Если что-то случится – звони дяде Яше Петровскому, 5-33-36, и говори, что ты сын Катерины Суворовой, Кати. Если не сможешь дозвониться, иди к нему, он живет на углу улицы Марата Казея и Комсомольской, это соседний дом с гастрономом, желтый трехэтажный дом, второй подъезд, третий этаж, квартира слева. Тебе может открыть его жена, тетя Таня. Говори, что ты сын Катерины Суворовой. Надень хорошие брючки, как на день рождения, и свою синюю футболку, а если будет зима – сверху на футболку свитер в елочку и тот шарф, который я тебе надвязала в длину. Возьми с собой все наши деньги и положи: рубль – в карман, остальные – на живот под футболку прямо в конвертике. Только послушай, очень важно – обязательно надо идти так:

* Сперва зайди в наш гастроном и постой минут десять в какой-нибудь очереди, как будто хочешь купить молока или колбасы, но потом уйди, как будто тебе надоело ждать.

* Потом иди, пожалуйста, на детскую площадку у восемнадцатого дома и там поиграй. Даже если тебе будет совсем плохо – поиграй там как следует, полазь, покатайся, это очень важно, мой дорогой.

* Потом вернись домой и не выходи полчаса. Даже если будет жарко – терпи, не раздевайся, я боюсь, что ты забудешь шарф надеть обратно. Только расстегнись.

* Потом выходи и перейди улицу Марата Казея в сторону Комсомольской улицы и уже там зайди в гастроном и встань в самую длинную очередь. Эту очередь надо будет отстоять. Купи что угодно на 30 копеек. Сделай все, как мы учились: будь вежливым, будь терпеливым, пробей чек, скажи «спасибо», сдачу с рубля не роняй.

* И уже тогда поднимайся к дяде Яше и тете Тане. Знай, что им все можно рассказывать. С ними про все можно говорить и на все их вопросы можно отвечать. Они как мы, мой дорогой. Их можно не бояться.

Ты любовь моя, мой маленький зверенок, ты мое счастье. Ничего никогда не случится, я не дам.

Сделала нам щетку для полов, как твоя бабушка придумала. На той квартире у нас была такая щетка, но я туда не пойду и просить не буду. Пришлось отойти от дома на полквартала дальше, чем нам положено с тобой, но очень нужны были в хозяйственном две щетки для обуви. Я замотала лицо платком, как будто у меня зубная боль, и надела старое пальто Виктора и его лыжную шапку, которая еле налезла на платок, и мне было почему-то очень весело, хотя и страшно. И не понравилось, что продавщица спросила подозрительно: «Две одинаковые?» Я не нашла, что сказать умнее, чем: «Одну мне, а одну сыну», – дура, а надо было сказать, конечно: «Одну для черного, а одну для коричневого»… Но теперь у нас с тобой есть щетка, как была у нас с бабушкой: я их примотала к швабре изолентой снизу, и вуаля – подметай легко, мой котик! Но главное – не в подметании, подмести и веником можно, главное – всегда мой полы нашей чудо-щеткой, наматывай на нее тряпку и мой. Ты себе не представляешь, как тогда легко и быстро получается, никакая твердая швабра в сравнение не идет. Это твоя бабушка придумала, мой зайчик. Она все, все придумывала.

Все наши с бабушкой книжки остались на той квартире, но я туда не пойду и просить не буду. Судя по дыркам на полках, свои какие-то Виктор тоже туда забрал. Если увидишь, что я плачу, никогда не пугайся: это не потому, что мне плохо, и это никогда, никогда, никогда, никогда, никогда, никогда не из-за тебя, мой родной. Это я просто скучаю по нашим с бабушкой книжкам. А других причин не бывает, мы с тобой не плачем, – когда нам плохо, мы кусаемся! Ам! Но я туда не пойду и просить не буду. И знаешь, что в этой комнате есть? Детские книжки, очень много, которые читали твои двоюродные Матвей и Маруся, когда были такие, как ты! Так что нам с тобой тут раздолье! Места для книжек мало, все полки заставлены, томики вдоль стен лежат, я вчера села на пол, стала перебирать один за другим и зачиталась на радостях под столом. Начала складывать тебе стопки, что за чем читать, но тебе, конечно, виднее, читай все, читай все подряд, мой совенок маленький. Я только выкинула, конечно, чертова «Айболита», какую-то дрянь под названием «С человеком беда», «Книжкину больницу», понятно какой том Чехова и прочую подлость того же рода.

Когда мне было десять лет, я лежала в больнице с непонятно чем в животе, много месяцев. А потом в больнице началась эпидемия кори, всех отпустили, а меня, Марину и Анечку перевели в изолятор. Там было так хорошо! Даже холодильник был, и твоя бабушка готовила нам диетическую еду и привозила сумки и кошелки. У Марины никого не было и она была взрослая, 15 лет, а про Анечку я не помню, кто к ней приходил. Анечка была разбитная, требовала, чтобы я ходила с ней в туалет, когда она какала, а то ей было скучно, а Марина умирала от язвы, лежала к нам, малышне, спиной, и только говорила вяло: «Анька, ну перестань, чего она должна тебя нюхать». Но Анька мне нравилась, она моталась по больницам много лет и знала жизнь, и она вела песенник, это было потрясающе, туда всякие песни писались, которых я, хорошая девочка, не знала. Меня все они восхищали, знаешь, – кривые, косые, дурацкие, – потому что они были не такие <подчеркнуто>, не как… И я их все помню, понимаешь? И «Дельфинёнка», и «Ковбоев», и все тебе спою, если захочешь, и ты никогда, никогда не брезгуй живыми словами, а все запоминай: вот это живые люди поют, живые люди говорят, и пусть тебе никогда стыдно не будет, что ты «Светку-малолетку» помнишь наизусть. Я из пионерлагеря приезжала, мы с мамой садились на диван, и я ей все пела, что нового узнала, и она мне начинала подпевать, а один раз я во дворе Оле спела «Сос-сос-сос», так ее мать, коза стоеросовая, к маме прибежала: «Чему Катерина моего ребенка учит!..» Мама сделала большие глаза, конечно, а потом мы с ней сидели хихикали. Господи, Господи, надоумь меня, грешную… Совеночек мой, сердце мое, мне хочется сказать тебе: чужим ничего, никогда ничего, будь сладким, будь гладким, будь скользким, молчи, молчи, молчи, улыбайся и молчи, не давайся им в руки никогда. Но как же я тебе это скажу, мой дорогой? Была Мария, а был сын Марии – вот и все. Ты не о том думай, что сказать, а что не сказать, что петь, а что не петь. Ты представляй себе: вот я, предположим, сказал, – все, момент пройден; и вот мне теперь с собой жить – как? Я с собой дальше жить готов? А потом представляй себе: нет, не сказал, – и то же самое у себя спрашивай: я теперь готов с собой жить? Иногда будет получаться, сердце мое красненькое, что готов, готов, что иначе и нельзя, только жизнь очень страшная впереди. Вот об этом я думаю – и у меня в груди иголки. А только была Мария, а был сын Марии; я не дурочка, в Христосы тебя не прочу и к славе Богородицыной не примазываюсь, я, наоборот, имею в виду, что нам-то уж точно бояться стыдно, да, олененок?

Так вот, я к чему начала:

Ты когда не можешь заснуть, или один, или напуган, или плачешь – ты ее в голове пой и знай, что это я ее тебе пою. И что кот нас увезет на небо, как если бы не стало нас, и будем мы вместе всегда-всегда и уже навсегда. Запомни это. В любую ночь, в любой момент.

Виктор все забрал, а огромную пачку своего зеленого пластилина для работы забыл. Слушай, не повторяй моих ошибок, не клади пластилин на батарею, из него там, где рядом прямо с металлом, выделяется какое-то мерзкое масло, а сам он начинает крошиться. Ты лучше совсем маленькие кусочки отрывай и мни, тогда хорошо мнется. Пишу через 10 минут: Попробовала положить пластилин на перевернутую крышку чайника, завернутым плотно в целлофановый пакет. Слушай, просто отлично, он такой мягенький стал! Только я тебе самому не разрешаю, давай сразу договоримся – ты можешь обжечься. Но не потому, что ты, мой милый, неуклюж, просто тебе пока до чайника тянуться высоко, а спички и не каждый раз загораются. Но это не важно, важно – что получается. Сразу слепила нам собаку на задних ногах с полным лукошком грибов в лапах и с косынкою на голове. Это нам будет дачная жизнь, веселая и полезная.

Не учи молитвы, мой дорогой, и никому, кроме Господа, не молись. Не нужны нам с тобой никакие святые заступники и прочие угодники. Это как если бы мы отправили телеграмму и в ней написали: «Позвоните дяде Яше и скажите ему, что у нас к нему дело!» По-моему, очень смешно, а дядя Яша от удивления только руками разведет. Господь наш добрый, Господь наш умный, вот ты ему и не молись непонятными чужими словами, ты с ним говори, как со мной говоришь, мой маленький, и он, как я, всегда тебя поймет. Сердцем говори, а больше ничего не важно. Ты поверь мне, у меня было время подумать. Говори с ним всегда, когда сердце твое просит, не надо для этого никаких глупостей: ни особого часа, ни на колени становиться, ни ручки складывать – ничего не надо, мой пингвинчик. Просто говори. А скажут тебе про особую молитву для того-сего – ты не спорь и ничего не объясняй: может, человек своих слов не находит и ему так легче, ты не огорчай его. Господу все равно, он и тебя услышит, и его услышит. И не смей думать, что оттого, что я тебе это рассказала, ты больше других знаешь! Ничего-то мы не знаем, ни ты, ни я. Просто было так, что я лежала и думала: милость Господня бесконечна, понимаешь? Так что же, если ты в одном слове молитвы взял да ошибся, он к тебе спиной повернется? А если в двух? А если во всех? Вот и поняла, что все слова хороши. А если я поняла, то каждый может понять, и ничего тут особенного нет. Сама поняла – и тебе рассказала. Не смей гордиться!

Взяла и купила нам с тобой торт на ужин в гастрономе! Такие мы нынче с тобой роскошники, хотя до пенсии нам еще шесть дней жить. Ну, справимся, поэкономим, сварим суп картофельный. А торт там стоял одинокий, последний и назывался «Воскресенье»! Я себе усмехнулась да и купила. Боюсь очень, что ты на меня сердишься за то, что по дороге в булочную я тебе не дала в лужу прыгнуть. Миленький мой, не сердись! Ботинки твои ужасные, воду не держат, а если ты заболеешь, я с ума сойду. Не сердись, мой малышонок, не сердись, мой хомячоночек. Будем есть торт и лепить потом нашу дачу. А вот послушай: мы с него сначала весь крем съедим, а я тебе расскажу, как гостей обмануть. Мы с тобой в торте же любим только розочки да крем! Покупаешь ты вместе с тортом у бабушки Нюрочки под домом (ее Нюрой зовут, я спросила, так она аж замешкалась) два стакана клубники и одну розочку с торта, самую большую и нарядную, ложкой снимаешь и в блюдце кладешь. Ею придется пожертвовать, увы. А вот все остальные мы с тобой слопаем и крем сверху торта ложкой соскребем и тоже слопаем! Потом берешь сметану, тоненько торт намазываешь и ту самую розочку в середину кладешь. А клубнику режешь половинками и красиво от центра выкладываешь по торту на сметану и сверху посыпаешь сахарным песком. Получается у тебя чудо кулинарного искусства: и гости от твоей изобретательности в восторге, и весь крем с розочками нам с тобой достался!

Очень мне страшно было сюда въезжать, думала: «Как мы с тобой будем в коммуналке?» – ужасное слово-то какое, а мы с тобой приспособились, да? И ничего тут ужасного, и Марьинские нестрашные, и с тетей Симой мы еще подружимся, а я-то боялась, что тут сто семей. Марьинским до нас дела нет, а тетя Сима мне сразу выговор сделала, что я свое «вонючее полотенце в ванной оставила». А потом – что я «в прихожей сапожищами наследила, убирать надо». Я на третий день к ней постучалась и говорю: «Тетя Сима, я иду мусор выносить, захватить ваш?» Она на меня смотрела-смотрела, потом говорит: «Сталина на вас, жидов, нет». «Жиды» – это евреи, мой хороший. Это обидное слово, не говори так. Кто так говорит – тому, значит, очень горько живется. Я ей и ответила: «Мы не евреи, мы русские. До свидания, тетя Сима, я завтра еще зайду». Ей ходить тяжело, она вся согнутая, я назавтра постучалась и спрашиваю: «Тетя Сима, я за хлебом иду, вам взять чего?» Она на меня не смотрит и говорит: «Булку». Я ей булку принесла и стою в дверях, держу. В комнате у нее пахнет плохо, тяжело. Она булку забрала и дверь захлопнула. Жалко ее. А пуще того стыдно, что сказала про русских.

Нет, нет, нет, я не могу. Мне противен тот детский, тот «наивный» язык, которым я пытаюсь говорить с тобой всегда, каждую минуту, и в этой тетради тоже. Ты все поймешь, а что не поймешь – поймешь потом. Я буду говорить с тобой как со взрослым, как с равным, мой маленький тюлененочек, потому что иначе это фальшь, фальшь, фальшь, а нет никакого предательства страшнее, чем фальшь, и даже прямая ложь лучше этой подлой фальши. Теперь я буду говорить с тобой так, как я говорю с собой, потому что ты и есть я, ты лучшая часть меня, мой дорогой, ты та часть моей души, которой нельзя <исправлено> до которой не дотянуться никакой мерзости.

Увидела снегиря и почувствовала, что, когда в самые острые моменты, в моменты предельной веры, предельной благодарности говоришь себе: «Господи, я – это Ты» и «Господи, Ты – это я», кажется, что говоришь то же самое: «Господи, мы с Тобой одно».

Но нет, мой дорогой, кажется, нет. «Господи, я – это Ты» – это тяжелая гордыня, уравнивание себя Ему, «мы стали одно, потому что я равен Тебе», а вот «Господи, Ты – это я» – это чистое проявление веры, осознание того, что он уравнял тебя с Собой милостию Своею, и только этой милостью можно жить, и только ею спасаться, и только поэтому мы одно (а мы одно, ты поверь мне). Поверь мне, мой соколенок, моя маленькая сова, я ежесекундно чувствую ее, эту безграничную милость Господню, и никогда, даже в том аду, она не оставляла меня. Всю жизнь я отдала бы, чтобы и ты чувствовал ее.

У нас тараканы, а я не могу их убивать – брезгую. Вышла ночью, так один из моей чашки пил. Взяла его и выбросила в форточку, а что со всеми остальными делать? Всех не побросаешь. Будем мы жить с тараканами, мы их не боимся, правда же, соколенок? Они только ночью выходят, они как смерть: когда мы есть – их нет, когда нас нет – они есть. Потерпим. А то еще можно построить им из пластилина фортецию, пусть там потешные бои ведут. Я уж нам налепила и грибов, и елок, и дорожку к пруду, и сам пруд. Сегодня буду лепить камыши, а за дачку нашу все не примусь – придумываю ее, откладываю. Не дачка получается, а семипалатный дворец. А и пусть будет дворец, нет? Кто нам с тобой запретит жить во дворце, и пусть нам ежи приносят шербет, а белки овевают нас опахалами.

Твоя бабушка, твоя прекрасная бабушка, красавица, родилась за два года до начала века и в шестнадцать лет сбежала из дома твоего прадеда, царского офицера, делать революцию. И оказалась бездомной, на улице. Мне страшно подумать, что она пережила, а она никогда, конечно, про это не рассказывала. Но нашелся твой дед, он был старше ее на тринадцать лет, и он на ней женился. Это был, дорогой мой, неравный брак во всех смыслах: она уличная девка (понимаешь?) и дочь царского офицера, а он был член партии (понимаешь?). Но он ее спас, конечно. А занимался дед тем, что оценивал иконы для партии: твой прадед был известный коллекционер икон и деда разбираться научил. Коллекцию прадеда первой и продали за границу, а потом дед и дальше оценивал. Они в большой любви жизнь прожили с бабушкой, и я эту любовь до самой дедушкиной смерти помню в маленьких-маленьких вещах: как воду подавали, как друг другу подушки приносили. Про семью деда со стороны его матери я не знаю ничего, он ни разу словом не обмолвился, даже бабушке, а она не спрашивала, а ее семья вся погибла в Сибири.

Когда моют посуду, все начинают с легкого, – мол, перемою ножи-вилки, а вот сковородку буду драить в конце. А ты, мой заинька, не так делай: ты с самого тяжелого всегда начинай, всё всегда начинай делать с самого тяжелого, самого страшного, самого неподъемного. Потому что на маленькое незаметно растрачиваются силы и получается, что самое тяжелое еще впереди, а сил-то уже нет. И еще: пока маленькое дело делаешь, все время у тебя в голове висит страшное, тяжелое дело и тебя ест тоска. Начинай с ужасного, тяжелого, с того, о чем и подумать страшно. И тогда сделал его – и чувствуешь себя героем, и сил от этого прибавляется на маленькое, раз – и закончил. А если устал – так маленькое и на потом оставить можно, ничего с ним не станется. То ли дело – немытая сковородка…

Я читала для тебя «Робинзона Крузо» и все время с тобой про него говорила. Все только и помнят, что Крузо из ничего делал все, очень ушлый был. Но какой страшный человек!..

Очень мне хочется, мой дорогой, завести нам с тобою золотую рыбку – а как это сделать? Ехать на птичий рынок и недалеко, и опасно, две остановки трамваем. Одеться опять Виктором и лицо замотать? А вдруг такому чудищу и рыбку не продадут? Да продадут, кому какое дело до рыбки… Хочется, очень хочется, и недорого, наверное, совсем, и радость большая, и тебе очень полезно. Буду еще думать и, может быть, рискну. В конце концов, риск не так уж и велик – ну выведу я их на торговца золотыми рыбками! Смешно.

Вера дается мне так легко, мой дорогой, что это пугает меня иногда, и я думаю: не должно ли преодоление сомнений в вере быть испытанием, которое обязательно пройти, без которого вера неполна? Смотрела на тараканчика, как он из капли чая на столе пьет, и сердце зашлось от Господнего величия, от веры, от полноты мира: Боже! Спасибо тебе! Столько счастья мне дает вера, столько счастья и радости. Как это словами передать? Никак не передать. Я мечтаю, чтобы и твоя вера была такой: радостной, мой дорогой. Все, что мрак и страх, все, что страдание и боль, – все не от Бога, и все это Он старается исправить, старается изо всех сил, делает все, что может. Видь это, помни это, помни, что в любом твоем страдании, в любом аду Он прямо сейчас облегчает твои муки, и если бы не это – было бы в сто, в тысячу раз хуже. Я помнила, каждую секунду помнила, никогда не забывала.

Принесла я с заднего двора всяких палочек, подпереть наш с тобой дворец в три этажа. Вылепила нам ванну на каждом этаже! Глупо, да? Уберу, только на первом этаже оставлю. Будет у нас на первом этаже огромная роскошная ванная и туалет отдельный. И там же будет моя комнатка с большим-большим окном, но главное – устрою нам там салон с креслами и диванами, чтобы наши друзья приходили и вели с нами разговоры, какие хотят и сколько хотят. И дверь у нас будет запираться на сто засовов, а стеречь ее я посажу медведя, и никто до нас не доберется – уж медведь-то наш будет знать, кого впускать, а кого рыком прогнать за тридевять земель. А весь второй этаж будет твой, весь-весь, и там будет самая прекрасная детская на свете, где мы с тобой будем играть и учиться, и я нам налеплю туда самые прекрасные игрушки, какие только могу придумать. Хочешь железную дорогу? Я знаю, ты хочешь, будут у тебя железная дорога на всю комнату и все наши с бабушкой книжки. А во дворе у нас будет стоять электрический автомобильчик, я такой в журнале видела, и мы с тобой будем ходить гулять на озеро, долго-долго, – ты будешь на автомобильчике ехать, а я на велике, а медведь наш будет рядом бежать и нас сторожить. И еще у нас будут собачки, большие и маленькие, и мы их всех с собой возьмем. А на третьем этаже будет у нас студия огромная, светлая, я уже придумала, как окна делать. С холстами, и столами, и кисточками, и красками, и мы с тобой будем лепить и рисовать и все, что сделаем, дарить друзьям, когда они приходят. И будет у нас лучшая жизнь на свете, мой дорогой.

Видела на улице инвалида без одной ноги, он шел на костылях, пиджак с медалькой на нем болтался как на вешалке, и маленький мальчик бабушке громко кричал: «Бабушка! Бабушка! Смотри, дядя с одной ногой!» – и бабушка шипела, таща мальчика за руку: «Не тычь пальцем!» – и утащила-таки в булочную, но мальчик еще долго выворачивался и смотрел. Я где-то читала, что слоны подолгу рассматривают своих раненых и убитых: учатся, пытаются понять на будущее, что произошло. А мы нет.

Вспоминала все свои альбомы по искусству, которые остались на той квартире, и горевала, и даже была у меня минута слабости: позвонить, попросить забрать. Начал точить червь: что за гордыня, Катерина? Позвони, да приди, да попроси. Но как представила себе… Перехватило дыхание, и разозлилась на себя ужасно. Нет, нет, нет и нет. Не пойду туда и просить не буду, а еще боюсь, если честно, – сердце мое не выдержит туда войти и даже наши книжки в руки брать. Нет. Теперь они во мне живут, и этого достаточно. А вот одна книжечка крутится у меня в голове, ничего сделать не могу: крутится и почему-то злит. «Основы рисования человеческой фигуры». Я когда-то, помню, села и всю ее за месяц прошла, очень полезная книжка, мне тогда так казалось, научила меня все правильно <последнее слово подчеркнуто> делать. А сейчас я тебе скажу: я бы ее тебе не дала. Никого не слушайся, мой дорогой. Рисуй как попало. Начинай рисовать хоть с пятки, хоть с глаза, хоть с мизинца. Очень мне хотелось делать все правильно, все как у них надо, а теперь я понимаю, что это все про одно и то же, про одно и то же, по клеточкам ходить. Это я писать не буду, я тебе сейчас словами все объясню, но это все про одно и то же, мой дорогой. Не подчиняйся этому.

Я же вечно была председателем совета отряда, громче всех речовки выкрикивала, а теперь понимаю: это чувство, когда ты впереди всех маршируешь и речовки кричишь, – его помнить надо. Сердце твое в этот момент разрывается от восторга, оттого, что ты со всеми <подчеркнуто>, что ты не один <подчеркнуто>. А теперь мне смешно это вспоминать, смешно и стыдно, – а немножко и не стыдно. Не стыдно – потому что это мое маленькое сердце веры искало и не находило. Это то же самое чувство, мой дорогой, только излитое впустую, на пустое место. Я теперь все про этих людей понимаю, понимаю и жалею их ужасно. Это как если бы ты нес в себе сосуд с расплавленным золотом и в унитаз его выливал, потому что от тебя в страшной тайне держат, что из него в другом месте льют великую, прекрасную статую. Нет, слабое получилось сравнение, дурацкое, но ты поймешь меня.

Сколько я не писала сюда? Неделю? Десять дней? Очень плохо мне было, мой маленький соколенок, мой ягненочек, мой дорогой. Прости, прости, прости, что я оставила тебя, но я же не оставила тебя, я говорила с тобой все время, все время. Пожалуйста, не пугайся, когда со мной такое происходит. Это как… Черный туман начинает наползать на меня, и вдруг я не понимаю, как жить. Я лежала все эти дни, я не хочу описывать тебе их. Но я говорила с тобой, я находила силы говорить с тобой, говорить тебе, что все будет хорошо, это пройдет, это пройдет, это всегда проходит. Очень трудно помнить, что это всегда проходит, но Господь милостив, он дал мне силы это повторять, и я повторяла. И знай: что бы я в такие моменты ни думала там себе, я никогда, никогда, никогда тебя не оставлю. Я поняла там, в этом черном тумане, почему самоубийство – великий грех: вовсе не потому, что, как глупые люди говорят, «жизнь принадлежит Господу», – Господь все поймет, ему и объяснять ничего не надо. А потому, что это страшная жестокость, мой дорогой. Страшная жестокость по отношению ко всем, кто остается, страшный, немыслимый эгоизм, это уму непостижимо. Абсолютно надо быть одиноким, одному как перст надо быть, чтобы на такое решение право иметь… Прости меня, мой маленький, не надо бы мне с тобой об этом говорить, но только я себе обещала: с тобой – честно обо всем или лучше ни о чем. В очень черном месте я была, мой дорогой. А сегодня вдруг почувствовала голод, впервые за все дни, и поняла, что ела только остатки печенья и кое-как делала чай и что кончилось все, даже сахар. Нашла засохшую булку на столике, порезала ее и притворилась, что это сухари, поела их с пустым чаем и почувствовала, что я жива. Смотрела на свою руку и думала: вот рука, прекрасная, живая человеческая рука. Смогла сходить в гастроном, купила молока, кильку в томате, хлеб и все съела, литр молока выпила, даже почти весь хлеб съела. Теперь страшно хочется спать, так переела, и я посплю сейчас, но мне важно сказать тебе: я здесь, я здесь, я здесь, мой маленький белек, мой сусличек, мой дорогой мальчик, я здесь, я здесь, я здесь.

А и есть у нас государыня золотая рыбка! Имя ей Марфа, она толста и прекрасна, и я устроила ей дом в трехлитровой банке из-под соленых огурцов. Какая же она у нас красавица и какая умница: постучишь по банке – подплывает, смотрит и открывает ротик, и я даю ей крошку корма, и она ее тут же съедает. Час мы с ней, наверное, просидели, она да я, и так хорошо поговорили! Как же я рада, мой дорогой, но не могу не сказать тебе: ничего страшнее птичьего рынка я с некоторого момента не видела. Через пять минут я стала только что не с закрытыми глазами метаться по нему и спрашивать: «Где рыбки? Где рыбки?» Ну, меня и толкнули к рыбкам, и я ткнула в первую попавшуюся: эту, говорю, эту, лишь бы уйти оттуда поскорее. Бежала домой с пакетиком и повторяла: «Лишь бы нормальная, лишь бы нормальная!» – даже не посмотрела там на нашу Марфу, такое ужасное место. А Марфа наша оказалась красавица громадная. Девочка, государыня наша.

Ты придаешь мне храбрости и сил, мой маленький тюлененок. Я сходила в кино! Ну что им за дело, хожу ли я в кино, даже если они и вправду приставлены ко мне? Ни на кого же я их так не выведу, никого не подведу. А сходила я, потому что подумала, как нам с тобой хорошо будет про кино поговорить. Пошла к 11 часам, шел какой-то латышский фильм и еще один, «Шурочка», в кассе сказали – по «Поединку» Куприна. Я, конечно, на него и пошла. Куприн! Наш с бабушкой Куприн! Вот нам с тобой повезло! Решила, что гулять так гулять, и купила нам с тобой бутербродик с копченой колбаской в буфете пополам, и успела все тебе показать: и люстру, и лестницу, и фотографии, и как ряды считать, и что, когда кресло откидываешь, его придержать двумя руками надо, а потом садиться. И почти одни мы были в зале, так что кино как будто для нас показывали. Роскошь! А про сам фильм – я смотрела, смотрела, и глаза у меня на лоб лезли, и я тебе все твердила, пока мы домой бежали: «Дома поговорим, дома поговорим!» – а забежали – аж запыхались, и я говорю тебе: «Я не понимаю, как они его показывают!» Не понимаю, как они его смотрели, не понимаю, как его вообще сейчас можно смотреть, весь «Поединок» иначе открылся мне. Это же кино про честь! Честь, собственную гордость одного человека посреди свинства, свинства, общего свинства и подлости, а они думают, наверное, что если это при царе было, то это какая-то другая честь и другое свинство, а оно то же самое. И свинство побеждает у Куприна, подлость побеждает… Сели мы с тобой, я даже чаю не сделала и все тебе объясняла, объясняла, по комнате ходила, руками махала как дура, но я знаю – ты понял. Маленький мой, что же мне делать, чтобы ты не жил посреди свинства, посреди подлости? Ничего, ничего, ничего я сделать не могу! Ни-че-го! Это душит меня, душит. Но вот мы говорили вчера: живи в душе своей, живи в Вере своей, живи так, чтобы вся эта душная подлость твоей подлостью не была, – насколько только сможешь. Бедный, бедный, бедный мой малыш.

Почти каждый день я заходила к тете Симе, а сегодня в дверь стучат! Я открыла, а она стоит, с ноги на ногу переминается и в пол смотрит. Я говорю: «Здравствуйте, тетя Сима!» Она буркнула: «Молока и булку», – и убежала. Вот радость! Весь день хожу, как будто в лотерею выиграла. Принесла ей молока и булку, постучалась тихонько и оставила под дверью, чтобы ее не смущать. Хороший день, мой козлик.

Принесла пельменей пачку и вдруг вспомнила Зою, Зою Смехаловскую, я тебе рассказывала про нее, красавица близорукая, которая говорила: «Нет, опять сидеть в кино без очков и опять объяснять, что я не Смеха́ловская, а Смехало́вская? Уж лучше я с этим ухажером останусь, он хоть и козел, а и в очках меня видел, и к фамилии привык…» Так и вышла замуж за своего козла. Ну, не важно сейчас, а важно, что я заходила к ним в общагу, а Зойка прямо из пачки вываливала пельмени на сковородку и жарила, – и я ела, и вкусно было! Мы-то всегда сначала варили с мамой, а потом обжаривали, я себе даже не представляю, как можно пожарить замороженный пельмень! Ну и решила: надо же нам с тобой попробовать? Так вот, попробовала и вспомнила, за что соседки Зойку ругали: масла много уходит, конечно, и долговато: «Зойка! Жрать хочется!» Но вкусно, вкуснее, кажется, даже, чем вареные обжаривать. Но ты помни: масло все время надо по чуть-чуть подливать. Зато кастрюлю мыть не приходится! И еще потом весь вечер думала про Зойку, какая красивая она была и хорошая, а если бы не была близорукой – не вышла бы замуж за козла, наверное. Что-то ужасное есть в этой истории, да, дорогой? Что-то ужасное и очень большое, чего быть не должно. И все думаю об этом, не могу остановиться. Пошла и слепила в нашем с тобой саду качели и посадила на них Зою, прекрасную и кудрявую, маленькую, в красном сарафане ее любимом (а она шить умела; бывало, согнется в три погибели и шьет до ночи, пол-общаги обшивала, мне пальто один раз мамино ушила), – и без очков, а от качелей до дома далеко, а ей все видно, как мы с тобой в детской стоим у окна аж на третьем этаже и ей машем. Очень мне полегчало, дурочке. Зоя бы тебе так понравилась, мой дорогой. Она ведь на педагога у нас училась, на учителя ИЗО. Мечтала в детях эстетическое чувство развивать. Съели ее, наверное.

<Бурое пятно на листе обведено и аккуратно зачеркнуто несколькими штрихами крест-накрест.> Господи, колотится все. Успокойся, успокойся, успокойся. Господи Всевышний, Всеблагой, посмотри, пожалуйста, на меня, дурочку, и дай мне ясности в мыслях и в сердце, если можно. Ведь и не случилось же ничего, а просто я идиотка, на пустом месте устроила позор и ужас. Маленький мой, звереночек мой дорогой, ты не смотри, что я в таком состоянии, и, главное, не пугайся, пожалуйста, сейчас я в себя приду, ничего, ровным счетом ничего не случилось же. Вот сейчас я встану, в чайник воды наберу, чайник поставлю, заварку свежую сделаю, чаю себе налью, сахару положу, снова сяду, чаю отхлебну и расскажу тебе все, чтобы ты не думал, будто ужасное что-нибудь произошло.

Вот я тут, с чаем и подуспокоилась, и руки уже не так дрожат, а то чайник двумя руками держать пришлось. И чай так пахнет хорошо, и Господь смилостивился надо мной – в груди у меня больше не колотится, только стыдно, стыдно, стыдно, очень стыдно и страшно. Так что было? Я поехала за кормом для нашей Марфы на птичий этот ужасный рынок и конспирироваться не стала: ну что, что им до меня, ну на кого я их этой поездкой наведу? Дура, дура, дура. А только очень тошно мне было при мысли опять там оказаться, очень нехорошо. Решила – быстро-быстро выйду, прыг в трамвай – и я там, пробегу с закрытыми глазами прямо к рыбному мужику, хвать корм – и бегом назад, прыг в трамвай – и я снова около дома, забегу за молоком и домой. Захлопну дверь – и все позади, я одна, я с тобой. А корма куплю побольше, и даже денежку отсчитала без сдачи и зажала в кулаке, чтобы сунуть, и взять две банки сразу, и убежать. В домашней кофте под пальто поехала, в домашней юбке, чтобы поскорей, поскорей все позади было. Это я оправдываюсь перед тобой, мой котенок, оправдываюсь – а оправдываться нет смысла, ничего мои оправдания изменить не смогут. И так все шло хорошо, так замечательно! И трамвай – сразу, и я – прыг, и из него – прыг, и рыбного мужика нашла за две секунды, а чтобы не слышать писк, визг, тявк, поставила себе в голове Малера громко-громко. И банки стояли прямо на виду, и я ему деньги сунула и банки схватила, и побежала-побежала, и вырвалась оттуда и снова трамвай – сразу! Мне казалось, от меня этим горем собачьим и хомячьим теперь пахнет на весь трамвай, и когда я вырвалась – честное слово, стояла минуты две около восемнадцатого дома, просто стояла с этими банками в авоське и проветривалась <подчеркнуто дважды>, идиотка. Аж глаза закрыла. А когда открыла – повернулась налево, хрен с ним, думаю, с этим молоком, домой, домой, домой, к тебе, сделала шаг – и увидела его. Я не знаю, как сказать, мой дорогой. У меня сердце затряслось. Не понимаю, как он адрес узнал, – видно, по старому ходил или звонил туда, а там ему Виктор сказал. И чем он рисковал – страшно подумать мне, – а с другой стороны, наверное, давно знают они о нем все, твари такие (прости меня, мой котеночек). Я дернулась земной поклон ему отвесить, да вовремя поняла, что мы на улице, а в глазах у меня слезы стоят и вот-вот потекут. И тут он говорит мне: «Катя, как вы?» А я ему говорю: «Отец Сергий, уходите, опасно». А он улыбается мне и опять: «Катя, как вы?» И тут я, идиотка, развернулась бежать, бежать от него, как кролик жахнутый, и ногой за ногу зацепилась, и грохнулась лицом вниз <подчеркнуто>. Господи, какой стыд и ужас, ужас, ужас!!! Какой стыд, стыд, стыд!! Маленький мой, козлик мой, золотой мой ослик, не могу я тебе это пересказывать, рука у меня дрожит и слезы душат, вот опять я плачу от этого стыда. Жопой вверх, мордой вниз… Левую руку до крови поранила. Поднял он меня. Я слова не сказала, только побежала прочь, авоська по ногам бьет, да еще и не домой побежала, чтобы он за мной не пошел и квартиру не нашел (ну что за дура!!!), а к восемнадцатому и за стенку, где дикие огурцы растут. И стояла там минут десять, задыхалась, думала: ушел или не ушел? Ушел.

Господи, как теперь страшно за него, как страшно.

Когда Господь хочет что-нибудь сказать тебе, Он говорит громко. И я думаю, думаю, думаю бесконечно, что Он сказал мне, мой котенок, что Он сказал мне этой встречей, этим явлением удивительного, прекрасного человека мне, и нет у меня никакого ответа, кроме одного: «Катерина, маленькая жалкая дура, жалкая маленькая дура, милость Моя безбрежна, и величие Мое во всем». Вдруг мир мой, наш с тобой запертый со всех сторон мирок, показался мне со спичечную головку, мой дорогой, и таким огромным стало мое сердце, и я не могу, не могу, я вторую ночь плачу от чего? От благодарности отцу Сергию, – да, конечно, от благодарности за бесстрашие его и за то, что он помнит меня, что ему есть дело до Катерины, чтó он, не зная того, сделал своим приходом для меня. Ведь я не одна теперь, мы не одни теперь, мой дорогой. Никогда мы не были одни, всегда был с нами Господь, а теперь – теперь я знаю, что люди, люди и человек, от тоски по которым сердце мое разрывается, – и они с нами. Ты не представляешь себе, сколько раз мне мечталось, как я вхожу в эту крошечную, набитую людьми квартирку и привожу тебя, ввожу тебя за руку, и начинается совсем другая твоя жизнь, жизнь среди верующих, все понимающих людей, своих людей… Знал бы ты, как я горюю, что ты лишен этого! Но он пришел к нам, отец Сергий, и я как будто… Как будто он увидал, узнал и тебя, и теперь он есть <подчеркнуто> у тебя, как он снова есть у меня. Ты не один, ты не один, ты не один – и я не одна. Но это не все. Благодарность к Господу, простая, человеческая, переполняет меня, и я плачу, потому что кроме как плакать – не знаю, как с ней справиться. За что? Что я сделала, чтобы этот дар заслужить? Я думаю поэтому, что он не мне был, этот дар, а тебе. Что он, отец Сергий, приходил на тебя посмотреть, с тобой побыть. И что я поскакала от него, как больная коза, – это не страшно, так надо было. А все равно, значит, ты был там, на улице, со мной, и он тебя видел и теперь тебя знает. И ты теперь один из нас всех – и не один, никогда не один. Господи, Господи, спасибо, спасибо, спасибо тебе.

Свет сегодня был утром невероятный, и я мыла окна, как могла. Кажется, Виктор вовек окон не мыл, ужас какой-то, я извела все тряпки, и газет, заранее собранных, волей-неволей начитались мы с тобой. Вот что я тебе скажу, очень простое: как отделить чушь от важного. Ты бери любую фразу и пытайся произнести ее у себя в голове нормальным человеческим голосом, как если бы ты мне что-то рассказывал. Ты можешь мне сказать искренне, нормальным человеческим голосом: «Соревнуясь под девизом „Резервы производства – в фонд пятилетки“, коллективы взялись обеспечить сверхплановый прирост прибыли за счет снижения себестоимости продукции»? Не можешь? Значит, чушь. Ладно, вот давай я тебе про окна лучше. Смотри, бабушка твоя всегда умела мыть окна очень-очень быстро. Потому что перед тем, как газетами их тереть, она брала бутылку из-под «Белизны», смешивала в ней пополам «Белизну» с водичкой, делала в крышке дырочки маленькие и все стекло обрызгивала этой смесью с двух сторон и давала пять минут постоять. А потом за две секунды мокрой тряпочкой смывала – стекло блестит! И оставалось газетами пройтись для порядка. Так что, если бы не свинство Виктора, у меня все мытье окон заняло бы пятнадцать минут, и ты тоже запоминай: быстро и совсем чисто! Хорошо у нас теперь, маленький, света много, очень много, словно и не здесь мы.

Я посадила для нас с тобой вишневый сад. Да-да, я помню, чем кончаются «вишневые сады», а с нашим, мой дорогой, все иначе будет. Правда, не из вишни наш вишневый сад, а из рябины, но мы его вишневым назовем, нам никто не помеха! Я что сообразила вдруг? Что я напрасно трачу пластилин, пластилин-то кончится, а он нам нужен, мой медвежонок, моя маленькая совушка. Надо все лепить из соленого теста, а пластилином только скреплять! А я никогда раньше не лепила из соленого теста, и еще дурацкое: трудно мне, потому что это как хлеб переводить. Но ладно, ладно, я смогла! Так что у нас с тобой деревья тестяные, и на них вперемешку с вишенками булки растут…

Проснулась в ужасе, мокрая, липкая, с полным ртом слюней: вдруг ужасное поняла и не знаю, не знаю, что делать. Господи, а вдруг он решил, что я от страха за себя <последние два слова многократно подчеркнуты, бумага под ними прорвана>, за себя побежала – не за него? От страха, что… Что они опять… Лежала и выла тихо, так свернулась, что теперь ребра болят, так свернулась, и лежала, и выла, мой козленочек, потому что не сказать ему, не написать, не объяснить же… Крутилось в голове – дойти до Якова… Подбросить записку… Но это скотство, скотство – ради себя, дуры нелепой, всеми рисковать, Яковом рисковать… Лежишь и вместо молитвы, как ребенок, талдычишь: «Господи, ну пожалуйста… Господи, ну пожалуйста…» И вдруг вспомнила. Мне было четыре года, мой малыш, и я лежала в больнице с какой-то ужасной, ужасной дрянью в легких. Полгода лежала в инфекционном отделении. И у меня в боку была трубочка с баночкой, куда стекал гной, и эту трубочку каждый день промывали, и это был ад. И вот слышишь, как они приближаются, и в голове: «Ну пожалуйста… Ну пожалуйста… Ну пожалуйста…» – а что «пожалуйста», ты и не знаешь. И вдруг – не знаю уж почему – от этого воспоминания послал мне Господь благодать в форме внезапного и всеохватного осознания, что я идиотка. Как, ну как мог отец Сергий чего-то не понять? Это он-то, который все про нас всех прежде нас понимает? Ну что за гордыня нашла на меня – такой-разэдакой сложной свою душеньку считать, что отцу Сергию в ней что-нибудь возможно не разглядеть? Выпрямилась, лежу и чувствую себя так, будто в школе ненавистный километр пробежала и в раздевалке на скамейку плюхнулась: нет большего счастья. Зачем я тебе это рассказываю, мой маленький, мой козлик, моя золотая цапля? Так плохо мне было, что я ни секунды о тебе не думала, можешь представить такое себе? Я надеюсь, что не можешь, мой журавленочек. Вот это и будет мне урок: если так мне плохо, что я о тебе думать не могу, – как тогда, как ТАМ <последнее слово тщательно вымарано>, – значит, это не от Бога и нужно выбираться, выбираться, сопротивляться всеми силами. Я запомню.

Вчера в 7 вечера постучали в нашу с тобой дверь. Страшно как стало! Я заметалась, зачем-то тетрадку эту под матрас сунула, а больше-то прятать и нечего, нечего совсем, вот так мы с тобой живем, честные советские граждане. Вроде одета, думаю, только лифчика на мне нет. Но страшно. А они не уходят, стучат, и не как тетя Сима, рука мужская. Я встала ровно, вдохнула глубоко и сказала себе, что, даже если это они и опять в ад меня заберут – ты со мной и Господь со мной, и никогда я этого не забуду. Взяла и рывком открыла. Стоит сосед наш, Яков Михайлович, смущенный очень. Ужас, думаю, или кастрюлю немытую на плите забыла, или в ванной кран открытый, а что еще? Не шумела вроде… А он мне говорит: «Катерина Михайловна, у вас, наверное, телевизора нет?» – «Нет», – говорю. «А хотите, – говорит, – с нами кино посмотреть? Премьера, „Любимая женщина механика Гаврилова“ называется, жена печенья напекла… Все-таки восьмое марта сегодня, так-то мы гостей не звали, а вы одна, приходите…» И я вдруг ему говорю: «Приду, приду, вот две минуточки, переоденусь и приду». Закрыла дверь и расплакалась, дура. И как стала метаться. Юбку зачем-то надела мамину плиссированную, послевоенную. Лифчик надела, белый свитерок выудила, немнущийся, чешется он страшно, но красивенький. И мамину жемчужную нитку нашла. Ноги в туфли засунула, туфли вдруг большие-большие, видно, похудела. Мечусь и думаю: не с пустыми руками же идти, а у меня только полбатона есть и полбанки варенья вишневого, беда. Выдрала тогда из нашего с тобой сада котеночка маленького, тестяного, очистила от пластилина, на тебя все хорошее надела, и пошли мы с тобой и с котеночком по коридору, туфли сваливаются. Постучались – а они по-домашнему совсем, она в халатике, он в трениках, в кофте, и тут я. Метнулась назад к двери, щеки горят: «Я, – говорю, – переоденусь обратно-то». Ну, сказали мне «красивую», уговорили сесть. И фильм мы с тобой посмотрели, и печенья поели, и очень старались не плакать весь вечер. А потом пришли домой, вылезли из свитерочка и вот тут уж начесались и наплакались.

А сегодня с Яковом Михайловичем и Еленой Зосимовной раскланялись, как чужие, в коридоре. Все боятся, что им сосед на шею сядет. И ты помни – бывает такая доброта, одноразовая. И за нее тоже нужно благодарным быть.

Загадала я нашей рыбе три желания, а какие – не могу тебе сказать, а то не исполнятся. Два маленьких, а одно неловкое, агромадное. В оба маленьких я верю-верю, а в агромадное не верю сама, а только рыба мне на все три кивнула и вглубь банки уплыла. Что же, мое серденько, рыба у нас могущественная, потолстела, похорошела – будем ждать.

На кухне пахнет жарким – Яков Михайлович с Еленой Зосимовной к гостям готовятся, кажется, день рождения у кого-то из них. Надо нам с тобой, мой маленький, мяса поесть, так мяса хочется! Сижу, и слюнки текут, и так стыдно, что я, кроме как о мясе, ни о чем прямо думать не могу. Вот тебе и весь дух, мой дорогой: вроде ты и человек, душа живая, дитя Божие, по Господнему образу и подобию созданное, а от одного только запаха мяса ничего в тебе не остается, одна зверушка. Помню, как ездили мы в Пермь, в тамошнюю художественную галерею, на практику (и хорошо помню, как от тамошних деревянных Христосов сердце у меня останавливалось: это настоящее было, мой дорогой, настоящее, и надо тебе их хотя бы нарисовать – нет, слепить – да что я! Подберу деревяшечку и ножиком вырежу Христа маленького с рукой у лица, и слеплю нам часовню, вот что у нас будет, часовенка в саду, – ах я дура! Как же я раньше-то не сообразила! Нехристь, одно слово – нехристь…). Приехали кто в чем – а ударил сорокаградусный мороз. И вот я помню: лежу в общежитии, утро, изо рта пар идет, на мне вся моя одежда навалена поверх одеял, и пальто еще, а надо вставать. И я понимаю, что нет меня. Я еще, дорогой, тогда была простая дурочка слепая, а только то, что я с Господом не была, не значит, что Его не было со мной. И вот он послал мне понимание: ты – плоть. Просто плоть. Все, что ты о себе мнишь, о своих духовных «заслугах», «свойствах» там каких-то думаешь, – все это пустая, пустая, пустая гордыня, ничего в тебе нет, если ты, комочек плоти, этой самой плотью мучаешься. Простой холод – а от тебя уже ни-че-го-шень-ки не остается. Я тогда вспомнила, как кто-то (Джером?) писал: «Головная боль быстро заставляет забыть о сердечной боли»[2]. И вот я лежу, время идет, а я в ужасе думаю: «Если война – ни одной пытки я не выдержу никогда», – и так мне от этой мысли стало страшно, что я из-под одеял-то на пол и скатилась. Скатилась – и сижу клубком, не могу от холода разогнуться. Потом – что делать – разогнулась и пошла. Но каждый раз, когда что-то такое, думаю: «А если пытка? А если пытка?..» И сейчас сижу думаю: мясом ей тушеным пахнет! Прямо плакать захотелось, что я тряпка такая. То ли, думаю, назло не буду месяц есть мяса, а то ли надо нам с тобой мяса поесть. Не мать у тебя, мой маленький тюлененок, мой мальчик золотой, серебряный, а сплошная нелепость, нелепость, нелепость, но как хочется тебе примером быть, ради тебя сильной быть, хорошей быть. Не надо нам мяса, котичек. Да и денег нет.

Так, так, так так так так так так. Со мной все в порядке все в порядке, все в порядке все в порядке, все в порядке. Я сижу. Я в своей комнате. Подо мной стул. Мои руки свободны. Мои ноги не связаны, я ими шевелю. Я свободна встать, ходить, сидеть, я могу лечь на кровать, но могу и встать с кровати в любой момент. Передо мной стол. На мне моя собственная одежда, никто не может отобрать у меня эту одежду, никто не имеет права снять с меня эту одежду, это моя одежда, я в своей одежде, она моя. Я ощущаю ее всей кожей, мою одежду. На столе моя тетрадь, это моя личная собственность. Я могу в нее писать, я в нее пишу. Я пишу в нее все, что я захочу. Никто не может прочесть то, что написано в моей тетради, никто никто никто не может. Дыши, дыши, дыши. Здесь пахнет разогретым пластилином, вчерашним хлебом, батареей. Здесь не пахнет рвотой, лекарствами, застиранными простынями. Ты не там, ты здесь, ты здесь здесь здесь здесь здесь. Положи руки на клеенку, почувствуй клеенку. Нет, клеенку плохо, точно не надо. Положи руки на юбку, почувствуй: это ТВОЯ юбка, это шерстяная юбка, это не их сраная рубашка. О! Возьми в руки пластилин, пластилин, пластилин же. Позже: все руки зеленые. Мой дорогой, мой мальчик, я слепила нам собаку, огромную, страшную, страшную собаку Петерса, Петерса со ста зубами и четырьмя крыльями. Чуть что, чуть только намек на что – он сожрет этого человека, сожрет, сожрет, сожрет. Немножко легче, немножко легче. Так, так, так. Сейчас мы составим список фактов, простых фактов, и все встанет на свои места, ты увидишь. Мы начнем – и, когда закончим, все уже будет совсем иначе, мы выйдем из этой работы в совсем другом состоянии, я обещаю. И еще я обещаю, я клянусь тебе сейчас: Я НЕ ПОКИНУ ТЕБЯ. Я НЕ ДАМ НИКОМУ ТЕБЯ У МЕНЯ ЗАБРАТЬ, МЕНЯ У ТЕБЯ ЗАБРАТЬ. Никому. Никому. Никому. Мне лучше умереть, чем жить без тебя. Запомни это.

СПИСОК ФАКТОВ

1. Этот человек находится в соседней комнате, но он отделен от меня стеной и не может ни слышать, ни видеть, ни дотронуться до меня.

Нет, так нехорошо, так не поможет. Мне надо иначе, потому что ТАК уже было. Мне надо прийти к этому факту хронологически, постепенно, и тогда он будет отличаться от того, что было со мной раньше, от того, что было ТОГДА. Хорошо, только успокойся, успокойся, успокойся, и давай ПОСТЕПЕННО. И ты убедишься, что тебе ничего не грозит, ничего не может грозить. Нам ничего не грозит, мой козленок, мой маленький детеныш, мой золотой слиточек. БОЛЬШЕ НИКТО НИКОГДА НЕ ЗАБЕРЕТ ТЕБЯ У МЕНЯ.

Поехали.

Сегодня 12 марта 1983 года, суббота. Это обычный день, не имеет смысла описывать утро. Примерно в 12:30 я вышла на кухню, там пахло мясом, жарким, и пирогом, яблочным пирогом, и я увидела, что наша с тобой соседка, Елена Зосимовна, суетится вокруг их плиты и пытается приблизительно одновременно вынуть пирог из духовки и помешать жаркое в чугунке. Я сказала: «Елена Зосимовна, давайте я помогу вам с готовкой. Я хорошо умею, у меня рука легкая». Она очень смутилась, и я поняла почему: на голове у нее были бигуди, на тоненьких веках – синие тени, а под фартуком – нарядная импортная кофточка. Они ждали гостей (я видела за несколько минут до этого, как Яков Михайлович постелил мокрую серую тряпку на пороге их комнаты, явно завершив мытье полов), и она боялась, что, если я ей помогу, меня придется звать. «У меня как раз есть полчасика, – соврала я, – а потом я к подружке побегу». Она поняла, что я вру, но улыбнулась с облегчением – она явно не успевала, – и мы с ней принялись быстро резать салат: я – яблочки, а она – плавленый сырок. Понятно мне было по количеству приготовленного, что гостей они ждут немного, да и куда много-то при нашем квартирном вопросе, – может быть, еще одну пару, может быть, две. Понятно было и то, что гости званы на час, и я уже готова была смыться в нашу с тобой комнату, когда раньше времени прозвенел их звонок, дерганый. Елена Зосимовна, вспомнив про бигуди, заметалась. Я подтолкнула ее к ванной и сказала: «Идите, я впущу!» – и она юркнула в ванную, а я пошла к двери. Я улыбнулась и открыла дверь.

За дверью стоял этот человек.

Этот человек не узнал меня.

Я нетвердо помню, что происходило.

Я полагаю, что время шло, но я стояла и смотрела на этого человека молча. Я думаю, что я продолжала улыбаться.

Этот человек не узнал меня.

Я полагаю, что он не узнал меня прибранную, одетую в нормальную одежду. Я думаю, он не узнал меня улыбающуюся.

Впрочем, нет. Я думаю, он не узнал меня вообще. Он не узнал меня, потому что нас много. Нас много, много, много, много, много проходит через его руки ТАМ. Он не запоминает нас.

Я думаю, что я стояла очень долго.

Он перестал улыбаться. Его лицо стало растерянным. (Сейчас я так думаю. Кажется, я не помню.)

Я не думала, что можно испытывать такой чистый, такой беспримесный ужас. Понимаешь, мой котенок, мой маленький, я НЕ СРАЗУ поняла, что этот человек не узнал меня. Понимаешь, мой котенок, я ведь решила, что он пришел ЗА МНОЙ.

Про ужас. Ужас, который я испытывала ТАМ, был другим: это был ужас перед тем, что сделают со мной. Сейчас, сегодня, через час, завтра. А в этот раз, когда я увидела его, когда я решила, что он пришел забрать меня туда, ужас вдруг оказался каким-то КРИСТАЛЬНЫМ. В нем не было ничего конкретного. Он был как из сказки.

Потом чьи-то руки опустились мне на плечи, и я поняла, что меня уведут ТУДА СЕЙЧАС. Я мысленно сказала тебе, тебе, остававшемуся в нашей комнате все это время, тебе, моему умнице, лежавшему в этот момент под кроватью: «Не дыши. Не дыши. Не дыши». Я решила, что не буду ни сопротивляться, ни кричать, я пойду с ними очень спокойно, потому что тогда есть шанс, что они не войдут в комнату. И тут у меня из-за спины раздался игривый голос Елены Зосимовны, и я вдруг почувствовала тяжелый, сладкий запах ее духов: «Здрасте-здрасте, дорогой доктор! Как всегда, с соседями-то реже всех видимся!» И этот человек поверх моей головы ответил не менее игриво: «Вызывали?» И я заметила, что у него в руках цветы и бутылка, а за ним на лестничной клетке маячит маленькая женщина.

Елена Зосимовна силой сдвинула меня, и они вошли, и прошли, и следующее, что я помню, – я тут, я тут, я тут. Я тут, я тут. Я тут.

Я НЕ ТАМ.

Прости, прости, прости, прости меня. Я клялась себе, что никогда, никогда, никогда не упомяну при тебе ТАМ, но я не выдержала. Но вот: я тут, я тут, я тут. Все хорошо. Все в полном порядке.

Он сидит за стеной. Он прямо сейчас сидит за стеной от меня. Но он не может велеть привязать меня к койке, не может велеть… он не может ничего, ничего, ничего. Как, как, как мне это понять? Сердце, остановись. Приняла мамин валидол. Не помогает, не помогает. У него есть жена. Он ест салат из плавленых сырков. Мне предстоит сесть на тот же унитаз, на котором будет сидеть он.

Ты поспал, мой маленький, а я не спала. Сердце бум, бум, бум. Я ждала, когда они пойдут домой. К счастью, был ливень, был страшный ливень, и никого не разглядеть, ничего – не разглядеть меня. Малыш мой, малыш, горе: в трех углах от нас, они живут в трех углах от нас. Я могла сто раз наткнуться на него – что, если бы он пошел в наш гастроном, в нашу несчастную булочную? Нет, конечно нет, за него все покупает жена, разумеется, – но ходит же он по улицам! А трамвай! Как я сяду теперь в трамвай?!!! Как нам с тобой кормить Марфу?.. Горе, горе, горе, словно расплывается от их дома по карте в моей голове огромное пятно слизи и крови, и крошечная наша жизнь тонет в нем… Так, прекрати, истеричка, прекрати, прекрати!!! Маленький мой, зернышко мое, мой финик, моя абрикосовая косточка, прости меня, я ужасная, я ужасная мать. Я обещаю тебе: все это глупости. Я успокоюсь, и будет у нас план. Не отдам я нашу жизнь этому человеку, конечно. Я все придумаю. Я обещаю тебе. |||| Дописываю днем: успокоилась. Все наоборот. Я должна проследить за ним и понять, куда он ходит, когда, как, где. И тогда я смогу вычесть его из нашей жизни – так проложить все наши с тобой маршруты и пути, чтобы не натыкаться на него нигде и никогда. Но какая же я поразительная идиотка: у меня в голове было, что ТАМ – это как чудовищное кино, что все, что ТАМ, существует только ТАМ, и когда ты вырываешься оттуда, все, что ТАМ, ТАМ же и остается. А тут – словно гной вырвался из нарыва и потек по нашей жизни… Ничего, ничего, ничего. Мы вычтем его из нашего существования, мой заинька. Я зверь малый, незаметный, и он меня уже не узнал. Завтра с раннего утра я начну следить за ним и все его пути записывать и зарисовывать. А когда закончу, будем мы снова жить так, как будто его нет, нет, нет.

Господи Всевышний, вот я пришла к Тебе просить – и я прошу ума, много-много ума. Ума, чтобы я хорошо все придумала, ничего не упустила, и чтобы я была как маленький мух, чтобы ему от меня было не укрыться. И спасибо, спасибо, спасибо Тебе за бесстрашие мое: все, все мои страхи оставили меня, я знаю, что Ты растянешь надо мной покров чудесный и никто меня не увидит, ни он и ни они. Не могу заснуть – так я жду утра.

И еще – все время думаю: будь я одна на белом свете, я бы сейчас, забившись под кровать, в ужасе выла, как животное бы выла от страха. Но я не одна, мы с тобой вдвоем, мой маленький кот, мой дельфиненок. Куда угодно я отправлюсь, зная, что потом я сюда, к тебе вернусь, к нашей лампе, к нашему чаю, к нашему миру из зеленого пластилина. Вот тебе поручение: я буду уходить, а ты лепи птичек. А потом мы с тобой из веточек наделаем столбов, а на подоконнике леска есть, сделаем провода, и будут у нас на проводах птички петь. Я люблю тебя я люблю тебя я люблю тебя я люблю тебя. Я люблю тебя.

Нет, спать не смогла. Подготовила карту. Три вещи надо помнить:

1. Почти всюду для него наверняка ходит жена, все жена. Мне будет не так уж трудно.

2. Я не буду садиться с ним в трамвай и ехать в трамвае. Когда я думаю об этом, воздух становится черным и у меня как будто мертвеют глаза (я не знаю, как объяснить тебе это, и не хочу объяснять), но я должна сказать это себе: он едет ТУДА, он каждый день едет ТУДА. Это не касается меня.

3. То есть может получиться, что он выходит из дома, идет на трамвай, возвращается с трамвая, идет домой. Мне просто надо убедиться в этом, вот и все. Вот и все.

Сейчас 6:30, можно чаю выпить, поесть печенья и идти. Холод только собачий. Я просто хочу убедиться, что он садится в трамвай, едет ТУДА. Тогда весь день его нет здесь, и это полпобеды. Завтра суббота, завтра работы будет побольше. Но я вооружена, у меня мамины ковровые стельки в сапогах, мамина вязаная кофта, красная ручка в кармане. 2–3 недели – и мы в безопасности. Я не отдам ему нашу жизнь, мой малыш.

С ним была девочка. Тонкая, маленькая, прекрасноглазая девочка в клетчатом пальто и вязаной шапочке с кисточкой. Он нес ее футляр со скрипкой. Он вел ее в музыкалку. Я шла за ними по хрустящему снегу и читала надпись белой краской на футляре: «Соня Вайс», «Соня Вайс», «Соня Вайс». Из музыкалки выпал прямоугольник тепла и света. Я осталась за углом.

Руки все расцарапаны, и ногти сгрызены, и не могу подсчитать, сколько дней пролежала опять. Ненавижу, ненавижу, ненавижу себя в этом состоянии, страшное ощущение внутренней грязи, как будто отвернулась не к стене, а от Бога. Стыдно, стыдно, стыдно. И теперь голод собачий, и за него тоже стыдно, как будто он про все ту же грязь, которая берет верх над тобой. Вышла в гастроном, а в глазах темно и руки дрожат, и тебя не взяла с собой, мой тюлененочек, потому что шла с передышками, только и помогло, что считать шаги. Еле заставила себя есть медленно, съела целиком банку кильки в томате, четверть буханки хлеба черного, выпила полпакета молока. Ладно, ладно, ладно. Но я хочу объяснить тебе, я хочу объяснить тебе гладко, внятно то, что я все эти дни взахлеб, с воем пыталась тебе говорить, – а казалось мне, я не говорю, а черной водой плююсь, и когда рвало меня – это вроде как черная вода из меня выходила. Но ты меня спас, мой маленький, ты меня спас, только мне теперь надо все записать, и станет чисто, чисто. Ты спас меня: я выжила, потому что мне надо было все ради тебя понять, все тебе объяснить. Вот сейчас.

Этот человек. Я начну с того, что напишу его имя, у него есть имя: его зовут Марк Фридрихович, Марк Фридрихович, Марк Фридрихович Вайс, Марк Фридрихович Вайс. Теперь мне не больно и не страшно от его имени, теперь я рада, что у него есть имя. Марк Фридрихович нес Сонин футляр со скрипкой, он шел по снегу, и снег хрустел под его ногами. Он оказался небольшим, маленьким человеком. Он отбрасывал тень. Я впервые увидела его в шапке, в бобровой шапке и длинном пальто, в котором он, маленький и худой, был похож на неустойчивую этажерку. Вдруг я поняла, что под одеждой на нем майка. Утром он завтракал – мелкой яичницей, сосиской, – надевал на Соню колготки. И я заболела.

Я думаю, что я заболела прямо там и тогда, за углом, в переулке, потому что не помню, как попала к нам, в нашу с тобой комнату. Я думаю, ты меня спас, ты меня привел. Я заболела от боли, от стыда, от своего греха. Вся ненависть, какая была во мне, – я не могу это описать. Я думаю, так устроен аппендицит. Был в тебе пузырь с дрянью, с ядом, а ты не понимал, не понимал даже, чем он тебе грозит, носил его в себе. А потом вдруг со страшной болью он разрывается внутри и отравляет тебя, и счастье еще, если ты выживаешь. Я, кажется, выжила, мой родной. Во мне больше нет ненависти, но только сейчас я понимаю, понимаю с ужасом и стыдом, сколько ее было. Но теперь – нет. Теперь есть во мне живой человек, майка, Сонины колготки, мелкая яичница. Футляр берут у ребенка, когда любят ребенка. Живой.

Рыба умерла. Я не кормила рыбу шесть дней, и рыба умерла. Плачу и не могу выплакаться. Прости меня, мой дорогой, прости, если можешь.

Когда человек причиняет тебе боль, боль страшную, боль неизмеримую, боль такую, которую ты даже носить на себе не можешь, а которая ходит рядом с тобой вечно, как твоя тень, ты, мой малыш, видимо, можешь ненавидеть этого человека так сильно, что ничего об этом не знаешь, – как не знаешь, не чувствуешь, что красные кровяные тельца бегут у тебя в венах. Эта ненависть – просто ты сам, и это ужасно, мой маленький, это ужасно, ужасно, это самая великая победа, которую дьявол может надо тобою одержать, страшнее победы нет, – по крайней мере, я и представить себе не могу. Положим, горит в тебе ненависть – обыкновенная, плотная, страшная ненависть к какому-нибудь человеку. Это очень дурно, но ты все силы на борьбу с ней бросить можешь, сражаться можешь, Господа призвав на помощь, и ты можешь видеть, затухает она или разгорается, побеждаешь ты в своей борьбе или проигрываешь. А когда ненависть так страшна, так велика, что ты и не видишь ее, ты проиграл, ты проиграл заведомо и сразу, и это так ужасно, мой маленький, так это ужасно… И такой я была. Как же я ненавидела, ненавидела, ненавидела, оказывается, этого человека! Пишу сейчас эти слова – и холодом меня подирает, а сама думаю: как можно было быть дурой такой? Ведь надо было насторожиться: с тех пор как вышла ОТТУДА, не вспомнила о нем НИ РАЗУ. Как будто не было его. Сколько было снов ужасных, ужасных – и там не являлся… Как будто черный кокон из ненависти скрывал его от меня, кокон-невидимка…

Но пока я лежала, я уж все вспомнила. Никогда меня не зовут к телефону, а тут Яков Михайлович позвал – кто-то ошибся номером, попросил Катерину. Я беру трубку – а голоса-то и нет, орала-орала без звука в подушку, все проорала. Как он приходил, появлялся. Руки у него всегда очень чистые были, а ногти странные – полосочки, почти не было ногтей у него. И нас называл «ее». Ее то, ее се. Лежала – орала, орала, орала, а сейчас пишу это, рассказываю тебе – и одно горе у меня внутри. Не за себя горе! За него, за него горе. Ведь любит Соню! Живой, живой, живой. И жену любит, я это знаю теперь, не может не любить, в Соне ее любит, а значит, и просто любит, мне ли не понимать. И шел в медицину, я знаю, не затем, чтобы «ее то, ее се». Искалечили, искалечили, как они всех, всех, всех калечат, ничто живое не может у них живым оставаться, в этом их мертвом, мертвом, мертвом, мертвом мире. Искалеченный, но живой, а живой, мой маленький, – значит, не потерянный, значит, просто заблудший, одинокий, и я вижу его – там, на снегу, – как он идет по холоду в темноте, и так он и идет по жизни – по холоду в темноте, понимаешь? Я знаю, ты понимаешь. Рыба умерла – и сколько во мне ненависти к себе, сколько во мне вины, а в нем, в нем сколько ненависти к себе и вины за все, за все, за «ее то, ее се»? Я поняла сейчас: да он как я, этой ненависти к себе и вины в нем столько, сколько у меня к нему было ненависти, столько, что он их от ужаса даже не видит, наверное! Господи, несчастный, несчастный, бедный, бедный маленький человек, бедный маленький Марк Фридрихович! Сижу и плачу. Господи, Господи всевышний, пожалуйста, пожалуйста, помоги ему, облегчи его тягость, облегчи его ношу. Пишу, а в душе думаю: спаси его, и сотни вокруг него спасутся. Ведь не сможет же он тогда «ее то, ее се»?..

Снилось опять, что разрывают низ живота и едят оттуда. Боль не проходит, и анальгин не помогает. <Запись вымарана.>

Вот что я придумала, мой малыш, и вот что мы с тобой будем делать всегда, всегда, всегда, я очень, очень хочу научить тебя этому. Нет, так нельзя говорить: «Мы будем делать», «Мы будем делать всегда»; я буду молить Господа, чтобы он дал мне сил так делать, а ты, мой маленький, ты будешь в сто, в тысячу раз лучше меня, и в тебе я не сомневаюсь. Если какой человек причинит нам боль, мы не будем спрашивать себя: «Что его поступок сделал с нами?» – но будем спрашивать себя: «Что его поступок сделал с ним?» Какое горе он с этим человеком сотворил? Какое страдание ему самому принес? Как он носит теперь это страдание? И тогда мы сможем не по себе печалиться, от чего только гордыня, мой малыш, гордыня, и уныние, и слабость, и бесконечная грязь, а ему сострадать в том, в чем он не может, наверное, найти сострадание, потому что, может быть, страшится или стыдится о своем поступке рассказать, а тем более здесь, в этом душном, страшном месте, где даже к Господу за утешением нельзя обратиться, даже к тем нельзя обратиться, кто Господне слово ему бы принес. А я знаю, я ЗНАЮ <написано заглавными буквами, дважды подчеркнуто>, что Марк Фридрихович, Марк Фридрихович, Марк Фридрихович Вайс страдает, – пусть нет, не каждый миг, не каждую секунду, но я вижу, вижу прямо эти утра – некоторые утра, – и это стояние перед зеркалом, и все он видит, все видит, понимаешь? В груди у меня болит, когда я смотрю на него из этого зеркала, так болит у меня в груди его болью… Ты же понимаешь меня, да, мой маленький? Все ты понимаешь – пока я, дура, это пишу, ты в чистоте своей в сто раз быстрее и лучше все понял и только улыбаешься мне: «Ну что тут размазывать…» Ну прости меня, прости меня, у меня сейчас так ясно, так просто все в голове, и мне так надо, так надо убедиться, что я все, все тебе объяснила.

Я опять могу есть, представляешь? Я купила нам пряников пакет, и сделала настоящего чаю, не поленилась, – крепкого и сладкого, не в чашке заваривала, а прямо кипяточком чайник пролила, – и сидела, ни о чем не думала, смотрела, как воробей по веткам скачет, и вдруг почувствовала, что хорошо так сидеть, чай пить, и расплакалась от чувства Господней милости ко мне, милости совершенной, необъятной, ничем не заслуженной.

Умерла сегодня ночью наша тетя Сима. Я к ней пошла стучаться перед гастрономом, а она не отвечает. Я было дверь приоткрыть, а она запирается всегда. У меня сердце почуяло неладное – не знаю я почему. Позвала Якова Михайловича, у него ключ запасной, открыли – лежит на кресле скрюченная. Никогда я раньше у нее в комнате не была, все она со мной через щелочку общалась, я думала, она, как многие старушки, беспорядка стесняется, а может, и просто не хочет никого пускать, настороженная она была. Тебя я быстро в комнату отправила, а мы с Яковом Михайловичем вошли. Милый, да она удивительный человек была, невероятный! Кровать да два гвоздя для одежды, да кресло, в котором мы нашли ее, бедняжку, да столик маленький, а все остальное – книги, книги, книги, и все стены в репродукциях и каких-то картинах, картинках, шпалерами висят, и видно, что репродукции тоже не первые попавшиеся вырезала, а с разбором, дело ей было до этих репродукций, и многие надписаны от руки. Я подошла к какому-то совершенно замечательному рисунку пастелью – две по-восточному завернутые женщины на фоне красной стены, – а под ними написано: «Потрясающая работа с белым». Я говорю: «Яков Михайлович, а кем она работала?» – а он отвечает: «Главным редактором в издательстве научной литературы при Товке, кажется», – вот я задохнулась. Стыдно мне стало ужасно, что я про нее сразу себе тогда оценочку поставила – «простая женщина», ах, как стыдно. Провела она, провела меня, а мне так и надо, урок. «Как вы думаете, – говорю, – Яков Михайлович, можно я эту репродукцию на память о ней возьму?» Он только плечами пожал, я и взяла. Урок, урок.

Проснулась в холодном страхе смерти и долго-долго не могла понять, откуда он взялся. Я не боялась смерти никогда, никогда, никогда, клянусь тебе. Я умирала дважды, если всерьез: в юности, тогда, от брюшного тифа, и ТАМ, после ЭТОГО. Умирать очень, очень легко. Это происходит так: ты лежишь и понимаешь, что твое тело что-то сейчас решает, и к тебе это больше не имеет никакого отношения, нет ничего, что ты можешь сделать. Когда тиф был, я дикая была, безбожница, но и ТАМ лежала – и все равно такое поразительное чувство было: молиться не надо, Катерина, все ты уже сказала, и сейчас Господь сам с твоим телом и с твоей душой говорит, а ты помолчи. Боль внизу живота у меня была такая страшная, как черное облако, такая страшная, что уже и не больно было, плаваешь в ней и молчишь, но даже о боли я тогда не думала, не думала такого, что вот пусть все кончится и боль прекратится, потому что это не про мои желания было, и думать это было глупо: просто лежала, как мышка. <Последнее предложение вымарано.> И вот лежишь, молчишь, и вся твоя жизнь становится такой: есть те, кого ты любишь, и есть чепуха. И узнаёшь тогда, что всего две вещи надо в этот момент у себя спросить. Первая: знают ли твои любимые, что ты их любила. И начинаешь перечислять: мама, Маруся, Матвей, родные мои они <подчеркнуто; видимо, имеются в виду прихожане Бумажной Церкви>, и еще… Все, все знали, ни от кого я никогда любви не таила, что бы это со мной ни делало, чем бы ни грозило мне… А вторая вещь, которую, мой котик, надо у себя спросить, если придется тебе умирать, – она вот какая: ко всем ли, кому ты мог облегчить боль, ты пришел и сделал это. Ко всем ли ты пришел, кого обидел, или просто доброго слова не сказал, или кому одним взглядом мог помочь… Это страшный счет, мой маленький, тяжелый счет, и я помню, у меня слезы полились. Лежу и шепчу: «Я старалась, я старалась…» – а знаю, что плохо старалась. А может, того от тебя и надо, чтобы перед смертью ты этот счет себе предъявил и от горя расплакался, – не знаю, мой дорогой, но знаю, что ты запомнишь. Вот тебе и вся смерть. Хорошо, что я тебе рассказала, да? А потом ты засыпаешь, так сладко, так легко засыпаешь и знаешь, что, может быть, это всё, а может быть, и нет. Но если уж просыпаешься – никогда эти две вещи не забудешь: чтобы любимые всегда, каждую секунду про твою любовь знали и чтобы ни к какой чужой боли спиной не поворачиваться. Потому что только этот спрос с тебя будет, только этот, остальное чепуха. А я, видишь, тете Симе оценочку поставила и до сих пор пишу про нее «тетя Сима», и уже ничего тут не сделаешь, ни-че-го.

Так невыносимо просто: я должна поговорить с ним. С ним, с тем живым, что в нем есть, с той живой, живой частью его души, которая любит Соню, слушает ее музыку, каждое утро на секунду видит в зеркале того человека, который шел учиться на врача и думал что? Я представляю себе: он молодой, ему 18 лет, и он видит в уме себя – белый халат, палата, пациент, стонущий пациент, спорящие пожилые врачи, и вдруг он произносит (пусть резко, пусть надменно): «Коллеги!» – и дальше доводы, диагноз, общее молчание, и вот пациента везут… Ведь он за этим шел, этого хотел, и не были у него поджаты в этой картине губы так брезгливо, как они поджаты ТАМ в каждый, каждый момент, – «ее то, ее се». И выбрал психиатрию, психиатрию. Значит, был момент, когда и картина была – мятущийся, страдающий человек, и он один понимает, как подойти, как успокоить, как… Вот с этим, с этим в нем надо говорить! Господи, Господи, помоги, помоги, придай ума, надоумь меня, надоумь! Я не знаю, что я скажу, но мне кажется, если я просто заговорю с ним, если я просто с ЭТОЙ частью его заговорю, она – нет, конечно нет, не победит, я не идиотка, но свет от нее, тепло от нее может что-то… Я должна с ним поговорить, мой малыш, мой ласковый ослик. Ты будешь держать меня за руку крепко-крепко, ты моя сила, ты моя надежда, ты свет мой и тепло мое. Господи, надоумь нас!

Шла за ним до Колхозного рынка. Перестала прятаться, перестала скрываться: что они выследят, ну что, что? Не к нашим же иду, следите хоть до обморока. Все это сейчас не важно, не важно. Он ходит на рынок каждое воскресенье и возвращается нагруженный, с сумками и кошелками, с бидончиками, полными дорогого, – ах, как бы я хотела тебе тоже чего-нибудь такого вкусного, мой зайчик, но нам не до покупок было, а там был мед в сотах, такой дорогущий! Но кусочек бы… Ладно, ладно, ладно. Он ходит, потому что любит Соню, бережет жену – не таскать тяжелое. Весь рынок, весь, весь в навьюченных женщинах – и он. Прекрасный, прекрасный, живой. Как ему сказать: «Мы Соня, Соня, мы были Соня, нам было десять, нам и сейчас, может быть, десять, посмотрите на нас»?! Он умел, я верю, он умел, он… С ним это сделали, сделали, может, еще в мединституте, я и это должна сказать ему – как? Я попытаюсь, мой малыш, только держи меня за руку очень-очень крепко. Он, все купив, зашел в пышечную у выхода и жадно ел пышки, очень был голодный. Господи, Господи, все мы дети твои. В следующее воскресенье я смогу, смогу.

Я дура, дура, дура, бессмысленная идиотка, криворотая, кривоязыкая, тупая, тупая, тупая. Как он бросил пышку на столик и быстро пошел от меня, кинувшейся за ним, забыл бидончик на полу, а потом побежал, побежал мелко, хлопая себя по бедрам сумками и авоськами, и я, идиотка, тоже побежала, что-то бормоча про то, что я вижу его внутри живого… Я звучала сумасшедшей <подчеркнуто>, полностью, по-настоящему сумасшедшей <подчеркнуто>, ненормальной <подчеркнуто>, я ИДИОТКА, господи, как стыдно, как невыносимо стыдно, и когда я остановилась, я поняла, что в какой-то момент отпустила твою руку, потеряла тебя в рыночной толпе и стою одна, потная, взмокшая под пальто, и на меня смотрят – на сумасшедшую бабу, которая только что с дикими выкриками бежала за мужиком. И я, не разыскивая тебя, пошла вон. Я не заслужила тебя в этот момент. Я не заслужила.

Единственное, что я могу сделать, – это написать ему письмо и отдать. Если он прочтет – прекрасно, он поймет, я знаю, что он поймет. Если выкинет – я сделала все, что могла, я не буду больше пытаться, я буду жить дальше. Очень боюсь опять встречаться с ним на рынке, не могу. Выйду и просто подойду, как только смогу подойти. Пусть при людях, пусть хоть что. Протяну письмо, попрошу прочесть в свободное время и пойду. И все. И все.

Кто ты? Я все хуже это понимаю и с того момента на рынке все больше думаю об этом и все меньше говорю с тобой. Эта тетрадь существует для тебя, только для тебя – и вдруг я ловлю себя на том, что обращения к тебе даются мне тяжело. Я перестаю чувствовать твое присутствие, мой маленький ослик. Красная нитка, тянущаяся с ТЕХ ПОР от моего живота к твоему сердцу, вдруг стала терять цвет и провисать. Я начинаю подозревать, что ты был соткан не только из моей крови, но и из моей боли. И вот сейчас, сейчас, когда все стало иначе, совсем иначе, ты, к моему ужасу, начинаешь уходить от меня. Вдруг поняла: у тебя нет и никогда не было имени. Потому что ты – о, я поняла, кто ты. Вот кто: Ты Тот, Кто был послан мне как величайшая милость, Ты Тот, Кто, держа меня за руку, вывел из ада, вывел сюда, где я могу протянуть руку другому. Спасибо, спасибо, спасибо Господу за этот великий дар, я недостойна его, я недостойна. И ты – спасибо тебе, спасибо тебе, спасибо. Но я уже не могу разглядеть в деталях твоего сияющего лица.

– …Отец, к своему сожалению, был еще и очень красив. Это часто усложняло ему работу с пациентками. Я помню такой инцидент: в Тухачевске объявили День сладкоежки, мне было, наверное, лет десять. Мы пошли всей семьей, я страшно радовалась, папа держал меня за руку, нам было очень весело. Вдруг дорогу нам заступила какая-то растрепанная женщина, как оказалось потом – папина бывшая пациентка. Она принесла ему любовное письмо. Папа отказывался его взять, и тогда женщина схватила меня за плечи и стала говорить какой-то бред про своего ребенка, – кажется, она объясняла, что у нее был ребенок от папы! Я разревелась, папа пришел в бешенство, охрана задержала женщину, ей вызвали скорую и увезли в больницу. Словом, жизнь у папы была непростая…

Катерина Михайловна Суворова (1950–1983), по образованию искусствовед, по профессии экскурсовод в городском художественном музее, позже пенсионер по инвалидности, проживала в городе Тухачевске, находящемся на месте Санкт-Петербурга в отсутствие Санкт-Петербурга. Приблизительно в октябре 1981 года Суворова знакомится с Яковом Петровским, который приводит ее в так называемую Тухачевскую Бумажную Церковь. Церковь была, по сути, подпольным кружком христиан, объединившихся вокруг поэта и математика Сергея Яковлевича Квадратова («отца Сергия»), принявшего сан уже в послесоветское время. Суворова горячо открывается идеям христианства и, по воспоминаниям других членов Бумажной Церкви, становится одним из самых ярых ее адептов, что беспокоит и пугает некоторых прихожан: в силу своей увлеченности Суворова начинает нарушать принятые среди участников кружка меры безопасности. В частности, она недостаточно строго следует «Правилу трех „не“»: не говорить о Церкви с незнакомыми; не упоминать свою веру за пределами Церкви; не миссионерствовать. Суворова соблюдает первое правило, но все чаще нарушает вторые два, что начинает вызывать неоднозначные реакции не только у ее единоверцев, но и у ее близких. Суворова живет с лежачей матерью в крошечной квартире у Западной ТОВКи[3] и состоит с ней в прекрасных отношениях, однако брат матери Виктор Еремкин, с которым Суворова пытается вести религиозные беседы, реагирует на внезапное обращение племянницы к Богу двойственно. Сперва он посмеивается над Катериной, однако позже внезапно начинает интересоваться ее системой взглядов и подробно расспрашивать о различных аспектах веры. Будучи неофитом, Катерина нередко путается и сбивается, однако Виктора это не смущает. Катерина уверена, что Виктор вот-вот будет готов прийти в Церковь, но реальность оказывается иной: утром 6 марта 1982 года Виктор появляется на пороге квартиры, где проживают Катерина и ее мать, в сопровождении санитаров. Катерину госпитализируют в психиатрическое отделение Тухачевского краевого психоневрологического центра (ТКПНЦ). Ее мать, Елену Александровну Суворову, через два дня госпитализируют в интернат для престарелых и инвалидов, находящийся на территории того же центра, где она спустя несколько недель умирает от больничной пневмонии. Квартира остается Виктору. К моменту госпитализации Катерина находится на пятом месяце беременности. Неизвестно, в какой момент она теряет плод, как неизвестно и имя отца ее ребенка. Ее освобождают через пять месяцев, в конце июля 1982 года. Катерина селится в шестиметровой комнате коммунальной квартиры, где прежде жил Виктор. Уверенная, что за ней установлена слежка с целью вычислить и арестовать других прихожан Бумажной Церкви, она покидает дом только для того, чтобы купить продукты. Судя по всему, недатированные записи в общей тетради с коричневой обложкой она начала делать сразу после выписки из больницы. 3 апреля 1983 года Катерину Суворову госпитализируют повторно по требованию Марка Фридриховича Вайса 1938 г.р., психиатра, сотрудника, а впоследствии и главврача отделения психиатрии ТКПНЦ. 14 мая 1983 года Катерина Суворова умирает от больничной пневмонии. Данная тетрадь, подшитая к больничной карте Суворовой, обнаруживается в 2028 году Крачевской А.В. и Дионисовым В.К. в ходе работы над исследованием «К антропологии региональной советской психиатрии: антропологический взгляд на больничные карты пациентов краевого психоневрологического центра гор. Тухачевска, 1979–1990». Дочь Вайса, Софья Марковна Вайс, 1973 г.р., – скрипачка, лауреат ряда международных конкурсов.

Оригинальный текст «Сверчка» написан латышской поэтессой и драматургом Аспазией (Йоханна Эмилия Лизете Розенберга, 1865–1943), перевод с латышского Ольги Петерсон; здесь приводится в искаженном виде. – Здесь и далее примеч. автора.

Перевод Андрея Баранова.

ТОВКа (Товка) – народное наименование Тухачевского водорослеперерабатывающего комбината, градообразующего предприятия, в реальности представляющего собой военно-биохимический завод, из-за которого Тухачевск с момента его образования в 1948 году является городом закрытого типа.