© Наварете, Рамон, 2024

© Издательство АСТ, 2024

Слово «инквизиция» давно стало нарицательным. Оно вошло в лексикон современного человека, хотя о самой инквизиции, за исключением весьма скудных данных, почерпнутых из книг, учебников и энциклопедий, широкому читателю известно сравнительно немного.

Историк Марселен Дефурно пишет: «Испанская инквизиция!.. Эти слова уже в течение четырех веков пробуждают в воображении мрачные тюрьмы, ужасающие пытки и огонь костров, освещавших аутодафе»[1].

Но инквизиция была не только испанской, функционировала она и в других странах. Просто Испанию (которой, впрочем, тогда еще не было и в помине) первой вспоминают, когда заходит разговор об инквизиции. Почему? Да потому, как утверждает тот же Марселен Дефурно, что «инквизиция занимала в жизни испанцев очень важное место не только из-за судов, которые она вершила, но и из-за отпечатка, налагавшегося ею на умы людей той своеобразной смесью ужаса и почитания, которую вызывало само ее упоминание»[2].

Тема инквизиции, без сомнения, является «ультраполемической». На протяжении веков множество раз слово «инквизиция» использовалось в качестве синонима понятия «религиозный фанатизм». Происходило все, в значительной степени, по принципу, провозглашенному одним из патриархов современной пропаганды Йозефом Геббельсом, а тот якобы говорил, что «ложь, повторенная тысячу раз, становится правдой»[3]. Во всяком случае, эту фразу ему приписывают и постоянно цитируют, хотя на самом деле это изречение принадлежит французскому писателю и дипломату рубежа XVIII–XIX вв. Франсуа Рене де Шатобриану.

В настоящее время ситуация поменялась. Увеличилась степень научной разработанности данной проблемы, расширился круг доступных источников, началось изучение ранее запретных тем, появились новые познавательные приоритеты, оригинальные, а подчас и довольно экстравагантные концепции истории инквизиции. Политическая и духовная свобода окрылила историков; она стимулировала творческий поиск одних и графоманство других.

В чем же секрет долговечности интереса к инквизиции, одно название которой, как принято считать, внушало ужас всему человечеству? Кем были руководители инквизиции – «жертвами долга», фанатиками, готовыми пойти на самые страшные преступления, чтобы защитить догматы веры от подлинных или мнимых врагов, или бессердечными церковными полицейскими, послушно выполнявшими предписания высшего начальства? Кем были жертвы инквизиции? Кого и за что преследовала инквизиция?

Мы надеемся, что данная книга хотя бы частично ответит на эти вопросы. Конечно, мы далеки от того, чтобы пытаться полностью «обелить» инквизицию, показывая праведный образ жизни одного из ее главных лидеров. Как пишет профессор Мадридского университета Антонио Бальестерос Беретта, «инквизиция, как любой общественный организм, имела свои недостатки»[4].

Можно много говорить о том, что в Средневековье сжигали еретиков не инквизиторы, а светские власти, а также о том, что за действия инквизиции несет ответственность королевская власть, которой она была подчинена. Кто-то даже говорит о том, что, в известной степени, ответственность за деяния инквизиции лежит и на самих ее жертвах, которые своим неповиновением сами подталкивали ее к жестоким расправам. Такие аргументы, в частности, можно встретить в книге Агостино Чеккарони «Маленькая церковная энциклопедия», изданной в Милане в 1953 году. Автор утверждает, что главной причиной возникновения инквизиционных трибуналов были «насильственные действия, к которым прибегали еретики, начиная со времени, когда церковь вышла из катакомб, с целью разрушить фундамент, основанный на доброй религии Иисуса Христа, провоцируя тем самым не только справедливую реакцию со стороны церкви, но также справедливую общественную вендетту»[5].

Одним из первых выдвинул подобные аргументы граф Жозеф-Мари де Местр, написавший в 1815 году памфлет в защиту инквизиции, известный как «Письма одному русскому дворянину об инквизиции».

Жозеф-Мари де Местр касался только испанской инквизиции, но он пытался оправдать и всю инквизицию в целом, доказывая ее общественную полезность. Прежде всего, он утверждал, что, существуй во Франции инквизиция, в стране наверняка бы не было кровавой революции 1789 года.

В самом деле, деятельность инквизиции всегда и везде была направлена на борьбу с революционными веяниями. Она запрещала и конфисковывала произведения энциклопедистов и им подобных «подрывателей основ». Например, та же Великая французская революция 1789 года была встречена инквизицией в штыки. В частности, она особым декретом запретила ввоз в Испанию революционной литературы и осудила французских революционеров за то, что они «под привлекательной маской защитников свободы в действительности выступают против нее, разрушая политический и социальный строй и, следовательно, иерархию христианской религии»[6].

Инквизиция всегда и везде поддерживала государственный строй и христианский социальный порядок, воплощенный в форме монархии.

Монах-августинец Мигель де ла Пинта Льоренте в своей книге об испанской инквизиции, изданной в Мадриде в 1953 году, по этому поводу высказывает следующую мысль:

«Разрешите мне сформулировать следующий вопрос: когда общество наводнено проповедниками атеизма, то есть ниспровергателями Бога, когда в наших современных и прекрасных городах силы зла источают развращающие флюиды сатанической гордыни, покрывая презрением все моральные и этические постулаты <…> разве не будет неотвратимой потребностью человечества создать трибуналы, в задачу которых входило бы осуществление полицейских репрессий с применением самых энергичных и действенных методов, и не все ли равно, будут ли эти трибуналы именоваться полицейскими департаментами или генеральной инквизицией?»[7]

Основной тезис графа де Местра звучит так:

«За все, что имеется в деятельности трибунала инквизиции жестокого и ужасного, в особенности за смертные приговоры, несет ответственность светская власть»[8].

Далее Жозеф-Мари де Местр пишет: «Инквизиция по своей природе добра, нежна и консервативна, таков всеобщий и неизменный характер всякого церковного института. Но если гражданская власть, используя это учреждение, считает полезным для своей собственной безопасности сделать его более строгим – церковь не несет за это ответственности».[9]

Относительно «нежности» инквизиции – это, конечно же, явный перебор. Даже процитированный выше Агостино Чеккарони признает, что «инквизиция совершила всевозможные эксцессы, которые могут быть объяснены политическими страстями в соединении с варварством и невежеством того времени»[10].

Некоторые более современные писатели придерживаются тех же взглядов: по их мнению, инквизиция была мощной «превентивной мерой», ниспосланным провидением инструментом, который долгое время защищал людей от гражданских и религиозных войн.

Слово в защиту инквизиции произносит и официальная ватиканская «Католическая энциклопедия», в которой сказано:

«В новейшее время исследователи строго судили учреждение инквизиции и обвиняли ее в том, что она выступала против свободы совести. Но они забывают, что в прошлом эта свобода не признавалась, и что ересь вызывала ужас у благомыслящих людей, составлявших, несомненно, подавляющее большинство даже в странах, наиболее зараженных ересью. Не следует, кроме того, забывать, что в некоторых странах трибунал инквизиции действовал самое непродолжительное время и имел весьма относительное значение»[11].

Аббат Эльфеж Вакандар в своей книге «Инквизиция» пишет, что инквизицию нужно рассматривать и судить не только по поступкам, но и в сопоставлении с моралью и представлениями о правосудии того времени. По его мнению, «мы должны изучать и судить этот институт объективно» и не «сравнивать его эксцессы с предосудительными действиями других трибуналов»[12].

Развивая эту идею, аббат Вакандар предупреждает: «История инквизиции неизбежно вскроет дела, о существовании которых мы даже никогда не подозревали, но наши предрассудки не должны служить помехой для честного отношения к фактам. Единственно чего мы должны страшиться – это упрека в том, что мы боимся правды»[13].

Далее, говоря о церкви и о церковных истинах, аббат Вакандар рассуждает следующим образом: «Если для защиты этих истин она использует в одном веке средства, осуждаемые последующим веком, то это всего лишь доказывает то, что она следует обычаям и идеям, господствующим в окружающем ее мире. Но церковь строго следит за тем, чтобы люди не сочли ее действия непогрешимыми и вечными правилами абсолютной справедливости. Она с готовностью признает, что иногда может и ошибаться в выборе практических средств. Система защиты и обеспечения, использованная ею в Средние века, оказалась, по крайней мере, в некоторой степени успешной. Мы не можем утверждать, что она была абсолютно несправедливой и абсолютно аморальной»[14].

Шарль Пишон, автор объемной книги о Ватикане, также призывает оценивать инквизицию «исторически, без страстей и предубеждений»[15]. Он пишет: «Святая канцелярия, прежде всего, была реакцией, часто грубой, как обычаи того времени, часто произвольной, как трибуналы всех времен, реакцией общества, которое защищается»[16].

Именно с этих позиций рассматривает деятельность инквизиции богослов и философ А.В. Кураев. Вот его соображения: «Согласно настойчиво повторяющейся, хотя и непроверенной легенде, инквизиционные трибуналы Средиземноморского региона были фанатичными и кровожадными, а испанская инквизиция являлась самой жестокой из всех. Само слово „инквизиция“ давно стало синонимом нетерпимости. Однако когда историки, наконец, стали систематически изучать огромный массив протоколов инквизиций, были получены совершенно иные результаты, и постепенно начало вырабатываться новое представление о них. Сейчас, пожалуй, уже можно говорить о всеобщем признании двух принципиальных выводов, хотя исследования еще не завершены. Во-первых, средиземноморские инквизиции были менее кровожадными, нежели европейские светские суды <…> Второй важный вывод состоит в том, что средиземноморские инквизиции, в отличие от светских судов, выглядели более заинтересованными в понимании мотивов, двигавших обвиняемыми, нежели в установлении самого факта преступления. Ранее представлялось, что инквизиторы, тщательно соблюдавшие анонимность своих информаторов, в меньшей степени заботились о правах обвиняемых, чем светские суды. Но последние исследования показывают, что инквизиторы были более проницательными психологами, нежели светские судьи, и оказывались вполне способными прийти к корректному – а зачастую и снисходительному – приговору. В целом они, в отличие от светских судей, почти не полагались на пытку, чтобы убедиться в истинности утверждений обвиняемых. Инквизиторы пытались проникнуть в сознание людей, а не определить правовую ответственность за преступление, поэтому протоколы инквизиторских допросов выглядят совсем иначе, чем протоколы светских трибуналов, и предоставляют историкам богатый материал об обычаях и народных верованиях… В отличие от светского судопроизводства того времени, суды инквизиции работали очень медленно и кропотливо. Если одни особенности их деятельности – такие, как анонимность обвинителей, – защищали информаторов, многие другие обычаи работали на благо обвиняемых. Поскольку инквизиторы в меньшей степени заботились о том, чтобы установить факт совершения преступления – ереси, богохульства, магии и так далее, – но, скорее, стремились понять намерения людей, сказавших или сделавших подобное, они, главным образом, различали раскаявшихся и нераскаявшихся грешников, согрешивших случайно или намеренно, мошенников и дураков. В отличие от многих светских уголовных судов <…> инквизиторы мало полагались на пытку как на средство установления истины в сложных и неясных обстоятельствах. Они предпочитали подвергнуть подозреваемого многократному перекрестному допросу, проявляя подчас удивительную психологическую тонкость, чтобы разобраться не только в его словах и действиях, но и в его мотивах»[17].

Этот же автор утверждает, что «инквизиция функционировала как учреждение, скорее защищающее от преследований, нежели разжигающее их», что «церковные кары для чародеев были мягче того, что могла бы сделать с ними толпа»[18].

У аббата Эльфежа Вакандара нашелся целый ряд близких к церкви последователей, которые продолжили излагать историю инквизиции, пытаясь понять и оправдать ее действия. В частности, епископ города Бовэ Селестен Дуэ в своей книге об инквизиции, изданной в 1906 году, пишет: «Трибуналы инквизиции способствовали сохранению цивилизации эпохи, ибо они укрепляли порядок и препятствовали распространению острого зла, защищали интересы века и действенно охраняли христианскую идеологию и социальную справедливость»[19].

Кроме того, он утверждает, что создание инквизиционных трибуналов было в интересах еретиков, так как спасало их от погромов, массовых расправ и бесконтрольных преследований со стороны светских властей, заинтересованных в присвоении их собственности. Инквизиция, согласно Селестену Дуэ, обеспечивала «справедливый» суд.

Примерно эту же мысль высказывает и английский писатель Гилберт Кит Честертон, заявляющий, что «во времена Торквемады существовала, по крайней мере, система, которая могла в какой-то степени обеспечить справедливость и мир»[20].

Богослов и философ А.В. Кураев констатирует: «Инквизиция хотя бы предоставляла слово самому обвиняемому, а от обвинителя требовала ясных доказательств <…> В итоге – ни один другой суд в истории не выносил так много оправдательных приговоров»[21].

Британский историк, живущий в Испании, Генри Кеймен в своей книге об испанской инквизиции отмечает, что архивы инквизиции содержат 49 092 досье, но только 1,9 % из них определяют вину обвиняемого и передают дело светским властям для исполнения смертного приговора. Остальные 98,1 % были либо оправданы, либо получили легкое наказание (штраф, покаяние, паломничество)[22].

Конечно, есть и совершенно противоположные мнения. Например, принято утверждать, что инквизиция вообще никогда не оправдывала свои жертвы, что в лучшем случае приговор гласил, что «обвинение не доказано». Якобы даже оправдательный приговор не мог служить препятствием для нового процесса против той же жертвы.

Монах-францисканец из Монпелье Бернар Делисьё, конфликтовавший с инквизицией и требовавший ее отмены, как-то даже в присутствии французского короля Филиппа IV Красивого, пригласившего его к себе в замок Санлис, заявил, что инквизиция могла обвинить в ереси самих святых Петра и Павла, и они были бы не в состоянии защитить себя. Им не представили бы никаких конкретных обвинений, не ознакомили бы с именами свидетелей и их показаниями. «Каким же образом, – спросил Бернар Делисьё, – могли бы святые апостолы защищать себя, особенно при том условии, что всякого, явившегося к ним на помощь, сейчас же обвинили бы в сочувствии ереси?» Приводящий эту цитату американский историк Генри Чарльз Ли в своей «Истории инквизиции в Средние века» добавляет: «Все это, безусловно, верно. Жертва была связана путами, вырваться из которых ей было невозможно, и всякая попытка освободиться от них еще только туже затягивала узлы»[23].

На позициях яростного защитника инквизиции стоял известный испанский историк Марселино Менендес-и-Пелайо, умерший в Сантандере в 1912 году. Его взгляды по этому вопросу изложены в трехтомной книге «История испанских еретиков», опубликованной в 1880–1882 гг. Хотя это сочинение было написано автором, не достигшим и 25-летнего возраста, оно основано на огромном количестве источников и считается в своем роде классическим. Подробно рассматривая различного рода ереси, существовавшие в Испании, Марселино Менендес-и-Пелайо не только оправдывает преследование еретиков, но даже воспевает действия инквизиции.

В своих рассуждениях об инквизиции этот автор исходит из следующей предпосылки:

«Испанский гений в высшей степени пропитан католическим духом, ересь среди нас – случайное и временное явление»[24].

Его в этом поддерживает профессор теологии Николас Лопес Мартинес, считающий, что ересь «нарушает социальный порядок»[25].

Истинно верующий не может не одобрять действий инквизиции, утверждает Марселино Менендес-и-Пелайо. Он пишет:

«Кто признает, что ересь есть серьезнейшее преступление и грех, взывающий к небу и угрожающий существованию гражданского общества, кто отвергает принцип догматической терпимости, то есть безразличное отношение и к истине, и к ошибке, тот обязательно должен признать духовное и физическое наказание еретиков, тот должен согласиться с инквизицией»[26].

Марселино Менендес-и-Пелайо уверен, что даже изгнание евреев из Испании в 1492 году было неизбежным следствием антииудейских настроений, которые преобладали в испанском обществе в XV веке. Он пишет:

«Решение Католических королей не было ни плохим, ни хорошим, оно было единственно возможным и исторически неизбежным в тех условиях»[27].

Он также утверждает, что те, кто называет инквизицию орудием тирании, должны признать, что она была народной тиранией, то есть демократической справедливостью, уравнявшей всех – от короля до последнего нищего.

Представляет интерес и подход к данному вопросу историка Бартолеме Беннассара. В своей книге об испанской инквизиции, изданной в 1979 году, этот автор говорит о том, что большая часть инквизиторов была обычными функционерами. Он утверждает, что «инквизиторская функция в их сознании представляла собой лишь этап, более или менее продолжительный, их cursus honorum (пути чести)»[28].

Другой известный историк, Висенте Паласио Атард, в книге «Здравый смысл инквизиции», изданной в 1954 году, призывает к объективности в изучении этой организации: «Чтобы понять инквизицию, необходимо отказаться от полемического задора. Это нам поможет уразуметь, что инквизиция сама по себе вовсе ни хороша, ни плоха, что она не есть институт божественного права, а создана людьми и посему несовершенна»[29].

Слово «инквизиция» происходит от латинского inquisitio, что можно перевести как «расследование». Этот термин широко использовался в юридической сфере еще до появления средневековых церковных учреждений с таким названием, и он означал выяснение обстоятельств дела – как правило, путем допроса, а иногда под пытками. Со временем под инквизицией начали понимать духовные суды в области христианских ересей.

В XIX веке, по инициативе папы Луция III (в миру – Убальдо Аллучиньоли), начал использоваться термин inquisitio hereticae piavitatis, под которым подразумевали розыск особ, погрязших в ереси и раскольничестве.

Раннее христианство страдало как от внешних врагов, так и от внутренних раздоров, проистекавших из всевозможных теологических разногласий, к которым относились разные толкования священных текстов, признание или непризнание тех или иных текстов священными и т. д. Уже начиная со II века, христианские иерархи (епископы) стали называть отдельных богословов еретиками, и им требовалось для этого определять доктрину христианства более понятно, чтобы люди могли избежать ошибок и разночтений.

Римский папа Луций III. Гравюра. XVI век

КСТАТИ

Еретик – это последователь и проповедник ереси. А слово «ересь» происходит от haeresis, латинской транслитерации греческого слова, означающего «выбор». В бытовом смысле ересь – это утверждение того, что считается ложным. В контексте же данной книги – это сознательное отклонение от считающегося верным религиозного учения, предлагающее другой подход к этому учению. Это значит, что представители двух разных течений даже одного религиозного учения могут считать себя идейными противниками и обвинять друг друга в ереси.

Отражением одной из первых стадий внутренней борьбы был, видимо, Иерусалимский собор, проходивший в 49 году в Иерусалиме с участием апостолов. Он был созван для разрешения спора между Павлом и некоторыми иудеями-христианами о том, должны ли христиане соблюдать Закон Моисея (Павел, в частности, отстаивал позицию, что христианам-неевреям нет необходимости совершать обрезание). Иерусалимский собор был важным событием в истории христианства, став прообразом вселенских соборов.

Также известно немало случаев, когда тот же апостол Павел защищал собственное апостольское служение, пугая христиан ложными пастырями, говорящими что-либо противоречащее тому, что говорил он. Похожие призывы содержатся в посланиях Иоанна, а также в Откровении Иоанна Богослова.

Получается, что зародыши инквизиции можно найти еще в первые века христианства, однако в то время суд христианских иерархов был прост и не отличался жестокостью. Однако уже тогда в обязанности диаконов (обладателей низшей степени священства) входил розыск еретиков, сеявших «плевелы ложного учения» между верующими в Иисуса Христа, а также исправление их заблуждений. Епископский суд мог отлучить еретика от церкви. Но при этом никогда не употреблялись насильственные меры. Общим правилом всех церквей было установление с еретиками человеколюбивого общения, дабы не спровоцировать их упрямство. Церковь, не подвергая еретиков телесным истязаниям, всеми силами старалась вернуть их к правильной вере. Вернуть убеждением, а не с помощью репрессий.

Французский историк Леонар Галлуа в своей книге «Инквизиция» пишет:

«Если бы духовные западные владыки следовали этой системе <…> то мир не видел бы судилища инквизиции: число еретиков, вероятно, не возвысилось бы до такой значительности; равно сами ереси не были бы продолжительны. Но папы четвертого века поставили себе непременной обязанностью силой искоренять ереси – и начали подражать в этом языческим жрецам, хотя прежде и порицали их за нетерпимость»[30].

Первое имущественное наказание было введено в действие в 316 году, когда начался церковный раскол в Карфагенской церкви. Угроза смертной казни впервые была введена в 382 году в отношении представителей манихейства (или манихеизма) – религиозного учения, возникшего в государстве Сасанидов (на территории нынешнего Ирака). Это учение было так названо по имени своего основателя – Мани, оно впитало многие черты зороастризма, буддизма и других восточных религий.

Впервые смертная казнь была приведена в исполнение в 385 году в отношении последователей христианского писателя и епископа Присциллиана. Он был обвинен испанскими епископами в ереси, колдовстве и безнравственности на основании весьма шатких данных. На соборах, созванных в Сарагосе в 380 году и в Бордо в 384 году, Присциллиан был осужден. Он пытался апеллировать к императору, но не получил оправдания и вместе с четырьмя своими последователями был обезглавлен в Трире.

Ввел данную меру наказания последний император единой Римской империи Феодосий I Великий. Также король франков Карл Великий обязывал епископов следить за «правильным исповеданием веры в их епархиях и искоренять языческие обычаи»[31].

Пьер Ле Гро . Религия изгоняет Ересь и Ненависть. Скульптурная группа в алтаре Святого Игнатия церкви Иль-Джезу, Рим. 1695–1699

В те далекие времена папы даровали монархам короны, и они присвоили себе право разрешать народу отказываться от присяги на верность своим владыкам, так что христианские короли вынуждены были выполнять все, что угодно было их святейшеству. Это обстоятельство в дальнейшем очень помогло инквизиции.

Историк Леонар Галлуа по этому поводу пишет:

«Пользуясь влиянием на государей, они (папы. – Авт.) убеждали их обнародовать суровые законы против неправоверных, выставляя еретиков государственными преступниками и потому достойными телесного истязания. Казни, употребляемые против еретиков, в эту вторую эпоху, именно от IV до VIII века, были: лишение чести, лишение чинов и достоинств, отнятие имущества и проч. Едва папы увидели возможность подвергать еретиков телесным наказаниям, как открыли необходимость наложить еще большие, например, бичевания, ссылку, изгнание»[32].

Наказания для отходящих от христианства к язычеству налагались в зависимости от состояния отступников: для благородных – отлучение и изгнание, для простых людей – бичевание, отрезание волос и лишение имущества.

* * *

В XI веке епископы уже прибегали к более жестким мерам наказания, и наиболее суровым наказанием стала религиозная церемония сожжения на костре.

Таково было состояние умов в 1073 году, когда знаменитый Гильдебранд взошел на папский престол под именем Григория VII. Предшественники не могли и мечтать о той власти, которую присвоил себе новый папа. В частности, он отлучил от церкви германского короля Генриха IV, которого саксонцы объявили еретиком.

Римский папа Григорий VII

Август фон Вейден. Генрих IV перед воротами Каноссы. 1887

Сейчас это выглядит совершенно невероятным, но после отлучения Генриха многие немецкие князья, бывшие ранее сторонниками короля, отвернулись от него и потребовали на государственном собрании в Требуре в октябре 1076 года разрешить возникшую проблему до февраля следующего года. Было решено, что 2 февраля 1077 года в Аугсбурге должны будут состояться выборы нового короля, на которые, возможно, прибудет и сам папа Григорий. У Генриха оставалось всего три месяца, чтобы совершить невозможное. В декабре 1076 года отлученный король отправился с небольшим количеством сопровождающих через заснеженные Альпы в Италию. Враги пытались его задержать, заблокировав горные переходы. Генриху пришлось идти в обход, через Бургундию, теряя на это драгоценные дни.

Затем Генрих встретился с папой в крепости Каносса, принадлежавшей маркграфине Матильде Тосканской. Генрих босиком во власянице стоял под стенами Каноссы, ожидая решения Григория, но оно последовало лишь через три дня: 28 января 1077 года Григорий все же снял опалу со своего противника.

Мрак невежества густым слоем лежал на тех временах и не позволял даже королям противостоять злоупотреблениям пап. А папы и их бесчисленные приверженцы начали, как пишет историк Леонар Галлуа, «распространять достоинство церкви на всякое свое намерение, на всякую личную цель»[33]. Конечно, монархи старались уменьшить эту силу, поместив ее в определенные границы. И эта борьба породила ереси, весьма опасные для папской власти, потому что если все доселе имевшие место ереси восставали против догматов веры, то еретики XI века нападали не только на учение, но и на преимущества служителей церкви.

Стоит отметить и тот факт, что церковники, готовя учреждение инквизиции, во время Крестовых походов устранили все препятствия, какие папы могли встретить со стороны правителей и отдельных епископов. И очень скоро народ был приучен к правилу: не только позволено вести войну против всех несогласных с учением церкви, но и сама такая война, несмотря на кровопролитие, вменяется в заслугу.

* * *

В XII веке упомянутый выше папа Луций III разработал и ввел в практику систему розыска и выявления религиозных преступлений. Этот папа специальным декретом обязал епископов, прибывавших на новое место, подбирать людей из числа местных, которые должны были докладывать новому иерарху обо всех преступлениях и злодеяниях в этой местности, которые, по их мнению, требовали церковного суда. Для этой процедуры папой был даже разработан специальный опросный лист.

КСТАТИ

Слово «инквизиция», в техническом смысле, впервые было употреблено на Турском соборе католической церкви, имевшем место в 1163 году.

Папа Иннокентий III (в миру – Лотарио Сеньи, граф Лаваньи) взошел на папский престол в 1198 году, и это стало важной датой в истории инквизиции.

Этот папа оказался способен не только поддержать новую систему, принятую церковью, но распространить и утвердить ее. Основой его могущества был страх.

Иннокентий III был энергичным противником ереси и провел несколько настоящих и весьма жестких кампаний против нее. В начале своего понтификата он сосредоточился на альбигойцах, также известных как катары, – секте, которая приобрела немало сторонников на юго-востоке Франции. Катары отвергали все плотское, а также учение католической церкви, в том числе иконы, необходимость храмов, крещение младенцев, христианское представление об аде и т. д.

В 1199 году Иннокентий направил двух монахов из Сито (Нарбонская Галлия) противостоять учению катаров и восстановить папскую власть. Папа уполномочил их принимать все меры, необходимые для обращения еретиков к «правильному католичеству», в том числе они получили право отлучать от церкви всех непокоряющихся и предавать их светскому суду.

Убийство Пьера де Кастельно – легата Иннокентия – в 1208 году, как полагают, друзьями графа Раймунда Тулузского, заставило Иннокентия перейти от слов к делу. Папа потребовал от французского короля Филиппа II Августа, чтобы он уничтожил альбигойцев.

Филипп II принял это предложение достаточно холодно и не сделал ничего в этом направлении. С другой стороны, графы Тулузы, Безье и Каркассона отказались осудить на изгнание спокойных и покорных своих подданных, опасаясь ослабить народонаселение своих владений, сократив тем самым источник своего благоденствия.

И все же в том же 1208 году под руководством графа Симона де Монфора был начат Альбигойский крестовый поход. Но это был поход не в Святую землю, не против мусульман, а против своих же христиан, просто «немного других». Поход привел к убийству примерно 20 тысяч человек.

Французский историк Леонар Галлуа уверен, что именно в эту войну «началась инквизиция, приготовляемая папой долгое время посредством своих миссионеров»[34].

По сути, это была истребительная экспедиция, направленная не только против еретиков, но и против знати Тулузы и вассалов короны Арагона. Король Педро II Арагонский, принимавший непосредственное участие в конфликте и взявший под свое покровительство Тулузу, был убит в ходе битвы при Мюре в 1213 году. Конфликт завершился подписанием Парижского договора 1229 года, в котором была согласована интеграция территории Окситании в состав Французского королевства. Военные действия прекратились в 1255 году.

Параллельно с боевыми действиями католические священнослужители начали массированную пропаганду, направленную на очернение катаров, обвиняя их в разврате и содомии, так как было опасение, что население Прованса и Северной Италии будет сочувствовать жертвам крестового похода.

* * *

Итак, инквизиция учредилась во Франции в 1208 году, в период правления Филиппа II и при первосвященстве Иннокентия III.

А 15 ноября 1215 года Иннокентий открыл Латеранский Вселенский собор, который принял много очень важных решений. По его итогам было составлено 70 реформаторских указов. Среди прочего, собор законодательно закрепил недопустимость подчинения христиан евреям. Канон 69 не позволял евреям служить в госучреждениях, так как это давало им возможность «выразить свой гнев против христиан». Этот канон установил, что именно евреи распяли Христа, и поэтому было бы «слишком абсурдным, чтобы хулитель Христа осуществлял власть над христианами»[35]. Следовательно, евреи не должны были назначаться на государственные должности.

Также в 1215 году был создан особый церковный суд католической церкви под названием «инквизиция». Иннокентий III провозгласил новые меры против еретиков, гораздо более обширные и более строгие, чем это было раньше. Назначаемые инквизиторы были уполномочены действовать в согласии с епископами или даже без них.

Святой Доминик. Гравюра. XIX век

Смерть забрала папу 16 июля 1216 года, не позволив ему дать инквизиции прочную и постоянную форму, какую она получила уже при последующих понтификах.

Однако незадолго до смерти этот папа создал новые религиозные ордена – орден францисканцев и орден доминиканцев. Последние собрались в Тулузе вокруг Святого Доминика, полное имя которого было Доминик де Гусман Гарсес, а потом орден быстро распространился во Франции (там доминиканцы поначалу назывались якобитами, потому что первая резиденция ордена в Париже находилась при церкви Святого Иакова), Испании и Италии.

Францисканцы собрались вокруг Святого Франциска Ассизского (он же Джованни Франческо ди Пьетро Бернардоне). В ранний период они были известны во Франции как «кордельеры» (из-за того, что они опоясывались веревкой), в Германии – как «босоногие» (из-за их сандалий, которые они носили на босу ногу), а в Италии – просто как «братья».

Члены ордена доминиканцев пользовались расположением папы за особую ревность в преследовании еретиков. Они организовали Воинство Христово, преемники которого сделались потом «друзьями инквизиции».

Франсиско де Сурбаран. Святой Франциск. 1658

Педро Берругете. Святой Доминик, председательствующий на аутодафе. 1475

Францисканцы были соперниками доминиканцев во многих догматических вопросах, но и они осуществляли функции инквизиции. В частности, францисканцам была поручена инквизиция в Провансе, Арле, Центральной Италии, Далмации и Богемии.

Иннокентий III поручил «новым монахам» функции розыска по делам веры, и они должны были находиться в полной зависимости от Римского двора и отстаивать его интересы. Соответственно, скудость в одежде, бедность монастырей, особенно нищенство и унижение монахов заставляли их смотреть на дело инквизиции как на что-то почетное, лестное и удовлетворяющее их честолюбие. Инквизиции нужны были люди без родни, без связей, без привязанности к кому бы то ни было. Отречение даже от своих фамильных имен рассматривалось как гарантия того, что члены ордена будут недоступны чувствам, питаемым узами природы и дружбы.

Леонар Галлуа в своей книге «Инквизиция» пишет: «Требовались люди суровые, непреклонные, без жадности, потому что учреждалось строжайшее из всех прежде бывших судилище. Суровые правила и строгость доминиканцев не могли уже внушить им соболезнования к ближнему – им, безжалостным к самим себе. Надобны были ревнители веры, и доминиканцы были точно ревностны, по крайней мере, столько, сколько возможно в орденах недавно устроенных. Требовались люди ограниченного смысла или не слишком образованные; эти монахи вообще знали только схоластику и новое каноническое право. Наконец, избранные должны были желать истребления ереси по каким-нибудь частным побуждениям: доминиканцы сильно желали гибели еретиков, которые выступали против них и без всякой пощады старались уронить их в глазах света»[36].

Кстати, папа Гонорий III (в миру – Ченчио Савелли), преемник Иннокентия, был так доволен поведением Доминика и его братии, что утвердил распространение этого ордена во всех христианских государствах, и доминиканцы мало-помалу распространились на территории нынешних Испании и Италии.

* * *

После 1215 года инквизиция существовала уже во всей нынешней Италии, исключая Венецианскую республику, Неаполь и Сицилию. Там в 1224 году появился закон, который в числе других строгих положений содержал следующие.

1. Люди, которых церковь объявила еретиками и которые преданы светскому суду, наказываются по мере вины.

2. Обратившийся к единству веры, по страху наказания, подвергается церковному покаянию с заключением в тюрьму навеки.

3. Еретика, найденного в какой бы то ни было части государства, инквизиторы или усердные правильно славящие Бога могут представить судьям, арестовать и держать под стражей до тех пор, пока нечестивец будет отлучен, судим и предан смерти.

4. Укрыватели, потворщики еретикам подлежат той же казни.

5. Отрекшийся от ереси при виде смерти и по выздоровлении опять впадший в заблуждение, равно обрекается на казнь.

6. Преступление в оскорблении Бога выше преступления в оскорблении земного величества, и Господь казнит детей за грехи отцов, потому и дети еретиков не могут до второго поколения вступать в государственную службу и достигать отличий, кроме детей, которые отрекутся от своих родителей.

Леонар Галлуа пишет:

«Папа Григорий IХ с такой ревностью заботился об интересах инквизиции, что успел, наконец, сделать ее и судилищем. Пламенный покровитель Доминика, искренний друг Франциска Ассизского, он утвердил доминиканских монахов в должности инквизиторов; даже присоединил к ним францисканцев, посылая их в провинции, не имевшие доминиканцев; равно придавали их в помощь последним для разделения трудов»[37].

Пока инквизиторы преследовали еретиков во Франции и Италии, папские легаты постепенно созывали соборы в Тулузе, Мелёне, Безье, на которых не просто возобновляли меры против еретиков, определенные прежде, но и постоянно прибавляли к ним другие, еще более строгие.

В 1220 году германский император Фридрих II, один из самых светлых умов своего времени, совершенно неожиданно проявил себя как сторонник нетерпимости и рядом законов определил тяжелые наказания еретикам.

Историк М.В. Барро в своем очерке о Торквемаде пишет:

«Политические волнения, непрерывно наполнявшие его царствование, и, как ирония судьбы, ссора с папой вплоть до проклятия[38] не дали ему возможности настоять на исполнении этих законов. Но папы воспользовались постановлениями Фридриха. Они служили для них разрешением ввести инквизицию в Италии и даже попытаться утвердить ее в Германии»[39].

Суть этих новых мер, направленных против еретиков, состояла в следующем.

1. Все мужчины старше четырнадцати лет и все женщины старше двенадцати лет обязаны преследовать еретиков; а если не согласятся, то подлежат подозрению в ереси.

2. Лица, появляющиеся в церкви реже трех раз в год, подозреваются в ереси.

3. Город, в котором откроют еретика, платит нашедшему серебряную марку за каждую еретическую голову.

4. Дом, служивший убежищем еретику, будет срыт.

5. Имущество еретиков и участников их конфискуется; у детей их отнимается всякое право отыскивать и малейшую его часть.

6. Еретик, произвольно обратившийся, не может жить на родине.

7. Еретики обязаны носить на платье два желтых креста – один на груди, другой на спине, дабы можно их отличить от правильно славящих Бога.

8. Наконец, никто из мирян не может читать Святое Писание на родном языке.

Для Григория IX недостаточно было обнародовать на соборах все эти строгие духовные постановления. В 1231 году он издал грозную буллу Excommunicamus («Отлучаем»), которой отлучал от церкви всех еретиков и повелевал предавать их светскому суду для получения наказаний соразмерно преступлениям.

Историк М.В. Барро пишет:

«Так поступил папа Григорий IX в 1231 году, с буллы которого, помеченной этим годом, начинается распространение инквизиционных трибуналов по всему Апеннинскому полуострову, исключая Неаполь и Венецию. С этого же времени ведатели и судьи ересей формально называются инквизиторами, установленными церковью <…> Роль этих инквизиторов уже с 1229 года предпочтительно занимают доминиканцы, потому что при самом своем образовании орден этих монахов имел целью проповедовать слово Божие, откуда другое название ордена – орден проповедников. Однако рядом с ними выступали и другие, францисканцы и бенедиктинцы»[40].

Все эти распоряжения, выполненные под покровительством короля Франции Людовика IX Святого и императора Священной Римской империи Фридриха II, давали монахам-инквизиторам и самой инквизиции форму и характер, превосходившие все ожидания Церкви. Плюс они безмерно увеличивали светское владычество пап.

Римский папа Григорий IX. Фреска XVI века

В эту эпоху Франция и Италия склонились под власть инквизиции, и Неаполитанский король принял ее в свое государство. Григорию IX оставалось только ввести инквизицию в Испании. Время для этого было самое благоприятное, им и воспользовался папа. По сути, невежество и фанатизм призвали инквизицию за Пиренеи, и она с готовностью шагнула туда, разместившись в прекраснейших провинциях, сделавшихся очень скоро главным театром ее кровавых распоряжений.

* * *

Римский папа Сикст IV

Историк М.В. Барро отмечает, что началась «эпоха так называемой первой инквизиции. Ее отличие – участие епископов как судей и карателей ереси»[41].

Церковный трибунал, которому было поручено «обнаружение, наказание и предотвращение ересей», учредил в Южной Франции папа Григорий IX (в миру – Уголино деи Конти ди Сеньи). Его деятельность достигла своего апогея в 1478 году, когда король Фердинанд и королева Изабелла с санкции папы Сикста IV (в миру – Франческо делла Ровере) учредили испанскую инквизицию, которую с 1483 года возглавил Томас де Торквемада.

Подведем итог вышесказанному. Первоначально инквизиция была временным учреждением, просто некоей комиссией, собираемой по конкретным поводам, – чаще всего для борьбы с выступлениями еретиков. Лишь в XIII веке инквизиция приняла форму постоянных трибуналов и значительно расширила свои полномочия.

Историк И.Р. Григулевич (Юозас Григулявичус) в своей книге «Инквизиция» пишет:

«Заслуживает внимания то обстоятельство, что в Кастилии до второй половины XV века инквизиции как постоянного института вообще не существовало. Это объясняется тем, что Кастилия, возглавлявшая на протяжении столетий борьбу за освобождение Испании от мавританского владычества, не могла позволить себе иметь „священный“ трибунал, кровопускательные операции которого не только не укрепили бы, но значительно ослабили бы ее позиции по отношению к противнику. Что касается Арагона, то первый инквизиционный трибунал был в нем учрежден епископом Бернардом в Лериде в 1233 году. В 1238 году папа римский официально учредил инквизицию в Арагоне, которая особенно энергично действовала в примыкавших к Франции епархиях»[42].

Современный французский журналист и историк Жан Севиллья предлагает нам вспомнить хронологию событий. В 1231 году папа Григорий IX разразился против еретиков грозной буллой, которая и стала актом основания инквизиции. Тогда, как пишет Жан Севиллья, «борьба с еретиками была официально делегирована тем, кто имел в этом опыт: нищенствующим орденам. Главным образом, доминиканцам и францисканцам. После 1240 года инквизиция распространилась по всей Европе, исключая Англию»[43].

Итак, инквизиция была основана в XIII веке.

По мнению Жана Севиллья, слово «инквизиция», на самом деле, «покрывает совершенно разные события, продолжительность которых растягивается на шесть веков. Нет одной инквизиции, но есть три инквизиции: средневековая инквизиция, испанская инквизиция и римская инквизиция. С исторической точки зрения их смешение лишено смысла»[44].

Юридически независимая и действовавшая параллельно с гражданским правосудием, средневековая инквизиция была церковным институтом, и ее служители зависели исключительно от папы. При этом булла Excommunicamus («Отлучаем») не прописывала четкой процедуры ее деятельности. Правила формировались эмпирически, и они были разными на разных территориях.

Специально исследовавший этот вопрос Жан Севиллья пишет:

«Миссия инквизитора была точечной. Приехав в назначенную ему местность, он начинал с общей проповеди, излагая доктрину Церкви <…> После этого инквизитор публиковал два указа. Первый, указ веры, обязывал верующих доносить на еретиков и их сообщников <…> Второй, указ милости, давал еретикам срок от пятнадцати до тридцати дней для отречения, после которого их прощали. Когда этот срок истекал, упорствующего еретика передавали в трибунал инквизиции.

Вот тут-то историческая реальность переворачивается с ног на голову и наполняется всевозможными клише. Картина инквизиции так негативна, что создается впечатление, что это было царство произвола. На самом деле все было с точностью до наоборот: инквизиция была правосудием методичным, формалистичным и полным бумажной волокиты, часто значительно более умеренным, чем гражданское правосудие»[45].

Обвиняемый мог призывать свидетелей для своей защиты, имел право на отвод состава суда и даже самого инквизитора. Первый допрос обычно проводился в присутствии своего рода «конфликтной комиссии», состоявшей из уважаемых граждан, мнение которых всегда учитывалось. Имена доносчиков держали в тайне (своеобразная программа защиты свидетелей), но если имело место лжесвидетельство, лжеца ожидало суровое наказание, и все об этом прекрасно знали.

Сначала инквизиция даже не имела права выносить приговоры, но это было исправлено. Однако буква закона, запрещавшая назначать телесные наказания за духовные преступления, соблюдалась. Инквизиторы приговаривали к различным видам епитимьи (к временному или пожизненному заключению, к штрафам, к изгнанию, к отлучению от церкви и т. д.). Лишь много позже было разрешено применять пытку для допросов особо упрямых подследственных, но на пытки было наложено множество ограничений (по некоторым данным, только 2 % задержанных испанской инквизицией подвергалось пыткам, и те не длились более пятнадцати минут).

Ни к каким телесным наказаниям или тем более к смертной казни инквизиция приговорить не имела права. Это была уже функция светских властей. По словам испанского священника и историка инквизиции Хуана Антонио Льоренте, «преступления, не имеющие никакого отношения к верованию, не могли сделать совершителей их подозреваемыми в ереси, и расследование этих преступлений принадлежало по праву светским судьям»[46].

Пытка подозреваемого в ереси. Гравюра XIX век

Пытка ведьмы. Гравюра XIX век

В каких же случаях преступника казнили? Только в тех, когда он не признавал за католической церковью права судить его, или же если он повторно впадал в ересь, уже будучи однажды осужден (кстати, инквизиторы судили только христиан, а на иноверцев их «компетенция» не распространялась).

Не следует думать, что на костры отправлялись только такие люди, как Джордано Бруно или Ян Гус. Святая инквизиция преследовала не только за сознательное отклонение от догматов веры, но и за колдовство и наведение порчи, причем большинством приговоренных за последнее были женщины.

Безусловно, легко, живя в XXI веке, называть это мракобесием. Когда люди не верят в колдовство и в порчу, «охота на ведьм» кажется им невероятной дикостью. Людям Средневековья было гораздо сложнее: лекарств практически не было, и эпидемии неведомых болезней уничтожали людей тысячами. При таких обстоятельствах поневоле станешь суеверным. К тому же молва быстро распространяла секреты, вышедшие за пределы колдовских кухонь. Разного рода ведьмы, похваляясь своими возможностями, сами убедили народ в своей реальности и в своем могуществе – и последовал ответ, последовала, как теперь принято говорить, реакция общественной самозащиты…

Сжигали, конечно же, не только в Испании. Например, когда в 1411 году в Пскове началась эпидемия чумы, сразу же по обвинению в напущении болезни были сожжены двенадцать женщин (в летописи сказано: «псковичи сожгоша 12 жонке вещих»[47]).

Сожжение ведьм. Миниатюраж. XVI век

Просто люди искренне боялись всякой нечисти и верили в реальность вреда от общения с ней. «Суд Линча» в таких случаях вспыхивал сам собой, и происходило это задолго до рождения пресловутого американского судьи Чарльза Линча. Инквизиторы же вырывали обвиняемого из рук озверевшей толпы и предлагали хоть какую-то формальную процедуру расследования, при которой, кстати сказать, можно было и оправдаться. И многие оправдывались…

Да, в эпоху Средневековья полыхали костры инквизиции, но, например, сторонников черной магии преследовали и гораздо позднее XV века.

Церковный собор в Валенсии, проходивший в 1248 году, отнес разного рода ведьм и колдунов к еретикам. В Средние века ересь была страшным уголовным преступлением. Богослов и философ А.В. Кураев по этому поводу пишет:

«На самом деле „нечистоплотно“ обвинять целую эпоху в истории человечества, никак не пытаясь понять мотивы действий тех людей <…> Да, сжигать людей – мерзко. „Еретика убивать не должно“, – говорит Святой Иоанн Златоуст <…> Но историк тем и отличается от моралиста, что он должен понимать логику событий и мотивы лиц, творивших нашу историю, а не просто выставлять им оценки за поведение. Если же моралист осуждает одних преступников (инквизиторов) ради того, чтобы безусловно обелить другую группу преступников (колдунов), то здесь возникает вопрос – а есть ли у этого моралиста вообще нравственное право на то, чтобы считаться моралистом. Так что вовсе не с наукой воевала инквизиция, а с магическим суеверием. Оттого и рождение науки пришлось на пору расцвета инквизиции»[48].

* * *

В документах инквизиторских процессов, дошедших до нас, упоминания пыток встречаются достаточно редко.

Историк Жан Севиллья пишет:

«Пытка? Все виды правосудия той эпохи прибегали к ней. Но руководство Николаса Эймерика[49] отводит ей лишь самые экстремальные случаи и ставит под сомнение ее полезность: „Вопрос этот обманчив и неэффективен“. Костер? Эмманюэль Ле Руа Лядюри[50] отмечает, что инквизиция редко прибегала к нему. Здесь тоже миф не выдерживает никакого экзамена <…> Исключительные меры наказания были редки. Жертвы в этом случае передавались в руки светской власти, которая практиковала костры. Эта казнь вела к смерти от удушения. Звучит ужасно, но смерть через повешение или через отрубание головы, что практиковалось в Европе до XX века, или смерть через инъекцию, применяемая в Соединенных Штатах, разве они более мягкие?»[51]

Пытка водой. Гравюра. XIX век

Римские папы, учреждая инквизицию, предполагали только розыск и наказание за преступление ереси, при этом отступничество от веры рассматривалось как частный случай. Например, папа Александр IV (в миру – Ринальдо Конти, граф Сеньи) в 1260 году давал инквизиторам следующие инструкции:

Порученное вам дело веры настолько важно, что не следует отвлекаться от него преследованием другого рода преступлений. Поэтому дела о гаданье и колдовстве надобно вести инквизиционным порядком только в тех случаях, когда они определенно отзываются ересью[52].

Испанский священник и историк инквизиции Хуан Антонио Льоренте рассказывает о ней так:

«С самого ее начала инквизиторам рекомендовалось старательно преследовать христиан просто подозреваемых, потому что это было единственным средством, которое могло привести к открытию настоящих еретиков. Плохая репутация в этом отношении служила достаточным прецедентом для обоснования дознания и обыкновенно давала повод к доносам»[53].

Пока не существовало оформленного законодательства, четко регулирующего общественный договор граждан и властей, весь авторитет монархов и сеньоров держался в основном на религии. Церковь объявляла королевскую власть данной от Бога. Она призывала народ именем Бога беспрекословно подчиняться сеньору. Римский папа, отлучая монарха от церкви, тем самым освобождал его подданных от необходимости повиноваться. В судах клялись на Библии, а религия была чем-то вроде конституции.

Хуан Антонио Льоренте отмечает:

«Евреи и мавры также считались подсудными святой инквизиции, когда они склоняли католиков своими словами или сочинениями принимать их веру. На самом деле, они не были подчинены законам церкви, потому что не получили крещения; но папы пришли к убеждению, что они становились, так сказать, под каноническую юрисдикцию самим актом своего преступления»[54].

В самом деле, впадение в ересь и склонение к ереси разрушало устойчивые связи. Сменив веру, человек, по сути, отказывался от всех ранее данных клятв. Вероотступничество, то есть полный отказ от веры и отрицание ее догматов, считалось практикой ереси и подделкой истины. Вероотступник переставал быть подчиненным своего сеньора и мог жить вне общего закона. Но тогда, соответственно, и сеньор был вправе обойтись с ним как с человеком «вне закона», что, собственно, и делалось.

Еретики, в свою очередь, тоже не всегда отличались смирением. В Средние века мир не ведал полутонов и нейтралитета. Любой компромисс на деле оказывался уловкой, временным тактическим ходом, но вовсе не решением, устраивающим обе стороны. И надо отметить, что, в большинстве случаев, именно еретики выступали зачинщиками смут. Пользуясь невежеством основной массы народа, они страстно обличали «погрязших в грехах» правителей и церковников, которые, к слову, действительно были далеко не святыми. И одними обличениями дело не ограничивалось: вожди еретиков призывали к неподчинению грешникам и лицемерам, уверяя, будто их власть идет от дьявола, а вовсе не от Бога…

В Средние века это был серьезный аргумент. Потому-то светские власти и не щадили еретиков, ведь каждый из них мог нести в себе зерно восстания – и это тогда, когда и так все было непросто, когда каждый год имел место то неурожай, то эпидемия, то война.

Французский историк Жан Севиллья пишет: «Если судить инквизицию по интеллектуальным и моральным критериям, имеющим хождение в XXI веке, очевидно, что это система возмутительная. Но в Средние века это не возмущало никого. Не нужно забывать отправной точки этого дела: осуждение, вызванное еретиками, возмущение их деятельностью и их выступлениями против Церкви»[55].

Режин Перну в своей книге «Чтобы покончить со Средневековьем» утверждает, что инквизиция – это «защитная реакция общества, для которого вера была такой же важной составляющей, как физическое здоровье сегодня»[56].

* * *

Итак, в христианских королевствах Пиренейского полуострова инквизиция была официально учреждена римским папой в первой половине XIII века, но сначала это было только в Арагоне. Поначалу она действовала бессистемно и неэффективно, а к началу XV века и вовсе практически бездействовала. В других местах – в частности, в Кастилии, Леоне и Португалии – инквизиция вообще появилась только к 1376 году, то есть спустя полтора столетия после ее прихода, например, во Францию.

К XV веку так называемая старая инквизиция уже практически изжила себя, и причиной тут был вовсе не рост терпимости к инакомыслию. Просто светская власть уже значительно окрепла и не нуждалась более в серьезной поддержке со стороны церкви. Вот тогда-то и состоялось второе рождение инквизиции, новой инквизиции на Пиренейском полуострове, на землях королевы Изабеллы Кастильской и короля Фердинанда Арагонского…

При этом (и даже Хуан Антонио Льоренте особо подчеркивает это) «испанская инквизиция не являлась новшеством Фердинанда и Изабеллы, а возникла в результате расширения и переустройства старого управления надзора за чистотой веры, известного еще с XIII века»[57].

Историк Жан Севиллья дополняет эту мысль таким сравнением: «Во Франции конец инквизиции был связан со становлением государства. В Испании все было наоборот»[58].

Более того, в Испании (точнее, на территории, которую мы сейчас называем Испанией) инквизиции было суждено сделаться орудием не только религиозной, но и политической нетерпимости.

Кристиано Банти. Римская инквизиция. Фрагмент картины. 1857

Мысль о том, что инквизиция существовала не пятнадцать-двадцать лет, а несколько веков, и что было три совершенно разных инквизиции (средневековая, испанская и римская), смешение которых недопустимо, чрезвычайно важна. Также очень важно понимание того, что «нечистоплотно» обвинять людей XV века с морально-этических позиций людей XXI века. Мы еще не раз вернемся к этому ниже – в частности, при оценке деятельности Торквемады.

* * *

Итак, можно выделить три инквизиции. Они были очень похожи, но в то же самое время эти три института различались, и историки сейчас называют эти инквизиции средневековой, испанской (это совершенно особое явление, не похожее на то, что происходило в других странах) и римской (или церковной, то есть уже непосредственно созданной католической церковью). Без всякого сомнения, каждое следующее поколение инквизиторов использовало предыдущий опыт, но при этом времена менялись, и менялись обстоятельства.

Естественно, какие-то суды бывали в любом веке, когда церковь уже существовала, или, по крайней мере, с тех пор как она вышла на авансцену. Но по-настоящему инквизиция как некое важное явление стала заметна в XIII веке. Однако и до того имели место всевозможные ереси, и задолго до XIII века существовали самые разнообразные учения, были разные символы веры и люди, которые толковали христианство иначе, и церковь называла их еретиками.

Как правило, ереси зарождались в городах – потому что среднестатистический горожанин более склонен к критическому мышлению, чем среднестатистический крестьянин, который жил в соответствии «с круговоротом природы», больше склонявшим к традиционализму во всем. А главными «центрами культуры» Средневековья были монастыри и старинные университеты. И большие проблемы у христианства начались с появлением переводов Библии с малопонятной латыни на национальные народные языки, чему церковь препятствовала, так как у людей, понимавших, что написано, сразу же возникали вопросы. А где вопросы – там и различные толкования, далеко не всегда совпадающие с общепринятыми.

Можно утверждать, что инквизиция стала одним из способов борьбы с ересями. Плюс именно в XIII веке начали формироваться государства, хотя политическая раздробленность еще не была преодолена, так как формирование любого единого государства – это долгий процесс, занимающий несколько веков. Но все-таки именно в XIII веке во многих государствах уже начал формироваться и усиливаться центральный государственный аппарат. Это крайне важно, так как королевские судьи получали все больше прав, а права отдельных феодалов уменьшались. И начала развиваться судебная процедура. Так что инквизиция – это был, как ни странно это звучит, большой шаг вперед в деле развития судебной процедуры.

Почему? Да потому что до того существовало архаическое право или понятие «Божьего суда». Как это выглядело? Например, один рыцарь хотел оправдаться и доказать, что он не виновен в том, в чем его обвиняют. Он требовал «Божьего суда», то есть он сражался на поединке со своим обвинителем, и считалось, что тот, кто победил, тому Бог помог, и, следовательно, он прав. То есть Бог все решил, а он – главный судья. Такая процедура была у рыцарей. А вот у людей попроще была такая вещь как «ордалии».

ЧТОБЫ БЫЛО ПОНЯТНО

Ордалии (от латинского слова ordalium – приговор, суд) – в широком смысле это то же, что и «Божий суд», а в узком – суд путем испытания огнем и водой. При испытании водой нужно было, например, достать кольцо из кипятка, прыгнуть в реку с быстрым течением, испытуемого опускали в холодную воду связанным и т. д. Испытание огнем заключалось в том, что испытуемый должен был держать руки на огне, проходить через горящий костер, держать руками раскаленное железо. Выдержавший эти испытания считался оправданным, не выдержавший – виновным. Удивительно, но утонувший в реке считался оправданным – Бог на его стороне, и он забрал его в лучший из миров. А вот если человек не утонул, то это значило, что ему помог дьявол, и следовала смертная казнь.

Подобные дикие процедуры существовали много веков. С точки зрения права существовал обвиняемый и Бог, который выносит приговор и демонстрирует его людям. Так что действительно, когда появился светский суд и соответствующие чиновники, когда появилось предварительное расследование, – это был шаг вперед. То есть была введена какая-то упорядоченность, какая-то возможность оправдаться. Возникла бюрократическая процедура, и именно поэтому многие историки пишут о том, что средневековая инквизиция была шагом к новому времени, пусть даже и в совершенно дикой для современных людей форме.

Историк Жан Севиллья пишет: «С точки зрения судебной методики инквизиция представляла собой прогресс. Там, где ересь провоцировала неконтролируемые реакции – народные возмущения или скорый суд, – инквизиция ввела процедуру, основанную на расследовании, на контроле правдивости фактов, на поиске доказательств и признаний, опиравшуюся на судей, которые противостояли страстям общественного мнения. Именно инквизиции было обязано своим появлением жюри, благодаря которому приговор исходил от совещания судей, а не от мнения одного судьи»[59].

По сути, инквизиция стала прообразом будущих судов, где уже был сбор свидетельских показаний, была определенная процедура и огромное количество документов, которые и сейчас хранятся в различных архивах.

П.Е. Мясоедов. Сожжение протопопа Аввакума. 1897

Конечно, в Средневековье имели место многочисленные эксцессы, связанные с общей дикостью тех времен. Никто и не спорит – в своих истоках инквизиция была продуктом грубого, бесчувственного и невежественного мира. И нет ничего удивительного в том, что и сама она именно поэтому была грубой, бесчувственной и невежественной. Не более, однако, чем прочие институты того времени.

И.Р. Григулевич в своей книге «Инквизиция» пишет:

«Испанская инквизиция! Ее мрачная слава затмила злодеяния инквизиторов в других странах»[60].

С подобным утверждением нельзя согласиться. Например, некий Белрамо Агости, бедный сапожник, в 1382 году в Италии был отправлен на костер «всего лишь» за высказанные им богохульные слова во время азартной игры в карты. Более того, согласно древнеегипетскому историку Манефону, захвативший Египет в 710 году до н. э. кушитский царь Шабака заживо сжег фараона Бокхориса. А в Византии сожжение производили, помещая человека внутрь полого медного быка и разжигая огонь снаружи. При этом вопли сжигаемого, слышавшиеся через ноздри, создавали впечатление, что бык «ревет». Согласно Диодору Сицилийскому, подобный вид казни был изобретен в VI веке до н. э. сиракузским тираном Фаларисом, которого и самого казнили точно таким же способом. А на Руси первое упоминание о сожжении содержится в летописи 1227 года: в Новгороде были сожжены четыре волхва (служителя дохристианских языческих культов).

Так что ничья «мрачная слава» ничего особо не «затмила» и затмить не могла. Особенно если сравнивать деятельность той же испанской инквизиции с репрессиями сталинского НКВД и нацистского гестапо…

В книге французского журналиста и эссеиста, апологета Римско-католической церкви Жана Севиллья читаем:

«Как это ни кажется удивительным, но люди XIII века рассматривали инквизицию как избавление. Средневековая вера не была индивидуальной верой: общество формировало органичное объединение, в котором все оценивалось в коллективных терминах. Отрицание веры, ее предательство или фальсификация представляли собой преступления, виновные в которых должны были отвечать перед обществом»[61].

Жан Севиллья пишет: «В 1478 году Изабелла Кастильская и Фердинанд Арагонский попросили у папы полномочий для учреждения специальной юрисдикции. Она должна была находиться под покровительством государства, а ее функция должна была состоять в борьбе с ересью, а в особенности с обращенными евреями, которые тайно продолжали практиковать свои иудаистские обряды, за что они считались еретиками. 1 ноября 1478 года булла Exigit sincerae devotionis папы Сикста IV даровала это право. Так родилась испанская инквизиция»[62].

В самом деле, 1 ноября 1478 года папа Сикст IV (жадный до денег человек, который «не имел позорных сношений только лишь со своими сыновьями»[63]) специальной буллой уполномочил Изабеллу и Фердинанда учредить инквизицию в Кастилии. Этой буллой инквизиции было дано право арестовывать и судить еретиков, а также конфисковывать их собственность в пользу короны, папского престола и инквизиторов.

Жан Севиллья утверждает: «Фердинанд Арагонский колебался, Изабелла тоже. Они понимали, что евреи представляют собой прекрасных соратников монархии. Если они и пошли на это, то лишь для того, чтобы прекратить волнения и восстановить гражданский мир»[64].

Фердинанд Арагонский и Изабелла Кастильская. XVI век

А еще этот французский журналист пишет: «Основанная в 1478 году, инквизиция нацеливалась не только на евреев, но и на мусульман, так как ее задачей был контроль над чистотой веры и нравами крещеных. Сама эта организация заработала лишь через два года после опубликования папской буллы. В этот промежуток времени, путем пастырских писем, специальных нравоучений и визитов домой, Церковь предпринимала усилия для просвещения новых христиан»[65].

В конечном итоге было решено, что два или, возможно, три священника будут назначены инквизиторами. При этом право назначать и смещать их было доверено не доминиканцам или какому-либо другому папскому институту, а лично Изабелле и Фердинанду.

Папская булла, по словам испанского священника и историка инквизиции Хуана Антонио Льоренте, уполномочивала Изабеллу и Фердинанда назначить инквизиторами «архиепископов и епископов или других церковных сановников, известных своей мудростью и добродетелью <…> в возрасте не моложе сорока лет и безупречного поведения, магистров или бакалавров богословия, докторов или лицентиатов канонического права, после того как они выдержат полный экзамен»[66].

Этим «уважаемым людям» должно было быть поручено обнаружение еретиков, вероотступников и пособников преступлений против веры. Папа Сикст IV дал им необходимую юрисдикцию и позволил Изабелле и Фердинаду «отзывать их и назначать на их место других лиц»[67].

Считается, что с этим решением связаны самые жуткие страницы истории, а также немыслимые по своей жестокости преступления святой инквизиции, получившие наибольший размах именно в годы правления Изабеллы Кастильской и Фердинанда Арагонского.

Об этом пишут очень многие. И.Р. Григулевич, например, в своей книге «Инквизиция» дает нам один из образчиков такого однозначно-осуждающего словотворчества:

«Испанская инквизиция! <…> О ее кровавых деяниях написаны сотни книг, о ней пишут и будут писать как испанские историки, так и историки других стран, пытаясь не только рассказать в назидание потомству о ее жестокостях, но и объяснить их, разобраться в сложных корнях, породивших и питавших этот репрессивный орган на службе церкви и испанской короны.

В Испании инквизиция достигла своей „высшей“ степени развития. Испанская инквизиция стала примером, эталоном для учреждений такого же рода во всем христианском мире.

И действительно, нигде инквизиция не действовала так жестоко и всеобще, нигде она не соединяла в себе в такой „совершенной“ форме черты церковной и политической (государственной) полиции, как это было в Испании, управляемой католическими монархами»[68].

Даже утверждается, что в 1478 году Изабелла и Фердинанд воспользовались «этой изощренной машиной террора для укрепления своей единоличной власти и начала политического объединения Испании из небольших разрозненных феодальных королевств в мощную мировую державу»[69].

В принципе, так оно и есть. С одной лишь оговоркой, что невозможно строить единое государство без национализма, без кровопролития и без насилия по отношению к несогласным. В.И. Ленин любил повторять, что «любое государство есть угнетение»[70], а он, как известно, хорошо знал, о чем говорил. С другой стороны, государство невозможно без контроля и органов контроля. В этом смысле стоит напомнить, что слово «инквизиция» происходит от латинского inquisitio (расследование). Таким образом, это был всего лишь следственный орган.

17 сентября 1480 года Изабелла и Фердинанд, будучи в Медина-дель-Кампо, назначили в качестве первых инквизиторов двух доминиканцев – Мигеля де Морильо и Хуана де Сан-Мартина (первый из них до этого был инквизитором в арагонской провинции Руссильон). Они начали исполнять свои обязанности в именно Севилье, где марранская[71] община не показывала должной лояльности по отношению к властям и угрожала восстанием. С этого момента инквизиция в двойной монархии начала быстро превращаться в мощную организацию с жесткой, почти военной дисциплиной. Очень скоро в каждой провинции были созданы трибуналы во главе с инквизиторами.

Активное участие в этом принимали Томас де Торквемада и Альфонсо де Охеда, приор доминиканского монастыря в Севилье. Альфонсо де Охеда встретился с Изабеллой и Фердинандом и изложил перед ними проблему севильских марранов, попросив принять соответствующие меры. В конечном итоге королевская пара обратилась к папе Сиксту IV с просьбой разрешить установление в их королевстве института инквизиции.

Мигель де Морильо и Хуан де Сан-Мартин приступили к активным действиям с 1 января 1481 года.

Инквизиционный трибунал сначала состоял из двух вышеназванных монахов-доминиканцев и их советника, которым стал Хуан Руис де Медина, аббат церкви в Медина-дель-Рио-Секо, советник королевы, который позднее достиг званий епископа и посла в Риме. В качестве прокурора трибуналу был придан Хуан Лопес дель Барко, капеллан Изабеллы.

Эта организация скоро оказалась недостаточной, и взамен была создана целая система инквизиционных учреждений: центральный совет и четыре местных трибунала, число которых потом было увеличено до десяти.

9 октября 1480 года от имени Изабеллы и Фердинанда всем губернаторам был послан приказ снабдить инквизиторов и их помощников дорожными вещами и провизией, в которых они будут нуждаться при своем проезде в Севилью. Однако население Кастилии с таким недовольством встретило учреждение у них инквизиции, что, когда инквизиторы прибыли в Севилью, им практически ничего не удалось получить из того, что было нужно для исполнения их обязанностей. В результате Изабелла и Фердинанд, которые находились еще в Медина-дель-Кампо, 27 декабря издали новый приказ, чтобы власти Севильи и епархии Кадиса помогли Мигелю де Морильо и Хуану де Сан-Мартину вступить в должность. После этого почти все «новые христиане», как говорится, «от греха подальше», переселились с земель, непосредственно принадлежавших Изабелле Кастильской, на земли герцога де Медина-Сидония, маркиза де Кадис, графа д’Аркоса и некоторых других частных владельцев. Все они были объявлены новым трибуналом преступниками, уличенными в ереси, как пишет Хуан Антонио Льоренте, «в силу факта их желания бегством избавиться от наблюдения и власти инквизиции»[72].

Следует отметить, что, став королевой в 1474 году, Изабелла Кастильская получила разоренную страну, где люди давно даже слово такое – «закон» – позабыли. Чтобы покончить с этим, молодой королеве пришлось и хитрить, и изворачиваться, и вступать в самые неожиданные союзы, и даже воевать. Изабелла приняла новый уголовный кодекс, крайне жестокий, и поручила эрмандадам[73] следить за его исполнением.

Результат превзошел все ожидания: в считаные месяцы прекратилась чеканка фальшивых монет, разбойников, нападавших на купцов, уничтожили, уровень городской преступности резко упал. Опираясь на эрмандады, Изабелла одного за другим подчинила всех своевольных грандов, приказала срыть более полусотни замков, запретила строительство новых частных укреплений, вернула в казну все пожалования, сделанные ее сводным братом, наладила поступление налогов в центральную казну. Кастилия – страна замков (исп. castillo – замок) – перестала быть страной, где каждый замок был словно отдельным княжеством.

Но чем больше проблем решал «меч правосудия» деятельной Изабеллы, тем ясней за ними виделась самая главная – религиозная раздробленность всех королевств Пиренейского полуострова. Королеве именно потому так долго доказывали необходимость введения в стране инквизиционных трибуналов, что положение с марранами становилось просто невыносимым. Им принадлежала львиная доля богатств в стране, они занимали высшие посты (марранами были канцлер Луис де Сантанел, главный казначей Габриель Санчес, королевский камергер Хуан Кабреро и многие другие). Они перемешались со знатью, породнившись со всеми крупными аристократическими семьями, и, что крайне неприятно, позволяли себе слишком много религиозных вольностей, уверовав в свою полную безнаказанность.

Марранская знать не признавала центральную власть. Ей не нужен был контроль, налогообложение, закон и порядок. Защитить же себя и свои интересы она могла легко, благо материальных средств у нее было предостаточно, а подчиняться ради абстрактного блага государства она не хотела.

Была и еще одна заинтересованная сторона, которая старалась держаться в тени, – это генуэзские банкиры. Пиренейский полуостров казался им перспективным рынком, но чтобы завладеть им, нужно было вытеснить всех возможных конкурентов. Оказав финансовую поддержку Изабелле и Фердинанду (а они, как известно, имели счета и одалживали деньги в банке Святого Георгия, основанном в Генуе в 1407 году), генуэзцы доказали, что без марранов можно обойтись. А ведь марранов зачастую терпели лишь потому, что они служили «кошельком», выдавая налево и направо ссуды. Теперь, когда генуэзцы предложили более интересные условия, судьба марранов была решена.

Томас де Торквемада без устали убеждал Изабеллу и Фердинанда, что благочестие народа падает из-за соседства с иноверцами. Сам он был искренне убежден в том, что прежде всего нужно разобраться с врагами среди самих христиан. Он видел, что многие крещеные мавры и евреи продолжали тайно исповедовать веру своих отцов. С ними-то и должен был бороться инквизиционный трибунал.

Принято считать, что в этом деле Торквемада отличился страшной жесткостью, которая вкупе с бесконечным доверием, которое питали к нему король и королева, быстро превратила его в настоящего диктатора, перед которым трепетали все вокруг.

Изначально инквизиция, созданная Изабеллой и Фердинандом, не предназначалась для обращения в католичество исключительно евреев, продолжавших тайно поклоняться своему богу. Однако местная знать всегда кичилась чистотой своего происхождения и ортодоксальностью веры, а посему Изабелла и Фердинанд легко дали себя убедить в том, что именно евреи представляют угрозу для церкви и государства. Помимо этого, инквизиция использовалась с целью раздробления оппозиции. Изабелла и Фердинанд смогли применить инквизицию в качестве оружия против дерзких дворян и таким образом установить централизованную и абсолютную монархию. Также они использовали ее для осуществления контроля над местным духовенством.

Торквемада, бывший духовником Изабеллы, сыграл огромную роль в убеждении королевы в том, что на подвластных ей землях необходимо ввести инквизицию[74]. В результате королева очень скоро именно ему предоставила все права для вершения справедливого священного суда.

Итак, как мы уже говорили, в 1480 году в Севилье был учрежден первый трибунал инквизиции, а в начале января 1481 года он, удобно обосновавшись в местном доминиканском монастыре Сан-Пабло, приступил к работе.

Прежде всего был обнародован приказ, касавшийся эмиграции «новых христиан». Герцогу де Медина-Сидония, маркизу де Кадис, графу д’Аркоса и прочим грандам Кастильского королевства повелевалось схватить беглецов в двухнедельный срок и доставить их под конвоем в Севилью. Тем же, кто не выполнит этого приказания, грозили, как пособникам еретиков, отлучением от церкви, а также конфискацией имущества, потерей должностей и владетельных прав.

Хуан Антонио Льоренте в своей книге об инквизиции пишет:

«Число пленников вскоре сделалось столь значительным, что монастырь, назначенный инквизиторам, не мог более их вместить, и трибунал устроился в замке Триана, расположенном в предместье Севильи»[75].

К тому времени среди «новых христиан» уже распространилась паника. Многие стали менять фамилии и места жительства, скрываясь у друзей или родственников. Другие спешно ликвидировали дела и спасались бегством за границу – во Францию, в Португалию и даже в Африку. Многие бежали в Рим и там искали правосудия.

6 февраля 1481 года состоялось первое аутодафе: живыми на костре были сожжены шесть человек.

Аутодафе – это слово не испанское, а португальское. В переводе auto da fé – это «акт веры». Под этим термином подразумевается торжественная церемония оглашения приговоров суда инквизиции лицам, уличенным в духовных преступлениях. Обычно ей предшествовало чтение кратко сформулированных обвинений, изложенных на местном языке, и вызов обвиняемых для того, чтобы те выслушали вердикт. Рано утром произносилась краткая проповедь или увещание (наставление). Затем представители светской власти давали присягу, обещая, что они будут подчиняться инквизитору во всем, что касается искоренения ереси. Далее обыкновенно оглашались так называемые декреты милости, смягчавшие или отсрочивавшие наказания. Затем вновь перечислялись заблуждения виновных и оглашались наказания, вплоть до самых суровых, включавших пожизненное тюремное заключение или смертную казнь. Наконец, осужденные передавались в руки гражданским властям. Тех же, чье наказание не предусматривало лишения свободы, отпускали. А осужденных вели в тюрьму или на эшафот.

Термином «аутодафе» обозначали также акт исполнения приговора суда инквизиции, в частности, сожжение еретика на костре.

Как правило, массовые аутодафе проводились с большой пышностью, и на них обязательно присутствовал или местный сеньор, или сам монарх.

Историк Марселен Дефурно отмечает, что «аутодафе было действительно торжественной церемонией, обычно объединявшейся с празднованием великого события»[76]. При этом он пишет: «Следует подчеркнуть, что аутодафе было достаточно редкой церемонией»[77].

Сожжение ведьм. Гравюра. XVI/ век

Первое аутодафе, как мы уже говорили, состоялось в Севилье в начале февраля. В том же месяце в Севилье имело место второе, не менее помпезное сожжение, во время которого огню было предано три человека.

Третье аутодафе состоялось в Севилье 26 марта того же года. На этот раз в пламени погибло семнадцать еретиков.

А уже к концу года первый Священный трибунал мог похвастаться преданием казни 298 еретиков. Результатом этого стала не только страшная паника, но и целый ряд жалоб на действия трибунала, обращенных к римскому папе. Главным образом жалобы шли со стороны епископов.

Арестованных доставляли со всех концов Кастилии в Севилью, где их помещали в монастырях и в замке Триана, переоборудованном под тюрьму.

Шли все более и более массовые казни. Тех из арестованных, кто отказывался признать себя виновным, отлучали от церкви и посылали на костер. Те же, кто признавался во всем, отделывались поркой, тюремным заключением, конфискацией имущества и лишением всех прав.

Историк С.Г. Лозинский в своей «Истории папства» пишет:

«Это аутодафе, являвшееся огненным апофеозом религии и святой церкви, было устроено по всем предписаниям папской буллы. Во главе процессии шел доминиканский приор Охеда, увидевший, наконец, осуществление своих давнишних мечтаний. В первый и в последний раз Охеда присутствовал на аутодафе. Через несколько дней он умер от чумы, унесшей в Севилье пятнадцать тысяч человек»[78].

Вскоре, в связи с тем, что деятельность трибунала инквизиции стала принимать регулярный характер, в Севилье было решено построить специальное сооружение для сожжения еретиков. Сооружение это было названо El Quemadero (Кемадеро). Собственно, это было даже не сооружение, а целая площадь (исп. quemadero – место для сжигания), оборудованная для сожжения осужденных.

С.Г. Лозинский отмечает, что «площадь огня» была украшена статуями пророков, сделанными «на средства какого-то „великодушного“ жертвователя»[79]. Эти большие каменные статуи пророков использовались для сожжения: по одним данным, осужденных замуровывали в эти изваяния заживо, и они там погибали, поджариваясь от пламени общего костра; по другим данным, осужденных только привязывали к статуям, а не замуровывали внутри них.

Что же касается «великодушного» жертвователя, то им оказался ревностный католик Меса. Однако вскоре вскрылось, что сам Меса – «новый христианин», и он был немедленно арестован. В результате Меса был сожжен на том же Кемадеро, которое, не жалея средств, он так великолепно украсил статуями пророков.

Аутодафе – сожжение еретиков на рыночной площади. Гравюра. XIX век

* * *

Нравится это кому-то или нет, но Торквемада ничего не изобретал, и инквизицию создал, конечно же, не он. Инквизиция не была его детищем и существовала задолго до него. Соответственно, и все методы, которые потом, при Торквемаде, использовались инквизицией, были опробованы на практике задолго до его возвышения. Даже пресловутую Кемадеро изобрел не он, как утверждают некоторые, а севильский губернатор, которому не хотелось возиться с отдельным костром для каждого грешника. На этот факт обращает внимание даже Хуан Антонио Льоренте, крайне негативно относящийся к Торквемаде. Он, в частности, пишет: «Большое количество осужденных, подвергавшихся сожжению, вынудило префекта Севильи построить на поле, называемом Таблада, постоянный каменный эшафот, который сохранился до наших дней под именем Кемадеро»[80].

Таким образом (и об этом не стоит забывать), инквизиция на территории Пиренейского полуострова была учреждена еще в XIII веке, и до Торквемады она порой была не менее сурова к разного рода еретикам, отошедшим от веры и закоренелым в отступничестве. Что же касается El Quemadero (Кемадеро), то это детище испанского инквизитора, которого звали Диего Лопес де Кортегана, и это его усилиями в местечке Таблада в 1481–1524 годах было сожжено 5000 человек.

В самом начале 1482 года папа Сикст IV (в миру – Франческо делла Ровере) написал Изабелле и Фердинанду жалобу на то, что инквизиторы Мигель де Морильо и Хуан де Сан-Мартин не следуют правилам закона, объявляя еретиками тех, кто ими на самом деле не был даже в мыслях.

В книге Хуана Антонио Льоренте читаем: «Его Святейшество прибавлял, что он отрешил бы их от должности, если бы не имел уважения к королевскому декрету, который их поставил на место»[81].

А 11 февраля 1482 года Сикст IV пошел еще дальше и назначил инквизиторами на территорию, подконтрольную Изабелле и Фердинанду, еще семь монахов-доминиканцев, которым тут же были отправлены мандаты с предписанием немедленно приступить к исполнению своих обязанностей. Среди вновь назначенных был и Томас де Торквемада, приор монастыря Санта-Крус и исповедник королевской четы.

Как видим, Торквемада поначалу был «одним из» (были еще и Педро де Оканья, и Хуан де Сан-Доминго, и Родриго де Сегарра, и другие), но именно ему, как принято о нем говорить, «суждено было войти в историю и стать олицетворением испанской инквизиции в ее самых мрачных проявлениях»[82].

Хуан Антонио Льоренте пишет: «Для того чтобы судить, насколько учреждение инквизиции должно было не нравиться подданным Фердинанда, достаточно видеть оказанное ей сопротивление и даже преступления, совершенные с целью устранить ее в этом королевстве»[83].

Хуан Антонио Льоренте. Имя этого человека уже встречалось и встретится нам еще не раз, поэтому хотелось бы, пользуясь случаем, сказать несколько слов об этом авторе.

Он родился 30 марта 1756 года в Ринкон-дель-Сото. В 1778 году он поступил в Валенсийский университет, а с 1789 года стал секретарем инквизиции в Мадриде. В 1808 году он присоединился к правительству короля Жозефа Бонапарта и добился упразднения инквизиции. В 1822 году он опубликовал двухтомный трактат «Политические портреты пап от Святого Петра до Пия VII», за что был выслан из Франции. Умер Хуан Антонио Льоренте 5 февраля 1823 года в Мадриде.

Особую известность этот человек получил благодаря своей двухтомной книге «Критическая история испанской инквизиции», опубликованной в 1815–1817 годах. Фактически эта книга стала основным источником для многих последующих исследований, посвященных испанской инквизиции. Но тут важно отметить следующее: написал эту книгу дважды предатель: бывший инквизитор, подавшийся в еретики, и испанец, перешедший на сторону завоевателей-французов. Именно такой человек, в частности, дал «точную» оценку жертв инквизиции в Испании, именно он положил начало «черной легенде» испанской инквизиции.

Франсиско Гойя . Хуан Антонио Льоренте. 1810–1811

Карл Йозеф фон Хефеле в своей книге о кардинале Хименесе пишет о Хуане Антонио Льоренте следующим образом: «Спросим себя: человек, который оплачивался тираническим правительством, чтобы, искажая историю, задушить древнюю и святую свободу отважного народа; человек, показавший себя предателем родины и продавшийся душой и телом иностранному угнетателю; священник, ставший инструментом насилия и разграбления по отношению к церкви <…> – имеет ли право такой человек на наше доверие? Заслуживает такой священник нашей веры? Без сомнения, никто не осмелится дать утвердительный ответ»[84].

В самом деле, книга Хуана Антонио Льоренте получилась не просто тенденциозной, она пропитана ненавистью к инквизиции. Тем не менее если читать ее, не обращая внимания на субъективные оценки автора, – это весьма ценный документ. Факты, приводимые автором (а они, как известно, вещь упрямая), если их рассматривать хладнокровно и беспристрастно, очень интересны и рисуют нам яркую картину происходившего.

* * *

А происходило следующее. Инквизиция, как мы уже говорили, была учреждена задолго до Торквемады – в XIII веке. Конечно, до него она была не столь сурова, но и не бездействовала.

Все тот же Хуан Антонио Льоренте пишет: «Я видел в 1813 году в Сарагосе несколько описаний процессов того времени, особенно одного, относящегося к 1482 году, против Франсиско де Клементе, протонотария королевства. Мисер Маненте, асессор инквизиторов Уэски, Барбастро и Лериды, приводит несколько других в своей книге „Генеалогия новых христиан Арагона“, написанной в 1507 году. Можно было предполагать, что арагонцы, привыкшие к этому трибуналу с давних пор, без труда подчинятся его реформе и новым уставам. Однако события показали обратное.

Конфискация имущества не производилась благодаря привилегиям, которыми пользовалось население Арагона. Тайна, облекавшая имена и показания свидетелей, не была всеобщей, кроме случаев, когда на основании буллы папы Урбана IV от 28 июля 1262 года им угрожала смертная казнь. Эти условия давали возможность в достаточной степени предчувствовать тот ужас, который должно было внушить учреждение новых уставов»[85].

* * *

Сказанное нуждается в пояснениях и дополнениях. Возможно, в повторениях уже написанного выше. Но не зря же Бернар Вебер говорил, что жизнь – это вообще бесконечное повторение, и то, что мы недопоняли первый раз, возвращается к нам до тех пор, пока мы не усвоим урок окончательно.

Термин «инквизиция» был широко распространен еще до возникновения средневековых церковных учреждений с таким названием, и означал он выяснение обстоятельств дела, расследование, что обычно делалось путем допросов.

Термин «инквизиция» существовал издавна, но до XIII века он не имел специального значения, и церковь еще не пользовалась им для обозначения той сферы своей деятельности, которая имела целью преследование еретиков.

Особый церковный суд католической церкви под названием «инквизиция» был создан в 1215 году папой Иннокентием III. Церковный трибунал, которому было поручено «обнаружение, наказание и предотвращение ересей», был учрежден в Южной Франции в 1229 году папой Григорием IX.

После этого основной задачей инквизиции стало определение, является ли обвиняемый виновным в ереси.

Тем же папой Григорием IX инквизиция была введена в Испании, и она быстро распространилась по всему Пиренейскому полуострову. То есть испанская инквизиция стала отголоском событий в Южной Франции (крестовых походов против альбигойцев). Но на территории нынешней Испании она получила новую организацию и вскоре приобрела огромное политическое значение.

Дело в том, что Пиренейский полуостров представлял собой наиболее благоприятные условия для развития инквизиции. Там шла многовековая борьба с маврами, исповедовавшими ислам (арабы завоевали большую часть полуострова в 711 году), и это способствовало развитию в народе религиозного фанатизма. Им-то с большим успехом и воспользовались водворившиеся здесь монахи-доминиканцы. Нехристиан, а именно мавров и евреев, было очень много на территориях, отвоеванных у мавров христианскими королями. Но главное заключалось не только в этом. Самое страшное заключалось в том, что мавры и усвоившие их образованность евреи были наиболее просвещенными и зажиточными слоями населения. Как следствие, их богатство вызывало зависть у простого народа и представляло огромный соблазн для правительства. В результате уже в конце XIV века масса мавров и евреев силой вынуждена была принять христианство, но многие и после того продолжали тайно исповедовать религию своих отцов.

Типичный пример – марраны, то есть тайные испанские евреи, которые приняли христианство по принуждению или же только для виду. Число этих «обращенных» превышало 100 тысяч человек. Их многочисленность, а главное – их богатство вызывало зависть, и испанцы ненавидели марранов, считая их не евреями и не христианами, а атеистами и еретиками.

Для много веков оккупированной маврами территории это может показаться удивительным, но главным объектом гнева инквизиции на Пиренейском полуострове стала именно «иудействующая ересь».

Например, в июне 1391 года перестала существовать самая многочисленная еврейская община – севильская. Более 4000 евреев было убито, около 20 тысяч приняли христианскую веру. Насилия и убийства, происходившие под покровительством правительства и церкви, охватили всю территорию нынешней Испании. Тринадцать лет продолжались погромы и грабежи еврейских общин по всему полуострову. В 1391 году половина общин исчезла совсем, а другая стала состоять из «конверсос» – обращенных в христианство евреев.

В начале XV века на судьбу евреев огромное влияние оказала деятельность монаха-доминиканца Висенте Феррера, духовника короля Арагона и Валенсии Хуана I. Он три года ходил по городам и селам, проповедуя всеобщее крещение евреев и порождая в народе еще большую ненависть к ним. По его инициативе был принят Вальядолидский статут, очень сильно ограничивший права еврейского населения (евреям было запрещено менять место жительства, работать хирургами и аптекарями, занимать государственные посты, нанимать христиан в услужение и т. д.). Отметим, что этот человек умер в 1419 году, то есть еще до рождения Томаса де Торквемады.

Папа Мартин V (в миру – Оддоне Колонна) в 1413–1414 годах крестил «по доброй воле» по меньшей мере три тысячи испанских евреев. Всего же в XV веке количество новообращенных, по мнению большинства исследователей, составило от двухсот до трехсот тысяч человек. Естественно, среди «конверсос» были люди, искренне принявшие христианскую веру, но были и такие, кто принял христианство лишь для вида, чтобы сохранить жизнь себе и своим близким.

Поначалу христиане достаточно благожелательно отнеслись к «новым христианам», на них даже не распространялись условия Вальядолидского статута. Они стали весьма влиятельным общественным слоем, и многие из них даже получили дворянские титулы. Но вскоре их верность религии Христа все больше стала подвергаться сомнениям, и возникли споры о «чистоте крови». В результате после 1449 года «новым христианам» было запрещено занимать муниципальные должности, а потом пошли разговоры и о полном их изгнании.

* * *

Итак, повторимся еще раз – испанская инквизиция была учреждена задолго до Торквемады, и она отнюдь не бездействовала. Однако нельзя отрицать тот факт, что в период активной деятельности Торквемады, решительного сторонника искоренения «иудействующей» ереси, работа инквизиции стала более организованной, интенсивной и эффективной. Например, до 4 ноября 1481 года, то есть в течение первых десяти месяцев функционирования инквизиционного трибунала, только в Севилье было сожжено 298 «новых христиан», а к пожизненному тюремному заключению приговорено 79 еретиков. В то же самое время были сожжены в других частях провинции более 2000 марранов, и 17 000 человек были подвергнуты церковным наказаниям. Причем среди погибших на костре были особы весьма богатые, имущество которых отбиралось.

В книге «Инквизиция» Леонара Галлуа читаем: «Огромное количество обрекаемых на сожжение заставило градоначальника Ceвильи приказать построить за городом постоянный каменный эшафот, на котором поставили четыре каменные статуи с пустотой внутри; в эту пустоту заключали живых новых христиан-отступников и заставляли их умирать медленно, среди ужасного мучения. Этот эшафот, именуемый кемадеро, существовал долго. И чего можно было ожидать от таких распоряжений судилища? Страх, внушаемый подобными казнями христианам, заставил их тысячами бежать во Францию, Португалию, даже в Африку. Многие, уже уличенные в упорстве, отправлялись в Рим и просили суда у папы. Но папа ограничивался легкими угрозами против инквизиторов, и эти угрозы не имели никакого результата, спасительного для неправедно осужденных»[86].

Это, как говорится, факт исторический. Называются даже конкретные цифры, а это значит, что тысячи «новых христиан» действительно бежали из города, где в начале января 1481 года начал действовать первый в Кастилии трибунал инквизиции.

Но вот стоит ли все это списывать на «зверства инквизиции»?

Конечно же нет. Во-первых, в августе 1481 года в Севилье вспыхнула страшная эпидемия чумы, и «новым христианам» было разрешено покинуть город, оставив в залог все свое имущество (многие воспользовались этой возможностью и бежали во Францию, Северную Африку, Португалию и Италию). Во-вторых, именно в это время в Севилье был тайно начат сбор оружия, однако инквизиции удалось раскрыть этот заговор, и многие его участники понесли суровое наказание. Надо сказать, вполне заслуженное наказание, которое заговорщики понесли бы и без всякой инквизиции, и не только в Севилье, а и в любом другом месте.

Так что вряд ли стоит сразу же делать заключение о том, что булла папы Сикста IV способствовала превращению Испании «в самую мрачную, невежественную страну», где еще в 20-х годах XIX века пылали костры во имя торжества «истинной» католической веры, а действия инквизиции – это «преступные проявления фанатизма, приносившие в жертву тысячи людей».

Да, в первые десять месяцев функционирования новой инквизиции было сожжено 298 человек, а 79 человек было приговорено к пожизненному тюремному заточению. Да, имущество жертв поступало в распоряжение инквизиции, а 10 % доставалось доносчикам. Но нет ни малейших оснований полагать, что Томас де Торквемада хотя бы раз в жизни присутствовал при казни. Если только в раннем детстве, когда мальчишкой он вполне мог увязаться за толпой, обожавшей подобные зрелища. Но во времена его юности в Кастилии казнили не еретиков. Сожжению заживо подвергали, например, за некоторые сексуальные преступления, в частности, за содомию во всех ее видах.

Понятно, что инквизиция работала не только на территории нынешней Испании.

Специалист по европейскому праву Н.А. Чернядьева в связи с этим пишет: «Масштабы деятельности средневековой инквизиции оцениваются разными исследователями неодинаково. Такая ситуация возникла из-за отсутствия полных документальных данных на этот счет. Сохранившиеся отрывочные сведения позволяют составить более или менее точную картину лишь для определенных регионов или периодов времени»[87].

К таким «определенным регионам», безусловно, относится Франция, и там, пожалуй, самым известным и самым скандальным средневековым инквизиционным процессом было дело Жанны д’Арк. Этот процесс проходил в Руане в январе – мае 1431 года (когда Торквемаде, кстати, было всего десять лет), и он достаточно интересен в плане изучения деталей тогдашнего судопроизводства, приводившего к обвинению и сожжению на костре.

Шла Столетняя война, и Жанна д’Арк была взята в плен бургундцами 24 мая 1430 года. Затем бургундцы передали ее своим союзникам англичанам, а те перевезли ее в Руан.

Процесс начался 21 февраля 1431 года. Несмотря на то что формально Жанну судила церковь по обвинению в ереси, она содержалась в тюрьме под охраной английских солдат как военнопленная.

Приказ о начале судебного процесса над Жанной был подписан малолетним королем Англии Генрихом VI Ланкастером, и, что характерно, в этом приказе Жанна не была названа ни колдуньей, ни еретичкой.

Это очень важный момент, на который обращают внимание многие историки. Например, Оливье Бузи пишет, что «обвинение в ереси, выдвинутое личными врагами обвиняемой, то есть англичанами, оплачивавшими расходы по процессу, не было законным»[88].

Жанна д’Арк. Миниатюра XVI века

На самом деле возглавлял процесс епископ Пьер Кошон, но он не был специалистом в области теологии. А дело по обвинению в ереси должен был вести кто-то, назначенный главным инквизитором Франции. Однако инквизитор Бовэ остался в Бовэ, а инквизитор Руана заявил, что он может разбираться только с еретическими преступлениями, совершенными в Руане.

Процесс начался скверно. Обследование на девственность, проведенное под контролем Анны Бургундской, жены герцога Бэдфорда (Джона Ланкастерского), даже теоретически не могло уличить Жанну во лжи, что же касается расследования, проведенного в ее родных краях, то оно и вовсе имело самые пагубные последствия для возглавлявшего процесс епископа Пьера Кошона.

Пленение Жанны д’Арк. Гравюра. XIX век

Нотариус Николя Байи, расспросив двенадцать-пятнадцать свидетелей в Домреми и пять-шесть в соседних приходах, не обнаружил в отношении Жанны «ничего такого, чего бы нельзя было сказать о своей собственной сестре»[89]. Проще говоря, судебные следователи, как они ни старались, не узнали ничего, что можно было бы инкриминировать пленнице. Свидетелей «преступлений» также найти не удалось.

Скрупулезное изучение процесса историком Пьером Тиссе выявило следующее: Жанна была приговорена лишь на основании показаний, полученных в Руане. В этом заключается очевидная для всех слабость процесса.

Историки Роже Сензиг и Марсель Гэ в связи с этим особо подчеркивают: «Процессы по делу о ереси были весьма распространены в ту эпоху. Проблема заключалась в том, что Жанна была девственна <…> А в девственницу, как считалось, не мог вселиться дьявол. Таким образом, суд над Жанной ставил перед теологами весьма деликатную проблему»[90].

Если рассуждать здраво, отсутствие результатов предварительного следствия было основанием для прекращения судебного процесса еще до его формального начала.

* * *

Тем не менее первое открытое заседание суда состоялось 21 февраля 1431 года, примерно в восемь часов утра.

Жанна была одна против нескольких десятков мужчин – докторов богословия, докторов канонического права, бакалавров и т. д. Ей даже не предоставили адвоката, что явно противоречило традициям суда инквизиции.

По этому поводу Роже Сензиг и Марсель Гэ рассуждают следующим образом: «Процесс был сфальсифицирован? На этот вопрос, увы, нельзя ответить иначе, чем утвердительно. Самые элементарные права защиты были подвергнуты глумлению. В частности, Жанна не имела адвоката. Сейчас сказали бы, что не было обеспечено равенство между защитой и обвинением. И все потому, что это был исключительно заказной процесс»[91].

В своих «Портретах святых» Антонио Сикари утверждает, что процесс над Жанной был «чисто политическим». Он пишет:

«О том, что весь процесс был чисто политическим, свидетельствует один хорошо засвидетельствованный эпизод, который поистине открывает помышления многих сердец.

Жанна умерла потому, что епископ церкви счел ее еретичкой и отлучил от церкви, но когда тому же самому епископу сказали, что девушка просит предсмертного причастия (что должно было быть невозможным для отлученной), епископ дал очень странный ответ: „Пусть ей дадут таинство Евхаристии и все, чего она попросит“. Он знал, что речь шла не об отлучении, но о политическом преступлении»[92].

При этом король Генрих VI Ланкастер приказал епископу Кошону, руководившему этим политическим процессом, чтобы тот допрашивал и судил Жанну «согласно Богу, разуму, Божественному праву и святым канонам»[93]. С этого момента Дева потеряла статус военнопленной и стала подсудимой церковного трибунала. Ее должны были перевести из светской королевской тюрьмы в тюрьму архиепископскую, поместив в особое женское отделение. Это было непреложным требованием церковного судопроизводства, и связано это было с тем, что папские законы категорически запрещали держать лиц, подозреваемых в преступлениях против веры, в государственных или частных тюрьмах, чтобы не дать возможности еретикам «распространять заразу».

Обычно церковные суды в своей практике следовали этому правилу неукоснительно. Но Жанну, вопреки всему, оставили в королевской тюрьме, и в таких условиях она находилась не день, не неделю и не месяц, а без малого полгода – с самого начала процесса и до самого его окончания.

Как видим, суд над Жанной д’Арк был инквизиционным процессом по делу веры, который церковные власти возбуждали против человека, отклонившегося от догматов религии. Исключительная компетенция в подобного рода делах принадлежала церковному трибуналу. Обычно суд над еретиками осуществлял либо епископ, либо монах-инквизитор – уполномоченный чрезвычайного органа, созданного папством в XIII веке для борьбы с ересью. В особых случаях (к их числу был отнесен и процесс Жанны) епископ и инквизитор должны были судить совместно.

Как мы уже говорили, свое право судить Жанну епископ Пьер Кошон основывал на том, что подсудимая была взята в плен на территории епархии города Бовэ. С точки зрения канонического права эти притязания выглядели не вполне безупречно. Более того, когда в 1455 году материалы руанского процесса были переданы на консультацию специалистам в области церковного права, многие пришли к заключению о неправомочности Кошона-судьи в данном процессе. В частности, авторитетный французский канонист Пьер Лермитт указал на то, что Жанна не проживала на территории епископства Бовэ и не совершила там никакого преступления. Сам же факт ее ареста на этой территории не давал Кошону бесспорного основания выступить в качестве судьи.

* * *

Трибунал, судивший Жанну, состоял из множества лиц, но судьями в прямом смысле слова были лишь два человека: епископ Пьер Кошон и вице-инквизитор доминиканец Жан Ле Мэтр, руанский представитель главного инквизитора Франции Жана Граверана, присягнувшего в 1429 году на верность Англии.

Главную роль на процессе, конечно же, играл Кошон, сын простого виноградаря из Шампани, ставший доктором теологии. Но он был maître ès arts, а это значит, что он специализировался на философии и искусстве, мог преподавать эти дисциплины, но никак не разбираться в делах о ереси и колдовстве. Тем не менее именно он возбудил обвинение и руководил следствием, он же назначил и членов трибунала.

Кстати, тут имеет смысл еще раз поговорить о том, что такое ересь. Историк Колетт Бон пишет: «Ересь – это отрицание доктрин веры <…> Еретик делает интеллектуальный выбор, не совпадающий с выбором Церкви, от которой он себя отделяет. Преследуя ересь, Церковь вырабатывает догмы. Осуждая ересь, она вырабатывает истины, в которые нужно верить»[94].

По подсчетам Колетт Бон, за 1300–1330 годы в Европе происходило в среднем 1,3 процесса по ереси и колдовству в год, из них примерно 2/3 процессов имели место во Франции. В 1375–1435 годах «Германия и Италия заменили Францию, став в этой области привилегированными территориями».[95] В эти годы в среднем происходило два процесса в год.

В XIV веке среди осужденных мужчин было 86, а женщин – 80. Но после 1425 года соотношение резко изменилось, и в 1425–1450 годах среди осужденных уже 79 % составляли женщины[96].

В книге Колетт Бон о Жанне д’Арк читаем: «Судьи Жанны в 1431 году уже слышали о так называемом сельском колдовстве <…> Колдовство демократизировалось и феминизировалось. В Дофине, например, в XIV веке соотношение мужчин/женщин было обычным, а после 1424 года 70 % приговоренных уже были женщинами. Жанна вполне соответствовала этому профилю новых служителей Сатаны»[97].

Так вот на такое дело и был направлен «философ» Пьер Кошон. На должность прокурора (обвинителя) он пригласил своего доверенного человека Жана д’Этиве, в свое время бежавшего вместе с ним из Бовэ в Руан. Обязанности следователя, который должен был заниматься допросом свидетелей, были возложены на местного священника Жана де Ля Фонтена. Нотариусы Гийом Маншон и Гийом Колль[98] стали секретарями суда, а Жан Массьё – судебным исполнителем.

Пьер Кошон во время суда над Жанной д’Арк. Миниатюра. XVI век

Обычно при расследовании дел о ереси на заседаниях суда присутствовало, помимо должностных лиц трибунала, еще и несколько асессоров, выбранных судьей из представителей местного духовенства. Не будучи судьями в прямом смысле этого слова, то есть не имея права выносить приговор, они тем не менее пользовались достаточно широкими полномочиями, то есть могли вмешиваться в обсуждение, задавать вопросы подсудимому и наблюдать за ходом разбирательства. И хотя судьи вовсе не обязаны были прислушиваться к мнению асессоров, они практически всегда это делали. Число таких асессоров, а проще говоря, советников, редко превышало десять-двенадцать человек.

Но суд над Жанной не был обычным разбирательством по делу веры.

Историк В.И. Райцес по этому поводу замечает: «Это был сенсационный процесс – то, что сейчас назвали бы „процессом века“. И чтобы придать трибуналу особый авторитет, а самой судебной расправе видимость полной законности, организаторы процесса привлекли к нему великое множество асессоров»[99].

Общее их число составило не 10–12, а 125 (!) человек. Это были представители всех подразделений католической церкви: епископата, университета, монастырей, приходов, «нищенствующих» орденов и т. п. На одной скамье заседателей сидели важный каноник кафедрального собора и скромный кюре, настоятель аббатства и безвестный монах, прославленный ученый-теолог и бродячий проповедник. Проще говоря, для того, чтобы собрать столько асессоров, было мобилизовано практически все духовенство Руана и окрестностей.

Из представителей высшего духовенства к участию в процессе были привлечены Занон де Кастильоне (епископ из Лизьё), его коллега из Кутанса Филибер де Монжё и Жан де Шатийон – будущий кардинал, а в то время архидьякон Эврё.

На процессе был замечен и епископ Луи Люксембургский – брат Жана Люксембургского, того самого, чьи рыцари взяли в плен Жанну д’Арк и который потом продал ее англичанам за 10 тысяч ливров. Правда, он не присутствовал на допросах, его видели лишь на особо торжественных церемониях. Во всяком случае, ни один из относящихся к процессу документов не содержит его подписи. Он молча и, казалось бы, безразлично наблюдал за всем происходившим. И все же современники не без оснований считали его одним из главных участников суда над Жанной, и они не так уж и неправы. Роль этого будущего кардинала на руанском процессе была более важной, чем это можно себе представить. Луи Люксембургский принадлежал к могущественной группе церковников, составлявшей ближайшее окружение герцога Бэдфорда (регента Франции от имени своего несовершеннолетнего племянника Генриха VI). Он выполнял самые ответственные поручения английского правительства: с успехом вел сложные дипломатические переговоры, был начальником английского гарнизона в Париже (сутана не служила этому помехой). В Руане, оставаясь в тени, Луи Люксембургский был главным координатором трибунала.

Совершенно особое место среди многочисленных участников процесса по делу Жанны занимали члены делегации Парижского университета, прибывшие в Руан в конце января 1431 года. Их было шестеро: Жан Бопэр, Николя Миди, Тома де Курселль, Жерар Фёйе, Жак де Турэн и Пьер Морис.

Ряд историков, в частности Анри Гийемен, называет их «бандой докторов». Авторитетные ученые-теологи, они вовсе не были кабинетными затворниками. Политика, политика и еще раз политика. Эти вполне земные страсти волновали их куда сильнее, чем абстрактное богословие, да и само оно, как это с полной очевидностью показал руанский процесс, было преданной служанкой политики. Это и понятно: ведь от Бога происходит религия, богословие же происходит от людей со всеми их пороками. Парижский университет, цитадель теологии тех времен, был не только «мозговым трестом» католической церкви, но и влиятельнейшей политической организацией, а люди, которые представляли эту организацию в Руане, принадлежали к числу ее руководителей.

Вот эта-то «банда докторов» и составляла своеобразный штаб трибунала. Без их ведома и согласия не предпринималось решительно ничего. Они неизменно присутствовали на всех допросах Жанны, как публичных, так и тайных (на последние допускались лишь особо доверенные члены суда). Зачастую епископ Кошон поручал кому-нибудь из них вести допрос. Они составляли наиболее важные документы процесса, в том числе обвинительное заключение. Они произносили речи и проповеди, и в них они неизменно подчеркивали свое негативное отношение к Жанне.

* * *

Пьер Кошон фактически исполнял обязанности палача, делал «грязную работу», а идейными вдохновителями процесса с церковной стороны были совсем другие люди.

Катастрофическое неравенство сил! С одной стороны – светила богословской науки, искуснейшие теологи и опытнейшие правоведы, с другой – совсем еще молодая девушка. И она должна была вести с ними поединок. Одна. Без совета и чьей-либо помощи. Вопрос, могла ли с этим справиться простая безграмотная «пастушка», на наш взгляд, является явно риторическим.

Вообще же умение сторонников традиционной версии о «пастушке Жанне» не замечать ее очевидной грамотности не может не вызывать удивления. Она писала письма, читала тексты, пыталась руководить войсками, неплохо разбиралась в географии и придворном этикете – все это отбрасывается в сторону. При этом «традиционалисты» противоречат друг другу, а порой и сами себе. Например, В.И. Райцес пишет:

«Сто тридцать два члена трибунала: кардинал, епископы, профессора теологии, ученые аббаты, монахи и священники… И юная девушка, которая, по ее собственным словам, „не знает ни а, ни б“. Она должна вести с ними поединок – одна, в плену, без совета и помощи».

И это пишется о безграмотной крестьянской девушке? Не смешно ли?

Роже Сензиг и Марсель Гэ по этому поводу придерживаются следующего мнения, с которым трудно не согласиться:

«Лингвистический анализ писем Девы и ее ответов на Руанском процессе позволяет констатировать тот факт, что Жанна обладала очень обширным словарным запасом, включавшим в себя такие области, как религиозная, военная, дипломатическая и политическая. Подобная лексика не могла быть лексикой крестьян из Домреми <…> Очевидно, что Жанна получила солидное интеллектуальное образование»[100].

* * *

Но, как бы то ни было, вернемся к суду. Он был призван не только уничтожить Жанну, но и, воздействуя на религиозные чувства простых людей, очернить в их глазах всю ее деятельность. По замыслу организаторов процесса, сделать это должны были именно французы – соотечественники подсудимой.

Среди участников руанского процесса никто не питал никаких иллюзий, решительно всем было ясно, что они принимают участие в деле, весьма и весьма далеком от «света души» и «смирения разума».

С удивительным цинизмом говорил об этом Пьер Мижье, доктор богословия и приор Лонгвилля, который был на суде одним из самых рьяных подручных епископа Кошона, а впоследствии стал лояльным подданным возведенного на трон Жанной д’Арк французского короля Карла VII:

«По моему убеждению, и как я мог судить об этом по фактам, англичане люто ненавидели Жанну и жаждали ее смерти любым способом. И это потому, что она оказывала помощь нашему христианнейшему государю. Я слышал от одного английского рыцаря, что англичане боялись ее больше, чем сотни солдат. Говорили, что она наводит порчу. Само воспоминание об одержанных ею победах приводило их в трепет. Таким образом, процесс против нее затеяли англичане. Это по их наущению духовенство произвело судебное разбирательство»[101].

Ну конечно! Во всем были виноваты англичане. Это они избрали для расправы над Жанной форму инквизиционного процесса. Это они придумали хитроумный ход, позволявший за счет упрощенного характера судопроизводства осуществить желанную расправу сравнительно легко, сохранив при этом видимость законности.

Жанне пришлось испытать на себе всю силу этого произвола: ее привлекли к суду на основании голословного подозрения, она не имела адвоката, от нее скрыли имена свидетелей и содержание их показаний. И, наконец, идя на первый допрос, она не знала ни того, в чем ее будут обвинять, ни того, каким материалом располагают судьи.

А располагали против нее очень немногим, хотя епископ Кошон и приложил максимум усилий для того, чтобы собрать хоть какой-то компрометирующий Жанну материал.

* * *

Несмотря ни на что, 19 февраля епископ Кошон огласил суду тексты свидетельских показаний и другие материалы предварительного следствия. После этого было принято решение (а могло ли оно не быть принятым?), что имеющихся материалов вполне достаточно для вызова Жанны в суд. Во всяком случае, именно так излагается ход предварительного следствия в официальном протоколе процесса. Но вот что любопытно.

Во-первых, не сохранилось ни одного документа предварительного следствия: ни отчетов о работе следственной комиссии, ни записей свидетельских показаний… Ничего. Их долго и безуспешно разыскивали в 50-х годах XV века члены комиссии по реабилитации Жанны и, не найдя, заявили, что Пьер Кошон вообще не проводил предварительного расследования.

Во-вторых, члены руанского трибунала, дававшие показания по этому поводу перед реабилитационной комиссией, единодушно утверждали, что ничего не знают о каком бы то ни было предварительном расследовании. Так, например, бывший секретарь суда Гийом Маншон прямо заявил:

«Как видно из протокола процесса, судьи утверждали, что они произвели расследование. Но я не могу припомнить, чтобы мне зачитывали или показывали его материалы. Я твердо знаю, что, если бы расследование было произведено, то я бы внес это в протокол»[102].

Маншону вторил его бывший коллега Гийом Колль:

«Было ли произведено предварительное следствие по делу Жанны? Не думаю. Во всяком случае, мне об этом ничего не известно»[103].

То же самое почти дословно говорил и асессор Тома де Курселль:

«Было ли произведено предварительное расследование на родине Жанны или в Руане? Не знаю. Материалов его я не видел»[104].

Все трое лгали. Лгали беззастенчиво и неуклюже, несмотря на то, что перед членами реабилитационной комиссии лежал протокол обвинительного процесса, составленный Маншоном, отредактированный де Курселлем и заверенный Коллем. А в нем было совершенно четко сказано, что секретари Маншон и Колль не только знали о предварительном следствии, но и принимали участие в его проведении: они составили так называемые «статьи и мемуары», подытожившие работу следственной комиссии, они записывали показания вызванных в Руан свидетелей. Что же касается де Курселля, то он присутствовал на заседании 19 февраля, когда епископ Кошон ознакомил суд с материалами предварительного следствия.

Чем объяснить эту ложь? Почему бывшие члены трибунала так упорно отрицали очевидные факты? Почему были уничтожены следственные материалы?

Может быть, во всем опять были виноваты англичане? Конечно же, нет. Делалось это потому, что методы проведенного (заметим, проведенного французами) предварительного следствия и его результаты никак не соответствовали даже весьма относительным правовым нормам суда инквизиции. Следствие должно было собрать доказательства того, что Жанна была еретичкой и колдуньей. Однако оно не достигло поставленной цели. Следующий пример показывает это с полной наглядностью.

Один из главных пунктов обвинения гласил, что Жанна еще в ранней юности вступила в преступную связь с дьяволом. Жанну множество раз допрашивали о ее жизни в Домреми, где она родилась, особенно интересуясь пресловутым «деревом фей», подле которого, по мнению судей, подсудимая предавалась общению с нечистой силой. Сам характер вопросов свидетельствует о том, что судьи опирались на сведения, которые были доставлены следственной комиссией, побывавшей в Домреми. Но что это были за сведения?

Почтенный руанский буржуа Жан Моро показал на процессе по реабилитации Жанны следующее: «Во времена, когда в Руане слушалось дело Жанны, туда приехал из Лотарингии некий именитый человек. Я познакомился с ним, так как он был моим земляком. Он сказал мне: „Я приехал из Лотарингии в Руан в связи с тем, что имел особое поручение провести расследование на родине Жанны и выяснить, что там о ней говорят. Я собрал сведения и сообщил их монсеньору епископу Бовэ, полагая, что мне возместят расходы и оплатят труды. Но епископ заявил, что я – изменник и негодяй, так как не сделал того, что должен был сделать во исполнение своего поручения“. Затем этот человек стал мне плакаться: ему не выплатили денег, потому что собранную им информацию епископ счел негодной. И в самом деле, он заявил мне, что хотел бы слышать о своей собственной сестре то, что говорили о Жанне»[105].

Антони Серрес. Суд над Жанной д’Арк. 1867

Жан Моро не называет имени не справившегося с поставленной задачей следователя. По-видимому, он имел в виду некоего Жерара Пети – прево (низшего королевского судью) округа Андело в Шампани, который в соответствии с грамотой Генриха VI проводил расследование в Домреми и соседних приходах. Ко времени процесса реабилитации его уже не было в живых, но перед реабилитационной комиссией предстал королевский нотариус того же округа Николя Байи, который в качестве секретаря сопровождал прево в поездке на родину Жанны.

Судя по его показаниям, следствию не удалось собрать решительно никаких сведений, которые свидетельствовали бы о связях Жанны с дьяволом. Напротив, выяснилось, что она считалась добропорядочной католичкой, так как исправно посещала церковь и регулярно исповедовалась. Что же до ее игр у так называемого дерева фей, то об этом хорошо высказался историк Жюль Кишера: «В пособники дьявола можно было зачислить всю молодежь Домреми, избравшую с незапамятных времен лужайку под огромным буком местом своих увеселений»[106].

Таким образом, по этому очень важному пункту обвинение прямо противоречило данным предварительного следствия. Похоже, что подобным же образом обстояло дело и по другим пунктам обвинения, и именно поэтому отчеты о работе следственной комиссии были уничтожены, а члены трибунала (французы!) пытались скрыть свою причастность к этому откровенному беззаконию.

В ходе предварительного следствия были заслушаны показания некоторых свидетелей, специально для этого вызванных в Руан. Мы не знаем ни их имен, ни степени осведомленности, ни содержания сообщенной ими информации. В многочисленных документах процесса нет даже ссылок на их показания. По всей видимости, эти показания тоже откровенно разочаровали судей, не дав обвинению никаких существенных фактов.

В сущности, все следствие на руанском процессе было сведено к допросам одного-единственного человека – самой подсудимой.

* * *

21 февраля 1431 года, в восемь часов утра, епископ Кошон занял председательское место за судейским столом. Подле него на расставленных полукругом скамьях разместились многочисленные асессоры.

Заседание началось с процедурных вопросов: зачитали документы, подтверждающие полномочия трибунала, выяснили, что обвиняемой вручен вызов в суд, выслушали заявление епископа о том, что накануне обвиняемая просила допустить ее к мессе, согласились с его решением о невозможности удовлетворить ее просьбу. Затем в зал ввели подсудимую.

Жанна д’Арк перед своими судьями. XIX век

Обратившись к Жанне, епископ Кошон предложил ей встать на колени и поклясться говорить правду и только правду.

Обычная рутина. С подобного начиналось любое судебное заседание. Но ответ Жанны оказался совершенно неожиданным для собравшихся и вызвал гневно-протестующий шум в зале. Жанна заявила, что не знает, о чем ее хотят спрашивать, и что, может быть, ее будут спрашивать о вещах, о которых она ничего не сможет сказать. Потом она сказала, что готова поклясться говорить правду о том, что делала с тех пор, как отправилась во Францию. Что же касается откровений, полученных ею от Господа Бога, то о них она не скажет ни слова, даже если ей за это захотят отрубить голову.

Епископ Кошон настаивал. Жанна упорствовала. И она, в конце концов, победила: стоя на коленях, она поклялась давать показания лишь о том, что относится, по ее мнению, к существу дела.

Начался допрос: вопрос – ответ, вопрос – ответ…

Так прошел целый день. В завершение епископ Кошон запретил Жанне покидать без его ведома и разрешения тюремную камеру в замке. Попытка бегства будет рассматриваться как неоспоримое доказательство ереси.

Жанна возмутилась и ответила, что не принимает этого запрета: если ей удастся бежать, никто не сможет упрекнуть ее в нарушении клятвы, потому что она никому ее не давала. А пытаться бежать – это право каждого узника.

Утомленный епископ Кошон объявил заседание закрытым. Следующее заседание было назначено на завтра. Судебный исполнитель отвел Жанну в камеру.

Так начались допросы. Вначале они были публичными и проводились в одном из залов Буврёйского замка. На них присутствовали все должностные лица трибунала и от 30 до 60 асессоров. На первый допрос были допущены зрители, но затем Пьер Кошон распорядился закрыть двери и поставить у них вооруженных солдат: секретари жаловались, что посторонняя публика слишком громко выражает свои эмоции и мешает им работать.

Чаще всего допрос вел не сам Кошон, а кто-либо из асессоров, что было, кстати сказать, нарушением правил инквизиционного судопроизводства, которые обязывали судью лично допрашивать подсудимого в тех случаях, когда трибунал расследовал важное дело.

Американский писатель Марк Твен в своей книге о Жанне д’Арк пишет: «Кошон терпел поражение за поражением, и Жанна выигрывала. Было заметно, что некоторых из судей начинает подкупать смелость Жанны, ее присутствие духа, ее бодрость, ее постоянство, ее простодушие и искренность <…> ее отважная, одинокая, неравная борьба с темными силами; и можно было не на шутку опасаться, что число ее сторонников увеличится еще более и что, таким образом, вся травля, задуманная Кошоном, закончится неудачей»[107].

Последний публичный допрос состоялся 3 марта. Ознакомившись с выписками из показаний Жанны, епископ Кошон приказал перенести дальнейшие допросы в камеру подсудимой и проводить их при узком составе суда: два судьи, обвинитель, следователь, секретари, несколько асессоров и два-три так называемых свидетеля из числа тех же асессоров.

Тайные допросы начались 10 марта и продолжались примерно неделю. Работа шла ускоренными темпами. Кроме воскресенья, когда судьи отдыхали, и предпоследнего дня, когда они изучали материалы предыдущих допросов, Жанну допрашивали ежедневно, а то и по два раза в день.

17 марта состоялся последний тайный допрос.

Неделю спустя Жанне зачитали сводный протокол допросов. На этом первая стадия процесса была закончена.

* * *

Немыслимо тяжелый поединок вела Жанна со своими судьями. На нее давили и холод, и усталость, и издевательства стражников, и унизительная процедура «установления девственности», проведенная супругой регента леди Бэдфорд, и одиночество, и страх перед смертью…

На бесконечных допросах судьи говорили все разом, и ничего нельзя было понять. Жанне порой приходилось призывать их к порядку («Господа, прошу вас, задавайте вопросы один за другим»). Ее в сотый раз спрашивали об одном и том же («Я уже отвечала на это, справьтесь у секретаря»). Секретарям запрещали записывать ее ответы под тем предлогом, что они якобы не относятся к существу дела («Вы записываете только то, что против меня, и не желаете писать того, что говорит в мою пользу»). Ей зачитывали ее же показания, но искаженные до такой степени, что их нельзя было узнать («Если вы позволите себе еще раз так ошибиться, я надеру вам уши»).

Вот что свидетельствовали потом об этих допросах очевидцы, например, секретарь суда Гийом Маншон:

«Жанну изнуряли многочисленными и разнообразными вопросами. Почти каждый день по утрам происходили допросы, которые продолжались по три-четыре часа. И очень часто из того, что Жанна говорила утром, извлекали материал для трудных и каверзных вопросов, по которым ее допрашивали еще два-три часа после полудня»[108].

Другой участник процесса каноник Ришар де Круше потом вспоминал:

«Я припоминаю, как однажды аббат Фекама сказал мне, что и великий ученый с трудом ответил бы на те трудные вопросы, которые ей задавали»[109].

Очередной допрос Жанны д’Арк. Гравюра. XIX век

Эти запоздалые признания интересны, прежде всего, с психологической точки зрения. Как видим, участники процесса не были ни фанатиками, ни слепцами. Они не питали иллюзий относительно истинных причин и целей процесса, и им была ясна связь этих причин и целей с методами ведения следствия. И тем хуже это характеризует их самих! Ведь они участвовали в несправедливом процессе, и ни один из них не чувствовал в этом никакой своей вины.

Но что касается самого содержания допросов, то историки, изучающие «дело Жанны», имеют в своем распоряжении, казалось бы, самые надежные из первоисточников – протоколы всех заседаний трибунала.

Но как они составлялись, эти протоколы? Во время допроса секретари-нотариусы Гийом Маншон и Гийом Колль делали лишь беглые заметки. Позже к ним присоединился секретарь инквизитора Николя Такель, но он ничего не записывал, а только слушал. Вечером секретари в присутствии нескольких асессоров обрабатывали свои записи и составляли окончательный текст протокола. Если возникали неясности и сомнения, то ставили на полях значок, означавший, что назавтра Жанну надо переспросить по этому пункту.

Таким образом, протокол допросов с самого начала представлял собой не точное стенографическое воспроизведение показаний Жанны, а их весьма тенденциозную редакцию. Записывались не все ответы и заявления подсудимой, а лишь те, что имели, по мнению судей, непосредственное отношение к существу дела. Такова была, впрочем, общая и узаконенная практика инквизиционных трибуналов.

Известно также, что во время заседаний епископ Кошон и некоторые другие их участники требовали от секретарей изменять слова и выражения Жанны. Гийом Маншон свидетельствовал: «Они приказывали мне по-латыни употреблять другие термины, чтобы исказить смысл ее слов и написать совсем не то, что я слышал»[110].

Историк В.И. Райцес по этому поводу пишет: «Первое знакомство с протоколами допросов Жанны оставляет впечатление сплошного хаоса. На подсудимую без всякой системы и последовательности сыплется град вопросов. Они обгоняют друг друга, кружат, возвращаются, топчутся на месте, совершают головоломные скачки»[111].

В самом деле, судьи почти никогда не удовлетворялись одним ответом на какой-либо вопрос. Как правило, они по нескольку раз возвращались к одному и тому же предмету разговора. Так, например, о первой встрече Жанны с дофином Карлом в Шиноне ее спрашивали четырежды, о «голосах» и «видениях» – восемнадцать раз.

Хитроумные ловушки подстерегали Жанну буквально на каждом шагу. Ее затягивали в такие богословские дебри, где легко мог заблудиться и самый опытный ученый-теолог. Когда читаешь протоколы допросов, временами кажется, что знаменитые профессора и ученые прелаты видели в Жанне равного себе противника.

Знает ли подсудимая через откровение свыше, что ее ждет вечное блаженство? Полагает ли, что уже не может больше совершить смертный грех? Считает ли себя достойной мученического венца? Ну и вопросы! Совершенно очевидно, что на них невозможно дать ни положительного, ни отрицательного ответа. Если, например, объявить себя неспособной совершить смертный грех, то это значило бы впадание в грех «гордыни», если же признать себя способной совершить смертный грех, то это соответствовало бы признанию себя орудием дьявола. И Жанна отвечала смиренно и осмотрительно:

– Мне об этом ничего не известно, но я во всем надеюсь на Господа.

Сколько их было, этих словесных баталий и поединков, когда одна неосторожная фраза могла стать основой для самого страшного из обвинений – обвинения в ереси и колдовстве…

Такова была методика допросов. Впрочем, следствие не ограничивалось одними допросами. Чтобы надежнее «подкопаться» под Жанну, организаторы процесса подослали к ней соглядатая.

Среди судебных служащих находился некий руанский священник по имени Николя Луазелёр. Он был близким другом епископа Кошона и пользовался его полным доверием. Во время первых публичных допросов Луазелёр контролировал работу секретарей: спрятавшись за занавеской, прикрывавшей оконную нишу, он вел свой протокол допроса, который затем сопоставлялся с записями Гийома Маншона и его коллег. А когда следствие зашло в тупик и стало ясно, что допросы подсудимой не дадут нужного для обвинения материала, мэтр Луазелёр получил новое задание.

Пользуясь доверием Жанны, он начал «советовать» ей, как она должна вести себя перед судьями. Странные это были советы. Луазелёр внушал девушке, что она ни в коем случае не должна доверять людям, судившим ее от имени церкви: «Если ты доверишься им, то погибнешь».

Секретарь Колль осторожно заметил по этому поводу:

«Я полагаю, что епископ Бовэ был полностью в курсе дела, потому что иначе Луазелёр не смог бы отважиться на такое поведение»[112].

Только ли «в курсе дела»? Конечно, нет. Все, что нам известно о характере Луазелёра и его взаимоотношениях с патроном, позволяет утверждать, что эти провокационные советы были подсказаны самим монсеньором епископом.

Луазелёр неоднократно посещал Жанну в тюрьме. Будучи священником, он предложил Жанне стать ее духовником. Доверившись ему, Жанна исповедовалась. Нужно ли говорить, что вся полученная информация тут же легла на стол епископа Кошона. В те времена «еще не изобрели подслушивающих устройств, поэтому использовали подобный способ, ставший классическим в политических делах»[113]. Подслушивающим устройством Пьера Кошона был Луазелёр.

* * *

Ознакомившись с методами ведения допросов, перейдем теперь к самому главному в первой фазе процесса: к содержанию допросов и к их результатам.

Жанну, как известно, привлекли к церковному суду на том вымышленном основании, что «общая молва» якобы подозревает ее в ереси и колдовстве. С точки зрения христианской догматики это было не одно и то же: под ересью понималось отклонение от ортодоксальной веры и норм поведения христианина, под колдовством – общение с нечистой силой. В то же самое время считалось, что, будучи разными, эти преступления тесно связаны друг с другом. Зависимость здесь была обоюдной: с одной стороны, дьявол не мог овладеть душой безгрешного человека, с другой – само наличие греховных поступков и помыслов указывало на присутствие поблизости дьявола. Такова была общая «теоретическая предпосылка», из которой исходили судьи, стремясь извлечь из показаний подсудимой данные, подтверждающие первоначальное подозрение.

На руанском процессе все сходились на том, что подсудимая является орудием сверхъестественных сил. Но каких именно? Здесь мнения судей и самой Жанны решительно расходились: Жанна говорила о божественном характере своей миссии, судьям же нужно было «лишь» доказать, что она находится во власти дьявола.

Это оказалось весьма непростой задачей. Версия о том, что Жанна прелюбодействовала с дьяволом (в те времена твердо верили, что любая колдунья должна была отдаться дьяволу во время своего первого участия в шабаше), отпала сразу же: освидетельствовавшие девушку однозначно признали ее непорочной.

Выход был найден и тут, ведь союз женщины с сатаной не обязательно должен был принимать форму плотской связи. Дьявол мог, физически не посягая на честь своей подопечной, вручить ей некий талисман или поведать некую магическую формулу, благодаря которым она приобретала чудодейственную власть. Именно из этого исходили судьи, когда стали дотошно расспрашивать Жанну о ее мече, знамени, перстнях и девизе: они хотели найти материальное свидетельство колдовских чар, некое физическое их воплощение.

Но их усилия в этом направлении оказались хоть и настойчивы, но тщетны. В самом деле, не мог же меч, найденный, как гласила молва, за алтарем церкви, быть подложен туда дьяволом, ведь вход в освященный храм был ему строго-настрого заказан. К тому же выяснилось, что клинок меча был отмечен пятью крестами, а дьявол, как известно, не выносит вида даже одного из них.

Не могли судьи и утверждать, не рискуя навлечь обвинение в богохульстве на самих себя, что девиз «Иисус + Мария», который значился на знамени и перстне Жанны, был в действительности бесовским заклятием. Перстень Жанны, кстати сказать, был подарен ею накануне «казни» одному из участников процесса Генри де Бофору, а затем перешел к королю Генриху VI, что, по словам историка Робера Амбелена, подтверждает отсутствие в нем чего-либо «таинственного».

От подсудимой пытались добиться и признания в том, что она хранила при себе корень мандрагоры, приносящий, согласно широко распространенному поверью, богатство. Но и здесь следователей постигло разочарование: Жанна категорически отвергла это обвинение, а никакими доказательствами суд не располагал.

Жанна д’Арк на суде в Руане. XIX век

Поясним, корень мандрагоры напоминает человеческую фигуру, и в средневековой Европе он считался «цветком ведьм», способным лишить человека рассудка.

Особенно горячо защищала Жанна честь своего знамени. Спрошенная, что она любила больше, меч или знамя, отвечала, что «в сорок раз больше предпочитала знамя»[114]. Спрошенная, почему во время коронации дофина Карла в Реймсе ее знамя внесли в собор, отдав ему предпочтение перед знаменами других капитанов, отвечала, что «оно было в ратном труде, и ему по справедливости подобало быть в почести»[115].

В конце концов, судьи были вынуждены отказаться от версии о талисмане и заклятии. В окончательном варианте обвинительного заключения об этом не говорилось ни слова.

Но обвинение в связи Жанны с дьяволом осталось. Оно основывалось, во-первых, на том, что подсудимая у себя на родине поклонялась «дереву фей», и, во-вторых, на том, что она действовала по воле «голосов» и видений. Последнему пункту следствие придавало исключительно важное значение.

«Голоса» и видения, то есть общение с потусторонним миром, были главным предметом внимания следствия. Им посвящено более половины протокольных записей. Восемнадцать раз возвращалось следствие к этому предмету, и ни о чем другом Жанну не допрашивали с такой придирчивостью и с такой ревностью. Из виду не упускалось решительно ничего. Когда подсудимая впервые услышала таинственный голос? Когда он говорил с ней в последний раз? Сопровождался ли он появлением света? Откуда этот свет исходил? Кто из святых явился ей первым? Как она узнала в нем архангела Михаила? Как она отличала святую Маргариту от святой Екатерины? Какие на них были одежды? Как они говорили – вместе или порознь? И на каком языке?

Жанне задавали и откровенно провокационные вопросы. У нее, в частности, спрашивали, исходил ли «голос» от самого Бога или от архангелов и святых, имеют ли святые Михаил и Гавриил «натуральные» головы, полагает ли она, что Бог создал святых такими, какими она их видела, и т. д.

Жанна защищалась, как могла. На некоторые вопросы она наотрез отказалась отвечать: ей это запрещено. На другие отвечала с наивным лукавством. Например, ее спросили, был ли архангел Михаил нагим, а она ответила, что не надо думать, что Господу не во что было его одеть.

В другой раз следователь спросил Жанну, на каком языке говорили с ней святые, и она ответила, что на прекраснейшем, и она их хорошо понимала.

Обычно Жанна отвечала прямо и просто. Да, она слышала «голоса». Слышала так же явственно, как слышит сейчас голос следователя. Да, она видела святых. Видела так же ясно, как видит сейчас перед собой судей. Да, она не только видела и слышала своих святых, но и обнимала их. Это по их воле она оставила Домреми и пошла на войну. Да, она уверена, что именно ее избрал Господь для спасения Франции. Она так и сказала: «Все, что я сделала, было сделано мной по велению Господа и не иначе».

Жанна утверждала, что «голоса» наделяли ее прозвищем «Дочь Божья», но ведь то же выражение в мужском роде («Сын Божий») обозначает Иисуса Христа. Так это же типичная гордыня! А на этот путь добропорядочный христианин вставать не имеет никакого права.

А эти заявления подсудимой о том, что она получает приказы непосредственно от Бога и его святых, – разве не было это неопровержимой уликой ереси, поскольку они не оставляли места для церкви, посредницы между Богом и людьми? А если церковь здесь ни при чем, то не ясно ли, что «голоса» и видения Жанны Девы – не что иное, как дьявольское наваждение?

Казалось бы, ничего большего судьям и не требовалось. Но все это было не так просто, ведь церковь никогда не отрицала возможности непосредственных контактов между человеком и Богом. Более того, на признании возможности таких контактов основывалось само представление о святых. Главная трудность заключалась в том, как отличить «божественное откровение» от «дьявольского наваждения».

Богословская наука оживленно дебатировала этот вопрос, особенно в конце XIV – начале XV века, когда он приобрел исключительную остроту и актуальность. В эти смутные времена постоянных войн, разрухи, массовых эпидемий и голода во Франции и в других странах Западной Европы появилось великое множество «пророков», «провидцев» и «ясновидящих». Их проповеди и призывы были далеко не всегда безобидными с точки зрения интересов церкви.

Во времена руанского процесса эта проблема уже была решена. Критерий был найден, и правила установлены. Богословы пришли к выводу, что все дело заключается в личности «ясновидящего», в его поведении и, что особенно важно, в его целях. Если он преисполнен христианского благочестия (с их точки зрения) и ставит перед собой добродетельную цель (опять же, с их точки зрения), значит, он осенен «святым духом». Любые же отклонения от норм христианской морали указывали на дьявольский источник «вдохновения». Конечно же, это был субъективный критерий, открывавший безграничные возможности для произвола, поэтому процессов по обвинению в колдовстве становилось все больше и больше.

В деле Жанны беззаконие, которое историк Режин Перну назвала «тайным умыслом», а В.И. Райцес – «узаконенным произволом», проявилось со всей очевидностью. На самом деле руанский суд был не первым, кто заинтересовался происхождением «голосов» и видений Жанны. До него этим же вопросом занимались участники расследования в Пуатье. В обоих случаях эксперты имели дело не только с одним и тем же человеком, но с теми же самыми фактами. И членам комиссии в Пуатье, и руанским судьям Жанна говорила одно и то же. Но, опираясь на одни и те же исходные данные, два в равной мере компетентных органа пришли к диаметрально противоположным выводам.

Комиссия в Пуатье (она состояла из французов – сторонников Карла VII) позволила Жанне присоединиться к войскам, посылаемым в Орлеан, «чтобы дать там знамение Божьей помощи»[116]. Основанием для этого вывода послужила моральная чистота испытуемой (комиссия не нашла в ней «ничего, кроме доброты, смирения, целомудрия, честности и благочестия»), а также добродетельный и богоугодный характер той цели, которую она перед собой поставила: изгнание англичан, святое дело…

Руанские судьи (тоже французы, но стоявшие на стороне англичан), конечно же, не могли признать эту цель ни добродетельной, ни богоугодной. В намерении Жанны идти на войну и в ее успехах, то есть в том самом, в чем богословы, принадлежавшие к иному политическому лагерю, видели «знамение Божьей помощи», они нашли одни лишь сатанинские козни и происки. А поскольку сама подсудимая заявляла, что она действовала по воле «голосов» и видений, то, стало быть, эти «голоса» и видения исходили не от кого иного, как от дьявола.

Совершенно категорически высказался на этот счет факультет теологии Парижского университета, на экспертизу которого было передано обвинительное заключение по делу Жанны. По мнению столичных богословов, предмет, характер и цель «откровений», а также некоторые личные качества обвиняемой однозначно указывали на то, что «голоса» и видения Жанны представляли собой «ложные, обольстительные и опасные наваждения».

Как видим, ученые-теологи решали вопрос о природе «откровений» Жанны в полной зависимости от позиции того лагеря, к которому они принадлежали.

Точно так же подходили они и к оценке личности и поведения Девы. Судьям во что бы то ни стало нужно было обнаружить в поступках подсудимой отклонения от норм христианской морали, ибо только обнаружив их, они получали право говорить о сатанинском источнике «откровений». Обвинения в связи с дьяволом тесно переплетались с обвинениями в ереси.

В каких только грехах не обвиняли Жанну! Она преступила заповедь дочернего послушания, покинув отчий дом без ведома и согласия родителей. Она совершила святотатство, осмелившись атаковать ворота Парижа в Богородицын день. Она нарушила Христову заповедь прощения врагов, распорядившись отдать под суд некоего Франке из Арраса – предводителя бургундской наемной шайки, взятого французами в плен во время одной из стычек под Компьенем. Она пыталась покончить с собой, бросившись с башни Боревуара, и т. д. и т. п.

Важнейшей уликой ереси были в глазах судей мужской костюм и прическа Жанны.

«Да не наденет жена мужское платье, а муж – женское; содеявший это, повинен перед Господом», – гласила древняя церковная заповедь. А Жанна нарушила ее. Казалось бы, преступление налицо. И оно отягощалось упорным нежеланием подсудимой снять свой богомерзкий костюм.

В обвинительном заключении говорилось:

«Названная женщина утверждает, что она надела, носила и продолжает носить мужской костюм по приказу и воле Бога. Она заявляет также, что Господу было угодно, чтобы она надела короткий плащ, шапку, куртку, кальсоны и штаны со многими шнурками, а ее волосы были бы подстрижены в кружок над ушами, и чтобы она не имела на своем теле ничего, что говорило бы о ее поле, кроме того, что дано ей природой <…> Она отвергла кроткие просьбы и предложения переодеться в женское платье, заявив, что скорее умрет, нежели расстанется с мужской одеждой»[117].

Парижские эксперты-богословы, ухватившись за этот факт, квалифицировали поведение Жанны как нарушение святых заповедей и канонических установлений, заблуждение в вере, богохульство и пустое тщеславие. Короче говоря, ваша подсудимая – типичная вероотступница и еретичка.

Американский философ Берроуз Данэм рассуждает: «Первым „слабым местом“ Жанны было то обстоятельство, что она постоянно носила мужское платье. К вопросу об этом инквизиторы возвращались все снова и снова, как беспрерывно кудахтающие, беспокойные куры. Почему она носила мужское платье? Почему она все еще носит его? Требовали ли этого ее святые? Откажется ли она от него? Да, она отказалась бы от мужского платья, если бы судьи отпустили ее на свободу. Нет, святые пока еще не велели ей менять одежду. Она ответит более определенно на этот вопрос позже. Но она так и не ответила. И ни разу эта удивительно практичная в других отношениях девушка не сказала, со свойственной ей простотой, что мужское платье – это обычный костюм, который все носят на войне»[118].

Берроуз Данэм называет всех участников процесса «инквизиторами». Скорее всего, он либо не понимает юридического смысла этого термина, либо использует его в переносном смысле, обозначая людей несправедивых, жестокость которых доходит до садизма.

Морис Бутэ де Монвель. Жанна д’Арк на суде. 1913

Как бы то ни было, на сей раз обвинение выглядело полностью соответствующим фактам и базирующимся на безупречной правовой основе. Надев мужской костюм, Жанна действительно преступила церковный запрет. Но было ли это преступление столь велико для того, чтобы обвинить ее в ереси?

В этом вопросе сразу бросается в глаза поразительный факт: никто, решительно никто, кроме руанских судей и их парижских единомышленников, не считал Жанну еретичкой из-за того, что она носила мужскую одежду. А ведь в этой одежде ее видели десятки тысяч людей. В ней она не только воевала, но и посещала церкви, молилась, исповедовалась, принимала причастие, получала пастырские благословения. Она общалась с множеством священников и ни разу не слышала от них упрека по поводу «богомерзкого» платья.

Более того, мужская одежда была на Жанне и тогда, когда она стояла перед комиссией в Пуатье, которая специально выясняла вопрос о соответствии слов и поступков девушки нормам христианской морали. Видные ученые-богословы, входившие в эту комиссию, не нашли в поведении испытуемой ничего предосудительного. Стало быть, и их вовсе не смутило столь, казалось бы, явное нарушение канонического запрета.

Из этого становится ясно, что этот запрет вовсе не обладал той обязательной силой, какую ему приписали авторы обвинительного заключения по делу Жанны. Даже при минимальном желании его можно было обойти. По мнению крупнейшего французского теолога того времени Жана Жерсона, этот запрет представлял собой не общеобязательную правовую норму, а лишь этическое правило, главной целью которого было пресечение распутства и разврата. Жанна же надела мужскую одежду с богоугодной целью.

Богослов Жан Жерсон констатирует: «Бранить Деву за то, что она носит мужской костюм, значит рабски следовать текстам Ветхого и Нового Заветов, не понимая их духа. Целью запрета была защита целомудрия, а Жанна подобно амазонкам переоделась в мужчину именно для того, чтобы надежнее сохранить свою добродетель и лучше сражаться с врагами отечества. Воздержимся же от придирок к героине из-за такого ничтожного повода, как ее одежда, и восславим в ней доброту Господа, который, сделав девственницу освободительницей сего королевства, облек ее слабость силой, от коей нам идет спасение»[119].

Это было написано 14 мая 1429 года, то есть через неделю после освобождения Орлеана.

Мнение Жана Жерсона разделяли и многие другие ученые-богословы. Так, например, адвокаты папского трибунала Теодор де Лелиис и Паоло Понтано, ознакомившись во время подготовки реабилитации Жанны с материалами обвинительного процесса, пришли к заключению, что, надев мужской костюм и отказавшись его снять, Жанна вовсе не нарушила канонического запрета. Напротив, оба юриста усмотрели в этом свидетельство нравственной чистоты девушки, ибо с помощью мужского костюма (штанов с десятками завязок) она защищала свою честь от возможных посягательств со стороны солдат и стражников.

Как видим, и теоретическое богословие, и прикладная юриспруденция вовсе не считали ношение неподобающей своему полу одежды безусловным проявлением ереси.

Берроуз Данэм продолжает свои рассуждения: «Вторым „слабым местом“ Жанны и вместе с тем <…> ее главной силой была непоколебимая вера в правоту своих идей. Эта вера воплощалась в образах ее святых и подобном галлюцинации ощущении их присутствия. Инквизиторы, конечно, цепко ухватились за это блестящее и открытое проявление независимого кредо, так как именно оно и отдало Жанну в их руки»[120].

* * *

Допросы шли уже четвертую неделю, и организаторы процесса с каждым днем все больше убеждались в том, что следствие, если оно будет идти прежним путем, не соберет неопровержимых доказательств вероотступничества подсудимой. Таинственные «голоса» и видения, мужской костюм, «дерево фей» – всех этих фактов вполне хватило бы для того, чтобы вынести обвинительный приговор в обычном инквизиционном процессе: случалось, что церковь отправляла людей на костер на основании еще более скудных улик. Но чтобы убедить общественное мнение в том, что Жанна действительно является еретичкой, этих фактов было явно недостаточно. Суду не хватало безупречных доказательств. И их начали создавать.

Марк Твен по этому поводу пишет: «Кошон не сдавался. Ему ничего не стоило созвать третий суд и – четвертый, и пятый, если будет нужно. Ему была почти обещана огромная награда <…> если увенчаются успехом его старания»[121].

Утром 15 марта в камеру в сопровождении четверых асессоров явился следователь трибунала Жан де Ля Фонтен, который часто замещал на допросах епископа Кошона. Жанна ждала привычных вопросов о «голосах», видениях, мужском костюме и т. д. Но на этот раз вопрос оказался неожиданным:

– Согласна ли ты передать свои слова и поступки на суд нашей святой матери церкви?

Девушка даже не сразу поняла, чего от нее хотят. Она попросила уточнить, о каких поступках идет речь.

– О любых. Обо всех вообще, – сказали ей. – Желаешь ли ты подчиниться воинствующей церкви?

Подсудимая не знала, что такое «воинствующая церковь». Собственно, это и неудивительно. Задумаемся, а мы смогли бы ответить на подобный вопрос, не будучи умудренными опытом учеными-теологами?

Жанне объяснили: есть церковь торжествующая, а есть церковь воинствующая. Первая – небесная (это Бог, святые и ангелы), вторая (это духовенство во главе с римским папой) – земная. Воинствующая она потому, что борется за спасение человеческих душ.

Жанна задумалась. Она догадывалась, что в вопросе о подчинении воинствующей церкви скрыт какой-то подвох.

– Я не могу вам сейчас ничего ответить.

Морис Бутэ де Монвель. Судьи Жанны д’Арк. 1913

Следователь не настаивал на немедленном ответе. Он перешел к другим предметам.

Так была расставлена ловушка, в которую судьи рассчитывали завлечь Жанну. Их расчет строился на том, что она была глубоко убеждена в божественном характере своей миссии. Вопрос о подчинении воинствующей церкви был поставлен так, что девушка, считавшая себя избранницей Бога, увидела в этом требовании посягательство на свое избранничество. И когда на следующем допросе, 17 марта, у нее вновь спросили, желает ли она передать все свои слова и поступки суду воинствующей церкви, то есть папе, кардиналам, прелатам, духовенству и всем добрым христианам-католикам, то есть «церкви, которая как целое непогрешима в своих суждениях и направляется Святым Духом», Жанна ответила, что пришла к королю Франции от Бога, Девы Марии, святых рая и всепобеждающей небесной церкви. Она сказала, что действовала по их повелению, и на суд этой церкви она передает все свои добрые дела, прошлые и будущие. Что же касается подчинения церкви земной, то тут она ничего не может сказать.

Ничего большего судьям и не требовалось. Они добились всего, чего хотели. Подсудимая отказалась признать над собой власть земной церкви. Необходимое доказательство ереси, при этом убедительное, неопровержимое и безупречное, было налицо. Отказ подчиниться воинствующей церкви станет с этого момента главным пунктом обвинения. Ловушка захлопнулась. В тот же день допросы были прекращены.

Пьер Кошон, может быть, не был злым человеком и втайне даже жалел Жанну. Может быть, не были злыми людьми и другие участники процесса, но все они были уверены, что вершат угодное Богу дело, и совесть у них была спокойна, «потому что, – говорили они, – сам Бог, осудивший Адама и Еву в раю, был первым судьей-инквизитором»[122].

* * *

Прокурор Жан д’Этиве приступил к составлению обвинительного заключения. Ему помогал парижский теолог Тома де Курселль. Их работа была тяжелой и кропотливой: из протоколов допросов нужно было извлечь все, что говорило против Жанны, или то, что можно было бы хоть как-то повернуть против нее. Тексты нещадно редактировали и подчищали. В результате на свет появился обширный документ, состоявший из преабмулы и семи десятков статей.

Документ был настолько длинным, что на заседании 27 марта 1431 года в малом зале замка Буврёй подсудимой успели зачитать лишь его первую половину. Оставшуюся часть огласили на следующий день. По каждому пункту Жанна давала краткие показания.

Преамбула обвинительного акта в самой общей форме перечисляла преступления подсудимой. По мнению прокурора, «сия женщина Жанна Дева» была колдуньей, идолопоклонницей, лжепророчицей, заклинательницей злых духов, осквернительницей святынь, смутьянкой, раскольницей и еретичкой. Она занималась черной магией, богохульствовала, проливала потоки крови, обманывала государей и народы, требовала, чтобы ей воздавали божественные почести.

Старательный прокурор решительно не упустил из виду ни одного из всех мыслимых и немыслимых преступлений против веры. При этом создается впечатление, что он руководствовался излюбленным методом фальсификаторов: чем меньше конкретных доказательств, тем более грозно должны звучать общие обвинения. Нужны хоть какие-то основания? Нет проблем. В своих 70 статьях прокурор д’Этиве по мере надобности восполнил отсутствие весомых улик передергиванием фактов и прямыми вымыслами.

Во многих случаях обвинения прямо противоречили данным следствия. Так, например, в седьмой статье, ссылаясь на протокол допроса от 1 марта, прокурор утверждал:

«Названная Жанна некоторое время хранила у себя на груди корень мандрагоры, надеясь этим средством приобрести богатство денежное и мирское»[123].

В протоколе же допроса говорилось следующее: «Спрошенная, что она делала со своей мандрагорой, отвечала, что у нее нет мандрагоры и никогда не было»[124].

Восьмая статья обвиняла Жанну в том, что она отправилась без разрешения родителей в город Невшато, где нанялась на службу к владелице постоялого двора. Подружившись там с женщинами дурного поведения и солдатами, она научилась верховой езде и владению оружием. На самом же деле, и прокурор не мог не знать этого, девушка жила в Невшато вместе со своими приемными родителями и односельчанами, которые укрылись в стенах этого города от нападения бургундцев.

В 9-й статье сюжет о постоялом дворе получал дальнейшее развитие:

Находясь на службе, названная Жанна привлекла к церковному суду города Туля некоего юношу, обещавшего на ней жениться, по случаю чего она часто посещала названный Туль. Этот юноша, проведав, с какими женщинами зналась Жанна, отказался от брака с ней, и Жанна в досаде оставила упомянутую службу[125].

Но, согласно протоколу допроса от 12 марта, дело обстояло с точностью до наоборот: не Жанна принуждала юношу к браку, а он сам обвинил ее перед церковным судом в том, что она, дав слово выйти за него замуж, отказалась сделать это.

Если верить прокурору д’Этиве, то Жанна с детства обучалась у старух искусству магии и ведовства (4-я статья), ходила по ночам на бесовские игрища под «деревом фей» (6-я статья), похвалялась, что родит трех сыновей, один из которых станет римским папой, другой – императором, а третий – королем (11-я статья), и т. д. и т. п.

Помимо откровенной клеветы, прокурор использовал и другой метод фальсификации – полуправду. Так, например, он утверждал, что Жанна наотрез отказалась переодеться в женское платье, даже когда ей пообещали, что за это ее допустят к богослужению и причастию. Она якобы предпочла сохранить свой богомерзкий наряд. Прокурор расценил это как веское доказательство упрямства подсудимой, ее ожесточения во зле, непокорности святой церкви и презрения к божественным таинствам (15-я статья). На самом же деле отказ Жанны снять мужской костюм не был столь категоричным. Более того, девушка сама настойчиво и неоднократно просила суд допустить ее к богослужению, соглашаясь переодеться на это время в женское платье, если оно будет «как у молодых горожанок» и «длинное до пола и без шлейфа». Соответствующую запись в протоколе допроса от 15 марта прокурор, конечно же, оставил без внимания.

Но прокурор д’Этиве явно не учел характер подсудимой, ее живой ум, прекрасную память и умение быстро схватывать суть дела. Жанна стойко защищалась, отводя одно обвинение за другим. Большинство приписываемых ей «преступлений» она отрицала начисто, уличая прокурора во лжи и ссылаясь на свои предыдущие ответы и показания.

Лишь с отдельными статьями обвинительного акта она частично соглашалась, сопровождая свое согласие иным объяснением своих слов и поступков. Как правило, так было, когда прокурор касался ее военной деятельности.

Обвинительное заключение было похоже на откровенный политический заказ а-ля «Сделано в Англии». Жанне ставилось в вину намерение изгнать англичан из Франции (7-я статья), требование отдать ей ключи от завоеванных англичанами городов и убраться восвояси (22-я статья). Из всего этого делался вывод, что Жанна «находилась во власти злых духов, с которыми часто советовалась, как ей надлежит действовать» (23-я статья). Неужели господин прокурор действительно думал, что идею освобождения родной страны мог подсказать только дьявол?

Когда речь заходила о таких «преступлениях», Жанна ничего не отрицала. Да, она действительно взялась за неженский труд, но ведь «на женскую работу всегда найдется много других». Неправда, что она была врагом мира вообще, ведь она просила герцога Бургундского помириться с ее королем. С англичанами дело обстояло иначе, и суть своего отношения к ним Жанна формулировала так: мир с ними будет заключен лишь после того, как они уберутся к себе в Англию.

В целом можно сделать вывод, что труд прокурора д’Этиве пропал даром. Даже тенденциозно настроенным судьям стало ясно, что составленный им документ никуда не годится.

Во-первых, он был перенасыщен обвинениями.

Историк В.И. Райцес по этому поводу замечает: «Прокурор поступил вопреки мудрому правилу, гласящему, что тот, кто слишком многое доказывает, ничего не доказывает. Он доказывал слишком многое, не позаботившись отделить главное и основное от случайного и второстепенного. Среди массы мелких и вздорных обвинений затерялись те, которым судьи придавали решающее значение»[126].

Во-вторых, в обвинительном заключении слишком уж явно проступала политика. Складывалось впечатление, что Жанну судили не за преступления против веры, а за ее военную и политическую деятельность. Но это не входило в компетенцию церковного суда. Ну а явная приверженность прокурора интересам Англии и вовсе лишала судебное разбирательство даже видимости беспристрастия.

И.Р. Григулевич в своей «Истории инквизиции» пишет: «Пять месяцев, пока длился суд над Жанной, свора французских прелатов кормилась за счет англичан. По подсчетам историков, англичанам этот суд обошелся в 10 тысяч ливров, что вместе с ранее выплаченным за Жанну выкупом составляло 20 тысяч ливров. Эти деньги англичане получили с населения оккупированных ими областей Франции»[127].

* * *

Семьдесят статей прокурора д’Этиве были забракованы 2 апреля 1431 года на заседании трибунала в резиденции епископа Кошона. На том же заседании было решено составить новое обвинительное заключение, и сделать это поручили человеку, более для этого подходящему. Этим человеком оказался доктор теологии из Парижа Николя Миди. Через три дня новый документ был готов.

На этот раз он был значительно короче и содержал всего лишь двенадцать статей, каждая из которых представляла собой подборку модифицированных показаний Жанны. Из текста были убраны все явные нелепости. Осталось лишь наиболее «существенное»: «голоса», видения, «дерево фей», мужской костюм, непослушание родителям, попытка самоубийства, уверенность в спасении своей души и, конечно же, отказ подчиниться воинствующей церкви.

Эти двенадцать статей также были фальсификацией, но более утонченной и квалифицированной. Она заключалась в одностороннем подборе цитат из показаний Жанны и в их тенденциозной переработке. Так, например, в восьмой статье, где речь шла о «прыжке с башни Боревуар», воспроизводились слова Жанны о том, что она предпочитает смерть английскому плену, но опускалось то место из ее показаний, где она говорила, что, бросившись с высокой башни, она думала не о смерти, а о побеге. В таком же духе были обработаны и другие ее показания.

5 апреля суд одобрил и утвердил обвинительное заключение Николя Миди. С «Двенадцати статей» сняли копии и разослали их многочисленным консультантам и экспертам. В сопроводительном письме епископ Кошон и инквизитор Ле Мэтр просили сообщить в наикратчайший срок мнение относительно содержащихся в обвинительном заключении показаний подсудимой:

Не противоречат ли эти показания или некоторые из них ортодоксальной вере, святому писанию, решениям святой римской церкви, одобренным этой церковью мнениям и каноническим законам; не являются ли они возмутительными, дерзкими, преступными, посягающими на общий порядок, оскорбительными, враждебными добрым нравам или как-нибудь иначе неблаговидными, и можно ли на основе названных статей вынести приговор по делу веры?[128]

Понятно, что подобная постановка вопроса допускала возможность лишь утвердительного ответа. Консультантам и экспертам оставалось лишь выбрать любые из предложенных определений.

Так они и поступили. Не прошло и двух недель, как трибунал получил более 40 «экспертных» заключений. Совершенно очевидно, что все высказались за осуждение подсудимой, да и могло ли быть иначе, если копии «Двенадцати статей» рассылались лишь тем, кто полностью зависел от англичан и ревностно им служил?

Теперь оставалось услышать решающее слово, и его должен был произнести Парижский университет – этот оплот теологии и гонитель всяческой ереси. В середине апреля четыре члена университетской делегации во главе с Жаном Бопэром отправились в Париж, чтобы привезти оттуда заключение Сорбонны.

«Двенадцать статей» Николя Миди стали, таким образом, предметом широчайшего обсуждения. И только одно заинтересованное лицо ничего не знало об их содержании. Удивительно, но суд не счел нужным ознакомить с этим наиважнейшим документом саму подсудимую.

Грубейшее нарушение норм судопроизводства? Разумеется. Не первое и далеко не последнее. И что дальше? Ничего. На этом суде даже самые элементарные принципы законности попирались буквально на каждом шагу.

* * *

Процесс вступил в заключительную стадию. Теперь перед судьями встала новая задача: заставить Жанну отречься от своих «грехов». Причем сделать это Жанна должна была публично, что, по замыслу организаторов процесса, окончательно развенчало бы Деву в глазах ее религиозных поклонников.

В ход были пущены все возможные средства, начиная от «милосердных увещеваний» и кончая прямыми угрозами.

А 16 апреля Жанна вдруг тяжело заболела. Так тяжело, что думали даже, что она не выживет. Но и болезнь не избавила ее от постоянных визитов судей и настойчивых попыток принудить ее покориться воле святой церкви.

18 апреля в камеру к Жанне явился епископ Кошон в сопровождении большой группы помощников. Секретарь Кошона в тот же день записал следующие слова Жанны:

Я больна и, кажется, смертельно. Если Бог желает оказать мне последнюю милость, то прошу вас принять мою исповедь, дать мне причастие и похоронить в освященной земле[129].

Но смерть Жанны от болезни не входила в планы организаторов процесса. Когда прокурор д’Этиве доложил графу Уорвику, что «подлая девка, должно быть, какой-нибудь дряни наелась», тот послал за врачами и распорядился позаботиться о больной как следует, так как король ни за что на свете не хотел бы, чтобы она умерла естественной смертью.

Жанну лечил личный врач герцогини Бэдфорд. Осмотрев больную, он нашел у нее лихорадку и предложил пустить кровь. Через несколько дней, к великой радости своих мучителей, Жанна выздоровела.

* * *

Едва Жанна оправилась от болезни, как ее привели в малый зал замка Буврёй, где ее уже ждали 65 человек. Это было самое многолюдное заседание трибунала за все время судебного процесса. Вновь увещевать подсудимую на этот раз поручили Жану де Шатийону, другу Пьера Кошона.

И вновь началась «старая песня»: все те же доводы, все те же «голоса»… «дьявольские козни»… «мужской костюм»… «гордыня»… Всё впустую.

А потом наступил момент, когда «милосердное» увещевание закончилось и сменилось прямыми угрозами: «Если ты не доверишься святой церкви и будешь упорствовать, тебя сожгут как еретичку». Жанна продолжала стоять на своем.

12 мая епископ Кошон поставил вопрос о том, не применить ли к дерзкой подсудимой пытку.

А вот это уже было очень серьезно. Пытка – это удивительное изобретение для того, чтобы погубить невиновного, чтобы отнять у него его последнее право – право молчать. О разнообразных и изощренных пытках, применявшихся в XV веке, можно написать целую книгу, но не в этом состоит наша цель.

К счастью для Жанны, десять советников высказались против применения к ней пытки, мотивируя это тем, что «не следует давать повода для клеветы на безупречно проведенный процесс»[130]. Лишь трое настаивали на применении пытки.

Итак, десять против трех. Председателю трибунала пришлось присоединиться к мнению большинства, и от пытки было решено отказаться.

* * *

14 мая Парижский университет на специальном заседании утвердил свое заключение по делу Жанны, поступки которой были квалифицированы как ересь. После этого Генриху VI было направлено письмо, в котором короля просили о следующем:

Чтобы это дело было срочно доведено правосудием до конца, ибо промедление и оттяжки здесь очень опасны, а отменное наказание крайне необходимо для того, чтобы вернуть народ, который сия женщина ввела в великий соблазн, на путь истинного и святого учения[131].

Решающее слово было произнесено.

23 мая Жанну ознакомили с заключением Парижского университета. Председатель суда объявил слушание дела оконченным. Окончательное вынесение приговора было назначено на завтра.

Бедная Жанна! Похоже, что до нее только сейчас стало доходить, что происходит.

Ее охватило оцепенение, когда она поняла, что ее хотят обвинить в том, что она плохая христианка, что она против Бога. Это было до того неслыханно, что она растерялась.

Ужасное состояние! Здесь была и обида, и недоумение, и страх… Да, да, именно страх, причем не столько за свою жизнь (этот страх есть всегда), сколько за какую-то нелепую необратимость всего происходящего. Это была именно та крайняя степень страха, которая лишает человека помощи рассудка, парализует его чувства и волю, делает из человека покорное животное.

* * *

Рано утром 24 мая Жанну под сильной охраной привезли на кладбище аббатства Сент-Уэн. За ночь там соорудили два помоста – один большой, другой поменьше.

На большом помосте разместились судьи и именитые гости, приглашенные поприсутствовать на церемонии оглашения приговора. Среди них был сам Генри де Бофор, с 1426 года кардинал Винчестерский.

Жанна поднялась на малый помост и стала рядом с проповедником, которому предстояло обратиться к ней с последним словом. На эту роль епископ Кошон пригласил странствующего проповедника Гийома Эрара. Предполагалось, что слова незнакомого священника произведут на подсудимую большее впечатление, нежели речи человека, которого она уже не раз видела.

Огромная толпа горожан заполнила пространство между двумя помостами, а поодаль стояла телега палача, уже готовая отвезти осужденную к месту казни.

Слово взял проповедник Гийом Эрар. Он что-то долго говорил о «лозе, которая не может приносить плоды, если она отделена от виноградника», а также о «многочисленных заблуждениях» и «пагубных деяниях», которыми подсудимая поставила себя вне святой церкви. После этого он перешел к французскому королю Карлу VII, заявив, что Франция, которая всегда была оплотом христианства и защитницей веры, теперь обманута, так как ее самозваный правитель положился, как еретик и раскольник, на слова и дела пустой и бесчестной женщины.

После этого Жанна словно очнулась ото сна и закричала, что ее король вовсе не такой, что он самый благородный из всех христиан.

Проповедник дал знак судебному исполнителю Жану Массьё, находившемуся рядом с Жанной, приказав заставить ее замолчать.

Поль Деларош . Жанна и Генри де Бофор. 1824

Закончив проповедь, Гийом Эрар вновь обратился к Жанне и сказал, что ее слова и поступки следует передать на суд святой матери церкви. В ответ Жанна попросила передать ее дело на суд римского папы, то есть первого после Бога. Она сказала, что, если бы трибунал действительно придерживался правовых норм, он был бы обязан сделать это. То есть отложить вынесение приговора.

Папой в то время был венецианец Евгений IV (в миру – Габриэле Кондульмер), только что сменивший Мартина V (в миру – Оддоне Колонна), умершего 20 февраля 1431 года. Новый папа боролся с кардинальской коллегией, и ему было не до какой-то там Жанны.

По мнению многих историков, обращения к римскому папе нередко бывало достаточно для того, чтобы прекратить процесс инквизиции. Это была своего рода апелляция Жанны – если не формально, то по существу. И эта ее просьба с точки зрения канонического права была вполне законной. Но о каких правовых нормах могла идти речь на этом «спектакле»? Жанне заявили, что «святой отец находится слишком далеко», а каждый епископ и без того является полновластным судьей в своей епархии.

После этого епископ Кошон начал читать приговор. В бумаге, которую он держал в руках, не было слова «смерть». Было сказано лишь, что церковь передает осужденную в руки светской власти, прося обойтись с ней снисходительно и «без повреждения членов». Но в те времена эта лицемерная формулировка могла означать лишь одно – казнь на костре.

Кошон читал медленно и громко. Он словно ждал чего-то, и это «что-то», чего так ждали постановщики этого кошмарного спектакля, произошло. Прервав епископа на полуслове, Жанна закричала, что она согласна подчиниться во всем воле святой церкви, что если священники утверждают, что ее видения и откровения являются ложными, то она не желает больше защищать их.

Короче говоря, Жанна произнесла слова покаяния, и ожидавший ее смертный приговор тут же заменили другим, который судьи заготовили заранее, рассчитывая на то, что обвиняемая отречется.

В новом приговоре говорилось, что суд учел чистосердечное раскаяние подсудимой и снял с нее оковы церковного отлучения. Но так как подсудимая тяжко согрешила против Бога и святой церкви, ее осуждали «окончательно и бесповоротно на вечное заключение, на хлеб горести и воду отчаяния», дабы там, оценив милосердие и умеренность судей, она «оплакивала бы содеянное и не могла бы вновь совершить то, в чем ныне раскаялась».

Огласив этот новый приговор, епископ Кошон распорядился увести Жанну в замок Буврёй. Таким образом, процесс по делу о впадении в ересь «некой Жанны, обычно именуемой Девой», завершился.

Американский философ Берроуз Данэм пишет:

«К восторгу своих инквизиторов, которым следовало бы к этому времени знать ее лучше, она покаялась. Одной из слабых сторон инквизиции являлось то обстоятельство, что раскаяние не сулило обвиняемым ничего хорошего. Так велика была ненависть инквизиции к расколу, что даже тех лиц, которые заявляли, что отрекаются навсегда от своих заблуждений, она карала пожизненным заключением»[132].

Политическая цель процесса была достигнута. Но, вырвав у Жанны слова покаяния, организаторы процесса вовсе не полагали дело законченным. Оно было сделано лишь наполовину, ибо за отречением Жанны должна была последовать ее казнь.

Святая инквизиция располагала для этого проверенным средством, нужно было лишь доказать, что после отречения она совершила «рецидив ереси»: по закону, «человек, повторно впавший в ересь, подлежал немедленной казни»[133]. А в том, что Жанна, приговоренная к пожизненному тюремному заключению, рано или поздно совершит нечто такое, что можно будет расценить как «рецидив ереси», никто не сомневался.

По сути, «милосердный приговор» был лишь временной отсрочкой заранее запланированной казни.

* * *

Прошло два дня. В воскресенье 27 мая по городу распространился слух, что осужденная вновь надела мужской костюм. На следующий день Кошон и восемь его помощников направились в замок Буврёй, чтобы выяснить, так ли это. Оказалось, что так. Жанна встретила судей одетая в свой старый костюм.

На вопрос, зачем она сделала это, Жанна ответила, что сделала это по своей воле, так как находясь среди мужчин, приличнее носить мужской костюм, нежели женское платье.

Казалось бы, безобидный ответ на безобидный вопрос. Но это только казалось. Вечером в доме епископа Кошона собрались секретари трибунала. Вместе они составили некий документ и скрепили его своими подписями. Так появился на свет трагический протокол, согласно которому у Жанны был обнаружен «рецидив ереси».

Как видим, судьба Жанны была окончательно решена в тот самый момент, когда она снова надела мужскую одежду. Именно тогда она вторично впала в ересь, то есть совершила преступление, которое неминуемо влекло за собой смерть на костре.

Как же это произошло? На первый взгляд, этот вопрос может показаться совершенно излишним. Разве сама Жанна не ответила на него? Разве она не заявила, что надела мужской костюм добровольно, и не объяснила, почему она это сделала? К чему же искать загадки там, где их нет?

Все это так. Тем не менее историки вновь и вновь спрашивают себя: как это произошло? Спрашивают потому, что обстоятельства, при которых Жанна вновь надела мужскую одежду, являются в действительности весьма неясными.

Позднее, во время процесса реабилитации, некоторые свидетели, допрошенные следственной комиссией, выдвинули версию, согласно которой английские стражники насильно заставили Жанну надеть мужской костюм.

Особенно подробно и даже красочно рассказал об этом судебный исполнитель Жан Массьё:

«Вот что случилось в воскресенье на Троицу (27 мая) <…> Утром Жанна сказала своим стражникам-англичанам: „Освободите меня от цепи, и я встану“ (на ночь ее опоясывали цепью, которая запиралась на ключ). Тогда один из англичан забрал женское платье, которым она прикрывалась, вынул из мешка мужской костюм, бросил его на кровать со словами „Вставай!“, а женское платье сунул в мешок. Жанна прикрылась мужским костюмом, который ей дали. Она говорила: „Господа, вы же знаете, что мне это запрещено. Я ни за что его не надену“. Но они не желали давать ей другую одежду, хотя спор этот длился до полудня. Под конец Жанна была вынуждена надеть мужской костюм и выйти, чтобы справить естественную нужду. А потом, когда она вернулась, ей не дали женское платье, несмотря на ее просьбы и мольбы»[134].

К этому Жан Массьё добавляет: «Все это Жанна мне поведала во вторник после Троицы, в первой половине дня. Прокурор вышел, чтобы проводить господина Уорвика, и я остался с ней наедине. Тотчас же я спросил у Жанны, почему она вновь надела мужской костюм, и она ответила мне рассказом, который я вам передал»[135].

Показания Жана Массьё прямо противоречат заявлению самой Жанны на последнем допросе 28 мая 1431 года. Приведем выдержку из протокола допроса:

Спрошенная, почему она надела мужской костюм и кто заставил ее надеть его, она отвечала, что надела его по своей воле и без всякого принуждения[136].

Вроде бы яснее сказать невозможно, но, как известно, секретари подчас записывали совсем не то, что говорила Жанна, и не записывали того, что она говорила.

К сожалению, это свидетельство Жана Массьё является единственным, где изложены конкретные обстоятельства дела. Другие современники говорили о том, что Жанну насильно заставили надеть мужской костюм, в более общей и осторожной форме.

Так, например, врач Гийом де ля Шамбр, лечивший Жанну, высказался так: «Спустя некоторое время после отречения, я слышал разговоры, будто англичане подвели Жанну к тому, что она вновь надела мужской костюм. Рассказывали, что они похитили у нее женское платье и подложили мужскую одежду»[137].

Говард Пайл. Жанна д’Арк в тюрьме.

Участники процесса Мартен Ладвеню и Гийом Маншон выдвинули другую версию: по их мнению, Жанна надела мужской костюм, чтобы защититься от стражников, пытавшихся ее изнасиловать.

Как бы то ни было, Жанна снова надела мужской костюм, а это было свидетельством «рецидива ереси». Как говорится, что и требовалось доказать. Жанну просто-напросто «поймали», иначе как ответить на вопрос, откуда в ее камере вдруг взялся мужской костюм? Одно из двух: либо его не убрали после отречения, либо подложили потом.

* * *

Провокация удалась, и теперь трибунал мог спокойно приступать к слушанию дела о вторичном впадении в ересь. Это дело было рассмотрено в течение двух дней: 28 мая 1431 года состоялся допрос подсудимой, а 29 мая трибунал принял решение о ее выдаче светским властям. Эта формулировка была равнозначна смертному приговору.

Тем не менее смертная казнь, чтобы она последовала, должна была быть как минимум кем-то провозглашена. Как ни странно, в случае с Жанной д’Арк этого не последовало. После церковного решения гражданский судья, который должен был ее приговорить, ограничился тем, что сказал сержантам: «Уведите, уведите».

Все это выглядит весьма странно, ибо в те времена судебная процедура приговора к смертной казни была четко прописана и строжайшим образом соблюдалась.

То, что происходило, было несправедливо. Невероятно. Ужасно…

* * *

30 мая 1431 года окончательный приговор об отлучении от церкви как вероотступницы и еретички и предании светскому правосудию был оглашен на площади Старого Рынка в Руане. В тот же день последовала казнь.

Казнь Жанны д’Арк

Жюль-Эжен Леневё. Казнь Жанны. 1889

По мнению историка В.И. Райцеса, это был «политический процесс», задуманный «в качестве воздействия на общественное мнение. По замыслу его организаторов, Жанна должна была умереть от руки правосудия, как официально осужденная еретичка и колдунья, пытавшаяся с помощью дьявола сокрушить поставленную Богом власть. Только такая смерть могла развенчать ее в глазах современников. Только казнь по приговору церковного суда могла опорочить ее успехи – и прежде всего коронацию Карла VII»[138].

Юрист Н.А. Чернядьева по этому поводу пишет: «Несмотря на то, что официально инквизиция была исключена из политического процесса, ее неоднократно привлекали для выполнения политических заказов. В частности, именно с помощью инквизиционных процессов были осуждены на казнь Жанна д’Арк, верхушка ордена тамплиеров»[139].

Вторым резонансным судом, имевшим место во Франции и приведшим подсудимого на костер, был суд над маршалом Жилем де Рэ (его полное имя было Жиль де Монморанси-Лаваль, барон де Рэ, а в старых русских источниках его именуют неправильно – Жиль де Рец).

Это был участник Столетней войны и легендарный сподвижник Жанны д’Арк. Но он был арестован и казнен по обвинению в алхимии и в серийных убийствах, хотя достоверность этих обвинений в настоящее время выглядит сомнительной. Кстати, Жиль де Рэ – это тот самый человек, который послужил потом прототипом для фольклорного персонажа Синяя Борода.

С 1427 года Жиль де Монморанси-Лаваль принимал участие в военных действиях между Англией и Францией. Он был телохранителем и ментором Жанны д’Арк, военным руководителем ее ополчения.

В 25 лет, в июле 1429 года, он получил звание маршала Франции. Получил заслуженно. И именно он приложил огромные усилия, чтобы спасти Жанну, когда та попала в плен. Он собрал войско из наемников и двинулся к Руану, но опоздал: Жанну казнили.

Примерно с 1432 года отношение к Жилю де Рэ при дворе короля Карла VII начало меняться в худшую сторону. Одни историки говорят, что из-за слухов о «распущенном поведении маршала, никак не согласующемся с католическими представлениями о нравственности»[140]. Другие историки уверены в том, что причиной был огромный долг новоявленного короля перед своим маршалом, в результате чего того проще было уничтожить, чем вернуть все, как и было обещано.

Элуа Фирмен-Ферон. Жиль де Монморанси-Лаваль, барон де Рэ. 1835

Замок Тиффож. Современный вид

В 1433 году Жиль де Рэ вышел в отставку и стал постоянно жить в своем замке Тиффож, в Вандее. Там он, чтобы компенсировать свои огромные финансовые потери за годы войны, начал общаться с разного рода магами, алхимиками и толкователями снов. А те, используя щедрое финансирование своего хозяина, вели поиски «философского камня», подразумевающего превращение недрагоценных металлов в золото и т. д.

* * *

В конце августа 1440 года епископ Нантский Жан де Малетруа в своей проповеди сообщил прихожанам, что ему стало известно о противоестественных преступлениях маршала «против детей обоего пола, согласно содомитской практике»[141]. Епископ потребовал, чтобы все лица, располагающие существенной информацией о таких преступлениях, сделали ему официальные заявления. И посыпались заявления об исчезновении детей, но ничего конкретного против Жиля де Рэ не было. Тем не менее епископ проинформировал о достигнутых результатах главу инквизиционного трибунала Бретани Жана Блуэна. Тот уже был наслышан и об «алхимических изысканиях маршала».

Короче говоря, 13 сентября 1440 года епископ вызвал Жиля де Рэ, не оказавшего сопротивления, в суд. Суд происходил в епископской резиденции. Предварительные слушания состоялись 28 сентября. Потом – 8 октября.

Группу юристов возглавлял Пьер де л’Опиталь, сенешаль Ренна и Нанта, генеральный судья Бретани. От епископального суда присутствовало несколько местных епископов во главе с епископом Нантским Жаном де Малетруа, а от французской инквизиции – главный инквизитор Бретани Жан Блуэн.

Биограф Жиля де Рэ Жак Хеерс сомневается в том, что это был «правильный» инквизиционный процесс. Он пишет: «Жиль де Рэ предстал не перед инквизицией <…> На самом деле, даже говорить о процессе – это уже само по себе тенденциозно <…> Это был церковный процесс, а не инквизиционный, и инициирован он был епископской юстицией, что совершенно не одно и то же. Жан де Малетруа, епископ, не имел отношения к инквизиции <…> а брат-доминиканец из Нанта Жан Блуэн, получивший назначение от великого инквизитора Франции Гийома Мериси, выступал в роли вице-инквизитора епархии и города <…> Две инстанции работали не вместе, а параллельно, начиная и продолжая в одно и то же время одинаковые действия»[142].

Слушание дела началось с того, что прокурор Бретани Гийом Шапейон перечислил 47 пунктов обвинений, инкриминируемых маршалу. После прочтения каждого из них епископ Нантский осведомлялся, признает ли обвиняемый справедливость сказанного в его адрес. Естественно, маршал ничего не признавал. Более того, он обозвал своих судей «разбойниками и богохульниками» и заявил, что «предпочел бы скорее быть повешенным, чем отвечать таким церковникам и судьям, и что он считает недостойным для себя стоять перед ними»[143].

Это вызывало самую негативную реакцию суда и присутствовавших в зале зрителей. В адрес Жиля де Рэ неслись оскорбления, женщины бросались на охранников, чтобы прорваться поближе и суметь плюнуть «проклятому злодею» в лицо.

Какими бы крепкими ни были нервы закаленного в боях полководца, вряд ли он мог не испытать потрясения, и тем поразительнее выглядели его самообладание и упорство, с какими он продолжал твердить о своей невиновности и требовать адвоката. Заслушав половину из 47 пунктов обвинения, суд постановил закончить свое первое заседание.

На следующий день, 9 октября, нантский нотариус Николя Шато отправился в крепость Шато-дю-Буффе, где сообщил узнику, что на следующее утро тот должен лично предстать перед мессиром де л’Опиталем.

Жиль де Рэ, числивший себя членом монашеского ордена кармелитов, основанного в середине XII века, встретил его в белых одеждах, распевая молитвы. Когда вызов в суд был оглашен, он приказал слуге угостить нотариуса вином и лепешкой, а сам с покаянным видом возобновил молитвы.

Утром 10 октября капитан Жан Лаббе с четырьмя вооруженными солдатами доставил маршала в помещение суда. Жиль де Рэ просил, чтобы его сопровождали его помощники и телохранители Анрие Гриар и Этьен Корийо, но ему было в этом отказано.

Сабин Бэринг-Гулд в своей «Книге оборотней» пишет:

«Маршал надел все боевые знаки отличия, словно желал произвести впечатление на судей: на шее у него висели массивные золотые цепи нескольких рыцарских орденов. Вся одежда, за исключением камзола, была белой в знак покаяния. Камзол из жемчужно-серого шелка украшали золотые звезды и алый кушак, с которого свешивался кинжал в алых бархатных ножнах. Ворот, обшлага и полы камзола были отделаны мехом белого горностая, на что имели право только самые родовитые вельможи Бретани. Длинные остроносые туфли также были белого цвета»[144].

Никто, глядя на маршала, не подумал бы, что он жесток и порочен. Напротив, весь его облик говорил о том, что судить собрались человека самого что ни на есть положительного. Только лицо его было бледное и печальное, борода же, подстриженная клинышком, отличалась черным цветом, который при определенном освещении отливал синевой. Кстати сказать, именно за эту особенность Жиля де Рэ и прозвали «Синей Бородой», и под этим страшным именем он стал фигурировать в народных сказаниях, где события его жизни излагались так, словно он одну за другой убивал своих жен.

Приветствуя судей, Жиль де Рэ сказал, что просит поспешить с его делом и поскорее принять решение, ибо он преисполнен рвения полностью посвятить себя Господу. Он заявил, что внесет очень богатые пожертвования во все храмы города Нанта, а также раздаст остальное нуждающимся людям.

В ответ на это Пьер де л’Опиталь отметил, что забота о спасении души – это дело очень важное, но его сейчас гораздо больше волнует вопрос о спасении тела Жиля де Рэ.

Маршал сказал, что исповедовался у братьев-кармелитов и получил от них отпущение грехов. А епископ Жан де Малетруа заявил, что человеческий суд и суд Божий – это разные вещи, и никто сейчас не может сказать, каким будет окончательный приговор. А раз так, то Жилю де Рэ будет лучше приготовиться к защите.

Суд над Жилем де Рэ. Миниатюра XVI века

Ответом на это стал шум в зале, который удалось пресечь лишь с помощью солдат охраны. Шумели приглашенные, то есть те люди, кто мог сообщить хоть какие-нибудь сведения о преступных деяниях маршала, – а уж власти постарались придать процессу как можно большую гласность, и допуск зрителей в зал был свободным.

Картина заседания, проходившего 13 октября 1440 года, практически полностью повторила все то, что происходило до того. Из опубликованных историком Жюлем Кишера стенограмм этого процесса можно заключить, что маршал не менял выбранной линии поведения. Несмотря на это, председатель суда Жан де Малетруа признал обвинения в адрес Жиля де Рэ весьма серьезными и заявил, что суд готов принять дело к формальному рассмотрению.

Обвинение выглядело следующим образом: убийства, педофилия, обращение к демонам, занятия алхимией и т. д. Всего в обвинении было названо около 140 жертв преступной деятельности маршала из Шантосэ, Машекуля, Тиффожа, Нанта, Бургнёфа и Ванна. Соответственно, обвинители потребовали отнять у Жиля де Рэ все его имущество, и это якобы должно было гарантировать ему жизнь. Конечно же в ответ на это маршал возмутился. Он заявил, что «лучше пойдет на виселицу, чем под суд, где все обвинения лживы, а все судьи – злодеи». Для эпохи, пропитанной сословным этикетом, эта выходка обвиняемого была шокирующей. Ее и сейчас без всякого преувеличения можно было бы назвать «неуместной». Реакция последовала незамедлительно: епископ Нантский, не откладывая дела в долгий ящик, отлучил Жиля де Рэ от церкви.

Отлучение от церкви – для XV века это было очень серьезно. Это было не просто запрещением участвовать в совершении тех или иных религиозных действий. Для обвиняемого это означало, что он лишался права на причащение и отпущение грехов, то есть он становился еретиком со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Следующее заседание было назначено на субботу, на 15 октября. То есть обвиняемый получил двое суток на размышления и имел возможность оценить все масштабы своего несчастья.

15 октября 1440 года суд возобновил свою работу, но теперь судебный процесс уже проходил без зрителей.

С этого момента Жиль де Рэ согласился давать показания, точнее – согласился выслушать составленное заранее обвинение и ответить по каждому из его пунктов.

Конечно же это было связано с тем, что маршала отлучили от церкви, а посему он «униженно, со слезами на глазах просил представителей Церкви, о которых он так плохо и нескромно говорил, простить ему его оскорбления»[145].

Пьер де л’Опиталь призвал Жиля де Рэ поклясться, прежде чем отвечать, на Евангелии говорить правду и одну только правду. На это маршал возразил, что клятву должны приносить свидетели, а не обвиняемый. И тогда генеральный судья Бретани сказал, что обвиняемого в столь тяжких преступлениях можно вздернуть на дыбу и заставить говорить правду, если ему так больше по вкусу.

Жиль де Рэ побледнел, бросив на Пьера де л’Опиталя взгляд, полный ненависти, но затем он взял себя в руки и сказал, что все обвинения против него – это чей-то отвратительный вымысел.

Пьер де л’Опиталь переспросил, означает ли это, что все свидетели, которые сообщили о похищении своих детей, лгали, находясь под клятвой.

Жиль де Рэ стал отрицать свою причастность к этим похищениям. И тогда Пьер де л’Опиталь предложил допросить Анрие Гриара и Этьена Корийо, которых должны вот-вот доставить в суд. Маршал выразил протест против того, чтобы его людей привлекали в качестве свидетелей, так как, как он сказал, «судьба господина не должна зависеть от мнения его прислуги». Более того, он потребовал, чтобы его, заслуженного человека, маршала Франции и барона герцогства Бретонского, оградили от измышлений всякой черни.

Пьер де л’Опиталь вскипел и пригрозил отправить Жиля де Рэ на дыбу, иначе суд не добьется ничего путного. А тот заявил, что просит отложить рассмотрение дела, дабы он мог проконсультироваться по поводу выдвинутых против него обвинений, которые он как отрицал, так и продолжает отрицать.

Пьер де л’Опиталь отложил слушания.

16 октября наступила очередь монаха Франческо Прелати. Этот итальянец в свои 24 года был уже опытным обманщиком, выдающим себя за знатока. Хорошее образование и приятная внешность привлекали «клиентов» и внушали доверие, и ему не стоило большого труда убедить в свое время Жиля де Рэ в своей способности вызывать демона по имени Баррон.

Историк О.И. Тогоева пишет о нем так: «Этот высокообразованный алхимик и сам в не меньшей степени был склонен смешивать фольклорные и „ученые“ представления о Дьяволе <…> Он рассказал о единственной удачной попытке вызова Нечистого в замке Жиля де Рэ. Эта история в большей степени напоминает сказку, нежели пересказ какого-нибудь демонологического трактата»[146].

Но, по сути, этот «свидетель» дал весьма пространные показания как о своих отношениях с Жилем де Рэ, так и о его планах. А еще он много говорил о «своем» демоне Барроне, а также о явленных им чудесах, предсказаниях и превращениях. Понятно, что его рассказ напоминал сказку. Якобы Жиль де Рэ собственной кровью написал текст договора с демоном, в котором просил для себя три великих дара: всеведения, богатства и могущества. Поскольку демон требовал жертвы, маршал принес таковую: казнил ребенка, имя которого, однако, «свидетель» назвать не смог.

По меркам сегодняшнего дня, «показания подобных „свидетелей“ больше походили на какой-то цирк, чем на серьезные агрументы в пользу обвинения»[147]. Более того, как потом выяснится, этот самый Франческо Прелати сумел избежать смертной казни, и это не может не наводить на определенные догадки…

Кстати сказать, точно так же не пострадал и еще один «свидетель» – Жиль де Силле, который был не только одним из алхимиков маршала, но и его духовником.

17 октября давали показания Анрие Гриар и Этьен Корийо. Но сначала Пьер де л’Опиталь приказал секретарю вновь зачитать обвинительный акт, чтобы предполагаемые сообщники Жиля де Рэ услышали, в каких преступлениях обвиняется их хозяин. Анрие Гриар зарыдал, а потом заявил, что расскажет обо всем, хотя и очень боится гнева Божьего. Встревоженный Этьен Корийо попытался помешать ему, сказав, что его товарищ повредился рассудком. Но его заставили замолчать. Однако Анрие Гриар все же стал говорить, и вот вкратце суть его признания.

Окончив университет в городе Анже, он получил должность чтеца в доме Жиля де Рэ. Потом маршал проникся к нему симпатией и сделал его своим ближайшим помощником. Когда Рене де Ля Сюз, брат маршала, вступал во владение крепостью Шантосэ, один из его помощников, побывавший там, поведал Анрие, что якобы обнаружил в потайном подземелье одной из башен трупы детей. Они были обезглавлены или страшно изуродованы. Тогда Анрие подумал, что все это клеветнические домыслы. А некоторое время спустя Жиль де Рэ вызвал к себе Анрие Гриара и Этьена Корийо, а также некоего Робэна-Малыша (двое последних к тому времени якобы давно уже были посвящены во многие тайны своего господина). Прежде чем довериться Анрие Гриару, маршал взял с него клятву никогда не разглашать то, о чем он узнает. Затем, когда Анрие поклялся, Жиль де Рэ сказал, что необходимо уничтожить детские трупы. После этого Анрие Гриар, Этьен Корийо и Робэн-Малыш отправились в башню, где якобы находились трупы. Они их якобы достали, перенесли в другое место, а там сожгли.

Сабин Бэринг-Гулд в своей «Книге оборотней» пишет:

«Анрие насчитал тридцать три детские головки, но тел было больше, чем голов. Эта ночь, сказал Анрие, произвела на него неизгладимое впечатление, и с тех пор его постоянно преследовало видение детских головок, которые катятся, словно кегли, и, сталкиваясь, издают скорбный вопль. Вскоре Анрие начал поставлять детей для хозяина и присутствовал при их умерщвлении. Всех детей неизменно убивали в одном и том же помещении в Машекуле. Иногда маршал принимал ванну из детской крови. Он также охотно поручал Жилю де Силле, Пуату или Анрие мучить детей, испытывая невыразимое наслаждение при виде страданий несчастных. Но самой большой его страстью было купаться в детской крови. Слуги перерезали ребенку яремную вену и направляли струю крови на барона. Иной раз кровью оказывалась залита вся комната. Когда совершалось ужасное деяние и несчастное дитя умирало, маршал исполнялся скорби при виде того, что совершил, и либо в слезах бросался на постель, либо падал на колени и принимался лихорадочно произносить молитвы и литании, пока слуги мыли пол и сжигали в огромном очаге останки убитых детей. Вся одежда и вещи, принадлежавшие маленьким жертвам, также сжигались <…> Анрие признался, что лично присутствовал при умерщвлении таким образом сорока детей и может описать часть из них, если нужно опознать тех, которые считаются похищенными»[148].

После подобного леденящего душу рассказа один из судей все же нашел в себе силы заметить, что невозможно сжечь человеческое тело в домашнем очаге. Но на это Анрие Гриар сказал, что очаг был громадным, и за несколько часов труп сгорал там без остатка, а они потом выбрасывали пепел через окно прямо в ров.

Помощник прокурора сказал, что этот рассказ больше похож на вымысел, и что даже величайшие из извергов не совершали ничего подобного. Однако допрашиваемый продолжал настаивать на своем, рассказывая все новые и новые ужасы. Это привело судей в состояние шока.

Председатель суда Пьер де л’Опиталь приказал дать слово Этьену Корийо.

Однако Этьен Корийо не спешил давать показания против своего господина, и тогда ряд судей, усомнившихся в словах Анрие Гриара, потребовал, чтобы того подвергли пытке. Но в ответ на это Пьер де л’Опиталь заявил, что пытка назначается тем, кто не сознается, а не для тех, кто раскаивается в своих преступлениях. И он потребовал, чтобы пытке подвергли Этьена Корийо, если он и дальше будет молчать.

Несчастный испугался и тут же выразил готовность говорить. По сути, ему ничего не оставалось, как подтвердить сказанное Анрие Гриаром. И эти так называемые «свидетельства» «полностью лишили Жиля де Рэ средств защиты. Из него, по сути, совершенно сознательно сделали идеального злодея, и теперь, по законам того времени, ему ничего не оставалось, как просить прощения у Церкви в расчете на то, что после этого он, расставшись с жизнью, отправится прямо в рай»[149]. А дальнейший ход процесса лишь помог ему в этом, ибо «тот, кто раскаивается в своих прегрешениях, всегда получает прощение Господа».

18 октября в зал приглашались только свидетели обвинения и так называемые «доносчики», то есть люди, желавшие сделать заявление добровольно. Cначала разбирали пункты обвинения, связанные с алхимическими изысканиями Жиля де Рэ и его сношениями с нечистой силой. Многие утверждали, что видели своими глазами помещения в замке Тиффож, украшенные каббалистической и сатанинской символикой. Штатные алхимики маршала рассказали о сути проводившихся по его указанию экспериментов.

19 октября были заслушаны свидетельства еще пятнадцати человек: врачей, аптекарей, ученых и торговцев. Все они были почтенными жителями Нанта, и все они единогласно обвинили Жиля де Рэ в убийствах детей, вызывании демонов, кровавых жертвоприношениях и других зверствах.

Генеральный судья Бретани спросил Жиля де Рэ, готов ли он отвечать. На это маршал спокойно ответил, что готов, но при этом он оставляет за собой право обратиться к всемилостивейшему вмешательству Его Величества короля Франции, которому он долгое время служил в качестве маршала…

Его перебили, заявив, что король Франции не имеет отношения к данному делу. Тогда Жиль де Рэ сказал, что он является еще и вассалом герцога Бретонского, а посему он обращается к Его Светлости с просьбой разрешить ему удалиться в монастырь, чтобы там замаливать свои грехи.

20 октября Жиль де Рэ снова появился перед судьями, и епископ Жан де Малетруа спросил его, может ли он сказать что-либо в оправдание своих преступлений.

На это маршал ответил, что достаточно будет и предыдущих разъяснений.

Пьер де л’Опиталь, в свою очередь, предложил отсрочить новое слушание, пока готовятся письменные показания против обвиняемого.

Жиль де Рэ сказал, что это излишне.

Тогда Жан де Малетруа спросил его, не станет ли он опровергать показания свидетелей. А после отказа он заявил, что это не кажется ему достаточным. И он потребовал применить к Жилю де Рэ пытку, что было встречено остальными судьями с одобрением.

И тут следует еще раз отметить, что в целях получения каких-либо данных обвиняемого в те времена имели право подвергнуть пытке, в том числе и после оглашения приговора. И во Франции пытка была отменена лишь в 1784 году.

Очередное заседание суда началось в два часа пополудни в пятницу, 21 октября 1440 года, и суд постановил пытать маршала, дабы побудить его прекратить гнусное запирательство. Жиль де Рэ был приведен в пыточную камеру и там стал «униженно просить» перенести пытку на следующий день, чтобы иметь возможность «признаться в выдвинутых против него обвинениях так, чтобы судьи остались довольны, и не понадобилось бы его пытать»[150].

Но его не послушали. Как и следовало ожидать, растянутый на дыбе маршал быстро прекратил «гнусное запирательство» и пообещал изменить свое поведение в суде. Доставленный после этого в суд, он преклонил колени перед епископом Нантским и попросил его снять с него отлучение от церкви. Маршал принес присягу на Библии и изъявил готовность чистосердечно признаться во всех своих преступлениях.

Впрочем, маршал все-таки выразил несогласие с прозвучавшими обвинениями в свой адрес, но лишь один раз: когда речь пошла о заключении договора с дьяволом и о принесении ему жертв. Но, по большому счету, он уже не в силах был повлиять на дальнейшее развитие событий. Его еще раз доставили в пыточную камеру и вновь растянули на дыбе. После этого Жиль де Рэ окончательно пал духом и стал умолять прекратить пытку, заявив, что готов сознаться, что «наслаждался пороком». Он подробно описал излюбленные способы убийства детей и собственные ощущения при этом, признал факт коллекционирования «прекраснейших головок»[151]. Он сам определил число замученных им детей в восемьсот (примерно по одному в неделю на протяжении последних пятнадцати лет), но суд посчитал достаточной цифру в сто пятьдесят погибших детей.

В судебных отчетах потом было отмечено, что Жиль де Рэ прекратил запираться и сознался во всем «добровольно и свободно». Про «добровольно» и «свободно» сейчас даже и говорить не хочется, а вот относительно «сознался» следует отметить, что он не сознался, а лишь под пытками согласился со всеми статьями обвинения, которые были ему зачитаны. Это немного не одно и то же…

Историк О.И. Тогоева по этому поводу делает следующее замечание:

«Обратим внимание на одно важное обстоятельство. В обвинениях, выдвинутых против Жиля де Рэ, только одна часть могла быть действительно доказана с помощью свидетельских показаний и вещественных улик. Алхимия, колдовство, чтение запрещенных книг, вызовы демонов, общение с еретиками и колдунами, попытки заключить договор с дьяволом – все эти атрибуты любого ведовского процесса никем и ничем не могли быть подтверждены. Но для церковного суда и суда инквизиции доказательства в этом случае не требовались: подозреваемый изначально считался виновным. Именно поэтому так мало изменялись статьи обвинения на протяжении всего процесса. Другое дело – похищение, изнасилование и убийство детей. Эти преступления всегда находились в ведении светского суда, а потому и расследовались соответствующим образом. Впрочем, недостатка в свидетелях не было»[152].

23 октября трибунал приговорил Анрие Гриара и Этьена Корийо к смертной казни.

24 октября Жиль де Рэ не сделал ни малейшей попытки защищаться, но попробовал купить снисходительность епископа взяткой, пообещав передать все свои земли и имущество Церкви и умоляя разрешить ему удалиться в монастырь кармелитов в Нанте. Просьбу безоговорочно отвергли.

В тот же день было оглашено специальное обращение к жителям герцогства Бретонского, в котором кратко излагалась суть полученных в ходе процесса признаний Жиля де Рэ. Всем честным католикам предлагалось «молиться за него».

* * *

25 октября 1440 года Жиль де Рэ именем Господа и в связи со своим признанием был назван еретиком, вероотступником, вызывателем демонов и т. д.

Чтобы было понятно: 25 октября это сделал церковный (епископско-инквизиторский) суд, а для определения наказания за все это он передал дело в светский суд. Тем временем светский суд под председательством Пьера де л’Опиталя предъявил маршалу обвинение в убийствах (чего не могли делать церковные суды) и вскоре осудил его по этому обвинению.

Понятно, что решение суда могло быть только одним и никаким другим. Однако по вопросу о способе казни мнения разошлись. Члены светского суда придерживались на этот счет разных точек зрения. И тогда Пьер де л’Опиталь поставил вопрос на голосование и сам подсчитал голоса, после чего снова занял председательское кресло и торжественно провозгласил, что суд приговаривает Жиля де Монморанси-Лаваля, барона де Рэ к смертной казни через повешение с последующим сожжением. Он также сказал, что данный приговор обжалованию не подлежит и должен быть приведен в исполнение завтра утром, между одиннадцатью и двенадцатью часами.

Французский историк Жак Хеерс пишет:

«Достоверным и совершенно неоспоримым фактом является то, что Жиль де Рэ <…> был осужден епископским судом в Нанте в 1440 году за ересь, призывы демонов, занятия черной магией и содомию. Вместе с этим герцогский суд обвинил его в вероломстве по отношению к своему сюзерену, а также в похищении и зверских убийствах детей»[153].

Возникает вопрос, что это за вероломство по отношению к своему сюзерену?

Историк О.И. Тогоева отвечает на этот вопрос так:

«Непосредственным поводом для возбуждения дела против Жиля де Рэ стало вовсе не колдовство и не систематические похищения детей. 15 мая 1440 года Жиль совершил вооруженное нападение на замок Сен-Этьен-де-Мер-Морт – владение, до недавних пор принадлежавшее ему самому, но проданное им Жоффруа Ле Феррону, казначею герцога Бретонского. Сам Жиль объяснял впоследствии это нападение тем, что не получил причитавшихся ему от продажи денег. Жан V[154] решил наказать своего барона, наложив на него штраф в 50 тысяч золотых экю, который тот, видимо, и не думал платить, укрывшись в замке Тиффож, находившемся в королевской юрисдикции»[155].

Как видим, дело это было не столько политическое, как в случае с Жанной д’Арк, а банально имущественно-финансовое.

Историк Жак Хеерс так и пишет:

«Жиль де Рэ стал жертвой несправедливого процесса, инициированного его противниками, которые его подавили ради того, чтобы овладеть его имуществом»[156].

День 25 октября стал последним днем процесса. Все высшие церковные чины собрались под председательством Жана де Малетруа в присутствии всех судей и остальных членов трибунала. В зале яблоку негде было упасть, охрана, как и прежде находящаяся под началом капитана Жана Лаббе, была усилена.

25 октября было объявлено о постановлении епископа Нантского «об исторжении Жиля де Рэ из лона Церкви Христовой» за его тяжкие прегрешения против Церкви и Веры. В этот же день Пьер де л’Опиталь, генеральный судья Бретани, подписал приговор обвиняемому.

Маршал Франции был приговорен к сожжению живым на костре. Вместе с ним должны были погибнуть и непосредственные участники его преступных оргий – Анрие Гриар и Этьен Корийо.

Но потом Жилю де Рэ вновь было предложено примирение с церковью. Это позволяло избежать гибели на костре, поскольку покаявшегося еретика нельзя было сжигать живым. Примирившихся с церковью душили «гароттой» (петлей с палкой), что было все-таки быстрее и гуманнее смерти в огне.

Естественно, несчастный на это согласился. Он упал на колени и, прижав сложенные вместе руки к груди, со слезами отчаяния на глазах стал умолять вернуть его в лоно церкви. Епископ и инквизитор удовлетворили его просьбу.

С точки зрения современного человека, все это выглядит каким-то бредом, но тогда все это имело смысл, и все тонкости средневекового законодательства соблюдались точно так же, как и в ходе процесса над Жанной д’Арк. А кончилось все тем, что осужденного препроводили в тюремную камеру. Капитан Лаббе со своими солдатами сопровождал его, получив приказ защищать Жиля де Рэ от толпы. Но люди повели себя удивительно: все были охвачены совершенно необъяснимым благоговением к преступнику, идущему на смерть. Слов проклятий не было слышно, и даже стража невольно старалась идти с осужденным в ногу.

К сожалению, маршалу от этого не было легче: он ни на кого не смотрел, ничего вокруг не замечал.

В ночь на 26 октября 1440 года шли напряженные переговоры между родными Жиля де Рэ и его судьями: обсуждался вопрос о судьбе тела маршала. В конце концов стороны сошлись на том, что сожжение тела будет формальным, а тело маршала будет передано родственникам для захоронения.

Рано утром 26 октября Жиль де Рэ исповедовался и отправился на казнь.

* * *

Разные авторы описывают казнь Жиля де Рэ по-разному, но наиболее красочно сделать это удалось французскому историку Жоржу Бордонову в книге «Реквием по Жилю де Рэ»:

«В девять часов утра раздался перезвон всех колоколов: от главного колокола собора, исполняющего похоронный звон, до прерывисто перезванивающихся между собой колоколов квартальных церквей, монашеских и частных часовен. На небе не было ни единого облака, оно казалось подобным голубому шелковому лоскуту с солнечным карбункулом в середине. В окнах мелькали лица горожан. Люди появлялись у своих дверей и около витрин лавчонок. Дети были одеты в праздничные многоцветные одежды, они держались за руки своих родителей, морщившихся от прохладного утреннего воздуха. Весь город до самых окраин превратился в огромный муравейник. Прохожие окликали друг друга, сновали вдоль улиц, собирались в плотные группы. Всадники спешивались. Хозяйки второпях закалывали волосы, поддерживая свои высокие прически, закрепляя на них бархатные чепчики. Собаки весело лаяли. Любопытные чайки пролетали низко над крышами и снова возвращались посмотреть на необычное оживление. Погода была настолько праздничная, что хотелось смеяться и петь, если бы гулкий звон колоколов не напоминал о важности происходящего <…>

Наконец главные ворота собора тяжело открываются. У паперти образуется процессия, вот она начинает движение. Показался епископ, одежда которого переливается золотом. У него в руках ковчег, где помещен кусочек настоящего святого дерева. Поравнявшись с ним, люди опускаются на колени и крестятся. Он идет впереди всего клира, впереди распятий, укутанных крепом; за ним следует Бретонский двор, в центре его монсеньор герцог, герцогиня и высшие офицеры: Жоффруа Ле Феррон, его казначей, Пьер де л’Опиталь, верховный судья, Артюр де Ришмон, коннетабль Франции. За ними – магистрат в алых, отороченных горностаем одеждах. Затем – сеньоры герцогства и представители братств со своими знаменами, родственники и близкие жертв Жиля, а позади них – семья приговоренного: брат Рене де Ля Сюз с семьей, Катрин де Туар[157], одетая в белое в знак траура, – среди пяти других дам, – а также слуги <…>

Толпа разрастается с каждым перекрестком: торговцы запирают лавки, вешают замки на двери и бегут вслед за бесконечной процессией… Священники запевают псалмы, им вторят тысячи голосов, возносящих слова надежд или сожалений. Дети боятся выпустить юбки матерей. Старики стучат палками о мостовую и ловят веяния своей молодости. Над головами раскачиваются небольшие кресты и оливковые венки паломничества»[158].

Далее в камеру к приговоренному маршалу зашел капитан Жан Лаббе и пригласил его «на выход».

Огромная процессия пошла по городу от тюрьмы до места казни. Как ни странно, в те времена люди обычно не испытывали ненависти к сжигаемому. Казалось бы, Жиль де Рэ был страшным злодеем, но во время процессии все распевали молитвы о спасении его души.

Увидев большую кучу дров и хвороста, Жиль де Рэ обратился к Анрие Гриару и Этьену Корийо. Те дрожали от страха, и он призвал их держаться и не забывать о милости Божьей, ибо нет такого греха, какого он не мог бы простить в доброте своей, если искренне раскаяться.

Взойдя на приготовленные дрова, Жиль де Рэ крикнул, обращаясь ко всем собравшимся, что он христианин и что он просит всех молиться за него и просить для него Божьего прощения.

Палач вопрошающе посмотрел на герцога Бретонского: что, начинаем? Но епископ Жан де Малетруа остановил его, дав Жилю де Рэ время для последней молитвы.

Французский историк Огюст Валле де Вирвилль описывает казнь так:

«Были сооружены три эшафота <…> Жиль в присутствии огромной толпы зрителей был привязан за шею к столбу, при этом ноги его были поставлены на приставную лестницу, которая возвышалась над костром. Он сказал, что хочет умереть первым, на глазах у своих товарищей <…> Палач выбил из-под него лестницу, и Жиль умер от удушения. Потом зажгли костер лишь для проформы»[159].

А вот описание писателя и издателя И.И. Ясинского: «Народ рыдал от жалости; в барине-демономане он видел только несчастного, оплакивавшего свои преступления. С утра народ ходил по городу процессией, на улицах звучали псалмы, и многие давали обещание поститься три дня, чтобы успокоить душу Жиля де Рэ»[160].

Казнь Жиля де Рэ и его помощников. Рисунок. Нач. XX века

Считается, что родственники маршала не захотели «оскорблять гробом с его останками фамильные склепы», а посему тело Жиля де Рэ и было погребено в церкви, расположенной на самой окраине Нанта. Историк Огюст Валле де Вирвилль точно называет эту церковь – Нотр-Дам де Карм. И это удивительно, ибо прах сожженных еретиков и преступников обычно сразу пускали на ветер. Захоронение же останков Жиля де Рэ в церкви говорит о многом…

Франческо Прелати был приговорен к пожизненному заключению, но сумел бежать из тюрьмы. Однако потом он начал делать фальшивые документы, его схватили, и в 1445 году он был повешен.

И.И. Ясинский пишет: «Так кончилась страшная история страшного маршала. Прозвище „Синяя Борода“, данное ему, прежде принадлежало бретонскому королю Комору, замок которого, построенный в VI веке, до сих пор существует <…> Легенда эта ближе всего подходит к истории Синей Бороды, обработанной остроумным сказочником Перро. Но каким образом прозвище „Синяя Борода“ перешло от Комора к Жилю де Рэ, неизвестно. Быть может, до Жиля де Рэ король Комор был самым популярным из легендарных преступников, но Жиль де Рэ превзошел его и заставил потонуть в блеске своей кровавой славы»[161].

* * *

Жанна д’Арк была реабилитирована в 1456 году. А потом ее даже канонизировали. В 1992 году попытались реабилитировать и Жиля де Рэ.

И.И. Ясинский констатирует: «Достойно внимания, что как Жанна д’Арк, величайшая из светлых личностей средневекового периода истории, так и Жиль де Рэ <…> оба погибли на костре. Что человечество не прощает выдающихся злодеяний, это понятно; но оно не прощает также и выдающихся добродетелей!»[162]

Дело в том, что, как и в случае с Жанной д’Арк, историки практически сразу же начали указывать на разного рода изъяны, имевшие место в процессе над Жилем де Рэ.

Прежде всего, под сомнение были поставлены сами факты совершения маршалом вменявшихся ему преступлений. Намекалось на возможность его оговора специально подготовленными «свидетелями», отмечалось, что признания, полученные под пыткой, немногого стоят. Понятное дело, пытка позволяет легко манипулировать волей человека, а все эти разговоры о том, что «пытка обвиняемого не была избыточной», что она была «очень и очень умеренной», все это – детский лепет. Пытка есть пытка, и один факт ее применения существенно снижает значимость самообличающих показаний обвиняемого. Кроме того, удивительным выглядит следующий факт: такие персонажи, как тот же колдун Прелати, пытке вообще не подвергались.

В самом деле, судебное разбирательство по делу маршала выглядит как незаконное. Обвиняемому не был предоставлен защитник, «незначительные» показания вообще не заслушивались, а сам барон был подвергнут пыткам…

Многое в этой истории вызывает сомнение. Например, остается непреложным фактом, что в замках маршала так и не нашли ни одного трупа. К тому же надо учесть, что в те времена во Франции ежегодно пропадало без вести не менее двадцати тысяч мальчиков и девочек. По сути, доказаны были лишь занятия алхимией.

В число судей были назначены злейшие недруги маршала. К ним относился и давно враждовавший с Жилем де Рэ епископ Жан де Малетруа, а сам герцог Жан V Бретонский еще до окончания расследования отписал имения барона своему сыну.

Да, Жиль де Рэ сознался в своих преступлениях, но он сделал это, чтобы избежать самого страшного для верующего христианина наказания – отлучения от церкви.

Некоторые историки недаром сравнивают процесс по делу Жиля де Рэ с судом 1307 года над тамплиерами: и там и тут имели место сфабрикованные обвинения, чтобы создать предлог для захвата имущества осужденных.

Короче говоря, история Жиля де Рэ оказалась окружена созданной в ходе процесса легендой, поэтому уже трудно или невозможно разглядеть подлинные черты этого сподвижника Жанны д’Арк.

Тем не менее, как уже говорилось, этот человек вошел в легенду под прозвищем «Синяя Борода», сделался любимым героем французских сказок, стал предметом множества научных исследований и художественных произведений и потому занял достойное место в списке «великих казненных».

Молва приписывает Жилю де Рэ убийство до 200 (по другим данным – до 800) детей, нескольких своих жен (хотя на самом деле у него была только одна жена, которая пережила его).

Некоторые говорят, что после ареста маршала в подземельях его замка якобы нашли массу детских черепов и костей, но археологи не подтвердили этого.

В 1992 году по инициативе писателя Жильбера Пруто, автора книги «Жиль де Рэ, или Пасть волка», во французском Сенате был собран трибунал.

По убеждению Жильбера Пруто, Жиль де Рэ не был злодеем, а стал жертвой хитрой комбинации, направленной на завладение его имуществом. В своей книге Жильбер Пруто наглядно показал, что всеми «свидетелями» манипулировали, а их слова выдергивались из контекста. Вот лишь один пример из книги «Жиль де Рэ, или Пасть волка»: все листы, на которых записывался ход процесса над Жилем де Рэ, были подписаны судьей, как того требовал закон, но этот судья почему-то не подписал листы с «признательными» показаниями маршала, вырванными в ходе пыток. Более того, Жиль де Рэ признался в убийстве 800 детей, хотя от него «требовалось» лишь 140, и при этом ни одного тела так и не нашли. По мнению Жильбера Пруто, «одного этого достаточно, чтобы процесс был признан недействительным»[163].

В самом деле, Жиль де Рэ слишком многим мешал. Он не желал быть обычной пешкой в чьей-то игре, а от таких людей обычно стараются избавиться…

Взять и тривиально убрать с политической сцены своенравного героя Франции, как это нередко делалось с людьми чуть меньшего калибра, было опасно. Тогда-то и была создана так называемая «творческая группа» во главе с Жаном де Малетруа, епископом Нантским. Заручившись покровительством короля, эти люди просто успешно выполнили полученный им заказ.

Трибунал, собранный в ноябре 1992 года, состоял из бывших министров, парламентариев и экспертов, и их целью был пересмотр дела Жиля де Рэ. Этот пересмотр окончился оправданием, однако вердикт этот не мог иметь юридическую силу, так как собранный состав трибунала не имел права пересматривать дела – тем более дела XV века[164].

Русский религиозный философ Е.И. Рерих делает вывод: «Долог список преступлений, совершенных против блага человечества. Долог список мучеников Знания и Света, но такие светлые имена, как Джордано Бруно, Галилей, Ян Гус и Жанна д’Арк, навсегда останутся в памяти человечества как огненные свидетели Царства Дьявола в век Инквизиции!»[165]

А теперь вернемся на Пиренейский полуостров. Если говорить о роли Торквемады, то тут важно было бы отметить один важный момент: главными сторонниками учреждения новой инквизиции там был король Фердинанд и папа Сикст IV (в миру – Франческо делла Ровере).

Историк и писательница Н.В. Будур пишет:

«Наказать за <…> отступление от истинной веры – вот тот повод, который использовали папа Сикст IV и Фердинанд V, чтобы учредить в Испании „новую инквизицию“, которая отличалась от старой лучшей организацией и еще большими (оказалось, что и это возможно!) жестокостями»[166].

Что при этом двигало королем? Скорее всего, в нем преобладала банальная жадность, и в инквизиции он видел чрезвычайно удобный способ ограбления своих наиболее обеспеченных подданных. Единственное препятствие, которое ему оставалось устранить, заключалось в его супруге-королеве, которая никак не решалась допустить инквизицию в свои собственные владения.

ЧТОБЫ БЫЛО ПОНЯТНО

Изабелла родилась в 1451 году. Ее отцом был Хуан II, король Кастилии, а матерью – Изабелла Португальская. Она росла девушкой благочестивой и замкнутой, много читала, проводила время в молитвах. Политические интриги ее не волновали. У нее был сводный брат Энрике (сын Хуана II от первого брака), и после смерти отца королем стал он. В 1468 году, когда Изабелле было 17 лет, ее провозгласили наследницей кастильского престола, но опека старшего брата подразумевала, что она должна согласовать с ним свое замужество. Изабелла же ослушалась и, отвергнув предложенных Энрике кандидатов, тайно вышла замуж за принца Фердинанда Арагонского. Король Арагона – отец Фердинанда – видел в этом перспективу объединения с Кастилией. А сама Изабелла, не желая быть пешкой в чьих-то руках, согласилась на брак с молодым принцем, который к тому же обязался жить в Кастилии, чтить законы ее страны и не принимать никаких решений без ее ведома. Тайный брак Изабеллы и Фердинанда был заключен 19 октября 1469 года. Но у Изабеллы был еще и родной брат Альфонсо. Однако тот внезапно умер в возрасте 14 лет, и Изабелла вступила в прямой конфликт с Энрике. 12 декабря 1474 года Энрике IV внезапно умер в Мадриде от неких «желудочных резей», возможно, вызванных отравлением. И Изабелла стала королевой Кастилии.

Историк Артюр Арну характеризует королеву Изабеллу так:

«Чувство гуманности заставляло ее отрицательно относиться к кровавому трибуналу, жестокости которого уже успели привести в ужас всю Испанию, и ее природная честность внушала ей угрызения совести относительно конфискаций имущества, следовавших за каждым постановлением Священной канцелярии»[167].

И вот тут-то и вступил в дело Томас де Торквемада, которого Изабелла обожала и к каждому слову которого она прислушивалась. Как пишет Артюр Арну, он «разрешил, наконец, ее сомнения. Он доказал королеве, что религия предписывает ей способствовать инквизиции»[168].

В книге «Инквизиция» Леонара Галлуа читаем:

«Королева, кроткая и добрая, не могла позволить обращения со своими подданными, несогласного с ее характером. Но духовник ее Томас де Торквемада <…> нашел средство успокоить сомнение королевы; он доказал ей, что эта мера есть обязанность, налагаемая религией в тех обстоятельствах, в которых находится теперь Кастилия, – и он получил согласие королевы»[169].

* * *

В феврале 1482 года, как мы уже говорили, папа Сикст IV назначил Торквемаду инквизитором. Но первым инквизитором-доминиканцем испанского происхождения был вовсе не он.

Еще в середине XIII века папа Иннокентий IV (в миру – Синибальдо Фиески, граф Лаваньи) адресовал частное бреве (письменное послание) приорам доминиканских монастырей Лериды и Барселоны, чтобы они предоставили арагонскому королю Хайме I монахов своего ордена для исполнения обязанностей инквизиторов. Ими стали брат Педро де Тоненес и брат Педро де Кадирета. И потом испанцев (понятно, что под испанцами мы тут понимаем людей, живших на Пиренейском полуострове и разговаривавших на испанском языке[170]) среди инквизиторов было немало.

* * *

Как мы уже знаем, когда инквизиторы Мигель де Морильо и Хуан де Сан-Мартин начали исполнять свои обязанности в Севилье, репрессии начали множиться, словно снежный ком. В ответ тут же последовали жалобы на действия инквизиторов, обращенные к папе.

В результате в апреле 1482 года папа Сикст IV издал буллу, выражавшую сожаление о том, что многие праведные христиане без каких-либо серьезных доказательств были брошены в тюрьмы, подвергнуты пыткам и лишены своего имущества. В том же документе папа делал вывод о том, что «инквизицией уже некоторое время движет не ревностное служение вере и спасению душ, а жажда богатства»[171].

В соответствии с этим все полномочия, данные инквизиции, были аннулированы, и папа потребовал, чтобы инквизиторы были поставлены под контроль местных епископов. Такие меры были, разумеется, дерзким вызовом монархии, и Изабелла с Фердинандом были этим сильно возмущены. Сделав вид, что сомневается в подлинности папской буллы, Фердинанд отослал Сиксту IV лукавое послание, которое заканчивалось следующими словами: «Доверьте нам заботу об этом вопросе»[172].

* * *

Получив такой отпор, папа полностью капитулировал, и 2 августа 1483 года появилась новая булла, которая учреждала постоянный Священный трибунал инквизиции в Кастилии, вверив ему полномочия высшей инстанции инквизиции, которой должны были подчиняться все инквизиторы вообще и каждый из них в отдельности.

Для управления этим Священным трибуналом была создана новая должность генерального (великого или верховного) инквизитора Кастильского королевства. Первым эту должность занял Томас де Торквемада, человек, который за ночь мог прочитать сотню донесений и доносов.

По мнению историка Жана Севиллья, «инквизитор – это слово, обремененное позором»[173].

При этом ряд специалистов отмечают незаурядные способности тех, кто исполнял эту роль. В частности, историк Бартоломе Беннассар пишет, что инквизиторы были «людьми удивительных интеллектуальных качеств», а инквизиция вела судопроизводство «очень точно и очень скрупулезно». Этот же автор утверждает, что инквизиция была «правосудием, которое практикует внимательное изучение свидетельств, которое осуществляет тщательную проверку, которое без скряжничества принимает отвод обвиняемыми подозрительных свидетелей, которое очень редко прибегает к пыткам и которое соблюдает легальные нормы <…> Она была правосудием, озабоченным тем, чтобы обучать, объяснять обвиняемому, в чем он заблуждается, правосудием, которое внушает и советует, приговоры которого касаются только рецидивистов»[174].

Как же отличается все вышесказанное от традиционных представлений о кровожадных и фанатичных инквизиторах, забавляющихся пытками и тысячами отправляющих ни в чем не повинных людей на костер…

А теперь еще раз обратим внимание на тот факт, как произошло назначение Торквемады. По правилам, пост генерального инквизитора должен занимать человек, назначаемый папой, но во всех своих действиях он должен был быть подотчетен королевской чете.

Французский писатель Жак Коллен де Планси пишет:

«Когда Изабелла увидела, что инквизиция укрепляется, она попросила папу придать этому трибуналу такую форму, которая могла бы удовлетворить всех. Она попросила, чтобы суды, проходившие в Испании, стали окончательными и не требовали утверждения в Риме; одновременно она посетовала на то, что ее могут обвинить в том, что она в установлении инквизиции видит лишь возможность делить с инквизиторами имущество приговоренных. Папа Сикст IV утвердил всё, похвалил усердие королевы и смягчил угрызения ее совести относительно конфискаций. Булла от 2 августа 1483 года поставила в Испании великого генерального инквизитора, которому были подчинены все трибуналы Священной канцелярии. Это место было отдано отцу Томасу де Торквемаде»[175].

* * *

Итак, на должность генерального инквизитора Кастилии был назначен Томас де Торквемада. Произошло это в начале августа 1483 года при следующих обстоятельствах.

Королева Изабелла спросила мужа, может ли она сама назначить человека на должность генерального инквизитора. Фердинанд, конечно же, позволил ей это сделать, прекрасно понимая, о ком может идти речь.

Изабелла тут же послала за Томасом де Торквемадой.

Ему было уже 63 года. Он любил тишину своего монастыря Санта-Крус-ла-Реал (одного из основных монастырей в Сеговии), и только твердая уверенность в том, что его присутствие при королевском дворе необходимо, убедила его покинуть его.

Получив послание королевы, Торквемада босиком прошел все расстояние от Сеговии и, не дав себе отдохнуть, предстал перед королем и королевой.

Биограф Изабеллы Лоренс Шуновер пишет:

«Фердинанда было нелегко заставить испытать благоговейный трепет: Торквемада обладал внешностью римского императора, а ноги у него были босы, как у нищего. Даже в Кастилии, стране камней и святых, Фердинанд никогда не встречал такое внешнее величие в сочетании с полным пренебрежением к самому себе. Хотя Торквемада вовсе не пытался демонстрировать свою святость. Он не был одет в декоративные лохмотья, задубевшая кожа подошв его ног была чиста; казалось, он действительно старается выглядеть как можно лучше. Удивительным было для Фердинанда услышать, как к королеве обращаются „моя принцесса“, как будто она была маленькой девочкой.

„Этот человек не будет взимать слишком много штрафов, – думал Фердинанд, глядя на него, – но те, которые взыщет, растащить не позволит. Это самый неподкупный человек из тех, которых я когда-либо видел“»[176].

Монастырь Санта-Крус-ла-Реал в Сеговии. Современный вид

Томас де Торквемада. Гравюра. XIX век

Тем временем Изабелла сообщила своему старому учителю, что хотела бы предложить ему только что учрежденный пост генерального инквизитора Кастилии. Но при этом она честно сказала, что опасается, что люди не будут его любить и что некоторые нарушители закона, которые без жалоб приняли бы наказание из рук обычных судей, будут протестовать против того, что подобные дела станут рассматриваться церковным судом.

В ответ Торквемада признал, что судьи никогда не бывают любимы, но ему совершенно безразлично, что весь мир будет думать о нем лично до тех пор, пока он выполняет свои обязанности.

* * *

Принято считать, что Святой престол сам назначил первого генерального инквизитора в Испании, и за кандидатуру Торквемады попросили Изабелла и Фердинанд.

Соломон Харт. Томас де Торквемада, Изабелла и Фердинанд

Историк Жан Севиллья уточняет:

«Великий инквизитор был назначен с утверждением Святым престолом, но выбрал его глава государства. Испанская инквизиция – это механизм государства. Хоть они и были священниками, ее руководители были государственными служащими, назначавшимися королем и оплачивавшимися из королевской казны»[177].

Можно сказать, это было назначение «по представлению».

А еще через два месяца, 14 октября 1483 года, власть Торквемады распространилась и на Арагон, королевство супруга Изабеллы Кастильской.

С этого момента он стал титуловать себя так: «Мы, брат Томас де Торквемада, монах ордена братьев проповедников, приор монастыря Санта-Крус в Сеговии, духовник короля и королевы, наших государей, и генеральный инквизитор во всех их королевствах и владениях против еретической испорченности, назначенный и уполномоченный Святым апостолическим престолом».

Таким образом, с осени 1483 года Томас де Торквемада возглавил новую инквизицию объединенного королевства. Все инквизиционные трибуналы королевства Изабеллы и Фердинанда были теперь, по сути, сосредоточены в юрисдикции одной администрации с Торквемадой во главе. И в последующие полтора десятка лет Торквемада, имя которого до тех пор знали немногие, обладал властью и влиянием, которые могли поспорить с властью и влиянием самих монархов.

Считается, что именно с этого момента деятельность инквизиции приобрела необычайно жесткий характер, особенно в преследовании марранов, то есть евреев, принявших христианство, а также их потомков. Все попытки «новых христиан» щедрыми дарами смягчить отношение к себе успеха не имели.

При этом фанатическая преданность своей новой роли вынудила Торквемаду отказаться от предложенной должности епископа в Севилье, и до конца своей жизни он так и не сменил своего аскетичного доминиканского облачения на пышные одеяния прелатов того времени. Кроме того, он остался строгим вегетарианцем.

Историк Жан Севиллья характеризует Торквемаду так:

«Это был человек веры, неподкупный, незаинтересованный. Деньги, которые он собирал, он направлял на содержание монастырей. Сам же он одевался бедно, а жил аскетично»[178].

Беатрис Леруа в своей книге «Триумф католической Испании» называет Торквемаду «ортодоксальным доминиканцем», то есть человеком, последовательно и неуклонно придерживающимся основ своего учения. Словосочетание «ортодоксальный доминиканец» звучит очень серьезно, ведь доминиканцы, как известно, с самого основания своей организации объявили себя нищенствующим орденом, и на его членов была возложена обязанность отказаться от любого имущества и доходов, чтобы жить одними подаяниями.

Аскетичность Торквемады отмечается многими исследователями, а посему весьма странным выглядит следующее заявление И.Р. Григулевича, который в своей книге «Инквизиция» пишет:

«Торквемада отличался жестокостью, коварством, мстительностью и колоссальной энергией, что вместе с доверием, которое питали к нему Изабелла и Фердинанд, превратило его в подлинного диктатора Испании, перед которым трепетали не только его жертвы, но и его сторонники и почитатели, ибо он, как и надлежит „идеальному инквизитору“, любого, даже самого правоверного католика, мог заподозрить в ереси, заставить признать себя виновным и бросить его в костер. Судя по всему, Торквемада не любил людей, не доверял им и, считая себя инструментом божественного провидения, со спокойной совестью лишал их жизни. Хотя внешне Торквемада отличался скромностью и простотой нрава, но под этой лицемерной оболочкой скрывалось неограниченное честолюбие, жажда славы и почестей, неуемная страсть к власти»[179].

Что тут скажешь. Жесткость обычно легко принимается за жестокость. Но при внешней схожести эти понятия имеют существенное различие: жесткость не попирает справедливость, а жестокость исключает ее. Проблема тут лишь в одном: в относительности понятия «справедливость», а также в соотношении понятий «справедливость» и «милосердие».

Колоссальная энергия… Доверие Изабеллы и Фердинанда… Все это бесспорно. Диктатор… Идеальный инквизитор… Без сомнения. Не любил людей… Не доверял им… Да, но о каких людях идет речь? Если об иноверцах, подрывавших основы христианства, то все правильно. Ведь вера – это первое условие в жизни того, кто посвятил себя служению, а религии, в которых нуждается вера, как известно, разобщают.

Что же касается «лицемерной оболочки», «неограниченного честолюбия», «жажды славы» и т. п., то тут уместно будет вспомнить следующие слова американского педагога и психолога Дейла Карнеги:

«Помните, что несправедливая критика часто является замаскированным комплиментом. Не забывайте, что никто не бьет мертвую собаку»[180].

Томас де Торквемада Миниатюра. XVI век

Короче говоря, советского разведчика-нелегала и историка Иосифа Ромуальдовича Григулевича не зря называют «мастером атеистической пропаганды».

А вот Манюэль де Малиани в своей «Политической истории современной Испании» доходит до того, что утверждает, будто Торквемада «предавался таким страшным излишествам, что даже Александр VI, сам гнусный Борджиа, выступил против подобных мерзостей; испугавшись возмущения, поднимавшегося со всех сторон»[181]. Впрочем, Манюэль де Малиани – это тот самый критик Торквемады, который с легкостью оперирует такими определениями, как «ненасытный палач», «ненавистное правление», «принес в жертву тысячи людей», «сжег все книги, которые смог» и т. д. и т. п. В этом смысле его и ему подобных тоже можно назвать «ортодоксальными» историками, причем в самом худшем смысле этого слова.

* * *

В том же 1483 году король Фердинанд, прозванный «Католиком» (El Catolico), учредил Совет верховной и всеобщей инквизиции, и первым его главой стал генеральный инквизитор Томас де Торквемада.

Историк Марселен Дефурно по этому поводу уточняет:

«Верховный совет инквизиции, во главе которого находился генеральный инквизитор <…> был органом монархического правительства, как и все остальные советы (Кастильский, Финансовый, Колониальный), которые окружали правителя. Но из-за своей духовной функции он обладал особой независимостью»[182].

«Фердинанд создал королевский совет инквизиции с ужасным Торквемадой во главе, – читаем у Манюэля де Малиани, – чтобы объединить в руках этого монстра власть гражданскую и власть церковную»[183].

Оставим оценки «ужасный» и «монстр» на совести этого автора, в остальном же он прав. Совет объединил в одних руках власть гражданскую и власть церковную. В его задачу входило и решение вопросов, связанных с конфискацией имущества еретиков. Этим было завершено создание Верховного трибунала святой инквизиции (по-испански Supremo Tribunal de la Santa Inquisicion, сокращенно – Супрема), деятельность которого продолжалась три с половиной столетия.

* * *

Важно отметить, что папская инквизиция существенно отличалась от инквизиции Пиренейского полуострова (вспомним слова Жана Севиллья о том, что нет одной инквизиции, но есть три инквизиции: средневековая инквизиция, испанская инквизиция и римская инквизиция). Первая не была подконтрольна какому-либо светскому монарху, а была подотчетна только церкви, вторая же была подконтрольна Изабелле и Фердинанду. При этом Томас де Торквемада получил практически неограниченные полномочия в деле искоренения «еретической испорченности», то есть сознательного антикатолического отклонения от догматов веры.

Историк М.В. Барро в своем очерке о Торквемаде констатирует:

«Из рук папы он передал этот трибунал в руки короля и сделал судилище не столько помощником торжества веры, сколько орудием абсолютизма»[184].

В «Истории инквизиции» И.Р. Григулевича читаем:

«Королевская власть в Испании, открыв в инквизиции надежное орудие подавления и устрашения своих противников, уже не расставалась с нею вплоть до середины XIX века»[185].

Лучшую кандидатуру на эту должность, которая в равной степени устраивала бы и Ватикан, и светский престол, сложно было подобрать. Торквемада в полной мере оправдал надежды папы, стремившегося любыми методами укрепить на Пиренейском полуострове влияние римско-католической церкви, и удовлетворил ненасытные аппетиты короля Фердинанда путем конфискации имущества наиболее зажиточных феодалов и купцов в пользу государственной казны. Принято считать, что для этого генеральный инквизитор превратил Супрему «в изощренную машину террора – в то, к чему инквизиция и стремилась со дня своего образования»[186].

К этому последнему тезису мы еще вернемся, а пока же отметим, что, получив практически неограниченные полномочия, распространявшиеся на все сферы светской и религиозной жизни испанского общества, Томас де Торквемада в первую очередь приступил к реорганизации Верховного трибунала. Он поручил своим двум помощникам составить подборку основных законов для управления обновленным трибуналом, которая учитывала бы «слабые места» прошлой инквизиции.

Французский писатель Артюр Арну констатирует:

«Новая инквизиция, утвержденная Торквемадой, превзошла все, что было до сих пор»[187].

Естественно, назначение Торквемады в областях, в которых инквизиция была известна с XIII века, но к концу XV века, в связи с развитием городов и ростом самоуправления, пришла в упадок, встретило сопротивление со стороны местных кортесов[188]. Только под большим давлением короны они согласились распространить полномочия Торквемады на свои территории, население которых весьма враждебно встретило его представителей и не скрывало своих симпатий к жертвам Супремы.

Начал Торквемада с того, что создал четыре подчиненных трибунала: для Севильи, Кордовы, Хаэна и Вилья-Реаля, называемого в настоящее время Сьюдад-Реаль. Четвертый трибунал был вскоре перенесен в Толедо. Затем Торквемада позволил доминиканцам приступить к исполнению своих обязанностей в различных епархиях кастильской короны.

Историк Леонар Галлуа пишет:

«Кастильцы с таким неудовольствием встретили инквизицию, что инквизиторы, по прибытии в Севилью, никогда не могли ни набрать достаточное количество людей, ни найти средств для открытия своих операций. Фердинанд и Изабелла неоднократно должны были повторять приказания губернаторам – и при всем том встречали повиновение самое медленное»[189].

Доминиканцы, получившие мандаты от Святого престола, тоже подчинились приказаниям Торквемады не без сопротивления, мотивируя это тем, что они не были его уполномоченными. Торквемада, чтобы не повредить начатому им делу, не решился тут же отправить самых активных из них в отставку, но, будучи убежденным в необходимости единства понимания происходящего, приготовился обнародовать основные положения кодекса инквизиции, без которых, как он хорошо видел, нельзя было обойтись. В качестве помощников и советников он избрал Хуана Гутьерреса де Чавеса и Тристана де Медину.

Хуан Антонио Льоренте рассказывает:

«Фердинанд, созвав в апреле 1484 года в Тарасоне кортесы Арагонского королевства, на тайном совете, состоявшем из призванных им лиц, решил вопрос о реформе. Вследствие этого решения Томас де Торквемада назначил инквизиторами Сарагосской епархии брата Гаспара Хуглара, доминиканского монаха, и доктора Педро де Арбуэса де Эпила, каноника митрополичьей церкви.

Королевский указ предписывал провинциальным властям оказывать им помощь, и 19 сентября того же года магистрат, известный под названием Великого законника Арагона (justitia major), и несколько других должностных лиц обещали это под присягой»[190].

Заметим, что эта мера не только не прекратила сопротивления, но, наоборот, она его только усилила.

В октябре 1484 года Торквемада назначил в Севилье общий съезд всех членов испанских инквизиционных трибуналов. Там же, в Севилье, был выработан кодекс, регулировавший весь инквизиционный процесс. В его подготовке участвовали виднейшие богословы того времени, а также Торквемада и лично королева Изабелла с королем Фердинандом.

29 октября первый кодекс инквизиции был обнародован специальной хунтой, состоявшей из четырех инквизиторов, утвержденных Супремой, двух помощников Торквемады, а также королевских советников.

Сначала кодекс включал в себя 28 статей.

Первая статья устанавливала способ, которым учреждение трибунала будет оповещено в том месте, где он должен быть установлен.

Вторая статья предписывала обнародование в местной церкви указа, сопровождаемого угрозой церковных кар тем, кто, совершив преступление ереси или вероотступничества, добровольно не донесет сам на себя до истечения дарованного льготного срока, а также тем, кто воспротивится выполнению мероприятий, предписанных трибуналом.

Третьей статьей была определена продолжительность так называемого льготного срока. Она была определена в один месяц. Это был срок, данный еретикам для объявления самих себя для предупреждения этим конфискации их имущества (однако это не исключало денежный штраф, к которому они могли быть приговорены).

В четвертой статье было сказано, чтобы добровольные признания, совершаемые во время месячного льготного срока, делались письменно, в присутствии инквизиторов и секретаря, да еще так, чтобы виновные давали ответы на все вопросы, обращенные к ним. Согласно этой статье, прежде всего виновный должен был назвать своих соучастников и тех, о вероотступничестве которых он знает.

Пятая статья запрещала давать тайно отпущение тому, кто сделает добровольное сознание, за исключением единственного случая, когда никто не знает о его преступлении и следует опасаться его огласки.

Шестая статья устанавливала, что часть епитимьи того, кто примирится с церковью, должна состоять в лишении его возможности занимать почетные должности, а также использовать золото, серебро, жемчуг, шелк и тонкое полотно.

Седьмая статья налагала денежные штрафы на всех, кто сделал добровольное признание.

Восьмая статья гласила, что добровольно кающийся, который явится со своим признанием уже после истечения льготного срока, не может быть избавлен от конфискации своего имущества.

В девятой статье было сказано, что если лица моложе двадцати лет явятся, чтобы сознаться, по собственному желанию, но после истечения льготного срока, и если будет доказано, что они вовлечены в заблуждение своими родителями, то достаточно наложить на них легкую епитимью (публичное ношение в течение года или двух лет «санбенито» и т. п.).

Десятая статья налагала на инквизиторов обязанность объявлять в их акте примирения время, когда примиренный впал в ересь, чтобы знать, какая часть его имущества принадлежит конфискации.

Одиннадцатая статья гласила, что если содержащийся в секретной тюрьме трибунала еретик, движимый истинным раскаянием, попросит отпущения, то ему можно его даровать, наложив на него в виде епитимьи кару пожизненного заключения.

Двенадцатой статьей указывалось, что, если инквизиторы подумают, что в случае, указанном в предыдущей статье, признание кающегося притворно, они должны отказать ему в отпущении и объявить его лжекающимся.

Тринадцатой статьей было постановлено, что если человек, получивший отпущение после своего добровольного сознания, будет хвастать, что скрыл разные преступления, или из собранных сведений получится, что он совершил их большее количество, чем то, в котором он покаялся, его следует арестовать и судить, как лжекающегося.

Четырнадцатая статья гласила, что, если уличенный обвиняемый упорствует в своих отрицаниях даже после оглашения свидетельских показаний, то он должен быть осужден как нераскаявшийся.

На основании пятнадцатой статьи, когда против отрицающего свое преступление обвиняемого существовала полуулика, он должен был подвергнуться пытке. Если во время пытки он признает себя виновным и затем подтвердит свое признание, то его наказывали как уличенного; если он отказывался от подтверждения, его подвергали вторично той же пытке или присуждали к чрезвычайному наказанию.

Шестнадцатой статьей было запрещено показывать обвиняемым полную копию свидетельских показаний; можно было только давать им понятие о том, что на них было донесено, оставляя их в неведении об обстоятельствах, которые могли бы им помочь узнать свидетелей.

Семнадцатая статья предписывала инквизиторам лично допрашивать свидетелей, когда это для них не невозможно (эта статья была трудновыполнима, так как свидетели и судьи почти всегда находились в разных местах государства).

Восемнадцатая статья велела одному или двум инквизиторам присутствовать при пытке, которой должен подвергнуться подсудимый, кроме случая, когда, будучи заняты в другом месте, они должны обращаться к комиссару для получения показаний, если пытка все-таки должна быть применена.

На основании девятнадцатой статьи, если после вызова в суд согласно предписанным формам обвиняемый не явится, он должен быть осужден как уличенный еретик.

Двадцатая статья гласила, что, если доказано книгами или поведением умершего человека, что он был еретиком, он должен быть судим и осужден как таковой; его труп должен быть вырыт из земли, все его имущество конфисковано в пользу государства, в ущерб его законным наследникам.

Двадцать первой статьей инквизиторам было приказано распространить свою юрисдикцию на сеньориальных вассалов. Если сеньоры откажутся ее признать, то к ним следовало применить церковные кары и другие наказания.

В двадцать второй статье было сказано, что если человек, присужденный к выдаче в руки светского суда, оставляет несовершеннолетних детей, то им даруется государством, в виде милостыни, небольшая часть конфискованного имущества их отца, и что инквизиторы обязаны доверить надежным лицам заботу об их воспитании и христианском просвещении.

На основании двадцать третьей статьи, если еретик, примиренный в течение льготного срока, без конфискации имущества, имел собственность, происходящую от лица, которое было присуждено к этой каре, то эта собственность не должна была включаться в закон прощения.

Двадцать четвертая статья обязывала давать свободу христианским рабам примиренного, когда не было конфискации, ввиду того, что король даровал свою милость только на этом условии.

Двадцать пятой статьей запрещалось инквизиторам и другим лицам, причастным к трибуналу, получать подарки под страхом верховного отлучения и лишения должности, присуждения к возврату и к штрафу в размере двойной стоимости полученных вещей.

Двадцать шестая статья предлагала должностным лицам инквизиции жить друг с другом в мире, без стремления к превосходству, даже со стороны того, кто облечен властью епархиального епископа; в случае какого-либо раздора главному инквизитору поручалось прекращать его без огласки.

Двадцать седьмой статьей инквизиторам было рекомендовано старательно следить за своими подчиненными, чтобы они были точными в исполнении своих обязанностей.

Двадцать восьмая статья предоставляла мудрости инквизиторов рассмотрение и обсуждение всех пунктов, не предусмотренных в основных законах.

Историк М.В. Барро пишет о кодексе так: «Первые три пункта говорили об устройстве трибуналов, о публикации приговоров против еретиков и отступников и назначали „отсрочку милосердия“ для желающих сознаться и обратиться. Шесть последних установили порядок чинопочитания среди инквизиторов, остальные девятнадцать охватили все случаи инквизиционного процесса. Кто сознается до срока, тот мог рассчитывать на помилование, если выдавал других еретиков. Начиная с 11-го пункта, инструкция говорила о еретиках упорных. Если такой еретик сознавался после долгого сидения в тюрьме, то его осуждали на вечное заключение»[191].

Франсиско Гойя. Трибунал инквизиции. 1814 Картина разделена на две зоны. С левой, освещенной стороны изображена группа лиц, прежде всего монахов и инквизиторов, а также четверых подсудимых в характерных позорных колпаках. Подсудимые выслушивают приговор, оглашаемый одним из монахов с трибуны. На правой же части полотна, за одной из колонн, изображена бесформенная толпа зрителей, сливающаяся с мрачной стеной. В центре изображен одетый в черное священник с золотым крестом на груди, который указывает левой рукой на осужденных, не глядя на них и тем самым выражая свое к ним презрение.

О так называемой отсрочке милосердия (месячном сроке еретикам для добровольного объявления самих себя) можно сказать следующее: за добровольную явку в Священный трибунал, сознание и отречение всем было обещано прощение и сохранение имущества.

В «Истории инквизиции» И.Р. Григулевича читаем: «Те, кто попадался на эту удочку, должны были купить свое спасение ценой гнусного предательства, сообщая своим палачам имена, положение, местожительство и прочие приметы всех известных им „вероотступников“ или подозреваемых в вероотступничестве лиц. Эти показания, в конечном итоге, не спасали малодушных от костра, так как, расправившись с упорствующими вероотступниками, инквизиция расправлялась также с этими своими пособниками»[192].

На самом деле инквизиция действовала следующим образом. Инквизитор со своей свитой приезжал в тот или иной город или селение. Там он созывал всех жителей и местное духовенство и читал им проповедь о цели своего визита. Затем он приглашал откликнуться всех, кто желал покаяться в ереси. При этом еретикам давалось «льготное время» (30 дней), чтобы сознаться в грехе. Если они совершали это в указанный срок, их обычно принимали обратно в лоно церкви, не накладывая более сурового наказания, чем епитимья[193].

При этом «принятый обратно» обязан был назвать имена и дать подробную информацию обо всех других известных ему еретиках. Как видим, инквизиция вполне готова была быть снисходительной по отношению к одному грешнику при условии, что он выдаст ей других.

По мнению противников Торквемады, основные положения кодекса инквизиции, который теперь принято называть кодексом Торквемады (а он потом неоднократно дополнялся и корректировался), сводились к следующему: инквизиция объявлялась «тайным судилищем, первой и последней инстанцией, рассматривавшей дела еретиков».

Например, уже цитировавшийся нами Манюэль де Малиани называет этот документ «кровавым кодексом», а Хосе Амадор де лос Риос в своей книге «Исторические, политические и литературные исследования о евреях в Испании» – «кодексом террора».

Решения инквизиции считались окончательными и пересмотру не подлежали. Лица, обвиненные ею в ереси и не признавшие себя виновными, подлежали отлучению от церкви и передаче светским властям для принятия решения о сожжении. Обвиняемый в ереси мог спасти себя от смерти только путем полного признания своей вины, выдачи всех своих сообщников, отречения от еретических воззрений и беспрекословного подчинения воле трибунала.

Принято считать, что кодекс Торквемады не устанавливал какого-либо срока для проведения следствия и суда над обвиняемым. Инквизиция была властна держать свои жертвы в предварительном заключении неограниченное время. В результате имели место случаи, когда узники томились в застенках инквизиции десятки лет до вынесения им приговора.

С другой стороны, нельзя не заметить, что кодекс серьезно ограничил произвол инквизиторов на местах и расширил права подследственных. Например, под страхом лишения должности «инквизиторам и другим лицам, причастным к трибуналу», воспрещалось принимать от обвиняемых или их родственников любые подарки. Это означает, что Торквемада самым серьезным образом боролся со взяточничеством в подконтрольной ему организации.

Постановления об аресте и пытке, а также обвинительное заключение могли выноситься только коллегиально. Инквизиторы обязаны были старательно следить за своими подчиненными, чтобы они были точными в исполнении своих обязанностей.

Если оказывалось, что обвиняемый знаком с инквизитором, и ему казалось, что арест связан с какими-то личными мотивами, дело немедленно передавалось в вышестоящую инстанцию.

Для свидетелей, давших ложные показания, предусматривалось суровое наказание, а любое решение суда могло быть обжаловано в Ватикане.

Двадцать вторая статья кодекса вообще выглядит очень гуманно, так как делает обязательным попечительство о несовершеннолетних детях осужденных (выдача им части конфискованного имущества, забота об их воспитании и христианском просвещении).

Кстати сказать, вопреки расхожему мнению, инквизиция не старалась обязательно доводить дела еретиков до костра, не опробовав в течение долгого времени все остальные средства. Кодекс Торквемады предписывал инквизиторам побуждать родных и друзей обвиняемого, а также духовных лиц и всех граждан, известных своей образованностью и благочестием, посещать его в тюрьме для беседы. Сами епископы и инквизиторы неоднократно убеждали заключенного принести покаяние и вернуться в лоно церкви. Хотя некоторые «идейные» узники считали себя мучениками и сами желали как можно скорее взойти на костер, инквизиторы на это обычно не соглашались. Наоборот, трибунал старался переубедить узника и уверить его в том, что, раскаявшись, он избежит смерти, если только повторно не впадет в ересь.

Испанская инквизиция. Гравюра. XIX век

Или взять, например, тринадцатую статью кодекса, в которой говорится о наказании того, кто, получив отпущение, начнет хвастаться, «что скрыл разные преступления». Гневный обличитель инквизиции Хуан Антонио Льоренте, служащий основным источником для многих последующих исследователей, считает, что эта статья «носит очевидный характер жестокости, потому что вполне возможно, что обвиняемый просто забыл многие из своих прегрешений»[194]. Подобный довод звучит уже просто смехотворно: всегда и везде, если преступник что-то «просто забывал», это не избавляло, не избавляет и не будет избавлять его от ответственности.

Согласно кодексу Торквемады, генеральный инквизитор руководил деятельностью всех трибуналов. В распоряжение Супремы поступали все штрафы и конфискованное имущество. Потом треть уходила в казну государства, а все остальное составляло бюджет инквизиции.

Все служители инквизиции должны были обладать «чистой кровью». Была разработана подробнейшая иерархия должностей и ответственных лиц.

В отличие от «старой» инквизиции, инквизиция Торквемады зависела от королевской власти в гораздо большей степени, чем от римского папы. По этой причине она получила широчайшие полномочия главного защитника христианской веры на подвластной ей территории.

По кодексу Торквемады, тот, кто сообщал информацию о еретиках, получал награду. С одной стороны, это породило волну доносов, подавляющее большинство которых было основано на вымыслах или нелепых подозрениях. С другой стороны, в Австрии сейчас раскрываемость преступлений составляет 95 %, в Канаде – 80 %, в США – 75 %. Преступления здесь так хорошо раскрываются потому, что если кто-то что-то видел, он обязательно позвонит в полицию. Что это, донос или гражданский долг честного человека?

Но при Торквемаде самым ценным, самым желанным способом выявления еретика считалось не обнаружение его с помощью «доброжелателей», а обеспечение добровольной явки в инквизицию для покаяния, отречения от своих заблуждений и осуждения их.

Конечно, раскаяние не исключало наказания. Но в качестве наказания применялся не только и не столько костер, но и, например, паломничество в святые места или публичное покаяние, а это уже не имеет отношения к пресловутым аутодафе, не внушающим ничего, кроме ужаса.

Историк Жан Севиллья, говоря о пытках, констатирует: «Говоря об этом, повторимся, не нужно реагировать с менталитетом XXI века: в ту эпоху люди не оспаривали принцип пытки, которую любое гражданское правосудие в Европе считало нормальным способом проведения расследования. Испанская инквизиция использовала ее скупо. До 1500 года в трехстах процессах, которые были проведены трибуналом в Толедо, было зафиксировано всего пять или шесть случаев применения пытки; с 1480 по 1530 годы в двух тысячах процессов в Валенсии – всего двенадцать случаев.

Сожжение еретиков на площади испанского города. Гравюра. XVIII век

Те, кто признавал себя виновным, получали небольшие наказания: штрафы, наложения ареста на имущество или, гораздо чаще, религиозные покаяния <…> Более серьезная вина влекла за собой тюремное заключение. Но инквизиционные трибуналы не везде имели камеры, поэтому приговоренные часто отбывали заключение в своих домах, особенно это касалось бедных и больных. В тюрьме, согласно инструкциям Торквемады, заключенные имели возможность заниматься своей профессиональной деятельностью. В субботу они могли выходить, чтобы проходить процедуру покаяния, а в воскресенье – чтобы участвовать в мессе. Самые большие сроки заключения никогда не превышали трех лет.

В еще более серьезных случаях практиковались галеры или смертные приговоры»[195].

Что касается аутодафе, то у Жана Севиллья мы читаем: «В противоположность французскому смыслу этого слова, по-испански аутодафе – это был не костер. Это мероприятие проходило раз в год, и это был большой религиозный и народный праздник, который включал в себя молитву, мессу, проповедь, демонстрацию веры собравшихся, оглашение вынесенных приговоров, выражение раскаяния приговоренных. Лишь в конце самые упрямые передавались в руки светской власти, которая отправляла их на костер»[196].

* * *

Испанский священник и историк инквизиции Хуан Антонио Льоренте по поводу кодекса Торквемады пишет: «Будем ли мы рассматривать в отдельности двадцать восемь статей кодекса инквизиции или возьмем их в целом, мы видим, что судебные решения и приговоры зависят от способа, каким велось следствие, и от личного взгляда судей, высказывающихся за ересь или правоверие обвиняемого на основании выводов, аналогий и результатов, извлеченных из отдельных фактов или разговоров, переданных часто с большим или меньшим преувеличением и неверностью. Что можно было ожидать от таких людей, ставших распорядителями жизни и смерти себе подобных, видя их полное ослепление предубеждением против беззащитных обвиняемых? Бесхитростный человек должен был погибнуть, торжествовал только лицемер»[197].

А вот, например, такое мнение: «Торквемада был не только организатором террора, он являлся к тому же и его „теоретиком“. Под его руководством был составлен кодекс инквизиции, включавший 28 статей <…> В этом документе, датированном 1484 годом, были суммированы директивы папского престола по преследованию еретиков и прошлый опыт инквизиционных трибуналов в Испании и других странах»[198].

На основании подобных заявлений и складывалось мнение о том, что повсеместное введение кодекса инквизиции быстро превратило Пиренейский полуостров в «настоящее царство террора».

С этим можно соглашаться или не соглашаться, но факт остается фактом – генеральный инквизитор рассчитывал на то, что жители объединенного королевства, смирившиеся с деятельностью Супремы, безропотно примут новый кодекс инквизиции. Однако события стали развиваться по совершенно иному сценарию: злоупотребления (а как же без них!) ставленников Торквемады вызвали стихийные выступления в Арагонском королевстве. Несмотря на неорганизованность сопротивления, его масштабы были таковы, что оно вскоре приняло чуть ли ни общенациональный характер. Опираясь на светскую власть, инквизиторы жестоко подавляли любое выступление против Супремы, нередко репрессируя целые поселения.

Только за первые годы введения нового кодекса сотни несчастных были преданы огню. Аутодафе было поставлено на поток. Костры инквизиции вспыхнули практически по всей территории нынешней Испании. Современники говорили, что, если бы собрать все костры вместе, не понадобилось бы солнце. Конечно, это всего лишь метафора, но она не была безосновательной. Малейшее подозрение в ереси считалось неоспоримым доказательством вины. Не будучи в силах выдержать изощренные пытки, обвиняемые были готовы не только признать любые обвинения в свой адрес, но и оговорить своих близких, лишь бы положить конец своим мучениям. Массовая истерия, доносительство и всеобщая подозрительность, словно тяжелый смог, нависли над королевством Изабеллы и Фердинанда. Как принято говорить, «произвол религиозных фанатиков задел практически все пласты средневекового испанского общества, от бедных крестьян и городских ремесленников до старейших грандов, составлявших фундамент испанской аристократии»[199].

В результате сотни испанцев лишились своего имущества или сгинули в тайных тюрьмах инквизиции. Еще больше людей потеряли свои права, превратившись в подобие живых теней, оставшаяся жизнь которых сводилась к бесконечным покаяниям в якобы совершенных тяжких грехах.

Массовое аутодафе. . Гравюра. XVI век

О том, как реагировал на это Ватикан, рассказывает в своей книге «Инквизиция» И.Р. Григулевич. Он пишет:

«В 1484 году папа Сикст IV в личном послании Торквемаде, передавая похвалу в его адрес кардинала Борджиа (будущего Александра VI), присовокуплял от себя:

„Мы слышали этот отзыв с большой радостью, и мы в восторге, что вы, обогащенные познаниями и облеченные властью, направили свое усердие на предметы, возвеличивающие имя господне и полезные истинной вере. Мы ниспрашиваем на вас божье благословение и побуждаем вас, дорогой сын, продолжать с прежней энергией и неутомимостью способствовать укреплению и упрочению основ религии, и в этом деле вы всегда можете рассчитывать на нашу особую милость“»[200].

Двойная игра папства по отношению к судьбе «новых христиан» продолжалась до начала XVI века, когда папа Александр VI, сам испанец по происхождению, получивший немалую долю от награбленных испанскими конкистадорами сокровищ индейцев, окончательно прекратил «вмешательство» Рима в дела испанской инквизиции и запретил ее жертвам обращаться к нему с жалобами на нее. Благодаря этому решению испанская инквизиция получила право расправляться с кем угодно и какими угодно средствами.

Пока же до папы Александра VI было еще далеко.

В августе 1484 года умер папа Сикст IV и его место занял папа Иннокентий VIII (в миру – Джанбаттиста Чибо). А уже 5 ноября 1484 года Иннокентий VIII издал буллу Summis Desiderantis (первые слова этой буллы), положившую начало «охоте на ведьм». В ней говорилось, что «многие лица обоего пола» впали «в плотский грех с демонами».

* * *

Набиравшие обороты приговоры инквизиции были весьма выгодны королю и королеве, и поэтому они требовали дальнейшего усиления репрессий. В ответ начались жалобы папе. Поначалу Сикст IV потребовал присутствия на судах епископов, чтобы убедиться, действительно ли там судят еретиков, но вскоре он отказался от этого требования. Более того, он лично похвалил Торквемаду за то, что тот «направлял свое рвение на дела, способствующие восхвалению Бога»[201].

Хоакин Пинто. Инвизиция. 1887

Перед Торквемадой при назначении на должность поставили определенную задачу: привести все трибуналы инквизиции к единому виду, организовать их совместную работу, дать единообразное оформление всем этапам инквизиционного процесса и выстроить четкую иерархическую структуру. Задача эта, если разобраться, была чисто менеджерская. Но те, кто назначил Торквемаду, знали, кого назначать. Торквемада с поставленной задачей справился блестяще.

В результате машина новой инквизиции заработала с пугающей эффективностью.

А разгадка этой успешности была проста: Торквемада сам никогда не брал взяток и другим не позволял. И склонности к чинопочитанию он был лишен начисто. Титул, статус, должность преступника для него не имели ни малейшего значения. Перед лицом закона для него все были равны.

Таким образом, Торквемада не придумывал новых законов. Он всего лишь заставил работать старые.

Тем не менее историк М.В. Барро утверждает: «Торквемаде справедливо приписывается открытие новой эры в инквизиционной практике. Торквемада довел эту практику до жестокости, из орудия охраны религиозных догматов сделал ее орудием религиозной нивелировки и первый придал инквизиционному трибуналу политический характер»[202].

Довел… Придал… Даже если это и так, Торквемада аскетически служил высшим силам, которые не подчиняются ни королю, ни королеве, никому из живущих на земле. Огромнейшая власть неожиданно сама пришла к нему в руки, и он продемонстрировал всю строгость, на какую только была способна инквизиция. Он встал в один ряд с немногими избранными, чьи действия и поступки диктовались, как ему казалось, лишь небесными правилами. Его служба состояла в том, чтобы карать еретиков во имя Господа. И в этом, по крайней мере, он был совершенно искренен.

Наибольшим репрессиям инквизиции после прихода к власти папы Иннокентия VIII подверглись именно «новые христиане», обращенные в новую для себя веру под угрозой неминуемой расправы. Они-то и встали во главе антиинквизиторского заговора, а после его разгрома именно они, сами того не желая, особенно усилили власть Торквемады.

Этому способствовало то обстоятельство, что многие из высших чиновников Изабеллы и Фердинанда были потомками «конверсос». Дело в том, что в борьбе с феодальной раздробленностью, желая сосредоточить власть в своих руках, Фердинанд вместо представителей высшей арагонской аристократии стал назначать на важные административные посты в королевском совете выходцев из низшего дворянства и богатых «новых христиан». Среди последних оказались такие влиятельные вельможи, как протонотарий (главный секретарь высшего суда) дон Фелипе де Клементе, королевский секретарь дон Луис Гонсалес, главный казначей дон Габриэль Санчес и вице-канцлер Арагона дон Альфонсо де ла Кавальериа.

Еврейские корни этих людей подробно исследуются в книге испанского историка Лопеса Мартинеса «Кастильский иудаизм и инквизиция времен правления Изабеллы Католической».

В частности, род дона Альфонсо де ла Кавальериа шел от некоего Юды де ла Кавальериа, родившегося в Сарагосе в 1230 году. Среди его сыновей и внуков самыми распространенными именами были Соломон и Абрам. Обращение в христианство членов этого рода произошло в самом начале XV века с изменением имен на типично католические: например, Гаспар, Фернандо и т. д. Дон Альфонсо де ла Кавальериа был сыном Педро де ла Кавальериа, то есть представлял собой аж шестое поколение от Юды де ла Кавальериа. По законам того времени он, естественно, не был евреем, но считался «конверсо», то есть потомком обращенных в христианство евреев.

В любом случае не были евреями и дон Фелипе де Клементе, и дон Луис Гонсалес, и дон Габриэль Санчес. Все они были потомками «конверсос», но при этом входили в свиту Фердинанда Арагонского и через своих сестер, племянниц, кузин и дочерей состояли в близком родстве со многими грандами королевства. Это делало их весьма влиятельными людьми и давало серьезные преимущества, позволившие им напрямую протестовать перед двором и Римом против введения новых порядков инквизиции.

В книге «Инквизиция» Леонара Галлуа читаем: «Обширная торговля, которую вели испанские евреи в XIV веке, предала в руки их не только важную часть богатств полуострова, но и неразлучные с тем кредит и покровительство. Христиане, бессильные соперничать с ними, сделались почти все их должниками; потому зависть не замедлила вооружить их против своих заимодавцев. Постоянная вражда производила много смятений, в которых погибли тысячи евреев. Многие избежали смерти, обратившись в христианство, – и церкви наполнились иудеями всякого пола и сословия, требовавшими крещения. В непродолжительном времени почти миллион человек отреклись прямо или лицемерно от Закона Моисеева и желали принять христианство. Подобные отречения значительно увеличились в первые годы XV столетия; но так как причиной обращения новых христиан, называемых marranos, был более страх, а не истинное убеждение, то многие paскaивались в том, что изменили древнему учению, и секретно опять переходили к иудейству. Не в силах жить в жалком ограничении и стеснении, они часто изменяли себе – и в непродолжительном времени явилось много отступников»[203].

В Арагоне, главным городом которого была Сарагоса, деятельность инквизиции неоднократно вызывала взрывы народного негодования. Особенно оно усилилось после назначения чрезмерно усердных в исполнении своих обязанностей Гаспара Хуглара и Педро де Арбуэса.

Опасаясь за свою судьбу, «новые христиане» решили не ждать, когда за ними придут «черные монахи». Не дожидаясь самого худшего, он отправили ко двору римского папы специальных послов, которые должны были ходатайствовать перед Святым престолом об ограничении полномочий инквизиции.

В частности, они наивно полагали, что смогут добиться от понтифика изъятия из нового кодекса инквизиции статей, касающихся конфискации имущества, идущих вразрез со светскими законами королевства. Как минимум они надеялись приостановить на некоторое время их исполнение. При этом «новые христиане» рассчитывали на то, что отмена конфискационных статей непременно приведет к развалу Супремы.

Аналогичное посольство было отправлено ко двору Изабеллы и Фердинанда, главных «заказчиков» новых законов, от которых в не меньшей степени зависела деятельность инквизиции в Арагоне.

Узнав о посольствах, отправленных в Рим и Мадрид, инквизиторы Арагона пришли в неописуемую ярость и не замедлили с отмщением. В результате Гаспар Хуглар и Педро де Арбуэс обвинили нескольких влиятельных «новых христиан» в тайном исповедовании иудаизма. Под пытками арестованные признали все предъявленные им обвинения, по требованию инквизиторов дав разоблачительные показания против других влиятельных «конверсос».

Круг жертв разрастался, словно эпидемия страшной болезни.

Начались жестокие казни, и они вызывали еще большее возмущение и негодование среди арагонских «новых христиан», многие из которых, страшась разделить участь соседних кастильских «конверсос», ставших жертвами инквизиции, были готовы сняться с места, бросив все свое имущество.

Тем временем пришли первые письма от послов, отправленных в Мадрид. Известия были более чем удручающие. Генеральный инквизитор Томас де Торквемада настолько распространил свое влияние на тамошний двор, что наивно было бы полагать, будто на Изабеллу и Фердинанда могут возыметь действие какие-либо жалобы на действия подконтрольной Торквемаде инквизиции. Изабелла Кастильская просто обожала Торквемаду, и Фердинанд «Католик» тоже находился под ее и его влиянием. Оба они видели в инквизиции тот самый механизм, который должен был всех их подданных обратить в «единое стадо» (в религиозном, понятное дело, отношении), подобно тому, как королевская власть уравняла всех в отношении политическом. Ко всему прочему, как мы уже говорили, новые инквизиционные законы были весьма кстати алчному Фердинанду, стремившемуся любыми путями прибрать к рукам огромные состояния многих «новых христиан» (по закону о конфискации ему доставалась третья часть отобранного имущества и обыкновенно еще почти столько же согласно праву сильного).

В то время как другие уполномоченные арагонских кортесов еще находились в Риме, Гаспар Хуглар и Педро де Арбуэс вместе с Хуаном де Гомедесом, генеральным викарием Сарагосы, осудили еще нескольких «новых христиан» как иудействующих еретиков, сопроводив это публичными и торжественными аутодафе.

Хуан Антонио Льоренте пишет: «Эти казни все более и более раздражали новохристиан Арагонского королевства, которые ожидали вскоре увидеть возобновление среди них сцен, происходивших в Кастилии, где трибунал, установленный всего три года назад, погубил уже под управлением фанатичных монахов и священников тысячи жертв»[204].

Следует отметить, что Педро де Арбуэс, ставший председателем инквизиционного суда в Сарагосе, не уступал в активности и решимости самому Торквемаде. Но он пошел значительно дальше. Он возвел плату за донос в систему и тем самым разжег низменные страсти. А еще он изобрел особый вид казни: два монаха играли в «живые шахматы», где фигурами были приговоренные к казни, облаченные в белые и черные одежды. Когда один из игроков «съедал» фигуру, соответствующего человека убивали, и к концу игры шахматная доска превращалась в кровавое месиво.

Надо сказать, что «новые христиане» не сидели покорно, сложа руки. Многие из них переселились во владения герцога Медина-Сидония, владевшего огромными вотчинами на западе Андалусии. А также во владения герцога Кадисского и некоторых других. Инквизиторы, узнав о таких переселениях, поняли, что обреченные жертвы ускользнули от бдительности и авторитета Верховного трибунала (Супремы), потому прокламацией от 2 января 1481 года объявили всех эмигрантов «уличившими себя в ереси своим бегством». Герцогу Кадисскому и другим вельможам поручили, под угрозой отлучения, отнятия владений, лишения чинов и достоинств, задержать беглецов и под стражей отослать их обратно в Кастилию.

Развязанный против «новых христиан» террор не мог не вызвать с их стороны соответствующей реакции.

Естественно, подданные Изабеллы и Фердинанда и не думали безропотно сносить все бесчинства инквизиции. Тут и там, в разных частях королевства непроизвольно вспыхивали народные волнения. Ни один человек, какое бы высокое общественное положение он ни занимал, не мог себя чувствовать в полной безопасности, поскольку нередки были случаи, когда истинной причиной ареста обвиняемого в ереси могло послужить элементарное желание завладеть его имуществом. Более того, чем состоятельнее был тот или иной человек, тем больше у него было шансов оказаться в пыточных подвалах святого трибунала. Все это сделало инквизицию ненавистной во всех уголках объединенного королевства.

Как следствие, в 1485 году в Арагоне вспыхнуло очередное восстание. В Теруэле, в Валенсии, в Лериде и особенно в Барселоне инквизиторы также ощутили на себе достаточно активное сопротивление.

В некоторых источниках события 1485 года в Арагоне называются восстанием, в некоторых – заговором. Особой разницы между этими терминами нет, если не трактовать восстание только как открытую акцию сопротивления группы людей против власти, а заговор не ассоциировать только с существованием неизвестного или малозаметного тайного общества, созданного некоей группой людей с целью захвата власти. Впрочем, и то и другое имело место в Арагоне, поэтому использование обоих терминов вполне правомерно.

Акции сопротивления инквизиции в Арагоне возглавили молодые дворяне из лучших семей, занимавшие весьма высокие посты в королевстве. Считается, что все они были «конверсос» по происхождению. Метод борьбы был выбран, видимо, привычный: устроить такой ответный террор, чтобы палачи-инквизиторы побоялись сунуться на чужую территорию.

Понимая, что Изабелла и Фердинанд никогда не отменят новых законов инквизиции, а римский папа подтвердит любое их решение, недовольные решились организовать тайный союз, целью которого стал заговор против инквизиции. По сути, это была тайная средневековая террористическая организация, ставившая перед собой единственную задачу – посеять ужас среди инквизиторов, а также тех, кто поддерживал инквизицию и был прямо заинтересован в ее существовании.

Кроме уже упомянутых вельмож, в заговоре приняли участие и другие потомки «конверсос», а также возмущенные злоупотреблениями инквизиции старые арагонские гранды, например, такие крупные землевладельцы, как дон Хуан Хименес де Урреа, сеньор де Аранда, дон Лопе, его сын, а также дон Бласко де Алагон, сеньор де Састаго. Во главе организации встал дон Хуан де Педро Санчес.

Убедившись в тщетности легальных попыток остановить бесчинства инквизиции, эти люди решили прибегнуть к индивидуальному террору, то есть расправиться с несколькими отдельно взятыми инквизиторами в назидание тем, кто придет на их место. Они наивно полагали, что смерть инквизиторов, чьи всесилие и безнаказанность до сих пор не вызывали ни у кого сомнения, покажет истинные настроения, царившие в Арагоне и Кастилии. В свою очередь, террористические акции должны были послужить недвусмысленным предупреждением самому королю. Мол, если Фердинанд по своей воле не пожелает отказаться от своего первоначального намерения, его земли захлестнет волна восстаний, которые очень быстро поставят под угрозу само существование монархического абсолютизма.

Хуан Антонио Льоренте пишет:

«Они были убеждены, что после этого события более не будет сомнений насчет народного настроения, что никто не дерзнет стать инквизитором, и что сам король откажется от своего первоначального намерения из боязни мятежных движений, могущих разразиться в Кастилии и Арагоне»[205].

Для начала заговорщики, понимавшие, что ни одна тайная организация не может результативно функционировать без стабильной материальной базы, обошли всех до единого арагонских марранов и евреев. С каждого была взята определенная сумма – как говорится, на «благое дело». По мнению Хуана Антонио Льоренте, это было сделано «с целью вовлечь в заговор всех новохристиан»[206]. Фактически подобным добровольно-принудительным налогом были обложены все арагонцы, имевшие хоть какую-то долю еврейской крови.

Этот метод называется круговой порукой, то есть групповой солидарной ответственностью, когда все отвечают за действия и обязательства одного или нескольких лиц. Этот метод был эффективен во все времена, позволяя заговорщикам создать для себя максимально глубокий социальный тыл.

Заговорщиками был составлен подробный перечень потенциальных жертв, которых следовало устранить в первую очередь и в самое ближайшее время. Разумеется, этот «черный список» возглавили инквизиторы Сарагосской епархии, всеми ненавистные Педро де Арбуэс и Гаспар Хуглар.

Всего с арагонских марранов и евреев собрали огромную по тем временам сумму – 10 000 реалов. Эта сумма была передана дону Бласко де Алагону. Ему же было поручено найти исполнителей.

Дон Бласко де Алагон на часть этих денег снарядил отряд наемников, и он после короткой подготовки напал на двух инквизиторов. Но это авантюрное нападение, как и следовало ожидать, закончилось неудачно: эскорт инквизиторов – а их сопровождали вооруженные ополченцы из местной эрмандады – разогнал недостаточно мотивированных наемников.

Основная проблема, с которой пришлось столкнуться дону Бласко де Алагону, состояла в том, что среди дворян очень трудно было найти людей, готовых совершить убийство исподтишка. Подобное, как нетрудно догадаться, противоречило понятиям рыцарского кодекса чести. А среди всякого сброда найти нужных для осуществления задуманного людей было вообще нереально.

Все же ему удалось уговорить некоего арагонского дворянина, которого звали дон Хуан де ла Абадиа и который имел родство по женской линии с обращенными в христианство евреями. Он взялся организовать то, что сейчас назвали бы террористической группой. Проще говоря, это был отряд наемных убийц, который должен был подготовить и осуществить покушение на инквизитора Педро де Арбуэса. В этот отряд, кроме самого дона Хуана де ла Абадиа вошли еще несколько арагонских дворян со своими слугами, в частности, дон Хуан де Педро Санчес, дон Хуан де Эсперандео и Видаль д’Урансо, слуга последнего, уроженец французской Гаскони.

Все они были весьма опытными людьми, настоящими воинами-профессионалами, проведшими большую часть жизни в нескончаемых междоусобных войнах. Естественно, они прекрасно владели различными видами оружия, техникой осады крепостных стен, неожиданных вылазок, сдерживания лобовой атаки противника и заходов с фланга, но в качестве наемных убийц они, что тоже естественно, были полными дилетантами.

Ко всему прочему, после первой попытки покушения Педро де Арбуэс стал предпринимать особые меры предосторожности. Он практически нигде не появлялся один. Его постоянно сопровождал большой отряд закованных в железо, хорошо вооруженных телохранителей. Более того, опасаясь неожиданного удара, главный инквизитор Сарагосской епархии стал носить под черным монашеским балахоном кольчугу, а также стальной шлем, который был скрыт под плотным матерчатым колпаком. Любая попытка приблизиться к инквизитору решительно пресекалась его охраной.

Заговорщики стали подумывать о том, чтобы под покровом ночи попытаться проникнуть в спальню главного палача инквизиции. Однако ночью его дом охранялся еще тщательнее, чем днем. От этого плана, как и от других, пришлось отказаться.

Бартоломео Эстебан Мурильо. Убийство Педро де Арбуэса. 1664

Тогда один из руководителей заговорщиков – дон Хуан де Педро Санчес – убедил остальных отложить намеченную акцию на неопределенный срок. Однако члены тайного союза не отказались от своего намерения путем террора изгнать инквизицию из Сарагосской епархии. Учтя прежние ошибки, заговорщики начали более тщательно готовить покушение. Круглыми сутками дом инквизитора Педро де Арбуэса находился под неусыпным наблюдением. Ни одно его передвижение не ускользало от заговорщиков. В конце каждого дня подробный отчет поступал к руководителю отряда наемных убийц Хуану де ла Абадиа, а затем ложился на стол к Хуану де Педро Санчесу. В конце концов слабое звено в охране инквизитора было найдено.

Заговорщики обратили внимание на то, что единственным местом, где можно было приблизиться к инквизитору, могла стать церковь, в которой Педро де Арбуэс появлялся каждый день. Во время молитвы он фактически находился без охраны, поскольку в те времена в храм запрещалось проносить оружие. Инквизитор это правило строго соблюдал, и его телохранители всегда оставались у входа в церковь. Взвесив все шансы на успех, Хуан де Педро Санчес решил, что настало время для решительного удара.

Этот удар должны были нанести Хуан де Эсперандео, Видаль д’Урансо, Матео Рам, Тристан де Леонис, Антонио Гран и Бернардо Леофанте.

Поздним вечером 15 сентября 1485 года Педро де Арбуэс, как обычно, держа в руках большой посох и фонарь, вошел в церковь. В это время внутри главного зала, за одной из колонн, его уже поджидали убийцы. Ничего не подозревавший инквизитор спокойно приставил свой посох к колонне и, поставив на каменный пол фонарь, склонив колени, стал читать вечернюю молитву. Было уже за одиннадцать вечера, и это было то время, когда прихожане уже разошлись, погасли свечи, и лишь каноники в алтарной части церкви тихими голосами читали молитвы. В этот момент из-за колонны быстро вышли вооруженные убийцы. Первым выпад шпагой сделал дон Хуан де Эсперандео. Его удар пришелся в левую руку инквизитора.

Как мы уже знаем, Педро де Арбуэс, чтобы обезопасить себя от возможных ударов убийц, носил под одеждой кольчугу и стальной шлем.

Заранее предупрежденные об этом Хуаном де ла Абадиа, нападавшие намеренно старались наносить удары в незащищенные части тела своей жертвы. Обескураженный неожиданным нападением, Педро де Арбуэс отчаянно закричал, взывая о помощи, и попытался подняться с колен, однако в этот момент к нему подскочил второй убийца. Это был Видаль д’Урансо, французский слуга дона Хуана де Эсперандео. Целясь в незащищенную шею, он ударил наотмашь, стараясь разом снести ненавистную инквизиторскую голову. Однако в последнее мгновение Педро де Арбуэс успел отклониться, и клинок шпаги лишь чиркнул по его затылку. Тем не менее эта рана и оказалась потом решающей: она получилась настолько глубокой и серьезной, что стала причиной смерти инквизитора.

Убийство Педро де Арбуэса. Гравюра XIX век

Сразу после этого телохранители инквизитора вбежали в церковь, но, на горе убийц, не растерзали их на месте, а, легко ранив, захватили и препроводили в подземные казематы тайной тюрьмы инквизиции.

Здесь непосредственным исполнителям заговора придется пройти через все круги ада. Им будут дробить кости в «испанском сапоге», пытать водой и огнем, подвешивать на дыбе, лишать сна.

А пока же, после двух дней предсмертной агонии, 17 сентября 1485 года, Педро де Арбуэс скончался в страшных мучениях.

Слух о его смерти распространился по городу уже накануне. Но произведенное этим впечатление весьма отличалось от того, на что рассчитывали заговорщики. Оказалось, что они недооценили своих противников и совершенно не знали своего народа, на чью поддержку они так полагались. Народ не только не поддержал их, но и, как только слух о смерти инквизитора распространился по Арагону, начал совершать погромы, жертвами которых стали «проклятые марраны», осквернившие католический храм.

Как видим, чистокровные испанцы бросились мстить за смерть Педро де Арбуэса (и это в стране, где, как утверждается, инквизицию ненавидели все от мала до велика). Народ возмутило и само убийство инквизитора, и то, что убийство было совершено в храме. От этого, как от факела, вспыхнуло давнее раздражение, которое вызывали богатые «новые христиане», презиравшие навязанную им силой религию.

Толпа – это страшная сила.

Французский психолог Гюстав Ле Бон еще в 1895 году определял «толпу» следующим образом: «Под словом „толпа“ подразумевается в обыкновенном смысле собрание индивидов, какова бы ни была их национальность, профессия или пол, и каковы бы ни были случайности, вызвавшие это собрание. Но с психологической точки зрения слово это получает уже совершенно другое значение. При известных условиях – и притом только при этих условиях – собрание людей имеет совершенно новые черты, отличающиеся от тех, которые характеризуют отдельных индивидов, входящих в состав этого собрания. Сознательная личность исчезает, причем чувства и идеи всех отдельных единиц, образующих целое, именуемое толпой, принимают одно и то же направление. Образуется коллективная душа, имеющая, конечно, временный характер, но и очень определенные черты»[207].

«Коллективной душой» легко управлять. Толпа с готовностью откликается на любой призыв. Недаром же известный классик манипуляции народным сознанием любил говорить, что «идеи становятся силой, когда они овладевают массами»[208].

Почему же все истинные христиане были так убеждены в том, что убийство инквизитора было совершено именно «конверсос»?

Дело в том, что инквизиторы и верховная власть умышленно представили убийство Педро де Арбуэса иудейским заговором против католической церкви. Толпе свойственны глупость и легкомыслие, благодаря которым она, завороженная красивыми словами, позволяет вести себя куда угодно. Нехитрая идея о том, что во всем виноваты евреи, осквернившие храм, легко овладела темными массами и мгновенно стала силой. В результате чистокровные испанцы, собравшись в озверевшую толпу, стали атаковать дома всех, кто имел в своем роду хоть какие-то еврейские корни. Всеобщее возбуждение было столь сильно, что оно могло иметь самые ужасные последствия, если бы молодой архиепископ Сарагосы Альфонсо Арагонский, незаконнорожденный сын (бастард) короля Фердинанда, не сел на коня и не сдержал толпу, пообещав ей, что преступники будут обнаружены и казнены смертью, которую они заслужили. Он заверил народ, решивший вершить «правосудие» самостоятельно, что на этот раз «проклятые марраны» не смогут избежать наказания, привычно раздавая взятки. Таким образом Альфонсо Арагонский сумел отговорить людей от продолжения погромов и бойни, в сравнении с которой французская Варфоломеевская ночь показалась бы лишь малозначительным историческим инцидентом.

Пока Альфонсо Арагонский утихомиривал толпу, Изабелла и Фердинанд позвали к себе Торквемаду. Он был принят ими даже не в тайном кабинете, а в спальне. Он вошел туда и среди бархатных занавесей увидел ее и его величества, сидевших за столиком слоновой кости.

Королева назвала имя Педро де Арбуэса, и Торквемада заверил ее, что уже принимает меры. Изабелла сказала, что это мятеж, и Фердинанд поддержал ее. Далее королева стала настаивать на том, что нужно сурово покарать негодяев, осмелившихся поднять руку на Божьих избранников, и Торквемада ответил, что сегодня же высылает в Сарагосу трех своих людей: отца Хуана Колвера, магистра Алонсо де Аларкона и отца Педро де Монтерубио. Король и королева одобрили этот выбор. А Торквемада заверил их, что эра милосердия и снисхождения к врагам окончена…

Томас де Торквемада знал, что говорил. Устав инквизиции предписывал следователям применять пытку в отношении подозреваемых лишь один раз, однако даже эти малые права подследственных теперь грубо и цинично нарушались. В противном случае у молодых дворян-заговорщиков, людей сильных и телом, и духом, был бы шанс если не оправдаться, то как минимум спасти других организаторов и участников заговора. Теперь все было по-другому. Эра любого снисхождения к врагам была окончена, а когда следователи уставали (они же ведь тоже не железные), они не прекращали пытку, а просто на время приостанавливали ее, чтобы отдохнуть и набраться новых сил.

Под изуверскими пытками первым «сломался» Видаль д’Урансо. Взамен на обещание прекратить пытки и получить помилование он вызвался рассказать о заговоре и тайном союзе все, что было ему известно. Таким образом, нити всего заговора очень скоро оказались в руках инквизиторов.

Видаль д’Урансо раскрыл инквизиторам имя руководителя тайного союза, Хуана де Педро Санчеса, который накануне ареста успел со своей семьей бежать в соседнюю Францию. Отчаявшись добиться его выдачи, 30 июня 1486 года инквизиторы предали символическому сожжению его набитое соломой чучело. Остальных участников заговора – тех, кому не удалось вовремя покинуть пределы страны, постигла куда более страшная участь.

Изабелла Кастильская и Фердинанд Арагонский. Гравюра. XIX век

Важно отметить, что людей арестовывали как мятежников, а не как еретиков. Король Фердинанд рассудил, что сопротивление его воле достойно кары в большей степени, нежели осквернение храма. Наказание было таким, что многие приговоренные, думается, предпочли бы костер.

Публичной епитимье и пожизненному заключению подверглись сотни представителей испанской знати городов Сарагоса, Калатаюд, Барбастро, Уэска и Тарасона. Среди них оказались и дон Бласко де Алагон, непосредственно стоявший за убийством Педро де Арбуэса, и главный казначей короля Фердинанда Габриель Санчес, и королевский секретарь дон Луис Гонсалес, и вице-канцлер Арагона дон Альфонсо де ла Кавальериа, принадлежавший к одной из знатных фамилий Сарагосы и пользовавшийся большим расположением короля, и протонотарий Арагона (главный секретарь высшей судебной инстанции) дон Фелипе де Клементе. Многие из осужденных на пожизненное заключение от полученных во время пыток увечий умерли вскоре после вынесенного приговора.

Хуана де Эсперандео и других главных участников убийства Педро де Арбуэса перед казнью привязали к лошадям и протащили по улицам Сарагосы. Суд приговорил их к медленной показательной смерти в назидание тем, кто в будущем решится покуситься на святую инквизицию. Перед смертью приговоренным отрубили руки и лишь затем повесили. Как правило, жертвы палачей испускали дух задолго до того, как их головы просовывали в петлю. Затем тела казненных четвертовали, то есть разрубили на несколько частей и, насадив на кол, выставили на основных дорогах, ведущих в город.

Единственным из арестованных, кому удалось избежать столь страшной участи, стал Хуан де ла Абадиа. За несколько часов до начала показательной казни, оставшись на какое-то время без присмотра надзирателей, он повесился в тюремной камере. Тем не менее палачи надругались над его трупом. Его тело выволокли на эшафот и подвергли тем же издевательствам, какие было суждено перенести перед смертью его товарищам.

Что касается Видаля д’Урансо, то помилование, обещанное ему за предательство, ограничилось лишь следующей «великой милостью» – в отличие от других приговоренных, ему отрубили руки уже после того, как он испустил дух.

Таким образом, заговор был подавлен с максимальной жестокостью.

Воспользовавшись подобными обстоятельствами, король Фердинанд «Католик» сумел еще более укрепить свою власть в Арагоне, избавившись от всех неугодных ему людей. Под предлогом борьбы с «коварными заговорщиками» практически вся испанская знать была пропущена через страшное сито трибунала инквизиции. При этом достаточным доказательством соучастия в преступлении была просто дружба с подозреваемым в заговоре или (что считалось еще более страшным) оказание помощи беглецам.

Например, дон Хайме Диес де Окс Армендарис, сеньор города Кадрейты, знаменитый рыцарь Наварры и предок герцогов де Альбукерке по женской линии, был присужден к публичной епитимье за то, что укрыл на одну ночь в своем доме Гаспара де Санта-Круса, Гарсию де Мороса и Мартина де Сантанхела, которых происходившее вынудило покинуть Сарагосу.

То же наказание постигло некоторых знаменитых рыцарей города Тудела, принявших Хуана де Педро Санчеса и других беглецов.

Судьба тех, кому все же удалось бежать, сложилась не более счастливо. Например, тот же Гаспар де Санта-Крус, бежавший во Францию, в Тулузу, странным образом умер вскоре после того, как его чучело было публично сожжено в Сарагосе. Потом по приказанию инквизиции был арестован один из его сыновей, способствовавший бегству отца. Он подвергся публичному наказанию и был присужден взять копию приговора над его отцом, поехать в Тулузу, передать там этот документ местным монахам-доминиканцам с просьбой, чтобы труп его отца был вырыт для сожжения, и затем вернуться в Сарагосу для передачи инквизиторам подробного протокола этой экзекуции.

От гнева инквизиции не могло спасти даже королевское происхождение. Доказательством этому может служить тот факт, что лишь за намек в пособничестве бегству нескольких заговорщиков родной племянник Фердинанда Арагонского, дон Хайме Наваррский, сын Элеоноры, королевы Наваррской, и Гастона де Фуа, оказался в пыточных подвалах инквизиции. А ведь это был наследник наваррского престола, и он вышел из тюрьмы инквизиции в Сарагосе лишь для того, чтобы подвергнуться публичной епитимье.

Заметим, что этот вполне достойный человек был нелюбим королем Фердинандом, и инквизиторы знали это, когда принимали решение посягнуть на его свободу.

Примеры творившихся расправ можно было бы приводить еще очень долго. Но дело тут не в конкретных фамилиях пострадавших испанских грандов и не в описаниях наказаний. Главное состоит в том, что убийство инквизитора Педро де Арбуэса оказалось весьма выгодно Фердинанду Арагонскому, который, благодаря ему, сумел укрепить свою власть и устранить всех своих противников.

Историк М.В. Барро пишет: «С развязкой этой трагедии, несомненно, связано имя Торквемады. Как великий инквизитор он, конечно, принимал живейшее участие в жестокостях, которые были ответом на убийство Арбуэса»[209].

Святая инквизиция равным образом сумела извлечь выгоду из этого убийства для исполнения своих намерений. Под благовидным предлогом защиты католической веры она еще более упрочила свои позиции. Тем не менее с тех пор Томас де Торквемада, которого враги ненавидели намного сильнее, чем его подчиненных вместе взятых, повсюду стал ходить только с хорошо вооруженным эскортом.

Что же касается погибшего Педро де Арбуэса, то Фердинанд не пожалел денег на пышные похороны и торжественные церемонии. Давно не видела Сарагоса такого прекрасного обряда погребения. Тело инквизитора отпевали неделю.

Как мученик за святую веру, Педро де Арбуэс был в 1664 году причислен папой Александром VII к лику блаженных, а в 1867 году канонизирован.

В часовне, построенной в честь Педро де Арбуэса рядом с его гробницей, видна надпись, в которой инквизитор, называется духовником (confessori) королевы Изабеллы, хотя на самом деле он им не был. Столь странное утверждение можно объяснить тем, что оба государя, чтобы сделать инквизиторов более почтенными, сочли уместным даровать им звание, связанное с почестями, которыми пользовались настоящие королевские духовники.

А в 1486 году папа Иннокентий VIII еще более расширил полномочия Торквемады, назначив его на должность генерального инквизитора Каталонии и Валенсии. Фактически с этого момента Торквемада стал главой инквизиции практически всей территории, которую мы сейчас называем Испанией. «Неохваченным» оставался лишь так называемый Гранадский эмират (Reino de Granada) – последнее исламское государственное образование на территории Пиренейского полуострова.

Историк Леонар Галлуа утверждает: «Принести в жертву евреев и мавров – этого было недостаточно для фанатика Торквемады; его дерзость дошла до того, что он стал судить епископов Сеговии и Калаорры, которые пользовались всеобщим уважением, а все их преступления состояли лишь в том, что они были обращенными в христианство евреями»[210].

В самом деле, папская булла от 25 сентября 1487 года лишила митрополитов права принимать апелляции на приговоры епархиальных епископов и их викариев (наместников, не имеющих своей епархии) и облекла этим правом генерального инквизитора. По словам священника и историка инквизиции Хуана Антонио Льоренте, «эта новая привилегия внушила столько тщеславия Торквемаде и его делегатам, что с этого времени они стали считать себя выше епископов»[211].

Более того, Торквемада даже позволил себе судить за ересь самих епископов, которые, по определению все того же Хуана Антонио Льоренте, «в делах веры являются законными и компетентными судьями по божественному праву, и никто, даже папа, не может отнять у них того, что они получили от Святого Духа»[212].

Римский папа Иннокентий VIII

Тем не менее Торквемада первым подал пример привлечения к суду епископов. Не довольствуясь получением от Сикста IV бреве от 25 мая 1483 года, запрещавшего епископам, происходившим от еврейских предков, браться за расследование дел инквизиции, он решил привлечь к суду двух епископов.

Его жертвами стали дон Хуан Ариас де Авила, епископ Сеговии, и дон Педро де Аранда, епископ Калаорры. Торквемада известил о своем решении папу, который написал ему 25 сентября 1487 года, что один из его предшественников Бонифаций VIII (в миру – Бенедетто Каэтани) запретил прежним инквизиторам судить епископов, архиепископов и кардиналов. А посему он посоветовал Торквемаде сообразоваться в своих действиях с этим законом.

Но Торквемада все равно начал тайно следить за вышеназванными епископами. Ему несвойственно было уклоняться от своих обязанностей. Всегда, в любом деле, он любил изучить все до мелочей, каждую деталь, лично следил за разбором дела, за допросами и показаниями, и все для того, чтобы составить себе твердое представление и принять в соответствии с ним непреклонное окончательное решение. Именно поэтому Торквемада распорядился вести слежку.

Папа, со своей стороны, с радостью увидел, что рождается благоприятный предлог для того, чтобы вмешаться в испанские дела. И он послал в королевство Изабеллы и Фердинанда своего чрезвычайного нунция (посланника) Антонио Паллавичини, епископа Турне, достигшего затем звания кардинала.

Прибыв в Испанию, Антонио Палавичини получил информацию и соединил ее с имевшейся в руках у Торквемады. После этого он вернулся в Рим, где шел процесс двух епископов, которых папа вызвал в Рим для предъявления обвинения, и они должны были предпринять защиту.

Дон Хуан Ариас де Авила был сыном Диего Ариаса де Авилы, еврея по происхождению, который крестился после одной из проповедей знаменитого богослова и проповедника Висенте Феррера, умершего в 1419 году. После этого он стал главным счетоводом (contador mayor) королей Хуана II и Энрике IV. Последний возвел его в дворянское достоинство, дав ему во владение замок Пуньонростро близ Сеговии и некоторые другие местности, а также титул гранда Испании.

По словам Хуана Антонио Льоренте, «все это нисколько не импонировало Торквемаде»[213].

В результате по его приказу были произведены дознания, из которых можно было заключить, что Диего Ариас де Авила умер в ереси иудаизма (он якобы снискал доверие короля Энрике и щедро жертвовал на церкви, но при этом назначал своих бывших единоверцев, несмотря на запрещения кортесов, откупщиками податей). Цель Торквемады состояла в осуждении его памяти, в конфискации имущества, в извлечении из могилы останков и в сожжении их вместе с его изображением.

Так как в подобных делах вызываются на суд дети покойного, дон Хуан Ариас де Авила был обязан явиться для защиты своего отца. В 1490 году он отправился в Рим, несмотря на свой преклонный возраст, после тридцатилетнего служения на епископской кафедре Сеговии. Он был очень хорошо принят папой Александром VI, который в 1494 году даже избрал его для сопровождения своего племянника, кардинала Монреале, в Неаполь, куда он отправлялся для коронации короля Фердинанда II. Дон Хуан Ариас де Авила вернулся в Рим и умер там 28 октября 1497 года, оправдав память своего отца и не дав возможности Торквемаде произвести покушение на его собственную свободу.

Дон Педро де Аранда, епископ Калаорры, не был так удачлив. Он был сыном Гонсало Алонсо, еврея, крестившегося во времена все того же знаменитого Висенте Феррера. Гонсало Алонсо имел удовольствие видеть назначение епископами двоих своих сыновей. Его второй сын стал епископом Бургоса, потом архиепископом Монреале на Сицилии, а Педро де Аранда был назначен епископом Калаорры в 1478 году.

И все-таки в 1488 году он явился предметом тайного следствия, руководимого Торквемадой, целью которого было доказать, что Гонсало Алонсо умер иудействующим еретиком.

Хуан Антонио Льоренте пишет:

«Достаточно было, чтобы какой-либо обращенный еврей умер богатым и счастливым – тотчас пытались породить сомнения в его правоверности. Зложелательство по отношению к потомкам евреев было так же велико, как и стремление их преследовать и обогащать государственную казну их достоянием»[214].

Дело Гонсало Алонсо вели инквизиторы Вальядолида и епархиальный епископ (им был тогда епископ Паленсии). Но дон Педро де Аранда побывал в Риме и получил от папы Александра VI бреве от 13 августа 1493 года, которым это дело передавалось в руки дона Иньиго Манрике де Лара, епископа Кордовы, и Хуана де Сан-Хуана, приора бенедиктинского монастыря в Вальядолиде. Они должны были произнести приговор по делу Гонсало Алонсо и велеть исполнить его, причем инквизиторы и епархиальный епископ не имели права этому противодействовать или апеллировать против вынесенного приговора. Последствия этого решения были благоприятны для Гонсало Алонсо.

Его сын, дон Педро де Аранда, достиг такой степени уважения со стороны папы, что был назначен главным мажордомом папского дворца. А в 1494 году папа отправил его в Венецию в качестве посла. Но даже эта исключительная милость не остановила пыла инквизиции, которая продолжала начатый против него процесс.

Дон Педро де Аранда представил сотню свидетелей, но так неудачно, что каждый имел что-либо показать против него в том или другом пункте. Судьи сделали доклад папе 14 сентября 1498 года, за два дня до смерти Торквемады, и верховный первосвященник присудил епископа к лишению должности и бенефиций, к снятию епископского сана и к возвращению в состояние мирянина. Он был заключен в замок Сант-Анджело и умер там некоторое время спустя.

В книге «Инквизиция» Леонара Галлуа читаем: «Почти всегда интриги обеспечивали инквизиторам успех в их начинаниях; кроме того, они не боялись предпринимать несправедливые действия каждый раз, когда это было выгодно их деспотизму».[215]

* * *

Жесткость и решительность Торквемады поразили даже папу Александра VI, но, боясь поссориться с Изабеллой и Фердинандом, он до поры до времени не принимал никаких мер, хотя получал регулярные жалобы на действия инквизиции в их королевстве.

Как видим, Торквемада сделал инквизицию такой, какой она стала, и никто, даже очень могущественный, даже папа Александр VI, не мог остановить его. И все потому, что он был более грозным ревнителем веры, чем сам римский папа.

Тем не менее Александр VI, встревоженный действиями Торквемады, предложил Изабелле и Фердинанду назначить ему «в помощь» других инквизиторов. В трудную минуту помощь ценнее золота. Но помощь – понятие растяжимое, как, впрочем, и благодарность за нее. В данном случае «помощь» Александра VI подразумевала его желание хоть как-то ослабить единоличную власть генерального инквизитора.

Римский папа Александр VI

Манюэль де Малиани в «Политической истории современной Испании» утверждает, что Александр VI (которого он, кстати, называет «гнусным Борджиа»), «испугавшись возмущения, поднимавшегося со всех сторон, хотел лишить генерального инквизитора данной ему власти»[216].

Но успех этой попытки был незначительный – Торквемада удержал свои позиции.

В книге Вилльяма Прескотта «История правления Фердинанда и Изабеллы Католических» сказано: «Напрасно Александр VI, чтобы смягчить неистовство, которое Торквемада путал с усердием, придал ему в 1494 году четырех коадъюторов, с мнением которых он должен был считаться; они ничему не могли помешать, и великий инквизитор продолжал до самого конца своей карьеры, без сомнений и без советов с кем-либо, идти по страшной и опустошенной дороге, которая, окружая его бесконечным ужасом, не вызывала у него при этом ни малейшего сожаления»[217].

Как пишет в своей «Истории Испании» Альфонс Рабб, «папа Александр VI признал за генеральным инквизитором чрезвычайные и неограниченные права»[218].

Но Торквемада действительно уже был стар и очень болен (все-таки 74 года!). Назначение четырех заместителей, получивших право обжаловать его решения, было воспринято им как оскорбление.

Он и в самом деле смертельно устал. Он стал плохо спать, иногда мог задремать, обессиленный, лишь на рассвете: многолетняя борьба, насилие, совершаемое над собой, породили сумрачные видения во сне. Запас сил, поддерживавшийся силой духа и верой, практически иссяк, а убеленная сединами голова, словно налитая свинцом, отказывалась работать так же быстро и эффективно, как раньше.

Торквемада вдруг понял, что ему не доверяют, обиделся и демонстративно удалился от дел.

Он больше ни разу не переступил порог королевского дворца.

Он действительно ушел в отставку сам (его никто не изгонял) и провел еще несколько лет своей жизни в столь привычном ему аскетизме монастырской жизни.

Что за этим стояло? Трудно сказать. Некоторые биографы считают, что его «стали преследовать тени его жертв».

Как бы то ни было, 23 июня 1494 года папа Александр VI опубликовал указ, в котором говорилось, что, ввиду преклонного возраста Торквемады и его различных недомоганий, он назначает еще четырех инквизиторов для ведения дел совместно с ним.

Этими инквизиторами стали дон Мартин Понсе де Леон, архиепископ Мессины в Сицилии, пребывавший в Кастилии, дон Иньиго Манрике де Лара, епископ Кордовы, дон Франсиско Санчес де ла Фуэнте, епископ Авилы, а также дон Альфонсо Суарес де Фуэнтельсас, епископ Мондоньедо.

Каждый из них был уполномочен папой делать единолично все, что он сочтет нужным, и заканчивать дела, начатые другими, потому что все они были облечены одинаковой властью.

Из этих четырех человек один, а именно Иньиго Манрике де Лара, пребывал в своей епархии в Кордове, не следуя за королевским двором, и поэтому точно не известно, исполнял ли он обязанности инквизитора. Дон Альфонсо Суарес де Фуэнтельсас, по-видимому, вскоре отказался от этого назначения. Лишь епископ Авилы и архиепископ Мессины тотчас после своего назначения вступили в должность.

* * *

Принято считать, что Торквемаду все ненавидели и боялись. А он, в свою очередь, стал опасаться ненависти окружающих. Общество жило в ужасе. Но в ужасе жил и Торквемада. В старости у него даже якобы развилась мания преследования. Он опасался за свою жизнь. Некоторые авторы даже утверждают, что когда он куда-то выходил, его сопровождала охрана, составленная из пятидесяти всадников и двух сотен пехотинцев.

На самом деле все это не совсем так.

Эскорт охранников был навязан ему королевой Изабеллой, напуганной восстанием в Сарагосе. И он Торквемаду раздражал. А большинство простого народа считало Торквемаду человеком очень милосердным. Нетерпимым к греху – да. Но добрым к честным и законопослушным людям. Без малого 60 лет после его смерти, несмотря на ошибки его преемников, Торквемаду в Кастилии почитали едва ли не как святого.

Кто бы сейчас что ни говорил, Торквемада был абсолютно безупречным в личной жизни человеком. Его нельзя было подкупить, он не имел слабостей, которыми его можно было шантажировать. Он не отличался даже тщеславием. Среди придворных Торквемада терялся. Он никогда не считал себя важной политической фигурой, он просто добросовестно исполнял свои обязанности.

Королева Изабелла сама попросила его принять соответствующие меры предосторожности. И это было мудрое решение. Ведь те, чьих родных и любимых сожгли на кострах инквизиции, кому пришлось многое перетерпеть из-за него, вполне могли попытаться лишить его жизни.

Торквемада и сам ждал отравления. Он был готов к нему. В те времена это было обычным делом. Каждое блюдо перед тем, как подать ему, пробовалось в его присутствии.

Об охране в 250 человек говорят многие историки. В Средние века 250 человек – это была почти армия. Частная армия генерального инквизитора. Эта кавалькада отныне всегда следовала за ним, распугивая выбежавших на дорогу любопытных мальчишек и топча зазевавшихся в дорожной пыли кур.

Под конец жизни Торквемада удалился в монастырь Святого Томаса в Авиле, который он сам и построил. Там он снова начал вести жизнь простого брата-монаха, продолжая по мере сил исполнять обязанности генерального инквизитора и размышлять о дальнейшем реформировании инквизиции.

Он сильно постарел и страшно страдал от приступов подагры.

Монастырь Святого Томаса был местом погребения Хуана Арагонского, единственного сына Изабеллы и Фердинанда, умершего 4 октября 1497 года в Саламанке в возрасте всего 19 лет. Для этого флорентийским мастером Доменико ди Сандро Фанчелли был сооружен огромный белоснежный саркофаг. К гробнице часто приезжала поплакать и помолиться королева Изабелла, любил тихо посидеть возле нее и Торквемада. Тогда, размышляя о памяти людской, он, конечно же, не мог и предположить, что уже стал и на века останется в ней фигурой нарицательной, тотальной и во многом легендарной.

А 23 августа 1498 года в Сарагосе умерла Изабелла-младшая, или Изабелла Астурийская, дочь королевы Изабеллы и короля Фердинанда. Ей едва исполнилось 27 лет. Умерла она королевой Португалии, и последнее было заслугой Торквемады.

Бракосочетание Изабеллы Астурийской и короля Мануэля Португальского свершилось в 1497 году. И с подачи Торквемады, устроившего все это, был подписан брачный договор, требовавший от Мануэля изгнания евреев из Португалии. Что и было незамедлительно исполнено.

Король издал декрет об изгнании евреев из Португалии, а вслед за этим – об обязательном крещении еврейских детей в возрасте от четырех до четырнадцати, а потом и до двадцати лет.

Мануэль объявил, что дает евреям на решение этих вопросов десять месяцев. Он надеялся, что многие предпочтут креститься. Но он ошибся. Почти все португальские евреи и изгнанники из соседнего королевства остались верными Святой Торе. Разгневанный Мануэль Португальский издал новый декрет, который обязывал крестить все еврейское население страны.

Альфредо Роке Гамейро. Изгнание евреев из Португалии в 1497 году. 1917

Настал назначенный день, и снова евреи собрались в путь. Но последовало указание о том, что изгнанники могут покидать Португалию только через лиссабонский порт. Евреи собрались в столице. Но на всех не хватило кораблей, и около 20 000 человек остались в Лиссабоне. Король приказал солдатам окружить еврейский район. К евреям были посланы священники, их морили голодом, чтобы они отказались от веры отцов. Увидев, сколь велика их стойкость, Мануэль приказал солдатам силой загнать евреев в церкви и там крестить.

После этого король издал «охранный» указ, которым «новые христиане» были объявлены полноправными гражданами Португалии, и их запрещалось преследовать за ересь в течение двадцати лет.

А 21 апреля 1499 года Мануэль вдруг запретил «новым христианам» выезжать за пределы Португалии без разрешения властей. При этом, невзирая на «охранный» указ короля, католическая церковь и под ее влиянием большинство португальцев продолжали считать «новых христиан» евреями, ненавидя их как еретиков и лицемеров.

А за восемь месяцев до этого, 23 августа 1498 года, Изабелла-младшая умерла при родах долгожданного наследника Мигеля, наследного принца Португалии, Кастилии и Арагона.

В 1500 году Мануэль Португальский вновь женился, на этот раз на Марии Арагонской, сестре покойной Изабеллы. От этого брака у них было десять детей, в том числе будущие короли Португалии Жуан III и Энрике I, будущая супруга императора Карла V Габсбурга Изабелла и будущая супруга герцога Савойского Карла III Беатриса.

Ничего этого Томас де Торквемада не узнает, так как он умрет через 23 дня после смерти Изабеллы-младшей.

* * *

Пока же Торквемаде было уже 78 лет, и он с удовлетворением оглядывался на последние годы своей жизни. Теперь он мог только дивиться произошедшему с той поры, как он покинул свой монастырь и начал крупными буквами вписывать свое имя в Историю.

Его великие, как он считал, успехи заключались в налаживании работы новой инквизиции, в объединении королевства и в изгнании мавров и иудеев.

ЧТОБЫ БЫЛО ПОНЯТНО

Арабы (мавры) завоевали большую часть Пиренейского полуострова в первой половине VIII века. Прошли годы. Мухаммед XII Абу Абдаллах, известный как Боабдиль, взошел на престол Гранадского эмирата, существовавшего с 1228 года, в 1482 году, но его власть с каждым годом становилась все слабее и слабее. Испанцы выигрывали все новые сражения. В 1487 году испанцы завоевали Малагу. В 1489 году пала Альмерия. В 1491 году началась осада Гранады. А 2 января 1492 года Боабдиль капитулировал, сдав город Изабелле Кастильской и Фердинанду Арагонскому. Это событие ознаменовало конец Реконкисты, то есть длительного процесса отвоевывания своих земель пиренейскими христианами – в основном испанцами и португальцами.

Когда Торквемада вспоминал об этом, он приходил в восторг. Но, увы, теперь его все чаще и чаще стало подводить старое немощное тело, и, кроме того, у него было множество врагов.

Торквемада чувствовал себя страшно уставшим, и он распрощался с главными инквизиторами. В 1498 году он созвал их в Авиле, чтобы дать им новые инструкции, которые он составил для введения их в кодекс инквизиции (как видим, даже став совсем больным, Торквемада постоянно думал о преобразованиях и о расширении своего детища).

Последний свод инструкций Торквемады, датированный маем 1498 года, состоял из шестнадцати пунктов, главными из которых были первые девять. Вот они.

1. В каждом суде должно быть по два инквизитора, причем один из них должен быть юристом, а другой – богословом. Они должны действовать сообща при вынесении судебного приговора или при пытке. Также они обязаны вместе оглашать имена свидетелей.

2. Служащим инквизиции не позволяется применять орудия пытки там, где это запрещено.

3. Никто не может быть арестован без обоснованного доказательства вины, а судебные разбирательства должны проводиться как можно скорее, а не затягиваться на длительные сроки.

4. Дела в отношении умерших должны разрешаться быстро, поскольку задержки причиняют большие страдания родственникам и детям этих людей, так как последним запрещается вступать в брак до окончательного рассмотрения дел их родителей.

5. Размер денежных взиманий (штрафов) не должен зависеть от состояния казны инквизиции.

6. Тюремное заключение не может быть искуплено уплатой штрафа; и только великий инквизитор может дать разрешение на отмену санбенито[219] и освобождать детей от бремени родительских грехов.

7. Инквизиторы должны заботиться о том, чтобы исповедовавшиеся в своих грехах после ареста искренне раскаивались. При этом следствие не должно быть слишком длительным, а грехи не должны быть явным непослушанием закону и должны ясно осознаваться арестованными.

8. Инквизиция должна сурово и публично наказывать всех лжесвидетелей.

9. В суде не должно быть людей, состоящих между собой в родственных или деловых отношениях.

Франсиско Прадилья . Капитуляция Гранады. 1882

Это были последние инструкции Торквемады, и, читая их, можно подумать, что телесные страдания смягчили нрав генерального инквизитора. Можно до бесконечности говорить о том, что это лишь некоторая «внешняя демократизация» судебных разбирательств в отношении еретиков, и что она «никак не касалась основополагающих принципов работы инквизиции», но если посмотреть на это, как говорится, без полемического задора, все будет выглядеть совершенно иначе.

* * *

А еще Торквемада ждал возвращения своих гонцов из Англии, куда он направил их со специальным посланием к королю Генриху VII из рода Тюдоров.

«Примирившиеся» с Церковью. Гравюра. 1722 Сознавшиеся и раскаявшиеся осужденные получали так называемое прими рение с церковью, то есть оставались в живых, искупая грехи постами и молитвами, нося позорящую одежду (в Испании она называлась «санбенито» – это была накидка желтого цвета с изображением крестов).

Коварный английский король, правивший с 1485 года, отлично понимал, что великий инквизитор обладает большой властью над Изабеллой и Фердинандом. Шпионы английского короля уведомляли его, что король и королева часто посещали Торквемаду в монастыре Святого Томаса в Авиле.

Гонцы прибыли, и Торквемада приказал немедленно доставить их к нему.

Гонцы чувствовали себя не в своей тарелке в его присутствии: было в этом человеке что-то такое, от чего людей кидало в дрожь. Его проницательные глаза, наверное, видели в людях некую ересь, о которой те даже не подозревали. С его тонких губ неожиданно мог слететь вопрос, ответ на который для любого мог закончиться чем угодно, даже смертью.

Торквемада поинтересовался новостями от короля Англии, и ему ответили, что король Англии шлет ему свое высочайшее почтение и очень хочет стать его другом. А посему он не допустит в свое королевство тех, кто попросит у него убежища, скрываясь от святой инквизиции. Также Торквемаду заверили, что король Англии поклялся, что будет преследовать всех еретиков, которые попытаются найти убежище в его королевстве.

Торквемада улыбнулся с чувством глубокого удовлетворения и отпустил дрожащих от страха гонцов.

По крайней мере, английский король Генрих VII – не враг ему. Он сделал то, о чем просил Торквемада, и должен быть вознагражден. Значит, не надо больше откладывать брак его старшего сына Артура с Екатериной, самой младшей дочерью Изабеллы и Фердинанда.

Это было важное династическое дело, требующее его вмешательства, и оно обязательно будет доведено до конца…

Вот только если бы не эта страшная усталость… Но он должен встряхнуться. Устроить этот брак – его долг, и ничто на свете не могло воспрепятствовать выполнению долга[220].

Когда Торквемаде стало совсем плохо, королева Изабелла сама приехала к нему, чтобы попрощаться.

Томас де Торквемада лежал, как обычно, на твердом тюфяке, тяжело дыша. Болезнь невыносимо мучила его, и ему все труднее и труднее становилось не то что передвигаться, даже шевелиться.

Он сказал Изабелле, что все сильнее страдает от жестокой подагры, но подобные испытания ниспосланы Небом недостойным для их же блага. Потом он выразил сожаление о том, что ему еще так много надо сделать, а времени остается так мало…

После ухода королевы Изабеллы к Торквемаде зашел помощник и принес последние донесения из Рима. Генеральный инквизитор с трудом прочел их, и гнев вспыхнул в нем с такой силой, что его распухшие от подагры руки задрожали.

Он и Александр VI, похоже, родились, чтобы стать врагами. Родриго Борджиа! Его основным желанием было осыпать своих сыновей и дочь Лукрецию почестями, о которых, будучи служителем святой церкви, он не имел права и думать. Казалось, он насмехался над обычаями. Ходили слухи о его кровосмесительной связи с собственной дочерью, хорошо было известно, что он практиковал непотизм, а проще говоря – кумовство, то есть раздачу должностей и земель своим родственникам. Именно так, кстати, его сын Джованни стал герцогом Гандии, Чезаре – герцогом Валансским и Романьольским, а Лукреция получила жениха, брак с которым обеспечил клану Борджиа необходимый политический союз с могущественным родом герцогов Миланских.

И что общего могло быть у такого человека, как Торквемада, чья жизнь проходила в попытках спасения заблудших, с таким одержимым страстями нечестивцем, как Родриго Борджиа? Ничего!

Александр VI понимал это, а так как он был человеком коварным и мстительным, он постоянно препятствовал энергичным усилиям Торквемады. Четыре года назад генеральный инквизитор получил от папы письмо и до сих пор отчетливо помнил каждое написанное в нем слово. Гнусный Борджиа якобы хранил в памяти «чувство глубокого расположения к Торквемаде за его неустанный труд по приумножению прославления веры»[221]. Но при этом он якобы был озабочен его весьма преклонным возрастом и не мог позволить ему излишне перетруждаться. Какое отвратительное лицемерие! Он же отнюдь не в силу любви к Торквемаде назначил ему четырех заместителей, которые якобы должны были помогать ему в огромной и сложной работе по становлению и укреплению инквизиции. На самом деле они получили право обжаловать любые его решения, и это было воспринято Торквемадой как оскорбление дела, которому он посвятил всю свою жизнь.

Это не могло не нанести сильнейший удар по мощи Торквемады. Новые инквизиторы, назначенные папой, разделили с ним его власть, и титул генерального инквизитора потерял свое прежнее значение.

Вне всяких сомнений, Александр VI у себя в Ватикане был врагом Торквемады. Конечно, он решил, что Торквемада обладает слишком большой властью. Однако генеральный инквизитор догадывался, что вражда между ними возникла из-за другого. Это было желание человека с чрезмерными плотскими запросами, которые тот даже не старался побороть, очернить и оклеветать другого человека, полностью отказавшегося от всех мирских соблазнов.

И вот теперь, когда Торквемада был близок к смерти, Александр VI решил нанести ему еще одно оскорбление.

На площади перед собором Святого Петра римский папа теперь собрал евреев, многие из которых были изгнаны из Испании. Александр VI просто издевался над Торквемадой. Впрочем, а почему бы не сделать и более суровый вывод – он просто смеялся над самою церковью, которую так умело использовал ради своей личной выгоды. Он приказал провести на площади службу, и больше сотни последователей иудаизма и беженцев от гнева Торквемады потом были отпущены без каких бы то ни было наказаний. На них даже не надели санбенито…

Александр VI отпустил их всех до единого, словно благочестивых и добропорядочных граждан Рима. Алчный Родриго Борджиа всегда охотно проворачивал выгодные дела с евреями и с маврами, и именно таким образом он сколотил свое огромное состояние, которое и помогло ему достичь папского престола…

Когда Торквемада думал об этом, он крепко сжимал кулаки. Это было прямым оскорблением, и не только ему лично, но и всей испанской инквизиции. «Я лежу здесь, – размышлял старик, – мне семьдесят восемь лет, и я готов до конца своей жизни служить матери-церкви и святой инквизиции. Но мое тело уже не подчиняется мне и неспособно воспротивиться подобному бесчинству!»

16 сентября 1498 года Торквемада позвал к себе своего секретаря и сказал ему, что чувствует, что конец близок. А еще он сказал, что не желает, чтобы его хоронили с почестями, что его следует просто положить на общем кладбище среди братьев его монастыря.

Генеральный инквизитор тихо лежал на жестком тюфяке, и силы медленно уходили из него. Вскоре он перестал понимать, где находится. Ему грезилось, что он поднимается куда-то вверх, и там звучит красивая музыка…

Одни считают Томаса де Торквемаду святым, другие – величайшим злодеем. За сухими строками приказов и распоряжений Торквемады трудно разглядеть, каким он был на самом деле. Как будто это был не человек из плоти и крови, а некий робот, само воплощение должности генерального инквизитора. Того, кто посылает людей на смерть, чтобы спасти их души.

Торквемада был похоронен в часовне построенного им монастыря Святого Томаса в Авиле.

Могила эта сохранялась до 1836 года, а потом ее разрушили экстремистски настроенные испанские либералы. При этом они заявили, что фанатик Торквемада, заставивший стольких людей страдать, должен сам пострадать посмертно, что ему, приказавшему извлечь стольких людей из могил, чтобы надругаться над их останками, суждена точно такая же участь.

В XIX и XX веках очень многие стали называть Торквемаду преступником, ставя его в один ряд с Адольфом Гитлером и ему подобными.

А началось все с Хуана Антонио Льоренте, который первым произвел детальные подсчеты. Он писал:

«Томас де Торквемада, первый генеральный инквизитор Испании, умер 16 сентября 1498 года. Его злоупотребление своими безмерными полномочиями должно было бы заставить отказаться от мысли дать ему преемника и даже уничтожить кровавый трибунал, столь несовместимый с евангельской кротостью. Надо согласиться, что число жертв за восемнадцать лет с его утверждения достаточно оправдывало эту меру. Я думаю, что не выйду из границ намеченной цели, установив здесь их подсчет»[222].

Сразу же оговоримся: Хуан Антонио Льоренте пишет о восемнадцати годах, но Томас де Торквемада стал генеральным инквизитором Кастилии, а потом и Арагона лишь осенью 1483 года, то есть формально он находился во главе испанской инквизиции не восемнадцать, а пятнадцать лет.

Казалось бы, невелика разница. Однако далее Льоренте, который сам в 1785–1801 годах занимал ряд должностей в учреждениях инквизиции, включая должность секретаря инквизиции в Мадриде, уже ошибшийся один раз, производит более сложные математические операции. При этом он сам оговаривается, что для того, чтобы сделать это, «надо прибегнуть к методу приближения»[223].

«Метод приближения» Льоренте достаточно оригинален. Если не сказать, что он отличается чрезмерной тенденциозностью. Во всяком случае, следуя «намеченной цели», этот автор включает в общий итог деятельности Торквемады жертвы инквизиции до его вступления в должность генерального инквизитора, а также жертвы инквизиции на неподвластных непосредственно Торквемаде территориях.

Для начала Хуан Антонио Льоренте пишет:

«Хуан де Мариана[224] утверждает на основании старинных рукописей, что в первый год инквизиции в Севилье сожгли две тысячи человек, что такое же число было сожжено фигурально[225], и что семнадцать тысяч человек подверглись публичному покаянию. Я мог бы говорить без боязни преувеличения, что другие трибуналы осудили столько же лиц в первый год своего учреждения; но я уменьшу это число в десять раз, потому что доносы свирепствовали в Севилье сильнее, чем в других местах.

ЧТОБЫ БЫЛО ПОНЯТНО

В конце Средних веков в случае, если преступник к моменту вынесения приговора умирал или не был пойман, казнь осуществлялась символически. Таким же образом приводился в исполнение приговор в отношении нематериальных сил (чертей или демонов). Наказания in effigie осуществлялись вплоть до начала XIX века. В XVI–XVII веках при этом вешали или предавали огню соломенную куклу, которая изображала осужденного; в XVIII веке для обозначения преступника его имя писалось на табличке, которую палач прибивал гвоздями к виселице.

Андрес Бернальдес, историк этой эпохи, говорит, что с начала 1482 года включительно по 1489 год в Севилье было сожжено семьсот человек и более пяти тысяч подверглись епитимьям, не считая фигуральных сожжений. Я предположу, что число последних равнялось половине сожженных живьем, хотя иногда оно бывало значительно больше.

По этому предположению, в каждый год отмеченного периода восемьдесят восемь человек осуждалось на сожжение живьем, сорок четыре сжигалось фигурально и шестьсот двадцать пять подвергалось публичному покаянию в одном только городе Севилье. Этот расчет доводит итог жертв инквизиции до семисот пятидесяти семи человек.

Я думаю, что такое число их было и во второй и в последующие годы во всех других инквизициях. Я основываю свое мнение на том, что не встречаю ничего противоречащего этому утверждению. Во всяком случае, я уменьшу число наполовину.

В 1524 году на здании севильской инквизиции поместили надпись, из которой явствует, что со времени изгнания евреев, происшедшего в 1492 году, до этого года было сожжено около тысячи человек и более двадцати тысяч было присуждено к епитимьям»[226].

Я мог бы говорить без боязни преувеличения…

Я уменьшу это число в десять раз…

Я предположу…

Я основываю свое мнение на том, что не встречаю ничего противоречащего этому…

Право же, автор приведенных подсчетов использует весьма странный метод.

«В 1481 году, – пишет далее Хуан Антонио Льоренте, – инквизицией Севильи были сожжены живьем две тысячи человек, две тысячи сожжены фигурально и семнадцать тысяч подвергнуты различным карам, что в итоге составляет цифру в двадцать одну тысячу осужденных <…>

В 1482 году в Севилье были сожжены живьем восемьдесят восемь человек, сожжены фигурально сорок четыре и приговорены к другим наказаниям шестьсот двадцать пять, что в итоге за этот год дает цифру семьсот пятьдесят семь человек <…>

1483 год представляет подобное же число жертв в Севилье, по скромному расчету, положенному мною в основание. В эту эпоху приступили к отправлению своих обязанностей инквизиционные трибуналы Кордовы, Хаэна и Толедо, учрежденные тогда в Сьюдад-Реале. Согласно принятому предположению, мы имеем для каждого из этих трибуналов двести человек сожженных живьем, двести сожженных фигурально и тысячу семьсот подвергшихся публичному покаянию, что доводит число всех осужденных до двух тысяч ста человек. Для трех трибуналов число это будет равняться шести тысячам тремстам. Прибавим сюда число осужденных в Севилье, получим: шестьсот восемьдесят восемь сожженных живьем, шестьсот сорок четыре сожженных фигурально, как осужденных заочно или умерших раньше, и пять тысяч семьсот двадцать пять понесших другие кары, а всего в общем семь тысяч пятьдесят семь человек, присужденных к различным наказаниям»[227].

Книга Хуана Антонио Льоренте. Испанское издание 1812 года

Не будем иронизировать по поводу методики приводимых расчетов, больше напоминающей подсчет средней температуры по больнице. Ограничимся лишь тем, что еще раз напомним – Томас де Торквемада стал генеральным инквизитором Кастилии лишь в августе 1483 года, а на Арагон его власть распространилась еще через два месяца, 14 октября 1483 года.

Аналогичным образом Хуан Антонио Льоренте ведет свои подсчеты и дальше.

«В 1484 году в Севилье все происходило по-прежнему». «В 1485 году образ действий инквизиторов Севильи, Кордовы, Хаэна и Толедо был одинаков». Сюда же «зацикленный» на своих целях Льоренте добавляет жертвы трибуналов инквизиции в Эстремадуре, Вальядолиде, Калаоре, Мурсии, Куэнке, Сарагосе и Валенсии. «Для 1486 года тот же результат получается в Севилье, Кордове, Хаэне и Толедо». «В 1487 году одиннадцать уже существовавших инквизиций осудили то же количество людей, что и в предыдущем году». Сюда же плюсуются жертвы инквизиции Барселоны и Майорки…

Детально вдаваться в рассуждения Льоренте нет смысла, а главный его вывод выглядит так: «Торквемада за восемнадцать лет, которые продолжалась его инквизиционная служба, десять тысяч двести двадцать жертв сжег живьем, шесть тысяч восемьсот шестьдесят сжег фигурально после их смерти или по случаю их отсутствия и девяносто семь тысяч триста двадцать одного человека подверг опозоренью, конфискации имущества, пожизненному тюремному заключению и исключению из службы на общественных и почетных должностях. Общий итог этих варварских казней доводит число навсегда погибших семейств до ста четырнадцати тысяч четырехсот одного. Сюда не включены те лица, которые по своим связям с осужденными разделяли более или менее их несчастие и горевали, как друзья или родственники, о строгостях, постигших несчастные жертвы»[228].

Далее Хуан Антонио Льоренте пишет: «Я не принял в расчет лиц, осужденных в Сардинии, чтобы меня не обвинили в преувеличении»[229].

Вот даже как… Конечно, Сардиния с 1326 года формально находилась под властью Арагонской династии, но неужели и за жертвы инквизиции на этом далеком острове тоже мог бы быть ответственен лично Торквемада?

А чуть ниже Льоренте с гордостью заявляет, что не упоминает об инквизиции в Галисии (но там ее при Торквемаде еще не существовало), а также о трибуналах на Канарских островах и на Сицилии.

Неужели Торквемада должен быть ответственен вообще за все жертвы инквизиции на всех территориях, где она существовала? Тогда почему бы не приплюсовать к общему итогу еще и жертвы инквизиции, например, во Франции, ведь там их было особенно много?

Итак, по мнению Хуана Антонио Льоренте, Торквемада виновен в том, что 10 220 человек было сожжено на костре, 6860 человек, спасшихся от казни посредством бегства или естественной смерти, было сожжено фигурально, и 97 321 человек был подвергнут конфискации имущества, тюремному заключению, изгнанию со службы и прочим наказаниям. Итого общий итог деятельности Торквемады – 124 401 жертва.

Книга Хуана Антонио Льоренте была впервые опубликована в Мадриде в 1812 году. Потом она была переведена на французский и несколько других языков, выдержала множество переизданий. Ну, а дальше посыпалось, как из рога изобилия:

Торквемада умер в 1498 году; было подсчитано, что за восемнадцать лет его инквизиторского правления 8800 человек было сожжено, 6500 было сожжено в виде изображений или уже после их смерти и 90 000 испытали на себе наказание позором, конфискацией имущества, пожизненным заключением и увольнением с должности.

Максимилиан Шёлль. Курс истории европейских государств (1831)

Трибунал инквизиции при Торквемаде, во время правления Фердинанда и Изабеллы, с 1481 по 1498 г., истребил на кострах 10 220 человек; казнил изображения 6860 человек, а также приговорил к галерам и тюремному заключению 97 371 человека.

Антонио Лопес де Фонсека. Политика, очищенная от либеральных иллюзий (1838)

Число инквизиционных трибуналов быстро возросло до 13. Верховный совет придавал им единство действий под председательством Торквемады. В продолжение 18 лет им было сожжено более 10 тыс. человек; почти столько же было лишено имущества и гражданских прав; были сожжены изображения 7 тыс. лиц, бежавших от смерти.

Алексей Андреевич Соколовский. Религия любви и эгоизм (1891)

В одной только Испании в XV–XVI веках было сожжено на костре более 10 тысяч человек и около 200 тысяч предано жестоким наказаниям за сомнение в справедливости церковных догм, а иногда просто по подозрению в свободомыслии.

Николай Сергеевич Мансуров. Наука и религия о природе (1955)

Особенно «прославился» первый испанский инквизитор Томас де Торквемада, живший в XV столетии. На его совести десятки тысяч жертв. По некоторым данным, он лично сжег на кострах более 10 тысяч человек. Он проявлял изощренную изобретательность во время пыток и похвалялся тем, что мог у кого угодно вырвать признание в еретическом образе мыслей.

Анатолий Васильевич Васильев. По следам «святых» преступлений (1988)

Под бескомпромиссным руководством Торквемады деятельность испанской инквизиции возобновилась с удвоенной энергией. 23 февраля 1484 года тридцать жертв были одновременно сожжены живьем в Сьюдад-Реале. Между 1485 и 1501 годами были преданы огню 250 человек в Толедо. В Барселоне в 1491 году три человека были казнены, а еще 220 присуждены к смерти в их отсутствие. В Вальядолиде в 1492 году были одновременно казнены тридцать два человека. Перечень всех зверств занял бы несколько страниц.

Майкл Брейджент и Ричард Ли. Цепные псы церкви. Инквизиция на службе Ватикана (2006)

18 лет инквизицию в Испании возглавлял некто Торквемада, живыми было со жжено 8800 человек, 6500 сожжено после смерти, 90 004 получили другие наказания. Эти мучительные казни совершались принaрoдно, вызывая чувство беззащитности.

Оскар Ида. Эстонские были (2007)

Не можем мы обойти молчанием и инквизитора Томаса Торквемаду. Он жил в 1420–1498 годах – чуть старше Ивана Грозного <…> Считается, что по приговорам Торквемады на кострах было сожжено 10 220 человек – значительно больше, чем погублено Иваном Грозным, у которого ресурса административного, надо сказать, было побольше. Равно как и поводов для жестокости.

Владимир Ростиславович Мединский. Скелеты из шкафа русской истории (2010)

Как видим, цифры жертв Торквемады называются очень разные, однако все «подсчеты» явно имеют один источник – это Хуан Антонио Льоренте. Но вот можно ли ему верить?

Парижский священник Николя-Сильвестр Бержье в своем «Теологическом словаре», изданном в 1817 году, категорически не соглашается с подобными оценками итогов деятельности Торквемады. Он пишет:

«Считается, что за четырнадцать лет он провел более восьмидесяти тысяч процессов и казнил как минимум пять-шесть тысяч человек; очевидно, что это преувеличение»[230].

Так сколько же на самом деле было жертв?

У историка Беатрис Леруа читаем: «Исследователи признают сегодня, что невозможно достичь точного подсчета числа жертв, и они называют цифры Льоренте чрезмерно преувеличенными»[231].

А вот мнение историка Жана Севиллья: «Любая общая цифра лишена научного смысла, а посему следует довольствоваться частичными показателями. Датский историк Густав Хеннингштейн изучил 50 тысяч инквизиторских судебных дел, датированных 1560–1700 годами: „Лишь примерно 1 % обвиняемых было казнено“, – пишет он»[232].

Историк Пьер Шоню уверен, что цифры Льоренте нужно поделить как минимум на два. «Десять-двенадцать тысяч казненных за три столетия, – пишет он, – должны быть сопоставлены с 5 тысячами сожженных в остальной Европе колдуньями за три или четыре десятилетия в начале XVII века. Это сравнение показывает, что репрессии инквизиции с точки зрения человеческих жизней были относительно экономными»[233].

В большинстве книг и энциклопедий можно найти цифру 10 220, приводимую Хуаном Антонио Льоренте. К сожалению, эта цифра появилась не из реальных документов, а из умозрительных представлений указанного автора о том, сколько казненных еретиков должно было бы быть.

Карл-Йозеф фон Хефеле в своей книге о кардинале Хименесе по этому поводу рассуждает следующим образом: «Первые фундаментальные данные, из которых исходит Льоренте, это цифра в две тысячи жертв, которые он называет, ссылаясь на авторитет Марианы, в качестве сожженных в Севилье в первый год работы инквизиции, то есть в 1481 году. К счастью, у нас тоже есть под рукой „История Испании“ этого знаменитого иезуита <…> Мариана говорит, что при Торквемаде было сожжено две тысячи человек. А в каком году, согласно Льоренте, Торквемада впервые начал исполнять обязанности великого инквизитора? В 1483-м. Понимается ли сейчас, что этот историк говорит о двух тысячах жертв лишь в 1481 году, тогда как Мариана называет эту цифру за весь период деятельности Торквемады, который в 1481 году еще не был инквизитором? Правда состоит в том – и Льоренте мог бы знать это <…> – что две тысячи смертных приговоров, о которых идет речь, распространяются на много лет и на все трибуналы инквизиции королевства при Торквемаде, то есть на пятнадцатилетний период»[234].

А вот, например, русский историк-медиевист XIX века Т.Н. Грановский выдает нам следующее: «По вычислению Льоренте, инквизиция сожгла в одной Испании более тридцати тысяч человек»[235].

Но откуда взята эта цифра? Тридцать тысяч человек – это за какой период времени? По различным данным, до тридцати тысяч человек было сожжено в Испании в период с 1481 по 1808 год, то есть за 327 (!) лет.

Цифровые данные, приводимые Хуаном Антонио Льоренте, считаются чрезмерно преувеличенными не только его современником Николя-Сильвестром Бержье, но и большинством более поздних по времени исследователей.

По оценкам, во время срока полномочий Торквемады инквизиция сожгла на костре не более двух тысяч человек. В частности, аббат Эльфеж Вакандар в своей книге «Инквизиция», изданной в 1907 году, пишет, что во времена Торквемады было сожжено на костре примерно 2000 человек, и за этот же период времени 15 000 еретиков было примирено с церковью через раскаяние.

Цифру 2000 называет немало авторов. Это и Августин Боннетти (Annales de philоsоphie chrétienne, 1863), и Филарет Шаль (Voyages d’un critique à travers la vie et les livres, 1868), и Джеймс Крейги Робертсон (History of the christian church, 1873), и Мэлаки Мартин (Jesus now, 1973), и Стив Лак (Philip’s world history encyclopedia, 2000), и Тоби Грин (Inquisition: the reign of fear, 2009), и многие-многие другие.

Даже проеврейский историк Генрих Грец в своей «Истории евреев» соглашается с этим. Некоторые даже утверждают, что 2000 человек – это число сожженных еретиков в период с 1481 по 1504 год, то есть до смерти королевы Изабеллы, а это гораздо больший отрезок времени, чем тот, когда Томас де Торквемада возглавлял испанскую инквизицию.

И.Р. Григулевич в своей книге «Инквизиция» возмущается:

«Разумеется, апологеты церкви оспаривают данные Льоренте, утверждая, что они „завышены“ <…> Но у Льоренте имеется перед ними одно немаловажное преимущество: как-никак, а он все же был секретарем испанской инквизиции и писал, опираясь на материалы ее архивов. Но даже если данные Льоренте преувеличены, разве это меняет преступный характер инквизиции?»[236]

Даже если данные и преувеличены, это дела не меняет…

Удивительная для историка формула. Это примерно то же самое, как если бы судья в заключительной речи сказал: «Даже если данные следствия и преувеличены, разве это меняет преступный характер содеянного?». Можно ли на основании такой логики приговаривать к высшей мере наказания? А если такой приговор состоялся, то что это?

Богослов и философ А.В. Кураев отвечает на этот вопрос: «В целом в Европе святой трибунал сжег более тридцати тысяч колдуний. Тоже чудовищно, конечно. Но все же – не миллионы. На фоне светских репрессий безбожного ХХ века цифра в 30 тысяч, распределенная по всем странам и нескольким векам, уже не кажется оглушительной. Инквизиция была оболгана сначала протестантскими, а затем масонскими авторами»[237].

* * *

За прошедшие со смерти Торквемады пять с лишним веков неоднократно раздавались голоса в его защиту. В частности, испанский хронист Себастьян де Ольмедо называл его «молотом еретиков, светом Испании, спасителем своей страны, честью своего ордена»[238].

Идеолог французской Реставрации граф Жозеф-Мари де Местр написал во время пребывания в эмиграции в Санкт-Петербурге, в 1815 году, памфлет в защиту инквизиции, известный как «Письма одному русскому дворянину об инквизиции». В этом произведении граф утверждает, что инквизиция была создана правителями Испании, так как само существование испанской нации находилось под угрозой – как мусульманской, так и иудейской. И он утверждает, что яростные атаки против государства не были бы отбиты, если бы не применялись насильственные методы.

Согласно Жозефу-Мари де Местру (и в этом с ним трудно не согласиться), деятельность Торквемады должна рассматриваться в контексте опасностей, которые грозили государству, в котором он жил и которое он очень любил.

Карл Фогель фон Фогельштейн. Граф Жозеф-Мари де Местр. 1810

Надо сказать, что существует целое направление в современной исторической науке, подвергающее ревизии традиционную историю испанской инквизиции, с которой неразрывно связано имя Торквемады. Это направление возглавляет Генри Кеймен, британский историк, живущий в Испании. По мнению этих ученых, «черная легенда» (то есть историко-психологический комплекс негативных заключений и стереотипов, бытующих мнений и точек зрения по отношению к инквизиции) в значительной степени обязана своим возникновением протестантским авторам. В частности, речь идет об англиканском священнике XVI века Джоне Фоксе, который за свои реформаторские взгляды был осужден инквизицией и долгие годы скрывался от ее преследований. Эти авторы, находясь в шоке от репрессий против протестантов, преподносили все в черных тонах, имея конечной целью пропаганду против католической церкви. «Черная легенда» была весьма сильно «продвинута» в Англии и Голландии, то есть в странах, которые были политическими и торговыми противниками Испании.

Испанский писатель Артуро Перес-Реверте в своей «Истории Испании» говорит об этой «Черной легенде» так: «Если внимательно присмотреться, то легко убедиться, что инквизиция существовала во всех европейских странах, и во многих из этих стран их собственная инквизиция по гнусности и жестокости нашу даже превосходила. Однако знаменитая „черная легенда“, выпестованная внешними врагами, – а Испании, в общем-то, пришлось в одиночку противостоять практически всему миру, – обрядила в позорное санбенито исключительно нас. Но даже и с этим нам повезло как утопленнику. Легенда-то не на пустом месте возникла, несмотря на уверения в противном какой-нибудь свеженькой, разными фобиями унавоженной истории, которая, как дитя, все прощает безупречной имперской Родине-матери»[239].

«Ревизионисты», возглавляемые Генри Кейменом (к ним принадлежат Жан Севиллья, Анри Мезоннёв, Бартоломе Беннассар и др.), стараются поставить историю инквизиции в контекст общей истории. Они считают, что на самом деле испанская инквизиция не была ни такой могущественной, ни такой кроваво-ужасной, как о ней принято говорить.

Историк Жан Севиллья пишет: «Торквемада символизирует собой позор инквизиции. Но папа Григорий IX создал инквизицию в 1231 году. Торквемада же стал генеральным инквизитором Испании в 1484 году, то есть через два с половиной века, а это такой же отрезок времени, который отделяет нас, французов XXI века, от Людовика XV»[240].

Это говорит о том, что в Испании инквизиция Торквемады появилась и развивалась в своем особом историческом контексте. По словам Жана Севиллья, Торквемада «не есть продукт католицизма: он является плодом национальной истории»[241].

Да, Торквемада был производной от истории Испании, но эта производная была не пассивной, а активной. В самом деле, трудно переоценить степень воздействия, которое оказал этот человек на историю своей страны. Он избавил Испанию от папского влияния и сыграл важнейшую роль в объединении королевств Кастилия и Арагон в единое независимое государство. Благодаря Торквемаде, Испания превратилась в одно из самых могущественных государств Европы, положила начало колонизации Нового Света и впоследствии стала, по сути, «культурной матрицей» для всей испаноговорящей Латинской Америки. Кстати сказать, по сей день в латиноамериканских странах есть идиома Madre Patria, которую можно перевести как «Родина-мать». Ею обозначают Испанию.

Историк Жан Севиллья пишет: «Изгнание евреев – каким бы шокирующим оно ни виделось нам – не происходило из расистской логики: это был акт, который имел целью завершение религиозного объединения Испании»[242].

На самом деле Изабелла Кастильская и Фердинанд Арагонский действовали, как и все европейские правители того времени, исходя из принципа «Одна вера – один закон – один король».

Но они исходили не только из этого принципа. Они еще прекрасно понимали, что для финансирования задуманного ими предприятия необходима была уйма денег. А посему они изобрели систему изъятия «звонкой монеты» у населения. А заодно подумали и о том, как держать в страхе своих подданных.

В «Истории Испании» Артуро Переса-Реверте читаем: «Этим изобретением стал трибунал Священной канцелярии, известный под симпатичным именем „инквизиция“, чьей главной мишенью были евреи. Вот у кого водились деньжата, поскольку это были администраторы, сборщики налогов, известные врачи, это они держали под контролем крупный бизнес, а также ссужали деньги под проценты <…> Так что для начала королева пощипала их по-хорошему, типа „дай-ка мне в долг немного деньжат, Иезекииль, завтра верну“ или „если хочешь и впредь оставаться иудеем, Елизар, заплати-ка мне такой-то налог, и расстанемся друзьями“. Кроме этого, были и такие, кто уже принял христианство, но дома, в семье, по-прежнему практиковал свою старую религию. Или не практиковал. Без разницы. Быть евреем или иметь евреев среди предков – то и другое навлекало на тебя подозрения. Так что инквизиция взяла на себя труд разобраться со всеми: сначала с обращенными, а потом и с остальными. Дело нехитрое: самого еврея – истребить или изгнать, его имущество – конфисковать. Прикиньте сами, насколько рентабельным был этот бизнес»[243].

Да, Торквемаду по праву называют спасителем Испании. Но нельзя отрицать и тот факт, что колоссальные усилия, которые тратились Торквемадой на создание инквизиции, нанесли и немалый ущерб этому государству.

Жизнь Торквемады вообще была полна противоречий. Одни, как мы уже говорили, считали его светочем Испании, почти святым, другие – величайшим злодеем, самым жестоким из фанатиков, когда-либо живших на земле. Кто-то утверждает, что он был необычайно скромен, кто-то обвиняет его в гордыне, любви к роскоши и в похвальбе тем, что он осудил и сжег на костре десятки тысяч человек.

Древнегреческий поэт Гесиод говорил: «Истинно велик тот человек, который сумел овладеть своим временем»[244]. В этом смысле, без сомнения, Торквемада был великим человеком. Но и великий человек – это всего лишь человек, человек со всеми его проблемами, комплексами и слабостями. К тому же, как утверждал Аристотель, «не было еще ни одного великого ума без примеси безумия»[245].

Многие сторонники традиционных стандартов считают, что Торквемада – это символ ужасов инквизиции, религиозного ханжества и жестокого фанатизма. Однако ряд современных авторов (и их становится все больше и больше) старается придать картине гораздо больше нюансов, ставя этого человека в конкретный исторический контекст.

Писатель Рафаэль Сабатини, например, говорит о нем так:

«История Томаса де Торквемады – это история руководящей элиты новой инквизиции. Это история не столько человека, сколько гениального руководителя гигантской и безжалостной машины, во многом усовершенствовавшего ее»[246].

В Торквемаде, и в самом деле, невероятным образом уживались противоположные качества, но разве не таким же точно был и сам XV век?

Казалось бы, деятельность генерального инквизитора Торквемады и жестокости провинциальных судов инквизиции должны были заставить отказаться от столь кровавого судилища, не имеющего ничего общего с духом евангельского милосердия. Однако Фердинанд и Изабелла, словно ослепленные, не только не сделали этого, но и сами предложили папе в преемники Торквемады доминиканца Диего де Деса, родившегося в 1444 году в Торо (провинция Самора). До этого он был монахом-доминиканцем, епископом Саморы, Саламанки, Хаэна и Паленсии, профессором теологии университета в Саламанке, архиепископом Севильи.

Папа послал подтвердительную буллу, но с ограничением второго генерального инквизитора лишь делами Кастилии.

Историк М.В. Барро по этому поводу пишет: «Недовольство Рима Торквемадой не замедлило сказаться на его преемнике. Там решили раздробить испанскую инквизицию, и потому буллой 1 декабря 1498 года Деса был утвержден только в звании великого инквизитора Кастилии»[247].

Диего де Деса был крайне недоволен, оставшись без влияния на Арагон, и он не принимал должность до тех пор, пока папа не даровал ему все права Торквемады.

Леонар Галлуа характеризует его так: «Суровость второго генерального инквизитора не уступала ни в чем распоряжениям предшественника. Едва он начал дело своего служения, как издал новые повеления, чтобы дать более деятельности инквизиции, как будто строгие меры Торквемады были недостаточны, как будто он опустил многое в иквизиционной системе. Деса прибавил несколько членов, относящихся к конфискации – постоянному предмету внимания короля и трибунала»[248].

М.В. Барро считает, что второй генеральный инквизитор «не уступал своему предшественнику <…> Неуклонное продолжение политики Торквемады – такова была программа Диего Десы»[249].

Отличаясь безграничным честолюбием, Диего де Деса не замедлил предложить Фердинанду «Католику» учредить инквизицию в Сицилии и Неаполе по новому плану – и ту и другую подчинить власти испанского генерального инквизитора, вместо того чтобы передать под власть самого папы.

Монарх одобрил это предложение и приказал ввести инквизицию на Сицилии в том же виде, как в Испании; но сицилийцы воспротивились, и три года пришлось укрощать волнения, держа там постоянное войско. Наконец инквизиторы восторжествовали и стали поступать в Сицилии столь же сурово, как и в Испании.

Между тем народ не мог привыкнуть к этой новой системе и ждал только благоприятного случая, чтобы избавиться от нее. Случай действительно представился в 1516 году – в год смерти короля Фердинанда. На всем острове закипело восстание против инквизиции. Узников освободили. Иго, наложенное инквизиторами, свергли навсегда, и, если бы Сицилия смогла потом противиться страшному могуществу Карла V, инквизиция не была бы введена на острове во второй раз.

Франсиско де Сурбаран. Диего де Деса. 1631

Неаполю же посчастливилось. Жители оказывали столь упорное сопротивление, что вице-король был вынужден охладить пыл Фердинанда, прямо указав ему на грозящую королевской власти опасность.

Фердинанд удовлетворился повелением к неаполитанцам изгнать из города всех «новых христиан», искавших там убежища при бегстве из Испании. Но и в этом ему не уступили: хотя неаполитанцы не очень любили марранов, но инквизицию они ненавидели еще больше.

* * *

Диего де Деса, в вознаграждение за неудачи в Неаполе, убедил Фердинанда «Католика» ввести инквизицию в освобожденной от мавров Гранаде. Королева, обещав крещеным маврам не предавать их трибуналу, сначала отвергла это предложение, но Диего де Деса умел хитро манипулировать ею – и все же достиг своей цели.

М.В. Барро пишет:

«Чтобы следить за верностью религии гренадских перекрещенцев, Деса убедил правителей распространить на Гренаду власть кордовского инквизитора»[250].

Главным инквизитором Кордовы был тогда Диего Родригес де Лусеро, прозванный в насмешку «Тенебреро» (Мрачным).

Он начал жестокое преследование евреев, обратившихся в христианство, и создал царство террора во всей Андалусии. Его твердость и крайности в поступках поражали. О нем говорили, что он был «исключительным монстром», вдохновленным Люцифером.

В то время суд инквизиции имел юрисдикцию на всей территории новой Гранады. Диего Родригес де Лусеро провел множество расследований. Потом он дождался смерти королевы Изабеллы 26 ноября 1504 года и тут же вовлек архиепископа Гранады Эрнандо де Талаверу и его семью в дело о предполагаемой ереси. Несколько сотен невинных людей, многие из которых были сторонниками королевы Изабеллы, были казнены на костре. Генеральный инквизитор, поддерживаемый королем, решительно подавлял любой протест.

Памятник королеве Изабелле в Мадриде. Памятник расположен на Пасео-де-ла-Кастельяна в садах у входа в Национальный музей естественных наук (Мадрид). Он представляет собой скульптурный бронзовый ансамбль с конной статуей королевы Иза беллы в окружении фигур главы испанской церкви кардинала Педро Гонсалеса де Мендосы и «Великого Капитана» Гонсало Фернандеса де Кордовы

Инквизитор Диего Родригес де Лусеро. Гравюра. XIX век

Диего Родригес де Лусеро устроил аутодафе в Кордове в декабре 1504 года. Одно из свидетельств об этой бойне гласило:

«Когда он сжег сто семь человек, они взывали к Богу и Деве с просьбой простить их, и говорили, что они никогда не совершали греха ереси, и призывали книжников засвидетельствовать, что они умерли как христиане»[251].

Из-за многочисленных эксцессов Диего Родригеса де Лусеро граф де Кордоба-и-Мендоса написал Диего де Десе, а также муниципальным и церковным советам Севильи просьбу отстранить Лусеро от должности. Деса отверг обвинения и не стал ничего предпринимать. В ответ Диего Родригес де Лусеро активизировал свою деятельность и приказал снести многочисленные дома в Кордове, которые, как он утверждал, были на самом деле синагогами. Было много жертв новых аутодафе. После сожжения обвиняемых Диего Родригес де Лусеро уничтожил все орудия пыток, не оставив следов того, что было сделано.

Некоторые испуганные дворяне и рыцари отправились к королю Фердинанду II Арагонскому, в то время регенту Кастилии, но не добились успеха. Возможно, на короля повлиял тот факт, что все конфискованные активы стали собственностью его короны. Дворяне даже обращались к папе Юлию II (в миру – Джулиано делла Ровере).

В ноябре 1506 года некоторые дворяне, в том числе уже упоминавшийся Диего Фернандес де Кордоба-и-Мендоса и Педро Фернандес де Кордоба-и-Пачеко устроили бунт, в котором было совершено нападение на тюрьму инквизиции. Заключенные были освобождены. Но сам Диего Родригес де Лусеро сбежал на муле, успев в последний момент спасти свою жизнь.

* * *

Что же касается Изабеллы и Фердинанда, то они еще 12 января 1502 года приняли против морисков (мусульман Аль-Андалуса, официально принявших христианство) такие же меры, как и в 1492 году. Все свободные мавры получили повеление оставить Испанию в течение трех месяцев.

Диего де Деса, прибыв в Севилью в октябре 1505 года, приготовился совершить ту же конверсию в христианство, что и пятью годами ранее в Паленсии, где он тогда был епископом.

Историк Леонар Галлуа пишет: «Деса с таким же воодушевлением действовал против иудеев, как предшественник его Торквемада. Недовольный испрошенным изгнанием мавров, он предложил королю возобновить указ еще 1492 года об изгнании множества чужеземных иудеев, живших в королевстве с давнего времени. Новая мера еще отняла у Испании значительную массу промышленных людей, из которых одни только приняли крещение, а другие были оставлены в государстве его католического величества на весьма унизительных условиях»[252].

Как и Торквемада, Диего де Деса обвинялся в чрезмерном усердии в своей работе и в проявлении излишней жестокости – его репутация была соответствующей, и темницы были наполнены мнимыми преступниками. В 1507 году папа был даже вынужден публично потребовать от Десы, чтобы он умерил свой пыл. Также выдвигались обвинения в том, что Диего де Деса использовал свое положение для личного обогащения, прибрав к рукам значительную часть богатств обвиняемых еретиков.

В жалобе, поданной королевскому секретарю Алмасану капитаном Гонсало де Авора, говорилось, что Диего де Деса и его помощники «покрыли позором все провинции». Диего Родригес де Лусеро был назван «сумасшедшим изувером». А еще в жалобе от 16 июля 1507 года было сказано:

Они не питают уважения ни к Богу, ни к справедливости; они убивают, похищают, бесчестят женщин и девушек на посрамление христианской религии[253].

Никто не мог быть спокоен за себя, все пребывали в страхе. Тюрьмы были переполнены, и многие арестованные были переведены в Торо, в котором располагался Верховный трибунал. Основной задачей Диего Родригеса де Лусеро была конфискация имущества, как сказано в жалобе, отправленной к римскому папе епископом Кордовы и многими видными должностными лицами этого города. Последние просили также Диего де Десу убрать Лусеро; было отправлено прошение королеве Хуане и ее мужу, Филиппу Красивому, в то время проживавшим во Фландрии.

Но что интересно, сам Диего де Деса позже был обвинен в тайном исповедании иудаизма. Это обвинение основывалось на том, что он сам имел еврейскую кровь по материнской линии (злые языки говорили, будто его предки были галисийскими евреями).

Подобное обвинение, конечно, было исключительно политическим, но тем не менее оно несколько подорвало положение Диего де Десы. Однако больше всего его подрывал фанатизм Диего Родригеса де Лусеро. Тот, в частности, в 1505 году приказал арестовать друзей и соратников архиепископа Гранады Эрнандо де Талаверы, а затем его сестру и племянников. Лусеро утверждал, что Талавера составил заговор с целью вновь распространить иудаизм в Испании. Был подготовлен суд над Талаверой, однако, так как речь шла о священнослужителе, процесс контролировал Рим, и Талавера был оправдан.

Историк М.В. Барро пишет:

«При помощи подкупленных свидетелей Талавера был обвинен в иудействе и как еретик заключен в тюрьму вместе со многими из родственников. Только вмешательство папы избавило его от правосудия Тенебреро»[254].

Надо сказать, что Диего Родригес де Лусеро очень не любил «ложно обращенных», и он еще в 1500 году занимался документами, отправленными папе Юлию II по еврейскому происхождению Эрнандо де Талаверы. По словам Леонара Галлуа, Диего де Деса тоже «гнусным образом преследовал почтенного архиепископа Гранады»[255].

После смерти Изабеллы король Фердинанд Арагонский снова женился: в 1506 году, на юной Жермене де Фуа, племяннице короля Людовика XII. Фердинанд решил, что Диего де Деса стал обузой, и тот был вынужден уйти в отставку. Соответственно, он приказал Десе удалиться в свое севильское епископство и сдать власть Диего Рамиресу де Гусману, епископу Катаны.

Однако 23 января 1516 года Фердинанд II Арагонский умер. Но до этого он сильно конфликтовал со своим зятем – Филипом Красивым. Филипп был мужем принцессы Хуаны, которой Изабелла завещала Кастилию с тем, чтобы Фердинанд оставался регентом в случае ее недееспособности. Хуана была, скажем деликатно, эмоционально нестабильной, и Фердинанд всячески старался устранить от власти Филиппа. Для успеха в этом предприятии ему нужна была поддержка Людовика Французского. Короче говоря, Фердинанду в последние годы жизни было явно не до Диего де Десы

Филипп I Красивый отстранил от должности Диего Родригеса де Лусеро и других судей инквизиции в Кордове, повелев Совету строго рассмотреть все их действия. И, конечно же, эти меры могли бы привести к печальным последствиям для «сумасшедшего изувера», если бы король Филипп не умер 25 сентября 1506 года.

Едва Диего де Деса получил известие о смерти короля, как он отменил свое низложение и опять вступил в должность инквизитора. Он уничтожил все, что было сделано во время его отсутствия, и темницы наполнились новыми жертвами. Соответственно, Фердинанд «Католик», который снова занял престол после смерти Филиппа, вынужден был вновь уволить Десу, чтобы пресечь движение против инквизиции в Кордове. Но Диего де Десе определенно везло: умер и Фердинанд Арагонский. И Деса продолжил активно действовать; кстати сказать, это именно он основал в Севилье Колледж Санто-Томас, который стал основой нынешнего Севильского университета.

Историк М.В. Барро пишет: «После смерти Изабеллы, 26 ноября 1504 года, кастильская корона перешла к зятю покойной Филиппу I. Первым делом нового правителя было устранение Десы. Вместо него великим инквизитором король назначил Гусмана, но через три месяца Филипп умер, и Деса снова вернулся к власти. Раздраженные этим жители Кордовы решились силой уничтожить инквизицию и, напав на судилище, освободили его узников и прогнали чиновников трибунала. На этот раз Деса добровольно отказался от звания инквизитора»[256].

Вообще, как и в случае с Торквемадой, портрет Диего де Десы нельзя писать одной черной краской. Ведь это именно ему во многом обязан своим великим открытием Христофор Колумб. Да, именно Деса горячо ратовал за Колумба, и это именно он организовал представление мореплавателя и его доступ к королеве Изабелле и королю Фердинанду. У генуэзца было много идей, но совсем не было денег на их осуществление. А Диего де Деса, как пишет историк Жан-Франсуа Солнон, «объяснил Изабелле, какую службу сослужит она Богу, церкви и христианству, насколько сильнее станет Испания, какая слава ждет королеву»[257], если она финансирует экспедицию в «Индию». И, кстати, Фердинанд был против, но Изабелла тогда поддержала будущего открывателя Нового Света.

В конце жизни Диего де Деса был назван архиепископом Толедо, но он не смог занять это место из-за болезни. Он умер в Севилье 9 июня 1523 года.

В книге «Инквизиция» Леонара Галлуа читаем: «В правление сего инквизиторского архиепископа сожжены живыми 2592 человека <…> осуждены на заключение, галеры, с лишением имущества – 32952. Но всего более инквизиторы внушали отвращение поведением своих агентов; они грабили, убивали безнаказанно, и без стыда бесчестили девиц и жен, по несчастью попадавшихся в руки. Народ часто восставал за это против судилища, но не нападал ни на одного инквизитора. Зло могли исправить только папы и короли, но они думали единственно об интересе»[258].

Всего, по оценкам, в течение инквизиторской деятельности Диего де Десы были подвергнуты разным наказаниям и штрафам 52 456 человек.

А вот литературный критик В.П. Боткин (брат знаменитого врача С.П. Боткина) в своих «Письмах об Испании» написал так:

«Доминиканец Деса, сделанный <…> верховным инквизитором, в восемь лет своего председательства Святого Трибунала осудил до 40 тысяч человек, из которых 2600 были сожжены»[259].

Сменил Диего де Десу кардинал Франсиско Хименес де Сиснерос, родившийся в 1436 году. В миру его звали Гонсало Хименес, и был он сыном бедного дворянина Алонсо Хименеса из Сиснероса – муниципалитета в Испании, который сейчас входит в провинцию Паленсия (Кастилия и Леон).

Он получил юридическое образование в Саламанкском университете, а потом долгое время жил в Риме. Вернувшись на родину, он принял сан священника и вступил в монашеский орден францисканцев.

Образованность и религиозное рвение дали Хименесу кафедру Толедского архиепископа и должность канцлера Кастильского королевства, а с 1507 года – сан кардинала. При этом он был не только духовником королевы Изабеллы, но и ее политическим советником и соратником.

Понимая необходимость укрепления авторитета церкви, он провел расследования о поведении священнослужителей, беспощадно изгоняя тех, кто не выполнял обетов, нарушал заповеди и не был «образцом святой жизни».

Франсиско Хименес де Сиснерос требовал не формального, а искреннего и подлинного служения Богу и церкви. Он предался научному изучению Библии, и в 1514–1517 гг. была завершена организованная им работа над «Комплютенской полиглоттой» (Polyglotta Complutense) – текстом Священного Писания на древнееврейском, греческом и латинском языках, над которыми работали лучшие ученые того времени Хуан де Вергара, Антонио де Небриха, Эрнан Нуньес де Толедо-и-Гусман и др. Эта титаническая работа позволила увидеть библейские тексты без позднейших искажений.

Франсиско Хименес де Сиснерос

«Комплютенская Полиглотта» вышла в свет в 1522 году в испанском городе Алькала-де-Энарес, римское название которого – Complutum. «Полиглотта» предназначалась для учебных целей, была снабжена греко-латинским, еврейским, арамейским словарями и еврейской грамматикой. Из 600 напечатанных шеститомных полиглотт известно местонахождение 97, но значительная часть тиража погибла еще в XVI веке во время кораблекрушения при транспортировке в Италию.

«Комплютенская Полиглотта» стала образцом для последующих многоязычных библейских изданий. Франсиско Хименес де Сиснерос решил объединить в одном издании все три древних текста Библии, чтобы «оживить изучение Священного Писания». В его личном собрании было много библейских рукописей, а для работы по составлению текста он собрал самых авторитетных специалистов того времени, в том числе в редакционной коллегии у него было три крещеных еврея.

Франсиско Хименес де Сиснерос за свой счет оплатил все издержки, достигшие 50 тысяч дукатов. При этом себестоимость одного шеститомного комплекта достигала 80 дукатов, но по желанию кардинала в продажу их пускали по цене 6½ дуката.

В 1499 году Франсиско Хименес де Сиснерос основал университет в городе Алькала-де-Энарес (в 1836 году этот университет был переведен в Мадрид).

Но и тут портрет Франсиско Хименеса де Сиснероса нельзя писать одной яркой краской. Известно, например, что Герострат сжег храм Артемиды и множество древних рукописей. Сжег для того, чтобы его имя помнили потомки. Так вот и по приказанию Франсиско Хименеса де Сиснероса было сожжено несколько тысяч томов арабских рукописей в Кордове. Это варварское уничтожение продолжалось несколько дней, и там были превращены в золу арабские переводы греческих авторов, уничтожены ученые труды четырех столетий. И невольно возникает вопрос: как все это могло уживаться в одном человеке?

Франсиско Хименес де Сиснерос занимал должность генерального инквизитора Кастилии с 1507 года.

В своей «Истории инквизиции» Артюр Анру пишет:

«Преемником Десы был человек умный и способный, являвшийся убежденным сторонником реформы Святого Отдела (Sanctum Officium), злоупотребления которого он сам неоднократно обличал <…> Но как только он сделался великим инквизитором, внезапно все его идеи изменились, и он стал всеми силами бороться против всяких новшеств и поддерживать в неприкосновенности самые отвратительные обычаи инквизиции»[260].

К тому времени самый жестокий период деятельности инквизиции был уже позади. Тем не менее он почувствовал необходимость вести себя с крайней осторожностью, чтобы не дать повода ко всеобщему созванию кортесов, чего требовали испанцы.

В книге «Инквизиция» Леонара Галлуа читаем:

«Сиснерос был человек с талантами и сведениями, и не будучи еще наречен инквизитором он прославился правосудием. Рожденный для великих предприятий, он от природы получил в дар честолюбие, без которого великие люди, вероятно, остались бы на земле неизвестными; и по этому честолюбию он принял должность быть главой учреждения, которое ненавидел. С этой минуты он обязался поддерживать и защищать его, даже сделал более <…> хотя видел, сколь тяжелы были распоряжения гибельных секретных действий инквизиции и все злоупотребления, совершаемые во мраке провинциальных судилищ»[261].

Франсиско Хименес де Сиснерос реформировал трибуналы инквизиции, придав каждому и гражданских чиновников. Он получил у короля позволение составить хунту из 22 значительнейших особ королевства, чтобы завершить все процессы Диего Родригеса де Лусеро. Эта хунта впервые собралась в 1508 году в Бургосе. Трудясь много месяцев, она объявила недостойными никакой веры всех свидетелей, избранных Лусеро. Их показания были признаны неправдоподобными, и все обвиненные, находившиеся в темницах, были выпущены. Честь их, как и память умерших, была восстановлена, а разрушенные дома решено было построить вновь на счет казны. Подобное правосудие было принято рукоплесканием от народа, который посчитал иго инквизиции сокрушенным.

Разделение нынешней Испании на королевства Кастильское и Арагонское после смерти короля Филиппа Красивого внушило генеральному инквизитору мысль изменить форму провинциальных инквизиций, поставив по одному трибуналу в провинции, тогда как по одному находилось в каждом епископстве. В частности, он отправил инквизиторов на Канарские острова и учредил там трибунал. Спустя несколько лет инквизиция была введена в Куэнке.

Франсиско Хименес де Сиснерос принял некоторые меры к ослаблению деятельности трибуналов, даже сменил многих агентов, злоупотреблявших властью, но упорство, с каким он соглашался на преобразования, требуемые народом, продлило существование зла, и во время его диктатуры число жертв увеличилось. Инквизиция встречала также нападки в Арагоне во все время, пока эта территория оставалась отдельной от Кастилии.

Король Фердинанд принужден был созвать кортесы, чтобы выслушать их жалобы на инквизицию. Депутаты громко сетовали на злоупотребления инквизиторов не только в делах веры, но и во многих пунктах, не относящихся к вере. Кортесы доложили королю, что инквизиторы вмешивались даже в сборы податей и создавали себе льготы, что отрицательно сказывалось на бюджете. Наконец, кортесы жаловались на дерзость и гордость инквизиторов, на то, что они притесняют светских чиновников. Кортесы говорили также, что только гласность процессов, требуемая законами и обычаями королевства, может предупредить многие несчастья и расстройство весьма многих знатных семейств.

В 1512 году арагонские кортесы собрались вторично, и король не мог не уважить их мнение в плане ограничения судопроизводства инквизиторов, в плане уменьшения льгот, которыми они злоупотребляли. Однако не было принято никаких мер касательно гласности инквизиционных процессов, и почти ничто не было изменено в системе конфискаций. Это повергло все королевство в уныние, и повсюду начало так или иначе проявляться народное недовольство.

В то время как арагонские кортесы ссорились с инквизицией и королем, «новые христиане» предоставили Фердинанду 600 тысяч дукатов золотом на военные издержки при условии введения некоторых для себя послаблений. Франсиско Хименес де Сиснерос, узнав об этом, тоже вручил королю не меньшую сумму, но на условии не проводить никаких реформ.

При этом он написал королю:

Великий католический король и милостивейший государь, Ваше Величество должно знать, что Католические короли [Изабелла и Фердинанд. – Авт.] занимались трибуналами святой инквизиции с такой заботливостью и изучали ее законы и распоряжения с такой внимательностью, добросовестностью и мудростью, что эти законы не имеют решительно никакой надобности в изменениях и не могут быть изменены без нарушения справедливости. Эта реформа тем более опечалила бы меня теперь, что она дала бы каталонцам и папе новое оружие против инквизиции, против которой они так враждебно настроены. Я понимаю, как затруднительно ваше финансовое положение, но в этом случае положение короля Фердинанда[262], вашего деда, было еще затруднительнее, и хотя новообращенные предлагали ему 600 тысяч дукатов золотом на войну с Наваррой, он отказался от этих денег, потому что предпочитал любовь к христианской религии всему золоту мира. Я прошу вас поэтому, с верностью подданного своего государя и с ревностью к обязанности, которою облачило меня Ваше Величество, я прошу вас открыть глаза, подражать примеру вашего деда и не допускать никаких изменений в процессе инквизиционного трибунала. Все замечания, представленные противниками этого трибунала, были уже рассмотрены вашими предшественниками славной памяти, и нельзя нарушить малейшего закона инквизиции, не оскорбляя имени Господа и памяти ваших знаменитых предков. Если же все это не произведет на вас никакого впечатления, я прошу Ваше Величество обратить внимание на происшествие в Талавере-де-ла-Рейна, где еврей, недавно крещенный, узнав имя донесшего на него инквизиции, выследил этого доносчика и пронзил его копьем. Ненависть к этим доносчикам на самом деле такова, что если открыть их имена, то их будут избивать не только тайно, но на площадях, всенародно, даже в храмах, и никто не решится на будущее время рисковать жизнью, донося инквизиции, и тогда погибнет этот святой трибунал, и дело Господа останется без защитников. Я верю, что Ваше Величество, мой король и повелитель, останется верным крови, которая течет в его жилах, и убедится, что инквизиция – трибунал Бога и одно из самых лучших учреждений ваших предков[263].

И король склонился на звук золота генерального инквизитора, оставив дела в прежнем положении.

В 1509 году Франсиско Хименес де Сиснерос принимал участие в военных экспедициях короля Фердинанда II Арагонского в Африку, и тогда были освобождены пленные-христиане, а на захваченных территориях мечети переделывали в церкви. Он направил несколько крупных миссионерских экспедиций к индейцам Испанской Вест-Индии.

Франсиско Хименес де Сиснерос обеспечивал политику Фердинанда в ходе итальянских войн, поддерживая папу Юлия II (в миру – Джулиано делла Ровере) против всех его политических противников.

Уже старый и очень больной кардинал также стал регентом Кастилии и Арагона в промежуток между смертью короля Фердинанда в 1516 году и прибытием в 1517 году в Испанию его внука Карла V (сына герцога Филиппа Бургундского и испанской инфанты Хуаны, дочери Фердинанда Арагонского и Изабеллы Кастильской). Но Франсиско Хименес де Сиснерос умер 8 ноября 1517 года – перед самым приездом Карла, чьи права на власть защищал перед дворянством, планировавшим отдать корону младшему брату Карла.

* * *

Деятельность Франсиско Хименеса де Сиснероса не прошла даром. Испанская церковь, поддержанная и усиленная инквизицией, надолго стала крепкой опорой не только складывавшегося абсолютистского государства в Испании, но и всего католицизма в Европе.

Историк Леонар Галлуа пишет: «В течение одиннадцатилетнего правления Синероса судилище приговорило к личному сожжению 3564 человека обоего пола <…> 48 059 несчастных были отосланы в темницы, на галеры и другие казни – и всегда с лишением имущества. Следовательно, на каждый год приходится 4805 жертв; из этого видно, что Сиснерос, несмотря на похвальное расположение к реформам, в первое время, чаще праздновал аутодафе, нежели его предшественник Деса»[264].

Карл-Йозеф фон Хефеле в своей книге о кардинале Хименесе рассказывает:

«Писатели утверждают, что инквизиция задушила гений испанского народа, а также культуру и науки; таковы были, если им верить, естественные последствия и цели этого учреждения. Что же касается исторических фактов, то они даже не обращаются к ним. Тем не менее, и это факт неоспоримый, науки вновь начали расцветать в Испании именно в годы правления Фердинанда и Изабеллы, а они оба были создателями инквизиции»[265].

Чуть ниже этот автор делает вывод: «Инквизиция вовсе не была ураганом, дикие вихри которого унесли ценнейшие зерна наук и литературы»[266].

Что же касается лично Франсиско Хименеса де Сиснероса, то лучше всего сказал об этом крайне противоречивом человеке британский историк Тоби Грин:

«Сиснерос был человеком, обладавшим огромным влиянием. Он <…> основал университет в Алькала-де-Энарес под Мадридом и стал активным участником движения, пропагандирующего публикацию религиозной литературы на кастильском и на латыни. Однако вера кардинала в духовное возрождение сочеталась с оголтелым экстремизмом. После прибытия в 1499 году в Гранаду, через семь лет после падения королевства мавров, он приказал бросить в тюрьму необращенных мусульман. Там один из священников (получивший прозвище Лев) обращался с ними с такой жестокостью, что через четыре или пять дней эти люди начали умолять о крещении. Затем Сиснерос приказал морискам принести их книги по исламской теологии, которые публично сжег, невзирая на изысканность и красоту. Позднее, будучи уже великим инквизитором, Сиснерос убедил недавно коронованного короля Испании (будущего императора Карла V) не обращать внимания на петиции о том, чтобы на судах инквизиции публиковались имена свидетелей. Следовательно, Сиснерос оказался неплохим пастырем инквизиции. Ему удалось погасить шумиху, возникшую по делу Лусеро <…> Но все же это дело оставило тень. Через сорок лет преследований конверсос были запуганы, но многие полагали, что организация, созданная для их преследований, должна уйти»[267].

Вся деятельность Франсиско Хименеса де Сиснероса была следствием его фанатизма, за который Хименес получил в 1499 году весьма неоднозначную похвалу от гранадского архиепископа Талаверы, знаменитого своей кротостью и смирением. Он тогда сказал: «Хименес одержал бóльшие победы, чем Фердинанд и Изабелла; они покорили только землю Гранады, Хименес же овладел душами ее жителей».

Матиас Морено. Франсиско Хименес де Сиснерос

Франсиско Хименеса де Сиснероса сменил Адриан Буйенс из Утрехта, сын Флоренса Буйенса и его жены Гертруды. Этот человек родился в 1459 году, а отец его был простым плотником, и он умер, когда Адриану было 10 лет или даже меньше.

Адриан в молодости вступил в «Братство общей жизни», а также был студентом латинской школы в Зволле. В июне 1476 года он начал учебу в университете Лёвена, где изучал философию, теологию и каноническое право, благодаря стипендии, предоставленной герцогиней Бургундии.

Адриан стал доктором богословия в 1491 году, а с 1490 года он преподавал в Лёвенском университете, где вскоре занял должность декана и фактического главы учебного заведения.

В ноябре 1506 года Маргарита Австрийская стала губернатором Испанских Нидерландов, и она сделала Адриана своим советником. На следующий год император Максимилиан I назначил его воспитателем Карла, своего семилетнего внука и племянника Маргариты (того самого Карла, который в 1519 году станет знаменитым императором Карлом V).

В 1515 году Карл отправил Адриана в Испанию, чтобы уговорить своего деда по материнской линии, Фердинанда II Арагонского, отдать испанские земли под его власть, а не под власть Фердинанда, младшего брата Карла.

Адриан Буйенс преуспел в этом, и Карл V сделал его епископом Тортосы, а 14 ноября 1516 года поручил ему пост генерального инквизитора Арагона.

В следующем году папа Лев X (в миру – Джованни Медичи) сделал Адриана Буйенса кардиналом.

В правление Карла V Адриан Буйенс находился под рукой Франсиско Хименеса де Сиснероса, соправителя Испании. После смерти Хименеса Адриан Буйенс был назначен (14 марта 1518 года) главой воссоединенной инквизиции Кастилии и Арагона и в таком качестве действовал до своего отъезда в Рим.

Стоит отметить, что когда Карл V прибыл в Испанию, он намеревался уничтожить инквизицию или, по крайней мере, преобразовать устройство трибунала. Но до этого он создал из принадлежавших Габсбургам Бургундских Нидерландов так называемые Семнадцать провинций – независимое объединение, приблизительно покрывавшее территории современных Нидерландов, Бельгии, Люксембурга, некоторой части северной Франции и небольшой части западной Германии.

Затем Карл V серьезно думал перенести испанскую инквизицию в Нидерланды, но одно страшное имя этого учреждения вдруг остановило торговлю в Антверпене. Все иностранные купцы собрались покинуть город. Никто ничего не покупал и не продавал, и этот цветущий торговый город точно погиб бы, если бы Карл V не отложил этого опасного намерения. Трибуналу было приказано щадить иностранных купцов, и название «инквизитор» было заменено более легким названием «духовный судья». Но в остальных провинциях инквизиция продолжала свирепствовать, и, по оценкам, только при Карле V через руки палачей прошло около 50 тысяч человек.

ЧТОБЫ БЫЛО ПОНЯТНО

Карл V Габсбург (1500–1558) родился во Фландрии. Он был королем Испании (Кастилии и Арагона) под именем Карлос I с 23 января 1516 года, королем Германии (Римским королем) с 28 июня 1519 года и императором Священной Римской империи с 1519 года (официально он был коронован 24 февраля 1530 года папой Климентом VII). Это был крупнейший государственный деятель Европы первой половины XVI века. Благодаря пересечению династических линий, он получил в наследство немалые территории. От отца – Бургундские Нидерланды, Люксембург, Артуа и Франш-Конте. От матери – Кастилию, Леон, Андалусию, Канарские острова и Вест-Индию. От деда по материнской линии (Фердинанда II Арагонского) – Арагон, Каталонию, Валенсию, Руссильон, Неаполь, Сицилию, Сардинию и Балеарские острова. От деда по отцовской линии – Австрию, Штирию, Каринтию и Тироль. Плюс он присоединил Гельдерн, Ломбардию, Тунис, Новую Гранаду, Новую Испанию, Перу и еще ряд земель. Никто из европейских монархов ни до, ни после не имел так много титулов. Де-факто именно Карл V был первым правителем единой Испании в 1516–1556 годах, хотя титул «король Испании» первым стал носить лишь его сын Филипп II.

* * *

Кортесы Кастилии, Арагона и княжества Каталония, желая воспользоваться благоприятным случаем, чтобы свергнуть ненавистное иго, подавлявшее испанцев долгое время, решили просить короля о необходимом преобразовании инквизиции.

Они писали:

Мы умоляем Ваше Величество настоять, чтобы Святой трибунал инквизиции отправлял правосудие по законам, чтобы злые были наказаны, а невинные оправданы, согласно каноническим постановлениям и общему праву[268].

В подкрепление своей просьбы кортесы послали королю через канцлера Сельваджио 10 тысяч дукатов и обещали дать еще столько же, если будут исполнены их желания.

Карл обещал кортесам привести в действие новый кодекс, составленный канцлером Сельваджио и депутатами, но внезапно Сельваджио умер. А Адриан Буйенс сделался ревностным покровителем инквизиции. Начались репрессии против несогласных. В частности, под стражу был взят секретарь собрания арагонцев – под предлогом, что он сочинил акт, отправленный в Рим. Столь серьезное нападение на национальную представительность охладило арагонцев к Карлу V, и постоянная депутация сочла необходимым созвать новые кортесы. Карл, узнав об этом, приказал распустить собрание, но кортесы отвечали, что арагонские короли не имеют права употреблять насильственные меры, и в возмездие издали декрет, запрещавший сбор налогов до тех пор, пока король не удовлетворит справедливое прошение арагонцев.

Пришлось вмешаться папе Льву Х: он составил бреве (указ), которым повелевал инквизиторам оставить свои места, а епископам, начальникам их, избрать двух каноников и предоставить их генеральному инквизитору, который должен был заседать в трибунале. Инквизиторы не повиновались папе, и Карл V отправил чрезвычайного посла в Рим, чтобы просить папу уничтожить это бреве.

В ответ папа прибег к хитрости, столь обычной у римского двора: он написал генеральному инквизитору, что хотя он действительно решился удовлетворить требования кортесов, но он якобы никогда не думал предпринимать что-либо без согласия императора, которому обещал не делать решительных нововведений.

Со своей стороны, Адриан Буйенс, в котором предполагали кроткий и добрый характер, был просто слабым человеком. Он доверял инквизиторам и всегда одобрял их строгие меры.

Ян ван Скорел. Папа Адриан VI (Адриан Буйенс).

Французский писатель Артюр Арну пишет:

«Правление великого инквизитора Адриана длилось только пять лет, в течение которых число жертв не только не уменьшилось, но значительно возросло. За эти пять лет было осуждено двадцать четыре тысячи двадцать пять человек, из коих тысяча шестьсот было сожжено на костре лично, а пятьсот шестьдесят – в изображении»[269].

Когда папа Лев X неожиданно умер в 1521 году в возрасте 45 лет, кардинальская коллегия постановила отдать тиару Адриану Буйенсу, который стал папой Адрианом VI. До этого он даже не бывал в Риме, и римляне были возмущены избранием «чужеземца», к тому же происходившего из «самой низкой фландрской нации».

Папа Адриан VI (в миру – Адриан Флоренсзоон Буйенс ван Утрехт) умер 14 сентября 1523 года. Его похоронили в Немецкой церкви Рима, и народ, никогда не испытывавший симпатии к человеку, которого он считал «варваром», радовался его смерти.

Историк Леонар Галлуа пишет:

«Адриан предал осуждению 24 025 лиц, из которых 1620 были сожжены <…> Генеральный инквизитор учредил второе отделение трибунала в Америке и распространил власть его на Индию и океан. По его же внушени, Карл V оставил реформу инквизиции, обещанную им кастильцам и арагонцам; потому что Адриан всегда обманывал его, изображая действия инквизиции с похвальной стороны»[270].

Сменил Адриана Буйенса Альфонсо Манрике де Лара-и-Солис, представитель одного из знатнейших родов Кастильского королевства, родившийся в 1476 году.

Альфонсо Манрике де Лара-и-Солис родился в Сегура-де-Леоне (Бадахосе), и был он сыном от третьего брака знаменитого Родриго Манрике де Лара с женщиной из семейства Солис-Кастаньеда, то есть он был сводным братом поэта Хорхе Манрике де Лара.

Альфонсо Манрике де Лара-и-Солис с сентября 1499 года был епископом Бадахоса, а с 1516 года – епископом Кордовы. С августа 1523 года он был архиепископом Севильи, но уже в сентябре того же года занял пост генерального инквизитора в качестве преемника Адриана Утрехтского.

В начале правления Альфонсо Манрике де Лара-и-Солиса «новые христиане» иудейского происхождения льстили себя надеждой увидеть спасительное преобразование в судопроизводстве инквизиции, но пятый генеральный инквизитор столь же мало утешил их, как и его предшественники. Инквизиторы убедили его, что требуемая реформа ниспровергнет трибунал, обратится в торжество врагов святой веры, которые не замедлят активизировать свою преступную деятельность.

В это время в Южной Европе начало распространяться учение Мартина Лютера, и новый генеральный инквизитор был очень сильно встревожен, воображая, какие последствия может иметь это новое учение, охватившее всю Германию.

Кроме того, в Испании появилась появилось много мусульман, официально принявших христианство. Их называли морисками. Альфонсо Манрике де Лара-и-Солис счел необходимым восстановить суровость прежних времен. Поэтому вместо того, чтобы смягчить инквизицию, он решил распространить права трибунала и на морисков.

В книге «Инквизиция» Леонара Галлуа читаем: «По крайней мере, Манрике питал сострадание к морискам, положение которых сделалось теперь плачевным; он принимал все их жалобы и, сколько было возможно, противился преследованию сих несчастных со стороны инквизиторов. Он даже простер свое снисхождение еще далее, возобновив, согласно с Верховным Советом, указы Фердинанда и Изабеллы, которыми запрещалось инквизиторам подвергать морисков суду за легкие преступления; и хотя многие уже были судимы, но он приказал в скором времени окончить их процессы и притом в пользу обвиненных»[271].

К несчастью для морисков, наступила в то время междоусобная война в Валенсии и Каталонии. Мориски принимали деятельное участие в войне, и раздраженный Карл V решился издать эдикт об изгнании мавров из Валенсии и Арагона. Затем, уже в 1525 году, император повелел всем маврам Кастилии, Валенсии и Арагона креститься в самое непродолжительное время или убраться из Испании по прописанным дорогам. Он был уверен, что Испания будет спокойна не иначе как если в ней не останется ни одного мориска. Считается, что в этом его убедил хитрый французский король, который, льстя наклонности своего врага, дал ему дурной совет и заставил его принять систему, вредящую испанским интересам.

Едва новый указ был обнародован, мавры бежали в горы и грудью стали против войск, высланных Карлом V для их усмирения. И успокоились они лишь тогда, когда получили уступку в некоторых предложенных ими условиях. Главными условиями были: не подлежать суду инквизиции, сохранить язык, национальную одежду и оружие, платить налоги наравне с христианами. На этих условиях они почти все крестились.

Альфонсо Манрике де Лара-и-Солис, со своей стороны, дал им прощение во всех прежних проступках, предупредив, однако, что если они впадут в ересь или отступничество, их подвергнут преследованию по всей строгости законов инквизиции.

Нетрудно понять, что люди, воспитанные в религии своих отцов, привязанные к правилам магометанства, насильно принявшие христианскую религию, опять возвратятся к учению Магомета при всяком удобном случае. И точно – почти все мориски, обращенные страхом и мечом, тайно переходили к прежним верованиям и тотчас попадали в руки трибунала, шпионы которого наводняли все города, где жили «новые христиане». Так, большое количество морисков попало на костры и в темницы, а другие продолжили переселяться в Африку.

Уже после Карла его преемник Филипп II оказал милость морискам, осужденным инквизицией, не позволяя отнимать у них имущество. Этим желали остановить побеги, наносившие сильный вред народонаселению Испании. Однако инквизиторы, покрывавшие все свои действия непроницаемой тайной, всякий раз уничтожали благодетельные меры монарха, так что мориски, доведенные инквизицией до крайнего ожесточения, восстали, и это стало причиной их совершенного изгнания в 1609 году, в результате чего Испания потеряла еще почти миллион жителей.

Альфонсо Манрике де Лара-и-Солис занимался не одними маврами и морисками. При нем распространились по всей Европе учения Мартина Лютера, Жана Кальвина, Томаса Мюнцера и других реформаторов, и, несмотря на все предосторожности инквизиции не допустить эти толки в Испанию, многие испанцы нашли возможность доставать книги, издаваемые протестантами в Германии. А так как обращение книг есть вернейшее средство для распространения новых учений, то инквизиторы и Карл V постепенно принимали все меры, чтобы остановить этот поток.

Строгость Карла V и инквизиции в этом отношении переходила все границы, а посему во время верховного управления Альфонсо Манрике де Лара-и-Солиса пострадали многие люди, попавшие в руки страшного судилища по одному подозрению в учении Лютера. Например, почтенный Хуан Авильский, прозванный «Апостолом Андалусии» за свою примерную жизнь и знаменитые сочинения, был брошен в секретную тюрьму инквизиции по обвинению в распространении лютеранства. К счастью, приговор, вынесенный ему, не был сообщен Верховному совету, и это обстоятельство оказало ему добрую услугу: проповедника выпустили из темницы в 1532 году.

Тот же год был роковым для двух особ, знаменитых в истории испанской литературы: Хуана де Вергары и Бернардино Пиминтеля, маркиза де Тавара. Арестованные по повелению толедской инквизиции, они вышли из темницы не иначе как произнеся отречение от ереси Мартина Лютера, получив специальное разрешение и после строгого покаяния. Хуан де Вергара, глубоко сведущий в еврейском и греческом языках, нашел в Библии некоторые погрешности в переводе, и этого оказалось достаточно, чтобы обратить на себя ненависть невежд. И его брат Франсиско де Вергара (братья были евреями по материнской линии) тоже пострадал за свою ученость.

Альфонсо Манрике де Лара-и-Солис умер 28 сентября 1538 года в Севилье, упав с лошади.

Леонар Галлуа оценивает его деятельность следующим образом: «Альфонс Манрике <…> после пятнадцатилетнего служения в должности генерального инквизитора приобрел славу друга и благодетеля бедных; но, к несчастью, постоянно противился преобразованию инквизиции и позволил трибуналу совершить множество жестокостей. Число осужденных в его правление менее числа осужденных при первых четырех генеральных инквизиторах; именно, в пятнадцать лет 15 инквизиций, учрежденных в Испании, обрекли сожжению только 2250 лиц обоего пола и 1125 в изображении; 11 250 обоего пола осуждены на различные наказания: вечное или временное заключение, галеры, ссылку и бичевание»[272].

Альфонсо Манрике де Лара-и-Солис имел многих незаконных детей, из которых один, Херонимо Манрике де Лара, постепенно занимал места провинциального инквизитора, советника в Верховном совете, епископа Авилы и, наконец, в 1595 году, генерального инквизитора. Правда, в этой должности он пробыл всего несколько месяцев, так что о его деятельности мало что сейчас известно.

Британский историк Тоби Грин пишет:

«В 1529 году самого великого инквизитора Альфонсо де Манрике отправили в Севилью, где он провел большую часть оставшейся жизни в своем архиепископстве и умер в 1538 году в полном забвении. Затем выдвинули обвинения против ряда главных почитателей Эразма при дворе. В 1530 году Хуана де Вергара, секретаря Алонсо де Фонсеки, архиепископа Толедо, обвинили в лютеранстве. В июле 1533 года инквизиция возбудила против него дело. Матео Паскуаля, приверженца Эразма, инквизиция арестовала в июне 1533 года. В 1535 году схватили Алонсо де Вируэса, который выступал в поддержку Эразма на конференции, состоявшейся в 1527 году в Вальядолиде. Одного из друзей великого инквизитора Альфонсо де Манрике, Хуана дель Кастильо, сожгли заживо, за ним последовали еще четыре монаха. Завели и другие дела <…> Началась настоящая „охота на ведьм“. Большинство из этих людей сумели выжить после судов инквизиции, но их карьеры оказались разрушенными. Те, кто мог бежать, так и поступили. Вопрос о том, были они истинными протестантами или просто католиками, которых привлекали идеи Эразма, так и остался спорным, поскольку под прицелом оказались обе группы. Инквизиция, которая ранее приступила к работе с конверсос из движения алюмбрадос[273], теперь переключала внимание».[274]

Хуан Пардо де Тавера родился в 1472 году в семье Ареса Пардо и Гийомар Таверы. Со стороны матери он был племянником Диего де Десы, который стал его покровителем и наставником. Он учился в университете Саламанки, получил степень бакалавра в 1500 году и лиценциата канонического права в 1505 году. Потом он стал ректором университета.

В 1531 году папа Климент VII (в миру – Джулио Медичи) сделал Хуана Пардо де Таверу кардиналом. Потом он был переведен в Толедо, где 27 апреля 1534 года стал архиепископом.

После смерти Изабеллы Португальской, супруги императора Карла V, тот назначил Хуана Пардо де Таверу регентом Кастилии в его отсутствие, и этот пост он занимал до 1541 года. А 10 июня 1539 года он был назначен генеральным инквизитором Испании, однако римский папа прислал подтвердительную буллу только год спустя.

В этот промежуток времени Верховный совет один занимался делами инквизиции, и отметить тут можно лишь указ императора, запрещавший инквизиторам Америки подвергать суду индейцев. Этот указ, без сомнения, был вызван жалобами, приходящими к Карлу из всех городов Америки, в которых был учрежден трибунал.

В следующем году явилась папская булла, и в то же время был учрежден орден иезуитов и последователи Игнасио де Лойолы прибыли в Испанию и Португалию. Инквизиторы начали завидовать таким соперникам.

Питер Пауль Рубенс. Игнасио де Лойола. 1600

Так как трибунал не желал сокращать число судебных процессов, Верховный совет решил предписать инквизиторам менее суровые меры, при которых уменьшилось бы количество жертв. По этой причине он отправил инструкцию к провинциальным трибуналам, в которой говорилось, что если обвиняемого решено предать светскому суду, как нераскаявшегося, а он вдруг обратится и продемонстрирует несомненное раскаяние, то такого не надо обрекать у светских судей на казнь. Напротив, такого надо допустить к примирению с церковью.

Впрочем, эта мера не распространялась на впавших в ересь вторично, для которых по-прежнему оставалась одна только милость – не быть сожженным живым, а лишиться жизни менее страшным способом.

При генеральном инквизиторе Хуане Пардо де Тавере трибунал также был основан в Риме – буллой от 1 апреля 1545 года. Папа дал там права генеральных инквизиторов многим кардиналам и некоторым доминиканцам. Такая новость внушила опасениe испанским инквизиторам, как бы у них не отняли первенства, и папа вынужден был оправдываться и прислал формальное объяснение, говоря, что он не думает делать никаких перемен в прежних постановлениях, что учреждение новых генеральных инквизиторов не уменьшит прав, которыми пользуются другиe инквизиторы. Но на практике получилось так, что испанские инквизиторы начали упорно отстаивать свои права, да с такой силой, что они неоднократно не исполняли папские указания, если находили их не соответствующими своим приговорам.

Без сомнения, испанские инквизиторы действовали бы иначе, если бы не имели уверенности, что, обращаясь к королю и его политике, они заставляют королевскую власть принимать участие в своих распоряжениях и противиться повелениям пап. И папы при отсутствии такой опоры, конечно, не замедлили бы обьявить их бунтовщиками и, лишив сана, низвели бы на уровень простых пасторов.

При этом инквизиторы, не повинуясь папам, умудрялись также быть непокорными и королю, когда считали нужным отвергать его повеления. Так, например, в 1543 году, в то время, когда Карл V отнял у инквизиции право королевского суда, то есть привилегию судить за проступки, не касающиеся религии, барселонские инквизиторы затеяли процесс с вице-королем Каталонии за то, что он отдал под суд одного тюремщика, слугу инквизитора этого города. Инквизиторы смотрели на поступок вице-короля как на жестокое оскорбление трибунала веры, и они просили Карла V наказать его. Император, вопреки собственному указу 1535 года, повелел вице-королю просить прощения за оскорбление инквизиции.

Эль Греко. Хуан Пардо де Тавера. 1610

Почти в то же время та же «комедия» повторилась на Сицилии, где была учреждена инквизиция, зависящая от генерального инквизитора Испании. Вице-король острова представил суду двух слуг инквизиции, осужденных на телесное наказание. Начальник сицилийских инквизиторов подал на вице-короля жалобу Хуану Пардо де Тавере, и она получила удовлетворение – от Филиппа, управлявшего Испанией во время отсутствия Карла V. Юный принц, суеверный, как и его отец, тотчас предписал вице-королю покаяние, чтобы получить от инквизиции прощение.

Эти два события ясно показывают всю недальновидность политики испанских королей, которые, угождая необузданным требованиям инквизиторов, накликали на себя страшные беды. В самом деле, если бы вице-король Сицилии исполнился негодованием, столь справедливым в данных обстоятельствах, то он мог бы поднять всеобщую тревогу и уничтожить инквизицию. Сицилийцы настолько были расположены к разрушению трибунала, столь сильно желали свергнуть иго испанского инквизитора, что одно слово вице-короля могло бы сформировать поголовное ополчение.

* * *

В правление генерального инквизитора Хуана Пардо де Таверы появился также знаменитый самозванец Хуан Перес де Сааведра, известный под именем «ложного нунция Португалии».

В 1543 году этот человек находился в мадридской тюрьме, куда был доставлен из одного португальского города на границе Испании, в провинции Эстремадура, будучи арестованным 20 января 1541 года. Человек широкого образования, одаренный особенными способностями и замечательным талантом, Хуан Перес де Сааведра какое-то время упражнялся в подделке апостолических булл, королевских указов, предварительных решений советов и трибуналов, переводных векселей и подписей множества лиц. Он появился в Бадахосе, где все публично целовали ему руки, как у кардинала-легата.

Хуан Перес де Сааведра с удивительным совершенством подделал документы чрезвычайного легата, и этим обманом он сумел получить большие суммы денег в Португалии, в Эстремадуре и в Андалусии. Он даже утверждал, что у него есть разрешение на учреждение инквизиции в Португалии, и на это он тоже собрал немалые суммы денег. Из Бадахоса он перебрался в Севилью, где был принят в архиепископском доме, а потом поехал в Португалию. Однако Хуану Пардо де Тавере удалось заподозрить неладное, и мошенник был арестован, а потом приговорен инквизицией к десяти годам галер.

Историк Леонар Галлуа пишет: «Надобно представить себе все суеверие и невежество века, чтобы понять, каким образом простой монах, с одними только подложными грамотами, мог овладеть целым королевством. История этого наглеца, очищенная от всех басен, сплетенных на его счет, должна непременно иметь место в истории инквизиции»[275].

Истории Хуана Переса де Сааведры португальцы обязаны если не учреждением, то, по крайней мере, устройством трибунала. И уверения мошенника остались неприкосновенными под тем предлогом, что трибунал также был необходим для Португалии, так как там проживало множество иудеев, бежавших из Испании. Удивительно и другое: Сааведра, лжец и обманщик, был отправлен инквизицией на галеры, тогда как тот же трибунал регулярно сжигал христиан, людей честных и почтенных, находя их виновными в преступлениях мнимых и по доносам всевозможных клеветников и негодяев.

* * *

Хуан Пардо де Тавера умер в Вальядолиде 1 августа 1545 года.

По оценкам, в семилетнее служение Талаверы различные инквизиторы осудили 7720 человек, из которых 840 было сожжено живьем, а остальные были обречены на различные наказания и лишение имущества. И в это число не включены еще жертвы инквизиции, погибшие при том же генеральном инквизиторе в Америке и Индии. А там ситуация была поистине страшной. Да, обман Хуана Переса де Сааведры был обнаружен, и мошенника сослали на галеры, но инквизиция все-таки зацвела в обманутой им стране и затем распространилась по колониям Португалии, и особенно сурово было ее отделение в Ост-Индии, в колонии Гоа.

Хуана Пардо де Таверу сменил кардинал Гарсиа де Лоайса, человек весьма преклонных лет. Он родился в 1478 году, и в момент, когда он стал генеральным инквизитором, ему было 68 лет.

Он родился в дворянской семье в городе Талавера-де-ла-Рейна, обучался в доминиканских монастырях. В 1495 году вступил в орден. Потом он продолжил обучение философии и теологии в университете Вальядолида.

По окончании обучения Гарсиа де Лоайса работал в университете, возглавляя один из его колледжей, затем занял пост провинциала (главы конгрегации монастырей) в Толедо. Он принимал участие в очередном генеральном капитуле (коллегии) ордена в Риме в 1518 году, где был избран в ходе тайного голосования новым главой ордена, сменив на этом посту кардинала Томмазо де Вио, известного как Фома Каэтан.

Проведя несколько лет в путешествиях по Европе, инспектируя в силу должности генерального магистра доминиканские монастыри, Гарсиа де Лоайса вернулся в Испанию, где был высоко оценен императором Карлом V.

В 1524 году, по истечении шестилетнего срока, Гарсиа де Лоайса покинул пост главы доминиканцев, после чего император назначил его своим исповедником и советником, а 8 июня 1524 года, с одобрения римского папы, он предложил де Лоайсе пост епископа Осмы.

Гарсиа де Лоайса

Епископское рукоположение состоялось 29 сентября того же года. Епископ де Лоайса обладал высоким положением при мадридском дворе, занимал ряд важных политических постов.

9 марта 1530 года Гарсиа де Лоайса был назначен папой Климентом VII (в миру – Джулио Медичи) кардиналом, а в 1532 году он был переведен на кафедру Сигуэнсы (провинция Гвадалахара).

21 мая 1539 года Гарсиа де Лоайса стал архиепископом Севильи.

В последние годы жизни Гарсиа де Лоайса занимал также пост генерального инквизитора Испании. Он умер 22 апреля 1546 года в Мадриде.

В книге «Инквизиция» Леонара Галлуа читаем о нем следующее:

«Он ничего не произвел замечательного, потому что правил недолго; и хотя предложил императору исправить инквизицию по примеру бывшей до восшествия на трон Фердинанда Католика, но смерть остановила этот проект в 1545 году»[276].

* * *

Следует отметить, что Карл V, огорченный успехами реформатора Мартина Лютера в Германии и опасаясь появления его учения на юге Европы, пытался еще раз ввести инквизицию в Неаполь. Он знал о неудачной попытке, имевшей место до него, но надеялся на этот раз встретить покорность неаполитанцев.

Дон Педро Альварес де Толедо, вице-король Неаполя с 1532 года, получил приказание назначить инквизиторов и офицеров из местных людей, годящихся для выполнения этого дела. Список избранных следовало отправить генеральному инквизитору, чтобы тот определил их полномочия.

Эти распоряжения императора сначала не встретили сопротивления, но лишь только члены новой инквизиции взяли под арест несколько человек, как неаполитанцы вооружились, перебили часть испанских войск, а прочих загнали в крепость. Карл V, опасаясь всеобщего восстания, вступил с жителями в переговоры и привел их к покорности, но только на условии не вводить «новой инквизиции» в Неаполе.

Впрочем, она все же была введена. Карл V и папа Павел III (в миру – Алессандро Фарнезе) одновременно попытались сделать это. Неаполитанская епископская инквизиция была лишена большей части своих прав. Ей было запрещено производить конфискацию имущества осужденных – оно переходило к ближайшим родственникам. Новая инквизиция была введена в феврале 1547 года, правда, с различными оговорками, вроде того, что ее суду будут подлежать только церковники. Но все равно народные массы ответили на это таким недовольством, что часть инквизиторов была вынуждена бежать из Неаполя, а остальные погрязли в заговорах и сами стали жертвами римской инквизиции.

Эта борьба весьма замечательна тем, что папа Павел III открыто помогал неаполитанцам свергнуть испанскую инквизицию. Он употреблял все средства, чтобы разозлить неаполитанцев. И по этой причине римская инквизиция, введенная в Неаполе спустя три года, не встретила ни малейшего ропота и восторжествовала над испанским трибуналом.

Более того, папа Павел III учредил буллой Licet ab inicio (Следует изначала) «священную конгрегацию римской и вселенской инквизиции, ее священное судилище» с правом действия «во всем христианском мире, по сию и по ту сторону гор (Альп. – Авт.), во всей Италии, и подчиненную Римской курии». То есть римская инквизиция в данном случае победила и получила титул «верховной» – главной конгрегации.

Всё это показывает, какое участие принимала религия во всей «католической борьбе», жертвой которой постоянно был простой народ.

Гарсиа де Лоайса умер 22 апреля 1546 года. В его короткое правление было осуждено испанской инквизицией 780 человек, из которых 120 были сожжены лично и 60 in effigie (то есть символически, в изображении).

Таким образом, казни заметно ослабели, но как скоро бразды правления инквизиции попали в руки Фернандо де Вальдеса-и-Саласа, костры инквизиции ожили.

Фернандо де Вальдес-и-Салас, преемник Гарсиа де Лоайсы, родился в 1483 году в Астурии. Он был юристом, профессором канонического права в университете Саламанки, а затем его руководителем. Он был членом Высшего совета испанской инквизиции с 1516 года, епископом Оренсе, Овьедо и Леона, а потом – архиепископом Севильи и президентом Королевского совета Кастилии.

Генеральным инквизитором он был с 1547 по 1566 год.

Это был почти семидесятилетний старик, угрюмый и жестокий. Французский политический деятель и писатель Артюр Арну в своей «Истории инквизиции» называет его «вторым Торквемадой», а также «желчным стариком, снедаемым гордостью» и «варваром от природы».

Судьба позволила, чтобы жизнь этого человека продлилась необыкновенно: Вальдес работал на своей должности почти двадцать лет. Восьмой генеральный инквизитор издавал самые кровавые повеления и лично предал огню много людей.

Папа Павел III позволил допускать гранадских мавров ко всем гражданским должностям и духовным бенефициям, но Вальдес испросил у Карла V грамоту, позволяющую осуждать лютеран на сожжение, даже если бы они и просили примирения с церковью. Снова ручьями потекла кровь, и снова Испания затрепетала от страха. Снова инквизиторы преследовали несчастных без милосердия. Вальдес был также первой и единственной причиной упадка науки и водворения всеобщего дурного вкуса.

Костры Вальядолида, Севильи, Толедо и других городов вручили победу системе невежества, поддерживаемого инквизицией. Она преследовала многих ученых богословов: например, достаточно было одного знания восточных языков[277], чтобы быть уличенным в лютеранстве.

Фернандо де Вальдес-и-Салас много занимался запрещением книг. В частности, в 1559 году он опубликовал «Указатель запрещенных книг», куда входили произведения Эразма Роттердамского и многих других авторов.

Верховный совет и Карл V, со своей стороны, помогали деятельности генерального инквизитора. По указу императора опубликовали множество книжных реестров, и по всей империи вторично был произведен строжайший обыск.

Из ученых, преследуемых Вальдесом до смерти Карла V, можно назвать Бартоломе Карранса, толедского архиепископа и богослова, против которого генеральный инквизитор вооружился с таким ожесточением, что обнаружил в себе более соперничество, нежели ревность за веру. Иоанн де Дьё (Иоанн Божий, он же Жуан Сидаде), испанский религиозный деятель португальского происхождения, который посвятил себя нуждающимся, был также арестован по подозрению в магии и, вероятно, оказался бы в темнице, если бы не воспротивился тому сам папа. Один арагонский проповедник, красноречивый и убедительный, прозванный за свои обширные познания доктором Эгидием, сначала был осужден на покаяние, как весьма сильно подозреваемый в лютеранстве. Потом, когда император назначил его епископом в Тортосу, инквизиторы вознегодовали и заключили его в темницу. Нравственность и поведение Эгидия так были чисты, что сам император послал за него письменную защиту. Эгидий был освобожден и вскоре умер. Но инквизиторы не оставили в покое свою жертву: даже уже покойника объявили еретиком, приказали вырыть его труп и сжечь, а также конфисковать его имущество.

Жан-Поль Лоран. Римский папа и инквизитор. 1882

Эгидий был учеником Родригеса де Валеро, который оставил мир и посвятил себя чтению Библии. При каждой встрече с монахами и пасторами он укорял их за уклонение от чистого евангельского учения и, наконец, сам стал проповедовать учение Мартина Лютера и других реформаторов. Инквизиция поначалу не обращала внимания на Валеро, презирая его как психически больного по причине его неопрятной наружности, но потом все же велела арестовать. Его осудили как еретика и лжеучителя на пожизненное заключение.

Как пишет в своей «Истории инквизиции» Артюр Арну, «ученость делала человека уже подозрительным, а для того, чтобы из подозрительного сделаться преступником, довольно было простой прихоти судей»[278].

Например, одна пожилая дама (об этом рассказывает Артюр Арну, называя ее Марией Бургундской) была предана одним из своих слуг, донесшим, будто бы он сам слышал, как она сказала, что «у христиан нет ни совести, ни чести». Этого было достаточно, и ее арестовали, хотя ей было 85 лет. За неимением веских улик ее пять лет держали в тюрьме. Через пять лет (ей тогда было 90 лет), видя, что она ни в чем не сознается, ее подвергли пытке – такой жестокой, что она через несколько дней умерла, клятвенно заявив о своей невиновности. Однако инквизиторы, не делавшие никогда шага назад, предали огню ее кости, ее имущество сделалось добычей казны, а дети и потомки были обречены на бесславие.

* * *

Столь зверское убийство было совершено инквизиторами в год отречения Карла V, в 1556 году. Этот король Испании и император Священной Римской империи по неизвестным причинам отказался от престола и оставил корону своему сыну Филиппу II. Потом он удалился в монастырь Святого Юста в Эстрамадуре, где и умер через два года – 21 сентября 1558 года.

Карл V был последним императором, официально коронованным римским папой. По словам некоторых историков, он принял в своем уединении учение немецких протестантов, но эта информация выглядит совершенно неправдоподобно. Карл V не только умер католиком, но и оставил наказ своему сыну идти по стопам отца, ревностно истребляя и наказывая еретиков, какого бы звания они ни были.

Тициан. Император Карл V Габсбург. 1533

Карл еще потребовал от своего сына всюду покровительствовать трибуналам инквизиции. Сорокалетнее его правление придало инквизиции твердость, какую трудно было себе даже представить в эпоху его восшествия на престол, когда испанцы и фламандцы изъявили общее желание преобразовать инквизицию. Карл V не сдержал слова, данного им представителям Кастилии и Арагона. Он не хотел допустить никакой реформы, несмотря на все известные ему злоупотребления. И такая упорная ревность к инквизиции заставила многих говорить, что он был «духовный Дон Кихот» и «мститель за обиды, наносимые еретиками католической религии».

Итак, Карл V постоянно покровительствовал инквизиторам, и его заботливость о душевном спасении подданных простиралась столь далеко, что в обоих полушариях не было ни одной провинции, подвластной испанской монархии, где бы не учредили или не собирались учредить инквизицию.

* * *

Карл V умер 21 сентября 1558 года, но он еще в октябре 1555 года отказался от Нидерландов в пользу своего сына Филиппа, а 16 января 1556 года он, также в пользу Филиппа, сложил с себя и испанскую корону. Почему? Считается, что он разочаровался в идее строительства всеевропейской империи.

Его сын Филипп родился в 1527 году в Вальядолиде, а с 1552 года он находился в Нидерландах – в стране, которую полюбил. В стране, которую отец отдал ему для правления. И тут надо сказать, что до вступления на престол Карла V инквизиции в Нидерландах не существовало.

Немецкий поэт и историк Фридрих Шиллер рассказывает:

«Карл V впервые насадил в 1522 году инквизицию в Брабанте. В помощники инквизитору назначено было несколько священников; сам инквизитор был, однако, лицом светским. По смерти Адриана VI наследовавший ему Климент VII назначил трех инквизиторов для всех нидерландских провинций, а Павел III снова уменьшил число до двух, и их оставалось двое до самого начала волнений. В 1530 году, с согласия и при участии представителей сословий, были изданы указы против еретиков, послужившие основой для всех последующих подобных же указов; в них уже весьма определенно говорится об инквизиции. В 1550 году Карл V счел необходимым, вследствие быстрого распространения сектантства, возобновить и усилить эти указы. Город Антверпен воспротивился тогда введению инквизиции и счастливо избег ее. По духу своему эта нидерландская инквизиция, сообразуясь с народным характером, была, конечно, гораздо более человечной, нежели инквизиция в испанских странах. К тому же во главе ее не было не только ни одного доминиканца, но даже и ни одного иностранца. Инквизиция эта строго придерживалась тех указов, которые были всем и каждому известны и уже поэтому вызывали меньше отвращения. Как ни строго она судила, приговоры ее меньше зависели от личного произвола, и она не окружала себя такой таинственностью, как инквизиция испанская. Но Филипп желал проложить в Нидерланды дорогу именно испанской инквизиции, ибо она казалась ему наиболее удобным орудием для того, чтобы унизить дух этого народа и подготовить его к деспотизму»[279].

Антонио Ариас Фернандес. Филипп II и его отец Карл V

В царствование герцога Филиппа III Бургундского викарий (помощник) генерального инквизитора осудил нескольких еретиков, которые были сожжены в Лилле в 1448 году. Пьер Трусcар осудил на смерть в 1459 году многих жителей Водуа и нескольких важных граждан Артуа – по обвинению в ереси и колдовстве. Он действовал в качестве инквизитора епископа Аррасского, так что казни эти были делом не папской, а епископальной инквизиции. Когда же в Нидерландах появлялась надобность в инквизиторах, их приходилось вызывать из Германии или из Франции.

Возраставшее гонение потребовало собственного штата, и тогда Карл V в 1522 году обратился к своему бывшему воспитателю, которого возвел на папский престол.

Впрочем, император уже за год до этого назначил Франца Ван-дер-Гульста генеральным инквизитором Нидерландов. Этот человек, которого Эразм Роттердамский назвал «злейшим врагом науки», имел помощником кармелитского монаха Николая ван Эгмонда, прозванного тем же Эразмом «умалишенным с оружием в руках».

Генеральный инквизитор получил право вызывать на суд, брать под арест, заключать в тюрьму и пытать еретиков без соблюдения каких-либо законных формальностей. Впрочем, он мог выносить окончательный приговор не иначе как по соглашению с Лауренсом, президентом Мехельнского Великого совета, но тот был грубым невеждой, ненавидевшим науку, и на этого человека можно было смело рассчитывать: он был готов утверждать даже самые жестокие приговоры генерального инквизитора.

Папа Адриан VI (он же Адриан Буйенс из Утрехта) утвердил Ван-дер-Гульста в звании генерального инквизитора всех нидерландских провинций. Но его должность не отменяла инквизиторской должности епископов в епархиях. Таким образом, в Нидерландах была введена папская инквизиция. Франц Ван-дер-Гульст был человеком недалеким и, конечно же, не мог примирить нидерландцев с учреждением, ненавистным им по самой своей сущности. Впрочем, он не усидел на своем месте и двух лет: император отправил его в отставку за изготовление фальшивых документов.

В 1525 году папа Климент VI (в миру – Пьер Роже де Бофор-Тюренн) назначил на его место инквизиторами Бюденса, Гузо и Коппена. После смерти Коппена, в 1537 году, папа Павел III (в миру – Алессандро Фарнезе) назначил на его место Руарда Таппера и доктора Микаэля Друтиуса, а прочие двое остались на своих местах.

Власть папских инквизиторов постепенно расширялась, так что с 1545 года они не только стали совершенно независимы от епископальной инквизиции, но и приобрели право суда над самими епископами и даже архиепископами. Их они могли брать под арест и сажать в тюрьму. Им предоставлено было также право по собственному усмотрению выбирать себе наместников и заместителей.

Напомним, что Карл V правил Нидерландами с 1515 по 1555 год, а потом отказался от них в пользу своего сына Филиппа. В 1556 году он аналогично передал ему и испанскую корону. И Филипп начал «закручивать гайки». Инквизиторам было предоставлено право преследовать и наказывать еретиков и всех людей, заподозренных в протестантской ереси, а также их покровителей. Они были обязаны собирать с помощью нотариусов по всем провинциям письменные сведения о лицах, «зараженных ересью или сильно заподозренных в оной»[280]. Они имели право призывать в свидетели подданных его величества, как бы высоко те ни стояли по званию или положению, и требовать от них показаний против заподозренных лиц. Тех, кто не подчинялся этим требованиям, предписывалось казнить.

Император повелел всем своим судьям и другим должностным лицам «оказывать всякое содействие инквизиторам и слугам их в святом деле инквизиции, когда бы они этого ни потребовали»[281] – под страхом, в случае ослушания, наказания за покровительство ереси, то есть смерти. Инквизиторы имели право арестовать на месте всякое лицо, уличенное в ереси, предписав сделать это местному судье или кому другому по своему усмотрению. Ослушники наказывались смертью на костре или на плахе.

Историк А.Н. Овсянников описывает ситуацию в Нидерландах так: «Если виновный был духовного звания, то инквизиторы обязаны были „действовать быстро, без шума и формальностей, предписав императорскому советнику составить приговор или оправдание“. Если же подсудимый был светского звания, то инквизитор поручал провинциальному совету вынести приговор на основании эдиктов. В случаях, когда лица светского звания были заподозрены, но не уличены в ереси, инквизитор подвергал их наказанию „по соглашению с советником или с каким-нибудь другим юристом“. В заключение император предписывал инквизиторам „объявлять, что они исполняют не свое личное дело, а дело Христа, и стараться всех убедить в этом“. Но это предписание было, вероятно, трудно исполнять, так как ни один здравомыслящий человек не сомневался, что если бы Христос снова воплотился, то немедленно был бы вторично распят или сожжен заживо, где бы ни явился, во владениях Карла или Филиппа»[282].

То есть, по сути, еще при Карле V инквизиторы могли выносить приговор «сообразно с желанием инквизитора и помимо обычных судей»[283]. При Филиппе II все инструкции инквизиторам были подтверждены и даже усилены.

При нем наиболее прославился Питер Тительманс, ставший инквизитором Фландрии 2 июня 1545 года. Потом он руководил в этом звании Фландрией, Дуэ и Турнэ, то есть самыми богатыми и населенными провинциями Нидерландов. Этот человек отличался каким-то страшным юмором. Современные летописцы изображают его в виде уродливого беса.

«Рассказывают, – пишет про него американский историк Джон Лотроп Мотли, – будто он день и ночь разъезжал по стране совершенно один, размозжал дубиной головы трепещущим поселянам, далеко распространял вокруг себя ужас, хватал заподозренных у домашнего очага или с постели, бросал в тюрьму, пытал, вешал, жег без всякой тени следствия или письменного акта»[284].

Однажды с ним встретился на дороге светский судья, и он с удивлением спросил Тительманса, как он решается ездить один или в сопровождении одного-двух человек, арестовывая направо и налево. Сам судья при этом рассказал, что лично он не смеет приступить к исполнению моих обязанностей иначе как с вооруженным конвоем. Но Тительманс шутливо ответил, что судье приходится иметь дело с дурным народом, а ему бояться нечего, ведь он хватает только невинных и безобидных, которые не сопротивляются. И тогда судья удивился: если вы будете арестовывать всех хороших людей, а я всех дурных, то кто же тогда избежит наказания?

Неизвестно, что ответил на это инквизитор, но несомненно, что, как человек твердый, он продолжил делать свое дело. Питеру Тительмансу помогали адвокат Жан Полле и нотариус Николя де Ондт.

В 1545–1566 годах Питер Тительманс прямо или косвенно участвовал в 1120 процессах, в результате которых было казнено 127 человек.

Историк М.В. Барро отмечает:

«При Филиппе II испанская инквизиция тоже вмешивалась в дела Нидерландов. 16 февраля 1563 года, не довольствуясь пролитой уже кровью, она приговорила к смерти всех жителей Нидерландов как еретиков, а через 10 дней королевская прокламация подтвердила это постановление с указанием не обращать внимания ни на возраст, ни на пол, ни на состояние. Эта мера была достойна Филиппа II, который говорил, что лучше совсем не царствовать, чем царствовать над еретиками. Его желание сбылось, хотя против воли и неожиданно: 26 июля 1581 года Нидерланды объявили себя независимыми, исключая валлонские провинции»[285].

* * *

После этого Филипп II с такой же яростью набросился на протестантов Испании. Из Рима ему помогал папа Павел IV (в миру – Джанпьетро Карафа), в Испании – генеральный инквизитор Фернандо де Вальдес-и-Салас.

28-летний король и генеральный инквизитор нашли распоряжения Карла V недостаточными и принялись дополнять их.

В результате шпионы инквизиции рассеялись по всей стране. Арестовывать было приказано без пощады, по малейшему подозрению, и в первый же день в одной только Севилье арестовали 800 человек. В тюрьмах не оказалось места для этих узников, в места заключения пришлось обратить монастыри и частные дома.

Через 18 месяцев после первого ареста испанская инквизиция уже отпраздновала первые аутодафе в Вальядолиде, Гранаде, Толедо, Барселоне и Севилье. Самое торжественное происходило в Вальядолиде, в присутствии самого Филиппа II. 8 октября 1559 года на площади перед собором Святого Франциска была устроена платформа, покрытая коврами и орнаментами, для членов судилища, против нее – королевский балкон, посередине – громадный эшафот. В шесть часов утра со всех церквей раздался благовест, возвещая о начале церемонии. На площадь в традиционном порядке прибыла процессия монахов, инквизиторов, осужденных и стражей. Филипп сидел на своем балконе, около него – инфант дон Карлос, дальше – иностранные послы, гранды королевства и духовные особы. Речь произносил епископ Куэнкский. Когда он закончил, Фернандо де Вальдес-и-Салас громко воскликнул:

– Господи, помоги нам!

После чтения приговоров генеральный инквизитор отпустил грехи примиряемым с церковью, хотя большинство из них все-таки было наказано, одни – пожизненным заключением, другие – продолжительным покаянием, и все – конфискацией имущества. Осужденные на сожжение были преданы светской власти. Измученные пытками, они мужественно ожидали смертной казни. Впрочем, большинство воспользовалось снисхождением, они исповедовались и были удавлены перед сожжением. Только двое оказались упорными до конца. Один из них был Карлос де Сасо, флорентийский дворянин, ревностный лютеранин и проповедник лютеранства, который больше года сидел в тюрьме, но до конца оставался верен своим убеждениям. Когда накануне казни ему прочли смертный приговор, он попросил бумагу и написал обличение католицизма. Отправляясь на костер, Карлос де Сасо остановился около королевского балкона и грустно спросил, зачем тот истязает своих невинных подданных. А Филипп ему ответил, что если бы его собственный сын был еретиком, он бы сам сложил костер, чтобы сжечь его.

Другим упорным еретиком был доминиканец Доминго де Рохало. Когда после чтения приговора с него сняли монашескую рясу и заменили ее санбенито, он, несмотря на смех невежественной толпы, начал громко обличать жестокости и изуверство Рима.

Раздраженный Филипп приказал вставить ему в рот кляп.

Историк М.В. Барро констатирует:

«Филипп готов был надеть этот кляп всем испанцам, потому что усердие его в преследовании ереси не знало предела, и всё казалось ему недостаточным. В порыве ревности к религии он учредил даже особую инквизицию, галерную и флотскую, как будто боялся, что если не на суше, то на море от него спасется какой-нибудь еретик»[286].

Инквизиторы, кстати сказать, поспешили воспользоваться изуверством Филиппа и захотели получить от него разрешение образовать особое воинство по защите религии под названием ордена Святой Марии Белого Меча, члены которого были бы подчинены исключительно генеральному инквизитору. Но Филиппу вовремя кто-то подсказал, что тогда «наследники Торквемады» могли бы держать в страхе самих королей, и он поспешил отказать инквизиторам.

Фернандо де Вальдес-и-Салас умер в Мадриде в 1568 году. А вот король Филипп II прожил до 1598 года. Он был королем Кастилии и Арагона, королем Неаполя и Сицилии, герцогом Нидерландов и обладателем всех заморских владений Испании. А в 1580 году он присоединил к своим землям также и Португалию.

Британский историк Тоби Грин пишет:

«Вальдес стал кем-то вроде талисмана для инквизиции. Бесспорно, в истории трибуналов он оказался самым знаменитым после Торквемады великим инквизитором. Нарушить его волю было нелегко <…> Но у Вальдеса имелся свой „скелет в шкафу“: он стал отцом незаконнорожденного ребенка, будучи еще молодым человеком. В 1516 году это не помешало служителю церкви в возрасте 33 лет присоединиться к свите Сиснероса. А оттуда началось гладкое восхождение. В 1524 году великий инквизитор Манрике назначил его в Высший совет (Супрему). В 1535 году Вальдес стал президентом канцелярии в Вальядолиде, в 1546 году – архиепископом Севильи, а в 1547 году – великим инквизитором»[287].

Кстати, сразу же после того, как Фернандо де Вальдес-и-Салас стал генеральным инквизитором, он сделал ряд назначений. Его племянник Менендо стал инквизитором Вальядолида. Другие родственники (Диего де Вальдес и Диего Мелендес) были назначены на посты в инквизиции Мурсии и Гранады. Один из ближайших доверенных людей, Хартуно де Ибаргуэн, стал секретарем Супремы, брат Ибаргуэна Хуан – приемщиком конфискованного имущества в Астурии, Кастилии и Галисии. Вальдес также способствовал своему племяннику Хуану в продвижении по служебной лестнице. Ко времени смерти дяди Хуан уже стал инквизитором Сарагосы.

Этот человек почти не видел разницы между частным и общественным, о чем свидетельствует его непотизм. Этот малопонятный термин появился в Средние века, и происходит он от латинского nepos (в родительном падеже – nepotis), что значит «внук» или «племянник». По-нашему, это банальное «кумовство», то есть разновидность фаворитизма, заключающаяся в предоставлении привилегий родственникам или друзьям независимо от их профессиональных качеств.

Что же касается Филиппа II, то он усердно боролся с протестантами. Он запретил испанцам поступать в заграничные учебные заведения, учредил бдительный надзор над всей иностранной литературой, тайно проникавшей в Испанию, старался совсем отрезать «еретической чуме» доступ в свои владения. Инквизиторы при нем стали выполнять роль цензоров, имевших полномочия запретить печатание книг, в которых они находили ересь.

После смерти Вальдеса, при Филиппе II, было еще пять генеральных инквизиторов, имена которых сейчас никому ничего не говорят. А вот о том, что это были за времена, лучше всего говорит следующий факт: в царствование Филиппа II король Франции Карл IX Валуа устроил резню Варфоломеевской ночи, когда только в Париже, по различным оценкам, погибло около 3000 человек, а по всей Франции в погромах было убито более 30 000 гугенотов (протестантов-кальвинистов). В наше время это трудно воспринять иначе как дикость.

В своей «Истории инквизиции» Артюр Арну пишет:

«Если дому Валуа недоставало инквизиторов, то в палачах он не имел недостатка, их было так же вдоволь у Людовика XIV в семнадцатом столетии, как и у Людовика XV в восемнадцатом. Повсюду религиозный фанатизм был одинаков, повсюду те же акты невообразимого зверства ужасали весь мир, везде самые лучшие граждане и самые выдающиеся умы гибли под секирой палача или в огне костра»[288].

Эпоха Средневековья представляет собой очень неоднозначное явление. Начнем с того, что в исторической науке существует плюрализм мнений относительно самого понятия «Средние века». Этот термин впервые был введен итальянским гуманистом Флавио Бьондо. Он это сделал в 1453 году, до него же доминирующим термином для обозначения периода со времени падения Западной Римской империи (а именно после этого Античность перешла в Средневековье) было введенное Франческо Петраркой понятие «Темные века» (им сейчас обозначают более узкий отрезок времени – VI–VIII века).

Средневековье условно делится на три основных периода: раннее Средневековье (конец V века – середина XI века), классическое Средневековье (середина XI века – конец XIV века) и позднее Средневековье (XV–XVII века).

Дальше уже пошло Новое время (или новая история) – важнейший период в истории человечества, находящийся между Средневековьем и Новейшим временем. И, кстати, хоть понятие «Новое время» и утвердилось в научном обиходе, но смысл его во многом продолжает оставаться условным.

Отметим, что понятие «новая история» появилось еще в эпоху Возрождения, когда философы-гуманисты, осмысливая пути развития человечества, предложили трехчленное деление истории: древняя, средневековая и новая.

Историки различных школ по-разному интерпретируют вопрос о периодизации новой истории. Многие ее начало связывают с Английской революцией, начавшейся в 1640 году и известной также как Английская гражданская война (English Civil War), ставшей ярким признаком кризиса феодальных отношений.

А что же средневековая инквизиция?

В 1559 году, как уже говорилось, был учрежден «Указатель запрещенных книг», по которому осуществлялась цензура печатных изданий всего западного христианского мира. Но уже в XVIII веке инквизицию как локальный следственно-розыскной аппарат Священной канцелярии стали упразднять в отдельных странах. В частности, в революционной Франции ее запретил Наполеон Бонапарт, а в Латинской Америке она исчезла во время войны за независимость испанских колоний 1810–1826 годов.

Однако не стоит думать, что могущественная инквизиция сдалась без боя. В свое время испанская инквизиция проникла в Нидерланды и Португалию, а также послужила образцом для итальянских и французских инквизиторов. В Нидерландах она была введена императором Карлом V в 1522 году. В Португалии инквизиция была установлена в 1536 году и оттуда распространилась на португальские колонии в Ост-Индии, где ее центром стала провинция Гоа. В XVI веке действия инквизиции распространились также и на новооткрытые американские земли, где индейцев сжигали сотнями как за отступление от христианства, так и за человеческие жертвоприношения.

В годы правления испанского короля Карла IV, несмотря на реакцию, спровоцированную Великой французской революцией, происходил упадок инквизиции. Распространились идеи Просвещения о том, что чрезмерное влияние Церкви является препятствием общественному прогрессу. Государственные деятели Мануэль Годой (фаворит королевы Марии Луизы и ее мужа Карла IV) и видный масон Антонио Алькала Гальяно были настроены крайне враждебно к средневековому учреждению, ставшему воплощением «черной легенды» об Испании на международном уровне и не соответствовавшему ее политическим интересам. К тому же запрещенные инквизицией книги все равно имели хождение в государственных книжных магазинах Севильи, Саламанки и Вальядолида.

Франсуа Жерар. Король Испании Хосе Примеро (Жозеф Бонапарт)

Инквизиция была отменена в период руководства страной старшего брата Наполеона Жозефа Бонапарта. Он сделал это своим указом от 4 декабря 1808 года, но Фердинанд VII (сын Карла IV) восстановил инквизицию в 1814 году, возвратившись на престол.

Инквизиция была повторно отменена во время революции 1820 года, но после подавления революции в 1823 году она была вновь воссоздана под названием Трибуналов веры (La Junta de Fe или Tribunal de la Fe). Ее последней жертвой считается Каэтано Антонио Риполь, казненный 31 июля 1826 года.

* * *

Этот человек родился в 1778 году. Он служил в испанской армии во время Пиренейской войны и попал в плен к французам. В послереволюционной Франции он познакомился с учениями различных вольнодумцев, в частности – с деизмом, признававшим существование Бога и присутствие божественного в каждом человеке, но отрицавшего догматы религий. По мнению деистов, после сотворения мира Бог практически не вмешивается в дела своего творения, а познать Творца можно с помощью логики и науки.

После окончания войны и освобождения из плена Риполь стал работать учителем в бедном квартале в пригороде Валенсии, и там он убеждал своих учеников не произносить «Аве Мария» и не креститься, утверждая, что спасения души можно достичь и без церкви. Он также говорил, что в постные дни можно есть мясо. Понятно, что необразованные местные жители были не в восторге от такого учителя, который отказывался почитать католические традиции и детей учил тому же.

Короче говоря, на Риполя донесли, и осенью 1824 года он был арестован. Почти два года его держали в тюрьме, безуспешно убеждая отречься от ереси. На судебном процессе председательствовал инквизитор Мигель Торанзо. Каэтано Антонио Риполь был обвинен в ереси за отрицание непогрешимости церкви, неверие в Святую Троицу, божественность Христа и девство Марии, его матери.

Каэтано Антонио Риполь

Пытаясь защитить себя, Риполь заявил, что он не католик, и потому его дело не относится к церковной юрисдикции. Но обвинители нашли подтверждение его крещения в метрической книге его родного города Сольсоны. Трибунал веры (по сути, это была «старая добрая» инквизиция) признал Риполя виновным в ереси и передал его дело королевскому суду, который приговорил его как «упорствующего и злобствующего еретика» к смертной казни через повешение, символическому сожжению тела и конфискации имущества.

В понедельник 31 июля 1826 года закованного в кандалы и одетого во все черное ветерана, сражавшегося за независимость Испании, верхом на осле привезли на рыночную площадь Валенсии. Перед казнью ему вновь предложили отречься от взглядов и «примириться» с церковью, но Каэтано Антонио Риполь отказался и поднялся на эшафот. Перед смертью он сказал: «Я умираю примиренным с Богом и человеком»[289]. После казни его тело поместили в бочку, разрисованную языками пламени, и зарыли ее за пределами кладбища, на «неосвященной» земле.

* * *

Инквизиция была окончательно отменена 15 июля 1834 года указом, подписанным регентом Марией Кристиной Бурбон-Сицилийской, вдовой Фердинанда VII. Имущество инквизиции было обращено на погашение государственного долга.

В Португалии инквизиция была сильно ограничена в министерство маркиза де Помбаля, а при короле Жуане VI, правившем в 1816–1826 годах, она была совсем уничтожена.

Во Франции инквизиция была уничтожена в 1772 году, в Тоскане и Парме – в 1769 году, в Сицилии – в 1782 году, в Риме – в 1809 году.

В Сардинии инквизиция просуществовала до 1840 года.

В Риме инквизиция была восстановлена папой Пием VII (в миру – Грегорио Луиджи Барнаба Кьярамонти) в 1814 году, и там она просуществовала до 1908 года. За это время она успела объявить утверждение Николая Коперника о том, что солнце неподвижно и находится в центре вселенной, а Земля движется вокруг него, «глупым и абсурдным», а также «формально еретическим» и «ошибочным в вере».

В 1633 году она судила Галилео Галилея и признала его «сильно подозреваемым в ереси»[290].

Но, если кто не знает, против Галилея было два процесса (в 1616-м и в 1632 году), и первый процесс закончился для него вполне благополучно. А потом Галилей написал книгу «Диалог о двух главнейших системах мира», и там он опять стал отстаивать запрещенную систему Коперника. Более того, Галилей заявил, что Священное Писание не является единственным источником истины, и это стало очень серьезным аргументом для инквизиторов. И вот уже второй процесс закончился для Галилея печально: ученого вынудили окончательно отречься от своих взглядов, и он провел остаток жизни под домашним арестом.

Франц Ксавьер Винтерхальтер. Мария-Кристина Бурбон-Сицилийская. 1841

Галилео Галилей на суде инквизиции в Риме в 1633 году

Джордано Бруно провел в римских тюрьмах семь лет, не соглашаясь признать свои убеждения ошибкой, и был сожжен на костре 17 февраля 1600 года. Но он принял смерть исключительно за то, что отстаивал идею о бесконечности вселенной и множественности миров, а также за то, что утверждал, что Христос не был богочеловеком, а это в те далекие времена было очень серьезно в плане позиционирования самого себя в качестве еретика.

Историк Тоби Грин пишет: «Страх перед идеями Просвещения в кругах инквизиции был настолько велик, что книги, распространяющие новые научные и технические идеи, часто запрещались. Когда в 1748 году математик Хуан Хорхе написал книгу, в которой утверждал, что Солнце находится в центре Солнечной системы, инквизитор Перес Прадо старался запретить ее на том основании, что в предшествующем столетии в Риме состоялся суд над Галилеем. В тандеме с этим страхом перед наукой цензоры инквизиции (квалификаторы) писали с осуждением о странах, где разрешалась „свобода совести“, будто подобная свобода нетерпима».

Итальянский историк Андреа Дель Кол подсчитал, что из примерно 51 000–75 000 дел, рассмотренных инквизицией в Италии после 1542 года, около 1250 человек довели до смертного приговора[291].

Затем римская инквизиция была переименована в «Священную Конгрегацию доктрины веры», и работа этого учреждения стала строиться в строгом соответствии с действующим тогда в католических странах законодательством.

Сегодня «Конгрегация доктрины веры» управляется особым кардиналом-префектом и занимается исключительно внутренними делами церкви.

Казнь Джордано Бруно

* * *

В заключение хочется еще раз сказать о том, что все авторы, пишущие об инквизиции, в основном манипулируют одними и теми же цифрами, наводящими ужас. Создается впечатление, что жертв инквизиции было сотни тысяч, а само слово «инквизиция» давно уже используется как ругательство. И страшным «лидером» тут обычно называют Испанию.

Артюр Арну в своей «Истории инквизиции» пишет:

«Общий итог жертв инквизиции в Испании за период времени с 1481 по 1826 год составляет 340 921 человек, не считая тех, кто был приговорен к тюремному заключению, к каторжным работам и к изгнанию в царствование Фердинанда VII, а число этих жертв весьма значительно»[292].

Историк С.Г. Лозинский, ссылаясь на данные Хуана Антонио Льоренте, пишет, что инквизицией с 1481 по 1809 год был приговорен 341 021 человек, из них 31 912 были сожжены лично, 17 659 – in effigie (то есть символически), а 291 450 подверглись тюремному заключению и другим наказаниям[293].

А еще к жертвам, пострадавшим на Пиренейском полуострове, обычно прибавляют все приговоры, приведенные в исполнение в других подведомственных испанской инквизиции странах (Сицилия, Сардиния, Фландрия, Америка, Индия и т. д.), и мир содрогается от количества несчастных, загубленных инквизиторами ради того, чтобы сделать из них «правильных католиков».

Принято считать, что бесчисленные трибуналы инквизиции отличались друг от друга лишь незначительными оттенками жестокости или положением лиц, подвергшихся преследованию и сделавшихся жертвами этой страшной машины.

Но вот вопрос: а были ли все без исключения инквизиторы религиозными фанатиками? Нет, конечно. Большинство из них были, прежде всего, следователями. То есть они были даже не теологами, а юристами. Да, они опирались на свои собственные правила, но у них имелись четкие инструкции, и они вели сбор доказательств. Но, конечно же, они иногда ошибались. И, конечно же, среди них попадались нечистоплотные люди. Не зря же говорят, что сила обеспечивает господство, а господство ведет к злоупотреблению.

Жозеф-Николя Робер-Флёри. Галилео Галилей перед судом святой инквизиции.

Да, как пишет историк Марселен Дефурно, «каждый мог оказаться жертвой клеветнического доноса»[294]. Но при этом угроза, висевшая над всеми, «ничуть не уменьшала уважения и привязанности испанцев к учреждению, которое, защищая чистоту веры, казалось духовным стражем всей Испании»[295].

Историк Е.Э. Юрчик в связи с этим утверждает: «Пытки и костры? Пытки были, как и в любом другом суде того времени. Приписывание испанской инквизиции особой изощренной пыточной жестокости в ведении судебного процесса – это миф, поскольку пытка употреблялась в европейском судопроизводстве вплоть до XVIII, а то и XIX века. В инквизиции применение пытки не считалось необходимостью, но она применялась. Применение пытки было ограничено правилами. Типы пыток были строго оговорены»[296].

Те сотни тысяч человек, о которых говорит Хуан Антонио Льоренте, а за ним и другие историки, повторяющие его цифры, нельзя воспринимать на веру. Жертвами инквизиции традиционно считают всех, кто попадал в поле зрения трибунала. «Но, во-первых, – говорит Е.Э. Юрчик, – не все были осуждены – многие были освобождены от подозрения в провинности, многие из этих „жертв“ сумели избежать всех видов наказаний и просто скрылись <…> Представление о буквально миллионах жертв испанской инквизиции сильно преувеличено»[297].

Ну, а пытаться подсчитать какое-то среднее количество людей, погибших по приговору инквизиции за период с 1481 по 1826 год, то есть за 345 лет, нереально. Представление же о том, что главная задача инквизитора заключалась в том, чтобы любыми путями выбить у обвиняемого признание в ереси, а потом непременно сжечь его на костре, – это вообще даже не миф, а какой-то «правильно организованный бред». На самом деле инквизиторы старались не доводить до смертной казни, так как это было признанием их собственного поражения (им гораздо важнее было убедить еретика в том, что он неправ). Так что, да, инквизиция была репрессивным институтом, но очень многие представления о ней явно преувеличены.

Дефурно, Марселен. Повседневная жизнь Испании золотого века. Москва, 2004. С. 160.

Там же. С. 160–161.

 Publications Relating to Various Aspects of Communism. Issues 1–15. United States Congress, 1946. P.19.

 Ballestros Beretta, Antonio. Sintesis de Historia de España. Barcelona, 1952. P. 233–234.

 Ceccaroni, Agostino. Piccola Enciclopedia Ecclesiastica. Milano, 1953. Р. 716.

 Нечаев С.Ю. Торквемада. ЖЗЛ. Малая серия. Выпуск 8. Москва, 2010. С. 268.

 Pinta Llorente, Miguel de la. La Inquisición española y los problemas de la cultura y de la intolerancia. Tome I. Madrid, 1953. P. 7–8.

 Maistre, Joseph de. Considérations sur la France suivi de l’Essai sur le principe générateur des constitutions politiques et des Lettres à un gentilhomme russe sur l’Inquisition espagnole. Bruxelles, 1858. P. 297–298.

 Maistre, Joseph de. Considérations sur la France suivi de l’Essai sur le principe générateur des constitutions politiques et des Lettres à un gentilhomme russe sur l’Inquisition espagnole. Bruxelles, 1858. P. 286.

 Ceccaroni, Agostino. Piccola Enciclopedia Ecclesiastica. Milano, 1953. Р. 717.

 Enciclopedia Cattolica. Volume VII. Vaticano, 1951. P. 47.

 Vacandard, Elphège. The Inquisition. A Critical and Historical Study of the Coercive Power of the Church. New York, 1940. P. V–VI.

 Ibid. P. VIII–IX.

 Ibid. P. 187.

 Pichon, Charles. Le Vatican. Paris, 1960. Р. 251.

 Ibid.

 Кураев, Андрей. Неамериканский миссионер. Саратов, 2005. С. 21–22.

 Там же. С. 25.

  Douais, Celestin. L’Inquisition, ses origines, sa procédure. Paris, 1906. Р. 63.

 Chesterton G.K. The Collected Works. Tome 37. San Francisco, 2012. P. 38.

 Кураев, Андрей. Неамериканский миссионер. Саратов, 2005. С. 21.

 Kamen, Henry. Inquisition and Society in Spain in the Sixteenth and Seventeenth Centurie. Indiana University Press, 1985. Р. 183.

Ли, Генри Чарльз. История инквизиции в Средние века. Том 1. Санкт-Петербург, 1911. С. 284.

Menéndez y Pelayo, Marcelino. Historia de los Heterodoxos españoles. Volume 3. Madrid, 1882. P. 284.

 Lopez Martines, Nicolas. Los judaizantes castellanos y la Inquisición en tiempo de Isabel la Católica. Salamanca, 1954. P. 264.

Menéndez y Pelayo, Marcelino. Historia de los Heterodoxos españoles. Volume 3. Madrid, 1882. P. 284.

 Menéndez y Pelayo, Marcelino. Historia de los Heterodoxos españoles. Volume 2. Madrid, 1881. P.280.

 Нечаев С.Ю. Торквемада. ЖЗЛ. Малая серия. Выпуск 8. Москва, 2010. С. 277.

 Atard, Vicente Palacio. Razón de la Inquisición. Madrid, 1954. P.14.

  Галлуа, Леонар. Инквизиция. Первый том. Санкт-Петербург, 1845. С. 2–3.

 Религии мира. Энциклопедический словарь. Москва, 2006. С. 216.

 Галлуа, Леонар. Инквизиция. Первый том. Санкт-Петербург, 1845. С. 3–4.

Галлуа, Леонар. Инквизиция. Первый том. Санкт-Петербург, 1845. С. 9.

 Галлуа, Леонар. Инквизиция. Первый том. Санкт-Петербург, 1845. С. 19.

 Запреты понтифика. Еврейская панорама. № 7(61). Июль 2019 года (https://evrejskaja-panorama.de)

 Галлуа, Леонар. Инквизиция. Первый том. Санкт-Петербург, 1845. С. 24–25.

 Галлуа, Леонар. Инквизиция. Первый том. Санкт-Петербург, 1845. С. 29.

 Папа Григорий IX в 1227 году отлучил Фридриха от церкви. В 1230 году, после того как тот принял участие в Шестом крестовом походе, его отношения с папской курией улучшились, и отлучение было снято. Всего же Фридрих трижды отлучался от церкви, но реальной силы эти решения не имели.

 Будда, Конфуций, Савонарола, Торквемада, Лойола. ЖЗЛ. Санкт-Петербург, 1998. С. 245.

 Будда, Конфуций, Савонарола, Торквемада, Лойола. ЖЗЛ. Санкт-Петербург, 1998. С. 245.

 Будда, Конфуций, Савонарола, Торквемада, Лойола. ЖЗЛ. Санкт-Петербург, 1998. С. 245.

 Григулевич И.Р. История инквизиции. Москва, 1970. С. 228.

 Sévillia, Jean. Historiquement correct. Pour en finir avec le passé unique. Paris, 2003. Р. 60–61.

 Ibid. Р. 61.

 Sévillia, Jean. Historiquement correct. Pour en finir avec le passé unique. Paris, 2003. Р. 62.

 Льоренте, Хуан Антонио. Критическая история испанской инквизиции. Том 1. Москва, 1936. С. 92.

 Фроянов И.Я. Древняя Русь. Опыт исследования истории социальной и политической борьбы. Санкт-Петербург, 1995. С. 135.

 Кураев, Андрей. Неамериканский миссионер. Саратов, 2005. С. 30–33.

 Николас Эймерик (Эймерик Жеронский) – глава инквизиции королевства Арагон в середине – второй половине XIV века, автор «Руководства по инквизиции».

 Эмманюэль Ле Руа Лядюри – современный французский историк.

 Sévillia, Jean. Historiquement correct. Pour en finir avec le passé unique. Paris, 2003. Р. 64–65.

 Григулевич И.Р. История инквизиции. Москва, 1970. С. 162.

 Льоренте, Хуан Антонио. Критическая история испанской инквизиции. Том 1. Москва, 1936. С. 92.

 Там же. С. 97.

 Sévillia, Jean. Historiquement correct. Pour en finir avec le passé unique. Paris, 2003. Р. 64.

 Pernoud, Régine. Pour en finir avec le Moyen Age. Paris, 1977. P. 105.

 Льоренте, Хуан Антонио. Критическая история испанской инквизиции. Том 1. Москва, 1936. С. 120.

 Sévillia, Jean. Historiquement correct. Pour en finir avec le passé unique. Paris, 2003. Р. 68.

 Sévillia, Jean. Historiquement correct. Pour en finir avec le passé unique. Paris, 2003. Р. 64.

 Григулевич И.Р. История инквизиции. Москва, 1970. С. 228.

 Sévillia, Jean. Historiquement correct. Pour en finir avec le passé unique. Paris, 2003. Р. 64.

 Sévillia, Jean. Historiquement correct. Pour en finir avec le passé unique. Paris, 2003. Р. 70.

 Григулевич И.Р. История инквизиции. Москва, 1970. С. 231.

 Sévillia, Jean. Historiquement correct. Pour en finir avec le passé unique. Paris, 2003. Р. 75.

 Ibid. Р. 75–76.

Льоренте, Хуан Антонио. Критическая история испанской инквизиции. Том 1. Москва, 1936. С. 120.

 Там же.

 Григулевич И.Р. История инквизиции. Москва, 1970. С. 228.

 Убийство первого инквизитора Арагона (http://aminpro.ru)

 Кара-Мурза С.Г. Опять вопросы вождям. Москва, 1998. С. 393.

 Марраны (от испанского marrar, что значит «заблуждаться») – так христианское население Испании и Португалии называло евреев, принявших христианство, и их потомков, независимо от степени добровольности обращения.

 Льоренте, Хуан Антонио. Критическая история испанской инквизиции. Том 1. Москва, 1936. С. 122.

 Эрмандады (исп. hermandades – братства) – союзы городов и крестьянских общин, которые создавались в эпоху почти полного отсутствия полиции для защиты и самообороны во время войн с арабами, а также для борьбы с разбойниками и разбойничавшими рыцарями. Первая эрмандада – Астурийская – была создана в 1115 году. В XIII веке многие эрмандады создавались для противодействия стремлению центральной (королевской) власти унифицировать управление и ущемить автономию городов. Особенно широкое распространение эрмандады получили в XIII–XIV веках (в частности, в Кастилии). Они имели значительные права, свое управление и вооруженные отряды (полицейское ополчение). В 1476 году города и крестьянские общины Кастилии, Леона и Астурии объединились в так называемую «Святую эрмандаду», чье самоуправление просуществовало до 1498 года.

 На территории нынешней Испании инквизицию учредил еще папа Григорий IX в XIII веке, но широкого распространения она не получила, а во второй половине XV века, например, на территории Кастилии и вовсе не было ни одного инквизитора.

 Льоренте, Хуан Антонио. Критическая история испанской инквизиции. Том 1. Москва, 1936. С. 123.

 Дефурно, Марселен. Повседневная жизнь Испании золотого века. Москва, 2004. С. 163.

 Дефурно, Марселен. Повседневная жизнь Испании золотого века. Москва, 2004. С. 165.

 Лозинский С.Г. История папства. Москва, 1961. С. 242.

 Там же.

 Льоренте, Хуан Антонио. Критическая история испанской инквизиции. Том 1. Москва, 1936. С. 129.

 Льоренте, Хуан Антонио. Критическая история испанской инквизиции. Том 1. Москва, 1936. С. 130.

 Нечаев С.Ю. Торквемада. ЖЗЛ. Малая серия. Выпуск 8. Москва, 2010. С. 116.

 Льоренте, Хуан Антонио. Критическая история испанской инквизиции. Том 1. Москва, 1936. С. 144.

 Hefele, Karl Joseph von. Le cardinal Ximénès et l’église d’Espagne à la fin du XVe et au commencement du XVIe siècle pour servir à l’histoire critique de l’Inquisition. Paris, 1860. Р. 282.

 Льоренте, Хуан Антонио. Критическая история испанской инквизиции. Том 1. Москва, 1936. С. 145.

 Галлуа, Леонар. Инквизиция. Первый том. Санкт-Петербург, 1845. С. 83–84.

 Чернядьева Н.А. Международный терроризм: происхождение, эволюция, актуальные вопросы правового противодействия. Москва, 2016 (https://litgid.com)

 Bouzy, Olivier. Jeanne d’Arc. Paris, 2019. P. 82.

 Нечаев С.Ю. Альтернативная история Жанны д’Арк. Москва, 2021. С. 143.

 Senzig, Roger & Gay, Marcel. L’affaire Jeanne d’Arc. Paris, 2007. P. 170–171.

 Ibid. P. 172.

 Сикари, Антонио. Святая Жанна д’Арк. Глава из книги «Портреты святых» (https://library.unavoce.ru)

 Нечаев С.Ю. Альтернативная история Жанны д’Арк. Москва, 2021. С. 145.

 Baune, Colette. Jeanne d’Arc. Paris, 2009. P. 357.

 Ibid. P. 429.

 Ibid. P. 429–430.

 Ibid. P. 430.

 В исторической литературе его еще называют Буагийомом.

 Райцес В.И. Процесс Жанны д’Арк. Москва, 1964. С. 89.

 Senzig, Roger & Gay, Marcel. L’affaire Jeanne d’Arc. Paris, 2007. P. 99.

 Нечаев С.Ю. Альтернативная история Жанны д’Арк. Москва, 2021. С. 151.

 Нечаев С.Ю. Альтернативная история Жанны д’Арк. Москва, 2021. С. 152.

 Там же.

 Там же. С. 153.

 Нечаев С.Ю. Альтернативная история Жанны д’Арк. Москва, 2021. С. 154.

 Нечаев С.Ю. Альтернативная история Жанны д’Арк. Москва, 2021. С. 154.

 Твен, Марк. Жанна д’Арк. Москва, 2010 (https://www.litres.ru)

 Райцес В.И. Жанна д’Арк. Факты, легенды, гипотезы. Санкт-Петербург, 2003. С. 218.

 Райцес В.И. Жанна д’Арк. Факты, легенды, гипотезы. Санкт-Петербург, 2003. С. 219.

 Нечаев С.Ю. Альтернативная история Жанны д’Арк. Москва, 2021. С. 159.

 Райцес В.И. Процесс Жанны д’Арк. Москва, 1964. С. 89.

 Нечаев С.Ю. Альтернативная история Жанны д’Арк. Москва, 2021. С. 161.

 Нечаев С.Ю. Альтернативная история Жанны д’Арк. Москва, 2021. С. 161.

 Нечаев С.Ю. Альтернативная история Жанны д’Арк. Москва, 2021. С. 163.

 Там же.

 Нечаев С.Ю. Альтернативная история Жанны д’Арк. Москва, 2021. С. 167.

 Нечаев С.Ю. Альтернативная история Жанны д’Арк. Москва, 2021. С. 168.

 Данэм, Берроуз. Герои и еретики: политическая история западной мысли. Москва, 1967. С. 292.

 Нечаев С.Ю. Альтернативная история Жанны д’Арк. Москва, 2021. С. 169–170.

 Данэм, Берроуз. Герои и еретики: политическая история западной мысли. Москва, 1967. С. 292.

 Твен, Марк. Жанна д’Арк. Москва, 2010 (https://www.litres.ru)

 Нечаев С.Ю. Альтернативная история Жанны д’Арк. Москва, 2021. С. 172.

 Нечаев С.Ю. Альтернативная история Жанны д’Арк. Москва, 2021. С. 173.

 Там же.

 Нечаев С.Ю. Альтернативная история Жанны д’Арк. Москва, 2021. С. 174.

 Райцес В.И. Процесс Жанны д’Арк. Москва, 1964. С. 106.

 Григулевич И.Р. История инквизиции. Москва, 1970. С. 214.

 Нечаев С.Ю. Альтернативная история Жанны д’Арк. Москва, 2021. С. 177.

 Нечаев С.Ю. Альтернативная история Жанны д’Арк. Москва, 2021. С. 179.

 Нечаев С.Ю. Альтернативная история Жанны д’Арк. Москва, 2021. С. 181.

 Нечаев С.Ю. Альтернативная история Жанны д’Арк. Москва, 2021. С. 182.

 Данэм, Берроуз. Герои и еретики: политическая история западной мысли. Москва, 1967. С. 294.

 Райцес В.И. Жанна д’Арк. Факты, легенды, гипотезы. Санкт-Петербург, 2003. С. 225.

 Нечаев С.Ю. Альтернативная история Жанны д’Арк. Москва, 2021. С. 187–188.

 Там же. С. 188.

 Там же.

 Нечаев С.Ю. Альтернативная история Жанны д’Арк. Москва, 2021. С. 188.

 Райцес В.И. Жанна д’Арк. Факты, легенды, гипотезы. Санкт-Петербург, 2003. С. 215.

 Чернядьева Н.А. Международный терроризм: происхождение, эволюция, актуальные вопросы правового противодействия. Москва, 2016 (https://litgid.com)

 Жиль де Монморанси-Лаваль, барон де Рэ (http://www.people.su)

 Heers, Jacques. Gilles de Rais. Paris, 2005. Р. 193.

 Heers, Jacques. Gilles de Rais. Paris, 2005. Р. 188–191.

 Bataille, George. Le procès de Gilles de Rais. Рaris, 1972. Р. 203.

 Бэринг-Гулд, Сабин. Книга оборотней. Москва, 2010. С. 191–192.

Bataille, George. Le procès de Gilles de Rais. Рaris, 1972. Р. 223.

 Тогоева О.И. Сказка о Синей Бороде (http://svr-lit.ru)

 Гречена, Евсей. Жиль де Рэ. Маршал Синяя Борода. Москва, 2013. С. 158–159.

 Бэринг-Гулд, Сабин. Книга оборотней. Москва, 2010. С. 199–200.

 Гречена, Евсей. Жиль де Рэ. Маршал Синяя Борода. Москва, 2013. С. 164.

 Bataille, George. Le procès de Gilles de Rais. Рaris, 1972. Р. 236.

 Гречена, Евсей. Жиль де Рэ. Маршал Синяя Борода. Москва, 2013. С. 168.

 Тогоева О.И. Сказка о Синей Бороде (http://svr-lit.ru)

 Heers, Jacques. Gilles de Rais. Paris, 2005. Р. 8.

 Жан V – герцог Бретонский. Британский исследователь Рассел Хоуп Робинс, издавший «Энциклопедию колдовства и демонологии», объясняет эту ситуацию так. В 1436 году родственники Жиля де Рэ добились особого королевского указа, запрещающего ему продавать свои имения. Но, несмотря на запрет, имения маршала хотел получить Жан V. Учитывая фактическую независимость Бретани на тот момент, это было вполне возможно. В 1440 году казначей герцога приобрел у Жиля де Рэ его замок Сен-Этьен-де-Мер-Морт. Но когда брат покупателя Жан ле Феррон явился к маршалу, чтобы подписать бумаги, тот по какой-то причине его избил и заточил в тюрьму. С этого момента, по мнению Рассела Хоупа Робинса, и начались преследования Жиля де Рэ.

 Тогоева О.И. Сказка о Синей Бороде (http://svr-lit.ru)

 Heers, Jacques. Gilles de Rais. Paris, 2005. Р. 194.

 Супруга Жиля де Рэ.

 Бордонов, Жорж. Реквием по Жилю де Рэ. Москва, 1993 (https://www.litmir.me)

 Vallet de Viriville, Auguste. Histoire de Charles VII roi de France et de son époque. Tome II. Paris, 1863. P. 418–419.

 Ясинский И.И. Маршал Синяя Борода // Исторический вестник. Год четырнадцатый. Том 54. Санкт-Петербург, 1893. С. 230.

 Ясинский И.И. Маршал Синяя Борода // Исторический вестник. Год четырнадцатый. Том 54. Санкт-Петербург, 1893. С. 230.

 Там же.

Prouteau, Gilbert. Gilles de Rais ou La gueule du loup. Paris, 1992. Р. 220.

 Жиль де Рэ был оправдан. Об оправдании написали бельгийская Le Soir, английская The Guardian, The New York Times и др. Газеты писали, что суд обратился к президенту Франции Франсуа Миттерану с просьбой реабилитировать Жиля де Рэ, чтобы «восстановить историческую справедливость». Тем не менее представители университетского научного сообщества увидели в суде, организованном Жильбером Пруто, всего лишь спектакль: это заседание якобы не имело никаких формальных прав реабилитировать или не реабилитировать осужденных.

Рерих Е.И. Письма. Том II (1934 год). Москва, 2013. С. 379.

 Будур Н.В. Инквизиция: гении и злодеи. Москва, 2006. С. 216.

Арну, Артюр. История инквизиции. Москва, 2017. С. 32.

 Арну, Артюр. История инквизиции. Москва, 2017. С. 32.

 Галлуа, Леонар. Инквизиция. Первый том. Санкт-Петербург, 1845. С. 78–79.

 Мы не будем тут вдаваться в филологические тонкости и спорить о том, что такое испанский язык (español), который иногда называют кастильским (castellano). В любом случае язык этот зародился в средневековом королевстве Кастилия, и он, конечно же, отличается от языков других регионов Испании (каталанского, галисийского и т. д.). Кстати сказать, многие филологи считают, что каталанский, галисийский, баскский, арагонский и астурийский – это вообще не испанские языки. Испанцы обычно называют свой язык испанским, когда он упоминается вместе с иностранными языками, и кастильским, когда он упоминается вместе с другими языками Испании. В остальном испаноязычном мире используются оба названия. «Испанский» преобладает в Колумбии, Мексике, в Центральной Америке и на Кубе; «кастильский» – в Венесуэле, Аргентине, Эквадоре, Перу, Боливии, Парагвае, Уругвае и Чили.

 Брейджент, Майкл и Ли, Ричард. Цепные псы церкви (https://knigomir.info/books)

 Там же.

 Sévillia, Jean. Historiquement correct. Pour en finir avec le passé unique. Paris, 2003. Р. 76.

 Ibid.

 Collin de Plancy, Jacques-Albin-Simon. Dictionnaire infernal, ou Bibliothèque universelle. Tome III. Paris, 1826. P. 330.

Шуновер, Лоренс. Изабелла I. Москва, 2004. С. 312–313.

 Sévillia, Jean. Historiquement correct. Pour en finir avec le passé unique. Paris, 2003. Р. 76.

 Sévillia, Jean. Historiquement correct. Pour en finir avec le passé unique. Paris, 2003. Р. 77.

 Григулевич И.Р. История инквизиции. Москва, 1970. С. 232.

 Карнеги, Дейл. Как перестать беспокоиться и начать жить. Минск, 2015. С. 412.

 Нечаев С.Ю. Торквемада. ЖЗЛ. Малая серия. Выпуск 8. Москва, 2010. С. 134.

 Дефурно, Марселен. Повседневная жизнь Испании золотого века. Москва, 2004. С. 161.

 Нечаев С.Ю. Торквемада. ЖЗЛ. Малая серия. Выпуск 8. Москва, 2010. С. 135–136.

 Будда, Конфуций, Савонарола, Торквемада, Лойола. ЖЗЛ. Санкт-Петербург, 1998. С. 250.

 Григулевич И.Р. История инквизиции. Москва, 1970. С. 230.

 Нечаев С.Ю. Торквемада. ЖЗЛ. Малая серия. Выпуск 8. Москва, 2010. С. 137.

 Арну, Артюр. История инквизиции. Москва, 2017. С. 31.

 Кортесы (исп. cortes, от corte – королевский двор) – в Испании в Средние века так назывались сословно-представительные собрания. Термин «кортесы» впервые встречается в Кастилии в 1137 году. Кортесы развились из королевских курий, первоначально включавших лишь представителей дворянства и духовенства. Города получили право представительства позже (в Леоне – с 1188 года, в Каталонии – с 1218 года, в Кастилии – с 1250 года, в Арагоне – с 1274 года, в Наварре – с 1300 года). Кортесы играли большую роль в XIII–XIV веках, способствуя росту влияния городов и ограничению произвола феодалов. С установлением абсолютизма значение их упало.

 Галлуа, Леонар. Инквизиция. Первый том. Санкт-Петербург, 1845. С. 79–80.

 Льоренте, Хуан Антонио. Критическая история испанской инквизиции. Том 1. Москва, 1936. С. 145.

 Будда, Конфуций, Савонарола, Торквемада, Лойола. ЖЗЛ. Санкт-Петербург, 1998. С. 261.

 Григулевич И.Р. История инквизиции. Москва, 1970. С. 233.

 Епитимья (в переводе с греческого – «наказание») – в христианстве исполнение нравственно-исправительной меры воздействия. Эта карательная мера могла быть разная в зависимости от масштаба греха, от возраста, от положения в обществе и от меры раскаяния (долговременное отлучение от причастия, предписание молиться не в храме, а на паперти, и т. д.).

 Льоренте, Хуан Антонио. Критическая история испанской инквизиции. Том 1. Москва, 1936. С. 140.

 Sévillia, Jean. Historiquement correct. Pour en finir avec le passé unique. Paris, 2003. Р. 77.

 Ibid. Р. 78.

 Льоренте, Хуан Антонио. Критическая история испанской инквизиции. Том 1. Москва, 1936. С. 143.

 Кровавая эпопея испанской Супремы (http://www.razlib.ru)

 Нечаев С.Ю. Торквемада. ЖЗЛ. Малая серия. Выпуск 8. Москва, 2010. С. 152.

 Григулевич И.Р. История инквизиции. Москва, 1970. С. 248.

Нечаев С.Ю. Торквемада. ЖЗЛ. Малая серия. Выпуск 8. Москва, 2010. С. 153–154.

 Будда, Конфуций, Савонарола, Торквемада, Лойола. ЖЗЛ. Санкт-Петербург, 1998. С. 250.

 Галлуа, Леонар. Инквизиция. Первый том. Санкт-Петербург, 1845. С. 76–78.

 Льоренте, Хуан Антонио. Критическая история испанской инквизиции. Том 1. Москва, 1936. С. 146.

Льоренте, Хуан Антонио. Критическая история испанской инквизиции. Том 1. Москва, 1936. С. 146.

 Там же. С. 147.

 Ле Бон, Гюстав. Психология народов и масс. Санкт-Петербург, 1995 (http://www.psi-test.ru)

Рубан М.В. В.И. Ленин о воспитании советских воинов. Москва, 1973. С. 3.

 Будда, Конфуций, Савонарола, Торквемада, Лойола. ЖЗЛ. Санкт-Петербург, 1998. С. 259.

 Галлуа, Леонар. Инквизиция. Первый том. Санкт-Петербург, 1845. С. 76–78.

 Льоренте, Хуан Антонио. Критическая история испанской инквизиции. Том 1. Москва, 1936. С. 191.

 Там же.

 Льоренте, Хуан Антонио. Критическая история испанской инквизиции. Том 1. Москва, 1936. С. 192.

 Льоренте, Хуан Антонио. Критическая история испанской инквизиции. Том 1. Москва, 1936. С. 193.

 Галлуа, Леонар. Инквизиция. Первый том. Санкт-Петербург, 1845. С. 76–78.

 Нечаев С.Ю. Торквемада. ЖЗЛ. Малая серия. Выпуск 8. Москва, 2010. С. 229.

 Prescott, William Hickling. Histoire du règne de Ferdinand et d’Isabelle la Catholique, souverains de l’Espagne. Londres, 1838. Р. 17.

 Rabbe, Alphonse. Résumé de l’Histoire d’Espagne, depuis la Conquête des Romains jusqu’à la Revolution de l’Ile de Léon. Paris, 1824. Р. 235.

 Санбенито (sanbenito) – одеяние осужденных инквизицией, выполненное из желтого полотна, с красным крестом спереди и сзади.

 Брак Артура, принца Английского, родившегося в 1486 году, с Екатериной Арагонской будет заключен в Лондоне 4 ноября 1501 года. К сожалению, сам Артур умрет от лихорадки всего через пять месяцев, в возрасте пятнадцати лет. После этого, в 1509 году, Екатерина выйдет замуж за брата своего покойного мужа, который станет известен как король Генрих VIII.

 Холт, Виктория. Королева Кастильская (https://books.e-libra.net)

 Льоренте, Хуан Антонио. Критическая история испанской инквизиции. Том 1. Москва, 1936. С. 196.

 Льоренте, Хуан Антонио. Критическая история испанской инквизиции. Том 1. Москва, 1936. С. 196.

 Хуан де Мариана (1536–1624) – испанский иезуит и историк.

 Фигуральное сожжение – это сожжение символа еретика. Например, на ритуальных кострах сжигали покойников, чья вина перед церковью обнаруживалась уже после их смерти. Для этого не гнушались даже выкапывать трупы из могил. Еще на кострах сжигали чучела, олицетворявшие людей, которых инквизиция хотела бы сжечь живьем, но пока не могла поймать.

 Льоренте, Хуан Антонио. Критическая история испанской инквизиции. Том 1. Москва, 1936. С. 196–197.

 Льоренте, Хуан Антонио. Критическая история испанской инквизиции. Том 1. Москва, 1936. С. 196–199.

 Льоренте, Хуан Антонио. Критическая история испанской инквизиции. Том 1. Москва, 1936. С. 200.

 Там же. С. 201.

 Bergier, Nicolas-Sylvestre. Oeuvres completes. Augmentées d’un grand nombre d’ouvrages inedits. Volume III. Paris, 1863. Р. 1437.

 Leroy, Béatrice. L’Espagne des Torquemada. Paris, 1995. Р. 52.

 Sévillia, Jean. Historiquement correct. Pour en finir avec le passé unique. Paris, 2003. Р. 79.

 Ibid.

 Hefele, Karl Joseph von. Le cardinal Ximénès et l’église d’Espagne à la fin du XVe et au commencement du XVIe siècle pour servir à l’histoire critique de l’Inquisition. Paris, 1860. Р. 269.

 Грановский Т.Н. Испанская инквизиция // Исторические характеристики. Москва, 2013 (http://az.lib.ru)

 Льоренте, Хуан Антонио. Критическая история испанской инквизиции. Том 2. Москва, 1936. С. 250.

 Кураев, Андрей. Неамериканский миссионер. Саратов, 2005. С. 24.

 Нечаев С.Ю. Торквемада. ЖЗЛ. Малая серия. Выпуск 8. Москва, 2010. С. 261.

 Перес-Реверте, Артуро. История Испании. Москва, 2021 (https://books.google.ru)

 Sévillia, Jean. Historiquement correct. Pour en finir avec le passé unique. Paris, 2003. Р. 70.

 Sévillia, Jean. Historiquement correct. Pour en finir avec le passé unique. Paris, 2003. Р. 70.

 Ibid. Р. 80.

 Перес-Реверте, Артуро. История Испании. Москва, 2021 (https://books.google.ru)

 Мудрость веков. Запад. Санкт-Петербург; Москва, 2006. С. 69.

10 мудрых учений Аристотеля (https://scientificrussia.ru)

 Сабатини, Рафаэль. Торквемада и испанская инквизиция (https://libmir.com)

 Будда, Конфуций, Савонарола, Торквемада, Лойола. ЖЗЛ. Санкт-Петербург, 1998. С. 288.

 Галлуа, Леонар. Инквизиция. Первый том. Санкт-Петербург, 1845. С. 143–144.

 Будда, Конфуций, Савонарола, Торквемада, Лойола. ЖЗЛ. Санкт-Петербург, 1998. С. 288.

 Будда, Конфуций, Савонарола, Торквемада, Лойола. ЖЗЛ. Санкт-Петербург, 1998. С. 290.

 Recio Mateo, Luis. El inquisidor Rodríguez de Lucero (cordobainterculturalidad.com)

 Галлуа, Леонар. Инквизиция. Первый том. Санкт-Петербург, 1845. С. 148.

 Pérez, Joseph. L’Inquisition espagnole. Paris, 2002. P. 116.

 Будда, Конфуций, Савонарола, Торквемада, Лойола. ЖЗЛ. Санкт-Петербург, 1998. С. 290.

 Галлуа, Леонар. Инквизиция. Первый том. Санкт-Петербург, 1845. С. 151.

 Будда, Конфуций, Савонарола, Торквемада, Лойола. ЖЗЛ. Санкт-Петербург, 1998. С. 290.

 Солнон, Жан-Франсуа. Венценосные супруги. Тайны любовных союзов. Москва, 2012. С. 99.

Галлуа, Леонар. Инквизиция. Первый том. Санкт-Петербург, 1845. С. 151–152.

 Боткин В.П. Письма об Испании. Москва, 2022. С. 78.

 Арну, Артюр. История инквизиции. Санкт-Петербург, 1995. С. 216.

 Галлуа, Леонар. Инквизиция. Первый том. Санкт-Петербург, 1845. С. 154–155.

 Имеется в виду король Фердинанд «Справедливый» или «Честный» (1380–1416) – король Арагона, Валенсии, Майорки, Сардинии, Сицилии и Корсики (номинально), регент Кастилии с 1406 года из династии Трастамара.

 Филиппов М.М. и др. Реформация и контрреформация. Москва, 2019. С. 271.

 Галлуа, Леонар. Инквизиция. Первый том. Санкт-Петербург, 1845. С.163–164.

 Hefele, Karl Joseph von. Le cardinal Ximénès et l’église d’Espagne à la fin du XVe et au commencement du XVIe siècle pour servir à l’histoire critique de l’Inquisition. Paris, 1860. Р. 275.

 Ibid.

 Грин, Тоби. Инквизиция: царство страха. Москва, 2009 (https://libking.ru)

 Филиппов М.М. и др. Реформация и контрреформация. Москва, 2019. С. 272.

 Арну, Артюр. История инквизиции. Санкт-Петербург, 1995. С. 216.

 Галлуа, Леонар. Инквизиция. Первый том. Санкт-Петербург, 1845. С. 172–173.

 Галлуа, Леонар. Инквизиция. Первый том. Санкт-Петербург, 1845. С. 176.

 Галлуа, Леонар. Инквизиция. Первый том. Санкт-Петербург, 1845. С. 188–189.

 Алюмбрадос (от испанского aluminados, что значит «просветленные») – это термин, используемый для описания последователей мистических форм христианства в Испании в XV–XVI веках. Некоторые алюмбрадос, по мнению современных им правителей, были явными еретиками. Поэтому они подверглись жестким репрессиям и стали одними из первых жертв испанской инквизиции. В остальной Европе алюмбрадос были более известны под названием «иллюминаты» (от латинского illuminatus, что значит «озаренный», «просветленный» или «просвещенный»). Иллюминатами принято называть членов различных объединений (орденов, братств, сект, обществ) оккультно-философского толка и мистического характера, в разной степени дозволенных или секретных, зачастую бывших в оппозиции политическим и религиозным властям.

 Грин, Тоби. Инквизиция: царство страха. Москва, 2009 (https://libking.ru)

 Галлуа, Леонар. Инквизиция. Первый том. Санкт-Петербург, 1845. С. 197.

 Галлуа, Леонар. Инквизиция. Первый том. Санкт-Петербург, 1845. С. 205–206.

 Существовало также «восточное протестантство», и этот термин охватывал ряд разнородных протестантских конфессий, которые развились за пределами территорий, охваченных средневековыми («западными») протестантскими движениями.

 Арну, Артюр. История инквизиции. Москва, 2017. С.113.

 Шиллер, Фридрих. Ранняя история Нидерландов до XVI столетия // Шиллер, Ф. Собрание сочинений. Том 4. Москва, 1956. С. 89–90.

 Овсянников А.Н. Историческая хрестоматия. Том II. Санкт-Петербург, 1875. С. 302.

 Овсянников А.Н. Историческая хрестоматия. Том II. Санкт-Петербург, 1875. С. 302.

 Там же. С. 302–303.

 Овсянников А.Н. Историческая хрестоматия. Том II. Санкт-Петербург, 1875. С. 303.

 Мотли, Джон Лотроп. История Нидерландской революции. Том I. Санкт-Петербург, 1865. С. 349–350.

 Будда, Конфуций, Савонарола, Торквемада, Лойола. ЖЗЛ. Санкт-Петербург, 1998. С. 297.

 Будда, Конфуций, Савонарола, Торквемада, Лойола. ЖЗЛ. Санкт-Петербург, 1998. С. 297.

 Грин, Тоби. Инквизиция: царство страха. Москва, 2009 (https://libking.ru)

 Арну, Артюр. История инквизиции. Москва, 2017. С. 125.

 Jacoby, Susan. Strange Gods: A Secular History of Conversion. New York, 2016. P. 111.

 Галилей, Галилео. Диалог о двух главнейших системах мира. Москва, 2018. С. 145.

 Del Col, Andrea. L’Inquisizione in Italia. Milan, 2006. Р. 455.

 Арну, Артюр. История инквизиции. Москва, 2017. С. 147.

 Лозинский С.Г. История инквизиции в Испании. Санкт-Петербург, 1914. С. 127.

 Дефурно, Марселен. Повседневная жизнь Испании золотого века. Москва, 2004. С. 166.

 Дефурно, Марселен. Повседневная жизнь Испании золотого века. Москва, 2004. С. 166.

 Юрчик Е.Э. Испанская инквизиция: между историей и мифом. Доклад на форуме «Ученые против мифов – X». 15.06.2019. С. 14.

 Там же. С. 16.