То, что вчера представлялось незыблемым, на глазах рассыпалось, как карточные домики. Привычная Эвклидова геометрия поспешно заменялась постулатами Лобачевского, параллельные прямые, взбунтовавшись, пересеклись и стремительно устремились в неизвестное.

Одни знакомые Мазина воспринимали перемены как катастрофу, не могли принять нового и с надеждой ждали, когда же кончится страшный сон. Но Мазин не тешил себя иллюзиями, он хорошо понимал, что людям его поколения никогда не проснуться в счастливом развитом завтра, которое им так долго обещали, что новая явь свободы жестока, а для многих поезд уже ушел.

Другие, оптимисты по природе, пытались ухватиться за поручни набиравших скорость вагонов. Один из тех, кто не утратил надежды использовать открывшиеся возможности, позвонил Мазину и, не здороваясь и не называя себя, заговорил быстро, будто продолжая начатый разговор:

— Игорь! Не верю! Абсурд, мой милый, абсурд! Ты на пенсии или меня обманули?

— Нет, не обманули, — ответил Мазин спокойно, напрягая память, чтобы узнать торопливый голос.

— Бред! Как и все, что происходит, между прочим. И чем ты занимаешься? Только не лепечи о законном отдыхе, ладно?

Так говорить с ним мог только хорошо знакомый человек. Однако Мазин наверняка не разговаривал с этим человеком много лет. Он переключил память на прошлое. «Нагловатый, но обладающий правом держаться на дружеской ноге!.. Бог мой! Неужели? Нужно услышать еще несколько слов»…

— У меня инфаркт был.

— Сейчас у всех инфаркт. Или был, или будет.

«Сейчас у всех инфаркт… У всех жена ушла. Это же из нашей молодости, из нашей классики… Ну конечно!»

— Я так понимаю, у тебя еще инфаркта не было, Боб.

Трубка отозвалась смехом.

— Узнал, старина, узнал. Но я не сомневался. Просто маленькая проверочка. Ну, память отличная, интеллект на высоте. Добро пожаловать на борт «Арго».

Сосновский. Боб. Впрочем, давно уже Борис Михайлович. Это ж надо, вместе начинали, вместе угощались у Филина.

— Как не узнать. Филинский коньячок помнишь?

— Еще бы! Хотя с тех пор много утекло… И воды и коньячку.

— Меня он угощал не так давно.

— Неужели живой? Шутишь? Так долго не живут.

— Почему же? Бывает. Если бы не я, может, пожил бы еще.

— Вот не ожидал! Горю любопытством.

— Пригаси пламя. Ты-то как? И по какой нужде звонишь через столько лет? Что это еще за «Арго»?

— Обижаешь, старик, обижаешь. Что ж я, по-твоему, не могу старому другу позвонить запросто? Ведь вместе под бандитские пули ходили. И на асфальте и в горах. Дагезан-то забыть ты не мог!

— Помню, помню. И там в речке воды утекло…

Знал он на самом деле о Борисе мало. Слишком уж подвижным был друг молодости. Из розыска ушел вскорости после ареста Филина. Над диссертацией трудился, затащил Игоря отдохнуть в горы, там неожиданно опасная история случилась. Но как давно это было! Потом Сосновский уехал куда-то делать карьеру, но большую не сделал, видимо. Иначе бы он не позвонил так бодро, вообще бы не позвонил.

— Так кто ты теперь, аргонавт? Куда зовешь?

— Название понравилось? Или лучше «Ариадна»? Нить Ариадны, а? По-моему, звучит.

— Ты, кажется, не постарел? Судя по голосу.

— Стараюсь. Впрочем, сам увидишь. Не могу сказать, чтобы река времени меня миновала, но не спешил, не спешил. Короче, ты знаешь кафе «Пегас»?

— Слушай, Боб, не забивай мне голову мифологией.

— Старина, этот тест не в твою пользу. Навевает раздумья.

— Любопытно, какие?

— Отстаешь от современной жизни города.

— Это факт.

— Не беда, подтянем.

— В «Пегасе»?

— Не иронизируй. Там такая штучка обслуживает…

— Боря, я постарел больше твоего. Это запеленгуй сразу.

— Боялся, но учел. Думаю, не смертельно. А «Пегас» — это кафе в бывшем Доме творческих союзов.

— Почему бывшем?

— Почти. Что-то там бывшее еще шевелится, но Дом уже пошел в распыл. Все продали, в аренду сдали. Короче, уступили под натиском превосходящих сил, и мне небольшой кусочек достался.

— В каком смысле?

— Арендовал комнату под контору. Так «Арго» или «Ариадна»? Считаю до трех. Раз…

— Да погоди…

— Еще один тест завалил! «Арго» — корабль, отправившийся на поиск. Верно? Ариадна дала нить для поиска. Усек, мент необразованный? А если серьезно… Преступность растет? Милиция не справляется? Где выход?

— Неужто — частный сыск?

— Ой, как трудно произносишь! Каждый из нас хомо советикус. Совок — по-простому. Но об этом завтра в четыре, в «Пегасе»? Представляешь особнячок? Ждем-с.

— На какой предмет?

— Не кокетничай! Ты уже все понял.

— Душа не лежит, Борька.

— Это ошибка! Причем по-пра-вимая! Такие, как ты, нужны.

— Кому?

— Если грубо — мне. Если возвышенно — людям, которым нужна помощь. И мы можем помочь.

— Далеко не всегда, я думаю. И не всем.

— Конечно. Возможности не государственные. Но многим наверняка сможем.

— Например?

— Розыск пропавших. Сам знаешь, как у нас разыскивают. Последнее дело. А для родных важнее первого.

— Нужно подумать, — сказал Мазин серьезно.

— О чем? Это же твоя работа! Для твоей головы. Серые клеточки оптом и в розницу. Или ты не нуждаешься в деньгах?

— А если сбой? Справедливо ли брать деньги за негарантированную работу?

— Брать будем только по результатам. Ариадна гнилыми нитками не торгует.

Это было уже нечто. По правде говоря, в законном отдыхе Мазин видел мало привлекательного. У него не было внуков, не было дачи и садового участка, и вовсе не манили пенсионерские посиделки, где отводили душу, кляня власти предержащие, многие отдыхающие не по собственному желанию. Единственное, что он умел в жизни, была его работа, и Мазин не без оснований считал, что на этой работе сделал немало полезного. И мог бы сделать еще. Но «на верху» не сочли… И в итоге Игорь Николаевич не без интереса выслушал предложение, над которым, несомненно, посмеялся бы еще недавно…

В конце прошлого века в Италии частично по делам, а частично из любопытства побывал богатый средних лет южнорусский промышленник. Верона, по сравнению с другими итальянскими городами, показалась ему городом средним. Языка он не знал. Некогда было. Отец его в дальней станице лавку держал. Казаки из походов возвращались и деньги тратили. Тек по копеечке рубль к рублю, незаметно в капитал стекались. Но сын лавочника, оглядевшись однажды, увидел, что земля его велика и обильна и умному человеку есть где развернуться, не только в лавке, где противно ему было перед покупателями унижаться. Предпочел он приобретать, а не продавать, и убедился, что дело это в умелых руках душу радует. К той поре, когда подошла жизнь к сорока, отцовский капитал он преумножил и владел не лавками, а шахтами, пароходами и даже опытный участок завел, где пытался каучуконосы вырастить. В хлопотах до языков руки не дошли. Говорил, посмеиваясь: «Я их, иностранцев, и без языка насквозь вижу, жулья не меньше нашего, но наш жулик поумнее, по-моему». А уж в любви и вовсе, считал он, язык ни к чему. О чем с бабой толковать? — считалось у них в станице, волос длинный, а ум короткий. Однако и без них как-то не обойдешься. Надо же, в Вероне его достала! Потом, когда она его Шекспира прочитать заставила, он сказал: «И в самом деле, нет повести печальнее на свете!» Она юмор не уловила. Но полюбил он ее крепко. И когда она призналась, что боится в чужую страну ехать, Италию свою любит и свой дом, в частности, он дом окинул глазом внимательным и деловым и заявил в своей манере: «Это не вопрос, упакуем, ленточкой с бантиком перевяжем, захватишь с собой». Она очень смеялась, у них так часто бывало, она не понимала, когда он шутит, а когда всерьез говорит… Так и перебрался старый дом на новое местожительство.

Жили они дружно. Один только раз, когда пришел телеграф, что государь от престола отрекся и она в ладошки захлопала, он рявкнул: «Чему радуешься, дура!» Она обиженно возразила: «Ты же сам всегда говорил, что царь плохо Россией управляет». — «Говорил, но тебе этого не понять, дуре заморской, народ наш плохо знаешь… Нужно подумать, как тебя через фронты в Италию переправить…»

И переправил, успел, а сам на родине остался. Когда увидел своими глазами, как местные мужички его плантацию изгадили, полагая каучуконосы барской блажью, что, между прочим, в здешнем краю было недалеко от истины, больно стало, и потянулся он к сердцу, а там совсем плохо и больно, и осел он, недоумевая, что ж это происходит, Господи? Всегда жизнь в нем кипела, а тут раз — и кончилась…

Но Господь справедлив, и многие мужички, когда советская власть бывшую плантацию преобразовала в совхоз оборонного значения, чтобы Красная Армия на своих колесах врагов гнала по чужой земле, а каучук все не рос, бывшие мужики, ныне ударники сельхозтруда, были повязаны как вредители и сопровождены в тот самый дом, что бывший хозяин из Вероны вывез, а теперь располагалось ВЧК — ОГПУ. Бравые молодые люди с кубарями в петлицах на перехваченных ремнями гимнастерках давали мужичкам на подпись протоколы, где черным по белому значилось, что хозяин их жив и здоров и руководит из Италии фашистским заговором, чтобы сорвать нашу обороноспособность и восстановить в рабоче-крестьянском государстве власть помещиков и капиталистов. И те подписывали, а потом шли по длинному подвалу, который упирался в дверь еще глубже расположенного погреба, и здесь на каменных ступеньках гремел выстрел, и валились они на усыпанный опилками пол, а серьезный человек — «исполнитель» зачем-то нюхал ствол бельгийского нагана и говорил удовлетворенно: «Порядок!»

Между прочим, такого поворота событий бывший хозяин, разумеется, не ожидал и даже не подозревал. Просто, будучи практичным человеком, он приобрел продававшийся подешевле склад некой разорившейся компании. На улицу выходили служебные помещения, а в глубине находился собственно склад с двумя параллельно расположенными подвалами. Новый владелец наземные постройки снес, в центре строения заграничный дом поставил, а подвалы, точнее полуподвалы с окошками под потолком, решил сохранить, понравились они ему качеством кладки. «Эти еще нас переживут», — сказал он и оказался прав. Так итальянский дом как бы возглавил центр большого сооружения, где чекистам можно было и заседать, и работать.

Все это давно было, и после войны в центре города соорудили другое здание, много объемнее, и название посолиднее — «Комитет государственной безопасности», а в старый особняк с его подвалами поместили областной партийный архив. Но партийцы, пользуясь доступом к главному начальству, настойчиво требовали своих современных хором и доказывали, что ценнейшие документы, и в частности, написанная карандашом листовка комитета РСДРП с призывом «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!», находятся в опаснейшем состоянии и могут погибнуть от сырости в подвале.

Впрочем, листовка и в самом деле была любопытная. В конце тридцатых нашелся бдительный человек и написал куда следует, что листовка меньшевистская, потому что буквы (б) на ней не было. Вопрос оказался нешуточным, заседало по этому поводу бюро обкома, докладывал начальник НКВД, и решение, естественно, было принято мудрое — всех, кто еще жив и мог иметь какие-то сведения о появлении листовки в свое время, — арестовать для пресечения подрывных слухов, а листовку, как свидетельство героического прошлого, официально утвердили большевистской, и стала она бесценной реликвией новой исторической эпохи.

Вот, потрясая этой подмокшей реликвией, и стали ломиться архивщики в высокие кабинеты, настаивая, что пришло время запечатлеть историю партии не в каком-то сомнительном особняке, но в новом, олицетворяющем эпоху здании, а именно в новой межобластной партийной школе.

Так веронский особняк с фасадом в стиле модерн-электрик из мраморных плит оказался снова бесхозным, и очередная судьба его была решена на высшем уровне самим «первым».

«Сам» прибыл, как положено, на черной «волге» со свитой в машинах посветлее. Перед домом он остановился, и все остановились тоже. Посмотрев и сделав вид, что размышляет, хотя все было решено заранее, «первый» обратился к свите:

— Значит, так, товарищи, оседлала нас культура, ну, спасения от них, чертей, нету…

Сказано было, однако, благодушно, и подразумевалась шутка. Поняли ее правильно, и все улыбнулись, потому что культуры не боялись. «Сам» оценил собственную шутку и добавил уже серьезно:

— Короче, вы знаете, подумали мы тут и порешили отдать это наследие древней культуры нашей культуре современной, как по праву ей принадлежащей. Какие будут мнения, чтобы передать здание под Дом творческих союзов? Они у нас по стране не на последнем месте…

Мнение было, разумеется, единогласное, но полагалось и сказать что-то по ходу дела, так сказать, обсудить конструктивно и собственный след оставить. Предложил главный архитектор.

— Места тут достаточно, можно и фонтан соорудить или какой-нибудь символ скульптурный посадить вроде коня крылатого…

— Пегаса! — воскликнул образованный завотделом культуры.

— Вот именно. Край наш степной, коня издавна уважают, пусть крылатой птицей летит к вершинам, значит, культуры.

Взмах руководящей руки совершил чудо. Оказалось, некоторые горожане и не подозревали, какое привлекательное здание скрывается за ржавой оградой. А теперь все увидели, что культура и искусство у нас в должном почете, и провинциальным туристам бойкие экскурсоводы даже намекали, что, «по слухам», дом этот «мог принадлежать» знаменитому веронцу Веронезе, ну а уж Ромео и Джульетта любовались им не меньше, чем наши земляки. Народ из глубинки про Ромео наслышан, стиль же дома и его принадлежность к концу прошлого века уточнить и связать с Шекспиром не всем удавалось.

Ну а уж о творческой общественности и говорить не приходится, в приподнятом настроении она обмывала только что открытый «Дом Ромео» в большом буфете, разрешенном с благожелательным напутствием «самого» — «пусть инженеры человеческих душ под своей крышей душу отводят, а то еще надерутся на стороне».

Правда, некая творческая вольность была пресечена накануне открытия. Комиссия по подготовке объекта к сдаче решительно отвергла некую деталь статуи Пегаса, характеризующую его мужские стати.

— Ну зачем нам, товарищи, это? Ведь сюда люди приходить будут, даже дети. Народ наш к культуре тянется. И вдруг… это. Не понимаю. Кто, кстати, автор скульптуры? — огорченно произнес председатель.

Скульптор был взят на карандаш, а «это» срочно удалили, подчистив Пегасу кругленький сытый животик.

По поводу такого события старый литератор, циник и похабник, который даже привлекался в свое время за какую-то давно забытую крамолу, но не перековался до конца, заметил, сидя с друзьями после трехсот:

— Не дело, братцы, творческий символ яиц лишать. Не к добру…

И как в воду смотрел…

Беда пришла в «Дом Ромео», как и во всю страну, в тот неласковый мартовский день, когда Горбачев провожал по Красной площади последнего Генсека, скончавшегося на боевом посту, хотя и не в лучшей боевой форме. Вдруг появились и закаркали над трибуной Мавзолея вороны, птицы нелюбимые последним императором и, как оказалось, несущие тяжелое предупреждение, хоть стреляй в них из винтовки, хоть отпугивай торжественным артиллерийским салютом. Но на ворон, промелькнувших по экранам телевизоров, народ как-то внимания не обратил, думали о лучшем, глядя на крепенького и до неприличия, по тем меркам, молодого преемника уходящего вождя, и связывали с ним, как на Руси водится, мечтательные надежды. И никто, даже проевшие миллионы долларов, принадлежавших американским налогоплательщикам, советологи и кремленологи в дурном сне представить себе не могли, что учинит этот провинциальный крепыш, помеченный замысловатой черной меткой на округлой лысине. А уж писатели тем более.

Сначала «совписы» дружно радовались свободе, но скоро выяснилось, что не всегда мила свобода тому, кто к ней не приучен. А кто к ней приучал? Очень даже обходились, и даже извлекали некоторые преимущества от ее отсутствия. Лица лояльные и процветающие уверяли, что пишут по глубокому призванию, а нелояльные все неудачи списывали на несвободу. И тех и других жизнь сбила, однако, в пусть и не особенно дружный, но одним тавром клейменный самодовольный табунок. Тавром было, конечно, писательское удостоверение, внушительная красная книжица с орденом Ленина в золоте, источник народного уважения, ведь как-никак страна всеобщего школьного образования, а в школе и Пушкина и Гоголя проходили. А «совписы» кто, разве не продолжатели? Вот то-то! Поэт в России больше, чем поэт, особенно если с удостоверением.

Короче, жизнь шла, как казалось, выверенным на десятилетия курсом, когда грозным предвестником будущих катаклизмов грянула забота о нравственном воспитании общества, проявившаяся в антиалкогольной кампании. Нужно ли говорить, что из всех забот именно в этой писатели нуждались меньше всего!

Но то были лишь первые тучки пепла над проснувшимся Везувием!

Большинству свобода между тем пока что нравилась, усердно строчили перья, разоблачая деспотический режим, вспоминали, кто, где, когда пострадал, и лишь несколько твердокаменных и, разумеется, наиболее обеспеченных осторожно намекали, что партия идет путем рискованным, а местный лауреат в узком кругу даже произнес слово «ревизионизм». За это его обозвали на собрании мастодонтом — ведь у нас от узкого круга до собрания один шаг! Легкая паника произошла в день августовского путча: демократы с раннего утра оплакивали навзрыд погибшую свободу, а люди осторожные не поднимали телефонных трубок, размышляя, не перегнули ли в описании своих прошлых страданий?

Однако Бог миловал, свобода не погибла, и очередное собрание осудило путчистов единогласно, кроме мастодонта, который на собрание не пришел, сославшись на почтенный возраст и состояние здоровья. Чувствовал он себя и в самом деле неважно.

Очередной всплеск эйфории оборвал январь девяносто второго. Как и большинство народа, писатели, артисты и прочие обитатели «Дома Ромео» рассматривали этикетки с новыми ценами подобно редким предметам в кунсткамере. Беспрерывно, чуть ли не каждый день менялись ценники, обрастая нулями, которым и конца не видно стало.

Так и пришел день, когда творческие союзы поняли — дальше не прожить, за отопление, телефонные разговоры, охрану и так далее, и тому подобное платить нечем. Началась распродажа. Как выразился Сосновский, дом пошел в распыл. Стены покрылись мозаикой вывесок с непривычными, в основном не по-русски звучащими названиями фирм, контор и кабинетов, рядом с целителем, психоневрологом-экстрасенсом разместился пункт обмена валюты. Так называемые офисы в тесноте, но не в обиде, прижавшись друг к другу, вытеснили в расстрельные полуподвалы новые комнатушки творческих союзов, в которых с поникшим видом сидели некогда гордые секретарши, лихорадочно подсчитывая инфляционные убытки.

Зато процветало помещение бывшего буфета, где новый хозяин решил открыть бар-ресторан для элиты, создал интерьер-уют, все для души и ненавязчиво, с улицы почти не видно, — кто знает, тот найдет, кто не знает, того не пустят.

Нашел и Мазин. Обошел дом и увидел перст указующий с надписью «У Пегаса». Борис ждал его под перстом, потирая руки.

— Будешь доволен, старик, будешь доволен!

И пошел вперед по ступенькам вроде бы ведущим вниз, а на самом деле наверх, где теперь новая жизнь обосновалась, та самая, что статистика определила, как в двадцать шесть раз лучшую, чем нижняя.

Говоря честно, Мазин к новой жизни еще не привык и не оценил поэтому финскую мебель и еще многого.

Но Борис возбужденно толкал его в бок и приговаривал:

— Ну как? Нет, брат, о такой жизни мы разве могли?..

Тут он был прав, Мазин и сейчас не мог и не мечтал, а Борис мечтал, но не мог.

— Да ты посмотри, откуда у нее ноги начинаются!

Это уже относилось к предмету одушевленному.

Они сели под окном, через витражи которого окрашенные лучи стремились в зал, где когда-то человек в гимнастерке, засунув пальцы под ремень, говорил почти спокойно:

— Ну, падаль, будешь говорить, или твою бабу тут раком поставим?

Давно это было, а теперь мягкая мебель и женщина-официантка из тех, что ноги где-то в подмышках начинаются, а юбка в набедренную повязку переходит.

Мазин посмотрел.

— Мини — миниморум?

Она глянула недовольно, заподозрив в его словах нечто недоброжелательное.

— Извините, — сказал он.

— Что будете заказывать?

Нашлось что.

— С ума сошел? — спросил Мазин, глядя на цены в меню.

— Не привык ты, старик, не привык. Главное, не волнуйся. Плачу я.

— А я что?

Борис рассмеялся.

— Ты работать будешь! Не обиделся?

— Хозяин — барин, — пожал плечами Мазин. — Раньше хозяин батрака кормил до отвала. Считал, как ест, так и трудиться будет.

— Брось, Игорь. Хочешь, будешь хозяин. Нам дело нужно взять в руки. А пойдет — поделим. Не мне с тобой делиться. Давай-ка за общее дело! Раз-два, побежали…

— Извините, Борис Михайлович…

Это снова подошла длинноногая, стояла чуть покачиваясь и смотрела на Сосновского как-то доверительно.

— Что, родненькая? — откликнулся тот соответственно. — Что задела?

Рассматривая Мазина, она сообщила:

— Клиентку вам нашла.

— Да ты что! С меня комиссионные. Где она? — обрадовался Сосновский.

— В коридоре дожидается, под дверью.

— Вот это да! Игорь! А ты в кафе прохлаждаешься! Пора приступать. Народ к нам двинулся!

Он сунул руку в карман кожаной куртки и вынул ключ.

— Действуй! Настя тебе покажет, куда идти. А я тебя здесь подожду. Ты войди в курс дела и сюда. Шампанского за почин выпьем.

Так оно и свершилось. Теперь уже отступать под бурным натиском Бориса было немыслимо. Игорь Николаевич взял ключ.

— Ведите, Настя! И не продешевите на комиссионных!

Мазин пошел вслед за девушкой, которая и отвела его в соседнее крыло, где на одной из дверей уже красовалась табличка с изображением гречанки, разматывающей клубок, и надписью «Ариадна».

Игорь Николаевич вставил ключ в замочную скважину и отпер дверь. Кабинетик был невелик, но недавно отремонтирован, пахло краской, побелкой. На столе лежали пачка бумаги, карандаши и ручка, заготовленные предусмотрительным приятелем.

— Для начала не так уж бедно… А где же наша клиентка, Настя?

— Вот ваша клиентка, — ответила Настя. — Заходи, Лилька, куда ты спряталась?

Та бесшумно появилась в дверях.

— Я здесь. Я оплачу ваши услуги…

Почти невольно он возразил:

— О деньгах вы рано. Пожалуйста, сначала о деле. Как вас зовут? С чем пришли?

— Меня зовут Лиля. Я прошу найти мою маму.

«Вот оно что! Ушла и не вернулась. Иногда в таких случаях правду лучше не знать. Однако назвался груздем…»

— Расскажите подробно. Как ваша мама «потерялась»? Когда?

— Давно. Двенадцать лет назад.

Срок Мазина не отпугнул. Он почувствовал, что собирается для работы, и посмотрел на клиентку внимательно. Это была, увы, типичная некрасивая девушка, которая на свой счет не обольщалась и, кажется, с участью смирилась. А зря! Займись Лиля внешностью столь же увлеченно, как это делают другие, смотрелась бы иначе, потому что и сейчас некрасивость не отталкивала, печальные глаза за стеклами очков по-своему привлекали. Подбери она оправу со вкусом, пройдись по лицу умеренно, так, чтобы усилия в глаза не бросались… Короче, существуют средства достаточно эффективные, чтобы смягчить несправедливость природы. Тем более она не дура. Заметно было. Такое сразу чувствуется, хотя печальные глаза и у овец встречаются. Но вот характер, видимо, не бойцовский. Смогу ли я ей помочь? Двенадцать лет не шутка. Но назвался, куда денешься?

— Вы помните, как все случилось?

— Я этого никогда не забуду.

Слова прозвучали с силой чувства.

«Если так переживает до сих пор, помочь просто необходимо».

— Расскажите.

Подчеркнуто четко, заметно преодолевая себя, Лиля произнесла:

— Она нас оставила. Ушла.

— С кем?

— Мы не знаем. Объясниться она не сочла нужным. Просто уехала.

— Даже не написала?

— Ни строчки с тех пор.

«Странно. В наше-то время! Так прервать? Что за резон?..»

— Может быть, вы чего-то не знаете? Ваш отец жив? Возможно, она ему писала?

— Поговорите с ним сами. Мне он никогда ничего не показывал. Сначала говорил, что мама в санатории, потом — что в длительной командировке. Но мне уже восемь лет тогда исполнилось. Нужно было объяснить.

— И что же?

— Они считали, что мама не вернется.

— Они? У вас появилась мачеха?

— Да. Но она не вполне мачеха. Марина моя тетка. Сестра мамы. Я ее всегда по имени называла, она на десять лет моложе мамы. Я в детстве ее почти подругой считала.

— Когда они поженились с вашим отцом?

— Ах, об этом не думайте. Не думайте о ней плохо. Она обо мне заботилась после ухода мамы. А потом они поженились…

Плохо думать Мазин пока не имел права, но вариант ему не понравился. Отец женился на сестре жены. Такое с вдовцами не редкость. Однако в данном случае жена бросила его, и он не должен был испытывать особой привязанности к ее близким. Но нет правил без исключений.

— Замужество Марины не повлияло на ваши отношения?

Ответила она так:

— Тогда нет.

— А сейчас вы в каких отношениях?

— Мы не ссоримся.

Лиля подумала немного, пришла к выводу, что сказала недостаточно, и попыталась объяснить:

— Тогда мне было очень обидно, ведь мама нас бросила, а Марина была рядом, как родная… А теперь я выросла, и она не понимает меня. Даже не понимает, почему я хочу найти маму…

— В самом деле, почему? Почему вы думаете, что ее можно найти?

— Конечно! Это главный вопрос. Конечно, отец пытался найти… еще тогда. Мог ведь быть и несчастный случай, правда?

Мазин уже подумал об этом, и о худшем подумал, о насильственной смерти.

— Разумеется.

— Нет, нет!

— Вы так уверены?

— Мама жива.

— У вас что-то не сходится. Поясните, пожалуйста. Вы же говорили — ни строчки. А теперь — жива! Говорите, как о факте. Зачем же искать, если жива? Вашу маму кто-то видел? Знает о ней?

— Мама прислала телеграмму.

— Вы захватили ее?

— Конечно, конечно. Сейчас. Секунду.

Лиля быстро извлекла из сумки телеграфный бланк с нечетко отпечатанными словами. Но читались они без особых усилий, содержание просматривалось очевидно.

«Лапушка прости если сможешь будь счастлива поздравляю мама». Мазин прочитал с облегчением. «Кажется, дело не безнадежное!» — Когда вы получили телеграмму?

— На прошлой неделе, в пятницу, когда мне исполнилось двадцать.

— Откуда?

— С вокзала, проездом.

Это, конечно, усложняло задачу, но выглядело объяснимо. Мать понимала, что содеянного не поправить, однако и устоять не смогла, возможно, собиралась предстать перед брошенной дочерью в день рождения, двадцатилетия, чтобы покаяться, и не решилась. Приехала в город, а объявиться не решилась. Дала телеграмму с вокзала и уехала, еще раз сбежала. Может быть, и к лучшему. Не стала ломиться в душу, но мостик перекинула. Впрочем, это всего лишь версия.

— Вы не сомневаетесь, что телеграмма от нее?

— Только мама меня в детстве так называла — Лапушка. Да и кто же еще может? Зачем?

— Будем надеяться, что вы правы.

— А вы сомневаетесь? Почему?

Отвечать на такой вопрос было рано, да и огорчать ее не хотелось. Он ушел от ответа.

— Я должен идти за фактами.

— Разве телеграмма не факт? — спросила Лиля с тревогой.

Рассуждать о возможности людей творить зло Мазин не стал.

— А что родители? Они поддерживают ваши намерения?

— Отец сказал, что будет рад, если мама жива и здорова, но из его жизни она ушла навсегда. Наверно, он прав по-своему.

— Понять, во всяком случае, можно. А тетя-мачеха?

— Марина настроена резче. «Не для того я тебя растила, чтобы она вернулась и забрала тебя у нас».

— Тоже естественно.

— Еще она о здоровье моем печется, слабой считает.

— Однако поиск ваш они одобрили?

Лиля пожала плечами.

— Можно сказать — да. Но я не нуждаюсь в их одобрении. Это мое дело.

— А деньги?

Она повела головой.

— Я не просила у них денег.

— Вот как! Сами зарабатываете?

«Что удивительного! Сейчас многие молодые побольше моего зашибают, хотя на юную предпринимательницу эта девушка меньше всего похожа».

— Вы мне не доверяете? — покраснела она.

И излишне торопливо протянула пачку незнакомых Мазину купюр.

— Вот, возьмите. Это не деревянные. Дойчмарки. Из ФРГ.

Он отвел руки.

— Мы же говорили, деньги потом, сейчас дело.

— Значит, вы найдете маму?

— Постараюсь.

— Я знаю, у вас большой опыт.

— Официальный. А в мундире ведешь себя иначе… Впрочем, это мои проблемы. Опыт, конечно, есть. Так кто же вас финансирует?

— Бабушка. Она приходится тетей маме, а ее родные живут в Германии.

— И помогают?

— Да. Бабушка очень любила маму. Это она дала мне деньги. Самая, если честно, не заработала еще ни копейки. А валюту тем более.

— У вас еще есть время. О необходимых расходах бабушка получит полный отчет.

— Бабушка очень доверяет людям. Она религиозна.

Лиля произнесла последнее слово почтительно, и это дало Мазину повод спросить:

— А вы?

— Я только ищу.

«Что? Путь к Богу?..»

Изобилие внезапно уверовавших коробило Мазина — трудно было понять, кому из них открылись высшие истины, кто увлекся очередной модой, а кто и просто с придурью. Уточнять в данном случае Мазин не стал — прояснится само собой. Откликнулся, возвращаясь к предмету визита.

— Что ж… Поищу и я с вашей помощью.

— С моей?

— Конечно. Вы ведь заинтересованы в нашем успехе.

— Очень. Я изжила обиду. Теперь я нужна ей.

«Значит, кое-что уже нашла».

— Хорошо. Приступим к делу.

— Я готова. Что я должна сделать?

— Пока немного. Изложить все, что вам известно, письменно.

— Написать? — переспросила Лиля немного разочарованно, она ждала чего-то большего.

— Именно. Не сочтите за труд.

— Но вы мне подскажете форму?

— За формой и стилем не гонитесь. Пишите как найдете нужным. С самого начала. Когда уехала мама, что этому предшествовало, если вы что-то помните. Как отнеслись к ее уходу близкие, что предприняли по розыску… По возможности все, что знаете. Кое-что вы, наверное, упустите, не беда, постепенно мы вместе заполним пробелы. Ну и, разумеется, координаты ваши и родителей дайте. Короче, мне нужна та самая печка, от которой можно начать действовать. Договорились?

— Когда вам нужна эта бумага?

— Если у вас есть время, садитесь к столу и пишите. Сейчас. И еще. Я хотел бы иметь фотографию вашей мамы.

Лиля заметно смутилась.

— Зачем? Столько лет прошло…

— Многое в человеке не меняется или меняется очень медленно. Девушка покраснела.

— Простите, я не могу принести… У меня нет фотографии.

— Как так? — удивился Мазин.

— Отец порвал все ее снимки… Когда она ушла. Его ведь можно понять? Правда?

— Пожалуй, — согласился Мазин с сожалением.

В дверь постучали негромко.

Появился Борис Михайлович, строго официальный, будто и не пивший.

— Игорь Николаевич, вас можно побеспокоить?

— Да, конечно. Пишите, Лиля, спокойно. Я на несколько минут.

В коридоре Сосновский толкнул Мазина в бок.

— Неужели уже в работе? Узнаю коней ретивых. Уже пашешь?

— Только запрягаюсь. Она ищет якобы сбежавшую мать.

— Дело стоящее? Хорошо бы начать с удачи.

— Я не против, — улыбнулся Мазин.

— Слушай, Игорь, а бабки у нее есть?

— Есть.

— А не врет? Какая-то она невзрачная.

— Она показывала. Дойчмарки.

— О-о! Это дело. Только ты сам в расчеты не входи. Я тебя знаю. Продешевишь. Составим калькуляцию вместе. Все без обмана, но и свое должны получить до пфеннига. Твои мозги дорого стоят. А денег, знаешь, я сколько на обзаведение потратил? Сейчас спешу в банк насчет кредита. Так что я тебя не дождался. Закончишь, спустись в подвальчик. Настенька обслужит. И не валяй дурака, все оплачено. Так и скажешь. «Заказ Бориса Михайловича!» Запеленговал?

Мазин кивнул.

— Отлично, старина. Вот ты и при деле. — Борис уже стоял на ступеньках.

— Я тут как биржа труда. Кого хочешь устрою. Не бедствовать же людям, правильно? Вон взгляни, во дворе! Тоже мой крестник. Мастер метлы. А между прочим, сто бумажек имеет. Хоть и пыльно, но заработно.

И Сосновский помахал рукой худощавому дворнику в шоферской кепке.

— Саша! Физкульт-привет!

Мазин присмотрелся к дворнику и узнал Александра Дмитриевича Пашкова.

Александр Дмитриевич, он же Саша, человек среднего, допенсионного возраста, был неплохо знаком Мазину. Половину своей жизни Пашков провел в роли так называемого свободного художника, хотя и начинал, как все, совслужащим, если только название это применимо к скромному музейному работнику. В музее и нашла его судьба. В архиве он наткнулся на бумаги времен военного подполья и заинтересовал ими московского кинорежиссера. В результате по экранам прошла картина не лучше и не хуже других, быстро была забыта, но дело свое сделала — яд «другой жизни» проник в Сашину кровь. На много лет он вступил в сложную игру с жизнью, которая постоянно дразнила его неверными соблазнами и обещаниями, иногда дарила щедрыми женщинами, и даже вывела однажды на сказочный мираж, подвела вплотную к легендарному и бесценному «кладу басилевса», исчезнувшему из музея много лет назад. Конечно, Сашина судьба была не из тех, что обрушивают золотые дожди. Он не только не обогатился, но чудом сохранил жизнь, не без участия Мазина. Однако времена пошли беспокойные, и они потеряли друг друга из виду, хотя, как теперь оказалось, не навсегда[1].

Превращение бывшего киносценариста и кладоискателя в мастера метлы началось, как у многих, с черного зимнего дня, когда выпустили на свободу цены и они, подобно освобожденным грабителям, набросились на ошеломленных граждан. Правда, Александр Дмитриевич вначале даже испытал некоторое удовлетворение. «Вот и полетели вклады…» Ему уже порядком надоели как доброжелатели, так и завистники, прямо или намеком обзывавшие его дураком за то, что он не присвоил хотя бы малую толику «клада басилевса». «Сейчас бы и моя нажива лопнула. Что я мог с такими деньгами сделать? Только в сберкассу положить… Вот бы и плакал сейчас вместе с денежками». Но утешение оказалось недолгим. Очень скоро Александр Дмитриевич был уже в числе тех, кому не на что стало жить. И без того малые его литературные заработки превратились в мизерные, а торговать ему было нечем, да он этого и не умел.

В итоге однажды Пашков проснулся от голода. Бывало, что сон его нарушала потребность выпить, но поесть… Войну он не помнил, навыков недоедания не имел и попал в беду в том роковом возрасте, когда приспосабливаться к новой жизни было уже поздно, а до пенсии еще требовалось дожить. Ночью жизнь кажется особенно безрадостной, если от утра радости не ждешь. Да, то, что он называл бедностью и безденежьем и с чем мирился, будучи нетребовательным и инертным, обрело свой прямой словесный смысл — беда без денег. А если денег совсем нет, то беда большая.

«Голод — это не только противно, это унизительно…» — подумал Александр Дмитриевич тоскливо.

Он зажег свет, вышел на кухню, хотя хорошо знал, что в холодильнике, шкафу и на полках одинаково пусто. Но он механически открыл одну дверцу, взялся за другую и вдруг вспомнил фразу: «Стоит ли продолжать?» Когда-то давно он прочитал роман Драйзера «Сестра Керри». Особого впечатления книга на него не произвела и почти забылась, но одно местечко запомнилось, поразило его в свое время безысходностью.

Александр Дмитриевич покинул пустую кухню, заглянул в книжный шкаф, нашел роман и отыскал нужную страницу.

Александр Дмитриевич опустил книгу на стул, прошел в прихожую, как-то опасливо снял пальто с вешалки и положил под дверь. Вернулся на кухню и наклонился к плите, резко повернул один из кранов. Газ, как и Герствуду, в первую минуту показался ему отвратительным, он отшатнулся машинально и тут же услышал телефонный звонок.

— Кто там еще среди ночи дергается? — пробормотал Пашков раздраженно, но пошел и поднял трубку почти с облегчением.

— Это ты?

Голоса он не узнал, спросил недовольно:

— Кто звонит?

— Перебрал, Саня? Не узнаешь? А говорят, старая любовь не ржавеет.

Звонила бывшая жена.

— А… ты. Что среди ночи не спишь?

— Какая сейчас ночь! Время детское, десять минут первого.

— Слушаю тебя.

— У нас все в порядке, — сообщила бывшая жена, хотя он и не спрашивал, привык, что у нее всегда все в порядке. — А ты-то как?

Забота его удивила.

— Нормально.

— Послушай, ты квартиру приватизировал?

— Нет.

— Так я и знала! О детях не думаешь? А если с тобой что случится? Живешь-то небось по-прежнему безалаберно. А если что случится?

Он вздохнул и тут почувствовал, что газ уже в комнате.

— Погоди минутку.

— Минута из Москвы дорого стоит.

— Хорошо, я подумаю.

Он положил трубку и кинулся на кухню, закрывая ладонью нос. Перекрыл газ и распахнул окно.

«Кажется, спасла благоверная. — Умирать расхотелось. — А что, если у них денег попросить? Под завещание…» Подумал и устыдился. А потом разозлился. «Да, напиши на нее завещание, приедет и убьет. Хватит, уже один раз убивали из-за богатства. А из-за нищеты я и сам себя только что убить хотел…»

Александр Дмитриевич закрыл окно, потому что время было не летнее, а газ достаточно выветрился, и присел на табурет.

«Почему так умирать страшно? Ведь все равно не избежишь! И я свои полпути отмахал давно. И в самом деле любая кондрашка хватить может, и будешь тут на полу, как чурбан, валяться, и конец поскорее призывать, а пока выбор есть. Хлебнул газу глоток-другой и поплыл, как на наркотике. Всех делов… А страшно… И есть хочется», — добавил он, минуя логику. Поднялся и заглянул в полиэтиленовый кулек, где хранил хлеб. На дне нашлась горстка крошек.

«Смешно».

Согрел кипятку прямо в кружке, чтобы поскорее, размешал крошки в стакане и выпил жидкую смесь мелкими глотками, обжигая пальцы, потеплело внутри и стало чуть легче. Александр Дмитриевич прилег, угрелся, решил: нужно что-то придумать, нельзя же так сдыхать жалко! И придремал.

Признаться, утро не показалось ему мудренее ночи. Светлых мыслей хватило лишь на то, чтобы расстаться с одной из последних книг, которой он очень дорожил, двухтомником «Мифов народов мира». Подписка на «Мифы» досталась ему по жребию, в чем Саша в свое время усмотрел благоприятный перст судьбы. Похоже, ныне судьба отвернулась. Скрепя сердце он отправился на улицу, стараясь не попасться на глаза знакомым, и пристроил книги на ящиках возле овощного магазина. Тут же они вызвали интерес.

— Разрешите? Я, признаюсь, не покупатель. Хочется взглянуть на Арго и Ариадну на минутку. Не возражаете?

Прозвучало нахально, но Саша хотел отдалить расставание с любимыми книгами и не возразил процветающему с виду господину.

— Пожалуйста.

Зашелестели страницы.

— Так, так… дочь Миноса, внучка Гелиоса… клубок нити, разматывая который, Тисей нашел выход из лабиринта… Отлично. То, что надо! Не жалко вам расставаться с такой книгой?

— Жалко.

— Понимаю. Нуждаетесь? Сейчас многие нуждаются.

Господин смотрел на Пашкова пристально.

— Ваша внешность мне знакома… Позвольте… Вы проходили свидетелем…

— Проходил, — прервал Александр Дмитриевич, не любивший вспоминать о процессе.

— Ну конечно, — обрадовался господин. — Слава Богу, память еще не подводит. Я вас видел. Минуту был, спешил в аэропорт, но знакомый адвокат затащил.

— Меня показать?

— Ну, в том числе.

— Дурака посмотреть?

— Зачем вы так? Вы совершили поступок, — он аккуратно положил книгу на место.

Пашков молчал, но господин не уходил.

— Послушайте, не обижайтесь. Вам нужна работа?

— Какая?

— Не престижная. Говорю честно. Но платят неплохо. Тут несколько контор особняк арендуют. Нужен человек. Нечто вроде вахтера. Сутки дежурите, трое дома. И с каждой конторы получаете по пять, а если не побрезгуете дворик маленький прибрать, тысяч сто можно сделать. Сохраните «Мифы». Не обижайтесь! Я нашу психологию знаю. Плюньте на себялюбие. Взгляните на преимущества. Нуждаться не будете. Много на воздухе, три дня свободны. Короче, если надумаете, завтра до обеда заходите. А то ведь по нынешним временам местечко лакомым считается. Вот вам адресок пишу. Спросите Сосновского. Меня там все знают. Сыскное агентство. С вашего благословения «Ариадна»…

Так оказалось, что судьба еще не отвернулась, и Сосновский снова свел Пашкова с Мазиным. Тот вначале пожалел о встрече, боясь смутить Александра Дмитриевича, и напрасно. Пашков уже считал, что убедился в преимуществах предложенной работы, которая вполне соответствовала его новому мироощущению наблюдателя, попавшего на огромный исторический спектакль, в котором он лично твердо решил не принимать никакого участия. Этим Александр Дмитриевич и хотел немедленно поделиться с Мазиным, но того ждала Лиля, и он извинился.

— Рад вас видеть, но ждет клиент. Надеюсь, найдем время побеседовать.

— У меня времени навалом. Когда освободитесь, прошу на вахту. Сегодня мои сутки. Ждем-с!

И он направился ликвидировать какую-то погрешность на дорожке, а Мазин вернулся в кабинетик.

— Заждалась?

— Нет. Но у меня готово.

— Вот и хорошо. Оставьте этот листок и свои координаты. Я найду вас, когда потребуется.

Писала Лиля аккуратно, без помарок, но, увы, в основном повторяла уже сказанное. Мазин вчитывался в текст въедливо, стараясь обнаружить хоть что-то за строкой.

Мазин поставил на полях две птички, наподобие английской буквы дабл-ю, что означало для него — важно. Одной птичкой он помечал сведения, на которые всего лишь стоило обратить внимание.

«Логично», — согласился Мазин.

Игорь Николаевич перечитал бумагу, подумал немного. Начинать следовало с работы черновой, он снял телефонную трубку.

— Николай Афанасьевич?

— Ты, Игорь? — сразу узнал его человек на другом конце провода. — Жив-здоров? Как ты там?

— В частном розыске. Удивил?

— Ну, меня удивить трудно, однако верится с трудом.

— Все верно, Афанасьич. Решил государству конкуренцию объявить.

— И хорошо платят?

— Пока ни копейки не заработал. Но вот надеюсь с твоей помощью.

— Неужто к себе вербуешь?

— Нет-нет, не беспокойся. Я тебя знаю. Ты служишь делу, а не лицам.

— Да уж сорок лет в лямке. Поздно менять упряжку. Форму не раз менял, а сам все тот же.

Действительно, Николай Афанасьевич за время службы мундиров сменил много, и цвета разного и покроя, только погоны все четыре десятка лет проносил с одним просветом и малыми звездочками. Он давно уже заведовал ведомственным музеем, сохранив редкое достоинство, дар, феноменальную память. Старый служака умудрялся держать в голове множество фактов из прошлых милицейских событий и дел, причем — что было сейчас очень важно Мазину, — не только из тех, что запечатлены на музейных стендах.

— Есть у меня надежда на тебя. Сам знаешь, розыск пропавших у нас не шибко в чести, так что на архивы я особенно не надеюсь, вот, может, у тебя в памяти что-нибудь сохранилось…

— Спроси, попробуй.

— Двенадцать лет назад одна женщина была в розыске…

И Мазин передал в общих чертах то, что узнал от Лили.

Афанасьич помолчал на своем конце провода, потом произнес:

— Не нашли ее.

— Иначе б я тебя не беспокоил. Но мне и малые крохи, если в памяти застряли, пригодиться могут.

— У меня ничего не застряло, а вот у одного парня… Ты Пушкаря помнишь?

— Пушкарь? Погоди…

Фамилия показалась знакомой, но давно не звучавшей.

— Кажется, сотрудник был… молодой.

— Да, лейтенант. Он этим делом занимался.

— И такое помнишь, Афанасьич? Ну и память!

Николай Афанасьевич на лесть не откликнулся. Не из скромности. Помнить собственного племянника он большой заслугой не считал.

— Если он тебе может пригодиться, дам адрес…

Выходя из кабинета, Игорь Николаевич думал о деле и не собирался «отоваривать» заказ Бориса в подвальчике. Но конец дня сложился иначе. Пашков, как и обещал, ждал на вахте. Фартук он снял, метлу убрал, и Мазин даже усомнился, а он ли это подметал двор? Но Александр Дмитриевич тут же рассеял сомнения.

— Не побрезгуете скромным мастером чистоты?

— Шутите? Я и сам социальный статус понизил…

— Зачем же так? Частные сыщики литературой возвеличены, а официальная полиция высмеяна. Так что форму на славу обменяли.

— А вы на достаток?

— Мне менять уже нечего было. Я в прямом выигрыше. Только приобрел. Между прочим, кроме шуток. Хотите докажу, как аксиому?

— Кто же аксиомы доказывает?

— Это в математике. А в жизни постоянно приходится доказывать, что ты не верблюд. Спустимся в подвальчик?

Мазин понял, что аксиома в данном случае нуждается в доказательстве, и отказывать Александру Дмитриевичу не следует.

— Пойдемте, у меня там маленький кредит, кстати.

— Ну, это я вас приглашаю…

Никогда раньше Александр Дмитриевич не предполагал и не поверил бы человеку, который стал бы утверждать, что от попытки самоубийства до душевной гармонии, как от великого до смешного, возможны считанные дни. Но сегодня он попробовал иную веру — наблюдателя Заключительного Момента, как он это назвал.

Взял он, правда, метлу в руки первый раз с чувством вынужденной самоиронии. Двор был запущен, повсюду валялись неубранные прошлогодние листья, день был унылый, пасмурный. Начать он решил с дорожек. Их было две, по обе стороны замусоренного цветничка. Взялся с левой. «Ну, с Богом, бывший интеллектуал. В метле обретешь ты право свое».

Пройдясь от ограды до ступенек, Александр Дмитриевич почувствовал некоторую усталость, но дорожка стала чистой, и это особенно бросалось в глаза по сравнению с другой, параллельной. Испытывая удовлетворение, он оперся на метлу и постоял, разглядывая плоды труда своего.

— Слушайте, вы новый дворник?

— Да, я дворник, — произнес Александр Дмитриевич громко.

— Чудненько! Ведь мне тут еще мести приходилось. А сейчас ни один листик к туфлям не прилип.

Девушка оглядела ноги.

— А вы непривычный? Устали?

— Да нет… Проголодался немного.

— Пошли в кафе.

— Кафе мне не по карману. Еще не заработал.

— А… — протянула она и скрылась в подвальчике.

Пройдя вторую аллейку, Пашков прошел в свою крошечную подсобку: кран над раковиной, столик, тумбочка, ведро в тумбочке, табурет, — нашел обмылок под краном, взялся мыть руки. В тонкую дверь стукнули.

— Перекуси, дворник, — перешла она на «ты». Вошла и поставила на стол тарелку с жареной картошкой.

— Не нужно, — запротестовал он слабо.

— Брось ты, мужик, шеф не обеднеет. Стакан есть у тебя?

Из внутреннего кармана куртки она достала бутылку, внутри немного плескалось.

— Зачем вы это?

— Разве непьющий?

— Почему? Но стакана нету.

— Из горла. Вот так!

Булькнуло. Пальцами она подхватила пару ломтиков картошки, ловко бросила в рот и протянула бутылку.

— Действуй, мужик. Как тебя звать-то?

Он заколебался.

— Александр…

— Хватит. Давай без отчества. Саша будешь. А я Настя. Тут в кафешке вроде официантка, ну и на кухне помогаю на полставки. Короче, кручусь. Так что давай за знакомство.

Она дождалась, пока он выпил, забрала бутылку и исчезла быстро, как и пришла.

Александр Дмитриевич жевал картошку в некотором раздумье.

«Вот и опростился… Посудомойка по отчеству не признала, зато пожалела… за хозяйский счет. Ну и что из этого? Пора наконец определиться, покончить с претензиями. На что? Что ты, собственно, хочешь от жизни, от людей? Разве ты ничему не научился, когда тебя пытали, как узника в средневековом застенке, а рядом за окном солнце рвалось сквозь листья, детские голоса во дворе звенели, жужжала пчела… Разве этого мало, чтобы отбросить иллюзии, понять, в каком мире живешь, случайно и временно, и нет смысла его переоценивать, биться о стекло, как та пчела? А всего вчера разве не собирался ты покинуть этот мир, но испугался. Не зря ли?»

Пашков вспомнил отвратительный запах газа. Но ведь это в первую секунду, а потом будто в сон потянуло. Ему уже казалось, что после отвратительной секунды приблизилось ощущение покоя.

«Если бы не звонок… Зачем был звонок? Зачем эта очередная гадость жены, отнявшей в очередной раз покой? Стоит ли, однако, все валить на жену? Что, если ее жадную мысль о квартире, которая может уплыть из рук, другая воля направляла, та, что мы судьбой называем? И тем временем Аннушка уже разлила масло и вывела Сосновского на перекресток, где якобы случайно определилось его, Пашкова, будущее, скорее всего заключительный момент жизни? Момент, потому что, сколько бы он ни продлился, это всего лишь момент в вечном потоке жизни, и сам Александр Дмитриевич не заметит, как он пролетит. А другие тем более. И кто, собственно, другие?

Раньше было вездесущее государство прежде всего. Оно вручало тебе паспорт и многочисленные бумаги, анкеты, документы, которым ты обязан был соответствовать. Оно обязывало тебя занимать определенное место в подчиненном ему мире. В этом мире литератор, ставший дворником, бросал общественный вызов, превращался если не в опасного, то в подозрительного человека… Ныне государство освободило его от опеки недреманного ока. Он был больше не нужен государству, так же, как не нужен и ячейке его, так называемому коллективу, хотя бы потому, что давно нигде не «работал» в государственном понимании, и никакой коллектив его не окружал, не требовал добросовестного труда, не помогал путевкой и прочими льготами, которыми государство расплачивалось за лицемерную любовь своих подданных.

Не осталось у Александра Дмитриевича и личных друзей. Так уж получилось, да разве у него одного? Разве с возрастом не уходит некогда радостная дружба, не разбивается о суровые реалии жизни, в которой отношения бескорыстные неумолимо вытесняются спайкой людей «нужных».

Происходит процесс постепенно, путем естественного отбора. Из знакомых, приятелей и друзей как-то исподволь отсеиваются просто приятные и остаются приятные во всех отношениях, то есть полезные. Осознавалось это, однако, с некоторым стыдом, и чем больше полезные входили в негласный сговор, тем больше свои взаимные услуги маскировали мнимой сердечностью, цветами, подарками, поцелуями немолодых мужчин и женщин и застольями с приятнейшими тостами. Бывших же непреуспевших друзей давно уже не обнимали, не приглашали посидеть на кухне и даже за руку не всегда здоровались, чтобы не зацепиться, не задержаться, не откликнуться случайно на наивные излияния. Гораздо лучше сразу и покороче: «Привет, старик! Как жизнь? Ну-ну!» И побежал как от чумы. А если прикасаться все-таки приходилось, то уж лучше по плечу чуть хлопнуть или до живота дотронуться: «Не следишь, брат, за собой, а ведь время требует…» Чего требует время, бывший друг мог лишь догадываться, ибо ему давали только понять, что в этом новом времени лично он уже не потребуется.

Некоторые отдалялись, уходили в семьи, там искали человеческие связи и точки опоры. Но таких было мало. Александр Дмитриевич мог бы гораздо лепте перечислить не тех, кто укрывался в семье, а, напротив, кто бежал от близких, как ушел и он, потому что не устроил свою семью, и она, в свою очередь, оказалась ему ненужной.

Наконец, были женщины, возникавшие иногда на короткое время и дарившие обманчивые радости. Еще недавно были Вера и Дарья, промелькнувшие метеором по его жизни. Теперь и они отправились каждая своим путем, а он остался, чтобы наблюдать…»

Все это Александр Дмитриевич собирался, хотел растолковать Мазину, но, приземлившись за столиком, понял, что сделать это трудно, да и вряд ли нужно Игорю Николаевичу, и мысленную речь сократил, смял, пробормотал клочками.

— Сначала я посмотрел на себя с одной стороны и увидел унизительное прозябание и ничтожный результат занятий — листья, сметенные в грязную кучу, тусклый закат жизни. Но сбоку от кучи тянулась чистая дорожка. Повторяю, результат ничтожный, доступный каждому, а ведь я был тщеславным, всю жизнь тщеславным… И знаете, вдруг, так же, как я газ пустил, за отвращением пришло предчувствие покоя. Гений сказал: на свете счастья нет, а есть покой и воля. Но почему же счастья нет? Да ведь это то же тщеславие. Эмоция! Пусть возвышенная! Открытие сделал, книгу написал, женщину покорил, ну и дальше-то по нисходящей… Все меньше результату радуешься, тому, что ты его достиг. Да и зачем? Наполеон в ссылке умер, Ницше в сумасшедшем доме, Мусоргский под забором… А это лучшие, не мне чета… Вы меня понимаете?

Это он Мазину говорил за тем самым столиком, где тот недавно с Борисом толковал, только о другом, совсем о другом. Но понимал Мазин обоих.

— Кажется, понимаю.

— Спасибо. Я на вас очень надеялся.

— Все-таки сомневаешься в своем решении?

— Нет. Почти нет. Зачем биться, как рыба об лед? Жить-то осталось сколько? Разумнее…

— Покой и воля?

— Именно. Не белка в бессмысленном колесе, а покой. И воля вместо мнимого счастья в рабстве, в зависимости от тщеславия. Не согласны?

— Сам я так на вещи не смотрел. Я всегда по службе с результатом обязан был считаться, а с этой точки зрения убранный двор тоже кому-то нужен. Советую, не бейтесь над аксиомой. Я и сам подобные мысли пережил и сомнения. А сегодня вижу, что могу и пользу приносить и известную самостоятельность сберечь. Видели, девушка ко мне приходила?

— Дергачева дочка?

— Вы ее знаете?

— Ее, собственно, не знаю. А отец тут частенько околачивается. Он художник-график. Был книжным иллюстратором. Теперь, разумеется, в полном завале, но пьет, по-моему, как в лучшие годы.

— Интересно. Зачем он сюда заходит?

— В правлении художников состоит.

— Понятно. Видно, тут она вывеску нашей «Ариадны» и увидала.

— Скорее всего. А что ее к вам привело?

— Двенадцать лет назад у нее мать пропала.

— Неужели? А я-то думаю, что это у нее родительница такая молодая?

— Вы и мачеху знаете?

— Мачеха в департаменте культуры работает. Наш Дом, как я понимаю, от нее в некоторой зависимости находится. Ведь герб и флаг мы сменили, а кадры, как и прежде, решают все. А Марина профессиональная революционерка. С неруководящей работой не справляется.

— Вот и пролили вы некоторый свет, благодарю. Неплохо для первого знакомства с делом.

— А надеетесь найти?

— Попытаюсь. Нужно с бывшим инспектором встретиться, что пропавшей в свое время занимался.

Обитал Пушкарь от города недалеко, но билет на автобус стоил столько, сколько недавно еще хватило бы добраться до Москвы. За эти деньги и пришлось Мазину основательно потрястись по безнадежно разбитой тяжелым грузовым транспортом дороге, пересекающей городскую «промзону». Долго и уныло тянулись вдоль шоссе бетонные корпуса, свалки промышленного мусора и глухие заборы, на одном из которых он прочитал порядком слинявший призыв: «Долой съезд идиотов и коммуняг!», а на другом — поновее: «Победили фашизм — победим и ельцинизм!» Потом за окном возникла степь — весенняя, темная, не обработанные в этом тяжелом году поля, сливавшиеся на горизонте с таким же темным, затянутым тучами небом. А вскоре автобус, миновав прибрежные холмы, выехал на мощенную мелким камнем широкую сельскую улицу, пересекавшую большой приморский хутор Закатный, вытянувшийся вдоль мелководного серого, как и степь, залива.

— Закатный! — подтвердил водитель и спрыгнул на обочину размять ноги.

Мазин вышел следом.

— Не скажете, мамаша, где тут Пушкарь обитает? — спросил он пожилую, по виду местную женщину.

— Пушкари-то? А вот иди прямо и ихний дом сразу узнаешь. Андрей его недавно весь новым кирпичом переложил, а дед во флигеле, что пониже. Иди! Рядом тут.

— Спасибо, — поблагодарил Мазин, предположив, что у Андрея большая семья, раз деда во флигель отделили.

Женщина указала ориентиры почти точно, только обиталище Пушкаря оказалось не рядом, но Мазин учел сельскую особенность восприятия пространства — то, что непривычному к пешему ходу горожанину кажется продолжительным, для селянина рукой подать.

Дом Пушкаря был большой и казался новым. Стены из светлого, не успевшего потемнеть кирпича возведены были на замшелом каменном фундаменте, из тех, что закладывались в старые времена с запасом прочности на поколения. Зато флигель поодаль смотрелся подлинным ровесником почтенного фундамента. Был он сооружен некогда добротно, но время свое дело сделало, а людская забота обошла стороной. Деревянный флигель выглядел ветхим и мог бы показаться заброшенным, если б не яркие цветы герани в небольших, почти на уровне земли, окнах.

Невысокий крепыш в брезентовой штормовке с откинутым капюшоном с любопытством наблюдал с крыльца, как Мазин приостановился у калитки.

— К нам, что ли? — крикнул он. — Заходите, собака при мне не тронет.

Большой пес простонародных кровей тем временем выскользнул из будки, посмотрел на Мазина, приоткрыв внушительные клыки, потом перекинулся взглядом с хозяином и прилег в ожидании распоряжений.

Сам хозяин с места не сдвинулся, он продолжал стоять, внимательно рассматривая гостя. И чем ближе подходил Мазин, тем больше любопытства и даже удивления мог он прочитать на лице хозяина.

— Вы ко мне? — повторил тот вопрос и, услыхав в ответ: «К вам, именно», — покачал головой, будто недоверия глазам и слуху.

— Здравствуйте, Игорь Николаевич!

— Вы меня ждали? Неужели успел предупредить Афанасьич? — спросил Мазин, довольный тем, что не придется начинать со щекотливых объяснений.

— Дядька? Нет. Дядьку я давно не видел.

— Откуда же?..

— Обижаете, Игорь Николаевич. Как же я мог?.. Мы же на вас, молодые, вот так… — Он приподнял руку. — Вот так смотрели, снизу вверх.

Мазину стало неудобно, но врать не хотелось.

— А я бы вас не узнал.

— Это понятно. Разные погоны носили, — сказал Пушкарь без обиды, — да и время пробежало. Вам за это время сотни людей намелькались, а у меня наоборот. Тут не Рио-де-Жанейро, народу на хуторе наперечет.

Пушкарь провел рукой вокруг, но Мазин по пути и сам заметил, что в большом селе многие дома стояли с забитыми окнами.

— Ну, да что ж это я вам историю с географией… Заходите.

Мазин поднялся на крыльцо.

— Дайте что-нибудь на ноги, чтобы хозяйке не прибирать грязь дорожную.

— Это можно. Правда, хозяйки у меня нету, но в доме чисто. Сам слежу.

Мазин сбросил ботинки и надел удобные и опрятные войлочные туфли.

Пушкарь не хвастал. В светлой комнате было действительно чисто. Порядок тут поддерживался по-армейски, тщательно и скупо.

— Один живете? — удивился Мазин.

— А… Следующий вопрос неизбежный. Зачем же дом такой выстроил? Это моих земляков волнует, как тайна Бермудского треугольника.

— Извините, я в личные дела не привык…

— Неужели? А чем вы всю жизнь занимаетесь? — поинтересовался Пушкарь не без язвительности.

«Кажется, разговор информацией не обойдется. Не может русский человек без отвлеченных умозаключений», — подумал Мазин, и хотя такое было для него привычным, испытал легкую досаду.

— Когда-то мы одним делом занимались, — заметил он примирительно.

— Не мое дело оказалось. Слава Богу, понял вовремя. На землю вернулся. Обустроился.

— Своими руками обустроились?

Вопрос Пушкарю понравился.

— На руки не жалуюсь, вот голова сначала не туда повела. Не там искал. Я же, как все, смолоду отсюда ноги унести прежде всего старался. Отличником был. Медаль зубами выгрыз. Только бы к вам в город, к чистым людям. — Он засмеялся. — Да такой грязи, как в нынешнем городе, тут и не снилось никогда. Но не знал. На юрфак поступил, гордился. Хуторской парень на страже закона… А закон ваш — закон шайки. Был и остался, да еще похлеще, чем был.

— И меня в шайке держишь?

Пушкарь поморщился.

— Не про вас я. Не обижайтесь. Ко мне привыкнуть нужно.

— На пуд соли у нас времени нет.

— Зачем соль? На стаканчик вина время-то найдется? Или покрепче? У меня есть и такое. Травничок полезный градусов на шестьдесят.

— Если полезнее, чем вино, не возражаю, — согласился Мазин, уступая хозяину, чувствуя, что уступить стоит.

— Вот и хорошо, — обрадовался Пушкарь. — Момент. У меня все рядом.

Он открыл дверь в соседнюю комнату, оказалась она мастерской. Добротный стол-верстак посередине, непонятные Мазину станочки по углам, инструмент, поблескивающий в заботливом порядке на полках.

— Я такой порядок только в американском журнале видел.

— Ну! — отозвался Пушкарь. — Чем мы хуже? Я засранцев, что в нашем бессилии перед Западом расписываются, терпеть не могу. Собственную немочь на весь народ размазывают.

Он щелкнул выключателем, зажигая невидимый свет, и наклонился. Мазин увидел ляду в полу и чугунное кольцо. Пушкарь потянул за кольцо, поднял крышку и спустился в погреб.

— Загляните, какой подвал! Каким камнем выложен! Между прочим, еще в тысяча девятьсот восьмом году. Камень баржами из Крыма возили. А как обработан? Бритву между блоками не просунешь. Грех было на такой основе дом не поднять. Держите!

Он протянул Мазину снизу штоф старинный, сало, завернутое в чистую тряпицу, леща вяленого, соленья на блюде, набрал с десяток яиц из плетеной кошелки.

Поднявшись, довольно потер руки.

— Сейчас по-нашему яишню сообразим. Пища здоровая. Яйца у соседки беру, она курей химией не портит. Перекусим чем Бог послал.

— Бог, я вижу, на тебя не скупится.

— Не жалуюсь. Да я и сам не плох. Пойдемте на кухню, там сподручнее. Кухня у меня новая, импортная. Там чисто.

На кухне Пушкарь скоро и щедро нарезал сало, бросил в чугунную глубокую сковородку, живо вспорол икряного леща.

— По маленькой под чебака, пока сало стает?

— Не откажусь…

— Как пошел?

— Отменно.

— Скажу без скромности, целебная вещь, сам на травах по старинному рецепту изготовил… Ну да будет хвалиться. Теперь ваше слово. Приехали-то по делу?

— По делу, Андрей.

— Чем могу быть полезен?

— Тебе фамилия Дергачева что-нибудь говорит?

Пушкарь посмотрел с любопытством и слегка пожал плечами.

— Родственник навел?

— Ну уж, навел! По старой дружбе координаты твои сообщил. Я ведь больше не при исполнении…

— Как так? — по-настоящему удивился Андрей. — Кто ж вы?

Мазин вздохнул и пояснил, в очередной раз одолевая неловкость.

Пушкарь покачал головой.

— Чудны твои дела, Господи! Могли я подумать, когда мне в управлении в первый раз ребята вас показали, что оба мы в роли частников встретимся!

— Нехорошее было слово.

— Народу так внушили.

— А мы разве не народ?

— Вот именно. Меня всегда удивляло, как же так? Вроде бы вся страна из народа состоит, но каждый в отдельности под сомнением. Ну да ладно. Я-то вас понимаю. И одобряю. Грех свой талант в землю закапывать. Талант не виноград, закопаешь — не сохранишь. Одного не пойму, что же вы спрашиваете, раз с дядькой говорили. Уж он-то все знает.

— Афанасьич сказал, что Дергачеву не нашли, но тебе по этому делу кое-что известно.

— И все?

— Я не допытывался. И за это ему благодарен. Не счел нужным в подробности вдаваться, значит, имел основания.

— Деликатность ему помешала. Не захотел рассказывать, как племянник из-за этой Дергачевой с погонами распрощался.

— По такому делу? — не мог понять Мазин. — С погонами?

— Дело на принцип вышло… — Пушкарь вдруг прервался. — А яишенка как?

— Если полфунта сала десятком яиц залить, как ты сделал, количество в качество переходит, я думаю.

— Точно, Игорь Николаевич. Угощайтесь. Так что же вас ко мне привело? Неужели убийцу разоблачили?

— Нет. Однако появились, как говорится, дополнительные данные. Предположительно жива Дергачева.

Пушкарь поставил стопку.

— Не может быть. Выходит, я сраный сыщик оказался?

Мазин слегка приподнял руку.

— Не нужно так резко. Расскажи-ка лучше, что знаешь по делу. Я вижу, за столько лет ты не только не забыл это дело, а переживаешь, будто вчера все случилось.

— Верно, давно было, но быльем не поросло. Ведь жизнь моя переменилась из-за этой истории. И хотя не жалею, а все-таки, смешно сказать, веру утратил.

— Во что?

— А во что человек верит? В справедливость, в людей, в долг служебный… Тогда, между прочим, еще многие верили.

— Так в одночасье вера и рухнула?

— Ну, внутренний процесс, конечно, предшествовал. Не слепой же я. Дергачева только детонатор. Сама по себе история-то не Бог весть. Исчезла дамочка, судя по всему, довольно пустая, на любовных связях сосредоточенная, хотя семья у нее, муж, дочка…

— Сестра, — добавил Мазин, уточняя. — А что со связями?

— Нормально. Любовник.

— Любовник?

— А как же без него? Раз баба в историю попала, шерше мужик, — вольно перефразировал Пушкарь.

— И что же, нашли мужика?

— Взяли. Посадили, — сказал Андрей без энтузиазма.

— Ты хочешь сказать, что убийцу Дергачевой нашли?

Мазин был в недоумении.

«Зачем же приходила ко мне Лиля?»

— Я хочу сказать, любовника посадили. А убийцу я тоже нашел, — усмехнулся Пушкарь, — но его-то не осудили.

— Расскажи по порядку, — попросил Мазин, сосредоточиваясь.

— Подробно?

— Сначала факты в общих чертах.

— В общих так было. Заявил муж, что жена уехала в санаторий и не вернулась. Ну, я взялся со служебным рвением. Выяснил, что в санаторий путевка в самом деле у нее была, из города она уехала, но на лечении не появилась. Потом удалось узнать, что был у Дергачевой любовник, и он за пару дней до ее отъезда подался в тот же город-курорт и снял там комнату. Он не отрицал, что поездка была согласована, что ждал он ее и даже ходил встречать на вокзал, но Дергачева не приехала. Он решил, что раздумала, попереживал немножко и успокоился. Но следствие посмотрело иначе, и суд определил — виновен. Был обвинен в убийстве и осужден. Хорошо, что адвокат, баба энергичная, его с трудом, правда, вытащила. Хотя не сразу. Года три отсидел с предварительным, пока освободили за недоказанностью.

— Выходит, не убили ее?

— Убили, — произнес Андрей убежденно.

— Кто?

— До вашего прихода был уверен, что муж, а вы говорите… Что ж это за дополнительные данные объявились? — спросил Пушкарь недоверчиво.

— Дочка утверждает, что Дергачева прислала ей телеграмму.

— Телеграмма — штука весьма сомнительная.

— Там есть слово Лапушка. Так ее мать называла в детстве. Дочка уверена. Пришла просить помочь разыскать. Сама она в том, что мать жива, между прочим, никогда не сомневалась. Дома ей говорили, что мать бросила их с отцом. С другой стороны, о любовнике, что сел, она, насколько я понимаю, понятия не имеет. Да и наверняка не с ним мать сбежала, если взяли его.

— Да, не с ним, если сбежала… Он тут, в городе, и сейчас живет.

— А ее в живых нет? Муж убил, по-твоему?

— Уверен был, что муж, — подтвердил Пушкарь.

Слово «был» звучало приглушенно, вынужденной уступкой уважаемому гостю, но Мазин пришел сюда за фактами, а не за уступками.

— Доказать, выходит, не смог?

— Непробиваемое алиби, — честно признал Пушкарь. — Сам проверял.

«Наверняка надежно проверил, обстоятельный человек», — не усомнился Мазин и поймал себя на том, что признанное торжество факта над сомнительной уверенностью не порадовало его.

— Проверил все время, каждый час, когда он убить мог после ее отъезда, — добавил Пушкарь хмуро.

— А ты уверен, что она уезжала? Ведь любовник на вокзале, по твоим же словам, ее не встретил?

— Вот тут загвоздка. Уехала она железно, но почему не встретились они, сказать не могу, и тогда не понял, можно только предположить смену настроения, хотя предположение это правдоподобное, в женском характере.

— То, что она ехала в поезде, доказано? Откуда железная уверенность?

— Железней не бывает. Проводница ее назвала без колебаний. Дергачева к ней по пути в служебное купе заходила. И мужа, который провожал, проводница опознала, и одежду ее описала подробно, а знакомые подтвердили — сумка им известна, и плащ и так далее. В том, что она ехала в своем вагоне согласно билету, сомнений нет.

— А дальше? Куда девалась, когда приехала?

— Тут и начинается. Алферов — это любовник — показал, что минут на пять к приходу поезда опоздал. Размышлял по-нашему, поезда вовремя не приходят. А тут, как назло, тютелька в тютельку, минута в минуту. Короче, по словам Алферова, он к вагону подбежал, когда часть пассажиров вышла уже. Дергачевой на перроне не было. Он подождал, пока остальные выйдут. Нету! Побегал возле вокзала, там, между прочим, пятачок маленький, не спрячешься. Да и зачем ей прятаться? Наоборот, подождать бы возле вагона, она же знала, что он ее встретить должен. Но ждать не стала. Алферов огорчился, конечно, подумал, что обиделась, на такси укатила. Поехал в санаторий, и там глухо! «Такая не приезжала».

— Как же Алферов на ее исчезновение отреагировал?

— На мой взгляд, нормально. Решил, что наплевала она на него, и остался отпуск проводить. Быстро утешился, подхватил какую-то курортницу и неплохо провел время. Муж сначала тоже не особенно беспокоился. Представьте себе, он получил телеграммку, как положено — «доехала благополучно целую Эрлена». Только к концу срока он в санаторий телеграфировал: «почему молчишь беспокоимся». Оттуда известили: отсутствует, потому что не приезжала. Тогда-то и всполошились.

— Телеграмма и уведомление в наличии оказались?

— Еще бы! — обрадовался Пушкарь. — Муженек будто ждал, что затребуют.

— Ты и его заподозрил?

Андрей кивнул и предложил:

— Давайте еще по маленькой?

— Ну, если по маленькой.

— Не беспокойтесь, напиток проверенный. Дед мой его уважает, вон он вышел подышать, видите?

Мазин взглянул в окно. На врытой в землю скамейке возле флигеля сидел старик в собачьем треухе и смотрел на ожившее тем временем море. Тучи поредели, и по серой воде то там, то поближе пробегали светлые полосы, серебрили поднявшуюся рябь.

— Любит он так сидеть. Жизнь у него не дай Бог сложилась, теперь кончины ждет. Воздух, однако, поддерживает, да и стопочка. Ну да отвлекся я. Ваше здоровье!

Мазин пригубил стопку. Напиток был в самом деле хороший, а воздух не чета городскому, но кончины он пока не ждал, еще много хлопот предстояло, требующих самоограничений и трезвой головы.

— Как дальше дело шло?

— Дальше не пошло, шлагбаум опустили. Стоп. Кирпич. Зона.

— Что за зона?

— Несмышленым вход воспрещен. Следователь сказал мне: «Ты, Пушкарь, молодой еще, не знаешь, где остановиться нужно». — «Где же?» — «А вот здесь. Сделал дело и точку поставь вовремя. Не мудри. Яснее ясного, Алферов убил». А я говорю: «Если убил, как же она домой улететь смогла?»

Мазин улыбнулся манере Пушкаря преподносить неожиданное, как давно известное.

— Об этом я пока не знаю. Поясни, пожалуйста, как узнал, что вернулась Эрлена в город? Как докопался?

— Копать-то нечего было. В авиакассе выяснил. В тот же день, что приехала, взяла гражданка Дергачева Эрлена Михайловна, предъявив паспорт, на законном основании билет на рейс до родного города.

— Выходит, приехала поездом и в тот же день вернулась самолетом?

Мазина все больше интересовала эта запутанная история.

— Точно.

— А Алферов остался?

— Факт!

— Чем же объясняешь?

— По-моему, просто. Не поладили в чем-то, не та встреча произошла.

— Но, по твоим данным, они не встречались.

— Это он так показал. Сразу понял, что его подозревают. Перепугался, решил все отмести, благо свидетелей нет.

— Доказать факт встречи невозможно?

— Ну и что? Думаю, он себе этим враньем только навредил.

— Ладно. Оставим пока Алферова. Значит, Эрлена вернулась…

— Как пить дать.

— Доказано?

— Следователь разъяснил мне, что не доказано, — с обидой произнес Пушкарь.

— И билет не принял во внимание?

— Билет, — сказал, — Алферов мог для отвода глаз взять по ее паспорту. Большое, мол, дело, что не положено! Не знаешь ты, салага, как преступник исхитриться может. С обратным билетом убийца себе фальшивое алиби попытался устроить. На такого простака, как ты, то есть я, рассчитывал. Не выйдет! У нас ясность. Преступник в руках, а «от добра, дескать, добра не ищут». Так и сказал, сволочь, от добра добра…

Пушкарь сжал вилку в кулаке.

Мазин перебросил со сковороды на тарелку еще пару яиц с выжаренным салом.

— Хороша яичница.

— Ешьте на здоровье, — разжал кулак Андрей.

— Значит, следователь убежден был?

— Шутите? Ему лишь бы дело состряпать. Зачем журавль в небе, если Алферов в руке? Авиабилет, конечно, взят, но вот бортпроводницы пассажирку не запомнили. Понимаете, с поезда проводница подтвердила точно, а этим шлюшкам все до лампочки. Лишь бы в свидетели не попасть.

— Ну, они-то Эрлену мельком видели, могли в самом деле не запомнить. Да и пассажиры сплошь и рядом не на свои места садятся. Не суди строго.

— Строго Алферова судили. Выкарабкался, конечно, но ведь насиделся! И время ушло. Сами видите, всплыла история, а факты уплыли.

Мазин не только видел, кожей ощущал досаду, злился, как профессионал, но откликнулся полушутя:

— Чем бы я теперь на хлеб зарабатывал, если б следователь твой добросовестным оказался!

— Опять шутите? Нельзя халтуру прощать. Рано или поздно вред от нее обязательно проявится. Потому и не смог я руки брехней марать…

Наверно, Пушкарю хотелось еще высказаться по больному вопросу о поколебленной вере и уходе из милиции, но Мазин не поддержал, смолчал. Слишком много он про чистые руки за сознательную жизнь наслушался, чтобы теоретизировать. Говорили, говорили, а руки постепенно и перед едой мыть перестали. Не боимся ни Бога, ни вируса, мелкой твари Его. А уж последствий дел своих тем более.

— Неужели вы Эрлену разыскать надеетесь? — прервал молчание Пушкарь.

— Пути Господни неисповедимы. Если телеграмма от нее…

— Однако сомневаетесь, что от нее? — поинтересовался Пушкарь с плохо скрытой надеждой.

Мазин засмеялся.

— Ну, Андрей! Ты, вижу, твердо на своем стоишь — нет ее в живых, а мужа в убийцах держишь? Но факты-то вещь упрямая? Сам его алиби подтвердил.

— Не дали мне до конца докопать.

— Закопал бы муженька?

Пушкарь пожал плечами.

— Я не изверг. Для меня этот вопрос принципиальный. Я с тем следователем заочный спор много лет закрыть не могу. Тем более мы сейчас на одну доску попали.

— Как это? Не понял.

— Что тут понимать! Если Эрлена живая, выходит, и мне цена не многим выше, чем следователю. Только другого человека губил. Он на халтуре доказательства строил, а я на упрямстве бездоказательном. Вот и судите, чей Митька старше.

— Думаю, твой, — подбодрил Мазин хозяина, — раз ты не по своей вине до истины не добрался. Но ты все-таки кровожадный. Не хочешь, чтобы я Эрлену нашел. Хочешь, чтобы убийцу. Зачем? Пусть живет женщина. Тем более раскаявшись.

— Потаскуха… Не возражаю, конечно, если вы Эрленину дочку порадуете, но я б на ее месте такую мамашу подальше бы послал.

— Боюсь, Андрей, не порадую. Жизнь хрупка. Ее отнять нетрудно. И не только муж или любовник такое сделать может.

— Факт. Но если ее случайный подлец убил или маньяк какой, не завидую я вам. Иголку в стогу сена искать придется, да еще в прошлогоднем. Жаль, от меня вам помощи нет, — развел Пушкарь руками.

— Ошибаешься. Ты помог. И немало. И еще поможешь.

— Чем это? — спросил Пушкарь с сомнением и долил стопки.

— Любовника приоткрыл хотя бы.

— Да нет! Не виноват он. Не тратьте время.

— Твое здоровье, Андрей!

— Не верите?

— Мне сейчас любая информация важна.

— И мужем займетесь?

Мазин уловил, что спрашивает Пушкарь с надеждой, не просто интересуется.

— Дался тебе этот муж. Сам же проверял. Говоришь, он ее провожал на вокзале?

— Факт, — вздохнул Пушкарь. — Проводил и сам из города смылся.

— Не следом ли отправился?

— Наоборот, совсем в другую сторону. На море. С дружками в загул. Я их каждый час проследил.

— А успокоиться не можешь?

— Как говорится, червь сомнения.

— В себе сомневаешься?

— Я тоже человек, ничего человеческого не чужд, тем более ошибок.

Мазин слегка поморщился.

— Противоречиво говоришь — то про непробиваемое алиби, то про ошибки возможные. Короче, у тебя упор на интуицию. А в фактах проверенных сам сомневаешься.

— Вот и перепроверьте. Докажете, спасибо скажу.

— Если море следы не смыло. Да ты хоть мотив назови. Зачем ему убивать? Только не говори, что жена надоела. Если за это убивать, мы бы уже половины населения лишились.

— Он, однако, на сестренке женился.

— Дочка мне рассказывала. По ее мнению, она их и сблизила. Тетка Лилю растить помогала, возилась с ребенком, по хозяйству помогала. Это, по-моему, дело естественное.

— Так выглядит, согласен. Но что Эрлену муж не любил, тоже факт.

— Уверен?

— Еще бы! Искать-то не шибко бросился.

— Не сразу узнал.

— А откуда знать? Кроме телеграммы, ни одного письма ни туда, ни оттуда. Это любовь, по-вашему?

— Это быт, Андрей, но еще не криминал. Нелюбовь-то, как и любовь, широка — от равнодушия до ненависти. А ненависти я тут пока не замечаю. Но ты прав, конечно, насчет перепроверки, обдумать со всех сторон нужно.

— Флаг вам в руки.

— Придется взять… из твоих.

Мазин посмотрел на крупные рабочие руки Пушкаря.

— Значит, новой жизнью доволен? Есть где развернуться?

— Разве я так говорил?

— Так я тебя понял. Сам себе хозяин.

— Хозяин я, Игорь Николаевич, на наших с дедом сотках ничтожных. А на больших полях хозяева старые, мне туда пока дороги нет. Контору обойдешь, ценой за горло схватят.

— Я ехал, видел, земля не засеяна. Разве не можешь взять?

— Дед мой уже брал в восемнадцатом. Дорого заплатить пришлось. Хотите расскажу?

Но рассказать он не успел. Послышались шаркающие шаги в прихожей.

— Дед, — прервал Пушкарь, — при нем не надо. Нельзя его прошлым волновать.

Старик тем временем остановился на пороге.

— Гость у тебя, Андрюша? Здравствуй, мил человек.

Казалось, он смотрел на Мазина, но взгляд скользил мимо, обтекал, устремлялся дальше, через окно в пространство над морем. Так смотрят люди, для которых уже близок час уйти в другой мир, а окружающий, хоть и существует еще, уже отстранен, не волнует, не трогает, как прежде.

— Рюмку пригубишь, дед? — предложил Пушкарь.

— Спасибо. Гостя сначала угощай.

— Угощает ваш внук щедро. Пора и совесть знать. Благодарю за хлеб-соль, Андрей, — поднялся Мазин.

— На здоровье. Надеюсь, не в последний раз.

— Думаю, что придется тебя еще побеспокоить.

— Всегда готов. Как юный пионер. Мне и самому с вами повидаться будет любопытно. — Пушкарь повернулся к старику. — Сиди, дед, — я гостя провожу.

Уже у самой калитки Мазин остановился и задал еще один вопрос:

— Ты адвоката упомянул, что Алферова защищала. Не помнишь, как «бабу энергичную» звали?

— Ее забыть трудно. Армяночка такая, живчик, как ртутный шарик. Симонова по фамилии, Анна Григорьевна, кажется.

Вопрос свой Мазин считал рутинным, на защитника Алферова особенно не надеялся, к адвокатам вообще относился настороженно, вся их энергия шла на то, чтобы свести на нет его профессиональные усилия, и потому видел их по ту сторону баррикады. Но к женщине, которую назвал Пушкарь, Мазин относился иначе.

— Мир тесен, Андрей, но в данном случае это хорошо. Эту женщину я знаю.

— Рад был пригодиться. Звыняйте, або що не так.

И Андрей, улыбнувшись, сжал руку Мазину.

Но на остановке Игорю Николаевичу не повезло. Самодельное объявление, вывешенное на столбе в его отсутствие, гласило: «Автобуса не ждите. Нет горючего».

«Неужели застряну?» — подумал Мазин с неудовольствием, но тут лихо развернулся и остановился рядом с ним «рафик» с рекламной надписью на борту «Посетите Античный полис!». Будто вылетел из прошлого, давно умершего, но оставившего в памяти глубокую зарубку. Даже обидно стало, что раньше не подумал, куда заехал, что рядом известный музей, в котором приходилось бывать не в качестве экскурсанта.

— Что, отец, на мели? — спросил весело высокий парень в вязаной шапочке, в каких ходили сейчас его многочисленные сверстники. — Здесь дыра, учти!

Второй парень тем временем устремился с сумкой в шоп, третий остался за рулем, поглядывая по сторонам без интереса, как смотрят на нечто давно знакомое и порядком надоевшее.

И тут среди замелькавших воспоминаний пробилась мысль практическая.

— А вы не в музей направляетесь?

— Так точно, командир!

— Меня захватите? До трассы.

— Филипп, — обратился парень к водителю. — Человек попал в беду. Воспользуемся несчастьем? За бутылку, шеф, недорого. Это гуманно.

«Пожалуй», — прикинул расстояние Мазин и полез в карман.

Парень радостно схватил бумажку.

— Благородный старик!

И побежал к магазину.

«Сопьется», — подумал Мазин, отметив жадный блеск в глазах.

Распили уже по дороге.

— На троих? — спросил парень в шапочке.

Водитель повел головой.

— Моей долей угости попутчика.

— С ума сошел? Разрушать здоровье пожилому человеку!

Мазину не нравилось, как в каждой фразе фиксировался его возраст, но снова закрутились воспоминания. Смерть Татьяны Гусевой, ее виновники, не замышлявшие, собственно, убийства, и особенно один из них, к кому испытал он острое чувство брезгливости, высокомерный и жалкий Курилов, с которым именно здесь свела эта давняя история Мазина, вот тут, рядом, за селом, у тех вечных колонн, что, назло векам, тянулись к небу, помня греческие триеры и римские легионы.

— Отец! С вещами на выход! — обернулся к нему нагловатый. — Здесь мигом подберут.

И в самом деле, в гору, травя синим ядом окружающую среду, поднимался автобус.

Адвоката Анну Григорьевну, выручившую из беды Алферова, звали по паспорту Аракс Ервандовна, и Мазин помнил ее еще как однокурсницу Аньку Симонову, маленькую, резкую и сердобольную. Однажды в факультетской стенгазете раскритиковали злостного неплательщика членских взносов, изобразив наглого детину, изо рта которого тянулся «язык» со словами, обращенными к профоргу: «Денег, девушка, не имею». Разумеется, подобное антиобщественное поведение получило достойную оценку на собрании. Выступили активистки, говорили о жертвах фашистского террора в Греции, о положении в Китае, о Трумэне, который грозится водородной бомбой, а потом, связав все эти опасные события, спросили в упор:

— Как же ты мог так заявить?

Детина, флегматичный троечник, лениво пожал плечами.

— Сказал как есть. Не было у меня денег.

Активистки возмутились.

— Позор! Как не стыдно! Какая несознательность…

И только Анька Симонова вдруг вскочила и почти с плачем произнесла:

— Девчонки! Ну почему вы ему не верите? У меня тоже часто не бывает денег. Чем же он виноват?

Кто-то из ребят с задних рядов под общий смех объявил:

— Внимание! Торжественная минута. Новый адвокат родился.

И, пристукивая ладонями по столу, изобразил куплет:

Шутка — шуткой, но заступницей по натуре и адвокатом по профессии Аньке стать, видно, на роду было написано. Такой она и прожила жизнь, умудрившись избежать профессиональных соблазнов, не нажив палат каменных, кроме малогабаритки в бетонной многоэтажке, но сохранив житейский оптимизм и уважение друзей, к числу которых относила и Мазина.

Когда, вернувшись от Пушкаря, он позвонил Анне Григорьевне, та звонку не удивилась, ни о чем по телефону расспрашивать не стала и сразу пригласила на чашку чая.

— Приходи, Игорь, чай очень хороший, не пожалеешь.

И не обманула, чай по нынешним временам, да и не только, оказался отменным и на вкус, и на цвет, и на аромат. Напиток бодрил, переливался рубиновыми оттенками в тонких фарфоровых чашках. Сидеть в уютной комнатке у Анны Григорьевны было приятно, и говорить с ней легко было, чему и знакомство давнее помогало, и то, что нужды хитрить и умалчивать не было.

Правда, как и со всеми, начинать пришлось с новой деятельности Мазина, чего Анна Григорьевна, подобно многим, от него не ожидала.

— Не обижайся, Игорь-джан, не ждала. Прости, даже хохотала, когда мне сказали. Вспомнила, как ты в судах показания давал, весь такой официальный, костюм почти как у секретаря горкома, галстук туго завязанный… Короче, высший советский класс. А теперь что, дорогой? Чем ты занимаешься? Неужели и разводами? За неверными супругами следишь, а? В замочную скважину подглядываешь? Жучки в спальнях устанавливаешь, а? Стоны влюбленных на пленку записываешь? Ха-ха-ха!

Мазин невольно и сам засмеялся.

— Ну, стоны пока в пору собственные записывать, сама видишь, жизнь-то из нашего университетского курса выбилась, а жить приходится.

— Выбилась, Игорь, выбилась. Многим это не по душе, а я не жалею. Пусть и частные сыщики будут. Может быть, и нам, защитникам, легче работать станет. С монолитом-то государственным тягаться трудно. Ты суду от имени жулика, а прокурор от державы, да еще самой справедливой.

— А зачем преступников защищаешь? — спросил Мазин, прекрасно зная противные аргументы и слегка заводя увлекающуюся Анну Григорьевну.

— Да ведь преступник, как только его схватишь, сам в беде оказывается.

— Это расплата.

— Нужно, чтобы платил справедливо, по счету, а не сверх меры.

— Многие считают, что, наоборот, мягко судим.

— Что ты, дорогой! Где же мягко? Упрячут человека на пятнадцать лет или под вышку подведут и гордятся! Вот, мол, я какой — на мелочи не размениваюсь.

— Ты бы всех отпустила, Аня.

— Эх, не выставляй меня дурой. Но я, как Екатерина, считаю, пусть десять виноватых избежат кары, лишь бы один безвинный не пострадал.

— Выходит, если даже Алферов виноват, ты о хлопотах своих не жалеешь?

Анна Григорьевна сразу подтянулась.

— О чем говоришь?

— К делу перешел, Анечка. Алферова-то помнишь, надеюсь. Говорят, повозилась ты с ним.

— Вот ты о ком! Как же я его забуду? Он мне два раза в год звонит: «Анна Григорьевна, трубы не текут? Кран не капает? Починим с гарантией!»

Мазин уточнил:

— Он что, в ЖЭКе работает?

— Ой, нет, Игорь, дорогой, он сам по себе. Слесарь-водопроводчик, а если по правде, настоящий алкоголик. И мне стыдно его слышать. За что ему меня благодарить, если жизнь все равно пропала?

— Но не сидит, однако.

— Он просидел достаточно, чтобы сломаться. Зачем больше?

Мазин осторожно поставил на блюдечко хрупкую чашку.

— Печальная история.

— Ах, Игорь-джан, печальная. Да тебе-то он зачем?

Анна Григорьевна заметно разволновалась.

— Я уже спросил, нет у тебя сомнений в его невиновности?

— Ты меня обижаешь, Игорь. Одно дело адвокатский долг на процессе выполнить, совсем другое — три года человека из тюрьмы вытаскивать. Без убежденности на такое не пойдешь.

— Верно, Аня, верно. Я и не сомневался. Считай вопрос протокольным. А зачем я пришел, сейчас расскажу. Послушай…

И Мазин сжато, без версий и предположений, рассказал, чем занимается и что пока узнал об исчезновении Эрлены.

Анна Григорьевна помешивала чай. Она всегда чем-то занималась, когда слушала. Шла эта манера от беспокойного темперамента, но службу служила полезную. Мало знающий ее собеседник не догадывался, как цепко ловит адвокат каждое слово, поддавался на соблазн воспользоваться «невниманием», схитрить и обычно проигрывал.

— Вот не ожидала, Игорь, совсем не ожидала такого продолжения.

— Почему же, Аня? Человек-то пропал, а смерть не доказана, вот и хочет дочка о матери правду знать. Так что, видишь, придется мне снова Алферова побеспокоить.

— Жаль, совсем жалко. Он не виноват.

— Наверно. Ты так долго его делом занималась, что выводы сделала, конечно, надежные. Верю. Но твоя задача была Алферова выручить, а моя — правду о пропавшей Эрлене узнать. Это, как понимаешь, не одно и то же. Что-то из его памяти может мне пригодиться. Или он вовсе спился?

— Когда не в запое, с ним говорить можно.

— И то хлеб.

— Но особенно не надейся, дорогой, — с сожалением предупредила Анна Григорьевна. — Не знаю, как ты его разговоришь, тема горькая, не для приятных воспоминаний.

— Понимаю. Не в первый раз замужем, — сказал Игорь Николаевич механически и тут же пожалел о сорвавшихся словах, потому что Анна Григорьевна замужем никогда не была, а Мазин, как и каждый мужчина, считал, что для женщины это большое несчастье и бестактно в доме повешенного упоминать о веревке. Но собеседница не восприняла упоминание о замужестве болезненно. Поезд ушел давно.

— Она его жизнь погубила, Игорь. Роковую роль сыграла.

— Ты, Аня, прости, как цыганка говоришь.

— Не цыганка, а старая, много повидавшая армянка. Кому в молодости придет в голову, что от некоторых заманчивых женщин бежать нужно? Что в женщине много зла бывает? А как иначе? К нам судьба несправедлива, а несправедливость зло порождает.

— Чем же Эрлена твоего подзащитного погубила? Насколько мне известно, она согласилась с ним время провести на юге. Что еще нашему брату мужику глупому нужно! Помчался мотылек на огонек и сгорел неожиданно. В чем тут вина Эрлены, пока я ее не найду, судить не берусь.

— Надеешься найти?

— Ты же надеялась, когда Алферова из петли вытаскивала.

— Дай Бог тебе удачи, Игорь, — сказала Анна Григорьевна очень серьезно. — Хотела бы тебе полезной быть. Спрашивай, если вопросы есть.

— Есть. С тем и пришел. Что все-таки, по-твоему, произошло с Эрленой?

— Я думаю, она была легкомысленная женщина. Ни мужа, ни Алферова не любила по-настоящему.

— И сбежала с третьим, неизвестным?

— Разве так не бывает? Проводница показала, что она в поезде с попутчиком кокетничала.

— Любовь с первого взгляда? Чепуха!

Анна Григорьевна не возразила, но Мазин почувствовал, что эта умная некрасивая пожилая женщина где-то в душе и в такую любовь верит. Однако романтическую версию она не поддержала.

— Не легкомысленная, Игорь, а, мягко говоря, очень легкомысленная. Могла принять соблазнительное предложение и ускользнуть от Алферова на вокзале, но тогда ее не под венцом искать нужно, а где-нибудь в ближнем ущелье.

— Глупо! Пошло.

— Что ж, бывают и такие трагедии, — вздохнула Анна Григорьевна, — душа человеческая — потемки…

— А женская — сплошной мрак? Слыхал. Но это, по-моему, не про Эрлену.

— Хорошо, дорогой, не будем спорить. Думаешь, мне не важно было ее понять, чтобы клиента своего защитить? Я обязана была любое предположение изучить. И вот тебе факты. Отъезд Эрлены подтверждает муж, их вместе на вокзале видела проводница и в подробностях, до деталей, запомнила Эрлену в пути. Алферов, в свою очередь, признал, что они договорились совместно провести отпуск.

— Но на вокзале он ее не встретил.

— Он опоздал.

— Хорош влюбленный!

— Я же сказала, Игорь, она была легкомысленная женщина, и любовь у них была курортная. Между прочим, это подкрепляло мою уверенность в его невиновности. Не те отношения, чтобы убивать друг друга. С мужем жила нормально. На свободу любовника не покушалась. Короче, у них не было смертельных проблем.

— Предположим. Пойдем дальше. Эрлена приехала, не увидела на перроне Алферова, ждать его не стала. Пошла. Куда? Куда она могла направиться, кроме санатория? Ну, предположим, зашла на почту… А он что делал тем временем? Пошел в санаторий?

— Нет, домой. В санаторий он пришел на следующий день.

— Алферов так сказал?

— Да, и это подтвердилось. Эрлена не хотела, чтобы он появлялся в санатории. Там отдыхал кто-то из ее сотрудников. Но она знала адрес квартиры, которую снял Алферов, и он ждал, что она сама туда придет. Поэтому с вокзала он поспешил на квартиру и дожидался Эрлену до следующего дня. Между прочим, это было мое главное доказательство его невиновности. Дожидаясь, он злился и пил, пока не набрался как следует и не заснул. Домик рядом с вокзалом, пять минут хода пешком. Хозяйка подтвердила, что Алферов бегал на вокзал и быстро вернулся. За эти двадцать-тридцать минут убить человека в центре города и спрятать труп так, что его до сих пор не обнаружили, просто невозможно. К тому же он и не скрывал, кого ждет, и даже срезал несколько цветков в саду у хозяйки, вернулся с ними, поделился с хозяйкой неудачей, поставил цветы в вазу и засел с бутылкой в ожидании. Все время был, Игорь, на виду.

Мазин покачал головой.

— Железное алиби?

— Приблизительно так.

— Почему же суд это сразу не принял во внимание?

Анна Григорьевна развела руками.

— Женщина-то исчезла!

— Получается не исчезла, вернее, исчезла не сразу.

— Телеграмма? Да, была предъявлена.

— Не только. Ты знаешь, кто такой Пушкарь?

— Знаю, Игорь, конечно, знаю. Как я могу не знать? Такой самоуверенный молодой человек из розыска.

— Однако объективно он был на твоей стороне? Он ведь тоже Алферова виноватым не считал, даже на конфликт с начальством пошел.

— Ах! У него свой чок был. Он считал, что Эрлену муж убил, а факты собрал его обеляющие.

— Я с ним встречался недавно. Он и сейчас мужа подозревает.

— Это он зря, дорогой, совсем напрасно. В розыске тоже нужно уметь признавать ошибки. Негибкому человеку нельзя в розыске. Он опасный человек. Он не за истину воюет, а за свой престиж, за версию. Упрямец!

— Он не упрямец, Аня. Он признает, что у мужа Эрлены алиби, что муж и сам из города в эти дни уехал.

— А суд его факты против Алферова использовал. Совсем другую трактовку дал. Если у мужа алиби, кто же еще убийца, как не Алферов? Ах, уж эти алиби! Я в человека верю. Если хочешь знать, мне малоинтересно, что твой Пушкарь каждую минуту мужа высветил. И его провести можно. Я верю в непосредственный поступок.

— Дергачева?

— Да, в благородный поступок.

— Безусловно, в пользу твоего подзащитного?

— В пользу истины. И горжусь, что помогла ему решиться. Ведь муж должен был очень плохо относиться к Алферову, верно?

— Ну, скажем, без восторга.

— Еще бы, ревность, унижение. Ты бы стал соперника спасать?

Мазин вздохнул. Он уже чувствовал бремя лет и любовные страсти все чаще холодно рассматривал со стороны, на себя не примеряя.

— Боюсь, что Отелло меня не вдохновит.

— При чем Отелло, Игорь, дорогой? А унижение?

— И он через все обиды перешагнул?

— Не иронизируй. Суд все трактовал против обвиняемого. И телеграмму, и особенно билет, который был взят Эрленой на обратный рейс. Для них это фальшивки были. Коварный замысел. Такой злодей! Ты его сам увидишь, что это за человек.

— Я на злодеев насмотрелся. Они, между прочим, очень разные на вид бывают.

— Я про Алферова говорю. Они стеной стояли на том, что телеграмму дала не Эрлена, а сам Алферов, чтобы замаскировать злодейский план.

— Ну, это легко установить. Нашли собственноручный текст?

— В том-то и дело! Телеграмма была не ее рукой написана.

— Вот как?

Мазин протянул чашку.

— Аня, подлей чайку, пожалуйста.

— Пей, дорогой! Представляешь их радость? Конечно, суд за этот текст ухватился. Посмотри, как для обвинения хорошо выходило? Какая хитрость, послать фальшивую телеграмму!

— Ну, не такой, я думаю, твой клиент идиот, чтобы руку собственную приложить.

— Ах, Игорь, приговор-то вынесли обвинительный. Как я ни старалась, даже на почте пыталась выяснить, вдруг там запомнили, кто отправил телеграмму.

— Разумеется, нет.

— Ты прав, Игорь-джан. Но я должна была. Случаются и чудеса в нашей работе, сам знаешь.

— Но не с курортными телеграммами.

— Да, девушки отмахнулись. Текст элементарный, в сезон поток таких идет, и отправители для них все на одно лицо…

— Зря съездила?

— Нет! Съездила, Игорь, я не зря. Смотрю, в почтовой толкотне — старушка. Обыкновенная старушка, озирается беспомощно, а потом обратилась к девушке, что ей показалась посимпатичнее, и просит: «Прости, дочка, Христа ради, забыла я очки дома, ты за меня телеграмму не напишешь?» Представляешь?

— Это же обычное дело. Может быть, и Алферов «забыл очки»?

— Ах, Игорь, ты совсем как прокурор говоришь, а судья сидела, баба такая самодовольная, из партийных выдвиженок, и кивала этим пошлостям одобрительно. Стыдно было смотреть!

— Стыжусь, Аня, и я стыжусь.

— А я, маленькая женщина, против них одна. Они такие грозные, самоуверенные, судья телесами меня раза в четыре превзошла, прокурор небрежно с мундира пушинки щелчком сбрасывает, заседатели щеки надули, смотрят глубокомысленно, — и все, как один, готовы освободить общество от злодея… Ну, ладно, думаю, терять мне нечего: чем я рискую, если еще за одну соломинку ухвачусь?

— Что ж это за соломинка? — спросил Мазин с интересом.

— Ах, ты скажешь, дура, а я скажу, что верю в благородство людей. И я пошла к Дергачеву и сказала: «Я понимаю, вы не можете любить Алферова. Но есть справедливость. Я уверена, вы порядочный человек. Скажите мне, ваша бывшая жена не могла обратиться за помощью, попросить постороннего человека написать текст телеграммы?»

— И что же?

— Я в нем не ошиблась, — произнесла Анна Григорьевна с гордостью.

Мазин подождал, пока она выдержит актерско-адвокатскую паузу.

— Ну, сначала, как мне показалось, я его не обрадовала, скажу честно. Но я и не ждала энтузиазма. Он молчал-молчал, а потом спрашивает: «Вы, собственно, понимаете, о чем меня просите? Своими руками спасать человека, который, возможно, убил мою жену? И не говорите, что она мне изменяла. Такое, к сожалению, не редкость. Но убийство — дело совсем другое». — «Алферов не убивал вашу жену». — «Если вы это твердо знаете, зачем ко мне пришли? Пусть суд разбирается». — «Суд его уже приговорил». — «Тем более. Я не высшая инстанция». Но я уже видела, что он борется с собой! — «Поймите меня правильно, Владимир Степанович. Вы должны помочь именно высшей инстанции. Если и она ошибется, невинный человек понесет жестокую кару, а подлинный виновник навсегда уйдет от наказания!» Тут я схитрила немножко, я не уверена, что Эрлену убили, но ему сказала так. Ты не осуждаешь мое восточное лукавство?

— По-моему, это профессиональный прием.

— Спасибо, дорогой. Он еще подумал и сказал: «Как мне все это нервы измотало! Ну, ладно. Лишь бы кончилась эта канитель поскорее. Но меня лично избавьте. По диагонали от нашей квартиры на клетке в дверь постучите и спросите у соседки, когда она в последний раз видела Эрлену и зачем та к ней обращалась. А меня уж оставьте в покое, ради Бога».

— И соседка оказалась очередной удачей?

— Подарок судьбы, дорогой. Оказывается, эта несчастная Эрлена в спешке такую глупость сделала! Включила кофемолку, та почему-то не сработала, и Эрлена решила ее пальцем подтолкнуть. Так ей, представляешь, кусочек мяса просто вырвало! Она к соседке за йодом бросилась. Так что с двумя забинтованными пальцами — указательным и средним на правой руке ехать пришлось, представляешь? И проводница видела!

— Эрл Стенли Гарднер. «Кровь для адвоката». Не возражаешь, если я тебя буду Аней Мейсон называть?

— Шутишь, Игорь-джан. А эта неисправная кофемолка человека спасла.

— Малой кровью, могучим ударом? Короче, Алферова ты спасла, в невиновности мужа уверена…

— А как же иначе? Был бы виноват, топил бы Алферова. Ведь какая возможность, а? Тот уже срок получил. Все концы в воду, если бы Владимир Степанович про кофемолку не рассказал.

— Логично, Анечка, логично. Но кто же в конце концов убил Эрлену?

— Ты же надеешься, что никто не убивал.

— Куда же она девалась? Приехала, как договорились, но с Алферовым не встретилась, отправила успокоительную телеграмму домой и тут же взяла билет на самолет. Зачем вся эта конспирация?

— Они и этот билет Алферову пришить хотели. А взят законно, по паспорту.

— Непонятно только зачем и почему. Я, Аня, твой ход мыслей пытаюсь с Пушкаревым сопоставить.

Анна Григорьевна сразу возразила:

— Не надо, Игорь, не надо. Мы совсем по-разному мыслили.

— Тем более, Аня. Ведь пришли-то во многом к одинаковому. В самом главном, между прочим. Оба отвергли виновность Алферова.

— По-разному, дорогой, по-разному. Он доказывал, что они с Эрленой встретились, поссорились, потому она и улетела, а я Алферову верю, не виделись они в Горном Ключе, и не знаю, почему она улетела.

— Однако улетела. Живая улетела. И самолет по месту назначения прибыл. Выходит, Эрлену не по ущельям искать нужно, а где-то здесь, на асфальте. И хотя о муже ее у тебя с Пушкарем мнения расходятся — ты ему без колебаний веришь, а Пушкарь только факт его отсутствия в городе признает, — оба вы Дергачева не обвиняете. Но если все именно так обстоит, от кого же Эрлена сбежала, от мужа или от Алферова, и куда делась? А что стоит ребенка так запросто оставить?

— Почему запросто? Представляю, как она по-своему девочку жалела…

— Вот именно, по-своему. Пожалел волк кобылу.

— Человека осудить, Игорь, легко. Тебе не кажется, что дочка, прощая ее, мудрее нас?

— Да не собираюсь я Эрлену судить, а осуждать — тем более. Мое дело найти ее или хотя бы убедиться, что ее нет в живых. Кстати, не говорил ли тебе благородный муж, что Эрлена присылала ему письмо?

— Письмо? В первый раз слышу. Откуда ты это?..

— Агентурные источники, — улыбнулся Мазин. — Но нуждаются в проверке. Есть версия, что он получил письмо и в нем могла быть названа фамилия настоящего возлюбленного. И очень удивительно, почему Дергачев на суде не упомянул об этом.

— Когда он письмо получил?

— Сразу после исчезновения Эрлены.

Анна Григорьевна опечалилась.

— Почему же скрыл?

— Хотел, чтобы Алферова упекли скорее всего.

— А кофемолка? Это же противоречит…

— Почему? Ты к нему после приговора пришла. Дело-то было сделано! А кофемолка могла и без него всплыть. Соседка видела и проводница. Зачем же темнить? Себе могло быть хуже.

— Игорь, я прекрасно понимаю ценность правила — все подвергай сомнению, но тут ты не прав, — возразила Анна Григорьевна.

— Недавно говорили: «Борис, ты не прав!» Ладно, Анечка, будем считать, что ты меня проэрудировала и почти убедила в невиновности и мужа, и Алферова.

— Однако ты их подозреваешь?

— Как тебе сказать… Чтобы разыскивать эту Эрлену, нужно быть твердо уверенным, что она жива. Так что, с твоего разрешения, придется их еще разок через сито пропустить. Но деликатно. Я не прокурор. Срок не требую.

— Знаю, Игорек, ты не кровожадный.

Пушкаря Мазин навестил в собственном доме, Анна Григорьевна жила в крошечной, но уютной квартирке, Алферов обитал в коммуналке. По возрасту и жизненному опыту Игорю Николаевичу полагалось знать, что такое коммуналка, однако человек к хорошему привыкает быстро, а привыкнув, плохое инстинктивно вытесняет из памяти, и Мазин не был исключением. Прекрасно зная, что коммуналок еще с избытком, он всякий раз, подходя к обшарпанной двери с «пультом» из разномастных звонков, испытывал чувство недоумения и стыда перед людьми, влачащими существование в подобных жилищах. Люди эти, как правило, были старыми, беспомощными до конца дней, отброшенными на обочину жизни. Это знакомое щемящее чувство испытал Мазин, отыскав на косяке фамилию «Алферов», нацарапанную на давно некрашенном дереве. Надпись тоже давно не подновляли, но понять, что написано, было можно.

Мазин нажал кнопку соответствующего звонка. Никто не откликнулся.

Он позвонил еще раз и прислушался. Отклика не было.

«Может быть, звонок не работает?» — подумал Игорь Николаевич и постучал на всякий случай.

На этот раз сигнал сработал. Послышалось шарканье, потом возня с замком, и в приоткрывшейся двери, поверх натянувшейся цепочки, появилось женское лицо того возраста, когда годы считать уже нет смысла.

— Вам кого, гражданин?

— Мне нужен Сергей Алферов.

— Ильич-то? — уточнила старуха и задумалась, видимо, решая нелегкую проблему.

Подумав с минуту, она повернулась и прошаркала внутрь квартиры, ничего не пояснив Мазину, но и не захлопнув дверь перед носом. Изнутри послышался разговор. Вторая собеседница была, очевидно, глуховата, поэтому совет двух соседок воспринимался односторонне. Открывшая Мазину старуха говорила громко и отчетливо, другая шамкала невнятно, и ее слова доносились с большими помехами.

— Слышь, Елена, вот к Ильичу человек пришел.

— Да рази он?..

— Вроде бы на поправку идет.

— Слава Богу, если…

— Вот и не знаю, беспокоить или не беспокоить.

— А ты…

В итоге решено было обратиться к самому Ильичу, примет ли. Последовал осторожный стук во внутреннюю дверь и громкий недовольный голос в ответ:

— Ну, какого хрена? Сколько вас предупреждать нужно!

— Ты уж прости, Ильич. Человек к тебе.

Прозвучало философское.

— Это еще вопрос — человек ли?..

Старуха ответила лестно для Мазина.

— Да вроде приличный человек.

— Вам все приличные, божьи одуванчики. Ну ладно, пускай.

Цепочка звякнула, открывая доступ в квартиру.

Старуха в дверях, привстав на цыпочках, шепнула в ухо Мазину:

— Ты уважь его, уважь, руки-то золотые, и поправляется как раз. Не пожалеешь.

Мазин понял, что его приняли за клиента, но объясняться соседкам не стал.

— Принимаете, Сергей Ильич?

— Куда от тебя денешься, раз пришел.

Ильич сидел на неприбранной койке, с которой свисали грязные простыни, и, приладив между колен бутылку с отечественным пивом, пытался открыть ножом жестяную пробку, но «золотая» рука заметно дрожала, и пробка не поддавалась.

— П…параша! Помоги, что ли!

Алферов протянул Мазину бутылку и нож.

Мазин открыл бутылку. Алферов поднял стоявший на полу стакан, хотел налить, но стекло дробно застучало по стеклу.

— Вот параша, — повторил Ильич. — Да ладно, мать ее… Еще разолью.

И он, прихватив зубами горлышко, потянул пиво напрямую из бутылки. Выцедив половину, оторвался и посмотрел на Мазина.

— Тебя не угощаю, у меня норма. Лишнего не брал. Вздорожало нынче пиво. Не допью, — он показал на угол, где стояло с десяток пустых и полных бутылок, — тебе же хуже. Чтоб работать, поправиться нужно.

Они посмотрели друг на друга. Судить об Алферове по нынешней его внешности алкоголика после глубокого запоя было почти невозможно. В таком состоянии все лица схожи, смазаны общей главной заботой — «поправиться». Лицо Мазина Алферова заинтересовало больше.

— А я тебя не знаю. Тебя кто направил?

Мазин повременил с ответом. Он сомневался, что Ильич достаточно поправился, чтобы вести серьезный разговор.

— Кто, я спрашиваю, направил? — повторил Алферов с раздражением. — Я без рекомендации не работаю. Я мастер-класс. И беру дорого. Слыхал? Я тебе не ЖЭК, я с гарантией делаю. Японец я, а не совок-халтурщик. А на морду не смотри. Я к тебе работать приду чисто выбритый. Ты меня не узнаешь, понял?

— Понял, — кивнул Мазин, все еще не определившись, как поступить. Он намеревался сразу же уйти, если Алферов в запое, говорить только с трезвым, и не ожидал встретить его в «промежуточном» состоянии.

— Нет, ты чего-то не понял. Услыхал, что я из запоя выхожу и на мели, потому подешевле надеешься? Не выйдет. Мне твой скептицизм не нравится. Что-то ты меня рассматриваешь нахально.

Слово «скептицизм» напомнило Мазину, что перед ним все-таки не рядовой алкаш, а «бывший интеллигентный человек» и тон его скорее бравада, чем подлинная суть, и он решился.

— У меня есть рекомендация.

Алферов доцедил бутылку.

— Не врешь? От кого?

— От хорошего человека.

— Хороших людей не бывает. Ври меньше! Лучше открой еще одну.

Мазин подчинился и протянул Алферову вспененную бутылку.

— Ну ладно, говори, — проявил тот наконец великодушие. — Интересно, кого ты за хорошего человека держишь? Кто тебя направил?

— Анна Григорьевна.

Алферов опустил бутылку, смахнул ладонью пену с губ.

— Анна Григорьевна? Сама?

— Сама.

— Чего ж сразу не сказал? Для нее у меня отказа нет. И возьму умеренно.

— Дело не в цене.

— Ну! Богатый? «Новый русский»? Придумали словечко! Я его не люблю. Я не новый и не старый, я просто русский человек. Смотри, за похвальбу зелененьких запрошу!

— Я тоже не «новый». Я к вам…

Ильич приподнялся.

— Ого! Выкаешь зря. Я свою весовую категорию знаю. Давай дело!

— Дело у меня не водопроводное.

Алферов нахмурился.

— Другими не занимаюсь.

— Я же сказал. Я от Анны Григорьевны.

Мутные и больные глаза насторожились, и Мазин увидел, что в них мелькнул страх.

— Неужто опять?

«Господи! Как же можно человека сломать! На дне, и там от страха не избавился».

— Успокойтесь. Я не органы представляю.

— А кого ж?

— Дочку Эрлены Дергачевой.

— Не понял. В глаза никогда не видел.

— Возможно. Она ведь тогда маленькая была.

Алферов потянулся к бутылке, но остановил руку.

— Значит, выросла?

— Естественно, время-то идет.

— Не знаю. Я человек конченый. Будущего не имею, за временем не слежу.

— Но прошлое-то было.

— Вот это мне тем более ни к чему. Я его забыл. В забытьи живу. Сам видишь. Я пьющий человек, а пьющие часов не наблюдают. Я все забыл.

Мазин оглядел убогую комнату, смятую койку, давно не метенный пол, стол, накрытый газетой, старый шкаф, — оглядел и подумал: «Дорого же дается такое забытье».

— Может быть, и не все забыли.

— А вы, собственно, кто такой? — перешел на «вы» Алферов.

Мазин постарался пояснить.

Ильич выслушал и впервые через силу усмехнулся.

— Какие перемены! Частный детектив к нам пожаловал, а мы в таком виде!

И, сделав усилие, Алферов встал с койки, прикрыл ее вытертым одеялом.

— Пойду прополоскаю ряху. Можете, если хотите, пивка хлебнуть. Советую из горла. Чистоту домашней стеклотары не гарантирую. Между прочим, вы знаете, что пиво раньше хлеба изобрели?

— Нет, — честно ответил Мазин.

— Ха! А еще детектив…

«Подшучивает? Неужели вылечился?»

Из комнаты Ильич вышел, однако, с трудом переставляя ноги.

Игорь Николаевич, который все еще стоял перед койкой Алферова, подошел к окну и присел на единственный в комнате стул. Ножки поползли в стороны, но стул выдержал. С соседней крыши, что подходила почти под самое окно, черный кот внимательно посмотрел на Мазина, возможно, удивившись появлению незнакомого человека.

Алферов задержался, зато успел не только умыться и причесать сивые полуседые волосы, но и поскоблить заросшие щеки.

— Хотел одеколончиком взбрызнуться, куда там! Выпил, конечно, — он сделал паузу. — Что? Шокировал? Шучу. Живу, правда, в жестком цикле — пью, просыхаю, зарабатываю на очередной запой, ну и позволяю себе. Пока хватает и без одеколона. Скрывать мне, гражданин начальник, нечего. Даже кот за окном все знает. Но я его подкармливаю иногда, чтобы помалкивал, все-таки компромат, — улыбнулся Алферов уже без натуги, но и не весело. — Бумагу для протокола захватили? Своей у меня нету. Ни к чему она мне. В переписке ни с кем не состою, мемуаров не пишу тем более.

— Анна Григорьевна опасалась, что о прошлом вам вспоминать будет тяжело, так что попробуем обойтись без записей.

— В самом деле? Святая женщина. Как она со мной валандалась! Я-то лапки опустил, к такой беде не готов был ни на йоту. Когда обвинение услышал, волосы дыбом. Это ж надо было удумать! Такое на невинного человека обрушить! Я вот иногда после запоя размышляю, а не стыдно ли мне в моем состоянии существовать? Позорить человечество! Зачем живу? Чтобы пить? Или пью, чтобы жить? Постыжусь-постыжусь немного, а потом нет, думаю, в этой жизни иначе жить и не стоит. Я, конечно, наслышан о переменах, реформах. Да и как не слыхать, если и по мне они ударили. Цены-то всех кусают. Но прижился. Руки выручают и, конечно, то, что пью запоями, а не каждый день. Успеваю заработать и отовариться. Беру свой ящик и сюда, в лежбище. Я в порядке, а вы там можете сколько угодно перестраиваться, кобылу позади телеги запрягать. Рынок рынком, а жизнь все равно гадская останется, полная параша, будьте уверены. Не нужно только лапшу на уши вешать.

— Ну уж, — возразил Мазин. — Возможно, и полезные перемены происходят.

— Не смешите. Жизнь-то, что такое? Люди. А человек, особенно русский, измениться не может. Такие, как я, останутся всегда жертвами, а сволочь наверху будет гужеваться. С другой стороны, какая разница, кто внизу, кто сверху? Это иллюзия. Один смех, как они там в Москве за власть дерутся, цепляются, стреляют. Да я на их месте давно б в Швейцарию слинял и такие бы напитки пил… Хотя по большому счету пить тоже все равно, что и где. Лишь бы градус держала. Вот так! Видите, как разговорился? А зачем? Чтобы вы мое кредо поняли. Жизнь — это срок, который в зоне отбываешь. А большая или малая зона тоже без разницы. Везде урки, везде верхние в законе.

— Не противоречьте себе, Алферов. Вы только что Анну Григорьевну святым человеком назвали. Это ж благодаря ей вы все-таки не с урками в зоне, а со старушками добрыми. Они вас жалеют…

— Ха! Поймали! Ловушка элементарная. Да, есть святые, и добрые есть. А зачем? Тоже элементарно! Исключения из правил, чтобы оттенить суть бытия, в котором дерьмо — закон, а старушки одноразовые. Так что Анна Григорьевна зря волновалась, я к вони притерпелся, и если вам нужно, а она просила, прошу. Сколько угодно! Что там случилось экстраординарного?

— Недавно Эрлена прислала дочке телеграмму, — сказал Мазин.

— Вот как?

Алферов сморщился, потер виски и на этот раз без посторонней помощи открыл очередную бутылку.

— Вы удивлены?

— Да как сказать… С одной стороны, я-то знаю, что не убивал ее. Муж тоже оказался чистым. Значит, или несчастье, или подлость. Выходит, подлость. Дочку бросила да и меня между делом из подающих надежды молодых ученых в нелюдь перевела.

Алферов снова прилег.

— Прошу прошения, набираю форму. Но отвечать готов по-прежнему на любые вопросы. Валяйте, не смущайтесь. Хотя, если честно, не пойму, зачем я вам нужен, если эта стерва объявилась.

Мазин пояснил.

— Девочка хочет найти мать.

— Лучше бы спряталась от мамочки подальше.

— Ну, это ее право.

— Ладно. Вас наняли, вы отрабатываете. Это я могу понять, сам нанимаюсь. Ну а дальше? Я вам зачем? Ищите!

— Приходится искать с момента исчезновения. Вас подозревали в том, что вы с ней встретились и убили. Вы доказали, что не видели Эрлену. Важно установить, приезжала ли она действительно в Горный Ключ?

— Она, помнится, оттуда телеграфировала, чего ж еще?

— Текст не ее рукой написан.

Алферов хохотнул. У него это получалось как-то по-своему, не смех, а какой-то лишенный эмоций звук.

— Слава Богу, и не моей. Будьте добры, подайте еще бутылочку. Последнюю. И не обижайтесь. Труд ваш окупится.

Неуверенный, что труд окупится, Мазин встал и подал пиво.

— Ха! — выдохнул Алферов. — Повезло вам. Я ведь загадал — если возгордитесь, не поднесете пивка, не скажу. Я люблю людей, которые не стыдятся унизиться. Сатана в гордыне, а нищие духом блаженны. Поэтому выдам один штришок. Я о нем на суде умолчал, сами поймете, почему. Штришок не принципиальный. Все равно, что муфту на четверть оборота не докрутить, труба от этого в разнос не пойдет.

— Но вы докручиваете?

— До упора. Я же сказал. Я — класс-мастер. Я не на заказчика работаю, а на свою совесть. Так, чтобы ни капли не протекло. Понимаете?

— Это я понять могу.

— Тоже класс-мастер?

— Стараюсь.

— Точно. Вижу. Вы будете первый, кому я сейчас скажу то, чего и Анне Григорьевне не говорил. Там четверть оборотов погоды не делали, а вам, может, и пригодится. Как мастер мастеру — видел я Эрлену в Ключе.

Мазин сделал резкое движение, и стул возмущенно заскрипел.

— Спокойно! — предупредил Алферов. — Не суетись. Никаких сенсаций. Но в суде могли и раздуть, я же видел, как им мой скальп в музее внутренних дел под стекло выставить хотелось. Вот и счел возможным умолчать. Понимаете?

— Алферов, я не судья. Я для себя сделаю выводы. Сам.

— Дело мастера боится? Ладно, продолжаю. Я, конечно, пошел ее встречать.

— Знаю, поезд раньше пришел…

— Не перебивайте! Поезд по расписанию прибыл, это я раньше с цветочками пришел и занял позицию рядом с шестеркой на асфальте. Я знал, что она шестым вагоном едет. И представьте себе, дверь прямо над белой цифрой зависла. Я улыбаюсь прилично случаю, букет в левой, правой готов багаж принять и саму подхватить. Но вижу, среди нетерпеливых, что в тамбур заранее выскакивают, ее нет. Ладно, думаю, не хочет толкаться. И пошел вдоль окон глянуть, далеко ли она от выхода. А взгляд случайно по платформе скользнул, и на тебе! Чуть позади из восьмого вагона Эрлена выпрыгнула.

— Из восьмого?

— Точно, через вагон, но расстояние небольшое, потому что там из ближней к шестому двери народ выходил, и я не мог ошибиться. Да и одежда знакомая, плащ, косынка голубая в горошек, сумка чешская. Я рукой взмахнул — Эрлена!..

Алферов примолк, помолчал немного, потом пожал плечами.

— Вот не скажу, увидела она меня, услышала… не знаю. Она в мою сторону не смотрела, а сразу в толкучку нырнула и пошла с перрона. Быстро пошла, стройная такая, легко шла, как юная девушка.

Он приложился к бутылке и, с сожалением отметив, что осталась самая малость, прокомментировал:

— Интересно! Знаю же, что норма, больше не нужно, а кажется, еще бы выпил.

Но Мазина интересовало другое.

— Вы лучше про встречу…

— Про встречу? А не было встречи. Вот это, как на духу.

— Не было?

— Не было. Я сначала метнулся за ней, да вдруг осенило. В поезде, видно, знакомый ехал — на службе у них две путевки распределяли, — вот она и ускользает. Мне даже смешно стало. Ну, думаю, конспирация! Но, в общем, особых эмоций я не испытывал. И я ее санаторий знал, и она мой адрес. Так что опустил я букет из парадного положения в походное, цветами вниз, и пошел домой. До вечера ждал ее дома. На другой день… — Алферов прервался. — Короче, остальное вам от Анны Григорьевны известно. Дальше по сценарию…

— Спасибо. Зачем только ей такая игра понадобилась? Зачем было вагон называть, если она решила с вами не видеться? Получается, когда вы договаривались о поездке, Эрлена еще не собиралась с вами порвать? Выходит, это решение в поезде пришло? Почему?

— Избавьте! — вяло махнул рукой Алферов. — Вот от этого избавьте. Я объяснять ее поступки не собираюсь. Это ваша работа.

— Моя, — согласился Мазин и подумал: «А что, если тут нет никакой «лав стори», а нечто посерьезнее, попытка запутать след какого-то уголовного дела?»

Однако в этом случае Алферов ему помочь ничем не мог. Оставалось докрутить на четверть оборота любовную историю.

— Послушайте, Сергей Ильич, я понимаю, что вы давно уже утратили чувства к женщине, по вине которой столько горя хлебнули, но все-таки, извините мое любопытство…

— Да не извиняйтесь вы каждую минуту. Я же сказал, отвечаю на любые провокационные вопросы. Но по фактам. Домыслов не требуйте. Я от домыслов натерпелся с избытком.

— Это можно считать и фактом. Вы любили Эрлену?

Алферов снова поморщился и поднес пальцы к вискам.

— Ну зачем вам это? Если хотите, я на почве алкоголизма давно полный импотент, а для импотента нет и сантимента. Хороша шутка?

— Грустная. Значит, от провокационного вопроса уходите?

— Да ну вас, знаете куда? Ну, предположим, любил. Только это черт-те когда было! В детстве. Я ее в школе любил. Устраивает?

— В школе? Вы учились вместе?

— А вы не знали, что мы одноклассники? Я, Эрлена и Володька?

— Нет, об этом мне никто не говорил.

— И правильно делали. Не углубляйтесь в эту муть. Обычная затасканная схема. Девочка нравится мальчику, а ей нравится другой мальчик. Отношения старомодные. Тогда в школе еще предметам учились, а не сексу. «Ты была всего лишь одноклассница». Все остальное, кроме танцев, — ЧП. Короче, с Володькой она танцевала охотно, а со мной нет. И ничего удивительного. Был почти красавец. Не чета нынешнему. Видел я его недавно — козел общипанный, хуже чем я, когда я в форме. А тогда наоборот. Танцевал я отвратительно, танцы трудные были, требовали изящных движений, соответствующих музыке, не то что сейчас, а я эту гармонию никак уловить не мог. Медведь на ухо наступил. Так что нет ничего удивительного, что через некоторое время они поженились. Ну а я в науку в основном подался. Да и забыл Эрлену почти, если честно. Вдруг встретились неожиданно. Она в наш институт по делу, забыл по какому, зашла. Вот и столкнулись в коридоре… Теперь-то, понятно, и сам не рад, что встретил, а тогда обрадовался. От судьбы-то не уйдешь, особенно когда она в конфетной обертке. Шоколадка. Эрлена, помню, только с моря вернулась, в самом деле на шоколадку в красивой упаковке похожа была. Ну а когда намекнула, что в семье у них восторги позади…

— Былое вернулось?

— Не акцентируйте! Никаких страстей, чистая рутина. Школьную романтику давно изжевали, набила оскомину… Мне бы не хватать что плохо лежит. Но слаб человек. Эрлена к тому времени женскую зрелость обрела. Да и опыт чувствовался. Короче, вместо детских переживаний многообещающий товар лицом. Как говорится, и удовольствие, и продовольствие. А до импотенции мне еще далеко было. Вот и клюнул…

— Хотите сказать, что инициатива от Эрлены исходила?

Алферов уперся локтем в подушку.

— За Иосифа себя не выдаю, но, по-видимому, они чаще заводят. Это только говорится, что девушка доверилась негодяю. В моем случае негодяй доверился девушке. Она первый ход сработала. Неожиданно Володька звонит, хотя раньше ни разу. «Привет, старик. Сколько лет, сколько зим! Эрлена сказала, что тебя встретила. Я рад. Может, встретимся, посидим, повспоминаем. Наши все разбрелись по свету, хоть ты объявился». А между прочим, никакими мы друзьями в школе не были. И не из-за Эрлены, просто у него художественная натура, дружков полно, а я, в общем-то, непопулярный был. Некоммуникабельный. Я себя только в слесарном деле обрел, теперь всем нужен. А что плохого? Эйнштейн говорил, что хотел бы стать слесарем-водопроводчиком. Может, я и есть Эйнштейн, чья душа в мое проспиртованное тело переселилась? Ну ладно. Посидим, значит, посидим, я не возражал. «Где сидеть будем?» — «Можно в кабаке, да мне по образу жизни там слишком часто бывать приходится. Надоело. Вали лучше к нам. На домашний огонек!» Так и полетел мотылек на огонек, но в отличие от прекрасного Иосифа не убежал вовремя. Хотя и упрощать не стоит. Первая встреча, хорошо помню, вполне пристойно прошла. У меня еще мысли окончательной не было… Выпили, разболтались, показалось, что в самом деле друзья задушевные встретились. Потом в ресторан ходили вместе. Однажды собрались в ресторане посидеть, а Володька не смог, что-то задержало, помешало. Короче, пошли вдвоем. Там слово за слово. Она спрашивает: «А ведь я тебе нравилась, правда?» Я, подвыпив, уже с прицелом: «Ты мне и сейчас нравишься». — «Ну что ты! Я почти старуха». Кокетничала. Выглядела она отлично, даже не располнела совсем.

Алферов опустил голову на подушку.

— Зачем я рассказываю эту ерунду? Что, сами не знаете, как это бывает? Хватит, устал я.

— Меня все интересует. Характер, например, чтобы понять, на что человек способен.

— Характер бабский. А они на многое способны. Я это не сразу понял. Я вообще в людях плохо разбирался тогда. Больше через розовые очки смотрел. Даже когда она открытым текстом заговорила, не верилось. Мы же еще из поколения, которое порнофильмы не смотрело. Привыкли сначала в кошки-мышки поиграть. Вот и возникли какие-то двусмысленные отношения. Я запутался. С одной стороны, хотел ее все больше и больше, с другой — совесть держала. Ну, она развязала, конечно, распутала. Стали на хате встречаться.

— Где?

Алферов удивился.

— Все-то тебе, коту, знать хочется! Ну какая теперь разница… Давайте кончать эту муру. Я завелся, кажется, зря. Все это прошло давно, и я существую в другом измерении. Вот посмотрите, там на столе вырезка маленькая из газеты. Почитайте, и вам понятно станет, что пора нам сворачиваться.

Мазин взял небольшую бумагу. Часть текста была подчеркнута. Он прочитал:

«Человек, который не имеет жизненной перспективы, живет тихо. Живет, как будто умирает, — планов особых не строит, но и протянуть ноги тоже, конечно, не спешит. Сколько отпущено судьбой обреченному, столько и старается продержаться».

— Столько и стараемся продержаться, — процитировал хорошо знакомый текст Алферов. — Вот я сейчас посплю еще, передохну и на заработок, чтобы сохранить свое последнее право — жить тихо. Так что вы меня снова в эти страсти-мордасти не впутывайте. Лады? Что знал, сказал. Дальнейшее известно.

— Вот дальнейшее-то и неизвестно.

— Мне плевать. Привет семье. И оставьте меня в покое, ради Бога. Жива она, нет ли, свое она сделала, хребет мне сломала. Но я не мстительный. Идите. Бабки вас проводят. Небось под дверью слушают, хотя одна и глухая… Эй, сокровища души моей! Держите вахту? Спустите трап. Дружественный визит окончен.

Освоившись в полутемной, отгородившейся от дневного света шторами комнате, Мазин не заметил ни единого предмета, изготовленного в наши дни. Даже телевизор был полузабытой ранней марки. В противоположном от телевизора углу висела икона в серебряном окладе, под ней горела розовая лампадка.

Самой Виктории Карловне он дал бы семьдесят. Держалась она подчеркнуто прямо, одета была в строгое серое платье с тусклой брошью, седые волосы гладко зачесаны и собраны на затылке. Сидела она в жестком кресле на гнутых ножках, Мазина усадила напротив.

— Я знала, что вы до меня доберетесь, Игорь Николаевич.

Мазин отметил, что она сразу назвала его имя и отчество. Виктория Карловна, очевидно, принадлежала к тем пожилым людям, кому Бог даровал светлую голову и память на долгие годы, и это обнадеживало.

— Неудивительно. Вы ведь своего рода спонсор нашего поиска.

— Прошу вас, избегайте модных ненужных словечек. Хотя я и из немцев, но мы почти триста лет говорим по-русски, и я терпеть не могу, когда русский язык засоряют и уродуют.

— Значит, вы моя единомышленница. Я рад, что мы будем говорить на одном языке.

— Не сомневаюсь. Я думала о предстоящем разговоре. Вам, конечно, потребовалось время разобраться в этой шелухе.

— Простите.

— Я хочу сказать — вы уже убедились в том, что «бегство» Эрлены — сущая ерунда?

— Вы так думаете?

— Да, я так думаю.

— И не подозреваете Алферова?

— Его же признали невиновным.

— Не сразу.

— Правда не всегда очевидна сразу.

— Но теперь, по-вашему, доказана?

— Вполне.

— Были на суде?

— Зачем? — Старуха прикоснулась пальцем к виску. — У меня здесь свои соображения. Земное правосудие есть правосудие слепца. Истинно судит тот, — она оторвала палец от виска и подняла его вверх, — кто имеет право судить, а не те, кого назначили власти предержащие. Невиновный человек по воле слепцов почти три года страдал в заключении, — добавила Виктория Карловна и повела худыми плечами под теплой шалью.

Мазин перевел взгляд на икону.

— Вы православная?

— Мои родители были лютеране, но я не считаю себя связанной догмой. Идея Бога шире церкви. Никакая церковь не может ее постичь в одиночку. Я знаю несколько языков, это помогало мне не только зарабатывать на кусок хлеба, но и многое прочитать. Я не очень люблю самоуверенных священнослужителей. Бог слишком велик, чтобы доверить отдельным лицам посредничество между собой и смертными. Его суд высший.

— Мне пришлось всю жизнь прослужить правосудию земному, — произнес Игорь Николаевич, не желая вступать в теологический спор.

Против ожидания она не возразила.

— Это не так страшно, если человек честен. Честность тоже проявление высшей воли. Что такое совесть? Собственная весть. Единственная весть, которая тебе направлена. А откуда?

И Виктория Карловна замолчала, полагая, что вопрос в ответе не нуждается.

— Что же за весть подтолкнула вас обратиться ко мне? Ведь прошло столько лет.

Виктория Карловна поднесла ко рту платочек, который держала в руке, и тщательно вытерла тонкие губы, и без того казавшиеся очень сухими.

— Я не поняла, что представляет собой поздравительная телеграмма, она встревожила меня. Это недобрая весть, но она должна была прийти.

— Вы ожидали такого?

— Если вы о появлении Эрлены, то я не ожидала. Совсем не ожидала и не жду ее.

— Вы считаете, что Эрлены нет в живых? — спросил Мазин, надеясь на определенный ответ, и получил его.

— Да, — ответила Виктория Карловна.

— Кто же мог отправить Лиле телеграмму?

— Не знаю, но Лиля должна узнать правду о своей матери. Телеграмма, если хотите, сигнал, что час пришел.

— Именно теперь?

— Да.

— Не раньше?

— Раньше было рано. Она была слаба, мала, получила жестокий удар.

— Но правда может оказаться еще более жестокой.

— Вы догадались? Я так и думала. Может.

— Тогда не лучше ли ее избежать?

Мазин вспомнил страдальческое лицо Лили и мнение Марины о ее нездоровье.

— Нет, теперь она сильна духом.

— Мне она такой не показалась.

— Внешность обманчива.

— Марина Михайловна считает, что у нее и сейчас слабое здоровье.

— Она мачеха, — сказала старуха жестко, — видит поверхностно.

— Не только мачеха. Она родная сестра матери.

— Точнее, единокровная. Они с Эрленой от разных матерей. Мать Эрлены была моей сестрой, а Марина мне чужая. С ней и с ее супругом я не имею ничего общего.

— Почему?

— Я скажу позже. Сначала скажите, с чем вы пришли ко мне?

Мазин покачал головой.

— С немногим.

Виктория Карловна не огорчилась.

— Я так и думала. Хорошо, что вас не запутали глупой сказкой о ее побеге. А чего вы ждете от меня?

— Если узко, я хотел бы узнать, не сохранилось ли чего-либо, написанное рукой Эрлены. Это необходимо, чтобы определить подлинность последней телеграммы.

— Разве дома у них ничего не нашлось?

— Много лет прошло, а главное, муж был очень оскорблен и давным-давно уничтожил письма и все другое, что было.

Старуха усмехнулась.

— Предположим.

Сказано это было каким-то странным тоном, так что трудно было понять, согласна ли Виктория Карловна с утверждением, что Дергачев в состоянии ревности и ярости уничтожил бумаги, или она подразумевала нечто иное.

— Попробую поискать. Эрлена любила посылать открытки к праздникам, даже к Седьмому ноября, хотя я никогда этот день праздничным не считала. Но я рада каждому доброму слову и ничего не выбрасываю. Что-нибудь я для вас найду.

— Спасибо. Это реальная помощь.

— Вы уверены, что почерк нельзя подделать?

Мазин посмотрел на «старую даму», как он мысленно прозвал собеседницу, внимательно.

«Она не верит, что телеграмму отправила Эрлена».

— Попытаться сфальсифицировать можно, однако у меня есть очень опытный эксперт, он не ошибется.

— И вы надеетесь, этим все выяснится?

— Ну, если окажется, что почерк принадлежит Эрлене, предстоит еще разыскать вашу племянницу. Ведь ко мне Лиля за этим обратилась с вашего благословения, или наняла, если хотите. Я заинтересован честно заработать свое вознаграждение, — улыбнулся он.

Собеседница Мазина иронию не приняла. Спросила сухо:

— Какие еще возможны варианты экспертизы?

— Сомнения в подлинности, если образец не даст достаточно материала для сравнения. И, разумеется, полное несовпадение почерков.

— Что же может значить несовпадение?

— Скорее всего телеграмма — неумная шутка, злой розыгрыш. Для Лили это будет очень горько, но ситуацию несколько прояснит.

Виктория Карловна помолчала. Мазин видел, что ее интересует еще что-то.

— Вы хотите спросить о чем-то?

— Что вы будете делать, если почерк окажется сомнительным?

— Откровенно говоря, это худший вариант. Злую шутку может устроить каждая сволочь. Но подделать почерк возьмется и сможет далеко не каждый. Нужно иметь не только образец, но, главное, цель поважнее, чем пустой розыгрыш.

— Вы хотите сказать, что такое может сделать только близкий человек?

— Ну, я бы не стал утверждать категорично. Возможен и совсем непредсказуемый отправитель. Но какие-то данные он должен иметь и какой-то недоброй цели добиваться.

— Бедная девочка! Но зачем?

— Это главный вопрос, который я ставлю, но лучше не спешить с ответом, а идти шаг за шагом. Сравним сначала почерки.

— Я чувствую, здесь зло, и вы тоже? — произнесла Виктория Карловна с мрачноватой уверенностью.

— Мое дело искать факты, — ответил Мазин, опасаясь мистической трактовки происшедшего.

— Факты! — буркнула она недоверчиво. — Вы ведь узнали только то, что знал суд, что всем известно? Где еще собираетесь искать?

— Везде. И здесь, у вас. Помогите, если можете, — сказал он просто.

Виктория Карловна молча смотрела в пространство, будто прислушивалась к внутреннему голосу. Потом заговорила медленно, начиная издалека.

— Я любила Эрлену, несмотря на все слабости, доверяла ей присматривать за домом в мое отсутствие, приходить поливать цветы. Я разрешила им с мужем держать во дворе автомобиль. Они тогда купили машину, но не могли решить проблему гаража. Я разрешила поставить «москвич» во дворе. Да, их машина стояла во дворе.

Она сделала паузу.

«Зачем это про гараж?..» — подумал Мазин, видя, что Виктория Карловна сообщила о стоянке машины в своем дворе с подчеркнутым значением.

— Машина наводит вас на какие-то предположения? — поинтересовался он осторожно.

Старуха, не откликнувшись, подняла глаза к иконе.

— Видит Бог, я не хочу множить зла. Его в нынешнем мире предостаточно. Я хотела сберечь девочку. Но я ошиблась. Господь создал нас не только для исполнения его воли. Он наделил нас и свободой воли собственной. Наш долг не ошибиться в ней. Я поняла это так — если девочка потеряла мать, ей будет намного труднее потерять и отца…

Мазин весь обратился в слух, догадываясь, что сейчас услышит нечто важное.

— К тому же Владимира можно было в чем-то понять. Ложь вдвойне опасна, когда связана с изменой. Не так ли? Вы согласны со мной?

— А ложь во спасение?

Виктория Карловна отреагировала резким жестом.

— Вот! В эту ловушку я и попалась, — произнесла она горько и протянула руку, как бы ища у Мазина поддержки.

Не представляя еще, в чем может он поддержать ее, Мазин спросил сочувственно:

— Вы утаили то, что знали или догадывались?

— Я знала. Но я видела, что другие не знают, не догадываются, и решила, что это знак мне хранить молчание. Однако, храня молчание, я хранила ложь, а ложь — это зло, это ядовитое семя, и вот, видите, пришло время расплатиться за ошибку.

— Вам? За что?

«Старая дама» вяло опустила поднятую руку.

— Мои счеты с жизнью позади, а там, — она снова приподняла руку. — Его воля. Я боюсь не за себя, а за девочку. Телеграмма не может быть от Эрлены.

— Вы не сомневаетесь?

— Нет. Ее убили.

— И все время об этом знали?

— Знала. Но не знала, что делать. Сейчас я хочу, чтобы вы узнали первым и помогли мне советом.

Мазин наклонил голову.

— Спасибо за доверие. Говорите, пожалуйста.

— Ее убили здесь. У меня.

— Здесь? В вашем доме? Вы уверены?

«Не переоценил ли я ее разумность?»

— В моем доме. Когда я отсутствовала, — подтвердила Виктория Карловна.

— Как вы можете знать такое наверняка? Вам известно, где труп?

— Нет! — сказала она сразу и резко. — Но я не зря говорила про автомобиль. На нем и вывезли.

Виктория Карловна замялась, подбирая слово, не такое шокирующее, как труп.

— Он вывез тело в автомобиле.

Мазин подался в кресле вперед.

— Кто?

— Владимир, — ответила она убежденно.

«Один к одному с Пушкарем! Плюс машина».

— Признаться, мне не все понятно.

— Я так и думала. Хотя все просто. Ревность, измены, так называемые отношения.

Старуха брезгливо поджала губы. Видно было, что эта, незнакомая по личному опыту сфера жизни, вызывала в ней презрение.

— Ну, Виктория Карловна! Далеко не каждый ревнивец убивает жену.

— Вы не верите мне? — спросила она возмущенно. — Я слишком стара, чтобы лгать.

— Простите, сколько вам лет?

— Через две недели исполнится восемьдесят пять.

«Ого! А я-то дал ей на пятнадцать меньше».

— Поздравляю!

— Именно так! Однако вы глубоко заблуждаетесь, если сомневаетесь в моих умственных способностях.

— Ни в коем случае! Мне приходилось встречать немало людей преклонного возраста, которые сохраняли ясный ум и память.

— Господь и мне даровал ясность мысли. Я не понимаю стариковских жалоб на склероз. По-моему, такие люди и в молодости умом не отличались.

— Ну, склероз-то, к сожалению, существует, но я не в нем вас подозреваю. Я о другом. Вы человек почтенного возраста и я вижу, из тех, кого прежде называли благородными…

— Что значит называли? Человек бывает благороден или неблагороден. Это в крови, а не в анкете.

— Полностью с вами согласен, — поспешно откликнулся Мазин, заметив, как гордо она приподняла голову. — Именно это и определяет круг ваших жизненных воззрений. Невольно вы переносите часть собственных взглядов на окружающих, видите в них то, чем они не обладают. Вам трудно представить мышление человека, скажем так, неблагородного…

— Да, иногда я допускала такую ошибку.

— Естественно, непроизвольно.

— Что же вы хотите сказать?

— Возможно, вы сохранили какие-то романтические представления о ревности, о превратно понятой чести…

— Нет, — отрезала старуха. — У меня нет никаких иллюзий в отношении супруга Эрлены. Скорее наоборот. Никакого благородства. Никакого оскорбленного достоинства. Уверена, возник самый вульгарный скандал. Возможно, он и не собирался убивать…

— Когда же, по-вашему, это произошло?

— Когда она вернулась.

— Раньше времени? Зачем?

— Ах, — произнесла Виктория Карловна с досадой. — Вы меня обвиняете в ограниченности взглядов, а сами совсем не понимаете женщин.

Мазин согласился частично.

— В чем-то понимаю, конечно, хотя в данном случае надеюсь на вашу помощь.

— Наконец-то вы стали меня слушать.

— Я все время вас внимательно слушаю.

— Спасибо, возможно, я ошиблась. Мне показалось, вы больше к своим мыслям прислушиваетесь. Знаете, в моем возрасте привыкаешь, к сожалению, что многие не принимают тебя всерьез. Но если вы слушаете меня внимательно, я поясню.

— Жду с нетерпением, — сказал Игорь Николаевич, действительно больше дожидаясь, чем требуя.

— Выдумаете, это он ее любил и ревновал?

— У нее был любовник.

— Ерунда! На самом деле она не Алферова любила, а своего ничтожного мужа, потому что Эрлена, к сожалению, не унаследовала благородства. Моя племянница была — мне горько об этом говорить, но от правды не уйдешь, — она была то, что называется баба, присохшая к своему павлину.

Виктория Карловна помолчала, потом уточнила:

— Да, он павлин, и еще павиан. Он готов постоянно распускать хвост, и ему очень нравились молоденькие девочки, не исключая и ее младшую сестру, как вы знаете. А Эрлена уже утратила юную свежесть. Она это очень переживала.

Мазин начал догадываться.

— Выходит, Алферов?..

— Разумеется, женская месть, не больше.

Мазин вспомнил, как тряслись пальцы Алферова, когда тот пытался открыть бутылку, нищенскую комнату, соболезнующих старух, и подумал, что месть пришла не по адресу и оказалась слишком жестокой.

— Отомстила-то она не тому. Алферов в убийстве ничем не замешан.

— Оставьте! Нет мужчин, не виновных перед женщинами.

Мазин вздохнул, но ничего не возразил.

— Хорошо. Предположим, убил Дергачев. Однако история отъезда Эрлены и ее неожиданного возвращения остается для меня смутной.

— Что же здесь смутного? Исходите из того, что она баба и дура, и все станет понятным. Владимир постоянно врал, отрицал свои интрижки, и она решила схватить его за руку, поймать с поличным. Вот Эрлена и придумала чисто женский план: уехала, убедила, что она в санатории, а сама вернулась неожиданно. Я стыжусь ее поступка, но о мертвых или ничего, или хорошо. Хорошего не скажешь, лучше не осуждать. В конце концов, она страдала по-своему, хотя я не могу понять и простить эту слабость.

— И она вернулась? Нагрянула?

— Как снег на голову.

— Приехала именно сюда, к вам?

— Да, я была в отъезде. Она знала. Она отдала ему ключ, чтобы он поливал цветы и мог брать машину.

«Спровоцировала?»

— Она понимала, что он будет свиданничать на стороне.

— И захватила на месте преступления?

— Я уверена. Она застала его здесь с женщиной.

— С кем? С какой женщиной?

Виктория Карловна ответила почти возмущенно:

— Вот уж личность очередной шлюхи меня совершенно не интересует.

«Вот как, — констатировал Мазин, — просто, как колумбово яйцо! Сколько людей голову ломали, а об элементарной бабской дури никто не помыслил. Что ж, предположение похоже на правду. Но есть ли это правда? Пока что стройная версия, скажем так…»

Внешне все становилось на свои места. И сближение Эрлены с Алферовым, и «бабское» ее решение — видимо, узнала об очередном увлечении супруга, — и отъезд, который всем продемонстрировала, и телеграмма домой, и билет на самолет. Но все ли? Это следовало еще обдумать, а сейчас важно было не упустить любую возможную информацию.

— Итак, Эрлена приехала, убедилась в неверности, сказала, что об этом думает, произошел скандал или даже драка, и муж убил ее?

— Возможно, он не хотел, — еще раз вступилась за Дергачева благородная старая дама.

— А женщина? Та, которая была с ним. Ее роль вы видите?

Снова Виктория Карловна изобразила презрение.

— Не знаю. Я сказала, она меня не интересует. Наверно, заблаговременно сбежала. Подобные девицы ловко уходят от осложнений.

«Интересно, почему очевидных недевиц так упорно именуют девицами?»

— Эта девица должна была что-то знать.

— Не думаю. Он наверняка скрыл от нее преступление. Ну и, конечно, опасаясь, постарался скорее покончить со связью. А эти мотыльки не из думающих особ. Давно все позабыла.

«Сомневаюсь. Не могла же «девица» не знать об исчезновении Эрлены, если даже трагедия не на ее глазах произошла. Старуха права в одном, самое лучшее для нее было стушеваться, уйти в глубокое подполье, а то и вообще из города подальше уехать, смыться от греха. Короче, чтобы найти ее, попотеть придется…»

— Жаль, если она показать ничего не сможет.

— Вы мне все-таки не верите?

— Виктория Карловна, я вам верю. Но я не просто частный сыщик, я юрист и хорошо знаю, какие требования предъявляются к доказательствам. А у нас на руках пока только убедительная версия. Ее нужно, если хотите, оснастить предметно.

— Предметно? Что ж, я могу предложить вам и предмет.

— Очень любопытно и важно. Можно взглянуть?

— Сейчас.

Виктория Карловна поднялась и оказалась точно такой же прямой, как и когда сидела.

— Минутку.

Ей не потребовалось долго искать то, о чем она сказала. «Предмет» был наготове. Остановившись перед старым комодом, прежде чем выдвинуть ящик, она только пояснила:

— Я говорила, его машина стояла во дворе. Он всегда аккуратно ставил машину. Но, когда я вернулась, я увидела сразу, он примял колесом каллы, чудесные белые цветы. Может быть, он не заметил. Я думаю, не заметил, если принять во внимание его состояние. Но я-то увидела сразу. Я каждый свой цветок знаю. И видела, что колесо прошло по краю куста. Но я сначала не придала этому значения. Теперешние люди, усевшись за руль, не только цветы, но и человека на пути не замечают. Мне трудно было сразу привести землю в порядок, я прибаливала. А он тем временем машину забрал. Гараж купил. Он работал художником-оформителем, а тогда, вы знаете, пропаганда давала большие деньги. Везде нужно было рисовать что-нибудь коммунистическое. Но я хочу о другом. Осенью я решила перекопать клумбу. И вот что я нашла на том самом месте, где машина примяла цветничок. Вот.

Виктория Карловна опустила на ладонь Мазина янтарный кулон на оборванной серебряной цепочке.

— Понимаете?

— Это принадлежало Эрлене? — сразу понял Мазин.

— Да, сомнений нет.

Игорь Николаевич опустил руку, и кусочек янтаря блеснул на секунду, попав в пробившийся между шторами солнечный лучик.

Это уже было нечто существенное.

— Он увез тело в машине, а когда тащил ее, наверняка ночью, кулон упал, и он втоптал его в землю колесом.

— Спасибо, — сказал Мазин очень искренне.

— Теперь вы поверили мне?

Игорь Николаевич остыл немного.

— Обвинение в убийстве — очень серьезное обвинение.

— Потому я вас и пригласила. Вы должны доказать.

— Безусловно. Все, что вы сказали, очень важно. Но вы обещали еще образец почерка.

— Это тоже недалеко, — откликнулась она, и Мазин впервые уловил в ее голосе усталость.

На этот раз Виктория Карловна выдвинула другой ящик, но поиски заняли, как и в прошлый раз, немного времени. В маленьком флигельке все находилось в образцовом порядке. В руках старой женщины оказалась пачка открыток, перевязанная выгоревшей розовой ленточкой.

«Зачем человек хранит все, что связывает его с жизнью? Ведь она понимает, что жить осталось немного, и в тот, уже недалекий роковой последний час все эти мелочи окажутся мало кому нужны. Может быть, стоит уничтожать их при жизни, чтобы не рвали открытки на клочки чужие холодные руки, не выбрасывали в мусорный ящик?»

Однако в данном случае ненужные мелочи сослужили полезную службу.

— Возьмите.

— Вы хотите, чтобы этот человек понес наказание?

— Это воля Божья, — откликнулась она сухо. — Эрлена была моей единственной близкой родственницей. Она была совсем не такой, какой я хотела бы ее видеть, но пролилась кровь. Бог поставил меня перед трудным выбором, содействовать справедливости или сберечь от, может быть, непоправимого удара ребенка. Я предпочла второе, но я знала, что суд Божий состоится рано или поздно. И вот теперь Он подал мне знак этой телеграммой. Значит, пришел час. Возьмите эти письма. Мирской суд доверен вам.

Нет, Мазин, конечно, не мог считать себя или быть судьей.

— Я только выполняю обязанности.

— Ему виднее, что вы делаете…

Игорь Николаевич потянул за ленточку, и узелок-бантик развязался. Тогда он достал из кармана фотокопию текста телеграммы и положил рядом с одной из открыток. Сразу бросились в глаза характерно написанные «б» и подчеркнутое «ш».

— Взгляните, — попросил он Викторию Карловну.

Часы ночного дежурства Александр Дмитриевич проводил за чтением, составленным по определенной программе. С вечера он читал философские книги, потом, когда сон начинал одолевать, тщательно проверив замки, он устраивался на диване и в секунду молниеносно засыпал, утешительно предполагая, что в этот час глухой ночи и злоумышленники уступают природе. Сон собственный Пашкову удавалось свести к минимуму. Ровно через час подстраховавший будильник помогал ему открыть глаза. Потом рука сама тянулась к шнуру кипятильника, и через минуту заранее приготовленная вода бурлила в стакане. Оставалось размешать полную ложку кофе, и после первых глотков голова постепенно светлела. Наступал второй, предутренний режим, который занимало чтение совсем другого сорта. Теперь от сна Александра Дмитриевича оберегали детективы, и он был очень доволен тем, что новая жизнь открыла доступ и к той, и другой, ранее гонимой, литературе, а нынешний его заработок позволяет покупать интересующие книги.

Очередного дежурства Пашков ожидал не без надежд. Буквально на днях он приобрел двухтомник Шопенгауэра, о котором, как каждый советский интеллигент, много слышал, но ничего не читал, и потому предвкушал интеллектуальное пиршество, хотя, если говорить честно, Александр Дмитриевич испытывал в философской литературе легкое разочарование. Великие умы излагали свои мысли трудно, а когда были понятны, то говорили много такого, что поживший человек и сам способен постичь на собственном опыте. Однако авторитетная теория все-таки опыт жизни подкрепляла, подводила под него некий научный фундамент, и читать было приятно. Александр Дмитриевич приступил к Шопенгауэру не с первого, а со второго тома, почти с конца, с главы, привлекшей своим названием, — «О ничтожности и страданиях жизни». Такая мысль великого пессимиста была ему близка и, он надеялся, понятно и убедительно изложена. И в целом ночной сторож не ошибся. Ну как было не согласиться с тем, что жизнь большинства людей уныла и коротка и предстает как беспрерывный обман в малом и великом! Кое в чем он мог и скорректировать некоторые положения философа, исходя из нынешнего своего мироощущения. Вот, например, — настоящее никогда не дает удовлетворения, будущее неопределенно, а прошлое невозвратимо. Пожалуй, собственная ситуация Пашкова с этими постулатами сопрягалась лишь частично. Настоящее на текущую минуту бытия его удовлетворяло, будущее же, увы, не представлялось неопределенным, напротив, виделось очень ясно — старость и смерть, что же еще могло его ожидать, да и почему ожидать? Все это стояло на пороге. Ну а о невозвратимом прошлом Александр Дмитриевич почти не сожалел. Он даже нередко сомневался, а было ли прошлое? Было ли предвкушение известности и даже славы, были ли женщины, дарившие радостью, был ли крошечный младенец сын, которого он с такой осторожностью выносил на руках из роддома, да мало ли что еще было, о чем ему теперь и вспоминать не хочется? Зато здесь немец попал в точку — если жизнь что-либо дала, то лишь для того, чтобы отнять. И нынешнее душевное равновесие и спокойствие отнимет неизбежно, ибо секунды и в самом деле свистят, как пули у виска, убивая отведенное ему, Пашкову, оставшееся время.

Так, размышляя над грустными текстами Артура Шопенгауэра и Роберта Рождественского, Александр Дмитриевич вступил в очередную половину ночи, утешаясь тем, что на эти часы у него припасен уже понравившийся в начальном чтении роман Чейза — «Сделай одолжение… сдохни!». И хотя речь шла у обоих авторов об одном и том же, о бренности жизни, читать Чейза было все-таки веселее.

Пашков прикрыл философский том и подошел к окну. Двор освещали сильные лампы, высвечивая все закоулки и прилегающую часть улицы. Было по-ночному тихо, хотя время еще не миновало полуночную пору. Но люди стали осторожны. Невольно вспомнилось, как в молодости Саша без опаски шлялся по ночным улицам. Яркий электрический свет показался ему неожиданно лунным, и на мгновение ощутил он состояние души, давно ушедшее, но безгранично и беспричинно радостное, на секунду будто вернул он душу в оболочку подгулявшего студента, лунной ночью нетвердо, но бодро шагавшего этой же улицей с товарищеской попойки, после очередного удачно преодоленного экзамена, и не воспринимавшего в этом подлунном мире ничего, кроме радости бытия, которое так заманчиво обещает жизнь в юности. И Александру Дмитриевичу невольно, вопреки всей сути нынешнего своего мировосприятия, захотелось удержать этот призрак далекого прошлого, но прав оказался Шопенгауэр, прошлое было необратимо, в тихий душевный покой ворвался рев приближающегося на скорости автомобиля, машина поравнялась с воротами и отвратительно взвизгнула тормозами.

«Идиот пьяный, — подумал Александр Дмитриевич с раздражением, — но сюда-то зачем?»

Потушив в комнате свет, чтобы лучше было видно происходящее на улице, Пашков вернулся к окну и сразу узнал иномарку и ее владельца. Из машины выскочил Артур Измайлович Барсук, один из арендаторов «Ноева ковчега», как иногда называл Дом Александр Дмитриевич.

— Эй! Кто там дежурит сегодня? Спите, что ли?

Выкрикнуто это было громко, раздраженно и требовательно.

Впрочем, так Барсук обычно и высказывался.

Внешне Артур Измайлович напоминал знаменитый булгаковский персонаж, было в нем нечто от нездешней силы, а если подходить без мистики — человек этот вобрал в себя кровь многих народов и выглядел соответственно: крючконосым блондином с полувьющейся шевелюрой и неукротимым темпераментом. Но это было, пожалуй, и все, что знал об Артуре Измайловиче Пашков, остальное содержалось в рекламной афишке:

Людей, так много обещающих, Александр Дмитриевич считал жуликами и не испытывал никакого желания доверить собственные проблемы Артуру Измайловичу, что же касается простодушных страждущих, каждый день ожидающих приема в левом крыле дома, где обосновался адепт двух медицинских школ, то Пашков надеялся, что их не обойдет Божья милость, ибо кто же еще заботится о тех, для кого, по поговорке, закон не писан. Короче, был Александр Дмитриевич от проблем Артура Измайловича и его паствы далек, на грубый крик не обиделся, а открыл не спеша входную дверь и направился через двор к ограде.

На полпути Пашкову пришлось ускорить шаг. В ярком свете без труда можно было заметить отверстие в лобовом стекле машины, отверстие, очевидно, пулевое.

— Откройте поскорее ворота! Меня хотят убить! — торопил громко целитель.

Вообще-то заезжать во двор транспорту не полагалось, но ситуация, кажется, требовала исключения из правил.

— Что это? — спросил Пашков, кивнув на паутину трещин на стекле.

— Сами не видите? Не копайтесь, ради Бога! Стреляли несколько минут назад.

Пашков достал большой ключ без промедления. Если речь о минутах, то и здесь могут появиться.

— Заводите машину к подъезду.

— Выключите свет во дворе, мы тут как на ладони, — продолжал распоряжаться целитель, которому передвижения Пашкова представлялись, по-видимому, черепашьими.

Наконец оба вошли в холл и устроились в темноте, оставив узкие просветы между шторами. За окном казалось тихо — ни машин, ни людей.

— Главное, вы живы, — произнес Пашков, все еще не представляя себе, что же произошло, и не находя подходящих слов. Вот ведь пишут в газетах, показывают по телевидению почти ежедневно людей в крови, стреляные гильзы на асфальте, отверстия в стеклах и кузовах, а воочию увидишь — и не верится… — Как же это?

— Просто. Подъезжал к дому, притормозил, он вышел из-за дерева, поднял пистолет. Хорошо, что я постоянно имею дело с экстремальными ситуациями, инстинктивно среагировал, дал газ и промчался вперед.

— Но тот успел выстрелить?

— Один раз только, к счастью. Хотя, по правде, не уверен. Когда пуля скользнула рядом, я, с вашего разрешения, просто перепугался, скорей бы унести ноги, больше ничего не слышал и не видел.

— Представляю.

— Это трудно представить. Не кино, хоть и похоже. Смотрите, до сих пор руки дрожат.

— Наверно, руль слишком сжимали.

— Возможно.

Он распрямил ладони, разжал и сжал пальцы в перчатках.

— Говорите, главное, выжил? А вы уверены, что это не повторится? Может быть, он тут, уже рядом.

— Это возле вашего дома случилось? Вы далеко живете?

— Рукой подать. Но сейчас мне туда нельзя. А если он там ждет?

— Кто именно?

— Понятия не имею.

— Неужели не подозреваете никого?

— Представьте себе! Но ведь я психиатр, у меня такой контингент… Ни за кого поручиться нельзя. Потому я помчался мимо дома. Мне теперь всего опасаться нужно.

Артур Измайлович прислушался.

— Кажется, тихо, но я, пожалуй, у вас до утра посижу.

— Конечно. Разве вы не собираетесь позвонить в милицию?

— Да! В самом деле. Вот что значит шок! Я как-то и не подумал. Это же подсознательное отношение к нашей милиции. Мы не надеемся на их помощь. Да и что они теперь сделают?

— Все равно нужно поставить в известность. Это же не рядовое событие.

— Вы думаете? Для них рядовое. Но вы правы. Где тут телефон?

Он подошел к столику и начал набирать 02.

Александр Дмитриевич не прислушивался, но отдельные слова слышал.

— Да… да. Только что напали… Мне пришлось буквально спасаться бегством… Сейчас? Нет, я не дома. Нет, я побоялся. Машина во дворе Дома творческих союзов… Нет, нет… Приезжайте сюда. Без вас я туда ночью не поеду. Где гарантии, что снова… Здесь сторож… Нет, больше никого…

Пашков вздохнул, представив предстоящий визит милиции.

Артур вернулся желтый, он всегда желтел, когда нервничал.

— Сейчас приедут. Черт! Как все-таки волнительно. Слушайте, у меня всегда с собой фляжка с коньяком. По глотку до их появления, а?

— Унюхают.

— Плевать! В меня стреляли. Не валерианку же пить!

К сожалению, фляжка была не с собой, а в кабинете. Пока Артур ходил за коньяком, милиция появилась неожиданно оперативно. Пашков снова включил наружное освещение. Двое в форме увидели машину и остановились, разглядывая пробитое стекло.

— Кто потерпевший? — спросил старший хмуро.

— Я.

Милицейский капитан оглядел Артура.

— А пуля где?

— Пуля? Не знаю. Наверно, вылетела в окно.

— Судя по входному отверстию, должна была остаться в машине.

Младший милиционер огляделся, сломал прутик на газоне и протянул его от входного отверстия в направлении опущенного бокового стекла.

— Могла и вылететь.

— Ладно, некогда сейчас… Едем на место происшествия. Почему оттуда не позвонили?

Заметно было, что Артур капитану не понравился.

— Я уже объяснял, я растерялся.

— Вы не похожи на растерявшегося. Подкрепились со страха?

Артур сделал попытку возмутиться.

— Откуда вам это в голову пришло?

— Вон у вас фляжка в кармане.

Завинченное горлышко в самом деле торчало из кармана пиджака.

— Я хотел… чтобы успокоиться… В меня стреляли. Но я не пил.

— Ладно. Тогда за руль. Тачка на ходу?

— Да, сюда добрался.

— Садитесь и на место. Мы за вами.

Младший напомнил.

— А свидетель?

Капитан обернулся, взглянул на Пашкова, спросил без особой надежды:

— Вам что известно?

— То, что сказал Артур Измайлович. Я здесь находился.

— Сторож?

— Вроде этого.

— Я вижу, что вроде. В дипломе, наверно, другая профессия?

— Какое это имеет отношение? — огрызнулся Александр Дмитриевич.

— Разберемся, какое. Оставайтесь пока здесь. Сергей, запиши координаты, — кивнул он напарнику. — Паспорт с собой?

— Да.

— Давайте сюда. На обратном пути завезу. Тогда и поговорим. Все ясно?

И, не дожидаясь ответа, пошел к своей машине. Артур двинулся со двора в открытые Пашковым ворота.

Стало по-прежнему тихо. Александр Дмитриевич выключил свет, поднял голову и посмотрел на звезды. Звезд было много. «Неужели и там планеты крутятся, и такая же ахинея, как у нас?»

Решить этот сложный вопрос он не успел. Прямо в темноте рядом с ним возникла фигура, появившаяся откуда-то из глубины здания. Александр Дмитриевич вздрогнул и ощутил предательский страх. «Выслеживает Артура! — первое, что промелькнуло в голове. — Убийца!» Но убийца потянулся, как разминают кости люди спросонья, и оказался хорошо знакомым Пашкову художником Дергачевым, отцом Лили.

— Чтоб ты сгорел! — произнес Пашков с досадой, стыдясь минутного страха. — Ты-то что тут делаешь?

— А я придремал в бильярдной. Засиделся в баре, перебрал… Ну, Настя, добрая душа, меня и пристроила там на кушетке. «Куда тебе, — говорит, — в таком виде?» И права. Иначе бы дома суд и расправа. Нет, расправа без всякого суда. Марину-то мою видел… Ночью я ее ублажать не способен. Вот и придремал. А здесь-то что произошло? Слышал гвалт какой-то. Милиция, кажется? Кого повязали?

Пашков рассказал коротко.

Дергачев слушал, сгоняя сон и трезвея.

— Забавно. Артурчик под шквальным огнем.

— Не сочувствуешь?

— Ему-то? Значит, наболело у кого-то. Его проблемы. Пусть сам свои штаны сушит, а я поплетусь, пожалуй. С такой сенсацией меня, как с охранной грамотой примут. Досыпай, Сашок. Рисковая у тебя работа. Трудно свой хлеб добывал человек, а? Чао. Я испаряюсь.

И испарился, обуреваемый собственными мыслями, а Саша хотел почитать Чейза, но подумал, что после случившегося погружаться в мир вымышленный как-то неуместно.

«Кто же это Артура? Говорит, что не знает. Не может быть, чтобы совсем не догадывался. А между прочим, ничего хорошего в этом нет. Если его и здесь на мушку взять попытаются? Будет мне тут веселая жизнь, философское уединение…»

По секрету от окружающих Александр Дмитриевич собирался использовать свободное время, чтобы лично для себя набросать на бумаге собственное кредо, лаконичные пункты того мировоззрения, взгляд на окружающий мир, что сложился на исходе жизни, суммировать на нескольких листках печальную житейскую мудрость, к которой подвело его краткое пребывание на этом свете. Ни о чем оригинальном он, понятно, не помышлял, слишком уж много до него на земле философствовали, а ведь не сдвинулись ни на шаг. Зачем этот мир, земля, человек, кто создал его, с какой целью? Александр Дмитриевич теперь был уверен только в одном — ответов на вечные вопросы нет и не будет, как бы ни самообольщались великие и малые умы, ломая головы над загадкой Вселенной и смыслом собственной жизни. О Вселенной было известно только, что она бесконечна, а этого нормальный мозг представить себе просто не мог, ну а о жизни дано было только увидеть, что она коротка, приносит огорчений больше, чем радостей, и человек, как и все живое, рождается только для того, чтобы оставить на земле себе подобных, а зачем живет, зачем так дорожит жизнью, это тоже неизвестно, но кем-то в нас крепко заложено, и значит, кому-то нужно. Кому? Богу, а скорее всего неведомым силам, которые мы для простоты Богом называем.

Обо всем этом он думал тысячу раз, но пользу ощутил лишь одну. В размышлениях, на которые не ждешь ответа, сон наступает быстрее. И сейчас же, несмотря на историю с Артуром, сон подкрался в тишине и успокоил Пашкова на пару часов без помощи Чейза.

Милиция той ночью Александра Дмитриевича тоже не потревожила. Паспорт утром привез молодой человек, представившийся следователем прокуратуры. В отличие от ночного капитана он выглядел вполне корректным и даже приветливым, а черты лица его показались Пашкову знакомыми. Следователь заметил его любопытный взгляд и улыбнулся.

— Мне все говорят, что я очень похож на отца. Он здесь в вашем ковчеге на приватной палубе трудится.

Пашков понял, молодой человек похож на Сосновского. Если бы он знал Бориса Михайловича в молодости, то узнал бы сына и без подсказки.

— Очень приятно…

— Юрий.

— Юрий Борисович?

— Точно так. Расскажите, пожалуйста, что вам известно…

— Вот именно. Что известно, расскажите, — поддержал другой, похожий голос.

Александр Дмитриевич оглянулся и увидел отца Юрия, Сосновского-старшего. Они вошли вместе с Мазиным. Игорь Николаевич молчал, но предложение рассказать, видимо, поддерживал.

Пашков усмехнулся.

— Как же рассказывать? Официально или…

— А есть разница? — спросил Мазин.

— К счастью, нет.

— Так и послушаем.

Пашков доложил добросовестно.

Старший Сосновский покачал головой.

— Не густо. И все-таки, Игорь, нам это событие упускать нельзя. Не возражаешь, Юра?

— Это теперь право потерпевшего. Если он вас пригласит…

— Наймет, — уточнил Мазин. — Кажется, это богатый человек.

Сосновский дополнил со значением:

— Это известный человек. Такая реклама много стоит.

— Для рекламы нужен стопроцентный успех, — заметил Мазин с сомнением.

Борис Сосновский возмутился.

— Игорь! Куда девалась твоя самоуверенность?

— Разве я был самоуверенным? А не ты?

— Я тоже, но ты ошибался меньше. И не ссылайся, ради Бога, на старость. Опыта у тебя сейчас в сто раз больше. Не нужно прибедняться.

— И не думаю. Материала маловато. Он же никого не подозревает.

— Или темнит.

— Зачем?

— Скорее всего это разборка на денежной почве, а деньги яркого света не любят.

— А если кому-то в другом месте перешел дорогу?

— Не знаю. Пока подождем. Может, еще разговорится.

— Ладно, пусть созреет, — согласился Борис Михайлович.

И они с сыном отправились по своим делам.

— А как вы думаете, Александр Дмитриевич? Созреет ли?

Пашков пожал плечами.

— Лучше бы не созревал.

— Почему?

— Да зачем вам эта уголовщина? Тут и самому под пулю угодить можно. Ему охранник нужен, а не сыщик. Ну а по большому счету, с ним ничего не случилось и не случится.

— Однако стреляли.

— Не попали.

— А почему вы, собственно, так уверены в его неуязвимости? — поинтересовался Мазин.

— Я чувствую благополучных людей, — с некоторой обидой произнес Пашков.

— Завидуете?

— Бывает. Хотя давно уже со своим неблагополучием смирился. Против природы не пойдешь.

— А здесь природа?

— А что же? У благополучных даже пот приятнее пахнет. А от меня, как от козла.

Мазин шутливо втянул воздух.

— Рекомендую ароматное мыло «Дуру».

— Это для дураков. Я пока нашим обхожусь.

Так на полушутливой ноте закончился их разговор. Хотя, казалось бы, что ж тут легкомысленного, ведь в человека стреляли? Но ЧП это называлось давно, а сегодня девушка с останкинского экрана сообщает с милой улыбкой — «москвичи привыкли к перестрелкам на ночных улицах», а позади по асфальту красное пятно… С другой стороны, Артур Измайлович в самом деле жив, слава Богу.

Однако на другой день он сам пожаловал к Мазину.

— Вы меня знаете? — спросил целитель с порога, очевидно, исключая отрицательный ответ.

— Я вас видел в здании.

— Да? Обратили внимание? Ко мне всегда очередь. Я помогаю людям, а в меня стреляют. Как вам это нравится? Слышали?

— Слышал. Кто же в вас стрелял? — поинтересовался Мазин, чтобы узнать, созрел ли Артур Измайлович.

— Если бы я знал, я бы к вам не пришел. Ходить и плакаться на судьбу не в моей натуре. Да и времени нет, меня ждут жертвы недугов. Я хочу, чтобы вы разобрались в этой глупой истории.

— Милиция, кажется, этим занимается?

— Не шутите! Вы не знаете нашу милицию?

— Почему же… Имел честь прослужить не один десяток…

— Тем более! Вы возьметесь за мое дело?

— Только с вашей помощью.

— Чем же я могу помочь профессионалу?

— Я не думаю, что у вас нет никаких предположений, подозрений… Ведь должен же быть у стрелявшего повод. Или у тех, кто его нанял, если это заказное преступление. Чем вы не угодили ближним?

— Разве ближним угодишь? Особенно нашим ближним, которые завистью вскормлены с молоком матери.

— Отлично, — прервал Мазин. — С этого и начнем. Зависть. Судя по очереди в кабинет, ваше дело процветает.

— Не скрою, — согласился Артур самодовольно. — Кое-чего я достиг.

— А чем вы, собственно, занимаетесь?

Взгляды их встретились. Мазин смотрел с добродушным любопытством, Артур ощетинившись, подозревая насмешку.

— Я целитель, — произнес он с вызовом. — Это главное, а методику и тем более детали вам не понять. Если коротко, я использую свои профессиональные знания психиатрии, обогащая их достижениями нетрадиционной медицины, как западной, так и восточной школы. Этого достаточно?

Мазин помедлил с ответом.

— Если вы почувствуете необходимость обратиться ко мне, я постараюсь пояснить подробнее. Доверие к пациенту — мой главный принцип. А ключ — понимание личности пациента. И на основе этого мобилизация индивидуальных возможностей. Я вижу, у вас они высоки. Так что, обращайтесь, — предложил Артур великодушно.

— Спасибо, пока держусь.

— Я об этом и сказал, у вас хорошие возможности.

— Чувствуете мое биополе?

Целитель резко повел рукой.

— Никакой опошленной терминологии. Отвергаю принципиально. Все залапали, засалили газетчики. Я не вешаю на уши псевдонаучную лапшу. Я помогаю, и все.

Неожиданно для целителя Мазин спросил:

— Это дорого стоит?

И снова Артур ощетинился.

— С вас я ничего не возьму. Это будет мой гонорар.

— Я еще не взялся за ваше дело. А про заработки спросил, потому что хочу знать, насколько вы искушаете завистников.

— Ровно на девять грамм, — произнес Артур с вызовом, доставая из кармана нечто небольшое по размеру, зажатое в кулаке. Рывком он протянул руку в сторону Мазина и разжал пальцы. На ладони лежали пресловутые «граммы». Мазин увидел пулю к пистолету.

— Тут не девять, а меньше, — поправил он.

— Вы меня утешили.

— Где вы нашли пулю?

— В машине. Сегодня утром.

— Милиция видела?

— Нет, я решил порадовать находкой вас первого.

— Спасибо. Это уже что-то.

Мазин покрутил пулю в руке, поднес к глазам. Было заметно, что пуля не новенькая, и это позволяло предположить, что и пистолет не из последних выпусков, а следовательно, мог уже где-то отметиться, оставить след в милицейских закромах памяти.

— Нужно немедленно передать вашу находку в милицию. В архивах могут найтись данные о пистолете.

— Вы уверены, что можно с уверенностью определить пистолет, из которого произведен выстрел?

— Как человека по отпечаткам пальцев.

Ему показалось, что Артур или не поверил до конца, или не рад такой информации.

— Но пистолета-то нет.

— Потому и надо поискать его следы. Кто из ваших знакомых мог послать вам такой сувенир?

— Думаете, из знакомых? Да, в самом деле! Где же еще такого завистничка найдешь!

В дверь коротко постучали, и, не дожидаясь разрешения, вошел человек неопределенного возраста, округлый и в талии, и в физиономии. Неумолимую лысину пересекали редкие пряди жирных волос, позаимствованные чуть ли не от уха и, по сути, только подчеркивающие отсутствие основной растительной массы. Так выглядел Владимир Степанович Дергачев при дневном освещении.

— Не помешал?

И снова он не стал ждать ответа.

— Артур! Правда, что ты попал под снайперский огонь?

Целитель сморщился.

— К счастью, не под снайперский.

— Вижу! Поздравляю. Обсуждаете ситуацию? Кто же это так тебя невзлюбил?

Артур повернулся к Мазину.

— Вы спрашивали о знакомых? Вот вам. На ловца и зверь бежит.

— Это я-то?

— Ты, ты! Игорь Николаевич просит рассказать о знакомых, которых можно заподозрить. Но я никого не подозреваю, однако выстрел был, значит, подозреваются все.

Можно было предположить, что вошедший воспримет или сделает вид, что принимает эти слова как шутку, но, склонный по первым репликам будто бы к легкомыслию, художник нахмурился.

— Вот это ты зря. Я, можно сказать, пришел сочувствие выразить, а ты на ловца… Но я рад возможности познакомиться с Игорем Николаевичем. Вы Мазин? Я вас жду, между прочим.

— Ах вот оно что, — будто опомнился Артур, — я же вас не познакомил. Извините. Это Дергачев Володя.

— Володя, — подтвердил Дергачев и протянул Мазину руку. Руку тот пожал без удовольствия. Терпеть не мог, когда взрослый, а тем более не первой молодости мужик представляет себя по имени, да еще в уменьшительной форме. «Он бы еще Вовчиком отрекомендовался!»

— Да, я собирался к вам.

Жили Дергачевы в одном из тех домов «улучшенной планировки», что строились до последнего времени для начальства. Мазин подумал было, что квартиру выбила руководящая Марина, но потом выяснилось, что досталась она супругам по обмену. Кто-то из жильцов неожиданно превратился из влиятельного человека в осужденного, и родные предпочли жилье более скромное.

Выходя из лифта, Мазин нащупал в кармане янтарный кулон, но Игорь Николаевич еще не знал, покажет ли он его Дергачеву. Строго говоря, если тот даже был убийцей своей бывшей жены, цепочка с втоптанным в садовую землю украшением через двенадцать лет смотрелась отнюдь не железным доказательством. Да и свидетельница, так охотно апеллировавшая к воле Всевышнего, вряд ли будет выглядеть убедительно в глазах законников-атеистов. К тому же второе полученное от нее доказательство почти сводило на нет первое. Эрлена могла быть и жива. Но всего лишь могла…

Когда Мазин протянул Виктории Карловне текст телеграммы и предложил самой сравнить его с открытками, она взяла со стола сильную лупу, и вооружившись ею дополнительно к очкам, долго рассматривала бумаги. Потом сказала строго, но, как он и ожидал, справедливо:

— Похоже. Но почерк можно подделать. Не так ли?

— Я проведу экспертизу.

— Это надежно?

Оказалось, не очень. Эксперт, которого Игорь Николаевич знал много лет по работе и который, как надеялся Мазин, не затруднится в заключении, проявил колебание.

— Боюсь, Игорь, я разочарую вас. Я могу сказать только одно — почерки очень близки, почти совпадают. И все-таки… Примите во внимание, телеграмма лаконична, в тексте нет многих букв алфавита. Второе, и очень важное, — открытки написаны авторучкой с пером, а телеграмма шариковой ручкой, это смазывает естественный нажим. Черт их побери, этих почтовиков, как они умудряются использовать в своей системе всякую дрянь! Чего стоит эта серо-голубенькая бумага! Ее и в туалете-то не вывесишь, так она занозами заминирована. Прибавьте грязную ручку с полузасохшей пастой. Короче, свободно писать в таких условиях характерным индивидуальным почерком немыслимо. Каждое слово выглядит, как нарисованное малограмотным человеком. Да еще поправки, дополнительные штрихи по нацарапанному. Простите, милый, я люблю вас, как родного, но истина дороже. Полной гарантии дать не могу. Очень похоже, что писал один и тот же человек, но большего не скажу!..

Разумеется, это был худший вариант, он не только не отвечал на вопрос, жива ли Эрлена, но и ставил другие сложные вопросы — кому и зачем понадобилось подделывать ее почерк сегодня, а если писала все-таки она, предстояло искать и искать…

Поэтому, поднявшись на двенадцатый этаж высотного дома, в котором находилась квартира Дергачевых, Мазин очень неуверенно теребил цепочку кулона, лежавшего во внутреннем кармане пиджака, сомневаясь, что ошеломит подозреваемого художника неопровержимой уликой.

На короткий звонок Дергачев откликнулся без промедления и сразу распахнул тяжелую, укрепленную, как сегодня положено, дверь с блестящими сложными замками.

— Добро пожаловать, — пригласил он в меру любезно.

Мазин вошел в прихожую, где на стенах были густо навешаны картины разных художников разной величины, от воинствующего авангарда до патриархальных пейзажей с церковными луковками на синем небосклоне.

— Каюсь, — сказал Дергачев, заметив интерес, с которым Мазин окинул взглядом стены. — Моя слабость. Рафаэль из меня не вышел, но любовь к искусству где-то там тлеет. — И он прикоснулся пальцем к нагрудному карману куртки спортивного покроя. Куртка была дорогая, «не наша».

— Люблю все, что делает красивой эту некрасивую жизнь! Простите каламбур и проходите в мою башню, увы, не из слоновой кости. Обыкновенная квартирка на двух уровнях… Ха-ха! Между прочим, удобно. Ведь от близких хочется иногда отдохнуть. Еще Христос признавал, что никто нам столько хлопот не доставляет, сколько близкие. За точность цитаты не ручаюсь. В отличие от дочери, от религии далек. С детства усвоил, что опиум для народа.

Суетясь и болтая, хозяин увлек Мазина по внутренней лестнице наверх, где они оказались в угловой комнате с эркером, из которого открывался заманчивый вид на округу, отчего в самом деле казалось, что находятся они на вершине башни. Внутри башни господствовал художественный беспорядок, в котором чувствовалась, однако, и своеобразная система. Во всяком случае, Мазин заподозрил, что некоторый хаос хозяин поддерживает так же старательно, как другие заботятся о порядке.

— Смешение стихий! Я ведь иллюстрирую книги. Вот и сошлись две музы.

Комната действительно была наполнена и книгами, и листами с рисунками, и всеми сопутствующими атрибутами — кистями, красками, фломастерами, пачками бумаги, большими блокнотами.

Хозяин стряхнул прямо на пол сваленные на кресле детские книжки-картинки.

— Садитесь, располагайтесь поудобнее. Хотя кресло скрипучее, но выдержит, проверено. Знаете, трудно все обновить. Квартира столько денег всосала, как пылесос, особенно ремонт. Соцнакопления растаяли, как заячий жир. А на книжном оформлении сегодня не разбогатеешь. Почти символический заработок. К рынку пока не приспособился. Тем, кто гонит макулатуру, иллюстратор вообще ни к чему, достаточно голой бабы на обложке. Ну да Бог не выдаст, свинья не съест. Найдем пути и в рынок. Грудью проложим. Я вам откровенно скажу, хотя прежняя система меня кормила лучше, я все-таки за демократию. Воздух свободы уважаю. Вот комиксы пробую, — указал он на сброшенные книжки. — Изучаю конкурентов.

Мазин опустился в кресло, рассматривая словоохотливого хозяина скептически. Опыт подсказывал, что обильное словоотделение может подвести говорливого человека, но может в бурном потоке и утаить нечто важное, поэтому слушать нужно внимательно. Навязывать Дергачеву свою манеру беседы было бесполезно. И пока тот еще не решился на паузу, оживленно помогая себе жестом и мимикой, Мазин просто смотрел на него, воздерживаясь от собственных реакций.

Лицо художника было трудно зафиксировать, оно находилось в непрерывном движении, заметно было лишь то, что человек этот выглядел старше своих лет. И лысина, и морщины свидетельствовали, что лучшие годы Дергачева уже позади, но были ли это следы радостных излишеств жизнелюба или что-то совсем безрадостное деформировало внешность бывшего красавца, как определил его Алферов, это еще предстояло понять.

Художник между тем, будто не понимая внимательного взгляда Мазина, протянул руку к дверце домашнего бара.

— Вы, кажется, чувствуете себя скованно? А что, если смягчить напряжение? По пять граммов за чудесное спасение Артура, разве не предлог?

Мазин покачал головой.

— Спасибо! Как говорится, врачи запретили.

Дергачев засмеялся громко и продолжил известный анекдот с кавказским акцентом:

— Мне тоже запретили, а я дал врачу сто рублей, он и разрешил!

— Сейчас сотней не обойдешься. Не заработал я пока на ваше угощение, — в тон откликнулся Мазин.

Настаивать хозяин не стал. Прикрыл дверцу.

— Предпочитаете разговор сухой? Воля ваша. Понесу родительский крест в трезвом виде, — он сморщил лоб. — Как там у Грибоедова? Что за несчастье быть взрослой дочери отцом?

— Что за комиссия, создатель… — поправил Мазин.

— Верно! Комиссия. Ну что ж, приступайте, комиссар, согласно заявлению гражданочки.

— Вы недовольны дочкой?

— Лилькой-то? Как вам сказать… Ненужное дело затеяла. Но она не виновата, конечно. Слабенькой родилась, потом история с мамой травмировала. Отсюда и поведение соответствующее, мистика от моды и все прочее. Но Артуру я не доверяю ни на копейку.

— В чем именно?

— Да насчет ее психического состояния. Пусть лучше свою голову проверит. Сам с прибабахом. Психиатр-фальсификатор. Морочит бабам головы, доктор! Я бы ему палец перевязывать не доверил. А эти дуры прут стадами.

— Мне показалось, он ваш друг, — сказал Мазин, заметив возбуждение Дегтярева.

— Ха! Друг! Еще бы! Но не мой лично, а друг дома, а это две большие разницы.

Мазин взглянул вопросительно.

— Что, не в курсе? Это же последний кумир Марины. Не представляете, что супруга жить не может без очередного модного идола. Я уверен, что, будь она бюрократкой без воображения, неминуемо подалась бы в уфологи. Но положение обязывает, и она увлекается серьезной наукой, которая у нас, как и многое, была запущена. В данном случае психиатрией в лице этого кандидата дурмоведческих наук.

— Он называет себя целителем.

— Не смешите! Жеребец он со станичной конюшни, а она уговаривает Лильку показаться ему! И уже черт-те что наговорила, и он с заумным видом убеждает меня, что девочку нужно спасать.

— А где, кстати, Лиля?

— Спросите что-нибудь полегче. Укатила вместе с соратниками по вере распространять высшие истины. Вот это Марину и бесит.

— Лиля кришнаитка?

Дергачев развел руками, повторил:

— Спросите что-нибудь полегче. У нее на неделе семь пятниц. У нее, знаете, есть старуха родственница, то ли пятидесятница, или адвентистка седьмого дня, — меня лично это абсолютно не колышет! А Лильку втянула, вот та и выбирает богов, кто больше понравится. Но, в конце концов, пусть себе выбирает, если свобода религии. Даже в творческом доме какая-то церковь Христа Святых последних дней объявилась. Хотят помещение арендовать. Между прочим, американцы. Не вижу в этом ничего удивительного. Лишь бы платили вовремя. Если создали партию сексуальных меньшинств, почему бы не объединиться кришнаитам всех стран? Индия — прекрасная страна. Говорят, кришнаиты наши доморощенные имеют возможность там бывать. Страшно завидую, между нами, но принципом за чечевичную похлебку не поступлюсь, ха-ха! Кришна мне друг, но научное мировоззрение, что в школе выучил, дороже.

Мазин прервал торопливое словоистечение.

— Надеюсь, Лиля не в Индии?

— Ха! В бывшем СССР!

— Вы не обеспокоены ее отъездом?

— Как отец, понятно. Такая преступность, такой бардак во всем постпространстве. Опасно, я понимаю. Но нужно же человеку какое-то увлечение? Конечно, лучше всего замуж. Впрочем, сами видели, не красавица. Да и женщины сейчас прекрасно обходятся без семейной обузы. Но от этого не легче. Не представляете, как с ней сложно. Даже вас в свою нелепую возню впутала. Послушайте! — прервался он внезапно. — Вот идея! Согласны на полцены? Убедите ее!

— В чем?

— В том, что зря все это. Кто-то отмочил глупую шутку.

— Вы уверены, что телеграмма шутка? Такие шутки скверно пахнут.

— Ну, я бы и сам этого шутника… Но все-таки дичь, поверьте, дикая дичь. Зачем вам, серьезному человеку, бабьими фантазиями заниматься? Пусть бабка оплатит вам предварительные итоги и закроем дело, а?

Мазин покачал головой.

— Вы сказали «дичь»? Дичь или фантазия?

— Я уверен, что глупость или злая выдумка, а Марина настаивает на больной фантазии, даже психическом расстройстве. «Спасать девочку надо!» Но как спасать, если поощряем фантазию? Знаете, что Лилька еще выдумала? Придумала, что мать ей по телефону звонила!

— Когда? — удивился Мазин.

— Перед ее отъездом.

— В самом деле звонила?

— Марина считает, что это очередной закидон.

— Не понимаю. Почему же она мне…

— Ничего не сказала? Она ей якобы запретила.

— Кто?

— Кто же? Эрлена.

Мазин сдвинулся в кресле, и кресло беспощадным скрипом выдало его волнение.

— Не понимаю, Владимир Степанович.

— Вот я и говорю вам — плюньте! Кто здесь разберется? Вбегает Лилька. Рев слышен еще с лестницы. «Мама звонила!» — «Это что, очередной сдвиг по фазе?» — «Папа, не смей! Не смей! Она звонила!» — «Ладно, успокойся. Что она тебе сказала?» — «Она плакала, все время плакала!» — «Что значит, все время плакала? Сказала она тебе что-нибудь?» — «Она рыдала. Не могу без тебя, только не ищи меня, не ищи, умоляю. Я сама, сама…» И повесила трубку.

Мазин пытался осмыслить услышанное.

Художник махнул рукой, будто проник в его состояние.

— Не старайтесь. Думаете, это все? Она заявила, что это не первый звонок. Прошлый раз какая-то женщина только плакала и ничего не сказала. Но теперь Лилька не сомневается, что это была Эрлена.

— А что вы по этому поводу думаете?

Мазин должен был задать этот вопрос, но он уже не доверял мнению Дергачева. Уж очень легко тот соглашался с различными вариантами происходившего. И на этот раз тоже.

— Что я думаю? Тут мы с Мариной разошлись. Она убеждена, что у девочки навязчивые психозы, чуть ли не галлюцинации. Я сам не знаю, кому верить. А вдруг Эрлена? В самом деле!

— По-моему, вам не очень верится в такую возможность.

Дергачев собрал на лбу морщины.

— Не хотелось бы верить, ужасно не хотелось, что она появилась, если честно. Думаете, это было легко пережить? По судам таскали. Но, слава Богу, столько лет прошло. Подзабылось. И нате вам! Нет, нет, это не она. Ну посудите сами, в нашем-то то… та… Тьфу, черт! Никак не научусь выговаривать это слово. В нашем то-та-ли-тарном, — произнес он по слогам, — отечестве сбежать, не разведясь, не выписавшись… Куда? С кем? Нет, она сгинула безвозвратно.

— Куда? С кем? — переспросил Мазин.

— Ну, это уж вам виднее. Идешь мимо милиции, сколько висит листовок — «ушел и не вернулся!». И так месяц за месяцем, даже годами, а человека нет как нет. И Эрлены нет как нет.

— А в трубку кто рыдает?

— Ищите, найдите!

— Вы только что предлагали бросить эту дичь.

— Правильно, предлагал. Но и я запутался. Ищите, ищите! Я сам доплачу, если разберетесь. Ужасно, если этот тип Артур прав и девочка больна. Ужасно. Она ж моя дочка!

Он распустил складки на лбу и посмотрел на Мазина широко открытыми глазами.

— Помогите! У вас-то хоть предположения существуют?

Мазин решил ответить честно.

— Я думаю, вашей бывшей супруги нет в живых.

«Сейчас он спросит — почему?» И в самом деле.

— Почему вы так думаете?

Игорь Николаевич потрогал кулон в кармане, вспомнил спасительную железную формулу — «здесь вопросы задаю я» — и вздохнул, невольно пожалев о «старых добрых временах».

— Вы же сами сказали, трудно скрываться в нашем государстве.

— А-а… — протянул Дергачев, но, как показалось Мазину, не разочарованно, а с облегчением. — Представьте, меня подозревали, что я ее убил.

— Судили-то Алферова.

— Сережку? Правильно.

— Считаете, он убил?

— Что вы! Не дай Бог. Вы меня не так поняли. Кто его выручил-то? Я! Кто показал, что Эрлена руку порезала? Я! А ведь я рисковал, между прочим, я сам ходил под подозрением! Если не он убил, на меня тень падает. Зачем мне это? Тем более Сережка сволочь. Он же с моей женой жил, а не я с его. Конечно, по-мужски я его понимаю, он по ней еще в школе страдал. А у меня, когда он снова возник, скажу честно, юные страсти перегорели давно. Десять лет вернее холодного душа охлаждают. Ну скажите откровенно, разве мужика можно привязать на всю жизнь к одной женщине? Выдумки морального кодекса коммунизма, который потому и рухнул с треском. Разве я не прав?

— Жизнь разнообразна.

— Ха! Уклоняетесь. Но вы меня поняли. Я не горел, когда они с Сережкой снова встретились, хотя по-мужски и обидно. Я ему: «Нехорошо делаешь, с моей женой спишь». А он нагло: «Ты говоришь, нехорошо, а она — хорошо!..» Ничего себе ответик, а?

— Выходит, отношения у вас были накаленные?

— Ничего подобного! Я по натуре сексуал-демократ. Всегда готов и другую сторону выслушать. И понять. И женщин тоже. И у них проблемы. Мы утрачиваем пыл, а им что делать? Круг и замкнулся. Но это же не причина кровь проливать. Ни я ее не убивал, ни Сережка. Мне, однако, повезло, я везучий, полное алиби, а его выручать пришлось. Вот и наступил на горло собственной песне и повел себя благородно. Я-то сразу раскусил, куда она отправляется и зачем, все понял. Но что было делать? Спрашивать, молилась ли ты на ночь, Эрлена? Конечно же, она не молилась, потому что в то время не разрешали. Кроме того, я цивилизованный человек, а не мавр. Поэтому и поступал цивилизованно. «Едешь? Разреши, провожу на вокзал». У нее медовый месяц намечается, но ведь и я месяц свободы получил, правильно? А добро всегда вознаграждается. На вокзале меня запомнила проводница, и Эрлену запомнила. Я тогда был представительный, и на нее глаз положить еще можно было. Запали в память. Повезло. Так дурацкая версия вашего Пушкаря — сыщика и рассыпалась. Не смог он доказать ничего, хоть и мудрил, шерлокхолмсил. Дескать, может, Эрлена и не уезжала, а я ее тут, простите, пришил. Но вот проводницу допросили, и правда восторжествовала. Сыщик, однако, липучий оказался, не утихомирился, вообразил, что я жену по возвращении ухлопал. И снова пальцем в небо. Разве мог я потерять хоть один день свободы? Да у меня этот день еще с той минуты, как я о ее путевке узнал, был спланирован. Это же пятница была, когда она уехала! Пятница! Впереди уик-энд! Такое ценить нужно. Я с двумя друзьями заказал гостиницу в Сочи, и мы на машине тем же вечером туда. Прямо с вокзала. Отлично провели время. И опять повезло. Оказалось, и невинное дурачество хорошим людям на пользу. Нет, я везучий, определенно везучий.

— Еще одно алиби?

— Непробиваемое. Вот, смотрите! Я к нашей встрече разыскал. Я эту фотку как талисман храню. Вот, смотрите. Вот она.

Фотка оказалась под рукой. Мазин посмотрел и увидел на снимке троих крепко подвыпивших веселых мужичков с бутылкой и стаканами на сочинском пляже на фоне «Жемчужины». Поперек цветной фотографии фломастером было размашисто написано: «Всегда на троих!» И дата. И еще «Сочи» и три подписи — Миша, Володя, Толик.

— Видите! Сфотографировались на память и дату проставили, как знали, что понадобится. Так вы думаете, этот Пушкарь поверил? Он лично в Сочи летал, фотографа нашел. Вот чудак! Будто мы Эрлену втроем убивали. Сами видите, выпили, подурачились, и все дела! Так я и спасся из узилища. Ну, что скажете? Везучий?

— Несомненно.

Янтарек в кармане теперь казался Мазину меньше песчинки.

Дергачев говорил правду. Игорь Николаевич и сам уже знал, что оба дня и ночи, когда могла быть убита Эрлена, муж ее развлекался в Сочи, что подтверждалось и Мишей с Толиком, и записью в гостинице, и дурацкой фотографией трех пьяных оболтусов. Глядя на веселые рожи, трудно было предположить, что видишь убийцу. Просто козлы, вырвавшиеся на лужайку.

Кажется, у Виктории Карловны убежденности больше, чем доказательств.

— Куда, однако же, девалась ваша жена? — повторил Мазин задумчиво.

— Понятия не имею, — заверил Володя, — но мы с Сережкой тут ни при чем. И я ему помог…

— Не нужно про кофемолку, я уже знаю, — прервал Игорь Николаевич, — хотя, если уж вы решили быть справедливым и не мстить, вы могли бы и без вмешательства адвоката помочь Алферову. Ведь вы от Эрлены не только телеграмму получили.

— А что еще?

— Записку или письмо.

Художник передернул плечами.

— Это не по делу.

— Почему же? Не хотите говорить?

— Да о чем говорить! Не было там ничего. Пустые слова, упреки и сопли бабские. «Не думай, что ты незаменим в моей жизни. Есть человек, который ценит меня…» И все прочее в том же духе.

— Человек без имени?

— В том и дело! Чем бы я Сережке помог? Наоборот. Я-то подумал сначала, что она именно про него пишет, что это он ее ценит. А следователь как эту писулю расценить мог? Бабушка тут надвое сказала. Да и порвал я ее сразу, в мусоропровод выкинул. Зачем мне такие сувениры?

В этом был резон. Но и было противоречие. Телеграмма о благополучном прибытии и тут же записка о разрыве…

— А это как стыкуется? — спросил Мазин.

— Узнайте у нее сами, когда найдете. Женская логика.

Разумеется, женская логика была зоной необъятной и таинственной, в которой происходить могло все, что не укладывается в логику формальную. Пускаться в трудный путь по этой терра инкогнита было опасно, связано с риском обрушить на себя многословные взаимопротиворечащие гипотезы художника. Поэтому Мазин задал другой вопрос:

— Значит, вы уверены, что человек, который ценил Эрлену, не Алферов?

Дергачев зачем-то хлопнул ладонями.

— Если бы речь шла о Сергее, почему Эрлена не захотела с ним встретиться? — Тут он снова наморщил лоб. — А с другой стороны, это его версия. Это они со своей маленькой армянкой-защитницей разработали. Откуда можно точно знать, встретились или не встретились?

— Не любите вы, Владимир Степанович, определенных ответов, — вздохнул Мазин.

— Обижаете! Я сомнениями делюсь, а поступки мои известны. Если бы я Сережку подозревал, я бы себя иначе вел.

— Значит, не о нем писала ваша жена? А как вы вообще ее поведение объясняете?

— Черт ее знает? Может быть, и о нем. Может быть, она на Сергея слишком большие надежды возлагала. Она тоже была немного с фантазиями, да плюс бабская самоуверенность. Вот и накатала сгоряча. А тут холодный душ! Выяснилось, что она для него уже не вечная любовь до гроба, а приятное времяпрепровождение. Вполне она могла психануть, взвинтилась, раз-раз, и на самолет. Чао, коварный! И улетела.

— Куда? Домой?

— Не знаю. Дома, как известно, она не объявилась. Скорее всего с ней что-то в пути случилось. Какая-то беда. Могли убить элементарно, села в аэропорту в попутную машину, к частнику, а шоссе вдоль лесополосы. Прилетела ночью. Слышали про маньяка, что женщин в лесополосах убивал?

Мазин слышал, процесс прогремел, жертв было много, и в большинстве по собственной доверчивости, но события не стыковались во времени.

— В то время трупов не находили.

— Интересовались? Будто их каждый день с миноискателем ищут. Наткнется кто случайно, значит, повезло милиции, а не наткнется…

— Тогда что?

— Тогда повезло убийце.

И в самом деле, выходило, что убийце повезло, а вот ему, Мазину, пока что прояснить ничего не удалось.

— Будете продолжать?

— Как ваша дочка распорядится. Она мой работодатель.

— Шутите?

— Ничуть. Деньги приходится зарабатывать.

— А сколько она вам отвалила? Или это коммерческая тайна?

— Вы не знаете?

— Бабка ей говорить запретила. Между прочим, старуха нас с супругой очень не любит.

— Почему?

Дергачев сказал, стараясь не выдать обиды:

— Однолюбка. На всю жизнь Эрлену полюбила. Ну, и Лильку, понятно. Все хвастает, что на нее завещание написала. Хибару свою. Дура старая, как будто я собственного ребенка обижу, правильно? Да и зачем мне эта завалюха? Я не корыстный. Все-таки художник немножко. Мне на имущественные дела всегда было накакать. У нас этой мурой Марина занимается, мои серые клетки спиртом подмочены. Но и Марине бабка до фонаря. Интересы другие. Так что валюта ваша, сколько б она там ни положила.

— Я вашу дочь не обману. Оплата только в случае успеха. По результату.

— В самом деле? Благородно, ничего не скажешь.

Было заметно, что условия ему понравились.

— Послушайте, Игорь Николаевич, может быть, смягчитесь?

— О чем вы?

— Да о том, что врачи запретили. Давайте по маленькой, раз уж вы семейство мое зря разорять не собираетесь.

На этот раз Дергачев, не дожидаясь согласия, выскочил за стопками.

Напиток, как и многие в ярких этикетках, качеством не отличался, но градус держал.

Выпил художник торопливо и жадно. «Или алкоголик, или волнуется больше, чем следует в его положении», — отметил Мазин. Выпил и тут же еще налил. Заметил реакцию гостя и пояснил неожиданно:

— Удивлены? А я волнуюсь. Сейчас все нервничают, не знают, что день грядущий… И я нервный. Стараюсь держаться, вот шуточки шучу, болтаю, а на душе кошки скребут.

— Неужели я вас так взволновал?

— А как же? Мало мне сегодняшних хлопот, так старое ворошить затеяли. Лилька затеяла. Марина поощряет. Пусть, дескать, выяснит, снимет внутреннее напряжение, а то плохо у нее с нервами, а то и с психикой. А у меня, думаете, психика в норме? Нет напряжения? Хорошо, что вы разумный человек.

— Снял напряжение?

— Ну, хотя бы ослабил. И на том спасибо. Ваше здоровье!

Он проглотил вторую, не понуждая гостя присоединиться.

— Раньше Зяма Высоковский хохмил про сумасшедшее время, а теперь вот оно пришло, не дожидаясь зова. Впрочем, вру, накликали, позвали, все нам плохо было, вот и дождались. Что за бред? Неужели в Артура в самом деле стреляли?

— Вы же знаете.

— Ничего не знаю. Главное, зачем, за что? Если конкуренты или рэкет, то предупреждают обычно, запугивают, если из-за бабы, то всегда кошка чует, чье мясо съела. А он говорит, что понятия не имеет. Врет, думаю, что знает. Но не скажет.

— Зачем же ко мне обратился?

— Игра какая-то темная. И не по маленькой. Аферист высокого класса. Мог инсценировать.

— Зачем?

— Его проблема. А может, из пациентов кто…

— Лечением не удовлетворены?

— Пациенты-то психи. И он полупомешанный. Геростратов комплекс, а?

Мазин понял, что большего он тут пока не узнает, разговор снова уходил на широкую тематику.

Может быть, единственным человеком, которого огорчило нежданное покушение, оказался Александр Дмитриевич Пашков. Да и то, по правде говоря, не из сочувствия целителю. Больше сочувствовал он себе. В замечательную теорию собственного существования на заключительном этапе явно вкралось маленькое, незамеченное или вначале уязвимое звено. Краеугольные камни теории — отторжение сожалений по прошедшей несложившейся жизни и позиция наблюдателя на жизнь оставшуюся, опирались на предположение, что окружающая жизнь не станет больше вмешиваться в его, Пашкова, жизнь собственную. Ведь наблюдатель не может неуправляемо крутиться в хаосе событий, ему необходима стабильная опора, защита от каприза стихий. Дом-ковчег и показался Саше вначале таким прибежищем от разгулявшихся волн.

Но вот волна перехлестнула через борт. Пока незначительная, никого не смывшая, только напугавшая одну из особей ковчежного стада, а его, Александра Дмитриевича, даже не забрызгавшая. Однако ночной выстрел вызвал в нем тревожное чувство. Тревогу посеяло само вторжение ненавистной стихии. Пашков тоскливо почувствовал, что ни утлый ковчег, ни даже башня из гранитных глыб не спасет и не оградит его до последнего вздоха от ее отвратительных конвульсий.

— Александр Дмитриевич! Саша!

Под окном стояла Настя, увидела, что он на месте, и схватилась руками за оконную решетку.

— К вам можно? — спросила она, немного подлизываясь.

— Прошу! — пригласил он, хотя был не очень рад ее визиту, его смущала эта девушка, он не мог найти нужного тона в общении с ней. Понимал только, что она из видавших виды, даже «замуж в Африку сходить успела», как сама ему сообщила, но где же кончались в ней «современные» грубость и цинизм и начиналось искреннее и доброе, определить постоянно затруднялся.

Настя обошла парадный вход и проникла в «сторожку».

— Саша! Ну, расскажите…

— Что?

— Хочу все знать. Из первых рук. Вы же дежурили. Как Артура подстрелили?

И она со смехом вытянула палец, произнеся «бах-бах!».

— Ну, слава Богу, не подстрелили, и покушение было не здесь. Сюда он примчался потому, что домой боялся ехать, ведь там его ждать могли.

— Примчался! Представляю.

Настя присела на край стола, закинув одну, почти совсем оголенную ногу, на другую.

— Да, он был испуган.

— С полными штанами примчался?

Такая лексика была Пашкову не по душе.

— Прости, Настя, не принюхивался, — ответил он нарочито грубо.

— И правильно сделал. От него-то всегда козлом прет.

Пашков не удержался:

— Откуда ты такую информацию получила?

— Не беспокойтесь. Из первоисточника. Защищая женскую честь. Он мне как-то: «Ох, Настенька, я чувствую, что у тебя сильное биополе», — и лапу на грудь. А я, как его аромат учуяла, говорю спокойно: «Я что, вам понравилась, Артур Измайлович?» Он купился, придвинулся: «Очень, Настя! У нас может быть такой биоэнергетический контакт, мы можем образовать такой сгусток сексуальной энергии…» Я ему и врезала: «Для контакта вы мне противогаз купите, я на запахи чувствительная».

— Что ж Артур? — поинтересовался Саша с некоторым любопытством.

— Обиделся, оскорбил. Говорит: «А как же ты со своим негром трахалась, в противогазе?» — «Нет, — говорю, — негр мраморный бассейн имел и французским дезодорантом пользовался…» Короче, не вызрел у нас контакт.

— А твой восточный муж в самом деле богатый был?

Настя посуровела.

— Был, но воспоминания сейчас не по делу. Про Артура расскажи, — перешла она снова на «ты».

Пашков рассказал, что знал. Настя слегка разочаровалась.

— Жаль, что они не тут стреляли. Вот картина была бы!

— Этого еще не хватало, — отозвался Пашков недовольно, отвечая собственным мыслям, но Настя его поняла прямолинейно.

— Испугался, что тебя подстрелят? Неужели ты смерти боишься?

Он вспомнил едва заметное шипение газа, вырывающегося из горелки, и ответил серьезно:

— Умирать страшно.

— А вот в газете писали про американскую актрису, которая двенадцать раз самоубийством кончала.

— А Марк Твен сорок раз курить бросал.

— Шутишь? А я точно говорю. Это мамаша актрисы, что в «Кабаре» играла. Я ее понимаю. Жизнь такая паскудная бывает.

— Да, вам с Артуром Измайловичем не сойтись, конечно.

— Ничего, у него единомышленница есть.

— И о такой знаешь?

— Секрет маленький. Марина, Дергачева жена. По-моему, это все знают.

— И Лиля?

— Лилька теленок. Все по маминой сиське тоскует. Она последняя узнает. А кто же все-таки в Артура палил? Вот жалко, промазали.

— Жестокая ты!

— Я? Нет, я добрая, глупая, знаю, что ни мужа хорошего мне не найти по любви, ни богача заарканить надолго. Ума не хватит. Я даже тебя совратить не могу.

— Меня-то? Старика?

— Старик? А что ж ты на мои ноги пялишься? Стесняешься, а сам пялишься жуликовато.

Пашков покраснел.

— Уж больно ты их рекламируешь.

— Я доброкачественный товар предлагаю.

— Да уж бесспорно. Только на такой товар у меня денег не хватит.

Настя покачала ногой.

— Поторгуемся? Могу и уступить.

Александр Дмитриевич вздохнул, вспомнил Дарью и поиски клада. Казалось, совсем недавно все это было: и золотой мираж, и реальность юного тела, а теперь будто за тысячи километров отодвинулось, в другом измерении осталось, и никогда не повторится, и до боли стало жаль тех лет жизни, которые он сам списал уже и покинул, как покидают навсегда старую пустую квартиру, оставляя голые стены, но стоит оглянуться на пороге, и комната покажется пусть маленькой и бедной, но своей, в ней было то, что принадлежало тебе и только твоей душой пережито. Нет! Открой глаза. Не нужно воспоминаний, даже лучших. Стены голые, душа упакована для переезда. Куда? В эту «сторожку» или в другой мир? Хотя никто не знает, что это за мир, и существует ли он вообще…

— Спасибо.

Она поняла его, но спросила с усмешкой:

— Спасибо «да», или спасибо «нет»?

— Ушел мой поезд, Настя. А пялюсь по-стариковски, как старцы на Сусанну.

— Какую Сусанну?

— Это из Библии.

— Я туда заглядывала, модно ведь сейчас, но не поняла толком, а прикидываться неохота, это уж Маринины дела.

— Тоже верующая?

— Я как же? На праздниках в соборе со свечкой стоит.

— Теперь начальство по должности в церкви ходит.

— А к Артуру по любви.

Настя смотрела, широко улыбаясь.

— Все-то ты знаешь, — снова усомнился Александр Дмитриевич.

— Чего уж тут знать! Засекла я их, дверь в кабинет запереть забыли, спешили, видно, приспичило. Интересная картина, между прочим. Но мог бы он к своей афишке добавить — «высококвалифицированный партнер орального секса». Вот бы клиентуры добавилось. Смех! Как вспомню… Она сверху него халат накинула, а сама трясет задницей от удовольствия. Прямо страус, что голову прячет.

— Замолчи, Настя. Я ведь в самом деле пожилой человек, а ты мне такие пошлости рассказываешь.

— Подумаешь, пошлости. Этим теперь и школьников не удивишь.

— А… Ты, значит, решила, что старый, что малый?

— Брось, старик! Не хочешь женщине удовольствие доставить, скажи честно.

И она расхохоталась так, что понять нельзя было, где кончается шутка. К счастью, со двора кто-то крикнул:

— Настасья! Ты где? Иди в кафе поскорее. Иностранцы приехали!

— Что б вы сгорели! — сказала она с досадой.

Но Александр Дмитриевич вздохнул с облегчением. Настасьины откровенности начали понемногу возбуждать его, а это была еще одна волна, что поднималась на борт ковчега, и становилось нелегко от мысли, что никаких бортов вообще нет, а есть лишь беззащитный плот, ничем не огражденный от вихрей и страстей.

Он захлопнул дверь в сторожку и вышел во двор. Погода стояла ненормальная, как и вся вокруг текущая жизнь. Было жарко, листья на деревьях желтели, шуршали под порывами ветра и вызывали уныние. Хотелось освежающего дождя, но впереди были дожди неизбежные, когда быстро замечтаешь о тепле и солнце.

В воротах появился Мазин, вытирая носовым платком пот со лба.

— Отдежурил, Саша?

— Нет, вышел подышать, а дышать нечем.

— Хорошо бы сейчас молодого холодного винца.

— Могу предложить теплую водку.

— Это противопоказано. В некотором смысле я при исполнении…

— Где же исполняли?

По стечению обстоятельств Мазин возвращался из департамента культуры.

— Имел аудиенцию у руководящей дамы Марины Михайловны Дергачевой.

Александр Дмитриевич глянул чуть усмехнувшись, сопоставив мазинский титул с информацией, только что полученной от Насти, и спросил:

— Какое она на вас впечатление произвела?

— Да как вам сказать, бытовало такое слово — «бабец».

Так кратко суммировал он целый ряд впечатлений, полученных в здании, где на красной кирпичной стене вывеска «управление» сменилась не так давно на модную «департамент», что, впрочем, было точнее, ибо «управление культурой» звучало, в сущности, нелепо, а департамент означал всего лишь подразделение административного аппарата. Мазин, впрочем, не обольстился очередной приметой новой жизни. Будучи генетическим консерватором, он всю жизнь относился к властям одинаково, за многие годы свыкнувшись с тем, что судьбы страны, сограждан и его собственная определяются волей немногих людей, а не того трудящегося большинства, что именуется народом. Его только всегда смущала самоуверенность начальствующих властолюбцев, присвоивших помимо власти еще и «ум, честь и совесть» целой эпохи.

«Неужели эпохи?» — думал он, не делясь, впрочем, сомнениями с ближними, ибо по роду службы лучше других знал, как быстро недостаточно потаенные мысли достигают ушей, для них не предназначавшихся. Но вот эпоха кончилась. Однако власти предержащие этого вроде бы и не заметили, а отнеслись к историческому катаклизму как к очередной кампании по обновлению наглядной агитации, то есть замене вывесок, лозунгов и политической символики. Укрывшись, как и прежде, за двойными дверьми-тамбурами кабинетов, они самоуверенно продолжали если уже не вдохновлять, то убежденно руководить не доросшим до новых идей народом, которому демократично разъясняли, что спасение утопающих в цивилизованном мире — дело рук самих утопающих.

Дух незыблемости царил и в приемной Марины Михайловны, где много лет назад довелось уже Мазину побывать, расследуя обстоятельства смерти Татьяны Гусевой, у тогдашнего начальника Алексея Савельевича Мухина.

Строго одетая, не первой молодости секретарша, очевидно прожившая в предбанниках власти не один десяток лет, окинула Мазина оценивающим охранительным взглядом и, сверив его документ с записью в служебном блокноте, пригласили подождать несколько минут.

Мазин присел. И не удержался, спросил:

— Простите, вы давно в этой системе трудитесь?

— Порядочно, — ответила она осторожно.

— Мухина Алексея Савельевича не помните случайно?

Секретарша погрустнела.

— Как же!.. От нас-то он давно ушел, сердечко хандрило, а хоронили недавно. Хороший был человек. Вы его тоже знали?

«Как, однако, смерть повышает оценки! При жизни всего лишь «неплохим мужиком» считался», — подумал Мазин, но от воспоминаний уклонился, благо пригласили в кабинет.

Марина Михайловна, как и ее контора, тоже демонстрировала новый стиль. Была она заметно моложе своей помощницы, находилась в отличной форме, поддерживаемой, судя по упаковке «Герболайфа» на журнальном столике, не без активных усилий, держалась уверенно, доброжелательно и раскованно. Улыбнувшись Мазину и указав жестом на стул напротив, она безо всякого руководящего превосходства в голосе продолжала телефонный разговор, начатый до прихода Игоря Николаевича.

— Ну, Василий Прокофьевич, дорогой вы мой человечек, ну, зачем нам немецкая народная музыка? Как мы свой-то народ на нее завлечем? Молодым погорячее нужно, погорячее. Какое нынче тысячелетие на дворе? Вот-вот… А я о чем говорю? Пусть немцы хэви-метал везут, да потяжелее. Вот тогда молодежь твой дворец и разнесет. А на развалинах денежки свои оставит, подкормит нашу худосочную культуру. Правильно я говорю? А я всегда правильно говорю! Учти и действуй!

Опуская трубку, Марина доверительно обратилась к Мазину:

— Слышали этого отставничка? Мастодонт. И с такими кадрами приходится работать. Не понимает, что молодежь сейчас предприимчивая, денежная, за ценой не постоит, если мы их тяжелым роком по мозгам. Хватит перед словом «прибыль» глаза опускать стыдливо.

Собственные большие навыкате глаза Марины Михайловны смотрели прямо, открыто и весело, не допуская сомнений в правоте передовых воззрений.

— Но вы, если не ошибаюсь, — прервалась она, — совсем по другим делам?

— Да. Я звонил вам.

— Как же! У меня записано.

Дергачева перевернула страничку настольного календаря.

— Игорь Николаевич?

— Именно так.

— Из частного агентства?

Эти слова, которые самому Мазину давались все еще с затруднением, Марина Михайловна произнесла очень непринужденно, и он вновь убедился, что имеет дело с человеком, свободным от недавних предрассудков.

— Не знаю, как эта новая форма вживается, но вам лично я не завидую, — сочувственно заметила Дергачева.

— Почему?

— Вы разве не обратили внимание, что Лилька, девчонка… Ну, как это сказать?.. С фантазиями.

Что-то резонное в ее словах было.

— Пожалуй. Однако она имеет право разыскивать пропавшую мать.

— Имеет, имеет. Теперь плюрализм.

— Вот именно, — подтвердил Мазин, скрыв усмешку. — Значит, вы не против?

— Я ее не отговаривала. Это я вам сочувствую. Хотя, — Марина улыбнулась простодушно, — вы уж меня простите, я иногда лишнее болтаю, подопечная художественная среда влияет… Я сначала подумала, — ну и хапуги, обдерут девчонку частники. Не обиделись? Но потом узнала, что оплата по результату. Это справедливо. Если им с бабулей СКВ не жалко, дело хозяйское. Да вам-то пустая работа зачем?

— Уверены, что пустая?

— Как дважды два.

— А супруг говорил, что вы ее поддерживаете.

— Попробуйте ее переубедить!

— Она на факты ссылается.

— Какие?

— Телеграмму, например.

— Обсудим и телеграмму.

Молодая начальница соединилась с секретаршей.

— Наталья Дмитриевна! Я занята. Да, никого. Ну, кроме… сами знаете.

— Чтобы не мешали, — пояснила она Мазину. — Дело все-таки щекотливое. Семейное.

— Разумеется. Я, признаться, удивился, что вы со мной здесь встретиться решили.

— А где? Дома? Я думала, вы с каждым в отдельности говорить хотите?

— Сначала. А потом, возможно, и вместе потолкуем.

— Тогда уж дома. Добро пожаловать на чаек. А пока конфиденциально?

— Конфиденциально? Пожалуй.

— Тогда здесь. Где же еще? В кооперативном кафе? Вы расплатитесь? Или за счет фирмы?.. Не бойтесь, шучу я, не введу в расходы. Нельзя. Меня ведь в городе знают. Все время на заметной работе. Все время новые люди. И, сами понимаете, их много, а я одна. Придешь в коллектив, всех разве запомнишь! А они помнят. Вот беда, — сообщила Марина не без гордости и некоторого кокетства. — Увидят нас с вами, поймут неправильно.

— Сплетен опасаетесь?

— А как же! Злые языки страшнее пистолета. Приходится дорожить репутацией.

— Удается?

Она засмеялась.

— Зря не подставляюсь. Поэтому лучше здесь побеседуем. Пусть думают, что я вас на ковер вызвала. Не возражаете? — добавила она не без наглости.

— На ковер, так на ковер. Я привычный, — согласился Мазин.

— Значит, вы о телеграмме?

— О телеграмме.

— Ну, тогда я вам откровенно. Никакой телеграммы не было.

Телеграмма лежала у Мазина в сейфе, и он успел убедиться в ее подлинности, но об этом сразу не сказал. Спросил другое:

— Вы не верите Лилии?

— Ох, беда моя! Не верю.

— Зря. Телеграмма подлинная.

— Знаю. В руках держала.

— Почему же?..

— Разве я в подлинности сомневаюсь? Кто послал — вот в чем вопрос.

— По-вашему, не Эрлена Михайловна?

— Конечно, нет.

— А кто же?

— Лилька и послала, — заявила Марина уверенно.

Мазин подумал, оценивая версию.

— У вас есть доказательства?

— Вся моя жизнь доказательство. Я-то Лильку знаю, считайте, еще до рождения. Когда Эрлена округлилась, простите за выражение, мне десять лет было. Девочки в этом возрасте очень любопытные. «Что это, Эрлена, мальчик или девочка?» А она без колебаний: «Лилька!» Так и познакомились. Ферштейн? — как говорят дружественные нам теперь федеративные немцы. Ну а после смерти Эрлены…

— Исчезновения… — поправил Мазин.

Марина впервые нахмурилась.

— Я не оговорилась. Во всяком случае, для нас Эрлена умерла. А Лильку я вот так знаю, — повторила она и провела ладонью по горлу. — Мне это вам, постороннему человеку, говорить неудобно, но девка давно с приветом. Правда, надеялись, что перерастет. Однако и расти нужно нормально. Ей бы самое замуж, а она к сектантам подалась… Знаете, у нее в голове сумбур какой? К врачу обратиться приходится. Вот я вам и сказала… Думаете, мне это приятно?

— То, что вы мне сказали, дальше не пойдет.

— Спасибо, — откликнулась Марина. — Мне эта девчонка не падчерица. И не племянница даже. Сколько я с ней провозилась! Мужику не понять. А вместо благодарности…

— Как вы ее поведение объясняете?

— Как же! Родная мама роднее тетки. А телеграмма? Я знаю? Спросите у психиатра. Выдумала, чтобы мы с отцом против ее розысков не возражали. Будто мы враги ей! Конечно, мы с мужем разыскивать Эрлену не собираемся. Где ее искать? На том свете? И зачем? Думали, и Лилька сечет, что к чему? Оказалось, иначе мыслит. Что поделаешь? Просмотрели, недоработали. Пусть сама убедится. Ищите!

— Вы уверены, что матери нет в живых?

Дергачева подумала.

— Уверена, нету.

— Почему?

— Была бы живая, давно б объявилась. Она не из застенчивых. Видите, каково мне? Всю грязь раскопать заставила.

«Да, к сестренке она иначе, чем Лиля, относится».

Это все, что позволил себе подумать Мазин, ибо не смог еще составить собственного законченного мнения.

— А вы не допускаете третьего варианта?

— Какого?

— Телеграмму отправила не Эрлена и не Лиля, а кто-то еще?

— Вот уж и в голову не приходило. Кому это нужно?

— Да кому угодно. Начиная от «шутника» до прямого негодяя. Таких, между прочим, сколько угодно. Обидеть человека легко, а уязвимость мерзавцев притягивает.

Марина смотрела недоверчиво.

— Конечно, всякое бывает, но я у Лильки врагов не замечала. Ее скорее жалеют все. Даже неприятно. Вроде какая-то приблажная, несчастненькая, обиженная, родными забытая. А мы-то к ней всей душой. Нет, это ненормально, я считаю.

— Ну, приблажной она мне не показалась.

— А нормальной? Без выдумки ни на шаг. Странная девочка.

— Вы твердо стоите на том, что Лиля сама отправила телеграмму?

Марина покачала головой.

— Другого не вижу.

— Хорошо. Предположим, вы правы, и Лиля сама себе послала телеграмму, и все это, как вы говорите, фантазия. Допустим. Однако и фантазия от чего-то отталкивается. Почему Лиля почувствовала потребность разыскивать мать именно сейчас?

Вопрос задел начальницу.

— Наверно, мы ей надоели, — выговорила Марина с сарказмом.

— Не думаю. Она о вас очень тепло отзывалась.

— Верю, на словах она справедливая. Но сердцу, как видно, не прикажешь.

— Вот-вот. Жалости к матери, к несложившейся судьбе ее…

— Откуда ж Лильке знать, как ее судьба сложилась? Тоже фантазии, воображение. О нас бы с отцом лучше подумала.

— Кто-то мог о матери узнать, проинформировать.

— А, вы опять за свое! Этот кто-то и телеграмму отбил?

— Если хотите. Сомневаетесь? Посмотрим. Мой долг выполнить поручение. Пусть даже правда горькой окажется. Но она хочет знать.

— И вы считаете, это гуманно? А если узнаете, что Эрлена опустилась, бедствует. Знаете, как Лилька с ее уязвимостью отреагирует? Она в больницу попасть может.

— Что же прикажете делать?

— Тут я вам приказать не могу. Скажу только, о человеке нужно думать.

Невольно вернувшись к привычной риторике, которая требовала обязательной серьезности, Марина как-то по-особому поджала губы, согнав с лица «демократическую» улыбку.

— Согласен, согласен, — кивнул головой Мазин. — Понятно, что эта история не только девушку травмировать может, но и вам с мужем ни к чему.

— Вот именно. Я считаю, мы свое пережили. Я тогда еще сказала: такая, как Эрлена, мне больше не сестра. Она сама себя в наших глазах убила.

— Если бросила ребенка и убежала с любовником…

— Именно сбежала.

Тон Марины становился жестким.

— Я пока знаю только, что она уехала и не вернулась, — заметил Мазин. — Дальнейшее мне не очень ясно.

— Нам ясно, — подчеркнуто возразила Марина, как бы подводя черту под затянувшимся разговором. — Не в санаторий она поехала. Это факт.

— Вы всегда так считали? Не сомневались?

Что-то в этом вопросе смутило Марину. Она сочла нужным ответить поподробнее:

— Ну, это понять можно. Я тогда поступок Эрлены восприняла с прямолинейностью юности. Как предательство. И не вижу оснований свое отношение пересматривать. Короче, сестру я любила, но истина дороже, потому я и под держала Владимира.

— Вы именно тогда сблизились?

Прежде чем ответить, Марина взяла тайм-аут. Видно, поняла, что поспешила закруглять разговор.

— Я закурю, ладно?

— Вы здесь хозяйка.

— А вы гость.

И она любезно протянула Мазину пачку «Мальборо».

— Курите! Хорошие сигареты. Актеры наши презентовали. С зарубежных гастролей вернулись, удачно выступили, между прочим, черти. Короче, мы им окно в Европу, они блок сигарет скромным кураторам. Все и довольны. Закуривайте!

— Спасибо, я не курю.

— Счастливый! А я без сигареты, как рыба на песке. Просто наркоманка. Ну ладно, что ж я на ваш вопрос скажу? Владимира я тогда вообще очень редко видела. Училась в техникуме, жила в общежитии. Короче, интересы свои, молодежные, а они «женатики», чуть ли не старики, как казалось.

Марина затянулась.

— Хорошее время, между прочим, было. Зря его сейчас клянут. О нынешних пошлостях и гадостях мы и подумать не могли. Но жизнь есть жизнь. Случилась беда. Я сначала и не знала, как вести себя с Володей. Отец подсказал: «Пойди к нему, помоги с ребенком».

Она чуть помолчала.

— Ну, пришла. Он мне сразу душу растопил. Мы, бабы, любим побрюзжать, дескать, мужики от детей, как черт от ладана. Ну уж Володька любую женщину в любви к ребенку превзойдет. Ради Лильки и ко мне враждебность преодолел.

— Враждебность?

— Ну, как к сестре ее.

Говорила Марина убедительно, но Мазин подумал, что двенадцать лет назад была эта женщина юной и красивой, и преодолеть к ней враждебность труда особого наверняка не составило.

— Ну и я старалась со своей стороны, конечно. Закрутилась, как белка в колесе. Экзамены на носу, а я из общежития бегом к ним, убрать, прибрать, приготовить, накормить. А девочка в шоковом состоянии. Я думаю, тогда это и началось у нее…

— Фантазии?

— Да уж как хотите называйте, но в ее-то возрасте такой удар вынести! Каково из такого штопора выйти без потерь! У кого угодно крыша поедет. А она слабенькая, нежная, цветок хрупкий. Понимаете, как я к ней отношусь?

Мазин кивнул.

— Короче, Володя увидел, что я сама почти на грани и говорит: «Слушай, Марина, может быть, к нам переедешь, с девочкой в одной комнате поселишься?» У них тогда малогабаритка двухкомнатная была. А я ему: «А вам, Володя, на меня смотреть не противно будет?» Ну и он мне прямо: «Я сейчас не столько о тебе думаю, сколько о ребенке хлопочу. Соглашайся хоть на годик». Ладно, согласилась. Но как себя чувствовала? Как прислуга. С ними вместе за стол не садилась. Вот уйдут, тогда и перекушу на кухне.

Марина улыбнулась воспоминаниям.

— А сосватала нас Лилька. Говорит Владимиру: «Папа, почему Мариша вместе с нами не кушает?» А он: «В самом деле? Я и не замечал. Это несправедливо. Чувствуй себя нормально». Так и сказал — нормально, а не как дома или хозяйкой чувствуй. Это уже потом пришло, а тогда, кроме Лильки, мы и не говорили ни о чем.

— Выходит, в первое время вы не разговаривали об исчезновении Эрлены?

Марина досадливо отмахнула дым.

— Опять вы об исчезновении. Сбежала она. Любовник у нее был.

— Алферова оправдали.

— Не сразу. Но это не моя сфера.

— Подозреваете судебную ошибку?

— Избавьте меня от такого вопроса, ладно?

Игорь Николаевич ответ не совсем понял.

— Вам не хочется высказывать свое мнение?

— Не хочется, — сказала она твердо, — тут не мнение, а факты нужны. Мнение-то я вам уже высказала.

Марина сбросила пепел в чугунную каслинского литья пепельницу.

— Между прочим, мне Владимир говорил… Потом уже, понимаете, потом, когда мы мужем и женой стали… Говорил, что была от нее записка или письмо.

— Вы случайно не видели это письмо?

— Нет. Да и не могла. Порвал Владимир его, уничтожил. Он вообще все с ней связанное уничтожил. У него своя гордость есть. Зачем ему лишнее оскорбление!

«Что ж, это я уже слышал…»

Марина глянула на часы и поднялась.

— Простите, меня люди ждут. Кажется, я вам все сказала.

Аудиенция закончилась…

Мазин миновал тамбур и вышел в приемную. За секретарским столом было пусто. Наталья Дмитриевна отлучилась с поста, зато на столе лежала пачка предвыборных плакатиков, на которую он раньше не обратил внимания, видно, только что принесли. Он глянул мельком и узнал лицо своей собеседницы. «Она и в народные избранницы метит! Как избиратель, имею право поинтересоваться…» — решил Мазин и взял из пачки один плакатик…

Впечатления Мазина были противоречивы.

Кто она, Марина? Дитя советской эпохи, выкормыш системы, в которой заправляли люди, о которых сатирик сказал, что они с неруководящей работой не справляются. Теперь взамен прежней руководящей она устроилась в новой, оказалась не тупицей, не догматиком и в меру способностей справляется. В чем ее можно упрекнуть в личной жизни? Если она говорит правду и пошла в свое время на определенные ограничения, чтобы поддержать сироту-племянницу, это благородно и похвально. Муженек-то, судя по всему, подарок не очень ценный, особенно сейчас, вполне можно увлечься и целителем. А может быть, это и сплетня, плод ревнивого и пьяного воображения? Двойственное отношение к розыскам Лили тоже понятно. Тут Марина и за и против. Против потому, что обидно, девочка кажется неблагодарной, но ведь девочка с фантазиями, пусть уж удовлетворит свои выдумки, убедится, запретить искать — только подливать масла в огонь. Короче, все вполне объяснимо.

Увы, жизнь давно научила Мазина, что за автобиографией обычно скрывается и неописанная на бумаге действительность, та, которую человек не спешит доверить папке кадровика, и оба варианта — собственной рукой начертанный по запросу и зафиксированный в памяти, пережитой, а иногда и такой, что сам бы из памяти вычеркнул, да невозможно, — оба эти варианта редко можно совместить и состыковать без сучка и задоринки.

В общем, Мазин ушел от Марины, если и не нацеленный на какие-то, пусть смутно просматривающиеся разоблачения, но и без того успокоительного ощущения, что здесь, как говорят саперы, все проверено и мин нет. Он нуждался в объективном подтверждении всего, что слышал.

— Бабец, — сказал Мазин Пашкову о Марине, не ожидая встречных комментариев, а мог бы кое-что узнать и получить, например, из рассказа Насти, который ставил очень жирную точку в предположениях о связи целителя с Мариной. Да и сообщение о том, что Дергачев проспал покушение в холле позади Сашиной каморки, и, следовательно, никак в качестве ревнивого мужа стрелять в Артура возле его дома не мог, могло послужить серьезной информацией к размышлению. Все это были сведения не решающие, но для человека, умевшего ценить второстепенное, каким был Мазин, оказались бы весьма полезными.

Ничего этого Пашков ему не сказал. У Александра Дмитриевича резко испортилось настроение. Волны, качнувшие ковчег, в котором ему мнилось надежное убежище, казались теперь не только опасными, но и грязными, и хотя Пашков меньше всего ощущал себя моралистом, разнузданность сексуальной революции не возбуждала, а подавляла его. Когда-то, совсем недавно, Александра Дмитриевича шокировало поведение Дарьи, но теперь он вспоминал ее поступки как непосредственный порыв человеческих чувств, не идущих ни в какое сравнение с жадным удовлетворением похоти под докторским халатом.

Представить себе подобного «страуса», как выразилась Настя со смехом, с таким же юмором он не мог, он чувствовал, что и сам замажется, смакуя эту историю. А что касается ночевки в доме пьяного художника, то втягивать его даже косвенно в криминальную историю Александр Дмитриевич счел несправедливым, по мнению Пашкова, тому и так приходилось расхлебывать прокисшую, с запашком, семейную кашу.

— Бабец? — переспросил Пашков. — Да, женщина современная, на все время находит.

И этим ограничился. Ему хотелось читать что-то умное, чистое и еще хотелось выпить.

Мазин понял, что Александр Дмитриевич не склонен к беседе, и отметил это про себя, зная его как человека словоохотливого.

«Что-то его тут колебнуло. Не стоит сейчас допытываться. Если для меня интересное, узнаю…»

— Вы в задумчивости, Саша? Ну, не буду бестактным, пойду посижу в своем офисе, как Юра с отцом мою комнату называют…

Поднялся он к себе вовремя, не успел сделать в блокноте необходимых заметок, как в дверь постучали.

— Входите! — крикнул Игорь Николаевич, недовольный, что его отрывают отдела, но, увидев вошедшего, улыбнулся. «Этот парень отнимать время не придет».

— Входи, Андрей! — пригласил он другим уже тоном, поднимаясь из-за стола навстречу гостю. Пушкарь тоже улыбнулся, откликаясь на улыбку Мазина, но собственное состояние духа было у него заметно невеселым.

— Не помешал, Игорь Николаевич?

— Что ты! С чем пришел?

— Как сказать. Я, конечно, помню, что вы предполагали со мной повидаться, но причина непосредственная другая.

Он положил на край стола чемоданчик-«дипломат», поднял крышку и достал оттуда старую солдатскую алюминиевую фляжку.

— Стеклотара найдется, товарищ начальник?

— По какому случаю?

— Печальному. Дед мой отошел в лучший, как говорят, мир. Не знаю, для всех ли там лучше, но для деда, думаю, надежда есть. В этом мире он натерпелся. Такое переживать пришлось, что хоть драму, хоть трагедию, да еще и детектив писать можно. Ну да ладно, сейчас не время, а когда-нибудь расскажу, затащу вас к себе и расскажу, сколько русский человек пережить может. А пока помянуть полагается, а потом и к делу, хотя открытий я не привез…

Мазин тем временем поставил на стол две чайные чашки.

Разговаривая, Пушкарь наполнил посуду и выложил из «дипломата» бутерброды с колбасой и салом и пару вареных яиц.

— Ну, земля пухом и царствие небесное. Откуда нам знать, что нас там ждет, если мы и нынешнюю жизнь предугадать не можем…

Мазин вспомнил устремленные в иной мир глаза старика и подумал, что смерти, даже естественные, приходят почти всегда неожиданно. Вот уж и видно, что человек на пороге, а говоришь ему, прощаясь, «до свиданья» и не думаешь, что здесь, в мире здешнем, свидание уже не состоится. Да и вообще, живем так, что все труднее предположить, на время прощаешься или навсегда. В привычных повадках смерти появились жестокие признаки террора, переход в небытие все больше обходится без промежуточной больничной возни, вместо нелепой старухи, что размахивала косой часто невпопад, за дело взялся снайпер. Зазвучали выстрелы из винтовки с оптическим прицелом, нежданные и точные.

— Вижу, Игорь Николаевич, Эрлену вы пока не нашли?

— Не нашел, но надежды не теряю. Поговорил кое с кем.

— С кем же, если не секрет?

— Напротив, хочу поделиться. Вот, последний разговор с сестрой ее состоялся, Мариной. Не пришлось тебе с ней сталкиваться случайно?

— Интересовался и ею. Но поверхностно.

— Помнишь, однако? Какое у тебя впечатление сохранилось?

— Она мне не понравилась. Она, кажется, на медсестру училась, но слишком уж шустрая была для сестры милосердия, как их раньше называли.

— Да она в милосердие и не пошла, ее комсомол в руководство направил.

— Это ей полегче, я думаю. И сейчас в кресле?

— В кресле.

— Что же она вам поведала?

— Трогательную историю. Да ты-то в курсе, кто она сейчас?

— За карьерой не следил.

— Культуру опекает. А в быту супруга Владимира Дергачева.

Пушкарь посмотрел удивленно.

— Вот, значит, на какую сестру она выучилась!

— Ну, в этом большого греха я не вижу. Говорит, племянницу пожалела, помогала ухаживать за девочкой, постепенно сблизились. Короче, дело житейское.

— Так и живут, как голуби?

— Голубь, между прочим, очень неуживчивая птица.

— Значит, как собака с кошкой?

— Да, чувствуется определенная напряженка. Во всяком случае, с его стороны.

— Стеснен в богемной жизни?

— Мне показалось, что свободен.

— В чем же дело?

— Ревнует к модному целителю.

— А морду набить боится?

— Кому?

Пушкарь засмеялся.

— Не провоцируйте меня. Я кулачную расправу с женщинами не одобряю. Целителя имел в виду.

— В целителя стреляли на днях. Что ему синяк под глазом!

— Стреляли? Ну, дают! Кто же палил?

— Он, как говорится, понятия не имеет.

— А может, врет? Темнит? Боится или, наоборот, самореклама?

— Я такой вариант не исключил. Однако стекло в машине пробито, и вот свидетель. Достался, можно сказать, тепленьким.

Мазин выдвинул ящик стола, достал пластиковый кулечек и протянул Пушкарю пулю.

Тот взглянул, сказал:

— Старушка. На «люгер» смахивает. В милиции смотрели?

— Мой грех, придержал с разрешения потерпевшего. Не покажешь ли дядьке сначала? Может, подобное оружие проходило через нас?

Пушкарь аккуратно уложил пулю обратно в кулечек.

— Старик такими находками с охотой занимается. Будет сделано в момент. С кем еще побеседовали?

— Не со всеми, с кем нужно, но нашлись сторонники и твоей версии.

— Дергачев убил? Ну и ну! — загорелся Пушкарь. — Кто же за меня?

— Виктория Карловна. Имя такое тебе ничего не говорит?

Пушкарь напрягся.

— Да вроде нет, — признался с сожалением.

— Была у Эрлены тетка, впрочем, она и сейчас жива. Тетка Эрлены, но не Марины, матери у них разные. Старушка эта, хотя и старая, как я понимаю, в полном уме и разуме. Эрлену любила, а Марину с Владимиром наоборот, вот и заподозрила его…

Мазин коротко пояснил доводы Виктории Карловны.

— Понимаешь, все твои подозрения рассыпаются, столкнувшись с его алиби, Дергачев в Сочи был в дни, когда бы он мог убить Эрлену. Даже, если предположить, что он тайно последовал за ней в Горный Ключ. Но он отбыл в другое место, и это доказано. Старуха же мыслит прямо противоположно: не Дергачев поспешил за женой, а жена вернулась, рассчитывая застать его здесь с любовницей, разоблачить и, возможно, порвать с мужем. Так, по ее мнению, и случилось.

Пушкарь внимательно слушал, шептал что-то беззвучно и загибал пальцы. Потом вздохнул.

— Нет, Игорь Николаевич, не выходит.

— Да, не сходится по времени. Но давай еще раз прикинем. Линия Мажино в свое время считалась неприступной, а немцы-то ее обошли.

— Обошли, — согласился Андрей, смутно припоминая сведения из учебника об этой, казавшейся непроходимой системе укреплений.

— Давай просмотрим все, что мы имеем, последовательно.

Итак, во второй половине дня в пятницу Эрлена уезжает поездом по путевке в Горный Ключ. Муж, Владимир Дергачев, заботливо провожает ее на вокзале. Даже проводница обратила внимание на образцовую пару. Ни малейшего намека на плохие отношения между супругами. Верно?

— Так кажется проводнице, — заметил Андрей.

— Вот именно. Теперь мы знаем, что распрощались на вокзале, мягко говоря, равнодушные друг к другу люди. Стоило ли им так лицемерно разыгрывать влюбленных супругов? Кому это было нужно?

Пушкарь усмехнулся характерной усмешкой, чуть сощурив правый глаз:

— Они были слишком рады хоть на время избавиться один от другого. Изображать чувства им нужды не было. Радовались от души. Только проводница их не так поняла.

Мазин постучал пальцами по столу.

— Интересное наблюдение. Чувства были обращены в собственный завтрашний день, а не друг к другу?

— Еще бы! Нежный супруг перебирал ногами от нетерпения вскочить в машину, чтобы с двумя другими козлами немедленно рвануть на юг, что и было выполнено без промедления. Дело происходит летом, дни длинные, за оставшееся световое время можно полпути до Сочей отмахать.

— А на рассвете снова за руль, и часам к десяти уже в гостинице.

— Точно. К этому же времени поезд приближается к Горному Ключу. Эрлена с перевязанной рукой — она даже просила в пути йод, намозолила глаза проводнице, — продолжил Пушкарь.

Мазин кивнул.

— Поезд приходит по расписанию, но в последний момент проводница теряет из вида пассажирку, хотя тогда значения этому факту не придала. Каждая крупная станция занимает обязательными хлопотами. Проводнице было не до Эрлены, а она тем временем переходит в соседний вагон. Зачем?

— Может быть, ей было неудобно бросаться на шею Алферову на глазах у проводницы? — предположил Андрей.

— И такое бывает. Не все еще потеряли совесть, но тут ситуация посложнее. Она не только не бросается в объятия, но и, по последним сведениям от Алферова, вообще избегает с ним встречи, просто бежит от него. Но зачем это паническое бегство? Куда?

— Я выяснил, что она побывала на почте, телеграфировала мужу и взяла билет на самолет. Тут след и оборвался, в самолете ее никто не запомнил.

— Хорошо. Возьмем все-таки за основу, что полет домой состоялся. Нелепый, глупый даже, как и весь план разоблачения мужа-бабника, у которого вся суть на роже написана и не требует доказательств.

— Не скажите, — возразил Пушкарь. — Женский план. Ваша старушка ее поняла, я думаю.

— Факт, однако, что план не сработал. По плану, Эрлена вернулась поздно вечером на следующий день после отъезда. Но ты-то проследил каждый шаг Дергачева за эти сутки. Он приехал с двумя свидетелями в Сочи и находился там два дня. Так что Эрленин выстрел получился не в яблочко, а в молоко.

— Не скажите, Игорь Николаевич, не скажите. Мы исходим из того, что Эрлена погибла прямо по возвращении, и в тот момент муж убить ее не мог, потому что отсутствовал. Так мы до сих пор думали, верно?

— Согласен.

— А почему мы не можем предположить, что убили ее двумя днями позже? Заключения-то экспертизы о времени смерти у нас нет!

— Заключения нет, но как она осталась никем не замеченной все это время от возвращения и до смерти?

— Это уже другая версия. К ней и подход другой, — упрямо возразил Пушкарь.

— И к Дергачеву другой?

— К Дергачеву мой первоначальный.

— Хорошо, — сказал Мазин примирительно, — как же ты это видишь?

— А просто… — Взволнованный новой догадкой, Пушкарь хлебнул прямо из фляжки. — Просто. Дергачев проводил жену и двинул с дружками в Сочи. А она, как и предположила умница-старушка, запудрила ему мозги телеграммой. Вернее, думала, что запудрила, притупила бдительность. Телеграмма скорее всего в почтовом ящике провалялась. Он ее потом уже нашел. Но Эрлена-то не знала про экспедицию к южным морям, верно? И считала, что нагрянет как снег на голову.

— А мужа негу.

— Нету. Что же из этого вытекает?

— Разоблачить не удалось?

— Наоборот, — произнес Пушкарь несколько обиженно, — наоборот. Для нее лучшего доказательства и не нужно было. Раз уехал, значит, с женщиной.

— Святую мужскую дружбу они понять не могут? — усмехнулся Мазин. — Что ж дальше, по-твоему?

— Скорее всего собрала вещички или просто с той же сумкой к тетке. Ушла! Записку, возможно, оставила — «И не ищи меня, изменник!».

Мазин категорично мотнул головой.

— Записки не было.

— Почему?

— Такой документ Дергачев приобщил бы к делу наверняка.

Пушкарь подумал и согласился.

— Верно, Игорь Николаевич, немножко занесло.

— Но тем не менее?

— Тем не менее, я думаю, она решила разыграть большой скандал и дома не осталась, а перебралась к тетке. А он, вернувшись, мог развести дружков и, к себе не заезжая, сразу туда же, на стоянку.

— Там и встретились?

— Почему бы и нет?

Игорь Николаевич кивнул на этот раз согласно.

— Встретились неожиданно? И Эрлена погибла?

— Я так думаю.

— Версия все-таки шаткая.

— Чем же шаткая? Три человека в нее уже поверили.

— Виктория Карловна и ты.

— А вы нет?

— Я думаю, как это произошло конкретно?

— Ну, тут проще простого. Вернулся он не в настроении. С рассвета за рулем, голова трещит от вчерашнего. Гулянка кончилась, а Дергачев из той породы, что очень не любит от веселого времяпрепровождения к текущим делам возвращаться. Короче, вернулся усталый, злой. Загнал машину во двор. Дальше по Высоцкому — «пришел домой, там ты сидишь!». А она-то сидит тоже в соответствующем настроении. Разве не так?

— Похоже, — сказал Мазин, стараясь подавить внутреннее несогласие с этой логичной с виду версией.

— Небось кинулись друг на друга, как собаки.

— И он ее убил? Чем?

— Возможно, просто руками. Сначала — заткнись, придушу! А она недооценила угрозу. А может, и сама хороша была, бабы очень даже склонны до нашей морды дотянуться ногтями-когтями, а кто интеллигентнее — ладошкой. Между прочим, ладошкой иногда обиднее, чем ногтями…

— Тебе, Андрей, кинорежиссером быть бы. Здорово видишь.

— Такое представить нетрудно. И вы видите?

— Не все. Еще двух людей не вижу.

— Каких еще?

— Где Лиля была в это время? Если дома, Эрлена не могла ее там оставить и к тетке сбежать.

— Но и одна она дома быть не могла. Мала больно.

— Он мог оставить ее с Мариной. Короче, о Лиле мы не подумали. Боюсь, все кино перематывать придется.

— В самом деле, — признался Пушкарь с досадой. — Слона-то я…

— Не горюй. Это поправимо. Думаю, сама Лиля помнит, где она была в те дни, когда мать пропала. Да и Марина… Уточнить можно без проблем.

Пушкарь смутился промахом, притормозил. Мазин тоже размышлял молча. И вдруг неожиданно для Андрея спросил:

— А застрелить ее он не мог?

— Застрелить? Когда? Из чего?

— Пистолет в нашу версию не укладывается? У нас по-отелловски, вручную, без подготовки, да?

Пушкарь на насмешку не отреагировал.

— Я и такое не исключаю, но огнестрельное оружие не фигурировало, а труп не обнаружен. Но если вы упоминаете пистолет… то не зря, почему?

Мазин ответил уклончиво:

— Подсознательно, наверно, из-за пули, что тебе передал… Хотя это, конечно, бузина, а дядька в Киеве.

— Может, и не в Киеве, а тут рядом.

— Опять Дергачев? — спросил Мазин скептически и даже слегка недовольно.

— Строги вы, Игорь Николаевич, строги. Не даете пофантазировать.

— Фантазии у тебя в свободном полете, а я старомодный, Андрей. На Жюле Верне воспитан, а Стивена Кинга осилить не смог.

— А я и совсем не читал.

— Да он на каждом лотке…

— Цена кусается. Так что моя фантастика доморощенная. Хотя чую, не я один фантазирую. Кажется, связь красивая получается? — спросил он, не скрывая ехидства.

— Бузины с дядькой? Что это тебе взбрело?

— Ничего особенного. Только замечаю, что по покушению на этого врача у вас, кроме Дергачева, подозреваемых нет, верно?

Мазин засмеялся.

— Расплатился? Злодей! Но, если честно, для меня и Дергачев не подозреваемый… — Он помедлил немного и очень честно добавил: — Пока…

Пушкарь обрадовался.

— Отлично. А если все-таки он…

Мазин замахал рукой.

— Остановись, Андрей! Спившийся человек. Я же видел, как он пьет, хоть, в отличие от Алферова, страсти своей еще стесняется. Но все признаки заметны. Куда ему выходить ночью с пистолетом на большую дорогу! Руки дрожат небось.

— Небось. Потому и промазал.

— Ну, упрямец!

— Дайте картину дорисовать.

— Рисуй, сделай милость!

— Пуля старая, если и пистолет старый, мог не один десяток лет просуществовать.

— Эка, хватил, или, как там у Гоголя…

Предположения Пушкаря как бы поддразнивали его, упрекали, что он, прожив годы и накопив опыт, в котором, как жилы в богатой породе, переплелись всевозможнейшие ситуации, теперь не жилу искал, а предпочитал аккуратно перемывать кучи песка, в расчете на малую, но подлинную, верную крупинку. Опыт и возраст не прибавили смелости и легкости мышления, напротив, развили осторожность, сузили пространство риска, безумных идей. Это было обидно.

— Ты не знал меня в молодости, Андрей, и я за сумасшедшие предположения хватался…

— И все зря?

— Напротив, многое подтверждалось, бывало, и соломинка на плаву выручала. Но тогда впереди жизнь была, время исправить ошибку в следующий раз… Ну, что я тебе толкую! Это все прожить и пережить нужно. Короче, каждому овощу свое время.

— А я-то себя в консерваторы записал!

— Я ж тебе сказал, ты свободный человек, тебя смелость предположения увлекает, а меня проверенный факт, крупица истины, такой кусочек картины-мозаики, что на Западе любят на полу у камина дети и старики складывать.

— Ладно, — согласился Пушкарь. — Одну детальку я вам захватил из принципа: никакой мелочью не пренебрегать. Вот вам штришок из того времени. Хотя вы Эрлениных фотографий кучу перегребли, наверно.

Игорь Николаевич покачал головой.

— Ни одного снимка.

— Как же так? У них этого добра полно было.

— Было, да сплыло. Дергачев все уничтожил.

— Все? Уничтожил? Зачем?

— Все спалил из ревности. Не хочу, дескать, больше ничего видеть с ней связанного. Ни письма, ни фото — все в огонь.

— Вот видите, какие в нем страсти кипели. А если еще не выкипели, а? Ну ладно, взгляните на документ эпохи.

И Андрей извлек из чемоданчика и протянул Мазину пожелтевшую листовку-объявление с тревожным призывом — «Помогите найти человека!». Как водится, в текст посредине был врезан портретик, воспроизведена фотография женщины, которая показалась ему недавней знакомой, несмотря на вышедшие из моды покрой одежды и прическу. Но раздумывать и соображать много не пришлось. Мазин улыбнулся и достал другую листовку, современную, с предвыборной фотографией Марины.

— Махнем, не глядя? — предложил он Пушкарю.

— Это ж надо, — сказал Андрей тоном пана спортсмена из модного когда-то кабачка «Тринадцать стульев».

Оба они сразу подумали, что сестры очень похожи, даже улыбались похоже, живо и с задором, хотя задор Эрлены выглядел более естественным, а в улыбке Марины просматривалась предвыборная заданность.

— Прямо двойняшки!

— Это так кажется, — возразил Мазин. — Просто сняты в одном возрасте, обеим чуть за тридцать. А в разном в одно и то же время они выглядели не так уж схоже. Но любопытно. Спасибо. Не будем пренебрегать. Может быть, Дергачев уничтожил фотографии, чтобы не видеть, как будет выглядеть молодая жена через десять лет? Зачем разрушать иллюзию, что он вернул юную Эрлену?

Развить тему, однако, не пришлось. Помешал телефонный звонок.

— Мазин слушает.

— Игорь Николаевич! Как я рада, что застала вас. Это Лиля.

— Я тоже рад, — искренне отозвался Мазин. — С возвращением! Нам нужно повидаться.

— Обязательно. У меня огромная просьба. Бабушка в больнице. У нее подозревают худшее. Вы не могли бы навестить ее? Она говорит, это очень важно, а времени уже почти нет.

— Диктуйте координаты больницы. Завтра буду обязательно.

Дорога в больницу, расположенную на окраине города, у Мазина затянулась. Простояв с Полчаса на остановке и не рискнув штормовать вместе с молодыми переполненный троллейбус, он решил дождаться «каравана», то есть следующих одна за другой трех-четырех машин, что нередко случается после продолжительной задержки, а пока перекусить в кафе, чьи предприимчивые владельцы вынесли на асфальт круглые столики и стулья с изогнутыми ножками.

За одним из столиков сидел мужчина в шапочке с большим козырьком, какие раньше считались жокейскими, а с некоторых пор стали любимым головным убором американских генералов. Тень от козырька падала на лицо сидящего, однако внешность его показалась Мазину знакомой, и он попытался вспомнить, кто же расположился за соседним столиком. Мысль эта получила встречный ход. Очевидно, и Мазин был небезынтересен «генералу».

— Мое почтение, — прикоснулся тот двумя пальцами к козырьку, и, если бы не это сугубо штатское обращение на чисто русском языке, произнесенное к тому же подчеркнуто ироническим тоном, мог бы и в самом деле сойти за военного какой-то зарубежной армии в полевой форме. Аккуратный комбинезон цвета хаки с погончиками сидел на нем, будто был сшит на заказ. Узнать в этом чисто выбритом человеке с мужественным, хотя и отмеченным следами излишеств чертами, запойного пьяницу Алферова было с первого взгляда крайне затруднительно, тем более, что на столике перед ним стояла бутылка с молоком, которое Алферов спокойно потягивал из бумажного стаканчика.

— Прошу в гости, — сделал Алферов приглашающий жест. — Молочка не желаете? — И расплылся в улыбке.

— Я на пельмени нацелился, — отозвался голодный Мазин.

— Дело хозяйское. Шесть штук на порцию. Тысяча триста восемьдесят рубликов. Считайте, по двести тридцать штучка… Я тут весь прейскурант изучил.

— Куда денешься, — вздохнул Мазин, перебираясь к соседу, в душе довольный встречей.

— Признайтесь, не узнали меня? — спросил Алферов насмешливо.

— Контраст есть, — признался Мазин.

— Точно — мистер Хайд и доктор Джекил. Получается?

— Вполне, доктор. Не собираетесь ли вы выбрать это качество на будущее?

Алферов повел ладонью.

— Не надо! Обойдемся без пошлостей вроде того, что еще не поздно стать человеком… Будто я не человек! Только у меня измерение другое. У них, — он провел рукой вдоль улицы, — циклы суточные: работают — спят. А у меня свой, двухнедельный: работаю — пью. В рабочий цикл я не пью, а они хлещут в любое время, хоть ночью поднеси. Но алкоголиком считаюсь я. Пусть уж так и будет. Вот и все дела. Доступно пояснил?

— Вполне.

Алферов был доволен.

— Ну и как, я в форме?

— Американский генерал. «Буря в пустыне».

— Похоже. У них во время «бури» сухой закон действовал, арабов уважали. А у меня рабочий цикл осушен.

— Клиентов уважаете?

— Клиентов? Нет. Надоедают быстро. Вот уже надоели.

Внезапно у него потухли глаза, и Алферов перестал походить на генерала, разве что на раненого в госпитале.

— Пора выходить из завязки, — пояснил он.

— Так тянет?

Алферов пожал плечами.

— Вам этого не понять. Скучно здесь.

Он произнес «здесь» как-то по-особому расширительно, будто наведался из другого мира.

— А там? — поинтересовался Мазин.

— Подшучиваете по невежеству? Но отвечаю. Там ни печали, ни воздыхания. Нет ни нервных, ни злых. А здесь все злые и несчастные. И с каждым моим возвращением все хуже. Даже богачи психуют. Стреляют не по делу. Деньги зарабатывать приходится с поправкой на инфляцию. Вот вышел из запоя и опозорился. Полкило колбасы взять хотел, даю деньги, а продавщица мне: «Ты что, дядя, с луны свалился? Ценник-то перед носом, а ты мне что суешь? Проснись!» Ну, я ей в ответ: «Извини, милая, я на секретной работе, я в анабиозе находился, в эксперименте, поотстал малость от вашей суеты». — «Что ж, вас там и кормят бесплатно?» — «Точно, бесплатно, мы для будущего науки стараемся, такие люди на полном обеспечении». — «Ишь, — говорит, — устроился. А мне к вам нельзя?» — «Ни в коем случае. Там муфту не подвернешь до упора — авария и под суд. Это ты тут сто граммов больше, сто меньше на весы бросишь, никто и не заметит». — «А у вас под суд сразу?» — «Трибунал!» — говорю. «Врешь, небось нету сейчас трибуналов». — «И очень жаль…»

Мазин посмеивался, поглядывая на «секретного экспериментатора».

— Мне, кажется, тоже пора ответ держать.

— Я так и подумал. Если б вы нашли Эрлену, уже б похвалились, а вы молчок.

— Правильно.

— Со всеми разобрались?

— С вас второй крут начинаю.

— По второму кругу пойдете? Может, остановиться?

— Напротив. Мне повезло вас повидать, пока вы в анабиоз не ушли.

— Да я вам тогда еще все как на духу. С кем вы, кроме меня, беседовали?

Мазин решил не называть Пушкаря, вряд ли эта фамилия могла подтолкнуть Ильича к продолжению темы. Назвал других.

— Дергачева с супругой повидал.

— Юлили? Эти с три короба наврут, дорого не возьмут. С ними не столько доверять, сколько проверять.

— Стараюсь. Вы и Марину знаете?

Алферов почесал затылок, сдвинув кепи на лоб.

— По правде говоря, лично знаком не был, но от сестры понаслышан.

— Хвалилась младшей?

Ильич удивленно поправил генеральский головной убор.

— Говорила, что позорит фамилию.

— В самом деле?

Алферов почувствовал заинтересованность Мазина.

— Неужели и такой мурой интересуетесь? Зачем вам старые сплетни? Это дела бабские.

— Что поделаешь, приходится и грязь разгребать.

— Ну, если испачкаться не боитесь, пожалуйста. Эрлена ревновала к сестре.

— И были основания? — спросил Мазин спокойно, сдерживая волнение.

— Был случай, она рассказывала.

— Поделитесь!

— Зачем делиться? Целиком отдам. Мне этот товар ни к чему. Вам-то он зачем? Тут больше дрязги.

— Хочу уточнить. Ревность ведь и плодом воображения может быть, а случай — уже факт, пусть не очень красивый.

— Сексуально-бытовой. Но, если клубнички захотелось, кушайте на здоровье. Эрлена на своем дне рождения их в темной комнате застукала. Гости танцуют, а мужа с сестренкой нет. А у баб на эти вещи глаз-алмаз, она в спальню бесшумно. Впечатление сильное. Ферштейн?

— Спасибо, Сергей Ильич, — сказал Мазин. — Для меня это почти неожиданность.

— В самом деле? — удивился Алферов. — Неужто вы за свою многоопытную жизнь сексуальных азов не освоили?

— Вернее сказать, дальше азов не продвинулся, но я сейчас не о самом предмете. Вы мне помогли скорректировать предварительные данные. Марина очень трогательно убеждала меня, что до исчезновении Эрлены мужа ее почти не видела, дома у них не бывала, и свело-то их горе, постигшее ребенка.

— И в доме не бывала?

— Представьте себе.

Ильич саркастически усмехнулся.

— А что? Вполне могло такое быть, но… после того, как Эрлена скандал учинила. Подумать только! Покушение на штаны, которые она своей собственностью считала. Даже до отца дело дошло. Тот, седой ветеран, с пионерами встречается, а тут блядство в собственном доме.

Алферов пришел в хорошее настроение.

— Короче, была серьезная разборка, старик бегал за Мариной с пистолетом, кричал: «Пристрелю, сучку, как собаку, чтобы фамилию мою не позорила». Ну и все, как положено, в состоянии праведного гнева. Та бегала вокруг стола, сбивала точную наводку. Ну и была от дома отлучена. Представляете? Скандал в не очень благородном семействе.

— Интересно, — протянул Мазин серьезно.

— Да, забавное кино. Билеты можно было продавать. Короче, до смерти старика и исчезновения Эрлены она и в самом деле могла слинять с Володькиного горизонта. Кажется, какого-то кавказца поимела. Но это и все, что я знаю. Считайте, я вам доверил истинную полуправду, а полуправда может быть опаснее вранья.

— Как посмотреть? Тут по известной байке. То ли зал был наполовину пуст, то ли наполовину полон.

— Право выбора за вами.

— Придется выбирать.

— Валяйте! Мне и самому было бы интересно про Эрлену узнать, хоть бы понял, за что страдал. Так что спрашивайте, что вас там еще заинтересовало? Спешите, пока не услышал я сигнал погружения.

— Вы пистолет упомянули.

— Да. Ну и что?

— У отца был пистолет? Откуда? Тогда ведь строго…

— Старые вояки умудрялись с войны сохранить. Но не обольщайтесь. Это не то ружье, что Чехов упомянул.

— Пистолет, однако, был?

— Был.

— Не помните, какой марки?

— Да сам-то я его в глаза не видел. Это же все со слов Эрлены, она говорила. Кажется, трофейный.

— Парабеллум?

— Да ну вас! Не видел я его, сказал же. Зря ухватились. Конечно, слово красивое. Парабеллум — готовься к войне! Оружие — всегда оружие. Вон бандитизм какой! Руки чешутся.

— Перестрелять преступников предполагаете?

— Я за! Горбатого могила исправит, а не права человека.

— Мало разве в прошлом стреляли, к стенке ставили?

Алферов выправил кепи на голове и посмотрел неодобрительно.

— Странно слышать от вас этот жалкий аргумент. И глупый.

— Так уж?

— Да не от большого ума. Не видите, как баланс нарушился? Природа-то равнодушная, она штампует всякой твари по паре, а наше дело регулировать, чтобы полезных тварей больше было, чем вредоносной сволочи.

— Всю историю только тем и занимаемся, что казним, а что толку?

— Верно, их не меньше. Но это уж загадочные манипуляции природы. Всех она ликвидировать не дозволяет, поубавить, однако, разрешает, на то и создает, кроме преступников, Калашниковых разных, Макаровых, Смитов с вессонами.

— Не согласен, — запротестовал Мазин, — смотря кому «калашников» в руки попадет. Вот недавно из парабеллума в целителя одного стреляли. А куда, кстати, девался пистолет после смерти отца?

— Спросите полегче что-нибудь.

— У Дергачева он остаться не мог?

— Шутите! Нашли ковбоя со Среднерусской возвышенности! Тоже мне, мститель из Эльдорадо! Не увлекитесь этой пустой мыслью, ради Бога. Я-то Володьку знаю как облупленного.

Алферов допил молоко.

— Ну, мне пора на погружение. Пора, пора, рога трубят. По коням, что ли?

Он протянул руку Мазину и пошел по шумной улице, не оглядываясь и не поворачивая головы на претенциозные вывески, в основном на непонятном народу языке. На перекрестке Алферова отрезали машины, и Мазин потерял его из виду.

Но сказанное им осталось. Нейтрально сдержанное отношение Мазина к Марине сменилось отчетливой брезгливостью и некоторым удивлением ее наглостью. «Эта совковая удачница так уверовала в свои удачи, что решилась беспардонно врать, не имея, по существу, надежды скрыть вранье! Интересно, кем она меня считает?» Четче обрисовалась мысль о пистолете, хотя и прав был Алферов, — мысль эта вполне могла оказаться пустой. Дергачев с пистолетом больше напоминал ковбоя из забегаловки, чем из салуна. И вообще, если положить руку на сердце, думал Мазин, к целям своим он приблизился ничтожно мало, особенно в отношении целителя.

Расчет на «караван» себя оправдал. До больницы Мазин добрался по-королевски, расположившись на продавленном сиденье, но Виктории Карловны там не оказалось. Девица с равнодушно прозрачными глазами, излучая ленивое недовольство каждым, кого обстоятельства привели в эту запущенную юдоль печали, бросила коротко:

— Выписали.

И отвернулась.

Любопытно, подумал Мазин, как она и ей подобные, а имя им легион, — наловчились вот таким образом отворачиваться в никуда. Ведь там нет ни собеседника, ни даже зеркала, а они умеют так заинтересованно смотреть, например, на первого весеннего комара, из нового поколения городских комаров, черного, жирного и неповоротливого, который беззаботно летает по регистратуре, как «юнкерс» в сорок первом, не помышляя об опасности.

— Вчера она была здесь.

Девица глянула на Мазина, поражаясь бестолковости посетителя.

— Вчера была здесь, а сегодня нету, выписка по утрам, — пояснила она назидательно и вернулась к комару, возможно, имея какие-то мысли на его счет.

— Кажется, ваше призвание энтомология, — заметил Мазин.

— А вы не оскорбляйте!

Мазин понял, что активное внимание страдающей от безделья девицы может с комара переключиться на него, и решил не рисковать, а уточнить обстановку на месте.

Домик Виктории Карловны, который он рассмотрел еще в прошлое свое посещение, отделенный высоким кирпичным забором от соседнего старинного особняка, по-прежнему смотрелся ухоженным и аккуратным, и было удивительно, как может поддерживать свое жилище в таком порядке одинокая старая женщина.

Но в этот раз внутрь домика заходить Мазину не пришлось, не было необходимости. Виктория Карловна сидела в старинном кресле-качалке во дворике под грушей, на которой зрели молодые плоды.

— Возьмите табурет в сарайчике, — предложила она.

Мазин взял и присел напротив.

— А я вас в больнице искал.

— Выписали.

— Значит, получшело? — спросил он, стараясь говорить пободрее, но пересиливая себя, потому что сейчас, при солнечном свете, Виктория Карловна выглядела гораздо хуже, чем в комнате, где он видел ее прежде.

— Ну, и вы туда же! Умирать выписали. Зачем им свою статистику портить. Да и я не хочу на лекарства деньги тратить бесполезно. Дорого стало умирать, Игорь Николаевич, а хоронить и того дороже.

Она повернулась к Мазину, и он увидел в ее глазах, еще недавно твердых, выражение, которое заметил недавно у деда Пушкаря. Два таких разных человека смотрели в мир одинаково, уже со стороны.

У Мазина не повернулся язык лицемерить, он понимал, что порог, до которого человек воспринимает соболезнование и нуждается в утешении, ею перейден.

— И я рада, между прочим. Это очень противно умирать в больнице, где ты всем в тягость. Лучше здесь, на родительской земле. Это же все моя земля. Вон там за забором наш дом, а тут, где дорога, сад наш был, домик мой — бывший флигелек городской усадьбы. Немного мне советская власть оставила, но зачем мне больше? На это я не жаловалась. А вот душу давили… Ну да Господу виднее. Жизнью земною не дорожу, хотя лишние несколько дней прожить хочется. Тепло как, хорошо… Глупая старуха, да?

— Нет, — сказал Мазин. И больше ничего не добавил.

— Вас Лиля прислала?

— Да.

— Я просила ее. Спасибо, что пришли.

— С пустыми руками пришел, — признался Мазин с сожалением. Он не мог морочить голову этой мужественной женщине.

— Я вижу. Было бы с чем, вы бы раньше пришли. Ну что ж, переживать разное приходилось. Жаль. Не дождусь. А ведь все объявится в положенный час. Но сейчас о Лиле подумать нужно.

— Она говорила, что вы завещаете ей дом.

— Да, оформила. Нотариус говорит, что все по закону. Но я постоянно вижу, как закон нарушается.

— Не всегда.

— Если нет заинтересованных лиц.

— Это же ее родители.

Конечно, сказано было не совсем удачно, ведь Виктория Карловна считала отца Лили убийцей ее матери, но она смолчала.

— Вряд ли отец захочет дочери зла.

— Он все, что угодно, натворить может. Пустой человек, не ведает, что творит.

— Я убедился, что в дни, когда исчезла Эрлена, он отсутствовал.

— Да, у него все было состряпано убедительно.

— А вас, Виктория Карловна, не удивляет, что пустой человек так ловко упрятал концы в воду?

Мазин все еще не разделял ее полной уверенности в том, что Дергачев — убийца. Согласен он был в одном, Эрлены нет в живых, но и это требовало доказательств, а их пока, кроме янтарного кулончика, собрать не удалось.

— Говорят, у преступников, как у зверей, инстинкт самосохранения очень развит, — заметила старуха.

— То особый тип преступников, Дергачев мне таким не показался.

— Здесь-то собака и зарыта, — сказала Виктория Карловна твердо.

— Где? Я все перекопал, а захоронение не нашел. Вот, послушайте!

— Не надо! — подняла она ладонь. — Ради Бога. Я все это знаю — и про пьянку с приятелями в Сочи, и про дурацкую фотографию. Не надо. Так мало мне осталось, что я уже не могу тратить время на переливание из пустого в порожнее.

— Что же я могу предложить вам? Только вернуть кулон.

Он достал украшение. Однако старуха снова подняла возражающую руку.

— Тоже не надо.

— Почему? Вы рассматриваете это как гонорар?

— Нет. Это личная вещь. Это не может быть гонораром. Вы отдадите его не мне, а Лиле.

— Лиле? И сказать все? Как он попал ко мне?

— Конечно. Вы отдадите, когда закончите дело и установите истину.

Мазин наклонил голову.

— Простите, Виктория Карловна, полной уверенности у меня нет.

— Оставьте, это ложная скромность. Разве вы не хотите раскрыть истину до конца?

— Хотелось бы. Очень хотелось…

— Вы это сделаете. Не сможете не сделать…

«Ну и характер!»

— Кулон еще поможет вам. И вы, я вижу, на верном пути.

— В чем же?

— Вы уже наткнулись на противоречие: неумный человек и такое умное поведение.

Мазин посмотрел на Викторию Карловну в упор, ожидая продолжения.

Она покачала головой.

— Нет, я ничего не скажу. Я отдала вам свое доказательство. Что же касается мыслей, у вас их, я вижу, и без меня достаточно. Не думайте, что этих хитросплетений вам не распутать. Если хотите, в них есть много женского… Вот и все, что я могу сказать, — резко закрыла тему Виктория Карловна. — Да я-то, собственно, о другом хотела поговорить. У меня просьба…

— Я вас слушаю.

Неожиданно она спросила:

— Как вы относитесь к честному слову? Странный вопрос, правда?

— Для меня естественный. Я считаю, что слово нужно держать.

— Спасибо. Я так и думала, что могу на вас положиться. Я дам вам один конвертик. Для Лили. Передайте ей это, пожалуйста, после… через пару дней. Вы понимаете?

— Да.

— А пока, пока я не… вы понимаете, не нужно читать это письмо, хорошо? Она сама его вам покажет. Обязательно покажет.

Игорь Николаевич кивнул, понимая, что никакие особые заверения этой стойкой больной женщине не требуются. Она ему поверила, и этого достаточно и для нее, и для него.

— Я вижу, вы грустно настроены, Виктория Карловна, и утешать вас глупо, могу сказать только вместе с вами: жизнь и смерть, как теперь понимают, в руках Божьих, а его пути неисповедимы. Может быть, надеемся все-таки на лучшее?

Мазин поднялся, прощаясь.

— Мне Бог послал удел испытаний, но я не ропщу, я верю, что душа не умирает, и жду перехода со смирением. Хотя очень о Лиле беспокоюсь. Но Бог милостив. Я и на вас надеюсь, на закон в вашем лице, а больше на справедливость, какую в вас чувствую. Прощайте, Игорь Николаевич.

— До свиданья.

Она улыбнулась.

— Чудак вы, человек. Ну, спасибо на добром слове. А кстати, вы какой дорогой ко мне добрались?

— На троллейбусе, по Кольцевой.

— Я вам советую, спуститесь к пруду и пройдите немного берегом. Раньше там сплошной хламовник был, а теперь расчищают свалку. Богатые люди по берегу строятся, хотят чистым озером любоваться. Это рядом, — указала она дорожку, — только заросло и не видно отсюда. Пойдите. Скоро моя халупа завидным местом в городе будет. Ведь эти заросли до самого берега — мой участок, да сил на него нет.

Мазин наклонился и поцеловал ей руку…

Расстояние до пруда оказалось удивительно близким. С десяток деревьев и кустов да высокий бурьян, а за ними прямо по берегу широкой полосой самая настоящая свалка, в основном строительный мусор, который свозили сюда из микрорайона многоэтажек по другую сторону шоссе.

Мазин, конечно, знал о существовании водоема. До революции это было пригородное озеро, место пикников и даже первых в городе соревновании по новому и модному виду спорта — гонкам на яхтах.

Потом водоем захирел. Город стал расти в другую сторону, к заводу-гиганту — детищу пятилеток, туда и потянулись асфальтированные магистрали, там ставили памятники вождям, в том числе и обязательный после тридцать четвертого года памятник Кирову, который, хотя никогда в городе не бывал, но сказал незадолго до рокового выстрела, что успехи у нас громадные и хочется жить и жить. Жить Сергею Мироновичу долго не пришлось, зато слова отвечали духу времени, и их воспроизвели на темно-красном граните пьедестала.

О гранит плескались волны рукотворного «моря», как стали называть новое водохранилище. Здесь возник и яхт-клуб, и водный стадион с трибунами союзного размера, и другие сооружения для культурного отдыха с мороженым, вином и пивом, а уж водочка всегда водилась в ближайшем универмаге, возведенном тоже с размахом, но постепенно сокращавшем свой ассортимент, шли годы дефицита. Народ это не сразу заметил и к оазису культуры, отдыха и спорта тянулся дружно, сначала как к любопытной новинке, потом по привычке, а когда водку начали преследовать, со своей бутылкой и пирожками, которые приятно было разложить на берегу на скамейке, на газетке, и посудачить, поругать советскую власть, сохраняя, конечно, веру в то, что трудности временные, что войну пережили, значит, и борьбу за мир переживем, главное, чтоб войны не было, а уж бутылку раздобудем, переплатим, но выпьем, потому что Русь на этом веселии стоит…

А старое натуральное озеро зарастало тем временем камышом, зеленело водорослями, берега окаймлялись красновато-серым ожерельем строительных отходов, и посидеть там уже было негде, не то что заплыть, само название в обиходе сменилось, озеро стали называть прудом.

Все это Мазин, как старожил, хорошо себе представлял и потому удивился, выйдя на берег. Как говорится, где некогда все было пусто, голо, ныне вырастали дома, да какие дома, прямо с картинок из немецких журналов, из красного кирпича, с островерхими черепичными крышами, в два и три этажа, окруженные гаражами и прочими подсобными помещениями. Да, давненько не строили в России вот так открыто богатые, европейского типа, современные сооружения для личного проживания. Домов было всего шесть, но вблизи подвижный кран расчищал берег, подхватывая брошенный металл и бетон и укладывая все это в металлический кузов тяжелого самосвала.

Двойственное чувство испытал Мазин, глядя на развернувшееся наступление новой жизни. С одной стороны, всю жизнь мечтал он увидеть в наших городах вместо бетонных коробок и построенных еще в прошлом веке давно запущенных жилищ такие вот дома, какие знал лишь по заграничным фильмам. С другой, пересчитав возведенные здания и остановившись на шести, вспомнил социологический обзор: очередной опрос показал, что только шесть процентов населения довольны жизнью и с оптимизмом смотрят в будущее. Так не они ли пришли сюда, на берег озера, всего лишь эти шестеро?

Сколько же стоит такой коттедж? В десятки миллионов уже не уложишься. Мазин обернулся, посмотрел на трубу старенького домика Виктории Карловны и вспомнил ее слова. Да, и здесь можно возвести усадьбу или продать землю. Невольно он произнес вслух:

— А наследница-то — миллионерша!

Пока Мазин на берегу озера рассматривал дорогостоящий участок, отец будущей миллионщицы сидел у Александра Дмитриевича и, как обычно, жаловался на жизнь.

Стихийно возникшая близость с художником уже тяготила Пашкова, и он поносил свою слабость, ибо сближение началось с маленькой уступки, а дальше пошло по поговорке об увязшем коготке. Сначала забежал малознакомый ему человек и попросил опохмелиться, потом сам принес бутылку в порядке возвращения, как он выразился, «долга чести» и изъявления дружеской признательности, ну а дальше, как водится, пошло-поехало, вплоть до того, что памятной ночью покушения пьяный художник без его ведома умудрился в Доме переночевать и, слава Богу, объявился после отъезда милиции, а потом и вообще зачастил, ссылаясь на то, что Марина его терроризирует и дома ни капли не позволяет.

— Да какая разница, где ты наберешься? Все равно видно, никуда не денешься.

Но этот аргумент Дергачев не принимал. Подобно многим пьющим, он жил в блаженном заблуждении, что выпитое внешне на нем не сказывается, и он проведет кого угодно, если не видели его с бутылкой.

— А запах?

— Запах ерунда. Я столько пью, что, если даже брошу, запах у меня на пару пятилеток сохранится. Да что ты ко мне привязался? Жалко тебе, если я тут от домашних бурь на часок укроюсь?

— Я своим местом дорожу. Это мой кусок хлеба. А что б было, если тебя бы тут милиция застукала?

— А что я тут наделал?

— Не ты, а я. Хорош сторож, даже не знает, кто у него ночует, да еще пьяный.

— Сам-то не пьешь? — бил Дергачев под дых.

И Александр Дмитриевич уступал, потому что счет потерял «серьезнейшим решениям» покончить с собственной слабостью.

Он переводил разговор в другое русло, по большому счету тоже ему противное.

— Что у тебя за бури дома? Что ты все жалуешься? Марина выпить не дает, так это дело обычное, все они такие. И, между прочим, тебя поостепенить немного не мешает.

— Поостепенить! Я, может быть, из-за нее и пью.

— Замкнутый круг? Пьешь из-за нее, а она не разрешает…

— Тебе рассуждать хорошо. Вовремя из мышеловки выскочил, сам себе хозяин.

— Тебе кто мешает? Дочка уже взрослая. Самостоятельная.

— Самостоятельная? Нет. Мягкий у нее характер, не то, что у мачехи.

— Ну, тебя послушать, сильнее кошки зверя нет, чем Марина.

Однако, прихлебнув из дергачевской бутылки, Александр Дмитриевич помягчел и постепенно, как-то слово за слово, стал поддерживать пустой разговор, требующий еще и неизбежной лжи, ибо и под градусом он никогда не смог бы поведать художнику что-либо из того, что так красочно описывала Настя. Пустая игра словами спьяну начала восприниматься как дружеская доверительная беседа.

— Повязан я, Саня, этой бабой.

— Не преувеличивай. Чем ты повязан?

— Повязан, — упорно повторил художник.

— Ну, что она тебе сделать может? В тюрьму, что ли, посадит?

Про тюрьму было сказано в порядке преувеличения. Но Дергачев воспринял эти слова очень серьезно, помолчал и сказал с ненужной твердостью:

— Нет, побоится.

— Сам говоришь? А что еще? Отравит, зарежет? Застрелит?

И этот вариант Дергачев обдумал, но отклонил мрачно.

— Хуже, Саня. Ноги каждый день об меня вытирает.

— Возмутись.

— Легко сказать! Да и чем возмущаться? Она сейчас, по сути, кормит меня. У нее должность, зарплата приличная, коммерцией занимается, хоть ей это и не положено, а я? Меня эти великие реформы под корень подрубили! Жил как человек, кормился по издательствам, а сейчас что имею? Копейки, которые уже и из русского языка выпали.

— Зато Марина в порядке. Не голодаешь.

— За Марину будь спокоен. Но тем, кто в порядке, всегда еще хочется. Вот Лилькины фантазии поддержала, заботу проявляет постоянную, о здоровье все заботится. Имеет смысл, конечно.

— Чего-то ты загибаешь. Нормально заботится, ей же мать заменять приходится.

Дергачев расплылся в пьяной улыбке и повел пальцем чуть ли не перед носом Пашкова.

— Плохо ты Марину знаешь, она и в святом деле выгоду найдет.

— Какая ей с Лили выгода?

— Большая, — протянул Дергачев раздельно, — большая!

— Не понял.

— А тебе и не нужно, — вдруг озлился Дергачев, — это наши дела, семейные, а ты человек чужой, нотации мне читаешь, а сам пьющий!

— Да на что мне ваши дела! Кто сюда пришел? Я к тебе или ты ко мне? — вскипел Александр Дмитриевич.

— Ну, предположим, я, — уступил Дергачев.

— Тогда не хами. Или отправляйся в свою семью. Семья есть? Привет семье, как говорится.

Дергачев отреагировал неожиданно.

— Саня, милый ты мне человек. Не гони меня, нету у меня семьи, некуда мне идти.

«Ну, кажется, совсем развезло, — подумал Пашков с досадой. — Никогда больше не пущу его к себе».

— Слушай, Володя, милый человек, — откликнулся он в тон, — может, пойдешь вздремнешь?

— Гонишь все-таки?

— Ложись, где ночевал, когда в целителя стреляли.

— Стой, — перебил его Дергачев почти трезво, — не произноси при мне имени этой паскуды. Об одном жалею, что не я в него стрелял, я бы не промазал.

— Чем он тебе насолил? — спросил Пашков, пытаясь догадаться, знает ли художник правду.

— А ты не знаешь? Все, по-моему, знают и на меня пальцами показывают. А ты не знаешь, что он с Мариной живет? Не знаешь? А ну, говори честно!

«Господи, вот попал…»

— Я там свечку не держал! Что я могу знать, кроме сплетен?

— Ага! Сплетни, значит, знаешь?

— Сплетни я не слушаю, мне это до лампочки.

— Врешь! С Настей вы тут чем занимаетесь? Что она сюда шмыгает? Это же первая блядь. А бляди о чем толкуют? О своем. Стерва. Черного ублюдка нажила, где-то в деревне прячет у родственников.

— При чем тут черный ребенок и я?

— Все одно к одному.

— Володя! Иди спать, — произнес не столь пьяный Пашков.

— Да не хочу я спать. Отстань от меня! Тебе человек душу раскрывает, а ты его гонишь. Стерву шлюху не гонишь, а меня, художника, гонишь. Ты честно скажи, Настю лапал, или уже…

Пашков встал.

— Ну что вскочил? Чего кипятишься? Настя баба лакомая, я бы сам дорого дал… я тебе польстить хотел, а ты кипятком писаешь! Ладно, уйду я. Доволен?

— Ложись на моем диване.

— Смилостивился… Не хочу на твоем диване. Пойду в ночь. Может, и на меня пуля найдется, — бормотал Дергачев, хотя время было совсем не позднее.

— Ложись здесь. Куда ты попрешься в таком виде?

Дергачев смотрел тупо, но что-то про себя соображал.

— Ладно, остаюсь, — сказал он, будто делая одолжение, — а ты будь человеком, посиди со мной минутку, я быстро засыпаю… — попросил он капризным тоном.

— Давай, давай, бэби, баиньки.

Художник опустился на диван и начал стягивать ботинки.

— Вот видишь, какие у меня туфли? Видишь, подошва почти насквозь, пыль насыпается. Вот так и хожу. Говорю Марине, дай мне денег туфли купить, а она мне — «пей меньше, собери на туфли и покупай». Слышишь, стерва какая? А сама, ты видишь, как одевается? И все мало, около девчонки руки погреть хочет.

Вновь поднялся вопрос о Лилиных возможностях.

— Ты на бабку намекаешь, которая Мазина наняла?

— Ха-ха! На ее бессмертную душу я намекаю, которой недолго осталось в бренном теле…

— Не понял.

— А что понимать? Душа уйдет, а наследство останется.

— Именно Лиле?

— А кому же еще? Нас с Мариной бабка ненавидит.

Он вытянулся на диване, пошевелив пальцами ног в рваных носках.

— Она Эрлену любила. А нас ненавидит, — повторил он, — и, может быть, правильно делает… Так что нам железная немка ни пфеннига не оставит. Все Лильке.

— Да что там после старухи советской остаться может?

Дергачев приподнялся и спустил ноги на пол.

— Темнота! Коста-Рика останется! По-испански сечешь?

И он захохотал.

Об испанском Александр Дмитриевич слышал из Ломоносова, что этим языком уместно изъясняться с Богом, однако жить ему пришлось в эпоху атеизма, и поэтому наиболее знакомыми были слова типа «но пасаран» или «патриа о муэрте». И еще он знал, что Коста-Рика — государство в Центральной Америке, и название это означает в буквальном переводе «богатый берег». Тем не менее он сказал:

— Пока не усек.

— Да ведь домик бабкин на озере. А ты видел, что там творится? В поте лица создается Ньюрашенленд, земля новых русских. Сечешь, на сколько лимонов там участок потянет? Вот Марина и крутится вокруг Лильки, как квочка.

— Из-за наследства?

— А почему бы и нет? Я и сам мечтаю, когда Лилька превратит владение в доллары — никаких деревянных, понял! — и купит мне в валютке ботинки и дюжину носков. А может, и бутылочку родителю поставит, а?

— Ну вот видишь, все нормально складывается, — отозвался Пашков спокойно. Хлопоты с наследством его оставили вполне равнодушным.

Тон его художника разочаровал.

— Да пусть крутится, хрен с ней, но она же хочет Лильку у Артура лечить! Это как?

— Как я понимаю, Лиля ничем не больна, просто меланхолического темперамента девушка, так что серьезное лечение ей вряд ли потребуется.

— А ему именно такие пациенты нужны. Ведь он жулик, а не целитель. Но девчонку я ему не отдам.

— В каком смысле?

— В прямом. В сексуальном. Он этих баб на кушетке растягивает. Потому к нему, козлу, и очередь. Теперь на Лильку глаз положил. Мало ему моей шлюхи. А эта сводня готова ему дочку…

— Перестань. Не плети чушь! — одернул раздраженно Александр Дмитриевич, кожей ощущая, как грязь этого мира, от которой он надеялся укрыться, беспрепятственно пенится по «ковчегу». Меньше всего думал он о том, что Мазин на его месте внимательно прислушивался бы к каждому слову этого, не украшающего человеческую речь и чувства, пьяного бормотания.

— Заткнись! Завтра стыдно будет.

Стыд после пьянки постоянно терзал Пашкова, и он всегда мучился, пока время не притупляло отвратительное состояние.

Но Дергачев, по-видимому, страдал меньше.

— Стыд не дым. А вот душа горит, куда денешься! Я тебе правду говорю. Ты человек, Саня. Умудряешься подняться над дерьмом. Молодец, стоик, философ. Эпохами мыслишь, а не днями вонючими. И я тебе честно скажу, убивать нужно. Железом и кровью! Это вечный лозунг. Иначе опухоль не удалишь. Эх, жалко все-таки, что этот черный промазал.

— Кто?

— Лицо кавказской национальности, как теперь говорят.

— Слушай, Владимир, о ком ты?

Тот вытянулся, хмуро посмотрел в потолок, потом пробурчал:

— Я, конечно, не утверждаю. В смысле юридическом. Но мысли имею, соображения.

И лицо его в самом деле вдруг показалось Пашкову осмысленным.

— Что ж ты с Мазиным не поделился?

— Нечем делиться. Я же сказал — в смысле юридическом картина малопонятная. Вроде абстракционизма. Олухи пялятся, ругаются, спорят, а художник замысел имел, верно?

— Так ты олух?

Дергачев обиделся.

— Почему олух? Я реалист. Мне такая картина нужна, чтобы всем понятно было.

— Самому-то тебе что понятно?

— Вот привязался! Сорвалось словцо, и прицепился. А что я тебе скажу? Ну, был у Марины хахаль… давно, до меня еще. Бармен один. Ну, сел, как положено, не знаю, за что, а какая разница? Ведь органы не ошибаются, так говорили, верно?

— Ну и дальше что?

— Здесь туман, много туману. Но была экспертиза, усек ты теперь?

— Какая экспертиза?

— Понятно, какая. Психическая.

— Ну и что?

— Вот занукал! Ничего я больше не знаю. Этот псих-целитель заключение давал, а теперь тот вернулся, а у него, между прочим, пистолет был… Такая картина.

— А дальше что?

— Слушай, Саня, ты меня спать оставил? Верно? Вот я и буду спать. Что ты привязался? Я тебе не Шехерезада. «А дальше что?» Ты что, анекдот не знаешь, как подруги невесту расспрашивали про первую брачную ночь? «Что там у вас с женихом было?» — «Да ничего особенного, пришли в спальню, разделись…» — «Ну, а дальше?» — «А дальше было раньше». Вот и все, сплю я.

— Анекдот с большой бородой. Нынешние подруги такие глупые вопросы не задают.

Дергачев вдруг почти заревел:

— Да ты мне дашь заснуть или уходить мне среди ночи?

Пашков махнул рукой с досадой.

— Спи! Завтра расскажешь.

И тут же услыхал храп пьяного художника.

Однако надежда на завтра себя не оправдала. Утром гость встал серый, недовольный жизнью. На вопрос о вчерашнем отрезал:

— Выдумал чушь собачью! Ничего я тебе не рассказывал. Перебрал ты просто.

— Нет уж, это ты скорее перебрал.

— Ну, разговор этот похмельный и глупый. Пора мне пива выпить. У тебя пива нет?

— Еще не заработал.

— Тогда пойду искать.

Так он и исчез, оставив Александра Дмитриевича наедине с неразрешенным вопросом: а был ли человек кавказской национальности и говорить или не говорить о пьяном разговоре Мазину?

Между тем у Мазина только что состоялся другой разговор, который едва не сделал излишней информацию Пашкова. Всю дорогу на работу он проигрывал в голове различные варианты, вытекающие из собранных сведений, и еще находился во власти последних соображений, когда увидел, что дверь в его кабинет приоткрыта. Игорь Николаевич ускорил шаги и быстро вошел в комнату.

Ничего страшного не произошло. За его столом сидел Сосновский-старший, а перед ним на столе лежали листок бумаги и пачка иностранных денег. Обычно веселый, Сосновский был не в лучшей форме. Он разделили пачку пополам, и одну половину передвинул в сторону Мазина.

— Посчитай! — предложил он, не здороваясь, вместо приветствия.

— Что это?

— Первый гонорар в частном бизнесе.

Он не добавил: поздравляю, голос был скорее разочарованным.

— Не понял, — сказал Мазин, не трогая денег.

— Вот пояснение. Почитай.

Мазин достал очки и взял листок.

— Понял? — спросил Борис. — Бери. Согласно договоренности со мной, половина суммы. Возможно, твоя работа подтолкнула мамашу на контакт. Так что заработал. Не смущайся, — добавил он довольно кисло.

Мазин смотрел на деньги. Он понимал, что шеф не в восторге, он ждал другого. Для начала был необходим успех, для этого Борис и взял человека с опытом и именем. Об успехе можно было написать в газете, создать рекламу. Однако не получилось, и Мазин испытывал двойную неловкость, потому что подвел старого приятеля и не оправдал надежд как профессионал.

— Заявление прикажешь принять к исполнению?

— Нельзя же игнорировать волю клиента. В приличной конторе клиент всегда прав.

— Однако тебе нужен успех, и я тебя понимаю. И очень сожалею.

Сосновский махнул рукой.

— Только не нужно каяться. Одно дело работать в аппарате, где в твоем распоряжении и сотрудники, и техника, а другое — наша кустарщина. Но, лиха беда — начало. Как говорится, будет и на нашей улице праздник. Ведь мы не провалились. Она же тебя благодарит.

— Слабое утешение. Спасибо, конечно, за признательность, но, боюсь, дело это совсем не такое, как девочке представляется. Она пока наивная и доверчивая, а у меня ощущение, что попахивает тут чем-то более серьезным, чем неудачная семейная история.

— А ты не усложняешь?

— Думаю, дело это еще метастазу выкинет.

Сосновский подумал.

— Это плохо. Такой поворот по нашей репутации ударит.

Мазин о репутации думал во вторую очередь, но Борису говорить об этом не стал, согласился с очевидностью.

— Да, Борис, во всяком случае, славы не прибавит.

— Значит, нужно искать деловой выход из положения. Что можешь предложить?

— Разреши, я посуечусь еще немножко. За те же деньги.

— Что ж, посуетись. Но целителя не забывай, — разрешил шеф, которому ничего больше не оставалось, и исчез, как обычно.

Суетиться следовало без промедления. Но, в отличие от шефа, куда-то мчаться Мазин не собирался. Напротив, он запер двери изнутри, уселся за стол и задумался.

Во-первых, нужно было выяснить, где находилась маленькая Лиля в день исчезновения матери, во-вторых, сообразить, откуда пропавшая Эрлена или некто ее изображающий знает, что идет розыск, и пытается его сорвать. Понятно, что ни Эрлена, ни прикрывшаяся ее именем не заинтересованы, чтобы Эрлену искали. Но сначала кому-то требовалось узнать, что поиск идет. От кого?

Вначале Эрлена — истинная или мнимая — сама вышла на Лилю, прислала телеграмму. Зачем? Просто дать знать о себе и снова исчезнуть? Нет, она не могла не понимать, что только травмирует дочку и не принесет себе никакой пользы. Но какой пользы она могла добиваться? Моральной? Примирения? Прощения? Или меркантильной? В обоих вариантах контакты должны были продолжиться. И они продолжились по телефону с Лилей. Однако нужны были связи и с кем-то из близких ей людей, чтобы узнать, что Лиля ищет ее. Значит, готова простить, хочет увидеться. Но в таком случае чего проще прийти, приехать, назначить свидание. Зачем же рыдать в трубку, обещать встречу, помешать ей. Что же можно предположить? Например, Эрлена в свое время сбежала вовсе не вследствие импульсивных, сугубо личных причин, бегство ее было связано с реальной опасностью, может быть, виной, ей нужно было просто-напросто скрыться, и было куда, иначе как бы она обошлась без документов? Если Эрлена жива и живет сейчас по фальшивым документам, только в этом случае может она опасаться розыска. То есть звонит истинная Эрлена, которой есть что скрывать.

Отлично! Но опять-таки, как она узнала о розыске? Значит, несмотря на темное прошлое, кто-то из близких с ней связан и предупредил, и она уже, возможно, жалеет, что поддалась материнской слабости и пустила его, Мазина, по своему следу. Ну а если бы поиска не было? Как собиралась «криминальная» Эрлена встретиться с дочерью, в каком качестве, ипостаси?

К сожалению, ни одна из отправных точек не вела к ясности, на каждой тропке были развилки. Получалось, что можно пойти и дальше, например, Эрлена вовсе не бежала неожиданно от близких, а уехала с их согласия, и теперь кто-то старается снова ее обезопасить. Была еще куча версий. Собственно, каждый, с кем встречался Мазин, выдвигал свою, начиная со старой тетки, которая снабдила его «неопровержимым» доказательством гибели племянницы. Однако янтарь отнюдь не железное доказательство убийства. Муж мог вывезти ночью на машине вовсе не труп, а живую Эрлену, оба спешили, и она потеряла украшение, не до того было. А не играет ли роль в ее возвращении наследство Лили? Чем черт не шутит.

Так все больше появлялось вариантов, исходящих или ведущих к тому, что Эрлена может быть жива, а между тем Мазин внутренне никак не мог в это поверить. Но он пообещал суетиться, подобно мыши, которая попала в горшок со сметаной и суетилась до тех пор, пока не сбила масло. Значит, следовало продолжать. Игорь вздохнул и набрал домашний номер Дергачевых. Ему повезло. Трубку подняла именно она.

— Лиля! Здравствуйте. Это Мазин.

Она звонка, по-видимому, не ждала.

— Игорь Николаевич? Вы?

— Да, Лиля, да. Я понимаю, вы уже все написали в своем заявлении и считаете вопрос исчерпанным. Да и вообще сторонитесь меня с некоторых пор. Разумеется, это право клиента, оплатившего услуги. Но бабушка, которую я навестил по вашему поручению, как мне кажется, несколько иначе смотрит на вещи. Может быть, мы повидаемся с ней вместе и…

Она не дала ему кончить фразу. Перебила решительно:

— Нет, нет! Только не это. Так, как я написала, лучше, так нужно. Она разрешила мне самой распорядиться деньгами.

— Раз лучше, я не имею права вмешиваться, но мне, как понимаете, необходимо повидать вас, чтобы уточнить кое-что окончательно.

Лиля колебалась.

— Вы хотите, чтобы я пришла к вам?

— Нет. Возможно, вам этого не хочется. Поэтому мы могли бы встретиться в удобное время на воздухе. Погода отличная, много времени я не отниму. Не откажите. Мне это нужно.

Мазин сознательно сказал «нужно мне», а не вам, потому что уже понимал немного ее характер. На самом деле он считал, что нужно это обоим.

— Хорошо…

Игорь Николаевич не сомневался, что Лиля придет вовремя, и поэтому сам пришел чуть раньше. Сел на скамейку в парке, где они договорились встретиться, и смотрел, как рыжие белки смело прыгали с дерева на дерево, будто в настоящем цивилизованном государстве.

Лиля показалась в конце аллеи, она шла быстро, шагом убежавшего с урока мальчишки.

— Я не опоздала?

— Вы точны.

— Боялась опоздать. Я ведь из больницы.

— Что случилось?

— Бабушка опять там. Все, наверно, часами решится. Может быть, даже сегодня. Я договорилась дежурить ночью.

— Она в сознании?

— Когда ей делают укол. Она пытается продлить жизнь, чтобы… Смешно сказать! — она все толкует о завещании.

Лиля присела и поправила очки.

— Она мне все завещала. Я теперь понимаю, почему бабушка дала мне деньги. Она очень любит маму, наверно, ей хотела завещать, но уже не успеет, я думаю.

Мазин мог бы сказать правду о том, что Виктория Карловна убеждена, что Эрлена не только мертва, но и убита, однако не сказал, зачем ей сейчас это?

— Бабушка завещала вам свой дом?

— Да, это такие хлопоты!

— Будете продавать?

— Ох, не говорите! Я и не знала, что это замечательный район. Раньше считалась окраина, а теперь почти центр, ни одного завода рядом, зато озеро. Короче, за участок дают большие деньги. Я ничего не знала. Бабушка боится, что я наверняка продешевлю.

— Родители помогут.

— Вот этого бабушка и не хочет! Она считает отца легкомысленным человеком, а Марину…

— Терпеть не может? — закончил за нее Мазин.

— Да, — согласилась Лиля. — Но Марина деловая, не правда ли?

— Прагматик, — заметил Игорь Николаевич.

— Именно! Она все сделает, но бабушка не хочет. Говорит: «Они тебя по миру пустят! Что отец не разбазарит, то Марина прикарманит, и останешься бедствовать в этом мире, потому что наступает капитализм, а это не мед, и нужны большие деньги». Ну это сейчас все говорят. Бабушка хочет, чтобы я купила акции. Она говорит, что ее отец разбогател, удачно купив акции. Понимаете, она совсем старенькая, и у нее путается в голове.

— Ну теоретически в ее мыслях есть резон.

— По-моему, акции — сплошное жульничество. Да и неизвестно еще, что вообще будет. Я, между прочим, мало разбираюсь в политике. Да и в жизни вообще. Она меня тяготит. Я так мечтаю встретиться с мамой.

— Почему же она запретила вам искать ее?

Лиля отвергла такую формулировку.

— Что значит запретила? Она имеет право поступать, как найдет нужным.

— Однажды она уже так поступила, — заметил Мазин без нажима.

Лиля посмотрела неодобрительно.

— Не мне судить. Значит, ей предстоял путь очищения.

— Однако вы обратились ко мне.

— Я ошиблась. Послушалась Марину.

«Вот как? Вначале была Марина?»

— Вы не говорили, что именно она направила вас, говорили только, что не возражала.

— Какое это имеет значение? Особенно теперь. Я сама должна отвечать за свои ошибки.

— Вы преодолели ее влияние?

— Почему ее влияние? Она просто посоветовала, как искать. Она согласна со мной. Я хотела скорее увидеть маму, а Марина мыслила практически. Для меня важнее духовная жизнь, а она, как вы сейчас выразились, прагматик.

— Теперь вы это не одобряете?

— Я вижу, что суетный путь ведет к самообману. Я сделала такой шаг и ошиблась. Это не мой путь. Вот я и написала заявление.

— И как отнеслась Марина к заявлению? Возражала?

— Вы к ней несправедливы. Марина и это посоветовала.

Мазин был изумлен.

— Как? Сначала посоветовала искать, а потом прекратить поиск?

— Да.

— Ничего не понимаю.

— Вы не знаете Марину.

Заметно было, что Лиле хотелось говорить больше, чем уже сказала, но свои-то вопросы Мазин еще не задал.

— Не спорю, она сыграла в вашей жизни большую роль… Кстати, в те дни, когда ваша мама уехала и отца, кажется, не было дома, вы с Мариной оставались, не помните?

— Почему не помню? Мама отвезла меня в деревню к родственникам. Отец недели через две домой меня забрал, но я не знала еще ничего…

Мазин скрыл разочарование.

«Ну, Андрей обрадуется. Опять за свое ухватится. Развязаны, мол, руки были у Дергачева…»

— Да, помнится, Марина в вашу жизнь позже вошла, вы говорили. Потом вы сблизились.

Лиля промолчала.

Мазин спросил осторожно:

— Она разделяет ваши убеждения?

Девушка улыбнулась печально.

— У нас совсем разные убеждения. Она, повторяю, всегда мыслит практически, ее интересует конкретная польза, выгода.

— Где же сейчас выгода?

Лиля нервным жестом поправила очки.

— Всегда говорится о моей выгоде, но я презираю их взгляды на жизнь. Они не способны понимать многие истины. Сначала меня высмеивали, старались переубедить. Из лучших побуждений, конечно. «Ты не сможешь устроиться в жизни! В жизни преуспевает хватающий…» Ну, вы все это знаете, конечно.

Мазин кивнул.

— Представляю.

— Но, чем дальше, тем невыносимее. Стал появляться этот отвратительный Артур Измайлович.

— Ваш отец говорил мне, что он навязчивый человек.

— Отец убил бы его, если бы имел более сильный характер. А этот тип… Вы не можете себе представить! Он приходит и будто невзначай рассматривает меня, прислушивается к каждому слову, будто я сумасшедшая. Я знаю, он давал заключения на изоляцию людей в психушках. Недавно к нему приходил человек, которого он упрятал в дурдом, а теперь тот получил заключение о полном умственном здоровье и сказал: «Ты преступник, достойный смерти!»

— Не он ли стрелял?

— Не дай Бог погибнуть окончательно из-за такого подонка! Марина на Артура снизу вверх смотрит с разинутым ртом, а он называл мои розыски навязчивым состоянием и еще похуже… вроде шизофрении!

Игорь Николаевич положил ладонь ей на руку.

— Не волнуйтесь, пожалуйста, Лиля. Откуда вы знаете о человеке, обвинившем Артура?

— Это Настя. Она все знает. Она очень любопытная. Она слышала.

— Подслушивала?

Лиля высвободила руку. Сказала сухо:

— Может быть. Но она слышала, и я ей верю.

— Она пользуется вашим доверием?

— Я его сама видела.

— Будьте добры, расскажите.

— Только не говорите отцу! Он приходил к нам. Я одна была дома. Он пришел с большим букетом. Спросил Марину. Я сказала, что ее нет. Он говорит: «Ничего, передайте ей эти цветы, скажите, от человека, который давно не был в городе по вине Артура Измайловича. И еще — хорошие люди не забывают добрых дел…»

— Как он выглядел?

— Это кавказец. Лет сорока.

Мазин смотрел на скачущих белок, думал с досадой: «Кажется, я недооценил эту энергичную функционерку, а она во главе двух треугольников: Эрлена — Дергачев — Марина, Марина — кавказец-целитель. Любопытная геометрия!»

— Зачем вы позвали меня? — услышал он Лилю.

— Хотел убедиться, что вы сами, по собственной воле, решили прекратить розыск.

— Убедились? Вы согласны, что искать сейчас маму не следует?

— Я не могу понять, как она узнала о наших поисках. От вас?

— Что вы! Как я могла!..

— А от кого же?

— Я даже не думала об этом.

— Хорошо, Лиля. Все-таки очень прошу вас, в случае чего дайте знать.

Если Мазин мог считать, что на исчезновение Эрлены, которую к тому же он не имел права больше искать, встреча с Лилей свет пролила незначительный, то первая зацепка к другому его розыску все-таки появилась. Как бы ни относился он к целителю, о котором уже наслушался не украшающих того слухов, Артур Измайлович оставался его клиентом и юридически выглядел как потерпевший, человек, подвергшейся нападению и покушению на убийство. И поэтому игнорировать сведения о кавказце он не имел права. А тут еще слова Лили получили новое подтверждение.

Направляясь в «ковчег», чтобы повидать и расспросить целителя, Мазин не мог не остановиться, здороваясь с Пашковым, который на этот раз показался ему особенно угнетенным и отстраненным от активного мира.

— Приветствую, Александр Дмитриевич.

— Здравствуйте, — ответил тот, не прибавив ни слова.

— В миноре? — поинтересовался Мазин. — По поводу чего?

— Несовершенства мира, — ответил Пашков и попытался улыбнуться.

— Не вы первый, не вы последний обнаружили этот печальный факт. Но мир упорно не поддается усовершенствованию.

— Вы, однако, всю жизнь пытаетесь этим заниматься.

— Я? Что вы! Я чистильщик. Работник сферы малых дел. Всего лишь.

— Что удалось подчистить?

— Ох, Саша, кажется, я совсем дисквалифицировался. Друг страждущих здесь, не в курсе?

— Не знаю. Мне о нем Дергачев весь вечер пьяную чушь молол. Вот еще на мою голову повадился. Боится идти домой под газом.

— А вы с ним построже.

— Не очень-то у меня получается.

— Что же он вам рассказывал об Артуре?

— Какое там — рассказывал! Плел несуразное. Но вам может и пригодиться, по принципу — навозны кучи разгребая, петух нашел рациональное зерно.

— Что поделаешь, приходится и в кучах искать. В чем дело?

Пашков по возможности воспроизвел сумбурные реплики Дергачева.

— Каково?

— Совпадает с тем, что я узнал из другого источника. Значит, заслуживает внимания. Спасибо! Пойду к потерпевшему.

— С Богом! — напутствовал Александр Дмитриевич и проводил его взглядом, каким провожают тяжело больного человека. «Этому, похоже, из дерьма не выбраться. Господи! Облегчи мою тоску в этом грязном мире взаимопожирателей». Он достал из ящика стола недопитую бутылку и сделал большой глоток.

А Мазин тем временем стучался в кабинет целителя.

— Входите, — крикнул тот.

В кабинете, кроме хозяина, никого не было, да и в коридоре было непривычно пусто.

— А где страждущие? — спросил Мазин, поздоровавшись.

— Перепугались, — сказал целитель зло, — боятся попасть в разборку.

— Считают, что шальная пуля опаснее их недугов?

— Наверно. Не знают, темные, что от судьбы не спрячешься.

— А я вот пытаюсь разобраться, судьба ли на вас оружие навела, или некто земной, кого можно за руку схватить.

— Кого же хватать собираетесь?

Артур говорил недовольным тоном, будто Мазин не старался его защитить, а угрожал.

— Говорят, вам недавно грозились.

— Кто?

— Ну, вам это лучше знать. По моим данным, некий кавказец.

— А… вот о чем речь. Быстро же у нас слухи распространяются.

— Слухи? Да ведь дыма, как говорится, без огня…

Артур Измайлович прервал энергично:

— Тут вы напрасно ищите. Хотя Руслан, так его зовут, действительно заходил.

— И угрожал?

Артур отрицательно повел головой.

— Во-первых, он был у меня после того злосчастного выстрела, а во-вторых, мы быстро уладили небольшое недоразумение.

— Нельзя ли поинтересоваться сутью дела?

Целитель поколебался, но решил ответить.

— Можно, конечно, хотя к покушению на меня эта история не имеет никакого отношения. Да за что ему меня убивать? Я его скорее спас от беды. Это очень давно было. Вам это интересно?

— Если не возражаете.

— Пожалуйста! — согласился Артур тоном человека, которого принуждают заниматься пустым делом. — Это был импульсивный юноша, как вы заметили со слов своих осведомителей, кавказской национальности, студент, ну еще подрабатывал в молодежном баре и отличался некоторой эксцентричностью. В результате попал в какую-то, не помню уже деталей, сомнительную историю.

— Вспомните, в какую именно?

— Да что-то связанное с оружием. Короче, он не то грозил, не то даже стрелял, и хотя никого не убил, на него завели дело, и парню маячил приличный срок. Вы же помните, как прежние власти относились к таким вещам? Им вечно мерещились вооруженные заговорщики. Я был в комиссии и пришел к выводу, что ему следует всего лишь укрепить психику, немного подлечиться. И мою точку зрения приняли во внимание, парня направили в спецбольницу, что было намного лучше, чем лагерь на Севере.

— Короче, вы его убедили, что психушка — это спасение?

Артуру Измайловичу не понравилось слово «убедили». По тому, как дернулась его щека, было заметно, что целителя не удовлетворила сама постановка вопроса.

— Ваш вопрос не корректен. Речь шла о выборе из двух зол, и, поверьте, ему досталось меньшее.

— Возможно, он недооценил преимущества выбора, — заметил Мазин с иронией.

— Согласен. Его национальный менталитет предпочитает эмоциональные, а не рациональные решения. Но сегодня это уже зрелый человек, мы поговорили, и он не смог не признать мою правоту. Мы расстались, как разумные люди.

Мазин посмотрел на абстрактный этюд на стене за спиной врача.

— Автор не из ваших пациентов? — кивнул он на рисунок.

— Представьте себе. Среди людей с психическими заболеваниями талантливые не редкость. Конечно, они видят мир по-своему, но их творчество вовсе не бред сумасшедших. Да и вообще разница между ними и так называемыми нормальными индивидами столь тонка, что взять на себя ответственность определить ее может только врач.

— Это опасная ответственность.

— Мне прекрасно известны обывательские разговоры о злодеях в белых халатах, — возразил Артур высокомерно, видимо приняв слова Мазина на свой счет.

Игорь Николаевич решил смягчить опасную тему.

— Существует, конечно, и обывательский подход, но вот факт, изложенный только что вами. В ваших руках оказалась человеческая судьба. Слава Богу, вы почувствовали меру собственной ответственности и, направив его на лечение, возможно, как он, судя по вашим словам, теперь и сам признает, спасли от худшей доли. Но признайте, не каждый же из ваших коллег достаточно гуманен, чтобы так поступить.

Артур напряженно и недоброжелательно следил за Мазиным, и тот видел, что целитель не обманывается насчет его слов о гуманности.

«Однако, если он почти открыто мне доверяет, за каким дьяволом ему понадобилось обращаться за помощью, отдавать мне пулю?»

Как бы читая его мысли, Артур Измайлович спросил:

— Не понимаю, зачем вам понадобилось с сарказмом отзываться о моей гуманности?

Игорь Николаевич пожал плечами.

— По вашему поручению я пытаюсь вычислить человека, который покушался на вашу жизнь. Но, кажется, вы лучший адвокат для тех, кого можно было бы заподозрить.

— Я не подозреваю Руслана, — заявил Артур без колебаний.

Мазин развел руками.

— Трудно искать в такой ситуации. У вас в самом деле нет никаких предположений?

— Представьте себе. Я врач, а не сыщик. Я провел жизнь, стремясь разобраться в человеческой душе, облегчить ее недуги, а не разоблачить их проявления. Я считаю убийство проявлением душевной неполноценности прежде всего. Мне трудно видеть в больном преступника.

— Завидую вам!

— Не понял.

— Вы, кажется, живете в здоровом гармоничном мире. В наше время это редкость.

— Опять колкость? Перестаньте. Я живу в том же мире, что и вы. У нас даже есть много общих знакомых. Но я не злодей в белом халате и не вижу врожденных преступников даже в тех, чьи поступки кажутся мне следствием психических расстройств.

— Например?

Артур махнул рукой.

— Поймали? Пожалуйста! Что такое алкоголизм? Разве не болезненное состояние? Разве не повод, чтобы человеком занялся психиатр? А болезненная ревность? Вы, как юрист, должны помнить, что одно время ревность признавалась смягчающим вину обстоятельством, именно как болезненное проявление.

— В другое время и отягчающим.

— Ну, это вульгарно — социальный подход, считалось, что ревнивец нечто вроде собственника. Так или иначе болезненная ревность тоже ненормальность в определенных пределах.

— Куда вы клоните?

— Разве у нас нет общего знакомого, страдающего обоими недугами, который тоже угрожал мне однажды?

«Тоже! Значит, кавказец все-таки угрожал. Оговорка прямо по Фрейду», — заметил Мазин, но за слово не схватился.

— Вы имеете в виду Дергачева?

— Ага! Сразу догадались? А вы и представить не можете, сколько выстрадала от него Марина Михайловна, очень серьезная и достойная женщина.

— Мне она не показалась страдалицей.

— Современные женщины не стремятся демонстрировать свои беды. Они научились мужеству.

— Согласен. Значит, Дергачев вызывает у вас опасения?

Артур предостерегающе поднял указательный палец.

— Я этого не говорил. Я только согласился с вами, что окружающий нас мир далек от гармонии. Но это не значит, что каждый опасен практически, хотя почти каждый способен на аффект, редко кто может сдержать собственное воображение, а всеобщее озлобление создает подходящую атмосферу. Особенно, если в руки попадает оружие.

— У Дергачева есть пистолет?

Артур сморщился.

— Вы настойчиво прямолинейны. И этого я не говорил. Но разве трудно сейчас приобрести оружие?

— Вы что-то знаете?

— Простите, я думал, что получение таких знаний — ваша проблема.

— Разумеется, — согласился Мазин, — добавьте, что мне платят за это…

— Извините, я не хотел…

Стук в дверь прервал этот не очень доброжелательный диалог. Заглянула Настя.

— Игорь Николаевич! Вы здесь? Вас там один молодой человек давно уже дожидается.

— Кто такой?

Она хмыкнула.

— Говорит, фермер.

— А… Это хорошо. Спасибо, Настя. Мы еще продолжим наш интересный разговор, Артур Измайлович. А сейчас простите.

Целитель проводил его внимательным взглядом.

Пушкарь дожидался у дверей «Ариадны».

— Что, Андрей, чувствую, на этот раз не с пустыми руками?

Пушкарь развел руки в стороны.

— К сожалению, руки пустые, но в голове кое-что крутится.

— Информация к размышлению? Заходи!

Андрей вошел и сразу подсел к столу.

— Информации, собственно, две.

— Давай по порядку.

— Первая, официальная. Пистолет, похожий на тот, что нас интересует, парабеллум образца 1908 года, произведен в Великой Германии в 1936 году, в мае сорок пятого попал в руки наших ребят и был подарен ими своему приятелю с гравировкой: «Миша! Помни войну и боевых друзей. Берлин 9 мая 1945 года». Миша, с вашего разрешения, Михаил Коротеев, полковник, отец известных вам Эрлены и Марины Дергачевых.

— Слушай, Андрей! Это же сенсация!

— К сожалению, не совсем. Полковник скоропостижно скончался от инфаркта во время служебной командировки. Пистолет утрачен, в семье заявили, что о местонахождении оружия им ничего не известно. Все это произошло более десяти лет назад. Точка, конец первой информации.

— Давай другую.

— Вторую раскопал дядька в каких-то своих архивах.

— Музейная история?

— Да нет. Хотя и с прошлым. Ровно двенадцать лет назад поступила в милицию информация о том, что у одного молодого человека имеется огнестрельное оружие. Тогда это было ЧП. Тем более, что молодой человек — студент. А студенты, сами знаете…

— Какого рода информация? — перебил нетерпеливо Мазин.

— Анонимка.

— По почте?

— Да, по почте. Участковый инспектор доложил, что в его адрес получено письмо без подписи, в котором неизвестный сообщал, что видел у студента кавказской национальности, проживающего на квартире по соответствующему адресу, оружие, а именно револьвер иностранной марки.

— И все?

— По информации об оружии все.

— Письмо сохранилось? Не бесполезно было бы взглянуть.

Андрей вздохнул.

— Кроме рапорта — ничего. Дескать, анонимка.

— Анонимка не всегда ложь. Такая уж страна запуганная, что и порядочный человек старается от властей подальше держаться. Ну ладно. Что было предпринято?

— Обыск.

— Не нашли?

— Пистолет не нашли. Но как раз в эти дни был налет на аптеку, где угрожали пистолетом, и участие студента было доказано. Взяли со склада морфий. Это, как ни странно, его и спасло. Приехали богатые родичи с Кавказа. Пошли в ход деньги, преступник превратился в больного, и парня отправили на лечение в дурдом, где он благополучно отсиделся, а пистолет с тех пор как в воду канул. «Больной», разумеется, его в глаза не видел.

— Забавно, — сказал Мазин, мысленно сравнивая рассказы Пушкаря и Артура. — Два пистолета исчезли бесследно.

— И ничем с тех пор себя не проявили.

— Это не по Чехову. Ружье стрелять должно.

— Пьеса еще не кончилась.

И прямо, как по ходу отрежиссированного спектакля, дверь распахнулась без предупреждения и ворвался Борис Михайлович Сосновский.

— Игорь! Шейм!

Мазин в первый момент не понял этого английского слова, зато подействовал на него взвинченный тон Сосновского.

— Что, Борис?

— Шейм, шейм! Позор нам. Юрка нас обскакал.

— Да в чем дело?

Сосновский бросил взгляд на Пушкаря.

— Андрей в курсе моих дел. Он помогает мне, когда-то мы с ним работали, — пояснил Мазин, немного преувеличивая прошлое сотрудничество с Пушкарем.

Борис Михайлович удовлетворился заверением:

— Недавно Артуру угрожал кавказец, бывший опасный уголовник и морфинист.

— Я знаю. Его Руслан зовут.

— Знаешь? — с недоумением переспросил Сосновский.

— Обязан. За это ты мне деньги платишь, — с ироничной гордостью произнес Мазин.

— И помалкиваешь? — почти возмутился Борис.

— Успокойся. Я только что от Артура. Он считает, что этот Руслан не мог стрелять в него, напротив, благодарен за то, что психиатр упрятал его в спецбольницу, а не в колонию.

— Да, приблизительно так он и говорит, — согласился Сосновский.

— А откуда твои сведения?

— Представь себе, от Юрки! Они его присмотрели по своей линии.

— Отлично! Андрей тоже кое-что раскопал. Если Юрий нам поможет уточнить некоторые факты, я с гонорара ставлю ему коньяк.

— Коньяк! — протянул Борис. — Отстал ты, старый, живешь вчерашними измерениями. Кто сейчас пьет коньяк? Его теперь делают на Малой Арнаутской. Ты что, моего сына отравить хочешь? Конкуренции испугался?

Заметно стало, что настроение у Бориса Михайловича поднялось.

— Все это меняет дело. Мы свою добычу милиции не отдадим. А морфинист, это реально?

— Артур так не считает.

— Ну, это его дела, а Юрка на факты опирается. Он и в хранении оружия обвинялся.

— Думаю, не без оснований.

— Вот видишь!

— Больше того, тут возможна связь и с исчезновением Дергачевой.

— Серьезно?

— Вполне. Хотя и не прямая.

Сосновский замахал руками.

— Узнаю тебя, дорогой кунктатор. Смотри, как бы события нас не опередили. Как вы думаете? — обратился он за поддержкой к Пушкарю.

Тот повел плечами.

— Мы уже толковали тут о ружье, которое стрелять должно.

— Вот именно! Перехватить этот ствол нужно!

Обрадованный уклончивым согласием Пушкаря, Сосновский произнес последнюю фразу бодрым командирским голосом.

Никто из них не предполагал, что случится через два дня…

Совсем другим, понурым, тоном Борис Михайлович сообщил Мазину, протягивая черный конверт, в котором обычно держат фотографии:

— Ствол перехватить не успели. Полюбуйся на его работу.

Мазин разложил снимки на столе. Отобрал два и рассмотрел их особо внимательно. На одном была посмертно запечатлена женщина. Без одежды, совсем без одежды. На другом снимке обнаженный мужчина. В таком виде оба смотрели в лицо смерти.

На теле женщины были ясно видны три черные точки, иначе — входные пулевые отверстия, одно во лбу, чуть ближе к правому виску, и два на груди, в области сердца, выше и ниже соска. Казалось, что стрелявший с каждым выстрелом опускал ствол, однако мог стрелять и не опуская оружия, просто женщина падала, валилась на пол после первого, уже смертельного, выстрела, и пули прошили ее коротким пунктиром.

Мужчину продырявили только один раз, но попадание оказалось смертельным, он умер в реанимации, в сознание не приходил и сообщить о своих последних минутах ничего не смог.

Звали мужчину Артур Измайлович Барсук, женщину — Марина Михайловна Дергачева. Убийство произошло среди бела дня на квартире целителя и, судя по всему, прервало свидание любовников.

Такого рода интимные встречи в рабочее время, хотя и на квартире, но почти без отрыва от производства, стали в недалеком прошлом своеобразной приметой быта, не перегруженного служебной занятостью. Сначала возродилась старинная шутка о том, что работа не медведь, потом встала проблема заполнения высвобожденного времени, начинали с перекуров и кроссвордов, но почему бы не рационализировать внетрудовые забавы? И началось. То мужа «вызывали к самому», то бедная, замученная бытом супруга договорится с товарками «сбегать за дефицитом», — и вот досада! Простояла очередь, а перед самым носом кончилось!

А вечером дома сценка:

Он (недовольно): «Что значит, звонила, а меня не было? Меня к Ивану Ивановичу вызывали, понимать надо! Сама-то где шлялась?»

Она (с возмущением): Шлялась! Бегаешь-бегаешь, в дом что-нибудь раздобыть стараешься, а тут тебе еще и недовольство. Он, видите ли, звонил! Подумаешь, звонил! Позвонил бы попозже. Все равно в своей конторе зря штаны протираешь…»

Вот так, отыграв свои скромные роли, все оставались довольны. А тут, на тебе! Кровавая баня. Повеселились!

Картина, по первому впечатлению, вырисовывалась следующая. Убийца проник в квартиру буквально следом за любовниками. Они успели только раздеться, но утехам, судя по состоянию постели, еще не предались. Он поднял их с кровати и, возможно, допрашивал, где находятся ценные вещи. Мариной преступник не соблазнился. Что происходило дальше, можно было только догадываться. Возможно, Артур что-то выдал из ценностей, возможно, заупрямился, но убиты были оба, чтобы не оставлять свидетелей. Обыск в квартире провели, но что нашел и взял убийца, установить было невозможно. Во всяком случае, нечто малогабаритное, и деньги, разумеется. В двух соседних квартирах жильцы отсутствовали, соседка снизу уверяла, что ничего не слышала, сосед сверху заявил, что он в таких делах не участвует: «Может быть, внизу орехи кололи…»

В целом, картина была если не вполне обычной, но и не сенсационной. Оставалось, правда, выяснить факт, который обещал прояснить многое. И, разглядывая фотокарточки, Мазин напряженно ждал телефонного звонка, перекатывая пальцем по столу маленький свинцовый предмет.

Наконец, позвонили.

— Игорь, — услышал он голос Андреева дядьки. — Точно. Одинаковые.

Это означало, что пуля, миновавшая целителя несколько дней назад, выпущена из того же пистолета, что и пули, расстрелявшие его вместе с любовницей.

— Хорошо, — откликнулся Мазин спокойно. — Благодарю.

И немедленно набрал Сосновского-младшего. Старший был тоже там.

— Жди. Мы с Юркой бегом.

Примчались оба в самом деле быстро.

— Мы с отцом по пути схватились, пытаемся провести демаркационную линию, но переговоры идут туго, — смеясь сообщил Юрий, здороваясь с Мазиным.

— Что не поделили?

— Дело это — наше, — горячо заявил Борис. — Игорь Николаевич провел огромную работу.

— И слава Богу! Но Игорь Николаевич ищет сестру Марины, а мы ее убийцу.

— Извини. Не только. Артура Измайловича, если ты, сынок, заметил, тоже убили, и тот же самый человек, что и Марину. А доктор обращался к услугам нашего бюро.

— Между прочим, ваш клиент в настоящее время в некотором смысле бесхозный, а его правопреемников я пока не вижу. Поэтому занимается им государство в моем лице.

— Ребята, — вмешался Мазин, — о чем спор?

— Юрий считает, что нашел преступника.

— И что же?

— Хочет брать Руслана.

— Нельзя же упустить время и дать ему возможность смыться. Пока, слава Богу, мои люди опекают его надежно, но время работает не на нас.

— Слышишь, Игорь, он хочет из-под носа увести нашу добычу!

— Какая это добыча? Все равно вам никто теперь не заплатит, — возразил Юрий.

— А репутация? Престиж? — возмутился отец.

— У вас, Юра, достаточно оснований для санкции? — спросил Мазин осторожно. — Зачем он убил их?

— Месть напрашивается. Убит со второй попытки.

— Два дня назад Барсук уверял меня, что они разобрались.

— Он пудрил Артуру мозги, может быть, присматривался, искал подходы, — уверенно сказал Юрий.

— Подходы к чему? — спросил Мазин без нажима.

— Да хотя бы к квартире, — вмешался Борис Михайлович. — Целитель-то был не бедняк. Если месть напрашивается, то грабеж не исключается.

— Кстати, как он вошел в квартиру? Отмычка? Взлом?

— Элементарный ключ, — сообщил Юрий.

— Элементарный? — удивился Мазин. — В двери такой простой замок?

Все переглянулись. Конечно же, замок и ключ не могли быть простыми.

— Стоит подумать, — сказал Сосновский-старший.

— Не только об этом. Возникают и другие вопросы, — заметил Мазин.

— Например?

— Почему он стрелял в Артура один раз, а в Марину трижды?

— У меня есть предположение, так сказать, в развитие начальной версии, послушаете? — предложил Борис.

— Охотно.

— Такая раскладка — аргумент в пользу грабежа. Забираясь в квартиру, преступник не ожидал наткнуться там на посторонних. Артур услышал возню и выскочил в прихожую. Первый выстрел. Месть совершена. Преступник, однако, с характером, не спешит скрываться, пытается сориентироваться, привлек выстрел внимание в доме или нет? Прошел в комнату. Тут она заорала. Или даже раньше. Он стрелял от неожиданности, чтобы заткнуть ей рот немедленно. Бил до упора. Я так могу себе это представить.

— И так могло быть, — согласился Мазин.

— Выходит, Марина — жертва случайная? — спросил Юрий отца.

— Я бы сказал, жертва своей сексуальной необузданности.

Игорь Николаевич мог бы открыть, что Марину с Русланом связывало прошлое, но он этого не сделал, спросил только с сомнением:

— И все-таки немало оснований для поспешных действий, Юра?

Юрий улыбнулся широко, как когда-то улыбался Борис, и, обойдя стол, подошел к ним обоим сзади и положил им руки на плечи.

— Отцы! Простите сына, но у меня есть основания.

— Неизвестные нам? — быстро спросил Борис.

— Каюсь, но это тайна следствия.

— Ты слышишь, Игорь! От отца тайна! — возмутился Сосновский-старший. А ну, не валяй дурака! Выкладывай.

Мазин протянул руку.

— Не нужно, Борис. По закону он прав. Во-первых…

— Формально! Но не то время, чтобы в букву закона зубами цепляться, и не нужно мне тут о правовом государстве. Раз нас в Совет Европы не принимают, значит, можем еще пожить по-старому. Юрка! Я кому сказал?

— Папуля! Слово Игоря Николаевича для меня еще выше закона. Так, Игорь Николаевич?

— Конечно, нет, льстец. Но я не договорил. Я ведь сказал, во-первых, а есть еще во-вторых.

— Я весь внимание.

— Не спеши, расслабься. Во-вторых, и я кое-что знаю.

— Тем более, — с ходу сориентировался Борис. — Объединим усилия. Или обменяемся секретами. Еще лучше. Ну как?

Но Юрий оказался тверд. Покачал головой и предпочел отшутиться.

— В эпоху конкуренции вступили, господа…

— Ладно! — остановил дискуссию Мазин, — когда похороны?

— Завтра. Хоронят по отдельности, но представляешь положеньице супруга?

Дергачев положеньицем пренебрег. Он просто не пришел на кладбище.

В целом, однако, похороны прошли нормально, хотя и без ставшего уже обязательным отпевания. Да еще гроб был обит зеленым, а не красным, но бывшие соратники приняли участие, и кто-то сказал небольшую речь, в которой отметил, что трагически оборвалась молодая жизнь способного и перспективного работника, и не к лицу нам в эти скорбные минуты смаковать и обсуждать известные обстоятельства трагической кончины, ибо страна уже достаточно поплатилась за несправедливые осуждения и нетерпимость, и мы не забудем Марину Михайловну. Последнее обещание вполне соответствовало действительности, подобные случаи в обывательской памяти сохраняются надолго и передаются через годы. Так, удачно смешав грешное с праведным, оратор вполне пристойно в духе старых добрых традиций вышел из щекотливого положения. Только молодой человек с кавказскими чертами лица, стоявший поодаль на заброшенном надгробье и наблюдавший печальный ритуал со стороны, презрительно скривил губы под ровно подстриженными черными усами, что не ускользнуло от внимательного взгляда Мазина.

Мазин пришел на кладбище, разумеется, не из чистого любопытства, хотя и нельзя сказать, чтобы с конкретной целью. Он просто считал, что присутствие на похоронных церемониях дает определенную пищу для размышлений, все-таки обстановка особая, и люди в ней проявляются контрастнее, чем обычно, даже те, кто усиленно изображает скорбную отрешенность.

Свернули процедуру без проволочек. Когда к гробу подошли дюжие непросыхающие молодцы с веревками и молотками, лишь один человек поднялся на сырой холмик и, став на колено, прикоснулся губами к плохо загримированному пулевому отверстию. Это была Лиля.

Потом послышались негромкие хлопки брошенных руками горстей земли, следом гулко заработали лопаты… Народ смешался и, прилично случаю, без спешки, но решительно, двинулся к автобусу. Умолкнувший оратор подошел было к Лиле, судя по жестам, предложил ей присоединиться к «группе товарищей», но она повела головой, и он облегченно и понимающе пожал плечами и развел на секунду руки, как бы говоря: что ж поделаешь, конечно, дело деликатное…

Лиля дождалась, пока на могилу уложили немногие венки, и пошла между оградками, но не туда, где стоял автобус, а навстречу Мазину.

— Это вы?

— Как видите.

— Не ожидала.

— Почему? Не я один пришел.

— Пришли позлословить, а в основном выпить, конечно.

— Надеюсь, вы не подозреваете меня в желании хлебнуть бесплатно в трудное время?

Она смутилась.

— У меня зло получилось.

— Естественно.

— Нет, зло. Не знаю, что делать, не могу достичь состояния…

— Сострадания?

Лиля быстро глянула поверх очков.

— Насмешничаете?

— И не думаю.

— Многие не принимают меня всерьез. И эти тоже…

Мазин вспомнил, как она склонилась над гробом. Нет, над ней не смеялись. Может быть, кто-то даже почувствовал неловкость оттого, что стоит и ждет с нетерпением, когда же кончится нудный погребальный обряд, и все усядутся за стол.

— Люди сложный народ. Не стоит перегибать в их осуждении. Меня в этом работа убедила.

— Вы правы, мне стыдно, это гордыня проклятая. Пожалуй, не следовало подходить к гробу. Я как бы им вызов бросила.

— Ну ладно, ладно, не винитесь. Все уже в прошлом.

Кавказец с ровно подстриженными усами обогнал их, направляясь к стоявшей на обочине иномарке.

Лиля прищурилась, напрягая зрение.

— Посмотрите! Ведь это он.

— Кто? — спросил Мазин, хотя уже понял и сам.

— Я вам говорила. Помните? Он к нам приходил, Марину спрашивал. С цветами пришел. Да, с цветами. Но Марины не было дома. Я спросила, что ей сказать? Он так улыбнулся сахарно, знаете, как они умеют. Говорит передайте, что хорошие люди не забывают добрых дел.

«На гроб он смотрел с другой мыслью», — подумал Мазин, но тут Лиля попросила его:

— Подождите минутку, пожалуйста.

И, повернувшись в сторону могилы, негромко заговорила, произнося непонятные Мазину слова.

«Харе Кришна, Харе Кришна, Кришна, Кришна, Харе Харе, Харе Рама, Харе Рама, Рама Рама, Харе Харе…»

Впрочем, разобрать их четко Игорь Николаевич не мог, внимание его было приковано совсем к другому эпизоду, разыгравшемуся поблизости.

Двое мужичков в кирзовых сапогах и солдатских измятых гимнастерках без погон и поясов, один с лопатой, другой с веревкой, по виду очередная пара могильщиков, вышли на дорогу как раз в тот момент, когда Руслан подошел к машине. «Могильщики» шли прямо на него, и кавказец брезгливо шагнул в сторону.

Мазин улыбнулся, он слишком хорошо знал, как это делается.

Никто и не заметил, как в машине оказались все трое, и она, круто взяв с места, умчалась по дороге.

«Юра сработал. Неужели я — старый осел?»

— Игорь Николаевич, мы можем идти.

Лиля смотрела в сторону, куда направлялся Руслан.

— Уже укатил?

— На такой машине недолго. Вы молились, Лиля?

— Да, это маха-мантра, великая мантра, она освобождает наш ум от тревог.

— В самом деле?

— Не верите? Всего шестнадцать слов, наделенных большой силой. Особенно рекомендуется в Кали-йугу.

— Кали-йугу?

— Это эпоха ссор, тревог, лицемерия.

— Ничего не скажешь, эпоха годится.

Лиля сказала с удовлетворением:

— Я знаю, что наши мысли близки. Я рада, что вы здесь. Как и я, выдумали, что мама придет на кладбище, правда?

Вот этого Мазин вовсе не думал, а между тем известный резон в таком предположении был. Разумеется, если считать, что Эрлена жива.

— Вы на это надеялись?

— Сначала. Но она не могла прийти, не повидавшись со мной.

— Что же ей мешает?

— Она еще не готова.

Лиля произнесла эти слова так убежденно, с внутренним смыслом, что Мазин понял, речь идет о духовном.

— А если помехи вполне земные?

— О чем вы?

Ее доверчивость и признательность как рукой сняло.

— Простите, я забыла, что вы сыщик, ваша пища — души падшие. В исцеление вы не верите.

— Такого я не говорил. Я только предпочитаю убедиться, что исцеление идет успешно.

— Я верю в исцеление, — сказала Лиля, нахмурившись.

— Поэтому и решили отказаться от моих услуг?

— Если хотите…

— Это ваше право. Но почему вы все-таки не пришли ко мне сами, а написали заявление? Вас так коробил мой сугубо практический подход?

— Я поняла, что мама не преступница. Ее нельзя разыскивать. Она совершила ошибку, а не преступление. Нужно дать ей возможность пройти через сомнения и вернуться. Она страдает. Вы бы слышали ее голос. Каждое слово сквозь слезы. Может быть, она уже узнала об участи Марины. Может быть, то, что случилось, поможет ей вернуться.

— К отцу? — спросил он, подумав. — «Неужели она настолько наивна?»

Оказалось, что нет.

— Нет, к отцу она не вернется. Я тоже решила уйти от него.

— Сейчас? Когда он в таком тяжелом положении?

— Не говорите! Мой долг быть рядом с ним, я знаю, но это невозможно. Он сам гонит меня. Пока я у бабушки. Ей я нужнее. Отца выручает бутылка.

— Он дома? Один?

— Да. Но не нужно сейчас об отце. Вернее, я не могу. Простите. Побегу к бабушке. Спасибо, что пришли.

— Если вам это оказалось полезным, я рад.

Мазин поклонился, ничего не добавив к своим словам. В душе он был доволен, что Лиля направилась не домой. У него были соображения, требовавшие повидать Дергачева немедленно и желательно с глазу на глаз. Конечно, существовала опасность найти его, как говорится, в отключке, но Игорь Николаевич уже заметил, что Алферов и Дергачев пьют по-разному.

Так и оказалось. Художник был действительно пьян, но выглядел довольно разумным, сосредоточенным и угрюмым.

— Что это вы? — спросил он хмуро, радости от визита не выражая.

— Я с кладбища.

— Вот оно что! Заскочили помянуть покойницу? Или все за миражами гоняетесь, призраки ищете?

— Ищу. И помянуть не прочь.

— Рюмка найдется.

И на этот раз художник усадил его в скрипучее кресло, но выпивку не пожалел, а, напротив, поставил бутылку на столик как-то подчеркнуто решительно.

— Прошу! Хотя вообще вам у меня делать нечего, — сказал Дергачев совсем трезво. — Моя вторая супруга отнюдь не скрылась. Нынешнее место пребывания ее, как я понял, вам известно лучше, чем мне. Можете хоть завтра проводить, как это у вас называется, эксгумацию, что ли?

— Эксгумацию, — подтвердил Мазин.

— Ничего себе, словечко состряпали, так и прет трупной вонью.

Дергачев изобразил рвотный спазм.

— В эксгумации нет нужды.

— Неужели нашли убийцу?

— Не знаю.

— Не темните!

— И не думаю. Кажется, милиция задержала подозреваемого.

— Кто ж такой?

— Кавказец какой-то.

— Слава Богу! Хоть тут я чист. Не убийца!

— Ну, теоретически это не исключено. У вас были основания.

Дергачев, который наполнял как раз стопку Мазина, откачнулся и пролил водку на столик.

— По-вашему, я псих? По-вашему, я стал бы убивать женщину, которая мне давно осточертела? Стала равнодушной?

— Некоторые так делают. Нужно же избавиться, если осточертела?

— Вот как вы думаете? Не верю. Не вешайте лапшу на уши. А развод зачем?

— Вы говорили о зависимости от жены.

Дергачев набычился.

— Кому?

— Какое это имеет значение? Разве не говорили?

Художник напрягся, вспоминая.

— От сторожа ветер дует? Ну, трепло. Мог, конечно, по пьянке. Но это так, не серьезно, на безденежье, возможно, и жаловался.

— Только?

— А что еще?

Вдруг он расслабился, посмотрел на Мазина, затряс головой и засмеялся пьяным, неприятным смехом.

— Ха-ха! Я вас понял. Черный юмор? Вам смешно? — Так же неожиданно, как начал, Дергачев прервал смех. — А мне не смешно. Об этой постельной вакханалии весь город говорит. Мои косточки без порошка перемыли.

— А была ли вакханалия? — спросил Мазин без тени насмешки. — Возможно, ваша супруга по делу заехала к знакомому врачу.

— Ну, это уже за пределами черного юмора! Вы что, того? — Дергачев покрутил пальцем у виска. — Что же я, не опознавал ее? Она была голая, как очищенное яйцо. А вы знаете, что она голая вытворять может? Так что постельку я себе хорошо представляю.

— Если хотите, — позволил себе Мазин, — экспертиза не обнаружила у вашей супруги признаков близости с мужчиной.

Дергачев замотал головой.

— Приемчики! Приемчики! Насквозь вижу. Чем же она, по-вашему, голая занималась? Импортные трусы примеряла? Или не успели? Конечно, не успели! Подумать только, как ей напоследок не повезло!

— Возможно, преступник угрозой оружия принудил ее раздеться, чтобы совершить насилие.

Мазин говорил подчеркнуто отстраненно, будто протокол читал, не обозначая никакого собственного отношения к произносимым словам.

Дергачев уже заметно волновался.

— Почему ж не совершил?

— Понятия не имею. Это мог быть маньяк со странными наклонностями.

— Бросьте. Маньяк бы своего не упустил, — сказал Дергачев убежденно и, опрокидывая в рот стопку, добавил: — И поминать такую стерву не хочется. Вы еще скажете, что она мне вообще не изменяла с этим козлом.

— Откуда я знаю, — пожал плечами Игорь Николаевич, — о мертвых не принято…

— Ах! Вы не знаете! О мертвых не принято? Где не принято? Только не в нашем вертепе.

— Поэтому вы и на кладбище не пришли?

— Еще бы! Я не нанимался в этот цирк. Вас-то туда чего понесло? Ведь Лилька прекратила поиск. А вы все рыщете? Чего ради?

Нелегкий вопрос был поставлен ребром.

— Я видел Лилю на кладбище. Знаете, я испытываю чувство вины перед ней, потому что не справился с поручением.

— Вот как? Никаких следов?

Вновь захмелевший Дергачев произнес свои слова не без удовольствия и тут же наполнил посуду.

— Пейте! Помянем и сестру-покойницу!

— Покойницу? — уточнил Мазин.

— А то как же? Раз никаких следов, значит, на свете нету.

— Я не говорил, что никаких следов. Это ваши слова.

— Где же следы?

— А телеграмма? А телефонные звонки?

— Лилькины выдумки.

— Вы все-таки считаете ее больной?

— Ничуть.

— Откуда же такие фантазии?

— Не знаю, не знаю. Она жила своей жизнью. Ее кришнаиты охмурили, наверняка на наследство целят. Ведь старуха, ее бабка, на ладан дышит. Одной немецкой железной волей держится. Но скоро капут. Лильке новые похороны предстоят. Зато богатая наследница. Вилла на берегу. Да вы знаете, что в этой мутной водичке и Артур икру метать пытался?

— В каком смысле?

— Крысоловку свою мечтал устроить. Приобрести участок и клинику открыть для дураков. И Марина уши развесила. Обобрали бы эти шакалы Лильку, если б Всевышний не послал…

Он резко притормозил.

— Кого же послал Всевышний?

— Откуда я знаю, сами говорите, кавказец, чучмек какой-то замешан. Видать, она ему больше, чем мне, насолила. Ну, и мне достаточно.

— Да, большие счеты у вас с бывшей супругой накопились… Да и с Артуром немалые.

— Послушайте, шеф, — прервал вдруг Дергачев развязно, но устало. — Вы у меня в гостях, хлеб-соль с водочкой преломили, перелили и меня же оскорбляете. Сначала вокруг Эрлены круги описывали, ничего не нашли, а теперь уже…

Он не закончил, замолчал, опустив подбородок на волосатую грудь.

— Что теперь? Не найду?

Художник провел пальцами по лбу.

— Теперь? Не помню. Кажется, перепил. Но это ничего. Вы знаете, — смазывая сказанное, заговорил он скороговоркой, — у меня особенность. Сначала хмелею, а потом, наоборот, с каждой рюмкой трезвею. Не верите? Сейчас убедитесь. Это американцы открыли. Алкоголь на каждого человека индивидуально воздействует. Строго индивидуально! — протянул он с нажимом. — А наши дурни всех скопом отлучать вздумали. Кампания! Довели народ. Если вы эту антиалкогольную кампанию помните…

— При чем тут кампания? Мы о другом с вами.

— Верно. Я и говорю, у меня особенность, выпил — захмелел, а потом рюмку — и наоборот. Вот мы сейчас еще по рюмке, и я отвечу на все ваши вопросы. Чудненько?

— Я больше пить не буду и вам не советую.

— А как же я вспомню?

— Почему теперь я уже ничего не узнаю об исчезновении вашей первой жены?

— Да ведь все уже перекопали. А вы такой профессионал…

Мазин понимал, что сказать он мог, а возможно, и хотел другое, но слово не выскочило, как воробей, не сорвалось.

Дергачев тоже понял, что спохватился вовремя. И улыбнулся, приложившись к новой рюмке.

— Слушайте, дорогой Игорь Николаевич, вы в дебрях, но я помогу вам, идет?

— В каком смысле?

— В самом прямом. Избавлю от сомнений, сберегу ваше время и деньги.

— Имеете такую возможность?

— Так точно.

— Валяйте!

— Это грубо, но Фоме неверующему можно кое-что и простить. Я ведь не все время под газом. Кое-что и трезво сообразить могу. Скажите-ка честно, пули, что стреляли в Артура в первый раз и в последний, из одного пистолета?

— Да, — сказал Мазин.

— Выходит, и человек один стрелял. Ну так я вам доложу, что в первую ночь я спал пьяный под охраной Пашкова, и он может это фундаментально подтвердить. А если не я тогда стрелял, то делайте вывод и по второму разу. Или вам это ничего не говорит?

— Как же, я вас понял, вы профессиональный мастер алиби.

— Ха-ха, льстите. И не верите, и подозреваете. Что, не так? Я вас насквозь вижу. И мне смешно, потому что у меня два свидетеля: Настя и ваш приятель — сторож-мыслитель. Оба подтвердят, где я был и в каком состоянии.

«А ведь он прав, негодяй. Если в первый раз стрелял, без сомнений, не он, а в обоих случаях работало одно и то же оружие, тут в возможных версиях черт голову сломит».

— Вижу, огорчены, — подвигал морщинами Дергачев. — Что же ты, моя старушка, приумолкла у окна? Не слышу проницательных вопросов. Вот так и вся наша капиталистическая революция. Хотели, как лучше, получилось, как всегда. Частный сыщик ничуть не лучше милицейского чиновника. Разве не так? — спросил он с торжеством, покручивая стопку двумя пальцами.

Мазин действительно молчал.

Дергачев улыбнулся.

— Ох, добрый я человек. Ну ладно. Пользуйтесь добротой. Не хотелось в дерьме копаться окаменевшем, как поэт сказал, но, кажется, дерьмо еще с запашком. И рисуются мне в пьяном угаре кое-какие картинки из прошлого, когда Марина до меня еще крутила любовь с неким фраером из бара, а у тестя моего пистолет пропал, а потом этого черного в дурдом упрятали за то, что он где-то стрелял, ну и так далее. Уж не он ли тут появился? Копните, потрясите, пока его повязали, а? Дружеский совет. Сказал бы вам больше, но и тогда не знал толком, а сейчас вообще память ушла… Так что, чем богаты…

— Спасибо, — сказал Мазин серьезно…

«Кажется, ошиблись мы с Викторией Карловной, — думал Мазин, вернувшись в «Ариадну», хотя в последнее время версия Лилиной бабушки представлялась ему все более осязаемой. — Неужели Юрка ближе к истине? А почему бы и нет? Жизнь упростилась, сдерживающие центры подразвинтились. Кстати, нужно его проинформировать обо всем, что я знаю. А может, и поздравить?»

— Тебя, Юра, поздравить можно? — спросил он, набрав телефонный номер.

— С чем? — задал в ответ вопрос Юрий Сосновский тоном, по которому Мазин понял, что с поздравлением поторопился.

— Лихо твои ребята на кладбище сработали.

— Я его отпускаю, Игорь Николаевич.

— Шутишь?

— В день первого покушения этого парня не было в городе, а пули-то из одного ствола. В лучшем случае пистолет побывал в разных руках.

— В самом деле? Бывает же! У меня почти та же неувязка.

— В чем именно?

— И у моего подопечного на тот же день алиби.

Послышался смех.

— С чем и вас поздравляю. Не падайте духом, войну пережили, — заметил Сосновский, родившийся через много лет после войны, — и это переживем.

— А почему ты, собственно, в этого Руслана вцепился?

— По легкомыслию. Анонимку получил.

Разговор выходил за рамки телефонного, но Мазин не удержался, спросил осторожно:

— В чем суть?

— Писуля короткая. Читаю: «Ослепленный ревностью человек хочет лишить жизни известного целителя Артура Барсука. Помогите спасти жизнь врача, нужного людям. Подробности известны Марине Дергачевой».

Мазин обдумал текст.

— Когда ты получил это? После убийства?

— Письмо отправлено раньше.

— Выходит, опоздало? Подробности, как говорится, Марина унесла с собой? Почему же ты решил, что «ослепленный ревностью» — это Руслан?

— Сразу после убийства я повидал секретаршу Дергачевой, и она показала, что парень приходил к ним в контору и вел себя агрессивно. Я задумался, кто мог бы быть автором письма? Не сама ли Марина? В порядке самозащиты. Решил поговорить с ее супругом. Тот рассказал, что у Марины была связь с Русланом. Ну а об их отношениях с целителем знал весь этот вертеп, который вы не по заслугам окрестили «ковчегом».

«Дергачев в самом деле добряк. Широко делится», — отметил Мазин и спросил:

— А муж, по-твоему, ревновать не может?

Юрий помолчал.

— Считаете эту версию реальной?

— Я упомянул о своем подопечном. Это Дергачев. И у него тоже есть на первый день алиби. Вот мы и обменялись информацией.

— Оба чистые?

— Не спеши. Спасибо за анонимку. Мне есть о чем подумать. И дай мне, пожалуйста, возможность повидать этого Руслана.

«Мантра представляет собой особую комбинацию трансцендентных звуков, которая освобождает наш ум от тревог. Мана означает — ум, трайа — освобождение. Маха-мантра — великая Мантра. Шестнадцать слов, составляющих ее, особенно рекомендуются к употреблению в Кали-йугу, эпоху ссор, тревог и лицемерия…»

«Вот так, — усмехнулся Мазин. — Всего-то шестнадцать, и нет проблем!»

«Харе Кришна, Харе Кришна, Кришна Кришна, Харе Харе, Харе Рама, Харе Рама, Рама Рама, Харе Харе».

В сущности, только три разных слова.

«Имя Кришна означает Всепривлекающий, Рама — Всерадующий, а Харе есть обращение к энергии преданного служения Господу. Таким образом, маха-мантра означает: «О Всепривлекающий, о Всерадующий Господь, о энергия Господа, прошу, позволь мне преданно служить Тебе».

«Перевод, конечно, расширительный, но теперь я хоть представляю, что она там бубнит. Помоги ей, Кришна, если можешь!»

«Бубнила» в соседней комнате Лиля. Она предупредила: «Это займет минут восемь», а чтобы он не подумал, что у нее «поползла крыша», положила на стол перед Мазиным брошюру с пояснениями.

— Это очень серьезно, — пресекла она, возвращаясь, возможные шутки. — Вы поняли?

«Я, кажется, начинаю понимать по-бенгальски», — хотел он ответить, но было и в самом деле не до шуток.

Мазин пришел в этот домик после смерти Виктории Карловны.

— Я должен передать письмо, которое оставила вам бабушка.

Прежде чем взять конверт, Лиля сказала:

— Сначала я должна прочитать мантру.

И достала из сумки нечто среднее между четками и бусами. Сначала она намеревалась произнести свои молитвы тут же, но смутилась, побоялась насмешки и ушла в соседнюю комнату, оставив Мазина с печатным словом, видимо, решив, что печатному слову у нас принято доверять больше, чем устному.

Так Мазин обрел новые знания о духовной жизни, а Лиля подготовилась к разговору, о тяжести которого она еще только догадывалась.

— Мне это было необходимо, чтобы настроиться…

Тут сказано: у Господа много имен — Кришна, Рама, Иегова, Аллах, Будда.

— Почему такое предпочтение Кришне? — спросил Мазин, тоже настраиваясь.

— А что я знаю о других? Бабушка впитывала духовные истины с детства, для нее не было Бога, кроме Христа. А наше поколение начинает с чистой доски, если хотите, с себя. Я уже привыкла к мантре. Она мне поможет выслушать вас. И принять письмо. Бабушка сказала перед смертью, что вы знаете…

Мазин чувствовал тяжесть ответственности.

— Что именно?

— Она сказала, что вам все рассказала…

— Лиля! — попросил Мазин серьезно. — Пожалуйста, если надо, прочитайте мантру еще раз.

— Нужно читать сто восемь раз.

— Сколько нужно, столько и читайте, разговор предстоит трудный.

— Я готова. Давайте письмо.

Лиля снова вышла, чтобы прочитать письмо без свидетелей. Время тянулось особенно долго, потому что Мазин знал, что написала старуха.

Наконец Лиля вернулась. Заметно было, как старается она держать себя в руках.

— Вот, прочитайте и вы, бабушка так хочет.

Письмо было написано нетвердой рукой, видно, мешали волнение и слабость.

Лиля опустила бумагу на колени, втянула голову в плечи, худоба ее подчеркнуто проступила, плечи почти судорожно вздрагивали, а глаза, напротив, застыли, пальцы поспешно и беспорядочно перебирали бусинки четок.

— Хара Кришна… Хара Хара…

— Чем я могу помочь вам, Лиля?

— Скажите мне правду! Что знала бабушка?

Мазин достал из кармана янтарное украшение.

— Виктория Карловна нашла здесь этот кулон. Он принадлежал вашей маме.

— Что же это значит?

— Только поймите правильно, Лиля. По большому счету, к счастью или несчастью, находка кулона сама по себе, без дополнительных фактов, ничего не доказывает. Бабушка предположила, что мама вернулась сюда из Ключа… Это можно считать обоснованным. И здесь произошло нечто трагичное. Но это только предположение. Все могло быть иначе…

И тут Лиля, наконец, зарыдала.

Мазин ожидал такой реакции, он потянулся к ней, желая успокоить, но Лиля оттолкнула его руку.

— Не надо! Не надо. Я все знаю, я все понимаю… Не надо!

— Не торопитесь! Мы все пока разобраться не можем.

— Я знаю, знаю!

— Что?

— Ее убили!

«Кто?» — возникал вопрос, но обоим страшно было его произнести. Мазин ушел от него. Спросил другое:

— Кто же звонил, в таком случае?

Лиля ответила сквозь слезы:

— Звонить больше не будут.

— Вам что-нибудь сообщили? — спросил он, уже видя, что это ее собственный вывод.

— Нет. Я просто знаю. Теперь я сама все знаю.

— Я тоже думаю, что звонить не будут, но я знаю не все.

— Что просила передать мне бабушка?

— С вашего разрешения, я передам вам все, что известно, через два-три дня. Мне нужно задать несколько вопросов нескольким людям. Потерпите, надейтесь.

— На что? Вы узнаете настоящую правду?

— Правда бывает только настоящей.

Игорь Николаевич посмотрел на Лилю. Слез в глазах уже не было.

«Она понимает, по какому краю ходит, и все-таки надежда умирает последней. Неужели мантра помогает?»

— Хорошо, я подожду.

— Спасибо. Можно первый вопрос задать вам?

— Разве мы не обо всем переговорили?

— Вопрос частный. Возможно, он покажется вам даже нелепым.

— Я слушаю.

— Марина всегда была такой стройной, почти худощавой?

— Зачем это? — удивилась Лиля.

— Вы обязательно узнаете, когда я расскажу вам все.

— Насколько я помню, давно, в молодые годы, она была толстушка, но потом, когда начала делать карьеру, решила держать форму. Пришлось прилагать усилия.

— Я так и думал, я видел у нее Гербалайф. Спасибо. Это все. Не отчаивайтесь. Я скоро позвоню вам.

Пожилая проводница в железнодорожной шинели с двумя набитыми сумками шла через вокзальный скверик. Встречный мужчина обратился к ней вежливо:

— Александра Гавриловна?

Женщина посмотрела подозрительно.

— Я. Что надо-то?

— Один вопрос. На память не жалуетесь?

— В каком смысле? Кто вы вообще-то?

Мазин показал удостоверение.

— Сумки, что ли, шмонать собрались?

— Ни в коем случае. На пару минут задержу, не больше. Вот и скамеечка. Прошу, присядем.

— Ну, так в чем дело? — спросила она, опуская на асфальт тяжелые сумки.

— Не помните, случайно, двенадцать лет назад вас опрашивали по делу пропавшей Дергачевой?

Железнодорожница подумала, потом кивнула.

— Ой, куда забрался. Было такое. Неужто нашлась?

— Так не скажу, — Мазин развернул три фото. — Взгляните, пожалуйста, на снимки. Какой вам ее больше напоминает?

Мысль эта пришла ему в голову, еще когда они с Пушкарем рассматривали листовки с изображением сестер.

— Ишь ты! Эти две похожие. Но моя вроде помоложе. Да, вот эта.

— Не сомневаетесь?

— Чего уж там! Она это, точно.

— Спасибо большое. Вот и все.

— И все?

— Все.

— Не думала, что через столько лет…

— И я не думал, — поднялся Мазин.

Старушки, как и впервые, внимательно рассмотрели Мазина сквозь щель, пересеченную цепочкой, узнали его, вспомнили доброжелательно.

— Зайди, мил человек, зайди. Вот только что с тобой делать, не знаем. Плох наш мастер.

Мазин обеспокоился.

— Что случилось?

— Да все то же… Хворает своим наваждением.

— Ну, я все-таки попробую.

— Попробуй, попробуй, ты ему по душе пришелся.

Ильич вытянулся на неприбранной кровати, воздух в комнате был насыщен спиртовым духом.

— Может, форточку откроем? — предложил Мазин.

Алферов с трудом приподнял веко левого глаза, посмотрел, однако, осмысленно.

— Ты скажи! — произнес он тихо, но ясно. — А я-то думаю, душновато. Открой, сам боюсь, упаду. Не люблю на полу валяться. Не престижно.

Мазин открыл форточку. Старый знакомый кот сидел, сочувствовал Алферову.

— На один вопрос ответишь, генерал? — спросил Мазин.

Ильич помолчал.

— Вообще-то я в отключке. Сны смотрю. Ну, если соберусь, если на один.

Веко медленно поползло вниз. Мазин понял, что нужно торопиться.

— Эрлена парик носила?

Лицо Алферова дрогнуло, вопроса такого он не ожидал, но ответил сразу:

— Повезло тебе. Помню эту гадость лиловую. Раздражала она меня, казалось, под ним всегда голова потная.

— И на вокзале она была в парике?

— Ну, привязался, как пьяный к электричеству… Отпусти душу на покаяние. Была, была. Иди с Богом. Больше здесь не подают.

— Мне больше не нужно. Выздоравливай.

Алферов, кажется, уже не слышал его.

Наталья Дмитриева, бывшая секретарша Марины, место свое сохранила, манеру держаться тоже, Мазина, естественно, узнала, но фамильярничать не собиралась.

— Кто вам нужен…

Слово «господин» ей давалось трудно.

— Можете называть меня — товарищ, — заполнил Мазин паузу.

Она признательно улыбнулась.

— Спасибо. Трудно ломать язык в моем возрасте.

На столе у нее появился бюстик Ленина, который Мазин не видел в прошлый раз, видно, новый шеф был единомышленником.

— Мне нужны вы. Помните, я приходил к Марине Михайловне?

— Конечно. К сожалению…

— Да, — сказал Мазин соответствующий тоном, — теперь уже к ней не придешь.

Секретарша откликнулась на тон с пониманием:

— Какое несчастье! Хорошим людям всегда не везет. Вы зрелый человек и, я думаю, не лицемер, не ханжа. Да, как женщина она проявила слабость, но вы бы посмотрели на ее мужа! Это опустившийся люмпен. Какая женщина могла безропотно терпеть, скажите, пожалуйста! Простите, может быть, я не права, но я слишком пережила. Чем могу быть вам полезной?

— О! Речь идет о мелочи. У Марины Михайловны был небольшой дефект руки?

— Дефект? Ябы не сказала так. Незначительный шрам на пальце.

Еще один ответ Мазин получил у женщины, которая жила некогда по соседству с Дергачевым.

Она долго рассматривала его в глазок, не открывая двери, но наконец решилась и предстала перед Игорем Николаевичем не в лучшем виде, в старом халате, из тех, что когда-то называли капотами, с засученными мокрыми рукавами, с седыми прядями прилипших ко лбу волос.

— Я стираю.

— Ничего, не смущайтесь. Я на секунду. Я и заходить не буду.

Она обрадовалась, ей заметно не хотелось демонстрировать свое жилье.

— Вы помните процесс по делу Дергачевой, вашей бывшей соседки? Она уехала и пропала.

— Помню, как же. Я женщина одинокая, событиями не избалованная. А такое в те времена было событием. Это сейчас людей, как мух, бьют, режут, душат, взрывают. А мы жили при порядке.

Косвенно она польстила Мазину, который лично участвовал в поддержании старого порядка, хотя предположение, что мух можно резать и взрывать, показалось ему слишком смелым.

— Согласен с вами.

— Так что вам от меня нужно?

— Кажется, вы оказали первую помощь Эрлене Михайловне?

— Ну, уж и помощь! Скажете!

Соседка оказалась скромной.

— Не помните, что с ней случилось?

— Муж говорил, что она сунула палец в кофемолку.

— Муж? А сама она разве не говорила?

— Да я ее и не видела. Я вообще крови боюсь.

— Но на следствии вы травму подтвердили?

— Конечно. Муж же йод просил.

Очередной вопрос возник почти случайно:

— Саша! Что-то мне не нравится ваш вид.

Выглядел Пашков и в самом деле незавидно.

— А мне больше не нравится содержание, а не вид.

— Совсем недавно вы были вполне довольны своим существованием.

— Да, был, точнее, убеждал себя в этом. Не тут-то было. Большое заблуждение, что самообман легчайший из обманов.

— При чем здесь самообман? Вы же вполне обеспечены по своим потребностям, не так уж обременены работой, свободны лично и общественно и даже, как многие сплетники замечают, пользуетесь вниманием самой заманчивой женщины этого Дома. Разве не так?

— Все так. С одной поправкой — дом-то сумасшедший, вертеп.

— Наверно, не больше, чем вся страна, а возможно, и шар земной.

— Не спорю, но мне это все больше действует на нервы. А что касается заманчивой женщины, то дорого яичко к христову дню. Надоело объясняться ей в своем импотентстве.

— Не верит? В общем-то женщинам почему-то трудно понять эту нашу проблему.

— Вот именно. Она считает, что мы с ней наделены кучей органов, которые могут заменить мой один бездействующий, а то и вдохновить его.

— Ну, попробуйте, черт побери! Чем вы рискуете? Самолюбие мешает?

— Однажды я был на фабрике шоколадных конфет. В цеху их разрешали лопать выше горла. Так вот, цементный пол был покрыт раздавленным шоколадом. Его никто не хотел есть.

— Так вы пресытились? Бедная Настя.

— Я не пресытился. Просто шоколада много не съешь. К тому же она безумно болтлива, и крыша у нее давно под острым утлом.

— Опять-таки думаю, что угол не острее, чем у других.

— Как сказать! Она, например, и сейчас убеждена, что Артур инсценировал первый выстрел.

— Да? Под этим углом вы ее крышу рассматриваете? А если сменить угол?

Но это уже был вопрос не к Пашкову.

— Вы, Настенька, все хорошеете! — сказал Мазин, дожидаясь заказа в кафе.

— Только вы и заметили.

— Неужели находятся такие, что не замечают?

— Ваш приятель Саша номер один.

— Да плюньте вы на него, глупого. Ну, на что вам эта старая калоша?

— Жалко мне его, — произнесла она с неожиданным чувством.

— Не жалейте. Он отшельник в этом мире, созерцает его с философским спокойствием.

— Нет. — Настя поставила перед Мазиным заказанный коньяк и, нарушая правила, присела к столику. — Он о самоубийстве думает.

Мазин вспомнил серое лицо Пашкова и почувствовал, что она близка к истине.

— И вы хотите его спасти?

— А что в этом плохого?

— Ничего. Напротив. Флаг вам в руки. А, кстати, почему вы решили, что Артур Измайлович устроил инсценировку с первым выстрелом? Ведь убили его в конце концов.

— Туда и дорога. Потому, что подлец, — ответила она сразу. — А покушение придумал с целью, с какой, не знаю, но мерзкой, это точно. Да не вышло. Переиграл.

— Его вам не жалко?

— Вот уж кого жалеть! Похабник. И Лильку ограбить хотел вместе со своей шлюхой из департамента. Слушайте! Не ищите вы, кто их убил! Ничего он плохого не сделал.

— Это все-таки убийство, Настя.

— А как же очищаться от дряни? Артур мне лично говорил. Попытается лапу запустить под кофту или под юбку и нашептывает: «Ты не ломайся, у нас большие баксы будут. Такую лечебницу на озере отгрохаем». — «Да не отдаст вам Лилька землю». — «А кто у нее спрашивать будет? Она же не правоспособная. Ей лечиться нужно». Вот сволочь!

— Кто же убил их, по-твоему?

— Если сами не знаете, я не скажу.

Руслан оказался горячим и многословным.

— Я какой был? Зеленый, глупый. Это она меня в дурдом заперла.

— Зачем?

— Из-за пистолета. Она хотела, чтобы я ювелирный брал. Жадная была. У отца парабеллум утащила, мне дала. Но я не мог так идти, уколоться нужно было. Я же не бандит. Я никогда не грабил. Я пошел за дозой. Для храбрости, понимаешь? Я никого не убил. Я стрелял, правда, но я не убивал, я убежал, я отдал ей пистолет. Говорю, возьми, я больше на такое дело не пойду. Она меня испугалась, и в дурдом.

— С вашего согласия? Врачу-то подыгрывать нужно было.

— Сказал уже, дурной был, в дурдом и попал. Мне говорят, что я мстить приехал! Кому мне мстить? Себе мстить нужно! Я ей в глаза посмотреть хотел. Спросить хотел, как живешь, как с такими глазами на людей смотришь? Но не посмотрел. Закрыли ей глаза. Но не я…

— Я должен с вами встретиться, — так он сказал Дергачеву.

На другом конце провода молчали. Мазин ожидал активного протеста, но Дергачев спросил только:

— Вы уверены, что это необходимо?

Спросил не зло, а как-то тоскливо.

— Да.

— Кому?

— Вашей дочери, если хотите.

Тут голос приобрел раздраженный оттенок.

— Когда же она успокоится в конце концов! Сама не ведает, что творит.

— Мне тоже хочется, чтобы она успокоилась скорее.

— И для этого вы снова меня пытать собираетесь?

— Да, придется поговорить откровенно. Если можете, не пейте, пожалуйста.

— Ого! Тогда поспешите. Я пока сухой.

— Значит, встретимся!

— Вижу, выбора вы мне не оставили. Валяйте!

— Спасибо. Подойду.

Мазин все еще думал, что художник не сдержится, бросит напоследок что-нибудь вроде — «зря время потеряете!» — но Дергачев ничего не сказал, и Мазин понял, что тот оценил серьезность предстоящего разговора.

И не ошибся. Художник его ждал, как говорится, собравшись. Даже в «башне» навел порядок и кресло освободил заранее, сам же расположился так, чтобы свет падал на Мазина, а собственное лицо оставалось в тени настольной лампы. Такой «профессионализм» невольно позабавил Игоря Николаевича. Позаботился Дергачев и о внешнем виде, побрился, примазал «непокорные кудри» и надел зачем-то жилет и галстук, хоть и был без пиджака. Все эти бросавшиеся в глаза усилия скорее выдавали волнение, чем демонстрировали уверенность и спокойствие.

— К очередному допросу готов, — «доложил» Дергачев мрачновато.

— Я пришел побеседовать, — поправил Мазин.

— Нет уж, болтать не стоит, давайте факты, а с пустыми руками не стоит…

— Кто же вам сказал, что с пустыми? Будем доказывать.

— Что?

— Убийство трех человек.

— Вот как? Вы это серьезно?

— К сожалению.

— По-вашему, я одну жену убил, потом другую? Больше мне делать нечего, как этих потаскух истреблять? И после смерти жить не дают… Сколько ж я из-за них натерпелся! Один раз чуть в тюрьму не упрятали, теперь снова? Нет уж! Вот вам… Не пойду я из-за них в отсидку. Суки! Всю жизнь мне отравили. Кто вам сказал, что я их убил?

— Факты говорят!

— Что? Факты на моей стороне.

— Вы их подтасовали.

— Каким образом? Доказывайте!

— Точнее, организовали. На чем основывалось ваше первое алиби? На том, что Эрлена уехала, и в момент ее исчезновения вы находились в разных городах. Верно?

— Конечно.

— И вы в самом деле находились в разных городах, только вы были живы, а она мертва.

— Это откуда? От старухи?

— Виктория Карловна, как и суд, исходила из предпосылки, что Эрлена уехала. Потом, по мнению суда, ее убил Алферов, а по мнению Виктории Карловны, она вернулась, чтобы вас разоблачить, и была убита вами в ее доме.

— Чушь!

— Не чушь, но не совсем верно.

— Имеете собственное мнение?

— Да, по моему мнению, Эрлена никуда не уезжала. Она была убита до отъезда.

Дергачев вздрогнул.

— С ума сошли? Ее видела проводница… Алферов не скрывает, что видел! А вы такую ахинею, прости Господи…

— Займемся и проводницей, и Алферовым. Все в свое время, — спокойно отреагировал Мазин.

— Ладно. Значит, я убил ее в бабкином доме?

Голос его приглох.

— Так думала Виктория Карловна.

— И вы ей поверили?

— Отчасти.

— Как вам такое могло в голову прийти! Старуха, по-вашему, ясновидящая?

— Нет, у нее нашлась вполне реальная улика.

— Предъявите! Карты на стол! Не запугивайте меня словами!

Игорь Николаевич опустил руку в карман.

— Машина колесом втоптала в клумбу кулон вашей жены.

— Что? Какой еще кулон?

— Вот этот. Помните?

Он положил кулон перед художником, но тот к нему не притронулся.

— Ничего я не помню. Зачем вы повторяете старческие маразматические выдумки? Старуха умерла. Не верю я. Кулон Эрлена взяла с собой, — произнес Дергачев растерянно. — Не знаю, где взяла его старуха.

— Виктория Карловна нашла украшение на клумбе, поврежденной колесом.

— И что из этого?

— Она сочла, что вы тащили труп, а кулон оборвался и упал на клумбу.

И тут он заорал:

— А какого же… она молчала до самой смерти? Берегла мне удавку! Кто теперь этот бред опровергнет?

— Если хотите, я выслушаю ваши аргументы с полным вниманием.

— Серьезно? Откуда вы таким сочувствием прониклись?

— Дочку вашу жалко. Страшно, как она правду переживет.

Художник исказился в лице и полез в бар за бутылкой.

— Обещал, но не могу. Вы, конечно, с преступником не будете?

— Преступником суд объявляет.

Дергачев криво усмехнулся.

— Спасибо. Это по-человечески. Да и не доказали вы пока ничего.

— Не обольщайтесь! Докажу. Но я сыщик частный и вам препятствовать не буду. Пейте, если не боитесь, что это вам не повредит.

— Мне уже ничего повредить не может. Но это не признание. Доказывайте.

— В Горный Ключ ездила не Эрлена, а Марина.

Мазину показалось, что зубы Дергачева стукнули о край стакана. Заикаясь, художник произнес:

— Это какая-то черная, ненаучная фантастика.

— Да, есть тут нечто от приключенческой литературы, довольно лихо придумано, и можно было бы даже посмеяться над вашей ловкостью, если бы кровью не пахло.

— Это слова. А факты?

— Да я только фактами и оперирую. Вы уже поняли, я думаю, что фактов у меня достаточно. Я могу подтвердить их свидетельствами. Вы ссылались на проводницу. Пожалуйста. Я предъявил ей фотографии обеих сестер, и она указала на Марину, как на свою пассажирку.

— Через столько-то лет?

— Да, пожалуй, нынешнюю Марину она бы не узнала. Всю оставшуюся жизнь она заботилась о том, чтобы изменить внешность и особенно комплекцию. Это никого не удивляло. Естественно, что молодая карьерная женщина стремится беречь фигуру, не выглядеть толстушкой-простушкой, какой ее помнила проводница. Все-таки в одном городе жили, могли и повстречаться ненароком.

— Это ваша гипотеза. Все женщины только и думают о своей внешности. Но я могу признать, что в то время, несмотря на разницу в возрасте, они были схожи фигурами.

— Да, комплекцией. Но проводница без колебаний выбрала ту, что помоложе. Вы, кажется, тоже юность предпочли?

— Она сама ко мне в постель влезла! — угрюмо ответил художник и тут же замолчал, видимо, сожалея о сорвавшихся словах.

— Не жалейте, — посоветовал Мазин. — Это секрет Полишинеля, а будете отрицать, еще больше запутаетесь.

— Значит, думаете, что я убил Эрлену, чтобы на Марине жениться? Шило на мыло сменять? Плохо вы таких людей, как я, понимаете.

Мазин возразил:

— Позвольте с вами не согласиться. Немало я женолюбцев повидал, которым все в женщинах нравится, кроме записи в паспорте. Согласен с вами, такие не убивают, чтобы в законный брак вступить.

Дергачев оживился.

— Вот видите! Вы суть усекли. Я вас уважаю.

Мазину стало почти смешно.

— Вы меня в трудное положение ставите. По правилам я должен откликнуться соответственно: «И я тебя уважаю».

Художник померк.

— Понял. Не уважаете. Крыть нечем. За что меня уважать? Но ведь человека и на дне бездны обнаружить можно. Душу нетленную.

— На дно углубляться не буду, но, если вас это может утешить, я всегда считал, что преступник тоже жертва и собственную жизнь губит.

— Жертва обстоятельств!

— Каких? Мимо пройти не смог? Пикантно? Две сестренки.

— Две шлюхи! Давайте уж называть вещи своими именами. Про Сережку забыли? Он вам что напел? Он же ее видел в Ключе на вокзале.

— Кого? Эрлену или Марину?

— Он же узнал!

— Парик, который принадлежал Эрлене и который ему, между прочим, очень не нравился. Но ни с той, ни с другой он в Ключе не разговаривал.

— Это по его словам. Он же был ее любовникам, лицо заинтересованное.

— Так вы жену из ревности убили? — усмехнулся Игорь Николаевич.

Дергачев приложил пальцы к вискам и застонал.

— Я не убивал Эрлену.

— Расскажите еще о телеграмме и о записке.

— Я не убивал, — снова простонал Дергачев, — а телеграмма была. И еще записка…

— Записку вы, положим, выдумали.

Он затряс головой.

— Нет, честное слово, нет. Я порвал ее, но записка была, была. Эрлена знала о Марине и писала…

— Откуда? Но, что бы она ни писала, вы ведь прекрасно знаете, что она не сбежала и не могла писать из Горного Ключа.

— Не я ее убил, не я, — продолжал повторять художник, хотя уже молча согласился с тем, что Эрлена убита, и не протестовал против предположения, что она погибла до отъезда, иными словами, не уезжала. Но это пассивное признание и смущало Мазина, потому что оно выглядело каким-то нелогичным полупризнанием с одновременным отрицанием собственной вины.

— Кто же вывез труп на машине?

— Старуха это придумала в маразме.

— Вы в ее маразм и сами не верите.

— Все равно вы теперь ничего не докажете.

— Я бы хотел вас послушать, вашу версию.

— Вот видите! Не уверены! На пушку берете!

— Хочу представить себе ясно все, что произошло.

— Да не поверите вы мне!

— А вы расскажите, попробуйте!

Он решился, как будто прыгнул в воду.

— Ладно. Черт с вами. Ее Марина убила.

И, как ни странно, оба замолчали, потом Мазин спросил:

— С вашим участием?

— Вы с ума сошли!

— С вашего согласия?

— Никогда в жизни! Она меня поставила перед фактом.

— Рассказывайте.

— Вы не знаете, что это был за человек. Она мою жизнь погубила. От нее отец отрекся. Она еще в техникуме с бандитом связалась. С Русланом этим, а у отца пистолет украла, но он все понял, сердце и лопнуло. Тут она, правда, испугалась, решила от бандита отмежеваться. Написала анонимку в милицию, что у Руслана пистолет, а сама спрятала его дома.

— И вы все это знали?

Дергачев махнул рукой.

— Я, как было, все откровенно говорю. О чем-то догадывался, что-то знал, что-то потом узнал. Но я ж говорил, она ко мне в постель залезла. Душу изливала, как ей на путь истинный податься. Я пустил слюни. Хотел ей помочь.

Он закашлялся.

— Да что теперь каяться! Повязала она меня, телом привязала. С виду простушка, как вы сказали, а такие штуки умела, которые трудящимся только сейчас доступны стали, а раньше стеснялись. В кино такого не показывали.

— Это любопытно, — прервал Мазин, — но, может быть, ближе не к телу, а к делу?

— Куда уж ближе! Тут я и с Сережкой все увидел. Эрлена путевку взяла и нагло с ним собиралась. Да хрен бы с ней, если б она на пистолет не наткнулась. Дальше, клянусь Богом, не знаю. Кто ее надоумил? Подозреваю, что эта стерва сама и навела, чтобы она нас застукала. Развести хотела. Но пистолет не учла. Короче, мы с ней у бабки были, — бабка как раз уехала, — когда ворвалась Эрлена, и пистолет в сумочке. Тут у меня провал в памяти. Не буду вам мозги засирать. Легко и самому представить этих волчиц. Помню, я никак шнурки на ботинках завязать не мог, сидел на кровати и шнурки завязывал. Наклонился, они визжат. И тут — бах! Марина потом уверяла, что она Эрлену только отталкивала, и как-то рука у той с пистолетом подвернулась. Не знаю, как, но прямо в сердце. Сейчас уже эту картину не восстановить. Думаю, никто никого убивать не собирался. Эрлена психовала просто. Но, как говорится, поэт роняет молча пистолет.

Мазин подумал, наверно, так и было. Уж слишком горячо говорил Дергачев, сопереживая ночь, которая сломала его жизнь…

— Не верите?

— Верю. Продолжайте.

— Ну вот. Сначала ошеломление, а потом, понятно, как шкуру спасти? Разбитый горшок не склеишь, а жить хочется.

— Круто у вас мозги завертелись.

— Это она. Верите или нет, она все придумала. А Эрлену действительно я вывез на машине. Только не спрашивайте, куда. Все равно не найдете. Потом с поездкой в Ключ придумала, а меня в Сочи направила. Я не сопротивлялся, я в апатии был.

Мазин вспомнил жизнерадостный сочинский снимок и в апатии усомнился, но что не изобразишь на физиономии, когда шкуру спасать приходится!

— Вот так она нас кровью и повязала. И стал я рабом. Подстилкой, чтобы ноги вытирать. Скажете, слизняк, дерьмо, ничтожество? А Лилька? Каково ей признаться?..

— Как же вы расквитаться решились?

— Не расквитаться. Взбунтоваться. Я же русский все-таки, с нашенским менталитетом. Терпим, терпим, а потом к топору. Вы еще в этой стране такое увидите, что этим новым русским и не снилось.

— Оставим политику, — попросил Мазин.

— А это не политика. Это кровное мое. Что они с Лилькой совершить задумали? Слабоумной объявить и ограбить до нитки! А потом и меня… Зачем Артур кино с покушением устроил? Он той пулей в меня целил. Уж они бы придумали, как меня замарать…

— Возможно.

Мазин вспомнил об анонимке, что получил Сосновский.

— Сами видите.

— Выходит, опять вам спасаться пришлось?

Дергачев задумался.

— Нет! На этот раз я сознательно шел, готовился. Только не спрашивайте о чепухе вроде ключа, где я его взял, как изготовил. Не мельчите. Я о главном. Я давно думал, я конченый человек. Чего мне лично в этой жизни жалеть? В рабах прожил. А решился почти случайно. Настя натолкнула. Сказала, что Артур сам на себя покушение подстроил. Тут меня и осенило. А потом пули признали идентичными. Значит, опять у меня алиби будет! Повезло, что меня у Сашки в «ковчеге» развезло. Ну, думаю, гады, за что боролись, на то и напоретесь. И так эта мысль по душе мне пришлась, что я и на Руслана внимания не обратил. Он-то на нее свой зуб имел. Тоже кое-что мог. Но я думаю, нет! За свои муки собственной рукой должен.

Водка в дрожащей руке плеснулась через край.

— У Руслана тоже алиби.

— А хрен с ним! Я ж говорю, приговор привести собственноручно. Вы только гляньте вокруг: убийство за убийством, и никого поймать не могут, арестовать не могут, судить не могут, шлепнуть не могут. Может, и мне посчастливится? На суде я, как с вами, откровенничать не буду. Буду стоять на самообороне. А разве не так? Я родную дочь спасал, себя спасал, от преступников оборонялся. Разве не так? А может, и алиби пригодится!

Мазин не улыбнулся.

— Ну что? Теперь все вам ясно? — спросил Дергачев.

— Да, кажется.

— Тогда помогите по-человечески. Объясните Лильке, что мать от несчастного случая погибла, ладно? Может, она в Боге утешение найдет. — И добавил после паузы: — Когда меня сдавать собираетесь?

— Я лицо не официальное. А сейчас не нанят никем. Сосновский-младший этим занимается. Он, между нами, алиби с пулями считает вполне серьезным. Везет вам с этим алиби!

— Мне, как вы убедились, всю жизнь везет.

И Мазин не смог понять, какова доля истины в этой горькой шутке.

Упомянутые события описаны в романах П. Шестакова «Взрыв» и «Клад».