ополчение собралось и стоит под стенами Китай-города. Его вожди-нижегородцы хотят освободить тебя. Но если ты умрешь, то за что им тогда сражаться? У тебя есть немного воды, есть зерно и молитва. Есть оружие для сражения со смертью. Останешься жив и подвигом своего великотерпения воодушевишь их. Смертью укрепишь силы своих тюремщиков, а ополченцы, узнав, что ты помер, неровен час смалодушничают. Стань знаменем в их руках. Стань оружием, гвоздящим поляков.
– Оружие? Вера и молитва – вот все мое оружие. Иное мне не по сану!
– Вот это ответ! – в голоске милостивца я услышал неподдельное восхищение. – И не мечтается об ином? Сесть бы в седло с мечом в руках и в доспехе. Кинуться на врага во главе славной конницы, как в былые времена. Позабыть и сан, и старческую немощь.
Гнев железным обручем стеснил мою грудь. Экое предумышленное лукавство! А я-то, простак, почитал своего собеседника, как милостивца!
– Изыди, сатана! – собрав все силы, крикнул я.
– Экий громовой раскат! – отозвались сверху. – Пусть легка стала патриаршая десница, зато глотка все та же – хвалу Господу вскричит назло всем супостатам.
– Хвалу Господу вскричу даже в аду, куда низринут ныне за грехи.
– Погоди. Аще вскричишь.
– Чего годить? Уже горю. Уже вскричал.
– Здесь сыро. Разве в такой сырости сгоришь?
– Не поддамся на происки лукавого! Не стану отвечать.
– Не столь уж я лукав. Но послан для облегчения твоей участи, а потому для начала скажу так: подземелье Чудова монастыря – не ад.
– А я говорю: ад. Нет хуже места, значит, ад.
– Есть в мире худшие места, – вздохнул мой загадочный собеседник. – И мне доводилось там бывать. И есть злодейства хуже смуты, хуже семени и поганой веры проклятых ляхов.
– Хочу верить твоим словам, но не верю. Клянешь ляхов – значит, не сатанинского рода. Но ум и лукавство свидетельствуют об обратном.
– Я послан для облегчения твоей участи, а потому наделен особыми полномочиями и могу показать скрытое от других.
– За стенами моей темницы царит хаос. Неведомо что случится, если поганые ляхи подожгут Китай-город. Смерть моя горька – я не выполнил предначертанного.
– Нет большего греха, чем уныние. Не так страшен хаос, как сам хаос. Увидев настоящее горе, ты перестанешь кручиниться о мелочах. Готов ли ты гостевать в настоящем аду?
– Я не слышу соблазнительных речей, умудренного в дурном, лукавца.
– Слышишь. Это место именовали по-разному. Иные считали его раем, но грешные люди превратили его в котел, где плавились, очищаясь от скверны, грешные души. Тебе знакомы те места. Я слышал, в прежнее время ты казаковал.
Я предпочел пропустить пасквильные слова незнакомца мимо ушей. Умирающему старцу простительно недослышать, но положено сомневаться, и я задал вопрос:
– Как же я смогу там оказаться, если заперт до конца дней в темнице?
– Испытав боль, ты сможешь покинуть темницу. Не навсегда, но на время и с обязательством снова сюда вернуться.
– Мне не выйти отсюда. Только могильщики вынесут. Плоть моя уже умерла и не способна испытывать боль. Однако ты ранишь мне душу соблазнительными речами.
– Соблазн оказаться в аду? Это ново!
Мне показалось или вправду собеседник посмеивается надо мной? О, смирение, почто ты покинуло меня, уступив место греховному гневу, который сродни еще более пагубной гордыне? Так или иначе, от гнева кулаки мои сами собой сжались. Ощутив боль, я несколько раз сжимал и разжимал ладони. Овес! Я сжимал свою пищу в горсти. Твердые зерна впились в ладонь. Я испытывал боль, значит, я еще жив. Обессиленный, я улегся на каменный пол. Еще не лучше! Холодный камень стал вытягивать из моего тела последнее тепло жизни. Я жестоко мерз, но подняться не получалось. Простое действие – сжимание и размыкание горсти – лишило меня остатка сил. Стены моего колодца-темницы поглотила чернота, сменившая сразу ярким светом. Тщедушный мой мирок расступился и, почувствовав в мышцах прежнюю силу, я, с неожиданной для себя самого легкостью, поднялся на ноги.
Я помню страшный грохот. Обычное противотанковое 37-мимиллиметровое орудие колотило по нашей броне не меньше получаса и все впустую. Снаряды отскакивали от нас, как лесные орешки от обрезной доски. Но внутри машины стоял ужасный гул. Через несколько минут (а может быть, минуло и полчаса) я быстро потерял контроль над временем – все мы перестали что-либо слышать, даже уханье собственной 76-миллиметровой пушки. Я вертел и тряс головой, тер лицо грязными ладонями. Наверное, я тоже стал похож на черта, как старшина Салко, чье покрытое копотью лицо время от времени возникало передо мной. Салко скалил железные зубы, что-то кричал мне. Я научился «читать» его призывы по артикуляции губ не сразу, а после того как он стал выкрикивать совсем уж предательские призывы. «Мы больше не выдержим!.. Кривошипов и Авильченко убиты… Надо сдаваться, командир!» – «прочел» я по его губам, когда на фашистской батарее наступила заминка с боекомплектом. Это обстоятельство позволило нам с Салко перевести дух.
– Ты кровишь, командир, – беззвучно произнес Салко. – Ранен в ногу. Посмотри на штанину. Давай перевяжу.
Только тогда я почувствовал, как под ногами хлюпает неизвестного происхождения жижа. Только тогда я понял, что к пороховой вони прибавился иной, сладковатый запашок – так пахнет разорванная плоть. Пока Салко суетливо перетягивал мне ногу жгутом – наверное, кровотечение действительно было сильным, – я сидел неподвижно, прижавшись лбом к налобнику прицела. Минута относительного покоя позволила мне оценить обстановку. Кривошипов действительно мертв, в этом нет никаких сомнений. Его тело завалилось на бок, голова неестественно вывернулась, шлем съехал на лицо. Ран не видно, но он мертв – невозможно так долго находиться внутри гудящего колокола и никак не реагировать на одуряющий, рвущий перепонки шум и не пошевелиться, когда шум утих. При желании, немного переменив позу, я мог видеть покрытую шлемом макушку Авильченко. Водитель перестал подавать признаки жизни уже после прекращения обстрела. Однако я для порядка исхитрился хлопнуть ладонью по его шлему. Тот соскочил, обнажив слипшиеся, влажные пряди.
– Да мертв он, командир, – голос Салко звучал глухо, будто лицо его было накрыто подушкой, но я все-таки слышал его, значит, пока не окончательно оглох. – Сейчас немчуре доставят боекомплект, и тогда нам конец. Лучше сдаться сейчас, пока они снова не начали.
– Лучше я сам тебя расстреляю! – рявкнул я.
Пистолет будто сам выскочил из кобуры. Ощутив его знакомую тяжесть в ладони, я приободрился. Салко отшатнулся. В его глазах я прочитал брезгливое недоверие.
– Правоверный коммунист, – произнесли его губы. – Из-за таких, как ты, все мы погибнем. Послушай! Сейчас лучше сдаться. Это единственное разумное решение…
Я снял оружие с предохранителя.
– …мы еще сможем бороться, – продолжал Салко. – Но! Чтобы продолжать борьбу, сейчас необходимо просто выжить. Жить надо, понимаешь?..
С этим человеком мы отступали от границы. Этот человек был комсоргом роты. Решение пришло быстро.
– …если в эту заколдованную броню ударит еще один снаряд, я не выдержу, я сойду с ума. Пощади, командир! – продолжал Салко.
По закопченным его щекам пролегли несколько белых дорожек – он плакал.
– …неужели тебе не больно, командир? Твоя нога. Ее не спасти, а немцы окажут тебе помощь.
– Фашисты – наши враги.
Мне полагалось бы уже пристрелить его, но я почему-то медлил. То ли от долгого сидения внутри колокола, в который под жестоким обстрелом превратился наш танк, то ли от потери крови в голове моей клубилась какая-то странная муть. Почему-то вспомнился дед по матери – старый, набожный Азарий. Да, Азарий Пейцель для меня всегда являлся стариком. Он любил говорить о смерти и готовился к ней долгие годы, пока, наконец, не помер. Сажая меня к себе на колени, дед любил рассказывать о симптомах: как мерзнут его ноги, как немеют кончики пальцев на руках, как шумит в ушах, особенно по утрам. И я, потомок Азария Пейцеля, скоро умру. Но почему-то пока не чувствую онемения, холода и шума. Наоборот, голова моя будто обернута ватой, правая рука крепко сжимает пистолет, а ноги… Лучше о них не думать. Правая, перетянутая жгутом, уже начинает чувствительно болеть, зато левая совершенно цела и послушна.
– Что ты, командир? – нашептывал где-то неподалеку Салко. – Решился? Нет? Тогда я сам…
Опираясь на левую, свободную руку, я приподнялся. В тесноте танковой башни дуло моего пистолета неминуемо упрется в шею Салко… И тут произошло самое страшное. С диким воем мой товарищ бросился прочь из танка. Он так активно работал ногами и загребал руками, что я, отброшенный на сидение наводчика – мое штатное место в танке, – едва не потерял сознание от ужасной боли. Боль накатывала волна за волной, пронзая все мое тело от крестца до макушки. Я не мог идентифицировать ее источник, но мог вопить и рычать, как терзаемый волками вепрь. Однако мой рык увязал в ватной глухоте, отчего собственный голос казался мне слабым мычанием новорожденного телка. Краем истерзанного сознания я понимал: Салко теперь должен находиться снаружи танка, и противник видит его, но я все еще не слышал выстрелов. Или не мог их слышать. Боль усиливалась, сознание мое мутилось. Я готовился к смерти. Наверное, уже скоро… Вероятно, прямо сейчас!.. И, возможно, она принесет облегчение…
Удар снаряда в броню заставил танк содрогнуться. Меня бросило в сторону. За первым ударом последовали другие. Через открытый люк в танк проникал пороховой дым. Что-то жалило и язвило меня, бросало и мяло. Меня будто варили в крутом кипятке. Вода вокруг меня вскипала и пузырилась, норовя вытолкнуть на поверхность. В умирающем мозгу вертелась единственная здравая, на мой взгляд, мысль: я должен что-то предпринять, ведь я командир Красной армии, не цыпленок, которого заживо ощипали и сунули в чан с кипятком. Каким-то чудом пистолет все еще оставался в моей руке. Я видел его черное, извергающее яркие вспышки тело прямо перед собой. Это я нажимал на курок и стрелял не наобум. Я целился в собственную смерть и верил, что сумею победить ее. Я хочу жить! Я буду жить!
– Ще не вмер, но помираешь. – В голосе женщины слышалась обидная торжественность.
Кто бы мог подумать подобное, предположить, нафантазировать, наконец! Галюся – свидетель моих последних минут. Галя Винниченко, Галина Кирилловна.
Галюсей называл ее мой отец. Я несколько раз слышал это и не хотел верить собственным ушам. Мой отец крепко дружил с этой женщиной. Более крепко, чем может позволить себе хороший партиец, муж, отец и дедушка. Откуда же она взялась? Может быть, она всего лишь одно из видений бреда? Видение о чем-то разговаривает со мной, значит, я должен что-то отвечать, хотя бы из соображений вежливости.
– Думаю, я уже мертв, – проговорил я.
– Та нет еще. Но может, и скоро помрешь, – с этими словами она поднесла к моим губам плошку.
Вода пахла тиной и затхлостью, но жажда оказалась сильнее брезгливости, и я выпил все до капли.
– Не боись, вода кипяченая, – заверила меня женщина. – Сама кипятила. Сама остудила.
– Такая забота… Спасибо!
Она куда-то исчезла, а я попытался оглядеться. Повернулся на бок, но страшная боль и еще более сокрушительная слабость заставили меня замереть. Я ворочал глазами, и глазные яблоки мои оказались так тяжелы, словно были отлиты из свинца. «Могила» оказалась небольшой комнатой. Пол и стены земляные. Вход низкий, метра полтора в вышину и занавешен куском брезента. Потолок нависающий и, как мне показалось, бревенчатый. Рядом с моей головой, на ящике из-под снарядов поместились импровизированный, изготовленный наспех из гильзы крупного калибра, светильник, какие-то оловянные плошки, окровавленная тряпка с рваными краями, что-то еще. Зрение внезапно отказало мне или свет потух? Или все-таки меня положили в благоустроенную, просторную, но все же могилу? А может быть, это склеп? А может быть, именно так выглядит ад из баек моей еврейской бабушки? Но покоиться в склепе полагалось аристократам или купцам первой гильдии – буржуям из детства моей матери. А идейному коммунисту и командиру – мне! – полагалась простая могила. А что касается ада и рая, то их нет, как нет и жизни после смерти, и сейчас я проживаю свои последние минуты, а там… Там я отдохну.
Удостоверившись в относительной безопасности руководимого им тела, мозг мой начал отключаться. Сначала это были дискретные импульсы бессознательности, которые с течением времени становились все длиннее. Так продолжалось до тех пор, пока явь и бред окончательно не смешались в некий жидкий суп, в котором плавали воспоминания давнего и недалекого прошлого, обрывочные впечатления, бредовые иллюзии. Сон то был или явь, но я выпал из того состояния внезапно, будто кто-то ухватил меня за шкирку и вытянул из беспамятства в боль. Импульсы боли обострили зрение. Мне показалось, или чая-то тень мелькнула во мраке? Некоторое время я отчаянно бодрствовал, пытаясь договориться с болью. Дебаты длились долго и закончились моей полной победой – боль отступила, оставив по себе усталость.
Голова моя отяжелела. Сделалась подобна придорожному камню из детской сказки, а тело, напротив, сделалось легким. Эх, взлететь бы!
Но откуда-то снова явилась Галя. И она баюкала меня. И вода, которую она мне давала, пахла тиной.
Превозмогая усталость, я, как мог, огляделся и окончательно удостоверился в том, что оба мы находимся в могиле: земляной потолок, земляной пол, из стен торчат какие-то белые коренья – толстые, тонкие, кривые, как щупальца неведомого зверя.
– Мы оба мертвы.
– Не стони. Я-то точно не мертва. Я не могу умереть…
– Можешь. Сам бы убил, если б мог…
– …сначала я должна найти Иосифа-малого, а потом уж…
– Ты – пронырливая скользкая тварь. Ты – жаба-колдунья…
– Такие речи не к лицу членам партии. Какое такое колдунство? Не розумию.
– Ты затащила меня в эту могилу!..
– Та не могила ж это! Це земляна изба! Землянка!
– Врешь! Ты даже в аду врешь! Это могила, и мы оба мертвы! Так поделом же тебе!
– Какой такой ад? А вот как доложу в партийный комитет. Так твоя ж мамка геть тебя из партии наружу, и станешь ты…
Она на мгновение умолкла, подбирая нужное слово, а я шарил руками в поисках подходящего оружия. Наконец мне попался гладкий цилиндрический предмет – гильза от восьмидесятимиллиметрового снаряда. Она оказалась странно горячей. Обжигая ладонь, я замахнулся и ослеп. Так внезапно засыпают маленькие дети. Сон был тоже совсем детским. Мне приснился белый, усталый ангел.
Ангел был высокого роста, чрезвычайно худ. На костистом лице его поблескивали стеклышки очков. Облачение его показалось мне ослепительно белым, только сколь я ни силился, крылья разглядеть никак не получалось, а ведь ангелам полагается быть крылатыми. Зато я отлично видел подполковничьи лычки на его воротнике. Выходило, что это не простой ангел, а ангельский военачальник. Впрочем, странная сущность все время стояла ко мне лицом, а крылья, как известно, крепятся к спине где-то в районе лопаток.
– Это командир. Старший лейтенант Пискунов. Танкист. Вы знаете его? Знакомы? Встречались до войны?
Ангел задавал вопросы голосом строгим и усталым. Галя пока помалкивала, прикидываясь благоразумной, а меня терзала досада.
Надо же как-то предупредить ангела о том, что перед ним самая зловредная из ведьм, мерзкая обольстительница, скользкая жаба, выползень…
– Вы слышите, о чем он бредит? Считает, что вы ангел, а я – ведьма, – отвечала Галина. – Сам меня жабой и колдуньей называет. А сам – партийный атеист. Вы примете меры?
– Отвечайте на вопрос: вы знакомы с лейтенантом Пискуновым?
– А то як же.
– Не понял! Отвечайте ясно и однозначно! Вы находитесь не на посиделках в вашем сельском клубе, а в районе военных действий. Я – старший командир в этом подразделении, и вы обязаны мне подчиняться…
Ангел говорил строго. Командирский его баритон заполнил все пространство нашей могилы. Но Галина, по обыкновению, и не подумала сдать назад. Поднявшись во весь свой богатырский рост, она заспорила с Ангелом, совершенно не обращая внимания на его подполковничьи лычки:
– Та я думала, что старший как раз таки капитан Шварцев! Та какой там клуб? Его давно уж немец пожог! Та какой там командир? Все ваши командиры едва живы или калеки, как этот вот, – Галя кивнула в мою сторону. – Так мало того, что его немец искалечил, так он еще сам правую руку себе сжег об светильник.
Галю бы в партийный актив откомандировать. Обидно, когда задатки вожака попусту пропадают, доставшись деклассированному элементу. Она наехала на Ангела, что твой паровоз, но давление в ее топке быстро упало под натиском собственных же аргументов.
– Сами строгости мне говорите, а сами отступаете, бежите. Я в Киеве была. Пока оттуда до сюда добиралась, и то дольше вас была в пути. Та вы драпаете, не бежите. А я такого навидалась – ужас! Мертвецы. Пожженая пшеница. Что зимой жрать будем? Та при таком раскладе и едоков-то к зиме не останется. Та вы, пожалуй, до Сибири добежите, и мы следом за вами, если от голода не передохнем.
Она заплакала внезапно и жалостно, непрестанно повторяя «Еся» да «Еся». Я было подумал: она об отце моем кручинится, но она поменяла тему на «сынко» и «сыночек», и тогда я понял, что речь идет о моем возможном братце. Вот теперь она не умолкнет, пока кто-нибудь не поднесет ей дорогущего розового крымского вина. Но Ангел устало одернул Галю, и та заткнулась:
– Отставить панические настроения! За такие речи я должен был бы вас пристрелить, но я военный врач. Мой долг спасать людей, а не убивать их. К тому же вы хороший боец и знаете эти места…
– То так!
– Не перебивать меня! Нам надо уходить. Сейчас военный совет части примет решение о направлении отхода, и тогда вы будете нашим проводником.
– То так. Но я иду в Оржицу. Там сынко мой, Еся. Может, еще живой. Мне надо в Оржицу, и если ваш военный совет примет правильное решение, то вы можете пойти вместе со мной – я дорогу знаю.
– Тогда собирайся, – Ангел поднял руку. На запястье его блеснули часы. – Теперь дело уже к полудню. Мы хотели выдвигаться днем – боялись заблудиться в степи, но раз ты местная и согласна быть проводником, то выступим ночью, до света. Так безопасней. Немцы – чада железной дисциплины. Краеугольный камень их тактики: по неразведанной территории в темное время суток не перемещаться. Мы возьмем их правило на вооружение, но вывернем его в суворовской традиции.
Галя смотрела то на меня, то на Ангела в непонятном мне замешательстве. От слов Ангела в больной моей голове наступила странная, чеканная ясность. Вот она, правильная жизнь, правильные решения: выдвигаться по заранее продуманному плану, двигаться в выбранном направлении. Только…
– Разве у вас нет карт? – спросил я.
Ангел в недоумении уставился на меня.
– Карт?
– Та не обращайте на него внимания, – вмешалась Галя. – Та он такой же картежник, как его батька. То у них семейное.
– Картежник? – оживился Ангел.
– Та он же сын Иосифа Пискунова и сам он тоже Пискунов. Не знаете? Та его мамаша в нашей Оржице партийный вождь культуры.
Ангел удивленно смотрел на Галю. Наверное, теперь он наконец-то заметил, насколько она хороша: огненная грива, россыпи золотистых блесток на коже. Особенно их много почему-то на груди, на лице меньше, и оттого кожа кажется ослепительно-белой. Тело огромное, крепкое. Движения быстрые. Ветреная беспечность в сочетании с неудержимым напором. Ах, если бы я был еще жив, я бы, пожалуй, снова полюбил Галю.
– Это он о вас так? – осторожно спросил Ангел.
– Та вы шо? Он же бредит! Мало ли Галь в этой степи?
Наверное, сейчас она таращит на Ангела свои изумрудные с золотинками глаза, и Ангел тоже потихоньку влюбляется в нее… Ах, болит мое тело! Каждая косточка в нем страдая, взывает о помощи, но все-таки и укол ревности оказался чувствительным. Ангел и Галя, все еще беседовавшие о чем-то, вдруг разом замолчали и обернулись ко мне.
– Он стонет, – сказала Галя.
– Надо что-то делать с ранеными, – сказал Ангел и почему-то ухватился за свои очки. – Этот… Пискунов, благодаря вам, Галина Кирилловна, оказался в привилегированном положении. А остальные… Ночью умерло двое тяжелых. Все, кто может передвигаться, уйдут с нами. А кто не может… Мы вынуждены будем предоставить их военной судьбе. Впрочем, они, вероятно, сильно замедлят наше продвижение, что увеличит общее количество потерь.
– Та не хватайтеся вы за голову. Мы их перевяжем, как-то обиходим да оставим.
– Оставить раненых?
– А шо? На себе нести? Вы же сами сказали: замедлят.
Ангел вздохнул:
– Вы правы. Но этого надо сначала обработать.
Галя молчала, рассматривая меня со странным, позабытым мною выражением. Было, было у нас с нею. Да не один раз было. Я, тогда совсем пацан, лет тринадцати, не больше, бегал к ней чуть не по три раза на неделе. Влюбился я совсем сопляком, да любовь ту до сих пор не позабыл. Между теми днями и нынешним днем пролегла чуть ли не целая моя жизнь, но и теперь золотые искорки на ее белейшей коже кажутся мне все такими же волшебными…
– Если мы сделаем операцию, бред может прекратиться. Наступит временное облегчение, – сказал Ангел.
– Та это не бред. Это он так…
Галя отвернулась, словно устыдившись чего-то, зато Ангел приблизился, склонился ко мне, положив на лоб сухую и горячую руку. Тогда я решился поговорить с ним.
– Как-то несправедливо это…
– Конечно, – отозвался Ангел.
– …вот я умер уже, так? Так почему же все болит? Ведь тело умирает, так? Все эти сосуды, кости, мышцы, все, что может болеть, мертво. Ну, душа, понятное дело, живет и продолжает болеть. Так почему же у меня болит и душа, и тело. Ведь должно-то что-то одно. А оно все! Все!!!
Кому в этом мире ведомо устройство света и тени? Возможно, только художникам, но и из них не каждому. В могиле должно же быть темно, тем не менее какой-то источник света существовал и тут. И этот источник света позволил мне увидеть отражение собственного лица в стеклах очков Ангела. Я увидел почерневшее лицо мертвеца в ареоле белых волос. Белый ежик на голове. Белый ежик на подбородке и щеках. Пустые глазницы. Проваленный нос. Страшный вид. Но все-таки это был я…
– Странный бред для комсомольца, – неожиданно сказал Ангел.
– Я коммунист!
Я хотел говорить еще, но оглушительный хохот Гали смутил меня, и я буквально прикусил язык, а прикусив застонал.
– Та вот же чудной малый! Мало, что картежник, он еще и достойный пащенок своей партийной мамаши. Эй, ты, Егоша! Коммунистов не пускают ни в рай, ни в ад! Коммунисты просто дохнут и ничего – чуешь? – ничего потом не сбывается. Не видно, не чути, не боляче.
Вскочить.
Схватить.
Повалить.
Стукнуть.
Нет! Укусить!
А потом, устав от собственных усилий, я перестал чувствовать боль. Словно кто-то разомкнул свинцовые, костоломные объятия. Расслабленное тело покрылось липким холодным потом.
– Как же так? Я жив? Не может быть! Мы же в могиле. Мы оба, я и Галюся мертвы. За нами явился Ангел…
И снова хохот, мучительный и обидный, как порка розгами. Хотя кто же и когда меня порол? Ах, мама! Одиножды только, было дело, и как раз за свидания с Галюсей.
– Я не думал… не думал… – пробормотал я.
– Что? О чем? – переспросил Ангел.
– Не думал, что у Ангела могут быть проблемы со зрением.
– Ты жив, сынок, – сказал Ангел.
Хохот Гали вовсе не затронул его. Наоборот, он сделался еще более усталым и печальным.
– Это не могила, а землянка. Я не ангел, а военный врач, и, к сожалению, старший из командиров. Ну, это если принимать в расчет тех, кто способен самостоятельно передвигаться.
– А я?
К чему я задал этот вопрос? Разве я забыл, кто я? Я – Егор Иосифович Пискунов. Русский. 1918 года рождения. Воинское звание и номер части называть мне не положено. Да и не сдамся в плен ни за что.
– Та ты шо? Не сдастся он! Та ты уже был бы в лагере, если б не я!
И снова хохот. И снова мучительная досада и ревность. И снова она толкует о запретном.
– О каком лагере говорит эта женщина? Послушайте, Ангел, она не так проста. Она никогда не была комсомолкой. Беспартийная и не во всем сочувствует… Мы с вами, как члены партии, обязаны вынести вопрос на партийное бюро…
– О каком лагере? Да у тебя все в голове попуталось. Ангел у него партийный! – Женщина отерла с ярких щек слезинки, но рот ее все еще смеялся.
– Да. Ему худо, – коротко ответил Ангел. – Но, может быть, действительно не стоит говорить об этом?
– Та отчего же? Среди нас нет политруков, и неизвестно, увидим ли мы хоть одного партейного, прежде чем перемрем.
Галя приблизилась ко мне, склонилась. Внезапно я услышал ее запах. Знакомый, будоражащий, он казался мне целительным, зато слова разили наповал.
– Я сама оказалась в «Черной роще».
– Где? – едва слышно переспросил Ангел.
– Березовый лес. Там была стрелковая позиция наших артиллеристов. Все они или погибли под обстрелом, или попали в плен, а позицию заняли фашисты. Что там потом произошло – не знаю. Мы с Ермолаем там слишком поздно оказались. Всех фашистов до нашего прихода повыпотрошили, а их там было не менее тридцати человек.
– Целый взвод! – хмыкнул Ангел, и я подумал, что он не верит словам Галюси.
– Та кто его знает взвод, чи ни? А только животы у всех вспороты и еще… – Она всхлипнула. – Поотрезано у каждого все. Ну все, что можно отрезать у человека: нос, уши, остальное.
– Фашисты – нелюди, – тихо проговорил Ангел.
– Пусть нелюди, – ответила Галя. – Та только тот, кто сделал это, тоже сатана. Резал, как на скотобойне, каждого. Ни одного не пропустил. Мы хотели их хоронить, та где взять силы на столько могил? Та я и в Оржицу торопилась. Я и сейчас туда тороплюсь. Я к тому толкую, что немцы чи фашисты не могли сами же своих порезать так. Значит, кто-то другой резал. Страшусь предположить, кто это мог быть! Если не фашисты, то, выходит, наши. Вы-то не знаете, кто?
Ангел покачал головой.
– А ты, Егорушка? Ты тоже мог проходить через «Черную рощу». Она тут неподалеку.
– Скажите, Ангел! Подтвердите, что она все лжет! Она один раз уж бросила меня. Предала. Ушла к другому. И теперь снова хочет обидеть своим антисоветским враньем!
– В чем же я соврала?
Вскочить.
Схватить.
Нет сил!
Оба, и Ангел, и Галя бросились ко мне, навалились. Боль терзала меня, мутила сознание. Я ослеп и мгновенно обессилел, не то обязательно бы вырвался.
– Он прикусил язык, – услышал я слова Ангела.
– Эх, хоть бы брага у нас была. Напоить его, как борова. Пусть спит.
– Лучше просто убей меня!!!
– Ха-ха-ха!!! Так же наивен!
– Послушайте! – Ангел снова положил ладонь мне на лоб. – Если угодно, можете называть меня Ангелом или как вам заблагорассудится. Ближе к вечеру мы вас прооперируем. Лечить вас – наш долг, и мы его выполним. А там, может быть, вы еще на что-то сгодитесь.
– Та на что же он сгодится…
Но Ангел посмотрел на Галю строго, и она умолкла. И даже зажала рот ладонью. Забавно, по-детски зажала. Скоморошина! Ангел обернулся ко мне.
– Не надо злиться на эту женщину. Вы ведь командир, а она нет. Тем не менее именно она спасла вас от плена. Хотя…
– …хотя лучше бы ему взаправду умереть, – закончила его речь Галя.
Я действительно не умер. Я просто провалился в забытье. Там я встретил Катю. С ней было скучновато, но надежно. Катя просто смотрела на меня и молчала: ни расспросов, ни упреков. Катя совсем не похожа на Галю. У нее темные волосы, карие глаза и хрупкое тело. Катя закончила три курса педагогического института в Харькове и готовилась быть учителем истории.
– Учитель истории нужен в каждом гарнизоне, – так говорила она.
Катя готовилась стать женой командира.
Мы долго гуляли по каким-то тропинкам, по обеим сторонам которых, в бурьяне, отчаянно кричали пичуги. Особенно старалась одна из них: выводила, гикала, охала. Я подумывал обнять Катю, она ведь, скорее всего, ждала этого, но как-то все не задавалось. Не знал, о чем говорить, и она молчала. Неловкости я не чувствовал. В голове прояснилось. Мучали лишь жара да жажда. Может, оттого не хотелось целоваться и говорить? А неизвестная пичуга все токовала, тосковала, преследовала нас от одного поворота тропинки до другого…
– Ишь как токует. Лучше ему.
– Определенно лучше. Возможно, наш план осуществим.
– Та не возможно, а наверняка! Он справится.
– Он слаб. Да и согласится ли он?
– А выбор есть? А за силы я отвечаю. Силы у него будут.
– Смотрите, он очнулся.
– Да. Катю больше не поминает. Ну-ка я посвечу ему.
– Не так! Левее. Хорошо. Зрачки хорошо реагируют. Вы побудете с ним? Нам надо готовиться к выступлению.
Их голоса то усиливались, то делались едва различимыми. Я понимал: военный врач светит мне в глаза, чтобы проверить реакцию зрачков. Им надо убедиться в том, что я очнулся. У них имеются на меня какие-то планы. Я должен совершить нечто важное, именно поэтому меня готовы лечить, ухаживать за мной. Сейчас военный врач уйдет, а Галя останется. Я попытался шевелиться. Напрягся, ожидая появления боли. На всякий случай даже застонал.
– Он очнулся.
Я почувствовал, как военный врач отступил в сторону. На короткий миг услышал шелест дождя, шлепки чьих-то шагов. Наверное, врач вышел и прикрыл за собой дверь. Я слегка повернул голову – хотелось увидеть ее – и сразу натолкнулся на изумрудный взгляд. Теперь Галя представилась мне совершенно иной – тихой до смирения и разумной. Это странное, необъяснимое с точки зрения логики качество – внезапно и радикально меняться – роднило Галю с моим отцом. Они и родились-то в одну дату с разницей в 17 лет.
– Ты ведь успела побывать в Киеве. Ты видела отца? – вопрос оказался внезапным и для меня самого.
И не только по сути своей, но и по звучанию. Голос! Мой голос и разумение снова повиновались мне.
– А то! Любили друг друга долго и без препятствий. Как медовый месяц у нас был. И мамаши твоей не надо было опасаться. Платьев новых мне понакупили. Хорошо! Только вот плохо, что война, а не будь ее – было бы еще лучше!
Вскочить.
Схватить.
Нет! Она же спасала меня. Она меня лечит. В каком-то смысле мы родственники. Дважды породнившиеся. Наши жизни, как воды двух маленьких ручейков, впадающих в одно общее русло, слились, переплелись, перемешались. Надо как-то смиряться перед лицом смерти, когда прет страшный враг.
– Как вы расстались с отцом? Он жив?
– Та расцеловались и поклялись в вечной любви. А ты как думал? Он хотел меня до Оржицы сопроводить. На руках нести собирался. А ты как думал? Только служба у него. А мне до Оржицы надо и непременно поскорей. А до этого так уж в Киев приглашал! Я не смогла отказаться. Умолял же всеми уважаемый человек. Та я и согласилась.
На ее ресницах блеснули слезинки, но она быстро их смахнула, а новых не допустила. Вот упрямая же кобылица! Такая непременно и несмотря ни на что доберется до Оржицы. Такая выживет и будет опять любить кого-то и после моей смерти, и после смерти отца, и после скончания миров. Иглы ревности язвили нестерпимо.
– Не звал он тебя в Киев, – выпалил я. – Не мог он тебя звать. Ты сама ему навязалась. А потом снова кому-нибудь навяжешься. О! Это точно! Я знаю. И Еся твой не от него!
– Та ты знать того не можешь, – она брезгливо цыкнула зубом. – Откуда тебе знать кто кому навязался? У нас с твоим отцом любовь!
– Я знал о начале войны. Только Любе не поверил, а сестра телефонировала.
– Сестра?
– Я не вру! Люба позвонила в часть двадцать первого утром. Я как раз был на дежурстве. Она сказала, что, уезжая в Киев, отец предупредил ее. Отец сказал ей: всякое может случиться и велел связаться со мной.
– От лукавый же человек Иосиф Христофорович! Все-то он знает, что простым людям знать не полагается… Как же я без него стану вживать?!
Я всякого ожидал, но не предполагал, что она может расплакаться. А она осела грудой на пол. Плечи ее дрожали от беззвучного плача. Неужто отца нет? Как же она смогла удерживать в себе такое горе, не выплеснув его на меня?
– Отца больше нет? – спросил я, из последних сил стараясь быть ласковым. – Ты сама видела?
– Он отослал меня. Запугал. Сказал, что Киев окружен и, может статься, немец уже в Оржице. Я перетрухала за Есю и побежала до Оржицы. Та он и настаивал на том. Говорил: аккупация. Неужели он уже не жив? Неужели как ты…
Она поперхнулась словами, подняла голову, долго глядела на меня с тревогой и жалостью.
– Когда? Какого числа вы расстались?
Задумавшись лишь на миг, она без запинки ответила:
– То было четырнадцатого вересня. Твой батька сказал мне, что со дня на день немец войдет в Киев. Та я не поверила ему поначалу. Но ты же знаешь его. Как начал ругать да пугать – я и побежала. Он мне на дорогу наставления давал и провожатых снарядил, та я подумала, как обычно, брешет пустолайка. Но как с Киева вышла, вмиг все его наставления вспомнила. Не пустой он человек, хоть и картежник, и сладкий пьяница. Сама не знаю, как отмахала столько верст.
– Сколько? – вскинулся я.
– Та сколько ж… – Она на минуту задумалась. – Доктор думает, ша на пивнич селение Лохвиця.
– Не может быть! Это почти на двести километров восточнее Киева!
– Может быть. Я шла сюда долго. Больше месяца. Сначала по страшной жаре. А последнюю неделю по такой-то слякоти. Та хорошо, что старик один со мной был. А потом мы Шварцева встретили, и он нас к присяге привел, как настоящих бойцов. Шварцев знает, куда идти надо. Он-то нас и ведет. А доктор, так… – Она махнула рукой. – Ты Шварцева слушай. Он нас выведет. Он говорит, что Киев взят. Знает откуда-то. А фашисты невесть где. Шварцев думает, что восточнее нас.
Я слушал Галю вполуха. Назвать отца пьяницей и «пустолайкой»! Он не может не знать, что Галюся «брешет» за его спиной. А сама-то! Что с ней станет, если Иосиф Пискунов перестанет ей помогать? Я еще раз оглядел Галю. Плотные мужицкие штаны, кирзачи, кофта женская, но латаная-перелатаная, на шее вылинявший платок. Галя и раньше не любила прикрывать голову ни тканью, ни шляпками, выставляя напоказ пламя своих волос, уложенных в высокую прическу. Галя носила шелковые чулки и кружевное белье. На нее, обычную оржицкую бабу, которую и в колхоз-то неохотно приняли – да и какая из нее колхозница? – шила лучшая полтавская портниха, к которой Галюся ездила едва ли не каждый месяц. Всем говорила, дескать, богатый любовник за все платит. Да откуда же у них в Оржицах богачи? Мать не единожды пыталась все это пресечь, но почему-то ничегошеньки у нее не получалось.
– Та за шо ж меня не любить? Глянь яка я! Твой отец, хоть и похабник известный, но все ж таки совесть имеет, и меня совсем не бросит никогда! Он меня Галюсей называл! Только он! Та вру. Мамо еще.
Говоря так, Галюся кружилась в узком пространстве землянки. Волосы она как-то умудрилась заплести в обычную косу, чего раньше почти никогда не делала. И огненная эта коса трепалась при каждом повороте ее мощного тела, перелетая с левого плеча на правое и обратно. Капли дождя барабанили по брезенту, закрывавшему вход в нашу берлогу. Под ногами Гали хлюпала вода.
– Все ты врешь! Киев не взят. А где ты сама шлялась… Все ты врешь. Не верю!
Снаружи доносились звуки чьих-то хлюпающих шагов, голоса, стук топора. Там под непрерывным дождем текла неведомая мне жизнь. Смогу ли я встать и выйти наружу? Может, я смогу уплыть от вражьей бабы по этим лужам и ручьям? Может, там уже все залито водой, и суши нет, и тихие волны качают ковчег, в который древний прародитель всех людей собирает стадо свое, чтобы каждому роду дать иную жизнь в новом, очищенном от скверны мире?
– Опять он бредит, – Галя, наконец, остановилась. – Нет там ковчега. И Ноя нет. А есть палатки, землянки, навесы, коновязь. Только вот коней почти не осталось, потому что кони пошли на харчи. И ты тут не трешься с другими болявыми в тех лужах только потому, что я командирам тебя мужем своим предъявила. На то и было похоже, ведь я тебя очень отважно из танка спасала. Такое только жена для мужа сделает, чи мать для сына. Та ты мне и есть как сын, ведь Иося твой отец.
– Переспала с кем надо? Так товарищ помогает товарищу. Рука руку моет.
– Грубишь. А кто тебя с танка спас? Слыхал, что военврач размовлял об этом? То правда. Ангелы не лгут.
Она тоже умела уставать. Глядь, присела на край моей лежанки. Задумалась. Очи отуманились усталостью. Наверное, на уме все Оржица, ее старая ведьма-мать, сынишка-выродок. Догадалась же его отцовым именем назвать? Неужели других имен не придумалось?
– Наверное, тебе тоже тяжело пришлось драпать, – вздохнула вдруг Галя.
– Нет, – огрызнулся я. – Наше дело правое. Я сражался за него и погиб… То есть не погиб, конечно. Пока не погиб.
Мне вдруг захотелось расспросить ее обо всем. Узнать точно. Наверное, каждого в последние минуты одолевает такое вот тоскливое любопытство. Мне хотелось узнать о судьбе сестры и матери. Ведь может же быть, что случайно, мимоходом Галя видела ее, уезжая из Оржиц в Киев. И – главное – действительно ли ее сын Иосиф приходится мне младшим братом. А если так, то жив ли он еще? Вдруг да она получила какие-то известия?
Наверное, превозмогая боль, в тошнотном бреду предсмертия я проговаривал вслух даже самую мимолетную свою мысль. И Галя всегда отзывалась. Ответы ее казались мне и толковыми, и рассудительными, и на удивление искренними. Лукавая, ветреная, напористая. Вот уж не подумал бы, ни за что не мог бы себе представить
– Я надеюсь и молюсь о том, что все они живы. И Люба, и ее сыновья, и ее сознательный муж, и даже мерзотная старуха…
– Твоя мать?
– Твоя мать… – эхом отозвалась она. – Такая под любым немцем выживет.
– Ты не веришь в нашу победу!
Вскочить.
Ударить.
Убить!
– Будешь цепляться – перестану рассказывать.
– Нет. Ты рассказывай. Пожалуйста. Целая жизнь прошла. Давно не был дома. А я пока думать буду.
– О чем это?
– Должен же быть из этого положения какой-то выход. Не можем мы все вот так просто умереть.
Галя посмотрела на меня искоса, так косит глазом задумавшая бедокурство кобыла.
– Я плохо умею молиться. А ты, партиец, и вовсе не умеешь. Но тут есть один человек. Он все умеет. И молиться умеет.
В ее зеленых очах вспыхнул нехороший огонек. Ну вот! Минуту назад была нормальная баба. Ненадолго же ее хватило. Глядь, снова обернулась строптивой кобылицей.
– Расскажи, Галюся!
– Сначала ты. Скажи, что видел.
– Да что там говорить? Я видел то же, что и ты. Хаос!
– Расскажи! – Она сложила руки в молитвенном жесте, и мне вдруг сделалось жалко ее. Делает вид, будто весела, а самой, наверное, так, что горше не бывает.
Разве мог я рассказать ей что-либо веселое, рассмешить, позабавить? Она и сама насмотрелась всякого. Как и добралась сюда от Киева живой? Выходит, она провела в Киеве с отцом большую часть лета. Страшные месяцы. Вместе пережидали бомбежки. Да, я знал, что Киев начали бомбить с первых часов войны. Об этом сообщалось в штабных сводках, которые я успел прочесть перед тем, как все рухнуло.
Я рассматривал Галю. Страх и лишения ничуть не отразились на ее внешности. Такая же полнокровная, живая, подвижная. Такая же ироничная и недобрая. И очень-очень красивая. Внезапно мне сделалось жаль матери. Не так уж много было в нашем доме фотографий, но кое-какие имелись. Были среди них и дореволюционные. Мать и отец молодые. Мы с сестрой – младенцы, бантики-рюшечки, розовая ретушь на щечках. Где мальчик, где девочка – не разберешь. Партийная кличка матери – Старуха – вполне соответствовала ее внешности – суровая, костлявая, чахоточного сложения женщина с жестким, потухшим взглядом. Конечно, Галя полная противоположность матери, которая вынесла на своих плечах и революцию, и тяжелые годы становления советской власти, и семью. Мать никогда не ошибалась. Ответственность за нас и отца не оставляла ей прав на просчеты в работе, которые партия не прощала даже проверенным товарищам. А Галя могла позволить себе все, любую каверзу. Какой может быть спрос с осеннего мотылька, которому и всей жизни-то отпущено?..
– Прошла огонь и воду, – внезапно сказала Галина. – Как жива осталась, не понимаю. Что там жажда и лагерь! Ты видел мертвяков по обочинам дорог? Ты видел немецкие бомбардировщики, расстреливающие беженцев – безоружных, полоумных, голодных? Так то беженцы. А войска? Доблестные сыны отечества, бойцы рабоче-крестьянской Красной армии, которой ты партиец и командир, такие же голодные и безоружные, вооруженные лишь отвагой да отчаянием. Ты видел висельников? Вот что наделали твои большевики! Они предали. Отступили.
Повернуться к стене.
Провалиться в сон.
Нет, лучше умереть.
– Ничего такого я не видел.
– Как так? Откуда же к нам прибыл такой герой верхом на новеньком танке?
– Из Чернигова.
– Ну так расскажи мне за Чернигов. Там тоже трупы по обочинам улиц и виселицы на каждом углу?
Мне не хотелось исполнять ее просьбы. Чуялось мне – такое внимание и забота неспроста. Отца я помнил хитрым, непростым человеком. Пожив с ним десяток лет, Галюся и сама сделалась такою же ушлой. Она играла в откровенность, не опасаясь меня, партийца. Да за такие разговоры следовало бы ставить к стенке. Но там, за брезентовым пологом землянки, явно творилось что-то невнятное и неправильное. Скорее всего, собранная из обрывков разных частей разноперая компания пыталась как-то спасаться от надвигающейся катастрофы, более ужасной, чем вселенский потоп, когда-то давно и тайно описанный мне старой бабушкой, матерью моей матери.
Так я решил поиграть с Галей в откровенность. Возможно, наслушавшись моих рассказов, она и сама проболтается. Расскажет мне свою тайну: зачем спасала, лечила, для какой участи готовила вместе со своим новым любовником, которого я, вероятно, скоро увижу. Я скрипел зубами, думая о себе и об отце, о том, как рыжая кобылица обманула, обошла нас обоих. И почему-то особенно мне стало за отца обидно. Он, никому не доверявший, именно ей доверился безо всяких ограничений. А она…
– Тебе больно?
– Не очень. Привык. Терпеть можно.
– Тогда зачем зубами скрипишь?
– Поговорить хочу.
– Лучше спи. Не трать силы на пустое.
Она поднесла к моим губам плошку с водой. Теперь я догадался, почему вода отдает гнильцой. Галюся собрала дождевой воды, чтобы напоить меня. Значит, источников питьевой воды поблизости нет. Как же узнать, где они? Каков состав их части? Кто командир? Как получить на свои вопросы ответы простые, без лукавства? Надо же в конце концов как-то спасаться. В самом деле, не умирать же здесь, под непрерывным осенним дождем, посреди степи. Или умирать?
– Я расскажу тебе…
– Что? Мне все и так известно.
– Тебе не интересно, как я оказался возле Лохвиц?
– Нет.
И она подалась к выходу из землянки. Уходя, задула светильник, и все вокруг погрузилось в темноту. Темнота внутри и темнота снаружи. Наверное, мои неведомые товарищи и спасители, соблюдая правила маскировки, не зажигали костров. Я не слышал их треска. Я не видел живых отсветов огня на брезенте.
Об руку со мраков в землянку вползла тишина. Я слышал лишь стук дождинок по брезенту да шуршание. Кто-то – может быть, крот? – возился меж белыми корнями, торчащими из земляной стены у меня над головой. Я полагал – а может быть, мне это лишь привиделось, – будто потолок моего убежища был сложен из толстых бревен. Но я слишком плохо ориентировался в пространстве между бредовыми видениями и явью. Я ни в чем не был уверен. Что станется со мной, если напитавшаяся дождевой влагой земля осыплется? Тогда мое убежище превратится в могилу.
– О чем думаешь, командир? – спросил тихий голос.
– О том, каково это быть похороненным заживо, – ответил я.
– Тут к нам прибился один старик. Всякое нам нарассказывал. И тебе мог бы рассказать. Хочешь, позову?
– Ты не Галюся и не Ангел. То есть не военврач. Кто ты?
– Не ангел. Мне ангелом не быть, – я услышал в интонации неизвестного усмешку. – Капитан Шварцев. Петр Леонидович. А ты кто?
– Я? Как же… я – коммунист! То есть, товарищ капитан, я – лейтенант Пискунов. Номер части…
– Не надо. Это уже не имеет значения. Я и так знаю, что ты герой и не предатель. Ты из этих мест?
– А как же? Отец мой и мать остались здесь, когда меня по комсомольской путевке забрали в военное училище. Сам-то я жениться не успел, но невеста есть. Вернее, была. Ее зовут… звали… Катей.
– А тебя самого как величают?
– Егор Иосифович. Мой отец – Иосиф Пискунов. Мать – Лия Азарьевна. Она секретарь Оржицкого окружкома.
– А отец? Он тоже командир?
– Отец? Он муж моей матери и… Ну, просто человек.
– Непонятно.
– Я не знаю, где мой отец. Он, бывает, ездит в командировки. Но мать должна быть в Оржице. Я не предатель. Я сделал все возможное. Я не трусил, товарищ капитан.
– Ты – герой. Ты сделал все, что мог, – эхом отозвался он.
– Герой не должен бояться, а я испытываю страх, – мне удалось повернуть голову и уткнуться лбом в изголовье своей лежанки. Так безопасней. Так я не вижу мрак и шевелящуюся в нем, едва различимую тень моего неясного собеседника.
– Страх не важен. Важно умение его преодолевать. Не стану скрывать – положение наше ужасное. Связи со штабами нет. Да и где эти штабы? Мы – сбившиеся в кучу окруженцы. Расположение и планы противника нам неизвестны. Понятно одно: надо пробиваться на восток. В нашем распоряжении имеется транспорт – несколько автомобилей, пара трофейных мотоциклов, танк – но горючего нет совсем. По этой причине мы совсем пехота.
– Не сдаваться же в плен?
– В плен сдаваться не стоит. Об этом предупреждаю тебя с полной ответственностью, потому что успел там побывать.
– Как так?
Я таращил глаза и щурил их, пытаясь разглядеть собеседника в полной темноте, но видел лишь слабое движение плотной тени.
– Мне от роду тридцать лет. Недавно, в августе сровнялось. Сам я не из этих мест, с Горького. Есть такой город на Оке, знаешь? Что, думаешь Горький на Волге? А вот и нет! В месте слияния Ока шире Волги. И я всегда считал, что родился на Оке. Отец считал меня слишком умным, но в армию я попал случайно. Капитанские лычки получил по стечению обстоятельств, перед самой войной. Так вышло, наш полк остался без старших командиров. А тут как раз нас перебросили к границе. Конечный пункт назначения – Жолква. Не слышал?
Наверное, Шварцев ждал моего ответа. Пару долгих минут я слушал тишину. Тук-тук-тук – стучали капли по брезенту.
Вскочить.
Пистолет.
К стенке!
Нет!
Сначала допросить предателя.
Тело снова, в который уже раз, отказалось повиноваться мне, а Шварцев снова заговорил.
– Я попал в плен в июле, в результате контузии. Это случилось не сразу. Сначала мы все же немного повоевали. Воспоминания мои отрывочны. Помню, как эшелон тащился от Горького через Москву и Смоленск. Нас высадили на станции Броды. На тот момент, а именного двадцатого июня, у моих новобранцев, только-только призванных из Горького ребят, все еще не было оружия. Помню, солнце нещадно пекло… А двадцать второго нас всех собрали на плацу – по радио выступал Молотов. Так мы узнали о начале войны. Молчаливые и подавленные, мы стояли и слушали. Слова горькие и неожиданные. Нас с детства убеждали в том, что мы готовы дать мощный и сокрушительный отпор любому агрессору. А в это время враг вторгся на землю нашей Родины на протяжении всей западной границы и молниеносно продвигался в глубь страны. Справедливый гнев, ненависть к фашистам горели в груди каждого из моих бойцов. Они стремились скорее вступить в схватку, отомстить ненавистному врагу за сожженные села и города. Утром следующего дня нас наскоро экипировали и пешей колонной направили в сторону быстро приближающегося фронта. Винтовок всем не хватило. Только каждый десятый получил по винтовке Мосина образца 1898 года и одну обойму патронов. Я был вынужден нагрузить каждого пехотинца согласно инструкции громоздким ранцем и противогазом. Так же каждому выдали по две гранаты-лимонки и по две пустых бутылки для горючей смеси.
Три или четыре дня мы в пешем строю продвигались в сторону линии фронта. В походе мои люди страдали от изнуряющего зноя. Мне было стыдно, но я так и не смог добиться от командования полагающегося нам довольствия. Бойцы моей роты кормились преимущественно ржавой селедкой. Вода, запасенная во фляги, быстро кончалась. Следуя требованиям приказов, я запретил моим подчиненным брать воду от украинских женщин в селах и хуторах. Изъятие продуктов у населения считалось мародерством. Но мы с политруком между собой решили, что не станем расстреливать за такое… В последний день нашего движения вдали уже явственно слышались звуки дальних боев. По безоблачному небу плыли дымы пожарищ. В той стороне, на небосклоне, после наступления темноты сверкали багровые зарницы и всполохи. Фронт приближался, но связь со штабом дивизии еще работала исправно, и я передал по команде приказ: окопаться и ждать дальнейших распоряжений.
К вечеру я отправился проверять качество окопов. Проверка показала, что выучка бойцов оставляет желать лучшего. Ничего удивительного! На обучение бойцов нам дали слишком мало времени. Да и тратили мы то время в основном на политическую подготовку. Да и голодны они были и страдали от жажды. Я был уверен: если враг попрет, нам не выстоять. Терзаемый сомнениями, я сел на край одного из окопов, закурил, разговорился с бойцами. Разговор шел о мирной жизни, о встречах с девушками, о семьях. На небо между тем высыпали крупные звезды. Мы любовались ими, как в последний раз.
А наутро был первый наш бой. Из утреннего тумана сначала появились танки. Под их прикрытием шли автоматчики. Издали все они казались ненастоящими, игрушечными – маленькие плоские коробочки танков и солдатики в серых мундирах. Но вот полыхнуло пламя, громыхнуло. Первый снаряд пролетел и разорвался далеко за нашими окопами. За первым выстрелом последовал второй, третий и так далее. Но ни один из них не причинил нам никакого вреда. Я не отдавал приказа открывать огонь, подпуская немцев поближе, но стоило лишь моим бойцам дать первый залп, как немцы залегли. Однако танки продолжали движение. Танки приближались.
По сути, нам нечем было встретить танки, и они свободно прошли нашу линию обороны, проутюжили несколько ячеек и повернули назад. Я поднял людей в атаку. А что еще мне оставалось делать? С криком «Ура!» мы побежали в сторону удалявшихся танков. Те, у кого имелись винтовки, держали их наперевес, а остальные бежали в атаку, держа в руке по гранате-лимонке. Залегшие немцы встретили нас шквальным огнем, и нам пришлось сначала залечь, а потом ползком возвращаться на свои позиции. Среди ровной степи негде укрыться. Я видел на лицах своих бойцов страх, но пока им удавалось преодолевать его. Так закончился наш первый бой. Для меня дело обернулось легкой контузией, следствием которой явились провалы в памяти.
– Вы не помните, как оказались здесь? – спросил я.
Шварцев ответил рассеянно, будто сам страдал от ран и бредил:
– Помню.
Он немного помолчал. Чиркнул зажигалкой, прикурил. Я видел его лицо всего лишь несколько мгновений: сивая щетина от глаз до воротника гимнастерки, темные провалы под бровями. Он затянулся пару раз и продолжил:
– А потом начался долгий марш в сторону Винницы. Мы отступали. Я подсчитал: в те дни мы преодолели триста десять километров. Мы шли маршем, и нас обгоняли колонны машин, танковые колонны. В одном месте довелось увидеть удивительное творение советской технической мысли – тяжелый танк-крепость «За Родину!». Железный колосс напомнил мне вагон бронепоезда, поставленный на гусеницы – несколько пулеметных и орудийных башен красовались на его бортах. Экипаж этого «динозавра» состоит из десяти человек, так? Так-то оно так, однако толку от колосса не оказалось никакого. Непригодный для передвижения по мягкому грунту, он застрял на обочине шоссе. Видно, не оказалось поблизости тягачей, чтобы вытащить танк на дорогу, по которой мы следовали в глубь территории СССР.
По вечерам солнце так же садилось за горизонт, а мои бойцы, усталые, покрытые дорожной пылью, как подкошенные падали на теплую землю. Вокруг, насколько хватало видимости, была ровная украинская степь – проселочные дороги, пшеничные поля, которые так и не дождутся жатвы.
А наутро бойцы поднимались, вешали за спины картонные ранцы, в которых хранился их скудный рацион: вобла и сухари. Там же они держали ложку и котелок. Вокруг ранца они привязывали шинель в скатку. Колонна на марше представляла собой забавное зрелище: пропыленные, смертельно усталые люди перемещаются в неизвестность под стеклянный перезвон пустых бутылок. Меня эти звуки раздражали. Несколько раз я порывался отдать приказ, чтобы избавиться наконец от бутылок. Но мой политрук с особенной бдительностью следил за сохранностью бутылок, которые могли потребоваться для борьбы с танками противника. Он надеялся, что когда-нибудь мы достигнем заветного дна – того места, где лавина отступления остановится. Там в бутылки каждого бойца зальют горючую жидкость и каждому дадут зажигательные ампулы.
После единственного боя и нескольких дней изнурительного марша моя рота была вооружена намного лучше, чем в момент высадки из эшелона в Бродах, когда одна винтовка Мосина приходилась на десятерых моих бойцов. Теперь дела обстояли лучше – вооружен винтовкой был каждый третий боец моей роты. К каждой винтовке полагалась обойма патронов, и мы могли дать хоть какой-то отпор «мессершмиттам», время от времени нападавшим на нашу колонну. Примерно так пикирует стервятник на стадо курей. Мы рассыпались по степи по обе стороны дороги. Кто мог стрелять – стрелял. После окончания каждого налета мы собирали раненых бойцов и здесь же, в степи, хоронили убитых. Так шли мы маршем, оставляя по обочинам дороги безымянные могилы.
Хочется быть все-таки справедливым: полевая кухня навещала нас каждый вечер. Я ел вместе с моими бойцами остывшую перловку, которую старшина валил в алюминиевые миски огромным черпаком. Во время одного из таких ужинов я получил приказ из штаба дивизии: немцы пытаются взять нас в кольцо, и поэтому мы должны на этом месте, в этой степи окопаться и принять бой. Суть приказа: контролировать дорогу, по которой отступают войска и беженцы.
Копать твердую степную землю саперной лопаткой невыносимо тяжело, особенно после долгого дневного перехода. Болит спина, кровавые мозоли на руках, а тут еще я хожу от одного окопчика к другому да подгоняю матерком. В летних сумерках слышны пение цикад, тяжелое дыхание служилых людей и скрежет лопат о сухую землю.
Тяжкий труд окончен. На небо высыпают крупные, чужие звезды. В степи тишина. Лишь сонная птица нет-нет да нарушит покой ночной тишины. Мои бойцы замертво валятся в свои отрытые окопчики. Так расстрелянные пленные валятся в вырытые для себя могилы. Но они пока живы. Дышат. Они спят.
Утром, построив роту перед вырытыми ночью окопами, я объяснил, откуда командование ждет появления врага. Наша задача – не пропустить или задержать немцев до прихода подкрепления. А по дороге снова движется нескончаемый поток отступающих частей и беженцев. Они создают монотонный гул, пыль стелется от сотен и тысяч ног и колес. К полудню интенсивность движения на дороге падает. Солнце печет наши незащищенные головы и спины. Мучит жажда после съеденной утром ржавой селедки. Все мы ждем появления немцев и вглядываемся в далекое степное марево. Тишину нарушает только пение жаворонков.
Около полудня над вершиной ближнего холма поднялось пыльное облако. Затем мы услышали грохот моторов, и почти сразу появились танки. На серой броне ясно выделялись черные с белой окантовкой кресты. Немного отстав от танков, перебежками двигалась пехота. На ходу, сделав несколько выстрелов из орудий по окопам, танки зашли на нашу позицию с двух сторон. Мои бойцы открыли беспорядочный огонь из винтовок. У нас было мало гранат, да и те хороши только против пехоты – противотанковыми гранатами нас не обеспечили. Танки, как по команде, одновременно развернулись и с двух сторон стали утюжить наши окопчики. Каждый из них резко тормозил возле окопа и несколько раз прокручивался на одном месте, пока от окопа ничего не оставалось. Так они заживо хоронили моих бойцов одного за другим… Пройдя по всей линии нашей обороны, танки ушли за тот же холм. Наступило зловещее затишье. Я не слышал того разрыва. Помню лишь лицо моего товарища-политрука. Чем-то похож он на тебя, Егор. Только, пожалуй, постарше будет. Он-то и помог мне выжить. С ним-то мы вывели нашу роту и остатки других, прибившихся к нам из окружения, в котором оказались, прикрывая отход наших частей…
Итак, следующие двое суток мы провели в попытках вырваться из окружения. Только к ночи второго дня молодой местный хлопчик вывел нашу часть из окружения.
Короткими перебежками переправляемся через шоссе. Приходится перебегать небольшими группами, два-три человека – по шоссе почти без перерыва идут колонны немецких машин, военная техника, снуют мотоциклисты. Немцы неудержимо продвигаются на восток. Перед броском через шоссе пришлось залечь в низине и в вязкой болотной жиже дожидаться перерыва в движении транспорта. Выбрав удобный момент, мы быстро перебежали на другую сторону шоссе. Там нам приходится на четвереньках карабкаться по склону крутого косогора. Спешим, скользим, скатываемся вниз. В любую секунду могут появиться немцы. От моей роты после нескольких тяжелых боев осталось около полутора десятка бойцов и небольшая группа командного состава. Сколько могил пришлось выкопать в родной земле! А сколько молодых ребят остались непохороненными при отступлении! Я попал на фронт, не имея никакого боевого опыта. Совсем другое дело – мой политрук. Тот прошел финскую. Он-то и навел меня на единственно верное решение…
Но сначала все мы благополучно переправились через дорогу и постепенно углубилась в лес. Местный паренек, простившись с нами, пожелал быстрее выйти к своим и растаял в сумраке ночи. Я объявляю шепотом привал. Бойцы упали на землю там, где застала каждого команда. Заснули все моментально, не обращая внимания на разразившийся летний ливень. Но нам с политруком было не до сна. Так мы и совещались до утра, накрывшись вдвоем одной палаткой. Перед тем как исчезнуть, наш проводник сообщил, что неподалеку находится богатое село – центральная усадьба местного колхоза. Утром я послал двоих самых сообразительных бойцов в село разведать, есть ли там немцы, и достать чего-нибудь съестного. Мы толком и не знали, в какую сторону идти. Где фронт, где наши? Скоро мои посланцы вернулись и доложили: через это село прошло уже несколько отступающих частей, и продуктов у колхозников нет. Они смогли лишь напоить их парным молоком.
Выходит, советы политрука оказались в руку. Я построил своих бойцов. Пересчитал. Их оказалось семнадцать человек, и на всех две исправные винтовки. Тогда политрук произнес свою короткую речь: «Товарищи бойцы! Мы оказались в глубоком тылу противника. Немцы очень быстро продвигаются в сторону Киева. У нас нет никакой связи с командованием. С вооружением, как вы сами видите, у нас очень плохо: на всех две винтовки и один боекомплект. Продуктов нет совсем. Учитывая все это, приказываю вам пробираться в сторону линии фронта отдельными группами, по три-четыре человека. Разойдись!»
Шварцев замолчал. Безобразная щетина на его щеках снова подсветилась красным.
– Так как же ты попал в плен? – преодолев внезапный приступ тошноты, спросил я.
– А так и попал. Девять дней бродили мы четверо – к нам с политруком прибилась еще парочка ребят с Москвы – бродили от одной украинской деревни до другой.
Пробавлялись чем могли. Я приглянулся одному семейству из зажиточных. Предлагали остаться и взять за себя их дочку. Отказался. Отправился с товарищами за своей судьбой. А предала нас одна старуха. Мы к ней поздно забрели – увидели огонек и попросились. Пустила ночевать, накормила картохой, налила каждому по полстакана самогону. Немцы повязали нас в час самого крепкого сна.
Да, раннее утро в украинской деревне встретило нас шумной бранью и суетой. Чьи-то крепкие руки схватили меня, вытряхнули из забытья. Я и не понял, как оказался на дворе. На нас четверых пришлась дюжина конвоиров-автоматчиков. Так и вывели нас на пыльную улицу. Повели. Кругом сновали немцы, громко переговариваясь между собой. Пригляделся при свете дня к селу. Оно было большое, поэтому, наверное, немцы и выбрали его для расположения своей механизированной части. На центральной площади села стояли тягачи, грузовики, телеги, повозки.
Примерно через час нашу группу вывели к дороге. Там уже стояли несколько повозок, запряженных лошадьми, и небольшая колонна пленных красноармейцев, всего человек тридцать. Пленных расположили в середине этой колонны, и вся вереница тронулась по дороге на запад. Миновав село, дорога вышла в поле.
Помню, шагали мы быстрым шагом, едва поспевая за обозом. Солнце уже высоко. На выгоревшем небе ни облачка. Утреннюю прохладу сменил полуденный зной. Украинская степь дышит жаром. Сильно хочется пить, да и голод дает себя знать. Усталые и голодные брели мы, подгоняемые окриками конвоя.
К вечеру нас доставили на товарную станцию города Тернополя. На ступеньках пакгауза, на шпалах и просто на земле сидели пленные красноармейцы, человек сто пятьдесят – двести. Наши конвоиры присоединили нас к остальным пленным. Красноармейцы встретили наше появление равнодушием – все мы отупели от голода и усталости. Примерно через час всех построили в колонну, и конвой повел нас по улицам Тернополя.
Помню низенькую православную церковь. Возле нее улица резко сворачивает вправо. Приближаясь к церковному кладбищу, я и другие красноармейцы услышали шум в голове колонны. Подойдя ближе, мы увидели немецкие могилы – на деревянных крестах болтались каски. Захоронения совсем еще свежие, а одна из касок сброшена на землю и осквернена испражнениями. Немцы в ярости принялись избивать пленных. Они били нас, еле стоявших на ногах, измученных тяжелым переходом. Больше всех не повезло тем, кто упал – их топтали коваными сапогами. Постепенно ярость немцев утихла, колонну вновь собрали и погнали дальше.
Кривая улица, поднимаясь в гору, постепенно вывела нас на окраину города, к большому дому из красного кирпича. Помню, он был в несколько этажей, определенно больше двух. Мне сразу стало понятно, что дом этот – бывшая казарма. На пустыре перед домом располагались спортивные площадки и плац. Мне запомнились серые немецкие мундиры на фоне бодрых плакатов: «Чужой земли нам не надо, но и своей ни пяди не отдадим!» и «Крепи оборону, Рабоче-крестьянская Красная Армия!».
Броня крепка, и танки наши быстры… Где они, эти быстрые танки с крепкой броней? Где «самые лучшие и самые быстрые советские самолеты»? Не каждому бойцу посчастливилось получить трехлинейку образца 1898 года. Я собственными глазами видел приказ добывать оружие в бою, то есть взять у павших товарищей.
Многие из моих товарищей впали в уныние, но только не я. Давала о себе знать контузия, и теперь я не в силах припомнить всего пережитого. Но главное помню ясно – мысли о побеге не оставляли меня ни на минуту.
Помню, казарма была обнесена дощатым забором по всему периметру. Но с тыльной стороны казармы забор не достроили. Там лежали бревна, доски и высилась куча песка. Видимо, начало войны помешало завершить строительство.
Нас разместили во дворе казармы. День и ночь мы находились под присмотром конвоиров. Думаю, и без слов понятно, что кормежка была скудной и отвратительной. Мы пухли от голода, но не умирали.
Казарма располагалась на пригорке, с которого открывался хороший вид на окрестности. Дни стояли жаркие, а ночи теплые. Дождей не было, и мы не испытывали неудобства от сна на свежем воздухе. Я часами смотрел на волю из-за забора. Я не думал о голоде, контузии и побоях. Я думал только о побеге.
Нас водили на работы: ремонт железнодорожных путей, очистка завалов после авианалетов. А однажды утром, когда мы доедали свою баланду, ко мне подошел высокий ефрейтор с тростью. Вот трость опустилась и на мое плечо, и я встал в строй отобранных для работ по лагерю. Подошел конвой, вооруженный винтовками. Пленных разделили на группы по четыре – шесть человек, а нас в группе оказалось двое: я и мой товарищ-политрук. Через переводчика ефрейтор объяснил нам, что мы будем достраивать забор вокруг лагеря. Так мы оказались в углу огороженной территории, где бурьян и крапива скрывали прореху в ограждении. Мне и моему напарнику вручили лопаты и отдали приказ копать ямы под столбы.
Роем мы, копаем и тихонько переговариваемся. Оба командиры. Оба без знаков различия. Причастность к командирскому званию выдавали повадки и, пожалуй, галифе с красной полоской. Слово за слово, и разговор перешел на возможность побега из лагеря. Орудуя лопатами, мы обсуждали возможные варианты. В конце концов порешили идти в наглую, через город.
Тем временем наш конвоир, пригретый солнышком и разомлевший, перекуривая, оживленно переговаривался с другим солдатом. Оба они расстегнули мундиры и сняли ремни, лишь изредка поглядывая на нас. День уже клонился к вечеру, и солнце скатывалось в сторону заката. Красновато-оранжевые лучи его уже не припекали. Тени становились длиннее.
Моя лопата оказалась острей лопаты политрука, поэтому исподним второго конвоира пришлось пожертвовать – слишком уж сильно оно было перепачкано кровью. Кстати, я заметил тогда, что фашистам тоже нелегко даются наши степи. В белье наших конвоиров обнаружились вши…
Шварцев замолчал. Я был уверен: капитан улыбается, смакуя подробности собственного побега из лагеря военнопленных. Мой ум ослабел от боли и кровопотери. Но животное чутье! Я вспомнил рассказы отца, что часто в минуты страшной опасности именно оно заменяет человеку разумение. А может быть, моя интуиция обострилась от полнейшей темноты? Я не мог видеть собеседника, но странным образом мог чувствовать его помыслы, которые он так искусно камуфлировал словами. Жалость к отцу и тоска по нему сжали мое сердце. Давно забытое чувство! Однако я испытал и облегчение. Сейчас на пороге смерти, уже заступив за страшную черту, я снова смог полюбить отца так же крепко, как возненавидел невидимого капитана.
Шварцев не разу не назвал по имени ротного политрука – человека, с которым прошел через огонь, воду и плен. За это я его ненавидел.
Шварцев сам навязался мне со своим рассказом и много налгал, но почему-то рассказал правду о роспуске своей роты! За это я его ненавидел.
Рассказывая, Шварцев пытался изображать равнодушие отупевшего от усталости и страха человека. Но он иронизировал. Да! Именно так отец назвал бы его чувства.
Озноб сменялся жаром. Меня трясло, но любопытство брало верх над страданиями тела. Я просил своего невидимого собеседника продолжить рассказ, и тот снова заговорил. Бесстрастно, так диктор порой читает новости по радио:
– Итак, прикончив наших конвоиров, мы с политруком ползком, через бурьян, обжигаясь крапивой, скатились вниз по склону. Внизу обернулись – все тихо, никакой тревоги. Пригибаясь, бежим, стараясь использовать кусты для прикрытия. Держим направление в сторону городского моста через реку. Мост этот я хорошо разглядел, озирая город с пригорка. Мы решаемся выйти на дорогу перед мостом, когда наступают сумерки. Мост – сооружение из бревен – соединял два отрезка шоссе, расположенных по разные стороны реки. Шоссе было запружено беженцами и автомобилями. Вбегая на мост, шоссе сужалось, из-за чего образовался затор… Мы толкаемся плечами. Уважая мундиры СС, люди уступают нам дорогу. Мы успели перейти мост, когда к нам навстречу вышли трое в гражданской одежде, с желтыми повязками на рукавах, с советскими винтовками за плечами.
Один из них спросил у нас документы. Обратился на украинском языке. Как ответить? Я и глазом не успел моргнуть, как политрук толкнул спрашивавшего под колеса проезжавшего мимо грузовика. При этом винтовка оказалась у политрука в руках. Голодный и уставший от лишений политрук тем не менее смог проткнуть штыком другого. В этом месте память отказывается служить мне, но каким-то образом винтовка оказалась и в моих руках. Я нажал на курок. Политрук тоже открыл стрельбу и вскоре сам рухнул на дорогу. Я успел заметить кровавую дыру у него во лбу. Сам я тоже оказался ранен – пуля пробила мясо у меня на плече. На мосту начался невообразимый переполох, в результате которого в реку рухнула телега, перевозившая раненых фашистов. Крики, брань, стрельба, паника…
На выстрелы прискакали конные жандармы. В сутолоке один из них принял меня за немецкого офицера и уступил своего коня.
– Ступайте до госпиталя, партайгенноссе, – так он выразился.
И объяснил, как добраться до немецкого полевого госпиталя, расположенного в пригородном селе. Так я ушел из плена. На ближайшем хуторе отделался от немецкой формы и возглавил довольно многочисленную группу, бродившую в лесах неподалеку от Тернополя. Вместе мы двинулись на восток. Вступая в бой, крадучись по-воровски, теряя людей и воссоединяясь с другими группами, добрались до Пирятина.
Шварцев перевел дух, зашевелился, крякнул, и я тут же увидел его лицо. Подсвеченное огоньком зажигалки, оно казалось бледным и неприятно изменчивым, как текучая вода, и таким же бесцветным. Неровные, слипшиеся от влаги пряди закрывали его лоб. Нижняя часть лица обросла клочковатой, некрасивой бородой. Глаза болезненно слезились. И это командир РККА… Впрочем, наверное, сейчас и я выглядел не лучше. Но я-то был ранен, а Шварцев по виду совсем здоров. Значит, будучи здоровым, не выстоял, отступал, бежал, прятался, спасал жизнь. Рассказ его оказался слишком длинен и полон таких подробностей, которые невозможно почерпнуть из сторонних источников. Рассказчик видел все собственными глазами – в этом не оставалось сомнений, но все-таки он и лгал. К концу рассказа я окончательно запутался в его приключениях. И все же я был уверен: рассказчик несколько раз проболтался, высказал свое истинное отношение к происходящему, называя советских бойцов «трусливым, неповоротливым быдлом», а командиров «предателями».
Вскочить.
Пистолет.
Скорый суд.
К стенке!
Да где та стена? И как вскочить, если ноги не слушаются. Если вместо ног одна пронзающая до макушки боль? Я беспомощен и слаб. Болен настолько, что не в силах пошевелиться, не застонав при этом.
– Не доверяешь? Осуждаешь? – спросила темнота.
– Да куда мне… Осуждать. Я и сам едва не оказался в плену.
– Да. Мы с рыжей кобылицей тебя отбили. Как-то она неравнодушна к тебе. Родственники?
– Да так… Мы с Оржицы. Земляки.
– Родственники.
Шварцев время от времени затягивался. Огонек папироски разгорался и дрожал. Являясь единственным световым пятном во мраке моего подземелья, он виделся мне аленьким цветочком, милым напоминанием о читанной матерью сказке. Аромат табака казался мне незнакомым и чужим, но на удивление приятным. Сам-то я никогда не курил, но запах табачного дыма нравился мне. Еще школьником я научился отличать аромат дыма «Герцеговины флор», которые курил мой отец, от аромата самосада. Но капитан Шварцев курил что-то другое. Сигареты. С неведомым мне бабским ароматом.
– Трофейные, – проговорил он, и я скорее почуял, чем почувствовал или увидел рядом со своим лицом его руку.
Рука сильно пахла сырой землей, чуть-чуть порохом и ружейной смазкой и совсем немного этим самым неведомым мне табаком.
– Не курю, но, может быть…
– Попробуй.
Закурив еще одну сигарету, он вставил ее между моих губ. Рот мой наполнился сладковатым дымом, и я, выпустив его через ноздри, затянулся снова.
– Мы посоветовались и решили, что ты прикроешь наш отход. Горючего у нас нет. Но танк есть. Пушка исправна. Боекомплект – на полтора десятка выстрелов, а полтора десятка выстрелов – это уже настоящий бой. Кроме тебя здесь больше нет ни одного человека, умеющего управляться с танком. Дружище, ты дашь бой врагу!
Слушая его, я затягивался и снова, и снова выпускал дым из ноздрей.
– Тебе никто не может приказать – не те нынче обстоятельства, но, думаю, ты же согласишься прикрыть наш отход? – спросил Шварцев.
– Мне не выжить при таких обстоятельствах, – проговорил я и поперхнулся дымом ли, собственными ли словами – ведь несколько минут назад я всерьез считал себя мертвым.
– Шанс выжить есть. К тому же мы не оставим тебя совсем одного, – заметив мое смятение, проговорил Шварцев. – Есть тут человек один на все согласный. Он останется с тобой заряжающим. Он поможет, если что, потом… Человек живуч. В этом я убедился на собственном примере – и не один раз за короткое время. Возможно, и ты выживешь.
– У меня нет шансов.
– Не о том думаешь. Ты лучше думай об Оржице.
– Я не дезертир и до дома бежать не собираюсь как некоторые!
– В Оржице нет больше тебе дома…
– Да тебе-то к чему далась наша Оржица?
Вскочить.
Схватить.
Нет!
Ударить так, чтобы, пробив спиной брезентовый полог, этот предатель вылетел из землянки наружу и с размаху грянулся в слякоть. Огонек его сигаретки давным-давно исчез, но я привык уже видеть его неохотно шевелящийся во мраке подземелья силуэт. Стану бить – не промахнусь!
– Отставить панибратство! – в интонации Шварцева я впервые услышал командирские нотки. – Оржица уже под немцем.
– Откуда знаешь?
– Ходила разведка. Нынче утром вернулась.
– Врут. В Оржице не может быть немцев.
– Они там и уже натворили дел.
– Надеюсь, что все-таки…
– Твоя фамилия Пискунов. Так сказала мне Галина Винниченко.
– Пискунов, – подтвердил я.
– Лия Азарьевна Пискунова…
– Галя не любит мою мать.
– Любовь Трубачева…
– Галя не в ладах и с моей сестрой.
– Я так и подумал.
– Что?
– Что казненные – родственницы. Обе еврейки – скорее всего, мать и дочь. Чем-то они похожи.
– Врешь! Кто станет казнить мою мать? Она не совсем в себе… А дети? Детей ты видел?
– Одного. Та, что моложе, держала ребенка на руках.
– Значит…
– Мальчишку. Уже мертвого.
– Послушай, Шварцев или как там тебя…
– Прикрой наш отход. Обещаю прийти в Оржицу и отомстить.
– …у Любы детей было трое. Остальных не видел?
– Не видел. Да и некогда мне было. Видел виселицу на площади перед зданием школы.
– Так может быть…
– Может. При такой ситуации может быть все, хотя лучше рассчитывать на самый плохой вариант.
Я перевернулся на спину. В таком положении удобней вспоминать. Постепенно я забыл ноющую боль в теле и мучительный страх. Перестал слышать стук дождевых капель. Первым делом мне вспомнились те времена, когда я часто и подолгу мысленно разговаривал с Галей. Эти беззвучные монологи скрашивали мою жизнь в первые месяцы после нашего расставания. Сейчас, находясь под залитой дождем землей, фактически уже в могиле, я решил, что буду говорить с нею вслух. Так звук собственного голоса напомнит мне, что я все еще жив. Я хотел рассказать ей о хаосе. Вернее, о том, как наш с ней мир в одночасье из пролетарского рая превратился в хаос…
Мы отходили из-под Гомеля. Горючее кончалось. Тогда я по приказу командующего артиллерией дивизии полковника Дмитриева выехал в город Чернигов, чтобы на нефтебазе получить хотя бы немного горючего. Тогда я еще не верил в хаос и крепко удивился, когда в Чернигове на нефтебазе не оказалось ни одного литра бензина.
Сам Чернигов поразил меня безлюдьем. Представь, Галя, наша колонна – несколько бронемашин, мой танк и тягачи с бочками под топливо – катит по пустым улицам, на которых ни одного местного жителя. Я сижу на броне головной машины, не снимаю пальца с курка пистолета. С вооружением и боекомплектом у нас на тот момент было не изобильно, но необходимое наличествовало. На одной из улиц мне по лбу прилетело куском засохшего дерьма – кто-то кинул из подворотни. Впоследствии оказалось, что это местный псих в полосатых пижамных штанах и рваных шлепанцах. Это мы потом только поняли, что псих, но сначала Кривошипов засандалил в подворотню из пулемета. Ослушался приказа: не стрелять длинными очередями. Странно, но псих уцелел. Впоследствии мы встречались с другими пациентами, выпущенными из дома умалишенных. Некоторые вели себя спокойно, а кое-кто выкрикивал разные глупости, которые партийному человеку повторять не стоит.
К Дмитриеву я возвратился пустой. Дальше мы следовали в направлении станции Мена, где на путях, без всякого присмотра обнаружились цистерны со спиртом. Так заправили в баки спирт вместо бензина. Там же, на мосту через реку Десна, случилась и стычка с немецкими частями.
Перед нами стояла задача: переправиться через реку и занять оборону на левом берегу. По дороге на Пирятин отступало множество частей. Некоторые разрозненные группы, как оказалось, шедшие от самой границы, тут и там выходили на дорогу. Их толком никто не проверял. Видели нашу форму, да и ладно. Даже на оружие, если, к примеру, оно немецкое, не обращали внимания. Брали трофеи мы у немцев. И они наше оружие с удовольствием брали. Лишь бы нашлись к нему патроны. Где-то там, по дороге на Мену немцы к нам и прибились – переоделись в форму «царицы полей» и встали в строй. Вместе с нами перешли по мосту Десну и открыли сильный огонь из автоматического оружия по нашим переправлявшимся подразделениям. Что тут началось! Паника, неразбериха. Движение через мост удалось восстановить далеко не сразу. Когда наши командиры опомнились и привели подчиненные им части в порядок, было уже поздно. Танки противника вышли к переправе и овладели ею. Мост уцелел, и противник воспользовался им для быстрой переправы танков на левый берег Десны. Пришлось принимать бой в крайне невыгодных условиях. Нас спасла ночь. Ты, наверное, уже заметила – и доктор это подтвердил, – что с наступлением темноты немцы перестают воевать. Дисциплинированные, рациональные сволочи. Так вот, с наступлением темноты немцы угомонились, а мы продолжили отход в направлении Пирятина. В Пирятине мы соединились с 26-й армией, которой командовал генерал Костенко.
От станции Мена до Пирятина 190 километров. Шли в основном по ночам. Немцы ощипывали нас, как кур. Несколько раз мы ходили в прорыв в такой ситуации, когда противник и сзади, и впереди. К концу пути от Пирятина до того места, где ты меня нашла, нас осталось совсем мало. Большая часть личного состава вышла из строя во время боев – ранения, гибель. Дезертиров первое время не было. Майор Иванов – он командовал дивизией – жестко пресекал дезертирство. Но под Пирятиным его тяжело ранило, и мы стали терять людей дезертирами. Дивизию при формировании укомплектовали личным составом, в основном из Черниговской области. И вот при отходе через населенные пункты часть личного состава смалодушничала и разошлась по домам.
Так от дивизии осталось только наше танковое подразделение и до полутора взводов пехоты. После всех потерь я оказался старшим командиром. Пехоту посадили на броню, но огневой поддержки не имели. Карта у меня была, но о расположении частей противника мы не имели понятия – в таких условиях о разведке я и не помышлял. Готов признаться: на уровне подсознания я, конечно, стремился в Оржицу. Но дезертировать? Нет, о таком я не помышлял. Ах, если бы у нас получилось прорваться, тогда, возможно, мать и Люба… Эх, облажался я, Галя! И себя не уберег, и Оржицу! Вместе со всею семьей своей…
– Погоди! Может, еще не со всей? Где-то старшие дети Любы. Может быть, они живы, – Галя возникла передо мной, сопровождаемая волной влажного холода. – Шварцев рассказывал всякие небылицы за Оржицу, но я ему не очень-то верю. Все не так, как он говорит. Чую брехуна. Только зачем так брехать – пока не понимаю.
Почувствовав на лице влагу, я подумал было, что дождевая вода профильтровалась наконец через слой почвы у меня над головой и теперь затапливает землянку. Я тер и тискал лицо ладонями, пытался утереться краем шершавой тряпки, служившей мне одеялом. Но лицо никак не просыхало. Вода с потолка все капала и капала.
Кто-то – скорее всего это была Галя – зажег свет, но я отвернулся от него. Они могут подумать, будто я плакал. Я утирал лицо – очень уж не хотелось, чтобы товарищи видели мое лицо таким мокрым. Меня удивила легкость, с которой наболевшие мышцы и кости поддались моей воле – боль почти не чувствовалась. Но сырость! Не только лицо мое, но и туловище, и руки – все покрывала липкая, сладковато пахнущая влага.
Потом я услышал голоса. Попытался пересчитать людей, опознать по голосам. С капитаном Шварцевым низким и хриплым голосом заговорил другой человек. Этот говорил с выдающим почтенный возраст придыханием. Властные интонации, выдававшие человека непростого, привыкшего приказывать, а не подчиняться приказам. Как же так, ведь военврач, которого я про себя все еще именовал Ангелом, утверждал, что среди нас лишь трое командиров: сам военврач, я и капитан Шварцев. Кто же тогда этот властный, если он не командир? И куда, спрашивается, подевалась Галя? Если убежала, то когда вернется и вернется ли? Что, если я ее снова потерял?
– Нехорошо ему. Думаю, раны открылись, – сказал капитан Шварцев.
– Та ничего особенного. По нынешним временам, это не сильное кровотечение. Надо дать ему еще воды. Сладкой. Вот. Отдаю последний сахар. Размешай как следует, старик, – отозвалась Галя.
Я сразу и без колебаний признал ее. Вернулась! Распоряжается! Забытая, детская радость накрыла меня. Засмеявшись, я легко – будто заранее знал, что боли не будет, – обернулся к ней и тут же почувствовал во рту сладкий вкус воды.
– Сахар? – сказал властный старик. – Да нет ли у тебя меда, молодуха?
– Ишь ты, меду захотел! Нынче и сахар на вес золота. А уж мед…
Перевязывая меня, она тяжело дышала. Чувствуя ее ловкие прикосновения, я испытывал наслаждение – чувство из прошлой, навсегда покинувшей меня жизни. Я потихоньку, глоток за глотком, смаковал сладкую водицу и украдкой рассматривал своих спасителей. Они столпились у моей лежанки. Ангел – высокий, тощий, гладковыбритый, с выдающимся, подвижным кадыком над наглухо застегнутым воротом гимнастерки. Черты военврача обострились от усталости. Фигура Шварцева терялась в тени, и я мог видеть лишь время от времени его ладонь или кончик носа. Третьему собеседнику на вид можно было дать не менее шестидесяти лет, но стариком его назвал бы, пожалуй, только полный олух. Крепкий, прямой, в движениях чувствуется нешуточная сила, но в то же время в его облике было и что-то от шалопая из старорежимных, что взяли моду выступать по кабакам с рассказами из прошлой, буржуйской жизни. Однако старик и на буржуя не очень-то походил. Скорее я его отнес бы к лицам духовного звания. Да, так и есть. Старик выглядел и разговаривал, как ряженый поп, но оба командира, казалось, не придают этому обстоятельству никакого значения.
– Крепок русский мужик, – хмыкнул властный старик, указывая на меня. – Этот выдюжит. Этот сумеет.
И тогда я не выдержал:
– Что сумеет?! Кто? Где я в конце концов?!!
Я кричал, осыпая их вопросами, а они ухмылялись, заговорщицки переглядывались. Наконец, не выдержав их издевки, я ухватил старика за руку.
– Я – лейтенант Красной армии и коммунист! Отвечай, старик, что ты задумал? Я спрашиваю тебя, а не эту женщину… Уж кто она, знаю, и не понаслышке. О-о-о! Все знают, как она ненадежна! Если б не защита моего отца!.. А капитан… он… Ну предал же!
Галя и капитан реагировали на мои выкрики с равнодушием. Старик покачивал огромной головой, а я уже не мог остановиться:
– Думаю, ты из числа отвергнутых советской властью мракобесов. Бывший поп. Тайный враг. Документы имеешь? Предъяви!
Я крепко сжимал запястье старика, полагая, что тот надумает вырываться.
Схватить.
Удерживать.
Допрашивать.
К стенке!
– Давай потолкуем, – ответил старик спокойно и, пожалуй, его интонация показалась даже немного ироничной моему истерзанному страхом уму. – Я – Ермолай. Иду сюда от самого Киева. Вот и подруга твоя – чай, она тебе и сродни? – подтвердит. Вместе с Киева шли. Я не знахарь, но дать духовное облегчение способен. Вот твоя Ганна и просила меня. Да отпусти же руку. Не стискивай так. Больно. Побереги силу для нужного дела. А оно еще впереди у тебя. Самое-то важное в жизни дело.
Я разжал пальцы. Моя ладонь оставила на чистом, поразительно белом рукаве отчетливый бурый отпечаток. Я поднес ладонь к лицу. Так и есть: кровь запеклась в линиях ладони.
Наконец я решился задать последний, самый важный вопрос.
– Я истеку кровью?
– Не кручинься. Скоро все живые станут мертвыми. Тела их превратятся в комья праха, – ответил старик.
– Та кто же нынче телом дорожит? Из праха вышли, в прах вернемся. Так, Ермолай? Так! – проговорила Галя, посмотрев на меня со странным выражением.
Женщина возвышалась над моей низкой лежанкой так, что лицо ее скрывали густые тени, висящие под потолком, в то время как мое лицо находилось на уровне ее колен. Старик тоже поднялся на ноги. И этот был очень высок, но соотнести его рост с ростом Гали из своего ничтожного, лежачего положения я никак не мог. Капитан Шварцев исчез из моего поля зрения.
– Ой, та шо ты промовляешь, Галюся! – мне вдруг захотелось казаться бравым, ироничным.
Я – самый отважный.
Я – высокий.
Я – смелый.
Я – самый… любимый!
– У тебя есть еще один шанс, – сказала Галя.
Я был уверен: сейчас она улыбается, и улыбка ее загадочна. Для меня, Егора Иосифовича Пискунова, она всегда оставалась водяницей, царицей хоровода русалок – обитательниц оржицких омутов. Но для отца Галя была понятной. Едва ли не на голову выше Иосифа Пискунова, у нее никогда не получалось посмотреть на моего отца «сверху вниз». Да! Я испытал несчастье видеть их вместе гуляющими на задворках Оржицы. А однажды, в Полтаве, нечаянно столкнулся с ними в трамвае. Сам я тогда, уже окончив школу, перебрался в Полтаву. Помню, на Гале было шелковое платье с пышным подолом и туфли на каблуках. Я навек запомнил вытканные по шелку разноцветные зонтики. Галя и отец стояли в трамвае рядом, грудь к груди, но Галя казалась хрупкой и невысокой рядом с отцом, а отец смотрелся величественно, потому что гордился красотой Гали. Я позабыл или вовсе не знал того слова, но оно одно лишь могло описать выражение лица Гали, когда та смотрела на моего отца. Усилия вспомнить его не дали результата. Однако я понял, что все еще люблю эту женщину. И не важна ненависть к ней и обида моей матери. И не важен Иосиф-младший, которого она ухитрилась родить и растить. Я помнил о любви к ней даже в таких ужасающих условиях, когда все мы, буквально каждый, оказались на рубеже между пусть не богатой, не изысканной, полной трудов, но ЖИЗНЬЮ и смертью. Нам не обещали простых побед. Возможным исходом беззаветного геройства могла явиться красивая, публичная смерть борца за правое дело. Такая смерть, как возженный мужественной рукой факел, освещает путь к победе идущим сзади. Но я-то умираю иной смертью: безвестной, бесславной и, скорее всего, мучительной.
Снаружи послышался какой-то неясный шум. Галя метнулась к выходу из землянки. Капитан Шварцев последовал за ней. Пропитанный влагой брезент издал звук захлопывающейся двери. Я мельком услышал, как чавкают грязью множество ног. Слышался скрип плохо смазанных тележных колес и лошадиное фырканье. Но капитан Шварцев и Галя остановились у входа в палатку, что позволило мне разобрать каждое слово их недолгого разговора. Капитан Шварцев говорил со спокойной, задушевной обыденностью, так муж поутру рассказывает жене о своих планах на день.
– Здесь строили линию обороны. Окопы, траншеи, землянки – все построено качественно. Вот эта землянка, например. Накат на накате. Дождь поливает вторую неделю, а хоть бы хны – не обваливается. Особо не протекает? А вот долговременные огневые точки не успели оборудовать должным образом, но мы вкопали танк в одну из траншей. Все равно без горючего он лишь груда металлолома. Боекомплект есть. Пусть танк напоследок поработает за долговременную огневую точку. Если придать лейтенанту сноровистого помощника, то вместе они смогут продержаться довольно долго. Я и сам с полувзводом останусь им в поддержку до тех пор, пока вы не переправитесь через реку. Минут тридцать мы вам дадим. Только…
– На Егора можно надеяться, – ответила Шварцеву Галя. – Он сделает. Да и куда ему податься без обеих-то ног? Не стреляться же.
Я слушал их, глядя на колеблющийся огонек самодельного ночника, кое-как освещавшего мое подземелье. Они решали мою судьбу. Это я должен вылезти из объятий вшивой шинели. Это я должен наводить орудие танка и стрелять по врагу до тех пор, пока меня не настигнет смерть. Как же так? Ведь я, кажется, уже вполне мертв. Стон мучительный и протяжный, больше похожий на вой лесного зверя, поколебал неверный огонек, едва его не погасив.
– По ком стонешь? – поинтересовался старик.
Его угловатое тело все еще шевелилось неподалеку от меня. Я присмотрелся. Старик сидел, смиренно сложив большие руки на коленях, ссутулив спину, уткнув нос в бороду. Даже в таком положении он казался огромным. Ему очень подошел бы монашеский клобук, но голову его покрывала обычная каска пехотинца с рваной дырой в середине лба.
– Вспоминаю слово, – честно ответил я. – Но здесь очень темно, и я не могу вспомнить.
Старик поколдовал над светильником. Язык пламени сделался ровным, теперь он был ярким и согревал.
– Так лучше? Вспомяни свое слово.
Теперь я мог как следует рассмотреть собеседника. Им оказался не совсем старый еще мужик, одетый в длинную, до колен вышиванку и овчинный жилет, под которым поблескивал кованый медный нагрудник. Гарусные, в сине-серую полоску штаны его были заправлены в высокие, кирзовые голенища. Из-под каски выбивались длинные серые пряди. Ремешок каски запутался в бороде. Повадки мужика, координация движений, сноровистость, с которой он управился с самодельным ночником, выдавали человека в расцвете сил, но опытного, привыкшего быстро приноравливаться к незнакомой обстановке. А вот лицо мужика показалось мне совсем старым. Худое, продолговатое, с густыми тенями вокруг глаз и бледной, пергаментной кожей. Мое рассеянное внимание приковало выражение непреклонной, нездешней суровости, время от времени возникавшее на этом лице. Казалось, такое лицо неспособно улыбаться, но в то же время оно и доброе, и умное. Странное. Таких лиц мне не доводилось встречать ни на портретах вождей, ни на семейных фотографиях. Вовсе не чужое, много раз где-то несомненно виденное, оно чем-то напомнило мне изображения в конторе культотела, которым заведовала моя мать. Маляра мать сгноила за саботаж, потому что каждый год по весне штукатурка отставала и обваливалась крупными пластами, а фигуры в длинных накидках цирковых звездочетов и бутафорских коронах вылуплялись наружу, как цыплята из скорлупы.
Мой собеседник в целом больше походил на опереточного персонажа, чем на бойца партизанского отряда. Переодетый, чисто отмытый крестьянин-бедняк со странной маской на лице. Но это, последнее впечатление, я отнес к собственному полубредовому состоянию. Старик же просто сидел рядом со мной и, полуприкрыв глаза, бормотал что-то невнятное. Помнится, мать не раз рассказывала мне о тлетворной набожности деда и бабушки, которые регулярно посещали синагогу. Отец же, являясь ортодоксальным атеистом, о своих родителях ничего не рассказывал, действующие церкви обходил стороной, попов недолюбливал, но и не обижал особо… Старик продолжал свое невнятное бормотание, и я уж начал опасаться, не молитвы ли он читает над моим беспомощным телом? С юных лет, с самого вступления в комсомол, я привык всегда и во всем проявлять инициативу. И в военном училище меня считали первейшим смельчаком. Но в присутствии этого ряженного под крестьянина старика я почему-то робел. Да и пахло от него не характерно: не махоркой, не землей, не порохом, что было бы вполне естественно при данных обстоятельствах. От мужика пахло свежесорванным и мелко нашинкованным огурчиком. Запах этот казался мне тем более странным, что был он изумительно силен и перебивал осточертевшие, пугающие, вызывающие дурноту, могильные запахи сырой земли, крови и подгнивающего мяса.
– Я хочу знать: кто вы? Священник? Не может быть! Вас же всех… Мои родители, точнее мать, руководила просветительской работой. Отец был против подрыва церквей. Он считал подрыв добротных каменных строений расточительством. По его инициативе церкви переоборудовали для нужд просвещения, а священников отправляли на общественно полезные работы. Они сами, добровольно отрекались. Как же вам удалось выжить, если вы действительно священник?
Я завалил старика вопросами, а тот молчал. По лицу его бродили гневные тени. Наблюдая за ним, я заметил еще одну несообразность.
Еще одно интересное наблюдение: одежда старика – за исключением каски, разумеется, – казалась изумительно чистой. Всем нам, пропыленным, не имеющим воды даже для питья, я уж не говорю о полноценной помывке, о подобной чистоте не приходилось и мечтать. В складках чьей-то шинели, служившей мне одеялом, под мышками и в паху копошились вши, а сам я настолько исстрадался от боли и слабости, что перестал обращать внимания на их укусы. Меня по-прежнему порой пробивал озноб, но иногда становилось так жарко, что хоть беги наружу и окунайся в лужу, и пусть немец убивает насмерть, берет в плен или как угодно. Завидуя стариковской чистоте, я приподнялся, намереваясь сбросить с себя одеяло – грязь к грязи, да и вшей на мне станет поменьше. Простое, казалось бы, движение, но где добыть для него сил? Лоб мигом увлажнился, и холодные капельки потекли по вискам к подбородку. Дрожащей рукой я ухватился за одеяло. Я осязал, я видел, как в плотной шерстяной ткани марширует насекомая пехота. Отбросить одеяло в сторону не удавалось. Приподняв его, я несколько безумно долгих минут рассматривал свое ставшее слишком коротким тело. Пораженный, я обвалился назад, на жесткий валик из шинели, который подложила мне под голову Галюся. Поначалу я не мог поверить случившемуся. Что тут поделать: плакать взахлеб, петь псалмы или комсомольские песни? Как командир, я обязан что-то предпринять, но стариковское бормотание баюкало меня, заставляя оставаться на месте. Да и силенок маловато.
Бессилен.
Зависим.
Болен.
Но пока не мертв…
Я прикрыл глаза и спросил:
– Что ты там бормочешь, старик?
– Ась? Чего ты спросил, человек? Повтори. Недослышу. Чай, слово заветное вспомнил?
Старик говорил густым, раскатистым, оперным басом. Как-то, был случай, затащила меня Катя в полтавский театр. Если стихи положить на музыку, получится песня. А песня, как известно, жить помогает и курсанту, и командиру, и рядовому. Под звуки патефона хорошо кружиться по паркету клуба. Однако опера – совсем другое дело. Под увертюру не помаршируешь, не спляшешь. Стараясь не уронить себя в глазах невесты, я делал вид, что хаос звуков и странное выпевание нерифмованных фраз понравились мне. Убранство театра, мебель, коньяк и закуски в буфете, уборные комнаты – все было приемлемо. Но пение… К тому же в следующую увольнительную, катаясь на лодке в городском парке, я заметил одного из оперных артистов. Тот в омерзительно пьяном виде выводил на бережку какие-то буржуазно-паскудные куплеты тем же густым басом. От издаваемых им звуков по воде шла рябь…
Старик продолжал говорить. Время от времени он возвышал голос, выпевая слова. Тогда чашка с миской на ящике у моего изголовья дружно звякали. Я слушал. Лишь через несколько долгих минут я решился заговорить с ним:
– Не могу разобрать слова. Ты заговариваешь мои раны? Так? Помню, в Оржице по соседству с домом отца жила одна старуха из старорежимных. Ее хотели раскулачить, но отец и за нее заступился. Он за многих заступался – у него получалось. А мать противилась. Она у нас кристальный человек твердых убеждений. А отец… Ну, он способен на компромиссы… Еще у меня есть сестра. Мы погодки. Она замуж рано вышла. Десятилетку закончила и сразу… дети пошли… один, второй, третий… А я сначала был комсомольцем, а потом стал коммунистом и командиром…
– А нынче? Теперь?
Посуда звякнула.
– Не знаю. Может быть, я уже умер? Я видел же Ангела. Мне сказали, что Ангел – военврач. Но, может быть, лгут? Может быть, и капитан Шварцев, и Галюся, и ты – все мертвы?
– Мертвые не беседуют с живыми. Впрочем, возможно, мы с тобой оба действительно мертвы.
– То есть ты не уверен в том, что мы живы?
– Такой уверенности нет.
– Мне страшно.
– Значит, ты жив. Мертвые не могут испытывать страх. А если ты жив и разговариваешь со мной, значит, жив и я.
– Ты… – Я запнулся, не решаясь произнести главное слово.
Старик не шевелился, но я был уверен: он ждет, уверенный, что я снова заговорю. Наконец я решился:
– …ты – Бог?
Теперь, сказав главное, я надеялся получить правдивый ответ на самый главный из всех вопросов на земле.
– Нет, конечно. Грешно и думать так. Я – Ермолай. Такое у меня имя. Просто Ермолай – и больше никто.
– Ты святой из тех, что изображали на иконостасах, – все еще надеясь, спросил я. – Ты похож на стенопись в кабинете моей матери.
Я приготовился подробно объяснить ему про стенопись, рассказать о нерадивом маляре, но он остановил меня. Жест его был властным, неподвижное лицо исказила гримаса страдания.
– Твоя мать заслуживает самых ужасных кар, но ее постигнет кара более ужасная, чем она заслуживает, – прошептал он.
– Я не понимаю… Объясни. Ты знаком с моей матерью? Ты видел ее? Если мать жива, значит, сестра и племянники тоже живы. Но если это не так, и мать погибла, тогда…
Ермолай молчал. Тревога вонзила в меня свои волчьи клыки. Боль, терзавшая меня, исчезла. Тревога за жизни близких оказалась лучшим из обезболивающих средств. В волнении, позабыв пережитые страхи, позабыв даже то, что, по сути, я уже мертв, я требовал и умолял:
– Ты похож на стенопись из храма, значит, ты святой. А раз так, то ты можешь спасти мою родню. Спаси же их. Я сделаю все, что ты захочешь.
Схватить.
Молить.
Грозить.
Убить?
Нет!
Старик поднялся. Прихватив ящик из-под патронов, служивший ему скамьей, он переместился к изножью моей лежанки, куда не достигал свет моего ночника. Я поначалу подумал, что собеседник или боится меня, или прячет лицо. Так делал отец. Он всегда прятался или отворачивался прежде, чем начать лгать. Я с пристальным вниманием следил за собеседником и быстро сообразил, что суровое его лицо само по себе является источником необъяснимого свечения. Костистое, острое, бородатое, наполовину скрытое каской, которая сидела на нем нелепо, как цветной колпак на клоуне, – все сочилось теплым свечением. И в таком виде, в тени нависающего низкого потолка оно казалось не просто красивым, но величественным.
– Ты не похож на Карла Маркса, хоть и бородат, – пробормотал я. – Ты светишься. Ты святой.
– Из нас двоих скорее уж ты святой, и таких как ты должно изображать на иконостасах, – сказал стрик.
– Я? Но почему? Я никогда не стремился… Напротив, я всегда стремился к другому.
– К обладанию рыжей блудницей, – в интонации старика я услышал иронию.
– И к этому тоже. Но в основном я стремился к коммунизму. Коммунистическое будущее, понимаешь?
– Ты – герой. Святость всегда начинается с геройства, поэтому ты на верном пути. Но не к коммунизму, конечно. Тебя наставляли в плохом, но и сами наставники пали жертвами своих заблуждений, а потому и наука их оказалась пустой.
– Я святой? Не может быть! Я – коммунист. А наставники… Меня воспитывали родители, комсомольская и партийная организации, преподаватели в военном училище. Я беспокоюсь о матери! Тебе известна ее судьба?
– Коммунизм не важен, как не важна теперь и женщина, давшая тебе жизнь. Важна душа. А душе необходима вера.
– Мать не важна? Коммунизм не важен? Да за такое к стенке ставят, тем более в нынешних условиях, когда враг подбирается к сердцу Родины. А может быть… Мне страшно, Ермолай!
– Страшно? Тогда скажи, «сердце Родины» – где это?
– Киев! Нет, Москва! Что, если враг уже в Москве? Я не должен говорить… За такое – к стенке… Мне страшно, Ермолай!
– Враг бывал в Москве. И не раз. Враг и сам понимает, что обладание Москвой не обеспечит ему победы, потому что сердце Родины не там.
Речи чужака казались мне и странными, и слишком правильными одновременно. Более правильными, чем речи преподавателей военного училища, Оржицких окружкомовцев или моих полковых командиров. И даже более того. Представления о жизни моей родной матери не соответствовали коренной, душевной истине, той правде, что струилась в осеннем дожде, сверкала в волосах Галюси, трепетала смертным страхом в моей груди.
– Сердце Родины вот здесь, – мужик закрыл огромной ладонью левую часть своей груди. – Здесь у человека сердце, – повторил он.
– Так же говорит и мой отец. По пьяни, конечно. Он болтун-балагур, картежник и бабник…
– Отец? Кто таков?
Старик уставился на меня. Взгляд его причинял такое же беспокойство, как возня насекомой пехоты в складках шинели, служившей мне одеялом.
– Я не знаю, кто мой отец, – выпалил я внезапно и зарыдал.
Но теперь это были иные слезы, не стыдные, осознанные, несущие облегчение.
– Снова заплакал, – проворил старик. – Это хорошо.
Я действительно ощущал губами жгуче-соленую влагу, смаковал ее. От слез щекам было щекотно, но ощущение это казалось мне приятным. А старик продолжил свое бормотание. Я по-прежнему не мог разобрать слов, хоть он вроде бы говорил на русском языке. Одно лишь слово я разбирал. Старик время от времени и на все лады произносил мое имя: «Егор», «Егорий», «раб Божий Егор» и тому подобное. Я собрался возмутиться: зачем, дескать, старик называет меня рабом, но слезы все еще душили меня, а плакать и роптать одновременно я не мог – не хватало сил.
Так продолжалось до тех пор, пока не вернулась Галюся. Она принесла на плечах волну холода и запахи болотной сырости.
– Ну как? – спросила Галюся.
– Странно, но у меня ничего уже не болит, – ответил я.
– Плачешь? Я много плакала в последние недели, а потом перестала.
– Этот старик все время читает надо мной молитвы. А я – коммунист. Я его об этом не просил. Тут какой-то заговор.
– Та ты всегда был туп, Егор. Туп, как все материалисты…
– Я всегда знал, что ты – враг! Ты скрывала свои убеждения, притворялась сочувствующей, а сама…
Ярость душила, но я все же был доволен собой. Голос мой звучал твердо и грозно, как волчий рык. Я смотрел на Галюсю. Сейчас она испугается, сдаст назад. В такие архисложные времена, когда каждый советский человек должен мобилизовать буквально все силы на борьбу с врагом, невозможно мириться с любыми проявлениями буржуазной идеологии. Когда на нас со штыками и танками прет мировой капитализм…
– Когда прет враг, надо примириться друг с другом. Врага одолети возможно лишь после того, как с собой примирился, – произнес старик.
Голос его звучал, как гул отдаленной канонады, когда артиллерия бьет крупным калибром.
– Вот сейчас я с ней и примирюсь. Вот сейчас! – горячился я.
Мне удалось подбросить свое туловище и откинуть в сторону чудовищно тяжелое одеяло. А потом я едва не потерял сознание, увидев кровавые бинты и услышав запах, который как-то скрадывало тяжелое, набитое под завязку вшами одеяло. Левый обрубок моей ноги был заметно короче правого. Неизвестный хирург оттяпал ногу почти под самый пах. Зато правую ампутировали чуть выше колена. Впрочем, это обстоятельство ровным счетом ничего не меняло, потому встать на ноги я не мог. Догнать Галину Винниченко я не мог. А не догнав, как мог я ее обнять? Да и зачем баба такому, как я?
– …Мои ноги! – прохрипел я, заваливаясь обратно на свою завшивленную постель.
Значит, мне не пригрезилось. Значит, мое тело действительно укоротили на метр!
– Заметил… Надо же! – Галина хрипло рассмеялась. – Понял наконец! Та их нет. Твоих ног нет.
– Оставь его, женщина. Прояви милость и уважение к герою, – проговорил старик.
– Та он антихрист. Нет, он не убивал священников, потому что из штаба полка не поступало такого приказа, но, если б приказ поступил, – убил бы. Не сомневайся! Все они такие!..
– Это она о моей матери! Она – враг. Я убью ее! Не знаю как, но убью!
– Не стоит ссориться по пустякам, – старик поднялся.
Я хотел было закричать что-то еще оскорбительное в адрес его и Галины, но крик застрял в моей глотке. Тяжелый взгляд старика прибил меня к лежанке, будто гвоздями.
– Этот человек – герой, – повторил Ермолай и добавил: – Он еще способен на пущее геройство.
Ярость моя все еще кипела и пузырилась пеной на губах, но в уголке сознания уже затеплилась главная, спасительная мысль. В первый миг реализация ее показалась мне делам непростым – оба, и Галя, и мужик, казались мне безоружными, но если бы это было не так…
Вскочить.
Отнять оружие.
А потом…
– Как дальше жить? У меня больше нет ног. Обеих!
– Да. Отходную я по тебе читал. Думал, скоро помрешь. Но ты не помер. Господь хранит тебя для нового подвига.
– Какой еще подвиг? Ты не имел права! – от моего крика посуда на столе задребезжала, и я, оставшись очень доволен этим доказательством собственной телесности, принялся орать пуще прежнего: – Я – коммунист! Я отвергаю попов и их веру! Я – командир Красной армии и дал присягу…
Галина сделала два быстрых шага и толкнула меня ладонью в грудь, отчего я кулем завалился на спину. Слабое еще дыхание мое сбилось. Некоторое время я лежал неподвижно, прислушиваясь к голосам. Старик давал склонившейся перед ним Галюсе наставления, крестил макушку, а она целовала ему руки, называла «отче». Как же так? Здесь, в лесу между Лохвицами и Оржицей, творилось самое настоящее предательство, а я, лейтенант Красной армии, ничего не могу с этим поделать, потому что лишен обеих ног. Она называет чужого старика «отче»! В Оржице многие знали отца Галины Винниченко. Он пропал в самом начале 1921 года. Я-то его совсем не помню, потому что, по выражению отца, еще весь целиком мог в печной горшок поместиться. Про Кирилла Винниченко ходили разные слухи. Говорили, будто он в конце концов к банде Махно прибился да так и сгинул где-то в луганских степях. Тогда-то отец и принял Галюсю под свою опеку. Никто не мог к Галине Винниченко подступиться, хоть и была она бабой замечательно красивой. Красивой была. Красивой осталась. Как посмотрит, любой на все готов становится. С той же пронзительностью она и на чужого старика смотрит, а тому хоть бы репа. Все едино ему, что сосна-береза, что Галина Винниченко. А Галина Ермолая наружу провожает, под локоть держит, будто родного отца. Ермолай. Ермолай? Да кто же он таков? Не из Оржицы – это точно. В Оржице я каждого знаю. Может быть, он из ближних сел, чудом выживший поп? Чума эта Галина. Чума и гангрена одновременно.
– Что это за Ермолай? – спросил я. – Странное имя. Не немецкий ли шпион? Если так…
– …Если так, то ты догонишь его и пристрелишь, – усмехнулась она. – Давай беги. Ну что же ты? Дать пистолет?
Она извлекла оружие из внутреннего кармана ватника. Показала мне и спрятала назад. Надо заговорить ей зубы, тогда, может быть, удастся отобрать у предательницы оружие.
– Я не просил его читать надо мной молитвы…
– Это я просила.
– Я хочу умереть коммунистом!
– Та все мы передохнем – и коммунисты, и отщепенцы. Но верующему человеку умирать легче.
– Я умру с верой в коммунизм, который наступит… Постой!
Меня снова подбросило на лежанке. Чушь городит эта женщина! Провоцирует панические настроения.
– Ты шпионка!
– Та конечно!
– Продалась!
– Та обязательно!
– Не шути со мной! Говори, продалась чи ни?
– Продалась твоему отцу. Давно и задорого. Ну? Что притих? Доволен? Видишь, я плачу…
– Не реви!
– Нет, я буду плакать! Сам плакал! И не един раз!
– Оставь! Слезами такому горю не поможешь.
Словно в подтверждение моих слов громыхнул взрыв. Скорее всего авиационная бомба. Тяжелая – и разорвалась далеко. Оба мы затихли, прислушиваясь к топоту и возне. Кто-то суетился над нашими головами: бегал, отдавал приказания знакомым голосом.
– Это капитан Шварцев, – тихо проговорила Галина. – Кажется, он хороший командир. Только…
– Только?
– Та, думаю, сказилась я. Он толкует, что с Горького, а мне думается, будто врет, и наш он, местный. Если так, то зачем говорит, что с Горького? Но командир хороший, дисциплину навел. Если какое-то дезертирство – сразу расстрел, – она умолкла сама и приложила палец к губам, призывая и меня молчать.
– Что? Что ты? – я ухватил ее за подол одежды.
– Тише, – прошептала она. – Я слушаю небо.
– Нечего и слушать. Будет налет.
– Почем знаешь?
– Чую. Чуйку натренировал на третий день после того, как…
На этот раз бомбы разорвались намного ближе, и мы оба уже слышали неотвратимо нарастающий звук. Расслышать его, когда он еще совсем тих, – увеличить свои шансы на выживание. Если расслышал, лучше всего спрятаться под землю. Но мы с Галюсей и без того уже под землей. Чего же тогда бояться? Тем не менее мы боялись. Очень боялись.
Еще один разрыв сотряс землю и бросил Галину на меня. На поверхности земли, над нашими головами истошно завопила лошадь. Чувствительное животное напугал отдаленный, вибрирующий звук. Лошадь понесла, угодила ногой в яму или воронку. Сломала ногу и… Мы услышали хлопок винтовочного выстрела, и лошадь замолчала. Вой бомбардировщиков становился все громче. Галина спрятала лицо на моей груди, замерла. Закрыв ладонями уши, она повторяла одну и ту же фразу:
– Боже, сущий на небесах! Сейчас мы умрем…
Бессмысленный набор слов, но я каким-то чудом слышал ее за воем двигателей и грохотом разрывов. Земля тряслась, посыпая нас комьями своего праха, а я все время думал о том, что мы оба, возможно, будем похоронены ею еще до того, как нас убьют.
А потом Галя отдала мне пистолет. Сама отдала. Добровольно. У нее нашлась и запасная обойма.
– Только не стреляй мне в спину, – сказала она на прощанье. – Мне надо в Оржицу. За Ермолаем правота. Перед таким врагом и я, и твоя мать равны. Если что – повесят. Я видела. Они вешают. Тебе и капитан Шварцев это подтвердит. Мне еще надо спасти твоего брата. Если удастся, и Любкиным деткам помогу. Мы сейчас уходим. Ты останешься с Ермолаем. Он отнесет тебя в танк. Танк там прикопан в одной из траншей, – она неопределенно махнула рукой. – Ты – наводчик и стрелок. Ермолай – заряжающий. Так годится? Это лучше, чем стреляться. Себя убивать – грех. Погибнуть за родину – подвиг. Так ты станешь дважды героем. Если сделаешь, как я прошу, обещаю при встрече отнестись к твоей матери, как к своей.
Старик ловко вскрывал ящики со снарядами. Всякий раз, отбросив в сторону крышку, он с нескрываемой брезгливостью рассматривал свой инструмент – неведомо где добытую фомку.
– А кузнец у вас пьяница, – время от времени повторял он.
Я кое-как пристроился в кресле наводчика. Голова кружилась от слабости. Временами я проваливался в небытие, и тогда Ермолай принимался трясти меня.
– Не засыпай, коммунист. Скоро враг подступит, а я с вашим железом управляться не умею. Давай, милый. С Божьей помощью. Как-нибудь!
Мое страдающее тело отчаянно сопротивлялась бодрствованию. Пытаясь себя ободрить, я глазел в смотровую щель на пустой, вымокший лес, стеною возвышавшийся за широкой, изъеденной воронками поляной. Капитан Шварцев почему-то был уверен, что противник явится по наши души именно из леса. Жалкие остатки моего разумения, все, что оказалось не растраченным на преодоление слабости, боли и отчаяния, я потратил на сомнения. Не может случиться так, как предполагал Шварцев. Противник явится не из леса. Имея незначительный и в основном неудачный боевой опыт, я все же, вчерне, изучил повадки противника. Немцы перемещаются по лесам только в одном случае: если эти немцы – бойцы карательного отряда. Строевые же части вермахта всегда перемещаются только по дорогам. И в нашем случае, скорее всего, фашисты придут по дороге – набухшему от влаги проселку пятьюстами метрами западнее нас. Лагерь окруженцев располагался на опушке. Там находилась и моя землянка. А небольшое поле между дорогой и леском покрывала сеть укреплений: два ряда окопов, соединенных траншеями. Укрепления выстроили заранее. Кто и когда распорядился построить их, я не знал. Сверяться с картами не имело смысла. Нас обоих, Ермолая и меня, обрекли умереть на этом месте, прикрывая отход товарищей. Шварцев распорядился сориентировать башню танка в восточном направлении. Туда же, в лес, ушли и мои товарищи, которых я так и не успел узнать, ушли в противоположном направлении. Я и видел-то их лишь мельком: напряженные, перепачканные мокрым черноземом спины, округлые каски, скатки, конусы плащ-палаток и вещмешки. Они ушли в предрассветную темноту, сразу после завершения обстрела. Ушли, не прибрав, не похоронив погибших. Мертвецы – жертвы последнего, так напугавшего нас с Галей обстрела – так и остались лежать в самых причудливых позах, тут и там разбросанные по поляне перед смотровой щелью моего последнего прибежища – врытого в траншею танка. Некоторые из них, может быть, были еще не вполне мертвы. Но чем мог им помочь я, когда от меня самого осталась лишь половина? На месте наводчика в танке находился не я, а обрубок человека, вооруженный своим последним предназначением: дать товарищам шанс выжить, добраться до своих, сражаться и победить. Этого я желал всем тем, кого так и не успел узнать. Отдельно капитану Шварцеву и Ангелу-военврачу. Ну а для Гали у меня имелись особые пожелания. Пусть слова Шварцева окажутся если не ложью, то проклятой ошибкой. Близкие мне люди, мать и сестра, живы – Шварцев, никогда не видевший их живыми, обознался. Пусть Галя доберется до Оржицы. Пусть Люба примет ее с миром. Пусть они помогут друг другу спасти всех детей. Я называл детишек поименно: Иосиф, Лев, Роман и Азарий. Люба, моя сестра, ленива, бестолкова, неряха и с норовом. Так пусть Галя потерпит. Галя умеет и потерпеть. А мать пусть перестанет видеть в ней классового врага. Фашизму безразлично, к какому классу или прослойке принадлежит русский. Все русские – враги фашизма. Выходило так, что я, коммунист, молился о том, чтобы моя мать примирилась с Галей перед лицом страшнейшего врага. Ну и пусть!
Я вспомнил лицо Шварцева в момент прощания – белая, клочковатая борода на чумазом, бледном от усталости лице. А в глазах азарт, как свидетельство или абсолютного бесстрашия, или полного безумия. Кроме ободряющих слов и наставлений, он твердил одно и то же: «Они придут из леса. Они придут из леса». И еще: «Мы окружены, но прорываться не будем. Ты отвлечешь их, а мы прокрадемся к берегу Оржицы».
А когда Шварцев исчез, я обнаружил себя сидящим, если так можно сказать о безногом человеке, на командирском месте танка. За бортом брони шуршал дождь, а берега Оржицы даже в жаркую погоду болотисты. Они прокрадутся. Переплывут, если не потонут.
Я сомневался в правоте Шварцева. Как же враг может прийти с востока, если он обязан явиться с запада? Правда, проселок западнее нашего «редута» дожди превратили в непролазную топь, и противнику следовало бы сначала проложить по топи гать, а потом уже начинать выдвижение на позиции для атаки. Лесная почва всегда суше грунта открытого места, но командиры вермахта не водят свои части по бездорожью и на марше стараются избегать лесов.
– Слышишь? – Ермолай обратился ко мне внезапно и для пущей надежности хлопнул ладонью по спине.
Я сидел, прижимаясь лицом к лобовому упору пушки. Холодное железо высасывало тепло из моего тела. Цепенея от холода, я отказывался отвечать. Хотелось покоя. Хотелось думать о Гале. Пусть я отдам танку свое последнее тепло. Я хочу думать только о ней – ведь это все, что мне осталось…
– Слышишь ли, герой?
Что я должен слышать? Как дождик барабанит по броне танка? Или я должен слышать чьи-то чавкающие шаги?
– Они идут, – сказал Ермолай. – Куда совать-то эту чушку? Сюда? А потом что? Она поди взрывается. Так надо полагать, чтобы она снаружи взорвалась, а не внутри.
Я объяснил ему, как досылается снаряд, как запирается крышка затвора. Старик соображал хорошо, хотя видно было, что к работе с железом не приучен и снаряд держит в руках впервые.
– Теперь твоя работа, – торопил он меня. – Смотри в свои трубки. Торопись!
Моему безногому, болезненному телу было просторно на командирском сидении. Теперь я боялся лишь одного: потеряв сознание, свалиться со своего насеста. Если бы такое случилось, самостоятельно забраться на положенное мне судьбой место мне нипочем бы не удалось. Я и не помнил, кто и каким образом усадил меня сюда. Я помнил лишь, как ребенок припоминает предрассветные сновидения, огромные руки своего товарища. Удивительно, что на ладонях этих и запястьях не было следов укусов вшей, в то время как мое тело усеивали красные крапины – следы боев с насекомой пехотой. Я помнил и запах этих рук. А пахли они удивительно – солодом, проросшим зерном, свежестью, жизнью…
В трубу прицела я увидел, как из недальнего леска по одному выходили серые фигуры в касках. Чужая форма. Немецкое оружие. Это были враги. По ним мы дадим залп. Однако товарищ мой увещевал меня не торопиться.
– Ты пока молись о Гале да о семье, – уговаривал меня Ермолай. – Кого ты там упоминал? Любушка? Это невеста твоя или жена? О матери молись.
– Некрещеные они. По вашим ведь правилам о некрещеных нельзя.
– Правила устанавливают люди. А сейчас все правила отменены. Из всех законов остались только Божьи.
– Не умею я молиться.
– Как же? Я сам слышал! Ты всех перечел поименно. Так повтори. Просто повтори все имена.
Голос моего собеседника то усиливался, то звучал глухо, становился едва слышен. Он не умел пользоваться перископической трубой и наблюдал за окрестностями, высовывая голову из люка. Опасно. Его могли заметить враги. Могли понять, что не все живые и дееспособные защитники покинули это место. Могли начать стрельбу…
Страха я не испытывал. Боль вернулась. Становясь нестерпимой, она дурманила мой разум.
– Вот тебе. Глотни, – Ермолай поднес к моим губам горлышко фляги. – Это темный человек дал. Для тебя. Но не ядовито. Я на себе испытал. Еще глотай. Еще!
Во фляжке оказалось спирта на три глотка или чуть больше. От спирта мне сделалось теплее. Боль заметно поутихла. Сознание прояснилось.
– А теперь смотри в прицел. Ну-тка? Что видишь? Пора уже или рано?
Я ухватился за ручку подъемного механизма пушки, как утопающий хватается за спасательный круг. Навел перекрестье на толпу, так беспечно вывалившуюся из леса. Пересчитать немцев мне оказалось не под силу: их было много больше двадцати человек. Беспорядочной толпой они брели по полю. Противник перемещался медленно, часто до колен увязая в перепаханной разрывами земле. Медленно, бдительно озираясь, они обходили каждую воронку. Один из них, со знаками отличия унтерштурмфюрера, то и дело посматривал на танк. У этого на голове была фуражка, с козырька которой капали дождевые капли. На шее унтерштурмфюрера, на толстом кожаном ремне болтался полевой бинокль. Время от времени он останавливался, подносил бинокль к глазам и рассматривал танк. Нас разделяло не более двухсот метров, и где-то на этой дистанции, на воображаемой прямой, соединяющий мое лицо с окулярами бинокля фашистского командира, наши взгляды скрещивались, отчего немец чувствовал явное беспокойство. В такие моменты он поднимал сжатый кулак, и его команда замирала на месте. Я смеялся, наблюдая, как забавно поворачиваются из стороны в сторону их головы. Круглые каски влажно блестели. Им страшно – это я знал наверняка. Они боятся отмщения живых мертвецов и оттого жмутся друг к другу, опасаясь разбредаться далеко по смертной поляне.
– Подбесок со стаею чертенят, – проговорил мой товарищ. – Что-то у темного пошло не так, иначе эти подбески не явились бы сюда.
Не в силах до конца осознать все смыслы речей старика, я продолжал рассматривать наших врагов. Действительно, все немцы были одеты в СС-овскую форму. Один из них повернулся ко мне боком, и я смог рассмотреть на его рукаве опознавательные знаки полка «Дойчланд» 2-й дивизии СС «Дас рейх».
– Знаток, – усмехнулся мой товарищ. – Письмена сатанинские наловчился разбирать.
– Нас учили, дядя. Специальная подготовка: изучение матчасти противника.
Я увлекся наблюдением за противником. Зачем-то унтерштурмфюрер собрал своих подчиненных в кружок. В толпе солдат я насчитал троих унтер-офицеров. Да. Я еще мог досчитать до трех и не сбиться. Унтерштурмфюрер двигал губами, отдавая какие-то распоряжения. Как много бы я дал, чтобы узнать, какие именно. Впрочем, именно сейчас немцы представляли хорошую мишень. Если даже снаряд, выпущенный из моей пушки, не попадет в центр толпы, а разорвется левее нее или правее, все равно немцам потерь не избежать.
– В лесу могут прятаться их сподвижники. Слишком уж они беспечны. А нам не след надеяться на глупость супостата, – проговорил мой товарищ. – Чему-то нехорошему он своих бесенят учит.
– Это неважно. У меня пистолет и к нему всего одна обойма. А что это значит? А это значит, что мы должны нанести максимальный урон противнику, стреляя из танковой пушки. Умение наводчика и сноровка заряжающего здесь имеют первостепенное значение…
Ермолай важно кивал каждому моему слову, которые, как мне показалось, доставляют ему удовольствие.
– …Положим их как можно больше, а уж тогда можно и самим на тот свет… или вернее… последние две пули оставить себе, а остальное все им. Не жалко.
Тогда старик возразил мне в манере привыкшего повелевать человека:
– А вот это – грех. О таком не помышляй. Все им отдадим до последней пули. Ты продолжай свои наставления. Продолжай!
– После того как произведем выстрел, ты должен произвести следующие действия: для того, чтобы открыть затвор, нужно нажать на стержень рукоятки затвора и отвести ее в крайнее заднее положение, затем повернуть рукоятку вперед до отказа так, чтобы рычаг рукоятки дошел своим верхним плечом до упора направляющей дуги. Вот сюда. Ясно? Действие механизмов затвора при открывании и закрывании затвора происходит следующим образом: при вращении рукоятки вперед вращается ось кривошипа и сам кривошип. Кривошип, вращаясь, давит своим зубом на рычаг оси взвода, вследствие чего ось взвода вращается вместе с взводом ударника, который оттягивает ударник назад, пока стопор взвода под действием пружины не заскочит в вырез на взводе ударника. Вот так. Понял?
Ермолай ничего не отвечал мне и даже не кивал. Он просто смотрел на мои руки. Смотрел, опустив голову и уткнув длинный нос свой в бороду. Глаза его слезились. И то правда: в танке нестерпимо воняло пороховым дымом. Мне, привычному, этот запах был нипочем, а неподготовленному человеку поначалу приходилось нелегко. Объясняя Ермолаю устройство пушечного затвора, я увлекся. Боль и слабость позабылись. Мне снедало единственное желание: разнести сборище немцев у лесной опушки в кровавые лоскуты.
– …И еще: второй выстрел должен последовать незамедлительно после первого. А это в немалой степени зависит от сноровки заряжающего, – этими словами закончил я свою речь.
– Так победим! – отозвался Ермолай.
Первый снаряд я положил, как и намеревался, в самую гущу фашистской нечисти. Оглушенный грохотом и отдачей, задохнувшийся пороховым дымом, вырвавшимся из-под крышки затвора, Емолай долго перхал, утирал губы концом бороды. Я тем временем разглядывал дымное облако, зависшее над опушкой. На такую полную и абсолютную удачу я не мог рассчитывать: эффективность выстрела оказалась максимальной. В том месте, где недавно стояла кучка эсэсовцев, зияла свежая воронка. Дымное облако поднималась все выше, открывая моему взгляду перепаханную взрывами поляну, на которой, похоже, не осталось никого, способного к атаке или сопротивлению. Вскоре я услышал стоны, сопровождавшиеся яростными призывами о помощи. Кто-то, видом сильно походивший на огромного земляного червя, копошился на краю свежей воронки. Я знал: в таких местах воняет не только порохом, но и кровью, и вывороченными наружу кишками. Ароматы войны – это вам не крем де ваниль. И тому, копошащемуся на краю воронки, полуживому червю сейчас не только больно, но и очень страшно. Однако боль и страх лишь подхлестывают его в отчаянных попытках уцепиться за жизнь. Сейчас он заставит нас вспомнить, что он все еще человек – начнет звать подмогу. Жалобно звать. Раненый отозвался моим мыслям, издав протяжный вой. Я не удивился. Отступая к Оржице, мне не раз доводилось слышать, как вопит доведенный до последней черты человек.
– Ермолай, заряжай, – прохрипел я. – Сейчас придут новые.
Ответом мне стал металлический лязг затвора.
Они выбрались из леса и грохнулись животами в грязь, не решаясь двинуться дальше. Я видел, как вращаются их круглые, покрытые касками головы. Один из них – может быть, офицер? – рассматривал нас через окуляры бинокля. Я опять не смог пересчитать их, но был уверен: их точно больше десяти. Немцы – хорошие солдаты. Они обязательно примут самые решительные меры для нашего скорейшего уничтожения…
Так и оказалось! Вскоре к залегшим на опушке немцам присоединились еще двое: один притащил противотанковое ружье, другой – его напарник – принес в железном ящике боекомплект.
– Огонь! – заорал я, и голосишко мой потонул в грохоте пушечного залпа.
Задыхаясь в пороховом дыму, отчаянно потея и ярясь, мы снаряд за снарядом расстреливали боекомплект.
– Целься хорошенько! С Божьей помощью! За веру! – запальчиво орал старик. Громовой, хриплый его бас спорил с грохотом пушки.
Вдоль опушки леса стлались дымы, сновали люди. Теперь их точно было несколько десятков. Тут и там вспыхивали огоньки выстрелов: нас пытались расстрелять из противотанковых ружей. Выкатить на прямую наводку пушку или зенитное орудие они не могли: дождь поливал не переставая, превращая почву вокруг нашего танка в трясину. Пули отскакивали от танка, который, казалось, мог бы раскалиться докрасна, если б не потоки ледяного дождя. Градины долбили по броне. Гул стоял такой, будто они были отлиты из металла. Мы оглохли, дышалось тяжело, но я испытывал и облегчение – азарт боя заставил меня позабыть о боли и слабости. Страх перед неминуемой смертью многократно умирал вместе с моими врагами. Теряя густоту, страх превратился в эфир. Наконец он пропал, испарился, исчез, многократно умирая вместе с каждым из моих врагов.
В хаосе грохочущих звуков мы прожили целую вечность. Тишина наступила после того, как мы исчерпали свой боекомплект. Градины превратились в капли. Барабанная дробь обернулась шорохом. Глядя в прицел, я больше не видел движения. Скоро из леса выползет тьма. Что же мы предпримем тогда? Неужели противник позабыл о нас?
Минуты текли. Их набежало на целый час. В танке было темно и очень зябко. Я снова чувствовал боль. Она возвращалась учащающимися приступами. Я стискивал зубы до скрипа, надеясь лишь на скорое забытье. Захотелось забыться в разговоре со стариком.
– У меня еще целая обойма к пистолету, – проговорил я, чтобы услышать, как звучит собственный мой голос. – Снаружи еще не темно…
В ответ старик лишь шумно вздохнул, так вздыхает у коновязи усталая лошадь. Я посмотрел в его сторону, но разглядел лишь бесформенное светлое пятно его бороды.
Тогда я посмотрел в прицел. Дождевые струи размыли очертания ближнего леса. Все плыло, постоянно, но очень медленно меняя очертания. В попытке уяснить суть этих перемен я долго всматривался в дождь. И не напрасно. Через несколько минут крайние к поляне, уцелевшие после обстрела стволы начали двоиться. Двойники группировались. Дождь начал утихать, и это обстоятельство помогло мне наконец рассмотреть людей. Опять та же история: длиннополые шинели, сапоги, пересеченные крестами портупей туловища, круглые каски, автоматы. Тени тянулись друг к другу, сбиваясь в небольшую толпу. На этот раз мне удалось пересчитать всех. Немцев оказалось ровно десять. Немного. Как раз столько патронов в моей обойме. Надо снять пистолет с предохранителя. Надо выбраться наружу – через смотровую щель целиться и стрелять немыслимо. Я снова и снова, чертыхаясь, пересчитывал немцев. Теперь мне казалось, будто их девять. Все стояли неподвижно, но по размякшей, перепаханной грязи по направлению от леса к танку быстро перемещалось нечто. Оно то ускорялось, то замедляло движение. Так двигается влекомая за веревку бумажная игрушка, шуршалка для кота. Кто-то невидимый время от времени поддергивал веревку, заставляя предмет ускоряться. Забавно. Но где же здесь кот?
Предмет приближался, постепенно принимая очертания ползущего человека. Человек был сплошь облеплен грязью и поэтому почти невидим. Но в движении я мог разглядеть его во всех подробностях. Он двигался проворно, волоча за собой небольшой сверток. Человек, очевидно, остерегался угрозы с нашей стороны, потому время от времени останавливался, чтобы сориентироваться. Прислушивался. Приглядывался. Наконец, она замер настолько близко, что я смог разглядеть черты его лица. Узнавание потрясло меня не меньше, чем известие о потере обеих ног. Мучительный, внезапно возобновившийся озноб мешал мне пересчитывать остававшихся на опушке немцев. Десять. Девять. Восемь. Одиннадцать. Является ли ползущий к нам человек одним из них? Что несет он, спасение или смерть?
– Смятение плохой помощник в размышлениях. Утихомирь разум свой. Ищи ответы в душе, – пророкотал мой товарищ. – И еще: беспрестанно поминая Сатану, правды не дознаешься, потому что Сатана отец лукавства и, соответственно, кривды.
– Но я вижу его! – завопил я в ответ.
– Которого? Неужто самого Сатану?
– Шварцева!
– Кто таков?
– Капитан! Петр Леонидович! Ты не можешь его не знать! Я видел вас вместе!
– Облегчи муки раба твоего, Господи!
– Да оставь же ты своего Бога в покое… Посмотри сюда! Это Шварцев! Вернулся! У него…
Поперхнувшись собственным криком, я молча наблюдал, как Шварцев подбирается к танку. Вот он исчез из вида. Мы услышим стук его ботинок, когда он заберется на броню. Шварцев пришел нам на помощь! Мысли, одна утешительней другой, закружились в моей голове, заставив позабыть о боли.
– Наверное, Шварцев повстречал в лесу на берегу Оржицы нашу войсковую часть. Возможно, они надели вражескую форму для маскировки. Нам придут на помощь товарищи. Нас спасут!
– Надеяться на чудо не грешно, – пробормотал мой напарник.
Или, еще чудеснее, генеральный штаб изобрел способ дать отпор супостату, и Красная армия перешла в наступление. Тогда мы сможем присоединиться к одной из наступающих частей. Впрочем, меня скорее всего сначала отправят в госпиталь. А потом я все равно смогу воевать, пусть без обеих ног. Но я все равно смогу. Я отомщу за мать и сестру.
А потом совсем уже изумительная, последняя мысль – Шварцев ошибся: мама, Люба и меньшой из моих племянников живы. И сейчас, через мгновение капитан сообщит мне об этом. И главное: Шварцев не предатель. А если это так, то все остальные надежды справедливы и сбудутся.
Но где же Шварцев? Почему-то я все еще не слышал характерного стука его ботинок по броне. Я протянул руку, намереваясь открыть люк, но меня остановил окрик Ермолая:
– Посмотри-ка наружу, сынок!
И я снова приник к смотровой щели. Шварцев спешил к опушке леса. Он бежал уже не скрываясь, с невероятным проворством, огибая воронки и перепрыгивая через мертвые тела. Немцы, сгрудившись на опушке и покуривая, следили за его перемещениями. Враги оживленно о чем-то переговаривались, улыбались, поплевывали.
– Нам конец.
Кто это сказал? Неужели я?
– Все в руках Божьих, – был ответ.
– Я рад, что ты со мной, – оборачиваясь к Ермолаю, произнес я. – Пусть ты не коммунист, всего лишь набожный старик, уверовавший в небылицы…
Я не успел договорить. Дышать сделалось трудно. Я словно оглох и не слышал ничего, кроме собственного голоса. А потом весь мир потряс ужасный толчок. Меня подбросило. Я ожидал болезненного удара о железо танка, но этого не случилось. Я просто вылетел из танка через нижний люк, как вылетает из утробы матери новорожденный младенец при стремительных родах. Так оказался на земле. Приземлился не жестко, но чувствительно. Я ожидал худшего, но боль не слишком жестоко терзала тело, когда меня тащило и волокло по размякшему от дождя грунту. Иногда, не часто, я видел бороду Ермолая. Перепачканная в грязи и крови, она нависала надо мной, и тогда что-то мокрое капало мне на лицо: то ли кровь, то ли слезы, то ли опостылевший дождь. Ермолай бормотал свои никчемные молитвы, а у меня недоставало сил попросить его замолчать. Так я терпел боль до тех пор, пока над моим лицом не нависли мокрые ветви какого-то, сохранившего лишь часть своей листвы, дерева. В этом месте движение мое остановилось, и боль прекратилась, будто кто-то ей приказал. Волнение же оставило меня еще раньше. Главное состояло в том – и это я знал тверже собственного имени, – что мне уже не о чем больше волноваться.
Потом чья-то твердая и уверенная рука вложила мне в ладонь пистолет. Присутствие знакомого предмета так воодушевило меня, что я смог перевернуться на бок. Мокрое редколесье заполняли сумерки. Откуда-то я знал о наступлении утра. Сейчас начало октября. Значит, времени не менее восьми часов. Я слышал, как капли, срываясь с мокрых листов, рушатся на мягкую лесную подстилку. Кто-то крался по ней, стараясь не шуметь. И ни одна веточка не хрустнула под ногой неизвестного.
Уже не рано, но почему же так тихо? Воздух влажен, и каждый, даже самый тихий звук должен быть слышен далеко окрест. Правую руку с зажатым в ней пистолетом я сунул за пазуху – так можно надеться, что щелчок предохранителя услышу я один, но не услышит крадущийся в осенней мороси враг. Не испытывая боли, сосущего голода или тягостной пресыщенности, страха или счастья, лишенный осязания, я весь обратился в слух и зрение. Только эти два чувства могли способствовать выполнению моего последнего долга.
Я увидел силуэт, высокий и узкий. Но это было не дерево. Существо двигалось. Обутое в сапоги и одетое в длиннополую, отяжелевшую от влаги шинель, оно несло на груди автомат. Не форма автомата, не знаки различия на шинели, а забавная, знакомая округлость головы существа выдавала в нем врага. Я совместил перекрестье прицела с центром зеленоватого, блестящего от влаги шара и нажал на курок. Хлопок. Треск ответной, выпущенной в пустоту, автоматной очереди. Глухой звук падающего тела. Тишина. Отдаленные голоса. Переговариваются на немецком языке. Окликают один другого по именам. Бранятся. Собачий лай. Я ловлю в перекрестье прицела движущийся силуэт. Делаю поправку на движение. Нажимаю на курок. Хлопок. Визг. Треск ответных очередей. Я ловлю в перекрестье прицела едва уловимую, мутную тень. Нажимаю на курок. Хлопок…
На лицо мое и грудь сыплются комья праха. Он влажно чавкает, соприкасаясь с моим телом. Небо в просветах крон кружится, время от времени меняясь местами с землей. Мое положение теперь уже совсем непонятно. Я не слышу выстрелов. Не слышу треска раздираемой пулями древесины. Не слышу криков своих товарищей. Утопая в тишине, я внимаю лишь голосу неизвестного старика. Как его: Ефим, Емельян? Ермолай! Так и есть, Галюся называла его Ермолаем. Что за странное имя! Что за удивительный голос, низкий, охрипший, но ласковый. Старик называет меня «рабом Божьим Егорием».
Нет, я не раб! Я не хочу умирать! Я не могу умереть!
Внезапно вращение мира останавливается. Я чувствую под поясницей твердые, выступающие из земли коренья деревьев, но крон их больше нет надо мной, зато небо сделалось совсем близким, и гладколицый, украшенный огромной бородой старик приближается ко мне. Идет тихо и плавно, будто по облакам.
– Теперь ты наш, – говорит он мне.
– Ты – не Ермолай, – отвечаю я. – А если это так, тогда кто ты?
– Я – всего лишь ключник. Несу службу при воротах. Пойдем, я открою их. Тебе позволено войти.
Я оглядываю старика, и меня меньше удивляет его странный вид, чем острота собственного зрения. Я могу отчетливо видеть каждую прядку его красивой бороды, каждый виток шелка в его поясе, каждую складку его просторной хламиды, каждый ремешок его сандалий. Лодыжки старика костлявы и поросли редкими, серыми волосками. Но чуднее всего связка латунных ключей у него на поясе. Один из них отлит в форме рыбы, другой похож на кота. Животное разгневано, выгнуло дугой спину и задрало хвост. Самый большой из ключей походит на трубящего слона. Такое чудо мне доводилось видеть лишь на картинках из книг моей сестры, но я уверен, что трубящий слон выглядит именно так. Некоторое время я разглядываю старика, а тот терпеливо ждет. Мне совсем не страшно, но тем не менее я не считаю излишним напомнить:
– Я не хочу умирать. Я не могу умереть.
– Все так! – Старик величаво кивает. – Следуй за мной.
– Я не могу! У меня нет ног.
– Вставай и следуй за мной, – теперь старик просит настойчиво.
Он ласков и ироничен. Уверенный, что я последую за ним, он уходит плавной походкой, позвякивая связкой ключей на поясе. Движения его плавны, степенны и стремительны. Еще миг, и ключник скроется из вида, оставив меня одного.
Делать нечего, я встаю и иду за ним. Мне легко. Чувства мои поблекли: и тоска по отцу, и долг перед матерью и сестрой, и страсть к Галине, и любовь к Кате, и отчаяние, и боль последних недель, и светлые ощущения детского прошлого – все исчезло. Остался только я сам и величавый ключник.
Сначала все было очень плохо. Еся думал, что хуже уже не может быть, ведь почти целую неделю он вместе со своей бабушкой Нонной просидел в погребе. Землю над их головами утюжили гусеницами танки, рвались снаряды, и рота немецких солдат провела карательную операцию. Еся страшился, но не слишком. Его в тот момент больше смущало помойное ведро, которое бабушка спустила в погреб в тот вечер, когда им пришлось спасаться от первого артобстрела. Бабушка Еси, хоть и старенька уже, очень хорошо соображала и отличалась предусмотрительностью. В погребе вместе с нею и Есей оказался не только необходимый запас пищи, но и достаточное количество воды и это вот помойное ведро. Ведро ужасно воняло, но без него сделалось бы совсем худо, потому что бабушке и Есе пришлось бы испражняться на пол, себе под ноги.
Спертый воздух, вонь от ведра, вынужденное ограничение себя в пище и воде, страшный, почти не прекращающийся грохот над головой – все это сделало существование Еси почти невыносимым, но бабушка утешала его, утверждая, дескать, может быть еще хуже, что скоро вернется ее дочь, Есина мама, откопает их из погреба, и заживут они лучше прежнего.
Но из погреба их откопала не Есина мама, Галя Винниченко, а мамин знакомый и товарищ по театру рабочей молодежи, разбитной и храбрый Алеша Пальцун. Правда, Еся не сразу признал его, а когда все-таки признал, то подумал, что Пальцуна кто-то искусно загримировал и теперь он выглядит худым, измотанным, избитым.
Покидая погреб, Еся поинтересовался о судьбе другого товарища мамы, парня по фамилии Кожушенко. Пальцун ничего не ответил на Есин вопрос, чем очень расстроил мальчика. Еся рос в дружной, любящей семье и привык к внимаю взрослых, которые сразу и подробно отвечали на все его вопросы. Еся не удивился, увидев рядом с Пальцуном вооруженных людей в незнакомой военной форме, потому что Есин папа предупредил его о возможном приходе вражеских войск и показывал картинки, изображавшие немецких солдат в военной форме, особое внимание уделяя знакам различия. Еся все основательно запомнил и теперь уразумел главное: люди с автоматами почти все – рядовые вермахта, кроме одного. Этот единственный, судя и по знакам различия и повадкам, безусловно являлся офицером. Его лающий баритон не умолкал ни на минуту. Рядовые и Пальцун повиновались. После того как Есю и его бабушку извлекли из погреба, рядовой вермахта по приказу своего офицера обыскал их убежище. Во все время обыска Еся с бабушкой стояли возле лаза в погреб, подняв к небу руки. Стоять в такой позе было неудобно. После нескольких дней сидения впотьмах свет пасмурного дня казался Есе слишком ярким. Глаза его и так слезились, а тут еще бабушка, которая не переставая плакала, умоляя немцев пощадить их. «Ради Христа» – говорила она. «Мы не коммунисты, – жаловалась она. – Коммунисты нас самих угнетали». Пальцун стоял неподалеку, повесив на грудь лохматую голову. Еся исподволь рассматривал его и заметил, что давний товарищ матери ранен и избит. Пальцун делал вид, будто вовсе не знаком с Есей и ни разу не обратился к мальчику по имени. Еся, со своей стороны, делал вид, что не знает Пальцуна и совсем позабыл о членстве того в Оржицкой комсомольской организации. В то же время Еся заметил на запястьях Пальцуна синие кровоподтеки и догадался, что это следы от веревок. Какое-то время Еся волновался об их с бабушкой судьбе. Не захотят ли солдаты вермахта и их связать веревками? Однако этого не случилось. Прошло некоторое время, прежде чем немцы, используя в качестве рабочей силы Пальцуна и других пленных – Еся все пытался высмотреть и узнать среди них другого товарища матери, Константина Кожушенку, – извлекли из подвалов и погребов перепуганное население Оржицы. При этом Константин Кожушенко так и не обнаружился.
Потом всех согнали в том месте, где когда-то располагалась центральная площадь поселка. Здесь еще сохранилось несколько пригодных для жилья домов, но все они были битком набиты немцами. Там, на площади, перед глазами Еси на очень короткое время появился отец. Им даже удалось поговорить. Отец первым делом спросил о матери. Еся ответил правду: как уехала с Оржицы летом, так и не возвращалась. Тревога на миг мелькнула в глазах отца, и он исчез. А потом на высокий, сооруженный неведомо когда и кем помост забрался главный немец. Он был одет в очень красивую, черную форму и высокие блестящие сапоги. Отец Еси тоже любил красиво одеваться, но сейчас он стоял рядом с немцем совсем расхристанный, грязный, усталый и будто бы даже больной. В бороде его и висках изрядно прибавилось седины. «Его взяли в плен. Он пленный», – сказала бабушка на ухо Есе, имея в виду, очевидно, отца. Но мальчик усомнился в справедливости заключения бабушки: оба, и отец Еси, и немец, сказали по речи. При этом во время речи отца немец постоянно держал свою затянутую в блестящую кожу руку на его плече. Еся внимательно прослушал обе речи. Немец говорил о вреде коммунистов. Отец – о преимуществах сотрудничества с новой властью. Во время речи отца на площадь между сгрудившимися в кучу жителями Оржицы и трибуной выехала полевая кухня. Из ее трубы валил вкусный дымок. Еся сразу почувствовал зверский голод. Толпа оржинцев подалась вперед, но ее приняли в штыки стоявшие вокруг трибуны рядовые вермахта в полевой серо-зеленой, уже знакомой Есе, форме. Форма же офицера была совсем другой, не полевой, а черной, отделанной красивым кантом. Такую форму Есе не доводилось видеть на картинках. Форма придавала облику офицера некую непостижимую для простодушия Еси величественность. Тогда мальчик подумал, что офицер в черном главнее офицера в серо-зеленой форме, ведь именно он распорядился раздать все содержимое немецкой полевой кухни жителям Оржицы. Суп оказался густым, как бабушкина каша. Посуда нашлась не у каждого, и соседям Еси выдавали их пайки, наполняя кашей шапки, башмаки, подолы верхней одежды. Голод не тетка, а под продолжительным обстрелом многие оголодали. Есе тоже хотелось есть, но бабушка утащила его с площади, не позволив приблизиться к помосту, на котором все еще стоял его отец. «Твой отец предатель. Так я и думала», – сказала бабушка. Еся не поверил ей, но послушался. Мальчик редко верил своей бабушке, но всегда слушался ее.
Они брели неведомо куда по уличкам Оржицы, которых больше не существовало. Бабушка крепко держала Есю за руку. Слева и справа от них зияли вонючие воронки. Сгущались сумерки. Бабушка, плохо видевшая в темноте, то и дело дергала Есю, требуя посмотреть как следует, нет ли впереди воронки. Еся присматривался, но в голове его мутилось от голода и невыносимой вони. Ему хотелось лечь на краю какой-нибудь воронки и больше не подниматься. А еще лучше – забраться внутрь нее. Отец говорил Есе, что в одну и ту же воронку снаряды дважды не ложатся. Есе казалось, что во сне легче перетерпеть голод, да и ноги плохо слушались – размокшая грязь налипла на его обувь, сделав ее в десятки раз тяжелее. И пить хотелось. Зеркальные поверхности ночных луж улавливали даже самые ничтожные источники света и их возможно было рассмотреть в сгущающейся темноте. Еся не раз пытался напиться из лужи, но бабушка одергивала его:
– Потерпи. Фашисты забрали большую часть еды. Но у меня там спрятано… я картохи прикопала. Тушенку и крупу они забрали, но вода-то… Воду-то, чай, не выплеснули. Потерпи. Сейчас напьемся. Ой! Та что же молчишь, немтырь ты гордый? Это ж мы на чей-то огород забрели. Это ж чья-то печь чи пугало?
В первый миг Еся подумал, будто это действительно пугало или торчащая из земли чудом уцелевшая печная труба.
– Слава Господу вседержителю! Я нашел вас! – проговорило пугало и ухватило Есю за другую, свободную от бабушкиной хватки, руку. – Пойдемте! Там Галя убивается. Думает, опоздала. Уже не чает застать вас в живых.
Еся мигом узнал странного старика, в начале лета подвизавшегося в Оржице на разных работах. У Винниченок он огород копал. В отделе культуры потолки белил. Перед самым началом войны старик из Оржицы исчез. И вот опять спину показывает. Прыткий, несмотря на преклонный возраст.
– Мама!
– Галюсенька!
Вскричали в один голос мальчик Еся и его бабушка. Позабыв о голоде, они кинулись следом за стариком, который невзирая на непролазную грязь и постоянную опасность насмерть убиться, свалившись в воронку, быстро довел их до родного подворья.
У мамы, конечно же, нашлись и пища, и вода, и утешение для них обоих. Увидев Есину мать, бабушка сначала принялась горько и громко плакать, причитая и сетуя по обычаю оржицких баб, но старик быстро успокоил ее, пригрозив скорым явлением вооруженных немцев. Бабушка, конечно, испугалась, стала говорить поменьше, но совсем не замолчала. Она стала приставать с нежностями к своей Галюсеньке, но той было не до нее. Мама ходила по подворью из конца в конец. Она то закрывала ладонями лицо, то хваталась за косу. Еся уже наелся мяса из жестяной банки и запеченной в золе картошки – костерок для приготовления пищи развели на дне ямы, неизвестно откуда взявшейся за погребом. От сытной и горячей пищи зрение Еси обострилось. К тому же его золотая мамочка, кровиночка, русалочка, самая добрая и самая сильная, олицетворявшая собой покой и безопасность, снова была рядом со своим сыном. А у старика, к тому же, оказалось при себе ружье и целая россыпь патронов к нему. Патроны надежно звенели и пересыпались в его вещмешке. Эти предметы олицетворяли относительную безопасность, обусловленную возможностью, при необходимости, держать оборону. Для ночевки использовали все тот же погреб, где спали вповалку – какая-никакая, а крыша над головой. Таким образом, жизнь немного улучшилось. Во всяком случае, с появлением матери и длинного дедова ружья у Еси появилась надежда. Но это у Еси, а вот Есина бабушка – совсем иное дело. Эта не переставала потихоньку ныть и жаловаться:
– От немцев не укрыться. Как стояли в толпе, так там люди говорили, что немцы всех перепишут и в Россию убежать никому не удастся, – всех переловят и расстреляют. У соседей погреба все выгребли под чистую. А с чем зимовать, если запасов нет? Да и замерзнем. Так что бежать в Россию надо. А как бежать, если ноги мои болят? Да и малой. Посмотри на Есю, он не добежит, – так говорила бабушка.
А мать расспрашивала ее за отца:
– Та что он? На трибуне рядом с немцами стоял. При любой власти ему хорошо. Предатель. Что еще говорили?
– Говорили завтра пополудни всем собраться, будут зачитывать приказы. Выкликали коммунистов и комсомольцев – так им и надо, мрази! – та никто не сознался и не вышел. Дураков, чай, нет. Однако видела твоих. Как кого? Кожушенко и Пальцуна – вот кого. Да, они не в кандалах, конечно, но под конвоем, потому что комсомольцы. И ты остерегайся, дочь. Они ведь приятели твои. Увидят – выдадут. Ох, хоть тебя Господь уберег не вступать в это их дерьмо. Только в колхоз вступила, но тут ведь безвыходно было.
Старик несколько раз назвал происходящее светопреставлением. Однако он же высказался и за необходимость борьбы с супостатом. Борьбы тихой и тайной, но неуклонной и непримиримой. Главное: внутреннее противление, неприятие врага и отрицание – так утверждал старик, а мама и бабушка согласно кивали.
Старик говорил долго, дольше, чем бабушка. Говорил о том, что в Россию убежать все равно не получится, потому они уж в России, и куда бы ни отступили, враг последует за ними, настигнет и убьет. А поэтому надо упереться и всеми силами противостоять. Если нет ресурсов противостоять явно, следует сопротивляться тайно, храня душевную целостность и веру. Надо объединяться в дружины – так говорил старик и пояснял: их маленькая, семейная группа, состоящая из женщины, ребенка и двух стариков, тоже может явиться дружиной, если они будут действовать слаженно и объединятся общей идеей. Про идеи Еся был многожды наслышан. А вот душевная целостность и вера… Еся поначалу не понял, о чем речь. Сытая усталость и, как следствие ее, крепкий сон помешали мальчику как следует поразмыслить над словами старика.
А наутро общим решением дружины отрядили бабку на сходку. Есю не пустили, оставили при себе. Весь день они прятались в норе на берегу Оржицы. Тут уж Еся отличился: нору старшим показал. Нору эту вырыли оржицкие любители рыбной ловли на сухом пригорке, на окраине поселка. В ней прятали рыболовные снасти. В ней спасались иногда от дождя. Нора являлась как бы собственностью нескольких оржицких подростков, а кроме них еще дяди Митяя Подгорного, который с первыми днями войны был призван на фронт и, как подозревал Еся, вряд ли когда-нибудь вернется назад.
А нора-то отличная оказалась, не сырая и вход в нее скрыт зарослями ивняка. Маме нора очень понравилась, хоть и посетовала она немного на Есины от нее секреты. Сюда, в нору, перетащили все съестное из погреба. В основном это была картошка, но отыскались и несколько кирпичиков сала. Потом сидели тихо. Старик несколько раз порывался закурить, но мать не дала. Сказала: как учуют табак, так прибегут на запах. Мать, отчаянно волнуясь, все куталась в оставшееся после светопреставления тряпье. Бабушка всегда говорила, что коммунисты сеют зло главным образом потому, что отринули всех трех богов: и православного Христа, и иудейского Иегову, и мусульманского Магомета. Еся слышал эти ее разговоры множество раз. Мальчик не соглашался с услышанным, хоть вслух и не возражал. Отрицание всех трех религий бабушка считала неправильным и все ждала для коммунистов жестокой кары, которая непременно должна была их настигнуть если не от всех трех богов, то хотя бы со стороны одного из них. Впрочем, сидя в норе день-деньской, Еся боялся, что какая-нибудь кара настигнет именно бабушку. Коммунисты были ему безразличны.
Часы текли. Бабушка все не возвращалась. Несколько раз они слышали в отдалении частые выстрелы. Еся всякий раз пугался, а взрослые – нет. Мама сказала Есе, дескать, привыкла слышать пальбу, и ты, Еся, привыкай. То ли еще будет! Золотая мамочка подбадривала своего сынка, пряча собственный страх под спуд. А сама, думая, что Еся задремал, несколько раз говорила старику по секрету о страхе, который мешает ей толком поразмыслить, и потому она совсем не понимает, что же должна в этих обстоятельствах предпринять. Старик в ответ призывал ее к смирению, за которым, по его словам, неизбежно следует и здравомыслие. Еще старик беспрестанно молился. В перерывах между молитвами он уговаривал и их с матерью следовать его примеру. Мать пыталась повторять за стариком слова, и у нее хорошо получалось. Еся от молитв отлынивал – не получалось сосредоточиться. Слушая тихие голоса старика и матери, он размышлял о будущем и главным образом о том, где же достать на завтрашний день еды. Решение явилось само собой. Потирая бока и шевелясь, пытаясь хоть как-то угреться в холодной норе, он обнаружил в одном из дальних углов вполне справное удилище, а также набор крючков и блесен к нему. Находка приободрила Есю, и он принялся размышлять о том, в каком месте на берегу тихой, еще не схватившейся льдом Оржицы он завтра забросит свою удочку.
Так, проведя длинный, свободный для размышления день в норе на берегу Оржицы, Еся для себя сделал вывод: немцы намного страшнее коммунистов. Коммунисты жестоко карали за небрежение к труду и инакомыслие, немцы же карают всех подряд. Иногда с целью устрашения, а порой – преследуя какие-то вовсе непонятные Есе цели, корежат бомбами и танковыми гусеницами их отлично родящую землю. Чем же помешали немцам Есины сородичи? Уж, наверное, не причинили никакого вреда и на их, немецкое, добро не зарились…
В течение дня мама несколько раз уходила из норы, чтобы высмотреть бабушку. Уходя, она обматывала свои яркие волосы ужасающе грязным тряпьем. «Маскировка» – так называла это она. Да какая там маскировка, если от всех лишений они сделались грязны и больше походили на речных чертей, которых испугается любой, будь даже он вооруженный автоматом фашист. Мама возвращалась одна. С каждым таким возвращением волнение ее возрастало. Наконец, уже под вечер, когда, влезая в нору, мама тащила следом за собой бледную, смертельно перепуганную бабушку, по чумазым щекам ее пролегли светлые дорожки – следы слез.
Они расположились кружком. Доедали холодную, пахнущую прогорклым жиром и плесенью еду. Часть их вечернего пайка бабушка принесла с собой. «Выдали из немецкой полевой кухни, – так сказала она и добавила: – Если б отпустили со мной Есю, то дали бы и больше. Та хорошо, что не отпустили».
Говоря так, бабушка стучала зубами и все хваталась за грудь. Слушая ее, старик все-таки закурил, и мама ничего не нашлась на это возразить – все они были слишком измучены, не до препирательств. «Страшные ужасы! Кошмары преисподней!» – так говорила бабушка, а мама умоляла, наконец, рассказать, что же именно так напугало ее. Еще мама просила бабушку хоть немного поесть, но та, едва притронувшись к пище, снова начинала причитать. Слушая их, старик, встав на колени, скрючившись в тесной норе, принялся молиться. Бабушка пристроилась рядом с ним. Вместе у них получалось очень хорошо. Вот только молились они слишком долго. Еся утомился и едва не уснул, дожидаясь бабушкиного рассказа. Голос старухи разбудил его уже крепко спящего, отогнал сон.
– Когда мы собрались на площади, Пальцун и Кожушенко уже болтались там, – так начала свой рассказ бабушка. – То есть всего их было пять. Сама понимаешь, на лица я не смотрела. У каждого висельника на груди была табличка с именем-фамилией и воинским званием. Та я и не знала, что Пальцун младший лейтенант, а Кожушенко аж капитан. Каких таких войск они офицеры? И какова же та сволочь, что их офицерами назвала? Тем не менее утром оба уже болтались с петлями на шее. А вчера – помнишь ли? – откапывали нас из погреба. Веселые были. И плен, и ранения им нипочем. В толпе люди шептали, будто в ночь сами себе виселицу строили. Имена троих мне неизвестны, но на табличках было написано, что тоже офицеры. Нет, Иосифа среди них не было. О твоем Иосифе речь пойдет отдельно. Дай только дух перевести. Такого я насмотрелась, что сердце жмет и давит. И дышать тяжело. Нездоровое оно у меня, сердце-то!
Услышав имя собственного отца, Еся окончательно проснулся. Мальчик не привык выражать свои чувства к родителю явно и открыто. Так его приучили с младенчества. Он всегда ждал, пока папа первым подойдет и заговорит, и никогда не бежал к нему, распахнув объятия и с воплями восторга, никогда не капризничал, никогда не позволял себе скучать по нему. А папа иной раз, встретив Есю случайно на улице, проходил мимо, делая вид, будто сына попросту не узнал, а Еся со своей стороны был обязан выдержать характер и, в свою очередь, не показывать окружающим никаких чувств. Эта их игра называлась «контрразведкой», а Есю, по окончании им начальной школы, собирались отправить доучиваться в специальную школу контрразведчиков, которая находилась где-то очень далеко – то ли в Москве, то ли в Казани.
– Он тут же, близко стоял, – продолжала бабушка.
– Хто?
– Та Иосиф твой. И не один стоял, а под руку с главным немцем. Красивый такой. В черной форме, сапоги лаковые, фуражечка. Кругом война, взрывы, виселица эта, а он наряжается.
– Кто? Еся?
– И Иосиф Христофорович тоже хорош. Стоит под висельниками так, что Пальцун едва его плеч подметками не касается и по бумажке читает. Хорошо так слова выговаривает. Сам явно с бодуна, но бледный какой-то и борода…
– Объясните, мамо! Что, Иосиф надел немецкую форму? Кто из них красивый?
– Та Иосиф твой одет, конечно, чисто. Он всегда опрятен – в этом ему не откажешь. Но морда такая, что краше в гроб кладут.
– Бабушка, а что у папы с бородой сделалось?
– Та седая она совсем. Белая борода, будто инеем поросла. Вон у этого старика в бороде чуть-чуть перца-то есть, а у Иосифа Христофоровича, предателя, одна только соль. И поделом же ему!
– Что, мамо, он ранен?
– Тю! Думаю, здоров, но морда бледная, и мучительство на ней изображено. А так – здоров. Как чтение закончил, так за немцем следом и пошел. Не хромал, не кривился, и повязок на нем не видно. Здоров!
Тут старик, все время молча слушавший речи бабушки Нонны, встрепенулся и задал свой, может быть, самый важный вопрос:
– А о чем та грамота, которую читал Иосиф Христофорович?
– Та об учете населения. Каждый житель Оржицы обязан явиться в немецкую контору за получением особой бумажки. Навроде паспорта или справки. Без такой бумажки через неделю на улицу не выходи – засадят.
Бабушка горько вздохнула. Утерла набежавшую слезу и продолжила:
– Та не засадят вообще-то. Наш Иосиф по своей немецкой бумажке читая, расстрелом грозил. Но я-то в расстрелы не поверила. Врун же Иосиф. Врун и пьяница. Та и на эшафоте стоял с бодунища.
Странное, редко употребляемое в обыденной речи слово «эшафот» как-то само собой спрыгнуло с языка Есиной бабушки. Да и откуда оно там взялось-то, это слово. Впрочем, откуда оно ни возьмись, а напугало оно Есину бабушку преизрядно. Принялась бабушка плакать и, причитая, просить старика о молитве за упокой душ всех невинноубиенных в Оржице и Оржицкой округе. При этом особое внимание бабушка уделила так называемым «нехристям», к числу которых относила всю родню Есеного папы: его жену Лию, их дочь Любаву и неизвестно где пропавшего сына.
– За Егорку старик уж помолился, – тихо проговорила мама. – Егор Иосифович геройскую смерть принял.
Услышав это, бабушка принялась причитать еще горше, жалея и оплакивая Есину родню, снова и снова поминая Лию, Любаву и всех ее сыновей. Мама и старик смотрели на бабушку с непонятным Есе усталым равнодушием, будто уже успели привыкнуть к таким вот плачам и к такому вот горю.
– Ты за Егора почему знаешь? – спросила бабушка между прочим. – Та он же без вести пропал. Та все мы без вести пропали. Бросили нас большевики в руки ворога еще более страшного. Послушай, старик. Не знаю, откуда ты такой взялся, только я вот думаю, что Господь нас бросил теперь за то, что мы большевикам предались. Не надо было большевикам предаваться, да? Надо было против большевиков костьми полечь. А не все захотели умирать и затаились, и смирились. А иным – вот Иосифу, например, – большевики нравились. Так он теперь и с немцами поладил. И с бодуна утром, и сыт. А мы наказаны, выходит? За то, что наново Христа предали?
Сказав так, Есина бабушка зашлась горьким плачем, а Есина мама обняла ее, и они принялись плакать вместе. Старик молча смотрел, как две женщины тратят силы на плач, который он, пытаясь утешить их, называл напрасным.
А Еся думал так: может быть, плач этот не совсем напрасный? Должен же кто-то оплакивать убитых. При этом бабушка Еси просто плакала, а Есина мама, плача, рассказывала ей о страшной участи Егора Пискунова. Сам Еся этого Егора помнил плоховато. Был такой на Оржице здоровый парень со светлою, искрящейся улыбкой. Сильный и умный, он конечно же поступил в танковое училище. Мама редко и всегда мимоходом упоминала о нем. А в итоге что же оказалось? А оказалось следующее. Став танкистом и командиром танка, Егор принял бой в самом начале войны и так ехал на своем танке от границы с Германией почти до самой Оржицы. Геройски отступал. Уже неподалеку от Оржицы, когда весь экипаж его танка погиб, а сам Егор получил тяжелые ранения в обе ноги, он все равно продолжал отстреливаться от наступающего врага. Егор погиб бы, если бы не Есина мама, которая вмешалась в тот бой и спасла истекающего кровью героя из его подбитого танка. Тут Еся впервые услышал слово «партизаны». Партизаны это те, кто продолжает тайно воевать в тылу врага, скрываясь по лесам и болотам. Еся уставился в черноту за пределами их норы. Там в тихой воде речки отражалась ущербная луна, там в холодной воде плескалась рыба и шелестели замерзающие камыши. Там в ветвях приречного кустарника возилась какая-то птичья мелочь. Там болото и заросли, скрывающие лаз в их нору. Значит, они почти уже стали партизанами и превратятся в партизан окончательно, когда смогут нанести врагу какой-нибудь урон. А мама между тем рассказывала о самом последнем бое геройского Егора, который тот принял неподалеку от родных мест. Почти совсем один и в неисправном танке он вступил в схватку с превосходящими силами противника, а именно палил по ним из танковой пушки, прикрывая отход своих товарищей-партизан. В этом бою геройство Егора оказалось совсем уж огромным, потому что перед боем военный врач в похожей на их нору землянке отрезал герою обе ноги. «Он был обречен» – так сказала мама, и Еся всецело согласился с ней. Конечно, такие обстоятельства обрекли Егора Пискунова на геройство.
– А он боялся быть героем? – тихо спросил Еся, вежливо попросив перед этим маму прерваться. – Страшно ли быть героем?
– Нет, отрок мой милый. Героем быть не страшно. Геройство возникает тогда, когда другого пути нет, – ответил за маму старик. – Егор умер спокойно, и кончина его была мирной. Господь прибрал его до того, как враги решились забраться под танк и заложить там взрывчатку. Взрыв оказался такой силы, что танк подскочил вверх на пять аршин, но воин Егорий внутри него был уже мертв.
Услышав это, Есина мама заплакала пуще прежнего и так жалобно уговаривала старика рассказать ей о судьбе Егора, что Еся, сочувствуя ей, тоже заплакал, а старик закончил свой короткий рассказ вовсе изумительными для Еся подробностями:
– Я оставался в танке вместе с воином Егорием до тех пор, пока он был жив. Стал свидетелем его мирной кончины. Раны и усталость убили его тело, а Господь прибрал его душу. Потом я выбрался из танка и заспешил в ближайшую чащу.
– До партизанов? – с подозрительностью спросила Есина бабушка.
– Куда Господь приведет.
– Ну и куда он тебя привел?
Есина бабушка щурила влажные от слез глаза. В один миг она превратилась из плачущей старухи в уполномоченного по закупкам сельскохозяйственной продукции, которых сама же именовала не иначе, как бандитами. Но за старика заступилась Есина мама.
– Обратно ко мне, – веско сказала она. – Как мы Егора в танк сажали, так, казалось, навсегда простились. А потом вот этот вот человек, – мама указала трясущейся рукой на старика, – меня из болота на сушу вытащил. Он прикладом лед рубил, потому что я уж и вмерзать начала.
– Та како же? – бабушка Еси снова принялась плакать.
– А тако! Не знаю, как там насчет Господа его, которого он поминутно поминает. А меня спас вот этот вот мужик, фамилии которого не знаю, но звать его Ермолай.
– Та како…
– А тако!
Мама разматывала на себе лохмотья, срывала пахнущую помоями одежду, заставляла бабушку осматривать и ощупывать свое тело.
– Та как же ты завшивела-то. Та это что за синие-то пятна? А это? Чи гнойная повязка? Та не ранена ли?
Бабушка волновалась. Мама всхлипывала. Еся глотал слезы. А мама рассказывала, как она пробирались к Оржице. Сначала ехали по дороге на автомобиле. Двадцать человек набились в кузов полуторки. По большей части раненые, кому трудно было идти, а мама при них как медсестра состояла. Все, кто мог идти, маршировали следом. Да двигались слишком медленно, потому что в пешем строю хоть и по дороге, далеко ли уйдешь? Мама плакала, описывая налет немецких самолетов. Этот страшный вой Есе тоже доводилось слышать – и не раз. К осени мальчик научился различать его издали, когда немецкие бомбардировщики только подлетали к Оржице. В таких случаях они с бабушкой прятались в погреб, а воющая оголодалым зверем смерть проносилась у них над головами не причиняя вреда. Впрочем, Оржицу не бомбили. Лишь изредка, выпав из общего сплоченного строя, немецкий бомбардировщик выпускал по огородам одну-другую очередь. Пули подкидывали в воздух комья влажного чернозема, пробивали стены строений и крыши. От них было не столько много вреда и увечий, сколько страха. С начала войны до самого сентября в Оржице от налета погибла одна корова. Зато потом, когда пришли танки с белыми пауками на боках…
А мама между тем рассказывала, как пули, выпущенные немецкими самолетами, пробили бензобак их полуторки. Машина вспыхнула. Утратившие от ран и увечий ловкость, раненые бойцы рабоче-крестьянской армии сгорели в ее высоком костре. А те из них, кто получил лишь ожоги, потом позавидовали мертвым товарищам.
– Они гонялись за нами по полю, как вороны гоняются за мышами. Каждый замешкавшийся получал очередь в спину. Та и не замешкавшийся тоже. Так погиб наш Ангел.
– Кто? – хором переспросили Еся и бабушка.
– Ангел. Военврач. Егор Пискунов его ангелом назвал. Хороший был человек. Двужильный. «Мессершмитт» его расстрелял. И многих других. Всех, кто не успел поховаться. Я успела. И Шварцев успел. Я знаю. Он выжил – на бревне через Оржицу переплыл, да и был таков. Меня с собой звал. Только я не пошла, осталась в болоте сидеть. Ждала ночи, чтобы на берег к вам выйти. А тут на берегу такое месиво-крошево. Я пока от Киева до того памятного леса, где мы с Егором Пискуновым повстречались, добралась, всякое видела. Думала, нет ужасней страстей. И не думала я тут, дома, такое застать. Надо на восток идти. Где-то же там сохранилась еще, наверное, советская власть. Вот нам надо туда, пока не зима, не холода. Шварцев мне так и говорил: надо на восток двигать. Та я не пошла. Хотела еще раз вас обнять, хоть бы и мертвых, та обнять чи похоронить. Столько же вокруг людей незахороненных!
Долго ли они просидели потом, не в силах разомкнуть объятия? То Еся никак не мог уразуметь. Он слышал, как шевелятся на ветхой грязной одежде его матери вши, понимая, что и сам он грязен и, наверное, уже завшивел. Но Еся горевал не только от этого. Мальчик всегда любил обнимать мать. Прижимаясь к ее огромному, сильному и горячему телу, чувствуя его мощные токи, он ощущал безусловную и надежную защиту. «Как за каменной стеной», – не так ли принято говорить? Может быть, и так. Но Есина мать была теплой, живой, подвижной, сочувствующей и сопереживающей. И еще: Есина мама больше, чем стена, больше, чем земной шар, больше мироздания и могущественней самой неотвратимой, высшей силы, которую так часто поминал в своих речах старец, именуя ее Господом или Богом. А теперь, обнимая мать, Еся чувствовал иное. Она исхудала, будто бы съежилась. Объятия ее уже не были так крепки, она казалась ему холодной и твердой, как остывшая печка. Раньше мать любила и поплакать, и посмеяться. Неистовая, свежая, страстная, полная заразительного задора в печали и веселье, сейчас она притихла. Усталость и пережитый ужас вытекали из ее глаз столь же обильными, как раньше, но горестными, горькими слезами. Не полагаясь на Есю, она искала защиты у бабушки, а та сама была едва живая от страха, усталости и голода. Что она могла дать своей дочери? Какую защиту предоставить? Хорошо хоть нашлась эта вырытая мальчишками ради забавы нора, где можно спрятаться, где враг, может быть, не сразу их обнаружит. А если б не нора, то ночевать им нынче под открытым небом позднего октября и, возможно, под дулами немилосердного врага.
Женщины плакали, изливая друг другу свое горе. Много страшного они успели понарассказывать и понаслушаться. Однако старику долгий плач женщин не понравился. Еще при мирной жизни Еся успел заметить – мужчинам не нравится, когда женщины долго плачут. Не должно нравиться. Есе тоже было тягостно слушать их жалобы, но эти две женщины – старшие и единственные его родичи. Впрочем, теперь, ослабев и так беззаветно предавшись горю и страху, они тем самым отдавали старшинство своему сыну и внуку – Есе. Растерявшись, мальчик поначалу не знал, что ему с этим внезапно свалившимся на него старшинством поделать. Ему на помощь пришел старик. Схватив бабушку за руку, он спросил:
– Давай по порядку. Ты должна пересказать нам все, что написано в грамоте немчинов. Это может быть важно для нашего спасения.
– Та откудова мне знать? – всхлипнула бабушка.
– Ты же слышала, как некий человек зачитывал. Я так уразумел, что он читал по-русски.
– Та да. И по-русски и украинскою мовою повторил. Та Иосиф и по-немецки умеет.
– Та что же он сказал, мамо?
– Та я половину перезабыла. Главное дело о бумажках этих, за которым надо являться в бывший райсовет. Там этот главный немец в лаковых сапогах заседает. Он командует раздачей бумажек. А всем евреям приказано носить на рукавах повязки со звездами. Шота еще он говорил. Та шо?..
Бабушка примолкла. Схватилась за голову, будто припоминая. Слезы перестали течь из ее глаз. Старик и Есина мама внимательно на нее смотрели. Наконец, Еся решился спросить:
– А кто у нас еврей, мама?
– Та у нас не поймешь, где кто! – ответила за мать бабушка. – С тех пор как Бога отменили и все стали атеистами. Тогда и евреев отменили – все стали одинаковы.
– Вот не думаю я так, – возразила бабушке мама. – Помню, Иосиф что-то рассказывал мне о Варшаве. Это та часть Польши, что сейчас под немцами… – сказав так, мама осеклась, сглотнула предательские слезы и продолжила: – Иосиф рассказывал о жестокостях именно с евреями. Откуда он взял – не пойму. В газетах об этом не печатали.
– Та врун твой Иосиф. Врун из врунов! – В прежние времена, когда речь заходила об отце, бабушка делалась сердитой. Вот и сейчас, несмотря на усталость и голод, глаза ее пронзительно заблестели. – Вспомнила, что немец-то говорил! Он повелевал всем евреям носить на рукавах специальные тряпки. Это ничего не значит и не надо бояться – так он сказал. И показав на Иосифа Пискунова, особо добавил: вот, дескать, еврей, и ему ничего не сделалось. Даже, дескать, лучше ему, чем русским, которых повесили. И то правда: у Иосифа на рукаве действительно была повязана тряпка.
– Може, бинт? Може, он ранен? – с надеждой спросила мама.
– Нет! Желтая тряпка поверх рукава. Никакой не бинт. А потом немец-то сказал, что если кто из евреев надумает себя за русского или украинца выдать, то такому не миновать наказания. Так сказал и на повешенных ручкой, затянутой в перчатку, указал. Народ-то до того колыхался, переступал, бормотание издавал. А как он эту свою угрозу произнес, все разом замолчали. А немец дальше объяснил нам, кто из нас еврей.
– Это как же он объяснил? – поинтересовался старик.
– Как-как! Предъяви паспорт чи метрику. Там написано, кто русский, кто еврей чи кто! Мой Еся русским записан. Мамо тоже русская, а я украинкой, потому что отец мой Винниченко, погибший на полях Гражданской войны за народное дело, украинцем был. Верно, мамо?
Бабушка ответила не сразу:
– Я вот думаю так: не стоит нам сидеть дальше в этой норе. Так простуду подцепим, да и кормят немцы-то. Горячая похлебка и хлебушек. Похлебка, конечно, пустовата, но хоть какая-то еда и горячая.
Мама хотела возразить, но старик заговорил, и засыпающий, смертельно усталый Еся сосредоточил все свое внимание на его словах:
– Ты ответь, женщина, о том, на каком языке изъяснял свои приказы немчин?
– По-украински он не размовляе. Та по-русски говорил. Чисто так, будто сам русский. Та и на русского же он похож. Только снизу бороду приставь – и будет прям как ты, только помоложе. Умный. Все названия окрестных сел знает. Так и шпарит, по бумаге не сверяясь. Народ в виду висельников напуганный был. Особо не роптали. А он расспрашивать начал: где, дескать, председатель колхоза «14 лет РККА», где колхозный парторг, где окружной комитет партии. Прям пофамильно шпарил. Будто сам жил тут на колхозной усадьбе. Толпа замерла, чуть под землю от ужаса не полезли, но никто не предал и фамилий не назвал. И наперед для ответа никого не вытолкнули. Тогда немец детьми стал грозить, дескать, отнимет всех детей, если коммунистов не выдадим. Наши будто в землю вросли и языки проглотили. Детей под подолы прячут, но молчат. Тогда немец снова Иосифу слово дал, а тот давай за немецкую власть агитировать. Дескать, как она гуманна и «нежна, как украинская ночь». Так и сказал: «Как украинская ночь нежна», – и захихикал. Сатана!
В этом месте своего рассказа бабушка Еси перекрестилась и немного всплакнула. Мама и старик терпеливо ждали продолжения.
– Тут дед Пашка не выдержал, – сморгнув последнюю слезинку, продолжила бабушка. – Закукарекал старый петух себе на беду. Самого Иосифа коммунистом обозвал и его жену упомянул, и сына. Только на Оржице пока никто не знает, что Егорка герой, но что он коммунист – об этом известно всем. Все и зароптали. А я так думаю: надо же, отец предатель, а сын все равно герой! Тут немцы с автоматами подскочили, деда Пашку из толпы выдернули и утащили куда-то. Мы видели: били они его сильно. Деду-то Пашке восьмидесятый год минул. Ходит с клюкой. Как еще жив – непонятно. Забили его, наверное, до смерти.
– А Иосиф? – спросила мама.
– А что Иосиф-то? Говорю же: сатана. – Бабушка снова перекрестилась. – Как деда Пашку прочь тащили, он и глазом не моргнул.
– И никто не заступился? – снова спросила мама.
– Тю! У них же автоматы. И висельники посреди площади болтаются. Где же такой дурак, что заступится за полоумного деда? А потом немец нам приказ о комиссарах зачитал и распустил. Напоследок сказал: подумайте, как жить будете. Тут как раз полевая кухня приехала. Баланду стали раздавать. Так наши чуть не передрались из-за их жидкой перловки. Ну и я со всеми толкалась. А как иначе? Вы же меня ждете, голодные, холодные.
Бабушка снова всплакнула. Мама отерла ее лицо краем грязной ветоши, в которую была одета.
– Что за приказ о комиссарах, мамо? – тихо спросила она.
– Такой приказ, чтобы всех коммунистов поубивать таким же зверским образом, как Пальцуна и Кожушенку. А в конце приказа немец еще раз всех наших коммунистов поименно перечислил и повелел непременно выдавать, если кто встретит.
– А меня? Меня перечислил? – Голос мамы упал до хриплого шепота.
– Ни! Что ты! Какая ты коммунистка? Слава Господу, оберег тебя от этой мрази. А Иосиф твой – предатель. А немец не только имя Лии Азарьевны упомянул, но и Любавы тоже, хоть она и не коммунистка!
– Она кандидат, – едва слышно проговорила мама и закрыла лицо руками.
Еся кинулся к ней, обнял, положил голову на колени, но почувствовав на своей голове ее холодноватую ладонь, немного успокоился. Усталость оказалась сильнее страха и горя. Погружаясь в дрему, Еся слышал, как зачирикали в приречных зарослях птахи. Он слышал и мать. Слышал ее всю: как ровно дышит ее тело, как текут в ее жилах соки жизни. Он будто снова оказался в ее утробе – защищенном от всех невзгод, самом уютном во всей вселенной месте. Он слышал и голоса старших. Эти двое стариков и его мать казались ему могучими, неподвластными усталости богатырями. Несмотря ни на что, они продолжали бодрствовать, оберегая его мальчишечий сон.
– Сильно помоложе меня немец-то? – немного помолчав, спросил старик.
– Та постарше моей Галюси, но помоложе Иосифа будет.
– Ты его не видывала раньше?
– Та что ты, старый, ко мне пристал? Видывала – не видывала! Чего я только не видывала! Простая морда у него, такая ж, как у всех. Если б не форма, никто в его сторону и не посмотрел бы.
– А я вот думаю, что немчин долгонько между вас отирался, раз всех поименно знает.
– Та ничего он не знает! – возмутилась бабушка. – Я тебе говорю: Иосиф предал всех. И жену, и дочь, и внуков…
– Детей Любавы тоже называли? – тихо спросила мама.
– Та шо там называли – не называли…
Бабушка почему-то опять горестно и громко заплакала, а мать стала шикать на нее, умоляя не голосить, потому что ночь за пределами норы слишком тиха, и если кто услышит – им не миновать беды. Бабушка перестала кричать, но всхлипывала очень жалостно.
– Спи, мамо! Усни, ради бога! – умоляла мама.
– Та и правда, дочь. Уснуть бы. Ухандакалась я. Не знаю, почему до сих пор жива. Теперь бы и помереть как раз!
– Оставьте, мамо! Ложитесь сюда, рядом с Есей. Так и ему и вам теплее будет.
Бабушка стала укладываться рядом с Есей. Нонна Винниченко вся была тяжела: грузное тело, тяжкая поступь, тяжелый характер. На Оржице бабушка Еся славилась своей скандальной непреклонностью и трудолюбием. За трудолюбие ее ценили и прощали скандальный норов. Для бабушки не существовало авторитетов, и она отстаивала свои взгляды с назойливой, отроческой непосредственностью: криками, бунтом, рукоприкладством. Никто не пожелал на Нонне жениться, даже отец Гали, как утверждали, сбежал, не выдержав ее склочного нрава. В Оржице говорили, будто при царском еще режиме в церкви служил поп. Жил он не при храме, как это обычно заведено у православных священников, а соседствовал с Нонной Винниченко. В те давние времена, случалось, что Нонна препиралась и дралась даже с попом. Зато впоследствии, в пику совработникам и с риском быть обвиненной в сопротивлении генеральной линии партии, Нонна Винниченко неукоснительно соблюдала все православные посты, праздновала все праздники. В Праздник Воскресения Христова Нонна Винниченко красила яйца и пекла куличи, а на Крещение окуналась в студеную Оржицу.
Учитывая все эти обстоятельства, Есе порой бывало с бабушкой тяжеловато. Однако сейчас, голодной и тревожной ночью, в глухой, неприспособленной для осенних ночевок норе тело бабушки показалось ему совершенно невесомым и в то же время согревающим, как русская печка. Бабушку невозможно не услышать, потому что она непрестанно и тихо бормочет нечто бессвязное. Бабушка всегда заметна, но в то же время ее как бы и нет. Она не имеет веса, не источает ни тепла, ни запаха, будто кто-то положил на землю рядом с Есей воздушный шарик. Бабушка быстро забылась сном, но и дышала она теперь совсем тихо, совсем не так, как задремывающая время от времени мать.
Взрослые притихли. Мальчик, желая убедиться в том, что они именно уснули – не погибли, не исчезли, а просто уснули, – приподнял голову. Старик притулился возле входа в нору. Его жилистое тело преграждало путь холодному воздуху. Мама устроилась между стариком и Есей. Бабушка расположилась в глубине норы. Ее лицо белело продолговатым, светящимся пятном, будто кто-то сбрызнул его фосфорной краской. Глаза мальчика успели привыкнуть к темноте, и он мог различить каждую черточку знакомого лица, которое в эти минуты глубокой ночи казалось ему почему-то чужим. Поначалу взрослые казались ему крепко спящими, в то время как его дрема куда-то улетучилась. Еся боялся пошевелиться и тем самым обеспокоить близких. Он слушал щебет предрассветных птах, но особо его занимал плеск речной воды. В эту страшную ночь Еся Винниченко мечтал о рыбалке так страстно, как никогда не доводилось ему мечтать раньше. Главное – у него есть удочка. С ней он встретит завтрашнюю зорьку. Он поймает самого большого в этой реке налима и накормит свою семью. А потом он будет удить рыбу каждый день, и каждый день они будут сыты. Мечтая так, он в конце концов начал дремать, но легкий сон его разрушился от первого же шепотка. Оказалось, что мама не спит и ей срочно потребовалось побеседовать со стариком.
– Если Иосиф предал всех, то почему позабыл обо мне? – проговорила она едва различимым шепотом, будто адресовалась с вопросом не к старику, а скорее к самой себе.
– А ты хотела бы, чтобы он и тебя предал? – ответил старик. – В предательстве легче обвинить, чем его же распознать. Не торопить судить, и тебя самое не осудят.
– Я все узнаю, – сказала мама немного громче и осеклась, заворочалась, приподнялась. Ее интересовала бабушка. Некоторое время она всматривалась в ее лицо, потом тяжело вздохнула и, снова обернувшись к старику, тихо-тихо повторила:
– Я пойду туда и все узнаю.
– В приказ за подорожной грамотой?
– В канцелярию или как там это у них называется. Если Иосиф там, я его убью.
– Но он же тебя не помянул. В списках тебя нет. И матери твоей нет. И мальчишки нет. Однако мальчишка на него походит: повадка, осанка, разум эдакий лисий, но и мужество настоящего воеводы. Побочный сын, не иначе.
– Побочный сын? – возмутилась мама уже в полный голос. – Побочный сын! Та знаешь ли ты…
– Доча?..
Бабушка проснулась, заворочалась, толкнула нечаянно Есю, и у того появился повод обнаружить себя бодрствующим.
– Что, мамо? Что с вами? Спите!
– Худо мне, дочка. Устала я, а отдыха нет. Сердце заходится. Боюсь, помру.
– Молись, старуха, – буркнул старик.
Мама вскинулась, но ударившись головой о низкий потолок норы, осела назад. Однако это не остудило ее пыл.
– Вот завтра я встану и пойду в ихую контору справку получать. И твое ружье с собой возьму. А как справку получу, так сразу и Иосифа Пискунова!..
Мама прищелкнула пальцами, показывая старику, как именно поступит с Есиным отцом. Еся сжался. Он ждал, что старик не одобрит маминых намерений, и тот вполне оправдал Есины ожидания.
– Нам с тобой, блудница, их подорожные грамоты не нужны, а к их приказу и близко подходить не следует. Лучше затаиться…
Старик говорил что-то еще разумное и убедительное для Еси, но маму уже было не унять. Он вертелась и бушевала до тех пор, пока бабушка не начала тихо плакать.
– Не плачьте, мамо! Я им всем отомщу. За каждую вашу слезку, за каждый волосок, за…
– Доча-а-а!.. – Бабушка приподнялась, и Еся увидел ее заплаканное лицо. – Та я ж не все тебе сказала. Та я ж много при себе оставила. Не ходи ты в их контору! Не ходи-и-и… Там страшные дела. Сколько народу-то они поубивали, знаешь ли?
– Видела я, мама, трупов море разливанное. И не только в Оржице. Везде! Чего только не успела навидаться. Я тоже многого недосказала.
– Та не видела ты и не знаешь…
– Мамо, я вам говорю…
– Доча! Та вся семья-то Пискуновых порасстрелена. И Лия-стерва, и Любава, и внуки! Все! Об этом нам рассказал нарядный немчик, а папа, дедушка и муж – Иосиф Пискунов – в это время стоял рядом с ним и в ус не дул. А я вот думаю теперь: человек ли он, чи выродок такой, чи сам Сатана во плоти!
– Мамо!
– Доча! Та ведь ты от него дитенка родила!
И бабушка больно толкнула Есю в бок.
Еся понимал, что ему следует как-то остановить мать, уговорить ее не совершать необдуманных поступков. Но каким образом возможно остановить на всем скаку разогнавшуюся, обезумевшую от ужаса кобылицу битюжьей породы – этого Еся не знал. А мать разъярилась не на шутку. Все утро, прикрыв тела невообразимыми, завшивленными лохмотьями и перемазав лица сажей, они вдвоем бродили по руинам Оржицы, выбирая подходящую позицию для диверсии. Исполняя роль убогой нищенки-беженки, Есиной маме в полной мере удалось использовать свои актерские дарования. Ранним утром, поучая сына перед вылазкой в «логово врага» – так она выразилась, – мама непрестанно упоминала фамилию какого-то Станиславского, наставлениям которого Еся должен был следовать, а именно вообразить себя голодным, оборванным и бездомным. В последние дни Еся действительно мало ел, но при этом голода почему-то не испытывал. Возможно, из-за грусти и страха, а может быть, от жалости к бабушке, которая в то утро так и не смогла подняться на ноги и выбраться из их тайного убежища – приречной норы. А что до бесприютности, так это тоже было легко: от опрятного и теплого жилища Винниченок остались только загаженный погреб и приречная нора. Еся привык считать маму красивой. В Оржице многие называли ее модницей, ревновали к обилию и фасону ее шелковых нарядов, отороченных дорогим мехом шуб, модельных туфель. Такая одежда в маленьком городишке, являющимся по совместительству и центральной усадьбой колхоза «14 лет РККА», была, пожалуй, и неуместна. К тому же подобранные со вкусом наряды мамы подчеркивали ее дерзкую красоту, делая ее еще более вызывающей и пронзительной. Еся не раз слышал, как отец называл маму «сногсшибательной в прямом и переносном смысле». Иные же обзывали ее «самодеятельной примадонной». Кое-кто из земляков, завидуя красоте и удачливости Гали Винниченко, докатился до обвинений в буржуазности, а некоторые зашли еще дальше, именуя Есину мать «распутной чаровницей». Есина мама отвергала подобные обвинения с пугающей горячностью. Одних она уличала в мракобесии, других в искривлении генеральной линии партии. Мама, унаследовав от бабушки ее горячность, бесновалась, едва ли не плюя в лица самозваных судей. Бывало, дело доходило и до потасовок, но в таких случаях всегда вмешивался отец, и обвинители отступали.
А теперь, когда обстоятельства сложились так, что они с мамой просили подаяния у соседей, Еся чувствовал себя вдвойне неуютно. Подавали многие, в том числе и оставшиеся без крова и лишившиеся всего имущества погорельцы. Кто пару картофелин кинет, кто подсыхающую краюху. Редкие брезгливо отворачивались. Большинство оржинцев и жителей окрестных сел, встреченных ими в то утро, знали Есю и его маму едва ли не с рождения. Сверстники-подростки были товарищами его детских игр. Старшие земляки знались много лет с мамой и бабушкой в горе и радости. Еся нарочно прикидывался немым и слабоумным, зато с мамой соседи, бывало, и разговаривали некоторое время. Тем больше Еся поражался тому, что ни один из благодетелей так и не признал в оборванных и голодных бродягах местных жителей – Винниченок.
Они ходили с драной кошелкой, жалуясь и клянча чужими голосами с раннего утра почти до самого полудня. Мать надеялась встретить отца. Еся знал: она задумала какую-то хитрую каверзу, но надеялся на убедительность аргументов отца. Тот явится и уймет мать, все ей разъяснив. Однако Иосиф Пискунов ни разу им не повстречался. Зато виселицу они видели. Мать, оставив Есю под укрытием каких-то пахнущих порохом и пеплом руин, отправилась смотреть на висельников. Перепуганный Еся украдкой следил из своего укрытия, как она долго, не шевелясь, стояла у помоста, будто никак не могла прочесть таблички с именами на телах казненных. Ее прогнал человек с повязкой на рукаве шинели и винтовкой на плече – свой, Оржицкий, смутно знакомый, но очень опасный. К счастью, он не признал Галинну Винниченко в прикрытой лохмотьями бродяжке. Обозвал «грязной потаскухой», толкнул прикладом и велел идти в комендатуру.
Не вполне утратив здравый смысл и осторожность, а может быть и потому, что Еся был здесь, под боком, мама обходила стороной чуть ли не единственный в Оржице вполне сохранившийся дом – бывшую начальную школу. Нынче над ее входом висела свежая табличка с надписью «Комендатура». Площадь вокруг комендатуры к тому моменту уже очистили от обломков домов и плетней. Мусор сложили в высокие кучи на краях площади. На кучах мусора все еще копошились какие-то люди. Большинство из них были одеты в военную форму, но без ремней, портупей и знаков различия. Поразмыслив, Еся подумал, что это, возможно, пленные. Его уверенность подкрепило другое наблюдение. На площади вокруг школы и возле руин он насчитал не менее трех десятков автоматчиков в немецкой военной форме. Все это – рядовые полевой жандармерии, знаки различия которой Еся знал назубок: отец перед войной показывал ему рисунки и заставлял заучивать. Зачем? А вот, оказывается, затем! По площади, перед школой слонялось, толпилось, сидело и даже лежало слишком много людей. Мимо здания часто проезжали грузовики и мотоциклы, а один раз, нещадно чадя и грохоча мощным двигателем, промчалась огромная бронемашина. Еся замер. Возможно, на подобной машине воевал его старший брат, который не вполне-то и брат и которого, впрочем, уже успели убить. А ведь с начала войны минуло не так уж много времени. Да и мама утверждает, что убить успели множество других, ни в чем не повинных людей, а причиной всему – предательство.
Прочитав надпись на здании начальной школы, мама стремительно метнулась в противоположную сторону, едва не выдав их обоих с головой своею поспешностью. Еся заметил, как один из автоматчиков обратил на них внимание и даже поднял автомат. Тогда Еся со всей силы дернул мать за руку, и оба они повалилась на землю. Покосившийся плетень их соседей Осадчих – на этом месте когда-то находился именно их дом – укрыл мать и сына от излишне любопытных глаз. Мама лежала некоторое время лицом вниз. Плечи ее дрожали. Еся терпеливо ждал, пока она успокоится, несмотря на то что ему самому хотелось двигаться дальше. Еся успел заметить, как из-за здания школы выкатился большой черный автомобиль с трехлучевой звездой на капоте. Есе доводилось видеть такие автомобили на папиных картинках. Автомобиль назывался «мерседес», и Есе до дрожи, до жадных соплей хотелось посмотреть, как он устроен внутри.
– Мама! – Еся прикоснулся к ее плечу ладонью. – Тут холодно и грязно. Пойдем, что ли? Поднимайся!
– Та погоди ты…
– Мама!
– Та отстань. Как ты не понимаешь, я видела его.
– Кого, мама?
– Его. Твоего отца.
Мать подняла голову и посмотрела на Есю. Лицо ее было таким чумазым, что, пожалуй, родных черт в нем не распознала бы даже бабушка.
– Где ты видела его?
– Та в школьном окне. Во втором этаже. Ты не мог видеть. Он мелькнул и спрятался. Но я испугалась…
– Почему?
– Та думаю, он видел меня.
– Так это же хорошо! Значит, он сейчас придет за нами? Он нам поможет. Я очень замерз, мама.
– Ни. Он сел в черную машину и укатил. Бежим, сыночек.
Еся вздохнул и помог матери подняться на ноги. Они помогли друг другу перебраться через плетень. Плетень этот – все, что осталось от имущества их земляков Осадчих – отгораживал огород от проезжего проселка, пересекавшего всю Оржицу насквозь. Дорога, выбираясь из Оржицы, петляла параллельно реке. Если ехать по ней на северо-восток, никуда не сворачивая, то в конце концов непременно попадешь на шоссе, ведущее из Киева через Хорол прямо в Полтаву.
Черный, основательно облепленный грязью автомобиль примчался с юго-западной стороны, от Золотоноши. Машину колыхало на оржицких колдобинах, как лодку на волнах. Мама хотела скрыться, кинулась к плетню, когда автомобиль остановился. Водитель, выскочив наружу, распахнул заднюю дверцу. Отец выбирался неторопливо, будто его донимала старая ревматическая хворь. Он был одет в свою старую, видавшую виды шинель и фуражку без опознавательных знаков. Выглядел он опрятно и внешне почти не изменился, будто война и не начиналась и не случилось все, что произошло. Одетый с иголочки, легкий, как перышко, немецкий офицер последовал за ним. Черная, наглухо застегнутая шинель, блестящие голенища, фуражка с серебристым околышем. На кокарде человеческий череп. Мертвая голова! Лицо у немца было правильное, с нежными, почти женскими чертами. Человек этот и по виду, и по осанке очень походил на рисунки из папиных книжек, где рода войск вермахта были представлены в виде красочных картинок, изображавших людей в различной униформе. На картинках солдаты и офицеры от нижних чинов до генералов изображались в полный рост, в форме со знаками различия и с полной выкладкой. Отец, множество раз показывая Есе картинки, заставлял его запоминать их, заучивать наизусть. Придирчиво допрашивал потом, жестоко занижая выставленные оценки. И вот настал момент настоящего экзамена, но усталому, замерзающему Есе никак не удавалось определить воинское звание и специальность офицера. Из-под его фуражки выбивался светлый, уже с проседью, вихор. Еся всегда испытывал затруднения в определении возраста взрослых людей. Сейчас ему почему-то казалось, будто немец значительно моложе отца. И – главное! – лицо немца показалось Есе таким знакомым, будто он видел его раньше много раз. Возможно, на тех памятных картинках из отцовских книжек, где все офицеры походили друг на друга, как родные братья. Есю смущал череп на фуражке. Ему, продрогшему и напуганному, долго не удавалось сообразить, и он переводил взгляд с офицера на отца и обратно.
– Ряженый, – произнес отец.
– Ты о ком? – спросил немец.
– Да вон о том мужике! – отец взмахнул рукой. – Видишь, на телеге к комендатуре подъехал? Рядится под простака, а сам только одну свиную тушу привез. Но я-то знаю, у него было три свиньи и две телки. С начала войны не мог он успеть все сожрать.
– Это Хоменко. Старый дурень. Герр комендант вчера объявил сроки сдачи продовольствия. Вот он первым и приперся. Выслужиться хочет, – немец говорил на русском языке без затруднения и без акцента.
Еся узнал его именно по голосу и интонации. Странное дело! Вот как меняет человека борода! А садовый сторож, Генрих Шварц, носил огромную, закрывавшую всю грудь бороду. Садовый сторож Генрих Шварц говорил на таком же правильном русском языке, как Есин папа и сам Еся, никогда не сбиваясь на суржик и тем более на мову. Садовый сторож Генрих Шварц так хорошо владел ивритом, что окрестные евреи почитали его своим сородичем, а он оказался немцем, чистокровным, таким, как их изображают на учебных пособиях для разведывательных школ. Ах, Еся вспомнил заголовки на отцовских картинках! Все они были пронумерованы и маркированы именно как учебные материалы для специальных школ. Но до начала войны, когда Еся жил в сытости и довольстве под защитой семьи, он не придавал этому обстоятельству никакого значения.
Теперь надо как-то известить мать о своем открытии. Еся застыл в раздумьях, а Генрих Шварц и отец тем временем о чем-то тихо переговаривались на непонятном Есе, скорее всего, немецком языке. От речки задувал промозглый ветерок. Черная шинель немца время от времени распахивалась – почему-то он не хотел застегивать ее на пуговицы, – и Еся мог видеть портупею с блестящими пряжками, ремень и пристегнутую к нему пистолетную кобуру. Мать по-прежнему держала Есю за руку, и он чувствовал, как поочередно то сжимается, то ослабевает ее сделавшаяся почему-то горячей ладонь. Еся украдкой посматривал на немца. Пытаясь угадать в смене выражений его лица дальнейшие намерения, мальчик сделал странное открытие. Ему вдруг вспомнилась бабушкина служба в культотделе Оржицкого окружкома, рисунки на стенах и потолке бывшей церкви, переоборудованной советской властью под контору отдела культуры. Кажется, именно там, на одном из обнажившихся по весне рисунков, видел он именно такое, гладко выбритое лицо с правильными, иноземными чертами. Лицо принадлежало рогатому и хвостатому существу. Под рисунком буквами греческого алфавита неизвестный художник написал слово «διάβολος». Кроме лица, в облике персонажа стенной росписи больше не было ничего человеческого. Косматую его голову венчали крутые рога, нижние конечности покрывала шерсть, и оканчивались они копытами. Пальцы существа заканчивались длинными изогнутыми когтями, из нижней части спины его рос, свиваясь кольцами, длинный волосатый хвост.
– Дьявол… – прошептал Еся.
Немец быстро обернулся, будто его действительно окликнули по имени. Он сделал шаг вперед, стремительно, легко, будто взлетел. Шинель на нем снова распахнулась, кобура оказалась совсем рядом – протяни руку и бери, но мама подалась назад и потянула сына за собой.
– Хороший мальчик, – проговорил отец. Он также подошел ближе. На лице его было такое выражение, словно он вовсе не узнавал ни Еси, ни его мамы. – Только очень грязный. Никак не признаю, ты чей?
– Доброе утречко вам, господарищи! – Голос мамы дрожал, но свое приветствие она сопроводила низким поклоном, демонстрируя сыну полное самообладание.
В ответ отец произнес свое обычное приветствие:
– Утро не бывает добрым, – так выразился он, а Еся почувствовал, как задрожала мамина рука, которой она сжимала его ладонь. – Это не местные, – продолжал отец, обращаясь уже к немцу. – Они не из Оржицы. Откуда бежите? Не из Житомира?
Еся кивнул.
– Из Житомира. Заплутали в местных болотах? Ночевали на берегу?
– Та вы-то почем знаете? Не подадите ли хлебца? – Вопреки опасениям Еси, мама ловко подхватила игру отца.
Теперь она стояла перед мужчинами со смиренно протянутой рукой.
– Конечно на болоте, – проговорил немец. – Фу, как пахнет! Чистый сероводород. Ах, ты посмотри, Иосиф! Да по ней вши прыгают! Их надо в лагерь и на дезинфекцию. Тут для них нет ни работы, ни места.
Немец обернулся к своему водителю и что-то приказал. Пока немецкий язык Есе совсем не нравился – слишком уж походил на лай. В глазах отца на один короткий миг промелькнула тревога. Мать дернула Есю за руку. Борода отца зашевелилась. «Стоять. Не двигаться», – произнесли его губы.
– Я распорядился. Курт передаст их помощнику коменданта, – сказал немец отцу и, обращаясь к матери, добавил: – Стоять тут. Ждать. За вами придут жандарм или полицейский. Вам обеспечат кормежку и помывку. Ха-ха! «Кормежка» и «помывка» – какие русские слова! Ах ты…
Далее последовала длинная цепочка непонятных Есе слов, они выскакивали изо рта немца, как горошины, звонкие, твердые, хлесткие. Очевидно, это была брань, потому что на лице отца появилось брезгливое выражение – отец Еси не любил, когда бранятся, никогда не оставлял сквернословов без внимания, делая им внушения и замечания. Однако немца наставлять против сквернословия отец не стал, просто схватил за рукав, заставив тем самым податься на обочину дороги. Возле них, обдав маму, Есю и автомобиль немца грязью, остановился мотоциклист в круглой каске. На груди его болтался автомат и продолговатая бляха. К бляхе с двух сторон крепились звенья толстой, блестящей цепи. Еся украдкой рассматривал дивное украшение, но еще больше его привлек автомат. Отец называл такое оружие «шмайсерами», и Есе доводилось видеть шмайсеры на картинках. Настоящий же автомат оказался намного красивее своего изображения. Наверное, обладатель такого оружия должен чувствовать себя всесильным, ведь достаточно одной только пули, чтобы прервать жизнь человека, а из шмайсера пули вылетают длинными или короткими, по желанию автоматчика, очередями. Главное: сразу попасть в жизненно важный орган, тогда достаточно и одной пули, выпущенной из небольшого пистолета, примерно такого, как тот, что лежит в кобуре у немца. Но если ты плохой стрелок, то можно излить на врага потоки свинца, которые не причинят ему смерть. Из своих наблюдений Еся сделал три важных вывода.
Первый: если у фашиста маленький пистолет, из которого пули вылетают по одной, то такой фашист, скорее всего, меткий стрелок. Но если у фашиста шмайсер, из которого можно стрелять очередями, то такой фашист – плохой стрелок.
Второй вывод: плохой стрелок – плохой солдат. У такого и оружие легче отнять.
Третий вывод: раз они с матерью безоружны, то им нужно отобрать оружие у плохого солдата, и тогда…
Этот третий, важнейший вывод Еся не смог как следует осмыслить, потому что фашист с бляхой уже тащил его маму к мотоциклу. Очевидно, он считал русскую женщину совсем безопасной и поэтому свой шмайсер оставил на седле мотоцикла. Мать пыталась отбиваться, но как-то вяло. Она больше смотрела на отца, а тот все качал головой, и надежда в глазах матери угасала. Помогать ей отец не собирался и даже сунул ладони в карманы брюк. А когда Еся ухватился за край ее ветхого платка, отец сказал:
– Не стоит драться с вооруженными людьми. Садись в коляску. Они вам ничего не сделают.
Обращаясь к бывшему садовому сторожу, он добавил:
– Кажется, я знаю эту женщину. Ее лучше отправить в комендатуру. Сначала допросим, а потом в лагерь. Можно допросить и мальчишку, но я помню и его. Он слабоумный и не может толком говорить.
Мальчишку сразу в лагерь. Так она будет сговорчивее.
Мама будто окаменела или превратилась в пресловутый соляной столб. О таких столбах бабушка читала Есе из какой-то толстой книги, когда тот болел корью. Мать неотрывно смотрела на отца, и если бы Еся не был уверен в их взаимной влюбленности, то подумал бы, что мать собралась отца убить.
Часто и подолгу слушая бабушкины рассуждения о Боге и дьяволе, Еся смог составить собственные представления о повадках и обычаях обоих. Впрочем, представления эти мальчик предпочитал держать при себе, не желая, чтобы воодушевленные успехами советской власти сверстники придумали ему какое-нибудь прозвище, например, «Еся Попович» или что-нибудь еще более обидное. Доводилось Есе слышать и споры, которые часто разгорались между бабушкой и мамой. Мама верила в Бога, но почему-то считала его сущностью, равнодушной к своим чадам, а если Бог, по мнению мамы, и обращал на дела людей свое взыскательное внимание, то становился придирчивым и нелицеприятным. Сам Еся верил в Бога по-другому, и когда Дьявол ухватил его за руку, обратился к Нему с тихой просьбой о терпении, смирении и отваге, ведь, по мнению Еси, именно эти качества помогут ему и маме одержать победу в схватке с Дьяволом.
– Садитесь в коляску. Оба! – командовал немец. – Вы худые, поместитесь. Ты доставишь женщину в комендатуру и сдашь там дежурному – мы не можем сажать ее, такую вшивую, в мой автомобиль. А мальчишку вези дальше, на фильтрационный пункт. Знаешь, где это?
Он добавил несколько слов по-немецки, обращаясь к мотоциклисту. Тот, брезгливо отплевываясь, снова взялся за мать, а Генрих Шварц уже заталкивал Есю в коляску. Мальчик смотрел на отца, но тот отвернулся, задумчиво покуривая. Впрочем, Еся успел заметить, как подрагивает его правая, сжимающая папиросу рука. Дым его сигареты парил во влажном воздухе. Еся потянул носом, надеясь поймать знакомый аромат.
– Давай же, женщина! Быстрее!
Мотоциклист подтащил упирающуюся мать поближе к коляске и передал Генриху Шварцу.
– Полезай! Баба! Русская корова! – ревел тот, хватая маму и отрывая ее от земли.
Еся же вдруг увидел в руках у матери огромную палку. Мальчик вспомнил, что палку мать выдернула из плетня – это ясно. Но почему она хромает? Когда успела подвернуть ногу? Мотоциклист, путаясь в полах длинной шинели, уже садился на седло мотоцикла. Он повернул какую-то рукоятку на руле. Двигатель мотоцикла взревел, а шмайсер соскользнул с седла и теперь лежал на дне коляски.
– Ганс, или как там тебя… Halt! Стоять! – командовал бывший садовый сторож. – Эй, ты, баба! Лезь в коляску. Вас отвезут в лагерь. Там вас обработают от вшей и накормят. Что за бардак? Почему я должен лично заниматься этим дерьмом! Эй, Ганс или как там тебя? Я стал забывать родной язык. Да брось же ты свою клюку! Не такая ты старая, чтобы…
– Может быть, позволите мне? – отец внезапно обернулся.
Он уже бросил окурок на замерзающую землю и теперь смотрел прямо на мать, а та сгорбилась, будто действительно была наполовину парализованной старухой. Она играла свою роль со всей мыслимой достоверностью, и перепуганный Еся стал приставать к ней с расспросами, но мама не отвечала. Она лишь мычала что-то бессвязное, бестолково размахивая своей палкой.
– Я помогу этой женщине забраться в коляску, – сказал отец.
– Осторожно! Она покрыта вшами! – Генрих Шварц скривился и отступил, а отец, легко подняв мать, попытался усадить ее в коляску.
– Ну же! Подожми ноги, милая!
Но ноги матери, обутые в отвратительно грязные, без шнурков, кирзовые боты, нипочем не хотели сгибаться. Кое-как отцу все же удалось поставить ее в коляску. Мотоциклист принялся помогать отцу. Оба толкали несчастного Есю из стороны в сторону, заставляя то вылезти из коляски, то забираться в нее снова. Был миг, когда мама, как бы нечаянно обняв Есю, едва слышно прошептала ему на ухо несколько слов: «Ты крепче держись. Мы быстро поедем». Кажется, так сказала она, но Еся опасался, что в суете не смог разобрать всех ее слов или неверно их понял. Он видел лежавший на дне коляски автомат, его широкий, кожаный ремень и черный, перфорированный ствол. Вот бы схватить и открыть огонь, а там будь что будет!
Это случилось в тот момент, когда Еся вновь оказался в коляске мотоцикла. Получив чувствительный удар по затылку, он съежился и закричал. Почему ударили, кто ударил – этого мальчик не понимал. Он скорчился, сжался в комочек. Его чумазое лицо уткнулось в грязные колени. Автомат лежал у него под ногами. Наступить бы на него, прижать, чтобы никуда не делся. Но Еся пока не решался совершить такое. Он слышал, как мать с отцом борются где-то у него над головой, время от времени наступая на него, пиная и толкая. «Брось палку! Тебе она не поможет», – время от времени повторял отец. Он говорил громким, придавленным шепотом, а мотоцикл тем временем сотрясался от толчков. Бывший садовый сторож разговаривал с мотоциклистом. Есю пугали лающие звуки немецкой речи, мальчику казалось, что мотоциклист предлагает просто расстрелять маму и Есю, и он от страха зажмурил глаза, а когда открыл, успел заметить, как чья-то рука выдернула автомат из-под его ног.
Где-то совсем близко его мама тихонько подвывала, называя отца «предателем советского народа». А Генрих Шварц куда-то исчез. Еся подумал, что немец забрался в свой автомобиль. Видимо, он замерз или ему надоело бороться с матерью, которая оказалась сильнее его.
А потом раздался грохот, запахло порохом, и Еся увидел, как его отец падает ничком в слякоть у переднего колеса мотоцикла. Его зимний, щегольской френч из серо-зеленого сукна оказался пробитым в нескольких местах. Еся смотрел, как ткань на спине отца напитывается кровью. Мотоцикл раскачивался, что-то снова и снова грохотало. Где же мама? Наверное, и она лежит в грязи, истекая кровью, умирая. Грохот продолжался. Кто-то вопил. Сыпалось разбитое стекло. Внезапно мотоцикл дрогнул и рванулся с места. Еся снова уткнулся лицом в колени, обхватил ноги руками, опасаясь поднять голову. Вот оно, свершилось! Его увозят от мамы. Одного! Еся был уверен: в коляске никого, кроме него, нет. Мотоцикл летел, подпрыгивая на ухабах. Мотор взрыкивал. На ветру мальчик отчаянно мерз. Мотоцикл, рискуя перевернуться, скакал по ухабам. Есть ли надежда? На надежду сил у него не оставалось. Последние силы отнял страх.
– Мама! Мне надо в туалет! Сейчас! – внезапно для самого себя закричал Еся.
– Сынко! Сейчас я не могу остановиться, – прокричала в ответ мать.
Есю подбросило в коляске. Он распрямился, огляделся и едва не выпал на дорогу, когда мотоцикл в очередной раз подпрыгнул на ухабе, – хорошо, что успел ухватиться за какой-то поручень. Мама, его мама сидела в седле мотоцикла, сжимая бледными руками рукоятки руля. Зловонные лохмотья трепал ветер. Тряпка, которой она прикрывала голову, где-то потерялась, и огненные пряди вились за ее спиной, подобно алому пионерскому знамени.
– Пригнись! Они гонятся за нами! – прокричала мать, и Еся тут же услышал пронзительный свист, будто пчела пролетела, только слишком быстро.
Но какая же пчела поздней осенью? И не так жужжит пчела, и не летают пчелы так быстро. Это пуля! О свисте пуль поют в песнях и пишут в книжках о военных приключениях. Читать о военных приключениях было так увлекательно. Читать, но не участвовать в них…
Прежде чем снова спрятать лицо в коленях, Еся глянул вперед. Мама отчаянно газовала, напрягая все свои силы, чтобы удержать руль мотоцикла. На них стремительно надвигалась стена деревьев. Еся не успел сосчитать до десяти до того, как они влетели в лес. Будто на ангельских крыльях. Теперь деревья обступили их со всех сторон, подсовывая под колеса мотоцикла свои коренья, словно ставили подножки. Дорога сузилась. Колючие ветки цепляли за одежду. Есю едва не выбил из коляски низко торчащий сук. По этой дороге жители окрестных сел ездили только на телегах. Бывало, проезжала здесь, сминая бортами ветви, колхозная полуторка или трактор. Но нестись по такой дороге на мотоцикле? Переднее колесо то и дело спотыкалось о сучья, маме стоило немалого труда удерживать руль, и она сбросила скорость. Но это их не спасло. Когда мотоцикл перевернулся, Еся изловчился и откатился в сторону. Он, конечно, не смог устоять на ногах и упал, и ушибся. Он успел увидеть мельком, как мама, вылетев из седла, ухнулась спиной о сучковатый ствол.
Когда Еся опомнился, мотоцикл валялся на боку. Переднее его колесо беспомощно вращалось в воздухе, а двигатель все еще тарахтел. Иных звуков Еся не слышал. Мать полулежала недалеко от дороги возле сучковатого ствола. Голова ее была запрокинута, ноги-руки с виду целы, но она не двигалась и едва дышала, однако Есю встревожило не только это. Он заметил, как в уголке ее рта закипает кровавыми пузырями слюна. Боясь пошевелиться, приблизиться, притронуться, мальчик наблюдал за своей мамой. Еся уговаривал себя подняться, подойти, попытаться оказать ей помощь, но он боялся, что от его неловких прикосновений мать окончательно умрет. Выпав из мотоциклетной коляски, Еся оказался в неглубокой ложбинке, возможно, вырытой каким-то зверем в корнях дерева. Сейчас ложбинка была устлана мокрой травой. На дне ее собралась дождевая вода, поэтому, падая, он не ушибся.
Минуты текли. Мотоцикл потарахтел, подергался и издох. В лесу сгущались ранние осенние сумерки. Еся начал коченеть. Руки и ноги мерзли особенно сильно. К счастью, он вспомнил о тряпке из плотной материи, которая осталась в мотоциклетной коляске. Она мешала, когда фашисты заталкивали его туда. Мотоциклист сначала отстегнул эту тряпку, а потом она просто так болталась на ветру. Хорошо, что не потерялась! Пришлось вернуться к мотоциклу. Обыскав его, Еся обнаружил не только кошму, но и шмайсер с пустым рожком – его мать успела расстрелять все патроны. Она убила отца и, возможно, кого-то еще. Вероятно, мотоциклиста или бывшего садового сторожа, а ныне гестаповца. Но мама Еси убила не всех. Кто-то ведь гнался за ними по проселку, а потом почему-то отстал. Здравый смысл подсказывал Есе, что их обязательно будут искать. Он икал и охал, отстегивая кошму, – голод давал о себе знать мучительными болями в подреберье. Еся понимал: если хоть немного не поест, то вряд ли дотянет до следующего вечера, а значит, надо вернуться в приречную пещеру, где осталась бабушка и где еще может найтись хоть какая-нибудь еда. Однако он не может допустить, чтобы его мать вот так, почти бездыханная, сидела в замерзающем лесу.
Он обмотал голову мамы найденной в багажнике промасленной тряпкой, а потом, прижавшись к материнскому боку, накрыл их обоих кошмой. Тело матери оказалось теплым. Оно едва заметно, но все-таки дышало. Так они сидели под кошмой, согревая друг друга, и все вроде бы было неплохо, если б не голод, который вгрызался в Есино нутро, подобно дикому хищнику. А ведь вчера он, дурачок, отказался от ужина и утром завтракал неохотно… Прижимаясь к согревающему боку матери, Еся слушал ее прерывистое, с сипами дыхание. Пытаясь отогнать тоску, он обдумывал план действий: пусть мама и дальше спит, да и он пока отдыхает, а перед рассветом он оставит мать и станет пробираться к норе. Там он попросит о помощи бабушку и старика Ермолая. Вместе они доставят мать в безопасное место, где она обязательно выздоровеет.
День угасал. Их обступила плотная темнота.
Бабушка называла это место лесополосой, потому что могла за пару часов пройти всю ее насквозь в поисках грибов. А Еся считал это место лесом. Однажды он день-деньской блуждал от дерева к дереву, но так и не смог выйти на прилегающие к Оржице колхозные поля. Тогда его вывели к окраине городка случайно встреченные грибники… Обступившая его со всех сторон чаща и сейчас казалась ему огромной, непролазной, непреодолимой преградой, отделявшей его от спасительного земляного крова приречной норы, пищи и поддержки старших родичей. Он слышал запах мотоциклетного топлива – видимо, какая-то его часть вытекла из бензобака. Он слышал, как потрескивают замерзающие ветки у него над головой. Он пытался молиться, но ни одна из известных ему молитв не шла на ум. Минуло не менее часа, прежде чем его мать слегка пошевелилась и застонала.
– Мама! – шепотом позвал Еся. – Я здесь! Отзовись! Мама!
Он кричал шепотом, опасаясь тормошить маму, но она не отзывалась. Лишь дыхание ее сделалось глубже и ровнее.
– Что ж ты так сидишь, неудельный? Надо привести ее в чувство!
Еся не слишком испугался, потому что сразу узнал Ермолая по голосу.
– Дедушка Ермолай? Это вы?
– Я здесь!
Тяжелая рука опустилась на голову мальчика. Что-то темное зашевелилось, задвигалось над ним. Запахло крепким табаком. Мать тоже зашевелилась. Еся понял: старик тормошит ее, пытаясь привести в чувство. При этом Ермолай тихой скороговоркой произносил малопонятные слова. Смысл некоторых из них был для Еси темен, но в целом мальчик понимал: старик молится. Только вот молитву он произносил на каком-то не совсем русском, не до конца понятном языке. Еся слышал, как трещит тонкий ледок, как плещет и льется вода.
– Давай-ка, сынок, потри своими ладошками ее ладони, – приказал Ермолай.
И Еся принялся искать в ворохе зловонного тряпья материнские руки. Он тер и гладил большие, мягкие ладони, он целовал их, согревал своим дыханием, а они пахли резиной и бензином. Пальцы слегка шевелились, отвечая на его ласки. Еся настойчиво звал маму по имени, и наконец она ответила:
– Сынок, где мы? Нас обоих убили?
Еся кинулся ей на шею и целовал холодные влажные щеки, и обнимал, и поведал о своем одиночестве и страхе. Наконец, он добился своего: мама вскрикнула, дернулась и крепко, до боли сжала его в своих объятиях.
– Что? Мама?!
– У нее сломана нога, – тихо сказал Ермолай. – Плохо сломана – кость торчит наружу. Вот здесь, смотри.
– Не буду!
Еся, наконец, заплакал.
– Не плачь. Вот, лучше поешь. У меня четыре картофелины. Две – ей. Две – тебе. Да не торопись, не глотай целиком. Какой бы ни был голодный и одичалый, ты же не пес. Я сейчас уйду. Пойду до села, поищу чего-нибудь – телегу или тачку. Потом надо решать, куда ее везти. К твоему отцу нельзя?
– Он, кажется, убит, а если нет, то ранен тяжело. К нему нельзя.
Еся снова заплакал. Он не видел мать, он не видел и деревьев. Какой-то совсем слабенький источник ночного свечения – может, то была звездочка или ущербная луна? – серебрил замерзшие лужи в колдобинах проселка. Он слышал лишь запах мокрой, подгнившей травы и крепкий смрад, исходящий от одежды. Еся не осознавал и положения собственного тела. Ему казалось, что он все еще стоит на коленях рядом с матерью, а темная, непроглядная масса, являющаяся стариком Ермолаем, возвышается над ним.
– Ты останешься здесь, с ней. Я уйду, а потом вернусь, – сказала темнота голосом Ермолая.
– Я не могу тут остаться. Мне надо бабушку повидать. Давай пойдем все вместе и отведем к ней маму.
– Твоя мать не дойдет. Да и ни к чему.
– Как же? Бабушка ждет. Думает, наверное, всякое.
– Об этом не волнуйся. Не ждет.
– Но как же…
– Та он пацан совсем. Как же ему не бояться, – внезапно проговорила мама. Голос ее был тихим, но твердым.
– Ожила! – Есе показалось, что старик обрадован и даже улыбается.
– Забери его до бабки. Пусть он с ней. Ему всего десять лет. Не привык он.
– И ты не привыкла. А он пусть привыкает.
– Та забери. Я тут сама. Две картошины у меня. Оставь свою доху – я не замерзну. Дождусь вас.
– Пойдем с нами, мама! Я доведу тебя. Я смогу! – взмолился Еся.
– Я головой ушиблась, Еся. И спина болит. И даже не знаю, что еще у меня болит. Знаю только, что не дойду. А ты иди до бабушки и там оставайся. С ней.
– Бабушки нет, – тихо проговорил Ермолай.
– Как? – сказали в один голос Еся и его мама.
– Так. Померла. Не знаю, какая болезнь. Тихо преставилась от старости. Утром, едва вы ушли, уже без дыхания была.
– Тако не бывает! – прошептала мама. – Лжешь!
– Почто мне врать? Я ее пока не схоронил. Думал, раз христианская кончина, то на третий день…
– Враки, – простонала мать.
– …Поэтому мальчишка останется с тобой. Мне надо ее схоронить, а потом тебя как-то забрать. Только тут, у дороги, вам нельзя. Эта железяка… Вас сразу найдут. Давай, сынок, оттащим твою мать в сторону. Ну-ка! Я беру ее под мышки, а ты за ногу. Вот сюда подходи. Эту ногу не тронь, она ранена. Бери за эту.
Мать застонала, когда они ее подняли. Нести себя не дала. Как-то, причитая и ломая ветки, двигалась сама.
Рассвет медленно вползал в чащу. На сереющем, утреннем фоне проявлялись темные стержни деревьев. Ермолай завел их в густую чащобу, где деревья росли слишком близко друг к другу, из-за чего ни у одного из них не было нижних веток. Подлесок свели силами колхозников еще перед войной по особому распоряжению полтавского начальства – ни укрыться, ни спрятаться. Так защитники отечества готовились к приходу вражеской армии. Еся и его мама залегли за неприбранной трухлядью – гнилым, покрытым лишайниками стволом дерева неведомой породы. Впрочем, оно оказалось недостаточно толстым, чтобы надежно укрыть. Их убежище находилось в стороне от дороги, но через просветы в частоколе стволов Еся мог видеть матовый от изморози корпус мотоцикла. Старик Ермолай был уверен: их обязательно буду искать. Ведь мать застрелила «немчина» – так выразился старик. Относительно «воеводы» старик не был уверен. А вот бывший садовый сторож, гнавшийся за ними на своей черной машине, не решился сунуться в посадку вдвоем с водителем. «Ждите его с подмогой, – прощаясь, сказал Ермолай. – У них знатная псарня – сам видел. Псы натасканы на людей и непременно встанут на след. Но есть и надежда. Ходят слухи, будто тут недалеко, в другом лесочке объявились партизаны. Да так занозисто воюют… Главный “немчин” вертится по Оржице весь озабоченный. Видно, тяжко ему без воеводы, а справляться надо. В Оржице шепчутся, будто партизаны железную дорогу взорвали. Комендант всех служилых на их лов отправил. Вместе со псами. А нашему садовому сторожу настрого наказал партизан извести… Если Бог даст, может быть, и успеем отсюда убраться».
Ермолай сразу не ушел. Сначала он помог матери улечься, долго водил над ее телом своими большими ладонями. Еся наблюдал, удивляясь белизне его рук. Оба они, и Еся, и его мама, так изгваздались в черной грязи, так были избиты на Оржицких ухабах и так страдали от покусов вшей, что, казалось, на телах обоих не осталось живого места. Руки и лица их были черны от пыли и усталости, ноги сбиты и грязны, тела натружены. Но старик с его белыми ладонями и будто инеем подернутой бородой, казалось, не ведал страха, скорби и усталости, и грязь, и кровь, и вши, и муки голода – все бессильно перед ним. Еся, не отрываясь, смотрел, как старик возлагает белые ладони на лоб матери, как щеки той зарумянились, а дыхание выровнялось. Огненная прядь выглянула из-под ветхого, невыразимо грязного платка, будто край солнышка показался из-за тучи.
– Ты лечишь наложением рук? Ты знахарь? – тихо спросила мама.
– Нет. Молчи. Не разговаривай со мной.
– Правильно. Это антинаучно. Главное в медицине: своевременная санитарная обработка. Чи ты не знаешь?
– Молчи. Скоро я уйду. Я должен. Не могу остаться. Это мое прощание. А ты молчи.
Мама чувствовала себя намного лучше, поэтому подчинилась лишь с третьего раза. Когда она немного успокоилась и задремала, старик наложил на ее разбитую ногу лубок, для чего разорвал на лоскутья нижнюю из двух своих рубах.
Когда Ермолай уходил, мальчик смотрел, как перемещается меж стволами его прямая спина. Старик двигался на удивление проворно и скоро совсем скрылся из вида. Еся не знал, как сложится для него этот день. Принесенные стариком картофелины помогли убить сосущий, мучительный голод. Мальчик крепился и готовился выстоять, не зная наперед, какие именно испытания ему предстоят. Но почему-то Еся был уверен: в дальнейшем, что бы ни случилось, ему уже не стоит надеяться на Ермолая. И еще: в этом, ближайшем будущем многое зависит от самого Еси…
Итак, старик исчез, оставив старое ружье и несколько патронов к нему. Мать, утомленная, дремала, сжимая приклад ружья, с которым теперь нипочем не желала расставаться. Еся, еще более усталый, притулился рядом с ней.
Стоило лишь утру разгуляться, как начал накрапывать дождик, и мальчик в полусне натянул на их головы кошму. Он слышал, как капли барабанят по плотной ткани, как потрескивает древесная кора, как тихо журчит где-то неподалеку вода. Под кошмой им было не очень темно – они вполне могли различать лица друг друга – и очень уютно, словно это крошечное, тесное пространство стало их домом. Нынешний день оказался теплее вчерашнего, но они оба отчаянно мерзли, потому что давно не ели досыта, а мама к тому же страдала от раны.
Кто из них первым услышал тарахтение двигателя? Скорее всего, первой оказалась все же мама, ведь это именно она отбросила в сторону кошму. Свет пасмурного дня показался обоим ослепительно ярким. Еся жмурился, привыкая к яркому свету, а мама тем временем сняла с предохранителя ружье. Сняла умело, быстрым движением, и тогда Еся понял: на пути от Киева к нему маме приходилось сражаться с врагом и, возможно, убивать людей.
– Что ты слышишь? – очень тихим шепотом спросила мама.
– Мотор слышу. Кто-то едет по дороге, – ответил Еся. – Ты боишься?
– Та шо там бояться? Это же немцы. Помоги-ка мне встать.
– Тебе нельзя. Твоя нога!
– Та и правда. Лежа целиться проще.
Она подползла поближе к поваленному дереву и положила на него ствол ружья. Еся устроился рядом. Двигатель фырчал все громче, но они пока не видели ничего, кроме дождевой хмари и частокола стволов.
Узкий пучок света показался им очень ярким и концентрированным. Он рассек туманную серость, как лезвие клинка. Некоторое время световое пятно колебалось вверх и вниз, пока наконец не остановилось. Источником света являлась серая масса неопределенной формы. Еся из всех сил напрягал зрение, пытаясь угадать, кто же это к ним приехал. Транспортное средство оказалось раскрашенным в цвета камуфляжа автомобилем с брезентовым верхом. Из автомобиля выскочили двое в длинных плащах и завозились возле перевернутого мотоцикла. Они переговаривались друг с другом, как это ни странно, на русском языке, и Еся прекрасно слышал каждое слово – отец не раз говорил ему, что влажный воздух и вода являются прекрасными проводниками звука. Короткое, мимолетное воспоминание ослепило Есю.
– Он не предатель, – прошептал мальчик.
– Та помолчи. Не мешай! – отмахнулась мать.
– Почему ты не стреляешь?
– Та не толкай же меня.
Мама Еси сосредоточенно, как это умеет делать только настоящий снайпер, вглядывалась в прицел.
А двое в плащ-палатках тем временем поставили мотоцикл на колеса.
– Мне страшно оставлять тебя в этом русском лесу одного, Генрих, – сказал один другому.
– В этом русском лесу я бывал совершенно один и не раз. Знаю тут каждую стежку – весь его изъездил на велосипеде. Скажу тебе больше, Густав, по русским меркам это и не лес, – говорил явно бывший садовый сторож.
– Это не лес? – его собеседник рассмеялся.
– Местные называют это место «посадкой». В том смысле, что деревья тут посажены специально. Обрати внимание, они растут ровными рядами. Это делается специально: для отделения одного массива полей от другого, для сохранения влаги и защиты почвы от выветривания.
– Из твоих слов можно сделать вывод, что русские достаточно цивилизованные люди. Это до некоторой степени противоречит краеугольным устоям нашей пропаганды. Фюрер считает…
– Фюрер считает, что русские слишком доверились коммунистам. На самом деле русские достаточно сообразительны, и среди них встречаются совсем неплохие ребята.
– Добрая душа! – собеседник хлопнул Генриха по плечу. – Только ты способен характеризовать вшивых оборванцев сообразительными. Я благодарен тебе за практику в русском языке. Однако мы так часто и подолгу говорим по-русски, что я стал проникаться… – Немец прищелкнул пальцами, произнес несколько слов по-немецки.
Бывший садовый сторож рассмеялся:
– Эти чисто теоретические рассуждения вряд ли помогут нам выбраться из посадки до того, как мы оба вымокнем до нитки. Похоже, что бак мотоцикла пуст. Где-то у тебя должна быть канистра с бензином.
– Половина канистры, – уточнил собеседник Генриха. – Всего десять литров. Забравшись в самую глубь России, мы обязаны экономить буквально на всем.
Так, переговариваясь и громко огорчаясь об оторванной крышке бензобака, они сначала переливали горючее, потом поочередно пытались завести мотоцикл, потом разворачивали автомобиль передним бампером в сторону Оржицы. Все это время мама неотрывно смотрела в прицел. Мальчику казалось, что она и моргать перестала. Наконец, когда автомобиль тронулся с места, пронзая осеннюю хмарь лучами своих фар, она положила указательный палец на спусковой крючок. Еся был приятно удивлен ее выучкой. Отец, конечно же, давал ему уроки стрельбы и из пистолета, и из ружья. Только то, отцовское, ружье было поновее и с другим, оптическим, снайперским прицелом. Еся хорошо запомнил, как правильно прижимать приклад к плечу, как плавно, ласкающим движением нажимать на спусковой крючок. Мальчику хотелось узнать у мамы, где же и у кого она всему этому успела научиться, но он боялся спросить.
Автомобиль с брезентовым верхом укатился, а Генриху все никак не удавалось справиться с педалями и рычагами мотоцикла. Он то вскакивал в седло, то слезал с него, бранился на обоих известных ему языках. В ответ на его усилия двигатель яростно взрыкивал, но сам мотоцикл не двигался с места.
– Почему ты не стреляешь, мама? – решился наконец спросить Еся.
– Та хочу, чтобы наверняка. Чтобы убить, – ответила она.
– Так убей.
Мама оторвалась от прицела и посмотрела на Есю.
– Ах и глупая ты детина, – она улыбнулась сыну со странной, не свойственной ей, отстраненной печалью. – Та как ты не понимаешь, вчера я первый раз стреляла в упор. И убила твоего отца. Мне страшно, сынко. Та и второй немец, тот, что на машине, как услышит стрельбу, так и вернется. И тогда что?
– Кто там? Эй! Лучше вам добровольно сдаться!
Еся вздрогнул и уставился на Генриха Шварца, а тот уже вытащил из кобуры пистолет, поднял его над головой и принялся выпускать в воздух один патрон за другим.
– Мы безоружны – так он себе измышляет, – усмехнулась мама.
Возможно, Генрих Шварц расстрелял бы все патроны, если бы в отдалении не ухнул взрыв. Этот звук заставил врага прекратить стрельбу. Некоторое время они все трое прислушивались к звукам осеннего леса, и никто из них не слышал ничего, кроме собственного дыхания и шорохов дождя. Через некоторое время относительную тишину нарушил второй взрыв, докатившийся до посадки гулким, утробным уханьем.
– Все. Теперь второй немец сюда точно не вернется, – проговорила мама, прежде чем нажать на спусковой крючок.
Пуля ударила в фашиста, взметнув вверх полу плащ-палатки. Генрих Шварц охнул, покачнулся, но ему удалось устоять.
– Обещаю: вас не повесят! Эй! Выходите! Это я вам обещаю, Генрих Шварц! – прокричал он и поднял пистолет.
– Не повесишь, так расстреляешь… – негромко ответила ему мама.
Она снова нажала на спусковой крючок. Пуля повалила врага. Еся видел, как он ворочается в грязи.
– Убит чи ни? – спросила мама.
– Он ворочается, – ответил Еся.
И тогда мама поднялась на ноги. И… пошла с ружьем в руках прямо на немца. «Та добью же я тебя, диавол», – приговаривала она на ходу.
Еся заплакал. Он хотел бы встать рядом с мамой, но чугунная лапа страха прижала его к земле и крепко удерживала за загривок, не позволяя не то что встать, а и голову приподнять, просто посмотреть, как там мама. Он слышал, как хлопнул пистолетный выстрел, и не поднял головы. Он знал: мама сейчас падает в мокрую траву…
Галя Винниченко умирала медленно. Много медленней, чем при точно таких же обстоятельствах умер бы любой другой человек. Сначала она осела на колени. Ее неподвижность позволила Генриху Шварцу всадить в нее еще две пули. Враг стрелял наверняка, целясь в голову и шею. И ни разу не промахнулся. Он видел, как пули попадали в его жертву. Видел алые фонтанчики крови. Видел, как грязная тряпка соскользнула с ее головы, подставив мелкому дождю ослепительно рыжие волосы. Видел, как холодная морось орошает поблекшую медь ее волос. Удары пуль должны были завалить Галю назад, на спину, однако она почему-то упала ничком, яркие пряди рассыпались по траве. Цвета осенней листвы – красное золото и чистая медь. Такие косы Генриху Шварцу доводилось видеть только однажды, все в той же Оржице, перед самым началом войны. Тогда в садовую сторожку ее привел Иосиф Пискунов…
Генрих Шварц уставился на свой пистолет, который все еще сжимал в ладони. Вороненая сталь влажно блестела. В отдалении ухали взрывы. По звуку ему удалось опознать 76-миллиметровые пушки противника. Опять какие-то окруженцы. Сколько же их бродит по окрестным болотам? Сколько солдат вермахта, убитых самым предательским образом, в спину, ляжет в эту землю? Сколько еще ему, Генриху Шварцу, предстоит работы? Чтобы выполнить эту работу, он, Генрих Шварц, сейчас обязательно должен выжить. Для этого он заставит себя подняться, сесть в седло все еще тарахтящего мотоцикла и плавно, так, чтобы сила ускорения не вытолкнула его из седла, тронуться с места. При езде по такой ухабистой, изрытой толстыми корнями дороге главное – крепко удерживать руль. Ему, Генриху Шварцу, хватит сил, чтобы выжить.
В седло забраться удалось. Однако на это, казалось бы, такое простое действие была потрачена уйма времени. Генрих Шварц несколько минут сидел в седле, переводя дух и привыкая к его, седла, высоте и к положению собственного тела. Как же это так случается, всего-то несколько ничтожных минут провалялся раненным на земле, а уже и свыкся с горизонтальным положением ползучего существа? Вот и теперь хочется прижаться щекой в влажному чернозему. Так, мнится, надежней и безопасней. Если уж упал на землю, ниже не упадешь, если только не доведется провалиться в преисподнюю…
Генрих Шварц поддал газ. Двигатель отзывчиво взревел. Генрих Шварц выжал сцепление. О, это оказалось слишком тяжело. От такого усилия горячая струйка веселей побежала между его лопаток. Кровь вытекает из его раны, унося с собою жизнь. Боли он не чувствовал, зато слабость валила с ног. На преодоление ее требовались неимоверные, нечеловеческие усилия. Минуты текли, а Генрих Шварц сидел в седле, привыкая к своему «высокому» положению и собирая остатки сил для дальнейших действий. Его мучила жажда, да и день клонился к концу. Совсем скоро наступит ночь, и он получит полное право наконец уснуть. Во сне его уже не будут беспокоить эти отдаленные грохоты. И страхи не будут беспокоить, в том числе и главный из них, эта внезапно навалившаяся боязнь высоты…
– Где моя мама, ты не видел? А папа?
Детский голосок прозвучал внезапно, как грозовой гром средь январской пурги. Генрих Шварц заставил себя обернуться на голос. Между мокрых стволов стоял мальчишка. Парень как парень: одет в грязные лохмотья, обут в огромные сапоги из русской кирзы, на голове – треух. Лицо бледное, изнуренное. Генрих Шварц, конечно же, узнал пацана. Это его Иосиф Пискунов засовывал в коляску мотоцикла, на котором сейчас Генрих Шварц привыкает к неимоверной высоте. Мальчишке на вид лет десять, не больше, но он безусловно опасен, поэтому Генрих Шварц должен достать из кобуры свой пистолет. Достать незаметно для мальчишки. Впрочем, сначала пусть партизанчик скажет, что ему, собственно, угодно.
– Что тебе нужно, мальчик? – прохрипел Генрих Шварц. – Разве ты не видишь, я тороплюсь.
Первым делом Еся поднял ружье и проверил наличие в нем патронов. Неукоснительного исполнения именно этих действий всегда требовал от него отец, и сейчас он выполнил их автоматически. «Вопрос сохранения твоей жизни – решающий вопрос в деле общей победы» – так всегда говорил отец. И Еся во что бы то ни стало решил сохранить собственную жизнь. Вторая часть его плана состояла в отвлечении внимания врага. Надо просто говорить какие-то благоглупости, делать вид, будто понятия не имеешь об очевидных вещах, и, напротив, тебе известно нечто такое, о чем не имеют представления отъявленные мудрецы.
– Доброго вам дня, дяденька. А скажите пожалуйста, что случилось с моей мамой? Вы ее не видели?
Генрих Шварц уставился на дуло ружья. И сидел на взрыкивающем мотоцикле пошатываясь, будто пьяный. Глаза его туманились. Слышал ли он Есины слова?
– Я ищу свою маму, Галю Винниченко. Вы ее не видели? – на всякий случай повторил Еся.
Ухнул еще один взрыв. На этот раз где-то совсем рядом, возможно, на опушке леса. На голову фашиста с ветвей посыпались частые капли. Они забавно барабанили по круглой каске, прикрывавшей его голову. Еся не смог сдержать улыбки. Следом за ухающим звуком последовали другие: сухие, как треск ломаемых веток, щелчки автоматных очередей. Отуманенный взор врага на миг прояснился страхом.
– Вижу. Галя лежит на земле лицом вниз. Вероятно, она потеряла сознание, но это не значит, что она мертва.
Дьявол говорил примирительно и тянул к Есе руки. Еся видел линии на его ладонях – вроде бы все как у человека, но Еся ведь видел портрет Генриха Шварца на стене культотдела Оржицкого окружкома. Значит, Генрих Шварц – Дьявол. А бабушка учила Есю, что с Дьяволом никаких договоров быть не может.
– Моя мама убита. Бабушка мертва, и отец тоже, – проговорил Еся и решил расплакаться, но слезы почему-то не хотели изливаться из его глаз.
В то же время он видел врага прямо перед собой, и в его руках было ружье неведомо куда исчезнувшего старика. Если враг – это дьявол, как утверждала бабушка Еси, то из ружья застрелить его не удастся. Но если пуля из ружья попадет в мотоцикл, на котором враг все еще сидит, то мотоцикл может взорваться или как минимум опрокинуться. И этот взрыв или это опрокидывание не может не причинить вреда врагу. Таким образом, Еся решился. Он проделал все полагающиеся в таких случаях действия. Мама не единожды называла Есю умным и умелым. Да, именно эти два слова, начинающиеся с буквы «у», использовала убитая врагом Галя Винниченко, когда хотела похвалить своего сына. И сейчас, поздней осенью 1941 года, в глухом, продрогшем лесу восточнее поселка Оржица, Еся Винниченко подтвердил ее мнение о себе: он умело приладил приклад к плечу, он умно прицелился сначала в бензобак. Еся действительно являлся умным мальчиком и прекрасно понимал, сколько пуль имеется в его распоряжении. Перед тем как погибнуть, его мать израсходовала всего два патрона. Значит, в распоряжении Еся осталось еще два…
Мальчик глубоко вздохнул, задержал дыхание и нажал на спусковой крючок. Первая пуля пробила бензобак. Мотоцикл подпрыгнул. Дьявол едва не выпал из седла, и это дало Есе некоторое преимущество. Быстро произведя второй выстрел, он сбил дьявола на землю. Раненный в шею враг, падая, ни за что не хотел отпускать руль и опрокинул мотоцикл на себя. Оценив результаты своих действий, Еся кинулся бежать в ту сторону, где один за другим продолжали ухать взрывы и стрекотать автоматные очереди. Ружье он закинул на плечо. Если на опушке леса идет бой, он сумеет добыть боекомплект для своего ружья и сможет воевать.
Вот я лежу на земле и умираю, потому что в моем теле засели две пули. Третья прошла навылет, побив мою шею насквозь. Она не добила меня. Странно. Перевернутый, дымящийся мотоцикл придавливает мое непослушное тело к земле. Его взрыв ускорит мою гибель. Тонкая струйка бензина изливается из его бака на влажную, подмерзающую землю. Я сам залил топливо в бензобак. Его немного: чуть меньше десяти литров, но для меня и этого хватит. Если бензин не вспыхнет и я не сгорю, то непременно умру от переохлаждения или потери крови. Мой убийца здесь, неподалеку. Он тщедушен и сам едва жив. Но ненависть питает его тело, поддерживая в нем жизнь. У моего убийцы есть возможность убраться из этого замерзающего леса. Он ребенок и не способен в полной мере позаботиться о себе, может быть, это обстоятельство и разбудит жалость в очерствевших сердцах его сородичей, и они угреют его в своих норах. А моя жизнь вытекает из меня, как вытекает топливо из бензобака мотоцикла. Зачем, ах зачем я погнался за рыжей партизанкой? Ведь сумасшедшая баба стреляла не в меня. Целью Галины Винниченко являлся ее любовник Иосиф Пискунов. И поделом ему. Иосифа подвергла казни через расстрел не женщина. Пули, вылетевшие из дула шмайсера, попали в его грудь в наказание за предательство собственного народа. Так считала Галина Винниченко. Ее суд был скор и не прав…
Кем был я при жизни? Да, собственно, никем. Носил множество имен, еще больше прозвищ и несчетное количество кличек. Сколько себя помню, всегда притворялся кем-то другим. Меняя одну личину на другую, я изучил все тонкости актерства.
О! Актерская игра порой в чем-то подобна поединку. Победа одержана, если противник не сумел вычислить, распознать твое подлинное лицо и намерения. Пьеса или легенда может быть увлекательной или скучной – это не имеет значения. Важна иллюзия подлинности фактов, событий, чувств, жизни. Иллюзия жизни может выглядеть более или менее достоверно, но она может стать настоящей жизнью в результате полной подмены. Так случилось со мной. Живя под разными личинами, из года в год, потеряв собственную личность и судьбу, я обрел, развил и довел до совершенства свой дар перевоплощения. Совершенство моего навыка заключалось и в том, что, начав новую жизнь по не мною придуманной легенде, я постепенно забывал о своих предыдущих «реинкарнациях». От них оставался опыт разведчика, навык вживания в чуждую среду под чужой личиной, чувственный же опыт забывался наложением новых свежих и ярких ощущений.
Вот я дослужился до последнего часа своей жизни. Смертным ложем моим стали побуревшие от мороза листья папоротника в чужом лесу. Впрочем, не в таком уж чужом…
Умирая в Оржицком лесу, я не вспоминал свою реальную судьбу, родину, близких. Мое понимание собственного «я» сводилось к принятию национал-социалистических идей и самому искреннему преклонению перед фюрером немецкой нации, которого я считаю подлинным гением на все времена. А в остальном я вполне переродился в Оржицкого обывателя. Не во всем сочувствующего советской власти, вороватого и прохиндеистого пьянчужку – садового сторожа, приторговывающего из-под полы различным товаром, промышляющего самогоноварением и прочая, и тому подобная гнусь. Такому персонажу при иных обстоятельствах со временем гнить бы в лагерях СеверЛага, но это если не закатают до самой Колымы. А так кровь моя вытечет на этот папоротник не без толку. Танковые клинья Гудериана и Гота рвут кишки Советской империи и скоро доберутся до ее сердца. И я, Генрих Шварц, внес свою лепту в славные победы рейха, а значит, умираю не напрасно…
Наступление 1939 года ознаменовалось смещением границ СССР к западу. Это событие отразилось на моей судьбе самым непосредственным образом: я получил назначение в Киевский военный округ. Передо мной поставили задачу: выяснить расположение объектов Киевского укрепленного района и граничащих с ним территорий. Мне, как специалисту самого широкого профиля, вменили не только разведывательные функции. Центр исправно информировал о возможностях специальной работы с соответствующими службами противника. Для этого я должен был при обнаружении эквивалентных специалистов противной стороны попытаться при их помощи дезинформировать руководство СССР относительно стратегических намерений руководства рейха и планов генерального штаба вермахта.
По проселкам украинской глубинки я перемещался исключительно на телеге. Запряженная в нее коняга мне досталась по случаю, который явился результатом совершенно бессовестных махинаций в коммерческом предприятии одного киевского жида, где я очень недолго выступал в амплуа своего рода приказчика. В начале зимы, для закрепления окончательной победы над элементами буржуазного уклада в советской экономике, у моего жида реквизировали все его имущество – лавку, мастерскую, домик с садиком на заречной окраине Киева, двух коней, корову и старую, обтянутую кожей пролетку. Дни моего хозяина в любом случае были сочтены. По моему доносу советские власти отправили его в Воркуту, где условия, как утверждают агентурные данные, не благоприятствуют успешной коммерции, но все-таки некоторое время выживать возможно, в то время как в лагерях рейхсфюрера Гиммлера человек с желтой звездой на рукаве гарантированно расставался с жизнью. Облагодетельствовав таким образом своего временного «начальника», я приобрел конягу, телегу и сани. Таким образом, я обеспечил себе мобильность в любое время года, за исключением сезонов неизбежной русской распутицы, которая наступает ежегодно на несколько недель весной и осенью.
Существуя совершенно автономно с зимы 1940 года до самого начала войны, я жил весьма безбедно, снабжая местечковую «знать» элитной выпивкой исключительного качества. Коньяками десяти-, пятнадцати– и двадцатипятилетней выдержки из лучших подвалов Армянской ССР меня снабжал чудом уцелевший поставщик репрессированного с моей подачи жида. Он же доставлял мне и иные «предметы роскоши», популярные в кругах «советского полусвета»: отрезы шелковых и шерстяных тканей, тонкое белье, деликатесы. Торговал я из-под полы, с немалым риском и не ради наживы. Коньяк являлся приманкой для новой советской знати местечкового пошиба. Высоко титулованных чиновников и их близких советская власть снабжала всем необходимым и сверх того из специальных распределителей, в то время как уездные функционеры, из тех, что допущены к кормушке в ограниченном объеме, с удовольствием пользовались моими услугами, предоставляя взамен кроме денег обрывки часто недостоверной информации и защиту от возможных репрессий. Защита их была так же ненадежна, как не вполне законное из-под полы благополучие. Большинство моих клиентов стыдилось знакомства со мной. Они лгали своей партии большевиков, они лгали себе, а уж солгать мне – это им удавалось вовсе без затруднений. Много трудов я потратил, просеивая их ложь через частое сито вполне обоснованных сомнений.
Так колесил я на своей телеге по проселкам Киевской и смежных областей, выискивая место, чтобы осесть, – в западных районах советской империи без постоянной прописки выживать трудновато. Так продолжалось до тех пор, пока судьба не привела меня в один из уездов Полтавской области. Тут на мою коньячную приманку попалась настоящая добыча – Иосиф Пискунов…
Оржица. Такие поселения на Украине именуются местечками. Так себе, дрянное место, не город и не деревня. Есть еще одно русское слово: поселок. Поселок – это кривые улицы, представляющие собой поросшие травой тележные колеи, которые сбегают к заболоченному, поросшему ивняком и камышами руслу сонной равнинной речки. Гниющий камыш устилает прибрежное дно. Если ты решишься зайти в воду, потревожив ступнями донный ил, то на поверхность поднимутся пузыри сероводорода. Вонь ужасная. В зарослях камыша прячется всякая пернатая и мохнатая живность. Еще одно преимущество: охота в таких местах отличная. А грязь на дне реки имеет целебные свойства, а яблоки в оржицких садах к концу лета наливаются сладким соком.
В прибрежных зарослях прячутся и островки тверди – поросшие осокой клочки земли. Весной их затапливают паводковые воды. Летом на них строят гнезда и выводят потомство речные птицы. В конце весны 1941 года мне удалось спрятать на этих островках несколько тонн вооружений и боеприпасов, которые очень помогли храброму воинству вермахта в захвате этой части Полтавской губернии.
Теперь там прячутся, вмерзая в ранний лед, партизаны. Бывает так, что они находят мои заначки, но это их не спасет. А высокий боевой дух, отличная выучка и железная дисциплина не помогут воинам вермахта завоевать Империю Советов. Слишком мала пасть у германского волка. Слишком велик и недопечен российский пирог – и в пасть не умещается, и зубы увязают.
Мой омраченный кровопотерей разум путается в воспоминаниях. Я пытаюсь подвести итог сделанному…
Итак. С зимы 1940 года до момента начала реализации заведомо провального плана «Барбаросса» я курсировал между границей бывшего СССР и Оржицей, исполняя не столько диверсионные, сколько разведывательно-подготовительные функции. Завербованный мною Иосиф Пискунов, как я думал, помогал мне. Этого человека мне рекомендовал один из полтавских клиентов как сотрудника Полтавского территориального управления аэродромного строительства НКВД СССР. Я познакомился с Пискуновым в подворотне неподалеку от Полтавского драмтеатра, который тот посещал в компании своей любовницы, как оказалось, большой любительницы шелковых нарядов, кружевных чулок и изысканных напитков. Офицер, причастный к государственной тайне, на балансе которого слишком юная, чрезмерно алчная и страстная любовница, – вот настоящая находка для такого специалиста, как я. Пискунов пошел на вербовку легко. Это случилось примерно через три месяца после нашей первой встречи, в одном из киевских притонов для картежников. Мою радость невозможно выразить никакими словами. Обремененный любовницей и пристрастием к карточной игре офицер! На такую удачу я не мог рассчитывать. Однако удача свалилась на меня, как сходит с кровель русских хат снег в начале весны.
Итак, я снабжал Иосифа Пискунова товарами отменного качества, которые отпускал ему за бесценок. В обмен на это он поставлял мне сведения, представляющие интерес для абвера. И не только это. Пискунов помог мне легализоваться на жительство в Оржице. Жена Пискунова, Лия Азарьевна – не последний человек в Оржицком окружкоме ВКП(б) – была чрезмерно ленива и невероятно глупа. Я сочувствовал Пискунову по-мужски, но как разведчик прибег к шантажу. Последствия не замедлили явиться: Иосиф Пискунов выступил в амплуа курочки-несушки из русской сказки и положил в мое лукошко золотое яичко – план расположения военных аэродромов Полтавской области. Он торговался, как самый последний жид с евробаза. Он выцарапал, выгрыз, выгреб мою месячную торговую выручку и присовокупил к ней значительный объем отличного первача, предназначавшегося мною для продажи оржицким выпивохам.
В своих донесениях я именовал Иосифа Пискунова Клиентом (Kunde). Впоследствии оказалось, что Kunde Иосифа Пискунова был я сам…
Горизонт моих заблуждений прояснился, когда соколы люфтваффе воспарили над просторами Полтавщины. Звучит выспренно, в стиле классиков немецкого романтизма. Но если б вы могли лицезреть мощь воздушной армады рейха, вращением тысячи винтов создающую нисходящие турбулентные потоки! Если бы вы могли слышать торжествующие вопли штурмовиков, жгущих на аэродромах не успевшие взлететь русские самолеты! Увы, коварство Сталина и его присных оказалось куда как более изощренным, чем мы могли предположить. Часть разрушенных в первые дни войны аэродромов Полтавщины оказались фикцией, муляжами или, как говорят русские, Потемкинскими деревнями. А Иосиф Пискунов оказался искуснейшим и результативнейшим из фальсификаторов.
Я получил взыскание и был отправлен в строевую часть мотопехоты, но вскоре руководство Абвера-2 предоставило мне возможность реабилитироваться. С наступлением июля, когда стало понятно, что отступление Красной армии от границ СССР приняло необратимый характер, я возглавил ряд вполне успешных диверсионных акций, проводимых абвером в столпотворении отступающих частей противника. Оригинальные организационные конструкции, изобретенные руководством войсковой разведки совместно с генеральным штабом и управлением планирования диверсионной деятельности Абвера-2, превратили отступления красноармейцев от границ СССР в полный хаос. К сожалению, руководство рейха недооценило мужество русских, которые, как правило, сопротивлялись с первобытной яростью. Не все, но многие. Иосиф Пискунов не относился к числу этих многих.
Я встретил моего Kunde в конце сентября, в Киеве. Разумеется, он действовал под личиной грязного забулдыги, потерявшего пристанище после взрыва мостов через Днепр. Русские таких называют бичами. Разумеется, мне пришлось выдержать схватку с членами его группы, которые остались в Киеве для организации подполья и осуществления диверсионных акций. При этом один из членов группы, некто по кличке Громов, погиб. Трое остальных с Пискуновым во главе оказались в полном моем распоряжении, но уже совсем не на таких, как в Оржице, условиях. Расстрелять их было бы логично и правильно. Однако жизнь Иосифа Пискунова спасло новое обстоятельство.
Численность окруженной под Киевом группировки русских войск быстро уменьшалась. Часть живой силы была истреблена, значительная часть оказалась в плену, редким счастливцам удалось вырваться из окружения или примкнуть к партизанским отрядам. Но та ярость, с которой местное население сопротивлялось мероприятиям оккупационных властей, не поддавалась никаким рациональным объяснениям.
Командование приняло самое продуманное из всех возможных решений. Гармоничное сочетание мер устрашения с агитационной работой – вот единственно возможный способ привести население осваиваемых территорий к повиновению. В этой работе военнопленным из числа авторитетных в среде местного населения лиц отводилась значимая роль. Иосиф Пискунов был из числа таких. Он был чрезвычайно популярен в среде оржицких обывателей главным образом потому, что обладал богатым набором недвусмысленных пороков – качеств, равно порицаемых православной, советской и посконно-русской, общинной моралью.
Мне пришлось – и комендант Оржицкого округа инженер-полковник доктор Риттер фон Вебер согласился с моим решением – прибегнуть к мерам превентивного устрашения, то есть кое-кого повесить. В жертву Богам Войны принесли остатки команды Пискунова – всех, кто выжил в Киеве. Жертвоприношение совершали публично. Оржицких обывателей сгоняли на казнь при помощи штыков и овчарок. Сам Пискунов физически не пострадал – его не ранило при пленении, его не подвергали пыткам. Однако на одном из выступлений – это случилось в самом крупном из сел Оржицкой округи, наиболее населенном и наименее пострадавшем в результате боевых действий, – местные отщепенцы закидали его навозом. Да, Пискунов публично ратовал за содействие оккупационным властям. Да, он взывал к здравому смыслу, стоя на эшафоте под болтающимися ногами висельников, казненных во исполнение приказа «О комиссарах». Из толпы кричали: «Казните и его! Он тоже комиссар». Коммунист Пискунов сносил поношения сородичей с воистину христианским смирением. При этом я часто замечал, как он всматривается в толпу, будто пытаясь прочесть по лицам тайные мысли земляков. А может быть, он выискивал кого-то конкретного? Какого-то своего врага, намереваясь выдать его полковнику фон Веберу?
Предал ли Иосиф Пискунов идеалы большевизма и свое коммунистическое отечество, позволив мне возить себя из села в село, агитируя местных за новую власть? Сейчас, лежа на одре из побуревших листьев папоротника, я не имею однозначного ответа на этот вопрос. Зато я знаю главное: Иосиф Пискунов выживет. В отличие от меня. А это значит, что он снова одержал победу. Досада и последняя, почти бессильная злость гасят последние жалкие всполохи моего разумения. Увижу ли я вялотекущий, необъятной ширины Ахерон и лодку, режущую острым носом его гладь? Потребует ли божественный Харон плату за перевоз и сколь высока окажется эта плата?
Я лежу навзничь. Холодные капли падают на мой лоб, причиняя боль, – значит, я все еще жив и вижу вовсе не последнюю реку, не прячущийся за туманами Тартар, а проклятую Оржицу. Впрочем, от проклятий, насылаемых на паршивый городишко, населенный недораскулаченными обывателями, все равно не будет толку. Нет ни городка, ни его обывателей. В Оржице не уцелело ни одной соломенной крыши. По-над пожарищем стелется холодный туман, а я парю меж его пологом и пожарищем. Я одинок, и грешен, и несчастлив. Я заждался своего перевозчика…
Оржица – плоское, вдоль и поперек перегороженное плетнями пространство. Мощеных улиц нет, а некоторые из них так узки, что между плетнями протиснется не всякая телега. Весной и осенью эти улицы превращаются в грязевые потоки, питающие своей жижей топкий речной берег одноименной речки. Над местностью доминирует холм: на вершине православный храм, на склонах кованые ограды и кресты кладбища. Церковь – сейчас самое высокое строение Оржицы. В некогда выкрашенных синей краской куполах зияют незаделанные дыры.
После обильной бомбежки, продолжительного уличного боя, завершившегося обстрелом из танковых орудий, кроме церкви в Оржице уцелело еще несколько каменных строений и погреба, ставшие убежищами местных жителей.
Я смотрю, как курятся дымы над тем, что еще недавно называлось Оржицей. Совсем недавно этот покатый берег усеивали соломенные крыши крестьянских жилищ, так усеивают шляпки грибов-поганок подножие какого-нибудь древнего, замшелого дуба. Теперь берег речки Оржицы перепахан танковыми гусеницами и обожжен. Тут и там торчат обугленные печные трубы. Некоторые из них дымят – крестьянки готовят пищу по старинке, ставя горшки с убогой похлебкой в бездомные печи. Уцелевшие жители Оржицы перебрались в погреба. Счастливые обладатели железных печей, которые в этих местах именуют «буржуйками», приспособились топить их, обогревая таким образом свои подземные жилища. Кто-то ковырялся в черной грязи, выискивая среди обугленных обломков уцелевший домашний скарб. Жалкое зрелище. Полковник фон Вебер распорядился кормить местных. Его подчиненные все организовали с чисто немецкой скрупулезностью, определив часы раздачи горячей пищи в 10 часов утра и в 18 часов пополудни. Местом раздачи горячего питания стала небольшая площадка перед зданием комендатуры, в котором до войны располагалась начальная школа. Задолго до наступления назначенного часа сюда сходились местные жители. Они стояли молча, сбившись в небольшую толпу и понурив головы, ждали появления полевой кухни.
Мне требовался отдых. Слишком много могил вокруг. Слишком много смертей. Большую часть дня я наблюдал, как интендантская рота роет могилы. В конце концов полковник фон Вебер приказал согнать для рытья могил местных. Вот тут я и отдохнул. Вот тут я и позабавился. Никто, буквально никто меня не опознал. Люди ленивы, тупы и равнодушны ко всему на этом свете, кроме собственных мелочных нужд. Мы с Иосифом Пискуновым расположились неподалеку.
Пискунов – чрезвычайно осведомленный, стойкий человек. Это его качество всегда мне импонировало. Однако, увидев такое множество трупов, он, по-видимому, почувствовал себя некомфортно. Тактика блицкрига отчасти дала ожидаемые плоды. Я не преминул проинформировать Клиента о темпах продвижения моторизованных колонн вермахта в глубь территории России. В подтверждение своих слов мне пришлось предъявить доказательства, подлинность которых не вызвала бы у него сомнений. И я эти доказательства предъявил. Стал ли я предателем? Не думаю. Жизнь Пискунова в моих руках – и воспользоваться полученной от меня информацией во вред интересам рейха ему не удастся. Да, жизнь Пискунова в моих руках, и даже более того – в моих руках и его смерть. Он не может распоряжаться собой. Он не в состоянии, что бы ни предпринял, ни продлить собственную жизнь, ни прекратить ее по своей воле. Когда-то и моя жизнь была в его руках, и он ощущал себя божеством по отношению ко мне. Однако по прошествии ничтожного времени я превзошел его. Но, несмотря на это, я уважаю Клиента, уважаю достоинство, с которым он принял и несет свою участь.
Проведя в русской среде не один месяц, я понял главное: русские люди превыше иных достоинств ставят смирение. О, сколь трудно достичь этого идеала! Но мой Клиент его достиг. И смирился. И служит нам. И будет служить до тех пор, пока я не дарую ему смерть.
Сейчас, в данный момент, он видит смерть в непосредственной близости от себя. Его сородичи и земляки таскают на себе и складывают в могилы окоченевшие трупы отважных воинов вермахта. Утратив жизнь, их тела приняли самые причудливые позы. Они скрючились или распростерли конечности. Они кажутся целыми или превратились в кровавые ошметки, которые и родная мать не опознает. Их лица спокойны, как у спящих, или искажены мукой. Они изуродованы волею Военного Бога, иссечены осколками, или пробиты шальными пулями, или их кромсала вооруженная человеческая рука, кромсала нарочно, с жестокой настырностью, желая причинить ужасные мучения.
Мой Клиент пока освобожден от земляных работ и от транспортировки трупов к месту их захоронения. Это не гуманность. Всем известно, что от тяжелой работы человек устает, острота его чувств притупляется, и он становится подобен некоему биологическому механизму, выполняющему строго определенные для него функции. К тяжелой душевной работе усталый человек не способен, а моему Клиенту предстоит тяжелая душевная работа. Сейчас наша первоочередная задача – предать земле тела героев рейха. Герои Германии торжествуют, несмотря на жестокие и незапланированные потери. Однако тень разочарования витает над нами. О чем-то сейчас думает фюрер? Сталин опростоволосился – это ясно даже младенцу. Железные армады рейха рвутся к востоку, туда, где в непроходимых чащобах бьется сердце красного монстра. Наш враг серьезно пострадал, но он не повержен. Оказалось, что его живучесть и выносливость намного превзошла ожидания стратегов из Генерального штаба. За это понесут ответственность те, кто давал фюреру ложные советы. А также и те, кто допустил ошибки в стратегическом и тактическом планировании.
Я застал его в одном из школьных классов, который полковник фон Вебер распорядился переоборудовать под мой кабинет. Иосиф не обернулся на стук двери, когда я вошел. Его внимание было приковано к пейзажу за окном. Раздираемый любопытством, я выглянул в окно из-за его плеча. Ничего особенного: мелкий, непрекращающийся дождик заливал площадку перед зданием школы и ряд трупов, выложенных на ней, – тела женщин, детей и стариков. Европейские гуманисты сошли бы с ума, увидев такое. Есть, есть у наших солдафонов нечто общее с мясниками. Относиться к местному населению, как к скотам, предназначенным на убой, – что может быть пошлей? Зная полковника фон Вебера, щепетильного во всем, что касается офицерской чести, не подумал бы, что он способен на такое. Зато теперь знаю наверняка: способен.
Я отошел от окна, закурил. Бросил на стол черно-зеленую пачку «Герцеговины флор». Думал, Пискунов обернется на запах любимого табака, но он оставался неподвижен и никак не реагировал на мое появление.
– А вы не утратили любви к кровавым зрелищам, – проговорил я, пытаясь как-то его расшевелить. – Крови много не бывает. Так?
– Я удивлен, – коротко ответил он.
– Нечему удивляться. Вермахт несет большие потери. То, что вы видите, – возмездие за гибель наших солдат.
– Дети? Дети не воевали с солдатами доблестного вермахта. Женщины? Старухи? Вряд ли им по силам держать в руках оружие. Не в них причина ваших потерь.
– Они казнены во исполнение «Приказа о комиссарах».
Я протянул Клиенту лист бумаги с символикой Третьего рейха в верхнем колонтитуле. На лицевой стороне текст набран на немецком языке. На обороте – перевод. В то время как Клиент читал сначала немецкий текст, а затем перевод, я рассматривал его руки. Больше всего в Иосифе Пискунове поражали меня именно руки: нежные, ухоженные, с музыкальными, чувственными пальцами. Они вполне могли бы принадлежать женщине, если б не рыжеватая поросль на тыльных сторонах ладоней.
– Моя жена казнена в соответствии с этим приказом? – спросил Иосиф, возвращая мне листок.
– Ваша жена?
Клиент держал паузу, достойную самого высокого актерского мастерства. Минуты текли, он неотрывно смотрел на моросящий за окном дождь.
– Да. Моя жена – Лия Азарьевна Пискунова. Она там… – Он сделал жест рукой в сторону окна, и я заметил, что кисть его все-таки немного дрожит.
Достичь артистического мастерства Клиента мне вряд ли когда-нибудь удастся, но я старался, как мог, удерживая паузу по Станиславскому.
– Разве ваша жена комиссар или когда-либо была комиссаром? – спросил я.
– Моя жена была заведующей культотделом, но какое это имеет значение, если она уже расстреляна?
– Ваше жена была повешена, увы. Но я, прочитав на ее груди соответствующую табличку, сделал распоряжение, и ее сняли.
– Она была заведующей культотделом… – повторил Клиент с нажимом. Голос его немного дрожал, но в целом он держался молодцом.
– Я понимаю. Культотдел – пропаганда, агитация, как это… – я прищелкнул пальцами.
– Культмассовая работа, – подсказал Клиент.
– Вот именно! Из всего этого следует, что Лия Пискунова имела комиссарские полномочия, а значит, она именно комиссар.
– Но дело не только в этом. Там, – Иосиф Пискунов снова указал на окно, – вся моя семья, то есть дочь и ее дети. Малолетние дети. Кто-то привязал к их шеям веревки и повесил.
Иосиф сделал небольшую паузу, наблюдая за моей реакцией, и повторил еще раз:
– Кто-то отважился привязать к шеям детей моей дочери веревки и повесить их. Кто бы это мог быть? Разве дети моей дочери подпадают под приказ о комиссарах?
– Ваша жена координировала вопросы пропаганды, а значит, выполняла ту же функцию, которую до революции в ваших местах выполняли священники. То есть она вела идеологическую работу, а это и есть комиссарство, чистой воды комиссарство. Таким образом, ваша жена должна была подвергнуться казни. Вы обратили внимание на подпись под приказом? Да-да, его подписал фюрер лично. Приказы фюрера немецкой нации не оспаривают. Это аксиома. А что до детей, так комиссарские дети много хуже самих комиссаров. Быть отравленным ложными доктринами с малолетства – это скажу я вам… Впрочем, вижу, вы расстроены тем, что кто-то нанес обиду вашим внукам. Призываю вас отнестись к этому с пониманием. На войне как на войне. Ваши товарищи называют такие явления «отдельными перегибами». Что поделать!
Пока я это говорил, Иосиф Пискунов неотрывно смотрел мне в глаза. Смотрел без всякого выражения и почти не моргая.
– Чудовище, – тихо сказал он наконец, и я заметил, как сжались его кулаки. – Три с половиной года, два года, пять месяцев… Их повесили. Я уже не говорю об их матери, которая была обычной домохозяйкой и ни о какой агитации понятия не имела. Она не знала даже, чем я занимаюсь, так же, как и жена.
Прикидывая возможности – нападет или нет? – я оценивал возможные пути отступления. Если придется прорываться через дверь, то мне не миновать лап разъяренного, утратившего контроль от горя Пискунова. Другой путь пролегал через окно, но в этом случае не следовало забывать о том, что мой кабинет находился на втором этаже.
– Ты понял, почему я назвал тебя чудовищем? – продолжал Пискунов.
– Да чего там понимать? Издержки войны. Горы трупов повсюду. Полагать, что нас это не коснется, пожалуй, было бы слишком наивным. Сейчас наша главная задача: избежать повальных эпидемий, а для этого надо захоронить мертвецов. Обращаю ваше внимание на то, что потери понесли обе стороны. У нас нет возможности вывезти павших солдат в рейх, и мы похороним их здесь. Вместо Железных крестов они получат березовые.
– А у тебя-то новенький Железный крест, – хладнокровно заметил Пискунов, ткнув пальцем в мою грудь.
– Да. Я отлично поработал и, кроме того, сумел выжить, так же как и вы…
– Меня вряд ли наградят, – проговорил Пискунов отводя глаза. – Если только ты…
– Что я?
– Наградишь?
Я расхохотался. Он отвернулся. Оперся руками о подоконник. Я смотрел на переулок через его плечо. Действительно, неприглядное зрелище. Трупы убитых при освобождении Оржицы женщин и детей были сложены в неаккуратный штабель, кое-как, так дровосеки складывают поваленные ими деревья. Доблестные воины вермахта лежали в стороне и не вповалку, а каждый отдельно. Я слышал, как комендант Оржицы отдавал приказание каждого прикрыть белой тряпкой. Но в разрушенном, отутюженном танками городке не нашлось столько простыней, а потому тела некоторых героев прикрыли шинелями или плащ-палатками. Я знал, что для них уже рыли могилы на местном кладбище, которое располагалось на склоне невысокого холма, вблизи чудом уцелевшей церкви. Герр комендант где-то раздобыл попа, и в храме сейчас велась служба. Старый плотник, уроженец одного из ближних сел, тут же на дворе комендатуры ладил из каких-то обрубков простые березовые кресты.
– Могилы для солдат роют пленные красноармейцы, – проговорил Иосиф. – А как поступят с местными? Люди гибли целыми семьями. У этих мертвецов не осталось родственников, которые могли бы справить поминальный обряд. Как поступят с ними?
Иосиф снова посмотрел на меня. Взгляд его был пугающе пустым, но я нашел в себе силы не показывать Клиенту своего страха.
– Вас это не должно беспокоить. Вечером мы поедем в соседнее село…
– В какое село?
– Вы не имеете права задавать такие вопросы. Это военная тайна. Вы просто исполнитель моих текущих распоряжений. У вермахта может оказаться недостаточно средств для быстрого умиротворения местного населения. Ваша задача – вести разъяснительную работу. А где и когда…
– Сначала я должен похоронить своих. Не позволишь этого сделать – откажусь от сотрудничества.
– Послушайте, Пискунов. Вы не в том положении, чтобы диктовать условия. Условия тут диктую я.
– Тогда и меня вздерни. Я не боюсь. Заодно очищусь, – сказав так, он отвел глаза.
– Хочется пожить еще? – усмехнулся я. – Хоть пару денечков? Хоть пару мгновений? Сам я не видел, но говорят, ваша жена смеялась, когда ей надели петлю на шею.
– Она была не крепка рассудком. Видимо, гибель дочери и внуков так поразила ее, что разум окончательно помутился.
Говоря так, Иосиф смотрел на меня совершенно хладнокровно.
– А вас? Вас не поразила гибель близких?
Он продолжал молча смотреть на меня, выжидая продолжения. А я думал о своем.
В тот короткий период, когда я вел диверсионную работу в гуще отступающих частей РККА, случилась у меня одна интересная встреча с героем-танкистом. Отбиваясь от наседающего противника, потеряв убитыми весь свой экипаж, парень продолжал геройски сражаться со свойственным русским, иррациональным остервенением. Впоследствии выяснилось, что подвиг свой он совершил, уже фактически лишившись обеих ног. Гангренозные ошметки плоти отсек смертельно усталый доктор в ужасающих, антисанитарных условиях. Но на этом мученичество героя-танкиста не закончилось. Именно я надоумил брошенных командирами окруженцев отрядить полуживого танкиста на прикрытие их отхода из-под удара карательных частей, проводивших очистку Лохвицкого котла. Сам я тем временем повел боеспособную еще часть на верную гибель. Но танкист продолжал эффективно сражаться без обеих ног! Он совершил еще один подвиг, зная наверняка, что в любом случае победы не увидит, потому что гарантированно умрет через несколько часов. Впоследствии я неприятно изумился, узнав, скольких солдат вермахта танкист-мученик забрал с собой на тот свет. Право слово, проще было бы не делать из него героя, а просто пристрелить. Я берег эту историю до момента предполагаемой и запланированной встречи с его отцом, которого мои товарищи должны были доставить чуть позже непосредственно в Оржицу.
Рассказ о геройской гибели Егора Пискунова я пока придерживал при себе, как карточный шулер придерживает крапленого туза за манжетой. Я колебался: сказать – не сказать, и заговорил о другом:
– У нас небольшая проблема. Моторизованные части рвутся к Харькову, а тылы уже настолько растянуты, что интенданты никак не могут поспеть за армией. Инженер-полковник доктор Риттер фон Вебер не хочет резни. Довольно уже с нас трупов. Господин фон Вебер хочет, чтобы население добровольно сдавало продовольствие: зерно, убоину – все, необходимое для нужд армии. Тот же полковник фон Вебер хочет, чтобы вы выступили перед местным населением в амплуа, так сказать, вашей жены. Провели, так сказать, разъяснительную работу на предмет необходимости добровольной сдачи продовольствия.
– Хорошо. Я согласен с одним условием.
– Согласен? Условие?
Мне стоило немалых усилий не расхохотаться.
– Я хочу сам похоронить свою жену, дочь и внуков. Собственными руками и на кладбище, а не в братской могиле. Иначе…
– Эти руки станут копать землю? – Я сделал вид, будто удивлен.
Он молча смотрел на меня. Борода его шевелилась. В этот момент у меня возник, конечно, чисто теоретический вопрос: считает ли партиец и большевик добровольный уход из жизни таким уж большим грехом? И даже шире: существует ли в арсенале чекистских представлений о миропорядке такое понятие, как «грех».
Я закурил. Иосиф тоже. Пауза длилась несколько минут. Он ничем не выдавал своего нетерпения.
– Я запрошу согласия полковника фон Вебера. Завтра утром отправлю фельдъегеря в Пирятин. Вы важная птица, Иосиф, и без полковничьего согласия здесь не обойтись. А пока… Суть да дело – кажется, так говорят русские? Мы поедем в Высокое. Это село не затронули бои. Там у населения должен быть провиант.
– Я не уеду из Оржицы, не похоронив своих. Или лягу рядом с ними.
Иосиф бросил окурок мимо импровизированной, изготовленной из консервной банки пепельницы, прямо на пол и растоптал его подметкой сапога. Я загасил свой о манжет его френча. Добротная ткань лишь слегка обуглилась, прикосновение моей папиросы не прожгло в нее сквозной дыры. Кожа на запястье Иосифа не получила ожога. Иосиф усмехнулся.
– Все правильно. Не стоит меня увечить. Изуродованному пытками человеку вряд ли под силу уговорить земляков сдать свой хлеб для прокорма вражеской армии. А я пока еще не утратил наш фамильный, как ты верно подметил, дар убеждения.
– Я пошлю фельдъегеря к…
– Сначала работа могильщика. Потом работа предателя.
Мы отправились на кладбище вместе. Я не мог доверить охрану Пискунова никому. Ведь когда его близкие будут захоронены, он окажется совершенно свободен и волен распоряжаться своей жизнью по собственному усмотрению. Все время пути от комендатуры до церковного холма, на склоне которого располагалось кладбище, я досадовал на узколобость наших вояк, на их стремление выполнять приказы фюрера с неукоснительностью, свойственной лишь твердолобым, лишенным творческой жилки служакам. А в работе с населением захваченной территории необходимы тонкие подходы, понимание местной обстановки и ментальности. Казнь Лии Пискуновой явилась ужасной, непростительной ошибкой, следствием которой могла стать потеря ценного агента. Мой водитель и помощник Рудольф Браше, обычный на первый взгляд парень из Хальберштадта, на поверку оказался именно такой творческой натурой, необходимой для нормализации той непростой обстановки, в которой мы оказались благодаря ошибкам упертых солдафонов. Он не побрезговал грязной работой гробовщика – извлек тела родственников Пискунова из общей кучи и предъявил ему для опознания. На изготовления гробов у нас времени не оставалось, поэтому Рудольф позаботился о том, чтобы каждого из четверых обернули чистой, белой материей. Благодаря его сноровке мы смогли доставить без лишней волокиты тела родных Иосифа Пикунова на кладбище. В осеннюю распутицу местные дороги становятся непроходимыми даже для вездеходов и машин на гусеничном ходу, поэтому тела пришлось везти на телеге. Там, где не пройдет и танк, русская кляча протащит свою телегу. К тому же нам дважды повезло. Дорога, сбегавшая с храмового холма в Оржицу, оказалась суше любой другой в округе. К тому же первый крепкий заморозок превратил жидкую грязь в твердые кочки.
Руди оказался не только душой-человеком, но и мастером на все руки. Он сам правил телегой. Он же помог Иосифу ее разгрузить. От иной помощи Клиент отказался. Тогда Руди сделал еще одно доброе дело. Он разложил у кладбищенской ограды небольшой костерок. Мы оба, я и Руди, грели кости у огня, а Иосиф Пискунов согревался работой.
Место Клиент выбрал сухое, но неудобное – на крутом склоне. Сначала он долбил лопатой промерзшую землю, потом черпал ее и сбрасывал в отвал рядом с могилой. Когда на смену промерзшему грунту явилась напитанная влагой грязь, он черпал ее ведром. Иосиф готовил три могилы: для жены и дочери отдельных, а для внуков одну общую. Мы наблюдали за его работой.
Пискунов – немолодой уже человек. За недели, прошедшие с начала войны, его волосы и борода сделались белы, как у русского деда Мороза, но работа землекопа давалась ему легко. Отвал черной почвы рядом с могилами рос, а ямы становились все глубже. Иосиф работал на совесть – рыл могилы в полный собственный рост. Время от времени он выбирался на поверхность, садился на край могилы, свесив ноги внутрь ее, и закуривал. Дым папиросы смешивался с паром, поднимавшимся от его плеч и спины. Я снабжал его хорошими сигаретами и чистым, отменного качества бельем. Иосиф Пискунов любил носить накрахмаленные воротнички, а на завтрак выпивать чашку настоящего бразильского кофе. Я не хотел, чтобы он менял свои привычки в этой части жизни, если уж ему пришлось предать все остальное. Но в тот день Иосифу было не до яств. Одежда его пропиталась трудовым потом и покрылась грязью. Он оказался прилежным тружеником, но человеческим силам положен предел. Пискунов мог бы провозиться весь день и не управиться к ночи, если бы нам не повезло в третий раз. Сразу после полудня по заиндевелым колдобинам проселка к нам на гору поднялся старик. Эдакий архаический тип, каких можно видеть на иллюстрациях книжек по русской истории: вывороченный кафтан, широкий кушак, борода лопатой, а на голове – вот смех-то! – пробитая и погнутая в нескольких местах немецкая каска. Себя старик называл Ермолаем, фамилии его никто не знал и по русской беспечности не удосужился выяснять его полное имя и происхождение. Старик странствовал по здешним местам, подобно тому, как и я сам странствовал некоторое время между новой границей СССР и Оржицей. С началом войны он так же встречался мне все в том же амплуа вольного странника. Ермолай являлся то тут, то там, а потом исчезал бесследно, как исчезают пришельцы из иных миров. Время от времени я подумывал о том, что человек этот, так же, как и я, выполняет задания какой-то из разведок, но выяснить все обстоятельства мне не удавалось – занятость текущей работой и естественная для боевой обстановки неразбериха мешали исполнению моих намерений. Мы, немцы, народ романтичный, и бородатый Ермолай мне виделся просто частью местного антуража, как плакучая березка или замерзшая грязь на проселке. В тот момент на кладбищенском холме мне особенно забавным показался его шутовской наряд. Впрочем, с началом военных действий к костюму старика, помимо каски, добавился еще один забавный аксессуар. В распахнутых полах тулупа посверкивал бронзовый нагрудник с изображением копьеносного всадника. Увидев рыцарский доспех на груди старого бродяги, я рассмеялся, а Ермолай уставился на меня хоть и не дерзко, но с досадным высокомерием, как на дурачка. Впрочем, он отвесил мне, по местной традиции, поясной поклон и обратился с приветствием, упомянув одно из моих имен. «Генрих Шварц» – так он меня назвал. Судя по всему, целью его прихода являлся не я, а церковное кладбище и взмокший от непосильной работы могильщика предатель отечества Иосиф Пискунов. Между делом старик пояснил, что бронзовый нагрудник был добыт им во время «странствий по Руси» в подвале разоренной церкви чуть западнее Житомира. «Господь мне его даровал» – так выразился старик, а я поспешил отправить его к могилам, на подмогу Клиенту. Оба мы – я и Руди – уже битый час стучали зубами от холода, и нам хотелось поскорее убраться с проклятого холма.
Клиента ничуть не удивило появление этого странного человека, и он без возражений принял его помощь.
Из гущи кустарника, росшего на краю кладбища, старик извлек ржавую кирку. Нашел быстро, будто сам ее и прятал. Вооружившись киркой, он перекрестился на церковные купола с таким почтением, словно большевики не посшибали с них золоченые православные кресты.
Бродяга держался уверенно и обращался к Иосифу, как к старому и доброму знакомому. Работали они дружно и слаженно. Некоторое время я слышал только глухие звуки ударов железа о землю и тяжелое дыхание двух немолодых мужчин. Время от времени он прерывались, курили, переговариваясь о чем-то. Но их голоса звучали слишком тихо и глухо. Мне не удавалось разобрать ни слова. Мой помощник Руди в этой ситуации был совершенно бесполезен. Он знал из русского языка лишь несколько самых необходимых для него слов. «Иван», «ружье», «патрон», «дрова», «торопись» – пожалуй, этими словами исчерпывался его словарный запас. Таким образом, мне пришлось оставить тепленькое местечко у костра и перебраться поближе к кладбищенской ограде. Здесь, в зарослях промерзшего бурьяна, я мог оставаться незаметным для собеседников и в то же время мог наблюдать за пустым пока проселком. К тому моменту все три могилы были вырыты. Оставалось опустить в них тела и засыпать их землей. Возможно, могильщики пожелают совершить над покойниками тризну, сопроводив ее, по старорусской традиции, пением псалмов или, в соответствии с новейшим укладом, – скорбными речами.
Свозь серые стебли бурьяна я мог видеть две длинные белые спеленутые фигуры. Трупы детей больше походили на конфетные кульки, для полного сходства не хватало только цветных лент. Иосиф Пискунов подошел к одной из длинных фигур, встал в ногах, задумчиво покуривая. Лицо его оставалось спокойным и, как обычно, не выражало ровным счетом ничего. Ермолай встал напротив него. Я затих, прислушиваясь. Первым заговорил Иосиф:
– Что смотришь, человек?
– Хочу помочь.
– Я сам. Не трогай ее.
– Твою жену?
– Да.
– Она большая женщина. Тяжелая. А дочка еще тяжелее – молодая кость плотнее. Ты и так надорвался. Позволь помочь.
– Я сам. Оставь.
– Не упрямься. Надорвешься. Не двужильный. Мне понятно твое горе. Семьи нет…
– Отойди. Не так уж я одинок. Остались еще сыновья…
Клиент внезапно умолк, оборвав самого себя на полуслове. Его взгляд ожил, приобретя волчье, хищное выражение. Мне почудилось, будто он смотрит прямо на меня. Внезапный и сильный испуг придавил меня к земле. Я упал ничком, прижался лбом к ледяной земле и лежал так довольно долго. Сердце бешено колотилось – такого страха мне не доводилось испытывать даже под ураганным огнем. Когда я решился поднять голову, Иосиф смотрел на тело своей жены. Я волновался, гадая о том, отдернет или нет он край полотна, чтобы запечатлеть на ее посиневшем лбу последний поцелуй. Любил ли он свою жену? Порой жестокие люди бывают сентиментальны, забывают о брезгливости. Старик же принялся бормотать сущую галиматью на непонятном мне языке. Только имя Иисусово он произносил более или менее внятно. В остальном речь его сливалась в полную несуразицу нечленораздельных звуков, среди которых выделялись лишь междометия.
– Все не так, как ты думаешь, – внезапно прерывая его, произнес Иосиф. – Остались еще сыновья.
– Одного я видел и похоронил.
Услышав это, Иосиф пошатнулся, но устоял. Отбросив папиросу, он уставился на старика:
– Врешь.
– Лжи не приемлю. Вместе с Егором Пискуновым я прикрывал отход бродячей части. Не веришь, спроси хоть у своего мучителя.
– Ты бредишь. Ополоумел от лишений, что и неудивительно.
– Спроси у Генриха Шварца. Чудо не в том, что твой сын геройски погиб. Чудо, что твой палач до сих пор ни разу не помянул об этом.
Иосиф склонился над женой.
– Давай. Опустим ее в могилу. Бери за ноги. Осторожно. Потом Любаву. Потом…
Они сообща опустили тела женщин в их могилы. Иосиф взялся за лопату. Ермолай – за кирку. И снова стук железа о землю. И шорох. И тяжкое, с хрипами, дыхание. А потом короткий перекур, в конце которого Ермолай снова заговорил:
– Позволь о детях одну короткую молитву.
– Детей я сам. Не мешай гореть в аду.
Ермолай засмеялся. Иосиф замахнулся на него лопатой, пошатнулся, отскочил. Несмотря на усталость, движения Иосифа были по-юношески легки, но лицо его исказилось мукой. Наконец-то! Я улыбнулся, торжествуя. Оглянулся на костерок. Там мой Руди жарил острые шпикачки, нанизав их на тонкие веточки.
– Это еще не ад. Может быть, его преддверие, но не сам ад, – проговорил старик, заставив меня снова обернуться к нему.
– Откуда тебе знать? Бывал разве? – огрызнулся Иосиф.
– Бывал. И скажу тебе так: в аду Бога нет.
– Разумеется. В аду правит сатана.
– И сатаны нет в аду.
– И то правда. У нас нет ни Бога, ни Сатаны. Но это ад. Настоящий ад!
Иосиф, полагая разговор законченным, снова взялся за лопату. Но старик не сдавался. Никакие революции и гонения не отбили у русских старцев страсть к теологическим дебатам. Старик возражал Иосифу с юношеским задором.
– Вот и неправда! Твой немец-то, Генрих Шварц, не исчадье ли лукавого? Его препокорнейший слуга из старших и во плоти. И Бог, вот он, туточки…
– Да где? Где?! – Иосиф с досадой отшвырнул лопату.
– Да везде! Повсюду! – крикнул старик, распахивая объятия.
Голос его, низкий и певучий, поднял с купола церкви стаю воронья. Мой Руди тоже встревожился, вскочил с места, хватаясь за автомат. Я жестом успокоил его.
Иосиф долго смотрел на кружение черных птиц. Так стоял, задрав голову и опираясь на лопату.
– Бог нас покинул, – проговорил он наконец. – Бог нас покинул. Мы в аду.
– Не-е-ет, это вы его отринули. Но он тут. Хочет вас спасти и спасет! Это не ад! – Старик поднял руку и так точно ткнул пальцем в меня, будто ясно видел.
А Клиент возразил ему так:
– Я не верю ни в Бога, ни в сатану, ни в эту вашу жизнь за гробом. Но ад есть. В него я верю, потому что ад всегда рукотворный и персональный. Каждый мастырит его для себя по своему личному разумению.
Старик глядел на него быком, исподлобья. Борода его воинственно шевелилась, в глазах блестели льдинки. Наконец, совладав с собой, он бросил кирку на землю:
– Я оставлю железо тебе. Может пригодиться.
Сказав так, старик ловкими движениями расстегнул пряжки своего доспеха. Соприкоснувшись с мерзлой землей, железо зазвенело.
И тогда я понял, в чем заключается несуразность старика. Пожилой человек, на вид не меньше шестидесяти лет, а движения ловкие, координированные, как у юнца с хорошей физической подготовкой. Старик тем временем накинул тулуп и поспешил вниз с горы. Он уходил не оглядываясь, а я смотрел ему вслед из своего укрытия, размышляя: догнать – не догнать. В конце концов рассудив, что старик от нас никуда не денется, я вернул свое внимание Иосифу. А тот уже выравнивал лопатой холмики. Стариковской цацки, панциря, нигде не было видно, но в тот момент я не придал этому никакого значения.
Чуть позже Руди завел «мерседес», и мы покатили навстречу моей гибели.
Умирая, я больше досадую, чем страшусь. Тело потеряло вес, словно я уже выпал из мышечно-костной оболочки и превратился в нечто эфемерно-немыслимое. Большинство знакомых мне философских доктрин именуют это состояние духом или душой. Моя душа терзается досадой и сомнениями.
Являлся ли Иосиф Пискунов предателем? По этому поводу я в разное время имел два противоположных мнения. На моих глазах сумасшедшая рыжая баба выпустила в него половину магазина. Я видел, как пули, пробив ткань его шинели, рикошетили, разлетаясь в разные стороны. Одна из них пробила бензобак моего «мерседеса», сделав погоню за убийцей Иосифа Пискунова безрезультатной. Две другие застряли в теле Пискунова, не причинив ему смертельных ран. Рыжая женщина кричала: «Предатель! Предатель!» – а Пискунов с удивлением и даже некоторой жалостью смотрел на нее, не предприняв ни одной попытки защититься или избежать пуль. Он не беспокоился о собственной жизни, хоть и имел возможность в любой момент ее прервать. Он хранил свою жизнь ради какой-то конкретной, неизвестной мне цели. Ради этой цели и согласился сотрудничать. В таком случае предал ли он?..
Утром последнего дня моей жизни, отправляясь на поиски угнанного партизанкой мотоцикла, я оставил Пискунова живым и лишь немного ослабевшим от незначительной кровопотери. Следуя теории бродяги Ермолая, Всевышний оборонил его, оставив жизнь, но для чего?
Все, что осталось от меня, избавившись от бесполезной телесной оболочки, мечется среди русских сосен, воя и терзаясь безответными вопросами, а тощенький сын партизанки бредет в направлении недальнего боя. Там уже вполне сорганизовавшаяся банда, состоящая из застрявших на оккупированной территории бойцов Красной армии, в том числе и дезертиров, и местных жителей, пытается захватить наскоро возведенный по приказанию господина полковника Рихарда фон Вебера пакгауз с боеприпасами и продовольствием.
Отдел культуры или, в просторечии, культотдел Оржицкого окружкома, как и полагается всякому культурному светочу, возвышался над городком. С крутобокого, увенчанного каменной церквушкой холма открывался прекрасный вид на окрестности. В свою очередь, красный флаг, развевающийся над луковичным куполом, прекрасно могла видеть вся округа. Иосиф Христофорович Пискунов, супруг заведующей культотделом Лии Азарьевны Пискуновой, в обычном настроении именовал церквушку на холме «резиденцией» или – если пребывал в приподнятом настроении – «храмом культуры».
Когда-то, в дореволюционное время, которое тот же Иосиф Пискунов, пребывая в подпитии, именовал «доисторическим», в Оржицком храме совершал требы вечно пьяненький поп.
Ничем иным не примечательный Оржицкий храм был весь расписан – от пола до подкуполья. Каждый сантиметр внутренней поверхности стен занимали сцены житий Святых пророков и их же поясные портреты.
Крошечная Оржица – маковое зернышко на карте великой России – каждые 50 лет рожала по одному художнику-самородку. По преданию, первый из них, Фока, появившийся на свет в крестьянской хате в первой половине XVII века, начал расписывать стены храма портретами христианских подвижников и сценами из Новозаветных преданий. Его дело продолжили даровитые земляки. Таким образом, к наступлению новейших, по терминологии Иосифа Пискунова, «исторических» времен, Оржицкий храм, посвященный православным великомученикам, оказался расписанным сплошь, включая небо и барабан.
Впоследствии храм регулярно ремонтировался за счет пожертвований прихожан. Кладбище вокруг него разрасталось, украшаясь каменными надгробиями.
Позднее, когда вследствие гонений, поп был сослан куда-то за Урал, храм пришел в упадок. Внешняя штукатурка начала осыпаться, открывая семи ветрам древние камни кладки, но кладбище продолжало функционировать и постепенно расползалось по склону холма, миновав и ограду.
Лия Азарьевна Пискунова приняла заведование Оржицким культотделом вместе с храмом. Руководство культурно-просветительской работой, в том числе насаждение научного атеизма, никак не могло осуществляться под строгими взглядами христианских подвижников и мучеников. Сцены из Нового Завета смущали оржицкую молодежь своей добросказочностью, в то время как у советской молодежи, комсомольцев и молодых коммунистов, должны сложиться свои предания, коммунистические. Вследствие этих причин, Лия Азарьевна распорядилась оштукатурить внутреннюю поверхность стен храма.
Своды бывшей церкви штукатурили не единожды. Но каждую весну прочная на первый взгляд штукатурка обрушивалась вниз, на каменный пол, огромными пластами. Обрушивалась подло, предательски оставляя в целости слой первоначальной росписи, который выглядел даже ярче и затейливей в обрамлении уцелевших пластов штукатурки. А ведь штукатурили и белили не из-за трещин – безвестный архитектор строил на совесть. Простояв три столетия, церковь прекрасно сохранилась, щелей в кладке не наблюдалось. На потолок и стены накладывали слои штукатурки и белили именно для того, чтобы скрыть роспись. И действительно, как-то странно воспитываемому в атеистическом ключе сельскому пролетарию наблюдать над головой заведующего и сотрудников культотдела Оржицкого окружкома ВКП(б) парящих в синем небе херувимов и аскетические лики библейских пророков.
Каждый год в период с апреля по сентябрь штукатурка в «резиденции» Лии Азарьевны отваливалась в самых неожиданных местах, открывая ее раздраженному взору всякий раз иные, основательно забытые элементы дореволюционной росписи.
Крошечная церквушка на зеленеющем пригорке, над заболоченным руслом сонной Оржицы – единственная память об отживших, навязанных царским режимам культах, оставшаяся в городишке от прежних черных времен.
Иосиф Пискунов был прав, называя помещение культотдела «резиденцией». Лия Азарьевна расположилась в бывшем доме бывшего Бога с большим комфортом. В притворе устроили небольшую приемную, как правило пустующую. Впрочем, иногда там дежурила немолодая крестьянка, относительно грамотная, из середняков, и не вполне твердая в своем сочувствии идеям Советов. Крестьянка звалась Нонной Винниченко, и Лия Азарьевна терпела ее, потому что за нее весьма настойчиво ходатайствовал ее собственный муж. Причем Иосиф Христофорович ходатайствовал отнюдь не перед самой Лией Азарьевной, препирательства с которой считал делом для себя бессмысленным и даже унизительным. Иосиф Пискунов апеллировал непосредственно к председателю колхоза «14 лет РККА» и даже обеспечил некоторое давление на правление со стороны властных структур в Полтаве. В арсенале Лии Азарьевны не сыскалось оружия против подобного протекционизма. А интерес собственного мужа к Нонне Винниченко она объясняла просто: иррациональный и агрессивный ревнивец-Пискунов приставил к жене «своего человека» в качестве соглядатая. К тому же Нонна Винниченко оказалась не так уж плоха. Она соглашалась совмещать должность дежурной по приему и регистрации обращений граждан с должностью поломойки за половину трудодня. Еще половину трудодня председатель колхоза «14 лет РККА», по согласованию с Лией Азарьевной, набавлял Нонне за помощь многосемейной заведующей культотделом на личном подворье.
В правом приделе бывшей церкви выгородили для Лии Азарьевны личный кабинет. А в левом приделе располагалось помещение для ее сотрудников, которое чаще всего также пустовало, потому что агитационная работа требует мобильности, и лекторы культпросвета большую часть рабочего времени проводили в поездках по окрестным селам и местечкам. За недостаточностью фондов и в связи с кадровым кризисом, вызванным малограмотностью местного населения, всю канцелярскую работу Лие Азарьевне пришлось взять на себя. Да и ужиться с Лией Азарьевной было непросто. Немногие граждане обладали удовлетворяющей ее амбиции трудоспособностью, от чего в Оржицком окружкоме наблюдалась прискорбная текучка кадров. А Лия Азарьевна между тем буквально «горела на службе» – так в минуты особого душевного подъема любил выражаться ее муж.
Впрочем, перерывы в работе знала и она. В алтаре бывшей церкви Лия Азарьевна распорядилась оборудовать комнату отдыха, которую заведующая культотделом использовала в тех случаях, когда из-за авральной работы не представлялось возможным добраться домой, на дальнюю окраину Оржицы. Алтарную преграду и иконостас давно разрушили. Внутренние перегородки местный плотник возвел на высоту двух метров, заколотил досками часть окон, после чего незамедлительно спился. Фанерные, не достигающие потолка стены формально делили неотапливаемое и плохо проветриваемое помещение культотдела на зоны относительного комфорта, самой благоприятной из которых являлся кабинет заведующей, в котором стояла вычурная, со множеством кованых украшений печка-буржуйка. Трубу буржуйки вывели в окно. Воздух в помещениях культотдела из-за близости болотистой речки круглый год оставался сырым, потому печь часто топили и летом.
В прежние времена, когда в обществе доминировали идеи противоположные идеям равенства и братства, оржицкая церковь Святых великомучеников славилась в округе оригинальными росписями. Живописцы расписали потолок церкви сценами из Ветхого Завета, потолки приделов сценами из житий Святых апостолов, на стенах же были изображены подвиги почитаемых в русских землях великомучеников. Лия Азарьевна относилась к религиозной живописи, как к любой другой. Портретное сходство персонажей и достоверность изображенных сюжетов для нее являлись архиважными. Впрочем, о какой же достоверности могла идти речь, если на потолке и стенах церкви были изображены как раз явления так называемых чудес, в которые рационально мыслящий человек просто не способен уверовать? С другой стороны, о портретном сходстве персонажей фресок с оригиналами речь вестись не могла, потому что сами верующие характеризовали своих кумиров, как людей в первую очередь добрых, в то время как со стен церкви Святых великомучеников на прихожан смотрели суровые лица старцев и иссушенных воздержанием немолодых дев.
В одном месте штукатурка отваливалась непременно каждый год и не иначе, как в мае месяце. Эта часть стены располагалась как раз в кабинете Лии Азарьевны напротив ее рабочего стола. Всегда непременно вываливался квадратный фрагмент геометрически почти правильной формы. Побеленная штукатурка образовывала импровизированную раму, из которой на Лию Азарьевну глядел длиннобородый, остроносый старец с чистыми, младенчески ясными глазами. Взгляд старца казался Лие Азарьевне слишком строгим, пронзительно взыскующим и очень раздражал. Порой, смотрясь в зеркальце и придав мыслям определенное, всеобще осудительное направление, она пыталась воспроизвести на собственном лице такое же строгое выражение. Выходило непохоже – строгости недоставало. Лия Азарьевна про себя называла старца Торквемадой и завешивала назойливую фреску старым детским одеялом. Всю весну и начало лета, когда работники совхоза предельно заняты и отвлекать их на ремонтные работы в бывшей церкви не представлялось возможным, Лия Азарьевна в минуты особой идейной задумчивости то рассматривала выцветший рисунок одеяла, то снимала его, чтобы еще раз встретиться глазами со старцем.
«Я отомщу тебе, Торквемада! Отомщу за мракобесие и за сожжение еретиков!» – так говаривала она.
Бледный, одетый в священнические ризы старец смотрел сурово, будто осуждающе. Тонкие пальцы его сжимали испещренный неразборчивыми письменами бумажный свиток, в заглавной части которого текст казался вполне читаем. Однако за всегдашней своей занятостью Лия Азарьевна только в 1941 году удосужилась прочитать и даже переписать в блокнот слова, начертанные неизвестным художником на стене бывшей церквушки, являвшейся в последние 10 лет ее «резиденцией». Итак, на свитке было написано: «Послание патриарха Гермогена чадам своим». Ниже автор проставил дату, относящуюся, кажется, к началу XVII века. Под датой можно было разобрать еще несколько слов, а именно: «Призываю вас к единению перед лицом свирепейшего из зверей. Зверь этот покушается не только на имущество и чад ваших. Он посягает на самое Веру…»
Прочитав до этого места, Лия Азарьевна заскучала, вернулась к своему рабочему столу, вздохнула, еще раз осмотрелась, еще раз пролистала блокнот до того места, где собственной рукой непутевого, вечно занятого маляра, совмещавшего в совхозе и должность плотника, был записан рецепт штукатурки. Тут же, возле ее рабочего стола, находились все необходимые ингредиенты: вода в ведре, известь в мешке, смесь глинозема с песком в грубо сколоченном деревянном ящике. Тут же копошился и старший из ее внуков, просеивая приготовленную маляром песчаную смесь между своими пухлыми пальчиками. Лия Азарьевна размышляла. Совхозный маляр уже возвел необходимые для ремонта леса, и Лия Азарьевна ждала обоих – маляра и его подмастерье – для начала ремонтных работ.
Размышления ее прервали топот и возня в приемной. Может быть, это явилась наконец ее секретарь-поломойка? Лия Азарьевна прислушалась: шаги, голоса, звон ведра, звук падающей табуретки, тихая, но ожесточенная брань. Так и есть, это ее помощница Нонна Винниченко, особо несознательными оржицкими обывателями именуемая ворожеей, поминает чертей. А вот кто-то корит ее за это низким и грубым голосом прожженного курильщика. Этот кто-то не может быть маляром, потому что маляр молод и звонкоголос. Несмотря на молодость, маляр уже приобрел привычку «закладывать за воротник». Да и к карточным играм Иосиф Христофорович уже успел его приучить. Но голос у мальчишки-маляра – сладенький, певучий баритон. А в приемной кто-то рыкает, аки лев, вполне связно излагает, потому что трезв.
Лия Азарьевна, подхватив на руки внука, направилась в приемную.
– Ах, вот он наш хорошенький мальчик! – приветствовала их сочувствующая Советам секретарь-поломойка. – Как поживает мальчик Левушка? Ой, что-то прыщички на щечках высыпали. Ой, дайте глянуть, Лия Азарьевна. Не ветрянка ли? Нет, не ветрянка! Ах ти, маленький!
Женщина приняла из рук Лии Азарьевны ребенка и показала его посетителю: высокому бородатому мужику с пронзительным взглядом и прямой осанкой.
– Это Левушка – внучек нашей Азарьевны. Глянь-ка, дед, какой миленький пацанчик!
– Который ему год? – скорее из вежливости, чем с интересом поинтересовался чужак.
– Четвертый, – нехотя ответила Лия Азарьевна. – Вы по какому вопросу?
– Церковь желаю осмотреть.
– Это не церковь. Это – Оржицкий окружком ВКП(б), помещение культотдела. Вы кто такой? Предъявите документы!
– Документы?
Мужик уставился на нее в искреннем, на первый взгляд, недоумении. Лия Азарьевна смотрела на него с вызовом, прикидывая возможности. О месте нахождения собственного мужа, Иосифа Христофоровича Пискунова, она на данный момент не имела представления, но если у мужика нет документов…
– Мое имя – Ермолай. У меня есть грамота, – сказал мужик.
Лия Азарьевна вздрогнула. Голос чужака, грубый и громкий, походил на звериное рычание.
– Кем вручена грамота? – со всей возможной строгостью спросила Лия Азарьевна и осеклась, заметив оживленную жестикуляцию своей не вполне сознательной помощницы.
Нонна-ворожея, правой рукой прижимая к пышной груди Левушку, оттопыренным большим пальцем правой стучала себя по лбу и самым возмутительным образом собирала к переносице свои и без того косые глаза. Пару минут Лия Азарьевна растерянно разглядывала то свою помощницу, то пришлого мужика, личность которого теперь казалась ей смутно знакомой. Где-то Лия Азарьевна его определенно встречала.
– Пройдемте ко мне в кабинет. Там покажете документы. Там побеседуем. А ты, Нонна, помни: терплю тебя только потому, что мой муж предоставил тебе самую возмутительную протекцию.
– Ты мне это каждый день говоришь, – огрызнулась Нонна.
А Лия Азарьевна направилась в свой кабинет, несокрушимо уверенная в том, что мужик непременно последует за ней. И действительно, запах дегтя преследовал ее на всем пути от приемной к кабинету. Лия Азарьевна шествовала бесшумно, а подковы сапог мужика звонко ударяли в каменный пол. Из-под высоких сводов эхо отзывалось на каждый его шаг жалобным стенанием.
Лия Азарьевна успела его рассмотреть. Мужик был совсем уже не молод, сед до снежной белизны, но не плешив. Борода, как у старорежимного купчины, закрывала его грудь и широкий старомодный кушак. Штаны заправлены в пошитые из хорошей кожи и как следует смазанные дегтем сапоги. На жилете, надетом поверх затейливо вышитой рубахи, блестели начищенные бронзовые пуговицы. В целом мужик в архаичном своем наряде выглядел будто ряженый или один из актеришек подведомственного Лие Азарьевне ТРАМа[3]. Откуда взялось в Оржице такое чудо-юдо?
Лия Азарьевна привычно расположилась под поясным портретом вождя, подаренным Иосифу Христофоровичу каким-то особо благодарным ему полтавским деятелем. Почувствовав себя совсем уверенно, она уставилась на странного посетителя. А тот стоял посреди ее кабинета, рассеянно рассматривая облупившуюся штукатурку на потолке бывшей церкви.
– Да. Меня тоже раздражает этот потолок с синими пятнами. Не хватает нашим труженикам мастерства. Есть еще над чем работать и в плане агитации, и в плане обучения.
– Да, – коротко ответил мужик, продолжая оглядывать теперь уже стены кабинета.
На несколько мгновений взгляд его замер на портрете вождя. Лия Азарьевна наблюдала реакцию гостя со всей возможной внимательностью опытного партийца. Заметив ее внимание, мужик отвесил портрету поясной поклон, при этом его взгляд стал чуть менее спокойным и самую малость более настороженным.
– Я вас прошу присесть, – предложила Лия Азарьевна.
Сняв с плеч обычный солдатский вещмешок, мужик уселся на предложенный стул. Вещмешок он поставил на пол между ног.
– По каким делам в наших местах? – спросила Лия Азарьевна.
– Путешествую. Вот и этот храм решил осмотреть.
– И как?
– Такое же запустение, как везде. Раздор и бандитство.
– В наших местах безопасно, – с особым нажимом заметила Лия Азарьевна. – Это я вам со всей ответственностью заявляю. Сведения из первых рук. В Оржицком уезде с бандитизмом покончено! Мой собственный муж руководит этой работой и, уверяю вас, большую часть своего времени уделяет именно пьянству и карточной игре.
Она стукнула кулаком по столу не для устрашения и не для большей убедительности, а просто в силу старой, укоренившейся во времена бурных партийных дискуссий, привычке.
– Пьяный муж – несчастье для жены, – сочувственно заметил мужик.
Он будто засобирался уже прочь, будто вознамерился так вот просто подняться и выйти без особого дозволения из начальственного кабинета.
– Вы говорили о каком документе. Грамота? Может быть, все-таки мандат? Удостоверение?
Мужик в ответ лишь улыбался, загадочно, а возможно, даже и обольстительно. Теперь он смотрел на нее с каким-то совсем уж личным, а возможно, и чисто мужским интересом. Лия Азарьевна смутилась. Давно перестав считать года, имея молодого еще мужа – давно потерявшего к ней интерес ловеласа и сибарита, – двоих вполне взрослых детей, трижды сделавшись бабушкой, она давным-давно перестала себя считать востребованной с точки зрения искателей любовных приключений. Но Лию Азарьевну смутило не только это.
Только сейчас она заметила досаднейшее из всех возможных недоразумений. Возможно, заходя в ее кабинет, посетитель слишком энергично прикрыл за собой дверь. Возможно, тонкие внутренние перегородки испытали сотрясение от его тяжеловесной поступи. Возможно, какие-то иные причины вызвали падение со стены импровизированной занавески, которая и держалась-то едва-едва, в силу трения: одеяло лохматое, стена шершавая. Изображение старца со свитком обнажилось. Но этого мало! Получилось так, что, приняв от нее стул, посетитель уселся спиной к досадному портрету, но при этом совсем рядом с ним. К тому же выходило так: два портрета – неизвестного Лие старца Гермогена и Отца народов – примерно одинакового размера оказались точно друг напротив друга. Старик на фреске, так же, как и вождь на портрете, были изображены в натуральную величину и не в полный рост, а по пояс. Впрочем, фрагмент старой фрески располагался чуть ниже, примерно на уровне глаз возможного зрителя, что создавало иллюзию формальной субординации.
– Так что насчет грамоты? Вы обещали показать.
– А вот она.
Мужик просто указал на портрет у себя за спиной. Ткнул пальцем не глядя, а угодил прямехонько в изображенную на стене грамоту. Лии Азарьевне удалось сохранить самообладание – не закричать, не вытаращить в изумлении глаза, а просто молча, сохраняя внешнее хладнокровие, сличить портрет на стене с его оригиналом. Оставалось, однако, непонятным, почему неизвестный живописец так состарил свою модель, изобразив посетителя Лии Азарьевны – не молодого, но полного сил мужчину – все еще вполне суровым, но уже заметно одряхлевшим старцем?
– Это? Что? – Лия Азарьевна занервничала и, как обычно в минуты волнения, принялась обшаривать карманы одежды в поисках пачки папирос.
– Грамота. Та самая, о которой толковал, – был ответ.
А потом он просто поднялся и направился к выходу, предварительно еще раз отвесив поясной поклон портрету вождя у Лии за спиной. Лия Азарьевна окончательно растерялась, что случалось с ней крайне редко и только при наступлении патовых, не предусмотренных инструкциями губернского управления культуры, ситуаций.
– Куда же вы пойдете?.. Ведь вы не местный… Издалека? Откуда? У нас повсюду безопасно… Но согласно законов гостеприимства, хотя бы чаю… Я распоряжусь – Нонна приготовит. Ах, и надо же установить вашу личность… Может быть, хотите остаться? У нас найдется работа. Сейчас страдная пора, а тут, видите, снова штукатурка обвалилась. Может быть, останетесь?
Мужик остановился, обернулся к ней с порога.
– Что, понравился я тебе? – его борода раздвинулась в улыбке. – А ты мне – не очень. Но жалко тебя. Ты забыла о том, что женщина, и напомнить некому.
Лия Азарьевна схватилась обеими руками за шею. Надо поймать, перехватить сердце, которое вот-вот выскочит наружу и непременно через рот.
– Я пойду пока погуляю, – доверительно молвил мужик. – Понимаешь, насиделся взаперти, наголодался. А у меня в мешке дарованные твоей Нонной пироги. Она меня будто за своего признала, вот и одарила. Выпить с тобой чаю? Здесь? Нет. Я хочу еще раз вольный воздух понюхать. Ты говоришь: безопасно. А я чую иное: здешний воздух пахнет войной. Война подошла к твоему порогу совсем близко. Заглядывает внутрь. Пока размышляет, прикидывая возможности. А когда войдет, вот тогда ты и вспомнишь окончательно о том, что женщина. Война тебе напомнит.
Лия Азарьевна выскочила из-за стола, намереваясь проводить незваного гостя до самого крыльца, бывшего когда-то церковной папертью. Так они и прошли друг за другом, след в след мимо любопытных глаз Нонны-ворожеи.
– Баба! Ба-ба! – закричал ей вслед Левушка.
На крыльце гость соблаговолил задержаться для особого, самого распоследнего прощания:
– Я еще зайду.
– Принесете документы?
– И это тоже.
Она надеялась, что он снова улыбнется, – очень уж понравилась Лие Азарьевне его улыбка, – но мужик просто сошел со ступенек и скрылся меж крестами и могилами близлежащего кладбища.
Лия Азарьевна посмотрела наверх. Доски над ее головой опасно прогибались. Ванька Пальцун, маляр, разгуливает по настилу со смелостью циркового эквилибриста. Пальцун! Одна фамилия чего стоит. Какова фамилия, таков и работник. Торчит на лесах весь световой день, а толку никакого. И подмастерье ему под стать. Здоровый, как лесина, крепкий, как придорожный камень. Тупой, как… Лия Азарьевна осеклась. Негоже ей ругать работников даже про себя. Сейчас и время страдное. Рабочих рук повсюду не хватает. Выделили этих на одну неделю, и то только потому, что муж перед правлением ходатайствовал. Если Лия Азарьевнра с работниками разругается, других не дадут.
– Послушай, милый, – обратилась заведующая культотделом к помощнику маляра, высокому рябому малому с огромными, неловкими конечностями. – Как там тебя, я позабыла…
– Консинтин, – не вынимая папиросы изо рта, ответил парень.
– Хорошо, Константин…
Парень крепко затянулся, вынул папироску изо рта.
– Кожушенко моя фамилия, – пояснил он.
– Константин Кожушенко. Я помню. Ты же по совместительству и моего ТРАМа артист?
– Так точно! Я думав, ви забули.
Он снова воткнул в рот мундштук, и пошло-поехало ля-ля-ля да бу-бу-бу – и ни единого членораздельного звука. А доски над головой Лии Азарьевны ходят ходуном. Того и гляди обвалятся ей на рабочий стол вместе с лядащим маляром.
– Приблизься, Кожушенко Константин, – проговорила Лия Азарьевна торжественно.
– Шо?
– Подойди! Йди до мене!
Подмастерье сделал несколько шагов в ее сторону и остановился. С такого расстояния Лия Азарьевна смогла почувствовать вполне внятный перегарный дух. Подмастерье уставил на нее мутноватый, с искорками похмельной иронии взгляд. Отправить бы его восвояси. Да не засчитать трудодни. Да впредь не пускать на работу без специального освидетельствования. Лия провела рукой по волосам и решилась.
– Надо передвинуть мой стол. Иначе…
– Не, – отозвался подмастерье на этот раз вполне внятно. – На такую работу не нанимался. Нельзя мне тяжести, понимаете? Ваш стол от старорежимных бар остался. Огромный из дубовой доски. Такой двигать – пуп развяжется.
– Майна! – послышалось сверху, и перед лицом Лии Азарьевны возникло все в потеках штукатурки погнутое ведро. К его ручке надежным тройным узлом был прикреплен конец лохматой веревки. Ведро раскачивалось, роняя на документы дорожки грязновато-белых капель.
– Та ти сказився, Пальцун! Куда ты ведро майнуешь? Прямо на голову благородной госпожи майнуешь? Ну-тка посторонись, ваше сиятельство!..
Лия Азарьевна прянула в сторону, а Кожушенко принялся сгребать с ее стола бумаги. Тут он орудовал ловко – в два приема нагреб ворох. На столе осталась лишь пишущая машинка и отделанный малахитом письменный прибор, подарок первого секретаря губкома, товарища Покатайченко. В своем бессмысленном рвении Кожушенко перепутал все: чистовики смешал с черновиками, исходящую корреспонденцию с входящей.
– Товарищ Пискунова! – прокричал сверху Пальцун. – Вам лучше выйти из кабинета. Доски не закреплены, шатаются под ногой. Да тут еще это корыто и инструмент. Короче, я собираюсь слезать, и всякое может случиться.
Лия Азарьевна выскочила в узкий коридорчик между двумя перегородками. Ноги сами понесли ее в сторону бывшего алтаря, где располагался зал для общих собраний. Отчаяние настигло ее там, заставив в изнеможении опуститься на алтарные ступени. А в ее кабинете что-то каталось и грохотало.
Лия Азарьевна в отчаянии опустилась на нижнюю ступеньку бывшего алтаря. Ей необходимо соответствующее статусу рабочее место и толковая помощница или помощник – личный секретарь, способный управляться с пишущей машинкой, грамотный и исполнительный. Она погрязла в бумагах. Все эти сводки, справки, отчеты, графики, протоколы буквально пожирают ее жизнь, не оставляя времени на важное, необходимое, первоочередное. Всю минувшую неделю она работала не покладая рук и не справилась. Ворох дел растет день ото дня. Не прибегнуть ли к помощи Гали Винниченко? Эта самая Галя не только родная дочка Нонны, но и штатный агитатор от культотдела. Да что там говорить, Галя Винниченко бесспорно является лучшим агитатором. Но даже лучшие из работников культпросвета в страдную пору обязаны являться на общие колхозные работы: прополку сахарной свеклы, ворошение сена и так далее. В силу этих серьезных причин Лие Азарьевне снова пришлось обращаться за помощью к мужу. Тот, конечно же, договорился с кем следует. И сегодня Галина Винниченко должна явиться в культотдел, чтобы несколько часов своего рабочего времени уделить машинописи. Лия Азарьевна, в свою очередь, явилась на службу с рассветом, намереваясь приготовить для перепечатки рукописные материалы. Именно они теперь оказались в лапах Кожушенки, где перемешались с другими бумагами.
– Куда класть? – спросил помощник маляра.
Лия Азарьевна подняла голову. Кожушенко стоял прямо перед ней, с видимым трудом удерживая в объятиях двухмесячную переписку культотдела окружкома. Лия глянула на Кожушенко и зажмурилась. Похмельная морда, на нижней губе коротюсенький, пропитанный слюной окурок, спецовка висит мешком. Приученная Иосифом к мужской элегантности, вплоть до щегольства, Лия Азарьевна от вида Кажушенки испытывала больше, чем отвращение.
– Туда ль? – переспросил Кожушенко.
– Туда положите, – Лия Азарьевна указала пальцем себе за спину, где некогда располагался алтарь.
– Куды?
– Туда! – Лия вскочила на ноги и вздела руку в указующем жесте.
С высоты сводов бывшей церкви ей ответило сердитое эхо. На лесах снова зашевелилось, залопотало нечто, именуемое в народе маляром.
– Эй, Коська! Шевелись! Ты по штатному расписанию помощник маляра, а не какая-нибудь синяя копирка. Хотя после вчерашнего ты фиолетовый! Га-га-га!
Кожушенко сделал несколько нетвердых шагов в сторону алтаря, взошел на первую ступень, споткнулся о вторую… Пытаясь устоять, замахал руками. Регистрационные журналы входящей и исходящей корреспонденции, а также папки с подшитыми в них письмами ухнули ему под ноги. Отдельные, не подшитые в папки листы разлетелись в стороны. Из открытых по летнему времени окон тянуло сквозняком. В его потоках порхали и кружились перспективные планы, справки, отчеты, письма. Кожушенко прыгал, ловил их огромными своими лапищами, сминал, пачкал, топтал нечистыми сапогами. «Нонна! – ревела Лия Азарьевна. – Но-о-он-на-а-а!!!».
Но помощница не являлась. Зато очередное ведро, спущенное с лесов Пальцуном, упало на рабочий стол заведующей культотделом, залив полужидкой субстанцией пишущую машинку, столешницу, малахитовый письменный прибор.
– Да не топчите же вы документы! – кричала Лия Азарьевна. – Нонна! Где же ты, зараза ленивая?
Кожушенко ползал по полу, собирая листы. Теперь отчеты и справки, измятые, истоптанные, измаранные, превратились в простую бумагу, годную лишь на растопку ее буржуйки.
Лия Азарьевна бушевала:
– Где ваши моральные принципы? Это расхлябанность! На полях уже начинается страда, а чем занимаетесь вы?
– Чем?
Кожушенко поднялся на ноги и стоял так, вытаращившись на нее и будто не узнавая.
Маляр со скабрезной улыбочкой наблюдал за их диалогом с высоты лесов.
– Пьянствуете, обжираетесь, картежничаете с Пискуновым! – рявкнула Лия Азарьевна. – Морально разлагаетесь! Всю зиму кочевали табором по окрестным селам. Поощряли самогоноварение. Вы обязаны быть кирпичиками, понимаете? Материалом, из которого строится здание социалистической духовности. Мы складываем здание социалистической духовности, а вы эти кирпичи из нашей стройной кладки выдергиваете. И не какие-нибудь там незначительные кирпичи! Поощряя рвачество условно несознательных элементов, вы тем самым выдергиваете краеугольные камни. Вас партия обязала заниматься агитацией не вполне крепких в своих убеждениях колхозников, а вы и сами морально разлагаетесь и способствуете их моральному разложению!
– Та шо же вы гневаетесь, Лия Азарьевна? – пророкотал Кожушенко. – Не надо! Покрасим вашу церковь и айда в поля – морально укрепляться!
– Не надо так волноваться! – подхватил с высоты лесов маляр. – Побачте, як гарно я тлетворные лики обкуренных старцев замалевал? Та никто их теперь не спознает до тех же пор, пока штукатурка обратно на пол не отвалится.
Лия Азарьевна подняла голову. Со ступеней алтаря можно было отлично рассмотреть нынешнюю работу маляра. Крылатые фигуры парящих ангелов с трубами и внимающих им босых бородатых старцев в ярких просторных одеждах едва проступали сквозь слой грунтовки. Но все-таки, если присмотреться, можно еще было углядеть их очертания. Купольная роспись, не поддаваясь ни дневному свету, ни непогодной влаге, сохраняла сочность красок и целостность рисунка. Какую высокую и зрелую сознательность имел неизвестный художник, если творение его рук в буквальном смысле пережило века. И какая огромная работа предстоит им, строителям коммунизма, чтобы на месте христианского мракобесия выстроить собственный алтарь коммунистической духовности.
– Не кипятитеся! – обиженно буркнул Кожушенко. – Сейчас я разведу еще раствора. Поднимем. Пальцун обработает щели. На следующей неделе побелим – и опять живите до весны. А там уж как партия решит. Может быть, и снова обвалится. А может быть, и нет.
– Тысяча девятьсот сорок первый год на дворе! Третья пятилетка скоро закончится! А вы рассуждаете, как древние старухи, которым впору на погост собираться. Вот Нонна! Посмотрите на нее! Нонна Винниченко – прямое доказательство, свидетельство, подтверждение, аргумент в пользу гуманности советской власти. Антисоциалистический элемент из среды зажиточного купечества успешно перековался во вполне пролетарскую особь, способную и себя обслужить, и на ниве строительства коммунизма поработать. Впрочем, Нонна Винниченко так и осталась неряхой, но постепенно мы ее приучим к нормальному труду. Ну-ка скажи, Нонна, сколько раз я заставляла тебя перемывать полы? А посуду? А эти твои тряпки? Посмотрите на Нонну Винниченко, товарищи! В ее уши вдеты серьги из желтого металла с красными камнями. Металл этот – не железо, из которого куют плуги. Это буржуазное золото. А камни – не стеклярус. Это пошлые купеческие рубины. Да-да, рубины! И это в то время, когда наше молодое еще государство все силы вкладывает в индустриализацию. Вторая пятилетка, товарищи…
– Слышишь, Пальцун? Серьгами меня попрекает. А сама-то барыня-барыней! Полы ей, видишь ли, нечисто вымыты. Посуду сама мыть брезгует. Сама агитирует против буржуазии и сама же барыня-барыней!
Лия Азарьевна и бровью не повела в ответ на выходку Нонны. Напротив, воодушевленная ей, заведующая культотделом взлетела вверх по ступеням алтаря и продолжила свою речь оттуда.
– Приобщение к пролетарскому труду – процесс не из легких. Обретение сознательности, принципиальности, преклонение перед простыми тружениками, которые буквально поливают потом черноземы Полтавщины…
– …Ты бы забрала у меня ребенка, Азарьевна. Мне надо по нужде отлучиться. С черноземом также поработать. Возле кладбищенской оградки я, если помнишь, с твоего разрешения посадила пару грядок. Лук, редиска, иная овощная снедь. К вечеру явится Иосиф Христофорович. Надо же ему закуску предоставить. Воды тоже надо наносить, а колодец под горой. И кто же это придумал устраивать казенное учреждение в церкви?
Оба, Пальцун с высоты лесов, Кожушенко с высоты своего немалого роста, зачарованно слушали речь помощницы Лии Азарьевны. Небольшая и кругленькая, с маленькой, криво посаженной головкой, Нонна Винниченко больше походила на обтянутый тряпьем бочонок. Голос ее, хрипловатый и слишком низкий для женщины, звучал действительно будто из бочки. Говорила она так много и так бессвязно, что Лия Азарьевна обычно ее и не слушала, за исключением тех случаев, когда дело касалось здоровья ее внуков.
– Ты – враждебный советской власти элемент. В старину таких, как ты, пороли. Но советская власть милосердна. Даже по суду телесных наказаний не предполагается.
– По суду! Не предполагается! – передразнила ее Нонна. – А скольких вывезли? И неизвестно куда. И безо всякого суда. Сколькие имущества решились? А сколькие излишки нажили? Вот ты, например… Да ты, мать, совсем ума решилась. – Нонна смотрела на свою начальницу с нескрываемой неприязнью. – За что меня хаешь? Я при тебе как прислуга у барыни. И дочку твою тоже обслуживаю. Это ту, которая плодится, словно кошка, – каждый год помет приносит. Так и бегаю туда-сюда, подай-принеси. А Любка твоя мной, как королевна, распоряжается. Забирай Льва. Я пойду грядки полоть, а пол уж потом.
Лия Азарьевна рассмеялась было, но косоглазое, ехидное лицо Нонны, ее оттопыренный в неприличном жесте палец, а также мины едва скрываемого восторга на лицах Пальцуна и Кожушенки, разинутые в изумлении пухлые губки Левушки заставили ее снова посерьезнеть.
– Отправляйся выполнять свой пролетарский долг, – отчеканила Лия Азарьевна.
– Чего это?
– Марш полоть грядки!
Ответом ей явились кошачье шипение Нонны и восторженный гогот пролетариев, к которым присоединился малоразумный Левушка. Но этим дело не ограничилось. Высокая, оббитая железными полосами наружная дверь распахнулась, и в культотдел ворвались и огонь, и вода. А точнее, к месту исполнения временных обязанностей машинистки явилась огненно-рыжая, одетая в изумительной красоты сине-голубое платье, дочь Нонны Винниченко, Галюся.
– Та ты сама элемент! – рявкнула дочка кривобокой мамаши от порога. – Ишь, говорит она, излагает! Намастырилась трепаться с трибун. А сама даже на машинке печатать не умеет!
Галюся схватила Лию Азарьевну за руки так неожиданно, что та не успела отнять их.
– Товарищи, вы посмотрите, какие у нее руки? Разве это пролетарские руки? Разве они трудовые?
Пальцун и Кожушенко согласно закивали. Входная дверь, оснащенная специальным, непростой конструкции доводчиком, наконец-то прикрылась, взметнув облачка пыли. Левушка несколько раз чихнул и раскашлялся. Нонна подхватила его на руки.
– Как смеешь ты прикасаться ко мне? Ты! Ты…
– Та я!
Галя Винниченко вскинула голову. Так делают недовольные заботами конюха строптивые кобылицы. Галю же Винниченко невозможно сравнить с какой-нибудь старой клячей, доживающей свой век в оглоблях колхозной водовозки. О, Галю Винниченко возможно сопоставить скорее с кобылой битюжьей породы: мощная стать, рыжая масть, соответствующий насущной надобности либо буйный, либо покладистый норов. И сила. Нет! Силища, стихия, океан необузданности.
Вся Оржица знала, что каждое утро мать Гали плетет ее рыжую косу. Коса эта пышной кисточкой своей щекочет розовые ямочки под Галюсиными коленями. Нонна вплетает в дочкину косу шелковую ленту, вяжет ее тугим узлом. Но волосы Галюси, как огонь: резкий ли жест, ветра ли порыв, и они разлетелись подобно пламени, рассыпались на десятки отдельных языков. И горят! И пылают!
Сама-то Галюся уже не молода. Пожалуй, на десяток лет старше Егора, старшего из выживших детей Лии Азарьевны. Мужа для рыжей кобылицы не нашлось, но сынка она от кого-то прижила, такого же рыжего и, как все незаконнорожденные дети, слишком смышленого. Впрочем, у советской власти нет детей лишних, нет рожденных вне закона. Поэтому Лия Азарьевна часто ласкала и одаривала внука Нонны. Да, Лия Азарьевна много сделала для Винниченок добра. Их семья и без взрослого мужика не знала нужды, а Галя слыла в Оржице первейшей из модниц.
– Тебе за сегодняшнюю перепечатку все равно начислят трудодни.
– Конечно! Как не начислить? Я – работница. А то, что печатать невозможно, то не моя вина. Вы создайте мне условия, я и буду работать. А не создали…
– Создали! – прервала Галюсю Лия Азарьевна. – Вот. Видишь кучу бумажного хлама? До того, как этот вот помощник маляра приложил к моим бумагам свои руки и свой навык разрушения, эта куча являлась официальной перепиской культотдела. А теперь…
– В буржуйку все? – Галя с готовностью обдернула свое нарядное платье.
Каким бы буйствам и излишествам Галя Винниченко ни предавалась, к работе она относилась с таким же самозабвениям, как и к любым другим, нетрудовым занятиям. Лия Азарьевна тут же не преминула заметить, с каким плотоядным интересом посматривает на нее Кожушенко.
– Надо отобрать годные листы от безнадежно испорченных. Испорченные, по возможности, перепечатать и подготовить к сожжению. Годные – сложить в папки.
Сказав так, Лия Азарьевна направилась к выходу. Связанный с ремонтными работами дискомфорт, вечные склоки с Нонной, обязанность постоянно держать при себе старшего из внуков – все эти обстоятельства нервировали Лию Азарьевну. Ей требовался перерыв – несколько минут уединения под кроной одинокого тополя и несколько папирос.
– «Подготовить к сожжению»! Вы слышали? Сама Торквемадой ругается, а сама же как Торквемада.
Такие вот жестокие насмешки неслись ей вслед. И не только они. Пальцун вообще высказался в совершенно антисоветском ключе:
– Зачем мы херувимов штукатурим? Белый потолок – как это скучно. Совсем другое дело – голубой и фигуры на нем. И цветы. И облака.
– И есть на что лоб перекрестить, – добавила слабоумная Нонна.
Дни лета летели один за другим. Работники колхоза «14 лет РККА» трудились, не помышляя о выходных днях. Членам колхоза уже начислили трудодни за обработку яровой пшеницы и прополку сахарной свеклы, а строительные работы в помещениях культотдела Оржицкого окружкома велись ни шатко ни валко. В ночь с восемнадцатого на девятнадцатое июня вся штукатурка с той части свода, что находилась непосредственно над бывшим алтарем, обрушилась на его ступени, явив миру сказочную в своей нелепости картину первой встречи Иисуса Назарянина и Иоанна Крестителя.
Иосиф Христофорович Пискунов явился в культотдел именно в тот момент, когда взопревшая от внеочередной уборки Нонна рассказывала маляру и его нерадивому помощнику сюжет представившейся их взорам фрески. Кожушенко и Пальцун стояли в алтаре, попирая грязной обувью ошметки штукатурки. Задрав головы и разинув рты, они обозревали выполненную в небесно-голубых тонах фреску. Их волосатые кадыки жадно двигались в такт бессвязному, полному ядовитых идей рассказу секретарши-поломойки. Левушка вертелся у них в ногах, весь уже перепачканный, пыльный, но веселый. Ему тоже нравился рассказ Нонны, и это обстоятельство особенно раздражало Лию Азарьевну.
– Иоанн Предтеча, сын Захарии. По рабоче-крестьянскому значит Иван Захарович, – вещала Нонна, и голос ее взлетал к потолку. – Жил в пустыне еврейской и являлся прямым предком Иисуса, – бормотала Нонна. – Я многого могу не знать, но тут по окрестности бродит один мужичок-старичок. Он может преподробно рассказать и об этом, и о других рисунках. Та шо вы пялитесь на Крестителя? Почему он полуголый? Та потому, шо в еврейской пустыне зимой и летом жара невозможная. Шибче, чем у нас жара. Вот они в воде все время и полоскались, чтобы, значит, остудиться как-то. Так и научились креститься. Почему он Иисуса крестил? Та Иисус вспотел. Вот для того, чтобы трудовой пот смыть. Иисус тоже пролетарием был. Трудился плотником. И отец его был плотником. Все были правоверные пролетарии.
– А Иоанн кем был? – спросил дотошный и на удивление трезвый Пальцун.
– Как кем? Аскетом он был.
– Аскет – тоже пролетарий, – авторитетно заметил Кожушенко.
В груди Лии Азарьевны кипела и пузырилась глухая злоба. В такой горький момент явление мужа оказалось весьма кстати.
– Доброе утро, Иосиф!
– Утро не может быть добрым.
– Иосиф! Ты не представляешь, в каком я положении! Это сущий ад! Пекло! Преисподняя! У этих людей, – Лия Азарьевна сделала вполне, как ей казалось, убедительный, выверенный годами агитационной работы жест в сторону ухмылявшихся Кожушенко и Пальцуна, – не хватает пролетарского сознания. Да что там «не хватает»! Пролетарского сознания у них нет.
– Я их забираю, снимаю с работ.
Любовь к нарядам – одна, но не единственная из женских черт в характере ее мужа – заставляла его одеваться не по-пролетарски вычурно. В сонной Оржице, среди плетней, в поросших бурьяном переулках, блеющих коз и снующих кур лаковые штиблеты и брюки со штрипками выглядели особенно глупо. Однако Иосиф Пискунов являлся не просто франтом. Иосиф Пискунов желал быть законодателем мод не только в Оржице, но и в самой Полтаве. «Мы поддерживаем стиль military и в одежде, и в быту» – так изъяснялся спутник жизни Лии Азарьевны. «Мы наслаждались жизнью в условиях пролетарской революции и НЭПа. Мы будем наслаждаться ею и в бурном потоке первых пятилеток» – такими примерно выражениями любил он кидаться. Лия Азарьевна привыкла к частым сменам мужнего настроения. То он являлся ей утонченно интеллектуальным, рационально выверенным и бескомпромиссным, ловким и неутомимым, и, конечно же, идейно чистым, идеально «красным», без примеси, без изъяна, без задоринки. То вдруг и, казалось бы, безо всякого повода, делался разбитным, необузданным, способным на любые безумства. Безумства Иосифа Пискунова! Да такое под стать лишь безродному, неудельному бродяге, но не партийцу, не отцу, не мужу и не деду! Его явление в культотделе утром 19 июня 1941 года не безумство ли? Ведь он обязан и должен взамен этих двух нерадивых работников хоть как-то поспособствовать выделению других, умелых и исполнительных.
– Кичиться образованностью и бахвалиться тряпками – это совсем не по-пролетарски.
– Не согласен! Истинный пролетарий обязан быть чист, трезв и иметь классическое начальное образование. Моя одежда в этом смысле идеальна, а вот образование, пожалуй, избыточно.
– Не думала я… Подойди ко мне поближе.
– Зачем? Мне некогда.
– Ты опять был у садового сторожа? Преферанс и коньяк?
Иосиф повернулся, щелкнув каблуками, и направился к выходу. Маляр и его помощник потащились следом. Ведро, сито, ящик с песком, мешок с известью – все осталось лежать посреди кабинета. В центре ужасного беспорядка ревел маленький Левушка, которого Нонна успела посадить на горшок. К кому апеллировать? Что предпринять? Жаловаться в губернский комитет на собственного мужа? Лия Азарьевна уже не раз подумывала об этом, но все как-то не складывалось. Неясные сомнения мешали ей предпринять этот последний, решительный, пожалуй, более весомый, чем развод, шаг.
– Я напишу докладную… Да за такое расстреливать надо! Я протестую! Иосиф! Остановись! Ты забыл о том, что я женщина и вообще-то твоя жена!
Он обернулся. Обнажил голову. Седеющие его пряди под фуражкой увлажнились от пота и лежали крупными кольцами. Лия Азарьевна вдруг вспомнила, как когда-то давно волосы ее мужа вились. Обоим не довелось закончить классическое образование, потому что война, революция и снова война. Потому что постоянная борьба и, как следствие борьбы, – лишения. И маленькие дети. Сердце ее сжалось. Она рожала пять раз, но младенческий возраст пережили лишь трое из ее детей, а выучить и вывести в люди удалось лишь двоих. Старший из ее сыновей погиб едва повзрослев, но об этом Лие Азарьевне не хотелось вспоминать. В минуты слабости она винила мужа в гибели детей, но главная его вина перед ней была не в этом.
– Послушай… Не надо скандала! Ты многого не знаешь… – Иосиф делал вид, будто пытается оправдаться.
– Мне известно больше, чем ты можешь предположить! – для вящей убедительности Лия Азарьевна погрозила мужу пальцем.
Она заметила, как Иосиф сморгнул, покосилась в сторону маляра и его помощника, которые топтались в дверях, прислушиваясь к их разговору. Иосиф шагнул в ее сторону, зачем-то поправил ремень. Огромная, украшенная пятиконечной звездой и надраенная до зеркального блеска пряжка сверкнула, поймав случайный солнечный луч. Синие полугалифе с яркими лампасами из блестящей ткани и косоворотка из сатиновой материи, отделанная вычурным галуном, надраенные до зеркального блеска голенища – такая одежда больше подходит для циркового фигляра, но никак не годится для ответственного работника. Но откуда мог взяться этот ремень? Уж не подарок ли это той смрадной, серой личности, черниговского коробейника, с подачи Иосифа перековавшегося в пролетария? Почему-то алчный, с буржуйскими замашками тип польстился на должность сторожа колхозных садов. Лия Азарьевна намеревалась досконально разобраться в этом вопросе, но все как-то руки не доходили.
– Вот это верно!
– Не прерывай! Я не только твой товарищ и женщина, но еще и жена!
В левой руке он держал фуражку. Правая была сжата в кулак. Сейчас он ударит. Он ударит, наконец, свою жену! Случится главное, злое, ужасное, и тогда она, вынужденная встать на защиту чести женщины и партийца – своей чести! – совершит то, что давно намеревалась сделать. Но сейчас, глядя в мужние глаза, сделавшиеся внезапно такими чужими, она вдруг сжалась. Да, они с Иосифом оба являлись людьми вполне прогрессивными. В их семье каждый имел право голоса, и все считались с мнением каждого, но все решения принимались большинством голосов. В таких случаях Иосифова хитрость и его умение найти подходы к каждому являлись залогом поддержки большинства. Однако хитрость не является качеством истинного борца, а Лию Азарьевну к числу истинных борцов отнесет любой и без каких-либо колебаний. Впрочем, именно сейчас Иосиф решил отступить от своих привычек и совершить акт прямой агрессии против собственной жены. Стыд и срам, но Лия Азарьевна приготовилась принять удар.
– Деда! – громко произнес Левушка, и взгляд Иосифа Пискунова смягчился.
Тогда Лия Азарьевна решилась на последнюю попытку.
– Это произвол, Иосиф! Ты не можешь так поступить!
– Могу! – рявкнул Иосиф, и с лесов со страшным грохотом обрушилась часть инвентаря непутевого маляра.
Левушка заплакал. Обычно старший из ее внуков бывал требователен и капризен. Он, как и сама Лия Азарьевна, умел добиваться своего. Однако сейчас Левушка всхлипывал так жалобно, что сердце Лии Азарьевны болезненно сжалось. Еще миг – и по ее щекам тоже покатятся предательские слезинки, а настоящая партийка не должна раскисать перед лицом любых испытаний. Подумаешь, дело, сняли бригаду с ремонта! Да никудышная же та бригада, не о чем жалеть. Да она и сама заберется на леса и все-все оштукатурит.
Это произошло внезапно. Бросив фуражку на запыленный стол, Иосиф обхватил ее, прижал к себе, притиснул. Лия Азарьевна задохнулась – сколько, оказывается, силы еще осталось в его руках. Объятие Иосифа было внезапным и крепким. Левушка тут же перестал плакать. Лия Азарьевна вдохнула запах мужа. Все как обычно. Одеколон, табак, ружейная смазка, перегар.
– Второй час пополудни, а ты обниматься, – Лия Азарьевна всхлипнула.
– Ты позабыла о том, что женщина, – отозвался Иосиф.
– Приступы твоей любви всегда пугали меня. Раньше и очень долго ты был холоден со мной, а теперь почему-то все переменилось. Есть причины?
– Есть причины, – эхом отозвался он.
Они стояли перед алтарем. Иосиф прижимал жену к себе так крепко, что она не смогла бы высвободиться и при желании. Он говорил, уткнувшись носом в ее шею, навалившись всею своею массой. Лия Азарьевна и не предполагала в теле Иосифа такой вот сокрушительной тяжести. Речи его звучали глухо и глупо, борода неприятно щекотала, но Лия Азарьевна терпела почему-то и не желала высвобождаться. Почему-то ей было хорошо. А еще ее не покидала уверенность в главном: отчего-то Иосифу сейчас с ней тоже хорошо, а значит, она может еще раз попытаться получить его поддержку в своих нелегких трудах.
– Я не могу здесь находиться. Культурная работа в массах несовместима с таким разгромом. Тут надо… – начала Лия Азарьевна.
– У нас нет выбора. Сначала надо примириться с неизбежным. Только примирение даст нам силы для дальнейшей борьбы.
Лия Азарьевна с изумлением прислушивалась к внезапной интервенции туманных сентенций.
– Тут к нам забрел странный человек, – начала она. – Он тоже говорил непонятное.
– Старик?
– Не то чтобы старик. Но странно одет. Странно говорит. Борода до пояса. Кушак этот…
– Я видел его. Он спускался с пригорка, когда я шел сюда. Мы поговорили. Ах, кстати!
Оттолкнув ее, Иосиф выбежал прочь. Лия Азарьевна слышала, как хлопнула наружная дверь. Тогда она снова опустилась на ступени алтаря и замерла неподвижно, уронив руки на колени.
Лия Азарьевна была уверена в скором возвращении мужа. И в самом деле, Иосиф вернулся скоро, и часу не прошло. Они вошли в культотдел вдвоем, чуть ли не в обнимку с человеком, которого Лия Азарьевна совсем не ожидала увидеть.
– Вот тебе новый маляр, – весело проговорил Иосиф. – А тебе, маляр, вот все необходимые материалы!
И он повел давешнего Ермолая в кабинет своей жены. Там странник снял свой замечательный жилет. Сменил вышитую рубаху и блестящие штаны на одежу попроще и штопанную, но чистую. Ее мужик извлек из того же мешка, в который спрятал свой балаганный наряд. Только сапоги на нем остались все те же. Видно, на смену ничего не было.
Супруги следили, как мужик готовит раствор, как лезет на леса, как работает, используя подручный инструмент и материал Пальцуна. Повинуясь внезапному приступу благодарности, Лия Азарьевна сжала ладонь мужа своей. Она рассчитывала на ответное, товарищеское пожатие. Но такового не случилось – ладонь Иосифа осталась неподвижной.
– Я уверен, он справится, – задорно произнес Иосиф, но это уже был чужой, холодный задор колкой иронии, которой муж привык отгораживаться от нее.
Взывать и умолять бесполезно. Любящий муж мгновенно обернулся холодным и расчетливым деятелем, с нарочитой аккуратностью и обязательностью исполняющим супружеский долг по отношению к ней. Покорная судьбе, Лия Азарьевна опустилась на этот раз в свое рабочее кресло.
– Какав я, а? – продолжал веселиться Иосиф. – Нашел же работничка, а? И это в самую горячую пору!
Прежде чем убежать, он поцеловал Лию Азарьевну в лоб. А она потом сидела долго в полной неподвижности, смакуя горечь своего одиночества. Из оцепенения ее вырвал голос сверху:
– Я закончу не скоро. Два-три дня – быстрее не получится. Богопротивное это дело, а потому не спорое.
– Вы – мой спаситель, – воспоминания о недолгих и внезапных ласках мужа пробудили в ней стремление быть не только вежливой, но и ласковой.
– Наш спаситель не здесь, – был ответ. – Но, похоже, он отвернулся от нас…
На третий день, после окончания ремонта в помещениях культотдела, 20 июня, после долгих хлопот и препирательств в правлении колхоза, Лие Азарьевне удалось вытребовать Галю Винниченко для перепечатки попорченных при проведении ремонтных работ материалов, и теперь обе они, озабоченные и сердитые, расположились в соседних комнатах культотдела. Через тонкую перегородку можно было расслышать не только стрекот пишущей машинки. Через тонкую перегородку различался малейший оттенок дыхания, поэтому, разбирая пострадавшую от ремонта переписку культотдела, Лия Азарьевна каждое мгновение была уверена: Галя Винниченко занята работой. А чем бы еще она могла заниматься в культотделе?
Заведующая слышала, как явилась с прополки усталая Нонна. Лия Азарьевна узнала свою помощницу по шаркающим шагам – Нонна всегда так приволакивала правую ногу, когда уставала от работ. Потом из каких-то неопознаваемых щелей потянуло ароматным дымком – Нонна поставила самовар. Следом за этим послышались звон посуды и плеск льющейся воды – Нонна накрывала к чаю. Заведующей непосредственно на рабочее место подали расписной поднос со стаканом в медном подстаканнике. Стакан был полон темно-коричневым напитком, на поверхности которого плавал лимонный диск. Чайную ложечку Нонна – вот невежа! – положила рядом со стаканом на поднос, не подстелив на него даже самой крошечной бумажной салфетки. К чаю подали крошечное блюдечко меда, блюдце чуть побольше – с творогом, два ломтя хлеба и два куска сахара. Лия Азарьевна, не обращая внимания на поднос со снедью, погрузилась в чтение бумаг. Стрекот пишущей машинки за стенкой умолк – мать и дочь также занялись чаепитием. Тогда Лия Азарьевна заметила, что скучает без Левушки. Будь внучек рядом, она угостила бы его медком на хлебном мякише. А так, сиди одна и подслушивай бессмысленные речи Винниченок, а те все только об узорах вышивки да о своем Есиньке толкуют. Лия Азарьевна, закрыв уши ладонями, погрузилась в изучение материалов Третьего губернского съезда культпросветработников, проходившего в Полтаве осенью 1940 года. Ее внимание привлекли тексты коротких агитационных пьес. Каждая из пяти пьес разоблачала мракобесные измышления Старого и Нового Заветов. Разоблачения основывались на современных достижениях естественных наук. Постановка каждой из пьес могла быть реализована силами трех или пяти самодеятельных артистов. Лия Азарьевна попыталась представить себе Константина Кожушенку или, положим, Пальцуна в роли Бога Саваофа, или, к примеру, Галю Винниченко в амплуа библейской ослицы. Ей сделалось весело, и она одним махом выпила уже остывший чай из своего стакана. Есть закуски не хотелось, но в целом настроение ее улучшилось, вследствие чего она решила хоть немного помочь Нонне – отнести поднос в приемную лично. Лия Азарьевна поднялась, взяла в руки поднос и застыла в недоумении.
– Та потом перепечатаешь. Эка невидаль – бумаги культотдела! Пойдем, я тебе говорю.
– Ни. Мама не пускае.
– Чи ты не пускаешь, Нонна?
– Та шо мне за дело? Ей тридцать пять лет. Перестарок. Пусть хоть кто-то возьмет.
– Та никто ее там не возьмет! Кому и надо? Просто посидеть-потрандеть. Чи ты кобениться станешь, Галюсю?
– Горилку пить не стану.
– Та гарилку и не предлагают для такой барышни…
– Та я бы и горилки выпила!
– На что ты нам, старая жаба! На тебя только горилку тратить!
– Ах ты, изверг!
До этого собеседники разговаривали пронзительным шепотом, но последнюю фразу Нонна выкрикнула в полный голос и осеклась. Собеседники снова перешли на шепот.
– Тихо! Заведующая услышит! – прошелестела Галя. – Та как мамо, идти чи ни?
– Та иде, но с условием…
– Пойдем же! Пойдем! – проговорил третий собеседник, и тут Лия Азарьевна наконец признала Пальцуна.
– Ах ты, проказа! – прошипела она и, потеряв всякое желание помогать Нонне, грохнула поднос на стол.
А за стеной Галя Винниченко уже собиралась в дорогу. Она быстренько переплела кончик косы, повязала на голову косынку. При этом тараторила не умолкая, описывая, будто специально для Лии Азарьевны, каждое свое действие. Лия Азарьевна тем временем сложила на край стола свои бумаги, а на освободившееся место принялась составлять с подноса предметы сервировки. Сейчас она им покажет! Однако, когда Лия Азарьевна, вооруженная пустым подносом и подпитываемая пролетарским гневом, появилась в своей импровизированной приемной, Гали Винниченко и Пальцуна уже и след простыл. Зато бочкообразное тело Нонны торчало в дверном проеме. На лице помощницы читалось выражение непреклонной решимости.
– Нонна!
В ответ секретарша-поломойка лишь расставила пошире свои короткие ноги и раскинула руки, перегородив таким образом все лазейки слева и справа от своего бочкообразного тела.
– Нонна! – повторила Лия Азарьевна.
– Вся моя семья батрачит на тебя день и ночь. Посмотри, уже вечеряет. Седьмой час, чи восьмой. Что же, ей круглосуточно на этой адской машине стучать?
– Что ты несешь, Нонна?
– Будешь подносом меня бить? Бей! При буржуазном строе все барыни своих батрачек колотили и так угнетали. Колоти и ты. Ты у нас буржуй.
– Нонна!
– Колоти! Чай, до смерти не исколотишь. А я выживу, и знаешь, что сделаю?
– Нонна!
– Я настучу!
– Что?
Поднос, выпав из ослабевшей руки Лии Азарьевны, с металлическим звоном упал на пол.
– Да! Сяду вот за эту машинку и настучу на тебя жалобу, как умею. Сама-то ты ничего толком не умеешь, даже на машинке стучать. А моя дочь умеет и стучать, и строчить, и полоть, и… – Нонна перевела дыхание и продолжила уже несколько иным, примирительным тоном: – Оставь ее. За ней Алешка Пальцун пришел. А что младше он ее на десяток лет, так то даже хорошо. Молодой, глупый, да вдруг и женится?
Лия Азарьевна захохотала. Слезинки одна за другой покатились из ее глаз, ослепляя и примиряя и с невообразимостью самой Нонны, и с непотребством ее дочери.
В тот день Нонна Винниченко покинула свое рабочее место в культотделе раньше обычного, обиженная, и даже посуду напоследок не помыла.
Заведующая культотделом осталась одна, расстроенная, удрученная, злая. Домой идти не хотелось. Нервно выкурив одну за другой три папиросы, она решила выйти проветриться под старый тополь, что рос на ближнем краю кладбища.
Перед тем как покинуть культотдел, она еще раз обошла все помещения, включая алтарь и оба придела. Каждую дверь заперла на особый висячий замок. Обычно эту простую работу делала Нонна, но нынче та бросила на произвол судьбы свою главнейшую ответственность – связку ключей. Заведующая, собственноручно прикрыв и заперев огромным ключом наружную огромную дверь, вышла на свежеющий после дневной жары воздух под сень кривого и разлапистого старого тополя.
Лия Азарьевна любила этот пригорок. Супругов Пискуновых перебросили в Оржицу из Казани. Они приехали сюда уже вполне взрослыми людьми, с двумя подросшими детьми. Поначалу климат Украины казался Лие Азарьевне слишком жарким. Однако постепенно она привыкла к этим плоским равнинам, к болотистой Оржице, к расположенной на ее левом берегу полугороду-полудеревне, по-украински именуемому местечком. Полюбила она и единственный на всю округу холм, возвышавшийся над плоской равниной. А на вершине холма – каменное строение. В прошлом – дом православного Бога, ныне – отдел культурного просвещения.
На склоне холма, обнесенное вычурной, кованой оградой, притулилось местное кладбище. Могилы по большей части находятся внутри ограды, но немало их и за оградой. Жители Оржицы по сей день хоронят здесь своих мертвецов и внутри ограды, и за ее пределами. Лия Азарьевна заметила, что в последнее время покойников хоронили в основном внутри ограды. А снаружи находились в основном захоронения старые. Тут и там торчали покосившиеся деревянные кресты. Полустершиеся надписи на них трудно было и прочесть. Сами могильные холмики заросли травой, осели и стали совсем незаметны под сенью огромного, искривленного зимними ветрами тополя. Нижние сучья старого дерева покоились на столбах ограды. Так уставший от долгой работы пожилой человек опирается натруженными руками на черенок лопаты. Лия Азарьевна часто и подолгу простаивала под деревом. Так же, как тополь, опиралась она на ограду кладбища, а глаза ее получали усладу в простирающейся до горизонта беспредельности. Едва ли не в каждом из окрестных сел можно найти похожий холм или пригорок, приютивший на своем склоне кладбище. В прежние времена на таких холмах или пригорках люди строили церкви. Нынче, отчасти при активном содействии заведующей Оржицким культотделом, церкви поизвели, но кладбища пока остались, и каждое из них было расположено на правильном месте.
Прямо перед Лией Азарьевной расстилалась плоская, кое-где пересеченная лесопосадками, равнина. Чуть левее раскинулась Оржица. Чередование соломенных и тесовых крыш, плетни, кривые, заросшие травой улицы, баньки, огороды, пасеки. Все улички сбегались к центральной площади, такой же пыльно-травянистой, как и весь городишко. Там располагалось несколько двухэтажных, крытых черепицей зданий – бывшая помещичья усадьба, давно уже когда-то полностью разграбленная махновскими бандами, а впоследствии реквизированная и частично восстановленная для нужд колхоза «14 лет РККА». У подножия пригорка, на вершине которого располагался культотдел, по дну неглубокой, местами заболоченной ложбины текла речка Оржица. Ее русло пряталось в густых зарослях ивняка.
За рекой, в отцветших садах уже завязался и теперь наливался соком новый урожай. Несколько лет назад колхозный сад страдал от частых хищений урожая, который, будучи в значительной мере расхищенным, впоследствии частично возникал в виде отборного товара на окрестных торжищах, на лотках отъявленных спекулянтов.
Общее собрание колхозников постановило нанять сторожа. Председатель колхоза «14 лет Октября» распорядился обнести сад забором, а у ворот выстроить небольшую сторожку. Иосиф зачем-то вмешался в это нужное, в общем-то, дело и рекомендовал на место сторожа своего знакомца.
Генрих Шварц, с точки зрения Лии Азарьевны, являлся личностью темною, классово чуждою, но не сильно вредною. Генриха Шварца несправедливо было бы отнести к числу врагов с буржуйскими или нэпманскими замашками. Генрих Шварц больше всего смахивал на коробейника, которых Лия Азарьевна квалифицировала как торговый пролетариат. Однако в момент кульминационного взлета третьей пятилетки торговлишка Генриха Шварца казалась и вовсе делом предосудительным. Человек этот, с виду вполне приличный, изъяснявшийся культурно, на правильном русском языке, приторговывал разным, в основном тряпично-бельевым товаром, поставлял Иосифу Пискунову алкогольные напитки по сходной цене. Продукт был разлит в поллитровые бутылки с красочными звездатыми этикетками. Иосиф предпочитал те из них, на которых изображалось семь или десять звезд, но больше всего ему нравились бутылки с крупной цифрой 25 на этикетке. Генрих Шварц доставлял свой товар упакованным в деревянные ящики, которые он прятал под слоем соломы в большой разухабистой телеге. Генрих Шварц, бравший за свой товар непомерные деньги, почему-то польстился на скромный достаток садового сторожа. Сам Генрих Шварц пил мало и только те напитки, которые исправно поставлял Иосифу Пискунову, и только за счет Иосифа Пискунова.
Генрих Шварц приступил к исполнению должности сторожа садов колхоза «14 лет РККА» ранней весной 1940 года. Тот год выдался малоурожайным. Колхозные сады отдыхали. Тем не менее уже с середины лета торговцы оржицкого базара, эти рвачи, огрызки капитализма, до которых – увы! – еще не дотянулись руки пролетарской власти, вовсю торговали наливными, красивыми плодами из колхозного сада. Таким образом, Генрих Шварц монополизировал хищения колхозного добра. А осенью явился самогон. Отменной крепости, ядреный, пахнущий яблочной кожурой самогон. Лие Азарьевне тоже довелось пару раз его попробовать. Исключительно в целях более подробного и обстоятельного знакомства с вражескими методами, но никак не удовольствия ради. Самогон Генриха Шварца оказался отвратительно привлекательной вещью! Колхозная пьянь (есть, есть еще недостатки в просветительской работе культотдела! Церковное мракобесие побеждено, а пьянство нет) потянулась к садовой сторожке. Текли рекой, под покровом ранних сумерек, неся Генриху Шварцу честным трудом заработанные гроши и плоды ничтожных подсобных промыслов. Возвращались с пустыми карманами, но окормленные сполна ядом пустого, бездельного пьянства.
Лия Азарьевна, конечно же, первым делом поставила на вид мужу. «Твой протеже занимается не только антисоциалистической деятельностью. Его поступки являются криминальными. Ты обязан доложить куда следует», – примерно так выразилась Лия Азарьевна. На что Иосиф, в присущей ему ироничной манере ответил, дескать, надо подготовить тезисы к докладу о борьбе с пьянством в среде сельских пролетариев.
А потом Люба снова забеременела. Но еще до того, как ей родить, внук Ромочка заболел корью. Следом за ним занемог и Левушка. Лие Азарьевне пришлось перебираться вместе с ним в соседнее село, к дальним родичам. По счастью, эпидемии кори в семье Пискуновых удалось избежать. Оба старших сына Любы выжили, а в июне она благополучно разрешилась третьим сыном. Заботы о семье на длительное время поглотили все силы Лии Азарьевны. А теперь, наблюдая, как над кровлей садовой сторожки вьется чахлый дымок, она вспомнила о проделках садового сторожа. Зачем Генрих Шварц в разгар лета топит печку? Какие каверзы измышляет?
Под сенью старого тополя, у кладбищенской ограды, размышляя об улучшении культурно-просветительской работы в Оржицком округе, Лия Азарьевна просидела до наступления сумерек. Воздух холодал. Приближалась ночь. Выпала роса. Пришлось вернуться в культотдел, чтобы переобуться. Надев калоши, накинув на плечи связанную Нонной кофту и вооружившись на всякий случай огарком свечи, Лия Азарьевна начала спуск со своего холма по направлению к колхозным садам. Малохоженная тропка позарастала травой, влажные стебли вымочили подол, но под горку шагалось весело, и кладбищенскую ограду она миновала быстро. У подножия холма дорожка разделилась на два неравнозначных русла. Узкая тележная колея вела к окраине Оржицы. От нее ответвлялась другая, едва заметная тропинка, которая убегала в заросли бурьяна. Эта глухая стезя вела к колхозным садам – цели поздней прогулки Лии Азарьевны. Она шла, неторопливо размышляя о том, как объяснит садовому сторожу свой поздний визит.
С левой стороны от тропы, вдоль длинного пригорка возвышался старый, местами порушенный плетень. За ним располагались давно заброшенные подворья повымершей во время Гражданской войны части Оржицы. Сколько лет минуло после окончания Гражданской войны? Усталая Лия Азарьевна не взялась бы сосчитать, но эта часть Оржицы, в которой некогда жили довольно зажиточно, была разрушена в ходе отчаянных стычек с армией Нестора Махно. Как-то краем уха Лие Азарьевне доводилось слышать, что в одной из этих хат Нестор Иванович лично и не единожды ночевал. Удобное место: по правую сторону тропы, в неглубоком овражке, текла между болотистых берегов тихая речка Оржица. Если грянет опасность, в этих зарослях и камышах спрятаться проще простого. Чужак местного тут нипочем не разыщет. Болотистая жижа скроет любые следы, а река хоть и ленива на вид, но унесет на своих плечах от любого преследования. Впрочем, нынче в этих местах всем живется спокойно. Бандитизм пресечен со всей строгостью и справедливостью революционного правосудия.
Однако бороться с коренным, издревле прижившимся мракобесием труднее, чем с иными пережитками буржуазной идеологии. Вера в байки о речных чертях и рыбьехвостых девах, плавающих ночами в тихой воде, подставив лунным лучам обнаженные груди и возбуждая зеркальную поверхность реки ударами зеленых хвостов, неискоренима, и культотделу Оржицкого окружкома пока нечего ей противопоставить. Советские предания слишком молоды, а для обретения качества незыблемости необходимо время…
Лия Азарьевна шла, сопровождаемая трелями прячущегося в зарослях ивняка соловушки. До колхозных садов оставалось совсем немного – аромат дымка уже ощущался, и ей казалось (ощущение это было вполне достоверным), что дымок здорово отдает сивухой. Полагая Генриха Шварца непримиримым и опасным противником социалистической духовности, Лия Азарьевна задумывалась о возможных последствиях своего внезапного появления в сторожке. Но партийная совесть держала верх над женским страхом. Пресечение фактов пьянства на территории колхоза «14 лет РККА» она считала своей прямой обязанностью и партийным долгом заведующей культотделом Оржицкого окружкома.
Ночь пала на оржицкую окрестность внезапно. Так всегда случается в этих местах. Все произошло одномоментно. Дневной свет погас, и включилась луна, будто один из пролетарских апостолов переключил соответствующие тумблеры. Лунный свет посеребрил стебли приречной осоки, заливая тропу холодным светом. С реки потянуло сыростью. Лия Азарьевна запахнула полы кофточки и обхватила себя руками. Как там Левушка и Ромка? Достало ли их матери разумения прикрыть на ночь окошко? Перенесшие корь дети очень восприимчивы к простуде даже в летнюю пору. Вечером мальчишек так трудно угомонить, а их бабушка, верная партийному долгу, сегодня ничем не может помочь своей дочери. Впрочем, Левушку можно попугать чертиками, живущими за печью. А Ромка всегда и во всем следует примеру старшего брата. Люба не преминет напомнить мальчишкам о рогатых-хвостатых запечных жителях, щекочущих пятки непослушным детям, и братья угомонятся. Забавно! Внуки коммунистов, а чертей боятся…
– Мы с тобой похожи на чертей.
– Та мы и есть черти. Забыл?
– Черти жарят грешников на сковородниках в аду, а потом жрут.
– Черти жрут людей и сырьем. Особенно коммуняк. А мы с тобой и есть коммуняки. Сами записались – в черти поступили.
– Га-га-га! Коммуняки не признают чертей.
– Коммуняки сами хуже чертей. Вот счас тебя схватит коммуняка, та и потащит в жаркое пекло.
– Неправда. В аду холодно.
– Неправда. Ада нет. И рая нет.
– А что есть?
– Всеобщий хаос, который коммуняки хотят превратить в рай для пролетариев. Вот сейчас из кустов вылезет коммуняка, схватит тебя, та и отправит в тот рай. Я знаю. Я об этом лекции читаю по линии культпросвета.
– Та откуда ему взяться, коммуняке-то? Ты посмотри, яка луна. Дай тебя зацелую.
– Ой! Там кто-то иде.
– Та хто же? Никто не иде.
– Что-то мне усталось. Дай тут прилягу.
– Та на. Приляг. А я – рядом.
– Ой, ни! Там кто-то ходит. Нешто коммуняка.
– Чи ты не знаешь? В оржицком болоте живут болотные черти. У них меж рогов растет осока, а пасти, как у сомов. И тиной воняют.
– Ерунда. Враки. Людей в школе культпросветработы учат, что ни чертей, ни Бога нету. Чи я вру, по-твоему? Конечно вру!
Лия Азарьевна слышала не только голоса. Она слышала, как шелестит успевшая подсохнуть от летнего зноя трава, как хрустят, ломаясь, ветви ивняка. На один короткий миг страх шевельнулся в ее груди: ей вдруг представилось свиноподобное существо, с копытами и рогами, лукаво-говорливое, обликом напоминающее ее помощницу Нонну, но и звероподобное, бесчеловечное, хвостатое.
Лия Азарьевна остановилась. Несколько раз глубоко вздохнула, пытаясь перебороть страх. Правая рука, будто вовсе против ее воли, потянулась ко лбу. Большой, средний и указательный пальцы будто сами собой сложились в щепоть. «Это на самый крайний случай. Никто ведь не увидит. Никто не узнает», – бормотала она, уже слыша неверные, заплетающиеся шаги. Собеседники умолкли. Совсем скоро, сейчас они появятся из-за изгиба дорожки, рогатые, хвостатые, бесчеловечные ненавистники коммунистических идей, рыщущие по округе в поисках ее, Лии Азарьевны Пискуновой, души и тела. Врагов должно быть как минимум двое, ведь она слышала два голоса, но может быть их много. Может быть, остальные пока помалкивают.
Лия Азарьевна не чуяла под собой ног, но все же ей удалось устоять, когда они показались из-за поворота тропинки. Поначалу она видела лишь темные силуэты – луна светила ярко, однако ночные, длинные тени скрывали от ее взора, возможно, ужасающие подробности обличий ночных бродяг. А бродяги двигались прямо на нее, будто не замечая. Их было больше двух. Облик они имели скорее человеческий, потому что перемещались явно на двух ногах и каждый вроде бы имел по одной голове. Впрочем, Лия Азарьевна вовсе не была уверена в этом.
– У меня есть свечка, – сказала она.
Фигуры замерли.
– Шо вона говорит? – проговорила одна из них.
– Та за свечку что-то, – отозвалась другая.
– Та это не Шварец ли?
– Ни. Кажется, баба. Но в этом уверенности нет. Та и не может она быть Шварецем. Шварец следом за нами иде. Я сам ему помогал кобылу запрягать, но с условием, что он Пальцуна до дома дотащит. Шварец тощий, но сильный, двужильный. Та на его телеге быстро не поедешь. Говорил я ему за колеса, что их смазывать надо. Та он жадный как последний нехристь, как вот эта вот баба, которой свечки жалко зажечь… Ой!
Говоривший потихоньку приближался к Лие Азарьевне. В лунном свете всех подробностей не разглядеть, но ей казалось, что незнакомец тянет шею и приглядывается, будто пытаясь установить ее личность. Он даже вытянул перед собой верхние, пятипалые конечности. Ощупывать собрался! От незнакомца отчаянно разило керосином. Вонючий черт застыл неподалеку от нее и так стоял молча, ничего не предпринимая, будто сам побаивался.
Остальные фигуры остановились в отдалении. Одна из них поначалу казалась вполне себе человеком, но это до тех пор, пока не встала на четвереньки и не растворилась в тени ивовых кустов. Другая фигура имела вовсе не человеческие очертания. Огромная, горбатая, она имела, впрочем, всего одну голову. Но голова эта крепилась к телу не так, как это принято у людей, то есть сверху, а как-то сбоку, у правого плеча. Лия Азарьевна, потихоньку переступая, стала перемещаться к зарослям ивняка. Упоминавшегося болотного черта она не боялась, но эти! Эти посеребренные луной сумеречные фигуры почему-то изрядно ее пугали.
Огонек вспыхнул внезапно и именной в той стороне, где полагалось находиться домику садового сторожа. Так видится одинокому и потерявшему ориентиры путнику лучик надежды. Огонек то появлялся, то исчезал, теряясь меж ветвей. Поначалу он казался крошечным светлячком, вздрагивал, мигал, приближаясь и вырастая, пока, наконец, не превратился в велосипедный фонарь. Велосипед остановился на тропинке неподалеку от странных фигур. Пучок света вырезал из ночного мрака часть пространства, в котором оказались переднее колесо велосипеда, клок ярко-зеленой травы, покрывающей тропу, и фигуры на ней. Лие Азарьевне не удалось сразу опознать велосипедиста, но она опознала велосипед – отличную машину немецкого производства. Другого такого во всей округе не сыскать, а этот принадлежит персонально садовому сторожу Генриху Шварцу.
В свете фонаря Лие Азарьевне удалось рассмотреть и стоящую на четвереньках, разбитную и вдрызг пьяную дочку Нонны Винниченко Галюсю. Огромная, растрепанная коса Галюси стелилась по земле под ногами Генриха Шварца, который держал на своем плече еще одного человека. Лия Азарьевна ужаснулась, подумав, что это ее собственный муж, напившись до полного беспамятства, тряпичной куклой повис на плече недобитого спекулянта, обладателя чудного, заграничного производства велосипеда. Однако ужасающе грязная, истоптанная обувь, висящие обрывки шнурков, обтрепанный низ ветхих, перепачканных известью порток висевшего на плече Генриха Шварца человека убедили ее в обратном. Каким бы разгульным излишествам ни придавался Иосиф Пискунов, одежда его всегда имела опрятный и даже щегольской вид.
– Я ищу Иосифа Христофоровича Пискунова, – пролепетала Лия Азарьевна, указывая на упившегося. – Он мой муж.
– У меня на плече Пальцун, – ответил Генрих Шварц.
– Е-е-е… – проблеял бесчувственный Пальцун.
– Ик-к кто это? – спросила Винниченко. – Кто это моего Есю шукае?
– Женщина какая-то. По виду интеллигентная. Среднее образование, не иначе, – сказал Генрих Шварц.
Кожушенко, стоявший прямо перед Лией Азарьевной, все еще источал миазмы керосина такой силы, что ей пришлось зажать нос пальцами. В мутном взоре Кожушенко все еще не теплилось узнавания. Зато стоявшая на четвереньках дочка Нонны Лию Азарьвну признала и одернула неприлично задравшуюся юбку.
– Та скотство же. Вот чертовка! И откуда она взялась. Шпионка. Хуже черта, – так приговаривала Галя Винниченко, отползая с тропы в овражек, под ближайший куст ивняка.
Кожушенко же о бегстве не помышлял. Наоборот, он приблизился к Лие Азарьевне и уставился на нее. С таким выражением мог бы рассматривать случайно оказавшийся в Эрмитаже деревенский «ходок за справедливостью» полотно, изображавшее обнаженную Данаю.
– Та это баба… Точно баба, – промычал он наконец.
Очевидный совсем недавно запах керосина куда-то испарился. Теперь рот и нос Кожушенки исторгали перегарные миазмы.
– Не желаете ли… – плотоядно оскалившись, начал Кожушенко.
– Я вам в матери гожусь.
– Ой ли! Якая гарная бабенка катит в полнейший отказ?
– Вам мало Винниченко?
– Та мало.
Лия Азарьевна попыталась отодвинуть Кожушенку, сбросить его в овражек, но тот до странности твердо держался на ногах и валиться в болотистый берег следом за Галюсей не желал. Лия Азарьевна прислушивалась к тихим голосам: неизвестный пока велосипедист о чем-то беседовал с Генрихом Шварцем. Лия Азарьевна как ни прислушивалась, не могла разобрать ни единого слова. Полуживой Пальцун барахтался у них в ногах, мычал, блеял нечто нечленораздельное, а помощник маляра Кожушенко уговаривал заведующую культотделом Оржицкого окружкома отправиться на тихий бережок, найти место посуше, а дальше как пойдет.
– Я разыскиваю своего мужа, Иосифа Христофоровича Пискунова, – отчеканила Лия Азарьевна. В голосе ее звенели истерические нотки. – А вы… Если не оставите ваших домогательств, то поплатитесь по всей строгости партийной дисциплины.
– Не поплатится. Кожушенко хоть и сочувствующий, но не член партии и не комсомолец.
– Иосиф, ты?
– Я здесь, Лия, – проговорил Иосиф. – Зачем ты преследуешь меня? Уже поздно. Иди домой, к внукам.
Иосиф Пискунов, ее муж, вступил в освещаемую фонарем плоскость, передав руль велосипеда Генриху Шварцу. Иосиф держался на ногах вполне твердо, а вот Кожушенко, начав заваливаться на бок, подобно выполняющему фигуру высшего пилотажа самолету, исчез из вида, проломив своим телом гущу кустов.
– Ты приехал на велосипеде Шварца? Откуда? Используешь нажитое неправедными трудами имущество в лично-корыстных целях? – Лия Азарьевна попыталась ухватить мужа за рукав, но тот увернулся.
– Сначала объясните, что
Крики и ругань в семейном кругу Лия Азарьевна считала делом предосудительным. Однако на этот раз, оставив в стороне принципы, она позволила себе повысить голос.
– Свою работу делаю! – рявкнула она. – Партийную, воспитательную работу.
Иосиф уставился на нее, как минуту назад Кожушенко, будто вовсе не узнавая. Затем он обратился к Шварцу. Сказал всего несколько фраз на немецком языке. Лия Азарьевна, отвыкшая слышать немецкую речь, давно и основательно забывшая все языки, которым ее пытались обучать в дореволюционном детстве, смогла разобрать только два слова «Parteigenosse» и «Kommandant». Шварц мгновенно избавился от своей ноши. Бесчувственное тело Пальцуна, ударившись о землю, снова обрело чувствительность. Маляр охнул, потянулся и, цепляясь за Иосифа руками, стал подниматься на ноги. Шварца же поглотила летняя ночь. Некоторое время они слышали лишь шелест уже начавшей подсыхать травы под колесами его велосипеда да сопение Пальцуна.
– Силен же он бухать, собака, – проговорил маляр, шатаясь на подгибающихся ногах. – Вообще не пьянеет, с-с-скотина.
Иосиф брезгливо отстранился, предоставив Пальцуна его судьбе.
– Упились поросята брагой. Плохо службу несете, – прошипел он.
– Это потому, что воспитательная работа стоит на низком уровне. Неделю штукатурили культотдел и не справились. Работу за них доделывал какой-то захожий шабашник, пожилой, между прочим, человек. И это летом, в самую страдную пору, когда все колхозники… сельские пролетарии…
Пламенную речь Лии Азарьевны самым возмутительным образом прервали треск кустов и громкий ик Кожушенко.
– Эй, Пальцун! Где ты? О! Командир! Guten Abend! Пальцун! Зар-р-раза! Надо выкурить Галку из овражка. Я бы сам, но она тяжела, зар-р-раза. Та ты шо качаешься, как ковыль на ветру! А ну, schnell! Марш-марш!
– Всем стоять! – рявкнул Иосиф. – Это что? – добавил он, указывая на Лию Азарьевну.
– Как что? – удивился Пальцун. – Твоя жена.
– В какой месте должна быть моя жена? Почему допустили ее присутствие здесь?
– Та мы не допускали. Вона сама прииде, – развел руками Кожушенко.
– Ставлю задачи. Первое: проконтролировать место нахождения Шварца. Портмоне с материалами находится в его телеге под слоем сена. Второе: доставить до дому гражданку Винниченко. Об исполнении доложить.
Лию Азарьевну изумила стремительность вытрезвления Пальцуна. Несколько минут назад ледащий маляр представлял из себя набитый костями и налитый алкоголем бурдюк, а теперь этот же маляр мчался по тропинке в сторону колхозного сада.
– Швыдче! Швыдче! Га-га-га! – подначивал ему вслед Кожушенко.
– Слишком много шума, – процедил Иосиф. – Где Галина?
– Та ж в кустиках почивает. Нарезалась, як белогвардейский фельдфебель.
– Поднимай ее и исполняй приказание.
– Та як же подыму? Бить ли ее, чи насиловать?
– Насилуй. Лия, а ты ступай домой. Тут мужские дела.
Приказания были отданы тоном, подразумевающим уверенность в неукоснительном исполнении. Иосиф растворился в темноте, отбыв в том же направлении, что и Пальцун.
Лия Азарьевна осталась стоять на тропинке, рассматривая разлинованный косыми полосами веток яркий диск луны. Из овражка слышались возня и стоны. Стонала явно Винниченко. Вот ведь разгуляй-баба! Неизвестно от кого прижила ребеночка. Назвала Иосифом, в честь отца народов, не иначе. А теперь вот второго мастерит от пьяного Кожушенки! Остаться и проследить, как эти двое будут выползать из овражка? Лия Азарьевна представила себе расхристанную, ослепительно красивую Галюсю в объятиях помощника маляра, выражение насытившейся самки на ее ярком, позолоченном россыпями веснушек, лице. Любопытство мешало ей уйти. Галюся, без сомнений, пьяна до невозможности, неспособна воспринимать справедливую критику, но и не окажет сопротивления, ведь без посторонней помощи ей на ногах не устоять. Это обстоятельство открывало перед Лией Азарьевной некоторые возможности… Оставалось только избавиться от Кожушенки, который, скорее всего, был пьян в той же мере, что ее муж Иосиф и маляр Пальцун.
Кусты затрещали, раздвинулись. Кожушенко волок Галюсю, как мешок с трухой, подтягивая ее к тропинке за руки.
– Ой, поцарапалась! Ой, платье мне порвешь! Ой, якой же ты силач! Но мой Еся все одно лучшее! – Говоря так, Галюся то принималась хохотать, то дрыгала ногами, ломая ветви ивняка. Земля сотрясалась под ударами ее босых пяток. – Ай, трава колется! Ведите же меня до дому…
– Черт не сладит с этой бабой, – пробормотал умаявшийся Кожушенко.
– Давай я, – предложила Лия Азарьевна. – Я провожу. Заодно дам Нонне задания на завтра.
– Яволь! – хмыкнул Кожушенко и, кое-как поставив Галюсю на ноги, растворился в темноте.
Предположения Лии Азарьевны оправдались в полной мере – Кожушенко оказался если не совершенно трезв, то вполне вменяем.
– Говори правильно. По-русски. Зачем все эти «та» и «шо». Поганый суржик коверкает русскую речь так, что начинаешь терять смысл. Ты же лектор культпросвета и умеешь говорить на правильном русском языке. Ну, милочка? Давай. Я сама слышала, как ты изъясняешься. Давай!
– Та даю.
– Без «та».
Они уже вошли за околицу Оржицы. Слева светилось оконце крайней хаты. Еще пару сотен шагов, и они доберутся до плетня Винниченок. Там Лия Азарьевна передаст Нонне с рук на руки ее пьяную, гулящую дочь.
– Вы же не станете меня прорабатывать? – жалобно спросила Галюся.
Ее испуг и жалобный тон все еще казались Лие Азарьевне чистой воды притворством. Тем не менее заведующая культотделом отвечала со всей возможной при данных обстоятельствах партийной искренностью:
– Немножко проработаю. Смотри, ты и платье порвала.
– Сама не знаю, что на меня нашло. Боюсь, мамка заругает. И Еся…
– Ты должна очистить свою комсомольскую совесть. Ты ведь комсомолка. Так?
– Та да… чи ни… для комсомола я стара.
– Ну вот опять!
– Простите.
Лия Азарьевна, глубоко вздохнув, снова приступила к допросу. Она таскала Галюсю по залитым лунным светом окрестностям Оржицы, купала ее в речке, переплела косу, повязала на голову собственный платок. Минуло не менее часа, а заведующая культотделом пока ничегошеньки не добилась. Впрочем, за это время дочка Нонны немного протрезвела, и у Лии Азарьевны появился шанс.
– Что ты делала в избе Шварца? – спросила она решительно.
– Мне стыдно. Но, кажется, я слишком много выпила самогону. Да и как не выпить, когда они подливали мне с трех рук.
– Кто подливал? Шварц?
– Та нет же! Шварц только на коленки мои пялился да на титьки. Ну всякие разности принимался шептать…
– Какие разности?
– Та какие? Такие мужики девкам гулящим шепчут. Вот какие.
– Но ты не гулящая девка. Ты лектор культпросвета, комсомолка и мать.
– Та старая я уж для комсомолки. Чи вы позабыли? А что мать – то точно. Мой Есенька…
– Волнуешься о нем?
– Та конечно.
Галя остановились у высоких ворот с резными столбами и свежевыкрашенной калиткой под новеньким козырьком. Лия Азарьевна знала эти ворота. Известно ей было и о том, что за кронами яблонь прячется чистая, свежевыбеленная хата под недавно перекрытой кровлей. Сейчас сквозь кроны яблонь не видать даже крошечного огонька – значит, Нонна и ее внук спят. В доме у Винниченок нет взрослого мужика, Нонна и Галя сироты, но хозяйство у них исправное, ведь обе особо не упираются на колхоз, а больше работают на свое подворье. Нонна и приторговывает. А председатель колхоза «14 лет РККА» все это покрывает, приписывая обеим неотработанные трудодни, да еще и с огородом помогает. Стоит только Нонне попросить, как тут же изыскивается возможность: то огород вспахать, то дрова привезти, то то, то се. Лия Азарьевна вздохнула: и ведь не попеняешь! Отчаянно нуждаясь в помощнице, учитывая вздорный характер Нонны, она сама просила у председателя за Винниченок, и тот пошел навстречу. Конечно, не обошлось без вмешательства Иосифа. Да и сама Галя постаралась. На языке у Лии Азарьевны вертелся буржуазный термин «куртизанка», но она пока не решалась применить его к лучшему лектору культпросвета, а по совместительству – руководителю рабочего самодеятельного театра, а уж тем более к председателю колхоза «14 лет РККА» товарищу Кругосветову, которого очень уважала.
– Мне домой, – проговорила Галя. – Мама проснется – Есю напугает.
Галя положила руку на кольцевую, кованую скобу, собираясь открыть калитку. Платок соскользнул с ее головы. Усталая, нетрезвая, вывалявшаяся в болотной жиже Галя Винниченко, несмотря ни на что осталась ослепительной красавицей.
– Погоди. Сначала расскажи, что слышала в домике Шварца.
В этот момент луна светила Галке Винниченко в лицо, позволив Лие Азарьевне разглядеть на нем тень вполне трезвого испуга.
– Та вот же мой плетень. Спасибо вам, Лия Азарьевна, что проводили.
Галюся попыталась совершить поясной поклон, и это ей почти удалось – она устояла на ногах.
– Я понимаю, что маляр и его помощник, хоть и пролетарии и сочувствующие советской власти, но по большому счету оба – шваль подзаборная. Но другое дело мой муж.
Лия Азарьевна сделала многозначительную паузу, чтобы в полной мере насладиться ужасом в совсем уже трезвых глазах Гали Винниченко.
– Та шо же ваш муж-то… – испуганно пробормотала дочка Нонны.
– Он покупал у Шварца самогон?
Галя с готовностью кивнула.
– Чем расплачивался?
Галя молчала.
– Жалеешь его? Покрываешь? Так я сама тебе расскажу, чем, а ты просто кивай и соглашайся.
Галя застыла, подобно огородному пугалу, которое возвышалось в свете луны у нее за спиной.
– Мой муж привел тебя в сторожку Шварца, чтобы ты отдалась Шварцу за самогон, который они и выпили вместе с тобой у него в сторожке. Они опоили тебя, потому что ни одна комсомолка, будучи трезвой, такому как Шварц не отдастся. Так?
Галюся трясла лохматой головой, не произнося ни слова. Огромная рыжая ее коса совсем растрепалась. Пышные пряди рассыпались по расхристанной груди. Красивая баба, но дешевка. Увы, дешевка…
– Ты отдалась за самогон! – торжественно повторила Лия Азарьевна. – Привычка к пьянству в конце концов тебя погубит. А такие товарищи, как Пальцун, Кожушенко и – увы! – мой муж Иосиф, фактически торгуя тобой, предают идеалы мировой революции, которые отрицают проституцию как пережиток капитализма.
Лицо Гали вспыхнуло. Вспышка эта больше походила на гнев, чем на стыд. Но Галя смолчала, и Лия Азарьевна продолжила свою речь после очередной многозначительной паузы:
– Аморальный поступок Кожушенко и Пальцуна… Они ведь тоже пили самогон?
Галя кивнула.
– …вполне можно приравнять к изнасилованию. А что касается Иосифа Христофоровича…
– …он ни в чем не виноват! – быстро проговорила Галя.
– …а что касается моего мужа, – с нажимом повторила Лия Азарьевна, – то с ним я разберусь моими, проверенными методами.
– Та не надо же! – взмолилась Галюся. – Вот как правду! Как на духу! – Она внезапно перекрестилась и, еще пуще испугавшись, затараторила, понесла: – Вам, как жене, – всю правду, без утайки. Они хотели нарочно опоить Шварца, чтобы отдать ему какие-то документы. Им надо было, чтобы Шварц их доставил куда-то, а куда – не знаю. И что за документы – не знаю. Зачем так смотрите? Я не вру! Краешком глаза видела какие-то карты. Но что это за карты – не знаю. Нахряпалась я самогона – это да. Кое-что плохо помню. Помню, Шварц домогался. Но это понарошку, для вида. Ему хотелось, чтобы Еся… то есть ваш муж, думал, будто он домогается. Но я-то знаю, что это для вида. Холодно так, не по-настоящему. Это какая-то сложная игра у них, как преферанс или покер, только еще сложнее. А что за игра – не знаю. Слишком глупа, чтобы разобраться. Да и неинтересно мне. Иосиф Христофорович называет это «мужскими играми», которые мне понимать не надо. Им – и вашему мужу главным образом, потому что ваш муж у них командир, – важно, чтобы Шварц доставил эти документы, ну карты, что ли, в то место, откуда он поставляет коньяк. А коньяк у Шварца настоящий, но продавал он его не за деньги. Ему нужны были именно эти документы. Они их ему и отдали… А теперь отпустите меня домой. Там мой Еся…
Во все время этой пламенной речи Лия Азарьевна смотрела на Галю неотрывно, испытующе, как умеет смотреть лишь всецело преданная делу революции жена. Иосиф Пискунов называл это явление «взглядом пламенной революционерки» и хохотал. И напивался коньяка из звездатых бутылок Генриха Шварца.
– А еще он говорит, что драконы исторгают пламя из пастей, а революционеры жгут ворога словом и взглядом, – неожиданно донеслось из темноты.
Галя ахнула и едва не повалилась на плетень. Лие Азарьевне достало силы воли, чтобы не выказать испуга ни голосом, ни взором.
– Кто это? Кто здесь? То-то меня Коська чертями пугал, – пролепетала Галя.
– Вы обязаны отозваться, иначе я позову вооруженный наряд дружины, – пригрозила Лия Азарьевна.
Темная, скрывавшаяся до поры в густой тени плетня фигура вышла на середину улицы. Еще один! Неужто тоже пьян?
– Кто вы? Представьтесь! – приказала Лия Азарьевна.
– Ермолай, – был ответ.
– А-а-а! Бродяга!
– Путешественник. Вы, верно, помните. Это я в вашей церкви красил потолок. Грех, конечно, но сработал на совесть. Как вам? По нраву?
– Про грехи ваши мне ничего не известно, что очень жаль. А что до штукатурки, то подождем и узнаем, сколько она продержится.
– Отпустите до хаты! – взмолилась Галюся. – Там Еся мой и мамка заждались уже.
– Вот яркий пример подлинного грехопадения, в том числе и в вашем, мракобесном смысле, – Лия Азарьевна ткнула пальцем в грудь Гали. – Пьянство и проституция…
Та принялась подвывать, жалобно, по-птичьему, так стенает в болотных зарослях птица выпь. В ответ на ее плач в избе Винниченок засветилось окно – огонек такой же скудный и неверный, как давешний отдаленный луч велосипедного фонаря. Сейчас сюда явится Нонна, примчится из ночи, как недавно Иосиф. Но от этой запросто не отделаешься и нового скандала не миновать.
– Ступай! Иди спать! На сегодня довольно! – приказала Лия Азарьевна, и Галя исчезла за воротами.
Заведующая культотделом осталась стоять посреди улицы, а ведь ей еще предстоял путь на противоположный край Оржицы, где находился ее собственный дом. Нигде не светилось ни одного окна. Единственным и самым ярким источником света являлась заходящая луна, но это если не считать красноватого огонька, что то вспыхивал, то притухал в том месте, где полагалось находиться усам и бороде ее нового знакомца, – Ермолай курил папиросу.
– Или ты волков боишься, или волки тебя боятся? – спросил он внезапно.
Лия Азарьевна растерялась, сделала пару нерешительных шагов.
– Мне завтра на службу. Рано вставать. То есть… надо идти.
Сбившись с правильного тона, она растерялась окончательно.
– Я провожу тебя, шельма, – проговорил Ермолай и крепко сжал ее ладонь в своей. – Дурная ты баба, но дурь твоя от горя. Сама горемыка и другим горе строишь…
Выражения лица Ермолая в темноте не разглядеть, но борода его совсем близко и пахнет она вовсе не табаком. Солодовой свежестью пахнет Ермолаева борода. Лия Азарьевна потянула носом воздух. Голова ее закружилась.
– Что? – Ермолай дернул ее за руку. – Пойдем, шельма. Я и сам прегрешен – как попал в ваши места, так и пристрастился к табаку.
– Я не просто видел тебя. Я некоторое время за тобой наблюдал! – Иосиф оттопырил указательный палец и приставил его к кончику носа Лии Азарьевны.
Палец мужа сильно пах табаком. ЛиеАзарьевне захотелось курить. Она отстранилась, достала папиросу, вставила в рот мундштук, прикурила, затянулась, выпустила из рта дым. Все это время глаза Иосифа находились слишком близко, и дым папиросы не мог не попасть в них.
– Дерзишь! – фыркнул Иосиф, отскакивая.
Муж был слишком взвинчен, чтобы рассуждать здраво. Ну да, минувшей ночью она прогуливалась по Оржице в компании пахнущего солодом и дегтем мужика. Сама Лия Азарьевна была несказанно обескуражена: Ермолай, по виду совсем простой, явно из крестьян середняков, по сути, оказался весьма начитанным человеком. Правда, область его познаний оказалась достаточно узкой и относилась в основном к «житиям святых праведников». Именно так он выразился. Беседуя с Ермолаем, Лия Азарьевна для себя выяснила главное: пришлый и беспаспортный мужик глубоко воцерковлен. Однако это обстоятельство нисколько не ожесточило ее. Напротив. Сейчас, по наступлении утра, сидя на завалинке у ограды собственного дома, она испытывала восторг истинного партийца, готовящегося к триумфу перед многотысячной толпой. Выкуривая одну папиросу за другой, она мечтала о том, как станет «перековывать» Ермолая из церковного мракобеса в лектора культпросвета, обличителя ига эксплуататоров и вожака оржицких атеистов.
– Скорее он тебя перекует, – рычал Иосиф. – Ты связалась с врагом. И как все это не вовремя!
Муж всплеснул руками, закрыл ладонями лицо и плюхнулся рядом с ней на завалинку.
– Я осуществляю с ним агитацию в соответствующей случаю форме, – по-лекторски четко выговаривая каждое слово, произнесла Лия Азарьевна. – Этот человек может быть полезен в случае, если…
– Расплатилась с ним за работу?
– Разумеется. Но воспитательной работы это не заменит, потому что…
– Сколько?
Она уж стала забывать, каков Иосиф в гневе. Но вот довелось же вспомнить. Муж вскочил, забегал, размахивая руками. Глаза его слезились, рот кривился. Чрезвычайно взволнованный, он пытался скрыть причину волнения, выдавая ее за обычный приступ ревности.
– Я все видел. Вы стояли у ворот три четверти часа.
– Я вела агитационную работу.
– В четвертом часу ночи?
– В четвертом? Опять ты лжешь, Иосиф! У меня на руке были часы – кстати, твой подарок еще по Казани, а я все еще ношу их! – и я заметила время. Было ровно половина третьего, когда ты начал этот возмутительный скандал. А сейчас три часа пополудни. Мне надо отправляться в культотдел, чтобы…
– … чтобы еще раз повидать свою зазнобу!
– Опомнись, Иосиф! У «зазнобы» седая борода до пупа!
– Моя борода тоже седа, однако я еще способен соблазнить…
– Ах, вот ты и сознался! Ты устроил скандал, потому что судишь по себе! Сам подсунул мне этого мужика вместо Пальцуна и Кожушенки. И правильно сделал, что подсунул. Этот, по крайней мере, способен добросовестно трудиться. Он оштукатурил культотдел за каких-то два дня, а денег взял… Впрочем, он вовсе не взял денег. Да и нету у нас в кассе особенных денег. Так, дала на проезд до Ровно. Ему зачем-то надо на Волынь. Чудно…
– Что чудно?
Иосиф насторожился. Ему быстро наскучила роль ревнивого мужа, и он постепенно стал превращаться в себя настоящего: лицо побледнело, глаза приобрели обычное скучающее выражение.
– А я вот думаю, уж не шпион ли твой любовник?
– Шпион? Тебе повсюду чудятся шпионы!
– А что я должен думать? У него ни паспорта, ни справки об освобождении. Несколько утешает лишь то, что он по-немецки ни бельмеса не понимает. Ну, то есть ровным счетом ничего. А будь он шпионом, то понимал бы.
– Вот видишь! И я так подумала. Да он и малограмотный. Печатный текст с трудом разбирает. Он пока стены мне штукатурил, мы познакомились, разговорились. Он из мест заключения, но не беглый. Похоже, его так отпустили. А справка… Уж не потерял ли он ее?
Лия Азарьевна заметила, как Иосиф снова стал багроветь, и пожалела о сказанном. Наделенный недюжинным артистическим даром, муж часто ставил ее в тупик, и она переставала понимать, где настоящий Иосиф, а где его, Иосифово, притворство. Сейчас он расстегнул и снял свою обновку – широкий ремень с пятиконечной звездой на пряжке. Белки его глаз приобрели розоватый, бычий оттенок, как обычно бывает после особо рьяного ночного загула. Иосиф глубоко и часто дышал. Только кольца в носу не хватает, а так – бык быкович.
Лию Азарьевну спасла Люба. Босая и простоволосая, в просторной блузе и длинной крестьянской юбке, она вышла из ворот с младшим внуком на руках. Иосиф сник, размяк, ладонь его разжалась, ремень выпал из нее и беззвучно упал на мягкую траву. Муж расстегнул ворот рубахи.
– Как ты, Любаня? Устала?
– Да я уж и не знаю. – Люба смотрела на отца. – Я только мальчишек угомонила, только прилегла – ты ведь знаешь, Ромка часто ночами бодрствует, день с ночью попутал, – а тут вы кричите. Я вышла посмотреть.
– Да не на что смотреть. Мы так… – Иосиф покрутил пальцами у виска. – Шутим.
– Очень громко, папа! Да и чудно мне. Оба пожилые уже люди. Трижды бабушка и дедушка, а ревнуете друг друга, как школяры.
– Я? Ревную? Кого?! Эту? – Иосиф ткнул пальцем в Лию Азарьевну. – Ревновать можно женщину, а она…
Люба приподняла головку Ази и показала ему бабушку.
– Это твоя бабушка, Азя! – Люба повернулась к Иосифу и показала ребенку дедушку. – А это дедушка. Он у нас настоящий боец-дуэлянт. Правда, дед? На, подержи внука. Третью неделю живет на свете, а у деда родного на руках еще не был.
– Вот-вот! А я пойду, пожалуй, – Лия Азарьевна нарочито засуетилась. – Работа!
Она направилась в сторону культотдела. Субботний день. Улица пустынна. Все соседи отправились на полевые работы, демонстрируя таким образом полную сознательность. Скоро Лию Азарьевну скрыли кусты непомерно разросшейся сирени, зачем-то посаженной Любой возле плетня. Она слышала, как Люба обратилась к отцу:
– Та возьми Азю, папа.
Лия Азарьевна не намеревалась подслушивать. Ей просто хотелось посмотреть, как Иосиф держит маленького Азария. Стоя посреди улицы, на солнцепеке это делать неудобно – получишь тепловой удар. А гуща зеленой листвы дает густую тень и прекрасный обзор.
Иосиф приняла ребенка из рук дочери. Взял умело, не испытывая робости перед новорожденным. Дед с любовным интересом рассматривал малыша, словно видел впервые.
– Маленькие дети быстро меняются, – проговорил он наконец. – Полтора месяца прошло, и он совсем другой. Весь в породу твоей матери – имя правильно выбрали. А ты?
– Та шо я? – устало отозвалась Люба.
Дочь присела на завалинку, положила подбородок на ладонь, прикрыла глаза.
– За четыре года народить троих малышей! Ты – моя дочь-героиня.
– А ты наш геройский дед, – отозвалась Люба.
Азя заворочался, зачмокал. Иосиф прикоснулся к его лбу бородой. В груди Лии Азарьевны затеплилось нечто светлое, нежность ли к мужу, или та семейная, свойственная даже закаленному партийцу приязнь. Лампадный огонек этого не вполне осознанного чувства оказался слишком уж неверным, светил бледно, озарял не то, что следовало бы, и померк почти мгновенно.
– Где муж? – поинтересовался между тем Иосиф.
– Та где ему быть? В работах… – ответила Люба.
Иосиф скривился.
– Дочка!
– Та шо?
– Мне не нравится этот простонародный говор. Переняла у местных поселян. Зачем? Твой отец как-никак учился в университете, а мать…
– Та папочка! Твой университет буржуазный насквозь. Та на шо мне сдалися ваши интелигентские выговоры, если мой муж так говорит? Мой муж – местный поселянин, а я говорю так, как он.
– Пусть так!
Иосиф передал дочери ребенка, та приняла шевелящийся сверток и направилась к воротам.
– Ты бы хоть поцеловала меня на прощание.
Люба остановилась, нехотя вернулась назад, прикоснулась губами к его щеке.
– Ты не думай, что я не люблю тебя. Просто мне мать тоже жалко, – сказала она.
Иосиф удивленно вскинул брови.
– Та шо ты удивляешься? Я думала, ты дома останешься. Повечеряем. А ты опять куда-то собрался. Нешто в заречье к своей крале? Я, конечно, понимаю пролетарские принципы свободной любови, но сама еще не настолько развилась в идейном смысле.
– Ты о чем это?
Иосиф конечно же рассмеялся, но смех его звучал как-то неубедительно.
– Та я о Галюсе Винниченко, дочке нашей батрачки! – брякнула дочка и осеклась, даже хлопнула собственные губы ладошкой за то, что решилась произнести такое.
– Ерунда! Твоя идейно выверенная мать не станет держать батраков. Ты не справедлива к ней, Люба! На днях я сам заходил в церко… в культотдел и лично видел, как они обе и наравне намывали полы. Повторяю: я сам видел! Хотя твоей матери мыть полы не полагается. Она занимает ответственную, требующую полной самоотдачи должность. Мытье полов – не ее дело!
Сказав так, Иосиф отвел глаза. Врет или стыдится? Иосиф достал портсигар, немного посторонился, прежде чем закурить. Лие Азарьевне мучительно захотелось сделать хоть пару затяжек, но она стерпела. Сидеть вот так, в кустах, и самым постыдным образом подслушивать – что за мука! Но партийный долг есть партийный долг. Он может потребовать и бо́льших жертв. Между тем дочь ее давила на отца с пылом истинной комсомолки. В ответ на отповедь отца она предъявила еще один аргумент:
– Та Галюся Винниченко сына своего назвала Иосифом.
– А отчество? Виссарионович? В СССР сотни матерей дают своим сыновьям имя вождя, надеясь, что вместе с именем им предастся провидческий дар и мощь товарища Сталина.
– Та на Оржице толкуют, что ты в связ
– Тогда уж в св
– Та я видела Пальцуна и Кожушенку у сельпа. Они там отирались руки в брюки. Третьего поджидали. Как его там? Франц чи Ганс?
Лия Азарьевна улыбнулась. Она верила в выдающиеся способности дочери, которые, по ее мнению, заключались не только в способности к ежегодному деторождению. О, Любовь Иосифовна Пискунова скоро покажет себя!
– Генрих, – проговорил Иосиф. Ответ его прозвучал тихо, но глаза приобрели характерное, отлично знакомое Лие Азарьевне волчье выражение. – Его отец, Иван Шварц, преподавал мне в университете немецкий и французский языки, которые я до сих помню в совершенстве. А ты, дочь, стала утрачивать навыки родного, русского языка.
– Та этот Генрих – гарный собутыльник. – упрямо заявила Люба. Азя на ее руках отчаянно сучил ножками и принялся даже тихо попискивать. – Та я до горницы, дитя кормить.
Люба направилась к воротам. Ноги Лии Азарьевны затекли. Не вытерпев муки, она пошевелилась. Кусты дрогнули. Люба обернулась. Взгляды матери и дочери столкнулись на короткий миг. Люба улыбнулась ей и подмигнула. Вот это зря! Бедное дитя не знает, насколько хитер, прозорлив и наблюдателен может быть ее отец в минуты опасности!
– Постой! – сказал Иосиф. – Дочка, на пару слов…
– Ну? – Люба обернулась.
Иосиф поманил ее.
– На ушко. Пару слов.
Интонации его были, пожалуй, даже просительными. Люба не двигалась с места.
– Поди узнай, что он хочет, – прошептала Лия Азарьевна, и Люба послушно приблизилась к отцу, будто действительно услышала ее просьбу.
Тот схватил ее за плечи и развернул. Теперь Лия Азарьевна могла видеть только преждевременно ссутулившуюся спину своей дочери, змеящуюся по ней косу, ее босые, чумазые пятки и седеющую макушку ее отца. Более ничего Лия Азарьевна видеть не могла. Более того. Как ни старалась, она не могла расслышать ни звука из того, что говорил ее муж дочери.
Конечно, в конце концов Иосиф и Люба расстались. Он отправился, конечно, вовсе не к Галине Винниченко – далась же ему эта рыжая дура! – а прямиком к сельпо, где вся троица разбитных ухарей с упоминавшимся темным Генрихом уже поджидала его. Время нынче летнее. Погоды – теплые. Ежели кому приспела охота гульнуть, то в качестве стола можно использовать свежую пока мураву, а кровом для собутыльников станет безбрежная синь небес.
Люба остановилась у ворот, поджидая, пока ее мать выберется из своего укрытия и отряхнет юбку. Азя уже сильно беспокоился. Крошечное личико его морщилось. Между губ вспухали пузыри.
– Поидем в дом, мамо, – сказала Люба.
– Ты мне только ответь, что он тебе нашептал, и я побегу в культотдел. Мне там еще надо…
– Та ерунду. Говорит, позвони Егору и сообщи, что скоро война.
– Вот новость! Когда же, по мнению твоего папочки, начнется война?
– Та Генрих ему сказал, что через семь дней.
– То есть в воскресенье?
Азя, наконец, заревел. Гонимая его воплем, Люба кинулась в дом. Лия Азарьевна последовала за ней, требуя изложения всех подробностей разговора в их правильной последовательности. Люба отвечала ей, мечась по горнице. А тут Левка и Роман тоже потребовали к себе внимания. Наконец, старших детей усадили за стол, на котором уже почти совсем остыла молочная, приправленная коровьим маслом каша. Бабушке Лие вручили специальную, посеребренную ложку. Сама же Люба уселась под окно, где и приложила вопящего уже во всю мощь Азю к груди.
– Так что же ты намерена делать? – спросила Лия Азарьевна.
– Как шо? Азю в охапку – и на переговорный пункт. Аже дозвонюсь до Егорки.
– Но зачем?
В запале Лия Азарьевна задела ложкой по зубам Левушки. Ромка засмеялся. Левушка всплакнул. Люба объяснила:
– Та как же ты не понимаешь, мамо? Тятя мне велел. Говорит: война через неделю начнется. Только какая такая война – не сказал. Тятя на меня надеется. Я должна исполнить. Я – дочь офицера.
На следующий день, едва добравшись до рабочего места, Лия Азарьевна засела за работу. Сколько там остается до предполагаемого начала войны? Вчера, в субботу, оставалась неделя. Нимало не колеблясь, она написала заголовок: «Докладная записка». В правом верхнем углу указала адресатов: председателю Полтавского обкома ВКП(б) (копия: начальнику Полтавского подотдела управления аэродромного строительства НКВД СССР). Чуть ниже она проставила собственные должность и имя: заведующая Культотделом Оржицкого окружкома ВКП(б) Пискунова Л. А. Далее Лия Азарьевна писала так:
Немного поразмыслив, Лия Азарьевна вставила в тест докладной записки между словами «под именем Ермолай» и «в связи с моей Докладной запиской» описание некоторых подмеченных ею фактов, касающихся главным образом Генриха Ивановича Шварца. Лия Азарьевна добавила к записке названия населенных пунктов в Оржицкой округе, где, по ее мнению, Шварц занимался сбытом самогона по спекулятивным ценам.
Через полтора часа работы черновик докладной записки был готов. Лия Азарьевна потянулась, хрустнула пару раз сцепленными пальцами, размяла затекшую во время работы шею и принялась переписывать начисто, стараясь не делать помарок и четко выводить каждую букву, чтобы машинистка могла разобрать без затруднений. Машинистка! Лия Азарьевна остановилась, не дописав буквально пары строк. Кому же она доверит перепечатку такого текста? Обычно всю нудную канцелярскую работу она скидывала на недалекую, скандальную, но грамотную и вполне овладевшую машинописью дочку Нонны Винниченко. Но тут…
Лия Азарьевна уставилась на только что написанный ею самою документ. Поразмыслив, она решила добавить предположение о возможной утечке секретных сведений, касающихся расположений секретных объектов Киевского укрепрайона.
Лия Азарьевна работала кропотливо и как раз уложилась в срок. Она поставила в докладной записке последнюю точку, когда явилась Нонна с Левушкой на руках:
– Вот! Просили вам передать.
И поставила ребенка на пол. Левушка сделал несколько пробных шагов по направлению к ящику с песком, улыбнулся и, огорченный невниманием бабушки, занялся песком. Нонна собралась было удалиться на свое место, в приемную, однако задержалась, оглядывая захламленный до неприличия кабинет своей начальницы.
– Нескончаемый ремонт. Каждый год одно и то же. Глянь, Азарьевна. Штукатурка так и сыплется. Долго ли эта работа простоит? Ой! Глянь, Левушка известь жреть. Растут молодые косточки.
– Нашла чем восхищаться, – буркнула Лия Азарьевна. – Тут бы прибрать. В бывшем алтаре мы с тобой все перемыли.
– По воду идти?
Раскосые глаза Нонны смотрели на Лию Азарьевну с нехорошим, слишком уж двусмысленным прищуром. Лия оглянулась на стол. Докладная записка лежала, конечно, на самом видном месте, но текстом вниз. Неосведомленный человек вполне мог бы подумать, что на столе лежит просто чистый лист бумаги, приготовленный для работы. Если Лия Азарьевна спрячет лист на глазах у Нонны, то Нонна глупой своей головою может подумать всякое. А так – лист и лист. Лежит и лежит себе. И ничего секретного в этом листе нет.
Нонна между тем принялась мести засоренный известью пол. Сухая и лохматая ее метла поднимала в воздух облака пыли. Левушка, не сообразив посторониться от нянькиной метлы, принялся отчаянно чихать. Он тер глаза кулачками и собирался уж зареветь, когда в дело вмешалась его бабушка.
– Смочила бы метлу, бестолочь, – сурово проговорила она. – Где ведра? В приемной?
– Та хде ж им быть? – отозвалась Нонна. Помощница Лии Азарьевны распрямилась, уставив на нее лукавые глаза. – Слышь, Азарьевна. А знаешь, как Ермолай тебя в обиходе называет?
– В каком таком обиходе? Бросай метлу и ступай за водой.
– Тю! Сама слышала, как он тебя шельмой обзывал. Так и говорил: куда, дескать, шельма-то подалась, или: ты шельме передай.
Лия Азарьевна покраснела, но не нашлась, что ответить.
– Поди, мужик, – ободренная ее смущением, продолжала Нонна. – Сам руки жмет, под луной гуляет и сам же шельмой метит. Шельма-шельма-шельма! Ночью с кем гуляла? При живом-то муже да при партсовете.
Говоря так, Нонна кружилась на месте. Подол ее широкой, слишком яркой для хорошей работницы юбки встал колоколом.
Самой некрасивой из всех буржуазных привычек Лия Азарьевна считала привычку плеваться. К сожалению, многие представители прогрессивного класса все еще не расстались с пережитками регрессивного строя, за что Лия Азарьевна их страстно осуждала. Но как совладать с нервами, когда над тобою глумится безнаказанно классово чуждый элемент? Ошметок серой слюны, вылетевший изо рта Лии Азарьевны, угодил прямо на цветастый подол. Левушка расхохотался. Нонна, остановив кружение, схватилась за поясницу. Она уставилась на Лию Азарьевну с выражением неизъяснимой муки на лице. Или, возможно, то была не мука, а так, очередная фаза клоунского глумления?
– Ступай за водой, – приказала Лия Азарьевна.
– Не могу, ишиас.
Нонна скроила такую отвратительно страшную гримасу, что Левушка испуганно захныкал, а его бабушка выскочила из своего кабинета, подобно пущенному мастеровитым канониром пушечному ядру.
Гнев кипел в груди Лии Азарьевны во все время ее прогулки к колодцу, который располагался сразу за кладбищем, у подножия холма.
А потом она тащила тяжелые ведра в гору, мучительно растягивая жилы и костеря на все лады непокорную и лукавую Нонну. Докладная записка вспомнилась уже на пороге бывшей церкви, только увеличив ее досаду. А тут еще незадача: усталая, она споткнулась о порог. Влажная ручка ведра выскользнула из ладони. Ведро ударилось дном о ступени, выплеснув большую часть воды. Лия Азарьевна так расстроилась, что и сама была готова зареветь во всю мощь и со всей детской открытостью Левушки. Но письмо! Оно все еще лежит на столе, как крапленая карта вверх рубашкой. Нет, она не станет мешкать на пороге собственной вотчины, у нее есть цель, и она этой цели достигнет.
Демонстрируя везде и всюду непреклонную уверенность настоящего, закаленного партийца, в тайной глубине своего существа Лия Азарьевна все же сомневалась во многом. Скорее всего и почти наверняка, ее муж Иосиф – не предатель, просто она слишком устала от его насмешливой холодности. Да и победа мирового пролетариата, в близости которой уверяла весьма настойчиво она сама, так же, как в этом уверяли и ее, вряд ли когда-нибудь наступит – для этого истинный пролетарий слишком темен и несознателен. И если уж это случится, то никак не при их с Иосифом жизни. Да и в полную, окончательную смерть верить ей не хотелось. Наоборот, она жаждала оставить хоть небольшую лазеечку, хоть крошечный остаточек надежды на посмертие. А пыль, что скрипит под ногами на каменном полу, не прямое ли это доказательство неотвратимости Божьего промысла? Каждый год штукатурят и белят они церковный купол и стены, а роспись все равно проступает. В способность к добросовестному труду любых пролетариев, в том числе и сельских, Лия Азарьевна верила так же слабо, как в победу мирового пролетариата. Однако штукатурка у нее над головой обязана же была выстоять хотя бы пару зим!
Но были и явления, в которых Лия Азарьевна никоим образом не сомневалась. Например, она совершенно не сомневалась в собственной несокрушимой честности, а равно и в непролазной тупости своей помощницы Нонны Винниченко.
Подтверждением последнего явился отчаянный чих Левушки. Да и сама Нонна подкашливала, морщилась, но не переставала орудовать сухим веником.
– Остановить! Отставить! Нонна! – вопила Лия Азарьевна, вырывая из рук своей неугомонной помощницы злополучный хозяйственный инвентарь.
Потом она собственноручно мела помещение, поминутно окуная веник в ведро с водой. Потом, сопровождаемая лукавым и насмешливым взглядом своей мнимо больной помощницы, ходила с ведрами к колодцу, мыла полы пропахшей плесенью тряпкой. Она, конечно, выбранила Нонну и за тряпку, но уже с меньшим остервенением. Физическая работа изгнала из ее разума досаду и даровала мышцам приятную, тягучую истому. Лия Азарьевна присела отдохнуть в хорошем настроении. Левушка забрался к ней на колени.
– Я хочу рисовать. Дай бумажку. Дай карандашик.
– Теперь бы пыль протереть. Это-то ты хоть можешь сделать? – проговорила Лия Азарьевна.
– Неси еще воды, – нагло заявила Нонна.
Лия Азарьевна поднялась. После проделанной работы тащить в гору еще два ведра ей казалось совершенно немыслимым, и она прихватила одно. Возвращалась быстрее обычного, а по возвращении застала Ермолая сидящим у края ее рабочего стола. Нонна, словно стесняясь постороннего, выхватила у нее из рук ведро и, выполоскав в нем тряпку, принялась вытирать пыль с мебели и широких подоконников.
Они поздоровались, как давние и хорошие знакомые. Под предлогом крепкого пролетарского рукопожатия Лия Азарьевна специально подошла поближе к Ермолаю, потянула носом. Дело странное и невиданное. Привыкшая к сложным и характерно-мужским ароматам, исходящим от ее мужа, Лия Азарьевна снова удивилась чистому, яркому запаху свежего огурца, а ведь именно им пахла длинная борода мужика в зрелых годах. Ее влекло к этому чужому человеку. Хотелось, чтобы он снова взял ее ладонь своею жесткою ладонью и повел. Куда? Да не все ли равно!
– Зачем пришел? – для порядка спросила Лия Азарьевна.
– Посмотреть, как штукатурка.
– Сыплется.
– Вижу. Но то не моя работа сыплется. Это прошлогоднее.
– А твоя, думаешь, будет стоять?
– Если мир не устоит, то как устоять человеческому труду? Я пришел проститься – ухожу на Волынь, а пока посижу тут, покурю.
Уклончивый ответ Ермолая не понравился Лие Азарьевне. Ей вдруг захотелось вернуться к настоящей работе. Солнце уже подходит к полудню, а она все утро посвятила трудам простой уборщицы. Теперь кабинет радовал ее чистотой. Нонна, тихо переговариваясь с Левушкой, растапливала буржуйку. На печке уже стоял горшок с каким-то ароматными варевом, по части изготовления которого Нонна являлась большой мастерицей. Значит, у них впереди знатный обед. Ермолай куда-то исчез, но из приоткрытой двери тянуло табачком. Значит, ее новый помощник здесь неподалеку. Теперь надо как-то решать вопрос с машинисткой.
– Где твоя дочь, Нонна?
– Та на работах, – был ответ.
– Каких таких работах? – усмехнулась Лия Азарьевна. Иногда ей хотелось быть такой же ироничной, как Иосиф, но не хватало его легкости. – Неужели наша примадонна полет свеклу?
– Ни! Она шьет стяги.
– Стяги?
– К празднику урожая.
– Звезда культпросвета перековалась в обычную швею? Забавно!
Беседуя с Нонной, Лия Азарьевна протирала пыль с пишущей машинки. Проверила ленту. Вставила черновой лист. Ударила по нескольким клавишам. Буквы отпечатались бледно.
– Это ничего! Там разберут, – проговорила Лия Азарьевна.
– Та конечно, – отозвалась Нонна с фальшивым смирением.
Лия Азарьевна обернулась и увидела: корявое личико Нонны маячило возле самого ее плеча. На устах обычная лукавая усмешка, в глазах скачут обычные бесенята. Лия Азарьевна еще несколько раз стукнула по клавишам пишущей машинки. Слово «воровство» получилось у нее как-то само собой. Лента в ее машинке совсем износилась, «воровство» было едва различимо. Но воровство есть воровство. Да и ухмылка Нонны сегодня избыточно лукава, и бесенята в ее глазах нынче что-то уж больно резвые…
– Мне надо, чтобы твоя дочь отпечатала одну бумагу. Зря, что ли, колхоз направлял ее на курсы машинисток?
– Не зря, – кивнула Нонна. – Послать разве за ней Ермолая? А стяги-то потом дострочит. Эй, Ермолай! Где ты, мужик?
Нонна подалась к выходу. Левушка последовал за ней. Лия Азарьевна направилась к своему идеально чистому рабочему столу. Зрелище радовало глаз. Лампа под зеленым абажуром, малахитовый прибор и пресс-папье, стопка папок с тесемками – все в идеальном порядке и чисто от пыли. Однако черновика с таким трудом составленной докладной записки на столе не оказалось. Подавляя вскипающее раздражение, Лия Азарьевна для начала перебрала все папки. Она знала, что докладной записки не найдет. Она понимала: документ пропал. А учитывая его содержание, скорее всего, пропал навсегда, но она переложила каждый документ в каждой из папок. Узкий лучик полуденного солнышка, в своей неиссякаемой радостности равнодушный к тяготам подлунного мира, освещал ее непростые труды. Его светлому взору явились: план работы культотдела Оржицкого окружкома на первое полугодие 1941 года, годовой отчет за 1940 год, докладная записка на имя председателя колхоза «14 лет РККА» от 20 марта 1941 года, заявление, которое Лия Азарьевна заставила написать Нонну, когда та просила отпустить ее по каким-то делам в Полтаву. Один за другим через руки Лии Азарьевны проходили документы, испещренные лиловыми строками, а она искала собственную руку – документ, написанный ручкой с тонким пером. Лия Азарьевна помнила важное: она оставила докладную записку на столе, перевернув лист чистой стороной кверху. Лия Азарьевна предполагала, что, возможно, во время проведения уборки лист был убран в одну из папок, а если это не так, то куда он мог деться? Наконец, поток раздражения прорвал истонченную тщетными поисками плотину смирения.
– Тут лежала бумага! – рявкнула Лия Азарьевна. – Нонна!
Нонна, незамедлительно явившаяся на зов своей патронессы, уставилась на разбросанные по столу листы. Левушка стоял рядом, цепляясь пухлой ручкой за цветастую юбку няньки. Он что-то бормотал на своем, понятном только ему или таким же, как он, едва вышедшим из младенчества детишкам.
– Та вот же бумага, – после короткого раздумья произнесла Нонна, указывая на выпотрошенные папки. – Или вам мало?
– Тут лежала бумага, письмо, черновик.
– Та черновики я всегда в печку сую. Вы ж сами рапорядилися. А чистовики – в папку.
– А ну выворачивай все!
Нонна, вытаращив глаза, сняла фартук и кинула им в свою начальницу. Фартук упал на стол. Левушка перестал гулить и с тревогой наблюдал за происходящим. Лия Азарьевна трясла фартук.
– Это все? Это же все? – приговаривала она.
– Та что все? У меня только два кармана в фартуке. Гляньте: тут – бечевочка, тут – ножницы, тут…
Лия Азарьевна кинулась к печке, распахнула дверцу. Пламя бойко пожирало остатки дров. Горшок с варевом весело закипал.
– Ай! Сейчас борщок сбежит!
Нонна, оттолкнув начальницу, схватила горшок и поставила его на рабочий стол Лии Азарьевны, а та еще несколько минут разочарованно таращилась на догорающие дрова. Левушка подошел к ней, обнял правой ручкой, а левую потянул к огню. Бабушке пришлось, быстренько захлопнув дверцу, забрать внука подальше от горячего бока печки.
Иосиф не любил домашних посиделок. А потому зимами они подолгу топили баню. С наступлением лета обычно перебирались в садовую сторожку, однако в нынешнем, 1941 году, почему-то облюбовали летнюю кухню, которая так же, как баня, располагалась на отшибе, в дальнем конце большого и отлично организованного подворья Пискуновых.
Дом Пискуновых – не самый большой в Оржице, зато являет собой пример рациональной опрятности. Лия Азарьевна ведет хозяйство расчетливо. На ее подворье каждый сантиметр земли засажен овощными культурами, за что Иосиф высмеивает ее с возмутительной язвительностью, называя огород «рассадником мелкой буржуазности». А у Лии Азарьевны в огороде между грядками картофеля, свеклы и томатов благоухают, радуя глаз яркостью соцветий, резеда, ирисы и анютины глазки.
Вдоль беленой стены летней кухни уже поднялись и начали цвести алые маки. Алое на белом! Как пролетарская кровь, пролитая на стяг контрреволюции! В час позднего заката хозяйка подворья Пискуновых залюбовалась на колеблемые легким сквознячком венчики. Крашенные синей краской ставеньки и переплет, занавесочка, лампа светит сквозь стекло. Ее насмешливый супруг называет это «мелкобуржуазным уютом в стиле непманский модерн». В окне время от времени мелькают тени – все узнаваемые, сладострастно ненавидимые люди – товарищи Иосифа Пискунова. Время от времени до нее доносились раскаты залихватского хохота. Наверняка в карты режутся. И не в какого-нибудь «дурака». Ее рафинированный муж не станет вровень с приблатненной шантрапой даже в части карточной игры. Ему подавай интеллигентские развлечения – если уж не преферанс, то непременно покер. И Пальцун с Кожушенкой ему под стать.
Пальцун и Кожушенко. Маляр и его помощник. Вдруг припомнилось ненароком слетевшее с языка Пальцуна насмешливое наименование, часто употребляемое впоследствии самим Иосифом. Между собой они называли летнюю кухню на подворье Пискуновых: «Казино Рояль». Конечно, в простеньком саманном, крытом соломой строении концертный рояль нипочем не поместился бы. Впрочем, Лия Азарьевна уже давно отчаялась хоть как-нибудь, хоть приблизительно понять смысл шуточек собственного мужа. Но в груди ее шевелился, источая едкий яд, червь подозрения. Это тревожное, неотвязное чувство повлекло ее из светелки в сени, с крыльца на заросшую подорожником тропинку, ведущую к летней кухне.
Минуло чуть более пары минут, и она припала к подслеповатому, будто нарочно заляпанному известью оконцу. Проклиная на чем свет стоит нерадивость Нонны, в обязанности которой было вменено мыть в доме Пискуновых окна, Лия Азарьевна пыталась рассмотреть внутренность «апартаментов» Иосифа. Очень мешала занавеска. Кто-то прицепил к полупрозрачной ткани лист белой писчей бумаги. Лия Азарьевна приблизила глаза к грязному стеклу, присмотрелась внимательней. Белый лист сплошь испещрен бисерными письменами. Почерк мелкий, неразборчивый, так похожий на ее, Лии Азарьевны, почерк. Она попыталась разобрать слова, но голоса отвлекали ее внимание. Беседовали двое: один, без сомнений, ее муж. Другой, незнакомый Лие Азарьевне голос принадлежал, очевидно, какому-то старорежимному барину из чудом выживших. Все эти: «сударь» вместо «товарищ», «соблаговолите» вместо простого «возьми» и тому подобные непролетарские выражения перемежались вовсе уж нечленораздельным мычанием и икотой – собеседник Иосифа Пискунов был мертвецки, до прозелени пьян. Лия Азарьевна замерла, стараясь вовсе не дышать и отчаянно досадуя на выводящего вычурные трели сверчка. Но собеседники за окном никого не стеснялись, и вскоре Лия Азарьевна услышала характерный плеск, стук стаканов и здравицу. Причем гость Иосифа произнес чуждое ее ушам словцо «прозит».
– Кто просит? – внезапно для себя самой пролепетала Лия Азарьевна.
Утомленная неудобной позой, она зашевелилась, ушибла колено о стенку летней кухни, покачнулась и вступила правой ногой в пустое помойное ведро. Раздался грохот. Голоса за окном тут же умолкли. Чья-то тень мелькнула по занавеске. Лия Азарьевна присела на корточки. Маковые соцветия, благоухая, покачивались перед ее лицом. Теперь аромат маков казался ей слишком душным. В горле мучительно першило. Мужик вырос будто из-под земли – неузнаваемый, кривобокий, пьянющий. Ноги плохо слушались его. Пытаясь сохранить вертикальное положение, он хватался за соцветия маков, будто те могли стать для него подпорой.
– Что тут происходит? – спросила Лия Азарьевна для порядка.
– Там заседает дума, – мужик указал пальцем на светящееся оконце, – а там заседает засада. – Он махнул рукой куда-то в сторону зарослей подсолнечника.
– Засада? – Лия Азарьевна не удивилась: очевидно, и незваный гость так же предан беспробудному пьянству, как и ее не вполне сознательный муж. – Кто же там в засаде? Погодите! Не отвечайте! Это риторический вопрос, не для дискуссии! Я знаю, кто сидит в этих вот посаженных руками моей вечно беременной дочери зарослях! Там сидят, вернее, лежат, а точнее, валяются вповалку собутыльники моего мужа. Эти же граждане одновременно являются маляром и его помощником. В то время как пролетарское государство напрягает все силы для выполнения плана третьей пятилетки. В летнее страдное время, когда…
Лия Азарьевна остановилась, потому что куст пышной зелени, росший на обочине тропинки, внезапно пришел в движение и самым чудесным образом обратился в здорового молодца. Темнота скрывала черты неизвестного, но голос его оказался вполне знакомым Лие Азарьевне:
– Та шо ж вы так гомоните, товарыщ Пискунова? Та вы ж нам рыбину жирную спугнете. Уплывет гусак незнамо куда, вашей агитации испугавшись!
Произнеся это, Коська Кожушенко снова обратился в куст отцветшей сирени, и ни шороха, ни щебета. В кухне тоже все утихло. Странный мужик тоже молчал. Лия Азарьевна некоторое время молча созерцала его кривую спину.
– Агитация – это как раз то, чего нам не хватает! Агитация – вот краеугольный камень воспитательной работы в массах. Да, нам еще свойственны некоторые пороки капиталистического мира. Пьянство и разврат. Стяжательство и подкуп…
– Ты слишком далеко зашла, – проговорил Иосиф, появляясь на пороге кухни. – Ты препятствуешь исполнению специального задания. Лия, я потерял терпение. Ты будешь наказана за это.
– Я? – Лия Азарьевна задохнулась.
Ее ветреный муж толкует о наказании, которое, судя по всему, он намерен осуществить лично.
– У нас еще не вполне изжиты патриархальные замашки, – произнесла она.
– Не вполне, – согласился муж, и его внезапная покладистость показалась Лие Азарьевне совсем уж удивительной.
Лия Азарьевна, отодвинув Иосифа плечом, вступила в летнюю кухню. В нос ударил кисловатый запах яблочной браги (где и взял-то в такую пору? На дворе середина июня!) и Иосифова табака. Табачный дым неподвижными пластами висел в воздухе. В колеблющемся полумраке, отчасти разгоняемом светом керосиновой лампы, Лия Азарьевна увидела давно знакомую картину. На столе между недогрызенными прошлогодними луковицами и хлебными корками стояли два пустых стакана. Порожняя четверть притаилась у ножки стола. Лия Азарьевна обшаривала глазами пустое, на первый взгляд, помещение, пытаясь разыскать собутыльника Иосифа Пискунова, но кухня казалась совершенно пустой.
– Это и есть ваше специальное задание? – она старалась говорить громко, так, чтобы муж гарантированно услышал каждое слово. – Я слышала. Я смотрела в окно. Тут находился кто-то еще. Как бы ни был распущен Иосиф Пискунов, он не станет пить в одиночку. Если за дверью в кустах сидит Кожушенко, то в кухне вторым должен быть Пальцун или этот антисоциальный элемент, который…
Иосиф зажал ей рот, вынуждая умолкнуть. Мелькнула дурацкая мысль: не укусить ли? Но она не успела осуществить свое намерение. Нечто громоздкое тяжко навалилось на нее. Рука Иосифа мгновенно исчезла, а она упала ничком, успев выставить перед собой обе руки. Готовая тут же вскочить, она видела, как падает на пол керосиновая лампа, как бьется стекло. Запахло керосином. Она не кричала, не взывала о помощи. Наоборот! Лия Азарьевна отреагировала на опасное событие как человек действия. Так случилось и в этот раз. В углу кухни всегда стояло ведро с колодезной водой. По счастью, оно оказалось не пустым. Выплеснув на разбитую лампу всю воду из ведра, Лия Азарьевна кинулась наружу. Там, возле кухни, под навесом стоит огромный ящик с песком. Песок заготовлен для ремонта дома. Но сейчас Лия Азарьевна использует его как средство пожаротушения. В саду было совершенно тихо и как-то слишком пусто, что ли. Лишь где-то неподалеку слышался хруст ломаемых веток и глухие, частые звуки – кто-то метался по саду. Возможно, и несколько человек, но сейчас Лие Азарьевне было не до них. Несколько слишком долгих минут она потратила на поиски совка.
– Проклятые маляры! – бормотала она. – Ненавижу моляров!
Совок нашелся. Отыскался и погнутый старый котелок со сломанной ручкой. Работать в полной темноте непросто, но Лие Азарьевне удалось наполнить котелок в кратчайшие сроки. Трижды она наполняла котелок и бегала с ним на кухню. Через несколько минут она похоронила разбитую лампу под кучкой песка. Бегая туда-сюда, она слышала мельком несколько отдаленных хлопков, будто кто-то ронял с высоты листы толстой фанеры. Лия Азарьевна не придала этим звукам никакого значения, потому что народ в Оржице веселый, молодежь на всякие игры заводная. Мало ли чего затеяли. Ну пальнул кто-то пару раз из ружья – невелико событие.
В ящике старого, рассыпающегося комода нашлось несколько свечей. Лия Азарьевна зажгла одну из них. Во время всей операции пожаротушения она не забывала о странном, приколотом к занавеске, тонко исписанном листке и теперь поднесла к нему свечку.
– Не может быть! – Лия Азарьевна схватилась за грудь. – Как же так? Предательство!
Листок бумаги оказался потерянным черновиком ее письма на имя председателя Полтавского обкома ВКП(б).
Лия Азарьевна застыла в раздумьях с документом в руках. Усталость давала о себе знать. Не пойти ли прилечь? До утра недалеко – настало уже время самых коротких ночей. Лия Азарьевна прислушалась к саду. Все тихо – ни треска, ни беготни.
Она столкнулась с Иосифом грудь к груди на дорожке к дому, когда ночная непроглядность уже сменялась рассветной серостью. В неподвижном утреннем воздухе пламя свечи горело ровно. Муж предстал перед Лией Азарьевной грязным, растрепанным и будто бы чем-то расстроенным. Впрочем, немудрено. Он-то читал ее письмо. Иосиф схватил ее за запястья. Свечка потухла и упала им под ноги, но исписанный листок Лия Азарьевна не упустила. Иосиф наклонился к ней, словно собирался поцеловать. Она отстранилась.
– Попрощаемся, – сказал он. – Думаю, это может быть надолго, и бог знает, чем обернется.
– Ты рано перепугался, – снисходительно ответила Лия Азарьевна. – Партия строга, но она же и справедлива. И не говори ничего!..
Она вдруг испугалась, что он отнимет черновик, – ведь если ранее украл, то сейчас вполне может и отнять! – и попыталась освободиться от его хватки. Это удалось без затруднений. Ничего не предпринимая, муж наблюдал, как Лия Азарьевна прячет письмо в карман платья.
– И не говори ничего. Я обязана исполнить долг! А теперь пропусти. Вы всю ночь гонялись друг за другом – тоже мне, пьяные скачки! – из-за вас я не доспала. А нынче днем у меня тысяча дел!
– Вероятно, придется все их отменить.
– Вот уж нет! Да и с чего бы?
– Война началась.
– Да у нас она и не кончалась. Всю жизнь с тобой сражаюсь!
– Послушай, Лия…
– Ты пьяница, Иосиф!
– Лия, нам придется расстаться и, вероятно, надолго.
– Я была готова нести свой крест до конца. Я воспринимаю наш брак как епитимью, которую…
Его смех походил на тявканье цепного пса.
– Не смешно, Иосиф!
– Отчего же? О несении креста и епитимьях рассуждает организатор и вдохновитель разрушения церквей.
– Нехорошо цепляться к словам. Это не по-товарищески. Ты был никудышным мужем. Как товарищ и соратник ты мне нравился больше, но теперь… Цепляться к словам, искажая их подлинный, партийный смысл – это не по-товарищески, Иосиф! Но если теперь ты намерен расстаться, развестись…
Иосиф снова засмеялся, а на глазах Лии уже кипели слезы досады. Иосиф снова взял ее за руки, но на этот раз его прикосновения показались ей неким подобием ласки.
– …если ты надумал развестись после стольких лет…
– Нет. Не я. После стольких лет. Ты же написала на меня донос. Я им любовался, Лия.
– Я изложила информацию в соответствии со своим понимаем обстановки. Это не донос. Я проинформировала партию об отдельных упущениях в работе.
– Ты написала на меня донос, следствием которого могло бы, теоретически, стать наше расставание на продолжительный срок. Думал ли я изменить нашу с тобой судьбу, чтобы мы могли остаться вместе? Думал. Но судьбу поменять не в моей власти.
– Я устала от твоих безумств, Иосиф. Мне хотелось бы навести порядок в семье. Но партия для меня выше, чем семья.
– Послушай! Посмотри вокруг! Мы стоим с тобой ночью, в предрассветную пору, взявшись за руки. Помнишь, когда-то давно в такие короткие ночи начала лета мы любили гулять с тобой над Волгой. Помнишь, как сладки были те ночи?
Его борода коснулась ее щеки. Запахи одеколона, табака, ружейной смазки, смешанный со сладковатыми, коньячными тонами, – запахи ее мужа. Впрочем, чужеродные кислые ароматы свежей браги тоже ощущались. Иосиф говорил очень тихо. Объятия его были так крепки и горячи, что освободиться из них не представлялось возможным.
– Сегодня перед рассветом вермахт перешел границу СССР на широком фронте. Точные масштабы вторжения мне неизвестны, но если б я был Гальдером[4] и обладал талантами стратегического планирования, то я вторгался бы целенаправленно в юго-восточном, то есть в нашем направлении, не распыляя силы на иные задачи, а стремился к Бакинской нефти. Молчи. Не прерывай меня. Надеюсь, ни твоя так называемая партийная совесть, ни какие-либо иные мотивы не заставят тебя разглашать эту информацию до того, как…
– Это не может быть правдой, Иосиф. А как же пакт? Это пьяный бред!
– О нет! Это страшно секретная информация, – Иосиф немного отстранился, чтобы она могла видеть, как он с многозначительной таинственностью таращит глаза. – Это никому нельзя говорить до тех пор, пока на наши головы не посыплются бомбы. Но тогда и говорить не понадобится, в силу очевидности происходящего.
Она вновь попыталась высвободиться и не смогла – Иосиф держал ее слишком крепко. Действительно, в давние, забытые ею времена муж часто обнимал ее вот так. Лие Азарьевне внезапно захотелось вспомнить их последний поцелуй. Кажется, это было в Москве, незадолго до рождения Любы, а потом…
Лию Азарьевну отвлек гул. Сначала она подумала о тарахтящем в поле тракторе. Какой недоумок проводит полевые работы в полной темноте, перед рассветом? Звук быстро нарастал и сделался похож на отдаленный раскат грома, но слишком длительный, долгий, тягучий.
– Что это? – тихо произнесла Лия Азарьевна.
Иосиф, разомкнув объятия, повернулся к западу, туда, где небо было еще черным-черно. На востоке небо уже светлело – начинался новый день.
– Реализовался худший из всех мыслимых вариантов, – проговорил он. – Впрочем, это пока не по наши души. Однако…
– Что?
– Они прошли линии ПВО.
– Кто? Какие линии? Говори яснее, Иосиф. Пожалуйста!
Засыпая мужа вопросами, Лия Азарьевна смотрела в ту же сторону, что и он. Она щурила глаза, а звук возрос до нестерпимости, размножился на отдельные разнотонные грохоты. Он поглотил и трели ранних птах, и пиликанье сверчка. Теперь рокот тысячи моторов господствовал над миром. Лия Азарьевна увидела, как распахнулось одно из окон ее дома. Окно именно той комнаты, где спали ее внуки и дочь. Рама окна откинулась в сторону и бесшумно ударилось о стену. В стекле блеснул багрец заката. Лия Азарьевна видела растрепанную со сна, недоумевающую Любу. На ее локте покоилась головка крошечного Ази. Люба что-то кричала. Возможно, звала ее, но Лия Азарьевна не могла двинуться с места. Как завороженная смотрела она на разлинованное прерывистыми линиями небо. Самолеты шли за рядом ряд, так маршируют роты на параде. Они шли близко друг другу – крыло в крыло. Теперь близорукие глаза Лии Азарьевны могли рассмотреть все подробности устройства фюзеляжа, шасси, крылья.
– Какое безобразие! Еще и пяти часов нет. А они устроили учения над населенными пунктами! Не поставили в известность правление колхоза!
Она возмущалась. Стебли июньских цветов вымочили росой подол ее домашнего платья, а эскадрильи бомбардировщиков проносились над ней со страшным ревом. Наверное, Левушка с Ромкой проснулись и плачут. Наверное, Люба в ужасе.
Кто-то прикоснулся к ее плечу. Лия Азарьевна обернулась. Иосиф! Лицо серьезно, борода торчком, глазищи, как бездонный адские колодцы, в которых копошатся сонмища чертей. Когда-то давно она любила, тогда еще не мужа, а недоучившегося правоведа, самодеятельного социалиста, любила не за разум и шарм, а главным образом за этих вот бесенят во взоре.
– Скажи Любе, пусть вместе с детьми прячется в погреб. И сама туда полезай! – прокричал Иосиф.
– Зачем? Разве учения истребителей могут представлять опасность? Ты думаешь, один из них может упасть на наш дом?
– Это бомбардировщики, Лия!
– Какая разница?
В ответ на ее вопрос один из самолетов, выполнив «бочку», выпал из строя. Он пошел низко над землей по направлению к окраине Оржицы, где над ровной степью возвышались сооружения элеватора.
– Смотри, Иосиф! Ты видел? – закричала Лия Азарьевна.
Но муж уже вытаскивал дочь и внуков на улицу через окно. Гул самолетов затихал вдали. Зато теперь слышалось уханье бомбовых разрывов и человеческие голоса.
– Вам лучше переселиться в летнюю кухню. Из нее до погреба два шага, – поучал Иосиф их дочь.
С улицы слышалось крики соседей. Среди прочих выделялось характерное, певучее контральто Гали Винниченко. Лия Азарьевна на миг насторожилась: как же так? Винниченки живут на другом конце Оржицы, как же Галя могла оказаться по соседству с домом Пискуновых ранним утром? Земля у Лии Азарьевны под ногами дрогнула один раз и второй.
– Бомба, граждане! Бомба! – завопил кто-то так истошно, что по голосу определить пол оравшего не представлялось возможным. – Элеватор горит!
Топот ног, треск, свист, паника. Кто-то проломил соседский плетень. Кто-то пронесся вдоль улицы верхами. Где-то отчаянно вопил младенец, но это, по счастью, не ее внук: любого из троих она узнала бы по голосу. Иосиф тем временем уже отнес в летнюю кухню обоих старших внуков – полуторагодовалого Ромку и трехлетнего Левушку. Новорожденного Люба отнесла на кухню сама. Кое-как расстелила на скамье кошму и расположилась с маленьким Азей в относительной безопасности. Старших детей разложили, как овощи, по корзинам. Муж Любы этой ночью остался на машинно-тракторной станции, чтобы в наступивший понедельник приступить к работам с самого раннего утра. Послать за ним? Но кого?
Лия Азарьевна продолжала стоять посреди собственного огорода, растерянная и неопрятная, будто пугало, и смотрела на поднимающиеся к небу столбы черного дыма. Элеватор действительно горел. Бежать туда или остаться с дочерью и внуками? А может быть, лучше отправиться на пригорок, в культотдел? Лие Азарьевне хотелось посоветоваться с мужем, но тот все еще был занят какими-то хлопотами. Через распахнутые окна дома – кто и зачем их распахнул? – Лия Азарьевна могла видеть, как Иосиф переходит из кухни в светелку, из светелки в сени, собирая какие-то вещи. Небольшой фанерный с металлическими уголками чемоданчик, большой вещмешок он наполнил каким-то личным скарбом. Много ли человеку надо? Потом он зачем-то спустился в подпол. Лие Азарьевне подумалось: за припасами в дорогу. Но Иосиф появился из подпола облаченным в новенькую портупею с кобурой у пояса. В руках он держал знакомую Лие Азарьевне винтовку Мосина, которую хранил и за которой ухаживал со времен Гражданской войны. Когда муж выходил из дома с мешком и винтовкой за плечами и чемоданом в руке, полностью готовый отправиться неведомо куда, жена заступила ему дорогу.
– Куда? – спросила она без надежды на вразумительный ответ.
– В штаб, за распоряжениями, – ответил муж.
– Прощаемся?
– Как видишь. Я вернусь за вами, как только смогу.
– Вернешься?
Он заметил ее сомнения, и, разумеется, сомнения эти вызвали у него обычную ухмылку обидной иронии. Поставив чемодан у ног, Иосиф снова схватил ее за запястья, притянул к себе. Его поцелуй оказался скорее братским, товарищеским, да она и не потерпела бы иного.
– Возможно, я действительно вернусь за вами, но, может статься, мы встретимся не скоро. Возможно, только на том свете, в который ты не веришь. Не веришь? Зато твой новоявленный любовничек верит. Вон он, за плетнем притаился. Ждет-пождет. Только чего, в толк не возьму. Не веришь? Сама посмотри!
Муж схватил Лию Азарьевну за руку и потащил к воротам.
– Погоди, Иосиф! На чем же ты поедешь? Да и куда? Давай дождемся утра. Разъяснения от руководства… Приказы… Распоряжения… Если это действительно война, то…
Иосиф обернулся к ней уже в воротах, за которыми стояла знакомая Лие Азарьевне «эмка» со странным водителем, больше походившим на белогвардейского офицера, чем на обычного шоферюгу.
– Сомневаешься? – Иосиф обернулся к ней, стоя в воротах. – Ах, вот и наш друг Ермолай. Выгляни наружу, Лия!
Лие Азарьевне пришлось выйти за ворота. Знакомый мужик действительно сидел на завалинке. Ироничный Иосиф протянул ему портсигар, но мужик отказался, сославшись на отсутствие привычки к табаку. Соврал. Побрезговал. Иосиф бросил на заднее сидение «эмки» вещи, странный «белогвардеец» освободил для него водительское место, и автомобиль умчался в клубах пыли и в направлении противоположном горящему элеватору. Лия Азарьевна осталась стоять на поросшей травой обочине пустой улицы.
– Пойти разве гасить пожар? – растерянно спросила она.
Ермолай молчал. Он просто сидел на завалинке, свесив руки между колен. Его вещмешок, по виду пустой, валялся тут же, на траве. Ермолай дышал глубоко и редко. Глотка его издавала характерные сонные сипы. Казалось, мужик просто дремлет, но, направившись в дом, Лия Азарьевна услышала преследующие ее шаги. Она в сени, и шаги в сени…
Она разулась и вошла в светелку. Преследователь также скинул на пороге сапоги, прежде чем последовать за ней. Надеясь укрыться от ненужных и мучительных разговоров, Лия Азарьевна спряталась за ширмой, где пустовало их железное, с шишечками, супружеское ложе. Лия Азарьевна чаще спала на нем одна. Она умела ценить уединение. Однако теперь вид пустой, аккуратно застеленной кровати вызвал у нее неприятное, неизведанное чувство одиночества.
– Никакой войны конечно нет! – сказала она самой себе. – Иосиф конечно опять соврал! Это учения. Он скоро вернется.
Скучая и маясь от невнятных пока волнений, она достала из кармана недогоревшую свечу и измятый листок с докладной запиской. На тумбочке возле кровати нашлись и спички. Лия Азарьевна затеплила свечу и, держа ее в левой руке, а письмо в правой, принялась перечитывать. Текст казался ей глупым. Бездоказательные измышления – не более того.
Она не слышала, как Ермолай подходил, не заметила, как он заглянул за ширмы, поэтому звук его голоса заставил ее вздрогнуть.
– Однако я сбился со счета. Сколько же у вас с Иосифом всего будет внуков?
– Пока трое. Сын еще только собирается жениться. Он окончил танковое училище, а у дочери уже трое…
Дети! Главным образом Егор! Ее беспокойство перестало быть смутным. Она вспомнила давешний, заставивший ее написать докладную записку разговор дочери и мужа. Пальцы ослабели. Листок бумаги задрожал, а свеча, наклонившись, роняла горячий воск на платье.
– Егорка! – шептали ее губы. – Киевский укрепрайон! Их же, наверное, уже двинули к границе. Но это если только война взаправду.
– Что случилось? – Мужик аккуратно изъял у нее свечу, не забыв, впрочем, и о бумаге.
– Да, говорят, война началась, – ответила Лия Азарьевна совсем смиренно. – Э-э-э… как вас там?.. Ермолай? Дорогой Ермолай, позвольте мне немного поспать. Я должна как-то осознать все, а я не спала. Всю ночь на ногах. Сами понимаете…
Ермолай вышел из-за ширмы с горящей свечой в левой руке и исписанной крошечными закорючками бумагой – в правой. Свеча была холодна, зато бумага жгла пальцы адским, нестерпимым жаром.
– Ничего! Сейчас я тебя остужу… Иной бумаге не грех и сгореть, так гори и ты!
Он поднес свечу к углу бумаги и внимательно смотрел, как огонь пожирает строчки докладной записки. Пепел выбросил в распахнутое окно. Оглядел светлый уже горизонт. Тут и там вздымались дымные столбы. Война! Ермолай вернулся к ширмам – взглянуть на шельму Лию.
– Ничего, спи! Недолго тебе осталось, – проговорил он и сам улегся на старинный, обитый потертой свиной кожей диван.
Репродуктор умолк. Люди еще постояли с минуту и начали разбредаться. Галя, подхватив чемодан, побежала мимо здания вокзала на площадь. Прежде чем сесть на трамвай, ей требовалось расспросить дорогу. А вокруг слышались разговоры о Минске, о боях на его окраинах, а один подловатый шепоток произнес даже страшную, подрасстрельную фразу о взятии Минска немцами. Услышав такое, Галя фыркнула. Из репродуктора на железнодорожной платформе диктор говорил по-другому. Он говорил о боях на подступах к Минску, ясно давая понять, что город удастся отстоять, что быстрое продвижение фашистов в глубь страны не что иное, как временные трудности, которые будут быстро преодолены, и тогда война закончится.
Сейчас 2 июля 1941 года. В Киеве жарко. Листья каштанов покрыты слоем пыли. В такое время лучшее занятие – удить рыбу на каком-нибудь тихом бережку. Но если Иосиф позволит, Галя останется в городе до конца лета, а к началу осени, если повезет, они вдвоем вернутся в Оржицу, потому что надо маленького Есю отправлять в школу. И не только это! Осенью Иосиф уладит отношения с Лией Азарьевной, и они наконец поженятся. Тогда у Еси будет официальный, полноценный папа, а у Гали – законный муж. А пока Галя рассматривала лица в толпе: мужские и женские, в зрелых годах и помоложе. Многие были озабочены, но немало встретилось и веселых, беззаботных, улыбчивых. Галя решила обратиться к девушке в белом берете с рулоном плотной бумаги под мышкой:
– Как мне пройти на улицу Ленина?
– На Фундуклеевскую? Направо!
Девушка отвернулась и побежала от Гали прочь. Ее толстые каблучки громко застучали по брусчатке, и Гале на миг показалось, что сейчас она увидит синие искры.
– Мне номер двадцать восемь! – закричала ей вслед Галя. – Подскажите! Тут так много домой и не на всех имеются таблички!
Девушка не пожелала обернуться. Наверное, не услышала призыва приезжей за стуком собственных каблуков.
Мимо Гали Винниченко во всех направлениях сновали люди. Много людей. Кто-то из них – может, это был вон тот рослый парень в кепаре с огромным козырьком? – чувствительно толкнул Галю в бок. От остановки, громыхая и позвякивая, тронулся трамвай. На подножках его гроздьями висели люди. Галя переминалась с ноги на ногу, пытаясь выбрать правильное направление для дальнейшего движения. Еще минуту назад она намеревалась сесть в трамвай, но теперь передумала, опасаясь ужасной давки. Пока Винница и Полтава нравились ей намного больше Киева. Киев же с ходу напугал Галю многолюдством, равнодушием жителей, а также видом свежих, отвратительно смердящих руин.
Руины пугали Галю своей внезапностью: идешь по мощеной, чистой, многолюдной улице воль ряда нарядных домой и вдруг видишь огромную гору щебня под уцелевшей стеной. Полощущиеся на ветру занавески, нависающие над бездной провала предметы меблировки, по виду совсем целые, не запылившиеся. И это не окраинные улицы в каком-нибудь Бобруйске. Это центральные улицы столичного города! Галя обращалась с недоуменными расспросами к прохожим. На нее смотрели насмешливо или равнодушно, не удостаивая ответами. Причем равнодушие было намного обидней насмешки. Один пейсоватый старичок проявил участие, соизволив ответить на вопрос:
– Это же война, деточка. Разве вы не слышали? По советскому радио передавали: война началась! Сам товарищ Молотов. Не слышали? Так чем же вы так удивлены? Вы напуганы? Расстроены? Уверяю, происходящее не стоит расстройств столь красивой дамы. Мир прекрасен, как вы, но нет мира без войны, как нет жизни без смерти и радости без горя. Хвала Всевышнему, моя София этой войны не увидит. София – моя жена. Она не была так красива, как вы, но я ее любил, а вас любить не стану. Однако раз вы беженка, могу предложить пристанище. Дети мои повырастали, а я вдовствую в одиночестве. И вы вполне можете пожить у меня до тех пор, пока красные не сдадут Киев. А тогда уж вместе побежим в Полтаву или даже дальше.
Пейсоватый сеял панические слухи, беспрестанно заглядывая в вырез Галиного платья. Старик успел налопотать на расстрельную статью, когда Галя пустилась от него наутек. В душе ее кипели, смешиваясь в коктейль Молотова, обида с гневом пополам. Она, Галина Винниченко, звезда культпросвета, первая красавица Оржицы и окрестных сел, вынуждена таскать неподъемный чемодан по улицам чужого города одна, потому что ее будущий муж, Иосиф Пискунов, не смог встретить ее!
Центральные улицы напоминали Гале распахнутые, щербатые рты беспризорных старцев. Обрушенные дома, будто искрошенные зубы. На каменных завалах копошатся люди. Лица их и одежда покрыты пылью. Они ищут среди каменных осколков свое имущество. Галя видела женщину с седыми волосами и залитым слезами лицом. Она просто сидела среди руин, раскачиваясь, как еврей на молитве. Когда Галя обратилась к ней с простыми словами утешения, та ответила бранью и даже швырнула в Галю каким-то острым осколком.
– Не тронь ее. Помешанная, – сказал прохожий незнакомец, а какая-то женщина, по виду базарная торговка, подала ценный совет:
– Если услышишь сирену – беги в укрытие, модница.
– В укрытие? – растерянно переспросила Галя.
– В любой подвал суйся, – ответила торговка. – Понаехало вас тут с деревень. Не в ту сторону подались. В Полтаву бежать надо, а вы тащитесь в Киев, самоубийцы.
Гале хотелось расспросить женщину, но та быстро ушла. Просто скрылась в ближайшей подворотне – не найти, не догнать.
Нести увесистый чемодан, когда ноги обуты в туфли на каблуках, – непростая задача. Чемодан новый, модный, из отлично выделанной свиной кожи, с латунными уголками и заклепками, но очень уж большой и неудобный – путается в широком подоле, ударяется о ноги прохожих. А народ в большом городе равнодушный, никто помощи не предлагает. Время от времени Галя присаживалась на чемодан. Отдыхая, глазела на многолюдье. В Киеве народ равнодушный и, в отличие от Оржицы, слишком много красивых женщин. Может быть, из-за этого ее красоту, такую усталую и растерянную, никто не замечает? Гале необходимо найти номер восемнадцать по улице Ленина. Она уже расспросила дорогу, но тут эта плачущая женщина на руинах и шепотки в толпе. Тут и там слышны осторожные разговоры: дескать, немец близко и война скоро не закончится, а продлится, вероятно, до осени, а может быть, и до зимы. Иные люди, по виду такие же приезжие, как сама Галя, толковали о том, что колхозные поля не убраны и многие посадки потравлены. Говорили о запруженных военной техникой дорогах, по которым если и можно пробиться, то только разве ползком, по обочинам. Говорили о заторах на железных дорогах, о взорванных мостах и обстрелах. Разговоры велись нехорошие, провокационные. Говорили достаточно громко – любой услышит, а присутствующие тут же, в толпе, военнослужащие не пресекали опасную трепотню.
Галя досадовала на Иосифа: почему не встретил. Насмешливый, часто злой и почти всегда не вполне трезвый, к своей Галюсе он, по крайней мере, всегда оставался внимательным. Вот и чемодан тоже он подарил. И за пошив шелкового платья с юбкой «солнце» и хрустальными пуговицами на лифе безумно дорогой полтавской портнихе он заплатил. И много еще чего полезного сделал в жизни Гали Винниченко. Только жениться пока не смог. И вот она в этом самом дареном платье, с шикарным чемоданом, кое-как, на перекладных добралась до Киева, а Иосиф ее не встретил. Галю терзали жара и отчаянная обида.
– До улицы Ленина далеко?
Галя схватила за рукав проходившего мимо мужчину, по виду совслужащего.
– Близко, – мужчина остановился, уставился на нее.
Наконец-то кто-то заметил, как она красива. Галя приободрилась, вскочила с чемодана. Вот незадача! Мужик оказался на полголовы ниже ее ростом, и ей хорошо была видна его плешивая макушка – кепку незнакомец почему-то держал в руке. Галя снова присела. Сейчас равнодушный киевлянин кинется от нее прочь – разводить сплетни о позорном отступлении Красной армии. Все они тут, в Киеве, враги.
– Вам какой номер? – Интерес незнакомца не пропал, но взгляд его сделался еще более почтительным и даже приобрел оттенок восхищения.
– Восемнадцатый. А номера квартиры я не знаю. Иосиф мне не сообщил. Обещал встретить, а не встретил…
Галю понесло. Нечаянное внимание плюгавого в общем-то незнакомца, смотревшего на нее с привычным мужским интересом, прорвало плотину отчужденности, возникшую в душе Гали, как только она ступила на киевскую землю. Галя вывалила незнакомцу все: свою тоску по Иосифу, окрепшую еще больше с началом войны, усталость от непредвиденно долгой дороги от Оржицы до Киева, которая должна была занять один день, но фактически Галя добиралась три дня, потому что на ближайшей к Оржице станции Слобода-Петовка не смогла сесть ни на один поезд, и если бы не приютившая ее на ночь портниха… В этом месте Галя даже всхлипнула. А оказавшись в поезде, заняла место не согласно купленному билету, но в ужасающих условиях, в тамбуре паровоза, в непосредственной близости от паровозной топки. И это можно считать везением. Галя приглянулась пожилому машинисту, а не то торчала бы в Слободе-Петровке до сих пор. При всем при том ей, Гале, требовалось прибыть в Киев в самом лучшем виде, но дорожное платье испачкалось, и ей пришлось надеть прихваченное с собой нарядное, для особых случаев предназначенное платье. Но и этого мало! Поскольку посадка на поезд, следовавший в сторону Киева, сильно напоминала штурм крепости Бастилия парижской беднотой в 1789 году, на повседневных туфлях Гали сломались оба каблука. Пришлось надеть эти, выходные. Не утаила Галя и особую обеспокоенность о растрепавшейся прическе и о поблекшем от дорожной усталости румянце.
– Мне нужен дом номер восемнадцать, а номера квартиры Иося мне не назвал. Так и сказал: не нужно тебе номера квартиры знать. Вот я его и не знаю, – завершая свой рассказ, Галя всхлипнула.
– Сударыня напрасно расстраивается. Да и нет в восемнадцатом номере квартир. Уже нет. Заселено только полуподвальное помещение. Первый этаж, в принципе, уцелел, но жить в нем опасно – в потолке дыры. Бомба пробила крышу и перекрытия второго этажа. Но в цокольных помещениях все в порядке. Даже вода из крана льется, так что вы сможете помыться. Ах, не утруждайте себя хватанием чемодана! Я помогу вам донести…
Речь любезного незнакомца прервал отдаленный, похожий на громовой грохот, гул. Незнакомец и Галя, оба, настороженно уставились на небо, которое пока оставалось ясным. Тем не менее, прежде чем подхватить чемодан, незнакомец прикрыл голову кепкой.
– Бежим! – скомандовал он. – Скорее! Не зевай!..
Голос его потонул в адском вое. В дороге от Оржицы до Киева Галя наслушалась пугающих разговоров об авианалетах, о звуках сирены ПВО, о том, что немцы уже вышли на берег Днепра южнее Киева и Красная армия ценой колоссальных усилий сдерживает их дальнейшее продвижение. Галя не хотела, не могла поверить в байки враждебных советской власти элементов до тех пор, пока женщина, бедовавшая на руине, не швырнула в нее обломком собственного дома.
А гул между тем нарастал. Он уже висел над ближними домами. Еще немного, и она впервые, собственными глазами увидит, как с неба валятся бомбы. А незнакомец поторапливал ее, но с изысканной вежливостью, через слово именуя старорежимным словом «сударыня». Страха на его лице не было, но он шел очень быстро, время от времени переходя на своеобразный, старческий аллюр. Да, теперь Галя заметила, что ее провожатый совсем не молод и, вероятно, годами даже старше Иосифа, но отличался такой же неутомимостью. Так они пробежали два квартала. Галя вовсе не смотрела по сторонам, всецело доверясь своему проводнику. А люди вокруг вели себя по-разному. У некоторых на лицах читался испуг или озабоченность. Эти торопились, вероятно, в бомбоубежище. Иные же шествовали прогулочным шагом, оживленно болтали, даже посмеивались. В конце концов, когда их настиг ужасный грохот и над дальними крышами взметнулся дымный столб, заметались даже самые беспечные. Улица вмиг опустела, а провожатый дернул Галю в ближайшую подворотню. Там, оказавшись под защитой арки, Галя смогла отдышаться.
– Это не налет, – незнакомец улыбнулся. – Это обстрел. Бьет дальняя артиллерия неприятеля. Иногда снаряды попадают на улицы Киева. Но это ничего. Слышите? Прислушайтесь!
Галя отерла пот со лба.
– «Неприятель», «сударыня»… Да кто вы такой и почему помогаете мне? – решилась спросить Галя.
– Какая же вы невозможная провинциалка! Иосиф Христофорович именно так мне вас и описал.
Под аркой царил сумрак, лицо незнакомца скрывала густая тень, но Галя была уверена: незнакомец улыбается.
– Иося? От ведь… Обещал же встретить! А сам, наверное, валяется пьяным вдрибадан!
– Вдрабадан – так порой выражаются русские люди. Впрочем, вы, вероятно, не русская. Совсем-совсем рыжая.
– И не жидовка. Не думайте. Странно, что вы трезвый, потому что все приятели Иоси такая же пьянь, как он.
– Приятели? Как забавно!
– Приятели-собутыльники, а то кто же? Я их знаю: Пальцун, Коська Кожушенко. Особенно, конечно, Коська. Такая пьянь-распьянь!
– Забыл представиться. Моя фамилия Громов…
– «Представиться»! Ишь, интеллигент…
Но Громов не стал ее слушать. Подхватив чемодан, он выглянул из подворотни. Галя подалась следом – хотелось уже выйти из мрака на солнечный свет, хотелось попасть наконец в объятия Иосифа, у которого хоть ни стыда, ни совести, зато объятия крепкие. Оба прислушались. Наступившую после продолжительного воя сирены глубочайшую омутную тишину нарушали лишь звуки шагов да шуршание автомобильных шин – где-то неподалеку катился, шелестя щебнем, автомобиль.
– Где же Иосиф? – громко обратилась Галя к тишине. – Пить дать, валяется пьяный, а вы – интеллигент – его пьянство покрываете!
– Не ругайте его… Впрочем, вот и он сам. Товарищ Пискунов! Мы здесь! – незнакомец помахал рукой.
Шикарный, сверкающий крыльями автомобиль затормозил напротив арки. Тормоза взвизгнули. Этот звук показался Галине оглушающим, будто кто-то глухой ночью, подавшись в сени напиться, нечаянно наступил на хвост прикорнувшему там коту.
Распахнув дверь, Иосиф проворно выскочил на мостовую. Огромный Галин чемодан он кое-как затолкал в багажник. Саму Галю и Громова разместил на заднем сидении. Иосиф действовал быстро и был абсолютно трезв, как абсолютно чисты – не пылинки! – были его высокие офицерские сапоги. Гимнастерку офицерского фасона, но без знаков различия, крест-накрест пересекали ремни портупеи. На пряжке его ремня сияла пятиконечная звезда. В целом он выглядел, как актер кинематографа, вышедший прогуляться в перерыве между дублями, но лицо его хранило сосредоточенно-серьезное выражение.
В пропахшем кожей и дорогим табаком салоне Галя почувствовала себя в полной безопасности. Перед ней был аккуратно остриженный затылок водителя автомобиля. Прическа Иосифа – слишком длинная для офицера, но все-таки слишком короткая для персоны богемного мира, серебрилась сединой. Знакомые завитки на узком, выпуклом затылке подарили ее душе полное удовлетворение. Рядом с Галей расположился ее провожатый, представленный просто Громовым.
Их путь до места назначения оказался совсем недолгим. Громов был утонченно галантным и деликатным кавалером. Предупрежденная им заранее, Галя совсем не испугалась вида очередной руины. К тому же первый этаж нужного им дома по улице Ленина действительно уцелел, а лестница, ведущая в полуподвал, оказалась чисто выметенной. Иосиф о чем-то весело болтал с товарищами, время от времени перескакивая с русского на непонятные ей языки. На лицах их не было тревоги. Они будто не замечали у себя над головою свежих развалин. Через пару минут война стала казаться Гале декорацией кинокартины, а руина дома № 18 по улице Ленина – результатом ухищрений студийного бутафора. Война – это просто игра или расширенные стратегические учения. О том, что такие учения бывают, несколько раз рассказывал ей Иосиф. Сейчас они заселятся на квартиру и заживут открыто, и будут у них семейные обеды и чай из самовара по вечерам, и цирк по выходным дням – семейная идиллия. А потом она перевезет из Оржицы в Киев мать и сына.
– Галюся! Что же ты топчешься на лестнице?
Галя повиновалась: сошла по ступенькам и оказалась в тесном, пахнущем отсыревшей пылью коридорчике. Громов распахнул перед ней дверь.
Обстановка помещения Галю разочаровала: серые, цементные стены, проложенные по потолку канализационные трубы, в углу – убогий рукомойник, под ним – гнутое ведро для помоев. На стене, над рукомойником, грубо сколоченные полки, на них нищенская посуда: разномастные миски и чашки с отбитыми краями, гнутые и покрытые коростой патины жестянки. По центру помещения расположен большой, тяжелый стол. Сукно на столе зеленое, отличной выделки и со следами мела. Галя вздохнула. Конечно, война, да еще такая, не повод для того, чтобы Иосиф оставил любимые развлечения. Помещение освещено скудно: с высокого потолка на ржавой цепи свисает пыльный абажур. Лампочка освещает сукно, оставляя в полутени дальние углы помещения, через узкие щели расположенных под самым потолком окон в подвал может попасть дневной свет, но сейчас на улице уже стемнело. В раму левого окна врезана жестяная труба буржуйки. Сама печь, украшенная вычурными коваными кружевами, стоит тут же, под окном. В дальнем углу еще одно световое пятно – подсвеченная лампочкой ситцевая занавеска.
– Это твой будуар, Галюся, – поясняет Иосиф и отдергивает цветастый ситец.
За занавеской обнаруживается кровать с «шишечками» и горой подушек на стеганом покрывале. Галя бросается на кровать. Сетка матраса отчаянно скрипит. Но Галя все равно довольна, потому что наволочки и само покрывало чистые и пахнут не отсыревшей пылью, а лавандовым мылом. Тут же за занавеской находятся и небольшой комод с прибором для умывания, и тумбочка на гнутых ножках. На тумбочке – светильник с зеленым абажуром. Светильник электрический и питается от парной розетки. Это очень удобно, потому что Галя захватила с собой электрические щипчики для завивки волос – подарок Иосифа по случаю всемирного дня женщин-тружениц.
– Это твое место. Поняла? – сказал Иосиф.
– Комод слишком маленький, – Галя надула губы.
Она прекрасно понимала, что при сложившихся обстоятельствах большего комфорта ей вряд ли удастся добиться. Возвратиться в Оржицу невозможно. Сейчас главное: исхитриться и вытащить оттуда мать и ребенка. Но здесь, в Киеве, надо же им обеспечить сносные какие-то условия для жизни. А какие удобства могут быть, если нет даже шкафа и корыта для мытья. И кровать. Матери нужна отдельная кровать, а ребенку – светлая комната и место для занятий, а не какой-то там полуподвал.
– Не поняла… – вздохнул Иосиф.
Он не отошел от кровати и продолжал пристально наблюдать за нею. Лампа в светильнике горела достаточно ярко, чтобы Галя могла заметить, как потемнел взгляд Иосифа. Водитель и Громов удалились в дальний темный угол. Там тоже стояла какая-то мебель. Они принялись эту мебель двигать и переставлять, о чем-то тихо переговариваясь.
– Располагайся, – скомандовал Иосиф.
– Чемодан…
– Под кровать.
– Ополоснуться бы, переодеться, – пытаясь разжалобить Иосифа, Галя шмыгнула носом и опустила глаза.
Проверенный прием сработал – взгляд Иосифа потеплел. Задернув занавеску, он обнял Галю.
– Галюся…
– Та мне ж и переодеться не во что. Добиралась абы как, на перекладных. Тут и ехать-то – на телеге быстрее доедешь. Та и без этого натерпелась. И страху тоже. Еся, я боялась. На поезде ехала чуть не сутки. Простое платье замызгала. Пришлось надеть нарядное. Та и нарядное ж, сам посмотри!
– Пока ты мне нужна без платьев. С платьями позже разберемся.
Иосиф щекотал бородой ее шею. Дыхание его участилось. За занавеской, где-то совсем рядом возились Громов и водитель.
– Та мне ж искупаться… А тут эти… Ну же, Еся.
Он вытащил из кармана галифе фляжку, открутил крышку, поднес горлышко к губам Галюси. Коньяк пах осенним виноградом.
– Галюсенька…
– Та как же я без закуски.
– Галюсенька…
Сладковатая, с ванильным привкусом жидкость знакомо обожгла гортань.
– Еще глоточек. Еще. Еще, – требовал Иосиф, и Галя, имитируя полнейшую покорность, глотала коньяк.
Сетка сладострастно взвизгнула. Ладони Иосифа были сухи и горячи. Оказавшись совершенно обнаженной, Галя перестала волноваться о хлопотавших за занавеской мужчинах.
Когда она поднялась напиться воды, в узкие оконца полуподвала уже заглядывала ночь. Комната казалась Гале огромной. Она искала путь в полнейшей темноте, полагаясь скорее на слух, чем на зрение, и больше всего опасалась наткнуться впотьмах на кого-нибудь из товарищей Иосифа. Галя помнила: рукомойник находился справа от входа. Там же по стене спускалась крашенная светлой краской труба водопровода. Из ржавого носика крана капала вода. Капли одна за другой, с равными интервалами ударялись о металл раковины: кап-кап-кап. Этот звук и тихий храп Иосифа: вот и все звуки вселенной. Добравшись до рукомойника, Галя нечаянно задела ногой помойное ведро. То с грохотом опрокинулось. Умолкнув на несколько секунд, храп Иосифа возобновился громче прежнего. Так Галя поняла, что товарищей любимого в комнате нет.
Она сначала жадно пила. Потом ощупью отыскала на полке большую кастрюлю. Набрав в нее воды, кое-как умылась. Вода была слишком прохладной для приятного умывания, но ощущение свежести и относительной чистоты порадовало ее. Гале захотелось зажечь свет, распаковать чемодан. Может быть, в хозяйстве Иосифа найдется кусок мыла или мыльная стружка, тогда она выстирает платье и белье свое и Иосифа.
«Заниматься хозяйством ночью, после продолжительной и тревожной дороги? – подумала она и тут же решила: – Отчего нет? После близости с Иосей я всегда полна сил. Однако который же сейчас час? Ах, часики я оставила на тумбочке!»
Галя пробралась за занавеску, нашарила на тумбочке свои золотые, даренные Иосифом на рождение сына, часы. Яркие стрелки были хорошо различимы на светлом циферблате даже в полной темноте и показывали они половину четвертого утра.
«Та скоро ж рассвет. Можно! Только я не заметила, где выключатель. Ночник зажигать не хочу – пусть Иося еще поспит. А выключатель должен быть возле двери, там же, где рукомойник».
Галя побрела обратно, на звук падающих из крана капель. Дыхания Иосифа теперь не было слышно. Галя остановилась примерно на середине пути, возле стола и стала присматриваться к темноте.
– Ну что встала-то? – неожиданно спросил чей-то голос. – Зажигай свет. Принимайся за работу.
– А ты кто? – спросила Галя, холодея.
Из-за занавески ей ответил Иосиф:
– Это старик Ермолай.
– Тот самый, который…
– Именно он.
Галя обернулась. Иосиф уже притопывал, обувая сапоги. В темноте белело его исподнее. Сетка под ним поскрипывала. Еще минута – и за занавеской вспыхнула лампочка. Свет ее, хоть и приглушенный цветным ситцем занавески, в первый миг показался Гале ослепительно ярким. В темном углу, там, где совсем недавно шуровали Громов с водителем, белела чья-то длинная борода. Галя кинулась к двери. Щелкнул выключатель. Над зеленым сукном вспыхнула лампа. Громко топая сапогами, Иосиф вышел на середину комнаты, к столу. Он отдернул занавеску, отчего в комнате сделалось еще светлее. Старик, высокий и сухой, восседал на шатком табурете неподалеку от стола. Он сидел, опустив голову. Белая борода закрывала всю его грудь и опускалась ниже пупа. Старик зачем-то нацепил на нос Иосифовы очки в золотой оправе и его же щегольской картуз, фасоном отдаленно напоминающий офицерскую фуражку.
– Забористое у твоего дружка питье, – поговорил старик. – Винной ягодой отдает и такое крепкое, что ух! И вкусное! Испив такого, самое дело с блудницей заниматься. Эх, сладок грех блудодейства, но не самый большой. Предательство слаще.
Иосиф подбежал к старику. Он был уже вполне одет, вот только звездатый ремень пока не определил на положенное ему место, а держал почему-то в руке и сапогами громыхал так, что убогая утварь на полках испуганно позвякивала в такт каждому его шагу. Галя зажмурилась, ожидая звука пощечины. Прежде, чем услышать голос Иосифа, она несколько мгновений слышала лишь его тяжкое дыхание.
– Я слышал, как ты вошел, но принял тебя за Громова. Ты как сюда добрался, лишенец? Явился шпионить за мной?
– Шпионить за шпионом? Какой в этом прок? – степенно ответствовал старик.
Но Иосифа его ответ распалил пуще прежнего.
– Лия послала? Не может быть… Ты не из Абвера. Тогда кто? У меня не хватило времени выяснить. Занят был сильно перед войной. Хотел сдать тебя НКВД, да ты юрким оказался. Пробел в моей работе. Серьезный пробел!
Галя, распахнув глаза, уставилась на старика. Теперь она припомнила последний Иосин запой и то, как он гонял по Оржице какого-то заскорузлого мужичка, вообразив, что это любовник его жены.
– Ты сюда из Оржицы явился. Значит, я был прав. Стакнулся с моей женой. На идеологической почве не мог, значит…
Галя с горечью наблюдала, как Иосиф захлебывается собственной ревностью.
– Блудодей.
– От блудодея слышу! С женой моей вожжался. И партийная совесть, которой у тебя нет, не помешала.
Галя заметила вещмешок старика только после того, как он стал доставать из него и выкладывать на стол один предмет за другим. Тут был большой бинокль с эмблемой «Карл Цейс» на корпусе, несколько рожков с патронами, большой бумажный конверт, фляжка со свастикой. Иосиф сначала сбавил тон своих претензий, а потом и вовсе замолчал, с интересом рассматривая предметы на столе.
– Откуда явился? Да, из Оржицы. Сначала проводил твою кралю, – старик кивнул в сторону Гали. – После того как ты пропал, забоялся я, что твоя строгая иудейка накажет ее и старуху-мамашу костерным публичным сожжением. Но краля побросала в сундук наряды и дала деру. Не волнуйся, краля, воинственная боярыня-шельма с твоей колдуньей-мамашей и сынком-бастардом ничего дурного не сделает. Она достаточно свирепа… – Старик сощурился и облил Иосифа таким огненным взглядом, что тот отступил на пару шагов. – Она не верит, что этот вот боярин – отец твоего мальчишки, краля, а потому отнимать имущество, звать палачей, чтобы покалечили, не станет.
– Та шо же вы? – встрепенулась Галя. – Старый человек, а пугаете нас всякими старорежимными ужасами. Иося, ты слышал? Он толковал о «костерном сожжении». Это он про мою маму и маленького Есю так? Дедуся, нет у нас палачей. Пролетарская революция всех извела. У нас через десять лет уже коммунизм настанет.
– Через десять? – старик приподнял брови. – Я думаю, раньше. У края адской бездны уже сейчас стоим и вот-вот в нее низринемся. Всем табором низринемся, с жидами, немчинами и их страшными механизмами.
Старик вскинул правую руку. Галя отшатнулась за спину Иосифа. Думала, старик ударит, а тот лишь перекрестил воздух перед собой, тяжко вздохнул и снова опустил голову на грудь.
– Та он обезумел чи ни? Если говоримое им правда, то как дальше жить-то?
Галя приготовилась заплакать, но слезы из глаз вытекать почему-то не хотели. С Иосифом всегда так: если обнимет, так потом несколько дней заплакать невозможно. Даже если есть надобность заплакать – нипочем не плачется.
Иосиф же вел себя странно: ремень с размаху бросил в темный угол (тот ударился пряжкой о цементную стену, произведя ужасный грохот). Затем уселся на стул напротив старика. Свет всех горевших в комнате лампочек, отразившись в голенищах его сапог, казалось, сделался ярче и ослеплял своим блеском. Лицо Иосифа сделалось твердым. Красивая борода безобразно топорщилась. Гале доводилось и раньше видеть любимого в гневе, но таким она Иосифа никогда не видела.
Иосиф являлся главным героем грез Галиной ранней юности. Помнила, как Пискуновы приехали в Оржицу. Он – красивый, не по-советски элегантный, щедрый, веселый. Она – аскетичная, скупая на чувства, но уже при двух детях, и оба чада, как две капли из одной плошки, – Иосиф Пискунов.
Галя и сама не понимала, как они с Иосифом могли подружиться, ведь сначала за ней бегал Егорка Пискунов, его сын. Галя, тогда уже достаточно опытная, успела родить и схоронить первого ребенка. А Егорка – молодой, только-только в комсомол принятый, готовился поступать в танковое училище. Галя смекнула тогда: хочет юноша попользоваться, прикинуть на ней свою мужскую силу.
Тогда розовых щечек Егора еще не касалось лезвие бритвы. Светлые волосы его вились крупными, кольчатыми локонами. С рано сломавшимся голосом и огненным мальчишеским задором сын секретаря партячейки тайно клялся ей Святыми угодниками и милостями самой Богородицы в вечной любви.
Так бегал Егорка к ней по пятницам с середины весны до середины лета, а потом уехал в лагерь на курсы парашютистов. Непосредственно перед этим в Оржице появился его отец, Пискунов-старший, отсутствовавший по долгу службы в течение полутора лет.
Все сложилось по ее замыслу: с началом осени на двор Винниченок стал захаживать Егоркин отец, Иосиф Христофорович Пискунов.
Отец отрока Егория поразил Галю роскошью своей ухоженной, пахнущей изысканностью «Герцеговины флор» бороды, армянским коньяком и отрезами индийского шелка, привезенными им из дальней и продолжительной командировки.
За отрезами последовала полтавская портниха, обучение на ускоренных курсах политпросвета и хорошая работа лектором и организатором и режиссером Оржицкого ТРАМа. Галя любила ездить с постановками по окрестным селам, где ее труппа демонстрировала живые картины.
Бывало, колхозники и сочувствующие им уберут огороды, встанет санный путь, а она уже тут как тут. И труппа при ней. Самодеятельная труппа, но все артисты высокоодаренные, в губернских театрах постановок насмотревшиеся, куражливые, молодые. Инсценировали Некрасова, Чернышевского, Гоголя. Со временем Галя сама намастырилась писать пьески. И неплохо получалось! Иосиф так и величал ее: «Станиславская».
Их пути пересекались в селах Оржицкого уезда: Новый и Старый Иржавец, Плехов, Тарасовка, Онишки. Но в дальних – Круподерье, Загребелье, Савинцах – на почтительном расстоянии от высокопоставленной супруги, где Иосиф переставал опасаться огласки, любовь их разливалась медовой рекой. Они ночевали на уединенных хуторах, где страх перед военной выправкой Иосифа Пискунова мешал хозяевам распускать язык. Иосиф не слишком-то боялся жены, но округа ее боялась крепко. Лия Азарьевна Пискунова держала оржицкий околоток в плотно сжатой горсти. Без ее ведома ни одна курица ни в одном амбаре не снесла бы и самого меленького яичка. С другой стороны, казалось бы, невелика птица – заведующая культотделом. Однако именно Лия Азарьевна, единственная из всего Оржицкого окружкома ВКП(б), поддерживала бесперебойную связь с обкомом, и не только по линии прямого подчинения Областному отделу культуры. Лия Азарьевна не любила хвастаться своими связями, но в Оржицком окружкоме знали: связи товарища Пискуновой простираются много дальше Полтавы.
Иосиф умел так устраиваться, что они часто езживали и в Полтаву. Вдвоем, без Оржицкого ТРАМа. И оставались подолгу. И маленького Есю с собой брали…
На скрипучей, чужой койке в темном полуподвале осажденного Киева Галя вспоминала подопечных ей самодеятельных артистов народного театра. Вспоминала рождение Еси, который появился на свет раньше срока в самый сумрачный месяц 1931 года. Тогда санный путь запоздал, и Галю растрясло в телеге на короткой дистанции от Чайковщины до Марьяновки. С той поры прошло более семи лет. Поначалу Галя боялась Лии Азарьевны. Но та считала маленького Есю результатом «богемного распутства» – именно так выразилась заведующая культотделом. Гале вспомнились и два профессиональных артиста. Оба появились в ее труппе в один день. Один на другого вовсе непохожие, оба быстро и одинаково крепко сдружились с Иосифом и считали его едва ли не главным своим начальником. Главнее Гали, главнее Лии Азарьевны, которая придавала культурно-просветительской и агитационной работе в Оржицком уезде колоссальное значение. Пашка Пальцун и Коська Кожушенко. С ними Галя решилась поставить антирелигиозную сцену «Собор Парижской Богоматери» по мотивам произведения Виктора Гюго. Кожушенко играл изуродованного мракобесием Квазимодо, Пальцун – Клопена Труйльфу. Постановка пользовалась большим успехом. Пару раз ее показывали рабочим железнодорожного депо в Полтаве. Тогда в роли Пьера Гренгуара на сцену выходил Иосиф Пискунов лично. И у него неплохо получалось!
А нынче наступила война, как наступает засуха или наводнение. Что бы ни говорили партийные агитаторы, а немец прет, берет один город за другим. Из радиоточки на железнодорожной станции вещали, что бои ведутся уже на окраинах Минска, а это очень большой город. Так же, как и Киев, одна из столиц Советского Союза. До Оржицы добегали смутные слухи об ужасных потерях, об усеянных трупами обочинах дорог. Лия Азарьевна о каждом таком сплетнике докладывала куда следует, и некоторые, действительно, исчезли.
С началом войны, лишившись призванных мужчин, Оржица обезлюдела и погрузилась в тревожное ожидание. Над окрестными полями, над утиными оржицкими болотами, над низкими соломенными крышами летали бомбардировщики со свастикой на крыльях. Армады с ревом шли на восток, пронося войну над их головами. В те дни Галя несколько раз выбиралась из Оржицы по разным мелким делам и обнаружила, что людей на трактах стало невпроворот. Они брели неведомо куда. Время от времени колонны военной техники сгоняли их на обочины. Над проселками стелилась пыль. Колхозники высчитывали дни до жатвы озими. Словно предвидели худшие бедствия. Словно боялись, что немец докатится до оржицких болот.
Добираясь до Киева на перекладных, потратив на дорогу времени в десять раз больше, чем обычно, Галя смогла ощутить дыхание войны, которое особенно чувствовалось на перегруженной составами железной дороге. Галя в жизни не видывала подобных заторов. Ей не приходилось встречать и такого количества по-настоящему, до паники напуганных людей. Что там шатающиеся по проселкам обыватели оржицкой округи! Этих, заполнивших железнодорожные станции и переезды, смертельно напуганных людей именовали забытым словом «беженцы». Каждый из них нес в себе какую-то сокровенную тайну, нечто запретное, за разглашение которого следовала неминуемая смерть, гибель, еще более страшная, чем участь под пятою немца. Их тайны так пугали Галю, что решись кто-нибудь из них выболтать свой секрет, она и не стала бы слушать. Вот и лицо этого, знакомого в общем-то, старика несло на себе ту же печать чуждого, запретного для правильной жизненной позиции советского человека: обреченность, страх, отчаяние. Не смеха ли ради незваный гость нацепил себе на нос Иосифовы очки и его же новый картуз? В таком виде он сильно смахивал на балаганного шута или на известного буржуазного писателя, портреты которого Гале несколько раз доводилось видеть. У писателя было простое имя и забавная фамилия, которую она со страху или от волнения никак не могла вспомнить. Лицо старика имело комически суровое выражение, но Галю не пугало, потому что Иосиф был рядом. Он был трезв. Голос его гремел, как духовой оркестр. Восседая посреди комнаты на колченогом стуле, как на троне, закинув одну ногу на другую, он допрашивал старика. А Галя никак не могла взять в толк: по-настоящему старается или лицедействует? Блеклый свет лампы отражался в глянце его отлично начищенных голенищ. Иосиф допрашивал старика то настырностью, присущей его бывшей жене, то вдруг принимался картавить, подделываясь под интонации пролетарского вождя.
– Я в Киев шел кружным путем, – говорил старик.
– Пешком? Так же, как в Оржицу пришел, босым в одной рубахе?
– С тебя началось мое благополучие в этих краях. Тебя послал мне Господь, благодаря чему и одет, и обут. Неудобств в пути не испытывал. Наоборот. Двигался все время против потока, а потому ни разу не оказался в столпотворении. Так бродил…
– В какую сторону бродил?
– Да в ту! – старик неопределенно махнул рукой. – Было дело, казаковал я на Днепре. Хотелось реку увидеть. Такова ли она, как прежде, или иная стала.
– Ну и как? Увидел? Каков же нынче Днепр? Что видел кроме реки?
– Видел хаос и ад. Видел безоружных людей, отправляемых на убой. Видел переодетых вражеских лазутчиков и предателей, хлебом-солью встречающих нашествие. Видел незахороненные, обглоданные зверьем трупы на обочинах дорог. Видел отступающее воинство и мчащиеся с ним наперегонки передовые отряды врага. Так бродил я по правому берегу Днепра, пока пища, дарованная мне от щедрот Лии Азарьевны, – твоей жены по закону! – не закончилась и не начал меня снедать жестокий голод. – Старик поднял отяжелевшую руку и ткнул пальцем в сторону Гали.
Иосиф хмыкнул, поменял позу на дружески-доверительную, усевшись на стул верхом.
– У меня есть несколько вопросов. Согласен отвечать?
Старик кивнул.
– Голод заставил тебя вернуться в Киев и разыскать меня?
– Меня подкармливали люди на том берегу Днепра. На свете много добрых людей. Они кормили и меня, и бродячих, брошенных командирами красноармейцев, и оторвавшихся от обоза захватчиков. От страха ли, от жалости. Всех кормили, пока было чем. Не голод меня погнал на Киев. Последнее роздал на подходе в Киев трем оголодавшим и завшивевшим красноармейцам. Люди эти, брошенные своими командирами и безоружные, брели по проселку в сторону Чернигова, уроженцами которого являлись. На вид им было по двадцати лет, а может и менее.
– Ответь, в каком месте ты кормил дезертиров? Это второй вопрос. Кто именно, где и когда отдавал продовольствие немцам?
– Дезертиров?
Старик пошевелил бородой и уставился на Иосифа со свирепым выражением.
– Ну, завшивленных и голодных, которым ты отдал последнее, – Иосиф прищелкнул пальцами.
Старик хмуро молчал.
– Дезертирами называют людей, нарушивших присягу. Отлучка из своей части в военное время есть дезертирство. Наказание – смертная казнь через расстрел, – пояснил Иосиф.
– Они не делали того, в чем ты их пытаешь обвинить. Они покинули свои части не по своей воле. Их отпустили командиры.
– Пусть так. Ты видел и немцев?
– Да.
– Ты видел, как граждане СССР отдавали им продовольствие?
– Да. С хлебом-солью выходили. Встречали как друзей.
– Где это было?
– На запад от Житомира, но достичь Галиции я не сумел. Там уже господствуют новые порядки.
– Как же далеко ты успел забраться! И как ухитрился вернуться в Киев, пройдя через все кордоны и наши, и немецкие?
– Немцы мчатся вперед на парусах скорых побед. Русские бродят между вражеских орд в растерянности. О каких кордонах ты толкуешь?
Иосиф вскочил. Стул из-под него отлетел в сторону.
– Где это было? – повторил он свой вопрос. – Где встречали хлебом-солью?
Старик поднялся с места, приблизился к ним. Снял с головы картуз. Очки тоже зачем-то снял. Зачем и надевал-то? Что в очках, что без них, взгляд его оставался острым и ясным. Галя давно подозревала, что очки Иосифа – фальшивка, и стекла их никак не могут исправить зрение, а Иосиф носит их просто для форса, чтобы еще умнее казаться, хотя куда уж умнее!
– Наш народ миролюбив, пока есть чем встречать. Но я видел и горящие пажити. На следующий год хлеба может не случиться. Тогда начнется иное толковище.
Иосиф вскочил, кинулся в угол. Там – Галя только сейчас заметила это – грудился какой-то хлам. Иосиф принялся рыться в нем. Запахло ружейной смазкой, лежалой, преющей овчиной, отсыревшей пылью. Из груды дурно пахнущего барахла Иосиф извлек офицерский планшет. Из планшета – свернутую в конверт карту и блокнот. Он развернул и другой конверт, тот, что старик достал из своего рюкзака. Конверт оказался картой местности. Все надписи на карте были сделаны латинскими буквами. «Немецкая карта!» – догадалась Галя. Иосиф разложил обе карты на столе, подозвал старика.
– В каких местах ты переходил линию фронта, можешь показать? Помнишь названия населенных пунктов, названия речек? Хоть что-нибудь помнишь? Давай-ка сопоставим одну карту с другой. Ну как?
Они оба склонились над картой. Стариковская борода забавно шуршала по поверхности плотной бумаги.
– Я не знаток карт, но у немчинов карта точней, – старик уставился на Иосифа. В глазах его блестели льдинки злой иронии.
Иосиф промолчал. Он сделал вид, будто увлечен изучением карты, но на самом-то деле возлюбленный Гали испытывал такой жгучий стыд, какого ей раньше не доводилось за ним замечать.
Старик говорил. Иосиф делал записи в блокнот. Затем, когда он спрятал бумаги в планшет, к нему вернулся его обычный задор.
– Не выпить ли нам теперь, старик? Что, религия не позволяет? Понимаю. Я, хоть и не святой, но против святош ничего не имею. Но только если это настоящие святоши, а не всякие там… – Иосиф шутливо погрозил старику.
С ловкостью циркового факира – Иосиф Пискунов всегда был большой мастер на такого рода фокусы! – он достал початую бутылку коньяка и два стакана.
– Может быть, ты предпочитаешь фужеры или стопки? В таком случае извини, старче, другой посуды в этом балагане не найти.
Иосиф разлил коньяк в стаканы. Быстро опрокинул свою порцию. Глянул на старика, но тот отчаянно тряс бородой. Тогда Иосиф махнул и его порцию – не пропадать же добру!
Галя улыбнулась. Иосиф! Прежний Иосиф! Сейчас старик уйдет, и тогда она первым делом займется наведением чистоты: повыгребает хлам из углов, отмоет заплеванный пол. К черту рваные и пыльные занавески. Лучше вовсе никаких, лучше нагие окошки, чем такой хлам держать. Может быть, удастся добыть и лампочку поярче.
– Послушай, чадо! – старик поклонился. – Позволь мне остаться.
Иосиф кивнул.
– Побудь, пожалуй, с моей Галей. Ты доставил много интересной информации. Кое-что нуждается в незамедлительной поверке, а для этого мне придется отлучиться. А ты побудь с ней. Как бы кто не обидел.
Старик несколько мгновений рассматривал Галю с нестерпимой, пронзительной бесцеремонностью и, наконец, вымолвил:
– Да кто ж такую обидит? Скорее наоборот. Баба-воин. С такой не поспоришь, не сразишься. Я ее в Оржице видел. Блудница.
– Это моя землячка, из Оржицы. Вот приехала навестить и обновить гардероб. Мы дружим много лет, вот она и заскучала.
– Лукавишь, – старик опустил голову. – Не искренний ты друг.
– Мне придется отлучаться по делам.
Иосиф закурил.
– Ты не уверен, что сумеешь вернуться. Думаешь, все совсем плохо.
Старик не расспрашивал. Он утверждал. Разговор затягивался. Галя глазела по сторонам, выискивая повод для бегства. Наверху остались магазины, цирк, кондитерские да мало ли еще что, а она сидит в подвале и слушает разговоры мужиков. Иосиф уже крепко нетрезв. Надо выманить у него денег и срочно бежать наверх. Иосиф обернулся к ней, отбросил в сторону недокуренную папиросу. Пришлось усесться на чемодан и принять самый нелепый вид вконец расстроенной, слабой, усталой.
– Позволь мне прогуляться, Еся!
– Помолчи! Какой я тебе Еся?
– Та почему, Еся? Мне скучны эти разговоры…
Старик крякнул, пошевелил губами, будто собирался плюнуть, но с губ его слетела не слюна, а снова обидное слово:
– Блудница!
– Плохо, говоришь? Будто ты думаешь по-другому? – зарычал Иосиф. – Связи со штабом Юго-Западного фронта нет. Громов вчера вернулся из разведки. Оперативная обстановка воспроизводит сюжет Данте. Они должны были направить нам приказ об оставлении Киева, но не направили.
– Думаешь, предали? Предатели в штабе округа?
– Думаю, еще хуже. Командование неспособно к адекватному анализу оперативной обстановки. Штаб утратил контроль над обстановкой. Знаю я этого Кирпоноса[5]. Доводилось видывать. Как бы он уже не бросил штаба. Киев должен быть оставлен немедленно, но без приказа Власов[6] города не оставит.
– Не думай о предательстве, когда Родина алкает твоей преданности. Молись!
– Не умею! Да и откуда ты на мою голову навязался с такими-то словесами? Помню, перед самой войной думал я, будто ты любовник моей жены. Оказалось – нет. Кто ты?
– Считай меня пока твоим наставником.
– Наставником? – Иосиф рассмеялся, а старик продолжал говорить:
– Смелый перед лицом опасности смеется – это ты, боярин. Думаешь, остался с врагом один на один. Думаешь, набольшие начальники предадут и разбегутся. В таком случае молись!
Старик занес руку как для удара. Иосиф не отрываясь смотрел на него, так смотрит на ассистента гипнотизер в цирке. Гале показалось, еще миг, и старик отвесит Иосифу отеческую, памятную оплеуху, и тогда…
– Не умею я молиться, – с внезапным смирением проговорил Иосиф. – Мне надо собираться. Дела. А ты молись. Каждый должен делать то, для чего предназначен.
Иосиф достал из кармана галифе и бросил на стол пачку купюр и какую-то мелочь. Монеты, звеня, раскатились в разные стороны.
– Это на расходы.
– На платья?
– О платьях потом. С голодухи не опухните, а о платьях потом.
Иосиф принялся посвящать старика в какие-то подробности относительно жизни в Киеве. О налетах, ценах, о возможном введении карточной системы и комендантском часе. И главное: никогда, ни при каких обстоятельствах они не должны удаляться далеко от подвала. К реке – не ходить. За город – ни ногой. В места, где может собраться толпа, – ни ногой.
Галя, скучая, глазела по сторонам. Окошко в подвале располагалось слишком высоко, и она могла видеть только ноги прохожих. Утро совсем уже разгулялось, и ног этих становилось с каждой минутой все больше. Мужские и женские, в изысканной обувке и рванине, они топали, маршировали, бежали, фланировали, крались, неслись. Ах, попасть бы ей туда, наверх, наружу, подальше от пропахшего пылью подвала! Гале тоже хотелось торопиться по делу с фальшиво-озабоченным выражением на лице, но при этом обязательно зайти в кондитерскую, выпить кофе с коньяком и съесть пирожное. А потом…
– Я уезжаю. Прощай.
Иосиф направился к выходу. Оказалось, что он уже совсем одет и даже отобрал у старика фуражку и свои забойные очки.
– Та како же…
– Оставь колхозный slang. В Киеве так не говорят. Надо говорить: «Как же так?». Эх ты! Актриса…
На улице уже взвизгнул тормозами автомобиль. Иосиф бросился прочь из комнаты. На миг Гале показалось, будто он просто убегает от нее, и она кинулась следом, выскочила из подземелья на тротуар, огляделась. Вокруг сновали люди. Теперь она не обращала внимания на ноги. Она смотрела на чужие лица и волновалась. В Оржице она каждого знала если не по имени, то в лицо-то уж непременно. А на этих чужих лицах читалась беспечность, особенная веселость выходного дня – жители Киева не верили в худший исход. Автомобиль стоял тут же. Обычная «эмка», новенькая, чистенькая. За рулем все тот же Громов, почему-то в солдатской гимнастерке и пилотке со звездой, но без петлиц и иных знаков различия. Галя ухватила Иосифа за рукав.
– Прощаемся?
– Прощаемся!
– Навсегда?
Иосиф смолчал. Отвел бесстыжие глаза. Принялся оглаживать бороду, вздыхать. Милое лицемерие. Как же будет не хватать его Галюсе. А может, завелась у него в Киеве другая зазноба? Галя оглядывала знакомое лицо, ухоженную бороду, ясные глаза. Такие глазоньки бывают у младеньчиков, а Иосифовы годы исчисляются четырьмя с увесистым гаком десятками. Вот он мнет ее ладошки своими крепкими пальцами, а сам переминается, будто готовый броситься вскачь конь.
– Уж не налево ли ты собрался? – подбоченилась Галина. – Если так, то знай, когда мы одержим победу, я доберусь до тебя…
Иосиф смиренно кивал. У наглеца достало сил пялиться на Галину, иронично ухмыляясь. Ах, эта его ухмылка! Как же угораздило ее, молодую, красивую, перспективную, бывшую комсомолку, а в будущем, возможно, кандидата в члены ВКП(б), наглухо, по самые лодыжки влюбиться в старого, многосемейного черта? Да при стервозе-жене, да при детях-внуках.
– Наша победа будет, но очень не скоро, – проговорил Иосиф. – Это будет пиррова победа, за которую нас никто не осыплет цветами… Возвращайся к старику. Теперь он – старший, а ты в подчинении. И еще: не вздумай вычищать комору. Можешь, на худой конец, подмести пол и перемыть посуду, но кучу хлама в углу не трогай.
Сказав так, он упал на пассажирское сидение, и «эмка» умчалась в клубах пыли. Галя вернулась в подвал. Старик сидел на том же месте в глубине комнаты. За его спиной возвышалась груда вожделенного хлама. Ах, как же Гале хотелось покопаться в ней!
– Галочка, Галина, сладкая малина… – проговорил старик.
– Та я. Или забыл? А я помню. Видела тебя в Оржице.
Луч солнца, преодолев мутное, потрескавшееся стекло оконца и замызганную ткань занавески, упал на его лицо. Галю поразила белизна высокого лба: ни одного старческого пятнышка, ни одной родинки. Борода старика раздвинулась, обнажив яркие губы и два ряда ровных, жемчужных зубов. Дряхлый старец – а Гале поначалу казалось, что ему не менее 75 лет – не может быть обладателем таких зубов. Галя еще раз посмотрела в выцветшие глаза. На ярком солнце зрачки старца превратились в черные бисерины, а радужка поражала чистой синевой. Гале доводилось видеть такие глаза только на иконах.
– Твой муж оставил наказы. Надо их исполнять, – проговорил старик.
– Та не муж он, – рассеянно отозвалась Галя. – Мы не зарегистрированы.
– Блудница, – усмехнулся старик. – Твое дитя от него?
Пожалуй, в иной ситуации Галя и обрушила бы на него весь пыл необузданной кобылицы. Но сейчас ее влекло запретное. Что-то таилось под горой старых, замызганных тряпок, путь к которым преграждала широкая грудь старика.
– Вымети пол и приготовь еду, – приказал старик.
И Галя сочла разумным подчиниться. Она прибралась: вымела пол, вытерла повсюду пыль, сняла с подслеповатого окна неведомо как оказавшуюся там занавеску. Все это время ее влекла куча хлама в углу, но под требовательным взглядом старика она не решалась прикоснуться к запретному.
Галя достала остатки оржицкой провизии и разложила их на столе. Старик прибрал и спрятал деньги, предупредив Галю, что завтра им следует отправиться на местный рынок, именуемый в народе евробазом.
Ночь в Киеве наступала так же внезапно, как и в Оржице. Утомленная трудами и впечатлениями, Галя шмыгнула за занавеску. Металлическая сетка матраса ответила ей проникновенным скрипом.
Она долго еще не могла уснуть. Ночную тишину разбивали звуки размеренно падающих из крана капель. Духота летней ночи вливалась в подвал через открытое окно. Мысли скакали с пятого на десятое, постоянно возвращая ее то к мечтам о платьях, то к внезапному бегству Иосифа, отложившему их реализацию на неопределенный срок. Галя отчаянно потела. Хотелось освежиться. Но где-то в этом же подвале, совсем неподалеку от нее бесшумно спал – а может быть, бодрствовал? – строгий старик, которого она отчаянно стеснялась и даже побаивалась. Она выскользнет из-за занавески, отыщет воду и быстро, и потихоньку ополоснется. Старик, может быть, и не проснется – слух у пожилых людей ослаблен.
Галя решилась через пару часов. Выскользнув из-за занавески, она обнаружила старика бодрствующим на той самой куче старого тряпья, к которой ей с такой строгостью запретили прикасаться. Он лежал с открытыми глазами, прикрывшись какой-то старой овчиной. Галина фыркнула, когда он на нее уставился.
– Чего тебе, блудница? – строго спросил старик.
– Та лицо умыть. А тебе чего? Почему не спишь?
Старик фыркнул и целомудренно натянул на лицо какую-то замызганную овчину. Из-под нее голос его прозвучал глухо, но каждое слово можно было разобрать:
– Будто я блудниц не видывал!
Сняв с крюка под потолком старое, подтекающее корыто, Галя принялась плескаться. Старик ворочался. В толще кучи от его движений скрежетало и звенело железо.
А Галя, натирая дурно пахнущим мылом подмышки и похудевшие плечи, тем временем совсем расстроилась. Из глаз ее капля за каплей вытекали тихие слезы. Не такой она представляла себе жизнь в Киеве.
– Не плачь, блудница, – сказал старик.
Он снова задвигался. Железо заскрежетало. Галя всхлипнула погромче, но на этот раз уже нарочно.
– Да что же ты, баба? В слезах проку нет!
– Та не могу одна я. Дома мне мама всегда помогала, а тут некому.
– Да не боярыня же ты, чтобы к прислуге так привыкнуть.
– То мама моя. А тут помочь некому.
Пришлось привести в действие весь наличный актерский арсенал.
– Мне не по сану тебе помогать, – проговорил старик, но в интонации его уже чувствовалась неуверенность.
– Та я понимаю. Но у меня голова в мыле, а помойное ведро переполнено. Как сама понесу выплескивать? Вдруг кто-то меня увидит?
Несколько минут она слушала, как старик возится, поднимаясь. Вот он надевает сапоги, вот накидывает свой жилет.
– Отбеги в сторону, блудница. Да свет не зажигай! Не по сану мне на тебя смотреть!
Галя не стала слушать, как старик станет подниматься по лестнице. Стоило ему выйти за дверь, как она кинулась к его импровизированному ложу и раскидала зловонные тряпки. На полу, под кучей невообразимо рваной и грязной рухляди лежало несколько винтовок, два немецких автомата типа «шмайсер», коробки с боекомплектом, какие-то мешки. Галя успела развязать один из них и вздрогнула, углядев серебряные пуговицы с отчеканенным орлом, на красном фоне черный крест фашистской свастики, незнакомые, но без сомнения офицерские знаки различия. Военная форма фашистов… Откуда ей взяться в подвале? Среди прочего добра, в самом углу, обернутая совсем уж драной ветошью, нашлась и не порожняя, кое-как закупоренная свернутой газетой четверть. Конечно! Как же без горилки? Откупорив, Галя нюхнула. Ого! Знакомый яблочный дух. Это на случай, если коньяк кончится.
Кое-как свалив тряпки на место, она кинулась в самый темный из углов. Старик вошел, громко стуча сапогами, грянул пустое ведро на пол.
– Ну что, утешилась?
– Та нет. Сейчас мыло смою. Отойдите, деда. Мне надо быстрее. Мыло сильно щиплется.
Старик отправился к своей куче. Вздыхая, он долго ворошил хлам, бормоча невнятные, но довольно обидные слова:
– Сам шпион, и баба у него шпионка. Все в этом мире шпионы. Один на другого тайное дознание учиняет и доносит. И нет такого, чтобы прямо по-христиански уличенному предателю ноздри вырвать, а если уж совсем паскуда, то голову с плеч долой. А эти – гуманисты! Да с гуманизмом своим еще больше людей погубят.
Иосиф часто пропадал, но подолгу никогда не отсутствовал. Иногда он уезжал внезапно, но порой загодя предупреждал о возможной отлучке. Зато возвращения его всегда были, как первый снег на голову: свет, радость, счастье. Когда-то Галя любила спорить с Иосифом, временами становясь требовательной и строптивой. Тем, единственным киевским летом, где-то добровольно, а где-то под напором обстоятельств, она отказалась от довоенных привычек. Она зажила по-другому.
И Киев жил.
О том, что дела на фронтах западнее Киева плохи, можно было судить хотя бы потому, что руину над их головами никто не собирался разбирать. О ней словно забыли, словно были занятыми важными, не терпящими отлагательства делами, а руина в центре города – это так, недостойная внимания ерунда. Полная сохранность и нетронутость развалин казалась тем более странной, что Киев бомбили редко, и бригады, сформированные для разборки руин, не могли быть слишком заняты. В целом киевская жизнь текла со вполне мирной размеренностью. Трамваи по городу ходили регулярно. На одном из них Галя приспособилась кататься до евробаза и обратно.
Иосиф настрого запретил Гале отклоняться с маршрута улица Ленина, дом 18 – евробаз. Она могла пройти этот путь пешком вдоль трамвайных путей или прокатиться на трамвае, но сойти с маршрута не имела права. Маршрут трамвая пролегал по оживленным торговым улицам со множеством дамских магазинов, ателье, кондитерских и прочих объектов для мещанских развлечений, на которые Галя Винниченко, невзирая на пролетарскую сознательность, была чрезвычайно падка.
Иногда на маршруте подвал – евробаз Галю сопровождал Громов. Иосиф называл это выборочной проверкой, но чаще оба они – и Иосиф, и Громов – не появлялись в подвале по три дня и больше, объясняя свои отлучки превратностями службы. Галя коротала время со старым Ермолаем.
Старик казался на удивление неосведомленным о правилах и традициях советской жизни. Объяснял он свою неосведомленность долгим пребыванием в степях Поволжья, где «просвещал тамошних зырян». Галя рассказывала Ермолаю о фасонах намечтанных платьев, а также посвящала в особенности агитационной работы среди сельского населения.
– Те же зыряне, – в ответ на ее слова важно кивал старик.
Он рассказывал Гале о различных родах рыбы и иной живности, населяющей воды и берега Волги-реки, и какие у той рыбы и живности повадки. Он оказался знатоком по части церковной росписи. Подолгу и подробно рассказывал о фресках в московских и казанских церквах. Галя понимала, что старик много недоговаривает о себе. Но она доверяла Иосифу. Раз Иосиф приставил Ермолая к ней, значит, Ермолай – человек надежный, значит, Ермолаю можно доверять.
Если Гале требовалось ехать на евробаз за провиантом или просто прогуляться, Ермолай провожал ее до остановки. Старик в трамвай никогда не садился и всякий раз украдкой крестился, видя, как из-под дуги вылетают синие искры. Он же встречал Галю, когда та возвращалась с продуктами, но авоськи и сумки тащить до подвала не помогал. «Не по сану мне», – так говорил. Тоже странность. Галя смеялась. Стоит ли ожидать от деда, обутого в смазанные дегтем сапоги, офицерской галантности Иосифа или интеллигентской заботы Громова? Галю смущало, что старик иногда тайком, а порой и не скрываясь, молился. В разрезе его рубахи, среди густого седого волоса блистал, как новый, большой, изготовленный из желтого металла и украшенный каменьями православный крест. Молился старик так же регулярно, как Галя совершала гигиенические процедуры, которые включали уход за лицом, волосами и ногтями, стирку белья, своего и Иосифа, уборку помещения. Брезгуя любой работой, старик никогда не предлагал Гале помощь по хозяйству. Из-за летней духоты они вытащили буржуйку на двор и готовили пищу на ней. Для колки дров Ермолай нанимал оставшегося не у дел дворника. К молитве же старик относился строго, как к обязательному труду. Галю именовал не иначе, как «блудницей», присутствовать при своих занятиях не позволял, и все время его молитв она проводила на краю развалин, спрятавшись от палящего солнца под козырьком опасно нависающего перекрытия.
Галя тосковала. Во время непродолжительных побывок Иосиф был к ней холодноват и невнимателен. А во время его отсутствия сдержанный нрав и беспрекословное подчинение дисциплине, введенной Ермолаем, превращали жизнь Гали в сущую каторгу. Галя пыталась противиться порядкам старика, но тот на все ее поползновения отвечал одно и то же: «Хоть муж у тебя и не венчанный, не настоящий, но познай, каково-то быть замужем, блудница!»
Среди тягот в целом паскудной киевской жизни Галя находила некоторые развлечения в трамвае, следующем по маршруту улица Ленина, дом 1 – евробаз. Там можно потолкаться среди пассажиров, с кем-то повздорить, с кем-то поболтать, наслушаться сплетен, насмотреться на проплывающие мимо, надоевшие до оскомины дома, на прохожих, озабоченно бредущих по тротуарам. Впрочем, именно витрины магазинов были особой статьей в нехитрых и однообразных развлечениях Гали. Чего в них только не было выставлено! И это несмотря на постоянную угрозу бомбежек. Именно эти сумки и россыпи бижутерии, эти струящиеся ткани, эти печальные, застывшие в нелепых позах манекены превращали войну в явление иллюзорное, второстепенное. Настоящая жизнь протекала за витринными стеклами, но доступ туда был для Гали закрыт. Так распорядился Иосиф. Каждый раз, отбывая в неизвестность, он оставлял Ермолаю известную сумму денег только на необходимые продукты. Из этих сумм тот выдавал Гале строго под отчет. При всей своей неосведомленности, старик оказался практичным хозяйственником. Благодаря этому его свойству, во время продолжительных отлучек Иосифа они с Галей не голодали. В остальном же Ермолай вел себя как старорежимный барин. «Мне это не по чину» – вот единственная, но непререкаемая отговорка, против которой у Гали не находилось весомых аргументов. Приходилось повиноваться и собственными руками исполнять всю черную работу.
Итак, по три раза на неделе Галя садилась в трамвай и отправлялась на евробаз за самыми обычными продуктами – на гастрономические изыски денег все равно не хватило бы, а мимо шмоточных развалов, которые, впрочем, с каждым днем все больше оскудевали, она пробегала, буквально зажмурив глаза, – так велик был неутоляемый соблазн. А ведь она-то надеялась вернуться в Оржицу с новым гардеробом. Ведь она-то мечтала каждую неделю посещать цирк. Она-то представляла себе полдники с настоящим кофе и пирожными в красиво оборудованных кондитерских, где лакомства и хрустальные наперстки с коньяком подают официантки в кружевных передниках. На цирковое представление они действительно попали, но только один раз. В кондитерскую заходили, но в самую замызганную. В ту, что неподалеку от трамвайной остановки, возле евробаза. Да и сказать по чести, не кондитерская то была, а рюмочная. В тот единственный раз Гале не удалось отведать пирожных. Под паршивый, пахнущий клопами коньяк им подали по две сосиски. Иосиф тогда возмутился, но скандала не поднял, потому что время военное – не до пирожных. Кофе же в рюмочной и вовсе не водилось – только чай. И никаких чашек китайского фарфора! Коричневый напиток разливали в граненые стаканы. На кованых подстаканниках была изображена пятиконечная звезда. Чай пах теми же клопами, что и коньяк. Но лимонные пирожки имели вполне приличный, довоенный вкус.
А ведь Иосиф ей обещал веселые поездки за город. Обеды на высоком берегу Днепра. Говорил: в моем распоряжении автомобиль. Да, Галя видела тот автомобиль. Нанюхалась выхлопа, повалялась на кожаных сидениях, и только. Покататься толком так и не удалось, потому что автомобилем всецело завладел Громов, непрестанно ездивший на нем по каким-то таинственным делам.
Да, Иосиф обещал Гале многое, а на деле? На деле она неделями сидит в полуразрушенном подвале с чужим, скучным стариком.
Так продолжалось до тех пор, пока в той же самой рюмочной, напротив ворот евробаза, Галя столкнулась со старинными своими товарищами по ТРАМу Пальцуном и Кожушенко.
Случилось это в августе, когда и в центре города уже можно было услышать артиллерийскую канонаду. На базаре торговки заламывая цену втридорога, жаловались на прекращение подвоза продовольствия из пригородных хозяйств, а в трамвае толковали, дескать, по окраинам шныряют переодетые в форму красноармейцев диверсионные группы. Галя в тот день, как и в несколько предыдущих, не потратила всех денег. Выкраивала из скудных сумм, как самый распоследний скаред, за две недели сэкономила ровно на лимонный пирожок, наперсток коньяку и чашку кофе.
Ее встреча с Пальцуном и Кожушенкой была столь обыденной, словно они не первый год проживали по улице Ленина в соседнем доме № 20 или через дорогу в пятнадцатом номере.
Она не сразу и узнала старых товарищей. Просто один из посетителей рюмочной, молодой гладколицый парень, смотрел на нее слишком пристально, когда она препиралась с официанткой относительно стоимости пирожков, которые внезапно вздорожали. По левую руку от молодого расположился мужик постарше, с небритой, покрытой шрамами и рябой мордой. Оба стояли в углу – сидячих мест в рюмочной не подразумевалось, посетители употребляли напитки за высокими круглыми столами и чадили папиросами. На столике перед ними та же пожилая и неряшливая официантка расставила две кружки пива, поллитровку белой и тарелку с дымящимися сосисками. Галя поначалу их не признала. Ее цель: получение полного и безоговорочного гастрономического удовольствия в самые короткие – пока Ермолай не спохватился о ней – сроки требовала полнейшей сосредоточенности.
– Мне кофе, два лимонных пирожка и коньяк!
Галя высыпала мелочь и смятые бумажки на нечистую столешницу. Официантка приблизилась, глянула на деньги, сгребла их в передник и рассмеялась:
– Насбирала медяков, деревенщина? Видно, услуги таких, как ты, нынче дешевы?
Галя вспыхнула.
– Я тебя понимаю. Детей прижила, а кормить нечем. Обеспеченных клиентов мобилизовали. Да и кто нынче обеспечен? Коньяку тебе не будет. Пей водку. На лимонный пирожок тут не хватает даже на один. Хлеба могу дать белого. Один кусок. Это вместо пирожных. Еще двадцать копеек останешься должна, – и официантка снова и с особым нажимом повторила самое обидное слово из своей короткой речи: – Деревенщина.
– Я… – Галя едва сдерживала гнев, а официантка, достав из кармана засаленного фартука початую бутылку и мензурку, отмерила ей водки.
– Запивать будешь?
Галя кивнула. Она не прикоснулась к водке, пока наглая прислуга не подала стакан воды с куском черствого, но очень белого хлеба. Официантка смотрела на нее, не скрывая обидной иронии, а слова ее были еще обидней:
– Видела тебя не раз. Шмыгаешь по базару. Продукты берешь втридорога. На прислугу непохожа. Скорее содержанка. Ничего. Скоро вашей профессии не станет. Говорят, фашисты используют для этого только своих, ариек. Но ты мне не завидуй. И наше заведение завтра закрывается.
Надо окоротить хамку. Ее, Галю Винниченко, оскорбляет непролетарский элемент в центре самого Киева! Надеясь подкормить свою храбрость, Галя сначала опрокинула стопку.
– Я… – Она хотела ответить сногсшибательной грубостью, но водка ожгла горло, а вода в стакане оказалась теплой.
На глазах выступили слезы, и официантке это очень понравилось.
– Ничего не знаю. Приказ коменданта. С завтрашнего дня все строго по карточкам. Погоди, немцы войдут в Киев, и тогда будут тебе пирожные.
– Да ты контра! – взвизгнула Галя.
Водка ударила ей в голову, стимулировав и без того недюжинную храбрость. Галя огляделась, но в рюмочной кроме двух смутно знакомых типов больше никого не оказалось. Смутно знакомых? Да в Киеве все смутно знакомы. У всех одинаково запыленные, неулыбчивые и озабоченные лица. Вот и эти два типа таковы же. Что же предпринять? Отвесить официантке пощечину? Заломить руки и отвести в ближайшее отделение милиции? Но как быть с двумя тяжелыми кошелками? Продуктов закуплено на кругленькую сумму, на три дня и с учетом возможного прибытия Иосифа.
– Галюся, не воюй. Тут еще не фронт. Тут тыл пока.
Гладколицый покинул своего товарища, приблизился руки в брюки, проговорил миролюбиво:
– Галюся, не надо бить официантку авоськой. Узнай же меня!
И Галя узнала.
– Пальцун!
– Та то як же!
– Та это кто с тобой? Не Кожушенко? Конечно! Два сапога – пара!
Пальцун вынул руки из карманов, распахнул объятия, зареготал призывно:
– Коська! Це ж наша Галюся! Доставай аще горилки тай пыва. Догонимся.
– Мне надо торопиться. Не до тебя!
Галя подхватила авоськи.
– Не торопися. Иосиф Христофорович аще не прибыли у Киев, – проговорил Кожушенко.
Он обтер губы подолом толстовки, извлек неведомо откуда потертый портфель и, подавляя сытую икоту, направился к Гале.
– Та шо такое?
Галя замерла, а официантка быстро убралась из зала.
– Выборочная проверка, – сказал Пальцун, а Кожушенко молча оскалил щербатый рот.
Галя недолго расспрашивала их, поминутно поглядывая на циферблат крошечных наручных часиков. Если она не сойдет с трамвая возле дома № 18 по улице Ленина вовремя, выговора не миновать, и, возможно, одним выговором дело не обойдется. Она всерьез побаивалась Ермолая больше, чем Иосифа побаивалась.
Пальцун и Кожушенко оказались сильно навеселе. Видимо, на столе сейчас пустовала не первая их бутылка. Однако из их болтовни Гале удалось понять, что прибыли они в Киев одновременно с Иосифом. Оба поселились в частном доме на окраине города, но, вероятно, скоро переберутся ближе к центру – на окраинах становится небезопасно.
– Диверсионные группы, – пояснил Пальцун.
– И к атаману ближе, – кивнул Кожушенко.
– К атаману, то есть к Иосифу Христофоровичу? – уточнила Галя.
Оба потупились, при этом Пальцун хмурился, а Кожушенко скалился. Галя продолжала расспросы, но приятели так искусно уклонялись от прямых ответов, будто были совсем трезвы. Да и время поджимало. Подхватив Галины сумки, они втроем вывалились из рюмочной, а потом кое-как втиснулись в трамвай. Галя досадовала. Сейчас она явится к родимому подвалу в обществе двух нетрезвых, развеселых обормотов – звезд колхозной самодеятельности, по неясным пока причинам избежавших отправки на фронт. Как-то отнесется к этому Ермолай?
Иосиф подбежал к трамвайной подножке, принял из ее рук авоську. Вторую сумку и разомлевшего Пальцуна вынес из трамвая Кожушенко.
– Вернулся? Мог бы и к евробазу подъехать – в твоем распоряжении машина, – хмуро заметила Галя.
– Не мог. «Эмка» под Громовым. Он за город уехал. Еще не вернулся. Когда вернется, на ней тебя отправлю назад, в Оржицу.
Иосиф быстро шагал по тротуару в сторону руины. Воздух полнился предгрозовой духотой. Где-то вдалеке уже громыхало. Галя жалела Иосифа. Даже в такую жару он носил френч, начищенные юфтевые сапоги и фуражку. Седеющие его локоны увлажнились.
– Назад? – Галя надула губы.
– Да уже пора! – не оборачиваясь, отозвался Иосиф.
Обычно отзывчивый на ее досаду, сейчас он Галю будто и не замечал. Не улыбнулся, не попытался обнять. Иосиф был кристально трезв и крепко озабочен.
Пальцун и Кожушенко, загребая непослушными ногами, тащились следом. Пальцуна так расслабило, что он был едва жив и время от времени совершал попытки прилечь на пыльный тротуар. Кое-как они добрались до знакомой двери. За ней десять ступенек вниз и все. Иосиф распахнул дверь.
– Вперед и вниз марш! – скомандовал он, вручая сумку Пальцуну. – Лейтенант Пальцун! Приказываю взять себя в руки!
Пальцун кое-как приободрился и следом за Кожушенко скрылся в подвале. Они остались вдвоем. Галя решила сменить тон.
– Мне приятно, что ты узнаешь моих товарищей, – проговорила она, поигрывая глазками. – Пальцун не говорил мне, что был лейтенантом, а тебе, выходит, рассказал.
Ее чары подействовали самым обычным образом. Иосиф смягчился, смутился, достал из-за пазухи бумажный сверток.
– Весь евробаз оббегал. Искал поярче. Вот все, что нашел.
Галина приняла из его рук подарок. Сверток оказался мягким и практически невесомым. Платок из раскрашенного вручную шелка выпал из серой, оберточной бумаги, как выпархивает птица с ярким оперением из соломенного гнезда.
– Еще один платок! – вздохнула Галина.
– Прости. Сейчас не до колец. Да и с деньгами заковыка, – ответил Иосиф.
Он отводил глаза, щурился, кривил рот, пытаясь удержать зевоту. Усы его неопрятно обвисли, закрыв уголки рта. Подбородок, кадык, щеки покрылись густой, сероватой волосней. Они не виделись несколько недель, но сейчас Галя заметила, что у Иосифа прибавилось седины. А ведь при прощании его густые, каштановыми волнами ниспадающие на уши волосы были едва обрызганы серебром. Он смотрел на нее одним из своих характерных взглядов – воровато-ускользающим. Таким его взгляд бывает после значительного проигрыша за карточным столом. Галя вышла на солнце, расправила подарок, подставив косым лучам ярко расписанную, полупрозрачную ткань.
– Побачь, Иося! Побачь, як гарно! Порадуйся!
– Я рад.
– Та шо ты глазоньки отводишь?
Припала, навалилась грудью, стиснула в объятиях. В нос ударил запах дорогого одеколона, скорее женского, чем мужского. Галя отстранилась.
– Все? Любовь миновала?
– Мне не до шуток, милая.
Галя надула губы.
– Громов вернется завтра, если вернется, а послезавтра ты отправляешься в Оржицу, даже если Громов завтра не вернется.
– Нашел другую… – Галя разомкнула объятия. – Одеколоном своим тебя облила. Нарочно.
– Дура! Да ты знаешь, чем я занимался? Да ты понимаешь, что вообще происходит?
– Та шо же?
Галя закрыла лицо ладонями, но плакать почему-то не хотелось.
– Война!
Они стояли в арке полуразрушенной подворотни, у распахнутой двери в подвал. Случайные прохожие оббегали их, посматривая с неодобрением – встали посреди дороги, путаются под ногами.
– Ты обещал мне платья и кондитерскую каждое утро, а сам избегаешь, оставляешь с чудн
– Чем? – Иосиф хищно оскалился.
Возлюбленный Гали имел два постоянно чередующихся обличия. Беспечный, открытый, задушевный, насмешливый, легконравный, подрывной на любое, даже самое запретное веселье. Таким она его любила. Но сейчас перед ней стоял равнодушный к ее нуждам, холодный, таинственный, рассудочный, иной Иосиф, с которым она была едва знакома. Такого Иосифа Галя побаивалась. Нипочем не решилась бы капризничать или, тем более, настаивать. А он смотрел, как играют в ее волосах солнечные искорки, и лицо его постепенно смягчалось.
– Хорошо. Сегодня, прямо сейчас, не спускаясь в этот проклятый подвал, мы с тобой пойдем, куда следует, и ты получишь обещанное. Но с одним условием…
– Да яко же условие, когда я тебе, женатому, молодость свою и девичество подарила…
– Оставь это! – лицо Иосифа снова сделалось холодным. – Ты получишь все, что я считаю себя обязанным дать, в пределах строго ограниченной суммы, а потом…
Над их головами громыхнуло. Прохожие на тротуаре ускорили шаги, но звука тревожной сирены не последовало.
– Гроза, – сказала Галя.
– Конец лета, – отозвался Иосиф. – Нам не продержаться и месяца.
Иосиф привел Галю на незнакомую ей улицу, длинную и широкую, богато обставленную домами. И ни один не ниже, чем в три этажа. Окна домов широкие, и вокруг каждого – лепные вензеля. В первых этажах домов – все витрины. Такого разнообразия роскошества Гале еще не доводилось видеть ни в Полтаве, ни в Киеве. Нигде. Тут и булочные, и мясные, и винные магазины. На витринах выставлены золотистые булки, разноцветные коробки со сластями, шеренги бутылок, бочонки всех размеров с краниками и на резных подставках. В некоторых витринах были возведены целые крепостные стены из консервных банок. Крабы, кильки в томате и собственном соку, красная и черная икра, варенья и соленья. От красочности этикеток рябит в глазах. А колбасы! А окорока! Гирлянды сосисок, бараньи ноги, свиные головы, рулька, вырезка, копченые окорока – все, что пожелаешь. Но ценники! Прочитав цифры, Галя приуныла, ведь поминал же Иосиф о деньгах, а Гале так хотелось отведать этого всего. И не только отведать, но домой в Оржицу прихватить. Ну хоть немножечко. Ну сколько удастся унести. Вот такие вот конфеты маленький Еся сроду не пробовал. И не оттого что родители его не любят. Просто ни в Полтаве, ни тем более в Оржице не сыскать таких конфет. А эта этикетка с рогатым зверем, попирающим копытами высоченную гору, ну разве не чудо? Дело не столько в чудном баране, сколько в самой вырезанной из хрусталя емкости, в причудливых гранях которой напиток играл всеми оттенками от розового до темно-рубинового. Галя застыла у витрины магазина, предлагавшего гражданам разнообразные напитки, начиная от прохладительных и заканчивая самыми наикрепчайшими. Несколько смущали лишь два обстоятельства. Обильные украшения витрин покрывали слои сероватой пыли и – главное! – пуще гастрономических изысков бросались в глаза стандартизованные в своей одинаковости беленькие таблички с выведенными на них по трафарету красными буквами. На каждой табличке значилась одна и та же отталкивающая в своей безнадежности фраза: «Товар отпускается только по карточкам». На этих-то табличках пыль отсутствовала, будто их только сейчас, минуту назад повесили, а к остальному шикарному содержимому витрин никто давно не прикасался.
– На евробазе все дешевле. И выбор больше. И без карточек там, – пролепетала Галя.
Насмешливый голос Иосифа вырвал Галю из гастрономических грез.
– На витрины не смотри. Власов[7] отдал приказ все это убрать, но он уже не контролирует ситуацию. Из Киева уедешь с одним рюкзаком…
– У меня же чемодан…
– Не перебивай! Из деликатесов сможешь взять только горсть конфет. Больше ничего. Хотя, будь я на твоем месте, взял бы крупы и мясных консервов, если их еще удастся достать.
– Достать? Так вот же, на витрине же… Но по карточкам! Но у тебя ведь, Иося, есть карточки?
– Мне опохмелиться надо, разве не видишь? – холодно отозвался Иосиф.
Такового поворота Галя вовсе не ожидала. Впрочем, отчего же? Война, как-никак. Всеобщее несчастье. Народ изготовился к преодолению и подвигу. Может быть, еще не одну неделю придется напрягать все силы, чтобы выкинуть фашистов за рубежи СССР. Конечно, Иосиф переживает и переживания свои заливает напитками по качеству не ниже, чем тот, что в витрине с рогатым зверем на этикетке, налитый в хрустальный графин. Галя знает, что в кармане галифе у Иосифа имеется заветная фляжка, а в фляжке армянский коньяк десятилетней выдержки. Сейчас он вытащит фляжку и… Нет, она не хочет смотреть, как двигается его покрытый неопрятной волосней кадык. Галя отвернулась и, наконец, узрела самое главное, о чем мечтала, чего добивалась и ждала все эти недели. В глубине огромной витрины блестели, искрились, переливались атласные, самых изысканных расцветок шелка.
Галя застыла, рассматривая выставленные в витрине платья. Ее поразили не только радуга расцветок и разнообразие фасонов, представленных в витрине. Галю поразили манекены, которых она в первые минуты приняла за живых людей. Матовость лиц, раскрепощенность поз, элегантная небрежность причесок и, главное, глаза. Обрамленные ресницами, огромные, с искрящейся радужкой. Казалось, они смотрят на Галю со снисходительным любопытством, свойственным столичным жителям, когда дело идет о приезжих провинциалах. А платья! Да что там платья, блузы, юбки, бижутерия и чудная, крокодиловой кожи крошечная сумочка с серебряным замком. Гладкая рука одной из фигур была продета через серебряную цепочку. Дивного, розовато-серого оттенка с серебряной окантовкой клапана и уголков, сумочка эта висела перед самым носом Галины. Сбоку болтался квадратный с яркой синей печатью ценник. Стоимость безделушки поражала воображение. Меньшую сумму Иосиф выделял Гале ежемесячно на содержание ее семьи: мамаши и сына. Коза, куры, сад да огород – небольшое подспорье. Отдать все месячное содержание, добавив из сбереженных денег за портмоне на серебряной цепочке! Галя сглотнула густую слюну.
Минуты текли. Фигуры в витрине не меняли поз, не моргали. Она слышала тарахтение автомобилей, стук и шарканье ботинок, голоса, досадливое покашливание Иосифа, который последовал за ней. А Галя и не заметила, как, позабыв о возлюбленном, прошагала не менее ста метров, будто в сомнамбулический транс погрузилась.
– К вашим услугам, мадам! Что-то выбрали? В наши трагические времена могут быть перебои с колбасой, но шелковые отрезы и готовые изделия пока имеются в наличии.
Вкрадчивый, елейный баритон прозвучал подобно небесному грому. Сияющее, обрамленное огненной бородой и пышными бакенбардами лицо, мутноватые очочки, складчатый, многослойный подбородок, грушеподобное, обтянутое гарусом и батистом тело, по шее змеится желтая лента портновского сантиметра. Бакенбарды и борода распространяют дурманящий сладко-пряный аромат. Галя схватилась за сердце.
– Кто вы?
– Я? Исаак Львович. А вы, надо полагать, приезжая? Из каких мест?
– Из Гоморры, проездом через Содом, – проговорил Иосиф.
Грушеподобная фигура изогнулась в реверансе балетного изящества:
– Иосиф Христофорович! Доброго утра!
– Утро не может быть добрым, – заметил Иосиф.
Сколько же раз Галя слышала эту фразу? Иосиф снова стал прежним. Насмешливый, острый взгляд, а улыбочка такова, что нежные волоски у основания Галиной шейки встали дыбом. Между лопаток, вниз, вдоль позвоночника побежали щекотные мурашки. Когда же он успел опохмелиться? Галя оглядела своего кавалера. Так и есть: один из карманов галифе провисает. Там хорошо знакомая ей стальная фляжка с пятиконечной звездой, перевитой лавровыми ветвями. Иосиф много раз врал ей, будто фляжка подарена самим Климом Ворошиловым.
– Ба, да вы каким щеголем! – воскликнул Исаак Львович. – Собрались покидать нас? Отправляетесь к войскам?
Дерзостью Иосифа не обескуражить.
– Тебе известно, каких фронтов я боец, Исаак. Наша дама на днях отбывает из Киева. Надо ее напоследок экипировать.
– Мадам желает отовариться? К вашим услугам клатч из крокодильей кожи. Платьев готовых вашего размера не имеем. Все, что вы видите на витрине, – всего лишь затейливые муляжи для детских фигурок. Но ваши формы, мадам, заслуживают особого уважения и отрезов немалой величины. Соответственно и цена!
Исаак Львович извлек из жилетного кармана огрызок химического карандаша, послюнявил его, возвел ко лбу воловьи очи, высчитывая. Галя с нетерпением ждала окончания расчетов и выкладок, которые производились прямо на жирной и белой его ладони. Наконец, Исаак продемонстрировал посиневшую от грифеля десницу скучающему Иосифу.
– Сделай скидку, нэпман недобитый. Война началась, а ты бесчинствуешь. Где светомаскировка, а? Да тебя не пора ли к стенке ставить? Что вылупился? Не поставлю я, поставят немцы!
Так говорил Иосиф Пискунов, наступая грудью на пятящегося и трясущего нижней губой Исаака.
– Скидка? Будет скидка. Уберу двадцать процентов.
– Пятьдесят, выжига!
– Тридцать, больше не могу. Содержу своих детей, а тут еще сироты старшей сестры прибыли из Житомира. Кстати, за Житомир…
– За распространение панических слухов по военным законам полагается незамедлительный расстрел. Пятьдесят процентов скинешь. Даме три платья. Шелк у тебя еще остался?
– Сорок пять, и шелк остался. Но дама восхитительных размеров, так что именно на три не хватит.
– Тогда пошей костюм из тонкой шерсти. Помню, у тебя было что-то лиловое. Лиловый цвет идет в рыжим волосам. Вдруг до зимы доживем? А если нет, лиловый цвет часто называют вдовьим. – Иосиф хихикнул. – А клатч твой пусть будет подарком. Возможно, мы твои последние клиенты, грабитель.
Ателье Исаака Львовича – просторное, но слишком захламленное, чтобы казаться по-настоящему уютным помещением с пыльными витринными окнами, наполовину заложенными мешками с песком. Статные манекены обернуты кусками изысканных материй. На огромном, высоком столе разложен различный портновский хлам: коробочки с пуговицами, утыканные булавками подушечки, разнообразные куски материи и фрагменты готовых изделий, мелки, бижутерия, низки бисера и поддельного жемчуга. Под ногами скрипит пыль. В углах висят прозрачные лоскутья паутины.
Сам Исаак Львович вовсе не соответствует своей мастерской. Чистенький, в аккуратной бороде, тщательно завитое обрамление блестящей розовой плеши и налитых щечек набриолинено и обильно полито одеколоном. Штаны портного, явно перелицованные из какого-то старья, идеально отутюжены. Жилет, сорочка, шелковый галстук – все, хоть и несколько старомодное, но необычайно идет его грушевидной фигуре, делая ее и представительной, и даже чуть более стройной.
– Не обращайте внимания на хлам, – говорит Исаак Львович. – В последнее время заказов было не так много. Была работа по ремонту и перелицовке. Похоже, снова настают нищие времена. Нищие, если не сказать хуже… – портной опасливо косится на Иосифа.
Галя смотрит туда же и видит любимого сидящим верхом на высоком портновском табурете и навинчивающим крышку на горло фляжки. Глаза его сделались совсем масляными. Он облизывается, как кот, обожравшийся ворованной сметаны.
– Какая же красивая дама! – Исаак Львович уже плыл вокруг Гали в мареве дурманящих ароматов, источаемых его бакенбардами и бородой. Он орудовал портновским сантиметром, приговаривая: – Сто четыре, восемьдесят шесть, сто десять. Полагаю длину метр двадцать оптимальной. На такое платье, я имею в виду юбку полусолнце, а рукав фонариком, с учетом великолепия вашей фигуры пойдет четыре метра тафты. Да на нижнюю юбку еще три метра сатина, потому что кроить будем по косой. Мы же хотим, чтобы силуэт «летел»? Тогда не менее трех метров сатина и четырех метров тафты. Вам нравится платье прямого силуэта? В этом случае расход ткани будет зависеть от ее ширины. На работу возьму не меньше недели – сейчас сезон, и у меня много заказов. А туфли вы сможете подобрать в магазине напротив. Там же можно приобрести и белье. Хорошее, шелковое белье. На витрине его нет, но вы скажете, что от меня, и тогда…
– Все сделаешь за два дня, без примерки, – сказал Иосиф. – Туфли выберешь сам. Да не забудь, что у моей женщины номер ноги сорок первый. Номер чулок четвертый.
– Иосиф Христофорович шутит…
– Не-а.
– Может быть, завтра зайдем напротив, Иося? Туфли все-таки лучше примерить?
Иосиф достал из кармана галифе фляжку, открутил крышку, допил остатки, вздохнул, взял Галю под локоть и направился к двери. Исаак Львович тащился следом за ними до угла улицы Ленина, благоухая, нахваливая, бахвалясь. Иосиф в пол-оборота улыбался портняжке. Но нежный локоток Гали был так стиснут стальной хваткой его ладони, что она не смела и обернуться. На углу улицы Ленина Исаак Львович заговорил о деньгах.
– Неплохо бы получить авансец, – проблеял он.
Иосиф, не останавливаясь, сунул ему несколько мятых купюр. Галя успела заметить, что купюры все крупного достоинства, не меньше пяти рублей. Не ускользнула от ее внимания и реакция портного на столь щедрую плату. Портной вертел и пересчитывал купюры, шлепал губами, расстраивался и, наконец, произнес:
– Это… разве рублями расплачиваться будете?
Иосиф развернул Галю вспять. Подол ее платья взметнулся. Теперь оба, Галя и Иосиф, стояли лицом к лицу с портняжкой. Иосиф до боли сжал ее локоть. Галя пискнула.
– Прости, – бросил он.
– Это вы меня простите, – проблеял Исаак Львович. – Но отчего же рубли? Вы, Иосиф Христофорович, человек вполне разумный и должны понимать, что рубли скоро станут в Киеве неактуальны.
– Каких же денег тебе надо, еврей?
– Ах, зачем же акцентировать внимание именно на том, что я еврей? А вы-то сами разве не того?..
Исаак Львович покрутил пальцами так, словно ввинчивал воображаемую лампочку. Галя фыркнула.
– Могу расплатиться парой пуль из винтовки Мосина, – сказал Иосиф. – Чего дрожишь? Если не поставлю к стенке я, то поставит немец. Ах ты контра!
Но портняжка уже прыснул по тротуару, расталкивая толстыми плечами встречных прохожих и сшибая с ног попутных.
Иосиф двинулся в противоположную сторону. Галина, едва поспевая за ним, пыталась освободить свой локоть из стальных тисков его ладони. Галя старалась разговорить Иосифа, но тот молчал. Они остановились возле входа в подвал. Галя схватилась рукой за косяк.
– Ты чего? – спросил Иосиф.
Его лицо опасно побагровело. Гале уже доводилось видеть Иосифа таким. Тем памятным днем, когда Лия Азарьевна привела внуков смотреть, как будут взрывать храм в селе Загребелье, где Галя со своим коллективом трудовой молодежи демонстрировала живые картины под общим названием «Почему Библия врет».
– Я ради тебя на многое пошел, – бросил он. – До грани добрался.
– Какой грани?
– Присягу чуть не нарушил.
Иосиф холодно уставился на нее. Казалось, он был совершенно трезв, будто и не похмелялся.
– Присягу? Та я слышала – сорока на хвосте принесла, – будто вы с Лией законным браком и не женаты. Поп перевенчал еще до революции. Да только где теперь тот поп?
Галя запунцовела, заиграла глазками, крепко прикусив нижнюю губу.
Иосиф вздохнул, расслабился, заговорил примирительно:
– Ты получишь все, что хотела, а потом уберешься из Киева, не задавая вопросов. С приданым или без него, ты должна находиться в Оржице. Может быть, все обойдется, хотя надежды на это мало.
Он подтолкнул Галю ко входу в подвал.
– Ты шо, опять убегаешь?
– Галя…
– Та шо?
– Ненавижу этот говор. Ты же можешь говорить нормальным русским языком. Я же просил тебя…
Обняв Иосифа за талию, Галя повлекла его следом за собой на лестницу. Галя в сношенных теперь туфлях на каблуках и Иосиф в своих лакированных голенищах были примерно одного роста. Как хорошо стоять вот так, обнявшись, глаза в глаза. Где угодно стоять. Хоть под огнем, хоть под грозовыми раскатами, хоть в разрушенной бомбой подворотне чужого дома.
– Серденько мое, скоротай со мной остатние денечки.
– Там Пальцун, Кожушенко и старик Ермолай. Не спят. Бодрствуют.
– Та они ж с горилкой сдружилися. Чай, уже вповалку. Поидем же, сердечко мое. Сколько нам еще осталось дней?
– Мало.
Иосиф ступил следом за ней на верхнюю ступеньку.
Галина спала беспокойно. Снился ей вой сирены ПВО и обновки, которых оказалось намного больше, чем она, отчаявшаяся уже, надеялась получить. Снилась прежняя жизнь в крошечной, затрапезной Оржице, законная жена Иосифа, Лия Азарьевна, ее дети и внуки. И главная забота снилась ей – неизбывная, навязчивая, как зубная боль, забота: старая мать и малый сын, которые оставлены, да надолго, да в такое непростое время. Галя открывала глаза. Нет, такого не может случиться! Она же добралась до Киева от Оржицы без особых, как ей теперь представлялось, приключений. И что же? На Фундуклеевской разрушенные дома. Киев бомбят. Значит, и остальные подрасстрельные разговоры, подслушанные ею на пути в Киев и в самом городе, могут оказаться правдой.
– Чи радио послухати, – сказал Кожушенко. – Чтой-то я сморився.
– Вистуешь? – отозвался Пальцун, игравший с ним в паре. – Следи за игрой. Какое тебе радио?
– Хочу знать, как народу его слуги рапортуе, – ответил Кожушенко.
– Да что там рапорты… Немцы обходят Киев и с севера, и с юга. Я понял. Тактика блицкрига… – сказал Иосиф.
– Чего? – прервал его Кожушенко.
– Тактика быстрой войны. Механизированные колонны движутся вперед с небывалой стремительностью, зачастую обгоняя наши отступающие части. Тактика быстрой войны сочетается с тактикой охватов. Части противника окружают. Кольцо окружения уплотняется, и дальше его просто добивают внутри так называемых котлов. Немцы катятся дальше на восток, а наши войска сражаются в котлах. Лишенные ресурсов, без связи с высшим командованием они быстро гибнут или сдаются в плен. Вот так.
– Так они могут докатиться и до Москвы, – усмехнулся Пальцун.
– Скажи еще до Горького, – хмыкнул Громов.
– До Горького не успеют – зима настанет, – сказал Иосиф. – У них растянутся тылы. Без горючего и боеприпасов не повоюешь. Но главным образом горючее. Их техника не рассчитана на русские морозы.
– Да за такие речи тебя, Иосиф Христофорович, какой-нибудь дошлый особист в капитанском звании запросто бы к стенке поставил, выбив перед тем все твои прекрасные зубы, – засмеялся Пальцун. – Скоро Красная армия остановит врага. Народ верит в своих воинов. Вчера в цирке опять был аншлаг. Вистуешь, Громов?
– Вчера? – переспросил Громов, бросая карты на стол. – Ах, да! Вчера же было воскресение. Им устроить бы молебен, а они в цирк поперлись. Я – пас.
– Думай об игре, Громов! – оскалился Пальцун. – Опять напишу тебе в гору.
– Садись ты играть, диду. Громов нам не годится, – сказал Пальцун. – Смотри, тут и выпивка неплохая, и всякая снедь. Селедка, дед! Настоящая балтийская селедка. Не отказывайся же! Скоро такой еды не будет. Или ты не слышал пророчества Иосифа Христофоровича?
Старик не отзывался. Галя слышала характерные шлепки. Это игроки кидали на стол карты.
– Давай, старик! – настаивал Пальцун, но тот молчал, и Галя подумала, что Ермолай заснул.
Она утирала краем пропахшей Иосифовым табаком простыни пот. Знакомый запах помогал ей успокоиться. Но самого Иосифа рядом не было. За ситцевой занавеской горел бледный ночник. Слышался звяк стеклянной посуды и голоса. «Вист», «пас», «в темную», «в гору» – знакомые слова, произносимые знакомыми голосами, по которым Галя без усилий опознавала каждого из сидящих за столом…
Галя отвела в сторону край ситцевой занавески. Вздохнула. У нее так и не возникло настроения придать чудом уцелевшему полуподвалу хоть какое-то подобие уюта. Галя прожила здесь несколько недель, а помещение все еще походило на казарму. В узкие окна полуподвала, занавешенные ветхими, засиженными мухами занавесками, смотрелась ночь. Стол кто-то застлал поверх зеленого сукна запятнанной, неопрятной скатертью. На нее Кожушенко метал карты. Тут же были расставлены граненые стаканы и литровая бутылка коньяка. На этикетке значилось семь звезд – в этом Иосиф оказался верен себе. Зато в остальном! На обшарпанных стенах помещения была развешана всякая кухонная и банно-прачечная утварь. Да такая убогая, будто досталась владельцам комнатенки с дореволюционных времен. Здесь и латаное-перелатаное корыто, висящее на самом видном месте, и стиральная доска, и покрытые окалиной сковороды. И вывешенные, будто для просушки, на лохматой веревке лохматые же, со следами плесени мочала. На ветхом табурете в углу – таз, наверняка дырявый. А в тазу стопка грязных тарелок. На полках покоробленные, закопченные кастрюли. А в противоположном от ложа Галины углу – настоящий клоповник. На старорежимном диванчике с гнутыми ножками и засаленной обивкой огромной грудой навалены какие-то отороченные мехом овцы душегреи. Между половицами темнеют огромные щели. Сами половицы давно не крашены. Пол заплеван и истоптан. В комнатенке витает угарный, смешанный с запахом папиросного дыма дух. В эдаком-то убожестве она с Иосифом Христофоровичем обретается уже несколько недель! Зато на самом Иосифе светлая, идеально чистая рубашка. Зато Иосиф обут в вычищенные сапоги и галифе с широченными лампасами.
Товарищи Иосифа тоже выглядят как обычно. Гладкое лицо Пальцуна идеально выбрито. На лоб с мальчишеской небрежностью свисает светлый чуб. Кожушенко одет не по-летнему тепло, в плотные брюки, высокие ботинки и телогрейку. Кривой его череп выбрит. Во рту сверкает желтым металлом все тот же золотой зуб. Правую щеку от виска к подбородку пересекает свежий шрам. На левой щеке шрам расположен под глазом, пересекает щеку в поперечном направлении и давно зажил. В Оржице Коська Кожушенко всем известен как завзятый драчун и первейший помощник милиции. Старый шрам он будто бы получил в боях с махновскими выползнями, ну а свежего до начала войны на нем не было. Лицо Громова как обычно замкнуто и серьезно. Он один из всей компании безукоризненно трезв. Губы его плотно сомкнуты. Он сплетает и расплетает аристократически-тонкие пальцы. На одном из них нанизан перстень потемневшего металла с большим, стеклянно-прозрачным камнем. Галя считала Громова одним из недострелянных господ, хотя при первом знакомстве отнесла его к числу пролетариев. Выходит, ошиблась. Выходит, Громов тоже выжил благодаря радениям Иосифа, вот теперь и бегает по поручениям, рядится под пролетария, а сам-то заядлый преферансист, речь культурная, манеры хорошо воспитанного господина из прежних. Галине доводилось видеть таких в раннем детстве, когда ее мать служила в Полтаве, в доме начальника тамошней гимназии. С той поры в душе девчонки навек запечатлелся образ классового врага. Галина больше всего ревновала Иосифа именно к Громову, с которым тот проводил все время, с которым делил заботы и трудности, о которых сама она не имела представления.
Однако сейчас товарищ Иосифа помалкивал, рассматривая доставшиеся ему карты с такой глубокой сосредоточенностью, будто на них была начертана схема всего мирового устройства.
В углу, на шатком, низеньком табурете примостился Ермолай в тяжелых кирзовых сапогах, полосатых штанах и перепоясанной крестьянкой рубахе из небеленого полотна. Длинною своей седою бородой и горделивой осанкой он чрезвычайно напоминал портреты писателя графа Льва Толстого. Старик сидел, смиренно держа на коленях нарядный Иосифов картуз с блестящим козырьком. В Оржице Иосиф часто нашивал его для особого форсу и в пику своей высокопоставленной жене. Все дело было в фасоне картуза. Изготовленный в Полтаве по заказу старым шляпником-евреем, картуз видом своим сильно напоминал головные уборы изгнанных в Польшу белогвардейских офицеров из корпуса генерал-лейтенанта Май-Маевского. Один из таких интеллигентного вида франтов недолго жил на квартире у матери Галины, и ей запомнился и щегольской фасон головного убора, и его блестящий козырек. Зачем-то Иосиф отдал свою любимую игрушку Ермолаю. Может быть, сам уже наигрался?
Замеченная лишь стариком, с которым успела немного сблизиться за время своего почти совершенно одинокого сидения в Киеве, Галя лениво наблюдала за игрой. Внезапно дверь распахнулась, как от пинка, ударилась об стену, осыпая на пол пласты облупившейся краски. Капитан в форме НКВД, рослый и ширококостный, обутый в подкованные сапоги, вошел в комнату. Старые половицы застонали и погнулись под его грузным телом. Капитан приветствовал Иосифа, вскинув руку к козырьку фуражки. Иосиф со товарищи приняли это приветствие не по уставу, ленивыми кивками, но игры не прекратили. Громов достал папиросу из лежавшего на столе портсигара, закурил. Гале показалось, что пальцы его дрожали.
– Я пас! – заявил Пальцун.
Кожушенко, ничего не говоря, бросил карты на стол.
Капитан медлил, приглядываясь к комнате. Особенно его заинтересовал застывший в своем углу Ермолай. Глянул он и на занавеску, за которой успела спрятаться Галя.
– Да ты присядь. По делу чи ни? – Кожушенко извлек из-под стола колченогую табуретку и предложил ее капитану.
– Я с инструкциями, – сказал тот. – Но тут посторонние.
– Говори, – Иосиф кинул карты на стол. – Это Ермолай. Я его завербовал. Он пришел с левого берега с интересными данными.
Старик приподнялся с табурета и церемонно поклонился капитану. Наверное, с таким церемонным подобострастием в старину кланялись крестьяне своим помещикам.
– А за занавеской?
Услышав этот вопрос капитана, Галя отпустила занавеску и откинулась на подушки. Теперь сквозь светлую в голубенький цветочек ткань она могла видеть только смутные тени.
– Это жена, – тихо казал Иосиф.
– Лия Азарьевна? Здесь?
Капитан снял фуражку и плюхнулся на табурет. Кто-то, скорее всего, это был Кожушенко, хрипло захохотал.
– Там агент Винниченко. Кличка «Жена», – ответил Иосиф. – Азарьевна осталась в Оржице, и это меня беспокоит.
Вот как! Она – агент! Гале стало трудно дышать. Из-за занавески голос пришлого капитана звучал хрипло и устало:
– Ты прав. Беспокоиться есть о чем. Восьмой танковый корпус окружен в районе Дубно. В последний раз они выходили на связь позавчера. Докладывали, что топлива нет. Они закапывают танки в землю и отстреливаются. Вероятно, на настоящий момент боекомплект у них уже исчерпан… Население не информируют, чтобы не сеять паники.
– А следовало бы. Учитывая темпы их продвижения… – начал Иосиф.
– …Учитывая темпы их продвижения, – прервал его капитан, – сейчас к линии Житомир – Винница подходят их основные силы. А 13-я танковая дивизия, 14-я танковая и 25-я моторизованная обходят Киев. Обычно они делают в день по сорок – пятьдесят километров. Так что сам понимаешь…
– Мне необходимо вернуться в Оржицу, – сказал Иосиф.
По движениям теней за занавеской и голосу Галя поняла, что Иосиф вскочил с места. Его волнение передавалось со звуком шагов и жалобным скрипом половиц.
– Приказа возвращаться в Оржицу для вас не поступало, – ответил капитан. – Вы останетесь в Киеве до последнего.
– До чего последнего? – вкрадчиво переспросил Кожушенко.
– До сдачи Киева немцам, – ответил за капитана Иосиф.
– Ваша задача: контролировать подрыв мостов. Соответствующие распоряжения будут отданы, но мало ли что, – проговорил капитан.
– Чьего приказа будем дожидаться? – спросил Громов.
– Как обычно, – ответил капитан.
– Связь с Москвой еще есть? – спросил Иосиф.
– Мы подчиняемся командованию Юго-Западного фронта. С Кирпоносом связь есть. Со ставкой связи уже нет, – ответил капитан. – От Кирпоноса приказа оставить Киев не поступало. Командование уверено, что врага удастся остановить на линии…
– «Не лукавьте! Не лукавьте! Ваша песня не нова! Ах, оставьте! Ах, оставьте! Все слова, слова, слова[8]», – ломающимся фальцетом пропел Громов.
– Я требую соблюдения дисциплины! – проревел капитан.
– Киев придется отдать, – бесстрастно заметил Иосиф. – И лучше сделать это сейчас, взорвав мосты и эвакуировав, по возможности, население. Но мы ведь не ищем легких путей. Нам подавай героизм: за Родину, за Сталина!
– Все, как любит твоя жинка… – вставил Кожушенко. – Не працувать ли партсобрание? Диду, ты член партии большевиков чи ни? Яко же? Христианин?
Капитан принялся яростно возражать. Он толковал о каких-то резервах, о приказах Ставки «ни шагу назад», о перегруппировке войск на левом берегу Днепра. Никто его не слушал. Пальцун суетился, шарил по углам комнатенки. Пару раз даже заглянул к Гале, за занавеску. Именно из-под кровати, на которой она лежала, Пальцун достал наполовину полную четверть мутного самогона. Эту самую бутыль старик Ермолай бдительно стерег все эти недели, не позволяя Гале даже стирать с нее пыль.
Галя перестала прислушиваться к голосам. Она все еще могла разобрать каждое слово. По интонации или тембру могла различить каждого из пяти собеседников. Старик Ермолай не участвовал в разговоре, продолжая молча сидеть в своем углу. А Гале было жарко. Липкий озноб ужаса сотрясал ее тело. Она не хотела верить Иосифу, но она не могла ему не верить. Они, конечно, никогда не жили, как муж и жена. Лия Азарьевна – коммунистка, яростный и принципиальный борец с церковным мракобесием – в вопросах брака была ортодоксальней раввина и нипочем не отпустила бы от себя Иосифа Христофоровича. Но Иосиф любил Галю – усомниться в этом невозможно. И еще: Иосиф врал не часто и, как правило, по необходимости. Но теперь оказывается, что она не жена, не любовница, а агент! Пытаясь себя успокоить и уж ни в коем случае не выпустить наружу бабские рыдания, Галя старалась осмыслить происходящее за занавеской. А там вызревала ссора.
– …Зачем вы говорите мне это, полковник Пискунов?! – кричал капитан.
Вот как… Иосиф – полковник! Нет, Иосиф никогда не лгал Галине. Просто в разговорах с ней он никогда не упоминал о своем звании. Но если она, Галя, агент, то кто же тогда Иосиф?
– Я имею право информировать командование о своей точке зрения, – подтвердил ее мысли Иосиф. – И вы, капитан, обязаны донести мою точку зрения до Кирпоноса и его штаба! Вот моя точка зрения: во избежание ужасных жертв среди населения и потери личного состава армии, Киев необходимо оставить немедленно, взорвав при отступлении все мосты. Все подготовительные работы уже произведены. Мосты могут быть взорваны в течение часа после отступления наших частей с противоположного берега.
– Я все записал, Иосиф! Вот! Учитывая серьезность ситуации, можно подавать рапорт в таком виде. Подписывай! – сказал Пальцун.
Галя боролась с желанием откинуть занавеску и прямо сейчас, незамедлительно, бросив на произвол новообретенные наряды, отправиться назад, в Оржицу, к сыну и матери. Она спасет близких от войны. Она увезет обоих в Полтаву, будь она агент или кто угодно другой. Но в комнате за занавеской кипела пока словесная баталия. Впрочем, капитан уже выхватил из кобуры оружие и снял его с предохранителя – за голосами и топотней, Галя прекрасно расслышала характерный щелчок.
– Смиритесь, чада, перед лицом страшной напасти! Оставьте распри и действуйте в согласии и сообразно ситуации.
Голос Ермолая взгремел, подобно пионерскому барабану. Галю подбросило на койке, но выскочить из своего алькова она пока не решалась. Голоса спорщиков умолкли. Наверное, они уставились на старика изумленно. Подрасстрельные речи! Да за такое!.. В наступившей глухой тишине Галя услышала щелчок, скрип (так скрипит плотная кожа кобуры).
– Убери оружие, боярин, – продолжал старик. – А ты, воевода, подпиши составленную служилым отроком грамоту, и пусть боярин отнесет ее в думу.
Старик замолчал, а Галя слушала, как скрипит писчее перо. И это понятно. Иосиф ни за что и ничего не подпишет, пока собственноручно не вычитает и не исправит документ. Такое уж у него обыкновение. Галя вдруг вспомнила, как сама смеялась, когда Иосиф правил жалобы колхозников друг на друга. Жалобы эти все проходили через руки Лии Азарьевны. И только она одна могла решить: дать жалобе ход или сжечь неуместную бумажку в буржуйке. Да, в Оржицком уезде многие считали Иосифа Пискунова Петрушкой балаганным. Выходит, зря!
– Теперь надо набело переписать, – после паузы произнес Пальцун.
– Пусть остается как есть. Время не терпит. Капитан передаст в штаб округа радиограмму. Так, капитан?
– Сначала я должен показать донесение помощнику генерала Власова, а уж он…
Иосиф и капитан препирались громко и долго. Капитан снова схватился за кобуру, но на сей раз дело решил Громов, схватив капитана за руку и не позволив ему извлечь оружие.
– Тебе слишком много позволено, Пискунов! Ты и твоя команда… Да вы!.. Предатели! Вас к стенке! За все!.. – капитан горячился. Голос его срывался и хрипел.
– Выпей самогону, капитан, – уговаривал Громов. – На дорожку. На стремя. А потом ступай в штаб. Пусть передадут по каналу закрытой связи. Адресуют, как тут указано, непосредственно Кирпоносу. Если уж прощелкали начало войны и допустили немца до Днепра, так пусть хоть не прощелкают Юго-Западный фронт.
– Я доставлю донесение! Его передадут! Конечно! Да! Да убери же ты руки, Громов. Слишком они у тебя чистые. Но это лишь видимость. А ты, Кожушенко, уголовник, урка. А ты, Пальцун, никакой не Пальцун, а Пискунов. Ты – незаконный сын полковника. Вот ты кто! А ваш моральный облик? Карты. Самогон. Баба за занавеской. Одна на всех! Разложились! Если б не подвиги, которые вам приписывают, всех уже поставили бы к стенке!
– Та шо ж тако нам приписали-то, а? – взревел Кожушенко. – Сколько абверовской дряни мы из колхозных амбаров повыгребли? За пять лет ни один клоп от нас не уполз. Смотри сюда! Ну! Сколько раз в меня стреляли? Пять ранений! Это в мирное время. В то время, когда ты коньяки в киевских ресторанах по субботам трескал, я лазил по болотам в поисках абверовских передатчиков. А сколько их отребья мы перед войной повязали? И ведь все давали показания. Говорили, война летом тысяча девятьсот сорок первого года начнется. Христофорыч все донесения, как положено, в штаб отправлял. И что?
Задавленный собственными аргументами, Кожушенко умолк. Но мотив подхватил Пальцун:
– В прошлом году группу из-под Полтавы выгребали. Агентурная сеть – сто двадцать человек!
– Сто двадцать четыре, – уточнил Иосиф.
– Полковник в Полтаве полтора месяца торчал, чтобы всю грибницу изничтожить. Для этого мы половину зимы по селам гастролировали. В каждом селе – опорный пункт Абвера-1, группа «Ост»![9] Они перли, как грибы после дождя, а мы их под корень. Филигранную работу проделали. Богатый материал дали. И что толку? Один уж тот факт, что так много было и засланных, и местных завербованных, говорил: готовьтесь к войне.
Галя слушала, замерев. Потная, растерянная, она лежала на постели подобно египетской мумии, о которой читала в культпросветовской методичке. Ее использовали как агента! Ее, девчонку из крошечного захолустного местечка, рожденную неведомо от кого полоумной, полуграмотной солдаткой, но красивую, энергичную и веселую, пригрел шикарный Иосиф Пискунов. Иосиф приучил ее к нарядам, игристым винам и армянским коньякам. Он знакомил ее со спецами из бывших, с офицерскими чинами, со всякими иными непонятными, но интересными людьми в Полтаве и Чернигове. Выставлял, как расписную матрешку, напоказ. Приставил к ней Пальцуна и Кожушенку, чтобы она служила каким-то его, неведомым, целям…
А по ту сторону занавески пошли уже совсем серьезные разговоры о перестрелках, расстрелах и рытье могил. Кожушенко пьяно сетовал на грязную, а временами и кровавую работу, которую ему приходилось исполнять по первому велению родины, а Пальцун между тем подталкивал пришлого капитана к входной двери.
Наконец Галя услышала знакомые шаги. Тень выросла по ту сторону занавески.
– Просыпайся, Галюся.
– Та я и не сплю…
– Тогда поднимайся. Собирай платья и айда в Оржицу. У Громова как раз бензин залит. Ермолай поедет с тобой.
Галя отдернула занавеску, поймала знакомый, немного насмешливый, но ласковый взгляд совсем незнакомого ей человека.
– Так ты, оказывается, полковник…
– Иногда и полковник, – ответил Иосиф в своей обычной, ироничной манере. – Вставай. Надо успеть выехать перед рассветом.
– Та который же час?
– Половина третьего. Поднимайся!
Галя заставила себя подняться. Вытянула из-под кровати чемодан и принялась складывать в него обновки и кульки с гостинцами.
За ее спиной Иосиф совещался с Громовым. Обсуждали подробности поездки в сторону Оржицы. Иосиф давал наставления и Ермолаю. Тот принимал их со смирением, будто тоже являлся служивым и был в подчинении у Иосифа. Толковали, как никогда ранее, не скрываясь, не оборачиваясь на Галю с осторожной насмешкой. Кожушенко тем временем задумчиво тасовал колоду. Пальцун куда-то исчез. Вероятно, отправился провожать капитана.
А Галя работала. Не столько перебирала и укладывала вещи, сколько договаривалась с собой. Долго-долго собственная жизнь представлялась Гале феерией, балаганной фантасмагорией, одной из тех живых картин, которые она так мастерки ставила на подмостках сельских клубов и библиотек. Когда-то, тому минуло уже более десяти лет, Иосиф вскружил ей голову. И только теперь, в полуразрушенном подвале осажденного, как оказалось, Киева ее бедовая головушка кружиться перестала. Галина Винниченко – агент! Не жена, не любовница. Агент! Тут же сделались понятной странная лояльность к ней Лии Азарьевны и фальшивое, месяцами длившееся безделье самого Иосифа. И его неоскудевающий интерес к деятельности театров рабочей молодежи с их постоянными гастролями. Ее использовали как ширму, как приманку в куда более важных делах. Но как же Еся? Как же их любовь?
– И Еся и любовь – все в силе.
Ладони Иосифа обжигали даже через ткань сорочки. Галя обернулась, глянула, обомлела, ощутив кожей мягкость бороды. Обняла, крепко прижала…
– По моей информации, у Власова связи с Кирпоносом нет. Со ставкой – давно уже не было, – заговорил Громов. – Без приказа Власов Киева не оставит.
– Зачем ты мне это говоришь? – вспыхнул Иосиф.
– Затем, что может случиться мясорубка, – ответил Громов.
– Уличные бои?
Сказав так, Галя тут же испугалась собственных слов, но Иосиф не дрогнул. Он высвободился из Галиных объятий и вернулся к столу.
– Приказ об оставлении Киева не может быть передан по каналам обычной связи, – сказал он. – Власов ждет фельдъегеря.
– Не уверен, что приказ об оставлении Минска вообще существовал. Тем не менее…
Громов не закончил фразы, потому что вернулся Пальцун.
– Капитан убрался с твоей запиской. Вряд ли он ее доставит: прощаясь, признался, что расположение штаба Власова ему неизвестно, – проговорил он. – Что сами станем делать, командир?
– Винниченко в тыл отправлять, а дальше по обстановке. Наша главная задача: обеспечить своевременный подрыв моста Евгении Бош, – ответил Иосиф.
Галя вскинулась. Надо собираться! Надо торопиться!
Кинулась к рукомойнику, кое-как ополоснулась, не стесняясь излишне пристальных взглядов Кожушенки, поспешно оделась. Иосиф раскинулся на стуле. На губах его играла отвратительно-ироничная ухмылка. Пальцун и Громов, вытянувшись, как по команде «смирно», оба повернулись к Гале спиной, дабы не тревожить ее взглядами. Старик забрался в самый дальний угол, и его лица было не разглядеть в тени. Кожушенко же с чисто пролетарским цинизмом следил, как Галя укладывает в чемодан новые платья и туфли. Обе шляпки ей удалось разместить в одной картонке. От взглядов Иосифа и Кожушенки по ее спине бегали мурашки. Очень стыдно было старика, который, скорее всего, тоже наблюдал за ней из своего темного угла. Очень не хотелось выглядеть легкомысленной именно перед ним.
Первым прорвало, как и следовало ожидать, Кожушенку:
– Нарядов накупила для Оржицы в самый раз. Петухи да гусаки будут на тебя оборачиваться, а Лия Азарьевна так будет просто поражена. Пачку «Беломора» за полчаса высадит.
Стерпеть. Не огрызаться. Ей осталось только застегнуть чемодан. А это было непросто. Приехала-то она в Киев с полупустым – одно платье на смену, туфли на высоком каблуке на случай, если удастся попасть в цирк или в театр, да бельишко – а уезжала с приданым. Будто завтра под венец…
– Галюся, поторопись!
– Я готова. Чемодан уж собираю.
– Она укладывает сундук. Объясни блуднице, воевода, что с бабьим барахлом на тот свет не пускают, – подал голос Ермолай. – Блудница собралась на ярмарку, а попадет хорошо если не прямо в пекло.
Галя вспыхнула. Громов порылся в куче тряпичного хлама и извлек оттуда обычный, солдатский вещмешок.
– Перекладывай! – скомандовал Иосиф.
Галя оглядела мешок. Не страшно, что пыльный. Она обернет каждую вещичку в отдельную бумажку. Плохо, что мешок слишком мал, а у нее два платья, пара туфель, шляпки.
– Клади поплотнее! Быстрей. Громов, заводи «эмку»!
Громов подался к выходу. Галя продела руки в рукава кофточки, хотела накинуть на плечи лямки вещмешка, но Иосиф не дал. Забрал. Сказал ласково:
– Погоди, я провожу.
– Все в руках Божьих, – проговорил старик. – Однако посмотри, воевода, во что она обута.
На улице, над их головами затарахтел двигатель «эмки». Галя кинулась к двери. Каблук застрял в щели между досками, и она едва не завалилась на Пальцуна, заступившего ей дорогу. Одного роста, они встали возле двери лицом к лицу. Но в плечах Галя, пожалуй, пошире Пальцуна. Ничего! Выругавшись нарочито грязно, по-солдатски, Галя попыталась отодвинуть мальчишку в сторону.
– Рядовой Винниченко! – рявкнул Иосиф. – Кругом! Переобуться!
На середину комнаты, на заплеванный пол с грохотом упали пыльные кирзовые сапоги.
– Это бывших хозяев, которые погибли. Большие. Мне бы в пору пришлись, да и тебе подойдут, Галюся! – загоготал Кожушенко.
Галя попыталась лягнуть Пальцуна каблуком в пах и не устояла. Да тут еще Иосиф с Кожушенко повисли на плечах.
– Ну и здорова баба! – кряхтел Кожушенко.
– Опомнись, Галюся! – уговаривал Иосиф. – Сначала портянки. Потом сапоги. В таких туфлях ты далеко не уйдешь. А добираться далеко. Вспомни дорогу от Оржицы до Киева! Ну? Так вот теперь эта дорога в три, в четыре раза длиннее. И неизвестно, как все сложится. Часть пути обязательно придется идти пешком.
Так втроем одолели, конечно. Уговорили. Чувствуя на ляжках юркие руки Иосифа, сдернувшие с нее чулки, Галя безутешно рыдала.
Дело довершила сирена воздушной тревоги. Немецкие бомбардировщики прилетали обычно в ясную погоду и на рассвете. Раз сирена завыла, значит, рассвет близок и на улице хорошая погода. Галя затихла, стараясь расслышать звуки разрывов. Но их все не было. Вероятно, на этот раз Киев бомбить не будут. Вероятно, пролетят дальше. Галя содрогнулась, представив, как на улочках Оржицы рвутся снаряды, как собственный дом превращается в вонючие, мертвые руины. Тело ее сотрясал озноб. Она снова вся покрылась липким потом. Она плакала и отбивалась от Иосифа, а тот, терпеливо перенося ее неповиновение, уже натягивал на нее старые, возможно, снятые с мертвеца, кирзовые сапоги.
– Ах, ты моя трусишка! Ростом выросла с пожарную каланчу. Туфли сорокового размера носит… Не трусь, Галюся! Немец не страшнее черта. Как-нибудь переживем! – приговаривал он.
В последние минуты их скоропалительных сборов и скомканного прощания в подвале погас свет. Пальцун поиграл выключателем – безрезультатно. Иосиф нес ее вверх по лестнице едва ли не на руках. Выбравшись на улицу, они буквально утонули в сумерках. Во всей округе ни одного источника света, и Громов благоразумно погасил фары «эмки». Иосиф усадил Галю на заднее сидение, сунул в руки вещмешок. Дверцу не захлопнул, будто хотел на прощание насмотреться на нее. Галя растерянно молчала, ощупывая в мешке свои обновки. На переднем сидении, рядом с Громовым расположился Ермолай. Ему Иосиф вручил какие-то бумаги и старое, длинное ружье, которое Пальцун извлек из-под кучи тряпичного хлама. Той самой кучи, что оставалась вне ведения Галины, но она знала, что там, под кипой старых, провонявших тряпок хранился целый арсенал.
– Вот штык к нему. Сумеешь примкнуть? Вот бумаги. С такими документами вас пропустит любой дорожный патруль, – наставлял старика Иосиф. – Как только проститесь с Громовым, выброси их, а лучше сожги. По нынешним временам документов нет ни у кого, и вам их лучше не иметь.
Галя помнила: Иосиф не любит плачущих женщин. Но слезы хлынули, и остановить горько-соленый поток она не смогла. Так и сидела в машине, стыдясь распухшего носа и глаз, сделавшихся похожими на амбразуры ДОТа. Осознание собственного уродства в последние минуты прощания подпитывало потоки слез. Утереть их не получалось. Руки ослабели – не поднять. Ей хотелось поговорить. Надо, необходимо высказать Иосифу все накипевшее за эти недели. Уж она ему покажет. Устроит. Отомстит за одиночество и навязанного старика. Но сначала надо перестать плакать, чтобы в гневе выглядеть красиво и величественно. Чтобы такой и запомниться. Иосиф Христофорович не любит плачущих женщин. Плачущие женщины не вызывают у него сострадания. Иосиф Христофорович бежит от плачущих женщин к женщинам жизнерадостным, с сухими щеками и блестящими глазами. Потому что от слез до скандала один короткий миг, а Иосиф Пискунов скандалами сыт по горло и навсегда.
Иосиф действительно отвернулся, вытащил папиросы, закурил. Отлично! Теперь она не может видеть знакомого брезгливого выражения на его тонком лице. Теперь она, может быть, сумеет побыстрее успокоиться. Старик сидит тихо, сутулится. Модный Иосифов картуз на его голове выглядит нелепо. Но этого мало. Ермолай снова нацепил на нос непонятно откуда взявшиеся очки в круглой металлической оправе – часть Иосифова реквизита. Вылитый интеллигент из недобитых аристократов. При нынешних порядках с таким попутчиком не оберешься бед. Повсюду введен особый пропускной режим, а дед так сильно смахивает на переодетого шпиона, что непременно будет задержан, и Галя вместе с ним. А Гале надо в Оржицу к матери и сыну. Волнение лишило ее красноречия. Получалось только бестолково шлепать губами.
– Я думала, мы поедем вместе, – вот и все, что она сумела выговорить, а так хотелось быть красноречивой, чтобы Иосиф обернулся.
Галя несколько бесконечно долгих минут таращилась на его аккуратно остриженный затылок в клубах табачного дыма – Иосиф закурил вторую папиросу. Наконец ее прорвало:
– Я думала, ты вернешься в Оржицу вместе со мной. Надо что-то решать с семьей. Если судить по твоим словам, на Украине оставаться опасно. Надо эвакуировать семью… наши семьи… Москва, Горький или… Дальше? Сибирь?
– Не жалей, что уезжаешь. Скоро в Киеве выжить будет невозможно. Сейчас нет электричества. Скоро не станет воды и продовольствия. Если в течение недели мы не встретимся, то относительно семьи все решай сама.
– Как же? Я думала…
– Сейчас я думаю за всех. Пока вы с Громовым – он главный. Но потом, когда вы расстанетесь, может случиться всякое…
Его прервал скрежет стартера – Громов завел мотор.
– Как же так? – встрепенулась Галя. – Ты сказал: «Проститесь с Громовым»?
– Так точно.
– Разве он нас не до Оржицы повезет?
В ответ на эти слова Иосиф просто захлопнул обе пассажирские двери. «Эмка» покатила по предрассветным улицам. На востоке небо алело, а с запада надвигался черный грозовой фронт. Галя вздыхала.
– Зачем он меня переобул? К нашему двору по распутице, конечно, не подъехать. Та я бы и разулась, и босиком добежала. А так в сапогах с Киева приехать… Ты как думаешь, дядя? – Галя робко прикоснулась к плечу Ермолая.
– Суетные мысли, – ответил старик.
– Переобуться чи ни? – теперь Галя осторожно потрогала пальцами плечо водителя.
– Приказ был обуть сапоги. Приказа переобуваться не поступало, – ответил Громов.
На этом Галя и угомонилась. Автомобиль тем временем уже катился по улицам одноэтажного пригорода. По обеим сторонам дороги цветущие палисадники чередовались с печальными руинами. Автомобиль подбрасывало на ухабах, но Громов наращивал скорость, будто уходил от погони.
Наконец он свернул на гладкий, укатанный проселок, который быстро привел их в лес. Автомобиль бежал ровно. От нечего делать Галя смотрела, как спидометр отсчитывает километры. Они проехали уже более двадцати. И никаких препятствий. И никаких трупов на обочинах дорог. Если так пойдет, то через несколько часов они окажутся в Оржице. Галя успокоилась. А чуть позже, утомленная собственным страхом, слезами и треволнениями, она поддалась сну.
Подобная тонкой занавеси дрема пропускала сквозь себя свет и звуки. Гале грезилось, что в подслеповатое оконце уже вливается рассветная серость. Скоро расцветет день, и по пыльным мостовым заспешат все еще слишком беспечные киевляне. Может быть, Иосиф позволит и ей выползти под солнышко. А пока она может слушать разговоры его товарищей…
Они долго петляли по проселочным полевым дорогам, оставляя в стороне населенные пункты. Оказалось, что Громов хорошо знает местность. Ни разу не сверившись с картой, он оставил в стороне все села и местечки. Один только раз Громов, громко чертыхаясь, на огромной скорости миновал небольшую деревеньку. Галя в изумлении глазела на пустые подворья. По улице, истошно мыча, бродила брошенная корова. Осиротевшая скотина бросилась вскачь и долго гналась за автомобилем в клубах серой пыли, но потом отстала. После этой встречи на водоразделе между относительным миром и самой ужасной из войн они долго не встречали никого живого. Скоро Гале стало казаться, что только они трое и выжили на всем белом свете. Зато на мертвецов они насмотрелись вдоволь. Люди в военной форме и в штатском, женщины, дети и старики, брошенные и забытые, они лежали на обочинах дорог. Галя зажимала рот ладонью, падала лицом на теплую кожу сидения, чтобы не видеть. Автомобиль несся мимо. Громов смотрел вперед, не обращая внимания на не упокоенных, словно это были снопы собранного урожая. Ермолай крестился и бормотал свою церковную чушь, в то время как Галя уговаривала себя не думать о том, что на обочине среди мертвецов могут оказаться ее мать и ее сын, а при определенном стечении обстоятельств и она сама.
С приближением автомобиля в небо нехотя поднимались отяжелевшие от обильных трапез пернатые трупоеды. Галя несколько раз принималась плакать, углядев на линии горизонта вздымавшиеся ввысь дымные столбы. Иногда сквозь шум мотора они слышали грохот канонады. А однажды на дорогу наперерез им выскочил танк со знаками свастики на броне. Громов ударил по тормозам, но бронированная машина унеслась прочь – водитель танка не заметил покрытую слоем пыли крошечную «эмку». Все они тогда страшно перепугались, а Громов, потратив на размышления несколько бесконечно долгих минут, съехал с дороги. Автомобиль запрыгал по стерне в направлении недальнего леска. Галя видела напряженное лицо Громова в зеркальце заднего вида: губы сомкнуты, под кожей на скулах катаются желваки, по вискам со лба к подбородку стекают струйки пота, глаза прищурены, будто не на степь он смотрит, а в перекрестье прицела. Громов рисковал. Крепко рисковал. Мина или воронка, или притаившаяся в недальней балке засада, что могло угрожать им в этой, со всех сторон окруженной войной бескрайности? «Эмка» прыгала по ухабам, как удирающий от егерей заяц.
Но через несколько минут, когда удалось среди поля найти новую, убегающую в лес, едва заметную колею проселка, Громов рукавом гимнастерки отер со лба пот. Тогда Ермолай подал голос в первый раз:
– Что же творится в этих местах? Чья это земля? Русская она или уже захвачена врагом?
Громов отозвался нехотя, не отнимая рук от руля и не сводя глаз с проросшего травкой проселка. Лицо его успокоилось, но интонации оставались тревожными:
– Нет ответа, старик. Оперативная обстановка меняется каждый час. Полковник Пискунов считает, что немцы расчленили окруженную восточнее Киева группировку наших войск и теперь уничтожают каждую группу отдельно. В этих местах царит хаос.
Ермолай, ни слова не говоря, перекрестился и затих, сосредоточенно уставившись на приближающийся лес. Громов нажал на педаль тормоза. «Эмка» остановилась. Громов выскочил наружу. Открыв капот, достал из багажника большую железную полную канистру и перелил ее содержимое в бензобак.
– Все. Дальше не поеду, – закончив работу, сказал он. – Надо возвращаться сейчас, иначе топлива не хватит. Может быть, удастся вернуться.
– А мы? – спросила Галя для порядка.
Теперь она нипочем не стала бы возвращаться назад вместе с Громовым. Всю дорогу, плача или просто глазея на окрестные ужасы, она не забывала посматривать на спидометр. Конечно, они двигались в сторону Оржицы не самой короткой дорогой и проделали много лишних верст. Однако, несмотря на все предосторожности, Громов вознамерился оставить их не так уж далеко от места назначения. Гале даже казалось, что она узнает ближний лес.
– Эти завалы на опушке… – проговорила она. – Наших оржицких в конце июня гоняли строить линии укрепления. Заставляли рубить подлесок и молодняк и складывать на опушках, чтобы танки не могли пройти через лес. Так нам объясняли. Я и сама с топором ходила, когда Иося… то есть полковник Пискунов… уехал с Оржицы. Мозоли на руках набили и злились на председателя колхоза, а не верили, что танки досюда долезут. Думали…
Голос Гали пресекся. На глазах снова закипали слезы.
– Не забудьте о том, что лес должен быть заминирован. Смотрите под ноги и постарайтесь не сходить с колеи, – проговорил Громов, не замечая ее слез. – Здесь танков нет. Точно нет. Если б они тут прошли, то на почве остались бы следы. У вас есть шанс.
Ермолай тоже вылез из «эмки» и теперь стоял посреди колеи, разминая затекшие ноги. Ружье он держал неумело, так странник опирается на посох. Громов достал из автомобиля и повесил ему на шею брезентовую сумку с патронами.
– А мне? – всполошилась Галя. – У меня нет же никакого оружия.
– Без оружия тебе безопасней. Случись чего: старик – охотник. Ружье имеет со времен империалистической. Ты – женщина. Мирный житель. Тебя никто не тронет.
Галя вскинулась.
– А тех-то тронули. И не просто тронули. Насмерть убили. Чи не бачив? Там! И там! И там! – она взмахивала руками, указывая в разных направлениях, а в воздухе витал сладковатый дух мертвечины – теперь она ясно чуяла это.
Галя рыдала, размазывая по лицу слезы. Громов захлопнул капот и завел двигатель автомобиля, но уехать почему-то не решался.
Старик, ни слова не говоря, подал Гале вещмешок.
– Пойдем. Надо торопиться, – сказал он.
– Не ходите по обочинам, – повторил Громов на прощание. – Обочины могут быть заминированы. Вдоль дорог – минные поля. Лучше шуруйте по лесной дороге!
Автомобиль скрыло облако пыли. Он укатил по пустой дороге в сторону Киева. Галя и старик остались стоять на опасной обочине. В воздухе висела духота. Небо было пасмурным и, казалось, не таило опасности, если не считать отдаленного грохота. Возможно, где-то неподалеку собиралась гроза, а может быть, это снова обстрел? По телу Гали бродили стада щекотных мурашек – никогда раньше она так не боялась. Старик стоял неподалеку, все еще опираясь на винтовку, как на страннический посох.
– Пойдем туда! – скомандовала Галя и, позабыв о наставлениях Громова, кинулась через поле, избрав своей целью недальний лес.
Ей было безразлично, последует ли старик за ней или отправится своей дорогой. Повсюду, куда ни кинешь взор, она узнавала приметы близости родимых мест – неразличимые для чужака письмена: старый, расколотый грозой, но живой дуб, огромный неведомо кем и когда брошенный на краю поля, покрытый мхом валун, поросший камышом бочаг, обветшалый шалаш на его берегу. Иосиф снова оказался прав: Громов хорошо знал свое дело. От того места, где он высадил их, до Оржицы оставалось всего каких-то тридцать километров. Если Галя очень постарается – а она будет стараться, – то уже завтра обнимет сына. Но для достижения заветной цели следует поторапливаться. В этой ситуации старик с его причудами и допотопным ружьем может быть лишь помехой.
Галя бежала по стерне к леску. Вот уж и дуб, и камень остались позади. Плотно набитый мешок чувствительно колотил по спине. Грохот за горизонтом усиливался, превращаясь в непрекращающийся, слитный гул. Нет, гроза шумит не так. Наверное, это обстрел. Она бежала, гонимая страхом и нетерпением, будто сам черт кусал ее за пятки.
Она должна успеть.
Она успеет спастись и от грозы, и от бомбовых ударов.
Бомб нет.
Мин нет.
Смерти нет.
Есть ее цель, и эта цель зовется Иосиф Винниченко – ее сын.
– Брось мешок, – послышалось сзади. – Разобьешь спину бестолковым своим бабьим барахлом. У меня все есть: и вода, и провиант на первое время…
Галя остановилась, оглянулась. Спутник стоял рядом, у ее плеча. Борода его увлажнилась от пота, но он не отстал.
– Ох и здорова же ты. – Ермолай улыбнулся. – Иосиф сладил с тобой лишь потому, что сильно хитер. А я-то…
– Та шо ты-то?
Галя досадовала на старика. Сейчас он стоит, обливаясь потом, и делает вид, будто жалеет ее. А потом станет ныть или влезет в какую-нибудь ненужную ей историю. Помощи от него не будет, а помехи могут случиться. И тогда она не успеет добраться до сына до того, как…
А Ермолай между тем талдычил о своем:
– Не думал я, что стану подчиняться бабе. Но, видно, предназначение мое сейчас таково. Епитимья за грехи.
– Я тороплюсь. Чудить будешь потом.
Он что-то возразил, но Галя уже не слушала. До леса рукой подать. А за ним, если ей не изменяет память, балка. По дну балки течет река Оржица. Течет все время вниз, как бы под гору, собирая в себя окрестные ручейки. Километрах в пяти ниже ее уже вброд не перейдешь, только вплавь. Да там и мостик есть. А еще ниже по течению речка раздается вширь. Берега ее становятся плоскими и болотистыми. Не тверда земля на тех брегах – сплошной ил. А старый Ермолай бубнит в спину свое:
– Да постой же ты, баба! Я хочу помочь! Зачем ты в эту рощу прешь? Говорю: нехорошая она. Лучше стороной обойти. С Божьей помощью как-нибудь минуем минные поля.
Бурчит старик, распоряжается, Галей недоволен, но все же не отстает. А Галя уже добежала до леса да тут же и запуталась подолом в валежнике. Кому-то же потребовалось нарубить столько сучьев и свалить их на опушке, чтобы перегородить подступы к роще. Пуститься в обход? Но в какую сторону податься: направо или налево? Эти кучи – часть оборонительных сооружений Киевского укрепленного района. Да только что в них теперь толку? Канонада все громче, будто за горизонтом надрывается одичалое чудище неведомой породы. А старик тем временем, вытащив откуда-то топорик, принялся прорубать дорогу напрямик. Теперь уже Галя следовала в фарватере его неутомимой спины.
Преодолев огромные кипы рубленых сучьев и тонкоствола, они попали в «Черную рощу». Галя нарекла лес этим именем с ходу, не раздумывая. Березовые стволы в нем почернели от гари. Листву покрывал сплошной налет копоти. Обугленная трава хрустко ломалась под ногой. Каждый шаг поднимал в воздух облачко невесомого, черного праха.
– Вот оно, пекло! – проговорил старик, утирая рукавом трудовой пот. – А я-то полагал ад в ином месте. Человек предполагает, а Господь располагает. А ты, блудница, чай, устала? Бросишь теперь мешок своей суетности или еще не готова?
Галя молча озиралась. Теперь, приняв помощь, прогнать его было вовсе неудобно. Да и страшно одной в такой-то роще. От страха ли, или от иных каких-то причин, дневной свет начал быстро меркнуть. Галя прикинула время – не более пяти часов пополудни. До ночи еще далеко. Тогда отчего так сумрачно стало вокруг? Или прав старик, и выпали они из человеческого мира в мир иной? Вглядываясь в потусторонние сумерки, Галя силилась разглядеть «Черную рощу». Меж деревьев тут и там виднелись исковерканные части военной техники, в основном артиллерийских установок. Воздух «Черной рощи» загустел от смрада и, казалось, затекал в легкие расплавленной смолой, насыщая кровь не кислородом, а болотным газом. Галю поразило огромное количество кишащих жизнью муравейников. Они возвышались между стволов и часто имели довольно причудливую, удлиненную и неправильную форму.
– Странно! – проговорила Галя. – Муравейники обычно в виде кучки, а тут…
Она обернулась к старику, ища поддержки своему недоумению, но ее странный спутник отвел взгляд. Его по-детски ясные глаза увлажнились, отуманились, постарели. Галя достала из мешка даренный Иосифом шелковый платок и протянула его старику.
– Возьми! Помочи водой и повяжи на лицо. Так вонь будет меньше донимать. Господи! Ты наслал такие напасти… Дай облегчение ветерком!
Действительно, вонь в этом месте стояла ужасная. Порывистый, влажный, и уже по-осеннему зябкий, ветерок нес меж почерневшими стволами запахи крови и человеческих испражнений. Почти так же пахло на оржицкой бойне в период массового забоя скота. Но те запахи Галя могла переносить без последствий…
Ветерок так окреп, что Галя стала подмерзать, зато и дышать сделалось легче.
– Надо куда-то двигаться, дед, – сказав это, Галя сделала шаг, оступилась, выругалась, схватилась за искореженный орудийный ствол, глянула себе под ноги.
Стреляные гильзы устилали землю. Под ее ногами металл звенел при каждом шаге, но Галя потихоньку двинулась вперед, остерегаясь оскользнуться на цилиндрических телах.
– Тут где-то есть труп. Чуешь, дед? Надо его найти. Может быть, это наш красный боец. Мы предадим его тело земле и… У тебя ведь есть лопата? Я видела, есть. Ты запасливый. Но если тебе тяжело станет копать – я сама. Надо предать тело земле. По христианскому обряду. В этом лесу никто нас не увидит, а я никому не расскажу…
Старик молчал, но следовал за ней, и каждый его шаг сопровождали шелест и звон стреляных гильз.
– Ты не думай, я помню тебя по Оржице. Видела в кабинете у Азарьевны. Иосиф тогда подумал, что ты ее любовник, но я иначе думаю. Та и на кой черт Азарьевне любовник? Это Иосиф всех ревнует ко всем. Ослеп от своей ревности, а я догадалась тогда, что ты священник-лишенец. Так? Молчишь? Не хочешь признаваться? И не надо! Мы просто похороним павшего бойца. Найдем и похороним. Видишь, дедушка, мухи кружатся? Обычно в лесу воздух чистый и мух не бывает, а тут… Одно слово: война!
Так, перебивая болтовней страх, Галя шагала по гильзам, то и дело теряя равновесие. Чтобы устоять, она хваталась за черные стволы берез, чертыхалась, вытирала перепачканные сажей ладони о подол, отчего платье ее сделалось совсем грязным. Галя избегала муравейников. Больше тошнотворного запаха, душной тишины и искореженного неведомыми силами железа ее пугала кишащая в них жизнь.
Вонь так сгустилась, что вышибала из глаз слезу. Галя покашливала. Наконец она оступилась, покачнулась, Нога ее оказалась в муравейнике. Потревоженные ею, в воздух поднялись полчища мух. Отгоняя их от лица, Галя замахала руками, закружилась, зацепилась лямками вещмешка за низко нависающую ветку.
– Остерегись! – подал голос старик.
Но Галя, облепленная мухами, уже лежала на «муравейнике».
У него было бледное лицо с острыми и спокойными чертами. Ремешок каски – застегнут под подбородком. Форма скорее серого цвета и чужого, не советского фасона. Гимнастерка и штаны мертвеца побурели от крови. Предсмертная мука не обезобразила его черт, но туловище выглядело так, словно его кромсали когти свирепого хищника. Ремень и гимнастерка оказались разъяты, и между клочьями ткани копошились огромные, кроваво-красные черви.
Гале удалось встать на карачки прежде, чем желудок ее опорожнился. Несколько минут она, не в силах подняться на ноги, оставалась в позе побитой собаки. Галя зажмурила глаза и старалась пореже дышать, преодолевая рвотные позывы. Все это время старик стоял рядом с ней и гонял мух ее же косынкой. Он же снял с ее плеч сделавшийся неподъемным вещмешок. Он же помог ей подняться.
– Вот и твой мертвец нашелся… Ну как, его будем хоронить? – проговорил старик. – Или другого выберем? Их тут довольно будет. Не на один день работы. Но нам с тобой вдвоем не справиться. Артель землекопов тут нужна. Ты терпи, блудница. Еще и не такое увидим. Не дай бог, конечно… Смирись с неизбежностью.
Галю снова скрутило. Она скорчилась и испачкала свои и без того уж замызганные сапоги. Ах, как прав был Иосиф, заставивший ее надеть солдатскую обувку. Как верно он угадал! Сплевывая кислую слюну, утирая рот подолом, Галя собиралась с силами для исполнения долга. Она должна добраться до матери и сына. Обезображенный труп врага у ее ног являлся неопровержимым, весомым, несомненным свидетельством войны.
Свидетельство это недолго являлось единственным. Земля у них под ногами дрогнула и закачалась. Послышались грохот и шелест. Что-то похожее на огромную, стремительную и неукротимую в своем полете-прыжке птицу или иную, неведомую Гале летучую тварь пробило сплетение березовых крон и умчалось прочь. Им на головы осыпался мелкий древесный мусор.
Галина схватила старика за руку, но не смогла ее удержать.
Ермолай озирался, крестясь, а потом снял с мертвеца его каску и нацепил себе на голову. Только с ремешком ему пришлось повозиться. А земля между тем продолжала дрожать, поднимая в воздух тучи зудящих насекомых. Тела «муравейников» обнажились. Все мертвецы лежали в одинаковых позах – лицами вверх, – и тело каждого было искромсано, изорвано, выпотрошено и смердело. Рои мух, зудя, кружились над телами, постепенно оседая на прикормленное место.
Они услышали стон – слабый, протяжный, жалостный, так стенает в силках умирающий заяц. Так поет на оржицком болоте брачную песнь цапля.
– Кто-то жив еще… – пробормотал старик. – Эй! Где ты, милый?
Ему ответили бессвязным бормотанием. Ермолай, сняв с плеча винтовку, двинулся на голос. Галя, уткнувшись взглядом в его прямую спину, шагала за ним след в след, как следует слепец за поводырем. Она могла слышать лишь его бессвязное бормотание. Старик Ермолай обращался к какому-то неведомому существу, поминутно именуя его странным словом «милосердец». Иногда она повторяла за ним простые, но малопонятные слова. Порой приказывала себе: не смотреть, не слышать зудения насекомых и стонов. Но как отвязаться от запаха?
– Да. Пахнет, будто на бойне, – тихо проговорил старик, останавливаясь. – А тебе придется привыкнуть к таким зрелищам. Если, конечно, хочешь выжить…
И он двинулся дальше. Стреляные гильзы со звоном вылетали из-под его ног. Старик шел уверенно, будто заранее и наверняка знал правильное направление. Он вел ее сквозь рощу к ее краю, к поросшей кустарником балке, туда, где Гнилая Оржица сливалась с Чумгаком.
– Там есть село. Савинцы… – пояснила Галя широкой спине старика.
– Было село.
– От Савинцев до Золотухи одиннадцать километров. А потом еще одиннадцать…
– По дороге не пойдем. Громов не велел. Забыла? Заночуем в твоих Савинцах, а там Господь укажет.
– Мы придем в Савинцы ночью, – предупредила Галя.
– Если от них что-то осталось, – отозвался Ермолай.
– Там колокольня осталась. Во многих селах храмы взрывали, а в Савинцах не стали. Высокая белая колокольня. В ее куполе луна и солнышко отражаются, а сейчас как раз ночь лунная.
Они вышли к тому месту, где полагалось быть селу Савинцы, ближе к полуночи, когда давно уж стемнело. Место положения села определили по колокольне. Купол ее действительно блистал в лунном сиянии, как зеркало, и вода сонной речки отражала его в своих спокойных водах.
– Ну, блудница, где твое село? Не вижу ни одной трубы.
– Действительно. – Галя поежилась. – Холодно. Кто-то же должен топить печь…
Галя оступилась и со всего размаху грянулась во влажную от росы траву. Вещмешок чувствительно ударил ее по спине.
– Не удивляюсь, что Иосиф на тебе не женился! – буркнул старик. – С таким-то упрямым нравом…
– Будто ты Азарьевны не знаешь? – огрызнулась Галя. – Если на ней женился, то мог бы уж и на мне… А с ней развестись.
– Погоди! Не тараторь… По такому туману каждый твой писк слышен. И зубами не стучи. Демоны в аду от твоего стука оглохнут. Лучше кажи – но тихо! – где тут село? Луна светит ярко, но я не вижу ни одного дома…
Утром они обнаружили, что от села Савинцы осталась перепаханная воронками равнина, по которой там и сям были разбросаны обломки человеческих жилищ, да на краю села уткнулись в небо две уцелевшие и обугленные печные трубы. Над пожарищем возвышалось белокаменное тело колокольни. Церковь также не пострадала. Лишь кровлю ее пробил залетный снаряд, но взрыва не произошло и пожара не случилось – штукатурка на церковных стенах осталась девственно бела.
Вокруг церкви не было ни плетней, ни улиц, ни соломенных крыш. На перепаханном гусеницами и испещренном провалами воронок пространстве тут и там возвышались темные, пахнущие порохом и падалью громады. Галя прижала ладони к лицу. Она уже давно испытывала сосущий мучительный голод, который при виде разрушенных Савинцев сменился еще более мучительной тошнотой.
– Потерпи, – проговорил Ермолай. – Никак не смекну, что это.
– Это танки, – отозвалась Галя. – Видишь, трубки в разные стороны торчат? Это орудийные стволы. У нашего Иосифа, кроме Азарьевны, есть еще сын и дочь. Так вот, сын Иосифа – танкист. Под Полтавой есть… Был танковый полигон. Я видела танки.
– Все равно непонятно. Почему вместо села повсюду эти сломанные танки? Люди, сидевшие в них, мертвы или разбежались. Но где же село? Дома, миряне. Если случился пожар, должны быть обугленные головешки, груды камней. Где они? Если ничего нет, то что тогда произошло?
– Случилось танковое сражение. Я видела учения. Два года назад. Иосиф взял нас с сыном. Тогда танки рушили хаты у нас на глазах. Только те хаты были не настоящие. Их специально построили для учений… Деда, что же это сделалось, а? – Галя всхлипнула. – Где Савинцы? Как могли такое допустить?
– Если Господь попустит – человек бессилен.
– Та разве может такое статься? В Киеве только некоторые дома разрушены. А тут целое село. Сколько же было дворов? Больше сотни! Савинцы… Их больше нет!
– Это война…
– Я слышала в Киеве на евробазе говорили, что некоторые села разрушены. Только там за такие разговоры ставили к стенке. Но, выходит, напрасно. Потому что правду толковали люди.
– Война… Осторожно! Тут опять яма. Глубокая.
– Куда ты меня ведешь, деда? Тут даже развалин нет… Ах, как плохо пахнут эти воронки… Ты не слышал? Кажется, кто-то стонет…
– Некому тут стонать. Все разбежались или мертвы. Не наступай сюда. Видишь, какая беда.
Старик вел ее за руку по перепаханному пустырю, как малое, приблудное дитя. По щекам Гали катились слезы. Соленая влага слепила глаза. Впотьмах, со всех сторон окруженная ужасом зловонных воронок и мертвых танков, она непрестанно думала об Оржице. Возможно ли, чтобы ее родной городишко уцелел? А если нет, то как станет она разыскивать среди отутюженных танковыми гусеницами руин своих сына и мать? Могло статься, что советские танки уничтожили советскую деревню? Нет, такого не может быть, а значит, это танки захватчиков и в них могут прятаться немцы. Но если все немцы в танках мертвы, то их товарищи придут и будут мстить…
Мысли Гали путались. Голод и усталость донимали ее все сильнее. Она уже и отняла бы у старика руку. Она легла бы на краю вонючей воронки или под бок танка, чтобы просто немного отдохнуть. Но старик больно тискал ее ладонь. Тонкая и прочная нить этой боли связывала ее с реальным миром, не позволяя выпасть в небытие. Они шли – или ей чудилось это? – все время в гору. Похоже, у ее поводыря была какая-то конкретная цель, и этой целью, без сомнения, являлась церковь.
Так и есть. Вот она, церковная ограда, – невысокая каменная кладка с коваными воротами на кирпичных столбах. От ограды до ступеней паперти еще не менее пятидесяти шагов, которые Гале вовсе не по силам. Она приляжет в тишине, под оградой. Здесь, на возвышении, воздух свежее. Однако стало слишком холодно, а теплую кофту она спрятала в вещмешок. Но это и неважно. Она просто приляжет, свернется по-кошачьи калачиком, отдохнет… Галя попыталась высвободить ладонь и застонала от боли, так крепка оказалась хватка Ермолая.
– Там не на что смотреть, – говорила она широкой спине своего поводыря. – Помещение церкви использовали под амбар. Зерно, скорей всего, успели вывезти.
Он ничего не ответил, не стал искать ворота, не посоветовался с Галей, а молодецки перемахнул через изгородь. На сопротивление сил не оставалось. Галя прыгнула следом и ухитрилась не упасть в мокрую траву, устояла, а потом побежала следом за ним мимо памятников и оград, мимо крестов и холмиков над ними.
Они приблизились к церкви с тыльной стороны. Ермолай шел в обход. По счастью, ворота церкви оказались распахнутыми. Ермолай, не раздумывая, устремился внутрь. Стоило им оказаться под крышей, как старик выпустил ее руку, и она грянулась на колени.
Лунный свет не проникал внутрь – стрельчатые окна церкви давным-давно заложили кирпичами. Пахло мирно и сладостно – зерном. Опустившись на четвереньки, Галя поползла вглубь церкви. Зерна чувствительно кололи ее ладони и колени. Зерно пахло свежестью и миром. Истратив последние силы, Галя упала ничком и зарылась в него лицом. Поначалу она слышала смятенный шепот и глухие шаги. Возможно, ее спутник нашел кого-то в церкви. Возможно, этот кто-то – чудом выживший житель села, а может быть, бесплотный дух – обитатель церкви, из тех, чьими ликами когда-то были расписаны ее стены.
Схватив губами несколько зерен, Галя проглотила их целиком, почти не жуя. Следующую порцию она жевала и перемалывала крепкими зубами. Это было непросто, челюсти от напряжения сводило судорогой. Наконец, когда усталость победила голод, Галя заснула. Сон ее оказался тяжел. Снилась отутюженная танками, догорающая, пропахшая порохом и мертвечиной Оржица. Среди руин бродил киевский портной с оранжевой лентой сантиметра на шее. Он предлагал жителям снять мерки, обещая сшить каждому саван по вполне доступной по нынешним военным временам цене…
Галю разбудил хлопок, одинокий и гулкий. Откуда-то она знала, что именно так звучит пушечный залп. Пушке ответили оглушительным треском, уханьем и звоном. Через минуту отдельные выстрелы и залпы – Галя была уверена, что пушек было никак не меньше двух, – слились в сплошную какофонию. Бой происходил в отдалении, скорее всего, где-то у основания пригорка, в самом центре погибших Савинцев. Галя перевернулась на спину, раскрыла глаза и увидела высоко над собой потолок церкви. Она сгребла в ладонь горсть зерен, положила их в рот и принялась жевать. Мучительно хотелось пить. Галя приподняла голову. Церковные ворота были по-прежнему растворены. Снаружи дождило серое утро. Который же может быть сейчас час? Пустой вопрос. Любой вопрос бессмыслен, когда так хочется пить. Внезапно стрельба прекратилась.
Следует ли им волноваться? Что предпринять дальше? Гале казалось, она была уверена в том, что ее странный спутник сохраняет прежнее монументальное спокойствие. Поначалу она слышала лишь его ровное, глубокое, как у спящего, дыхание. Потом старик завозился. Что-то звякнуло, и через минуту Галя услышала тихое, распевное бормотание – старик читал почему-то «Богородица, дева радуйся». Как некстати! Галя стеснялась и помышлять о Боге, но была уверена: для такого случая «Богородица радуйся» вовсе не подходит. Но главное не это. Старик слишком долго молится. А им надо уходить, бежать, как можно скорее скрыться с этого места. Тут слишком много мертвецов вокруг. Тут идет бой – враги сцепились не на жизнь, а на смерть. Они увечат и убивают друг друга. Но она, Галя Винниченко, сейчас не может принять чью-либо сторону, не может погибнуть, не может позволить себя изувечить. Она обязана добраться до Оржицы. Там ее мать и ее сын.
Ей вспомнилась черная роща. Все убитые – враги. А бойцы Красной армии защищают покой и мирный труд советских граждан, и совсем скоро они отбросят врага к границе СССР. Все произойдет чисто, честно, по-пролетарски открыто, а возможно, если партия примет такое решение, Красная армия двинется следом за бегущим противником и освободит Европу от коричневой чумы фашизма.
– Да. Больше всего это походит на чуму. Такова же неотвратимая Божья кара, – заговорил старик. – Но этот рай для пролетариев, который путем дьявольских ухищрений установлен на русской земле, ничем не лучше…
– Та пропади ты пропадом! – закричала Галя, вскакивая на ноги.
Если она сейчас же, сию минуту, не напьется, то умрет. Непременно умрет. Галя вышла в зябкое утро. Где-то остались ее новые наряды и пригодная для такого вот случая теплая одежда. Ночью преющее под церковной кровлей зерно согревало ее тело. В нем еще осталось достаточно тепла. Она может некоторое время пробыть под осенним дождиком, ловя ртом сладостные капли.
День становился все светлее. Темноватый сумрак постепенно превращался в унылую серость. Галя вернулась под купол. Она сразу увидела Ермолая. Старик перебрался вглубь церкви и теперь стоял на возвышении. В глубине огромного зала кто-то сгреб зерно в высокий бурт. Ермолай взобрался на его вершину. Плотный и узкий поток дневного света обливал его, подобно водяной струе. Поток этот вливался под купол сверху, оттуда, где из заложенного окна вывалилось несколько кирпичей.
– Деда, там война! – громко произнесла Галя.
Старик не двигался.
– Слышишь? Стреляют! Нам надо бежать. Ты собирайся, иначе я одна…
Ее слова подтвердили несколько орудийных залпов. Похоже, противники снаружи вели артиллерийскую перестрелку. Галя вернулась к церковным воротам.
Картина, открывшаяся ей, показалась одновременно и знакомой, и чужой, пугающей. Галя хорошо помнила детство. Помнила, как бывала с матерью в этой церкви, еще до того, как ее превратили в колхозный амбар. Она помнила высокую паперть и вид на село, отрывавшийся с нее: соломенные кровли, огороды, кривые улицы-тропинки меж невысоких плетней, здание школы под черепичной кровлей… Ленты двух рек все так же сливались в одно, чуть более широкое русло. Выбегая из села, речка Оржица прячется в зарослях ивняка и течет дальше, разливаясь, превращая плоские берега в утиные болота. Галя помнила эту картину неизменной столько же, сколько помнила себя, но сейчас она не узнавала местности. Села Савинцы больше не существовало. Перед ней простиралось пустое, перепаханное войной пространство. Холодный дождик усердствовал, превращая черную пахоту в непролазную хлябь. О существовании села напоминали торчащие тут и там остовы почерневших печей. Среди набухающей хляби кое-где виднелись остатки плетней и загородок. На месте школы зияла большая воронка. Савинцы были разрушены артиллерийским огнем врага, а свежие руины основательно проутюжили гусеницами танков. Неподвижные, не подающие признаков жизни, они возвышались над хлябью тут и там. Дождь смыл с их тел копоть и грязь, а дневной свет позволял различить на броне красные звезды и намалеванные по трафарету белой краской номера. Танки не подавали признаков жизни – экипажи или покинули их, или были перебиты. Но один из танков еще жил. Башня его вращалась. Пушка время от времени извергала огненные вспышки. Танку отвечали из ближнего леска беспорядочным огнем. Снаряды малого калибра и автоматные очереди молотили по броне неподвижного танка. Металл отвечал им колокольным звоном. Галя с ужасом поняла, что именно из этого леса они с Ермолаем и вышли минувшей ночью.
Галя кинулась к старику. Однако теперь она не остановилась в отдалении, а взобралась на кучу зерна и встала на колени рядом с ним. С этой позиции через распахнутые ворота церкви она могла видеть сражающийся в неравном бою танк.
Старик между тем продолжал молитву. Он стоял, опустив подбородок на грудь и смежив веки. Его белая борода касалась земли. Его ладони были соединены в молитвенном жесте. Сейчас он больше походил на надгробную статую со старого кладбища, чем на живого человека. Галя была уверена, что старик не видит, не слышит, не чувствует ничего, и потому совсем беззащитен, а рядом с ним беззащитна и она, никогда не державшая в руках оружия. Галя посматривала и на танк. Минуты текли.
– Ты бы надела телогрейку. Вчера было лето, а сегодня уже осень. И дождик осенний. И не кончится он до наступления зимы. А ты в летнем платье. Откуда бредете? Не из Киева? А может быть, из Чернигова?
Голос показался Гале тихим и даже вкрадчивым. Говоривший произносил слова русского языка слишком чисто и правильно. Жители Оржицы так не говорят.
– Чернигов взят ворогом? – Старик прекратил молитву и поднял голову. – Да ты приблизься. Мы тебя рассмотрим.
Незнакомец появился из полумрака дальнего придела. Это был нестарый еще и невзрачный мужчина в галифе и фуражке со звездой. Поверх гимнастерки на нем была телогрейка. Гале показалось, что знаки различия с воротника гимнастерки срезаны совсем недавно. Она моргала и терла пальцами веки, не веря собственным глазам. В тени за спиной незнакомца шевелились другие фигуры. Одна из них, укутанная в плащ-палатку, вышла вперед и двинулась к ним, чуть приподняв обе руки в жесте примирения. Из-под полы плащ-палатки виднелся воротник гимнастерки с лычками военврача. Человек в офицерской фуражке последовал за ним. Оба приблизились, предоставляя Гале возможность рассмотреть свои лица. Лицо офицера, острое, нерусское, с быстрым, ускользающим взглядом, показалось Гале смутно знакомым. Будто видела она его когда-то, то ли перед войной, то ли совсем недавно, в Киеве.
– Кто такие? – Голос Ермолая прогремел под сводом церкви, как громовой раскат.
– Я – военврач. Моя фамилия – Кириллов, – быстро ответил незнакомец в плащ-палатке. – Мы – часть двадцать седьмого стрелкового корпуса. Выходим из окружения. Это капитан Шварцев. Он руководит сборной ротой пехотного полка пятой армии. Мы соединились здесь, чтобы вместе прорываться на восток. Возможно, в направлении Оржицы.
– Вы местный священник? – спросил тот, кого назвали Шварцевым.
Ермолай промолчал, но бледные щеки его покрылись внезапным румянцем стыда. Галя ждала, что старик станет расспрашивать о срезанных капитанских лычках, но Ермолай просто опустил ружье, дуло которого было направлено в сторону пришельцев. Из-за спины военврача показались двое со знаками различия рядовых-пехотинцев и со шмайсерами наизготовку – сам-то Кириллов был безоружен.
– Там наш танк с противотанковой пушкой немцев один воюет. Ходовая часть у него разбита – уйти из-под обстрела не может, но боекомплект пока не весь расстрелял. Немцев немного, и они тоже пешие, без горючего. Надо бы поддержать наших танкистов. Ты как, дед, только молиться можешь или… – проговорил военврач.
– Или! – рявкнул Ермолай, вскакивая.
Откуда-то появилась его немецкая каска. Сгорбленная спина распрямилась. Ермолай скатился со своей горы и побежал к воротам.
Капитан Шварцев снял телогрейку и накинул ее на плечи Галине. Под телогрейкой на нем оказался китель со срезанными лычками.
– Не суйся под пули, – сказал он. – Немцев немного. Не более полувзвода. Много раненых. Но у них есть грузовик с провиантом и обмундированием и еще кое-какая техника. Все застряло в местных хлябях. Горючего у них нет. Но у нас на этот счет есть некоторые соображения.
А снаружи перестрелка разгорелась с новой силой. Галя сунула руки в рукава телогрейки и сделала шаг в сторону распахнутых ворот. Шварцев неотрывно смотрел на нее. По его усталому лицу бродили тени узнавания. Они встречались. Вот-вот он скажет, когда и где это произошло. Или не скажет? Но ей, Гале, непременно надо быть рядом с Ермолаем. Она успела заметить: старику тоже не понравился офицер со срезанными лычками – на лицо Ермолая легли гневные тени…
Галя кинулась к воротам.
– Куда ты?
Шварцев хотел даже схватить Галю за руку, но та увернулась. Ей непременно надо быть рядом со стариком! Только там безопасно. Только так она сможет выжить и добраться до городка Оржица, где без нее уже встретила войну ее семья.
Рядовой мотопехотинец трясся, посматривая на странный нож военврача Кириллова. Таким орудием мясники разделывают коровьи туши на скотобойнях. Кириллов, сохраняя полное спокойствие, сидел неподалеку на поваленной березе. Орудие свое он не просто держал на виду. Кириллов ни на минуту не прекращал точить и править свой страшный инструмент, используя для этого всевозможные приспособления из своего арсенала.
Я беседовал с пленным исключительно на немецком языке. Мало того, я был уверен: Кириллов не понимает ни слова. Тем не менее русскому военврачу удалось всем своим видом – позой, выражениями лица – убедить мотопехотинца в том, что он все дословно понимает.
– Сначала мы полагали, что танки боеспособны. Фельдфебель Бергер предполагал перейти поле в западном направлении. Мы выскочили на поле, намереваясь атаковать танки. Во время атаки мы наткнулись на русский танк Т-34. Тогда мы вернулись в лес и решили расщелкать его из 37-миллиметровки. Когда мы стали приближаться, из люка башни высунулся по пояс русский и открыл по нам стрельбу из пистолета. Вскоре выяснилось, что он был без ног, их ему оторвало, когда танк был подбит. И, невзирая на это, он палил по нам из пистолета!
Так бормотал мотопехотинец, губы его тряслись, зубы отбивали частую дробь. Он действительно походил на перетрусившего пса.
– Это все? – спросил я.
– Да, – был ответ.
Пленный лгал. Он знал за собой вину и знал, что мне известно, какова эта вина.
– Вы прошли весь лес насквозь? – задал я наводящий вопрос.
– Нет. Вы же знаете, господин, что подходы к лесу завалены и заминированы. По нашим данным, там стояла русская батарея. Подробностей я не знаю. Знаю только, что танки нашей моторизованной бригады ее хорошенько обстреляли. Послушайте, господин! – Мотопехотинец попытался схватить меня за руки, но я отстранился. – Там в роще много изувеченных тел. Это бойцы доблестного вермахта. То есть, простите, вы же, наверное, не считаете вермахт доблестным. Но павшие солдаты – люди, христиане. Мы не думаем, что все жители России – исчадья сатаны. Мы так думаем только о тех, кто, смущенный дьявольскими измышлениями, подпал под власть коммунистов. Но по вашему лицу я вижу, что вы хороший человек. И с виду-то на русского не шибко похожи…
Пленный боялся глянуть на военврача. Напротив, он зажмурил глаза и суматошно, тихим шепотом прочитал короткую молитву. Потом, икая и путаясь, мотопехотинец принялся перечислять номера и наименования войсковых подразделений вермахта. Оказалось, что нижний чин достаточно хорошо информирован о боевых задачах подразделений его бригады. Я слушал, делая вид, будто заинтересован. В конце концов в глазах простофили затеплилась надежда на спасение его никчемной жизни предателя. Я терпеливо дожидался окончания его слишком затянувшейся речи. Поток его изъяснений прервал военврач:
– Они никак не могли попасть в это место, минуя рощу. Со стороны реки – болото. Со стороны дороги – минные поля. Дальнейший допрос не имеет смысла.
Убрав слесарный инструмент в свой медицинский саквояж, военврач поднялся. Орудие бойца скота он сжимал в правой ладони.
– Надо заканчивать дело, капитан, – сказал военврач. – В нашем отряде много раненых. Эта девушка… женщина… Галя! Настоящий подарок. Она обладает навыками отличной медсестры. Говорит, вела санитарно-просветительскую работу в окрестных селах. – Военврач задумчиво улыбнулся.
Спасенная нами из местного хлева рыжая бестия нравилась ему. Удалось установить и имя безногого танкиста. Чудесное стечение обстоятельств! Счастье! Фарт! Везение! О, сколько в русском языке всевозможных слов, обозначающих радость. Изначально я скептически относился к войне, в которой вермахт никто не осыплет благодарными цветами, где обезумевшие от ужаса иваны режут бравых воинов фюрера, как свиней на скотобойне. Но сейчас, возможно ненадолго, я уверовал по крайней мере в свою личную, крошечную, на фоне грандиозных боевых задач, фортунку. Еще бы! У меня в руках оказались разом и любовница, и сын грозы диверсионных групп абвера на территории Киевского укрепленного района, предавшего всех и вся Иосифа Христофоровича Пискунова. Теперь я был уверен: Иосиф предаст еще раз, и его предательство будет способствовать нашей безусловной и скорой победе!
Подкованные сапоги шляхтича стучали по каменному полу. Поныря тащился следом с масляной лампой в одной руке и свитой в кольца веревкой – в другой. За плечами его болтался тяжелый мешок с коваными «кошками».
– Пан сам полезет в подземелье? – решился спросить Поныря.
– Сам. И ты со мной, – угрюмо ответил шляхтич.
Из храмового мрака выступил каменный обод «колодца». Шляхтич замедлил шаги. Теперь звук, издаваемый его сапогами, напоминал удары колокола, когда звонарь уже крепко притомился: «Бум-бум-бум». Поныря стлался следом бесшумно, тревожно вглядываясь в полумрак храма. У иконостаса тлело розоватым светом несколько лампад. Они да масляная лампа Поныри – вот и все источники света в кромешной тьме зимней ночи. Шляхтич остановился возле обода колодца, склонился над еще более черной, чем ночь вокруг, дырой. Поныря топтался рядом. Заглядывать в колодец не хотелось – зловоние и сырость, тишина и предсмертные вздохи узников. Поныря и сам боялся оказаться в этом колодце. Но шляхтичу, похоже, страх и брезгливость были неведомы. Он долго всматривался в черноту, прежде чем произнести:
– Старик, мы пришли за тобой.
Колодец молчал. Холод обнимал тело Поныри так крепко, что, казалось, еще немного, и пошевелиться станет невозможно, а шляхтич все стоял, всматриваясь в черноту. Поныря почел за благо вмешаться:
– Если бы пану было угодно немного схитрить… – прошептал он.
– Схитрить?
– Надо говорить: мы пришли вас спасти, отче. Тогда старик отзовется.
– Пусть так. Считай, что я это уже сказал. Но тут слишком темно. Ни зги не видно. Нет ли второй лампы, раб?
– Есть! Зажечь? Слушаюсь!
Поныря забегал вокруг каменного кольца. Тут же, в большом кованом сундуке, у него было припрятано все необходимое: веревка, ведро, запасная лампа и пузырь с маслом, небольшой туесок с овсяным зерном.
– Какой странный запах, – проговорил шляхтич.
– Ничего странного. Скотский запах. А что поделать? – отозвался Поныря.
Он уже зажег вторую лампу, от которой светлей не стало. И тысяче ламп не разогнать столь плотный мрак.
– Что за запах… – повторил шляхтич.
Он все еще стоял, склонившись над колодцем.
– Ничего страшного. Старческие немощи. Гермоген был слишком стар, чтобы заботиться о чистоплотности. Запах испражнений – неизбежное зло таких мест. Узники смердят. Это неизбежно…
– Нам придется спуститься вниз. Мы должны извлечь узника, буде он жив или уже умер. Таково приказание Гонсевского. Я слышал, у тебя в мешке что-то звенит. Приспособления… как это по-русски…
– Кошки, сударь. Я большой мастак лазать. В темницу к Гермогену приходилось пару раз спускаться, потому что господин Гонсевский приказал дверь замуровать. Но то было еще по осени, а сейчас…
– А сейчас февраль. Где та дверь?
Поныря указал лампой направление движения. Вход в подземелья Архангельской церкви находился неподалеку. В самом темном из углов правого притвора была низенькая и неприметная дверца. Ее-то Гонсевский и приказал заложить камнями. Но монахи Чудова монастыря уклонились от исполнения приказания, сложив перед входом в подземелье стопку отесанных камней. Этой мерой и ограничились. Такую кладку мог легко разобрать в одиночку не очень крепкий человек. Туда-то и направился шляхтич. Поныря съежился, предвкушая разоблачение в нерадивости и возможную расправу.
– Меня смущает запах… – бормотал на ходу шляхтич.
Отправляясь к двери, он захватил с собой одну из двух ламп. Сейчас обман раскроется, и Поныря станет первым, кого обвинят в преступном нерадении. Вот шляхтич остановился перед каменной кладкой, загораживавшей вход в подземелье. Вот поднял лампу повыше… Поныря быстро перекрестился, призывая в поддержку и патриарха, которого искренне считал почившим, и Михаила Архангела в придачу.
– Помоги мне святой Михаил и ты, новопреставленный старец! Попомни, как я тебе помогал, как водил сюда засланцев Ляпунова, как поставлял чернила и прочие принадлежности для письма. За малую плату старался. Помоги мне, новопреставленный Гермоген!
Его причитания прервали гул и грохот – шляхтич собственными руками принялся разбирать кладку. Обладая внушительной силой, литвин работал быстро – камни от его руки разлетались в стороны, как яблочки. Ударяясь о каменный пол церкви, они производили внушительный грохот. Понырю громкие звуки не взволновали. Не помня о спокойных временах, свыкшийся с грубыми нравами и скудными кормами смутного времени, он так привык к пальбе и кровопролитию, что без них жизни не представлял. Но узник Чудова монастыря, проведший многие седьмицы в полной тишине, теперь уж от такого грохота непременно должен был бы проснуться. Если, конечно, он, паче чаяния, не помер, а забылся сном.
Начиная разбор кладки, шляхтич поставил лампу в стороне, на пол. Один из неосторожно брошенных им камней угодил в нее. Лампа погасла. Тьма сгустилась.
– Эй, ты там! Лебезливая тварь! – рявкнул шляхтич.
– Что угодно господину?
– Сюда! Неси лампу!
Прежде чем отправиться на зов, Поныря склонился над отверстием колодца, зажав пальцами нос. Узкая и темная дыра предназначалась для кормления узника. В нее время от времени спускали на веревке ведро с припасами. Да какие там припасы! Немного овса и кувшин с водой – вот и весь припас. Узник вытаскивал пищу и воду, а потом дергал за веревку, давая тем самым сигнал к подъему ведра. Всякий раз, выполняя свой урок по кормлению узника, Поныря думал, что старик уже не вытащит из ведра положенную ему скупым милосердием поляков пищу. Но ведро неизменно оказывалось пустым. Бывало, Поныря прислушивался к колодцу. Иногда его ушей достигало тихое, как шелест ноябрьской листвы, бормотание – Гермоген творил молитву. Но сейчас тишина колодца казалась такой же всеобъемлющей, как его чернота. Старый патриарх умер, иного статься не могло. Более полугода в подземелье Чудова монастыря, кто же выдержит такое?
Поныря быстро устал дышать ртом – глотка иссохла, он закашлялся, задохнулся и наконец сделал глубокий вдох через нос. Сладостная свежесть летнего утра на берегу тихой речки где-нибудь подальше от осажденной Москвы с ее пепелищами и заваленными помоями улицами. Сладостный дух проросшей озими, весны, обновления ворвался в его легкие. Но как такие ароматы могут возникнуть в черной яме, там, где не первый месяц заживо гниет дряхлый патриарх?
– Ну что же ты, галабуда? Хлябь ты непробудная! – Шляхтич костерил Понырю и другими, не вполне понятными и не обидными, в общем-то, словами.
Какая там ругань! Рыцарь призывал раба на подмогу. Поныря заторопился. Вдвоем они быстро разобрали сооруженную нерадивыми монахами кладку. Открылись прутья чугунной решетки. Поныря долго ковырял замок проржавелым ключом, радуясь, что ключ сыскался в одном из карманов драного, с чужого плеча, кафтанья. Иначе не миновать Поныре беды – устав от тяжелой работы, шляхтич рассвирепел. Однако злобу свою он обратил не на перетрусившего послушника, а на неугодную препону. Чугунная решетка, запирающая вход в подземелье Архангельской церкви, стонала под натиском шляхтича, как стонет пьяная потаскуха под оголодавшим в походе солдатом. Стонала и поддалась. Два чугунных прута отлетели в сторону и со звоном ударились о каменный пол.
– Чего смотришь? Лезь первым! – приказал шляхтич.
– Там лесенка. Все вниз и вниз, – пролепетал Поныря, предлагая шляхтичу лампу.
– Иди первым. Неси лампу.
Сказав так, шляхтич протолкнул Понырю меж гнутых прутов решетки. Нога, обутая в заскорузлый лапоть, ступила на первую, узкую и кривую ступень…
Мы спускались по лестнице, виток за витком. Послушник шел впереди меня с лампой в руках, освещая ступени и покрытые прозеленями мха стены. Виток за витком. Холодный камень под ладонью. Гремучие ступени под ногой. И мрак. И тишина. И холод. Всепроникающий, выстужающий душу холод. Кто способен провести в этом подземелье половину года и остаться живым? Только кудесник или хранимый архангелом Михаилом святой…
Спуск был долгим, и закончился он на площадке еще более узкой, чем нисходящая к ней лестница. Стены подземелья сомкнулись так, что я вынужден был протискиваться меж ними боком. Неловкое движение, и метал оплечий высекает из камня синие искры. И мрак. И тишина. И холод.
Послушник непрестанно призывал узника, окликая его и по имени, и в соответствии с его церковным саном: «Гермоген», «батюшка», «отче», «святитель». Русские смерды почитают православных церковников превыше собственных родителей. Смешно, но одновременно и возмутительно…
Мы пробирались по узкому проходу, по обе стороны которого располагались входы в узилища. Нет, это были не забранные решетками двери, но узкие лазы. В такие щели настоящий человек не протиснется, разве только пес. Безродный отощавший пес, жалким подобием которого являлся приставленный мне в помощь раб Чудовского монастыря.
Я шел не на свет и не на звук. Меня манил солодовый запах. Было дело, впотьмах мы с рабом проскочили темницу Гермогена, двинулись дальше по бесконечному коридору и дошли до того места, где он разделялся на два темных и низких туннеля. Здесь солодовый запах ослабел, и я приказал рабу возвращаться назад. Мы двинулись в обратном порядке: я – впереди, раб – следом. Раб говорил не умолкая, силясь болтовней выторговать себе прощение за нерадивость:
– Сам-то я сюда уж и не упомню, когда спускался. Может быть, и осенью это было. Но возможно, и летом. А с лета-то сколько всяких дел миновало! Был грех, сознаюсь, иногда я разговаривал со стариком, чтобы просто понять, жив ли. Но в последнее время он мне не отвечал. Слышал только бормотание. Но пищу и воду брал. Возможно, подвинулся рассудком. Вы бы, господин, назвались ему. Вдруг да на вельможный зов откликнется.
– Отзынь, раб. Мешаешь.
– Может быть, заглянем в эту келью, господин? Мнится мне…
– Отзынь!
Теперь уж я не доверял его мнению, но всецело положился на собственное чутье. Оно и указало мне точное место заточения Гермогена. Лаз в его келью оказался самым широким. Сначала я просунул в него своего негодящего помощника, а потом и сам полез, да едва не застрял, зацепившись доспехом за выступающий камень. Светильник в руках моего поводыря потух.
Лебезящий голосок не умолкал. Я топтался в узком пространстве между смыкающимися стенами, пытаясь хоть что-то рассмотреть в кромешной темноте. Старец – жив он или почил – должен же быть где-то здесь, и я мучительно боялся наступить на него и поминутно наступал на что-то мягкое. А тут еще этот запах… Оказавшись в келье, я понял, что меня манил и вел не солодовый дух, но свежий, весенний аромат зеленеющей нивы, когда ростки озими выглянули из-под истаявших снегов и тянутся вверх, к солнышку. Странный запах для глухого, темного подземелья, в которое много недель не ступала ничья нога, и если старик, которого гноила стая озверевших тюремщиков, все еще жив – это есть настоящее русское чудо.
Да, русские верят в святые чудеса. Неужели сейчас я стану свидетелем одного из них? Меня томило нетерпение.
– Зажигай же свою лампу, раб.
– Сейчас-сейчас…
– Ну! Шевелись, пес!
Огонек масляного светильника снова затеплился, повинуясь моему приказу, и я смог рассмотреть испуганную морду монастырского раба, его засаленную шапчонку, клочковатую бороду и, отчасти, покрытую пятнами гнилицы стену у него за спиной.
– Свети на пол! Ну же! Опусти лампу. Я хочу знать, что тут мягкое у меня под ногами.
Лицо послушника растворила темнота. Мой взгляд следовал за лучом лампы, которую тот опустил к самым своим ногам. И вот оно, чудо! Я сподобился узреть его! Мои подошвы сминали бледную зелень едва проклюнувшихся ростков какого-то злака. Пол темницы был устлан ими, как ковром, и так плотно, что не видать каменных плит и некуда ступить, минуя этот чудный ковер.
Старик лежал посреди темницы лицом вниз. Мне доводилось видеть мертвых тел не меньше, чем живых. Мне доводилось видеть патриарха московитян Гермогена живым минувшей весной в то последнее перед побоищем праздничное воскресенье[10]. Я запомнил изнуренного заботами, но все еще убедительного в своей мощи старца. А сейчас в подземелье я узрел лишь поразительной опрятности монашеские ризы, в которых, казалось, вовсе нет человеческой плоти.
Мой помощник повалился на колени, лепеча совсем уже бессвязное. Лампа дрожала в его руке, и я счел за благо забрать у ополоумевшего раба наш единственный источник света. Ленивая паскуда пан Гонсевский поручил мне удостовериться в смерти московского патриарха. Трусливому хвощу потребовалось получить доказательства гибели старика для предъявления их зачинщикам нового бунта[11], лишив их тем самым наиболее значимой из хоругвей.
Удерживая лампу левой рукой, правой я перевернул почившего. Лицо старика напоминало изваянную из камня маску. Белые щеки и лоб. Белая борода. И не одного пятнышка, ни единого признака тления. Вот оно, русское чудо, нерукотворная хоругвь…
Лепет моего помощника тем временем пресекся, уступив место горьким рыданиям. Я обернулся так, чтобы его жалкая фигура оказалась в круге света, отбрасываемого лампой. Как его прозвище? Патрикей? Пимен? Прокоп? Поныря! Откуда же в руке какого-то там Поныри взялся этот остро отточенный тесак?
– Брось железо на пол – и останешься цел, – сказал я со всей возможной строгостью.
Убивать раба именно сейчас не хотелось. Тело мертвого старика показалось мне странно легким, но тащить его в одиночку вверх по бесконечной и крутой лестнице я счел невместным.
Раб покивал мне с обычным подобострастием, поднялся на ноги, но тесака из руки не выпустил. Меня одолевало веселье. Как неловко он держал длинную, остро наточенную железяку. Где и прятал-то все это время?
– Надо поднять его наверх. Бери его за плечи! – приказал я.
– Пан Гонсевский предъявит тело ополченцам?
Вот это дело! Раб вздумал задавать вопросы, да еще поименовал стадо пьяных, одичавших в приволжских лесах прохвостов «ополченцами»… Я положил ладонь на рукоять меча. Обычно такой угрозы было достаточно для замирения оголтелой монастырской челяди, но на этот раз проверенный прием не сработал.
– Не дам осквернять тело великомученика! – проговорил раб.
Первый удар его тесака пришелся по лампе. Пролившись на пол, масло на короткий миг ярко вспыхнуло, и это был последний свет, который я видел в этом мире…
Александр Корвин-Гонсевский – комендант Московского Кремля в 1610–1612 годах.
Прокопий Ляпунов, атаман Иван Заруцкий и князь Дмитрий Трубецкой – вожди первого народного ополчения, пытавшегося в 1611 году положить конец польско-литовской оккупации Москвы. Летом 1611 года московским дьяком, поступившим на службу к оккупантам, была изготовлена подложная грамота, которую впоследствии подкинули в лагерь ополченцам. Фальшивка позволила противникам Ляпунова обвинить его в измене и расправиться с воеводой.
ТРАМы – театры рабочей молодежи, существовавшие в СССР в 20 – 30-е годы XX века.
Франц Гальдер – начальник Генерального штаба сухопутных войск вермахта в 1938–1942 годах.
Михаил Петрович Кирпонос – советский военный деятель, генерал-полковник. В 1941 году командовал Киевским Особым военным округом.
Андрей Андреевич Власов – генерал, командир 37-й армии, которая была создана в ходе сражения за столицу Украины на базе Киевского укрепленного района.
Иосиф имеет в виду генерала А. А. Власова, командовавшего 37-й армией, оборонявшей Киев до 19 сентября 1941 года, когда город был захвачен вермахтом.
Слова романса «Моя душечка» А. Дебюка.
Подразделение разведки рейха Абвер-1 X Ост вело разведку наземных сил СССР, Румынии, Болгарии, Турции, Ирана, Китая, Японии и других стран Ближнего и Дальнего Востока. Начальник – полковник Штольц.
Рыцарь имеет в виду праздник Вербного воскресенья 17 марта 1611 года, предшествовавший восстанию москвичей против ига польских оккупантов и их приспешников.
Рыцарь имеет в виду вождей второго ополчения Козьму Минина и Дмитрия Пожарского.